Елена Душечкина

Светлана. Культурная история имени

© Нижегородский государственный художественный музей, изображения 2022,

© Е. В. Душечкина, наследники, 2007, 2023,

© И. Дик, дизайн обложки, 2023,

© OOO «Новое литературное обозрение», 2023

* * *

Свете Онохиной, моей первой подруге, посвящается эта книга

От автора

Нам остается только имя:

Чудесный звук на долгий срок.

Осип Мандельштам

Что в имени тебе моем?

Александр Пушкин

В русском обществе, где знаковые элементы всегда играли важную роль, тема личного имени получила особую значимость. Носитель имени как в жизни, так и в литературе воспринимается наследником и продолжателем не только своего святого покровителя, но и литературного или исторического тезки. Этим во многом объясняется актуальность в русской жизни темы личного имени и его культурно-исторического значения. Отсюда и непреходящее внимание в обществе к вопросам антропонимики, к теории, истории и поэтике имен.

В последние годы в контекст современной науки были введены три важные имени-образа: Лиза, Нина и Вовочка. Об имени Лиза, вошедшем в русскую культуру благодаря прославленной повести Н. М. Карамзина «Бедная Лиза» (1792), написал монографию В. Н. Топоров (1995), который показал, как в литературе на протяжении двух столетий не только формировался, но и постоянно «подпитывался» карамзинской героиней образ Лизы. Именно Карамзин задал этому образу параметры, с неизбежностью учитывавшиеся при создании всех послекарамзинских «литературных» Лиз [см.: 332[1]]. Книга А. Б. Пеньковского «Нина. Культурный миф золотого века русской литературы в лингвистическом освещении» (1999) посвящена другому важному имени-символу русской культуры — имени Нина. А. Б. Пеньковский поставил перед собой иную задачу: проследить, как уже существующий в высших дворянских кругах образ Нины формирует и определяет психологические и интеллектуальные черты «литературных» Нин первой половины XIX века, задав этому имени инерцию, дошедшую, как полагает автор, до нашего времени [см.: 235]. В статье А. Ф. Белоусова «Вовочка» (1996) говорится о мужском имени Владимир, которое рассматривается автором в связи с его закономерным (как показано в работе) переходом в диминутивную (ласкательно-уменьшительную) форму Вовочка, превратившуюся в анекдотическую маску [см.: 31][2].

Отличие предлагаемой читателям книги от работ моих предшественников состоит в том, что в ней речь идет об имени придуманном, «литературном», которое только благодаря балладе В. А. Жуковского отвоевало себе равноправное место в ряду традиционных канонических женских имен. О происхождении имени Светлана в антропонимической литературе высказывались разные мнения. Одни называли его славянским, как, например, А. В. Суперанская, которая причислила Светлану к славянским именам, отражающим «характеристику человека по цвету волос и кожи» (подобно Беляне, Чернаве, Смугляне)[3]; другие относили его к древнерусским именам, как, например, Л. М. Щетинин, отметивший, что в 1920‐е годы древнерусское имя Светлана пережило «свое второе рождение» [375, 194]; третьи, как В. Д. Бондалетов, считали Светлану редким дореволюционным именем [44, 138]. В. А. Никонов писал: «Имя Светлана знакомо только по балладе В. А. Жуковского — в святцах его не было, нет и в памятниках древнерусской письменности» [215, 68–69]. И с этим мнением нельзя не согласиться.

Проблематика моей работы лежит в русле тех аспектов антропонимики, которые соотносятся с двумя комплексами вопросов. Один связан с темой имянаречения, распространения личных имен и их функционирования в обществе [см.: 33, 275–302; 261, 56–71]; второй касается проблемы поэтики «литературных» имен и их функции в художественных текстах. Если в первом случае исследование будет идти в рамках реального антропонимического пространства, то во втором мы имеем дело с антропонимическим пространством, воссозданным в литературе. Имя Светлана возникло как антропоним поэтический, а поэтические антропонимы, помимо номинативной функции, всегда выполняют функцию стилистическую, несут на себе социальную и идеологическую нагрузку, являясь характеристикой персонажа.

Решающая роль баллады Жуковского в судьбе имени Светлана вызвала необходимость остановиться подробнее на истории создания этого произведения и его вхождения в литературный и культурный обиход. Одно из самых известных произведений русского романтизма, баллада «Светлана», разумеется, многократно привлекала к себе внимание исследователей. Однако мой путь к этому тексту был не совсем обычным. Занимаясь в течение ряда лет русским святочным рассказом [см.: 116], я не могла пройти мимо «Светланы» как первого широко известного произведения, действие которого приурочено к святкам. Изучение жанра святочного рассказа и святочных обычаев в разных слоях российского общества убедило меня в том, что эта баллада практически сразу после выхода в свет превратилась в «сигнал» святочной темы как в литературе, так и в жизни. Ее включали в учебные книги по русской словесности и в святочные антологии; строки Жуковского использовали в качестве эпиграфов, цитат и реминисценций; баллада участвовала в городском святочном ритуале: ее декламировали на святочных вечерах, представляли в виде драматических картин и опер, исполняли в форме романса и т. д. и т. п. Выйдя за рамки репертуара образованных слоев общества, баллада «Светлана» воспроизводилась в лубочных изданиях (народных книжках), фрагментарно включалась в тексты народных драм, которые инсценировались на святках. Результатом столь широкой известности этого произведения и стало вхождение в русский ономастикон имени его героини — Светланы.

Узкий (на первый взгляд) антропонимический вопрос о происхождении и судьбе имени Светлана оказался исключительно сложным и многоаспектным, в процессе исследования его истории он потребовал многих специальных разысканий. Поиск ответов нередко был затруднен самыми разными обстоятельствами литературного, исторического, культурного и бытового характера. В ходе работы к имени Светлана добавлялись все новые и новые, часто неожиданные и парадоксальные, оттенки и смыслы, меняющие, порою до неузнаваемости, образ первой и главной Светланы — Светланы Жуковского.

Для того чтобы проследить культурные, социальные и географические «перемещения», которые совершило имя Светлана на протяжении двух веков, необходимо было собрать как можно более обширный материал по истории этого имени. Поскольку оно возникло как антропоним художественного произведения, самое пристальное внимание я уделяла «литературным» Светланам, героиням художественных произведений, понимая, что «вопрос о подборе имен, фамилий, прозвищ в художественной литературе <…> не может быть проиллюстрирован немногими примерами» [60, 38]. «Об именах персонажей пишут много и плохо», — отметил В. А. Никонов. Сталкиваясь с трудностями описания и осмысления собранного мною материала, я понимала, почему это так: теория литературной антропонимики до сих пор остается в значительной степени неразработанной [см.: 215, 234][4].

Помимо литературных текстов я использовала материалы антропонимических исследований (особенно активно проводившихся у нас в 1960–1970‐е годы), в которых представлены статистические данные о частотности имен в различные хронологические периоды и в различных социальных слоях. Я собирала сведения об имени Светлана от многочисленных его носительниц, интересуясь прежде всего мотивацией наречения моих информанток этим именем и собственным их отношением к нему, что помогало уточнить социальную и культурную парадигму имени Светлана в разные эпохи. Все попадавшиеся на моем пути Светланы (а такие встречи происходили в магазинах, в общественном транспорте, в библиотеках и многих других местах) всегда с готовностью отзывались на мой интерес к их имени, за что я им очень благодарна. Вполне понятно, что полученный от информанток материал по большей части относится к области семейной мифологии, но тем ценнее он оказался для меня, ибо включил в себя представления о культурной репутации имени Светлана в разные эпохи и в разных социальных слоях.

Хочется думать, что книга о Светлане заполнит брешь в культурной истории имени, о котором в 1970‐е годы крупнейший специалист по русской антропонимике В. А. Никонов писал, что «оно еще ждет своих исследователей» [215, 69]. Надеюсь также, что она будет полезной как специалистам-филологам, так и широкому кругу читателей. В последние десятилетия баллада Жуковского после долгого перерыва вновь оказалась включенной в школьные программы по русской литературе в качестве обязательного произведения, а потому рассчитываю на интерес к моему исследованию и со стороны учителей-словесников, всегда испытывающих острую нужду в методическом подспорье.

Я выражаю искреннюю признательность всем многочисленным Светланам, в особенности Светланам — студенткам Санкт-Петербургского государственного университета, всегда живо откликавшимся на мой интерес к их имени и снабдившим меня разнообразной и ценной информацией. Я благодарна также слушателям моих докладов и лекций о «Светлане» Жуковского и Светлане-имени — профессорам, аспирантам и студентам ряда американских университетов (Колумбийского, Мичиганского, Калифорнийского), Таллинского педагогического университета (Эстония), Даугавпилсского университета (Латвия), а также участникам конференций, на которых я выступала с изложением отдельных аспектов темы. Особо хочу поблагодарить П. А. Белоусову, Л. В. Зубову, П. А. Клубкова, С. Г. Леонтьеву, Э. М. Фридман и Т. В. Цивьян, помогавших мне на разных этапах работы над книгой и предоставивших ряд важных сведений. В течение всего периода моих занятий Светланой я пользовалась неизменной поддержкой моего мужа А. Ф. Белоусова. Без его ободрения и неоценимой помощи эта книга вряд ли увидела бы свет.

2007

Глава I

Баллада В. А. Жуковского «Светлана» в культурном обиходе дореволюционной России

«Певец Светланы»

Его стихов пленительная сладость

Пройдет веков завистливую даль…

Александр Пушкин

Когда-то, по выражению В. Г. Белинского, «Жуковского знала наизусть вся Россия» [30, 303]. Гиперболизма в этом высказывании не столь много: тот слой российского общества, который принято называть образованным, Жуковского действительно знал, и знал часто наизусть. П. А. Плетнев, вспоминая об увлеченности читателей поэзией Жуковского в 1810–1820‐х годах, писал: «Только и разговаривали о стихах Жуковского, только их и повторяли друг другу наизусть» [244, 43]. Издания сочинений Жуковского расходились мгновенно. В течение десятилетий включенные в школьные и гимназические учебники, многие его произведения запоминались учащимися навсегда, превращаясь тем самым в язык русской культуры, знакомый и понятный каждому. «Но долгая слава суждена была только „Светлане“» [275, 56], которой довелось сыграть поистине выдающуюся роль в русской жизни.

Текст баллады входил в российское общественное сознание постепенно, со временем охватывая все большие и большие слои читающей публики. С первым переложением Жуковского нашумевшей на всю Европу баллады Г. А. Бюргера «Ленора» (1773), явившейся литературной переработкой мистического фольклорного сюжета о женихе-мертвеце[5], русский читатель познакомился в 1808 году. Оно было напечатано в «Вестнике Европы» под названием «Людмила» и с подзаголовком «Русская баллада». Это был первый опыт Жуковского в балладном жанре. «Людмила» обратила на себя всеобщее внимание и имела большой читательский успех: «…тогдашнее общество, — отмечал Белинский, — бессознательно почувствовало в этой балладе новый дух творчества, новый мир поэзии — и общество не ошиблось» [29, 170].

«Успех „Людмилы“ у русского читателя был восторженным и единодушным» [117, 190][6]. Ею были удовлетворены, кажется, все, кроме самого Жуковского, который почти сразу после опубликования баллады берется за работу над новой версией «Леноры»: проблему создания «русской баллады» он не считает решенной. Судя по всему, поэт осознавал, что, написав «Людмилу», он не столько создал «русскую балладу», сколько, по выражению Н. А. Полевого, «старался обрусить Ленору» [245, 378].

Работа над новым переложением продолжается четыре года — с 1808‐го по 1812‐й. Первый замысел («Ольга») был отвергнут, второй («Гадание») — также, третий («Светлана») воплощается в жизнь[7]. Меняется сюжет, меняется название, меняется имя героини. Поиски удовлетворительного для Жуковского варианта идут по трем направлениям.

Во-первых, для «русской баллады» Жуковскому необходима была «национальная» тема; и он находит ее в старинном народном празднике — святках. К началу XIX века святочная тематика уже успела утвердиться в культурном сознании как наиболее полно характеризующая природу русского национального характера, познанием которого так был озабочен романтизм. Правда, еще не было сказано Н. А. Полевым: «Кто сообразит все, что бывает у нас на Руси о святках, тот поймет дух русского народа…» (1826) [246, 105], но святки уже описаны М. Д. Чулковым в журнале «И то, и сио», а также в его мифологической энциклопедии «Абевега русских суеверий» (1769). Уже идет на столичных сценах (и еще будет идти с большим успехом в течение тридцати лет) написанная в 1800 году на либретто А. Малиновского опера С. Титова «Старинные святки». Исполнительница главной роли знаменитая Елизавета Сандунова в сцене гадания неизменно вызывает овации зрителей [см.: 342, 48]. Тема народных святок, ставшая столь частой в литературе 20–30‐х годов XIX века (Пушкин, Погодин, Н. Полевой, Гоголь, Лажечников и многие другие), витает в воздухе, и Жуковский подхватил ее. Совершенно справедливым поэтому представляется расхожее суждение о том, что Жуковский почувствовал «веяние времени»: он создает произведение на святочную тему, которое пришлось по вкусу уже подготовленной к этой теме публике. Как отмечает современный исследователь, «в грядущих спорах о балладе „Светлана“ окажется вне придирок» [209, 167[8]]. «Светлана» если и не затмила «Людмилу», то отодвинула ее на второй план. В дальнейшем Жуковского в равной мере будут называть и «певцом Людмилы»[9], и «певцом Светланы» — подобно тому, как Бюргера в свое время называли «певцом Леноры». Белинский писал по этому поводу: «„Светлана“, оригинальная баллада Жуковского, была признана его chef d’ œuvre, так что критики и словесники того времени <…> титуловали Жуковского певцом Светланы» [29, 170][10]. Разработка поэтом мотивов романтической народности путем введения святочной тематики, которая и способствовала приданию балладе «национального колорита»[11], принесла «Светлане» успех.

Во-вторых, в процессе поиска названия новой баллады Жуковский проходит путь от имени героини («Ольга») — к теме («Гадание») и от темы — снова к имени («Светлана»). Это возвращало читателя к оригиналу («Ленора») и к первой переработке его Жуковским («Людмила»), где также в заглавии стояло имя героини. Название концентрировало внимание именно на героине, святки же были фоном, оправдывающим сюжет и дающим возможность ввода этнографических сцен, ставших со временем обязательными для «святочных» произведений. Кроме того, имя героини, вынесенное в название, в дальнейшем способствовало особому восприятию баллады ее читателями: стиралась разница между «Светланой»-текстом и Светланой-героиней. Текст и героиня как бы взаимозамещались, незаметно перетекая друг в друга. Выражение А. Бестужева «прелестная, как радость, Светлана» [37, 21] может восприниматься и как восхищение светлым образом героини, и как эмоциональная оценка баллады, которую часто называли «светлой»[12]. Пример этот не единичный, это становилось свойством текста.

И наконец, в-третьих — процесс поиска самого имени. В первом переложении Ленора заменена Людмилой по вполне понятным причинам: это был один из элементов русификации текста. Тем же путем шли авторы переделок «Леноры» на другие языки: «Нерина» Фомы Зана (1818) в польском варианте, «Маруся» Л. И. Боровиковского (1829) — в украинском и др. [см.: 68, 1–32]. Людмила — имя православное. Память святой мученицы княгини Людмилы, бабки чешского святого князя Вячеслава, отмечается Православной церковью 16 (29) сентября. Однако в древнерусском именнике имя Людмила отсутствует. Оно встречается только с конца XVIII века в качестве литературного имени, построенного по модели составных славянских и древнерусских имен типа Владимир, Святослав, Вячеслав (как, например, в балладе Карамзина «Раиса» и в «русской сказке» самого Жуковского «Три пояса», 1808)[13]. В России личное имя Людмила начало использоваться только с 1830‐х годов, и произошло это несомненно под влиянием баллады Жуковского и поэмы Пушкина «Руслан и Людмила».

Для новой переработки баллады Жуковскому необходимо было и новое имя. Выбор сначала падает на Ольгу. Однако Ольга отвергается, скорее всего, вследствие слишком сильных исторических ассоциаций: княгиня Ольга была уже хорошо известна читателю по историческим сочинениям, и ее имя могло придать тексту ненужные дополнительные, противоречащие замыслу Жуковского, оттенки[14].

Русская поэзия и драматургия второй половины XVIII — начала XIX века использовала множество псевдорусских имен с положительной эмоциональной окраской: Милана, Прията, Милолика, Добрада, Любим и т. п. Так, и Жуковский, обдумывая план поэмы «Владимир», над которой он работал одновременно со «Светланой», дает ее женским персонажам имена того же типа — Милослава, Милолика, Добрада [см.: 241, 78]. Однако, выбирая имя героини для новой версии бюргеровской баллады, он останавливается на Светлане. Жуковский не придумывает это имя — оно уже известно. Им уже воспользовался А. Х. Востоков в «старинном романсе» «Светлана и Мстислав», написанном в 1802 и напечатанном в 1806 году [см.: 73, 79–92]. Со стороны Жуковского, однако, это было не просто заимствование, но органичный и взвешенный выбор имени, производного от слова светлый. Выбор этот мог быть обусловлен и временем действия баллады — святками (о родственной близости понятий святости и света, сияния, которая подкрепляется и на уровне языка, писал В. Н. Топоров [см.: 333, 475–477]). Дав героине новой баллады имя Светлана, Жуковский тем самым «подарил» XX веку одно из самых любимых и распространенных имен.

«Пришли нам свою балладу»

О новой балладе Жуковского заговорили еще до ее опубликования. Пока, конечно, только в узком кругу «своих». В июне 1812 года К. Батюшков (который, после двух созданных Жуковским баллад и в ожидании третьей, назвал поэта «балладником»[15]) пишет ему: «Пришли нам свою балладу, которой мы станем восхищаться, как „Спящими девами“, как „Людмилой“…» [26, II, 220]. Новая баллада Жуковского уже ходит по рукам. Через месяц тот же Батюшков сообщает П. Вяземскому: «Я читал балладу Жуковского: она очень мне понравилась и во сто раз лучше его дев[16], хотя в девах более поэзии, но в этой больше grâce и ход гораздо лучше» [26, II, 223]. Первый выпуск «Вестника Европы» за 1813 год дал возможность широкому кругу любителей поэзии познакомиться с текстом «Светланы» [см.: 124, 67–75]. Поэты отреагировали на публикацию незамедлительно. В том же «Вестнике Европы», через номер, было напечатано послание А. Воейкова к Жуковскому, в котором героини его баллад изображаются как подруги поэта:

Иль с Людмилою тоску делишь

О потере друга милого.

Иль с Светланою прелестною

Вечерком крещенским резвишься… [66, 277].

Седьмой номер «Вестника Европы» за 1814 год также содержит отсылку к «Светлане»: В. Л. Пушкин в послании к Д. В. Дашкову называет Жуковского «другом Светланы»:

Жуковский, друг Светланы,

Харитами венчанный… [255, 677; 256, 208].

В том же году молодой Пушкин в стихотворном послании «К сестре» использует образ героини новой баллады для сравнения его с адресатом своего послания:

Иль смотришь в темну даль

Задумчивой Светланой

Над шумною Невой? [254, I, 47].

По свидетельству А. Воейкова, летом 1814 года на празднике, устроенном в имении Чернь по поводу дня рождения А. И. Плещеевой, виновница торжества уже «пела „Светлану“ с оркестром» [307, I, 33]. Баллада была положена на музыку мужем исполнительницы, меломаном и композитором А. А. Плещеевым.

Члены литературного общества «Арзамас», основанного в 1815 году, получали, как известно, прозвища, заимствованные из баллад Жуковского и более всего — из «Светланы», причем сам автор был награжден именем героини этой баллады, которое в дружеском кругу закрепилось за ним навсегда. Так, в сентябре 1817 года А. И. Тургенев пишет Вяземскому: «Прощальным он [вечер] будет для Светланы, которая завтра скачет в Дерпт…» [9, 28]. Пушкин в конце августа 1831 года, рассказывая в письме к Вяземскому о поминках по своему дяде В. Л. Пушкину, сообщает о Жуковском: «Светлана произнесла надгробное слово, в коем с особенным чувством вспоминала она обряд принятия его в Арзамас» [254, X, 379]. Много лет спустя, в 1849 году, Ф. Ф. Вигель, обращаясь к Жуковскому в письме, называет его «вечно милой Светланой» [59, II, 330]. А Вяземский в стихотворении «12 июля 1854 года» характеризует поэта через созданный им же самим образ: «Светлана прозвищем, Светлана и душою» [75, 71][17].

После опубликования «Светланы» круг ее поклонников расширяется с каждым годом. Дети, барышни, любители поэзии заучивают балладу наизусть. Ее, по обычаю того времени, декламируют на вечерах и раутах, она откладывается в сознании читателей целиком, фрагментами, отдельными строчками. Текст баллады начинает свою «общественную» жизнь.

Через два с половиной года после выхода «Светланы» в свет, в июне 1815-го, Жуковский в одном из писем не без удовольствия сообщает о визите, нанесенном им Е. И. Кутузовой, вдове фельдмаршала. Хозяйка подвела к поэту своего маленького внука (К. Ф. Опочинина). «Его заставили, — пишет Жуковский, — читать мне Светьяну, он сперва упирался, потом зачитал и наконец уж и унять его было нельзя» [341, 14] (курсив Жуковского. — Е. Д.). Ребенок, судя по беглости чтения, знал балладу назубок. В этом же письме Жуковский сообщает о том, что дочь хозяйки Анна Михайловна Хитрово читает его баллады «с удивительным, как говорят, совершенством» [341, 14].

Осенью того же года Жуковский посещает царский двор в Павловске, где в течение трех дней читает свои баллады, в том числе, конечно, и «Светлану». «Во дворце баллады приводили слушательниц в восторг» [331, 251]. После этого визита Жуковский и получает высочайшее предложение стать чтецом императрицы Марии Федоровны [см.: 136, 85–89].

В 1820 году Н. И. Греч уже включает «Светлану» в составленную им «Учебную книгу по российской словесности» [см.: 95, 345–352]. С этого времени баллада Жуковского, прочно закрепившись в качестве обязательного текста школьных учебных программ, регулярно входит в многочисленные хрестоматии для гимназий и других средних учебных заведений[18].

Хрестоматийные тексты играют в культуре особую роль — известные всем (или очень многим), они создают общедоступный язык; ими оказывается возможным оперировать без отсылок в различных языковых, культурных и бытовых ситуациях. Достаточно бывает намека на такой текст, чтобы вызвать в собеседнике нужные ассоциации.

«Тиражирование» текста баллады продолжается в разных кругах русского общества. Александра Протасова (Воейкова), адресат баллады Жуковского (о которой речь впереди), в одном из писем 1823 года сообщает о каком-то драматическом представлении «Светланы» в Петербурге: «Бедная Светлана была ужасна вчера! Были пресмешные облака, которые поднимались с полу одновременно со Светланой в газовом занавесе, и это было так безобразно…» Героиню изображала известная актриса Екатерина Семенова, причем, по выражению той же Воейковой, «с такой трагической манерой, что это имело вид совершенной пародии. Невозможно было не смеяться!» [307, II, 40].

К концу 1820‐х годов знание «Светланы» наизусть становится едва ли не обязательной чертой образования провинциальной «культурной» барышни, о чем свидетельствует хотя бы характеристика героини поэмы В. Л. Пушкина «Капитан Храбров» (1830):

Наташа многое уж знала:

Умела колпаки вязать,

На гуслях песенки бренчать

И полотенца вышивала

<…>

Большие букли завивала,

«Светлану» наизусть читала… [255, 69].

В стихотворении Н. М. Языкова «Островок» «девица-краса» читает в беседке «поэта Светланы, / Вольтера, Парни…» [378, 54]. Н. Н. Веревкин, автор повести «Кокетка», опубликованной посмертно в 1839 году в «Библиотеке для чтения», противопоставляя своей героине ее соучениц, следующим образом характеризует круг их культурных интересов:

Когда ее сверстницы учили наизусть «Светлану», плакали, читая Ламартина, вспыхивали завистью, глядя на ротик Доминикиновой Сивиллы, или наперерыв разыгрывали мотивы из «Семирамиды», она удивлялась и пожимала плечами [263, 165].

На протяжении многих десятилетий баллада Жуковского «Светлана», по выражению А. А. Шаховского в комедии «Липецкие воды» (1815), «питала нежный вкус» своих многочисленных читателей и особенно читательниц [361, 120].

«Раз в крещенский вечерок…»

Известность «Светланы» росла год от году. В 1822 году Катерино Кавос, композитор и дирижер итальянского происхождения, долгое время работавший в России и чутко уловивший потребность русского общества в национальном музыкальном театре, сочиняет первую (но далеко не последнюю!) оперу на сюжет «Светланы». В 1830‐х годах три песни на слова «Светланы» написал А. Н. Верстовский. В 1840 году баллада была положена на музыку Г. Арнольдом[19], а в 1846‐м состоялась премьера новой оперы на ее сюжет — Ф. Толстого. Баллада перелагалась на музыку и целиком, и фрагментами; в песенниках строфы из нее (преимущественно начальные — «Раз в крещенский вечерок…») встречаются с середины XIX века [см., например: 50, 124; 237, 237–238; 234, 294–295]. Особо показательным свидетельством широты круга известности «Светланы» представляется ее вхождение в народную культуру: появление фольклорного варианта текста, лубочных изданий баллады, а также включение фрагментов из нее в народную драму «Царь Максимилиан» [см.: 61].

Баллада Жуковского «Светлана» являет собой пример того, как литературное произведение постепенно превращается в текст, выполняющий не только литературные функции. Она как бы прорывает границы своей художественной природы и начинает самостоятельную жизнь в различных сферах русского быта.

Из двадцати строф «Светланы» самыми известными становятся первая, где дается этнографическое описание святочных гаданий («Раз в крещенский вечерок / Девушки гадали…»), и те, в которых изображается гадание героини («Вот в светлице стол накрыт…»). В хрестоматиях для младших классов гимназий, как правило, были представлены именно эти отрывки; они же исполнялись и в качестве песен [см., например: 276, 447, 448]. Однако и другие строфы, фрагменты, отдельные строки из «Светланы» с удивительным постоянством цитировались в литературных произведениях, воспроизводивших атмосферу святок. Текст баллады, будучи «на памяти у любого человека, неравнодушного к русской поэзии» [209, 161], буквально разбирался на цитаты, которые, как писал Ю. Н. Тынянов о хрестоматийных текстах, сохраняя «старую эмоциональность», вводили предшествующий литературный и культурный опыт и закрепляли его в культурном сознании [338, 254].

Эпиграфичность — особое свойство текста, способность его фрагментов служить ключом, задавать тему или настроение другим произведениям. Это свойство в высшей мере характеризует балладу Жуковского, строки которой бессчетно использовались в качестве эпиграфа. Приведу ряд примеров: эпиграф к пятой главе «Евгения Онегина»: «О, не знай сих страшных снов / Ты, моя Светлана»; эпиграф к повести Пушкина «Метель»: «Кони мчатся по буграм, / Топчут снег глубокий…» и еще десять строк[20]; эпиграф к седьмой главе первой части романа И. И. Лажечникова «Ледяной дом» (1835): «Раз в крещенский вечерок…» и следующие три строки; эпиграф к газете В. Н. Олина и В. Я. Никонова «Колокольчик» (1831): «Чу!.. в дали пустой гремит / Колокольчик звонкой»; эпиграф (равно как и само название) к рассказу «Крещенский вечерок» некоего Сороки «Раз в крещенский вечерок…» [309, 12–14]; эпиграф к музыкальной пьесе «Декабрь. Святки» из цикла «Времена года» Чайковского; эпиграф к третьему посвящению «Поэмы без героя» Ахматовой «Раз в крещенский вечерок…»[21]. Реминисценция из «Светланы» включена в стихотворение А. Н. Глебова «Ночной путь»: «Но… чу!.. сквозь сон им колокольчик слышен» (1831) [84, 1]; название «Крещенский вечерок» получают тексты святочного содержания, а также сборники святочных и рождественских рассказов [см., например: 158; 35, 10–11; 103, 6–8].

Как бывает со всяким широко известным произведением, баллада Жуковского вызвала множество пародий и литературных переделок[22]. В мемуарах А. А. Григорьева упоминается «знаменитая пародия на Жуковского „Светлану“». Б. Ф. Егоров указал, что здесь имеется в виду ходившая в списках по рукам в конце 1830‐х годов «Новая Светлана» М. А. Дмитриева, представляющая собой вовсе не пародию на балладу Жуковского, а сатиру на Н. А. Полевого, написанную в ритме «Светланы» и обыгрывающую ее начало [см.: 97, 392]:

Раз, в начале января,

Собрались поэты,

Объявления смотря

В нумерах газеты.

Всякий думал и гадал —

Трудное гаданье, —

Чей на новый год журнал

Сдержит обещанья?

и т. д. [217, 649].

Вот строки из опубликованного в газете «Московский листок» в 1882 году «Гаданья на святках» Н. С. Стружкина (Н. С. Куколевского):

Раз на святках в барский дом

Съехалось собранье,

Чтоб устроить вечерком

Русское гаданье.

Было много разных лиц:

Франтов залихватских,

И хорошеньких девиц,

И солидных статских [313, 1].

Переделкой «Светланы» является и сатирическое стихотворение В. В. Воинова «Немецкое гадание», опубликованное во втором номере журнала «Новый сатирикон» за 1915 год:

Раз в крещенский вечерок

Варвары гадали:

Истощив обычный «бир»

И загадив стойла,

Налегали на эфир

И иные пойла… [67, 3].

Начало и стихотворный размер «Светланы» использует и Маяковский в тексте «Новогоднего номера» «Окон РОСТА», выпущенном 29 декабря 1919 года:

Раз

в крещенский вечерок

буржуа гадали:

красного в бараний рог

скрутим мы когда ли? [194, 53–54].

В 1928 году в рижской газете «Сегодня» была напечатана переделка «Светланы», написанная поэтом-юмористом Лери (В. В. Клопотовским), в которой высмеиваются не только воспринимающиеся как бессмысленные девичьи гадания, но и сами девушки, «современные Светланы»:

«Раз в Крещенский вечерок

Девушки гадали…» —

Очень глупенький стишок

Из забытой дали. <…>

Нет уже таких девиц

В современном веке,

Как крещенских небылиц

Нет при картибнеке…[23]

Электричество да газ,

Да совдеп московский —

Сколь отстали вы от нас,

Господин Жуковский!..

<…>

Дансинг — счастье для Светлан

В современном стиле,

Что танцуют под жац-банд,

А гадать забыли [170, 6].

Переделки баллады «Светлана» до сих пор можно встретить в массовой «интернетной» культуре:

Раз в субботний вечерок

Пацаны бухали,

Без закуски коньячок

Внутрь поглощали… — и т. д. [380].

Начальный стих баллады «Раз в крещенский вечерок» надолго превратился в удобный и, главное, беспроигрышный, благодаря своей широкой известности, зачин сатирических и юмористических текстов. Чередование строк четырехстопного и трехстопного хорея, а также перекрестная (мужская с женской) рифма задавали «куплетную» инерцию, облегчавшую написание бесхитростных юмористических стишков на сиюминутную тему, испошляя тем самым и размер, и балладу. Такова обычная судьба литературных шедевров: «Скажи-ка, дядя, ведь недаром…», «Шепот, робкое дыханье…», «Я пришел к тебе с приветом…».

Но для «народного поэта, — как писал Шиллер в статье о Бюргере, — общедоступность не есть способ облегчить поэтический труд или прикрыть посредственность таланта; для него это — новая трудность, и поистине это задача настолько затруднительная, что удачное решение ее может быть названо величайшим торжеством гения» [370, 611]. Сразу после опубликования «Людмилы» приступив к работе над новой переделкой бюргеровской баллады, Жуковский поставил перед собой цель создать «русскую балладу», и, как показало время, он своего добился. Его «удачное решение» действительно оказалось «величайшим торжеством гения», свидетельство тому — самый широкий диапазон известности «Светланы» и ее органичная адаптация в разных видах искусства и в разных культурных кругах российского общества.

«Душа задумчивой Светланы»

В течение долгого времени баллада «Светлана» воспринималась читателем прежде всего как произведение «святочное». С начала XIX века город и дворянская усадьба, постепенно утрачивая народные календарные обряды и ритуалы, начали вырабатывать более или менее устойчивые формы календарных развлечений, в значительной степени отличные от деревенских. Так создавался свой праздничный «сценарий», в том числе — святочный. Одним из обязательных «мероприятий» зимних праздников в образованных семьях стало чтение вслух или декламация наизусть литературных произведений святочного содержания, чему в крестьянской среде соответствовал ритуал рассказывания «страшных» историй. Чем ближе дворянская семья стояла к народу (или декларировала свою «народность»), тем больше оказывалось совпадений в проведении зимних праздников в крестьянских и дворянских домах. Так, например, у Л. Н. Толстого в романе «Война и мир» дети семейства Ростовых на святках не читают, а слушают историю о гадающей девушке:

— Расскажите, как это было с барышней? — сказала вторая Милюкова.

— Да вот так-то, пошла одна барышня, — сказала старая девушка, взяла петуха, два прибора — как следует села. Посидела, только слышит, идет. Входит совсем в образе человеческом, как есть офицер, пришел и сел с ней за прибор.

— А! А!.. — закричала Наташа, с ужасом выкатывая глаза.

— Да, как человек, все, как должно быть, и стал, и стал уговаривать, а ей бы надо занять его разговором до петухов; а она заробела; только заробела и закрылась руками. Он ее и подхватил. Хорошо, что тут девушки прибежали…

— Ну, что пугать их! — сказала Пелагея Даниловна [330, 296].

О том же, вспоминая усадебные святки своего детства, повествует И. И. Панаев:

…рассказывался обыкновенно анекдот, как одна деревенская барышня захотела увидеть в зеркале своего суженого и как все необходимое для гаданья приготовила тихонько от всех в бане: она отправилась туда в полночь одна, стала смотреть в зеркало и вместо суженого увидела себя в гробу, упала без чувств и утром была найдена мертвою. Кто передал о том, что видела барышня в зеркале, если она была найдена мертвою? Этот простой вопрос никому не приходил в голову, но в истине анекдота никто и не думал сомневаться [229, 87–88].

Однако у Панаева не только рассказываются народные «страшные истории», но и декламируются литературные святочные тексты:

Приживалка — веселая барышня — забавляла меня всячески в эти праздничные вечера <…> и декламировала нараспев, ужасно перевирая стихи:

Раз в крещенский вечерок

Девушки гадали,

За ворота башмачок,

Сняв с ножки, бросали…

Или:

Спит аль нет моя Людмила,

Помнит друга аль забыла?.. и пр. [229, 89].

(Курсив И. И. Панаева. — Е. Д.)

Выбор произведений для ритуального «святочного» чтения, как правило, оказывался предрешен: по преимуществу это были баллады Жуковского — «Людмила» и «Светлана». Горожане и поместное дворянство, утратив до некоторой степени святочную народную обрядовость, не только восполняли утрату за счет чтения этих текстов, но и «на практике» подражали их героиням. Характерный пример находим «в романе в стихах» Евдокии Ростопчиной «Дневник девушки» (1850), воспроизводящем ситуацию, когда чтение новогодним вечером баллады «Светлана» побуждает молодежь из дворянской знати устроить святочные гадания:

Затеями Елена оживляла

Весь вечер. Прочитавши громко нам

Жуковского прелестную Светлану,

Она осуществить хотела игры

Народной старины и русских святок:

Возобновить девических гаданий

Забытый, но пленительный обряд.

<…>

Китайская фарфоровая ваза

Явилась на столе, —

И, как в балладе,

«В чашу с чистою водой

Клали перстень золотой,

Серьги изумрудны;

Расстилали белый плат,

И над чашей пели в лад

Песенки подблюдны» [272, 281–282].

Как устные, так и письменные (литературные) тексты, исполнявшиеся на святках, играли одинаковую роль в создании праздничной атмосферы — они усиливали и поддерживали особое, загадочное и одновременно жуткое настроение. В число этих текстов регулярно включались баллады Жуковского, и «Светлана» занимает среди них первое место.

«Светлана» как бы сконцентрировала в себе идею праздника, и потому святки, святочные сцены и особенно девичьи гадания неизбежно напоминали о ней, актуализировали в сознании ее текст. Фельетонист «Северной пчелы», описывая в 1848 году только что прошедшие в Петербурге святочные празднества, рассказывает о народных увеселениях и сравнивает их со сценами из «Светланы»: «Как мило изобразил это В. А. Жуковский в русской балладе „Светлана“» [343, 3]. Е. Л. Марков в автобиографическом цикле «Барчуки» (1875) дает идиллическое изображение усадебных святок 1830‐х годов. В этом мире чтение баллад Жуковского было обязательным, из года в год повторяющимся, праздничным ритуалом: «Тетя читает нам, сквозь свои круглые серебряные очки, любимые баллады Жуковского» [189, 219]. Этот ритуал чтения, подобно ритуалу рассказывания «страшных» историй, добавлял к святочному веселью чувство страха: «Встревоженному воображению достаточно теперь ничтожного намека на что-нибудь страшное, чтобы переполниться страхом. От „Людмилы“ к „Светлане“, от „Светланы“ к „Громобою“ — один рассказ ужаснее другого» [189, 222].

Декламация «Светланы» превращалась иногда в единственное святочное «мероприятие», которым отмечался праздник. В этом отношении показательны воспоминания Д. В. Григоровича о времени его учебы в Инженерном училище (конец 1830‐х годов):

Раз в год, накануне Рождества, в рекреационную залу входил письмоводитель Игумнов в туго застегнутом мундире, с задумчивым, наклоненным лицом. Он становился на самой середине залы, выжидал, пока обступят его воспитанники и, не смотря в глаза присутствующим, начинал глухим монотонным голосом декламировать известное стихотворение Жуковского:

Раз в крещенский вечерок

Девушки гадали… и т. д.

Покончив с декламацией, Игумнов отвешивал поклон и с тем же задумчивым видом выходил из залы [96, 40].

Не столь существенно, в какой мере соответствует действительности приведенный эпизод, — важно, что Григорович чтение на святках «Светланы» преподносит как действо, органичное для этого календарного периода.

К концу XIX века все больше появляется рекомендаций по устройству рождественских праздников для детей, которые всегда включают в себя «Светлану» или же, по крайней мере, отрывки из нее[24].

Таким образом, превратившись в общее достояние, баллада Жуковского обрела особое назначение в святочном ритуале. Слушание или чтение ее становилось потребностью святочного времени. «Я стараюсь забыться за „Светланой“ Жуковского…» — замечает А. К. Воронский, изобразивший в мемуарном рассказе «Бурса» (1933) один из святочных вечеров своего детства [70, 157]. «Я, например, могу читать Жуковского ночью в Рождественский сочельник», — говорил Александр Блок [281, 185], а святочной ночью 1901 года именно «Светлана» вдохновила его на написание стихотворения «Ночь на Новый год»:

Лежат холодные туманы,

Горят багровые костры.

Душа морозная Светланы —

В мечтах таинственной игры.

<…>

Лежат холодные туманы,

Бледнея крáдется луна.

Душа задумчивой Светланы

Мечтой чудесной смущена… [38, 155][25].

«При мысли о Светлане»

Адаптация текста «Светланы» литературой, народной культурой и обиходом зимних праздников дореволюционной России действительно во многом была обусловлена ее святочной тематикой. Но не меньшую роль в этом процессе сыграла и увлеченность, которую читатели испытывали к героине баллады: Светлана была воспринята как воплощение самых привлекательных черт русской девушки. Не удивительно поэтому, что вскоре после написания Жуковским его баллады в литературе, в фольклоре и в жизни стали появляться образы-двойники Светланы: многочисленные ее изображения создавались художниками-профессионалами и безымянными авторами «народных картинок».

В сознании читателей баллада отпечатывалась и как словесный текст, и как зримо представимый образ — образ героини, гадающей на зеркале. Именно поэтому картины девичьих гаданий и гадания Светланы оказались не только центральными, но и потеснили собою другие эпизоды. Остальные детали и ходы балладного сюжета (скачка молодых на тройке, церковь, избушка, голубок, возвращение жениха и пр.) как бы выпадали из текста или, по крайней мере, не возникали в сознании сразу же — «при мысли о Светлане». Тема гадания девушки на зеркале или «приглашения суженого на ужин» неизменно напоминала о героине баллады. Вспомнил ее Пушкин, собираясь отправить свою Татьяну на «страшное» гадание в бане, где она уже велела «на два прибора стол накрыть»:

Но стало страшно вдруг Татьяне…

И я — при мысли о Светлане

Мне стало страшно — так и быть…

С Татьяной нам не ворожить [254, V, 103][26].

«Устраивая» гадания для своих героинь, вспоминает ее М. П. Погодин в «святочных» повестях «Суженый» (1828) и «Васильев вечер» (1832). При виде оформления сцены святочных гаданий вспоминает ее и рецензент драмы А. А. Шаховского «Двумужница, или За чем пойдешь, то и найдешь» (1832):

Хор поет еще до поднятия занавеса; когда же он открывается, то мы видим на сцене первую строфу «Светланы», баллады Жуковского:

Раз в крещенский вечерок

Девушки гадали… [142, 806].

Светлана приходит на ум гадающим на святках гимназисткам и институткам, как, например, в романе Н. А. Лухмановой «Девочки»: «…вот Татьяна у Пушкина идет на двор в открытом платье и наводит месяц на зеркало, или вот — Светлана садится перед зеркалом в полночь» [179, 117]. То же и в рассказе Лухмановой «Гаданье», где героине, бывшей институтке, во время гадания на зеркале «вспомнилась баллада Жуковского», после чего приводятся строки из «Светланы»:

В чистом зеркале стекла

В полночь, без обмана,

Ты узнаешь жребий свой… [180, 149–150][27].

Образ гадающей Светланы безошибочно узнается, разыгрываемый в шарадах — одном из любимых развлечений дворянских домов. Так, в первом номере газеты «Листок» за 1831 год автор заметки, описывая только что прошедшие святочные вечеринки, рассказывает о шарадах, которые были на них представлены. В одной изображалась «Светлана перед зеркалом»:

Любезная дочь хозяина <…> в сарафане сидела перед зеркалом; грусть, борьба между надеждою и страхом изображалась на лице ее: она гадала. Глаза, устремленные на стекло, в котором должна была отразиться будущность, наполнились слезами и наконец закрылись [181, 42].

М. И. Пыляев в очерке о праздниках, проводившихся в первой половине XIX века в доме одного из «петербургских крезов», подробно описывает инсценировку «шарады в лицах» со словом «баллада», где этот жанр также был представлен «Светланой» [см.: 257, 177–178]. Слово «баллада» с явной отсылкой к «Светлане» в 1819 году разыгрывалось и в доме Олениных, причем участниками этой инсценировки были сам Жуковский, Пушкин и Крылов [см.: 348, 179].

Постепенно, в ходе усвоения и вхождения в жизнь, текст баллады сгущался в сознании читателей в пластический образ — в образ героини, сидящей перед зеркалом. Наиболее известный пример его живописного воплощения — картина Карла Брюллова «Гадающая Светлана», созданная им в 1836 году[28]. На картине изображена девушка с русой косой в русском сарафане и кокошнике, сидящая перед зеркалом и смотрящая в него испуганным напряженным взглядом. Картина эта отнюдь не иллюстрация к балладе Жуковского (по крайней мере, не только иллюстрация), а воссоздание уже существовавшего в общественном сознании образа. Подтверждением тому являются многочисленные литографии по мотивам гадания Светланы в святочных номерах периодических иллюстрированных изданий второй половины XIX — начала XX века. Например, литография неизвестного художника в первом номере журнала «Развлечение» за 1865 год [260, 12] или же юмористический рисунок С. Ю. Судейкина во втором номере «Нового сатирикона» за 1915 год [218, 8]. Образ этот был подхвачен и поэтическими текстами. Примером может послужить стихотворение, напечатанное без подписи в новогоднем номере «Всемирной иллюстрации» за 1895 год:

Уж полночь… Зеркало и две свечи пред ним…

Красавица сидит, очей с него не сводит…

<…>

И отражается в нем чудное виденье… [74, 1].

Лидия Чарская в повести «На всю жизнь. Юность Лиды Воронской» (1913) постаралась передать чувства и ощущения гадальщицы глазами своей любимой героини:

…постепенно бесчисленные огни свечей сливаются передо мной в два горящие факела… глазам больно от режущего острого напряженного взгляда, но оторвать его от таинственной глади зеркала я уже не в силах… Таинственная гладь приковывает меня к себе. Теперь я вся — одно олицетворенное напряжение… Вся моя душа, мысли — всё перешло в зрение. Время забыто!.. Окружающая обстановка перестает существовать для меня… Дум уже нет в голове ни одной… Далекий бесконечный коридор между двумя слившимися огненными стенами и всё… И на этом заканчивается моя мысль… [349, 239].

Примерно то же самое, согласно Жуковскому, переживает в балладе его героиня. Вспоминает Светлану и молодой Владимир Набоков (Сирин) в стихотворении 1924 года «Святки»:

Под окнами полозья

Пропели, — и воскрес

На святочном морозе

Серебряный мой лес.

Средь лунного тумана

Я залу отыскал.

Зажги, моя Светлана,

Свечу между зеркал.

<…>

Ну что ж, моя Светлана?

Туманится твой взгляд…

Прелестного обмана

Нам карты не сулят [207, 185–186].

Так Светлана, героиня баллады Жуковского, превратилась в символ гадающей на святках девушки. Именно ее и ее подружек видит Марина Цветаева, записывая в автобиографическом очерке 1934 года «Дом у Старого Пимена»: «…то же самое, что „Раз в крещенский вечерок“, и ведь главное — те же девушки!» [347, 125].

Вспомнил Светлану (правда, не в связи с гаданием) и Николай Заболоцкий в своей иронической поэме 1928 года «Падение Петровой», где «приятная глазу» «красотка нежная Петрова»

то самоварчик открывала

посредством маленького крана,

то колбасу ножом стругала —

белолица, как Светлана [126, 269].

Несмотря на стремительно понижающийся после Октябрьской революции интерес и к Жуковскому, и к святочному ритуалу, этот образ-символ в первые десятилетия советской власти все еще продолжал напоминать о себе, время от времени отсылая читателя к прославленной балладе. С такой отсылкой мы встречаемся в юмористическом рассказе В. Тоболякова «Неувязка», опубликованном в 1939 году в журнале «Крокодил», где гадающую Светлану вдруг вспоминает «комбайнерка Марфа»:

Восемнадцатилетняя Марфа вернулась после новогодней встречи в клубе домой.

— А почему ж не погадать? — сказала сама себе Марфа. — Очень просто — погадаю. Зеркало есть. Поставлю свечу… Если уж я комбайнерка, так и не погадай…

Придвинув электрическую лампу, долго смотрела в зеркало, но ничего, кроме себя, не увидела. Вздохнула:

— Хорошо это было жуковской Светлане гадать. А у нас теперь и свечи нигде не доберешься. Разве это свеча? Полуваттная лампа в сто свечей… Ясно, со ста свечей никакого гаданья получиться не может!.. [327, 6].

«Молчалива и грустна милая Светлана»

Чем же можно объяснить такой успех и такую популярность героини баллады, столь сильную эмоциональную реакцию читателя на созданный Жуковским образ? «Светлана»-текст и Светлана-героиня не просто понравились читателю — они пленили, они совершенно покорили его, о чем свидетельствует хотя бы высказывание С. П. Шевырева:

А вот за полунемочкой Людмилой, которую похитил жених-мертвец, явилась в сарафане русская красавица Светлана, на святочном вечере, и загадала свою сердечную думу в зеркало, и совершался дивно-страшный сон ее, и увлекал в мир мечты сердца дев и юношей… [366, 84].

У Жуковского Светлана — милая, обаятельная, прелестная, идеальная, притом что она почти ничего не делает на протяжении всего балладного сюжета. «Сильно и глубоко чувствующая, но пассивная, не способная к борьбе и протесту героиня, черпающая утешение в религии, — таким рисовался поэту идеал русской девушки», — писала Р. В. Губарева [100, 195]. И это точная характеристика образа. Вначале о Светлане говорится, что она «молчалива и грустна». Потом подружки просят ее спеть подблюдную песню — она отвечает, что готова «умереть в грусти одинокой». Когда им удается наконец уговорить Светлану погадать — «С тайной робостью она в зеркало глядится», «Робость в ней волнует грудь, / Страшно ей назад взглянуть, / Страх туманит очи…»; «Подпершися локотком, / Чуть Светлана дышит…»; «Робко в зеркало глядит».

