Татьяна Толстая, Александр Тимофеевский

Истребление персиян

© Толстая Т.Н., Тимофеевский А.А.

© Бондаренко А.Л., оформление

© ООО “Издательство АСТ”

* * *

Издание осуществлено при поддержке тех, кто знал и любил Шуру.

Издательство благодарит наследников Тимофеевского, его друзей, составителя и авторов книги за предоставленные для публикации фотографии из их архивов.

Татьяна Толстая

Дерево и воздух

Я уже не помню, когда и как познакомилась с Шурой, он тоже не вполне был уверен. Наши версии в любом случае расходятся, а Лена Веселая думает, что мы с ним впервые встретились на ее дне рождения, который совпадает с Шуриным: 14 августа.

Но это не так. Есть мнение, что мы знакомились дважды. Первый раз – в темном прокуренном коридоре “Московских новостей”, я для них писала какие-то сиюминутные по смыслу и неважные по качеству колонки. Помню, там еще стоял, подпирая нечистую стенку, “Вася” – Андрей Васильев, в то время еще не круглосуточно пьяный, не могучий и не разочарованный во всём на свете.

“Сейчас на Гоголевском бульваре один мент сказал другому: «Есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам»! Я в ахуе”, – мрачно рассказал Васильев. “Это великий Вася”, – подсказал чей-то голос. Может быть, Шурин.

Это вот я запомнила, маленькую фигуру Васильева вижу, а Шуру, красивого, огромного – под два метра ростом, – не вижу, хотя, как выяснилось, он там был и Гамлетом в ментовском исполнении тоже восхитился.

Прошлое затонуло, и отдельные картинки вылавливаешь из темных вод времени словно бы багром. А они разбухли и исказились.

А после она выплывает,

Как труп на весенней реке,

Но матери сын не узна́ет,

И внук отвернется в тоске.

Стало быть, начало девяностых, время шаткое и смутное: недавно сгорел Дом Актера на Тверской (подожгли). На месте сгоревшего здания сейчас сплошной гламур, мрамор, эскалаторы с музыкой и прочие духи и кожаные изделия за хуллион рублей, бери не хочу; и следа не найти от прежней жизни. Водишь, водишь руками, – нет, дверь в прошлое плотно закрыта, и не узнать: где тут был вход в магазин “Мясо”, – там, где из-под полы можно было купить отруб без костей и даже говяжий язык – розу советского застолья? Где знаменитый сортир, в котором шла подпольная торговля джинсами, косметикой и всяческим дефицитом? Московские красавицы выпархивали из сортира с французскими духами, из “Мяса” – с окороком на ужин; красота спасала мир в самые темные дни.

Я тогда жила в Америке, приезжала один-два раза в год, ничего не понимала в происходящем, вертела головой по сторонам и снова уезжала. Шура что-то почувствовал, откуда-то возник, что-то щелкнуло, – и вот он уже друг и брат на всю оставшуюся жизнь. На всю ему отведенную жизнь.

* * *

Многие напишут о том, что Шура – последний человек Возрождения, потерянный брат Леонардо, всё понимающий в высоту и в глубину; или что он – последняя, заблудившаяся в петербургских метелях фигура Серебряного века с душой истонченной, эротической, отравленной красотой этого мира; или что он, наоборот, человек короткого и блистательного пушкинского отрезка времени: карты, попойки, стихи, bon mots, застолья поэтов и остроумцев, а надо всем – зависшая, несдвигаемая туча вечного самодержавия. Или что он – последний патриций, последний хранитель великой римской культуры, и вот сейчас падет Рим, ворвутся гунны, и библиотеки погибнут в пламени новых времен.

Это так, всё верно. Таким он и был – и тем, и этим, и еще тем, и описать это удивительное явление, эту необыкновенную фигуру не под силу в одиночку ни одному человеку. И не потому, что такого писателя не найдется, а потому, что Шура был одновременно всеми этими аватарами, он был разнообразен и един, он был циничен и патологически добр, он был уступчив и упрям в одну и ту же единицу времени. Он был многомерен, и многомерен в глубину – а в глубине не видно.

Как описать гения? – никак, читайте Шурины тексты, какой-то свет прольется, расщепленный призмой наших усилий, какой-то ветер подует, что-то приоткроется. Что-то мы поймем, что-то уроним и потеряем.

Шурины тексты собраны и изданы в двух книгах героической Любой Аркус. Шура не хотел, сопротивлялся, уклонялся, ленился, не был уверен, отмахивался, – всё делал, чтобы не браться за этот труд. Шура был скала (мягкая скала), но Люба была таран. Книги вышли – это “Весна Средневековья” и “Книжка-подушка”, издательство журнала “Сеанс”. Тот, кто прочтет эти книги, почувствует, что в его сознании появилось новое измерение. Или так: в вашей комнате, знакомой и привычной, вдруг проступает дверь в стене – дверь, которой раньше тут не было. Вы распахиваете ее – и ах! – простор, луга, сады, какие-то скалы, какие-то моря, и деревья, деревья, деревья.

Шура не написал и сотой доли того, что мог бы. Ему было лень. Он хотел наслаждений: любовь, эрос, дружба, красота, еще раз красота, чувства, еще раз красота, вот это вот всё. Он любил чужой ум – это красиво; а если ум замусорен в человеке, то надо просто этому человеку помочь: отмоем ваш брильянт, и как же он славно засверкает! Шура отмыл парочку бриллиантов, и теперь эти люди прекрасно пишут, но он также потратил немало сил впустую, отмывая обычную щебенку, – конечно, безрезультатно.

* * *

Есть такой забавный психологический тест. Вы со своим верблюдом идете через пустыню. Жара. Вдруг на вашем пути – ведро воды! Что вы сделаете? Ответы самые разные:

– выпью ведро сам, верблюду не привыкать;

– поделюсь с верблюдом;

– напою верблюда, ведь ему тяжелей, чем мне;

– обольюсь холодной водой, и т. д.

Вы идете дальше, и вам встречается оазис, где растут пальмы, журчит вода и пасутся красивые лошади. Что вы сделаете?..

Вы идете дальше, и на вашем пути вырастает стена. Она простирается вправо и влево до горизонта. Что вы сделаете?.. (Тут, помимо типичных ответов вроде “пойду направо или налево, должна же стена когда-то кончиться”, есть и такие: “сяду и заплачу”, или: “а я ее перелезу, ведь не сказано, что она непреодолима!”.)

Мне было очень интересно, как Шура решит вопрос со стеной. Предстанет ли она перед ним высоченной? Или низенькой, как глинобитный дувал? Будут ли в ней двери, лазейки, калитки? Но Шура до стены не дошел. Он заявил мне:

– Я останусь с красивыми лошадьми.

– Шура, но тест еще не закончен! Вы должны идти дальше по пустыне!

– Нет, нет, я останусь с красивыми лошадьми.

Это был один из лейтмотивов его жизни: оставаться с красивыми лошадьми.

* * *

С Шурой никогда не было скучно. Такого просто не могло быть. У него был удивительный дар сделать любую тему разговора интересной, свежей и ясной, будь то принятый сегодня Думой очередной людоедский закон или сплетня про общего доброго знакомого. С Думой понятно, но вот умение хорошо приготовить сплетню и красиво ее подать – тут Шура был мастер. Он понимал, что упаковка не менее ценна, чем содержимое, и завертывал сплетню в нарядную бумагу. Получались художественные миниатюры, особый жанр; жалко, что я за ним не записывала.

А его бонмо, рождающиеся мгновенно, на лету!..

Я говорю:

– Ольшанский пишет красиво, но у него всего две темы: сиськи и могилки.

Шура:

– В сущности, всё те же холмики.

Он зазвал меня работать с ним в газету “Русский Телеграф”, недолго просуществовавшую (1997–1998 гг.; ее уничтожил дефолт). Я приносила свой очерк или эссе, над которым работала дома, а Шурина задача была – писать колонки раз или два в месяц. Архива газеты у меня нет (да сохранился ли он?), сужу по датам в “Весне Средневековья”, но там, судя по тем же датам, встречаются и несколько текстов, написанные в один день, очевидно, для разных изданий. Шура брал три разноплановых новости за минувшую неделю, садился за компьютер и сочинял колонку. Три новости необходимо было бесшовно скрепить, связать, сплести в рамках одной колонки, то есть прозреть в них (или придумать) нечто общее.

* * *

Он был Леонардо своего рода, но он был и Макиавелли: у него был настоящий государственный ум, он мыслил структурно, системно, большими историческими категориями. Из него вышел бы глава крупного ведомства, или премьер-министр, но он не хотел быть начальником – он хотел понимать, помогать, направлять, влиять. Хотел влиять – и потому занимался политтехнологиями и консультировал политиков. Выстраивал им публичные образы, писал речи, придумывал для них ключевые фразы и мемы, извлекал смыслы и упаковывал их в золотую шуршащую бумагу. Царедворец, визирь, еврей при губернаторе – он это мог и умел.

Недаром он происходил от вождя племени йомудов в Туркестане. Племя это считалось буйным и воинственным: в Википедии можно прочитать, например, что “в это время засилие йомудов переходило уже всякие границы, и их жестокость и притеснения до крайности отягощали население”. В 1880-х годах, рассорившись и навоевавшись со своими соседями, йомуды попросились в российское подданство. Их не сразу, но взяли. Один из сыновей хана Йомудского – Аннамухамед Караш-хан – был взят в заложники лет восьми от роду, крещен и стал зваться Николаем. Его дочь, Анна Николаевна Йомудская, обладала бешеным нравом. Шло время, ее выдали замуж. Через сколько-то лет безоблачного брака она вдруг узнаёт, что у ее мужа еще до свадьбы, до знакомства с ней были связи с какими-то другими женщинами. Дочь вождя хватает кинжал и бросается на неверного (задним числом) мужа. Крики, кровь! Он выжил, ее судили. Не знаю, чем кончилось, и Шура толком не знал. Но процесс, говорил он, был громкий. Такая вот страстная у него была прапрабабка.

Я часто думаю: чем удивительна и упоительна империя (которую нынче политкорректные чистюли в белых пальто считают причиной всех бед на земле). Не будь империи – не было бы этого барочного смешения кровей, вихря генов, пассионарных прорывов, не было бы метисов, мулатов, квартеронов, не было бы Арапа Петра Великого, а значит, и Пушкина бы не было, беленькие тихонько сидели бы с беленькими, а черненькие тихонько шуршали бы с черненькими, каждый в своем отдельном садике или дворике. Гномов еще расставить среди настурций. Ну, или черепа соседей – что кому больше нравится.

Не будь империи – не было бы у нас Шуры Тимофеевского, потомка бешеных тюрков, а может, и персов – они там все перемешались, грабили друг друга и отнимали друг у друга красивых баб. Сейчас сидели бы вы, Шурочка, в своей кибитке кочевой, на туркменском ковре, налево – верблюд, направо – баран, вокруг – каменная пустыня, и жара 50 градусов. “Нет, нет, не хочу так”, – смеялся Шура.

Одно время он консультировал первую леди Азербайджана, исключительной красоты женщину, – Шура был в упоении от ее красоты, немедленно конвертируя ее в добродетель, так что выходило сплошное совершенство. Речь шла о выстраивании сложного образа, одновременно национально-религиозного и демократически-европейского, баланс почти невозможный: тут муллы, а там моллы, тут Шамиль, а там Шанель, – не знаю, как он справлялся, я не спрашивала, да он и не рассказывал. Только вздыхал: Восток… Его одаривали черной икрой (а на таможне отбирали законную четверть), старинными шелковыми шалями, сюзане и монистами; шали и мониста он передаривал мне. Помню, что его там спросили: как сделать так, чтобы московская интеллигенция разлюбила Армению и полюбила нас? – Никак, честно ответил Шура. Ну, долго он там не продержался.

Потом он служил консультантом у донбасского олигарха. Тот платил щедро, но Шура должен был быть готов к выполнению срочного задания двадцать четыре часа в сутки, и это могло быть придумывание точки зрения на уйгурский конфликт или написание одной, но крылатой фразы по поводу открытия стадиона. “Дыр-дыр-дыр, а в конце: «Имя ему – “Донбасс-Арена”»”. Эта фраза стала нашим мемом – мы вздыхали этими словами над любой пустой, бессмысленной, отнимающей жизнь работой.

Я помню, как мы лежали на критском пляже, и звонил телефон.

– Да, можно. Хорошо, поменяйте. Нет, это всё равно.

– Что они там хотят, Шурочка?

– Спрашивают, можно ли заменить “возможно” на “вероятно”. Сами не могут решить. Я должен взять ответственность на себя.

Потом он ездил на открытие этой самой “Донбасс-Арены”. Пришлось посидеть часа четыре в ложе для випов, потерять четыре часа быстро утекающей жизни, тупо глядя на неинтересный ему футбол (он любил только фигурное катание). Его встречали как випа, селили как випа; его это смешило; как-то раз в номере гостиницы, где его поселили, весь сортир – пол, ванна, унитаз, – были щедро усыпаны лепестками роз. Шурочка позвонил мне со смехом: “Танечка! Я срал на розы!”.

Он брался за работы опасные и подходил слишком близко к краю, и заглядывал через край, туда, где уже нет ничего человеческого, и только вращаются со скрежетом страшные государственные шестеренки, перемалывающие всё живое. Он всё понимал, но упрямо верил в разум, добро, в святыни и их бережное сохранение… только там, в этом жерле с шестеренками, уже не было ни добра, ни разума, ни святынь. Про одного из своих страшных знакомцев из этого жерла Шура как-то сказал: “Он не отбрасывает тени”.

* * *

У него было поразительное умение соединить вечное – с сиюминутным, высокое – с мелкобытовым, расставить в тексте яркие оксюмороны, наполнить, казалось бы, текст, как подушку, пухом и перьями пустяков, и всё это танцуючи, и вдруг – раз! – эти пух и перья оборачиваются крыльями, и текст взлетает.

Я сейчас приведу пример. Вот эту колонку про “Титаник” можно изучать, разбирать и развинчивать, – и всё равно не понять, как он это сделал.

Это номер “Телеграфа”, посвященный выходу на экраны фильма Кэмерона. Я написала (не про фильм, а про саму катастрофу) длинный очерк, изучила несколько книг, купленных по этому поводу в Америке, потратила, наверно, месяц на всё про всё; Шура же, присев к компьютеру, за три часа (притом, что все его отрывали от работы, всем он был постоянно нужен) играючи сочинил краткий и блестящий текст.

23 февраля 1998

Состоялась московская премьера “Титаника”, и русские зрители наконец приобщились к той белиберде, которую сейчас смотрит весь цивилизованный мир. Отличительным свойством творения Кэмерона является то, что любовный сюжет, призванный, как в таких случаях говорится, отразить трагедию, стал во всех отношениях главным, а самое страшное в истории человечества кораблекрушение оказалось слабопрописанным фоном для совершенно несносной страсти нищего полублатного пупса к толстомордой аристократке.

Первые два часа сидишь и жалеешь, что “Титаник” никак не столкнется с айсбергом, оставшиеся полтора – отчасти компенсируют эти муки. $200 млн дают о себе знать: блеск, с которым переданы технические детали катастрофы, собственно и гонит народ в кинотеатр – все приходят смотреть на вложенные деньги.

Психологических деталей нет вовсе, но для них существует другой фильм. Его сняли параллельно с первым, он параллельно демонстрировался в Америке и параллельно же был показан у нас – вечер среды и четверга на ОРТ отвели под “Титаник” Роберта Либермана.

В России это звучит абсурдно. Если Пипкин собрался ставить – неважно, “Анну Каренину” или “Трех поросят”, – для Пупкина, мечтающего о том же, это становится жизненной трагедией: доступ к “Карениной” и “Поросятам” перекрыт минимум лет на десять. Такова максималистская русская традиция, исключающая легальное двойничество. Американская – буквально противоположна. Для тех, кто не довольствуется одним техническим блеском, есть еще и психологическое шоу, вполне унылое. Оно в десятки раз дешевле, и там с десяток дополнительных историй.

Показательно, что количество денег обратно пропорционально нарративности: фильм Либермана – очень плоский, но это Пруст по сравнению с Кэмероном. Вдвойне показательно, что некоторые сюжетные ходы и даже мизансцены в картинах совпадают буквально: я почти уверен, что никто ничего не крал, а все полюбовно договорились – у зрителя будет больше доверия, речь ведь идет об одном и том же.

Такое последовательное разворачивание именно сегодня взволновавшей всех истории имело и свой апофеоз: на днях “Christie’s” удовлетворил совсем жадных до подробностей, устроив аукцион по продаже SОSов с “Титаника”. SОSы оценивались по-разному, но по цене доступной, от $4 тыс. до $10, – надо полагать, в зависимости от степени отчаяния. Жизнь развивается стремительно: в дни триумфа “Списка Шиндлера” золотые зубы из Освенцима, кажется, на “Christie’s” не продавались.

Февраль, оказывается, был; значит, “мело, мело по всей земле, во все пределы”, заметало Газетный переулок, где находилась редакция нашего “Телеграфа”; смеркалось рано; наверно, из окна пятого этажа видны были верхушки деревьев, занесенные февральским, пастернаковским снегом – “засыплет скаты крыш”, любимые стихи. Посмотрю на гугл-картах: есть ли там деревья? Росли ли они 24 года назад, или привиделось мне? – да, Гугл показывает и переулок, обновленный “собянинской” плиточкой, и деревья, подозрительно моложавые, в густой майской листве, и под деревом какой-то хмырь в синей куртке тупит в мобильник. Хмырь! Подними голову! В этом доме на пятом этаже четверть века назад, в коридоре, на подоконнике, я курю и жду Шуру, он торопится, но не халтурит, блеска не снижает. Текст – превыше всего! А уж потом метель, московские переулки, ну что, возьмем такси? В Дом кино?

Счастливые – написали, облегчились, снесли яйцо, сдали номер, – мы едем в ресторан Дома кино, на Васильевскую улицу. Я писала об этом в очерке, сочиненном по другому поводу; приведу из него отрывок.

В конце девяностых мы с приятелем ходили в ресторан Дома кино. Был какой-нибудь там холодный май, или, наоборот, жаркий июль, хотелось прогуляться по еще не разрушенной Юрьмихалычем Москве и, нагуляв аппетит, выпить и закусить в душевном месте.

Тогда во многих ресторанах было дорого и пафосно. Нельзя было, например, просто прийти и усесться за стол. Нет, это была целая процедура: официанты выступали откуда-то из лепнины и с мертвенно серьезными лицами вставали за ваш стул, ухватившись за спинку. Вы подгибали колени, и они вдвигали стул под ваш зад, всё как в лучших, пусть и мифических домах Филадельфии. Так же серьезно и мертвенно следили они за тем, как и какой вилкой вы заносите еду в рот; опустела ли ваша тарелка – тогда робот забирал ее у вас; полон ли ваш бокал – робот пополнял его.

Стоило достать сигарету – специальный неулыбающийся человек уже совал вам горящую зажигалку в морду, хотя каждый, кто когда-либо курил, знает, что это занятие не столько про насыщение легких никотином и смолами, сколько про ритуал, – достать, повертеть, прикусить, еще повертеть, предвкушая, понюхать свежий табак, отложить на потом, на после кофе. Засунуть за ухо, в конце концов. Погладить зажигалку. Пощелкать зажигалкой, полюбоваться пламенем, похожим на лисий хвостик. А внутри будто семечко. Наконец, медленно, кайфуя, поджечь сигарету, вдохнуть дыму и выдохнуть голубое облачко. А кто умеет – выпустить колечки.

А тут так всё оборачивают, словно ты не себе в удовольствие куришь, а официанту. Или заведению. Изображают Европу, как они ее понимают.

Так что мы искали кабаки простые, и, как сказано выше, душевные. Таким был ресторан при Доме кино. Туда не всякого пускали. А нас пускали. Приятель мой имел прямое к кино отношение, многие его знали и тихо кивали издали, официантки помнили его вкусы, музыки никакой, боже упаси, не звучало, меню было богато-советское, номенклатурное, сытное.

Так, на закуску мы брали “тарталетки” – крошечные такие формочки из теста, наполненные либо говяжьим паштетом, либо сырно-чесночной смесью. Брали салат из узбекской зеленой редьки с крепко, до хруста зажаренным репчатым луком; способ приготовления такого лука много лет оставался для меня загадкой, пока я не догадалась погуглить и узнать, как это готовится. Брали салат “столичный”, по старой микояновской традиции подававшийся в порционных квадратных пиалах. На кухне засел какой-то умелец, украшавший салат лепестком соленого огурца: лепесток срезался наискось, надрезался до половины и сажался на салатный холм подобно спортсмену, севшему на шпагат. Брали вареное яйцо, фаршированное грибами. Боком вилки счищали лишний майонез – залито было щедро. Потом – борщ, по-настоящему алый, с рыжим отливом, с кляксой сметаны. Потом – о нет, на потом никогда уже сил не хватало, но понятно было, что́ бывает потом: мимо нас проносили блюда, от которых веяло ветром купатным, котлетным, шашлычным.

Пили водку. Были мы тогда еще относительно молодыми и почти совсем здоровыми, водка нам была нипочем, и мы выпивали и обедали, и расходились по домам такими же свежими, трезвыми и прямоходящими, какими и пришли.

Рамы на окнах были основательные, деревянные, окна – приоткрыты, лето задувало в них теплым ветром, гоняло тополиный пух. На стене висело и ветшало художественное, прости господи, панно во вкусе первой, еще хрущевской оттепели, на окнах – блестящий синтетический тюль; иногда за дальними столами истуканами сидели легенды советского кино, постаревшие, выпавшие из истории, уже ненужные, но бессмертно прекрасные. Последний советский остров таял, таял и всё никак не мог растаять; время обтекало его.

Зал ресторана был большой, и когда там справляли поминки, то доступ завсегдатаям не перекрывали: вот тут накрыли длинный стол и поминают усопшего, а вон там тихо жуют и чокаются те, кого горе пока еще не постигло.

Мы были свидетелями такого эпизода: вот стенд на ножках с портретом усопшего (например, Толя, режиссер, из Ростова-на-Дону, нестарый), вот вдова в ярко-синем платье, вот товарищи, сначала скорбные, потом, по мере поглощения вкусной водки и люля с красной капустой, всё боле, боле, боле разгорающиеся; вот все уже хорошо набрались и шумят; вот в зал входит “кто бы вы думали? сам крокодил” (зачеркнуто) – сам Никита Михалков в белом костюме. Белом. Скорбящие кидаются к нему, им всем что-то надо от божества; все они бобчинские и добчинские, а тут такой случай, повезло; даже вдова, обдергивая люрекс, устремляется к небожителю: уж ее-то он выслушает, ей-то не откажет; Михалков мягкой лапой отстраняет просящих; задевают стенд с Толей, Толя срывается с кнопок, скользит на пол и под стол; его кое-как вылавливают и прикнопливают на место.

Вот так помрешь, – говорим мы с Шурой друг другу, – а жизнь-то идет себе вперед, и порой даже явление Михалкова народу можно наблюдать, а потом врать своим ребятам, как он подошел, как был участлив, как спросил, не надо ли чего. Давайте напишем сценарий, – говорим мы с Шурой, – это же готовый фильм. Давайте! Давайте назовем его “Умер-шмумер”. А Михалкова кто сыграет? Да попросим его выступить как камео. Быстро набрасываем идею сценария, возимся, запутываемся, выпутываемся, договариваемся, забываем навсегда.

Шура любил русскую кухню с советским уклоном, то есть блюда из “микояновской” “Книги о вкусной и здоровой пище”, а там ведь и щи, и тут же харчо, шашлык и котлета по-киевски, оливье (под псевдонимом “салат столичный”), и таджикский салат из зеленой редьки, – вся Российская империя. Но Дом кино стал портиться, и мы перетекли в кавказские рестораны – армянские, азербайджанские, – а мы космополиты, мы имперцы, мы не различаем.

Был Сим-Сим – как выйдешь из метро “Баррикадная”, так сразу; много маленьких шалманчиков в саду, обнесенном стеной; прообраз народного Рая, – шумно, жирно, курдючно, очень громко поют все сорок гурий, очень вкусно. Был армянский ресторан “У Бурчо” рядом с Савеловским вокзалом, страшный с виду – фанерные рейки, обтянутые полиэтиленовой пленкой; ресторан этот считался самым армянским и самым вкусным в Москве, на асфальте перед ним была расстелена искусственная зеленая трава и припаркованы Майбахи и Бентли. Хозяин там вел себя очень аутентично: выходил из-за кулис, смотрел на тебя бычьим взглядом, и, не успел ты разинуть рот, чтобы сделать заказ, сам сообщал тебе, что́ ты будешь есть и сколько. Ты пытаешься возразить… спросить… нет, он сказал тжвжк, значит, тжвжк.

Шура любил заведения простые и с виду непритязательные, – они ему казались аутентичными. Когда “Бурчо” переехал в пафосное место, на красивой набережной, облицевал весь интерьер мрамором и расставил скульптуры – почему-то – индейцев, Шура потерял к нему интерес. Иногда его вера в народ доходила до абсурда: мы с ним как-то ездили в Таиланд, и он там вертел головой в поиске аутентичного, и мне стоило невероятных физических усилий и истошных криков оттащить его от группы каких-то совершенно антисанитарных дорожных рабочих, которые, разведя костерок из мусора на обочине пыльного шоссе, жарили какие-то дизентерийные креветки. По-моему, он даже обиделся. “Танечка, но ведь это настоящее! Народное!”

Весь облик его был соединением низкого с высоким: неглаженая рубашка в клеточку, мятые шорты, осенью – вельветовые штаны, отвисшие на коленках, сандалии, и надо всем этим – седеющая голова римского патриция, а может быть и Ашшурбанапала, последнего великого царя Ассирии.

Он завел себе пса, неаполитанского мастифа, такого же огромного, как он сам, и такого же неожиданно доброго и мягкого, хотя и предназначенного для охоты на львов.

– Танечка, я думал: какое имя соединило бы в себе Рим и Великий Новгород? Одно-единственное: Тит.

И назвал мастифа Тит.

* * *

Был азербайджанский кабак “Чемпион”, расположенный ровно на полпути между нашими домами: от меня 700 метров и от Шуры 700 метров; если одновременно выйти из дому, то можно сойтись в нужной точке в назначенную минуту; но Шура любил опаздывать, и обычно его приходилось ждать.

Обстановка там была достаточно убога, чтобы понравиться Шуре: в тесном зальчике накурено, на спинках стульев – налет жира, на окнах – синие атласные ламбрекены с бубенчиками, словно в купейных вагонах поездов дальнего, очень дальнего следования.

В архитектурном смысле “Чемпион” был сараем, сколоченным на скорую руку из горбыля и кое-как втиснутым между стеной дома и раскидистым деревом; когда его наконец снесли (разбив мое сердце), стало видно, что этот самострой сидел прямо на древесных корнях и мог обрушиться в любой момент.

Но не столько есть мы туда ходили, сколько говорить. Говорить, говорить, говорить – обо всём. Плоды наук, добро и зло, и предрассудки вековые, и гроба тайны роковые, судьба и жизнь в свою чреду, всё подвергалось их суду. В какой-то момент все эти наши слова, наши мысли о культуре, о литературе русской и мировой (переплелись – не расплести!), эти бесконечные цитирования строчек, перескакивания со стихотворения на стихотворение, с мысли на мысль, с Блока на Пастернака, с Ахматовой на Ахматову и обратно на Ахматову, эти попытки понимания стали требовать какого-то выхода; пора было переносить наши разговоры на бумагу. Трындеть – не мешки ворочать, а вот писать – именно что мешки. Договорились писать диалоги. Не эссе, не очерки, не попытки научного исследования, а просто диалоги, разговоры двух людей про всё на свете, что кажется нужным, важным, интересным, глупым, глубоким, смешным.

Подход был двоякий. Либо мы брали тему (например, “Сон и скука”) и развивали ее по собственному усмотрению, перезваниваясь и договариваясь: “вы двиньте смысл вот в эту сторону, а я тогда подхвачу и сделаю вот так”, либо брали небольшой, но прекрасный текст и пробовали его разобрать, развинтить до последнего винтика, до дна (только чтобы обнаружить, что в гениальном тексте винтиков нет, дна нет, а открывается всё новая и новая глубина). Таков наш диалог “Светящийся череп”.

Были попытки бесплодные, задачи неподъемные. Например, за Льва Толстого мы брались множество раз – и каждый раз отступали перед грандиозным величием этой тысячеэтажной конструкции. Начать хотели со знаменитой сцены в “Анне Карениной”, где Стива Облонский обедает в дорогом трактире с Константином Левиным, альтер эго самого Льва Николаевича. Стива, гурман, бонвиван и гедонист, обдумывает каждую строчку меню… Он наслаждается… Он закажет устрицы и тюрбо… А Левин строит из себя такого простого, от земли, хозяина (и сам верит в этот свой образ): какая разница, что есть? “Мне всё равно. Мне лучше всего щи и каша, но ведь здесь этого нет”. И, услышав его слова, к нему склоняется татарин-половой: “Каша а-ля рюсс… прикажете?” Нас восхищало, как Толстой одним щелчком, вот этим “каша а-ля рюсс”, опрокидывает своего любимца, своего альтер эго с его неуместной во французском ресторане повесткой. Вся эта сцена – одна из самых виртуозных в русской литературе. Читатель одновременно и наслаждается изысканной, дорогой едой вместе с одним из героев, – и тут же ничего не чувствует, не замечает вместе с другим, даже того, что обед стоил бешеных денег. Как описать, как передать это объемное зрение Толстого, его умение одновременно находиться и внутри, и снаружи своих персонажей? Как об этом говорить?

Раз не получается с Толстым, решили тему сузить – и одновременно расширить, то есть проследить, например, упоминание и описание еды в основных русских текстах и осмысление ее у разных авторов: что́ едят, почему едят, в каком смысле едят…

Еда как Эрос и Танатос – такая была рабочая идея. А там как пойдет.

Начать хотели с Державина, с чистой и яркой живописи, без полутонов, что твой Малевич (“багряна ветчина, зелены щи с желтком, румяно-желт пирог, сыр белый, раки красны, что смоль, янтарь – икра, и с голубым пером там щука пестрая: прекрасны!”), и через Пушкина, который, похоже, обжорой не был, он как раз по части эроса (“у податливых крестьянок, – чем и славится Валдай – к чаю накупи баранок и скорее приезжай”, причем баранки тут для большей игривости), через вечно голодных разночинцев (“питаясь чуть не жестию, я часто ощущал такую индижестию, что умереть желал”), выйти на “Сирену” Чехова (“жареные гуси мастера пахнуть, – сказал почетный мировой, тяжело дыша”).

И уже на исходе золотого века русской литературы, когда скоро всему конец, когда всякая плоть прощай, когда лишь дух ушедшего столетия витает в воздухе умирающих, исчезающих, истаивающих дворянских усадеб, – антоновские яблоки Бунина, догадавшегося, поймавшего, уловившего этот тонкий запах смерти, этот взмах черного крыла Танатоса: прощай, навек прощай!

Ну, и дальше: ХХ век, Юрий Олеша… я предвкушала, я знала, как ловко Шура перебросил бы смысловую дугу из века XVIII-го в век ХХ-й, как закольцевал бы державинскую ветчину с олешинской колбасой! Отодвинув свои тарелки, прихлебывая чай с чабрецом, мы перебирали, голова к голове, всю известную нам литературу, строили сценарии, бродили по тропинкам и закоулкам русской словесности, выискивая еду реальную и метафорическую: “и огурцы, как великаны, прилежно плавают в воде” – годится… А вот: “над грудой рюмок, дам, старух, над скукой их обедов чинных свет электрический потух” – берем? Пока берем, а там посмотрим. А Анна Андреевна вообще ничего не ест, ну разве что “водою пахнет резеда, и яблоком – любовь”, но тут, собственно, яблока никакого и нету. То же и Цветаева: “яблоком своим имперским, как дитя, играешь, август”. То же и Крандиевская: “яблоко, протянутое Еве, было вкуса – меди, соли, жёлчи”… Это же не яблоки, это другое. А может быть, давайте все вообще яблоки соберем – и воспарим? Тут и Мария Петровых, и Арсений Тарковский. И Гандлевский – “это яблоко? нет, это облако”! А вот, смотрите, Пастернак до чего был дотошный: “по соседству в столовой зелень, горы икры, в сервировке лиловой семга, сельди, сыры”… Даже неловко как-то за него, за эту рифму: икры – сыры… Елисеевский магазин какой-то… А у него такой каталог жратвы, что она уже сама по себе обильно рифмуется… думаем, что́ тут просвечивает, о чем тут можно сказать.

…Господи, как же он всё знал, понимал, как он летал, реял над текстами обожаемой нами обоими русской литературы, как удивительно растолковывал смыслы, углубляясь, и зарываясь, и завираясь, какие подвалы и чердаки находил в забытых текстах, – я и не знала, не слышала о них! Как я его любила!

Так и не написали ничего. Поленились. То, что называется: пар ушел в свисток. А потом и “Чемпион” снесли. Сам кабак с хозяином и поварами переехал куда-то в дальний район, и мы потеряли его из виду. Поезд, покачивая синими ламбрекенами, ушел. “На кухне вымыты тарелки, никто не помнит ничего”.

* * *

Не могу себе простить всего этого недописанного, профуканного, профершпиленного, оставленного на потом. Ведь нет никакого потом.

У моей бабушки, Натальи Крандиевской, есть стихотворение:

Там, в двух шагах от сердца моего,

Харчевня есть – “Сиреневая ветка”.

Туда прохожие заглядывают редко,

А чаще не бывает никого.

Туда я прихожу для необычных встреч.

За столик мы, два призрака, садимся,

Беззвучную ведем друг с другом речь,

Не поднимая глаз, глядим – не наглядимся.

Галлюцинации ли то, иль просто тени,

Видения, возникшие в дыму,

И жив ли ты, иль умер, – не пойму…

А за окном наркоз ночной сирени

Потворствует свиданью моему.

Когда я прохожу мимо того клочка асфальта, на котором некогда стоял “Чемпион”, я всегда говорю себе эти стихи. Там теперь ничего нет. Только дерево и воздух.

* * *

Мне кажется, что вот, я допишу этот текст – и надо будет показать его Шуре: одобрит ли?

Шура! Шура! Позвонить можно?.. Вы же не спите?..

Диалоги

Татьяна Толстая – Александр Тимофеевский

Истребление персиян

За что народ любит поэта

ТАТЬЯНА ТОЛСТАЯ:

Возьмем такую тему: каких поэтов любит народ – и за что он их любит? Под народом будем понимать разное, но постараемся осторожненько держаться такого определения: это довольно большая, культурно более или менее однородная группа населения, бессознательно ориентированная на общие мифы, на общие парадигмы. Вот так осторожно определим и отойдем, чтобы оно не упало и не развалилось, потому что если не дай бог свалится, то на голову.

Приведу пример общей парадигмы, имеющий отношение к нашей теме. Есть такой взгляд на вещи: отличие западной культуры от восточной состоит, среди прочего, в том, что культурный герой Запада – Рыцарь, Воин, культурный герой Востока – Трикстер, то есть Жулик. Это будет проявляться во всём: с одной стороны, романтический герой, защитник, верное джентльменское слово, честный купец, культура прямого высказывания, – “да” значит “да”, а “нет” значит “нет”, и никак иначе; документальность, хроники, саги, индивидуализм, уважение к закону, протестантская этика. С другой стороны – уклончивость, непрямые смыслы, обманы-туманы, уход от открытого боя, ложь всех видов, включая высокопоэтическую, лесть, многослойность, каламбуры, сказки, лукавство, хитроумие. Западная телесность противостоит восточной духовности, разламываясь именно по этой линии: там побеждают мечом, здесь – умыслом. Трикстер древнее, народнее, глубже, опаснее, чем прямолинейный, поздно сформировавшийся Рыцарь, идеалистический раб чести и роз. Посмотрите хотя бы на фотки с Ялтинской конференции…

Но и внутри одной культуры, конечно, идет расслоение: герой высших классов – Рыцарь (князь, самурай), герой народа – Трикстер (Ходжа Насреддин, Иван – крестьянский сын). Ибо, напомню, по Пригову:

Народ – он делится на ненарод

И на народ в буквальном смысле

Кто ненарод – не то чтобы урод,

Но он ублюдок в высшем смысле…

Это вот мы с вами ублюдки в высшем смысле, и давайте об этом помнить и не приписывать, зажмурившись, наши ценности народу, а будем все-таки подсматривать одним глазком.

Так вот, в свете этой теории к Пушкину народ равнодушен. Напрасно А.С. кипятился: “и долго буду тем любезен я народу, что …милость к падшим призывал”. Народу – настоящему народу, а не культурным господам, – такая добродетель пофигу. Ну призывал, ну не злой, что с того? И погиб он как Рыцарь, то есть из-за бабы, то есть глупо. Беспонтово. Я уж не говорю о том, что Пушкин – не свой, понаехавший, арапчик, неведома зверушка, и за то уже, что народ относится к нему неплохо – благодушно и терпимо – низкий народу поклон.

Впрочем, Пушкин – всё же особый случай, “наше всё”, и подлежит особому разговору. А вот истинно народных любимцев – двое. Их тексты – священны, портреты приравнены к иконам, могилы – место культа и жертвоприношения и т. д. Это – Есенин и Высоцкий. Хорошие поэты, но в пантеоне образованного класса всегда занимавшие второе место: Есенин идет вторым после почти любого своего современника (при том, что есть и третий ряд), Высоцкий – вторым после Окуджавы. Почему же эти двое зацепили сердце народное? На этот счет есть у меня гипотеза, которую я таскаю в зубах уже лет пятнадцать, – во рту она держала кусочек одеяла и думала она, что это ветчина. Я вот сейчас вам эту ветчину изложу.

Прислушайтесь: народ, даром что слушает попсу круглосуточно, сам ее, слава господу, не напевает, на свадьбах-женитьбах, упившись в сосиску, под гитару не мурлыкает. “Ой, мама, шикадам” не споют над винегретом и холодцом, так же как в советское время пропеть за столом “ЛЭП-500 не простая линия” мог бы только освобожденный комсомольский работник либо олигофрен.

Подчиняясь одному ему ведомым законам, народ пшено клюет, а просо не станет. Гжель он любит, а Палех ему чужд, это для “Интуриста”, так же как “Калинку-малинку” давным-давно уступили “Интуристу” и не жалко. А вот интеллигенция подвывает свой “Синий троллейбус”, любезный ей как раз тем, что он оказывает милость падшим: “твои пассажиры – матросы твои – приходят на помощь”.

Добродетель эта, повторяю, совершенно не народная. Да и мысль о том, что “в молчаньи много доброты” – это мысль экзистенциально одинокого, высокоорганизованного нервного существа, а народ любит, чтобы включили погромче, сами знаете.

Так что поют? – в основном протяжное и печальное, или, хотя бы, задумчивое.

Из старого – “На палубу вышел, а палубы нет”, “Догорай, гори, моя лучина”, “По Дону гуляет”, “А брат твой давно уж в Сибири, давно кандалами гремит”, много разнообразного про ямщиков, “Ой, мороз, мороз”, “Когда б имел златые горы”. Из более-менее нового – “Эх, дороги, пыль да туман”, женские песни: “Сняла решительно пиджак наброшенный”, “На нем защитна гимнастерка, она с ума меня сведет”. Еще – “Каким ты был, таким остался”, “Зачем, зачем на белом свете есть безответная любовь”. Заметьте, все вещи – хорошего вкуса. Вполне себе гуманистические.

Но едва ли не самая исполняемая песня – “Из-за острова на стрежень”. Поется с удалью, размахом и торжеством. Глаз блестит. “И за борт ее бросает в набежавшую волну!” Так ее! Ура! И опять процитирую Пригова, ибо к месту:

Так, во всяком безобразьи

Что-то есть хорошее.

Вот герой народный Разин

Со княжною брошенной.

В воду бросил ее Разин,

Дочь живую Персии.

Так посмотришь – безобразье,

А красиво, песенно.

Ян Кип. “Степан Разин бросает в Волгу персидскую принцессу”.

Вот скажите честно, вот глядя мне в глаза: разве это не ужас? Вот отсмеявшись – если есть такое желание, – скажите, это ли не кошмар? За что так княжну? Народ, уже полтораста без малого лет не могущий забыть Муму, ежепразднично, ежесвадебно одобряет жестокий, бесчеловечный поступок своего любимого героя, да собственно, этот поступок, в ряду других бесчеловечных подвигов, и делает Стеньку народным любимцем. “Позади их слышен ропот: нас на бабу променял” – вообразите себе этот ропот среди “матросов” синего троллейбуса. Совершенно другая команда.

Итак. Стенька Разин. Его поведение – антисоциально: он лихой разбойник, он пьянствует и буйствует. Ему удается заполучить в “жёны” экзотическую заморскую принцессу – персидскую княжну – эвона! Но ревнивые товарищи указывают ему на опасность обабиться. И он выкидывает княжну за борт. Понты дороже денег. Красиво, песенно.

Сергей Есенин. Его поведение антисоциально: он строит из себя разбойника, златокудрого “хулигана”, он пьянствует и буйствует. Ему удается заполучить в жёны экзотическую заморскую принцессу – Айседору Дункан, танцовщицу-босоножку, – эвона! Но нет счастья буйной головушке в буржуазном браке. И он выкидывает Айседору за борт. Красиво, песенно.

Владимир Высоцкий. Его поведение антисоциально: он не считается с властями и сочиняет возмутительные песни. Он пьянствует, пользует наркоту и буйствует. Ему удается заполучить в жены экзотическую заморскую принцессу – Марину Влади, “колдунью”, – эвона! Но она тут не одна такая, есть и другие прекрасные женщины, потеснись, Марина. Марина теснится. Красиво, песенно.

АЛЕКСАНДР ТИМОФЕЕВСКИЙ:

Дивный ваш текст, очень красивый. По нему понятно, что такое “как струится поток доказательств несравненной моей правоты”. Это – когда прервать невозможно (как посметь? куда влезть?), а согласиться – невозможно тем более.

Вот вы говорите, “герой Запада – Рыцарь, Воин… честный купец, культура прямого высказывания: «да» значит «да», а «нет» значит «нет»”. Бог с ним с “честным купцом”, который совершеннейший оксюморон, ибо честный купец – плохой купец, и лживый быстроногий Гермес тому порукой. Прибавочная стоимость от честности не образуется.

Но кость, брошенная вами плоскому Западу – подавись, не жалко, – “культура прямого высказывания – «да» значит «да», а «нет» значит «нет»” отнимает у него, у Запада, всю поэзию, всё вообще искусство, все туманы и обманы. Потому что какая же без них художественность? Нет у западного героя художественности: всласть помахав мечом, он читает мораль, прямое культурное высказывание, а потом, огородившись, запасясь крупой индивидуализма и протестантской этики, возделывает свой сад, беспросветно унылый, как брюссельская бюрократия.

Понимаю. Мы так с вами любим нашу русскую культуру, мы так в ней погрязли, что, какой, прости господи, Запад: ему неведомы многослойные оттенки смыслов, которые есть по-русски. И всё же Данте и Шекспир, Шодерло де Лакло и Гёте тоже не зря корячились, не самые элементарные были парни. Это я к тому, что Запад все-таки не сводится к Романо Проди. И потом он многоликий – Запад, конечно, не Проди.

“Западная телесность, – говорите вы, – противостоит восточной духовности, разламываясь именно по этой линии: там побеждают мечом, здесь – умыслом”. Не уверен. Можно ведь наоборот: здесь побеждают мечом, а там – умыслом, тоже выйдет красиво, тоже будет похоже.

Но в чем я точно уверен: нет восточной духовности – нет и западной телесности. Телесность против духовности – это не ось “Восток – Запад”, это ось “Юг – Север”. Телесность – южной, сладострастной, итальянской природы, задумчивость – северной, рефлексивной, немецкой. И всё это – Запад.

Духовное vs. плотское – это христианская, то есть западная антиномия. Потому что христианство – тоже Запад, причем не только в папском, но и в патриаршем, византийском обличии. Всё это – Европа: Константинополь так же, как и Рим. Европа ведь покоится на трех китах – не на политкорректности, мультикультурализме и домах высокой моды, как толкуют наши газетчики, а на греческой мысли, римском праве и еврейской вере. И на этом же покоятся все наши представления о добре и зле, об устройстве мироздания, сам способ мыслить, сопоставлять, опровергать и прозревать.

Смотрите, ваши Рыцарь и Вор – типичная европейская пара, жулик ваш льстивый – из плутовского романа, богатая за ним традиция, увенчанная Феликсом Крулем; ох, не китайский, не афганский это был писатель, Манн – не Талибан.

И всё западное, только западное, дорого нам, потребно, необходимо, потому что служит одной любви – к русской поэзии и литературе. Такая выходит у нас с вами суверенная демократия. В этом смысле – неважно, высоком или низком, – мы действительно ублюдки.

С народом проще, говорите вы. Он Запада не знает и любит своих – Есенина и Высоцкого, а не понаехавшего Пушкина. Так ли? И уж точно так было не всегда. “Цыган” читали навзрыд, как “Москву кабацкую”, автора “Руслана и Людмилы” носили на руках, как артиста с Таганки. Но это ноль целых, хрен десятых говоривших по-французски, величина статистически ничтожная, Саша пишет Лизе, Лиза пишет Саше, и страшно далеки они от народа, – скажете вы, – народ же Пушкина не знал. Конечно, не знал.

Но не потому, что статистически ничтожные говорили по-французски, а потому, что все остальные не читали по-русски. Как узнать-то? “Но недоступная черта меж нами есть. Напрасно чувство возбуждал я”. Безграмотный народ напрасно возбуждал свое чувство, а когда научился читать, поезд ушел далеко, Пушкин взлетел в небо опекушинским памятником, и на него птичка сто лет какает.

Недоступная черта стала еще недоступнее. А тогда, в начале XIX века, это была чисто техническая преграда, всего лишь безграмотность – big deal… Легко решаемая задача, как мы теперь понимаем. Бывают задачи и посложнее: вот на счет “три”, не в Саше, может быть, и не в Лизе, но в барышне-крестьянке таится тунгус, и изжить его никак не выходит. Барышня на то и крестьянка, что баре тоже народ.

Так что обожание статистически ничтожных можно смело экстраполировать на всю нацию; и получим ту повальную любовь, которую сам Пушкин задокументировал в “Памятнике”. И ныне дикий должен был откликнуться во времени, потому что уже отозвался в пространстве.

Тут меня легко поймать за руку и возопить: “не смейте экстраполировать! караул! воруют!”; “Руслан и Людмила”, “Цыгане” – дворянская поэзия с меланхолией и романтизмами, которых постигший грамоту мужик постигнуть не в состоянии. Но этот крик только кажется неотразимым, на самом деле он – пустой. Говорившие по-французски и обожавшие Пушкина в начале двадцатых годов тоже ведь не могли его постигнуть, что всего лишь через несколько лет сделалось наглядным – “и альманахи, и журналы, где поученья нам твердят, где нынче так меня бранят, а где такие мадригалы себе встречал я иногда”.

Читатель, даже самый преданный, не понимает больше четверти написанного, и грамотность эту беду никак не поправляет. Низкий поклон дорогому образованному читателю, если он хоть что-то как-то понял. Говорящий по-французски читал мимо Пушкина одним способом, мужик это делал бы иначе, чья четверть вышла бы увесистей – большой вопрос.

Вот вы упомянули как народную песню “Лучина”, ее все считают народной, и народ – тоже, это главная наша песня, а она ведь авторская, дворянская, пушкинского времени: романс Варламова на стихи Стромилова. Из всего романса поют первые два куплета, три последние всё больше отбрасывают, в том числе такие стихи:

Не житье мне здесь без милой:

С кем теперь идти к венцу?

Знать судил мне рок с могилой

Обручиться молодцу.

Расступись, земля сырая,

Дай мне, молодцу, покой,

Приюти меня, родная,

В тесной келье гробовой.

Немецкие эти романтизмы с годами вытерлись, как коврик в прихожей, и какой был узор – не разобрать, и вообще громоздкое обручение с могилой за пьяный русский стол не усадишь, не стыкуется оно с селедкой под шубой, поэтому ну его. А ведь можно и так. Два куплета из пяти – это даже не четверть, это целых 40 % песни – огромное понимание. И потом: “то мое сердечко стонет, как осенний лист дрожит”, “догорай, гори, моя лучина, догорю с тобой и я” – это так пронзительно прекрасно, что о чем еще петь дальше? Остается только мордой в салатницу, глубоко под шубу – в тесную келью гробовую. Всё народ понимает правильно.

Это я к чему говорю? Ваш выбор народных избранников – Есенин и Высоцкий – точный, но куцый. Без Пушкина – никуда; без Блока – тоже.

Имя его – пять букв – вся Россия повторяла. И вся Россия слышала, как, медленно пройдя меж пьяными, приближается звук. И покорны щемящему звуку сестра милосердия с широко распахнутыми глазами и адвокат, кутающийся в плэд под пальмой, и телеграфист, раскрасневшийся с мороза, и курсистка-модистка-бомбистка, и мальчики да девочки, веточки да вербочки, и барыня в каракулях, жестоковыйно брошенная им на тротвар.

Все они им созданы, одним им заворожены. И все напряженно всматриваются: как там матрос, на борт не принятый, идет, шатаясь, сквозь буран. Неужто то был не народ? Конечно – народ. Но нам его не опознать. Он распался, растаял, разбежался, исчез, пропал в сказочно короткий срок – был, и весь вышел. По Блоку, кстати, виднее всего, что народ не столько социальное, сколько временно́е понятие: есть народ Пушкина, народ Блока, народ Есенина, народ Высоцкого, и это не одна и та же общность – в чем-то очень схожая и очевидно различная, она всякий раз проживает жизнь со своим поэтом и вместе с ним кончается.

Но модель отношений “поэт – народ” пребывает неизменной – и с Пушкиным, и с Блоком, и с Есениным, и с Высоцким.

Почему эти четверо? Дело тут не в популярности – много званых. Надсон и Северянин, Евтушенко и Асадов тоже гремели – и что с того? И не в гении, не в масштабе личности: Есенин и Высоцкий – любимые, прекрасные поэты, но даже взятым вместе и помноженным на десять им далеко до Блока, не говоря уж о Пушкине. Но этих четверых легко поставить в ряд – понятно сразу, о чем речь.

Все четверо – страдальцы. Все четверо неминуемо шли к своему концу. Во всех четырех жизненных сюжетах движение было встречное: современники вели поэта к гибели – по равнодушию или сознательно – и сразу возносили за муки, ему причиненные. Рифма “любить-губить” справедлива во всех четырех случаях.

Четыре разных поэта и – что не менее важно – четыре разных народа, а архетип один. Она его за муки полюбила, а он ее за состраданье к ним, где “она = поэт” или “она = народ”, можно и так и эдак, и эта путаница – принципиальна. Вы, впрочем, нашли ближе источник – “Из-за острова на стрежень”, – но драма, по-моему, там другая. Айседора с Мариной, как говорят нынешние пошляки, нервно курят в сторонке.

Что вас возмущает в людоедской песне? Что женщину за здорово живешь выкинули за борт? Так это ж метафора. Что метафора утверждает гендерное неравноправие: мол, курица не птица, Польша не заграница, баба не человек? Что гребцы одержимы кровавой развязкой? Что ее до сих пор поют-воспевают? Разумеется, это мерзко: живое и теплое существо взяли и умертвили, безответную женщину – как кошку.

Но ведь то была не женщина, а Прекрасная Дама. Живое и теплое существо в ней и Блок умертвил; по крайней мере, Дама именно так полагала – и целую книжку об этом настрочила. А бессмертные стихи писались – о другом.

Так и здесь. “Нас на бабу променял” это еще и “нас на тайну променял”, и “нас на веру променял”, и “нас на душу променял” – марш, душа, на дно. Разин душу в реке хоронит. Об этом и песня. Вспомните:

– Ничего не пожалею,

Буйну голову отдам, —

Раздается голос властный

По окрестным берегам.

Он свою буйну голову отдает, свою княжну – не чужую. Княжна – душа, Психея, прекрасное заморское сокровище, вожделенное, несказанное. Персиянка. Шамаханская царица – как дьявольское искушение, Царевна Лебедь – как волшебный помощник. Райская птица. Дар напрасный, дар случайный. В реку его.

“Слопала-таки поганая, гугнивая родимая матушка Россия <меня>, как чушка своего поросенка”, напишет Блок перед самой смертью. А сразу после – сложатся стихи: “Принесли мы Смоленской заступнице, принесли Пресвятой Богородице на руках во гробе серебряном наше солнце, в муке погасшее, – Александра, лебедя чистого”. Царевича Лебедя. Райскую птицу. Персиянина.

Как к этому относиться? Как к ужасу и позору, как к вечному русскому наваждению, повторяющемуся из века в век? Не знаю. Древние римляне, хранившие веру отцов, с дрожью наблюдали, как их сограждане, перешедшие в христианство, каждое воскресенье отправляются в храм есть своего бога. Не будем уподобляться трусливым язычникам. Если пшеничное зерно, падши в землю, не умрет, то останется одно, а если умрет, то принесет много плода.

ТАТЬЯНА ТОЛСТАЯ:

Ну вот, пожалуйста: вы начали с криков протеста, местами переходящих в страстные гимны западной культуре, как будто кто ее у вас отнимает, а закончили тем, что опознали в Блоке еще одного персиянина…

Быстренько отмету ваши возражения: ну конечно, Запад непрост, конечно, многолик, конечно, он пропитан Востоком как ромом, равно как и в Востоке запечено много западных орехов; конечно, мы с вами на Западе замешаны, как на сметане и обсевках муки – колобок; конечно – да-да-да, мы всё это любим, но – Восток древнее Запада, а потому и глубже, и мудрее, и мудренее; Восток был всегда, а Запад образовался после и в результате римских завоеваний; но самое главное, Запд хочет наслаждений на этом свете, а Восток – на том; Запад – это тут, а Восток – это там, Запад – это явь, Восток – это сон; Запад – это форма существования белковых молекул, Восток – это: смерть, где твое жало?..

Но мы всё же не совсем о том. Мы о России, которая ни Запад, ни Восток, ни рыба, ни мясо, ни свет, ни заря. Каков наш ответ на заботливый вопрос: “Каким ты хочешь быть Востоком: Востоком Ксеркса иль Христа?”, где Ксеркс, персидский царь – нам в тему – олицетворяет варварство, тиранию, самодурство и так далее, в противовес человеколюбию и надрывной нежности, мыслимой в связи с фигурой Христа; так каков же ответ? – а без разницы, в том-то и дело!

Суть-то русского Востока от этого не меняется, суть его выкрикнута бешеным протопопом: “Платон, Аристотель и Пифагор… блядины дети, взимахуся выше облак… звездное течение поразумевше… мудри быша и во ад угодиша… тако их же, яко свиней, вши съели, и память их с шумом погибе…” – то есть: читал, знаю и ненавижу! истребить! за борт их! Вот вам, нате вам, в Европе (Запад) с XI века университеты, у арабов (Восток) Аристотель в почете, а тут “блядины дети”, все, без разбору, списком…

Да и как разберешь, где тут Ксеркс, где Христос, когда такая страсть, когда начальник Иван Родионович, рассвирепевши, “прибежал ко мне в дом, бив меня, и у руки отгрыз персты, яко пес, зубами”? “И егда наполнилась гортань ево крови, тогда руку мою испустил из зубов своих” – это по-нашему, по-персидски. Аввакум, кстати, – современник Стеньки Разина.

А вот другой его современник, голландец Ян Стрейс, парусный мастер, собственно, и запустил рассказ о княжне, так как был свидетелем инцидента:

В один из последующих дней, когда мы второй раз посетили казацкий лагерь, Разин пребывал на судне с тем, чтобы повеселиться, пил, бражничал и неистовствовал со своими старшинами. При нем была персидская княжна, которую он похитил вместе с ее братом. Он подарил юношу господину Прозоровскому, а княжну принудил стать своей любовницей. Придя в неистовство и запьянев, он совершил следующую необдуманную жестокость и, обратившись к Волге, сказал: “Ты прекрасна, река, от тебя получил я так много золота, серебра и драгоценностей, ты отец и мать моей чести, славы, и тьфу на меня за то, что я до сих пор не принес ничего в жертву тебе. Ну хорошо, я не хочу быть более неблагодарным!” Вслед за тем схватил он несчастную княжну одной рукой за шею, другой за ноги и бросил в реку. На ней были одежды, затканные золотом и серебром, и она была убрана жемчугом, алмазами и другими драгоценными камнями, как королева. Она была весьма красивой и приветливой девушкой, нравилась ему и во всём пришлась ему по нраву. Она тоже полюбила его из страха перед его жестокостью и чтобы забыть свое горе, а все-таки должна была погибнуть таким ужасным и неслыханным образом от этого бешеного зверя.

Вот так вот, а никакая не метафора. Перевод книги Стрейса на русский язык вышел в 1880 году, и глаз плохого поэта Д.Садовникова немедля выхватил из объемной книги именно этот уголовный эпизод, а торопливые ручонки уже потянулись к перу, чтобы сочинить кривоватые, но мощные стихи, ныне существующие в нескольких вариантах: народ, признав свое-родное, поправил и отполировал. Текст этот упорно именуется “русской народной песней”; что ж, правильно именуется.

Видите ли, народ любит своего разбойника; это западному человеку Стенька предстает бешеным зверем, а у нас это – ничего, нормально. Это западному человеку княжну, красивую девушку, жалко: в нем сидит Рыцарь, на глазах которого Чудовище надругалось над Прекрасной Дамой. Сама же персидская княжна у себя на родине еще, должно быть, и не то видела; позже, попав к персам в плен, парусный мастер тоже насмотрелся.

3 мая в Шемахе произошло отвратительное кровопролитие и самоубийство посреди свадебного веселья, когда жениха во время пира охватил сильный страх и беспокойство, что, как предполагают, было вызвано принятым им сильным ядом. Как бы там ни было, но несчастный жених умер через мгновение на руках своей возлюбленной. Все тут же принялись кричать и орать, так что свадебное веселье превратилось в печаль. Мать жениха взяла большой нож и, обезумев, распорола себе живот, так что вывалились кишки и внутренности, и она упала мертвой. Сестра выбежала, неистовствуя и беснуясь, из дома, срывая одежды с тела, вырывая волосы из головы, царапая лицо, груди и руки, и нельзя было себе представить, что такая нежная и слабая девушка своими собственными руками будет себя так терзать и мучить. Наконец она взбежала на высокую гору и сразу, не колеблясь, ринулась вниз и разбилась.

16-го в Шемахе снова было сильное землетрясение… На следующий день шесть слуг хана опять убили человека палками.

22-го здесь по всем улицам, на всех углах били ужаснейшим образом палками одного юношу до тех пор, пока он наконец не упал на землю. Это произошло по приказу принца и по просьбе и настоянию родного отца юноши, знатного человека в Шемахе.

На другой день снова перед дворцом принца семь служителей ужасным образом забили одного человека палками до смерти.

Ну а 9 июня один перс привязал к деревянному кресту свою жену, польскую рабыню, содрал с нее живой кожу, выбросил освежеванное тело на улицу, а кожу приколотил к стене, в назидание другим своим женам. На этом фоне Степан Тимофеевич – просто галантный джентльмен и дамский угодник.

Народ, повторяю, любит своего разбойника, любит и певцов разбоя.

Люблю твои пороки,

И пьянство, и разбой,

И утром на востоке

Терять себя звездой.

И всю тебя, как знаю,

Хочу измять и взять,

И горько проклинаю

За то, что ты мне мать.

Эти кокетливые стишата (на мотивчик “…милей родного брата блоха ему была”) казалось бы, сочинены Серёнькой для салонного заигрывания: вот я какой, ваш рязанский Эдип, в васильках и лапоточках; разбою Есенин лично не предавался, несмотря на обещания “кого-нибудь зарезать под осенний свист”, “уйти бродягою и вором” и все эти ножики за голенищем, но народ любит его именно за ножики, так же как Высоцкого – за черный пистолет и придуманные этапы и отсидки.

Но всё это оказалось бы крашеным картоном, если бы Сергей и Владимир не разыграли, каждый по-своему, основной разбойный миф: “в набежавшую волну”. В воровской поэтике ведь Мать важнее Жены; мать-старушка – это святое, ее нельзя обидеть, она там вдали вздыхает и ждет своего непутевого, и т. д.

(Интересно, что и Пушкин, как глубоко русский человек, отдал дань этой парадигме; роль матери досталась, ясное дело, няне. Прекрасная креолка Надежда Осиповна и в страшном сне бы не кряхтела, не горюнилась у окошка и не ходила на развилку дорог встречать своего сынка, водившего дружбу с разбойниками.)

Именно матери (Волге) приносит в жертву жену (персиянку) непридуманный беспредельщик Разин. По свидетельству Стрейса, Разин “не хотел носить титула, сказывая, что он не пришел властвовать, но со всеми вместе жить, как брат” – только не надо обманываться и прозревать тут какую-то демократию; лучше бы он честно хотел титула. Нет, тут действуют какие-то страшные, древние, примитивные, хтонические механизмы; тут неандертальцами пахнет.

АЛЕКСАНДР ТИМОФЕЕВСКИЙ:

В журнале “Здоровье” в советские времена изнывающие от скуки сотрудники забавлялись тем, что подбирали особенно выдающиеся места из писем трудящихся, которыми была завалена их уважаемая редакция. Любовно отстуканными на машинке перлами заполнялись потом странички, распространяемые в Самиздате. Мне попала на глаза какая-то десятая копия, бледная, как “Реквием” Ахматовой. Афоризмы были почти сплошь женские и при этом Черномырдин Виктор Степанович. В одном из них проглядывал сюжет, разумеется, любовный, менее драматичный, чем история с персиянкой, и всё же: “Он говорит, что это случилось в экстазе, а я твердо помню, что дело было в сарае”. Бессмертная фраза.

По ней хорошо видны различия между мужским и женским подходом, и я, кстати, всецело на женской стороне. Мужчина обобщает, женщина разделяет, и скажем ей за это спасибо. Страсть к самой мелкой жизненной прозе, к любой матчасти, ко всему вещному, осязаемому, к противоречивым деталям, к путанице подробностей – может, не созидательна, зато спасительна, на ней мир стоит не качаясь.

Схватившись за обстоятельства места и времени, как слепой за поводыря, высоко не взлетишь, но и с ног не рухнешь – твердо помня, что дело было в сарае, легче избежать разных постыдных экстазов.

Так что сначала полезем в сарай, в матчасть, тем более что вы сами там окопались. Скажите, за что вы так Садовникова – “глаз плохого поэта… немедля выхватил… уголовный эпизод, а торопливые ручонки уже потянулись к перу”? Садовников – поэт не великих дарований, но одержимый фольклорист, написавший два цикла стихов о Разине. Ну, вкуса у него не было – не самый большой грех. И зачем ему жадно выхватывать из только что опубликованной книги Яна Стрейса уголовный эпизод? – ведь он был доступен многие десятилетия, достаточно зайти в Публичку.

Задолго до рождения Садовникова (1847–1883) в журнале “Северный Архив” А.О.Корнилович напечатал статью о путешествии Стрейса. В ней приводилась цитата из его книги, тот самый уголовный эпизод:

…Мы видели его на шлюпке, раскрашенной и отчасти покрытой позолотой, пирующего с некоторыми из своих подчиненных. Подле него была дочь одного персидского хана, которую он с братом похитил из родительского дома во время своих набегов на Кавказ. Распаленный вином, он сел на край шлюпки и, задумчиво поглядев на реку, вдруг вскрикнул: “Волга славная! Ты доставила мне золото, серебро и разные драгоценности, ты меня взлелеяла и вскормила, ты начало моего счастья и славы, а я неблагодарный ничем еще не воздал тебе. Прими же теперь достойную тебе жертву!” С сим словом схватил он несчастную персиянку, которой всё преступление состояло в том, что она покорилась буйным желаниям разбойника, и бросил ее в волны.

“Путешествие Яна Стрейса” – “Северный архив”, 1824, ч. X.

От нашего стола к вашему возвращаю вам ту же цитату, немного сокращенную и искаженную за счет перевода и редактуры. Но ведь ясно, что это суп из вашей кастрюли. Не подумайте, что я сам такой пытливый и излазил “Северный архив”, за меня это сделал Лотман в комментариях к “Онегину”.

Итак, в 1824 году путешествие Яна Стрейса стало достоянием русской словесности. А в 1826 появились дивные “Песни о Стеньке Разине”. “Глаз плохого поэта… немедля выхватил… уголовный эпизод, а торопливые ручонки уже потянулись к перу”. Про кого это получается? Правильно – про “наше всё”. Мы о нем дружно забыли:

Как по Волге-реке, по широкой

Выплывала востроносая лодка,

Как на лодке гребцы удалые,

Казаки, ребята молодые.

На корме сидит сам хозяин,

Сам хозяин, грозен Стенька Разин.

Перед ним красная девица,

Полоненная персидская царевна.

Не глядит Стенька Разин на царевну,

А глядит на матушку на Волгу.

Как промолвил грозен Стенька Разин:

“Ой ты гой еси, Волга, мать родная!

С глупых лет меня ты воспоила,

В долгу ночь баюкала, качала,

В волновую погоду выносила,

За меня ли молодца не дремала,

Казаков моих добром наделила.

Что ничем тебя еще мы не дарили”.

Как вскочил тут грозен Стенька Разин,

Подхватил персидскую царевну,

В волны бросил красную девицу

Волге-матушке ею поклонился.

Знал ли Садовников стихи Пушкина? Очевидно, знал. Запрещенные многие десятилетия, они были напечатаны как раз в 1881 году, а “Из-за острова на стрежень” Садовников написал в 1883-м, в год своей смерти.

Но, даже не вглядываясь в даты, понятно, что поступь в начале застольной песни – заемная, и острогрудые челны – родные внучки востроносой лодки, сбежавшие от благородной заштопанной бедности в красный бархат, в веселый дом. В этом же роде и все остальные высококалорийные добавки: пьянка-гулянка, ропот братвы, “нас на бабу променял” – всё то, что у Пушкина немыслимо. У него чистый отчаянный русский вариант “Жертвоприношения Авраама”, совершенно безысходный, потому что Господь не остановил Разина и не подложил вместо персиянки овцу. (В скобках замечу, к нашему спору о Западе, что “Жертвоприношение Авраама” – любимейший сюжет в европейской традиции на протяжении многих столетий.)

А теперь оставим на миг Садовникова. Если вчитывать поэта в пушкинскую песню, то он там кто? Конечно, жертва. Разин-народ топит поэта-персиянина – в волны бросил он Пушкина, Блока, Волге-матушке ими поклонился. А потом добежал и добавил – поклонился Есениным, Высоцким.

На это легко возразить, что народ песню Пушкина не поет. Но и Садовникова он тоже не поет. Он поет что-то свое, и оно гораздо ближе к Пушкину, чем кажется. Проступает Пушкин сквозь Садовникова – неотступно.

Тут пора перебираться из сарая в экстаз. Мы же с вами миф обсуждаем, пытаясь понять, почему русский человек, выпив, втягивается в разинское безобразие. А коли так, то княжну выкидывают здесь и сейчас, всякий раз, когда поют песню, как здесь и сейчас оплакивает Деметра разлуку с дочерью, и вся природа, словно впервые, откликается на материнское горе. Смотрите, октябрь уж наступил, очей очарованье, значит, Персефона удалилась в подземное царство, и мертвые листы шумят под робкими шагами. А со стола исчезают салаты, остатки пирога разметались по разным концам тарелки, разодранная, сама себе противная утка корчится в застывшем жире, уже побежали в магазин за водкой, которой, как всегда, не хватило, и лучина – догорай, гори – уже отгорела; отпели ту лучину.

И вот тогда – выплывают острогрудые. Чтобы сказать что? С каким, прости господи, месседжем? Что бабы дуры, их топить надо? Что мужская удаль и мужское братство превыше всего? Да, конечно, но это внешний сюжет, сарай, которого не было, ведь песня поется в экстазе, пьяном, торжественном, безысходном – на помин своей души. А вы говорите – не метафора.

ТАТЬЯНА ТОЛСТАЯ:

Вот-вот, пьяный разрушительный экстаз, сырой эрос, бей баб; вы же понимаете, почему “востроносость” (уместно маркирующая мужское начало) превратилась в “острогрудость”? – потому что поэт-фольклорист загляделся на перси ханской дочери, спрятанные под парчой ее национальности.

В 1881 году не только Пушкина опубликовали, но и царя убили. Русский бунт – уже тут, в столицах, как часть ежедневной жизни. А годы эти совсем для поэзии непригодные, и средний читатель еще и предпочтет Садовникова Пушкину: и рифма у него есть, и строчка короче, ловчее, и поется напевно так, с перегудом.

Социальный протест просит песни с вызовом, хочет дурного пафоса (“Есть на Волге утес”, “Дубинушка”), в цене угроза трону (строю, миру, устоям), и “лучшим людям” всё кажется, что террор и разбой – очистительны, благотворны. Из эпизода с княжной вычитывается то, что представляется на тот момент актуальным: не жертвоприношение, а теракт. Более того, княжна – представительница правящего класса, угнетателей. Как бы даже и ничего, что ее в воду. А Стенька – народный вождь, а Волга-река – мать, кормилица, причем тут быстро производится шулерская подмена: она не мать сыра земля, а мать сыра вода, и если земля кормит крестьянина, то вода – купца или разбойника.

То есть Садовников и поющие вслед за ним если и чувствуют метафору, то такую: уничтожим троны и будем не пахать, нет, а пить-гулять-буйствовать. И обещание в 1917 году сдержали. А Стрейса переиздали в 1935 году, и почитайте предисловие к этой книге. Почитайте-почитайте.

А то вы тут расчувствовались – а дедушка Зигмунд не спит (каламбур, да). Тут у вас в тексте и “октябрь” всплыл, и крестьяне, прикинувшиеся Деметрой, а главное – откуда ни возьмись – “разодранная, сама себе противная” утка – то есть редуцированная Царевна Лебедь. Вот почему она вам за праздничным столом примерещилась? Вы вот не задаете себе вопроса, на чьей вы стороне, Красавицы или Чудовища? А вы задайте.

Я бы не то что сместила, но переобозначила водораздел между Западом и Востоком: Запад – это когда Прекрасную Даму нужно выручать, будь вы Персей (вот тут без каламбура) или Иван-царевич; Восток – это когда с Прекрасной Дамы можно содрать кожу, или швырнуть ее в воду, или всадить ей нож под рёбра: кончай ее, Семэн!

Нет, погибшая персиянка – не метафора, но она стала метафорой, это правда. И вот как поворачивается и выворачивается тема: она стала метафорой погибшей Руси; Руси, навсегда утонувшей, невозвратной, древней, домонгольской, несказанно прекрасной, несказанно желанной. Перечитайте с этой мыслью дивный бунинский “Чистый понедельник”, лучший его рассказ.

“Она” описывается как “восточная красавица с лубочной картинки”. К ней обращаются: “Царь-девица, Шамаханская царица, твое здоровье!” Герой видит ее так: “А у нее красота была какая-то индийская, персидская: смугло-янтарное лицо, великолепные и несколько зловещие в своей густой черноте волосы, мягко блестящие, как черный соболий мех, брови, черные, как бархатный уголь, глаза; пленительный бархатисто-пунцовыми губами рот оттенен был темным пушком…” И, чтобы мы даже не сомневались, он думает, вдыхая пряный запах ее волос: “Москва, Астрахань, Персия, Индия!”

И еще раз: “…в шелковом архалуке, отороченном соболем, – наследство моей астраханской бабушки, сказала она”. Наследство персидской княжны, скажем мы. Странная красавица, любящая только древнюю Русь, старинные церкви, раскольничьи кладбища – то есть, аввакумовскую веру, старого обряда, до Никона, до Стеньки, – избегающая последней близости с героем вплоть до той единственной ночи любви, после которой она уходит от мира, исчезает, уезжает, тонет в необъятных просторах страны и запрещает себя искать. И ему остаются только рыдания, только отчаяние: но зачем? но почему? но как же жить?

И – да, вы угадали, вы не могли не угадать скрытого образа, скрытой (от профанов, но не от любящих) связи персиянки с царевной-лебедью, связи Пушкина-Блока-Ахматовой-Бунина-Врубеля и скольких еще – кто ж перечислит. Герой рассказа, “сам веселый и хмельной”, ничего не понимающий, внезапно допущен к ложу красавицы. Она уходит в другую комнату, чтобы раздеться. Он – как в сказках – подсматривает. И се – она, “цепляясь за шпильки, через голову, стянула с себя платье…” и потом – “она только в одних лебяжьих туфельках, стояла, спиной ко мне, перед трюмо”.

В лебяжьих туфельках! Это лебедь была! Царевна Лебедь. Райская птица. Персиянка. Русь.

Светящийся череп

ТАТЬЯНА ТОЛСТАЯ:

Всё же персы нейдут у меня из головы; давайте поговорим о Персии, точнее, о “Персии” и ее присутствии в русском сознании и русской мечте; потому что реальная страна Иран, или Персия, далека от нас с вами, и мы ее не знаем и вряд ли узнаем. Ибо кто Персию узна́ет, тот умрет, как это случилось с Грибоедовым.

Вот я для затравки выдвину такую невидимую, глубинную русскую формулу:

Персия = Смерть,

и давайте посмотрим, права я или нет, работает эта формула на наших гречневых просторах или так, померещилось.

АЛЕКСАНДР ТИМОФЕЕВСКИЙ:

На тему “Персия = Смерть” сразу вспоминается Гумилев:

Когда я кончу наконец

Игру в cache-cache со смертью хмурой,

То сделает меня Творец

Персидскою миниатюрой.

И небо, точно бирюза,

И принц, поднявший еле-еле

Миндалевидные глаза

На взлет девических качелей.

Тут жизнь после смерти, вся, в свою очередь, исполненная умирания. “Принц, поднявший еле-еле” – одним расслабленным движением соединяет Эрос с Танатосом, и непонятно, что над чем торжествует:

И ни во сне, ни наяву

Невиданные туберозы,

И сладким вечером в траву

Уже наклоненные лозы.

Смерть тут действительно повсюду, в каждом дыхании и запахе. Но эта напряженная персидская мортальность разрешается вполне пародийно:

Благоухающий старик,

Негоциант или придворный,

Взглянув, меня полюбит вмиг

Любовью острой и упорной.

Его однообразных дней

Звездой я буду путеводной,

Вино, любовниц и друзей

Я заменю поочередно.

И вот когда я утолю,

Без упоенья, без страданья,

Старинную мечту мою —

Будить повсюду обожанье.

Смерть как повод для самоиронии. Персия как рама для насмешливого смотрения в зеркало. Чудесные альбомные стихи.

ТАТЬЯНА ТОЛСТАЯ:

Ну и прекрасно, стихотворение вообще – вещь богатая, есть в нем и ситец и парча, и почему бы не воспарить к самоиронии, ведь Николай Степаныч тут о себе, а не о персидском принце, но я опять повторю свой тезис: отчего-то дыхание Персии – это в русской традиции дыхание смерти. Не так, так эдак, не одним макаром, так другим.

Впрочем, о персидском принце я еще скажу, а сейчас вернемся к нашему предыдущему персидскому разговору, к бунинскому рассказу “Чистый понедельник”. Еще раз: девушка красива заморской, диковинной красотой. “Шамаханская царица”, – говорится о ней. Она недоступна для плотской, земной любви, но один раз всё же уступает герою – один-единственный раз, после чего исчезает из его жизни навсегда, разбивая ему сердце. При этом она уходит в монастырь, а монастырь – это практически погребение заживо, оттуда уже не возвращаются. Эрос как триггер Танатоса.

Странность красавицы в том, что ее тянет назад, в Древнюю Русь, в давно миновавшие времена, в сказку своего рода. В ту единственную ночь, когда она уступает герою, он видит на ней лебяжьи туфельки, то есть тут Бунин отсылает нас к сказочным образам девушек-птиц, тех, которые сбрасывают свое оперение и купаются в озерах. Обычно герой подсматривает за ними и ворует оперение одной из них, так что она вынуждена остаться с ним и тосковать, и томиться в этом нашем, несказочном, неволшебном мире.

У бунинского героя не получается удержать красавицу, и она уходит навеки.

Затем вспомним “настоящую” шамаханскую царицу, прототип бунинской, – пушкинскую, из “Сказки о золотом петушке”. Эту сказку кто только не исследовал: я бегло посмотрела литературу, начиная от Р.Якобсона и кончая Олегом Проскуриным, и буквально утонула в интерпретациях. Но мне для целей этого нашего разговора интересно только одно: царица – персидская, и она сеет смерть.

Напоминаю сюжет: на царя Дадона отовсюду нападают враги, и он не успевает управляться с ними, так как не знает, с какой стороны ждать нападения.

Появляется колдун – старый скопец. Он дарит царю золотого петушка, который поворачивается в ту сторону, откуда грозит опасность, и кукарекает. Царь доволен и обещает наградить колдуна всем, что бы тот ни пожелал. Всё работает отлично.

Но вот однажды петушок указывает на опасность с востока – царь посылает своего старшего сына воевать на восток. Тот не возвращается. Царь посылает младшего сына – то же самое. Тогда царь сам отправляется на восток.

Вот осьмой уж день проходит,

Войско в горы царь приводит

И промеж высоких гор

Видит шелковый шатер.

Всё в безмолвии чудесном

Вкруг шатра; в ущелье тесном

Рать побитая лежит.

Царь Дадон к шатру спешит…

Что за страшная картина!

Перед ним его два сына

Без шеломов и без лат

Оба мертвые лежат,

Меч вонзивши друг во друга…

Плач, вопли; что случилось – непонятно. Хотя вполне понятно: сыновья не поделили царицу и зарезали друг друга. Но тут —

Вдруг шатер

Распахнулся… и девица,

Шамаханская царица,

Вся сияя как заря,

Тихо встретила царя.

Как пред солнцем птица ночи,

Царь умолк, ей глядя в очи,

И забыл он перед ней

Смерть обоих сыновей.

Царь Дадон возвращается в свою столицу вместе с волшебной красавицей.

Всех приветствует Дадон…

Вдруг в толпе увидел он,

В сарачинской шапке белой,

Весь как лебедь поседелый,

Старый друг его, скопец.

То есть тот волшебник, что подарил Дадону петушка. Он требует выполнить данное царем слово: отдать всё, что старик ни попросит, а просит он шамаханскую царицу. Царь возмущен, царь отказывает колдуну, более того, он ударяет его жезлом по лбу, и тот умирает. Тогда со “спицы” (шпиля) слетает золотой петушок и клюет Дадона в лоб.

С колесницы пал Дадон —

Охнул раз, – и умер он.

А царица вдруг пропала,

Будто вовсе не бывало.

Итак, четыре трупа, а царица исчезла. Что это было? Непонятно. Сама смерть приходила (через соблазн). Исследователи задаются вопросом: отчего колдун должен быть скопцом? – но, по-моему, это совершенно понятно: сила притягательности персиянки показана по нарастающей. Сначала (за кадром) из-за нее поубивали друг друга два молодых здоровых парня; это естественно; затем соблазнился старик-царь, и наконец даже скопец не устоял! Красота – это страшная сила.

Мимоходом отмечу, что тут как-то и лебедь затесался (“весь как лебедь поседелый”), но я не знаю, что с ним делать, а обучайся я в Тарту, так знала бы, писала бы статьи в научные сборники и всюду, как параноик, видела бы знаки и символы. Например, непременно написала бы статью, в которой соотнесла бы фигуранта поговорки “когда жареный петух в жопу клюнет” с золотым петушком, а также с жар-птицей, а также с “цыпленком жареным”, причем я не исключаю, что такая статья кем-то из тартуских филологов давно уже написана, они обычно всю словесность прочесывают частым гребнем, и очень у них лихо получается. Представителем тартуской школы быть легко и приятно. Если уметь вовремя остановиться.

Так что я и остановлюсь, просто указав на то, что в этом тексте сошлись Персия, смерть и, до кучи, лебедь.

Далее у нас, в небогатом нашем списке русско-иранских контактов, Сергей Есенин, который, впрочем, до Персии так и не доехал. Вот что пишет есенинский приятель, издатель П.Чагин:

Поехали на дачу в Мардакянах, под Баку, где Есенин в присутствии Сергея Мироновича Кирова неповторимо задушевно читал новые стихи из цикла “Персидские мотивы”. Киров, человек большого эстетического вкуса, в дореволюционном прошлом блестящий литератор и незаурядный литературный критик, обратился ко мне после есенинского чтения с укоризной:

– Почему ты до сих пор не создал Есенину иллюзию Персии в Баку? Смотри, как написал, как будто был в Персии. В Персию мы не пустили его, учитывая опасности, какие его могут подстеречь, и боясь за его жизнь. Но ведь тебе же поручили создать ему иллюзию Персии в Баку. Так создай! Чего не хватит – довообразит. Он же поэт, да какой!

Летом 1925 года я перевез Есенина к себе на дачу. Это, как он сам признавал, была доподлинная иллюзия Персии – огромный сад, фонтаны и всякие восточные затеи. Ни дать ни взять Персия.

Надо ли говорить, что “моя дача” была виллой бакинского миллионера-нефтепромышленника, экспроприированная большевиками. Всё было ложью, от начала до конца, фарси обернулся фарсом, словно бы в насмешку над есенинским маскарадом, когда он форсил в цилиндре и лаковых штиблетах, – и это не каламбур, а рифмовка судьбы.

Но не только в саду прохлаждался златовласый крестьянин, поднимая миндалевидные, налитые водкой глаза на дев и прочие качели и фонтаны.

Поэт был на заседании литературного кружка при газете “Бакинский рабочий”, встречался с М.В.Фрунзе, 1 мая присутствовал на закладке поселка Степана Разина в Мардакянах, 5 мая принимал участие в открытии Клуба Объединенных Экспедиций Печати.

(Я прошу заметить! Степана Разина! Призрак персидской княжны бродит в тех местах.)

Также, пишет источник, ему по просьбе всё того же затейника, товарища Кирова, показали женщин в чадрах.

Мне не нравится, что персияне

Держат женщин и дев под чадрой, —

отозвался Есенин. В том же году он был помещен в психиатрическую лечебницу, а 28 декабря повесился.

