Картер Лин

Майерс Гари

Гарофало Чарльз

Швайцер Даррелл

Коул Адриан

Баррас Глинн Оуэн

Каттнер Генри

Дансени Лорд

Прайс Роберт МакНэйр

Симранский Цикл Лина Картера

СИМРАНСКИЙ ЦИКЛ ЛИНА КАРТЕРА

Лин Картер

Введение

Прекрасна Симрана в приглушённых сумерках, когда огромные трепещущие звёзды вспыхивают в таинственном пурпуре глубоких небес.

И блистательна, когда злато рассвета брезжит над шпилями древних допотопных городов, где обитают горделивые короли и мудрые волшебники, суровые воины и мечтательные поэты, и тучные жрецы, и ловкие воры и прекрасные принцессы.

Обширен мир Симраны, пусть даже существует он лишь в моих грёзах. Множество богов есть в нём: великие блистательные боги с благородным челом и лучистыми крылами; и маленькие скромные божества полей и очагов.

Есть громадные драконы, свернувшиеся и притаившиеся у сваленных грудами сокровищ: есть карлики и гномы в глубине пещерного нутра холмов; и белоснежные единороги, ступающие по росистым утренним полям.

Есть в Симране и густые леса, зелёные и тенистые, полные древней тишиной; и могучие горные пики, увенчанные снегами; и пустыни, наполненные смерчами и василисками; и безбрежное море, украшенное островами.

Много историй рассказывают в Симране: о былых временах, о гордых королях и обречённых городах; о ревнивых богах и хитроумных чародеях; поистине восхитительные истории рассказывают там.

Вот некоторые из них…

Счастливого Волшебства!

Лин Картер

Боги Ниом Пармы

На горной вершине, что у моря, встретились боги Ниом Пармы. Исполинские, грозноокие, облачённые в сияние, прибыли они, дабы решить участь алебастрового города. И когда все собрались на продуваемом ветрами пике под пылающими звёздами, поднялся один из них, справедливый Хатриб, которому люди поклоняются пурпурным вином, налитым в серебряные кувшины и молвил он так: — Братья, мы встретились здесь, чтобы обрушить наш гнев на Ниом Парму, что воздвигли мы у моря, в дни юности Симраны. Сметём же и растопчем алебастровый город, ибо его народ отвернулся от нас и поклоняется новым богам.

Затем великий Господь Шу воздел одиннадцать своих глаз и три руки в священном согласии, сам Шу, коего люди воспевают короткими песнопениями лишь в трёх тонах. И заговорил он, молвив: — Братья, слова ваши полны мудрости. Вот! Забыли люди Ниом Пармы нас, кто возвысил их до наибольшего величия на всех берегах Ниранианского Моря и узрите, как опустели наши храмы и пыль ложится на алтари наши. Так восстанем же и сокрушим Ниом Парму нашим гневом, дабы не осталось там камня на камне.

И согласный ропот пробежал средь богов. Очи их воспылали гневом и в ярости своей они попирали горную вершину, пока она не затряслась под их шагами. И на тихих улицах алебастрового города далеко внизу, люди тревожно поглядывали наверх и говорили, что буря надвигается с холмов. Но это были боги в гневе своём.

Но сияющий Таладир, господин Шестнадцати Искусств и Покровитель Девяти Наук, кому людские жрецы сожигают на алтарях из лимонно-жёлтого нефрита красную киноварь и белый нард, поднялся затем и сказал против гибели Ниом Пармы. — Проявим терпение к нашим нерадивым и забывчивым детям, — негромко промолвил он. — Взгляните же на высоты, которых достигли их умельцы; узрите величие их скульптур, их блистательных гобеленов и изысканных пасторалей, что сочиняют их поэты. Подумайте, прежде чем разрушить город, навеки прославленный в песнях и заставить всех людей, что почитают искусства Ниом Пармы проклясть саму память о вас.

Гром прогрохотал в темнобрюхих тучах и явился Шадразур, Повелитель Воинов. Его единственное око посреди лба пылало, будто кратер огненного вулкана, освещаемый лавой; его чёрная борода вздыбилась от гнева; и в могучем кулаке он сжимал громадную секиру, отточенное остриё которой мерцало тревожными голубыми зарницами молний.

— Довольно нам прислушиваться к защитникам слабости, — прогремел он голосом, подобным рыку разъярённого льва. — Разбрызгивать краски по ткани и увязывать красивые словеса — всё это игрушки для ребячливых дураков. Я говорю: давайте разотрём Ниом Парму во прах, ибо её люди отвернулись от кровавого пути войны и мне это не по нраву.

После этого, в свой черёд, высказался каждый из богов: Фульд и Нарабус, и Тион Добрый выступил за то, чтобы пощадить алебастровый город, тогда как Ладризель и Гонгогар, и мрачный Бал-Шеот поклялись, что город будет растёрт в прах под их пятами. Так разделились они и не осталось среди богов Ниом Пармы согласия.

В конце концов они расшевелили даже согбенную фигуру, серую, словно пыль и тёмную, словно тень: это был сам Дзелим, старейший и мудрейший из богов; о да, Дзелим, что древнее самой симранской луны. И, когда он поднялся, боги умолкли из почтения к его бесчисленным эонам. Медленным и скрипучим голосом он повёл речь, но звук его голоса разносили великие ветры, бушующие в горах.

— Поистине, велики и многочисленны беззакония Ниом Пармы, и столь же верно, что её труды горделивы и прекрасны — молвил он, — но, так как мы разделились меж собою, пощадить ли алебастровый город или погубить его взрывом нашей ярости, давайте же изберём другое решение, иначе мы можем пререкаться на этом пике, пока сами звёзды небесные не оплывут и не угаснут, как догоревшие свечи.

— Что же ты посоветуешь, о Старший Брат? — вопросили боги.

— Изберите из вашего числа одного, чьё сердце не умягчилось восхищением перед искусствами Ниом Пармы и не ожесточилось гневом от её беззаконий. Изберите одного, справедливого и беспристрастного, чтобы сойти к людям этого города и решить их участь по свидетельству своих собственных очей и все вы поклянитесь дождаться его возвращения оттуда и смириться с его решением.

И так случилось, что боги избрали маленького Узолбу, покровителя рыболовов. Он был кротким и улыбчивым божком, простодушным и добрым, и у него не было больших забот, чем лениво парить на маленьком плотном облачке, вдыхая запах жареной рыбы, которую Жрецы Моря сожигали на его маленьких алтарях в небольших храмах у причалов.

И Дзелим был весьма доволен таким выбором. Когда некоторые из наиболее жестокосердных богов зароптали над выбором маленького Узолбы, называя его толстым и сонным глупцом, древний Дзелим мягко напомнил, что, хотя у Узолбы нет пристрастия к багряной мгле войны, у него столь же мало тяги к человеческим искусствам. Так они наконец и решили.

И случилось так, что Узолба принял облик смертного впервые за все вечности своей божественности. И он умалился от своего величия и сияния до маленького, толстого, сонного человечка с лысой головой, лоснящимся лицом и добрыми глазами. Он стоял там на иззубренном холодном каменном пике и дрожал от стылых порывов ветров, что дули выше мира и ниже звёзд. Дивно было ощущать себя смертным после блистательных эонов божественности. Острые камни протыкали насквозь тонкие сандалии, в которые теперь были обуты его мягкие ступни и холодный ветер забавлялся с полами его туники.

Над ним невообразимо возвышались колоссальные фигуры его могущественных собратьев. Теперь, для его смертных глаз, они выглядели грандиозными и величественными фигурами, внушающими трепет, будто закатные облака, величавые, золотистые, полные благолепия. Некогда он тоже стоял так, неотличимый от них. Сейчас же он съёжился в блеске их ужасающего величия.

Затем колоссальная фигура, бывшая Дзелимом, склонилась во всём своём великолепии и коснулась Узолбы ослепительным пальцем. И, пока Узолба моргал от сияния, Дзелим говорил голосом, подобным далёкому грому, раскатывающемуся по небесам: — Отправляйся в путь, маленький брат и прими своё собственное решение. Мы будем ждать тут и обещаем не обрушивать наш гнев на алебастровый город, пока ты не вернёшься сюда. Смотри зорко, выбирай мудро. Мы дождёмся твоего прибытия, клянёмся в этом.

— Клянёмся в этом — эхом отозвались боги.

Поэтому Узолба отвернулся от того ветреного места, где облачные фигуры ослепительно высились над обнажённым утёсом на фоне пылающих звёзд и устремился вниз по склону. Его тело было старым, толстым и одышливым, холодные скалы измяли его нежные ступни и, к тому времени, как он достиг подножия горы, то сильно запыхался и устал. Там он остановился на берегу Ниранианского Моря, чтобы перевести дух.

Он стоял там и оглядывался вокруг со всевозрастающим изумлением. Никогда прежде он не взирал на море глазами смертного и увиденное им было прекрасно. Дугою выгибался пляж, покрытый мягким белым песком. Тут и там по песку сновали маленькие красные крабы, торопясь к своим пещеркам. Пучки и кустики затвердевших водорослей высовывались из гряд мелкого песка и терпкий солёный бриз выдувал из них песнь, схожую с погребальным плачем. Изумрудные волны медленно и величественно катились, с шёпотом скользя по гладкому сырому песку, пенясь над мокрыми блестящими раковинами кружевными узорами кремовых пузырей. Затем неспешно, словно отказываясь оставлять позади эти маленькие сокровища, принесённые из самых глубоких бездн, они, одна за другой, скользили назад, снова в морское лоно.

Вода была холодной, бледно-сине-зелёной и восхитительно влажной, когда она с шипением обвивала пальцы его ног, украшая их пенной плёнкой.

Над ним простирались тусклые и безбрежные небеса. Пурпурные крыла ночи медленно удалялись к краям мира, перед рождением золотого дня. Колоссальные массы громоздящихся облаков возвышались на востоке, их верхушки и основания, тронутые сверкающим пламенем и раскалённо блистающие, поднимались первыми шпилями зари. Одно за другим над его головой проплывали огромные облака, города и парусники, замки и фантастические драконы из расцвеченного зарёю тумана, рождённые в таинственных странствиях юных утренних ветров по вышним областям небес.

То тут, то там белые чайки пикировали и парили или кружили с резкими хриплыми вскриками, будто скрип ржавых петель.

Солёные брызги жалили его в губы и высекали румянец из его щёк.

Всё вместе это складывалось в чудо…

Прежде он взирал на море глазами бога и всё казалось маленьким и незначительным, ибо тогда божественное величие его собственной сущности затмевало зарю, а его огромная высота умаляла и сами облака. Но сейчас, в человеческом облике и через тусклое, скромное видение чувств смертного, удивление берегом на рассвете потрясало и смиряло его; он чувствовал себя ничтожным пред мировым величием.

— Так вот на что это похоже — быть смертным! — восхищённо прошептал он сам себе, когда нарочито медленно пустился в путь по мокрому пляжу, останавливаясь, чтобы склониться над блестящей раковиной, отгрести в сторону сырой песок и полюбоваться яркой богатой окраской.

Вскоре он повстречал рыбака, вытягивающего на берег свою лодку, отягощённую утренним уловом. Узолба остановился, отчасти боязливо, наблюдая за занятой делом странной фигурой. Он обнаружил, что робеет. Никогда он не видел смертного так близко. Однако же человек не выглядел таким ужасным и порочным, таким греховным и растленным, какими Хатриб, и великий Господь Шу описывали людей.

Рыбак оказался старым, сухопарым и кожистым. Свалявшаяся седая борода свисала ему на неприкрытую загорелую грудь, а в ухе блестело простое золотое кольцо. Залатанные мешковатые шаровары затвердели от соли и ветер теребил намотанный до бровей огромный истрёпанный тюрбан. Он мурлыкал песенку, пока вытаскивал лодку на берег и Узолба увидел, что загорелое лицо рыбака было добрым, мудрым и смешливым. Когда он взглянул на опасающегося приблизиться Узолбу, его острые синие глаза заморгали и, когда он улыбнулся, это была добрая улыбка.

— Мира и достатка, друг! — приветствовал его старый рыбак. — Могу поспорить, будет славный денёк, согласен?

Бог что-то пробормотал в ответ: впоследствии он никогда не мог вспомнить, что же всё-таки сказал. Он застенчиво стоял и смотрел, пока сухопарый старик вытягивал на песчаный берег капающий невод, полный рыбы.

— О, славный денёк, да и тёплый — продолжал рыбак. Потом, весело подмигнув, он добавил: — Благодарение властителю Узолбе, мои сети к рассвету наполнились!

Узолба зарделся густым румянцем и не мог придумать никакого ответа. Он привык к монотонным ритуальным восхвалениям жрецов, но лишился дара речи от простых слов искренней благодарности. Но он набрался смелости от явной безобидности добродушного старого рыбака и приблизился. Он даже попытался задать вопрос слегка дрожащим голосом.

— Что — ах — что ты думаешь о Ниом Парме, рыбак?

— Этом городе? — рыбак замер, будто оторопев. Затем: — Ну, друг, это доброе место для тех, кто любит сидеть взаперти за стенами. Слишком многолюдное для такого, как я. Мне нравится видеть вокруг себя землю, небо и море. Но, всё же, дивный, гордый город; о да, дивный, как ничто по эту сторону Янатло на реке Тул, так они говорят. Горожане вполне добры. К примеру, Чорб Залим, торговец рыбой, даёт мне честную цену за мой улов. И есть тёплый уютный трактирчик, прямо напротив гавани, где с тебя не сдерут последнюю монету за глоток эля. Великий базар — удивительно прекрасное место, а в порту полно диковинных кораблей и чужеземных моряков с благоухающими бородами и маленькими самоцветами, вплетёнными в волосы. В это прекрасное место стоит зайти, когда там огромные корабли с островов и, конечно, моряки, это стоит целой жизни — послушать истории, которые они рассказывают о том, что видели: странные маленькие жёлтые люди, каменные боги, города, заполненные синими пагодами, реки в джунглях, полные жемчужин! — Он захихикал, кивая своим воспоминаниям.

— Но постой, — сказал он, — Я позабыл о приличиях. Я — Чандар-рыбак. А кто ты сам?

Узолба замялся. Потом он назвался именем Забуло, сказав первое, что пришло в голову, имя, которое походило на его собственное, но немного искажённое.

— Значит, ты рыбак?

— Нет… но я долго был связан с этим ремеслом, — неуверенно произнёс он.

— Хорошо, тогда пойдём, друг Забуло, помоги мне дотащить улов до той хижины, где я живу и можешь разделить со мной завтрак. Это будет не пир, но у меня найдётся кувшин старого вина, отложенный до зимних туманов… э?

Так что бог и рыбак поднялись по дюнам к маленькой опрятной хижине, укрывшейся под ветвями громадного дерева зунабар, и весь тот день они беседовали и пели песни, и Узолбе показали сохнущие на солнце сети и маленький садик за домом, и красочные цветы, которые росли у двери. Чандар демонстрировал теорию и практику крючка, весла и лески, и как читать ветры и течения, и предсказывать по ночной луне погоду на день. Над Симраной сгустились сумерки: красное солнце опустилось за высящиеся алебастровые башни Ниом Пармы и налетел холодный ветер, хлеща порывами из сердца тёмного моря.

Но тепло и уют царили в хижине с тростниковой крышей, где в каменном очаге жадно потрескивал огонь, наполняя комнату ярким светом. Они поужинали вместе, рыбой, фруктами и грубым чёрным хлебом с остатком красного вина. До этого дня Узолба никогда не вкушал пищу смертных. Сытный согревающий жар, который эта простая еда рассылала по всему его телу, оказался необычным и приносящим довольство. Чувство сонливости, поднимающееся из полного чрева, приносило гораздо больше удовлетворения, чем пиршества из воздушных кушаний, с незапамятных времён насыщавшие его божественные вкусы.

Весь тот вечер, пока растущая буря завывала под стрехой крыши, они лежали, растянувшись у ревущего очага и рыбак плёл небылицы, которые он слыхал из обрамлённых бородами уст моряков. В свой черёд бог сбивчиво поведал кое-что о чудесах моря, его тайнах и диковинах.

Той ночью в постели, на пороге сна, Узолба решил, что на другой день встанет пораньше, отправится в город и исполнит задачу, возложенную на него богами. Но, впрочем, когда настал день, когда они поднялись и Чандар отправился на рыбную ловлю, нашлось слишком много занятий, которые следовало выполнить. Он вкусил гостеприимства Чандара-рыбака и теперь должен был отплатить помощью в делах. Ибо имелась рыба, чтобы её почистить, сети, чтобы их починить и ножи, чтобы их наточить. И он не мог просто уйти и бросить работу невыполненной. Поэтому Узолба на время задержался, чтобы прополоть сад, полить цветы, нарвать поспевшие фрукты с раскидистых ветвей дерева зунабар и набрать на берегу плавника, чтобы подкармливать огонь.

Таким образом каждый день переливался в следующий, как одна волна смешивается с водами другой. Узолба находил свою новую жизнь насыщенной и оживлённой, наполненной маленькими домашними делами и озарённой маленькими домашними радостями. И здесь повсюду были новые вкусы, звуки и зрелища. Куда бы он ни обратился, то видел новое, свежее и изумительное. Он узнал море, так, как никогда его не знал, он, который был одним из морских богов. Он видел сотню настроений моря, тысячу ликов, мириад оттенков. А затем было чудо цветущей весны, диво роскошных осенних закатов, мистерия летнего дождя. Великий неспешный ритм смены времён года, вращающихся, словно грандиозное колесо и с каждым поворотом приходило изумление новым чудом. Золотая луна. Её жемчужный свет на гладких тёмных водах. Великолепие звёзд.

Пролетали недели, как быстрый взмах крыла чайки. Память о его жизни среди богов потускнела, померкла и зачахла. Было столько вещей, чтобы увидеть и сделать их, попробовать на вкус и узнать. Старые воспоминания и старые замыслы вытеснило прочь из мыслей.

Проходили годы и Узолба или Забуло стал рыбачить вместе с Чандаром. Эти двое стали как братья, деля одну и ту же лодку, кров и очаг холодными ночами и ветреными днями. Они вместе наслаждались радостями и претерпевали невзгоды этой жизни… и случилось так, что рыбаки Чандар и Забуло вместе прожили весь свой век.

Высоко над алебастровыми шпилями Ниом Пармы, боги ждали на горной вершине под пылающими звёздами. О да, долго и долго ждали они, ибо не могли покинуть то место и были связаны своим обетом не карать алебастровый город, пока Господь Узолба вновь не вернётся к ним со своим решением. Ибо столь крепок их зарок; и толкуют в Симране, что клятву богов нельзя нарушить.

Так произошло в давние времена и никто из людей не ведает окончания этой истории. Однако же Ниом Парма всё ещё возвышается у Ниранианского Моря… Я знаю это, поскольку я бродил по её алебастровым дорогам лишь накануне вечером, в грёзах. Что же до властителя Узолбы, коему Жрецы Моря сожигают рыбу на маленьких алтарях в небольших храмах у причалов, то я не могу не предположить, что он никогда не вернулся вновь к своим собратьям на одиноком пике, но прожил весь свой век в маленькой опрятной хижине, укрывшейся под раскидистым деревом зунабар. А что же до богов Ниом Пармы, то кто знает, ждут ли они ещё на той ветреной горной вершине у моря, исполинские, грозноокие, облачённые в сияние.

Низвержение Оома

Рассказывают, что некогда в Симране, в Мире Грёз, обитал в Землях Вокруг Зута народ идолопоклонников, который отвернулся от Богов, сказав: — Создадим своего собственного Бога, чтобы лишь мы изо всех народов могли ему поклоняться.

И высилась тогда близ Зута могучая гора, целиком из чистого и незыблемого смарагда, прочнее гранита, прекраснее мрамора. И, воззрев на неё, сказал тот народ: — Высечем нашего Бога из этого зелёного камня, дабы он высился над трудами людей, что уступают нам.

Так приступили они к труду своему, вытёсывая и ваяя из горы подобие измышлённого ими Бога, которого они нарекли Оомом, ибо никакого другого Бога с таким именем не было известно в людских землях. И поколениями трудились они, создавая Оома и пядь за пядью появлялся он из блистающего смарагда, пока они вытёсывали и высекали, палец тут, бровь там, ноздрю, изгиб бока или щёки.

Когда их тяжкие труды завершились, появился образ Оома. Из вершину горы вытесали его голову, на которой были четыре лика. Лик, что смотрел на север, был зловещим и предвещавшим беду. Лик, обращённый на юг, был кротким и улыбающимся. Восточный лик беззвучно ревел в неистовой ярости. Лик, смотрящий на запад, был погружён в сон.

Восемь рук было у Оома, каждая пара их сложена на груди.

Восседал он с ногами, скрещёнными на манер портных и на его коленях выстроили город, блистательный от самоцветов, слоновой кости и сверкающего мрамора; священный город, который нарекли: На Коленях Оома. Тогда они завершили все труды и могли отдыхать.

Есть Восемь Сотен Богов, Которые Опекают Симрану, но мало следят они за человеческими поступками, вопреки тому, что утверждают жрецы. Однако, народ, обитающий вокруг Зута, что отвернулся от них ради измышлённого ими самими Бога, нанёс богам такую обиду, какой они не смогли пренебречь. И отошли Боги от своего привычного умиротворения и воспылали гневом против нового Бога, Оома и всех, кто ему поклонялся.

И молвил Верховный Бог нижайшим и малейшим среди них: — Восстаньте против Оома и низвергните его, о да, и всех, кто призывает его имя. Ибо он, словно зловоние в Наших ноздрях и мерзок для глаз Наших; поэтому подавите же его и развейте во прах.

И пришли Малые Боги в те земли, где восседал Оом, улыбаясь на юг, рыча на восток, сурово взирая на север и дремля на запад. И выпустили они против него силы, над которыми властвовали, и были это малые силы Природы.

Шаммеринг Солнечный излил на Оома неистовое сияние полудня, а Татул Снежный сковал его белизной окоченения.

Умбальдрум Громовой поразил его и Шишь Дождевой стегал его по смарагдовым бокам.

Чиль, Бог Утренней Росы, усыпал его студёной сыростью. Казанг Молниеносный сверкал на его макушке. Хашуват Ветряной завывал в его сложенных руках и дёргал за них неосязаемыми пальцами.

Но Оом всё так же сидел, непоколебимый и неизменный.

И случилось так, что Семь Малых Богов потерпели поражение. Но рассказывают в Симране, что Боги не уступили Неизбежности и вот, те, кто был Малыми, громко возопили, умоляя о помощи Богов, более великих, чем они.

И пришли к Оому Великие Боги и направили свои силы против него, как волны Океана обрушиваются на твердыни громадных утёсов, что сдерживают открытое море.

Глаун Хелид, Властелин Зимней Стужи, обвил Оома своей пронизывающей накидкой блестящего льда и заморозил его той мёртвой хваткой, что заставляет трещать утёсы и раскалывает огромные деревья на куски.

Руз Танна, Властелин Летнего Жара, обжёг его вспышками иссушающего пламени, что опаляет выжженные и прокалённые пустыни предельного юга обжигающим светом расплавленных и пылающих солнц.

Тооз Лашлар, Властелин Могучих Дождей, бросил против Оома свои неистовые ливни из полнобрюхих туч, ревущие потоки, подобные тем, что затопляют царства, смывают города в руины и превращают реки в объевшихся и раздутых исполинов, заполняющих сушу.

Вошт Тондазур, Властелин Бурь обрушил на Оома своих неистовых слуг: яростную Грозу, свирепый Вихрь, воющий Ураган и все полчища девяти и девяноста Ветров.

Но ничто не смогло повредить Оому.

Отчаявшись, Великие Боги пробудили даже своего грозного и ужасного брата, о да, даже Скаганака Белбадума Трясущего Землю, из его зловещих и мрачных покоев в глубоких земных расселинах. И он пришёл и сотряс Оома всеми своими раскатами что заставляют дрожать даже холмы, но тот не низвергся.

Тогда выступил вперёд тот, чьё призрачный лик был сокрыт и чей голос был низок и монотонен, кто тихо заговорил, молвив: — Я низвергну Оома, именно я, Татокта, Властелин Преходящих Мгновений.

И они смеялись и дразнили его, ибо Время — малейший и ничтожнейший слуга Богов.

Но он выступил против Оома безмерным числом проходящих мгновений, которые сложились в миллионы лет. И каждый незаметный миг, проходя, забирал у Оома одну-единственную крупинку пыли.

И, вот! Оом раскрошился. Атакованный Временем, его обширный четырёхсторонний облик всё больше сглаживался, пока не перестал выглядеть хмуриться, как и улыбаться, рычать и даже дремать.

Его конечности отпали прочь, как падает пыль, неощутимо, крупица за крупицей. Его массивное и неколебимое тело рассыпалось и даже его колени, где был выстроен Священный Град Оома, даже их больше не стало и сам город обратился лишь в рассеянную пыль. И оттого люди бежали ночью, говоря: — Оом пал, Оом низвергнут, не будем же более взывать к Оому, ибо узрели Богов, сильнее его.

И Оома не стало. На его месте далеко простёрлась бесплодная и покинутая пустыня. И пески этой пустыни были зелены, как растёртые в пыль смарагды.

И Восемь Сотен Богов возрадовались и двинулись всем сонмом во всём своём сиянии и великолепии, мимо своего сумрачного прислужника, Времени, к высоким престолам средь звёзд. И глаза Тотокты отчасти смотрели мимо них, словно оценивая их престолы, славу и могущество и он тихо промолвил сам себе: — И их я тоже низвергну своими эонами. Но не теперь. Не теперь…

Так рассказывают в Симране.

Зингазар

Рассказывают в Симране, что был в давние времена древний меч, покоящийся в огромном чертоге и, пока он там покоился, то грезил о войне.

Не ведал тот древний серый меч ни дня ни ночи, ни месяцев ни лет. Но он смутно понимал, что прошли века и века с тех пор, как в последний раз руки героя сжимали его потёртую рукоять; и очень и очень давно рука воина вздымала его в битве и со свистом опускала вниз, чтобы разрубить кость и мозг, и глотнуть солёной горячей крови, что заменяла мечу вино.

Иногда он дивился, отчего мужи Бабдалорны более не выезжают воевать; а иногда беспокойно шевелился на своём бархатном ложе под стеклянной крышкой, думая, что слышит дальний рёв горнов, звон стали и хриплые возгласы бьющихся воинов. Но по большей части он спал и мечтал о Войне, о Кровавой Войне.

Он не был позабыт, древний серый меч, ужасный сверкающий меч, ибо его прославляли в песнях: сочинители саг знали его имя и составители эпосов помнили его, и маленькие дети, что играли на улицах города, прекрасно его знали. Летом, когда дни были долгими и жаркими, и их матери отправлялись на рынок, они обстругивали длинные палки, присоединяли к ним короткие рукоятки и заводила игры говорил: — Теперь ты — Аль-Гонд Ужасный, а это — твой меч Ярта. А я — отважный Конари и в моей руке Зингазар; давай биться за этот город.

Таково было его имя: Зингазар. И это было славное имя. Дикие лесные Атрибы помнили его, как и Горные Дикари; в беспокойных снах он преследовал королей Зута и Земель Вокруг Зута. И среди тёмных шатров кочевников, бродящих по рдяным пескам пустынь, матери всё ещё пугали непослушных детей его именем; — Веди себя хорошо или придёт Конари, отважный Конари, с обнажённым Зингазаром в руке.

Горожане всё ещё вели беседы о нём, о этом древнем мече, и по праздникам и в священные дни они приходили в огромный каменный чертог, где хранилась добыча героев и стояли перед стеклянным колпаком, со страхом взирая на меч.

— Это великий меч Зингазар, — говорили отцы сыновьям. — Некогда юный Анарбион поднимал его против диких лесных Атрибов и храбрый Ионакс, и Диомарданон, и Бельзимер Смелый. И, конечно, Конари, отважный Конари.

И дети разглядывали весь длинный блестящий клинок и ужасный бритвенно-острый изгиб этого клинка, и массивную рукоять, обтянутую старой иссохшей кожей, всё ещё солёной от боевого пота героев, которые держали его в давние времена и они погружались в удивительные грёзы о великолепных битвах, благородных королях и беспощадных мрачных врагах, что, завывая, удирали от яркого сверкания Зингазара, когда на войне он поднимался против них.

Рукоять древнего серого меча густо усеивали огромные самоцветы, тёмные и бесцветные, и зелёные самоцветы, будто глаз старика, затмившийся и затянувшийся плёнкой от прошедших лет. А внизу обнажённую, блестящую протяжённость клинка покрывали могучие Руны Силы, волшебные письмена власти, наделённые ужасающей мощью. Эти символы наполняли стальной меч неким подобием жизни, жизненной силой, что всё ещё пылала в глубине самой сущности стали, силой, которая теперь, увы, пылала слабо и тускло.

Поэтому древний меч спал и грезил о юном Анарбионе, и храбром Ионаксе, Диомарданоне и Бельзимере. И отважном Конари…

Вне огромного чертога, где покоилась добыча мёртвых героев, лежал многобашенный город Бабдалорна. Прекрасна была Бабдалорна в века своей юности и сильна среди городов. Но возраст обременил её и венцы войны исчезли с её померкших знамён, и ныне этот древний город спал и грезил, так же, как спал и грезил длинный меч Конари, что столь ужасно убивал во дни её юности.

Некогда великий город Бабдалорна царил над всей равниной, от зелёного моря на юге до северных болот Зута; но это было очень и очень давно. Древний лес вновь подкрался назад, лес, что был извечным врагом Бабдалорны и теперь густая мрачная чаща приблизилась к городу, почти к самым его вратам. Но далее этого лес не осмеливался продвигаться, хотя он тоже грезил… грезил, как раскинет свои дубовые руки и опрокинет старые стены, окружающие Бабдалорну… грезил, как рассеет жёлуди по её широким улицам, чтобы они росли и выворачивали булыжники, оплетали подножия высоких башен сотнями мохнатых корней и рушили прочный камень вниз под грохот развалин, и разорили бы и стёрли весь город, и погребли бы его под зеленеющими деревьями.

И жестокие Атрибы, обитавшие в лесу тоже жаждали узреть падение Бабдалорны и узреть, как Рок падёт на каменный город, столь давно ненавистный им, им и их предкам, а до этого предкам их предков, целую тысячу лет.

Иногда они скрывались у кромки леса, забиваясь в густые тени и наблюдали, как закат заливал высокие каменные башни красным светом. И если один говорил: — Узри, как пылает красным закат и как красны башни Бабдалорны, — то другой усмехался, свирепо блеснув во тьме белыми клыками и шептал в ответ: — Ещё краснее станут улицы Бабдалорны, в тот день, когда лес отвоюет и вернёт своё!

Но, всё же, лес сторонился ворот, и громадные мраморные стены оставались неразрушенными и башни вздымались средь звёзд над гребнем замка: ибо леса страшились памяти о великих героях Бабдалорны и ужасных красочных воспоминаний о сверкающей стали, что поднимали те против своих врагов. И хотя минуло тысяча лет, как величие высокого каменного города умалилось, и минуло тысяча лет, как отважные воины Бабдалорны в последний раз выезжали на Кровавую Войну, тем не менее древняя память и древний страх пока пылали в тёмном сердце Атрибов и ещё более тёмном сердце лесов, где они обитали, и чьему мрачному и шелестящему присутствию поклонялись, как божеству. Текли годы и величие не возвращалось вновь к народу, обитающему в стенах Бабдалорны и не выезжали они под яркими знамёнами, чтобы снова отбросить древний лес до прежних границ или обнажить яркую сталь против своих врагов.

И постепенно, за все эти годы, страх покинул лесных жителей. — Узри — шептал один, скрываясь в тени листвы, — наш могучий лес стоит у самых ворот проклятой Бабдалорны, но они не выходят, чтобы срубить и искромсать массивные дубы; нет, старые герои не выйдут.

И другой отвечал: — Узри, листья леса трепещут у самих врат и падают на самые стены обречённой Бабдалорны, но медные трубы не призывают бронированные легионы на войну с лесом; и не видно ужасных вспышек Зингазара, когда его поднимают на битву; войдём же в ненавистный город, обрушим его врата, разобьём мраморные стены и впустим лес внутрь.

Но старейшие и мудрейшие среди них говорили: — Пока нет, пока нет, — и Атрибы, крадучись, возвращались в дебри шелестящих лесов, вспоминая древние страхи.

Но, по прошествии времени, случилось так, что осторожность Атрибов ослабела и исчезла, и сердца их всё жарче и жарче разгорались ненавистью к высокому каменному городу, древние воспоминания и древние страхи слабели, пока, наконец дикари не собрались вместе и не зашептались о Войне.

И древний лес пробудился, распростёр дубовые руки и проломил стены. Одна длинная зубчатая трещина прочертила древний мрамор стен сверху донизу и была она черна, как смерть, но не шире толщины пальца. И Атрибы задержали дыхание, ожидая, не зазвучат ли громкие горны и не выедут ли герои в доспехах, грохоча с ужасом обнажённой стали в руках. Но они не выехали.

И вновь лес распростёр свои руки и тысяча мохнатых корней сжала подножие стен, и трещина расширилась до ширины руки: но не развевались яркие знамёна на ветру и не приближался гром копыт, не заревели трубы горнов, не забряцала сталь. Не было более героев в Бабдалорне и блестящий Зингазар всё ещё дремал средь добычи забытых времён.

И в третий раз лес обратил свою силу против высоких стен и в третий раз расширилась трещина, и теперь она стала шириной с человеческое тело. И из шуршащих теней на окраине древнего леса, смотрели и ждали Атрибы, но ничего не произошло. Тогда сказали они, один другому: — Прокрадёмся же ночью сквозь этот пролом в город, и будем убивать, и жечь и низвергать престолы!

И старейшие и мудрейшие из них больше не говорили: — Пока нет. — Теперь они говорили: — Скоро, скоро.

В эти дни тревожны были грёзы Зингазара и в них двигались тёмные фигуры с насмешливыми лицами, и древнему стальному мечу казалось, что он ощущает, как основание, на котором была выстроена великая Бабдалорна, трижды содрогнулось. Столь беспокойны стали эти грёзы, что Зингазар немного очнулся от своего древнего забытья, и тусклый зелёный самоцвет, вставленный в его рукоять рукой древнего волшебника и давно покрывшийся пылью, засиял. Беспокойное мерцание появлялось и исчезало в зачарованном драгоценном камне, что сиял в рукояти Зингазара, будто око. Отсветы падали на оружие древних героев, которое было выставлено в каменном чертоге.

И проснулся щит Ионакса и слабо застучал.

Измятый шлем юного Анарбиона зазвенел, как гонг дозорного, но негромко и отдалённо.

Длинное бронзовое копьё Диомарданона загудело на стене. Так же поступили и стрелы Бельзимера Смелого: они грохотали в запылившемся кожаном туле и огромный лук Бельзимера бился о стену.

Тонкий звон исходил от древнего меча, меча отважного Конари, меча, который каждый из светозарных героев Бабдалорны вздымал в войнах своей юности. Слишком слаб для смертного уха был этот звон. Он походил на пронзительный высокий крик летучей мыши, что поёт в полуночной тиши. Но щит, шлем, копьё, стрелы и лук слышали песню Зингазара.

Он пел: — Братья, я слышу во тьме ночи поступь врагов за стенами, древними возлюбленными стенами нашей Бабдалорны.

— О братья мои, враги сбираются в тёмной ночи, но народ Бабдалорны спит.

— О, братья, там, в лесу раздаётся смех. Там, среди ветвей, слышны насмешки. Братья, листья шепчут о мрачных вещах, а корни, тёмные сырые мохнатые корни, жаждут крови.

— Но величие и слава ушли из Бабдалорны, о братья! Герои, юные герои, все ушли, все мертвы; даже Бог Бабдалорны дремлет в сумрачном храме, о братья мои. И оттого все люди дремлют.

— О братья мои, я страшусь — я, даже я, Зингазар Ужасный. О да, я страшусь, что наши древние враги войдут к нам ночью и не будет никого, чтобы биться с ними, кроме нас.

И щит Ионакса забарабанил в стену, и в барабанных ударах звучали слова, но слишком слабые, чтобы их услышали люди; лишь неусыпно бодрствующий Зингазар смог услышать, как щит Ионакса сказал: — О, мой брат, меч, хоть и остёр, но не в силах поражать сам по себе; рука должна направлять нас на войне.

И огромное копьё Диомарданона заговорило, молвив: — Ужасно я на войне, и поражаю остро и быстро, но рука должна метнуть меня, чтобы смогло я убить.

Дивно было, что шла беседа в затенённом чертоге, где лежала добыча мёртвых героев; но не было никого, чтобы услышать её.

Стражем, что содержал в чистоте и полировал добычу в каменном чертоге, был старик по имени Ашток.

Он любил старое оружие и хорошо за ним ухаживал. Но этой ночью он спал глубоким сном и снился ему Анарбион.

Но у него был сын, мальчик по имени Амар, которому было двенадцать лет и тот также спал.

Но сновидения юности неглубоки, а сон юности лёгок и легко прерывается.

Так Амар и пробудился ночью: он услышал звук, но не знал, что это звучит. Мог ли кто-то из всего народа Бабдалорны стать настолько растленным, чтобы похитить древние трофеи героев? Он поднялся с ложа и стоял, прислушиваясь.

Звук, который он услышал, издал лук, огромный лук, лук Бельзимера Смелого, когда переломился. Ничего больше не мог сделать старый лук, чтобы пробудить спящих, поэтому он сломался, от своей внутренней силы.

— О брат, прощай! — слабо пропело оружие во тьме чертога. Но лук Бельзимера не ответил, ибо его жизнь держалась в прочной древесине и покинула его, когда та разлетелась в щепки. Так расстался с жизнью лук Бельзимера, чтобы пробудить древний город, который он любил и которому столь долго служил.

— Братья, я не слышу шагов в чертоге. Боюсь, что никто не пришёл и жертва нашего брата была напрасна, — горестно пел Зингазар. — Сейчас и я сам расколюсь на части, чтобы теперь-то пробудить спящих.

— О нет, — загудел белогривый шлем юного Анарбиона, — О Зингазар, брат мой, ведь один ты можешь ещё спасти город, поэтому расколюсь на части я. Прощай: помнишь битву с Королями Зута, и как мы разбили сонмища Зута и обратили их в бегство перед нами? Мы втроём: ты, о брат мой, меч и я, шлем и юный Анарбион. Прощай: больше нам не сражаться вместе за Бабдалорну.

В то время мальчик, Амар, уверился, что он слышал звук и что не всё было в порядке. И он подошёл к двери своей комнаты, открыл её и, прислушиваясь, пошагал дальше, в чертог. И чувствовал он в глубине сердца, что должен пробудить старого отца, но он сомневался; он задержался; подождал, чтобы узнать, донесутся ли оттуда ещё звуки.

— О братья, — пел Зингазар, — Боюсь, смертная песнь нашего брата, шлема, не пробудила никого! Все в Бабдалорне лежат, одурманенные сном и не поднимутся.

— Я подниму их, — молвил низкий голос щита Ионакса, что висел на стене. — Моя бронза стара и изъедена временем, но у меня в запасе ещё осталась одна великая песня. О братья мои, прощайте! Некогда мы твёрдо держались против Горных Дикарей: меч, копьё, я сам и Ионакс, светлый Ионакс. Каким весёлым и смеющимся был он в расцвете своей юности! Каким сильным тогда был я, ныне истончившийся, обветшавший и одряхлевший.

— Прощайте, — пропел щит, а затем он воскликнул: — Бабдалорна!оторвался от стены и обрушился на каменный пол, как огромный гонг и разлетелся на дрожащие осколки.

— Прощай, щит, — слабо пропели остальные, — прочным ты был, стойко защищая грудь Ионакса от вражьих копейщиков.

И смертная песня щита прозвенела по всему чертогу, как удар колокола. Рокочущее эхо гремело и отдавалось от стен. И мальчик без сомнения понял, что там опасность и побежал за своим старым отцом.

В чертоге копьё и Зингазар ожидали.

— Мальчик придёт, мальчик, — пел Зингазар, — стойко держись, брат мой: вместе с тобой мы сможем разбить врагов, когда они появятся.

— О брат, нет, боюсь, что никто не придёт, — гудело копьё, огромное ясеневое копьё, оттуда, где стояло у стены.

— Немного подождём, брат, — говорил Зингазар. — Мальчик придёт; часто он стоял перед моим вместилищем и взирал на меня с любовью в глазах, любовью к блестящей стали. У него сердце воина, у этого мальчика. Он придёт: даже сонного, его разбудит песнь бронзы и стали.

Но никто не пришёл, ибо той ночью старик выпил немало вина и мальчик не смог его разбудить.

И громадное копьё сказало: — Прощай, мой дорогой брат: когда-то нас сжимала одна и та же рука, могучая белая рука Диомарданона, когда он отправился на войну с коварными лесными Атрибами. О, брат, сильны были мы в тот день! Теперь же, прощай.

И с оглушительным грохотом громадное ясеневое копьё упало со стены, обрушившись на хладный каменный пол, где разлетелось на семь частей.

Но мальчик услышал, пока шёл сюда из покоев своего отца, и он быстро и бесшумно бросился к двери огромного чертога и всмотрелся туда, и меч увидел его белеющим в тёмной пасти двери и зелёное око самоцвета на потёртой старой рукояти засверкало ужасными вспышками.

Мальчик с любопытством разглядывал обломки в чертоге и подошёл к стеклянному колпаку, где лежал Зингазар.

— Что же произошло в этом чертоге сегодняшней ночью, о, Зингазар, если бы ты мог поведать! — пробормотал мальчик, Амар, разглядывая сверкающий клинок меча, покоящийся на красном бархате. — О, Зингазар, разве тут ночью побывали воры? О Зингазар, отчего так ослепительно сияет этот зелёный самоцвет в твоей рукояти, что все эти годы был мутным и тусклым? Теперь беспокоен ты, Зингазар; свет мерцает на твоём лезвии, словно ты желаешь взвиться вверх и вновь, после всех этих лет, истреблять людей.

Мальчик подался вперёд, прижался побелевшим лбом к холодному стеклу и сонно вгляделся в неспокойную блестящую сталь.

— Я люблю тебя, Зингазар, — тихо прошептал он. — Ведь когда-то тебя держал Конари, отважный Конари, благороднейший из героев Бабдалорны: я уподобился бы ему; я сражался бы против врагов Бабдалорны; о Зингазар, я бы устремился с тобой, ужасным и сверкающим, в самую гущу битвы!

Затем он очень тихо произнёс: — Моя рука жаждет ощутить твою рукоять, Зингазар.

И ещё сказал: — Я нёс бы тебя в руке. Я сжимал бы пальцами твою рукоять. Я держал бы твой вес в своей деснице. Без сомнения, я достаточно крепок, чтобы поднять твою сталь, ведь я силён, силён… позволь, я открою твоё хранилище, Зингазар? Мой отец спит и никто никогда не узнает. Как ярко пылают огоньки на твоей стали, Зингазар! Как сверкают вспышки лучей из твоего ока, этого зелёного самоцвета! Когда-нибудь я смогу воздеть тебя вверх и потрясать тобой, будто я — это вернувшийся отважный Конари.

И мальчик опустился на колени, отпёр замок и вытащил Зингазар. Поймав лунный свет, сталь вспыхнула, заполнила тёмный зал слепящими лучами. Сильные пальцы мальчика сомкнулись на потёртой рукояти древнего серого меча и юные мышцы на обнажённой груди напряглись, когда он поднимал древний меч всей силой своих рук, пока Зингазар не устремил своё остриё во тьму.

— Ты очень тяжёл, Зингазар, — шептал мальчик, — но я в силах нести твою тяжесть. В тебе всё-таки есть жизнь, Зингазар. Я чувствую, как она покалывает мне руки. Я чувствую, как в моё тело вливается сила от прикосновения к тебе: может это сила всех врагов, которых ты истребил? — Он взмахнул мечом в темноте и услышал его свистящую песнь, когда тот рассёк воздух.

— Когда-то тебя держал Конари, древний меч, — прошептал мальчик.

А затем он произнёс: — Здесь внутри затхло и угрюмо. О, Зингазар, хочешь ли ты снова ощутить ветер? Хочешь ли ты увидеть звёзды и отразить холодный белый свет луны своим стальным зеркалом?

Мальчик выбрался из чертога и из здания на тёмную улицу, и никто не увидел, как он шёл.

Он произнёс: — О, Зингазар, это огромное здание закрывает луну. Я отнесу тебя на стену, где луна засияет в твоём смертоносном зеркале, ибо никто не проснётся, чтобы увидеть это!

И мальчик, Амар, крался по улице, по росистым булыжникам, замочившим его босые ноги, под ветром, леденящим его плечи, пока не дошёл до стены.

— О, Зингазар, ты помнишь эту стену? — тихо спросил мальчик. — О, да, конечно, ты должен помнить! Ибо это мраморные стены Бабдалорны и ты много раз сражался на них, и в слепящий полдень и в темноте ночи. Пойдём, я отнесу тебя к той чёрной трещине, которая на днях вновь расширилась. Мы вместе станем на стражу, ты и я, против тёмной чащи снаружи. О Зингазар, это будет славная игра; и никто не прознает.

И Амар понёс древний меч, карабкаясь по выпавшим камням, пока не добрался до места, где стена треснула. За ней лежала полный мрак, гневный шорох листвы и угрюмый шёпот шелестящих на ветру ветвей.

— Теперь, Зингазар, сделаем вид, будто мы удерживаем стену против тысячи свирепых врагов! — промолвил Амар и неуклюже воздел меч, но его остриё уставилось вверх: казалось, оно немного поднялось, как поднимается голова старого боевого коня, когда он учует в ветре запах кровопролития; и по мечу пробежал трепет, от дрожащего нетерпеливого острия до самой руки мальчика и отточенный изогнутый клинок древнего меча, беспощадного, жаждущего древнего меча, вспыхнул лунным пламенем, когда он со свистом метнулся вниз, погрузившись в обнажённую грудь первого Атриба, проползшего через разлом в стене.

Мальчик Амар вырвал клинок на свободу и обернулся, воздев его, чтобы очистить, но тот метнулся снова и косматая голова второго дикаря слетела с плеч и с глухим стуком свалилась на камень, словно ужасный плод, тогда как безголовое тело, брызжущее кровью из жил, пошатнувшись, рухнуло замертво.

Мальчик побелел от ужаса и отчаяние пылало в его глазах, но он сжал обе маленькие руки на огромной рукояти меча и изо всех сил воздел его повыше.

Омытый кровью, ликующий, огромный меч возвышался на фоне звёзд. Луна отражалась от него слепящим, ошеломляющим ливнем огненных лучей. И из тысячи глоток вылетел единый ужасный и отчаянный вопль:

“Зингазар!”

Огромный меч услышал, рассмеялся и со свистом обрушился вниз, разрубив грудь третьему воину; вырвался на свободу и ударил вновь, превратив ощерённое лицо в красный срез; высвободился и опять блеснул в лунном свете, прежде чем отрубить воину руку по плечо.

— Зингазар, Зингазар! — Жалобно застонали Атрибы и листва тёмной пущи затрепетала: — Зингазар.

Меч поднимался и падал, но теперь он больше не отражал луну, ибо от кончика острия до могучей рукояти окрасился алой горячей солёной кровью. Атрибы рассеивались и падали перед ним, как падает пшеница под серпом жнеца. Ужас объял их, древние страхи проснулись в сердцах и поползли по рукам, ослабляя их хватку. Они издревле помнили о хладных горьких лобзаниях Зингазара: в крови, мозгу и костях глубоко впечатался древний праотеческий ужас перед этой блестящей длинной кошмарной сталью; они падали, бежали и в ужасе отворачивались от сверкающего кольца Зингазара.

Мальчик задыхался от усталости, его голову окружала багровая пелена, дыхание жгло лёгкие и казалось, что все мышцы его рук и ладоней, плеч, спины и груди были охвачены мучительным пламенем; но он всё ещё разил огромным стальным мечом орду дикарей, воющих перед ним в чёрной трещине стены.

Быть может, Конари укрепил его руку; возможно, в его крови пробудились герои древности; или, может, призраки сломанного шлема, разбитого щита, разломанного лука, расколотого копья придавали ему какую-то силу, скудную древнюю силу дуба и ясеня, стали и бронзы. Никто не скажет этого: но беззащитный мальчик продолжал сражаться.

Вскоре шум, завывания и крики погибающих — как и старая знакомая песня звенящей в бою стали — пробудил спящих горожан и они выбежали из домов, с безумными взорами, раздетые и босоногие, чтобы посмотреть, какая приключилась беда. И когда они увидели лишь одного мальчика, удерживающего узкую трещину от воющей орды и когда заметили багряно вспыхивающий Зингазар, в то время, как он метался вверх и вниз, разбрызгивая в воздухе алые капли, то схватились за булыжники и инструменты, а некоторые вбежали в дома и сняли со стен древнее, покрытое пылью оружие своих предков, и встали на стены, распахнули врата, и с криками ринулись в темноту, избивая, рубя и прогоняя орды Атрибов за стены, и всю ночь напролёт они рубили, поражали и истребляли грязных дикарей, пока, наконец, заря не окрасила вершины башен Бабдалорны, исполнив древнее пророчество, которое шептали друг другу лесные дикари в сумраке лесной кромки и вершины башен не стали такими же красными, как улицы Бабдалорны, обагрённые кровью от края до края.

Под конец они подошли к мальчику, находящемуся на своём месте у трещины и он был так измучен, что больше не мог стоять, но привалился к краю трещины, пока размахивал могучим мечом, и он всё ещё размахивал этим мечом, и горожане унесли его прочь и вытащили капающий красным меч из его окостенелых пальцев, и возглашали всем на улицах: — Узрите, дивитесь и поражайтесь, ибо это мальчик Амар спас нас! — Но Амар, бледный, как смерть и покрытый большими каплями пота, выступившими на побелевшем лице, покачал головой и прошептал: — Это Зингазар, Зингазар, Зингазар, только он совершил это. — И так это произошло. И так в этот день была одержана победа.

Долго длились пир и празднество, и на улицах вывесили фонари, и люди пили вино и вновь пели старинные песни, песни Войны, воспевающие их былую славу, и весь город звенел победой и торжеством, так что даже старый сонный Бог этого города ворча пробудился в своём пыльном сумраке и дремотно решил более не засыпать. И заботливые руки смыли с Зингазара запёкшуюся кровь, и благороднейшие и величайшие кузнецы Бабдалорны осторожно заровняли новые выбоины, зарубки и рубцы на древней истёртой стали, и когда всё заблестело вновь, они поместили Зингазар в новом почётном месте, о да, как и всё изломанное оружие, погибшее в огромном каменном чертоге и впоследствии множество горожан приходило туда на каждый праздник и священный день, чтобы почтить славу и бдительность Зингазара Ужасного.

И после этого Бабдалорна навек прославилась по всей Симране, как Город, Который Нельзя Покорить Скрытно.

Что до Атрибов — они, рыдая, завывая и спотыкаясь, сбежали назад, в самую чащобу леса, те из них, что не погибли у стен или на улицах Бабдалорны; и в священном месте, где у них давно имелся обычай поклоняться тёмному духу леса, они порубили своих идолов, разломали алтари, растерзали жрецов и сожгли даже могучий царский дуб, и поклялись больше не воевать с Бабдалорной, ибо вот! дни её величия ещё не прошли и Зингазар всё ещё сверкал ярко и ужасно, как встарь.

Когда все торжества завершились, город затих, опустилась ночь и наступило безмолвие и сумрак в огромном каменном чертоге, где хранилась добыча древних героев, Зингазар бодрствовал. Он вспоминал дикое пьянящее блаженство битвы и больше не жаждал горячей солёной крови, ибо был сильно опьянён, о да, сильнее, чем когда-либо прежде и был доволен своими новыми великолепными воспоминаниями. Но он пел и неспокойные маленькие вспышки проносились по его мерцающему клинку и зелёное око в рукояти сверкало огнями радости.

— А, братья, — сонно пропел довольный меч, — это была славная битва, последняя битва. Хотел бы я, чтобы и вы там были. Прощайте, братья. Это была славная битва. — И древний меч заснул.

Или же так рассказывают в Симране.

Как Саргот осаждал Заремм

Так рассказывают в Симране: когда Саргот правил в Тоуле, никогда не бывало ещё такого могучего воителя.

Он взял Ярц, с его копейщиками и Дарбул, с его лучниками и Нарабу, который он усмирил одним лишь ярким блеском своего меча.

Что до Аджа, этого высокобашенного града, он пал, устрашась одного его ужасного имени, которое однажды прошептали перед городскими вратами.

О, никогда ещё не было подобного воителя!

Полный торжества, победив Ярц и Дарбул, а также Нарабу вместе с Аджем Многобашенным, некоторое время Саргот отдыхал.

Утро он проводил, развалившись в своём шатре из захваченных на войне гобеленов; днём он восседал на ужасном троне, собранном из черепов всех воинов и витязей, которых он одолел и убил; вечером он валялся на множестве толстых подушек, набитых бородами покорённых королей, слушая арфистов, воспевающих его доблесть.

Он выпивал очень много вина из серебряных и золотых чаш, из ониксовых и нефритовых кубков, из халцедоновых кувшинов.

Ежечасно, при смене караула, вся его рать ударяла мечами в щиты, словно в колокола и в один голос выкликала: — Слава Сарготу, могучему воителю, ибо нет равных ему!

Однажды вечером, когда взошла луна, бледный опаловый шар, светлеющий на лиловых небесах, Саргот задремал на множестве подушек и, возможно, ненадолго заснул, и арфисты прекратили свои песни и тихо беседовали друг с другом.

И промолвил один арфист: — Могучий воитель наш Владыка; нет более великого.

О да, да, закивали арфисты и другой прибавил: — Он воистину велик, ибо взял Ярц; а также захватил Дарзул с его лучниками; и Нарабу и даже многобашенный Адж.

Но ещё один сказал: — Он не брал Заремм. Заремм стоит непобеждённым. Ни один человек никогда не захватывал Заремм.

И арфисты покачали головами и тихо поскорбели меж собой, — О нет, наш Владыка могуч на войне; но даже он не сможет взять Заремм.

На заре Саргот поднялся и облачился в доспех из сверкающего золота, огромный плащ цвета человеческой крови и его пернатый шлем, который Гномы изготовили схожим с ликом Смерти.

Пока пленённые принцы стояли на коленях в пыли, застёгивая на нём поножи, он небрежно обратился к своим капитанам: — Здесь поблизости есть город и его называют Заремм. Кто-нибудь из вас знает о нём?

И капитаны покивали, огладили большие бороды и сказали: — О да, грозный Владыка, это имя нам известно. Он лежит за холмами, там-то и там-то.

— Так пойдём же на Заремм, — промолвил Саргот, пока вдовы императоров прилаживали его шпоры.

— Грозный Владыка, — поспешно сказали капитаны, не поднимая на него глаз, — возможно, будет лучше двинуться на юг, к Арабулу, где есть сапфиры или на север к Харцу, где растёт нард.

— Может, — произнёс он, — а, может и нет. Разве король Заремма столь же могучий воитель, как я?

— Великий Саргот, — ответили капитаны и весьма быстро, — там, в Заремме, нет никаких королей. По слухам, там правят Чародеи.

— А! Тогда нам стоит пойти на Заремм, — молвил он, — ибо мне не страшны никакие мудрецы. Навряд ли мудрость острее моего двуручного меча! — И он взобрался на своего боевого коня, пока осиротевшие дочери угасших династий держали поводья.

И самый отважный, один из старейших капитанов, преклонил колени и зачерпнул своей седой бородой пыли перед ним, сказав: — О Саргот, узнай же прозвание Заремма.

— Что это за прозвание? — небрежно спросил он, взявшись за своё громадное копьё.

И старый капитан прошептал: — Люди зовут его Городом, Который Нельзя Завоевать.

— Это славное имя, — улыбнулся он и все трубы заревели.

Когда войско добралось до стен Заремма, Саргот, этот могучий воитель, оглядел его и увидел, что это был славный город. Стены его были высоки и крепки, и украшены вырезанными из камня чудовищами, похожими на огромных горгулий.

Также он увидел, что на стенах не стояли воины и это заинтересовало его больше.

Он приподнял левую руку и тысяча воинов в чёрной броне зашагала вперёд, укрывшись под большими щитами и громко призывая народ Заремма молиться своим Богам, ибо гибель приближается к ним. Но никаких звуков не донеслось из города, дремавшего под полуденным солнцем и горны не заиграли тревогу; ничего не переменилось от такой дерзости.

Он приподнял правую руку и тысяча воинов в отполированной бронзе двинулась вперёд, неся могучие тараны и осадные орудия, чтобы пробить ворота и повалить стены. Теперь он увидел, что на зубчатые стены выбралось несколько старцев и встали там, облокотившись на зубцы, пристально взирая вниз на огромную сверкающую рать, расположившуюся под их стенами.

Они были старыми и худыми, со спускающимися на грудь белоснежными бородами. Они кутались в просторные мантии мистического пурпура, целиком покрытые мерцающим серебром диковинных знаков. Они лениво склонялись, взирая вниз и один из них зевнул.

И Саргот железной рукой сдержал своего ретивого скакуна в золотой броне и воздел полыхнувший меч, подав сигнал к атаке, и в тот же самый миг один из сонных стариков на возвышающихся зубчатых стенах размеренно произнёс некое Слово.

От его звука задрожали холмы и, услышав это, застонала земля под ногами.

И, когда развернулось первое каменное крыло, первый огромный коготь проскрежетал по граниту и заскрипел по зубчатой стене, и первый каменный дракон спустился со стены крушить и убивать, словно титанический джаггернаут, Саргот понял, почему Заремм прозвали Городом, Который Нельзя Завоевать.

И Осада Заремма стала самой краткой во всех военных анналах. Или, во всяком случае, так рассказывают в Симране.

Смех Хана

Рассказывают в Симране о Зуне.

Очень смел и отважен был Зун: не страшился он ничего, что ходило на двух или четырёх ногах и ничего, что ползало на брюхе. Герои Абзура ощутили силу его руки, а защитники Поларны — тяжесть его клинка.

Знали Зуна болотные драконы; да и виверны, что скрываются в глубоких ущельях и дикие мантикоры, бродящие по ледяным вершинам. Все знали Зуна и у всех была причина его опасаться.

Что до самого Зуна, он боялся лишь одного и звалось это Смехом. Страшнее всего было для Зуна, что может он показаться смешным в людских глазах; поэтому сделался он ужасным для людей.

Его глаза пылали сквозь дикое переплетение косм, как огненные рубины, руки его были бурыми, словно железо, а мускулы походили на корни могучих дубов. Из зубов множества поверженных витязей он сделал ожерелье, а кромка его алого плаща была отделана бородами покорённых императоров.

В своей безоружной деснице он носил Смерть. И даже когда Зун спал, сверкающий клинок делил с ним подушку и никогда не с ним не разлучался.

О, сколь ужасен был Зун! Когда он вышагивал по улицам, женщины бледнели, как воск, а мужчины поскорее отводили глаза и делали вид, что смотрят на что-то другое.

Бывали короли, которые внезапно укладывались в постель с неведомыми их лекарям хворями и которые, поэтому, не могли никого принимать в то время, когда Зун входил во врата их городов.

И лекари говорили: — Ах! — и мудро кивали друг другу: ибо королевская хворь именовалась Страх перед Зуном.