Остальное — сон. Но и во сне героиню не покидает страх: «Занялся от страха дух…»; «Сердце вещее дрожит; / Робко дева говорит…»; «Пуще девица дрожит», «Входит с трепетом, в слезах»; «Под святыми в уголке / Робко притаилась»; «Что же девица?.. Дрожит…» Эта характеристика Светланы повторяется, как видим, многократно, свидетельствуя о поразительной пассивности, инертности героини: она все время робеет и дрожит, практически бездействуя, и все же — пленяет, совершенно покоряет читателя, покоряет своей робостью и смирением. Объясняется это и обаянием выбранной для нее поэтом позы — позы гадальщицы, в которой обычно изображали Светлану, и очарованием грустной и молчаливой девушки, покорной своей судьбе.

Обаятельность героини поддерживается и усиливается авторским отношением к ней — автор ее любит. «Очень привлекательна в балладе эта авторская любовь к героине, неизменное и сердечное авторское сочувствие к ней», — пишет Е. А. Маймин [182, 40]. «Милая Светлана», «красавица», «моя краса», «радость, свет моих очей», «Ах, Светлана, что с тобой?» — теплота, исходящая от автора, буквально окутывает Светлану. Отношение поэта к героине передается и читателю. Секрет этой очарованности читателя Светланой старается объяснить С. П. Шевырев:

Светлана представляет тот вид красоты в русской поэзии, для которой нет выражения ни в какой немецкой эстетике, а есть в русском языке: это наше родное милое, принявшее светлый образ <…>. Для Жуковского милое совершилось воочию в его Светлане [366, 117]. (Курсив С. П. Шевырева. — Е. Д.)

«Философия смирения и покорности <…>, — замечает Р. В. Губарева, — в особенности сказалась на трактовке характера главной героини баллады — Светланы, которая, по замыслу Жуковского, должна была стать воплощением национального начала» [100, 195]. Молчаливость, кротость и грусть показаны как достоинство — как наиболее характерные и, что еще важнее, наиболее ценные качества русской девушки [см.: 306, 163–179]. Теми же чертами наделяет и Пушкин свою Татьяну, устами Ленского сравнивающий ее со Светланой:

«…Скажи: которая Татьяна?»

— Да та, которая грустна

И молчалива, как Светлана,

Вошла и села у окна.

И не удивительно, что Онегин отдает предпочтение Татьяне, столь похожей в первых главах романа на героиню Жуковского:

«Неужто ты влюблен в меньшую?»

— А что? — «Я выбрал бы другую,

Когда б я был, как ты, поэт» [254, V, 57].

Сопоставления Светланы Жуковского с образами похожих на нее девушек — персонажей литературных произведений — проводились неоднократно. Е. П. Ростопчина, например, в «дорожной думе» «Огонь в светлице» (1840) пишет:

И я увижу: там сидит,

Склонившись томной головою

Над тонкой прядью кружевною,

С румянцем пламенным ланит,

И с светло-русою косою

Краса-девица! И она,

Как незабвенная Светлана,

Под простотою сарафана

Свежа и прелести полна [273, 154].

С. Панов, автор детективной повести «Три суда, или Убийство во время бала» (1876), так характеризует двух своих диаметрально противоположных героинь:

В это время появилась в городе новая личность, новая невеста, новая красавица. Красавица эта составляла полнейший контраст с Анной Дмитриевной и по наружным, и по внутренним своим качествам. Если Анну Дмитриевну прозвали Тамарой, то Елену Владимировну следовало бы назвать Светланой. Скромная, ясная, непорочная, Русланова менее Бобровой была способна зажечь страсти, но производила какое-то умиротворяющее, целительное действие на душу. Это был воплотившийся чистый ангел, приносивший на землю мир и поселявший в «человецех благоволение» [230, 86]. (Курсив мой. — Е. Д.)

Для подобного восприятия читателями героини баллады и отношения к ней существенным стал и тот факт, что у Жуковского любовь Светланы к своему жениху совершенно лишена какого бы то ни было чувственного, плотского оттенка (присущего, кстати, бюргеровской Леноре). Жуковский полностью игнорирует «физиологические» детали подлинника. Упоминание о ночлеге как «брачной постели», присутствующее в «Леноре» (Brautbett, Hochzeitbett), он убирает уже в «Людмиле» [см.: 144, 18–19]. Трепетное отношение поэта к своей героине, идеализация ее, сочувствие ей (со-переживание) и неожиданное непосредственное обращение к ней в заключительной строфе баллады («О! не знай сих страшных снов / Ты, моя Светлана…») оживляют литературный образ, создают иллюзию его подлинности.

И действительно, в финале баллада незаметно переключается в другой жанр — в жанр дружеского послания, адресованного реальному лицу. В данном случае — Сашеньке Протасовой, племяннице, крестнице и любимице поэта. П. Загарин (Л. И. Поливанов), автор монографии о Жуковском, вышедшей в 1883 году, писал, что поэт присоединил к балладе «обращение к племяннице, где <…> толкует смысл ее. Она есть выражение самого радостного взгляда на жизнь и представляет одно из немногих произведений поэта, где элегическое чувство быстро переходит в настроение, которое дышит всею полнотою радости жизни» [127, 166]. Вскоре после написания «Светланы» и как бы в дополнение к финальным ее строкам Жуковский сочиняет другое послание к тому же адресату и на ту же тему — тему судьбы:

Хочешь видеть жребий свой

В зеркале, Светлана?

Ты спросись с своей душой!

Скажет без обмана,

Что тебе здесь суждено! [125, 137].

Светлана — героиня баллады слилась с ее адресатом — Сашенькой Протасовой. Рамки художественного текста оказались разорванными, и героиня вышла в жизнь (или живая девушка вошла в литературный текст?). Пушкин в аналогичном «разрыве текста», совершенном в «Евгении Онегине»[29], следовал за Жуковским — здесь он ученик своего «побежденного учителя».

«Светлана добрая твоя»: А. А. Протасова (Воейкова)

Все было в ней прекрасно,

И тайна в ней великая жила…

Николай Языков

Е. А. Маймин отмечает, что баллада «Светлана» стала особо значимым событием в жизни самого Жуковского: «Он не только помнит о Светлане, но и воспринимает ее словно бы реально, посвящает ей стихи, ведет с ней дружеские задушевные беседы» [182, 39]:

Милый друг, в душе твоей,

Непорочной, ясной,

С восхищеньем вижу я,

Что сходна судьба твоя

С сей душой прекрасной!

И далее:

Милый друг, спокойна будь,

Безопасен здесь твой путь;

Сердце твой хранитель! [125, 137–138].

По всей видимости, отождествление автором героини баллады и реальной девушки способствовало преодолению героиней рамок литературного текста, из которого она «выходит», слившись с образом Сашеньки Протасовой, получившей благодаря этому второе имя — Светлана.

История отношений Жуковского с племянницами Машей и Сашей Протасовыми, дочерьми его единокровной сестры Е. А. Протасовой, широко известна. Напомню лишь основные ее вехи. Жуковский занялся воспитанием племянниц в 1805 году. Старшую, Машу, девушку вдумчивую и серьезную, он горячо полюбил, и Маша ответила ему взаимностью. Однако мать воспрепятствовала их браку, мотивировав отказ близким кровным родством. С младшей, Сашей, которая была крестницей Жуковского и любовно называла его «папкой», у него сложились легкие, нежные и близкие отношения; он стал ее другом, воспитателем и учителем.

До нас дошло множество откликов о девочке Саше Протасовой, бывшей, по свидетельствам знавших ее людей, прелестным, веселым и приветливым ребенком. Это было «милое творенье» с «весело смеющимся личиком, обрамленным русыми кудряшками, кружащееся, как сверчок <…>, забавляющее всех своими милыми шалостями» [307, I, 9]. Окружающие обожали ее. «Легкая, воздушная, как сама мечта, полная неистощимого запаса здорового смеха, резвилась и щебетала ее [Маши] младшая сестра Саша, наполняя весь дом жизнью и весельем» [307, I, 9].

7 ноября 1810 года, уже в процессе работы над «Светланой», Жуковский пишет А. И. Тургеневу о посвящении Саше своей новой баллады «Громобой»: «…этот диавол (так называет он свое новое произведение. — Е. Д.) посвящен будет милой переписчице, которая сама некоторым образом по своей обольстительности — диавол» [241, 78]. «Она же настоящая Сильфида, Ундина, существо неземное!..» — восхищался Сашенькой Протасовой Ф. Ф. Вигель, обычно строгий в характеристиках своих современников [59, I, 103]. «А Светлана? Ох хороша!» — восклицает Жуковский [307, I, 6–7, 25]. Эпитеты светлая, прекрасная, ясная постоянно встречаются в отзывах о Сашеньке Протасовой. Ее «светлый облик», «ясность и светоточивость» души отмечали многие современники.

В 1813 году в имение Е. А. Протасовой Муратово приезжает А. Ф. Воейков, чтобы навестить жившего там Жуковского, и в следующем году Саша Протасова уже выходит за него замуж, став Александрой Андреевной Воейковой. Муж увозит ее в Дерпт, где он был определен профессором по кафедре русского языка и словесности Дерптского университета. Вместе с Сашей в Дерпт переезжает и Е. А. Протасова с Машей. Жуковский часто навещает их, все еще надеясь на воссоединение с Машей, однако ему так и не удалось устроить свое счастье с любимой женщиной. Все попытки Жуковского получить руку возлюбленной встречают упорное сопротивление ее матери. Их союзу не суждено было состояться. В 1817 году Маша была обвенчана с профессором медицины Дерптского университета И. Ф. Мойером.

Посвященная Сашеньке Протасовой баллада, в финале которой поэт обращается непосредственно к ней («О! не знай сих страшных снов / Ты, моя Светлана…»), дала ей второе имя: Светлана, закрепившееся за ней навсегда. Александра Протасова (Воейкова) как бы реализовала судьбу героини баллады, продолжила ее жизнь. Но жизнь эта, вопреки пророчествам и даже неоднократным заклинаниям поэта — от посвящения в «Громобое» («Цвети, мой несравненный цвет, / Сердец очарованье; / Печаль по слуху только знай; / Будь радостию света…») до заключительных строк баллады («Будь вся жизнь ее светла, / Будь веселость, как была, / Дней ее подруга»), — оказалась тяжелой и печальной. Согласившись на замужество с Воейковым (чему невольно способствовал сам Жуковский), Саша обрекла себя на сосуществование с человеком, ставшим ее тираном, а также мучителем ее матери и сестры. В одном из писем из Дерпта, рассказывая о непристойном поведении Воейкова, Маша восклицает: «Господи! Если бы Жуковский или Кавелин могли видеть один из этих ужасных вечеров, они бы сжалились над нами» [341, 161].

И все же тяжелая семейная драма не отразилась на Саше: не сломленная невзгодами своей неудачно сложившейся жизни, Александра Воейкова до конца сохранила «светоточивость» души, оставаясь Светланой и для Жуковского, и для своих родных и близких, и для литераторов и поэтов, посвящавших ей стихи, восхищавшихся ею и преклонявшихся перед ней. «Мягкая, всепрощающая, нежная, безвольная, чисто славянская душа Светланы создает нам в ее образе идеал той душевной „праведницы“ на земле, ради которой Бог терпит грехи целого народа», — писал об Александре Воейковой Н. В. Соловьев, посвятивший ей двухтомный труд [307, I, 267].

А. А. Воейкова стала «музой и вдохновительницей многих наших поэтов первой половины XIX столетия» [307, I, 267]. Обладая редкой способностью привлекать к себе людей, она щедро делилась со всеми душевным богатством и теплотой. «Умная, образованная, прекрасно понимавшая искусство, хорошо владевшая пером и кистью, А. А. Воейкова своей личностью производила на окружающих неотразимое впечатление, которое, по словам ее робкого и застенчивого поклонника Н. М. Языкова, „стремило самовластно на видный путь и чистые дела“», — писал о ней А. Поляков [247, I, 1].

«Робкий поклонник» Александры Воейковой Н. М. Языков действительно долгое время был горячо ею увлечен, посвящал ей стихи. Вот его строки, обращенные к А. А. Воейковой:

Вы сильны дать огонь и живость

Певцу, молящемуся вам,

И благородство и стыдливость

Его уму, его мечтам… [378, 62].

В течение ряда лет Александра Воейкова была музой-вдохновительницей Языкова, о чем свидетельствуют многие посвященные ей стихи поэта:

Забуду ль вас когда-нибудь

Я, вами созданный? Не вы ли

Мне песни первые внушили,

Мне светлый указали путь

И сердце биться научили? [378, 87].

А в «Элегии» 1824 года Языков пишет о своем чувстве к А. А. Воейковой:

Она меня очаровала,

Я в ней нашел все красоты,

Все совершенства идеала

Моей возвышенной мечты.

<…>

Пускай не мне ее награды;

Она мой рай, моя звезда

В часы вакхической отрады,

В часы покоя и труда [378, 71–72].

Исключительную роль сыграла А. А. Воейкова и в судьбе другого поэта — И. И. Козлова, поддержав его во время тяжелой болезни: ее отзывчивость и участие помогли Козлову в преодолении тяжелейшего душевного кризиса, вызванного неизлечимым недугом, который в конце концов привел его к параличу ног и полной слепоте [см.: 54, 5]. Светлана «переменила», по собственным словам Козлова, его судьбу: регулярно навещая его и беседуя с ним, она способствовала его обращению к литературному творчеству. Дебютом Козлова в печати стало посвященное А. А. Воейковой стихотворение «К Светлане» (1821), завершающееся словами:

И ты, и ты, ночная тень,

Рассеешься, пройдут туманы, —

И расцветет мой ясный день,

День светлый, как душа Светланы [149, 56].

Посылая текст этого стихотворения Вяземскому, А. И. Тургенев писал: «Вот тебе стихи слепого Козлова к Светлане. Он недавно и грамоте русской выучился, но несчастье и Светлана были его вдохновением и он поэт» [226, 219].

Год спустя в послании к Жуковскому Козлов опять с благодарностью вспоминает Светлану:

Светлана добрая твоя

Мою судьбу переменила,

Как ангел Божий низлетя,

Обитель горя посетила —

И безутешного меня

Отрадой первой подарила.

Случалось ли когда, что вдруг,

Невольной угнетен тоскою,

Я слезы лил, — тогда, мой друг,

Светлана плакала со мною… [149, 65].

(Курсив И. И. Козлова. — Е. Д.)

Здесь речь идет о реальной Светлане — Александре Воейковой. В обращении же к Жуковскому Козлов называет ее «твоей», имея в виду и то, что Светлана — воспитанница поэта (плод его педагогических трудов), и то, что она — созданный поэтом художественный образ (плод его поэтического воображения).

Исключительно важным было присутствие Александры Воейковой и в жизни А. И. Тургенева, который писал о ней: «От Светланы его [Жуковского] светлеет душа»; «Душа моя расцвела с нею. Я не в силах выразить того нравственного влияния, которое она на меня имеет» [307, I, 79]. По словам Н. И. Греча, от Воейковой «сходил с ума» и Ф. В. Булгарин, однажды отозвавшийся о ней как о «прекрасной, умной, образованной, добрейшей Александре Андреевне» [307, I, 97]. О том же свидетельствует восторженное письмо к ней Булгарина от 13 февраля 1823 года: «…вы — ангел доброты и это ваше свойство — распространять вокруг себя веселье, утешение и счастие» [307, I, 98]. Е. А. Баратынский, также, по слухам, одно время увлеченный Александрой Воейковой, писал, обращаясь к ней:

Очарованье красоты

В тебе не страшно нам:

Не будишь нас, как солнце, ты

К мятежным суетам;

От дольней жизни, как луна,

Манишь за край земной,

И при тебе душа полна

Священной тишиной [22, 124].

А. А. Воейкова была недостижимым идеалом для многих девушек. Именно на нее, как пишут, мечтала быть похожей дочь Козлова Алина, которой хотелось стать такой же «изящной, задумчиво нежной и с легкой походкой, с глубоким добрым взглядом и приятным звучным голосом… как она декламирует, а как хорошо поет… И это еще не все: она рисует, как настоящая художница, ее рисунки — просто очарование!» [13, 63]. Карандашные рисунки А. А. Воейковой (романтические пейзажи, портреты Жуковского, Крылова, Гнедича и др.) дошли до нас. Альбомы Александры Воейковой заполнены не только ими, но и автографами многих ее знаменитых современников[30].

В 1828 году А. А. Воейкова «в злой чахотке» уезжает с детьми на Средиземное море, где умирает 26 февраля 1829 года. Как засвидетельствовал К. К. Зейдлиц, ухаживавший за ней во время ее предсмертной болезни, последний раз празднуя со своими детьми святки, А. А. Воейкова декламировала им балладу «Светлана», а незадолго до кончины читала стихи Жуковского и тихо плакала: «Светланы скоро не будет» [307, II, 175]. Вскоре Жуковский с грустью сообщит в письме о кончине «своей Светланы» [см.: 321, 73].

«Александра Воейкова, — отмечает А. Немзер, — навсегда останется „Светланой“ — баллада сформирует ее облик и тип поведения; высокую легенду получит она взамен земного счастья. Для многих и многих дворянских девушек героиня баллады будет манящим идеалом, образцом для подражания» [209, 166–167]. В. Э. Вацуро пишет по тому же поводу: «А невдалеке от голицынского особняка на Большой Миллионной, в квартире литератора Воейкова, люди десятых годов с шиллеровским обожанием смотрят на „лунную красоту“ жены хозяина, „Светланы“ Жуковского, сделавшей своим девизом долг, терпение, страдание, самоотречение» [55, 64].

«Подойди ко мне, Светлана»

С вхождением баллады Жуковского в жизнь русского общества границы ее текста и действительности оказались размытыми. Сюжет замкнулся на образе, образ вышел из текста, как портрет из рамы, и зажил своей жизнью. Он обрел судьбу Сашеньки Протасовой, судьбы гадающих девушек и героинь повестей и рассказов — всех тех, для кого Светлана стала образцом для подражания. В этом процессе постепенно терялся сам текст: его растаскивали на цитаты и эпиграфы, он утрачивал строфы, превращаясь в песню, романс, детское стихотворение и в конце концов свернулся в эмблематичный образ героини в позе гадальщицы[31].

Популярность баллады Жуковского, общедоступность ее содержания, обаятельность образа героини, а также исключительно удачно выбранное для нее имя — все это способствовало тому, что имя Светлана стало постепенно завоевывать себе место в русской жизни. Сначала оно присваивается Жуковскому в кругу арзамасцев, закрепляется за А. А. Протасовой (Воейковой), затем его начинают использовать в других литературных произведениях — как в авторских, так и в народных. Появляются сюжетно вовсе не связанные с балладой тексты, оперы и балеты, героинь которых называют Светланами. У имени Светлана начинается самостоятельная жизнь в русской культуре.

Так, уже в 1824 году А. А. Шишков-младший (племянник А. С. Шишкова) издал свою неоконченную стихотворную повесть из древнерусской жизни начала XI века «Ратмир и Светлана» [см.: 372, 63–74]. В комедии Н. И. Хмельницкого 1829 года «Взаимные испытания» действует сестра графини, наивная, чистая и влюбленная в Эледина пятнадцатилетняя девушка Светлана [см.: 345, 388–423]. Никакой связи этих образов с героиней баллады Жуковского нет.

В 1833 году близкий В. Г. Бенедиктову поэт и переводчик А. Я. Мейснер пишет стихотворное послание «Светлане», где имя героини баллады становится условно-поэтическим именем возлюбленной поэта, аналогом которого в первой половине XIX века были такие имена, как Лила, Делия, Филида, Дорида, Прелеста[32] и т. п.:

День погаснул, и Диана

Золотит эфира синь;

Подойди ко мне, Светлана,

И объятия раскинь,

<…>

Подошла ко мне Светлана,

И объятия мои

Обвил деве я вкруг стана

С жаром пламенной любви,

И на груди белоснежной

Утомленной отдыхал,

И уста прекрасной, нежной,

Упоенный целовал!.. [195, 114–115].

В том же значении (условного имени возлюбленной) используется имя Светлана и в гораздо более позднем тексте — в стихотворении Зинаиды Гиппиус «Серенада» (1898):

Из лунного тумана

Рождаются мечты.

Пускай, моя Светлана,

Меня не любишь ты.

<…>

Да будет то, что будет,

Светла печаль моя.

С тобой нас Бог рассудит —

И к Богу ближе я [81, 71–72].

Вероятнее всего, именно модель имени Светлана подталкивала к таким поэтическим новообразованиям, как Цветляна, с чем мы встречаемся в стихотворении Николая Асеева 1913 года «Заповедная Буща»:

Бунь на поляне Цветляны,

осень взбежала — олень, —

только твои не сгубляны

ясовки, яблочный день…

<…>

Дивится делу Цветляны

детская доля живес [12, 73–74].

В поэзии символистов встречаются случаи использования имени Светлана как апеллятива, то есть имени нарицательного. Так, например, Константин Бальмонт в стихотворении «Амариллис», включенном в цикл 1897 года «Аккорд», называет светланой комнатный и оранжерейный цветок амариллис, тем самым превратив имя героини баллады в нарицательное слово, синоним этого цветка:

Амариллис, бледная светлана!

Как нежданно сердце мне смутили

Ласки мимолетного обмана,

Чашечки едва раскрытых лилий.

О, как сладко светлое незнанье!

Долго ли продлится обаянье,

Много ль золотистого тумана,

Сколько будет жить моя светлана?

<…>

Молча, амариллис я лелею.

Стройная пленительностью стана,

Бледная, воздушная светлана [20, 181].

Сто лет спустя этот опыт подхватят поэты-постмодернисты, под пером которых светланы, равно как лены и алины, также включенные в мир природы или же являющиеся составляющими этого мира, уже будут означать скорее некие природно-культурные неопределенности, нежели конкретные явления. Как, например, в стихотворении Александра Левина 2001 года:

Сквозь лунастые берлины продвигается туман

монотонные светланы тянут млечный сок полян

на пригорках и в низинах где столбом зеленый дым

бьются гейнцы и алины с румпельштицхеном худым

маги фридрихи и лены воздвигаемые ввысь

с горделивостью военной ходят по полю кругом [166, 36].

Полагаю также, что не без влияния имени Светлана в историософской книге Даниила Андреева «Роза Мира» произошло образование имени выразительницы Вечной Женственности Звенты-Свентаны, призванной сойти «с духовных космических высот» и «долженствующей принять просветленное (отнюдь не физическое) воплощение». Этот трактат Даниила Андреева, представляющий собой опыт метаисторического познания и предлагающий план спасения человечества общими усилиями мировых религий, создавался автором в 1947–1957 годах в тюремном заключении. В нем образ Света приобретает ведущий мистический смысл: Звента-Свентана рождается от демиурга Яросвета (имя которого также содержит в себе корень свет) и Соборной Души сверхнарода Российского [см.: 7, 361–366].

В театральных видах искусства имя Светлана (вне прямой связи с балладой Жуковского) используется уже со второй половины XIX века. В 1886 году состоялась премьера балета «Светлана, славянская княжна» на музыку Н. С. Кленовского, либретто — балетмейстера А. Н. Богданова [см.: 156, 119]. Содержание этого балета Богданов заимствовал из оперы А. Н. Верстовского «Сон наяву, или Чурова долина». Здесь Светлана — дочь славянского князя Превзыда. За ее руку идет борьба между венгерским, хазарским и богемским князьями, причем в действии самое активное участие принимают персонажи низшей славянской мифологии: домовой, леший, водяной, русалки и пр.[33] 16 февраля 1886 года на премьере балета побывал П. И. Чайковский, в тот же день отозвавшийся о нем в своем дневнике: «Музыка балета ничего, но сам балет плох, хотя есть эффектные картины» [109, 37]. А. Н. Островский, бывший в то время начальником репертуара московских театров, отнесся к постановке гораздо суровее. После генеральной репетиции, состоявшейся 15 февраля 1886 года в Большом театре, он писал: «Театр был похож на балаган» [227, 517], а на премьеру отреагировал совсем жестко: «Вечер. Большой театр. „Светлана“. К удивлению, балет без танцев и с плохими машинами понравился ради блеска костюмов и декораций»; и далее через два дня: «„Светлана“. 600 руб. сбора. Смертельный приговор Богданову» [227, 90]. Впоследствии этот спектакль никогда не воспроизводился, но само появление в балете на сюжет древнеславянской мифологии героини Светланы, по имени которой он и назван, в аспекте истории этого имени весьма симптоматично [см.: 157, 274].

Царевна по имени Светлана фигурирует и в «Сказке о царе Берендее», драматическая версия которой инсценировалась в учебных заведениях. О ее постановке в 1914 году в одной из петербургских женских гимназий вспоминает в своих мемуарах младшая дочь В. В. Розанова Надежда:

В классе у нас готовился спектакль «Сказка о царе Берендее», и я должна была играть королевича. <…> Лида Хохлова — тоненькая и грациозная, с смуглым личиком и темными глазами, играла царевну Светлану, дочь Берендея, которую я доставала с морского дна, куда ее унесли чародеи. Она была в длинном платье, отделанном кружевом, и с золотой короной, расшитой цветными камушками [270, 92–93].

Действующими лицами в этой постановке были, как видим, царь Берендей, царевна Светлана, царевич, Василиса Премудрая, русалки, чародеи и прочие подобного рода персонажи, — «Сказка о царе Берендее», скорее всего, представляла собой компиляцию из русских народных сказок и былин. Использовались в ней также сюжеты и персонажи псевдонародной мифологии, что было характерно для русского оперного и балетного искусства второй половины XIX века. Имя героини — Светлана свидетельствует о восприятии его как славянского.

Одним из примеров вхождения имени Светлана в народную культуру может послужить лубочная «Сказка о Иване-богатыре, о прекрасной супруге его Светлане и о злом волшебнике Карачуне». Этот текст представляет собой переделку архаического сюжета о чудесной жене, известного в русской народной традиции по сказке «Царевна-лягушка». «Сказка о Иване-богатыре и о прекрасной супруге его Светлане» впервые была напечатана в 1856 году в виде лубочной книжки. Здесь, при сохранении основной сюжетной сказочной схемы, мифологический образ жены-лягушки заменен женой-старухой, в которую превратил красавицу Светлану злой волшебник Карачун. Стрела Ивана-богатыря, младшего сына знатного боярина, попадает в болото, где обитает старуха, на которой он должен жениться. Следует ряд тщетных попыток избавиться от нежеланной невесты. Но затем, увидев свою суженую в облике прекрасной девушки, Иван-богатырь берет ее в жены. Днем Светлана предстает перед всеми в образе старухи, а по ночам, повернув на пальце волшебное кольцо, превращается в молодую красавицу. Не дождавшись освобождения Светланы от чар Карачуна, Иван-богатырь похищает у жены кольцо и выбрасывает его в море, вследствие чего Светлана исчезает. Иван отправляется на ее поиски и в конце концов, победив волшебника Карачуна и развеяв его чары, выручает Светлану из заточения и возвращается с ней домой.

Приведенная мной переделка сказки «Царевна-лягушка» принадлежит писателю-лубочнику Ф. М. Исаеву. Автор книги «Русская лубочная сказка» К. Е. Корепова, прослеживая процесс превращения народной сказки в лубочную, выявляет характер проделанной Исаевым литературной обработки фольклорного текста. Анализируя дальнейшее редактирование текста писателями-лубочниками, продолжавшееся на протяжении нескольких десятилетий, исследовательница показывает, как создавались новые редакции сказки, как менялось ее содержание, сюжетно-композиционное строение, стиль [см.: 152, 111–130][34]. В результате было создано шесть редакций, причем во всех этих редакциях за героиней сохранено имя Светлана. Последняя — Сытинская — появилась в 1895 году [см.: 135].

Отметив ощутимое влияние В. А. Лёвшина на процесс литературной обработки «Сказки о Иване-богатыре и о прекрасной супруге его Светлане», К. Е. Корепова обращает внимание и на систему имен ее персонажей. Если герой носит традиционное сказочное имя Иван (снабженное прозвищем-приложением «богатырь»), то отец его, «знатный боярин», назван Добромыслом, а героиня — Светланой. В качестве второстепенного персонажа действует девка Чернавка, наделенная именем, антонимичным имени главной героини и известным читателю по пушкинской «Сказке о мертвой царевне и семи богатырях». Именно Чернавка подглядывает за чудесными перевоплощениями Светланы и передает все увиденное другим невесткам Добромысла. «Девка Чернава/Чернавка» — один из частых образов-штампов литературы конца XVIII — начала XX века: Чернава встречается уже в «Древних Российских стихотворениях» Кирши Данилова (середина XVIII века), Чернавкой зовется наперсница Подщипы в «шутотрагедии» И. А. Крылова «Трумф» (1799–1800) и др. К. Е. Корепова высказывает предположение, что писатели-лубочники в «использовании славянских имен» следуют В. А. Лёвшину. Имена Добромысл и Светлана, по ее мнению, «будут поддержаны лубочной литературой и войдут в устную традицию» [152, 118].

Полагаю, однако, что имя Светлана появляется в лубочной сказке не столько как подражание именам героинь повестей Лёвшина, сколько как заимствование из полюбившейся читателю и к середине XIX века вошедшей в народный обиход баллады Жуковского. В так называемой демократической прозе второй половины XVIII века (в произведениях В. А. Лёвшина, М. Д. Чулкова, М. И. Попова и др.) действительно широко используются славянские и еще в большей мере — псевдославянские, выдуманные, имена, в том числе и производные от слова свет: Световид, Светан, Милосвета и др. Среди них встречается имя, очень близкое как по смыслу, так и по звучанию имени героини баллады Жуковского, — Светана. Так зовется дочь «косожского князя» в повести Лёвшина «Приключения собственные Булата» [см.: 174, 279–316].

Попробуем ответить на вопрос, является ли имя Светлана из лубочной сказки видоизменением лёвшинской Светаны или же писатели-лубочники подхватили уже широко известное к тому времени имя героини баллады Жуковского. В основе всех вышеперечисленных имен персонажей повестей XVIII века лежит корень свет, в то время как имя героини баллады произведено от основы светл-. Таким образом, в имени Светлана присутствует суффикс — л- из прилагательного светлый, а значит, и форма имени отсылает нас не столько к существительному, сколько к прилагательному. Образующий прилагательное суффикс — л- способствует появлению имени-эпитета, имени-характеристики, в носительнице которого как бы аккумулируется качество «светлоты»: Светлана светлая («О светлая моя Светлана…»)[35]. Имя это включило в себя ту «светоточивость», которую отмечали современники в Сашеньке Протасовой. Возможно также, что победа Светланы над Светаной была обусловлена обычной для имяобразования опорой имени на прилагательное (эпитет), что характерно для большинства канонических имен (Зинаида — божественная, Евгения — благородная, Екатерина — вечночистая и т. п.). Так или иначе, но, скорее всего, суффикс — л- и стал тем значимым морфологическим и фонетическим компонентом, благодаря которому имя Светлана оказалось предпочтительнее Светаны.

Кроме того, к середине XIX века баллада Жуковского уже регулярно включалась в рукописные песенники, что несомненно расширяло диапазон известности имени ее героини, тогда как лёвшинские повести к этому времени выходят из употребления, и его «Приключения собственные Булата» с их эпизодической Светаной оказываются на периферии народной культуры.

В начале ХХ века название «Светлана» начинает присваиваться печатным сборникам песен. В Москве Торговым домом Е. Коновалова и Ко в 1908 году был выпущен «новейший сборник песен» «Светлана». По меньшей мере трижды (в 1911, 1914 и 1915 годах) переиздавался «сборник новейших песен» «Светлана» в издательстве И. Д. Сытина [см.: 288]. Все эти книжки открываются первыми двумя строфами баллады Жуковского («Раз в крещенский вечерок…» и далее), ставшими народной песней, как отмечалось выше, уже в середине XIX века. После строф из «Светланы», которые воспринимаются как вполне самостоятельное произведение, следуют городские романсы, стихотворения русских поэтов, вошедшие в песенный репертуар, песни патриотического содержания и т. д. Характерно, что песни святочного календарного цикла и прочие народные песни в этих книгах полностью отсутствуют. Тема девичьих гаданий появляется лишь в открывающем сборники отрывке из «Светланы», а также на обложках. Например, на обложке сытинского сборника изображена сцена, которая может быть рассмотрена как иллюстрация к строфам баллады Жуковского: девушка в русском национальном костюме готовится к гаданию на блюде, а ее мамка или нянюшка, по всей видимости руководящая гаданием, дает ей последние указания.

Выбор названия для сборников песен, конечно, не случаен, но весьма показателен для начала ХХ века с его интересом к русской старине и фольклору. Показательно и что отрывок из «Светланы» дается без подписи имени автора (свидетельство восприятия стихов Жуковского как народной песни), хотя в ряде других случаев авторы текстов указаны: «Русалка» Лермонтова, «Дайте крылья мне» Кольцова, «Доля» А. Урбановского, «Ее он безмолвно, но страстно любил…» М. Михайлова и др. [см.: 287]. На мой взгляд, это объясняется полной освоенностью текста «Светланы» массовой культурой, что и предопределило вхождение в жизнь имени героини.

Появившаяся на рубеже XIX и XX столетий мода на различного рода ономастическую славянскую и псевдодревнерусскую экзотику привела к тому, что литераторы и актеры той поры стали охотно пользоваться производным от имени Светлана псевдонимом Светланов. Этим псевдонимом иногда подписывался А. Х. Мозер, автор комедий «Лучше маленькая рыбка, чем большой таракан», «Охота за пациентами» и др. [см.: 190, III, 99]. Псевдоним М. Светланов использовал писатель и журналист М. И. Орешников, сотрудничавший как во «взрослых» («Беседа», «Свет», «Верность»), так и в детских («Светлый мир», «Зеркало», «Светлячок») изданиях [см.: 190, IV, 364][36]. Фамилию Светланов наследовал от родителей-артистов известный дирижер Евгений Светланов (1928 г. рожд.). Оба они работали в Большом театре (отец был солистом оперы, мать — артисткой миманса) [см.: 162]. В актерский состав Московского театра оперетты одно время входила артистка З. Л. Светланова, впоследствии перешедшая в труппу Государственной музыкальной комедии в Ленинграде [см.: 94, 214].

Таким образом, фамилия Светланов, произошедшая от псевдонима, который, в свою очередь, возник из поэтического имени, получила достаточно широкое распространение[37]. На искусственность этой фамилии указывает суффикс — ов. Как известно, русские фамилии с этим суффиксом обычно образуются от названия лиц мужского рода, заканчивающихся на согласный звук: от Ивана, Петра и Сидора — Иванов, Петров, Сидоров. Фамилии, производные от женского имени (или же от мужского имени, оканчивающегося на — а, — я), образуются с помощью суффикса — ин (Ильин, Фомин, Кузьмин — от Ильи, Фомы и Кузьмы) или — гораздо реже — Татьянин (от Татьяны). Поэтому, казалось бы, правильнее всем Светлановым называться Светланиными[38]. Соответственно Светланинскими, а не Светлановскими следовало бы называться и прилегающим к петербургскому заводу «Светлана» площади и проспекту, а также находящемуся рядом с ними рынку. Однако в 1957 году, когда им были присвоены эти наименования, форма Светланов уже прочно утвердилась в русской ономастике.

«Красивое женское имя»

Область распространения имени Светлана в искусстве и диапазон денотатов, объектов и явлений, которым его присваивают, с середины XIX века существенно расширяется. В 1850‐х годах воды Атлантики уже бороздит винтовое судно — паровой фрегат Балтийского флота «Светлана» [см.: 88; 57, 114–115], командиром которого в 1860‐е годы был крупный государственный и военный деятель Н. М. Чихачев [см.: 197, 191]. В 1871 году именно на этом фрегате в должности старшего офицера отправился в кругосветное путешествие великий князь Алексей Александрович. Дойдя до Американского континента и обогнув мыс Доброй Надежды, в мае 1873 года фрегат «Светлана» бросил якорь во владивостокской бухте Золотой Рог. В память о столь знаменательном событии — пребывании во Владивостоке члена императорской фамилии — самая большая улица города, называвшаяся до этого Американской и впоследствии превратившаяся в главную его магистраль, была переименована в Светланскую, в просторечии — Светланку [см.: 64, 39; 63; 113, 5][39].

В середине XIX века, помимо «Светланы», на воду были спущены и другие винтовые фрегаты с историческими и фольклорными именами: «Олег», «Пересвет», «Ослябя», «Аскольд», «Илья Муромец», «Александр Невский» и пр. Ономастика морских судов с поразительной точностью отражает модные культурные веяния: винтовые фрегаты по установившейся традиции получали названия в честь героев русской истории и фольклорных персонажей. «Светлана» органично вписалась в этот ряд.

В 1896 году был построен и спущен на воду заложенный для России на Гаврской верфи (Франция) бронепалубный крейсер 1‐го ранга «Светлана», один из «участников» Русско-японской войны. Подобно крейсеру «Варяг», атакованный неприятелем, он был затоплен 28 мая 1905 года во время Цусимского сражения [см.: 322, 81–83; 203, 76][40]. Вышедшая в 1957 году книга Г. Крылова «Подвиг „Светланы“», представляющая собой исторический (но сильно беллетризованный) очерк о гибели крейсера, содержит эпизод, повествующий о смертельно раненном в Цусимском бою матросе Яруте, который просит своего сослуживца написать письмо его невесте Светлане, якобы живущей в Белоруссии [см.: 161, 58]. Наличие у матроса Яруты невесты-белоруски по имени Светлана, как мы увидим в дальнейшем, маловероятно, хотя и весьма показательно для восприятия этого имени в 1950‐е годы, когда писалась книга «Подвиг „Светланы“». В 1913 году в честь затонувшего крейсера «Светлана» в Ревеле был заложен новый крейсер с тем же названием и с теми же параметрами; из‐за начавшейся войны его строительство не было завершено.

В 1874 году сосланный на Кавказ революционер инженер А. П. Фронштейн в одном из самых красивых мест Сочи, в светлом здании, увитом синими глициниями, открыл пансион, который назвал по имени героини баллады Жуковского. В первые годы функционирования пансиона плата за жительство в нем бралась только с имущих. Здесь неоднократно находили приют революционеры. Пансион «Светлана» стал в Сочи первым заведением, начавшим принимать отдыхающих. Именно в него «поселил» главную героиню своей первой повести «Оттенки» Соню Пиратову классик эстонской литературы Антон Таммсааре, в 1912–1913 годах лечившийся в Сочи от туберкулеза. О жизни в нем Вячеслава Иванова с семьей в 1916 году вспоминает в своих мемуарах его дочь Лидия:

После Красной Поляны Вячеслав <…> поселился с Верой и Димой в пансионе «Светлана» в Сочи и не возвратился на зиму в Москву, оставшись на своем любимом юге целый год, т. е. до ранней осени 1917. <…> В декабре я поехала в Сочи, чтобы там провести рождественские праздники. После снежной московской зимы было радостно видеть черную землю, траву, вечно зеленые деревья, даже цветы, — но Боже мой, как человеку, попавшему на юг, приходится страдать от холода в этих легких домах с плохим отоплением! Чем южней, тем холодней! Среди пансионеров были певцы, один пианист; они устраивали музыкальные вечера. Вячеслав для забавы написал маленькую драматическую сценку, и Вера устроила спектакль [134, 67].

После революции пансион «Светлана» вместе с соседними национализированными дачами был превращен в один из первых советских санаториев, сделавших Сочи городом-курортом. В настоящее время «Светлана» представляет собой большой курортный район. Здание, в котором располагался пансион Фронштейна, сохранилось и функционирует как спальный корпус санатория. На сегодняшний день санаторий «Светлана» считается крупнейшей в России здравницей, которая ежегодно принимает на лечение и отдых около двадцати тысяч человек [см.: 387].

В 1913 году произошло еще одно значимое для имени Светлана событие: оно было присвоено промышленному предприятию, выпускающему электрические лампочки. Я. М. Айваз, владелец существовавшей с 1887 года фабрики, которая занималась производством гильзонабивочных машин для табачных фабрик (в начале XX века это уже был завод по выпуску прицела нового образца к винтовке), принял предложение немецкого предпринимателя Вебера на развертывание производства электрических ламп накаливания с металлической нитью. В России до той поры производились только весьма недолговечные лампочки с угольной нитью, да и в них потребность удовлетворялась лишь на двадцать процентов.

В результате состоявшейся между Айвазом и Вебером сделки возникло акционерное общество, со временем превратившееся в известнейшее промышленное предприятие Петрограда — Ленинграда — Петербурга — Объединение электронного приборостроения «Светлана». Уже в мае 1913 года на пустыре у Лесного проспекта началось строительство пятиэтажного корпуса из красного кирпича. Вскоре на фронтоне этого здания появилась надпись, которая сохранилась по сей день: «Светлана». Рассказывая об организации этого предприятия, его историки пишут, что основатели «долго думали» над названием: «Самым удачным оказалось „Светлана“. Красивое женское имя, образованное к тому же от слова „свет“» [285, 15]. Рассказ о «долгих раздумьях» основателей над именем предприятия, скорее всего, относится к области беллетристики: в период создания Айвазом и Вебером совместного акционерного общества «красивое женское имя» Светлана как личное имя собственное еще не существовало. Их решение, по всей видимости, было вызвано уже достаточно отчетливой тенденцией, проявляющейся в использовании имени героини баллады Жуковского в качестве наименований разного рода объектов. Следует, однако, признать, что выбор был сделан исключительно удачно: предприятию, производившему электрические лампы (приборы, дающие свет), оно подходило как нельзя лучше. Так или иначе, но именно в 1913 году имя Светлана впервые оказалось связанным с «электрической» символикой, получив дополнительный и важный для будущей его судьбы оттенок.

Мы проследили за тем, как с середины XIX века имя Светлана начало уверенно завоевывать российское культурное пространство: оно присваивается литературным героиням, фольклорным персонажам, сборникам песен, морским судам, пансионатам, промышленным предприятиям; оно порождает псевдоним, перешедший в фамилию; по нему называются улицы и т. д. Возникнув как литературное имя и утвердившись в русском культурном сознании благодаря балладе Жуковского, имя Светлана оказалось исключительно плодотворным, получив широкий резонанс в разных сферах жизни.

Однако личное имя Светлана еще в течение долгого времени не обладало легитимностью: официально называть девочек Светланами было нельзя. О процессе превращения Светланы в личное имя и пойдет речь в следующей главе.

Глава II

Борьба за имя

«Может ли быть наречено имя Светлана?»

Отсутствующее в православных святцах (а значит — неканоническое), имя Светлана не имело законного права на существование в православном мире. Не было Светланы и в именниках других славянских народов, хотя имена с корнем свет зафиксированы в них в большом количестве. М. Я. Морошкин в «Славянском именослове», изданном в 1867 году, приводит имена, производные от корней свет и свят: чешское Светка, моравское Свет (Светик, Светек), а также встречающиеся в других славянских языках Светла, Святава, Святик, Святка, Светлуша, Светил [см.: 204, 42, 133]. Русские православные святцы не содержат в себе женских имен с корнем свет, однако фиксируют ряд иноязычных имен, производных от слова свет. Одно из них — Фотина/Фотиния происходит от древнегреческого phos, photos — «свет». Примерно то же значение имеет другое греческое по происхождению имя — Фаина, то есть «блистающая, сияющая, светлая». Со светом связаны и такие православные имена, как Аглаида (от греч. aglaia — «блеск, свет») и Евлампия (от греч. lampo — «светить, сиять»). Хотя среди церковных канонических имен, как мы видим, было достаточно «светоизлучающих», семантика их основ ни о чем не говорила русскому человеку. Имя Елена, происходящее также от греческого helios (солнце), почти утратило в русской традиции эту связь, приобретя иные культурные коннотации.

В обществе явно назрела потребность в имени, где бы семантика слов свет, светлый была прозрачной и понятной. Имя Светлана в этом отношении оказалось исключительно удачным и, что самое главное, уже освоенным в других сферах жизни. Поэтому неудивительно, что у родителей все чаще возникало желание называть своих дочерей Светланами. Особое тяготение к этому имени — помимо влияния баллады Жуковского — объясняется и модой на все древнерусское и славянское, столь характерной, как уже отмечалось, для конца XIX — начала XX века. Именно в это время вдруг активизируются почти забытые имена варяжского (Игорь, Олег, реже — Рюрик), а также древнерусского и славянского происхождения (двухосновные русские Владимир, Святослав, Всеволод, чешское Вячеслав, сербское Владислав и др.). В том же ключе, видимо, воспринималось имя Светлана[41].

Однако удовлетворить желание родителей, мечтавших о дочерях Светланах, было не так просто: священники отказывались крестить девочек этим именем. Взамен обычно предлагалось соответствующее ему греческое имя Фотина/Фотиния, которое не вызывало никакого энтузиазма. Имя Фетинья (русский вариант Фотинии) давно уже ощущалось как устаревшее и «простонародное». Кроме того, имя это скомпрометировало себя еще в XVIII веке, когда его принято было давать комическим женским персонажам низкого происхождения, как, например, служанка Фетинья из анонимной комедии «Игрище на святках» (1774) или жена крестьянина Анкудина из комической оперы А. О. Аблесимова «Мельник — колдун, обманщик и сват» (1779). Фетиньей назвал и Гоголь в «Мертвых душах» служанку Коробочки, ту самую, которая была «мастерицей взбивать перины» [86а, 66]. В анонимном «Реестре о дамах и прекрасных девицах», составленном в XVIII веке, где приводятся поговорочные характеристики носительниц женских имен, про Фетинью сказано: «Ни туды, ни сюды» [см.: 269, 104]. Да и в крестьянской среде это имя практически вышло из употребления уже к началу XIX столетия. В. А. Никонов, изучавший русские женские имена XVIII века, зафиксировал всего одну Фетинью [см.: 213, 124].

Что же касается Светланы, то в дореволюционные годы, несмотря на неуклонно возрастающую тягу к этому имени, называть им новорожденных девочек почти никогда не удавалось.

Приходские священники должны были заботиться о том, чтобы при крещении детям давались христианские имена, да еще строго по святцам. «Упросить священника дать новорожденному другое имя стоило немало трудов и средств» [295, 3]. Иногда, путем всяческих ухищрений, родители все же преодолевали церковное воспрещение, однако в большинстве случаев их попытки бывали обречены на неудачу. Просьбы к церковным властям о разрешении крестить «народившегося младенца женского пола Светланой» обычно не удовлетворялись. В 1912 году журнал «Церковный вестник», обсуждая проблемы из области церковно-приходской практики, специально остановился на вопросе: «Может ли быть наречено имя Светлана?». Вот что писал журнал по этому поводу:

В 1900 году в Св. Синод дважды поступали от просителей ходатайства о разрешении наименовать дочерей просителей по имени «Светлана», но Св. Синод не нашел оснований к удовлетворению означенных ходатайств, так как имени Светлана в православных святцах нет [65, 292].

Родителям приходилось смиряться и отказываться от своих намерений или же пользоваться полюбившимся именем как домашним, неофициальным. Здесь, по-видимому, мы имеем дело с дуализмом крестильного и мирского имени, нисколько не мешавшим, как и во многих других подобных случаях, комфортности личности, являющейся носителем двух имен [см. об этом: 340, 191]. Тем более что в начале XX века к крещению уже нередко «относились как к формальному акту, практически не влиявшему на обиходное употребление имени» [318, 47].

Имя Светлана начинает изредка встречаться в русской практике имянаречения уже со второй половины XIX века. В качестве примера приведу самую старшую из известных мне Светлан — баронессу Светлану Николаевну Вревскую (урожденную Лопухину). О встрече с ней в 1902 году в селе Голубово, расположенном в восьми верстах от Тригорского, рассказывает пушкинист Б. Л. Модзалевский [см.: 202, 5, 7]. В 1910 и 1913 годах в том же Голубове и в Тригорском, псковских имениях Осиповых — Вульфов — Вревских, где все еще жили потомки пушкинских друзей, с ней встречался и беседовал другой пушкинист — М. Л. Гофман, приезжавший, чтобы получить сохранившиеся документы и реликвии семей Вульфов и Вревских.

О Светлане Николаевне Вревской и ее муже Павле Александровиче, владельцах имения Голубово, в округе до недавнего времени сохранялась добрая память:

Господа подарки делали к Рождеству и к Пасхе. Народился сын у кого из дворовых, так барыня сама его крестила: приезжал священник, и она окрестит <…>. К Пасхе булочки все пекли и по десятку яиц. По платью на Рождество и Пасху [176, 55].

А во время Первой мировой войны «барыня голубовская юбку носила черную, всю штопаную. На войну шили кисеты. Заставляла бумагу класть и табаку» [176, 55].