Мне пора обратно ехать в Русь.

Персия! Тебя ли покидаю?

Навсегда ль с тобою расстаюсь

Из любви к родимому мне краю?

Мне пора обратно ехать в Русь.

До свиданья, пери, до свиданья,

Пусть не смог я двери отпереть,

Ты дала красивое страданье,

Про тебя на родине мне петь.

До свиданья, пери, до свиданья.

Ну, и, наконец, сам персидский принц. Это Хозров-Мирза (или Хозрев-Мирза), внук Фетх-Али-шаха, прибывший в 1829 году в Петербург с персидским посольством, с поручением загладить скандал, вызванный убийством Грибоедова в Тегеране ранее в том же 1829 году. Пушкин, кстати, в этом году путешествовал по Кавказу и встретил и арбу с телом Грибоедова, и персидского принца, чье путешествие было вполне опасным: на кибитку напали горцы, и принц мужественно убежал.

Актер Петр Каратыгин свидетельствует:

Хозров-Мирза был юноша лет шестнадцати или семнадцати, очень красивый собою; он сделал большой эффект в петербургских обществах; особенно дамы были от него в восхищении и не давали ему проходу на гуляниях. Его обласкали при дворе и приставили к нему генерал-адъютанта графа Сухтелена, которому поручено было показывать персидскому гостю всё замечательное в нашей столице. Хозров-Мирза бывал очень часто в Большом театре, и в один спектакль, когда он сидел в средней царской ложе, я, стоя в местах за креслами, набросал карандашом его профильный портрет и после перерисовал его акварелью на кости, довольно порядочно. Когда я принес этот портрет в театр на репетицию и показал его моим товарищам, все находили, что сходство было необыкновенное. <…>

На следующий день Хозров-Мирза приехал в Большой театр. <…> Портрет был показан принцу, и он был в восхищении. (Литографированные его портреты появились гораздо позже.) Персидский министр и прочие чиновники его свиты ахали, изумлялись; не понимая, конечно, ни на волос художества, они от удовольствия гладили свои длинные волосы и вроде Хаджи-Бабы начали друг за другом повторять “Аллах! маш-Аллах” и положили в свои рты пальцы от удивления. <…> Недели полторы спустя прислана была в дирекцию золотая табакерка от принца на мое имя.

При этом персы были убеждены, что, мстя за Грибоедова, русские разорвут посланника в клочья – и послали малоценного юношу, незаконного сына шаха, которого было не так жалко. Но при дворе, как видите, при всей нашей патентованной дикости, рвать принца не стали. Всё же судьба его была печальна: вскоре после возвращения в Персию, в результате каких-то дворцовых интриг, его обвинили в какой-то измене и ослепили.

Вырвали ему миндалевидные глаза.

АЛЕКСАНДР ТИМОФЕЕВСКИЙ:

В “Чистом понедельнике” Персия – один из цветков пышного восточного букета, который заявлен сразу – широким турецким диваном в квартире героини напротив Храма Христа Спасителя. Сам ХХС в своем первоначальном виде, конечно, не был таким гастарбайтерски турецким, как сейчас, но нельзя сказать, что совсем без этого. В Москве тогда было столько древних прекрасных церквей, а Бунин поселил героиню у громоздкого нелепого новодела, на красоту которого было принято морщиться, – в чем тут смысл, мы попробуем позже выяснить. А пока займемся сбором национальностей.

Странный город, – рассуждает герой “Чистого понедельника”, – итальянские соборы – и что-то киргизское в остриях башен на кремлевских стенах…

Итак, Турция – раз, Киргизия – два. Пошли дальше. Дальше будет описание героини: “А у нее красота была какая-то индийская, персидская”. Персия, Индия – три, четыре. Индии, кстати, в рассказе навалом:

Хорошо! Внизу дикие мужики, а тут блины с шампанским и Богородица Троеручица. Три руки! Ведь это Индия! Вы – барин, вы не можете понимать так, как я, всю эту Москву.

И еще раз: “Москва, Астрахань, Персия, Индия!” – это цитата из другого места, с прямо прочерченным путем из москалей в индусы, потому что весь собирательный Восток у Бунина из родины произрастает и на нее же опрокидывается. Недаром над турецким диваном “зачем-то висел портрет босого Толстого”. Зачем, выясняется в середине рассказа:

– “Счастье наше, дружок, как вода в бредне: тянешь – надулось, а вытащишь – ничего нету”.

– Это что?

– Это так Платон Каратаев говорил Пьеру.

Я махнул рукой:

– Ах, бог с ней, с этой восточной мудростью!

Но на восточную мудрость рукой не махнешь. Ее гонишь в дверь – она лезет в окно.

– Вот вчера утром я была на Рогожском кладбище…

Я удивился еще больше:

– На кладбище? Зачем? Это знаменитое раскольничье?

– Да, раскольничье. Допетровская Русь! Хоронили архиепископа. И вот представьте себе: гроб – дубовая колода, как в древности, золотая парча будто кованая, лик усопшего закрыт белым “воздухом”, шитым крупной черной вязью – красота и ужас. А у гроба диаконы с рипидами и трикириями.

Допетровская Русь, раскольничья вера, отдельная, своевольная, а посередине гроб – важнейшая тема рассказа – спрятана Буниным, как узор в общевосточном орнаменте, как древнерусское зодчество в архитектуре эклектики. До поры до времени всё прикидывается декоративностью, всё тонет, как в мареве, в модном мавританском вкусе, разлитом в воздухе, чтобы стало больнее, когда декорация рухнет и всё накроет драма. Мы обязательно вернемся к этому, а пока хочу вас спросить: что происходило тремя этажами ниже, в простодушных стихах-речениях? Так проще понять, был ли в самом деле мавританский вкус разлит в воздухе – хотя бы отчасти. И что он, собственно, значил.

ТАТЬЯНА ТОЛСТАЯ:

Тут меня какое-то время занимали два текста, зачем-то приплывшие в голову одновременно. Это пушкинское:

Скинь мантилью, ангел милый,

И явись как яркой день!

Сквозь чугунные перилы

Ножку дивную продень!

и всем известный романс “Калитка”, где, как все мы тысячу раз слышали, поются такие слова:

Отвори потихоньку калитку

И войди в тихий сад, словно тень.

Не забудь потемнее накидку.

Кружева на головку надень.

Как видите, в обоих случаях герой, пылая некоторой страстью (очевидно, разной температуры, но на то у нас и солнце нашей поэзии – африканское) жаждет свидания, но насколько же противоположны эти ожидания!

В обоих случаях место действия – ночь. У Пушкина, как мы помним, стихотворение начинается с того, что “ночной зефир струит эфир, шумит, бежит Гвадалквивир”. Он желает, чтобы красавица просияла, зажгла свет, разоблачилась, чтобы свет победил тьму, любовь взорвала тишину, и – дерзость так дерзость – чтобы она показала ножку, что в первой трети XIX века равносильно предложению раздеться догола, так как лицо – вот оно, всегда на виду; перси – практически вот они, прикрытые “легкой дымкой”; талия тоже вполне обсуждаемая вещь, и хоть она и гуляет вверх и вниз по фигуре в зависимости от требований моды, но за нее всегда есть возможность подержаться – хотя бы на балу, во время танцев. Но ножка! Это чистый эрос! Она же полностью закрыта, а что закрыто, то и эротично, то и тайна. Ноги – это, как выразился поэт более позднего времени, “две бесконечно длинные дороги в далекий заколдованный Дамаск”.

Автор же романса просит обратного. Он хочет, чтобы женщина прокралась аки тать в нощи в сад, дождавшись тьмы (“лишь только вечер затеплится синий, лишь только звезды зажгут небеса”), сад мыслится “тихим”, одежда – темной (надо слиться с окружающим пейзажем), а кружева (то же, что пушкинская “мантилья”) предлагается не снять, а наоборот, надеть.

И ноги там нет, какая нога. Всё замотай покрепче, любимая. Чтобы ничего не торчало.

Заинтересовавшись стихотворением, легшим в основу романса, я обнаружила вот что. Автор – А.Будищев, стихотворение написано не позднее 1909 года, и в своем доромансовом, оригинальном виде оно звучит так:

Только вечер затеплится синий,

Только звёзды зажгут небеса

И черемух серебряный иней

Уберет жемчугами роса,

Отвори осторожно калитку

И войди в тихий садик, как тень,

Да надень потемнее накидку

И чадру на головку надень.

Там, где гуще сплетаются ветки,

Я незримо, неслышно пройду

И на самом пороге беседки

С милых губок чадру отведу…

Чадру! Он напоминает, чтобы она надела чадру! Вот что это? Он что, мусульманин? Вроде бы таких сведений нет. Есть фото этого Будищева, на нем силач Иван Заикин держит на своих могучих руках сразу двоих писателей: Куприна и Будищева.

Борец Иван Заикин. Справа А.Куприн, слева А.Будищев

Зима, каракулевые воротники, шапки-столбунцы, сзади какие-то хорошие лапчатые деревья в снегу и резные заборчики, мирные шалости подвыпивших писателей, а женщина давай завертывайся в чадру, чтобы никто не увидел.

Этот Будищев, совсем средний поэт, вошел в литературу только своим романсом, да и то чья-то рука поменяла чадру на кружева, проредила ткань, так сказать, переодела в испанское, подогнала, очевидно, под пушкинскую мантилью – ну, нет в России человека, который бы не знал про ночной зефир.

В остальном его творчество совсем слабенькое, но любопытно, что свои эротические фантазии – как прелестница, закутанная, прокрадется в сад, а уж он ее там… – он не раз выражал и прежде:

В тихий сад, где к цветущим сиреням

С вешней лаской прильнул ветерок,

Ты сойдешь по скрипучим ступеням,

На головку накинув платок.

Там на белом атласе жасмина,

Как алмазы, сверкает роса,

И на каждом цветке георгина

Опьяненная дремлет оса.

И луна фосфорически блещет,

Грея тучки на бледном огне…

Тот же набор: ночь, тишина, сад, накидка. А вот еще:

Скоро и ты, милый друг, скрипнешь пугливо калиткой,

Словно мгновенье одно, ночь пролетит до утра.

Будь благосклонна ко мне, стана не кутай накидкой,

Мудро на клятвы скупясь, будь на лобзанья щедра!..

Как видите, он рассматривал вариант “не кутай”, но в конце концов склонился к тому, чтобы кутала, да еще и вдвойне: и накидкой, и чадрой. (Тут, правда, последняя строчка стихотворения несколько напоминает пародии Козьмы Пруткова на древних греков, но это наблюдение увело бы нас в сторону от темы.)

Думаю, можно утверждать, что плохой поэт выражает народные мечты и парадигмы едва ли не лучше, чем поэт хороший: ведь у него нет той личности, которая могла бы прорваться через плотный строй стереотипов, среди которых есть и общенациональные.

Что скажете?

АЛЕКСАНДР ТИМОФЕЕВСКИЙ:

Чадра и мантилья, конечно, большие метафоры. И они по разные стороны баррикад. “Скинь мантилью”, понятное дело, с Запада, “надень чадру” – с Востока. Очень соблазнительно пуститься в размашистые спекуляции: там, где Запад разоблачается, Восток кутается; где больше эроса, неочевидно, или даже очевидно, что в кутании его больше. Нагота тупа, нагота однозначна.

Написав “Ножка! Это чистый эрос! Она же полностью закрыта, а что закрыто, то и эротично, то и тайна”, – вы, конечно, правы. Но сегодня надо всё пересматривать. Что за тайны в открытом обществе? – это оксюморон. Запад запретил запрет, табуировал табу. Где тайна, Зин? Сексуальная революция была по сути антисексуальной. Сиськи-письки в каждом европейском ларьке – анатомия, клонящая в сон. Напротив, скрытое, недоговоренное, угадываемое, едва обозначенное будит воображение, а с ним и сладострастие:

Вся надежда – край одежды

Приподнимет ветерок

И, склонив лукаво вежды,

Вы покажете носок.

Сладок только запретный плод, доступный делается лежалым. Мне покойный Давид Саркисян, когда отменили статью в УК, карающую мужеложство, жаловался, что либералы отняли у него гомосексуализм. И в самом деле: нет запрета, нет порока – нет и тайны, нет страстей, ничего нет, ни безоглядности тебе, ни самоотречения, одни права человека. Но они – не эротичны. Зато появились перспективы супружества; скука какая.

Не то – на Востоке. Тонкие знатоки, истинные ценители, мусульмане уважают гомосексуализм: они за него вешают. Такая коллективная царица Клеопатра. Мы, как всегда, посередине, но полюсы определились. Стыдливый зажатый Восток не в пример сладострастнее раскрепощенного Запада, который в своем стерильном бесстыдстве совершенно невинен – непонятно, как дети рождаются.

Но к романсу “Калитка” всё это не притянешь. Никакой мавританский вкус там не разлит, а разлит обычный модерновый пассеизм, вечернее томление курсистки. И чадра там не всамделишная, не мусульманская, даром, что автор, г-н Будищев – совсем татарская рожа. Какая это чадра, если ее надо надеть, чтобы тут же снять? Чтоб ее кто-то отвел на пороге беседки? Это чадра-маскарад. Да и вся атмосфера маскарадная, вся лексика: отвори осторожно, войди, как тень, там, где гуще сплетаются ветки, я незримо, неслышно… Это не чадра, а баута – свидание в гондоле. Или сон на волшебной горе. Она надела на него бумажный колпак: “Adieu, mon prince Carnaval!”.

Народ, остро чувствующий несоответствия – он пугает, а мне не страшно, – сразу заменил чадру на кружева, потому что чадры не увидел, потому что чадра и была кружевами. С настоящей чадрой такой фокус не прошел бы. Настоящая чадра умеет за себя постоять, дырки там редкие, считанные, без кружев, всё строго по делу. Настоящая чадра – боевой наряд, доспехи, и я в этом недавно убедился.

Дело было в Вене, отмечался какой-то мусульманский праздник, а может, пост или выход из него. Они заполонили город. Мужички как мужички, кривоногие, низкосракие, их можно и не заметить, а вот баб не заметить было нельзя: они все в чадрах, черных, с головы до пят, литой колокол ткани с прорезями для глаз и рта. Черные оазисы, щебеча, покрыли Вену, веселыми стайками расселись траурные бабы за выносными столиками, чтобы испить кофею и скушать Захер-торт. Захер этот отличается от советской “Праги” тем, что к нему прилагается пирамида взбитых сливок. И я с ужасом смотрел, как они справляются со своей задачей: съесть сливки, не накормив ими торжественное одеяние. И они всякий раз справлялись. С милых губок праздной рукой никто ничего не отводил. Язык, как хобот, вылезал из прорези и заглатывал белую слизь, посылая ее в черную дыру. Большой метафорической силы было зрелище.

Чадра – дыра – Дамаск. Он у вас не зря всплыл. Ноги из Вертинского – “две бесконечно длинные дороги в далекий заколдованный Дамаск” – последний, кажется, отзвук долгого эха друг друга в стихах преимущественно, но не только. В прозе, впрочем, у нас в России отметился один Федор Кузьмич Сологуб своим рассказом “Путь в Дамаск” (1910). Одинокая чадра Будищева и многократно повторенный путь в Дамаск – хоть и разной конфессии, но одной литературной природы. Дамаска на Руси, в отличие от чадры, образовалось так много, что на него потребуется отдельное письмо.

ТАТЬЯНА ТОЛСТАЯ:

Что ж, я со своей стороны тему Персии считаю на сегодня исчерпанной, так что давайте перейдем к Дамаску. И без него народ неполный. Вернее, так: можно рассматривать эту пару – Персия – Дамаск, – как динамическое, подвижное равновесие Эрос – Танатос, где почему-то Персии выпала роль Танатоса, а Дамаску – что уж совсем поразительно – роль Эроса. Похоже, что это чисто русский эпизод Серебряного века, не знаемый другими народами и эпохами. И если это так, не повлияло ли на укоренение этого безобразия само звучание слова? В нем звучит и “дама”, и “дам”.

А что за рассказ у Сологуба?

АЛЕКСАНДР ТИМОФЕЕВСКИЙ:

Рассказ у Сологуба скромнейший. Девица Клавдия Андреевна Кружинина, немолодая и некрасивая, попав на прием к врачу, узнаёт, что ей нельзя оставаться девицей. Что делать? Потрясенная, “в том состоянии растерянности и стыда, когда дрожат и подкашиваются ноги”, она бредет по улице и приходит к подруге – волшебной помощнице, берущейся эту проблему решить. У подруги есть друг, “элегантный господин с крупными, точно миндалины, желто-белыми зубами”. Тут же образуется ресторан, а в нем зеркала, тяжелые портьеры и скользкие устрицы. Это, так сказать, парадная часть. Но есть и тыловая – за кабинетом, где стол накрыт, “тесный альков, – серый мрамор умывальника с медными, красивыми кранами, и громоздкая, нагло громадная кровать”. Вид этой кровати производит переворот. Девицу, до того готовую на всё (за тем и пришла), неожиданно охватывает зубная боль (вот он, ответ девичьей невинности на желто-белое миндальное плотоядие) и воспоминание о годовалой давности поездке в вагоне третьего класса, где она раскашлялась, а ее обидели. Это сцена в рассказе – единственно живая. С живыми словами.

Клавдия Андреевна кашляет, за стенкой смеется проститутка.

– Дохает кто-то, барышня, кажись, – раздался ее противно-простуженный голос.

Тощий парень с зеленым лицом и колючим взором серых глаз высунулся на минуту из-за перегородки. Уколол взором Клавдию Андреевну, и вдруг лицо его стало презрительно скучным. Отвернулся.

Из-за перегородки слышался его пьяный, наглый голос:

– Морда отпетая, дохает туда же, ни как красавица.

– Мордолизация! – хрипло взвизгнула проститутка.

Всё. На этом тень литературы исчезает. А Клавдия Андреевна, сбежавшая из ресторана, снова бредет по городу, и у нее снова подкашиваются ноги. Но выхода нет, и волшебная помощница уже не спасет. Спасает “молодой человек в студенческой тужурке, с нервным, бледным, измученным лицом, с густыми, вьющимися круто и упрямо волосами”.

Молодой человек, приставив пистолет к виску, стоит в окне того дома, куда привели Клавдию Андреевну подкашивающиеся ноги. “Милый, милый! Зачем? Не надо!” – закричала Клавдия Андреевна.

И “студент увидел, что незнакомая, некрасивая девушка лезет к нему в окно”. Развязка молниеносна. “Он подошел к ней близко, и обнял ее порывисто, и поцеловал звучно, весело и молодо в ее радостно дрогнувшие губы”.

Поверьте, я пересказал очень близко к тексту. Что делать с таким рассказом? По-моему, выкинуть в корзину, припася слово “дохает” для более счастливого случая. Но есть другой вариант, и Сологуб выбрал его. Он сочинил еще одну фразу и поставил ее в самый верх: “От буйного распутства неистовой жизни к тихому союзу любви и смерти, – милый путь в Дамаск…” Вот и название готово.

Самое время напомнить общеизвестное. Гонитель христиан Савл на пути в Дамаск услышал Господа и на три дня ослеп. Придя в Дамаск, он прозрел и крестился, став главным проповедником христианства – апостолом Павлом. В Деяниях Святых Апостолов путь в Дамаск описывается так:

Когда же он шел и приближался к Дамаску, внезапно осиял его свет с неба. Он упал на землю и услышал голос, говорящий ему: Савл, Савл! Что ты гонишь Меня? Он сказал: кто Ты, Господи? Господь же сказал: Я Иисус, Которого ты гонишь. Трудно тебе идти против рожна. Он в трепете и ужасе сказал: Господи! что повелишь мне делать? и Господь сказал ему: встань и иди в город; и сказано будет тебе, что тебе надобно делать. Люди же, шедшие с ним, стояли в оцепенении, слыша голос, а никого не видя. Савл встал с земли, и с открытыми глазами никого не видел. И повели его за руки, и привели в Дамаск. И три дня он не видел, и не ел, и не пил.

(Деян. 9, 3–9)

Почему это “милый путь от буйного распутства неистовой жизни к тихому союзу любви и смерти”, не слишком понятно. Но пусть, пусть будет милый путь. Что он значит в контексте рассказа, всё равно загадка. Какое такое буйное распутство было у девицы, во первых строках названной девственницей и, чтобы скептики были посрамлены, освидетельствованной в этом качестве доктором? Да и студент как распутник отнюдь не заявлен. Ровно наоборот: физиономия у него разом нервная, бледная, измученная – верный признак спермотоксикоза. Распутники в рассказе при этом есть и, возможно, буйные – господин с зубами, проститутка, ее парень, – но им путь в Дамаск, очевидно, заказан. Про что тогда повествовал Сологуб? Пустой вопрос – незнамо откуда выскочившая чадра абсолютно самодостаточна.

Нельзя даже сказать, чтоб она стала озарением, чудесной нежданной находкой. Нет, находка была вытащена из запасников. Двумя годами раньше Федор Кузьмич уже проложил свой путь в Дамаск:

Блаженство в жизни только раз,

Безумный путь, —

Забыться в море милых глаз

И утонуть.

Едва надменный Савл вступил

На путь в Дамаск,

Уж он во власти нежных сил

И жгучих ласк.

Его глаза слепит огонь

Небесных нег,

И стройно-тонкая ладонь

Бела, как снег.

Над ним возник свирельный плач

В пыланьи дня:

“Жестокий Савл! о злой палач,

Люби меня!”

Нет, Павла Савлом не зови:

Святым огнем

Апостол сладостной любви

Восставлен в нем.

Блаженство в жизни только раз,

Отрадный путь!

Забыться в море милых глаз

И утонуть.

Забыв о том, как назван ты

В краю отцов,

Спешить к безмерностям мечты

На смелый зов.

О, знойный путь! о, путь в Дамаск!

Безумный путь!

Замкнуться в круге сладких ласк

И утонуть.

“Тихий союз любви и смерти” зря казался верхом пошлости, он был еще относительно вегетарианским. “О, знойный путь! о, путь в Дамаск! безумный путь!” это коитус, а вы думали? Но здесь Федор Кузьмич не был первопроходцем. За пять лет до него в Дамаск заходил Брюсов с тем же открытием:

Губы мои приближаются

К твоим губам,

Таинства снова свершаются,

И мир как храм.

Мы, как священнослужители,

Творим обряд.

Строго в великой обители

Слова звучат.

Ангелы, ниц преклоненные,

Поют тропарь.

Звёзды – лампады зажженные,

И ночь – алтарь.

Что нас влечет с неизбежностью,

Как сталь магнит?

Дышим мы страстью и нежностью,

Но взор закрыт.

Водоворотом мы схвачены

Последних ласк.

Вот он, от века назначенный,

Наш путь в Дамаск.

Мы как священнослужители, ночь как алтарь и коитус как литургия. Взор, понятное дело, закрыт – привет ослеплению-прозрению ап. Павла. Но это унылое, крепко сбитое кощунство еще соотносится с первоисточником. Такая работа с метафорой. В конце концов, у Стриндберга, в те же годы написавшего трилогию “Путь в Дамаск”, тоже была работа с метафорой. Там одна работа, здесь другая, не слишком изобретательная, с одной на всех рифмой “Дамаск – ласк”, что у Брюсова, что у Сологуба, что у Ивана Рукавишникова, но всё ж работа с метафорой. Вот, кстати, труды Рукавишникова:

Я ношу стальную маску,

Трепеща от жгучих ласк.

Но увижу чудо-сказку

На пути моем в Дамаск.

Грешный Савл! В тоску видений

Отойди на долгий день.

И для белых наслаждений

Рясу черную надень.

Грешный Савл на месте – и на том спасибо. Всё как у людей. Это вам не Художественный театр. Художественный театр случился, когда Савл исчез, а Дамаск устоял. Федор Кузьмич свидетельствует:

Всегда отрадно и темно

Во глубине твоей пещеры,

Темнее милое пятно

У входа на щите Венеры.

Там дремлет легкий, тихий сон

В блаженных рощах мандрагоры,

Тому, кто статен и влюблен,

Он нежно затмевает взоры.

И если жаркие персты

Тебе сулят любовь и ласку,

Глаза легко опустишь ты

К благоуханному Дамаску.

И близ Дамаска, в стороне,

У светлой рощи мандрагоры,

На этом радостном пятне

Ты, вспыхнув, остановишь взоры.

Дамаск благоухал у Ольги Афанасьевны Глебовой-Судейкиной. Это в ее пещере всегда отрадно и темно. Отлично, пещера, так пещера, но почему она – Дамаск? Наверное, потому, что Глебова-Судейкина играла в миракле “На пути из Дамаска”, поставленном в “Бродячей собаке”. Путь ли в Дамаск, на пути ли из Дамаска, какая разница? Ольга Афанасьевна и есть Дамаск, может, не с головы до пят, но в самой драгоценной своей подробности. Об этом твердил и Всеволод Князев в обращении к ней:

Я был в стране, где вечно розы

Цветут, как первою весной,

Где небо Сальватора Розы,

Где месяц дымно-голубой!

И вот теперь никто не знает

Про ласку на моем лице,

О том, что сердце умирает

В разлуке вверенном кольце…

Вот я лечу к волшебным далям,

И пусть она одна мечта, —

Я припадал к ее сандальям,

Я целовал ее уста!

Я целовал “врата Дамаска”,

Врата с щитом, увитым в мех,

И пусть теперь надета маска

На мне, счастливейшем из всех!

Не будем вслед громыхать, просто тихо изумимся, как же далеко означаемое от означающего. Князев – не Сологуб с его сосредоточенно-исступленной, почти монастырской скабрезностью, и уж, конечно, не Брюсов, который “и Господа, и Дьявола хочу восславить я”. Князев, как Вертинский, для которого ноги – “две бесконечно длинные дороги в далекий заколдованный Дамаск”. Пошлость от чистоты сердца. Князев не собирался кощунствовать, не думал глумиться; ни христиан, ни ап. Павла он не намеревался обидеть, он их не брал в голову. Они утонули. Купи́шь уехал в Париж, остался один куки́ш. Дамаск развоплотился с Дамаском, распался по слогам – Да-маск – есть только “маска на мне, счастливейшем из всех”. Такая же маска, как чадра у Будищева. Размер катастрофы, правда, другой.

Вот эта пропасть между означаемым и означающим – трагическая. В ней – смерть. Земля, как у Антея, уходит из-под ног, и всё повисает в воздухе. Князев датировал свое стихотворение 17 января 1913 года, больше он ничего не написал. Спустя два месяца он покончил с собой: из-за Глебовой-Судейкиной, его отвергнувшей. Закрыла Ольга Афанасьевна перед Всеволодом Николаевичем врата своего Дамаска.

Всеволод Князев и Ольга Глебова-Судейкина – два главных героя “Поэмы без героя”, там про разрыв между означаемым и означающим много сказано. Но это будет позже, поэма стала складываться в 1940 году (надо нам как-нибудь про нее подробней поговорить).

А 17 декабря 1959-го, комментируя написанное, Ахматова сообщает:

Первый росток (первый росточек, толчок), который я десятилетиями скрывала от себя самой, – это, конечно, запись Пушкина: “Только первый любовник производит… впечатление на женщину, как первый убитый на войне…” Всеволод был не первым убитым и никогда моим любовником не был, но его самоубийство было так похоже на другую катастрофу… что они навсегда слились для меня. Вторая картина, навсегда выхваченная прожектором памяти из мрака прошлого, это мы с Ольгой (Глебовой-Судейкиной. – А.Т.) после похорон Блока, ищущие на Смоленском кладбище могилу Всеволода (†1913). “Это где-то у стены”, – сказала Ольга, но найти не могла.

Как в Писании сказано? “Люди же… стояли в оцепенении, слыша голос, а никого не видя… С открытыми глазами никого не видел”. Только на Смоленском никто не взял за руки и не привел в Дамаск.

А теперь залезем в роман Мопассана “Жизнь” (1883) и прочтем:

Жанна спала обычно на правом боку, и левая грудь часто выглядывала наружу при пробуждении. Жюльен это подметил и окрестил ее: “гуляка”, а вторую: “лакомка”, потому что розовый бутон ее соска был как-то особенно чувствителен к поцелуям. Глубокая ложбинка между обеими получила прозвище “маменькина аллея”, потому что он постоянно прогуливался по ней; а другая, более потаенная ложбинка именовалась “путь в Дамаск”…

И что? – да ничего. Мы с вами не рухнем со стула, не зальемся горючими слезами, не побежим, задыхаясь, в полицию. Зевнем, перелистнем страницу и станем читать дальше. Лень даже обсуждать, хороша ли шутка Мопассана или нет. Шутка как шутка – бывает позабористей. “Война богов” Парни в этом отношении королева. Но и без нее такого добра навалом, море разливанное мировой литературы, мы же не собираемся его осушить. Мы же во имя христианской любви не будем биться в припадках ненависти, роняя слюну на “Pussy Riot”. Но эпидемия Дамаска в русской словесности, случившаяся сто лет назад, и нам кажется чумой. А это – ничуть. В чем тут дело?

ТАТЬЯНА ТОЛСТАЯ:

А я не знаю, в чем тут дело. У меня ответов нет, одни наблюдения. Вот, например, наблюдаю шутки резвящихся муз: мы с вами крутим и вертим русскую конструкцию Эрос – Смерть – Восток, и вон какие бездны открываются, пусть и пошлые; а как француз подвернулся, как Западом пахнуло – так сразу роман “Жизнь”… Я знаю, что переводить это название надо скорее как “История одной жизни”, потому что там артикль соответствующий: “Une Vie”, но суть-то дела это не меняет.

Запад – Пушкин – Испания – Франция – Жизнь, и явись как яркий день, всё с себя снимай и возрадуемся. Шумит, бежит Гвадалквивир.

Восток, Персия, Индия, киргизы – убитый Грибоед, повесившийся Есенин, застрелившийся Князев, epic fail Дадона и сыновей. Кто крадется как тень ночью, укрывшись “потемнее”, – Смерть крадется, кто еще. Надень накидку, чадру, маску, прокрадись как тень, всех обманем, создадим иллюзию Персии. Любит русский человек смерть, знает в ней толк, влечет она его и тянет.

А вы вот обещали сказать, отчего красавица из “Чистого понедельника” поселилась напротив тяжеловесного ХХС, а не какой-нибудь древней маленькой церкви. Так отчего же?

АЛЕКСАНДР ТИМОФЕЕВСКИЙ:

Персия и в “Чистом понедельнике” – смерть, сначала не прямо, а опосредованно, через гибель Грибоедова, как предчувствие конца:

И мы зачем-то поехали на Ордынку, долго ездили по каким-то переулкам в садах, были в Грибоедовском переулке; но кто ж мог указать нам, в каком доме жил Грибоедов, – прохожих не было ни души, да и кому из них мог быть нужен Грибоедов? Уже давно стемнело, розовели за деревьями в инее освещенные окна…

– Тут есть еще Марфо-Мариинская обитель, – сказала она.

Я засмеялся:

– Опять в обитель?

– Нет, это я так…

Смотрите, смертоносная Персия через Грибоедова прямо тянется к Марфо-Мариинской обители, за которой обрыв, ничего нет, кончилась родина.

Но не только Грибоедов есть в “Чистом понедельнике”. Там и Есенин мелькает, по крайней мере чудится:

– А отчего вы вчера вдруг ушли с концерта Шаляпина?

– Не в меру разудал был. И потом желтоволосую Русь я вообще не люблю.

Шаляпин, конечно, mujik и много из этой роли извлек, но “желтоволосая Русь” никак не про него – она про Есенина, которого в “Чистом понедельнике” быть не могло, но который незримо там витает, навеянный страстной к нему ненавистью автора.

“Желтоволосой Руси” оба героя скрыто противопоставлены: оба черные, что всё время подчеркивается, он – какой-то “сицилианский”, она – персидская. При этом оба русские, он – дворянин, она – купеческая дочь, из той России, которой не стало: “желтоволосая Русь” постаралась для этого.

“Желтоволосая Русь” vs разлитый в воздухе мавританский вкус, который вбирает в себя и Турцию, и Персию, и Индию, и раскольников на Рогожском кладбище, и что-то киргизское в кремлевских башнях, и даже Сицилию – это всё про что? И причем тут, действительно, ХХС?

Я для простоты цитирования залез в Яндекс, чтобы скачать “Чистый понедельник”, а там рядом с Буниным лежит “Чистый понедельник. Анализ” – не удержался, прочел:

Как храм Спасителя был близок к окнам ее квартиры, так Бог был близок ее сердцу. Она часто ходила в церкви, посещала обители, старые кладбища. И вот наконец она решилась. В последние дни мирской жизни она испила ее чашу до дна, простила всех в Прощеное воскресенье и очистилась от пепла этой жизни в Чистый понедельник: ушла в монастырь. “Нет, в жёны я не гожусь”. Она с самого начала знала, что не сможет быть женой. Ей суждено быть вечной невестой, невестой Христа. Она нашла свою любовь, она выбрала свой путь.

Интересно, как рассказ в три странички исковеркан до неузнаваемости. Не трактован произвольно, к этому мы привычные, а именно что перевран. Героиня никого не прощала в Прощеное воскресенье, а заказала “к наважке хересу”, и от пепла этой жизни в Чистый понедельник не очистилась ничуть, напротив, отправилась на капустник Художественного театра, где “много курила и всё прихлебывала шампанское”.

При этом конструкция, которую тщится обнаружить аналитик, действительно задана Буниным, но только он сбил ее с ног. Не по оплошности, как вы понимаете. Бунин отлично знал, что пьянка-гулянка на Масленицу идет с четверга по субботу, что в Прощеное воскресенье лучше бы воздерживаться, а в Чистый понедельник капустник это – скудная великопостная трапеза, а не буйство с шампанским в Художественном театре. Не говоря уж о том, что та “последняя близость”, которой так не хватало герою и которая была ему дарована в чистую ночь с понедельника на вторник, всю вообще конструкцию с уходом в монастырь после Масленицы пускает под откос.

Казалось бы, чего проще – перенести действие на три дня назад, чтоб и наважка с хересом, и огненные блины с зернистой икрой, и буйство в театре, и, главное, буйство после театра встали бы строго по расписанию, и тогда в Прощеное воскресенье героиня, как и положено, распрощалась бы с плотскими утехами, а с Чистого понедельника начала бы чистую монастырскую жизнь. Но Бунин так не делает, нет у него истории про благолепие веры, сменившее масленичный угар, и все аранжирующие аналитику пошлости про Бога, “который был близок ее сердцу”, и про невесту Христа, – тоже мимо текста:

…шоколаду съедала за день целую коробку, за обедами и ужинами ела не меньше меня, любила расстегаи с налимьей ухой, розовых рябчиков в крепко прожаренной сметане… обедала и ужинала с московским пониманием дела. Явной слабостью ее была только хорошая одежда, бархат, шелка, дорогой мех…

Модерновая чаровница, красавица 1913 года. И вкусы у нее – соответствующие.

Она чаще всего надевала гранатовое бархатное платье и такие же туфли с золотыми застежками.

Это вам не Татьяна – всё тихо, просто было в ней, она казалась верный снимок du comme il faut. Героиня “Чистого понедельника” снимком du comme il faut не является и не кажется, и Бунин напирает, чтоб, не дай бог, вдруг не показалось:

Она прямо и несколько театрально стояла возле пианино в черном бархатном платье, делавшем ее тоньше, блистая его нарядностью, праздничным убором смольных волос, смуглой янтарностью обнаженных рук, плеч, нежного, полного начала грудей, сверканием алмазных сережек вдоль чуть припудренных щек, угольным бархатом глаз и бархатистым пурпуром губ; на висках полуколечками загибались к глазам черные лоснящиеся косички, придавая ей вид восточной красавицы с лубочной картинки.

– Вот если бы я была певица и пела на эстраде, – сказала она, глядя на мое растерянное лицо, – я бы отвечала на аплодисменты приветливой улыбкой и легкими поклонами вправо и влево, вверх и в партер, а сама бы незаметно, но заботливо отстраняла ногой шлейф, чтобы не наступить на него.

Это модерн на грани китча, даже не Климт, а Муха.

Литературные интересы под стать. “Читала она Гофмансталя, Шницлера, Тетмайера, Пшибышевского”. Бунин как будто специально подбирает всё то, что он особенно ненавидел, включая портрет босого Толстого над турецким диваном, иногда, впрочем, даруя героине свои оценки, так что она вдруг смотрит на себя снаружи беспощадным авторским взглядом:

– Вы дочитали “Огненного ангела”?

– Досмотрела. До того высокопарно, что совестно читать.

Или в другом месте:

Мы постояли возле могил Эртеля, Чехова. Держа руки в опущенной муфте, она долго глядела на чеховский могильный памятник, потом пожала плечом:

– Какая противная смесь сусального русского стиля и Художественного театра!

Это вообще ключевая фраза в рассказе. Она сразу про все обстоятельства – места, времени и образа действия. И это, конечно, самоописание героини, которая от места, времени и образа действия то отодвигается, то приподымается над ними, меняя угол зрения, или, говоря ее языком, “отстраняет ногой шлейф, чтобы не наступить на него”. На этой расфокусированности очень зоркого взгляда построен не только образ, но и вся история, получающая дополнительный объем за счет того знания, которое есть у читателя.

К этому знанию обращен финал рассказа.

На Ордынке я остановил извозчика у ворот Марфо-Мариинской обители: там во дворе чернели кареты, видны были раскрытые двери небольшой освещенной церкви, из дверей горестно и умиленно неслось пение девичьего хора. Мне почему-то захотелось непременно войти туда. Дворник у ворот загородил мне дорогу, прося мягко, умоляюще:

– Нельзя, господин, нельзя!

– Как нельзя? В церковь нельзя?

– Можно, господин, конечно, можно, только прошу вас за-ради Бога, не ходите, там сичас великая княгиня Ельзавет Федровна и великий князь Митрий Палыч…

Я сунул ему рубль – он сокрушенно вздохнул и пропустил. Но только я вошел во двор, как из церкви показались несомые на руках иконы, хоругви, за ними, вся в белом, длинном, тонколикая, в белом обрусе с нашитым на него золотым крестом на лбу, высокая, медленно, истово идущая с опущенными глазами, с большой свечой в руке, великая княгиня; а за нею тянулась такая же белая вереница поющих, с огоньками свечек у лиц, инокинь или сестер, – уж не знаю, кто были они и куда шли. Я почему-то очень внимательно смотрел на них. И вот одна из идущих посередине вдруг подняла голову, крытую белым платом, загородив свечку рукой, устремила взгляд темных глаз в темноту, будто как раз на меня… Что она могла видеть в темноте, как могла она почувствовать мое присутствие? Я повернулся и тихо вышел из ворот.

“Устремила взгляд темных глаз в темноту, будто как раз на меня”, – отметим по ходу, что расфокусированное, весь рассказ меняющее точки обзора зрение здесь напрягается и фокусируется самым неизъяснимым образом; отметим это по ходу и зададимся вопросом, а куда, собственно, попал герой, оказавшись на смертоносной персиянской Ордынке, где он “шагом ездил, как тогда, по темным переулкам в садах с освещенными под ними окнами, проехал по Грибоедовскому переулку – и всё плакал, плакал…”?

Марфо-Мариинская обитель была основана вел. кн. Елизаветой Федоровной в 1909 году, совсем незадолго до той Масленицы, в которой происходит действие “Чистого понедельника”. До сих пор точно неизвестно, приняла ли постриг сама великая княгиня, но зато достоверно известно, что “сестры или инокини”, как их нарочито расплывчато называет хорошо знающий матчасть Бунин, пострига не принимали: по правилам, принятым в обители, они могли в любой момент вернуться в мир и даже выйти замуж. Бесконечно милосердная ко всему земному вел. кн. была милосердна и в этом. При обители была больница, при обители был приют, там и трудились марфо-мариинские сестры. В дореволюционной России, слава богу, существовала тысяча мест, куда можно было отправить героиню, уходящую в монастырь. Но Бунин определил ей Марфо-Мариинскую обитель. Почему?

“Это не религиозность. Я не знаю что…” – говорит о себе героиня.

И вот еще одна цитата:

– Я русское летописное, русские сказания так люблю, что до тех пор перечитываю то, что особенно нравится, пока наизусть не заучу. “Был в русской земле город, названием Муром, в нем же самодержствовал благоверный князь, именем Павел. И вселил к жене его диавол летучего змея на блуд. И сей змей являлся ей в естестве человеческом, зело прекрасном…”

Я, шутя, сделал страшные глаза:

– Ой, какой ужас!

Она, не слушая, продолжала:

– Так испытывал ее Бог. “Когда же пришло время ее благостной кончины, умолили Бога сей князь и княгиня преставиться им в един день. И сговорились быть погребенными в едином гробу. И велели вытесать в едином камне два гробных ложа. И облеклись, такожде единовременно, в монашеское одеяние…”

Тут, мне кажется, ответ на многие вопросы рассказа. И на вопрос, зачем Масленица сдвинута в Пост, и на вопрос, куда пытается уйти героиня. Не в монастырь, конечно, а в смерть. Чтобы змей являлся ей в естестве человеческом, зело прекрасном, чтобы было два гробных ложа, куда можно лечь в един день в монашеском одеянии. Важная деталь: прямо перед тем, как отдаться, героиня видит полный месяц, ныряющий в облаках над Кремлем. “Какой-то светящийся череп, – сказала она”.

Эрос и Танатос, как Масленица и Пост, переплетены и перепутаны, они проживаются одновременно. Как говорила одна моя приятельница, зовя на блины в Чистый понедельник: “Не пропадать же блинам!” Но в сочетании с Художественным театром выходит всё тот же Дамаск, вид сбоку. Моднейшая химера модерна, хотя говорится всё время о старине:

Только в каких-нибудь северных монастырях осталась теперь эта Русь. Да еще в церковных песнопениях. Недавно я ходила в Зачатьевский монастырь – вы представить себе не можете, до чего дивно поют там стихиры! А в Чудовом еще лучше. Я прошлый год всё ходила туда на Страстной. Ах, как было хорошо! Везде лужи, воздух уж мягкий, на душе как-то нежно, грустно и всё время это чувство родины, ее старины… Все двери в соборе открыты, весь день входит и выходит простой народ, весь день службы…

Ох, уйду я куда-нибудь в монастырь, в какой-нибудь самый глухой, вологодский, вятский!

ТАТЬЯНА ТОЛСТАЯ:

Постойте, про уход – это чуть позже, а сейчас именно что сфокусируемся, и причем на светотени текста. Примерно посередине рассказа стоит ключевая фраза:

“– Всё черное! – сказал я, входя, как всегда, радостно”.

Фраза контрастная, оксюморонная, зловещая: радостный герой не понимает, что в этот миг уже всё произошло, что его возлюбленная решилась похоронить себя заживо, – потому и облачилась в черное. Собственно, она уже мертва, как мертва столь любимая ею Древняя Русь. Он еще не знает, но ему предстоит соитие с покойницей.

О чем она ему и говорит – практически открытым текстом:

– Что ж всё кабаки да кабаки, – прибавила она. – Вот вчера утром я была на Рогожском кладбище…

А он “еще больше удивился”, но всё равно не понял. Между тем картинка раскрашена так искусно, что, будь мы не простые читатели, а какие-нибудь свето- или цветочувствительные организмы, стрекозы какие-нибудь, мы бы восприняли смыслы текста, даже не вникая в сюжет. Читайте подряд, как в тексте, не пропускайте:

Темнел, серый, холодно, зажигался, тепло, освещались, разгоралась, сумрак, зеленые, снежный, чернеющие, Красные, Лунная, теплая, зимний, розовый, южный, горячий, южный, смугло-янтарное, чернота, черный, черные, уголь, бархатисто-пунцовые, темный, гранатовое, золотые, Белый, “Огненный”, желтоволосая, снежно-сизая, белела, золотой, синеватые, сумерки, полутьма, огонь, жаркие, свет, горячий, темнота, темнота, темный, гранатовый, голубой, сизая, дегтярная, черные, черное, черная, золотая, белый, черная, черные, мороз, солнце, слепит, снег, солнечный, с инеем, кирпично-кровавые, снег, снежные, солнце, светло, золотая, серый, в инее, теплились, огоньки, неугасимые, черные, темнеть, морозило, стемнело, розовели, в инее, освещенные, теплая, огненные, замороженное, черная, горела, черный, в инее, янтарь, розовел, чернота, северные, белые, белая, малиновый, свет, темная, светло, зажжено, люстры, канделябры, зеркало, лампа, “Лунная”, черное, смольные, смуглая, янтарность, сверкание, угольный, пурпур, черные, белые, черные, сверкая, чернота, светлая, лунная, метель, полный месяц, светящийся, ночь, ночное, тепло, снег, освещенная, черные, тепло, светлеющая, бледный, свет, снег, метель, снег, горячо, пылала, сияла, костры, свечи, снег, солнечный, вечер, сумрак, мерцанье, старое золото, темные, освещенные, чернели, освещенная, белое, белый, золотой, свеча, белая, огоньки, свечки, белый, свечка, темные, в темноту, в темноте.

Первое же слово рассказа: “темнел”. А в конце – “темные, в темноту, в темноте”. И сквозь весь текст – метание жаркого, горячего, розово-янтарного и поглощение его снежным, лунным, бело-черным. Причем, как вы можете заметить, я включила и непрямые определения цвета, – Красные ворота (у которых живет герой) и Андрей Белый (во время его лекции он встречает героиню). А также “Огненный ангел”, роман, который она читать не стала, только просмотрела.

Вся чернота-темнота – угольная, смольная, зловещая – отдана героине, и если в начале красота ее – это еще красота, скажем, горящих поленьев – янтарная, пунцовая, гранатовая, – то к концу у нас разве что тлеющие угли: пурпур да старое золото, а жизнь умерла, и Лунная соната, предвестив “светлую лунную метель”, оборачивается “полным месяцем”, похожим на “светящийся череп”. (Вообще, женственность героини связана с луной; так, в начале мельком есть указание на ее месячные, – три-четыре дня, когда она никуда не выезжает, дома сидит.)

Я уж не говорю о том, что помимо всех прямолинейных этих красок в тексте есть слова, где вам не называют цвета, но вы его видите: огненные блины (как известно, символизирующие солнце), залитые сметаной (белой), с зернистой икрой (черной) и замороженным шампанским (золотым, зимним). Это уже такой высший пилотаж, что только рукой махнешь.

Так что да, зрение фокусируется, да только в гробу.

Гроб – дубовая колода, как в древности, золотая парча будто кованая, лик усопшего закрыт белым “воздухом”, шитым крупной черной вязью, – красота и ужас.

Устремила взгляд темных глаз в темноту.

Темнота, которая видит саму себя, встречается сама с собой, смотрит как бы в зеркало.

(В тексте слово “зеркало” встречается один раз, но в нем никто не отражается. Еще там есть “трюмо” – она расчесывает перед ним волосы; и два раза – “подзеркальник”, то есть зрение, как вы и говорите, расфокусировано. Фокус – вот он: смерть и тьма. Воистину неизъяснимо.)

А теперь давайте про уход.

АЛЕКСАНДР ТИМОФЕЕВСКИЙ:

Уйти грозилась в какой-нибудь самый глухой монастырь, вологодский, вятский, а уходит совсем недалече – полчаса пешей прогулки от того места, где жила. Жила же она в квартире, рядом с которой “как-то не в меру близко белела слишком новая громада Христа Спасителя”.

Видите, как долго я шел, чтобы ответить на давний вопрос, почему Бунин поселил героиню у ХХС. “Не в меру близко”, “слишком новая громада” – это, как вы понимаете, не случайно; у Бунина вообще не бывает случайностей. ХХС, который сегодня Бог знает почему стал образом России и православия, тогда казался чужеродным. Творение малоталантливого Константина Тона, выполненное в неовизантийском вкусе, вышло по принципу: подражаем Константинополю, получаем Стамбул.

Громоздкий, настырный, с турецким чувством изящного, он стал знаком эпохи историзма с ее цитатностью, с ее ориентальностью, с ее мавританским вкусом, со всем тем, из чего произросли чадра с Дамаском, противная смесь сусального русского стиля и Художественного театра. Он – уже неотменяемое слагаемое того мира, в котором жила героиня “Чистого понедельника”, и, уходя оттуда, она сделала ровно один шаг, дойдя до Марфо-Мариинской обители архитектора Щусева – тоже стилизации, но только более свежей, талантливой и лучшего вкуса. Россия “Чистого понедельника” это и есть Россия стилизаций, от Тона до Щусева, которую Бунин остро-пронзительно ненавидел. Ненависти этой посвящены многие страницы книги “Под серпом и молотом”, в которой последовательно изничтожается предреволюционная эпоха: ее творцы, ее кумиры, ее чаровницы – все политы бунинским ядом. И ненависть эту он пронес сквозь жизнь золотой хоругвью – задолго до всякого серпа и молота были написаны такие стихи:

Большая муфта, бледная щека,

Прижатая к ней томно и любовно,

Углом колени, узкая рука…

Нервна, притворна и бескровна.

Всё принца ждет, которого всё нет,

Глядит с мольбою, горестно и смутно:

“Пучков, прочтите новый триолет…”

Скучна, беспола и распутна.

Это, между прочим, про юную Ахматову, но могло быть и про Глебову-Судейкину, и про Иду Рубинштейн, и про Саломею Андроникову. Могло быть и про героиню “Чистого понедельника”, но про нее сказалось иначе. Всё то, что Бунин всегда высмеивал, в “Чистом понедельнике” волшебным образом преображено и облито слезами, сквозь которые невзначай прорывается привычный авторский сарказм. Это, собственно, и создает ощущение расфокусированного зрения, истории, увиденной с разных точек обзора.

Но мотив чудесного преображения задан с первых строк:

Темнел московский серый зимний день, холодно зажигался газ в фонарях, тепло освещались витрины магазинов – и разгоралась вечерняя, освобождающаяся от дневных дел московская жизнь: гуще и бодрей неслись извозчичьи санки, тяжелей гремели переполненные, ныряющие трамваи, – в сумраке уже видно было, как с шипением сыпались с проводов зеленые звезды, – оживленнее спешили по снежным тротуарам мутно чернеющие прохожие…

В этих “гуще и бодрей неслись”, “тяжелей гремели”, “оживленнее спешили”, в этом сгущении даже мутно чернеющих прохожих есть какая-то отчаянная попытка в последний раз схватить, зафиксировать то, что уже навсегда ушло, исчезло, растворилось, что сметено, уничтожено “желтоволосой Русью”, так что борщевик пророс.

ТАТЬЯНА ТОЛСТАЯ:

А еще – знаете ли вы про это, я не знала! – что “Чистый понедельник” иначе называется “тужилки по Масленице” – прощание с масленичными пирами, весельем, катанием на санках, вообще с жизнью. Жизнь не отпускает, жаль с ней расставаться, так что в Чистый понедельник – а иногда еще пару дней прихватывают – живут по-масленичному. Катаются на лошадях из деревни в деревню (!), пируют. А потом наступает пост: смерть. И как девушка-“персиянка” любит эту погибшую, пропавшую Древнюю Русь и рыдает над ней, и перечитывает старые книги, и слушает старые песнопения, и не может утешиться, – так и Бунин оплакивает свою погибшую, погубленную, пропавшую Россию, – и любуется ею из гроба своей эмиграции. И клянет, и обожает, и тужит по Масленице, зная, что всё равно придет конец.

АЛЕКСАНДР ТИМОФЕЕВСКИЙ:

Вот-вот-вот! И это знание конца, нарастающее с каждой страницей, готовит трагедийный финал, сцену в Марфо-Мариинской обители с вел. кн. Елизаветой Федоровной.

… из церкви показались несомые на руках иконы, хоругви, за ними, вся в белом, длинном, тонколикая, в белом обрусе с нашитым на него золотым крестом на лбу, высокая, медленно, истово идущая с опущенными глазами, с большой свечой в руке, великая княгиня.

Словно движется прямо в Алапаевскую шахту.

Единственная женщина в рассказе, названная по имени, она, конечно, – главная героиня. Это ее Чистый понедельник.

Вел. кн. Елизавета Федоровна это та, которая ползала по мостовой, собирая останки своего мужа Сергея Александровича, взорванного Иваном Каляевым; та, которая пошла в тюрьму к убийце, чтоб передать ему Евангелие и сказать, что “Сергей простил его”; та, которая просила царя о помиловании Каляева; та, которая основала потом Марфо-Мариинскую обитель и устроила в ней приют, бесплатную столовую и аптеку, та, которая не чуралась ни грязи, ни смрада, ходила на Хитров рынок, чтобы вытащить оттуда бездомных детей, всех принимала, обогревала, лечила; та, которую вместе с другими вел. кн. скинули живьем в Алапаевскую шахту, где она своим апостольником перевязывала раны упавшему с ней рядом князю Иоанну; та, которая молилась за своих убийц, потому что не ведают, что творят. Елизавета Федоровна – великая русская святая, великий образ православного милосердия. Бесконечная снисходительность к человеческим слабостям – важнейшая тут черта.

“Подобие Божие может быть иногда затемнено, но оно никогда не может быть уничтожено”, – как-то сказала Елизавета Федоровна. При этом она долгие годы была светская и даже суетная, исключительная и своенравная Элла, как называли ее домашние, всегда любила мир и страстно переживала земные коллизии, исповедовала самые резкие правые взгляды, давала советы царю, как ему справиться с террористами, чтобы их не героизировать, терпеть не могла тогдашний православный талибан, особенно Распутина, и после его убийства телеграфировала вел. кн. Дмитрию Павловичу, поздравляя с “патриотическим актом”.

Бунин как будто вставляет в текст эту телеграмму, помещая великого князя в молитвенную процессию. А уж вслед за Дмитрием Павловичем могут выстроиться все – краснобаи и лжепророки, русские персы и первопроходцы Дамаска, живущие Эросом и алчные до Танатоса, сусальный русский стиль и Художественный театр. Говорят, несколько дней из шахты было слышно пение молитв. Елизавета Федоровна за всех пострадала и за всех умерла. За тех, кто сеял смерть, и за тех, кто в нее играл. И смертью своей всё искупила – и кровь, и клюквенный сок, любую исключительность, всякое своенравие, весь пышный и ложно мистический, трескучий и пахучий восточный базар того времени.

Вел. кн. Елизавета Федоровна за базар ответила.

Крупа и аксессуары

Из частной переписки

I. АЛЕКСАНДР ТИМОФЕЕВСКИЙ – ТАТЬЯНЕ ТОЛСТОЙ:

Дорогая Танечка, сел я вам тут писать письмецо, да чайник е…нулся. А без чая, сами понимаете, какое ж письмо. Плевое дело, решил я, спущусь вниз, в “Техносилу”, там чайники продаются.

– Что вы, у нас давно цифровая техника, лучший в Москве ассортимент, – говорят мне.

– А чай попить?

– Это не к нам, это Пушечная, 2.

Я охнул. Пушечная эта, как вы помните, за ЦУМом, между Охотным рядом и Кузнецким мостом.

– Ближе не найдете, – сочувствовал продавец.

Но, не поверив горькой правде, я не взял машину, а пошел за угол, и еще за угол, и еще. Дошел до Каретного ряда, потом до Малой Дмитровки, потом до Тверской, почапал по ней вниз и пришел на Пушечную, 2. Очень поучительное вышло путешествие.

Я заходил в ларьки, павильоны, магазинчики, большие витринные пассажи, именуемые галереями, и вновь спускался в переходы, устремляясь к ларькам. За это время я видел трусы, чулки и бюстгальтеры, большой выбор часов и почему-то бриллиантов, парфюмерию всех марок, очень странные сувениры, и снова трусы, и много часов, и все виды запахов, и сверкающие ряды камней. И это везде от галерей до переходов. Да, еще была та самая цифровая оргтехника и несъедобная пластиковая еда. Чайники отсутствовали.

Последняя надежда была на американский магазин с названием идиотским, как у моего сайта, – “Global USA”, помните такой? – с унылым, как водится, но разнообразным ширпотребом. Там продавались дешевые штаны, и детские коляски, и лыжи, и пылесосы, и всякая еда. Там наверняка должны быть чайники. Были. Сто метров этой Америки открылись, кажется, при Ельцине, но всё, пиздец, навсегда закрылись – вместо них всё те же запахи, то же сверкание: не манит больше заскорузлая американская мечта, суровая протестантская этика. Другой дорогой пошел нынче москвич: он не нянчит детей, не протирает штанов, не устремляется на лыжах в неведомые дали и давно не пьет чаю; он лихорадочно меняет трусы-чулки-бюстгальтеры и, водрузив на себя бриллианты, облив мир духами, сеет вокруг часы и сувениры.

Нет, я не воюю с гламуром и не буду обличать дорогие магазины. Они здесь ни при чем. Да и заходил я туда от отчаяния, с безумной мыслью: а вдруг? Я понимал, что они не про чайники и не должны быть про них, они торгуют грандмарками, то бишь ценностями, мне совершенно безразличными, а кому-то необходимыми, и очень хорошо, и бог с ними совсем. Я не про ценности, я про то, что в ларьках, в павильонах и переходах, где часы все – китайские, а бриллианты – мелкие, как сахарный песок. Это-то для кого, это зачем – в таком ядерном количестве, с таким карикатурным господством? Водку этим бриллиантом не закусишь, его даже сплюнуть толком невозможно. Ровно так же бессмысленны и продаваемые там трусы, носить их нельзя; их и не носят, они для другого предназначены. Они не для того, чтоб их много раз надевать, они для того, чтоб их единожды снять: ведь и трусы, и часы, и чулки, и духи, и бюстгальтеры, и бриллианты нужны на Страшном Суде полового акта – ассортимент исчерпан, больше ничего не требуется. Ну, еще можно всё вспрыснуть коньяком, украсить гвоздикой, и это тоже щедро представлено в переходах. По сути, там торгуют сексуальными аксессуарами, и ничем другим.

Сделав это открытие, я совершенно успокоился: всё стало на свои места. Центр нашего города ничуть не изменился, он, как и встарь, обслуживает культурные интересы москвичей и гостей столицы. Это ведь как у Пушкина: с помощью “Чудного мгновенья” достигается чудное мгновенье, с той только разницей, что сейчас, когда мир стал демократичнее, стихи, выставленные в витрине, доступны всем. Каждый их читает, каждый их пишет. Это лишь кажется, что там лежит стопка трусов, на самом деле это амфибрахий, анапест, ямб. “Трусики-слипы Claire. Трусики-стринги Mary. Трусики-макси Nadine”. Это женское снаряжение. А вот и мужское, оно, как и положено, простодушнее: “Боксеры «Самец», девчо-о-о-нки налетай!!!” Но при этом, заметьте: “бережная стирка не более 40оС”. Чем не метафора, почему не поэзия? Чудится мне на воздушных путях двух голосов перекличка. А вам не чудится?

Только поняв, что это культурный язык, можно понять и другое. Например, почему Родина наша стала коллективной Ахматовой и каждый год с напряжением, с надрывом ожидает августа. Анна Андреевна всё же имела для этого нехилые резоны: в августе был расстрелян муж, арестован сын, в августе же нарисовалось постановление Жданова. А сейчас что? Один 1998 год. Но это дефолт, крах всего. Вместо слипов, стрингов и макси – соль, спички, крупа. Конец культурного языка, а с ним Claire, Mary и Nadine, то есть утрата всех обстоятельств, всех фигур, всех навыков брачного танца. Ужас перед августом – от страха спасовать в марте. Это трагедия почище, чем “сожгли библиотеку в Шахматово”.

Не подумайте, что я смеюсь, – ничуть. И уж совсем не хочу сказать, что владею другим культурным языком, более развитым, менее подверженным дефолту. Точнее, хочу сказать, что владею им скверно, чему недавно получил печальнейшее подтверждение. Милая подруга Женя (антикварщица, помните?) притащила показать вышивку, которую я тут же и купил. Вышивка эта – картина метр на метр, а может, и боле, тридцатых, решил я, годов XIX века, то есть времен “нашего всего”. На ней диковинно-литературный сюжет. Изображено итальянское, конечно же, палаццо с тяжелыми драпировками, скульптурой в нише и огромным полукруглым окном в сад. На мраморном полу видны следы борьбы – разломанный меч. На ступеньках картинно, лицом вниз, лежит стражник, демонстрируя все пластические изгибы, свойственные юности. Он то ли убит, то ли молит о пощаде. Настырная деталь: на ногах у него лапти. Слева, аккурат под итальянской скульптурой, и тоже в лаптях, стоит добрый молодец с саблей. У него – оперная стать, румянец во всю щеку и развесистая славянская борода, как у графа Алексея Константиновича Толстого. А справа, на верхних ступеньках, девушка в развевающихся одеждах заслоняет собой юношу в шароварах и красных сафьяновых сапожках. Над юношей, кажется, что мусульманским, икона Божьей Матери с Младенцем, рядом на аналое лежит Библия. За окном сад, за садом, на горизонте – то ли исламизированные купола, то ли минареты с оглядкой на православие: задний план стерт до полной конфессиональной неразличимости.

Ну и что я должен был решить? Что действие происходит в Константинополе и что это какой-то оригинальный сюжет романтизма. Тогда брат в лаптях (гр. А.К.Толстой) силой ворвался в турецкий дом, куда ушла его православная сестра. Лапти здесь символ истинной веры – русской, греческой – это в то время было одно и то же. Сестра успела обратить любимого в христианство, но брат этого не знает и хочет отомстить обидчику. Непонятно, почему лежащий стражник в тех же лаптях, – он что, тоже стал христианином? А может, это и не Константинополь вовсе, а освобожденный Иерусалим, – в любом случае, вышивальщица имела в виду какую-то конкретную картину, которую я не могу опознать, не выдумала же она сама столь сложную композицию. От перспективы окунуться в Тассо меня избавил Ипполитов, который, впрочем, тоже не смог сразу сказать, что́ это такое. Но, полазив по книжкам, нашел источник.

Выяснилось, что я угадал только время создания. Картина, с которой сделана вышивка, написана в 1827-м и была не настолько популярна, чтоб вышивальщица выбрала ее десятилетия спустя; скорее всего, она приступила к своей работе уже в конце двадцатых годов. Картина принадлежит барону Шарлю Штейбену, по-нашему – Карлу Карловичу; сын вюртембергского офицера, родившийся в 1788-м, он считается французским художником и большей частью жил в Париже, но России совсем не чужд: провел здесь детство, учился в нашей Академии, был пажом при вел. кн. Марии Павловне в Веймаре, а в сороковые годы расписывал Исаакиевский собор. Самая знаменитая его картина – портрет Суворова, а та, что вдохновляла мою вышивальщицу, называется “Эпизод из юности Петра Великого. Царица Наталья Кирилловна защищает Петра от стрельцов, ворвавшихся в собор Троице-Сергиевой лавры”. Вот такой там сюжет, такой там Константинополь, такой мусульманский юноша. Всю жизнь мечтал иметь дома портрет любимого царя, а получив, не опознал.

Пережив это позорище, я углубился в сюжет и понял, что, действительно, есть такая легенда, согласно которой стрельцы настигли Петра в Троице и хотели убить его прямо в алтаре, но Наталья Кирилловна, указуя перстом на икону, спасла сына от неминуемой гибели. В ней соединены два разновременных обстоятельства – бунт стрельцов в 1682 году и бегство Петра в Троицу в 1689-м.

В Троице и в самом деле была Наталья Кирилловна, но не только она, там была и Евдокия Лопухина, с которой Петр был уже обвенчан. Заслонять собой женатого сына было бы странно, да и, главное, не от кого: на Петра никто в Троице не покушался. Август 1689 года вообще очень похож на август 1991-го. Гэкачепистка Софья распространила слух о том, что Петр задумал ее извести, направила Шакловитого в Преображенское, где тот должен был расправиться со всеми супостатами правительницы, но предупрежденный царь успел бежать в Троицу, куда, как к Белому дому, стали стекаться войска. Софья изрыгала за указом указ, которые не производили впечатления, и в конце концов ей пришлось самой, как Янаеву и Ко, тащиться на поклон к врагу. На полпути ее завернули назад и потом заточили в тюрьму-монастырь, точно как гэкачепистов. К октябрю блицкриг по полновластному воцарению Петра был завершен. Совершенно как август 1991-го, август 1689 года надо было бы выдумать, даже если б его не было, – для вящей славы революции с лицом Ростроповича.

На бравурный 1689-й жуткий 1682-й не похож ничуть. Действие тогда происходило в Кремле. И Наталье Кирилловне не удалось никого защитить – оба ее брата были порублены, как капуста. Не помог ни алтарь, ни иконы: “Афанасия Кирилловича Нарышкина стрельцы вытащили на паперть из-под престола сенной церкви Воскресения Христова, изрубили и выбросили на площадь”.

Как 1689 год не похож на 1682-й, так вышивка не похожа на картину, хотя и воспроизводит ее композицию. Все движения повторены, все фигуры расставлены ровно так же, но художник и вышивальщица, как лермонтовские сосна и пальма, – на разных полюсах земли. Барон Шарль Штейбен несомненно изображает 1682 год, Петру на его картине лет десять, действие происходит в церкви – кремлевской или троице-сергиевской, так ли это важно? Главное, что добрейший Карл Карлович, сидя в Париже, верит в православие, верит в чудо, верит в Россию, которая это чудо сотворит. Карл Карлович – пальма влюбленно и с надеждой смотрит на Восток. Вышивальщица делает Петра старше, он одного роста и возраста с Натальей Кирилловной, словно они не мать и сын, а брат и сестра. Церковных притворов на вышивке нет, есть пространство палаццо и какие-то райские кущи в окне.

Вышивальщица-сосна верит в пальму, в Россию, похожую на Италию, и в этой чудесной стране у Натальи Кирилловны получилось то, что не вышло на Родине, – спасти Афанасия Кирилловича от смерти.

Я не могу отойти от этой вышивки. Ее месяц за месяцем, год за годом творила какая-то вдохновенная и занудная дворянская девушка с прекрасными, как у княжны Марьи, огромными глазами. Она не бегала за чайниками, не рыскала по Тверской в поисках трусов и бриллиантов, не ужасалась при наступлении августа. Она делала свою трудоемкую и однообразную работу; брала шелковые нити – желтые, синие, красные – и узелками создавала тени, и из теней складывался пол, а по полу рассыпался бисер, и она бережно перебирала его, крупинка к крупинке. Она работала, как завещал Господь, не покладая рук, не думая о времени, – так прошли у нее двадцатые, а может, и тридцатые годы, лучшая русская эпоха, “наше всё”, короткий, как девичий, золотой век. Но осталась – картина, вымечтанная, намоленная. Антикварщица Женя попросила за нее $2500. Это 100 штук трусов, или 30 банок духов, или 10 поддельных часов, или 1 грамм бриллиантов.

II. ТАТЬЯНА ТОЛСТАЯ – АЛЕКСАНДРУ ТИМОФЕЕВСКОМУ:

Дорогой Шурочка, ваша башня из слоновой кости повернута к капиталистической Москве задом, к демократической – передом. Так как вы ездите на машине, то ничего не знаете. Я же, простой пешеход, хорошо усвоила, что сходить “посмотреть кой-какого товару” надо в другую сторону от башни. Понес вас черт вдоль лужковского Бродвея. Там же хлебушка не купишь.

Ближайшие чайники – на Цветном, примерно посередине, за цирком. Там хозяйственный, пахнущий стиральными порошками и садовыми удобрениями, полуподвал, в котором можно купить чайник, кофейник, мусорные баки индивидуального пользования, опрыскиватели воздуха, грабли, лампочки, французские духи неясного происхождения, чулки “Сисси” (название, более приличествующее помянутому вами бюстгальтеру) и ярко-зеленые стеклянные чашки-блюдца с прилепленными к ним – для особо румяной красоты – золотыми цветами.

Также можно сесть на метро и доехать до нашей ярмарки на Менделеевской, где вы вдобавок к чайнику прикупили бы еще и швабру.

Также можно проделать еще более длинное путешествие на метро и уехать в кромешную даль, где, как месяц над лесом, печаль, – и купить десять чайников различного фасона и скорости закипания. Можно даже отринуть все электрические новинки и взять чайник обычный, эмалированный, цвета морской волны с оранжевым цветком. Но тогда вам придется съехать с квартиры, ибо он обезображивает помещение так, что даже уже будучи выброшенным, помнится долго.

Впрочем, я рада, что вы сходили в народ и узнали, каково ему.

А Глобал-ЮСА как же мне не помнить? – помню. Да ведь это в него вбежали мы с вами в горячий августовский день 1998 года, день паники и крушения всех надежд, День Полного Пиздеца и шатания всех тронов, – вы забыли? Мы с вами проработали весь день в “Русском Телеграфе” и оголодали, а когда всё же выползли на улицу, то увидели, что опоздали: магазины закрываются один за другим, ибо торговать уже нечем – толпа сметает всё с прилавков. И в воздухе тревога, и все как-то бегут, бегут. А я, как заморский гость, ничего не понимала, а вы сказали мне, что уж в Глобал-ЮСЕ-то мы еду найдем, и мы помчались в Глобал. Он же как раз напротив Газетного переулка был.

По-моему, вы это забыли, так как у вас во лбу не загорается тревожная красная лампочка домохозяйки, а вот у меня загорается. Там, внутри, тоже уже ничего не было, всё смели, дометали последнее. Вы, помнится, хотели макарон, ха-ха. Унесенные ветром были ваши макароны! Народ уже хватал с полок страшные американские остатки – прозрачные мешки ростом с пятилетнего ребенка, набитые воздушно-кукурузными несъедобинами, вроде упаковочного материала. Американцы их, по-видимому, едят, но в спокойном состоянии, русский же человек – только в приступе отчаяния.

Тут я увидела позабытую было с брежневских времен сцену: взятку продавцу. Женщина сунула продавцу деньги, и он извлек откуда-то из-под халата пачку риса. Оба озирались. Я кинулась к нему – подкупать купца.

– У вас есть рис, – шепнула я, – дайте.

– Нет риса, – отвечал он.

– Я знаю, что есть. Я заплачу.

– Последнюю пачку вот даме отдал.

– Я вам не верю.

– Говорю: последнюю, женщина, нет риса, – сказал он и отошел.

(Я мысленно отметила лингвистическую тонкость: баба с рисом – это дама, а баба без риса – просто женщина.)

Тут кассирша на выходе стала взывать:

– Пятьсот рублей никто не разменяет? Пятьсот рублей?

Но граждане угрюмо молчали, ожидая подвоха: ведь курс полз вверх, а доллар вниз, или черт его знает куда, и мало ли оно как обернется, и вообще. А меж тем образовался затор у кассы.

Я побежала к кассе и совершила следующее преступление: вымогательство и шантаж.

– Я разменяю вам пятьсот рублей, – сказала я, понизив голос, – а вы мне за это принесете две пачки риса. Нет, лучше три. Три. Я знаю, что рис есть. Его не может не быть.

Кассирша подумала и согласилась. Она сбегала в загашник и вынесла мне три пачки риса. И не успела я расплатиться, как откуда-то сбоку вынырнула интеллигентная старуха, которая схватила одну из моих пачек, крепко прижала к груди, кинула кассирше деньги и убежала.

И я на ее месте сделала бы то же самое.

Впрочем, на месте продавца, кассирши, дамы с рисом, да и всех прочих я тоже делала бы то же, что и они, – все модели поведения совершенно естественны, понятны, оправданы и животны, всё сливается в естественную органику выживания, и как же нашему ловкому, тертому, битому народу не вспомнить навыки восьмидесятых, сороковых, двадцатых? Поиграли в капитализм – и будя! А теперь с мешками на товарных поездах к теплому морю, пряча керенки в промежностях и уворачиваясь от комиссаров! Так и знали, мы так и знали!..

Потом выступал Кириенко и просил не поддаваться панике и не скупать попусту продукты. Все поняли, к чему дело идет, я тоже, и немало побилась в очередях, купив 10 кг гороху, 10 кг лагерной чечевицы и сколько могла унести гречки.

Набила крупой кухонные антресоли. Прошло три года. Всё заросло глубиной, всё зацвело тишиной. И как-то я открыла забытый шкафчик с крупой – и оттуда, из 98-го года, выпорхнула стая маленьких белых бабочек, словно в романе “Сто лет одиночества”. А крупы не было – одни трупики.

Соловьиный сад

Дмитрий Александрович Пригов и пантеон русской поэзии

ТАТЬЯНА ТОЛСТАЯ:

Наша тема – что есть поэзия? И если она, скажем, есть Бог в святых мечтах земли, то был ли Бог в Пригове? Я считаю – да, был. А вот Станислав Рассадин – честный старик, двумя руками крепко держащийся за пушкинскую традицию, – считал, что Пригов – это уже ни в какие ворота. И продолжал он так считать, пока не прочитал строки Дмитрия Александровича:

На какие на пруды

На какие смутны воды

Ах, неужто ль у природы

Нету для меня воды…

После чего всё же уступил…

АЛЕКСАНДР ТИМОФЕЕВСКИЙ:

Рассадин – большой оригинал. А так все вспоминают один и тот же “килограмм салата рыбного”. Словно Пригов ничего другого и не написал. А что он написал, как выяснилось, вообще не важно. Панихида была в той самой церкви, где отпевали хрестоматийных русских живописцев, – в храме у Третьяковской галереи, служил важный поп Вигилянский, и лежал Дмитрий Александрович в гробу среди цветов и бумажных иконок. Увидев это, я вспомнил Баратынского: “Все образы годины бывшей сравняются под снежной пеленой, однообразно их покрывшей”. Всего лишь двумя неделями раньше Пригова, живого и здорового и что-то зачем-то кричащего, должны были тащить в каком-то ящике на двадцать четвертый этаж Университета. А он возьми и сыграй в другой ящик, и теперь в нем под снежной пеленой, однообразно всё покрывшей, лежал, как арестованный.

Я же не против панихиды, как вы понимаете; это нужнейшая, прекраснейшая служба – дай Бог ее всякому покойнику. Хотя не казался мне Дмитрий Александрович никаким богомольцем, – но кто знает, что творилось в душе умирающего? Ведь учит нас Иоанн Златоуст, что Господь приемлет последняго якоже и перваго: упокоевает в единонадесятый час пришедшаго, якоже делавшаго от перваго часа. Но Третьяковку с Вигилянским ведь не Пригов выбирал, не его это была акция. Это была акция пришедших от первого часа, по привычке. Они по привычке проводили в последний путь незнамо кого – великого писателя и художника земли русской, – кого-то из тех, с кем сам Дмитрий Александрович давно и презрительно распрощался.

Стихи Баратынского, которые я вспомнил, заканчиваются пессимистически: “Перед тобой таков отныне свет, но в нем тебе грядущей жатвы нет!” С Дмитрием же Александровичем получилось еще печальнее: “Перед тобой таков отныне свет, но в нем тебе минувшей жатвы нет!” Люди, устроившие похороны, из лучших побуждений взяли и отняли у Пригова всю собранную им жатву, определив его в шеренгу с другими пахарями, с которыми он в одном поле сидеть не собирался. Он жил в оставленном доме, в пустом пространстве, на голом месте.

Собственно, из этого, как из неотменяемой нулевой точки, росло всё его творчество: нет никаких великих художников – ни писателей, ни живописцев, – статус этот напыщен и смешон, но, главное, бессодержателен. Есть голый человек на голой земле, сочиняющий голые смыслы.

Екатерина Деготь точно написала в своем некрологе:

Он был из тех редчайших поэтов, кто знает, что поэзия – не скорая психологическая помощь, и не обслуживает чувства. Он не позволял себе лирики, которой так легко завоевать сердца, и всегда давал форму идеям, а не эмоциям, всегда наблюдал за сантиментами, а не изливал их на читателя. Он был, конечно, концептуалист и закаленный художественный подпольщик… Он всегда был очень проницательным человеком, прирожденным стратегом и просто здравомыслящим субъектом истории.

И в самом деле, он был просто здравомыслящим субъектом истории. При чем здесь третьяковские живописцы?

ТАТЬЯНА ТОЛСТАЯ:

Секундочку. Свидетельство глухого о музыке – будь то музыка Моцарта или Сальери – это, конечно, всегда любопытно, но в моих глазах оно не имеет никакой серьезной ценности. Во-первых, Катя Деготь решительным образом, стопроцентно глуха к художественному. Такое удобное устройство – завал евстафиевой трубы – позволяет ей всерьез риторически спрашивать: “Кто же сейчас читает Льва Толстого?” Вторая ее отличительная особенность – она очень любит, когда кто-нибудь что-нибудь разрушает, когда что-то испорчено, поломано. “Ура, руины”; “Скорее, скорее сюда, тут нагажено”. Случай Пригова дает чудесный повод об этом поговорить. Конечно, она рада-радешенька сообщить про Пригова, что он “не обслуживал чувства”.

АЛЕКСАНДР ТИМОФЕЕВСКИЙ:

Не знаю, безухая Деготь или безглазая, но она точно не безголовая. Думать и определять она умеет. И напраслину не возведет. Вы только вслушайтесь: здравомыслящий субъект истории, который не позволял себе лирики и всегда давал форму идеям. Это ж она на литературоведческий манер Штольца описывает. Дмитрий Александрович и был таким поэтическим Штольцем, очень рассудительным и не очень вдохновенным. Вы ж не станете утверждать, что Пригов был поэтом несказа́нного?

ТАТЬЯНА ТОЛСТАЯ:

Не стану, не передергивайте. Поэтов несказанного вообще не так много. Что касается умения думать – опять отсылаю вас к “нечитабельному” Льву Толстому. Что касается “напраслины” – ну-ка, напомните мне, не Катя ли Деготь торжествующе, печатно утверждала, что никогда, никогда не сможет существовать электронная переписка на кириллице! Деготь претендует на пост идеологического наркома, но она всего лишь быстрее и ловчее других собирает из старого, но крепкого “лего” тексты единственно верного учения. У нее – не мнения, у нее – инструкции. Я лучше, с вашего позволения, продолжу про Рассадина.

Процитированные стихи – про Патриаршие пруды – на мгновение растрогали критика:

Вот, оказывается, что́он умел – являть не одну лишь тотальную, всепоглощающую иронию, но (внутри ее) и лирическую проникновенность. Однако разделался с нею как с чем-то неприлично личностным, предпочтя не лицо с его “волшебными изменениями”, а маску, застывшую в одной несменяемой гримасе.

От себя замечу, что Рассадин, подозреваю, купился на слово “смутны” и на плясовую интонацию. Виктор Кривулин отказывал Пригову и в этом малом:

Его поэзия абсолютно лишена лирического субъекта; это набор высказываний, восходящих якобы к усредненному советскому человечку, микроскопическому наследнику гоголевского Акакия Акакиевича Башмачкина. Пригов говорит обо всём, не умолкая ни на секунду, с пародийной серьезностью откликаясь на любые актуальные ситуации и обнаруживая при этом тотальную бессодержательность самого процесса поэтического говорения.

И, напротив, старый друг Пригова Слава Лён в некрологе о нем пишет:

Но – не концептуалист, говорю я. Он продолжатель великой (более великой, чем эпигон-пушкинская) “лебядкин – козьма прутков – сатирикон – обэриутской” традиции русского стиха.

Вот такой разброс мнений. Была ли в Пригове лирика? Пряталась ли она внутри “всепоглощающей иронии” или, наоборот, он симулировал лирику, а из нее проглядывала ирония? а из нее опять лирика? а из нее опять ирония?..

Мой тезис таков – Дмитрий Александрович, несмотря на то, что сам это отрицал, был настоящим поэтом. И только это позволило ему продержаться несколько десятилетий, сочиняя свои тридцать тысяч стихотворений от лица различных персонажей различных слоев общества. Без поэзии, без музы он этого делать просто бы не смог: машина без машинного масла не едет. У него, мне кажется, была странная, похожая на нетопыря муза, вроде тех чудовищ, которых он рисовал. Он, кстати, был отличный рисовальщик – его рисунки стоит увидеть даже больше, чем инсталляции.

АЛЕКСАНДР ТИМОФЕЕВСКИЙ:

Ох, зря вы цитируете Лёна, да еще в пику Кривулину. Кривулин – поэт, а Слава Лён – околоконцептуалистский Слава Зайцев. Такой Стихотворный Модный Дом тридцатилетней давности. И потом: понял ли он, что сказал? Я не уверен. Это кто у него эпигон-пушкинская традиция? Языков или, может быть, Баратынский? Или Лермонтов, менее великий, чем Саша Черный? Он кого имеет в виду? Даже гадать неловко.

Но еще хуже пантеон, предлагаемый взамен. Это какая-то нестроевая рота. А.К.Толстой, который вместе с братьями Жемчужниковыми сочинил Козьму Пруткова, – самый что ни на есть пушкинский эпигон в терминологии Лёна. Он ведь совершеннейший Пушкин, обожаемый А.К., и в отношении к истории, и в отношении к современности, и по стиху, и по мысли, и по строю чувств, только без пушкинских метафизических глубин, без “Пира во время чумы”, без “Медного всадника”, без “парки бабье лепетанье”. Это Пушкин, от которого остался один ясный взгляд, один здравый смысл, ну и вся безысходность, вся трагичность этой ясности, этой здравости. Потому что нет ничего слюнявее и плюгавее русского безбожия и православия, а оно всё вокруг заполонило.

И что, скажите, общего между А.К., который в самых злых, самых смешных своих стихах весь исполнен простосердечного добродушия и отчаянной твердости взгляда, что общего между этим дворянским стоицизмом и душераздирающей жеманностью Лебядкина? Не понимаю.

Но пойдем дальше. Что общего между Лебядкиным, который был своего рода высоко косноязычным Черномырдиным, и отменно фабричным острословием Саши Черного, первого профессионального Петросяна? И при чем здесь застенчивая интеллигентская рефлексия обэриутов? Не понимаю.

Зато понимаю, чего ради эта линия выдумана. А.К. пришел бы в ужас, узнав, зачем в потомстве сгодился его Прутков, – чтобы очистить алмаз от пепла, отделить поэзию от лирики. Ведь вся русская поэзия от Пушкина до Бродского стоит на двух лирических максимах, на пушкинской “Поэзия должна быть глуповата” и лермонтовской “Есть речи, – значенье темно иль ничтожно, но им без волненья внимать невозможно”. И, в сущности, это одна максима. Саша Черный почти мимо нее. А Дмитрий Александрович – совсем мимо.