Всё, что только мог сделать человек, чтобы устрашать других людей, всё делал он. Шептались в тавернах, что Зун отверг вино, как подходящее лишь слабакам и что он выучился пить кровь чудовищ. И ведали в храмах, что, поскольку Зун уже побеждал людей, зверей, волшебников и целые армии, следующий вызов он бросит самим Богам.

И на небесах Симраны Боги праздно беседовали об этом деле, непринуждённо раскинувшись на своих удобных престолах, вырезанных из громадных алмазов, втягивая аромат сожигаемых жертв, как люди наслаждаются соком виноградной лозы. Велик был пиршественный чертог Богов, слишком велик, чтобы окинуть взглядом. Окна в нём были настолько высоки, что маленькие облачка заплывали сверху и парили у потолка, колыхаясь туда и сюда, будто заблудившись, потеряв направление. Там Боги обсуждали вопрос с Зуном, но неторопливо, поскольку не было никакой спешки.

Никогда не было нужды Богам спешить, ибо ничтожнейшим из их слуг было само Время.

Когда разделались с вопросами мора в Голзуме, разлива реки Киш и падении некоторых неустойчивых звёзд, пришло время обсудить Зуна.

— Собратья мои, что же сделать нам с Зуном? — лениво вопросил Ахум Туабба, что присматривает за Шёпотами и Эхом.

— Зун? Зун? Кто этот Зун? — зевая, переспрашивали друг друга Боги.

— Смертный Зун, — отвечал Ахум Туабба. — Он одолевал и повергал всевозможных рыцарей и героев, и побеждал чудовищ и королей. И, по словам наших ничтожных жрецов, следующий свой вызов он бросит тому или иному из Богов. Поэтому, не уничтожить ли нам его, ибо, разве может человек безнаказанно бросить вызов Богам?

Боги изумились угрозе Зуна и улыбнулись самой мысли, что нечто может повредить им или угрожать их божественности, ибо, разумеется, они считали себя неуязвимыми и бессмертными, и единственное, чего они боялись — что однажды людские уста позабудут их имена. Но это было очень слабое опасение, ибо разве Боги могут пасть и стать позабытыми?

А пока что их слуга Время сидел на корточках в уголке, и улыбался сам себе слабой и потаённой улыбкой.

Тогда заговорил Тлум Питрана, что надзирает за Зарёй, молвив: — Собратья мои, вы мудры, что не страшитесь Зуна, ибо равно истинно и для людей, и для Богов — чего ты страшишься, то в силах тебя уничтожить. Но дано мне немного зреть грядущее и я непременно знаю, что, когда наступит утро, Зун вызовет Богов на бой.

— Не подобает Богам биться со смертным, — произнёс Ахум Туабба. — Давайте же спросим совета у Дзелима, ибо он весьма мудр и древен.

Был Дзелим старейшим и мудрейшим из всех Восьми Сотен Богов. О да, был он даже старше Луны и вполовину так же древен, как звёзды. По большей части спал он, Дзелим, дремал на своём троне среди закатов и люди поклонялись ему, но немного и нечасто. Это происходило не потому, что люди не почитали того, кто установил Луну на её место, когда был юн, но из-за его мудрости. Таков был обычай в Симране — жертвовать Дзелиму лишь поистине мудрых людей. В любом веке таких людей немного, а в наши времена ещё меньше: но это не относится к нашей истории.

И они пробудили Дзелима от дремоты и прямо изложили ему это затруднение. Поскольку их поборником предложил выступить Хатриб Зуарма, который был Богом Крови, Пролитой На Войне. И он был весьма суров и ужасен, о да, и выглядел столь же ужасно, как и сам Зун, или почти так же.

И Дзелим сонно ответил, промолвив: — Нет нужды Хатрибу Зуарме принимать тот вызов, ибо Хан одолеет Зуна.

— Хан? Хан? Кто этот Хан? — спрашивали Боги друг друга, но никто не знал и Дзелим вновь задремал на своём высоком троне средь закатов, ибо Боги легко утомляются, когда нечасты жертвы на их алтарях, а мудрецы столь же редки в Симране, как и в Известных Нам Полях.

И однажды, из Гибельной Пустоши, туда прибыл сам Зун. Он одолел и поверг чудовище Пустоши, а до того он победил смертоносного грифона Мрачного Леса и ощущал себя готовым бросить вызов Богам в лицо.

Так пришёл он к городу Заккуну, что стоит посреди Холмов Нута и вошёл туда. И как всегда, когда шагал Зун по улицам, женщины бледнели, а мужчины обращали своё внимание на что-то другое. По ступеням храма прошагал Зун к самому алтарю Богов. И нёс он смерть в деснице, как алчущий меч, но на левой носил стальную перчатку, которую хотел швырнуть к мраморным ногам идолов Богов, что рядами стояли позади своих алтарей.

Ныне было время празднества и народ Заккуна приносил жертвы своим Богам, каждому таким образом, как тот желал. Некоторые требовали приношения опалами, растёртыми в порошок, другие предпочитали всесожжение мирры или шафрана; некоторых из них радовало выпускание на волю маленьких белых птиц, а других — забой чёрных быков с высеребренными рогами, а некоторым нравилось проливание красного вина перед их идолами. И в такой луже красного вина железокованые башмаки Зуна поскользнулись и он упал.

И весь путь по ступеням из белого мрамора скатился Зун вниз и вид его был смешон. Но, конечно, ни один мужчина или женщина во всей толпе не посмели насмехаться над подобным Зуну Ужасному, неважно, насколько смешно он выглядел, растянувшись на полу, с мокрым от вина плащом и всклокоченными волосами, потирающий ушибленный крестец. Но нашёлся мальчик, который засмеялся, поскольку Зун выглядел очень забавно. Он был всего лишь дитя и слишком юн, чтобы понимать, что Зуна следовало бояться.

У смеха есть одно странное свойство и это — его заразительность. Трудно хранить серьёзность в присутствии смеха: скоро ваши губы начинают дёргаться, а затем в вашем горле поднимается незваное хихиканье. Вскоре вы улыбаетесь; а потом вы больше не можете сдерживать веселье.

Так и произошло с народом Заккуна: сперва было лишь гробовое молчание, когда Зун скорчился, потирая свой крестец. Потом раздался чистый весёлый смех ребёнка. И прежде чем мир сильно постарел, весь народ Заккуна уже трясся от хохота, пока Зун ошеломлённо таращился, закатив глаза и оскалившись. И, при виде такого, народ Заккуна засмеялся ещё громче. Вскоре они так развеселились, что на глаза навернулись слёзы; поэтому никто не заметил, как Зун, побагровевший от унижения, крадучись покинул храм Богов и убрался из города Заккун, чтобы никогда больше не попадаться на глаза смертным.

Боги наблюдали за этим с небес, где они лениво раскинулись на алмазных престолах, с маленькими заблудшими облачками, проплывающими туда и сюда над их головами. И Ахум Туабба послал Шёпот, чтобы тихо спросить на ухо Верховного Жреца, когда тот стоял перед алтарём, схватившись за ноющие бока, с бегущими по лицу слезами. — «Кто был тот ребёнок, что засмеялся первым?» — мягко спросил Шёпот в его ушах.

— Хан; Хан; мальчик по имени Хан, — ответил Верховный Жрец, поспешно взяв себя в руки, ибо вовсе не забавно разговаривать с одним из Богов.

Как я упоминал, Зуна Ужасного никогда более не встречали смертные. Но у народа земли Заккуна была причина праздновать его исчезновение, что принесло облегчение их королям и героям. И впоследствии город Заккун прославился победой над Зуном и люди прозвали его Городом Смеха Хана.

Или, во всяком случае, так рассказывают в Симране.

Милость Йиба

Рассказывают в Симране историю о том, что был некогда нищий по имени Хиш, который жил в прохудившейся лачуге около грязевых ям на окраине Абзура, что высится у древней серой реки Наск.

Был Хиш очень беден.

Обычно считается, что таков удел нищих — быть очень бедными, иначе им не пришлось бы попрошайничать, но это верно не для всех. По правде говоря, достаточно удачливый нищий обладатель пустой глазницы, сухой конечности или недурного набора гнойных язв, обычно может рассчитывать на годовой доход в две сотни серебряных монет. И даже больше, если урожай обилен, а страна непотревожена войной.

Но Хиш не мог похвастаться ни одним из этих достоинств. Хотя он и пробавлялся сухими корками, выхваченными у голубей из-под ног и, время от времени, гниющей рыбой, выброшенной волнами на берег древней серой реки Наск, он оставался пухлым, безмятежным и полнолицым. И, пока серебро звенело и звякало в чашах его Собратьев по Цеху, к нему падал лишь одинокий медяк, да и то нечасто.

Каждый день Хиш сидел на городской площади Абзура, в тени цветущей гималии, прилежно попрошайничая с рассвета до заката и каждую ночь он уходил домой хорошо, если с парой медяков, бренчащих в его кошеле, более голодный и более печальный, чем накануне.

У каждого нищего в Абзуре есть своё обычное место на площади, передающееся многие поколения попрошаек от отца к сыну.

Рядом с Хишем всегда сидел нищий по имени Торб. И, хотя Торб клянчил не громче и не жалостнее, чем это делал Хиш и не выглядел более голодным, в его чашу каждый день падало серебро и в Цеху знали, что он каждую ночь подкрепляется жирными колбасками и пшеничными лепёшками, и спит под двумя одеялами из красной шерсти.

И случилось так, что однажды, незадолго до заката, Хиш поинтересовался у своего соседа, отчего выходит так, что Торб досыта ест и спит в удобстве, в то время как Хиш перебивается корками и почти замерзает по ночам.

— Ты не посвятил себя Богу, чьей милости можно ввериться, — отвечал Торб. И сказав это, он вытащил из своего кушака свёрток из тонкого шёлка, откуда извлёк маленького Бога, искусно вырезанного из синего камня.

— Это — мой Бог, — сказал Торб: — Его зовут Умбул. Каждую ночь я сжигаю перед Умбулом три зерна ладана и смазываю его пятки бараньим жиром, а он, в свою очередь, присматривает, чтобы в моей чаше никогда не иссякало серебро, а в моём животе — колбаски и лепёшки. Я бы посоветовал тебе, друг Хиш, посвятить себя Богу. Умбула вырезал для меня ремесленник из Зудразая, за двадцать девять медяков. Умбул — очень красивый Бог, ведь верно?

— О, действительно, — вежливо отвечал Хиш. — Но у меня нет двадцати девяти медяков.

— Тогда ты можешь ночью спуститься к берегам Наска и сделать себе Бога из речной глины, — предложил Торб.

И решил Хиш так и сделать.

Этой ночью спустился он к берегу древней серой реки Наск и накопал на отмели, среди шелестящего тростников, некоторое количество лоснящейся жёлтой глины, из которой он вылепил Бога и досуха прокалил его на противне, подогреваемом огнём от углей.

Поскольку был Хиш невысоким, дородным и плешивым, он сделал своего Бога таким же, ибо обычно люди создают Богов по своему подобию. Конечно, Хиш был не столь искусен, как ремесленник из Зудразая и Бог, вылепленный им, был не столь красив, как Умбул: на самом деле, был он всего лишь кое-как вылеплен из кома глины. Несмотря на это, он всё же был Богом Хиша и Хиш его любил. И он нарёк его именем Йиб: еженощно будет сжигать Хиш перед Йибом две стружки кедрового дерева и каждую зарю будет втирать Хиш в безволосую макушку Йиба капельку прогорклого жира.

И, в первый же день, когда сжёг Хиш кедр перед Йибом и натёр его макушку жиром, две серебряных монеты забренчали в его чаше ещё до полудня. И Торб усмехнулся и захихикал, заметив: — Вижу, друг, ты обзавёлся собственным Богом. — И Хиш гордо признался, что именно так и поступил.

После этого серебро чаще попадало в Хишеву чашу для подаяний и он в известной степени благоденствовал. Когда привычен к медякам, на серебре процветаешь; и вскоре Хиш накопил достаточно средств, чтобы приобрести более ладную хижину, у которой не протекала крыша. Она стояла на возвышенности и, по счастью, с наветренной стороны от грязевых ям. И, прежде чем прошёл месяц, он также разжился глиняной лампадкой, парой красных шерстяных одеял и подкреплялся ночью жирными колбасками и лепёшками.

И случилось так, что Хиш по милости Йиба благоденствовал и при этом никогда не пренебрегал долгом, которым он был обязан своему маленькому глиняному Богу. Никогда не проходила ночь без того, чтобы перед Йибом не сжигали кедровые стружки и никогда не наступал рассвет без того, чтобы макушка Йиба не была натёрта жиром. И в Хишеву чашу для подаяний сыпалось ещё больше серебра, а иногда, по праздникам, даже монетка из червонного золота.

Поистине, такое было богатством для подобного Хишу, который в дни нужды научился бережливости, и который теперь получал деньги по необходимости или благоприятному случаю. И Хиш продолжал процветать по милости Йиба и не отступал от своих обязанностей перед ним.

И когда на городской площади разлетелся слух, что купец Хиббут собирает караван для обмена фиг и маслин из Абзура на корицу и перец базаров Поларны, Хиш поспешил приобрести сотую часть этого предприятия на деньги, которые откладывал для подобного случая. И семь дней и семь ночей, что Хиббут водил караван, Хиш искренне удвоил своё служение Йибу и усиленно молился, чтобы милость Йиба не покинула его сейчас.

Как оказалось, Йиб не пропустил молитвы Хиша мимо ушей, ибо купец Хиббут весьма преуспел и сотая часть его преуспевания пролилась в набитый кошель Хиша. На эти деньги Хиш купил небольшой домик в предместье, с маленьким огороженным розарием и фиговым деревом посреди него, и нанял старушку, чтобы готовить жареную баранину и наливать холодное пиво.

Больше не усаживался Хиш на своём обычном месте на городской площади, под цветущей гималией, ибо теперь он выхаживал облачённым в добротный синий лён, с янтарными бусинами, обнимающими его полную шею, обедая со своими новыми соседями, желающими разделить удачу Хиша и благосклонность его Бога, и они убеждали его вложиться в их собственные предприятия.

Теперь, когда он несколько возвысился в мире, Хишу казалось недостойным, что его Бог — дешёвка, топорно слепленная из комка речной глины; поэтому он велел резчику по камню вырезать ему нового Бога из глянцевого нефрита. И он нарёк своего нового Бога именем Йейб, и еженощно сжигал перед Йейбом пряности в медном поддоне, а каждое утро смазывал его уши мёдом. Что до Йиба, то его убрали в погреб, за яблочные бочки.

Свои сбережения и то, что осталось от доходов с экспедиции Хиббута, Хиш поспешил вложить в прожекты своих новых соседей, которые льстили ему сверх меры и угощали его вместо пива добрым красным вином. Но эти вложения оказались неблагоразумными, поскольку предприятия либо провалились, либо дали меньшую прибыль, чем потратил на них Хиш, несмотря на всю преданность, которую он выказывал Йейбу. Возможно, так получалось из-за того, что Йейб, который был искусно вырезан из прекрасного блестящего нефрита, был слишком горд, чтобы откликаться на подобные низкие деловые вопросы или, может, из-за того, что его уши залепил мёд, которым их смазывали каждое утро: какова бы ни была причина, затраты Хиша не окупались.

Тем не менее, к настоящему времени Хиш заслужил репутацию счастливчика, пользующегося благорасположением своего Бога и, по слухам, был богат, поэтому по людскому мнению, если кому и стоило доверять, то ему. И, поскольку новые соседи посоветовали ему отважиться выйти в свет, Хиш смело занял у ростовщиков золота и арендовал роскошную виллу в самом богатом пригороде Абзура, с прислугой и поваром-чужеземцем, подающим на стол сочную птичью дичь в редких соусах, восхитительные пирожные и прекраснейшие вина. И теперь, когда он в паланкине выезжал на званые обеды к вельможам и аристократам, что были его новыми соседями, то облачался в дорогие шелка с переливающейся бирюзой, обнимающей его полную шею.

И, поскольку господину с таким положением уже не подобало поклоняться всего лишь нефритовому Богу, и поскольку Йейб до сих пор не очень-то одарял своей милостью деловые предприятия Хиша, вскоре тот заказал (заплатив по-королевски) личному скульптору короля Абирема отлить ему новое божество из прочной бронзы, обильно позолочённое, с глазами из опалов. Хиш невероятно гордился своим великолепным новым Богом и нарёк его Йайб. И еженощно слуги Хиша сжигали перед Йайбом дорогую мирру на золотом блюде, а каждый рассвет они приносили в жертву на алтаре Йайба белого павлина и смазывали его кровью бронзовые пяты Бога.

Что касается Йейба, его завернули в мешковину и убрали в сарай садовника за фруктовым садом.

Пока новые благородные знакомые Хиша восхищались его роскошью и явным богатством, кредиторы были впечатлены куда меньше: на самом деле они всё больше беспокоились. Поскольку вложения и деловые предприятия Хиша ничуть не преуспевали, то недолго пришлось ждать, пока казна Хиша опустела и никто не доверил бы ему и медяка.

И вскоре кредиторы Хиша собрались вместе и призвали его к Судьям, которые сурово обошлись с несчастным Хишем. Приставы конфисковали всё его имущество и владения, не исключая бронзового идола Йайба, что не вызвало у Хиша особых сожалений, ибо уши Йайба были глухи к его молитвам, как и уши Йейба, которого тоже конфисковали приставы, когда обнаружили его за сараем садовника.

Одним словом, бедолагу Хиша выпроводили за его собственную дверь, оставив ему лишь чистую тунику и сандалии на ногах. Это и маленький глиняный идол Йиба, который приставы с презрением выбросили вслед за ним, как ничтожный ком обожжённой речной глины, не стоящий и десятой части серебряной монеты, было всё, что осталось у Хиша.

Прижимая Йиба к груди и громко оплакивая свою участь, Хиш добрёл по улицам Абзура до городской площади и не имея другого места, чтобы преклонить голову, снова занял свой старый участок под цветущей гималией, рядом с местом Торба. Столь скорбен был его лик, что в тот день немало медяков упало ему на колени — ибо, разумеется, он давным-давно выбросил свою старую нищенскую чашу — и на эти медяки той ночью он снова снял свою прежнюю лачугу за грязевыми ямами, ту, что с прохудившейся крышей. Она так и стояла пустой, с того времени, как он её оставил в первый же день своего преуспевания и до сих пор никто не потрудился её занять. Той ночью он спал, забравшись внутрь соломенного тюфяка, трясясь от холода в тонкой тунике.

Также этой ночью, как в старые добрые времена, Хиш сжёг перед маленькой глиняной фигуркой Йиба две кедровых стружки; а на рассвете он не забыл натереть плешивую макушку Йиба капелькой жира, одолженного у соседей.

В тот день Хишева новая чаша для подаяний наполнилась бренчанием меди и даже звоном парочки серебряных монет. Той ночью он вновь спал под шерстяным одеялом, сытно, но экономно подкрепившись ржаным хлебом, оливками и рыжим сыром.

Впоследствии каждый день Хиша видели сидящим на его обычном месте на городской площади и при этом он никогда не забывал своего долга перед Йибом. И, хоть Хиш и не процветал и не преуспевал, никогда он не ложился спать голодным, ибо продолжал радоваться милости Йиба, служением которому никогда больше не пренебрегал.

Как он когда-то сам высказался своему соседу, Торбу: — Прекрасен был Йайб, которого личный королевский скульптор отлил для меня из прочной бронзы; и красиво изготовлен был Йейб, которого резчик по камню вырезал для меня из глянцевого нефрита; но лучшим из всех был Йиб, которого я сделал сам из жирной жёлтой речной глины.

Или, по крайней мере, так рассказывают в Симране…

Как Гут охотился на Силта

Рассказывают в Симране о Гуте, который был и самым отважным из охотников, и искуснейшим в своём ремесле. Свирепые мантикоры с горных вершин пали перед его мастерством и ужасающие катоблепасы из долин, и даже лютые сенмурвы, что обитают в расселинах утёсов Йума.

Поистине, немного оставалось легендарных бестий Симраны, что не уступили его коварным ловушкам, тонким силкам, непромахивающимся дротикам. Ибо по гордыне своей, Гут загонял лишь зверей из легенд, оставляя более обычных тварей полей и лесов, рощ и пустошей уступающим ему охотникам меньшего мастерства и пренебрегая опасностью.

Его прославленный в истории охотничий домик стоял во мрачном Чудесном Лесу за холмами Йума: и этот Лес прозвали так за многочисленных и разнообразных легендарных созданий, которые обитали на его полянах и рощах. Лес служил обиталищем не только чудовищной змее аскар, девятилапому горату и птице агути, питающейся лишь росой, но также и куда менее добронравным и безобидным бестиям.

Всех этих зверей и ещё намного больше, бесстрашный и ловкий Гут выследил и истребил, и их рога или головы (должным образом набитые и прикреплённые) украсили стены его домика, где висело и всяческое оружие, известное охотникам Абдазура и тридцати царств вокруг него.

О, весьма прославлен был доблестный Гут в южных краях Симраны, что выходит на берега Киларианского моря и был Гут любимцем многих государей. Мантии Семи Королей Абдазура были отделаны бородами ламуссов, который он добыл на зелёных равнинах Пириона, а диадемы их Королев увенчаны пышными перьями птиц голот, которых он ловил в лесах Фатоэ.

Но никогда ещё Гут не добывал силта, и эта задача беспокоила его мысли и тревожила его сны.

Пугливый и неуловимый силт — ныне редчайший и самым скрытный из созданий Симраны. По словам наиболее авторитетных и всесторонних бестиариев, чьи описания силта в лучшем случае скудны, а в худшем крайне сомнительны, на силта никогда не охотились забавы ради. И причина этого, как объясняют составители бестиариев, в том, что плоть и облик силта столь же безвидны, как сам воздух, и оттого их нельзя увидать и самым зорким глазом. Более того, поскольку хитрый и незримый силт не бродит ни на двух, ни на четырёх, ни даже на шести лапах, но скользит на брюхе, как червь или слизняк, он не оставляет следов, по которым охотник смог бы проследить его до самого логова.

По этим причинам, а именно: редкости и неуловимости, и оттого, что даже самый прославленный охотник былых времён никогда не добывал силта, Гут отважился совершить этот подвиг в одиночку, чтобы его имя всегда вспоминали в песнях.

К этому походу готовился он обдуманно и тщательно. Чтобы как можно больше помешать силту его разглядеть, Гут облачился в серую одежду из шкурок летучих мышей, невидимых в дневных тенях, ибо они вылетали в сумерках и ночью. Облачившись таким образом, он спустился по реке мимо городов Калуд, Тириот и Хунг, и вступил в необитаемую пустыню, известную как Доор Опустошённый, который слухи называли прибежищем осторожного и скрытного силта. Уже вечерело, когда необычно вооружённый Гут миновал оазис Илун, смеркалось, когда он достиг голых холмов Хуна, и луна безучастно заблистала на горизонте, когда он спустился в глубокие ущелья, которые некоторые считали местом, где силт отдыхает.

Ступая столь же тихо, как сны, проплывающие через врата из рога и слоновой кости, Гут скользил сквозь мрак ущелий и расселин, и, пока он скользил из тени в тень, в меховом облачении сам казавшийся лишь мелькнувшей тенью, был Гут осторожен и внимателен к малейшему запаху силта, ибо все бестиарии соглашались в том, что червеслизни оставляют в воздухе горький и едкий душок, по которому можно догадаться об их присутствии. И ни у одного охотника не было чутья острее, чем у славного и искусного Гута.

Он с тщательностью подбирал себе снаряжение. На поясе у него наготове висели мешочки с сухим тальком, ибо при первом же запахе силта Гут намеревался метнуть в воздух облако мелкого порошка, полагая, что он облепит плоть силта, ясно показав то, что невозможно было увидеть иным способом, даже в темноте. Вооружение Гута составлял лишь короткий охотничий нож с широким клинком, покоящийся в меховых ножнах на поясе, ибо плоть червей и слизней нежна, и большей стали на неё не потребуется.

Вскоре ветер донёс до его ноздрей то острое, кисловатое зловоние, которого он ожидал и, заметив направление, откуда дул ветер, он швырнул туда содержимое первого мешочка. Когда облако мелкой белой пыли осело на безвидном силте, Гут с некоторой тревогой заметил, что бестиарии недостаточно подготовили его к невероятной величине его добычи.

И, когда к нему заскользил ещё один чудовищный слизняк, разверзнув свою пасть, похожую на сфинктер, но усеянную рядами зубов, длинных и острых, как иглы, Гут осознал ещё один недостаток бестиариев. Ибо они не потрудились упомянуть, что силт обожает питаться Людьми; и эта история из тех, где нет счастливого конца.

История о Йише-воре

Рассказывают в Симране о Йише, величайшем неудачнике из всех воров, обитающих в Абзуре, в стране Йейб.

Эта история повествует о том, что, когда Йиш замыслил обокрасть дом Пнаша, его сотоварищи по Скрытному Ремеслу недоверчиво переглянулись, безнадёжно пожали плечами и меж собой сочли его помешанным. Но это было неверно; ибо Йиш слишком долго терпел неудачи и в крайнем отчаянии вспомнил о Пнаше и о многочисленных сокровищах Пнаша.

То, что Пнаш был ещё и заклинателем, Йиш отбросил, как неуместную и незначительную мелочь, вопреки мудрой поговорке, что никогда не стоит задевать волшебников.

Напротив, его доводом, и весьма убедительным, стала бедность. Как говаривал Йиш: — Почему я должен страдать в лохмотьях и глодать безвкусные корки, когда мои собратья по ремеслу расхаживают в блестящих шелках и обычно вкушают мясо?

Итак, дом Пнаша стоял в некотором отдалении от города Абзура, среди равнин Нута. И каждый вор Абзура знал, что все подходы к обиталищу чародея Исключительно Охраняются. Этот факт Йиш предусмотрительно взял на заметку и выбрал для своей вылазки безлунную ночь потемней, посчитав, что избежит поимки, ускользнув в бархатной полуночной мгле.

Прочь от охраняемых львами городских ворот прокрался он, завернувшись в чёрный, как смоль, плащ и проскользнул по равнине так же тихо, как тени, которые отбрасывали мчащиеся под тусклыми звёздами облака. И, когда он почти добрался до своей цели, то различил высокие башни, окружающие дом Пнаша и сердце Йиша рухнуло в изношенные башмаки, когда он понял, что это были Дозорные Башни. На верхушке ближайшей из них он ясно разглядел квадратное каменное недрёманное Око, бесстрастно и неусыпно наблюдающее за равниной.

Но, для разнообразия, удача благосклонно взглянула на Йиша и в тот же миг пугливая птица вырвалась из кустов и помчалась прочь, и Башня обратила свой гранитный взгляд вслед её полёту, благодаря чему Йиш смог украдкой проскользнуть к башенному основанию и пройти незамеченным. И Йиш, задержав дыхание, возблагодарил малых богов, которые, впрочем, равнодушно взирали на последователей воровского ремесла.

Дом Пнаша был длинным и низким, с небольшими зловещими окошками, будто хитрыми сонными глазками под нахмуренными бровями крыши. Дверной замок оказался большим и крепким; но вместе с тем старым и ржавым, и Йиш перепробовал тридцать ключей с железного кольца, которое носил на поясе, прежде чем нашёл тот, который сработал.

Внутри он обнаружил густые тени, груды и курганы древних книг, и кучи горшков, кувшинов и банок, все отмеченные диковинными восточными письменами и повсюду была паутина и пыль, в количестве, достаточном, чтобы заставить менее смышлёного, чем Йиш вора выдать себя чиханьем.

Он обшарил полки и мешки, сундуки, тюки и шкафчики, но нигде не находил сокровищ Пнаша. Ныне у воров Абзура имелось несколько мнений насчёт этих сокровищ. Некоторые говорили, что волшебник владел девятью редчайшими самоцветами, что известны людям, и каждый был единственным в своём роде и каждый был отколот от упавшего с Луны камня.

Однако другие приписывали ему обладание Песней Сита, драгоценнейшим из всех стихотворений, каждая из тридцати безупречных строк которого оканчивалась рифмой к слову апельсин и которое считалось первейшим из сокровищ Королей Йейба, хранивших его в ларце, вырезанном из одного-единственного смарагда потрясающих размеров. Однако третьи шептались о чудеснейшем Поющем Цветке, чьей обворожительной сладости жаждали императоры и который волшебством был доставлен из благоухающих орхидеями джунглей Нашта, где грезятся заброшенные дворцы из слоновой кости, принадлежащие принцам, упоминаемым лишь в песнях.

На самом же деле никто ничего не знал! Но, несомненно, Пнаш ревниво и с невероятной искусностью стерёг свои сокровища; следовательно, это сокровище явно должно обладать невероятной редкостью и ценностью.

Наконец Йиш спустился в подвалы, найдя их мрачными, загромождёнными и отталкивающими. Ему ничуть не понравились заполненные пузырящимися жидкостями стеклянные реторты, где таинственное сверкание прозрачных составов блистало холодным и неприветливым свечением. Также его не привлекали сырые стены из неотделанного камня, на которых скорбно висели детские остовы в изъеденных ржавчиной цепях. И ему мало приглянулась высокая чёрная кафедра, сооружённая из древесины виселиц и гробовых досок, или гигантская, прогрызенная червями книга, которая лежала открытой на кафедре, источая неизысканный смрад разложения.

Особенно ему не приглянулась кафедра, поскольку за ней сидел заклинатель собственной персоной, сгорбившись на высоком стуле, разглядывая Йиша с недвусмысленным отсутствием гостеприимства в жёлтых глазах.…

Йиш не сказал ничего, поскольку на ум ему пришло не так уж много того, что стоило говорить. И под ярким блеском тех жёлтых глаз он ощущал себя довольно неловко. Кроме того, совсем не прибавляя ему душевного спокойствия, — если бы оно было — эти глаза совсем не мигали и в них не было ни зрачков, ни радужной оболочки, как правило присутствующих в глазах обычных людей.

Потом заклинатель улыбнулся и бедный Йиш ощутил себя ещё менее комфортно, чем прежде: ведь челюсти волшебника вместо зубов наполняли ряды остроконечных алмазов.

— Ты явился сюда за Песнью Сита, — любезно поинтересовался он, — или за некими упавшими с Луны самоцветами, или же за Поющим Цветком? — Тон его голоса, хоть и неприятный, был мягким и полным дружеского любопытства.

С некоторым усилием Йиш выдавил улыбку. По правде говоря, это была низкопробная подделка под улыбку, но при данных обстоятельствах и такое следует считать похвальным усилием.

Не дождавшись ответа на свой вопрос, заклинатель наступил на камень и часть стены беззвучно, как падающий лист, опустилась и исчезла с глаз, явив чёрный провал.

— Здесь ты найдёшь мои сокровища, — тихо промолвил Пнаш. — Мне потребовалось много жизней, чтобы собрать такую коллекцию и я по праву ей горжусь.

Затем он щёлкнул пальцами, создав свет без видимого источника. Йиш, заинтересовавшийся, несмотря на своё шаткое положение, уставился на открывшуюся череду удивительных мраморных статуй. Все они имели обличье мужчин, либо худых и коварных, либо пухлых и лукавых; и все, на удивление, выглядели, как живые.

— Это — моя коллекция воров, — пояснил Пнаш с мерзкой и сверкающей усмешкой. И у Йиша едва хватило времени вверить свою душу тем малым богам, которые, впрочем, равнодушно взирают на последователей воровского ремесла… и в истории про Йиша не будет счастливого конца.

Или, по крайней мере, так рассказывают в Симране.

Как на Адразуну наконец пал её Рок

Рассказывают в Симране об Адразуне и о великой гордыне Адразуны.

О, весьма прекрасна была Адразуна в своё время, с портиками из бледного мрамора и острыми крышами с разукрашенной черепицей. Старые терракотовые стены укрывали зелёные сады Адразуны и белые лепестки цветов липы усеивали воды древних каналов, и толстые белые голуби, испуская жалобные стенания, вперевалку бродили по её солнечным дворикам.

О Адразуна! Адразуна! Как прекрасна была ты, с белыми липовыми лепестками, что падали и падали, и твоими высокими башнями, что вздымались на фоне зари!

Желал бы я, чтобы ты никогда не пала, Адразуна.

О да, очень прекрасна была Адразуна и очень стара, а ещё очень порочна. Быть может, сам возраст породил подобное нечестие в Адразуне, ибо присущ ей был грех гордыни. Гордилась она годами своими, ибо давным-давно превзошла Адразуна возраст, намного превосходящий тот, какого боги Симраны обычно позволяли достигать человеческим городам.

И оттого возросла гордыня Адразуны; и Короли Адразуны стали свысока взирать на малых королей городов, уступающих ей в древности и требовали с них дань, утверждая: — Узрите, сами боги так любят Адразуну, что удерживают они, вдали от её зелёных садов, высоких башен и солнечных внутренних двориков, Рок, что приходит ко всем городам, Рок Адразуны; и вы, малые короли, предаваясь неправде, рискуете накликать на свои головы гнев Адразуны, ибо узрите — разве не ведомо всем людям, что боги любят Адразуну?

Поскольку это было действительно так (как было ведомо всем людям!), то малые короли меньших городов на землях вокруг Адразуны, с обидой и ропотом складывали дань к ногам королей Адразуны. Бирюзой и сандаловым деревом складывалась эта дань, топазами и благовонной смирной, и шкурами рысей, добытыми на рассвете на росистых холмах.

Но такое было не по нраву малым королям и, наконец, вознесли они свои жалобы богам и, в свой срок (как всегда бывает у богов), прислушались к ним боги.

И случилось так, в месте за пределами Симраны, которое не должно описывать, но которое есть Место, избранное богами для себя, что взошли они на свои высокие престолы и седалища между рассветами и закатами, и затруднение с Адразуной и Роком Адразуны стали решать боги и было это таким образом:

И первым молвил Сут, который является владыкой теней и шёпотов, и чьё другое имя — Пустота. И так сказал Сут: — О братья мои, разве не должно нам обсудить Адразуну, которая длится больше срока городов человеческих и Рок Адразуны, что невыпавшим изнывает и зловеще мешкает в деснице нашего слуги, Времени? Ибо малые короли Тамуда и Рорна сетуют из-за её гордыни, которая весьма велика, как и её алчность до сандала и бирюзы.

— Весьма прекрасна Адразуна, с её портиками из бледного мрамора и острыми крышами с разукрашенной черепицей, — произнёс Дут, который является владыкой паутины и ржавчины, и чьё другое имя — Запустение. — И всё же — промолвил Дут, — малые короли Шамата и Аада возносят жалобы из-за её алчности до топазов и благовонной смирны.

— О да, она прекрасна, ах! Весьма прекрасна она, со своими зелёными садами, где белые лепестки лип усеивают безмятежные воды её древних каналов и толстыми белыми голубями на солнце, — промолвил Заард, который является владыкой пыли и раздробленных камней, и чьё другое имя — Разорение; — и всё же малые короли Нарула и Зира молят нас выступить против неё за её алчность до шкур рысей, добываемых на заре на росистых холмах (ибо шкуры рысей дьявольски трудно отыскать в Наруле и в Зире): и, кроме того, она осмеливается утверждать, что боги любят Адразуну более всех городов Симраны и всегда будут отводить от неё Рок.

— И эта Адразуна смеет притязать на столь многое? — вопросил Ут Зандерзард, который умаляет великих и сбрасывает надменных во прах и чьё другое имя — Изменение.

— О да, именно так, Ут Зандерзард, — согласились боги Симраны.

О Адразуна! Адразуна! Как прекрасна была ты, с белыми липовыми лепестками, что падали и падали, и твоими высокими башнями, что вздымались на фоне зари!

Желал бы я, чтобы ты никогда не пала, Адразуна.

О Адразуна, лишь этим утром я нашёл среди пустыни обломок камня, что нёс на себе твоё выгравированное имя.

Наверное, лишь два подобных камня когда-либо находили.

Как Джал Отправился В Своё Странствие

1: Джал Отправляется Посмотреть Весь Свет

Рассказывают, что в Симране, в Мире Грёз, был некогда отрок по имени Джал, который жил вдвоём с матерью в простой хижине среди камыша на берегу широкой прозрачной реки.

Каждое утро, просыпаясь, он видел медленные серебряные струи этой реки, Нир, ибо она скользила у него под окном. И Джал стремился когда-нибудь последовать за Нир, протекающей через далёкие царства и легендарные города, стремящейся влиться воды Внешнего Океана.

Его мать была трудолюбивой, здравомыслящей женщиной, с остатками некогда поразительной красоты. Как и у всех матерей, у неё почти не находилось времени, чтобы выслушивать о его чаяниях или отвечать на вопросы об огромном мире, и его далёких и мифических местах. Её обычный ответ состоял в том, что Джалу следовало довольствоваться своей судьбой, а не интересоваться непонятными обычаями странных народов. Её замечания обычно заканчивались выводом, что хорошо бы прополоть редис.

В свой срок эта добрая женщина уступила бремени лет и Джал уложил её покоиться под камнями её же очага, как принято у тех, кто держался старых обычаев народов Симраны. Едва лишь он так поступил и почтил её память слезами, как в голову ему пришла мысль, что больше не осталось причин, отчего бы ему не отправиться самому посмотреть великолепные города огромного мира за пределами этой скромной хижины и не найти там своё счастье.

Так случилось, что однажды утром Джал запер дверь своей хижины и повернулся спиной к родным полям, отправившись в своё судьбоносное странствие. Что же до редиса, несомненно, он мог и сам о себе позаботиться, как делал это долгие века до того, как Восемь Сотен Богов породили Человека.

2: Джал Входит В Мрачный Лес

Было яркое восхитительное утро. Жаворонки хором воспевали рассвет и Джал весело насвистывал, вышагивая по дороге, что пролегала вдоль берега реки. Из имущества он захватил с собой лишь хороший нож, висящий на поясе, клин жёлтого сыра, который он нёс в кожаной котомке, переброшенной через плечо и одежду, которая была на нём, чистую, но поношенную.

Но хотя карманы Джала были свободны от золота, его сердце полнилось восторгом, а голова — роскошными грёзами. И Джал был счастлив, как только может быть счастлив тот, кто бросил тщетные стремления и отправился воплощать свои мечты. И он бодро насвистывал, шагая всё вперёд и вперёд.

Какое-то время он следовал за струящейся сверкающей Нир, пока она плутала по цветущим лугам. Бархатный дёрн изящно украшали цветы множества расцветок: кремово-белые, светло-голубые, ярко-жёлтые, огненно-багряные и лучезарного нао — цвета, присущего лишь Миру Грёз и неизвестного нам, обитающим в Мире Яви.

Столь роскошно и разнообразно было изобилие цветов, что зелёные поля казались каким-то необъятным гобеленом, которому, чтобы служить не только прекрасным украшением, недоставало лишь отряда охотников и гончих, затравливающих молочно-белого Единорога или, возможно, высокобашенной твердыни, окружённой осаждающими воинами.

Вскоре Нир свернула с зеленеющей равнины, неожиданно устремив свои пенящиеся потоки в зелёный сумрак мрачного и зловещего леса. У его кромки Джал остановился, поскольку эти леса обладали самой ненадёжной и непредсказуемой славой и в них, как поговаривали, неосторожный путник на любом повороте мог столкнуться с Неведомым.

Джал наполовину решился было обогнуть этот лес и поискать другой путь, но в своём путешествии он следовал за Нир и, поэтому, укрепившись духом, вступил в изумрудный мрак, хотя и тоскливо оглянувшись на солнце и открытое небо.

3: Джал Вспоминает Жуткие Слухи О Лесе

Теперь Джал шёл немного тревожнее, насторожённый и внимательный, уже не так беспечно вышагивая вперёд и небрежно насвистывая, как прежде. И, пока он продвигался через сумрачную зелёную тишину, то не мог удержаться, чтобы не вспомнить некоторые определённо огорчительные истории, которые слыхал об этих угрюмых лесах.

Время от времени путники и скитальцы останавливались в доме его матери на ночлег и из их уст он набирался зловещих историй о Мрачном Лесе и чудесах, таящихся в его глубинах.

Один путешественник рассказал о Вечно Кружащей Тропе, став на которую хоть раз, уже нельзя с неё сойти, вновь и вновь возвращаясь на неё, и кружа и кружа по ней, пока странник не встречал наконец свою гибель. По слухам, эту тропу создал раздражительный и неприветливый Волшебник, который посчитал её более эффективным и менее затратным средством, охраняющим от вмешательства незваных гостей в его тауматургические исследования, чем содержание Дракона.

Джал не видел никакой волшебной тропы, но, чем дальше он забирался в угрюмую чащу Мрачного Леса, тем тревожнее себя чувствовал. Всё вокруг было тёмным, неподвижным и тихим, как в могиле. Не качались от ветра ветви; не шелестели под невидимыми лапами листья; и его ушей не достигало никакое птичье пение, чего можно было ожидать в более благотворных лесах, чем этот. Единственный звук, который он слышал, помимо шума реки в стороне, были редкие и далёкие тоскливые вопли ужаса и отчаяния, об источнике которых он не стал даже задумываться, но лишь прибавил шагу, в надежде вскоре покинуть тени этого призрачного леса.

4: Джал Встречается Со Зловещим Деревом И Сбивается С Пути

Весьма скверная репутация, которой наделяли Мрачный Лес, не улучшилась в глазах Джала, когда чудовищно огромное дерево Дедаим загородило ему дорогу у стремительного потока.

Он остановился, разглядывая это неприятное зрелище с изрядным неудовольствием. Дедаим, по счастью неизвестный нам, населяющим Мир Яви, это порода деревьев с отвратительными и безвкусными плодами, которые имеют отталкивающее сходство с человеческой физиономией. Поскольку эти устрашающие наросты соединяются с ветвями таким образом, который наводит на мысли о зацепившихся и спутанных прядях волос, то дерево представляет собой подобие иссохшей чёрной виселицы, увешанной отрубленными человеческими головами.

Такова была дурная слава Дедаима, что Джал не захотел проходить под этими отягощёнными ветвями. Поэтому он решил сойти с тропы и попробовать пробраться кружным путём через густой подлесок. Когда он обходил стороной омерзительное соседство чудовищного дерева, то немного смутился, заметив, что, пока он крался, висящие отвратительные плоды повернули свои сухие твёрдые красные глазки, будто следили за ним, а рты, подобные засохшим разрезам, искривились в беззвучных воплях ярости. Так как Джал не примечал схожей реакции у безмятежных редисок на материнских грядках, он задумался, что, возможно, её краткий совет предпочитать знакомые поля странным и далёким местам, был довольно здравым…

Это чувство стало ещё сильнее, когда он вскоре обнаружил, что сбился с пути и ему придётся блуждать по угрюмому промозглому лесу, понятия не имея, куда направляется. Казалось, даже стремительные воды Нир поглотило зелёное безмолвие.

5: Джал Вступает В Холмы Нута

Те из Восьми Сотен Богов, кому полагалось опекать Джала, исполняли свои священные обязанности с восхитительной расторопностью, ибо подлесок вскоре поредел и Джал понял, что приближается к дальнему краю Мрачного Леса, благополучно пройдя сквозь его мрачную чащу. С чувством изрядного облегчения он вышел из тенистого лесного сумрака и обнаружил тропинку, начинающуюся прямо под ногами.

Скоро деревья остались позади и Джал заметил, что вступил в Холмы Нута, край, который путешественники считали ещё более зловещим, нежели лес, через который он счастливо прошёл без вреда. Теперь вокруг него возвышались серые морщинистые холмы и небо выглядело пасмурным от бесцветной пелены блёклого тумана. Хлопая крыльями, высоко над его головой пролетели тёмные создания и, припомнив, что на этих Холмах обыкновенно гнездились жуткие Трагопаны, он снял с пояса свой славный нож и зашагал с большей опаской. Трагопаны были видом рогатых орлов, чья неимоверная прожорливость вкупе с их бездушным и вопиющим отказом соблюдать неприкосновенность человеческой персоны, делали их особенно опасными для путников.

Действительно ли тёмные летающие твари были Трагопанами или нет, Джал так и не решил, поскольку больше он их не видел и скоро поднялся на полого вздымающуюся вершину холма, на которой, подойдя поближе, различил восседающего Некто.

Расстояние было слишком велико, чтобы отчётливо разглядеть внешность этого человека в изменчивом свете и Джал постарался вспомнить, считали ли путешественники, что этих Холмов лучше избегать из-за лютых разбойников или из-за безусловно злонамеренных Троллей и холмовых гоблинов. Несомненно, вы или я, не будучи мечтателями, выбрали бы другой путь, опасаясь повстречать в столь пустынном и дурнопрославленном месте какого-нибудь свирепого разбойника или злобного чародея. Но, будучи юн и отважен, Джал поспешил вперёд.

6: Джал Заводит Самое Необычное Знакомство

Когда Джал подошёл поближе, он с удивлением заметил, что Персона, сидевшая у дороги, несомненно, имеет сверхъестественное происхождение. С одной стороны, эта Личность восседала в шестнадцати дюймах над дорогой, паря в воздухе; с другой стороны она отбрасывала тень, подобную сверкающему бледно-розовому пруду и имела изумрудно-зелёную кожу. И, пока Джал приближался, то заметил в облике этого удивительного Существа ещё некоторые уникальные особенности. У него имелось семь глаз, расположенных полукругом на чрезвычайно просторном лбу, а также соответственный избыток рук.

Одна из них сжимала золотую змею, вторая — лунно-бледную и явно символическую лилию, в третьей была стрела, составленная из сверкающих рубинов, а четвёртая держала миниатюрную корчащуюся молнию, которая немного портила местную атмосферу металлическим запахом озона.

Пятая рука стискивала серебряную корону, усыпанную жаркими опалами, а в шестой и седьмой из своих конечностей Творение держало объекты неведомого названия, цели или земных соответствий.

С очевидным трепетом Джал сдержанно поприветствовал случайно встреченного Пришельца, ибо мать с ранних лет прививала ему благородные правила хороших манер. Семирукое Нечто отвечало такой же любезностью, признавая его присутствие и явив, вместо общераспространённого зубного снаряжения, двойной ряд отборных самоцветов, изысканно обработанных маркизовой огранкой. Однако, невзирая на великолепие улыбки, этот Разум выглядел несколько озадаченным тем, что его заметили.

— Ты действительно видишь меня? — спросило Диво голосом, тон которого или, по крайней мере, низкий регистр, заставил Холмы вздрогнуть и сдвинул с места несколько булыжников.

— Всенепременно, Господин, — учтиво ответил Джал. После чего его новый Знакомец показался весьма озадаченным.

— Поскольку по самой своей природе я невидим для смертных глаз, то предполагаю, что ты либо могущественный Некромант великой искусности, либо наполовину смертный, по крайней мере частично божественного происхождения, — заметило Существо.

7: Джал И Божество Беседуют О Вопросах Внешнего Вида

Как и следовало ожидать, Джал нашёл это предположение до крайности смущающим.

— Скромный путешественник я, — отвечал он, — скитающийся по обширному миру в поисках счастья и, к сожалению, не претендующий на занятие Некромантией. Видимо, у меня действительно должно быть божественное происхождение, как вы предположили, хотя я об этом и не подозревал. Я удивлён, что моя мать никогда не сообщала мне столь интересных генеалогических сведений. Быть может, Господин, в составе вашей логики кроется какой-то изъян?

Персона решительно отвергла это. — Поскольку я имею честь быть полноправным Божеством Низшего Неба, для меня невозможно ошибиться, — заявила она. — Однако я согласен, что для тебя определённо странно до сих не догадываться о своей полубожественной природе и не иметь никакого представления о твоём высоком положении в жизни. Прежде, чем наша беседа склонилась в этом направлении, я собирался заметить, просто как одно Сверхъестественное Существо другому, что нахожу твой оригинальный выбор внешнего вида довольно экстравагантным…

На эту скрытую критику, исходящую от Существа столь поразительной и неземной внешности, Джал язвительно отвечал, что среди смертных он считается весьма статным парнем, крепко сложённым и с обычными, хотя и довольно привлекательными, чертами лица.

— О своём отце я ничего не скажу, ибо никогда не имел удовольствия знать его, — немного чопорно завершил он, — но рассказывают, что моя мать была в юности невероятно прекрасна. Наши соседи на берегу Нир говорили мне, что в своё время она была очаровательной брюнеткой!

Он прервался, увидев, что нечто, из сказанного им, по-видимому, взволновало этот Разум, чьи разнообразные конечности беспокойно затрепетали и чьи многочисленные глаза стали быстро открываться и закрываться в явном смущении.

— Можно узнать имя твоей почтенной матушки? — спросил Небожитель вибрирующим голосом, глубокий тембр которого сдвигал разбросанные булыжники с их мест.

— Разумеется, господин, — учтиво ответил Джал. — Её имя — Джала из Ривер-Роуд.

Видимо, его ответ не успокоил Существо, которое тут же плотно прикрыло все семь глаз и побледнело до нефритового оттенка. — Не была ли она, — тихо вопросило оно, — прекрасной молодой девушкой, изящной, словно колышущаяся на ветру лилия, с кожей, подобной розовым лепесткам, глазами, синими, как васильки и шелковистыми волосами сочного оттенка спелой пшеницы?

Джал кивнул. — Я слышал, так описывали её красоту, хотя не именно этими ботаническими сравнениями, — сказал он. — Конечно, как понимаете, моё детское состояние мешало мне вполне осознать её юную красоту. Но почему вы спрашиваете?

Божество широко раскрыло все семь объятий и промолвило: — Мальчик мой, я — твой давно утраченный отец!

Боги Неол-Шендиса

На горной вершине, что у моря, встретились боги Неол-Шендиса. Исполинские, грозноокие, облачённые в сияние, пришли Они, дабы решить участь Неол-Шендиса. Когда все Они собрались на продуваемом ветрами пике, поднялся Один из Них, Асадор-Ниат, Которому люди поклоняются подношением пурпурного вина и молодых овец, на коих нет ни пятнышка; и Он заговорил с Ними, молвив: — Братья, собрались Мы здесь, чтобы обрушить Наш гнев на Неол-Шендис, что воздвигли Мы на песчаной пустоши, в дни юности Икраноса и который теперь позабыл Нас, созидателей. Давайте же посовещаемся между Собой и изберём способ погибели.

Затем поднялся Господь Дуабборат, Которому поклоняются всесожжением чёрных быков и возлиянием мёдом и свежим молоком, и заговорил Он, молвив: — О Брат, истинна речь Твоя! Вот, позабыли люди Нас, Кто возвысил их до царствования над всем побережьем Неол-Шендиса, вплоть до врат самих Восьми Городов; ибо их победы в битвах Мы подкрепляли силой Нашей. Не сжигают они больше благовонный сандал перед Нашими алтарями, не возлагают венки из жёлтых роз на Наши святыни. И жрецы Наши голодают в опустевших храмах. Так покараем же град этот гневом Нашим и позволим Нашему року пасть на них, даже на младенцев новорождённых!

Ропот бурного одобрения поднялся от собравшихся Богов и Их грозные очи воспылали гневом. Но заговорил тогда Иерос Тенгри, Который властвует над Двенадцатью Искусствами и Которому поклоняются на ониксовых алтарях: — О нет, Братья; не гневайтесь чрезмерно на Наших детей. Взгляните же на высоты, которых достигли их умельцы. Припомните дивные статуи и гобелены, которыми восхищается весь Икранос; подумайте о драгоценной поэзии и нестареющих трудах их философов и остановитесь, дабы в Своём напрасном пыле Вам не покарать детей и не заставить поклонников и последователей искусств навечно проклясть Ваши имена.

Следующим поднялся Садай-Аргирос, Который является Богом Меча и Чьё имя — Война. Огромной и ужасной фигурой был Он, облачённый в броню, ослепительную, как полуденное солнце, держащий меч, который искрился беспокойными огоньками, как громовая стрела. Он с презрением заговорил: — Не слушайте эти вскормленные молоком слова Нашего Брата! Разбрызгивать краски по ткани и мечтать над красивыми словесами речами — радость женщин и слабаков. Я говорю: пусть Мы сметём их мечом, сотрём их Нашей яростью и начнём заново!

Гневное бормотание поднялось после слов Садай-Аргироса и Боги беспокойно задвигались меж Собою, будто Им не терпелось обрушить рок на беспомощный город; но затем заговорил мудрый и древний Гхорн Номбо, самый мудрый из Всех Них. Он обращался к Ним и Его голос был подобен ветру, дующему под полыми горами, и Они умолкли от Его слов.

— Мои младшие братья, прекратим же это. Грехи детей Наших несомненно вопиющи, но их труды велики и превосходны. Давайте же решим это другим способом, поскольку Мы можем обсуждать и спорить между Собой, пока Икранос не рассыплется во прах и мириад небесных звёзд небес угаснет, словно свечи, прежде чем Мы придём к согласию.

— Что посоветуешь Ты, о Гхорн Номбо? — вскричали Боги.

И снова древняя фигура заговорила громовым голосом: — Изберите средь Вас Одного, в Ком не проснётся ни гнев от их грехов, ни восхищение их заслугами, Того, кто будет беспристрастен и справедлив, и с Чьим решением Все Вы смиритесь.

— Кто? Кого среди Нас избрать Нам? — И случилось так, что Боги Неол-Шендиса всю ночь пререкались и спорили меж Собой, на вершине горы. Небеса содрогались от бури, ибо Их голоса были громом, а вспышки гнева в Их глазах — далёкими молниями. И далеко внизу, в городе, люди спешили по улицам, избегая бури и стремились под кров тёплых харчевен, прежде чем начнётся дождь.

В конце концов, когда рассвет затопил розовым и коралловым цветом восточные небеса, Боги Неол-Шендиса достигли согласия. Они избрали Владыку Ишабоата, Который является Богом-Покровителем Рыбаков и Кому поклонялись нардом, сжигаемым на халцедоновых и нефритовых алтарях. Толстым, ленивым и улыбчивым был старый Ишабоат, у Которого не было больших забот, чем нежиться на своей излюбленной горной вершине и вдыхать острый запах жареной рыбы, доносящийся к Нему с городского берега. Но всё же Он стал мудрым выбором, хотя Асадор-Ниат и Садай-Аргирос не одобрили Его, и поносили Его глупцом и старой бабой. Иерос Тенгри был вполне доволен таким выбором, ибо, хоть Бог Рыбаков и не разбирался в искусстве, но Он был мягким, незлобивым и полным миролюбия, и столь же не разбирался в стезе войны.

И случилось так, что Ишабоат принял облик смертного впервые за все долгие века Своей жизни. Он стал маленьким толстым человечком, с лысой головой, розовым улыбчивым лицом и мягкими, дружелюбными голубыми глазами. Он стоял на ветреном пике и дрожал под леденящим ветром. Дивно было ощущать себя человеком после эонов Божественности. Камни и выщербленная скала протыкали насквозь его тонкие сандалии и мяли его ступни, и он всё ещё дрожал от студёного ветра.

Над ним высились фигуры Собратьев, внезапно ставших для него колоссальными, обширными формами, полными света и величия, в своей исполинской величественности нависавших даже над облаками. Теперь он чувствовал себя не таким, как Они, почти опасаясь своих гигантских Собратьев.

Затем великолепная, сверкающая фигура, Которая была Гхорном Номбо, склонилась из Своих облачных высот, коснулась его ослепительным пальцем и заговорила с Ишабоатом голосом, подобным грому урагана в лесу: — Отправляйся в путь, маленький брат и прими своё решение. Мы будем ждать тебя здесь и обещаем не обрушивать Наш гнев на Неол-Шендис, пока ты не возвратишься к Нам. Смотри внимательно; прими своё решение. Мы исполним его.

Старый Ишабоат поспешил прочь от этих исполинских ослепительных фигур и глаз, что сверкали на него сверху вниз, словно падающие звёзды и устремился вниз по горному склону, в город у моря. Тело, в которое он облёкся, было старым, толстым и одышливым, так что он весьма запыхался к тому времени, когда достиг подножия горы, и ему пришлось остановиться на берегу, чтобы перевести дух.

Ишабоат стоял на берегу и со всевозрастающим восхищением оглядывался вокруг. Никогда прежде не взирал он на море или небо глазами смертного. Пляж выгибался полосой мягкого белого песка, и тут и там по нему сновали крошечные крабы, торопящиеся к своим пещеркам. Пучки и кустики длинных водорослей высовывались из песка и резкие порывы ветра выдували из них неистовую и заунывную погребальную песнь. Изумрудные волны медленно катились, шелестя по сырому песку и пенясь кружевными узорами светло-кремовых пузырей вокруг блестящих морских раковин и неохотно снова ускользая назад, в море. Вода была холодной, бледно-сине-зелёной и восхитительно влажной, когда она обвивала пальцы его ног.

Небо высоко над ним было туманным и терялось в огромных массах громоздящихся облаков, окрашенных зарёй в кораллово-розовый и персиково-жёлтый, облаков, что с медленной, ужасной величественностью проплывали над головой — города, острова и замки из пышно расцвеченного тумана, рождённые в таинственных странствиях великих и безмолвных утренних ветров по вышним областям небес.

Тут и там белые морские чайки пикировали, парили и кружили с резкими, хриплыми вскриками в свежем солёном ветре. Солёные брызги жалили его в губы, а его свободные одежды трепетали и развевались. Всё вместе это складывалось в чудо.

Прежде он взирал на эти вещи глазами Бога и всё казалось маленьким и незначительным, ибо тогда величие Его Собственной сущности затмевало солнце, а Его огромная высота умаляла и могучие облака. Но сейчас, благородство и дивность этой простой сцены, через скромную перспективу его смертных чувств, выглядели великолепными, потрясающими и захватывающими дух; и сам Ишабоат, казалось, умалился пред величием природы.

— Так вот на что это похоже — быть смертным, — восхищённо шептал он, пока медленно пустился в путь по берегу. Он часто наклонялся, чтобы поднять блестящие морские раковины, счищая с них влажный песок и изумляясь их чистым насыщенным цветам. Он перебирал жёсткие высохшие водоросли и позволял мелкому белому песку протекать между пальцев.

Вскоре он повстречал рыбака, вытягивающего на берег свою лодку, отягощённую утренним уловом. Ишабоат остановился, отчасти боязливо, наблюдая за занятым делом человеком. Он обнаружил, что робеет; ибо никогда прежде не видел человека так близко. Однако же тот не выглядел столь ужасно порочным и греховным, какими изображал всех людей Асадор-Ниат.

Рыбак оказался средних лет, высокий и худощавый, со свисавшей на грудь седой бородой. Солнце и солёные брызги выдубили его кожу до цвета и текстуры поношенных сапог и на нём была грубо сотканная одежда, затвердевшая от соли и выцветшая от солнца. Его лицо было мудрым и доброжелательным. Его глаза были острыми и яркими, взирая из сети смешливых морщинок, а губы улыбались.

— Мира и достатка, друг! — приветствовал его рыбак взмахом руки. — Будет славный денёк, а?

Ишабоат что-то пробормотал в ответ и смотрел, как этот человек вытягивал на берег огромный капающий невод, полный рыбы.

— О да, друг, славный денёк и обещает быть хороший вечер, — весело подмигнув, бодро продолжал рыбак. — Благодарение Властителю Ишабоату, мои сети этим утром наполнились!

Его собеседник вспыхнул от подобного фамильярного, но почтительного замечания и, набравшись смелости от явной безобидности рыбака, он приблизился и даже попытался задать вопрос слегка дрожащим голосом. Ишабоат напомнил себе о своей миссии и поэтому отважился спросить: — Что… ах, что думаешь ты о Неол-Шендисе, о рыбак?