Светлана Николаевна Вревская всячески способствовала сохранению материалов, относящихся к Пушкину и его эпохе [см.: 93, 105]. Именно благодаря ей, как сообщает Т. И. Краснобородько, «уцелел в значительной своей части архив баронов Вревских, который был вывезен в Пушкинский дом вскоре после смерти П. А. Вревского и накануне гибели их родового гнезда» [243, 212; 176, 55]. По свидетельству местных старожилов, в феврале 1918 года, «когда пришли зажигать» дом, Светлана Николаевна «тихо оделась и ушла». Пока грабили имение, она скрывалась во вревской школе, затем перебралась в Псков, где вскоре умерла в нищете [см.: 243, 212; 22а, 30, 37]. В то время Светлане Николаевне было около шестидесяти лет, а значит, она родилась в шестидесятые годы XIX века. Точно установить дату рождения и крестильное имя Светланы Николаевны Вревской (Лопухиной) пока не удалось, однако не сомневаюсь в том, что она не была записана в церковную книгу как Светлана.

Светланы, о которых пойдет речь далее, — это уже Светланы, родившиеся в ХХ веке.

В 1922–1923 годах с семнадцатилетней Светланой Зиверт, одной из первых красавиц русской колонии Берлина, был обручен Владимир Набоков. По воспоминаниям Зинаиды Шаховской, это была «высокая хорошенькая девушка, с большими черными глазами, как-то по-особенному сияющими, с темными волосами, с смуглой золотистой кожей. От нее исходили радость и теплота». «Светлана и ее семья, — утверждал впоследствии писатель, — связаны в моей памяти с величайшим испытанным мною счастьем, которое я едва ли испытаю впредь» [цит. по: 371, 17]. В мае 1923 года по инициативе родителей Светланы помолвка была расторгнута. Как поведала много лет спустя сестра Набокова Елена Владимировна Сикорская, Светланины «родители решили, что за такого голоштанника нечего выходить замуж» [131, 188]. Светлана Зиверт, став госпожой Андро де Ланжерон, прожила долгую и, как говорят, не очень счастливую жизнь.

Именно этой Светлане посвящены многие стихи Набокова-Сирина, вошедшие в его первый зрелый поэтический сборник «Гроздь»[42]. В них, как естественная параллель к имени возлюбленной, которую он называл Свет[43], заметно превалирует мотив света: «О светлый голос, чуть печальный…»; «О любовь, ты светла и крылата»; «Ее душа, как свет необычайный, / Как белый блеск за дивными дверьми, / Меня влечет. Войди, художник тайный, / И кисть возьми» [207, 72, 74, 71].

Происходившая из балтийских немцев семья Зивертов до революции жила в Петербурге, где в 1905 году и родилась Светлана. Ее отец Роман Александрович Зиверт был крупным горным инженером-путейцем, строителем мостов и портовых сооружений. Мать Клавдия Евгеньевна (урожденная Калашникова) происходила из русского купеческого рода, и дочь их несомненно была крещена в православие. По сведениям, недавно полученным мною от двоюродной племянницы В. В. Набокова Марины Викторовны Ледковской, крестильным именем Светланы Зиверт было Фотиния[44].

Количество Светлан мало-помалу начинает расти. В 1911 году в Петербурге родилась будущая поэтесса и переводчица каракалпакского и киргизского эпоса Светлана Александровна Сомова. Стали рождаться дочери Светланы и в русских семьях, живущих за границей. В 1911 году в Женеве у будущего известного лингвиста Сергея Иосифовича Карцевского, высланного из России за участие в революционном движении, родилась дочь, которую назвали Светланой. В документах 1924 года Светлана Карцевская пишет о себе как о православной, но какое имя она получила при крещении, неизвестно. Ее младший брат Игорь (1921 г. рожд.) в частной беседе однажды признался, что у его сестры было какое-то другое имя, хотя в семье ее звали только Светланой[45].

Советского историка, академика АН СССР Милицу Васильевну Нечкину (1901 г. рожд.) родители тоже намеревались назвать Светланой. «Но выяснилось, что такого имени нет в святцах, — рассказывала в интервью по радио „Свобода“ исследователь жизни Нечкиной Е. Курапова. — А по тем временам это, конечно, было неприемлемо для священника. И тогда, как позже вспоминала Милица Васильевна, отец стал искать нечто похожее на имя Светлана и нашел имя Милица» [382]. Однако чем же Милица показалась отцу Нечкиной похожей на Светлану? Я полагаю, что это южнославянское имя привлекло его в первую очередь тем, что в царствующем доме Романовых была великая княгиня Милица Черногорская, а также определенной эмоциональной близостью семантики двух имен, которую мы сейчас совсем не ощущаем: Светлана — светлая, тогда как Милица — милая.

Светланой звали и одну из дочерей известного режиссера и театрального деятеля Г. И. (Жоржа) Питоева, который с женой Людмилой, талантливой актрисой, в 1914 году переехал из России сначала в Швейцарию, а затем, в 1922 году, в Париж. «У Питоевых была целая ватага детей», преимущественно — дочерей, которых звали «нормальными» русскими православными именами Варвара, Людмила, Саша, Нюша и т. д. [185, 415]. Как в этот ряд «затесалась» Светлана, не вполне ясно.

Имя Светлана носила правнучка национального героя Черногории Ивана Милианова, дочь последней жены знаменитого американского архитектора Фрэнка Райта, Ольги. Детство и юность Ольга провела в Грузии, где вышла замуж и в 1916 году родила свою первую дочь, которую, «из любви к романтическим балладам Жуковского», она назвала Светланой [283, 373].

В 1923 году в Париже дочь Светлана родилась у графика, режиссера и художника-аниматора А. А. Алексеева и актрисы театра Жоржа Питоева А. А. Гриневской, которые в 1920 году эмигрировали во Францию. В 1925 году эмигрантская возлюбленная Константина Бальмонта Дагмар Шаховская родила ему дочь, которая также была названа Светланой [см.: 242, 154].

К какой-то Светлане в стихотворении «Одному ребенку», написанном в 1932 году, обращается живший тогда в Эстонии Игорь Северянин:

О, светлая моя Светлана,

Дитя с недетскою душой,

Вообрази: в лесу поляна,

Луна и лес большой, большой…

Современный знаток жизни и творчества Игоря Северянина Д. С. Прокофьев предположил, что это стихотворение адресовано вовсе не девушке, а совсем юному в те годы поэту, самому молодому члену Юрьевского цеха поэтов Юрию Дмитриевичу Шумакову [см.: 140, 275], которого в русских литературных кругах Эстонии якобы называли Светланой и считали ребенком, о чем свидетельствует окончание этого стихотворения:

Мне жизни не снести несносной,

Мешающей мне жить шутя:

Ты знаешь… Не совсем я взрослый,

А ты… ты не совсем дитя! [290, 472].

Косвенным подтверждением этой точки зрения может послужить другое стихотворение Игоря Северянина того же времени, также посвященное Ю. Д. Шумакову, где с образом героини знаменитой баллады связывается вся эпоха начала XIX века — как эпоха Жуковского:

Жрец любимый Аполлона,

Маг с возвышенным челом,

Здесь слагал во время оно

Элегический псалом[46].

Но прошла пора Светланы,

Кринолинов и плащей,

Поразвеялись туманы

Оссиановых ночей [291, 435][47].

Русские эмигранты первого поколения охотно называли Светланами своих дочерей. Получила это имя родившаяся в 1938 году дочь Николая Макшеева, выпускника I Кадетского корпуса, участника Первой мировой войны, а во время Гражданской войны — белогвардейского офицера. 14 июня 1941 года жившая в эстонском городе Йыхви семья Макшеевых (в том числе и малолетняя Светлана) была выслана в Сибирь; там в 1942 году девочка погибла. Скорее всего, родители назвали ее Светланой, считая это имя исконно русским, поскольку брат ее (ныне живущий в Томске поэт) был назван древнерусским именем Вадим[48].

Чаще всего первые носительницы имени Светлана и Светланы, рожденные в эмиграции, бывали крещены каким-либо традиционным церковным именем (причем не обязательно Фотинией или Фотиной). Так, например, автора воспоминаний о М. А. Волошине Ф. Ф. Синицыну, родившуюся в 1920 году в Коктебеле в доме ее деда-священника, крестили Фаиной (что означает «блистающая, светлая»), в то время как «в школе и дома звали только Светланой» [294, 58].

С начала XX века имя Светлана начинает медленно, но упорно пробивать себе дорогу в русский именник. После Октябрьской революции диктат святцев был поколеблен, а неверующими — полностью отвергнут. Церковь утратила контроль над антропонимической ситуацией, что породило в русском обществе небывалую дотоле имятворческую инициативу. В Советской России имя Светлана стало наконец присваиваться девочкам, так сказать, на законных основаниях: запись ребенка в загсах под этим именем (как, впрочем, и под любым другим) уже не воспрещалась. Послереволюционное время не «открыло» имя Светлана, но закрепило и «узаконило» его в качестве личного имени.

Антропонимический взрыв и его последствия

Антропонимический взрыв, который произошел в России после 1917 года, значительно увеличил количество употребительных имен за счет различного рода экзотики — иностранных, выдуманных, древнерусских и псевдодревнерусских имен [см., например: 89, 152]. Наряду с Германами, Роальдами, Коминтернами и Гертрудами (сокращение от Герой Труда) рождаются Рюрики, Русланы и Светланы. При создании имен активно использовались и аббревиатуры: Восмарт (Восьмое Марта), Эдил (Эта девочка имени Ленина), Пятвчет (Пятилетку в четыре года) и т. п., отражающие советскую идеологию. Имя служило своеобразным пропуском в новую жизнь. Конструирование искусственных имен, соответствующих времени, вовсе не является спецификой послереволюционной эпохи в нашей стране: этот процесс всегда сопутствует переходным историческим периодам.

Большинство имен, появившихся в ходе антропонимического эксперимента 1920–1930‐х годов (многие из которых носили курьезный характер), вскоре вышло из употребления, с некоторыми общество более или менее свыклось, и лишь несколько прочно закрепившихся в русском именнике стали восприниматься как вполне ординарные. Среди последних, принятых и освоенных, первое место принадлежит Светлане. В. А. Никонов пишет по этому поводу:

Из «новых» имен довоенных лет вошли в современный именник очень немногие. Некоторые оказались удачными и так привились, что теперь неощутима разнородность между латинским именем Татьяна и новым, вошедшим в послереволюционные годы именем Светлана [215, 79].

Освобождение от диктата святцев, сдерживавших имятворческую инициативу, пришлось на то время, когда баллада «Светлана» была еще «на слуху» у молодых родителей, отчего имя ее героини, наряду с десятками других, и попало в список новых имен. Соответствуя романтическим настроениям эпохи, оно импонировало молодым родителям. Однако рост общественных симпатий к имени Светлана объясняется не только памятью о балладе Жуковского, но и его несомненной благозвучностью, соответствием модели других русских женских имен на — на (Татьяна, Елена, Ирина), что придавало ему естественность и безусловно способствовало его адаптации.

Утверждение имени Светлана стимулировалось и рядом других факторов общественного характера. В условиях социалистической действительности произошло частичное, но весьма значимое переосмысление этого имени: оно получило дополнительную, «советскую», окраску, согласуясь с новой символикой слова светлый и ассоциируясь с новым спектром значений слова свет (свет коммунизма, светлый путь, светлое будущее, светлое царство социализма и пр.). Эта соотнесенность имени Светлана со словом свет, несущим в себе исключительно мощный смысловой заряд, наверняка и сыграла в его укоренении ведущую роль. Показательно, что одновременно с девочками Светланами появляются мальчики, которых называли именем Светослав (вместо Святослав) или же просто Свет; от Свет возникло и достаточно распространенное в те годы уменьшительно-ласкательное Светик [см., например: 357, 190][49]. «Световая» составляющая имени располагала к себе как молодых родителей, так и работников загсов, одобрявших и поощрявших их решение: «Какие прекрасные родители: называете ребенка таким новым, современным именем», — сказали в загсе родителям одной из Светлан, родившейся в 1928 году.

Возрастанию популярности имени Светлана способствовала и его связь с «электрической» семантикой. Связь эта, как отмечалось выше, возникла еще в дореволюционную пору, когда в 1913 году в Петербурге «Светланой» было названо акционерное общество по производству электрических ламп. Широкое внедрение в производство и быт электрической энергии буквально «электрифицировало» эпоху. В период реализации плана ГОЭЛРО (согласно провозглашенному в 1920 году ленинскому лозунгу «Коммунизм есть Советская власть плюс электрификация всей страны») эта связь все более и более закреплялась и, как ни странно, нашла себе логическое объяснение. Завод «Светлана», продолжавший существовать и активно развиваться после революции, производил световые лампы накаливания, откуда возникла вошедшая в употребление аббревиатура свет-ла-на, буквально повторяющая имя Светлана. Светланой стали называть электрическую лампочку, и это словоупотребление одно время было не менее распространенным, чем пресловутая «лампочка Ильича». Видимо, по той же причине название «Светлана» получил и совхоз, основанный вблизи строившейся в 1921–1926 годах Волховской гидроэлектростанции. Аббревиатура светлана просуществовала недолго и в настоящее время, кажется, совершенно забыта. Но еще в 1930‐е годы она иногда использовалась. Вспомним хотя бы пастернаковскую строфу из стихотворения 1931 года:

И вот года строительного плана,

И вновь зима, и вот четвертый год.

Две женщины, как отблеск ламп Светлана,

Горят и светят средь его тягот [233, 413].

(То есть средь «тягот» четвертого года пятилетки. Здесь, благодаря сравнительному обороту, женщины получают не только отблеск ламп, но и отблеск имени, тем самым как бы становясь Светланами.)

Приведу и другой, гораздо менее известный пример. Вышедший в 1934 году сборник рассказов, сочиненных пионерами литературного кружка «База курносых» (его деятельность поддерживал Горький), включает в себя очерк юного автора Гали Кожевиной, в котором пионеры подписывают с отцом одного из ребят трудовое обязательство. При изображении этого эпизода электрическая лампочка несколько раз названа «Светланой»:

Только вечер — до крыльца, дальше никогда не ходит, потому что «Светлана», что привинчена у дверей, ему плохой товарищ. Каждый раз они, встречаясь, бросают друг в друга куски света и тьмы. Но лучи «Светланы» сильнее, и вечер, сердито ворча снежным ветром, мечется и захлестывает вокруг дома. <…> Папа же, конечно, входит. Он окружен белым дымом мороза. «Бр-р…» — ежится серый Васька. Но «Светлана» и огонь в голландке быстро убирают куда-то холод <…>. Смеется отраженная в папиных очках «Светлана». Да и папа тоже [18, 33–35][50].

Сейчас уже трудно сказать, сколько Светлан получило свое имя от электрических лампочек, но такие случаи встречаются до сих пор. Одну из Светлан (1979 г. рожд.), отец которой работал на Саранском ламповом заводе «Светотехника», назвали (по ее собственному утверждению) от световой лампы накаливания. Когда, подросши, она узнала, что у Жуковского есть баллада «Светлана», то была этим очень удивлена, «потому что думала, что ее от лампы так назвали».

Сближение имени Светлана с электрической тематикой наблюдается еще в одном аспекте. В цехах завода «Светлана» всегда работало и продолжает работать много женщин, поскольку те тонкие операции, которые приходится совершать при производстве ламп, «подвластны лишь чутким женским пальцам». Когда рассматриваешь фотографии, на которых запечатлены склонившиеся над микроскопом как будто бы застывшие девичьи фигуры, в сознании невольно всплывают характерные позы гадальщиц, напряженно вглядывающихся в зеркало или рассматривающих фигурки застывшего воска: на редкость похожие позы. Как у Мандельштама:

Да будет так: прозрачная фигурка

На чистом блюде глиняном лежит,

Как беличья распластанная шкурка,

Склонясь над воском, девушка глядит [184, 110].

Гораздо позже, в первые послевоенные годы, «электрическую» метафору Светланы оживит поэт Сергей Орлов в поэме «Светлана», где этим именем он назовет «далекий» колхоз. Вблизи от него, на соединении двух рек, строится гидроэлектростанция, «чтоб на праздник „Светлану“ огнями залить» [222, 204]. И тогда поэт вспомнит «первую крестьянскую ГЭС» в Кашине, куда в 1920 году приезжал Ленин побеседовать со строителями и посмотреть, как на деле реализуется план ГОЭЛРО:

Он руку над митингом вскинул

Вперед и стремительно ввысь.

Запела на речке турбина, —

И разом в деревне зажглись

По избам огни коммунизма [222, 203].

«Огни коммунизма» — это и есть световые лампы накаливания, то есть светланы. Тем самым «огни коммунизма», «лампочки Ильича», электрические лампочки и светланы становятся синонимами, объединяющими в себе одновременно световую, электрическую и коммунистическую символику.

Дочери первого поколения советской элиты

Специалисты по русской антропонимике, характеризуя антропонимическую картину послереволюционного времени, справедливо относят Светлану к категории «очень редких имен». Однако это имя обнаруживало в то время явную тенденцию к росту, постепенно превращаясь в одно из самых любимых имен как культурной, так и партийной советской элиты. Несмотря на раритетность имени Светлана в ту пору, его социальный статус был исключительно высок. Приведу только несколько примеров. В 1920 году Светланой называет свою дочь знаменитый лирический тенор Леонид Собинов. В 1923 году дочь Светлана родилась у крупного советского политического деятеля Н. И. Бухарина. В 1924 году тем же именем была названа дочь известного советского военачальника М. Н. Тухачевского. Мотивировка наречения девочек Светланами всякий раз наверняка бывала различной, однако речь идет о характеризующей это время тенденции, которая прослеживается достаточно отчетливо.

Дочь Леонида Собинова, например, родилась незадолго до того, как на Гражданской войне погиб младший сын певца, Юрий, служивший в Белой гвардии. Тяжело переживая потерю сына, Собинов говорил, что единственное, что заставляло его тогда «взять себя в руки, это присутствие маленькой дочери Светланочки», которой было четыре с половиной месяца. «Светланочка мне напоминает всегда Юрочку», — говорил он [236, 24]. В данном случае выбор имени новорожденной вряд ли объясняется сочувствием Собинова к новой власти. Скорее всего, уже входившее в употребление имя Светлана обратило на себя внимание знаменитого певца своей поэтичностью. Светик, Светюся, Светланочка, Светлуня, Светуля, Светусенька — так ласково и любовно называет он дочку [236, 24]. Мне долго не удавалось узнать, какое имя Светлана Собинова получила при крещении. А то, что ее крестили, сомнений не вызывало: Собинов был глубоко верующим человеком. Загадка разрешилась при чтении дневника К. И. Чуковского, который в июле 1924 года оказался соседом Собинова по даче на Сестрорецком курорте под Ленинградом. Однажды при встрече Собинов сказал Чуковскому, что его четырехлетняя дочка буквально «помешана» на «Мойдодыре», и вскоре Чуковский впервые увидел девочку: «Дочка — куколкой», — отозвался он о Светлане. А некоторое время спустя в дневнике появилась такая запись:

…вчера сдуру попал на именины к Собинову — и потерял три часа. Именинница его дочка, Светланочка, четырех лет. <…> Я каждую минуту порывался встать и пройти к Светику, которая в саду под деревом стояла довольно растерянно и не знала, что ей делать с подарками <…>. В конце концов я не выдержал и убежал к Светлане [355, 280].

Этот фрагмент особенно интересен: на даче у Собиновых отмечаются именины четырехлетней Светланы. Отмечаются они «вчера», то есть 19 июля (запись Чуковского датируется 20 июля), что по старому стилю — 6 июля, по церковному календарю это день памяти святой Лукии (от латинского lūcīdus, что значит «светлый, яркий, сверкающий, блестящий»). Собинов, конечно же, крестил дочь, но, крестив ее Лукией (русский вариант Лукерья, которому на Западе соответствует Люция), называл Светланой.

Чуковский, любивший и понимавший детей, подружился со Светланой Собиновой и, получив в подарок от ее отца фотографию девочки, записал в дневнике: «…на портретах она не так прелестна, как в натуре, нет ее глубокой серьезности» [355, 333]. Именно этой Светлане — Лукерье Собиновой Чуковский, никогда не забывавший приветствовать свою «подружку Свiтлану» [167, 270], посвятил поэму-сказку «Федорино горе», о чем Собинов упоминает в своем шутливом стихотворном послании к Чуковскому:

А ваша подружка Свiтлана,

Почасту вспоминая вас,

Читает, вставши утром рано,

Насчет Федоры ваш рассказ [167, 279].

Из своих гастрольных поездок певец часто писал письма в стихах своей любимой Светланочке, которые потом пересылал Чуковскому [236, 28]. Чуковский продолжал поддерживать отношения с дочерью Собинова и позже: он не раз упоминает о ней в своем дневнике [см., например: 356, 330]. Светлана Леонидовна Собинова-Кассиль (жена писателя Л. А. Кассиля) стала драматической актрисой, с 1960 года преподавала актерское мастерство в ГИТИС. Всю жизнь она прожила в Москве, в том же самом доме и в той же квартире в Камергерском переулке, где жила когда-то вместе с отцом.

Одна из Светлан послереволюционного поколения — Светлана Георгиевна Литвинова (1924 г. рожд.) в 1947 году, находясь на службе в ВОКС (Всесоюзное общество культурной связи с заграницей), была переводчицей при американском писателе Джоне Стейнбеке, когда он со своим другом фотокорреспондентом Робертом Капой приезжал в СССР. Впечатления от поездки (в том числе и от переводчицы) Стейнбек описал в книге «Русский дневник», вышедшей в США в 1947 году[51]. Мне посчастливилось связаться со Светланой Георгиевной. Из нашего с ней телефонного разговора выяснилось, что ее отец окончил гимназию и затем, уже после революции, учился в Артиллерийской академии в Петрограде. По окончании академии он был послан в артиллерийский полк в Краснодар, где 20 августа 1924 года у него и родилась дочь. «Назвали Светланой. Потом приехала тетя из Белоруссии и тайно меня крестила». Каким именем она была крещена, Светлана Георгиевна не знала и, видимо, особенно этим не интересовалась. К имени своему относилась как к «нормальному», несмотря на то что других Светлан в школе, где она училась, не было; со Светланой Жуковского не соотносила. «Имя было модное», — объяснила С. Г. Литвинова, хотя в начале 1920‐х годов оно еще не было таким уж модным; вернее было бы сказать, что оно входило в моду, ощущаясь при этом как имя «интеллигентное»[52].

Маршал Тухачевский, одна из самых ярких личностей среди руководителей Красной армии, в начале 1920‐х годов был командующим войсками Западного военного округа и жил в Смоленске. Там он познакомился с Ниной Евгеньевной Гриневич, дворянкой по происхождению, вскоре ставшей его женой (впрочем, и сам Тухачевский был из дворян). В 1924 году Н. Е. Гриневич родила ему дочь. По воспоминаниям людей, близких Тухачевскому, он назвал дочь Светланой из желания, «чтобы и жизнь ее была светлой». Тухачевский ее обожал, «чувствуя себя счастливейшим отцом», — вспоминает его сестра [8, 17], а семейный врач Тухачевских Л. И. Кагаловский пишет:

Ни с чем не сравнима была его любовь к единственной дочери Светлане. Он боготворил девочку. Восторженно следил за каждым ее движением. Когда Светлана садилась за фисгармонию, Михаил Николаевич становился каким-то отрешенным от всего мира. А уж если Светлана заболевала, он просто не находил себе места [199, 29].

После ареста и гибели Тухачевского в 1937 году мать и тринадцатилетняя дочь сначала были выселены из квартиры Дома правительства, а затем арестованы как родственники «врага народа» и высланы. По свидетельству самой Светланы, ее во время следствия привели в камеру к отцу «и следователи НКВД заявили Маршалу Советского Союза: если Вы не подпишете нужных показаний, мы на Ваших глазах будем истязать Вашу дочь. По словам дочери, отец сказал: „Уведите ее. Я все подпишу“» [314а]. Жена Бухарина А. М. Ларина пишет в мемуарах, что она познакомилась «с семьей Тухачевского: его матерью Маврой Петровной, женой Ниной Евгеньевной и дочерью Светланой», которая в это время была девочкой-подростком, в пересыльном вагоне после ареста [см.: 165, 28]. Нина Евгеньевна как «жена врага народа» была расстреляна. Мавра Петровна шла пешком по этапу и умерла на одном из переходов. Светлану «отправили в спецдетдом, а после совершеннолетия — в лагерь. В 1948 году выпустили, как ссыльную, дав „минус“ — запрет жить в больших городах». Через несколько месяцев после освобождения Светлану Тухачевскую, обвиненную в создании молодежной организации «Месть за отцов» (которой на самом деле не существовало), арестовали вторично. Реабилитирована после смерти Сталина. «В общей сложности „срок“ Светланы Тухачевской составил около двадцати лет» [388].

Светлане Бухариной (по матери Гурвич) также не удалось избежать участи дочери «врага народа»: ее, студентку исторического факультета МГУ, арестовали весной 1947 года, за несколько дней до начала госэкзаменов. В обвинении говорилось, что Светлана «достаточно изобличается в том, что является дочерью Бухарина». Ее сослали на пять лет в село Пихтовку Новосибирской области. В 1953 году амнистировали, в 1956‐м — реабилитировали. Светлана Николаевна Гурвич (Бухарина), доктор исторических наук, работала в Институте истории СССР и в Институте всеобщей истории АН СССР [см.: 91, 180].

Так что, как видим, первых Светлан советского времени, главным образом дочерей партийной и советской элиты (и не только их), названных «новым светлым» именем из желания гарантировать им «светлую жизнь», ожидало отнюдь не светлое будущее. Судьба их не жаловала: им, как детям «врагов народа», выпали тяжелые испытания. Созданная обществом «Мемориал» база данных о жертвах политического террора, включающая в себя 1 340 000 имен (что далеко не исчерпывает весь материал по стране), содержит сведения о 335 Светланах. (Когда компьютер выдал мне эту цифру, она меня ужаснула, однако поиск — для сравнения — репрессированных Елен дал результат свыше тысячи, а попытка подсчитать Марий привела к зависанию компьютера.) 28 из 335 Светлан, вошедших в базу данных о жертвах политического террора, родились в первые годы роста частотности имени Светлана — с 1919‐го по 1935‐й. В память безвинных страданий Светлан из «первого эшелона» носительниц этого имени перечислю их здесь поименно: 1. Светлана Андреевна Лысенко (1919 г. рожд.); 2. Светлана Сергеевна Александрова (1920 г. рожд.); 3. Светлана Адольфовна Эллер-Вайнштейн (1923 г. рожд.); 4. Светлана Григорьевна Кучковая (1924 г. рожд.); 5. Светлана Александровна Сысолятина (Серебрякова) (1925 г. рожд.); 6. Светлана Анатольевна Лобода (1925 г. рожд.); 7. Светлана Михайловна Филь (1928 г. рожд.); 8. Светлана Ивановна Солдатова (1928 г. рожд.); 9. Светлана Васильевна Садкова-Виноградова (1928 г. рожд.); 10. Светлана Васильевна Сапожникова (1928 г. рожд.); 11. Светлана Васильевна Филонова (Исаева) (1930 г. рожд.); 12. Светлана Федоровна Софронова (Золотова) (1930 г. рожд.); 13. Светлана Александровна Медведева (1930 г. рожд.); 14. Светлана Георгиевна Якубовская (1930 г. рожд.); 15. Светлана Ивановна Алексеева (1931 г. рожд.); 16. Светлана Юзефовна Виноградская (1931 г. рожд.); 17. Светлана Константиновна Деккер (1931 г. рожд.); 18. Светлана Дорджиевна Сангаджиева (1931 г. рожд.); 19. Светлана Федоровна Малиновская (1932 г. рожд.); 20. Светлана Павловна Волкова-Ильина (1932 г. рожд.); 21. Светлана Георгиевна Казакова (1932 г. рожд.); 22. Светлана Сангаджиевна Хамаева (1933 г. рожд.); 23. Светлана Гаджиевна Ванькина (1933 г. рожд.); 24. Светлана Дорджиновна Санджиева (1933 г. рожд.); 25. Светлана Эльдуевна Нарампаева (1934 г. рожд.); 26. Светлана Николаевна Лобанова (1934 г. рожд.); 27. Светлана Николаевна Мусатова (1934 г. рожд.); 28. Светлана Дмитриевна Журба (Хохлева) (1935 г. рожд.) [см.: 17].

Одной из Светлан, рожденных в первое десятилетие советской власти, суждено было сыграть в истории этого имени особую роль.

Имя дочери «вождя всех народов»

Двадцать восьмого февраля 1926 года у И. В. Сталина родилась дочь, которая была названа Светланой. Это был третий ребенок Сталина. В 1907 году у первой его жены, Екатерины Семеновны Сванидзе, родился сын, названный Яковом; в 1921 году вторая жена Сталина, Надежда Сергеевна Аллилуева, родила ему сына, которому дали имя Василий. Сыновья, как видим, получили традиционные христианские имена. Светлана выпадает из этого ряда.

У кого и как возникла мысль выбрать для новорожденной все еще достаточно редкое в то время имя, неизвестно. Сама Светлана Аллилуева (Сталина) в книгах, написанных ею в 1960–1980‐х годах, об этом ничего не пишет, относясь, наверное, к своему имени как к совершенно ординарному.

Предположения на эту тему высказал Михаил Вайскопф в недавно вышедшей книге «Писатель Сталин» (2001). Анализируя проблему «кавказского субстрата» в личности Сталина, М. Вайскопф сближает имя дочери Сталина с его псевдонимом, с одной стороны, и с кавказской мифологией — с другой. В представлении Сталина имя Светлана связывалось, по мнению М. Вайскопфа, с именем матери героя нартовского эпоса Сослана или Сосырко (в переводе — Стального, откуда, как считает исследователь, происходит и псевдоним Сталин). Мать этого Сослана, Сатана, — мудрая вещунья, чародейка и отравительница, родившаяся из трупа женщины, оскверненной небожителем. Таким образом, Сталин дает своей дочери имя (а М. Вайскопф не сомневается в том, что это был выбор Сталина), «напоминающее о матери эпического Сослана — светозарной Сатане…» Когда Светлана была ребенком, Сталин, как отмечает М. Вайскопф, «с совершенно избыточным постоянством, обыгрывает ее зловещее детское прозвище»: в письмах к жене (также уроженке Кавказа), упоминая о дочери, он «почти всегда называет ее Сатанка». После гибели жены в 1932 году Сталин в разговорах с дочерью стал заменять Сатанку на Сетанку, якобы для того, чтобы «избежать обидных и непонятных для девочки коннотаций» [51, 195]. Сама же Светлана пишет: «Называл он меня (лет до шестнадцати, наверное) „Сетанка“ — это я так себя называла, когда я была маленькая» [6, 78].

Весьма сомнительно, что, выбирая имя для дочери, Сталин не только вспомнил нартовский эпос, но восстановил в своем сознании имена персонажей с их мифологическими функциями — и все это лишь для того, чтобы назвать дочь именем, ассоциирующимся с матерью Сослана, героя, давшего, в свою очередь, его собственное имя-псевдоним. Думается все же, что дело обстояло гораздо проще. Варьирование домашнего имени Светлана — Сатанка/Сятанка/Сетанка (а по моим наблюдениям, все три варианта встречаются в семейном языке на равных), вполне отвечает ассимиляционным закономерностям детского языка: ударное а второго слога спровоцировало в языке ребенка безударное а первого слога, сначала с сохранением, а затем и с утратой мягкости предшествующего согласного. Девочку ласково называли Светланкой, и потому она сама стала звать себя Сатанкой/Сятанкой/Сетанкой, и это ее самоназвание было подхвачено старшими. В письме к Сталину Надежды Аллилуевой от 21 сентября 1931 года (когда Светлане было пять лет) встречаем следующие строки: «Направляю тебе „семейную корреспонденцию“. Светланино письмо с переводом, так как ты вряд ли разберешь все те важные обстоятельства, о которых она пишет». Это письмо рукою самой Светланы подписано: «Твоя Сятанка» [208, 56–57]. Кстати, Надежда в известных нам письмах называет дочь Светланочкой или Светланкой, в то время как в письмах Сталина 1930‐х годов мы читаем: «Здравствуй, Сетанка!», «Милая Сетанка», «Сетанка-хозяйка», «За письмо спасибо, моя Сетаночка!» Сталину, судя по всему, вообще было свойственно в семейном общении использовать «детский язык»: письма к жене он часто заканчивает словами: «целую кепко ного», «целую очень ного, кепко ного» [139, 27].

Ласкательно-уменьшительная форма Светланка закрепилась за Светланой Сталиной и в кремлевском кругу. Много десятилетий спустя Н. С. Хрущев вспоминал: «Потом появилась Светланка. Так ее Сталин называл, и мы вслед за ним» [346, II, 63]. И действительно, в «наговоренных» мемуарах Хрущева дочь Сталина чаще всего фигурирует именно под этим именем:

Он [Сталин] рассказывал также, что когда маленькая Светланка сердилась, то повторяла слова матери: «Ты невозможный человек. — И добавляла: — Я на тебя жаловаться буду» [346, I, 53].

Безусловно <…> он любил Светланку; а Светланка училась хорошо, и поведение ее как девушки было хорошим [346, II, 63].

А вот сохраненная в мемуарах Хрущева реплика, адресованная Сталиным дочери во время одной из новогодних попоек: «Ну, Светланка, танцуй. Хозяйка, танцуй» [346, II, 65].

Эффектная концепция М. Вайскопфа относительно мотивировки наречения Светланы Сталиной представляется надуманной и (в данном случае) без особой нужды демонизирующей образ ее отца. Кроме того, эта концепция не учитывает специфики имени Светлана в 1920‐е годы. И наконец, есть основания усомниться в том, что имя Светлана было выбрано самим Сталиным.

Надежда Аллилуева родила дочь в Ленинграде, куда она приехала к родителям за несколько месяцев до родов, и вернулась в Москву, когда девочке было уже около трех месяцев. Б. Бажанов, бывший в 1923–1928 годах секретарем Сталина, много общавшийся с его женой и «даже несколько подружившийся» с ней, вспоминает:

Через некоторое время Надя исчезла, как потом оказалось, отправилась проводить последние месяцы своей новой беременности к родителям в Ленинград. Когда она вернулась и я ее увидел, она мне сказала: «Вот, полюбуйтесь моим шедевром». Шедевру было месяца три, он был сморщенным комочком. Это была Светлана… [16, 116–117].

О причине отъезда беременной Надежды Аллилуевой в Ленинград нам ничего неизвестно, хотя сам этот поступок удивления не вызывает: женщины нередко едут рожать в родительский дом, рассчитывая на помощь матери после родов. Однако Василия, первого своего ребенка, она рожала в Москве. Не стала ли причиной отъезда Надежды Аллилуевой в Ленинград очередная размолвка с мужем, с которым к середине 1920‐х годов ее отношения становятся все более и более напряженными? Жена Н. И. Бухарина, А. М. Ларина, пишет:

Надежда Сергеевна была человеком скромным и добрым, хрупкой душевной организации и привлекательной внешности. Она всегда страдала от деспотического и грубого характера Сталина [165, 122][53].

Своеобразным дополнением к истории о рождении Светланы в Ленинграде является фрагмент из ее первой книги «Двадцать писем к другу», написанной в 1963 году, где сообщается, что в 1926 году у Сталина с женой произошла ссора, результатом которой явился ее отъезд к родителям с обоими детьми, Василием и Светланой. Светлана рассказывает:

Мамина сестра, Анна Сергеевна, говорила мне не так давно, что в последние годы своей жизни маме все чаще приходило в голову — уйти от отца <…>. Как-то еще в 1926 году, когда мне было полгода, родители рассорились, и мама, забрав меня, брата и няню, уехала в Ленинград к дедушке, чтобы больше не возвращаться [6, 83; см. также: 320, 395–396].

Некоторые дополнительные детали этого инцидента были получены Светланой от ее няни:

Няня моя рассказывала мне, что отец позвонил из Москвы и хотел приехать «мириться» и забрать всех домой. Но мама ответила в телефон, не без злого остроумия: «Зачем тебе ехать, это будет слишком дорого стоить государству! Я приеду сама». И все возвратились домой… [6, 83].

Таким образом, либо Надежда Аллилуева на протяжении одного года уезжала к родителям дважды (причем на достаточно продолжительный срок), либо по прошествии тридцати с лишним лет (когда и состоялся у Светланы разговор с теткой) ссора между Сталиным и Надеждой и последовавший затем отъезд семьи сместились в сознании рассказчицы на несколько месяцев. Так или иначе, можно с определенной степенью достоверности утверждать, что, рожая дочь, Надежда Аллилуева была в ссоре со своим мужем. А это, на мой взгляд, делает правдоподобной версию, предполагающую, что имя для новорожденной выбиралось в отсутствие и без участия Сталина. 14 апреля 1926 года Надежда Аллилуева посылает из Ленинграда письмо матери Сталина, в котором пишет о полуторамесячной дочери — как о Светлане:

Дорогая мама Кэкэ! <…> Недавно я родила Вам внучку, очень хорошую девочку, которую зовут Светланой. Родилась она 28/2 в 3 часа ночи [139, 11].

Вполне возможно, что Надежда Аллилуева, бывшая мечтательная гимназистка, будучи личностью независимой и твердой, вопрос о наречении дочери решила сама или же со своими родителями. На выбор имени новорожденной, помимо неуклонно возрастающей популярности Светланы, могло, на мой взгляд, повлиять имя дочери Бухарина (родившейся за три года до Светланы Сталиной), с семьей которого в 1920‐е — начале 1930‐х годов были близки и Сталин, и его жена.

Не исключено также, что в наречении новорожденной принимал участие дед Светланы — Сергей Яковлевич Аллилуев (1866–1945), у которого с дочерью были близкие отношения. Партийный соратник Сталина еще с конца XIX века, С. Я. Аллилуев (после долгих лет работы на разных железнодорожных предприятиях России, а потом в Баку в компании по установке и сборке паровых котлов для электростанций «Электросила») в 1907 году переехал в Петербург, где стал служить в «Обществе электрического освещения 1886 года» на должности инженера-электрика. С этих пор до конца жизни он оказывается связанным с электротехнической промышленностью и строительством электростанций[54]. Профессиональная деятельность деда Светланы, не имеющая на первый взгляд никакого отношения к выбору имени внучки, именно в 1920‐е годы могла оказаться в этом вопросе решающим фактором. Не захотел ли электротехник и строитель Шатурской ГЭС С. Я. Аллилуев, старый партиец и атеист (а потому, конечно, не озабоченный проблемой крещения внучки и наречения ее по святцам), назвать девочку именем, связанным с «электрической» символикой новой эпохи?

Наречение Светланой дочери «великого Сталина», «гения всех времен и народов», не могло не сказаться на дальнейшей судьбе этого имени. Примеру Сталина последовали другие руководители советского государства, писатели, деятели культуры и рядовые граждане. Уже во второй половине 1920‐х годов дочери Светланы рождаются у писателя М. А. Шолохова (1926) [см.: 224, 15][55], у государственного и партийного деятеля, члена ЦИК А. Б. Халатова (1926), у ближайшего сподвижника Сталина В. М. Молотова (1929)[56], у драматурга А. Н. Афиногенова (1929) [см.: 15, 13][57], у авиаконструктора Артема Ивановича Микояна (брата Анастаса Ивановича)[58] и у других. К началу 1930‐х годов имя дочери Сталина стало известно и широким кругам советского общества. Ежегодно 7 ноября и 1 мая на стоящую на трибуне девочку были устремлены «глаза ликующих демонстрантов» [53, 171]. 3 августа 1935 года в «Известиях» была воспроизведена фотография «Товарищ Сталин с дочерью Светланой»[59]. Так имя Светлана начало ассоциироваться со Сталиным, а образ Светланы Сталиной превращался в один из символов времени. Все это, конечно, не могло не способствовать возрастанию расположенности населения к имени Светлана и росту его престижности. В результате возникает связь этого имени с другими именами «идеологического звучания» — Владилен, Вилен, Лени´на, Стали´на и тому подобными [см.: 45, 38].

В популяризации имени дочери Сталина немаловажную роль сыграл и начинающий детский поэт Сергей Михалков, который 29 июня 1935 года опубликовал в газете «Известия» стихотворение под названием «Светлана»:

Ты не спишь,

Подушка смята,

Одеяло на весу…

<…>

Я тебя будить не стану:

Ты до утренней зари

В темной комнате, Светлана,

Сны веселые смотри [201, 3].

Сам Михалков появление имени Светлана в этом стихотворении мотивирует желанием завоевать расположение своей однокурсницы по Литинституту. «Мог ли я подумать, — восклицает он в мемуарах, — что в моей судьбе такую роль сыграет случайное совпадение имен моей знакомой девушки и любимой дочери „вождя народов“?!» [200, 57]. Та же версия истории написания этого стихотворения (в переработанном виде получившего название «Колыбельная Светланы») была рассказана Михалковым сыну Никите в документальном телефильме «Отец» (режиссер Н. С. Михалков, 2003), посвященном 90-летию поэта. На вопрос сына, как отреагировала его однокурсница Светлана на публикацию в «Известиях» посвященного ей стихотворения, отец неопределенно махнул рукой и сказал, что «она его даже и не прочла». А потом добавил, что после этой публикации его внезапно пригласили в ЦК КПСС и сказали: «Товарищу Сталину очень понравилось Ваше стихотворение в „Известиях“». Это «случайное совпадение» (по выражению Михалкова) сыграло в судьбе автора «Дяди Степы» определяющую роль, раз и навсегда обеспечив ему расположение «отца всех народов».

Поступок Михалкова был расценен как откровенно карьерный и в более свободные времена получил освещение в ряде «непридуманных анекдотов» о Сталине. В изложенном А. Жовтисом варианте за три дня до десятого дня рождения Светланы Сталиной Михалков принес в редакцию «Пионерской правды» стихотворение «Светлана». Редактор, осознав, что речь в нем идет о дочери Сталина, вначале страшно испугался, но потом все же рискнул и опубликовал принесенный Михалковым текст.

Через три дня девочка Светлана открыла «Пионерскую правду», увидела стихотворение, которое не могло не относиться к ней, поскольку именно ей, а не какой-нибудь другой девочке сегодня исполнилось десять лет, и побежала показывать его папе. Папа прочел стихи, усмехнулся в усы и восхищенно подумал: «Ну и жук!» [122, 18–19][60].

Несмотря на то, что в варианте Жовтиса искажены некоторые факты (во-первых, стихотворение Михалкова было напечатано в «Известиях», а не в «Пионерской правде», во-вторых, это случилось не в день рождения Светланы Сталиной (28 февраля), а 29 июня, и в-третьих, в 1935 году ей исполнилось не десять, а девять лет), видимо, суть дела он отражает верно. «Предполагаю, что много поколений детей нашей страны читало и знает это стихотворение», — простодушно пишет С. В. Михалков [200, 56]. И он прав: «Колыбельная Светланы» перепечатывалась многократно (каждый раз беспрепятственно получая на это разрешение Главного управления по контролю за зрелищами и репертуаром [см., например: 266, 17]), популяризируя одновременно дочь Сталина и ее имя, частотность употребления которого в 1930‐е годы неуклонно растет. По мере своего распространения в жизни и в литературе, сохраняя в себе и оттенок новизны, и связь с именем дочери Сталина, имя Светлана постепенно превращается в обычное имя. О роли Жуковского в его судьбе было забыто.

Эту нить, однако, не теряли русские эмигранты первой волны. Когда в 1960‐е годы в советской и в зарубежной печати поднялся шум по поводу «невозвращенства» Светланы Сталиной (к тому времени ставшей уже Аллилуевой), уехавшей в Индию хоронить своего мужа, индийского коммуниста Брадежа Сингха Раджа[61], ее имя вдруг оживило образ героини Жуковского. Так, в ноябре 1967 года парижский журнал «Возрождение» печатает письмо в редакцию Ольги Керенской, выразившей свое возмущение обложкой одного из номеров журнала, на которой была воспроизведена фотография Светланы Аллилуевой, а также передовой статьей, где о ней говорится как о «воплощении всего русского многострадания и героине». Автор письма видит здесь «моральное оскорбление всему русскому народу» [146, 127]. Через номер в том же журнале публикуется заметка Марины Старицкой, выступившей в защиту Светланы и утверждавшей, что и при жизни отца Светлана не стояла «рядом со Сталиным, как Берия, как Ежов, как Ягода и другие палачи…» [311, 124]. Старицкая пишет, что впервые она услышала о Светлане Сталиной, когда распространились слухи о ее заступничестве перед отцом за Ахматову (благодаря чему якобы Ахматова не была репрессирована):

…я узнала, что у Сталина есть дочь с нежным именем из Жуковского «Светлана» <…>. И эта Светлана добрая, она заступилась за мою любимую Анну Ахматову <…>. Было немного стыдно верить, что в этой страшной шайке убийц, палачей и профессиональных преступников, которые правили нами, в этом страшном, черном и кровавом месиве мог жить кто-то добрый, кто-то чистый и обладающий человеческими чувствами, как мы. Но очень хотелось верить [311, 125]. (Курсив мой. — Е. Д.)

Так через полтора столетия после написания баллады Жуковского были неожиданно сближены две Светланы — «милое созданье» знаменитого «балладника» и дочь «вождя всех времен и народов», давшие — каждая по-своему — толчок к утверждению в русской жизни имени Светлана[62].

Светланка из «Голубой чашки» Аркадия Гайдара

В 1930‐е годы повышение частотности имени Светлана начинает сказываться и на литературном именнике. Однако если в XIX веке это имя использовалось как условно-поэтический антропоним, по преимуществу связанный с воссозданием фольклорного или древнерусского колорита, то теперь женским персонажам имя Светлана присваивается в текстах, написанных на материале современной действительности. Одним из них стала повесть Аркадия Гайдара «Голубая чашка» (1935).

Поэтика имен персонажей в произведениях Гайдара заслуживает особого внимания. «Каждое имя несло для него определенный образ», — писал о Гайдаре Б. Н. Камов [143, 285]. Имена гайдаровских героев отличаются оригинальностью, выдумкой и никогда не бывают случайными. Сын Гайдара, названный экзотическим для тех лет и нестандартным для русской культуры именем Тимур (впоследствии данным писателем герою знаменитой предвоенной повести «Тимур и его команда»), писал об отце: «Да и вообще он любил необычные имена. Вспомним хотя бы солдата Бумбараша, мальчишку, которого звали Иртыш, славных ребятишек Чука и Гека…» [77, 158]. Список необычных имен гайдаровских персонажей без труда может быть продолжен.

Очаровательную героиню своего самого любимого произведения — повести «Голубая чашка» — Гайдар назвал Светланой.

Имя Светлана появилось в «Голубой чашке» не случайно. При этом оно вовсе не было связано ни со Светланой Жуковского, ни со Светланой Сталиной (которого, кстати, писатель ни разу не упомянул ни в одном из своих произведений). Так звали одну из дочерей близкого друга Гайдара, детской писательницы и поэтессы Анны Яковлевны Трофимовой. Когда Гайдар, вернувшись в Москву в 1932 году, оказался в полной бесприютности, Трофимова предложила ему маленькую комнатку в своей квартире. Дочерей Трофимовой, родившихся во второй половине 1920‐х годов, звали характерными для эпохи «антропонимического взрыва» именами: Эра (впоследствии ставшая Ирой)[63] и Светлана. Гайдар, судя по воспоминаниям знавших его людей, любил детей, понимал их психологию и исключительно хорошо умел с ними ладить: на равных дружил с «людьми четырех лет», как он любил говорить. С дочерьми Трофимовой, к которым он сразу же привязался, у него сложились шутливые дружеские отношения. Гайдар часто гулял с ними, играл в прятки, «честно залезая под кровать», становился в угол, если считал себя перед ними виноватым и т. д. и т. п. [см.: 143, 251]. Он подарил сестричкам двух котят, одного из которых назвали Дым с Огнем, а другого — Кисием Кисиевичем. Вместе с девочками Гайдар выпускал домашнюю юмористическую стенгазету под названием «Букамастик» [см.: 280, 39–40]. Сохранились рисунки Гайдара с изображением обеих сестричек, сопровождающиеся стихами:

1

Ай дуду дуду дуду.

Расскажу вам про беду.

Сторонись, честной народ.

Эрка Светочку дерет.

И кричит, что будет драть

За какую-то тетрадь.

А еще ты попляши

За мои карандаши.

И за то тебя избила,

Чтоб не лапала чернила.

2

Раз-раз, еще раз!

Едет поезд на Кавказ…

И Эрака и Бабака

Аркадяка и Светлака.

С ними мамка заодно

Смотрит весело в окно [10, 106].

Уезжая из Москвы, Гайдар всегда писал девочкам письма, в которых обыгрывал их имена, придумывая шутливые рифмованные приложения, отражающие характер обеих сестер: «Здравствуйте, играстик-Светластик и Эрастик-болтастик!»; «Здравствуй, дорогая Светлана Светиевна» и т. п. [76, IV, 390]. Именно Светлана, рыжеволосая, живая, больше любившая играть с мальчишками, чем с девчонками, и стала для Гайдара прототипом маленькой героини повести «Голубая чашка».