ТАТЬЯНА ТОЛСТАЯ:

Ну, извините, вы сейчас просто Пригова взяли и определили: его поэзия вот именно что глуповата, темна и ничтожна, но ей без волненья внимать невозможно. Вы только что прочертили оси абсцисс и ординат русской поэзии, и Дмитрий Александрович в нее, в поэзию, точно, как леонардовский “человек”, ложится, полностью вписывается.

АЛЕКСАНДР ТИМОФЕЕВСКИЙ:

По-моему, это вы сейчас отрицаете Дмитрия Александровича, а не я. Он жил в советском-постсоветском мире, где все звуки искажены, а знаки сдвинуты, – так, по крайней мере, ему казалось, и, как Деготь, закрыв глаза, заткнув уши, он искал свои смыслы. Хотя бы для того, чтобы не слышать заезженной пластинки. А мы берем и ставим именно ее. Он же плевать хотел на все эти пушкинско-лермонтовские неуловимости. Они были для него советские и постсоветские. Всему можно внимать без волненья. Страстей нет, они пародийны и должны быть изгнаны, остался один милицанер.

ТАТЬЯНА ТОЛСТАЯ:

Вот и ряженка смолистая

Вкуса полная и сытости,

Полная отсутствья запаха,

Полная и цвета розоватого.

Уж не ангелы ли кушают ее

По воскресным дням

и по церковным праздникам

И с улыбкой просветленной какают

На землю снегами и туманами

По-вашему, это не поэзия? Пробросаетесь!.. Это зрелый капитан Лебядкин! Была у него муза, она в нем жила, она была его двигатель.

АЛЕКСАНДР ТИМОФЕЕВСКИЙ:

Двигатель? Это вы чудесно оговорились. Двигатель ведь не приговское слово, а блоковское. У Блока он был. Простим угрюмство – разве это сокрытый двигатель его? Он весь – дитя добра и света, он весь – свободы торжество!

ТАТЬЯНА ТОЛСТАЯ:

Но Пригов же дитя, правда?

АЛЕКСАНДР ТИМОФЕЕВСКИЙ:

Да, но он никогда бы так про себя не сказал. “Добра и света”, “свободы торжество” – это для него невозможные, убитые, скомпрометированные слова. И, как пчёлы в улье опустелом, дурно пахнут мертвые слова. Он кривой, косой, калечный, герой нашего времени, и все вокруг такие же. Это – данность.

ТАТЬЯНА ТОЛСТАЯ:

В нашей кривой, косой, запутанной, пьяной, блевотной, с покосившимся заборами – от Гоголя до Венички Ерофеева – жизни можно быть поэту, который этой жизни соответствует? Который “по низу прошел”? Не “летят вальдшнепы на вечернюю тягу”, и не “лебеди над синим морем” – съедены и вальдшнепы, и лебеди. Но в лесу, под корягой хоронится мелкая, наша родная нечисть – должен у нее быть свой поэт? Должен. Наш родной, простой общерусский человек, поволжский черемис, чуваш, зырянин или мордва какая должны иметь свой голос? Должны. Кикимора, – какой народ сейчас кричит кикиморой? Наши братья славяне – из бывшей Югославии, например – могут выть волком или рыкать львицей, но кикиморой уже никто из них не кричит. Там курорты, там почти Италия, какая уж там кикимора… Только наши финно-угорские народы – Поволжье, Урал…

АЛЕКСАНДР ТИМОФЕЕВСКИЙ:

Хорошо. Пусть будет по-вашему. Наш простой общерусский человек всегда кричал кикиморой. Но не всегда это считалось поэзией.

ТАТЬЯНА ТОЛСТАЯ:

Погодите. Секундочку. Давайте с кикиморой этой чуть-чуть разберемся. Вот живет без всякой славы средь зеленыя дубравы наш тихий, пришибленный – а временами буйный, – загадочный народ, упорно не дающий ответа на проклятые вопросы, потому что они неправильно задаются. Например: “Русь, куда несешься ты?” – ответ тут может быть только один: “На кудыкину гору”. Николай Васильич для печали и красоты написал: “Не дает ответа”. На самом деле дает, но такой, что “умом не понять”.

У народа, естественно, свои боги, всякие. Перечисляю невпопад, без иерархии: леший, домовой, русалки, Николай Угодник, байничек, кикимора, водяной, всякая бессчетная мелочь. Что-то там свое этот народ знает, у него свои тихие радости, своя поэзия – и вот эта радиация поэтическая, она, в случае Пригова, оттуда, оттуда идет. А кто это выведет, кто крикнет за народ? Кстати, крик кикиморы – в исполнении Пригова – это высокий, долгий, затихающий хохот.

АЛЕКСАНДР ТИМОФЕЕВСКИЙ:

Да ведь задача поэзии была, наоборот, в том, чтобы всё это не выводить. В сыртах не встретишь Геликона, на льдинах лавр не расцветет, у чукчей нет Анакреона, к зырянам Тютчев не придет. Поэзия была огороженным пространством. За его пределами выли, кричали кикиморой и, как Бога, чтили Николая Угодника. В сыртах и на льдинах. Не на Геликоне. Подите прочь, непосвященные, вас здесь не стояло – главный девиз от Пушкина до Бродского. Но не для Дмитрия Александровича. Его и не стояло.

ТАТЬЯНА ТОЛСТАЯ:

Так. Но по-вашему получается, что в русской поэзии есть только одна достойная существования традиция – пушкинская, аполлоническая. Ясный взгляд, здравый смысл, трагизм, глубокие бездны, высокие взлеты, широчайший спектр смешного – не одна только местечковая “ирония”, которую у нас уже сто лет суют всюду, как китайцы свою глютаминовую кислоту, но и легкая шутка, и сарказм, и высокий олимпийский смех, и грубый гусарский гогот, и тонкий русско-французский неприличный каламбур. Огромный диапазон, море разливанное, черпай не хочу, хватит на всех – и ведь хватает. А главный эпигон этой традиции сейчас – Кушнер. Он прекрасен, но это тупик.

Что же до лёновского пантеона – ну, нелинейный. Ну, кривой. Но я понимаю, как устроен лёновский список. Здесь козьма-прутковское “В соседней палате кричит армянин” ближе к саше-черновскому “Квартирант и Фекла на диване”, нежели к пародии на пушкинский романс; здесь “Ах, если уж заполз к тебе червяк на шею, сама его дави и не давай лакею” скорее перекликается с лебядкинским и обэриутским (олейниковским) тараканами.

Я уж не говорю о том, что вся эта традиция работает на снижение, откликаясь на телесность, грубость человеческой физиологии и полностью принимая предполагаемую нищету, убогость, срач ежедневного быта. Пушкинская традиция невподым разночинным обладателям рваных носков, насельникам прокуренных желтых комнат, тесных, как гроб. Там разговаривают не с парками, а с квартирными хозяйками. То, что в пушкинском мире неопределенно обозначается как бренное и тленное, здесь обретает конкретные очертания помойного ведра. В этом мире чешутся, плюют, выводят клопов. Но тут есть своя поэзия, свои порывы, свои бездны, свой “огонь, мерцающий в сосуде”, причем сосуд этот осознаваемо нечист: другого-то не бывает. В этом мире таракан не всегда для смеха; он неотделим от человека. Вот социальный плакат тридцатых:

Таракан вползет ли в ухо,

Гвоздик ль малый попадет

Иль друга какая труха —

Пусть больной к врачу идет.

Звучит, как стихотворение Пригова, но только совершенно всерьез.

Что же касается А.К., то он замечателен тем, что в нем свободно уживаются обе традиции. Можете ли вы вообразить, чтобы Софии Миллер, средь шумного бала, случайно в ухо попал “гвоздик ль”? Между тем у Козьмы Пруткова и червяк лезет на шею, и тарантул в дилижанс.

АЛЕКСАНДР ТИМОФЕЕВСКИЙ:

Вы так пленительно говорите о стихах, что я заслушался. Но сыр во рту держу крепко. И на помойное ведро не поведусь. Оно, конечно, не выше Рафаэля, но достойно всяческих восторгов, кто ж с этим спорит? Всё может быть сюжетом поэзии – когда б вы знали, из какого сора. Это не одна Ахматова, это все аполлонические поэты отлично знали. Помните, у Ходасевича, в программных классицистических стихах про русский язык и его, Ходасевича, Арину Родионовну?

Там, где на сердце, съеденном червями,

Любовь ко мне нетленно затая,

Спит рядом с царскими ходынскими гостями

Елена Кузина, кормилица моя.

Чтобы мы удостоверились в нетленности любви, сердце должно быть съедено червями, причем наглядно, или, как вы говорите, таракан неотделим от человека. Конечно, неотделим – без низкого не бывает высокого, иначе оно не познаваемо: нужна точка отсчета. Если не отчесаться, не проплеваться, не вывести клопов, – как отслужить литургию? Но концептуалисты не собрались ее служить – они собрались ее хоронить: слова забылись, и музыка заглохла, умер тот звук, исчез, растаял, и – слава богу. Мы ее в землю закопаем, литургию эту, и поставим у могилы ограду, и тщательно пронумеруем, и запишем на карточку, а потом прокричим кикиморой. Тоже дело. Но не великое поэтическое достижение. Даже если вы народ озвучиваете.

ТАТЬЯНА ТОЛСТАЯ:

Ну, народ озвучивать бралась Ахматова, никак не концептуалисты. “И если зажмут мой измученный рот, которым кричит стомиллионный народ”. Нет уж, извините, – Анна Андреевна разбежалась тоже! Никогда ее ртом не кричал народ, ни секунды.

АЛЕКСАНДР ТИМОФЕЕВСКИЙ:

И слава богу, что не кричал. Невыносимые были бы звуки. Зачем вам крики кикиморы и крики народа? Они ж отвратительны.

ТАТЬЯНА ТОЛСТАЯ:

То есть вы хотите “в соловьином саду за стеной…”.

АЛЕКСАНДР ТИМОФЕЕВСКИЙ:

Хочу, хочу за стеной. Именно это я и пытаюсь всё время сказать: поэзия – наш соловьиный сад. Туда, туда с тобой уйдем скорей, уйдем, родитель мой.

ТАТЬЯНА ТОЛСТАЯ:

Ну, никто нас уже не пустит. И все-таки я повторю – не было бы сорока лет Пригова в поэзии, если бы в нем не было поэта, а была одна кикимора. Он отрицал свой статус поэта – при этом, может быть, втайне надеясь на признание. Он никогда не сближался с теми, кого считали настоящим поэтом, он просто дружил – с одним, с другим, – но приблизиться к этому миру боялся: а вдруг погонят? Он был тайным поэтом – существовал по эту сторону стены, но поэтом все-таки был.

АЛЕКСАНДР ТИМОФЕЕВСКИЙ:

А знаете, я сейчас понял, вот в эту минуту, что Дмитрий Александрович вам так близок потому, что в нем Кысь проснулась.

ТАТЬЯНА ТОЛСТАЯ:

Возможно, не знаю. Просто я, в отличие от вас, понимаю этих профаниев, этот народ. Сам-то народ, скорее всего, меня не понимает, хочет взять арматуру с присохшим бетоном и шваркнуть мне по ряшке – но это не отменяет того, что я-то его понимаю. Я народ видала – и среди него жила. Я испытала по отношению к нему как минимум изумление – и странную любовь. Он мне жить не даст, народ, но это ничего не меняет. Есть такие люди, которые любят австралийских аборигенов, русских крестьян, пигмеев Африки, – это я.

АЛЕКСАНДР ТИМОФЕЕВСКИЙ:

Я тоже люблю народ – но когда он пашет, а не когда пишет. И вообще. Есть мужик и мужик. Если он не пропьет урожаю, я тогда мужика уважаю.

ТАТЬЯНА ТОЛСТАЯ:

Такой барин вышел, посмотрел с балкона, мужик пашет – значит, можно еще кофию. Почему вы отрицаете русский народ в его порывах к высокому?

АЛЕКСАНДР ТИМОФЕЕВСКИЙ:

Да я ж дразнюсь. Я ничего не отрицаю и не делю поэтов по происхождению; глупость какая. Есенин – прекрасный поэт, не такой великий, как думают авторы популярного сериала, но, безусловно, прекрасный. И Клюев – прекрасный. И – Исаковский. И – Рубцов. Он, кстати, удивительный поэт – такая смесь Есенина с Тютчевым. А народ…

Мне кажется, народ сам отрицает себя в своих порывах к высокому – потому что потом их стесняется. Пустить красного петуха в барскую усадьбу – это ведь тоже порыв к высокому. Такой гекзаметр. Но Дмитрий Александрович здесь ни при чем, этого греха на нем нет: он же не кричал, а изображал крик. Не то чтобы кикимора в нем жила и рвалась наружу – о нет, он имитировал народное нутро. То самое, которое вы описали в “Кыси”. Это был такой концептуалистский проект – по обнаружению природного средневекового человека в советском-постсоветском инженере. Так, наверное.

ТАТЬЯНА ТОЛСТАЯ:

Смотрите, XX век занимался разрушением – всего. Он очень успешно разрушил изобразительное искусство. Он разрушил гуманизм – идея гуманизма если еще и держится, то исключительно на разнице между приматом вообще и человеком в частности, ну, еще и христианство его, гуманизм, поддерживает. Музыку развалили, скульптуру, et cetera. XX век попытался разрушить и литературу – и на этом месте споткнулся. Почему? Потому что, в отличие от других видов искусства, искусство слова устроено таким образом, что вы не можете его разрушить до конца. Потому что Слово было у Бога, и Слово было Бог. Это тот инструмент творения, который Бог оставил для себя.

Разрушить словесное искусство можно только с уничтожением всего живого. Слово есть смысл, слово есть Бог, смысл есть Бог. Есть разные попытки атаковать это с разных сторон – но если, как вам кажется, Дмитрий Александрович и пытался разрушить это слово, то ему явно не удалось. Он всё равно был поэтом, то есть служил Слову, и всё равно наши семидесятые в его поэзии отразились очень сильно.

АЛЕКСАНДР ТИМОФЕЕВСКИЙ:

Тут я с вами соглашусь. В семидесятые трудно было не стать концептуалистом. То время казалось тотальным, установившимся навсегда; прошлого не было, будущего – тоже, одно нескончаемое настоящее: вечный Брежнев, воистину безысходный. И тогда Ангел поклялся живущим, что времени больше не будет, – мы были в этом абсолютно уверены. Вокруг длился один и тот же день, как в популярном американском фильме. Интересно, что на Западе было что-то похожее, хотя никакого Брежнева там не наблюдалось, – стадиальная общность перекрывает любые социальные различия: идеология всегда заблуждается насчет своей значимости, стиль все-таки первичен.

Раньше мы полагали, что сталинская архитектура – непревзойденная в своей ужасности или прекрасности, это как кому угодно, но теперь-то, поездив по европам, знаем, что и там Сталин на том же месте в тот же час: сороковые-роковые переваливают за середину – и приходит рачительное, коммунальное палладианство, с потолком три-десять, иногда ни с того, ни с сего впадающее в истерику.

В Москве таких климактерических эскапад, такого фанерного величия было, конечно, больше, чем в Лондоне, и определенно больше, чем в Берлине – разгромленный немец вжал голову в плечи и не высовывался; чувство вины, знаете ли, очень способствует тому, чтобы оставаться в границах хорошего вкуса. Но и там, и там, и там на послевоенных руинах возрос классицизм и бодро двинулся навстречу утилитаризму – в широкие народные массы.

Точно так же в семидесятые не только в СССР, а повсеместно исчезает прошлое: нисходит сон, и крепко спим мы оба на разных полюсах земли; ты обо мне, быть может, грезишь в эти часы; идут часы походкою столетий. Русские концептуалисты грезили западными коллегами и даже грезили, как западные коллеги, на разных полюсах земли, но считали, что у них есть на то особые причины. Им казалось, что Пушкин с Лермонтовым и прочий Лев Толстой стали принадлежностью советского школьного учебника, а раз так, то – вон из профессии. Это они Льву Толстому говорили. И он смиренно вышел вон, потому что вон вышло прошлое, причем повсюду, и повсюду утвердилось настоящее, безысходное, как железобетонная коробка. И что, вы приметесь описывать его с чеховской тонкостью, с бунинскими переливами? Нет, вы разложите его по карточкам. Голый человек на голой земле будет искать голые смыслы и кричать кикиморой, а не петь соловьем. Конец соловьиного сада, конец живописи, поэзии, музыки, конец христианства, конец Европы, конец истории.

Но семидесятые годы прошли, и восьмидесятые прошли, – а ничего не кончилось. Кончился только вечный Брежнев, что как раз породило жизнь, такую-сякую, но очень подвижную. Один и тот же день иссяк, дни пошли совсем разные. Настоящее тронулось с места, а следовательно, возникло будущее и образовалось прошлое. И сразу выяснилось, что у человека есть глаз, и он ищет цвета, а значит, живописи, есть слух, и он требует звука, а значит, музыки, есть душа, и она жаждет слова, потому что слово – это Бог. Слово, а не карточка.

Живопись, поэзия, музыка не кончились и не могут кончиться хотя бы потому, что они – физические потребности организма. И в соловьином саду опять случится концерт, не сегодня, так завтра, пусть через сто лет – Пушкин с Лермонтовым и прочий Лев Толстой непременно зажгут, ведь они не умерли, нет, прошлое – такая же неотъемлемая часть настоящего, как и будущее. Но Дмитрий Александрович Пригов “Анны Карениной” не читал и по-прежнему кричал кикиморой.

Концептуалисты поседели, погрузнели, заняли университетские кафедры, заполнили все музеи. Но и сейчас они – “закаленные художественные подпольщики”. Неудобства от этой двойственности никто не испытывает, но она за себя отомстит. Смешное словосочетание “актуальное искусство” уже стало образом неопрятной старости. Пройдет еще лет тридцать, и томатный суп сделается только ржавой банкой, профессор-подпольщик – неведомой зверушкой, а километры инсталляций, которые никогда не взывали к чувствам, – совершеннейшей загадкой. Им была чужда страсть – кто же на них откликнется, как их вообще опознать? Это будет мертвый след, подобный узору надписи надгробной на непонятном языке, тянущийся из страны в страну, из здания в здание. XX век сильно преувеличивал собственную значимость, что давно понятно, но его последние десятилетия станут черными дырами, как Темные века с оставшимся от них таинственным мусором. А он тоже, наверное, был карточкой.

ТАТЬЯНА ТОЛСТАЯ:

И я надеюсь, что концептуализм как глупая выдумка, костыль, помогающий передвигаться, забавная игрушка, – лопнет. И останется живая поэзия. Надеюсь, что 99 % того, что концептуализм настрогал, исчезнет. А вот с Дмитрием Александровичем… с ним, может быть, с одним так не произойдет. Вот все умрут, а он – нет. У него есть маленький волшебный камушек за пазухой, и он его от гибели спасет, аминь.

АЛЕКСАНДР ТИМОФЕЕВСКИЙ:

Аминь.

Блаженная страна

О скуке и тишине

АЛЕКСАНДР ТИМОФЕЕВСКИЙ:

Давайте сегодня поговорим о скуке. Правда, непонятно, с какой стороны приступать. Это как – давайте выпьем море. Скука ведь так же необъятна. Скука – хандра (сплин), скука – тоска (ностальгия), скука – сон (тишина). Я бы начал с конца, со скуки-сна-тишины, но и эта тема широка – надо бы сузить. Возьмем сюжет, в котором скуки вроде бы нет.

У Языкова есть строчки пленительные, таинственные, совершенно загадочные, тем более что окружены они сплошным барабанным боем:

Там, за далью непогоды,

Есть блаженная страна.

Вы их, конечно, помните. Они из самого знаменитого его стихотворения “Пловец” (“Нелюдимо наше море”). Оттуда – “смело, братья, ветром полный парус мой направил я”. И – “облака бегут над морем, крепнет ветер, зыбь черней, будет буря: мы поспорим и помужествуем с ней”. И снова – “смело, братья!” – рефреном, как в песне, – “туча грянет, закипит громада вод, выше вал сердитый встанет, глубже бездна упадет!” И вот посреди всего этого красочного, почти эстрадного громокипения рождается бесшумное, неизъяснимое:

Там, за далью непогоды,

Есть блаженная страна:

Не темнеют неба своды,

Не проходит тишина.

Придется сейчас неизъяснимое – изъяснить, поэзию – разъять. Дело это не только неблагодарное, но еще и трудоемкое. С нетемнеющими сводами разобраться проще: тучек нету, солнышко светит. А “не проходит тишина” – это как? Не заголосит баба, не закричит ребенок, не чертыхнется старик. Лежи – не кашляй. Лес не шумит, филин не ухает, не шелестит трава. Ветер? Нет ветра. Воздух? Без воздуха. Никто тяжело, прерывисто не задышит – и уж точно не заговорит. Мысль изреченная есть ложь. Не будет ни стихов, ни молитв, ни песен. Даже плеск волны не раздастся, ласковый, примирительный. Только зеркало зеркалу снится, тишина тишину сторожит. Полная статика и вечное сияние: сонное жаркое недвижное безмолвие. Скука как экзистенция. Скука как космос. Скука как блаженство. Это ли не предчувствие Обломовки?

Но туда выносят волны

Только сильного душой!..

Смело, братья, бурей полный

Прям и крепок парус мой.

Так призывно заканчиваются языковские стихи. Был ли этот призыв вотще или кого-то все-таки вынесло в тишину – бог весть. И так нехорошо, и эдак плохо. Либо бурей полный парус по-прежнему носится в громаде вод, либо сгинул он, пропал в Обломовке-мороке, в Обломовке-наваждении. Истаяла блаженная страна за далью непогоды.

Но тоска осталась. Тоска по скуке.

Хорошо помню, как в детстве старики при встрече здоровались: “Как живете? – Слава богу, без изменений”. То есть, без допросов и даже без лишних вопросов, без судьбоносных постановлений партии и правительства, без ночных звонков в дверь и даже без дневных по телефону, как прежде, живем – хорошо, скучно.

Спаси, Господи, и помилуй правителей наших и глаголи мирная и благая в сердце их о Церкви Твоей Святой и о всех людех Твоих; да и мы, в тишине их, тихое и безмолвное житие поживем во всяком благочестии и чистоте.

Мы – в тишине их.

Спустя много лет я столкнулся с этим как с манифестом, шутливым, и всё же. Майя Туровская рассказала про свою заграничную приятельницу, которая напутствовала ее в аэропорту словами: “I wish you a boring flight”. “Пустое, – подумала в ответ Туровская. – Лучше б ты пожелала мне boring life”.

Воспроизвожу это, как слышал, по-английски, не только правды ради, но больше потому, что по-русски не получается – скучного вам полета, нет, скучной мне жизни – чушь какая-то выходит: непереводимость здесь от непереводимости сознания, пальма в снегу не растет.

Но вдруг взяла и выросла.

Туровский рассказ – десяти – пятнадцатилетней давности – не случайно принадлежит тому времени, когда, согласно нынешней повальной убежденности, кругом бычились шеи в золотых цепях и рыдали обворованные Гайдаром старушки. Ничего больше склочная память не сохранила, а зря: у нас была великая эпоха, взять хоть ту же мечту о boring life.

Не то чтобы нельзя было так вздохнуть раньше или позже, да хоть и сейчас, но хорошее яичко всегда ко Христову дню, а именно в девяностые, повсеместно нынче проклинаемые, скука сделалась почти благословенной. Частному лицу тогда вышла индульгенция. Веками униженное и при любом правлении заставленное шкафом, оно тогда нагло вылезло наружу. Нет, оно не заполонило собой проезжую часть: смотрите, завидуйте, я – частное лицо, я скучаю, но с пушкинским “щей горшок, да сам большой” все вдруг охотно согласились. Не академик, не герой, не мореплаватель, не плотник, а Евгений бедный, пусть даже богатый. Не вечный бой, покой нам только снится, а дом, сад, палисадник, Параше препоручу семейство наше и воспитание ребят, череда однообразно меняющихся дней: вожделенная boring life. Блаженная страна. Это, собственно, главное, что случилось в девяностые годы – даже не свободы всякие политические, без которых в конце концов можно обойтись, и уж, конечно, не гусинско-березовский телевизор, без которого обойтись всегда хотелось, а то, что государство забыло о человеке – о ужас! о несчастье! Или – о счастие! о радость! – оно оставило человека в покое.

Частное лицо приободрилось, приосанилось и решило, что это навсегда.

Всякого говна и в то время хватало, жизнь была вовсе не идиллически скучной, а истерически бодрой – всё для фронта, всё для победы, последний бой, он трудный самый, голосуй или проиграешь. Но там, за далью непогоды, есть блаженная страна: boring life. Была. Потому что сгинула она так же молниеносно, как наметилась. Пришла ниоткуда, и ушла в никуда.

Что немцу здорово, то русскому – смерть. От аккуратно расчерченной, вымытой шампунем Швейцарии, даже мысленной, даже вымечтанной, нас с души воротит. К чему это? – здесь простор, здесь столкновение миров, и неба своды непременно темнеют. Здесь площади, как степи, и ветер свищет не в уши, в души, и сосна до звезды достает, и звезда с звездою говорит. Здесь буря мглою небо кроет, здесь упоение в бою, блажен, кто посетил, а он мятежный, пускай я умру под забором, как пес, и полной гибели всерьез.

Только у одного Пушкина нет этой катастрофической тотальности, только у него одного уживается имение с наводнением: и щей горшок, и тот таит неизъяснимы наслажденья, бессмертья, может быть, залог; другие любители наводнений легко приносили имение в жертву, со всем своим пиитическим восторгом: хорошо горит библиотека в Шахматово, мировым пожаром объята! Русские стихи, самые любимые, как сговорившись, восстают на boring life, им тесно, тяжко в блаженной стране, им бесприютно в уюте, и даже Кузмин, который демонстративно упивается блаженством (любимое его слово), отлично знает, что это понарошку:

Наверно, нежный Ходовецкий

Гравировал мои мечты,

И этот сад полунемецкий,

И сельский дом, немного детский,

И барбарисные кусты.

Какие такие барбарисные кусты – порастут они крапивой на нашем ленивом, хищном Севере. Поэтому и сад у него полунемецкий, и полунемецкий Ходовецкий, и пастораль какая-то драматическая, с вызовом, который истинной boring life совершенно противопоказан. Не выходит в России плодотворной скуки. Неплодотворная – всегда в ассортименте. Обломовка – тут как тут. Другая у нас песня.

Почему?

Расхожее соображение, что любой художник в любой стране противостоит буржую, что поэзия ломает порядок вещей, отбросим как неточное. И противостоит, конечно, и спокойно стоит поодаль. Поэзия – часть порядка вещей, без нее он неполный. Есть благополучный Майер со своим буфетом, и есть Ван Гог с отрезанным ухом, и они чудесно уживаются друг с другом, разведенные по разным углам. Что хорошо в политике, плохо в искусстве, и наоборот. Всё зыбкое, обтекаемое, двусмысленное, туманы разные и обманы – удел художественности. Здравый смысл здесь так же неуместен, как метафизика в партийной программе. У нас это принципиально перемешано. Русский человек не умеет разделять, цельность – наш бог, мы поэтичны во всём, даже в удвоении ВВП. Неизъяснимые национальные проекты – такой венок сонетов, неизъяснимый национальный лидер – его магистрал. И глупо вопрошать, что́ это значит: слушайте, слушайте музыку революции. Всё на этом свете – стихи, овеществление метафоры – буквальная политическая задача. И борьба идет с метафорами – отечество который год в опасности, англичанка сто лет как гадит. Или: опять над полем Куликовым взошла и расточилась мгла.

Все-таки Пушкин, который умел чудесным образом разделять, был давно, и вообще это неправда. А так мы, люди русские, привыкли синкретически мыслить. Поэзия и политика, метафизика и логика для нас совершенно одно и то же. Мы исполнены органики и всегда стремимся к цельности. Скука затягивает, мы уходим в нее с концами, безнадежно, бессмысленно, распадаясь на части, а вовсе не как в животворную boring life. Больше всего мы боимся противоречий, а они неотступны, и пугливо выбираем одну из цельностей: или Обломовку, или бурей полный парус. Какие частные лица, какой “сам большой”, когда над вражьим станом, как бывало, и плеск и трубы лебедей. Англичанка ведь гадит прямо в трубу. Спать хочется.

ТАТЬЯНА ТОЛСТАЯ:

Да мы уже спим, если верить буддистам… Смотрите – стандартный западный менталитет держится на том представлении, что вот, есть “реальность”, и вот, есть сон временный, Морфей. Есть и сон вечный, Танатос. От него не просыпаются и назад не приходят. И там, по ту сторону, расположен расчетный стол, где вы получаете воздаяние за всё, что тут, в “реальности”, понаделали. Подробности – в зависимости от вашей конфессиональной принадлежности, но, условно говоря, праведники отправляются на Рублево-Успенское шоссе – “место светлое, место злачное, иде же нет ни печали ни воздыхания”, грешники – на Каширское, где скрежет зубовный. Высшей, конечной наградой является воскресение во плоти и жизнь вечная.

Буддистское учение, напротив, состоит в том, что жизнь есть иллюзия, майя, сон, и причем пренеприятнейший – сплошные тяготы и страдания. Умрешь – начнешь опять сначала. И Каширка – пытка, и Рублевка – муки. Всё плохо, а потому задача – выключить какое бы то ни было сознание и восприятие, вырваться из круга перерождений, из сансары, и впасть в нирвану:

…прибежище, где нет ни земли, ни воды, ни света, ни воздуха; где нет ни бесконечности пространства, ни бесконечности разума, где нет ни представлений, ни отсутствия их; где нет ни этого мира, ни другого мира, ни солнца, ни луны. Это не проявление, не уничтожение и не постоянство, это не умирание и не рождение.

Казалось бы, вот где ад! – но зато нет страдания. Поди пойми.

Обе картины мира вполне себе целостные, а вот наша – она какая? С одной стороны – мы пусть плохие, но христиане. Сквозь наше христианство пятнами проступает язычество различных племен, но оно точно не буддистское. В XIX веке буддизма у нас и в заводе-то не было, это сейчас стараниями Гребенщикова и Пелевина мы несколько просветились. Но – вот я какой хочу выдвинуть тезис – мы стихийные буддисты. Наш русский мир защемлен между условным Западом и условным Востоком, не принадлежа в полной мере ни тому ни другому. Нельзя сказать, что он своей структуры не выработал, своей системы не имеет; но она, система эта, плохо понята, аршином общим не измерена; не измерена она также весами, микроскопом, лакмусовой бумажкой, пробным камнем и всякими приборами, изобретенными “блядиными детьми Аристотелем и Пифагором”. Единственный измерительный инструмент, великолепно работающий в этом мире – русская литература. Потому что Господь милостив, и на всякий хитрый замок найдется ключ с винтом. Разве Гоголь не адекватен русскому миру? А Лев Толстой (причем не только в сиянии своей гениальности, но и со всей, так и не вышедшей из него, дурью)? А Чехов? – раз уж вы помянули “Спать хочется”. Вот, кстати, прекрасно, что вы назвали этот рассказ; разберем его.

Напоминаю содержание: девочка Варька, тринадцати лет, в услужении у сапожника. Она в няньках, но она должна: топить печку, мыть лестницу, колоть лучину, ставить самовар, чистить хозяину калоши, чистить картошку, прислуживать за обедом, стирать, шить, ставить вечерний самовар для приема гостей, бегать в лавку за пивом, снова бегать за водкой, подавать на стол, чистить селедку и, на фоне всего этого (а это сопровождается криками, тычками и поношениями), качать хозяйского ребенка. А ребенок непрерывно кричит. Варьке всё время хочется спать, она без конца клюет носом, погружаясь в сон, но из этого состояния ее выводит крик то хозяев, то самого ребенка. (Содержание Варькиного сна составляет почти половину пятистраничного рассказа.) Наконец, в ее затуманенном мозгу возникает понимание того, что ее враг, источник ее мук – ребенок. Она убивает его (душит) – и “смеется от радости, что ей можно спать, и через минуту спит уже крепко, как мертвая…”.

Когда Варьке в течение дня что-то “снится”, сознание ее затуманивается, и она проживает другую жизнь – ту, что была ее жизнью до сапожника. Там страдает и умирает ее отец, страдает мать, страдает Варька, бредя с матерью и какими-то еще людьми с котомками по дороге, покрытой жидкой грязью, где

…носятся взад и вперед какие-то тени; по обе стороны сквозь холодный, суровый туман видны леса. Вдруг люди с котомками и тени падают на землю в жидкую грязь. – “Зачем это?” – спрашивает Варька. – “Спать, спать!” – отвечают ей.

Варька постоянно перетекает из одной реальности в другую реальность, столь же зыбкую, нет ей спасения, нет выхода: отец умер, и:

Варька идет в лес и плачет там, но вдруг кто-то бьет ее по затылку с такой силой, что она стукается лбом о березу. Она поднимает глаза и видит перед собой хозяина-сапожника.

– Ты что же это, паршивая? – говорит он. – Дите плачет, а ты спишь?

Это вот всё и есть “сансара”, бесконечный дурной сон во сне, исполненный страданий. А в конце рассказа Варька переходит в “нирвану” – спит как мертвая, то есть избавляется от жизни и всего, что с ней связано, разом. И душераздирающе здесь то, что эта короткая, до утра нирвана дается ей не за праведную жизнь, а ценой смерти невинного младенца.

Странствование (сансара) существ, ученики, имеет свое начало в вечности. Нельзя узнать того времени, начиная с которого блуждают и странствуют существа, погруженные в незнание, охваченные жаждою существования.

Это слова Будды, обращенные к ученикам. И кажется, что и Варька затесалась среди этой неясной толпы, “погруженная в незнание”.

Как вы думаете, ученики, что больше, вода ли, заключенная в четырех великих морях, или слёзы, которые протекли и были пролиты вами, когда вы блуждали на этом широком пути и странствовали, и рыдали, и плакали, потому что давалось вам в удел то, что вы ненавидели, и не давалось то, что вы любили?.. Смерть матери, смерть отца, смерть брата, смерть сестры, смерть сына, смерть дочери, потерю родных, потерю имущества – всё испытали вы за это долгое время.

Прошу понять меня правильно: я не считаю, что у Чехова тут прослеживаются буддистские мотивы. Вот если бы я работала в американском университете и должна была выступать с докладом на ежегодной конференции славистов, уж я бы постаралась: наваляла бы докладец о буддистских мотивах в творчестве того или другого русского писателя как нехрен делать. Потому что вот же они, мотивы-то эти! Вон тут и вон тут!..

Но, я думаю, нет, тут другое, тут поглубже: это внутри русского мира, на мутном глубоководье бродят, плохо различимые и неясные, смысловые и эмоциональные сгустки: сон… страдания… не вырваться… к чему всё… Эти экзистенциальные комки тяготеют к буддизму, но не выносят бритвенной точности и полуденной ясности этого прекрасного индийского учения, а потому снова уходят вглубь, на дно, и бродят там. Хинди, руси бхай-бхай, как говорили в моем детстве по поводу дружбы наших стран, но на том взаимопроникновение философий и остановилось.

Мы, что называется, ни тпру ни ну. Что мешает нам обрести западное сознание – отдельный разговор, а вот что нам мешает впасть в буддизм, бхай-бхай? А вот смотрите, вот пишут, что центральным элементом учения Будды являются “четыре благородные истины”:

1) вся человеческая жизнь есть страдание (русский человек с радостью с этим согласится);

2) причиной страдания является желание (а вот и не обязательно. Потому что бывает страдание от скуки, оттого, что ничего не желается);

3) возможно прекращение страдания (согласимся);

4) есть путь, ведущий к прекращению страдания (“благородный восьмеричный путь”, определяемый как “срединный”, – разумно избегающий крайностей как низменного стремления к наслаждению, так и бесполезного аскетического самоистязания). А вот это нам, русским людям, ни с какой стороны не подходит! Коль любить, так без рассудку! Коль грозить, так не на шутку! Есть и ситец и парча! Поцелуй меня, кума-душечка! Калинка, калинка, калинка моя! В саду ягода малинка, малинка моя! Эх, эх, эх, эх!

Вообще, чередование буйства и засыпания – наиболее характерная русская черта; я вот, озираясь окрест себя, не вижу европейского народа, равного нам в этом плане. Можно думать – как это делают многие – что тут соединились, но не смешались варяжский буйный дух с монгольской сонной одурью; что тут скажешь? – возможно.

Вот тот же Обломов, помянутый вами:

Он как встанет утром с постели, после чая ляжет тотчас на диван, подопрет голову рукой и обдумывает, не щадя сил, до тех пор, пока, наконец, голова утомится от тяжелой работы и когда совесть скажет: довольно сделано сегодня для общего блага. Тогда только решается он отдохнуть от трудов и переменить заботливую позу на другую, менее деловую и строгую, более удобную для мечтаний и неги. Освободясь от деловых забот, Обломов любил уходить в себя и жить в созданном им мире…

Когда Обломов спит, он видит сон про блаженное время – свое детство, тоже погруженное в лень и дремоту: спят родители в разваливающемся доме, сонно шевелятся слуги, само время остановилось и не движется.

Ничто не нарушало однообразия этой жизни, и сами обломовцы не тяготились ею, потому что и не представляли себе другого житья-бытья; а если б и смогли представить, то с ужасом отвернулись бы от него. Другой жизни и не хотели и не любили бы они. Им бы жаль было, если б обстоятельства внесли перемены в их быт, какие бы то ни были. Они продолжали целые десятки лет сопеть, дремать и зевать или заливаться добродушным смехом от деревенского юмора, или, собираясь в кружок, рассказывали, что кто видел ночью во сне.

Обломовка находится далеко-далеко, “чуть ли не в Азии”. Это “чудный край”, где никогда не было “ни грабежей, ни убийств, никаких страшных случайностей”, да и вообще никто никогда не умирал. Это место вне времени и пространства, куда мы так и не попадаем в романе, а видим его только глазами спящего – а он, в свою очередь, видит других спящих, или же проснувшихся и рассказывающих свои сны. То есть опять: сон во сне. И не случайно ведь на спящем надет “настоящий восточный халат, без малейшего намека на Европу”? Или вот:

Обломов тихо погрузился в молчание и задумчивость. Эта задумчивость была не сон и не бдение: он беспечно пустил мысли бродить по воле, не сосредоточивая их ни на чем, покойно слушал мерное биение сердца и изредка ровно мигал, как человек, ни на что не устремляющий глаз. Он впал в неопределенное, загадочное состояние, род галлюцинации.

Что это, как не медитация?

В общем, Гончаров так и не дает ясного ответа на то, почему его герой скорее спит, чем бодрствует. Он обозначил явление, но отступился и не указал на причину, – сам не знал, я полагаю. В конце концов, дело настоящего художника – не анализировать, а изображать.

– Однако… любопытно бы знать… отчего я… такой?.. – сказал он опять шепотом. Веки у него закрылись совсем. – Да, отчего?.. Должно быть… это… оттого… – силился выговорить он и не выговорил.

Так он и не додумался до причины; язык и губы мгновенно замерли на полуслове и остались, как были, полуоткрыты. Вместо слова послышался еще вздох, и вслед за тем начало раздаваться ровное храпенье безмятежно спящего человека.

То, что Обломову далось так легко и естественно, у других не получается. Лермонтов хотел бы заснуть, но “не тем холодным сном могилы” – не Танатоса ищет поэт, но одну из модификаций сансары, удобную, приятную – чтобы и в теньке полежать (под дубом), и песни про любовь слушать; а кто бы не хотел? Та же “Калинка” – “Ах! Под сосною под зеленою спать положите вы меня”; про то же и современный поэт Нил Гилевич (он белорус, но туда же): “Ой, я лягу, прилягу” (он хочет под березой) и т. д. Вообразите себе душу французскую, – если галл и выразит желание прилечь, то в женской компании, n’est-ce pas?

АЛЕКСАНДР ТИМОФЕЕВСКИЙ:

Скорее, в компании с фесталом. Француз приляжет, чтобы получше переварить ланч и встать во всеоружии перед обедом. Это мы, начитавшись Мопассана, думаем, что Париж – столица любви, а французы последние сто лет только и делают, что крепко кушают, и об этом все сердечные их помыслы и муки, весь жар души, вся нежность девственных мечтаний. Волнующая, согласитесь, тема, но о ней в другой раз.

А сейчас вернемся к нашей тишине, хотя вы уже всё о ней сказали. Беда. С вами невозможно ничего планировать, а я так хорошо придумал: заманиваю разговором о социальном, об устройстве русского мира, вы подхватываете эту тему и – тыр-пыр – уходите в нее с концами, как Обломов в сон. И тут я победоносно вылезаю с блаженной страной по второму кругу. Прочь, социальное, говорю я вам, мимо, читатель; не будем уподобляться народникам, певшим романс Вильбоа “Нелюдимо наше море”. Вдохновенные, с пылающими сердцами, они верили в то, что стоит только одолеть кровавый режим, как за далью непогоды сразу заколосится всеобщее равенство и братство. Но колосится ли край, где не проходит тишина? Или – зайдем с другой стороны – можно ли плыть в борьбу всех народов за лучший мир, за святую свободу? Вот Анахарсис на вопрос, кого больше – живых или мертвых, ответил вопросом: а к кому причислить плывущих? И в самом деле, к кому? Блаженная страна ни к социалистическим грезам народников, ни к буржуазной мечте о boring life одинаково не относится. Это Элизиум, куда ж еще люди плавают. Он между сном и смертью располагается, промеж Морфея и Танатоса. Всё это думал сказать я вам, а сказали вы – мне. Так что удел мой – плестись в хвосте вашего текста, что я проделаю с большой охотою. И на то есть специальная причина.

По Элизиуму главным экспертом в мире был Гёте (“Не пылит дорога, не дрожат листы… Подожди немного, отдохнешь и ты”. Или – “Ты знаешь край? Туда, туда с тобой, уйдем скорей, уйдем, родитель мой”), а у нас – Баратынский. Он лучше других знал про тишину, которая вослед торжественно повсюду воцарилась. И “Елисейские поля”, и “Запустение”, и, конечно же, “Последняя смерть”, – всё это обширнейшие трактаты про несрочную весну, про бытие… ни сон оно, ни бденье. Залезать в них – значит увязнуть во множестве ветвистых тем, что для нас последней смерти подобно и к тому же без надобности. Чередование буйства и засыпания – пишете вы – наиболее характерная русская черта. Чистая ваша правда, об этом мы и говорим. Но с таким чередованием ни гётевское строительство космоса, ни баратынское его разрушение никак не связаны; нас задевает лишь маленький краешек необъятной блаженной страны, и то по касательной, но вы точно нащупали разлом, который там проходит. Странным образом прозаический Чехов здесь лучший помощник, чем во всех отношениях поэтический Баратынский.

О чем рассказ “Спать хочется”? Об обретении блаженства. Варька про страну за далью непогоды понимает лучше народников. Она ее страстно жаждет, безошибочно чувствует и рушится в нее, как мертвая, рядом с мертвым ребенком. Вот это “как мертвая” рядом с мертвым без всяких “как” и есть разлом, о котором давайте говорить. Без Гёте, впрочем, не обойтись:

Ко мне, мой младенец, в дуброве моей

Узнаешь прекрасных моих дочерей:

При месяце будут играть и летать,

Играя, летая, тебя усыплять.

В “Лесном царе” блаженная страна наступает со всех сторон. И эта как бы смерть, при месяце, летучая, оборачивается смертью самой каменной:

Ездок оробелый не скачет, летит;

Младенец тоскует, младенец кричит;

Ездок подгоняет, ездок доскакал…

В руках его мертвый младенец лежал.

Жуковский перевел “Лесного царя” в 1818 году, когда блаженная страна в русской поэзии только зачиналась, да и сама поэзия вместе с ней. Но цена блаженства была установлена сразу. Спустя век после этого, когда русская поэзия благополучно завершалась (или, скажем аккуратнее, завершался ее петербургский период), цена оставалась неизменной. У позднего Кузмина это совсем наглядно. Воспетая еще до революции и с помощью Ходовецкого уютнейшая boring life, где всё сверкает и дышит свежестью, и блещет мокрый палисадник, и ловит на лугу лошадник отбившегося жеребца, – превращается в настоящий Элизиум, где небытие и золотая кровь и золотые колосья колются. Поэма, откуда последняя цитата, называется “Лазарь”, и написана она в 1928 году.

Сюжет ее вкратце таков. Не вполне обычный треугольник – Молодой человек Вилли (Лазарь), его Девушка и Друг молодого человека – разламывается, Девушка чувствует себя лишней и кончает с собой. Подозрение в убийстве падает на Молодого человека, который, дабы отвести его от Друга, не спорит с обвинением. Уже после суда обнаруживается предсмертная записка Девушки, которая оправдывает Молодого человека, и тот выходит на волю. Но еще в тюрьме он с помощью некоего Учителя причащается вином и хлебом и потом, весь позолотевший, попадает в инобытие, в невинность дома-сада-палисадника, в блаженную страну за далью непогоды. Весь этот полукриминальный, полумистический сюжет рассказан с четкостью и занимательностью бульварной хроники. Но есть там еще один важнейший мотив.

У Вилли-Лазаря, как и положено, имеется две сестры – Марта, которая всё хлопочет, и Мицци (понятное дело, Мария) – “та не хозяйка: только бы ей наряжаться, только бы книги читать, только бы бегать в саду”. Эта Мицци и становится главным антагонистом Друга, а потом и собственного брата. Она на стороне погибшей Девушки, и никакое воскрешение Лазаря не искупает для нее принесенной жертвы. В руках ее мертвый младенец лежал, и она бунтует против блаженной страны с тихим убежденным сумасшествием:

Смешной нам выдался удел.

Ты, братец, весь позолотел:

Учитель, верно, дал покушать?..

Его по-детски надо слушать:

Он сделал всё, что он умел.

Взгляни с балкона прямо вниз:

Растет малютка кипарис,

Всё выше траурная крошка!

Но погоди еще немножко, —

И станет сад как парадиз!..

Как золотится небосклон!

Какой далекий, тихий звон!

Ты, Вилли, заиграл на скрипке?

Кругом светло, кругом улыбки…

Что это? сон? знакомый сон?.. —

А брат стоит, преображен,

Как будто выше ростом он…

Не видит он, как друг хлопочет,

Вернуть сознанье Мицци хочет

И как желтеет небосклон…

Бунт Мицци никак не умаляет того, что небосклон желтеет, но и блаженная страна, неуклонно наливающаяся золотом, ни в малой степени не отменяет бунта. “Спасенье с любовью Спасу милее”, – говорил Кузмин. Но в любви у него погрязли все. Какая любовь главнее? Это лишь один из связки вопросов. Кто такой Учитель? Краснобай и лжепророк или Тот Который? Причащение Вилли – языческое или христианское, он – Лазарь воскресший или приободрившаяся по весне Деметра? И самое главное – он попадает в Элизиум или в Эдем?

При этом с постмодернистской относительностью кузминская поэма не имеет ничего общего. Она ей прямо противоположна. Там не множество правд, там одна правда, со всей убежденностью высказанная, просто она – неприкаянная. Цветики милые братца Франциска, так Кузминым любимые, они какие – языческие или христианские? Или тоже – неприкаянные? Несмотря на ассирийскую внешность и весь европеизм, несмотря на кошмарных Мицци и Вилли (ужас, а не имена) и немецких экспрессионистов, которыми пропитана поэма, несмотря на всю свою экстравагантность и почти вызывающее одиночество, Кузмин очень национальный, очень русский поэт – неприкаянный. Недоносок, как сказал бы Баратынский.

Видите, без него мы тоже не обошлись, как и без Гёте. “Недоносок”, конечно, самое главное стихотворение о неприкаянности. Помните его?

Я из племени духов,

Но не житель Эмпирея,

И, едва до облаков

Возлетев, паду, слабея

Как мне быть? Я мал и плох;

Знаю: рай за их волнами,

И ношусь, крылатый вздох,

Меж землей и небесами.

Неприкаянность – вообще важнейшее слово. Ведь “чередование буйства и засыпания – наиболее характерная русская черта”, о которой говорите вы, – она от неприкаянности. И непременное стремление к цельности, о котором говорил я, оно ведь тоже от неприкаянности. Страсть сваливать в одну кучу поэзию и политику, метафизику и логику, а еще (глядя на Кузмина) христианство и язычество, бульвар и экзистенцию, и так далее и тому подобное, страсть эта, отвратная в социальной жизни, – прекрасна в поэзии. И, конечно, она от неприкаянности. А куда от нее деться?

Изнывающий тоской,

Я мечусь в полях небесных,

Надо мной и подо мной

Беспредельных – скорби тесных!..

“Там, за далью непогоды, есть блаженная страна”. Говорят, что есть. Ну, есть себе и есть. Бог с ней совсем. “В тягость роскошь мне твоя, о бессмысленная вечность”.

ТАТЬЯНА ТОЛСТАЯ:

А давайте вернемся к истокам – ну, почти. Все мы вышли не только из шинели, но и из морской тины, облепившей голого, выброшенного на остров Одиссея. Вот кто, без дураков, знал, что есть “рай за их волнами”, вот кто боролся с пучиной не метафорической, а реальной, мокрой, смертельной, горько-соленой; тринадцатый век до Рождества Христова, между прочим! Греки моря боялись – а что делать, плавали. Даже Гермес, прилетевший на остров, где нимфа Калипсо держит в плену Одиссея, говорит ей:

Зевс приказал мне явиться сюда, хоть сам не желал я.

Кто ж добровольно помчится по этакой шири бескрайной

Моря соленого, где не увидишь жилищ человека.

Действительно, добровольно кто же сунется? Нормальный человек бури не ищет, буря сама за ним гоняется. Он хочет домой. Возделывать, пасти, водить хороводы, целовать милых детей. Во всяком случае Одиссей, самый большой жулик и самый человечный персонаж древнегреческого эпоса, хочет домой, к постаревшей жене и выросшему сыну, а красавицы нимфы и молоденькие царские дочери – хороши, да не родные. А ведь он, по воле песнопевца, побывал в той “блаженной стране”, откуда, видимо, и все наши романтические о ней представления. Это не Элизиум, но вроде того, это страна феаков – особого народа, любимого богами и очень на богов похожего. Живут эти феаки превосходно:

Будь то зима или лето, всегда там плоды на деревьях;

Нету им порчи и нету конца; постоянно там веет

Теплый Зефир, зарождая одни, наливая другие.

Царь феаков докладывает Одиссею:

Любим всем сердцем пиры, хороводные пляски, кифару,

Ванны горячие, смену одежды и мягкое ложе.

И никакой борьбы за права человека или там равенство пролетариата, или симпатии к понаехавшим тут. Напротив:

Очень не любят у нас иноземных людей и враждебно,

Холодно их принимают, кто прибыл из стран чужедальных.

Но самое главное – корабли феаков; на них нет кормчих, нет руля, они управляются силой мысли и

…не боятся нисколько

вред на волнах претерпеть или в море от бури погибнуть.

На этих кораблях феаки депортируют иноземцев; доставляют они на родину и Одиссея, причем во сне:

И наклонились гребцы и ударили веслами море.

Сон освежающий тут упал Одиссею на веки.

Сладкий сон, непробудный, ближайше со смертию сходный.

Вот вам и блаженная страна, и особый сон – ни смерть ни явь, между Морфеем и Танатосом. Но только лирический герой, что у Лермонтова, что у Гилевича, что у автора “Калинки”, о таком сне мечтающий, не желает просыпаться, а жаждет полного бездействия, кайфа, отключки, прострации, чтобы на него веяло и ласкало, чтоб ни птицы на него не какали, ни шишки не падали! Эвона как! Наш русский экстрим: туда, туда, на печь, к Емеле, Ивану-дураку, Илье Муромцу, который, если бы не калики перехожие, и сейчас бы лежал. Отеки; мягкие, как у тряпичной куклы, мышцы, опухшая от печного тепла и перьевой подушки рожа – родное! Унылое!..

А Одиссей, очнувшись на берегу Итаки, сначала рыдает в страхе, не узнав родной земли – куда ж меня завезли-то? – а это Афина, чтобы помочь ему и выгадать время, укутала мглой и тропинки, и скалы, и “глади спокойных заливов”, и “темные главы деревьев густых”, – “вот потому и другим показалося всё Одиссею”, – а потом, как живой, жадный, жизнелюбивый человек, вообще-то говоря, царь, кидается пересчитывать тазы и треножники, золото и платье – феакские подарки. Не обокрали ли спасители? А всё может быть!

Дай-ка, однако, взгляну на богатства свои, подсчитаю, —

Не увезли ли чего в своем корабле они полом?

<…>

В целости всё оказалось, —

перебирает струны лиры Гомер. Не сперли. Слушатели шумно переводят дух.

Ах, как это живо, точно, по-человечески понятно! Ведь и сейчас это ровно так же: в предрассветной мгле, грохоча чемоданами, выгружаешься из парома на пристань греческого острова, еще слипаются от сна глаза, но уже так остро пахнет жизнью, морем, корабельным топливом, водорослями, дымами очагов – топят оливковым деревом, варят кофе, пекут хлеб; сейчас начнут привычно обманывать дурака-туриста, но еще есть часок для себя, для кофе, для сладкой утренней сигареты, – жизнь уже начинает кипеть и заворачиваться пенкой, и тебя несильно толкает и теснит толпа, и несытый таксист вертит на пальце ключ, отщелкивает бусины четок, хватает твои узлы и кутули и волочит куда-то, – ой, сейчас ограбят, и я ни слова не понимаю! – ничего, обошлось, в целости всё оказалось. А уже светло, еще миг – и солнце взойдет. И хочется, право, благодарить кого-то и поцеловать землю, как Одиссей, потому что плыл и приплыл, погибал и не погиб.

К кому причислить плывущих? Выезжают живыми; еще доберутся ли?

В России моря нет. Во всяком случае, исторически мы – не морская страна, а степная. Море – оборкой по краям, и то – только с петровского времени. “Нелюдимо наше море” – это про которое? А, метафора… Ну вот поэтому на нем и не торгуют, и не ловят рыбу, не путешествуют, нет ни курортов, ни потаенных побережий, ни белого песка. Только “роковой его простор”, придуманный, из пальца высосанный.

Степь – другое дело. В той степи глухой умирает ямщик, и колокольчик однозвучный утомительно гремит, и “ну спасибо, ямщик, разогнал ты мою неотвязную скуку”, и “какая на сердце кручина”, и “далёко по пыльному полю”, и весь этот бесконечный, унылый, усыпляющий путь. Не буря, а “буран, барин”, и не получится “помужествовать” с бураном, глупо это, надо лечь, накрыться, переждать… А когда погибаешь в степи, то это смерть-сон: занесет снегом – и человеку становится тепло, сонно, вяло, и он уходит без борьбы. Нет, конечно, если он очень хочет жить, если он осознаёт сонную опасность, если ему есть к кому спешить, если он молодой-горячий, – то он побарахтается, пока не выбьется из сил. “Летит, летит степная кобылица и мнет ковыль”. А потом всё равно – “спалена́ моя степь, трава свалена – ни огня, ни звезды, ни пути”. Чередование буйства и засыпания – это жизнь в степи, это путь через степь, колокольчик динь-динь-динь, при том, что станция назначения неизвестна. В пути – спать и видеть сны, на остановках – буйствовать для разминки затекших ног. И снова мять ковыль – ковылять. Без классического русского “долготерпения” и “удали” такой путь не проделать.

Когда я была в Японии, поразившей меня тем, что там всё застроено и пространства совсем нет, ко мне на какой-то университетской славистской тусовке подсела монголка. Говорила она по-русски – закончила МГУ. Она сразу, как это бывает с людьми, истосковавшимися по соотечественникам, начала жаловаться на свою жизнь: муж ее – японец, сын, соответственно, по отцу тоже японец, но в душе – монгол, и ему, сыну, как и ей, тут тесно и тошно, дома давят, улицы душат. И вот этот сын берет отпуск, едет в Монголию, там лошадей берет, юрту – и кочует, кочует… Тут она заплакала, взяла меня за руки и продолжала: “Ведь у нас в Монголии сейчас модернизация… иностранный капитал пришел… Макдональдсы строят… Я боюсь: вдруг они всё застроят, а я так хочу кочевать… Скажите! Скажите, как вы думаете: мы еще будем кочевать? А? Будем кочевать?..”

Что бы вы ответили? Я не нашлась что ответить! В моем, оседлом мире есть понятие “гнать с насиженного места”, – понятие, которое в этой монгольской душе, видимо, напрочь отсутствует. Для меня “ехать” – наказание, для нее – счастье. Разыскивать свой дом каждый раз в новом месте – какой, должно быть, странный опыт… Но ведь

…странствование (сансара) существ имеет свое начало в вечности. Нельзя узнать того времени, начиная с которого блуждают и странствуют существа, погруженные в незнание, охваченные жаждою существования.

АЛЕКСАНДР ТИМОФЕЕВСКИЙ:

Монголка ваша – прелесть. Но Будда про дом больше понимает. “Странствование… имеет свое начало в вечности”. Значит, там наш дом, в начале. Не на Итаке, где каждая вещь на своем месте и осела под пылью, где всё до отвращения знакомо, где терпеливо ждет родная ненавистная Пенелопа. Иначе зачем нам дана скука, зачем нам тоска, зачем все метания куда-то рвущейся души, зачем вообще море и то, что за далью непогоды? К чему этот сон и любой вообще сон? Нет без блаженной страны никакой жизни. И никогда не было. Брось отца своего, мать свою и иди за Мной. Куда? Конечно, домой. Но где мой дом и где рассудок мой?

ТАТЬЯНА ТОЛСТАЯ:

На земле хорошо, а на небе лучше, – это вы хотите сказать? Все пути ведут туда? И земная тоска, и земные странствия, и “звуков небес заменить не могли ей скучные песни земли” – всё это про небесный, предвечный дом? Я убеждена, что это так и есть. Но вот каким этот дом перед нами предстанет? Кибиткой монгола? Серой избой? Домиком на сваях? Хаткой с мальвами? Шестью сотками дачно-огородного кооператива? А вы вспомните, что нам всем обещано – что в самом-самом конце, уже когда всё-всё выяснится, мы воскреснем во плоти; уже не в раю – ну его, – а тут, у малой шоссейки, у знакомого поворота, у калитки с синим почтовым ящиком.

И Одиссей – про это. Он как бы умер и был на том свете; он спасался от чудовищ, его соблазняли сирены, он спускался в ад, как вы помните; он жил в раю, у нимф, у богоподобных феаков, а потом его положили в волшебный корабль, и он уснул волшебным сном, “непробудным, ближайше со смертию сходным”, и наконец он воскрес во плоти, с подарками, дома. Они уже знали; еще тринадцать веков оставалось до прихода Христа, но люди знали.

И мы веруем такоже: что умрем, и воскреснем, и придем домой – а они все там, живые. И как мы могли хоть на секунду в этом усомниться?

Я червь – я Бог

ТАТЬЯНА ТОЛСТАЯ:

Проект “Дау”, как нам говорят, состоит из 700 часов экранного времени; проверить это мы с вами не можем, не в состоянии, тем более, что часть этих часов совпадают с другими, накладываются на них, – вот есть некая точка в пространстве-времени, и вот через нее, через эту точку, можно провести неограниченное количество прямых (или кривых) линий. То есть сюжетов. Историй. Фильмов. Вселенная – она очень большая, хоть и не бесконечная.

Нам с вами показали девять фильмов, нам рассказали некоторое количество легенд, предварявших и сопровождавших эти фильмы, нам подчеркнули, что в фильмах нет никаких специально выстроенных сюжетов, “оно само”, нет никаких рамок, рамки отброшены и отрицаются.

Но рамки – вот они; они в выборе этих девяти лент, они в обрамляющих легендах, они в том, что фильмы не хаотичны, но подчинены жестко выстроенному сюжету, практически одинаковому почти во всех фильмах. А никуда не денешься: режиссер, малый творец, следуя парадигме Большого Творца, всегда творит не хаос, но космос.

Нам показали полдюжины интенсивных любовных историй в искусственной, искаженной двойным временем обстановке. Может, с этого и начать?

АЛЕКСАНДР ТИМОФЕЕВСКИЙ:

Давайте сначала перечислим эти девять фильмов, а, перечислив, назовем – иначе как? – хотя названий у них нет, и это для проекта принципиально, название ведь тоже – рамка. Но и разговор любой – рамка, и как в нем передвигаться, ничего не обозначая, никуда не ступая? – так можно только стоять на месте.

Вот мы посмотрели девять фильмов, хорошие и очень хорошие, это надо сразу сказать потому, что “Дау” до сих пор обсуждают как намеренный долгострой и распил бабла, но после виденных нами картин разговоры эти – мусор: дай бог всем научиться пилить бабло с такими художественными последствиями.

Итак, первым нам показали фильм – назовем его, по именам главных героев, “Лосев, Даша” – вводный в тот мир, про которые все 700 часов. Потом был фильм “Катя, Таня”, о возлюбленной Дау и о возлюбленной этой возлюбленной. Во второй день мы смотрели трилогию о Норе, жене Дау, – “Нора, мать”, “Нора, Мария” и “Нора, Денис”. В третий – были “Саша, Валера” и “Никита, Таня”. И в четвертый, самый длинный день, нам показали фильм про двух буфетчиц “Наташа, Оля” и шестичасовый финал, назовем его “Финал”.

Все девять фильмов на самом деле “про любовь”; все, кроме, может быть, “Финала” – он про ненависть и творимые ею разрушения, но ведь ненависть тоже вид любви, про что и снят “Финал”, в частности. Девять фильмов – очень рукотворные, выстроенные, сделанные схожим образом, с перекликающимися конструкциями, к тому же они связаны между собой, как внешним сюжетом, общим временем и местом действия, так и внутренним – про любовь, даже там, где ее формально нет.

Но про все девять фильмов нам говорят, что они сами собой сложились, потому что сложилось вдохновляющее их пространство, которое воспроизвело шарашку, закрытый советский институт сороковых – шестидесятых годов, и в нем 400 человек ученых, богемы, церберов и обслуживающего персонала за несколько лет прожили несколько советских десятилетий, такое шоу “За стеклом”, но для интеллектуалов – шоу про вчера, даже про позавчера, но разворачивающееся сегодня.

Пространство, стилизующее жизнь полувековой и более того давности, всё равно будет современным, созданным сейчас, и люди, его населившие, – всамделишные ученые с нынешними научными задачами и озарениями и всамделишные церберы, кагэбэшники, лагерные охранники, идейные бандиты, а также рабочие, дворники и буфетчицы, играя себя в предложенных обстоятельствах, всё равно остаются, прежде всего, собою.

Хржановский это понимает, и к буквальной стилизации не только не стремится, он ее сторонится: и в дизайне, и в диалогах, и в отношениях героев, и просто в темах для научных дискуссий, которыми полны его фильмы, везде и всюду шагает XXI век. Широко шагает. Он прямо заявлен, он полноценный герой. Стилизованного музейного прошлого больше всего в тряпочках, не в каждой подряд, кстати, не в занавеске, присутствующей едва ли не во всех фильмах и иногда исполненной нарочитого анахронизма, а именно в одежде, особенно, в женском нижнем белье, с его громоздким устройством, утомительными подробностями, – но в их страстном и пристрастном разглядывании изумленный сегодняшний глаз едва ли не важнее того, на что он смотрит. Сквозной обобщенный герой всех фильмов – наш костюмированный современник.

Тут прошлое на стыке с настоящим и вымысел на стыке с реальностью образуются сами собой. И третий стык я бы хотел отметить сразу – законченного и бесконечного: ни одна из историй не имеет ни названия, ни начала-середины-конца, никакой цельности, даже разрушенной, всё обрывочно или, наоборот, длинно, топчется на месте, ходит по кругу, старательно избегая композиционной гармонии, которую другой автор жаждет обрести. Конечно, это тщательно соблюдаемая неряшливость. Всё здесь как бы случайно, наугад выхватывается из безразмерных 700 часов, которые образцово конкретны, как любое числительное, но и образцово абстрактны, как метафора бесконечности. Есть такой космос, называемый “Дау”, и его не просто постичь. 700 часов – фикция, познать которую почти невозможно, но никто не запрещает погружаться в нее постоянно.

Конечно, “Дау” – машина времени, переносящая в прошлое. Когда я сказал об этом режиссеру, он сразу уточнил: переносящая в ад. Как старый антисоветчик, охотно соглашусь, да и все приметы ада налицо. В фильме “Лосев, Даша” есть выразительная сцена, когда Лосева допрашивают кагэбешники. Лосев – ученый, согласившийся участвовать в проекте, живущий в декорации, отлично понимающий, что идут съемки, и, хотя допрашивают его, в самом деле, работники органов, профессионалы и мастера, Лосев видит камеру, по крайней мере, камера видит его: это притворство, кино, игра, но дрожит он по-настоящему, он, действительно, напуган. Игра в ад, которая пугает, как ад, тут есть, над чем думать, но сейчас зафиксируем сам ад: он несомненен.

Однако, чем глубже мы погружаемся в “Дау”, тем сомнительней становится это определение. Нет, кагэбешники по-прежнему мастерят, и вполне виртуозно, и допрашивают, и пытают, и по ночам врываются, и наводят смертельный ужас, ровный, с тусклым сиянием, как мастикой паркет натирают, – но ад всё равно залит райским светом. И дело не только в том, что советская власть прекрасно обустроила быт своих ученых; Дау живет в огромной двухэтажной квартире, столь же комфортной, сколь и красивой, с впечатляющей лестницей, с торшерами и столами в радикальном вкусе ар деко, дивные вещи, от которых я бы не отказался. Но дело не только в быте. В шарашке царит золотая осень крепостного права, воспетая Георгием Ивановым.

Шарашка эта – про благодать рабства, в которой нет ни свободы, ни ответственности, ни выбора: все три огурца из одного огорода, а он полностью выкорчеван. Партия и КГБ, избавив ученых от свободы, а значит, от выбора и ответственности, окружили их, как крепостных крестьян, репрессивной отеческой заботой; так заведено в шарашке. Каждого в любой момент могут отправить на тот свет – но, пока они на этом, проблем не существует. Ну, их бьют иногда, – но это потому, что любят. Ад всё больше смахивает на рай.

“Финал”, в котором разрушают институт и убивают всех его обитателей, всех вообще, кроме свиней, – конечно, про уничтоженный рай, тот, что казался адом. Рай/ад – важнейший стык в “Дау”, уже не про устройство проекта, а про его содержание.

ТАТЬЯНА ТОЛСТАЯ:

В фильме вас могут если не убить, то, по крайней мере, сделать жизнь настолько невыносимой, что вы сами захотите покончить с собой, – правилами проекта это предусмотрено; в любой момент замученный участник проекта может сказать: всё, стоп! Я больше так не могу! Но после этого он покидает проект навсегда, такова цена отказа. “На твой безумный мир ответ один: отказ”. И это тоже как в реальной жизни: ты всегда можешь покончить с собой и прекратить мучения. Это существование закончится и, может быть, начнется какое-то другое. Но в фильме, говорят нам, никто ни разу этой опцией не воспользовался. То есть участники покидали этот мир, но по другим причинам.

Хотя участников фильма, в отличие от нас, людей, не пугала гамлетовская неопределенность: что же за гранью? Известно что: конец игры, конец шарашки с ее плохим бельем и вездесущими кагэбешниками, конец тусклым коридорам и коммунальному существованию, возврат в неопасный, никем не расписанный, неигровой мир, в котором ты, в общем-то, никому не нужен, потому что, наверно, Бога нет. И камера, око божье, за тобой следить уже не будет.

А в проекте “Дау” есть Бог, он воздвиг огромную декорацию, запер тебя в клетку существования, выдал тебе правила: сюда ходи, сюда не ходи, терпи, надейся, жди ночных гостей, вот тебе здешняя таблица умножения, вот тебе здешняя таблица Менделеева, а в остальном у тебя полная свобода выбора: можешь рассуждать о создании Вселенной на своих увлекательных семинарах в душных помещениях без окон, можешь предсказывать грядущие катастрофы, можешь подвергать сомнению само существование Творца, то есть Ильи Андреевича Хржановского, можешь вопрошать о его планах и намерениях, хулить его и недоумевать относительно того, где он взял ресурсы для поддержания “Дау” и как у него тут обстоит с пространственно-временным континуумом. А если его не видно, то и пусть: космонавты тоже летали, Бога не видели. А диавол – вот он: сидит в “первом отделе” (тоже без окон, душно, жарко, как в известной пьесе Сартра, так что он непрерывно обтирается платком; ад тут не ледяной, дантовский, но классический, с пламенем где-то тут рядом). Сидит он в первом отделе, и ты придешь к нему, и продашь душу без всякой для себя выгоды, и никто не уйдет не униженным и не раздавленным.

Да, ты сам согласился, сам подписал бумаги. “Хочешь родиться в этот мир с его непредсказуемыми горестями?” – “Ей, Боже, хочу!”

(Тут я сделаю маленькое, почти не идущее к делу отступление. Главного злодея играет настоящий подполковник, “ветеран органов внутренних дел”, автор книги про тюрьму “Не зарекайся”, вполне себе пыточных дел мастер по фамилии Ажиппо. Единственная ассоциация у меня с этой редкой фамилией – “Аджип”, итальянская нефтяная компания. Может быть, вы видели на заправках ее логотип: на желтом фоне – черный шестиногий огнедышащий зверь, обернувшийся через плечо. Безусловно, случайное совпадение, уж это-то точно. Но так шутит “некто, от меня сокрытый, кто может всё. И речи прекрати”. Имя палача совпадает с именем адской собаки.)

Всё время, пока я смотрела фильмы, у меня в голове всё настойчивее и прилипчивее звучала известная песенка Хвостенко-Волохонского:

А ну-ка, приятель, снимай штаны,

Шляпу скорей долой,

Нынче одежды тебе не нужны —

Ты ведь поешь со мной.

Больше одежды тебе не нужны —

Лучше споем со мной.

А ну-ка, дружок, расстегни пиджак,

Вынь из него жилет,

Вынь из штанины кальсон наждак

И воротник-манжет.

Стоит пример тебе взять с моржа

И обнажить скелет.

А ну-ка взгляни на себя теперь —

Видишь стоишь хорош!

Сбрей поскорей с себя пух и перь,

Сдерни остатки кож.

Помнишь, как мамонт античный зверь

Тоже ходил без кож.

Ныне же праздный его костяк

Бьет в барабан-бидон,

Вот и остался тебе пустяк —

Сделай, как делал он.

Пусть твои кости скелета гремят,

Череп гудит в тромбон.

Каменный пуп одолеет стыд

С низом плясать гавот,

В пляске веселой забудешь ты

Печень, язык, живот.

В пляске безумной полюбишь ты

Музы моей полет. <…>

АЛЕКСАНДР ТИМОФЕЕВСКИЙ:

Да, каменный пуп одолеет стыд, с низом плясать гавот. Вот один из шедевров, “Саша, Валера”, про жизнь низа, подвала в буквальном смысле слова – дворников, поваров, буфетчиц, старухи-уборщицы, про их гулянку, затяжную, с блевотиной и рукопашной, такая панорама народной жизни, в нидерландском вкусе, с персонажами прямо из Брейгеля, за которыми этой осенью московская интеллигенция ездила в Вену. Царевна-лебедь, помнится, недоумевала: зачем далеко? Ведь Брейгель – главный русский художник, и героями его полна русская жизнь, та, что отразилась в “Саше, Валере”.

Из тамошней панорамы типажей постепенно вычленяются Саша 24 лет и Валера, который вдвое старше. Это натуральные бомжи, взятые в проект “Дау” на роли дворников. Саша брутально пристает к Валере, но на самом деле это Валера его соблазняет под аккомпанемент почти безостановочного мата и с передышкой на мордобой. Первая часть “Саши, Валеры” – многофигурная пьянка-драка; вторая – она же, но лирическая, на двоих; третья – секс: Саша трахает Валеру; четвертая – молитва: Валера, сидя на унитазе, разговаривает с Богом. Рядом с толчком на стене дымоход с задвижкой, и, если ее отодвинуть, Валерина молитва пойдет к Господу прямо по трубе.

Когда происходит действие? В институте “Дау” – конец пятидесятых, эхо хрущевского коммунизма то и дело отдается в разговорах. Но сама страсть Саши и Валеры, в которой ни один из них не видит ничего экстраординарного, – ни греха, ни болезни, ни преступления, такой вариант нормы, это шестьдесят лет назад не все доктора наук понимали, а про дворников и говорить нелепо, это сугубо из наших дней, стык прошлого и настоящего тут нагляден. Именно он создает объем, в котором брейгелевская поэтика оказывается уместной: обобщенное время, народ, то ли из XX-го, то ли из XXI-го, то ли из XVI века, без приблизительного в своей точности духа эпохи, Русь, вывернутая наизнанку, зато с мифологической поступью. Такое выдерживает любой замах.

Что здесь от выдумки, а что от импровизации? Нам говорят: выдумки нет вообще, сымпровизированы все реплики, каждое действие. Честно говоря, в это крайне трудно поверить. Разве что старуха-уборщица, смертельно напившаяся, которая блюет в любезно подставленное ей ведро, наверное, импровизировала. А остальное? Выдумана, разумеется, вся структура, соединения, переходы от народной многофигурности к приватному общению двух, от скандалов с драками к любовному соитию, которое становится развязкой, как молитва – эпилогом.

Если всё – импровизация, то соитие – тоже. Значит, его могло не быть, а чем же в любовной истории должны разрешиться кровавые разборки? – только страстными объятиями. А чем разрешаются объятия? – молитвой, конечно: всякое животное после соития печально. Это понятные художественные ходы, сочиненные, неужто жизнь так ловко притворилась искусством? И потом, даже если Валера сам молился в нужнике, финалом это поставил режиссер. Дымоход с задвижкой, наверное, имелся в сортирной стене, но микрофоном к Богу он стал при звуках молитвы, и это соединение не Валера придумал.

А сама коллизия, в которой шумно домогающийся любовник на самом деле является соблазняемым, а не насильником, но совсем не понимает этого, коллизия, последовательно проведенная через всю историю, – кем и как она могла быть сымпровизирована? Такое пишут в сценариях, часто без толку: даже умелые актеры могут не справиться, – но как это сыграют импровизирующие бомжи в присутствии постороннего дядьки с камерой? Нет у меня ответа на этот вопрос. Приходится предположить, что за Сашей, Валерой, как и за другими участниками проекта, сначала долго наблюдали, потом вытащили из их отношений сюжет, додумали его, согласовали роли с каждым по отдельности, чтоб не смущать партнера, и предложили совместно вышивать по канве, уж как выйдет. Как оно вышло, всё равно не понимаю, но вышло отменно, и от этого – ощущение дикой подлинности, которое делает выдумку пленительной.

Но самый острый стык в этой новелле – между законченностью и бесконечностью. Всё время кажется, что “Сашу, Валеру” можно подсократить, и сильно: тут подрезать, здесь убрать, ведь есть же очевидные повторы – те же скандалы с драками, идущие по третьему, по пятому кругу. Зачем? Но именно эти повторы ценны. Чем больше навалено говна, тем ярче светит в нем золото. Безостановочный мат обрывается вздохом, робким, исполненным надежды. Если бы мата было меньше – ни робости, ни надежды мы бы не почувствовали. Они бы проскочили незамеченными. Лаконичная законченность и соразмерность частей загубили бы всё дело. Кость должна застревать в горле. Нужно трудное усилие, чтобы запомнить робость, без которой нет истории, – ведь “Саша, Валера” про нежную душу, про грязь, про чистую любовь, про животное нутро, звериный рык, про высокий строй, про агрессию бессмысленную и беспощадную, про застенчивость, про ужасного и прекрасного простого человека. А он всегда на главном русском стыке – мата и молитвы.

ТАТЬЯНА ТОЛСТАЯ:

“Саша, Валера” и мне кажется одним из лучших фильмов этого проекта из нами виденных. Я очень хорошо представляю себе, какое возмущение и гнев вызвал бы показ этого шедевра на обычном киносеансе, сколько нежных, культурных, хорошо развитых душ, глаз, ушей оскорбил бы фильм. И ведь мы с вами знаем множество произведений, где мат, например, звучит ради мата, ради интеллигентского удовольствия от собственной смелости: а вот я скажу плохое слово, не боюсь! Даже виртуозы – Юз Алешковский, Сорокин – это интеллигенты, забывшие снять шляпу и галстук перед тем, как отправиться в народ, в лес по грибы. Поэтому, как правило, мат в книге, мат с экрана – это выбор культурного человека, ведь и книга, и экран – в руках культурного сообщества.

А тут никакого выбора нет. Тут нет вариантов, нет другого языка. Тут персонажи искренне, от всего сердца говорят и кричат на родном матерном, на том, в общем-то, загадочном наречии, которое представляется человеку, сделавшему хоть один шаг в сторону культуры, грязью, говном, нерасчлененным рыком, ловким фокусом, позволяющим описать весь мир, все предметы в нем, все действия и всю иерархию мироустройства с помощью трех-четырех корней, их производных и их синонимов.

Я даже скажу лингвистическую ересь: а что, если мат – это не редукция, а первичный, первобытный язык общения хомо сапиенса, и только позже из него развивается богатый язык чувств, общения и коммуникации: рука, палка, банан, тигр, люблю, бежим?

Саша и Валера ютятся на нижнем уровне бытия: в подвалах без окон; они пьют, блюют и елозят на шконках, на матрасах, с которых всё время сползает простыня, но это им всё равно. Зассанные и заблеванные, дышащие перегаром, они поначалу так отвратительны, что, кажется, палочкой к ним прикоснуться и то было бы противно. И этот монотонный матерный рев: злоба? нет; страсть? может быть; просьба заметить, полюбить? – похоже, что так.

А к концу фильма, когда Валера молится на толчке, когда он делится с Господом своими печалями и надеждами, когда рассказывает Ему, всезнающему, о том, что он когда-то любил одну женщину в Пятигорске, правда, хорошую, – к этому моменту вся грязь, вся плоть и адамова глина отступает, исчезает; остается, как всегда, только одинокий сын, припадающий к коленам отца: папа, папа, прими меня, пойми меня, прости меня!

И если этого сценария никто не написал, то очень плохо, что не написал. А вот бомж, получается, написал. Рука об руку с Хржановским, разумеется.

Про Нору с вами мы сейчас поговорим, но прежде, чем это сделать, я хочу поговорить о фильме “Никита, Таня”, – он задел меня больше, сильнее, чем “Нора, мать” – сложный психологический танец двух женщин, скорее любящих, чем ненавидящих друг друга, и чем “Нора, Денис” – об инцесте.

“Никита, Таня” – муж и жена, умные, спокойные, очень сбалансированные, интеллигентные, с хорошей речью, никогда не повышающие голоса, хотя есть отчего повысить. Не вцепляющиеся друг другу в волосы, хотя есть отчего вцепиться. У них двое чудесных детей – мальчик лет десяти и девочка лет трех.

Никита и Таня гуляют – взявшись за руки, они ходят по кругу, вернее, по квадрату, – это я оговорилась, вспомнив фильм “В круге первом”, но так тут и оставлю, квадрат-то адов, круг тем более.

Они гуляют, дышат воздухом в этой малой вселенной, в этом замкнутом пространстве, открытом только внутри и загороженном стеною извне. Впрочем, реальный Никита Некрасов в Большом Мире и в самом деле занимается проблемами возникновения и существования Вселенной: он математик и вообще академик. Вот они гуляют по этой маленькой модели мира большого, держась за руки, как какие-то парные частицы. Никита – темно-рыжий, жена его тоже рыжеватая блондинка, нежная, белокожая. Разумная. В очках.

Никита заводит разговор издалека, и жена сначала не видит, куда этот разговор ведет, но муж решил сказать, и он скажет: “Я понял, что я могу влюбиться”.

И они еще несколько метров, на автомате, идут вдвоем по заснеженному двору, по кругу – не убежать же никуда – и держатся за руки, но удар нанесен, и Таня уже иначе держится за его руку, рука ее словно похолодела, между ними уже пролегло отчуждение.

(А камера, помним мы, пятится перед ними, всё фиксируя, и брак их рухнул и разбился вот сейчас, перед камерой.)

Они дома, они пьют чай и едят какой-то большой и ненужный торт, они говорят о том, что произошло. Никита хотел бы вот как устроиться: поскольку он любит Таню и детей, он не хотел бы уходить из семьи. Но он хотел бы снять тут по соседству дом или квартиру, поселить туда девушку, которую он полюбил (вроде бы, как он говорит, без взаимности, но это лукавство) и ходить туда, к этой девушке, скажем, два дня в неделю. Давай так сделаем?

Нет, мы так не сделаем! Но почему же? Разве от Тани убудет? А ему, Никите, это было бы удобно и приятно. Нет! Таня пытается объяснить: это совершенно невозможно. Немыслимо. Она так не может. С ним, таким, она не может жить на этих условиях. Тогда лучше разрыв, хоть это ей и больно будет. Нет, Никита не хочет никакого разрыва. Он просто хочет ходить в соседний дом – а денег у него на всех хватит – и там трахать эту другую девушку.

Никита спокоен, разумен и настойчив. Он сдирает с Тани кожу не рывком, а постепенно. Вот они лежат в кровати, на разных ее краях, и продолжают этот ужасный разговор. Голос Тани дрожит, но она – разумная, интеллигентная женщина, в очках. Она не будет устраивать базар. Она всё понимает, правда, понимает. Она просто не хочет.

Мы потом увидим эту девушку, тоже рыжую, белокожую, нежную и интеллигентную, просто моложе Тани: такой типаж Никите нравится, это как бы его женская ипостась, его собственная тень, мелькнувшая в зеркале. Девушка тоже не хочет этого противоестественного менаж а труа, она хочет Никиту целиком, и любви его, и верности она хочет, и хочет быть единственной. Но у Никиты – любимая жена и любимые дети. Он от них не откажется.

(Из дальнейших разговоров мы понимаем, что так уже было раньше, и супруги остались вместе, потому что жена тогда была беременна чудесной маленькой девочкой, которую они теперь оба любят: еще одна цепь, которую разорвать нельзя.)