— Этом городе? А? Ну, друг, это доброе место для тех, кто любит сидеть взаперти за стенами. Возможно, слишком многолюдное для такого, как я, но всё же дивный, гордый город, могу поспорить, столь же прекрасный, как Мемнос! О да, Чорбва-купец даёт честную цену за мой улов и винные лавки не сдирают с тебя последнюю монету за бутыль. Базар — изумительно прекрасное место, а в порту полно чужеземных зрелищ, множество кораблей и моряков из далёких мест, и о! истории, которые они рассказывают про острова, которые повидали! — Он захихикал воспоминаниям.

— Но постой, — сказал он, с извиняющимся видом посмотрев на Ишабоата, — я совсем позабыл о приличиях. Я — Бурхан-рыбак. А ты?

Иной замялся. — Я… я — Йиша Борат, — назвался он, используя первое, что пришло на ум.

— Так ты рыбак?

— В… в некотором роде, — смущённо пробормотал тот.

— Тогда мы братья по ремеслу! Пойдём друг Йиша, помоги мне дотащить полный невод рыбы до дома и я поделюсь с тобой завтраком! Это будет не пир, но…

И так эти двое поднялись по дюнам к маленькой хижине, прижавшейся к холму. И они беседовали весь этот день; и Бурхан показал своему новому другу сохнущие на солнце сети, маленький садик и цветник. Он демонстрировал своему очарованному гостю мастерство и искусство крючка и весла, и как читать течения и ветры. День пролетел быстро и, прежде чем Ишабоат это осознал, наступил вечер, закатывающееся солнце окрасило багрецом башни Неол-Шендиса и холодный солёный ветер налетел с потемневшего моря.

Внутри хижины в очаге пылало жаркое пламя, отбрасывая живые красные отблески по всей комнатке, уютной и славной комнатке. Там рыбак усадил бога перед горящим плавником и угостил его красным вином в деревянной кружке и доброй трапезой из жареной рыбы, свежих фруктов и грубого белого хлеба. Ишабоат никогда доселе не вкушал пищи смертных и нашёл сытный жар, который эта простая еда рассылала по его жилам, захватывающим новым опытом, приносившим гораздо больше удовлетворения, чем воздушные кушанья, прежде насыщавшие его божественные вкусы.

Весь тот вечер они просидели у уютного очага, потягивая пиво и вино; и рыбак вёл истории, услышанные им у моряков, о далёких Шае, Тайджене и Кемисе Стовратном, в то время как бог сбивчиво поведал некоторые знания о море.

Той ночью, лёжа в мягкой постели, сонливый, довольный и успокоившийся, он смутно подумал, что наутро должен отправиться в город, чтобы завершить миссию, которую его послали исполнить здесь; но когда настало утро, и он поднялся и разделил трапезу с дружелюбным рыбаком, были сети, чтобы их починить и рыба, чтобы её почистить; и когда Бурхан отправился на рыбную ловлю, он не смог совсем бросить дом без присмотра, так что остался полоть и поливать маленький сад, и собирать на берегу плавник, чтобы вечером топить очаг.

Ишабоат находил эту новую жизнь насыщенной и стоящей, переполненной тысячью новых зрелищ, новых звуков, новых вкусов, запахов и переживаний.

Куда бы он ни взглянул, там было нечто прекрасное, чтобы взирать на неё, какое-нибудь новое чудо, чтобы затрепетать перед ним. Он узнал море, так, как никогда его не знал, он, который некогда был Богом моря — тысячеликое море со множеством настроений и миллионом оттенков. И было чудо цветения цветов, чтобы его изведать, диво закатов и мистерия дождей.

Огромная золотая луна. Блеск её шёлкового жемчужного света на волнующихся водах. Сияние звёзд.

И пролетали дни, как быстрый взмах крыла чайки. Его память о Собратьях и прежней жизни всё тускнела и тускнела, пока дни складывались в недели, а недели, нагромождались в месяцы. Его мысли так переполняла новая жизнь и все её диковины, что Божественные воспоминания заглохли и померкли в лабиринте его разума.

Проходили месяцы и «Йиша Борат» стал рыбачить вместе с Бурханом. Эти двое мужчин стали как братья, деля одну и ту же лодку, кров и очаг холодными ночами. Они вместе наслаждались удовольствиями и сносили невзгоды этой жизни и Вот! случилось так, что Бурхан и его брат вместе прожили весь свой век.

И высоко над городом Неол-Шендис, на горной вершине Боги ждали Собрата, который не пришёл. Да, Они ожидали долго и весьма долго, ибо не могли покинуть горную вершину и были связаны Своим обетом не обрушивать на город Свой гнев, пока Ишабоат не вернётся и не объявит Им решение. И, хотя никакого возвращения так и не происходило, всё же Они не могли направить Свой ужасающий рок на беспомощный город, ибо Они обещали; и было записано в Книге Истины, когда Икранос был юн, что клятву Бога нельзя нарушить.

Так произошло в давние времени и никто из людей не ведает окончания этой истории. Однако же Неол-Шендис всё ещё стоит у моря и я отчего-то думаю, что Господь Ишабоат, Коему жертвуют нард, сжигаемый на халцедоновых и нефритовых алтарях, так и не вернулся на горную вершину к Своим Собратьям. А что же до Богов Неол-Шендиса, то кто знает, ждут ли Они ещё на той ветреной горной вершине у моря, исполинские, грозноокие, облачённые в сияние.

Лин Картер, Роберт М. Прайс

Как Шанд стал Королём Воров

Рассказывают в Симране, в Мире Грёз, что жил некогда отрок по имени Шанд, которого отдали в братству Воров в обучение.

Эта шайка обитала в потаённой пещере среди Серых Пустошей Кериаша, что лежат на полпути меж трёх городов: Ясриба, Нарглеша и опоясанного садами Заккума.

Выбираясь из этого скрытого логова во мрак ночи, Воры Кериаша проскальзывали и прокрадывались в роскошные дворцы богачей, откуда возвращались на рассвете, с великолепными доказательствами своей искусности и хвастливыми историями о своей героической удали и хитрости. Следует знать, что они были не простыми грабителями, вершащими своё грубое ремесло дубиной и кинжалом. О, вовсе нет, Воры полагали себя искусниками, о да, художниками, профессионально гордящимися мастерством скрытных навыков.

Их пещерное жилище было просторным и удобным, и обеспечивало наибольшую безопасность. Они не слишком опасались стражей закона и порядка, поскольку их пещера лежала вне владений знати Ясриба, Нарглеша и блистающего крышами Заккума, а, следовательно, за пределами досягаемости сил закона трёх этих городов; и поэтому Воры жили в лёгкости и роскоши, остро приправленных Приключением.

Зимними ночами у ревущего очага, в уюте и безопасности, когда в кубке плескалось вино, а на вертеле поджаривался сочный телец, они обменивались захватывающими историями о куражливых подвигах и рискованных делах. Юный Шанд сидел в уголке и впитывал всё это романтическим сердцем юности, и мечтал завоевать среди них почётное положение.

Такая возможность появилась гораздо раньше, чем он смел надеяться. Ибо нужно знать, что Ворами правил Король, пожизненно избираемый из их числа за незаурядную отвагу и изобретательность.

И когда нынешний правитель, некий Бабдол-Тень, наконец-то уступил бремени лет и в свой срок был со скорбью погребён в примыкающей пещере, рядом со своими предшественниками, то увидели, что место Короля Воров Кериаша снова освободилось.

Воздав последние почести усопшему монарху, Воры собрались всеобщим конклавом, выбирать подходящую задачу для соревнования, дабы один из них смог выказать своё исключительное мастерство в скрытных умениях, а, значит, и пригодность к тому, чтобы занять наивысший пост.

Покойный Бабдол (как уже упоминалось) получил титул короля в открытом соревновании со своими собратьями, ибо изо всех семидесяти семи лишь Бабдол ловко, тихо и тайно похитил прославленный и легендарный Шепчущий Меч из самых рук Пна-Сорефа, Зелёного Чародея, когда тот дремал в своём подземном дворце под Холмами Зура.

Следовало выбрать испытание, требующее не меньшей искусности и находчивости.

Они обсудили сравнительные достоинства тех или иных необычно или крепко охраняемых сокровищ. Их споры переросли в узкоспециальные, страсти разгорелись, голоса зазвучали громче и задиристее, всё чаще и чаще выхватывались кинжалы, и из-за стиснутых зубов вылетали проклятия.

Таспер Рыжий предложил, чтобы кандидаты на столь высокий пост попытались украсть Священную Книгу Унг Тарба, написанную на заре времён Скрытым Пророком, который, по неким собственным малопонятным соображениям, решил исписать её ужасающими символами, составившими его единственный литературный подвиг, изобразив их разжижённым золотом на двенадцати сотнях выдубленных турьих шкур.

Книга Унг Тарба, напомнил он, священна для Укрытых Масками Жрецов Язота, почитающих своё божество определёнными ритуалами, которые лучше не описывать, дабы не отпугнуть брезгливых читателей.

Также он напомнил, каким образом эту Книгу укрыли от глаз любопытных профанов: она была спрятана глубоко под Железными Холмами Гарца, в логове Дзармунгзунга, дракона, чью громадную тушу покрывало семь тысяч чешуек и каждая из этих чешуек была подобна прочному бронзовому щиту.

Но Воры посчитали предложение Таспера Рыжего недостойным своих талантов и отвергли его.

Следующим был Зат Тихоня.

Он настаивал на краже усыпанной самоцветами Митры Семисот Королей Йю-Истама, того позабытого и разрушенного города, давно затерянного среди непроходимой пустыни на севере, который люди справедливо зовут Багряной Смертью.

Таков был благой обычай монархов Йю-Истама, что каждый преемник древнего трона своих праотцов должен был прибавить к потрясающему великолепию короны, которую каждый из них в свой черёд унаследовал от предков. Эту восхитительную традицию дополняло условие, чтобы каждый новый самоцвет отличался от прочих, уже вставленных в искрящуюся Митру.

К тому времени, когда чаша терпения Богов окончательно переполнилась и они низвергли величие Йю-Истама (как, в свой срок, они обратят в руины все до одного королевства Людей), сверкающая и усыпанная самоцветами Митра несла среди бремени своих каменных огней не менее двухсот шестидесяти трёх разнообразных драгоценностей, нигде более неизвестных среди людей, включая тридцать семь неземных экземпляров, волшебством доставленных с холодных гор и блеклых равнин Луны.

Ныне считалось, что Митра лежит на иссохших и пропитанных благовониями коленях Последнего Короля, Джалендалира Необычно Погибшего, там, где он восседает на престоле, среди мумий десяти тысяч воинов, каждая из которых вооружена копьём с плюмажем и громадным ятаганом из хладной бронзы.

Поговаривали, что чародеи Йю-Истама наложили на мёртвых солдат заклятие, дабы, если какой-нибудь человек хоть пальцем прикоснётся к драгоценной Митре, высохший Король разгневанно возопил бы, после чего сонм мумифицированных воинов сразу же оживёт, чтобы кровью смыть такое оскорбление последнего монарха этого древнего дома.

Это поручение Воры отмели, как простую детскую забаву и голос Зата снова умолк.

Затем Тэй Одноглазый обратил внимание собратьев на знаменитое сокровище Паштахара в благоухающих джунглях Узулбы, то сокровище, что люди называют Славой Джунглей. Так он предложил украсть Песнь Кишон-Йейба, превосходное и блистательное стихотворение из тридцати строк, каждая из которых оканчивается рифмой к слову «апельсин», и которое являлось главнейшим сокровищем принцев Паштахара, хранивших его в шкатулке из цельного алмаза.

Он напомнил, что Принцы Джунглей поставили стеречь Песню сто четыре самодвижущихся автомата из воронёного железа, которые окружали эту шкатулку на вершине стеклянной башни.

Эту задачу также сочли слишком простой.

Балимар Железные Пальцы предложил кандидатам отыскать Пламенную Жемчужину, что венчала железную корону Йемшара, Демона Огня, но и это посчитали слишком простым.

Васадон Душитель предложил в качестве испытания украсть единственное перо из хвоста Великого Симурга, гнездо которого находится на вершине Серебряной Горы, но и это сочли лишь детскими игрушками.

Кетцоль Тощий выступил за похищение Копья Недеяния, которое император Хлатла Фом всегда держал рядом с собой, среди тысячи увенчанных плюмажами воинов, но и это было отвергнуто, как недостойное высокого уровня их талантов.

Наконец, когда в пещере начали раздаваться оскорбления и неприкрытые угрозы, из глубоких пыльных теней в глубине пещеры выступил мудрейший и старейший из всех Воров Кериаша, старый Дрей Длиннобородый, который высказался, промолвив:

— Как насчёт Зелёного Ока Нинга?

После этих слов наступила долгая, глубокая и зловещая тишина.

Юный Шанд со всевозрастающим недоумением и подозрительностью прислушивался ко всем спорам, поскольку уже приучился отличать фальшивое и сомнительное в речах этих людей. Когда собрание разошлось, так и не приняв решения, Шанд удалился к себе в маленькую ненатопленную каморку. Оказавшись там, он так плотно, как смог, завернулся в протёртые одеяла, пообещав себе, как делал это каждую ночь, поскорее начать блистательную карьеру похитителя с того, что раздобудет толстое стёганое одеяло, набитое гусиным пухом и такую же подушку. И даже матрас? Ах, сейчас подобная цель выглядела всего лишь мечтой, но, возможно, когда-нибудь в далёком будущем, когда он обретёт и искусность, и удаль.

Когда Шанд засунул руки в карманы, чтобы немного согреться, то проворные пальцы коснулись его единственного имущества — потёртого и похожего на маленькую монетку полупрозрачного камня цвета моря. Ребро его было скруглено, а середина немного вогнута. Он давным-давно подобрал его на деревенской улице, посчитав, что камень может принести удачу.

Как-то раз полуслепая старуха, согласная поделиться с ним миской супа, отказалась взять у него этот пустяк, предложенный в оплату за её доброту.

Но она хорошенько рассмотрела этот камень, прежде чем вернула его дрожащему сироте.

— Похоже, ты разжился собственным подгляд-камнем, мальчик мой — ну, знаешь, камень ясновидца. В старину говорили, что человек может увидеть в подгляд-камне, где искать зарытые сокровища, хотя я не припомню, чтобы хоть кто-то что-то нашёл! — Слабый кашель помешал её договорить.

Шанд решил, что камень ничего не стоит, потому что старуха не оставила его себе. Как видно, он не стоил даже чашки жидкого водянистого супа! С такими непримечательными воспоминаниями мальчик и погрузился в сон.

На следующий день ученик Воров обнаружил, что остался один-одинёшенек в логове своих наставников. Вероятно, некоторые всё ещё нежились в постели, а другие удалились по воровским делам. Но Шанду не встретился ни один, когда он методично, одну за другой, выполнял свои повседневные обязанности по дому. Вот чем обернулась красивая и привлекательная жизнь похитителя! От затхлой тоскливости ему вновь подумалось о камне. Он остановился с ведром и тряпкой перед одной из запертых дверей в покои Воров. Тут жил, хмм, Таспер Рыжий, человек со славой, которой поистине можно было позавидовать! Это значило, что Шанду осталось вымыть лишь два коридора.

Прежде, чем возобновить своё унылое занятие, Шанд вытащил камень из кармана и бросил на него безнадёжный взгляд, не рассчитывая увидеть ничего другого. Но он ожидал слишком малого, поскольку на зернистой поверхности его счастливого амулета появилась крошечная картинка. Сперва он подумал, что это, наверное, какое-то отражение того, что находится дальше в чертоге, хотя каменная монетка раньше никогда ничего не отражала. Кроме того, быстро оглянувшись, он ничего не обнаружил. Шанд немного постоял, рассеянно глядя на мелкое углубление в камне, не в силах решить, находилось ли то, что он всё отчётливее различал, в кусочке булыжника или всё же в его разуме, воображаемое видение, вызванное этим предметом.

Когда изображение прояснилось, Шанд понял, что узнаёт это место! Это оказалась внутренность тех покоев, на пороге которых он сейчас стоял! Таспера Рыжего там не было, но было кое-что другое: изображение начало фокусироваться на определённом предмете — книге. Шанд сразу понял, что это легендарная Книга Унг Тарба! Это был огромный фолиант с кожаными страницами. Он открытым лежал на столе, где, как видно, Таспер его и оставил. Шанд вспомнил, что старый вор не умел читать, так зачем же он вообще открыл книгу? Тогда юный Шанд заметил то, что не замечал прежде. Там стояла склянка, явно с позолотой или золотой краской и лежала кисточка, красноречиво изрисовавшая всю столешницу. Золотистые кляксы усеивали всю деревянную поверхность, а раскрытая страница была лишь наполовину заполнена «символами»! Шанд захихикал. Дальше можно было и не смотреть. Стало ясно, почему старый Таспер так настойчиво предлагал, чтобы Воровской Трон получил тот, кто достанет Книгу Унг Тарба!

Его сонливое уныние мигом испарилось, парнишка бросил ведро с тряпкой и метнулся по чертогу к дверям Зата Тихони, который нарушил своё молчание, чтобы изложить аргументы о коронации нового Владыки Похищений Митрой Семисот Королей Йю-Истама, если кто-то сможет её раздобыть. Шанд навёл свой подгляд-камень на дверь Тихони. Он удивился лишь наполовину или, может, на три четверти, увидев, тоже на рабочем столе, инкрустированную самоцветами диадему. И неразговорчивый Зат тоже расположился там, прикрепляя на этот предмет свежеокрашенные кусочки стекла.

К покоям Одноглазого Тэя! Это он предлагал украсть Песнь Кишон-Йейба, некий древний акростих, каждая строка которого завершалась рифмой к «апельсин». Теперь-то можно посмотреть, как она выглядит! Камень ясновидца услужливо явил Шанду другую раскрытую книгу, на сей раз в виде свитка, достаточно близко, чтобы показать усилия озадаченного так называемого поэта, который хотя бы не бросал своих попыток. Шанд, хоть и не особенный знаток поэтической критики (вообще стихов не видевший и не читавший), тем не менее, понимал, что получилось нечто ужасное, поскольку создатель-стихоплёт явно полагал, что «гиацинт», «на груди», «унеси» и «я один» рифмуются с «апельсин».

Затем он подсмотрел за Балимаром Железные Пальцы, изо всех сил старающемся начистить довольно посредственную жемчужину, если это вообще была жемчужина, до яркого блеска. Он явно надеялся выдать её за легендарную Пламенную Жемчужину, увенчивающую Железную Корону Йемшара. И это объясняло ржавый и помятый железный обод с грубо проделанным отверстием для жемчужины. В смешанном изумлении и веселье Шанд качал светлокудрой головой, шагая дальше, до следующей остановки.

Васадон обнаружился дома, расхаживающим по полу, на который были разложены разнообразные цветные перья. Мало путешествовавший Шанд прежде видел не так много экзотических перьев, с их великим разнообразием расцветок, жёсткости и длины. Васадон держал горшочек с клеем, выбирая, какие перья лучше всего соединить, чтобы представить убедительное подобие пера из хвоста Великого Симурга. Видимо, он полагал, что сможет это проделать, поскольку никто никогда не видел Симурга, вероятно потому, что того никогда не существовало. Шанд начинал подумывать, что уймы знаменитых вещей никогда не существовало!

Кетцоль Тощий непреклонно настаивал на том, что вор, достаточно искусный, чтобы украсть Копьё Недеяния, должен стать следующим Монархом Скрытности, из-за волшебной мощи этого оружия и его прославленной силы отменять проклятия и уничтожать враждебные злые чары. Но, судя по тому, что увидел Шанд, объект, над которым трудился длинноногий Кетцоль, сможет уничтожить лишь его собственную репутацию.

Вернувшись назад, в свою смахивающую на шкаф каморку, ученик Шанд постарался сдержать хохот от воспоминаний, которые всё ещё забавляли его. Это веселье не давало ему погрузиться в сон, чтобы набраться сил перед повторным собранием вечером, когда Воры станут обсуждать порядок наследования. Но оно всё же не помешало Шанду заснуть. Когда пришло время, он незаметно пробрался в зал собраний, где большинство Воров уже заняло свои любимые места. Теперь Шанд смотрел на них совсем по-другому, не как на великих воров, но как на великих лжецов! Впрочем, хотя его уважение к ним упало ниже некуда, то симпатия выросла в такой же степени. Он хихикал при мысли, что, если кого-нибудь решат короновать, как Короля Лжецов, то решение должен выносить сам Шанд!

Эта встреча оказалась короткой, но, тем не менее, полной неожиданностей. Каждый из Воров, предложивших очевидно невозможные испытания, чтобы доказать пригодность на пост нового короля, повторил своё обращение, изобразив сложность задачи ещё более ужасными красками, чем прежде. Но каждого из них вновь оспаривали и осмеивали прочие, в пользу своих собственных предложений. На протяжении всего этого Шанд едва не лопался от нетерпения рассказать, что он знает. И несколько ближайших человек заметили мальчика, неспособного сдержать хихиканье.

— Что такое, парень?! Ты смеёшься над этими разбирательствами? Проклятье, встань и расскажи, что ты думаешь!

Его радость улетучилась, словно незаметно вытащенный из кармана кошель. Шанд побледнел и неловко поднялся на ноги, под устремлёнными на него взорами.

— Простите, господа мои, но этим утром, делая порученную мне работу по дому, я случайно раскрыл тайные планы некоторых из вас.

Он оглядел чертог, чтобы увидеть реакцию интриганов. Таспер, Васадон, Кетцоль и остальные сохраняли тот же угрюмый вид, будто все они носили одну и ту же общую маску. Шанд понимал, что это выльется в его изгнание, если не казнь, но пути назад уже не было! И нерешительным тоном он поведал о замысле каждого из Воров и жалких особенностях тех уловок, которыми они планировали одурачить своих соратников. Всеобщий смех, растущий с каждым изложенным случаем, заглушал ворчание некоторых и Шанд снова почувствовал капельку надежды. Возможно, после всего этого с него не сдерут кожу на попону.

Но затем двое или трое пожелали узнать, как Шанд открыл эти тайны. Слишком напуганный, чтобы говорить дальше, он просто залез в карман и поднял над головой мутный и потёртый камень ясновидца. Все мгновенно умолкли, пока не прозвучал голос длиннобородого Дрея.

— Боги преславные! Это — Зелёное Око Нинга! Братья, у нас появился король!

И таким образом Шанд, всего лишь отрок, стал Королём Воров.

По крайней мере, так рассказывают в Симране.

Лин Картер, Глинн Оуэн Баррас

Каолин-Заклинатель (Или Дзимдазул)

Историю о Каолине-Заклинателе обычно рассказывают в Симране, как предупреждение о маленьких мрачных насмешках судьбы. Ибо из всех волшебников и чародеев Мира Грёз, Каолин был наименее честолюбивым. Пока тысяча волшебников и тауматургов неустанно разыскивали Утраченный Ключ Панделлиса, этот юный Заклинатель был вполне доволен своей собственной скромной магией и не стремился к большему. Какая ирония, что именно Каолин стал тем, кто нашёл Ключ и вступил в Дзимдазул, утраченный райский сад Панделлиса…

Произошло это так: Каолин обитал в Землях Вокруг Зута, где у него имелась чародейская пещера в Йетлерианских Холмах. Там он тихо проводил годы, изучая несколько имевшихся у него гримуаров, беседуя с тенями афритов и элементалов, который призывал в мерцающей темноте своего волшебного зеркала. Это зеркало было единственным предметом Высшей Магии, из всего его имущества. Некогда оно принадлежало Верховному Повелителю Волшебников Хатриба, самому Хонду, но это было тысячу лет назад и оно давно уже переходило из рук в руки между волшебниками, колдунами и ведьмами, и в конце концов попало к нашему Каолину.

Это было прозрачная пластина чёрного кристалла, высотой вполовину человеческого роста или втрое выше гоблина. В её тёмном мерцающем зеркале можно было по желанию зреть видения далёких и легендарных царств, и деяния давних времён. Или можно было призвать фантом давно умершего мага либо образ эфирного духа. В беседах с подобными им Каолин услыхал много диковинных историй и собрал занятный урожай странных и невероятных знаний.

Временами ради забавы он позволял взору волшебного зеркала свободно блуждать, показывая зрелища по его собственному усмотрению. Каолин часто проводил время подобным образом, поскольку так можно было увидеть фантастические зрелища с минимальными усилиями — мировоззрение, которого он методически придерживался всю свою молодую жизнь. Сцены, наблюдаемые им, были многочисленны и разнообразны, одни приземлённого содержания, другие же включали в себя деяния, заставляющие его с любопытством вперяться взглядом в зеркало, когда события былых тысячелетий разворачивались под его заинтересованным взором. Иногда волшебное зеркало являло видения, значение которых Каолин с трудом представлял. Они являлись просвечивающими грёзами или жуткими кошмарами, последние хаотические сцены которых заставляли его внимательно всматриваться, наморщив лоб и поджав пальцы ног.

Каолин долго и с трудом вспоминал эти странные и сомнительные видения, ибо зачастую они рассказывали истории, сильно отличающиеся от бывших ранее.

Как-то раз одна из наиболее ужасающих иллюзий настолько привлекла его внимание, что он внимательно досмотрел её до конца. Это зрелище показывало жуткий разорённый пейзаж, выгоревшее плоскогорье с растрескавшейся землёй и обугленными деревьями. Это царство запустения тут и там пятнал пляшущий огонь, облака мерцающего оранжевого пламени, которое явно разумно рыскало по загубленной стране. Прочие обитатели, совершенно непохожие на пламенных существ, выказывали больше, чем только намёк на разумность. Эти жалкие отродья, ползающие по опустошённой земле, имели облик человека, но человека, почти до костей обожжённого неким пожарищем, спалившим этот край вдоль и поперёк. Они болезненно и мучительно двигались на вывернутых, впустую ища спасения, избавления от боли, которого никак не могли достичь. Их голоса, о, как же они стенали! Дребезжащие жалобные мольбы о смерти полнили обжигающий воздух над их изъеденными, искалеченными головами.

Висящее в небесах раздутое пылающее солнце слало волны беспощадного жара на этих жертв и их бесплодный мир. Через случайные промежутки времени на его лике появлялись и пропадали чёрные пятна, напоминающие Каолину гигантские глаза. И не только этим, но и случайными далёкими пламенными шарами, будто слёзы, срывающимися с поверхности солнца. Эти пылающие сферы, лениво спускавшиеся к земле, тоже казались живыми, а если жили они, то, может быть, и нависающее оранжевое солнце, их порождающее? Такие подозрения одолевали его, поэтому, когда одно чёрное пятно на поверхности слилось с другим и изменило свой путь, Каолин оставил волшебное зеркало ради менее эзотерических исследований.

Через несколько часов молодой волшебник обнаружил, что у него на груди появился странный символ, похожий на бурое родимое пятно. Это была маленькая, но необычная метка, напоминающая стилизованное изображение пламени. Волшебнику даже не потребовались его скудные знания, чтобы понять связь между видением и этой меткой. Много дней метка зудела и беспокоила его, и Каолин не обнаружил никаких сведений о подобном в имеющихся у него нескольких фолиантах.

Поэтому ему пришлось воспользоваться другим знанием, имеющемся в его распоряжении, обратившись к волшебному зеркалу, чтобы вызвать африта из отдалённых сфер эфира.

Древнее существо, вызванное таким образом, было высоким, невероятно худым, а его плоть и волосы были цвета извести. Его борода опускалась ниже коленей и ступней, завиваясь на каменных плитах пола.

Первый вопрос Каолина был о смысле пламенного видения.

— О юный волхвователь, — начал африт, — то, что ты наблюдал, было обитателями некогда прекрасной земли Порпом, гордившейся тысячью озёр со сладчайшей водой, высокими раскидистыми деревьями, усаженными разноцветными птицами, что пели песни, которым позавидовали бы и ангелы. Чародеи Порпома, в поисках могущественного заклинания, навлекли на себя и всех окружающих проклятие огня. Ты стал свидетелем результата и должен остеречься, ибо поиск знаний без должной подготовки может привести лишь к самым ужасным несчастьям.

Каолин кивнул. Он слыхал о подобных огненных демонах и об опасности заключать с ними договор. — Вот почему, могучий африт, — промолвил он, — я умоляю тебя, в твоей мудрости, объяснить значение этой странной метки на моей груди.

Юный волшебник распахнул свою безрукавку, чтобы показать обнажённую грудь.

— О проклятый Каолин, это — метка самого огненного султана, знак и печать того, кто носит имя Ктугха, кто царит над всеми огнями в прошлом и будущем, по всему космосу. Это — знак, предзнаменование, означающее, что ты, злосчастный чародей, должен быть немедленно принесён в жертву таким образом, как ты наблюдал.

Вполне естественно, что Каолина не привлекала подобная перспектива.

— О сострадательный дух, — отвечал он дрожащим от страха голосом, — как можно избежать столь ужасной и тягостной участи?

Африт склонил голову, закрыл и снова открыл глаза. Затем торжественно ответил: — Чтобы избавиться от огненного знака, ты должен призвать символ того, кого называют Итакуа — демона, шагающего по ветрам.

Это имя было незнакомо Каолину, но такое описание пробрало его до костей.

— Ищи края льда и снега, — продолжал африт, — где ужасы налетают с ветрами и молниями. — И на этом зеленокожий африт оставил Каолина, исчезнув в клубе розового дыма.

— Края льда и снега? — вслух удивился Каолин. Где же искать подобное место? Определённо, не где-нибудь поблизости, ведь в землях, окружающих Йетлерианские Холмы, постоянно царила солнечная погода. Каолин с трудом представлял, где вести поиски, чтобы найти то мифическое царство, о котором рассказал африт. Да мог ли он вообще отправиться туда, с нависшей над ним ужасной огненной погибелью?

Его отчаянный взор упал на волшебное зеркало и Каолин обозвал себя глупцом. К чему выходить из пещеры, когда все земли былого и грядущего, и все возможности могли немедленно предстать перед ним?

Каолин опустился перед зеркалом на колени и постарался представить любую землю, схожую с описанием африта. Перед его мысленным взором возникли смутные образы ледяных пустошей и высоких островерхих гор, укутанных снегами. Вскоре волшебное зеркало замерцало и Каолин улыбнулся. Его сосредоточенное воображение трудилось над кристаллом, вызывая пейзаж, о котором говорил африт.

Перед ним предстал пустынный край, раскрашенный в белое и на вид совершенно покинутый. Тускло-жёлтая сфера, ослеплённая плёнкой облачной катаракты — солнце в небесах над ним, безуспешно пыталось согреть это заледеневшее царство. Землю покрывали густые леса, ветви деревьев в них согнулись и отсырели от снежного бремени. Озёра и реки замёрзли, и потоки водопадов застыли целиком. Это был ужасный, беспощадный мир бесплодной стужи, заставивший сидящего Каолина задрожать.

Каолин давно узнал, что силой своей воли мог осматривать призванные видения, словно двигая телескоп. Этим способом он стал изучать заснеженное царство, будто птица, летящая над убелёнными верхушками деревьев. Опускаясь и взлетая, Каолин искал нечто, хотя и не знал, что именно. Может быть, ключ к разгадке загадочных слов африта или, возможно, Каолин думал, что, испытав это видение, он избавится от метки на груди.

Через некоторое время Каолин оказался над заснеженной поляной со скоплением маленьких деревьев, чахлых и мрачных. Их искривлённые очертания казались странно знакомыми и, подлетев поближе, Каолин наконец встретил обитателей этого белого ледяного царства. Это оказались мужчина, женщина и ребёнок, замёрзшие прямо там, где стояли. Выстроившись в круг, они казались погибшими во время поклонения высокой костлявой фигуре в середине их собрания.

Заинтересовавшись, Каолин приблизился. То, что он увидел потом, наполнило его ужасом, когда костлявая фигура встретила его взгляд мириадом разнообразных глаз. Это была вовсе не статуя! Скорее это была омерзительная проклятая тварь, живая под покровом льда. Каолин, скорчившись от ужаса в чёрном кристалле, развеял видение и вновь очистил зеркало.

Заледеневший телом и разумом, молодой волшебник распахнул безрукавку, чтобы увидеть, не исчезла ли метка проклятия. В этом он оказался разочарован, но и изумлён, ибо у пламенного символа теперь появился спутник. Прямо под первой меткой находилось бледное затейливое изображение, фигура из шести точек, расходящихся от центрального луча. Каолин распознал в ней древний алхимический символ снежинки.

Эта метка на ощупь чувствовалась холодной, столь же холодной, как было горячо пламя над ней. Поддавшись панике Каолин вновь обратился за помощью к волшебному зеркалу, на сей раз вызвав из эфира другого африта.

— О дважды проклятый Каолин, — молвил африт, после того, как смертный показал ему новое пятно. — Ты носишь метку ледяного султана, знак и печать того, кто зовётся Итакуа. Это — знак, предзнаменование, означающее, что отмеченный им погибнет, замёрзнув.

По правде говоря, эти слова повторяли сказанное первым афритом; да и не только это, но и сам новый демон явно походил на него. Лишь борода была короче и кожа скорее розовая, чем зелёная.

Каолин перевёл взгляд со своей запятнанной груди на африта, с отчаянием, которое быстро превратилось в гнев.

— Демон, — произнёс он с возмущением в голосе: — другой африт, твой сородич, если не брат, подсказал видение, которое привело ко второму проклятию. Как мне избавиться от двух таких зачарований?

Африт неистово затряс головой, его зеленовато-розовые челюсти задвигались. Это внезапно прекратилось, но глаза продолжали вращаться. Затем существо ответило, дрожащим и неровным голосом.

— О ты, бедный Каолин! Чтобы избавиться от двойного проклятия огня и льда, ты должен призвать символ повелителей воды, морских отродий, хозяина и властелина которых я не осмелюсь назвать по имени. Найди подводные гробницы Р’льеха, злосчастный Каолин, и там ты сможешь смыть и растопить свои проклятия.

Затем африт пропал в облаке синего дыма.

Молодой волшебник был не только встревожен, но и до крайности напуган. Поистине, казалось что, чем больше он пытается избежать своей участи, тем хуже она становится. Каолин успокоился перед нелёгкой задачей, затем занял своё место перед волшебным зеркалом.

— Р’льех, — подумал он вслух. — Подводные гробницы, — прибавил он. Через несколько мгновений в чёрном кристалле затанцевали искорки света, искорки, которые слились в подсвеченный синим подводный ландшафт.

У Каолина перехватило дыхание. От необъятности подводного города перед ним, этого царства гигантских каменных монолитов и титанических базальтовых гробниц, грозила закружиться голова. Копья света, бьющие вниз от голубоватого полога океана, освещали хаотически сложенную каменную кладку. Большую часть города украшали водоросли и моллюски, которые, вместо того, чтобы скрывать омерзение, внушаемое каждым камнем и жуткими плоскостями, сами образовывали некую прокажённую, зловредную жизнь. Город лежал в руинах и Каолин затрепетал при мысли, какие же геологические потрясения могли сотворить нечто в подобных масштабах.

Внимание Каолина привлёк косяк рыбы, когда стремительные серебристые создания быстро пересекали разбитые усыпальницы и расколотые купола. Приглядевшись, он увидел, что это были не рыбы, но морские девы, прекрасные полуженщины с длинными колышущимися волосами и маленькой упругой грудью. Когда любопытство побороло удивление, Каолин позабыл свою главную цель — избавиться от двойного проклятия, запечатлённого у него на груди.

Юный волшебник послал своё видение вперёд, вслед за за морскими девами, когда те устремились вниз и проплыли между монолитами. Скоро этот путь повёл их и его вниз по колоссальным ступеням, размер которых ошеломил Каолина своим подразумеваемым значением. Довольно странно, но спускаясь с морскими девами, он не оказался во тьме; напротив, водные глубины сохраняли голубоватое свечение, не внушавшее Каолину ни малейшей тревоги.

Достигнув подножия лестницы, морские девы рассеялись поодиночке, все прекрасные создания скрылись, словно от некоей внезапной тревоги.

Сбитый с толку Каолин обнаружил себя не у подножия лестницы, а скорее на её вершине. Вопреки любому здравому смыслу над ним теперь была голубоватая поверхность океана! Это свечение озаряло почти столь же огромный, как несущая его громадная дверь, барельеф, на котором его создатель изобразил обрамлённый щупальцами лик некоей титанической каракатицы.

Каолин шёпотом забубнил защитные молитвы. Гуще, чем любую другую часть каменной кладки в этом городе-трупе, огромную дверь покрывали гниющие белые моллюски и колышущиеся слизистые зелёные водоросли. Это было и ужасно и восхитительно, ибо, если это дверь, то какой же богохульный колосс скрывался за ней?

Каолин был столь заворожён, что, когда колоссальные овальные веки дрогнули, раскрываясь и лес толстых, как деревья, щупалец под ними ожил, это полностью застало его врасплох.

Испуг оказался слишком силён, уложив бедного Каолина без чувств на пол его пещеры. Он проснулся через несколько часов, с тяжёлым телом и головой. Волшебное зеркало теперь казалось чистым, пустым и безопасным. Возвратились воспоминания и страхи Каолина и, усевшись, он сорвал безрукавку, чтобы изучить свою грудь.

Он громко застонал от разочарования, ведь теперь на груди появилась третья устрашающая метка! Новое пятно синего цвета изображало просто каплю воды.

Юный волшебник прижал руки к лицу и разразился жалобными стенаниями, наполнившими пещеру отчаянием и страхом.

— О, жалкий Каолин, что беспокоит тебя теперь?

Каолин подскочил и обернулся. Перед ним стоял африт и, хоть у того была короткая борода и светлая кожа, он заподозрил, что это тот же демон, с которым он дважды встречался прежде.

— ТЫ! — вскричал Каолин. — Да ведь я даже не вызывал тебя, но ты, видимо, насмехаешься надо мной. — Он выпрямился и отважно взглянул в лицо африту. — Какое великое знание ты принёс на сей раз? О земле патоки, чтобы задушить мои проклятия или о царстве жира, чтобы я сам обожрался?

Африт немного печально улыбнулся и ответил: — Проклятия? Вовсе нет! То, что ты носишь — ключ, давно Утраченный Ключ Панделлиса. Немногие смогли бы вынести ужасные испытания, чтобы собрать эти символы, но ты, о несчастный Каолин, обнаружил то, что мы в астральном плане называем коротким путём.

— Что? ЧТО? — Сказать, что Каолин растерялся, было явным преуменьшением.

— Ты можешь войти в Дзимдазул, — продолжал африт, — утраченный райский сад Панделлиса, или, по крайней мере, может твоя плоть и метки на ней.

— Моя плоть? — Каолин с возросшим страхом шагнул назад, когда заметил зажатый в руке демона зловеще изогнутый клинок.

— О да, твоя кожа. Ибо я тысячелетиями пытался войти в этот сад, но моя неземная шкура, будучи неуязвимой для клинков или заклинаний, не могла принять нужные символы. Но, облачившись в твою, я смогу пройти беспрепятственно. Видишь ли, твоё зеркало когда-то было моим собственным волшебным кристаллом, юный Каолин, и станет им снова.

Мог ли это быть, в ужасе подумал Каолин, сам Хонд, Верховный Повелитель Волшебников Хатриба?

Африт поклонился, будто прочтя его мысли.

— О бессчастный Каолин, требуется ещё один символ. Для этого ты должен посетить царства воздуха или представляющее их воплощение. Люди зовут его Мьянартитеп, Ползучий Хаос и внемли, он идёт не видением в зеркале, но прямо сюда, лицом к лицу. Внемли, его шаги приближаются!

Каолин затрясся и завопил в ужасе. И он глянул и увидел стоявшую в дверях тварь, высокую, костлявую и ужасную, и он вскрикнул один-единственный раз. И здесь заканчивается История о Каолине. И не будет в ней счастливого конца.

Даррелл Швайцер

Вор-философ

Рассказывают в Симране и такое, хотя источник этого сомнителен.

Однажды случилось так, что в Чертоге Воров иссяк запас сказаний. Долгими вечерами воры собирались там, закончив подсчитывать последнюю добычу и Главарь Воров требовал историй о самых невообразимых, отважных и искусных воровских подвигах — мыслимых, но не вымышленных, поскольку фантазии были ему не по нраву. Когда рассказывалось такое, Главарь Воров отдыхал душой; он, чья снежно-белая и разноцветная борода спускалась ниже пояса, комковатая от всяческих пятен, случайных куриных косточек, стащенных зубочисток или самоцветов, которые он в неё обронил. Он откидывался назад, довольный тем, что услышал о славе своего клана, где сам всех обучил или вдохновил примерами из своей собственной юности.

Но, раз никакой истории не нашлось, он устало вздохнул, как всегда делал в подобных случаях и произнёс: — Значит, необходимо дело. — Поскольку делу требуется деятель, а Главарь Воров не любил вымысла, это означало, что следует кого-то выбрать.

Он кликнул почтенного престарелого Жезлоносца, чья обязанность состояла в том, чтобы приносить жезл сказаний Главаря Воров; и когда Жезлоносец, изрядно задержавшись, возвратился с ещё более престарелым и почтенным объектом своего попечения, Главарь Воров поднял жезл сказаний — удивительный предмет, изготовленный из ветви дерева сандриган, гораздо крепче и легче бамбука — обратился в самый дальний угол Чертога и указал на кого-то, находившегося там.

— Ты.

Тот, кто был выбран, выступил вперёд — неприметный мужчина средних лет, с тронутой сединой бородой. Его можно было принять за торговца, но взгляд поражал необычайной глубиной. Несомненно, этот человек был хитёр, хитёр настолько, что гордился этим. Главный Вор выбрал удачно.

— Господин мой, — промолвил выбранный, — Я предлагаю обокрасть Каракуну, божественный дворец наслаждений, что проплывает по небесам.

От собравшихся воров донеслось удивлённое шипение, бормотание, приглушённый смех и шёпот: — Мы знаем эту историю, — и: — Ты не мог придумать что-нибудь пооригинальнее?

Но Главарь Воров оставался невозмутим, поскольку знал, что сделал хороший выбор: человек перед ним был никто иной, как Фарнацес, Вор-Философ, который специализировался на похищении не просто побрякушек, но фантазий. Это он был тем мастером заимствования, что проскользнул через дверь во Вчера и выпустил все творения поэта Зарабиадеса за день до того, как поэт даже родился. Не один раз он распускал слухи о неких соблазнительных тайнах, чтобы отослать короля на несбыточные поиски, в результате одновременно похищая и разум короля, и само его королевство.

Да, был и ещё один, талантливый, но более приземлённый вор по имени Хиньяр Стянулус, который давным-давно обокрал Каракуну и в результате плохо кончил. Из этого получилась славная история, заполнившая много часов безделья. Но от Фарнацеса можно было ожидать большего. Это обещало стать весьма интересным.

— Я украду, — заявил Фарнацес, — тайну богов: то, что знают одни лишь боги. И так мы, в Гильдии Воров, станем мудрейшими из людей.

Собравшимся ворам и их главарю пришло на ум, что мудрейшие из людей будут знать больше всех и оттого станут самыми удачливыми ворами. Они согласно закивали и забормотали.

— Постарайся, чтобы это стало славной историей — заметил Главарь Воров. — Ступай и получишь по заслугам.

После этого наступила неловкая тишина, поскольку благословение Главаря Воров немного смахивало на проклятие и собравшиеся воры были только рады, что это распоряжение относится не к ним.

Поэтому Фарнацес удалился и стал раздумывать: как же добраться до небес?

В древней истории про его предшественника такое удалось, лишь пройдя через фантастические земли, победив или ускользнув от ещё более фантастических людей и бестий, сорок семь дней восходя по невидимой лестнице во вселенную, к месту за пределами самого мироздания, а затем пробив головой полог, к которому крепились Узы Бытия.

Но подобное требовало уймы тяжёлых трудов и, хотя из этого получилась замечательная сказка, она была не из тех, где имеется счастливый конец. Фарнацес, как главный герой будущего повествования, решил добиться большего успеха. Он решил действовать и оригинально, и изощрённо.

Он начал, подойдя к этому с тонкостью, с совершенно банальной идеи.

Он отправился на рынок, где на камнях, колодах или старых ящиках сидели прорицатели и, указывая на небо, говорили: — Подайте, подайте, ибо молитвы возносятся к небесам, как дым.

Люди бросали монеты в чаши, которые прорицатели ставили перед собой, молящиеся прорицатели раскачивались взад и вперёд, и молитвы возносились к небесам.

Так что Фарнацес отыскал выброшенную корзину из-под фруктов, перевернул её вверх дном, уселся, воздел палец вверх и тоже забормотал: — Молитвы возносятся, как дым.

В первый день он заработал немного медяков, в следующий — чуть больше, а несколько дней вообще ничего, но зато освоился среди прорицателей, столь же непримечательный, обтрёпанный и покрытый грязью, как большинство из них. Понемногу Фарнацес начал изменять своё пророчество, утверждая не только, что молитвы возносятся, как дым, но что и души правоверных тоже возносятся, как дым, и что сами боги, когда пожелают, схожим образом воспаряют ввысь и так достигают вышних небес, где, подобно фантастической барке, плавает среди звёзд Каракуна, великий дворец удовольствий и там исполняются все желания, открываются все тайны, преподносятся все наслаждения, если удастся попасть за пиршественный стол богов, что в Каракуне.

Вскоре он стал набирать огромное количество денег. Но всё равно продолжал сидеть в изодранных грязных одеждах среди обычных базарных прорицателей, пока они, возревновав к нему, не напали с дубинками и не отобрали весь его заработок, который он со смехом обозвал «мусором» и швырнул к их ногам. И они выгнали его, окровавленного, прочь из города.

Он обосновался в далёкой пустыне, на вершине красного каменного пика и там пророчил воздуху, ветру и птицам, распространяясь о чудесах пиршественного стола богов и блистательных беседах за ним, и о том, как в столь возвышенной компании могут случайно обмолвиться о тайнах всего на свете. Возможно, тогда Фарнацес сотворил чудо, ибо он питался лишь воронами и шёпот его слов разносили ветры пустыни, пока он вновь не достиг города; и там шёпот вошёл в человеческие сны, и люди вскоре истосковались по Утраченному Пророку, который рассказывал о таких чудесах, что были гораздо интереснее, чем привычная байка о дыме и молитвах.

Немного погодя в городе образовалась секта Искателей Утраченного Пророка и начались распри, когда Искателей преследовали и убивали. Но их последователи от этого лишь возрастали в силе и числе, пока в конце концов не сумели свергнуть и истребить самих базарных прорицателей, и в пустыню отправилась делегация, несущая с собой великолепный паланкин из шёлка и серебра, дабы вернуть Утраченного Пророка обратно в город, властвовать над ними.

Когда они нашли Пророка, тот отверг паланкин, но согласился поехать на верблюде и таким образом возвратился, толкуя, что, хотя поистине верно, что молитвы возносятся к небесам, как дым (и дым возносится к небесам, как молитвы), всеобъемлющая реальность гораздо занимательнее, даже если придётся вытерпеть годы интенсивной медитации, чтобы только начать её воспринимать. Ему, на его каменном пике, пока не удалось подслушать застольную беседу богов, невзирая на то, что он настойчиво представлял её и возможно мельком видел Каракуну, проплывающую безлунными ночами по тёмным небесам

Он правил в городе много лет, пророчествуя и проповедуя, и рассылая своих сектантов в другие страны, нести его слово мечом или убеждением.

Со временем он привлёк внимание императора, что был наимогущественнейшим из земных властителей и который потребовал от своих собственных пророков узнать, что это за выскочка, посмевший бросить ему вызов. Они не смогли узнать. Поэтому он созвал своих полководцев и те тоже не знали, но посоветовали начать войну; и так загрохотали боевые барабаны и началась война, и великие воинства двинулись по странам, точно саранча, плодя страдания и стирая города.

В конце концов войска императора разгромили сторонников Утраченного Пророка, и Пророк выбрался из развалин своей столицы в шёлковом паланкине (которым на сей раз не стал пренебрегать) и попросил завоевателей доставить его к императору, их повелителю.

Его провезли через половину мира. Он повидал множество городов, возведённых из сказочных камней и самоцветов, и пересекал более широкие реки и более высокие горы, чем те, о самом существовании которых он вообще знал, со всей своей краденой мудростью.

Среди леса вырезанных из нефрита колоссальных драконов, что занимал лишь малую часть сада в императорском дворце, Фарнацеса, Утраченного Пророка, бесцеремонно вытряхнули из паланкина к ногам (невероятно тучным) восседающего на престоле императора, увидевшего перед собой изнурённого запылённого старика в грязных одеждах, который, шатаясь, поднялся на колени, а потом завалился набок.

Императорские стражи снова подняли прорицателя на ноги и один из них собрался отсечь ему голову, но император остановил стража.

— Ты? — спросил император. — Это ты доставил все эти неприятности?

— Ваше Величество. Это всего лишь дым.

— Что возносится к небесам, как я слышал.

— Так и есть, Ваше Величество. Он возносится к богам.

— Но это же смехотворно, — сказал император. — Боги здесь. Они у меня.

— Тогда я лишь молю позволить мне провести среди них одну-единственную ночь, чтобы познакомиться с ними и услышать их беседу, — лукаво попросил Фарнацес, который, хоть и стал Утраченным Пророком, но не забыл, что также был и хитрейшим из всех воров.

От такого император громко рассмеялся и воскликнул, что, если после того, как его палачи займутся Фарнацесом, от того что-нибудь останется, то он назначит этот огрызок придворным шутом.

— Сперва позвольте мне посетить богов, — настаивал Фарнацес. — Вы обещали.

— Обещал?

Личные императорские философы пришли к заключению, что да, обещал, поскольку смех императора не просто шум, как у других людей, но является подтверждением, содержа невыразимую мудрость и многочисленные законные прецеденты, которые обсуждались и разбирались в письменных трактатах и целых учёных совещаниях, созванных по этому вопросу — тысяча голосов бормотали, будто ветер, обдувающий каменный пик в пустынной ночи; они всё ещё рассуждали, когда император и прочие придворные торжественной процессией удалились, оставив их позади.

Фарнацесу милостиво позволили возвращаться в своём паланкине. Император, чьи священные стопы никогда не касались земли, путешествовал в собственном грандиозном экипаже, его массивная туша колыхалась, когда он тихо похохатывал себе под нос и бормотал: — Это очень, очень забавно. Весьма занятно. Я благодарен за такое развлечение. Весьма забавно. Да, когда его закончат мучить, я буду добр к тому, что останется, потому что это так забавно.

Фарнацесу же было совсем не забавно. Выходило так, как будто все язычки в замке, один за другим, вставали на своё место. Он точно знал, что делал, будто предвидел это, будто действительно был неким пророком. Такая точка зрения когда-нибудь может стать для него забавной, когда он сможет вспомнить это приключение и улыбнуться. Но не сейчас.

С играющими музыкантами, с барабанным боем, императорская свита двигалась через сотню других садов. Фарнацес высунулся посмотреть из своего паланкина — даже он не смог удержаться — и поразился, когда узрел иные сады, где покоились океаны без приливов и отливов, и где отдыхали Солнце и Луна, когда их не было на небе. Он видел, где рождаются и умирают драконы. Он узнал множество других вещей, потрясающих вещей, но это не были истинные тайны богов, поэтому он просто отложил мысли о них подальше, на будущее.

Опустилась ночь. Фарнацес увидел полную луну, восходящую перед грандиозным императорским храмом и, при помощи чего-то, не вполне ощутимого (чего-то, вроде возносящегося дыма), он был доставлен к самому порогу этого храма.

Фарнацесу позволили самому подниматься по почти бесконечным ступеням. Ныне его по общему мнению считали стариком, и довольно дряхлым и это оказался изнурительный подъём. Но он не смел помедлить и не сделал этого.

Позади него всё смеялся и смеялся император.

До верха Фарнацес добрался, представляя себе необъятные приношения золотом и самоцветами, редчайшим мясом и прекраснейшими винами, всем тем, что оставляли богам, но, без сомнения, нетронутом ими.

Дальше располагался внутренний двор, со множеством золотых дворцов, в которых обитали надзирающие за жертвоприношениями жрецы богов.

Лишь за последним дворцом он достиг огромной двери, почерневшей от возраста, но столь искусно сделанной и умело привешенной на петлях, что, хотя она и весила много тонн, один-единственный усталый и не особенно сильный человек мог неспешно её отворить.

Внутри было темно. Не мерцало ни единой свечи. Только лунный свет истекал из круглого отверстия в куполе, ибо взошедшая луна уже высоко поднялась на небе.

И Фарнацес узрел возвышающихся над ним богов и богинь, высеченных из камня, покрытых пылью и пятнами от дождей. Но, тем не менее, они внушали такой трепет, столь походили на живых, что он почти поверил, что это и были сами боги, а не просто их изваяния, и что всё божества, когда-либо известные человечеству действительно пребывали при дворе императора, далеко за пределами досягаемости молитв или дыма.

Лишь тогда его гордость пошатнулась и он усомнился в гениальности своего замысла. Не оказался ли хихикающий император в конце концов прав? Не было ли всё это абсолютно смехотворно — предположить, что вырезанные из камня боги заговорят или что он сможет их услышать, или что подобные каменные предметы действительно собираются за пиршественным столом в Каракуне, на вершине мироздания?

Он испугался, но понимал, что зашёл слишком далеко, чтобы отступать. Всё, что он мог сделать — ждать и слушать. Сперва он услышал жрецов во дворе снаружи, веселящихся, обжирающихся приношениями и отпускающих по ходу действия неожиданно непристойные, совершенно нечестивые шуточки.

Самих богов игнорировали. Никто никогда не проходил за эту тяжёлую чёрную дверь. Возможно, он был первым человеком, открывшим её за многие века.

Он мог лишь ждать и слушать звук ветра, задувающего в отверстие в куполе, похожий на дыхание в бутылочное горлышко.

Может быть, этот ветер не принадлежал Земле, но исходил меж звёзд на вершине вселенной.

Может быть, тогда Фарнацес умер или лишился разума, или увидел в бреду то, что случилось потом, но, учитывая последующие события, пожалуй, что нет.

Ему показалось, что он слышит, как боги беседуют друг с другом. Он думал, что слыхал каменный скрежет, когда они двигали руками или поворачивали головы при беседе. Затем, словно дым, они вылетели из своих массивных, вырезанных из камня тел, прошли через ещё одну чёрную дверь в задней части храма и стали подниматься прямо в небеса по колоссальным ступеням. Тут Фарнацесу пришлось прибегнуть к привычным воровским уловкам. Он обулся в волшебные туфли, позволявшие ему взбираться по камню, как муха или прыгать, словно лягушка, забираясь по слишком высоким для всех, кроме богов, ступеням. На пределе сил ему удавалось не отставать от удаляющихся богов. Фарнацес достиг вершины лестницы, прежде чем последний из них проплыл наверх. Но вор не мог таким же образом подняться в небо, поэтому лучшее, что ему удалось сделать — это подпрыгнуть так высоко, как сумел, ухватиться за полу одежды какого-то бога или богини и так, словно вцепившийся клещ, выйти за пределы небесных сфер, за пределы уз, которые удерживают всё Сущее на своём месте и попасть в Каракуну.

Вот так он вправду добрался до пиршественного стола богов и богинь. Он услышал их застольные беседы. Фарнацес не мог забыть ни слова из них, ибо даже самое незначительное из изречённого божеством незабываемо и навечно вписывается в ткань всех вещей; и его ум раскалывался на части, но он всё равно жаждал большего, понимая, что ещё не узнал величайшую тайну богов.

Но был уже близок к этому, очень близок.

Это произошло, когда громовержец, первейший из богов, чья борода походила на необъятную грозовую тучу, чьи руки разделяли тьму и свет, и творили миры, молвил прочим: — Чужак притаился среди нас.

Тогда Фарнацес возопил, возрыдал, сполз вниз по рукаву и забрался под стол, думая теперь, когда его обнаружили, во всём сознаться и отдаться на милость богов; но к его изумлению, никто не обращал на него внимания больше, чем обращают на бегущего по обеденному столу таракана во время тяжелейшей драмы.

Ибо это было время тяжелейшей драмы, когда наконец-то открылась истинная и окончательная тайна богов: то, что даже сами боги не вечны; и среди них поднялась костлявая рука в чёрном рукаве, сжимающая песочные часы, в которых заканчивался песок; и Смерть восстала и прошлась косой по пиршественному залу. Боги не рыдали, не кричали и не умоляли, ибо знали, что их срок пришёл и что им настал конец, и при кончине они сохраняли неизменное достоинство.

Всё это свершилось в одночасье.

Величайшей тайной богов было то, что никаких богов нет, по крайней мере больше нет.

Но был Фарнацес, который рыдал и ревел, когда Смерть утверждала своё господство над всем. Он предлагал себя в качестве последней жертвы Владыке Вселенной, который так и не снизошёл до того, чтобы его заметить. Фарнацес вполне осознал, что сами боги были столь же эфемерны, как дым, как все вещи, которыми забавляется человечество, пока слепой космос снова и снова перетирает нечто в ничто, и почерневшие планеты беспорядочно кружатся в пустоте. Он понял, что и сам всего лишь прах, что император с его чудесными садами — тоже прах; что все станут одинаковы и равны, когда превратятся в прах. Дым и прах. Прах и дым.

И он вскричал: — Я знаю! Я знаю! — в тот миг, когда дворец Каракуны, словно барка без руля, проплыл по небу вниз, пока не ударился о красный каменный столп далеко в пустыне и рассеялся, словно утихшая песчаная буря.

Фарнацес обнаружил себя ковыляющим вниз по горному склону. Он пересёк пустыню, окружённый стаей воронов. Встретил кочевников, которые отвезли его в город.

Но он не стал пророчить. Он лишь повторял: — Я знаю! Я знаю!

Со временем Фарнацес добрался до развалин Чертога Воров. Главарь Воров уже давно был мёртв. Он затерялся в своей бороде и никто не мог найти даже его костей. В Чертоге ещё оставалась горстка постаревших и одряхлевших воров, давно ничего уже не похищавших, ослабевших и вызывающих смех своей нищетой и старостью.

Один из них ткнул костлявым пальцем и заявил: — Ты! Я тебя знаю! Ты должен рассказать историю.

Но Фарнацес лишь плакал, и повторял снова и снова: — Я знаю! Знаю!

Потому неведомо, как его история стала известна в Симране. Возможно, она разлетелась по мирозданию, как дым. Возможно, её принёс ночной ветер, тихо стенающий, словно дуновение в бутылочное горлышко. Возможно, она просочилась в сновидения. Возможно, она пригрезилась симранцам. А, возможно, и мне.

Гари Майерс

Сума чародея

Рассказывают в Симране историю о Найло и суме чародея. Найло повстречал чародея совершенно случайно, лунной ночью на лесной тропе. Старик сидел на усыпанной листьями земле, прислонясь к стволу раскидистого дуба и греясь у маленького костерка, который развёл между изогнутых корней. Никто не принял бы его за кого-то иного, нежели волшебника, каковым он и был. Старик носил высокую чёрную коническую шляпу без каких-либо полей или тульи и грубую бурую мантию, которая, если бы он не сидел, ниспадала бы до самых ступней. Чисто выбритая голова походила на яйцо и такими же округлыми, словно яйцо, были его лицо и брюшко. Но, при всей необычности внешности и облачения, он выглядел так наивно-невинно и добродушно-радостно, что вряд ли кто-нибудь стал бы его опасаться.

Днём Найло не побоялся бы никакой угрозы. Но ночное время — совсем другое дело. Ночью лучше было бы присмотреться с кромки темноты и уйти под покровом этой темноты, прежде чем увидят тебя самого. Но старик уже заметил его.