Гайдар всегда писал трудно, но работа над «Голубой чашкой» (первоначальное название «Хорошая жизнь») была для него особенно мучительной. Он начал повесть летом 1935 года в Арзамасе, в городе, где прошло его детство, а завершил в самом конце декабря того же года в ленинградской гостинице, после неоднократных бесед о ней с С. Я. Маршаком. Для Гайдара это было время тяжелого личного и творческого кризиса, мучительного поиска современного материала для детской книги. Сюжет слагался с трудом: лежавший в основе повести биографический элемент (связанный с образом Маруси) неизбежно привносил в текст лирическое начало, которое в произведении, адресованном детям, требовало особо точной интонации.

В первых набросках повести вместо девочки Светланы главным персонажем был мальчик Димка. Неожиданно для самого писателя сюжет изменился, «и Димку пришлось убрать» [143, 286].

Вместо него в рассказе <…> приколачивала с отцом вертушку, пряталась от Маруси и мечтала о путешествии рыженькая Светлана, по странному совпадению сильно похожая на ту, что носилась под окнами рядом и кое в чем могла посостязаться с любым мальчишкой. Он даже обрадовался, что в новой вещи у него появится Светланка, в которой он не чаял души… [143, 286].

Завершенная в конце 1935 года «Голубая чашка» была опубликована в первом номере журнала «Пионер» за 1936 год. Вскоре она вышла отдельным изданием с рисунками Б. Дехтерева[64] и получила широкую известность. В 1940 году Гайдар включил ее в свой сборник «Рассказы», напечатанный в Детиздате, и в том же году — в сборник «Мои товарищи», вышедший в издательстве «Советский писатель». Реакция критики на повесть, которую сам Гайдар считал важной жизненной вехой и называл любимым своим произведением[65], была далеко не однозначной. «Голубая чашка», появившаяся в эпоху жесточайшей педагогической цензуры, вызвала дискуссию на страницах журналов. Одним она казалась бессюжетной и потому скучной. Другие, ощущая необычность ее тональности, видели в ней нечто подозрительное и несовместимое с детской литературой. Третьи считали повесть непригодной для детей, недопустимой и даже возмутительной, поскольку в ней была «дана — „пунктиром“ — лирико-интимная тема, понятная лишь взрослому читателю…» [325, 18].

И все же (как показали письменные опросы) большинству маленьких читателей «Голубая чашка» понравилась: детей покоряла наполняющая повесть атмосфера любви, ее светлость и солнечность, как бы исходящие из текста [см.: 120, 40–43]. Журнал «Детская литература», подводя итог дискуссии о «Голубой чашке», писал: то, «что ребята жадно слушают и читают книгу Гайдара, является все-таки решающим» [107, 56]. Повесть «Голубая чашка» (равно как «Чук и Гек») выдержала испытание временем — дети и сейчас читают ее с неизменным вниманием и интересом [см.: 232].

Здесь не место для обстоятельного анализа этого произведения Гайдара[66]. Хотелось бы только обратить внимание на его лучистость и цветовую гамму, которая, несмотря на пронизывающий весь текст, буквально незатухающий мотив тревоги, способствует возникновению у читателя ощущения «излучаемого» света. Ощущение это поддерживается образом маленькой героини Светланы — «нестерпимо рыжей девчонки» с «веснушчатым лицом», в «желтых сандалиях» и «розовом платье», у которой «ясные» «голубые» глаза, как будто озаряющиеся иногда «сиянием», а «руки пахнут травой и цветами». По рукаву розового платья этой девочки тихонько ползет «серебристая бабочка», на которую она смотрит, «затаив дыханье».

Повесть «Голубая чашка» «освещается» самыми разными явлениями воссозданного в ней мира природы и людей.

Это и неоднократно упоминаемый образ солнца: оно то заглядывает утром в окна, то высоко стоит в полдень, а закрытое тучами, «упрямо вырывается то в одну, то в другую дыру» и, наконец вырвавшись, сверкает «над огромной землей еще горячей и ярче». Вытащенный из «водной страны» рак, «должно быть, впервые увидев такое нестерпимо яркое солнце», «забился в страхе». В конце описанного в повести долгого дня «оранжевые лучи вечернего солнца» «озаряют» крыльцо дачи, на которой живут герои.

Это и люди, встречающиеся путешественникам в их странствиях: Светлана и ее отец видят «белокурую девицу с мокрыми после купанья волосами» и маленького «белобрысого Федора», залезшего полакомиться в малину, который кричит матери: «Во-на!», а красноармеец сует Светлане в руку «три блестящих желтых желудя».

Это и те светлые и сияющие явления природы, с которыми постоянно имеют дело или с которыми сталкиваются рассказчик и его дочь, путешествуя по свету. Они хотят запустить змея «выше желтых сосен»; они выходят «на желтую от куриной слепоты поляну», «где пасется хозяйская корова». Они видят «высокие, как солдаты, цветы — подсолнухи»; замечают, как с забора слетает «желтый петух»; а выйдя на другую «желтую поляну», любуются «молодой серебристой елкой» и душистыми цветами, которые «тысячами, ярче, чем флаги в первое мая — синие, красные, голубые, лиловые» стоят, не шелохнувшись. Они наблюдают за тем, как добывают в карьере «белый, как сахар, камень». В походе они пьют холодную воду и едят «красные яблоки, белый хлеб и желтые пряники». А когда они вышли из рощи, перед ними «засверкала под горой прохладная голубая река». Купаясь, Светлана и ее отец «с хохотом взбивают сверкающие пенистые водопады», в то время как над ними пролетает «блестящий самолет».

В финале повести «с веселым жужжанием» начинает крутиться на крыше сделанная отцом и Светланой и приколоченная Марусей «роскошная сверкающая вертушка». «И потом был вечер. И луна и звезды»; «золотая луна сияла» над садом[67].

Светлое и одновременно элегическое настроение, создаваемое текстом повести (которая и замышлялась Гайдаром как «очень простая и светлая»), поддерживается характером и именем ее шестилетней героини — рыжеволосой девочки с сияющими голубыми глазами, наделенной безошибочным чувством справедливости, от чуткой реакции которой светлеет мир; девочки, которую рассказчик зовет Светланой или Светланкой.

Магия имени: роман Пантелеймона Романова «Светлана»

В произведениях советской литературы 1930‐х годов имя Светлана приобретает иногда новые и совершенно неожиданные обертоны. В 1934 году выходит роман Пантелеймона Романова «Светлана», основным сюжетным стержнем которого является не столько сама героиня, сколько ее имя. Герой — известный художник Виктор Большаков, вдохновленный идеями социалистического искусства и формулой социалистического реализма, задумывает написать картину, отражающую строительство новой жизни. В процессе созревания в нем этого замысла он увлекается девушкой Светланой, имя которой поражает и восхищает его. Художник попадает под сильнейшее воздействие «ономастической магии» [см.: 328, 410]. Семантика имени Светлана и его мифопоэтические коннотации оказываются для Большакова важнее носительницы этого имени, возбуждающего его в большей мере, чем сама девушка. В развитии отношений между главными персонажами романа имя героини играет едва ли не ведущую роль. С удивлением и восхищением Большаков размышляет про себя: «Нет, все-таки какое имя у девушки! <…> Кто это придумал такое имя? Она положительно должна быть благодарна за него своим родителям». Столь сильная эмоциональность и рефлексивное состояние героя свидетельствуют об остро ощущавшейся новизне имени Светлана, еще не утратившего свежести звучания и не казавшегося стандартным.

Большаков признается Светлане, насколько важно для него ее имя:

Как все-таки странно подействовало на меня твое имя. <…> Мне кажется, что если бы у тебя было другое имя, может быть, ничего бы и не было.

А между тем проходит съезд художников, на котором обсуждается вопрос о методе социалистического реализма в изобразительном искусстве и всем художникам рекомендуется объединиться в творческий союз. В Большакове неудержимо растет желание написать картину в стиле соцреализма, воплощающую в себе «новое время». О своих планах он рассказывает Светлане:

Картина будет грандиозная, в ней будешь запечатлена ты, в меховой шапке и в сапогах, где-то в Сибири, в дебрях тайги, или среди камней пустыни. И там же будет выситься гигантское сооружение.

Девушка Светлана на фоне «гигантского сооружения» предназначена была символизировать собой свет новостройки.

По мере развития действия в Большакове растет тревога: он ощущает в Светлане нечто загадочное и интригующее. Его изумляет атмосфера в ее доме, где две странные, «старорежимные» женщины — мать и тетка всякий раз, обращаясь к Светлане, почему-то сначала произносят абсолютно немотивированное «Ага…», чем вызывают ее явное недовольство. Мать и тетка выглядят при этом крайне смущенными. Объяснение их странного поведения дается в конце романа, когда к Большакову приходит мать Светланы и сообщает, что дочь ее вышла замуж. Тут она и поверяет ему семейную тайну:

У меня были трудные роды, и я дала обещание, если все кончится благополучно, назвать ребенка по имени того святого, какой придется в день родов. Родилась девочка, и как раз в неудачный день святой Агафьи. И мы назвали ее Агашей… Но она все время мучилась этим именем и в прошлом году придумала себе имя Светлана… А мы всё ошибаемся — Агаша и Агаша.

Большакова потрясает рассказ матери. Светлана, девушка его мечты, оказывается вовсе не Светланой, а Агафьей и, как носительница имени Агафья, утрачивает для него какой бы то ни было интерес:

И это его мечта, романтика его жизни! Его Светлана! Свет-ла-на! Он продолжал сидеть неподвижно и медленно повторял по слогам слово «Светлана»[68].

В этом произведении П. Романова впервые прослеживается связь между именем Светлана и пафосом строительства новой жизни, что впоследствии не раз проявится в произведениях советской литературы. На неуклонно возрастающей волне роста популярности имя Светлана начинает использоваться и в театральном искусстве как имя положительной героини нового времени.

Балет «Светлана» в 3‐х действиях и 4‐х картинах

В 1939 году мало кому сейчас известный композитор Д. Л. Клебанов на основе либретто И. И. Жиги пишет балет в 3‐х действиях «Светлана». Д. Л. Клебанов (впоследствии заслуженный деятель искусств Украинской ССР) является автором ряда опер, музыкальных комедий, а также двух балетов: помимо «Светланы», в 1937 году он написал балет «Аистенок», подвергнутый в печати критике за «неправильное отражение в нем современности». Балет «Светлана», напротив, сразу же после его сочинения был одобрен специальной комиссией и разрешен к постановке. В «Репертуарном бюллетене», где приводились списки допущенных к печати и постановке произведений, дано его краткое содержание:

На Дальнем Востоке, недалеко от границы, в маленьком домике живет лесничий с дочерью Светланой. Бригада комсомольцев едет работать на новостройку. В пути молодежь делает привал вблизи домика лесничего. Бригадир похода, комсомолец Илько встречается со Светланой. У них зарождается любовь. Но в радостную семью советской молодежи втираются диверсант и шпион, подосланные иностранной разведкой. Враги пытаются совершить диверсионный акт, но их разоблачает Илько. Балет завершается молодежным карнавалом в честь международного юношеского дня [265, 9–10].

Премьера «современного героического балета» «Светлана» состоялась 9 декабря 1939 года на сцене филиала Большого театра. Партию Светланы танцевала прославленная советская балерина Ольга Лепешинская. Постановка стала ярким событием в балетной жизни страны. Впоследствии балет «Светлана» дважды (в 1940 и 1947 годах) ставился в Горьком, дважды (в 1941 и 1946 годах) — в Харькове и, наконец, дважды на территориях, присоединенных к СССР в начале Второй мировой войны, где «актуальность» его содержания была особенно очевидной — в 1948 году во Львове и в 1951 году в Вильнюсе [см.: 19, 254–255; 298, 201]. Вильнюсской постановке суждено было стать последней; балет «Светлана» больше никогда не воспроизводился и был прочно забыт.

Между тем его премьера в Большом театре вызвала в печати одобрительные отклики. «Светлана» рассматривалась как первая большая удача в показе реальной современной жизни советской молодежи: здесь Большой театр «подошел вплотную к построению подлинного советского спектакля» [159, 4]. В конце 1930‐х годов, когда «заветным желанием советского искусства» было «создание сценических произведений, развивающих преданность социалистической родине», написание балета, посвященного теме новостроек на Дальнем Востоке и борьбе со шпионами и диверсантами, явилось событием злободневным, а потому безусловно похвальным [см.: 298, 201].

На протяжении многих десятилетий как в традиционной опере, так и в классическом балете принято было соблюдать «дистанцию времени». Смысл этого правила основывался на убежденности в том, что музыкально-хореографическое искусство в принципе не способно воплощать современность и потому должно ограничиваться темами, отделенными от зрителя большим временным промежутком. В советскую эпоху этот взгляд на балетное искусство был пересмотрен. «Дистанция времени» стала восприниматься как преграда в развитии реалистического балетного театра, и возникла необходимость продемонстрировать на практике возможность хореографического воплощения современной жизни, утвердив тем самым на сцене принципы эстетики социалистического искусства. Это, согласно откликам на постановку балета Клебанова, и было сделано в «Светлане», которая компенсировала «недоработку» советских композиторов:

Посреди декораций взаправдашней тайги и гигантской <…> стройки действовали персонажи в гимнастерках пограничников, в тулупах и сапогах лесорубов, в комбинезонах строителей [157, 274].

Считалось, что балетный театр находился в долгу перед современностью и что «Светланой» он сделал к ней решительный шаг. Приуроченность действия балета к сиюминутной жизни придавало ему в глазах критики особенную ценность:

Впервые в истории советского балета были показаны события реальной современности, датированные годом премьеры. В том, что это намерение удалось <…>, заключалось событие большой важности, — в «Светлане» как бы подытоживался долгий путь борьбы за возможность достойного воплощения в балете темы советского патриотизма [298, 202].

Введение в балетный сюжет роли «иностранного заговорщика» (в образе китайского фокусника) и перешедшего советскую границу «похожего на русского» человека, пытающихся организовать на строительстве диверсию, составляло его главную интригу, отвечавшую настроениям эпохи. Любовная линия (зарождение чувства у героев, размолвка между ними, ревность, разрыв отношений и, наконец, их соединение) отражала специфику классического балетного сценария.

Балет Клебанова назван по имени главной его героини. Роль Светланы, дочери лесника, живущей вместе с отцом в глухой тайге, далеко не ограничивается рамками любовной линии, традиционной для балетной героини. Когда подосланные иностранной разведкой «диверсант» и «шпион» пытаются совершить диверсионный акт, она вступает с ними в борьбу. Именно самоотверженность Светланы, ее решительные действия приводят к разоблачению и поимке «шпиона»: столкнувшись с врагом, Светлана проявляет истинное мужество, а затем, чтобы привлечь пограничников к месту нахождения врага, поджигает родной дом.

На раскрытие новизны этого балетного образа «работали» и новаторские детали постановки, которые ограничивали возможности использования традиционной балетной техники. Впервые Светлана появляется на сцене, возвращаясь с охоты, в высоких сапогах, «волоча за собой шкуру самолично убитого медведя»; затем она обувается в туфли на каблучках, которые позволяют ей «делать некоторые танцевальные движения» [308, 95]. И «лишь для лирического адажио постановщики дают возможность исполнительнице надеть балетные туфли», что в конце концов компенсирует отсутствие главного выразительного средства хореографии — классического танца. На протяжении всего балета Светлана ходит на охоту, проверяет документы, затем поджигает свой дом и производит множество других «реалистических» действий [157, 274]. Как писали специалисты по советской хореографии, «классика предстала здесь „помолодевшей“ от общения с новыми для балетного театра персонажами — советскими юношами и девушками» [298, 102].

Имя Светлана в данном случае было дано героине «бессловесного», невербального, искусства, каковым является балет, что весьма показательно. С одной стороны, благодаря своей значимой составляющей оно сохраняло важный для балета условно-поэтический ореол, а с другой — проецировалось на антропонимическую реальность 1930‐х годов.

Так на балетной сцене рождались новые герои советской эпохи: комсомольский лидер Илько и дочь простого лесничего, носящая то же имя, что и робкая, покорная судьбе героиня Жуковского. Сложившийся в XIX веке облик девушки — носительницы имени Светлана кардинально меняется. Ольга Лепешинская, которой в 1939 году было 23 года, говорила об этой своей роли:

Мне легко было танцевать Светлану. Я танцевала себя, свой характер, свои волнения и радости, свои утро и день, свое сегодняшнее настроение, свое отношение к ровесникам, друзьям [цит. по: 308, 96].

«Лепешинская, — писали в откликах на спектакль, — создает образ большого сценического обаяния. Ее Светлана — живая, темпераментная и вместе с тем глубокая, вдумчивая девушка. Она трогает своей теплотой, лиричностью, какой-то удивительной ласковостью» [159, 4]. В искусстве строящегося социализма формируется новый имя-образ. «Своей теплотой и лиричностью» он как будто соотносится с образом баллады Жуковского, но в то же время принципиально отличен от него. Имя Светлана приобретает оттенки, противоположные имени, введенному Жуковским. Балетная героиня не только вступает в неравную схватку с врагом и оказывается в этой схватке победительницей. Она «разговаривает» с юношей «как равная с равным, с чувством собственного достоинства, с простотой, типичной в обществе советских людей» [298, 360]. Разрыв между «балладной» Светланой и Светланами — героинями советского времени становится все более и более очевидным.

«Мы Светланой тебя назовем…»

Прежде чем перейти к рассказу о перипетиях в судьбе имени Светлана послевоенного времени, подведем некоторые итоги его истории за первые четыре десятилетия XX века. Первоначальным толчком к превращению литературного имени Светлана в реально бытующее послужила, как мы видели, баллада Жуковского. Возникнув как имя неканоническое (а потому требующее второго, крёстного, имени), Светлана существенно активизируется после Октябрьской революции, в эпоху «антропонимического половодья», неожиданно войдя в ряд новых имен «идеологического звучания» [45, 22]. На рубеже 1920–1930‐х годов это имя обнаруживает явную тенденцию к росту (попутно породив редко, но все же встречающийся мужской эквивалент — Светлан) [см.: 240, 196; 44, 159[69]]. Мощным импульсом к увеличению частотности имени Светлана становится наречение им дочери «великого Сталина». Поколение атеистов и борцов с суевериями, как оказалось, не утратило веры (может быть, тщательно скрываемой или неосознанной) в магические свойства имени: в наречении детей именами «сильных мира сего» просматривается откровенное желание передать новорожденным их качества, жизненную силу, судьбу или же получить их заступничество [см.: 328, 410]. Возможно, сказывалось и стремление приобщиться к этому миру или же показать свою лояльность и преданность ему. Подобно тому, как в XVIII веке именник дворянок отражал рост употребления имен, носительницами которых были царицы (например, имя Екатерина, редкое до XVIII века, вдруг стало распространенным [см.: 213, 134; 219, 40]), так и в 1930‐е годы преданные власти люди, называя своих дочерей, часто отдавали предпочтение имени, которым звалась дочь Сталина.

Мои информантки старшего поколения, родившиеся с начала 1930‐х по начало 1950‐х годов, неоднократно (порою не без смущения) признавались мне, что были названы в честь Светланы Сталиной. Одна из них (1939 г. рожд.) рассказала, что она рано прочла «поэму» Жуковского, «которая грела ее душу», и только «в преклонные года узнала от мамы, что названа была погибшим в Финскую кампанию отцом в честь дочки Сталина. Была обескуражена этим, даже детям своим не сказала».

Светлана 1948 года рождения, моя хорошая знакомая, обстоятельно объяснила мотивировку отца, выбравшего для дочери это имя:

Мой отец был большим поклонником Петра I, считал его великим государственным деятелем. <…> Сталин был в середине сороковых годов для него фигурой аналогичного типа. Поэтому не удивительно, что своего первого ребенка (меня) он назвал именем любимейшей дочери Сталина. Жизнь заставила его пересмотреть свои взгляды <…>. Моя же мама <…>, сирота с трех лет, прожившая тяжелейшее детство на Украине <…>, Сталина не любила и на имя Светлана согласилась лишь потому, что связывала его с солнечным светом и теплом.

Светлана (1963 г. рожд.), рассказывая о своей тезке-тете (1938 г. рожд.), благодаря которой она, возможно, «и получилась Светланой», отметила, что тетина мать в сталинские годы «была супругой крупного партийного начальника и сама, кажется, убежденная сталинистка с твердым характером <…>. Думаю, что она-то как раз не случайно Светланой названа». Самая младшая Светлана из моей «коллекции», получившая имя по дочери вождя, родилась в 1954 году в Резекненском районе Латвии. Только недавно она призналась невестке, в честь кого ее так назвали родители. Некоторые из этих Светлан впоследствии крестились как Фотинии или Фотины. Кстати, и саму Светлану Аллилуеву в начале 1960‐х годов тайно крестил Фотинией священник Николай Голубцов.

Собирая материал для этой книги, я несколько раз встречалась с наличием в одной семье детей, названных именами сына и дочери Сталина — Светланой и Василием (но никогда — Яковом!). Одна из информанток написала мне: «Я знаю семью, в которой дочь назвали Светланой из любви к вождю. В их доме на стене висела фотография Сталина со Светланой на руках. Брата девочки звали Василий!»

Героинь Светлан, обязанных своим именем дочери Сталина, можно встретить и в современной литературе. Так, в рассказе Людмилы Улицкой «Дар нерукотворный», действие которого происходит в послевоенное время, московских школьниц — третьеклассниц-отличниц — ведут в Музей подарков Сталину, где их должны принимать в пионеры. Про одну из девочек, Светлану Багатурия, сказано:

Вообще-то, в классе ее уважали: она была отличница, она была приблизительно грузинка, жила в общежитии Высшей партийной школы, где учился ее отец, а Светланой ее назвали не просто так, а в честь дочки товарища Сталина [339, 172].

В автобиографическом романе Светланы Шенбрунн «Розы и хризантемы» (2000) героиню, от имени которой ведется повествование, как и автора, зовут Светланой [см.: 368]. Действие начинается в 1944 году, в момент возвращения из эвакуации в Москву четырехлетней Светланы и ее матери. Мать — взбалмошная дама «из бывших», не умеющая и не желающая приспосабливаться к жизненным обстоятельствам. Отец — писатель, до войны он работал в одном из центральных периодических изданий, теперь же занят писанием романа. Почему единственную дочь (причем для матери вовсе не желанную, о чем она неоднократно заявляет) назвали Светланой, читателю остается только гадать. Здесь могла сказаться и память о «Светлане» Жуковского (бабушка и мать — дворянки и, конечно, знали хрестоматийную балладу), и — что скорее всего — возрастающая мода на имя, которое могло нравиться отцу. Я попросила друзей связаться со Светланой Шенбрунн и спросить, почему ей было дано это имя. Мать, как ответила Светлана, собиралась назвать ее в честь подруги Лидией, чему решительно воспротивился отец, очень не любивший подругу жены. Бабушка имя Светлана в обращении к внучке «никогда не употребляла», что свидетельствует об отношении к нему дореволюционного поколения как к имени «ненастоящему». По мнению же самой Светланы, скорее всего, отец назвал ее этим именем «не без рабской преданности Сталину»[70].

По мере того как имя Светлана входило в жизнь, его связь с балладой Жуковского становилась все слабее. И это неудивительно. К 1930‐м годам в общественном сознании почти утрачивается память о «Светлане» и других произведениях Жуковского. Официозным советским литературоведением он был отброшен в лагерь «консервативных романтиков». Его все реже и реже печатают в массовых изданиях, исключают из школьных программ, и в итоге имя некогда известного всем поэта закрепляется в сознании учащихся лишь как имя автора надписи на портрете, подаренном им Пушкину: «Победителю — ученику от побежденного — учителя». Вследствие замены дореволюционных календарных праздников новыми, советскими, запрещено было празднование святок, составлявших фон баллады и способствовавших ее известности. Строки хрестоматийного текста, прежде знакомые каждому учащемуся, с детства не закрепившись в памяти, не попадают в нее уже никогда. Знаменитая баллада превратилась в достояние старшего поколения, учившегося в дореволюционной гимназии, специалистов по русскому романтизму и, как уже отмечалось, русских эмигрантов первой волны.

Соотнесенность имени Светлана с героиней баллады если и не была полностью утрачена, то, по крайней мере, сильно приглушена уже к 1930‐м годам. «С балладой не связывала никогда, — сказала мне о своем имени Светлана 1931 года рождения, — казалось, что это имя откуда-то из античности». Порою люди, родившиеся до революции, с детства запомнив первые строфы баллады, забывали (а может быть, никогда и не знали), откуда они и кто их автор. Светлана (1972 г. рожд.) рассказывала мне, что ее дедушка (1905 г. рожд.), который происходил из крестьянской семьи, жившей на Псковщине, часто читал ей наизусть первую строфу «Светланы». Дедушка, по словам рассказчицы, не знал, что эти стихи написал Жуковский. Он думал, что это просто «народное произведение», и рассказывал его наряду с другими «байками»: «Он сам не знал, что читает».

Очень немногие из Светлан, рожденных в довоенное время, отмечают, что они были названы по имени героини Жуковского, и соотносят с ней свое имя, хотя случаи такие мне все же встречались. Научная сотрудница Полярного отделения Института растениеводства Светлана Александровна Янвельт, родившаяся в 1934 году в эстонской колонии в Новгородской области, недавно рассказывала мне, что ее мать «из деревни, но была романтичной, любила читать, помнила и любила „Светлану“ Жуковского». Ей нравилось это имя, потому и дочь свою назвала Светланой. Известный петербургский специалист по Серебряному веку Людмила Александровна Иезуитова (1931 г. рожд.) сообщила мне, что ее и покойную сестру Светлану (1930 г. рожд.) их мать назвала в честь героинь Жуковского, в то время как брат был назван Владимиром в честь пушкинского Дубровского.

Иногда и в более поздние времена культурная память сохраняла «балладную» соотнесенность имен Светлана и Людмила. Знаменитая советская гимнастка Людмила Турищева (1952 г. рожд.) сказала как-то в интервью, что она и ее старшая сестра Светлана, дети грозненских рабочих, были названы именами героинь Жуковского [см.: 337, 14–15]. Даже в тех случаях, когда родители не были знакомы с балладами, они порою ощущали какую-то близость между именами Людмила и Светлана, их «парность». Светлана (1960 г. рожд.) так объяснила мне, отчего она стала Светланой, а ее сестра — Людмилой: «Родители чувствовали, что это „хорошие“ имена и что они как-то связаны между собой»[71]. Культурная сопряженность имен Светлана и Людмила ощущалась многими. В 1931 году у супружеской пары учителей родилась дочь, которую назвали Светланой в честь дочери Сталина. Бабушка этой Светланы, услышав, что внучка ее получила нехристианское имя, «страшно рассердилась» и тут же окрестила девочку Людмилой, именем, также опирающимся на литературную традицию, но, в отличие от Светланы, входящим в святцы.

Связанность имен, их соотнесенность по какому-либо принципу, формальному или смысловому, — довольно частое явление в антропонимической практике [см.: 215, 131–135; 33, 288]. Так «в одной связке» оказались и Светлана с Людмилой, образовав именную пару, подобно Татьяне и Ольге, Борису и Глебу и ряду других имен. Видимо, аналогичную именную пару составляют имена сестер Зиверт: Татьяна и Светлана [40, 319] (как героинь Пушкина и Жуковского). Напомню читателю имена, которые «примеряет» к своей будущей невестке героиня повести Л. К. Чуковской «Софья Петровна» (1940), женщина, «ослепленная верой» [353, III, 29], всеми силами стремящаяся вписаться в новую эпоху и жить в ритме своего времени: «Ната? Нет, лучше Светлана. Или Людмила: Милочка» [354, 23]. Ната (Наталья) сразу же отвергается, в то время как Людмила ставится рядом со Светланой. (Имя Людмила, кстати, как и Светлана, в 1930‐е годы «набирало силу», используясь гораздо чаще, чем в прежние десятилетия[72]. А. В. Суперанская вообще полагает, что в 1930‐е годы «увеличивается книжное влияние на выбор имени» [317, 69]: как раз в это время появляются Германы, Земфиры, Русланы[73] и пр. В том же ряду оказались Светлана и Людмила, еще «не затрепанные» к тому времени имена, которые из‐за своей смысловой прозрачности заняли явно более выгодную позицию, чем, предположим, Герман или Земфира. Хотя и здесь есть свои примеры: известно, что летчик-космонавт Герман Титов (1935 г. рожд.) и его сестра Земфира были названы по именам героев Пушкина [см.: 317, 69].)

В довоенные годы свойственный русской антропонимической практике обычай использования в бытовом общении сокращенного варианта имени в отношении Светланы, по моим наблюдениям, сказывался редко. Девочек по преимуществу так и звали Светланами, либо ласкательно-уменьшительными вариантами — Светланками и Светланочками. Мы уже встречались с этим на примере Светланы Сталиной: «Здравствуй, Светланочка», «Я тебя прошу, Светланочка…» — обращается Надежда Аллилуева в письмах к своей шестилетней дочери [6, 77]. То же и в ее письмах к матери Сталина: «Яша <…> похож на Иосифа. Светланочка тоже похожа на него» [139, 12]. А вот отрывок из рассказа дочери Леонида Собинова об отце:

Вскоре он подарил мне свой портрет в роли Ленского с трогательной надписью: «Родная детка, Светланочка, вспоминай почаще о папином спектакле…» [цит. по: 236, 27].

К. И. Чуковский в книге «От двух до пяти» (первое издание вышло в 1928 году под названием «Маленькие дети») среди многих других детей упоминает и «четырехлетнюю Светлану» (не Свету!) [358, 116].

Персонажи литературных произведений довоенного и военного времени, наделенные этим именем, также зовутся только Светланами или Светланками. У Гайдара в «Голубой чашке» его маленькая героиня ни разу не фигурирует как Света или Светка. Только Светланой зовется и героиня одноименного романа Пантелеймона Романова. Отсутствие в те годы сокращенного варианта имени Светлана (или же, по крайней мере, достаточно редкое его использование) подтверждается и газетными материалами: «Улыбаются краснощекие, черноглазые и голубоглазые Розы, Вити, Светланы, Гены, Лиды, — все здоровые и крепкие», — пишет в 1939 году корреспондент газеты «Урюпинская правда» в заметке «Счастливое детство» [90, 4]. Светланой и Светланочкой называет свою десятилетнюю дочь и мемуаристка А. А. Тарасова, вспоминая драматический эпизод из военного времени о потере девочкой продуктовых карточек:

Потом у меня ничего уже не было, хлеба ни крошки, у дочки вырвали из рук карточки. Это во время войны. <…> Говорю, иди, Светланочка, сходи сама. Дала ей целые карточки на весь месяц. Я себе простить не могу. И вот она ушла, и вдруг что-то долго ее нет, слышу такой плач. <…> И с 5 этажа я слышу, как во дворе плачет Светлана: «Ой, что я наделала» [71, 407].

Со Светланой, а не Светой часто можно встретиться в литературе и кинофильмах первых послевоенных лет, как, например, в сценарии Евгения Шварца к кинофильму «Первоклассница» (режиссер Илья Фрез), вышедшему на экраны в 1948 году. Семилетняя Маруся Орлова в длинном перечне имен одноклассниц, которых она захотела пригласить к себе на елку, всех девочек, кроме Светланы, называет сокращенным именем (естественно, помимо тех, которые не сокращаются):

Ну… значит, прежде всего Галю позовем <…>. Потом Веру. Она очень славная. Нину еще непременно. Шуру, Асю, Олю, Катю, Маю, Зину, Наташ — всех трех. У нас в классе три Наташи <…>. Потом Светлану, Клару <…>. Еще Женю. Еще Симу… [362, 59].

Светлана в этом ряду имен выглядит вполне ординарно. Для Шварца она еще не Света.

Авторы книг и киносценариев о предвоенном и военном времени, тонко чувствующие стилистику эпохи, никогда не называют своих героинь Светлан сокращенным именем. Вспомним хотя бы сценарий фильма «На семи ветрах», написанный Александром Галичем в соавторстве со Станиславом Ростоцким, где главная героиня Светлана Ивашова ни разу не названа Светой. Даже в адресованной ей шутливой частушке, пропетой на мотив «Катюши», используется полное имя: «Проводи, Светлана, капитана, / А то я пойду и провожу».

Ту же чуткость проявляет и Владимир Гуркин, когда в своем «романе для театра» «Плач в пригоршню» (начало 1990‐х годов) родившуюся перед самой войной в семье колхозника-коммуниста дочь он называет Светланой и Светланкой. Светкой ее начнут звать уже в послевоенные годы [см.: 102, 123–245].

Работая с материалами 1930‐х годов, я встретилась со Светой лишь однажды: Гайдар, употребляя самые разнообразные варианты имени Светлана (в том числе и выдуманные им самим), называл иногда дочку А. Я. Трофимовой Светой и Светкой: «Вчера в лесу я, Нюрка, Талка и Светка нарвали огромные охапки цветов», — записывает он летом 1933 года [76, IV, 536], а на датируемом 1934 годом рисунке Гайдара — кудрявая девчонка в костюме амазонки, и под рисунком текст: «Это Света на коне / В гости ехала ко мне»[74].

Окончательное усвоение имени Светлана как личного имени я связываю с широким распространением сокращенного и бытового его варианта Света, породившего уничижительное и фамильярное Светка, что прочно закрепляется в языке только в послевоенные годы[75].

До начала 1930‐х годов имя Светлана встречается по преимуществу в семьях советской интеллигенции, после чего мало-помалу оно начинает завоевывать рабочую среду, практически не касаясь деревни. И все же в эти годы, когда самыми частыми женскими именами были Анна, Валентина, Галина, Мария, Нина и Тамара [см.: 318, 57], Светлана еще не входит даже в первую тридцатку самых употребительных женских имен [см.: 363, 39].

Между тем число рожденных Светлан в 1930‐е годы неуклонно растет. Приведу ряд статистических данных. Если с 1900 по 1916 год в Москве не было зарегистрировано ни одной Светланы[76], если в период с 1917 по 1924 год на тысячу рожденных в столице девочек приходилось всего две Светланы — то в промежутке с 1925 по 1936 год на ту же тысячу их было уже девять. А к концу 1930‐х годов все ускоряющийся процесс популяризации этого имени привел к тому, что оно стало восприниматься в русле обычных русских женских имен, ничем не отличающихся от традиционных. «Само имя действительно в то время уже стало вполне обычным, и вокруг меня было немало Светлан, и ровесников, и чуть старше», — написала мне информантка — москвичка 1937 года рождения. Та же информантка, мотивируя выбор родителями своего имени, пишет: «Видимо, поддались моде. Хотели назвать Валерией». (Имя Валерия, кстати, и особенно мужской его эквивалент — Валерий с середины 1930‐х годов также было именем далеко не нейтральным — его употребление заметно активизировалось благодаря Валерию Чкалову, который пользовался в те годы исключительной известностью и всенародной любовью: Чкалова знали все.)

К концу 1930‐х годов имя Светлана превращается в одно из самых «перспективных», оставаясь, правда, все еще не столь частым и по преимуществу городским именем (в это время на тысячу рожденных в Москве девочек приходилось 22 Светланы) [см.: 359, 84–91; 360, 272]. По словам С. М. Толстой, «выбор имени определяется <…> семантикой и мифопоэтическими коннотациями самого антропонима» [328, 410]. Соответственно и распространению имени Светлана способствовал целый ряд обстоятельств. Это, прежде всего, память о балладе Жуковского (в кругах людей, не утративших связь с дореволюционной культурой; среди родителей Светлан, например, было немало учителей русского языка и литературы). Это и отчетливо ощущаемый отсвет имени дочери Сталина, в сильной мере стимулировавший рост частотности имени. Это и семантика слов свет и светлый, приобретших «советские» коннотации, и, наконец, не угасающее в обществе стремление к обновлению, «освежению» именника, обогащению его хорошими именами, каким и считалось в те годы имя Светлана.

Не удивительно поэтому, что молодые родители предвоенного времени так охотно называли Светланами своих дочерей — в знак светлости зарожденной ими жизни. Сама атмосфера той драматичной, но вместе с тем полной энтузиазма эпохи способствовала возрастанию расположения общества к имени Светлана, предопределив его будущий расцвет. Это было поколение романтически настроенных девушек и юношей, многим из которых суждено было погибнуть в годы грядущей войны. Писательница Р. Д. Орлова вспоминает:

Когда родилась наша дочь Светлана, в январе 1940 года уходил на фронт лыжный батальон ИФЛИ. Леня[77] позвонил снизу в родильном доме <…> и упавшим голосом сообщил, что его не взяли, взяли только хороших лыжников. Торопился, боялся, что не успеет. Успел. <…> В стихах, посвященных еще не рожденной дочери (мы оба почему-то непоколебимо были уверены, что будет дочь), он писал:

Мы Светланой тебя назовем

И выпустим в мир.

Ты прими этот мир

Как подарок от нас.

И по детской привычке

Смотреть, что внутри,

Открой

И посмотри [223, 62].

Оба они, и Раиса Орлова, и Леонид Шершер, были тогда студентами Института философии, литературы и истории (знаменитого ИФЛИ). Призванный в армию в том же 1940 году, Леонид Шершер стал участником Отечественной войны и погиб 30 августа 1942 года, когда его дочери Светлане было два года [см.: 302, 595].

О другой маленькой Светлане, родившейся перед самой войной, пишет на фронте стихотворение ее отец Владимир Чугунов, сибиряк и сын железнодорожного врача:

Я друзей обманывать не стану,

Сердце не грубеет на войне:

Часто дочь трехлетняя Светлана

Мысленно является ко мне.

Теплая и нежная ручонка

Норовит схватиться за рукав.

Что скажу я в этот миг, ребенка

На коленях нежно приласкав? [352, 591–592].

Лейтенант Чугунов, командовавший стрелковым взводом, погиб в атаке 5 июня 1943 года на Курской дуге. Незадолго до своей гибели, 9 мая 1943 года, он писал жене: «Хотел бы я сейчас посмотреть на Светлану. Если есть карточка — пошли, а то, чего доброго, и не увижу больше…» [302, 583]. Так больше и не увидел.

Погиб на войне отец еще одной Светланы, родившейся в 1936 году, в будущем — известной актрисы, кинорежиссера и сценариста Светланы Дружининой.

Предвоенным поколением родителей имя Светлана ощущалось как имя, впитавшее в себя романтику нового времени. В надежде на светлое и прекрасное будущее, которое, как казалось, ожидало их новорожденных детей, молодые мамы и папы называли дочерей Светланами.

Глава III

Светланы, Светы и Светки послевоенного времени

Девушки великого долга

«И почему это все Гали — беленькие, а чуть Светлана — черная, как галчонок?» — этими словами начинается повесть детской писательницы Нины Михайловны Артюховой «Светлана», которую с увлечением читали и перечитывали многие девочки моего поколения. Первые ее главы были напечатаны в 1954 году в журнале «Пионер», продолжение появилось в журнале «Юность», основанном в 1955 году, и в том же году она вышла в Детгизе отдельным изданием, сразу же завоевав любовь советских школьниц. Именно эта повесть Артюховой открывает в послевоенной литературе для детей и юношества череду произведений о Светланах — положительных героинях военного и послевоенного времени.

В 1944 году героине повести Артюховой Светлане Соколовой было тринадцать лет. «Я родилась в 1931 году, — говорит девочка, вступая в пионеры. — В 1938 году я поступила в школу. Когда мне исполнилось десять лет, началась война…» Значит, Светланой она была названа на первой волне освоения этого имени, в то время оно только начало входить в моду в среде тогдашней советской интеллигенции, к которой и принадлежали родители девочки: мать ее была учительницей, а отец — офицером, служившим перед войной на западных границах СССР. Отец погиб в первые дни войны; вскоре фашисты расстреляли и мать, оказавшуюся вместе с дочерью на оккупированной немцами территории. Чудом спасшуюся девочку приютила у себя местная крестьянка. После освобождения деревни советскими войсками Светлану в сопровождении молодого лейтенанта Кости Лебедева отправляют в подмосковный детский дом, где она живет до окончания семилетки, а затем поступает в педагогический техникум. Ее взаимоотношениям с ученицами и учителями в школе, с воспитателями и друзьями в детском доме, ее духовному росту и зарождающейся любви к Косте и посвящена эта повесть.

Светлане Соколовой суждено было стать первой «положительной» Светланой послевоенной подростковой литературы. На протяжении всего текста автор стремится к созданию идеализированного образа юной героини. Она несомненно предназначена была служить примером и образцом для подражания другим девочкам — ее ровесницам. Выбранное автором для героини имя гармонично сочетается с ее характером, отражая его и сливаясь с ним. В авторской речи девочка зовется только Светланой (как это было принято в предвоенные и военные годы); так же обращается к ней и большинство окружающих. Близкие ей люди — воспитательницы детского дома, мать Кости ласково зовут ее Светланочкой, сам Костя обращается к ней Светланка или Светик.

Эмоциональная и содержательная наполненность имени Светлана неоднократно обыгрывается в тексте. В самом его начале спасший Светлану капитан Шульгин, как уже упоминалось, отмечает несоответствие внешности черноволосой девочки ее «светлому» имени, и позже, через много лет после окончания войны, Шульгин говорит ей: «А знаешь, Светлана, хоть ты и черненькая — чернее нельзя, а правильно все-таки тебя Светланой назвали: подходящее имя». Подходящее — потому, что Светлана — светлая: она чиста и ясна духом, она является носительницей лучших человеческих качеств. Имя героини, таким образом, становится важнейшим средством создания художественного образа[78].

В те же годы, когда Н. М. Артюхова работала над «Светланой», ленинградский прозаик и драматург Г. И. Матвеев писал повесть «Семнадцатилетние», вышедшую в Ленинграде в 1954 году. Эта книга также памятна многим юным читателям 1950–1960‐х годов, причем не только своим содержанием, насыщенным драматическими событиями из школьной жизни, но и необычной для тогдашних подростковых книг толщиной и (как правило) затрепанностью экземпляров. Помнится, что на потертой обложке первого издания «Семнадцатилетних» были изображены несущиеся на коньках юноша в бескозырке и девушка в свитере, короткой юбочке и столь характерной для начала 1950‐х годов вязаной шапочке с ушками; ленты бескозырки вьются на ветру. Подобно «Светлане» Артюховой, повесть Матвеева вызывала интерес читательниц еще и тем, что в ней писалось «про любовь» и текст содержал даже «любовную интригу», а это в пятидесятые годы в литературе для подростков было большой редкостью.

В «Семнадцатилетних» повествуется о событиях 1947/48 учебного года десятого класса одной из ленинградских женских школ. В класс, считающийся в учительском коллективе способным, но разболтанным и запущенным, приходит новый классный руководитель, бывший фронтовик Константин Семенович. Вначале девушки встречают его враждебно. Однако постепенно новому учителю не только удается завоевать доверие своих подопечных, но и стать ведущим преподавателем школы, а в конце — даже секретарем школьной партийной организации.

В центре повествования история пятнадцати девушек, наделенных разными судьбами и характерами, но с наибольшей авторской симпатией дан образ одной из них — Светланы Ивановой. Светлана, конечно же, отличница, одна из претенденток на золотую медаль. Но дело не только в этом. Константин Семенович при знакомстве с классом, наблюдая за своими воспитанницами, сразу же выделяет ее среди других девушек как самую обаятельную: «Когда Светлана встала, учитель понял, чего не хватает Лиде Вершининой. Обаяния. Какую-то особую теплоту, нежность излучала красота Светланы». О своем особом отношении к ней говорит и директор школы Варвара Тимофеевна: «Светлана — моя слабость! Люблю эту девочку». И действительно, на протяжении всего текста повести, наполненной разнообразными перипетиями, спорами, ссорами и столкновениями между ученицами, Светлана Иванова проявляет себя как личность совершенно безукоризненная в моральном плане. Светлана несет на себе весь груз домашних забот, поскольку мать ее больна, а отец много лет назад оставил семью. «„Отоваривание“ продовольственных карточек, стирка, мытье полов, штопка и даже мелкое шитье — все это легло на ее плечи». Светлана заботится о младшем брате и о матери, она «любит ее и жалеет до слез». Светлана никогда не унывает и делает все не по принуждению, а «от души»: «Она легко втянулась в работу и не представляла себе другой жизни»; всё, «даже самую черную работу, она <…> старалась делать как можно лучше». На Светлану удручающе действуют конфликтные ситуации, например ссора одноклассниц, когда одна из девушек дает другой пощечину. И еще Светлана на редкость тактична: во время проходящей в классе дискуссии о счастье она единственная уклоняется от разговора на эту тему: «Почему-то ей казалось неудобным, неделикатным спорить о счастье человека, о любви и приводить какие-то примеры из личной жизни». Изображенная как девушка исключительной красоты, Светлана, «казалось, <…> не понимала, как она хороша собой»: она «сохранила замечательную чистоту, скромность, непосредственность».

Именно с этой девушкой связана и любовная коллизия повести. Светлану полюбил Алеша, товарищ по Высшему военно-морскому училищу ее старшего брата Игоря, и Светлана также полюбила его. Однако в Алешу влюбляется другая девушка — дочь академика Лида Вершинина. После ряда острых моментов, возникающих в любовном треугольнике, эгоистичная Лида, победив в себе ревность, оставляет Алешу в покое.

Автор наделяет свою любимую героиню «говорящим» именем: Светлана представляет собой источник света, душевной теплоты и обаяния. Она изображена как недостижимый для девушек образец: в ней нет ни единого изъяна. Эту ее исключительность отмечает Константин Семенович, который думает о ней: «Светлана — редкость. Это девушка великого долга, такие, в случае необходимости, становятся Зоей Космодемьянской, Ульяной Громовой». Высокие моральные качества, возвышенность и благородство делают ее достойной носительницей имени Светлана[79].

В 1956 году вышло из печати еще одно произведение для подростков с образом «положительной» Светланы. Я имею в виду «повесть о школьном годе» Инны Раковской «Школьная парта». Светлана Пыжова (или Света, как ее чаще называют в классе) — «высокая красивая девочка с пепельными волосами и темно-голубыми глазами». Однако у этой девочки есть физический недостаток: она хромает. Хромать Света стала после пережитого ею в 1948 году ашхабадского землетрясения, о чем знает только учительница, которая жалеет девочку. Одноклассники же не только не сочувствуют ей, но иногда даже передразнивают ее походку. Поэтому вначале Светлана показана как одна из тех учениц, «которые <…> стоят в стороне от общей шумной, веселой жизни класса». Именно эта не привлекающая к себе внимание одноклассников девочка оказывается наделенной целым рядом очень достойных черт: она отлично учится, всегда с готовностью отзывается, когда к ней обращаются за советом, помогает, если «не вышла задача, не получилось упражнение»; она умеет говорить так живо и с таким увлечением, «как будто не из книг все узнавала, а видела сама». И все же единственным человеком, который по-настоящему хорошо относился к Светлане и понимал ее, была учительница Александра Алексеевна, отчего «в классе Свету считали ее „любимицей“». «Это было неверно»: учительница, относясь ко всем одинаково, просто «больше всех жалела Свету».

Особое внимание в повести уделено эпизоду экскурсии класса в ботанический сад. Светлану назначают «докладчиком», и в оранжереях, рассказывая о тропических растениях, девочка буквально расцветает: «Синие глаза Светы блестели». Ее увлекательный рассказ покоряет не только учеников, но и научную сотрудницу ботанического сада, которая смотрит «на Свету так же ласково, как Александра Алексеевна…» Эта научная сотрудница дарит Светлане полную корзину черенков, и девочка, держа в руках большую корзину, счастливая и сияющая, идет по дорожке ботанического сада. И тут автор вводит сцену ревности одноклассницы Аллы к Светиному успеху. Решив побольнее уколоть Свету, Алла неожиданно дергает за край корзины, которую несет хромающая девочка. Света запинается и падает, а поднявшись, тихо плачет, закрыв лицо руками: «Ей было обидно, что такой удачный, счастливый день кончился так нехорошо».

Естественно, что в советской школьной повести в конце концов все должно было завершиться благополучно: Светлана находит себе подругу, а одноклассники осознают, что были к ней несправедливы, что на самом деле она «веселая и находчивая», не помнит зла и относится ко всем по-доброму[80].

В 1950–1960‐е годы над книгой «Большая Светлана» работает Сергей Баруздин. Эта книга включает в себя три цикла небольших рассказов. Первый цикл называется «Про Светлану», второй — «Светлана — пионерка», третий — «Светлана — наш Сейдеш». Баруздин повествует о «светленькой» Светлане, начиная с ее трехлетнего возраста и до того времени, когда она становится взрослой девушкой и, окончив курсы медицинских сестер, едет в Киргизию, на Тянь-Шань, где работает медсестрой в школе колхоза «Москва». С раннего детства Светлана была девочкой совершенно безупречной по своим душевным качествам: предельно ответственной, честной и доброй. Она помогает матери, она заботится о младшем брате, она всегда готова прийти на помощь. Став школьной медсестрой в киргизском селе, Светлана завоевывает любовь и даже обожание детей. Она рассказывает им о медицине, создает школьную библиотеку, а в критический момент, во время обвала в горах, рискуя жизнью, спасает людей и отару овец — то есть совершает поступок, который может быть расценен как настоящий подвиг. Будто от рождения наделенная исключительно чертами, заслуживающими восхищения и одобрения, Светлана умудряется сохранить эти черты на протяжении всей своей жизни [см.: 24; 25].