Вот такой круг ада, уж не знаю, какой по дантовскому счету: прелюбодеяние? обман доверившегося? вот такая моральная пытка, происходящая здесь и сейчас, в XXI веке и одновременно в шестидесятые годы ХХ века. Бедная Таня. Ее мучает не страшный палач Ажиппо – а самый родной человек, и не вырваться, и не убежать, и ничего не решить, и ни деньги никакие не помогут, ни возвращение в большой мир людей не спасет, ты заперт в квадрате во веки веков, и при чем тут проект “Дау”.

Этот замечательный фильм ближе всего подводит к портрету семейного ада настоящего Дау, того, который описан Корой Ландау в ее мемуарах, легших, кстати, в основу проекта Хржановского. Настоящий Дау, как нам известно из мемуаров и как подтверждают тогдашние коллеги ученого, примерно так и поступал: просил Кору застелить постель чистым бельем и уйти из дому, потому что он хочет привести девушку.

Это же не измена, которую скрывают, до поры до времени успешно, это не перемена выбора, это не новый этап в жизни: любовь закончена, расходимся! – нет, это удушье, это заключение, это здесь и сейчас, это всегда. Это словно бы про любовь, а на самом деле про тюрьму. Без окон.

АЛЕКСАНДР ТИМОФЕЕВСКИЙ:

Любовь как тюрьма – это версия “Никиты, Тани”; есть и другие, но мы не сможем все обсудить. Пишущие про “Дау” сталкиваются с той же проблемой, что и смотрящие. Нельзя объять необъятное, завещал Козьма Прутков, – кажется, он имел в виду “Дау”. Фильмов так много, что говорить надо о проекте, о том, как он устроен, иначе мы утонем в частностях, чего больше всего хочется после просмотра, уж больно эти частности увлекательны. Но – мимо, читатель! Однако есть два фильма – “Нора, мать” и “Нора, Денис”, – про которые сам бог велел поговорить, и потому, что они очень качественные, и потому, что в каком-то смысле про искусство.

“Нора, мать” и “Нора, Денис” – две части, первая и последняя, трилогии о Норе, жене Дау, которую отлично играет единственная в проекте профессиональная актриса Радмила Щеголева. Напоминаю: все названия условные, составленные по именам главных героев. Есть еще “Нора, Мария”, она посередине, про греческую возлюбленную Дау, которую он приводит в дом, где живет с женой. Благородная возлюбленная – дивной красоты; в фильме замечательно сделан конфликт туалетов, ее строгих платьев глубокого синего и темно-рубинового цвета – и веселеньких, в цветочек, колхозных нарядов Норы. Очень напряженная диалектика, но фильмы “Нора, мать” и “Нора, Денис” – глубже.

“Нора, мать” – про взаимоотношения матери и дочери, полные любви и ненависти, где и эти чувства, и всё, что между ними, проиграны по кругу, с набором скелетов, сообща вываленных из шкафа, измен, предательств, проклятий, рыданий, прощений и прощаний. Сдобные губы бантиком превращаются в фальшивый “che-е-ese”, в сухую беспощадную нитку, в зубастую пасть, в изуродованный криком рот. И всё это растет из быта, из социума, из тягот прожитой жизни. Такие трифоновские тетки шестидесятых, сразу узнаваемые, полуинтеллигентные, с перманентом, в эмоциональных обстоятельствах “Осенней сонаты” Бергмана.

“Нора, Денис” – про мать, пытающуюся сохранить связь с сыном, наладив с ним сексуальную близость, про общность родственного и эротического, про материнскую страсть, многообразно чувственную, про бесконечность любви. Денис – ребенок-переросток, беззащитно инфантильный, большое двадцатилетнее дитя. И матери надо его уберечь от взрослых разумных, а значит, безумных людей, составляющих институт Дау, спасти от жизни с ее бессчетными угрозами, буквально вернуть в лоно, где будет ему оберег. Соитие Норы и Дениса – про двух, которые против всех, потому что все против двух, про свою мораль, семейную, в конечном счете. Но это инцест, традиционно порицаемый обществом, всегда и всеми считавшийся аморальным. Пожалуй, тут самый драматический стык проекта.

Параллельно с сюжетом мать – сын развивается сюжет прислуга – барчук. Домработница Норы пытается сделать с Денисом то же самое, что делает Нора, однако задача ее прозаичнее: она хочет замуж, чтобы стать барыней, а не прислугой. Квартира большая, но хоженая, и Нора с домработницей пересекаются у ложа, на котором можно обрести Дениса, одна еще не одета, другая уже раздевается, и ни тени ревности, никакого соперничества, каждая деловито решает свою задачу, пространство общее, миры раздельные, мир Марфы и мир Марии, одна воздает кесарево, другая – Богово.

“Нора, мать” и “Нора, Денис” – “хорошо сделанные фильмы”; я сейчас не про качество, а про формат, про изощренно разыгранную экзистенциальную драму, каммершпиле пятидесятых – семидесятых годов. Всё камерно, всё очень психологично, всё бесконечно пессимистично, даже полностью безысходно, с открывающимися пороками-безднами человеческой природы, как правило, с единством места, времени и действия, но в принципе это не обязательно, а обязательна продуманность всех слагаемых – режиссуры, сценария, изобразительности, актерской игры, каждого слова, любого кадра. Такая выверенная экзистенциальная драма и составила славу европейского кино пятидесятых – семидесятых годов, лучшего своего времени.

Действие фильмов “Нора, мать” и “Нора, Денис” происходит в шестидесятые годы, и связь с каммершпиле той эпохи тут очевидна. “Нора, мать” заставляет вспомнить “Осеннюю сонату” Бергмана, “Нора, Денис” – “Гибель богов” Висконти, что будет, кстати, не точно: и там и там инцест, конечно, соитие матери с сыном, но “Гибель богов” – елизаветинская трагедия, а не каммершпиле. “Нора, Денис” – скорее, экзистенциальная драма во вкусе Бунюэля, ближе всего, мне кажется, тут “Тристана”, или во вкусе Фассбиндера, “Китайской рулетки” и “Горьких слез Петры фон Кант”, которые полтора часа крутятся вокруг картины Пуссена, ставшей обоями, как фильмы Дау крутятся вокруг общей в них занавески. Кстати, Дау снимал (и прекрасно снял) оператор Юрген Юргес, много работавший с Фассбиндером.

Бергман, Бунюэль или Фассбиндер – вообще-то всё равно, ведь “хорошо сделанный фильм” полностью опрокинут Хржановским: он, прежде всего, не сделан. Нет никакой продуманности, ни одного отобранного слагаемого – ни сценария, ни тщательно написанных диалогов, ни написанных нетщательно, как бог на душу положит, ни актеров, которые бы их учили, ничего выдуманного, подготовленного заранее, – а есть импровизация, оммаж искусству пятидесятых – семидесятых годов, созданный самыми чуждыми ему средствами. И эта чуждость тут буквально во всём; хотя бы в том, как трахаются.

Поговорим о сексе, это важное слагаемое у Хржановского. И пора как-то облегчить наш разговор, поэтому предамся-ка я мемуарам. Дело было в 1995 году, уже почти четверть века назад, снимался я тогда в фильме Учителя “Мания Жизели”, первый и последний раз в жизни играл в кино, и не какого-то там дурака, а что-то вроде Дягилева; роль была, правда, на минуту, но отнесся я к ней со всей своей вечностью, приходил на съемочную площадку, когда там снимались другие эпизоды, чтобы проникнуться атмосферой, почувствовать дух, вырастить зерно, и как-то попал на постельную сцену Сидихина и Тюниной. Сцена была томная и по тогдашним временам откровенная, музыка журчала, занавеска развевалась, голая жопа Сидихина мерно двигалась в такт; я уже проникся атмосферой, почувствовал дух, стал растить зерно, – и вдруг раздался истошный крик. “Слышите, это безобразие! Это ни в какие ворота!! Это просто не профессионально!!!”, – возмущалась Тюнина, и явно не по роли. Что за безобразие, куда ворота, почему не профессионально? – пытались понять вокруг. Тюнина смущенно молчала, потом не выдержала и трагически произнесла, как самый страшный приговор: “У него встал”.

Артистка была права. Собственно, это всегда считалось главным отличием кино от порнографии. В кино – всё понарошку, всё имитация; в порнографии, как в жизни, пиписьки должны стоять крепко. Везде в “Дау” их крепость наглядна, в любом тамошнем сексе, кроме лесбийского, и в “Норе, Денисе” с пиписьками всё в порядке. Ладно, у Дениса пиписька стоит, и у Тесака, разумеется, тоже – он, кстати, главный герой “Финала”, – так Тесак еще к тому же и кончает прямо в кадре, причем не раз, что тоже академический признак порнографии. Но именно по сцене с Тесаком видно, что это никакая не порнография – по крайней мере, здесь присутствует чисто художественная задача, от порнографии далекая.

Тесак в “Финале” трахает буфетчицу, стоит абсолютно голый, нагнув ее, и планомерно работает бедрами, долго, очень долго, тупо так, без всякой изобретательности, зато очень энергично, как вдохновенный механизатор, бьет в одну точку, сладострастно уничтожая возлюбленную. В конце картины, когда Тесак со товарищи разгромит институт, всё разобьет, всех зарежет, включая буфетчицу, – станет понятно, что сцена секса была прологом, развернутой метафорой того истребления, которое случилось. Ну, и какая это, прости господи, порнография? – она про то, чтобы снять штаны и подрочить, а не про художественное изъяснение смыслов.

Прошлое или настоящее, выдумка или реальность, обдуманное или импровизированное, законченное или открытое, порнография или метафора, – в проекте “Дау” все эти понятия взаимозаменяемы и пограничны. А значит, сами границы подвижны и нуждаются в постоянном пересмотре.

Но коли зашла речь о “Финале”, скажу еще вот о чем. В финале “Финала” как раз одна выдумка и ничего кроме. Партия решила уничтожить институт и всех его обитателей, поручив это главному местному кагэбешнику, который передоверил дело Тесаку, а уж тот его осуществил вместе с командой. Это всё, разумеется, сценарий, кино, иллюзион, и импровизацией тут, слава небесам, не пахнет, обошлось без подлинности. Но сам Тесак – абсолютно реальный, это известный бандит, как раз совсем недавно, в декабре 2018 года, осужденный на 10 лет. Как и другие, он играет себя – карикатурного националиста, что проявляется в “Финале” не раз, и вполне настырно. Выходит, что национализм всему голова, что именно он загубил мир “Дау”, а это исторически не очень: в 1968 году национализма в СССР и в помине не было, это страхи и мании 2010 года, когда создавался проект. Но еще хуже, что это совсем не очень по метафоре, от чего пострадала концовка, когда по пустому институту, в котором не осталось ни людей, ни вещей, всё разгромлено, бродят забытые свиньи – образ наступившего варварства. А оно осталось без варваров, это устроивших. Непонятно чего ради, они получили идеологический статус: зло сузилось и стало неоправданно конкретным. Оно многообразнее и не имеет выраженного источника – это была ваша мысль после просмотра. Я ее запомнил, а вы?

ТАТЬЯНА ТОЛСТАЯ:

Конечно. И сейчас скажу об этом, но сначала скажу вообще про концовку и зайду издалека, терпите.

Сколько бы ни говорил режиссер о том, что рамки его не интересуют, не волнуют, не колышат и так далее, и что он мыслит совсем поперек всяческих рамок (а мы, как вы помните, приставали к нему с этим вопросом, и он открещивался от рамок как-то подозрительно резко), так вот, сколько ты рамок ни отрицай, но всех нас, все дела наши, все тексты и фильмы наши, все жизни наши когда-нибудь накроет одной большой рамкой: придет конец.

Конец – это неотменяемая часть рамки. Начало может теряться в тумане, но конец однозначен и непреложен. Он наступит. Можно спорить о том, что́ было раньше, курица или яйцо, и уйти куда-то в хвощи и философию, но про конец всё гораздо нагляднее. Вот вам омлет, и вот вам куриный бульончик.

Проект “Дау” надо же как-то заканчивать. Надо завязывать узел или, наоборот, разрубить завязанный узел, хотя бы и тесаком, или Тесаком. Тесак (Марцинкевич) – бандит, ребята его – убийцы, Тесак объявил себя националистом и желает истреблять людей (на крайняк – культурку), – но причем тут национализм, вещь, в зависимости от носителя, либо очень грубая, либо очень тонкая? В тонкой части национализма – любовь к родной культуре, родному мелосу, к сладостным звукам родной речи, к поэзии, к пейзажу, кухне, запахам, этим травам, этим цветам. Ромашки, ромашки, а не кокосы эти ваши проклятые!.. В грубой части – измерение черепов, ненависть к брюнетам или, реже, блондинам, выкорчевывание чужих наречий и всё такое.

В конечном счете, это либо любовь, либо ненависть, но сам по себе национализм не равен злу; вот в 1917 году зло пришло в Россию в форме самого что ни на есть интернационализма, а могло прийти в какой-то другой форме. В некоторых странах оно является в облике религиозных войн. Интернационализм ленинского разлива так же ненавидел культуру, как и Тесак со товарищи, и довольно успешно ее изничтожил. Да и Тесак – не националист (мало ли как он себя называет), он – вандал, неоварвар и психопат. На националиста ему еще учиться и учиться.

Нет, зло не сводится к “национализму”, – это пугалка для интеллигентов, это поствоенная травма. Что есть зло, где его корни, его суть, его сердцевина, – большой вопрос, и многие традиционно предпочитают делегировать эти вопросы теологии. Постулируется дьявол. Мы с вами тоже ведь тут поминали ад, дьявола и приспешников его. Кагэбешники в жизни и в проекте “Дау” – отчетливое и огромное зло, но разве они националисты? – нет, конечно.

За два дня до просмотра фильмов “Дау” я была в Амстердаме – не поверите – на конференции, посвященной вопросам борьбы Добра со Злом. Конференция была международная и межконфессиональная, одним из участников круглого стола был крупный чин из ЦРУ, – можно сказать, тамошний Ажиппо, сладкий, добрый и “открытый”, – совершеннейший кот из “Сказки о глупом мышонке”; зло любит такую конфетную обертку. Была дама, от которой люди немножко шарахались: ее бизнес (она-то называла его философией и “трансгуманизмом”) заключался в замораживании людей на десятки лет, пока наука не изобретет лекарства от смертельных болезней. Участникам конференции было, в частности, интересно: а что, если хозяйка обанкротится, – что станет с замороженными? – ответа мы не получили, дама устроила истерику, и мы поняли, что тут неадекват; но в морозилке у нее, в Аризоне, и правда народ лежит. По 40 000 долларов штучка.

Каждый из участников круглого стола был на стороне Добра, понимаете? Я ждала: когда же подерутся? Дождалась: одна немецкая участница рассказала, что сейчас нам (европейцам, в смысле) необходим новый Крестовый поход, так как христианству грозит опасность: по-на-е-ха-ли. Рядом со мной сидел сириец; он закричал: я понаехал?! это я понаехал?! Он чуть не плакал. Он чудом спасся от химической атаки, выполз из кучи трупов. Там людей травили зарином. Там дети, сожженные заживо. А дама эта кивала головой: да, вы понаехали. Мы в опасности.

Мне нравится формулировка Григория Померанца: “Дьявол начинается с пены на губах ангела, вступившего в бой за святое правое дело. Всё превращается в прах – и люди, и системы. Но вечен дух ненависти в борьбе за правое дело. И благодаря ему зло на Земле не имеет конца”.

Вот так, сделав круг, я снова возвращаюсь к вопросу о конце. “Зло не имеет конца”, но проект должен же иметь конец. И конец этого последнего фильма – там Тесак по заданию Ажиппо (а тому пришел приказ “сверху”) всех убивает топором, – как-то не увязывается ни с метафорикой фильмов, ни с внутренней логикой происходящего, ни с какой бы то ни было реальностью. В реальности, вообще говоря, шарашки распустили, и все разошлись по домам. Это же не зло? Напротив, зло разжало свои когти.

В этом последнем фильме задумано показать развал, расшатывание привычных устоев, показать новые, относительно свободные времена. Вечерние встречи ученых перерастают в попойки, пляски на столе, в бессмысленное битье посуды. Приезжает новое поколение: оно танцует твист во дворе, в охраняемом периметре, оно не очень боится Ажиппо и его контору, оно даже дерзит и, видно, не подчиняется правилам игры, предписанным режиссером. Оно выламывается из той рамки, которой якобы нет! Ни Бога не боятся, ни дьявола. И играют плохо. Вся конструкция идет вразнос.

Но не только мир “верхних” разваливается на части: мир “нижних” тоже трещит по швам, “Нижние” тоже пьют и пляшут, и работать не хотят, и жаркое не поджарено, и обед не готов, и заведующая буфетом срывает голос, крича на пьяных поваров. Ребятам надо есть, где еда? А хер его знает, где еда. Разгром буфета, разгром гостиной, где выпивали ученые, – всё идет по нарастающей; потом уже “в экспериментальных целях” к ученым подселяют Тесака с ребятами, и они рвут и пачкают всё вокруг. В частности, абстрактную картину, висящую на общей стенке: долой, значит, нефигуративное и депрессивное искусство: ну алё, аллюзии, вы нам немножко надоели. (Кстати, ученые как-то спокойно реагируют на эту порчу социалистического имущества; видимо, картина ничья, так ее и не жалко.) Есть зрительское ощущение, что никто не знает, как теперь играть и что играть. Но закончить-то как-то надо!

Мне кажется, нежелание Хржановского принять неизбежность рамки и необходимость этой рамке быть пришли в хаотическое, многовекторное столкновение. Отчего рушится этот мир? Оттого, что пора бы и честь знать: столько лет работать над одним проектом? Оттого, что деньги кончились? Оттого, что появились новые творческие планы? Оттого, что разнообразие иссякло? Оттого, что все пары исчерпаны? Жена – муж, мать – сын, муж – прежняя любовь, любовь втроем, гейская пара, лесбийская пара, ну и еще несколько пар впридачу, ну еще ученые семинары (мы ни слова не понимаем, мы не академик Иоффе, а так, пописать вышли), ну, шаманский трип (тоже интересный только тем, кому открылось запредельное, но не зрителям). И серия допросов, моральных пыток и издевательств, и даже небольшого рукоприкладства, – сцены с работниками первого отдела. Замечательные и леденящие душу, и вообще всё леденящие.

Всё было. Что делать будем? Только убивать и разрушать и остается. И нанимается Тесак: сверху, но не от партии приходит указ всё покрошить в щепу. Сверху, от режиссера, от Господа Бога, от Ильи Андреича.

– А раздраконьте-ка всё к чертовой бабушке.

– А раздраконим!

Никакой Тесак не посмеет изгадить картину, побить народ и расколошматить имущество без воли начальства. Творческое начало в Тесаке есть: вот свинью зарезал на персидском ковре в гостиной – так это ж драгоценность, это не вырезали, а оставили в фильме. Никакой Ажиппо не посмеет взять на себя смелость всё уничтожить: людей, институт, всё, чем он руководит, всех, кого он тиранит. Он всего лишь дьявол, всего лишь подручный.

Настоящий разрушитель, получается, – не эти низшие сущности, но сам Творец-Вседержитель. Создал Вселенную – и уничтожил Вселенную. Создал “Дау” – и уничтожил “Дау”. Захотел Большой Взрыв – вот вам Большой Взрыв.

Вот где главная-то метафора зарыта. Нет, не в варварах дело. Не в том дело, что остались пустые коридоры, по которым бродят и хрюкают свиньи, и земля снова безвидна и пуста.

Когда пробьет последний час природы,

Состав частей разрушится земных.

Всё зримое опять покроют воды,

И Божий лик изобразится в них.

АЛЕКСАНДР ТИМОФЕЕВСКИЙ:

Конечно, вы закончили текст, это финал, но у меня есть название, и мне нужно его оправдать, обещаю коротко.

Дау ведь тоже бог, и молодой Дау, и старый, после аварии превратившийся в безмолвные мощи, – сидя в коляске, он не действует, не говорит, а только кивает головой; был про науку и движение вперед, про мир, который он меняет, – стал про образ, навсегда неизменный, над которым сам не властен. Дау больше не принадлежит Дау, он не контролирует всенародное достояние – могучий бог сделался беспомощным. Но народ стекается к нему за благословением: и пионеры отдают салют Дау, и Тесаки – бандиты в России традиционно богобоязненны, что не помешает им зарезать Дау: богобоязненность, бывает, сочится кровью.

Я Бог – я червь, а не как у Державина.

Молодой Дау – Теодор Курентзис, который, несомненно, является выдающимся дирижером, но к тому же всё время играет выдающегося дирижера. Чтобы продемонстрировать себя, он не снимает, а надевает маску – свою собственную. Ученого Ландау представляет в фильме человек, ставший воплощением современной сценичности. Рождение физики из лирики. И рождение лица из маски. Но это уж точно придумал Хржановский: он же позвал Курентзиса, впустил музыку в шарашку, поставил ее на сцену.

Искусство, возникшее в закрытом научном институте, которого там не было и не могло быть, – не только Курентзис, но и Анатолий Васильев, и Дубосарский, и Марина Абрамович, играющие исторических персонажей или самих себя, неважно, в любом случае это – дуновение вдохновения, впущенное в шарашку, победа вымысла над реальностью, вольности над распорядком, настоящего над прошлым, – редкий случай, как его не отметить? Победа творчества над ограниченностью несвободы, над рамкой в каком-то смысле. А там, где творчество, там всегда Творец.

Я червь – я Бог, как у Державина.

Ура, товарищи!

Александр Тимофеевский

Мою жизнь снесли

Лоден

Я никогда не был тряпичником. Сначала из самомнения и гордой убежденности, что картина важнее рамы. С годами картина, как и положено, стала портиться и приходить в негодность, но любви к раме от этого не возникло.

Была, впрочем, в юности одна вещь, о которой я мечтал; всего одна, но была. Это никакие не джинсы, которые задним числом нам всем, расцветшим при позднем Брежневе, записали в глупую коллективную мечту, и не сапоги, ходившие с джинсами нога об ногу, хотя как раз сапоги, и дивные, столетней давности, шнурованные до колен, я обнаружил на вещевом рынке в центре Москвы, где торговали разным старьем, нарыл и глазам не поверил, и немедленно купил, и потом не вылезал из них лет пять, а то и семь. Вплоть до колен текли ботинки, ботинки с Тишинки, абсолютно уникальные, музейные, тончайшей выделки; век своей жизни, похоже, они провели в прихожей, стояли в чулане, лежали на антресолях и почти никуда не выходили, потом, попав на рынок, уценились с возрастом и стоили копейки, восемь с половиной, помнится, рублей; это была бросовая, доступная всем роскошь, всем, кто способен ею восхититься, такое сложно было обрести, но о нем не приходилось мечтать.

А мечтал я о пальто “Loden”, темно-зеленом, шерстяном, раздваивающемся сзади, оно, почти не меняясь с годами, на весь мир поставляется Австрией уже полтора века, его выпускали еще при империи, с ампирной покрышкой, тогда это шинель с пелериной, или пусть без покрышки, но непременно с кожаными пуговицами, футбольными мячами на крохотном металлическом крючке, сорок лет назад эдакая красота стоила четыреста, по-моему, рублей, что для меня было абсолютно не представимой цифрой.

Красоту эту я впервые увидел в 17 лет на закрытом просмотре в Москве зимой 1976 года то ли в Союзинформкино, то ли на студии, то ли во ВГИКе, где именно тогда приобщали к искусству загнивающего Запада, я сейчас не помню, но загнивал в тот раз Бунюэль, давали его “Виридиану”, зал был маленький, человек на сорок, и один из них, крепкого сложения, но с мягкими чертами, очень правильный, надежный молчел, встав с кресла, когда зажгли свет, сказал, обращаясь к спутнице: “Когда я вас впервые увидел, то сразу понял: всё кончится тем, что кузина Виридиана будет играть со мной в карты”.

Это были только что отзвучавшие последние слова только что завершившегося фильма, вообще-то очень трагического, безысходного, и, произнеся их со спокойной сытой улыбкой, правильный молчел принялся надевать свой темно-зеленый “Loden” из плотной бархатистой шерсти, свалянной таким образом, что она никогда не промокает, оставаясь предельно мягкой, – самое комфортное и самое надежное в мире пальто, в котором море по колено, дико буржуазное и дико аристократичное пальто тирольских пастухов. В нем он пойдет со своей спутницей домой, и там они сядут за стол под абажуром, таким же мягким, темно-зеленым и защищающим от всех напастей, как пальто “Loden”, и за окном повалит снег, мокрый, липкий, а они будут пить чай и играть в карты, и смеяться над всеми дураками, которые играют в карты. Эх.

Второй раз я увидел пальто “Loden” на Леоне в Ленинграде.

Я туда переехал из Москвы в августе 1976 года, летом поступил в какой-то глубоко не интересовавший меня институт исключительно для того, чтобы жить в Питере. А как там не жить? Там Растрелли, Кваренги, Ринальди; и своды, и арки, и тяжелые чугунные, легкие прозрачные решетки, всегда и везде воздух; и всё колеблется; и шествию теней не видно конца, и звук их шагов пока слышен. А кто-то не тень вовсе, кто-то здравствует. Еще жива Ольга Николаевна Гильдебрандт-Арбенина, вдова Юркуна, многолетнего спутника Кузмина, они всегда ходили втроем. А теперь она ходит одна или не ходит вовсе?

– Давайте это проверим? Пойдем к Ольге в гости, ее хорошо знает Надя, и Настя может позвонить, – говорит Леон.

Он старше меня на 11 лет, ему 29, по моим теперешним и по тогдашним понятиям 75-летней “Нади” он ребенок, но всех называет по первым именам, даже по коротким, и уж точно без отчеств, и в этой фамильярности нет ни бравады, ни хамства, ну, почти нет, скажем аккуратнее, а есть дом, уклад, детская, есть “наш круг”.

Леон – сын академика или, кажется, членкора, не суть, а суть в том, что членкор этот – ученик академика Орбели, тоже Леона, легендарного Леона Абгаровича, физиолога, родного брата другого Орбели, легендарного Иосифа Абгаровича, директора Эрмитажа, отца легендарного Мити Орбели и мужа совсем легендарной Тоти.

Орбели – это полноценный миф новейшего, интеллигентского Ленинграда, последний миф Петербурга, и Леон, в честь Леона Абгаровича названный, в этом мифе с рождения, он в нем свободно и уютно расположился, со знанием дела его обжил и сейчас ведет по нему экскурсию.

– Вот вы уверены, что Иосиф Орбели сатрап, почти как Иосиф Сталин, раз был при нем начальником, многолетним директором Эрмитажа. А вы знаете историю про дворян – в 37-м году, между прочим? Вижу, не знаете. Тогда в Эрмитаже готовили пушкинскую выставку, к столетнему юбилею, и компетентные товарищи пришли принимать ее с вопросом: “Что это у вас, товарищ Орбели, столько дворян работает, несознательных, классово чуждых элементов, скрытых врагов Советской власти? Почему вы их не увольняете?” И знаете, что Иосиф Абгарович ответил? Не знаете, вижу. А Иосиф Абгарович сказал: “Да помилуйте! Какие ж они дворяне? Ну, есть несколько человек, знающих свою родословную с 18-го, а двое – с 17 века. Ну, разве это дворяне? Вот мы, князья Орбели, мы – дворяне, ведем свое происхождение с 12 века, а мать моя – урожденная княжна Аргутинская-Долгорукая. Так что уволить я могу только себя”.

И, пересказав анекдот сорокалетней давности, Леон вздыхает с победоносной безысходностью.

В героическом жесте Орбели – выгородил людей, защитил и спас их от высылки, а, возможно, и смерти, переведя огонь на себя, – он предлагает ценить не героизм, в него еще, поди, поверь, а жест: эх, как сказал, чистое наслаждение. В мифе Орбели им презентуется презентация: картина может быть и фальшаком, но рама-то несомненна; сюжетов множество, подача – единична. В мире сплошных мнимостей, в городе, где туманы-обманы, и всё колеблется, всюду мираж, есть только “эх, как сказал” – одна твердыня, за нее и держись.

Вот Митя Орбели – они с Леоном ровесники, дружили с детства – он умер пять лет назад, не дожив до 25. У него был врожденный порок сердца, на груди вырос горб, чудо, что прожил так долго.

– Как жаль, что вы не застали Митю, – говорит Леон, – вы бы обязательно с ним подружились. Он хоть и занимался биологией, физиологией и разной медициной, но был совсем по части “эх, как сказал”. Вы знаете, что он написал пародию на “Поэму без героя”?

Я обожаю “Поэму”, я ею брежу, она, наконец, издана целиком, ну, не целиком, конечно, в “Решке” и в “Эпилоге” полно цензурных пропусков, но, по крайней мере, есть все три части, они собраны в книжке, напечатаны на бумаге, это только что произошло, а человек, написавший на “Поэму” пародию, умер уже пять лет назад. Где эта пародия? Покажите!

– Я не знаю, где пародия на “Поэму”, – честно признаётся Леон. – Зато я помню пародию на Северянина и на литфондовский Коктебель одновременно. Вот, послушайте.

И Леон, остановившись посреди Литейного, читает:

В кружевах тамариска, невесомо усладных,

Под шуршание моря по соленым камням

Парк серебрянолунный, парк литфонднопрохладный,

Ароматами юга опьяняет меня.

Запах трав и клозета! Абрикоса и дыни!

Яркоцветность Матисса и ажурность Калло!

Я в полыноклозете! Я в клозетополыни!

Терпко-знойное лето! Ах, зачем ты прошло!

Парк литфонднопрохладный густо, гротескно пародиен, как клозетополынь, но читающий эти стихи Леон – строг и элегантен, он – воплощение дендизма, зелено-бледного и немного фрустрированного, а какой еще носят в Ленинграде?

Леону это дается с трудом: он болезненно здоров и удручающе нормален, ни одной перверсии и аномалии, никакой на них надежды. Хорошо отмытый и хорошо упакованный молчел со щеками-почти-эполетами, словно лежащими на плечах, щечки-висячки, говорила о таких моя прабабушка, крупный тридцатилетний бэби, у которого изо рта пахнет высокогорной свежестью и всегда водятся деньги, что в бедной нашей юности само по себе было дендизмом.

Уже не помню, кто нас представил, да и был ли мальчик, надобность в представлении отсутствовала – скорее всего, мы зацепились друг за друга глазами в “Сайгоне”: так промеж своих назывался кафетерий на углу Невского и Владимирского, перекресток всех дорог, куда из любой точки города было легко попасть и где было легко пропасть на день, на год, на всю жизнь. “Сайгон” затягивал, засасывал, забирал без остатка, растворяя в бессмысленном топтании, стоянии в правильной очереди, к Люсе, варившей маленький тройной, или к Стелле, которая делала аж четверной, да еще и с минимумом воды. Теперь мы понимаем, что Стелла продавала банальный эспрессо, который варят везде в мире, а в Италии – на каждом углу, но в Советском Союзе тех лет он нигде не встречался, абсолютно непредставимый и немыслимый. И слова такого никто не знал.

Конечно, это была фронда. Несоветский, даже почти антисоветский напиток, многооборотный в своем названии, густо гротескный, как стихи Мити Орбели, ежедневно и по нескольку раз вливаемый в себя, превращал посетителя кафе-стоячки, зашедшего туда с обычной ленинградской улицы, если не в открытого борца с режимом, то, по крайней мере, в несгибаемого внутреннего супостата, в члена ложи, попавшего, наконец, к своим.

Антисоветское в нашей ложе было обязательным маркером, но далеко не единственным и мало что определяющим. По умолчанию, мы все были антисоветскими, а как иначе? – это никогда не выяснялось, все их в гробу видели, что понятно без вопросов.

Более важным маркером было обращение на “вы”. Сразу на “ты” при первом знакомстве переходили друг с другом “они”: “Ты комсомолец? – Да! Давай не расставаться никогда”. Мы так никогда не делали, мы обязательно расставались, и расставания эти ценили не меньше встреч, это “они” принадлежали народу и партии, всем товарищам без остатка, а у каждого из нас было пространство, доступное только себе, где всегда можно укрыться, и где никто не смел никого тревожить. И это, понятное дело, не квартира с видом на парк. Наше общение друг с другом на “вы” было, прежде всего, про пространство укрытия, про privacy, про “я плюс”, которое, собственно, и отличает “нас” от “них”.

Ну а дальше шли позывные, самая важная в этой жизни вещь. Позывные всегда берутся из книжек, музыки и картинок, состоят из названий, имен и цитат. Модными позывными осенью 1976 года был роман “Возвращение в Брайдсхед”. И наша сайгонская публика, ой, не вся, конечно, совсем не вся, а именно наша поделилась – на Себастьянов и Джулий Флайтов и на Энтони Бланшей. Здесь всё определялось физиологией. Хрупкие и ломкие были Джулиями и Себастьянами, ведь раньше всех умрет тот, у кого тревожно-красный рот и на глаза спадающая челка; напористые и нажористые обоего пола выбирали Энтони Бланша с его стремительной словоохотливой экстравагантностью, живучей такой. В этом, как сейчас говорят, формате, был Сережа, надо о нем написать, но Леон выступал ярче. И первым закончил выступление: самый живучий оказался самым недолговечным.

Но я забежал вперед. Вернусь к позывным. Прощайте, прелестный друг мой, найдите себе новую возлюбленную, как я нашла нового возлюбленного, не моя в том вина.

Главными для нас, и не только в 1976 году, а на несколько десятилетий стали “Опасные связи” Шодерло де Лакло, обожаемые злодеи маркиза де Мертей и виконт де Вальмон с их пленительно-изощренной речью, созданной по-русски Надеждой Януарьевной Рыковой. “Опасные связи” тут переплелись с великой русской литературой.

Рыкова была без малого на 60 лет меня старше. Мы познакомились как раз в 1976-м, вскоре после моего переезда в Питер, и близко подружились, и много, очень много общались, почти до самого 1996 года, когда она умерла, – я в то время был обозревателем “Коммерсанта” и сделал для газеты о ней текст:

В советском мире, в котором жили все современники Рыковой, “прямая речь” годилась лишь для писания в стол, чему переводческая школа обязана своим небывалым расцветом.

Заведомо подцензурная, сложнейшая иносказательная речь, без единого прямого слова, вся построенная на вынужденной или нарочитой недоговоренности, на изысканных реминисценциях и карикатурных советизмах, на перепадах от грубого, явственного к тонкому, едва ощутимому, на отсылках к отсылкам, стала достоянием ленинградских литераторов – ровесников века. Созданный ими эвфемистический язык, замечательно новый и совершенно русский, был, несмотря ни на что, чуть иностранным – хотя бы по ограниченности своего бытования – и словно предназначенным для переводов. В них он и остался.

Рыкова переводила со всех языков, которые полагалось знать образованному человеку, – с французского, итальянского, английского, немецкого: Гюго и Лафонтена, Макиавелли и Монтеня, Ларошфуко и Клейста, “Короля Джона” Шекспира и “Опасные связи” Шодерло де Лакло. Каждый из этих трудов стал классическим, но гениальнее всего получился роман Лакло. Головокружительные словесные пируэты в речах маркизы де Мертей и виконта де Вальмона, президентши де Турвель или госпожи де Розмонд с их единством назидательности и иронии, аристократического и простонародного были обычной практикой того круга, к которому принадлежала Рыкова. Шутки ее ближайшей подруги, легендарной Тоти Изергиной, жены директора Эрмитажа, академика Орбели, как афоризмы из “Горя от ума”, расходились по городу и повторялись десятилетиями. Подобно пушкинскому герою, который всю жизнь изучал только одну книжку – “Опасные связи”, – новые поколения, воспитанные на рыковском Шодерло де Лакло, считали этот роман вершиной письменности и устным преданием одновременно.

Гляжу на свой текст двадцатилетней давности и вижу, что он совсем про “эх, как сказал”. И еще вижу, что Леон отменяется. Всё, что можно не чисто личного, а познавательного, вытащить из моих о нем воспоминаний, – всё это теряется рядом с любой, самой мелкой частностью, которая осталась от Рыковой. Уж не говоря о том, что Леон устраивал экскурсии по мифу Орбели, – а Рыкова в нем жила, в буквальном смысле: Изергина ушла замуж из их общего с Надеждой Януарьевной дома.

– Как жаль, что вы не застали Тотю, – говорила мне Н.Я. – Вы бы непременно с ней подружились.

По части “эх, как сказал” Тотя была королевой, но “всё забывается, мой ангел, не моя в том вина”, из многочисленных ее бонмо я помню членов политбюро, которых она называла “наши корнеплоды”, и то, что фараоны правили тысячелетиями, поэтому надо запастись терпением. И еще историю о том, как зимой на даче в Комарово Митя с другом собрались навестить Ивана Алексеевича Лихачева, там, видимо, у кого-то гостившего. Тотя им говорит: поезжайте на лыжах, здоровее будет. Митя идет в чулан, а в нем только одна пара лыж. “Какая удача, – обрадовалась Тотя. – Один встанет на левую лыжу, а другой на правую, вторую ногу каждый подожмет под себя. Так и поедете. Может, Иван Алексеевич, наконец, обратит на вас внимание”.

Аттическая соль тут была в том, что Лихачев любил не просто мальчиков, а инвалидов. Иван Алексеевич из круга Кузмина и вообще пленительный ленинградский миф, легендарный переводчик и поэт. Это его душераздирающие стихи:

Мертвый Мишенька среди аллеек

Будет поясом притаптывать дорогу,

Мертвый Петечка спешить с венками,

А Володя с подсменой препираться.

Из самого трагического, что сочинили насмешники. Ведь вообще-то он беспощадный остроумец, как и Лев Львович Раков, постоянный герой рыковских рассказов.

Интеллектуал и красавец, которому жена Эйзенхауэра сказала: “Мистер Раков, вы единственный мужчина в СССР, умеющий носить шляпу”, Лев Львович – совсем рядом с Кузминым, он живет в его стихах и дневниковых записях, ему посвящен “Новый Гуль”. И мифу Орбели Раков не чужой, он там и герой, и рассказчик, историю с защищенными в 1937 году дворянами, со слов Ракова, работавшего ученым секретарем в Эрмитаже, мне рассказывала и Н.Я. Только в ее, т. е. в раковской версии у этой истории было продолжение, которое Леон то ли запамятовал, то ли постарался забыть за неприглядностью: оградив сотрудников от власти, Орбели вскоре, чем-то раздраженный, сильно раскричался, пообещав затравить их собаками, что не было “эх, как сказал”, никакой метафоры: страшные псы бегали ночью по первому этажу Эрмитажа, защищая музей от воров. Так что сатрап был все-таки Иосиф Абгарович, не как Иосиф Виссарионович, конечно, но как Кирила Петрович Троекуров, в лучших русских сатрапских традициях.

Надо сложить в кучку воспоминания о Рыковой. Но сначала закончу с коммерсантовской статьей. Там еще было такое:

На глазах исчезающее прошлое можно было реконструировать по ее речи. Человек редкого ума и образованности, она не доверяла всему абсолютному и беспрестанно утверждала всё относительное, с одинаковой, почти пародийной страстью и в то же время ласковой, примирительной беспомощностью восклицая: “я ненавижу пошехонский сыр”, или “я ненавижу динамичную живопись”, или “я ненавижу русскую идею”.

Почти всегда безобидная, ненависть у нее была неизменно торжественной: “Золотой хоругвью пронести / Можно человеческую злобу” – описывала она свои чувства к победившей советской власти в стихотворении конца двадцатых годов. Русскую идею она и в самом деле не жаловала, как, впрочем, и динамику в живописи, “обожая” любую статику: кватроченто и леонардесок, “Юдифь” Джорджоне и “Святую Агату” Луини, которая “с таким равнодушием глядит на свои отрезанные груди”, авангард двадцатых и особенно сюрреалистов, вообще всё с некоторым сдвигом, всё метафизичное и двусмысленное или даже просто похабное – то, что сейчас любят многие, совсем иначе, впрочем. Но разницу объяснить невозможно: это умерло вместе с Рыковой.

Про русскую идею скажу подробнее. Ее в поэзии, от Пушкина до символистов и дальше, она любила как стихи – и ненавидела как идею. То, что хорошо в искусстве, плохо в политике, и наоборот – Надежда Януарьевна страстно исходила из этой максимы.

Главное тут – страстность. Про нее у Рыковой есть чудесный рассказ, не раз мною от нее слышанный. Летом 1924 года она гостила у Волошина в Коктебеле, где в это время собрались Брюсов с Адалис, Остроумова-Лебедева, Андрей Белый, другие прекрасные люди, – единственный рыковский мемуар, который она записала по просьбе музея Волошина, иначе бы он сохранился только в памяти ее собеседников, а так есть собственное письменное свидетельство Надежды Януарьевны:

Раз вечером зашел на волошинской даче разговор о сравнительной ценности культур – русской и западной. Со всем пылом довольно самоуверенной и недостаточно “вооруженной знаниями” молодости я, убежденная (а в то время и исступленная) западница, ринулась в бой за металлическую и каменную культуру против деревянной, за сушь против сырости, за отмериванье и разграниченье против безмерностей и безграничностей, за относительность против абсолютности и т. д. и т. п. Подробностей спора не помню. Крик стоял ужасный. Андрея Белого вывести из себя ничего не стоило. Дошло до того, что он сделал тактическую ошибку и принялся орать: “Девчонка! Доживите до моих лет, тогда будете разговаривать!” Этим тотчас же воспользовались две мои приятельницы, еще более юные, чем я, и к тому же принципиальные противницы всяких авторитетов, и тоже подняли крик: “У! Аргументы от возраста! Последнее дело! Позор!” А тут еще подливал масла в огонь профессор А.А Байков, который усиленно “подначивал” меня, приговаривая: “Правильно, верно говорите: куда там наши деревянные церквушки против ихних соборов, едешь-едешь – сотни верст одни болота да избы, какая уж тут культура!”.

Максимилиан Александрович отнесся ко всему так, словно спор шел между вполне равными сторонами. Как легко было ему высмеять меня (и даже необидно высмеять), – а он начал лить свой елей обычным способом и на Белого, и на меня, и вскоре мы затихли.

И шаг в сторону, не могу удержаться, процитирую финал этого чудесного мемуара, о прогулке на Карадаг:

Жара была добросовестная. Но позади, над плоскогорьем, с которого теперь стартуют планеристы, начали собираться основательные лиловые тучи. Гроза напустилась на нас, когда мы еще не дошли до перевала. Все порассыпались, кто куда. Я попала с пятью-шестью случайными спутниками в шалаш болгарского виноградаря. Было тесно и не так уж сухо: дождь подмачивал сквозь щели. Наконец, понемногу стало стихать. Появились на небе голубые полосы и прогалины, сухая намокшая полынь запахла очень сильно, каким-то привычным и в то же время особенным запахом – для меня это запах счастья. В это время перед нами возник (именно возник) Максимилиан Волошин. Он, как заботливый пастух, пошел собирать разбредшееся стадо своих гостей, заглядывал в шалаши, под кусты. Заглянул и к нам. Я увидела снизу вверх его волосатую голую руку с длинной жердью-чаталом, обнаженный торс, мифологическую голову на только что вымытом, еще облачном и уже голубом небе. Да, это был действительно genius loci – домовой, леший. Великий пан Коктебеля. И всегда, припоминая Максимилиана Александровича, я прежде всего вижу и ощущаю это: шалаш, послегрозовой воздух, сухую намокшую полынь и голову, кудлатую, бородатую, глазастую, а в глазах немного беспокойства (“как тут, у вас?”) и много смеха (“вот как у нас, в Коктебеле, бывает!”).

Обе эти сценки, конечно, зарифмованы: природная и словесная гроза, и там и там громы-молнии, да заботливый пастух, собирающий свое стадо, и обе сценки – из исчезнувшего напрочь мира. Нет его. Но Европу против России я бы сейчас пытался формулировать так же – как металлическую и каменную культуру против деревянной, как сушь против сырости, как отмериванье и разграниченье против безмерностей и безграничностей, как относительность против абсолютности, я б искал таких же определений, тех же “эх, как сказал”, но столь точных бы не нашел. И мне бы не пришло в голову, что этому я научился у Н.Я., просто с ней разговаривая, как и тому, что металлическая и каменная культура ничем не лучше деревянной, и сушь не лучше сырости. Страстность переворачивает любую конструкцию, страстно ненавидимое – уже почти любимое. Таким переворачиваниям я тоже у нее научился – свободе, в сущности.

– Не надо бояться противоречий, – говорила мне Рыкова. – Только глупые люди их боятся и во всём ищут целокупности.

Из этого не следует, что она из западницы превратилась в почвенницу – ничуть, она была убежденной, твердокаменной и цельнометаллической западницей, но она всё понимала про почвенность, она с ней чувственно сжилась и сроднилась, она ее яростно, ненавистно обожала.

Свои кульбиты происходили и в политике. Главным в наших беседах был ее “переход на позиции”, как она сама его называла. Морок какой-то. Как так случилось, что уже взрослая, очень умная, из культурной дворянской семьи девушка, к тому же крымчанка, заставшая белое движение у себя под домом и ненавидевшая большевиков до судорог, как так случилось, что она вдруг в них уверовала, причем взахлеб? И дошла в этом черт-те до чего. Надежда Януарьевна рассказывала, как в лагере, куда она угодила во время войны, подружилась с врачом из Киева, хорошей женщиной, гораздо более простой, чем сама Н.Я., с детства образованная, знавшая пять языков, общавшаяся с самыми умными и вдохновенными современниками и так далее, и тому подобное. Но ничто ни от ничего не уберегает, ни от каких, стоеросовых и забубенных общих мест, и Надежда Януарьевна как-то горячо сказала новой подруге: “Я вот уверена, что его обманывают, убеждена, что он многого не знает”. Подруга застыла в потрясении: “А знаете, они правильно вас посадили. Если вы в этом уверены и даже убеждены, то так вам и надо”.

Надежда Януарьевна говорила, что это была лучшая интеллектуальная отповедь, полученная ею в жизни. С нее, собственно, и начался обратный отсчет, превращение Н.Я. в ту неистовую антисоветчицу, с которой я подружился.

Но как вообще он мог произойти, поворот к большевикам, с чего взялся, с какой стати? Надежда Януарьевна честно старалась ответить на этот вопрос.

– В конце двадцатых я читала “Закат Европы”, – говорила она. – И с ужасом убеждалась, что там правда написана. Никаких метафор, простая документальная правда. И всё вокруг говорило об этом. В Европе как раз началась депрессия. Плохо стало в Европе. Ну, значит, Шпенглер прав, и большевики-гады правы, капитализм умирает, очень жаль, но что делать? – пришло новое время, и надо к нему привыкать, оно неотступно.

– Ну, хорошо, то есть, плохо, вы убедились, что зло победило, но как, почему оно сделалось добром?

– Слушайте, человеку не нужны конфликты, никакому, это нормально. Не надо бояться противоречий, но культ из них делать тоже незачем. Человек хочет быть в мире с окружающим. И это тоже нормально. Я бедствовала при НЭПе, работы не было, денег не было совсем, – а потом появились и работа, и зарплата. Бытие определяет сознание, тут эти сволочи правы.

– Но они ведь были не просто сволочи, мирные и уютные. Они были деятельные, кровожадные сволочи, агрессивно невежественные к тому же, как этого можно было не замечать?

– А я и замечала. Еще как замечала. Но грезилось-то другое. И это другое – всё затмило и вытеснило. Так бывает. Забудьте про целокупность, эту немецкую философию. Я лучше историю из жизни расскажу.

И вот тут возникал Лев Львович. История была про горячий май – июнь 1936 года, горячий в переносном смысле – уже пошли аресты, но и в прямом тоже: день в Ленинграде выдался солнечный, и вечер тоже был солнечный, когда Надежда Януарьевна села ужинать с Раковым, и они сразу заговорили об общей беде: арестовали N, близкого обоим, безобиднейшего N, не похожего ни на троцкистско-зиновьевского изверга, ни на японского шпиона. Ох, ах, какое нелепое недоразумение, но там, конечно, разберутся, и N выпустят, вот увидите, а солнце сияет и не скоро зайдет, впереди белая ночь и вся жизнь впереди, им нет тридцати пяти, и жарко пахнет сиренью, и неумолчно поют соловьи. И Надежда Януарьевна, зажмурившись от того, что должна сейчас сказать, отчетливо произносит:

– А знаете, Лев Львович, что бы там ни происходило, но это мое государство, мой народ, моя страна, моя власть.

Лев Львович изумился:

– Да? Правда? Ваша власть? В самом деле? А тогда скажите, Надежда Януарьевна, за что вы посадили N?

Рассказывая об этом, Н.Я. смеется:

– Я, конечно, вздрогнула от этого вопроса, вздрогнула, но тут же его отбросила. Дура была.

Про Льва Львовича еще помню чудесный рассказ. В первые дни войны Н.Я встретила его на улице в Ленинграде:

– Лев Львович! Лев Львович! Что же происходит! Какой ужас!

Он посмотрел на нее спокойно:

– Ну что вы так нервничаете, Надежда Януарьевна! Ну, придут немцы… Но вы же понимаете, они ненадолго. Рано или поздно их все равно прогонят американцы. А потом… – лицо Льва Львовича сделалось мечтательным, – потом, все читают Диккенса. – И, помолчав, добавил: – А кто не хочет, тот не читает.

Это конец июня 1941 года, а уже в июле Лев Львович пошел добровольцем в Красную армию, прорывал блокаду, закончил войну полковником и директором “Музея обороны Ленинграда”, куда блокадники несли свои драгоценные реликвии, весь свой ужас, всё сохраненное и выстраданное.

Публичную библиотеку Лев Львович возглавил по совместительству – уйти из “Обороны Ленинграда” было невозможно, да и называли его в городе “блокадным директором”. Но в музее было много оружия, и не важно, что битого, ни к чему не годного, оно же когда-то стреляло, с ним могли замышлять покушение на тов. Сталина, значит, оно злодейски готовилось. Музей был закрыт и разгромлен, бесценные экспонаты выброшены на улицу и уничтожены, а сам Лев Львович получил “25 лет тюремного заключения, с поражением в правах на 5 лет”.

Про этот приговор он потом говорил: “Ну ладно, двадцать пять лет тюрьмы – куда ни шло, но потом в течение пяти лет не голосовать – нет, это уже слишком жестоко!” Тоже ведь, “эх, как сказал”, причем в любимом роде – мягкой, даже мягчайшей иронии, самой нежной, самой убийственной.

Если влюбляться в девочку, то в Тотю, если в мальчика, то в Ракова, и какая разница, что их нет в живых? Ведь прекраснейшей Тотей пленялся не только Орбели, но и Щеголев, и Пунин, а Лев Львович – вообще лучший, единственный, без всякой поганой расхожей андрогинности, умный и мужественный, такую комбинацию давно не носят. Он при речистом своем интеллекте был совсем мальчик-мальчик, мечтал стать моряком, но в военное училище его из-за происхождения не взяли, пришлось сделаться историком – и в сталинском лагере потом сочинять “Новейшего Плутарха”, шутейного, понятное дело.

Но выставку про русское оружие он в тридцатые годы в Эрмитаже делал – всерьез, и, выйдя из лагеря, всерьез работал над книгой о форменной одежде.

…Для людей из 1976 года форменная одежда была отстоем – хорошая одежда должна быть фирменной. Леон уважал пальто старинного кроя “Loden”, виски и сигареты из “Березки”, сыну членкора к ним полагалась академическая дочка или писдочка, как прозвали тогда дочерей писателей. И та, и другая имелись в ассортименте и предстали по очереди.

Я присутствовал при смене караула и был призван придать немножко типовой элегантности остроту и продвинутость небанальных соединений.

– Мы с вами Кузмин, Юркун и Гильдебрандт, всюду вместе, – радостно сообщил мне Леон. – Я Кузмин, а вы, Шурочка, – Юрочка.

– Вообще-то наоборот. Не Кузмин был женат на Гильдебрандт, а Юркун. Выходит, что именно вы – Юрочка, иначе не складывается.

– Ну и отлично, – сразу согласился Леон. – Тогда мы Мережковские – Дмитрий Сергеевич, Зинаида Николаевна и Философов, они тоже ходили втроем. Это-то складывается!

Но и это не складывалось, мы редко ходили втроем, Леон дружил с Сережей, надо о нем написать, еще с тысячью людей, все встречались в “Сайгоне”, где кто-то обязательно за нами увязывался, и мы шли компанией дальше выпивать по злачным местам, а иногда и по дворам, и даже по парадным, в Питере были изумительные парадные, в них тогда водили гостей, как во дворец, но могли оказаться и в ресторане, за столом с белой скатертью, на Витебском вокзале, например, перед поездом в Царское (тогда г. Пушкин) или на обратном пути оттуда. Там можно было вкусно отужинать, взять горячего бульона с яйцом, который хорошо оттягивает плещущий в организме алкоголь, там зеркальная модерновая стойка до потолка, такой бар в Фоли-Бержер, и в стеклянное его озеро, наполненное огнями отраженной люстры, хочется нырнуть, особенно, если много выпито, а при возвращении из Царского мало выпито не бывало.

Поедем в Царское село свободны, веселы и пьяны, таков гений места. Поездка в Царское пролегала по питейным заведениям, одним и тем же, хорошо проверенным – по дороге на вокзал, на Витебском и потом на пути от станции до парка везде были рюмочные, они могли называться кафе-мороженым, главное, там наливали – где водку, где коньяк, где портвейн. Последнее заведение располагалось в воротах прямо при входе в Екатерининский парк, и в аллеи мы вкатывались уже на бровях, распахнутые в космос, там Холодная баня с Агатовыми комнатами, Руина и руины Китайской деревни, Геракл Фарнезский и пушкинская дева у воды, и наш Агамемнон из пленного Парижа к нам примчался, и липы, липы, липы, и столько лир повешено на ветки. И белокрылые виденья на тусклом озера стекле в какой-то неге онеменья коснеют в этой полумгле. Это про Большой пруд, великий царскосельский, конечную нашу цель, долгожданную пристань, ресторан “Адмиралтейство”, после которого – всё по колено.

И на порфирные ступени

Екатерининских дворцов

Ложатся сумрачные тени

Октябрьских ранних вечеров —

И сад темнеет, как дуброва,

И при звездах из тьмы ночной,

Как отблеск славного былого,

Выходит купол золотой…

Октябрьскими ранними вечерами мы в воду уже, кажется, не лезли, не коснели в неге онеменья, хотя какой холод, когда столько выпито и внутри горит. Буйство в пруду, понятное дело, отчаянное и молодеческое, и даже малость подсудное, было венцом тогдашнего вино-водочного трипа, летом уж точно, да и в сентябре, когда небывалая осень построила купол высокий. Купаниям предшествовала всяческая логорея, может, и в исполнении Сережи, но про что она была, теперь не скажу, – всё утонуло, ушло под воду, остался один пруд; спустя несколько десятилетий он прислал мне привет, самый неожиданный.

Дело было так. Написал я в фейсбуке текст, его расшарили – с одобрением, с возмущением, всё как обычно, и вдруг в одну дискуссию пришел человек с таким известием: “Что-то Шура совершенно поглупел с годами. Еще 25 лет назад, когда мы с ним, пьяные и голые, катались ночью с горки в пруд в Царском Селе, голова его была значительно свеже́й и рожала мысли”.

Кто автор, не скажу. Ни имени-фамилии, ни лица не опознал; вижу, что большой кокет – сбрасывает годы безоглядно, как в пруд летит. Вместе мы катались с горки никак не 25 лет назад, а все 40. 25 лет назад я в Большой пруд уже не погружался, это случалось сильно раньше, а началось, наверное, с того, что Леон полез спасать кого-то, спьяну залезшего на серебряную иву и с нее рухнувшего в воду. Упавшего Леон вытащил, но утопил ключи от квартиры, ритуально принесенные в жертву царскосельскому пруду. Может, рассудили мы, пруд эту жертву принял и дал нам свое благословение. А, может, всё было в обратной последовательности, и героическое вытаскивание прошло успешно именно потому, что это были воды, в которых он уже плавал. В любом случае, к поэтическому благословению всё не сводилось, Леон с кем-то прозаически договаривался, иначе бы мы не плескались беспрепятственно в Большом пруду, в котором это категорически запрещено. Как мы туда заходили, в каком месте, каким образом?

В послании, оставленном в фейсбуке 40 лет спустя, меня больше всего занимает горка, с которой мы с мемуаристом съезжали в воду. И надо было про нее спросить в лоб. Написать, мол, здравствуйте, прелестный друг мой, старый незнакомец, много десятилетий прошло, и уже не интересно, что́ нас связывало и связывало ли вообще хоть что-то, и почему мы пьяные и голые оказались с вами в одном пруду, это всё не важно, совсем, а важно лишь, где стояла та самая горка и как мы на нее взбирались и скатывались потом купаться, расскажите, будьте милосердны! И что он ответит? Ведь наверняка не помнит, не знает, и если скажет, то соврет: и какая разница, где стояла горка и стояла ли она вообще.

Механику той алкоголической вольницы Бог от меня скрыл, наверное, недаром, и вряд ли я мог ее постичь: к моменту залезания в воду сознание было уже совсем мутным, у каждого из нас, не только у меня; все тела, души, мысли, руки, ноги были переплетены-перепутаны в стремлении стать одним целым, и сильно хотелось этого, но хотелось и наоборот – поскорее отделиться, уплыть, чтобы только Чесменская колонна вдалеке и стекло воды, и звёзды на небе, и они же под ногами, и всё кругом горит, и мы плывем пылающей бездной со всех сторон окружены.

Поездка в Царское с ритуальным этим купанием, пьяным и наглым, конечно, была про вон из Брежнева, вон из 1976 года, вон из всего советского, антисоветского, одинаково беспросветного, и, чтобы по-настоящему улететь, необходимо было взять на грудь и окунуться в купель. Но мне не надо улетать, не надо предварительно наливаться, и купель мне не столь нужна, и даже в Царское попадать не обязательно, мне достаточно прийти на Казанскую (тогда – ул. Плеханова) и позвонить в дверь. Там будет мир, которого 60 лет как нет.

Это на самом деле не совсем так. В комнате Надежды Януарьевны на меня обрушивалась коллекция агитационного фарфора – изумительная, кстати. Тарелки со спортсменами и колхозницами и даже каким-то супрематическим Ильичом густо висели по стенам. Там же красовались робкие, дамские акварели Ольги Гильдебрандт, с которой Н.Я. всю жизнь дружила, семейная миниатюра начала XIX века, очень ампирная, дико трогательная, древнеегипетская кошка, похожая на собаку, у моей парижской подруги живет сейчас дома такое прекрасное животное, а этой бронзовой было три тысячи лет, и она сидела на модерновом письменном столе, а напротив всю стену занимала огромная библиотека французских, английских, немецких, итальянских и русских книг. Еще в комнате были николаевские красные кресла. Какой эпохи тут целое? Я думаю, со всеми частными особенностями это последний кузминский мир, творец которого умер в 1936 году – от старости скончался тот проказник. Я попал туда ровно сорок лет спустя, там всё жило и пело, и ничто, буквально ничто еще не стало музеем.

Мир этот был, прежде всего, свободным. Может иметься в шкафу пальто “Loden”, а может и не иметься. А может не быть и шкафа. С рамой хорошо, но без нее тоже неплохо. Естественность – главная рама.

Как-то к Н.Я. пришла дама, сильно за семьдесят, вышедшая из дома без зонта и попавшая под проливной июльский дождь. Квартира коммунальная, ванная занята, а платье полностью промокло. “Смотрите на Надежду Януарьевну, молодой человек, это гораздо интереснее того, что я могу продемонстрировать”, – сказала мне старуха, и с этими словами сняла через голову платье, чтобы повесить его сушиться. И в самом деле, не сидеть же мокрой, заболевая на глазах.

Мир этот был бисексуальным по умолчанию. А о чем тут говорить? Большинства табу для него не существовало.

– Словом, если бы я была мужчиной, у меня бы на него не встал, – заключила Н.Я. свой рассказ про нашего общего знакомого и его нового любовника, который ей не приглянулся. Сложнейшая многоэтажная перверсия, в этой фразе задействованная, потребовалась не для характеристики неприглядного молчела – бог бы с ним – а только для самой фразы. Она – ценность, а не молчел. Это “эх, как сказал” во всём своем величии.

Сплошное переворачивание заложено в самом процессе сочинения слов и в процессе их постижения. Суровый Дант не презирал минета. В нем жар души Петрарка изливал. Его игру любил творец Макбета… И в наши дни прельщает он поэта; ну и так далее, тут каждое лыко в строку. Переворачивающие любили играть с Пушкиным.

Посадили Надежду Януарьевну тоже за переворачивание. Это произошло во время войны. Н.Я. находилась не в Ленинграде, а в эвакуации, но и там, как везде, было голодно, а тут выдался праздник, завезли морковку, друзья устроили пир и за яростный патриотизм вручили Рыковой орден: Н.Я. деятельно переживала победы наших войск, отмечая их на карте флажками. Орденом стала морковка совсем непристойной формы: огромный фаллос с чем-то очень похожим на тестикулы у основания. Тоже ведь “эх, как сказал”. Вид этого ордена вызывал дружный смех. Вечером отсмеялись, утром заплакали: всех арестовали.

Переворачивание, собственно, и отличает кузминский круг от Ахматовой, у которой сплошные пафосные константы. “Час мужества пробил на наших часах, и мужество нас не покинет”. Ахматовское мужество не переворачивается. “А если когда-нибудь в этой стране воздвигнуть задумают памятник мне”. Это без комментариев. “А туда, где молча Мать стояла, так никто взглянуть и не посмел”. Тут Мать с прописной буквы, а там морковка.

Но я твердо знаю, что при всей неистовой свободе слов, притом, что хозяйкой светской и свободной был принят слог простонародный, и мы обсуждали с Н.Я. любые сюжеты в любых выражениях, я так и не спросил у нее про их отношения с Тотей: немыслимый, абсолютно неприличный вопрос. Про пиписки можно говорить сколько угодно, а про чувства – нет, лезть в чужую душу не позволено никому: крайняя живость речи на самом деле вуалирует такую же крайнюю стыдливость, мат сплошь и рядом является верным признаком целомудрия.

Но целомудрие откровенно, ему нечего стесняться. Вскоре после знакомства Н.Я. решила показать мне Тотю; полезла в альбом с фотографиями, там ее не нашла, отодвинула фолиант, оказавшийся бессмысленным, достала старый целлофановый пакет со сваленными в нем карточками, но и там Тотя сразу не нашлась, в раздражении вывалила на стол всё содержимое и стала его перебирать. “И этот есть, и тот, а самой родной нет, где же она… и эта зачем-то здесь…” – говорила она с нарастающим отчаянием, отшвыривая ненужное, пустой, обманувший ее ворох, а в нем были сплошь главные люди, для русской культуры главные, и про каждую фотографию хотелось тут же спросить, что с ней связано, как она возникла, но Н.Я. очевидно было не до того. Наконец, она нашла маленькую, с порванными углами, криво обрезанную карточку: изначально это был их двойной портрет, но, когда они расставались, фотографию поделили, Тотя взяла Надю, Надя – Тотю. В чистом виде дембельская альбомная лирика – у самой культурной, интеллектуальной женщины, какая только бывает.

Свои альбомы с фотографиями водились и у нас. Леон как-то позвал на ужин меня, Сережу и одну девицу, которую хотел с Сережей познакомить. Девица тоже, само собой, была чья-то дочка или внучка. Еще позвали молчела, который ничем не выделялся. Ужин был составлен из Леоновых закромов – словесных и питейных, из того, что в заказах доставалось отцу-членкору, что можно было купить за валютные чеки и привезти из-за границы. Это были какие-то остатки-сладки, но в великом множестве. Отчетливо запомнил я только виски, которое в тот раз с отвращением попробовал и до сих пор не понимаю, чем оно лучше простодушного деревенского самогона. Но тогда это был образ недоступной заграницы. К виски прилагался другой дефицит, наверное, был джин, наверняка коньяк, конечно же, французский, красное-белое сухое вино, какое-нибудь чинзано или мартини, или оба вместе, ликер “Бейлис”, почему-то он считался воплощением всего прекрасного, ну и мы с Сережей и с молчелом, который ничем не выделялся, принесли по бутылке нашей честной, за три шестьдесят две. Ведро этой адской смеси предстояло в себя влить.

Словесным угощением стал рассказ Леона о том, как его учила жить маменька: доставала альбом с фотографиями, где все знаменитые, все заслуженные, все ее любовники, открывался он академиком Иваном Петровичем Павловым. Это был, конечно, макабр: великий русский ученый, к тому же из семьи священников, глубоко верующий, чистый дух, умер в 1936-м на 87 году жизни, за десять лет до рождения Леона и цветения его матушки – выходит, ее альбом начинался с пляски смерти, какая уж тут пляска любви, для нее по цифрам ничего не сходится, да и не должно сходиться – анекдот устроен не по законам арифметики.

Если альбом с Павловым в самом деле существовал, то Иван Петрович образовался там по иным причинам, не столь гривуазным, но рассказ Леона был ведь не правды, а шутки ради – ради “эх, как сказал”, ради красного словца, не щадящего ни матери, ни отца, и себя тоже не щадящего, свою любовь к знаменитостям, смешную, кто спорит, сам в этом признаюсь, вот, откуда я родом, как бы говорил нам Леон, но, согласитесь, это простительная, уместная и такая милая слабость, если над ней можно сейчас всем вместе посмеяться.

Все вместе и посмеялись – кроме Сережи: его эти слоеные альбомные рефлексии не занимали; он, очевидно, скучал, девица ему не приглянулась, разговоры тоже. Леон, как водится, вспомнил Ивана Алексеевича Лихачева, умершего за несколько лет до этого, они были знакомы, и что-то о нем рассказал, доброе и пряное, разумеется, и называл его “Ваней”, и от него перешел к Кузмину, и тут Сережа с раздражением признался, что Кузмин ему мало нравится, что он как поэт сильно нами раздут, я это запомнил из-за того, что случилось на следующий день, а тогда произошел скучный спор, мы с Леоном и молчелом, который ничем не выделялся, сплотились за Кузмина, но обе девы, Леонова и приведенная для Сережи, были за Сережу.

Приведенной это не помогло, Сережа вскоре свалил, а мы, оставшись впятером, налакались всем стоявшим на столе губительным разнообразием. Пошли песни-пляски, не смерти, совсем нет, приведенная решила показать стриптиз, потом продолжить его танцем милитари, а для этого на голое тело, на молодые свои упругие, очень достойные сиськи накинула Леоново пальто как своего рода шинель: мягкий буржуазный “Loden” скривился в кабарешной воинственности. Потом все плясали со всеми и обнимались, и целовались, и молчел, который ничем не выделялся, тут, наконец, выделился, блеснул, была куча мала, нечетная-зачетная, когда уже безразлично, кто с кем и зачем, но как-то я всё же из-под тел выбрался, Леон тоже, и даже меня проводил, обещал утром позвонить. Проснулся я днем от телефонного звонка и с дикой головной болью.

Но звонил не Леон, звонила приведенная; кто ей дал мой телефон, чего ради? Она была тиха, она была раздумчива.

– Знаете, а ведь вы правы, – сказала она. – Я всё утро читала Кузмина, он большой поэт. Особенно мне понравились такие стихи, послушайте:

Умывались, одевались,

После ночи целовались,

После ночи, полной ласк.

На сервизе лиловатом,

Будто с гостем, будто с братом

Пили чай, не снявши маск.

Наши маски улыбались,

Наши взоры не встречались,

И уста наши немы.

Пели “Фауста”, играли,

Будто ночи мы не знали,

Те, ночные, те – не мы.

У меня раскалывалась голова, я ничего не понимал, зачем меня поэзией мучают, но она уже заканчивала разговор.

– По-моему, прекрасное стихотворение, ведь правда? Я только это и хотела сказать. Всего вам самого доброго.

Леон так и не позвонил: ни в тот день, ни на следующий, ни через три. А через четыре меня отчислили из бессмысленного моего института, я должен был еще в августе прописаться в Ленинграде, но уже декабрь подходил к концу и семестр вместе с ним, а я так этого и не сделал, и теперь вышел срок, прости-прощай, бывший студент, надо мчаться в Москву решать проблему с военкоматом, меня в мои восемнадцать лет могли забрить в любой момент.

В Ленинград я вернулся только через несколько месяцев, с Леоном сразу не связался, не до него было, а потом стало недосуг и незачем, и мы долго, очень долго не виделись, может, пару лет, и вдруг он меня нашел.

– Суровый Дант не презирал минета, – радостно прокричал он вместо “здравствуйте”.

Я скис:

– Да-да. У нас еще его не знали девы, как для него уж Дельвиг забывал. Это я в курсе, Леон. Вы что-нибудь другое расскажите.

Но ничего другого Леон рассказывать не планировал, он уже сильно дунул. Я тыщу раз видел его выпившим – и в этом было много бодрости и обещания новых высот: водка сушит и трезвит. Но тут всё было иначе. Человек больше не очаровывает, и всё в нем делается неприятным, становится неопрятным, на нас падал мокрый снег, и непромокаемый его “Loden” словно впитал воду, позорно набух, и пуговицы-мячи поникли головой. Леон качался с пятки на носок и что-то говорил. Я не мог разобрать, что. Но потом услышал: “И повторяют: ты”. И еще раз: “И повторяют: ты”. И в третий раз: “И повторяют: ты”. Ничего не понимаю. Не дышите на меня перегаром. И вообще мы с вами на “вы”, Леон.

Больше я его не видел.

Сережи тогда с ним не было, и, наверное, его уже не было в Ленинграде, он уехал в Америку. Про Сережу я так и не написал, хотя читателю это всего интереснее. Но я ничего интересного не помню. Да ничего и не было.

Что нас связывало, не пойму. Он был вдвое меня старше, ему исполнилось тридцать пять. Для меня это не являлось помехой никогда, впрочем. Он был высокий и красивый, мне нравился, но не до писка, не так, чтобы отдаться и умереть, о, нет! И даже не так, чтобы попросить у него роман, – я знал, что он сочиняет, Леон называл его писателем, с почтением к нему относился, но я читал тогда Пруста, зачем мне Сережа?

А я зачем ему сдался? Тоже сейчас не скажу – не понимаю. Восемнадцатилетний мальчик для взрослого мужчины либо любовь, либо обуза. Ни того, ни другого не наблюдалось. Чем-то я его удивил. Тем, что знал Пушкина и Царское? – возможно, это странная идея, но другой у меня нет. Мандельштама в “Сайгоне” знали все, ну, не все, конечно, но все, умевшие читать, что тоже не мало, на несколько очередей их хватало, а Пушкина и липы с ивами – мало кто, тут в очередь не вставали, это была редкость. Ну и фиг с ней, с редкостью, не общаться же ради нее. А ради чего тогда? Наверное, ради злоречия. Конечно, дело в злоречии, ну да, в злоречии, я тогда это любил и умел, и он умел и любил, и я легко, охотно подхватывал его “эх, как сказал” в самом новом роде, в том, что носился в воздухе, в том, что нарекли его именем, с ним связали.

Это был совсем не “Loden”, никакой обволакивающей мягкости, всё резко, жестко, брутально, как кожанка, в которой он ходил. Пришел, увидел, пригвоздил. И дальше пошел. Пригвоздить и значило победить, посадить в самую грязь лужи под аплодисменты строгих взыскательных наблюдателей. Для остроумцев былых времен, для Изергиной или Ракова с Рыковой не было хуже беды, чем застать кого-то в столь унизительном положении. Комфорт собеседника – залог твоего спокойствия: из этого, в частности, рождается светскость, любая, самая высокая и самая ничтожная: змея в шоколаде, сладчайший яд, нежнейшая язвительность. Это дворянское словесное изуверство – оно предусмотрительно; у Сережи было разночинное – оно безоглядно. Светскость думает про социальные выходы, разные, даже когда на них наплевать, это бессознательная дума, она в крови, нельзя ничего обрезать, жизнь долгая и вариативная, поэтому лучшая хула та, которую можно принять за похвалу, двусмысленность – наше всё. Живший в несравнимо более вегетарианское время Сережа социальными выходами не дорожил, его злоречие экзистенциально, он именно что обрезает, обрубает все связи, его слово – как приговор. Мир тягостен и пуст, никаких вариаций, дни однообразны и скоротечны, неделя как неделя, и месяцы летят друг за другом, похожие, неотличимые, ни в чем нет никакого смысла, только в слове, которое рождается из стертой, исчезающей повседневности и высвечивает ее, и озаряет, и наполняет собой, и это вообще единственное содержание – Сережино слово.

А своими словами теперь – что́ ими можно рассказать о Сереже, которого навсегда не стало? Как занимали с ним очередь к Люсе, ждали четверной, сваренный Стеллой? Как переходили на алкоголь? Как шлепали с водкой в один дом, потом за ней, как за синей птицей, в другой, и всюду выпивали, и где-то блевали, и где-то трахались, и тут же об этом забывали? Тоже мне событие.

Не было событий; нет и прошлого. Были – счастливые реплики, ловкие шутки, мгновенные переклички, отсылки туда-сюда и цитаты, цитаты, цитаты.

Мертвый Мишенька среди аллеек

Будет поясом притаптывать дорогу,

Мертвый Петечка спешить с венками,

А Володя с подсменой препираться.

Вот они и остались, эти цитаты, не свои, а чужие воспоминания, чужой Мишенька, чужой Петечка, чужой Володя.

Леон погиб в сентябре 1980 года в Крыму, купил арбуз и шел с ним домой, когда его сбил мотоциклист – какой-то байкер, прилетевший из будущего. А Сережа стал памятником, стоит, где жил, на Рубинштейна, каким никогда там не был – толстый и бронзовый, всенародно любимый.

Надежда Януарьевна умерла в 1996 году, последнее время мы не виделись.

Я редко вылезал из Москвы, до ночи сидел в “Коммерсанте”, где была жизнь, я строил капитализм. Но капитализм тут так и не построился, в России снова Николай I, который, кажется, никогда нас не покидал. Бичуемые великой русской литературой “свинцовые мерзости” установились на очередную тысячу лет, а я потерял те драгоценные годы, когда еще была жива Надежда Януарьевна, и я мог с ней общаться, ее слушать и любить. Потому что это была любовь, конечно. Не к Тоте, не ко Льву Львовичу – их уже не существовало, а к Надежде Януарьевне, которая ими стала, воплотив их словесно. Чувственная, поцелуйная осязаемость букв и звуков, я слово полюбил, что я хотел сказать. А в нем дышит эрос, безнадежный, как ему и положено.

Пальто “Loden” я не купил ни в 20, ни в 30, ни в 40 лет, а потом это стало не важно. Но в прошлом году, гуляя в Риме по любимой Governo Vecchio с ее винтажными лавками, мы с Николой зашли в одну из них, и в дальнем углу друг мой нарыл что-то темно-зеленое: “Узнаёшь?” Это был “Loden” полувековой давности, может, чуть посвежее, сорокалетний, как их отличить, они не менялись десятилетиями; ни разу не надеванное, а теперь уцененное пальто, на нем не хватало одной пуговицы; напротив нижней петли была девственная, не тронутая никакой иголкой ткань, три маленькие пуговицы сидели на своем месте, а из трех больших имелись только две, деревянные, обшитые кожей, с крестом, и это был крест на всей покупке: очевидно, что сегодня третьей такой пуговицы не добыть ни в первом Риме, ни, тем более, в третьем. Можно попробовать поискать ее в Лондоне или в Вене. Ну, конечно, в Вене, пальто оттуда, там складированы тысячи пропащих подробностей, там культ мелочей, прелестных и воздушных, там есть музей бабочек и в рифму к нему музей смерти, там чтят Сисси и тот вещный мир, который она благословила на полтора столетия вперед, там заботливо сберегается и горделиво выставляется наш драгоценный, наш нежно любимый мусор, называемый антиквариатом. И вообще, полет в Вену за пуговицей – это очень правильное завершение покупки пальто “Loden”.

Но пуговицы с крестом не нашлось и в самой Вене. Хозяйка пуговичного царства подобрала по размеру точно такие же, как у меня, обшитые такой же кожей, – только без креста. Проблема с пальто была решена, но эх, эх, без креста, с тоской думал я, – и вдруг увидел мячи, как у Леона: шесть пуговиц-мячей, и немедленно их схватил. Пусть будет два набора, они оба прекрасные, и не надо выбора, зачем решать, какой из них пришить, – я всё равно не стану носить “Loden”, смешно даже. Зато у меня теперь разные пуговицы, я их потрогаю, почувствую, понюхаю, вопьюсь зубами в каждую, полижу, покусаю свое пирожное Мадлен.

Леон пересказывал анекдоты сорокалетней давности, прошло еще сорок лет, и теперь их пересказываю я, бабушкину швейную машинку кручу, пасьянс раскладываю. Для этого достаточно взять пуговицы в руки, нет, зачем их брать? Можно мысленно приставить к пальто один набор, потом другой, соединить с третьим, перемешать их, раскидать по темно-зеленому сукну, сгрести и потасовать вновь, кузина Виридиана давно готова играть в карты. Можно написать эту фразу, торжественно откашлявшись и пародийно закольцевав композицию, а можно обронить ее невзначай, и тогда вдруг возникнет всамделишная драма, а можно всё соединить, чтобы смех и слёзы стали неразрывны, и, взметнувшись вверх, в неудержимом пафосе, тут же рухнуть, сползти под плинтус, затеряться там, замереть, только какой в этом смысл, ведь ничего не вернешь, всё равно не изменишь и даже не вспомнишь, не опишешь – связать нельзя черты, не восстановишь круга, своей неправоты не отогнать испуга, и смотрят друг на друга, и повторяют: ты.

Мою жизнь снесли[1]

Мою жизнь снесли.

Узнал только что: на днях разрушили особняк на Ордынке, где когда-то находилось Союзинформкино, я туда ходил всю свою юность; добрые люди, там служившие, заказывали мне тексты, сорок лет назад это происходило, было тогда кино, и прокат был, и выпускались во множестве бумажки, этому прокату способствовавшие, и кто-то был должен их писать, и за это платили деньги. Нищую юность подкармливали.

Особняк был чудесный, роккайльный, второй половины позапрошлого века, с прекрасными бело-голубыми изразцами, с огромными дубовыми дверями, с анфиладой парадных комнат, с главным залом, в котором вплотную друг к другу стояли редакционные столы с пишущими машинками, и было очень накурено и страшно весело; в то время мы много смеялись.

Смех этот я и сейчас иногда слышу, во сне только, а в жизни он отзвучал, двери сняли, изразцы разворовали, но вот читаю, что за особняк всё равно бились, за него шли перестрелки, они тоже давно заглохли, а он стоял, на вид пустой, брошенный, многие из тех, кто меня когда-то в нем приютил, обогрел, полюбил, уже умерли, умерли, умерли. Сам дом, однако, был по-прежнему красивый, 150-летний, горделиво осыпающийся, но живой, я радостно это отметил всего лишь три месяца назад, когда проходил мимо. Теперь нет его, там дырка.

и выезжает на Ордынку

такси с больными седоками,

и мертвецы стоят в обнимку

с особняками.

Больше не стоят. Не с чем обниматься мертвецам.

10 декабря 2019 г.

О нем

Татьяна Москвина

Шура, вы…

Настоящие удары судьбы всегда внезапны, старуха бьет без предупреждения, фирменный стиль. Я зашла в комнату к мужу[2] с одним словом “Шура…” – и он зарыдал сразу, а мне не удалось. Глухая боль так и осталась вершить нудную свою работу – вспоминать и грызть себя, хотя вины на мне никакой и нет, но ведь живые всегда виноваты и прекрасно об этом знают.

Статус Шуры в моем реестре контактов можно было бы определить как “хороший знакомый из ближнего круга”, а частотность общения как высокую (1983–2000), умеренную (2000–2008) и редкую (2008–2020), всё это так – и всё это ни черта не значит и не объясняет. Шура Тимофеевский ни для кого из тех, кто был принят в его домах, случайным и проходным фигурантом не был, то есть случайным поначалу мог быть гость, но его неминуемо затягивало в Шурин омут магических карих глаз и топило в потоке обворожительно шелестящей речи. Гость – попадался, бывало что и насовсем.

Шуру можно назвать гением общения. Он был способен говорить с интересующим его собеседником сутки напролет. Устанавливал моментальный тесный контакт с любым человеком, из любого слоя общества, но если чуял в нем образование, культурный слой – тут уж пределы общения не просматривались. Начало нашего знакомства пришлось на 1983 год, это было темное “ленинградское время” финала застоя, с жуткими смертями – художники-нонконформисты сгорали в своих мастерских, автомобилем сбило поэта Кари Унксову, высоко ценимую Шурой, шли идиотские истерические аресты и обыски у чахлых ленинградских “диссидентов” – но компания, собравшаяся на улице Орбели, в однокомнатной квартирке Сережи Шолохова (аспиранта Ленинградского института театра, музыки и кинематографии), всё это зная, стойко держалась пушкинской эстетики “пира во время чумы”. Тот самый “бог молодости”, о котором писал Лев Толстой, витал над столом, где восседали немыслимые красавцы – Никола Самонов, Аркадий Ипполитов, Саша Розенталь, Серёжа Шурыгин; Шура пришел чуть позже, в белой шитой рубашке с пояском, он был тогда строен и кудряв. Всех собравшихся он знал, а меня еще нет. Эту сову следовало разъяснить! И восточный принц в русской рубашке подсел ко мне и сову эту для себя разъяснил. Я непременно влюбилась бы тогда в Шуру, если бы не была уже влюблена (у мадам большое сердце, но всему есть пределы), – однако помню характерный озноб восторга, который ни с чем ведь не спутаешь. Я таких людей еще не видела, хотя на примере Шолохова уже понимала коварное очарование этого не столько антисоветского (ничем противозаконным они не занимались), сколько внесоветского “кружка”; меня сразила сила направленного на меня гипнотического излучения и, конечно, горная высь эрудиции. То есть буквально не было такого отсека культуры, который бы Шура не обнял своим фантастическим интеллектом.

Потом я поняла, что без санкции Шуры не была бы принята в “кружок”, но им такая санкция была выдана. То ли я правильно ответила на все “пароли”, то ли Шура, в некоторых отношениях человек вполне простодушный, следовал импульсу искренней симпатии. Люди увлекали его, а “культурный разговор” буквально опьянял.