— Приветствую, друг, — позвал он Найло. — Подходи и присоединяйся ко мне у костра. Здесь хватит места нам обоим.

Поэтому Найло покинул темноту, приблизился к огню и сел рядом, напротив хозяина.

— Меня зовут Миндорро, — тут же представился тот. — Некоторые называют меня чародеем, но, надеюсь, тебя это не отвратит. На дороге не так уж много возможностей подружиться, чтобы отвергать их при встрече. Ночь скучна без собеседника, и отрада согревающего костра и горячего ужина лишь увеличивается, если её с кем-то разделить.

— Моё имя — Найло, — отвечал юноша. — Я рад разделить с тобой огонь, Миндорро. И буду ещё больше рад разделить с тобой ужин, ибо я ничего не ел с самого утра.

Тут он умолк. Поскольку, хоть он ясно видел костёр Миндорро и всё, что тот освещал, не было заметно ничего, похожего на пищу. Не было заметно вообще ничего, кроме пустой и плоской чёрной кожаной сумы, лежащей на усыпанной листьями земле.

— Внешность может быть обманчивой, Найло, — улыбаясь, заметил Миндорро. — Возможно, ты увидел тут мою суму, хотя вполне простительно, если бы и не смог углядеть что-то, настолько плоское и пустое. Ты никогда бы не подумал, что нечто, такое плоское, как она, может вообще хоть что-то содержать. Но что ты скажешь, если я поведаю тебе, что эта сума не так пуста, как кажется, что её плоскость вмещает всё, потребное мне, чтобы приготовить обильную трапезу для нас обоих?

Найло не знал, что сказать, но Миндорро и не ожидал ответа. Вместо этого он обратил внимание на суму рядом с собой. Одной рукой откинув клапан, другую он по локоть запустил в раскрытую суму. Мгновение он шарил внутри, а затем снова вытащил руку. Но она была уже не пуста. Теперь рука держала восхитительное кушанье, блестящее серебряное блюдо, нагруженное парой отлично зажаренных диких уток.

— Что это за магия? — воскликнул Найло.

— Это действительно магия, — отвечал Миндорро, — магия самого могущественного вида. Эта сума снабжает меня всем, в чём я нуждаюсь. Не только пернатой дичью, но и мясом, рыбой, хлебами, пирожными и печеньем, супами и салатами, фруктами и орехами, и всеми разновидностями пива и вина. Всё, для истинного пиршества и всяческая посуда и утварь, необходимая для сервировки и удобства. Но моя сума не ограничивается сотворением предметов пищи и питья. Она также может создавать золото и серебро, обработанные и нет, и всевозможные драгоценные камни. Не существует такого вида материального богатства, которое она не могла бы мне предоставить.

Миндорро распространялся на эту тему несколько минут, самыми превосходными словами восхваляя достоинства своей волшебной сумы. Его речь и сама по себе производила впечатление, но оно ещё больше усиливалось приводимыми им в доказательство примерами. Ибо он не прекращал разгружать свою суму, пункт за пунктом выкладывая их ужин, в том порядке, как называл. Каждый пункт выглядел так же прекрасно, как и самый первый. И каждый пункт появлялся из сумы, которая была не настолько велика, чтобы вместить и десятую часть этого, и весь затянувшийся процесс выглядевшая совершенно пустой.

— Для начала этого хватит, — наконец заявил Миндорро. — Теперь мы сможем вволю наесться и напиться. А после ты сможешь мне признаться, что никогда в жизни не пил и не ел лучше.

Старик говорил сущую правду. Еда и питьё были такими отменными, как он и утверждал, такими же отменными или даже лучше всего, что Найло когда-либо пробовал на вкус. Но, хотя, без всякого сомнения, они и доставляли удовольствие, Найло обнаружил, что не может ими наслаждаться. Радость его отравляла невыносимая мысль, что волшебная сума принадлежит другому. Его внимание отвлекал назойливый вопрос, как заполучить её в свою собственность.

В самом деле, кто удивился бы этому? Кто не захотел бы обладать такой вещью и от этого обладания обогащаться и всю жизнь поддерживать своё земное существование? И кто отказался бы завладеть такой вещью при удобном случае? Найло был не хуже других людей, но и не лучше. Он отлично знал, что воровать — это неправильно. Ещё он знал, что вдвойне неправильно проделать это с хозяином, который так великодушно его принял. Но на каждую хорошую мысль у человека всегда найдётся дурная, только и поджидающая, чтобы сбить его с пути. Такая нашлась и у Найло. Миндорро — волшебник. Если он потеряет свою суму, то сможет изготовить другую, так же, как он, несомненно, сделал первую. Но у Найло имелся лишь единственный шанс её заполучить и если он его упустит, то такой возможности никогда больше не будет.

Поэтому он решил выкрасть суму при первом же удобном случае. Такого не могло произойти, пока продолжалась трапеза. Но, когда доели остатки пищи и допили остатки вина, и блюда с сосудами вернулись в суму, откуда их и взяли, и даже сейчас не подававшую вида, что она не была совершенно пустой, тогда старик поскучнел, грузно опустился на своё ложе из листьев и погрузился в сон. И Найло понял, что его шанс пришёл.

Он поднялся со своего места и приблизился к спящему. Миндорро лежал на спине, правая его рука покоилась на сердце, в тени выпуклого живота, а левая оберегающе лежала на чёрной кожаной суме подле него. Заметив последнее, Найло не обрадовался. Он понимал, что не мог вытащить суму, не сдвинув вместе с ней и руку, но не знал, удастся ли сдвинуть руку, не разбудив её хозяина. Однако, желанный приз был слишком ценным, чтобы сдаться без борьбы. Он стал медленно-медленно поворачивать суму, пока рука мягко не соскользнула на покрытую листьями землю. Тогда Найло зажал суму под мышкой и унёс в лес, подыскивая место, где сможет её изучить, не опасаясь, что ему помешают.

Тем не менее, следует признать, что Найло не был полностью уверен в своей награде. Он верил, пока наблюдал, как Миндорро выкладывает оттуда их ужин, потому что с детским удивлением ожидал этого. Но потом в дело включился рассудок и он никак не мог одобрить идею о таком множестве громоздких объектов, содержащихся в столь малом пространстве. Не помогало и то, что в суме не было ничего явно различимого или ощутимого. Чем дольше Найло её нёс, тем отчётливее чувствовал, что она пуста. Он опасался, что, когда откроет её, то увидит, что внутри всё ещё пусто.

В конце концов он нашёл, что искал: лесную вырубку, достаточно заросшую, чтобы укрыть его от любого соглядатая, но не так уж густо, частично открывая вид на лунное небо. Он присел на стол упавшего дерева и зажал суму между колен. Потом раскрыл суму под лунным светом и заглянул внутрь. Сперва Найло подумал, что его худшие опасения сбылись, хотя, возможно, не в точности так, как он ожидал. Во-первых, внутри сума оказалась глубже, значительно глубже, чем представлялось снаружи. И, во-вторых, она была не так уж пуста, как казалась. Поскольку на дне, в темноте, куда не доставал лунный свет, что-то сдвинулось или шевельнулось.

Найло не разглядел, что же это было. Он лишь заметил, что под луной оно мягко блеснуло чем-то сверкающим. Но он тут же вспомнил блестящие металлы и сверкающие самоцветы, из которых была изготовлены тарелки и посудины старика. И поэтому Найло засунул туда руку, как это делал старый волшебник. Он достал дальше старика, так далеко, что туда вошла вся рука по плечо. Но содержимое, каким бы оно ни было, всё ещё оставалось недосягаемым. Впрочем, какое это имело значение? Если руки Найло не хватает, чтобы достать дно сумы, то он найдёт способ её удлинить. Он увеличит свою досягаемость каким-нибудь простым устройством, вроде самодельного крюка из отломанной ветки. Но сначала нужно вытащить руку.

И тут начались трудности. Едва лишь Найло стал вытаскивать руку, как что-то ухватило его за запястье и вновь потянуло внутрь. Сказать, что он удивился, значит совсем не передать его чувств. Но разве это оказалось такой уж неожиданностью? Было глупо считать, что волшебник оставит свою суму без защиты. Наверняка он поставил там капкан, силок или путы, чтобы хватать и удерживать любую руку, кроме своей собственной. Это была ловушка, вроде тех, что фермеры ставят в амбарах на крыс. Но Найло не был беспомощной крысой. Он был сильнее и умнее. Для него должно оказаться несложно либо вытащить руку из этой ловушки, либо вытащить ловушку из сумы.

Но это оказалось легче замыслить, чем осуществить. Найло тянул, но его усилия не приносили никакого видимого результата. Видимо, эти две силы — та, что тянула и та, что незримо сопротивлялась, были настолько точно подобраны, что ни одна не могла одолеть другую. Найло делал всё возможное, чтобы склонить баланс в свою пользу. Он запихивал свободную руку в суму, рядом с попавшейся в ловушку рукой, чтобы можно было тянуть ими обоими. Он упирался коленями в ствол дерева, чтобы подкрепить силу рук силой спины. И, в конце концов, он увидел, как его усилия вознаградились. Пойманная рука вновь начала вылезать наружу. Она выдвигалась медленно и мучительно, дюйм за дюймом, но всё-таки неуклонно вылезала. Ещё несколько мгновений и он сможет освободиться.

Но, едва его рука покинула темноту, как Найло захотелось вернуть её назад. Поскольку незримая сила так и не ослабила свою хватку и, когда на запястье Найло упал лунный свет, он осветил и то, что в него вцепилось. Что он считал силком или путами, теперь выглядело частью живого существа. Больше всего это напоминало человеческую руку, такой же формы и с таким же количеством пальцев. Но оно превышало обычную руку в полтора раза. Вдобавок оно было сине-стального цвета и покрыто затейливой сетью окаймлённых серебром ромбических чешуек.

Внезапно эта ужасная штука вновь стала затягивать Найло внутрь. На сей раз вопрос баланса даже не возник. Прежде оно только игралось с ним. Теперь же это пустило в ход неодолимую энергию и поистине сверхчеловеческую силу. Оно затянуло его от запястья до локтя, от локтя до плеча и от плеча до подбородка. Клапан сумы коснулся его губ, как трясина касается губ человека, которого засасывает. До сих пор Найло боролся в тишине, словно боялся, что любым звуком привлечёт внимание к себе и своей краже. Теперь он испустил звук, хотя уже проскальзывал головой вперёд в горловину чародейской сумы. Это был громкий, длительный и странно приглушённый вопль.

Крик, хоть и приглушённый, не остался неуслышанным. От приятных сновидений Миндорро пробудил ещё отзывающийся в ушах звук. Невозможно проснуться таким образом и хоть немного не встревожиться, особенно проснувшись один лунной ночью в лесу. Старик сел и осмотрелся вокруг, дабы увериться, что всё тихо и спокойно. Именно так всё и выглядело. Разумеется, он заметил отсутствие Найло, славного молодого человека, который разделил с ним ужин и огонь. Но на него нельзя было рассчитывать, ведь Найло был волен уйти в любое время, когда пожелает. Поскольку больше ничего не пропало и крик не повторялся, значит, старому волшебнику не о чем было тревожиться.

Он улыбнулся, перевернулся на другой бок и положил руку на гладкую чёрную кожу пустой сумы подле него. Затем он вернулся к своим отрадным снам. Так эту историю рассказывают в Симране.

Адриан Коул

Нефамильярный фамилиар

Симранских богов, как и большинство прочих, защищает их собственное могущество. Несомненно, мало приятного быть божеством, если нельзя доверять имеющимся уникальным сверхчеловеческим силам. Оттого боги Симраны — и кому известно их число? — ревнивы и, по большей части, надменны. Чего они пожелали бы в последнюю очередь — это новый бог или полубог, появившийся среди них и начавший пользоваться своими сверхъестественными способностями, тем более, если бы они значительно превосходили имеющиеся у Симранского пантеона.

К примеру, боги Симраны не оставались в неведении относительно ужасных и чудовищных сил некоей весьма тёмной личности, чьи деяния тайно записывались где-то ещё и носящей различные имена, ни одно из которых не позволялось произносить в Симране (и которые сей смиренный переписчик не стал упоминать по причине самосохранения). Также было известно, что у этого существа имеется фамилиар — коварная эгоистичная маленькая тварь, и в мультивселенной и множестве её измерений более, чем достаточно областей, где хранители предупреждают и людей, и богов против появления этой коварной сущности.

Его имя гораздо менее могущественно и, хоть обычно произносится тихо и с опаской, ничем не выдаёт, сколь отвратителен его носитель.

Эльфлок — вполне заслуженно — заработал репутацию существа злокозненного, вероломного и ненадёжного, и во многих сферах ему радовались, как моровому поветрию и обходились с ним так же прямо и бесцеремонно. Знающие о его самовозвеличивании боялись потенциальной способности воззвать к хозяину, а точнее, прикинуться, будто взывает, ибо, если так поступить, то ужасная кара не оставит его в живых.

Боги Симраны вполне осведомлены о Эльфлоке и его дьявольских проделках. Было бы преуменьшением сказать, что в своё царство они его не приглашали. Соответственно, они оповестили множество священников, оракулов и все разнообразные виды своих прихожан, что, если этот фамилиар хотя бы пальцем вступит в Симрану, его следует немедленно изгнать. Неисполнение этого эдикта могло привести к последствиям, слишком болезненным, чтобы о них даже помыслить.

Амптус Андербанг, известный просто как Амп тем нескольким существам, что имели к нему какое-либо отношение, был весьма незначительным волшебником, хотя на самом деле, в применении к нему этот термин служил просто, чтобы вызвать доверие. У Амптуса имелись стремления, в основном прискорбные для него, так как эти стремления не соответствовали его возможностям. Безусловно, он почти достиг точки, когда придётся принять этот неприятный и огорчительный факт. Он даже всерьёз подумывал вступить в ближайшую святую обитель Одинокой Горы Просвещения, где, по слухам, Монахи Смутного Исповедания приветствовали новых братьев. Может быть, Амптуса остановил слух, что эти Монахи использовали, по меньшей мере, некоторых новичков в качестве основного ингредиента их печально известных пиров.

Однако у него была и другая альтернатива, которая казалась Ампу лишь чуточку менее привлекательной, чем путешествие к высотам святой обители. На пыльной равнине, где он жил, стояло ещё одно каменное строение, дом Зелешти, чья репутация плетельщицы заклинаний и госпожи сил ночи явно возрастала. Амп много раздумывал над идеей поделиться с Зелешти заклинанием-другим. Его собственный ассортимент чародейских приспособлений был ограничен, но, всё-таки, должно быть что-то, на что его соседка могла бы позариться. Возможно, Заклинание Преодоления Бессонных Ночей или Противодействие Приступу Боязни Дневного Света, или Проклятие Внезапных Резких Запахов?

Трудно решить, думал он, размышляя над этим. Может, Зелешти и получит выгоду, но должно быть нечто, что принесёт и ему приемлемое вознаграждение. Разумеется, такого не получишь в обмен на бутыль его домашнего вина, хоть и очень крепкого, но немного безвкусного. Он сгорбился на ветхом стуле и высосал половину бутылки, вскоре погрузившись в вялый полусон.

Эльфлок, порхавший тут и там по разным призрачным путям астральной сферы, понял, что в настоящий момент его шансы обнаружить место, куда можно войти, какой-нибудь мир, где он сможет выведать полезный секрет-другой у его доверчивых обитателей, очень ограничены. Однако, он знал, что поблизости был один мир, за границами сумрачной ткани астральной сферы, край, о котором он слыхал — Симрана.

То, что он о ней знал, вдохновения не внушало и он был уверен, что Симрана ничем не поможет в поисках его неуловимого тёмного хозяина. Невзирая на это, как моряку, носимому туда-сюда штормом, пусть и метафорическим, следовало найти хоть какую-то гавань. Быть может, краткое пребывание в Симране хотя бы позволит собраться с мыслями для следующей стадии непрерывных поисков. Он остановился. Боги Симраны были тесно связанной группой и не потерпят вторжения. В беседе за вином, разделённым с его товарищем-фамилиаром, тот говорил, что эти вспыльчивые боги имели обыкновение вышвыривать пришельцев, даже не спрашивая, кто они такие.

И всё же Эльфлок выскочил из астрала в реальность Симраны. Он очутился в тёмном здании, по-видимости, небольших размеров, где на низком стуле, тихонько похрапывая, горбился единственный обитатель с бутылкой тёмного вина, выскальзывающей у него из пальцев. Этот объект всё же сбежал из хватки хозяина и с резким звуком упал на пол, разлив оставшийся винный осадок, густой, как грязь.

Этого звука хватило, чтобы спящий человек очнулся. В испуге он стал оглядываться вокруг, потом его взор упал на сидящее существо, которое наблюдало за ним из другого угла комнаты.

Эльфлок попытался успокоительно улыбнуться. Улыбка, хоть немного убедительная, а тем более успокаивающая, не была тем искусством, в котором фамилиар поднаторел, поэтому он вдобавок низко поклонился. — Мои смиренные извинения за то, что потревожил вас, — произнёс Эльфлок. — Похоже, я немного заблудился.

Эльфлок разглядывал маленького человечка, если это был человек, который теперь сидел неподвижно. Он был средних лет, хотя поношенная одежда и ужасная неопрятность заставляли его выглядеть состарившимся прежде срока. Множество браслетов, колец и цепочек, украшавших его шею, конечности и пальцы, предполагали некий магический ранг, поэтому Эльфлок был осторожен. Он подбавил лести.

— В мои намерения не входило врываться незваным к столь достопочтенному магу, как ваша милость.

Амп выпрямился, хотя это ненамного возвысило его над миниатюрным гостем. — Полагаю, ты не уроженец Симраны, — сказал он. Эльфлоку казалось, что Амп мысленно что-то искал, возможно, имя или хотя бы ключ к разгадке личности фамилиара.

Эльфлок понимал, что своё имя ему не всегда стоило открывать. — Ваша догадка верна. Простите меня за вторжение. Я перенацелю мои энергии и перейду… то есть, если нам нет никакой возможности заключить маленькую сделку.

— Сделка?

— Ну, мы могли бы немного обменяться сведениями. Я всегда в поисках знаний. И у меня на обмен имеется одна-две уловки. Видите ли, я ищу своего хозяина. Он — известная тёмная личность, неизбежно движущаяся некими тёмными путями.

Амп выпучил глаза от внезапного понимания. — Боги Заоблачные, да ты — Эльф… — Но он зажал рот рукой, прежде чем договорил это имя. Показалось даже, что он немного уменьшился. Когда Амп заговорил снова, его голос превратился в тонкий писк. — Извини. На миг я подумал… — Он опять умолк.

Обычно Эльфлок любил наводить ужас на волшебников, пусть даже и незначительных. Однако на сей раз он почувствовал небольшое разочарование. — Нет нужды произносить моё имя. Если вы это знаете, то знаете, что у меня имеются связанные с ним определённые силы.

Амп чуть не взвизгнул. Теперь его лоб несомненно заблестел от испарины. — Чего ты хочешь?

— Чего-нибудь, что даст мне подсказку к тайне местонахождения моего хозяина. Он всегда опережает меня на шаг или два. Если нет, то я не стану отправляться в путь. Симрана немного отстоит от моих обычных окольных троп. Возможно, это хорошее место, чтобы отдохнуть и подремать год-другой, и здесь уж точно, шумиха не поднимется.

— Я ничего не знаю о… твоём хозяине. Ничегошеньки.

Эльфлок скривил свои лягушачьи черты ещё в более гротескную гримасу. — Этого я и боялся. Очень хорошо, я исче…

— Ты не можешь, — выпалил Амп.

— Не могу?

— Ты — мой пленник.

Эльфлок зевнул. Этот получеловек, эта букашка, эта человеческая мошка назвала его пленником? Это невероятно, это смехотворно. — Видимо, это шутка.

— Н-нет, — выдавил Амп. — Я окружил своё жилище чарами. Никто вошедший не может выйти, если я их не сниму.

Теперь, когда чародей упомянул это, Эльфлок признался сам себе, что ощущал некое волнение в атмосфере этого места, некое слабое жужжание. Он попытался обезоруживающе улыбнуться, хотя видел, что Ампа это не успокоило.

— Вы меня удивляете, почтенный волшебник. Почему, во имя Семнадцати Преисподних Неутешных, вы желаете задержать такое ничтожество, как я?

— Тебе запрещено появляться в Симране.

— Мне? Ну, я не чувствовал, чтобы какая-то явная сила пыталась помешать мне войти. Может быть, ужасные хранители проспали? Или напились? Если они разделили с вами содержимое этой бутылки, то, полагаю, они могли выйти из строя.

Амп покачал головой. — Я ничего не знаю об этих хранителях. Это дело Богов Симраны. Я просто добропорядочный гражданин.

— Действительно? И как вы это подтвердите? После того, как хитро и безжалостно заманили меня в ловушку своим волшебством.

— Я не посмею тебя отпустить. Если станет известно, что я так поступил, Боги обрушат на меня ужасную кару. У меня нет другого выхода, как отдать тебя им.

Эльфлок обдумал это без малейшей радости. Он знал Богов Симраны, как довольно апатичных и беззаботных, но нисколько не желал стать жертвой их недовольства. — Вы станете действовать столь бессердечно?

— Стану, — отчаянно кивнув, ответил Амп.

— Вас никак нельзя отговорить от этого?

— Абсолютно никак.

— Это ваше последнее слово?

— Без сомнения.

— Даже если я предложу вам… богатое вознаграждение за мою свободу?

— Ничего, что ты можешь сказать, не… вознаграждение? Какого рода вознаграждение?

Эльфлок узнал этот жаждущий взгляд, эту отчаянную потребность. — Я могу быть очень щедрым. Чего вы желаете?

Амп казался слегка смущённым. — Есть одна вещь. Вряд ли я осмелюсь попросить.

— Не тряситесь, как заяц. Говорите, говорите.

— Зелешти, ведьма. Чародейка немалой искусности.

— А, так вы желаете сделать её своей невестой.

Амп подскочил на месте. — Небесные Боги Оом-Пубиша, нет! Да это распоследнее, чего я пожелал бы любому! Зелешти в невесты? Не дай боги. У неё норов демона, терпение шторма и любезность бешеного скорпиона.

— Понимаю. Вы желаете истребить её. Вы завидуете её силам?

— Нет, нет. Я не желаю её убивать. Дело в том, что… ну, у неё имеется обширная библиотека, да и её познания в определённых науках впечатляют. Если бы она только поделилась со мной некоторыми из этих вещей, я смог бы возвыситься, может, даже до Тринадцатого Уровня Просветления.

— Как погляжу, вы полны амбиций, — серьёзно заметил Эльфлок, хотя у него не было ни малейшего подозрения, что это состояние означает на самом деле.

— Так ты сделаешь это? В обмен на освобождение? — Амп снова принял отчаявшийся вид. — Ты заставишь её объединиться со мной?

— Конечно! Это такой пустяковый вопрос. — Эльфлок скрыл свои опасения. Ведьма, которую так скудно описал волшебник, казалась весьма устрашающей и Эльфлок понятия не имел, как собирается принудить её к какому-либо союзу, но уж такова была его жизнь. Он что-нибудь придумает.

Обиталище Зелешти было немногим лучше груды камней, возможно, скрытое таким образом от любопытных глаз неизвестных летучих тварей, что влетали и вылетали из облаков, сверкая своими внушительными когтями, клацая длинными клювами и в целом внушая отвращение. Эльфлок с опаской подбирался к этому жилищу, понимая, что его манёвры ограничены. Связывающие чары Ампа, препятствующие фамилиару сбежать из Симраны, были действенными и удерживали его так же сильно, как и любые цепи. Если он хотел вернуться в астральные сферы, то не оставалось ничего другого, как исполнить то, что пообещал волшебнику.

Учитывая это, он постучался в то, что в ведьмином логове считалось за дверь. Она отворилась со зловещим скрипом, который подозрительно смахивал на звук трещащих костей. Над Эльфлоком нависла тень. Это была нехарактерная ведьма, если он правильно понял тот термин. Зелешти, если это правда была она, в два раза превышала его высотой и почти в три раза шириной. Её огромные круглые глаза уставились на него, словно луны, её черты скривились по-иному, в гримасу, которая, пожалуй, могла бы отогнать даже забежавшую волчью стаю.

— Имя? — прошипела она.

— Ну, я…

— Имя?

— Я… Я…

— ИМЯ?

— Я от Амптуса Андербанга.

Её невероятный рот растянулся. — Что же ты сразу не сказал, маленькая картошечка? Заходи, заходи, не стой там, а то корни пустишь. Входи же. — Она увлекла его в своё обиталище, где несколько грандиозных свечей наполняли это место пляшущим светом. Эльфлок никогда не встречал подобного. Полным-полно безделушек, побрякушек и каких-то старинных вещиц громоздилось, лежало и свисало здесь, в водовороте изобилия, блестя и сверкая, заставляя его коситься; он едва удержался, чтобы не закрыть глаза.

— По какому делу? — спросила Зелешти. — Не желаешь немного вина? — прибавила она, прежде чем он ответил. — Это — Красное Бандулианское, годится и для императора. — Эльфлок несколько раз пытался заговорить, но всякий раз она выстреливала в него другим вопросом, прежде чем ему удавалось ответить на предыдущий. Он решил, что все они были риторическими и ограничился простым киванием. Как только Зелешти усадила его на груду подушек, возвышавшуюся над полом на несколько футов, с зажатым в кулаке высоким бокалом искрящегося пурпура Красного Бандулианского, то наконец перестала обстреливать вопросами и плюхнулась на ещё большую гору подушек, по-видимому исчерпав свои запасы общительности.

Эльфлок быстро воспользовался тишиной, прежде чем она успела вновь её нарушить. — Амп попросил, чтобы я посетил вас от его имени. Он знает, что в его личной коллекции имеются определённые сокровища, которые могут вас заинтересовать. — Честно говоря, это был удар наугад, но Эльфлок понимал странные вкусы тех, кто практиковал мистические искусства.

Зелешти попыталась наклониться вперёд, но груда подушек сразу же остановила её и угрожала вообще завалить с головой. Она отбросила несколько из них в сторону. — Да, именно так, как ты сказал, маленький ходячий овощ.

Эльфлок решил пропустить мимо ушей то, что, по-видимому, было оскорблением, хотя и довольно безобидным. — Он был бы только рад подарить вам эти вещи и смиренно интересуется, не соблаговолите ли вы позволить ему погрузиться в ваши собственные потрясающие закрома волшебных знаний.

— А он осторожен, этот Амп. Есть ли тайный смысл в твоих словах, о перекрученный клубень?

— Ээ, нет, не думаю, сударыня. Амптус, то есть Амп — просто желает к вам присоединиться, поделиться определёнными вещами.

Она захихикала. По крайней мере, Эльфлок счёл это хихиканьем. Её внушительное тело затряслось, как от хихиканья, а её лицо сморщилось таким образом, который тоже предполагал это действие. «Или я что-то упустил, — подумал он, — или она безумна».

— Разумеется, он желает осуществить этот союз таким способом, который приведёт к полному вашему удовлетворению.

Теперь от ведьмы донёсся взрыв несомненного хихиканья. Она вытащила колоссальный испятнанный носовой платок и приложила к глазам. — Я так люблю зашифрованную игру слов, — наконец проговорила она.

— Но, сударыня, я высказался открыто и честно.

— Да, да, я понимаю. Так прекрасно знать, что галантность ещё существует в нашем маленьком беспокойном мире.

Эльфлок был очень рад, что не оскорбил её. О последствиях такого невыносимо было и подумать. — Полагаю, благородная дама, вы одобряете это предложение?

Она одарила его грандиозным подмигиванием. — О, надо же. Конечно, да. Я только удивляюсь, почему он так долго тянул с этим. Мы были соседями не меньше трёх лет. Я так хотела, чтобы он заманил меня к себе. По собственной воле, разумеется. Конечно, я могла бы набросить на маленького лапочку сколько угодно приворотов, но мне нужны неподдельные чувства. Мне нужна его истинная страсть — то есть любовь. Ладно, хорошо, признаю, его страсть была бы очень желанна.

— Сударыня, он — скромнейший из людей. И ему потребовалось какое-то время, чтобы найти посредника. Он опасается, что предлагаемое им не оправдает ожидания.

— Пусть он предоставит мне об этом судить, — сказала она, облизав губы. — Когда, по его предложению — мне так нравится это слово — мы должны встретиться?

— Его дом открыт для вас. Вы можете навестить его на досуге и испытать его инструментарий.

Зелешти, затрепетав, схватила охапку подушек и прижала их к груди. Эльфлок наконец-то начал понимать, что в этом крылось больше, чем он сознавал изначально. Ведьма действительно интересовалась Ампом. Однако, с удивлением подумал он, она питала надежды на более плотский союз. Мысль об этом заставила Эльфлока скорчиться, но подобные человеческие слабости не ему было комментировать.

— У меня не было определённых планов на этот день, — объявила Зелешти. — И в таких вопросах нужно ковать железо, пока оно горячо, если ты понимаешь, что я хочу сказать.

Эльфлок не нашёл лучшего ответа, чем опять кивнуть. Он смотрел, как ведьма начала собирать разнообразные принадлежности, которые подобные существа любят таскать с собой, хотя его поражало несусветное количество собираемого багажа. Амптус жил совсем недалеко отсюда, а ведьма, казалось, собирала достаточно для затянутой выездной комедии.

— Пошли! — заявила она наконец, выходя из дома, словно целый верблюжий караван в походе. Эльфлок поскакал вслед за ней. Если хоть немного повезёт, Амп немедленно одарит его свободой. Чем скорее Эльфлок покинет Симрану, тем лучше.

Вскоре они добрались до скромных владений маленького волшебника. Зелешти, которая выглядела едва запыхавшейся, невзирая на свою необъятную ношу, опустила взгляд на фамилиара. — Ты можешь объявить обо мне, — промолвила она голосом, который разогнал всех птиц и животных в округе на все четыре стороны.

Эльфлок постучал в дверь как полагается и через мгновение она скрипуче отворилась, явив взволнованный лик волшебника. Эльфлок низко поклонился. — Прославленный и несравненный мастер, я привёл к вам бесподобную Зелешти, Владычицу Всевозможных Волшебств, Королеву Квинтэссенций, Императрицу Имманентных Искусств.

Ведьма долго разглядывала его, будто увидев в новом свете, её взор полнился какой-то странной жаждой.

Эльфлок внезапно захотел забиться под ближайший стол и стать совершенно незаметным. Он задумался, не зашёл ли слишком далеко, расхваливая ведьму.

Однако она обратила своё внимание на Ампа, вдвигаясь к нему в дом и тесно заполняя его своим неповторимым присутствием. — Амптус Андербанг, — сказала она. — Какая радость посетить тебя за всё это время. Я понятия не имела, что ты так жаждешь моего общества. Твой маленький картофельный человечек всё мне рассказал. Твои сладострастные секреты — больше не секреты!

Амп с трудом оторвал взгляд от гигантской фигуры и её необъятного скопления мешков, сундуков и разнообразных вместилищ, всего того, что она, каким-то чудом, притащила на своей широкой спине. Он покосился на Эльфлока.

— Это богатство магии, которого вы столь желали, — пояснил фамилиар. — Она чрезвычайно готова сотрудничать.

Зелешти склонилась, и запечатлела мокрый и шумный поцелуй на вспотевшем лбу маленького волшебника, челюсть которого отвисла, когда эти безмерные губы отодвинулись. — Просто позволь мне освежиться, моя восхитительная прелестная лапочка. — Она протиснулась через захламлённую комнату, узнавающе кивая разным гримуарам и склянкам с некромантическими средствами и исчезла где-то в глубине.

Амп повторил её слова. — Восхитительная лапочка… во имя Восьмидесяти Шести Мук Гроггубанга, что ты ей наговорил? Что ты ей наобещал?

— Это было нелегко, — отвечал Эльфлок. — Мне пришлось призвать всё своё глубокое понимание человеческой души, ужасной тоски и страсти…

— Страсти! О чём ты говоришь?

— Я… э… Я воспользовался своей магией, чтобы вызвать такое преображение, — поспешно сочинил он. — Она будто сырая глина в ваших руках. Она почитает вас и не желает ничего иного, как поделиться с вами всем.

— Нет, нет, нет, я не имел в виду такое! Это её библиотеку я желал. Ты должен сейчас же исправить всё это, прежде чем она вернётся. — Амп оглянулся назад, его лицо выглядело совершенной маской безнадёжного отвращения и кошмарного предчувствия.

— Но, уважаемый господин, вы получите доступ к её библиотеке. Вы понятия не имеете какие книги там содержатся. Вот, когда я был в её жилище, то видел их образцы. У неё есть „Действенные Заклинания для Вызова Грифонов“. Не говоря уж о Ваззавандиксовых „Полных Проклятиях“ — все девять томов. Ещё я видел „Поднятие Смертоносных Орд Зандибла, Бога Зомби“…

— Правда? — спросил явно поражённый Амп. — Зандибл? Великие Боги Сумрачных Краёв!

— Да, и они тоже. Всё, что вы можете вообразить и даже больше. Вы сможете прочитать всё это, как только вы… ээ… присоединитесь к неописуемой Зелешти.

Амптус явно разрывался между желаниями. Он заламывал свои шишковатые руки и скрёб редеющие космы. — Хорошо, да, всё это очень привлекательно, но… цена.

— Что подводит нас ещё к одному действию, в моих интересах, — заявил Эльфлок. — Если вы исполните свою часть сделки и освободите меня из пленения, я тут же вернусь в астрал. Уверяю вас, в Симране меня больше не увидят.

Амп нервно уставился на него. — Но, но… она сожрёт меня, задушит своей симпатией. Ты зашёл слишком далеко! Ты должен обуздать этот источник бед.

— Так вы говорите, что не выполните нашу сделку?

— Не оставляй меня с ней наедине!

— Договор есть договор! Освободите меня. — Эльфлок тоже тревожно поглядывал в глубину комнаты, опасаясь надвигающегося возвращения ведьмы. Его не радовала перспектива попытаться обуздать укоренившуюся в ней и непонятную ему тягу к волшебнику. Было бы легче, предположил он, заставить смерч свернуть с пути.

Амп затряс головой. Ужас затопил каждую его мышцу. — Но, но, если ты останешься, возможно, ты сможешь её отвлечь. Да, да, это сработает!

— Даже не обсуждается. Если вы не освободите меня, — заявил Эльфлок в последней отчаянной попытке переспорить волшебника, — то мне придётся явить доброй леди свою истинную личность. Если она узнает, что вы вызвали меня, того, кого категорически изгнали из Симраны её Боги…

— Я не вызывал тебя!

— Думаете, она вам поверит? Думаете, Боги Симраны вам поверят?

— Ты не посмеешь показаться им! Они поджарят тебя до хруста!

— И рискнут вызвать гнев моего хозяина? Можете представить себе последствия, если он обнаружит, что случилось? Он сломит любую силу, чтобы войти в Симрану. Я не дал бы много за её будущее, если он это сделает. В удачный день он может растереть луну в пыль. — Конечно, предыдущее было грубым преувеличением. Неведомый Ампу, хозяин сто раз говорил Эльфлоку, что ему не нужен фамилиар и уж точно не такой, который продолжает обольщать вызвавшие его невинные души, учитывая ужасную расплату за такие деяния. Он был бы лишь рад привязать Эльфлока к Симране, где тот навредит меньше всего. Шансы Эльфлока успешно призвать своего хозяина в Симрану, были весьма малы, принимая во внимание сильную магию, применённую Богами Симраны, чтобы его не впускать.

Амп собрался протестующе затараторить.

— Взгляните с другой стороны, Амп. Все те книги. А что касается прелестной Зелешти, что ж, вы сможете даже начать наслаждаться её… помощью. Вы всего лишь человек.

Амптус рухнул на место, кусая ногти. Две кошмарные участи приближались к нему, словно голодные акулы. Какая из них укусит его больнее?

— Отпустите меня, — велел Эльфлок. — Сейчас же!

Амп подскочил, будто ужаленный здоровенным шершнем. Для него это было уже слишком. Приближение сластолюбивой Зелешти склонило чашу весов на сторону решимости. Амп продекламировал некие мистические строки и, когда он договорил заклинание, Эльфлок испарился, оставив в воздухе слабый запах гари.

Зелешти обнаружила волшебника, сидящим в одиночестве и дрожащим, будто незваный холодный ветер нашёл путь в его дом.

— О, так твой маленький прислужник ушёл? — спросила она, всматриваясь в тени.

— Да, — пропищал Амп. — Я отпустил его. Он… не вернётся.

Она хихикнула. Пожалуй, это был самый ужасающий звук, который Амп когда-либо слышал. — Ты имеешь в виду — мы уединились? — Она вложила все возможные значения в это единственное слово.

Он кивнул, его рот слишком пересох, чтобы продолжать выговаривать слова.

— Ах ты, маленький плутишка! Так жаждешь начать наш союз. Что же до твоего прислужника, я буду по нему скучать. Оригинальный тип. Если бы не ты, любовь моего сердца, я, наверное, забрала бы его себе. Он был такой милой картошечкой.

Неправильно выбранный джинн

Боги Симраны неизменно находят забавным поведение своих человеческих подданных, особенно когда одураченные смертные пытаются, с помощью магии, чародейства и прочих псевдобожественных способов, достичь высших планов бытия. Такие человеческие злоключения неизменно приводят к катастрофам или высвобождению неподвластных им сил. Боги Симраны свершают воздаяние, но обычно лишь после того, как вдоволь позабавятся и вновь вернут мир на путь истинный. Что до людей, то обычно им вполне хватает развлечений от несостоятельности и замешательства других, но всё же бывают и такие, которых, видимо, ничему не учат бедственные происшествия их соплеменников.

Возьмём Вендибула Монтрезанга. Богатый, почтенный, наслаждающийся абсолютно благоустроенной жизнью в невероятно успешной атмосфере Белломнибуса, Града Света и Облаков. Его дом, как и многие другие в этом городе, являл собой роскошное, ошеломительное сочетание прекрасных башен и минаретов, высеченных из розового камня, и покрытых ослепительными перламутровыми плитками и черепицей. Его винный погреб никогда не бывал менее, чем полностью забит прекраснейшими винами, его библиотека изобиловала изумительными книгами всех эпох и повсюду расстилалась всяческая роскошь, комната за комнатой, этаж за этажом. Если бы Боги посетили его, то почти наверняка одобрили бы и вне сомнений похвалили бы Вендибула за безупречный вкус во всём.

За всю его долгую и продуктивно деятельную жизнь у Вендибула было несколько жён, множество спутниц и слишком много увлечений, чтобы их упоминать. Теперь же, в почтенном возрасте восьмидесяти восьми лет, он наконец-то остановился на моногамии. Его дама, Миримис Карпетула Третья (хотя никто не встречал упоминаний о двух предыдущих вариантах) была такой, какую могло избрать только старческое обожание восьмидесятилетнего. Фактически, кроме потакания изменчивым капризам своей возлюбленной Миримис, Вендибул в основном отрёкся от мира, сосредоточив остаток сил на своей грандиозной коллекции улиток. Он держал их в специально изготовленном для этих созданий садке — месте, где множество огромных растений, изобилующих мясистыми ветвями и листьями, росли внутри громадного стеклянного колпака.

Миримис никогда не посещала садка. Ей не нравились ни улитки, ни слизняки, ни всё прочее, что скользило, ползало, кралось или прыгало. Она направила свои собственные коллекционерские устремления на вещи неодушевлённые и блестящие, и уже доверху забила несколько больших комнат рубинами, драгоценностями и всевозможными золотыми монетами со всех обширных пределов Симраны. Также у неё имелось пристрастие к экстравагантным одеяниям и несколько ещё больших комнат, до потолка заполненных платьями, мантиями и всем, что между ними, частенько весь день напролёт сменяя и переменяя эти наряды.

Для увеселения у Миримис имелось большое собрание экзотических хмельных напитков и экстрактов, полка за полкой, уставленные любыми мыслимыми пьянящими смесями, прекраснейшими винами из самых отдалённых уголков Симраны (а иногда из-за её пределов). Было бы несправедливым упрекнуть честную Миримис в чём-либо ином, кроме любви время от времени выпить, что она проделывала, хоть и не совсем умеренно, но с большой разборчивостью к тому, что и в каких количествах пила. Ей вполне хватало просто владеть этими редкими сокровищами в бутылках. Однако временами она чувствовала неразумное влечение распробовать одного из своих любимцев и её решимость всё возрастала и возрастала, почти становясь навязчивой идеей.

Иногда она сама спускалась в личный погребок и выбирала бутылку. В иных случаях она посылала за ней своего преданного слугу, Андерпанга. Он был замкнутым типом, бродящим по сумрачным коридорам просторного жилища Монтрезанга, всё время одним ухом прислушиваясь к приказам хозяйки дома. Хотя внешне он выглядел согбенным, корявым и не имел даже намёка на телесную красоту (и сколько ему было лет, тоже оставалось неизвестным), тем не менее, он до безумия обожал свою госпожу и всегда был под рукой, чтобы отдать за неё самую жизнь, если она того пожелает. Всё, чего он хотел — ходить с ней по одной земле, обитать с нею в одном жилище.

Андерпанг развил необычную способность просачиваться сквозь сами стены дворца, будто всасывался в камни. Он мог соперничать с любым призраком или блуждающим духом, часто прячась поблизости от своей госпожи, но оставаясь невидимым. По сути, Миримис звала его своим «маленьким призраком», к его великому восхищению.

Поэтому, когда Андерпанг услышал, что его госпожа выражает разочарование и раздражение, не в силах найти особенно желанную бутылку тернового джина, он явился туда посмотреть, не может ли бы он что-то сделать для предотвращения возможной эмоциональной трагедии. Он протискивался поближе среди огромных сосудов. Миримис расхаживала туда и сюда, её лицо слегка зарумянилось, руки сжимались и разжимались таким образом, какой обычно предвещал вспышку темперамента. Подобных вещей следовало избегать любой ценой.

— Это нестерпимо! — бормотала она. — Я знаю, что оставалась по крайней мере ещё одна бутылка. Воры! Кто-то её стащил! Как ещё она могла пропасть? Моя логика подсказывает забыть это и выбрать другую бутылку для полуденного отдыха. Тем не менее, я не хочу становиться жертвой обстоятельств. Тут я командую! Не желаю, чтобы надо мной насмехались. Да я стану посмешищем всего Беллонимбуса — нет, даже за пределами нашего славного города! — если так и оставлю это дело и уйду неудовлетворённой. Правда, у меня имеются самые прекраснейшие вина, превосходные смеси солодов, напитки редкостного совершенства, но чего я желаю в первую очередь — это крепкого джина!

Маллумунс-Торговец раздражённо таращился из грязных окошек своей тесной лавки — неопрятного маленького строения, зажатого между двумя намного большими зданиями, что и выглядели почище, и посещались получше, чем его собственное. Он понимал, что дни процветающей торговли давно канули в прошлое. Когда-то он был хозяином положения в большинстве вещей, особенно в магических и мистических раритетах. Теперь все стали волшебниками или ведьмами, или овладели достаточным количеством чар и тёмных искусств, чтобы обходиться без Маллумунсовых сокровищ. Собственно, дела скатились до такой степени, что старик серьёзно подумывал продать лавку — ха! было бы неплохо — и уйти на покой.

Внимание Торговца привлекло движение снаружи, на улице. Ого! Может, это покупатель? Маленькая фигурка, видневшаяся сквозь оконную грязь, выглядела заинтересованной. С молниеносной быстротой — что замечательно для его возраста — Маллумунс открыл дверь, высунул голову и подбодрил существо у окна улыбкой, что могла расплавить и рубин.

— Заходите! — прокаркал он. — Здесь внутри есть вещи, достойные императора. Входите, входите.

Андерпанг, ибо это был он, осторожно оглядел его, словно ожидая, что сам станет предметом изучения, по крайней мере, некоторых любопытных горожан. Увидев, что это не так и на улице топчутся лишь галка и шелудивая кошка, лениво загоняющая ту в переулок, он боком подковылял к Маллумунсу и позволил ввести себя в тёмную пещеру лавки. Её дверь захлопнулась, словно капкан.

— Хорошо, хорошо, и чем же я могу вам помочь, маленький господин? — елейно вопросил Торговец.

— Я здесь по поручению моей госпожи. Как понимаете, я не могу назвать её имя, но у неё превосходная репутация, это жена удалившегося от дел, одного из самых именитых городских купцов, вероятно, самого известного.

— Понимаю, понимаю. Должно быть вы имеете в виду его высокопреосвященство, Константиновулоса Константиновуланса. Кого же ещё?

— Ещё выше. Мне следует молчать.

Маллумунс закудахтал от удивления. Выходит, он имеет дело с Королевским Домом. — Вот как, вот как. Тогда я уверен, что могу предоставить вам всё, что вы потребуете. Позвольте мне предложить несколько вещиц, которые могут идеально подойти для ваших целей. Я недавно приобрёл миниатюрный набор ониксовых единорогов, каждый из которых исполняет танец под музыку, будучи помещён под свет полной луны.

— Уверен, это чудесно, — сказал Андерпанг. — Только не для меня. Моя госпожа равнодушна к подобным вещам.

— Безусловно, безусловно. Тогда как насчёт уникальной Прекрасной Певчей Птицы с Пылающего Полудня? Её перья, по слухам, источают редкий аромат, который, в соединении с песней, вдыхает потрясающий напор и энергию в вялый любовный роман.

— Не думаю, что моя госпожа хочет воспламенить угасшие угли желания её мужа. Потрясение может лишить его жизни.

— Нет, нет, так не пойдёт. Возможно, вы подразумеваете что-то определённое?

— Подразумеваю. Моя госпоже требуется сильный джин.

Маллумунс скривился. Андерпанг не мог сказать, произошло ли это от озадаченности, изумления или боли. — Интересно. Интересно. Тем не менее, я могу это устроить.

— Это должен быть самый сильный образец, который у вас имеется. Не стоит пытаться всучить мне залежалый товар. Только попробуйте эту уловку, Торговец, и возмездие будет скорым и чрезвычайно ужасным. Я сожалею, что пришлось быть грубым, но вы должны понять ситуацию.

— Да, да. Ваша госпожа достойна только лучшего. Знатная дама из верхушки общественного строя.

— Исключительно.

— Если вы можете немного подождать, я поищу в своих лучших запасах. Уверен, у меня имеется такая вещь, хотя, конечно, это не то, что я выставляю напоказ. Должен сказать, люди убивали за него. Гремели битвы. Низвергались короли.

— Избавьте меня от сладких речей, — прервал Андерпанг. — Просто принесите его.

Маллумунс низко поклонился и отступил в глубины лавки. Лишь скрывшись из виду, он распрямился, хоть и всего на несколько дюймов. — До чего же дошло? — спросил он сам себя. В эти времена даже простые слуги выказывают ему неуважение. Как же грубо было это маленькое создание! Ещё и угрожало. Нелепость. А, впрочем, дело есть дело. Тут могла состояться сделка.

Внезапно его глаза вспыхнули. Ну да, конечно, конечно! Прекрасное решение, удовлетворить не только нужды маленького человечка, но и свои собственные. Та бутылка! Он хотел избавиться от неё целую вечность, вечность. Так, где же она была?

Он довольно долго рылся в рядах и рядах пыльных бутылок всех форм, размеров и цветов, пока наконец не обнаружил то, то искал. Это оказалась необычной формы склянка, крапчато-ящерично-зелёная, с причудливо изогнутым горлышком и туго вбитой толстой пробкой, словно кто-то запечатал её, дабы никому не позволить насладиться сомнительными удовольствиями содержимого. Торговец взял её с полки, обращаясь со склянкой так, будто она могла взорваться от легчайшего прикосновения и на его лбу проступила испарина, когда он с чрезвычайной осторожностью вернулся со склянкой обратно в лавку.

Маллумунс слишком живо помнил обстоятельства, заставившие его приобрести эту бутылку. По слухам, изначально она принадлежала одному из высших демиургов Симраны, существу, чьи слуги прочёсывали темнейшие и грязнейшие места мира в поисках силы, волшебства и тайн, чтобы сообщить о них своему честолюбивому повелителю, ибо он искал ничто иное, как божественность. Оказалось, что некоторые из собранных им сил были слишком опасны даже для него и он приложил все усилия, чтобы от них избавиться, прежде чем эти силы смогут освободиться, возможно, с жуткими последствиями.

Бутылка, которую Маллумунс сейчас так осторожно держал, была одним из таких предметов силы. Если бы кто-нибудь узнал, как её уничтожить или отослать в бездонные пустоты меж далёких звёзд, это тут же было бы исполнено. Как бы то ни было, единственным решением вплоть до настоящего времени стало похоронить её в бесконечном хаосе лавки Торговца. Он подумывал продать её с изрядной прибылью, но, как оказалось, никто не был настолько отважен — или наивен — чтобы принять её из его рук. Репутация этой бутылки явно опережала её саму.

Когда Маллумунс поставил бутылку на прилавок, Андерпанг покосился на неё. Сюда скудно просачивался свет и содержимое бутылки было трудно определить.

— Думаю, что во всей Симране вы не найдёте ничего сильнее, — заметил Торговец.

— Вы это пробовали?

— Боги Великих Внешних Бездн, нет! Я и так-то не слишком здоров. Нынче моя обветшавшая плоть навряд ли справится даже с чем-нибудь слабосильным. Однако эта бутылка когда-то находилась в собственности Его Неповторимости, Отважного Победителя Джакарумбы, о чьих деяниях вы, несомненно, слышали. Он никогда не начинал ни одной из своих пылких битв, не приложившись к этой бутылке.

— В таком случае — насквозь скептическим тоном вопросил Андерпанг, — почему он с ней расстался?

— Почему? Почему? Ну, он… отошёл от дел. Да, да. Именно поэтому. Он поклялся очистить земли Погибельного Полудня от всех демонов и, разумеется, он это сделал. Теперь он сидит в уединённом великолепии где-то в своём Знойном Дворце Непревзойдённых Удовольствий. Ему больше не требуется эта бутылка и её силы.

Андерпанг не слыхал ни слова об этом удивительном южном завоевателе, но историю загромождала уйма подобных персон, многие из которых были преувеличенными и облагороженными ради лучшего рассказа или, как в этом случае, лучшей продажи. — Если я куплю эту бутылку, — сказал он, — моя госпожа должна остаться довольной. Я уже упоминал, чего она ожидает.

— О да, о да. Она не разочаруется. На самом деле, я осмелился бы сказать: она будет удовлетворена гораздо больше своих сильнейших пожеланий.

— Так сколько вы хотите за эту бутылку?

Маллумунс не стал бы успешным Торговцем, не отточив умений обманывать, лукавить и искусства непревзойдённо торговаться, даже на закате своей карьеры. Он назвал возмутительно заоблачную цену.

— Это возмутительно заоблачная цена, — заявил Андерпанг. Он назвал возмутительно скудную цену.

— А это… это — возмутительно скудная цена, — возразил Маллумунс

И они начали торговаться. На самом деле Маллумунс был бы счастлив сбагрить покупателю окаянную бутылку почти даром, но понимал, что, поступив так, вызовет у маленького человечка подозрения. Некоторое время эти двое с переменным успехом пикировались, словно фехтовальщики, ищущие брешь в защите противника, пока, в конце концов, явно уступая решительности покупателя, Маллумунс не выставил руки в смиренной капитуляции. — Ну и ну. Господин, с вами очень тяжело торговаться. Я слишком стар для таких сражений. Кроме того, мне нужно хоть что-то, чтобы удерживаться на плаву. Я согласен на вашу цену, хотя вы ненамного лучше вора.

Андерпанг позволил себе украдкой улыбнуться. Он заплатил бы больше, продолжи Торговец настаивать. Андерпанг вручил тому маленький кошель с горсткой золотых монет внутри.

— Забирайте бутылку, — сказал Маллумунс. — Однако вам следует нести её очень осторожно. Это легко испаряется. Понимаете? Если вы помчитесь к своей госпоже, то можете преждевременно сломать печать. Это было бы ката… огромной утратой.

— Благодарю. — Андерпанг вытащил длинный шёлковый шарф и начал осторожно обматывать бутылку. Маллумунс отступил назад, равнодушно наблюдая за ним или, по крайней мере, выглядя равнодушным

Сердце Торговца колотилось при виде того, как эта бутылка наконец-то уходит из его жизни. Он изрёк несколько вежливых прощальных фраз и прикрыл за покупателем дверь. Снова оставшись в лавке один, он сплясал джигу и устремился в тот отдел своего подвала, где держал лучшие вина. Эту продажу следовало отпраздновать. Вдобавок, он и прибыль получил. Отлично. Отлично.

Андерпанг был привычен двигаться скрытно, увёртливый, как угорь, лёгкий, как бабочка, тихий, как пыль. Поэтому ему не составило труда подкрасться ко дворцу его госпожи, проскользнуть внутрь и успешно избежать глаз прочих многочисленных обитателей. Свой трофей, всё ещё в три слоя обмотанный шёлковым шарфом, он укрыл в позабытом чулане, ключ от которого был только у Андерпанга.

Позже вечером он обнаружил свою госпожу сидящей среди наваленных в груду подушек, шелков и одеял, и взирающей на один из бьющих фонтанов, словно зачарованную драгоценностями его танцующих вод. Андерпанг слишком хорошо знал капризы своей госпожи. Он ощущал её глубокую досаду, её клубящуюся ярость. Обычно такое задумчивое молчание заканчивалось тем, что один или несколько ценных предметов, вроде высокой вазы или вычурного чайного сервиза оказывались разбиты и раскиданы по всей комнате.

— Андерпанг! — позвала Миримис. — Выходи и перестань прятаться рядом, словно упырь на погосте.

— Мои извинения, госпожа. Я лишь старался быть осторожным.

— Да, хорошо, ты действуешь мне на нервы, когда так делаешь. Может, с тобой такого не бывает, но у меня сегодня очень дурное настроение.

— Госпожа, мне горько это слышать. Может ли некий смиренный слуга, вроде меня, предложить скромную помощь для облегчения такого ужасного состояния?

— Сомневаюсь, могут ли даже твои таланты принести мне облегчение, мой маленький призрак. У меня, кажется, закончился особым образом приготовленный терновый джин. Могу поклясться, что, по крайней мере, одна бутылка ещё оставалась. Видимо, нет. Это катастрофа чистой воды. О, кажется, у меня получился каламбур? Нет, как видишь, даже остроумие не подогревает моё настроение ни на градус. О, снова это вышло. Как забавно!

Андерпанг медленно доставал из-за спины недавно купленную бутылку, всё ещё завёрнутую в шарф.

Заворожённая Миримис наблюдала за ним. — Что ты прячешь, Андерпанг? Шарф? Гоблины Растущего Болота, что интересного в шарфе? У меня их целая тысяча.

— Простите мою дерзость, госпожа, но я подслушал ваши слова ранним утром. Кажется, вы желали сильный джин.

Миримис села прямо, она полностью заглотила приманку, словно громадная рыба — острый крюк. Она заёрзала среди подушек. — Да, я так и говорила. Сильный джин. Только абсолютно лучший.

Андерпанг разматывал шарф, не без затянутого драматического эффекта. В конце концов пыльная бутылка из лавки Маллумунса-Торговца явилась на свет. Андерпанг осознал, что её вид был не очень-то роскошен. Фактически, она легко могла сойти за нечто, обёрнутое паучьим коконом и висящее в огромной паутине.

Однако Миримис была очарована. Она встала и подошла ближе. — Что это за противная штука?

Андерпанг протянул ей бутылку, опасаясь стряхнуть пыль. — Госпожа, это — сильный джин. Лучший специалист заверил меня, что более сильного не существует.

— Тебе не стоило так делать! — ахнула она, всплеснув руками. Разумеется, это означало, что делать так ему очень даже стоило.

Он протянул бутылку. Миримис заколебалась. Но лишь на мгновение. Потом она взяла её и всмотрелась в тёмно-зелёную склянку. Она увидела, как что-то зашевелилось внутри.

Она смахнула пыль, протерев бутылку, чтобы получше разглядеть. Маленькое облачко из пылинок поднялось со дна и закружилось у горлышка.

Андерпанг отступил назад, с трудом скрывая восторг при виде радости на лице госпожи.

Миримис ухватилась за толстую пробку и стала выкручивать её. Вновь закружилась пыль. Это привело к интересному эффекту, подействовав на металлическую часть пробки, словно смазка и позволив её высвободить. Через мгновение Миримис свободно, со слабым хлопком, вытянула её! Она отбросила пробку и понюхала содержимое бутылки.

— Необыкновенно резкий аромат, — заметила она, но непоколебимо поднесла бутылку к губам и слегка откинулась назад.

Лицо Андерпанга застыло. Он яснее рассмотрел содержимое бутылки. Казалось, что там был скорее дым, чем жидкость. Выражение его госпожи изменилось от умеренного интереса до лёгкой встревоженности. Далее оно переросло в тревогу, когда Миримис поняла, что не может оторвать бутылочное горлышко от своих губ. Казалось, они сцепились в гротескной пародии на поцелуй. Нечто внутри бутылки — тёмный извивающийся газ — покидало её, переходя внутрь Миримис.

Андерпанг вмешался бы, но его руки и ноги заледенели. Миримис тоже была неспособна сопротивляться. Медленно, но непреклонно, всё содержимое бутылки проходило между её губами, зубами, по языку, в горло — и дальше. Пока оно так делало, тело Миримис, и без того обильное, расширялось и увеличивалось.

Андерпанг отпрянул назад, когда ставшее чудовищным обличье глянуло на него. Из раздувшейся хватки его госпожи выпала и покатилась по каменным плитам опустевшая бутылка. Ужасающее ворчание, словно звук надвигающейся грозы, вырвалось из губ, которые теперь длиной и толщиной напоминали пару громадных питонов.

В своей лавке Маллумунс-Торговец услыхал внезапный рокочущий звук, донёсшийся с высоты над районом городских дворцов. Что и говорить, это был устрашающий рёв, хотя скорее хохочущий, чем гневный. Разумеется, он понял, что это было. Впрочем, рёв не совсем походил на то, каким он его себе представлял. Даже на таком расстоянии от дворца, нельзя было ошибиться в смеющейся интонации. Неожиданно, но смех казался женским.

— Бутылка, бутылка! — вскричал Маллумунс. — Её уже открыли. Ну, что ж, эта дама теперь получила то, что желала. Она ведь категорически утверждала, что ей нужен сильный джинн.

Чарльз Гарофало

Печальная, но назидательная повесть о Мангротовых книгах

В Симране, как и в любой стране, где волшебники пером или кистью касаются бумаги, имеются книги по магии, чьё содержимое или злоупотребление им одарили эти книги дурной и пугающей славой. Кто-то испуганным шёпотом рассказывает о книге ведьмы Агрины „Имена Ночи“ — переплетённом в кожу её собственного мертворождённого ребёнка фолианте, что содержит не только заклинания призыва многочисленных демонов, тёмных эльфов и других погибельных духов, но и рецепты некоторых смертельных ядов, которых опасаются все люди, имеющие врагов. Другие трясущимися пальцами указывают (само собой, с безопасного расстояния) на том безумного волшебника Дрезелака, которому тот не дал имени, но все прочие зовут „Золотой Книгой“, из-за роскошного золотого переплёта, украшенного множеством самоцветов. При помощи именно этого кошмарного фолианта Дрезелак вызывал ужасающие бури, разрушил и завоевал пять королевств, правя ими, как худший тиран в истории этой части Симраны, пока не утратил контроль над ураганом, который сам же и вызвал и обрушил на себя свой собственный дворец. А, точнее, прямо себе на макушку. К несчастью, его книга уцелела.