Перечисление и характеристику образов девочек Светлан в повестях для детей и юношества 1950–1960‐х годов можно продолжить. Это и обаятельная Светка — девчонка-сорванец из одноименной повести В. А. Бахревского 1965 года, которая раздражается, когда мальчишки зовут ее Светочкой, и только однажды, представившись Светланой, сама вдруг удивляется красоте своего имени [см.: 27]. Это и светловолосая Светлана, спасенная сержантом Павловым во время Сталинградской битвы, о детдомовской жизни которой рассказывается в книге-диптихе М. Ефетова 1966 года «Света и Камила» [см.: 119]. Это и маленькая Светланка из одноименного рассказа 1964 года Г. Тихой, сохранившая верность своей любимой кукле, которую уронили с балкона, после чего кукла перестала открывать глаза. «Я буду учить свою куклу. Ничего, что она не видит. Я ей всё буду рассказывать», — говорит Светланка, а бабушка, пристально посмотрев на внучку, произносит задумчиво: «Человечек ты мой маленький…» [326, 81–82].

Поразительна устойчивость образцовых качеств (отзывчивость, открытость и душевная ясность) всех этих «литературных» Светлан, качеств, проявляющихся в них с самого раннего возраста. Имя как бы служит залогом того, что, и взрослея, они не только не утратят, но умножат свои достоинства. Все эти Светланы-Светы повестей и рассказов для детей и подростков 1950–1960‐х годов являются свидетельством того, что их авторы воспринимали имя Светлана как имя по-настоящему хорошее, «правильное», а его носительниц изображали достойными этого «правильного» имени.

«Я найду тебя, Светлана!»

В контексте «взрослой» литературы середины XX века рейтинг имени Светлана был также исключительно высок, подтверждением чему могут служить и прозаические, и стихотворные произведения. Произведения эти демонстрируют, как складывается имя-образ Светлана, закрепляющий за собой устойчивый комплекс положительных характеристик. По крайней мере, в течение трех послевоенных десятилетий имя Светлана продолжало сохранять в литературе свой высокий нравственный потенциал и присваивалось героиням — носительницам образцовых качеств. Рассмотрим некоторые произведения.

В рассказе «Светланка» Вс. Н. Иванова (напечатан в 1956 году в хабаровском журнале «Дальний Восток») повествование ведется с точки зрения родителей героини, интеллигентной супружеской пары (муж — инженер, жена — хирург), живущей на Дальнем Востоке. Перед самой войной у них рождается дочь, которой они дают имя Светлана, но меж собой зовут ее только Светланкой. И мать, и отец настолько обожают свою поздно родившуюся дочку, что полностью посвящают себя служению ей. Светланка буквально освещает их жизнь, и в этом они видят смысл имени, которым ее назвали. По мере развития сюжета у читателей возникает подозрение, что родители, исполняя все желания дочери, в конце концов избалуют ее, превратив в не приспособленную к жизни эгоистку. Однако читательские ожидания не оправдываются. Девочка прекрасно учится, и родители, заботясь о будущем дочери, отправляют ее к тетке в Москву, чтобы, закончив там хорошую школу, она смогла бы поступить в Московский университет и стать искусствоведом.

Проводив Светланку, родители начинают жить письмами дочери, мечтают о ее приезде домой перед поступлением в университет. После окончания школы Светланка посылает родителям письмо, в котором рассказывает о выпускном вечере, о гулянье ночью по столице, а в конце как бы между прочим сообщает, что летом домой не приедет и в университет в этом году поступать не собирается, потому что они всем классом решили поехать на целинные земли. «Мы должны выйти в бой на самый ответственный участок»; «Надо идти вперед, не прятаться от трудностей», — пишет Светланка. Мать плачет, а отец, прочтя письмо дочери, говорит: «Что ж, я этого давно ожидал. Что делать? Время-то идет, идет…» [133, 24–29].

Так впервые в советской литературе имя Светлана оказывается связанным с темой строительства светлого будущего и освоения целинных и залежных земель, столь актуальной в середине 1950‐х годов. Тема эта становится центральной в новом романе М. С. Бубеннова, писателя, получившего в 1948 году Сталинскую премию за роман «Белая береза». В 1959 году Бубеннов завершает очередное крупное произведение — роман «Орлиная степь», посвященный освоению целинных земель на Алтае. Главную героиню «Орлиной степи» также зовут Светланой. Однако, в отличие от предыдущих рассмотренных мною произведений, где Светланы представлены как статичные носительницы «хорошего» имени, отражающего их сущность, в романе Бубеннова показан духовный рост героини, и имя ее, вполне подходившее девушке до выпавших на ее долю жизненных испытаний, изменив и углубив свой смысл, и позже оказывается соответствующим ее характеру и внутреннему миру.

В начале романа Светлана — молоденькая москвичка из интеллигентной семьи, которая, не пройдя по конкурсу в Московский университет, поступает чертежницей на завод. Это «застенчивая, необщительная, даже робкая» девушка, «каких очень и очень редко встретишь теперь в Москве; она с большим душевным волнением осваивается с непривычной работой, знакомится с людьми в своем бюро, вживаясь в шумную жизнь заводской молодежи». Для окружающих она — Светочка (как по преимуществу ее и называют), а вовсе не Светлана, что свидетельствует о ласковом, но снисходительном отношении к ней. Описание внешности героини, подтверждая ее незрелость, содержит указания на те ценные задатки характера, которые раскроются в ней позднее: у нее «одухотворенное, нежное, румянеющее лицо с высоким открытым лбом, темными завитушками бровей и яркими детскими губами»; у нее «темно-русые, вьющиеся от природы, тонкие, легчайшие волосы» и карие глаза с густыми ресницами. Соответствие имени героини внешнему облику подчеркивается указанием на «удивительный свет», который порою зажигается в ее карих глазах. На этот зажигающийся в глазах Светланы свет автор не раз потом обратит внимание читателей, хотя по мере ее взросления свет этот всякий раз будет характеризоваться по-новому, служа показателем внутреннего роста девушки[81].

Услышав разговор об отъезде на целину Леонида Багрянова (вожака молодежи, фронтовика, сильного и волевого человека), в которого Светлана влюблена, она решает следовать за ним. Заводские товарищи, узнав о ее намерении, «с немалым удивлением открывают, что у тихой Светланы, во всем облике которой было еще так много детского, отчего все и звали ее Светочкой, далеко не кроткий, голубиный характер, как считалось всегда, а очень и очень твердый, решительный, и, возможно, даже самоотверженный». Перед отъездом между Светланой и Леонидом происходит объяснение: оказалось, что Леонид также любит Светлану; они счастливы и вместе едут покорять целину. Начинается полная лишений и трудностей жизнь. Несмотря на взаимность чувств, герои не только не женятся на протяжении всего действия романа, но и не вступают в интимные отношения; они лишь встречаются тайком, чтобы обняться, подержаться за руки и сказать, что по-прежнему любят друг друга.

Хрупкая и слабенькая на вид Светлана (про которую окружающие думают: «Нет, где же Светочке, которую не зря зовут Светочкой, сравняться с сильными людьми») героически переносит все тяготы новой обстановки. Во время посевной она в сложных погодных условиях работает на прицепе. Постепенно, в процессе привыкания к новой жизни, в Светлане происходят серьезные внутренние изменения, которые сказываются как на ее поведении, так и на внешности:

В последние горячие дни Светлана сильно похудела, и, вероятно, от этого точно погасли в ее облике те юные, почти детские черты, за которые все звали ее не иначе, как Светочкой, а Леонид, кроме того, еще и «маленькой» <…>. Она лишилась очаровательной красоты юности и точно готовилась засветиться какой-то новой, более яркой красотой.

Теперь она уже не кажется «слабенькой и беззащитной».

Роман не обходится без интриги. Приревновав своего возлюбленного к одной из бойких девушек, Светлана решает бежать с целины в Москву, однако по дороге передумывает и возвращается назад. Завершается «Орлиная степь» эпизодом, в котором Леонид, услышав голос вернувшейся Светланы, счастливый, обнимает березу. В «Белой березе» это «русское дерево» соотносится Бубенновым с побеждающей врага Советской Россией. В «Орлиной степи» лирический образ березы становится воплощением образа любимой женщины главного героя романа, женщины, зовущейся «простым русским именем» Светлана[82].

Обращая внимание читателей на эти, по существу, забытые произведения, я, разумеется, полностью игнорирую их художественную сторону, которая по большей части не отличается высоким уровнем. Меня интересуют в них только персонажи — носительницы имени Светлана: та функция, которой наделены эти персонажи в тексте, и та роль, которую играет их имя в аспекте проявления и выявления их характера.

Последние примеры, в частности, показывают, что образы Светлан в литературе, по-прежнему оставаясь «положительными», обнаруживают тенденцию к усложнению: это уже не просто Светланы, наделенные идеальными чертами от рождения, это девушки, в процессе своего взросления духовно меняющиеся и сознательно готовящие себя к предстоящим жизненным трудностям. При этом они не только не утрачивают своих положительных свойств, но углубляют и совершенствуют их, оставаясь верными и соответствующими своему светлому имени.

Еще одним подтверждением сказанному может послужить образ героини поэмы Сергея Смирнова «Светлана» (1963). Действие поэмы, приуроченное к 1950 году, начинается в поезде Москва — Владивосток, в вагоне которого, беседуя и, конечно же, выпивая, едут мужчины. На одной из остановок носильщик вносит в купе чьи-то вещи, а вслед за ним появляется героиня, вид которой буквально потрясает пассажиров:

За ним на паре костылей

Идет усталая девчонка —

Созданье совершенных лет:

Глазища — во! Коса и челка.

Одна нога в бинтах, зато

Другая в туфельке по моде.

Демисезонное пальто,

Платок иль что-то в этом роде.

Пораженные таким явлением мужчины, растерявшись, предлагают девушке выпить, от чего она решительно отказывается. Разговорившийся с ней автор узнает, что зовут ее Светланой, что ей «еще неполных двадцать лет», что выросла она на Волге, «в одном заштатном городке», а ногу сломала, «сверзившись в кювет / На повороте с мотоциклом». Услышав, что Светлана едет в Порт-Артур к «парню-командиру», с которым у нее любовь, рассказчик понимает безнадежность ее предприятия: в Корее идет война и «в Порт-Артур дороги нет», о чем он и сообщает девушке. Однако Светлана даже мысли не допускает, что не попадет к своему «командиру». И, как оказалось позже, действительно, преодолев все стоявшие перед ней преграды, добивается своей цели.

С тех пор прошло много лет, но автор с неизменным восхищением вспоминает, как, стоя на владивостокской пристани, он увидел Светлану на палубе отходящего от причала судна, направляющегося в Порт-Артур:

И вижу —

черт меня возьми! —

Совсем негаданно-нежданно,

Что замелькала меж людьми

Она,

та самая Светлана!

<…>

И на борту его — она

Стоит, слегка сутуля плечи,

Стоит, зарей озарена,

Стоит,

стремясь

навстречу встрече,

Стоит,

встречая вал волны.

Стоит,

готовая для взлета!..

И на нее

наведены

Стволы

всего

седьмого

флота [цит. по: 300, 132–144][83].

Свой обзор о Светланах в литературе 1950–1960‐х годов продолжу рассказом о произведении, в котором не героиня, а само имя Светлана, ставшее одним из символов строительства коммунизма, вдохновляет художника на создание произведения искусства, воплощающего в себе эстетику новой жизни. В 1967 году в Красноярске вышла брошюра, включающая в себя несколько драматургических произведений, «миниатюр для художественной самодеятельности», написанных Николаем Олофинским. Одна из входящих в брошюру пьес (жанрово определенных автором как «драма в трех действиях») имеет заглавие «Светлана». Просмотрев список действующих лиц, читатель, к своему изумлению, не находит в нем лица по имени Светлана. Но «драма» получила такое название далеко не случайно. Главный ее герой, художник Радов, ищущий новые формы изобразительного искусства, соответствующие духу времени, работает над картиной, которую он намеревается назвать «Светлана». Радов замыслил написать монументальное полотно, на переднем плане которого будет стоять девушка в рабочей спецовке, поднявшая лицо к «восходящему солнцу или к заре»; «она будет стоять на пьедестале, представляющем собой кирпичную стену, которую она сама же и построила», а «ниже — жилые кварталы нового города». Мечтая создать картину в «современной манере», но более всего опасаясь фальши, Радов мучительно трудится над своим «грандиозным замыслом» — и никак не может получить желаемого результата. «То, что мне видится, — никем не написано, — говорит он. — На полотне моей Светланы еще нет… Светлана! Ведь в этом имени все — и женская красота, и свет юности, и яркое сибирское солнце… Я хочу вписать в эту картину все светлое, радостное, возвышенное, что есть в нас сегодня…» В имени Светлана, как мы отмечаем, Радов (подобно герою романа Пантелеймона Романова) соединяет все лучшее, что он находит в современности и (еще в большей степени) — чего ждет от будущего. Однако найти в окружающей жизни подходящий типаж воображаемой Светланы никак не удается: «Нет Светланы! Вижу, а не нахожу. Реального типажа нет».

Молодой инженер Андрей уверяет Радова, что такие девушки существуют в действительности. Он ведет художника на стройку и знакомит его с крановщицей Викой, едва увидев которую, Радов в восторге восклицает: «Светлана… Настоящая Светлана!» По просьбе художника Вика начинает ему позировать, и постепенно мечта Радова воплощается: «Горы, молодой строящийся город, на переднем плане крановщица…» В процессе работы над картиной герои узнают друг друга, и между ними возникает глубокое чувство. Видя в девушке воплощение образа, о котором он так мечтал, Радов просит разрешения называть ее Светланой, и когда Вика дает на это согласие, он тихо восклицает: «Светлана… Спасибо…», а потом добавляет, обращаясь к девушке: «Вы открыли мне мир света, которого я не видел». Позже, глядя на уже написанное полотно, художник думает: «Моя Светлана! Мое великое счастье… И мое горе…» А горе Радова состоит в том, что он, благополучно женатый, должен теперь сделать выбор между женой и Викой-Светланой. Он рассказывает обо всем жене, которая сразу же его понимает и готова устраниться. Однако Вика-Светлана, не желая строить свое счастье на несчастье другой, уезжает, не оставив Радову адреса.

Последнее действие пьесы представлено в двух плоскостях. На одной половине сцены Вика читает в газете об открытии выставки работ художников Сибири, на которой особенным успехом пользуется картина «Светлана»: «Около „Светланы“ все время люди», а один из посетителей выставки записывает в книге отзывов: «Эта картина светится изнутри. Она наполняет сердце радостью созидания, молодости, душевной чистоты». И тогда Вика мысленно обращается к Радову: «Если ты не можешь жить без меня… Ты меня найдешь». В то же самое время Радов (в другой сценической плоскости) восклицает: «Я найду тебя, Светлана! Как бы далеко от меня ты ни была, в Заполярье, или в Казахстане, или на Волге… Я все равно найду тебя!» На этом пьеса завершается [см.: 220, 3–34].

Как в романе Бубеннова, так и в пьесе Олофинского героини наделены свойством внутреннего свечения, которое оправдывает их имя и заражает своей «световой» энергией окружающих.

Эти Светланы — персонажи литературных произведений середины ХХ века — сами творят свою судьбу, преодолевая все возможные и невозможные препятствия. В них нет ни кротости, ни покорности судьбе, свойственных Светлане Жуковского. Это Светланы-победительницы. Как кажется, имя приобрело амплуа, оно «специализировалось», закрепившись за героинями, сходными по своему типу. Во всех рассмотренных случаях имя Светлана, являясь составной частью характеристики персонажа, выполняет социально-идеологическую функцию, реализующую связь между именем и его носителем [см.: 215, 31].

Однако в литературе и киноискусстве 1960‐х годов можно порою встретиться и с другими Светланами, выписанными гораздо более скупо, лаконично и не столь прямолинейно. Так, например, в рассказе-миниатюре 1960 года Василия Гроссмана «Жилица» упоминается «школьница Светлана Колотыркина». Здесь Светлана — персонаж совсем небольшого рассказа. Можно было бы сказать — проходной персонаж, но рассказ столь невелик, что героиня, несмотря на маленькую роль, выполняет в нем едва ли не самую важную функцию. Она не обладает теми исключительными качествами, которые свойственны вышеописанным Светланам; она не наделена автором никакими «световыми» характеристиками и не совершает героических поступков. Но именно эта Светлана, с нелепой и какой-то «кривобокой» фамилией Колотыркина, единственная из всех жильцов большой московской коммунальной квартиры вспоминает о том, что в одной из комнат совсем недолго жила Анна Борисовна Ломова. Об этой соседке успели узнать, что она участвовала в Гражданской войне, была комиссаром бронепоезда, жила в Персии и Тегеране, а в 1936 году была арестована и пятнадцать лет провела в лагерях. Когда, вскоре после смерти Ломовой, почтальон приносит адресованное ей письмо, все жильцы коммуналки уверенно и категорично заявляют, что у них такой нет, а водитель троллейбуса Жучков, занявший после смерти Ломовой ее комнату, говорит: «Нет такой и не было». «Как же не было, когда вы в ее комнате живете?» — неожиданно обращается к нему Светлана Колотыркина. «И все вдруг вспомнили Анну Борисовну Ломову и удивились, как начисто забыли о ней».

А в пришедшем письме сообщалось, что муж Ломовой, Ардашелия Аркадий Терентьевич, погибший в заключении в 1938 году, посмертно реабилитирован. Образ умершей соседки, совершенно выпавший из сознания всех жильцов, сохраняется только в памяти «школьницы Светланы Колотыркиной», которой «жилица» успела рассказать о своей дружбе с Фурмановым и Маяковским [см.: 99, 79–80].

Выше уже упоминалась обаятельная и вместе с тем мужественная Светлана Ивашова из кинофильма «На семи ветрах» (1962), роль которой сыграла популярная в те годы актриса Лариса Лужина. Действие фильма происходит в 1941–1942 годах. Здесь Светлана — двадцатилетняя девушка из семьи врача. Добравшись до дома, в котором перед войной жил любимый ею человек, она терпеливо ждет от него известий. По случайности Светлана оказывается «приставленной» к какому-то «секретному объекту» и не только долгие месяцы охраняет «объект», но и проявляет заботу обо всех, кого война забрасывает в этот единственный не разрушенный в округе дом, стоящий «на семи ветрах». Меняются обитатели дома, его обороняют солдаты, в нем размещается редакция фронтовой газеты, затем госпиталь, где девушка начинает работать санинструктором, и, наконец, боевое подразделение. Не покидает «дом на семи ветрах» только Светлана, которая терпеливо ждет здесь своего любимого, обещавшего в записке обязательно вернуться. Создавая образ этой самоотверженной и верной девушки, помогающей всем и всех согревающей своим душевным теплом, авторы-постановщики дали ей одно из самых популярных в 1960‐е годы и окрашенное положительными коннотациями имя Светлана.

Высокий семантический и эмоциональный потенциал имени Светлана «эксплуатировался» и в лирической поэзии. В 1950–1960‐е годы создаются многочисленные стихотворные тексты о Светланах, свидетельствующие об общественных симпатиях к этому имени, об остро ощущаемой в то время его богатой эстетической, эмоциональной и даже патриотической насыщенности. Начну обзор загадочным стихотворением Александра Прокофьева «Светлана» (1956), в котором имя героини, по-видимому, ассоциируется с образом Советской России, центральным для его поэзии[84]:

Я с тобой прошел до океана.

И хотя летели дни во мгле,

Все равно я звал тебя — Светлана —

Значит, свет несущая земле!

А когда с победой осиянной

Ты в другой красе явилась нам,

Целый мир зовет тебя — Светлана —

Значит, свет несущая мирам! [252, 14][85].

Из популярных песен 1960‐х годов приведу в качестве примера песню «Светлана» на слова Бориса Брянского (музыка Д. Львова-Компанейца):

Пора идти домой давным-давно,

Но светится в ночи одно окно.

Ее, мою желанную,

Не зря зовут Светланою!

<…>

Пришла моя любовь, любовь пришла,

И жизнь передо мной светла-светла!

Тебя, мою желанную,

Не зря зовут Светланою! [47, 87].

До сих пор одной из самых любимых песен нашей молодежи остается «Девятый класс», текст которой написал Борис Монастырский:

<…>

Сидишь за партой у окна,

В душе тревожно и туманно.

А за окном стоит весна,

А за окном стоит весна —

Весна по имени Светлана.

<…>

А чья вина, а чья вина

В том, что негаданно, нежданно

Стоит за окнами весна,

Стоит за окнами весна —

Весна по имени Светлана [цит. по: 385].

Мне встречалось много полушутливых любительских стихов школьников и студентов, адресованным конкретным Светланам — их соученицам. Вот, например, четверостишие, написанное в середине 1960‐х годов учеником 23‐й школы Риги Израилем Малером, обращенное к однокласснице Светлане Гринберг:

Ночь я солнцем разрублю,

Нарисую заново.

Я одну тебя люблю

И зову Светланою[86].

В романе Геннадия Николаева «Город без названия» влюбленный в девочку Свету школьный поэт-импровизатор Витька на празднике во дворце культуры декламирует со сцены только что сочиненное им четверостишие:

Мир светел, жизнь светла,

Светла она — Светлана,

Как высветленная луной весенней

Полночная поляна [211, 172].

А вот строфы из «Колыбельной», написанной в 1964 году Алексеем Якуниным на рождение дочери Светланы:

Погас зари пожар багряный,

Уж ночь застыла у окна.

Ты все еще не спишь, Светлана?

Мешает, может быть, луна?

<…>

Расти, учись, мечтай об этом,

Гордись — в Советской ты стране.

Ты будешь на других планетах,

Уж не устроит на луне[87].

Приведу и фрагменты из стихотворений, которые в 1962 году Сергей Довлатов, несший армейскую службу в Коми АССР, посвящал своей подруге и возлюбленной Светлане Меньшиковой. Девушка эта была студенткой биологического факультета в Сыктывкаре и чемпионкой Коми АССР по нескольким видам спорта.

В быту ее звали Лялькой, но в стихотворных набросках будущего известного прозаика она всегда фигурирует под своим поэтическим именем Светлана:

Немало есть дорог, их сосчитать нельзя,

Как, например, в тайге число тропинок лисьих,

Светлана! Я вернусь, когда осенний сад

В аллеях заглушит шаги шуршаньем листьев.

Не будем говорить, кому из нас трудней.

Часы пробили семь. Уже пора идти мне.

Лишь иней на губах от варежки твоей,

И в жизни у меня нет ничего интимней [114, 66].

Я приду со службы, сапоги разую,

Положу бумаги лист перед собой

— Не мешай мне Ванька, видишь я рисую

Домик кривобокий с красною трубой

<…>

Если на закате или утром ранним

Я раскину руки упаду в траву

Ты картинку эту отошли Светлане,

Домик кривобокий, красную трубу [114, 76].

Это, наконец, и многочисленные стихотворения о девочках Светланах и Светах тогдашнего бытописателя детской жизни Агнии Барто, как, например, ее стихотворение 1952 года «Выборы», поэма 1953 года «Младший брат», поэма 1958 года «Краснокожие», кинорассказ 1963 года «10 000 мальчиков» и др. Однако вряд ли у Барто Светланы и Светы, встречающиеся в общем потоке других широко употребительных имен, несут какую-либо особую художественную нагрузку. Скорее всего, они вписываются в реальную антропонимическую картину времени, которую Барто старательно стремилась отразить в своем «эпосе»: в жизни появилось много Светлан, имя стало повседневным, поэтому оно встречается и в ее стихах. Очевидно, что «литература создает в умах читателей свое пространство личных имен, которое может и не совпадать с их объективной социальной расстановкой в обществе» [360, 266], однако не видеть прямой зависимости между именами литературных персонажей и реальными антропонимическими процессами, происходящими в обществе, тоже было бы неверно.

«Розовые розы Светке Соколовой»

Поколение Светлан, родившихся в конце 1930‐х годов, пошло в школу как раз после окончания войны, и тогда вдруг оказалось, что почти в каждом классе (по преимуществу в городских школах) есть хоть одна Светлана. Частотность этого имени продолжает и дальше активно идти по возрастающей: в 1950‐е годы оно выбивается в первую десятку, а в 1960‐е достигает пика своей популярности, войдя в первую пятерку самых употребительных женских имен (наряду с Ольгой, Натальей, Татьяной и Еленой) [см.: 316, 80–81, 87; 45, 42]. Если в 1932 году в Автозаводском районе города Горького «лишь одна семья назвала свою дочь именем Светлана», то в 1967‐м имя это уже стояло на втором месте; его частотность увеличилась в 100 раз [см.: 219, 106–110]. Согласно опросу, проведенному в пяти городах Брянской области в 1967 году, из 18 употребленных женских имен наиболее распространенными оказались Елена, Светлана и Татьяна [см.: 34, 23]. В Пензе в 1968 году Светлана заняла первое место: 13,2 % рожденных в этом году девочек были названы Светланами [см.: 43, 101–103]. Это был поразительный рывок, совершенный новым именем, вошедшим в жизнь в послереволюционные годы. Другого такого примера в истории русской антропонимики нет.

Сменялись героини и персонажи, по которым девочки назывались Светланами, но имя оставалось, почти катастрофически увеличивая количество окружавших нас Светлан. По прошествии двадцати-тридцати лет воспоминания о школьных Светланах начинают ностальгически всплывать в текстах песен и стихотворений, как, например, в песне (супермегахите 1988 года, как ее называют) «Розовые розы», которая входила в репертуар группы «Веселые ребята»:

У Светки Соколовой день рожденья,

Ей сегодня тридцать лет.

Я несу в подарок поздравленье

И красивый розовый букет.

И далее в припеве:

Розовые розы Светке Соколовой,

Светке Соколовой, однокласснице моей.

Розовые розы я дарю ей снова

В память наших школьных,

В память наших школьных дней [389].

Освободившись в конце концов от всех связанных с ним ассоциаций, имя Светлана становится просто именем, хорошо звучащим и милым многим родителям. Благодаря своей основной смысловой составляющей (корню свет) оно ощущалось (иногда подспудно) как имя обережное, которое может защитить новорожденную, оградив ее от жизненных невзгод, и гарантировать ей благополучную жизнь. Несмотря на то, что «степень актуальности представлений о магических свойствах имени» в этот период была невысока, «магия имени» играла (и продолжает играть) немаловажную роль в процессе имянаречения [см.: 32, 22]. Информантки Светланы не раз говорили мне: «Родители чувствовали, что это „хорошее“ имя»; «Чувствовалось, что „хорошее“ имя»; «Папа захотел назвать „хорошим“ именем»; «Старались дать имя, которое давало бы положительный толчок человеку».

Возражать против наречения девочек Светланами могли только бабушки и дедушки, но они далеко не всегда имели в семье решающий голос. По словам одной из Светлан (1981 г. рожд.), ее дед-священник (1922 г. рожд.) не желал, чтобы внучку назвали этим именем, потому что имени Светлана нет в святцах. И все-таки девочку назвали Светланой. Создается впечатление, что преимущественно отрицательное отношение старшего поколения к имени Светлана объясняется восприятием его как имени «ненастоящего», а потому — «некачественного». (Вспомним хотя бы реакцию бабушки Светланы Шенбрунн на имя внучки, о чем я писала в главе II.) Впрочем, иногда случалось и наоборот. Так, Светлана 1968 года рождения названа была как раз по настоянию деда — мать хотела назвать дочку Ольгой. Возможно, что дед, молодость которого пришлась на послереволюционные годы, имя Светлана ощущал как «новое», как имя «идеологического звучания», отсюда и положительное отношение к нему.

Вполне объяснимо, что при наречении девочек Светланами нередко играла роль либо светловолосость новорожденных, либо желание родителей иметь светловолосую, «беленькую» дочку. Одну мою информантку (1951 г. рожд.) назвали Светланой потому, что «у нее были белые волосы»; мать другой Светланы (1976 г. рожд.) ждала «светленькую девочку», она и «родилась светленькой (и сейчас светлая)»; третья Светлана (1979 г. рожд.) получила свое имя за то, что родилась «светленькой и маленькой»; еще одна Светлана (1972 г. рожд.) рассказала, что ее папа хотел, чтобы она была «такая же светленькая, блондинка, как мама, и потому назвал Светланой. Получилась же темная с карими глазами». А ее тезке (1962 г. рожд.) дали это имя оттого, что родилась в ноябре в очень солнечный день. Мотивировки выбора имени могут быть самыми неожиданными: родители одной из Светлан (1983 г. рожд.) жили на Светлановском проспекте в Ленинграде и потому дочери выбрали это имя; а Светлану, родившуюся в 1977 году, «думали назвать Викторией, а потом решили: не нужны сорняки в доме, а нужны Светланы», странным образом не соотнеся имя Виктория с именем богини победы в римской мифологии.

Имя Светлана настолько органично вошло в жизнь, что многие до сих пор убеждены в том, что оно использовалось в качестве реального личного имени всегда. Ни одна из опрошенных мною нескольких десятков Светлан, рожденных в послевоенные десятилетия, не соотнесла (без моей подсказки) свое имя с балладой Жуковского и не сказала, что родители назвали ее в честь героини баллады. Для них эта связь, «„память“ собственного имени», по выражению О. Г. Ревзиной, оказалась полностью утраченной [264, 176]. Многочисленные Светланы, рожденные в послевоенные годы, гораздо чаще связывают свое имя с колыбельной песней, которую поет героиня кинофильма «Гусарская баллада» Шурочка своей кукле [см.: 82, 69].

В основу «Гусарской баллады» легла «героическая комедия в стихах» Александра Гладкова «Питомцы славы», опубликованная в 1941 году. В следующем, 1942 году Тихон Хренников сочинил музыку к тексту Гладкова, и вскоре в Свердловском театре состоялась премьера спектакля, песни из которого (в первую очередь «Колыбельная Светланы») были сразу приняты публикой [см.: 319, 82]. Двадцать лет спустя по «Питомцам славы» Эльдар Рязанов поставил фильм «Гусарская баллада», имевший громадный успех у зрителей и создавший «Колыбельной Светланы» невероятную популярность.

Вечером накануне своего бегства на войну в гусарском мундире героиня «Питомцев славы» (а впоследствии — «Гусарской баллады») Шурочка прощается с родным домом. Увидев свою любимую куклу Светлану, она ласкает ее и говорит: «Скучай здесь за меня! / Живи моей судьбой!», а затем поет ей колыбельную:

Лунные поляны…

Ночь, как день, светла.

Спи, моя Светлана,

Спи, как я спала.

В уголок подушки

Носиком уткнись.

Звезды, как веснушки,

Мирно светят вниз.

<…>

Догорает свечка,

Догорит дотла.

Спи, мое сердечко,

Спи, как я спала [82, 69].

«Питомцы славы», написанные в 1941 году, в самом начале войны, посвящены событиям 1812 года, того самого года, когда Жуковским была завершена баллада «Светлана». Две Отечественные войны оказались сближенными, причем не только в плане патетики двух великих войн, но и в плане поэтики имен[88]. Примечательно также, что Гладков называет Светланой не саму героиню, а ее куклу: в 1812 году Светлана — еще не «человеческое», а условно литературное имя, которое, фигурируя в «Питомцах славы» как имя «кукольное», связывает собою две героические эпохи российской истории.

«Гусарская баллада» навсегда стала одним из самых любимых фильмов советских зрителей. Ее успеху способствовал и удачно подобранный актерский ансамбль — Игорь Ильинский, Юрий Яковлев, Лариса Голубкина, покорившая зрителей своим обаянием, артистическим талантом и музыкальностью. Блестяще исполненную ею «Колыбельную Светланы» пели и продолжают петь до сих пор. 13 ноября 1973 года А. Гладков записал в дневнике:

Сегодня в газете «Культура и жизнь», в обзоре читательских писем о любимых советских песнях, называется и моя песня «Колыбельная Светланы», упомянутая многими. Это, конечно, немножко приятно… [83, 638].

В 1979 году Тихон Хренников сочинил музыку к балету на сюжет «Питомцев славы», и с тех пор этот балет с успехом идет на многих сценах страны. Музыка колыбельной звучит в кульминационной сцене первого акта «Прощание с домом, с детством». И. Е. Шехонина в книге о Тихоне Хренникове пишет: «„Колыбельная Светланы“ вносит какую-то особую нежность и теплоту в образ Шуры» [369, 201].

Прошло свыше сорока лет с момента появления на экране «Гусарской баллады», но «Колыбельную Светланы» продолжают исполнять по радио и телевидению; она неизменно входит в состав рукописных песенников, подобно тому, как в свое время входила в них баллада Жуковского. Неудивительно поэтому, что некоторые мои информантки, отвечая на вопрос, соотносят ли они свое имя с героиней Жуковского, явно путали балладу «Светлана» с «Колыбельной Светланы». «Я рано услышала эту песню», — сказала мне одна из них, имея в виду вовсе не текст Жуковского, а «хренниковскую колыбельную».

Многие Светланы засыпали в детстве под колыбельную из «Гусарской баллады», которую пели им мамы. Как рассказала мне родившаяся в 1963 году Светлана, ее отец, полярный летчик, на момент рождения дочери находился в длительной командировке. Когда мать послала ему телеграмму, советуясь с ним относительно имени новорожденной, отец предложил назвать ее «по романсу из „Гусарской баллады“». И «все детство мне пели этот романс как колыбельную», — добавила информантка. А другая Светлана, тоже родившаяся в 1963 году, написала, что «хренниковскую „Светлану“» ей часто пела бабушка. Пели ее и Светлане, родившейся в 1981 году, и многим другим моим информанткам, причем не только Светланам.

«Колыбельная Светланы» из «Гусарской баллады» и поныне входит в песенный репертуар детских оздоровительных лагерей. В одном из таких лагерей, имеющем имя Зеркальный, в связи с этой колыбельной возник культ Светланы.

«Мы уснем под колыбельную Светланы»

В 1970 году в 86 километрах от Ленинграда, в одном из красивейших мест Карельского перешейка, был основан лагерь комсомольского и пионерского актива, который в начале 1990‐х годов преобразовали в Загородный центр детского и юношеского творчества, более известный как «Зеркальный» [см.: 351, 333]. Свое название лагерь получил по имени находящегося поблизости прекрасного лесного озера, а отдыхающие в лагере ребята зовутся зеркалятами. Судя по отзывам и воспоминаниям живших в «Зеркальном» детей и работавших там вожатых, лагерь этот был (и продолжает быть) одним из лучших детских воспитательно-оздоровительных центров страны. В этом лагере с первых лет его существования возник культ Светланы, который и теперь еще поддерживается как вожатыми, так и самими зеркалятами. Светлана представляется доброй феей, покровительницей «Зеркального», охраняющей и зеркалят, и территорию лагеря, отчего и сам лагерь считается «царством Светланы», как поется в одной из песен:

Детский смех среди царства Светланы,

Над зеркальною гладью — покой!

Я без лести скажу и обмана:

Даже в самых любимых романах

Нет роднее картины такой [128, 20].

Ежевечерне пролетая над лагерем, Светлана навеивает детям добрые сны. Во время ее облета звучит музыка «Колыбельной Светланы» из «Гусарской баллады», после чего, согласно лагерным законам, нельзя разговаривать. По установившемуся обычаю только два раза «Колыбельная Светланы» звучит с текстом: в первый и последний вечер смены. Наряду с лагерным гимном, она считается главной песней «Зеркального», песенный репертуар которого вообще необычайно широк и своеобычен [см.: 28, 110; 253, 10]. Ряд песен связан с образом Светланы; самая известная из них — «вечерняя вожатая песня» «Звездная колыбельная», слова и музыка которой были написаны в 1979 году вожатым «Зеркального» Владимиром Ёркиным:

Снова ночь нас разлучает до утра,

Мы уснем под колыбельную Светланы,

Будет нас сопровождать ее сопрано

В наших снах уже взрослее, чем вчера.

<…>

Над «Зеркальным» звезды россыпью горят,

Манят нас с тобой в космические дали.

Мы хотим, чтоб эти звезды называли

Именами наших зеркалят [128, 7].

Вспоминается Светлана (в связи с колыбельной из «Гусарской баллады») и в других песнях «Зеркального»:

Колыбельную Светлана песнь споет

И подарит всем цветные сны.

Чудо лишь тогда произойдет,

Если будешь в сказку верить ты… [351, 341][89];

Усыпила «Светлана» твоих зеркалят,

Что им снится, лишь ты только знаешь… [128, 32][90].

А в песне «Лагерь юности» ее автор Светлана Андреева обращается к своему любимому лагерю:

Жив во мне твой таинственный дух,

И «Светланы» манящие звуки

Лучше Баха ласкают мне слух [128, 24].

«„Легендарная“ традиция „Зеркального“, — пишет С. Г. Леонтьева, — являет собой случай живого и продуктивного явления» [169][91]. Возникший в лагере культ Светланы породил большой корпус легенд. «Первая легенда» о Светлане, как рассказывают «старожилы» «Зеркального», появилась в начальные годы его существования (то есть в те годы, когда «Колыбельная Светланы» из «Гусарской баллады» была на вершине своей популярности), что повлекло за собой создание новых легенд, которые сочиняются как ребятами, так и вожатыми. Зеркалята каждой новой смены узнают о Светлане на первом «вечернем огоньке» (как называют в лагере ежевечерние сборы отрядов), однако «главную легенду» о Светлане, в которой рассказывается о том, кто она такая и откуда появилась, они слышат только в последний вечер смены. До тех пор сведения о Светлане считаются тайной. По существующим в лагере поверьям, в первый и последний вечер смены во время звучания колыбельной Светланы «со словами» можно загадать желание, и если сильно верить в загаданное, то оно сбывается. При этом надо еще выполнить два условия: молча прослушать колыбельную и не разговаривать до утра. «А два раза за смену звучит „особая Светлана“ (музыка со словами), во время звучания которой можно загадать желание, и если после окончания песни не проронить ни слова до рассвета, то желание исполнится», — рассказывает зеркаленок Катя Максимова [169]. «Я считаю, — пишет М. Е. Чинякова, много смен проработавшая в „Зеркальном“ вожатой, — что Светлана — это одна из самых важных „частей“ романтики „Зеркального“, это чудо, без которого лагерь, по-моему, уже не был бы „Зеркальным“» [351, 341].

Большинство легенд о Светлане относится к типу топонимических и этиологических: они повествуют о том, как протекала в этих местах жизнь до образования лагеря (то есть «доисторическая» жизнь в нынешнем пространстве «Зеркального»). Эти легенды объясняют возникновение и названия того или иного природного объекта, расположенного в границах лагеря либо в непосредственной близости от него — озера Зеркального, его островов, лежащих на берегу валунов, впадающего в озеро ручья, растущих на берегу или на территории лагеря деревьев. Десятки текстов передаются из смены в смену, так что каждый из зеркалят знает их, пересказывает, дополняя своими деталями, создавая новые, иногда сильно отличающиеся от первоначальных варианты. Почти все легенды о Светлане связаны с мелодией колыбельной, которая является важнейшей составляющей этого образа. При сочинении легенд дети и вожатые (которые также участвуют в поддержании мифа о Светлане) так или иначе включают в сюжет упоминание о «Колыбельной Светланы»: она либо исполняется персонажами легенды, либо звучит как «природная» музыка — как журчанье ручейка, в который превратилась Светлана, как шум деревьев или плеск озерной воды [см.: 130].

В легендах, записанных от зеркалят в феврале 2002 года С. Г. Леонтьевой, несмотря на видимое разнообразие сюжетов (среди которых встречаются мотивы и андерсеновской «Русалочки», и русской народной сказки о Снегурочке, и сказочные сюжеты о змееборстве, и элементы «девичьих» рассказов, и т. д. и т. п.), образ Светланы всегда высокопоэтичен и привлекателен. Здесь не место для фольклористического анализа этих легенд [см.: 169]. Хотелось бы только обратить внимание, во-первых, на теснейшую связь культа Светланы с колыбельной из «Гусарской баллады» и, во-вторых, на отсутствие какой бы то ни было связи со «Светланой» Жуковского. Для зеркалят знаменитая некогда баллада оказалась совершенно невостребованной, как, впрочем, и для других молодых людей конца XX — начала XXI века.

«Светланой нет смысла называть»

В 1962 году Л. К. Чуковская сделала следующую запись об имени Светлана: «…как звучало это имя в десятые годы, я не знаю, быть может, тогда еще и по-жуковски, а в наше время ассоциируется оно не с Жуковским и Пушкиным, а со Сталиным и Молотовым — у того и у другого дочки именуются Светланами. С их легкой (тяжелой!) руки Светлан нынче развелось превеликое множество; что ни девочка — то Светлана (в просторечии Светка)» [353, II, 527[92]]. В 1960‐е годы, однако, имя Светлана ассоциировалось со Сталиным и Молотовым разве что у поколения, к которому принадлежала Л. К. Чуковская. Для молодых людей эта связь была уже полностью утрачена. Но писательница права в другом: именно в 1960‐е годы, в период самой высокой частотности имени Светлана, когда оно и оказалось в группе имен-лидеров, свершилось его превращение в Свету и Светку.

Косвенным свидетельством широты распространения имени Светлана на рубеже 1960–1970‐х годов и его начавшегося «опрощения» может послужить анекдот, в котором дается ответ на вопрос, почему русские женщины плохо ходят на каблуках: у них «слева — сетка, справа — Светка, позади — пьяный Иван, впереди — семилетний план». Здесь Светка — метонимическое обозначение дочери, равно как пьяный Иван — мужа. Время возникновения анекдота датируется безошибочно: директивы по семилетнему плану развития народного хозяйства были утверждены на XXI съезде КПСС, состоявшемся в 1959 году.

Однако уже через десять лет имя Светлана становится менее популярным. Одна из родившихся в 1970 году носительниц этого имени рассказывала: «Когда я родилась, у родных было несколько вариантов, как меня назвать — Татьяна, Алиса, Светлана… Потом пришла записка мамы из роддома: „Светланой нет смысла называть“». И все-таки назвали Светланой… Но почему — «нет смысла»?

В конце 1960 — начале 1970‐х годов в сфере женского именника происходят изменения, которые становятся заметными прежде всего в городских и особенно в образованных семьях[93]. Девочкам все чаще начинают присваивать имена, которые в предшествующие годы воспринимались как «простонародные» и устаревшие, а потому они встречались редко даже в деревне: Мария, Екатерина, Анастасия, Дарья и ряд других. Не исключено, что приведенная выше фраза («Светланой нет смысла называть») является одним из показателей смены антропонимических предпочтений и начавшегося падения престижности имени Светлана. Волна присвоения этого имени, по крайней мере в городах, медленно пошла на убыль.

Процесс обновления именника непрерывен; свершающиеся в нем изменения в первую очередь сказываются на именах наибольшей частотности, каковым и было в середине ХХ века имя Светлана. Материалы последних трех десятилетий дают возможность проследить, как меняется характер восприятия этого имени: оно мало-помалу начинает утрачивать присущую ему поэтичность и даже изысканность, репутацию хорошего имени, что столь остро ощущалось в годы его расцвета. На смену приходят другие имена, более «серьезные», основательные, имеющие в русской культуре глубокие корни, опирающиеся на традицию, что нашло отражение уже в стихотворении Виктора Бокова «Дарья», написанном в 1962 году:

Девочку назвали Дарья.

<…>

Это лучше, чем Светлана,

Проще, тверже и сурьезней…

Стихотворение Бокова, сочиненное поэтом в эпоху наибольшей популярности имени Светлана, демонстрирует положительное отношение старшего поколения (тещи и тестя) к имени Дарья и отрицательное их отношение к имени Светлана, в то время как у молодого отца раздражение и неприятие вызывает как раз имя Дарья:

Дарья? Что это такое?

Дарья! Что это за имя! —

восклицает он [42, I, 477][94].

О произошедшей в 1970‐х годах смене антропонимических предпочтений свидетельствуют и данные, полученные мною от петербурженки Ксении, родившейся в 1981 году. Ее мать собиралась назвать дочь Светланой, но «роды были тяжелые, и она молилась Ксении Блаженной, обещая, в случае благополучного разрешения, назвать ребенка в ее память. Так и случилось». Не исключено, однако, что девочка была названа Ксенией не только из‐за верности матери своему слову, но и потому, что в 70–80‐е годы имя это, подобно Дарье, Екатерине и Анастасии, также начинало входить в моду. Неизвестно, сдержала бы мать свое слово, если бы она во время родов молилась не Ксении Блаженной, а, предположим, мученицам Агафии или Феодулии (вспомним хотя бы историю с именем Агафья, о которой говорилось в связи с романом Пантелеймона Романова «Светлана»).

Продержавшись на необычайной высоте в течение двух десятилетий, имя Светлана начинает постепенно сдавать позиции, оставаясь, впрочем, и в следующие два десятилетия еще очень распространенным [см.: 318, 57]. Характерными для истории восприятия этого имени являются статистические данные, собранные в Калининграде. Если в 1961 году Светлана входила в первую десятку самых употребительных здесь имен, то в 1994 году ни одна новорожденная девочка не была названа Светланой [см.: 52, 203]. Пик популярности Светланы в областном городе, население которого по большей части составляют семьи военных, приходится на 1960‐е годы; затем на протяжении двух десятилетий имя это продолжает пользоваться достаточно высоким спросом, после чего происходит полный обрыв. Имя выходит из употребления.

Все еще достаточно частое использование имени Светлана в 1970–1980‐е годы в значительной мере поддерживалось инерцией: молодые матери, родившиеся в ту пору, когда оно было на пике популярности, называли своих дочерей Светланами в честь подруг, родственников, литературных героинь или же, как отмечалось выше, по колыбельной из «Гусарской баллады». Светлана (1955 г. рожд.), москвичка из интеллигентной, известной в культурных кругах столицы семьи, несмотря на обилие вариантов, которые предлагались родственниками, в конце концов была названа по имени любимой подруги матери. У старшей сестры другой Светланы (1972 г. рожд.) была соседка-подруга Светлана, которую она очень любила, и потому потребовала у родителей, чтобы ее младшую сестру назвали так же. Светлана (1984 г. рожд.) рассказывала мне, что у ее мамы (1959 г. рожд.) в детстве была подруга Светлана, «умная, глубокая, красивая девушка, которая в шестнадцать лет покончила с собой из‐за несчастной, неразделенной любви». Для матери Светланы эмоциональная окраска имени оказалась обусловленной образом подруги детства, в память о которой она и назвала дочь. Светлану (1972 г. рожд.) назвали так потому, что на этом имени настоял ее брат, у которого была подружка Светлана. В 2001 году молодой певец Андрей Губин на вопрос интервьюера «Есть ли у тебя любимое женское имя?» ответил: «Мне нравятся многие имена. Света — имя моей мамы. Настя — красивое имя» [86, 1]. Оба эти имени появились в ответе Андрея не случайно. Мать Андрея родилась, скорее всего, в эпоху наибольшего спроса на имя Светлана и как бы «осветила» (а может быть, и «освятила») его для сына, а Настя — едва ли не самое частое женское имя 1990‐х годов — то есть поколения, к которому принадлежит сам певец. Характерно, что в ответе Губина прозвучал вариант Света, а не Светлана.

Некоторые родители не хотят, чтобы их дети выделялись из общей массы, и потому предпочитают называть их теми именами, которые «сейчас в ходу», которые пользуются спросом у большинства. Одна из моих информанток (1971 г. рожд.) рассказала, что ее отец, придя в загс регистрировать дочь, спросил: «Какими именами называют сейчас девочек?» Ему ответили: «Светлана, Ольга, Людмила». «Назвал Светланой. А так папа хотел Ниной, а мама хотела Гертрудой, в честь сестры. Сестра же была против: „Ты мне век укоротить хочешь“, — сказала она». Между намерением и результатом (между «хотел» и «назвал»), как видим, существует разрыв, объясняющийся разными (часто внутрисемейными) обстоятельствами, в том числе — репутацией имени. «Родители хотели назвать Ольгой или Натальей, но не пришли к соглашению. Назвали Светланой». «Мама в роддоме звала Катенькой, но отец почему-то настоял на Светлане», — сообщила родившаяся в 1981 году Светлана. Видимо, мама новорожденной уже почувствовала новые антропонимические веяния, в то время как отец в этом отношении оказался более консервативным[95].