Сразу же предложил остановиться у него, когда буду в Москве, – что тоже поразило меня, не встречавшей в людях подобной открытости. Гостевала я у него и в скромной квартирке в Текстильщиках, и на Цветном бульваре, и позже, когда дизайнерский талант спутника его жизни Николы Самонова совсем разгулялся, – в обиталище на Садовом кольце.

(Он всегда был искренен, но не всегда откровенен; лишь однажды заговорил со мной о своей травме – ранняя смерть матери, – но вообще предпочитал таить слишком личные печали.)

Там и тогда, в “кружке”, имелась своя философия, своя эстетика и свой ритуал. Допускалось участие в советской жизни – куда от нее денешься – но то был фасад, за которым приходится укрываться умным, образованным, утонченным, свободолюбивым молодым людям. Душевное и умственное участие в советской жизни исключало попадание в “кружок”. Зато страстное и горячее участие в собственно внутренней жизни “кружка” всячески приветствовалось, и самые микроскопические происшествия среди друзей подвергались многочасовым обсуждениям. Здесь вихрились свои бури (касательно происшествий в интимной сфере: кто с кем связался и кто кому изменил), да и вообще главной осью “кружка” было отчаянное бегство от действительности – хоть в культуру, хоть в пьянство, хоть в эрос – тут всё годилось, лишь бы не советская мертвецкая.

Шура тогда строил захватывающие планы – вдохновленный стезей своего отца, он мечтал написать абсолютный песенный хит и безбедно жить на отчисления. Самое интересное, что он-таки сочинил песню “Лагуна”, и ее даже исполняли, но победоносно-деньгоприносящим это произведение не стало. Он всяким промышлял – скажем, писал статьи в журналы вроде “Советского фильма”, детища Совэкспортфильма, не рассчитанного на массового читателя, но Шура напрочь не имел никаких карьерных амбиций и в читателе не нуждался вообще. Всё погибло, Россия погибла, культура погибла, надо уметь жить в эпилоге, в театре теней, на обломках, внутри “кружка” избранных, пока еще в магазинах продается “Анна Каренина” и открыт Эрмитаж. Он знал “рыбные места”, куда джентльмен может податься в поисках десятки. Треклятая власть оплачивала умственную работу и позволяла шибко грамотным обживать безвредные закоулки. (Оплачивались даже внутренние рецензии на “самотек”, графоманские рукописи, поступавшие в толстые литературные журналы!)

И тут, понимаете ли, раздается звук трубы архангела… или дудочка крысолова, вы уж сами выбирайте, что́ там раздалось в 1985 году. Появляется спрос на новые лица, новые голоса, новую речь. Люди “кружков” покидают свою капсулу – и попадают под ветры истории. Бренчавшие за десятку на квартирниках рокеры собирают стадионы. Шолохов мой становится одним из героев перестроечного телевидения, а Шура, забросив грезы о песенном хите, на доходы от которого он мог бы вечно перечитывать обожаемого Пруста на любимом Южном берегу Крыма, – звездой новой критики и журналистики (“Искусство кино”, “Московские новости”, “Столица”, “Коммерсантъ”, “Русский телеграф”, позже – “Русская жизнь”). Шура отнесся к новому поприщу со всей серьезностью – он никогда не халтурил, даже сочиняя игривые заметки про светскую жизнь в “Коммерсанте” под псевдонимом “Антонина Крайняя” (Антон Крайний – один из псевдонимов Зинаиды Гиппиус). А его крупные работы, опубликованные в “Искусстве кино”, захватывающе интересны и по сей день. Существенно расширив ареал обитания и общения, Шура остался верен себе.

Он снова стал формировать “кружок”.

Теперь “кружок” собирался уже не по принципу бегства и укрытия от действительности. Надо было не скрываться, а создавать, делать, сочинять новую действительность, потому на данном этапе Шуре нужны были профессионалы, работники слова, литераторы, критики, журналисты – и Шура их разыскивал, привлекал к делу, окучивал и поливал, сияя от удовольствия, когда подопечный начинал блистать. Он щедро делился возможностями и “валентностями” – а рекомендация Шуры в эти годы была чревата ростом влияния и благосостояния. Притом, по старой привычке, Шура не ограничивался профессиональным полем, но выказывал немалый интерес и к личной жизни новых фигурантов “кружка”, зная ее в подробностях и деталях.

Наверное, он был задуман как глава большого патриархального семейства в восточном стиле, и на свой лад такое семейство и подбирал себе, “из того, что было”. В эту пору Шура стал полнеть, но знакомые дизайнеры изготовляли для него премилые длинные блузы, так что был Шура весьма импозантен. Образ его жизни трудно было счесть здоровым – многочасовые посиделки за столом, в клубах табачного дыма и с морем водки, – но никакого другого способа проведения ни досуга, ни деловых разговоров мы не знали. Пили как слесаря. Шура пил не пьянея и не спотыкаясь в сложносочиненных предложениях, до “щелчка”, после которого тихо заваливался набок и мирно спал. Никаких черных сущностей из него в подпитии не вылезало никогда – не то, что не дрался, не безобразничал, не орал, он даже голоса не повышал. Да и не было в Шуре никаких черных сущностей.

Стал наш Шура тогда, в девяностые, когда в рекордные сроки мы выстроили весь фасад западной цивилизации (макет в натуральную величину), настолько влиятелен, что журнал “Искусство кино” заказал мне аналитическую статью о нем. Отчасти я отшутилась, выбрав ироническую форму, отчасти нет – привожу эту статью с некоторыми сокращениями, как документ своего времени.

А.А.Тимофеевский и русская жизнь 1970–1990 годов

Проект диссертации

Введение

Александр Александрович Тимофеевский (далее в тексте именуемый также Шура) – безусловно, лицо чрезвычайно романическое.

Когда у нас, наконец, появятся модные беллетристы, описывающие, как все модные беллетристы всех времен, жизнь того, что они понимают под “светом”, разные олицетворенные черты характера А.А.Тимофеевского будут разгуливать в их романах, пока некий грядущий Тургенев не создаст произведения столь выдающегося, что через сто – двести лет, когда жизнь на Земле станет невообразимо прекрасной, – дотошные комментаторы напишут в примечаниях: прототипом данного бессмертного образа послужил А.А.Тимофеевский, видный критик и публицист конца ХХ – начала ХХI века. (Ибо я не сомневаюсь, что влияние Шуры не закончится вместе с плачевным столетием, в котором ему выпало родиться.)

Оставлю грядущему Тургеневу описание выразительного облика А.А.Тимофеевского; замечу лишь одно: когда Царское село было переименовано в Детское село, тогда предопределилась и драматическая двойственность облика А.А.Тимофеевского, и царское в нем сочеталось с детским. Могучая воля потомка восточных деспотов заполнила трогательный очерк ребенка, которого родители забыли в детском саду.

Главный вопрос для современного исследователя <…> представляет загадочное превращение Шуры из русского денди семидесятых – восьмидесятых годов в “нового идеолога” девяностых.

Глава первая

А.А.Тимофеевский и русский дендизм

Как мыслящий человек, Шура сформировался, видимо, очень рано, на началах нерефлексирующего православия, русской классической литературы и немецкой философии; направление его развития было продолжением линии гуманистического эскапизма, блестяще осуществленной его отцом, А.П.Тимофеевским, работавшим и работающим в анимационном кинематографе, автором гимна всех детей и всех алкоголиков страны – песни крокодила Гены.

Вместе с несколькими молодыми людьми, не происходившими из господствующих тогда классов, но имевшими достаточно ума и образования, Шура занялся постройкой своего рода оранжереи, чье стекло могло бы все-таки отчасти защитить их от ядерного распада людоедской империи и внутри которой можно было бы всласть потолковать о Льве Толстом, Бунине, Прусте, или о Висконти и Феллини, или, если угодно, о Пуссене, Ватто и Буше, под пение Обуховой или Руслановой поминая тонкое имя Шодерло де Лакло.

Русские денди тех лет были бы во всём отрадным явлением, если бы не “незримые оранжерейные яды” (выражение Е.Шварца), привносившие в пленительный нрав русского денди некоторую отравленность.

Однако созидающее начало было главенствующим: созидалась культура бескорыстного общения <…> Дендистский эскапизм был утонченным и предпочитал не географическое, но историческое поле мечтательной любви. Обухова, а не “Битлз”, “Волшебная флейта”, а не “Иисус Христос – суперзвезда”, старая добрая водочка, а не кокаин, – короче говоря, назад, к Моцарту. <…>

Одевались денди исключительно в комиссионке, причем чем ниже была цена купленной вещи, тем с бо́льшим восторгом она принималась. Отхватить рублей за десять сталинское пальто с ватными плечами – вот номер! Носились вещи с особым артистическим шиком, дополняющим общее впечатление царей и принцев в изгнании.

Хорошо помню один ясный зимний день. Мы с Шурой и другими бредем куда-то пропустить рюмочку (трезвенников и девственников в нашей среде не было, уж извините). На Шуре – шуба из меха неизвестного зверя, считающегося бобром. Знают ли об этом бобры, неясно. Шуба короткая и удачно вписывающаяся в вышеупомянутый стиль царско-детского села. Шура удрученно и насмешливо показывает дырку на брюках, объясняя, что шуба ее не закрывает, и в дырку дует. Мы заинтересованно рассматриваем положение дел и советуем Шуре натянуть пониже свитер, что он и пытается сделать в районе Казанского собора (вспоминается казанская сирота). Не получается. Мы – и он – искренне веселимся, наслаждаясь своим царским изгнанничеством из материального ада…

Вспомнила я эту картинку, когда один бедный разбогатевший знакомый купил себе крутую мебель за жуткие тысячи долларов и был опечален, узнав о неодобрительном отношении Шуры к его мебели. Он, конечно, храбрился и делал вид, что ему безразлично, но в душе-то понимал, что дело безнадежное.

Глава вторая

А.А.Тимофеевский и русская буржуазно-демократическая революция 1990-х годов

Конечно, дендистское королевство ему “было маловато”. Он хотел создавать общественное мнение и влиять на умы либеральной интеллигенции, которая, по его соображению, только одна и определяет более-менее гуманистическую систему ценностей в стране. На системы негуманистических ценностей Шура влиять не собирался – за невозможностью для духовного воспитанника Томаса Манна общаться с преисподней. <…>

Он поддерживал революцию как мог – и революция была обязана ему отплатить. Что он терял с крушением старого мира, бесконечно ему отвратительного? Ничего. Что он мог приобрести в новом мире? То, что разрушители старого мира могут приобрести в новом: положение в обществе.

Создавая авторитеты и разрушая авторитеты, постоянно, с крепкой дендистской закалкой производя и распространяя мнения, А.А.Тимофеевский расширял сферу своего влияния. <…>

Если собрать статьи Тимофеевского за эти годы – что непременно надобно сделать – развеселая русская дорожка покажется, в общем, занятным приключением в обществе занимательного собеседника. Кто бы еще мог с помощью человеческой культуры описать и объяснить такое внекультурное явление, как Сажи Умалатова? Развенчать. Но и одновременно возвеличить явление “шестидесятничества”, провозгласив основной лозунг Революции: “Личность выше государства” (“Искусство кино”, 1989, № 6)? И в ком еще щегольство образованного ума так терпимо, как не в нем, авторе замечательных эссе о Висконти, Гринуэе и Феллини? <…> Навязать современному русскому обществу вкусы горстки русских денди непросто, но титанический мозг А.А.Тимофеевского справился с этой задачей.

Только одна идея, естественно понятная интеллигенции, никак не прошла у буржуазии – идея о том, что нельзя, невозможно, неприлично выставлять деньги напоказ.

Простим им это, вот поуспокоятся, отдышатся – и послушаются Шуру. Кто еще станет с ними возиться, терпеливо и нежно рассказывая сказки про то, что на свете есть Нагорная проповедь, Декларация прав человека, приличия и пристойности, плохой и хороший вкус, плохой и хороший тон, а также “Фауст” Гёте, “Анна Каренина” Толстого, “Волшебная гора” Томаса Манна и “В поисках утраченного времени” Пруста? И кроме того, живопись и кинематограф.

А за этим светом есть другой свет, где уж точно каждому будет свое. Но об этом Шура старается прямо не говорить – Москва не лучшее место для подобных разговоров, хотя ненавязчиво вера в “тот свет” все-таки иной раз и светится в его сочинениях.

…Вспоминается еще один разговор. Где-то на заре туманной юности перестройки Шура побывал в Америке и занятно рассказывал, как он всё время проходил мимо продавца лотерейных билетов, розыгрыш которых был каждый день, а выигрыш составлял несколько миллионов.

ШУРА (тихим мягким голосом): Я ходил и думал – почему я не могу выиграть?

Я (с интересом): А что бы вы сделали, Шура, если бы выиграли?

ШУРА (увлеченно): Купил бы дом в Париже.

Я: А что бы вы писали?

ШУРА (счастливо): Ничего бы не писал!

Я (облегченно вздохнув): Шура, вы никогда не выиграете. Провидение никак не заинтересовано в том, чтобы вы ничего не писали.

Видимо, несмотря на жажду власти и влияния, родимая дендистская оранжерея тянет обратно. Но на нее уже надо много денег, так что ничего не поделаешь – влияйте, Шура, влияйте…

Впрочем, без шуток, назад дороги нет. Мы наш, мы новый мир построим. Кто был ничем, тот станет всем.

А вы думали!

Заключение

Грустно всё. Всё грустно…

– Нет, не мы пишем эту пьесу…

На это Александр Александрович Тимофеевский возразил мне так:

– Конечно, мы не пишем эту пьесу. Но все-таки мы суфлируем авторам.

В этом – вся разница наших мировоззрений. Он считает, что авторам этой пьесы можно суфлировать. Я же считаю, что в ней можно удачно или неудачно сыграть.

Но мы играем хорошо, и нас теперь не прогонишь со сцены.

Что ж, теперь, почти тридцать лет спустя, пришла пора сказать несколько слов о том, что “грустно всё, всё грустно”. Новый мир был построен и оказался таким же “не нашим”, как и предыдущий. В жерло развала империи свалилось столько ценного и прекрасного, что вопрос о благе происходящего не смягчался и не отступал никаким образом. Буржуазия оказалась тупой и жадной, а новый бюрократический аппарат демонстрировал стилистику поведения человекообразных насекомых, ни в какое сравнение не идущую с вегетарианскими кремлевскими дедами застойной поры. Несколько откладывался и расцвет культуры и просвещения…

Блин-оладьи, опять спасаться. В дружеском “кружке”? С той моралью, что то хорошо и правильно, что хорошо для “кружка”? Мы не ссорились с Шурой, не выясняли отношений, не вступали в идейные споры, да и за каким чертом это делать с человеком, столь давно знакомым и так очевидно благожелательным, потому что был он неизменно приветлив, но…

Спросишь, бывало: что поделываете, Шура? – а он с малым вздохом отвечает: “да вот, пишу речь NN на съезде работников тяжелой промышленности”. Потому как в своем движении вверх Шура стал спичрайтером и политтехнологом и даже “дорос” до работы на “элекциях” в самых ответственных сегментах. Я уже говорила – у него не было амбиций литератора, он писал порою великолепно, но такого стержня, как обрушиваться постоянно на общество в виде опубликованных на бумаге текстов, у него попросту не имелось, ему хватало и постов в фб.

А вот беседовать с друзьями во всё более улучшающихся декорациях (квартира на Садовом кольце, Рим, Париж, Сицилия и так далее) – такая потребность была, и ее надо было обеспечивать, и требовались средства, а средства-то все у них. Потому без ссор и споров стали мы понемногу отплывать друг от друга, поскольку этой новой Шуриной жизни я ни понять, ни принять не могла.

Последний раз я видела его на открытии выставки Николы Самонова в петербургской галерее “Борей” (это крошечный подвальчик на Литейном), где собрались, кажется, все приятели обвалившейся эпохи (Аркадий Ипполитов, Люба Аркус, многие иные). Шура был печальным, сильно похудевшим, встревоженным. Я обещала ему, что обязательно прочту его сборники, вышедшие в “Сеансе”, и, сдается мне, это обещание не сильно его обрадовало. “Кто может знать при слове «расставанье», какая нам разлука предстоит…” И надо было бы броситься в эту темную воду, разделявшую нас, переплыть ее, обнять Шуру, прижать к сердцу и заплакать, потому что это главное, что мы можем сделать в жизни вообще: обнимать друг друга и плакать.

Но ничего этого никогда не бывает. Шура, вы… что-то спросить надо, сказать… длинный зуммер. Никто не подойдет.

Сергей Шолохов

Шура моей юности. 1975–1985

Помню его хорошо: худой, в серых холщовых штанах, серой рубахе, с серым пеплом в складках одежды, с черной нестриженой шевелюрой, с черными глазами и красными губами, изогнутыми, как лук Амура. Персидский принц, если переодеть. Сигареты марки “Солнышко” и “Шипка” изо рта не вынимал.

Нам тогда было по 16 лет.

Он говорил, что хочет переехать из Москвы, которая ему не по нраву, в Ленинград, где можно часами гулять (потом, будучи у него в гостях в Текстильщиках, я понял, что́ он имел в виду). Решил поступать (и поступил) в институт Культуры, что на Марсовом поле, – нет, не для того, чтобы получить образование (он с первых минут знакомства поразил меня своей образованностью), а чтобы мотивировать армейскую отсрочку.

В своем кругу я считался весьма начитанным молодым человеком – все-таки вырос в интеллигентной семье не в первом колене, а детство-отрочество после смерти деда провел в библиотеке, в которую он превратил свою 25-метровую комнату… Но Шура расширил мой кругозор: Венедикта Ерофеева “Москва-Петушки” дал мне прочитать именно он, с его же легкой руки я увлекся Василием Розановым. На следующий год, перебравшись на филфак, я стал изучать русскую и европейскую классику – и благодарю судьбу, что мне было, с кем обсуждать прочитанное. Да, это был Шура. Поразительно, что всё, что я только что прочитал, он прочитал уже.

Шура не долго прожил в Ленинграде. Из института Культуры он тоже был отчислен. Но приезжал – часто. Мы любили с общими друзьями играть в карты. Родители подарили мне квартиру на улице Орбели – напротив был частный дом общего приятеля, дом утопал в кустах сирени. А внутри был карточный стол, за которым мы играли в преферанс, и столик для коньяка.

Так и проводили время. Утром в ларьке покупали бидонами пиво.

Потом я закончил университет и поступил в аспирантуру Ленинградского института театра, музыки и кинематографии. У меня было целых три года свободы! Конечно, диссертацию я написал и защитил, но это всё будет потом, а пока – время остановилось, наступила вечность. Я зачастил в Москву. Иногда останавливался у Шуры. Но по Москве мы с ним ни разу не гуляли.

Иное дело – Ленинград. Кроме хижины с азартными играми, мы встречались чаще всего во время совместных прогулок. Прогулки были разные, но опишу одну “показательную”.

Встреча назначается в ресторане Царскосельского (старейшего) вокзала. (Он тогда еще не был разграблен, в нем было праздничное модерновое убранство, посуда дореволюционная, и даже столовое серебро не было расхищено. Шура утверждал, что именно в этом ресторане Блок назначал встречи Ахматовой.) Что заказывается из еды – не помню, но всегда забавны сочетания, приводившие в ступор бывалых официантов: кто-то берет творог со сметаной, а кто-то – утиную грудку с портвейном. (Я – сторонник портвейна.) Потом компания едет в Царское Село, чтобы прямо из поезда вваливаться в привокзальный буфет, где я добавляю дозу портвейна, а Шура переходит на водку – “она лучше монтируется со свежим воздухом, чем ваш портвейн, напиток ленинградских котельных, чердаков и подвалов”. Далее компания направляется пешком к Екатерининскому дворцу, где ее подстерегает еще одна “водная преграда”: ворота из красного кирпича, в правой башне которых “дают” пельмени. Никто не отказывается (Шура – от водки, я – от портвейна). Далее – прогулка по саду. Заходить во дворец нет энтузиазма: на выходе из парка нас ждет ресторан “Адмиралтейство”. Тут уже все переходят на водку.

(Ресторан, кстати, в своей истории помнит такой эпизод: композитор Каравайчук пришел в него примерно в это же время в черных очках. Поскольку в ресторане люстр нет, черные очки вызвали подозрение, и работники позвонили в органы. Органы арестовали Каравайчука как иностранного шпиона и увезли. Но его быстро отпустили, потому что узнали, что его маленького Сталин держал на коленях.)

После “Адмиралтейства” прогулка повторялась в обратном порядке – только до ресторана на Царскосельском вокзале уже, как правило, не добирались. Помню, однажды нас остановила милиция и хотела было отправить в вытрезвитель. А я тогда работал по совместительству в издательстве ЦК КПСС “Плакат”, где печатали плакаты членов Политбюро. (Моя работа была посредническая: само издательство было в Москве, а типография – в Ленинграде. И вот Москва телеграфировала: “Правое ухо Громыки красного цвета. Громыку под нож”. Я звонил в типографию и спрашивал: “когда будем резать Громыку?” Сколько я “зарезал” членов Политбюро!..) Короче, показываю милиционерам свое ЦК-шное удостоверение – и всех нас, пьяных, развозят по домам/гостиницам…

Не выяснял религиозных убеждений Шуры, но православную Пасху однажды отмечали вместе. После ночного богослужения в соборе Александра Невского я приехал к Светлане Евдокимовой; там уже был друг ее брата-диссидента Славы Шура Тимофеевский. Обсуждали тему моей диссертации – “«Моцарт и Сальери» Пушкина в театре, кино и на телевидении”. Особенно разговор оживился, когда коснулись проблемы, совместимы ли гений и злодейство. Шура настаивал на том, что это истина, но низкая, а “тьмы низких истин нам дороже / Нас возвышающий обман”.

Помню, как по дороге к Шуре в Текстильщиках в гастрономе покупаю красное вино “Ляна”, а в магазине “Дары природы” – рябчиков и шампиньоны. Рис, вроде, у Шуры есть. Завтра мы принимаем его отца, поэта Александра Тимофеевского. А сегодня надо подготовиться: облить кипятком рябчиков, ощипать и повесить над газовой с зажженными конфорками плитой, чтобы ольховые почки, которыми набит желудок рябчика, немного стухли и напитали своим запахом его тушку. Потом рябчика надо выпотрошить (8 тушек) и забить ему (им) в задницу по куску сала. Потом его (их) надо облить болгарской “Ляной” и засунуть в духовку (уже на следующий день), там томить часа два, как раз к приходу папаши. Параллельно тушить шампиньоны в сметане и варить рис. Всё, обед готов. Мы с Николой запиваем чудесных рябчиков красным вином, Тимофеевские пьют водку. Удивительное дело: не помню, чтобы Шура когда-то опьянел, сколько бы ни выпил.

Гости у него случались разные. Помню, как-то я не рассчитал время и городским транспортом на Ленинградский вокзал к своей “Красной стреле” уже не успевал. Его гости, которых он по просьбе отца приютил во второй комнате, предложили доставить меня на машине. …Я успел за минуту до отправления. Кто меня подвез? Никола потом объяснил, что это были телохранители цыганского любовника Галины Брежневой, которому Шура предоставил свою квартиру как конспиративную в связи с какими-то разборками в высших эшелонах власти. Кстати, о смерти Брежнева я тоже узнал от Шуры – за день до официальной объявы.

К царству Брежнева мы относились как к индийскому фильму. Шура не любил советскую власть, но без фанатизма. Подрабатывал в экспортном журнале “Советский фильм” – и меня пристроил туда, писать о премьерах “Ленфильма”. Но советскую культуру не любил. “Как Вы думаете, Сергей (мы всю жизнь были на “вы”), почему я не напишу «Анну Каренину» нашего времени? Могу запросто написать. Но не хочу. Читать ее будет некому. Культура погибла”. Погибали и близкие люди. Например, прекрасная поэтесса Кари Унксова, чьи стихи я перепечатывал на машинке, была сбита машиной в 1983 году накануне своей эмиграции.

Однажды решили небольшой компанией поехать на месяц в сказочный Симеиз. Шура не вылезал из моря. За водкой я ездил в Ялту: наступило время Горбачева и сухого закона. В Симеизе, правда, по ночам тоже можно было покупать “теневую” водку. На ночном пляже мы жгли костер, купались голыми, а тела светились в воде от планктона; подходила добродушная молодежь, пила с нами водку и уплывала в Черное море. Некоторые возвращались, а некоторые нет.

Потом я закончил аспирантуру, женился, стал ездить в Симеиз уже не с Шурой и Николой, а с Татьяной Москвиной; “отъехал” из реальности в эфир ведущим авторской программы на телевидении – и видел Шуру уже изредка: либо у себя на днях рождения, либо на чьих-то похоронах и поминках.

…Единственный человек (не родственник), узнав о смерти которого, я разрыдался, – это был Шура.

Лев Лурье

Последний дворянин

С Шурой Тимофеевским мы познакомились где-то в конце 1970-х.

Так случилось, что в своей сверстнической группе, тех, кто родился после войны, я был одним из младших. При всех индивидуальных различиях круг ровесников объединяли влияние оттепели, на которую пришлись школьные годы, коллективная родительская память (война, сталинизм). Для всех огромное значение имело наступление застоя в ранней молодости и понимание того, что легальные карьерные перспективы для нас более или менее закрыты. Мои сверстники не могли ни инициировать какой-то смелый политический жест – за ним в Ленинграде следовали немедленные репрессии, ни опубликовать книгу, ни поставить спектакль, ни напечатать открыто сколько-нибудь смелое исследование в области истории или филологии. Сторожа и кочегары, подпольные репетиторы, преподаватели вечерних школ и кружков во дворцах пионеров, страстные читатели тартуских “семиотических записок”, проводившие свободное время в “Сайгоне”, Публичной библиотеке, Александро-Невской лавре или на кухнях редких сверстников, живших без родителей.

Стремление ко всякого рода бытовому комфорту считалось более или менее бессмысленным и поэтому почиталось признаком дурного тона. Мы много пили, женились, разводились и создали некий подпольный мир (то, что Виктор Кривулин называл “второй культурой”), из которого редко выходили.

Первым значительным человеком следующего за мной поколения стал в моей жизни Александр Тимофеевский.

Шура произвел на меня сильное и необычное впечатление как новый социальный и эстетический тип, каких я раньше не видел. На 10 лет меня моложе (мне было 28, ему 18), то есть в отличие от меня и моих годков целиком дитя застоя.

То, что сразу поражало в нем, – изысканная вежливость и, что называется, манеры. Персонаж дворянской прозы XIX века: прежде всего вспоминаются Тургенев и Толстой в тогдашней атмосфере, похожей скорее на мир Достоевского. Как бы Кирсанов-старший или Билибин среди Фердыщенко, Мышкиных, Лебядкиных и Ипполитов. Доброжелательность, вежливость, опрятность, искусство small talk, непоказной демократизм. Я и в родительском поколении таких людей видел мало… Какой-то молодой Дмитрий Сергеевич Лихачев.

Мы сразу схлестнулись в историко-литературном споре, из которого выяснилось, что он скорее приверженец сборника “Вехи”, поклонник Константина Леонтьева и Акима Волынского, нежели представитель моего круга, воспитанного на фундаменте Николая Михайловского и Георгия Плеханова. Думаю, что так же выглядели и то же любили студенты-академисты 1910-х годов, почитатели “Аполлона”, завсегдатаи “Старинного театра”.

В отличие от моего тогдашнего окружения, Шура был человеком, понимавшим в еде, сравнительном качестве наливок, мебели второго барокко, и отличавшим флорентийскую школу живописи от венецианской. Передо мной сидел русский европеец. Он должен был вызывать во мне раздражение – но нет, скорее, сразу появились уважение и симпатия.

Мне кажется, что ключевым для Шуры и одновременно сближавшим с ним меня, человека очень идеологически определяемого, было взаимное неприятие советского ландшафта. Но этот ландшафт раздражал его не совсем тем, чем меня. Не столько многочисленными преступлениями прошлого и настоящего, не спецхранами библиотек, не невозможностью заниматься гуманитарными специальностями честно и легально, не тотальной цензурой. То есть и ими, конечно, тоже.

Его противопоставление тогдашней реальности прекрасно выражено в статье Аркадия Ипполитова, написанной уже в девяностые. Ипполитов, ближайший друг Шуры, откликается на шумную критику новой реальности эпохи первоначального накопления капитала и малиновых пиджаков, пишет о тех, кто сетует по поводу неоновой вывески стрип-клуба “Golden Dolls”, отвратительно отсвечивающей на фасаде Аничкова дворца, как о культурной катастрофе. Ипполитов желает ненавистникам стрип-клубов и борделей снова оказаться в темном Ленинграде, где после 10 часов вечера кофе можно выпить только в аэропорту Пулково, да и то, если туда пустят.

Для Тимофеевского важно восприятие позднего советского мира не как собрания неких понятных и даже несколько обжитых запретов, а как тюрьмы, где ты пожизненно лишен и возможности походить по залам Уффици, и съесть настоящий кровавый ростбиф, и окунуть руки в священные воды Ганга. Шурина “всемирная отзывчивость”, совсем не христианская, скорее античная, делала его протест в каком-то смысле более глубоким и более жизненным, чем наш.

Одна из претензий, которую обычно предъявляют к 1990-м, да и к 2000-м, – смерть высокого искусства, прежде всего литературы и кинематографа.

Я много раз встречался с Шурой вплоть до его трагического раннего ухода из жизни, когда он превратился в фигуру общероссийского значения, где его эстетика и идеология многое определяла.

Постперестройку часто сравнивают с оттепелью, – и в этом сравнении 1950–1960-е, как кажется, выигрывают обилием культурных достижений. Но победа хрущевского времени над ельцинско-путинским – не так очевидна.

Отличие “промежутка” (в тыняновском смысле) 1990–2000-х годов от “оттепели” заключалось в том, что все наиболее способные творческие силы ушли в открывшуюся возможность работать в гораздо более оперативной и тиражной сфере, нежели литература и кинематограф, – журналистике.

Мне не кажется, что, условно говоря, творчество Леонида Парфенова, Павла Лобкова или даже Александра Невзорова менее значимо, чем стихи Андрея Вознесенского, Евгения Евтушенко и Роберта Рождественского. Три органа печати, в создании которых Александр Тимофеевский играл главную роль, был их идеологом, – “Коммерсант”, “Русский телеграф” и “Русская жизнь”, – уверен, останутся не меньшими памятниками русской культуры, чем некрасовский “Современник” или “Новый мир” Твардовского.

Умение отряхнуть описываемый объект от налипшей на него пошлости, вставить в неожиданный мировой контекст, говорить и писать по-русски свежо, одновременно и сегодняшним, и традиционным, классическим языком, – то, чем мы в значительной мере обязаны Шуре Тимофеевскому.

Поколенческое и эстетическое различие, которое я сразу почувствовал с Шурой, мне кажется значимым и до конца не преодолимым. Шура и его сверстники сыграли решающую роль в появлении на наших глазах новой России – с чистыми сортирами, вежливыми официантами и продавцами, мишленовскими звездами, шенгенскими визами, супермаркетами и магазинами “Фаланстер”. Она заменила “совок”, и, как ни смотри, настолько привлекательнее прежней, что заставляла до поры до времени идти на компромиссы с появившимися или сохранившимися с ней одним пакетом свинцовыми мерзостями жизни.

Советская власть, столовское меню, водка под столиком в пельменной, отдых “дикарями” на пляже под Геленджиком – или слетать в Вену на Брейгеля, свободно выбирать между фуа гра и правильно испеченной картошкой в мундире, открыто читать хоть Ницше, хоть Сорокина, но знать, что Навальный в тюрьме, а начальник всегда прав? Призадумаешься.

Впрочем, как справедливо писал Александр Кушнер про время, в котором живем:

Большей пошлости на свете

Нет, чем клянчить и пенять.

Будто можно те на эти,

Как на рынке, поменять.

Андрей Плахов

Второгодник, светлый ум, экзотический цветок

В разгар перестройки я оказался одновременно секретарем Союза кинематографистов, руководимого Элемом Климовым, и мастером заочного курса киноведов во ВГИКе. Студенты у меня были в основном из провинции, некоторые – с опытом работы в кинопрокате и местной прессе; их интересы чаще всего ограничивались сферой современного советского кино. Общался я ними раз в год во время сессии, остальное время – только читал их контрольные работы, чаще всего – стандартные, не блиставшие откровениями.

И вдруг среди них обнаружилась тетрадка с бледным шрифтом, набранным на старенькой печатной машинке, некоего Александра Тимофеевского. Раньше этой фамилии не встречалось в списке моей мастерской; оказалось, это второгодник, не сдавший сессию и оставленный на повторный курс. Как же я был потрясен, обнаружив глубокие, интеллектуально острые, темпераментно написанные тексты о Висконти и Фассбиндере. Кто этот экзотический цветок, расцветший на скудной грядке поздней советской культуры, отделенной от мировой всё еще почти непроницаемым железным занавесом?

Мы встретились. Тимофеевский оказался молодым красивым брюнетом слегка восточной внешности. Он был одет в куцый полушубок и вообще по всем признакам беден, как церковная мышь. Обладая уникальным для своего поколения культурным багажом и ярким литературным даром, он не был востребован в советской реальности и зарабатывал поденщиной в издательстве “Союзинформкино”. Учебе во ВГИКе не придавал карьерного значения, то и дело оставался на второй год и даже, доучившись на моем курсе, не стал защищать диплом, хотя был образован на порядок выше многих педагогов.

Воздух перестройки оказался для него благоприятным. Мы тут же дали ход работам Тимофеевского, они были опубликованы в журнале “Искусство кино”, одну из его статей я даже напечатал в “Правде”, потом для него открылись “Московские новости”, журнал “Столица”, журнал “Сеанс”… Именно в этих статьях в российский кинематографический контекст был впервые внедрен термин “постмодернизм” как код современной культурной эпохи. В них нашли отражение многие значимые кинематографические явления мирового кино – Гринуэй, Линч, Альмодовар, Ангелопулос. Из российского его интересовало творчество Киры Муратовой и Александра Сокурова, из новых режиссеров – Валерия Тодоровского, Сергея Ливнева, Авдотьи Смирновой, а из классиков – Василия Шукшина, которого он парадокально сопоставлял с Фассбиндером.

Он ворвался, как комета, в пространство идеологизированной советской кинокритики. По словам Инны Соловьевой, с появлением Тимофеевского в профессии резко поднялась планка, и даже такие именитые критики, как Юра Богомолов, “подтянулись”. Инна Натановна Соловьева и Вера Васильевна Шитова, лучшие критики-шестидесятники, были для Шуры ориентирами, он много общался с ними и в значительной степени продолжил их традиции.

Мы подружились с Сашей, как я предпочитал его называть (и только позднее – без энтузиазма – примкнул к общепринятому “Шура”). В какой-то момент отношения между нами охладились, одной из причин стал поддержанный перестроечным секретариатом Александр Сокуров. Шура считал его ранние фильмы апологией (уже не актуального) модернизма, а про фильм “Скорбное бесчувствие” написал весьма критическую статью “Седьмая степень самоутверждения”. Он пенял нам, климовскому секретариату, что мы на смену социалистическому реализму возвели на пьедестал социалистический же модернизм, образец которого он увидел в раннем Сокурове. Потом он изменил отношение к этому художнику и высоко оценил его “трилогию тиранов” – “Молох”, “Телец”, “Солнце”.

А мы с Шурой продолжали общаться, будучи вовлечены в проект реформации газеты “Коммерсантъ”. В первой половине 1990-х он стал советником генерального директора и владельца ИД “Коммерсантъ” Владимира Яковлева, который поручил ему разработку концепции нового издания. Тимофеевский курировал формирование отдела культуры. За эту закулисную роль его называли серым кардиналом, но в действительности он сам был постоянным обозревателем и колумнистом издания, быстро ставшего законодателем мод, стандартов и приемов культурной журналистики.

Но Тимофеевский отвечал не только за культуру. Именно он во многом сформировал облик издания, а заодно заново создал сам язык постсоветской печатной журналистики. “Так сказал “Коммерсант-daily”: это был приговор нового идеологического флагмана, пришедшего на смену “Правде”.

Бурная жизнь перестроечного и последующих времен была в высшей степени политизирована. Александр Тимофеевский, будучи эстетом и “петербургским денди” (он много времени проводил в Северной столице), неожиданно для самого себя оказался вовлечен в мир политтехнологий – и сумел в этой области также найти для себя заметную нишу. Его политическим кредо был консервативный либерализм, его называли “архитектором и воспитателем нового класса образованных собственников, думающего бомонда”. Он прививал нуворишам чувство стиля, а вместе с ним – и основы христианской этики, и уважение к меньшинствам, и базовые принципы только лишь зарождавшейся в ту пору политкорректности.

При всей вовлеченности в политику и социальную жизнь, его настоящей любовью была и оставалась культура, которую он, просвещенный европеец, рассматривал в неподражаемо широком историческом диапазоне. Мало кто так, как Шура, умел объяснить восторг, вызываемый римской архитектурой или павловским парком. Мало кто мог провести параллели между творчеством Дерека Джармена, Караваджо и ван Дейка, Висконти и елизаветинской трагедией (в статьях, написанных им совместно с Аркадием Ипполитовым).

В одной из своих ранних статей (о фильме “Пейзаж в тумане”) Тимофеевский писал: “Душа хочет вырваться из тела, как свет хочет отделиться от мрака”. Человек верующий, он ушел внезапно и легко, накануне Пасхи, во времена трудных испытаний для человечества. То, о чем он думал, говорил, писал, нам всем еще пригодится.

Андрей Мальгин

“…с благоговением принял весть о его смерти”

Из всех многочисленных потерь первого ковидного года эта потеря для меня была самой чувствительной. Шура умер 11 апреля 2020 года на своей любимой даче в Солнышково. Подозреваю, купил он этот дом из-за названия населенного пункта. Я туда так и не добрался, хотя за полтора десятка лет жизни за границей встречался с Шурой каждый раз, когда бывал в Москве, – приходил в его знаменитую, распахнутую на все четыре стороны квартиру на Садовом кольце, как бы специально созданную, чтобы в ней собиралась богема.

Шура любил Италию, и когда он туда приезжал, я в меру сил оказывал ему гостеприимство. Он здорово разбирался в искусстве, а уж в итальянском особенно, поэтому к его приездам приходилось готовиться – мы с женой старались все-таки чем-то его удивить, показать то, чего он не видел, и рассказать то, чего он не знал. Не всегда получалось.

Запомнилось, как мы повезли его в Карминьяно, а там в обычной деревенской церквушке висит грандиозное полотно Понтормо “Visitazione” (“Встреча Марии и Елизаветы”). Шура чуть в обморок не упал, когда увидел. Уходить не хотел.

У него был безупречный вкус, я на его оценки в том, что касается живописи или архитектуры, ориентировался. Наши споры всегда лежали в другой плоскости – когда мы говорили о текущей политике, каких-то общественных процессах, о недавней советской и российской истории. Хотя в целом, по большому счету мы были все-таки по одну сторону баррикад.

В 1992 году, меньше, чем через год после путча, Андрей Караулов пригласил нас двоих в свою популярную передачу “Момент истины”. Она выходила тогда на главном федеральном телеканале – РТР (потом он стал называться “Россия”). Ведущий предполагал, что между нами завяжется спор. В момент, когда я пишу эти строки, свобода слова в России раздавлена, и трудно поверить в то, что в эфире центрального канала могли прозвучать столь резкие оценки действий властей, президента, госбезопасности, призывы к люстрации и прочие подобные вещи. Тут мы были заодно. Разошлись в другом: в оценке поколения шестидесятников. Тимофеевский счел, что я подошел к ним слишком строго, и под конец он попросил Караулова отдельно записать его мнение и потом при монтаже вставить непосредственно после моего монолога: как человек воспитанный, он не смог меня оборвать, когда я горячо рассуждал на эту тему.

“Пора оставить шестидесятников в покое, – говорил Шура, – это уже пожилые люди, которые давно сошли со сцены, и вообще к чему столько пафоса”. Шура вообще не любил пафоса. А отец его по своей сути, и в поэтическом творчестве своем несомненно был типичным шестидесятником. Его знают в основном как автора наивных песенок к фильмам про Чебурашку и крокодила Гену (“Пусть бегут неуклюже пешеходы по лужам…” и всё такое), но Александр Павлович – глубокий, чуткий поэт, и эта его чуткость генетически передалась Шуре.

Шура во всём видел преемственность, он не считал, что в культуре или истории что-то было зря, или что какое-то поколение ушло, не оставив ничего новому поколению, и всё пришлось начинать заново. Он мог бы написать для школьников учебник истории или учебник по искусству, литературе – там всё было бы взаимосвязано, одно вытекало из другого, второе было связано с третьим, а третье с первым, и так далее. Шура Тимофеевский не воспринимал мир как череду событий – в его сознании существовала цельная картина, состоявшая из миллиардов связанных друг с другом фрагментов. И, кажется, он уже родился с этой цельной картиной в голове.

Он любил парадоксы. “А что, – говорил, – мне нравятся брежневские годы. Прекрасное было время”. Исторические эпохи, рассуждал он, бывают двух типов – активные и пассивные. Пассивные – более человеколюбивые. Период застоя был как раз таким. Конечно, и при Брежневе сажали, и цензура зверствовала, но это было сравнительно спокойное время. “Ужасное, но спокойное”. Революции Шура не хотел, в “народ” он не верил.

* * *

Мы были знакомы с середины восьмидесятых, познакомились в Репино, на каком-то перестроечном мероприятии. На всех моих днях рождения и новосельях присутствовал Шура. Вообще он не был затворником и любил застолья, потусоваться, завязать знакомства. В сложных ситуациях брал на себя роль переговорщика (например, когда я с кровью расставался с “Коммерсантом”).

Кстати, насчет “Коммерсанта”. Когда задумывалась эта газета, ее создатель Володя Яковлев решил, что новое время и совершенно новая аудитория требуют и нового языка. Поэтому он принципиально не набирал в штат людей с журналистским образованием, а искал будущих сотрудников с филологическим, театроведческим, искусствоведческим прошлым. Он поручил им создать революционную концепцию деловой газеты, предназначенной для нарождающегося, как он думал, влиятельного делового класса и образованной буржуазии. Большую роль в создании этой концепции, а затем и в ее претворении в жизнь сыграл Александр Тимофеевский.

Когда моему журналу “Столица” в середине девяностых стало совсем плохо финансово, Шура пошел к Яковлеву и убедил его взять журнал к себе в издательский дом. Снова какую-то концепцию написал, которую мне не показали. Выхода у меня не было, я уже обошел всех возможных спасателей – от Гусинского до Германа Стерлигова.

Через какое-то время Яковлев пришел к выводу, что “Столица”, которую я выпускаю в “Коммерсанте”, расходится с его представлениями о прекрасном (и, подозреваю, с Шуриной концепцией – которую, повторяю, я не видел, она была мне изложена устно, причем весьма приблизительно). И он прислал Шуру ко мне прощупать, как бы я отнесся к тому, если б мне предложили отставку. Это было крайне деликатное поручение, думаю, что Шуре было страшно неловко, тем более ему пришлось выполнять это срочное поручение на моем дне рождения, довольно многолюдном. Но я всё понял, только его увидев. Ему не пришлось ничего говорить. Я всё прочитал на его лице. Поэтому я на него не обиделся.

Потом у нас в издательском доме “Центр плюс” возникли сложности с журналом “Вояж”: он оказался обезглавлен и растерял авторов. Я предложил Шуре стать главным редактором. Шура согласился – и сразу развернул кипучую деятельность. Во-первых, у него появилась возможность путешествовать по миру, а это он любил. Во-вторых, я так понимаю, ему надоело писать концепции для чужих дядей, пора уже было какое-нибудь СМИ взять в свои руки. В журнале появились лучшие московские авторы, о некоторых мы и мечтать не могли. Но под Шуриным руководством журнал просел в распространении – он оказался слишком умным для среднего российского туриста, обывателя, для кого, собственно, и был предназначен; стали уходить рекламодатели, и акционеры (а у меня была только треть в акционерном капитале) поставили вопрос ребром: редактора надо менять, а журнал сделать более “желтым”, то есть отвечающим запросам так называемой “широкой аудитории”. Так что пришла очередь мне звать к себе Шуру и, начав издалека, вежливо прощупать возможность увольнения. И Шура тоже сразу всё понял, избавив меня от необходимости неприятного выяснения отношений. В “Вояже” Шура продержался год и за это время сделал из него интеллектуальное издание (что от него не требовалось). Мы потом ни разу не возвращались к этому вопросу, но, судя по тому, что наше общение не прерывалось, он понял суть происходящего.

* * *

Когда мы молодые, мы ведь не думаем о старости и смерти. Шуру, напротив, в юности пугал бег времени: он не хотел матереть, ветшать, стареть и, конечно же, умереть. “Но кто нас защитит от ужаса, который был бегом времени когда-то наречен?”. Специально я с ним это не обсуждал, но по отдельным репликам чувствовалось. Помню, на кинофестивале в Берлине (в 1992, что ли, году) мы с ним вдвоем отправились на шопинг в большой универмаг. Шура равнодушно миновал этажи со шмотками, с обувью, его не заинтересовал даже отдел музыки и фильмов, пока не нашел уже где-то под крышей единственное, что ему было нужно, – мужскую черную краску для волос. Именно мужская требовалась – женской-то везде было завались. Седина у него пробилась рано. Я представил его жгучим крашеным брюнетом – и подумал: всё закончится “Смертью в Венеции”. Тем более тогда он еще заглядывался на проплывавших мимо многочисленных Тадзио.

Но Шура не стал Ашенбахом. В первый же приезд в Москву после бегства с Родины я обнаружил, что черную внушительную шевелюру сменили коротко остриженные благородные седины. Это было ему очень к лицу.

Одновременно выяснилось, что Шура уверовал в бога, что для меня было уже полной неожиданностью. Очень личное, неафишируемое обращение к религии, подкрепленное колоссальным культурным багажом, снова вернуло его к размышлениям о жизни и смерти. Миновал период медийных и политических “концепций”, веселая антикоммунистическая газета “Не дай бог”, оставлены суетные пробы быть начальником и ментором, осталось позади странное время, когда Шура ради хлеба насущного писал речи донецкому олигарху, много разного осталось за плечами, растворилось в прошлом.

И как будто специально, чтобы усилить впечатление, Шура тогда впервые при мне завязал разговор о старости, о смерти. Заговорил естественным образом, даже бесстрастно, говорил какие-то уже продуманные вещи. Я не Эккерман, записывавший за Гёте, но, наверное, стоило кое-что и записать. Режиссер Валерий Тодоровский на обложке Шуриного сборника статей высказался так: “Шура – самый умный человек, которого я встречал. И одновременно веселый. И формулирующий самые сложные вещи самыми простыми словами”. Да, так и есть. Вот только простые эти слова улетели, растворились в воздухе. Мы, все, кто были вокруг него (и близкие, и ненадолго приближенные) не сохранили ничего.

Готовился ли он к длительной старости? Как хотел ее провести? Где? Вдруг ему захотелось купить домик на юге Италии, он консультировался со мной. И вроде уже был сделан выбор, но тут – ковид, моментальное закрытие границы, неиспользованные билеты и – смерть.

Обычно я приезжал в Москву на сутки, максимум на двое, никого не извещая (были на то причины), но время для встречи с Шурой обязательно было в расписании. Сидели часами или у него дома, или в близлежащем кабаке каком-нибудь. О чем говорили? Об общих знакомых. О политике (сверяли часы). О будущем – в самом широком контексте. А вот об искусстве – мало; наверное, потому что наши вкусы сходились во всём. Или он не считал меня в этих именно вопросах равным собеседником; это тоже возможно.

Правда, порой его не было в Москве, он сидел в своем Солнышково. Вот и последняя наша встреча не состоялась, поговорили по телефону: “А, ладно, через месяц увидимся”. Начался ковид, следующего раза уже не было, я не приехал ни через месяц, ни через год. Он умер почти сразу, когда начался этот ужас. Говорят – тромбоз.

А у меня перед глазами сцена из его любимого фильма. Ашенбах в растерянности бродит по зараженной холерой Венеции. И все ему говорят: “Да нет, ничего не случилось. Всё в порядке. Не волнуйтесь вы так”.

Прошло несколько минут, прежде чем какие-то люди бросились на помощь Ашенбаху, соскользнувшему на бок в своем кресле. Его отнесли в комнату, которую он занимал. И в тот же самый день потрясенный мир с благоговением принял весть о его смерти.

Елена Веселая

Римский профиль

11 апреля 2020 года меня перевели из ковидной реанимации в палату попроще – вынули трубку из горла, вернули очки и телефон. Говорить могла с трудом – воздух, проходя через дыру в горле, производил что-то вроде храпа лошади, приходилось закрывать дыру рукой, чтобы получались слова. Первый звонок на оживший телефон – от Феди Павлова-Андреевича: “Лена, беда. Шура”. Мне как будто перекрыли кислород. Дышать стало невозможно. И меня отвезли в реанимацию обратно.

…Мы родились с ним в один день с разницей в год (он старше). Сроду не веря ни в какие гороскопы и совпадения, я иногда замечала всё же некое сходство между нами – не только внешнее (что и говорить, мы крупные люди), но и внутреннее – нас обоих “легко купить”: от глубоко спрятанной неуверенности в себе мы верили тем, кто проявлял интерес к произносимым нами словам, и считали их ближе, чем они были на самом деле.

Я впервые увидела Шуру в редакции “Московских новостей”, где работала в отделе культуры. Слышала о нем, конечно – трудно было не слышать: он был везде, его именем клялись молодые критики и режиссеры, его мнением поверяли статьи о “новом русском кино”. Шуру как-то выловил Егор Яковлев, который всегда прислушивался к “шуму городскому” – культура не была его любимой темой, разве что в политическом разрезе, но мимо Тимофеевского он пройти не мог.

Появление Шуры на пороге моего кабинета было вполне театральным – высокая фигура в длинном пальто, черные, слегка тронутые ранней сединой кудри до плеч. Он был “легким” автором – тексты не надо было редактировать, они всегда были безупречны. Но он был и невыносимым автором – всегда на грани срыва сроков. Прокрастинация – его болезнь. Откладывал до последнего, а потом присел на час – и вышло гениально. Ему позволялось то, что Яковлев выгрызал из заметок других авторов – Шура мог писать “просто про культуру”, про то, что, по мнению главного редактора, интересует лишь горстку людей и внимания вовсе не достойно. Помню заголовок одной из его колонок: “Маленькой вилочкой по маленькой тарелочке” – речь шла о музыке. Ну вот кто смог бы такое написать в тогдашних ревущих “Московских новостях”? Шура – мог.

Разговор с ним был увлекателен и опасен. “Вот крупной солью светской злости стал оживляться разговор” – это про него. Он любил всё про всех знать. И обсудить при случае – кто, с кем, зачем и почему. При этом за весьма небольшой круг тех, кого считал друзьями, стоял горой. Многих людей он одним сказанным в нужном месте словом устраивал на работу – цена его рекомендации была высока.

Шура любил “влиять”. Девяностые были временем “закрытых” фестивалей, поисков “своих людей”. Шура не ездил на “Кинотавр”, зато был идеологом и вдохновителем камерных фестивалей молодого кино, попасть на которые было крайне сложно. Одним из таких сборищ был фестиваль в Заречном – городе под Екатеринбургом, обслуживающем Белоярскую АЭС. Приглашены всего несколько актрис – но каких! Терехова, Мордюкова, Чурикова… По хрустящему снегу Заречного ходит Анри Алекан, легендарный французский кинооператор. Вечером смотрим кино, утром обсуждаем. Кино в те времена было в основном кооперативное – кто достал денег, тот и снял. Мало что из того времени дошло до наших дней – но именно в Заречном у Шуры родился термин “новое русское кино”, и именно на него ориентировались молодые режиссеры. Все “птенцы шуриного гнезда” стали сегодня маститыми режиссерами, из тонких-звонких-задиристых превратившись в пузатых и “пасущих народы”.

Шура был очень остер на язык. Его речь – как будто немного задыхающаяся, даже слегка заикающаяся, – состояла из на лету рожденных афоризмов. При достойном собеседнике его разговор становился пиром для ушей. Мы с ним нередко “цеплялись языками”, выходя с просмотра очередного фильма. Первый обмен репликами обычно поверхностен, но остроумен. Однажды я заметила, что популярный в то время критик из молодежной газеты, всюду ходивший с блокнотом, старается выходить из зала вместе с нами и жадно прислушивается. На следующее утро наши с Шурой поверхностные перепалки оказывались опубликованными. Шура тогда сказал – давайте всё же смотреть по сторонам, а то самим писать будет нечего. Он, конечно, лукавил – пришедшие в голову секундные остроты никогда не становились частью его статей. Но был щедр – и раздавал блестки своего остроумия направо и налево тем, кто в этом нуждался.

На первом фестивале “Киношок” в Анапе он подружился с Викторией Токаревой. Она была очарована, даже хотела написать повесть по мотивам их разговоров во время бесконечных прогулок вдоль моря. В их беседах не было места никому другому – писательница известна своим безжалостным саркастическим языком, Шура плавал в этих водах свободно, и, думаю, немало костей было перемыто во время этих прогулок. Спустя много лет я случайно встретила Токареву. Единственное, что она мне сказала, было: “Тимофеевский мне не звонит. Передай ему…” А потом вскинула подбородок и произнесла: “Передай ему, что я его забыла. Даже не помню, как выглядит”. Я поняла, что и через 30 лет она помнит это общение, и то, что ее “бросили”, занозой сидит в ее голове.

Шура любил говорить про деньги, хотел казаться практичным, но был восхитительно, по-богемному непрактичен. Время было бедное, южные базары видели то, чего мы в Москве были лишены – огромное количество турецких товаров. Шура как-то пришел ко мне с гениальной, по его мнению, идеей – купить оптом десяток черных футболок и тем самым решить проблему гардероба. Я ему сказала: “Шура, все будут думать, что у вас всего одна майка, и вы ее никогда не меняете”. Так и вышло – все вокруг говорили: “Пришел Тимофеевский в своей неизменной черной майке”. Даже несколько лет спустя, когда мы отправились в свои первые “нищие” поездки в Париж, Шуру посещали те же приступы “удачных покупок”; как-то он похвастался, что купил на улице с лотка дюжину пар носков. Вечером же разочарованно поведал, что носки никуда не годятся – за день хождения по Парижу в них протерлась дыра.

При всей любви к разговорам об экономии и практичности, он был щедр, любил хорошую еду, любил угощать друзей. Его квартира с потрясающим видом на купола ближайшей церкви принимала многочисленных друзей, и все они шли туда за небанальными разговорами, за советами, помощью… да даже если за сплетнями – эти сплетни были прустовского уровня.

Он был очень красив. Даже не красив – значителен. При всей грузности фигуры у него была легкая походка и особая плавность движений, шедшая, возможно, от детских занятий фигурным катанием. Как-то на выставке старых мастеров в Маастрихте я увидела бюст римского императора, который поразил меня сходством с Шурой. Послала ему картинку. Шура рассмеялся: “Ну разве что двойной подбородок нас роднит!” Нет, не только; посадка головы, патрицианский профиль, взгляд, – то, что заставляло людей, привыкших встречать по одежке, склонять головы перед этим человеком в футболке или клетчатой байковой рубашке.

Я обязана Шуре несколькими знакомствами, которые переросли в самые важные дружеские отношения в моей жизни. Он же мог благодарить меня за то, что именно в моем доме, на нашем общем дне рождения, высеклась искра истинного интереса, внимания и тесной дружбы между ним и Татьяной Толстой. Они встречались и раньше – но именно в тот день 14 августа за столом смолкли все остальные голоса: все следили за искрящимся диалогом Шуры и Татьяны. Говорили при этом – о простых вещах…

С годами мы отдалились – хотя первым звонком утром 14 августа всегда был звонок Шуры. Лишь “Русская жизнь” ненадолго снова свела нас, и я страшно благодарна, что в стремлении собрать неплохих авторов он вспомнил обо мне. Договаривались видеться чаще…

Уже не пришлось.

Дмитрий Воденников

Золотой сон про Шуру

Ночная редакция “Русской жизни”. По каким-то загадочным причинам журнал мы отправляли в печать исключительно на рассвете, но я еще об этом не знаю, я только пришел сюда на должность ответственного редактора (если я ничего не путаю – мы там все, в сущности, занимались одним и тем же: редактировали чужие статьи, писали свои). Время – девять часов вечера. Меня представляют коллегам.

Выходит вперед большой человек, именно большой: Шура был гигантом. (Я еще потом говорил ему: “Шура, поднимите меня на руках. Вы же бывший борец”. Шура только смеялся.)

Говорит, представляясь: “Шура”.

– Можно я буду звать вас Саша? – говорю я.

(Какая-то удивительная неуместность: тебе же сказали, как предпочтительнее называть.)

– Конечно.

Ну разумеется, я звал его Шура. Как и все.

Ему это шло, как цветку цвет.

Кстати, о цветах. Это он мне потом рассказал ту байку, которая до сих пор у меня как присказка работает.

Была у него давняя знакомая – крепкая пожилая женщина, которая, когда ее знакомили с новыми людьми, энергично жала руку и говорила басом:

– Приятно познакомиться. Тамара. Цветок в пыли.

Когда он мне эту байку рассказал, он привычно усмехнулся. В нем вообще много было этой усмешки. Она казалась иногда только добродушной, но это не так. Он умел быть жестким, непримиримым: в своих оценках, чаще всего не проговариваемых, но тобой угадываемых, через мимику, через нежелание объяснять, через элегантное уклонение от обсужденья.

Вот так мы и сидели: я за одним столом, он за другим – по правую от меня руку, через комнату от меня – Юрий Арпишкин. Слева – Ольга Кабанова.

Шура тогда бросил курить. Поэтому, как все большие дети, он пошел по самому неправильному пути: стал желание курить заедать орешками. Мне кажется, мы никогда так не любили Шуру, как в этот момент его ЗОЖного отреченья: мы смотрели на эти орешки, и они казались нам не простыми, а золотыми, даром, что заранее очищенными. Шелуха жизни уже облетела с них, твердая корочка уже была удалена – осталась только калорийная твердая мякоть смысла. “Твердая мякоть” – мне кажется, это название понравилось бы Шуре. А, да, в наши обязанности еще входило придумывать заголовки к текстам авторов: как правило, у них они никуда не годились. Стоит ли говорить, что вариант заголовка Шуры был всегда лучшим?

“Шура, вам нравится, что я хочу назвать воспоминание про вас «Твердая мякоть»?”. “Прекрасное название, Дима! Но мне кажется, что лучше, например, попробовать вот…”.

Шура, Шура! Я не слышу. Что вы говорите? Но мусорный шум смерти заглушает его слова.

А однажды, пока “Русская жизнь” еще проживала свою многонациональную жизнь, я глухой ночью побывал у него дома.

Тогда мы сильно устали от долгого послеполночного ожидания (наш главный редактор всё читал и читал то, что мы ему вчетвером подготовили) и где-то часа в три ночи Шура пригласил нас всех к себе домой – он жил недалеко от редакции, почти на Садовом.

Его дом, устремленный потолками ввысь, как церковь или амбар, казался странным смешением выверенной артистической роскоши и какого-то бивуака. Как будто всё здесь на месте и очень красиво, но, если бы налетел ветер и выбил окна, красоты не убавилось, а наоборот – стало бы больше.

Уже через много лет я пришел в этот дом опять, со своим приятелем. И снова было ощущение этой недоступной тебе прекрасной жизни (дело не в деньгах, не в возможностях, просто ты сам никогда бы так красиво не придумал: ни эти стены, ни этот цвет, ни это темное дерево, и вдруг – белый воздушный провал света в нише или за окном) и вместе с тем какой-то очевидной неотвратимой временности.

Как будто сейчас ворвутся красноармейцы – и всё пойдет прахом, белыми хлопьями, лебединой прерванной песней.

– Шура, – сказал я, после трех бокалов. – Я скоро умру. Когда это произойдет, позаботьтесь, пожалуйста, об NN.

Только умер не я, а Шура.

Две неуместные глупости, сказанные пусть и с интервалом в десять лет, это уже даже для меня перебор. Через два месяца красноармейка Смерть пришла и деловито забрала ей причитающееся. Ей тоже хочется иметь в хозяйстве что-то редкое и красивое.

…У Шуры Тимофеевского в его книге “Весна Средневековья” есть в самом начале пассаж про прорыв в пространстве (он пишет про фильм Феллини “Рим”): “Там есть знаменитый эпизод строительства метро – знаменитый еще и потому, что взят из жизни. Рабочие, прокладывающие под землей новую линию, попадают в тоннель типа того, что ищет Аполлос Феодосьевич. Прорубив стену, за которой ощущалась странная загадочная пустота, они замирают перед чудесной картиной: римский атриум с полностью сохранившимися, отчетливо видными фресками. Этой отчетливости отведено на экране всего несколько мгновений: под действием ворвавшегося воздуха фрески тают буквально на глазах”.

Вот три важные темы, которые, как мне кажется, Шуру особенно интересовали: прорубание туннеля, арки и воздух (исчезновение). Огромный холст в “Менинах” – это же и есть часть пробитого туннеля, холст загораживает нам одну пятую залы, где сгрудились герои. В комнате прямо физически ощущается движение воздуха. Кто-то на заднем плане то ли входит, то ли уходит за дверь (арка). А на лице художника – отвращение. (“Внимательный взгляд художника”, – напишут искусствоведы.) “Вы обратили внимание, какое у него лицо? Нет, это не внимательность. Такое ощущение, что ему просто всё это очень не нравится”. Исчезновение.

У Шуры вообще были свои взаимоотношения с живописью.

Кстати сказать, именно Тимофеевский прорубил туннель и для меня: научил меня хоть что-то понимать в живописи. Причем сам он здесь был вполне пристрастным – например, модерн не очень-то уважал: понимал, мог оценить, но любви там не было (цветок в пыли ты ведь тоже замечаешь и можешь оценить его красоту, но любви-то к нему нет), постмодерн пропускал мимо глаз, но, когда он говорил о Тициане или Джорджоне, или Веласкесе, там разговор начинал крутить свои немыслимые разноцветные ви[т]ражи.

А еще Шура умел раздавать ключи: от городов, потаенных мест – и даже харчевен.

“Когда будете в Риме, пройдите туда-то туда-то, сверните там-то и там-то, перейдите мост, на вот такой-то улице будет кафе без вывески – смело входите. Хозяйка ласково погладит вас по плечу, сама отведет на место, меню там нет. Каждый день – три разных блюда. Просто возьмите, что предлагает она”.

Так и получилось. Пошел туда-то, свернул там-то, перешел мост, через пять минут оказался у дома с кафе без вывески. Погладили по плечу, посадили за маленький, не очень чистый столик, через пятнадцать минут принесли три блюда. Ничего более вкусного я в своей жизни не ел.

А еще Шура Тимофеевский (Шура, Шура, не Саша, господи упаси, не Александр, не Сан Саныч, во всех этих именах нет ни арок, ни туннеля – Шу-у-ура, ни воздуха), как мало кто, умел слышать текст. Чем текст должен закончиться, какой фразой оборваться. Это было интуитивное знание: необъяснимая, магическая способность видеть текст изнутри и одновременно сверху. В этом смысле многие из нас (ну, я-то уж точно) – его ученики. Ненасильственные, не по принужденью, даже до поры не знающие об этом, и только потом спохватившиеся. Его похвалу человек носил потом как медаль: никогда не забудет (такое не забывается).

И вот теперь медаль есть – а того, нам ее вручившего, может быть, лишь по доброте или недогляду, нет. Ни там, ни здесь, ни в холодном весеннем хрестоматийном бунинском ветре. И эта мысль очень странно преломляется иногда во мне: мне часто кажется, что вот я открою свой блог утром – и увижу под каким-то текстом или картинкой его комментарий.

Самое труднообъяснимое тут, что я даже, мне кажется, не удивлюсь.

У Беллы Ахмадулиной есть стихотворение “Сон” – я никогда не знал, куда мне его адресно “пристегнуть”. Оно мне нравилось, я помню его наизусть еще с допотопных времен, но вот куда пристегнуть – не знал.

Теперь знаю. Это про Шуру. Там просто “поэта” надо заменить на “учителя”. Хотя “учитель” очень выспренне звучит и длиннее слова “поэт” на лишний слог.

Наскучило уже, да и некстати

о знаменитом друге рассуждать.

Не проще ль в деревенской благодати

бесхитростно писать слова в тетрадь —

при бабочках и при окне открытом,

пока темно и дети спать легли…

О чем, бишь? Да о друге знаменитом.

Свирепей дружбы в мире нет любви.

Мне Шура не снится. Но он приходит иногда и комментирует мои тексты (как будто больше делать ему нечего в своей небесной Валгалле, где есть собеседники поинтересней меня: тот же Веласкес, Джорджоне, Тициан). Только эти его комментарии никто не видит, даже я: они написаны симпатическими чернилами. То есть – о чем это я? – набраны симпатическим шрифтом.

На его смерть я написал в свое время текст для одного периодического издания. Я возьму оттуда фрагмент – как прощанье, как попытку Шуру за рукав удержать. Всё равно мне лучше уже не написать.

* * *

Перед Страстной неделей умер Александр Тимофеевский. Публицист, кинокритик, человек, организовавший газету “Русский телеграф” и журнал “Русская жизнь”, учитель для многих. Тимофеевский был неотменимым.

Он умел писать текст так, чтобы ты сразу понял, где грубая сердцевина смысла, где несколько лепестков какого-то пасхального сладкого цветка сверху, где крошка горечи и подсохшая корка, – настоящий живой текст.

Так же он учил и других писать тексты: показывал, где надо остановиться, где надо еще допечь. Если человек восставал (“нет, я хочу по-другому!”), он моментально отступал. Ему как будто было всё равно. Это было олимпийское ласковое безразличие. “Да-да, конечно”.

И вот теперь его нет.

…В чеховском рассказе “Святою ночью” монах Иероним говорит рассказчику:

И любил он меня больше всех, а всё за то, что я от его акафистов плакал.

…Возведи окрест очи твои, Сионе, и виждь… – пели на клиросе, – се бо приидоша к тебе, яко богосветлая светила, от запада, и севера, и моря, и востока чада твоя…

Я поглядел на лица. На всех было живое выражение торжества; но ни один человек не вслушивался и не вникал в то, что пелось, и ни у кого не “захватывало духа”. Отчего не сменят Иеронима? Я мог себе представить этого Иеронима, смиренно стоящего где-нибудь у стены, согнувшегося и жадно ловящего красоту святой фразы. Всё, что теперь проскальзывало мимо слуха стоявших около меня людей, он жадно пил бы своей чуткой душой, упился бы до восторгов, до захватывания духа, и не было бы во всём храме человека счастливее его. Теперь же он плавал взад и вперед по темной реке и тосковал по своем умершем брате и друге.

(А.П. Чехов “Святою ночью”)

Скоро опять уже запоют пасхальный канон, но некому вникать, некому понимать, где несколько лепестков сладкого цветка, а где пропекшаяся сердцевина изюмного смысла.

Есть праздники как море. Их очень трудно описывать. Чем этот светлый христианский праздник так уж хорош? Веруешь ли ты? Нет. Чем Новый год его хуже? Не знаю.

Но этот праздник – большой.

В цветах, звездах и лучах солнца.

Завтра Пасха.

Шура, ну где же вы?..

Ольга Кабанова

Второе крещение

ОТ МАРФЫ

“Шура, здравствуйте, дорогой! Вдруг задумалась: вот я за вас молюсь, в записки о здравии вписываю. Но в некоторых храмах, особенно монастырских, спрашивают, все ли вписанные крещеные. Я всегда была уверена, что вы крещеный, но вдруг решила уточнить”.

“Дорогая и любимая Оля! Я, конечно, крещен, с детства, с самого рождения, вопрос ко мне вроде бы дикий, исходя из того, что я пишу, но на самом деле в нем есть ужасный смысл, который мне надо обсудить – поэтому очень хорошо, что Вы этот вопрос задали”.

И попросил сразу назначить встречу для обсуждения этого “важнейшего” вопроса.

Встретились, выпили-посплетничали и перешли к вопросу. В нем, как мне казалось, ничего ужасного не было. Шура сомневался, действительно ли был крещен, поскольку смутно помнил, как это было (кажется, нянька, втайне от отца, отвела в церковь) и было ли, а спросить уже некого. Я не знала, что делать в таких случаях, но знала знающих – и отвела Шуру в Косму и Дамиана, в тот храм, где сама была прихожанкой давней, знавшей всех священников, а отца Александра Борисова – как очень хорошего – доброго, спокойного, умного.

Если Шуру как-то и беспокоил его приход в церковь, вида он не подавал; но я – очень волновалась. Судорожно, почти нервно, я обдумала план комфортного вхождения друга, такого чуткого и нежного, в церковную повседневность. Нет, чтобы помолиться, – я суетилась. Нельзя сказать, что суетливая Марфа победила во мне мудрую Марию (Шура в статье о “Весне” Александрова построил на этой притче часть текста), я просто превратилась в подобие тревожной мамаши, отправляющей сыночка в детсад. Сыночек любимый, детсад отличный, но мало ли что.

После разговора с отцом Александром, для которого “важнейший” вопрос, как и ожидалось, не оказался сложным, Шура был направлен к отцу Иоанну Гуайте. Вот тут Тимофеевский вздрогнул: “Боже, и здесь итальянец! Почему?”. Но в том, что он попал к единственному в Москве православному священнику, рожденному на Сицилии, филологу и богослову, учившемуся в Женеве и Флоренции, написавшему среди многого прочего диплом во ВГИКе о Тарковском, я не видела ничего удивительного. Отец Джованни, как за глаза зовут его прихожане, совершенно наш человек и очень хороший священник. Под его руководством и пошел процесс воцерковления Шуры. Как именно он шел, мы не обсуждали. Наверное, как я сейчас подумала, состоялся обряд крещения со специальным упоминанием для таких вот сомневающихся, было или не было.

В нашей с Шурой переписке сохранилось не так много записей о том, что потом было. Пять лет назад на протяжении Великого поста мы несколько раз сговаривались о встрече в храме. “Оля, дорогая, когда сегодня 12 ев. в нашей церкви? в 6 вечера? Вы пойдете?” – “Ох, Шура, я собиралась на исповедь и литургию утром, но проспала”. – “Оленька, а ведь во время службы должно быть причастие, а значит, и исповедь. Правильно я понимаю?”.

Опека моя продолжалась. К тем ли священникам попадет Шура? Давайте к тому-то и тому-то. Он отвечал: “По-моему, они все прекрасные. Мне вообще в этом храме очень нравится. И я здесь прощался с многими близкими мне людьми. Здесь отпевали Танину сестру Катю, а потом и мать Наталью Михайловну”.

Однажды Шура мне написал: “И вопрос, с которого началась эта переписка, он полностью разрешен – можно подавать записки, никаких формальных препятствий нет”. После этого мы с ним ни о церкви, ни о вере не говорили. Для каждого всё было решено, формальность улажена.

Переписывались о пустяках: о размерах модернистских вилл, об американском сериале по “Войне и миру”, он звал меня на презентацию его и Ипполитова книжек, а потом выпить. Шура всё дольше жил то в Таиланде, то на даче. Я всё реже с ним виделась и разговаривала, но зато читала всё, что он писал в фейсбуке. Последние его слова в нашей переписке: “Жаль, дорогая Оля, что жизнь нас редко теперь удивляет”.

ОТ МАРИИ

Почему я об этом пишу? Конечно, хорошо, радостно, Шуру вспоминать и о нем думать. Ну и никто больше, предполагаю, не напишет, что он был христианином, православным.

Да, он был русским европейцем – русского и европейского в нем было поровну, и сосуществовали две эти его сущности в полной гармонии, что наглядно проявилось в его фейсбучных поздравлениях с христианскими праздниками – отмеченными по православному календарю, но проиллюстрированными в основном картинами итальянцев.

04.12.2019. “Сегодня Введение во храм Пресвятой Богородицы. У Тинторетто лучше всего об этом, по-моему. Пятнадцать ступеней мгновенно преодолела Мария, тут это наглядно: она стоит в начале лестницы с матерью и смотрит на себя, уже поднявшуюся наверх. И пространство любое подвластно, и времени для веры нет. Всех православных с праздником!”

16.06.2019. “«Троица с мертвым Христом», гениальная вещь Лодовико Карраччи – болонский академизм, считавшийся воплощением рутины, а смотрите, какая тут радикальная, какая авангардная композиция с разнонаправленными движениями и кучей малой из объемов: всё говорит о трагедии, о распятии, о смерти. О крушении и распаде. Но объемы вдохновенно утрясены, хаос претворен в гармонию, в смерти зреет воскресение: Отец, Сын и Дух Святой едины. Всех православных с Троицей!”

06.01.2020. “Эль Греко, конечно, великий католический художник, но он ведь грек, и по рождению православный, дядя его был священником, начинал он как иконописец на Крите, потом были Венеция, Рим, Толедо, и византийская традиция в нем очень сильна, как и венецианская, и римская, и испанская. В каком-то смысле он про то, что Италия с Испанией, общая Европа совершенно естественно соединяются с Византией, Западная церковь – с Восточной, в Эль Греко они – одно, нет ни культурных, ни ментальных, ни пространственных преград. И временных преград нет тоже. Вот Мария Магдалина, которую Христос встретил, когда стал учить – кто из вас без греха, первый брось в нее камень, – а тут она рядом с Младенцем, уже склонилась над Ним. И нам пора. Всех православных с наступающим Рождеством Христовым!”

06.04.2020. “Всех с Благовещением! Барочная картина, изумительная по живописи, моего любимого Джузеппе Мария Креспи, одного из самых экстравагантных художников в истории искусств, по композиции, конечно, Благовещение, но сюжет тут другой: две женщины, одна из них нюхает цветок; обыденность, рождающая чудо, благая весть, которую мы ждем”.

15.02.2015. “Встреча во Храме 300-летнего Симеона с сорокадневным Младенцем издревле трактуется как встреча Ветхого завета с Новым. Встреча и прощание – прощание с Законом во имя Благодати. Ны́не отпуща́еши раба́ Твоего́, Влады́ко, по глаго́лу Твоему́, съ ми́ромъ; я́ко ви́деста о́чи мои́ спасе́нiе Твое́. Смерть как избавление от тягости бесконечной жизни. Смерть как благая весть, как обретение истины. Про это одна из величайших картин в мировой живописи «Симеон Богоприимец» Рембрандта. Всех с Праздником!”

Смерть Шуры была внезапной и трагической для нас, но для него – легкой, мгновенной.

“…да наглая смерть не похитит мя неготоваго”, – с Шурой этого не случилось.

Ирина Павлова

Он знал, где включается лампочка…

Я совсем не помню, как Шура Тимофеевский появился в моей жизни. Обычно первая встреча запоминается, а тут – полное ощущение, что он был со мной всегда.

С нами.

Когда мы познакомились, он еще был молодой, был высоченный, красивый, с эффектной седой прядью в темных волосах, уже начавший грузнеть.

Мы все тогда были молоды. Павлов был персонаж довольно бесцеремонный, а Шура, наоборот, очень церемонный. Он со всеми – включая близких друзей – был на “вы”. Но Павлов этого словно и не замечал, и, на правах чуть более старшего, преспокойно тютоировал Шурочку, и тому пришлось сломать себя и перейти с нами на “ты”. Подозреваю, что мы с Павловым были в числе тех – не более 10 человек на всём белом свете – кто был с ним на “ты”.

Из-за этого, вероятно, и возникла в наших отношениях та простота, уютность и домашность, какой Шура обычно старался с людьми избегать.

* * *

Однажды мы сидели в ленфильмовском кафе и болтали – с Шурой всегда было интересно болтать, был он блестяще умен и образован – так вот, болтали мы о том о сем, и я спросила его, что он заканчивал.

Шура сказал: “Ничего!”.

В советское время представить себе человека нашего круга, который ничего не заканчивал, было невозможно.

Мы с Павловым – на тот момент оба уже с аспирантурой за плечами – вытаращили глаза.

И он нам рассказал, что начал было учиться в институте, но внезапно появилось столько всего интересного в жизни, что он на это образование забил, и занялся интересными делами.

Такой вот абсолютной личной независимостью от общепринятого (при абсолютной же комильфотности) Шура всегда отличался от всех наших знакомых.

Потом, много лет спустя, когда я позвала его в жюри своего питерского фестиваля, директор фестиваля, Людмила Томская, которая всегда крайне строго и ревниво следила за соблюдением дресс-кода, “светских приличий” и “питерского стиля”, даже не обратила внимания на то, что Шура, член жюри, выходит на сцену БКЗ в мятых штанах и зеленой вязаной кофте. Как будто так и надо, как будто он – в смокинге.

Она его полюбила буквально с первого взгляда – хотя вообще толком не понимала, кто он такой, – и сразу решила для себя, что Шура – очень важный и знаменитый, и если ее спрашивали “а это кто?” – Люда вытаращивала глаза и говорила: “Тимофеевский!”, словно это должно было вопрошающему всё сразу объяснить, словно он был Брэд Питт.

Переспрашивать Люду было опасно для жизни; никто и не переспрашивал. И после того фестиваля она приглашала его на каждый следующий – просто так, гостем: “Шурочка, я всегда вас рада видеть – ничего не делать, просто приезжайте и всё!”.

* * *

…Однажды сидели мы втроем в какой-то питерской кофейне, и тут выяснилось, что мы с Павловым любим и умеем играть в преферанс. Шура страшно загорелся: он тоже любил, но играть ему было не с кем.

Мы назначили рандевушечку у нас в пятницу, они с Павловым набрали винища, я чего-то наготовила (котлет, кажется; Шура был гурман, но и простую пищу уважал), и уселись мы на нашей кухне играть – благо родители с ребенком были на даче, и нам никто не мешал.

Вдруг посреди пули они с Юркой решили посмотреть телевизор, включили – а там футбол, чемпионат мира. Они оба в футболе ни бельмеса не понимали, но немедленно увлеклись, пулю отложили в сторону, и начали орать. Там играл Рууд Гуллит, как сейчас помню, а значит, шел 1988 год.

Боже, как же они орали.

Я говорила: “Шура, ну Павлов – босяк, ладно; но ты же – потомственный интеллигент с родословной… Как ты себя ведешь?!” Шура и Юра посмотрели на меня как на насекомое, и я стала орать вместе с ними. Мосты развели, Шурка остался ночевать у нас в детском кресле-кровати (не понимаю, как он там уместился).

Утром они опохмелились и преспокойно продолжили писать брошенную вчера пулю…

А в фоновом режиме мы разговаривали про живопись и про античную скульптуру, потом могли перейти на Микеланджело, потом – сплетничать про Ленфильм или новые фильмы… Это и была у нас бытовая болтовня. А вовсе не мытье костей, как сегодня.

Хотя, кстати, с Шурой и сплетничать тоже было интересно. Он про то, кто с кем развелся и кто на ком женился, разговаривал с таким же упоением, как про античность и про Микельанджело.

Просто ему было интересно – всё, вообще всё. Он бывал в своих оценках часто парадоксальным, всегда тонким, а подчас – во времена молодости больше, с годами меньше – и весьма жестким и язвительным. Но, в отличие от большинства коллег, никогда целью его оценок не было желание оттоптаться. И уж тем паче – из-за несовпадения во взглядах. Только по существу предмета – и никак иначе.

* * *

В наш “питерский” период мы с ним общались довольно часто, но назвать это дружбой я не могу. Все-таки дружба предполагает что-то большее, чем регулярные встречи то тут, то там. Где-то – мимо нас с Павловым – протекала какая-то другая Шурина жизнь, и мы краем уха слышали о его необычайной влиятельности, о том, что он буквально щелчком пальцев может устроить любого человека на хорошую должность с хорошей зарплатой. Об этом говорили в кулуарах, но нас это совершенно не интересовало, и потому для нас эти слухи так и оставались слухами. Возможно, именно это и делало наши отношения абсолютно простыми, легкими и независимыми: нам ничего не нужно было от него, ему – от нас, просто было приятно и весело где-то сидеть вместе, о чем-то болтать, и всё…

А потом он исчез из нашего поля зрения, жизнь закрутила и развела, в этой жизни и у нас, и у него появились какие-то другие люди. Переехав в Москву в 2003 году, мы не стремились разыскать всех наших “прежних” москвичей. И как-то забыли про Шуру, а он – про нас.

Но однажды, по служебной надобности, мне потребовалось войти в фейсбук. И тут “объявился” Шура – и это было что-то совершенно удивительное: люди, вообще не контактировавшие между собой лет десять, и весьма переменившиеся, “встретились” – словно и не расставались.

Я предложила ему приехать к нам, он с готовностью согласился. И всё было как встарь: мы выпивали, закусывали, сплетничали, разговаривали об искусстве, и совсем не говорили об этих годах перерыва – что там с кем из нас было и как. Просто он спросил: “А что это было? Почему мы вдруг потерялись?”. И сам же засмеялся: “А, понимаю: была другая жизнь”.

Он внешне изменился не очень сильно, но вот то молодое, несколько эпатажное щегольство совсем в нем исчезло. Исчезла светскость и “шармирование”. Куда-то делась зубодробительная язвительность, свойственная его критическим текстам восьмидесятых. Когда Шура уже ушел домой, Юрка с каким-то даже удивлением спросил меня: “А ты заметила, какой он стал добрый?”. Я удивилась: “Да он всегда был добрый!”. И тут же вспомнила: а ведь нет, не всегда…

В нем появилось какое-то такое патрицианство: спокойное, без капли суеты, без малейшего намека на демонстративность; это был и прежний Шура – и какой-то совсем другой.

* * *

Пару лет спустя, когда Павлов был в очередной съемочной экспедиции, Шура позвал меня в гости. Мы обедали, выпивали, болтали о том о сем, а потом я что-то спросила его о деньгах: что-то совсем незначительное, просто к слову пришлось.

И он рассказал мне то, от чего у меня буквально глаза вылезли на лоб…

Это было накануне Троицы, и я тогда написала у себя на странице:

“Я в канун Троицы думаю об одном своем друге.

Он уже много лет помогает инвалиду, которого даже в глаза не видел. Фактически, содержит человека, а тот даже не подозревает о его существовании.

Инвалид этот, возможно, думает, что это ему много лет – ежемесячно – помогает государство.