Но худшими изо всех опасных книг заклинаний были две копии Бёркремовских „Лёгких Заклинаний для Новичков“.

Можно спросить, как популярная книга Бёркрема, прославленная своей безвредностью, попала в один ряд с такими губительными текстами как „Золотая Книга“? Множество чародеев, научившихся своему первому колдовству по „Лёгким Заклинаниям для Новичков“ до сих пор держало её в своих библиотеках. Этот том знаменит простотой содержащихся в нём заклинаний и безобидностью их результатов. В заклинаниях потруднее несложно ошибиться, но ошибка в них приводит к удручающим провалам, а не к убийственным последствиям. Кроме того, там отсутствуют заклинания, которые рассерженный ученик мог бы применить против своего учителя, сотоварища-ученика или обсчитавшего его лавочника. Навряд ли по такой книге удалось бы вызвать духа тьмы или устроить землетрясение.

Но эти два списка книги были последними копиями, изготовленными Мангротом, волшебником-переписчиком.

Дэри Мангрот начинал свою карьеру волшебником в городе Зардия, королевства Коривор, одной из тех самых стран, которые много веков назад захватил Дрезелак. Хотя многие, рассказывающие эту историю, изображают Мангрота недотёпой, который не мог наложить заклятие, не обмишурившись, исследования показывают, что на самом деле он был умелым волшебником, овладевшим множеством эффективных заклинаний, вроде тех чар, что не давали пище портиться и зачарованных пугал, отгоняющих не только ворон и других птиц, но также кроликов и голодных насекомых. Всё дело в том, что такими же эффективными заклинаниями владел любой другой волшебник, поэтому Мангроту с трудом удавалось с помощью магии зарабатывать на жизнь. Везде, куда бы он ни обратился, уже был волшебник или ведьма с прочной репутацией, предлагающие на продажу те же заклинания, что предлагал он.

Не стремясь закончить проживанием в бочке, как, по слухам, поступали некоторые философы, но и не желая бросать семилетние исследования, принёсшие ему учёную степень в области магистики, Мангрот долго и глубоко обдумывал этот вопрос. И наткнулся на идею, как можно заработать себе на жизнь и при этом остаться в сфере магии. В бытность учеником, Мангрот оплачивал свои уроки волшебства, время от времени подрабатывая переписчиком, копируя для других людей письма и рукописи. Предположительно, искусный переписчик должен иметь чёткий и даже красивый почерк, и знать правописание и грамматику. Допущенная в письме ошибка могла вызвать вражду, если не войну и в прошлом в таких недоразумениях винили — возможно несправедливо — неумелых писцов.

Мангрот был не только превосходным переписчиком и быстро работал, но к тому же он владел магией и разбирался в ней. Поэтому ему показалось логичным предложить свои услуги другим чародеям, копируя их магические книги.

Вскоре Мангрот обнаружил, что его идея оказалась удачной. Переписывание магических пособий для обмена с другими волшебниками, для наставления ученических групп или просто, как запасную книгу заклинаний на всякий случай, для большинства волшебников было длительной и изнурительной задачей. Нельзя было допустить ни одной ошибки, или же конечные результаты наложенных чар могли сильно отклониться от ожидаемых результатов. Чтобы скопировать для вас том, нужен был кто-то, обладающий вниманием к деталям и искусностью хорошего писца, и пониманием магии и опытом волшебника, и за такую услугу многие волшебники охотно платили. Для успокоения наиболее подозрительных коллег, которые опасались, что он украдёт книги или, как минимум, перепишет к себе те заклинания, которые они предпочитали приберегать исключительно для себя, Мангрот добровольно подвергался гейсу — магическому вынуждению — просто удерживающему его от подобных поступков. Быстро распространилась молва, что, если вы желали скопировать магическую книгу, то Мангрот был подходящим для этого человеком, волшебником, которому можно доверять и парнем, который быстро и безупречно вас обслужит. Он не стал богачом, но преуспевал и жил в достатке, обзавёлся домом, крытым настоящим сланцем, вместо обычной древесины флоффии, переложил уборку и обслуживание на элементала, укрощённого другим волшебником, раз в неделю обедал в „Люциде“ — местной ресторации, знаменитой своими отменными маленькими крабами и блюдами из зардианских карликовых кур.

Нет оснований считать, что Мангрот возгордился своими незначительными достижениями. Однако, куда чаще гордыни, падению предшествует успех. В данном случае успех явился в виде контракта с Зардианской Академией Магистики и Смежных Искусств, на изготовление не менее семи копий знаменитого гримуара Торенса Бёркрема: „Лёгкие Заклинания для Новичков“. Это был довольно прибыльный заказ и, выполненный как следует, он легко мог одарить Мангрота выгодными связями с самыми влиятельными чародеями города. Здесь мне придётся отклониться, пояснив, что Зардианская Академия не была одной из тех громадных магических школ размером с замок, расположенных в уединённых долинах вдали от цивилизации, с сотнями учеников и десятками учителей. Нет, это было средних размеров здание из красного кирпича, всего в паре кварталов к югу от купеческого района, которое в любое время вмещало четыре-пять волшебников и около трёх дюжин студентов. Тем не менее, Мангрот наслаждался тем, что это была его alma mater и он сможет появиться перед учителями, которые в один голос сулили ему успех, если только он займётся теми или иными курсами, рекомендуемыми ими в дополнение. Разумеется, в этих рекомендованных курсах и заклинаниях и крылась причина, по которой первоначальные усилия Мангрота, заметившего у себя талант волшебника, были не слишком успешны, поскольку все остальные получали такие же наставления, но он был готов этим пренебречь.

Чем пренебрегать не стоило, так это фактом, что, с тех пор, как он закончил обучение, Академия подпала под владычество Контуминеса Блута.

Подобно тому, как Зардианская Академия не соответствовала представлению читателя о школе волшебников, Контуминес Блут не походил на общее представление о злом волшебнике. Почти каждый злой волшебник в книгах и истории проявлял свою вредоносность через злоупотребление чарами и магическими знаниями. Блуту никогда не удавалось овладеть никакими заклинаниями (что, возможно, и к лучшему, ибо никакой чародей не мог быть искусен во всех заклятиях), кроме самых мирных или безвредных. Однако он овладел искусством злоупотребления своей властью, как коммерсанта, а впоследствии, как главы школы волшебников, выжимая последний грош из всех жертв, которым не повезло с ним встретиться. Он накладывал на многочисленных студентов несправедливые штрафы, которые им приходилось выплачивать при выпуске. Он выставлял родителям своих учеников счёт за услуги, которые даже и не предлагались, не говоря уж о том, чтобы их предоставлять. И у него всегда находилось то или иное оправдание, чтобы удержать часть жалованья волшебников-наставников. В результате он вполне оправдывал предположение одного недоброжелателя (из Фессалопии, где верят в реинкарнацию), что в своей прошлой жизни Блут, скорее всего, был карманником и, наверное, таким успешным, что его так и не поймали.

Загрести в своё распоряжение семь копий самой популярной магической книги — такому искушению Блут противиться не мог. В тот же день. когда школа их получила, он присвоил две копии и с большой выгодой продал их другим волшебникам. В случае чего, он мог сказать, что хранит две дополнительные копии на случай потери или уничтожения прочих. Ещё он продал (со скидкой) несколько старых потрёпанных копий Бёркремовского гримуара из школьных запасов.

Чего Блут не ожидал, так это того, что восемь учеников, талантливее обычного, сдадут вступительные экзамены в одно и то же время. Пяти книг, как тщательно их ни распределяй, явно не хватало на такую толпу (для Зардианской Академии) студентов, попавшихся теперь ему на пути.

Блут вспомнил мудрый старый принцип, применяемый множеством людей в подобных ситуациях: «Появились проблемы — скорей нападай на ближайшего козла отпущения». Он поспешно составил гневное и угрожающее письмо к Дэри Мангроту, обвинив его в том, что тот обсчитал учебное заведение и поставил лишь пять копий Бёркремовских „Заклинаний“, взяв плату за семь. Если он не поставит оставшиеся две копии в течение четырёх дней, последствия для него будут ужасны, как магические, так и юридические (не говоря об жутком пятне на его доселе незамаранной репутации). Для гарантии, что Мангрот сбежит, одна из подчинённых Блуту ведьм магически вызвала для доставки этого письма не обычного в таких случаях голубя, но огромнейшего и жутчайшего нетопыря, которого только смогла подчинить. Блут хотел удостовериться, что Мангрот серьёзно воспримет его угрозы.

Что Мангрот и сделал. Несчастный волшебник-переписчик, устрашась грозящих ему жутких последствий, выполнил почти невозможную работу, изготовив за четыре дня два списка Бёркремовского труда (его предложение заменить одну из недостающих книг собственной копией „Лёгких Заклинаний“ было с гневом отвергнуто). Он знал, что сделал семь копий, но понятия не имел, как доказать, что две были украдены или потеряны, уже попав в Академию. Из-за того, что он подвергся такому несправедливому наказанию, то и думать не мог ни о чём, кроме того, чтобы выполнить порученное задание.

Вдобавок, эта задача осложнялась ещё и тем, что, после нескольких дней, выполнения других заданий, Мангрот отметил их успешное завершение, заглянув в „Люциду“, где употребил доброго белого вина гораздо больше обычной своей меры. Похмелье не очень докучало ему, поскольку выпил Мангрот не так уж много, но оно вызывало нестерпимую мигрень у волшебника, который нечасто предавался излишествам. Угрозы Блута тоже дела не улучшали и, к тому времени, когда хмель выветрился, Мангротовы издёрганные нервы уверенно шли курсом головной боли.

Таким образом, имелся переписчик, осоловевший от слишком обильной выпивки, с жуткой мигренью, скопировавший два манускрипта за слишком малый для такой задачи срок. То, что он не ел и не спал, чтобы вовремя закончить работу, не улучшало его сосредоточенности.

Не забывайте, что любое искажение в формуле заклинания изменяет его эффект, неизбежно превращая могучее заклятье в бесполезную смесь магических слов, а безобидную шутку в ужасную катастрофу.

Ни один из тех, кто присутствовал в Зардианской Академии при распределении тех книг, нескоро забудет это предупреждение.

Первый ученик, пострадавший из-за одной из двух испорченных книг Мангрота, некий Плисикус, отделался довольно легко. Он лишь хотел превратить воду в лёд и предпринял более дюжины попыток, прежде чем один из его учителей подошёл посмотреть на затруднения и обнаружил, что заклинание «заморозить воду на зад» искажено. Это объясняло такую уникальную ошибку и можно было дальше не ломать над ней голову, тем более, что Плисикус в конце концов создал ведро льда, необходимое повару.

Другие происшествия были не столь незначительны. Реми Адроникос пытался сотворить распространённый магический фокус, временно сделав булыжник мягким и податливым, чтобы лепить из него, как из глины. Почти все чародеи применяют это для создания статуэток, пресс-папье и, если раздобудут полудрагоценные камни, то ювелирные кабошоны. Вместо того, чтобы уподобиться глине, обломок кварца у Реми совсем расплавился и потёк по руке. К счастью, жидкий камень не был горяч, как вулканическая лава, но неожиданно застыл вновь. Реми пришлось обкалывать камень с руки, прежде, чем он снова смог ею пользоваться.

Амбициозный некромант по имени Тарфон испытал более серьёзные трудности, попытавшись применить жестокое, но полезное заклинание для превращения мозгов лягушек и жаб в маленькие драгоценные камни, распространённый источник карманных денег среди племени волшебников. Но жаба, вместо того, чтобы стать мёртвой с самоцветом внутри головы, обратилась в очень большую и очень живую каймановую черепаху. Эта черепаха проворно цапнула Тарфона за щиколотку и потребовались усилия нескольких студентов, чтобы убедить разгневанного зверя отпустить ногу. Всю оставшуюся жизнь Тарфон прихрамывал, хотя с того дня и впредь неизменно был ласков с животными.

Студентка Киркадия решила проверить, испорчено ли заклинание или же Тарфон просто где-то ошибся. Она дважды испробовала заклинание из той же книги, для превращения лягушачьих мозгов, хотя гораздо внимательнее, чем Тарфон. И ей повезло, что она держала всё под контролем. Первый её объект превратился в свирепую клыкастую лягушку из Нерианских джунглей, величиной с белку. Второй обернулся ужасной водяной коброй.

Осталось неизвестным, кто опробовал известное заклинание, заставляющее семечко прорасти и сразу же вымахать в маленькое недолговечное деревце, увешанное плодами — популярный фокус уличных трюкачей и подручный источник пищи и древесины. Результатом стало прекрасное дерево, обременённое соблазнительными кориворскими белыми яблоками. Однако состав яблок переменился, так что каждый, кто отведал хоть одно из них, опьянел. Половина студентов и все преподаватели Академии скатились до не слишком пристойного состояния. Исключений и увольнений удалось избежать лишь чудом, только из-за последующего исчезновения Блута и готовности его преемника забыть всё это дело.

О чём забывать не следовало — так это о попытках одного студента превратить паутину в шёлковые одежды. К счастью для всех присутствующих, бдительный волшебник распознал идущий полным ходом процесс и отправил студентов и других волшебников в безопасное место прежде, чем грянул взрыв. Возможно, к сожалению, виновник той катастрофы сбежал, неосознанно всё ещё сжимая „Лёгкие Заклинания“, так что эта опасная книга не была уничтожена вместе с тремя комнатами и частью вестибюля.

Причину всех этих бедствий быстро обнаружили. Последние две Мангротовы копии „Лёгких Заклинаний для Новичков“ были искажены, так серьёзно искажены, что удивительно, как Бёркрем в гробу не переворачивался (фортель, который он, быть может, и вправду проделал). Сперва все указали на Мангрота, из-за его небрежности и некомпетентности. Однако один из Блутовых клиентов, терзаемый совестью, выступил и признался, что купил у Блута копию Бёркремовской книги, легкомысленно не подозревая, что продаёт её не чародей и так вскрылось участие бесчестного волшебника в катастрофе.

Опасаясь расправы, Мангрот сбежал из Коривора и потратил остаток жизни, скрываясь за вымышленным именем и длинной бородой на далёких Лонгиановых Островах, где открыл процветающее дело по зачарованию пугал, так, чтобы они действительно отпугивали птиц и других вредителей. Он прославился своей непреклонной трезвостью и нежеланием излагать что-либо в письменной форме.

Участь Блута менее ясна. Верно, что он сбежал из Зардии немного позже Мангрота, лишившись места в Академии. Я не могу ни подтвердить, ни опровергнуть слух, что Блута настиг один из его врагов, превратил в зардианскую карликовую курицу и оставил у лисьего логова.

После тщательной, богатой на происшествия, проверки обе Мангротовых, как и оригинальные Бёркремовские книги, теперь находятся под строгой охраной, замками и запорами, но их влияние и доныне ощущается в Симране. Камарилья злобных чародеев перестала мутить воду после того, как они слишком успешно попытались скопировать Мангротово заклинание шёлкового взрыва. Некоторые из прочих искажённых заклинаний были полностью скопированы, прежде чем книги надёжно заперли.

Киркадия ныне — Тёмная Ведьма Великого Мрака и печально известна превращениями безобидных лягушек в опасных зверей. Несколько городов приняли законы, запрещающие продажу или употребление опьяняющих плодов.

С другой стороны, Реми Андроникос теперь управляет процветающим делом в Кориворе. Он заставляет скалы плавиться и отливает их в простые формы, где они застывают в пресс-папье, держатели для книг и подобные безделушки. Став почтенным чародеем, он всё ещё не меньше двух раз в неделю посещает часовню фамильной богини-покровительницы и благодарит её за то, что она не позволила ему выбрать другое заклинание, заинтересовавшее его в Мангротовой книге. По-видимому, тогда он узнал, где находилось медовое дерево и предполагалось, что то заклинание заставит пчёл не обращать на него внимания, пока он забирает мёд. Его благодарность можно понять, учитывая, как сработали прочие заклинания из книги. Скорее всего, пчёлы сами бы его съели.

Как Фриндольф исполнил свою месть

Много историй рассказывают о людях, которые попытались возвратить возлюбленных из царства мёртвых и лишь причинили себе ещё больше страданий. Но рассказы о тех, кто тревожил мёртвых по причинам, менее простительным, чем любовь — ради богатства, чтобы узнать их тайны или даже из ненависти — столь же плохо заканчиваются и гораздо менее известны. Их следует знать получше, утверждают некоторые мудрые люди Симраны. Одна из них — история о Фриндольфе и о том, к чему привела вражда, которой он не позволил умереть вместе с юным Вульгом Эту историю, как считают некоторые, необходимо изучать в каждой магической школе.

Не так уж давно в портовом городе Морденхем на свет появился Фриндольф — отпрыск одной из богатых торговых фамилий. Хотя родители не слишком баловали его, Фриндольф не избежал беспечальной юности, проведённой в безопасности и комфорте изобильного дома. Не стоит и говорить, что Фриндольф никогда не голодал и не страдал от слишком высоких цен или нехватки лучшего образования. Он мог рассчитывать на то, что станет почтенным членом общества и будет носить блестящее позолоченное одеяние из сукна, которое в Морденхеме могли позволить себе лишь достаточно богатые люди.

К сожалению, вскоре после того, как юный Фриндольф достиг зрелости, его отец лишился большей части семейного состояния, сделав несколько неудачных вложений. Вскоре после этих неудач он скончался и мать Фриндольфа ненадолго пережила своего мужа. Это поставило Фриндольфа в стеснённое положение. По меркам большинства людей он всё ещё оставался состоятельным, но, в сравнении с тем, что было, он впал в отчаянную нужду. Теперь ему приходилось учитывать цену на продукты и дважды подумать, прежде чем покупать какие-либо дорогие деликатесы, раньше постоянно украшавшие семейный стол. Он больше не мог устраивать крупных роскошных приёмов по любому незначительному случаю, как часто делали его родители. Теперь Фриндольф бережно пользовался одеждой и мебелью, чтобы они прослужили как можно дольше. И вместо одиннадцати слуг, работавших на его семью, теперь он обходился лишь поваром, экономкой и злополучным пареньком, который выполнял подённые работы.

Все Фриндольфовы усилия переменить судьбу лишь ухудшали положение. С каждой попыткой семейное состояние всё больше истощалось. Он продал летний дом за городом, чтобы купить долю в представляющемся очень перспективным деле. Оно прогорело из-за чересчур рьяных конкурентов. Фриндольф продал большинство драгоценностей своей матери (и отца: тот тоже любил роскошно выглядеть) и зафрахтовал торговое судно, которое никогда не оставалось без прибыли. Во время плавания это судно потопил ураган, насланный богами, дабы покарать город, мимо которого оно собиралось пройти. Если воспользоваться этим, то Фриндольф мог бы получать немалую прибыль, заставляя людей платить за то, чтобы он не вкладывался в чужие предприятия, но о таком он и не задумывался.

Фриндольф попытался пойти по торговой части. Он был уже не настолько юн, чтобы идти в ученики. У него имелось подходящее образование, чтобы стать счетоводом или переписчиком, но жалование за это казалось ему слишком скудным. В конце концов Фриндольф записался в малопочтенную волшебную академию, поскольку там не интересовались возрастом студента. Даже бесталанный волшебник обычно мог заработать на достойную жизнь и Фриндольф думал, что сможет сдать свой огромный городской дом внаём, как зал собраний для волшебников. Более, чем через год удовлетворительных оценок, хороших результатов и даже безупречного поведения, Фриндольфа отчислили из-за слов провидицы (прославленной неплохим послужным списком точных предсказаний), которая напророчила, что он станет злобным некромантом, который будет тревожить покой мёртвых и эти треклятые волшебники затряслись от страха.

Когда все эти замыслы рухнули, он начал осматриваться в поисках богатых семей, с которыми мог бы породниться. Он не сумел ни найти подходящую юную невесту, ни заинтересовать её родителей, даже обедневших, как он сам. На это имелись причины. Поскольку каждый замысел пополнить его состояние проваливался, Фриндольф всё раздражительнее, злее и презрительнее относился ко всему миру в целом и окружающим в частности. Его жестокий нрав стал притчей во языцех по по всему Морденхему. Если бы Фриндольф был побогаче, то, возможно, нашлись бы семьи, согласные выдать за него своих дочерей, скверный у него нрав или нет, но при настоящем положении дел, родители, которые всегда его знали, предпочитали безопасность своих дочерей выгоде наличия его в зятьях.

К тому же, Фриндольф крепко запил после провала в школе волшебников. Это не улучшало ни его финансов, ни характера и, подобно большинству вспыльчивых людей, Фриндольф всегда старался хладнокровно оценивать тех людей, которых он мог (или не мог) оскорбить или ударить по прихоти своего нередкого опьянения. Под главный удар его поношений и буйства всегда попадали скромные торговцы или далёкие и более бедные родственники, и никогда какие-то высокопоставленные персоны, которые могли бы подать на него в Морденхемский суд и уж тем более не свирепые варвары, которые стали бы гоняться за ним с топором. Как это бывает чаще всего, излюбленными целями стали его слуги. Для своего повара, горничной и прочих он стал строжайшим из судей и надсмотрщиков, требуя от каждого, кто работал на него, немедленного обслуживания и безоговорочной преданности. Вульг, мальчик на побегушках, больше всего страдал от хозяйского настроения, поскольку не мог уйти. В самом начале Фриндольф заставил его подписать кабальный договор, к чему не смог принудить остальных, более старших слуг. Повар и экономка, по крайней мере, могли сбежать из дома Фриндольфа, если чаша их терпения переполнится, но Вульг попал бы в тюрьму, покинув Фриндольфа прежде, чем истечёт шесть лет. Учитывая, как Фриндольф обращался с Вульгом, возможно, тюрьма была бы лучше.

И, учитывая, как Фриндольф относился к Вульгу, можно было решить, что он будет только рад избавиться от унылого и ненавистного юнца. Так или иначе, Вульга винили в каждой общей оплошности, каждом скверном деловом решении, принятом его хозяином. Вульг никогда не мог выполнить и простейшей работы по дому, даже следуя буквальным указаниям Фриндольфа. Вульг хуже всех на свете выбирал время, вламываясь к своему хозяину, когда тот был пьян и в дурном настроении, лишь потому, что Фриндольф его звал. Вульг слишком хорошо познакомился с хозяйскими тростью и ремнём, как и с затрещинами, а, когда Фриндольф бывал достаточно пьян, то пускал в ход любой подручный предмет. Лишь постоянные хозяйские напоминания об участи связанных договором слуг, которые бросили своих хозяев, удерживали Вульга в доме переживающего не лучшие времена купца. Едва ли вы удивитесь, узнав, что Фриндольф в конце концов выполнил свою часто повторяемую угрозу прибить «бесполезного и наглого» Вульга.

Уже приложившись к чаше после не оправдавшего ожиданий ужина из крабьего рагу, салата из морской капусты, и свежего хлеба и масла, запиваемого жгучим белым вином из срединных земель, Фриндольф внезапно возжелал медовухи… которой не было в его запасах вин, пива и прочей выпивки. На самом деле медовуха обычно появлялась в Морденхеме лишь во время летних и осенних праздников, ни один из которых теперь не отмечался. Однако Фриндольф не придумал ничего лучше, чем вызвать Вульга и послать его за этим пойлом, пообещав ужасные последствия, если тот его не принесёт.

Вульг бросился прочь, помчавшись от виноторговца в трактире, к тем немногим бакалейщикам, которые были открыты по ночам. Пять раз он уходил с пустыми руками, поскольку, хоть Фриндольф и дал ему денег на медовуху, ни у одного из торговцев не нашлось медовухи на продажу. На шестой раз Вульг нашёл купца, у которого было немного старой медовухи, уже почти забродившей. Он заплатил этому человеку больше разумной цены, чтобы принести своему вспыльчивому хозяину хоть что-то.

Разумеется, обычный горячий нрав Фриндольфа, ожидающего своего желанного напитка, накалился до абсолютно мерзкого. И его совсем не охладило, когда Вульг вернулся с худшим продуктом и меньшей сдачей, чем ожидал этот коммерсант на мели. — Я посылал тебя за медовухой, а ты притащил мне эту скисшую мочу, которой побрезгует даже конченый пьяница! — зарычал он на злосчастного Вульга. — И ты пытаешься меня надуть, прикарманив часть сдачи!

— Пожалуйста, господин, — взмолился мальчик. — Я внимательно пересчитал сдачу и убедился, что всё верно. И это единственная медовуха, которую я смог отыскать.

Оставшиеся его аргументы свелись к воплям. когда Фриндольф схватил тяжёлую трость и начал избивать ей бедного паренька. Вопящий Вульг развернулся и кинулся на улицу, лишь затем, чтобы Фриндольф бросился следом и поймал его, прежде чем тот смог сбежать.

Фриндольф ещё долго и изо всех сил махал тростью. Прежде, чем он закончил, Вульг прекратил кричать и умолять… а тем более дышать и двигаться.

Фриндольф вернулся в свой особняк, думая, что всё это закончилось. Конечно, он ещё ждал, что Вульг встанет и последует за ним в дом, скуля и всхлипывая, как бывало после прошлых наказаний. Он весьма огорчился на следующий день, когда проснулся и обнаружил, что больше у него нет мальчика на побегушках.

Ещё больше он огорчился, попав в руки закона. Само собой, Фриндольф не ожидал, что ему придётся отвечать за смерть Вульга. Этот парень был просто кабальным, и он пытался сбежать. Несомненно, нельзя было и ожидать, что старый грубый Фриндольф понесёт ответ за свой поступок, в сущности вполне простительный.

К несчастью для него, Морденхемские судьи были не лишены житейской мудрости и они понимали, к чему могло привести разрешение хозяевам убивать слуг, когда им взбредёт в голову. Другие люди, жестокие или злонравные могли прознать об этом и решить, что теперь любой вправе убить кабального по своей прихоти. Другие слуги, связанные контрактом, с действительными или надуманными обидами на своих хозяев, могли испугаться и сбежать, чтобы не повторить участь Вульга. И кто же станет прислуживать знати? Вот настоящее преступление! Лучше примерно наказать Фриндольфа, чтобы избежать грядущих неприятностей.

Они не могли казнить Фриндольфа за убийство слуги или хотя бы заключить в тюрьму, но могли его оштрафовать. Штраф за убийство на улице был довольно немалым. Не говоря уже о вире, которую они велели ему уплатить пока что здравствующим родителям Вульга и убедились, что он это сделал. Фриндольф видел, как большая часть его оскудевших финансов уплывала в цепкие ручонки приставов и тех никчёмных обитателей трущоб, которые произвели ещё более никчёмного Вульга на свет. Но это оказалось не единственной его утратой. Судьба Вульга устрашила остальных слуг, которые, не будучи связанными договором, вполне могли уйти — и поскорее это сделали. И при этом никто не стремился заменить их, заняв освободившиеся места, кроме нескольких отчаявшихся и совершенно непригодных нищих, которых Фриндольф гневно отгонял от дверей. Он обнаружил, что теперь ему самому приходилось наводить порядок в собственном доме, застилать собственную постель и готовить собственную пищу, несмотря на то, что он ещё мог позволить себе пару слуг, если осторожно расходовать финансы. Не обрадовало Фриндольфа и то, что теперь его избегали те круги, в которых он привык обращаться. Немногие желали делить бесчестье с неудачливым купцом и было ещё меньше желающих находиться рядом с Фриндольфом, когда он снова выйдет из себя.

Человек, мудрее Фриндольфа, в такой ситуации мог бы пересмотреть свои былые поступки, мог бы понять, что сам виноват в большинстве собственных неприятностей, и мог бы попытаться раскаяться и измениться. Человек, практичнее Фриндольфа, мог бы осознать, что сам потопил свой корабль в Морденхеме, продать дом и то, что невозможно унести с собой, и начать заново в каком-нибудь другом месте. Но, поскольку Фриндольф был Фриндольфом, он всё больше распалялся против Вульга и продолжал обвинять его во всех несчастьях своей жизни. Во всём этом был виноват Вульг, принеся ему скверную медовуху, попытавшись обсчитать его и вынудив своего бедного, замороченного хозяина убить его так, что Фриндольф сам пострадал.

Чем больше Фриндольф об этом размышлял, тем больше убеждался, что Вульг и только Вульг довёл его до такого плачевного положения. Наконец ему стало ясно, что Вульг, невзирая на свою смерть, был недостаточно наказан за свои грехи и измену безупречному и милостивому хозяину.

Но как наказать мёртвого? У множества священников имеется множество теорий, но никто не знал наверняка, куда отправляется дух после смерти, кроме тех случаев, когда дух никуда не отправлялся, а оставался на месте своей гибели, где и действовал всем на нервы. Если бы Фриндольф был уверен, что Вульг попал в некое место, где карают вероломных и бесчестных слуг, возможно, его бы это удовлетворило. Этот никудышный малый, целую вечность отплясывающий на горячих углях или закатывающий непосильный камень на гору, отчасти скрасил бы размышления мстительного купца. Но он опасался, что, возможно, судьи в загробном мире могли оказаться такими же неблагоразумными, как и здесь, проявив к тому паршивцу незаслуженное милосердие. Мысль о Вульге, мирно спящем целую вечность или даже наслаждающимся благами какого-нибудь рая была невыносима для Фриндольфа. Вдруг он вспомнил своё годовое обучение искусству магии и как его выгнали, невзирая на значительные успехи и всё из-за невнятных пророчеств той старой идиотки, что именовала себя провидицей. Разве он не выказал тогда способности, и разве она не предсказала, что он станет злобным некромантом, который будет тревожить покой мёртвых? В то время он считал её просто безумной старухой. Но теперь у Фриндольфа имелся мёртвый человек, которого он до безумия желал потревожить.

Фриндольф обшарил чердак и вскоре обнаружил учебники своих магических дней. У него не отняло много времени вновь изучить то, что он позабыл за минувшие годы. К сожалению, его характеру недоставало осторожности, а теперь праведный гнев лишь подгонял его.

Разумеется, в учебниках не содержалось ничего, похожего на то, что он искал; такое не дозволялось простым ученикам. Однажды, в поисках знаний, Фриндольфу удалось раздобыть, окольными путями и по цене, что неприятно удивила бы любого, несколько наиболее могущественных книг по темнейшей магии. После того, как он нашёл нужные заклинания для оживления трупа, из рук в руки перешла сумма побольше. Бездельник, отчаянно нуждающийся в деньгах на выпивку, как-то ночью выкопал на кладбище гроб и извлёк оттуда кошмарное содержимое (ибо тело Вульга покоилось в могиле уже почти три года), однажды поздно ночью притащив его в грубом мешке прямо к дверям Фриндольфа. Облака скрывали луну и звёзды над Морденхемом, и леденящий ветер продувал город насквозь. Это была ночь, когда свершается чёрная магия, в основном потому, что ненастье отбивает у возможных свидетелей охоту высовывать нос из дому.

Фриндольф готовил тёмный ритуал в своём подвале, подальше от коллекции редких вин. Ладан и камфора заглушали смрад давно уже мёртвого тела, а покрывало на бренных останках Вульга избавляло Фриндольфа от зрелища этих омерзительных мощей. Вокруг покойника и там, куда собирался встать Фриндольф, были вычерчены магические круги со множеством элементов. С превеликой тщательностью в кругах было выведено каждое слово и имя силы и, войдя внутрь круга, Фриндольф убедился, что не нарушил и не стёр ногой ни одну меловую черту. В руке он держал список с именами нескольких богов и покровителей умерших, существ не злых, но с таким мрачным и опасным могуществом, что большинство людей полагало за лучшее не тревожить их покой. Вдобавок Фриндольф достал самую важную вещь для вызывания духа мёртвого — полное имя Вульга, то, которым мальчика нарекли родители, а не то, которым его все называли. Раздобыл его купец до смешного легко: он просто запомнил имя, когда его произнесли на суде. Ему даже удалось притащить, не поломав их, вниз по лестнице из главной столовой огромные и вычурные часы с маятником, так, чтобы точно знать, когда подойдёт нужное время для заклинания. Фриндольф впервые почувствовал благодарность за то, что все посчитали эти часы слишком громоздкими и уродливыми, когда он пытался их продать. Скоро Вульг заплатит за то, что навлёк столько неприятностей на голову своего хозяина. Скоро он вновь станет живым пареньком, встретив Фриндольфа, который будет действовать с холодной обдуманной яростью, а не диким бешенством. На столе в подвале лежало несколько дубинок и плетей, там, где Фриндольф легко мог дотянуться до них. Ещё у купца под рукой были короткий меч и боевой топор, много лет висевшие на стене.

Фриндольф давно решил, что одна-единственная или даже две смерти, были совсем неподходящим наказанием для кого-то, вроде Вульга. Хотя в тёмных гримуарах такая идея никогда не упоминалась, он не видел причин, почему бы не применить ритуал для оживления мёртвых несколько раз на одной и той же жертве. Он собирался убивать Вульга снова и снова, каждый раз используя другое оружие. Если и это его не порадует, то можно будет подумать, как применить дыбу или раскалённое железо, не привлекая внимания соседей. Вульг расплачивался бы за то, что причинил своему хозяину раз за разом, год за годом, пока сам Фриндольф ещё ходит по земле. В урочный час (который, вопреки распространённому мнению, не был полуночью) Фриндольф провозгласил длинное заклинание, призывая дух Вульга из загробного мира в разлагающийся труп. Когда он совершил это, покой ночи расколола гроза, раскаты и громыхание которой Фриндольф слышал даже внизу, в своём подвале. Неужели боги и могущества разгневались на Фриндольфа, богохульно тревожившего мёртвых и выражали своё недовольство? Или это призванные им силы являли свою мощь в буре? Мстительный купец не знал и не хотел знать, поскольку месть всё ближе и ближе подползала в его нетерпеливые руки.

Затем грянул один, последний, но самый внушительный громовой раскат и на мгновение все ритуальные свечи, что зажёг Фриндольф, вспыхнули ярче, словно раздуваемые слабым ветерком. И кости и давно разложившаяся плоть Вульга начали срастаться на глазах у его убийцы. Труп захлестнула волна восстановления и затем давно умерший мальчик с трудом поднялся на ноги. Нагой Вульг стоял перед своим хозяином, бледный, трясущийся и похожий не на того, кто вернулся с того света, а, скорее, на того, кто долго страдал каким-то тяжёлым недугом и был готов отправиться в загробный мир. Вульг не произнёс ни слова, но незамутнённый ужас в его глазах, когда он вновь увидел Фриндольфа, являл собой жалкое зрелище.

— А, маленький ты негодяй! — злорадствовал Фриндольф. — Думал, что избежал заслуженного наказания, верно? Но я по-прежнему твой хозяин и даже смерть не избавит тебя от моей власти или от обращения, которое ты полностью заслужил! — С этими словами Фриндольф схватил со стола хлыст и накинулся на тощую фигурку, стоящую перед ним. Вульг не кричал и не отбивался, как в прошлый раз, он просто упал наземь и стонал. Мальчик не так уж сильно держался за жизнь, в которую его противоестественно вытянули назад и скоро во второй раз истёк кровью от ударов Фриндольфа.

Взяв лопату с длинной рукояткой, Фриндольф мрачно затолкал труп Вульга, который быстро разложился до того состояния, как было перед вызовом, в чулан, где собирался хранить мальчика между воскрешениями. Он ничуть не утешился — мальчик пострадал совсем недостаточно и повторное наказание не было ни так приятно, ни так радостно, как он ожидал. Он подумал, что, когда в следующий раз возвратит Вульга, то даст ему несколько дней или недель на восстановление сил, и что этот юнец и до своей гибели умом не отличался. Таким образом он мог сделать смерть этого отродья более затянувшейся и томительной, и Вульг всё время будет в ужасе ждать своей заслуженной казни, что само по себе уже жуткая кара. Однако на следующий раз, когда Фриндольф стал вызывать дух Вульга, ничего не произошло. Не появился никакой дух, не гневался никакой бог, и труп так и оставался смердящим прахом. На это была причина.

В своём рвении ещё раз наказать Вульга (потому что Фриндольф никогда не считал убийством то, что сделал), а затем избавиться от мерзкого и зловонного трупа, Фриндольф забыл совершить второй переписанный им ритуал, тот, который отсылал дух назад в загробный мир. Это означало, что, когда он во второй раз вызывал Вульга из потустороннего мира, Вульга там не было. Вместо этого дух Вульга бродил по улицам Морденхема, незримый и неосязаемый почти для всех, а тех, что могли видеть призраков, поблизости не оказалось. Вульг был не очень-то доволен. Три года назад он не отправился ни в блаженство, ни на муки, но всего лишь в серое царство, куда попадали те, кто не был достаточно хорош для одного места или достаточно плох для другого. Многие утверждают, что это тоскливое и непривлекательное место, но Вульг, сравнивая его с бедностью и нуждой своих ранних лет, и страданиями и унижениями более поздних, вообще не считал это плохим местом и был бы рад провести в нём остаток вечности. И при этом он не был от Фриндольфа в восторге. Вульг умер, веря, что его последнее наказание было огромной несправедливостью, как и уйма предыдущих наказаний, каким подвергал его торговец. Поскольку последнее избиение отправило его в лучшие условия, такое обхождение он мог простить. Однако то, что его вытащили назад, для дальнейших издевательств, меняло всё дело. Может, Вульг и происходил из бедного квартала, но он понимал, что бывший хозяин нарушил множество законов, и человеческих и божественных, выдернув его назад из загробного мира. Это было гораздо хуже, чем всё, что Фриндольф причинял ему в прошлой жизни и на сей раз Вульг действительно был готов защищаться от своего бывшего хозяина. Он не мог стать призраком. Гневных призраков возвращает в мир живых их собственная воля и ярость, ради возмездия или справедливости. Вульга же выдернули назад, в мир, против его воли. Предположительно, дух того, кто не смог попасть на тот свет, перерождается, зачастую более низшим созданием, чем человек. Как правило, такие перевоплощённые выказывают больше разума и осознанности, чем обычные животные и даже некоторые люди. Однажды, когда Фриндольф вышел прогуляться, большая собака, прежде не выказывавшая признаков свирепости, разъярилась и бросилась на него. Фриндольфа сильно покусали в обе руки и ноги, прежде чем ему удалось отогнать собаку, треснув её по голове своей тростью. Несколько лет спустя, лошадь, которая до сих пор покорно возила Фриндольфа, вдруг так сильно лягнула купца, что тот прохромал остаток жизни. Лошадь отвели на бойню, но покалеченной ноге торговца это не помогло. С тех пор казалось, что каждая беспризорная тварь в городе ополчилась на Фриндольфа. Его жалили пчёлы. Его кусали москиты. Бродячая кошка повадилась вопить под окном его спальни и её никак не удавалось поймать. Несколько месяцев подряд голубь, по всей видимости, нарочно подкарауливал Фриндольфа, особенно если тот облачался в новый наряд. Как могла простая птица распознать, когда он надевает хорошую одежду — вопрос, на который никто не мог ответить. Как-то раз на Фриндольфа набросился даже попугай. Коммерсант проходил мимо торгующей животными лавки, со множеством необычных тварей в клетках, когда цветистая птица из джунглей, внезапно ополчилась на Фриндольфа и начала обзывать его так, что любой мог у неё поучиться. Гневное нападение Фриндольфа на птицу только намного ухудшило положение, поскольку его удары разбили деревянную клетку, разделявшую человека и птицу. Прежде чем его остановили, попугай, жёлто-зелёный здоровяк из джунглей Арбатуки, сумел отстричь клювом большую часть Фриндольфова правого мизинца и половину левого уха. Со временем, люди начали обсуждать ужасное невезение Фриндольфа с животными. Некоторые думали, что это проклятие, наложенное на торговца богами, за то, что он случайно убил слугу. Другие считали, что Фриндольф, с его спесивым нравом и несносной натурой, просто раздражал всех существ.

Странно, но никто, даже сам Фриндольф, не заподозрил, что это мог быть разгневанный дух убитого мальчика, у которого отняли не только жизнь, но и упокоение в загробном мире и даже саму человечность. Почему Фриндольф так никогда и не догадался — тайна, поскольку это знание было у него под рукой, в книгах, что позабытыми лежали у него на столе. Быть может, мстительные боги затмили ему глаза, поэтому он не смог уразуметь, откуда явилась его кара и как справиться с этой напастью. А, может, он отвергал это и обманывал себя домыслами, что не имеет никакого отношения к этим враждебным существам, что эта беда никак не связана с его собственными злодеяниями. Как и следовало ожидать, подавленный удручающими неприятностями и любезно повторяемыми Вульгом «случайностями», Фриндольф не дожил до преклонных лет. После его кончины — избитым, изжаленным, искусанным и постаревшим раньше срока, наследники Фриндольфа обнаружили в его подвале труп Вульга. Они поспешно захоронили его снова и заплатили священнику, чтобы он упокоил призрака. Так Вульг возвратился в страну смерти, которую предпочёл миру живых. Некоторые утверждают, что силы, правящие мёртвыми, карают Фриндольфа и впредь, навеки лишив возможности его вновь добраться до Вульга, но откуда им это знать?

Что известно точно — бедные родственники, столь презираемые Фриндольфом, унаследовали его дом и деньги. Будучи не столь богатыми как Фриндольфова родовая ветвь, они нашли свою новую жизнь комфортной и роскошной, и не чувствовали желания проклинать судьбу, что та не сделала их ещё богаче. Книги по магии отдали отошедшей от дел ведьме, которая точно не злоупотребила бы ими, поскольку давно ослепла. Тем не менее, они никогда не связывали слуг договором и были заметными фигурами в движении за запрет в Морденхеме кабальной традиции.

Или, по крайней мере, так рассказывают эту историю в Симране.

Роберт М. Прайс

Добрый симранин

Одним зимним днём некий человек возвращался после удачной торговой поездки в свою деревню дальней дорогой, когда шайка разбойников накинулась на него, словно стая шакалов. Они забрали всё, что у него было, даже меховые одежды. По своему обыкновению, они избили его так, что бедняга оказался на волосок от смерти, и бросили умирать от холода на высоком горном перевале. Когда они уже пропали из виду, он почти перестал ощущать свои руки и ноги. Он утратил надежду выжить и начал возносить молитвы, вспоминая те из них, которым когда-то его научила мать.

Но затем у него подпрыгнуло сердце, когда он увидал тени приближающейся группы людей. Это был священник Заркуны, в прекрасных облачениях, окружённый рабами и наложницами, уделивших несчастному разве что презрительный взгляд.

Час спустя появилась другая фигура — аскетический почитатель Пиндола, трёхголового божества. Но и этот человек ничуть не обратил внимания на чьё-то присутствие, поскольку раненый уже впал в беспамятство, а аскет находился в мистическом экстазе, когда проходил мимо.

Чуть позже, когда солнце закатилось и душа несчастного приготовилась покинуть тело, появился третий прохожий. И вот, это оказался один из тех самых разбойников, которые так жестоко обошлись с несчастным несколькими часами ранее! Видимо, когда он ушёл вместе со своими сотоварищами, его замучила совесть и, устыдившись, он не мог разделить веселье своих собратьев. Когда всех их свалила выпивка, он выбрался из лагеря и отыскал дорогу назад, к месту, где они напали на того человека. Его бывшая жертва лежала там, едва подавая признаки жизни. Приподняв ему голову, грабитель пальцем в перчатке раздвинул губы и влил одну-единственную струйку вина.

Позаботившись о нём таким образом, этот нежданный благодетель задумался, что же делать. Внезапно он склонился, завернул окоченевшее тело несчастного в плащ и взвалил его на плечи, будто пастырь, несущий одинокую овцу. По тайному пути, известному лишь Братству Воров, он добрался до ближайшего постоялого двора.

Войдя в продымлённый зал, он освободил на одном из длинных столов место для избитого человека, чья кровь вновь разогрелась. Разбойник отозвал в сторонку трактирщика, давно ему знакомого и прошептал: — Вот, я сберёг несколько серебряных монет, которые мы у него забрали. Возьми и заботься о нём, покуда он не поправится. Что до меня, я должен убраться подальше, прежде чем моё отсутствие обнаружат. Может быть, я вернусь весной.

Тяжёлая деревянная дверь выпустила его в суровую горную ночь и трактирщик подошёл к столу, где лежала распростёртая фигура. Когда трактирщик перевёл взгляд с искалеченного тела на серебро в своей руке, его глаза заблестели ярче, чем просто отражением жаркого пламени очага. Подозвав одного из своих работников, он велел ему отнести этого человека, уже очнувшегося, в заднюю комнату, где трактирщик о нём позаботится.

Оставшись наедине с беднягой, он выхватил из своего фартука железный нож и быстро перерезал тому горло. Пинком распахнув заднюю дверь, он не стал тратить времени впустую, вышвырнув труп на кучу мусора. Прошло не так уж много времени до того, как стая шакалов учуяла запах и набросилась на труп. Трактирщик посчитал это прибыльным днём и милостью своих богов.

Такую историю рассказывают в Симране. Правда ли это? Я не знаю.

Дьявольская копь

Грешником был Муфастос, хотя, не каким-нибудь гнусным преступным типом и не хищником среди своих собратьев. Но этот старый нечестивец игнорировал Богов Симраны. По правде говоря, боги даже не утруждались замечать такие мелочи. Какая разница, поклоняется им простой смертный или богохульствует? В любом случае, их это совершенно не затрагивало. Иногда добродетели и грехи целых цивилизаций удостаивались божественного внимания, хоть и не без некоторой досады. Но отдельные люди? Они льстили себе, полагая, что их букашечьи заботы хоть сколько-то интересны Тем Кто Свыше. Подобные вещи оставались на откуп низшим полубогам и духам.

И те приметили, сколь мало смертный Муфастос в действительности тратил сил на необходимые дела, хоть в своём скромном домишке, хоть на работе. Само собой, Гортрулла, его многострадальная жена, с лихвой восполняла недостаток божественного негодования. Например, пристрастие Муфастоса к вину намного превышало его любовь к жене и она это знала, в конце концов бросив его и вернувшись в свой фамильный дом. Муфастос заметил её отсутствие, только лишившись регулярных обедов и завтраков. Он лишь восхитился, как же долго она смогла терпеть его сумасбродства. С другой стороны, больше ему не придётся выносить нытьё жены и отсутствие такового почти компенсировало нехватку еды.

Без того, кто заботился бы о его нуждах, здоровье Муфастоса быстро пошатнулось. Его ленивые повадки лишь ухудшали дело. Наконец старый бездельник слёг в постель, покинутый и заброшенный, трясущийся в лихорадке, не знающий, как избавиться от всё растущего и растущего жара. Когда он ощутил, что теряет сознание, его последней мыслью стало, что, по крайней мере, в бесчувственном забытье станет полегче.

Но, ожидая этого он ужасно ошибся, ибо сразу же, без промедления, обнаружил себя за тяжёлой работой, пыхтящим и потеющим, с жутко болящими от усталости руками, когда вгрызался киркой в жилу горной породы! На кратчайший миг он ощутил, будто находится там, где и следует, и что привычен к работе. Но потом осознал нелепость этого и шокирующую непривычность. Он не привык к такому труду — да к любому труду! Как же его занесло в эту ужасную кабалу?

Муфастос был не одинок. Длинная цепь соединяла его лодыжку с другим человеком, занятым тем же делом. Этот парень выглядел не лучше самого Муфастоса. Если он и долго трудился, это явно не помогло ему нарастить мускулы. Он окликнул новоприбывшего.

— Растерялся, друг? Поначалу с каждым так!

Муфастос покосился на грязные черты того человека, скрытые покровом тени. Он собрался ответить на приветственные слова соседа, когда его ошарашило внезапное отступление мрака. Это была вспышка огня из дальнего мрачного прохода, не настолько яркая, чтобы заставить прикрыть глаза, но внезапно Муфастос разглядел то, что его окружало: пещеру, её неровный пол, усеянный валунами и всевозможными каменными обломками. Это была копь, глубоко в земле — или под землёй. Но это он уже понял, по кирке в руках. Что ленивый увалень, вроде него, делает здесь?

— Мы работаем на него, — объяснил другой рабочий, указав на верх пещерной стены. Там, в выдолбленной нише, располагалась статуя (в рудничной штольне?), изображающая существо, в целом человекоподобное, но обладающее многочисленными конечностями, как видно, позаимствованными у множества видов животных: крабьи клешни, свернувшиеся щупальца, звериные лапы и человеческие руки, хотя с переизбытком суставов. Этот тролль щеголял собранием клыков и бивней, заполняющих широкую пасть, над которой торчал тупоносый хобот и три выпученных глаза, один повыше двух других. Голову со покатым лбом венчал целый лес разнообразных рогов и шипов. Эти детали стали видны лишь на миг, прежде чем вновь вернулся мглистый полумрак, но бедняга Муфастос увидел более, чем достаточно, чтобы растерять всё своё остроумие!

— Это же — Друумальгатот, Король Мёртвых или нет?

— Верно, он, и это место украшают его образы, чтобы напоминать нам, кому мы служим — словно мы можем забыть!

— Как твоё имя, друг? — спросил Муфастос, быстро оглянувшись через плечо, в опасении, что его безделье заметят.

— Моё имя? Не помню, оно было таким длинным. И твоё меня не интересует, поскольку здесь это не имеет значения.

— Я не стану спрашивать, что это за место, но зачем мы копаем?

— Не знаю, но, может, есть грешники похуже нас и, наверное, они страдают в огне в каком-то круге поглубже и, возможно, мы добываем топливо для того огня. Но наверняка я не знаю.

При новой вспышке огненного отсвета Муфастос снова глянул на нишу со статуей ужасного Хозяина Ямы и вздрогнул, увидев или решив, что увидел, как один из глаз обратился на него. Так что он прервал бессодержательную беседу с сотоварищем-рабом и вернулся к своему занятию — крушить скалу.

Возможно, было к лучшему, что течение времени здесь еле замечалось. Муфастос, всю свою жизнь чуждый любой работы, ждал, что быстро свалится от изнеможения, но этого не случилось. Вместо этого он трудился под непроходящим бременем мучительной усталости, которое не облегчало, но и не мешало его работе. Беспросветный труд в шахте время от времени разбавлялся появлениями загадочных фигур с копытами (которых он слишком опасался, чтобы пристально их разглядывать), очень неуклюже катящих железные тачки, чтобы собрать обломки породы, расчищая путь для дальнейшего копания и отбивания. Эти перерывы дарили рабочим редкие минуты отдыха. Муфастос не знал и не желал знать, кто убирал каменные обломки — такой же демон или его свита. Он не смог бы сказать, чем они разнятся.

Но мог сказать, что периодически здесь появлялось множество женщин, раздающих пищу. Со своими жирными щеками и немытыми свалявшимися волосами, они выглядели хуже демонов, когда разливали по мискам тошнотворные помои. Придумали ли эту дрянь для укрепления выносливости рабочих? Или, возможно, это было наказанием, наподобие того, как заставить непослушного ребёнка проглотить ложку рыбьего жира?

Однако, настоящим наказанием стало, когда однажды Муфастос признал в одной из этих старых ведьм Гортруллу, свою жену. Он ничуть не удивился, обнаружив сварливую каргу в этом проклятом месте: если кто-то и заслуживал его, так это Гортрулла. Конечно, её бывший муж не мог знать, умерла ли она или оказалась тут по случаю, да он и почти не ощущал, сколько времени уже сам пребывает здесь. Гортрулла могла прожить долгую жизнь, делая несчастными других. Но теперь она снова могла приняться за своё любимое занятие — издеваться над ним. О, это было дьявольски жестоко!

— Ну надо же, посмотрите! Толстозадый Муфастос, с инструментом в руках! Никогда такого не видела! Никогда и не думала такое увидеть! Может, если бы ты получше относился к тяжёлой работе в мире наверху, то не закончил бы здесь! Я…

Скорее инстинктивно, чем сознательно, Муфастос, зашипев от негодования, сжал лопату в мозолистой руке и метнул нагруженные туда булыжники и гравий жене в лицо! Сдвинувшись быстрее, чем он когда-либо видел, Гортрулла как-то увернулась от каменных осколков. Тяжело дыша и поражаясь, что даже ад стал хуже от её присутствия, Муфастос ждал ответной атаки. Но её не последовало, потому что внимание Гортруллы отвлекло что-то на полу пещеры, что-то, показавшееся после лопатного залпа. Она наклонилась, чтобы поднять блестящий предмет, покрытый каменной коркой. Корка отлетела, когда предмет ударился о землю.

Мгновенно позабыв свою распрю, эта разобщённая парочка придвинулась поближе, их удивлённые лица осветило яркое, но ласковое золотое сияние, вырывавшееся, словно удары сердца, из свеженайденного самоцвета. — Что это такое? — в один голос спросили они.

И вдруг рядом с ними встал третий. При его появлении Муфастос и Гортрулла отпрянули, каждый в другую сторону. Это была жуткая фигура кошмарного Друумальгатота собственной персоной. На сей раз его нечеловеческий лик не хмурился. На самом деле, если можно так сказать про подобное лицо, он казался столь же изумлённым, как и пара проклятых душ, которые отодвинулись подальше от его окутанной красным туманом фигуры.

— Наконец-то оно вернулось! Все эти раскопки! Все эти поиски! И вы, дети мои вновь обнаружили этот желанный предмет!

Отсутствие садистского злорадства в его необычно отдающемся эхом голосе стало для парочки огромным сюрпризом. Ужас сменился тревожным смущением, пока Муфастос, трепеща, не осмелился спросить: — Ээ, что это? Что нашли ваши слуги, о ужасный Хозяин Ямы?

Чудовищный титан впервые перевёл взор с блистающего драгоценного камня на лица своих рабов. Выглядело так, будто он совсем про них забыл.

— Это — моя душа!

Два человеческих лица оставались озадаченными.

— Как видите, я тоже проклят этим заключением, как и вы! Так было доныне! Некогда я обитал в бессмертном великолепии вершины Священной Горы Богов Симраны! Я правил вместе с ними как Бог — вплоть до того чёрного дня, когда предал их! То, что я совершил, не понять ни одному смертному. Но мой проступок был по-настоящему тяжёл! И за моё преступление, меня низвергли и дважды заточили — в этот жуткий облик и в это жуткое место — до того дня, пока я не откопаю свою душу, глубоко захороненную в этом пещерном источнике тьмы. Таким образом, став Господином и Смотрителем Проклятых, я заставил своих узников трудиться, на тот случай, если её удасться обнаружить таким способом.

— И вот оно! Узрите моё истинное обличье, о смертные!

Вслед за этим Друумальгатот мгновенно принял блистательный человекоподобный облик, столь высокий, что его горделивая златокудрая голова почти упиралась в потолок штольни. Он был облачён в тогу, состоящую из движущихся переливчатых полосок света.

— Я сразу же вернусь на свой пустующий престол в небесах, дети мои, но сперва позвольте мне вознаградить вас обоих.

Муфастос очутился в окружении того, чего никогда и не мечтал увидеть. По правде говоря, он никогда не верил детским наставлениям, обещавшим такое место за хорошее поведение. Сперва он возрадовался своей новой жизни, как райскому блаженству, получив радостную должность виночерпия у бывшего Друумальгатота, ныне вернувшего своё древнее имя — Эйфорион. Но привычка — это вторая натура, длящаяся и после того, как её владелец расстался с жизнью и открылось, что Муфастос слишком часто припадал к священному нектару Богов Симраны, из-за чего его Хозяин назначил ему другое занятие. Муфастос не осмелился роптать, когда очутился в строительной команде, ремонтирующей древние дворцы богов и строящей им новые.

«Ну, что ж, — думал он, когда вкалывал каждый день, — по крайней мере, это лучше, чем вернуться в Яму, куда Друумальгатот отправил Гортруллу на прежнюю работу, которая, видимо, доставляла ей удовольствие».

Можно спросить, разве поверит смертный в подобную историю? Каюсь, я не знаю. Но некоторые рассказывают её в Симране.

Как Тонгор завоевал Заремм

I. Нападение с небес

В одну минуту стая летающих ящеров затмила лазурные небеса над золотой Патангой. Редко видали, чтобы птерозавры летели так плотно. У людей на улицах Города Огня от ужаса волосы встали дыбом, оповещая о надвигающейся необычной опасности. Громадные твари начали опускаться среди объятых ужасом горожан, которые безнадёжно и тщетно пытались сбежать. Не было спасения от алчных утроб хищников. Тут же на улицы и широкие проспекты высыпали лучники, и выпустили по тварям оперённый залп. К их удивлению все стрелы разбивались о покрывающую чудовищ чешую. Подобные случаи не были совершенно неизвестны, учитывая естественные доспехи этих тварей, но этот был исключительным. Люди давно узнали уязвимые места сохранившихся в лемурийских дебрях древних рептилий. Но эти летающие ящеры все до единого были прочны, словно камень! Как же они могли хотя бы взлететь?

Тонгор из клана валькаров, Император Запада, наблюдающий с балкона дворца, не терял ни мгновения, направив в бой флотилию воздушных кораблей. Некоторые из них быстро погибли, поскольку их антигравитационные корпуса из урлиума по необходимости были тонкими и без труда крушились от ударов летающих громадин. Но эти чудища и сравниться не могли с установленными на воздушных кораблях Ситарлами. Бестии из ожившего камня разлетались в пыль и зазубренные осколки, если их хоть задевали лучистые молнии, испускаемые этими силовыми кристаллами. Куда больше патанганцев погибло от упавших осколков.

Солдаты начали расчищать завалы, складывая в груду трупы и отдельные части тел, разбивая большие каменные обломки на мелкие кусочки. Тонгор созвал на совет своих помощников, Лордов Королевства. Разодетый князь Дру, ворчливый лорд Мэл, старый Баранд Тон и прочие, все ветераны множества битв и очевидцы множества необычных случаев, признались в своём невежестве. Некоторые предложили послать за Шаратом, но Тонгор, всегда ближе прочих соприкасавшийся со своим чародеем-покровителем, ответил: — В эти дни он занят другим, жизненно важным делом и остаётся недоступен, иначе я бы уже искал его помощи.

Тонгор, варвар с гористого севера континента, не любил наряд цивилизованных людей, считая их изнеженными и выродившимися. Поэтому он сидел во главе огромного стола из древесины лотифера облачённым в свою привычную кольчужную тунику и широкий чёрный плащ, спадавший с его могучих плеч. Как и у многих мужчин рядом с ним, его кожа была бронзовой от загара. Золотой венец опоясывал его широкий лоб над внушающими трепет золотистыми глазами, выпирающими скулами и носом с небольшой горбинкой. На столе перед ним, вместо королевского скипетра, лежал его обнажённый палаш, Саркозан. Его советники, как подданные, не только не смущались его варварской внешности, но даже считали это обнадёживающим: это был человек, обладающий первобытной силой и жаждой битвы, который никогда не впадёт в трусливую робость королей, слишком цивилизованных для своего же блага. Это было перенесённое во времени создание более суровой эпохи.

Когда минул час, потемнели тени и оплыли свечи, Тонгор велел пополнить экипажи на воздушных кораблях и отправить их патрулировать в округе — следить, чтобы Патангу снова не застали врасплох. Убеждённый советниками немного вздремнуть, пока есть возможность, Тонгор ощущал естественную усталость, но также и странное предчувствие, что во сне его может ждать некое откровение, возможно телепатически посланное Шаратом.