В 1970–1980‐е годы репутация имени Светлана еще далеко не всеми горожанами ощущалась как «подпорченная». Однако обилие Светлан, расширение социального, географического и национального диапазона этого имени все более расшатывало позитивное отношение к нему в образованных слоях общества. Росло ощущение его банальности, истрепанности. Светлана (1951 г. рожд.) отметила, что к имени своему относилась «раздражительно-терпимо»: «Имя хорошее, но было очень уж модным». Как писал о подобного рода антропонимических явлениях В. А. Никонов, «первый, кто назвал дочь Светланой, думал, что дает редкое имя; тогда же другой дал ее ровеснице самое частое имя Анна. Обе подросли, и Светлана затерялась среди тысяч Светлан, а Анны повывелись, и имя оказалось выделяющимся» [214, 37]. Не так давно одна моя знакомая Светлана написала мне: «Со дня на день собираюсь в роддом, уже сложила узелок, а на досуге придумываю имя для дочери. Что доподлинно известно, так это то, что ее будут звать не Светлана». Новорожденную назвали Варварой.

Обилие тезок-Светлан стало вызывать раздражение у носительниц этого имени. Светланы, родившиеся в 1950–1970‐е и даже в более ранние годы, не раз отмечали, что им не нравится их имя, потому что «вокруг так много Светлан»: «Вокруг меня было много Светок»; «В классе было четыре Светланы»; «Было три или четыре подруги Светланы» и пр. Другие же признавались в том, что, читая балладу, удивлялись, как Жуковский мог дать своей героине такое «непоэтическое имя». «Балладу Жуковского прочла в школе. Недоумевала, как такое имя могло вызвать поэтический образ», — написала мне родившаяся в 1963 году Светлана. Эти свидетельства поразительны: имя, пришедшее в жизнь из поэзии, имя, обладающее высочайшей поэтической ассоциативностью слова свет, начинает котироваться как «непоэтичное» и даже «низкое». Ассоциации со светом оказываются мнимыми, перестают ощущаться.

Так в обществе совершается переоценка одного из еще совсем недавно самых любимых и распространенных женских имен. Некоторые Светланы с чувством досады отмечали искусственность своего имени: «…пожалуй, было полуосознанное сожаление, что у меня не какое-нибудь „обычное“ имя (не столь „искусственное“)»; «Мое имя мне не очень нравится: какое-то оно ненастоящее».

Такая неожиданная на первый взгляд перемена в характере восприятия имени Светлана и отношении к нему может быть объяснена не только многочисленностью Светлан, «растиражированностью» этого имени, но и переходом его в более «низкие» слои населения, приобретением им нового социального статуса. О возможности «сдвига имени из одного социального слоя в другой» не раз писалось в антропонимической литературе [см., например: 363, 49]. Как это обычно происходит с модными именами, пережив успех в крупных городах, в культурных слоях общества, Светлана начинает перемещаться на географическую и культурную периферию, в менее образованные круги: из центра — на окраину, из больших городов, как это было поначалу, — в провинцию, отчего вскоре приобретает статус имени с «простонародным привкусом». В. А. Никонов писал по этому поводу: «…если имя из привилегированных слоев становилось достоянием „низов“, от него брезгливо отвертывались „верхи“…» [214, 51].

Лишившись в культурных слоях населения своего поэтического ореола, восходящего к балладе Жуковского, и одновременно утратив репутацию «хорошего нового советского имени», Светлана теряет и ту стилистическую окраску, которая долгие годы обеспечивала ей популярность.

Между тем в провинции имя Светлана (особенно в его сокращенном бытовом варианте Света) становится столь же частым, каким оно было прежде в крупных городах. Поэт Глеб Шульпяков в очерке 2002 года пишет о Тамани:

Тамань! Край земли, тупик и медвежий угол. Самое удивительное место на всем полуострове, сплошная эсхатология, заросшая бурьяном с комарами. <…> Вот где действительно конец пути, начало всех начал <…>. «Царь знал, куда ссылать», — говорит мне девушка Света (всех девушек, что мне повстречались в Краснодарском крае, звали Света) [373, 3]. (Курсив мой. — Е. Д.)

Девушки Краснодарского края, с которыми встречался Глеб Шульпяков, должны были родиться как раз на рубеже 1970–1980‐х годов, когда имя Светлана наибольшим спросом пользовалось именно в «глухомани», «выродившись» в разговорном языке в Свету. Свершились процессы, обусловившие перемещение имени Светлана в новую социальную среду, что и послужило причиной его попадания в «непрестижную» категорию имен. Если с начала 1940‐х по конец 1960‐х годов в семьях рабочих и в семьях интеллигенции рождалось примерно одинаковое количество Светлан, то начиная с 1970‐х годов со Светланами/Светами все чаще можно встретиться на периферии и в менее образованных семьях. Трогательно и наивно звучит поэтическое обращение Николая Валяева из Челябинской области к девушке по имени Света. Судя по тексту, не только сама эта девушка, но и ее имя обладают для автора несомненной привлекательностью:

Здравствуй, здравствуй,

Здравствуй, Света —

Светло-русая краса!

Дремлет солнечное лето

Не в твоих ли волосах?

Ты не бойся, я хороший!

И виной тому не я,

Что средь жизненных дорожек

Повстречалась мне твоя.

Повстречалась, да не просто —

Прямо по сердцу прошла…

Будь я чуть повыше ростом,

Лучше б парня не нашла.

<…>

В людях проще заблудиться…

Но, судьбу свою кляня, —

Если плохо будет житься —

Вспомнишь, Светка, про меня! [92, 100].

В этом тексте, обращенном к «светло-русой красе» Свете/Светке, достаточно признаков, по которым можно определить провинциальность и самого поэта, и адресата его послания.

Для Светлан, живущих в провинции, сокращенный вариант их имени становится даже более предпочтительным, чем полный. И. А. Разумова, изучавшая современную антропонимику в аспекте семейного фольклора, говорила мне, что ее информантки Светланы (по преимуществу студентки Карелии и северо-запада России, родившиеся в начале 1980‐х годов), в отличие от носительниц других имен (например, Варвара и Дарья), едва ли не подчеркнуто и демонстративно представляли себя Светами [см. также: 261, 85–86][96]. Одна из Светлан призналась мне, что она «как-то непонятно испытывала неловкость, когда к ней обращались как к Светлане», а другая отметила, что, если родители в разговоре называли ее полным именем, для девушки это означало их недовольство дочерью (нормальным обращением было — Света).

Сокращенный и уничижительный (сниженный) варианты имени — Света и Светка — порождали желание некоторых его носительниц, уже почувствовавших «ущербность» имени Светлана, «отгородиться» от него (чтобы не быть Светой и Светкой), из‐за чего получает распространение имя Лана (и как сокращенное от Светланы, и как вполне самостоятельное). Не исключено, что предпочтение варианту Лана отдавалось и благодаря большей его «благозвучности»: он включает в себя только сонорные согласные л и н, при произнесении которых голос преобладает над шумом. Утратив ассоциацию со светом и обособившись от многочисленных и надоевших Свет и Светок, имя Лана сохранило в себе ощущаемый как «благородный», «интеллигентный» (и даже «звучащий по-иностранному») компонент Светланы (-лана). «Звучит как-то по-иностранному», — говорили мне об имени Лана. И действительно, Лана Тёрнер — в прошлом одна из популярнейших актрис Голливуда; Ланой Питерс стала называть себя Светлана Сталина (Аллилуева), выйдя замуж за своего очередного мужа, американского архитектора Уильяма Весли Питерса; Ланой Паулс зовется уже более тридцати лет жена Раймонда Паулса, одесситка по рождению Светлана Епифанова; Лана Швилпе (изначально также Светлана) — известная литовская певица. Джон Стейнбек в уже упомянутом мною «Русском дневнике» рассказывает о том, как он и его попутчик фотокорреспондент Роберт Капа, посетившие СССР в 1947 году, были «без ума» от имени их переводчицы Светланы Литвиновой. «Это имя так очаровало нас, что мы решили разделить его», — пишет Стейнбек, и на протяжении всего общения с переводчицей они называли ее Суит (sweet — англ. «сладкая») Ланой, то есть сладкой, милой Ланой [312, 29–31][97].

Единичное использование варианта Лана встречалось еще до войны, на что мне указала Светлана, родившаяся в 1945 году. Эту Светлану дома звали только Ланой в честь девочки Ланы-Светланы, которую родители информантки, находившиеся во время войны в эвакуации, хотели удочерить, однако «нашлись родственники и забрали ее к себе». И тогда их сын сказал: «Если родится девочка, назовем Светланой, а звать будем Ланой» — в честь той Ланы, которую не удалось ввести в семью. Родившаяся в 1951 году Светлана рассказывала, что, пока ее мать лежала в больнице, отец успел назвать дочь модным тогда именем. «Бабушка-полька пришла в ужас, даже в отчаяние», и тут же стала звать внучку Ланой. В более поздние годы Светланы-Ланы начали встречаться чаще: считалось, что гораздо лучше называться Ланой, чем быть одной из многих Свет и Светок. Светлана (1963 г. рожд.) написала мне: «Тетушка называла меня в детстве Ланочка».

О Ланах, как и о Светланах, пели песни в турпоходах, в студенческих стройотрядах — вроде этой, уже полузабытой:

Заметелил ветер след белый,

Раздвигались, как во сне, стены,

И свисала с потолка лампа,

И лежала на руках Ланка.

Помнишь, Ланка, пузырьки пара,

Маяковку, фонари, фары?

И лохматую, как плед, полночь,

Два коктейля на столе помнишь? [381].

На различие между Светой и Ланой указывает Мария Жукова-Гладкова в одной из своих детективных повестей «Героин для бизнес-леди» (2002), рассказчица и героиня которого, «крутая» женщина Лана (Светлана) Никитина, расследует убийство генерального директора завода «Нева-металл». Лана Никитина ныне заведует турфирмой, но в прошлом она была в Афганистане, участвовала во множестве опасных операций и навсегда сохранила страсть к экстремальным ситуациям. Дома у нее полно оружия (гранаты, пистолеты, стреляющие ручки и т. п.), она бесстрашна и отчаянна. Действие происходит в Петербурге в 1999 году. Героине 36 лет, то есть она родилась в 1963 году — как раз на самой высокой волне общественного интереса к имени Светлана. Друзья зовут ее только Ланой, а малознакомые люди — Светланой Алексеевной. «А это правда, что вас на самом деле зовут не Светой, а Ланой?» — спрашивает ее один молодой человек. «Правда, — кивнула я, всеми фибрами души ненавидящая имя Света», после чего следует пояснение для читателя:

В моей детсадовской группе нас оказалось четыре Светы, нас звали по фамилиям, в то время как других детей — по именам, я пожаловалась старшему брату Косте, которого тогда считала очень сильным и способным решить все проблемы. Он и придумал Лану. За это я благодарна Косте — больше, чем за все остальные его достижения, имевшие место на протяжении жизни [123, 54].

Авторы современных литературных произведений пользуются именем Лана весьма охотно: так зовут, например, героиню рассказа Яны Жемойтис «Полдень» [см.: 121, 67–73], героиню-убийцу в детективном романе Натальи Александровой «Выстрел в прошлое» [см.: 1] и др.

Приведу случайно услышанный мною в 2002 году разговор в библиотечной «курилке». Три женщины обсуждали рождение у их общей знакомой то ли дочери, то ли внучки. «А назвали Миланой», — сказала одна из них. «Нет, Светкой, Светланой, — возразила другая, — а в просторечии будут звать Ланой». «Просторечие», судя по всему, означает попросту «в бытовом общении», но любопытно другое — то, что Светка и Светлана здесь сближаются, осознаются почти как синонимы, в то время как вариант Лана на их фоне оказывается более предпочтительным.

Однако и Лана к настоящему времени начинает утрачивать свою новизну и свежесть. Еще одна сокращенная форма от Светланы — Вета встречается реже, хотя, думается, что повод для ее появления следует искать в тех же процессах отторжения носительниц имени Светлана от многочисленных и опошленных Свет. «Бабушка имени Света не терпела. Привила это и мне. Никогда не называла меня так и бывала раздражена, когда так называли другие родственники. Для нее я была Вета, Ветка, Веточка, Ветуля», — написала мне одна из Светлан 1963 года рождения. Обе сокращенные формы (Лана и Вета) на фоне Светы воспринимаются как звучащие, по словам одной из информанток, «более интеллигентно»[98].

Об отношении к имени Светлана в конце XX века свидетельствует и такой факт. В 1997 году вышел закон «Об актах гражданского состояния», согласно которому каждый гражданин имеет право сменить свое имя, отчество и фамилию. И уже вскоре около пяти тысяч москвичей воспользовались этим законом. Среди приходивших с этой целью в загс были и молоденькие девушки, просившие сменить свое «незатейливое» имя Света на «звучное» Анжелика [см.: 150, 3].

Итак, пережив пик популярности и переместившись из высококультурных в менее образованные слои населения, имя Светлана в бытовом общении оказалось почти полностью вытесненным сокращением Света и фамильярным Светка. Полное имя стало и стилистически дистанцироваться от сокращенного: в определенной мере оно воспринимается как противопоставленное имени Света. Стилистическое отличие Светланы от Светы особенно заметно в различного рода наименованиях, рекламах, объявлениях и т. п. Если одни специальности и жизненные обстоятельства требуют того, чтобы девушка или женщина представлялась Светланой, то в других ситуациях, напротив, называют себя только Светами.

Поп-певицы, например, зовутся обычно Светланами (и это несмотря на то, что другие представительницы их профессии часто используют сокращенный вариант своего имени — Лена, Люба, Вика и пр.): Светлана Лазарева, Светлана Разина, Светлана Рерих, Светлана Владимирская, Светлана Мешко и ряд других. (Исключение, пожалуй, составляет только известная под псевдонимом Света популярная певица-ростовчанка Светлана Колтунова, выпустившая уже пять дисков.) Поп-певицы Светланы стараются «работать» на свое имя, создавая себе амплуа, в которых так или иначе раскрывается его смысловая составляющая. Исполнительской манерой они нередко стремятся подчеркнуть, что, несмотря на свою «соблазнительность и русскую ухарскую лихость», «держат необходимую дистанцию» между собой и мужчинами, как, например, Светлана Владимирская, о клипе которой «Мальчик мой» сказано: «…изящная и томная Светлана неторопливо пела и кружилась среди чутких парней, выражая им свое полное безразличие». Остальной материал альбома 1993 года Светланы Владимирской, по мнению музыкальных критиков, демонстрирует прямо противоположный характер этой певицы: ряд песен она исполняет «очень раскованно, удало, с изящным вызовом, на грани вульгарности и томной нежности». Певица «локальной популярности» из Белгорода, взявшая псевдоним «Русская Светлана», окончив музыкальную школу по классу фортепьяно, поехала «покорять столицу», что ей так и не удалось. Пришлось вернуться в родной Белгород. Другая Светлана (Разина) выпустила альбом, «скромно» назвав его первой строкой из своей песни: «Я люблю Светлану Разину…» Следует учесть, что почти все эти Светланы родились в 1970‐е годы в провинции и получили свое имя уже на начавшемся спаде частоты его употребления[99].

В отличие от Светлан «высоких» и «творческих» профессий (певиц, писательниц, артисток, фотомоделей, модельеров и пр.), агенты и секретарши фирм, дамские мастера, а также (в массе) податели частных объявлений в газетах, практически без исключения, рекомендуют себя Светами: «Продаю: печки-„буржуйки“. 130–66–08. Света» [58, 4]. А уж Свет и Светочек — продавщиц и официанток — видимо-невидимо. И конечно, вовсе неспроста Виктор Некрасов упоминает именно Светочку в том фрагменте «Записок зеваки», где он с особым воодушевлением и ностальгией вспоминает, как в советские годы (до его эмиграции в 1974‐м) «доставалась» бутылка водки, «когда она кончается и ее еще нужно»: «…если не магазин, то ресторан, кафе, вокзал, с заднего хода, через какую-нибудь Светочку или Жанну, на худой конец, полупьяного швейцара» [208а, 123]. (Кстати, Жанна появляется здесь тоже не случайно, но это уже другая история, требующая особого рассмотрения[100].)

Показательны также имена второстепенных (даже третьестепенных) персонажей Свет/Светок (никогда не Светлан!) в кинофильмах 1980‐х годов, в которых их именем фиксируется общественный статус действующего лица. В кинофильме «Голос» (1982, режиссер И. Авербах) рассказывается о больной актрисе Юлии Мартыновой, которая к концу съемок умирает, и потому ее роль дублирует девушка Света. В кинокартине «День рождения» (1982, режиссер Л. Марягин) есть проходная роль секретарши Светки. В комедии «За счастьем» (1982, режиссер Н. Ковальский) Светой зовут дочку героя, отправившегося на Север на заработки. В кинофильме «Полеты во сне и наяву» (1982, режиссер Р. Балаян) есть проходная роль девушки, которую все иронически зовут Светочкой. В фильме «Чучело» (1983, режиссер Р. Быков) Светка — одна из учениц [см.: 303]. Напомню также бойкую пловчиху Светку из «лирической комедии» Михаила Козакова «Покровские ворота» (1982), роль которой великолепно сыграла Татьяна Догилева[101]. Напомню и высказывание, известное по кинофильму Василия Шукшина «Калина красная» (1973): «От твоей Светы — как от свиньи: визгу много, а шерсти мало». Кстати, мне доводилось слышать об использования имени Света в качестве зоонима: «Да что вы придумали? — сказали матери одной из Светлан, родившейся в 1973 году. — У нас в деревне коров Светами называют!» Может быть, именно поэтому домашним именем этой Светланы стало Лана.

В последние годы имя Света нередко присваивается и главным персонажам. Эти Светы обычно получают резко выраженную социальную окраску: они оказываются на самой периферии жизни, почти выброшенными за ее границы, это Светы-маргиналы. Так, например, в фильме Сергея Бодрова «Сестры» (2001) на первом плане жизнь двух девочек — сводных сестер. Старшая из них, тринадцатилетняя Света, ненавидит своего нового папу Алика, который увел у нее мать, лишив нормальной семьи, в то время как младшая — семилетняя Дина (Динара), с гордостью говорит о своем отце: «А я знаю, что у меня папа вор, зато он меня любит». Неприкаянные девочки скитаются по пригородам, встречаются в каких-то странных домах со своими родственниками, общаются с цыганами, милицией и т. д. Жертвы семейного и межнационального неблагополучия, по существу брошенные на произвол судьбы, они, насколько это в их силах, противостоят окружающей их жестокой действительности. Света где-то научилась метко стрелять и мечтает стать снайпершей в Чечне, но пока этого не случилось, заботится о младшей сестре. В финале младшую увозит ее бандюга-отец, а старшая остается одна. Эта Света — Света новой эпохи, новой социальной среды и — как сводная сестра Динары — новой национальной ситуации в стране [см.: 36, 4].

Процесс переоценки имени Светлана, смена его социального колорита и (иногда) ироническое его переосмысление наблюдаются и в литературе последних десятилетий. Если Светланы — героини 1950–1960‐х годов — идеальные советские девушки, воплощающие в себе лучшие человеческие качества и вполне отвечающие своему светлому имени, то в литературе последней трети XX века формируется кардинально иной образ носительниц этого имени. В то время как в произведениях предшествующего периода городские девушки Светланы, дочери интеллигентных родителей, как правило, ехали из столицы и центра в провинцию и на окраины (в деревню по распределению учебного заведения, на целину, к жениху по месту службы и т. п.), на новом этапе наблюдается обратный процесс. Эти Светы любыми путями стремятся попасть в центр, и прежде всего — в Москву, чтобы отвоевать там себе место.

Своеобразным предвестником формирования нового образа Светланы в литературе может послужить героиня повести Владимира Маканина «Старые книги» (1976), «девушка из толпы», умеющая приспособиться к любым жизненным реалиям[102]. Называют ее по-разному: и Светланой, и Светой, и Светланочкой, но чаще всего окружающие зовут ее одной из ласкательно-уменьшительных форм имени Светлана — Светиком. И сама она думает о себе как о Светике. Социальная среда, в которой Светик росла, многое определит в ее будущем: живет она вместе с матерью и «пятым отчимом», с раннего возраста знает, чем они занимаются по ночам («Через стенку от них лежала. А стенка была тоненькая»). Окончив в родном Челябинске восьмилетку, она занялась перепродажей тряпья. Мать советует ей выйти замуж или «пожить с кем-либо», но девушку «эти дела не грели <…>. Ей хотелось чего-то захватывающего». И вот она едет в Москву и в пути встречает заведующего книжным складом, который надоумил ее «забыть кофточки и куртки и заняться чем-то приличным», объяснив, как найти в Москве книжные рынки. Действие происходит в эпоху «книжного голода», и в столице Светик, как личность способная и инициативная, быстро сориентировавшись, становится успешной спекулянткой на черном книжном рынке. Благодаря своему внешнему виду и природному обаянию (у нее «милое привлекательное лицо», «большие серые глаза», «стройная фигура»; она «очень славно одета. И сама славненькая»), а также обладая нужными в ее деле чертами характера (решительностью и осторожностью одновременно), Светик создает себе репутацию «везучей». Однако «держится» она «не одним везеньем». Она знает себе цену, справляется с любыми ситуациями в своей неспокойной жизни, умеет верно оценить обстановку и правильно себя вести. В одних случаях она делает «наивное лицо — одно из своих любимых и сильнодействующих», в других — может быть жесткой («С мужиком чем жестче, тем лучше. Мордой об стол», — думает она). Иногда же вдруг, «ни с того ни с сего», она испытывает к человеку жалость: «Со Светиком такое бывает». Несомненно способная, разбирающаяся в психологии людей своего окружения, умело использующая свои физические данные, героиня вызывает у читателя смешанные чувства — иронии, расположенности и даже восхищения и сочувствия, несмотря на ее плутоватость, нахрапистость и постоянную игру, которую она ведет в жизни. Симпатия к ней еще в большей мере возрастает после того, как шайка книжных спекулянтов, в которую она входит, оказывается разоблаченной, а Светик, хотя имеет возможность уехать и скрыться, идет с повинной в милицию[103].

Так героиня, носящая имя Светлана, становится представительницей новой, сниженной среды, в которой она выросла и которой она принадлежит. Перемена в отношении к этому имени, очевидное падение его социального и культурного статуса не могут быть объяснены только невероятной его «растиражированностью». Ведь наряду со Светланой в середине XX века был и ряд других не менее популярных имен. С ними, однако, этого не произошло. Ни Татьяна, ни Ольга, ни Елена, несмотря на значительное уменьшение количества новорожденных, называемых в настоящее время этими именами, не пережили той метаморфозы, которую пережила Светлана. Происходящие в обществе антропонимические процессы порою труднообъяснимы, однако позволю себе высказать предположение, что причиной почти катастрофического падения престижности имени Светлана к концу XX века (наряду с широчайшей его распространенностью) могла стать искусственность его происхождения, что порождало отношение к нему как к имени придуманному, а потому — «ненастоящему». Та самая «литературность», которая на первых порах ощущалась как поэтичность, возвышенность, начала восприниматься как претенциозность и безвкусица. Ведь, скорее всего, именно Светлана послужила моделью для ряда других «изысканных» и претенциозных имен, ставших модными в последние десятилетия, — Снежана, Цветана, Дарина и пр.[104]

«Ее всегда почему-то звали Светкой»

Изучение состава женских имен в массовой словесной продукции конца ХХ века обнаруживает наличие вполне определенных качеств, приписываемых Светам/Светкам, что позволяет говорить о формировании нового имени-типажа. «Милая Светлана», поэтическое создание Жуковского, оказывается почти полностью вытесненной необразованной, вульгарной, озабоченной своим успехом у противоположного пола Светой/Светкой. Произошедшая смена социокультурного статуса имени Светлана и почти полное забвение его культурно-исторического контекста сказались на трактовке образа Светы/Светки, на его стилистических потенциях. Это молодая девушка или женщина, родившаяся в пору, когда начался спад популярности имени Светлана, в так называемой «неблагополучной» семье. Она малообразованна и некультурна, ее интересы ограничиваются сугубо материальной сферой. Героиню эту обычно кличут Светой или (едва ли не чаще) — Светкой. Приведу ряд примеров.

В вышедшей в начале 1990‐х годов книжке Павла Туманова «Светка-каучук (Похождения бродячей артистки)» о героине, выросшей «на такой жуткой окраине, что ее традиционно выбирали для поселения отбросы общества», сказано: «Ее всегда почему-то звали Светкой». Вся Светкина жизнь сводится к поездкам по стране с цирковой труппой и к случайным связям с мужчинами. В этом и состоит, по мнению персонажей повести, ее счастье: «Для Светки мужик — смысл жизни. Если она не переспит с кем-то, считай, день вычеркнут из ее жизни. Ей ведь ничего больше не надо» [335, 15].

Вульгарность и сексапильность Светы/Светки зачастую проявляются в ней сами собой и уже в школьные годы ощущаются окружающими как отличительные ее черты. В рассказе Марии Голованивской «Разговор» (1994) героиня пристрастно рассуждает:

До чего же все-таки иногда мужчины любят вульгарных женщин. <…> Я имею в виду, что, ну вот в школе, например, сначала все влюбляются в какую-нибудь бестелесную Свету, с прозрачными глазами, малокровную, все ходят за ней табуном, потеют от напряжения, на кого посмотрит, с кем заговорит… [87, 325].

В «современной сказке» Петра Алешковского «Отец и дочь» (1995) речь идет о художнике и его маленькой дочери Катюше, которые летом живут за городом в монастырской мастерской. По вечерам Катюшин папа уходит и запирает дочку, «чтоб не застукала», потому что «ночует он у Светки». Однако Катюша и так знает, что папа ее «ходит к Светке, к суке поганой», что он «в открытую» гуляет «со Светкой», что «у него со Светкой сын». В этом небольшом тексте имя Светка встречается многократно, склоняясь во всех падежах. Иначе ее никто не называет, и даже Катюша думает о ней как о Светке [3, 31–35].

Характерный вариант образа Светки представлен в «семейном альбоме» С. Е. Каледина «Коридор» (1999), где описывается история жильцов нескольких квартир, выходящих в длинный коридор, одного из домов в центре Москвы. Освободившуюся квартиру здесь получает молодая женщина, судя по всему, прибывшая из провинции, из бойких «лимитчиц», которую соседи сразу же начинают звать Светкой. На момент вселения у Светки на руках было трое детей от разных мужчин. Четвертого она родила «от молоденького летчика, служившего под Москвой. Она приперла его к стенке и пообещала испоганить карьеру, если он не оформит отцовство». В конце концов мальчику была дана фамилия отца, за что Светка благосклонно разрешила летчику «навещать» ее. Пятого ребенка ей также удалось сделать законным.

Все жильцы коридора называют Светку проституткой, а старухи-соседки постоянно доносят на нее в милицию за то, что она «водит к себе мужиков». К тому же она регулярно «подворовывает» у соседей. Единственный человек, который, несмотря ни на что, относится к Светке с сочувствием, — это пожилая интеллигентная женщина Липа, которая обращается к ней только как к Светлане и тщетно занимается ее воспитанием. Увидев у Светки на шее синяк, Липа говорит: «Светлана, должна тебе сказать как женщина женщине: в шею целуют только проституток», на что Светка беззаботно отвечает: «Да Колька такой дурак, я прям не знаю…» «Почему ты до сих пор не вставишь себе передний зуб? Надо серьезнее, Светлана. Ты — мать. Тебе надо замуж!» — поучает Липа Светку; но та в ответ только смеется и говорит пошлости: «Давайте <…> я за вашего Ромочку выйду!»[105]

Шаржированный образ Светки представлен в фантастической порнографической повести Валерия Сегаля «Счастливый человек Светка Иванова» (1998). Не решаюсь пересказывать это произведение и приводить из него цитаты; отмечу только, что его героиня, проявив находчивость и неслыханный героизм, сама «выращивает» у героя-рассказчика пенис нужной для себя величины и с тех пор живет счастливой и удовлетворенной [см.: 386].

Отличительные свойства образа Светы/Светки обыгрываются в пародийных текстах, что свидетельствует о том, что за этим именем в массовой культуре закрепился определенный социальный и психологический тип: не только вульгарной и легкодоступной, но и корыстной женщины. В пародийном «городском романсе» А. Воловика (1997) «красуля по имени Света» служит завмагом, за что ее, «ввиду ожидаемых благ», и любят мужчины. Некий Серега в течение ночи пользуется этими «благами», полагая, что они даются ему «за так»:

Вот Светка расставила чарки

и, телом владея вполне,

его принимала по-царски

в пленительном дезабилье…

Однако наутро Светка требует с Сереги плату за полученные им удовольствия: «Гони, дорогуша, полтыщи / за кофей, постель и коньяк!..», а в случае отказа грозится рассказать обо всем его жене. Серега «кидается в ОБХСС» (отдел борьбы с хищениями социалистической собственности и спекуляцией), где в отместку обвиняет Светку во взяточничестве. В итоге «За Светкой приходит охрана, / Под белые руки берет» и уводит в сизо (следственный изолятор).

Напрасно в ментовке рыдала,

двоим конвоирам дала.

Три года судья намотала

девчонке за эти дела, —

иронически-сочувственно завершает автор повествование о своей героине [69, 364–365][106].

Характерный образ Светы/Светки/Светочки вырисовывается в песне популярного (ныне уже покойного) барда Михаила Круга «Светочка», написанной им в соавторстве с Ильей Зверевым. Эта песня представляет собой монолог урки, который, в очередной раз оказавшись на свободе, едет на такси к «центровой девочке Светлане» и по дороге мысленно обращается к ней:

За что же, Светочка, ты любишь хулигана?

Ведь я-то знаю, как такое тяжело.

<…>

Ах, Света, Светочка, Светланочка, Светуля,

Ты — лучик света в темной уркиной судьбе,

Сквозь катаклизмы пьяных драк, суды и пули

Я возвращаюсь каждый раз к одной тебе! [160, 76–77][107].

В детективном романе «Когда боги смеются» (2000) Александра Маринина проделывает с вариантами имени Светлана сложные манипуляции, сохраняя при этом основные параметры сложившейся к концу ХХ века модели имени и характера его носительницы. Одна из героинь романа Светлана Медведева, певичка, выступающая в клубах с группой «Би-Би-Си», «обольщает нежных светловолосых мальчиков с невинными лицами и похотливыми движениями». Разные персонажи зовут ее по-разному. Замужняя и вполне благополучная тридцатилетняя Ольга Плетнева считает ее «глупой и бездарной красоткой» и в мыслях пренебрежительно называет Светкой. Она говорит Светлане: «Ты — ничто. Ты глупая и бездарная красотка». Светкой называют ее и приходящие к ней мужики. Сама о себе героиня думает как о Свете, а в авторской речи фигурирует как Светлана: «Светлане хватило двадцати секунд, чтобы оценить его в долларовом эквиваленте». Героиня наделена типичной для образа певички внешностью и речью, включающей в себя грубую и вульгарную лексику («Так что ты вообще заткнись»), столь активно вошедшее в 1990‐е годы условно-предположительное как бы («Тебе легко говорить <…>. У тебя как бы все есть…») и пр. [см.: 186].

Светкой называет Маринина второстепенную героиню еще одного своего романа — «Тот, кто знает» (2002). Эта Светка — девушка из неблагополучной семьи. Она красавица с «длинными белокурыми волосами», завитыми в локоны, «свободно падающими на плечи», а «голубизна ее глаз умело подчеркнута тенями и тушью». Соблазнив без памяти влюбленного в нее студента, Светка, однако, вскоре осознает, что не достигнет с ним высокого положения в обществе, и оставляет его. В результате у героя складывается отнюдь не лестное отношение к женщинам: «Опыта со Светкой ему более чем достаточно»; «Светка преподнесла ему горький урок, болезненный, но полезный» [см.: 187].

Использует Маринина имя Светка и в других своих произведениях, в том числе в романе «Фантом памяти» (2002), где оно дано писательской дочке. Сам писатель, от лица которого ведется повествование, относится к дочери весьма иронично и всегда думает о ней только как о Светке:

Светка ворвалась в палату как ураган <…>, появление дочери оказалось для меня сродни карнавалу — так много красок и блесток было на ее одежде и на ней самой.

Придя в больницу к отцу, попавшему в автомобильную аварию, вследствие чего он временно утратил память, Светка не находит для него слов сочувствия и ободрения. Напротив, зная, что отец после аварии страдает амнезией, она всячески стремится извлечь из этого выгоду, придумав историю, будто отец обещал дать ей деньги «на раскрутку» ее любовника-певца [см.: 188].

Устойчивость сложившегося образа Светы/Светки подтверждает и проходной эпизод из детективного романа Полины Дашковой «Эфирное время» (2000). Двадцатилетние подружки болтают по телефону: одну из них только что бросил муж, другая подозревает, что муж ей изменяет, на что ей намекает первая. И первая вдруг говорит: «Слушай, я тут Светку Берестневу встретила, она знаешь, где теперь работает? В „Арлекино“. Представляешь, танцует стриптиз». Вторая отвечает: «Серьезно? У нее же ноги короткие!» «Вяло и зло обсудили фигуру Светки Берестневой…» [105, 28–29][108]. Здесь Светка — совершенно эпизодическое лицо, больше ни разу не упоминающееся. Но думается, что писательница неслучайно выбирает это имя для девушки, которая танцует в ресторане стриптиз.

В повести одной из самых известных молодых писательниц Ирины Денежкиной «Дай мне! (Song for Lovers)» (2004) воссоздается «тусовочная» жизнь компании подростков. Девочки в основном наделены именами, самыми распространенными и привычными для поколения самой Денежкиной, родившейся в начале 1980‐х годов: Машка, Юлька, Наська. Среди них — семнадцатилетняя Светка Рябова, образ которой не составляет исключения в череде других героинь — носительниц этого имени. Светка Рябова показана как общедоступная девочка-подросток. Когда после «сейшн» «парней спрашивали, кто такая Света Рябова, они перлись и оттягивали языком щеку», потому что «Светка напилась, и ее все парни попользовали. Она сама хотела. Ну и пофиг…» [цит. по: 106]. Для Денежкиной, принадлежащей к поколению своих героев, смысловая доминанта имени Светка, судя по всему, очевидна, и не удивительно, что именно этой героине писательница дает непрезентабельную фамилию — Рябова.

Однако, в отличие от Свет и Светок, о которых говорилось ранее, Светка Рябова, плачущая из‐за пренебрежительного отношения к ней сверстников, вызывает у читателя жалость и сочувствие. Испытывает читатель жалость и к четырнадцатилетней Светке из автобиографической повести Эдуарда Лимонова «Подросток Савенко» (1983). Эту Светку, дочку проститутки, в которую страстно влюблен пятнадцатилетний Эди-бэби, «два года назад еще <…> трахнул один из отцовских друзей», после чего она стала спать со всеми без разбору [175, 368][109]. Нетрудно заметить, что в двух последних примерах мы имеем дело с модификацией образа. Легкодоступность такой Светки делает ее если и не в полной мере жертвой, то по крайней мере существом, способным вызвать сочувствие и даже сострадание.

Присутствие Светы/Светки, кажется, становится обыденностью любой «тусовки»:

Нормальный Славик

<…>

Нормальные девки,

Нормальная Светка, —

замечает Владимир Сорокин [310, 80], в то время как Олег Григорьев пишет:

Пришла в воскресенье Светка:

Скинула мокрую тогу

И села на табуретку,

Ногу задрав на ногу [98, 152].

А Евгений Лесин в стихотворении «Инсталляция» из сборника иронических стихов «Записки из похмелья» восклицает:

Всё на свете! Всех на свете!

Я один хочу на свете,

И тем более на Свете,

И тем более при свете,

И тем более хочу… [171, 15].

Шаржирует этот имя-образ и Генрих Тумаринсон в стихотворении «Хорошо на свете жить»:

Всю ночь

Сергей провел на Свете

И слез со Светы

На рассвете.

Они набаловались

Всласть,

Чтоб в книгу Гиннесса

Попасть [336, 141].

Известно, что в стихах имена собственные играют важную фонетическую роль. Так и в случае со Светой в цитируемых выше текстах (особенно в последнем) многое поддерживается звуковой инструментовкой (всю-Сергей-Свете-слез-со-Светы-рассвете-набаловались-всласть-Гиннесса-попасть), а также столь удачной для имени Света омонимической рифмой Свете — свете (или Света — света), которая использовалась многократно, эксплуатируясь на все лады. Возможно, фонетическая и смысловая составляющая сыграла если не определяющую, то существенную роль в создании этого имени-образа, что породило однотипные анекдоты, фигурантками которых являются Светы/Светки:

Лампа горела, но света не давала. Штирлиц потушил лампу, и Света дала.

Чукча возвращается с охоты домой, открывает дверь и спрашивает у жены: «Жена, можно я буду спать со светом?» — «Можно», — отвечает жена. «Света, заходи, однако», — говорит чукча.

И все же омонимичностью рифмы и звуковыми совпадениями дело явно не ограничивается. Если название песни Армена Григоряна «Конец, Света!» (2006) и шутка «Соловей скачет со Светки на Светку» могут послужить примерами языковой игры, то появление афоризма «Светка она и в Африке Светка» уж никак нельзя объяснить фонетическими причинами. То же можно сказать и о неслучайном, на мой взгляд, появлении имени Светка в анекдоте о Вовочке:

Вовочка сидит на уроке и думает: «Курить, что ли, бросить?.. Пить, что ли, бросить?.. С наркотой, что ли, завязать?.. Светку, что ли, из седьмого „А“ трахнуть?..» Подходит учительница, спрашивает:

— Вовочка, сколько будет дважды два?

— Четыре, крошка. Мне бы твои проблемы.

Здесь Светка из седьмого «А» несомненно выступает как уже знакомый нам образ легкодоступной девочки. Тот же образ можно встретить в рекламных роликах последних лет. В телерекламе, например, мебельного «Центра Грейт» (2005) озвучена такая фраза: «Свете нравится Артур, и ей вообще все нравятся». Приведу несколько показательных, на мой взгляд, цитат из интернета: «Светка сама себе реклама»; «А Светка так у нас вообще спит с руководством!»; «Кто-то ищет девушку Светку, чтобы распить с ней „бутылёк“ и оторваться…»

В одном из стихотворений Ивана Шейко (1998) из сборника «Нюхая губы Даши» образ Светы предстает в несколько завуалированном виде. И все же контекст, как кажется, дает возможность читателю предположить, какого рода Свету собирается навестить герой перед уходом в армию:

Он спросил: «Почему?»

Я ответила — как-то невнятно.

Брови выпустил,

Кончики пальцев напряг.

— Передай мне спагетти, —

И выпал на спинку дивана.

«Перед армией — к Свете», —

Зачем-то услышала я [367, 22].

Полный вариант имени Светлана бывает обычно мотивирован потребностями стиля. Так, например, в романе Полины Дашковой «Легкие шаги безумия» (1998) «автор и исполнитель лирических, ностальгических и блатных песен» поет в ресторане «любимый шлягер вора в законе Дроздова», в котором герой, получивший срок, обращается к девушке по имени Светлана:

Печаль моя последняя, молчи!

Прощай, зеленоглазая Светлана.

А мне в сизо, в лефортовской ночи

Уже мигают звезды Магадана [103а, 35].

В подлинных блатных песнях (исключительно, кстати, интересных с антропонимической точки зрения) имя Светлана мне ни разу не встречалось (может быть — пока). Полная его форма, в сочетании с эпитетом «зеленоглазая», могла появиться только в шлягере с подчеркнуто романтической тональностью и «высокой» лиричностью (печаль, звезды, ночь).

Со Светланой, а не Светкой встречаемся мы и в стихотворении поэта-постмодерниста Евгения Мякишева (1992?), где рассказывается о том, как «большой, угрюмый и голодный поэт» ночью брел по городу и вдруг, оглянувшись, увидел, что

…позади

стояла юная Светлана,

сжирая взором его спину,

была она слегка румяна,

одета в тальму и косыну.

Она к нему тянула ручки

и шепелявила: «Нет сил, родное сердце,

живу, как дура, от получки до получки,

а хочется духовной пищею наесца,

а хочется, прекрасному внимая,

тебе слова любви всю ночь талдычить…» [193, 71].

В этом случае иронически-высокий пафос постмодернистского текста вполне мог активизировать полную форму имени Светлана. Впрочем, встречается у Мякишева и образ Светы, которая наделяется речью, напоминающей других носительниц этого имени:

Я проснулся — тусклый полдень

Светит медленные светы.

Телефон знакомой Светы

Я набрал: «Уж подан полдник, —

Говорит лениво Света, —

Позвони, приятель, позже.

У меня в носу пипета,

Да еще поднялись дрожжи,

То есть тесто… Ну, покеда,

Созвонимся через часик…» [192, 45].

Не сомневаюсь в том, что литература последних десятилетий изобилует множеством аналогичных героинь, наделенных другими именами, и наоборот — множеством Светлан, хранящих в себе притягательную силу «незабвенной» героини Жуковского [273, 154].

Как отметила Т. М. Николаева, «жизнь и литература могут быть параллельны или даже сложным образом соприкасаться, объединяясь и вместе создавая семантическую ауру имени собственного» [212, 190]. Впечатление такого «соприкосновения» создалось у меня при чтении напечатанного 12 апреля 2002 года в газете «Вечерний Петербург» интервью с проституткой Светой. Эта двадцатипятилетняя девушка приехала в Петербург откуда-то из провинции, по ее выражению — «из Задребищинска». Парень ее погиб в Чечне. Теперь Света мечтает накопить денег и открыть парикмахерскую. Она считает, что по своей природе все женщины одинаковы, проститутками делает жизнь: «Многие честные барышни и не подозревают, на какие вещи они пошли бы, оказавшись в чужом городе, в общаге, без денег и знакомых». По ее мнению, брак — это важнейшая сделка в жизни женщины: выбирая спутника жизни, непременным условием является его благосостояние и возможности. Распространенное мнение о том, что проститутки не влюбляются, она считает одним из бытующих мифов.

Известно, что в среде проституток издавна был распространен обычай менять свое настоящее имя на ходячее. И потому при чтении интервью у меня невольно возникло подозрение, не является ли в данном случае имя Света — профессиональным, «ходячим», «кличкой для работы». Вспомним в этой связи рассказ Всеволода Гаршина «Происшествие» (1878), где героиня-проститутка говорит о себе: «Мое ходячее имя было не Надежда Николаевна, а Евгения» [79, 19].

Приторная слащавость рифмованных приложений (почти дразнилок или прозвищ) «конфета» и «конфетка» к Света/Светка, по-видимому, спровоцирована не только напрашивающейся рифмой и закрепившимся за этим именем типажом, но и фонетической близостью имени Светлана к английскому sweet (сладкий, приятный). Как поется в одной из песенок Сергея Русских (середина 1990‐х годов),

Ах, Светка, Светка, моя конфетка,

Целую крепко, люблю вас я,

Ах, Светка, Светка, моя конфетка,

Ах, Светка, Светка, душа моя [384].

Еще раз кстати вспомним, что Суит Ланой называли американцы Джон Стейнбек и Роберт Капа свою переводчицу Светлану [см.: 312, 29–31]. В последние годы, когда англоязычное влияние сказывается в самых разных формах и в самых разных языковых сферах, «привкус сладости» в имени Светлана оказался активизированным и в русскоязычной среде[110].

Некая Света с прозвищем-фамилией Конфета еще в 1960–1970‐е годы «тусовалась» в среде советских хиппи [см.: 259, 99]. Нередко молодые Светланы пользуются этим прозвищем-эпитетом в качестве саморекламы в интернете. Одна Светка-конфетка демонстрирует себя в виде движущейся картинки, на которой соблазнительная девушка-блондинка то заворачивается в конфетную обертку, то разворачивается и предстает в обнаженном виде. Другая, обращаясь к читателям, следующим образом характеризует себя:

Народ. Ру: Я Светка-конфетка!!! Привет!!! Скоро-скоро здесь будет все! Но главное: здесь сейчас Я! Пиши мне, если ты, как и я, обожаешь секс!

Третья, судя по всему феминистически ориентированная, Светка-конфетка в связи с женским днем 8 Марта выдвигает лозунг:

Поднимем наши бокалы за настоящих русских девчонок, не позволивших возродиться феодолизму (sic!) на русской земле!

А остряки из Череповца пошли еще дальше, создав «прикольный» сайт череповецких рекордов книги Гиннесса, один из которых якобы оказался установленным девяностолетней череповецкой проституткой Светкой-конфеткой.

Таков печальный и, я бы даже сказала, драматический путь, пройденный именем Светлана: от «грустной», «молчаливой» и «робкой» героини Жуковского до девяностолетней череповецкой проститутки Светки-конфетки. Это был странный зигзаг в судьбе имени, когда оно, превратившись в Светку, стало вдруг столь разительно несхожим с «милой Светланой», поэтическим созданием знаменитого «балладника», одарившего русскую культуру именем с долгой и, как оказалось, сложной судьбой.

«Svetlana Agency: Beautiful Ladies» и др

Подобно тому, как в народной традиции личное имя могло даваться не только людям, но и стихиям, природным объектам, явлениям, концептам и даже предметам [см.: 328, 408], так в современной культуре широко распространен обычай называть антропонимами разного рода социальные объекты и явления. Имя Светлана, как уже говорилось, еще не будучи легитимным личным именем, завоевывало культурное пространство — в качестве наименования самых разнообразных денотатов[111]. Все больше становилось Светлан, и одновременно с невероятной быстротой увеличивалось количество явлений, которым присваивалось название Светлана. В подобных случаях использовался (и, как правило, продолжает использоваться) полный, возвышенный вариант имени, причем образ Светы/Светки на этот процесс, как кажется, вовсе не повлиял[112]. Приведу ряд примеров. «Светланой» была названа гарнитура (комплект типографских шрифтов), спроектированная М. Г. Ровенским в 1970‐х годах. Имя «Светлана» было присвоено сорту среднерусских светлых груш[113]. В Белоруссии до сих пор производят мебельные гарнитуры из светлого дерева «Светлана», а на Воронежском мебельном комбинате светлые мебельные гарнитуры было решено назвать «Светланками». «Светланой» называются светомузыкальные установки, холодильное оборудование, журналы мод и рукоделия, журналы кройки и шитья [см., например: 286; 289]. На кондитерских предприятиях страны производится несколько видов тортов «Светлана». В Иркутске уже ряд десятилетий функционирует промышленное объединение «Светлана» [см.: 221], а в Новосибирске — стеклозавод с тем же названием. В 1994 году газета «Известия» рекламой оповестила читателей о концерне «Светлана», который «продолжает прием вкладов от физических и юридических лиц» с выплатой «от 30 % до 45 % ежемесячно!» [137, 16] и т. д. и т. п.

Часто (хотя, конечно, необязательно) наименование «Светлана» получают предприятия, основательницами которых являются женщины, зовущиеся Светланами, либо мужчины, имеющие жен или возлюбленных Светлан. Название «Светлана» присвоено сотням, если не тысячам магазинов по всей стране, одно перечисление которых заняло бы десятки страниц: это и магазин легкого платья (филиал № 1 ЦУМ), и торговый дом «Светлана» в Мещанском районе Москвы, и магазин «Светлана» на Кузнецком Мосту в Москве, и весьма престижный магазин модной женской одежды, расположенный в самом центре Екатеринбурга, существующий под этим названием не менее тридцати лет, и книжный магазин в Воронеже, и множество, множество других, в том числе и мелких провинциальных торговых точек, подобных промтоварному магазину в городе Подпорожье Ленинградской области — это совсем уж занехаянная лавочка, над дверью которой криво приколочена доска с небрежной надписью: «Светлана».

Особенно велико количество «Светлан» — предприятий общественного питания: столовых, кафе и ресторанов. Это и свадебный ресторан «Светлана» в Петербурге, и рестораны «Светлана» в Москве, во Владивостоке, Перми, Березняках, Ярославле, Челябинске, Сочи, Геленджике… На 427‐м километре автодороги Киев — Одесса также расположен ресторан «Светлана». Функционирует ресторан «Светлана» в киргизском городе Бишкеке. Даже в Стамбуле есть ресторан «Светлана», который держит армянин Лёва.

Использование женского имени для наименования магазина, салона красоты или фирмы — явление весьма распространенное во всем мире. Однако большая частота употребления для этих целей имени Светлана по сравнению с другими не менее распространенными именами (предположим, Татьяной) очевидна. Ни одно женское имя в этом отношении не может соперничать со Светланой. Приведу для сравнения данные из телефонного справочника петербургской телефонной сети «Весь Петербург» за 1998 год. Здесь под названием «Светлана» упомянуто 19 фирм, и далее (в порядке убывания) идут: «Елена», «Мария», «Людмила», «Лана» и «Алина» — 9 наименований, «Диана» и «Ирина» — 8, «Татьяна», «Анна», «Лариса» и «Ольга» — 7. Остальные имена встречаются 5 и менее раз. Правда, такие имена, как Надежда и Вера, по числу их использования в качестве названия фирм и предприятий приближаются к Светлане, однако определяющую роль здесь, видимо, играет двойственность их значения — как имен собственных и как имен нарицательных, несущих важный для бизнеса смысловой заряд. Успех предпринимателей находится в прямой зависимости от надежды и веры в будущее своего дела[114].