Я, узнав про это, сидела несколько минут в ступоре и смотрела на этого своего друга, которого ни в чем похожем даже заподозрить не могла. Просто потому, что из его круга – вот так вот, тихо, без пиару, без навару, из собственного кармана, каждый месяц из года в год – никто не делает.

И я не делаю.

Мой друг не рвет на себе тельняшку с криком, что, мол, это обязанность государства.

И деньги эти у него – не лишние, тяжелым трудом заработанные.

Просто ему стало больно за несчастного – он и счел себя, ни в чем неповинного, должным.

Я за друга этого своего всегда молюсь, и завтра в записочке напишу.

Потому что одним фактом своего существования этот тихий друг мой вселяет в меня веру в людей и в то, что все мы – дети Божьи”.

Шуре обязаны были многие, а он сам – мало кому. Он о своих благодеяниях никогда никому не напоминал – и люди о его благодеяниях нередко забывали. Он не роптал и не сердился. Царственное благородство было у него в крови.

Когда мы с Юрой пережили катастрофу с Юриной тяжелой, страшной болезнью, наша с Шурой переписка не прерывалась больше, чем на пару-тройку часов: мы всё же иногда понемногу спали? То он, то я. Это уже была совершенно невероятная степень близости, он стал мне за это время близким родственником.

Однажды ночью он, словно прощупывая меня, осторожно начал разговаривать со мной о Боге. Так я узнала о его сложных, глубоких взаимоотношениях с религией – то, о чем он практически никогда не разговаривал вслух. Он очень трепетно относился к своему сокровенному, и очень осторожно кого-то к нему подпускал. Но меня впустил – и, видимо, я ничем его не поранила, ничем не травмировала это его глубинное чувство, и с того дня мы с ним полюбили ночами говорить о религии и о Боге.

В том, как он понимал и думал про Бога – тонко и пронзительно, с чувством внутреннего покоя и с каким-то щемящим тайным чувством вины, – было что-то на редкость настоящее, подлинное, совершенно не показное…

Он очень любил на большие церковные праздники вывешивать у себя на странице любимые произведения европейской живописи: не популярной, намозолившей всем глаза, а великой, но известной весьма немногим – а подчас только ему одному. И писал блестящие комментарии к этим выставленным им картинам.

Однажды на Покров он опубликовал картину Доменико Гирландайо “Мадонна Милосердия”. По внешнему смыслу – похоже на Покров Пресвятой Богородицы. А так-то на картине Мадонна укрывала своим плащом семейство Веспуччи, а вовсе не Божий град спасала от врагов.

И я написала ему что-то сердитое, но он от моего “наезда” не опешил, а дал мне подробный искусствоведческий ответ:

Ирочка, конечно же, я достаточно формально соединил Праздник Покрова с “Мадонной Милосердия”. Но мотивы свои хочу тебе объяснить. Понимаешь, сегодня великая Защита Пречистой Девы и сама-то по себе носит вполне формальный характер. Каких-то людей она когда-то по их мольбам спасла от напавших. И что дальше? Люди не стали лучше, град всё более и более погрязал в маловерии, жестокости и распутстве, и чем это всё закончилось для некогда спасенного града? Да известно чем: городом Стамбулом и мечетью на месте Великой Святой Софии. А Церковь по-прежнему празднует чудо, которым неблагодарные люди распорядились глупо и недостойно. А вот теперь посмотри на картину: юная Мадонна, под широким плащом которой, поддерживаемым двумя ангелами, преклонили колени многие люди, в изображении которых Гирландайо впервые демонстрирует свою изумительную точность в портретной живописи. Дева Мария – в центре композиции, с распростертыми руками (в платье с высоким поясом, делающим ее как бы беременной по моде той эпохи). Она ступила на мраморный постамент с латинской надписью “Misercordia Domini Plena est Terra” (“Земля полна милости Господа”). Вокруг нее изображены коленопреклоненные члены семьи Веспуччи, в том числе молодой Америго Веспуччи (первый слева от Богородицы). На переднем плане, в знак почтения к Богородице, одетый в красное глава семьи, и женщина, одетая в черное, его жена. Справа – женщины семьи, среди которых выделяется женщина в розовом платье, с выбритым лбом по моде того времени. Слева – профиль архиепископа Флорентийского, которым в те годы был Джованни де Диотисальви, рядом с ним монах в белой шляпе – Симон Веспуччи, благотворитель и основатель госпиталя Сан-Джованни-ди-Дио, и одетый в черное, в красной шляпе, сам Америго. Святая Дева укрывает покровом совершенно конкретных, известных в то время, легко опознаваемых людей, делающих конкретные богоугодные дела. Да, это, скорее всего, не вполне соответствует смыслу православного праздника, поскольку не предлагает нам чуда спасения. Зато в точности соответствует названию праздника: мы здесь имеем совершенно наглядное покровительство (покров тут – не платок, а именно – покровительство). И мне показалось очень важным обозначить именно это Покровительство: как суть праздника, а не как праздник чудесного платка (Покрова).

* * *

Шура был на удивление раним и беззащитен. Внешне выглядел монументально: спокойным, уравновешенным, ироничным. Свою обиду и растерянность, свою уязвимость – никому не показывал. А на самом деле он, словно доброе дитя, вообще не понимал, как реагировать на хамство, на жлобство, на нетерпимость. Защищаться не умел – и страдал от этого безмерно. Я не раз ему говорила: “Шур, закрой комменты от праздношатающихся! А хамов – бань. Ну, пожалей же себя, наконец!” Шурин ответ бы примечателен: “Конечно, ты права, надо банить. Просто наше поколение очень трепетно относится к свободе слова – слишком долго мы страдали от ее отсутствия. Поэтому я даю возможность высказаться всем и обо всём. Я понимаю, гигиена необходима. Но поделать с собой ничего не могу”.

* * *

Спустя пару лет после этого диалога мой муж умер.

Год я прожила в полном беспамятстве и крике. И тут мне Шура, с которым мы переписывались чуть не каждую ночь напролет, говорит: “Приезжай, хоть глаз в глаз поговорим, ну что мы – живем в пяти минутах друг от друга, а переписываемся как дураки?!” Но я тогда еще не могла вообще никуда ходить, и спросила – может, он ко мне приедет? Он сказал – с радостью.

У меня была отличная водка, Шурочка ее очень уважал. Я знала, что хорошую простую еду он тоже ест с удовольствием, но у меня вдруг появилось желание его удивить. Я год вообще жила с одним желанием – умереть, а тут вдруг появилось желание кого-то порадовать. И я заказала больших свежих креветок и эскарго, и приготовила всё прямо перед Шуриным приходом: креветки еще на гриле доходили, а эскарго – в духовке. Стол красиво насервировала – соленья-маринады под водочку, серебряные всякие штучки на столе. Сели, выпили. Он налил по второй, я говорю – погоди. И прямо из духовки на стол ставлю блюдо с креветками и стеклянную миску эскарго с маленькими вилочками к ним. Я щипцами наложила ракушки ему на тарелку, и положила багет, сказав, чтоб после улитки – макнул в масло. Он ел и радовался – как ребенок. И я радовалась.

А потом пили водку, и закусывали, и курили, и говорили – много и обо всём.

И это были мои последние эскарго. Они у меня теперь навсегда связаны с Юрой и с Шурой. И я их совершенно расхотела. Просто потому, что никто больше не будет им так радоваться, как радовались эти двое любимых людей.

* * *

Сейчас о нем многие пишут, как о некоем культурном феномене, а по мне – трепетность и нежность были его сутью. Про культуру сегодня умеют неплохо поговорить и самые отчаянные, омерзительные социал-дарвинисты, а в нем его светлая душа была куда важнее всего остального.

Хотя про культуру он понимал, как мало кто, и знал ее, как мало кто.

Мы с Павловым и Алей Чинаровой собрались на 2013 НГ в Италию. Специально так, чтобы вне сезона: строго по музеям. Флоренция, Венеция, Рим.

Шура – который Италию превосходно знал и любил, а в Риме вообще чувствовал себя, как в собственной квартире, – составил нам с Павловым программу наших “Римских каникул”. Он ночами чертил мне логистику поездки – и мы все три недели так и жили по его “дацзыбао”: что за чем смотреть, где в Риме можно пойти на Рождественскую службу…

И вот, мы уже обошли всё, что было возможно обойти за 5 дней во Флоренции, и за 5 дней в Венеции, и за 2 дня в Вероне, и за 4 дня в Риме, а в предпоследний римский день встретились с ним в ресторанчике “Tritone”. Я почему-то запомнила этот день очень детально. И как мы сидели в “Tritone”, и как Шурка заказал себе полную тарелку крохотных тефтелек polpette, и как потом он нас повел по маленьким соборам, в которые мы сами ни за что бы не заглянули.

Он вел нас теми маршрутами, которые мы уже прошли и считали обследованными. Но он заводил нас в церковь, в которую мы не заходили, включал свет (он знал, где расположены выключатели) – и мы обнаруживали мини-выставку Караваджо, причем картин, являющихся собственностью собора и никогда не покидавших его стен. А в другом – микеланджеловского Христа, несущего крест.

Или сворачивал в какой-то дворик, а там прямо на доме были потрясающие фрески, или поразительный фонтан с историей… И всё время рассказывал и рассказывал, и мы взахлеб могли спорить про то, какая Пьета Микеланджело лучше, и про то, какие есть смешные картины выдающихся мастеров в венецианском дворце Дожей… Могли перескочить на обсуждение новых фильмов, а потом опять вернуться к Тициану.

Культура была содержанием жизни Шуры. Он был римский патриций, который с разной степенью капризности или властности выбирал себе сегодняшних любимцев, – а завтра фавориты менялись, но и прежние не были забыты и тоже оставались любимыми…

* * *

Шура умер с Лазаревой субботы на Вербное воскресенье, скоропостижно. В дорогой сердцу праздник, в Страстную неделю, дня не дожив до Светлого Христова Воскресенья.

Умер один из самых прекрасных людей на свете. Не стало одного из самых светлых, точных, проницательных умов, нежного, трепетного сердца.

Стало темно, но он нас всё вел и вел, и всюду знал, где и какую кнопочку нажать, чтобы стал свет…

Максим Соколов

“О милых спутниках, которые наш свет своим сопутствием для нас животворили”

Я составил знакомство с Шурой в конце 1993 года – и больше четверти века мы встречались за чаркой, обсуждая дела наши разные, вместе работали и вместе путешествовали (до странствий с друзьями он был очень охоч).

И во время совместных странствий (Германия, Франция, Голландия, Австрия), и выслушивая его рассказы об Италии, куда он ездил самолично, я всё время дивился тому, как человек живет историей и культурой. Ведь что греха таить, почти все мы, грешные, выносили из странствий преимущественно быт, широкий и раздольный, – Шура же был неистово жаден именно до культуры, причем высокой (музеи, старая архитектура), являя нам живой укор. Он мог неутомимо маршировать по стогнам культуры – вот уж кто беззаветно любил священные камни Запада, – и по сравнению с ним все мы выглядели ленивыми и нелюбопытными.

В этом смысле он вообще был оправданием девяностых. Феномен Шуры с его самозабвенной любовью к высокой европейской культуре, которую он впитывал, как будто чувствуя, что вскорости этих дорогих камней Европы не станет – и как реальности, данной нам в ощущениях, – железный занавес упал надолго, и реальности объективной, – варваризация там идет с пугающей скоростью, – этот феномен бескорыстного приятия напоминает нам, что открытие Европы в девяностых было не только вульгарно материальным. Это еще было поиском того, что “хорошо весьма”.

Шуре была свойственна идеализация Европы. Почти по Тургеневу – “Во дни сомнений, во дни тягостных раздумий о судьбах Европы, – ты одна мне поддержка и опора, о великая, могучая и свободная европейская культура! Не будь тебя – как не впасть в отчаяние при виде всего, что совершается? Но нельзя верить, чтобы такая культура не была дана великому народу!”

Шура не верил (или не хотел верить) в то, что всему приходит конец, и священным камням тоже. Для него Европа была Вечным Городом, подобным Риму, живому и до сей поры. Он рассказывал, как строительный рабочий в Риме – вот уж простец из простецов – чудно распевал арию из “Трубадура”. Он увидел в этом символ неистребимой Италии – и неистребимой Европы. Всё минется, одна культура останется.

Или другой образ – девиз преславного города Парижа “Fluctuat nec mergitur”, “Колеблется, но не тонет”. Шура верил, что и Европа всегда будет подобна гербовому парижскому кораблику.

Но верить становилось всё труднее. 15 апреля 2019 года сгорел Собор Парижской Богоматери. Что было для того, кто любит священные камни, не менее, чем пожар Рима при Нероне. А спустя год, 11 апреля 2020 года, Шура умер. Пришла Разлучительница Собраний.

Пытаясь подвести итог его культурного служения, я понял, что не только в словесности, но и в науке, в музыке etc. очень важен носитель некоего бродильного начала, вокруг которого собираются самые разные созидательные люди. И как раз таким живителем и виновником был Шура. Будучи всеобщим другом и всеобщим поноровщиком – отнюдь не спорщиком, кроткий Шура был способен соединять, казалось бы, несоединимое. В задорном творческом цеху он в каждом умел находить и культивировать лучшие черты, служившие общей фисгармонии. Получался ансамбль, где и скрипка, и флейта, и контрабас, и громкий кимвал – все были на своем месте, дополняя друг друга. Такой дирижерский дар – очень большая редкость.

Его заслуга, но и его трагедия была в том, что в нем явился современный царь Феодор Иоаннович:

А я хотел добра, Арина, я хотел

всех примирить, всё сгладить.

В наш век то ли железный, то ли попросту говенный, когда все разбрелись порознь, не сообщаясь друг с другом ни в еде, ни в питье, ни в молитве, выдерживать эту линию Феодора Иоанновича с каждым годом делалось всё труднее.

Мы лишились этого мягкого, тактичного и живительного начала. Нет слов, как жаль. Одно лишь утешает:

Не говори с тоской: “Их нет”,

Но с благодарностию: “Были”.

Сергей Николаевич

Русский путь через мост Sant’Angelo

Который раз открываю его “Книжку-подушку” или “Весну Средневековья” – и не могу от них оторваться. Давно проверил: начинаю с любой страницы – с начала, с середины, с конца – неважно, – и каждый раз меня словно подхватывает и уносит теплый Гольфстрим в какие-то светлые дали. И только нет-нет, да и мелькнет дурацкая мысль: неужели это всё Шура написал? Неужели это всё он? И тут же одергиваю себя. Конечно, он! Кто еще так умел владеть словом!

В другое время и при других обстоятельствах Тимофеевский мог бы рассчитывать на славу Поля Валери или Андре Моруа, арбитра вкуса и законодателя литературной моды, главного эстета и стилиста эпохи. Но к французам он был скорее равнодушен. Всю жизнь любил Италию. Это была страна его души, как Петербург-Ленинград – город его сердца. Ни там, ни здесь он не мог поселиться. Тем не менее всегда туда стремился. Где я страдал, где я любил, где сердце я похоронил.

И наша последняя встреча с ним была как раз в Риме.

Мы возвращались после торжественного открытия выставки “Русский путь”, куратором которой был наш общий друг Аркадий Ипполитов. И все приехали ради него. Но не только, конечно. Все-таки Рим… И эпохальные выставки русского искусства в галерее Карла Великого не каждый день случаются. И даже вообще никогда раньше не случались.

Накрапывал дождь. В ноябре в Риме всегда дождь. Но мы его не замечали, просто шли сквозь мелкое, просеянное сито дождя. За спиной светился купол Собора Святого Петра. Где-то под нашими ногами бурлил Тибр. Впереди белели статуи святых на мосту Sant’Angelo. И даже пугливые сыны Африки со своим фейковым товаром – сумками “Gucci” и “Louis Vuitton” – куда-то в одночасье сгинули.

Наши друзья обогнали нас и шли впереди веселой, громкой ватагой. Шура за ними не поспевал. Да и мне не хотелось никуда торопиться. Последние годы мы редко виделись. Я слышал его тяжелое дыхание, уже тогда выдававшее тревожный диагноз – сердце. Но о здоровье мы не говорили. Говорили вполголоса о самом больном – о деньгах. О том, что он не знает теперь, когда лишился своей главной работы у донецкого олигарха, как будет содержать квартиру в Москве и загородный дом. Что для нормальной, не слишком роскошной жизни ему надо… – дальше следовала довольно внушительная сумма. И что таких денег журналистским трудом не заработаешь, а где их взять, он не знает.

Дождь усиливался. Но мы решили вести себя как настоящие римляне, которые величественно шлепают по лужам с непокрытой головой, не раскрывая зонта, которого, впрочем, у нас всё равно не было. А такси вызывать было глупо. До ресторана, где мы собирались отметить успешное открытие “Русского пути”, оставалось идти два квартала.

…Сейчас, когда я пишу эти строки, мне невольно вспомнились другие прогулки с Шурой. В нашей жизни была целая неделя, когда мы каждый вечер ходили гулять с ним под звездным небом знаменитого Медео в горах Казахстана. Иногда нам составлял компанию молодой розовощекий Илюша Ценципер, которого Шура опекал, находя его не по годам умным и ироничным.

У него вообще был ярко выраженный патерналистский синдром. Ему всё время надо было кого-то опекать, трудоустраивать, протежировать. Один раз мы даже с ним немного повздорили.

– Неужели каждый раз, когда я тебе звоню, ты будешь мне совать эту злосчастную N! – раздраженно воскликнул я, когда он в десятый раз стал расписывать профессиональные достоинства своей протеже, вполне, на мой взгляд, заурядной журналистки.

– Да, буду! – с вызовом сказал Шура, чтобы у меня даже не возникало на этот счет сомнений.

И, похоже, на меня он тогда впервые обиделся. Но недолго: он не умел подолгу гневаться и дуться.

Зачем мы поехали с ним на Медео, убей бог, сейчас не вспомнить. Помню свой изначальный импульс: там будет Шура, значит, надо. Какой-то семинар, какие-то тяжело пьющие молодые кинематографисты, которые были совсем, на мой взгляд, уже немолоды… По большей части все развлекали себя, как могли, но иногда нас собирали в конференц-зале на дискуссии о будущем советского кинематографа и даже шире – отечественной культуры, пытаясь пробудить в присутствующих какой-то интерес и чувство ответственности за судьбу перестройки, тогда уже схлопнувшейся и не вызывавшей энтузиазма.

Несчастные стенографистки, специально нанятые по такому случаю, пытались записывать безумные речи питерского поэта Драгомощенко, называвшего себе главой “метафизической школы”. Он был главным спикером и заводилой обсуждений. Иногда Шура пускался с ним в туманные и бессмысленные дискуссии. Но чаще говорил мне шепотом: “Пойдем отсюда”. И пока мы пробирались к выходу сквозь ряды, нам в спины неслось: “Я люблю тебя, даже не зная, есть ли ты вообще – есть ли я…”

Стихи Драгмощенко Шура не любил. Ему нравилось только его имя. Аркадий…

Шел февраль 1991 года. Тимофеевский был признанной звездой отечественной кинокритики. Уже были написаны и напечатаны в журнале “Искусство кино” его лучшие статьи про Фассбиндера и Висконти. Честь и хвала киношным начальникам, что не испугались странного вгиковского пришельца. Рискнули, напечатали, приветили. Впрочем, само время – конец восьмидесятых – располагало к таким смелым и красивым жестам. В текстах Тимофеевского поражала даже не столько энциклопедическая просвещенность и стилистические изыски (писать красиво умели тогда многие) – поражала внутренняя свобода. Какая-то упоительная легкость. Ни одного фальшивого слова, ни одной вымученной фразы. Так писать о любимых режиссерах и фильмах мог только очень молодой и очень красивый человек. Стоит ли говорить, что мне страстно захотелось с ним познакомиться.

Наша первая встреча состоялась в ресторане еще тогда не сгоревшего Дома Актера на углу улицы Горького. Там у входа дежурили строгие бабки и требовали от всех гостей членское удостоверение ВТО. Я боялся, что от Шуры тоже потребуют, поэтому ждал его у входа. И это первое его появление на морозе в какой-то короткой цигейковой шубке и без шапки, промерзшего, запорошенного снегом, напомнило мне вид индийских махараджей, зябнущих на ледяных просторах Красной площади. Сходство добавляли природная смуглость Шуры и брюнетистая шевелюра, делавшая его похожим на “гостя столицы”. Снег на черных кудрях я принял за раннюю седину.

Потом мы отогревались в ресторане, пили водку, закусывая салатом из редьки. Мои восторги по поводу его эссе в “Искусстве кино” он выслушал со снисходительной улыбкой. Они были ему приятны, но не более того. “Это старые тексты”, – небрежно отмахнулся он. И уже тогда я понял, что кино для него – не главное, да и собственные тексты – тоже. Тогда что же, что же? – допытывался я.

Шура, опустив глаза, продолжал ковырять вилкой салат, наверное, удивляясь про себя моей упертой недогадливости. Ну, конечно, жизнь, любовь и все связанные с этим переживания, бушевавшие в его душе. Тогда он рассказал мне, что пережил ужасную катастрофу и не хочет больше жить. Говорил об этом тоже с улыбкой. Как говорил почти обо всём, что для него было действительно важно. Я, как мог, утешал его рассказами о своих драмах. У кого их нет? Еще мы говорили о его планах переезда в Ленинград.

Они тогда так и не осуществились, как и его книга о Царском селе – Пушкине, которую мы с ним обсуждали. Со временем я понял, что у Шуры “короткое дыхание” в прямом и переносном смысле. Как заядлому курильщику, ему были мучительны слишком долгие прогулки на свежем воздухе – и длинные тексты, месяцами ждущие своего часа. Шура был чемпионом коротких дистанций, непревзойденным виртуозом небольших эссе. Его любимый формат – это разговор по телефону или беседа в узком кругу друзей и почитателей. Мне жаль, что тогда у меня не было диктофона, чтобы записать его монологи. Они были блистательны, остроумны, парадоксальны. Когда он импровизировал в тот наш первый вечер за столом ресторана Дома Актера или потом под небом Медео, то становился похож на Оскара Уальйда до Рэдингской тюрьмы.

Мы еще не знали тогда, что наша общая “тюрьма” уже нарисовалась на горизонте: в 1989 году вышел первый номер “Коммерсанта”. И очень скоро Шура оказался в числе первых призванных под знамена новой журналистики. Потом он перетащит туда и меня. И семь лет я проработаю в подведомственном журнале “Домовой” – первом российском глянце. Поначалу, помнится, в обязанности Шуры не входило писать самому, а лишь комментировать и сочинять еженедельные служебные записки для коммерсантовского отца-основателя Владимира Яковлева. Это был не голос из-под ковра – но голос высшего разума, придававший всему этому довольно шаткому предприятию величие и мощь нового идеологического мифа. Именно так задумывался “Коммерсант”, вскоре ставший главным рупором своего времени. И в сущности, homo postsoveticus, а в просторечии “новый русский”, вокруг которого завертелась вся новейшая история девяностых годов, – это тоже изобретение Шуры. Сама идея буржуазной газеты и этот высокомерно насмешливый тон по контрасту с эмоциональным напором и лирическими завываниями предыдущей перестроечной эпохи – это тоже он.

Как всегда, Шура предпочитал оставаться за кулисами, оформляя в безукоризненно точные словесные формулы безумные порывы и прозрения своего шефа. Могу представить, как это было непросто и даже мучительно. Да и само его существование в ежедневной газете было по большей части “жизнью во мгле”. Лишь немногие из первого призыва коммерсантовцев могли соответствовать его уровню образованности и культурному кругозору – Максим Соколов, Леня Злотин, покойная Ксения Пономарева, Алексей Тарханов. Все остальные строчили в одном стиле и под одну дуду Яковлева.

Поразительно, как Шуре удалось сохранить свой голос, свою интонацию, даже когда из “серых кардиналов”, вершителей судеб “Коммерсанта”, его разжаловали до рядового колумниста. Но именно благодаря этому скорбному понижению мы теперь являемся читателями его хроники светской, политической и художественной жизни девяностых – начала “нулевых”. Впрочем, поначалу это не было хроникой. Так, отдельные заметки (любимое Шурино словцо!) про всё на свете. Тут и первые выставки Дома фотографии Ольги Свибловой, и секс-скандал Билла Клинтона, и московская кинопремьера “Титаника”, и некролог великому советскому песеннику Вениамину Баснеру, и еще один некролог – Иосифу Бродскому. Всё вперемежку, всего понемножку, всё свалено в одну необъятную газетную кучу-малу, вовсе не обещавшую превратиться когда-нибудь в дивную “Волшебную гору”.

Для этого спустя почти двадцать лет должна была появиться великая Люба Аркус, создательница “Сеанса”. Это она своими руками перебрала залежи текстов, просеяла всё случайное, отобрала великое и вечное, заставив Шуру еще раз подправить, улучшить, дополнить старые тексты. Как это Любе удалось, какие слова она при этом говорила, какие приемы рукопашного боя использовала, – мне неведомо. По собственному опыту знаю, что расшевелить Тимофеевского на заметку было делом почти невозможным, а уж на целую книгу – тем более. Ни деньги, не обещания мировой славы и даже Нобелевской премии в его случае не работали.

Дело даже не в его прославленной обломовской лени – просто за годы, прошедшие со времен “Коммерсанта”, он безнадежно удалился от привычных бумажных форматов в темные дебри интернета, предпочитая вещать оттуда, не связывая себя ни дедлайнами, ни редакторскими условностями и обязательствами. Свободный художник, мыслитель, философ.

Как и полагается истинно русскому человеку, он всегда держался наособицу. Человек со стороны. Он мечтал о дачной прохладе, об усадебном быте с колоннами, собаками, липовыми аллеями. Читать, принимать гостей, наслаждаться покоем и тишиной. Но всё это требовало больших денег. Поэтому много лет Шура занимался консалтингом и аналитикой. Что конкретно входило в его обязанности, он никогда мне не рассказывал. Впрочем, я и не очень-то расспрашивал. Круг возможных тем для общения сужался: болезни, расходы на строительство дома в Солнышково, регулярные поездки в Италию и Грецию, какие-то очередные молодые протеже, которым он продолжал покровительствовать. Один из них процитирует его слова: “Единственное, чего я хочу – это читать тексты людей, знающих русский язык. Это мое постоянное желание, и оно с каждым годом всё меньше и меньше удовлетворяется”.

Тем не менее, два тома его собственных текстов – “Весна Средневековья” и “Книжка-подушка” – теперь стоят у меня на книжной полке. “Последний дар моей Изоры”. Но, как известно, у пушкинского Сальери это был яд, а тут – чистое и беспримесное наслаждение.

…После “Коммерсанта”, который каждый из нас покинул в свой час и по собственной воле, мы постепенно отдалялись. Не было ни ссор, ни обид. Когда нет общего дела или взаимных интересов, человеческие связи неизбежно слабеют и сходят на нет. Оставалась дружеская приязнь, и даже что-то вроде нежности, и память о звездах Медео, когда мы оба были молоды и несчастны, и демоническая тень Владимира Яковлева, которая оживала каждый раз в наших разговорах.

Потом была выставка “Русский путь” в Риме, где мы все собрались в последний раз. В айпаде осталось несколько фотографий с вернисажа. Меня на них, понятное дело, нет: я же снимал. Но там есть Шура, абсолютно счастливый и радостный. Он был горд и этой выставкой, и успехом Аркадия Ипполитова.

Через несколько минут мы выйдем на площадь Святого Петра в дождь и туманную неизвестность. “Русский путь” нас свел в Риме и… развел. Ничего судьбоносного мы в тот вечер друг другу не сказали. Во всяком случае, я не запомнил. Помню только, что жили мы в разных районах Рима. Он с Николой Самоновым где-то в центре рядом с Пантеоном, я – на Vittorio Veneto.

– Где ты остановился? – спросил меня Шура.

– Отель “Baglioni”.

– Как это буржуазно, – со снисходительной улыбкой вздохнул он.

Мы помахали друг другу на прощание. И… всё.

Сегодня, когда я перечитываю страницы его книг, то будто снова вижу красивого черноволосого юношу, засыпанного декабрьским снегом на пороге ресторана ВТО. Я снова иду его любимыми маршрутами в Ленинграде-Петербурге и Риме. Будто и не было этих тридцати с лишним лет, будто не было наших невстреч, долгих разлук и того печального апрельского дня, на который в 2020 году пришлась Лазарева Суббота.

Тихон Ковешников

Но Рим, конечно, Рим

Расскажите, что́ вокруг, почувствуйте главное, пропустите через себя. Что видите?

– Вижу друга, наливающего себе на три четверти чашки густой заварки, сверху чуть кипятка, и эту горечь, с болтающимися листиками и стебельками, не морщась, даже не замечая, – пьющего.

– Этот друг что из себя представляет, вообразите: ничего о нем не знаете, выдумайте ему судьбу?

– Друг этот сидит и меня мучает.

– Тихон, дорогой, вы не стараетесь.

* * *

Холодная осень 2001-го, еще безмобильная, рано наступившая, мокрый снег и с небес, и под давно промокшими ногами, ад при жизни; ад – это вовсе не тепло, а жгучий холод, что лишает воли, вымораживает совесть, включает какие-то такие рецепторы, которые заставляют наглеть ради самосохранения.

В этот самый ад приключилась любовь, которую хотелось впечатлять, сказавшая: а почему бы вечером, после работы, не погулять? – Действительно, а почему бы и нет, – подумалось, и, напялив тонкие и единственные парадные брюки от сугубо летнего – с выпускного – костюма, на просвет полупрозрачные, – попер. Сейчас, конечно, – никогда и никуда бы без трех слоев онучей и подштанников под брюками.

Минут через пятнадцать, приобретя при жизни цвет умерший, нежно-васильковый, намекнул: может, хватит гулять, давай всё это пропустим и в какой-нибудь теплый подъезд – целоваться, больше всё равно ни на что денег нет.

– А давай лучше к Шуре, рядом живет, чаем напоит?

– Кто такой Шура, почему в одиннадцатом часу он еще не спит, и как можно к нему с бухты-барахты в дверь постучаться?

– Знакомый мой, Шура Тимофеевский, в это время он еще не спит, попробовать можно.

– К кому угодно, лишь бы в тепло.

– …Ну, здравствуйте, Шура Тимофеевский, приятно познакомиться, – сказал двадцатилетний сорокалетнему, не думая, что знакомство это останется столь продолжительным.

– Ну, здравствуйте, Тихон, проходите, не разувайтесь, – сказал онемевший Шура.

– А можно разуюсь? – хлюпая насквозь парадными, не менее тонкими и промокшими, чем брюки, ботинками, произнес.

Шурин ужас во взгляде читался, но не вскрикнул.

– Конечно, конечно, Тихон. А что вы думаете про Бога? – спросил Шура первым делом.

– Про него не думаю, Шура, сейчас мой бог – вы, а если еще и горячего чаю…

– А азартны ли вы?

– Нет, совершенно.

– А карты?

– Умею, но не люблю; люблю подсчитывать ходы в преферансе.

– Сыграем! А личная жизнь играет?

Личная жизнь до этого не играла, но ее научили. И всю ночь до обеда следующего дня.

– А давайте в следующую пятницу опять играть? – Шура пригласил.

И мы начали. И проиграли по пятницам восемнадцать лет, на интерес и разговоры обо всём.

* * *

– Оглянитесь. Что видите вокруг? Опишите? Только честно опишите, что чувствуете, что-то мимолетное, что первым в голову.

– Срач?

– Ну какой же это срач, – Шура впервые в мой адрес возмутился, – Тихон, представьте, что вам нужно рассказать историю этого места… Включитесь!

Хорошо, Шур. История еще той вашей квартиры, в которой состоялось знакомство: длинный коридор, наполовину превращенный в кухню, в конце его сральник, душ и умывальник, к которым пробираешься через хозяйственную часть. По бокам комнаты, их три, в одной живет неведомый мне Никола, на барской кровати карельской березы, высоченной, краем глаза мной виденной, там зеркало, мольберт, кисти, всё намешано, и непонятно, как неведомый мне Никола может там развернуться. Потом ваша крошечная спальня – туда не привелось заглянуть. А затем гостиная. Главенствует фикус, единственный выживший после ночного извержения Везувия. Бюст Аполлона вот-вот сверзится, всюду книги – и на них полные пепельницы; кто-то ходил, как вы любите, не разувшись, и всюду следы, следы, следы. Включая горшок у фикуса, на который кто-то поставил грязный ботинок, явно завязывая шнурок, след вертикальный оставив. Перспектива, но какая-то еще нечеткая, как у Джотто.

– Но тени, Тихон, дорогой, а как же тени, вы же видите следы, это же тени. Легкокрылые. Не ощущаете?

– Какие, Шур, тени, если наследили, а пепельницы многочисленные за собой вытряхнуть даже не подумали. У фикуса – вот – ветку выломали, в пятницу прошлую еще была.

– Это Никола обрезал, это красота, она мешалась.

– Познакомьте, наконец, с Николой, поговорим о том, как ветки обреза́ть.

Шура на третье игрище, оно же третье знакомство – предложил приработок.

– У вас оригинальный взгляд, к тому же вы энергетик. А не хотите ли начать писать?

– Денег я хочу, денег, – надевая под парадные штаны джинсы, ответил, – писать, так писать, а делать-то что надо?

– Писать.

* * *

– Что ж вы делаете! – режа по живому прекрасную первую статью, с графиками, диаграммами, процентами, доказательствами и впрямую, и от обратного, вскричал Шура. – Это же не докладная одного чиновника другому!

И из моих семи листов оставил пять абзацев, каждый раз переспрашивая: правильно понял? Глотая подступавшие слёзы, отвечал: правильно.

Пусть режет, это унижение переживу, платят-то хорошо. Научусь, чтоб не резал.

– Тихон, дорогой, зачем всегда ставите личные местоимения: “я думаю”, “вы считаете”? Возьмите в руку ножницы и кастрируйте их. Ведь и так ясно, что думаете именно вы, зачем в предыдущей строке опять написали “это унижение я переживу”, но молодец – “я” потом удалили.

– Шура, опять на святое, такие милые личные местоимения, вдруг кто подумает: был не я!

* * *

– Тихон, сейчас в гости придет мой друг, тот самый известный сердцеед, про которого рассказывал.

– Тот самый, который Палладио, и вся европейская красота, которого немного читал и до знакомства с вами? Про которого столько рассказов.

– Он, в руках себя держите.

– Шура, это он? Эта длинная и зримо потрепанная жизнью оглобля, в штанах мятых и не по размеру, при таком росте еще и на вырост брал, какой-то угловатый, – сердцеед? Погодите, очки протру, давно мама говорила: зрение-то поправить нужно.

Потом Аркаша включал трубный голос, какой-то монотонно-пронзительный, и повествовал, расцветая. Как проявляют пленку – и всё в ней проступает, как дети раскраску раскрашивают – и жизнь становится цветной, как гравюры выжигают, – всё это про красоту, которая проявляется.

– Да, Шур, сердцеед, понимаю вашу компанию.

– Вы, Тихон, всех моих друзей так припечатывать будете: помятая оглобля?

– Нет, Шур, только тех, которых люблю. Дорогих.

* * *

Однажды Шура подарил пальто. Было это уже встречу на третью-четвертую, видимо, памятуя, каким сугробом к нему в дом проник и как познакомились.

– Тихон, у меня есть для вас подарок!

– Мне, правда?

И дарит. Знаете, такое нечто, в пол. Тяжеленное, в младенчестве у многих, наверное, были такие конструкции, в которые мамы одевали, но в них шевелиться невозможно.

Это потом Шура напишет и расскажет про свое зеленое пальто, потом пойму, – как трепетно и важно для него это было, не то, конечно, но пальто подарить, согреть.

Но в тот момент от негнущейся монументальной конструкции “баба на чайнике, а сверху шарфик” – отказался категорически, чем, наверное, обидел.

* * *

– Вы что, тоже смотрите фигурное катание?

– Шур, я его смотрю с восьми лет, что-то в нем – да, понимаю.

– Спорить и обсуждать давайте?

Олимпиаду в Пхёнчхане смотрели вместе на отдыхе. Казалось бы – отдых, но в 6:30 уже подъем, Шура первый, я б еще поспал, но там Женя Медведева и Алина Загитова противостоят. Мы болеем за Женю. Орем при ее прокатах.

Но не всё так сладко начиналось: та самая моя личная жизнь и спустя восемнадцать лет отказывалась поначалу настраивать нам ноутбук, чтоб было наше фигурное катание. Вы мне спать помешаете.

Помешали.

За стенкой в ответ стучат: а не могли бы так не орать?

А мы ж еще вполголоса.

* * *

– Шура, дорогой, а про меня когда-нибудь напишете? Про всех пишете, а про меня?

– Ждите, дорогой Тихон, ждите.

Дождался:

Я в Хуахине с двумя давними приятелями, один из которых – он химик, он ботаник, то есть, нефтяник, конечно, или что-то в этом роде, позволяющее зарабатывать, но и ботаник тоже и даже в первую очередь, всё знающий про флору, я каждой весной консультируюсь с ним по радостно-майским проблемам садоводства. А впереди лето и целых пять месяцев счастья. Быстрый ум, непререкаемый тон, птичий нос, прыгающая походка – бесценный мой друг Тихон Борисович.

Где нефть, там и газ, где флора, там и фауна: в океанических рыбах и гадах, везде, во всём мой друг первейший эксперт, он знает и про тех, кто плавает в водах, и про то, что плавает в супе, а разнообразие в хуахинских едальнях величайшее. Но и сбои тоже случаются: о горе, нет сегодня акульих плавников. Как так, почему нет, чем же тогда насытиться? – Тихон Борисович в растерянности. Но справились с этой драмой: в меню есть устрицы, есть разные креветки, есть кальмары, есть крабы всех видов, есть божественные гребешки, есть по-всякому приготовленные рыбы – встаешь из-за стола, распираемый, распинаемый обжорством. И тут наступает новая драма.

Пожорочные наши находятся внутри рынка в нескольких шагах от океана, а торгуют на рынке снедью, в океане добываемой: на прилавке во льду лежит акула, едва шевеля хвостом в предчувствии неминуемой гибели. Скоро ей в кастрюлю: кипеть среди трав и листьев, с чесноком и перцем, имбирем и лимонником. Тихон Борисович в отчаянии: акулу надо спасать. Как спасать, зачем? – вы же сами сейчас страдали из-за отсутствия в меню акульих плавников: если каждый начнет спасать эту тварь, плавники из меню исчезнут навсегда. Но Тихон Борисович легко отшвыривает такие плоские софизмы. Это кошачья акула, ей 200 миллионов лет, ее надо спасать! немедленно!! заверните!!! “Минуточку, – урчит довольный продавец, вынимая акулу изо льда, – мы ее взвесим и разделаем, всё для вас, килограмм восемьсот, вот”. “Нет!!! – стонет Тихон Борисович. – Ничего не делайте, отдайте так. Сколько я должен?” – “240 бат, возьмите”. И, схватив пакет с акулой, он бежит к океану, где тайские дети, играющие на пляже, будут с ужасом и отчаянием наблюдать, как 240 бат, вильнув хвостом, уходят в воду.

Зато кошачья акула расскажет всему океану, как лежала петрашевкой во льду, приговоренная к казни, как страшно ожидание смерти, как зачитан был приговор и преломлена шпага, но появился вдруг спаситель с птичьим носом и прыгающей походкой, чудесный Тихон Борисович.

Какая у этой басни мораль?

Лучшие наши порывы всегда с прыгающей походкой. Они бессмысленны и напрасны. Но они всё равно лучшие. Или даже: они потому и лучшие. Бессмысленность и напрасность этому только способствуют.

– Это, Шура, – это? И сами вставили “я”, куда не нужно, а меня учили? Всё, что могли обо мне сказать? Прыгающий носатый дурак, лучшие порывы?

Два дня с Шурой не разговаривал, потом нас помирили. А теперь вот – нравится. Шура предупредил: буду книгу новую верстать – туда впихну и про вас.

– Шура, можно без угроз? Вам про меня писать не идет, больше непозволительно.

* * *

Сейчас, перечитывая это, думается: был всегда рядом с Шурой, безропотно старался помочь, но вообще-то во всех воспоминаниях – это мне было надо, в первую очередь – я. Нет такого воспоминания, где с Шурой бы не спорил, даже когда ноги ему больные притирками разными, раз они у вас болят, – а нам завтра на гору взбираться, садитесь, у меня все медикаменты с собой.

А вообще-то рядом со мной был Шура, мой дорогой, единственный такой, терпеливый и драгоценный друг. Но этого же не ценишь.

* * *

– Шур, вот бесталанен, но как бы хотели, чтоб вас описал?

– Шепотами и криками Бергмана. Шепотами и криками.

– А любимей фильмов у вас, Шур, нет?

– Есть – “Рассекая волны” Триера. Тихон, не хотите и не верите, чтоб из смерти вытащить, – опишите меня улыбкой Кабирии, Феллини. Экзистенциальная драма радости-страдания. Просто поплачьте и улыбнитесь.

* * *

– Тихон, какое место на земле ваше самое любимое?

– Париж. Туда попал впервые через неделю после смерти отца – и город меня спас, стал моим другом на всю жизнь. А ваше, Шур?

– Как говорила Одри Хепберн в Римских каникулах: “Каждый город в своем роде незабываем… было бы трудно… Но Рим, конечно, Рим!”.

Ох, помню, как погнали искать темпьетто Браманте, стоит на горе, июль в Риме, сорок пять в тени. Вскарабкиваешься… а темпьетто-то и нет. Стоит какая-то церквушка, барочная, там проходит свадьба, сидишь на задних рядах, крайне неловко, а темпьетто – нет. Но парень упорный: оказалось, нужно было упросить служителя открыть, зайти во внутренний двор – и там оно. Совсем маленькое. Но там чудо!

Как можно описать, как рос из мрака гуманизм? Вроде и легко – а и сложно. Сначала, в Египте, перестали убивать людей рядом с захоронениями, потом, в Греции – пришедшие на чужую территорию – воспринимают идеалы красоты. А уж это Возрождение – представляю, как от всех них воняло, да, Шур, вы призывали называть вещи своими именами, они там почти не мылись, любимые Джотто, Бернини, Борромини. Открывают люди заново то, что было до них, находят перспективу и объем. А потом вдруг начинают рисовать в этой перспективе улыбки.

Вы особо любили именно это – когда люди открывают себя заново с самой лучшей стороны. И с юмором, помню вашу историю про спор Бернини и Борромини, когда два дома напротив заказали дома противникам – архитекторам, – а они выдумали наверху скульптуры, один показывает задницу в навершии, другой же – построенный чуть позже – другое, не литературное, место.

* * *

Что бы сказал про Шуру? Никогда больше не встречу такого – наливающего себе в чай заварки на три четверти чашки, чтоб черным-черно, и такого терпеливого. Друга, учителя.

Вспоминая, остается только мысленно идти по дороге из какого-нибудь Римини в Рим, и сквозь слёзы – улыбаться.

Алена Злобина

От Таганки до Ортиджи

Мы познакомились с Шурой в “Иллюзионе”, в кинолектории для старшеклассников, через который прошли многие детки из московских интеллигентных семей. Мне было 16, ему 14, но он говорил, что 15. Понятно: для этого возраста два года – колоссальная разница, и скажи он правду, вполне возможно, что я, с высоты моих шестнадцати, просто отправила бы его к малолеткам. А может, и нет: Шура казался – да и был, в сущности, – взрослее. И внешне: высокий, с фигурой хотя юношески легкой, но вполне развитой; и, конечно же, интеллектуально.

Специально мы не встречались, но после лекций часто ходили гулять. Рядом с “Иллюзионом” еще была жива старая Москва: кусочек Яузы, бульвары, переулки, Солянка, Покровка, Маросейка… Говорили, разумеется, о кино (причем Шура выдавал мысли поинтересней, чем руководитель лектория), о поэзии, о самиздате, о диссидентском движении, к которому были слегка причастны: я – благодаря маминым дружеским связям, а он – собственным родственным (сестра его рано умершей матери, Майя Улановская, занималась “изготовлением и распространением” самиздата, а муж ее Анатолий Якобсон и вовсе был издателем “Хроники”; этим родством Шура тогда несколько гордился). Как-то раз мы зашли погреться к моей бабушке, которая жила неподалеку, и Шура чуть не довел ее до сердечного приступа, заявив, что Ленин – людоед не лучше Сталина.

Это послеиллюзионское общение было не менее – если не более – интересно, чем то, которое происходило в лектории и вокруг. Каким-то образом мы оба вошли в ближний круг, отобранный устроителем этого сюжета. М.А. был талантливым киноведом и педагогом, обладавшим сильной харизмой, и все, кому был открыт доступ в лекторскую комнату – попить чаю после просмотра, продолжить разговор о фильме, о высокой культуре и т. д., – гордились, чувствуя себя избранными.

Свою преподавательскую – чтоб не сказать “учительскую” деятельность М.А. выносил и за пределы “Иллюзиона”: водил нас по музеям, возил по историческим достопримечательностям… Я во всём этом активно участвовала, а Шура пренебрегал – но об одном случае неучастия жалел даже сорок с лишним лет спустя: речь о поездке во Владимир, по церквам, разумеется, но главное – в гости к Василию Витальевичу Шульгину (1878–1976), знаменитому публицисту, депутату Второй, Третьей и Четвертой Государственных дум, человеку, принявшему из рук Николая II отречение от престола и прочая, и прочая.

Я тогда еще понятия не имела, что́ из себя представлял этот старик, живший в скромной владимирской хрущобе. И лишь в перестроечную пору, когда были опубликованы его дневники и там, среди прочих событий последних лет, было упомянуто, что вот приезжали из Москвы молодые люди, живые, интересные, – вдруг поняла, к человеку какого масштаба нас занесло. Шура, в отличие от прочих “старшеклассников”, знал и понимал – уже тогда.

– Но почему же было не поехать? – допытывалась я во время одной из вечерних прогулок по прекрасной Ортидже[3].

– Не помню, – отвечал он с сожалением. – Наверное, свидание какое-то случилось?

“Свидания”, как оказалось, были и у нас. Уже после Шуриной смерти я потрясенно узнала – от общих друзей, с которыми Шура поделился, а со мной нет, как жаль! – что был он тогда в меня влюблен. И эта посмертная весть, оклик из-за грани – останется со мной, надеюсь, до последней черты, вопреки всем будущим альцгеймерам и паркинсонам.

…Лекторий закончился, вместе с ним и встречи; но последняя точка той ранней эпохи наших отношений была поставлена спустя примерно год, когда Шура позвонил с нетривиальным вопросом: не знаю ли я кого-нибудь, кто хотел бы заняться групповым сексом? А я хоть и считала себя героиней сексуальной революции, раскованной до дальше не бывает, – тут, признаться, малость пришалела. И ответила резким “нет” – о чем сейчас немного жалею: такая возможность упущена!

Но, наверное, иначе быть не могло: я ведь совсем не спортивна, и никогда не была, а Шура… Как-то во время прогулки по той же Ортидже он сказал прелестную фразу: “До 14 лет я серьезно занимался спортом: плаванием и фигурным катанием. А потом моим спортом стала любовь”.

Очень хочется снова поехать туда осенью, и встретиться с постоянными, милыми сердцу спутницами и спутниками чудесных дней: с Наташей и Николой, с Машей, с теми, кто приезжал к Шуре в другое время, и с теми, кто вовсе не приезжал на Ортиджу, но встречался с ним в других прекрасных местах – в Париже, Риме, Вене, на греческих островах или тайских пляжах… И провести неделю в воспоминаниях о нем – полном жизни, большом и щедром, как море. Это было бы правильное прощание.

Анна Рулевская

Шесть тучных лет

Когда Шура умер, его старинная подруга написала мне: “Не думайте, что я вас к нему ревную. Скорее, смотрю на вас как настоятельница монастыря на неофитку-послушницу”. Лучше и не скажешь – я знала Шуру совсем недолго, всего 6 лет.

У меня не осталось никакой значимой переписки с ним. В мессенджерах – только бесконечное согласование совместных планов. Есть ли еще билеты в Лувр на да Винчи, когда прилетает из Лондона Паша, в какой день лучше ехать в Рагузу, отобедать ли в Риме “в котлетной” или “под висячими садами”. Но и эти короткие сообщения уже можно перечитывать как доказательство того, что прежний вольный мир, конец которого так символично совпал со смертью Шуры, действительно существовал.

Мы познакомились в декабре 2014-го, на дне рождения Саши Баунова. Шура приехал с опозданием, и мы столкнулись, когда я уже вовсю выступала в амплуа “хмельной гетеры”. Не успев представиться, вдруг заговорили о Висконти. Помню, он сказал: “Знаете, в «Невинном» всё же есть несколько сильных моментов”. Я подхватила: “Да, например, когда Лаура Антонелли закалывает вуаль перед зеркалом”. Случайный собеседник посмотрел на меня с интересом. Это были пароль и отзыв. Когда он отошел, я спросила Баунова: “Саша, кто этот потрясающий армянин?” Баунов ответил, и я сразу вспомнила свой первый катехизис, журнал “Искусство кино”. И статьи, подписанные этим именем: Александр Тимофеевский.

Прошло почти полгода, прежде чем судьба опять свела нас – в Риме. У меня был кризис, я тяжело переживала конец романа, вела себя непредсказуемо и постоянно провоцировала окружающих скандальными заявлениями. Это казалось мне достойной местью мирозданию. Как-то вечером позвонила Таня Дашевская: “Анька, приходи в ресторан у портика Октавии. Тимофеевский приехал”. За ужином возникла какая-то дискуссия, в которой у меня, как всегда, не нашлось союзников. Меня закидывали шапками. Неожиданно Шура горячо меня поддержал – и это сразу же изменило ситуацию на поле боя, спорящие притихли и дали мне возможность защитить свою точку зрения. Потом я поняла, что, вполне вероятно, Шура ее и не разделял. Просто он почувствовал, что, нагло и вызывающе улыбаясь, я на самом деле – умираю. И протянул руку, и спас, и приподнял над землей.

Тогда я впервые ощутила на себе его неповторимую манеру общения. Шура не только обворожительно говорил, он еще и слушал вас так, как будто вы действительно произносите что-то невероятно важное. У него всегда был неподдельный интерес к собеседнику, если уж он удостаивал вас этой чести и принимал в свой круг. В тот вечер он определенно принял в него и меня, хотя я до сих пор не знаю, почему. Шурины симпатии часто бывали необъяснимы. Он общался с самыми разными людьми, многие из которых и руки не подали бы друг другу. Не только сейчас, но и тогда, еще в вольном мире. У него были свои, непостижимые для остальных причины. Возможно, в каждом из нас он видел что-то такое, о чем мы и сами не догадывались.

Конечно, потом оказалось, что у нас много общего. Мы любили одно и то же: Рим, кино, мужчин… Франциска Ассизского, Казанову, Шодерло де Лакло… И это только начало довольно длинного и лишенного привычной логики списка, в котором значилась, например, и еда, которую Шура справедливо считал тесно связанной с эросом. Когда я впервые шла к нему в гости на Садовую, он прислал смс с просьбой купить майонез по дороге: “Вредно, но необходимо”. Встретил меня в своем легендарном хитоне и повел на кухню. Там с очень серьезным и несколько озадаченным видом крупно порезал лук, добавил его в оливье и заправил майонезом. Когда впоследствии я сама начала готовить для Шуры и его друзей, выяснилось, что он помнит все их пищевые предпочтения: Никола обожает паштеты, Аркадий не ест вареный лук, Андрей не переносит кислых яблок… Даже в том, что касалось еды, Шура невероятно трепетно относился к своим ближним, которыми для него, как и для меня, были в первую очередь друзья и возлюбленные, а не родственники. Сам же мог с наслаждением поедать как ресторанные деликатесы, так и простую вареную колбасу.

В нем на редкость гармонично соединялось высокое и низкое. Он мог долго и профессионально разбирать какое-нибудь старинное полотно с античным сюжетом, и подытожить совсем в иной манере: “Насколько же худая ебля лучше доброй войны!”. Пожалуй, низкого для него не существовало. В низком он неизменно видел замаскировавшееся высокое.

Шура был как Шекспир. Как Рим, в который мы с ним много раз возвращались. Я всегда влюблялась только в тех мужчин, которые открывали мне новый мир. Шура распахнул передо мной целую анфиладу. В ней был и мир прошлого, который я не застала, – он вдруг возник передо мной как на экране благодаря Шуриным рассказам; и мир иной любви, говоря о которой, Шура блистательно лавировал между высоким и низким; мир глубокого понимания искусства, столь отличный от моих широких, но поверхностных знаний. Были там и миры, которые прежде никогда меня не интересовали: политика, имиджмейкерство, пиар…

Мы никогда не работали вместе, но он многому меня научил. Как ребенка – игрой и собственным примером. Читал и разбирал мои сценарии, те, которые – в стол. А однажды вдруг попросил помочь ему с написанием какой-то речи. Сказал, что работа срочная, а он устал, у него болит голова. Я писала, читала написанное вслух, а он, расхаживая по комнате, задавал вопросы, требовал обосновать то или иное слово, предлагал свой вариант, объяснял, почему он лучше и точнее. Я вдруг догадалась: не болит у него голова, просто он меня учит. Привилегия, о которой я не смела просить; он сам решил дать ее мне.

Ни с одним мужчиной я не была так откровенна, и ни один не был так откровенен со мной. Однажды Шура рассказал мне о женщине, которую любил в юности. Не сдержавшись, я с невольным возмущением выпалила: «Так у вас были отношения с женщинами?» Шура сдержанно ответил, что, пожалуй, всякий развитый и образованный человек в той или иной степени – бисексуален. Мы шли в доверительном молчании, Шура о чем-то размышлял. Потом вдруг спросил: «А вы ведь, так сказать, скоро едете в Лондон? Знаете, в Лондоне живет мой младший брат Паша». Так Шура подарил мне еще один мир. Паша был очень похож на Шуру, только на 25 лет моложе, и он любил женщин…

Мы ни разу не поссорились за эти 6 лет, хотя часто увлеченно дискутировали. У Шуры я переняла фразу “позволю себе с вами не согласиться”. Говорят, раньше он бывал резким и язвительным. Я не могу вспомнить его таким. Меня потрясала его невероятная доброта и способность к прощению. Пару раз на моих глазах он простил то, что простить было невозможно. Он мог долго переживать из-за того, что обидел кого-то неуместной фразой. Всерьез расстроиться потому, что кто-то написал неудачный текст. Если кого-то из дорогих ему людей вдруг обвиняли в неприглядном поступке, он сперва не хотел верить. А когда получал подтверждение, выглядел расстроенно-сосредоточенным, как будто пытался внутри себя разрешить какую-то сложную дилемму, примирить справедливость с любовью.

* * *

Мне повезло. Перед его уходом мы много времени провели вместе. Встречали новый, 2020 год в Париже, а потом целый месяц были в Таиланде. Бесконечно бродили вдоль океана, разговаривая обо всём. Между тем старый мир уже умирал, а мы об этом не догадывались. Шура несколько раз говорил, что не хочет возвращаться в Москву. Я предлагала ему задержаться в Таиланде, но он ссылался на дела. Мы вернулись в Москву – и начались локдауны. Он позвонил мне в четверг 9 апреля, и я даже не помню, о чем мы разговаривали. Помню только, что была спокойна: Шура с Николой – в Солнышково, там ковид им не страшен. Настанет лето, эпидемия закончится, я опять приеду туда, Шура выйдет мне навстречу в своем хитоне, за ним будут бежать две собаки. Мы войдем в дом, я выложу из сумки снедь, сверху спустится Никола. Мы сядем за стол, начнем пить, есть и разговаривать. Доброжелательно сплетничать. Обсуждать последний стоящий внимания сериал. К ночи перейдем к более серьезным темам – к искусству, любви, вере и смерти…

Счастье осознаёшь тогда, когда оно заканчивается. Позднее я поняла, что в четверг Шура звонил мне, чтобы попрощаться. В субботу утром я вдруг решила переехать в загородный дом к Саше Баунову. Судьба закольцевалась. Я познакомилась с Шурой благодаря Саше – и мы были вместе в субботу вечером, когда узнали о его смерти.

Я позвонила Паше в Лондон. Наше с ним время давно закончилось, но в ту ночь мы прорыдали в трубку несколько часов, понимая, что теперь связаны на всю жизнь. Шура оставил нас в наследство друг другу.

Многих потрясла просьба его родственников не приезжать на похороны. Шура сам пророчески писал о том, что нельзя, невозможно просить о подобном. И всё же, мне кажется, он и сам не хотел, чтобы мы видели, как его опускают в могилу. Он ушел деликатно, выбрав подходящий момент, избавил друзей от зрелища своей смерти. Шура был верующим, его христианство было радостным и светлым, он не сомневался в бессмертии души и существовании загробной жизни. Его беспокоило другое. Отлетая от тела, душа меняется, трансформируется. Это уже совсем не тот человек, что был при жизни. “Я боюсь, Анечка, – говорил он почти с отчаянием, – что там мы встретимся, но не узна́ем друг друга”.

Шура охотно рассказывал о своих предках, в его жилах текла кровь нескольких народов. И только о своих еврейских корнях он молчал. Почему? Это еще одна загадка. Я была потрясена, узнав, что он был прямым потомком ребе Рафаэля из Бершади, имя которого хорошо известно всем религиозным евреям. Ребе Рафаэль был цадиком – мудрецом и великим праведником. Знал ли об этом сам Шура? Вполне мог и не знать. В Советском Союзе часто предпочитали скрывать от детей подобное родство.

В 1827 году, когда ребе Рафаэлю было уже 76 лет, его призвали свидетельствовать в суде. Подсудимый был членом его общины, и раввин точно знал, что тот виновен. Давать показания против него он не хотел: это лишило бы семью обвиняемого единственного кормильца. Но лжесвидетельствовать, нарушать заповедь он тоже не мог. Вечером накануне суда он помолился Всевышнему, прося его помочь разрешить эту дилемму. И той же ночью Бог забрал его, избавив от необходимости выбирать между любовью и справедливостью.

Шура тоже умер как праведник. Накануне Страстной недели. Не постыдно и безболезненно.

Я помню, как мы с ним ходили в римские катакомбы – смотреть на раннехристианские фрески. Излюбленный сюжет, украшающий почти каждую гробницу и совершенно исчезнувший за прошедшие века – пир праведников. Умершие пируют во главе стола, на котором вдоволь вина и яств, а сбоку присел зашедший на огонек их святой покровитель. И уже поднимает свой кубок, чтобы дружески чокнуться с новопреставленными.

Последнее сообщение в мессенджере от Шуры, присланное им мне в аэропорту Бангкока, звучит следующим образом: “Там много еды в другом месте. Хочется поесть. Приходите скорее”. Я приду, Шура, конечно, я приду. И если это место действительно существует, то мы еще посидим, попируем, вспомним Висконти – и, конечно же, узна́ем друг друга. И ребе Рафаэль непременно к нам заглянет.

Максим Семеляк

“Пишите себе спокойно, торопиться некуда”

Весной 1999 года я впервые собрался в Париж. А накануне зашел к Тимофеевскому по какой-то надобности, а скорее всего, по обыкновению без оной, ну и, естественно, похвалился грядущей турпоездкой. Мне тогда еще не исполнилось даже и двадцати пяти лет. И вот мы сидим болтаем, и он вдруг спрашивает: “Ну а жить где там будете?” Я, незнакомый с парижской топографией, говорю: “Ой, ну где-то в центре”. А он улыбается и произносит: “Там всё центр”.

Память, особенно после потрясений, сохраняет всё самое вроде бы случайное, всё то, что было впроброс и всуе. И оно же вдруг становится самым точным и применимым. Это, конечно, сказано про него самого. Александр Александрович Тимофеевский и был такой – “там всё центр”.

Это поразительное свойство – пребывать в гуще событий и одновременно в тени. Он ведь занимался вполне закулисными вещами, последние двадцать лет в условном медийном поле присутствовал достаточно негласно, да и вообще его неподражаемые усадебные интонации были не то чтоб прямо в масть эпохе аврального сторителлинга и прочего питчинга. Как чванливо написал в нулевых один медийный деятель: “Яндекс не знает Тимофеевского”.

И в то же время – там всё центр. Он был настоящий хаб всей нашей словесности. Без него – никуда и никому (из тех, кто понимает, конечно, – а он, в свою очередь, был готов понять и принять практически любого). Я бы сказал, что его роль можно описать словом даже не “присутствие” (слишком затасканная и метафизическая категория), а “наличие”.

Это умение прописать себя не героем, но именно незабываемым персонажем идет, безусловно, от русской литературной традиции, к которой он так же безусловно и принадлежал.

Я, несомненно, считаю себя его учеником, вот только он, определенно, не был моим учителем – не те отношения, не по обычной схеме. И я думаю, что у многих было так же. Скорее, я бы назвал его воспитателем. Всё происходило само собой, и в рассыпчатых беседах постигались самые разные вещи – от сиенской готики до определения идеального количества гостей на ужине.

У него в квартире росло дерево, и он сам был как большое раскидистое дерево, с плотными, как его собственное рукопожатие, листьями. От объединяющих посиделок под сенью этих листьев (где кого только не водилось; и каждый, надо думать, выходил немного переиначенным) исходило ощущение не салона, не кружка, не секты, а скорее, эдакого странного беспроцентного ломбарда. Это многолюдное общение не было игровым или сугубо светским – нет, тут принято было именно меняться словами и мыслями, вкладываться; витавшая информация носила черты фамильных драгоценностей – утлых, тайных, приголубленных; чувство избытка легко сочеталось с эффектом “последняя копейка ребром скачет”; и всё было – с историей и предельно обжитым и насущным, только такое сведение и представляло интерес, только такой фактчекинг он и признавал. Если старинное указание поэта – “слово стало плотью” – где и сбывалось, то как раз в словесных практиках (неважно, устных или письменных) под эгидой А.Т.

Он ценил язык как форму жизни, которая проявляется в сочетании слов; слова – это в первую очередь связи (“Опасные связи” – его любимый переводной роман), всё цепляется друг за друга и к чему-то приводит. Что такое глобально язык? Сплетня о мире.

Характерно, что к чужим текстам он относился, кажется, с бо́льшим вниманием, нежели к своим (свои иной раз писал под псевдонимом Антонина Крайняя, и вообще афишировал себя очень мало – совершенно несообразно масштабу). Стиль его письма – это преимущественно эссе, но эссе, каким его понимал, например, Музиль, эссе, которое “чередою своих разделов берет предмет со многих сторон, не охватывая его полностью, ибо предмет охваченный полностью теряет вдруг свой объем и убывает в понятии”. Помню, после презентации “Весны Средневековья” я ему пожаловался, что никак не могу дописать книгу, а время поджимает, мне уж сорок пять скоро как-никак. “Какое время, почему поджимает? – искренне удивился он. – Пишите себе спокойно, торопиться некуда”.

В последние годы, когда люди, кажется, только и делают, что читают или слушают лекции, он избегал нарочитого образовательного пафоса – как раз, думаю, чтобы “не убывать в понятии”. Никогда не строил из себя “публичного интеллектуала”, не гнался за философическим апдейтом и уж во всяком случае не начинал утро с чтения “London Review Of Books”. Он вообще знанию предпочитал – понимание, и слышал более глубокий ритм жизни.

Я несколько лет редактировал журнал как раз с нарочито усложненным содержанием, негласная цель которого состояла в том, чтоб довести количество знаний и идей до абсурда, затмить всякое понимание и посмотреть, что будет. И вот я попросил его о некой беседе (темой номера был смех), он сперва согласился, но как только я выслал ему вопросы, начиненные всякой непроницаемой софистикой и цитатами из Слотердайка да Агамбена, он немедленно отшутился: “Я думал, мы попорхаем за чаем вокруг иронии, а вы предлагаете грызть гранит. У меня искрошатся все мои новые искусственные зубы”.

Кстати, о смехе: провозгласив в девяностые конец пресловутой иронии, он много времени проводил именно в пространстве чистого юмора, почти по Кьеркегору – того самого юмора, который выше иронии и наполнен куда бо́льшим скепсисом по сравнению с ней. С Тимофеевским всегда было весело, причем со всех сторон – и “с ним” было смешно, и “про него” было смешно: ну, кто же мог отказать себе в удовольствии спародировать все его родимые интонации и фирменные присказки вроде “а так сказать”? Он любил Раневскую и в некоторых ракурсах сам приобретал с ней некоторое внешнее сходство. Да, в его лице определенно что-то порой проскальзывало – довольно удивительное сочетание молодого Габена и вечнозеленой Раневской.

Если говорить об образе мыслей, то А.Т. исповедовал своего рода авантюрный консерватизм. Он искренне верил в некие незыблемые конструкции, – например, что есть творцы, а есть меценаты, есть молодые и старые, страсть и мораль, равенство и неравенство, в конце концов. Однако между этими конструкциями (а часто и в их взаимодействии) он видел одно сплошное пространство свободы, которой всегда поклонялся в любых ее формах.

Он и сам казался такой незыблемой конструкцией – отчего его смерть многими переживается с такой силой. Причем чувствуется, что в данном случае это не стандартный поминальный неймдроппинг в стиле “меня Том Сойер здорово отколотил как-то раз”, но хор голосов, который исполняет одну тему – “А как же я? А что же будет со мной?”.

Собственно, я и сам повторяю тот же вопрос.

Я познакомился с ним двадцать два года назад, и за это время в моей жизни поменялись семья, круг общения, образ мыслей. А он – оставался неизменным. Странное чувство, но мне всерьез казалось, что это я меняюсь, старею, сживаюсь – а он всё такой же, сидит под своим деревом. Я мало понимал людей, полагающих, что общение с молодежью молодит само по себе. Это, конечно, неверно – омолаживает как раз общение с теми, кто постарше, и в этом смысле я перед Шурой всегда чувствовал себя не по чину юным, да и он сам любил подразнить меня: вы у нас, так сказать, вечный юноша и последняя черная богема. А теперь, когда его нет, – какой же я, к чёрту, юноша?

Он был очень здешним, таким настоящим русским европейцем, с ударением на слове “русский”, и много чего искренне любил в России. Очень чтил День Победы – я хорошо помню, как он мне со слезами на глазах рассказывал про ветеранов, которых застал в 1970-е годы. “Они были совершенно прекрасны”, – повторял он. Я не раз спрашивал у него: “А почему вы не купите квартиру, например, в Риме? Уехали б и сидели там на златой террасе, и точно так же читали бы ЖЖ или фейсбук”. Не помню, что он отвечал; ну, что-то отвечал. Но не уезжал.

Роберт Мертон давно заметил: космополитически влиятельные личности завоевывают авторитет благодаря тому, что́ они знают, а локально влиятельные – благодаря тому, что́ они понимают. Тимофеевский был – именно про понимание и про локальное влияние, и в данном случае неважен диаметр этой локальности – страна ли, город или просто стол под деревом.

Хотя и с диаметрами там тоже было всё в порядке – кого только не заносило в окружность его интересов и знакомств. Однажды мы ехали в Питер, в конце девяностых. Он курит в тамбуре, я стою за компанию. Он вдруг спрашивает:

– А вы знали Свинью?

– Какого Свинью? Панова? Ну лично – нет, разумеется; откуда.

– Ну а как по-вашему, Свинья был талантливый?

– Да, по-моему, не очень, между нами. А что?

– Думаете, да? А я ведь, так сказать, очень хорошо его знал.

И дальше нас трясет в этом ночном тамбуре, Шура что-то рассказывает, а я всё пытаюсь уразуметь, как уживается в нем интерес, допустим, к Тициану – и панк-группе “Автоматические удовлетворители”.

Впрочем, он в равной степени умел ценить и молитву, и частушку. И я не знал другого такого человека, который бы столь естественно мог соединить условный быт и условное искусство. Мудрость вообще отличается от стандартного ума своей уязвимостью: мудрость допускает право на глупость, на наивность, на смех, на многое.

В последние дни я вспоминаю о нем не как о собеседнике, но как о части картины и фигуре пейзажа, буквально. Я не слышу его голоса, и печатные строчки у меня перед глазами не всплывают, но взамен я вижу отчетливую живопись. Когда он приезжал к нам в гости в деревню, я ходил встречать его на перекресток у самого леса. И я часто наблюдал по дороге такую картину: он стоит один, на развилке, и растерянно смотрит по сторонам, пытаясь вспомнить, в какую сторону идти дальше, и я его уже вижу, а он меня еще нет, он набирает мне, я слышу звонок, и он слышит на отдалении сигнал в моем кармане, замечает меня – и облегченно улыбается. И наоборот: я приезжаю к нему на дачу, никак не могу понять, куда дальше сворачивать, он мне уже по телефону, теряя терпение (“Ну где вы, а?”), пытается объяснить про грунтовую дорогу, а я толком не понимаю, какая из дорог грунтовка, что это, вообще, за грунтовка такая, наконец, чертыхаясь, поворачиваю за нужную околицу – и там стоит он, в этих своих шортах и сандалетах. И вот мы идем друг другу навстречу, и это как раз ровно то, чего, пожалуй, действительно не знает “Яндекс”.

В последние годы я стал довольно скептически относиться к его традиционному подходу, который очень условно можно обозначить как “за хороший текст можно всё простить”. Я и сам не раз, набравшись наглости, на правах вечного юноши пенял ему: ой, дались вам эти тексты, а уж тем паче их авторы, ну какая, в самом деле, разница, кто как пишет, плохо ли, хорошо, кому это всё нужно, разве это в жизни главное? Он же до последнего продолжал перетряхивать интернет в поисках изящной словесности.

И лишь после его смерти до меня вдруг дошло, что я просто неправильно его понимал. Не там слышал акценты. В конструкции “за текст можно простить” ключевым словом было не “текст”. Ключевым словом было “простить”. И это, собственно, и есть главное, чему он учил. Не будем сейчас использовать сложносочиненные конструкции со словами “эстетика-этика”, это в данном случае не отсюда и не сюда. Всё несколько сложнее и конкретнее. Речь шла о движении от красоты к доброте. Сложнейшее движение, которое, по сути, и есть ключ к преодолению любого неравенства. Александр Александрович двигался в этом направлении. Я лично никогда не смогу объединять людей так, как это делал он, но научиться их прощать – это ведь, так сказать, самое, Максим, главное, а, ну?

Алексей Зимин

Гениальное – обсценно. Для всего остального существует Мастер

Мы познакомились в августе 98-го, когда Шура был исполнен апокалиптических настроений. Мир светлой буржуазности, в создании которого Шура участвовал десять лет, распался на плесень и на липовый мед.

Очень важный для него газетный проект “Русский телеграф” был закрыт. Самым популярным мемом был “Плачет девушка в банкомате”. История о фатальности августов для России получила очередное подтверждение. За работу в проекте “Новых известий” мы с моим другом Семеляком получили по пять новых долларов, которые в тот же вечер пропили в ближайшей рюмочной.

И вот тогда-то мы сдружились с Шурой. Период нашего тесного общения продолжался около двух лет – дальше у Шуры в жизни началась новая академическая буржуазность: политика, путешествия, новые газеты и друзья. Впрочем, он был поразительно верным человеком, иногда чересчур и часто в ущерб себе. Никого не забывал и для каждого у него имелось как доброе, так и язвительное слово.

Тимофеевский научил меня множеству вещей, но главное – просто самим фактом существования сумел объяснить, что свобода не ограничивается демократическими выборами, правом обмена рублей на доллары и возможностью участия в залоговых аукционах.

У Шуры было множество талантов, о части которых (разумеется, не всех, – это просто невозможно) рассказали авторы этой книги.

Первый Шурин талант, доставшийся мне, – Шура гениально пил водку.

Он брал рюмку очень аккуратно, двумя пальцами, запрокидывал чуть назад свою большую голову, и содержимое рюмки мгновенно исчезало где-то внутри шуриной души, а он даже не морщился.

Я выпивал с тысячами людей в своей жизни, разбираюсь в этом вопросе. Поверьте, я не встречал НИКОГО, кто бы обладал даже отдаленно похожим умением.

Второй: он ценил простые вещи. Водку мы пили самую обычную, главное, чтобы с ног валила. Закусывали почти всегда вареной колбасой. И Шура каждый раз спрашивал: ну что, колбаса съедобная?

Ходили через день в небольшой армянский шалман-стекляшку, на месте которого теперь построена школа телевизионного мастерства Владимира Познера, всегда брали одни и те же свиные рёбра. И Шура всегда внимательно их рассматривал, как будто всякий раз видя их впервые.

И он был совершенно гениальным сквернословом. Он умел так сказать самые грязные вещи, что даже монахиня бы не покраснела. В этом ремесле он был так же оригинален, как в своей литературном творчестве и взглядах на искусство, так же открыт и увлечен.

Однажды мы выпивали с ним, композитором Десятниковым и искусствоведом Аркадием Ипполитовым у Шуры дома, и Шура с Десятниковым весь вечер вели телеологический спор на одну из существенных тем бытия. Шура утверждал, что все ебутся со всеми, а Десятников, что никто ни с кем не ебется. Это был совершено платоновский по глубине мысли и знанию жизни диалог, и одновременно такой скабрезный, что, если бы его опубликовали, пришлось бы вычеркнуть барковского “Луку Мудищева” со скрижалей истории.

Шура был феноменом возрожденческого таланта. И, конечно, он останется в вечности не по своему величайшему умению материться.

Но, как писал Тургенев: “Присутствие пошлости часто необходимо, чтобы ослабить слишком высоко натянутые струны”. А Шура играл на таких небесных арфах и виолончелях, что, в общем, мог позволить себе быть вокалистом хоть группы “Поющие трусы”.

Юрий Сапрыкин

История четвертая – личная

Яникак не ожидал увидеть его на пороге – а это, без сомнения, был он. Привычно большой – и неожиданно стройный, с доброжелательной и немного печальной улыбкой, он будто запустил с собой в дверь что-то бодрящее и морозное; вообще, его присутствие сразу превратило обычную прихожую в какие-то, что ли, сени, порог уютного заснеженного дома, как будто Ростовы вернулись с охоты и в зале уже накрывают на стол. В последний раз, когда я его видел, мы задержались перед прощанием во дворике дома Ростовых, там рядом его любимый “Каретный двор”. И вот он пришел, и я начал было суетиться, надо же встретить гостя, – но вдруг стало так спокойно и радостно, что и спешить вроде незачем. Всё хорошо, все уже пришли. Я даже проснулся от собственного смеха.

Это был хороший день, один из многих хороших дней – и в этом году[4] какой-то иной стала их хорошесть. Пойти в кино, казалось бы, эка невидаль – а ведь когда летом открыли кинотеатры и так всё сложилось, что сразу попали в руки билеты в самый большой зал “Октября”, – какое это было чудо, всё равно как на каникулах сбежать из дома на что-то захватывающе-американское, про инопланетян. А когда открыли музеи! Или вот, в какой-то момент оказалось можно ездить в гости – не то чтобы раньше было нельзя, просто стало не страшно; и было такое чувство, как будто, не знаю, все вернулись из эвакуации. А потом вдруг случилось очутиться на пляже в Комарово – и ей-богу, не помню уже, когда так хорошо было на море. И еще зимой, до всего, была прогулка по лесу в сумерках, и где-то вдали дорогу перебежали лоси – и потом целый год можно было вспоминать, что вот, бывает лес, а в нем лоси. И каждая добрая новость в мессенджере – “сняли с ИВЛ”, “уже отвезли в ковидное, а тест оказался отрицательный”, “переболели, но легко” – это был праздник. Много хорошего, правда.

Наверное, для журналистов, которые то и дело отправляются на ближние и дальние войны, или для контрактника из условного “ЧВК Вагнера” эта картина выглядит иначе – но изнутри многолетнего столичного благополучия кажется, что вся история этого года была своего рода знаком, то ли отрезвляющим напоминанием, то ли репетицией чего-то большего: нескольким поколениям, не видевшим войны, вдруг дали пережить ее в самой щадящей лайтовой версии. Нестрашные лишения, комфортные ограничения, безболезненные страдания. Были и потери – но жизнь вообще не обходится без потерь. Многое изменило масштаб – совершенно изжил себя, например, жанр бытовой фейсбучной истерики: ну, знаете, “курьер опаздывает уже на двадцать минут, горите в аду”. Или переживания по поводу слишком напряженного графика перелетов. Хотя нет, о чем я, ничего не изменилось – и переживания, и поводы для них остались всё те же. Наверное, когда случается настоящая революция или, не дай бог, война, людям долго еще кажется, что это временные неудобства вроде карантина, и все трагические подробности (процент выживаемости на ИВЛ, график работы в красной зоне, подсчеты летальности), на фоне которых как-то неловко переживать об опаздывающем курьере, – это то, что бывает с другими.

Наверное, на этом месте я перестану говорить от лица воображаемых “всех” и скажу только за себя. Когда жизнь превратилась в цепочку потерь – возможных или случившихся, мелких или непоправимых, – что-то все-таки изменилось. Мне совершенно неинтересно стало играть в традиционную столичную игру, участники которой учат своих нерадивых собеседников, как высказываться по какому поводу, с кем дружить и в каких компаниях появляться, через какие диоптрии на мир смотреть. Не потому, что “всё дозволено”, – а потому, что конечным результатом этой игры неизменно становится исключение оказавшихся “по ту сторону” из числа тех, с кем можно разговаривать, кого нужно слышать, если не из числа людей вообще. И вот этим выписыванием из списка людей совершенно расхотелось заниматься – пандемия, спецслужбы, какая-нибудь, не дай бог, очередная война прекрасно справляются с этим без нас. Я больше стал ценить людей, с которыми могу быть не согласен – но в которых есть мысль и масштаб. Наверняка Эдуард Лимонов или Константин Крылов, с которыми я мало был знаком, если бы и вспомнили в жизни обо мне, то не самым добрым словом, – но когда они уходят, на их месте остается тоскливое зияние. А самодовольный хам, повторяющий заезженные штампы, сам по себе тоскливое зияние – неважно, за Навального он или за Донбасс. И еще более до́роги стали люди, которые умеют не строить новые границы по каждому актуальному поводу, а самим своим присутствием делать их (и границы, и поводы) несущественными и малозначительными и заставлять время двигаться иначе, поверх и помимо сегодняшней суеты, и радоваться не правильному мнению – а точно найденному новому слову, или неожиданно выстроившейся связи, или вообще чему-то смешному, умному и доброму – такому редкому на фоне бездны, пожирающей всё и всех, ставшей в этом году ощутимо ближе. И даже если эти люди уже не здесь – можно всю жизнь чувствовать их присутствие, вспоминать, что они были. Как лес и лоси.

Я не могу назвать себя близким другом Александра Тимофеевского, мы виделись, как правило, по случаю, раз в год или два, но, кажется, тепло друг к другу относились, я уж точно. И почему-то именно его внезапный уход, никак вроде бы не связанный с пандемией, оказался для меня главным событием года. Был при Ельцине такой праздник, День согласия и примирения, – и это то, чему учит нас смерть: не бросать камень в ушедших, война закончилась, бездна примиряет всех. Но у А.Т. поводом для этого понимания была не смерть, а именно жизнь – каждая встреча, каждый его текст или даже фейсбучный пост оказывались праздником примирения и согласия, и это душевное расположение, как любая новая мысль и точное слово, бесценно и неповторимо. И не могу с собой ничего поделать: мне кажется, что это неповторимое не просто было (и оставило после себя зияние), но продолжает каким-то образом быть, – и однажды дверь распахнется, впустив морозный воздух, и станет совершенно незачем спешить, и все наши переживания о том, что всё хорошее и настоящее уходит, покажутся ужасно смешными. И мы проснемся.

Антон Желнов

По делу и по любви

Наши первые встречи с Тимофеевским – это не известный адрес на Садовом, а самолет. Несколько зим подряд я оказывался с ним на одном рейсе, летевшим из Италии в Москву после новогодних праздников.

Самолетный small talk плюс моя работа на “Дожде” и наши общие знакомые привели меня в апреле 2012 года в квартиру к Шуре. Наше общение поначалу держалось на чем-то невидимо светском и деловом. Тогда я хорошо понимал, что это и есть залог хороших отношений – поверхностность, ненавязчивость, легкость, когда больше говоришь о других, а сплетни моментально переводишь в продюсирование своих будущих сюжетов.

“Обязательно соберемся. Я на майские никуда не еду”, – написал мне Шура той же весной 2012-го. Я обрадовался. Все разъехались, а он в городе. Со временем уже одной этой мысли было достаточно, чтобы быть в хорошем настроении. Как оно может быть плохим, если вечером вы увидитесь? Иногда я даже отказывался от личных встреч и свиданий, потому что пойти к Шуре – намного важнее. Конечно, я никогда не был ему равным – возраст, талант, образование, – всё не дотягивало. Но журналистская профессия тем и прекрасна, что любопытство и жадность к общению всё спишут.

На следующий год после первых посиделок в Москве мы уже встречались на Кампо деи Фьори в Риме, а был еще и Париж. Встречи в Европе были мимолетны, но они задавали перспективу и закрепляли нашу теплую, пусть и построенную на дистанции друг к другу московскую дружбу. Я учился у Шуры многому – тому, как он мыслит, как разбирается в живописи, как нужно правильно понимать Италию и Грецию, как сплетничать, как писать текст и снимать фильмы.

Со временем “журналистское” стало вытеснять кино. Авторитет и профессиональное мнение Шуры стали значить для меня еще больше. Помню, как он говорил, что не любит работы Ильи Кабакова, что единственный русский художник, обладавший пластичностью (для Шуры главное свойство художника), – это Дейнека. При этом именно Тимофеевский дал название моему фильму о Кабакове – “Бедные люди”. Так и напишите – “Poor Folk”, как перевели Достоевского на Западе. Ведь весь Кабаков из этого названия, говорил он.

Его нелюбовь к общим местам, государствам и границам помогала ответить на самые сложные и запутанные вопросы. Помню, как легко Шура разрешил проблему Крыма – ездить или нет. Мы говорили о Саше Соколове, который наговорил в интервью ТАСС чего-то антилиберального, крымнашистского, такого, что возмутило меня и моих друзей. “Частный человек, пусть куда хочет, туда и ездит. Ему ведь искренне наплевать, чей Крым”, – сказал Шура. И в этой фразе не было ухода от проблемы. Шура ставил свободу и частность выше любых дрязг и срачей в фейсбуке. Это не высокомерие и не внутренняя эмиграция, а простое неумение мыслить лозунгами.