Соомия, его возлюбленная королева, смотрела на сразу же захрапевшую фигуру со смесью тревоги и восхищения. Она тоже уступила дремоте, но ненадолго. Она пробудилась толчком, от судорожной дрожи её могучего супруга, явно пребывающего во власти какого-то ночного кошмара. Соомия знала, что будить кого-то подвергающегося подобным страданиям, может быть опасно, так что она помедлила, обдумывая, как лучше действовать. Она решила, что возможная беда явно не будет хуже того, что её муж испытывал во сне, поэтому Соомия сперва попыталась мягко говорить и подтолкнуть его к пробуждению, но безрезультатно. Затем она пыталась трясти его, пока он не придёт в себя и тоже безуспешно. Как вдруг, ни с того, ни с сего, неистовые судороги Тонгора утихли и он впал в расслабленное, но бессознательное состояние. Соомия воспользовалась этой возможностью, чтобы накинуть платье и броситься по залам в поисках придворного лекаря.

II. Чужой бог

Обо всём этом спящий Сарк ничего не знал. Он понимал лишь, что Соомия ушла. Он лежал в постели, в глубокой темноте, не рассеиваемой ни светом лампы, ни свечи. Но вдруг, невзирая на это, королевская опочивальня наполнилась звуком и сверканием. Грохотал гром, но, казалось, он исходил из какого-то источника внутри комнаты. Перед ним встала величественная фигура, это был черногривый циклоп, единственное око которого испускало странное свечение. Эта ужасная фигура сжимала огромную боевую секиру, из которой раздавались громовые раскаты и вырывались трещины молний. Отдающийся эхом гром всё больше походил на внятную речь.

— Я — Шадразур, Повелитель Воинов. Ты — один из моих детей.

Тонгор, скатившись с ложа, ухватился за рукоять своего меча, ножны которого, висели на стойке балдахина и, держа его на вытянутых руках в жесте верности, преклонил колена на толстом ковре перед Существом, которое обращалось к нему.

— Я не узнал Тебя, Повелитель мой. Ты не из Девятнадцати Богов Лемурии, верно? И не один из Властелинов Хаоса?

— Ты верно рассудил, о Тонгор, Сарк Патанги. По правде говоря, редкий смертный, который видел своих Богов лицом к лицу, может распознать, что ему явилось нездешнее Божество. Я и мои собратья вершим суд на священных горах над царством, именуемым Симрана, что известно людям других измерений лишь как страна грёз. Она рядом с вами, но всё же очень далеко. Наш мир обратился в руины, его Боги бессильны, его герои давно мертвы и обратились во прах. И та тень, что омрачила нас теперь, угрожает вашему миру. Я искал тебя, о могущественный муж, чтобы отмстить за один мир и спасти другой.

— Тогда расскажи мне больше, Великий Господин Лезвия и Тетивы!

— Века тому назад, мои божественные собратья встретились, чтобы обсудить участь алебастрового города Неол-Шендис, древней столицы великих достоинств и безмерной гордыни. Подобная гордыня заставляет людей пренебрегать своими Богами и осмелиться считать богами самих себя. Если бы мы истребили их за такую дерзость, то разве не стали бы выглядеть ниже них, разбушевавшись во вспышке гнева? Но, если мы не сделаем этого, то разве не подтвердим их превосходство, словно их чудеса угрожают нам? Долго спорили мы на вершине Горы Суждения, но не смогли прийти к решению. Ныне другие посягнули на нашу привилегию, стерев древний город во прах.

Тонгор изумился, ибо никогда не слыхал о таком городе, что особенно странно, если он славился своей высокой культурой.

— Мне знакомо только внутреннее море Неол-Шендис, которое омывает Драконовы Острова.

— О да, встарь люди звали его Ниранианским Морем. На его берегу и стоял сияющий алебастровый город и, когда его слава возросла, люди назвали внутреннее море в честь самого города.

— Но Внутреннее Море находится здесь, в Лемурии. Ты же, видимо, говоришь о каком-то другом мире.

— Тебе известны острова, где некогда правили Короли-Драконы. Я знаю, что это ты виновен в их гибели. И поэтому я знаю, что ты — тот, кто может исполнить мою волю. Если кто и сможет совершить такое, то лишь ты один. Эти змеелюди были великими мастерами чародейства. Они обнаружили уникальный портал между соседствующими мирами. Там до сих пор возможно пройти из одной сферы в другую. Некогда Короли-Драконы прошли в Симрану и обучили своей магии старейшин города Заремм. Как правдиво говорится в легендах, волшебники применили те чары, чтобы сделать свой город неуязвимым для нападений. Много кто пытался атаковать город, ибо слава Заремма превращала его в желанную награду для королей и полководцев. Но все они равно вкусили поражения и гибели.

Некогда ожидающие своего часа в укреплённом городе, в последнее время они предпочли распространить свою власть на всю Симрану и соседних с ней мирах. Прекрасная Бабдалорна стала вторым их завоеванием после Неол-Шендиса. А затем ещё и ещё, пока вся Симрана не была захвачена.

Тонгор опередил следующее откровение Шадразура.

— Значит, это они послали оживших горгулий в Патангу, не ведающую о мощи и изощрённости наук той земли. Но они к тому же и хитроумны, и без сомнения нападут снова. — Циклоп безмолвно кивнул.

— Я отправлюсь на Драконовы Острова, где смогу попасть в Симрану и каким-то образом одолею чародеев Заремма, там, где другие потерпели неудачу. Но, если это могу я, то почему Боги Симраны не в силах сразить правителей Заремма?

Не приняв явного вызова, Бог Войны терпеливо ответил: — Сын мой, Богам всегда приходится действовать через смертных, ибо даже в Симране их горное обиталище столь же далеко от Симраны, как Симрана от вашей земли и они не могут прийти туда, чтобы вмешаться напрямую. Как видишь, люди столь же необходимы Богам, как и людям — Боги!

III. Принц-Дракон

Пробуждённый лучами полуденного солнца, Тонгор обнаружил себя в окружении большинства своих советников и сотоварищей. Все так и просияли от облегчения, увидев, что он вновь пришёл в чувство. Он потянулся к Соомии, прижав её стройную фигурку к груди и впившись в её полные красные губки.

— Что случилось в Патанге, друзья мои? Наши враги ударили снова?

Франтоватый Дру сообщил: — Нет, Повелитель Тонгор. И наши люди не заметили ничего необычного на много лиг вокруг. И мы всё ещё не узнали источник этого нападения.

— Тогда позволь мне удовлетворить твоё любопытство, мой друг. — Множество глаз удивлённо расширились.

— Боги милостиво раскрыли мне суть этого дела. — Он поведал о своём видении и важности этого откровения. Ни один из слушателей не выказал и малейшего признака недоверия. Древняя Лемурия была настолько удивительным местом, что даже чудеса стали повседневностью (хотя и не менее опасной).

Тонгор отклонил предложения своих товарищей разделить с ним это приключение. Иноземный Бог поручил эту задачу ему одному. Соомия сопровождала его в конюшни, где Тонгор оседлал летающего ящера для путешествия ко Внутреннему Морю. Он не осмелился взять воздушный корабль, на случай, если они понадобятся для отражения второй атаки. А стражи в Заремме могли и не заметить его приближения на привычно выглядящем звере.

Пока птерозавр пролетал весь путь через континент, Тонгор испытывал трепет, как было всегда, когда он, словно бог, взирал на землю с вышины. Прошло уже много тысяч лет с того времени, как человек заново открыл возможность летать, но, осуществлённая, она быстро превратилась в рутину. Но в основном валькара занимало то, с чем он может столкнуться, когда доберётся до Драконовых Островов. Ведь он же искоренил расу змеелюдей? Если кто-то из них выжил, могли они воспрепятствовать его задаче? И даже, если подобные опасения не оправдаются, какие опасности поджидают его в разорённой Симране, с её властолюбивыми магами? В итоге он положился на доверие, оказанное ему Повелителем Шадразуром. Обычно считается, что человек должен верить в своего Бога, но здесь Бог поверил в человека.

Через несколько дней, с перерывами на ночь, чтобы и человек, и зверь смогли отдохнуть, перед глазами предстало внутреннее море Неол-Шендис. Когда Тонгор направил своего чудовищного скакуна в планирующий спуск, то узнал знакомые очертания крохотного архипелага. Приблизившись ещё, он различил постройки, знакомые ему по предыдущей миссии. Единственные различимые движения, видимо, происходили от того, что в кустах шныряли мелкие зверьки. Приземлившись, Тонгор привязал птерозавра к ветви дерева и собрался наудачу искать любой признак врат между измерениями. Его чувства не уступали чувствам любого дикого зверя. Так и следовало или же их обладатель не смог бы долго прожить в подобном мире. И сейчас эти острые чувства предупредили его о приближении высокой фигуры, скрывающейся за завесой первозданной растительности.

— Покажись, друг ты или враг! — Его рука нащупала рукоять Саркозана, опережая саму мысль об этом.

Из кустов появился рослый юноша. Он заговорил дружелюбным тоном, хотя и со странным выговором. Это было свистящее шипение, некая шепелявость. Его благородная голова увенчивалась копной растрёпанных каштановых волос. Он был одет в простую синюю рубаху и неокрашенные выцветшие штаны. Парень держал свежевальный нож, означающий, что он промышлял такой дичью, какую только мог добыть.

— Так ты тоже охотник, добрый господин?

— Верно, я за кое-кем охочусь. Но ответь мне, друг: почему я обнаружил тебя в этом проклятом месте, логове древних Королей-Драконов?

Парень рассмеялся, но без издёвки. Несмотря на особенность голоса, смех каким-то образом выразил его добродушную натуру.

— Почему? Потому что я — один из них!

Облик незнакомца замерцал и растворился, открыв одного из змеелюдей! Скулы поднялись и расширились, нос уменьшился до открытых ноздрей, череп уплощился, глаза пожелтели, зрачки сузились в вертикальные щёлки. Голова стала треугольным клином. Из безгубого рта показались клыки. Глаза скрылись под выступающими надбровными дугами. Чешуя, покрывающая это существо, конечно же, оказалась изумрудно-зелёной. Тонгор машинально принял боевую стойку, хотя тот, другой, уже не держал оружия. Поспешно заговорив сквозь усилившееся шипение, чтобы предотвратить угрожающую атаку Тонгора, человекообразное существо вытянуло пустые руки: — Стой! Я боялся, если ты увидишь мой истинный облик, то нападёшь прежде, чем я смогу объясниться. Я не причиню тебе никакого вреда!

— Почему нет? Ваших королей истребил я! Не говори, что совсем не помышляешь о мести!

— Значит, ты — Тонгор из клана валькаров? Меня зовут Зилак и кровь Королей-Драконов течёт в моих жилах. Но я тоже ненавижу Друидов Заремма, ибо они предали мой народ с помощью сильной магии, которой их научила моя раса! Я знал, что ты придёшь. Одноглазый Бог явился мне и велел, когда ты появишься, присоединиться к тебе. Он считает, что ты найдёшь меня довольно полезным. Ты видел, что я обладаю некоторыми магическими познаниями, которые могут пригодиться. И, вдобавок, я знаю, где находится Портал.

В безмолвном ответе Тонгор вложил меч в ножны, а затем, через мгновение, протянул руку и пожал пятнистую лапу Зилака.

IV. Меч Древней Доблести

Портал в Симрану на вид оказался совсем непримечателен. Это была заключённая в раму арка в одном из обветшавших зданий поселения. Кто угодно мог бы подумать, что она ведёт в кладовую или чертог для собраний. Но, когда два спутники прошли через неё, то увидели, что оказались в совершенно ином месте. Извне они попали в закрытые пределы того, что когда-то было громадным лесом. Огонь прогрыз в нём обширные проплешины, оставив плодородный пепел, из которого уже выглядывали несколько новых побегов. Зилак выглядел полностью уверенным, какого направления нужно придерживаться.

— Какова наша цель здесь, друг Зилак? Мы поблизости от города Заремма? Я в нетерпении.

— О нет, Повелитель Тонгор. Сперва нам нужно посетить мёртвый город, некогда многобашенную Бабдалорну. Там нас ожидает могучее оружие. — Тонгор посмотрел на свой меч Саркозан, покоящийся в ножнах и удивился, почему этого было недостаточно. Но он может подождать и увидеть сам.

Тонгор вытащил свой клинок и продолжил прокладывать дорогу через рассыпающиеся стволы деревьев. Валькар понимал, что настолько хрупкая растительность никак не повредит мечу и рьяно расчищал путь. Там и сям виднелись уцелевшие рощицы. Одна из них оказалась достаточно густой, чтобы скрывать маленькую группку нападавших. Оружие у них было жалким, ломким и ржавым, и почти бесполезным, если только против равного ему. Тонгор обнаружил, что перерубать его так же легко, как обугленные деревья.

Тонгор остановился, посчитав бесчестным по-настоящему защищаться от столь ничтожных врагов. Тех осталось всего двое. Эти лесные обитатели, как ему пояснил Зилак, были последними представителями Атрибов, древних врагов народа Бабдалорны. Большинство их погибло при нападении зареммцев на город, что впервые заставило лесовиков действовать сообща с городскими жителями. Тонгор оценил их на ступень или две повыше Лемурийских Зверолюдей, с которыми несколько раз сталкивался. Зилак отчасти понимал их примитивный язык (видимо, повстречав их в предыдущих путешествиях через Портал). Когда Атрибы уяснили, что больше им ничто не угрожает и узнали о цели Тонгора, они восторженно попросили разрешить им присоединиться. Когда Зилак перевёл их слова Тонгору, тот просто пожал плечами. — Отчего бы и нет?

Лес давно подточил некогда крепкие стены Бабдалорны. Деревья, а теперь их останки, так же густо заполоняли пределы стен, как и вне их. Сухие древесные ветки и пепел сплошь покрывали землю под ногами. Не было никакой возможности двигаться бесшумно. Зилак уверенно повёл их к городскому чертогу с древним оружием. Почти неповреждённая, над окружающими грудами каменных блоков высилась каменная цитадель, уцелевшая до сих пор, хотя не осталось никого, чтобы её посещать — доныне. Четверо пришельцев ощутили, что поёживаются, сравнивая свой рост с высотой стен внутри и впечатляющими размерами оставшихся экспонатов. Многое было разграблено, но одно оставалось в удивительной безопасности. Некие чары защищали его, возможно, кроющиеся в стеклянном колпаке, где покоились реликвии и добыча героев истории и сказаний. Четвёрка в безмолвном трепете застыла перед священной историей, где теперь уже им предстояло занять место.

Наконец Зилак указал на это особенное оружие и прошептал: — Это — великий меч Зингазар. Его носили величайшие воины: юный Анарбион поднимал его против Атрибов-захватчиков. Ионакс Храбрый изничтожал им налётчиков с холмов. В руках Диомарданона он утолял свою жажду крови. Затем он перешёл к Бельзимеру Смелому. И к Конари Отважному. Теперь он твой. — С этими словами Зилак разбил стекло, заставив троих прочих вздрогнуть. Он вручил древний меч своему спутнику-королю.

Тонгор ничего не сказал, лишь осторожно поднял огромный клинок, восхищаясь его блистающей протяжённостью и бритвенно-острой кромкой, которая почти прорезала окружающий воздух, будто молния. Прочная рукоять, обтянутая высохшей, просолённой от пота кожей, казалось, почти сама по себе укрепляла поднявшую меч руку. В навершии был вставлен изумруд, сперва тусклый, будто слепой глаз, но затем оживившийся от пульсирующего сознания. Даже Саркозан не шёл с ним ни в какое сравнение. Валькар взвесил оба меча в руках, Саркозан в левой, Зингазар в правой. Он ощутил протекающий между ними ток таинственной силы. Он даже почувствовал гипнотическое послание покрытого рунами клинка.

После нескольких минут молчания Тонгор повернулся к Зилаку и спросил: — Как же пала Бабдалорна, если она обладала таким оружием?

— Не нашлось человека, чтобы его поднять. В период упадка города ни один человек не смог расслышать призывающий глас Зингазара. Человек владеет мечом. Меч владеет человеком. И ты — этот человек.

Тонгор обдумал это. Внезапно он понял, что Зилак был всего лишь рупором для Шадразура, Симранского Бога Войны. И был им всё время. Он припомнил, как божество сказало, что Боги могут проявлять свою волю лишь через смертных посредников. И он лишь уверился в своей правоте, когда, через несколько минут, увидел своего летающего ящера, приземлившегося снаружи. Он знал, что ни он, ни Зилак не проводили его через Портал. Но Кто-то это сделал.

Зилак без промедления оседлал крылатого зверя, пока два Атриба смотрели на это с неприкрытым ужасом. Это мог быть страх перед чудовищем или же перспектива полёта высоко над их древесными прибежищами. Тонгор усмехнулся. Он жестом поманил к себе Зилака, уже привязавшегося к сбруе летающего ящера. Зилак спрыгнул на землю и последовал за Тонгором, который велел двоим лесовикам тоже идти вместе с ними.

Лишь несколько минут потребовалось, чтобы отыскать королевский дворец, ныне опустевший. Пробравшись через выпавшие каменные блоки и прочие обломки, маленькая компания добралась до тронного зала, где в прежние дни короли Бабдалорны выслушивали дела и вершили правосудие. Тонгор взглянул на Атрибов, затем тронул за волосатую грязную руку того, который был повыше, кивнув ему и указав на свободный трон.

— Мне говорили, что многие века ваш народ тщился войти в город и захватить его в своё владение. Вас останавливал Зингазар. Но теперь Зингазар исполнит вашу судьбу.

Бедняга корчился и ёрзал на троне, не уверенный, что же Тонгор имел в виду, особенно, когда пришелец-валькар вытащил рунный меч. Но это обезьянье поведение завершилось, когда Тонгор коснулся плоской стороной клинка макушки Атриба и обоих его плеч.

— Узри: Я, Сарк Запада, произвожу тебя в короли Бабдалорны! — И, обернувшись к другому изумлённому лесовику, он добавил: — А ты, молодец, станешь его визирем!

Когда два Атриба начали приплясывать и расхаживать с важным видом, как дети, восторгаясь своим новым, хотя и пустым, титулам, Тонгор преувеличенно поклонился им, махнув рукой удивлённому Зилаку, чтобы тот тоже это повторил.

V. Волшебники на стенах

Городская стена Заремма появилась в пределах видимости с вышины, пока два наездника крепко цеплялись за сбрую парящих ящеров. Тонгор и его змеиный спутник насторожились, различив, что вдоль парапетов тянется цепочка неподвижных часовых. Когда они подлетели ближе, стало ясно, что неподвижные фигуры были не вооружёнными воинами, но просто старцами, бездеятельно наблюдающими за равниной внизу. Естественно, если наездники заметили их, то часовые на стене тоже увидали пришельцев и должны были в то же мгновение поднять тревогу. Но пока что никто из них не шевельнулся. Лишь их пурпурные мантии, разукрашенные серебряным шитьём, образующим зодиакальные символы, развевались на ветру. Приблизившись ещё, Тонгор заметил, сквозь хлещущие пряди своей распущенной чёрной гривы, что тощие и белобородые часовые оказались всего лишь одетыми трупами, привязанными к своим местам верёвками. Их одеяния показывали, что когда-то это были волшебники. Отчего-то Тонгор заподозрил, что их тела должны были сохранить достаточно колдовских энергий, чтобы послужить оборонительным рубежом.

Но на деле они не стали препятствием, когда их накрыла широкая тень птерозавра. Тонгор увидел, что оказался достаточно близко, чтобы дотянуться до них Саркозаном и срубить одну из мумифицированных голов. Крови не было, лишь клуб пыли. Летающий ящер пролетел дальше. Не встретив сопротивления, Тонгор и его спутник приземлились за стеной и соскочили со своих крылатых скакунов, настороженно ожидая хоть какую-нибудь стражу. Полная тишина заставила Тонгора представить, что город задержал дыхание в ожидании — но чего?

Добравшись до дворца, они вошли внутрь и услышали звук отдающегося эхом ломкого смеха. Оживившись от ужасного звука, компаньоны осторожно двинулись к источнику этого кудахтанья. Внезапно Тонгор ощутил слабую перемену в струях воздуха вокруг и, обернувшись, обнаружил, что остался один! Неужели Зилак бросил его? Или ещё хуже, всё это целиком была ловушкой, со змеечеловеком в роли козла-вожака?

Тонгор свернул за угол и увидел перед собой огромную палату, завешанную гобеленами из необъятных сетей паутины, которая, наверное, накапливалась десятилетиями. Это место было заброшено. Статуи, выстроившиеся вдоль стен, нельзя было различить под слежавшейся пылью и неисправленными повреждениями. Эстетика здесь явно находилась в конце списка. Тонгора и самого мало заботили подобные вещи, но он признавал, что роскошь и великолепие сообщают о силе и гордости королевства. Вся же здешняя ветхость означала крайнее равнодушие. Тонгор с первого взгляда понял, что имперские амбиции тут проистекают не от мощи самого королевства, народ которого должен разделять выгоды завоеваний, а скорее от самовосхваляющего тщеславия одного-единственного человека. Как видно, это презренное бахвальство поддерживало и действительную мощь — два устремления, что обычно встречаются вместе.

Поначалу Тонгор не заметил никого в комнате. В дальнем конце стояла статуя необычного вида, высотой под потолок. Подойдя к ней вплотную, Тонгор мог сказать, что она, видимо, изображала в половину величины припавшего к земле летающего ящера, словно сидящего в своём гнезде. При более тщательном осмотре обнаружилось место, где следовало находиться гнезду и в нём сидел человек.

— Тонгор из Патанги! Но, поистине, в первую очередь Тонгор из клана валькаров! Добро пожаловать! Я — Мордракс, король-жрец Заремма, Города Который Нельзя Завоевать.

Тонгор шагнул вперёд и остановился в десяти футах перед троном. Теперь он видел, что человек на лишённом подушек сиденье выглядел не как соратник мёртвых пугал, выставленных на бастионах Заремма, но как представитель вида, неотличимого от его собственного.

— Мои соболезнования по твоим утраченным братьям. Видимо, кто-то забыл их похоронить. Не желаешь, чтобы я помог тебе в этом деле?

В ответ Мордракс утробно расхохотался, хотя у него мало что оставалось от утробы. Этот человек настолько иссох, настолько сморщился и осунулся, что едва можно было отличить живое тело от его трухлявых собратьев. Он закашлялся и умолк, чтобы восстановить сбившееся дыхание.

— О да, мои собратья-маги! Признаю, это было трагедией, но, боюсь, необходимой. Пока годы складывались в столетия, нам доставляло огромное удовольствие наблюдать за нелепыми усилиями безмозглых олухов, вроде твоей королевской особы, которые стремились прославиться, низвергнув наше чародейское княжество. В конце концов я устал от подобных забав и объявил другим своё намерение сменить защитную стратегию на атакующую. Отчего бы не распространять наше просвещённое владычество во все уголки Симраны, а отсюда к другим сферам, которые наша всепередовая оккультная наука явила нам? Но я обнаружил, что мои собратья были не так мудры, как я считал, ибо они отвергли мой замысел. Возможно, они и были дураками, но при этом могущественными. Поэтому, изобразив покорность им, я выстроил планы, как можно устранить их, одного за другим. Тайком я истощил их силу, продлевавшую их древние жизни, сам впитав их живучесть. Таким путём я собрал достаточно магического могущества, чтобы исполнить свои завоевательные планы. И, теперь очень скоро, король Тонгор, ты станешь частью этих планов. Разве ты не польщён? Ты достоин такой чести! — Последовало ещё вялое хихиканье.

— Это кажется маловероятным, старик. Может, ты и пожирал своих сотоварищей, чтобы продлить твои годы, но, как видно, это ничуть не замедлило наступление старости. Ты — безумец.

— Вот как ты заговорил, тупой варвар! Ты — всего лишь тёмный дикарь, а я предназначен для полной Божественности! Я призван завоевать все известные миры и Богов, которым они поклоняются. Но мой срок во плоти очень короток. И тут в дело вступаешь ты.

Прежде чем Мордракс стал разглагольствовать дальше, и он и Тонгор опешили от последней вещи, которой можно было ожидать. Навершие трона-статуи загудело от внезапного топота ног. Через мгновение новоприбывший перегнулся вниз, позволив себя разглядеть: это был Тонгор, с зажатым в кулаке Саркозаном! Или так он выглядел.

Тонгор, стоя перед троном, взглянул на своё бедро, лишь затем, чтобы обнаружить, что ножны Саркозана опустели! Он оглянулся назад, на своего двойника, который уже спустился вниз, в пределы досягаемости сидящего чародея. Мордракс пытался подняться и сбежать. Но коленные суставы этого длинноногого пугала подвели его и он хлопнулся вниз, в панике утратив свою хищническую гримасу. Когда он увидел, что отточенная гибель быстро приближается, то сумел произнести Слово, отзвук которого сотряс здание.

— Саргот! Восстань!

Если он пытался сказать что-то ещё, это потонуло в кровавом бульканье.

Тонгор широко раскрытыми глазами уставился на своего близнеца, который теперь повернулся к нему. Он улыбнулся как раз в тот момент, когда его обманчивое сходство начало таять.

Валькар и змеечеловек начали беспечно беседовать друг с другом, посчитав, что этим убийством они исполнили свою миссию, хотя оно оказалось почти до смешного простым. Тонгор хлопнул Зилака по чешуйчатому плечу. — Ты стал бы прекрасным карманником, мой друг! Никогда и никому ещё не удавалось…

Ужасный скрежещущий, царапающий звук ворвался им в уши, когда в полу, рядом с ними, раскрылся потайной колодец, оттуда поднялся до уровня пола мраморный ларец и резко открылся. Это и само по себе было впечатляющим действием, но последовало ещё большее. Из ларца восстала ожившая фигура Саргота, древнего императора, последнего и величайшего из тех, кто тщетно стремился завоевать Заремм. Они поняли это, потому что он сам объявил об этом сухим и пыльным голосом.

— Узрите, глупцы, вот раковина, которую я покинул! — Его указующий раззолоченный перст ткнул в трон мертвеца, где труп Мордракса съёжился и начал распадаться.

Существо-Саргот было великолепно, с позолоченным кольчужным доспехом, героическим сложением и благородными чертами лица, каким-то образом не не испортившимися за долгие века. Но его лицо оставалось пустым, лишь губы двигались, когда он служил Мордраксовой марионеткой.

— Я уцелею, либо в этой форме или в твоём собственном теле, Сарк Лемурии! Давайте узнаем, кто из вас, фигляров, более силён. Тогда я сделаю выбор. — Пока он бахвалился, Зилак обернулся к Тонгору и сказал: — Будет ли честно двоим биться с одним?

Тонгор боялся, что Зилак недостаточно серьёзно относился к этому вызову, но позволил себе пошутить: — Я сказал бы, что мы равны по силам. На самом деле их тоже двое!

Тот, кто был Сарготом, неуклюже атаковал Тонгора, который легко увернулся, но пока оживший герой пытался утвердиться на ногах, он ткнул своим клинком и пронзил потрясённого Зилака. Тонгор повидал много товарищей, павших в бою, но эта смерть почему-то оказалась хуже, вдвойне распаляя гнев. Возможно, это потому, что тот был его другом, когда-то бывшим врагом или же сыном враждебной расы. Это делало его редким сокровищем.

Его враг, довольный, что разделался с одним из противников, стал увереннее двигаться. Тонгор сразу подметил это и понял, что должен поскорее его прикончить. Как видно, Саргот был величайшим воином своей эпохи, несомненно, смекалистым и искусным. Тонгор пожалел, что приходится сражаться с таким человеком, но выбора не оставалось. Вдобавок, на самом деле он бился с Мордраксом. Но чем дольше длился поединок, тем больше ему придётся сражаться против истинного Саргота.

Мордракс всегда делал речи своим главным оружием и он до сих пор полагался на него, безмерно хорохорясь: — В этом облике я завоюю все земли, все измерения! В этом теле я обрету божественное бессмертие, уже не как чародей или завоеватель — но как Всеобщий Бог!

Он явно отбросил все планы заполучить могучее тело Тонгора, обнаружив владение своим былым противником настолько восхищающим, настолько богатым иронией, что решил навсегда обосноваться в теле Саргота. Саргот быстро становился всё менее набором громоздких доспехов и всё более обновлённым Мордраксом.

Тонгор дотянулся до меча Зингазара. Саркозан прогрохотал прочь, когда Зилак рухнул на пол и Тонгор решил возвратить его позже. Это был первый раз, когда он поднял священное оружие Бабдалорны в битве. Освободившись от ножен, Зингазар пронзительно завопил, затем возбуждённо затрепетал. Тонгор на мгновение зашатался от грозного прилива духов древних героев, чья мощь и искусность ощутимо увеличили его собственные!

Тонгор против Мордракса! Зингазар против Саргота! Лемурия против Симраны! Валькар с усмешкой понадеялся, что это зрелище потешит Шадразура, Господина Кровавой Войны, которому придётся взирать на него своим единственным, средним глазом.

Тонгор нанёс могучий удар. Анарбион нанёс ещё один, как и храбрый Ионакс и Диомарданон, и Бельзимер Смелый. И отважный Конари. Против такого града ударов Саргот-Мордракс не смог выстоять. С уймой ушибов и ран, истекая кровью, Саргот вернулся к вечному покою, что давно заслужил своей доблестной стезёй и откуда его алчно выдернули. И с ним отправился гнусный Мордракс, хотя и в совсем другое место. Тонгор отсалютовал павшей фигуре Саргота Великого.

Он повернулся, возвратив Саркозан и убрав его в ножны. Он задумался, что же делать с телами, которые теперь устилали пол тронного зала. Но тут же его потряс знакомый, хоть и немыслимый, голос. Тонгор огляделся и увидел то, что и ожидал увидеть: циклопическое обличье вооружённого секирой Шадразура. Громовой раскат, испущенный энергетическим разрядом оружия, так смешался с его словами, что потребовалось прислушаться, чтобы их различить.

— Хорошо сработано, мой слуга! Алчные щупальца Мордракса навсегда скрутились и иссохли! Поистине, ты мог бы стать лучшим Богом Войны, чем я! И ты, человек, снискал вечную благодарность бессмертного Бога. Теперь же пришло время тебе отправляться домой.

Тонгор сдержанно кивнул — а затем почувствовал, что погружается в бесконечное падение. Сознание ускользнуло.

VI. Возвращение и реликвия

Тонгор пошевелился и попытался высвободить голову. Он покоился на ложе, его возлюбленная подле него, радуясь его возвращению к бодрствующей жизни. Они раскрыли друг другу объятия и Саркайя Соомия поспешила в его могучие руки. Сладкий аромат её благовоний помог ему поскорее обрести присутствие духа. Её супруг полупривстал и опёрся на локоть.

— Что случилось? Как я сюда добрался? Я имею в виду, обратно в Патангу?

Кузен Соомии, усатый Дру, ответил, как смог, не вполне поняв вопроса.

— Ты отправился спать прошлым вечером, после заседания нашего совета. Королева обнаружила, что тебя бьёт и трясёт. Потом ты впал в беспамятство и беспробудно проспал много часов.

Взгляд Тонгора покинул лицо друга и уставился мимо толпы его спутников. Он пробормотал, сам себе: — Он сказал, что это была страна грёз… Но это выглядело таким настоящим… — Вслед за этим его золотой взор переместился на Саркозан в его привычных ножнах, висящий на своём обычном месте и доспехи, висящие на стойках балдахина.

Остальные внимательно наблюдали за ним, пока тех, кто был ближе всего к изголовью, не встревожила внезапная пульсация света, видимая сквозь шёлковые простыни. Тонгор тоже увидел её и отбросил простыню в сторону.

Он увидел ослепительное сверкание рун по всей протяжённости меча, который лежал рядом с ним. Он воздел его вверх, на всеобщее обозрение. Когда они в страхе уставились на него, Тонгор произнёс единственное Слово.

“Зингазар!”

Лорд Дансени

Река

В Пегане берёт начало река, но не река воды и даже не река огня: по небесам и Мирам струится к Пределу Миров Река Безмолвия. Миры полны звуками и шумами, полны эхом голосов и песен, только на Реке царит молчание, ибо там все звуки умирают.

Река рождается из барабанной дроби Скарла, течёт меж берегов из грома, а за Мирами, за самой далёкой звездой, впадает в Океан Безмолвия.

Я лежал в пустыне, вдали от городов и звуков, и надо мной по небу текла Река Безмолвия, а на краю пустыни ночь сражалась с Солнцем.

Когда же ночь одержала победу, на Реке показался корабль Йохарнет-Лехея, корабль Сновидений, плывущий в сумерках.

Шпангоуты корабля сделаны из старых снов, высокие прямые мачты — из фантазий поэтов, а снасти — из людских надежд.

Гребцы на палубе — те, что умерли, и те, что ещё не родились, принцы из забытых сказок и существа, рождённые фантазией — беззвучно поднимали и опускали вёсла.

Ветры приносят в Пегану людские надежды и мечты, которым не нашлось места в Мирах, а бог Йохарнет-Лехей вплетает их в сны и вновь отсылает на Землю.

Каждую ночь Йохарнет-Лехей садится на корабль Сновидений, чтобы вернуть людям былые надежды и забытые мечты.

Прежде чем новый день вступит в свои права и легионы зари примутся метать в лицо ночи огненные копья, Йохарнет-Лехей покидает спящие Миры и уплывает по Реке Безмолвия в Пегану и дальше, в Океан Безмолвия, лежащий за Мирами.

И зовется та Река Имраной — Рекой Безмолвия. Те, кто устал от шума городов, пробираются ночью на корабль Йохарнет-Лехея, ложатся на палубу и плывут по Реке, окружённые былыми снами и мечтаниями, пока Мунг не явит им своё знамение, ибо такова их судьба. И, лёжа на палубе среди незабытых фантазий и неспетых песен, они перед рассветом достигают Имраны, где не слышно ни шума городов, ни раскатов грома, ни полуночного воя Боли, терзающей людские тела, где никому нет дела до печалей Мира.

У врат Пеганы, там, где Река струится меж двумя созвездиями-близнецами Йумом и Готумом — Йум стоит на страже справа, а Готум слева, — сидит Сирами, властелин Забвения. Когда корабль проплывает мимо, Сирами глядит сапфировыми глазами на лица я мимо лиц тех, кто устал от городов, глядит, как глядят перед собою те, кто ничего не помнит, и плавно взмахивает руками, и люди на палубе забывают всё — кроме того, что забыть невозможно, даже за Пределом Миров.

Говорят, когда Скарл перестанет бить в барабан и МАНА-ЙУД-СУШАИ очнётся от сна, боги Пеганы поймут, что настал КОНЕЦ, и, не теряя достоинства, взойдут на золотые галеоны и поплывут вниз по Имраие, к Океану Безмолвия, где нет ничего, даже звуков. А далеко, на берегу Реки, будет лаять их старый пес-Время, восставший на своих хозяев. А МАНА-ЙУД-СУШАИ придумает другие миры и других богов.

Неприступная для всех, кроме Сакнота, крепость

В древнем лесу, который возник задолго до появления летописей и был молочным братом холмов, укрывалась деревня Аллатурион. Тогда люди жили в мире с бродившими в сумраке леса племенами, будь то звери или человеческие существа — феи, эльфы и крошечные священные духи деревьев и ручьёв. Мир царил среди самих обитателей деревни, в мире жили они и со своим владыкой Лорендиаком. Перед деревней тянулась большая поляна, заросшая травой, и за ней вновь поднимался лес, а с другой стороны деревья подступали вплотную к бревёнчатым домам, которые почти сливались с лесом из-за толстых балок и соломенных крыш, позеленевших от мха.

Но в те времена, о которых я повествую, пришла в Аллатурион беда, ибо по вечерам проникали в дупла деревьев, а через них и в саму мирную деревню жестокие сновидения — овладевали они душами людей, увлекая их по ночам на обгоревшие поля Ада. Тогда деревенский маг сотворил заклятие против этих жестоких сновидений, но с наступлением темноты по-прежнему просачивались они сквозь деревья, увлекая ночами души людей в ужасающие места и заставляя их уста безбоязненно славить Сатану.

И в Аллатурионе люди начали бояться сна. Стали они измученными и бледными — одни от изнеможения, а другие от ужаса перед тем, что довелось им увидеть на обгоревших полях Ада.

Тогда деревенский маг поднялся на чердак своего дома, и всю ночь те, кто бодрствовал из страха, видели мерцающий свет в его окне. На следующий день, когда сумерки отступили под натиском ночи, маг отправился на опушку леса и произнес сотворённое им заклятие. То было могучее, страшное заклятие, имевшее власть даже над греховными сновидениями и прочими духами зла, ибо в сорока стихотворных строках его звучали многие языки — как живые, так и мёртвые — и был в них крик, которым жители равнин проклинают своих верблюдов, и был звук, которым китобои севера подманивают к берегу китов, чтобы убить их, и был возглас, который заставляет слонов трубить, и каждая строка рифмовалась со словом «оса».

Но сновидения по-прежнему просачивались из леса и увлекали души людей на поля Ада. Тогда понял маг, что сновидения эти исходят от Газнака. Созвав жителей деревни, сказал он им, что использовал самое могучее из своих заклятий, которое имеет власть над людьми и над зверями — но бессильно оказалось оно против сновидений, исходящих от Газнака, величайшего мага вселенной. И, взяв Книгу Магов, прочёл он жителям деревни предсказание, где говорится о пришествии кометы и возвращении Газнака. И ещё поведал он им, что Газнак прилетает на комете через каждые двести тридцать лет, чтобы навестить землю и построить громадную неприступную крепость, откуда насылает сновидения, которые питаются душами людей — а победить его можно только при помощи меча Сакнот.

И холодный ужас проник в сердца людей, ибо поняли они, что деревенский маг не способен защитить их.

Тогда заговорил Леотрик, сын Лорендиака, и было ему от роду двадцать лет. И сказал он:

— Мудрый учитель, что такое меч Сакнот?

И деревенский маг ответил:

— Добрый мой лорд, меч этот ещё не выкован, ибо таится он в шкуре Тарагавверага, защищая хребет.

Тогда спросил Леотрик:

— Кто такой Тарагаввераг, и где можно найти его?

И ответил маг Аллатуриона:

— Это дракон с пастью крокодила. У него логово в северных болотах, которые постепенно поглощают фермы и поля. Шкура на боках его из стали, снизу из железа, а вдоль хребта идет узкая полоска неземной стали. Это и есть Сакнот: его нельзя ни расколоть, ни расплавить, и нет в мире ничего, что могло бы сломать его или хотя бы поцарапать. По длине и по ширине равен он хорошему мечу. Если бы удалось тебе одолеть Тарагавверага и расплавить шкуру его в кузнечном горне, ты бы освободил Сакнот. Наточить Сакнот можно только одним из стальных глаз Тарагавверага. А второй глаз нужно вделать в рукоять Сакнота, чтобы он оберегал тебя. Но трудно победить Тарагавверага, ибо шкуру его не пробить ни одним мечом, сломать ему хребет невозможно, не горит он и не тонет в воде. Есть только один способ умертвить Тарагавверага — сделать так, чтобы он околел от голода.

Опечалился Леотрик, а маг продолжал:

— Если найдется человек, который в течение трёх дней будет отгонять Тарагавверага палкой от еды, околеет дракон от голода на закате третьего дня. И хотя неуязвим он, есть у него слабое место, ибо нос его сделан из свинца. Меч соскользнёт вниз, к бронзовой груди, которую нельзя прорубить, но если бить его по носу палкой, он взвоет от боли. Таким образом можно отогнать Тарагавверага от пищи его.

И спросил Леотрик:

— Чем же питается Тарагаввераг?

Маг Аллатуриона ответил:

— Он питается людьми.

Леотрик сразу же отправился в лес и вырезал себе большую ореховую палку, а затем лёг спать пораньше. Злые сновидения не давали ему покоя: он встал ещё до рассвета, взял с собой еды на пять дней и двинулся к северным болотам. Долго шёл он в сумраке леса, а когда вышел на опушку, солнце стояло в зените, освещая небольшие озёрца на обширной равнине. И увидел он глубокие следы когтистых лап Тарагавверага, а между ними шла борозда, оставленная хвостом. Леотрик пошёл по следам и вскоре услышал биение бронзового сердца, грохотавшего как колокол.

Для Тарагавверага настал привычный час завтрака: дракон направлялся в деревню, и сердце его стучало, как колокол. И все жители вышли ему навстречу, как давно было заведено у них, ибо не могли они выносить ужаса ожидания, сидя в своих домах и слыша громкое сопение Тарагавверага, переходившего от двери к двери, чтобы неспешно выбрать металлическими мозгами своими очередную жертву. И никто не смел бежать, как случалось раньше, ибо преследовал Тарагаввераг того, кто ему приглянулся, с неумолимостью и неизбежностью рока. Ничто не могло служить спасением от Тарагавверага. Некогда забирались люди на деревья при виде дракона, но Тарагаввераг поднимался во весь рост и начинал тереться о ствол, пока не падало дерево. И когда подошёл Леотрик, Тарагаввераг уставился на него крошечными стальными глазками и неторопливо двинулся к нему, а из открытой пасти его слышалось оглушительное биение сердца. Но Леотрик, уклонившись от броска, заслонил собой деревню и ударил дракона по носу палкой так, что в мягком свинце появилась вмятина. И Тарагаввераг пошатнулся, а затем неуклюже отскочил в сторону, издав жалобный вопль, похожий на удар большого церковного колокола, в который вселилась выскользнувшая ночью из могилы душа — злая душа, подарившая колоколу свой голос. И опять Тарагаввераг с рыком бросился на Леотрика, и тот вновь увернулся, ударив по носу палкой. Тарагаввераг взвыл, и теперь это было похоже на удар треснувшего колокола. И каждый раз, когда дракон-крокодил нападал или делал попытку прорваться в деревню, Леотрик бил его по носу палкой.

Весь день Леотрик сражался с чудовищем, отгоняя его всё дальше и дальше от деревни, и сердце Тарагавверага яростно колотилось, a вопли звучали всё более жалобно.

К вечеру Тарагаввераг перестал огрызаться и бежал впереди Леотрика, чтобы увернуться от палки, ибо нос его покраснел и воспалился. А жители деревни стали плясать в темноте, подыгрывая себе на цитрах и цимбалах. Когда Тарагаввераг услышал цитры и цимбалы, голод и бешенство охватили его, словно владыку замка, которого не пускают на пиршество в собственном доме — и он в бессильной злобе слушает, как скрипит вертел и аппетитно шипит мясо, поджариваясь на огне. Всю ночь Тарагаввераг яростно бросался на Леотрика и несколько раз едва не схватил в темноте, ибо стальные глазки его видели ночью так же хорошо, как и днём. И Леотрик медленно отступал до самого рассвета, а когда наступил день, они снова оказались у деревни — но не так близко, как в первый раз, ибо днём Леотрик выиграл больше, чем уступил ночью. И Леотрик вновь погнал чудовище палкой, и вновь наступил час, когда дракон-крокодил привык хватать человека. Обычно съедал он на завтрак треть своей жертвы, а две другие трети оставлял на обед и ужин. И когда наступило привычное для еды время, великая ярость овладела Тарагавверагом, и он стремительно ринулся на Леотрика, но не смог схватить его. Долго сражались они, но наконец боль в свинцовом носу оказалась сильнее голода, и дракон-крокодил с воем ринулся прочь. С этого момента Тарагаввераг стал слабеть. Весь день Леотрик гнал его своей палкой, а ночью и шагу не уступил, и когда наступил рассвет третьего дня, сердце у Тарагавверага билось так слабо и тихо, как если бы измождённый человек звонил в колокольчик. В какой-то момент Тарагаввераг чуть не поймал лягушку, но Леотрик вовремя выбил её. Ближе к полудню дракон-крокодил лёг и замер без движения, а Леотрик стоял рядом, опираясь на свою верную палку. Он был измучен, и глаза у него слипались — но, в отличие от дракона, он смог досыта поесть. Тарагаввераг слабел на глазах: дыхание у него стало хриплым, в горле что-то скрежетало, и это было похоже на звук охотничьих рожков, а ближе к вечеру дыхание участилось, но было таким слабым, как постепенно умирающий вдали неистовый поначалу зов рожка. Внезапно дракон сделал отчаянный бросок к деревне, но Леотрик был начеку и принялся колотить его по носу палкой. Сердце Тарагавверага билось теперь еле слышно, словно церковный колокол, возвестивший с холмов о смерти неведомого одинокого человека. Солнце садилось, освещая лучами окна деревни. По всему миру прошла дрожь, и в каком-то садике вдруг запела женщина. Задрав морду вверх, Тарагаввераг испустил дух — жизнь покинула его неуязвимое тело, и Леотрик, улёгшись рядом с ним, тут же заснул. Уже при свете звёзд появились местные жители и унесли спящего Леотрика в деревню, шепотом воздавая ему хвалу. Они уложили его в постель, а сами вышли из дома и начали плясать, но без цимбалов и цитр. На следующий день они с ликованием понесли в Аллатурион дракона-крокодила. И Леотрик шёл за ними, держа в руках размочаленную палку. Рослый и могучий кузнец Аллатуриона развёл большой огонь в горне, чтобы расплавить Тарагавверага — и когда это было сделано, в золе остался лежать сверкающий Сакнот. Взяв затем выпавший крохотный глаз, стал кузнец водить по нему Сакнотом, и глаз стирался грань за гранью, но когда он полностью исчез, Сакнот был грозно наточен. А второй глаз вставил кузнец в рукоять меча, и та заблистала голубоватым светом.

Тёмной ночью поднялся Леотрик, взял Сакнот и двинулся на запад, ибо там обитал Газнак, и шёл он через сумрачный лес до рассвета, и всё утро до полудня. После полудня очутился он на просторе — перед ним простиралась Земля-Куда-Не-Ступала-Нога-Человека, и на самой середине её, примерно в миле пути, стояла окружённая горами крепость Газнака.

И увидел Леотрик перед собой болотистую бесплодную почву. А вдали возвышалась белоснежная крепость с мощными укреплениями, внизу широкая, а вверху узкая, и бесчисленные окна тускло мерцали на стенах её. Вершина была окутана небольшими белыми облаками, но и над ними вздымались остроконечные башенки. И Леотрик двинулся через болота, а с рукояти Сакнота бдительно взирал глаз Тарагавверага, который хорошо знал эту трясину и направлял Леотрика, заставляя сворачивать и обходить слева или справа опасные места, пока тот не добрался целым и невредимым до стен крепости.

В стене высились двери, похожие на стальные проломы, усеянные железной галькой, над каждым окном виднелись ужасные каменные лики, а на фронтоне сверкали большие латунные буквы, которые гласили: «Неприступная для всех, кроме Сакнота, крепость».

Тогда Леотрик вытащил и показал Сакнот, и все каменные лики осклабились, и ухмылка эта поднималась все выше и выше, к шпилю за облаками.

И когда явил себя Сакнот и ухмыльнулись все каменные лики, из-за облака блеснуло нечто, похожее на блеск луны, и впервые осветилось кровавое поле, и видны стали мокрые тела убитых, лежавших рядами в этой ужасающей тьме. Тогда Леотрик подошёл к двери, и была она мощнее, чем мраморная каменоломня Сакремона, из которой древние люди выламывали огромные глыбы, чтобы построить Аббатство Священных Слёз. День за днём вгрызались они в холм, пока не возвели Аббатство, и было оно прекраснее любого храма, когда-либо сотворённого из камня.

Затем служители Божьи освятили Сакремону, и оставили её в покое, и ни один камень не был взят оттуда, чтобы построить жилище человека. Застыл в молчании одинокий холм, и только солнечные лучи освещали громадную рану на его боку. Такой же мощной была эта стальная дверь. И звалась она Громоподобная, Освобождающая Путь Войне.

Леотрик ударил в Громоподобную Дверь Сакнотом, и эхо от Сакнота кругами поднялось ввысь, и все драконы крепости завыли. И когда к общему вою присоединился лай последнего, самого далёкого дракона, где-то за облаками, под коньком крыши, отворилось в сумерках окно, и жалобно вскрикнула какая-то женщина, и в глубокой пропасти Ада этот вопль услышал её отец и понял, что ей пришёл конец.

А Леотрик стал наносить ужасные удары Сакнотом, вырубая куски серой стальной махины — Громоподобной Двери, Освобождающей Путь Войне, которая была выкована так, что могла бы устоять перед всеми мечами земли.

Тогда Леотрик, сжимая в руке Сакнот, прошёл в вырубленное им отверстие и оказался в огромном тёмном зале, похожем на пещеру. Затрубив, ринулся прочь слон. А Леотрик стоял спокойно, сжимая в руках Сакнот. Когда топот слона затих в дальних коридорах, в пещере воцарилась тишина, и ничто в ней более не шевелилось.

Но вскоре во мраке послышалась музыка колокольчиков, которая постепенно приближалась.

Леотрик по-прежнему ждал в темноте, а колокольчики звенели всё громче и громче, так что эхо их отдавалось повсюду, и вот появилась процессия верблюдов, идущих парами из внутренних покоев крепости. Все погонщики были вооружены кривыми саблями, наподобие ассирийских, и одеты в кольчуги, а из-под шлемов свисала кольчужная маска, хлопавшая в такт движения верблюдов. И остановились они прямо перед Леотриком, стоявшим посреди зала-пещеры, и колокольчики верблюдов, звякнув в последний раз, умолкли. И вожак сказал Леотрику:

— Лорд Газнак желает, чтобы ты умер у него на глазах. Ты пойдёшь с нами, и мы расскажем тебе, какой смертью умрёшь ты на глазах Лорда Газнака.

С этими словами он стал разматывать железную цепь, притороченную к седлу, а Леотрик ответил:

— Я охотно пойду с вами, ибо пришёл сюда, чтобы убить Газнака.

Тут все погонщики верблюдов разразились отвратительным хохотом и вспугнули вампиров, дремавших в бездонной глубине свода под крышей. И вожак сказал:

— Лорд Газнак бессмертен, и панцирь его способен устоять даже перед самим Сакнотом, а меч у него второй в мире по ужасающей силе своей.

Тогда Леотрик сказал:

— Я владыка меча Сакнот.

И пошёл он навстречу погонщикам верблюдов Газнака, а Сакнот в его руке подрагивал, словно бы от ликования. Вожак погонщиков ринулся прочь, а остальные, подняв плеть, подхлестнули своих верблюдов, и под неумолчный звон колокольчиков за колоннами, в коридорах, в сводчатых залах ускакали все они, исчезнув в бездонном мраке крепости. Когда затих последний шорох, Леотрик стал раздумывать, куда ему идти, ибо погонщики разбежались в разные стороны. И тогда двинулся он прямо вперёд, пока не оказался перед большой лестницей в глубине зала. По широким ступенькам этой лестницы Леотрик поднимался около пяти минут. В зале почти не было света, ибо проникал он только сквозь редкие узкие бойницы, а за стенами крепости вечер отступал под стремительным натиском ночи. Лестница привела к двум двустворчатым дверям, и обе были слегка приоткрыты, и Леотрик, протиснувшись сквозь щель, попытался продолжить путь, но не смог двинуться с места, ибо вся комната была завешана гирляндами нитей, свисавших с потолка, и все они так перепутались между собой, что ничего нельзя было разглядеть. Комната, казалось, почернела от них, и были они мягкие и тонкие на ощупь, похожие на шёлк, но Леотрик не сумел разорвать ни одну из них, и хотя они отклонялись перед ним, стоило ему сделать шаг, как они вновь смыкались вокруг него, подобно толстому плащу. Тогда Леотрик отступил назад и вытащил Сакнот, и Сакнот бесшумно разрубил их, и бесшумно упала на пол одна из гирлянд. Леотрик медленно продвигался вперёд, равномерно вздымая и опуская Сакнот. Когда же дошёл он до середины комнаты и отсёк Сакнотом большую гирлянду, перед ним вдруг возник паук, размерами превосходивший барана. Уставившись крохотными глазками, в которых таилась вся злоба мира, паук спросил:

— Кто ты такой и как посмел погубить многолетние груды мои, сотворённые во славу Сатаны?

И Леотрик ответил:

— Я Леотрик, сын Лорендиака.

Тогда сказал паук:

— Сейчас я совью нить, чтобы повесить тебя.

Но Леотрик рассёк ещё одну гирлянду и подошёл вплотную к пауку, который присел, чтобы свить нить. И паук, оторвавшись от своей работы, спросил:

— Что это за меч, который может рассечь мои нити?

И Леотрик сказал:

— Это Сакнот.

Тут чёрные волосы, свисавшие на лоб паука, разошлись в стороны, ибо он нахмурился, а затем вновь упали на лоб, закрыв всё лицо, кроме злобных глазок, внезапно вспыхнувших в темноте. Но прежде, чем Леотрик успел занести меч для удара, паук метнулся прочь и мгновенно взобрался по одной из нитей на стропила и с рычанием уселся там.

Расчистив путь с помощью Сакнота, Леотрик миновал комнату и подошёл к задней двери. Она была закрыта, и до ручки Леотрику было никак не дотянуться, поэтому он прорубил её Сакнотом точно так же, как прежде Громоподобную Дверь, Освобождающую Путь Войне. И вошел Леотрик в ярко освещённый зал, где пировали Королевы и Принцы за большим столом. Тысяча свечей горела на нём, и свет их отражался в вине, которое пили Принцы, и блестел золотом огромный канделябр, и королевские лица сияли, равно как и белая скатерть, и серебряные тарелки, и драгоценности в волосах Королев, и у каждого драгоценного камня был собственный историк, который ни о чём больше не писал и лишь о нём составлял свою ежедневную хронику. Между дверью и столом были выстроены в два ряда двести стражей, и по сто человек с каждой стороны смотрели друг на друга. Никто не взглянул на Леотрика, когда он вылез из отверстия в двери — лишь один из Принцев спросил о чем-то ближайшего стража, и вопрос этот был передан по цепочке от одного к другому, пока не достиг сотого стража, стоявшего перед Леотриком. И спросил страж, не повернув головы:

— Зачем ты явился сюда?

И Леотрик ответил:

— Я пришёл, чтобы убить Газнака.

И страж передал эти слова другому, и через сто человек ответ достиг стола:

— Он пришёл, чтобы убить Газнака.

Тогда другой вопрос был передан через ряд из ста стражей:

— Как тебя зовут?

И другие сто стражей донесли ответ Леотрика до стола. Тогда один из Принцев сказал:

— Уведите его туда, где мы не будем слышать воплей.

И стражи начали передавать друг другу этот приказ, пока не достиг он двух последних в ряду, и оба двинулись к Леотрику, чтобы схватить его.

Тогда Леотрик поднял свой меч со словами:

— Вот Сакнот.

И последние в ряду стражи, сказав двум ближайшим «вот Сакнот», вскрикнули от ужаса и ринулись прочь. И каждые следующие двое, передав слова «вот Сакнот», вскрикивали от ужаса и бросались прочь, пока последние двое не передали послание столу и, в свою очередь, не исчезли. Тогда поспешно вскочили Принцы с Королевами и ринулись прочь из комнаты. И прекрасный стол, покинутый ими, вдруг оказался крохотным, истерзанным и грязным. А Леотрик стал осматриваться в пустынной комнате, и тут до него донеслись звуки музыки, и понял он, что это магические музыканты, которые играют Газнаку, пока тот спит.

И Леотрик, двинувшись на звуки далёкой музыки, вошел в дверь, противоположную той, в которой прорубил проход, и оказался в такой же обширной комнате, где было много женщин, и были все они необыкновенно красивы. И спросили они, что он ищет, и услышав, что он хочет убить Газнака, стали умолять его остаться с ними, ибо Газнак бессмертен и лишить его жизни может только Сакнот. А ещё сказали они, что им нужен рыцарь — защитник от волчиц, которые всю ночь бьются о деревянную стену и иногда пробиваются сквозь трухлявый дуб. Будь эти женщины человеческими существами, Леотрик наверное остался бы с ними, ибо странной притягательностью обладала их красота, но когда заметил он, что вместо зрачков в глазах у них полыхает пламя, то понял, что это жуткие кошмары Газнака. И сказал он им:

— У меня есть дело к Газнаку, и я пришёл к нему с Сакнотом.

И при имени Сакнота женщины вскрикнули от ужаса, и пламя в глазах их стало уменьшаться, пока не потухло совсем, так что остались одни лишь искры.

Леотрик миновал их и, прорубив проход Сакнотом, прошёл через дальнюю дверь.

Тут он ощутил на лице своём ночную прохладу и увидел, что стоит на узкой тропе между двумя безднами. Справа и слева, насколько хватало глаз, опускались в глубокую пропасть стены крепости, хотя вершина её по-прежнему возвышалась над головой, а внизу темнели полные звёзд бездны, ибо путь этот вел через всю Землю, открывая нижнее небо, и между ними вилась узкая тропа, которая поднималась вверх, а по краям её уходили вниз отвесные стены. За пределами этих бездн находились комнаты, где играли свою магическую мелодию таинственные музыканты. И Леотрик встал на узкую тропу шириной в ступню, и пошёл по ней, держа в руках обнажённый Сакнот. А под ним в каждой бездне с шумом кружились вампиры, пикируя вниз и взлетая вверх, и все они в полете своём восхваляли Сатану. А впереди лежал дракон Ток, притворяясь спящим, и хвост его свисал в одну из бездн.

И Леотрик двинулся к нему, и когда подошёл совсем близко, Ток прыгнул.

Тогда Леотрик вонзил в него Сакнот, и дракон рухнул в бездну с воплем ужаса, и во время падения крылья его вздымались во мраке, но он всё падал и падал, пока вопль его не превратился в шёпот, а затем и вовсе умолк. Несколько раз видел Леотрик померкшую на мгновение звезду, которая затем снова вспыхивала, и это мимолетное затмение звёзд было всё, что осталось в мире от дракона Тока. А лежавший чуть сзади брат Тока Ланк понял, что это должен быть Сакнот, и неуклюже заковылял прочь. И пока Леотрик шёл между безднами, могучий свод над головой его рос ввысь и наполнялся мраком. Когда же показался край бездны, Леотрик увидел зал с бесчисленными арками, и арки эти уходили в бесконечную даль, пропадая слева и справа во мраке.

И в этой бездонной дали за пропастью, где стояли колонны, Леотрик увидел маленькие окошки, забранные решётками, и между прутьями решёток иногда мелькали существа, о которых я говорить не смею.

Не было больше света, кроме как от больших южных звёзд, сверкавших в обеих безднах, а также от огней, которые беззвучно проносились между арками.

И Леотрик сошёл с тропы и оказался в большом зале. Даже сам себе показался он крохотным карликом под этими колоссальными арками. Последний вечерний луч скользнул в окно, осветив тёмные фрески, увековечившие деяния Сатаны на земле. Высоко в стене было пробито окно, а под ним стоял канделябр, и мерцающий свет его тихо угасал по мере приближения Леотрика.

И не стало света совсем, и лишь голубоватый глаз Тарагавверага на рукояти меча неутомимо сверкал во мраке, а в зале вдруг повис тяжёлый липкий запах громадного опасного зверя.

Леотрик медленно шёл вперёд, держа перед собой Сакнот и ощущая присутствие врага, а глаз на рукояти бдительно всматривался в темноту.

Никто не пошевелился. Если и пряталось нечто за колоннами арок, поддерживающих крышу, то оно не двигалось и не дышало. Мелодия магических музыкантов звучала всё ближе. Внезапно большие двери слева и справа в задней части зала распахнулись. Не заметив поначалу никакого движения, Леотрик ждал, сжимая в руке Сакнот. И тут на него с громким сопением ринулся Вонг Бонгерок.