Несмотря на то, что имя Светлана в настоящее время утратило свою прежнюю востребованность как личное имя и в определенной степени было скомпрометировано, его использование в функции наименования предприятий и учреждений остается исключительно популярным. В этой сфере оно продолжает котироваться очень высоко, что объясняется не только многочисленностью Светлан, но и значимой составляющей имени — свет. «Светлана», по всей вероятности, входит в ряд как однокоренных наименований («Свет», «Светлячок», «Светоч», «Рассвет»), так и слов со «светоизлучающим» значением: «Заря», «Восток», «Луч», «Маяк», «Пламя» и некоторые другие.

Что только не называли и что только не называют «Светланой»! По всей стране функционирует множество «Светлан»-турбаз, имидж-клубов «Светлана», в которых проводятся конкурсы красоты, конкурсы «Хочу быть моделью» и прочие подобного рода мероприятия. Существуют танцевально-спортивные и просто спортивные клубы «Светлана» для детей и для взрослых. Есть «Светланы» — дома отдыха, пансионаты, санатории, детские оздоровительные лагеря (например, лагерь «Светлана» в поселке Рощино Выборгского района и пансионат для детей «Светлана» в Пермской области). Есть «Светланы» — турагентства и гостиницы. Приведу рекламу одной из них: «Гостиница „Светлана“ — загрузка 30–40 % (вместе с ночными проститутками)». Свои услуги предлагают службы знакомств «Светлана» и кадровые агентства «Светлана», обеспечивающие домработницами, горничными, нянями, гувернантками, сиделками, логопедами, а также девушками «с проживанием и приходящими» (рекламный листок одного такого агентства предлагает и другие услуги). Наконец, в Калифорнии функционирует агентство «Svetlana Agency: Beautiful Ladies», обеспечивающее всех желающих русскими девушками. На рекламном листке этого агентства изображена роскошная блондинка на фоне пальм и (должно быть) Тихого океана. А в Париже в 1990 году вышел сборник «Svetlana. Chansons russes» (Paris, 1990).

Последние примеры показывают, что имя Светлана стало порою восприниматься как имя-презентант русской девушки, подобно тому, как, по словам Ивана Флягина из повести Н. С. Лескова «Очарованный странник», татары всех русских женщин называли Наташами и Наташками: «У них всё если взрослый русский человек — так Иван, а женщина — Наташа <…>, так и моих жен, хоть они и татарки были <…> Наташками звали» [172, 433]. Говорят, что в мусульманских странах и сейчас русских девушек называют Наташами.

«Светлана — милая душа, ты даже в имени светла!»

Кстати, также душечки

Светы и Валюшечки,

А в характере Ларис

Дремлет издревле каприз.

Гаджимет Сафаралиев

Нинки — обычно брюнетки,

Светки — обычно блондинки.

Неизвестный автор

Ставшие в последние годы распространенными трактовки характера и судьбы человека в зависимости от его имени представляются мне во многом субъективными, хотя и не лишенными определенного интереса. Широкое распространение получили очерки, в которых дается характеристика тех или иных личных имен и описываются свойства их носителей. Подобного рода тексты можно встретить в различных массовых изданиях, в интернете, в словарях личных имен, на обложках школьных тетрадей, блокнотов и даже на чайных кружках. Выходят и книги, целиком посвященные одному имени и его историческим носителям, как, например, составленная Татьяной Кравченко «Татьяна. Книга для тебя» [см.: 155]. Интерес к любым сведениям о своем имени вполне объясним. Распространено мнение, что «имя человека как бы бросает отсвет на его судьбу» [291, 3]. Поэтому вполне естественно, что люди, в соответствии с латинским высказыванием «nomen est omen» («имя — это предзнаменование»), чувствуют неразрывную с ним связь и хотят знать, каково происхождение их имени, что оно означает, кто из знаменитостей носил и носит его в настоящее время, как характеризуется тип личности — носителя данного имени и прочее. Неизбежно возникает желание соотнести себя с «нормой», со своими антропонимическими двойниками и тем самым лучше познать самого себя, в чем-то «подправить» себя, с чем-то смириться в себе, а может быть, и повлиять на свою судьбу. Как правило, содержание этих очерков не имеет под собой никакой реальной почвы. Представленная в них обрисовка характера позволяет носителю любого имени обнаружить в себе большую часть названных свойств, причем почти все эти свойства оказываются, как правило, весьма заманчивыми.

Даже не очень привлекательные черты бывают обычно представлены как достоинства, согласно мнению о недостатках, являющихся продолжением достоинств. Таким образом, носители имени получают основание присоединить себя к определенной группе лиц, наделенных этими располагающими к себе свойствами. Установка безымянных авторов таких текстов на лестный отзыв об имени играет, по-видимому, главную психотерапевтическую роль, порождая в его носителе уверенность в себе и помогая преодолеть разного рода комплексы неполноценности.

По моим наблюдениям, женским именам уделяется несравнимо больше внимания, чем мужским. Неоднократно встречалась я и с очерками, посвященными имени Светлана[115]. Они малоинформативны, часто — безграмотны и противоречивы, но определенный интерес они безусловно представляют. Имя Светлана (согласно утвердившемуся в массовом сознании мнению) в этих текстах обычно причисляется к категории имен славянского или древнеславянского происхождения: «Это широко известное славянское имя означает свет, нежность, ясность». Со стороны благозвучия оно характеризуется как «красивое, мелодичное и нежное, как сам характер Светлан»: «Светлой мелодией звучит это имя (Свет-ла-на)». Именинами Светлан называются 26 февраля и 2 апреля, что, по мнению авторов, также ставит Светлан в привилегированное положение: это означает, что у них два ангела-хранителя, «которые спасают их от всяких бед и несчастий». Ныне в словарях русских личных имен действительно даются именины двух Светлан. Одна из них — преподобная Фотиния Палестинская, а вторая — святая мученица Фотина, именем которой «средневековая литературная традиция наградила безымянную евангельскую самаритянку, беседовавшую с Христом у колодца (Ин. 4.4: 42)» [111, 14]. Такое «двойное заступничество» позволяет считать имя Светлана очень надежным, а потому и привлекательным для его носительниц. Дополнительную защиту Светланам обеспечивают их камни-талисманы, дающие «особую силу и способности»: сердолик охраняет от ссор и «притягивает сердца поклонников» (поэтому Светланы никогда не обделены мужским вниманием), опал «дарует удачу и успех во всех, даже в самых рискованных, делах», а кошачий глаз «отводит беду». Имея столько оберегов, Светланы, естественно, оказываются прочно отгороженными от любого рода жизненных неприятностей, а имя их относится к группе «охранных» имен, которые даются человеку для защиты от бед, болезней, смерти и т. д.

Иногда приводятся и дополнительные сведения об имени Светлана: знак зодиака (Водолей), планета (Нептун), цвет (голубой), благоприятное дерево (береза), заветное растение (лилия), камень-талисман (горный хрусталь) и даже животное — покровитель имени: заяц-беляк [см.: 295, 321].

Что же касается характера Светлан, то, согласно одним источникам, они «спокойны, ровны, гармоничны, скромны, а иногда даже застенчивы», а согласно другим — «обычно очень высокого мнения о самой себе, что не всегда соответствует истине. Но самомнение помогает Светлане добиться успехов» [324, 79]. При этом Светланы «умны и наделены чувством юмора». Они прекрасные собеседницы и верные друзья («с ними любое горе становится меньше в два раза»). Они чрезвычайно жалостливы и легко дают деньги взаймы, ну и т. д. и т. п. Приведу полностью один из очерков о характере Светлан:

Светлана — лед и пламень, сплошные противоречия. Доброта к людям — и редкостное умение причинять им боль, завышенная самооценка — и бескорыстный альтруизм, настойчивость, решительность — и неумение в самые важные моменты жизни взять судьбу в свои руки. Светлана самостоятельна и трудолюбива, дипломатична, добра и не любит командовать. Кокетлива, предпочитает мужское общество, потому что с женщинами труднее находить общий язык. Очень заботится о своей семье, идеальная мать и жена [295, 321].

Естественно, что оценки всех имен, представленных в подобного рода очерках, равно как и описания характеров их носителей, в принципе не могут быть отрицательными. Трудно вообразить, чтобы в них присутствовала информация, компрометирующая характеризуемое имя. Это относится и к Светлане[116].

В конце очерков, как правило, перечисляются реальные носительницы имени Светлана, чем-то прославившиеся и тем самым своей судьбой подтвердившие справедливость всего того, что сказано о Светланах. Образцом чаще всего служат спортсменки, поп-звезды или артистки — выдающаяся гимнастка, трехкратная абсолютная чемпионка мира по спортивной гимнастике Светлана Хоркина, поп-звезда Светлана Лазарева, артистки Светлана Светличная, «обладательница потрясающе разностороннего таланта», и Светлана Немоляева, «органично сочетающая в своей игре трагическое и комическое начала», телеведущая Светлана Сорокина и др. Список этот можно варьировать, обновлять, но любопытно, что среди знаменитых тезок Светлан ни летчика-космонавта Светлану Савицкую, ни известную поэтессу Светлану Евсееву, ни писательницу Светлану Алексиевич, ни, тем более, депутата Государственной думы Светлану Горячеву я никогда не встречала. Для девушек Светлан это не авторитеты и не примеры для подражания.

Такого рода тексты с легкостью убеждают Светлан, что их имя — это имя высокой смысловой и поэтической насыщенности. Следуя приведенным описаниям, читательницы неизбежно пытаются отождествить себя с предложенным образом. Мне не раз случалось слышать от девушек Светлан мнения об этих очерках: они бывали «просто поражены», настолько схожим оказывался их собственный характер с представленным описанием.

Комплиментарность в адрес имени и в адрес его носительниц — столь же необходимая составляющая этих очерков, как и поздравительных стихотворений, которые в настоящее время обильно поставляются массовыми изданиями (печатными или интернетными):

Светлана — милая душа,

Ты даже в имени светла!

В нем столько трепета, тепла,

Да и сама всем хороша!

Легка в общении, проста,

Но и с веселым озорством,

Стремишься сделать все с умом.

И потому средь нас — звезда! [390]

Вместо заключения

«Неспроста я тебя назвала этим именем светлым — Светлана»

Возникнув как литературное (искусственное) имя и утвердившись в российском культурном сознании благодаря балладе Жуковского, имя Светлана, как мы видели, получило широкий отклик в литературе, в искусстве и в жизни. Несмотря на его отсутствие в православных святцах, оно уже в начале XX века стало использоваться как личное имя, функционируя в качестве имени бытового, которое новорожденные получали в дополнение к крестильному. Послереволюционные антропонимические процессы и значительное ослабление традиции называть ребенка по святцам привели к существенному расширению использования имени Светлана, а его удачная морфологическая модель, его лексическая основа и богатство культурных коннотаций сделали это имя привлекательным в образованных кругах общества.

Еще более мощным толчком к росту популярности имени Светлана в Советской России стало наречение им дочери Сталина. Превратившись в одно из самых престижных имен конца 1930‐х годов, это имя стремительно набирало силу и к середине ХХ века уверенно вошло в группу имен-лидеров, после чего, в соответствии с законами антропонимических колебаний, постепенно стало уходить на периферию, утрачивая связь с той культурной традицией, которая его породила. Этот процесс указывает на текучесть общественных представлений об образе того или иного имени. Для того, чтобы вновь стать популярным, имени Светлана необходимо либо приобрести новые положительные культурные коннотации, либо обновить старые. Как пишет А. Я. Шайкевич, «падение популярности распространяется вниз, пока имя не станет редким. После прошествия какого-то срока оно имеет шансы снова возродиться в высшей группе» [360, 272]. Мне думается, что такие шансы у имени Светлана есть. Нынешняя действительность дает основания предположить, что в ближайшее время в его судьбе ожидаются перемены.

Во-первых, в последние два десятилетия баллада Жуковского «Светлана» после долгого перерыва вновь оказалась включенной в качестве обязательного произведения в школьные программы по русской литературе, что неизбежно расширило диапазон ее известности и вернуло ей статус хрестоматийного текста, каким она была многие годы до Октябрьской революции.

Во-вторых, имя Светлана в 1943 году было вписано в православные святцы (как вариант Фотины и Фотинии) и тем самым стало крестильным именем. Это произошло в то время, когда захотели креститься родившиеся после революции Светланы [см.: 110, 476]. Правда, следует отметить, что некоторые православные священники до сих пор иногда отказываются крестить девочек Светланами и причащать Светлан, о чем мне не раз говорили информантки. Об актуальности этой проблемы свидетельствуют диспуты в интернете. Приведу один из них: «Светланой не крестят — имя не православное: происхождение славянское, но еще со времен, когда на Руси язычники были. У друзей дочку Светочку когда крестили, так батюшка другим именем ее окрестил (к сожалению, не помню каким)». — «Неправда, вот я тоже Снежана и батюшка при крещении дал мне имя Светлана!!!» — «Где как — иногда и крестят Светланой, а вообще, этого имени в святцах нет. Крестят обычно Фотинией». — «Снежаной тоже нельзя, но Светланы в святцах нет, и крестят их обычно Фотиниями или как-то так. Хотя бывает, что и Светланой крестят, но у нас Фотинию предлагают». Впрочем, некоторые из Светлан и сами предпочитают креститься Фотиниями или Фотинами.

В связи с наблюдающейся в настоящее время тягой в обществе к забытым или полузабытым именам, входящим в православные святцы (таким как Марфа, Фекла, Агафия, Евлампия и прочие подобные), имя Фотиния/Фетинья может еще стать употребительным. Первые признаки этого уже заметны. Так, например, 16 апреля 2004 года в телешоу программы НТВ «Принцип домино», посвященном проблеме влияния луны на поведение людей, принимала участие колдунья по имени Фетинья. Подозреваю, что по рождению эта Фетинья — попросту Светлана, которая, став «профессиональной колдуньей», взяла себе имя-псевдоним, по смыслу совпадающий со своим официальным именем и, главное, вполне подходящий к ее специальности. 23 июля 2004 года одна из телевизионных информационных программ показала богомолку Фотинию, которая с двумя детьми шла поклониться мощам Серафима Саровского. Не исключено, что и она по рождению Светлана. Кстати, в Петербурге именем Фотиния уже названы две парикмахерские. Поскольку в старообрядческих святцах Фотиния, в отличие от святцев православных, не имеет адеквата (Светлана), этим именем до сих пор иногда называют девочек в старообрядческих семьях, наиболее консервативных в аспекте имянаречения. Одна из информанток сообщила мне, что в Гриве (левобережном районе латвийского города Даугавпилса), где сильны старообрядческие традиции, в школах и теперь изредка встречаются девочки Фотинии. Все это, на мой взгляд, свидетельствует о перспективности имени Фотиния как греческого варианта Светланы.

В-третьих, имя Светлана превращается в имя международное. В последние десятилетия оно довольно часто присваивается девочкам с мусульманскими корнями. Так, например, одну из моих студенток (1982 г. рожд.) после долгих домашних дискуссий назвали Светланой, почему-то решив, что это имя лучше других сочетается с отчеством Мустафаевна. Мать-татарка другой Светланы (тоже 1982 г. рожд.), выбирая между двумя именами (Наталья и Светлана), остановилась на имени Светлана, которое «показалось более привычным». Имя Светлана получает распространение и среди других славянских народов (наряду с чешским Светла и болгарским Светлина, которые были издавна). Встречается оно и у народов стран Балтии, как, например, известная в Эстонии мастер-исполнительница марципанных фигур Svetlana Härm. Ко мне на занятия в университете одно время ходила слепая девушка Светлана Ненонен (1971 г. рожд.), приехавшая в Петербург из Финляндии после окончания славянского отделения одного из финских университетов, «кондовая финка», как она сама себя охарактеризовала. При рождении ей было дано имя Päeva (что по-фински означает — день, светлый, то есть по существу — Светлана). Она сообщила мне, что Päeva — это старое финское имя, и, хотя в «Калевале» его нет, в старинных финских песнях оно встречается. В России в 1996 году Päeva Nenonen, крестившись в православие в церкви Академии художеств, взяла себе имя Светлана. Священник не возражал (хотя позже, во время причастия, другой священник сказал ей, что «такого имени нет»). Мои знакомые были свидетелями того, как в нью-йоркском метро молодая афроамериканка обратилась к своей подруге, тоже афроамериканке, как к Светлане. Эти и некоторые другие факты показывают, что имя Светлана постепенно «завоевывает мир»[117].

И наконец, следует отметить, что с конца XX — начала XXI века, наряду с падением частотности и престижности имени Светлана, идет процесс его реабилитации, свидетельствующий о свежем взгляде на него. Любая новая антропонимическая ситуация может привести к социокультурной переоценке имени. Приведу несколько примеров.

В одном из номеров журнала для подростков «Мы» за 1996 год цитируется письмо двадцатилетнего Вячеслава, характеризующего себя как молодого человека, каких девушки называют «крутыми»: он занимается спортом, не курит, пьет только шампанское, много зарабатывает «вышибанием долгов», имеет «престижную» работу и пр. Этот Вячеслав пишет о себе: «У меня есть квартира, машина, отличные друзья и любимая, единственная девушка, милая Светланка, с которой я познакомился два года назад в библиотеке (да, да, не на дискотеке или пьяной вечеринке)». Интересно уже то, что Вячеслав привел в письме имя своей любимой девушки, но еще более любопытно, как он называет ее: не Светой и не Светочкой, а ласкательным вариантом от Светланы — Светланкой, точно возвращая нас в давние годы усвоения и роста популярности этого имени [см.: 151, 3–4].

А вот другой пример. В декабре 2002 года в Петербурге проходили выборы в Законодательное собрание; по Петроградскому району баллотировалось восемь кандидатов. В листовках с биографическими сведениями о кандидатах, как это и полагается, указывалось их семейное положение: «Женат. Имеет двух сыновей» или «Женат, растит дочь и сына» и пр. И только про одного было сказано: «Имеет жену Светлану и четырех сыновей». Наличие жены по имени Светлана вполне могло рассматриваться дополнительным (помимо многодетности) достоинством этого кандидата.

В ряде телевизионных рекламных роликов последних лет встречается вполне симпатичный образ девушки по имени Света. Имя это, столь удачно для создателей роликов рифмующееся со словом лето и с родительным падежом слова свет, использовала реклама майонеза «Сила лета». В одном ролике действие происходит в продуктовом магазине, где покупатели бурно обсуждают качество этого майонеза. «Я его ложками ем», — заявляет один; другой говорит, что он постоянный покупатель «Силы лета», а обобщает разговор продавщица утверждением, что этот майонез вообще всем очень нравится. В магазин входят новые люди — молодой человек и милая девушка, которая, увидев на прилавке майонез, восклицает: «Ах, „Сила лета“!», на что молодой человек тут же восторженно отзывается: «Ты чудо, Света!» и целует ее в щеку. «Меня и правда зовут Света», — со смущенной улыбкой говорит девушка, обращаясь к телезрителям.

Такого рода примеры свидетельствуют, на мой взгляд, о начале нового антропонимического витка, который приведет к очередной переоценке имени Светлана. Признаки его уже заметны как в жизни, так и в литературе, и не исключено, что на новом этапе более употребительным окажется полный вариант: Светлана. Если это произойдет, то возвращение к полной форме имени Светлана может воскресить ощущавшиеся в нем в прежние годы поэтичность и романтичность, а иногда — возвышенность и теплоту, как, например, в стихотворении Валентины Поповой «Танец Орхидеи» (2000):

Ах, эти миры сочетаются странно,

А я — и в одном, и в другом.

Когда ты приходишь, Светлана, Светлана,

Цветет орхидеей мой дом [249, 79].

А в стихотворении Светланы Дион имя самой поэтессы, названное светлым, обретает свой первоначальный смысл:

«Светлячок ты мой, светлячок, —

Говорила мне ласково мама, —

Неспроста я тебя назвала

Этим именем светлым — Светлана» [108, 115].

Трогательный (хотя и не однозначный) образ юной Светланы/Светы Красовской предстает перед читателями и в цикле «романов для девочек» сестер Воробей [см.: 292; 293 и др.]. В телесериале 2002 года «Две судьбы» (по мотивам романов С. Малкова «Шантаж» и «Расплата», режиссеры В. Усков и В. Краснопольский) у героев в начале 1960‐х годов рождается дочь, которую мать решает назвать Светланой (этот эпизод происходит как раз в период наивысшей популярности имени). Муж вполне доволен выбором жены: «Светлана? — говорит он в раздумье. — Значит, Светлана Ивановна. Ну что ж, хорошо. И чтобы жизнь у нее была светлая». Здесь вольно или невольно возникает ассоциация с первой Светланой — Сашенькой Протасовой, обращаясь к которой, как мы помним, Жуковский писал: «Будет жизнь твоя светла…» Реминисценция сюжетной линии из баллады Жуковского есть и в изображении судьбы этой идеальной и опоэтизированной Светланы: никто не может поколебать веру девушки в то, что ее жених, считающийся пропавшим без вести в Афганистане, жив; и он действительно, подобно жениху Светланы Жуковского, возвращается к ней цел и невредим. Предполагаю также, что мощный толчок к росту популярности имени Светлана может дать и «светлая волшебница» Светлана из блокбастеров «Ночной дозор» (2004) и «Дневной дозор» (2006), роль которой сыграла молодая актриса Мария Порошина. «Трогательная, наивная, скромная Светлана»; «милая, нежная, обаятельная колдунья Светлана»; «красивая, обаятельная и вместе с тем умная, решительная и самоотверженная женщина» — так восторженно отзываются о ней зрители. В этом образе «световая» его составляющая по-новому осветила почти «потухшее» к концу XX века имя Светлана.

Все эти тенденции, наблюдаемые в обществе, в современной литературе, кинематографе и отраженные даже в рекламе, подают надежду на возможно скорые перемены в отношении к имени Светлана. Не исключено, что это столь удачно придуманное литературное имя, далеко еще не растратившее свои возможности, всплывет в российской антропонимической практике, вновь обретя присущую ему поэтичность и обаяние.

Литература

1. Александрова Н. Выстрел в прошлое. СПб., 2000.

2. Алексеев А., Бурлака А. Энциклопедия российской поп- и рок-музыки. [М.], 2001.

3. Алешковский П. Старгород: Голоса из хора. М., 1995.

4. Аллилуев С. Я. Пройденный путь. М., 1955.

5. Аллилуев В. Хроника одной семьи: Аллилуевы — Сталины. М., 2002.

6. Аллилуева С. И. Двадцать писем к другу. СПб., 1994.

7. Андреев Д. Роза Мира. М., 1992.

8. Арватова-Тухачевская Е. Н., Тухачевская О. Н. Он любил жизнь // Маршал Тухачевский: Воспоминания друзей и соратников. М., 1965.

9. Арзамас и арзамасские протоколы. Л., 1933.

10. Аркадий Гайдар. Жизнь и творчество: Иллюстрации; документы; дневники; воспоминания; письма; портреты / Сост. Н. И. Рыбаков. М., 1991.

11. Артюхова Н. М. Светлана: Повесть. М., 1955.

12. Асеев Н. Стихотворения и поэмы. Л., 1967.

13. Афанасьев В. Жизнь и лира: Худож. — док. книга о поэте Иване Козлове. М., 1977.

14. Афиногенов А. Н. Дневники и записные книжки. М., 1960.

15. Афиногенов А. Н. Статьи. Дневники. Письма. Воспоминания. М., 1957.

16. Бажанов Б. Воспоминания бывшего секретаря Сталина. М., 1997.

17. База данных о жертвах политического террора в СССР. Диск 1 // Жертвы политического террора в СССР. Компакт-диск. 3‐е изд. М., 2004.

18. База курносых: Пионеры о себе. Иркутск; Москва, 1934.

19. Балет: Энцикл. М., 1981.

20. Бальмонт К. Д. Собр. соч.: В 2 т. 1994. Т. 1.

21. Баранцевич К. С. Гусарская сабля // Всемирная иллюстрация. 1896. 25 дек. Рождественский номер. № 1454.

22. Баратынский Е. А. Полн. собр. соч. Л., 1957.

22а. Бароны Вревские: М-лы к истории рода и фамилии. [Псков], 2005.

23. Барто А. Собр. соч.: В 3 т. М., 1969. Т. 1.

24. Баруздин С. А. Большая Светлана: Маленькие рассказы. М., 1963.

25. Баруздин С. А. Про Светлану. М., 1951.

26. Батюшков К. Н. Сочинения: В 2 т. М., 1989.

27. Бахревский В. Светка. М., 2004.

28. Башарин А. С. Песенный репертуар пионерлагерей: «Пионерские» песни и «пионерские» варианты // Традиция в фольклоре и литературе: Ст., публ., метод. разработки преподавателей и учеников Академической гимназии Санкт-Петербургского гос. ун-та. СПб., 2000.

29. Белинский В. Г. Полн. собр. соч.: В 13 т. М., 1955. Т. 7.

30. Белинский В. Г. Собр. соч.: В 9 т. М., 1979. Т. 4.

31. Белоусов А. Ф. «Вовочка» // Антимир русской культуры. Язык. Фольклор. Литература / Сост. Н. Богомолов. М., 1996.

32. Белоусова Е. А. «Наш малыш»: Социализация новорожденного в современной городской культуре // Живая старина. 1998. № 2.

33. Белоусова Е. А. Социокультурные функции имянаречения // Родины, дети, повитухи в традициях народной культуры. М., 2001.

34. Белык Н. А. Некоторые правовые и социологические вопросы антропонимики // Личные имена в прошлом, настоящем и будущем. М., 1970.

35. Бен-Амур [Красницкий А. И.]. В крещенский вечерок // Развлечение: [Прилож.] к ил. журналу «Родина». 1900. № 2.

36. Берлина М. «Сестры» и «Братья» // Невское время. 2001. 14 июня. № 104.

37. Бестужев А. А. Взгляд на старую и новую словесность в России // Полярная звезда, изданная А. Бестужевым и К. Рылеевым. М.; Л., 1960.

38. Блок А. Собр. соч.: В 8 т. М.; Л., 1960. Т. 1.

39. Богданов А. Н. Светлана, славянская княжна: Балет в 4‐х действиях: Программа А. Н. Богданова и А. Д. Чистякова. М., 1886.

40. Бойд Брайан. Владимир Набоков. Русские годы: Биография. СПб., 2001.

41. Боков В. Светлана // Молодая гвардия. 1961. № 9.

42. Боков В. Собр. соч.: В 3 т. М., 1984. Т. 1.

43. Бондалетов В. Д. Динамика личных имен в XX в. // Личные имена в прошлом, настоящем и будущем. М., 1970.

44. Бондалетов В. Д. Русская ономастика. М., 1983.

45. Бондалетов В. Д. Русский именник, его состав, стилистическая структура и особенности изменений // Ономастика и норма. М., 1976.

46. Борев Ю. Сталиниада. Рига, 1990.

47. Брянский Б. Светлана // Песня остается с человеком: Популярные песни шестидесятых годов. М., 1994.

48. Бубеннов М. Орлиная степь. М., 1960. (Роман-газета. № 9 (213)).

49. Бубеннов М. Орлиная степь: Оконч. М., 1960. (Роман-газета. № 10 (214)).

50. Бюллетени Государственного литературного музея. № 4: Лубок. Ч. 1: Русская песня / Сост. и коммент. С. А. Клепиков. М., 1939.

51. Вайскопф М. Писатель Сталин. М., 2001.

52. Варфоломеев А. Имена калининградцев вчера и сегодня // Балтийский филологический курьер: Науч. журнал. 2000. № 1.

53. Васильева Л. Н. Дети Кремля. М., 1996.

54. Вацуро В. Э. Козлов Иван Иванович // Русские писатели. 1800–1917. Биограф. словарь. М., 1994. Т. 3.

55. Вацуро В. Э. С. Д. П.: Из истории литературного быта пушкинской поры. М., 1989.

56. Ведина Т. Ф. Словарь личных имен. М., 1999.

57. Веселаго Ф. Ф. Список военных судов с 1668 по 1860 год. СПб., 1872.

58. Вечерний Петербург. 1995. 4 дек. № 225.

59. Вигель Ф. Ф. Записки: В 2 т. М., 1928.

60. Виноградов В. В. Стилистика. Теория поэтической речи. Поэтика. М., 1963.

61. Виноградов Н. Н. Народная драма Царь Максимильян // Сб. ОРЯС. 1914. Т. 90. № 7.

62. Виноградова Н. В. Имя литературного персонажа: М-лы к библиографии // Литературный текст: Проблемы и методы исследования: Сб. науч. тр. Вып. 4. Тверь, 1998.

63. Владивосток. Город у океана: Фотоальбом. М., 1985.

64. Владивосток: Путеводитель по городу. Владивосток, 1993.

65. В области церковно-приходской практики // Церковный вестник. 1912. № 9.

66. Воейков А. Ф. К Ж[уковскому] // Поэты 1790–1810‐х годов. Л., 1971.

67. Воинов В. В. Немецкое гадание // Новый Сатирикон. 1915. № 2.

68. Волков Р. М. Славянские параллели к балладам В. А. Жуковского «Людмила» и «Светлана» // Учен. зап. Черновицкого гос. ун-та. 1958. Т. 30. (Серия филол. наук. Вып. 6).

69. Воловик А. Не только пародии // Вопросы литературы. 1997. Июль — август.

70. Воронский А. Бурса // Новый мир. 1933. Кн. 1.

71. Воспоминания Анастасии Акиндиновны Тарасовой (11/XI 1914, Пермь) / Предисл. и публ. О. В. Дворяновой // Геопанорама русской культуры: Провинция и ее локальные тексты. М., 2004.

72. Востоков А. Х. Опыты лирические и другие мелкие сочинения в стихах: В 2 кн. СПб., 1806. Кн. 2.

73. Востоков А. Х. Светлана и Мстислав: Богатырская повесть в четырех песнях // Поэты-радищевцы. Л., 1979.

74. Всемирная иллюстрация. 1895. № 1353.

75. Вяземский П. А. Стихотворения. Воспоминания. Записные книжки. М., 1988.

76. Гайдар А. П. Собр. соч.: В 4 т. М., 1959–1960.

77. Гайдар Т. Голиков Аркадий: Документы. Воспоминания. Размышления. М., 1988.

78. Гаркави А. М. Заметки о М. Ю. Лермонтове // Учен. зап. Калинингр. гос. пед. ин-та. 1959. Вып. 6.

79. Гаршин В. М. Сочинения. М.; Л., 1960.

80. Гетнер Г. История всеобщей литературы XVIII в.: В 2 т. СПб., 1896. Т. 1.

81. Гиппиус З. Н. Сочинения: Стихотворения. Проза. Л., 1991.

82. Гладков А. Давным-давно: Героическая комедия в стихах. М., 1960.

83. Гладков А. «Я не признаю историю без подробностей…»: (Из дневниковых записей 1945–1973) / Предисл. и публ. С. Шумихина // In Memoriam: Ист. сб. памяти А. И. Добкина. СПб.; Париж, 2000.

84. Глебов А. Ночной путь // Колокольчик. 1831. 2 янв. № 1.

85. Глушко Е., Медведев Ю. Словарь имен. Н. Новгород, 1996.

86. Говори мне о любви: [Интервью с Андреем Губиным] / Подгот. Игорь Кузьмичев // Программа передач телевидения и радио. 2001. 15–21 янв. № 3.

86а. Гоголь Н. В. Собр. худож. произв.: В 5 т. Т. 5. М., 1960.

87. Голованивская М. Разговор // Новое литературное обозрение. 1994. № 8.

88. Головнин А. В. Записки. Т. 2. 1850–1861 // РГИА. Ф. 851. Оп. 1. Ед. хр. 4. Л. 203, 244.

89. Горбаневский М. В мире имен и названий. М., 1987.

90. Гордеев Ал. Счастливое детство // Урюпинская правда. 1939. 1 мая. № 99.

91. Горелов И. Е. Николай Бухарин. [М.], 1988.

92. Городской романс: Книга о Челябинске и челябинцах, написанная самими челябинцами. Челябинск, 1996.

93. Гофман М. Л. Из Пушкинских мест // Пушкин и его современники: М-лы и исслед. Т. 5. Вып. 19–20. Пг., 1914.

94. Грекова-Дашковская О. П. Старые мастера оперетты. М., 1990.

95. Греч Н. Учебная книга по российской словесности, или Избранные места из русских сочинений и переводов в стихах и прозе… СПб., 1820.

96. Григорович Д. В. Литературные воспоминания. М., 1987.

97. Григорьев А. Воспоминания. Л., 1980.

98. Григорьев О. Птица в клетке: Стихи и проза. СПб., 1997.

99. Гроссман В. Все течет…: Поздняя проза. М., 1994.

100. Губарева Р. В. «Светлана» В. А. Жуковского: (Из истории русской баллады) // Учен. зап. Ленингр. гос. пед. ин-та им. А. И. Герцена. 1963. Т. 245.

101. Гуковский Г. А. Пушкин и русские романтики. М., 1965.

102. Гуркин В. Плач в пригоршню: Роман для театра // Гуркин В. Любовь и голуби: Пьесы для театра. Иркутск, 1997.

103. Дан В. В крещенский вечерок // Московский листок. 1895. 2 янв. № 2. Прибавление к № 2.

103а. Дашкова П. Легкие шаги безумия: Роман. М., 1998.

104. Дашкова П. Чувство реальности: Роман: В 2 кн. М., 2002.

105. Дашкова П. Эфирное время: В 2 кн. М., 2000.

106. Денежкина И. Дай мне! (Song for Lovers). СПб.; М., 2004.

107. Дерман А. К спорам о «Голубой чашке» // Детская литература. 1937. № 19–20.

108. Дион С. Тысяча и одна жизнь. СПб., 1998.

109. Дневники П. И. Чайковского. М.; Пг., 1923.

110. Добродомов И. Г. Светлана // Онегинская энциклопедия. М., 2004. Т. 2.

111. Добродомов И. Г. Светлана и Руслан // Русский язык: Еженед. прилож. к газ. «Первое сентября». 1997. № 20 (92).

112. Добролюбов Н. А. Собр. соч.: В 9 т. М.; Л., 1963. Т. 6.

113. Довлатов С. Наши. СПб., 2001.

114. Довлатов С. Сквозь джунгли безумной жизни: Письма к родным и друзьям. СПб., 2003.

115. Донков И., Морозов С. Из когорты несгибаемых: Очерки жизни и деятельности С. Я. Аллилуева. М., 1981.

116. Душечкина Е. В. Русский святочный рассказ: Становление жанра. СПб., 1995.

117. Душина Л. Н. История создания «Светланы» В. А. Жуковского // Пути анализа литературного произведения: Пособие для учителя. М., 1981.

118. Еленевская М., Фиалкова Л. Русская улица в еврейской стране: Исслед. фольклора эмигрантов 1990‐х в Израиле. М., 2005.

119. Ефетов М. Света и Камила. М., 1966.

120. Жаворонкова А. Еще о «Голубой чашке» // Детская литература. 1937. № 13.

121. Жемойтис Я. Полдень // Мария: Лит. альманах. Петрозаводск, 1995.

122. Жовтис А. Невыдуманные анекдоты: Из советского прошлого. М., 1995.

123. Жукова-Гладкова М. Героин для бизнес-леди. СПб.; М., 2002.

124. Ж[уковский] В. Светлана. Ал. Ан. Пр[отасо]вой // Вестник Европы. 1813. Ч. 67. № 1, янв.

125. Жуковский В. А. Стихотворения. Л., 1956.

126. Заболоцкий Н. Стихотворения и поэмы. М., 1985.

127. Загарин П. [Поливанов Л. И.]. В. А. Жуковский и его произведения. М., 1883.

128. Загородный центр детско-юношеского творчества «Зеркальный»: Наши песни: Для отрядных вожатых. СПб., 1997.

129. Зайцев Б. К. Собр. соч.: В 5 т. М., 1999. Т. 5.

130. «Зеркальный»: Легенды: Для вожатых и детей. СПб., 1997.

131. Золотусский И. Путешествие к Набокову: Из дневника одной телевизионной поездки // Новый мир. 1996. № 12.

132. Иванов А. Светлане // Костер у Сороти: Альманах. Вып. 3. [Новоржев]. 1997.

133. Иванов Вс. Н. Светланка: Рассказ // Дальний Восток (Хабаровск). 1956. № 4.

134. Иванова Л. Воспоминания: Книга об отце. М., 1992.

135. Ивин И. С. Сказка об Иване-Богатыре, о прекрасной супруге его Светлане и злом волшебнике Карачуне. М., 1895.

136. Иезуитова Р. В. Жуковский в Петербурге. Л., 1976.

137. Известия. 1994. 19 окт. № 201.

138. Измайлов Н. В. В. А. Жуковский // Жуковский В. А. Стихотворения. Л., 1956.

139. Иосиф Сталин в объятьях семьи: Из личного архива / Сост. Ю. Г. Мурин. Берлин; Чикаго; Токио; М., 1993.

140. Исаков С. Г. Литература: Лит. объединения // Русское национальное меньшинство в Эстонской Республике (1918–1940). Тарту, 2000.

141. Каледин С. Коридор. М., 1999.

142. Каменев А. Русский театр // Литературные прибавления к «Русскому инвалиду». СПб., 1832. 7 дек. № 101.

143. Камов Б. Обыкновенная биография (Аркадий Гайдар). М., 1971.

144. Каплинский В. Я. Жуковский как переводчик баллад // Журнал министерства народного просвещения. 1915. Ч. 55. № 1.

145. Квита Г., Миронов В. Словарь имен. М., 1998.

146. Керенская О. Письмо в редакцию // Возрождение (Париж). 1967. Ноябрь. № 191.

147. Коваленко Св. Крылатые строки русской поэзии: Очерк истории. М., 1989.

148. Козлов И. И. Баллада // Библиотека для чтения. 1836. Т. 14.

149. Козлов И. И. Полн. собр. стихотворений. Л., 1960.

150. Колядина Е. Что в имени тебе своем? // Комсомольская правда. 1998. 6 апр. № 64.

151. Кому вы завидуете: [Рубрика «Письма в „Мы“»] // Мы. 1996. № 2.

152. Корепова К. Е. Русская лубочная сказка. Н. Новгород, 1999.

153. Коэн Стивен. Бухарин: Политическая биография. 1888–1938. М., 1992.

154. К. П. Брюллов в письмах, документах и воспоминаниях современников. М., 1961.

155. Кравченко Т. Татьяна: Книга для тебя. М., 2003.

156. Красовская В. История русского балета. Л., 1978.

157. Красовская В. Статьи о балете. Л., 1967.

158. Крещенский вечерок: Детские сказки / Пер. М. Бахрутиной. СПб., 1838.

159. Кригер В. «Светлана» // Известия. 1939. 23 дек. № 295.

160. Круг М. «Чтобы навсегда меня запомнили…» Тверь, 2002.

161. Крылов Г. Подвиг «Светланы»: Ист. очерк. Пенза, 1957.

162. Крылова Л. Евгений Светланов. М., 1986.

163. Купчинский И. А. Гаданье // Газета Гатцука. 1880. 5 янв. № 1.

164. Кюхельбекер В. К. Путешествие. Дневник. Статьи. Л., 1979.

165. Ларина (Бухарина) А. М. Незабываемое. М., 1989.

166. Левин А. Орфей необязательный. М.; Тверь, 2001.

167. Леонид Витальевич Собинов: Статьи, речи, высказывания, письма к Л. В. Собинову: В 2 т. М., 1970. Т. 2.

168. Леонтьева Г. Карл Брюллов. М., 1983.

169. Леонтьева С. Г. Легенды пионерского лагеря. [Хранится в личном архиве С. Г. Леонтьевой].

170. Лери [Клопотовский В. В.]. Светлана // Сегодня (Рига). 1928. 6 янв. № 6.

171. Лесин Е. Записки из похмелья: Стихотворения. М., 2000.

172. Лесков Н. С. Собр. соч.: В 11 т. М., 1957. Т. 4.

173. Лёбер Д. А. Мои 16 лет в Латвии (1923–1939) // Даугава. 2004. № 4.

174. Лёвшин В. Русские сказки, содержащие древнейшие повествования о славных богатырях… // Старинные диковинки: Волшебно-богатырские повести XVIII века. М., 1991. (Библиотека российской фантастики: В 20 т. Т. 3. Кн. 1).

175. Лимонов Э. Подросток Савенко // Лимонов Э. Собр. соч: В 3 т. М., 1998. Т. 3.

176. Лобанова Э. Ф. Культурные связи и семейные традиции баронов Вревских // Усадьба в русской культуре XIX — начала ХХ век.: (М-лы науч. конф. 22–24 ноября 1994 г. Пушкинские Горы). М., 1996.

177. Лотман Ю. М. Роман А. С. Пушкина «Евгений Онегин»: Комментарий. Л., 1980.

178. Лотман Ю. М. Роман в стихах Пушкина «Евгений Онегин»: Спецкурс: Вводные лекции в изучение текста. Тарту, 1975.

179. Лухманова Н. А. Девочки: Воспоминания из институтской жизни. СПб., 1899.

180. Лухманова Н. А. Женские силуэты: В 2 кн. СПб., 1896. Кн. 1.

181. Львов К. В. Смесь // Листок. 1831. № 1.

182. Маймин Е. А. О русском романтизме. М., 1975.

183. Маканин В. В большом городе: Повести. М., 1980.

184. Мандельштам О. Стихотворения. Л., 1974.

185. Мариенгоф А. Роман без вранья. Циники. Мой век, моя молодость, мои друзья и подруги. Л., 1988.

186. Маринина А. Когда боги смеются: Роман. М., 2000.

187. Маринина А. Тот, кто знает. Перекресток: В 2 кн. М., 2002.

188. Маринина А. Фантом памяти: Роман: В 2 т. М., 2002.

189. Марков Е. Барчуки: Картины прошлого. СПб., 1875.

190. Масанов И. Ф. Словарь псевдонимов русских писателей, ученых и общественных деятелей: В 4 т. М., 1958.

191. Матвеев Г. Семнадцатилетние: Повесть. [Л.], 1954.

192. Мякишев Е. Взбирающийся лес. СПб., 1998.

193. Мякишев Е. Ловитва: Стихи. СПб., 1992.

194. Маяковский В. В. Полн. собр. соч.: В 13 т. М., 1961. Т. 3.

195. Мейснер А. Стихотворения. М., 1836.

196. Мелетинский Е. М. Историческая поэтика новеллы. М., 1990.

197. Мельников С. Е. О чем говорят географические названия: Ист. — лингв. и краевед. заметки. Л., 1984.

198. Минц З. Г. «Поэтика даты» и ранняя лирика Ал. Блока // Studia Russica Helsingiensia et Tartuensia. Проблемы истории русской литературы начала XX века. Helsinki, 1989. (Slavica Helsingiensia, 6).

199. Михаил Николаевич Тухачевский: Фотографии, документы, воспоминания современников. М., 1989.

200. Михалков С. В. От и до… М., 1998.

201. Михалков С. В. Светлана // Известия. 1935. 29 июня. № 151.

202. Модзалевский Б. Л. Поездка в село Тригорское в 1902 г. // Пушкин и его современники: М-лы и исслед. СПб., 1903. Т. 1.

203. Моисеев С. П. Список кораблей русского парового и броненосного флота (с 1861 по 1917 гг.). М., 1948.

204. Морошкин М. Я. Славянский именослов, или Собрание славянских личных имен в алфавитном порядке. СПб., 1867.

205. Мухин И., Бояринов В. Лучшие поздравления в стихах. М., 2005.

206. Мятлев И. П. Стихотворения. Сенсации и замечания госпожи Курдюковой. Л., 1969.

207. Набоков В. В. Стихотворения. СПб., 2002.

208. Надежде Сергеевне Аллилуевой лично от Сталина: (Переписка 1928–1931 годов) / Публ. И. Ю. Мурина // Родина. 1992. № 10.

208а. Некрасов В. Записки зеваки. М., 2003.

209. Немзер А. «Сии чудесные виденья…»: Время и баллады Жуковского // Зорин А., Немзер А., Зубков Н. Свой подвиг свершив… М., 1987.

210. Нерознак В. П. Антропонимика // Литературный энциклопедический словарь. М., 1987.

211. Николаев Г. Город без названия. Л., 1984.

212. Николаева Т. М. Имена собственные в русской культуре и литературе: (К вопросу об эволюции культурных коннотаций) // Имя: внутренняя структура, семантическая аура, контекст: Тез. междунар. науч. конф. Ч. 2. 30 янв. — 2 февр. 2001 г. М., 2001.

213. Никонов В. А. Женские имена в России XVIII века // Этнография имен. М., 1971.

214. Никонов В. А. Задачи и методы антропонимики // Личные имена в прошлом, настоящем и будущем. М., 1970.

215. Никонов В. А. Имя и общество. М., 1974.

216. Никонов В. А. Ищем имя. М., 1988.

217. Новая Светлана. Пародия баллады Жуковского, примененная к Н. А. Полевому (писано около 1840 г.) / Публ. П. Бартенева // Русский архив. 1885. Кн. 1.

218. Новый Сатирикон. 1915. № 2.

219. Окорокова Т. И. Динамика личных имен в Автозаводском районе г. Горького (1932–1967) // Личные имена в прошлом, настоящем и будущем. М., 1970.

220. Олофинский Н. Пьесы. Миниатюры для художественной самодеятельности. [Красноярск], 1967.

221. Опыт социального планирования в объединении «Светлана». Иркутск, 1971.

222. Орлов С. Собр. соч.: В 3 т. М., 1979. Т. 1.

223. Орлова Р. Воспоминания о непрошедшем времени. М., 1993.

224. Осипов В. Тайная жизнь Михаила Шолохова: Док. хроника. М., 1995.

225. Основина Г. А. Пронзительная сила слова: (О рассказе А. П. Гайдара «Голубая чашка») // Русский язык в школе. 2003. № 6.

226. Остафьевский архив князей Вяземских. Переписка князя П. А. Вяземского с А. И. Тургеневым. 1820–1823. М., 1899. Т. 2.

227. Островский и московские театры (Неизданные документы). Сообщение Л. А. Гузовской и Е. Ю. Недзвецкой // А. Н. Островский: Новые м-лы и исслед.: В 2 кн. М., 1974. Кн. 2. (Лит. наследство. Т. 88).

228. «Отчего я любил тебя…»: Письмо Владимира Набокова к Светлане Зиверт / Публ. и вступ. заметка Е. Белодубровского // Звезда. 2002. № 9.

229. Панаев И. И. Прошедшее и настоящее: (Святки двадцать пять лет назад и теперь) // Петербургский святочный рассказ. Л., 1991.

230. Панов С. Три суда, или Убийство во время бала // Старый русский детектив: Повести, рассказы. Житомир, 1993.

231. Пантеон русского и всех европейских театров. СПб., 1840. Ч. 1.

232. Панфилов А. Какого цвета осколки «Голубой чашки»? Мы совсем забыли, как и о чем писал Гайдар // http://ps.1september.ru/1999/14/6-1.htm.

233. Пастернак Б. Собр. соч.: В 5 т. М., 1989. Т. 1.

234. Пеннинский И. Российская хрестоматия, или Отборные сочинения отечественных писателей в прозе и стихах: В 2 ч. СПб., 1834. Ч. 2.

235. Пеньковский А. Б. Нина. Культурный миф золотого века русской литературы в лингвистическом освещении. М., 1999.

236. Песиков Ю. Леонид Собинов и его дети. Саратов, 1995.

237. Песни и романсы русских поэтов. М.; Л., 1965.

238. Песня остается с человеком: Популярные песни шестидесятых годов. М., 1994.

239. Песни русских поэтов: В 2 т. Л., 1988. Т. 1.

240. Петровский Н. А. Словарь русских имен. М., 1980.

241. Письма Василия Андреевича Жуковского к Александру Ивановичу Тургеневу. М., 1895.

242. Письма К. Д. Бальмонта к Дагмар Шаховской // Звезда. 1997. № 8.

243. Письма М. Л. Гофмана к Б. Л. Модзалевскому. Ч. 1 (1904–1921) / Публ. Т. И. Краснобородько, при участии В. Р. Гофмана // Ежегодник Рукописного отдела Пушкинского Дома на 2000 год. СПб., 2004.

244. Плетнев П. А. О жизни и сочинениях Василия Андреевича Жуковского. СПб., 1853.

245. П[олевой] Н. Баллады и повести В. А. Жуковского // Московский телеграф. 1832. Ч. 47. № 19.

246. П[олевой] Н. Святочные рассказы // Московский телеграф. 1826. № 12.