Это Шура подсказал мне, что в документальном кино, как и в любом тексте, который ты пишешь или читаешь, нет правды и реальности. Важен только художественный объем, без которого ничего не работает. Сейчас я понимаю, что сам Шура и его жизнь и были этим художественным объемом. Ничего плоского, примитивного и вместе с тем избыточно-вульгарного.

“Буду какое-то время в Москве, чтобы со всеми повидаться, по делу и по любви”. Самое умное и точное приглашение.

Иван Давыдов

Живой

Явсё думал, с чего начать, и вдруг вспомнил один эпизод, совсем незначительный. Мы большой компанией пришли в любимый Шурин ресторан на Поварской. Вернее, двумя компаниями, которые не очень-то между собой пересекались: Шура давно звал посидеть где-нибудь и поболтать – без цели, просто так, но это же Москва, тут как – вечно у всех какие-то нелепые дела, и встретиться тяжело. Вроде бы, и не занят ты ничем особенным, а времени всё равно нет.

Однако договорились, но я попросил разрешения позвать, помимо общих знакомых, еще пару человек – тоже давно им обещал пересечься, и тоже всё никак не получалось. Шура не стал возражать, эти двое захватили еще двоих, в общем, пришлось сдвигать столы.

Рядом с Шурой сидел один мой старинный приятель – человек хороший и совсем неглупый, но долго и старательно культивировавший в себе демонстративную простоту. Так долго, что по-настоящему в эту самую простоту врос. Опять же водка (и Шура ее предпочитал, и Шура ее пил, а я вот с юности не выношу).

В общем, приятель мой довольно скоро начал хлопать Шуру по плечу и кричать:

– Санек! Ну ты же понимаешь, Санек!

Не могу вспомнить, о чем они тогда разговаривали, что́ такого Шура должен был понять, да это и не важно. Я нервничал – я боялся, что он как-нибудь ненароком обидит Шуру, что Шура расстроится, что вечер для него будет испорчен.

Я-то привык не без некоторого пиетета относиться к Александру Александровичу Тимофеевскому.

Однако нервничал я совершенно зря. Шура втянулся в разговор, смеялся, и мне еще подмигивал. И морщинки эти вокруг глаз. Ну, кто видел, помнит. Он как-то умел даже неудачную шутку поддержать улыбкой, причем не обидной. Имел еще и такой талант.

Мы долго потом шли в сторону бульваров, кажется, в неизбежный тогда “Жан-Жак”, чтобы выпить по последней, компания разбилась на группы, и сзади раздавалось задорное: “Санек!”. И Шура смеялся.

* * *

Когда умер мой отец, я вдруг понял, в чем главный обман смерти.

Кладбище в маленьком подмосковном городке. Мерзлая глина под ногами. Я вообще не люблю городские кладбища. Городские лежат, как жили, – тесно. Горечь, горечь, ненастоящий, какой-то восковой отец в гробу, плачущая мама, чужие люди – его сослуживцы и прочие. В такие моменты все вокруг чужие, кроме самых близких.

И я подумал – а ведь она имеет над нами власть, потому что мы в нее верим. Мы ей верим. Мы верим, что это нормально – исчезновение человека, которого ты любишь. Нормально вернуться домой и его там не увидеть. Нормально, что больше не будет его голоса, его слов.

А это на самом деле совсем, извините, ненормально. Надо перестать верить – и мы победим смерть.

Я с тяжелой головой ехал домой с поминок (страшное кафе, нелепые речи, всё, в общем, как положено) и старался не верить. Если бы получилось – я встретил бы дома отца, и мы вместе посмеялись бы над нелепостью происшедшего.

Но видимо, я верил слабо. То есть не верил. В общем, запутался.

Шура умер в разгар пандемии, его смерть стала строчкой в мессенджере, но тем сильнее было ощущение нереальности. Как так-то? Что значит – его больше не будет? В каком смысле? Как это его может не быть?

* * *

Он был по-настоящему, по-умному злоязычный, но не знаю – умел ли обижаться.

И, кажется, совсем не умел обижать. Но было такое – я сумел на него обидеться. Даже не по-юношески, а по-мальчишески – горячо, зло. Без серьезного повода, конечно, теперь смешно и вспоминать. Даже опубликовал какой-то оскорбительный и глупый (естественно) текст, где он упоминался.

Потом опомнился, переживал, не знал, как извиниться, думал искренне, что это непростительно. А он – не заметил. Просто протянул при встрече руку и продолжил разговор, который мы вели когда-то.

И я принял эту спокойную мудрость как дар, и старался потом научиться так же, но куда мне. Не знаю, умно ли мое злоязычие, а вот от настоящей злобы отвыкнуть не сумел.

* * *

Когда вышли подряд две книжки его – со статьями разных лет и заметками из Facebook, – я их, разумеется, прочел. И был слегка ошарашен. Нет, конечно, я читал и заметки в ФБ, и тексты в старом “Коммерсанте”. Но у книги своя сила. У бумаги своя тайна. Выстроившись в ряд, они заговорили по-новому, а главное – стало вдруг понятно, насколько он другой. Насколько он больше тех, кто теперь пишет. Как он умеет видеть, и как легко ему внутри культуры. Он дома там, где мы в гостях. Не уверен, что это понятная мысль. Но и ему я попытался эту мысль донести.

– Знаете, что я понял?

– ?

– Я понял, что вы зря прекратили писать. Я имею в виду – развернутые тексты, колонки хотя бы. Это просто безответственно, извините.

(Да, я именно так и сказал.)

– Что вы имеете в виду?

– Ну, вот нынешние, мы, так не умеем. И надо всё время показывать, что можно лучше. Можно точнее. Можно богаче.

– Думаете?

И улыбка эта. И морщинки вокруг глаз.

* * *

И опять – мы всё договаривались встретиться, но то одно мешало, то другое, а тут – хотя время позднее – весточка от него: “Приезжайте, когда захотите, поболтаем”. Я в ответ: “Можно бы сегодня, но ведь поздно уже”. “Пустяки”.

Я купил бутылку виски и поехал в гости. Зеленый стол под сенью громадного фикуса. Достал эту свою бутылку. Он улыбнулся, исчез в недрах квартиры, вернулся с бутылкой водки.

Так и просидели до утра, каждый перед своей бутылкой. Сидели, пока не добили. Сначала ни о чем, потом без перехода:

– А вот на знаменитый вопрос “Толстой или Достоевский?” вы как отвечаете?

– Лесков!

Я и правда так отвечаю.

И скитались, пьянея, по русской литературе, как по лесу. Такое это было счастье. Иногда останавливались, осознавая некоторую карикатурность ситуации: два нетрезвых начетчика спорят про книги под водку, анекдот. И снова в дебри.

Вышел. Утро. Солнце по глазам бритвой. В голове муть. Поехал сразу на работу, наслаждаясь послевкусием затянувшегося разговора.

Всё, больше не будет так. Бог есть память.

* * *

Смерть есть, но она неприемлема, с ней невозможно мириться. В его случае – совсем всё по-особенному.

Все, кто вспоминает, вспоминают то, о чем и я пытался в меру сил сказать. Укорененность в культуре. Культурность в высоком каком-то, необыденном смысле. Культура, заменяющая воздух.

У него были больные легкие, он тяжело дышал, и часто – я даже не знаю, хвастаюсь я или нет, – вспоминал строчки из моего короткого необязательного стихотворения: “А ты, любимый, пробуй тебя предавший воздух”.

И это всё – правда, но, если на этом сконцентрироваться, получается неправильный образ. Какой-то получается не от мира сего человек, курьезный чудак, каких много бродит по книгам. Пыль фолиантов, старинные эстампы, вот это вот всё.

А ведь он был как раз от мира сего. Во всём. Живой. И фолианты с эстампами жизни не мешали.

Это, кстати, редкость.

* * *

– Может быть, заедете на неделе?

– Не смогу, простите; может, в следующий вторник?

– А то на выходных, на дачу, на пару дней… Берите с собой, кого захотите. Поболтаем.

Так и не заехал. И не заеду.

Еду часто по Садовому мимо его дома, ищу глазами знакомый подъезд – и не умею верить, что зайти больше не получится.

Зовут – идите. Не бывает никакого “потом”.

Татьяна Савицкая

“Твой гений”, или “Ваш автор плохо держит в руках русский язык!”

Высокого юношу с буйной шевелюрой в середине семидесятых ко мне в редакцию привела Наталия Яковлевна Венжер, объяснив, что папа мальчика очень просит дать ему какой-то заработок.

Немудреный журнал для киномехаников “Новые фильмы”, который среди прочего издавало “Союзинформкино”, представлял собой сборник аннотаций ко всей выходящей на экран кинопродукции. Иногда эти аннотации были короткими, а иногда – развернутыми, скорее не аннотациями, а большим рассказом о картине, и тогда материал заказывали автору. Размер “аннотации” зависел от тиража фильма. Но еще и от внушенной нами, редакторами, начальству его значимости (особо мы усердствовали в отношении картин Висконти, Феллини, Фассбиндера и т. п.).

Надо сказать, что контора наша была удивительной по количеству интеллигентных и образованных людей, так что Шуру сразу оценили по достоинству, и он начал много писать – умно, прекрасно, глубоко, не помещаясь, конечно, в заданный формат “для киномехаников”. Редакторы кайфовали (даже несмотря на то, что новый автор всегда, всегда нарушал дедлайн), а вот идиот-директор (он у нас был феерический) на одном из текстов Шуры начертал мне: “Ваш автор плохо держит в руках русский язык!”.

…Мы подружились с полуслова, чуть не в день знакомства отправились в длинную прогулку по Москве и говорили взахлеб… Очень быстро стали закадычными подружками, перезванивались по несколько раз в день, обсуждали всё подряд – фильмы, книги, моду, еду, шубу Шуры с Тишинского рынка, наряд Николы из выкрашенного в терракотовый цвет солдатского исподнего, купленного в Военторге… Ну и, разумеется, обсуждали общих знакомых – посплетничать Шура умел и обожал! Но самым большим удовольствием было вместе посмотреть хороший фильм – и потом слушать Шурин разбор, его собственную концепцию увиденного. Иногда – пленительно завиральную, потому что он потрясающе придумывал за авторов такой глубокий замысел их творения, о котором, уверена, они и не подозревали.

Я понимала, что этот мальчик, которому не было и 20 лет, – явление. Незаурядный мыслитель и философ. Воспитанный бабушкой (мать умерла очень рано), окончивший вечернюю школу экстерном, не поступавший ни в какой вуз, подрабатывавший ответами на письма в “Пионере” и текстами для киномехаников у нас, он был неправдоподобно, не по-здешнему образован, умен и талантлив. Мировая культура давно стала для него обжитой и привычной средой.

Своим знакомым и друзьям я прожужжала про свое “открытие” все уши – и они, к тому моменту знавшие Шуру только по моим рассказам, иронично стали в разговорах со мной называть его “твой гений”. Признание того, что я права, было еще далеко впереди…

Мы жили на противоположных концах Москвы: он – в Текстильщиках (от метро еще на автобусе), я – недалеко от универмага “Москва”. Тем не менее, часто ездили друг к другу в гости. Разок даже выбрались в Питер, и Шура показал мне свой обожаемый город, включая, разумеется, “Сайгон”, Витебский вокзал и всё другое, полагавшееся в те времена в том кругу.

Когда я перебиралась на новую квартиру, Шура трогательно помогал мне. В том числе – замотал веревкой кухонные шкафчики прямо с посудой. Понятно, что в процессе переезда всё побилось, но ход был безупречно нестандартный.

А вскоре Шура познакомил меня с моим будущим мужем Сашей Городецким (“Танечка, это чистый Пьер Безухов!”) и в качестве свахи требовал себе шаль. Так что следующими 16-ю счастливыми годами я тоже обязана Шуре.

Потом мы вместе работали в “Столице”, потом надолго поссорились (из-за того же чертова дедлайна), потом формально помирились (Шура явился в редакцию с букетом и при всех повинился), но дальше каждый жил уже свою, отдельную жизнь, тем более, что и я, и он ушли из “Столицы” и больше не работали вместе.

С появлением фейсбука мы радостно нашлись, договорились повидаться. Но, по разу съездив друг к другу в гости, поняли, что эта страница перевернута – слишком многое по-разному сложилось в наших жизнях за те три десятилетия, когда мы не общались. Так что всё ограничилось редкими комментариями в постах друг друга и иногда – перепиской. В последний раз это было за день до его смерти: мы переписывались о кардиологах, о проблемах с сердцем. Шура уверял, что ничего срочного и серьезного. И в том числе написал: “Если сдаваться в больницу, то тогда к Свету в Градскую”. Это было в четверг. А в субботу под сообщением Татьяны Толстой о смерти Шуры доктор Свет написал: “Я же ему сказал – немедленно ко мне!”. Не успел…

Шурочка, дорогой, вы были невероятным везением моей жизни, изысканным украшением ее. Спасибо! Без вас непривычно, как-то пусто, и всё время глаза на мокром месте. Оказывается, даже почти не общаясь с вами, а просто зная, что это в любой момент возможно, жить было много лучше, чем сейчас – без вас.

Я очень надеюсь, что вам будет покойно и хорошо в Царстве Небесном, в которое вы верили. Прощайте…

Евгения Пищикова

Портал

Однажды мы с Шурой застряли в лифте. В тот же миг – нас было 4 человека, и никого нельзя было назвать худым – лифт превратился в теснейший, но элегантнейший салон. Сколько было произнесено искрометных mots, какие взрывы шампанского смеха оглашали окрестности, тряся лифт! Лифтеры вздрагивали, трудясь. Как всегда и бывает в жизни, мы усиленно приближали именно то, чего и боялись – тот момент, когда трос наконец не выдержит, и четыре толстяка (Олешу в лифте мы переписали) с посвистом рухнут вниз. В тот раз ничего не случилось – нас вытащили минут через 45.

Когда знаешь человека 25 лет, срифмовать можно всё. А где рифма, там и нежданный смысл. Я вспоминала этот лифт во время моей ночи любви в Риме. Ну, так я ее назвала. В Италию меня впервые вывез Шура, я тогда совсем не умела выбирать жилье, да и волшебных сервисов еще не было. Окно в моем номере выходило в шахту лифта, пристроенного к очень старому дому.

Лифт – старый, с дверью-решеткой, украшенной кованой листвой, – был устроен музыкально: механизм испускал длинный хриплый вопль, а потом разражался чередой самых причудливых звуков. К середине ночи они сложились для меня в некую гармонию.

Сначала хтонический вопль, потом вой зимней волчицы, потом рев недоенной коровы, потом рог Роланда и дальше, во время скрипучего подъема, как игрушечные церковные колокола, звенели разболтавшиеся завитки и прутья на кованых лифтовых дверях каждого этажа. Потом всё снова, вся история цивилизации: вопль бездны, вой, рев, рог, колокола. Ночь, конечно, была бессонной. Я вскакивала, ругалась, всплескивала руками, била в стенку, смотрела на сереющее рассветное небо над крышами. Пятнадцатый раз слушала лифтовую ораторию “Рождение культуры”.

Непонятно почему, но именно в эту бессонную злобную ночь я ощутила острое чувство счастья, и до сих пор вспоминаю ее как одну из лучших ночей в жизни, как ночь любви к миру – и любви к Шуре, в общем-то. Но в то свое первое время в Риме я вообще была счастлива. Этот город предназначен для счастья – если ты неофит.

* * *

Очевидно, воспоминания мои мешаются – однако есть у меня что-то вроде совокупного символического воспоминания, “первое посещение” дома Александра Александровича Тимофеевского. Дверь открывает Шура в хитоне – он иногда носил дома что-то вроде ионического хитона красно-кирпичного цвета. Никола, его спутник и друг, носил хитоны посветлее. К ноге Шуры подбегает Тит, любимый его пес, высокий, с огромной складчатой мордой, серо-коричневый с подпалинами, породы Мастино Неаполитано – древняя римская собака. За спиной – анфилада, как мне показалось, необъятная, хотя квартира, как потом выяснилось, не так и велика. И в заднем, далеком окне – огромный, непонятно откуда взявшийся золотой купол. Этот вид из окна, этот купол – который относил и к Флоренции, и к Стамбулу, – мне показался своего рода символом, порталом, который логично устроен в квартире Тимофеевского потому, что он и живет не совсем в Москве, а в собственном пространстве.

Символическое впечатление никогда не правдиво. Римский Тит, удивительная собака, сопливая и слюнявая до того, что из античной она многочисленными посетителями Шуриной квартиры была переведена в барочную, тоже стала своего рода двояким символом. Я, глядя на Тита, вспоминала роскошную Шимборскую в переводе Эппеля, ее стихотворение о сущности барокко: “…усатый Феб, который на вспотевшем коне въезжает в пышущий альков”. Тит был вот таким, пышущим животным – и в то же время Шура любил в нем солдатскую простоту. Тит не ложился изящно – он падал на пол, гремя костями, как подкошенный, и начинал храпеть во всю глотку. И каждый раз, когда Тит падал спать, Шура поощрительным благожелательным вниманием отмечал этот маленький символический акт.

Шура однажды меня научил тому, что главная символическая пара мира – солдат и мать. Воин и мадонна. Две главные жизненные роли, связанные с жертвенностью, – основа и вселенской жалостливости, и вселенской безжалостности.

Всё символ и всё рифма – вот что такое для меня Тимофеевский. Символ, рифма, масштаб.

Однажды, когда я шла к нему, я катала в голове афоризм, приписываемый мадам Рузвельт: “Великие умы обсуждают идеи. Средние умы обсуждают события. Мелкие умы обсуждают людей”, и думала о сомнительности этого изящно упакованного силлогизма – всё дело в том, что Тимофеевский постоянно обсуждал людей. Он, собственно, только людей видел и обсуждал. Из людей для него строились события, и именно люди отвечали за свои идеи. Его мир был максимально населен. Его историзм был всегда очеловечен. А у нас в Рязани есть грибы с глазами. Их едят, а они глядят. Вот что такое был историзм Шуры – он до конца смотрел в глаза людям, съедаемым или съеденным временем. И да, он масштабировал человека, событие или идею мгновенно – встраивал во время и располагал по местности и уместности. Можно ли назвать сплетником человека, который делает из сплетни эпос?..

* * *

Мне кажется, я могу уникально говорить о Шуре только с точки зрения “женского романа”. Он любил во мне народный гендер – за который я, разумеется, отвечать не могла.

Первый в моей жизни Рим был с Шурой. Я сидела на лавке возле Ватикана и вспоминала Сигрид Унсет. Нобелевская лауреатка, она описывает внутренний мир средневекового норвежского монаха, идущего в паломничество в Италию. “Он чувствовал себя ослабевшим от страстной тоски по тем временам – неужели ему никогда больше не обрести той свободной радости сердца, которая наполняла всё его существо в ту весну в Риме? Вместе со своими тремя собратьями он шел по зеленым, усеянным звездами цветов лугам под яркими лучами солнца. Он трепетал, глядя на то, как прекрасен мир… И знать, что всё это совсем ничто перед богатством мира иного! В ту весну он не ведал ни беспокойства, ни страха. Сердце пело в его груди. Он чувствовал, что душа его – как невеста в объятиях жениха”.

Я сидела на мраморной скамье и ждала Шуру – и сердце мое пело. Я понимала эту страстную тоску, это необыкновенное томление красоты. И думала о Тимофеевском – который перерабатывает красоту и томление во что? Учит своих конфидентов – чему? По большому счету, как теперь понятно, он учил смирению.

Шура был полон жизни и полон понимания жизни. Он понимал больше, чем многие. В этой книге, которую мы все пишем про Шуру, будут разные авторы, разные люди и персонажи. Про Шуру пишет и наша общая подруга – у нее в жизни есть своя важная история. Однажды она, переживающая тяжелый в жизни момент, спросила у авторитетного для себя человека: “Зачем жить, чем жить?”, – и тот ответил: “Чтобы больше понять”.

Шура знал, что такое – больше понять.

* * *

Есть такое понятие – “лицо старости”. Это когда человек к известному возрасту вырабатывает визуальный образ, как бы соответствующий совокупности его внутренней работы и духовной жизни. Есть дамы со злым лицом – что тут ни делай. Вот у меня – злое.

Для меня фотографии Шуры стали откровением. Композиция, свет, цвет всех фотографий Шуриной квартиры бесконечно отличаются от обычных блеклых фоток. Яркий ренессансный цвет, модерновая люстра, могучий фикус, изумрудный тон гостиной, откровенно сильная живопись на стенах… Никола Самонов – безусловный гений, сделавший из Шуриной квартиры бесконечно важную, особенную сцену.

А фотографии Шуры – что ж, он всегда усталый. Шурино “лицо старости” – благожелательное внимание. Любовная любознательность. Это лицо римского папы. Он глядит на всех нас, как на Тита. С любовью.

Полина Осетинская

“Шуре понравилось”

Сегодня с утра идет мрачный дождь. Страстной Вторник. Под Чеховом хоронят Шуру Тимофеевского.

Когда хоронили Моцарта, за гробом никто не шел, потому что была эпидемия холеры. Сейчас – коронавирус. Я не там. Но все эти дни я пытаюсь выхватывать из памяти кусочки, фрагменты нашего с ним общения. Где, в какой момент этот человек стал занимать место в моем сердце?

…Мы познакомились в мои четырнадцать, в компании блестящих красавиц и красавцев; стоит ли говорить, каким гадким утенком, каким отбросом общества и безнадежным парвеню я чувствовала себя среди них – свободных, легких, волшебно элегантных и словно сошедших с киноэкрана из феллиниевских фильмов, знаменитых (ну хорошо, тогда еще не всенародно) композиторов, искусствоведов, музыкантов, литераторов… Шура меня еще умудряется поддерживать комплиментами.

Общение наше началось примерно с этой репинской фотографии, на которой Шура стоит, гордо вытянув шею, а я – вжав ее в плечи. Мне пятнадцать, я вся состою из жировых клеток и комплексов, и их тем больше, что вокруг такие люди – Ахмадуллина, Десятников, Ипполитов, Гориболь, Мессерер, Напарин, Дуня Смирнова-Ипполитова…

На долгие, долгие годы несколько людей из этой компании станут мне практически семьей, камертоном, воспитателями, гувернерами – в высоком смысле этого слова. Так хотелось быть на них хоть немного похожей, тянуться до их уровня – образования, интеллекта, таланта, сарказма, точности и тонкости метафор, идеального чувства юмора. Если и есть школа жизни, то это была она.

Шура был вожаком этой стаи – все с придыханием шептали: “Шура одобрил”, “Шура уже видел”, “Шуре понравилось”, “мы с Шурой были…”.

Когда из автора и организатора публичного процесса Шура ушел в теневое литературное подполье (будучи всегда востребованным), наше общение не всегда было личным – возникали опосредованные тайные связи, внутри которых гордиться знакомством с Шурой стало синонимом качественного человеческого общения.

* * *

Одним из самых важных переживаний в моей читательской жизни стали диалоги Шуры с Григорием Дашевским о нескольких картинах Возрождения. Почитав их, можно было немало – и резонно – усомниться во всеобщей энтропии человечества.

В последние годы, благодаря настойчивости Любови Аркус, были изданы две книги Шуры, “ума холодных наблюдений и сердца горестных замет”, сложенные из его фесйбучных восклицаний и постов.

Но столько же, а ведь и много больше, могло бы быть сложено из его личной переписки со множеством людей. По крайней мере, натыкаясь порой на его комментарии, или заходя в нашу переписку, я понимаю, что мало кто с таким человеколюбием, терпением и симпатией относился к людям в наш политкорректный и рукопожатный век, когда кажется, что еще одно слово – и переходим на ножи, как в Средневековье.

Однажды Шура пришел на мой концерт – а я тогда ждала другого человека, но тот не пришел. От обиды и боли я даже не могла дышать, а Шура взял меня за руку и сказал: ну подумаешь, не пришел, сколько их еще не придет, милая, разве всех будем считать? Я ответила, что раз так, то прошу официально считать, что с этого момента я официально влюбляюсь в Шуру; он смеялся и красиво фланировал в своем черном пиджаке мимо пришедшего лишь к окончанию концерта того человека.

* * *

Мы разделяли несколько совместных страстей, но самой главной была наша общая любовь к фигурному катанию. Не было ничего интереснее, чем смотреть его с Шурой. Какие бездны смыслов, какие оценки, какие пласты мироздания он вскрывал, всего-навсего комментируя очередную произвольную Татьяны Навки или Тессы и Скотта! Если мы не могли смотреть соревнования вместе, то переписывались, ругаясь на выбор музыки, костюмы или судейство…

Всегда онлайн, всегда в прямой трансляции (даже в пять утра!), а не в записи – запись уже было не то… Однажды мы с Игорем бросили нашу шестимесячную дочь в загородном доме, в котором вырубилось отопление и свет, на няню, которая беспрерывно топила камин, – и поехали ночью в Москву к Шуре смотреть произвольную чемпионата мира, на котором решались важные для нас троих судьбы. Никогда эту ночь не забуду. В перерывах под заливку льда я сцеживалась, а Игорь с Шурой курили, и все трое орали в ажитации, и дым плавал по комнате, и под его толстым слоем становился невидимым зеленый фикус лирата, обнимавший углы в Шурином салоне.

* * *

Когда Шура затеял уже вторую версию РЖ, он написал мне одной из первых – и попросил писать колонку про жизнь и музыку: “Дорогая Полина, мы с сентября снова начинаем выпускать «Русскую жизнь». Выходить будет только в сети, зато обновляться планируем больше десяти раз в день текстами разных форматов. Один из них – колонка с описанием различных житейских обстоятельств. Там будет много масок, но одна из них – молодая интеллигентная мать, хорошо пишущая по-русски, ее быт, ее проблемы, ее отношения с домашними, ее столкновения с внешним миром, смешные и драматические. Пишется всё от «я», от Полины Осетинской. Такие зарисовки, скажем, раз в неделю или раз в две недели, как получится. Не согласитесь ли Вы такой пишущей матерью поработать? Платим мы хорошо, а компания будет лучшая в России”.

Oh yes, это безусловно была лучшая писательская компания России на тот момент. Я сначала думала, что это шутка, – но он настоял, заставил, дал мне в помощь прекраснейшего редактора Ольгу Федянину, и я потихоньку начала писать, хотя очень сомневалась в целесообразности этого.

Шура сразу хвалил (“Гениально, Полина! Совершенно прекрасный текст. И ровно то, что надо. Вы с первого раза угадали абсолютно всё. Править там почти нечего, Ольга – очень умный, а, значит, деликатный редактор”), и всегда умел поддержать, и внушить уверенность, что именно тебе, никому другому, он бы это доверить не смог.

* * *

Как он любил, знал и говорил об искусстве – будь то итальянское Возрождение, кино или архитектура, – об этом еще напишут тома все те, которым посчастливилось путешествовать с Шурой.

Но для меня его главным качеством, особенно заметным в последние годы в виртуальном пространстве, была та милость, которую он к падшим призывал. В то время, как в остальных котлах варилось адское варево, проклинали, сушили кости, втыкали колья, – Шура был над, вне, выше всего. Он находил точные и ласковые слова, которые сразу расставляли по местам вечное и временное, истинное и наносное, иными словами – учил отличать зёрна от плевел. И этого, в сочетании с невероятным русским языком и добрым сердцем, – будет не просто не хватать. На этом месте теперь навсегда отныне будет зияющая дыра. Шура ведь был по-своему Моцартом.

Царствие Небесное. Вечная память. Благодарность. И до Встречи, в которую мы оба верим.

Петр Поспелов

Защитник пафоса

Мы с Шурой были знакомы тридцать лет, но иногда не виделись годами.

“Петенька, давайте видеться – жизнь ведь пройдет!” – писал мне Шура.

Вот она и прошла; но кто мог подумать, что это случится так рано (всего-то в 61 год!).

Он не дожил до старости, а она была бы Шуре очень к лицу. С каждым годом в нем становилось всё меньше обаятельного цинизма, который ему тоже очень шел, и всё больше простоты, человечности и тепла.

Познакомились мы еще за несколько лет до “Коммерсанта”, в эпоху параллельного кино и пустых полок в продуктовых магазинах: в 1990 году он преподнес мне подарок мечты – поездку в США на Мичиганский кинофестиваль. В городе Анн-Арбор я честно смотрел все фильмы независимых американских фильммейкеров, главным образом в силу технического интереса – как сделаны склейки, как наложен звук… А Шура, глядя на меня, вздыхал и пытался увести из зала:

– Неужели вам это нравится? А, понимаю… лишь бы мелькало.

Сам Шура проводил вечера в Анн-Арборе в доме эксцентричной американки, попутно уча английский язык. Мы с Игорем Алейниковым были вечером в гостиничном номере, когда из Калифорнии позвонил Алексей Парщиков и не застал Шуру. Я записал номер Парщикова и уточнил, до какого времени ему можно звонить. “До часу”, – ответил Парщиков. Я оставил Шуре записку, но не успел заснуть, как он пришел. Шура, весь вечер говоривший по-английски, уставился в записку с недоумением:

– Петенька, а что такое “гоу рэйси”? – растерянно спросил он.

Благодаря Парщикову Шура задержался в Америке, где зарабатывал лекциями и повидал многих русских эмигрантов, считавших себя свободными людьми. Между тем не каждый из них в эмиграции работал по профессии – а Шура именно в этом свободу и находил. Сам он зарабатывал на жизнь самостоятельно с 16 лет – и критическими статьями, и какими-то политтехнологиями…

Но для нашего поколения он стал прежде всего основателем современной культурной журналистики. Именно ему принадлежала концепция, что деловое буржуазное издание должно иметь высоколобый отдел культуры. И такой отдел во главе с Алексеем Тархановым был создан в “Коммерсанте” в 1993 году. Кто-то точно заметил, что Шура придумал тогда не только отдел, но и читателя: бизнесмен, всерьез интересовавшийся искусством, был на тот момент скорее фантомом, чем реальностью. Шура был стратегом отдела, но не автором: сам писать по правилам газеты он не мог, хотя каждое утро сочинял для основателя ИД “Коммерсантъ” Владимира Яковлева внутренние рецензии, стараясь делать это так же красиво, как если бы он писал для публики.

В 1996 году “Коммерсантъ” не выдержал чистоту стиля: в частности, от нас стали требовать более грубых и “рыночных” заголовков. Тогда Шура и Леонид Злотин увели часть редакции в газету “Русский телеграф”. Там я стал с его подачи редактором отдела культуры. Формально Шура не был моим начальником. Но если я отказывал автору, тот бежал искать на меня управу к Шуре. Шура предпринимал виртуозные ходы, чтобы меня не обидеть, – например, создал целую полосу для авторов, склонных к ироническому постмодернизму, за содержание которой я не нес ответственности.

Сам он между тем держался иных творческих принципов. Он считал, что передовица в буржуазной газете должна быть скучной. Он скромно гордился своим техническим умением связать всё со всем. В “Русском телеграфе” он, в отличие от “Коммерсанта”, мог писать авторские колонки. В одной из них Шура рассуждал на тему, что такое авторское кино – “дуновение вдохновения” или “вдохновение дуновения”. А в 1997 году принес в редакцию статью-манифест под названием “Конец иронии”, где, в числе прочего, писал:

Трагедия значимее комедии, не говоря уж о фарсе. Утверждение ценнее отрицания потому, что содержательнее. Чувствительность лучше бесчувствия потому, что уязвимее. Пафос выше иронии потому, что содержателен и уязвим сразу. Не нужно бояться быть смешным и писать ретроградные, реакционные сочинения.

Я поверил Тимофеевскому безоговорочно и считаю статью “Конец иронии” одним из важнейших текстов, которые я когда-либо прочел. С того дня, когда она была опубликована – 29 декабря 1997 года, – я перестал стесняться пафоса. К сожалению, эту статью до сих пор не оценили. Это вполне естественно: каждое новое поколение должно пройти через авангард, иронию и отрицание.

Газету “Ведомости” Шура поначалу называл “бензиновой”. Но вскоре и в “Ведомостях” образовался отдел культуры, который возглавила Лариса Юсипова – критик и редактор, вышедший всё из того же Шуриного коммерсантовского гнезда. Позже ее должность перешла мне. Я слал Тимофеевскому призывы писать в “Ведомости” – карт-бланш, пишите любое! Например, охотно опубликуем статью “Возврат иронии”.

Все его ответы хранятся в моем компьютере, теперь это мои реликвии. “Петя, дорогой, проект прекрасен, но я сейчас заканчиваю книгу, у меня недописаны два материала, а Люба Аркус уже проводит подписку. Словом, до конца июня я совсем-совсем занят. Но ведь возврат иронии, если он в самом деле произойдет, должен набраться терпения, не правда ли?”

С его стороны следовали приглашения писать в “Русскую жизнь”: “Дорогой Петя! А не хотите попробовать написать нам День? Были бы счастливы. Платим 15 000 чистыми”. День – это семь подряд коротких эссе по 2000 знаков. Он умел напрячь сотрудника.

В другой раз меня потянуло на лирику. Получил ответ: “Ой, дорогой Петя, я очень рад за вас. Влюбленность – лучшее, что в этой жизни случается. Завидую”.

Однажды я брал у него интервью на телекамеру – о композиторе Бенджамине Бриттене, которого исполняли Алексей Гориболь и его партнеры. Тут уже цитирую по памяти: “В музыке Бриттена всё воспринимается умом, и в это же время – сердцем”.

Добавлю, что для этого надо самому иметь глубокий ум и большое сердце. У Шуры они были.

Евгения Долгинова

Потому что Лев

Не то чтобы он стеснялся, а просто: не пускал в подробности. Он осиротел в три года и лет до 13 жил у родителей мамы. “А кто они были?” – С нежностью: “Знаете, очень хорошие люди. Да, образованные. Любили меня очень, и я их любил”.

При этом про отцовскую линию рассказывал охотно, радостно: священники, врачи, актрисы… русско-японская, Первая мировая, теософия, ссылка, стихи, музыкальный театр… с гордостью показывал книги с ятями, подарил книгу (сам издал) стихов Екатерины Павловны Тимофеевской.

Но в первую же ночь после его смерти как-то вдруг зашумели в сетях, что мама-то Шурина, ах! – из знаменитой диссидентской фамилии – “неужели? те самые”? Я и прежде читала книгу мемуаров его, как оказалось, бабушки, но совершенно не соотносила, хотя фамилию он не скрывал, с гордостью публиковал мамино фото (утонченная красавица, изысканнейшая) в фейсбуке. Но не соотносилось: где имение, а где наводнение. А вот оно – дышало и пело.

И тогда, 11 апреля, по-детски размазывая слёзы кулаком, я бессмысленно спрашивала у кого-то, что́ это было, почему он ни разу за тринадцать лет нашей дружбы, ни разу не сказал, – хотя всё это уже не имело решительно никакого значения, но надо было о чем-то спрашивать, совершать какое-то делание, какие-то вопросы…

Но ведь и правда: куда как эффектно по постсоветским модам, можно сказать – престижно: шпионы и диссиденты, резидентура-ГУЛАГ-диссидентский салон-высадка в Израиле, – такая концентрация XX века в самых его броских и общественно одобряемых сюжетах. Но он не хотел этому – одобряемому – мифу принадлежать. Вернее, так: он не мог принадлежать мифу “Московской саги”, аксеновщине этой, но хотел быть причастным миру “Чистого понедельника” и “Анны Карениной”, и усадьбы, и деревни, и на холме средь желтой нивы, – а еще: ночной, ветреной, инфернальной Вене (где с равно веселой кротостью, только ему свойственной, снимал то большую модерновую квартиру, то чуть ли не студенческий чердак), и “всечеловеческим, яснеющим в Тоскане”. Это был выбор не прошлого, но настоящего. Не вкуса, но образа существования. Он не мог принадлежать востребованному. Он не мог любить модное. Он был Шура Тимофеевский, только и всего.

Шурина дружба, приязнь и забота были какой-то неслыханной удачей – вдруг, с неба упало, за что мне? – еще бо́льшим счастьем были путешествия: впервые увидеть Флоренцию и Рим в обществе Шуры – чем заслужила? Да, довольно быстро обнаруживалось, что ты в этом качестве не уникален, что и дружбой, и счастьем пространного разговора под черный, почти чифирный чай в стеклянных кружках одарены довольно многие, в том числе и те, от кого хотелось отвернуться в лифте, – но и черт с ними. Нет собственности – нет ревности, а Шура веет где хочет. Главное вопрошание о контингенте звучало незамысловато: что он ищет в людях? – Ответ: в людях он ищет людей. Не идеи (хотя идеи – любил, но все они были для него короткой радостью, он их как-то очень быстро проживал, – у него был невероятный талант стремительно извлекать суть из любого умопостроения – косноязычно-туманного или наукообразного, и блестяще, часто афористично резюмировать – и как будто терять интерес). Не уровень знаний – эрудиция его была блистательна, ему как будто хватало, но тонкое, неординарное житейское суждение могло привести в восторг. Но все-таки – человек, все-таки – личность.

Однажды на работе обсуждали двух заметных публицистических дам, Белоснежку, скажем так, и Краснозорьку, и кто-то бросил небрежно “обе хуже”, – я помню Шурин изумленный разворот: позвольте! Как можно, возмутился, нет, прямо-таки вознегодовал он, сравнивать эту мелкую себе на уме крысу с нелепой, страстной, полной жизни Краснозорькой? Страстное, нелепое, полное жизни – вот идеал! И конечно: этическое было важным. Про Белоснежку он сказал с отвращением: я слышал, как она говорила со своей помощницей, и мне захотелось ее убить на месте. Слабость, заблуждение, даже откровенная глупость вызывали сочувствие, низость – не принималась. У Шуры внутри был жесткий этический каркас, и я видела, как об него царапались нарушители дистанции.

Шура – свет, добро, любовь, нежность и милосердие – был сильным и мощным человеком, – вовсе не облаком в штанах, как его пытаются иногда изобразить. Сила его держалась на защищенности и верном понимании себя в мире. Он много лет выстраивал свою защиту – достаток, отношения, возможность хорошо зарабатывать, не отдавая себя службе, – и выстраивал умом, трудом и талантом (для многих становилось открытием, что бывает так, без привходящих). И доброта его легендарная тоже была добротой силы, и великодушие было великодушием человека, которому природа и культура дали так много, так щедро.

Поэтому после его смерти – и похоронить еще не успели – распахнулись самые смрадные глотки. Освободительная свиноматка из Праги завизжала, что он был за гранью добра и зла, потому что не с теми дружил и не тех продвигал. Идиотический патриот решил назначить его ответственным за то, что сам он, патриот, не усмотрел за дочкой, получившей травму, потому что Шура (за сколько-то лет до зачатия этой дочки) перестал с ним сотрудничать и, соответственно, не обеспечил ему достаток для няни. Была еще какая-то выморочная вонь. Прежде они, конечно, не посмели бы рта раскрыть, – но великая сила: ума, духа, души, красоты, культуры, – эта великая сила ушла, поэтому над телом, как говорится, мертвого льва… Но это история не о скотстве, а о том, что Шура был лев.

Шура был лев и Лев. Четырнадцатое августа, очень солнечно, мы вчетвером сидим в Александрове, где есть прекраснейший кремль, но нет (сейчас не знаю, а тогда не было) ни одной не отвратительной харчевни, и смеемся, что вот такой день рождения, “Цезарь” с пожилыми капустными листьями и сухариками из пакета, ну и черт с ним, зато водка ничего, а потом в Юрьеве – еще хуже, там пожрать – экстрим, и это еще смешнее, ну и пох, еще двести. Он рассказывает что-то про палладианство, про восхитительного мерзавца Икс и про святую Игрек, и вдруг – про случившееся с ним чувство абсолютного, решительного счастья, охватившее его однажды на дороге из Старого Крыма, двенадцать километров через поле, головокружительные, настоявшиеся под солнцем горячие травы, – никогда ничего прекраснее, понимаете? Никогда.

А потом мой день рождения, у нас рядом, и мы в Ростове Великом, Борисоглебе, а потом в Угличе, Андрей режет сервелат на капоте, и я смотрю на Шуру исподтишка и думаю, как ему – московскому барину где-то начала 1910-х, человеку русского модерна – необыкновенно к лицу белокаменная разруха Золотого Кольца, как он сияет и дышит, как он соприроден этому миру, как всё удивительно и радостно сошлось: небо, дорога, солнце, ветер, скорость, белое с золотым – и долгая счастливая жизнь впереди. Вечная, вечная жизнь.

Александр Баунов

Внутренний критик

Сначала связь с Шурой держится через общих друзей. Пойдем к Шуре, поедем к Шуре, пошли с Шурой в кино. Тебя представляют, приводят, показывают. Сперва не очень понимаешь – в качестве кого, потом проясняется: в качестве того, кто умеет, вернее, начинает уметь, подает надежды, что сможет хорошо писать по-русски. На худой конец – думать и говорить, но лучше писать, конечно. Шура бесконечно выше ценит текст – неважно, короткий или длинный, консервативный или либеральный, – чем всякие там эфиры. Поэтому и с ним самим этих эфиров, записей видео или хотя бы голоса так мало, почти не найти.

Удивительно долго ищу и всё время проскакиваю нужный дом и подъезд со львами. Самое начало нового века. Новоявленный средний класс вообще тогда первым делом пересаживается на машину, смартфонов и навигаторов еще нет, различить номер дома на Садовом кольце на ходу непросто, опаздываю. “Я представил тебя как умного человека, а ты полчаса не можешь найти адрес”, – пеняет Игорь Порошин. Шура не сердится. Трудно вспомнить сердитого Шуру. На самом деле сердиться он умеет, даже гневаться, но это очень отличная от привычного гнева тональность. Она больше похоже на досаду от того, что обещанная выставка оказалась не так хороша, запороли материал. А недовольства от того, что статусного интеллектуала заставили ждать, – такой ерунды невозможно себе вообразить.

Кажется, его дом всегда открыт – городской и позже загородный: “Шура, а давайте я заеду?”, “можно я зайду?”. На самом деле не всегда. Иногда можно прямо сейчас, а иногда: “Давайте в среду или на следующей неделе”. Это не демонстрация занятости. Шура много работает, но совсем не напоказ; когда он просит зайти не сегодня – ощущение, что ему просто захотелось полежать на диване. Иногда, впрочем, так и есть.

Потом ты уже сам приводишь в подъезд со львами других людей, потому что прошло семь, десять, пятнадцать лет. Шура выстраивает отношения надолго. Новых знакомых тоже сперва забавляет, даже если они об этом знают заранее, что к крупному, взрослому, очевидно состоятельному мужчине надо сразу обращаться “Шура”. Впрочем, на “вы” – надолго, а то и навсегда. Хотя это не холодное, отстраняющее “вы”. Скорее балансирующее, восстанавливающее равновесие к этому сразу свойскому “Шура”.

Ты замечаешь, как тщательно отбираешь людей, которых хочешь ему показать. Шура ведь и есть, рассуждая очень неподходящим для него языком, статусный интеллектуал. К нему приводишь лучших, кем сам хотел бы гордиться, или самых близких. Не всегда сходу получается объяснить им, кто он. Чего-то редактор, кого-то консультант, где-то пишет, раньше больше, теперь меньше, на твоих глазах переходит в фейсбук и всё больше остается там. Но в нем есть это свойство и умение коллекционера и знатока старинных монет, куратора музейных отделов или галерей: он знает материал, в нашем случае человеческий, видит ценность и умеет отличать подлинники от подделок.

Он так любит живопись, особенно Италии, особенно Возрождения, что кажется искусствоведом, хотя знаешь от всех (и сам можешь вспомнить), что недавно он много и влиятельно писал про кино. А вот уже и не недавно. Лет-то прошло десять, даже пятнадцать, но иногда он еще пишет по редким случаям. К тому, что он делает сейчас, больше подходит название другого его занятия из девяностых: он был внутренним критиком “Коммерсанта”. Он и есть такой внутренний критик в мире высказывания на русском.

Шура не перегружает собеседника информацией о себе, поэтому, если не испытывать потребности резко и глубоко погружаться в чужую жизнь, его образ складывается постепенно, иногда на протяжении нескольких лет. Он сам откровенно и очень просто рассказывает про свою частную жизнь, без кокетства и умолчаний, но и без вызова и борьбы, полюбившихся в наше время.

Из того, что узнаёшь о нем и его ближнем круге, встает какой-то новый Серебряный век, единственным пропуском в который служат способности владеть русским словом.

С годами начинаешь считать себя частью одной с ним компании – и вдруг на более многолюдном, чем обычно, домашнем собрании понимаешь, что таких компаний, человеческих нитей – несколько, много: позднесоветский интеллигентский Петербург, мир прессы девяностых, недолгой “Русской жизни”, бумажной и сетевой, мир кино, мир литературы, церкви, системных и бессистемных либералов и тут же почвенников, любителей живописи и любителей Италии. Несколько кругов пересекались, несколько человеческих нитей тянулись к нему с разных сторон. Шура плел сеть и сидел в центре, как добродушный паук, который не поедает, а раздает. Впрочем, еда в доме была всегда только самая простая, какая попалась под руку, что-то заказное или какой озаботился кто-нибудь из гостей.

Он удивительно трезво относится к роли делателя королей, вернее, отборщика журналистских принцев, и если, как часто это бывает, угадывает верно, то не рвется записывать это себе в заслугу: “Это вы сами, только сами, по-другому не бывает”.

Встречаются опытные редакторы, которые втягивают в профессию через отрицание: всё у начинающего не то, не так, не о том. Хочется уйти. Шура вводил людей в общественно-политическую словесность через поддержку и вовлечение: вот здесь удачно, вот это вы интересно сказали, не хотите ли об этом? Это ровно тот редкий случай, когда красавица радуется чужой красоте, не конкурирует с ней даже подсознательно, а поэт и правда хочет видеть больше разных хороших поэтов.

Поэтому и отношения Запада и России, народа и интеллигенции для Шуры должны строиться на вовлечении и принятии, а не на отталкивании и поучении. Европа – естественное отечество образованного русского, спор между Европой и Россией – внутреннее дело одной культуры. Конечно, православные праздники можно иллюстрировать картинами итальянских художников, они друг другу подходят как нельзя лучше. Конечно, христианская вера и личная свобода совместимы, потому что одно есть следствие другого.

Его “за” и “против” могут располагаться для внешнего взгляда причудливо, и никогда не следуют партийным границам и директивам. Они всегда – личный вывод и выбор. Его интеллектуальная идентичность вообще не строится на отрицании. Отрицание ведь самый легкий путь – простейший способ ухода от ответственности за мир. Проклятья, возгласы “доколе!” и “позор!” – в сущности, самый простой способ отмазаться, сообщить миру: “я тут ни при чем”, иногда заранее, на всякий случай, иногда постфактум. Его либерализм состоял не в присоединении к группам с соответствующими этикетками, а в утверждении того, что частный человек ценнее не только государства, но и любого коллектива, а частный опыт бесконечно разнообразен и не сводим к типическим реакциям в типических обстоятельствах. Поэтому что немцу хорошо, то испанцу смерть, и даже не всякий, кто становится объектом эроса ближнего своего, в любом случае обязан считать себя жертвой. Имеет полное право, но не обязан. Свобода больше, чем противопоставление правильного мнения господствующему неправильному; она не другое мнение, а еще одно.

Всё это не от равнодушия или косности мысли – мол, “напридумали нового”, – а от полностью принимаемой чувством и сознанием сложности мира, установленной на собственном и чужом опыте. Не от невнимания к ближнему, а от повышенного к нему внимания, которое всегда дает одну и ту же картину: несовместимое в теории является единственно существующим в реальности, где смешаны религиозное и профанное, прогрессивное и консервативное, аполлонийское и дионисийское, эллинское и варварское, православное и католическое, языческое и библейское, западное и восточное, мужское и женское. Единственный прибор, который может оценить эту смесь, – другой человек, который сам представляет собой такое же уникальное смешение, с его неизбежной погрешностью в оценке.

От внимания к ближнему Шура любил разговоры не только об искусстве, политике, кино, других странах, но и о людях. С ним можно было обсуждать знакомых, зная, что не окажешься в неудобном положении соучастника злословия. Хотя бы потому, что о себе Шура умел сплетничать откровеннее, чем о других. Осуждение в исполнении Шуры часто принимало форму печали, сочувствия. Не деланного, которое является одной из форм заявить собственное превосходство, а настоящего: “Талантливый, умный человек, как мы с вами его знаем, ужас написал в фейсбуке: как будто два разных человека”. Но настоящий для Шуры, конечно, первый – талантливый и умный. А “ужас в фейсбуке” – просто одно из проявлений сложности. Человек не может быть неправильным, неправильным может быть его высказывание, тогда и получается запоротая выставка.

Самые сложные мысли Шура выражает обычными словами, избегая философских и культурологических жаргонов; при этом сразу становится ясно, что говоришь с человеком выдающегося кругозора и интеллекта. Признанию сложности мира соответствует почти детская простота привычек и привязанностей – от любимых мест и людей до маршрутов перемещения по миру, заведений и блюд в них. В любимой стране Шура довольно быстро определялся с любимым местом, в нем – с любимыми заведениями, а в них – с блюдами, и оставался верен сделанному выбору, так что в другие еще надо было его заманить. В последней своей поездке в тайском Хуахине он и вовсе почти каждый день, по разу, а то и по два ел один и тот же том-ям: “Make it very spicy like for the Thai people”, – разыгрывал он с официантами и поварами одну и ту же сценку озорного, но милосердного разрушения стереотипов, ко всеобщему удовольствию.

Этим он, собственно, и занимался в пространстве русской культуры – так просто и обыденно, что уже сейчас, на Страстной и Светлой седмице, не хватает его адресованных всем поздравлений с православными праздниками при помощи итальянских картин и русских слов, напоминающих о том, что христианство – религия личной свободы, а она – непременное условие коллективного спасения.

Анна Балала

Золотое сечение

Есть люди будущего, живущие в реальности, которая для остальных случится лет через десять. Они знают, что́ будет популярно завтра, что́ будут завтра носить, чьи акции взметнутся вверх, а кто наоборот – с треском провалится. Им завидуешь, но они немного раздражают.

Есть люди настоящего, которые точно знают, что́ происходит здесь и сейчас. Они очень практичны, всегда трезвы и объективны, очень надежны. Им доверяешь, но они немного раздражают.

А есть люди прошлого, для которых настоящее – как будто с чужого плеча: тут жмет, тут болтается, и фасон не сидит, и цвет не идет. Но зато они как потайная дверца в то, что уже случилось, но что мы недопоняли, чему не научились, что упустили, и вот теперь есть уникальный шанс познать, понять, не упустить в прожитом важное, попытаться прожить его снова и чему-то научиться. Им завидуешь, им доверяешь, их обожаешь.

Шура был не просто человеком прошлого – Шура был человеком эпохи Возрождения, и его, кажется, обожали все. Невозможно было сопротивляться ни этому обаянию, ни этому уму, ни этой уникальной способности уводить за собой собеседника в интересное. А интересовало его, как и положено ренессансному человеку, буквально всё: и политика, и живопись, и литература, и балет, и архитектура, и кино, и спорт, и даже мода, и просто жизнь. В разговоре с ним не было места “низкому” жанру – даже светские сплетни о самых бессмысленных персонажах обретали смысл и античный размах. А в беседах с ним о политике не зазорно было бы поучаствовать и Аристотелю с Макиавелли.

Он умел задавать вопросы. Себе самому и собеседникам. И умел выслушивать ответы на них. На его вопросы всегда было интересно отвечать. И полезно: отвечая на его вроде бы простой, но на самом деле искусно сформулированный вопрос, ты вдруг находил точную формулировку для каких-то недодуманных тобой вещей.

Это не был банальный навык интервьюера или фальшь светской вежливости – это была настоящая заинтересованность в конкретном человеке и в людях вообще, что большая редкость и ценность в нашу эпоху тотальной мизантропии. И этот искренний интерес к людям тебя мгновенно подкупал – хотелось разговаривать с Шурой бесконечно и обо всём на свете.

Говорить, говорить часами, перескакивая с одной темы на другую, уходить в дебри философствования, внезапно переключаться на веселые сплетни, возвращаться снова к серьезным рассуждениям – и вдруг обнаружить, что отвечаешь на какой-то свой мегаважный вопрос, который раньше было не по силам тебе разрешить.

Он умел видеть главное, умел находить смыслы во всём. Умел понять, что́ хотел сказать автор, умел додумать мысль, которая самому автору не всегда давалась. В его интерпретации даже самая простая авторская идея начинала казаться сложной и глубокой. “А если вы в конце замените это на вот это, будет лучше”, “а если автор в конце развернется на 180 градусов и плюнет себе в рожу, будет лучше”, “а если вы закончите этот текст на абзац раньше, будет лучше” – авторы, что посообразительнее, заменяли, разворачивались, заканчивали на абзац раньше, и действительно становилось лучше. Тоньше, глубже, умнее. И никогда не проще.

Даже следуя его совету не усложнять до ассоциаций второго ряда, получалось не проще, а именно лучше – срабатывала магия золотого сечения. Шура был мастер находить божественную пропорцию всюду – хоть в текстах, хоть в картинах, в чем угодно, – объект был неважен, важен был метод, и он всегда срабатывал.

Срабатывал этот метод и в отношении людей. Людей и их проектов, людей и их отношений – он умел находить всё ту же гармонию даже в работе, причем и в работе чужой, понимал и чувствовал, где человек на своем месте, пусть это место ему самому могло быть и неинтересно: “этот проект вам совсем-совсем не подходит, вы оттуда сбежите через пару месяцев”, “напрасно NN в это ввязался, его там сожрут, он себя растеряет”, “это очень подходящая вам история, вам нужно этим заниматься”, – и всё сбывалось: сбегали, сжирали, счастливо укоренялись. И приходили потом за утешением или разделить радость, и никогда не слышали в ответ “я же говорил!”.

Он обладал поразительным чутьем на таланты, умел увидеть чужой дар, не всегда очевидный окружающим, включая зачастую и самого обладателя этого дара. Умел чужой дар вырастить, выпестовать, раскрыть. И при этом обладал уникальным свойством не кичиться ни своими собственными талантами, ни результатами своих действий – “меня тут нет, это всё ваше, это вы сами” – и это было неправдой, потому что, конечно, он вкладывался в других, учил, вдохновлял, направлял, задавал правильный вектор чужому движению, и никогда не стяжал себе славу, хотя бесспорно всячески ее заслуживал. Славу вдохновителя, учителя и даже утешителя.

К нему приходили плакаться и жаловаться, а уходили успокоенными. Приходили не как к конфиденту, не исповедоваться – Шура любил хорошую сплетню и был мастером искрометных бонмо, так что наивно было думать, что ты со своей историей не станешь героем очередного светского анекдота, – но именно это и давало успокоение: он умел одной меткой фразой сбить твою оптику так, что ситуация из драматичной и катастрофичной становилась смешной и легкой, и, посмеявшись над собой и своими бедами, легко было эти беды пережить и пойти дальше.

Но не стоит думать, что шли к нему только за целительным юмором – шли и за помощью, и за поддержкой. И он помогал. Всегда. И советом, и деньгами, и протекцией – размах его щедрости поражал. И ею пользовались, иногда совсем уж беззастенчиво и нагло, не находя никакого отпора – Шура не умел противостоять ни чужой наглости, ни чужой жадности, даже здоровой дозы склочности в его характере не было совсем. Ведь склочность, даже когда она необходима для выживания, некрасива, – а Шура любил красоту. Жил ею, подпитывался ею, стремился себя ею окружить. Понимал ее, видел ее проявления в самых неочевидных и неожиданных местах, бесконечно ее ценил. Как настоящий ренессансный человек, ставил ее в центр мироздания.

Но самое главное – он красоту именно любил. Любить некрасивое, неидеальное, ущербное легко – ты к этому неидеальному снисходишь, и это снисхождение тебя же и возвышает: ты проявляешь великодушие и толерантность, и тут же манифестируешь свою инаковость и эксцентричность, – стрижешь социальные купоны. А красивое, идеальное, гармоничное подчеркивает твою собственную ущербность, твою безысходную неидеальность, твою дисгармоничность.

Шура же не боялся любить нечто, что было больше его самого, значительнее; имел смелость честно сопоставлять масштаб свой с безусловным гением, рождающим идеальную красоту. И вот его-то такая любовь к прекрасному и идеальному не умаляла, а возвышала. И заражала окружающих верой в великую гармонию, в идеальность божественного замысла. С ним не страшно было поддаться обаянию идеального, не страшно было показаться окружающим банальным в этой своей любви – ты чувствовал поддержку, чувствовал, что тылы прикрыты примером шуриной свободы суждений, и мог стоять за свою любовь и веру в красоту до последнего.

Шура давал ощущение незыблемости представлений о красоте – к чёрту моду, к чёрту коллективную марью алексевну – когда есть вечный идеал и немеркнущая красота, уже совсем неважно, что́ там сейчас носят, а что́ списали в so last season, что́ развесят по стенам модных галерей, а что сошлют в запасники, каким фильмам раздадут премии, а какие исключат из проката; главное – это то, что отзывается в тебе, от чего бегут мурашки, из-за чего плачешь или теряешь дар речи от восторга и вчера, и сегодня. Шура умел испытывать этот восторг сам – и мог научить окружающих этот восторг в самих себе нащупать, ощутить: умел расспросить о какой-нибудь увиденной выставке так, что ты неожиданно для самого себя вдруг проговаривал, что же там тебя по-настоящему впечатлило, мог вычленить самое главное и самое важное.

Приходится употреблять глаголы в прошедшем времени: был, любил, говорил, жил, – но в этом есть какая-то саднящая неправда, стилистическая фальшь. Потому что когда думаешь о Шуре, ведешь с ним бесконечный внутренний диалог, то употреблять прошедшее время применительно к нему кажется совершенно невозможным. Так он и остается человеком из прошлого, человеком эпохи Возрождения, но вне прошедшего времени – здесь и сейчас.

Ольга Тобрелутс

Изумрудный Будда

ТАИЛАНД

20 февраля 2019 года

За тысячи километров от Москвы, по берегу Индийского океана идет Шура, утопая по щиколотку в песке, отсчитывая свои ежедневные двенадцать тысяч шагов, прописанных ему врачом. Он размышляет о задуманной им выставке.

Идея сделать центральным экспонатом картину Ильи Репина “Иван Грозный убивает своего сына” ему очень нравится, он видит ее внутренним взором до мельчайших подробностей, она словно наваждение, словно мучительный, не отпускающий сон, он полностью ею поглощен, эта картина занимает всё его воображение.

…Если бы только идея с выставкой не встречала столько сложностей и препон на своем пути. Картину Репина, скорее всего, не дадут, после скандала с очередным учиненным над ней вандализмом чиновники от искусства вообще не любят лишний раз акцентировать внимание на этом произведении, но, может быть, в крайнем случае дадут рисунок, может быть, может быть… и Шура набирает номер.

Звонок телефона застает меня врасплох: стоя на столе, с перемазанными в виридоновом зеленом масле руками, я прижимаю телефон ухом к плечу, плохо слышно, приходится всё время переспрашивать, Шура говорит громче, стараясь перекричать шум океана.

Я робею: мне кажется, что наши с Николой картины слишком разные, и желание Шуры объединить их общим выставочным пространством Третьяковки – очень сложная, почти неразрешимая задача, а тут еще и величайший шедевр Ильи Репина… Шура немного сердится, что я не понимаю, насколько это прекрасно. Под напором ветра его идей, мой, казалось бы, прочно построенный дом из аргументов мгновенно рушится, и я покорно соглашаюсь со всеми его доводами, хотя в глубине души и злюсь на себя, потому что до конца не верю, что эта затея когда-нибудь состоится.

Двумя годами ранее

САНКТ – ПЕТЕРБУРГ, ЛИТЕЙНЫЙ ПРОСПЕКТ

27 августа 2017 года

Никола Самонов открывает свою первую персональную выставку “Бар закрыт” в галерее “Борей”. Безбожно опаздываю на открытие.

Фигура Николы Самонова – большая загадка. Когда я случайно встречала его, почти всегда в компании Шуры, он был молчалив, подавлен и, если и ронял короткую фразу, то больше как шутку, которая не сразу до меня доходила.

Галерея была еще открыта, но публика переместилась в тайное кафе при “Борее”. Залы опустели. Неровные стены, низкий потолок, пол с протертым линолеумом – мне было не по себе, зная о влиянии и возможностях Шуры, видеть здесь выставку его лучшего друга. Пробежав первый пустой зал, я встретила во втором одинокую фигуру мужчины. Он стоял в полной тишине и любовался картиной, на которой была изображена женщина в зеленом купальнике, наклонившаяся к младенцу в люльке. Мужчина повернулся – и я узнала Шуру.

– Любимая картина. “Нахождение Моисея”. Шедевр. Аркадий сегодня в интервью очень хорошо сказал о картинах Николы. В первую очередь, о мистической интуиции как о самом главном в искусстве, и я с ним полностью согласен.

Картины были динамичные, живые и прекрасные. Они произвели на меня сильное впечатление. Мы заговорили о них – и Шура словно ожил: его спина выпрямилась, глаза загорелись, он стал переходить от картины к картине, с любовью рассказывая о каждой.

Удивляло еще и то, что Никола был полная противоположность своим произведениям. Очень медлительный, даже немного неуклюжий, с белой шапкой непослушных волос и сонным лицом, он слегка напоминал соломенного человека. В его живописи было ровно наоборот – всё подчинено движению и страсти. Даже в медитативных сюжетах черный контур фигур, точно подобранные цвета рождали внутреннюю пульсацию живописной энергии. Было невероятно, что такие великолепные произведения малоизвестны и почти не поняты.

Я была озадачена. Первая выставка в Петербурге, родном городе Николы. Это так странно – спустя столько лет. Словно все эти долгие годы картины были под замком в волшебной крепости, и теперь их старались показать незаметно, не создавая шумихи, чтобы как можно меньшее число желающих владеть ими могло помешать их возвращению обратно.

ПИСЬМО ОТ ШУРЫ, 02.11.2018

Мне нравится идея с графикой – чтобы классики были черно-белыми, а вы с Николой в цвете.

Но это может быть эскиз, вариант или вообще картина из запасников: главное, чтобы она не висела в постоянной экспозиции.

Конечно, это должна быть выставка про чувства: ничего, кроме чувств, вообще не интересно. Я поэтому не люблю концептуальное искусство: ни потерять голову перед ним, ни расплакаться, ни улететь в небеса, ни задрожать от страха и ужаса, и даже не подрочить…

ПИСЬМО ОТ ШУРЫ, 04.11.2018

Меня у Репина интересуют две вещи.

Чисто композиционный ход, отсылающий к Пьете Микеланджело, и литературная история – то, что это оплакивание после совершенного убийства. Оплакивание – убийство. Русская Пьета. Национальная трагедия.

И это, конечно, может дать сильный для выставки концепт и точку вашего с Николой пересечения.

ПИСЬМО ОТ ШУРЫ, 05.11.2018

Думаю, надо выстраивать экспозицию, начиная с ваших работ.

Понимаете, в ваших работах динамика – словно зарождение бури, волны только начинают собираться в штормовые. Никола передает самый накал, остроту напряжение трагедии.

А у Репина – девятый вал уже обрушился. Уже случилось. Осталось только Оплакивание.

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ, НЕВСКИЙ ПРОСПЕКТ

декабрь 2018 года

Ужин у Аркадия Ипполитова. Стол украшает букет синих гиацинтов, их сильный аромат слегка кружит голову. Мы сидим напротив друг друга, за чашкой чая обсуждая последние события.

Звонок телефона вырывает из уютной атмосферы. Шура энергичным голосом, с нотками радостного торжества, сообщает о готовящемся им с Николой завтрашнем походе в фонды Третьяковской галереи, чтобы отобрать рисунки Репина для нашей выставки. Просит кинуть ему на почту список рисунков, хранящихся в Третьяковке, которые я бы хотела видеть рядом со своими работами, чтобы он мог их запросить у хранителя и посмотреть вживую.

Разговор неожиданно прерывается, и я с растерянностью смотрю на Аркадия. Шура говорил с такой уверенностью и убеждением, что мысль о том, что я понятия не имею, какие рисунки хранятся в Третьяковской галерее, повергла меня в страшное смущение. Я почувствовала себя абсолютно безграмотной невежей.

Аркадий сидит, меланхолично куря сигарету и размышляя над Шуриной идеей. Хорошо зная наше с Николой творчество, он сразу сказал, что объединить столь разных художников может только совместная идея, над которой, не сговариваясь, мы в разное время параллельно работали. И это – серия картин на тему “Тарквиний и Лукреция”; идея назвать так выставку казалась простым и понятным выходом из сложившийся сложной ситуации. Что живопись Репина не дадут, он почти не сомневался. Но Шура не заговаривал с Аркадием на тему готовящейся им выставки, не спрашивал его совета, хотел всё сделать сам и только сам, поэтому Аркадий не вмешивался – и только с грустью подмечал, что еще много разочарований поджидает его друга на этом тернистом пути.

ПИСЬМО ОТ ШУРЫ, 15.01.2019

Оля, дорогая, спасибо огромное за подобранные “картинки с выставки” – сейчас покажу Николе и буду над ними думать. И простите еще раз за задержку всей этой истории, но в итоге она, надеюсь, выйдет прекрасной.

Что мы имеем на сегодняшний день?

От третьяковских рисунков, наверное, надо отказаться. В этих скачках слишком много препятствий – я подробно на этот счет консультировался. И по техническим обстоятельствам будет сложно, и по деньгам накладно.

Но можно получить, например, эскиз к репинскому Ивану Грозному, который никогда не выставлялся. Эскиз этот не большого, но и не крохотного размера, где-то 60х40. Его нам дадут, и ни в каких специальных условиях он не нуждается. Вы мне когда-то сказали, что можете откликнуться на выбранную мною работу. А вот на этого Репина (он во вложении) можете? В сущности, тут та же композиция, что и в хрестоматийной большой картине.

У Николы есть отклик, вы его видели, это Лукреция и Тарквиний. Если вы тоже откликнетесь на этого Репина, то сложится выставка Русская Пьета.

Пьета, как мы знаем, это Оплакивание. Русская Пьета это оплакивание, которому предшествует убийство. И плачет тот, кто убил, и в этом трагедия, ужас, проклятие и красота нашей традиции.

Для нас такое название очень выигрышно, про это сразу станут писать. Выигрышно всё, что связано с “Иваном Грозным” Репина, которого сейчас не было на его выставке, но он – главный скандал в нашем искусстве вот уже больше ста лет. А мы этот скандал берем с композиционной, пластической стороны, со стороны “чистого искусства”, про которое, в сущности, вся наша выставка.

Что думаете?

OLGA TOBRELUTS, 20.01.2019

Шура, добрый день.

Отправляю вам текст, но, правда, текстом-то это сложно назвать. Сумбур вместо музыки. Но мне хотелось объяснить творческий поиск, что объединяет такие разные работы.

Не судите строго.

С уважением, Ольга

ПИСЬМО ОТ ШУРЫ, 25.01.2019

Дорогая Оля!

Дважды прочел вашу статью. Это совсем не сумбур вместо музыки, это очень сложный, но очень важный текст. Конечно, он про главное, про то, как старое целое неизбежно распадается на фрагменты, а новое собирается, через коллаж (в 20 веке) и через цифру (сейчас). Слов нет, компьютер дает колоссальные возможности, которых не было раньше, но я не думаю, что для выставки они принципиальны. Мне кажется, вообще выставка – старый вид медийности, и тут надо использовать привычные, экспозиционные возможности, они тоже очень богаты. Поэтому я не думаю, что надо специально фрагментировать что-то для выставки и на выставке, это усложнит коммуникацию, а зритель совсем не так умен, как бы нам хотелось, и совсем не так понятлив. Надо предлагать простые решения, даже простейшие, исходя из того, что и вы очень сложны, и Никола сложен, и классика сама по себе, а, особенно, в соединении с современностью, всё это уравнение с десятью неизвестными, а нам надо, чтобы зритель его полностью решил. Поэтому будем проще, будем доходчивее, будем нагляднее, это наш девиз. Но текст ваш, однако, пришелся очень кстати, меня это даже поразило, ведь выставка наша исходит из соображений, совсем близких тем, которые вы излагаете, из того, что есть старый образ, фрагмент его, набросок, есть отклик на этот набросок через столетия, и есть новое целое, из этого сейчас возникающее. Давайте его покажем.

Обнимаю, люблю, Ш.

МОСКВА, ТРЕТЬЯКОВСКАЯ ГАЛЕРЕЯ НА КРЫМСКОМ ВАЛУ

10 февраля 2019 года

В Третьяковку я пришла первой. У служебного входа меня встретила расстроенная Фаина – она лучше всех нас представляла сложности предстоящей выставки. По большому счету, мы до конца не понимали экспозиционного замысла Шуры.

Шура шел в нашу сторону, широкими шагами измеряя вестибюль Третьяковки, он нам улыбался, пальто нараспашку, машинально поправляя рукой непослушную гриву волос. Никола, закутанный в великолепное пальто Лоден, семенил позади. Шура сиял энергией и бодростью духа, он шутил и, с непониманием глядя на удрученное лицо Фаины, слегка удивлялся ее настроению.

Нам выделили под экспозицию 38-й зал и мы, пробираясь к нему сквозь залы с современным искусством из коллекции Третьяковки, обсуждали работы, встречавшиеся на нашем пути. Никола всё время тормозил и задерживался у каждой приглянувшейся ему картины, внимательно рассматривал фрагменты работ. Шура его подгонял и сердился, на что Никола обиженно надувал губы, многозначительно закатывал глаза и предлагал никуда не спешить и всё посмотреть внимательно. Но Шура несся по экспозиции, не слушая его.

38-й зал с верхним витражом оказался двухуровневый и невероятно сложный для экспонирования. Шура старался вникнуть в каждую архитектурную деталь, возможность или невозможность перенесения временных стен и во многие другие нюансы, сопутствующие любой выставке. Фаина грустно перечисляла необходимые изменения, и по мере их нарастания становилось понятно, что финансирование должно быть значительным, и что без спонсоров не обойтись. Потолочный витраж надо закрыть, так как дневной свет не должен попадать на вещи из хранения. Стены надо перенести и перестроить, полы закрыть. Шурин энтузиазм таял на глазах, и мне казалось, что к концу нашей встречи идея о выставке может перекочевать в прошлое. Но, к моему удивлению, этого не произошло: пожимая мне руку при расставании, Шура с уверенностью подтвердил нашу встречу завтра на даче, чтобы, распечатав картины на принтере, мы могли их распределить парами и начать выстраивать экспозицию.

ДЕРЕВНЯ СОЛНЫШКОВО

13 февраля 2019 года

Шура встречал меня у ворот своего имения. Через парк к крыльцу вела аллея. Снега навалило так много, что мы шли гуськом друг за другом по узко расчищенной тропинке. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь ветви сосен, слепили глаза, Шура, щурясь от солнца, воодушевленно рассказывал о растениях, которые летом были невероятно прекрасными, но сейчас под сугробами пребывали в зимней спячке. Нам навстречу выбежали две собаки. Шура их нежно отгонял, и мы медленно продвигались к крыльцу.

Дом был великолепен: сплав дизайнерских находок Николы и возможностей Шуры получился на редкость интересным архитектурным высказыванием. Украшением дома была гостиная с выходом на террасу. С двух сторон от дверей разместились большие фигуры Сфинксов – их Шура привез из Франции, и они прекрасно сочетались с заснеженным парком.

Мы расположились в гостиной, за большим обеденным столом. Шура ходил по зале взад и вперед без остановки – он вел каждодневную борьбу с диагнозом, борьбу за жизнь, чтобы успеть воплотить задуманное и не исполненное, успеть во что бы то ни стало, а для этого двигаться, двигаться, чтобы жить. Когда маршрут его движения пролегал мимо стола, он бросал несколько фраз и проносился мимо. Напротив меня, уютно развалившись на диване по другую сторону стола, Никола с улыбкой наблюдал за происходящим и скептически выцеживал замечания. Он просил Шуру прекратить движение, но это было бесполезно. Шура не останавливался, так как двенадцать тысяч шагов сегодня были им не сделаны, но идти на прогулку времени уже не было. Их словесная перепалка почти достигла верхней точки накала, в ней чувствовались раздражение и усталость друг от друга. Каждый раз Шура, проносясь мимо, натыкался на мольберт с начатым Николой холстом, попутно выказывая недовольство слишком медлительным процессом живописания. Никола вяло рассуждал о размышлении над колоритом и сложностями с построением композиции, на что получал резкий ответ, предполагающий, что сложности в случае с Николой – это просто норма. Тут же припомнил, как очередная поездка в Таиланд едва не потерпела крах, потому что Никола взял вместо заграничного паспорта русский и с ним приехал в аэропорт. Парни начинали ссориться, и я пыталась их примирить и вернуть в русло обсуждения готовящейся выставки.

В какой-то момент Шура пропал. Мы с Николой еще обсуждали экспозицию, как из маленькой спаленки на первом этаже появилась величественная фигура Шуры – он держался за сердце и с трудом говорил. Мы подскочили к нему, расспрашивая, что с ним. Шура жаловался на боль в спине и предполагал, что это, скорее всего, сердце, но, так как уже вечер, то его платная скорая, которую он может вызвать по страховке, будет добираться из Москвы часа два, и поэтому совершенно бессмысленно ее вызывать, что стоит принять валидол и всё пройдет. Я настояла с большим трудом на вызове местной скорой, чтобы сделать хотя бы кардиограмму. Шура сопротивлялся, но страх взял свое, и мы общими усилиями позвонили в скорую помощь ближайшего городка. Скорая приехала очень быстро, и они уединились в маленькой спаленке с доктором. Мы с Николой остались у стола, заваленного листками с черно-белыми картинками, и растерянно смотрели друг на друга. Врач вышел из спальни и быстрым шагом пошел по направлению к двери. Никола проводил его взглядом и напряженно посмотрел на прикрытую дверь спальни. Через какое-то время из спальни вышел Шура в изумрудном халате. Он был совершенно спокоен. Пройдя в гостиную, он занял удобное кресло во главе стола и спокойно заговорил.

– С сердцем всё в порядке. Кардиограмма хорошая. Это болит шишка на спине, которую давно надо было бы удалить. Я завтра этим займусь, поеду к врачу. Но это всё не столь важно. Главное, мы обязательно должны сделать эту выставку. Это на сегодняшний день самое главное. Эта выставка необходима, она сможет рассказать о том, как появляется волна, как она растет, разрушая всё на своем пути, и затем завершается великой трагедией. Сейчас мы бы очень вовремя это сделали, и выставка получилась бы замечательная. Я ее вижу, до мельчайших подробностей. Все картины от начала до конца. Только бы всё сложилось.

Слушая его речь, я невольно любовалась его прекрасным воодушевленным лицом, горящими идеей глазами, и мне казалось, что от него исходит изумрудное сияние, которое завораживает нас с Николой, и в этом сиянии грезятся будущие выставки и проекты… Которым, увы, так и не суждено было появиться на свет.

Леонид Кроль

Шура: ясность

Перед Александром Тимофеевским я тихо благоговел на расстоянии.

Это был человек колоссального интеллектуального охвата, не в смысле эрудиции (это само собой), а тихого, уютного масштаба.

Он олицетворял для меня безусловный стиль, вне барочной избыточности, манерности. Точность и позволенную себе случайность взгляда. Отсутствие претензий быть классиком и неожиданную ясность, по совершенно случайной, но высвечивающей тенденции, частности. Писал бегло, точно, с виду случайно, пунктирными вспышками, ненавязчиво, ярко и понятно. Это был посев метафор, где слову возвращалась первичная неожиданность и протертость смысла.

Такой невостребованный генеральный штаб мысли, не на случай войны, а для возможного мира.

Он представлялся мне (без пафоса) душевным, а не духовным и не только интеллектуальным праведником.

Его взвешенная мысль, где ничего лишнего, без заметных усилий, где сама интонация, как шелковая нить, выходила естественно и наматывалась на рядом оказавшуюся бобину.

Мне казалось, что при всём уме, кругозоре, ясном видении он был и немного чужой, рядом, но не внутри складывающихся конфигураций и сообществ. “Рядом, но вне”, с “другими, но сам по себе”.

Точная, естественная дружественность, доброжелательная улыбка, ожидание чего-то – не то чтобы лучшего, но цельного, как будто он был создан, чтобы склеивать невидимым клеем, создавать ценности из воздуха и одухотворять простые вещи, отношения. Человек энциклопедически музейный, он был в культуре как рыба, которую пускают в пруд для его очищения.

Мне кажется, что в жизни есть такие люди – они как статуи среди зелени в твоем личном саду. Неожиданные, всегда на месте. Не прячутся, но и не выглядывают нарочно. Скромно и с достоинством стоят за кустами, среди деревьев, – как нечто плотное, среди тишины, ветра и твоих бегущих куда-то мыслей. Посланцы другого, несуетного времени.

Он, на расстоянии, служил для меня камертоном удивительного такта.

Незаметным, как человек лучшего будущего.

Именно такие люди создают эпоху, по крайней мере – лучшую ее часть.

Дамир Бахтиев

Deus ex Facebook

Хорошо помню этот момент: я уже месяц лежал в больнице в стерильном боксе, когда дзынькнул вотсап: “Тимофеевский умер”. Я подскочил. Медсестра за стеклом обернулась.

“Умер на диване – пришли звать чай пить, а его уже нет”.

Я так и сидел на кровати. Весь тот день и после был эхом этого сообщения.

Почему? Мы не были друзьями. Мы были только знакомы. Но и за это “только” я благодарен. Он повлиял на меня, возможно, даже больше, чем я думаю.

Я узнал о нем довольно поздно. Тимофеевский? А кто он? Никто не мог объяснить сразу.

Кажется, это было во времена второй, интернетной, “Русской жизни”, куда кроме него писали Ипполитов, Толстая, Долецкая. В этом издании, где он был редактором, была какая-то внутренняя роскошь необязательности, прихоть композиции и герметичность.

Для меня он никогда не был Шурой, но Александром Тимофеевским, о котором даже те, кто знал его давно, всегда говорили серьезно, пересказывали его шутки и апеллировали к его последнему посту в ФБ. И начав его читать, я понял, почему. Никто не писал с таким волшебным масштабом, легкостью и юмором на самые сложные темы. Тут были не только смелость, свободная голова и широкий размах, но и какая-то скрытая высокая доброта и тайное милосердие. Не истерический, не брюзжащий, не желающий ничего доказать, а бескрайне масштабный, вертикальный, со своей личной музыкой, тихий и остроумный.

Как был в театре Deus ex machina – “бог из машины”, разрешающий любую авторскую коллизию и перипетию, – так он был богом из фейсбука, всё объясняющим и со всем примиряющим. Его постов на актуальные темы ждали. Его оценки были важны. Он был как бы всеобщим навигатором по хаосу мироздания, неразрешимым вопросам бытия и морали. Его посты закрывали тему. Больше сказать по делу было нечего.

И если такому богу надо было бы подобрать физический образ, это была бы линза. Линза, вбирающая весь белый свет и выдающая точный и тонкий луч. И луч этот писал небольшие тексты в фейсбуке. При этом голос в них был тих, прост и всем понятен, не умничал и не снисходил. Это было невероятно.

Бескрайнее знание всех областей культуры – от истории мебели до истории оперы, и последнее чиновничье фо па, и старый анекдот, и новый остроумный мат, – всё могло органично слиться в словесную виньетку, свежую, содержательную и изящную.

В эпизоде фильма “Мания Жизели” он был Дягилевым, но в жизни он был, скорее, нашим русским Оскаром Уайльдом, афоризмов и парадоксов другом, блистающим, ироничным, но уставшим.

Мы встречались на мероприятиях и днях рождения общих друзей, где он никогда не царил, а неизменно где-то в стороне вел с кем-нибудь тихую беседу. Его тосты были умными, смешными и краткими.

Однажды мне довелось быть у него в гостях. Это была даже не квартира, а какое-то ни на что не похожее пространство. Панели насыщенного зеленого и красного цвета (“вся мировая живопись – борьба красного с зеленым”, вспомнилось спорное из образования), всюду девятнадцативековые (кажется) светильники, на стенах – картины Николы. За окном – церковь, так близко, что казалось – открой ставню и дотянешься до колокола. В “гостиной” росло большое дерево с гигантскими листьями. Мы сидели под этим деревом за старинным круглым столом и пили крепчайший чай. На подрамнике стоял большой каменный медальон с античным сюжетом, “привезли из Рима”. Вокруг стола ходил огромный мастиф Тит. Было неясно, где и в каком времени мы сейчас. Возможно, не хватало шума волн с перехлестом.

Тогда вышли “Кококо” и “Последняя сказка Риты”, мы обсуждали Смирнову и Литвинову, всякие пустяки. Он подробно расспрашивал о моих работах. Интерес его был искренним, но будто отстраненным. Сквозь линзу. Смотрел он будто уже не отсюда, хотя был весь здесь и очень интересовался подробностями режиссерского образования.

Позже вышли две его книги – “Весна Средневековья” и “Книжка-подушка”, и факт этот – почти чудо, содержание – драгоценность. Сборники его текстов разных лет, инициированные и собранные журналом “Сеанс”, включая его киноведческие обзоры и посты из фейсбука, – и это чистая роскошь. Их хорошо открывать наугад, проваливаться, смеяться. Они всегда выведут тебя к чему-то еще. Я дарил их близким друзьям.

Что осталось от такого нашего “только” знакомства? Несколько воспоминаний, скудная переписка, приглашение в гости “наверное, уже после НГ”, две подписанные книги. Но и в них есть то легкое дыхание и воздушная громада, свет той линзы. Это немало.

Дописываю этот текст (опять в больнице) из наброска, который сделал в день его смерти, – и никак он не складывается. Не рождают гармонию – окружающие хаос, мрак и карнавал, сплавляющиеся в тяжелую и странную драматургию теперешней жизни.

Мне очень нужен бог из фейсбука.

Особенно сейчас.

Алла Боссарт

Александр Тимофеевский как шедевр барокко

В эту ночь, как в фильме “Газонокосильщик”, вдруг грянули все телефоны. И люди кричали друг другу одно: Шура! Шура! Шура!

* * *

Шура чувствовал, что дела плохи, и в своей безмятежной манере впроброс спрашивал в фейсбуке насчет хорошего кардиолога. Но в Москву при этом не ехал, сидел на даче со своими псами, одиннадцать ног на троих. Не бросать же их.

Он был – не знаю, как это назвать… мастером созерцания?

В даосизме существует концепция У-вэй – не-деяние. Это не бездействие, не пассивность, но – отказ от целенаправленной деятельности, способной нарушить естественный порядок вещей. Важно понимать, когда следует действовать, но еще важнее – когда НЕ следует.

Китайцы считали лучшими правителями тех, кто ничего не делает…

Шура, безусловно, не был деятелем. Но он был гениальным созерцателем. Философом недеяния.

Не думаю, что Шура Тимофеевский адекватно оценивал себя. Свое значение для нас. Понимал, конечно, как его любят друзья, близкие люди. Но скромность, воспитанная с детства (а я не видела в жизни человека, воспитанного лучше) – скромность и ум, конечно, защищали его от осознания себя как сокровища.

Шура… Я не могу назвать его иначе, хотя следовало бы говорить “Александр Александрович”. Но как он стал Шурой тридцать лет назад в “Столице”, где мы работали вместе, так уж пускай и остается.

Впрочем, “вместе работали” – не про Шуру. По-моему, он нигде и никогда не служил, хотя лучшие издания Москвы становились такими во многом благодаря ему. В шутку это называлось “серый кардинал”.

На самом деле должности, которую то там, то здесь занимал Тимофеевский, ни в одном журнале нет. Она называется “свободный мозг”.

Настоящий интеллектуал и мощный эрудит, Шура Тимофеевский вырос в одной из лучших библиотек Москвы. Но интеллект и эрудиция не исчерпывают уникальности его ума. Этот ум одухотворен и невероятно обаятелен, он обладает особым качеством – естественной нравственностью. Тексты и идеи, как и сама личность Тимофеевского, сообщали изданиям (куда он вдруг заходил – поболтать, покурить, попить кофейку-коньячку, и застревал то на месяцы, а то на годы в своей неясной никому должности) – особый дух легкой свободы. Легкой, ненатужной, слегка окрашенной иронией… Именно такая свобода определяла личность Тимофеевского – мыслителя и созерцателя. Да почему, собственно, определяЛА? Тексты – остались, и уж они не сгорят, не взорвутся от инфаркта.

Он безумно любил Италию и легко мог бы там жить – с его языком и умениями. Но он никуда не уехал. Не потому, что был борцом, – о, как раз нет! Он был просто очень естественным человеком, непринужденным в каждом своем движении и слове. А человеку естественно жить у себя дома.

И в этом доме, со своими спасенными собаками, среди книг и рукописей, с нечастыми наездами друзей, с многоразовой шенгенской визой (почему нет) – Шура был счастлив, насколько может быть счастлив очень умный человек. Покоя и воли-то, во всяком случае, хватало.

Его упрекали – что же это вы, Сан Саныч, не ходите на марши и митинги, “вы не любите пролетариата”? Не ходит. “Боитесь загреметь в кутузку?!” – “Нет. Просто не вижу в этом для себя необходимости”.

Любая партийность была ему глубоко поперек души. Для выхода на баррикады он слишком хорошо отличал причинно-следственные звенья любой революционной цепочки: идеи – жертвы – плоды. Нет, не был Александр Тимофеевский борцом. Была ли у него позиция? Безусловно. Либерал – в изначальном, лучшем значении слова “свобода”.

Когда все мы были молоды и очень, помню, веселились на разных вечеринках, я страшно любила с Шурой танцевать. Он танцевал прекрасно – с неотразимой грацией, свойственной иногда полным людям.

На всём, что Шура делал в жизни, как личное клеймо, стоял этот знак грации. На всём, что говорил и писал. И даже на том, как легко и ненатужно всё знал. Не представляю предмета, который был бы для него китайской грамотой. Ну разве собственно китайская грамота. Блестяще, на экспертном уровне знал кино и изобразительное искусство, отлично разбирался в театре, поэзии, журналистике, архитектуре, истории, религии, в политике, да и в женщинах, между прочим. Кто, кроме Шуры Тимофеевского, мог сказать: “это не шея, а мощное художественное высказывание”?

Как-то раз он написал мне: “Я возликовал, прочитав у тебя, что шедевр не может быть совершенным. Чтобы быть шедевром, произведению нужна ошибка, изъян. Подписываюсь руками и ногами”.

Шура Тимофеевский не был совершенством. В нем имелись ошибки. Он был гедонистом, делал только то, что хотел, а чего не хотел – не делал (в сущности, это и есть счастье), он не совершал сильных поступков, наслаждался жизнью, искусством и осмыслением процессов бытия. Шура был барочным – то есть совершенно неправильным человеком.

И поэтому он был шедевром.

Как хотелось бы поговорить с ним именно сейчас, сегодня.

Елена Посвятовская

Над небом голубым

Ярким майским полднем мы бродили среди надгробий португальского кладбища, не пышного, но нарядного и ухоженного. Не специально. Просто заметили его с заправки по пути в Лиссабон. За бетонным скучным забором затылки склепов по периметру, изукрашенные азулежу, некоторые плиточки давно отпали, с высокими крестами, улетевшими в небеса. Вошли через ворота. Беспечальные, расхаживали между могил, залитых солнцем, рассматривая, как соревновались когда-то скульпторы в изяществе, а близкие – в любви к ушедшим. Ни тени грусти. И только абрис склепов толкнул мысль к ахматовскому:

Вот здесь кончалось всё: обеды у Донона,

Интриги и чины, балет, текущий счет…

Я мучилась, но никак не могла вспомнить, что́ дальше. Пожаловалась Шуре. Он кивнул, ненадолго задумался. Сделал несколько шагов к треугольной араукарии чилийской. Вернувшись, прочел стихи от начала до конца.

Я знала, что он вспомнит. Его знания были энциклопедическими. Накануне за ужином придумали прочесть по стихотворению. Непременное условие – оно должно глубоко волновать вас самих. Шура читал Набокова.

Бывают ночи: только лягу,

в Россию поплывет кровать;

и вот ведут меня к оврагу,

ведут к оврагу убивать.

С бутылкой вина ушли к океану и читали уже всё подряд, волнующее и просто памятное, со школы, из юности, из любви. Шуру было не перечитать; никто и не пытался.

Тогда, на кладбище, пока он читал, это восхищение – прозрачное, подвижное, как весенний воздух, – относилось к Шуре, к его удивительной памяти, к Анне Андреевне, музыке сфер, ослепительному полудню, нашему братству, замечательной араукарии чилийской. Нас покачивало на волнах жизни и поэзии. И даже в тот самый момент, который теперь кажется счастливым, мы знали, что счастливы.

Через год Шуры не станет. Накануне Пасхи, во сне. И смотреть на майские фото станет нестерпимо больно. Сцена поменяет смысл и знак. Люди на фото не перестанут быть счастливыми, но это будем уже не мы.

* * *

Мы колесили всемером по белым дорогам Крита. Пять начинающих авторов, Татьяна Толстая, Александр Тимофеевский. В нескончаемых разговорах обо всём. Непонятно, как поместились в прокатный вэн столько сюжетов: Довлатов и Ерофеев, зачем гениям водка, ар деко Дейнеки, линейное письмо Б, минойская цивилизация, XIII век до н. э., черный квадрат вместо слов “it’s over”, как не думать об Ире Эфрон, рожковое дерево как панацея, красота Ларисы Гузеевой, рыковский Шодерло де Лакло как вершина письменности и устное предание одновременно, блеск пера двух Евгений: Пищикова и Долгинова, южнорусская школа – Шкловский, Олеша и Катаев, и почему Катаев лучше их всех, и прочее, прочее. Загружаясь в аэропорту в минивэн, мы надеялись на веселое майское приключение, – а через десять дней вышли из машины озадаченными, пересчитывая, перебирая в голове ассоциации, завернутые в многосотлетнюю европейскую культуру и историю.

Шура умел повязать искусством. Связать. Было понятно, что его обаянием, размахом личности, абсолютным добром мы тоже теперь куда-то втянуты и обратного пути нет, и если на этом пути он рядом, то и отлично! Мечталось так же радостно и легко определять век тамплиерского замка в Томаре (это уже спустя год в Португалии), восхищаться его октагональной церковью, построенной в XII-м веке по образу Храма Гроба Господня в Иерусалиме, знаменитыми окнами в стиле мануэлино, увитыми каменными водорослями, морскими канатами и кораллами. Тамплиерскими крестами.

Он ходил по замку совсем отдельный, опрокинутый туда, на несколько столетий назад, счастливый и немного чужой. Такой же отсутствующий взгляд был у него “под текстом”, когда он писал в голове. Было понятно, для кого вот эти все горгульи и мрачные завитки. Его забрали на время, он был больше “их”, чем “наш”. Бедный рыцарь Христа и Храма Соломона.

Удивительным образом Шура умел находиться рядом и одновременно там, где стены и воздух составлены из искусства и русской словесности. Легко ходил сквозь, видел через, знал всех гениев и героев (и там и здесь!), радовался новым. Со своей старомодной исчезающей гармонией был абсолютно современен. В его предположениях, в текстах редкого блеска и глубины всё завязано остроумно и точно.

Нежно и пронзительно.

Одна из Шуриных заметок. В римской пивной девушка, скинув косуху, остается с неожиданно голой спиной. Продолжает ворковать со своим визави, рядом спит перебравший посетитель, положив голову на стол.

…есть и немецкие радости – пиво с сосисками, и торжественная тоска непонятно откуда нагрянувшего фассбиндеровского мира: вот героиня скинула брутальную свою кожанку и нежно клокочет, и хохочет, пленяет сидящего напротив героя наглухо закрытой грудью, а парадно обнаженная ее спина простаивает в безвестности, в некоммуникабельности, смотрит в никуда, в пустоту, налившуюся пивом, где кто-то одинокий, забытый, уронил голову и то ли уснул, то ли умер. Sehnsucht nach Italien. Тоска Вероники Фосс. Эрос и Танатос неразрывны.

До него не дотянуться. Не научиться. Даже если прочесть всё, что прочел он. Нельзя же присвоить талант или особенный угол зрения.

Тогда, на Крите, вышли на гребенщиковское “Под небом голубым” и авторское “над” тем же небом. Оба варианта про рай. Так, где же он? Над или под? Принципиальная богословская разница. На небесах или там, где мы его нашли.

Я знала, что песню написал не БГ, а кто-то другой, всё время забывала фамилию. Шура назвал фамилии и поэта, и композитора, рассказал о первом исполнении песни Алексеем Хвостенко, соединил его имя с легендарной “Орландиной”. Потом мы долго спорили, чье исполнение “Орландины” лучше. И головокружительные критские пейзажи летели за окнами минивэна под Аню Хвостенко с Федоровым, под “Колибри”, Камбурову, Ольгу Арефьеву:

Ах, как хочу тебя обнять я,

Поцеловать рукав от платья.

Ну, так приди в мои объятья…

Шура держал на весу распевающий телефон, и не сводил веселых глаз с наших лиц. Он обожал отдавать. Песня сделалась почти отрядной.

– Лена, вы поете “поцеловать, рука под платье”? Тоже хорошо, конечно, но уж слишком прицельно. А там, помнится, “поцеловать рукав от платья” – рыцарская галантность.

– Шура, так эротичнее! А потом: он же ее соблазнил и бросил, ну, какая тут уже галантность? Не до рукавов.

Мы смеемся.

Шура рассказывал о Хвостенко, талантливейшем поэте и художнике, авторе почти ста песен, драматурге, русском битнике, выросшем в коммуналке на Греческом под разговоры богемных и просто лучших умов родины. Обожаемое чтение с детства – священное писание, Шекспир, Державин. Хвостенко, невероятно эрудированный в вопросах, странных для советского юноши, блестяще образованный, настоящий кумир авангардной тусовки, уехал в Париж в 1977-м, в перестройку вернулся с большим трудом, умер в Москве в 2004-м.

Было страшно, что мы о нем почти ничего не слышали. Недооцененный, полузабытый. Плоское время репродукций и гаджетов. Зато мы знали “Орландину” – почти наизусть, пусть и без автора.

Зато две Шурины книги – “Весна Средневековья” и “Книжка-подушка” – останутся здесь.

Под голубым небом.

* * *

Ненадолго разлучаясь с родителями – жизнь кончалась, когда уходила мама, – в больницах, санаториях, лагерях я часто выбирала себе взрослого на замену. С синими глазами, чтобы добрый, того, кто всё время улыбается, или пусть лучше смеется, кто способен защитить. Медсестра, вожатый, повар тетя Капа. Я отчаянно искала маминых заместителей. Временного ангела, утешителя. От запахов хлорки, подгоревшей запеканки, тушеного минтая, от сквозного ужаса в подреберье. Успокаивалась рядом, при первом же ловком случае вкладывала свои пальцы в ангельскую ладонь. …Потом они куда-то деваются. Становятся не нужны, или мы больше не видим их в других людях. Этих своих ангелов. Мы научились защищаться, драться с кем угодно, за себя, за своих, упруги к боли и падениям.

Шура был ангел. Посланный мне и еще примерно трем сотням взрослых людей. Золотой слиток на пути.

Кроткие, мягкие люди не бывают яркими: невозможно, – а если бывают, это ошеломительная комбинация. Великодушный, талантливый, чуткий, роскошный, остроумный, космически мудрый. Для него хотелось безостановочно шутить, что-нибудь немедленно насовершать, дружить до конца дней, пользоваться его расположением. Он покупал небезразличием. Задавал вопрос – и было видно, что ему действительно любопытно. Лукавство же заключалось в том, что его вопрос был интересен и отвечавшему!

За два года после Шуриной смерти много написано о его исключительной доброте, о несправедливом отношении к людям – в том смысле, что он их здорово переоценивал. Думаю, он просто не видел (старался не видеть?) в них дурного. В людях же злит то, что есть в нас самих. Пусть даже в некрупных фракциях. Иначе как бы мы это узнали?

Христос, взглянув на смердящий труп собаки, произнес “какие отличные у нее были зубы”. Не для того, чтобы научить апостолов парадоксальному мышлению, прозревать в невидимое, замечать красивое в отвратительном. Он просто увидел то единственно прекрасное, что в ней осталось. А больше ничего не увидел.

Или, наоборот, сквозь все защитные слои, платье, сквозь искренность и лицедейство Шура видел людей такими, какие они есть на самом деле: горькие, голые в черном космосе, дрожащие, жмурящиеся на свет. Раздавленные ужасом оставленности. Как таких не возлюбить, не пожалеть, если они сами ничего не смыслят про это. Не желают знать.

Некоторым доброе сердце дается от рождения; труднее и почетнее раскачать эту мышцу за жизнь. И снова Шура прошел здесь своим путем. Как будто тот код, тот смысл, что прописан нам изначально, код, какими должны мы быть по высшему замыслу, не замечаемый многими, ненужный им, покореженный, помятый в ходе лет, был рано им обнаружен, заботливо обтерт и подключен к миру каким-то особенным отношением, так что мышцу доброты не пришлось терзать – всё случилось само собой.

Ангелам нельзя на земле подолгу. Улетел. Накануне Пасхи, во сне. Оставил бедных нас в слезах, плакать о нем, о нас самих, о человеке, о том, каким он может быть.

Дмитрий Ольшанский

Диакон Тимофеевский на Святой земле

Давайте я вас познакомлю. Ну что вы, конечно, это удобно. У Шуры один из немногих домов в Москве, куда всегда можно, с мужьями-женами, любовниками-друзьями, он всех принимает. Мы с вами дойдем по Садовому до угла напротив ГАИ, там доходный дом, подъезд под иконой, дальше любезный консьерж, с ним надо минуту поговорить, слушайте, ну и погода сегодня, ох, наши проиграли, мы к Александру Александровичу, да, называйте сначала так, но он быстро поправит, а пока мы поедем на последний этаж, откроет сонный Никола, его ближайший друг и всю жизнь компаньон, а Шуры пока нет, вы проходите, мы пойдем по длинному коридору, направо кабинет с маленькими портретами его далеких предков над секретером, но нам надо дальше, в конце коридора гостиная – с огромным деревом-фикусом над столом, ампирными русскими креслами красного дерева, картинами Николы и окнами на Садовое, тихо мигающее фарами с такой высоты. Мы сядем и помолчим, и я буду понимающе улыбаться, пока вы будете оглядываться и удивляться. Конечно, вы и не могли нигде видеть такого, но что такое эта квартира, так, мелочи, если вы еще не видели хозяина. А вот и хлопнула тяжелая дверь, и сразу голос: Никол, Никол, ты где? Это он.

Шура, мы тут!

* * *

Шура был гений сложного в простом, значительного в мимолетном и прекрасного в повседневном. Он был гений мягкой иронии, дипломатичных советов, безукоризненно вежливых насмешек и великодушных примирений, гений нескольких быстрых замечаний об искусстве, политике и о чем угодно еще, о чем спро́сите, заключавших в себе целое море содержательности, гений злободневных статей и блогов, коротких писем, хоть бы и со сплетнями, смешных устных рассказов с неизменной интонацией старинного table talk и точных определений человека или ситуации, иногда – добродушно матерных, он как никто умел нежно ругаться, гений долгих прогулок и бесконечных разговоров до шести утра, гений светского и просто дружеского такта, когда важные вещи говорятся в нужное время и с нужным выражением, и даже деловые бумаги, смысл которых целиком укладывался в три слова – “дядя, дай денег” – он писал так, что они оказывались поэтичными манифестами. Весь будничный мир вокруг него выглядел осмысленным и каким-то таинственно манящим, он и чай в обычных его домашних стеклянных кружках умел предлагать таким образом, что вы его пили и пили, словно дореволюционный купец. Это необыкновенное свойство – преображение малого, способность талантливо жить – погибло с ним, и любой, кто это видел и был от этого счастлив, может только кое-как пересказать свои чувства.

* * *

Его литературный дар состоял не в способности писать “красиво” – хотя со словесным узором он никогда не расставался, и “Loden”, рассказ, оказавшийся его прощальным текстом, показывает, каким цветочным блеском он любил украшать повествование. Нет, его главным авторским свойством было жесткое и точное, какое-то очень мужское (феминистки, брысь) умение думать и формулировать. Шура словно бы протягивал руки куда-то в огромный хаотический мир и – ловко, быстро, не глядя – находил там лаконичные соображения, часто парадоксальные или афористичные, которые объясняли всё. Он терпеть не мог авангардистский туман или ходульное наукообразие, любое запутывание читателя и себя, он писал так, как человек летит во сне, с тем же ощущением волшебной простоты происходящего, когда всё легко и всё ясно, и улица далеко внизу – обычное дело, но попробуйте вспомнить об этом со стороны, наяву, ну как же это делается, а.

* * *

Шура был высокий, красивый (с легким восточным оттенком в лице), крупный, даже полноватый мужчина, но эта полнота нисколько не портила его образ, но, напротив, сообщала его и без того неспешному и обволакивающему стилю какую-то законченную плавность. Он ходил медленно, никогда не признавал сумок, часов, он много лет курил, но нельзя было представить себе его с трубкой, и уж тем более – с какими-то нарочитыми прическами, усами, бородами, словом, он любил простоту, а дома ходил в специальном “мешке из-под сахара” (его выражение), в таком длинном свободном балахоне, похожем то ли на халат, то ли на античное нечто, но очень удобном, обломовском.

Он мягко улыбался и любил взять вас под руку, прежде чем заговорить о чем-то существенном. Он иногда нервничал и сердился, но чаще оставался благодушным, он с уникальной в нашем интеллигентском мире естественностью разговаривал с народом, он обычно пил водку, но никогда не напивался, так только, засыпал, если уж было выпито слишком много. Он был со всеми на “вы”, и деликатность соединялась в нем с шутливой скабрезностью, а высокое с низким – так, как это женится только в пушкинских письмах.

И, главное, он жил с такой размеренностью, обстоятельностью и уверенностью, словно бы существовал здесь всегда, и впереди были тоже как минимум миллиард чашек чаю из маленькой стеклянной кружки.

* * *

Мы познакомились на исходе лета девяносто девятого, при обстоятельствах самых экзотических. Мне было двадцать лет, и я только год-полтора как начал работать в журнальных редакциях, но уже знал, что есть такой Тимофеевский, таинственный и влиятельный человек – всем советует, всё решает, про всё понимает, огромные деньги зарабатывает, словом, про него шептались и сплетничали, но всегда с восхищением, даже если оно было перемешано с иронией. Тут надо сделать шаг в сторону и объяснить читателю XXI века, что так называемая “пресса”, которая в современной жизни совершенно неразличима в море блогов, телеграм-каналов, хаотических кусков информации, – и никому уже нет дела до того, как зовут главного редактора там или кинокритика тут, – тогда была чем-то вроде гряды райских курортных островов. В прессе этой работали взрослые люди, а не подростки, имена их звучали, цитаты запоминались и пересказывались, тексты выглядели не хуже публицистики эпохи добезцаря, а их связи с большими начальниками впечатляли, зарплаты тем более. И Шура, мне еще неизвестный, но уже давно и прочно знаменитый, был королем этого курорта, особенно если говорить о печати, о буквах, а не о телевизоре, к которому он был так же равнодушен, как и я сам.

Но тем летом у меня возникла неожиданная работа: галерист Гельман выбирал бывшего премьера Кириенко в мэры Москвы, собрал для этого целую толпу богемы, и я тоже пригодился для того, чтобы пить, гулять и веселиться, изображая предвыборную суету. Когда всё закончилось и мэром остался Лужков, толпа богемы поехала отмечать конец парада на дачу к Кириенко, куда-то в Барвиху, за высокий номенклатурный забор. Выпив всё, что Барвиха была готова налить, ветераны и дебютанты политтехнологий сели в автобус – и вот там-то, страшно смущаясь, я и познакомился с тем самым Шурой, который, мягко улыбаясь, сказал мне, что он, конечно-конечно, обо мне слышал, и пригласил позвонить-написать. Я уже старше, чем он тогда, но я всё еще еду в том самом автобусе, и всё такой же счастливый, что он меня не отшил.

* * *

Барский особняк, мелкий горбатый мещанский дом, церковь на углу, – этот любимый пейзаж московской улицы когда-то казался людям, жившим там и тогда, естественным и банальным фактом их реальности. Они, эти люди, открывали и мыли окна весной, стоя на подоконнике, и краем глаза, не отвлекаясь, видели рядом шпиль колокольни. Им не приходило в голову спрыгнуть на пол, выбежать на мостовую и радостно подойти к той колокольне, образ которой был так привычен, обнять эти холодные камни и удивиться тому единству, той прекрасной цельности, в которой они могут видеть давно уничтоженный – как мы теперь знаем – храм. Красота была жива – и потому незаметна, по стене ползла муха, у стены сидела нищенка, а улица была такая прочная, такая несомненная в своем каждодневном существовании, что на нее странно было бы даже смотреть, когда осталось вымыть еще два окна.

И вот всё снесли. Вместо храма стеклобетонная коробка, а то и пустырь в плитке с фонариками. И мы – пришедшие слишком поздно, с бесплодной своей ностальгией, со своей нежной тоской, – видим только кусочки, бессвязные фрагменты того, что любим. Есть несколько фотографий с разных ракурсов, воспоминания старухи, жившей поблизости в детстве, пара икон остались в музейном фонде, а когда таджики копали канаву, хороший человек нашел в яме остатки старой ограды и половину могильной плиты с церковного двора. Всё это, конечно, ценные подробности, это доказательства того, что красота здесь была, но самого важного нет и не будет. Нет того клея, который мог бы соединить всё разбитое, мог собрать эти путаные осколки-клочки, чтобы вернулось утраченное единство, сплошная каменная кладка под благодарной рукой, которой уже не суждено прикоснуться к стене колокольни.

Именно так происходит с людьми, когда они умерли.

* * *

Невозможно объяснить, кем был Шура и что такое он был, используя биографические подробности и комплиментарные определения.

Хороший редактор? Прекрасный автор? Политический идеолог? Популярный блогер? Знаток итальянской живописи и антикварной мебели? Обаятельный человек? Сорок пять лет пленительной богемной жизни под огромным фикусом?

Всё – правда, и всё – не то.

Он в раннем детстве потерял мать и не жил с отцом, очень рано повзрослел, много скитался по Петербургу, но возвращался, куда-то поступал, но ничего не закончил, зарабатывал сочинением “внутренних рецензий” для тогдашнего советского кинопроката, писал в “Искусстве кино”, потом в “Московских новостях”, а тогда уже бушевала перестройка, и это была гремевшая газета, но на митинги он не ходил, вчуже воспринимая модных прорабов и их демократизацию, дальше Яковлев-младший пригласил его в “Коммерсант”, сначала своим советником, потом он там же был критиком, а в “Коммерсанте” уже были немыслимые по меркам начала девяностых деньги, слава, лучшая репутация, мифология новорожденного капитализма, обязанного быть респектабельным и учиться хорошим манерам среди разрухи и бандитизма, и он занимался строительством этого мифа, который был так успешно продан, но лет через пять “Коммерсант” начал опрощаться, они с ближним кругом создали “Русский телеграф”, пытались повторить свой успех, но тут грянул дефолт девяносто восьмого года и банк-спонсор закрыл дело, отправил их в “Известия”, он сходил туда на пару редколлегий и ушел, и как раз тогда Мальгин, бывший главный редактор “Столицы”, отличного журнала, в судьбе которого Шура тоже когда-то участвовал, пригласил его делать туристический журнал, начиналась потребительская эпоха, было смешно, он организовал лучших писателей, чтобы они везде ездили, но ненадолго, дальше была политическая работа – СПС, Кириенко, Чубайс, первые выборы Путина и даже Грызлов (об этом у него была специальная история, как Грызлову, назначенному на МВД, изъясняли желательные этические принципы работы милиции, а тот старательно записывал в блокноте – “людей бить нехорошо”), а в 2001-м Павловский готовил “Гражданский форум”, встречу власти с общественностью, тогда еще непричесанной, и ради этого было решено делать сайт, и туда Шура впервые позвал меня, мы полгода сидели в советской коробке на Зубовском бульваре и писали за всё хорошее против плохого, неважно, главным всё равно было счастье оказаться под его начальством, потом один питерский нувориш поручил ему газету “Консерватор”, которую я подхватил после него, это была нелепая затея, но какая разница, когда все молодые, живые, и почти всё можно, и никаких соцсетей, большие полосы сверстанных текстов на столе, и каждое слово имело значение, слово имело вес, дальше он начал работать с одним сенатором из знаменитой советской семьи и сделал “GlobalRus”, политический журнал, камерный, не то чтобы блестящий, но всегда осмысленный, не крикливый, сейчас такое уже не носят, мы сидели в особняке на Пречистенке, в прокуренной комнате, и дело было не в самих этих статьях, лучше-хуже, бог с ними, а в том, как Шура приходил на работу, всегда ближе к вечеру, как он садился за твой компьютер и читал то, что ты напомидорил, и если правил – тыкая одним пальцем, – то обязательно бережно, как учил создавать композицию, чтобы болтовня не разъезжалась бесформенным тестом, а потом звал с собой в ресторан или к себе, терпеливо выслушивая твои страстные доводы.

И, наконец, в середине нулевых его пригласил украинский олигарх, тогдашний хозяин Донецка, работа была прибыльная, хотя поначалу и утомительная – писать речи, ответы на возможные вопросы журналистов, даже поздравления с днем рождения, править за другими, и всё это нескончаемо согласовывать, – но именно она сделала Шуру прочно благополучным человеком, который мог позволить себе заниматься чем угодно еще – хоть бесплатно, ну или вовсе ничем не заниматься, если не хочется. Но занятие всё равно нашлось.

В 2006 году я поступил работать, смешно сказать, в партию “Справедливая Россия”, всё тем же речеписцем в составе коллективного справедливого разума, Шурина школа заработков, но деньги, конечно, скромные, не те, что в Донецке, но зато и атмосфера была какая-то допотопно душевная, по тем-то уже относительно жестким временам. Я быстро подружился с хозяевами аппарата этой партии, мужем и женой, они были старосветские помещики, милейшие люди, и взяли надо мной шефство. Через год они выдали мне бюджет на журнал: я хотел, я просил, а на них излился щедрый предвыборный поток, и они не пожалели потратиться, – и так вышла “Русская жизнь”, куда я сразу позвал Шуру. Он сначала воспринял это предложение с понятным недоверием – “Справедливая Россия”? журнал? шутите? – но оказалось, что дело не просто всамделишное, но и такое, каких уже тогда быть не могло, полная свобода во всём, от того, о чем и как писать, до того, с кем работать и как организовать весь процесс, – и он увлекся. Формально главным редактором был я, но проблески понимания того, какой драгоценностью является Шура, и какая радость – что-нибудь делать под его ленивым контролем, уже имелись в моем сознании, и потому я старался во всём ориентироваться на него, слушаться его, насколько у меня получалось, и вся редакция окружала его почтением и любовью, когда он являлся на работу часов в шесть-семь вечера и, закуривая, усаживался читать то, что мы к этому времени написали.

“Русская жизнь” удалась, и за этой удачей был его большой труд, несмотря на всю его вроде бы вальяжность и неторопливость. Он любил этот журнал, а я любил те уже полусонные, утренние моменты, когда мы сдавали номер и выходили из бывшего фабричного здания в Малом Каретном, и я провожал его до дома, а он жил буквально за углом.

Но даже и эти ностальгические рассказы про чье-то давнее, потерянное счастливое утро – не объясняют, что такое был Шура.

А он был – памятник архитектуры.

Им и работал.

* * *

Шура не был читателем. Это звучит странно, но он и в самом деле был равнодушен к библиотечным страстям среднего интеллигента, который рыщет по книжным магазинам и хватает что дают – мемуары офицера-эмигранта, историческую монографию, научпоп с завиральными теориями, свежий американский роман – с жадностью симпатичной девицы в одежной лавке. За много лет я с трудом могу вспомнить случай, чтобы он читал книгу, которую еще не читал до того. Но зато те сочинения, что он любил, те, что окружали его с юности – Пушкин, “Анна Каренина”, “Идиот”, Блок, Ахматова, Кузмин, “Смерть в Венеции”, “Опасные связи”, “Леопард”, – их он знал буквально наизусть, постоянно цитируя, и не просто знал, но и как бы управлял жизнью с их помощью, используя их как географическую карту реальности. Он отмахивался от предложений открыть что-то другое – а вот модный поэт Тютькин, ну а знаменитый прозаик Пупкин, не хотите ли? – непременно! – и откладывал всё это, такое “актуальное” (мерзейшее слово), куда подальше, и возвращался к своим любимым шлюпикам и часто повторяемому им credo – “что-то должно измениться, чтобы всё осталось по-прежнему”.

* * *

Он любил говорить: “а вы знаете, что у N теперь роман с X?”, имея в виду вовсе не любовные отношения, а – деньги, работу, что угодно существенное. Он любил говорить: “приставив хуй к носу, сделал то-то”, что значило – хорошенько всё обдумал и сосчитал все выгоды и убытки. Он любил говорить: “пришли звёзды, принесли свои пёзды”, это про светское собрание. Он говорил: “выплюнуть текст”, когда писал его в соцсети. Он говорил: “жопис” (оживляя старую аэропортовскую шутку про писательских жен). Он никогда не говорил: “привет”, “добрый вечер”, он всегда говорил: “здрасьте-здрасьте-здрасьте!”, именно так, три раза подряд. И теперь, когда его нет, у меня в разговоре вдруг появляется то или другое его слово или выражение, и каждый раз мне приятно сказать так, как говорил он, потому что в этот момент он словно бы оживает и здоровается с кем-то вместо меня – как обычно, три раза.

* * *

Шура был Обломов и Манилов.

Он никогда не спешил, он принимал в своих ампирных креслах всех торопящихся – и они чувствовали, что хотят задержаться; он любил планировать что-нибудь совершенно несбыточное, но с такой серьезностью, словно бы буквально завтра мы всё осуществим, вот только обсудим как следует; словом, он жил сообразно выражению одного профессора, которое идеально представляет второе Шурино credo.

Всего не упустишь!

И, хотя можно лишь горько жалеть обо всём том, что он не сочинил, не записал, не успел или поленился создать, пока пил чай, дремал и болтал с гостями, есть что-то очень закономерное в том, что несусветное количество глупых и бездарных людей только и делают, что производят тонны мусора, да еще гордо трубят о себе: какие мы молодцы, посмотрите на нас, читайте нас, аплодируйте, – а Шура, которого ангел поцеловал, всегда старался отойти в тень, не мелькать, не позировать, не суетиться, отложить на потом, словно бы ему было неловко заявлять о себе, выступать в любом смысле, и даже говорить о себе он не очень любил, охотно разрешая собеседнику тянуть всё внимание на себя.

Всего не упустишь, это хорошо сказано, но его самого – упустили.

* * *

Шура любил тексты. А именно, тексты одного жанра: журналистика, сложенная как литература. Как сказано выше, его мало интересовали новые романы или стихи, но каждого хоть на копейку одаренного публициста, пусть бы и наивного, двадцатилетнего, совсем сырого, он был готов прочитать, разобрать, что-то поощрительное ему порекомендовать, и тут же обсудить его творчество за столом: читали Сидорова? что скажете? В отличие от многих и многих в богемной среде, он совершенно не был нарциссом, и потому был идеальным редактором, способным понять и помочь улучшить чужую мысль и чужую эстетику, вникнуть в чье-то построение, не всегда умелое, и внимательно пройтись вдоль этого сооружения, но так, что автор не обижался. И наша с ним работа в “Русской жизни” – такая, в сущности, недолгая, года три в общей сложности, – была неправдоподобно счастливой не только потому, что мы могли позвать туда всех, кого любили и ценили, могли сочинять сами и заказывать другим сочинять то, что им и нам хотелось, могли жить в редакции так, как нам нравится – работать в ночь, разгораживать модные большие пространства закрытыми кабинетами, обедать лучшими компаниями в исчезнувших кавказских стекляшках, не журнал, а один бесконечный день рождения, – нет, это всё милые, но второстепенные подробности, а главное было то, что Шура любил хороших авторов, терпел их причуды, прощал им всё, радикализм, неудачи, обострения частных отношений, и только с ним одним – и под его влиянием – можно было отвлечься от всего, забыть о политике, о деньгах, о каких-то мусорных “концепциях”, “форматах”, что там еще принято обсуждать на пустых совещаниях, и заниматься одним: словом.

* * *

Шура тихо и вежливо не любил либеральную интеллигенцию. Конечно, это никак не касалось самих либеральных ценностей, святых для него, но эта крикливая, нетерпимая, враждебная к родине и глуповатая шайка вызывала у него неизменное раздражение, которое он гасил в себе во имя хорошего тона и светского этикета. Символом истеричной дурнины для него был журналист Пархоменко, и правда принадлежащий к числу тех веществ, что вызывают мгновенную аллергию, – но и, шире того, он часто говорил о печальной узости, ограниченности этой секты, ему глубоко чуждой, хотя он и старался поддерживать с ней, как и со всеми вообще, добрые отношения. Но это еще не всё.

Однажды мы заговорили с ним о самой модной книге сезона, расхваленной “всеми” в самых экзальтированных выражениях. Шуре, однако, эта вещь не понравилась, но тогдашний его аргумент меня поразил.

– Ну ведь она (автор текста – Д.О.) выступает в жанре большого высказывания, хочет быть великим русским писателем, – но почему она пишет об одних евреях? Алё, это русская культура, неужели не найдется слов и чувств для кого-то, кроме евреев?

Я, привыкший крайне неосторожно выступать на эту самую тему у него в гостях (а он всегда реагировал на это с каким-то мнимым, притворным возражением), на этот раз несколько опешил. Шура любил пересказывать историю про князя-кадета Шаховского, который как-то раз нашел у себя в прихожей шульгинскую газету “Киевлянин”, кем-то оставленную, – и, не в силах взять ее руками, ухватил ее щипцами и понес в камин (впрочем, Шульгина он тоже любил); в любом случае, я не ожидал от него постановки национального вопроса, да еще по такому поводу. И только потом, уже без него, я начал выяснять обстоятельства его происхождения – и был, иначе не скажу, шокирован тем, что мне открылось. Тем, что было на поверхности, буквально в википедии, но он никогда не говорил об этом, а мне не приходило в голову поинтересоваться.

* * *

Шура был правильным галахическим евреем. В нем не было ни малейшего намека на еврейство – и, тем не менее, родители его рано умершей матери, в доме которых он провел детство, были классическими советскими еврейскими людьми, да какими! Анархисты (дед, по прозвищу Алеша Черный, сидел в ссылке в Туруханском крае и явно был знаком с моим прапра, бывшим там же тогда же), затем ветераны гражданской войны, потом госбезопасность, разведка, резиденты в Германии, в Америке, избежавшие репрессий конца тридцатых, но не репрессий конца сороковых, уже чуть менее кровавых, а после смерти деда, в семидесятые, бабушка (из потомков хасидского цадика) с семьей уехала в Израиль.

Шура обожал рассказывать о своей фамильной истории, но никогда и ничего не говорил об этих бабелевско-трифоновских подробностях. Так только, упоминал, что в доме во времена его детства бывали вышедшие из лагерей, и он помнил, например, Якубовича – революционера, правнука декабриста и одного из информантов “Архипелага”. Рассказывая ему о большевистской линии моих родственников, я не догадывался, что он мог бы сообщить мне о том же самом намного больше. Но не хотел. Почему? Что-то раздражало его в этих старых подпольщиках и штирлицах из местечек. Он не хотел связывать себя с этой красной еврейской историей, не хотел, чтобы его происхождение было предметом обсуждения – и до такой степени, повторюсь, не хотел, что эта тема, совершенно как в голливудском кино, возникла из пыльной коробки на чердаке только теперь.

Он хотел быть кем-то другим. Кем же?

* * *

О родне со стороны отца он говорил с неизменным удовольствием. Он упоминал и самого отца, известного поэта и сценариста, отношения с которым в юности были, видимо, непростыми, но с годами сделались близкими, и я часто встречал Шуру после того, как он навещал Александра-старшего, чтобы вместе возвращаться по Садовому от Арбата к Самотеке. И бабушку Катю, сестру деда, память о которой была ему особенно дорога, – та была религиозным поэтом, и ее книгу он подарил мне в одну из первых наших встреч. И прадеда, царского генерала медицинской службы Павла Ильича – в свободное от госпиталей время петербургского теософа, умершего, как это было свойственно теософам и царским генералам, в Каргопольлаге. О нем я потом только вычитал замечательное, так узнаваемо переданное через три поколения и самому Шуре: некий парторг Григорьев, из военной академии, где преподавал Павел Ильич, говорил о нем, что тот не любил ругать людей, так как у него есть своя теория – “щадить живую ткань”. Это было огромное, обаятельное русское прошлое – стилистически, несомненно, дворянское, в то же время интеллигентское, но в утраченной его разновидности, какое-то пнинское и докторживаговское, от которого Шура, помимо прочего, сохранял бюст Аполлона, происходивший из семьи убитого в 1918-м кадета Шингарева. А еще, от бабушки и ее предков, ему досталась экзотическая кровь туркестанских князей – в связи с этим имелась шутка, что он мог бы претендовать на должность Туркменбаши, – а уж кто были те ампирные муж и жена с маленьких портретов над секретером, я не запомнил, и теперь не узнать.

Но в самые последние месяцы его жизни в этих рассказах появился еще один герой, которого я не встречаю в своих воспоминаниях о более ранних разговорах. Герой, карточку которого Шура показывал с любовью и гордостью – вместо всех разведчиков и революционеров, мне тогда неведомых, – и по местам службы которого мы уже договорились ехать, когда всё закончилось. Хотя именно с этого человека всё и началось.

* * *

Диакон Тимофей Петрович Тимофеевский родился 21 февраля 1833 года в Судогодском уезде Владимирской губернии, на погосте Тимофеевский. Он пробыл какое-то время в духовном училище, затем послушником в одном из суздальских монастырей (был я в том монастыре, там высокая трава, тишина и лошадь в траве пасется), а потом был определен к храму в селе Жерехово, который через двадцать с лишним лет сменил на храм в селе Ваганово, и в двух этих приходах провел в общей сложности полвека, от крымской войны до первой революции. Прапрапрадед Тимофей Петрович был не просто диакон. Он был – и это тоже передалось сквозь пять поколений – человек, которого любят все. В Жерехово он построил теплый Боголюбский храм, в Ваганово – школу, он вообще преподавал всю жизнь крестьянским детям, а еще лечил, утешал, словом, такой был Тимофей Петрович, что и через полтораста лет некоторые подробности о его доброте и усердии можно прочитать в гугле, а много ли дошло до того гугла из мира деревенского владимирского духовенства позапрошлого века? Когда он вышел за штат, его забрал к себе сын Илья Тимофеевич, тот был доктор в Беловодске, это луганско-харьковские края, но и там старик взялся за свое привычное дело. “Дед открыл школу грамоты в Беловодской, у него уже 50 учеников, и работает, как юноша. Теснота в школе невероятная – дышать нечем. Но говорит: «Не изжену вон приходящего ко Мне» – и всё принимает учеников и учениц. Должно быть, скоро будет учить из окошка. Вечером плетет сеть для ловли рыбы, а пока тепло было, рыл ямы под виноградник. Всякий по-своему понимает отдых”. И, наконец, Тимофей Петрович вслед за храмом оставил и школу, и семью, оставил всё прежнее, такое, должно быть, драгоценное для него, но приходит же и момент, когда надо прощаться, – и уехал в Палестину. Там, возле Горненского монастыря, он построил дом из трех комнат и прожил финальное десятилетие, а умер 5 февраля 1917 года, словно бы отказавшись быть современником дальнейших катастроф – и снова привет через пять поколений. Сохранилась большая белая плита на кладбище.

Шура познакомил меня с этим библейским стариком, когда тот жил на святой земле. На древней фотографии Тимофей Петрович сидел за столом, за самоваром, на улице. Где-то вдали угадывались пустыня, жара, конец всех земель, всех хлопот жизни, и нет уже ни уроков грамоты, ни кадила с “премудрость, вонмем”, и не надо ничего строить, терпеть, копать, помогать, всё уже сделано и ушло, и он теперь на другой стороне. Красивый дед за самоваром смотрел на меня с какой-то веселой мудростью, со счастливым спокойствием – “11 марта. Ходили пешком в Горнее; были в гостях у старичка диакона Тимофея Петровича Тимофеевского, 60 лет уже носящего сан диакона; в Горнем живет тоже уже давненько; любезный радушный старец; выстроил себе домик и живет в мире и тишине”, – а я восхищался, пил чай из стеклянной кружки под огромным фикусом, и даже не подозревал, что Шура, по примеру прапрапрадеда, уже собирается в путь.

* * *

Шура всех учил. Он делал это необыкновенно деликатно, он терпеть не мог традиционное образование, да толком и не получил его, и уж тем более не любил каких-то высокомерных, покровительственных поз, этого уязвимого тщеславия старших, дорожащих своим превосходством. Но, разумеется, он еще с девяностых годов, когда был младше, чем я теперь, постоянно учил всякую приблудную молодежь, и вовсе не только тому, как писать тексты в газеты и журналы. Его предметом в этом невидимом университете был собственно взгляд на мир, взгляд на что угодно, от колокольни до политического скандала, от чьей-то семейной жизни или пьяной перебранки до итальянского фильма из обязательного набора антониони-висконти – и Шурино влияние было таким, что со временем я научился понимать, что даже когда я с ним бурно, страстно не согласен, – он всё равно прав. Странно такое произносить, но он был прав всегда, и даже если я нахожу сюжеты, в оценке которых он вроде бы заблуждался, за этим заблуждением всё равно стояло что-то такое, что было намного важнее, чем формальное несовпадение с реальностью. Это как у хорошего старца – он велит тебе втыкать на огороде морковки ботвой вниз, а ты послушайся, морковка от этого лучше не станет, зато улучшишься ты сам. Конечно, такого рода открытия – почти всегда запоздавшие. И все-таки он был еще жив, когда я уже понял, нет, на каком-то интуитивно-машинальном уровне ощутил, что любое его мнение – это компас, что его можно спросить обо всём – как вам текст N? что думаете про X, вы же с ним, кажется, дружили? а тот художник? тот город? идти мне туда работать? думаете, мне стоит на ней жениться? что же с нами теперь будет? Бог – есть? а что потом, после всего? – и Шура каждый раз скажет что-то такое, что сразу и безоговорочно правда. И постепенно я начал ориентироваться на его суждения и оценки как на фонари в темноте. Я учился у него тем больше, чем сам был старше, и в последние его годы я, помню, не понимал, как наши общие приятели, мои условные ровесники и его ученики, по-прежнему любя его, сохраняли дистанцию и начинали какое-нибудь дело без него, без его благословения и разбора. Как они могут что-то решать, не спрашивая у него?

А сейчас я и подавно не понимаю, как мне что-то решать, не спрашивая у него.

* * *

“У него такой правильный и милый старомодный либерализм. Патриотический, само собой. Как было у кадетов”. Так Шура отозвался о взглядах одного нашего знакомого, но сказал это и о себе.

Он был, разумеется, либералом, но того рода, какого уже не может быть в нынешней России. Он больше всего ценил частную жизнь, всякую индивидуальность, отдельность, дистанцию как от государства, так и от любого коллектива. Не готов был расстаться со свободой слова, даже когда произносилось нечто ему отвратительное. Одинаково сторонился моралистов и борцов за справедливость как слева, так и справа. Ненавидел любые партсобрания, в том числе и самые прогрессивные, где кого-нибудь бурно осуждали. Любил родину – с интонацией пушкинской иронической нежности, и верил в то, что чувство родства с Россией не должно входить в противоречие с любовью к Европе, что одно и другое – едино. Что Россия и Украина – тоже едины, но союз их должен быть мирным и добровольным, и лучше всего, чтобы вместе в Шенгене. Что через любые условности, лозунги, символы и идеи нужно перешагнуть, нужно наплевать на них, чтобы кого-то спасти и кому-то помочь, что суббота для человека. Что народное невежество печально, но и культурная нетерпимость и высокомерие ничуть не лучше. Что религиозные и национальные разделения – чепуха. Что надо относиться к миру с медленной, внимательной любовью, замечающей оттенки и противочувствия, – вместо того, чтобы рубить с плеча и бежать вместе с толпой.

Я спорил с ним. Я много чего пытался ему доказывать – как правило, ерунду, но если все-таки вспомнить что-то такое, в чем я по-прежнему уверен, то я постоянно критиковал его убежденность в том, что события конца века, да и весь наш новый капитализм, новые деньги и пересоздание страны на советских руинах, – это еще и благо, а не только трагедия. Как человек, проведший юность в серости, бедности и унижении позднесоветского строя, со всеми его известными ограничениями, – он не менял своего признательного отношения к девяностым годам. Я талдычил ему, что дорвавшиеся до большого успеха люди – это скоты, и что частное – совсем не всегда лучше, чем государственное, и под флагом “свободы” можно сделать ничуть не меньше подлостей, чем вооружившись “державой”, – и это было банально, и он кивал головой, но в этом мы не сходились.

Обстоятельства его смерти, и еще до того – равнодушие, с которым к его уму и таланту отнеслись те самые люди, в полезности которых он был так убежден, – казалось, должны были бы укрепить меня в ощущении правоты в тех наших спорах. Но нет. Вместо этого я думаю о том, что он прожил от и до – не меняя своих взглядов, и не отказался от них, когда пришла другая эпоха, и когда ему не было выгодно продолжать придерживаться своего. И эта верность себе – нравится мне намного больше, чем мои собственные аргументы.

* * *

За двадцать лет я всерьез ссорился с ним два раза. Глупо, даже идиотически нелепо, из-за политики, и не хочется вспоминать об этом, но надо, иначе нечестно. Один раз он был для меня слишком лоялен властям (а я был ужас какой дерзкий, я бунтовал), а позже – слишком лоялен Украине (начиналась та, первая война). Почему у меня не хватало ума, чтобы понять элементарное: любые столкновения из-за новостей, пусть и самых скандальных, – это мусор, ничто по сравнению с ценностью наших отношений, его собственной ценностью в моей жизни. Но не хватало, и я летел вперед, скорей-скорей поругаться по принципиальным вопросам современности, будь они прокляты.

К счастью, у меня все-таки хватало трезвости, чтобы покаяться.

К счастью, Шура был добрый. Нет, не так. Шура был очень добрый, неправдоподобно добрый человек, какими никогда не бывают злыдни-интеллигенты, одержимые своим желанием выступать, разоблачать, заседать и выяснять что-нибудь до полного нравственного разрушения. И он прощал меня. Дух прощения, дух миротворчества всегда и по любому поводу – это вообще было центральное в нем, это был его внутренний алтарь, и не было для него текста ближе, чем Огласительное слово Иоанна Златоуста, то, которое читается на Пасху, и где перечисляется: аще кто лишися и девятаго часа, да приступит, ничтоже сумняся, ничтоже бояся; аще кто точию достиже и во единонадесятый час, да не устрашится замедления: любочестив бо Сый Владыка, приемлет последняго, якоже и перваго: упокоевает в единонадесятый час пришедшаго, якоже делавшаго от перваго часа; и последняго милует, и первому угождает, и оному дает, и сему дарствует; и дела приемлет, и намерение целует; и деяние почитает, и предложение хвалит. Шура жил так, как велел Златоуст.

А теперь, когда содержание конфликтов ушло, остается то чувство, которое он сам, хоть и чуть в другом смысле, передал в своем последнем эссе “Loden”:

Надежда Януарьевна умерла в 1996 году, последнее время мы не виделись.

Я редко вылезал из Москвы, до ночи сидел в “Коммерсанте”, где была жизнь, я строил капитализм. Но капитализм тут так и не построился, в России снова Николай I, который, кажется, никогда нас не покидал. Бичуемые великой русской литературой “свинцовые мерзости” установились на очередную тысячу лет, а я потерял те драгоценные годы, когда еще была жива Надежда Януарьевна, и я мог с ней общаться, ее слушать и любить.

Заменить здесь Рыкову на него самого, а капитализм на русский мир, – вот и выйдет то, что мне остается сказать теперь: я потерял те драгоценные годы, когда еще был жив Шура, и я мог с ним общаться, его слушать и любить.

* * *

Моему второму с ним примирению предшествовала сцена, которая отчего-то до сих пор стоит в глазах.

Я увидел его на улице.

Где-то в Гагаринском переулке или на Сивцевом Вражке, неважно, но это был летний пустой тротуар, по которому он шел в каком-то беспечном воодушевлении, гуляя почти по-детски легко, не оглядываясь, не глядя в телефон.

И я пошел за ним. Он не видел меня, но я следовал за ним, метров за сто, испытывая какую-то странную смесь тоски, стыда и восхищения, тоски по его компании, стыда за дурацкую ссору, и еще восхищения, но чем именно? Этим его веселым шагом. Вся окружающая Москва перестала существовать для меня, и я даже не думал о том, чтобы подойти к нему, что-то сказать, я просто смотрел и шел следом.

И, может быть, это самое правильное, что я когда-то делал – двадцать лет шел за ним.

* * *

Я хочу, чтобы вы услышали его голос. Его замечания – в сущности, случайные, в переписке со мной, – но сквозь них его хорошо слышно.

“Я всегда против абстракций и за отдельного человека. Всю жизнь на этом стою”.

“Митя, дорогой, у меня нет скептического отношения к человеческой жизни. Избави Бог от такой мерзости. Да и просто глупости. У меня скептическое отношение к тому, что это стало единственной ценностью. Есть такая ценность как Бог, как отечество, как родной дом, как искусство и гений, который в нем сказывается, я уж не говорю про воинство и воинскую честь, про сословия и сословную гордость, про разные цеха и 19 октября, ну и так далее, и тому подобное. Список можно множить до бесконечности, казалось бы. Но сегодня он стал совсем коротким. В нем номер 1, и ничего больше нет. Вообще ничего”.

“Надо всё проговаривать до конца, для этого мы и разговариваем. Нет, похоронить Николу я совершенно не готов, настолько не готов, что вряд ли это переживу. Но сидение на двух стульях это удел моей скромной диалектики. И я не в состоянии занять один из них: всегда нужен второй. Я понимаю, что карантин необходим. И я понимаю, как трудно в него войти. Но также понимаю, что еще труднее будет из него выйти. И эта парность сомнений не только про карантин. Она буквально про всё. И она не только моя. Современный человек из нее складывается, в том случае, если он не болван, бегущий от противоречий”.

“Меня стали дико раздражать все пожелания Путину провалиться. И нам всем вместе с ним.

Все-таки желание поражения для России страшная мерзость. И очень у нас однообразная”.

“Вы поспешили с последним постом. Русофобия как жопа: чувство есть, а слова нет. Те чувства, которые нам кажутся русофобией, ими так не определяются: они искренне не понимают ачотакова. Они откидывают это слово как неуместное. Не потому, что злодеи, а потому, что характер и тип чувств им кажется другим. И разницу эту надо описать, причем встав в какой-то момент в их позицию, попытавшись ощутить то, что ощущают они. Вы это могли бы сделать лучше всех, но даже не приступили к такой задаче. А ведь подобный текст в конечном счете (спустя время, само собой) мог бы привести к тому, что русофобии станет меньше. Осознать иногда значит избыть”.

“Это не русофобия, Митя. Это то, что зло называется «гнойным еврейским высокомерием», хотя далеко не все евреи этим страдают, само собой. Но явление такое есть. Оно не про то, что другие нации плохи, а про то, что собственная сплошь величава: все великие люди были евреи – и Леонардо, и Рембрандт, и Бах. Это защитная реакция гонимого меньшинства, как правило, не слишком образованного: от дочки Эйдельмана получить такое странно. Геям свойственно то же самое: все гении – геи, а вы не знали?”

“Но мы с вами должны исходить из того, что Алла Боссарт, русская в Израиле, и евреи в России имеют право на свое гнойное мнение. Все имеют право на свой гной и на то, чтобы его публично излить. И ураган в ответ, что здесь, что в Израиле – мерзость, хотя, конечно, его можно понять”.

“Величие «Илиады», в частности, еще и в том, что, написанная греком и во славу греков, она внушает симпатию к троянцам: они там человечнее. Они страдают, они терпят поражение, у них земная теплая любовь, мужчины и женщины, Гектора и Андромахи, а не холодная, небесная, однополая, как у Ахилла с Патроклом”.

“Алупкинский парк прекрасен. А дворец – дико банальная английская готика, плод воронцовской англомании и его хорошего вкуса, в котором ничего хорошего на самом деле не было. Полумилорд, полукупец, полумудрец, полуневежда. Всё это во дворце видно. Это выебон полукупца. Русский желтый дом с колоннами казался ему верхом банальности, поэтому он поставил свою неоготику, которая другая банальность, еще большая, чем наша, только заморская, но красоты в ней немного, зато много вымученного искусственного романтизма, который не стал частью ландшафта. Парк стал, а дворец – нет, такое большое Ласточкино гнездо, воздвигнутое, когда таких глупостей еще никто не носил. Пушкин своим полумудрец полуневежда точно описывает эту беду”.

“Мить, пока нас никто не слышал, скажу вам, как идеолог русской буржуазии: деньги – большое зло, деньги всё нахуй рушат и приводят в запустение, а Собянин, Лужков, какая хуй разница, оба ужасны, оба у них в плену, а свободных не бывает”.

“Всегда и во всём надо искать компромисса. Ожесточение порождает только ответное ожесточение. Половинчатость наше всё. Это я вам как либерал говорю”.

“У меня есть два красных кресла, купленных мною в Питере в начале восьмидесятых в одной из антикварных комиссионок. У обоих кресел на внутренней стороне царги была наклейка-штамп, что они из музейного фонда г. Пушкин. Оттуда их, видимо, списали и отправили на продажу – в государственном или частном порядке, хз. По любому, спиздили, бляди, как говорил Геращенко. Одно из этих кресел я потом обнаружил на фотографии в книжке про Александровский дворец, там оно стояло в кабинете и значилось как сделанное по эскизу Стасова в конце десятых годов девятнадцатого века. Наверное, таких кресел было больше, чем требовалось для интерьера, и часть из них пылилась в кладовых; не факт, что именно на моем сидела императорская жопа. Советская наклейка, кстати, осталась до сих пор, и я вам при случае ее покажу. Но в самом кресле имелись утраты и, хуже того, добавки – другие детали взамен исчезнувших, и это были не точные копии, а свободный полет. Но убирать их и ставить точные я не стал, потому что в любом случае это были бы фантазии, другой полет, да и только”.

“Митя, напоминаю свой рассказ про кресло из Александровского дворца. Я знаю, как оно выглядело, есть фотография в дореволюционной книжке. Есть кресло, внутри его наклейка, не оставляющая сомнений, что оно оттуда. Но его безвозвратно изуродовало время. И я не буду с ним воевать, знаю, что проиграю. Это я, немножко понимающий в мебели, со всей своей любовью к той России вообще и к Царскому, в частности, со всеми своими возможностями. Но у времени нельзя выиграть. Нельзя”.

“Вы пропали. Я, однако, завтра вечером уже улетаю. Выходит, не увидимся? Жаль”.

* * *

Недавно мне нужно было пройти от Каретного ряда к Самотеке, и я решил идти мимо Шуриного дома, словно бы ничего не случилось, и я могу снова зайти в тот подъезд. Я иногда в это играю, но, когда дом оказывается уже позади, я каждый раз понимаю, что это тяжелая игра, и лучше бы ее не повторять. Господин Ольшанский! – вдруг закричал мне некто на другом конце бескрайнего собянинского тротуара, как раз в тот момент, когда я проходил там, где в прежние годы свернул бы к двери.

Это был Шурин консьерж. Тот самый удивительно вежливый и разговорчивый человек, с которым мы невесть сколько лет беседовали о погоде, пока ехал лифт. И вот он снова тут, на минуту, видимо, вышел со своего вечного поста, и мы опять обсудили нечто бессмысленное, впрочем, не миновав и траурную тему. А потом он простился со мной, рад вас видеть, и скрылся за той самой дверью.

Он ушел, а я остался. И я долго еще, мучительно кружил вокруг дома, обходил автомобили, разглядывал подъезд, потом о́кна, старался отойти и поспешно возвращался, я хотел непонятно чего, и никак не мог сделать непонятно что. Впрочем, понятно. Я пытался вернуться к тому, чего нет. Я и сейчас – когда пишу этот текст – занят всё тем же.

* * *

Последнее культурное начинание, которое волновало Шуру, – консервация руинированных сельских храмов.

Именно консервация, то есть сбережение развалин от дальнейшего разрушения и их очень деликатное, фрагментарное восстановление – крышу где-то залатать, стекла вставить, мусор вынести, – но не реставрация, одновременно и слишком дорогая для ненужной народу церкви где-то в лесу или в полях, и, как правило, слишком фантазийная, стирающая следы подлинности, в том числе и трагической подлинности, сквозь террор и разруху двадцатого века.

Он, против привычного, вел себя активно, совещался со всеми, кто понимал в этих материях, и даже готов был просить содействия у начальников, хотя обычно терпеть не мог обращаться к кому-то вышестоящему. Он давно уже холодно относился к политике – левые, правые, за и против, обсудим, поспорим, – он уже не имел иллюзий насчет газетно-журнального дела, зажатого между цензурой власти и цензурой бизнеса, одна другой хуже, но эти несчастные, погибающие храмы в тверской или костромской глуши волновали его, и он постоянно повторял, что уж их-то спасение – то единственное, чем стыдно не заниматься, Бог с ней, со свободой, со всеми утопиями мятежных девяностых, но эти церкви, лишние даже и для прихода, поскольку нет никакого прихода, – их надо сохранить.

Наш общий друг Женя Соседов – уже после Шуриной смерти, но в том числе благодаря полезному знакомству, которое Шура всё же успел ему организовать, – создал фонд “Консервация”, и безнадежное дело сдвинулось.

И как бы мне хотелось обрадовать этим Шуру, рассказать ему. Вот, рассказываю.

* * *

Шура любил мужчин, и это известно всем, кто хоть что-нибудь о нем знал. В первые годы нашего знакомства я как бы пропускал эту тему, считая бестактностью ее упоминать, да и что я понимал в этом? Позднее эта неловкость между нами исчезла, Шура рассказывал о сердечных делах, я, со своей стороны, водил к нему на смотрины каких-то несостоявшихся невест, и если была в том лирическом фоне его мужской жизни, который был мне заметен, какая-то непременная мораль, то она состояла в том, что пресловутые “ориентации” не имеют никаких значения, чувства и драмы всегда одни и те же. Он, разумеется, терпеть не мог савонарол, со страстью нажимающих на постельную тему, мол, мы в опасности, нас вот-вот изнасилуют, нас сделают геями, спасите, – но и образцовые европейские прайды-карнавалы, с радужными флажками и ряжеными фриками, оставляли его равнодушным, и я не представляю, чтобы он мог гордиться гомосексуальностью, как не стал бы и стыдиться ее. Он жил в мире с любыми увлечениями – своими или противоположными, когда-то в юности – “только под трамваем не лежал” (его фирменное выражение), а в поздние годы – мирно жил с двумя мужчинами, с одним из которых его связывала теснейшая дружба, а с другим – романтическая связь. Вижу издевательское изумление иного ханжеского читателя, но нет, в этой жизни втроем вовсе не было ничего скандального, развращенного, она была тихая и подлинно семейная, его домашняя жизнь.

Грустно было только одно (и я говорил ему об этом). Мужчины – сколько бы их ни было, и безотносительно половых предпочтений – не могут быть женами в самом элементарном бытовом смысле. Они плохо заботятся о себе и других, и не очень долго живут, если вокруг них не бегают хлопотливые женщины с кастрюльками и таблетками. Я рассуждал об этом, конечно, абстрактно – мол, есть на свете такая проблема. Но всё произошло очень быстро.

* * *

Событийная канва Шуриной смерти выглядит так.

В начале марта 2020 года он вернулся из Таиланда, где часто проводил позднюю зиму. Приехал свежий, похудевший, он вообще хорошо выглядел в эти последние годы и особенно месяцы, давно бросил курить, старательно ходил, отмечая шаги в телефоне. Я несколько раз был у него, каждый раз в другой компании, а 14-го числа, когда ковидный занавес уже опускался над прежней жизнью, и я весь вечер бегал по магазинам, чтобы закупить макароны-консервы и уехать надолго на дачу, – он вдруг написал: что делаете? не хотите зайти? И – о, волшебное решение – я ответил ему, что сейчас буду, и быстро приехал. Мы просидели до глубокой ночи, а потом я уехал из города в карантин, и через пару дней уехал и он. В карантине он спокойно провел несколько недель, но однажды, в начале апреля, проснулся среди ночи с катастрофически низким давлением – и, еще не зная об этом, пошел в нужник и упал. В следующие дни ему стало легче, но поднималась температура, оставалась слабость, были грудные боли. Он советовался с кардиологом, собирался в понедельник, 13 апреля, ехать к знакомому врачу в Первую Градскую, мы говорили об этом 11-го днем, перебрасывались элементарными фразами, а как у вас, да всё ничего, – а к вечеру он прилег и не проснулся. Была Лазарева суббота у нас и Пасхальный сочельник у католиков.

Но что произошло на самом деле?

В конце декабря Шура потерял работу. Возможно, это было главное, это была та шинель, которую с него сняли. Украинский олигарх, который столько лет платил ему, и платил щедро, и давно уже не слишком обременял его, что было и приятно, и тревожно, – еще в четырнадцатом году утратил свою вотчину в Донецке, и его политический образ съежился и потускнел: он старался пореже публично мелькать, чтобы не злить новых хозяев царства мовы и сала, – и зачем тогда консультанты и речеписцы? Шура привык к этим деньгам, он жил открытым домом, содержал нескольких человек вокруг себя, многим помогал, строил и ремонтировал дом, путешествовал – и, что очень существенно, дорожил независимостью от всего происходящего в русской политике и журналистике. И теперь у него был выбор: то ли вернуться в бедность, известную ему в юности, бедность, от которой он многими трудами избавился, то ли идти на поклон, просить, зависеть, подстраиваться под каких-то мусорных юных начальников нынешних контор. Это было для него невыносимым унижением – в шестьдесят-то лет.

Но он все-таки обратился за помощью к двум влиятельным лицам, с которыми был давно связан. Одно из этих лиц, наиважнейшее, даже не пожелало разговаривать напрямую, без секретарши и “зайдите как-нибудь потом”. Второе лицо, особенно близкое Шуре, как он полагал, – отказало ему в покровительстве, мол, нет такой возможности, хотя количество жуликов, что осваивали вокруг этого второго лица бессчетные миллиарды, поражало воображение. Так что надежды на простое и льготное трудоустройство исчезли.

Далее, он зачем-то попытался играть на валютных курсах. Ему казалось, что он мог бы не просто купить квартиру на свои сбережения, да и сдать ее, всё же верный доход, – но нет, он мыслил себя человеком практическим, разбирающимся в движении рубля и доллара, – а движение это было тогда особенно ветреным и опасным, – и кончились эти игры, конечно же, тем, что он невовремя продал доллары и купил рубли, курс оказался плохим, он потерял немалую сумму, что разумеется, не было фатальной проблемой, но точно было новым ударом по его нервам.

И, наконец, еще одно скромное обстоятельство: в те дни рухнул мир. Италия, которую он так любил, умирала от ковида, закрывались границы, отменялись все на свете мероприятия, планы, вся русская экономика – и, значит, уклад жизни, – всё падало неведомо куда, а люди вокруг осваивали маски и респираторы, казалось бы, совсем ненадолго, но Шура еще успел предсказать, что маска пришла навсегда, и сравнил ее с презервативом. В марте 2020-го случился апокалипсис (тогда это так ощущалось), и он, гедонист, сибарит, барин (слова́ одно похабнее другого, но что поделать, они тут к месту), буквально за пару недель потерял всю ту реальность, которую с удовольствием обживал тридцать лет, с тех пор, как открылись границы и завелись деньги.

Но два года спустя, когда железный занавес лязгает еще и погромче, чем в ранние ковидные времена, и когда к этому лязгу присоединились стрельба и ненависть, и окончательный развод России и Запада с обстрелами атомной электростанции, – я уверен, что Шура отказался жить в современном мире, где погибает всё то, что он любил. Он словно бы сказал – нет уж, увольте, это всё без меня, да и вышел вон.

Это и есть причина его смерти, а всё остальное – лишь перечень неприятностей.

* * *

Я не был на его похоронах.

Я тогда заперся дома, боялся ковида сам, боялся передать его домашним, и в результате совершил одну из тех ошибок, которые уже никогда не исправить – и даже утешительные мысли о том, что Шура скептически относился к любым церемониям и легко простил бы мне эту неявку, все-таки не утешают.

Он так и остался для меня живым, отбывшим неизвестно куда после той нашей встречи 14 марта, а не страшным муляжом человека в гробу (впрочем, те, кто там были, сказали, что этого, к счастью, с ним не случилось). Похороны постороннего человека бывают жутковаты, но любопытны, но прощание с близкими невыносимо, и хочется сослаться на что угодно, лишь бы не видеть. Тем не менее, именно такое, почти всегда вынужденное, неловкое и нелепое, дикое и угнетающее прощание – это и есть наш долг любви, наше бремя присутствия в худшую минуту, и мы должны пройти с покойником эти тяжелые метры, сказать эти путаные слова, мы должны смотреть в пол и топтаться у гроба.

Я этого не сделал.

* * *

Шуру отпевали в храме усадьбы Трубецких. Собственно барского дома там не было уже до революции, парк застроили дачами, а церковь – удивительная для позднего Николая Павловича, когда она была построена, смесь историзма с цитатами домонгольской Руси в ее общем облике, ампира в интерьере и европейской псевдоготики в отдельных элементах ансамбля.

Я пришел туда много позже, разглядывал буквы над царскими вратами – БЕЗСМЕРТНАЯ ТРАПЕЗА, – и пытался представить то место под куполом, куда его положили, а над ним склонились скорбящие в респираторах. Думать об этом было уже поздно, но и не думать невозможно.

А потом погасили свет, мальчик стал читать шестопсалмие, а я вышел на улицу – и оказалось, что от ворот храма начинается бывшая въездная аллея в усадьбу, ведущая теперь в никуда, оборванная временем. Идеальная, картинная липовая аллея с широкой дорожкой между размашистыми деревьями, и сама дорожка в тени, но чуть дальше, где липы так трагически быстро кончаются, эта тень словно бы взрывается пятном яркого света, за которым уже ничего не видать.

Это была Шурина жизнь.

* * *

Шуру похоронили на пролетарском, глиняном кладбищенском поле. Это безысходное, гнетущее место без намека на растительность, на эстетику, на всё то, что стремится отвлечь нас от смерти на ее территории. В нескольких местах развеваются флаги разных военных ведомств – разведка, флот, – а с надгробий смотрят унылые люди, словно бы прекрасно знавшие в момент фотографирования, где именно они окажутся. Его окончательной соседкой стала девяностолетняя советская старушка по имени Елизавета Аппалоновна – он бы, конечно, улыбнулся, но мне улыбаться не хочется.

Весной, в годовщину смерти, кладбище заливает вода, там грязь по колено, и только гастарбайтеры ездят по этому месиву на своих тарахтящих устройствах. Невозможно поверить, что в этом вечноспальном районе, в этом безобразии остался тот, у кого был самый лучший вкус, кто всю жизнь создавал вокруг себя красоту, и кто сам был – красота.

Но я знаю Шуру, и я знаю, что нужно возразить на это рассуждение.

Во-первых, он верил в бессмертие души – хоть и как-то по-своему, вне церковных канонов, – а ко всякой посмертной бренности относился безразлично. Будете меня хоронить, пусть обязательно будет отпевание, – когда-то сказал он, ну а могилы, памятники, цветы-эпитафии-речи-выбивание места на Троекуровском – это было ему чуждо.

Во-вторых, он любил красоту, но упаси Господи считать его каким-то “эстетом”, то есть тем, кто кичится своим эстетическим чувством, выставляет его напоказ во имя нарциссических амбиций. Шура считал такое поведение сплошной пошлостью – и скорее уж выбрал бы погребение в этой глине, среди случайного народа, где на флаге написано: “Военная разведка РФ – выше нас только звёзды!”, – но не дотошное сочинение завещаний с дизайном памяти о себе.

И наконец. Ну что мы будем, Митя, об этом говорить, как получилось, так и получилось, это неинтересно, вы лучше скажите, читали Максима Соколова сегодня? Что скажете? Чай будете?

Шура, я же правильно за вас ответил?

* * *

В начале нулевых Шура купил большую квартиру на последнем этаже на Садовом, тогда же у него появился огромный пес, неаполитанский мастиф по имени Тит, ну и количество гостей, которые стали в этой квартире бывать, тоже было громадным. Все проходили мимо его обходительного консьержа, сидели под исполинским фикусом, приводили кого хотели, пили или не пили, уходили под утро и очень хотели вернуться. Но к середине десятых жизнь оттуда стала уходить – Шура строил дом, и всё больше времени проводил в городе Чехов, а в Москву заезжал только по делам.

Место замечательное, кусок старого парка усадьбы Свербеевых (она сгорела, он не застал ее), и многовековые деревья постепенно уходили вниз, вниз, этаким амфитеатром к дальним прудам, едва заметным наверху, около дома. Солнца была мало, и с цветами у Шуры не очень складывалось, зато прохлада и великий покой. Мы сидели там, за домашним и уличным столом, рядом бегали две собаки – Маша, беспокойная хаски, и смешной беспородный Максик, к слову, этот самый Максик сперва жил у Шуры со вторым псом, инвалидом без одной лапы, пока тот был жив, и Шура взял себе их вдвоем только ради того, чтобы не разлучать их, – так вот, сидели и днем, и ночью, говоря о чем попало – что славянофилы очень западные, а западники очень русские, и что Путин это Николай Павлович, и будет ли мир на Украине (обязательно будет, и очень скоро, надеялся Шура), и в каком виде имело смысл сохранить СССР, и про “Анну Каренину”, и про “Поэму без героя”, Шура рассказывал про Рим, Вену, а потом снова про бойкий злободневный мусор, духовные скрепы, Пархомбюро (так обозначалась либеральная интеллигенция в худшем ее виде). Так мы сидели, отмахиваясь от комаров, уже в темноте, допивая вино и холодный чай, и смотрели на плохо различимые уже силуэты усадебных лип, а то и молчали, с Шурой необязательно было умничать или сплетничать, можно было лениво молчать, но он то и дело вставал, брал меня под руку и отправлялся наматывать круги по дорожке вдоль границ участка, обязательно надо пройти десять тысяч шагов, это полезно, он собирался худеть, жить. Гудел поезд, Маша с Максиком неслись к воротам, Никол, Никол, ты опять их выпустил! И он считал дальше свои шаги, а они не кончались.

* * *

Боголюбский храм в селе Жерехово, который долго строил диакон Тимофей Петрович, разрушен, он напоминает брошенный сарай, заросший травой и закиданный мусором. И невозможно даже понять, каким он был, когда был целым, видны только навес из рубероида, по большей части разобранные кирпичные стены и общая разруха. Этот храм, во всей его старательной первозданности, уже не вернуть, как не собрать заново из цитат в гугле и образ самого Тимофея Петровича. Деревенская школа, домик в три комнаты у Горненского монастыря, библейская борода, самовар – всё это, повторюсь, ценные подробности, это доказательства того, что красота здесь была, но самого важного нет и не будет. Нет того клея, который мог бы соединить всё разбитое, мог собрать эти путаные осколки-клочки, чтобы вернулось утраченное единство. И, сколько бы я ни вспоминал, ни стаскивал в этот текст любые подробности, как бездомный тащит за собой по городу огромный узел, – я не могу воссоздать Шуру, смерть разобрала его на кирпичи, на бессвязные детали, которые не объясняют и не помогают – мешок из-под сахара, либералы, стеклянные кружки, журналы, – и любые мои старания – это только мои фантазии, тот свободный полет, от которого он предостерегал меня, рассказывая о реставрации кресла.

Я могу только консервировать – руины воспоминаний, руины дружбы, своего ученичества и родства. Только раскладывать этими беспомощными словами обломки человека, которого я люблю, сохраняя их от окончательного распада. Но я надеюсь, что если и не в нашем ограниченном мире физической правды, то хотя бы где-то в умозрительном, воображаемом пространстве, необходимость которого мне диктует чувство потери, – существует святая земля, куда он мог ранним вечером 11 апреля стремительно переехать – единый, цельный, такой, каким был, – и если бы я мог передать ему на ту сторону даже не записку, написанную кривым от волнения почерком, нет, одно-единственное ощущение, которым разрешено просигналить сквозь смерть, сквозь отступившую глину со страшного поля, – это была бы благодарность.

* * *

Шура считал, что главное в тексте – это сочинить финал.

Создать крепкую композицию, чтобы были соображение, метафора, но, главное – финал. И если он уже случился, то надо вовремя остановиться.

Но в то же время Шура считал, что всякому принципу нужно уметь подчиняться, чтобы однажды его опрокинуть. Так что видите, дорогой Шура, я сделал финал – такой, как вам нравится, как вы учили меня, и я научился, – но теперь пора отбросить правила, и я продолжаю говорить с вами.

Видите ли, мне невыносимо, что вы сделались героем этого текста, набором букв, слов, количеством знаков, объектом для применения разных литературных красивостей, да, всё как мы любим, но только не в этот раз, и не про вас, – вы герой, а должны быть читателем и редактором, обсуждая со мной то, что у меня получилось, и одновременно везде, сразу и в квартире с фикусом, и в редакции “Русской жизни” под утро, и в бывшей свербеевской и уже бывшей вашей усадьбе. И все-таки, пока я продолжаю писать, я продолжаю говорить с вами, и гудит поезд, и Никола невовремя выпускает собак.

И я готов болтать что угодно, добавлять какие угодно мелочи, помните, как мы чуть не взялись с вами редактировать молодежный журнал для банкира, помните, как мы долго шли снежной ночью мимо храма на Гороховом поле после моего дня рождения, помните, как сидели у телевизора 11 сентября 2001 года, как собирались поехать в Жерехово, но вы умерли и не смогли.

Я хочу вспоминать дальше, пусть это будет безразмерное сочинение, и я найду еще много цитат из нашей с вами переписки, чтобы вы говорили, чтобы вы не заканчивались внезапным обрывом в солнечную пустоту, как та аллея из уничтоженного имения, где вас отпели.

Но Александр Александрович Тимофеевский, Шура – любимый, неуязвимо продолженный в бесконечность, по его собственной вере, – не слушает это мое отчаянное бормотание, и, мягко улыбаясь, как и всегда, садится вместо меня за компьютер и медленно печатает одним пальцем, в последний раз помогая мне создать финал.

У времени нельзя выиграть. Нельзя.

Родословное древо Шуры

Татьяна Толстая

В ту Лазареву субботу

Шуриным предком по туркменской линии был Хан Кият Йомудский (1754–1843). Он был племенным вождем йомудов и владел островом Челекен у восточного берега Каспийского моря. Теперь, из-за обмеления моря, Челекен стал полуостровом и переименован в Хазар.

Кстати, где-то в тех краях разбойничал Стенька Разин. В схватке с персидским флотом, в которой победили казаки, он похитил персидскую княжну, дочь командующего флотом. Битва эта, у Свиного острова, происходила как раз напротив Челекена.

Сын Кият-хана, Аннамухамед Караш-хан, или Николай (1829–1886), уже был русским подданным и был женат на женщине из дворянского рода Кочубей-Сизых.

Их дочь, Анна Николаевна Нестор-Йомудская, и была той бешеной туркменкой, что кидалась, в припадке ревности, с ножом на своего мужа, известного в те годы адвоката Александра Павловича Нестора (см. портрет, где он изображен младенцем на руках своей матери). Анна Николаевна прожила яркую жизнь, обладала страстным (и, видимо, трудновыносимым) характером, дважды уходила от мужа к другим мужчинам (и он дважды принимал ее назад в семью). После революции она пошла работать сестрой милосердия, и, как пишет в своих мемуарах ее внучка Татьяна Шаламберидзе, “пропала на дорогах гражданской войны”.

Их сын Александр Александрович Нестор был женат на Марье Григорьевне Огуз.

Мать Марьи Григорьевны – Елена Игнатьевна Огуз (Юневич) – была чистокровной полькой.

У Несторов было трое детей, одна из дочерей – Ирина Александровна Нестор – стала бабкой Шуры. Тут Несторы соединяются с Тимофеевскими: Павел Павлович Тимофеевский, троюродный брат Ирины Александровны, женится на ней, и в этом браке рождается Шурин отец, поэт Александр Павлович Тимофеевский.

Ну и, наконец, от брака Александра Павловича и Ирины Александровны Улановской рождается Шура. Свою маму Шура не помнил: она умерла от врачебной ошибки, когда ему было три года.

Огромная семья – и всё Павлы да Александры, Александры да Павлы.

Стороннему человеку трудно разобраться во всех этих путаных ветвях генеалогических деревьев. Я пошла на сайт, где худо-бедно собраны найденные на данный момент сведения о Шуриной родне.

И была поражена. Все сведения, о каждом из этих людей, были внесены в базу данных – 11 апреля 2020 года. В день смерти Шуры!

Но ведь Шура умер в 10 вечера! Как это возможно? Как можно было успеть? Там полтора десятка фигур!

Я связалась с архивистом, ведущим сайт, – но он, конечно, не мог вспомнить, как это произошло. Он говорит, что вообще о Шуре ничего не знает и не слыхал.

Но я знаю. В тот день, в ту Лазареву субботу, когда Шуре пришла пора уходить, открылись невидимые двери, – и все эти люди, вся большая семья, все Павлы, Александры и Ирины, и бешеная туркменка Анна, и кротчайшая полька Елена, вышли из темноты ему навстречу, чтобы всем бестелесным хором встретить его и проводить к себе, чтобы ему было не страшно и не одиноко.

Аминь.

Примечания

1

Этот текст Шура опубликовал на своей странице в фейсбуке ровно за четыре месяца до ухода.

2

Сергей Шолохов.

3

Небольшой остров на восточном побережье Сицилии, часть города Сиракузы.

4

2020 год.

Content

Татьяна Толстая, Александр Тимофеевский
Истребление персиян

Татьяна Толстая Дерево и воздух

Диалоги Татьяна Толстая – Александр Тимофеевский

Истребление персиян

Светящийся череп

Крупа и аксессуары

Соловьиный сад

Блаженная страна

Я червь – я Бог

Александр Тимофеевский Мою жизнь снесли

Лоден

Мою жизнь снесли

О нем

Татьяна Москвина Шура, вы…

Сергей Шолохов Шура моей юности. 1975–1985

Лев Лурье Последний дворянин

Андрей Плахов Второгодник, светлый ум, экзотический цветок

Андрей Мальгин “…с благоговением принял весть о его смерти”

Елена Веселая Римский профиль

Дмитрий Воденников Золотой сон про Шуру

Ольга Кабанова Второе крещение

Ирина Павлова Он знал, где включается лампочка…

Максим Соколов “О милых спутниках, которые наш свет своим сопутствием для нас животворили”

Сергей Николаевич Русский путь через мост Sant’Angelo

Тихон Ковешников Но Рим, конечно, Рим

Алена Злобина От Таганки до Ортиджи

Анна Рулевская Шесть тучных лет

Максим Семеляк “Пишите себе спокойно, торопиться некуда”

Алексей Зимин Гениальное – обсценно. Для всего остального существует Мастер

Юрий Сапрыкин История четвертая – личная

Антон Желнов По делу и по любви

Иван Давыдов Живой

Татьяна Савицкая “Твой гений”, или “Ваш автор плохо держит в руках русский язык!”

Евгения Пищикова Портал

Полина Осетинская “Шуре понравилось”

Петр Поспелов Защитник пафоса

Евгения Долгинова Потому что Лев

Александр Баунов Внутренний критик

Анна Балала Золотое сечение

Ольга Тобрелутс Изумрудный Будда

Леонид Кроль Шура: ясность

Дамир Бахтиев Deus ex Facebook

Алла Боссарт Александр Тимофеевский как шедевр барокко

Елена Посвятовская Над небом голубым

Дмитрий Ольшанский Диакон Тимофеевский на Святой земле

Родословное древо Шуры

Татьяна Толстая В ту Лазареву субботу

Примечания