Это был последний, самый верный страж Газнака, который явился сюда, лизнув руку хозяина.

Газнак обращался с ним не как с драконом, а скорее как с ребёнком, и часто кормил его с руки человечиной, дымящейся на столе. Длинным и приземистым было тело Вонг Бонгерока, зоркими были его глаза, из верной груди его вырывалось дыхание, напоённое злобой к Леотрику, а сзади громыхал его хвост, и звук этот напоминал тот, с каким матросы вытягивают на палубу якорь.

И уже знал Вонг Бонгерок, что предстоит ему встреча с Сакнотом, но приучил он себя не страшиться пророчества, когда лежал, свернувшись клубком, у ног Газнака.

И Леотрик двинулся навстречу этому сиплому дыханию, занеся Сакнот для удара.

Но глаз Тарагавверага на рукояти не выпускал дракона из виду и зорко следил за ним.

А тот широко разинул пасть, показав Леотрику острые зубы-сабли, и кожаные дёсны громко скрипнули. И прежде, чем Леотрик прицелился в голову, дракон взмахнул своим бронированным хвостом, на конце которого сидел ядовитый скорпион. Вовремя заметил это глаз на рукояти Сакнота, и удар был нанесён в сторону, по хвосту. И не острым лезвием ударил Сакнот — сделай он так, отсечённый хвост продолжал бы нестись со свистом и пронзил бы Леотрика, как вырванная лавиной с корнем сосна мчится со скалы прямо в широкую грудь горца. Сакнот нанёс свой косой удар плашмя, и просвистел хвост над левым плечом Леотрика, лишь слегка задев его панцирь и поставив на нем вмятину. А скорпион попытался напасть на Леотрика сбоку, но Сакнот, отразив удар, отсёк острый хвост, и тот с воплем пронёсся над головой Леотрика. Тогда Вонг Бонгерок пустил в ход зубы-сабли, но Сакнот ударил так, как умел только он один, и злая верная душа Вонга Бонгерока покинула тело сквозь громадную рану.

И Леотрик переступил через мёртвое чудовище, чьё закованное в броню тело ещё содрогалось. И походило это на дрожь всех лемехов в поле, когда измученные лошади, шатаясь, едва бредут — затем конвульсии прекратились, и Вонг Бонгерок остался лежать на земле, на глазах покрываясь ржавчиной.

А Леотрик двинулся к открытым воротам, и с лезвия Сакнота на пол мерно падали капли крови.

Через те самые ворота, откуда появился Вонг Бонгерок, Леотрик вышел в коридор, в котором эхом раздавалась музыка. Это было первое место, где Леотрику удалось разглядеть хоть что-то над головой, ибо прежде крыша обреталась в заоблачных высотах, лишь смутно вырисовываясь во мраке. Но в этом узком коридоре совсем низко свисали огромные бронзовые колокола шириной от стены до стены, и подвешены они были друг над другом. И когда проходил под ними Леотрик, колокола отзывались глухим траурным звоном, подобно голосу колокола, который возвещает человеку близкую смерть или оплакивает его кончину. Каждый колокол гремел над Леотриком, и это был звучный торжественный перезвон с торжественными паузами сообразно тому, медленно или быстро шёл Леотрик. Эхо каждого звона разносилось над его головой, постепенно замирая до шёпота. Когда же Леотрик один раз внезапно остановился, колокола откликнулись гневным нестройным хором и звенели так, пока он не двинулся дальше.

В паузах между этим неторопливым и величавым боем слышалась мелодия магических музыкантов. Теперь они исполняли погребальную песнь, и звучала в ней великая тоска.

Наконец достиг Леотрик конца Коридора Колоколов и увидел маленькую чёрную дверь. А коридор позади него был наполнен эхом колокольного звона, возвещавшим о траурной церемонии, и печальная мелодия музыкантов струилась между ударами, словно процессия высоких чужеземных гостей, и от всего этого Леотрику делалось дурно.

Под рукой его чёрная дверь сразу отворилась, и он оказался на свежем воздухе, в просторном дворе, выложенном мраморными плитами. Высоко в небе стояла луна, сотворённая рукой Газнака.

Здесь Газнак спал, и вокруг него сидели его магические музыканты, играющие на струнных инструментах. И даже во сне не снимал Газнак панциря, оставляя открытыми только кисти рук, лицо и шею.

Но самым чудесным в этом месте были сновидения Газнака. Ибо у края просторного двора дремала тёмная бездна, и в неё спускались каскадами белые мраморные лестницы, которые переходили в террасы и балконы, уставленные белоснежными статуями, затем вновь начиналась широкая лестница, ведущая к нижним террасам, погружённым во мрак, и там сновали какие-то неясные тёмные тени. Это и были сновидения Газнака: рождаясь в его мозгу, обращались они в мрамор и спускались в бездну под мелодию струнных инструментов. Одновременно возникали из мозга Газнака, умиротворённого этой странной музыкой, прекрасные тонкие шпили и остроконечные башенки, тянувшиеся всё выше и выше с небу. А мраморные сновидения медленно двигались в такт музыке. Когда звучал бой колоколов и музыканты начинали играли похоронную песнь, на всех шпилях и башенках внезапно возникали уродливые каменные лики, и великая тень падала на ступеньки и террасы, а из бездны вдруг слышался торопливый шёпот.

Когда Леотрик шагнул из чёрной двери, Газнак открыл глаза. Он не взглянул ни налево, ни направо, но тут же встал навстречу Леотрику.

Тогда музыканты сыграли смертельное заклятие на своих струнах, но лезвие Сакнота зазвенело, отводя его. Услышав звон Сакнота и увидев, что Леотрик не исчезает, вскочили магические музыканты и ринулись прочь, а струнные инструменты их завыли от ужаса.

Тогда Газнак со скрежетом выхватил из ножен меч, уступающий мощью лишь Сакноту, и медленно двинулся на Леотрика — и шёл он с улыбкой, хотя его собственные сновидения предрекали ему гибель.

И когда сошлись Леотрик с Газнаком, то взглянули друг на друга, и ни один из них не сказал ни слова, но оба одновременно нанесли удар. И скрестились их мечи, и каждый узнал другого и понял, откуда тот пришёл. Ударяясь о лезвие Сакнота, меч Газнака отскакивал, высекая искры, словно град, который бьётся о черепичную крышу, зато когда касался он панциря Леотрика, то срезал его, словно простыню. А Сакнот с яростью бился о панцирь Газнака, отступал с рычанием, не оставляя ни единой царапины. Во время боя Газнак держал левую руку над головой, и когда Леотрик свирепо ударил прямо по шее, Газнак схватил себя за волосы и поднял голову высоко вверх — Сакнот разрубил пустоту, а Газнак опустил голову на место, продолжая ловко и проворно орудовать мечом. Вновь и вновь заносил Леотрик свой меч над бородатой шеей врага, но каждый раз левая рука Газнака оказывалась быстрее удара, и голова поднималась вверх, и Сакнот тщетно пытался поразить её.

Так кружились они, нанося друг другу удары, и изрубленный панцирь Леотрика уже лежал на полу, и мраморные плиты были забрызганы его кровью, а меч Газнака иззубрился, словно пила, от лезвия Сакнота. Но на самом Газнаке не было ни единой раны, и он по-прежнему улыбался.

Наконец прицелился Леотрик в глотку и занёс Сакнот для удара. Вновь поднял Газнак голову за волосы, но не в шею поразил его Сакнот, ибо Леотрик рубанул по поднятой руке, и Сакнот прошёл через запястье с такой лёгкостью, как коса срезает стебель цветка.

Когда окровавленная отрезанная кисть упала на пол, фонтаном брызнула кровь из шеи Газнака и из головы его, лежавшей на земле, и высокие остроконечные башни упали на землю, и широкие белоснежные террасы повалились в бездну, и двор исчез, словно роса, и поднялся ветер, и колоннады рухнули, и все огромные залы крепости обратились в прах. А обе бездны закрылись так внезапно, как смыкаются уста человека, который поведал историю свою и не намерен более говорить вовеки.

Тогда Леотрик огляделся вокруг и увидел в предрассветной мгле одни лишь болота. И не было здесь больше никакой крепости, и не слышалось ни единого звука, и ничто не шевелилось, будь то дракон или смертный: только лежал перед ним старик — высохший, мёртвый, злой старик, чьи отрубленные рука и голова валялись рядом.

Постепенно над широкими полями занималась заря, и всё вокруг на глазах становилось краше, подобно органу под рукой мастера, начинающего с низких тихих звуков, которые звучат всё мощнее и мощнее по мере того, как согревается душа, а потом вдруг сливаются в могучую слаженную хвалу.

Тогда запели птицы, и Леотрик, оставив эти болота, пошёл домой через тёмный лес, и свет поднимающейся зари неотступно следовал за ним. В полдень вернулся он в Аллатурион и принёс с собой злую высохшую голову, и люди возликовали, а ночные кошмары их прекратились.

Так была побеждена и исчезла с лица земли неприступная для всех, кроме Сакнота, крепость — и свято верят в эту историю те, кому дороги тайны старины.

Другие же говорят, не имея на то никаких доказательств, что Аллатурион поразила лихорадка, которая затем сама собой прошла. И якобы именно эта болезнь погнала Леотрика ночью в болота, и там приснился ему кошмар, отчего и стал он впустую размахивать мечом.

Есть и такие, что утверждают, будто не было вовсе такого Аллатуриона, а Леотрик никогда не жил на земле.

Не будем мешать им. Вот уже сгрёб садовник в кучу опавшие осенние листья. Кто увидит их вновь и кто узнает о них? И кто может сказать, что случилось давным-давно, много лет тому назад?

Меч Веллерана

Там, где словно вторгающееся в устье реки море, начинают подниматься сжатые Сирезийскими горами великие равнины Тарпета, стоял когда-то — почти в тени могучих утесов — город Меримна. В целом мире я не видел города столь же прекрасного, какой была Меримна в ту пору, когда она впервые привиделась мне во сне. То было настоящее чудо с высокими шпилями, бронзовыми статуями, мраморными фонтанами и собраниями трофеев легендарных войн. Прямо через центр этого удивительного города, широкие улицы которого целиком были отданы Прекрасному, пролёг проспект пятидесяти шагов в ширину, по обеим сторонам которого выстроились бронзовые статуи — точные подобия королей и властителей всех стран, которые некогда покорились солдатам Меримны. В конце этого проспекта воздвигнута была огромная колесница из бронзы, влекомая тремя бронзовыми конями; правила ими крылатая статуя Славы, а за её спиной высилась стоящая в колеснице колоссальная фигура с поднятым мечом — то было изваяние Веллерана, древнего героя Меримны. И таким сосредоточенным казалось лицо Славы, такой напряжённой её спина, и такими летящими — кони, что чудилось, будто колесница только что была рядом с вами, и поднятая ею пыль едва успела осесть на бронзовые лица королей. И ещё был в городе огромный дворец, где хранились все сокровища, добытые героями Меримны во многих сражениях. Украшали его искусно высеченные статуи и лёгкий изящный купол, сложенный в незапамятные времена руками давно умерших каменщиков, а венчала купол скульптура Роллори, обращенная лицом к Сирезийским горам и к лежащим за ними землям, которые знали его меч. Рядом с Роллори сидела, словно старушка-кормилица, сама Победа, вплетающая в предназначенный для его головы золотой лавровый венок короны поверженных владык.

Вот какой была Меримна — город воплощённых в камне побед и бронзовых героев. Но в то время, о котором я пишу, искусство войны давно было позабыто в Меримне, и все её жители будто спали на ходу. Они бесцельно бродили взад-вперёд по широким улицам и глазели на богатства, добытые в чужих краях мечами тех, кто когда-то любил Меримну — любил больше всего на свете. И во сне они грезили о Веллеране, Суренарде, Моммолеке, Роллори, Аканаксе и юном Ираине. О землях, что лежали за окружившими Меримну со всех сторон горами, они не знали почти ничего, кроме разве того, что когда-то все они были ареной внушающих ужас дел, которые Веллеран вершил своим мечом. Много лет назад эти земли снова отошли к народам, некогда побеждённым армиями Меримны, и жителям её не осталось больше ничего, кроме их мирного города да воспоминаний о давно минувшей славе. Правда, по ночам в пустыню отправлялись часовые, но они всегда спали на своих постах и видели сны о Роллори, да ещё трижды за ночь обходили городские стены одетые в пурпурные плащи стражники с фонарями, которые громко пели песни о Веллеране. Никогда не носили дозорные оружия, но стоило словам их песни разнестись над равниной и достичь неясных далёких гор, и разбойники в пустыне тут же прятались в свои норы, едва заслышав имя Веллерана. Часто бывало и так, что рассвет, гасящий звёзды и зажигающий волшебный огонь на шпилях Меримны, заставал стражников всё ещё поющими о Веллеране, и тогда их плащи меняли свой цвет, а огонь в фонарях бледнел. И всё же крепостной вал всегда оставался в неприкосновенности, и стража уходила, а потом и часовые с равнин один за другим пробуждались от грёз о Роллори и, ёжась от утренней прохлады, не торопясь возвращались в город. Чуть позже с ликов Сирезийских гор, которые окружали Меримну и с севера, и с запада, и с юга, исчезала грозная тень, и в прозрачном утреннем свете становились видны над мирным, безмятежным городом высокие колонны и статуи героев.

Вам, должно быть, любопытно, как могли невооруженная стража и часовые, которые всё время спали, сберечь город, в котором было так много произведений искусства и драгоценных изделий из бронзы и золота, — надменный город, который некогда царил над своими соседями, но ныне позабыл искусство войны? Да, была одна причина, по которой Меримна могла чувствовать себя в безопасности, хотя все завоёванные земли давным-давно были у неё отняты. Странная вера — или странный страх — жили среди свирепых племён, обитавших по ту сторону гор, а верили они в то, что крепостные валы Меримны всё ещё стерегут Веллеран, Суренард, Моммолек, Роллори, Аканакс и юный Ираин, хотя вот уже сто лет прошло с тех пор, как Ираин, самый молодой из героев Меримны, в последний раз вышел на битву против племён.

Разумеется, время от времени в племенах появлялись молодые, горячие воины, которые начинали сомневаться и говорили:

— Как может быть так, чтобы человек без конца избегал смерти?

Но другие сурово им отвечали:

— Выслушайте нас вы, чья мудрость столь велика, и объясните нам, как может избежать гибели человек, который в одиночку сражается с четырьмя дюжинами вооружённых мечами всадников, каждый из которых поклялся убить его и призвал тому в свидетели всех своих богов, — а Веллерану не раз приходилось выходить победителем в таких схватках. И растолкуйте нам, как могут два человека пробраться ночью в огороженный крепостной стеной город и похитить оттуда короля, как сделали это в своё время Суренард и Моммолек. Уж конечно, те, кто сумел избежать стольких мечей и кто стоял невредим под дождем смертоносных стрел, сумеют ускользнуть от Времени и от армии лет.

И тогда молодёжь почтительно замолкала, но всё же сомнения продолжали расти и крепнуть. И часто, когда солнце садилось за Сирезийскими горами, жители Меримны замечали на фоне заката чёрные силуэты свирепых воинов из этих племён, которые пристально глядели в сторону города.

Все жители Меримны знали, что фигуры, расставленные вдоль крепостного вала, были лишь каменными изваяниями, однако каждый питал надежду, что настанет день, и древние герои явятся снова, ибо никто и никогда не видел их мёртвыми. А произошло это потому, что в своё время все шестеро великих воинов поступили одинаково; зная, что полученная ими рана смертельна, все они отправлялись к некоему укромному ущелью и бросались в него (я где-то читал, что, перед тем как умереть, подобным образом поступают великие слоны, прячущие свои огромные кости от мелких тварей), а было то ущелье узким и глубоким — мрачная пропасть, на дно которой не вела ни одна тропа и куда не мог спуститься ни один человек. К краю этого ущелья, задыхаясь и хрипя, подъехал однажды Веллеран; а некоторое время спустя у расселины появились Суренард и смертельно раненный Моммолек, который должен был остаться здесь навсегда, и Суренард, который не пострадал в том бою, вернулся от ущелья один, оставив своего лучшего друга покоиться рядом с костями великого Веллерана. И в свой срок прискакал сюда и сам Суренард, прискакал вместе с Роллори и Аканаксом, и Роллори ехал посередине, а двое его друзей — по бокам. Этот долгий путь нелегко дался Суренарду и Аканаксу, ибо оба они были смертельно ранены в последнем бою, и только для Роллори путешествие оказалось необременительным, ибо он был мёртв. Вот как получилось, что кости пяти героев белели во вражьей земле; и хотя когда-то они заставляли трепетать города, прах их лежал бестревожно, и никто не знал, где нашли они свой покой — никто, кроме Ираина, юного капитана, которому едва исполнилось двадцать пять, когда Моммолек, Роллори и Аканакс отправились в своё последнее путешествие. И среди останков разбросаны были сёдла, уздечки и другая конская сбруя, дабы ни один человек не мог случайно наткнуться на них и потом похваляться в каком-нибудь чужеземном городе: «Глядите! Вот добытые в бою сёдла и уздечки славных капитанов из Меримны!», и лишь своих верных коней герои отпустили на свободу.

И сорок лет спустя, в час великой победы, получил свою последнюю рану Ираин — то была глубокая, страшная рана, которая никогда не закрылась бы. Из всех капитанов-героев Ираин был последним, и в одиночку отправился он к известному ему ущелью. Долгой и тяжёлой была дорога к этой мрачной расселине, и Ираин, боясь, что не сможет добраться до места своего последнего успокоения, всё понукал и понукал своего коня, вцепившись обеими руками в седельную луку. По пути он часто впадал в забытье, и тогда являлись ему прошедшие дни — те, когда он в первый раз отправился на великую войну с армией Веллерана, и когда Веллеран впервые заговорил с ним, — и лица товарищей Веллерана, которые мчались в бой впереди атакующей конницы. И всякий раз, когда Ираин приходил в себя, в душе его, которая вот-вот готова была расстаться с телом, рождалось огромное желание лежать там, где белеют кости древних героев. Когда же наконец Ираин увидел тёмное ущелье, словно незаживший шрам пересекавшее равнину, душа его тихонько выскользнула сквозь зияющую рану, выскользнула и расправила крылья, и в тот же миг боль покинула его бедное изрубленное тело, и Ираин умер, даже в смерти продолжая торопить своего коня. И старый верный конь всё мчал лёгким галопом, и так бежал он до тех пор, пока не увидел перед собой чёрную трещину в земле, и тогда на всём скаку конь упёрся передними ногами в край обрыва и встал как вкопанный. И мёртвое тело Ираина покатилось через правое плечо коня, и вот уже много лет пролетело с тех пор, как его кости смешались с останками героев Меримны и обрели, наконец, вечный покой.

А в Меримне жил один мальчик по имени Рольд. Я, сновидец, впервые увидел его, когда дремал у своего очага — увидел как раз тогда, когда мать привела сына во дворец, где хранились добытые древними героями трофеи. Пятилетний Рольд остановился перед огромным стеклянным футляром, внутри которого был заключён меч Веллерана, и мать сказала ему:

— Вот меч Веллерана.

А Рольд спросил:

— Для чего он нужен?

И мать ответила:

— Для того чтобы смотреть на него и вспоминать Веллерана.

А потом они пошли дальше и остановились перед огромным алым плащом Веллерана, и мальчик снова спросил:

— Для чего был нужен Веллерану такой большой красный плащ?

Мать ответила:

— Так ему нравилось.

Потом Рольд немного подрос, и вот однажды в полночь, когда весь мир затих и Меримна погрузилась в свои грёзы о Веллеране, Суренарде, Моммолеке, Роллори, Аканаксе и юном Ираине, он потихоньку выбрался из материнского дома. Он отправился прямо к крепостному валу, чтобы послушать, как будет петь о Веллеране пурпурная стража. И дозорные в своих тёмно-пурпурных плащах прошли мимо него, держа в руках фонари. Далеко разносилась в ночной тишине их песня, и тёмные тени в пустыне поспешно бежали при звуках её. И тогда Рольд вернулся домой к матери, унося в груди своей странную печаль, разбуженную звуком имени Веллерана — такую, какую испытывают люди, тоскуя о чём-то возвышенном и святом.

Со временем Рольд выучил все дорожки, пролегавшие вокруг крепостного вала, где были расставлены конные статуи, всё ещё охранявшие Меримну. Эти удивительные изваяния вовсе не походили на обычные скульптуры; они были так искусно высечены из цветного камня, что ни один человек, если только он не подошёл совсем близко, ни за что не усомнился бы, что перед ним живые люди. Из глыбы пятнистого мрамора высекли умелые мастера коня Аканакса; чисто-белый конь Роллори был выточен из алебастра, а его глядящий на север всадник был облачён в доспехи из сверкающего кварца и кавалерийский плащ из драгоценного голубого камня.

А мраморный конь Веллерана был чёрен как смоль, и сам Веллеран, восседавший на его спине, пристально смотрел на запад. Это его скакуна больше всего нравилось Рольду гладить по прохладной изогнутой шее, и именно Веллерана яснее ясного видели следившие за городом наблюдатели в далёких горах. А Рольд никак не мог налюбоваться на огненные ноздри вороного коня да на яшмовый плащ всадника.

Между тем за Сирезийскими горами продолжало расти и крепнуть подозрение, что герои Меримны давно умерли, и тогда промеж племён родился план: найти человека, который не побоится подкрасться под покровом ночи к крепостному валу и посмотреть, действительно ли эти фигуры — живые Веллеран, Суренард, Моммолек, Роллори, Аканакс и юный Ираин. И все согласились с этим планом и принялись называть имена людей, которые могли бы отправиться в опасный путь. Замысел зрел на протяжении многих лет, и всё это время наблюдатели частенько поднимались по вечерам в горы, но идти дальше никто осмеливался. В конце концов кто-то предложил ещё лучший план, и было решено, что двое мужчин, которые как раз ожидали казни за какое-то преступление, будут прощены, если спустятся ночью в долину и узнают, живы ли ещё герои Меримны. Поначалу двое узников никак не могли решиться на это, однако в конце концов один из них, которого звали Сиджар, крепко задумался и сказал своему товарищу Саджару-Хо:

— Верно ли говорят, что если королевский палач ударит человека топором по шее, то этот человек умрёт?

И его товарищ подтвердил, что это так. Тогда молвил Сиджар:

— И если Веллеран ударит человека своим мечом, то ничего страшнее смерти с ним все равно не случится.

Тут Саджар-Хо немного подумал, а потом ответил:

— В момент удара королевский палач может промахнуться или топор его дрогнет, а Веллерана ещё ни разу не подводили ни глаз, ни рука. Уж лучше мы попытаем своё счастье на плахе.

— Может статься, что Веллеран уже умер, и его место на бастионе занимает кто-то другой — или даже просто каменное изваяние, — возразил Сиджар, но сказал ему Саджар-Хо:

— Как может быть так, чтобы умер Веллеран — тот, кто избег клинков четырёх дюжин воинов, каждый из которых клялся убить его и призывал в свидетели тому всех богов?

И Сиджар ответил ему на это:

— Я знаю одну историю о Веллеране: мне рассказал её дед, а он слышал её ещё от своего отца. В день, когда наша армия проиграла великую битву на равнинах Курлистана, отец моего деда увидел у реки умирающую лошадь, которая жадно глядела на воду, но дотянуться до неё не могла. И ещё отец моего деда увидел, как Веллеран подошёл к реке и, зачерпнув воды, своими руками напоил несчастное животное. Наше с тобой положение гораздо хуже, чем у той лошади, и, так же как она, близки мы к смерти; скорей уж Веллеран сжалится над нами, чем выполняющий приказ короля палач.

Тогда Саджар-Хо сказал так:

— Ты всегда был ловким спорщиком, Сиджар. Это из-за твоих хитрых проделок мы попали в беду, — так посмотрим, сумеешь ли ты теперь спасти нас. Давай сделаем то, чего от нас требуют.

И вот королю стало известно, что двое осуждённых на смерть согласились отправиться к стенам Меримны.

В тот же вечер наблюдатели отвели обоих на границу горной страны, и Сиджар и Саджар-Хо стали спускаться на равнину по дну глубокого ущелья, а наблюдатели смотрели им вслед.

Вскоре фигуры их вовсе растаяли в сумерках, и над равниной взошла ночь. Бескрайняя и торжественная, она появилась с востока, — с той стороны, где раскинулись болотистые неудобья, влажные низины и море, — и ангелы, что присматривали за людьми при свете дня, сомкнули свои глазищи и уснули, а ангелы, что следили за всеми людьми ночью, напротив, пробудились ото сна, расправили тёмно-лазурные перья и взлетели на свои наблюдательные посты, и равнина внизу наполнилась таинственными звуками и ожившими страхами.

Тем временем два шпиона спустились с гор по дну ущелья и крадучись пошли через пустыню. Когда же они достигли цепочки спавших на песке часовых, один из них вдруг пошевелился во сне и призвал Роллори, и великий страх охватил разведчиков. «Роллори жив!» — шепнули они друг другу, но вспомнили королевского палача и пошли дальше.

Скоро они достигли колоссальной бронзовой статуи Страха, давным-давно созданной древним ваятелем. Его огромная фигура как будто неслась по воздуху к горам, на лету окликая своих сыновей. Сыновей же Страха скульптор изобразил в виде армий загорных племён, которые, обратившись спиной к Меримне, следовали за Страхом, словно цыплята за наседкой, и над их головами был занесен грозный меч Веллерана, который — как и всегда — восседал на своём скакуне на крепостном валу. Увидев героя, два шпиона опустились на песок и стали целовать огромную бронзовую ногу статуи, бормоча: «О, Страх, Страх!..» И, всё ещё стоя на коленях, они увидели вдалеке между бастионами яркие огни, которые приближались к ним, и услышали, как мужские голоса поют песнь о Веллеране. Но вот пурпурная стража подошла совсем близко, и пошла со своими фонарями дальше, и, продолжая петь о Веллеране, скрылась за изгибом крепостной стены, и все это время два лазутчика продолжали цепляться за огромную бронзовую ногу Страха, шепча: «О, Страх, Страх!..» И лишь когда имя Веллерана больше не доносилось до них, они поднялись с песка, приблизились к крепостному валу и, перебравшись через него, оказались у самого подножья огромной фигуры Веллерана. И тогда они поклонились ему до земли, и Сиджар сказал:

— О, Веллеран, мы пришли посмотреть, верно ли, что ты всё ещё жив.

Долго ждали они ответа, не смея оторвать от земли свой взгляд. Наконец Сиджар поднял голову и посмотрел на ужасный меч Веллерана, но он был всё так же простёрт вперёд и указывал остриём на мраморные армии, которые следовали за Страхом. И Сиджар снова до земли поклонился герою, а сам коснулся рукою копыта могучего скакуна, и оно показалось ему холодным. Тогда он передвинул руку выше и коснулся бабки коня, но и она была холодна. Наконец Сиджар потрогал ногу Веллерана, и доспех на ней был неподвижным и твёрдым, но сам Веллеран не пошевельнулся и не заговорил, и тогда Сиджар вскарабкался на седло и коснулся руки — страшной руки Веллерана — и она оказалась мраморной! Тут Сиджар рассмеялся громко, и они с Саджаром-Хо пошли по безлюдной дорожке и наткнулись на Роллори. И отважный Роллори тоже был мраморным. Тогда шпионы снова перебрались через вал и поспешили обратно через пустыню, с презрением обогнув изваяние Страха. Тут до них донеслись голоса пурпурных стражников, которые в третий раз обходили крепостной вал с песней о Веллеране, и Сиджар сказал:

— Можете петь о Веллеране сколько хотите, но Веллеран мёртв, и гибель ждёт ваш город.

И они заспешили дальше и снова наткнулись на спящего часового, который продолжал метаться во сне и всё звал Роллори, и Саджар-Хо прошептал:

— Зови Роллори сколько угодно, но он мёртв и не сумеет спасти твой город!

Так двое лазутчиков живыми и невредимыми вернулись к себе в горы, и только они достигли их, как первый алый луч солнца упал на равнину позади Меримны и зажёг её тонкие шпили. Настал тот час, когда пурпурные стражники, видя, что их плащи становятся ярче и что фонари бледнеют, возвращались обратно в город; тот самый час, когда ночные разбойники торопятся назад в горные пещеры, когда вылетают легкокрылые мотыльки, живущие лишь один день, и когда умирают приговорённые к смерти — в этот-то рассветный час Меримне грозила новая, страшная опасность, а город о ней не ведал.

И Сиджар обернулся и сказал:

— Гляди, как красен рассвет и как красны шпили Меримны. Должно быть, кто-то в Небесах разгневался на этот город и предвозвещает его судьбу.

Так двое шпионов благополучно вернулись к племени и рассказали своему королю обо всём, что видели. Несколько дней владыки загорных стран собирали вместе свои войска, и вот наконец армии четырёх королей встали в верховьях глубокого ущелья, держась так, чтобы их не видно было за гребнем, и дожидаясь захода солнца, и лица воинов были полны решимости и бесстрашия, но про себя каждый из них творил молитвы богам, всем по очереди.

Наконец солнце закатилось и пришёл час, когда вылетают на охоту летучие мыши и выползают из своих нор тёмные твари; когда львы покидают свои логовища, а разбойники снова спускаются на равнину; когда летучие жаркие лихорадки поднимаются от влажных болот; когда троны владык начинают шататься и сменяются династии королей. И именно в этот час, размахивая фонарями, выходила из Меримны пурпурная стража, и погружались в сон дозорные в пустыне.

Известно, что печаль и беда не в силах проникнуть в Рай; они могут лишь хлестать по его хрустальным стенам, подобно дождю, и всё же души героев Меримны почувствовали какую-то смутную тревогу — точно так же, как спящий человек чувствует холод, но ещё не осознает, что замёрз и продрог он сам. И герои заволновались в своём звёздном доме, и, невидимые, устремились к земле в лучах заходящего солнца души Веллерана, Суренарда, Моммолека, Роллори, Аканакса и юного Ираина. Когда же они достигли крепостного вала Меримны, уже стемнело, и армии четырёх королей, позвякивая бронёй, углубились в ущелье. А шестеро героев снова увидели свой город, почти не изменившийся за столько лет, и смотрели на него с томлением, в котором слёз было больше, чем в любом другом чувстве, когда-либо посещавшем их души, и говорили так:

— О, Меримна, наш город, наш возлюбленный град, окружённый стенами!

Как прекрасны твои тонкие шпили, Меримна! Ради тебя оставили мы землю со всеми её королевствами и скромными полевыми цветами, и ради тебя мы ненадолго покинули Небеса.

Нелегко было оторвать взгляд от лица Бога, ибо оно — как тёплый огонь в очаге, как сладкий сон и величественный гимн; оно всегда безмятежно, и спокойствие его полно света.

Для тебя мы на время покинули Рай, Меримна.

Многих женщин любили мы, но возлюбленный город был у нас только один.

Гляди, вот спят твои жители, наш любимый народ. Как прекрасны их сны! Во снах оживают даже мёртвые, даже те, кто умер давным-давно и чьи уста сомкнулись навеки. Потускнели огни твои, потускнели и погасли совсем, и тихи лежат улицы. Тс-с-с! Ты дремлешь, о Меримна, спишь, как юная дева, что, смежив ресницы, дышит чуть слышно, не зная ни тревог, ни забот.

Вот твои бастионы и старый крепостной вал, Меримна. Защищают ли их жители твои так, как мы когда-то? Но мы видим, что стены кое-где обрушились… — И, подлетев ближе, души воинов с беспокойством вгляделись.

— Но нет, не человеческие руки сделали это — безжалостные годы сточили камень, и неукротимое Время перстами коснулось стен. Твои бастионы, Меримна, как перевязь девы, как пояс, обвитый вокруг её стана. Смотри, вот роса ложится на стены, как жемчуга, которыми расшит твой драгоценный пояс!

Тебе грозит опасность, Меримна, потому что ты так прекрасна. Неужто погибнешь ты, потому что не в наших силах защитить тебя сегодняшней ночью, неужто сгинешь, ибо мы кричим, но никто нас не слышит, как не слышит ни один человек голосов смятых лилий?

Так говорили могучие капитаны, привыкшие повелевать войсками в битве, но звук их голосов был не громче писка летучей мыши, что проносится над землёй в вечерних сумерках. Когда появилась пурпурная стража, первым дозором обходившая крепостной вал, древние воины окликнули их: «Меримна в опасности! Враг уже крадётся во тьме!», но их зов так и не был услышан, потому что все они были лишь странствующими духами, и стражники, так ничего и не заметив, зашагали дальше, продолжая распевать на ходу песнь о Веллеране.

Тогда молвил своим товарищам Веллеран:

— Наши руки не в силах больше удерживать меч, наши голоса не слышны, а тела лишились былой силы. Мы — всего лишь грёзы, так давайте же отправимся в сны. Пусть каждый из вас — и ты тоже, юный Ираин — войдёт в сновидения спящих мужчин, пусть внушит им снять со стен прадедовские мечи и собраться у выхода из ущелья. Я же тем временем найду им вождя и вложу ему в руки свой меч.

И, решив так, воины преодолели крепостную стену и оказались на улицах любимого города, где туда и сюда летал беззаботный ветер, и вместе с ветром носилась туда и сюда душа Веллерана — того самого Веллерана, который когда-то противостоял неистовым ураганам атак. А души его товарищей — и душа юного Ираина тоже — проникали в грёзы спящих мужчин и шептали:

— Как душно, как жарко сегодня в городе! Ступай в пустыню, к горам, где веет прохладный ночной ветерок, да не забудь взять с собой меч, что висит на стене, потому что в пустыне рыщут разбойники!

И бог этого города в самом деле наслал на него жар, который навис над тонкими шпилями Меримны; на улицах стало невыносимо душно, и спящие очнулись от дремоты и подумали о том, как приятно и прохладно, должно быть там, где прохладный ветерок скатывается по ущелью с гор. И в точности как во сне, сняли они со стен мечи, которыми владели их далёкие предки, чтобы защищаться в пустыне от разбойников. А души товарищей Веллерана — в том числе и душа юного Ираина — все кочевали из сновидения в сновидение, и страшно торопились при этом, ибо ночь летела к концу; они вселяли тревогу в сны мужчин Меримны, так что в конце концов разбудили всех и заставили выйти из домов с оружием — всех, кроме пурпурных стражников, которые, не ведая об опасности, продолжали пением славить Веллерана, ибо бодрствующий человек не внемлет голосам умерших.

А Веллеран летел над городскими крышами, пока не наткнулся на крепко спящего Рольда. К этому времени Рольду уже исполнилось восемнадцать лет, и вырос он сильным, светловолосым и высоким, как Веллеран. И душа героя зависла над ним, и легко и бесшумно — точно бабочка, которая сквозь кружево шпалер влетает в цветущий сад — вошла в его сны и сказала спящему Рольду так:

— Ты должен отправиться во дворец, чтобы ещё раз полюбоваться мечом, огромным кривым мечом Веллерана. Ступай туда непременно нынешней ночью, и увидишь, как играет на клинке лунный свет.

И во сне своём Рольд ощутил такое сильное желание увидеть меч Веллерана, что, не просыпаясь, вышел из дома своей матери и отправился во дворец, где были сложены добытые героями трофеи. А душа Веллерана, направлявшая его сновидения, заставила Рольда задержаться перед огромным красным плащом Веллерана, и сказала юноше:

— Как ты замерз! Завернись-ка в этот плащ и защити себя от ночной прохлады.

И Рольд послушался и накинул на себя огромный красный плащ, а душа Веллерана уже подвела его к мечу и шепнула во сне:

— Тебе хочется дотронуться до меча Веллерана, протяни же руку и возьми его.

Но Рольд ответил:

— Да что я буду делать мечом Веллерана?!

И душа старого капитана ответила спящему:

— Этот меч очень приятно держать; возьми же в руки меч Веллерана.

Но Рольд, продолжая спать, громко возразил ему:

— Это запрещено законом; никому не дозволено касаться меча.

С этими словами Рольд повернулся, чтобы уйти, и в душе Веллерана родился горестный плач, который был тем более страшен, что не мог герой издать ни звука; это не нашедшее выхода рыдание все кружило и кружило в душе его, словно эхо, разбуженное в тиши какой-нибудь мрачной кельи какими-то чёрными делами — эхо, которое веками мечется меж каменных стен, едва слышное и никем не слышимое.

И вскричала душа Веллерана, обращаясь ко снам Рольда:

— Ваши колени скованы! Вы увязли в болоте и не можете двинуться с места!

И сон приказал Рольду:

— Твои ноги связаны, ты попал в болото и увяз.

И Рольд встал перед мечом, не в силах сдвинуться с места, и пока он стоял, душа Веллерана зарыдала в его сновидениях:

— Как тоскует Веллеран по своему мечу, по своему чудесному изогнутому мечу! Несчастный Веллеран, который когда-то сражался за Меримну, оплакивает во тьме свой клинок. Не лишай же Веллерана его прекрасного оружия, ибо сам он мёртв и не может придти за ним — бедный, бедный Веллеран, который когда-то сражался за Меримну!

И тогда Рольд разбил кулаком стеклянный футляр и взял в руки меч, огромный кривой меч Веллерана, а душа воина шепнула ему во сне:

— Веллеран ждёт у входа в глубокое ущелье, что ведёт в горы — ждёт и плачет, плачет о своём мече…

И Рольд пошёл из города, перебрался через крепостной вал и направился через пустыню к горам, и хотя глаза его были широко открыты, он всё ещё спал, спал как прежде.

А к этому времени огромное число городских жителей уже собралось перед устьем ущелья, и все они были вооружены старинными мечами, и Рольд не просыпаясь шагал между ними с оружием в руках, и горожане, завидев его, удивлённо восклицали:

— Глядите! Глядите! У Рольда меч Веллерана!

А Рольд дошёл до самого ущелья, и тут голоса людей разбудили его. Юноша не помнил ничего из того, что делал во сне; он очень удивился, увидев в своих руках меч Веллерана, и спросил:

— Что ты такое, о прекрасная, прекрасная вещь? В тебе сверкают огни, и ты не знаешь покоя. Ты — меч Веллерана, его славный кривой клинок!

И Рольд поцеловал рукоять меча и ощутил на губах солёный вкус пота, пролитого Веллераном во многих битвах. А потом он сказал:

— Для чего он нужен людям?

И тут из глубины ущелья до слуха Рольда донеслось бряцанье доспехов, и все жители города, не знавшие, что такое война, услышали, как этот лязг приближается к ним в ночной темноте, ибо четыре армии шли и шли на Меримну, всё ещё не видя врага. Тогда Рольд покрепче сжал рукоять огромного кривого меча, и его остриё словно бы немного приподнялось. И в сердцах людей, которые стояли тут же с мечами пращуров, тоже появилось какое-то новое чувство. Всё ближе и ближе подходили не ведающие об опасности беспечные армии четырёх владык, и в головах жителей Меримны, которые собрались за спиной Рольда со старыми мечами в руках, стала пробуждаться память предков. Даже дозорные из пустыни проснулись и держали наготове свои копья, потому что Роллори, который когда-то водил в бой целые армии, а теперь сам стал сновидением, сражающимся с чужими снами, сумел разбудить воинственный дух и в их грёзах.

А вражеское войско уже подошло совсем близко. Неожиданно Рольд прыгнул вперёд и выкрикнул:

— Веллеран! Меч Веллерана!

И неистовый, хищный клинок, который сто лет подряд мучился жаждой, взлетел вверх вместе с рукой Рольда и вонзился меж рёбер первого врага. И когда его лезвие окунулось в тёплую кровь, то в искривлённую душу этого меча вошла радость, что сродни радости пловца, который, прожив много лет в засушливых и безводных местах, выходит из тёплого моря, роняя со своего тела капли воды. Когда же племена увидели алый плащ и знакомый им страшный меч, то по рядам их прокатился крик:

— Веллеран жив!

И, вторя ему, раздались ликующие победные вопли, и тяжкое дыхание бегущих, и меч Веллерана тихонечко пел что-то, взлетая в воздух и роняя с лезвия тяжёлые красные капли. И последним, что я разглядел в этой сече, удалявшейся вверх по ущелью, был огромный клинок, который то взлетал над головами людей, то опускался, то голубел в лунных лучах, то мерцал красным, и так понемногу растворился в ночном мраке.

Но на рассвете мужчины Меримны вышли из ущелья, и солнце, которое взошло, чтобы дарить миру новую жизнь, осветило вместо этого вселяющие ужас дела, что совершил меч Веллерана. И тогда Рольд сказал:

— О, меч, меч! Как ты страшен, и как ужасны дела твои! Зачем достался ты людям? Сколько глаз по твоей вине не увидят больше прекрасных садов? Сколько зачахнет полей — тех полей, где стоят дивные белые домики, вокруг которых резвятся дети? Сколько опустеет долин, что могли бы вынянчить в лоне своём уютные деревушки — и всё потому, что когда-то давно ты убил мужчин, которые могли бы выстроить их? Я слышу, о меч, как рыдает рассекаемый тобой ветер. Он летит из заброшенных долин и с несжатых полей. Он несёт голоса детей, которые никогда не родятся. Смерть может положить конец несчастьям тех, кто когда-нибудь жил, но им, нерождённым, придется плакать вечно. О, меч, меч, зачем боги вручили тебя людям?

И из глаз Рольда покатились на гордый меч слезы, но и они не смогли отмыть его дочиста.

Когда же прошла горячка боя, то ли от усталости, то ли от утренней прохлады дух жителей Меримны смутился и остыл, — как смутилось и сердце их вождя, — и они, поглядев на меч Веллерана, сказали:

— Никогда, никогда больше не вернется к нам Веллеран, потому что мы видим его меч в чужой руке. Теперь-то мы точно знаем, что он умер. О, Веллеран, ты был нашим солнцем, нашей луной и нашими звёздами, но солнце зашло, луна разбилась, а звёзды рассыпались, как бриллиантовое ожерелье, которое злая рука срывает с шеи убитого…

Так плакали жители Меримны в час своей славной победы, ибо поступки людей часто бывают необъяснимы, а за их спинами лежал древний, мирный город, которому ничто больше не угрожало. И прочь от стен прекрасной Меримны — над горами, над землями, что они когда-то покорили, над всем миром — уходили обратно в Рай души Веллерана, Суренарда, Моммолека, Роллори, Аканакса и юного Ираина.

Каркассон

В письме от друга, одного из читателей моих книг, которого я никогда не видел, приводилась чья-то строка: «Но он — он так никогда и не добрался до Каркассона». Откуда эти слова, я не знаю, но ими навеян мой рассказ.

В те времена, когда в мире было больше справедливости, чем теперь, а в Арне правил Каморак, он устроил для жителей Веальда большое празднество, дабы всем запомнился блеск его молодости.

Замок его в Арне был, говорят, огромен и высок, своды в замке сияли небесной голубизной, а когда опускались сумерки, слуги взбирались на лестницы и зажигали бесчисленные свечи, подвешенные на тонких цепях. Рассказывают, что иной раз наплывало облачко и, просочившись сквозь приоткрытое окно эркера, переваливало через каменную кладку стены — так туча водяной пыли вздымается над голым отвесным утесом, извечно обдуваемым древним ветром (ветер тот унёс тысячи листьев и тысячи веков, унёс и не заметил, он ведь неподвластен Времени). А под величественными сводами замка облачко вновь принимало свою форму, медленно проплывало над залом и сквозь другое окно улетало назад в небо. Рыцари, находившиеся в зале, предсказывали по его очертаниям битвы и осады предстоящей военной поры. Ничего подобного этому залу, которым славился замок Каморака, правителя Арна, не было больше нигде на свете, говорили люди, и не будет никогда.

Сюда из овчарен и лесов Веальда стекался народ; неспешно размышляя о еде, о крыше над головой и любви, рассаживался, изумлённо оглядывая знаменитый зал; там сидели и жители Арна, чьи домишки, крытые слоем родной рыжеватой земли, теснились вокруг роскошного королевского дома.

Если верить старинным преданиям, то был поистине дивный замок.

Многие из собравшихся прежде видели его лишь издали — он возвышался над лесами и полями, уступая в высоте только холму. А теперь все гости могли любоваться развешенным на стенах оружием, принадлежавшим воинам Каморака; об этих воинах лютнисты уже сложили баллады, а вечерами в хлевах простолюдины рассказывали о них легенды. Гости разглядывали щит Каморака, побывавший с ним во многих битвах, и его меч с острым, в небольших зазубринах лезвием; там же висело оружие Гадриола Верного, Норна, Аторика по прозванию Студёный Меч, Хериэла Буйного, Ярольда и Танги из Эска; оружие было аккуратно развешено по всему замку, невысоко, чтобы можно было дотянуться; а в центре, на почётном месте, между гербами Каморака и Гадриола Верного, висела арфа Арлеона. И среди всего оружия в том замке не было ничего губительнее для врагов Каморака, чем Арлеонова арфа. Ибо человеку, пешим идущему на вражеское укрепление, музыкой кажется лязг и грохот какой-нибудь страшной военной машины, которую запускают позади его братья по оружию, — и вот уже летят со свистом над его головой огромные камни и падают в стане врагов; и в пылу сражения, чей исход ещё не предрешён, ласкают слух воина резкие команды его короля, и радостно ему вдруг услышать издали крики товарищей, приветствующих перелом в ходе битвы. А в звуках той арфы воины Каморака слышали всё это и многое другое, ибо она не только воодушевляла их в бою — не раз бывало, что Арлеон-Арфист, ударив рукою по громкозвучным струнам, выкрикивал вдруг в экстазе некое прорицание, сеявшее смуту среди неприятельских полчищ. Более того, и война неизменно объявлялась лишь после того, как Каморак с воинами долго слушали Арфиста и, опьянённые музыкой, отвергали мирную жизнь. Однажды Арлеон ради одной только рифмы начал войну с Эстабонном; и свергнут был порочный король, а воины Каморака снова завоевали почёт и славу; истинно, неисповедимы пути добра.

Выше щитов и арф виднелись живописные портреты героев славных старинных преданий. Но мелкими казались все легендарные победы, ибо намного превосходили их подвиги Каморака и его воинов; и даже добыча, полученная в семидесяти выигранных Камораком битвах и выставленная напоказ в зале, казалась его воинам ничтожной по сравнению с тем, что грезилось им в их юных мечтах и что они твёрдо вознамерились стяжать.

Выше картин сгущалась тьма, потому что спустился вечер, а свечей, качавшихся под крышей на тонких цепях, ещё не зажгли; казалось, будто в здание встроили кусок ночи, как, бывает, встраивают в стену часть природной скалы. И сидели там все воины Арна, а народ Веальда дивовался на них; не было среди витязей ни единого старше тридцати лет, и все они были искусны в ратном деле. А во главе воинства сидел Каморак, в полном блеске своей молодости.

На борьбу с Временем нам положен срок в семь десятков лет или около того, но в первых трёх схватках противник сей ещё хил и слаб.

А на том пиру был один предсказатель, провидевший ход Судеб, сидел он не на почётном месте, а среди простого люда Веальда, ибо Каморак с дружиной не боялся Рока. И когда мясо было съедено и обглоданные кости сдвинуты в кучи, встал со своего места король; окружённый рыцарями, опьянённый вином и блеском своей молодости, обратился он к предсказателю:

— Вещай!

Огладив седую бороду, поднялся тогда предсказатель и осторожно молвил:

— На путях Судьбы есть события, сокрытые даже от глаз прорицателя, зато видны ему другие, которых остальным людям лучше бы и не видеть; мне известно много такого, что даже не хочется предсказывать, а есть и такое, чего мне нельзя открыть под страхом вечной кары. Но одно я знаю наверное и выскажу прямо: никогда вам не бывать в Каркассоне.

Тут же поднялся гул голосов, толкующих о Каркассоне, — одни слыхали о нём то ли в сказаниях, то ли в балладе, другие о нём читали, а третьи видели его во сне. Тогда послал король Арлеона, сидевшего по правую его руку, в гущу жителей Веальда, чтобы Арфист послушал то немногое, что говорилось о Каркассоне. Но воины рассказывали о завоёванных землях — кто о неприступной крепости, кто о дальних краях, — и клялись, что дойдут до Каркассона.

Через некоторое время Арлеон вернулся и сел по правую руку короля; подняв арфу, он запел песнь о Каркассоне. Далеко тот край, очень, очень далеко тот город, окружённый крепостными валами, вздымающимися один за другим; за крепостными валами поблёскивают мраморные террасы, а на террасах сверкают под солнцем фонтаны. Туда, в Каркассон, улетели от людей короли эльфов и феи; однажды вечером в конце мая, затрубив в свои волшебные рожки, они построили город. Каркассон! Каркассон!

Бывало, он являлся путешественникам, словно сон наяву, вдали на холме блестела под солнцем его твердыня, но потом откуда ни возьмись наплывали вдруг тучи или мгла; никому не удавалось подолгу смотреть на город или приблизиться к нему; впрочем, однажды случилось каким-то людям подойти к нему вплотную, до их лиц долетел печной дым, один случайный клуб дыма, не более, но они утверждали, что печь топили кедровыми дровами. Пришельцам помстилось, что живет там колдунья, бродит одиноко по дворам и коридорам мраморных дворцов, по-прежнему пугающе прекрасная, несмотря на свой восьмитысячелетний возраст; распевает вторую древнейшую песнь, которой научило её море, и от одиночества из глаз её, способных свести с ума целые армии, льются слёзы; но она всё равно не отзывает домой своих драконов — Каркассон строжайше охраняется. Порою она плавает в мраморном бассейне, в глубинах которого бежит бурная река, или целое утро лежит возле прохладной купели, медленно обсыхая на солнце, и глядит в водную глубь, волнуемую мощным потоком. Из неведомой ей дальней дали несётся он сквозь подземные пещеры и, появляясь на свет в бассейне колдуньи, вновь уходит в землю и бежит дальше, к своему морю.

По осени воды потока, бывает, темнеют от снега, растаявшего ещё весною в горах на краю земли, или же несут на поверхности прекрасные цветы, опавшие с горных кустов.

Когда вода в бассейне окрашивается кровью, волшебница понимает, что в горах идёт война; но ей неизвестно, где находятся эти горы.

Стоит ей запеть, из чёрной земли, утверждает молва, начинают бить фонтаны, когда она принимается расчёсывать волосы, на море поднимается буря, когда колдунья сердится, волки, осмелев, стаями спускаются к хлевам, а когда она печалится, море печалится тоже, и печаль их нескончаема. Каркассон! Каркассон!

Это самый прекрасный город из всех, какие только видело Утро; заметив его, Солнце вскрикивает от восторга; а Вечер, умирая, льет слёзы, расставаясь с Каркассоном.

И Арлеон поведал им, сколько страшных опасностей подстерегает всякого, кто приблизится к городу, а дорога к нему неведома, так что отчаянный подвиг этот по плечу лишь настоящим рыцарям. И тут все рыцари встали и воспели сей великий подвиг. А Каморак поклялся богами, воздвигшими Арн, и честью своих воинов, что, живой или мёртвый, но он до Каркассона дойдёт.

Тогда поднялся предсказатель и, отряхнув и расправив одежды, вышел из зала.

И Каморак сказал:

— Предстоит многое обдумать, о многом посоветоваться и запастись провизией. В какой же день выступим?

И воины дружно крикнули в ответ:

— Сей же час!

И Каморак улыбнулся на это, потому что он лишь испытывал их. И тогда они сняли со стен своё оружие — Сикорикс, Келлерон, Аслоф, Уоул по прозвищу Топор, Хугенот-Нарушитель-Мира, Уолвуф-Отец-Войны, Тарион, Лурт-Боевой-Клич и многие другие.

Паукам, сидевшим в углах звеневшего голосами зала, и во сне не снился тот ничем не тревожимый покой, который их ждал впереди.

Вооружившись, дружина построилась и вышла из замка, а впереди всех шёл Арлеон и пел о Каркассоне.

Жители же Веальда, насытившись, встали и отправились назад в свои хижины. Они не испытывали ни малейшей нужды в войнах и необычайных опасностях. Им хватало вечной борьбы с голодом.

Долгая засуха или суровая зима — вот с чем они сражались не на живот, а на смерть; если в овчарню забирался волк, для них это было подобно падению крепости, а гроза, под которой полегали хлеба, была для них коварной вражеской вылазкой. Насытившись, они медленно брели домой, наслаждаясь перемирием с голодом, а над ними раскинулся полог звёздной ночи.

И на фоне сияющего звёздами неба зачернели круглые шлемы воинов, поднявшихся на горный кряж, а потом, в долине, нет-нет и вспыхивали на стальных шлемах звёздные блики.

Воины двигались за Арлеоном на юг, откуда всегда летели легенды о Каркассоне; так они и шагали в звёздном сиянии, Арфист же шёл впереди и пел.

Когда они отдалились от Арна настолько, что уже ни звука не долетело до них из города, и даже звона колокольного не слышали они, и свечи, допоздна горевшие в высоких башнях, уже не слали им свой печальный привет, в глухие часы этой дивной ночи, убаюкавшей всё вокруг, усталость охватила Арлеона, и вдохновение покинуло его. Но отлетело оно не сразу. Исподволь возникало сомнение: а той ли дорогой идут они в Каркассон? Певец остановился ненадолго, подумал и снова вспомнил дорогу; но уверенность его сменилась мучительными усилиями припомнить старинные пророчества и песни пастухов об этом дивном городе. И тут, когда Арлеон повторял про себя слова песни, что пел странник, слышавший её от пастушонка, пасшего коз на склоне горы где-то в далеких южных краях, усталость окутала его напряжённо работавший ум, словно снег, что падает на извилистые, шумные даже ночью городские улочки, и всё сразу стихает.

Он остановился, и воины столпились вокруг. Они прошли долгий путь мимо огромных дубов, одиноко росших там и сям, словно великаны, вышедшие подышать ночным воздухом, прежде чем свершить свой неслыханный подвиг, а пока что недвижно стоящие на опушке тёмного леса; стволы их походили на огромные колонны в каком-нибудь египетском храме, где бог, в одном из своих ранних воплощений, принимал хвалы людские; вершины дубов привычно клонились по воле древнего ветра. Тут воины стали лагерем и развели костер из ветвей, высекая кремнём искры над грудой сухого папоротника. Сняв оружие, они сели вокруг костра, а Каморак встал и обратился к ним с речью. И сказал Каморак:

— Мы пошли против Рока, который судил, что не бывать мне в Каркассоне. Но ежели нам удастся обойти хотя бы одно предначертание Судьбы, тогда будущее всего мира принадлежит нам, а предопределённое Роком будущее станет походить на высохшее русло реки, которая изменила свой путь. Но если такие мужи, как мы, такие неустрашимые завоеватели, не сумеют изменить хотя бы один приговор Судьбы, значит, человек обречён навечно погрязнуть в мелких делишках, выполняя предначертанное ему.

И все как один встали они и, высоко подняв мечи, озарённые светом костра, объявили Року войну.

Ничто не колыхнулось в мрачном лесу, ни звука не долетело оттуда.

Усталые мужчины не грезят о войне. Когда над золотящимися полями занялось утро, посланные из Арна горожане нашли стан воинов и доставили им палатки и провиант. И стали воины пировать, и в лесу запели птицы, и проснулось вдохновение в душе Арлеона.

Тогда поднялась дружина, вошла за Арфистом в лес и двинулась на юг. И вслед им летели мысли и мечты многих женщин Арна, когда и одиночестве пели они старинные заунывные песни, но помыслы самих воинов были далеко впереди, носились уже над бассейном в Каркассоне, сквозь мраморные глубины которого бежит бурная река.

Когда в воздухе запорхали бабочки и солнце поднялось к зениту, воины разбили палатки и предались отдыху; потом, после трапезы, они затеяли рыцарские игры, а позже, на склоне дня, отправились дальше, распевая о Каркассоне.

И опять таинственная ночь опустилась на лес, вновь превратив деревья в сказочных демонов, и из мглистых лощин выкатилась огромная жёлтая луна.

И жители Арна разожгли костры, и сразу вокруг выросли причудливые тени и отпрыгнули от огня. И возникнув, словно призрак, ниоткуда, подул ночной ветер, полетел меж стволов, по мерцающим в лунном свете полянам, разбудил дремавших днём хищных зверей, вынес в поле ночных птиц, грозящих гибелью мелким тварям, оставил кусты роз биться в окна сельских домов, стал нашёптывать слова о наступлении благодатной ночи, донёс до слуха прохожих песню девы и усилил очарование напева, который на дальних холмах наигрывал одинокий лютнист; и фонарями галеона засияли глубокие глаза ночных мотыльков, и, расправив крылышки, мотыльки отправились в плавание по родному им воздушному океану. На волнах этого ночного ветра мечты воинов Каморака поплыли к Каркассону.

Ратники шагали всё следующее утро и весь вечер, понимая, что углубляются в самую лесную чащобу. А горожане жались теснее друг к другу, стараясь не отстать от дружины. Ибо чаща лесная была им совсем непривычна, хотя и слыхали о ней путники из тех страшных рассказов, которые вечерами поверяют друзьям у домашнего очага, в уюте и покое. Потом наступила ночь, и взошла огромная луна. И заснули воины Каморака. Время от времени они просыпались и засыпали вновь; а те, кто, проснувшись, подолгу не мог заснуть, прислушивались, и до них доносился тяжёлый топ бродящих по лесу двуногих существ.

Как только рассвело, безоружные жители Арна начали украдкой покидать дружину, сбиваясь в кучки, они двинулись через лес назад. Когда стемнело, они не остановились на ночлег, а продолжали поспешное бегство, пока не добрались до Арна, и там своими рассказами нагнали на всех нового страху перед лесной чащобой.

Воины тем временем сели за трапезу, а потом поднялся Арлеон, заиграл на арфе и снова повёл их дальше; и несколько верных слуг всё же остались с дружиной. Целый день шли они во мраке, глухом, как ночь, но звездою пылало вдохновение в душе Арлеона. И он вёл их за собой до тех пор, пока птицы не начали опускаться на вершины деревьев, и вот уже настал вечер, и они разбили лагерь.

Теперь у них осталась всего одна палатка; они развели возле неё костер, и там, куда уже не достигало зарево костра, Каморак поставил часового с обнажённым мечом. Одни воины легли в палатке, другие расположились вокруг неё.

На рассвете какое-то жуткое существо убило и сожрало часового. Но легенды о роскоши Каркассона и Судьба, заказавшая им навеки путь к нему, а также вдохновенная песнь Арлеона и его арфы — всё это побуждало воинов идти вперёд; день-деньской они глубже и глубже уходили в лес.

Однажды они увидели дракона; тот поймал медведя и затеял с ним игру: то даст ему отбежать немножко, то снова подцепит лапой.

Наконец, уже в сумерки, вышли они на прогалину. Оттуда облаком наплывал аромат цветов, и в каждой капле росы по-своему отражалась райская благодать.

Был тот час, когда сумерки целуют землю.

Был тот час, когда смысл сущего доходит до самых глупых существ, когда деревья пышностью своей превосходят монархов, когда пугливые создания, крадучись, выползают из нор подкормиться, а хищные звери ещё спокойно спят, и земля вздыхает, и настает ночь.

Посреди широкой поляны воины Каморака разбили лагерь и с радостью посматривали на звёзды, одна за другой вспыхивавшие в небе.

Той ночью они доели остатки провизии и заснули, и сон их не тревожили твари, обитающие в лесном мраке.

На следующий день одни воины стали охотиться на оленей, другие залегли у ближайшего озера в камышах, пытаясь подстрелить из лука водную дичь. Им удалось убить оленя, несколько гусей и чирков.