247. Поляков А. Предисловие // Соловьев Н. В. История одной жизни. А. А. Воейкова — «Светлана»: В 2 т. Пг., 1916. Т. 1.

248. Попов А. Пособие при изучении образцов русской литературы. М., 1868.

249. Попова В. Мосток: Стихотворения. М., 2000.

250. Поэты 1790–1810‐х годов. Л., 1971.

251. Прокофьев А. Светлана // Нева. 1956. № 11.

252. Прокофьев А. Собр. соч.: В 4 т. Л., 1979. Т. 3.

253. Просковин Ю. Забытая история // «Зеркальный»: Легенды: Для вожатых и детей. СПб., 1997.

254. Пушкин А. С. Полн. собр. соч.: В 10 т. М., 1956.

255. Пушкин В. Л. Капитан Храбров // Поэты 1790–1810‐х годов. Л., 1971.

256. Пушкин В. Л. К Д. В. Дашкову // Вестник Европы. 1814. № 7.

257. Пыляев М. И. Замечательные чудаки и оригиналы. М., 1990.

258. Пыпин А. Н. История русской этнографии: В 4 т. СПб., 1890. Т. 1.

259. Равдин Б. Граффити // Даугава. 2004. № 1.

260. Развлечение. 1865. № 1.

261. Разумова И. А. Современный русский семейный фольклор как этнокультурный феномен: (Северо-Западный регион). СПб., 2002.

262. Раковская И. Школьная парта: Повесть. М., 1956.

263. Рахманный А. [Веревкин Н. Н.] Кокетка // Библиотека для чтения. 1839. Т. 18.

264. Ревзина О. Г. Собственное имя в поэтическом идиолекте М. Цветаевой // Поэтика и стилистика. 1988–1990. М., 1991.

265. Репертуарный бюллетень. М., 1940. № 1–2.

266. Репертуарный бюллетень. М., 1940. № 3.

267. Ристер В. Имя персонажа у А. Платонова // Russian literature. Amsterdam, 1988. V. 23. № 2.

268. Робинсон М. А., Досталь М. Ю. Переписка Р. О. Якобсона и П. Г. Богатырева // Славяноведение. 1994. № 4.

269. Ровинский Д. Русские народные картинки: В 5 т. СПб., 1900. Т. 1.

270. Розанова Н. В. Из моих воспоминаний / Вступ. ст., публ. и коммент. А. Н. Богословского // Литературоведческий журнал. 2000. № 12/14. Ч. 2.

271. Романов П. Светлана: Роман. Рига, 1934.

272. Ростопчина Е. П. Дневник девушки: Роман в стихах // Ростопчина Е. П. Счастливая женщина: Лит. соч. М., 1991.

273. Ростопчина Е. П. Огонь в светлице: Дорожная дума // Святочные истории. М., 1992.

274. Рукописный девичий рассказ / Сост. С. Б. Борисов. М., 2002.

275. Русская литература и фольклор. (Первая половина XIX века). Л., 1976.

276. Русская хрестоматия для высших классов средних учебных заведений / Сост. А. Филонов. СПб., 1863.

277. Русские народные сказки Сибири о богатырях. Новосибирск, 1979.

278. Русские сказки в ранних записях и публикациях (XVI–XVIII века). Л., 1971.

279. Русский фольклор: Библиограф. указ. 1881–1900. Л., 1990.

280. Рыбаков Н. «Букамастик» Аркадия Гайдара // Детская литература. 1979. № 5.

281. Садовской Б. Встречи с Блоком // Звезда. 1968. № 3.

282. Сакулин П. Н. В. А. Жуковский // История русской литературы XIX века / Под ред. Д. Н. Овсяннико-Куликовского: В 5 т. М., 1908–1910. Т. 1.

283. Самсонова В. Дочь Сталина. М.; Смоленск, 1998.

284. Саплина Е. В., Саплин А. И. Введение в историю. Учебник для 4-летней начальной школы: 3‐й класс. М., 2002.

285. «Светлана». История Ленинградского объединения электронного приборостроения. Л., 1986.

286. Светлана. Мода. Рукоделие. Точные выкройки. М., 1995.

287. Светлана. Новейший сборник песен. М., 1908.

288. Светлана. Сборник новейших песен. М., 1911; то же 1914; то же 1915.

289. Светлана — экстра. М., 1995.

290. Северянин И. Сочинения: В 5 т. СПб., 1996. Т. 4.

291. Северянин И. Стихотворения и поэмы: 1918–1941. М., 1990.

292. Сестры Воробей. Золотые слезы. М., 2002.

293. Сестры Воробей. Однажды весной. М., 2002.

294. Синицына Ф. «Подлежу уничтожению как класс»: История о «раскулачивании» Максимилиана Волошина // Родина. 1995. № 2.

295. Словарь имен / Сост. Г. Квита. М., 1997.

296. Словарь личных имен. С указанием православных дней ангела / Сост. Н. Н. Федоринова. 2‐е изд. Воронеж, 1997.

297. Слонимский А. Мастерство Пушкина. М., 1963.

298. Слонимский Ю. И. Советский балет: Материалы к истории советского балетного театра. М.; Л., 1950.

299. Смирнов С. Светлана: Поэма // Нева. 1963. № 10.

300. Смирнов С. Собр. соч.: В 3 т. М., 1984. Т. 2.

301. Смирновский П. Русская хрестоматия. Для двух первых классов средних учебных заведений: В 2 ч. М., 1914. Ч. 1.

302. Советские поэты, павшие на Великой Отечественной войне. М.; Л., 1965.

303. Советские художественные фильмы: Аннотированный каталог. 1962–1983. М., 1999.

304. Созонович И. Ленора Бюргера и родственные ей сюжеты в народной поэзии европейской и русской. Варшава, 1893.

305. Соколов Саша. Школа для дураков. М., 1990.

306. Соколова Т. П. «Молчалива и грустна милая Светлана» // Слова, слова, слова…: Межвуз. сб. науч. тр., посвящ. 65-летию со дня рождения Игоря Георгиевича Добродомова. М.; Смоленск, 2000.

307. Соловьев Н. В. История одной жизни. А. А. Воейкова — «Светлана»: В 2 т. Пг., 1915–1916.

308. Солодовников А. Ольга Лепешинская. М., 1983.

309. Сорока. Девушки гадают // Развлечение. 1884. № 1.

310. Сорокин В. Норма. М., 1994.

311. Старицкая М. Еще о Светлане // Возрождение (Париж). 1968. № 193, янв.

312. Стейнбек Дж. Русский дневник. М., 1989.

313. Стружкин Н. С. [Куколевский Н. С.] Гаданье на святках // Московский листок. 1882. 6 янв. № 5.

314. Суббота: Еженед. газ. (Рига). 1996. № 5 (87).

314a. Сувениров О. Ф. Трагедия РККА. 1937–1938. М., 1998. С. 191.

315. Сумароков П. Отрывки из повести: Светлана // Московский телеграф. 1827. Ч. 13. № 1.

316. Суслова А. В., Суперанская А. В. О русских именах. Л., 1991.

317. Суперанская А. В. Имя через века и страны. М., 1990.

318. Суперанская А. В. Словарь русских личных имен. М., 1998.

319. Так это было: Тихон Хренников о времени и о себе / Диалоги вела и тексты обработала В. Рубцова. М., 1994.

320. Такер Р. Сталин. Путь к власти 1879–1929: История и личность. М., 1991.

321. Татевский сборник С. А. Рачинского. СПб., 1899.

322. Таубе Г. Н. Последние дни 2‐й Тихоокеанской эскадры. СПб., 2004.

323. Телесемь: ТВ-программа с 15 по 21 нояб. № 47 (419). 2004.

324. Телесемь: ТВ-программа с 17 по 23 янв. № 4 (428). 2005. 324а. Телесемь: ТВ-программа с 6 по 12 марта. № 11 (487). 2006.

325. Терентьев А. «Голубая чашка» // Детская литература. 1937. № 5.

326. Тихая Г. Светланка: Рассказ // Литературный Азербайджан. 1964. № 4.

327. Тоболяков В. Короткие рассказы // Крокодил. 1939. № 1.

328. Толстая С. М. Имя // Славянские древности: Этнолингвист. словарь. М., 1999. Т. 2.

329. Толстая Т. Не кысь. М., 2004.

330. Толстой Л. Н. Собр. соч.: В 22 т. М., 1980. Т. 5.

331. Томашевский Б. В. Пушкин. М.; Л., 1958. Кн. 1.

332. Топоров В. Н. «Бедная Лиза» Карамзина: Опыт прочтения. М., 1995.

333. Топоров В. Н. Святость и святые в русской духовной культуре. Т. 1: Первый век христианства на Руси. М., 1995.

334. Трубицын Н. Н. О народной поэзии в общественном и литературном обиходе первой трети XIX века. СПб., 1912.

335. Туманов П. Светка-каучук (Похождения бродячей артистки). [Б. г., б. м.].

336. Тумаринсон Г. Охальные строки. СПб., 2002.

337. Турищева Л. И. Жизнь моя — гимнастика. М., 1986.

338. Тынянов Ю. Н. Проблема стихотворного языка: Статьи. М., 1965.

339. Улицкая Л. Дар нерукотворный // Улицкая Л. Бедные родственники: Рассказы и повести. М., 2001.

340. Успенский Б. А. Мена имен в России в исторической и семиотической перспективе // Успенский Б. А. Избранные труды. М., 1996. Т. 2: Язык и культура.

341. Уткинский сборник. Вып. 1: Письма В. А. Жуковского, М. А. Мойер и Е. А. Протасовой / Под ред. А. Е. Грузинского. М., 1904.

342. У[шаков] В. О старинных святках // Московский телеграф. 1829. № 12, дек. С. 48.

343. Фельетон. Журнальная всякая всячина // Северная пчела. 1848. 24 дек. № 290.

344. Фрумкина А. Сегодня, завтра, вчера. Светлана Шенбрунн. Розы и хризантемы. Роман. СПб.: ИНАПРЕСС, 2000. 665 с. // Новый мир. 2001. № 6.

345. Хмельницкий Н. И. Взаимные испытания: Комедия в одном действии, в стихах // Стихотворная комедия конца XVIII — начала XIX в. М.; Л., 1964.

346. Хрущев Н. С. Время. Люди. Власть: Воспоминания: В 4 т. М., 1999.

347. Цветаева М. Собр. соч.: В 7 т. М., 1994. Т. 5.

348. Цявловский М. А. Летопись жизни и творчества А. С. Пушкина. 1799–1826. М., 1991.

349. Чарская Л. А. На всю жизнь. Юность Лиды Воронской. М., [1913].

350. Чаушанский Д. Рисунки Б. Д. Дехтерева к «Голубой чашке» Гайдара // Детская литература. 1937. № 5.

351. Чинякова М. Е. Традиции «Зеркального» // Традиция в фольклоре и литературе: Ст., публ., метод. разработки преподавателей и учеников Академич. гимназии Санкт-Петербургского гос. ун-та. СПб., 2000.

352. Чугунов В. Светлана // Советские поэты, павшие на Великой Отечественной войне. М.; Л., 1965.

353. Чуковская Л. Записки об Анне Ахматовой: В 3 т. М., 1997.

354. Чуковская Л. Софья Петровна // Чуковская Л. Процесс исключения. М., 1990.

355. Чуковский К. Дневник. 1901–1929. М., 1991.

356. Чуковский К. Дневник. 1930–1969. М., 1997.

357. Чуковский К. И. От двух до пяти. СПб., 2000.

358. Чуковский К. Соч.: В 2 т. М., 1990. Т. 1.

359. Шайкевич А. Я. Русские личные имена XX века (По м-лам загса Фрунзенского р-на г. Москвы) // Личные имена в прошлом, настоящем и будущем. М., 1970.

360. Шайкевич А. Я. Социальная окраска имени и его популярность // Поэтика. Стилистика. Язык и культура: Памяти Татьяны Григорьевны Винокур. М., 1998.

361. Шаховской А. А. Урок кокеткам, или Липецкие воды // Стихотворная комедия. Комическая опера. Водевиль конца XVIII — начала XIX века: В 2 т. Л., 1990. Т. 2.

362. Шварц Е. Первоклассница. [М.], 2000.

363. Шварцкопф Б. С. О социальных и эстетических оценках личных имен // Ономастика и норма. М., 1976.

364. Швидченко Е. [Быстров Б.] Рождественская елка: Ее происхождение, смысл, значение и программа. СПб., 1898.

365. Швидченко Е. [Быстров Б.] Святочная хрестоматия: Лит. — муз. — этнограф. сборник для семьи и школы. СПб., 1903.

366. Шевырев С. П. О значении Жуковского в русской жизни и поэзии // Москвитянин. 1853. № 2. Кн. 2.

367. Шейко И. Нюхая губы Даши. [СПб.], 1998.

368. Шенбрунн С. Розы и хризантемы: Роман. СПб., 2000.

369. Шехонина И. А. Творчество Т. Н. Хренникова. М., 1991.

370. Шиллер Ф. О стихотворениях Бюргера // Шиллер Ф. Собр. соч.: В 7 т. М., 1957. Т. 6.

371. Шифф С. Миссис Вера Набоков. М., 2002.

372. Шишков Ал. Ратмир и Светлана // Шишков Ал. Восточная лютня. М., 1824.

373. Шульпяков Г. Тамань—2002. Вид на море на краю света // НГ Exlibris: Еженед. прилож. к «Независимой газете». 2002. № 19 (230).

374. Шумаков Ю. Игорь Северянин в Эстонии // Игорь Северянин. Стихотворения и поэмы. 1918–1941. М., 1990.

375. Щетинин Л. М. Русские имена: (Очерки по донской антропонимике). [Ростов н/Д], 1975.

376. Щукин В. Г. Верин текст русской литературы: заметки к теме // Славянские чтения. Вып. 4. Daugavpils; Rezekne, 2005.

377. Юрков О. Византийская маска. СПб., 2004.

378. Языков Н. М. Собр. стихотворений. [Л.], 1948.

379. Якубович Д. Повести Белкина. Л., 1936.

380. https://www.anekdot.ru/an/an0302/c030214;100.html

381. http://www.bards.ru/archives/part.php?id=52658

382. https://archive.svoboda.org/programs/hd/2005/hd.081305.asp

383. http://www.svoboda.org/programs/cicles/Stainbeck/st_13.asp

384. https://stihi.ru/2011/08/07/3991

385. https://www.guitarprofy.ru/devyatyj-klass-molchit-zvonok-vesna-po-imeni-svetlanaakkordy-i-tekst-pesni/

386. https://www.litmir.me/br/?b=24326&p=1

387. https://svetlana-sochi.ru/

388. https://www.peoples.ru/military/commander/tuhachevskiy/history.html

389. https://pesni.guru/text/веселые-ребята-розовые-розы

390. https://webplus.info/getres.php?CardsSectionWishes=112&wish=2078

Об авторе

Фото М. С. Неклюдовой

Елена Владимировна Душечкина (1941–2020) — специалист по русской литературе и культуре, доктор филологических наук, профессор Санкт-Петербургского государственного университета. Е. В. Душечкина начинала свой научный и педагогический путь в Тартуском университете под руководством Ю. М. Лотмана и Д. С. Лихачева, затем преподавала в Таллинне и Петербурге. Круг интересов Елены Владимировны охватывал самые разнообразные темы, от поэтики древнерусских летописей до проблем современной массовой культуры. Е. В. Душечкина была первооткрывателем целого ряда тем в филологической науке и культурологии: она первой обратила внимание на жанры календарной словесности, описала праздничные циклы и ритуалы горожан, по-новому обратилась к проблемам ономастики, показав связь имянаречения с литературным процессом. Е. В. Душечкина — составитель нескольких антологий русского святочного рассказа, автор более двух сотен научных статей и пяти книг: «Повесть о Фроле Скобееве: История текста и его восприятие в русской культуре», «Русский святочный рассказ: Становление жанра», «Русская елка. История, мифология, литература», «Светлана: культурная история имени» и «Строгая утеха созерцанья: статьи о русской культуре».

Elena Dushechkina

Svetlana: A Cultural History of the Name

The name Svetlana has an amazing cultural history: it wasn’t part of Russian Orthodox Calendar names and was never mentioned in the monuments of Medieval Russian literature. This name became part of the Russian onomasticon thanks to Vasily Zhukovsky’s popular ballad «Svetlana.» In this monograph, the prominent literary scholar Elena Dushechkina traces the path of the name Svetlana from this classical poetic early-19th-century text to the name’s incredible popularity in the Soviet era, when it suddenly became part of the names that acquired ideological meaning. Having discussed in detail the history of creation of Zhukovsky’s ballad and the literary fate of its central character, the author then uses extensive material to discuss its 20th-century history, drawing on multiple anthroponymic studies, as well as interviews with the name-bearers. Elena Dushechkina (1941–2020) was a Professor at Saint Petersburg State University, a specialist in Russian literature and culture.

Иллюстрации

Икона «Христос и самарянка», нач. XVIII в. Калужский музей изобразительных искусств.

В. А. Жуковский. Гравюра В. Вендрамини с портрета О. А. Кипренского. 1817 г. Ровинский Дмитрий Александрович (1824–1895). Материалы для русской иконографии. Вып. 8. СПб.: Экспедиция заготовления гос. бумаг, 1890. С. 281.

Александра Андреевна Воейкова (урожд. Протасова) — адресат баллады Жуковского «Светлана». Гравюра с портрета работы Е. П. Житнева. Соловьев Н. В. История одной жизни. А. А. Воейкова — «Светлана». Пг.: Типография «Сириус», 1915.

К. П. Брюллов. Гадающая Светлана. 1836 г. Нижегородский государственный художественный музей.

А. Н. Новоскольцев. Светлана. 1889 г. Вольский краеведческий музей.

Иван Иванович Козлов. Литография Лебедева с портрета О. А. Кипренского. Портретная галерея русских деятелей = Galerie de portraits de célébrités Russes publiée par A. Munster: [В 2 т.] / А. Э. Мюнстер. СПб.: тип. и лит. А. Мюнстера, 1864–1869. Т. II. Илл. 48.

Страницы первой публикации послания И. И. Козлова «К Светлане», посвященного А. А. Воейковой, в журнале «Сын отечества» за 1821 г. Ч. 73. № XLIV. С. 177–179.

Фрегат «Светлана». Гравюра Л. А. Серякова с рис. А. К. Беггрова. Всемирная иллюстрация: журнал. 1871. Т. 6. № 138. С. 121.

Крейсер 1‐го ранга «Светлана». Фото из книги: Крестьянинов В. Я. Крейсера Российского Императорского флота 1856–1917. С. 63.

Кавказ. Сочи. Пансион «Светлана». Иллюстрированная почтовая карточка. Издание Ганькова. Фотограф неизвестен. Нач. ХХ в.

Первый корпус завода «Светлана». 1913 г. Фото с сайта Citywalls.ru.

Сталин с дочерью Светланой. Фото неизвестного автора (Н. С. Власик?). Fine Art Images / FOTODOM.

Раиса Орлова с мужем Леонидом Шершером и дочерью Светланой. 1940 г. Из семейного архива С. Л. Ивановой.

Михаил Тухачевский с женой Ниной и дочерью Светланой. Государственный музей-усадьба В. Г. Белинского.

Иллюстрация Петра Митурича к повести А. П. Гайдара «Голубая чашка» (первая публикация: Пионер. 1936. № 1)

Художник И. Г. Брюлин. Иллюстрация к книге Н. И. Раковской «Школьная парта». 1956 г.

Вход в магазин «Светлана» в городе Подпорожье (Ленинградская область). 2002 г. Фото С. Г. Леонтьевой из архива С. Г. Леонтьевой (Маслинской).

Граффити на одной из деревянных беседок-ротонд в Александровском саду города Кирова (Вятки). На груди надпись: «Привет всем! Мне зовут Светка!!! P. S. Жду вас всех в г. Челябинске». Фото Н. В. Осиповой. 2005 г.

Е. В. Душечкина (автор данной книги) с внуком Семеном. Указатель к детскому оздоровительному лагерю «Светлана» в поселке Рощино (Выборгский район Ленинградской области). 1997 г. Фото А. Ф. Белоусова из архива Е. В. Душечкиной.

Примечания

1

В тексте книги первая цифра в квадратных скобках указывает порядковый номер, под которым произведение значится в списке литературы, вторая цифра (курсивом) — страницу; тома собраний сочинений обозначаются римской цифрой.

2

В последние годы наблюдается рост научного интереса к истории литературных тезок; см., например, наблюдения Т. М. Николаевой об имени Люба [212, 188–192] и В. Г. Щукина об имени Вера [376, 52–65].

3

См., например: [317, 53, 57]. Увлечение подобными идеями порою приводит к безграмотным высказываниям. Так, составители учебника по истории для начальных классов Е. В. Саплина и А. И. Саплин пишут: «В Древней Руси имен было много. Нам они сейчас кажутся смешными, но отмечали они наиболее характерные признаки или внешние особенности человека: Светлана, Чернава, какие-либо свойства новорожденных: Пискун, Прыгунок, Лобик» [284, 29].

4

Материалы к библиографии об имени литературного персонажа подготовлены Н. В. Виноградовой [см.: 62, 157–197].

5

«В короткий период времени, — как пишет автор фундаментальной книги о „Леноре“ И. Созонович, — „Lenore“ Бюргера становится широко известной по всей европейской литературе: ее переводят на датский, шведский, голландский, английский, португальский, фламандский, латинский и французский языки» [304, 6–7].

6

Я не касаюсь здесь вопроса о полемике вокруг жанра баллады, и в первую очередь — баллад Жуковского, которая развернулась в 1816 году; это увело бы в сторону от нашей темы.

7

Работе Жуковского над балладой «Светлана» посвящены статьи Р. В. Губаревой и Л. Н. Душиной [см.: 100, 175–196; 117, 188–194].

8

А. Немзер прав: в грядущих спорах к «Светлане» действительно почти не будет придирок, однако будут претензии — не со стороны читателей, а со стороны поэтов, критиков и этнографов: Кюхельбекер, например, принимает не всю «Светлану», а только «какие-нибудь 80 стихов», которые «ознаменованы печатью народности» [164, 457]; Добролюбов объявляет, что «одно только из русской народности воспроизвел Жуковский (в „Светлане“), и это одно — суеверие народное» [112, 45]; А. Н. Пыпин пишет о балладе: «…только первая строфа дает верную картину русского гаданья, а затем она опять романтична по-немецки» [258, 221].

9

См., например, у Пушкина в послании «К сестре»: «И, как певец Людмилы, / Мечты невольник милый…» [254, I, 46].

10

Е. А. Маймин отмечал: «После ее (баллады „Светлана“. — Е. Д.) появления Жуковский для многих читателей стал „певцом Светланы“» [182, 39]. См., например, у П. Н. Сакулина в «Истории русской литературы XIX века»: «Ни один из его предшественников не может быть поставлен рядом с певцом Светланы» [282, 145]; а также: [275, 293]. Н. А. Полевой назвал Жуковского «рассказчиком о снах Светланы» [245, 354].

11

Н. Н. Трубицын писал: «Хорошую поддержку элементу народности доставила в разбираемый период баллада, особенно бытового содержания. „Светлана“ пришлась одним из первых хороших ее образцов» [334, 251]. См. также мнение о народности «Светланы» Г. А. Гуковского [101, 70–71] и Н. В. Измайлова [138, 32–33].

12

Г. А. Гуковский, например, пишет: «Светлый оттенок имеет „Светлана“» [101, 71].

13

После Жуковского и особенно Пушкина имя Людмила стало использоваться в других литературных произведениях: так, например, в «рассказе в стихах» А. А. Шишкова (младшего) действует «прекрасная Людмилла» [372], а в «Балладе» И. И. Козлова героя зовут Избраном, а героиню Людмилой [148, 12–14].

14

Этим, впрочем, впоследствии пренебрег П. А. Катенин, написав в 1816 году балладу «Ольга», также явившуюся вольным переводом бюргеровской «Леноры».

15

Словами: «Прости, Балладник мой, / Белёва мирный житель!» начинается послание Батюшкова к Жуковскому [26, I, 218].

16

Здесь имеется в виду «старинная повесть в двух балладах» Жуковского «Двенадцать спящих дев».

17

См. также отзыв о Жуковском Бориса Зайцева: «Свет всегда жил в Жуковском. Скромностию своей, смиренным приятием бытия, любовью к Богу и ближнему, всем отданием себя он растил этот свет» [129, 326] (курсив Б. Зайцева).

18

См., например, хрестоматии и пособия по русской словесности И. Пеннинского [234, 425–434], А. Филонова [276, 318–326], А. Попова [248, 409–418], П. Смирновского [301, 319–320] и др.

19

В 1840 году к «Пантеону русского и всех европейских театров» были приложены ноты к музыкальной балладе «Светлана» [см.: 231].

20

О связи повести Пушкина «Метель» с «Ленорой» Бюргера и «Светланой» Жуковского см. замечания Е. М. Мелетинского [196, 230]. Об эпиграфе из «Светланы» в «Метели» см. в книге Д. Якубовича «Повести Белкина» [379, 136].

21

Далеко не полный список эпиграфов из «Светланы» приведен С. Коваленко в книге «Крылатые строки русской поэзии» [147, 318].

22

О пародиях на «Светлану» см. в работе А. М. Гаркави: [78, 284].

23

От kārtībnieks (латыш.) — «полицейский».

24

«Светлана», наряду со «Сном Татьяны» и «Гаданием» Фета, обычно рекомендовалась для декламации на детских святочных торжествах [см.: 364, 45; 365, 305–307 и др.].

25

Анализ мотивов баллады Жуковского в стихотворении Блока «Ночь на Новый год» дан в работе З. Г. Минц «„Поэтика даты“ и ранняя лирика Ал. Блока» [см. 198, 156–157].

26

По поводу отмены Пушкиным сцены гадания Татьяны в бане см. замечания А. Л. Слонимского [297, 154–155] и Ю. М. Лотмана [177, 268–269].

27

См. также рассказы И. А. Купчинского «Гаданье», где ошибочно вместо «Светланы» называется «Людмила» [163, 10–15], и К. С. Баранцевича «Гусарская сабля» [21, 671–676].

28

О картине «Гадающая Светлана», которая была написана К. П. Брюлловым для своего племянника А. А. Перовского (Антония Погорельского), см.: [154, 128, 248, 280; 168, 148].

29

Ю. М. Лотман писал по этому поводу: «Создавая „Евгения Онегина“, Пушкин поставил перед собой задачу, в принципе, совершенно новую для литературы: создания произведения литературы, которое, преодолев литературность, воспринималось бы как сама внелитературная реальность, не переставая при этом быть литературой» [178, 80].

30

А. С. Пушкин был едва ли не единственным поэтом, оставшимся равнодушным к Александре Воейковой, не посвятившим ей ни строчки и даже упрекавшим брата Льва за излишнее увлечение ею [см.: 254, X, 106, 157; 247, 60].

31

См., например, новогодний номер журнала «Развлечение» за 1865 год, где помещен рисунок «Гадание на святках» [260, 12].

32

Ю. М. Лотман писал: «…„Светлана“ не бытовое имя (оно отсутствует в святцах), а поэтическое, фольклорно-древнерусский адекват поэтических имен типа „Хлоя“ или „Лила“» [177, 257]. См. полемическое замечание И. Г. Добродомова по этому поводу: [110, 475].

33

Программу балета Н. С. Кленовского «Светлана» см.: [39].

34

См. также: [278, 203–213], где опубликована «Сказка девятая о лягушке и богатыре» из сборника П. Тимофеева «Сказки русские» (1787), в которой образ лягушки сохранен, но при этом содержится много стилистических совпадений со «Сказкой о Иване-богатыре и о прекрасной супруге его Светлане».

35

Анализу семантики и поэтики света в балладе Жуковского «Светлана» был посвящен доклад преподавателя литературы Санкт-Петербургской государственной консерватории им. Н. А. Римского-Корсакова О. А. Сергеевой, прочитанный ею на Четвертых Кирилло-Мефодиевских чтениях, состоявшихся 20–24 мая 2003 года.

36

Показательно, что у М. И. Орешникова был другой, и тоже «древнерусский», псевдоним — Рогнедин М.

37

В октябре 1966 года П. Г. Богатырев в одном из писем к Р. О. Якобсону, вспоминая их совместные дореволюционные экспедиции в Верейский уезд Московской губернии, называет сказочника по фамилии Светланов [см.: 268, 88]. Ср. также другие фамилии и псевдонимы, производные от корня свет: советский поэт Михаил Светлов (настоящая фамилия — Шейнкман), советский актер Николай Светловидов (настоящая фамилия — Седых), чешская писательница Каролина Светлая (Světlá) (настоящее имя которой было Йоганна Роттова, 1830–1899) и др.

38

Впрочем, встречается и псевдоним Светланин, хотя и гораздо реже: так, писатель русского зарубежья Н. Ф. Лихачев (1905–1965) иногда подписывался А. Светланиным.

39

В январе 1924 года владивостокская улица Светланская стала «улицей товарища Ленина» (впоследствии называлась просто Ленинской); наименование Светланская ей было возвращено в 1992 году.

40

Поэтика названий морских судов заслуживает специального внимания. Так, в частности, существовали броненосные крейсеры и крейсеры 1‐го ранга с именами древнерусского или псевдодревнерусского происхождения — «Рюрик», «Олег», «Аскольд», «Владимир Мономах», «Дмитрий Донской», «Баян» и др.

41

Имена с корнем свет широко используются и в поэзии рубежа XIX–XX веков. Например, у Константина Бальмонта, стихотворения которого вообще исполнены световыми образами, встречаются Световида, Светляк, Светловзор, Светогор и др.

42

О романе Владимира Набокова со Светланой Зиверт см.: [40, 218–219; 228, 135–136].

43

В опубликованном Е. Б. Белодубровским в 2002 году в журнале «Звезда» письме Набокова Светлане Зиверт, посланном с юга Франции, куда писатель уехал на заработки вскоре после разрыва с возлюбленной, он обращается к ней только как к Свет: «Свет, я прощения не прошу, что вот пишу тебе, в данную минуту это мне кажется так просто…»; «Ах, Свет, Свет, и куда это все ушло и зачем это так, именно так ушло?»; «Ну, спокойной ночи, моя дорогая Свет, моя хорошая…»; «Я устал, рука болит… Прощай, Свет…» [228, 135–136] (выделено В. Набоковым. — Е. Д.).

44

Приношу свою глубочайшую благодарность Марине Викторовне Ледковской, любезно откликнувшейся на мой вопрос и справившейся у подруги Светланы Зиверт о ее крестильном имени.

45

За информацию, полученную от Игоря Карцевского, благодарю Хенрика Барана.

46

Здесь речь идет о доме в Тарту на Яковлевской горке, где жил «старший мастер» Юрьевского цеха поэтов Борис Васильевич Правдин. В этом доме часто бывал Северянин и в нем же, по преданию, останавливался Жуковский.

47

Приношу благодарность Д. С. Прокофьеву за данную мне консультацию об имени Светлана в творчестве Игоря Северянина.

48

Благодарю Л. Н. Киселеву за сведения о семье Макшеевых.

49

В очерке Д. А. Лёбера «Мои 16 лет в Латвии (1923–1939)» упоминается сын учителя физкультуры 10‐й немецкой основной школы Риги Свет Ханке, погибший в 1945 году в Восточной Пруссии. Отец его был родом из Херсона [см.: 173, 146, 153–154].

50

Благодарю С. Г. Леонтьеву за предоставленный текст.

51

Русский перевод «Русского дневника» Д. Стейнбека см.: [312].

52

Выражаю сердечную признательность Вере Николаевне Кутейщиковой, помогшей мне связаться со С. Г. Литвиновой, и, в свою очередь, С. Г. Литвиновой, живо откликнувшейся на интересующую меня тему о ее имени.

53

Об осложнении в этот период отношений между Сталиным и Надеждой Аллилуевой пишет В. Самсонова: «Надежда Сергеевна в это время переживала семейную драму. Она предприняла попытку уйти от Сталина» [283, 35].

54

О С. Я. Аллилуеве см.: [115; 283; 5].

55

Светлана Михайловна Шолохова — издательский работник, после смерти отца — сотрудник Шолоховского сектора Института мировой литературы.

56

Светлана Вячеславовна Молотова (1929–1989) работала в Институте всеобщей истории.

57

19 октября 1941 года К. И. Чуковский, будучи по дороге в эвакуацию в Бузулуке, записывает в дневнике: «Дженни Афиногенова должна была ехать с нами. Здесь в нашем вагоне едут мать Аф[иногено]ва (Антонина Васильевна) и его дочь Светлана» [356, 158].

58

Светлана Артемовна Микоян, востоковед, работает в МГУ.

59

Помещенный в «Известиях» снимок Сталин послал Горькому.

60

Несколько иная версия этой истории изложена в книге Ю. Борева «Сталиниада» [см.: 46, 91].

61

К. И. Чуковский записывает в дневнике 30 мая 1967 года: «Как единодушно они ненавидят Светлану — Аллилуеву-Сталину. Опростоволосившиеся власти торопятся клеветать на нее в газетах, но так как в стране царит единомыслие, даже честные люди попадаются в этот капкан» [356, 390].

62

Имя Светлана встречается среди родственников и свойственников Сталина еще не раз: в 1936 году родилась Светлана Иванчукова — жена Владимира Станиславовича Реденса, двоюродного брата Светланы Сталиной; этим именем была названа и одна из дочерей сына Сталина, Василия, родившаяся в 1952 году (см. в [5] таблицу «Родственные связи Аллилуевых — Сталина»).

63

Эрой, кстати, была названа и родившаяся в 1928 году старшая дочь маршала Г. К. Жукова.

64

Анализ рисунков Б. Дехтерева к повести «Голубая чашка» см.: [350, 20–21].

65

На черновой рукописи повести написано: «Голубая чашка (Черновик моей любимой книги)» [10, 122].

66

См. недавнюю работу Г. А. Основиной о «Голубой чашке» [225, 71–78].

67

Цитаты из повести Аркадия Гайдара «Голубая чашка» приводятся по изданию: [76, II, 262–292].

68

Цитаты из романа Пантелеймона Романова «Светлана» даны по изданию: [271].

69

Кстати, имя Светлан или Светланя встречается в записях русских народных сказок [см., например: 277, 104–109]; см. также сказку «О трех богатырях — Вечернике, Полунощнике и Световике», где именем Светлан называется трехголовый змей [277, 57].

70

Сердечно благодарю Сусанну Черноброву за предоставленные мне сведения о Светлане Шенбрунн, а саму Светлану — за отзывчивость. О романе «Розы и хризантемы» см. интересную рецензию А. Фрумкиной: [344, 186–191].

71

Показательно, что имена Светлана и Людмила пережили пик своей популярности почти одновременно — в 1950–1960‐е годы.

72

По данным В. Д. Бондалетова, «употребительность Людмилы росла на протяжении 70 лет»; это имя начало использоваться в качестве личного в 1830‐е годы, но еще в 1890‐х годах оно было очень редким [45, 35].

73

Об имени Руслан см. статью И. Г. Добродомова: [111, 14].

74

Этот рисунок Гайдара впервые воспроизведен в книге: [143, 250].

75

Показательна в этом отношении смена обращения в письмах Сталина к дочери, произошедшая в 1940‐х годах. «Здравствуй, Светка!» — начинает он письмо от 11 октября 1947 года [6, 145]. Как полагаю, это объясняется не только разочарованием в дочери и отдалением от нее, но и общей тенденцией к употреблению сокращенной формы этого имени.

76

По сведениям В. Д. Бондалетова, ни одной Светланы не родилось и в дореволюционной Пензе [44, 160].

77

Леонид Шершер, первый муж Р. Д. Орловой.

78

Цитаты из повести Н. М. Артюховой приводятся по изданию: [11].

79

Цитаты из повести Г. И. Матвеева приводятся по изданию: [191].

80

Цитаты из повести И. Раковской «Школьная парта» приводятся по изданию: [262].

81

Следует отметить, что «литературных» Светлан 1950–1960‐х годов часто наделяли особыми чертами и внешним обликом. У Жуковского портретная характеристика героини отсутствует; о ее внешности сказано лишь, что она «красавица»; сам же автор обращается к ней «моя краса», что воспринимается более как проявление ласки и нежности, нежели как восхищение ее внешностью. В литературе послевоенного времени Светланы приобретают корреспондирующие с их именем портретные характеристики: белоликость, белокурость, лучистость глаз и т. п.

82

Цитаты из романа М. С. Бубеннова приводятся по изданию: [48; 49].

83

Впервые поэма Сергея Смирнова «Светлана» была напечатана в октябрьском номере журнала «Нева» за 1963 год: [299, 127–131].

84

В 1946 году А. Прокофьев получил Сталинскую премию за поэму «Россия», написанную им в 1944 году.

85

Стихотворение Александра Прокофьева «Светлана» впервые было опубликовано в ноябрьском номере журнала «Нева» за 1956 год [251, 8].

86

Благодарю Эмму Секундо, предоставившую мне текст Израиля Малера.

87

Хранится в личном архиве С. А. Семячко, которой выражаю искреннюю благодарность за предоставленный текст.

88

Связь баллады «Светлана» с национальным подъемом периода Отечественной войны 1812 года отмечалась неоднократно [см., например: 135, 33].

89

Из песни вожатого лагеря «Зеркальный» 1993–1994 годов Е. Кваши.

90

Из песни на слова зеркаленка Светланы Андреевой.

91

Сердечно благодарю Светлану Геннадьевну Леонтьеву, предоставившую мне возможность ознакомиться с рукописью своей статьи «Легенды пионерского лагеря» и с собранными ею в «Зеркальном» текстами легенд. Признательна я также А. С. Башарину за консультацию по вопросам истории и обычаев этого лагеря.

92

В записках Л. К. Чуковской есть еще один любопытный эпизод, связанный с именем Светлана. 7 ноября 1964 года Чуковская, судя по ее записи, рассказала Ахматовой о своем недавнем «приключении»: писательница возвращалась домой и некий полковник предложил ей место в такси вместе с ним, его женой и их пятилетней дочкой. Когда такси проезжало по Красной площади, «полковник, взяв девочку на колени и гладя ее по волосам, произнес следующую речь: „Светлана, смотри, слушай и помни! Светлана, смотри направо! Это Кремль. Смотри и запоминай. В Кремле жил самый великий человек на земле. Самый великий за всю историю человечества. Я скажу тебе, как его звали: Ио-сиф Вис-са-ри-о-но-вич Ста-лин. Он спас нашу Родину. Он спас тебя от смерти. Повтори!“ „От смерти“, — повторила девочка. „Дура! — зарычал полковник. — Ты имя повтори: Ио-сиф Вис-са-ри-о-но-вич Ста-лин…“ „Бедное дитя“, — перебила меня Анна Андреевна» [353, III, 244–245].

93

А. Я. Шайкевич пишет по этому поводу: «Имя набирает свою популярность в высокой социальной группе, затем нижестоящие группы заимствуют это имя, его частота в популяции нарастает, и одновременно уменьшается его социальная специфичность. Когда имя сосредоточивается по преимуществу в низких социальных группах, начинается падение его частоты в высшей социальной группе (точка перелома). Постепенно падение популярности распространяется вниз, пока имя не станет редким. После прошествия какого-то срока оно имеет шансы снова возродиться в высшей группе» [360, 272].

94

Всего за год до написания стихотворения «Дарья» Виктор Боков сочинил другой лирический текст, где он с большим сочувствием и теплотой обращается к девушке по имени Светлана: «Что грустишь, скажи, Светлана? / Лес в листве, поля в грачах, / Был туман — и нет тумана, / Ой, Светлана, очень рано, / Рано грусть растить в очах!» [41, 111–112].

95

Подобного рода рассказы относятся к семейной мифологии. Как пишет по этому поводу Е. А. Белоусова, «здесь ярко высвечивается восприятие имени как могущественной силы: выбор имени может многое сказать о семье, о том, как моделируются отношения между ее членами, как распределяются в ней роли и функции, к каким национальным и социальным группам относят себя ее представители» [32, 277].

96

Исключительно интересную картину представляет собой «ассортимент» имен рукописных девичьих рассказов, изданных и исследованных С. Б. Борисовым [см.: 274]. С одной стороны, он в определенной мере отражает реальную антропонимическую ситуацию 1980–1990‐х годов в русской провинции, где и были в большинстве своем созданы эти рассказы; с другой — свидетельствует о явном стремлении их авторов-девушек одни имена отдавать положительным героиням, а другие — отрицательным. Есть среди них Светланы и Светы — как правило, положительные.

97

Любопытно (и весьма показательно), что образ переводчицы Светланы, москвички и дочери полковника, данный Стейнбеком в «Русском дневнике», поразительно совпадает с образами «литературных» Светлан послевоенного времени. «Суит Лана была просто сгустком энергии и работоспособности, — пишет о ней Стейнбек. — <…> Это была решительная девушка, и ее взгляды были такими же решительными, как и она сама. <…> Приличные девушки не курят. Приличные девушки не красят губы и ногти. Приличные девушки одеваются консервативно. Приличные девушки не пьют. И еще приличные девушки очень осмотрительно ведут себя с парнями. У Суит Ланы были такие высокие принципы, что мы, в общем, никогда не считавшие себя аморальными, на ее фоне стали казаться малопристойными» [312, 30]. Из беседы С. Г. Литвиновой с Владимиром Тольцем выяснилось, что образ этот совершенно не соответствовал действительности: он сознательно выстраивался молоденькой Светланой по определенной схеме, которую требовала ее работа в ВОКС в качестве переводчицы американского писателя. Вот что говорила по этому поводу С. Г. Литвинова много лет спустя: «Но я, конечно, ему много врала в ответах, как и положено. <…> И я многие вещи понимала, что такое сказать нельзя Стейнбеку, что надо говорить так, как положено говорить» [383].

98

В повести Саши Соколова «Школа для дураков» образ учительницы Веты Аркадьевны (наверняка имени, производного от Светланы) соотносится не со светом, а с веткой: с «чистой белой веткой в цвету» [305, 16].

99

При написании этого абзаца был использован материал из книги «Энциклопедия российской поп- и рок-музыки», составленной А. Алексеевым и А. Бурлакой [см.: 2].

100

Приведу только один пример об имени Жанна. Тренер по фитнесу поменяла свое имя Анжелика, ставшее столь модным в конце 1960‐х — начале 1970‐х годов после выхода популярных фильмов про Анжелику — маркизу ангелов, на Ангелину, услышав отзыв однокурсницы о своем имени: «Хуже Анжелики может быть только Жанна. Звезды деревенской дискотеки!» [324а, 14].

101

В 1996 году Татьяне Догилевой довелось сыграть еще одну героиню с тем же именем, но живущую уже в новой общественно-политической ситуации — имиджмейкера Светлану в комедии «Привет, дуралеи!» (реж. Э. Рязанов).

102

В 1989 году по повести Владимира Маканина «Старые книги» режиссер Эдгар Смирнов поставил кинофильм «Светик».

103

Цитаты из повести В. Маканина «Старые книги» даются по изданию: [183, 3–102].

104

Имя может быть скомпрометировано самым неожиданным образом. «У меня внучка Цветана, и я ее называла Цветочек. А теперь она мне запрещает, говорит: я же не „бабка“!» — пожаловалась одна телезрительница, имея в виду бабку по имени Цветочек из популярного эстрадного дуэта «Новые русские бабки» [323, 8].

105

Цитаты из книги С. Е. Каледина «Коридор» даны по изданию: [141].

106

Здесь Светка несет ту же смысловую нагрузку, которую в середине XX века нес ряд других имен-образов, как, например, Тамарка-буфетчица в песне Александра Галича «На сопках Маньчжурии» («А Тамарка-буфетчица — сука рублевая, / Покачала смущенно прической пегою…»); Нинка в кинокартине Ю. Победоносцева «Безбилетная пассажирка» (1978) и ряд других.

107

Светланам/Светкам/Светочкам посвящено множество песен, которые исполнялись и продолжают исполняться нашими бардами — Сергеем Наговицыным, Михаилом Шелегом, Игорем Германом, Славой Корецким, Славой Бобковым, Александром Каштановым и др.

108

Еще одна весьма колоритная Светка — Светка Лисова фигурирует в романе Полины Дашковой «Чувство реальности» [см.: 104].

109

Примеры охарактеризованного мною типажа Светланы/Светы/Светки можно продолжить; см., например, рассказы Татьяны Толстой «Лимпопо» и «Огонь и пыль» в ее книге «Не кысь» [329, 57–114, 164–178].

110

Кроме приложения «конфетка» имя Светка встречается и с другими приложениями-рифмами (Светка-кокетка, Светка-нимфетка и даже Светка-малолетка), которые акцентируют новые созвучия и новые оттенки имени-образа Светки.

111

В. Ристер пишет по этому поводу: «Перенимая <…> „мифологизированное“ имя, новый денотат как бы старается перенять также его ценности, так как мифологическое сознание предполагает внутреннюю связь и тождество имени и его носителя» [267, 143].

112

Впрочем, вариант Света тоже иногда используется, хотя и не столь часто, как Светлана; так, например, в 1996 году в Риге Светой была названа «самая актуальная прическа» [314, 23]. Некоторое время в 1990‐е годы выходил «журнал поп-музыки для женщин» «Света»; производится стиральный порошок «Света», а также тетрадки, блокноты с надписью «Света» и с портретами Свет на обложке, чашки с тем же именем и др.

113

По сведениям, полученным от Е. Л. Березович, в одном из фруктовых киосков Москвы очень большие и светлые (почти белые) груши на ценнике фигурировали как «Груша китайская Светлана». Никаких данных о сорте китайских груш «Светлана» мне обнаружить не удалось.

114

В справочнике «Весь Петербург» на 2005 год также можно обнаружить любопытные сведения о названиях фирм: здесь зафиксировано 27 фирм «Светлана», 12 «Мария», 10 «Елена», 9 «Татьяна» и 8 «Людмила». Однако рекорд побивают имена «Виктория» (46), что, конечно же, объясняется связью этого имени со словом «победа» (как успешного осуществления задач в результате конкурентной борьбы), и «Надежда» (41) (нарицательное значение которого — ожидание желаемого, соединенное с уверенностью в возможности его осуществления). В условиях рыночной экономики подобного рода названия могут играть дополнительную роль заклинаний.

115

Помимо заметок об имени Светлана, помещаемых на обложках тетрадей и блокнотов, а также в массовой периодической печати [см., например: 324, 79], в настоящее время очерки об этом имени включаются и в словари имен. См., например, «Словари имен», составленные Г. Квитой и В. Мироновым [295, 321; 145, 257], а также Е. Глушко и Ю. Медведевым [85, 587–588].

116

Вот другая характеристика имени Светлана (на обложке блокнота): «Значение: „светлая“ (слав.). Светлана эмоциональна, склонна к веселью и легкому общению. Спорить со Светой — это то же самое, что спорить с ветром, поскольку эмоции у Ланы всегда преобладают над логикой, а заинтересовать ее легче, обращаясь к ее душе»; см. также характеристику имени Светлана в «Словаре личных имен», составленном Т. Ф. Вединой [56, 413–414].

117

Впрочем, бывает и наоборот. Так, известны факты, когда уехавшие из СССР в Израиль Светланы становились Лиорами или Орами (оба эти имени означают свет) [см.: 118, 172]. Так возникают имена-кальки, имена, заимствованные путем буквального перевода. Явно калькировала свое имя, крестившись Светланой, Päeva Nenonen, о которой говорилось выше.

Content

Елена Душечкина
Светлана. Культурная история имени

От автора

Глава I Баллада В. А. Жуковского «Светлана» в культурном обиходе дореволюционной России

«Певец Светланы»

«Пришли нам свою балладу»

«Раз в крещенский вечерок…»

«Душа задумчивой Светланы»

«При мысли о Светлане»

«Молчалива и грустна милая Светлана»

«Светлана добрая твоя»: А. А. Протасова (Воейкова)

«Подойди ко мне, Светлана»

«Красивое женское имя»

Глава II Борьба за имя

«Может ли быть наречено имя Светлана?»

Антропонимический взрыв и его последствия

Дочери первого поколения советской элиты

Имя дочери «вождя всех народов»

Светланка из «Голубой чашки» Аркадия Гайдара

Магия имени: роман Пантелеймона Романова «Светлана»

Балет «Светлана» в 3‐х действиях и 4‐х картинах

«Мы Светланой тебя назовем…»

Глава III Светланы, Светы и Светки послевоенного времени

Девушки великого долга

«Я найду тебя, Светлана!»

«Розовые розы Светке Соколовой»

«Мы уснем под колыбельную Светланы»

«Светланой нет смысла называть»

«Ее всегда почему-то звали Светкой»

«Svetlana Agency: Beautiful Ladies» и др

«Светлана — милая душа, ты даже в имени светла!»

Вместо заключения «Неспроста я тебя назвала этим именем светлым — Светлана»

Литература

Об авторе

Иллюстрации

Примечания