Там искатели приключений и остались, вдыхая ясный чистый воздух, какого в городах не бывает; днём они охотились, а ночью разводили костры, пели и пировали, позабыв о Каркассоне. Страшные обитатели лесной чащи не трогали их, оленины и всякой водоплавающей дичи было в достатке; днём дружинники тешились охотой, а вечерами пели свои любимые песни. День шёл за днём, неделя за неделей. Время подарило этому лагерю пригоршню роскошных ночей, золотых и серебряных лун, под которыми незаметно тает год; прошли осень и зима, началась весна; а воины пребывали всё там же, охотились и пировали.

Однажды весенней ночью они сидели за трапезой у костра и похвалялись удачным ловом; из тьмы неслышно выплывали к свету мотыльки и, сверкнув над пламенем яркими крылышками, вновь серыми тенями исчезали во мраке; прохладный ветерок овевал мужские шеи, жар костра грел их лица, и после какой-то песни вдруг наступило молчание; и тут, внезапно вспомнив о Каркассоне, поднялся Арлеон.

Он тронул струны арфы, и под его рукою родились мощные созвучия — будто бронза загудела под ногами ловких танцоров, и раскатились гулкие аккорды в ночной тиши, а над ними гремел голос Арлеона:

— Когда бассейн окрашивается кровью, она знает, что в горах идёт война, и жаждет услышать боевые клики бравых воинов.

И тогда все разом вскричали «Каркассон!» И с этим словом слетела с них вся их праздность, как слетает сон со спящего, разбуженного громким криком. И вскоре начался великий поход, и больше не было места колебаниям и нерешительности. Воины Каморака шли вперёд, их не останавливали сражения, не пугала глухомань, даже годы-хищники не лишали сил; их по-прежнему вела за собой вдохновенная песнь Арлеона. Под звуки Арлеоновой арфы рассекали они извечную угрюмую тишь; с песней вступали в бой с ужасными дикарями и с песней выходили из боя, хотя хор их заметно редел; в долинах они шли через селенья, где эхом отдавался колокольный звон, смотрели в сумерках на огоньки, загоравшиеся в домах, где другие вкушали уют и покой.

Их странствия вошли в поговорку, слагались легенды о странном незадачливом воинстве. О них толковали вечерами у горящего очага, когда дождь струился по крыше; и когда завывал буйный ветер, маленьким детям с испугу чудилось, что это гулко топают мимо дома Люди, Которые Не Знают Покоя. О ратниках в старых посеревших доспехах сказывали затейливые побасенки: бродят-де они в сумерки по холмам и никогда не ищут крова; и матери внушали сыновьям, которым прискучил отчий дом, что серым бесприютным бродягам тоже, мол, наскучил родной очаг, а теперь не знать им никогда угомону, вместе с дождливыми тучами гонит их дальше и дальше сердитый ветер.

Сначала скитальцев поддерживала надежда добраться до Каркассона, потом злость на Судьбу, а в конце концов они продолжали идти вперёд, потому что это всё же было лучше, чем остановиться и задуматься.

Так мыкались они много лет, сражались с разными племенами; и деревнях слушали местные предания и песни, которые пели праздные певцы; и все легенды о Каркассоне по-прежнему летели с юга.

И вот однажды пришли они в холмистый край, где бытовало поверье, будто, пройдя ещё три долины, можно в ясный день увидеть Каркассон. И хотя воины устали, да и осталось их немного, хотя измотали их проведённые в битвах годы, они сразу двинулись в путь, — их неизменно влекло вдохновение Арлеона, которое с возрастом несколько поблекло. Но он по-прежнему играл на арфе.

Два дня спускались они в первую долину и ещё два дня взбирались по склону; наконец у вершины горы подошли они к Городу, Который Нельзя Взять Приступом; ворота его перед ними закрылись, а обходного пути там не было. Справа и слева, сколько хватал глаз, уходили вниз вошедшие в легенду бездонные пропасти, так что путь лежал только через город. Тогда Каморак построил остатки дружины в боевой порядок и повел в последнюю битву; и двинулись они, переступая через высохшие кости прежних, непогребенных дружин.

У ворот ни единый страж не преградил им вход, ни единой стрелы не слетело с высоких крепостных башен. Лишь какой-то горожанин в одиночку взобрался на вершину горы, остальные же попрятались в укрытия.

На вершине той горы в скале была глубокая, похожая на чашу выемка, в которой неслышно бурлило пламя. Но стоило бросить туда камень — а именно это и проделывал кто-нибудь из жителей города при приближении врага, — гора принималась изрыгать груды камней, и длилось это три дня, и раскалённые валуны градом падали на город и его окрестности. И когда воины Каморака пошли приступом на ворота, до них донёсся страшный грохот, позади упала с неба огромная глыба и покатилась в долину. Еще две рухнули перед ними на железные крыши домов. Когда они вошли в город и втиснулись в узкую улочку, прямо на них свалился раскалённый обломок скалы и задавил двух воинов. Гора дымилась и пыхтела; при каждом её тяжком вздохе новая глыба обрушивалась на улицы или катилась по крепкой железной крыше, и всё выше и выше поднимался над вершиной дым.

Когда они прошли по пустынным улицам весь большой город насквозь, до противоположных запертых ворот, в дружине оставались всего пятнадцать воинов. Когда они разнесли ворота, в живых осталось лишь десять человек. Ещё троих убило при подъеме по склону, и ещё двоих, когда они шли мимо огнедышащей вершины. Судьба позволила остальным начать спуск по другому склону и уж затем прикончила ещё троих. В живых остались только Каморак и Арлеон. На долину, в которую они сошли, опустилась ночь, освещаемая вспышками пламени смертоносной горы; и всю ночь они оба оплакивали погибших товарищей.

Но когда наступило утро, они вспомнили про свой вызов Судьбе, про свою прежнюю решимость добраться до Каркассона, и, возвысив дрожащий голос, Арлеон запел, подыгрывая себе на ветхой арфе; затем, обратив лицо к югу, он вновь в который раз за эти годы встал и двинулся вперёд; за ним пошёл Каморак. И когда они наконец выбрались из третьей долины и в золотистом вечернем свете достигли вершины холма, их старческие глаза увидели лишь тянувшийся на мили вокруг лес и птиц, устраивавшихся на ночлег.

Бороды обоих поседели, они прошли долгий и тяжкий путь; они были в той поре, когда человек отдыхает от трудов и дремлет, грезя не о предстоящих, а о прошедших годах.

Долго смотрели они на юг; солнце село за дальние леса, светляки зажгли свои фонарики, и Арлеоново вдохновение вдруг поднялось и отлетело навсегда, быть может, чтобы украсить мечты кого-нибудь помоложе.

И сказал Арлеон:

— Мой повелитель, я уже не знаю пути в Каркассон.

И ответил Каморак, улыбаясь улыбкой старца, который не ждёт от жизни радости:

— Летят наши годы, словно огромные птицы, которых Судьба, Рок и Божьи предначертания спугнули с какого-то древнего серого болота. И против них, пожалуй, не устоит ни один воин, так что Судьба взяла над нами верх и затея наша провалилась.

И они оба замолчали.

А затем, обнажив мечи, бок о бок вошли в лес, продолжая искать Каркассон.

Мне думается, далеко они не ушли; ибо в том лесу было много непроходимых болот, и мрак не рассеивался с наступлением утра, и страшные звери водились там. И не дошло до нас легенд, ни в стихах, ни в песнях, что поют жители долин, о ком-нибудь, кто добрался до Каркассона.

Как Нут практиковался на Гнолах

Несмотря на рекламные объявления конкурирующих фирм, вероятно, каждый торговец знает, что никто в деловом мире в настоящее время не занимает положения, сопоставимого с положением м-ра Нута. За пределами магического круга бизнеса его имя едва известно; ему нет нужды в рекламе, он уже состоялся. Он побеждает даже при нынешней конкуренции, и, независимо от своего хвастовства, его конкуренты знают об этом. Его условия умеренны: сколько наличных денег при поставке товара, столько же и шантажа впоследствии. Он учитывает ваши удобства. Его навыки можно обозначить; я видел тени ветреной ночью, перемещавшиеся более шумно, чем Нут, ибо Нут — грабитель по договору. Люди, как известно, частенько оказывались в загородных домах и посылали потом за дилером, чтобы заключить договор насчет раритета, который они там увидели — о какой-нибудь мебели или о какой-нибудь картине. Это — дурной вкус: те, чья культура более высока, неизменно посылают за Нутом через ночь или две после визита. Он уходит с гобеленом; Вы едва заметите, что грани были обрезаны. И часто, когда я вижу чей-то огромный новый дом, полный старой мебели и портретов разных эпох, я говорю сам себе: «Эти разлагающиеся кресла, эти портреты предков в полный рост и резное красное дерево добыты несравненным Нутом». Можно возразить против использования слова «несравненный», которое в делах воровства применяется к первейшему и единственному в своём роде Слиту, и об этом мне прекрасно известно. Но Слит — классик, он жил давно и ничего не знал о нынешнем духе конкуренции; кроме того, сама удивительная история его гибели, возможно, придала Слиту очарование, несколько преувеличивающее в наших глазах его бесспорные достоинства.

Не подумайте, что я друг Нута; напротив, мои убеждения находятся в полном согласии с теорией Собственности; и ему не нужны мои слова, поскольку его положение почти уникально в деле, которое остается среди тех немногих, что не требуют рекламы.

В то время, когда моя история начинается, Нут жил в просторном доме на Белгрейв-сквер: неким невообразимым способом он подружился с домохозяйкой. Место подходило Нуту, и, всякий раз, когда прибывал посетитель, чтобы осмотреть дом перед покупкой, хозяйка обыкновенно расхваливала здание теми самыми словами, которые предложил Нут. «Если бы не водостоки», говорила она, «это был бы самый прекрасный дом в Лондоне», и когда визитёры реагировали на это замечание и спрашивали о водостоках, она отвечала, что водостоки также были хороши, но не столь хороши, как дом. Они не видели Нута, когда проходили по комнатам, но Нут был там.

Сюда однажды весенним утром в опрятном черном платье пришла старуха, шляпа которой была окаймлена красным, и спросила м-ра Нута; и с ней явился её большой и неуклюжий сын. Госпожа Эггинс, домовладелица, оглядела улицу, а затем впустила их и оставила подождать в гостиной среди мебели, укрытой простынями. Они ждали довольно долго, и затем разнёсся запах трубочного табака, и явился Нут, стоявший очень близко к ним.

«Боже», сказал старуха, шляпа которой была окаймлена красным, «Вы заставили меня…» А затем она увидела в его глазах, что не так следовало разговаривать с м-ром Нутом.

Наконец Нут заговорил, и очень нервно старуха объяснила, что её сын был подающий надежды парень, и был уже в деле, но хотел бы усовершенствоваться, и она хочет, чтобы м-р Нут научил его искусству выживать.

Прежде всего Нут пожелал увидеть рекомендацию, и когда ему показали одну от ювелира, с которым Нут, случалось, бывал «в одной лодке», в результате он согласился взять юного Тонкера (это была фамилия подающего надежды парня) и сделать его своим учеником. И старуха, шляпа которой была окаймлена красным, вернулась в небольшой домик в деревне, и каждый вечер говорила своему старику, «Тонкер, мы должны закрыть ставни на ночь, ведь Томми теперь грабитель». Детали ученичества подающего надежды парня я не собираюсь раскрывать; ведь те, которые уже в деле, прекрасно знают эти детали, а те, которые работают в другом бизнесе, интересуются только своими собственными тайнами, в то время как досужие люди, которые не ведут дел вообще, не в состоянии будут оценить те степени развития, которых Томми Тонкер достигал сначала, когда пересекал пустые коридоры с небольшими препятствиями в темноте, не издавая ни звука, а затем тихо двигался по скрипучей лестнице, открывал двери и наконец взбирался на стены.

Давайте удовольствуемся тем, что дело процветало, пока яркие отчеты об успехах Томми Тонкера, написанные ученическим почерком Нута, отсылались время от времени старухе, шляпа которой была окаймлена красным. Нут оставил уроки письма очень рано, поскольку он, казалось, имел некоторое предубеждение против подделки документов, и поэтому рассматривал письменность как пустую трату времени. И затем совершилась сделка с лордом Кастленорманом в его Суррейской резиденции. Нут выбрал субботнюю ночь, поскольку так случилось, что по субботам в семействе лорда Кастленормана соблюдался Шаббат, и к одиннадцати часам весь дом затихал. За пять минут до полуночи Томми Тонкер, проинструктированный м-ром Нутом, который ждал снаружи, ушёл с полным карманом колец и булавок для рубашки. Это был весьма лёгкий карман, но ювелиры в Париже не могли заполнить его, не посылая специально в Африку, так что лорд Кастленорман вынужден был использовать для своих рубашек костяные заколки.

Никто не произнес тогда имени Нута. Некоторые говорили, что он потом потерял голову, но остальным это кажется болезненным преувеличением, поскольку его партнёры считают, что его проницательность не менялась под давлением обстоятельств. Поэтому я скажу, что ему пришлось спланировать то, чего ни один грабитель не планировал прежде. Он пожелал никак не меньше, чем ограбить дом гнолов. И этот самый воздержанный человек обратился к Тонкеру за чашкой чая. Если бы Тонкер не был почти безумен от гордости после недавнего дела, и не был бы ослеплён почтением к Нуту, он бы… — но я плачу по пролитому молоку. Он убеждал босса с уважением: он говорил, что предпочёл бы не ходить; он сказал, что это нечестно; он позволил себе поспорить; и в конце концов однажды ветреным октябрьским утром, когда предчувствие угрозы повисло в воздухе, мы видим его и Нута, приближающихся к ужасному лесу.

Нут, положив на чаши весов изумруды и куски обычной скалы, установил возможный вес тех украшений, которые гнолы, как считается, хранят в ровном высоком доме, в котором они обитают с давних пор. Они решили украсть два изумруда и унести их на плаще; но если камни окажутся слишком тяжёлыми, то один придется бросить сразу. Нут предупредил юного Тонкера о последствиях жадности, и объяснил, что изумруды будут стоить меньше, чем сыр, пока они не окажутся в безопасности за пределами ужасного леса.

Всё было спланировано, и они шли теперь в тишине.

Ни одна тропинка не вела под зловещую сень деревьев, ни тропа людей, ни тропа скота; даже браконьер не заманивал там эльфов в ловушку более сотни лет. Вы не нарушили бы границу дважды в лощинах гнолов. И кроме вещей, которые творились там, сами деревья были предупреждением: они не походили на те здоровые растения, которые мы прививаем.

Ближайшая деревня была в нескольких милях, и все дома в ней были обращены задней частью к лесу, и ни одно окно не выходило в сторону зловещего места. В деревне не говорили о лесе гнолов, и в других местах о нём ничего не было слышно.

В этот лес вступили Нут и Томми Тонкер. Они не взяли с собой огнестрельного оружия. Тонкер попросил пистолет, но Нут ответил, что звук выстрела «привлечет к нам всех», и больше не возвращался к этому.

Они шли по лесу весь день, уходя всё глубже и глубже в чащу. Они увидели скелет какого-то древнего браконьера, прибитый к стволу дуба; пару раз они заметили, что фэйри удирали от них; однажды Тонкер наступил на твёрдую сухую палку, после чего оба лежали неподвижно в течение двадцати минут. И закат вспыхнул, полный знамений, за стволами деревьев, и ночь пришла, и они пошли вперёд в слабом звёздном свете, как Нут и предсказывал, к тому мрачному высокому дому, где гнолы жили так скрытно.

Всё было так тихо возле этого бесценного дома, что исчезнувшая храбрость Тонкера вернулась, но опытному Нуту тишина показалась чрезмерной; и всё время в небе было нечто худшее, чем предречённая гибель, так что Нут, как часто случается, когда люди пребывают в сомнениях, имел возможность подумать о самом дурном. Однако он не отказался от дела и послал подающего надежды парня с инструментами его ремесла по лестнице к старой зелёной оконной створке. И в тот момент, когда Тонкер коснулся засохших петель, тишина, хоть и зловещая, но земная, стала неземной, как прикосновение вампира. И Тонкер слышал своё дыхание, нарушающее тишину, и его сердце стучало подобно безумным барабанам в ночной атаке, и застёжка одной из его сандалий звякнула на лестнице, и листья леса были немы, и бриз ночи был тих. И Тонкер молился, чтобы мышь или моль произвели хоть какой-нибудь шум, но ни одно существо не вмешалось, даже Нут хранил молчание. И прямо там, пока его ещё не разоблачили, подающий надежды парень пришёл к мысли, до которой он должен был додуматься гораздо раньше — оставить эти колоссальные изумруды там, где они были, и не иметь ничего общего с простым высоким домом гнолов, оставить этот зловещий лес в самый последний момент, выйти из дела и купить домик в деревне. Тогда он осторожно спустился и позвал Нута. Но гнолы наблюдали за ним через хитроумные отверстия, которые они проделали в стволах деревьев, и неземная тишина предоставила полный простор, как будто с любезностью, для громких криков Тонкера, когда они поднимали его вверх — криков, которые всё усиливались, пока не утратили связности. И куда они забрали его, лучше не спрашивать, и что они с ним сделали, лучше не говорить.

Нут наблюдал некоторое время из-за угла дома с умеренным удивлением на лице, потирая подбородок: уловка с отверстиями в стволах деревьев была плохо знакома ему; затем он проворно направился прочь от ужасного леса.

«И они поймали Нута?» спросите меня Вы, благородный читатель.

«О, нет, дитя моё» (ибо это детский вопрос). «Никто никогда не ловит Нута».

Прискорбная история Tангобринда-ювелира

Когда Tангобринд-ювелир заслышал зловещий кашель, он сразу развернулся на узкой тропе. Он был вором c очень высокой репутацией, покровительствуемым высшими и избранными, ибо украл ни больше ни меньше, чем яйцо Муму, и за всю свою жизнь крал только четыре вида камней — рубины, алмазы, изумруды и сапфиры; и, как считали ювелиры, его честность была велика. И однажды Принц Торговцев пришёл к Тангобринду и предложил душу своей дочери за алмаз, который больше человеческой головы — за тот алмаз, который нужно было найти на коленях идола-паука, Хло-хло, в его храме Мунг-га-линг; ибо торговец слышал, что Тангобринд — это вор, которому можно довериться.

Тангобринд намазал маслом тело и выскользнул из своего магазина, и пошёл тайно по тихим тропкам, и добрался до Снарпа прежде, чем кто-либо узнал, что он снова вышел на дело и извлёк свой меч с законного места под прилавком. Далее вор передвигался только ночью, скрываясь днём и протирая острие меча, который он назвал Мышь, поскольку оружие было наделено быстротой и ловкостью. Ювелир имел свои особые методы путешествия; никто не видел, как он пересек равнины Зида; никто не видел, как он прибыл в Марск и Тлун. O, как он любил тени! Не единожды луна, выглянув неожиданно из-за туч, предавала обычных ювелиров; не так легко ей было разоблачить Тангобринда: сторожа видели только приседающую тень, которая рычала и смеялась: «Всего лишь гиена,» говорили они. Однажды в городе Аг один из стражников почти ухватил его, но Тангобринд был покрыт маслом и выскользнул у него из рук; только его голые ноги застучали где-то вдали. Он знал, что Принц Торговцев ждёт его возвращения, его маленькие глазки открыты всю ночь и блестят от жадности; он знал, что дочь Принца лежит прикованной к ложу и рыдает ночь и день. Ах, Тангобринд знал всё. И даже направляясь по делу, он почти позволил себе раз или два слегка улыбнуться. Но дело прежде всего, и алмаз, который он искал, всё ещё лежал на коленях Хло-хло, где находился в течение последних двух миллионов лет, так как Хло-хло создала мир и наделила его всеми вещами за исключением этой драгоценности, именовавшейся Алмазом Мертвеца. Драгоценный камень часто крали, но он легко возвращался обратно на колени Хло-хло. Тангобринд знал об этом, но он не был обычным ювелиром и надеялся перехитрить Хло-хло, забывая об амбициях, вожделении и о том, что всё это — тщета.

Как проворно он шёл своим путём, избегая ям Снуда! — то как ботаник, тщательно исследующий землю; то как танцор, прыгающий по рассыпающимся под ногами камням. Было очень темно, когда он прошёл мимо башен Тора, где лучники выпускают стрелы из слоновой кости в чужаков, чтобы какой-нибудь иностранец не изменил их законов, которые хоть и плохи, но не должны быть изменены простыми чужеземцами. Ночью они выпускают стрелы на звуки ног пришельцев. O, Тангобринд, был ли когда-нибудь ювелир, подобный тебе! Он тащил за собой два камня на длинных шнурах, и в них стреляли лучники. В самом деле влекущей была ловушка, которую установили в Воте — изумруды, сваленные у ворот города. Но Тангобринд разглядел золотой шнур, поднимавшийся на стену от каждой драгоценности, разглядел и камни, которые свалятся на него, если он коснётся сокровищ; так что он оставил их в покое, хотя оставил их со слезами, и наконец прибыл в Тет. Там все люди поклоняются Хло-хло; хотя они и верят в других богов, как миссионеры свидетельствуют, но только как в жертвы для охоты Хло-хло, который носит Их атрибуты, как утверждают эти люди, на золотых крючках своего охотничьего пояса. Из Тета он прибыл в город Мунг и храм Мунг-га-линг, и вошёл туда и увидел идола-паука Хло-хло, сидящего с Алмазом Мертвеца на коленях, и взирающего на мир подобно полной луне, но полной луне, увиденной сумасшедшим, который спал слишком долго в её лучах, ибо в Алмазе Мертвеца было нечто зловещее и ужасное, будто предсказание будущих событий, о которых здесь лучше не упоминать. Лицо идола-паука было освещено этим фатальным драгоценным камнем; не было в храме иного источника света. Несмотря на отвратительные члены и демоническое тело идола, его лик был безмятежен и очевидно бесчувствен.

Небольшой приступ страха испытал Тангобринд ювелир, мгновенную дрожь — не больше; дело прежде всего, и он надеялся на лучшее. Тангобринд поднес жертвенный мёд Хло-хло и простёрся перед идолом. О, как он был хитёр! Когда священники прокрались из темноты, чтобы упиться мёдом, они рухнули без чувств на пол храма, поскольку наркотик был подмешан в мёд, поднесённый вором Хло-хло. И Тангобринд-ювелир подхватил Алмаз Мертвеца, положил его на плечо и потащил прочь от святыни; и Хло-хло, идол-паук, не сказал на это ничего, только раскатисто рассмеялся, как только ювелир закрыл дверь. Когда священники пробудились от наркотика, подмешанного в жертвенный мёд Хло-хло, они помчались в маленькую тайную комнату с выходом к звёздам и составили гороскоп вора. То, что они увидели в гороскопе, казалось, удовлетворило священников.

Это было бы непохоже на Тангобринда — возвращаться той же дорогой, которой пришёл. Нет, он прошёл другой дорогой, несмотря на то, что она вела к узкой тропе, ночному дому и паучьему лесу.

Город Мунг возвышался у него за спиной, балкон над балконом, затмевая половину звёзд, пока вор уходил всё дальше. Когда мягкий звук бархатных ног раздался у него за спиной, он отказался поверить в самую возможность того, чего боялся; и всё же его торговые инстинкты подсказали ему, что вообще-то любой шум, идущий по следам алмаза ночью, не слишком хорош, а этот алмаз принадлежал к числу самых огромных, когда-либо попадавших в его деловые руки. Когда он ступил на узкий путь, ведущий к лесу пауков, Алмаз Мертвеца стал холоднее и тяжелее, и бархатная поступь, казалось, пугающе приблизилась; ювелир остановился и слегка заколебался. Он посмотрел назад; там не было ничего. Он прислушался внимательно; теперь не раздавалось ни единого звука. Тогда он подумал о слёзах дочери Принца Торговцев, душа которой была ценой алмаза, улыбнулся и отважно двинулся вперёд. И апатично следила за ним, на узкой тропе, мрачная подозрительная женщина, чей единственный дом — Ночь. Тангобринд, услышав снова звук таинственных ног, не чувствовал более легкости. Он почти достиг конца узкой тропы, когда женщина вяло издала тот самый зловещий кашель.

Кашель был слишком значителен, чтобы его можно было проигнорировать. Тангобринд развернулся и сразу увидел то, чего боялся. Идол-паук не остался у себя дома. Ювелир мягко опустил алмаз на землю и выхватил свой меч по имени Мышь. И затем началась та знаменитая битва на узкой тропе, к которой мрачная старуха, чей дом — Ночь, проявила совсем немного интереса. Для Идола-паука, как можно было заметить сразу, это была всего лишь ужасная шутка. Для Ювелира же схватка была исполнена самой мрачной серьёзности. Он боролся и задыхался и медленно отступал назад по узкой тропе, но он наносил Хло-хло всё время ужасные длинные и глубокие раны по всему огромному, мягкому телу идола, пока Мышь не покрылся кровью. Но наконец постоянный смех Хло-хло стал слишком мучителен для нервов ювелира, и, ещё раз ранив своего демонического противника, он остановился в ужасе и усталости у дверей дома по имени Ночь у ног мрачной старухи, которая, издав единожды зловещий кашель, больше никак не вмешивалась в дальнейший ход событий. И оттуда забрали Тангоюринда-ювелира те, в чьи обязанности это входило, в дом, где висели двое, и подвесив его на крюк по левую сторону от этих двоих, они нашли смельчаку-ювелиру достойное его место; так пала на него карающая длань, которой он боялся, и об этом знают все люди, хотя это и было так давно; и таким образом несколько уменьшилась ярость завистливых богов.

И единственная дочь Принца Торговцев испытывала так мало благодарности за это великое избавление, что обратилась к респектабельности воинственного рода, и стала агрессивно унылой, и назвала своим домом Английскую Ривьеру, и там банально вышивала чехольчики для чайников, и в конце концов не умерла, а скончалась в своей резиденции.

В Заккарате

— Входите, — сказал правитель священного Заккарата. — И да произнесут пред нами свои предсказания пророки.

Священный дворец, к восхищению степных кочевников, озарял своим лучезарным сиянием просторы равнин.

Там был правитель со своими подданными, князья помельче, верно служившие ему, и все его жены, блиставшие драгоценностями.

Дано ли кому-либо описать подобное великолепие; тысячи огней и изумруды, отражавшие их свет; пугающую красоту женщин, их шеи, увешанные украшениями?

Среди драгоценностей было ожерелье из розовых жемчужин, второе не в состоянии представить себе самый изысканный мечтатель. А кто расскажет об аметистовых светильниках, где факелы, пропитанные редкостными биринийскими маслами, пылали, распространяя вокруг аромат блетани?

Наступивший рассвет показался бледным в сравнении с этим великолепием и, лишившись всей своей привлекательности, скрылся за плывущими в небе облаками.

— Входите, — сказал правитель. — Пусть говорят наши пророки.

Тогда выступили вперёд глашатаи. Они прошли сквозь ряды разодетых в шелка воинов, которые, умащенные маслами и благовониями, возлежали на бархатных плащах, наслаждаясь лёгким движением воздуха под колыхавшимися в руках рабов опахалами; даже их литые копья были украшены драгоценностями; и, мягко ступая, сквозь их ряды глашатаи подошли к пророкам, облачённым в чёрные и коричневые одежды; один из пророков предстал перед властелином. Правитель посмотрел на него и молвил так:

— Поведай нам своё предсказание.

Пророк поднял голову, борода его приподнялась над коричневой мантией, а движение воздуха, создаваемое опахалами, которыми рабы обмахивали воинов, слегка шевелило её кончик. И он обратился к властелину и поведал следующее:

— Горе тебе, повелитель, и горе Заккарату. Горе тебе и жёнам твоим, ибо гибель ваша будет скорой и мучительной. Уже на Небесах боги отвернулись от твоего кумира: им известна его судьба и то, что ему предначертано — ему предстоит забвение, обволакивающее его подобно туману. Ты разбудил злобу в сердцах жителей гор. По всем утесам Друма вынашивают они ненависть к тебе. Лишь только весеннее солнце обрушит снежные обвалы, твоя несчастливая звезда ниспошлет на тебя зидианцев. Они нападут на Заккарат, когда лавины спустятся на селения в долине.

Когда женщины принялись смеяться и перешёптываться между собой, он только возвысил голос и продолжал свою речь:

— Горе этим стенам и резным украшениям под сводами дворца. Охотник различит стоянки кочевников по отблескам огня их костровищ на равнине, но никогда не отыскать ему Заккарат.

Он замолчал, и несколько возлежавших воинов повернули головы, чтобы взглянуть на прорицателя.

Эхо его голоса ещё долго гремело среди кедровых балок, высоко над головами.

— Не правда ли, он великолепен? — молвил правитель.

И многие из собравшихся захлопали ладонями о блестящий пол в знак одобрения. Затем пророка отвели назад на его место в дальнем конце огромного зала, и некоторое время музыканты трубили в чудесные изогнутые трубы, а позади них, скрытые в нишах стен, отбивали дробь барабаны. В отблесках факельного света музыканты, скрестив ноги, восседали на полу, дуя в трубы огромных размеров, но, когда барабаны ударили громче, музыканты поднялись на ноги и медленно двинулись к правителю. Барабанная дробь, доносившаяся из темноты, постепенно нарастала, и всё ближе и ближе подходили музыканты, для того чтобы звучание их инструментов не заглушалось барабанами, и повелитель мог усладить свой слух.

Это было поистине чудесное зрелище: трубачи остановились прямо перед правителем, а из темноты, подобно божественному грому, неслись удары барабанов. Женщины покачивали головами в такт музыке, их диадемы колыхались, уподобляясь звездопаду в ночном небе. А воины приподнимали головы, и во время этого движения сотряслись перья тех золотых птиц, которых выслеживали ловцы у Лиддийских озер; за всё время охотникам посчастливилось убить едва ли шесть из них, чтобы сделать те самые гребни, что носили воины, пировавшие в Заккарате. Затем правитель вскричал, и воины запели памятные древние песни о сражениях. И пока они пели, звук барабанов постепенно затихал, а музыканты отходили назад, и дробь становилась всё менее громкой, по мере того как они отступали, а затем разом прекратилась, и музыканты уже больше не дули в свои чудесные трубы. Потом собравшиеся снова застучали по полу ладонями. И женщины принялись умолять правителя послать за другим прорицателем. Глашатаи привели певца, юношу с арфой в руках, и поставили его перед правителем. Юноша провёл рукой по струнам, и, когда наступила тишина, воспел несравненного властителя. И он предсказал нашествие зидианцев, падение и забвение Заккарата и новое наступление пустыни, спел про то, как детёныши льва будут резвиться на том самом месте, где когда-то располагался дворцовый двор.

— О чем он поёт? — перешёптывались женщины.

— О вечности Заккарата.

Когда певец умолк, собрание небрежно захлопало ладонями об пол, а правитель кивнул певцу, и тот удалился. Все пророки выступили перед собранием, и все певцы исполнили свои песни, и тогда свита поднялась со своих мест и перешла в другие комнаты, предоставив праздничный зал бледному и унылому рассвету. Остались лишь божества с львиными головами, вырезанные на стенах; тихо стояли они, заброшенные, скрестив руки на груди. Тени на их лицах скользили, подобно причудливым мыслям, по мере того как блики, отбрасываемые факелами, смешивались с хмурым утренним светом. Огни факелов постепенно меркли.

Заснул последний лютнист, и птицы затянули свою песнь.

Мир не знал большего великолепия, не видел более роскошного зала. Когда женщины в прекрасных диадемах прошли, раздвигая занавеси, сквозь двери, казалось, будто звёзды поднялись со своих мест и с восходом солнца, собравшись вместе, устремились на Запад.

Совсем недавно я обнаружил камень трёх дюймов длиной и дюйм шириной, который, несомненно, был когда-то частью Заккарата. Я заметил его краешек, торчавший из песка. Кажется, не больше трёх таких же камней было найдено раньше.

Как враг пришёл в Тлунрану

Давным-давно было предсказано, что враги войдут в Тлунрану. И дата гибели была известна и ворота, через которые она придёт, но никто не предсказывал, кем был враг, знали только, что он принадлежал к числу богов, хотя и жил среди людей. Тем временем Тлунрана, этот тайный лама-серай, эта опора колдовства, была ужасом долины, в которой стоял город, и для всех стран вокруг Тлунраны. Столь узки и высоки были окна и столь странно они светились ночью, будто смотрели на людей хитрым оценивающим взглядом демонического нечто, таившегося в темноте. Кто были маги и предводитель магов, и великий архи-волшебник этого скрытого места, никто не знал, поскольку они прибыли в вуалях и широких чёрных плащах, полностью скрывавших лица и фигуры.

Хотя гибель была близка и враг из пророчества должен был явиться той самой ночью через открытые на юг двери, названные Вратами Гибели, скалистые отроги и здания Тлунраны ещё оставались таинственно тихими, ужасными, тёмными и увенчанными пугающей судьбой. Нечасто кто-либо смел блуждать поблизости от Тлунраны ночью, когда крики магов, призывавших Неизвестного, слабо возносились над внутренними покоями, пугая парящих в воздухе летучих мышей. Но в последнюю ночь из крытого чёрной соломой дома у пяти сосен вышел человек, чтобы увидеть Тлунрану ещё раз, до того как враг, который принадлежал к числу богов, хотя и жил среди людей, выступит против города и Тлунраны не будет больше.

Он шёл по тёмной долине как отъявленный смельчак, но страхи давили на него; его храбрость выдерживала их вес, но склонялась все ниже и ниже. Он вошёл в южные ворота, что носили имя Врат Гибели. Он вошёл в тёмный зал и поднялся по мраморной лестнице, чтобы увидеть последние мгновения Тлунраны. На вершине лестницы висел занавес чёрного бархата, и человек прошёл в палату, увешанную тяжёлыми занавесами, в комнаты, где царил мрак чернее всего, что мы можем себе представить.

В палате по ту сторону занавеса, видимые сквозь свободный сводчатый проход, маги с зажжёнными тонкими свечами творили своё колдовство и шептали заклятия. Все крысы сбежали из этого места, с визгом устремившись вниз по лестнице. Человек из крытого чёрной соломой дома прошёл через эту вторую палату: маги не смотрели на него и не прекращали шептать. Он миновал их, раздвинул тяжёлый занавес того же чёрного бархата и вошёл в палату чёрного мрамора, где ничто не шевелилось. Только одна тонкая свеча горела в третьей палате; здесь не было окон. На гладком полу, под гладкой стеной стоял шёлковый павильон, завесы которого были накрепко притянуты друг к другу. Здесь была святая святых этого зловещего места, его внутренняя тайна. Со всех сторон палаты сидели тёмные фигуры, мужчины, женщины, укрытые плащами камни, или животные, обученные хранить тишину. Когда ужасная неподвижность тайны стала невыносимой, человек из крытого чёрной соломой дома под пятью соснами подошёл к шёлковому павильону и смелым и нервозным нажатием руки отодвинул одну из занавесей в сторону. И он увидел внутреннюю тайну и засмеялся. И пророчество было исполнено, и Тлунрана больше не была никогда ужасом долины, а маги оставили свои потрясающие залы и бежали через поля. Они кричали и били себя в грудь, поскольку смех был врагом, который должен был явиться в Тлунрану через её южные ворота (названные Вратами Гибели), и он — тот, кто принадлежал к числу богов, хотя и жил среди людей.

Генри Каттнер

Насмешка Друм-ависты

Вот история, которую рассказывают о голосах, что зловеще взывали в ночи на мраморных улицах давно павшего Бель Ярнака, причитая: — Зло придёт в эту землю; рок падёт на светлый город, где бродят дети наших детей. Горе, горе Бель Ярнаку. — Тогда стали жители города испуганно сбиваться в плотные кучки, тайком поглядывая на Чёрный Минарет, что исполинским копьём вздымался из храмовых садов; ибо, как известно каждому, когда придёт в Бель Ярнак гибель, Чёрный Минарет сыграет свою роль в том ужасающем Рагнарёке.

Горе, горе Бель Ярнаку! Навеки пали сверкающие серебряные башни, исчезло волшебство, осквернилось очарование. Ибо украдкой, в ночи, под тремя лунами, что стремительно неслись по бархатным небесам, из Чёрного Минарета неотвратимо выползла гибель.

Могучими чудотворцами были жрецы Чёрного Минарета. Могущественны были они, алхимики и чародеи, и всегда искали Камень Философов, ту удивительную силу, что позволила бы им превратить любую вещь в редчайший из металлов. И в подземелье, глубоко под храмовыми садами, беспрерывно трудясь над блестящими аламбиками и сверкающими тиглями, в фиолетовом свете ламп окуру, стоял Торазор, могущественнейший из жрецов, мудрейший из всех обитателей Бель Ярнака. Дни, недели и годы трудился он в поисках Эликсира, пока диковинные луны раз за разом скрывались за горизонтом. Золотом и серебром мостили улицы; сверкающие алмазы, лунные опалы, дивно пылающие пурпурные самоцветы, упавшие метеоры, обращали Бель Ярнак в блистательное зрелище, сияющее в ночи, направляя усталого путника в песках пустыни. Но Торазор искал более редкого элемента. В других мирах он имелся, ибо мудрёные телескопы астрономов обнаружили его присутствие на пылающих солнцах, что хаотически полнили небеса, превращая ночь над Бель Ярнаком в зеркало, отражающее искрящееся сверкание города в расшитом звёздами пурпурном гобелене, где три луны плели свои причудливые узоры. Так трудился Торазор под Чёрным Минаретом, целиком созданным из лоснящегося, чёрного, как смоль, оникса.

Снова и снова терпел он неудачи и наконец понял, что лишь с помощью богов сумеет обнаружить искомый Эликсир. Не малых богов, не богов добра и зла, но Друм-ависту, Обитателя Запределья, Тёмносияющего, кощунственно вызвал из бездны Торазор. Ибо разум Торазора исказился; беспрерывно трудился он, но безуспешно; лишь одна мысль оставалась в его уме. И тогда свершил Торазор запретное: начертал он Семь Кругов и произнёс Имя, которое пробудило Друм-ависту от его гнетущего сна.

Тень рухнула вниз, затмив Чёрный Минарет. Но Бель Ярнак оставался безмятежен; Блистательный и великолепный сверкающий город сиял, пока тонкие голоса таинственно взывали на улицах.

Горе, горе Бель Ярнаку! Ибо Чёрный Минарет затмила и окутала тень, и непроглядная тьма зловеще сомкнулась вокруг чародея Торазора. В полном одиночестве стоял он в своём чертоге, ни единого проблеска света не рассеивало ужасную темноту, что предвещала появление Тёмносияющего, и медленно и грузно перед ним восстал Облик. Но Торазор возопил и прикрыл глаза, ибо никто не может взглянуть на Обитателя Запределья и не погубить свою душу навеки.

Зазвучал голос Обитателя, ужасающе грохоча под Чёрным Минаретом, подобно стенающему набату циклопического колокола. Но его слышал лишь Торазор, ибо он один призвал Друм-ависту.

— Ныне сон мой потревожен, — возгласил бог. — Ныне грёзы мои прерваны и мне нужно соткать новые видения. Ты обратил в руины множество миров, грандиозную вселенную; но есть и другие миры и другие грёзы, и возможно я позабавлюсь на этой маленькой планетке. Или одно из моих имён не Насмешник?

Устрашённый и трепещущий, всё ещё прикрывая глаза, Торазор заговорил.

— О великий Друм-ависта, мне известно Твоё имя; я его произнёс. Даже тебе предначертано исполнить одно веление того, кто тебя призвал.

Тьма колыхалась и пульсировала. Как ни удивительно, Друм-ависта согласился. — Что ж, повелевай. О маленький глупец, повелевай своему богу! Ибо всегда люди стремились поработить богов и всегда им слишком хорошо это удавалось.

Но Торазор остался глух к предостережению. Лишь одна мысль билась у него: Эликсир, могучая магия, что сможет превратить любую вещь в редчайший из элементов и он бесстрашно заговорил с Друм-авистой. Он высказал своё желание.

— И это всё? — медленно промолвил бог. — Из-за такой мелочи потревожить мой сон. Что ж, я исполню твоё желание — ибо, разве не Насмешником называют меня? Сделай так-то и так-то. — И Друм-ависта поведал, как можно превратить любую вещь в Бель Ярнаке в редчайший из металлов.

Затем бог удалился и мрак рассеялся. Вновь Друм-ависта погрузился в свои сонные грёзы, сплетая замысловатые космогонии; и вскоре позабыл Торазора. Но чародей стоял в своём чертоге, ликующе трепеща, ибо у его ног лежал драгоценный камень. Он остался после явления бога.

Пылая, сверкая, истекая сверхъестественным огнём этот самоцвет освещал тёмный чертог, разогнав сумрак по дальним углам. Но Торазор любовался не его красотой; это был Философский камень, это был Эликсир! Глаза волшебника полнились блаженством, когда он готовил отвар, как предписал Друм-ависта.

Потом эта смесь кипела и пузырилась в золотом тигле, а над ней Торазор держал сверкающий самоцвет. Апогей надежд всей жизни был достигнут, когда Торазор бросил драгоценный камень в пенящийся отвар.

Мгновение ничего не происходило. Затем, поначалу неспешно, но всё стремительнее, золотой тигель изменил цвет, медленно потемнев. Торазор возгласил хвалу Друм-ависте, ибо тигель больше не был золотым. Властью самоцвета он превратился в редчайший из металлов.

Этот камень, словно был легче пузырящейся смеси, без труда покоился на поверхности жидкости. Но метаморфоза ещё не завершилась. Потемнение поползло вниз по опорам тигля; оно расползалось по ониксовому полу, словно пятно плесени. Оно достигло ступней Торазора, и чародей неподвижно застыл, уставившись вниз на ужасное превращение, изменявшее плоть и кровь его тела в чистый металл. И во вспышке ослепительного осознания Торазор понял насмешку Друм-ависты и понял, что силой Эликсира все вещи переменяются в редчайший из элементов.

Он единожды вскрикнул, а затем в его горле больше не осталось плоти. И, медленно-медленно, пятно распространилось по полу и каменным стенам чертога. Блестящий оникс потускнел и утратил свой лоск. И алчущее пятно расползлось из Чёрного Минарета по всему Бель Ярнаку, пока тонкие голоса печально взывали на мраморных улицах.

Горе, горе Бель Ярнаку! Пала его слава, потускнело и осквернилось великолепие золота и серебра, холодна и безжизненна стала краса магической цитадели. Ибо всё дальше и дальше ползло пятно и на его пути всё переменялось. Люди Бель Ярнака более не расхаживают беспечно у своих домов; безжизненные статуи заполняют улицы и дворцы. Неподвижно и безмолвно восседает Синдара на осквернённом троне; тёмен и угрюм город под стремительными лунами. Это Дис; это проклятый город и скорбные голоса в затихшей столице оплакивают утраченную славу.

Пал Бель Ярнак! Изменённый волшебством Торазора и насмешкой Друм-ависты, изменённый в элемент, редчайший из всех на планете золота, серебра и ярких самоцветов.

Нет больше Бель Ярнака — это Дис, Город Железа!

Роберт М. Прайс

Завершение

Я считаю, что в первый раз читателю лучше посмотреть на историю незамутнённым взглядом, зная и понимая, что следует как можно меньше позволить повлиять на это истории создания рассказа. Вы ведь смотрели „Звёздные войны“ до того, как перейти к „Созданию Звёздных войн“, не так ли? Иначе миф станет демифологизирован. Возможно, вы захотите понять, как фокусник проделывает свой трюк, но не раньше, чем увидите сам этот трюк. Это лопнуло бы воздушный шарик, прежде чем вы попытались его надуть, верно? Именно. Теперь, когда вы уже прочли Симранские истории Лина Картера, давайте заглянем под их поверхность.

Лин Картер, как и Г. Ф. Лавкрафт, с самого начала находился под значительным влиянием лорда Дансени. Наиболее очевидно это проявилось в рассказах о Симране.

Большая часть дансенианы в моей фантастике — это симранский цикл — и я полагаю, что придумал название «Симрана», наполовину вспомнив такие дансенийские названия, как Имбон, Избан, Ильдон или Имрана (Река Безмолвия в „Богах Пеганы“). Я не уверен в точном его происхождении, потому что выдумал это имя много лет назад и оно покоилось в моих блокнотах, ожидая, когда мне на ум придёт подходящая история. Читатели, которые смогут что-то припомнить из моего Симранского цикла, например, рассказ “Низвержение Оома” в „The Young Magicians“, “Боги Неол-Шендиса” в антологии Л. Спрэга де Кампа „Warlock[s] and Warriors“ и „Зингазар“ в „New Worlds for Old“, хорошо понимают, что это намеренные и любящие стилизации под Дансени. (Лин Картер, “Afterword: The Naming of Names, Lord Dunsany’s Influence on Modern Fantasy Writers,” в Дансени, „Beyond the Fields We Know.“ Adult Fantasy Series (New York: Ballantine Books, 1972), стр. 298)

Полагаю, что, должно быть, он подсознательно слепил это имя из двух названий в дансениевской “Реке” (на которую он здесь ссылается), “Имрана, Река Молчания” и “Сирами, властелин Забвения”, так же, как без сомнения, Лавкрафт получил богохульное имя Ньярлатотеп из дансениевского пророка «Мьянартитепа» и божества «Алхирет-Хотеп».

И, если уж говорить о названиях, то некоторые симранские имена Картер позаимствовал из Корана и ислама. «Заккум» — растущее в аду ужасное дерево, чьи горькие плоды вынуждены поедать грешники. «Ясриб» — доисламское название Медины, города, что приветствовал Мухаммеда, как своего теократического правителя. «Ад» и «Самуд» — два города, отвергшие увещевания древних пророков Худа и Салиха (отождествляемых с апостольскими фигурами Иуды и Силы). «Бабдол», по всей видимости, получился из имени «Абдул» (как и Абдул Альхазред), тогда как «Атриб» и «Хатриб» основаны на названии «Ясриб».

В процитированном выше отрывке, Лин имеет в виду “Богов Ниом Пармы”, когда упоминает “Богов Неол-Шендиса”. Эта естественная и почти неизбежная ошибка произошла, потому что “Ниом Парма” — это исправленная версия “Неол-Шендиса“, истории, входившей в его ранний цикл рассказов об Икраносе, другом дансенианском царстве грёз. Она была опубликована в журнале Amra, том 2, номер 43, 1966. Предполагаю, что «Неол» — в честь его жены Ноэль. А «Парма», по неким причинам, возможно это намёк на Парму в Огайо? В конце концов, назвал же он своего более позднего персонажа, принца Парамиса в честь Парамеса в Нью-Джерси, где он часто был гостем в научно-фантастическом клубе Фелипе де Пардо. Кто знает? (Если вы знаете, пожалуйста, скажите мне!), Поэтому, для сравнения или просто в извинение за то, что вы практически ещё раз перечитали хорошую историю, я приложил ещё и “Богов Неол-Шендиса”.

Как можно видеть, временами Лин слишком плотно придерживался дансениевских прототипов. Как заметил Даррелл Швайцер — и сам талантливый писатель-фантаст — “Как на Адразуну наконец пал её Рок”:

…классический пример того, как не надо писать стилизацию. Стилизация должна быть оригинальной историей в чьей-то манере, а не худшим пересказом определённого рассказа. “Как на Адразуну…” читается, будто отвергнутый черновик “В Заккарате”… исключая то, что у Дансени, всегда создающего совершенные вещи с первой попытки, не было отвергнутых черновиков. После того, как вы прочли “В Заккарате”, в “Как на Адразуну…” не будет ничего волнительного. (Письмо в Crypt of Cthulhu № 50, стр. 70).

Сравним окончание „Адразуны“ с финалом “В Заккарате”: «Совсем недавно я обнаружил камень трёх дюймов длиной и дюйм шириной, который, несомненно, был когда-то частью Заккарата. Я заметил его краешек, торчавший из песка. Кажется, не больше трёх таких же камней было найдено раньше». Такое сходство ни в коем случае не укрылось от Лина, поскольку он процитировал этот отрывок в своей нехудожественной книге „Imaginary Worlds“ (стр. 32). Разумеется, он не пытался присвоить труд Дансени, чтобы выдать его за свой собственный, потому что сам привлёк внимание к этим параллелям (если их можно так назвать).

Так что же он делал? Вот пример того, что мы назвали бы гипертекстом. Он знает, что вы знаете об оригинале Дансени; в конце концов, он изо всех сил старался убедиться, что вы знаете. Он хотел отдалить свою версию от дансениевской. И это не полностью умозрительные рассуждения с моей стороны, потому что я когда-то спрашивал его о подобном случае: скопированная кульминационная сцена из лавкрафтовского “Погребённого с фараонами” в его собственную “Тварь в яме”. Вовсе не стараясь отмежеваться от этого, Лин пояснил, что он, если можно так выразиться, пытался сыграть по тем же нотам, как повторяющаяся тема в музыкальной композиции. Это напомнило мне, что говорил Майкл Риффатерр (Fictional Truth) о функции повествовательного подтекста, постепенно накапливающегося, когда определённые описания снова и снова появляются в рассказе или романе. Постепенно они создают своего рода резонансный корпус, дальнейшие отсылки на который правдоподобно звучат для читателя. То, что делал Лин, можно рассматривать, как целиком дансенианский (или лавкрафтианский) мегатекст (включающий рассказы и его собственные, и Генри Каттнера — смотри ниже), как единый повествовательный комплекс, где параллели или заимствования служат подтекстом в риффатеровском смысле. Не думаю, будто это так уж хорошо у него сработало, но, по крайней мере, видимо, именно это и было целью Лина.

С другой стороны, навряд ли могло случиться такое, что он просто забыл источник, из которого непреднамеренно почерпнул. Когда Лин похвастался С. Т. Джоши и мне новым написанным им рассказом про Антона Зарнака, „Конец ночи“, где наступление темноты выпускает лавкрафтианского дьявола. С. Т. указал на использование той же идеи в лавкрафтовском “Скитальце тьмы” и каттнеровских „Колоколах Ужаса”, но Лин отмахнулся; как видно, такое не приходило ему в голову, хотя, разумеется, он отлично знал оба рассказа. Он был запойным пьяницей и, возможно, это наложило свой отпечаток на его память. (Ещё он был заядлым курильщиком. От его рукописей, более тридцати лет спустя, ещё пахнет сигаретным дымом!)

Но всё это ничто по сравнению с «Зингазаром», который фактически является переписанным классическим дансениевским “Мечом Веллерана”, что распространяется даже на большинство деталей. Ещё в нём имеются выжимки из дансениевского рассказа “Крепость Несокрушимая Иначе Как Для Сакнота”: и там, и там «герой» — волшебный меч. И, как видно, Лин ожидал вашего понимания, что он переписал Дансени, поскольку двумя годами ранее переиздал “Меч Веллерана” в своей антологии „The Young Magicians“. Можете делать выводы.

“Как Саргот осаждал Заремм” не так уж близко к дансениевскому «Каркасону», но сходство нельзя не заметить. Оба рассказа показывают гордыню могучего короля-воителя, перехитрившего самого себя в попытке захватить “Город, Который Нельзя Завоевать”. (В “Смехе Хана” имеется схожая тема.) Этот рассказ — зеркальная противоположность героических историй Лина Картера о Мече-и-Магии. В “Как Саргот осаждал Заремм” магия одолевает мечи, тогда как в рассказах о Тонгоре мечи берут верх. А что касается “Смеха Хана” — должно быть, он был вдохновлён историей Дансени “Как Враг пришёл в Тлунрану”. Можно было бы ожидать некоторой связи с ранними лавкрафтианскими подражаниями Роберта Блоха, в которых мы читаем о существе, именуемом “Тёмный Хан”, наряду с “Змеебородым Биатисом”, но там нет ничего, кроме использования китайского имени Хань, как в ханьской династии.

“Как Гут охотился на Силта” и “История о Йише-воре” явно очевидные заимствования из “Прискорбной истории Тангобринда-ювелира” и “Как Нут практиковался на гнолах” лорда Дансени. Оба картеровских рассказа (а также фрагмент “Каолина-Заклинателя”) заканчиваются практически идентичными строками, в свою очередь происходящие от дансениевского: “так что наш рассказ принадлежит к числу тех, что не имеют счастливого конца”.

Лин любил и рассказы самого Дансени, и дансенианские истории. Особенно он выделял “Насмешку Друм-ависты” и “Пожирателя душ” Генри Каттнера, повествующих о вымышленном царстве Бель Ярнак. Должно быть, начало первого (“Как говорят в Бель Ярнаке…”) и подало Лину идею начинать его собственные истории подобными формулировками: “Рассказывают в Симране…”, “Так рассказывают в Симране…”, “Рассказывают, что некогда в Симране…” и т. д.

Я включил в этот сборник до сих пор неопубликованный текст, который назвал “Как Джал Отправился В Своё Странствие”. По-видимому, он появился в начале 1960-х, раньше любой другой из вышедших историй о Симране, хотя разнящиеся страницы черновиков показывают, что его несколько раз исправляли, прежде чем забросить и, вероятно, он был написан, как только Лин начал публиковать истории о Симране, в надежде добавить в их список и этот рассказ. Первоначально “Как Джал Отправился В Своё Странствие” назывался “Как Джал стал Королём Воров”, но Лин вычеркнул имя «Джал» и взамен от руки вписал «Шанд», решив использовать «Джала» где-то ещё. То, что я называю “Как Джал Отправился В Своё Странствие” заканчивается неожиданным открытием, что Джал — побочный сын незначительного божества, на которого он натыкается в своих скитаниях. Ряд набросанных заметок продолжает эту историю, но эти примечания основаны на версии “Короля Воров”, которую он решил развивать отдельно. В оригинале именно свежеобнаруженные божественные связи позволили юному Джалу стать Главарём Воров, так что открытие его истинного происхождения изначально способствовало сильнейшей кульминации. Семирукое Существо могло служить фигурой «дарителя», позволяющей герою одержать победу в приключении. Но само по себе это можно расценивать, как посредственное окончание короткого рассказа. Поэтому я не уверен, считать ли “Как Джал Отправился В Своё Странствие” только отрывком или самостоятельной историей. Поскольку это можно понимать, как самодостаточный рассказ о самопознании, я предпочитаю считать его историей.

Но что произошло с Шандом? Нам неизвестно. Из сохранившегося текста, состоящего из разрозненных страниц черновиков, оставшихся от различных неудачных начал, мы видим, что юный Шанд должен был в конце получить воровской трон, обойдя своих более опытных наставников, но задумывал Лин, чтобы Шанд использовал новооткрытые волшебные свойства и преимущества, или нет, мы не знаем.

Из этих двух историй «Шанд» представлялся особенно перспективным и я создал эклектичные тексты, объединив то, что показалось мне лучшими вариантами текста из различных набросков.

Третий фрагмент, в рукописных заметках озаглавленный “Каолин-Заклинатель”, а в машинописном тексте „Дзимдазул“, удручающе краток, но это славный маленький перл того, чем он мог бы стать. Завершение рассказа обнаружено в том же наборе рукописных заметок.

Лин Картер (часто сотрудничающий с Л. Спрэг де Кампом) написал несколько “посмертных соавторств” с Робертом И. Говардом, дополнив неоконченные наброски и фрагменты историй о Конане и Кулле, оставшиеся после Говарда. Поэтому, выглядит вполне уместным применить к Лину тот же подход. Таким образом я попытался закончить здесь “Как Шанд стал Королём Воров” и “Каолин-Заклинатель”. Оригинальный картеровский «Шанд» оканчивается словами: “наступила долгая, глубокая и зловещая тишина”. Линовский фрагмент “Каолина-Заклинателя” прекращается после: “показывая зрелища по его собственному усмотрению ”. Его окончание начинается с: “И он глянул и увидел стоявшую в дверях тварь”.

Переводчики:

Лин Картер „Введение“, „Боги Ниом Пармы“, „Низвержение Оома“, „Зингазар“, „Как Саргот осаждал Заремм“, „Смех Хана“, „Милость Йиба“, „Как Гут охотился на Силта“, „История о Йише-воре“, „Как на Адразуну наконец пал её Рок“, „Как Джал Отправился В Своё Странствие“, „Боги Неол-Шендиса“ — перевод BertranD

Лин Картер, Роберт М. Прайс „Как Шанд стал Королём Воров“ — перевод BertranD

Лин Картер, Глинн Оуэн Баррас „Ккаолин-Заклинатель (Или Дзимдазул)“ — перевод BertranD

Даррелл Швайцер „Вор-философ“ — перевод BertranD

Гари Майерс „Сума чародея“ — перевод BertranD

Адриан Коул „Нефамильярный фамилиар“, „Неправильный вызов джинна“ — перевод BertranD

Чарльз Гарофало „Печальная, но назидательная повесть о Мангротовых книгах“, „“ — перевод BertranD

Роберт М. Прайс „Добрый симранин“, „Дьявольская копь“, „Как Тонгор завоевал Заремм“, „Завершение“ — перевод BertranD

Лорд Дансени „Как Нут практиковался на Гнолах“, „Прискорбная история Tангобринда-ювелира“, „Как враг пришёл в Тлунрану“ — перевод А. Сорочан

„Неприступная для всех, кроме Сакнота, крепость“ — перевод Е. Мурашкинцевой

„Меч Веллерана“ — перевод В. Гришечкин

„Каркассон“ — перевод И. Стам

„В Заккарате“ — перевод С. Никольский

„Река“ — перевод Н. Кротовская

Генри Каттнер „Насмешка Друм-ависты“ — перевод BertranD

Content

Картер Лин и др Симранский Цикл Лина Картера

СИМРАНСКИЙ ЦИКЛ ЛИНА КАРТЕРА

Лин Картер

Введение

Боги Ниом Пармы

Низвержение Оома

Зингазар

Как Саргот осаждал Заремм

Смех Хана

Милость Йиба

Как Гут охотился на Силта

История о Йише-воре

Как на Адразуну наконец пал её Рок

Как Джал Отправился В Своё Странствие

1: Джал Отправляется Посмотреть Весь Свет

2: Джал Входит В Мрачный Лес

3: Джал Вспоминает Жуткие Слухи О Лесе

4: Джал Встречается Со Зловещим Деревом И Сбивается С Пути

5: Джал Вступает В Холмы Нута

6: Джал Заводит Самое Необычное Знакомство

7: Джал И Божество Беседуют О Вопросах Внешнего Вида

Боги Неол-Шендиса

Лин Картер, Роберт М. Прайс

Как Шанд стал Королём Воров

Лин Картер, Глинн Оуэн Баррас

Каолин-Заклинатель (Или Дзимдазул)

Даррелл Швайцер

Вор-философ

Гари Майерс

Сума чародея

Адриан Коул

Нефамильярный фамилиар

Неправильно выбранный джинн

Чарльз Гарофало

Печальная, но назидательная повесть о Мангротовых книгах

Как Фриндольф исполнил свою месть

Роберт М. Прайс

Добрый симранин

Дьявольская копь

Как Тонгор завоевал Заремм

I. Нападение с небес

II. Чужой бог

III. Принц-Дракон

IV. Меч Древней Доблести

V. Волшебники на стенах

VI. Возвращение и реликвия

Лорд Дансени

Река

Неприступная для всех, кроме Сакнота, крепость

Меч Веллерана

Каркассон

Как Нут практиковался на Гнолах

Прискорбная история Tангобринда-ювелира

В Заккарате

Как враг пришёл в Тлунрану

Генри Каттнер

Насмешка Друм-ависты

Роберт М. Прайс

Завершение

Переводчики: