Леонид Моргун

КОРТ XXIII

Моргун Леонид Иванович родился в городе Баку. Окончил Педагогический институт русского языка им. Ахундова. Выступал в республиканской печати с рассказами и повестями. Участник Всесоюзного совещания молодых писателей-фантастов. Увлекается парусным спортом и фехтованием.

Пролог

Каждое утро, проходя по этому коридору, широкоплечий мужчина с невыразительным лицом слегка втягивал голову в плечи. Казалось, он опасается поднять глаза и встретиться взглядом с сотнями глаз, которые, не мигая, глядели на него с портретов. Этими портретами, цветными, объемными, удивительно похожими на живые лица, увешан весь коридор.

Это портреты людей, пропавших без вести на планете за последние 10 лет: с января 2222 года по май 2232-го. Под фотографиями зелененькими буковками аккуратно написано, кто был этот человек, чем занимался, где встречен в последний раз. Надписи горели днями и ночами, из месяца в месяц, годами и десятилетиями. Иногда, правда, они сменялись торжественной алой надписью: «Человек найден!», и через день-другой портрет исчезал со стены. А его место занимал другой…

Люди исчезали по разным причинам. Дети сбегали от педагогов, жены от мужей, зятья от тещ, преступники от наказания. Люди исчезали в результате несчастных случаев, преступлений и просто так. Так было, есть и будет.

Мужчина, проходивший каждое утро по этому коридору, всегда останавливался у фотографий найденных. Вот и теперь его привлекло милое девичье лицо. Светлая шатенка со слабой улыбкой на бледных губах. У нее были зеленоватые глаза с какими-то пронзительно печальными искорками в глубине зрачка. Надпись под портретом гласила:

ЭЛЬЗА ЛАЙМЕНС — УЧЕНИЦА КОЛЛЕДЖА № 147 — 2215 ГОДА РОЖДЕНИЯ

ИСЧЕЗЛА 12-04-2232 — НАЙДЕНА 13-05-2232

«А при каких обстоятельствах найдена?» — подумал мужчина.

ОБНАРУЖЕНА КВ 64–29 ПРИЗНАКОВ ЖИЗНИ — МНЕНИЕ ЭКСПЕРТИЗЫ — ЛЕТАЛЬНЫЙ ИСХОД РЕЗУЛЬТАТЕ НЕСЧАСТНОГО СЛУЧАЯ — ПРОНИКНОВЕНИЕ МОРСКОЙ ВОДЫ ОБЛАСТЬ ГОРТАНИ — ЛЕГКИХ — БРЮШНОЙ ПОЛОСТИ.

— Вот и хорошо, — сказал мужчина, повернулся и пошел своей дорогой.

Глава первая

ДЕТЕКТИВ № 1

…Как всегда по утрам, войдя в свой кабинет, Андрон Гурилин отбросил в стороны тяжелые гардины и взглянул на город.

В эти часы окно выходило на север. Солнце озаряло прятавшиеся в утренней дымке пилоны трансъевропейской магистрали. Возвышавшиеся же над ними громады зданий — Совета космоса, Совета интеграции, Дома просвещения — казались исполинскими хрустальными пузырями, парящими в воздухе.

Спустя час-другой, когда башня Совета права повернется на 15°, вдали появятся города-спутники — Радость и Надежда. Ближе к полудню замерцает над горизонтом сверкающая громада Дворца Труда. И так в течение суток, поворачиваясь вокруг своей оси, башня предоставит своим служащим возможность полюбоваться многообразием города с 50-миллиардным населением.

Гурилин любил этот город-гигант, необъятные просторы прирученных морей и обжитых океанов, тенистый полумрак и свежесть его лесопарков, суету и оживление центральных улиц и площадей. Любил безграничность его проспектов, величественные и смелые архитектурные ансамбли и чудесные фонтаны изысканных парков, любил какой-то странной, болезненной любовью, какой, верно, беспутная мать любит свое увечное дитя, плод разгульной ночи. Любил и ненавидел.

Он был первым и единственным детективом этого города. Полностью эта должность именовалась — «главный юридический инспектор по делам насильственных и антиобщественных деяний при Совете права». По роду своей деятельности ему приходилось совмещать порой функции полицейского, следователя и прокурора, что, согласитесь, для одного человека несколько многовато.

В описываемое утро, а именно в четверг, 14 мая 2232 года, придя на работу как обычно в седьмом часу утра, он откинул гардины и открыл форточку, впустив в комнату струю свежего воздуха и немного городского шума.

— Рад видеть вас в добром здоровье, — сказал пульт, когда Андрон опустился в кресло. Этот обряд ввел его предшественник. Он был чудаковатый малый, этот Шенбрунн, и на досуге любил поболтать со своим компьютером. Вероятно, в те времена в городе жилось поспокойнее, так что инспектору ведомо было слово «досуг»… Бедняга Шенбрунн. Когда город захлестнула волна преступности, он просто взял и исчез, бежал от суеты, упреков и следствия, бросив на произвол судьбы свое любимое детище: универсальную кибернетическую систему следственной работы и охраны порядка.

— Благодарю, — ответил Гурилин, пробегая пальцами по клавишам и тумблерам пульта и готовя его к работе. Взглянул на экран, на котором высветились логические цепи, схемы, и сказал:

— Главный инспектор приступил к работе. Вызываю Систему-1.

Секундная пауза, во время которой он почти физически ощутил, как миллиарды импульсов двинулись по электронным цепям и контурам, складываясь в символы, которые затем сгруппировались в слова всем понятного языка.

Затем внутри естества раздался сухой и глуховатый женский голос. Иногда Гурилину рисовался портрет этой дамочки, пятьдесят лет тому назад послужившей образцом для синтезатора Системы. Наверняка она была старой девой, затюканной очкастой мымрой лет сорока восьми, с пустым тусклым взглядом и шишом на затылке. Синтезатор Системы мог воспроизвести любой из мыслимых голосов всех тембров, окрасок и оттенков. Но неведомый чинуша отдал предпочтение убожеству, столь же блеклому, как и его фантазия, а Система со своими служащими разговаривала тоном, от которого хотелось плеваться.

— Система-1 к работе готова, — бубнит голос. — Слушаю.

«Прошу дать мне сводку происшествий с 13 мая эс-ге с 21 часа 52 минут по 14 мая эс-ге 6 часов 47 минут», — думает Гурилин, поглядывая на таймер.

Пискнул сигнал.

Андрон глубоко вздохнул и уперся взглядом в экран, на котором началась его ежеутренняя, ежедневная пытка, его работа. Информация, от которой любой нормальный человек бежал бы, закрыв лицо руками, как от ночного кошмара.

1.1. СМЕРТЕЙ — 655 201.

1.2. ИЗ НИХ НАСИЛЬСТВЕННЫХ — 11 254.

1.3. ИЗ НИХ САМОУБИЙСТВ — 1390.

1.4. ИЗ НИХ В РЕЗУЛЬТАТЕ АВАРИЙ — 872.

1.5. ИЗ НИХ УТОНУЛО — 968.

1.6. ИЗ НИХ В РЕЗУЛЬТАТЕ ПОЖАРОВ — 17.

1.7. ИЗ НИХ НА ПРОИЗВОДСТВЕ — 155.

1.8. ИЗ НИХ ОТ РУКИ ЧЕЛОВЕКА — 377.

За каждым из этих пунктов, светящихся зелененькими цифрами и буквами на метровом экране, стояли слезы, отчаяние, безудержное горе людей, потерявших своих детей, родных, близких, друзей… К этому нельзя было привыкнуть. Но за двенадцать лет работы он научился автоматически отсеивать все лишнее, не относящееся к сфере его компетенции, и фиксировать внимание на преступлениях против личности, каковыми и призван был заниматься по роду службы.

— По пункту 1.8 расшифровку, — потребовал он.

1.8.1. КАТРИН ДЕ ЛАННУА, КИНОАКТРИСА, 32 ГОДА, НЕ ЗАМУЖЕМ, ПОГИБЛА В РАЙОНЕ 144-27-12 НА СЪЕМКАХ ОТ ПРАВОЙ РУКИ КАСКАДЕРА ПИТЕРА ДАНОВИЦА. УБИЙЦА АРЕСТОВАН…

Как легко человеку попасть в убийцы. Снимался боевик из мушкетерской жизни. Красотка Катрин, как всегда, работала без подмены. И, прыгая со своей лошади на лошадь Дановица, не рассчитала и угодила виском по локтю его правой руки. Падение. Перелом позвоночника. Мгновенная смерть. «Бедная девочка, — подумал инспектор. — Кто бы мог подумать, что ей уже тридцать два? Выглядела она на восемнадцать…» — и распорядился перевести дело в пункт 1.7, которым отмечались погибшие на производстве. За это на него нехорошо покосятся ребята из института Техники Безопасности, у них и так работы хватает.

1.8.2. РОДЖЕР МИЛИШКЕВИЧ, 56 ЛЕТ, ПЕНСИОНЕР, НАЙДЕН МЕРТВЫМ В РАЙОНЕ 371-40-40. ПРИЧИНА СМЕРТИ — КРОВОИЗЛИЯНИЕ В МОЗГ В РЕЗУЛЬТАТЕ УДАРА ТВЕРДЫМ ТУПЫМ ПРЕДМЕТОМ. ИСКОМЫЙ ПРЕДМЕТ — ПИВНАЯ БУТЫЛКА. ОСТАВШИЕСЯ НА БУТЫЛКЕ ОТПЕЧАТКИ ПАЛЬЦЕВ ПРИНАДЛЕЖАТ БРАЙАНУ ДЖИНСОНУ, 31 ГОД, БЕЗ ОПРЕДЕЛЕННЫХ ЗАНЯТИЙ. ДЖИНСОН АРЕСТОВАН И ПЕРЕДАН В ИНСТИТУТ ПСИХИАТРИИ…

«Еще одна пьяная драка, — безо всякого интереса констатировал Гурилин, — когда уж только люди поймут, что пиво очень даже алкогольный напиток…»

Третьим оказался семилетний ребенок, которому отец задал порку за разбитую вазочку. Мальчонку поразил инфаркт. Инспектор утвердил передачу дела в суд, отметив необходимость подключения к нему экспертов из Института педагогики, Института детства и Института воспитания.

И вновь на экране замелькали цифры, числа, слова, сливавшиеся в один грандиозный реестр бед и несчастий.

23.55. ВАГОН ПОДВЕСНОЙ ДОРОГИ № 232 004 СОРВАЛСЯ С ПУТИ В РАЙОНЕ 549-20-75. ПАССАЖИРОВ — 16. ПОФАМИЛЬНО…

— Не надо.

ПОГИБЛО — 5. РАНЕНЫ ТЯЖЕЛО — 7. РАНЕНЫ ЛЕГКО — 3. ЗДОРОВ — 1.

— Повезло бедняге… — пробормотал инспектор.

КОММЕНТАРИЙ НЕ ЯСЕН.

— Продолжение.

ХАРАКТЕР ПРОИСШЕСТВИЯ — НЕСЧАСТНЫЙ СЛУЧАЙ. ПРИЧИНА — ПАДЕНИЕ НАПРЯЖЕННОСТИ МАГНИТНОГО ПОЛЯ НА УЧАСТКЕ. ПЕРВОПРИЧИНА — РАССЛОЕНИЕ 2–6 КОНТАКТОВ НА ДИПОЛЯХ. ВЕДЕТСЯ ЭКСПЕРТИЗА.

— Подключить к экспертизе Институт физики. И, пожалуй, энергетики.

24.00. ВЗРЫВ ТУРБОЛЕТА ПРИ СТАРТЕ СО ЗДАНИЯ № 5445 В РАЙОНЕ 377-22-25. ПРИЧИНА ВЗРЫВА — СТОЛКНОВЕНИЕ С БОРТИКОМ ЗДАНИЯ.

— Дальше… — рассеянно машет рукой инспектор.

01.15. ПОЖАР В ЗДАНИИ № 124. ЖЕРТВ НЕТ. ПРИЧИНА — ПОВРЕЖДЕНИЕ ЭЛЕКТРОПРОВОДКИ…

— Дальше… дальше…

В городе, где постоянно проживает 50 миллиардов человек, в котором ежедневно переезжает 20 миллионов, в громадном городе, раскинувшемся на шести материках, перебросившем мосты через четыре океана, в прекрасном городе, над которым никогда не заходит солнце, в котором одновременно наступают полночь и полдень, зима и лето, в городе, который стал вершиной, центром сосредоточения и венцом творения человеческой цивилизации, в этом городе — постоянно что-то случалось.

И справиться с могучей лавиной трагедий, аварий, смертей, несчастных случаев, уследить за всеми болванами, ротозеями, идиотами и подлецами не было бы никакой возможности, если бы не Система-1.

Начало Системе было положено в результате внедрения в государственных, а позже и в мировых масштабах автоматизированной системы управления транспортом (АСУ «Движение»). На всех континентах планеты в беспрерывном движении находились десятки миллионов грузовых и легковых автомобилей, поездов, катеров, кораблей, самолетов. И все это двигалось спонтанно, импульсивно, мешая друг другу, неэкономно расходуя топливо, сталкиваясь, взаиморазрушаясь и унося ежегодно сотни тысяч жизней. Самые свирепые меры, применяемые полициями мира против пьяниц и лихачей, самые новые средства управления транспортом, самые экономичные двигатели — все это не могло дать того эффекта, какой дало внедрение на Евроазиатском, а затем и на прочих континентах АСУ «Движение».

Разместив датчики в мини-компьютерах автомобилей, поездов и кораблей, АСУ могла не только управлять транспортными потоками, но и составлять расписание движения всех транспортных средств, выбирая при этом самые экономичные и выгодные режимы работы двигателей, руководить погрузкой и выгрузкой товаров, вовремя и бесперебойно обеспечивать их доставку. АСУ «Движение» явилась одним из величайших достижений XXI века наряду с разоружением и постройкой орбитального завода по производству звездолетов.

К середине XXII века на нет сошло ручное управление транспортными средствами, правила уличного движения сохранились лишь в памяти Системы, которая доставляла грузы и пассажиров в любое угодное им место земного шара. Канула в Лету профессия шофера вместе с шоферской баранкой. Компьютер встал на смену человеческим рукам, как некогда стальной конь сменил верную лошадь.

Спустя некоторое время Система-1 сосредоточила в себе весь механизм жизнеобеспечения человечества, открыла перед нашей цивилизацией безграничные перспективы. Освобожденный от тяжелого, монотонного физического труда человек получил максимум возможностей для занятия творчеством, расширения своего кругозора, общеобразовательного уровня…

— Стервецы… ох, стервецы, — сквозь зубы бормочет Гурилин, разглядывая фотографии задержанных ночью за различные нарушения. Снимки с информацией мелькают на экране, сменяясь каждые две секунды. Красная точка мелькает в углу, показывая рецидивистов.

Войцех Кислевский — 17 лет, 12 угонов, 32 драки, 56 оскорблений личности. Нынче арестован за нарушение общественного порядка — снял штаны и так танцевал на дискотеке…

Аркаша Нефедов — 13 лет, 27 краж, 12 драк, оскорбления личности, задержан за грабеж. Отнял у первоклассника игрушечную собаку и расколотил ее на мелкие кусочки… (тут Система предполагает еще и врожденную ненависть к кибернетическим системам — собака-то была роботизированная).

Инспектор пожал плечами. В конце концов он здесь ничего не решает. Он лишь контролирует ход следствия. Человек совершил деяние. Их не так уж много, уголовно наказуемых, антиобщественных и противоправных. Они легко кодируются. Их легко обнаруживают патрульные роботы-клюги. Их рецепторы не хуже собачьих носов улавливают вопли, кровь и пот человеческие. Подлетев к жертве преступления, робот вызывает службу «Скорой помощи», а сам тем временем фотографирует изображение преступника в сетчатке глаза жертвы, собирает все имеющиеся в радиусе 10–15 метров следы, окурки и отпечатки пальцев (в этом ему помогают десятки скрытых телекамер, разбросанных по кварталам), вручает возможным свидетелям бланки-карточки с вопросами, на которые предлагается ответить «да» или «нет» и опустить в приемный ящичек. Система сама разберется. И она разбирается. Раскрываемость преступлений на планете составляет 99,99 процента. Предъявив же искомого правонарушителя детективу № 1, Система поступает согласно инструкции. То есть передает в органы судебные, медицинские либо педагогические. Сам Гурилин не интересовался судьбами своих подопечных, уж очень много их было. Внимательно знакомился лишь с теми, кто попадался неоднократно — верными кандидатами на переселение или «коренное перевоспитание».

Грейс Летерье — 16 лет, карманные кражи, наркотики, разврат, милая девочка с опустошенным взором.

Гарри Краммер — 25 лет, рецидивист, на прошлой неделе он допустил переход улицы в неположенном месте, но тогда его не задержали, теперь проехал в вагоне скоростного экспресса по фальшивой кредитной карточке… Гурилин уже собрался бросить привычное «дальше», но вгляделся в фотографию и присвистнул.

Вот нахал! Не потрудился сменить даже имя и фамилию. Переправил код в карточке и решил, что его не найдут. Пристально вглядевшись в физиономию доморощенного гуру, духовного наставника банды распущенных подростков, инспектор нажал клавишу «Срочный арест» и закодировал мотивы. Генри Краммер находился в бегах. Не высидел положенного ему трехмесячного срока в исправительном доме — и вот опять отличился.

Взглянув на следующую фотографию, появившуюся на экране, инспектор поискал глазами исходные данные, подал запрос на пульт. Немолодая женщина с опухшими красными глазами шмыгнула носом и сказала:

— Не трудитесь, инспектор. Я не преступница. Я пострадавшая. Я долгое время пыталась поймать вас по телефону, но вас невозможно найти. Ваши номера не отвечают.

Инспектор кивнул. Его личный номер был известен очень немногим, и посторонним, как правило, отвечал киберсекретарь. Для того чтобы поговорить лично с инспектором, надо было набрать еще дополнительный индекс.

— Поэтому я решила воспользоваться своим служебным положением, — виновато улыбнулась женщина, — я работаю главным программистом в Юго-Западном вычислительном центре. Меня зовут Синтия Лайменс.

— Слушаю вас, — терпеливо сказал инспектор.

— У меня… пропала дочь, Эльза, — тихо сказала женщина, и на глаза ее навернулись слезы.

— Она найдена вчера утром. Разве вам не сообщили? — ответил он через десять секунд после того, как мысленно запросил Систему.

— Она найдена мертвой, — уточнила женщина.

— Да, мертвой, — согласился Гурилин. — Утонула, кажется.

— Я… подозреваю, что ее убили, — сказала Синтия Лайменс, нервно теребя в руках платочек.

— Кто?

— Те, кто ее похитил.

— А кто ее похитил?

— Не знаю… Не имею ни малейшего понятия. Они держали ее взаперти. А я… я делала все, что они требовали.

— Что же, например?

— Я понимаю, что это звучит глупо, но… — Она пожала плечами. — От меня потребовали вычислить «формулу Импера»… У меня это не получилось и они…

— Я сочувствую вашему горю, — серьезно сказал инспектор, — но не вижу здесь оснований для открытия уголовного дела. Ваша дочь утонула месяц назад. — Из щели принтера вывалился бланк с текстом. — Вот передо мной врачебное заключение. Его писал опытный эксперт, которому я не могу не доверять. И он утверждает, что смерть произошла во время купания. Но даже если бы это дело было действительно нечистым, если бы кто-то похитил вашу дочь, он мог бы потребовать от вас чего угодно: сертификатов, драгоценностей, антиквариата. Но для чего ему, скажите, искать подтверждение нелепой и несбыточной легенде? — И видя, что женщина открывает рот для того, чтобы что-то сказать, он заторопился: — Я попросил бы вас больше никогда не злоупотреблять своими знаниями для того, чтобы отрывать людей от работы. Подобные действия квалифицируются как служебное преступление.

— Я… я смотрела ваше выступление по телевидению, — сказала женщина, дрожа от гнева, — и я думала, что вы — смелый, честный человек. А вы… вы либо идиот, либо сообщник этих подонков!

Ее изображение на экране сменилось привычным рядом фотографий рецидивистов в фас и в профиль. Но трудно поверить, чтобы кто-то из них польстился на мифическую «формулу Импера», которая якобы могла дать ключ к абсолютной власти над Системой-1. Слишком уж много было таких попыток, однако все они окончились крахом и чаще всего наказанием компьютерных бандитов. Были и попытки заразить систему вирусом, но она была надежно защищена. Впрочем, всем этим занималась служба Машинной безопасности. У Андрона же были иные подопечные. И сколько же их здесь! Безбилетников, воришек, угонщиков, драчунов, наркоманов, алкоголиков, хулиганов, матерщинников и нарушителей правил уличного движения. Просто голова идет кругом! А тут еще…

— К вам посетитель, — информировал компьютер.

Инспектор недовольно вскинул брови.

Глава вторая

ПОСЕТИТЕЛЬ

Посетители у инспектора бывали редко. Прежде всего потому, что его трудно застать дома или на службе. Он был из тех, кто не сидит на одном месте. Помимо этого, он, как правило, не контактировал с людьми. Все разбирательства производились во Дворце Правосудия. Львиную долю работы нынешних следователей выполняла адвокатура, служебные преступления разбирались на местах комиссиями по трудовым спорам. Мотивы преступлений, смягчающие обстоятельства помогали находить службы Здравоохранения, Педагогики, Психологии и Социологии. И, смею вас заверить, все эти службы работали с полной нагрузкой.

— Кто такой? — осведомился Гурилин.

— В каталогах не значится, — «отрапортовала» картотека.

На экране высветился коридор и сутулая фигура, которая, пошатываясь, бродила от двери к двери, дергала за ручки, озирала помещение и брела к следующей двери.

Старик. Высохшее морщинистое лицо, потухший бесцветный взгляд, мятая полотняная шляпа, затасканный пиджак, брюки, вытертые на коленях… Не хватает только сумасшедшего для начала веселого дня. Взялся за дверную ручку… Ну! смелее!..

Старик замешкался. Постоял немного, пошевелил губами, читая надпись на табличке. Снял шляпу, пригладил жидкую седую поросль на черепе и робко постучал.

— Да-да. Войдите.

— Разрешите? — спросил старик, просунув голову в кабинет.

— Конечно. Заходите. Присаживайтесь, пожалуйста.

Он вошел, прижимая к груди шляпу, не зная, куда девать руки, и отпрянул от подъехавшего кресла, чуть не упал, но кресло, совершив изящный пируэт, приняло его в свои объятия.

— Извините… — пробормотал старик, выбираясь из мягкой полусферы.

— Ничего, бывает, — с доброжелательной улыбкой сказал инспектор. — Я слушаю вас.

— Я… у меня к вам очень важное дело. — И старик замолчал ненадолго, видимо, не зная, как начать. И вдруг полез вовнутрь пиджака. — Вот моя карточка.

Взглянув на номер, Гурилин вернул карточку.

— Я слушаю вас, — повторил он.

— Видите ли… я не знаю, находится ли этот вопрос в вашей компетенции, но… мне больше не к кому обратиться… Я вчера смотрел передачу по телевидению…

Будь она трижды неладна эта передача. Записана она была два месяца назад, после раскрытия дела Нуэля. Откровенно говоря, он надеялся, что про нее забудут, отменят. Он тогда накричал на социолога Доната Райта, вступил в острый спор с комментатором. Сандра сказала, что держался он молодцом. Вчерашней передачи он не видел. Но с сегодняшнего утра уже поймал на себе несколько любопытных взглядов. Это его раздражало.

— Вы показались мне человеком смелым, решительным, — продолжал старик. — Из тех рыцарей без страха и упрека, которых не так уж много осталось на белом свете.

— Вы ошибаетесь, — сказал Гурилин. — Я обычный человек.

— Но… вы ведь ловите бандитов? Или я ошибся? Вы — Гурилин?

— Это моя фамилия. Но я вовсе не сыщик и не рыцарь. Я обычный чиновник. Занимаюсь исследованиями правонарушений, преступлений против личности…

— Вот-вот, именно против личности. А ведь тут не на одну личность, на целый народ замахнулись.

— Простите? На что замахнулись?

— Готовится страшное преступление. Хуже того — убийство. — Старик перешел на страшный шепот.

— Чье убийство? Народа? — осведомился инспектор.

— Сердца народного… — тихо сказал старик и, закусив губу, закачал головой.

Мысленно Андрон давно уже назвал номер его карточки и на небольшом экране слева появилась фотография пришельца и его основные данные: Неходов Егор Христофорович, 86 лет, до пенсии работал старшим бухгалтером треста «Главмонтажспецстрой-автоматика», никогда под следствием не был, имел двоих детей, они работали в космосе. Инспектор уже положил было палец на клавишу вызова Службы здравоохранения, но помедлил и спросил:

— Вы это серьезно?

— Вполне, — ответил Неходов. — Мне стало известно, что группа злоумышленников собирается разрушить Москву.

Откинувшись в кресле, Гурилин шумно вздохнул и спросил:

— Вы отдаете себе отчет в своих словах?

Сердито засопев, старик вновь полез в необъятные глубины своего пиджака.

— Вы принимаете меня за сумасшедшего. Вот… — Он достал ворох бумаг. — Вот, прочтите! Это справка, что я нахожусь в здравом уме и твердой памяти. Психика и нервы мои в полном порядке. Вот еще справка! И еще!.. Меня уже столько раз подозревали в безумии, что поневоле пришлось пройти обследование у всех светил психиатрии. Вот, посмотрите. Это удостоверение ветерана труда, характеристика с места работы, справка… а вот это — письмо от жителей нашего квартала — видите? — триста подписей!

— Мне эти бумаги не нужны, — нервно сказал Гурилин. — Будьте любезны коротко и ясно изложить, кто, когда и как собирается погубить э-э-э… Москву.

— Если б я только мог это знать! — всплеснул руками старик. — Я ведь обегал всю планету, обошел сотни учреждений и нигде ничего не смог узнать. Никто ни за что не отвечает, а между тем время не терпит. Не сегодня-завтра Москва погибнет!

— Да соображайте же, что говорите! — гневно воскликнул Гурилин и, подойдя к окну, распахнул его одним прикосновением к панели.

В комнату хлынул свежий утренний воздух, она стала как будто просторнее и светлее, наполнилась гомоном и шумом проспектов, мерным гудением экспрессов, музыкой обычного трудового дня. По эскалаторам и подвижным подвесным тротуарам спешили школьники и студенты на занятия, люди постарше — на работу в учреждения, на заседания, лекции; толпы очередников выстроились подле универмагов.

— Вот она Москва — перед вами!

Старик поднялся из кресла, подошел к окну, взглянул на пилоны и ажурные арки восхитительных зданий и покачал головой:

— Вам кажется, что это — Москва… А это — просто скопление более или менее красивых коробок. Какая же это Москва — от Лондона до Канберры, от Рио до Аляски… Это же целая планета. А Москва — это Тверской бульвар, это Арбат, Кузнецкий мост, Тверская… — Глаза его наполнились слезами. С неожиданной яростью он схватил инспектора за грудки и, притянув к себе, закричал: — Москва — это Красная площадь, это Кремль, Спасская башня, вы… вы понимаете, на что они замахнулись?

— Кто — они?

— Все… Вот, взгляните… — Старик достал из кармана и раскрыл потрепанный журнал. — Вот здесь все нарисовано. Вот схема комплекса, вот его координаты, вы только взгляните, где они устроят этот чудовищный корт, вы только…

Гурилин внимательно изучил цветную вкладку и вложенную в нее карту-схему. На ней было изображено грандиозное сооружение из стекла и полимеробетона, похожее на исполинскую птицу, раскинувшую крылья над несколькими тысячами квадратных километров городской площади. В далекие последние десятилетия XXI века, когда в результате повальной роботизации и компьютеризации рабочих мест воочию замаячил призрак глобальной безработицы и вырождения цивилизации, ни у кого и мысли не возникало о целесообразности подобных проектов — они были просто необходимы. Изречение философа о том, что «человека создал труд», получило практическое подтверждение в зеркальной формуле: «безделье делает его скотиной»… Когда мир затопила первая волна преступности, мафия обнажила клыки и подонок едва не короновался в качестве фараона, на планете разразился первый правительственный кризис, тогда мудрые люди из Объединенного Совета Мира приняли решение возвести в закон старинные олимпийские принципы: «Быстрее, выше, сильнее!» По всей планете развернулось невиданное строительство спортивных сооружений. Спорт и все, связанное с ним, стали основным занятием многомиллиардного человечества. Пейзажи городов разительным образом переменились: жилые здания ушли под землю или взметнулись ввысь, основную же площадь поверхности занимали поля, поля… Великолепие подстриженных лужаек для гольфа перемежалось роскошью теннисных кортов, бейсбольные площадки сменялись футбольными, а те — трассами мотодромов. Уникальный план превращения всей планеты в один огромный стадион был спроектирован Системой-1 и последовательно претворялся в жизнь. Завершающим штрихом этого плана должно было явиться сооружение Суперкорта — иначе как с заглавной буквы слово это уже и не писалось. Необъятное глазом, оригинальное по конструкции и инженерным решениям сооружение вмещало в себя не только комплекс тренировочных и игровых теннисных кортов, но и велотреки различных степеней сложности, и плавательные бассейны, и стадион ручных игр, и гостиницы, и рестораны. Словом, Суперкорт должен был стать вершиной мировой спортивно-инженерной мысли, местом, куда допускалась бы лишь элита профессионального спорта. Об этом не говорилось, но само собой разумелось, что с открытием Суперкорта отныне и навеки будет определено единое и постоянное место проведения всех будущих летних и зимних Олимпиад…

— А вы-то сами как относитесь к спорту? — осведомился Гурилин.

Неходов пожал плечами.

— Я — никак. Ну, хотят люди, так и пусть себе бегают или там… прыгают, мячи колотят, но не во вред же главному, основному…

«Ай-яй-яй, — с огорчением подумал инспектор, поглядев на шкалу благонадежности гражданина, — что же это ты так, голубчик? Ведь за такие высказывания тебя можно и того, на Меркурий упечь… Ибо если не это для вас главное, то что же?»

И как будто услышав его мысли, старик заговорил торопливо:

— Да вы поймите, рекорд — он сегодня есть, а завтра — нет. И человечья плоть тленна, но есть же ценности вековечные…

— Так вы что же, против проекта Суперкорта? Так? — устало спросил Гурилин.

— Я не против корта, — с тихим отчаянием в голосе сказал Неходов. — Я просто не понимаю, почему для этого нужно разрушать Москву.

— А вы считаете, что историческая часть города пострадает?

— Пострадает? — Старик всплеснул руками. — Что значит «пострадает»? Да ее просто снесут. Ее уже сейчас сносят! Да посмотрите же! Вот здесь памятник Пушкину, вот — Манеж, вот — Третьяковская галерея… — Его палец ерзал по схеме. — И на этом же месте ведется эта ужасная стройка. И не просто стройка — там же все сжигают, расплавляют, ни камешка, ни речушки не остается… Это хуже Мамая, хуже Наполеона… это… это… фашизм! фашизм! — пискнул он. — И вы такой же фашист, как все эти…

— Хватит! — оборвал его инспектор. — За такие слова я могу привлечь вас к суду.

— Привлекайте!.. — устало махнул рукой Неходов. — Мне уже все равно.

Нервно заверещал зуммер.

— Преступление, — объявил компьютер. — Взрыв в районе 32а-12Д. Террористический акт с применением технических сре…

— Машину, живо! — скомандовал Гурилин и обернулся к старику. — Я очень сочувствую, поверьте, но ничем не могу помочь.

— Все так говорят… — тихо промолвил тот.

В дверях появился бодрый толстячок в белом халате.

— «Скорую» вызывали? — с улыбкой осведомился он. — Кто тут у нас больной?

— Вы! — закричал Неходов. — Вы больной! И он — больной! И все вы вокруг неизлечимо больные!.. Сумасшедшие!.. У всех у вас опаснейший склероз! Амнезия с элементами шизофрении и врожденный кретинизм! — И выбежал из кабинета.

К карнизу подрулил турболет с мигалкой.

Махнув рукой врачу, инспектор вышел из окна, сел в кресло турболета и вызвал в памяти код места происшествия.

Глава третья

ПРЕСТУПЛЕНИЕ

Пока турболет разворачивался над городом, набирая скорость для решительного рывка к берегам Балтики, инспектор постарался успокоиться, сосредоточиться для проведения тщательного расследования. Но последние слова старика не давали ему покоя. Безумец.

Нелегко сохранить рассудок и спокойствие в стремительном, переменчивом мире. Можно подумать, что нынешние поколения состязаются между собой в попытках шокировать друг друга. Модное прошлогоднее бесстыдство сменяется пуританством нынешней весны. В откровенной проповеди женственности мода то низводит женщин до уровня гетер, то воспевает прекрасных дам средневековья. В мужской моде энергично внедряются штаны-колготы с гульфиками, при этом желательно, чтобы штанины были разных цветов. Налетели и схлынули моды на групповой брак, на отшельничество, на обезьянничанье (жизнь в лесу и на деревьях), на христианство, на ламаизм, на тотемистические и оргиастические культуры, на инфра-, ультра-, импульт-, шукс-, секс- и пакс-музыку, возродился и умер рок-н-ролл, люди охладели к движению «Наше будущее — космос», с большим интересом рвутся к глубинам океана… словом, vanitas, vanitatum vanitas, omnia vanitas…[1] Все течет, и все изменяется… И нет ничего нового под солнцем… И мыслимо ли одному-единственному человеку осилить могучее течение этой суеты?

Патрульная клюга[2] была искорежена взрывом. Ее могучее серебристое тело, начиненное самой совершенной вычислительной техникой, оснащенное антигравитационным двигателем и умеренным интеллектом, представляло собой мешанину проводов, обгорелого металла и вспученного пластика.

Поглазеть на это зрелище собралась большая толпа. Киберы держали круговое оцепление, оградив место преступления силовым барьером.

Пропуск инспектора автоматически прерывал силовое поле. Подлетев к нему, кибердетектив информировал:

— Причина неисправности патрульного аппарата не ясна. При взрыве ранено пять человек. Ведется опрос свидетелей. Преступники скрылись.

Тротуар вокруг был усеян множеством мелких пластиковых карточек. Гурилин поднял одну. Обычная кредитная карточка, размером примерно три на пять сантиметров, на которую можно приобрести товары в магазинах. Но почему их здесь так много?

— Свериться с данными по делу № 144-13. Необходимо провести сравнения… — распорядился он и, почувствовав, что его кто-то дергает за рукав, обернулся и встретился взглядом с худой некрасивой женщиной в сером суконном платье. Единственным, что могло привлечь в ее лице, были большие черные глаза, смотревшие на мир с тоской и немым укором.

— Что вам угодно? — резко осведомился инспектор.

Она смешалась.

— Простите, вы не заняты?

— Вы же видите, что занят. Как вы прошли сквозь барьер?

— Я пошла следом за вами.

— Тогда прошу вас тем же путем покинуть место происшествия.

— Но я…

— Никаких «но»…

— У меня очень важное дело… это не займет много времени, — просила женщина, но инспектор был неумолим:

— Прошу вас пройти во Дворец Правосудия и обратиться в бюро жалоб, вам выделят квалифицированного адвоката, направят дело на расследование, и, если его поручат мне, я им займусь, а сейчас прошу вас покинуть место происшествия… — С этими словами он взял женщину за локоть и вывел за пределы барьера.

— А мне вы разрешите осмотреть место происшествия? — прозвучал до боли знакомый голос.

Сандра! Этого еще только не хватало.

— Вам — тем более! — отрезал инспектор и отвернулся.

Но, поворачиваясь, он заметил испуганный взгляд из толпы. Большие черные глаза незнакомки, казалось, молили о пощаде.

Невысокий лысоватый мужчина заявил, что слышал в толпе разговор, который мог бы иметь отношение к происшедшему. Кибер снял показания, но Гурилин захотел познакомиться со свидетелем поближе. Мужчину звали Джордж Лэзэби. За двадцать минут до взрыва он стоял в очереди за тульскими самоварами и услышал разговор двух мальчишек.

— Каких примерно лет?

— По шестнадцать, семнадцать. Один маленький, лохматый такой крепыш. Глаза подведены. Другой повыше, светловолосый. В волосах красный шнурок.

— Шнурок или ленточка?

— Скорее узенькая ленточка.

— Они показались вам подозрительными?

— Тогда я об этом не думал. Просто они ругались. Один сказал: «А вдруг эта сучара, простите, не прилетит?» А другой ему: «А куда она, извиняюсь, на фиг денется?» Я повернулся, и они замолчали.

— Большое спасибо, — сказал Гурилин и протянул свидетелю бланк. — Вот, пожалуйста, возьмите бланк и отнесите его во Дворец Здравоохранения.

— Но я не болен, — удивился свидетель.

— Да, я знаю, мне хотелось бы, чтобы вы подробнее описали этих парней экспертам. Экспертиза на шестнадцатом этаже. Вас проводят…

Конечно, проводят. И побеседуют. И снимут энцефалограмму. Так, что он даже этого не заметит. И на основе данных, запечатленных биоэлектрическими импульсами на зрительном нерве, воссоздадут с фотографической точностью портреты всех, кого он видел в последние полтора часа, запишут каждый звук и каждое услышанное им слово. И не только его, а еще десятки и сотни людей проверят сегодня парни из экспертизы. И найдут этих мальчиков, обязательно найдут.

Спустя пять минут автоматы расчистили место происшествия. И многотысячный поток пешеходов вновь двинулся по своим делам. Улица приняла привычный облик. И мало кто задумался о том, что колесо следствия уже бешено завертелось.

Все патрульные автоматы были брошены на поиски парня с ленточкой в волосах. От рук его должен был исходить четкий запах взрывчатки и машинного масла. Киберы, вернувшиеся с крыши, доставили пригоршни мусора, камешки, стекляшки, конфетные обертки, фольгу. Каждый миллиметр поверхности крыши, и лестничных перил, и ступеней был сфотографирован в лучах жесткого гравитационного поля, и все похожее на отпечатки пальцев будет в мгновение ока идентифицировано, вещественные доказательства войдут в банк уникальной памяти Системы.

Внимание Гурилина привлек обрывок бумаги, похожий на прокламацию. От обгорелого текста остались лишь две буквы в заголовке: O и W.

Турболет взмыл в воздух.

— Облет пунктов 12, 16, 14, 42, — скомандовал инспектор.

Строго говоря, подобные инспекционные обходы мало что давали. Патрульные автоматы несли службу достаточно бдительно, сменяясь каждые восемь часов для дозаправки и профилактики. Размеренно и, казалось, неторопливо крейсировали они над улицами города, внешне смахивая на короткие толстые серебристые сигары с небольшими, оттянутыми назад крыльями. Честные бессловесные трудяги, они были лишены даже подобия индивидуальности. Гурилин искренне не понимал, почему подобные аппараты должны были вызывать у кого-то ненависть, патологическое отвращение, доходящее до прямых террористических актов. Еще больше тревожило его, что кто-то сумел приспособить их для перевозки фальшивых карточек…

— Драка в кафетерии «Заяц и Волк», ярус 8,65…

— Туда, — коротко бросил инспектор.

Они поспорили из-за девчонки. Какой-то замухрышки с невинным взглядом из-под белобрысой челки. Наверное, вчера она ходила на танцы с одним. Сегодня пошла с другим. Видно, они после кино зашли в кафе, где вчерашний воздыхатель вызвал ее друга на задушевную беседу. Тому, наверное, было лень выходить, и он просто плеснул в лицо сопернику кофе. В кафе находились знакомые и того, и другого. В результате выяснения отношений выбито три зуба, рассечена бровь, проломлен череп. Сейчас девчонку крепко обхватил верзила с «конским хвостом» на затылке. На руке его болтался кожаный чулок, набитый песком.

При виде инспектора все бросились к дверям.

— Стоять! — заорал он, выдернув из кобуры «пугалку».

Низкий густой рев, переходящий в инфразвук, наполнил помещение и отбросил всех к противоположной стене.

— Хорош тебе, дяинька! — захныкал кто-то. — Брось пугать-то!

— Разрешите нам идти, — загомонили другие, — мы ведь не дрались!..

— Всем стоять на местах, — повторил инспектор. — Вам тоже, девушка.

Первопричина инцидента взглянула на него, как на говорящего орангутанга, и решительно освободилась из рук верзилы.

— Вы — мне? — спросила она с видом безграничного удивления.

— Да, вам, вернитесь на место.

— И не подумаю, — сказала она, твердо и прямо глядя ему в глаза.

— А я говорю…

— А я говорю — немедленно отойдите от двери, — взгляд ее был полон удивительной силы и достоинства.

«Ай да замухрышка», — подумал Гурилин. Гнев сделал ее поразительно красивой. От такой не мудрено было потерять голову и броситься в драку.

Он, наверное, отступил бы, если бы мимо его уха не просвистел чулок. Гурилин поймал на блок бросившегося на него верзилу, и тот осел, сдавленно хрипя. Публика бросилась к выходу — в темные недра подоспевшей кареты скорой помощи. Она доставит пострадавших в больницу, прочих для разбирательства во Дворец Правосудия, или в Бюро конфликтов, или на заседания подкомиссии…

— Ты-то сам не пострадал, Вик? — спросила Нелли, дежурная по корпусу.

— Цел как огурчик, — бросил он. — Разве что малость надкусанный.

Она засмеялась.

— Кто тебя куснет — зубы обломает. Вчера видела тебя по телеку — Шерлок Холмс, да и только.

— Ему было труднее, — сказал он, садясь в машину.

— Если устанешь — переходи в нашу контору. Отдохнешь. Сплошное ничегонеделание.

— Договорились, — усмехнулся он. И резко обернулся, услышав тревожный писк зуммера.

— Ограбление и ранение в квартале 154/17, ярус 11, коридор 10. Применено холодное оружие, — сообщил кибер.

— Живо туда!

Глава четвертая

ДЕНЬ И НОЧЬ

Сандра пришла поздним вечером, когда он сидел за столом и ужинал в одиночестве. Не говоря ни слова, она прошла в комнату.

— Кушать будешь? — спросил Андрон.

Не отвечая, она включила телевизор. Квартира наполнилась громыханием духового оркестра.

— Сделай тише! — крикнул он. Еще с минуту после этого он ковырял вилкой в холодной вермишели, силясь подавить в себе раздражение. Музыка не утихала.

В гневе швырнув тарелки в мойку, он направился в единственную комнату их квартиры, служившую и гостиной, и спальней, и кабинетом, но никогда — детской. В ней горел большой, во все стены экран, по которому со всех сторон в комнату сходились два батальона тамбурмажореток. Они лихо выстукивали каблуками, вертели жезлами, наяривали марши. Сандра сидела в центре комнаты, глядя в одну точку. Андрон сверкнул взглядом в сторону пульта. Звук пропал. По экрану пошла крупная рябь.

— Не забывай, что в этом доме ты живешь не одна! — крикнул он. — У меня на эту квартиру такие же права, как и у тебя, и я хочу хоть по вечерам иметь возможность спокойно отдохнуть!..

Она не отвечала. Подойдя, Андрон взглянул в ее лицо, и сердце его томительно сжалось. По щекам Сандры градом текли слезы.

— Что-нибудь случилось? — спросил он.

Еле заметное движение головой, которое можно истолковать как угодно.

— Ты чем-то расстроена? — Он погладил ей волосы.

Не ответив, она зарылась лицом в его рубашку и зарыдала.

— Я не могу так больше!.. — шептала она сквозь слезы. — Не могу! Я не выдержу, я сойду с ума! Ведь это же пытка, пытка! За что ты меня так ненавидишь?

— Почему ты так думаешь?

— Ненавидишь, ненавидишь, я знаю. Я тебе давно осточертела, ты был бы рад от меня избавиться, но куда мне уйти, куда?!

— Не говори глупости, — убеждал он ее, — я ведь тебя не гоню! Скорее ты меня прогонишь…

Они разошлись семь лет тому назад. Но разъехаться не смогли. Он только получил назначение на новую должность, она обнаружила в себе призвание к журналистике. Эта квартира была выделена лишь на их семью, однако разведенные супруги были бы обречены жить в многоместных общежитиях, и потому, рассудив здраво, оба пришли к выводу о необходимости терпеть присутствие друг друга до лучших времен. Но времена эти все не наступали. И они уже свыклись с этой непонятной совместной жизнью людей одновременно близких и далеких, родных и чужих, иногда врагов, но порой и любовников. Андрон был слишком занят работой, слишком поглощен водоворотом текущих дел, чтобы пытаться хоть как-то изменить это положение. Сандра же страдала от этой двойственности, иногда молча, иногда, как сейчас, разражаясь истерикой.

— Я дрянь, я подлая дрянь! — стонала она. — Ты должен меня ненавидеть!..

— Все это глупости, — тихо отвечал он. — Это у тебя просто нервы. И у меня нервы. А я так вообще скоро психом стану на этой дурной работе.

— А я на своей… — призналась она. — Сколько можно слушать болтовню этих гусынь? Все притворяются друг перед другом, лебезят, а за спиной каждая норовит ушат грязи вылить…

— Бросала бы ты свою работу, — заметил он.

— А ты — свою, — предложила она.

— Издеваешься?

— А ты? По-твоему, только твоя работа самая важная?

— Откровенно говоря, — сказал он, — мои «летучие сосиски» вполне могут обойтись и без меня.

— А зачем ты им мешаешь?

— Из-за одной сотой. Я не доверяю им ровно на одну сотую процента…

Некоторое время они сидели обнявшись. Наступили поразительные мгновения полного, безграничного взаимопонимания, доверия и нежности друг к другу, которые так редко посещали их. Он перебирал складки ее платья, тихо гладил ее тонкие длинные пальцы, опасаясь спугнуть то робкое, нарождающееся чувство, которое порой объединяло их в такие минуты.

— Пора спать, — шепнул он.

Отведя взгляд, она кивнула головой.

Он попросил:

— Только выключим телек, ладно?

Она перевела экран на видовой канал.

С небес упал мягкий полумрак. Вся комната, казалось, преобразилась в тенистую лесную лужайку. Сквозь листву могучих старых вязов пробивались рассеянные пучки солнечного света.

— Ну я же просил! — с упреком сказал Андрон, повернувшись. Ее платье серебристым облачком лежало у щиколоток.

— Ну выключи! — капризно потребовал он.

— Ни за что на свете… — засмеялась она. Он залюбовался ее телом, таким же стройным, манящим, как и десять и пятнадцать лет тому назад.

— Ах ты, старый развратник!..

Она бросается к нему, он падает на пол и увлекает ее за собой. Минуту-другую продолжается их борьба, пока она не припечатывает его лопатки к полу. И начинает стягивать с него комбинезон. Он сопротивляется робко.

— Ну что? — спрашивает она. — Полная победа?

— И безоговорочная капитуляция, — бормочет он. — Тебе хорошо?

Вместо ответа она закидывает руки за голову, стягивает заколку, и волосы волной растекаются по ее плечам и груди. Лицо ее спокойно, взгляд затуманен, сквозь стиснутые зубы с легким присвистом вырывается жаркое сдавленное дыхание, а тело ее сотрясает крупная дрожь.

Ночь. Они не спят. Лежат рядом и думают каждый о чем-то своем.

— А ты знаешь… — шепчет она, — я думала, что сегодня мы с тобой расстанемся. Навсегда. Думала, вот приду, уложу чемодан и… — Она всхлипывает.

— Ну зачем ты? Зачем нам расставаться?

— Так… Ты иногда совершенно невыносим. Вот сегодня — так нахамил мне при всех.

— Но ты же прекрасно знаешь, я вел следствие…

— Следствие вела твоя Система. А ты при ней был, прости, вроде собачки при велосипедисте…

— Ну знаешь… — вскипел он.

— А что, разве не так? Вот, скажем, сегодня ты арестовал прекрасного парня по вздорному обвинению в подделке карточки.

— Какого парня? Краммера? Это он-то прекрасный?

— Он — великолепный, талантливый молодой режиссер, представитель нового направления этих, как их, «разъяренных».

— Правильнее было бы назвать их распущенными.

— В тебе говорит ханжеская мораль прошлого поколения, — фыркнула Сандра. — Для нынешней молодежи то, что он показывает в своих фильмах, — давно пройденный этап. И то, чем он шокирует старых моралистов, — это своеобразное выражение протеста против прогнившей морали нашего обветшалого общества. Или ты хочешь, чтобы я стала причислять тебя к ретроградам? Ты должен завтра же его освободить.

— Я хочу, чтобы ты причисляла меня к числу честных людей, — устало бросил он, — пойми меня правильно, ведь не я арестовал его, а Система-1. За вполне конкретное, серьезное правонарушение — подделку кредитной карточки…

И тут же сердце его неприятно ёкнуло. Фальшивые карточки, найденные на клюге, и карточка Краммера — нет ли здесь взаимосвязи? Пожалуй, стоило бы подать запрос на Пульт. Он расслабился, сосредоточиваясь (это было одно из основных условий для экстренной связи с Пультом), но слова жены отвлекли его.

— Когда уж вы только поймете, — выговаривала она ему, — что это не может считаться преступлением. Ведь в последний раз нормы пересматривались семьдесят лет назад. Люди стали умнее, образованнее, разностороннее, что ли? Во всяком случае, сейчас уже никого не может устроить один костюм, пара ботинок и фетровая шляпа, которые твоя обожаемая Система выдает каждому из нас ежегодно. По-моему, она вообще не подозревает, что человечество делится на мужчин и женщин…

Он насупился.

— Ты обладаешь удивительной способностью портить хорошее настроение.

— Ну, не дуйся! — приподнявшись, она поцеловала его. — Просто мне всегда хотелось верить в то, что ты — самый лучший из мужчин, сильный, добрый, отважный, умный, а ты… Везде и всюду твердишь про свою Систему…

— Но зачем я должен приписывать себе чужие заслуги? — удивился он. — Какой я тебе, к черту, детектив? Времена переменились. Я не ползаю по полу с лупой в руке, не гоняюсь за гангстерами, не провожу допросы. Все функции следователя успешно выполняют психологи, педагоги, эксперты, вещдоки собирают киберы, а Система анализирует и выдает результаты. И вполне успешно.

— А тебе не кажется, что это она делает чересчур успешно? Недавно я читала рукопись одного молодого автора. Там описывается, как электронному мозгу доверили управление обществом, вывели модель идеальной общественной структуры. А мозг пришел к выводу, что самое лучшее общество — это общество без всяких проблем. Разделил людей по стойлам и стал их откармливать. А руки и ноги вообще связывал зелеными шелковыми ленточками, чтобы жирок не растрясли…

— Твой парень идиот, графоман и плагиатор, — сердито сказал Андрон. — Такими опусами кишмя кишит литература со времен Винера. Давно уже доказано, что машина не может быть умнее человека.

— Но ведь она может быть сильнее. Чисто физически. Да ведь твоя Система уже сейчас решает за нас большую часть проблем.

— Ты знаешь, я думаю, если бы она взяла на себя решение всех наших проблем, было бы лучше. А то ведь сплошь и рядом самые сложнейшие вопросы поручают решать дуракам. И каким дуракам — набитым! Представляешь, узнал сегодня, что какие-то бестолочи решили начать строить Суперкорт на месте исторической части города.

И Гурилин рассказал жене об утреннем посетителе.

— Ну, — спросил он спустя некоторое время — что ты на это скажешь?

— Странные вы люди, русские, — сонно отозвалась она. — Больше всех кричите о необходимости охраны природы, сохранении национальной культуры, спасении исторических памятников… и сами свирепей всех ваших врагов все это разрушаете… Спокойной ночи, милый…

— Спокойной ночи, — отозвался он.

Но не заснул. Слова Сандры, сказанные ею спросонок, небрежно, абсолютно безразлично, потрясли его… «Свирепей всех ваших врагов…»

«При чем здесь враги? — недоумевал он. — Какие враги? Татары? Фашисты? С тех пор прошла целая историческая эпоха, люди освоили Солнечную систему. Вырвались к звездам. Хайсмит получил Нобелевскую премию за теорию совмещенных пространств. Гарольд Ланский, киборг с человеческим мозгом, пишет прекрасные стихи. Человеческая цивилизация достигла таких высот, о которых даже мечтать не могли утописты. Правда, остались недостатки. Временные трудности. С жильем, предметами роскоши. Но питаемся-то мы нормально. Призрак голода не маячит над миллионами людей, как в старину…»

«А дальше? — ехидствовал внутри его незримый собеседник. — Оказалось, что людям мало наедаться до отвала, тепло одеваться и плясать до упаду. Им хочется избивать друг друга, ломать что-то, унижать, извращаться в немыслимых наслаждениях…»

«Лень-матушка заела! — упорствовал он. — С жиру бесятся бездельники, нахальные недоросли, болтуны, не желающие работать».

«А для чего работать, когда Система все сделает за них, для них и так, как им хочется? Остается только изыскивать развлечения, острые ощущения…»

«Бред, бред, бред… — настаивал первый. — Веками человек мечтал избавиться от необходимости тяжелого, изнурительного труда, от беспрестанной борьбы за существование…»

«…от той самой борьбы, которая поставила его на две конечности, возвысила над природой, наделила знаниями…»

В ту ночь ему приснилось, что он лежит в уютной маленькой комнатке, на подстилке из мягчайшего душистого сена. Руки и ноги его были связаны зеленой шелковой ленточкой с кокетливым бантиком. Ему не трудно было высвободиться, но он не пытался это сделать. С гораздо большим удовольствием он взирал на движущийся перед ним транспортер с горами всякой вкусной снеди. Он ел и ел, сыто отфыркивался и принимался жевать вновь.

Одно лишь вносило некоторый дискомфорт в общую симфонию блаженства — тревожный и томительный взгляд больших черных глаз.

Взгляд женщины, которую он выгнал сегодня.

Глава пятая

ЗАМУХРЫШКА

Как обычно, он поднялся с первыми лучами Солнца. Сандра еще спала. Андрон поправил на ней сползшее одеяло, заботливо подоткнул его и отправился в ванную. Стоя под резким, массирующим душем, он, как всегда, прослушал новости. Мир продолжал жить своей нервной, насыщенной, стремительной жизнью.

Пущена в эксплуатацию первая очередь Тихоокеанского пищевого комплекса. Уже в начале следующего месяца земляне смогут отведать первые миллионы тонн мяса, компотов, овощей, не отличимых от настоящих…

Звездолет «Конкуэйтер» достиг Альфы Центавра. Состояние здоровья экипажа — отличное. Все бортовые системы работают исправно…

Экспериментальные посевы хлопчатника в Антарктиде дают прекрасные результаты. Под лучами космических солнцеотражающих зеркал выращен невиданный урожай…

Шелтон Мармадьюк из Дуйсбурга приглашает всех заинтересованных лиц на пресс-конференцию, где он представит неопровержимые доказательства существования лох-несского чудовища…

И прочая, прочая, прочая…

Одеваясь, он бросил взгляд в зеркало. Все в порядке. Для своих сорока двух лет он держится молодцом. Почти ни одного бракованного органа. Сердце, зрение, пищеварение — в полном порядке. В плечах — сажень, живот втянут, взгляд уверенный, походка пружинистая. Серые с проседью волосы, карие глаза, прямой нос — не мудрено, что на него еще частенько заглядываются женщины. И лишь одна из них знает его тайну. Но она мирно дремлет в соседней комнате.

В почтовом ящике его ожидала гора писем и одна открытка. Письма он, не читая, сунул в анализатор. На 70 % там просьбы принять в помощники (цы), два-три объяснения в любви, могут быть анонимные доносы. Со всем этим кибер прекрасно разберется, составит грамотные ответы. Сообщит корреспондентам, что личная жизнь инспектора вполне устроена, что помощники ему по штату не предусмотрены, что данные, о которых сообщают, будут проверены…

Повернув открытку с видом Большого Барьерного Рифа, Гурилин опешил. В ней было написано одно-единственное слово «сволочь». Без обратного адреса. Усмехнувшись, он послал открытку на экспертизу и, сев в машину, постарался забыть о ней. Просматривая поступившую за ночь информацию, послал запрос о расследовании вчерашнего взрыва. Но в душе все же неприятно саднило. День начался дурно.

В холле Дворца Правосудия его встретил Шарль Дюбуа, старшина 12-й судейской коллегии по делам несовершеннолетних. 12-я коллегия расследовала служебные преступления. Они поздоровались.

— Решил заранее увидеть тебя и подстраховаться против твоего будущего намерения превратить меня в бифштекс, думаю, оно у тебя вскоре появится.

— Ты опять решил пригласить Сандру в ресторан? — со смешком осведомился Андрон, вспомнив давнюю размолвку.

— Этого я не сделаю даже под дулом пистолета, — поднял руки судья. — Просто я… вызываю тебя в суд. Завтра в 15.50 в 38-м зале на 114-м этаже. В качестве обвиняемого, — уточнил он. — Ты понимаешь, я не имею права говорить с тобой на эту тему, но памятуя о нашей старой дружбе…

— В чем меня обвиняют?

— Некто Краммер заявил, что твой ордер на его арест выдан незаконно.

— Но он был в розыске.

— Его мать представила документы, в которых указано, что он освобожден досрочно за примерное поведение.

— Ах даже за примерное…

— Дело усугубляется тем, что киберы во время ареста грубо с ним обошлись. Теперь он жалуется на нанесенную ему моральную и психическую травму.

— Пусть скажет спасибо, что роботы его не кастрировали! — вспылил Гурилин.

— Будем считать, что я этого не слышал, — замахал руками Шарль. — Обвинения обоснованные, но я постараюсь свести дело к извинениям…

— Извиняться перед этим подонком?!

Он прекрасно помнил Генри Краммера. Плюгавый типчик с длинными лоснящимися черными волосами. Одевался он подчеркнуто старомодно. Галоши, макинтош, шляпа-котелок, трость-зонтик и пенсне были непременными атрибутами этого наглого двадцатипятилетного бездельника. Ловкий демагог, невероятно циничный и распущенный, он умело пользовался своей начитанностью и сколотил вокруг себя кружок восторженной молодежи, мечтавшей о сценической славе. Ходили слухи о том, что он держал их в повиновении при помощи гипноза. Но инспектор в это не верил. Для того чтобы заморочить головы десятку молокососов, особенных парапсихологических способностей не требовалось.

— Привет, Ан! — Моника Адамс втиснулась в кабину лифта вместе с ним. Она работала в прокурорском надзоре. Гурилин почтительно поцеловал ей руку. Ее полное курносое личико мгновенно порозовело.

— Ты — сама галантность! — засмеялась она. — Слушай, в 14.20 тебя вызывают в суд. Зал № 523, этаж 2.

— Что я еще натворил?

— Бэрглери[3] с целью фелонии. Плюс моральный ущерб. На тебя подали в суд эти двое супругов, которым ты помешал подраться.

— Ишь ты… — Он мотнул головой. — Я ведь извинился. Что им теперь, в ножки прикажешь кланяться? Кто обвинитель?

— Я… Ну, не расстраивайся, Ан.

Лифт остановился. Людской водоворот разъединил их.

— Моника! — крикнул он на прощание. — Я, наверное, не приду. Но ты постарайся, чтобы меня приговорили к изгнанию на Цереру. Годика на два-три, ладно?!

Она засмеялась и помахала растопыренной пятерней.

Выйдя на свой ярус, он бодро зашагал по свежевымытым коридорам, на ходу здороваясь с друзьями, раскланиваясь с юридическими светилами, бросая «привет-привет» и пожимая руки. Прокуроры, судьи, адвокаты, эксперты, консультанты — всех их было слишком много на одного-единственного детектива.

Вот коридор «без вести пропавших». И тут удача. Сразу над пятью ребячьими мордашками надпись: «Найдены службой розыска»… Все живы-здоровы. Прятались в багажном отделении космического порта. Собирались бежать на Марс.

Дверь его кабинета была последней по коридору. За ней был небольшой тупичок, ниша в стене, в которой проходила вентиляционная труба.

Подойдя к двери, он взялся за ручку. Почувствовав прикосновение знакомых пальцев, дверь распахнулась. И в ту же секунду он краем глаза заметил метнувшуюся к нему тень, резко повернулся и, перехватив занесенную над ним руку, заломил ее назад и швырнул нападавшего в кабинет.

На пол с грохотом упал обломок кирпича, обернутый платком. Закрыв за собой дверь, Гурилин встал на пороге и скрестил руки на груди.

Ошеломленная, она сидела на полу, прислонившись к стене. Худенькая девушка лет шестнадцати. Бледная. С очень светлыми, будто седыми волосами. В коротком платьице, которое при падении задралось, обнажив стройные, крепкие ноги.

«Интересно, — подумал он, узнав в ней вчерашнюю замухрышку из кафетерия «Заяц и Волк». — Никак счеты пришла сводить?»

Спустя некоторое время девушка пришла в себя, встала, одернула платье, перебросила через плечо сумочку и с независимым видом направилась к двери. Делая вид, что не замечает стоящего перед ней человека, взялась за ручку.

Гурилин улыбнулся.

— Пройдите, — резко сказала она.

— И не подумаю, — ответил он. — Вы думаете, каждый имеет право покушаться на жизнь инспектора юстиции и потом так вот, запросто, уходить, даже не извинившись?

— А я не собираюсь перед вами извиняться, — сказала она, холодно глядя ему в глаза. — Я считаю, таких, как вы, надо убивать без всякой жалости, как микробов.

— Что же такого плохого я вам сделал?

— Вы? Вы издеваетесь над людьми! Корчите из себя защитника справедливости, а сами, сами… Выпустите меня немедленно! — закричала она.

— Нет.

— Ах так!.. — Подбежав к окну, она вскочила на подоконник, двинула раму, которая свободно поддалась…

У Гурилина оставались секунды. Одним прыжком он преодолел разделявшее их пространство и в падении отбросил девушку назад, больно ударившись при этом затылком о панель отопления.

Из глаз его брызнули искры. Спустя минуту-другую он пришел в себя и потрогал затылок. Крови не было. Но шишка обещала быть знатной. Радужные круги перед глазами мало-помалу рассеялись, обстановка приняла привычные очертания. Одно лишь тревожило его. Непонятный тонкий звук. Как будто назойливая муха выводила танец на стекле, томительно жужжа. Подняв голову, он посмотрел в ее сторону. Это хныкала девчонка. Двумя грязными струйками тушь стекала по ее щекам.

— Хватит реветь! — буркнул он, поднимаясь.

— Да-а-а… ва-ас бы та-ак стукнули-ии!..

— Если бы не я, тебе бы уже не было больно.

— Вы что? Решили, что я уже совсем рехнулась, да? Что, думали, я прыгать собралась?

— А кто тебя знает?

— Так там же барьерчик есть. И пожарная лестница. Я по ним сюда забралась.

— Чтобы раскроить мне череп? У тебя это получилось.

— А зачем вы деда обидели?

— Кого?

— Дед мой, Егор Христофорович, к вам вчера пришел, как с человеком хотел с вами поговорить, а вы на него психиатричку вызвали. Что, скажете, не было этого?

— Было, — признался он. — Ошибся я. Хотел даже извиниться перед ним, да не успел. Но и он, прости, нашел к кому обращаться. Это же совершенно не мой вопрос. Мало у меня своей работы, осталось только заниматься спасением вашей…

— Нашей! — крикнула она. — Нашей Москвы!

— Послушайте… Как вас зовут? — Подойдя, он протянул ей руку.

— Марина, — ответила она, поднимаясь без его помощи.

— Это вы мне открытку прислали?

Она не ответила.

— А потом решили, что этого мало?

— Но ведь нельзя же так с людьми обращаться! — воскликнула она, всплеснув руками. — К вам же старый человек пришел. Он вам, между прочим, в деды годится, а вы…

— Мариночка…

— Не называйте меня так!

— …если б он пришел ко мне домой, вечером, мы посидели бы с ним за чаем, поговорили о том о сем. Но он пришел ко мне в рабочее время. А на работе я должен заниматься только работой. Вот, взгляните! — Одна из стен озарилась голубоватым сиянием. На ней возникла карта-схема земного шара. — Это наш город. Он называется не Москва, не Ленинград, не Лондон, не Париж, не Сидней. Он называется Земля. На ней проживает пятьдесят миллиардов человек, большинство из которых хочет мирно трудиться, заниматься спортом, наукой, искусством, веселиться, любить друг друга. Но среди них попадаются и такие, которые мешают жить. Большинство из них ваши ровесники. Начитавшись запрещенной литературы, насмотревшись пакостных фильмов, которые иногда всплывают из частных коллекций, они пускаются на дешевые подвиги во имя ложной славы. Видите красные точки на карте? Это преступления, которые совершены нынешней ночью. Смотрите, две из них сменились зелеными и погасли. Это означает, что преступники найдены и переданы в руки правосудия. И то же случится с подавляющим большинством этих точек. Но некоторые из них будут продолжать гореть и сегодня, и завтра, и всегда. И их обязан гасить лично я. Я один, ибо престиж планеты не позволяет расширять штат полицейской службы. Вы меня понимаете?

Она кивнула.

— А сейчас простите, мы с вами беседуем уже полчаса, а время мое расписано по минутам. Я уже пропустил утреннюю сводку. Сейчас мне пора на обход.

— А… можно мне с вами? — несмело попросила она.

— Пожалуйста, — сказал он и улыбнулся.

Глава шестая

МОСКВИЧИ

— А правда, что ваш турболет самый быстрый в городе? — спросила Марина, когда они пролетали над Средиземным морем.

— Правда.

— А какая у него скорость? Самая большая?

— Четыре, — рассеянно ответил он, глядя на дисплей.

— Четыреста километров в час?

— Четыре километра в секунду.

— Ух ты… — с уважением протянула она. — Прямо как ракета. Вы и в космос на нем летать можете?

— Могу, но не хочу.

— А на звездолетах тоже такие моторы стоят?

— Нет, это гравитационный двигатель. Он действует за счет поля притяжения планеты… «Этих двоих арестовать и на допрос», — подумал он, получив текущую сводку. — Под полиграфом[4], — быстро произнес он, взглянув на экран.

— Это вы кому?

— Не вам. Казино накрыли в Лас-Вегасе. Знакомые ребята, сделали пластическую операцию и решили заняться старым бизнесом.

— Но у нас же нет денег, — удивилась она. — На что же они играют?

— Персональные карточки — тоже своего рода валюта, — пояснил он. — Да и играть можно на что угодно. На драгоценности, произведения искусства, на дефицитные товары.

— И вы так вот запросто можете кого угодно арестовать?

— Зачем же «кого угодно»? Тех, кто внушает подозрения. Вот, например, этого типа, — сказал он, взглянув на одутловатое мужское лицо на экране, и нажал кнопку «арест». Он мог бы этого не делать, ибо давно мысленно отдал приказ.

— А этого за что?

— Убийство. Тщательно подготовленное и с блеском исполненное. Вчера вечером он в Рио-де-Жанейро убил мужа своей подруги. Подложил миниатюрную бомбу в его вертолет. И никаких следов и отпечатков пальцев, ни писем с угрозами.

— И вы так быстро его поймали?

— А по-вашему, я даром нажимаю все эти кнопки? И для чего у меня на голове этот шлем, как не для того, чтобы получать прямую информацию о ходе расследования? Компьютер определил круг знакомых погибшего и знакомых его знакомых, сопоставил все возможные мотивы: психологические, социальные и экономические. Проверил, кто из этих людей куда ездил накануне убийства. Вы никогда не удивлялись, для чего существуют карточки, которые вы вкладываете в турникеты перед посадкой в поезд или на самолет?

— Я думала, признаться, что это какой-то анахронизм. Денег нет, а билеты требуют…

— А Система прекрасно знает, кто из нас где находится в любую минуту своей жизни. Она и указала мне, кто из подозреваемых заезжал в Рио в момент, предшествующий убийству.

— А почему вы решили, что это именно он убил? Почему не подумали, что это могла подстроить его любовница?

— Интуиция, — отшутился он.

Эта милая девочка еще слишком юна и наивна. Она свято верит в прописные истины. И ни к чему ей пока знать, что бесплатное питание, одежда, жилье, обучение и медицина — все это еще не означает, что денег нет на свете. Нет на свете валюты, но есть карточки, которые дают право на получение весьма значительных и не всем доступных материальных благ: роскошных вилл, деликатесов, яхт, путешествий. Они выдавались весьма заслуженным и ценным работникам, к числу каковых относился и погибший. Все эти блага по наследству переходили к его супруге, которая, кстати, по роду работы имела доступ к взрывчатым веществам… Но степень ее вины установит суд.

В эту минуту он связался с отделом Машинной безопасности. Отвечал ему Главный кибернетик планеты Чон Легуан.

— Благодарим за находку, Андрон, это очень интересная разновидность вируса. По сути, каждая такая карточка — это новая программа, которая после употребления не уменьшает, а увеличивает счет вполне конкретного абонента.

— Вы его установили?

— Да, он зашифрован глубоко в недрах памяти Системы-1 под индексом «Большой-Охотник-За-Головами». Вам что-нибудь говорит этот пароль?

— Да, — сказал Андрон, помедлив.

— Могу ли я узнать носителя этой клички? — напряженно спросил кибернетик.

— Нет, это служебная тайна, — отрезал он и, отключившись, задумался.

Под индексом «Большой-Охотник-За-Головами» в памяти числился он, Андрон Гурилин собственной персоной. И этот вопрос они должны были решать с Системой-1 с глазу на глаз. Без свидетелей.

— А где мы сейчас? — спросила Марина.

— В квадрате Е-32. Раньше это называлось Западной Сибирью.

— Мы снижаемся?

— Да, я хочу навестить молодежный комплекс.

Дома, дома… Здания-шары, здания-деревья, здания, стремительными ракетами взмывающие ввысь, здания, парящие над землей, разрисованные во все цвета радуги, прозрачные и грязно-серые, каменные, пластиковые и композитные. Двойные, тройные, десятерные ярусы улиц, стоячих и бегущих, превращающихся в лестницы, опускающиеся к подземным туннелям метро или взлетающие к станциям монорельса. И всюду люди, и все торопятся, суетятся, спешат куда-то. Над их головами время от времени неторопливо проплывают полные серебристые сигары патрульных аппаратов. Они уже настолько примелькались, что на них не обращают внимания. Но они обращают внимание. Абсолютно на все.

— Нарушение общественного порядка с применением насилия на углу улиц А-14 и НДТ.

— Вижу. — И хоть зеленая лампочка на табло быстро погасла, он направил машину к месту, где зависла патрульная клюга и быстро собиралась людская толпа.

Анри Декомт назвал Селию Филгуд «дурой». Та влепила ему пощечину, получила от патрульного квитанцию и отправилась в суд с гордой поднятой головой. Обидчик плелся за ней, лепеча извинения. Марина хохотала от души.

— Не всегда так легко обходится, — смущенно сказал инспектор. — Система реагирует на любое насильственное деяние.

— Но ведь это ужасно! — воскликнула Марина. — Получается, что за каждым из нас в каждую минуту жизни следят эти ваши летучие сосиски.

— Это делается исключительно в ваших интересах…

— Я и сама себя защитить сумею, — заявила девушка.

— Не сомневаюсь. Этак вы каждый день с кирпичом под мышкой ходите?

— А что? Зато уважают.

— Если утром вы будете гулять с одним, а вечером с другим…

— То что? — дерзко осведомилась она. — Кто мне это может запретить.

— Боюсь, что тогда вас уважать перестанут.

— Вот еще! — фыркнула она. — Нужно мне их уважение! Пусть еще спасибо скажут, что не гоню. А что мы встали?

— Приехали, — буркнул Гурилин, нажимая кнопки вызова патрульных и «Скорой помощи».

Неподалеку от них, в глубине мрачного сырого двора, группа юношей и девушек, казалось, затеяла веселую игру или акробатическое представление. Кто-то кружился, выписывая пируэты на месте, другие ходили на голове, третьи высоко взмывали в воздух, несколько человек, изысканно извиваясь и прикасаясь друг к другу лишь кончиками пальцев, содрогались от блаженства. И все это в абсолютном молчании. Без единого звука.

— Что, брать будете? — спросила Марина.

— Будем, — кивнул он.

— А за что? За «жучков», да? Мешают они вам, да? Что вам завидно, что люди музыку слушают, танцуют, никому не мешают? Громко музыку врубать — нельзя, тихо слушать — тоже нельзя. А что можно? У, сатрапы!.. — сказала она враждебно.

Внутренне он был с ней согласен. Но человеком он был подневольным, а миниатюрные музыкальные автоматы, в просторечии прозванные «жучками», были запрещены Советом Здравоохранения, заклеймены Советом Педагогики и Советом Нравственного воспитания. Считалось, что непосредственное воздействие на слуховой нерв расстраивает психику.

— А еще жалуетесь, что люди автоматы разбивают, — с досадой говорила Марина, рассеянно глядя в окно. — Правильно делают, что их взрывают.

— Да автоматы-то в чем виноваты? — нервничал Андрон, увеличивая скорость. — Не все ли им равно, подо что вы танцуете. Какую им программу зададут — такую они и выполняют. Обяжут их завтра мух ловить — и это будут делать. На то они и автоматы.

— Куда это мы мчимся? — спросила Марина.

— На кудыкину… Извини. Турболет угнали.

До недавнего времени угонщиков задерживали с поступлением жалобы хозяина. Система просто подавала на компьютер машины приказ опуститься в указанном месте (как правило, в ближайшем пункте охраны порядка). Затем, в целях предотвращения угонов, все частные турболеты были снабжены рецепторами, позволяющими компьютеру реагировать только на присутствие хозяина. Но юноши, с шестилетнего возраста изучавшие телемеханику, с легкостью выламывали мешающие блоки, переводили машины на ручное управление и до умопомрачения гоняли на головокружительных скоростях. И все бы ничего, но далеко не каждый из молодых лихачей мог удержать машину на этой скорости. Потому-то, когда угонщики, заметив инспекторский приметный турболет, пустились на немыслимой скорости петлять между домами, поминутно рискуя врезаться в здание, либо в надземку, либо в навесной тротуар, Гурилин, махнув на них рукой, поручил Системе, чтобы не рисковать людскими жизнями, наблюдать за угнанной машиной через спутник, на своем же пульте он нажал кнопку «посадка».

— Вот мы и дома, — сказал он, взглянув на девушку.

— Кстати, неподалеку отсюда я живу, — заявила она.

— Вот как? — он изобразил на своем лице изумление.

Он с первой минуты получения открытки знал, из какого квартала она отправлена. Ему доводилось бывать в этом районе. Остряки прозвали его жителей «носорогами». Очень уж не вписывались в окружающее тяжеловесные панцири их мрачных, приземистых жилищ, однотонных, порою украшенных декоративным бордюром, зачастую лишенных самых элементарных удобств. В них не было ни спортзалов с искусственной невесомостью, ни игровых комплексов, ни движущихся тротуаров, порой даже лифтов и тех не имелось. И тем не менее «носороги» любили свой район и свои древние домики, свыклись с неудобствами и чувствовали себя среди пестрой толпы жителей новостроек этакой аристократией. Себя они именовали «коренными». Коренные лондонцы, токийцы, вашингтонцы, парижане, неаполитанцы были прочно сплочены вокруг своей родовой вотчины. Коренные москвичи — тоже.

— Хотите, зайдем ко мне домой? — спросила Марина. — Дедуля будет очень рад. Мы вас кофе напоим. Кофе любите?

— Обожаю, — не моргнув глазом, соврал он.

Увидев их, Неходов вскинул брови и укоризненно покачал головой.

— Привела-таки вас, бедовая голова, — сказал он, пригрозив девушке пальцем. — С вечера собиралась. Я уж ей говорил: не надо мешать человеку, занят он денно и нощно, а она…

— Не стоит упрекать вашу внучку, — вступился Гурилин. — Мы с ней очень мило побеседовали.

— Какая там внучка, Мариша мне уж правнучка… С младенческих лет у меня живет.

— А родители?

Старик болезненно поморщился.

— Не знаете вы нынешних родителей? Все ученые, все первопроходцы. Ее вон — герои космоса. Покорители звезд. Бросили дите на деда с бабкой. А те вздумали разводиться. У каждого — новый супруг, новая семья. Ну и взял я Маришку к себе. Не в приют же ребенку идти при живом-то прадеде.

— Ну и отвел бы — ничего не случилось, — сказала Марина, входя в комнату с подносом, уставленным чашечками, вазочками с вареньем, конфетами.

— Ешьте варенье — клубничное, — сказал Неходов. — Со своего огорода. Узнал бы дед мой, что на Тверском будут грядки с клубникой — в гробу бы перевернулся… Все, все порушили…

Комната, в которой они находились, была просторная, светлая, но какая-то очень ветхая. Древность ее, казалось, подчеркивала мрачная старинная мебель — шкафы со множеством книг, массивные резные кресла с прохудившейся обивкой. В дальнем углу обвалилась штукатурка с потолка и торчала грубая дранка.

— В позапрошлом году упал кусочек… так до сих пор и не соберемся замазать. Да, впрочем, все без толку, крыша-то течет. Уж сколько мы ходили по начальникам — все без толку. «Дом ваш под снос идет, говорят, переселяйтесь». А нам и здесь неплохо. Комнаты светлые, просторные, у Мариши своя и у меня тоже. И вон потолки какие высокие, окна большие. Все бы ничего, одно плохо: когда дожди идут, на картины льется. Так мы их к осени кутаем и прячем.

Картин в комнате было великое множество. Всех размеров, в массивных золоченых рамах.

— Это — Суриков. А вот — Брюллов. Очень редкая акварель. А это — узнаете? Наброски Репина к «Ивану Грозному»…

Гурилин смотрел и кивал головой. Стены его квартиры в мгновение ока могли бы превратиться в любой зал Лувра, Эрмитажа, Дрезденской галереи или Мюнхенский пинакотеки. Он и сам при помощи дисплея мог бы нарисовать на них что угодно, мог даже заставить двигаться как свои рисунки, так и героев Рубенса или Гойи… кого угодно…

— Думаете, это все копии? — с гордостью спросил Неходов. — Оригиналы. Мы с Маришей собирали. Каждой из них по пятьсот-шестьсот лет.

— Правда? — из вежливости удивился инспектор.

Старик кивнул.

— В Третьяковку зашли мы как-то. Ее как раз тогда в этот ваш… Дворец Изящных Искусств перевозили. Глядим, залы пустые. Машинки там разные ездят, белят, штукатурят. Прошли мы во двор — батюшки-светы! Лежат. В грязи, в слякоти, под дождем… У «Купчихи» видите — нос побит. Это от сырости. Стал я трезвонить по инстанциям: так, мол, и так. Пропадает, говорю, достояние народное. Обещали приехать, да так и не приехали. Ну и перетащили мы их сюда. Снова звоним: приезжайте, заберите. Опять не едут. Ну, думаю, пусть висят.

— А я деда просила, давай я ей нос подправлю, да он не дал, — вставила Марина.

— И правильно сделал, что не дал. Реставрация — искусство тонкое, оно души требует. Великие художники для себя за честь считали картину мастера восстановить, а у тебя два курса художественного да ветер в голове…

— Вы учитесь в Школе искусств? — спросил Гурилин.

— Училась, пока не осточертели все эти эстетики с оттопыренными мизинцами. «Ах, синкретизм! Ах, неореализм, квазинатурализм!» — передразнила она кого-то. — Много толку — писать картины, кнопки нажимая.

— Она у меня по старинке работает, — с одобрением заметил старик. — Маслом да кистями.

— Ваша работа? — Гурилин указал на небольшой картон.

Девушка кивнула.

— Подружка моя, Эльза. Умерла она. Утопилась из-за одной сволочи. — И быстро вышла из комнаты.

— Эх, молодость, молодость… — Неходов покачал головой. — Вы, небось, такие случаи тоже расследуете?

— Нет, это не мое ведомство. Самоубийствами ведает Бюро конфликтов, Институт человека. Но вы не сомневайтесь, каждый такой случай очень тщательно расследуется. И если это не приступ психопатии, то обидчик ее очень скоро предстанет перед судом.

— Какие уж нынче суды… — махнул рукой старик. — Отсидит он в санатории два месяца…

— Не стоит поспешно судить о том, чего не знаете, — прервал его инспектор. — К исполнению судебных обязанностей мы привлекаем опытнейших педагогов, психологов, юристов. И если они видят, что человеческая психика надломлена, вывихнута, если она понесла травму и ее еще можно спасти — человека спасают. Если же человек поставил себя над общечеловеческой моралью, если творил злодеяния, уверовав в свое право на это, то… Вы слышали об Абсолютной изоляции?

— Нет. Это… что-то вроде пожизненного заключения?

Гурилин задумчиво покачал головой.

— Нет. Наше общество слишком гуманно для подобного варварства. Я, пожалуй, пойду.

— Позвольте, я вас немного провожу, нет-нет, не возражайте, мне все равно надо сходить в булочную.

Они неторопливо шли по улице, поросшей травой, заглядывали в зияющие провалы окон.

— Видите?.. Вон в том доме Пушкин жил, — указал старик.

Гурилин взглянул. Дом как дом. Двухэтажный. С колоннами. Хотел было сказать: «Красивый», — но воздержался. Старик в сердцах плюнул и сказал:

— Срамота. Гордость России, слава России, поэт наипервейший — и лишен последнего крова. И кем? Сородичами!

Андрону вспомнились слова Сандры: «свирепей всех своих врагов». Он поморщился, как от зубной боли, и сказал, как будто повторяя чьи-то чужие, давно слышанные слова:

— Мир не стоит на месте. Цивилизация развивается, строит…

— Но разрушать-то зачем? — возразил Неходов. — Зачем предавать забвению все то лучшее, святое, чем жили наши предки? Ведь по этому булыжнику некогда ступали Карамзин, Грибоедов, Толстой… Они жили в этом городе, они любили его, он вдохновлял их на создание прекраснейших произведений.

— Искусство тоже ищет новые формы…

— Вы называете искусством все эти ожившие фотографии? Кукольный театр, — брезгливо бросил Неходов.

— Но…

— Да знаю я, знаю. И про театр нынешний знаю, и про кино, где Смоктуновский играет вместе с Чаплином. И про музыку эту, где Шаляпин поет вместе с «Битлз». Воруют лица, голоса, таланты у предков. Но ведь все это — неправда, ненастоящее, выжимка какая-то. А настоящее мастерство — где оно? Оно рождалось в этих домах, в подвалах… Вон в том доме творил Глинка. И хоть ваша машина в минуту может создать сотни симфоний по его мотивам, но ни одна из них не выбьет слез восторга из очей современников, ни одна не подарит людям того счастья соприкосновения с прекрасным, которое дарили нам старые мастера, вкладывавшие душу в каждый свой мазок, в каждую строчку и каждую ноту…

— По-вашему выходит, что настоящее искусство похоронено на рубеже XXII века?

— Нет, но закапывают его именно сейчас. Взгляните…

Они подходили к руинам, из которых взмывала ввысь мощная опора монорельсовой дороги.

— На этом месте некогда стояла церковь. Так сказать, храм Божий. У меня сохранились фотографии. Удивительный образчик древнерусского зодчества. Вообще, в Москве в старину было множество церквей. Сорок сороков. Потом их начали рушить. Ну, время было такое, не нам судить. Люди другие. Аж на Василия Блаженного замахнулись. Однако тогда еще много было коренных москвичей, были люди, готовые костьми лечь за нашу национальную культуру. Остановились. Нам надо строить новую жизнь. И стали ее строить. И выросла новая Москва, захватившая вначале целую область, затем полконтинента, потом слившаяся с другими столицами. А про старину забыли. И стала она ветшать и рушиться сама собой. И некому уж стало ходить по инстанциям, звонить в колокола, требовать. И коренных уж почти не осталось.

Неожиданно Гурилину показалось, что за ними наблюдают. Он резко обернулся.

Их было человек двадцать. Мальчишки лет пятнадцати-шестнадцати. Две девочки, также смахивающие на мальчишек. Они настороженно глядели на них из разбитых окон старого здания.

Неходов обернулся и сказал:

— Здравствуйте, дети.

— Здравствуйте, дядя Жора, — сказал высокий юноша со светлыми прямыми волосами.

— Гуляете?

— Гуляем. А вы экскурсии водите?

— Да вот, решил показать товарищу уголок старой Москвы, — он повернулся к Гурилину. — Это Саша, товарищ нашей Мариночки, и ее друзья. А это, ребята, очень интересный человек…

— Мы знаем, кто этот человек, — сказал Саша. — Пусть он походит и полюбуется, пока есть время. А потом он явится сюда с оравой своих железных летучек — и от всех этих развалин не останется даже воспоминания. Пусть приходят. — Повернувшись, он взглянул на своих друзей.

И тогда в его волосах инспектор заметил тонкий красный шнурок.

— А вы, очевидно, хранители этого музея под открытым небом? — осведомился он.

— Мы его защитники! — твердо сказал юноша. — И передайте им всем «там»! — Он ткнул пальцем в небо. — Мы не позволим разрушить наш город. Мы будем сражаться до последнего!

Он коротко свистнул и со всей своей ватагой исчез из поля зрения.

— Эх, молодо-зелено… — покачал головой Неходов. — Однако есть, есть в них наша жилка.

— Какая еще жилка? — бросил Гурилин. — Что они могут знать обо всем этом?

— Скучно им в вашем мире. Им еще надо учиться, изучать родную историю, литературу. Вот деда еще учили по старинке. В первом классе он родную речь изучал. Чистописание. Стихи учил. А эти — даже писать не умеют. Ручку в пальцы взять не могут. Только кнопки нажимают. Деды в их возрасте мишками играли да зайчиками, а они на компьютерах логические игры осваивают. В пять лет — уже программист. И знаниями их накачивают под гипнозом. Учи не учи — все равно знать будешь. А ведь во время учения человек должен пропитаться человечностью. Даром, что ли, наши прадеды по десять-пятнадцать лет у-чи-лись! — Это слово он произнес тихо, с благоговением. — Знали бы вы, какое это счастье — познавать! Открывать для себя все богатство нашей духовной культуры! Соприкасаться с дыханием вечности… А им вместо этого дают разложенную по полочкам информацию. Такой-то. Тогда-то. Занимался тем-то. Чацкий любит Софью, которая любит Молчалина… Они-то и слова еще этого не понимают — «любовь», а им уже технику половых отношений втолковывают. Так сказать, походя. Им надо читать, читать книги, умные, смешные, добрые, с картинками. Им надо выдумывать, фантазировать, проживать жизни Пьера, Андрея, осмыслять Раскольникова, а их пичкают кинофильмами «по мотивам», с музычкой да с танцами, чтобы не скучали… И вырастают недоросли, лишенные воображения, мысли, чувства… Их слабые головы набиты знаниями, но истинного Познания они-то так и не изведали. А ведь тянутся, тянутся все они к прекрасному. На днях моя собрала их у нас на вечеринку. Ну, бузили они, горланили, тряслись по-новомодному. И меня позвали, видно, посмеяться. А я стал им читать стихи. Блока. «О Прекрасной Даме». И знаете, многие из них плакали. А один — так даже своей подружке пощечину влепил. Да вы уж разбирательства-то не начинайте. Молодые они. Не конформисты. Что думают, то и говорят. И делают. Девочку только жалко. Утонула она потом. Марина, правда, говорила, что утопилась она. Только это ведь не по вашему ведомству?

— Да, — согласился Гурилин. — Не по моему. А кто ее ударил?

— Да мальчик этот, вы его сейчас видели. Саша Минасов. Он и сам после этого переживал, ходил сам не свой. Дикие они все какие-то. А вы этих дикарей, которых надо еще элементарно учить думать, сразу за уши втаскиваете в дебри современной электроники. Вот и вырастают у нас люди беспринципные, циничные, злобные, лишенные чувства прекрасного. Они рвутся к самоутверждению, готовые на что угодно, лишь бы выделиться из общей массы.

— Вы считаете, что эти две проблемы взаимосвязаны? — задумчиво спросил инспектор. — Я имею в виду проблему молодежной преступности и забвение истории?

Неходов пожал плечами.

— Молодежь я бы сравнил с новыми свежими побегами могучего древа. Они рвутся ввысь, к солнцу. Да, мы многого добились. У нас единая общественно-политическая структура, выборное правительство, исключительные технические достижения. Но корни свои мы обрубили. И теперь… достаточно одного крепкого толчка — снаружи или изнутри — и все будут решать они — молодые. В итоге судьба планеты зависит от них — невежественных, озлобившихся, безжалостных к себе и близким своим…

— А где Красная площадь? — спросил Гурилин.

— Немного дальше. А вот эта улица — Арбат. Старый Арбат. Слыхали о таком? Да где вам. Когда-то это был оживленный проспект, излюбленное место народных гуляний. Карнавалы здесь устраивали. Наверное, я и в самом деле не понимаю нынешней жизни. И не мое это дело. Много ли мне осталось? Вам решать, что строить, а что разрушать. Да только… что ж вы детям своим передадите? Ну, извините, я пойду, булочная тут рядом… Завел я вас в такую глухомань.

— Ничего страшного, машина следует за мной, — успокоил его Гурилин. И спросил: — Скажите, вы узнали, от кого конкретно исходят указания о разрушении исторического центра.

Старик развел руками:

— Никто ничего не знает. Все говорят — «там» решили. А кто решил? Зачем решил? С кого спросить? Ведь я когда шел к вам — что думал? Что вы известный человек, может, просто спросите у «них» — кому это все понадобилось ломать? Зачем на этом святом месте что-то понадобилось строить? Что им, земли вокруг мало? Я ведь сердцем чувствую — снесут они здесь все! Подчистую снесут! И что тогда делать будем? Ведь еще спохватятся, возьмутся за головы бедовые — ан уже поздно будет.

— Не снесут, — твердо сказал Андрон Гурилин. — Можете считать, что я взялся за это дело. И я его распутаю.

Глава седьмая

ПАЛАЧИ

В древности на то, чтобы раскрыть финансовую аферу, требовались месяцы кропотливейшего труда. Десятки людей перебирали тонны бумажных квитанций и накладных, допрашивали сотни и тысячи свидетелей, сличали почерки и отпечатки пальцев, выискивали клады и подпольные хранилища сырья и продукции. С тех пор как Система-1 взяла на себя функции Международного банка, надобность в бумажной документации отпала. Машина зорко контролировала все финансовые операции. Но и преступники стали гораздо изощреннее.

В принципе кредитная карточка давала право на приобретение в течение года одной из «крупных» вещей домашнего обихода: самовара, стула… Либо же до десяти мелких: подставки для чайника, салфеток, ножниц и т. п. Однако с функцией перераспределения ценностей кибернетические продавцы давно не справлялись. Система никак не могла уяснить, почему людям одного региона требовались в огромном количестве носовые платки, когда в других они лежали навалом, но там люди давились в очередях за мылом, которого соседи почти не покупали.

Ловкие маклеры зарабатывали лишь на том, что сообщали, в каких магазинах и чем отоваривали сегодня карточки. Однако если эти операции и были полузаконными (передача своей карточки в чужие руки строго наказывалась), то операция с индексом «Большой Охотник» была самой настоящей уголовщиной. Индекс «Большой Охотник» на право временного пользования различными необходимыми для следствия товарами был глубоко зашифрован и использовался Андроном крайне редко. Если бы злоумышленники просто воспользовались им, то просто скопили бы себе немалое количество товаров. Но воры поступили гораздо хитрее: они запустили в Систему-1 под индексом «Охотник» самый настоящий вирус. Отныне каждый воспользовавшийся фальшивой карточкой мог быть уверен, что его счет в банке не уменьшится, а возрастет. Значит, можно приобретать еще и еще. Можно даже открыть торговлю этими карточками.

Когда Система-1 информировала, на какую сумму он в настоящее время держит у себя во временном пользовании товары, у Андрона потемнело в глазах. Сто сорок миллиардов кредитов! Он мог бы уже трижды купить всю планету, если бы… Если бы имел хоть самое отдаленное представление о том, куда девались все эти вещи. Ясно одно: человек, сконцентрировавший в своих руках такие средства, получил колоссальную власть над миром. Слово же «власть» по-латыни «импер»…

Синтии Лайменс было тридцать пять лет, но сейчас она выглядела на все пятьдесят. Опухшее, покрасневшее лицо, заплаканные глаза, резко обозначившиеся морщины состарили ее.

— Что вам еще от меня нужно? — устало спросила она.

— Я разыскиваю похитителей вашей дочери. Что вам известно о них?

— Ничего.

— Как они сообщались с вами? — Андрон был настойчив и терпелив.

— Они посылали кодированные сообщения ко мне домой, мой компьютер их принимал.

— Вы не пытались установить обратный код?

— Конечно пыталась. Это какая-то секретная правительственная линия Ю-117-А-2. Вам это что-нибудь говорит?

«Еще бы, — подумал он, — я уже двенадцать лет пользуюсь этим каналом…»

— Скажите, — спросил он, — это вам принадлежит идея с фальшивыми карточками?

Она поджала губы.

— Нет, им.

— Для чего вы сделали это?

— А вы не понимаете! — воскликнула она. — Да потому лишь, что хотела спасти свою девочку! А к кому мне еще оставалось обратиться, если единственный детектив день-деньской гоняет по планете и дерется с хулиганами? Кто же нас защитит от настоящих бандитов? И если б я сама, слышите, сама добралась до этого «Охотника», я своими руками вырвала бы ему глаза…

— Да-да, — торопливо сказал он, — конечно. — И поспешил отключиться.

Особенности индекса «Большого Охотника» заключались в том, что он располагал огромными привилегиями перед простыми потребителями. И в частности, пользовался неограниченным кредитом у Системы-1. Более практически невозможно было проследить дальнейший путь приобретенных им товаров. Однако в недрах машинной памяти хранилась масса ненужной информации. В частности, о том, где, когда и в каких количествах был приобретен тот или иной товар по данному индексу. Например, для дома 212/841-А-А7 по этому индексу было закуплено неимоверное количество цветных пластмассовых серег, множество столов и стульев, скатерти, постельные принадлежности, а также продукты, относящиеся к разряду наиболее дефицитных: галеты из натуральной муки, соки, хайпонные фрукты.

Дом этот располагался на территории бывшей Мексики, неподалеку от полуострова Юкатан, стоял несколько поодаль от прочих строений и был окружен живописным садом, накрытым сетью, под которой порхали, звонко щебеча, разноцветные птахи.

Едва лишь турболет показался в пределах видимости этого странного дома, имевшего внешность громадного тропического бунгало, как его тут же засекли радары и чей-то нахальный голос потребовал, чтобы пришелец убрался. Андрон помедлил, потом его машина резко спикировала и остановилась у въездной аппарели бунгало. Для хозяев столь стремительное его появление было полной неожиданностью. Двое громил, стоявших у входной двери, проводили его недоуменными взглядами. Один из них поднес ко рту браслет интеркома, но Андрон успел войти в лифт раньше, чем тот успел получить какие-либо указания.

Внутри довольно обширной залы множество броско и элегантно одетых мужчин и женщин окружали застланные зеленым сукном столы, на которых вертелись колеса рулеток, рассыпались кости и выкладывались карты. На тех же столах возвышались столбики разноцветных серег-фишек.

Ему хватило мгновения, чтобы обвести глазами зал. И тут же к нему с разных сторон направились широкоплечие парни в черных смокингах. Но всех опередила женщина в роскошном вечернем туалете. Подойдя, она взяла его за руку и спросила:

— Как ты сюда попал, милый?

Тогда лишь он узнал в ней Сандру и, несколько сбитый с толку, спросил:

— А ты?

— Я? — Брови ее удивленно взлетели. — Я здесь случайно. Если хочешь — уйдем отсюда.

— Кому принадлежит это помещение? — осведомился он уже в турболете.

— Благотворительному комитету помощи марсианским колонистам, — не задумываясь ответила Сандра.

— Все это больше смахивает на вульгарный игорный дом.

— Конечно, — согласилась она, — но ведь и мы, пойми, не можем ничего требовать у людей просто так.

Он хотел еще что-то спросить, но смолчал. Не стоило говорить ей сейчас о своих подозрениях, тем более что, приняв его мысленный приказ, следственная машина стала набирать обороты, и в кибернетических недрах Системы-1 полным ходом шло установление личностей истинных владельцев казино.

Тогда она спросила:

— Что-нибудь случилось? Зачем ты меня искал?

Он пожал плечами:

— Ничего. Просто ты не ночевала дома, и я решил, что с тобой что-то стряслось.

— Я думаю, если бы со мной что-нибудь стряслось, твоя драгоценная Система первым информировала бы именно тебя. А кроме того, разве тебе не все равно, где я и что со мной?

— Не понимаю.

— Эта малютка выбила из тебя все дедуктивные способности? Правда, боюсь, что она слишком юна для тебя.

Он пожал плечами. Его всегда поражала ее информированность во всех делах.

— Если тебе кто-то сказал, что видел девушку в моей машине, то это действительно так. Но мне ее присутствие было необходимо для работы, — сказал он и покраснел.

Сандра улыбнулась.

— Знаешь, за что я всегда тебя ценила? За то, что ты совершенно не умеешь лгать. И лучше будет, если ты не станешь этому учиться. Итак, что тебе от меня надо? Версию о том, что ты пришел справиться о моем здоровье, я отметаю как нереальную.

— Ладно, — он махнул рукой. — Тебя все равно не переубедишь. Ты помнишь, о чем мы говорили позавчерашней ночью?

Сандра наморщила лоб.

— О планах разрушения Москвы, — напомнил он. — Знаешь, мне кажется, это не просто чья-то глупость. Все это больше смахивает на хитроумную идеологическую диверсию. Я собираюсь поглубже разобраться в этом деле, и считай, что исполнилась твоя давняя мечта. Я беру тебя в помощники.

Сандра просияла.

— Погоди радоваться, — предупредил Андрон. — Работа предстоит сложная, придется побегать. Для начала нужно как минимум сделать хороший сенсационный репортаж. Такой, чтобы он взорвался подобно бомбе.

— Но… в городе ежедневно рушат тысячи старых зданий, — задумчиво проговорила она. — Ты думаешь, эта тема заинтересует публику?

— Ты должна будешь сделать так, чтобы это ее заинтересовало. Ну что тебе непонятно?! — неожиданно для себя крикнул он. — Готовится преступление против целого народа! Русского народа!

— Не так громко, — сухо сказала Сандра. — Ты твердо уверен, что этот народ еще остался? Русских в городе примерно столько же, сколько американцев, индусов, африканцев; китайцев гораздо больше. Я прекрасно понимаю твои чувства, но сама-то я родом из Италии. И если бы у нас кто-то вздумал сломать Дворец дожей, его бы живьем в землю закопали. А впрочем, в наши дни судьбы народов взаимосвязаны.

— При чем здесь это?

— А при том. Надо доказать всем, что, потеряв ваше, они потеряют часть своей, общечеловеческой культуры, которой, видит Бог, у нас не так уж много осталось. Что ж… — она улыбнулась, — как говорится в старинных детективах: я берусь за это дело, сэр!

Андрон потрепал ее по плечу и, притянув, поцеловал. При этом в глубине его души зашевелилось какое-то неприятное чувство. Отчего-то ему показалось, что он в чем-то обманул ее.

В кабинете его ждал вызов из Института энергетики. Когда Гурилин принял вызов, к экрану подошел старший эксперт Оадзаки Сато.

— У нас интересные новости, — сообщил он. — Ты знаешь, старина, эта клюга вовсе не должна была появиться на месте происшествия.

— Я не понимаю.

— Я тоже. Она из тех, пропавших. Помнишь?

Инспектор кивнул. С недавнего времени патрульные аппараты стали пропадать. Всего было 57 исчезновений. Бесследных. Поиски осложнялись тем, что маршруты клюгам задавались генератором случайных чисел и были практически непредсказуемы. Именно это позволяло им появляться в самых неожиданных местах и быть грозой преступников. Однако клюги периодически возвращались на свою базу.

— Значит, ее не сбили ракетой.

— Нет, — уверенно сказал эксперт. — Никаких ракет. Клюгу нагрузили хорошим запасом карточек и пустили по новому маршруту. Сам понимаешь, почтой такой груз не пошлешь.

— Что же ей помешало добраться до места?

— С генератора бозонов кто-то снял шукер-парализатор. А отверстие генератора просто прикрыли листом бумаги. Так что достаточно было попасть в камеру обычному радарному лучу от пролетавшей мимо такой же клюги, как немедленно началась цепная реакция. Мы давно говорили, что это довольно опасная конструкция, но практически вероятность скрещения двух однозарядных лучей равна одному на миллион, так что…

— С бумагой что-нибудь удалось выяснить?.. Сохранились ли товарные индексы, код или…

Сато пожал плечами:

— Разве что самую малость. Бумага плотная, из рисовального альбома, краски — акварель художественная, нанесена щетинной кистью через трафарет, читаются две буквы — О и W…

— Пальчики? — затаив дыхание спросил Гурилин.

— Послушай, — удивился Сато. — Для чего тебе вообще служит киберсекретарь? Я же еще вчера днем послал тебе информацию, что пальчики нами сличены. Они принадлежат одной девице, которая позавчера была задержана в кафетерии «Заяц и Волк».

— Та-ак! — сказал инспектор и почесал в затылке.

Воспитателей было семь человек. Они сидели полукругом в мягких, удобных креслах. Напротив них в таких же креслах разместились Краммер, его адвокат, Гурилин и его обвинитель Глория Боевич. Слушая обвинительное заключение, старший судья Шарль Дюбуа неодобрительно качает головой.

— Истец был осужден к трем месяцам исправительного дома, откуда девятого мая текущего года его освободили за примерное поведение… — бойко тараторила Глория.

— Несправедливо осужден, — вставил Краммер.

— Да-да, мы подали апелляцию, — добавила его мать, полная самоуверенная женщина в манто из натурального меха, что подчеркивало ее принадлежность к высшему свету.

— Вопрос о справедливости или несправедливости приговора мы будем рассматривать после вердикта Верховного Суда, — ворчливо заметил судья.

— Вечером тринадцатого мая истец направлялся в гости к своей знакомой Клавдии Эрнандес. Проходя сквозь двери скоростного лифта, он воспользовался подобранной на улице чужой карточкой. Истец провел ночь в квартире своей подруги, но не будем торопиться его осуждать. Все мы знаем, как трепетны, как ранимы юные души. Когда перед суровым оком закона встают такие темы, как любовь, нежность, первое чувство, мы должны быть особенно деликатными. Юноша и девушка любят друг друга. Однако они до поры не решаются связать себя браком. Их любовь требует проверки перед лицом грядущих испытаний, которые, возможно, преподнесет им жизнь. И они вступают во взаимоотношения, которые осуждаются общественной моралью, но они столь же просты и безыскусны, как и сама молодость. И вот в тот момент, когда, возможно, решается судьба будущей молодой семьи, когда мужчина и женщина обнажены и беззащитны, этот человек, — Глория метнула гневный взгляд на Андрона, — этот человек без каких бы то ни было оснований, взглянув лишь на регистрационное табло, не узнав, в чем обвиняется истец, посылает своих чудовищных роботов с приказанием…

— Прошу обвинителя взять назад слово «чудовищные», — строго заметил Шарль Дюбуа. — Этим вы ставите под сомнение правомочность всей нашей правоохранительной системы.

— Я беру свои слова назад, — согласилась Глория после некоторой паузы. — Но от этого преступление не становится менее чудовищным. Ворвавшись в квартиру Эрнандес в момент, когда юноша и девушка отдались порыву охватившей их страсти, автоматы нанесли обоим тяжелейшую моральную и психическую травму. Стоит ли говорить, что эта душевная рана надолго отравила их жизнь. Все это поставило под сомнение возможность их дальнейшего совместного проживания.

— Регламент, — напомнил судья, взглянув на таймер.

— Я завершаю свою речь. И требую, чтобы должностное лицо, грубо нарушившее свои полномочия, понесло суровое наказание. Он должен принести истцу публичные извинения и в течение двух месяцев прослушать курс лекции по нравственному воспитанию молодежи, который я читаю в Кембриджском университете.

— Ответчик, вы не потрудились пригласить сюда адвоката? — осведомился судья.

— Нет, — сказал Гурилин. — Ни один адвокат не разберется в этом деле лучше меня. И вас, разумеется. Я просил бы разрешения задать истцу несколько вопросов.

Посовещавшись, судьи разрешили это.

— Скажите, Краммер, за что вас арестовали в марте нынешнего года?

— Это был полицейский произвол, — заявил Краммер.

— Выбирайте выражения! — рявкнул Дюбуа. — Вам задали вопрос — извольте на него отвечать.

— Хорошо, — встав, Краммер отставил ногу и, сцепив руки на груди, негромко и проникновенно сказал: — С юных лет меня, человека, воспитанного на лучших образцах мировой драматургии и киноискусства, шокировала та легкость, с которой наше общество попирает самые заветные эстетические критерии. Некогда к большой сцене, к постановке фильмов допускались лишь глубоко талантливые люди, настоящие асы своего нелегкого ремесла. И это естественно, ведь постановка сценических зрелищ требовала больших средств. Но главное — эти зрелища должны были трогать сердца людей, расширять их мировоззрение, нести «разумное, доброе, вечное». Годы непосильного труда, каждодневного и кропотливого, требовались актерам, чтобы достичь вершин профессионального мастерства. Ныне же кино и сцена совершенно извратились. Нажав клавишу, мы можем создать на экране персонального компьютера облик любого великого актера: Марлона Брандо мы можем наделить ужимками Фернанделя и походкой Чаплина. Мы можем заставить его ползать на четвереньках и блеять козой. Сотни миллионов подобных поделок поступают в тиражную комиссию. И разумеется, худсоветы просто захлебываются в мутном потоке бездарщины. И попросту выбрасывают все в корзину, направляя авторам стандартные ответы. Кого же нам показывают на экранах? Маститых бездарей, которые не могут выдать ничего свежего и оригинального. И наше Товарищество молодых защитников свободы творчества, не соглашаясь с подобными порядками, приняло решение о съемке самостоятельных, независимых фильмов…

— Во время которой вы и были арестованы четвертого марта нынешнего года, — закончил Гурилин. — Честно признаюсь, что до этого времени я не подозревал о деятельности данного Товарищества. Патрульный робот передал информацию о поджоге в подвале жилого здания. К сожалению, видеозапись задержания оказалась стертой. Однако… Разрешите продемонстрировать суду другую запись, которая произведена этой «фирмой» и демонстрировалась в притонах.

— Разрешаем.

— Прошу прощения у присутствующих дам, — Гурилин нажал кнопку своего походного пульта. — Учтите, что актерам от 8 до 14 лет.

Большой настенный экран неожиданно словно провалился, открыв присутствующим внутренность мрачного подземелья. Яркие языки пламени рвались в помещение, будто опаляя присутствующих своим жарким дыханием. Гремела лихорадочная визгливая музыка, неистовый дробный ритм, под который через костер перепрыгивали обнаженные, стремительно извивающиеся фигуры, раскрашенные во все цвета радуги. Затем камера отъехала, продемонстрировав собравшимся копошащуюся груду обнаженных тел: затуманенные страстью взгляды, распаленное дыхание, томные стоны, лоснящиеся тела, бесстыдно оголенные бедра, груди. Большеглазые детские мордашки…

Стоп-кадр.

— Обратите внимание, это — Клавдия Эрнандес. Не самая целомудренная поза. Впрочем, если учесть, что ей нет еще и тринадцати…

Вновь мелькание лиц, трепещущая в остервенелом желании грешная человеческая плоть…

— Да прекратите же! — кричали судьи. — Выключите это скотство!

— Минуточку, — Гурилин остановил кадр и обернулся к Краммеру. — Вам знакома эта девушка? Вот эта, которая в центре.

— Н-нет, — заикаясь, ответил тот. — Не знаю. Она мало ходила.

— И тем не менее вы склонили ее к участию в этих съемках.

— Я никого не заставлял! И вообще, это репетиция! Всего лишь репетиция! — кричал Краммер визгливым голосом. — Актер должен быть раскован, отрешен от меркантильных суетностей нашего бытия…

— Обращаю внимание суда на то, что Эльза Лайменс, которую вы видите на экране, погибла примерно месяц тому назад. Есть лица, считающие, что это самоубийство. — Экран погас. Андрон продолжал: — На основании подобных документов я принял решение об аресте Краммера и предании его суду за растление молодежи. Однако суд проявил неожиданное снисхождение к этому человеку, а органы, ведающие исполнением приговора, проявили поразительную мягкость. И поэтому, увидев на регистрационном листке его фотографию да еще обнаружив, что его документы подделаны, я принял решение о незамедлительном аресте, который и был произведен патрульными аппаратами. Я завершил речь в свою защиту и прошу суд вынести свое решение. Еще просил бы учесть, что город наводнен фальшивыми карточками, — он умолчал, что и эта принадлежала «Охотнику».

— У обвинения есть вопросы к ответчику? — осведомился Дюбуа. — Обвинитель!

— А?.. Что? Вы ко мне? — встрепенулась Глория.

— Суд желает выслушать ваше мнение. Если вы считаете…

Она пожала плечами. И с беспомощной улыбкой поглядела на судей.

— Я считаю?.. Я ничего не считаю. Мне кажется, что вообще пора прекратить всю эту комедию. Это трагедия наших детей. Я… я снимаю все пункты обвинения. Я признаю свою ошибку, я неглубоко вникла в сущность порученного мне дела, — поднявшись, она направилась было к выходу, но остановилась и с ненавистью взглянула на Краммера. — А вообще-то я считаю, — из глаз ее брызнули слезы, — я считаю, что этого типа мало было просто арестовать! Таких надо травить собаками! Собаками!.. — неожиданно она схватила Краммера за шевелюру и принялась лупить его сумочкой, приговаривая:

— Собаками!.. Собаками тебя, подлеца!..

— Ма-а-мааа! — заревел «режиссер».

— Драка в помещении суда, — бесстрастно информировала Система. — Высылаю патрульный автомат.

— Отставить! — весело скомандовал Гурилин, глядя, как Краммера уводят санитары. — Преступник в надежных руках.

— Ну вот… — расстроенно говорила Глория, когда они возвращались из суда. — Теперь его мамочка наверняка подаст на меня в суд.

— Не подаст, — успокаивал ее Андрон. — Ей теперь надо вытащить из-под суда своего слюнтяя. — И пояснил: — Я потребовал его двухдневного домашнего ареста из-за одного дела.

— А если даже его осудят? — Глория криво усмехнулась. — Что ему грозит в наш гуманный век? Год перевоспитания в роскошном интернате? «Покой, забота и внимание — вот основной лекарь надломленных душ»! — продекламировала она девиз Института педагогики, в чьем ведении находились колонии для юных преступников.

По роду работы Гурилину приходилось бывать в исправительных учреждениях. Построены они были в курортных зонах с мягким, континентальным климатом, как правило, на берегу моря, в сени раскидистых дубрав. Для молодых преступников там было организовано усиленное питание. Их здоровьем занимались десятки сиделок и врачей. Им рекомендовалось больше времени проводить на воздухе, заниматься активными физическими упражнениями. С ними проводили беседы опытные психиатры, знатоки своего дела. Осторожно и бережно они пытались нащупать тончайшие струны детской души, вселить в подопечных веру в прекрасные гуманистические идеалы, убедить их отречься от прошлых ошибок и встать на путь добродетели. Иногда им это удавалось. Но 90 % правонарушителей, вышедших из подобных заведений, в течение года-двух неизменно вновь в них возвращались.

— Что поделаешь? — развел руками инспектор. — Мы живем в гуманный век.

— Почему-то мы более гуманны к преступникам, чем к их жертвам, — жестко заметила Глория. — Ну, прощай, мне налево. — И она двинулась наверх по эскалатору.

Гурилин же перешел на другую дорожку и вернулся в свой кабинет. Там его ждала очередная сводка. Еще 20 000 угонов, 39 704 кражи, 28 043 ограбления.

Но в настоящее время Гурилина больше интересовала Марина и ее подозрительные друзья. Если предположить, что они неведомым способом смогли похитить ключи, то… можно не сомневаться в том, что в любое угодное им время террористы смогут взорвать их в самых людных местах планеты. Инспектор просмотрел пленку с видеозаписью событий вчерашнего дня и сверился в каталоге.

Александр Минасов учился на последнем курсе техникума связи по специальности «Эксплуатация и ремонт астронавигационных систем». Отличник. Победитель нескольких физико-математических олимпиад, верный кандидат в МГУ. Правда не без грешка. Два года назад он задал компьютеру найти решение теоремы Ферма, в результате чего районный вычислительный центр вышел из строя. Система-1 расценила это преступление как «особо общественно опасное», «выполненное с исключительной жестокостью противоправное деяние с применением технических средств»… Если у нее были какие-либо чувства, их можно было понять. Воистину, она не делала различий между людьми и машинами. Право же, стоило бы слегка усовершенствовать ее программу, дабы она тщательнее отличала удар кулаком по игральному автомату от удара по человеческому лицу и не квалифицировала бы угон турбомобиля как «киднэппинг с садистскими целями». Остальные друзья Минасова в каталоге не значились.

К 16.00 ему позвонила Сандра и назначила встречу в 19 часов в ресторане «Савой», где обещала познакомить с «оч-чень интересным человеком».

Гурилин болезненно поморщился. Он не любил сверхшикарных ресторанов, к которым относился «Савой», где подавались деликатесы, натуральное мясо и даже допускался алкоголь. Для посещавших эти заведения мужчин обязательным предметом туалета являлся фрак к ужину или белый смокинг к обеду, галстук-бабочка, для женщин — открытые вечерние платья, меха, там можно было щегольнуть драгоценностями. В те времена, когда инспектор и его супруга были еще молодоженами, Сандра часто просила сводить ее в одно из подобных заведений для дипломатов и бизнесменов международного масштаба, однако тот постоянно находил какие-либо отговорки. Инспектор знал, что текущий счет на карточке у посетившего «Савой», «Максим» или «Метрополь» уменьшается на трех-четырехзначную сумму.

Он опоздал примерно на полчаса из-за того, что не хотел пользоваться для подобных поездок казенной машиной. В скоростном экспрессе среди людской толчеи ходить в вечернем фраке казалось ему вызывающим, поэтому он добрался на авиатакси.

«Савой» блистал над районом ХА-37-14 (юго-западнее Брюсселя). Он был заметен издали — яркое пятно на фоне пылающего заката то развевалось многоцветным знаменем, то сжималось хрустальным ромбом, то разворачивалось в гармошку, а порой взвивалось языками огня. Вокруг, как всегда, было много зевак, любующихся неповторяющейся голографической рекламой. Выходя из такси, Гурилин почти физически ощущал на себе хмурые, неприветливые взгляды.

— Еще один денди! — съязвил кто-то.

— А где монокль и тросточка? — поддержал другой. — Без этого туда не пускают.

Кто-то засвистал «Карманьолу». Андрон пошел чуть быстрее, поскользнулся и едва не упал. Вслед ему раздался хохот.

При выходе из лифта его ожидала шеренга вышколенных официантов, которые проводили его пытливыми взглядами. Сивобородый швейцар распахнул двери, согнувшись в глубоком поклоне.

— Прошу, — с чувством сказал он.

Зал с зеркальными сияющими стенами и колоннами был почти пуст. Метрдотель с голубой шелковой лентой через плечо, выглядевший импозантнее принца крови, проводил его к столику, за которым сидела Сандра с каким-то лысоватым плюгавеньким типчиком во фраке явно с чужого плеча.

— Скрёбышев, — представился он, снимая пенсне. — Весьма рад столь лестному для меня знакомству.

— Майк Михайлович работает в главном реставрационном управлении Москвы, — сообщила Сандра. — Научный консультант. Ответственный референт министра культуры.

— Прекрасно! — обрадовался Гурилин. — Значит, вы и есть тот, кто нам нужен. Видите ли, нам совершенно случайно стало известно…

— Милый, — с легкой укоризной прощебетала Сандра, — может быть, сначала что-нибудь скушаем? И закажи, пожалуйста, шампанское.

Из спиртного кроме «Дом Периньон», «Шабли», «Вдовы Клико» «Савой» предлагал посетителям «Абрау-Дюрсо» и «Арес-Амонтильядо» (марсианское изобретение головокружительной крепости и стоимости). Скрепя сердце Андрон заказал два бокала «Шабли» и бутылку кока-колы для себя.

Без всякого аппетита анатомируя седло барашка под белым соусом с трюфелями и прихлебывая свою колу, он вполуха слушал беседу Скрёбышева с Сандрой. Быстро опустошив свой бокал, тот заказал еще и продолжал говорить, вдохновенно размахивая вилкой:

— Мы — общество накопителей. Изо дня в день, из века в век мы все копим и копим. Что? Богатства, энергию, знания. И все это ветшает, истлевает, валяясь мертвым грузом на пепелище истории. Совершив гигантский прыжок сквозь звездные пространства, мы задумались о том, до какой же степени многое оставили на старушке Земле. И мы возвращаемся к сени лазоревых берез, приобщаемся к монолитным твердыням пирамид, и перед нашим мысленным взором предстает исполинский облик нашего предка-творца, демиурга, жившего в полном согласии с величественной Матерью-Природой. Не дать забыть все это, оживить каменную музыку прошедших эпох, воссоздать в первозданной чистоте и свежести художественные образы мастеров прошлого — в этом видит свою задачу современная реставрация.

— Простите, — вмешался Гурилин, — а в вашем управлении ничего не слышно о планах разрушения исторического центра?

Скрёбышев воззрился на него с удивлением, с каким энтомолог воззрился бы на неизвестное науке, из ряда вон выходящее насекомое, скажем бабочку с зелеными ушами.

— Простите, что вы сказали? — осторожно спросил он.

— Вам известно, что, согласно проекту так называемого Суперкорта, большая часть исторического центра Москвы должна быть уничтожена?

Неожиданно свет в зале погас, затем вновь зажегся, и все вокруг погрузилось в пучину волн. Громадные океанские валы падали со всех сторон в центр зала и рассыпались алмазными искрами. При этом посетители, сидевшие за столиками, казались утопавшими в неистовой ярости прибоя. На одной из волн показалась хрупкая полуобнаженная смуглянка, которая, танцуя на играющей под ней доске, исполнила популярную песенку «Верни мне мое сердце, ого-го!..»

Видя, что Скрёбышев загляделся, Гурилин тронул его за рукав:

— Я спрашивал…

— Простите, я подумал, что у вас такая оригинальная манера шутить, — ответил тот. — Но ведь ваш вопрос, извиняюсь, полная ахинея. И у кого рука поднимется на матерь городов русских?

— Вчера я своими глазами видел полуразвалившиеся здания, разбитые дороги, заросшие тротуары, опоры магистралей, выросшие на месте церквей.

— Обычно разрушается то, что не имеет исторической ценности. Памятники культуры мы тщательно сохраняем и восстанавливаем. Так, недавно мы отреставрировали уникальный пятиэтажный дом середины XX века, так называемую «хрущобу», — шедевр примитивизма и рационализма. Представляете, обыватели тех времен предпочитали совмещать ванные с, пардон, мадам, туалетом. А порою там оборудовали еще и кухню, и кладовую. Оригинальные нравы, не правда ли?

— Думаю, на это они пошли не от хорошей жизни, — заметила Сандра. — И тем не менее, как мне удалось узнать, стройка уже приближается к Москве. Линия строительства представляет собой идеальную прямую по широте 55 градусов 59 минут 05 секунд северной широты.

— Но мы же с вами говорим о совершенно разных вещах! — воскликнул Скрёбышев. — Я — о реставрации, вы — о строительстве. Нет уж, подождите тысчонку-другую лет, пока ваш стадион придет в негодность — и тогда мы его отреставрируем… Батюшки светы! — неожиданно возопил он. — Это что еще за пакость!..

Обернувшись, Сандра тихо взвизгнула. С различных сторон зала раздались тревожные крики.

Казалось, что исчезли хрустальные люстры и помпезные канделябры, растворились сверкающие колонны и зал погрузился во влажную чащу тропического леса. Из густых непроходимых зарослей в самый центр зала выползала огромная змея. Холодные глаза ее, каждый диаметром с суповую тарелку, глядели завораживающим, немигающим взглядом, из разинутого рта, блестя слюной, высовывался гибкий раздвоенный язык.

Загремели торжественные гитарные аккорды, затрещали кастаньеты, и на центр поляны выскочил стройный мужчина в расшитом блестками костюме тореро и принялся исполнять изящные пируэты, размахивая мулетой. Змея же пыталась поразить его неожиданными бросками, от которых он каким-то чудом увертывался…

— Послушайте, — не отставал Гурилин, — а если все же это правда и историческая часть города находится под угрозой? Ну, хотя бы не сноса, а частичных разрушений. Сами понимаете, современная техника…

— Но я же не архитектор…

— Но у кого я мог бы узнать?

— Да у вашей же машины! — пожал плечами Скрёбышев. — В наше время все стройки роботизированы. Но, уверяю вас, все ваши опасения абсолютно беспочвенны.

— Лично мне кажется абсолютно беспочвенным ваше спокойствие! — вспылил Гурилин. — Лично я, если бы мне кто-либо сообщил о готовящемся угоне звездолета или покушении на лидера парламентского меньшинства, давно бы уже поднял на ноги весь полицейский аппарат… А вы здесь жрете за троих и в ус не дуете, хотя я вам с полной ответственностью заявляю: если сейчас не взяться за спасение города, реставрация ему не потребуется. Нечего будет реставрировать. Понимаете? Не-че-го!..

— Вы уже уходите? — перепугался метрдотель, встретив их у выхода. — Вам что-то не понравилось, госпожа Хантер?..

— Да, — сверкнула глазами Сандра. — Любуйтесь сами на своих монстров. Мне вполне достаточно своего!

Возвращались оба расстроенные и недовольные друг другом.

— В первый и в последний раз, — возмущалась Сандра, — я собралась с тобой куда-то пойти, и ты… Если я еще хоть когда-нибудь…

— А что я такого сказал? — оправдывался Андрон. — По-твоему, это правильно, что какой-то болтун будет учить нас уважению к святому искусству, хотя самому ему на это искусство в высшей степени наплевать? Он, видите ли, пятиэтажку отреставрировал! Но ведь я своими глазами видел, как разрушаются действительно памятники древней истории.

— Он же тебе ясно сказал, его ведомство этим не занимается. Они восстанавливают то, что уже разрушено. Значит, надо обращаться в органы, ведающие разрушением, то есть в строительные организации, в Архитектурный надзор, наконец, в Общество охраны памятников культуры. А для начала выяснить, существовал ли вообще проект или это просто утка. Разве можно, закрыв глаза, доверять журнальной публикации?

— Но ты сказала, что стройка движется по прямой, проходящей через центр…

— Мне могли дать неверную информацию.

— Все это я выясню за две минуты, — пообещал Андрон. — На твоих глазах, — и в сердцах выругал себя за то, что раньше не додумался до столь простого и действенного ответа на все наболевшие вопросы.

Вернувшись домой, даже не переодеваясь, он потребовал у Системы-1 всю документацию по проекту «Суперкорт».

Когда Сандра, переодевшись и приняв душ, вкатила в комнату столик с кофе и крекерами, он сидел в кресле, утопая в облаках тяжелого сизого дыма.

— Ты куришь? — перепугалась она.

— Это из конфискованных, — бросил он. — Можешь выбежать на лестницу и во весь голос кричать, что твой супруг — наркоман. Да, я курил два раза в жизни. Это — третий и, надеюсь, последний.

— Но Служба здоровья…

— При чем здесь здоровье?! — взорвался он. — Ты сюда, сюда посмотри!..

Взглянув на экран, Сандра внутренне поежилась. Из глубины на нее медленно надвигалась зияющая огненная пасть. Приглядевшись, можно было различить движущиеся по ее ободку крохотные тележки строительных, сварочных и монтажных роботов. Это колоссальная труба охватила собой почти весь горизонт и должна была по плану возникнуть на местах древних строений, идеально вписавшись в окружающий индустриальный ландшафт, не повредив жилым зданиям. Строительные материалы черпались прямо на месте. Впереди трубы сплошной колонной двигалась армия роботизированных бульдозеров и скреперов, у которых вместо ножей стояли плазменные горелки. Миллионноградусное пламя расплавляло на своем пути гранитные валуны, щебень, срезало холмы, кручи, превращая землю в бурлящую лаву. Потоки ее поступали в подвижной формовочный комплекс, откуда готовые блоки по конвейеру подавались монтажным роботам. Труба вырастала на глазах.

— Скорость проходки 70 метров в час. Метр двадцать в минуту! — мрачно констатировал Гурилин. — Сейчас стройка в восьмидесяти километрах от Москвы. И через трое суток…

— Но… надо же что-то делать? — растерянно пролепетала Сандра.

— Надо, — сказал Гурилин, взяв в руки интерком. — И немедленно.

Глава восьмая

ПОДРУЧНЫЕ

Всю ночь он связывался с самыми высокими инстанциями, на которые только имел выход, будил ответственных лиц, сообщал им страшную новость, которая вначале принималась со смешками и недоверием. Ему выговаривали за розыгрыш в неурочное время и обещали тотчас же разобраться и прояснить недоразумение, которое поставило под угрозу один из красивейших городов мира.

Заснул он под утро, всего на час. Поднялся через силу, ввел себе биостимулятор и отправился с тяжелой головой во Дворец Правосудия. Его слегка мутило.

На работе он, как всегда, прослушал сводку, просмотрел списки задержанных и в списке «прочих происшествий» отметил пропажу еще одной клюги. Он связался с Сато. Тот, разведя руками, сознался, что весь институт вторые сутки пытается разыскать потерянные аппараты и не может обнаружить никаких следов.

— Послушай, старик, — спросил Гурилин, — представь, что тебе потребовалось увести с маршрута клюгу. Что бы ты сделал?

— Я? — переспросил эксперт. — А зачем мне это надо?

— Просто так, покататься на ней верхом. Меня интересует сама принципиальная возможность совершить это.

— В принципе… — Сато пожал плечами. — Клюга ведь управляется по радио, командами из главного центра. И если сконструировать передатчик и настроить его на нужную частоту…

— Это мог бы сделать учащийся астронавигационного колледжа?

— Почему бы и нет? Они проходят и более сложные системы…

— Вы уже пробовали подсчитать, сколько над городом таких бесхозных клюг?

— Уже за 60, — со вздохом сказал Сато. — Похоже, что у наших детей зарождается новый и на редкость увлекательный вид спорта: охота на патрульные аппараты. И скоро этот спорт станет поистине массовым.

— Что вы можете предложить?

Сато пожал плечами.

— Конструкция клюг настолько унифицирована, что внести в нее какие-либо серьезные изменения в такое короткое время не представляется возможным, придется разрабатывать новую конструкцию, на это могут уйти недели и месяцы.

— Внесите изменения в частоту, на которой работают клюги, — предложил Гурилин.

— Это не проблема для грамотного электронщика, — заявил Сато. — Кроме того, выстрелом из такого же, снятого с клюги, шукера-парализатора угонщик способен на 15–20 минут полностью оглушить компьютер патрульного аппарата.

— А если он ответит им тем же? — загорелся инспектор неожиданной идеей. — Мгновенным и ответным парализующим лучом!

Сато замялся.

— Конечно, сделать это возможно, но… Парализующая волна неадекватно воздействует на организм человека. У некоторых она может вызвать мгновенный мозговой инсульт, закупорку сосудов, остановку сердца, тем более у детей. Институт медицины давно уже требует снять шукеры с патрульных. Ведь дети…

— Какие это дети?! — загремел Гурилин, тяжелыми шагами меряя свой кабинет. — Это ведь самые настоящие…

— Помимо этого, — продолжал Сато, — клюга может просто не успеть отреагировать на выстрел из-за угла, ведь клюги никогда не начинают первыми…

— Вы не договариваете, Сато, — заявил Гурилин. — Говорите, у вас ведь есть какие-то предложения.

— Да, — помедлив, сказал инженер. — Мгновенная самоаннигиляция аппарата при попытке механически воздействовать на него, вскрыть или…

— Что должно произойти при этом?

— Небольшой взрыв, ударная волна в радиусе пяти метров, световое излучение, слабая радиация.

— А если и при этом пострадают дети? Уж лучше парализующий луч, чем…

— Мы можем должным образом закодировать аппарат, — продолжал уговаривать его инженер. — Он будет реагировать не на каждый удар по нему, а лишь на точечный, направленный, например, удар кувалды, сжатие пресса, давление сверла или выстрел. Больше того, нам думается, что новая программа подействует и на уже угнанные аппараты, они начнут взрываться в руках похитителей — и это сразу же выведет нас, то есть вас, на след преступников.

— Не знаю, — пробормотал инспектор. — Это слишком сложный вопрос. Его хорошо бы согласовать с…

— Система-1 не возражает против эксперимента, — с легкой улыбкой заявил Сато. — Более того, даже настаивает на нем, мне думается, ей и самой не по себе от всей этой волны угонов.

— Вы полагаете, ей свойственны материнские чувства по отношению к патрульным роботам? — инспектор усмехнулся.

— Отнюдь, Система ведь не столь уж многим отличается от обычного кибердворника, в нее просто вложена программа, обязующая ее к стопроцентному исполнению всех своих обязанностей. Назовите ее, если хотите, «блоком добросовестности». И она, естественно, испытывает некоторый дискомфорт, когда ей пытаются в этом помешать. Итак, я приступаю к перекодированию.

С легкой почтительной улыбкой и обычным своим полупоклоном электронщик исчез с экрана, оставив инспектора в глубоком размышлении. Вот уже несколько часов ни одна телекамера не могла обнаружить ни Минасова, ни его друзей, ни Марины. Инспектор нервничал. И неожиданно она появилась сама. Вошла и встала на пороге, запыхавшаяся, раскрасневшаяся от быстрой ходьбы.

Встретив ее задорную улыбку, он и сам улыбнулся и, поднявшись, сказал:

— Наконец-то! А уж я-то искал вас, искал по всей планете…

— А я — вас, — засмеялась она.

— Ну, меня-то найти несложно…

— А вот и сложно. Нашла в справочном ваш домашний номер, так мне какая-то особа устроила форменный допрос. Ваша жена?

Он непонятно почему смутился.

— Бывшая. Но это неважно… А я в поисках вас обыскал всю картотеку. Вашего личного телефона я на знаю, Георгия Христофоровича дома нет, а Марина Неходова ни в одном каталоге не значится.

— Я вообще-то Марсианна Тищенко. Это мамина фамилия. А имечко — папина причуда. Ну и я, чтоб «марсианкой» не дразнили, взяла да перекрестилась.

— Но вас нет в регистрационных списках планеты.

— Так ведь прописана я на Марсе. Предки постарались, чтобы я в случае чего квартиру не потеряла. А что нельзя, да?

— Почему же? Я искал вас для того, чтобы сказать, что уже напал на след «преступников». Один ретивый трест перестарался в выполнении и перевыполнении планов. Сейчас я собираюсь к его начальнику. Он отзовет своих рабочих — и все проблемы будут решены.

— Здорово! — просияла она. — Мы с дедом три года по этим начальникам бродили, а вы — раз-два… А можно я с вами?

— Карета подана! — важно произнес он, сделав величавый жест в сторону окна, где его уже поджидал турболет.

Когда она уселась на место пассажира, он направил машину на одну из крыш ближайшего здания и, убрав газ, повернулся к девушке.

Взглянув на него, она улыбнулась и отвела взгляд.

«Интересно, чему она улыбается?» — с досадой подумал он и сказал:

— Перед тем как лететь дальше, я хотел бы задать вам несколько вопросов.

Она присвистнула:

— Вот это да! Р-раз — и на допрос!

— Это не допрос. Просто взятие показаний.

— В неофициальной обстановке?

— Я не хочу, чтобы нас подслушивали.

— Боитесь своих же киберов?

— Мне бояться нечего. Сейчас я расследую одно странное дело, в которое вы оказались случайно замешанной.

— Что еще за дело?

— Неважно. Итак, первый вопрос: припомните, когда, какого числа в прошлом месяце в вашей квартире состоялась пирушка?

— Какая еще пирушка? — насупилась она.

— Ну, вечеринка, гулянка… как вы еще это называете? Не знаю.

— Просто маленький собирон, — сказала она, пожав плечами. — Похипповали, похохмили, побалдели, поборзели…

— Не надо, — прервал он ее, — вам это не идет.

— А это не ваше дело, что мне идет, а что нет, — отрезала Марина. — Ну да, собирались мы у меня. Мы каждую неделю у кого-нибудь собираемся. Это дед вам настучал? — догадалась она. — Ну старый, я ему еще…

— Послушайте, девушка, — рассвирепел Андрон. — Я вызвал вас не для легкой светской болтовни. Я провожу расследование. И меня интересует та вечеринка, на которой присутствовала Эльза Лаймонс. Какого числа это было?

— Двенадцатого апреля.

— Точно?

— Точно. Я же «марсиянка». Вот предки и подгадали день моего рождения ко Дню Космонавтики.

— А тринадцатого она исчезла.

— Вы думаете, что…

— Я не думаю, я констатирую факты.

— Так надо же думать, а не констатировать! Что мы, по-вашему, ее убили, да?

— Я этого не говорил.

— Так вот, я вам скажу: Лизку никто из нас не обижал, она среди нас… самая безобидная, самая добрая была…

— И за это ваш Саша ударил ее?

Она промолчала.

— Я спрашиваю: за это? Повторяю…

— Если хотите знать, Сашка среди них самый кристальный парень! Задаром он никого не обидит. И если он бьет, то за дело.

— За какое дело?

— Не знаю.

— Врешь.

— Правда не знаю… Дура она была. Царство ей небесное. Я ей говорила: Лизка, не связывайся ты с этой богемой. Нечего тебе там делать. Нет, только там полный простор для ее артистической натуры. Ну и Краммер ей нравился.

— Кто?

— Не знаю. Прилизанный такой, с черными волосами. Вечно про святое искусство нам задвигал.

— Значит, ты ее отговаривала, а она пошла?

— Ну да, так я ее одну и отпустила. Мы вместе пошли.

— А дальше?

— Что дальше?

— Что там было дальше? Рассказывай! — крикнул он.

— Что было? Ничего не было. Люди как люди. Сидят на лавках, киряют. Сценки всякие показывают. А потом их шеф…

— Генри?

— Какой еще Генри? Бабуля одна. В очках и с зелеными волосами. Бигги ее звали. Тетя Бигги.

— Какая из себя?

— Ну, ей под сорок, но еще бодренькая, на женушку вашу смахивает… Объявила она «танец откровения». Мы думали, в чем там дело, а они, Оказывается, раздеваться начали. Тут и на меня начало действовать.

— Что начало?

— Ой, какие вы вещи спрашиваете…

— Обычные! Что начало?

— Не знаю, — сказала она, опустив голову. — Чертовщина какая-то. Даже сказать неудобно. Короче, сбежала я оттуда. И Лизку с собой уволокла. Еле добрались. Теперь все?

— Какого числа это было? В каком месяце?

— В марте.

— До праздников?

— Ка… кажется… — она наморщила лоб. — На праздники я уезжала… Числа второго-третьего…

— Может быть, четвертого?

— Точно! — обрадовалась она. И тут же посерьезнела. — Но что-то вечно ее тревожило. А потом на вечере они с Сашкой повздорили, он ее и ударил. Она плакала. Потом ее вызвал кто-то по интеркому. Она ушла и… Больше мы ее не видели… Скажите, вы думаете, Лизку убили?

— Не знаю, — сказал он, вздохнув. — Официальная версия — самоубийство. Ну хорошо, разберемся. Поехали.

— Куда? — удивилась она. — Разве… допрос не окончен?

— Допрос окончен. Но вы, мадемуазель, обладаете поразительной способностью впутываться в разные уголовные ситуации. Сейчас вы замешаны в трех преступлениях, в два из которых мы уже внесли кое-какую ясность.

— Какое же третье?

— О нем разговор впереди, — уклончиво ответил он, поднимая в воздух турболет. Ей вовсе не обязательно было знать, что ее показания позволили Системе-1 выстроить вполне логичную версию преступления и она начала розыск похитителей.

Заведующий трестом «Главспортстрой» Арчибальд Миловзоров встретил их у дверей кабинета, проводил и посадил в мягкие кресла у просторного полированного стола.

— Рад, безумно рад видеть человека героической профессии, — говорил он, пока секретарша разливала по чашечкам чай. — Мой сынишка, увидев вас на экране, теперь бредит сыщиками и каждый вечер в новостях ищет отчеты о ваших подвигах.

— Какие уж подвиги, — смутился Гурилин. — Просто работа, нудная и кропотливая.

— Да-да, конечно, — согласился Миловзоров. — Но и у нас — тоже не сахар. Казалось, уже все возложили на плечи машин — документацию, расчеты, сметы, и все равно вся канцелярская братия пашет, голов не подымая. И ведь что поразительно, сколько ни гвоздим бюрократизм, а он с каждым годом все крепнет и крепнет. Правда, сейчас на смену бумажному электронный бюрократизм пришел. Все кругом кибернетики да программисты. А грамотного инженера где взять? Где найдешь плановика, чтобы с одной и той же цифирью чудеса творил? Где трудовики, из абсолютного нуля рост производительности труда вышибающие? Нет их. Нетути. Вот и вертишься тут один за всех… — И при этих словах заведующий тяжело вздохнул.

— Скажите, проектированием спортивных объектов ваша организация занимается? — осведомился Гурилин.

— Смотря каких объектов. Если, скажем, пункты обслуживания, временные постройки, подземные кабеля, то своими силами управляемся. Ну, а если крупные объекты, трассы, корты, стадионы, то на это есть Главморстройпроект, Главгражданстройпроект, Госкультпроект, Главкультпроспроект, Глав…

— Нас интересует проект Суперкорта.

— А-а-а, как же, как же! «Стройка века». Да, работаем мы. Рук не покладая. Спин не разгибая. Его проектировал… — Заведующий почесал свой могучий голый лоб. — Дай бог памяти, кто же его проектировал? — нажав кнопку селектора, он спросил появившуюся на экране седовласую даму. — Софья Петровна, вы не помните, кто транскосмический комплекс проектировал.

Та немало удивилась:

— Господь с вами, Арчибальд Рихардович, где же мне упомнить? Этому проекту уж лет двести будет. Вы бы у технологов спросили. Вся документация у них.

— Видите? — обернулся к Гурилину заведующий. — Вот с кем приходится работать! Стройка века, а проекта нет.

Затем он вызвал отдел главного технолога. Но главный был на объекте, его заместитель на обеде, а девочка-практикантка ничего не знала.

Миловзоров развел руками.

— Вы не сомневайтесь, проект-то у нас есть, куда же мы без проекта-то. А в чем, собственно, дело?

— Дело в том, что стройка идет по прямой. Нигде не сворачивая, — пояснил Гурилин. — Точно по пятьдесят пятой параллели.

— Ну и что?

— А то, что эта параллель проходит через центр Москвы.

— Что вы говорите? — расхохотался директор. — Ай да умники! Ай да отчебучили! Сонечка! — гаркнул он в селектор. — Передай моему заместителю по производству, что если через пять минут проект Суперкорта не будет лежать на моем столе!.. Нет, что удумали! На что покусились! — возмущался он, утирая пот со лба. — Москву-матушку с землей сравнять! Знаете, что я вам скажу? В прежние времена этого бы не случилось…

В этот момент дверь распахнулась и тонкий голосок пискнул:

— Помогите, пожалуйста!

Гурилин бросился на помощь и подхватил протискивающуюся в дверь гору запыленных бумаг, которые тащил крохотный человечек. Гору уложили на стол. За ней появилась еще одна такая же и четыре горки калек, чертежей и рулонов поменьше.

— Вот, — сказал человечек, утирая пот со лба. — Вот вам все документы по Суперкорту. Проектировал Главкосмос.

— А почему именно они?

— Как? Разве вы не видите? Ведь Суперкорт только строится здесь, а на самом деле будет висеть в воздухе, а еще точнее — в безвоздушном пространстве. После сооружения он будет поднят в небо по принципу «космического лифта» и займет свое достойное место на орбите Земли.

— Но почему вы начали строительство именно на этом месте? — еле сдерживаясь спросил его Гурилин.

— Место, — назидательным голосом объяснил ему собеседник, — избрано специально, с учетом громадного значения столицы нашей родины для всего прогрессивного человечества…

— И с учетом этой важности столицу решено было разрушить?

— Ну, знаете ли, меня в те времена еще и на свете-то не было…

— А кто был?

— А вот кто был, тот пускай и отвечает!

— Постойте! — вдруг вмешалась Марина и показала им щиток своего переносного компьютера, где виднелась какая-то высчитанная только что формула. — Я читала про проект «космического лифта», — продолжала девочка. — Но ведь его, кажется, надо строить именно на экваторе, и там, на высоте нескольких километров, возникнет достаточная подъемная сила, чтобы унести объект в безвоздушное пространство…

— На что интересно это вы намекаете, милая барышня! — глаза человека из-под очков гневно сверкнули. — По-вашему, вы одна тута грамотная, а мы все, значится, неучи, так, что ли, выходит?

— А ну тихо! — гаркнул заведующий. — Нечего тут рассусоливать. Давайте лучше искать.

Примерно с полчаса все рылись в бумагах, разыскивая основополагающий документ. И наконец нашли.

— Вот! — воскликнул Миловзоров, хлопнув по папке, с которой взметнулось облако пыли. — Видите здесь? Ноль градусов, ноль минут. А тут? На что похоже? Верхняя закорючка не пропечаталась, а на бумажке пятнышко… Вот. И машина приняла эту цифру за пятерку. И принялась делать увязку на местности, отталкиваясь от этой цифры.

— Но неужели же не видели, что машина ошиблась! — воскликнул Андрон. — На целых пятьдесят градусов!

— Так вы что не видели? — рявкнул Миловзоров на человечка.

Тот развел руками.

— Я, извиняюсь, здесь всего пятый год, а проект, извиняюсь, середины XXII века. Но с другой стороны, извиняюсь, наверно, люди учитывали, что эта магистраль будет, извиняюсь, летать в воздухе и…

— Но пока ее построят, все будет разрушено! — объяснил ему Гурилин. — Неужели вы не знаете, что строительный поезд движется, сметая все на своем пути. И потом, этот проект может быть успешен, если будет выстроен по экватору! По эк-ва-то-ру, ясно?

— Откуда мне, я ведь не физик, а строитель.

— Но раз вы главный инженер, вы могли просто провести линию по линейке и убедиться, что она упирается прямо в…

— А я, извиняюсь, не для того сюда назначен, чтобы линии водить, — заявил человечек. — Я поставлен руководить строительством. Я и руковожу строительством. Так или не так?

— Дур-рак ты, братец! — громыхнул заведующий, пытаясь испепелить его взглядом. — Уйди отсюда, чтоб глаза мои тебя не видели. Вот ведь навязали работничков. А я один тут за всех отдувайся. Нет, это же надо, на 50 градусов ошиблась!

— Я рад, что все наконец прояснилось, — сказал Гурилин, пожимая на прощание руку заведующему.

— А я — так просто счастлив! — сиял тот. — Даже подумать страшно, вот так снесли бы и сами бы не знали, что снесли.

— Но теперь, надеюсь, вы остановите стройку?

— Почему вы так считаете? — удивился Миловзоров.

— Но ведь… неужели неясно?

— А что мне должно быть ясно?

— Что стройку необходимо немедленно прекратить!

— Как прекратить? — возмутился Миловзоров. — Вы с ума сошли — прекратить стройку века! Да меня за это под суд…

— Но ведь вы можете задержать ее на месяц-другой?

— Ни на одну минуту. У меня каждый день сведения о проходке требуют. И если я хоть метр недодам…

— Послушайте, или вы черствый, равнодушный человек…

— Да я самый обычный человек! — в отчаянии воскликнул заведующий. — Вы думаете, мы руководим стройкой? Стройка — нами! Она ж идет сама по себе, все работы ведет автоматика, а мы сидим — кубометры подсчитываем. И что же, я, по-вашему, могу нажать кнопку, и все остановится? Нет у меня таких кнопок.

— А у кого есть? — осведомился Гурилин.

— Только в министерстве.

Министр промышленного строительства находился на симпозиуме, посвященном открытию нового железнорудного месторождения на дне Тихого океана. Принял их заместитель министра, Антуан Шамарин, молодой человек лет тридцати пяти с вытянутым яйцеобразным черепом и гладкими, будто прилизанными волосами. Он выслушал их, кивая головой и тарабаня пальцами по столу. По мере того как Гурилин излагал свои соображения по поводу строительства, барабанная дробь, выстукиваемая заместителем, становилась все тверже, размереннее, и когда инспектор кончил, Шамарин сказал, неожиданно попадая в такт своему постукиванию:

— Вопросы, поставленные вами, будут рассмотрены, прошу вас изложить их в письменном виде и передать в канцелярию. Я вынесу их на обсуждение коллегии. Она состоится в сентябре, и там мы примем решение по вашему вопросу.

— Но мы не можем ждать до сентября! — воскликнула Марина. — Сейчас счет идет на часы. Через два-три дня будет уже поздно!

— Даже если коллегия состоится сегодня, хотя ближайшая намечена на первый четверг июня, мы все равно не сможем собрать кворум, необходимый для принятия столь важного решения.

— Но для разрушения города вы ухитрились его собрать?

— Да никто не собирался разрушать ваш город! Да, я знаю, произошла ошибка. Чисто механическая опечатка. Тогдашняя коллегия упустила ее из виду. И никто не думал трогать Москву. Наоборот, вся страна была воодушевлена тем, что через Московскую область, так тогда назывался квадрат АДТ-32-75, будет проходить важная часть строительства, его основное звено. Сам корт, конечно, повиснет над экватором, но космические «поезда» к нему пойдут по уплотненному графику. Где-то их надо будет собирать и разгонять. В Европе должны были быть смонтированы электромагнитные ускорители, сооружено депо для космических «поездов». Проект передали для проектирования в Систему-1. Сами понимаете, осилить такой объем работ не смогла бы даже армия чертежников, трудись они два столетия, не разгибаясь. И Система составила проект, увязала его к местности, произвела сотни миллиардов расчетов и выкладок, провела ряд дополнительных подготовительных мероприятий. Да вы знаете, что последние пятьдесят лет вся планета работает исключительно на проект Суперкорта.

— Но мы не просим вообще отменить стройку, — убеждал его Гурилин. — Надо просто пересмотреть проект…

— Да вы знаете, что значит «просто пересмотреть»? Это значит составить его заново. На это как минимум уйдет лет двадцать. И на эти годы придется заморозить все строительство, в которое вложены многомиллиардные капиталовложения и труд сотен тысяч наших соотечественников…

— Но ведь речь идет не о том, чтобы отменить стройку, а просто перенести ее, километров на тридцать-сорок…

Шамарин взглянул на него со скепсисом, с каким профессионал смотрит на дилетанта:

— Во-первых, линия магистрали должна быть идеально прямой. Никакие отклонения недопустимы. Построено уже двенадцать тысяч километров — и вдруг она вильнет в сторону… Но не это главное. Главное то, что все эти десятилетия Система-1 вела жилищное, культурно-бытовое и промышленное строительство с учетом маршрута прохождения стройки. Сдвинуть ее хотя бы на километр означает обречь на разрушение сотни тысяч зданий, дворцов, общежитий, заводов, где также живут и работают ваши соотечественники.

— Вы думаете, они поблагодарят вас за гибель одного из прекраснейших городов мира? — спросил Гурилин и направился к выходу.

На стартовой площадке их догнал Шамарин.

— Послушайте, — торопливо заговорил он, просунув голову в окошко турболета. — Не поймите меня превратно. Я тоже патриот, но что я могу сделать? Мы лишь контролирующая организация. Госплан повесил на нас эту стройку, не спрашивая нашего мнения. Но я вам подскажу два пути. Первый — обратиться в Общество охраны памятников культуры…

— Туда мы уже обращались…

— Вы, девушка, частное лицо, а товарищ — официальное. И потому к нему отнесутся с большим почтением. Общество имеет право наложить вето на любое строительство, если опасается повреждения исторических памятников. А второй путь — обратитесь в Главкосмоспроект. Они подадут в Госплан заявление о допущенной оплошности, а там примут решение о пересмотре проекта…

— Мне думается, первый путь короче, — заявил Андрон, взглянув на Марину. Она пожала плечами.

В вестибюле Общества, разместившегося в помпезном здании с завитушками на колоннах, было тихо и пустынно. Они долго бродили по просторным коридорам, которые были увешаны диаграммами, показывающими неуклонный из года в год рост членов Общества, собранных ими безвозмездных взносов, количества спасенных памятников, перспективных планов. Особенно Гурилина заинтересовали обязательства, в которых члены общества заявляли о намерении в грядущем пятилетии спасти от разрушения на 3,7 % больше памятников мировой культуры, нежели в прошлом. Марина заглядывала в пустые кабинеты и беспомощно разводила руками.

Когда загудел зуммер телефона, Гурилин сделал ей знак, чтобы она шла дальше, а сам остановился и нажал кнопку приема. На миниатюрном экране появилось лицо молодого человека.

— Доктор Уиллис Коннингам, — представился он. — Вы меня разыскивали?

— Да. Меня интересуют обстоятельства, при которых вами было проведено обследование тела девушки, найденного 13 мая в районе КГ-25.

— Утром, в 10.15, мы получили вызов. Звонила какая-то женщина. Сообщила, что прибоем к скалам вынесло труп. Мы выехали на место происшествия. Доставили тело в морг, произвели вскрытие и передали данные в Систему-1.

— На теле погибшей обнаружены какие-либо повреждения?

— Нет, ничего особенного. Сами посудите, месяц в море…

— Посторонние предметы, ну, кольца, брошки, бусы?..

— Нет. Разве что шнурочек…

— Какой еще шнурочек? — насторожился Гурилин.

— Красный такой, похоже, что из капроэластика. Он был замотан на ее ногах.

— Так какого же черта… — сдавленно произнес инспектор. — Какого же дьявола вы дали заключение о самоубийстве?

— Во-первых, я попросил бы вас не выражаться, — оскорбился врач. — А во-вторых, наше дело выдать заключение о смерти, а уж Система-1 сама решает, убийство это или нет.

— Но вы же взрослый, грамотный человек, неужели вам не ясно, что самоубийцы не завязывают себе ноги?

— Знаете что? Мотивы, двигающие самоубийцами, рассматривает психиатрия. А мы — физиологи. Это совершенно не наше ведомство.

Экран погас. Гурилин закрыл глаза и прижался лбом к холодной колонне. Буря мыслей и переживаний, сложных, подчас противоречивых, поднялась в его душе. Система-1 дала сбой. Какие-то внутренние электронные процессы, падение мощности какого-нибудь конденсатора, присутствие в стерильном воздухе приборных отсеков нескольких молекул примесей, какая-то ничтожная поломка привела к разрушению логических связей во всем сложнейшем комплексе анализаторов. А он слепо доверился ее идеальному логическому мышлению, целиком положился на клюг-полицейских, которые, возможно, вместо того, чтобы спасать людей… Холодный пот прошиб его при мысли о том, что может натворить в городе обезумевшая четырехметровая торпеда. Почувствовав прикосновение к рукаву, он резко обернулся. Марина с тревогой смотрела на него.

— Что-нибудь случилось? — спросил он.

— Просто… там кто-то стучит на машинке. И я подумала, что вы… что вам…

— Да, конечно, — сказал он. — Идемте, посмотрим.

За дверью, обитой дерматином, сидела средних лет женщина и, отчаянно дымя папиросой, стучала на видавшем виды «Роботроне». Если она и заметила их, то не подала никакого виду.

— Нам хотелось бы… — начал было Гурилин.

— Никого нет, — отрезала она, не поднимая головы от клавиатуры.

— Его тоже нет.

— А если…

— Тем более.

— Но как же…

— Не знаю.

Тогда инспектор решительно подошел к столу и положил перед ней свое удостоверение. Женщина отключила машинку, откинулась в кресле и воззрилась на него без всякого интереса.

— Слушаю вас, — сухо произнесла она.

— Мне нужен председатель Общества.

— Он на торжественном собрании, посвященном трехсотлетию со дня рождения основателя нашего Общества.

— А заместитель, ответственный секретарь, члены правления?

— Все там же. Ответственный секретарь на проверке. Еще вопросы будут?

— Скажите… — Марина подошла к столу. — Вам-то хоть известно, что город наш разрушают? Я же вас прекрасно помню, вы жили на соседней улице. Разве вам не жалко нашей…

— Жалко не жалко, кто с этим считается? — ответила та, отвернувшись. — Общество одно, а памятников много. За всеми не уследишь.

— Но ведь Москва — тоже одна! И другой у нас не будет! — в отчаянии воскликнула девушка. — Если вы, я, другой, третий будем так вот спокойно смотреть, как бездушные стальные чудовища разрушают все самое что ни на есть святое, прекрасное и вечное на свете, то мы сами превратимся в бесчувственных киберов! Мы погибнем! Выродимся! — кричала она со слезами на глазах.

— А что это вы со мной так разговариваете? — возмутилась женщина. — Я, что ли, все это ломать затеяла? Извольте немедленно очистить помещение. Мне к завтрему надо доклад закончить и отчет за полстолетия. И я одна здесь работаю за шестерых! Потому что уселись тут, в президиумах зубами щелкают, а я за всех надрывайся! — вопила она, уперев руки в крутые бока. — А еще ходют тут, меня нервирывают! Хулиганье! Погодите, я еще на вас патрульного вызову! — пообещала она, взяв в руки телефон.

— Да это на вас надо патрулей вызывать! — рванулась к ней Марина, которую Андрон с трудом удержал. — Я бы памятник поставила тому, кто ваше Общество закроет, а вас всех разгонит!

— Бесстыжая девка! — кричала женщина им вслед, выйдя в коридор. — И этот тоже, шастает тут! Хамье!

В машине Марина дала волю слезам, пока Гурилин пытался по всем справочным найти трест Главкосмоспроект. Однако, как ему сообщили, трест закрылся еще сто лет тому назад, и за его проекты никто ответственности не несет. Одновременно он получил телетайпограмму из муниципалитета. Через сорок минут его ждали на сессии в экспресс-канцелярии мэра города.

— Ну вот и отлично, — утомленно сказал он. — На сессии депутатов я и поставлю этот вопрос.

— А вы уверены, что они поймут вас? — с горечью прошептала Марина. — Разве вы не поняли, что всем надо только одного. Чтобы им никто не мешал, никто не беспокоил, чтобы все они могли сидеть в своем теплом болоте и обмениваться бумажками… А вы всколыхнуть это болото не в состоянии.

— Но я же пытаюсь…

— Вы пытаетесь. А надо делать. Прощайте, — она открыла дверцу.

— Куда вы?

— К тем, кто умеет не только говорить.

Она вознамерилась выйти из машины, но Гурилин поймал ее за руку и насильно втянул внутрь.

— Сидеть! — грозно прикрикнул он. — Никуда вы не пойдете! Если вы имеете в виду банду Минасова, то на всех ее членов уже объявлен розыск. Они опасные террористы, а вы их сообщница.

— Нет!

Вместо ответа он показал ей неровно обрезанную бумагу с латинскими буквами O и W.

— Ваша работа?

— Ну, моя.

— Зачем вы это сделали? Что означают эти индексы? Зачем вы их размножали?

— Валера попросил. Это не индексы, а буквы. Первые буквы слова «Москва». Мы разбрасывали по городу листовки и…

— Имя, фамилия? Какой еще Валера?

— Не скажу! — надулась она.

— Скажешь, — уверенно пообещал Гурилин. — Все скажешь.

В это время прозвучал вызов из экспресс-канцелярии.

— Вы задерживаетесь, — предупредила секретарша.

— Я уже вылетаю.

Глава девятая

ЗРИТЕЛИ

Неторопливо и величаво дирижабль пробивался сквозь пелену облаков. Изготовлен он был в форме «летающей тарелки» километрового диаметра. Такие габариты вполне позволяли ему служить залой для совещаний 525 депутатов всепланетного муниципалитета, и еще оставалось место для канцелярии, буфета и комнаты отдыха с сауной, бильярдом и плавательным бассейном.

Введя турболет в ангар и припарковав его возле других машин, Гурилин отключил двигатель и повернулся к Марине. Притихшая, она сидела рядом, не поднимая головы.

— Если вы обещаете мне, что будете сидеть спокойно и не попытаетесь сбежать, я не надену наручники и не застегну ремни.

Презрительно взглянув на него, девушка тихо и ясно произнесла:

— Я даю вам честное, благородное слово, что сбегу от вас при первой возможности. А потом мои мальчики подкараулят вас и разукрасят вам физию, как фестивальную ромашку, во все цвета радуги…

— И так красивый, — буркнул он, бросив взгляд в зеркало. И как его только угораздило забыть, что эта девчонка не расстается с кирпичом? Когда она полезла в сумочку, он, признаться, подумал, что достанет она носовой платочек, чтобы промокнуть глаза и нос. Вера в человечество стоила ему синяка под глазом и расцарапанной физиономии.

К началу заседания он опоздал и пробирался на свое место, ступая по ногам депутатов.

— Голосуем! — объявил председательствующий. — Кто за, против, воздержался?

Взметнулся лес рук.

— За что голосуем? — спросил Гурилин соседа справа. Тот спросонок поглядел на него непонимающим взором.

— Спросите что-нибудь полегче, — отозвался сосед слева.

— Что-то о сокращении ассигнований, — сказал сосед спереди.

— На что?

— А кто его знает. При нынешней новой системе заседаний…

Новая система заключалась в том, что депутаты вынуждены были голосовать не по итогам речей, а конкретно за каждое из предложений того или иного оратора, сколько бы их в речи ни прозвучало.

— Продолжайте, — предложил оратору председатель.

Оратор, заместитель председателя Верховного суда планеты Гленуар Сен-Эклер, вновь уткнулся в ворох бумаг.

— Таким образом, — возвестил он, — мы, депутаты населения Земли, проголосовав за сокращение ассигнований на содержание воспитательного аппарата, должны еще решительнее проголосовать за сокращение судейского аппарата. На позапрошлой сессии муниципалитета Министерство юстиции было подвергнуто острой критике за неимоверно разбухший судебно-исполнительный аппарат. Прошло двадцать лет с тех пор, как мы провели коренную реорганизацию полицейского аппарата. Нынче Земля — единственная планета в Солнечной системе и ее окрестностях, где количество полицейских сведено к одному человеку. Однако мы допустили неимоверное разбухание прочих юридических институтов. И если представить себе, что завтра сверхзвездная экспедиция привезет нам привет от собратьев по разуму, то не зададут ли он вопрос: а готова ли к контакту и взаимовыгодному сотрудничеству цивилизация, которая в значительной части состоит из лиц, следящих за нарушениями законов? Таким образом, вопрос сокращения судейского аппарата из частного приобретает общеполитический и глобально-исторический характер.

— Вопрос к докладчику! — поднял руку Гурилин.

— Все вопросы по окончании речи, — заявил председатель.

— Но тогда и голосовать давайте по окончании речи! — потребовал инспектор. — Кому может потребоваться дебатирование уже принятого постановления?

— Я готов ответить на любой вопрос инспектора, — вмешался Сен-Эклер. — Прошу вас.

— Насколько мне известно, сейчас суды и адвокатура работают круглосуточно, в четыре смены. И при этом не справляются с работой. Обвиняемые должны по три-четыре дня ждать обвинительного заключения, по неделе и более — суда. Какое право мы имеем содержать под арестом невинного человека?

— Но ведь арест домашний… — вставил кто-то.

— Все равно лишение свободы передвижения — тяжкое душевное бремя для невинного человека.

— Говоря откровенно, что есть суд? — спросил Сен-Эклер. — Обычная логическая операция. Судья знакомится с материалами дела, делает вывод, имел или не имел место факт нарушения закона, и выносит приговор согласно соответствующим статьям Уголовного кодекса. Обычная электронная машина справится со всем этим в считанные минуты. И при этом не будет ни нарушения законодательства, ни предвзятого отношения к подсудимым. Ведь уже сейчас, положа руку на сердце, инспектор, она проводит за вас следственную работу и раскрывает… сколько процентов правонарушений?

— Не знаю, — признался Гурилин. — Сейчас уже не знаю. Возможно, что ни одного.

В зале, неожиданно притихшем, разбуженном перепалкой спорщиков, прокатился смешок.

— Смейтесь! — с неожиданной злостью воскликнул инспектор. — Громче смейтесь. Позже вы будете вспоминать этот смех со слезами. Я повторяю, возможно, ни одного процента. Функции Системы-1 заключаются в сборе информации о правонарушениях. Всю следовательскую работу как таковую проводят эксперты. И, анализируя их мнение, Система выдает заключение о характере преступлений. И зачастую неверные. Я не знаю, в чем причина ошибок, но боюсь, что данные о допущенных правонарушениях нуждаются в дополнительных проверках. Людьми. Необходимо создать дополнительный орган, ведающий раскрытием преступлений, набрать для этой службы несколько сотен, а возможно, и тысяч грамотных и инициативных людей…

— То есть создать ту же полицию, от которой человечество давно отказалось? — съязвил председатель.

— Все равно, как вы это назовете.

— Но тогда мы навеки уроним престиж планеты в глазах колоний! — с возмущением воскликнул Сен-Эклер. — И что скажут собратья по разуму, когда они узнают, что мы еще не изжили у себя пережитки старого быта?

— Для этого их сначала надо найти! — веско заметил инспектор. — Я имею в виду «собратьев».

— Позвольте, позвольте! — вмешался главный кибернетик Чон Легуан. — Я несколько не понял сути ваших возражений. Вы что же, ставите под сомнение аналитические способности Системы-1?

— Вы правильно поняли.

— Но это же нонсенс! — развел руками кибернетик и беспомощно оглядел зал. — О чем он говорит, этот человек? Как может испортиться аналитическая машина? Электроны, что ли, скрипят? Или полупроводники заедают? — Эти слова, сказанные с видом полнейшего недоумения, вызвали в зале улыбки.

— Да поймите же вы, инспектор, — продолжал кибернетик, — такой крупный компьютер, как Система-1, не может просто так взять и испортиться. В ней может быть неисправной одна деталь, вторая. Но все остальные немедленно дадут об этом знать. Что же вы думаете, Система-1 спрятана где-то под землей, в пещере, в океане? Ничего подобного. Она — везде. Система-1 — это комплекс взаимосвязанных вычислительных машин, разбросанных по всей планете, снабженных миллиардами датчиков и информационных точек. При этом все машины независимы друг от друга. Вы можете уничтожить одну, две, десять таких машин, но Система-1 все равно будет работать, может быть, чуть медленнее, чем раньше, но абсолютно верно. И если один компьютер допустит ошибку, то остальные ее обязательно уловят, выдадут независимое суждение, и таким образом, истина восторжествует! Простая, строгая математическая истина!

— Ну хорошо, — устало сказал Гурилин. — Будем считать, что вы меня убедили. И что статистика, выдаваемая машиной, абсолютно верная. И что количество преступлений у нас стремительно катится к нулю. Сокращайте судейский аппарат, увольняйте судей, адвокатов, прокуроров, но Москву-то оставьте в покое! Вы слышите? Почему за ошибку в вычислениях мы должны расплачиваться ценой нашей истории?

В зале наступила тишина. И тогда инспектор как можно доступнее и подробнее изложил обстоятельства ошибки проектировщиков, которая грозила обернуться необратимыми последствиями. Однако с каждой минутой он видел, что теряет внимание своих слушателей, когда он закончил, в зале уже царил оживленный шумок.

— Я хочу призвать к порядку почтенных депутатов, — объявил председатель. — С немалым сожалением вынужден констатировать пренебрежение к своим депутатским обязанностям депутата Гурилина. Если бы он соизволил чуть чаще присутствовать на сессиях муниципалитета, которые, как известно, проходят круглосуточно…

— Простите, но большую часть суток я работаю, а оставшуюся — сплю, — резко бросил инспектор.

— …или хотя бы читал по утрам бюллетень сессии, который рассылается всем депутатам, — продолжал председатель, — он конечно бы знал, что, отозвавшись на мнение общественности, сессия приняла соответствующее постановление и обратилась в правительство с категорическим запросом, который будет рассмотрен всепланетным парламентом сразу же после каникул, то есть в начале июля нынешнего года.

— Боюсь, что к тому моменту будет уже поздно, — сказал инспектор. — Через двое суток стройка ворвется на территорию исторического центра и сметет его с лица земли. Неужели же и тогда все вы будете сидеть здесь так же спокойно и невозмутимо? И будете так же покорно спать и вытягивать руки, когда надо? И в вас не пробудится ни запоздалое раскаяние, ни муки совести, и вопль душевный не исторгнется из ваших глоток? Да люди ли вы после этого или бездушные роботы?..

— Прекратите! — возмутился председатель. — Никто не давал вам права оскорблять доверенных лиц планеты.

— А тем более роботов, — заметил кибернетик.

Сойдя со своего места, Гурилин подошел к нему и схватил за руку:

— Послушайте, Чон, я всегда вас уважал. Я знаю, вы обожаете киберов, но ведь не больше, чем людей?.. Заклинаю вас, остановите стройку, потушите плазменные горелки, выключите Систему!..

— Да понимаете ли вы, что говорите, безумный вы человек! — воскликнул Легуан. — Остановить стройку в настоящий момент возможно, только выключив энергопитание всей Системы-1. Вы понимаете, что это значит? На всей планете моментально остановятся все поезда, пароходы, автомашины, обрушатся вниз самолеты, взорвутся на старте ракеты! Это значит, что вмиг встанут все комбайны, элеваторы, все металлообрабатывающие комплексы, рыбные и планктонные базы, отключится электроэнергия, климатические, силовые и радиолокационные станции! Тайфуны, мрак, холод, голод, катастрофы и аварии обрушатся на планету. Это главная причина, по которой я не могу отключить Систему-1, как бы я ни уважал вас и вашу историю. Но есть и еще одна причина. Пока светит Солнце, пока дуют ветры, пока Луна вызывает приливы и отливы океанов, пока текут реки, вращающие турбины, короче, пока на десятки тысяч вычислительных машин, из которых состоит Система-1, подается электроэнергия, Система будет действовать. И неукоснительно выполнять поставленные перед ней задачи.

Медленно повернувшись, инспектор побрел к выходу, механически переставляя непослушные, будто ватные ноги.

— Ставится на голосование второе предложение докладчика, — возвестил председатель. — Передача судебного разбирательства в ведение Системы-1. Ваши предложения, контрпредложения?

— Временная передача, — воскликнул кто-то.

— В порядке эксперимента, — поддержал его другой.

— Сроком на неделю, — дополнил третий.

— Еще будут предложения? — призывал председатель. — Нет? Ставим вопрос на голосование, кто за-против-воздержался-единогласно!..

Выйдя в ангар, Гурилин без особого огорчения констатировал, что его турболет исчез вместе с содержимым. Домой пришлось добираться общественным транспортом.

Глава десятая

ОЧЕВИДЦЫ

Возвращаясь домой в кабине аэробуса, затем вагонами скоростных надземных экспрессов, сидя на лавочках движущихся с черепашьей скоростью эскалаторов, Андрон Гурилин впервые за долгие годы увидел город как бы изнутри, соприкоснулся с жизнью и бытом многомиллионного людского муравейника. До сегодняшнего дня непроницаемые стекла турболета, всевидящий экран персонального пульта ставили его над этой жизнью, порой в глубине души ему даже казалось, что, если бы не его недреманное око, мир охватила бы волна безумия и хаоса. Но сейчас, когда его функции были переданы автоматам, когда сами люди отреклись от человека как меры всех вещей, сотни и тысячи встреченных им сегодня людей стали ему намного ближе, чем ранее, когда он был лишь исполнительным и расторопным слугой при Системе-1.

Он про никся трепетом и жалостью к молодым, которые, отгородившись от всего мира газеткой, целовались на заднем сиденье вагона; он новыми глазами взглянул на вечернее скопище народа на улицах, на толпы людей, штурмующих вагоны. Кряхтя и весело переругиваясь, они втискивались, образуя единую, монолитно сплоченную армию, основной целью которой, казалось, было не допустить людей к выходу. И между двумя группами разыгрывались веселые побоища, в которых трещали одежды и градом сыпались пуговицы.

И на несколько минут каждый вновь становился самим собой — чиновником, студентом, просто обывателем, кто-то слушал радио, другой — «жучка», третий смотрел видеорекламу, четвертый — программу новостей в матовом проеме окна. Но спустя некоторое время все сходящие вновь соединялись в единый кулак, дабы проложить себе путь к выходу сквозь осадившие вагоны толпы.

И видел он буйную, ключом кипящую молодость и неприглядную и жалкую во все времена старость. Неожиданно открылось ему и новое административно-территориальное деление города. Оказалось, что людям совершенно наплевать на цифробуквенную индексацию районов, из-за принятия которой было сломано столько копий на сессиях муниципалитета. Москвичи оставались москвичами, парижане не желали именовать себя иначе, англичане и американцы прилежно держались за свои штаты и графства. Но при этом все они называли себя «горожанами» или «землянами» в отличие от жителей малонаселенных районов, океанских подводных и плавучих городков, гостей с других планет, которых всегда можно было легко узнать. Они всегда ходили группами — мужчины и женщины, увешанные сумками, баулами, чемоданами, они постоянно что-то жевали, обменивались неясными односложными словосочетаниями на неведомых диалектах, осаждали прилавки продовольственных и вещевых раздаточных пунктов. Называли их «марсианами» или просто «марси». Их не грешно было обругать, лягнуть побольнее, посвистать вслед хулиганский мотивчик «марси-марси-марси, где твоя канарси?», обозвать «жлобами» и «дармоедами», хотя и сами горожане ни сном ни духом не были причастны к царившему вокруг них изобилию. Ежедневно и даром раздаваемые им продукты, наряды, вещи были изготовлены Системой-1 на роботизированных заводах-комплексах, расположенных в пустынных и нежилых районах города, в сухопутных, морских и космических пустынях, так что у «марси» было гораздо больше оснований для недовольства, чем у горожан. Во всяком случае, селениты за своей же, особо точной, на Луне изготовленной аппаратурой ехали именно на Землю, как и настоящие жители Марса, которые за консервами из марсианской колючки также вынуждены были гоняться по всей метрополии.

Уступив место какой-то дряхлой старушке, увешанной кошелками, Гурилин поднялся и уперся взглядом в экран, по которому транслировались новости.

— Встав на трудовую вахту в честь 28-й годовщины первого межзвездного перелета, героические труженики планеты полны решимости завершить строительство европейского участка транскосмического Суперкорта в намеченные сроки, — бодро вещал диктор. — Наш специальный корреспондент побывал сегодня на переднем крае трудового фронта и взял интервью у прораба Эпаминонда Дементьевича Невеселого.

Невеселый оказался бравым мужичком с широкими плечами и румянцем во все плечо.

— Работы по наладке и монтажу роботизированного строительного комплекса были нами выполнены досрочно, — бодро сообщил он Сандре, которая прохаживалась с ним на фоне кипящей, оживленно суетящейся стройки. — Одновременно с монтажом секций ведется прокладка магнитных путей будущих космических поездов, прокладываются кабели, ведутся отделочные работы. — Сандра обаятельно улыбалась, ее эластичный комбинезон выгодно обрисовывал фигуру, из-под козырька строительной каски загадочно мерцали черные глаза. — Новая прогрессивная технология позволяет нам вести строительство невиданными доселе темпами, штурмовать рекорды проходки, значительно перекрывать намеченные рубежи…

— Что-нибудь случилось? — осведомилась Сандра, вернувшись по своему обыкновению поздним вечером и встретившись с испепеляющим взглядом мужа.

— Ты была сегодня на стройке?

— С чего ты взял? — удивилась она.

— Только что смотрел твой репортаж.

— Ой, правда? — обрадовалась она. — А я пропустила. Ничего, сейчас закажем просмотр.

— Да-да, — согласился он, — закажи, полюбуйся плодами своих трудов.

— Да в чем же дело? — искренне недоумевала она. — Я пришла вся вымотанная, после напряженного рабочего дня.

— К твоей щеке прилип песочек с Багамских островов, — усмехнулся Андрон. — Уж не туда ли ты покатила с этим прорабом после интервью.

— Я его даже не видела.

— А по-моему, вы с ним очень мило побеседовали.

Сандра прыснула, а потом расхохоталась.

— Да ведь меня на стройке даже не было!

— Но я своими глазами…

— Ты совершенно не знаком с техникой современного газетного дела, — заявила его супруга. — Или ты не знаешь, что всеми органами массовой информации заведует Система-1? Как ты мне и заказывал, я пробила для тебя тему репортажа, даже сфотографировалась, а все остальное Система сделала сама.

— Не может быть! — воскликнул инспектор.

— Что значит «не может быть»? — в свою очередь удивилась Сандра. — А как ты пишешь письма? Сообщаешь своему киберу, кому собираешься писать и о чем примерно, а он сам набрасывает гладкий, грамматически выверенный текст. Ну пойми — что есть слово, как не закодированная в звуках информация? А тем более слово газетное. С давних пор во всех газетах имелись рубрики, в которых из номера в номер печатались более или менее сходные сообщения. Тогда же родились знаменитые газетные штампы, то есть слова, выражения, целые фразы, которые кочевали из номера в номер, из корреспонденции в корреспонденцию. Ведь газета — это не книга. В ней не требуется авторская стилевая индивидуальность, газета — это информация, голая информация. Тем более сейчас, когда все вокруг оснащено датчиками, соединенными с Системой-1, достаточно задать киберу тему…

— И он состряпает спортивный, производственный или видовой репортаж, начинит его набором штампов и преподнесет толпе, которая проглотит его как очередную питательную жвачку, — закончил Гурилин. — Ты понимаешь, к чему мы пришли? Ведь Система-1 теперь не только перевозит нас, кормит, поит, одевает и обувает, она навязывает нам и образ жизни, поведения, мышления. Боюсь, что твой молодой балбес был прав — нам действительно не хватает только связать конечности зеленой шелковой ленточкой… — Поднявшись, он подошел к экрану, на котором давно уже мерцала фраза: «Вас вызывают».

Нажав кнопку, он неожиданно опешил, увидев глубокие черные глаза, которые с недавних пор буквально преследовали его. Их тяжелый немигающий взгляд настигал его во сне, каждую минуту он ожидал увидеть его наяву.

— Что вам угодно? — резко спросил он.

— Я хотела бы встретиться с вами.

— Зачем?

— Это… очень, очень важно…

— Зачем?..

— По поводу той девушки, которая была найдена два дня тому назад.

— Когда вы хотели бы встретиться со мной?

— Сейчас, немедленно.

— Хорошо.

— Выходите на площадку эскалатора № 11 яруса Д, на углу 144-й и 215-й улиц. Скажите мне номер вашего интеркома.

— Это обязательно?

— Да, обязательно.

— Ты скоро придешь? — спросила Сандра, когда он выходил из дому.

— Не знаю, — сказал он, пожав плечами. И пошутил: — Возможно, никогда.

Порою шутки удивительно точно попадают в цель…

Когда он подошел на эскалаторную площадку, неизвестная вновь связалась с ним и потребовала, чтобы он спустился вниз, на платформу Западного экспресса и сел в двенадцатый вагон. В вагоне она предложила ему пройти к последней двери и быть наготове, чтобы на следующей станции перейти на юго-восточную линию 368 и пересесть на монорельс. Так продолжалось долгие три часа. Постепенно Гурилин потерял всякую ориентацию. Перед его глазами слились в единую мелькающую полосу лица, руки, одежды, проносящиеся за окнами гирлянды огней. Он засыпал и просыпался, разбуженный настойчивым телефонным зуммером и новым требованием незнакомки, чей голос и взгляд вновь и вновь казались ему подозрительно знакомыми.

К девяти часам утра он взбунтовался и решительно заявил, что больше не двинется с места.

— А мы уже приехали, — заявила женщина. — Идите в музей, придерживаясь указателей. Я подойду к вам сама. В мушкетерском Париже.

Музей был выстроен на месте, где некогда находилось обширное подземное озеро. Теперь, осушенное, оно предоставило свои необъятные полости для экспозиций Музея истории цивилизации. Введенный в строй в позапрошлом году, Музей стал излюбленным местом народных гуляний. О его экспозициях ходили легенды, но до сих пор у Андрона не оказывалось свободного времени, чтобы посетить одно из новых чудес Ойкумены.

Несмотря на ранний час, у дверей уже толпились десятки экскурсантов, явившихся группами и поодиночке. Оглядевшись, Андрон понял, что в такой очереди простоит не менее часа, и отправился в комнатку дежурного администратора. Увидев его, администратор вскочил, всплеснул руками и воскликнул: «Вах!»

Это оказался старый его знакомый, Герберт Мамиконян.

— Вот это встреча! — громко говорил Мамиконян, пожимая руку инспектору. — Наш знаменитый сыщик собственной персоной! Какими судьбами?! Или ищешь у нас какую-нибудь пропажу?

— А много у вас пропало? — усмехнулся Гурилин.

— Если откровенно, то в моем музее пропадать нечему, ведь История — вещь нетленная, она принадлежит грядущим поколениям, — заявил Герберт.

— Ты сказал, в «твоем музее»?

— Конечно, раз я его директор, то это мой музей.

— Поздравляю.

— На твоем месте я бы принес мне соболезнования. Адская работенка. Столько оборудования, аппаратуры, экспозиций, и все надо монтировать, состыковывать, подгонять, мне одних лазерщиков двадцать человек требуется, а у меня штат всего на семнадцать. Веришь ли, мне ежедневно одних экскурсоводов 75 человек позарез нужно, а выделяют всего 22. И каждый день кто-нибудь да потеряется, порой целые группы. Послушай, а что мы стоим? — вдруг спросил он. — Ты ведь в музей пришел? Ну и пошли, покажу тебе наше хозяйство.

Он завел друга в служебный лифт, который понесся вниз так стремительно, что у Гурилина замерло сердце.

— Ну, что бы ты хотел посмотреть? — спросил Герберт.

— Как что? У вас там как? По разделам? Отдельно наука, искусство?..

— Ну нет, мы давно уже заклеймили, как порочную, практику организации тематических музеев. Музей истории цивилизации охватывает целиком и полностью всю историю всего человечества. Историю отдельных наук, искусств, народов, течений, учений, стран, городов.

— Меня, скажем, интересует история Москвы.

— Прекрасно, — директор довольно потер руки. — Эта экспозиция у нас представлена наиболее полно. Повесь себе на грудь этот «поводок», — он протянул прибор на ремешке, похожий на древние фотоаппараты, и научил им пользоваться. — Вот видишь, это клавиатура с цифрами и буквами. А это указатель. На нем представлены абсолютно все экспозиции нашего музея. Скажем, тебе хочется побывать в…

— В древней Москве.

— Допустим. Ищем в указателе историю отдельных стран, историю городов, в графе эпох разыскиваем примерный век, нажимаем кнопочку, и загорится лампочка, которая будет мигать до тех пор, пока мы не придем на место. А «поводок» ты уже подстраиваешь на месте, по конкретным датам. Ну вот мы и пришли.

Двери лифта распахнулись, Андрон шагнул вперед и замер, пораженный красотой открывшейся перед ним картины.

Необычно чистый воздух буквально распирал грудь. Им можно было дышать и дышать, и сердце бойко стучало, а душа радовалась, видя отрадный сердцу каждого человека буколический пейзаж: лесистые, покрытые кустарниками холмы, лениво петляющая между ними речушка, в которой бабы полоскали белье и резвились голые ребятишки. А чуть подалее рослые бородачи двухаршинными пилами раскраивали бревна, ладили избы, многопудовыми кувалдами вколачивали сваи крепостных стен. Мимо рысью проскакивали несколько человек в латах, верхом на гнедых конях. Резко ударили в нос запахи конского пота, навоза, стружки, еды. Вон собравшаяся толпа с хохотом приветствует Петрушку, выскочившего из-за ширмы. А невдалеке жарко дышит кузница и чернобородый атлет огромным молотом бьет по раскаленной болванке, которая буквально на глазах превращается в изящный обоюдоострый клинок.

— Что это? — с трудом переводя дыхание, спросил Гурилин.

— Это? — Директор музея не скрывал тщеславной улыбки. — Это Москва первых веков своего существования.

Они прошли буквально несколько шагов, и картина неуловимо изменилась. Исчезли землянки, дома стали выше, украсились резным деревянным кружевом коньки и наличники, больше стало на улицах пешего и конного люда. Но вот звонко запел с вышины колокол, его медную трель подхватил второй, третий, и их голоса слились в одной мощной симфонии тревоги и ужаса. Все сразу же засуетились, куда-то побежали.

— Сейчас сюда ворвутся татары, — пояснил директор. — Если хочешь, можем остаться, посмотреть, масса трупов.

— Благодарю, — усмехнулся инспектор, — мне достаточно и своих.

Они свернули за угол, и вновь декорация неуловимо, но разительно изменилась. На площади стояли белокаменные строения, перед храмом с золочеными куполами бурлила толпа. У врат собора стрельцы с бердышами и в красных кафтанах держали оцепление. По ступеням, устланным дорогими коврами, чинно всходили бояре в высоких шапках.

— Коронация Ивана Грозного, — сказал директор. — Если хочешь, зайдем.

— А… можно?

Удушливый пряный дым кадил, сладкоголосые рулады певчих, громоподобный бас дьяка — и тощий маленький человечек с изможденным желтоватым лицом, буквально раздавленный помпезной чинностью и благолепием…

Вышли они с заднего крыльца собора. Площадь была пустынна. Сильный ветер гнал обрывки соломы, тряпок, мусора. Столбы дыма поднимались с разных сторон города.

Неожиданно из-за поворота прямо на них вынесся эскадрон всадников в латах и шлемах, за спинами их были прикреплены нелепо раскачивающиеся крылья. Перекинувшись несколькими словами с подбежавшими пищальниками, гусары пришпорили коней. Из соседнего переулка прямо на них выбежали люди с копьями и топорами. Хлопнуло два-три выстрела. И началась свалка…

— Это — примерно спустя сто лет, — объяснял Мамиконян. — Оккупация Москвы поляками. Так называемая Великая смута.

— Да-да, — пробормотал Андрон, — припоминаю. Начало семнадцатого века.

Они прошли еще десять-двенадцать метров, и перед их глазами вырос Кремль, весело зазвонили колокола златоглавых соборов, на площади раскинулись сотни, тысячи лавок и лавчонок, загорланила, загомонила многоголосая толпа, где-то грянула музыка. Гулянье.

Как зачарованный бродил Гурилин между оживленно расхваливающими свой товар торговками, крестьянами, работным людом, порой попадались солдаты в зеленых мундирах и треуголках. Идя следом, Герберт все говорил и говорил. Андрон вначале пропускал его слова мимо ушей, а потом прислушался:

— Сто сорок семь тысяч пятьсот двадцать два человека были заняты в массовках. Пять тысяч восемьсот восемьдесят один актер из трехсот шестидесяти четырех театров. При этом перспектива выполнена по новейшей технологии с применением новейших прогрессивных разработок…

— Каких еще разработок? — рассеянно переспросил Гурилин.

— Технология фирмы «Конверс интернешнл», — с готовностью ответил директор. — Прямая съемка объекта в отраженных лучах гелиевого лазера. Полная иллюзия объема.

— Иллюзия? — поразился Гурилин.

— Конечно, иллюзия.

Резко обернувшись, Гурилин схватил за руку проходившую мимо барышню. Та кокетливо захихикала, прикрываясь веером. Рука ее была теплой и мягкой.

— Все ближние фигуры — роботы. Мы постарались как можно точнее воспроизвести походку, манеру, мимику людей разных времен.

Следующая барышня, которую инспектор попытался взять за руку, оказала неожиданное сопротивление и площадно обругала его.

— Фигуры второго ряда — настоящие люди, — засмеялся директор.

— Настоящие?

— Конечно. Каждого посетителя сопровождает собственная голограмма, которая меняется с изменением экспозиции…

— Погоди, — пробормотал инспектор, — так выходит, что мы сейчас тоже выглядим как эти… — И указал на разряженную толпу Москвы начала девятнадцатого века.

— Конечно, — подтвердил Мамиконян, — только на фокусном расстоянии. Ага, а вот и оккупация Москвы французами. Показать тебе Наполеона?

— Не надо.

— А въезд Кутузова? Парад русских войск?

— Благодарю.

— Ага, значит, тебя больше интересует новое время…

— Меня больше интересует другое, — грубовато сказал Гурилин. — Кому это пришло в голову сделать из Музея истории человечества подобный балаган?

— Ну, знаешь, — возмутился Мамиконян, — может, как сыщик ты чего-то и стоишь, но в истории и культуре ты безнадежен.

Они сидели на набережной Москвы-реки, мимо которой маршировали революционные солдаты.

— Начнем с того, что люди стали забывать истоки своего Я, — развивал свои мысли Мамиконян, — развив индустрию, поднявшись на верхнюю ступеньку научно-технического прогресса, человек неожиданно начал вымирать. Как гомо сапиенс, как вид. Его необходимо было спасать от самого себя. Слишком уж большая лавина информации, впечатлений, образов обрушилась на наше поколение. Ведь мы не знаем, что такое книги, театр — мы смотрим голофильмы, сами рисуем их, сами в них участвуем. А некоторые так и живут в ирреальном, нарисованном ими же мире. Многие из нас не работают и бесплатно питаются, сидят на шее у общества, паразитируя и разлагаясь. Наш друг, сосед, развлекатель, информатор, наш лекарь и повар, прачка и горничная — это домашний компьютер. И мы вложили такие громадные капиталы в этот музей для того, чтобы человек смог найти здесь то, чего не сможет компьютер, чтобы он заново осмыслил самое себя и свое место в этом мире. И история перед ним предстает в своем нагом, трепещущем, первозданном виде, он соучастник и активное действующее лицо эпохи, а не пассивный зритель на развалинах прошлого.

Говоря так, он отошел метра на два-два с половиной, и Гурилин с удивлением увидел, что его шелковистые кюлоты превратились в длинную шинель, а взбитый кок волос на затылке неожиданно стал походить на фуражку. Он расхохотался.

— Смейся, смейся, — язвительно проговорил Герберт. — Знал бы ты, как сам сейчас выглядишь. Кстати, по желанию посетителя фирма изготовляет видеофильм о его приключениях в любых эпохах. Некоторые на основе этих фильмов делают собственные художественные сериалы.

— А ты говоришь, что это музей.

— А что же?

— Да это же дешевый балаган с кукольным театром.

— А по-моему, только таким и должен быть настоящий музей! — с гневом воскликнул директор. — Вы все привыкли снимать в музеях туфли и надевать уродливые тапки, бродить по пустым залам, слушать сухую трескотню экскурсоводов, глазеть на наряды, оружие, доспехи, упрятанные под стекло, лениво разглядывать пожелтевшие фотографии под витринами. Что обретет для себя человек после подобной встречи с историей? Что кто-то где-то когда-то что-то сделал? Для чего ему забивать себе голову лишней информацией? В нашем же музее человек — зритель, чувствует себя как хозяин, как соучастник интереснейших исторических событий. На его глазах пишется история всего народа, всего многонационального человечества. Да, это аттракцион, это куклы, это голография. Но о вещах надо судить не по тому, из чего они сделаны, а чему они служат. Десятки городов, сотни различных народов во всем многообразии представлены в нашем музее, над его созданием работали лучшие ученые мира, армии актеров, кинематографистов, историков, они вложили в это дело годы упорного труда — а ты говоришь «балаган».

— Извини, — примирительно сказал Гурилин, — я не хотел тебя обидеть. Но… я подумал, как здорово было бы, если бы всеми этими фигурами населить настоящие исторические центры нашего города: Москву, Лондон, Мехико, Париж.

— Господи, да конечно, так было бы проще и дешевле. Но разве тебе неизвестно, что все эти старые кварталы идут под снос?

— Как под снос? — поразился Гурилин. — Кто разрешил?

— Да уж не мы с тобой, — пожал плечами Мамиконян. — Очнись, мил человек, в каком ты веке живешь? В двадцать третьем. Людям жилья, воды, не только еды не хватает, а ты говоришь: История. На месте этих ветхих городов Система-1 завтра выстроит нам парник-оранжерею на полтора кубокилометра водоросли в день, белковую фабрику, кислородный или консервный завод. А через пятьсот лет потомки на нынешних подстанциях напишут: «Памятник архитектуры. Охраняется законом».

Гурилин покачал головой.

— Нет. Не напишут. Некому писать будет. Разжиреют наши потомки, будут лежать на боку и жрать свое сено.

— Ну и фантазия у тебя… — скептически заметил Герберт.

— Нет у меня никакой фантазии. Просто недавно я своими глазами увидел дом, где жил Пушкин.

— Да если хочешь, я тебе живого Пушкина сейчас покажу, — предложил директор, — он тут неподалеку вместе с Львом Толстым обсуждает «Дни Турбиных».

— Да не о том я, — поморщился Гурилин. — Опять ты мне кукол да фотографии предложишь. Но я говорю про другие места. В которых активно действует не физическое, а духовное око человека. То есть ты входишь в дом, в котором действительно жил он, неважно, кто именно, но жил, действовал, творил, любил. Он сидел за этим столом, он пел в этих комнатах, он плакал в них…

— Муляжи, — скептически заметил директор, — на девяносто процентов все, что ты видишь в музеях, — муляжи. Или вещицы, подобранные на свалках, собранные из других домов, отремонтированные и выдаваемые за настоящие. Я тоже как-то раз был в музее Исаковского. И что я там увидел? — ту же мертвенную сухость, солидность, помпезность, столы и табуреты под стеклом… Ну нет, ты пойди со мной по литературно-исторической тематике, и я покажу тебе настоящего Исаковского. Я введу тебя в настоящую коммунальную квартиру, где он жил, я познакомлю тебя с толпой скандалящих соседей в коридоре, ты увидишь кухню с чадящими примусами и мокрым бельем. А потом ты зайдешь в комнатку самого поэта и увидишь, как они тихо сидят с Сергеем Есениным и под гитару поют романс: «Выхожу один я на дорогу в старомодном ветхом шушуне…»

— Слышь, Гера, — прервал его Гурилин, — ты какой институт кончал?

— Молочной промышленности, а что?

— А то, что занимался бы ты лучше своими коровами. Чего это тебя в историю да в поэзию потянуло? — с удивлением спросил Гурилин и крутнул колесико на шкале «поводка».

Глава одиннадцатая

ЖЕРТВЫ

И сразу же пейзаж переменился. Невесть куда исчезла набережная и появились спешащие автомобили. Вскоре высотный дом превратился в древний замок, а одиноко стоящий директор музея — в стражника, закованного в латы, с алебардой в руках. Стражник озадаченно таращил глаза и смешно топорщил усы. Мимо пронесся отряд рыцарской конницы. Гурилин брел по улицам города, бесцельно вращая ручку настройки. Площадь постепенно превращалась в римский форум, где толпа поручала Помпею спасение Рима от пиратов. Только что по улицам Вечного города пронеслась орда гуннов, ан нет, то уже раскрашенные индейцы штурмуют городок на дальнем североамериканском Западе, и ковбои отчаянно в них палят из своих длинноствольных револьверов. Только что плясала на площади парижская чернь, празднуя падение монархии, и неожиданно все это сменилось панорамой необозримого поля, изрытого воронками и окопами. По нему с надрывным скрежетом осторожно пробирались танки.

Залюбовавшись всей этой мешаниной из древних эпох, Гурилин совсем забыл, зачем сюда пришел, пока настойчивый зуммер не вывел его из оцепенения.

— Ну сколько вас можно ждать! — выговаривала ему незнакомка. — Найдите в указателе Париж начала семнадцатого века, и вы сразу окажетесь у Лувра. Следуйте по улице, которой проедет отряд гвардейцев. Там будет маленький кабачок. Заходите внутрь, садитесь и ждите.

Так инспектор и сделал. И влился в шумную парижскую толпу, которая оживленно переговаривалась, гомонила, ругалась, спорила, торговалась. И кабачок «Сидящий лев» в самом деле оказался самым натуральным кабачком, мрачным полуподвальчиком с сырыми, закопченными стенами, исписанными стихами и непристойностями. Там весело горланила песенки компания мушкетеров, и разбитные девицы подсаживались на колени гулякам. Но в глубине помещения за столом сидела одинокая закутанная в черный плащ фигура. Гурилин направился к ней.

Женщина подняла на него глаза и со вздохом произнесла:

— Наконец-то!

Затем она взяла правую руку инспектора в свою, повертела ее, погладила и со странной улыбкой сказала:

— А ведь когда-то эта рука не могла даже защелкнуть наручники.

Гурилин не ответил. Он внимательно разглядывал лицо женщины, которое казалось ему все более и более знакомым.

— А ведь когда-то ты, — продолжала женщина, — раскрыв рот слушал, как я преподавал методику сыскной работы. У меня ты учился перекрестному допросу, проведению очных ставок и следственных экспериментов, и ты пришел мне на смену, когда я исчез…

— Шенбрунн! — воскликнул Гурилин. — Витольд Шенбрунн.

— Тише! — зашипел тот, весь съежившись. — Неужели тебе не ясно, что нас подстерегает опасность? Иначе я не стал бы гонять тебя по всей планете. За мной охотятся.

— Так, значит, весь этот маскарад ты придумал, чтобы спасти свою жизнь? — растерянно пробормотал Андрон.

Шенбрунн покачал головой.

— Это не маскарад, дружок. Это гораздо хуже.

Наступила недолгая пауза, во время которой подошел рыжий здоровяк в засаленном фартуке и поставил на стол кувшин и два глиняных стакана. Вскоре к ним прибавился поднос с бифштексами.

— Давай выпьем, старина, — предложил Шенбрунн. — Все равно здесь ни в одной из эпох, кроме кока-колы, ничего не наливают.

Он жадно налил себе стакан и выпил, а Гурилин смотрел на него и думал, какая же нелепая случайность, какая насмешка судьбы могла одеть этого некогда бравого детектива в женское платье и заставить прятаться от людей долгие десять лет.

— Видишь ли, — пробормотал Шенбрунн, поставив стакан на дощатый некрашеный стол, — как-то так получилось, что я пал жертвой мною же вызванного джинна. Ты, наверное, помнишь, когда я принял командование службой охраны порядка, вас было тридцать пять человек. Вы были разбиты на семь следственных групп, каждая занималась своим видом преступлений, и при этом координировали свою работу, а порой и помогали друг другу. Нам в помощь были приставлены миллиард двести шестнадцать тысяч семьсот семьдесят пять полицейских и шесть миллиардов пятьдесят миллионов членов добровольной народной милиции. По-твоему, тогда это не было многовато для нашей благословенной планеты?

— Тогда преступлений совершалось гораздо больше, — сказал Гурилин.

— Ты думаешь? — удивился Шенбрунн.

— Это — статистика.

— Ах, статистика! — засмеялся Шенбрунн, — ты еще не отучился слепо доверять всеведущей статистике? Эх, мальчик мой, — вздохнул он тяжело и полез в карман за сигаретами.

— Здесь не курят, — предупредил Гурилин. И указал на табличку.

— А?.. что? — отозвался тот. — Ах, все равно. Так вот, Энди, я тоже когда-то так думал. Я был уверен, что все у нас движется поступательно, по пути прогресса и процветания, что трудности, которые нас преследуют, — временные, что во всех наших неудачах виноваты нытики и негодяи, которые тащат нас назад. Я стремился раскрыть как можно больше преступлений, арестовать всех преступников, потому что свято верил: стоит их всех пересажать — и мир обретет благо! Но они оказались сильнее меня. Я не знаю, что нужно было от жизни этим обеспеченным ворам, мальчикам из благополучных семей, которые грабили на больших дорогах, и ученицам образцовых школ, которые устраивали сексуальные состязания. Я не понимал, что тянет людей к опьянению, самоубийству и насилию. Для меня главным был арест. Поимка преступника. Его изобличение. И вдруг я увидел, что не очень дорогой набор электронных мозгов и антигравитационный двигатель вполне способны заменить пятнадцать-двадцать тысяч полицейских. И тогда по моему специальному заказу создали первые клюги. Вначале они подчинялись участковым уполномоченным, но затем число их стало расти, да и ни один человек не мог разом уследить за двадцатью экранами, определить характер преступления и отдать команду, пусть даже для этого нужно было нажать одну кнопку. Мы в порядке эксперимента подключили клюги к Системе-1, думали, раз она как-то справляется с транспортом и у нее еще остаются резервные мощности, то справится и с этим. И вот в воздух взмыли первые два миллиона клюг. И я был потрясен, ошарашен, уничтожен. Количество преступлений скакнуло вверх сразу же в семь раз. На следующий же день — еще на двенадцать процентов. Спустя месяц — еще на сорок. В первые дни мы пытались объяснить это тем, что роботы, будучи существами исполнительными, рьяно хватают всех, кто только мыслит совершить преступления. Однако видеокамеры каждого аппарата показали, что необоснованных арестов было не более двух-трех процентов от общего количества. И тогда-то в дело вмешался наш благословенный муниципалитет. Все начальство, включая и меня, вызвали «наверх» и так дали по шапке, что до сих пор вспоминать противно. И сменили министра нравственных взаимоотношений. Собрав нас на совещание, новый заявил, что количество преступлений должно резко упасть. А как? Это, мол, ваше личное дело. Он со своей стороны собрал с десяток программистов и распорядился, чтобы они вложили в Систему-1 принципиально новую программу. Он хотел, чтобы в машину было заложено стремление к снижению количества преступлений, и от этого, мол, будет зависеть оценка ее работоспособности, надежности и пригодности. С этого дня статотчетность стала пестреть розовыми цифрами. Преступность упала настолько, что в верхах решили сократить следственный аппарат сначала вполовину, через год — еще в два раза, затем — еще на тридцать процентов, и наконец на белом свете остался лишь один детектив — это я. Вначале я, как и ты сейчас, аккуратно слушал по утрам сводку, затем совершал облет планеты, раскрывал по пути два-три преступления, из тех, что машина преподносила мне на блюдечке. Но затем случилась очень странная вещь. Убили человека. Моего знакомого. И каково же было мое удивление, когда я обнаружил, что машина зарегистрировала обычный несчастный случай. Я подал запрос на пульт. Я собрал энергетиков и кибернетиков, и мы заново просчитали все исходные данные. И никто так и не понял, почему явное убийство, произведенное выстрелом в упор из револьвера, наша умница машина сочла несчастным случаем на производстве. Кибернетики тогда запудрили мне мозги своей робопсихологией, но я уже был настороже. В те дни я расследовал преступления одной бандитской группы, я шел по их следам, я уже готов был схватить их предводительницу, неукротимую Бигги. И вдруг я обнаружил, что не я, а они идут по моим следам, что они с легкостью уничтожают все оставшиеся после себя или даже найденные мною улики. И помогает им в этом Система-1!

Завершив эту длинную речь, Шенбрунн откинулся на стуле и затянулся сигаретой.

— Ты много выпил сегодня? — осведомился Гурилин.

— Не веришь… — грустно усмехнулся Шенбрунн. — И я не верил. А все оказалось до смешного просто. До страшного просто. Обрати внимание, какое количество преступлений совершается в начале месяца, и сравни это число с затишьем в конце. А в декабре — вообще благодать. Редкая драка может чуть подпортить отчетность. Но порою машина и ее не регистрирует. И, по данным Системы, количество преступлений из года в год неуклонно снижалось. А по моим — оно катастрофически росло. И шайка Бигги научилась в совершенстве пользоваться этой слепотой машины. Вплоть до того, что они подговаривали мальчишек чаще хулиганить на улицах, чтобы вволю порезвиться к концу отчетного периода. И когда я воочию доказал Системе-1, что обнаружил нарушения в ее работе, она просто взяла и выдала меня убийцам. Да-да, не таращь на меня свои прелестные голубые глаза, я абсолютно трезв. На меня устроили настоящую охоту. В меня семь раз стреляли, дважды били ножом, подложили бомбу в турболет и своротили с пути поезд, в котором я чуть было не поехал. И все, кому я сообщал об этом, смотрели на меня как на идиота и сочувственно кивали головой. И тогда я решил бежать. От всего. От людей, от машин. Я спрятался, затаился, отрастил волосы, принял гормональные препараты, подделал документы. А они… искали меня все эти годы. Но я их выследил. Их немного. Не более двадцати-тридцати человек. Отъявленные подонки. У каждого из них есть вполне респектабельное занятие, но главное их призвание — растление людей.

— Но для чего им это нужно?

Шенбрунн усмехнулся и похлопал Андрона по плечу:

— Старина, шантаж — древнейшее и подлейшее из злодеяний. Преступники заманивают в свои сети высокопоставленных особ, их детей, близких им людей, а потом предъявляют счет. По самым высоким расценкам. И в обмен требуют если не денег, то власти, влияния, покорности…

В кабачок вошли несколько гвардейцев. Один из них провозгласил тост за здоровье кардинала. Мушкетеры скорчили кислые мины. Гвардейцы схватились за шпаги. Началась веселая потасовка с беготней по столам и швырянием лавок и бочонков. Не обращая внимания на эту кутерьму, Шенбрунн продолжал:

— Однажды ночью я увидел, как трое балбесов запихивают в машину истошно кричавшую девушку. Я попытался вмешаться, но меня так огрели песочной дубинкой, что у меня из глаз искры посыпались. Однако я успел сорвать с одного из нападавших вот это… — Он раскрыл ладонь, на которой лежала кредитная карточка. — И я вернулся к себе, на Средиземноморье. Я ведь работаю смотрительницей маяка.

Гурилин усмехнулся. Полосочный код с карточки уже по невидимым каналам поступил в передатчик его мозга, а оттуда в Систему-1.

— Ну что ты смеешься? Уверяю тебя, нормальная работа. От людей далеко, от роботов — еще дальше. А потом я восстановил в памяти лицо девушки, решил разыскать ее и обнаружил, что она мертва. Я поговорил с ее матерью и решил обратиться к тебе.

— Я тоже говорил с ее матерью, — сказал Андрон, с интересом наблюдая перипетии отчаянной фехтовальной схватки. — Она говорила, что похитители хотели, чтобы она вычислила им «формулу Импера»; с таким же успехом они могли заказать ей решение квадратуры круга или теоремы Ферма.

Шенбрунн пожал плечами.

— Кстати, карточка, которую я подобрал на месте взрыва и хотел показать тебе, идентична той, которую я сорвал с похитителя… На ней твой личный индекс. Но выдана она некоему Краммеру. Он не твой сотрудник?

Андрон резко повернулся к нему и твердо сказал:

— Не говори глупостей.

— Нет, дружок, это не глупости, — язвительно улыбнулся Шенбрунн. — Банда знала, что в тебе живет комплекс неполноценности, что ты очень хочешь самоутвердиться как личность, как стопроцентный человек, мужчина. Они подставили тебе шпионку, которая запеленговала частоту радиостанции, той самой, что сидит в твоем мозге и напрямую связана с системой. Так они узнали о существовании кода «Большой Охотник»…

Фехтовальщики носились вокруг, гремя клинками, промчались по столам, топоча сапогами со шпорами…

— Кучка мерзавцев собирается захватить власть над миром, они уже сколотили себе целое состояние — и ты ничего не знаешь. У тебя закрыты глаза на все, что не исходит от машины. Слепец! Ты даже не подозреваешь, что главарь этой банды… О! Боже!.. — неожиданно вскрикнул он, прижался грудью к столу и сполз на пол.

Фехтовальщики прыгали рядом, звенели шпаги. Андрон пролез под стол, нашел Шенбрунна и перевернул его на живот. На спине экс-детектива расплывалось влажное багровое пятно.

Схватив одного из мушкетеров за шиворот, Гурилин бросил его в угол, но тот моментально поднялся и продолжал махать рапирой.

Андрон крутанул ручку настройки «поводка». И немедленно вокруг него заплясала задорная фарандола, праздничный хоровод венецианского карнавала окружил его, осыпал конфетти… Он рванулся вбок — и попал на состязание поэтов при дворе герцога Миланского. Он в растерянности крутил и крутил ручку, стервенея от ежесекундно меняющихся вокруг него одежд, обычаев, строений, от призраков, которые окружали его глумливой толпой, или ходили поодаль, подбоченясь, не замечая его, или в недоумении таращили глаза.

И тогда он набросился на толпу разряженных фантомов и стал расшвыривать их в разные стороны, колотил по лицам сенаторов и рыцарей, крестьян и феодалов, греков и илотов, громя и сокрушая все, что попадалось ему под руку, пока резкий широкий сноп света не ударил ему в глаза, ослепляя мертвенно-белым сиянием, и в наступившей гробовой тишине не прогремел унылый голос клюги:

— Человек! Стоять! Вы совершили преступление!

Глава двенадцатая

ПРЕСТУПНИК

— Стоять, человек, стоять, — монотонно и даже немного нараспев повторяла клюга. — Не делайте никаких движений, не пытайтесь бежать…

Гурилин сделал шаг вперед.

— Стоять!!! — загремел тот же голос. — В случае сопротивления вы будете поражены парализующим лучом!

Инспектор огляделся. Внутренность огромного зала была залита мертвенно-белым светом. В голубоватом мерцании светильников потеряли свои очертания сказочные замки, рассеялись умиротворяющие пейзажи. Декорации различных эпох превратились в хаотические нагромождения металла, пластика, ткани. Вокруг него беспорядочно блуждали и время от времени странно подергивались надувные роботы, вздымали руки, гримасничали. Невдалеке растерянно озиралась кучка людей, истерически, навзрыд заплакал ребенок.

К инспектору подошли несколько человек.

— В чем дело? — спросил один из них.

— Я… не знаю.

— Для чего вы начали ломать роботов, бить людей, хулиганить?

— Я… — инспектор оглядел людей, которые смотрели на него спокойно и настороженно. — Только что здесь был убит человек. Мы сидели за столом в мушкетерском кабачке, — торопливо объяснял он, пока они шли за ним на место происшествия, — как вдруг началась драка. И он вдруг упал… Я думаю, это один из роботов ударил его…

— Чем? — спросил один из служителей музея, подойдя к перевернутому столу. — Чем мог зарезать вашего приятеля этот прыгающий матрац?

Какое-то бесформенное чучело колыхалось над перевернутым столом, над трупом человека, плавающего в луже крови.

— Но я же ясно видел, здесь только что дрались мушкетеры! — воскликнул Гурилин.

— Это иллюзия. Оптический обман. Если проекцию производить под одним углом, вы увидите мушкетеров, под другим — наполеоновских гвардейцев, под третьим — дикарей, дерущихся с тиграми. Для этого у вас на груди и висит «поводок», чтобы любой видел только то, что ему вздумается.

Мало-помалу вокруг них собирались люди.

— Пропустите! Пропустите меня!.. — Сквозь плотный слой зевак к месту происшествия пробился директор музея. Увидев труп, он всплеснул руками и поглядел на Гурилина:

— Ты?.. — с ужасом прошептал он. — Зачем ты убил ее?

— Кого? — закричал инспектор, рванувшись к нему, но его держали несколько крепких рук.

— Да-да, — топорщил брови Шарль Дебуа, — я все понимаю, все это, конечно, ужасно, жуткая трагедия, удар по престижу нашего правосудия…

— При чем здесь престиж правосудия? — убеждал его Андрон. — Я в третий раз объясняю тебе, почему бежал Шенбрунн. Он был одинок перед бандой преступников и боялся за свою жизнь. Я думаю, что тебе стоит отправиться на маяк, где он служил смотрителем, и хорошенько обыскать все помещения. Он уже напал на след преступников…

Дюбуа замялся.

— Я думаю, тебе все же лучше сознаться. Видишь ли, мне будет проще квалифицировать это преступление как служебное, и я потребую максимального смягчения приговора. Годика два-три оттрубишь на Церере, накачаешь мускулы, а?..

— Ты идиот! — закричал Гурилин.

Повернувшись к кому-то, судья сказал:

— Он совершенно невменяем. Может, хоть вас послушает?

На экране появилась заплаканная Сандра.

— Энни, — прошептала она сквозь слезы. — Я… никогда не смогу осудить тебя… никогда. Я клянусь, что поеду в ссылку вместе с тобой. Понимаешь, пока что есть возможность представить, что все это произошло в результате аффекта. Ты ведь не любил этого извращенца, да? Как можно уважать мужчину, который наряжается в женское платье и вообще ведет себя как женщина?

— Не пори чушь! — прикрикнул на нее инспектор. — Я никого не убивал. Мне просто нечем было его убить!

— А это? — спросил один из дежурных, сидящих в кабинете директора музея. Двумя пальцами он поднял и продемонстрировал всем находящимся в комнате и присутствующим на экране большой обоюдоострый нож. — На нем отпечатки именно ваших пальцев.

— Я разрезал им бифштекс.

— Но лезвие его в крови.

— Он мог упасть в кровь, когда перевернулся стол.

— И тем не менее убийство произведено именно этим ножом, — заявил врач, который производил вскрытие. — Кстати, эксперты обнаружили в ране атомы железа. Где вы взяли этот нож?

— Мне его подал бармен… ну, прислужник в этом кабачке…

Все взоры обернулись к Герберту Мамиконяну, который заявил, потирая руки:

— Во всех кабачках такого типа у нас предусмотрено самообслуживание. Кока-колу каждый себе наливает сколько хочет, а если проголодается, ему дают сандвичи. Вы пробовали этот бифштекс? — спросил он у Андрона.

— Нет.

— Ну, а говорите, что разрезали.

— Я не успел его попробовать, потому что Шенбрунн начал рассказывать такие вещи…

— Успокойся, старина, не волнуйся! — заявил Дюбуа с экрана. — Мы тебе верим. Нам неясно только одно, зачем ты за ним всю ночь гонялся? Твой и его транспортный талон переполнены отметками о пересадках в одних и тех же местах.

— Я же объяснял вам, он опасался слежки…

— Так не избавляются от слежки, — заявил какой-то самоуверенный юноша из общественной службы охраны порядка. — Так заметают следы преступники.

— Меньше смотрите пошлых детективов, юноша! — огрызнулся инспектор.

— Так, мне все совершенно ясно, — заявил судья. — Инспектор, вы обвиняетесь в серьезном служебном преступлении. Вы обнаружили человека, находящегося в розыске, узнали его, но не оповестили об этом службу контроля. Вопрос о вашей виновности в убийстве решается кибернетическим Следователем. А я пока выдаю санкцию на ваш арест и немедленную доставку во Дворец Правосудия.

Аккуратно отпечатанная санкция выскользнула из щели принтера.

— Ну вот, так бы и давно, — с облегчением сказал начальник пункта охраны. — Мальчики, Глен, Сайрус и Джабер, доставьте этого Шерлока во Дворец Правосудия и сдайте с рук на руки тому бровеносцу.

Студенты, а именно они чаще всего несли службу в пунктах охраны порядка, хохотнули и повели инспектора к выходу.

На площади студенты поспорили, каким транспортом воспользоваться для доставки преступника. На площади перед музеем было множество авиатакси, чуть поодаль стояли аэробусы. Но проездные талоны давали студентам возможность воспользоваться таким роскошным видом транспорта лишь четыре раза в год. Их разумно было приберечь для поездок на каникулах с подружками. Поэтому инспектора было решено везти на скоростном экспрессе, который приходилось брать с боем.

Полчаса для Гурилина пролетели незаметно. Мыслями он все еще находился в призрачном, непрерывно изменяющемся Музее иллюзий, в ушах его вновь и вновь звучали взволнованные, страшные и язвительные речи бывшего инспектора. Порою в проходящих женщинах он видел его некрасивое, сумрачное лицо, оно растекалось, расползалось в гримасе улыбки, он порывался вперед — и протирал глаза, разбуженный крепко держащими его руками. Он приходил в себя — и руки ослабевали, готовые в любую секунду крепко сжаться. Студенты были здоровыми ребятами.

Зажав арестованного в угол, они образовали вокруг него живой забор и стояли крепко прижавшись плечом к плечу, болтая о том о сем, о девчонках, о лекциях, о предстоящих каникулах, о чьей-то заваленной сессии.

До Дворца Правосудия оставалась одна остановка, когда толпы штурмующих вагоны стали особенно настойчивыми. Тяжелая волна человеческих тел нахлынула и откатилась, унося с собой Сайруса. Друзья попытались его удержать в кипящем водовороте спин, рук, голов, грудей. Проводив их взглядом, Гурилин опустил голову. Теперь ему предоставилась прекрасная возможность бежать. Но куда? Куда мог скрыться он от недреманного ока бесчисленных телекамер, датчиков, турникетов, от цепких рук Системы-1?

— Остановка Дворец Правосудия, — затараторил диктор. — Переход на линии Эй-Джей, Кью, Зет, ярусы с первого по тринадцатый, линии Би, Ди, Эс, Тэ, ярусы со второго по шестнадцатый.

Он двинулся вперед. Но спины стоящих впереди были плотно сомкнуты. Гурилин попытался обойти их, но стена людских тел была несокрушима. Инспектор начал протискиваться к дверям, но неожиданно получил крепкий удар локтем под ложечку, которого он, впрочем, почти не ощутил. Затем что-то тяжелое и мягкое обрушилось на его голову, ослепило его, вышибло искры из глаз. На следующей остановке он был вынесен плотной людской толпой.

Придя в себя, он обнаружил, что его тащат вниз по лестницам несколько парней. Он попытался зашевелиться, застонал.

— Тише, дядя, — предупредил один из юнцов. — Вот огреют тебя «песочной колбаской», живо присмиреешь. — И он выразительно крутнул перед носом инспектора чулок, набитый песком.

Чем глубже они спускались, тем меньше становилось освещенных пролетов. Редкие лампочки светили тусклым мерцанием. Вскоре наступила кромешная тьма, время от времени разрезаемая лучами карманных фонариков.

Наконец остановились. Засовещались.

— Не успеем, — сказал кто-то. — Трынчик пройдет через семь минут.

— Успеем, если газу поддадим, — возражали другие.

В редких бликах фонариков инспектор разглядел блики полированного металла внизу, длинные ряды толстых кабелей. Метро. Старое метро.

От этого вида транспорта они уже давно отказались. Слишком уж дороги были подземные города. Поезда на магнитной подушке ходили гораздо быстрее и стоили намного дешевле. Но старым метро все еще пользовались для различных погрузочно-разгрузочных работ. И, как выяснилось, не только для них.

Вскоре послышался далекий гул. Перрон под ногами завибрировал.

— Какой же это трынчик? — спросил кто-то. — Это «ползушка».

— И верно, «ползушка», — обрадовались они. — Вот здорово!

Гул приближался, нарастал и вскоре перешел в надсадный лязгающий грохот. Из черноты вынеслись три ярких фонаря, а за ними — громыхающая череда платформ с какими-то острыми холмами. Подхватив инспектора под руки, двое парней швырнули его на платформу и перескочили вместе с ним. Платформа оказалась нагруженной песком, смешанным со щебнем.

— Послушай, дядя, — объяснял ему парень, который пугал его «песочной колбаской», — если ты и в штабе будешь так прыгать, ты расквасишь себе нос, переломаешь руки-ноги, да еще и извозюкаешься. Прыгать надо вперед и попытаться удержаться на ногах. А руки — вытягивай перед собой, чтобы, значит, голову не раскроить об колонну.

— Какую колонну?

— Любую. Там их много.

Поезд неторопливо двигался вперед со скоростью 35–40 километров в час. Спустя минут пять все начали готовиться к высадке.

— И часто ты играешь с подобными игрушками? — спросил инспектор у своего «инструктора», указав на «колбаску».

— Когда скучно становится, — осклабился тот.

— Есть прекрасная английская игра, живо разгоняющая скуку, — сообщил ему Гурилин. — Сказать тебе на ушко, как она называется?

— Как?

— Фейсом-об-тэйбл… — С этими словами инспектор крепко стукнул его носом об колено и провел свой излюбленный хук левой по корпусу его дружку.

В это время поезд вынесся на станцию. На перроне собрались еще человек двадцать-тридцать. Андрон не собирался сходить на этой станции. Однако он слишком поздно заметил, как один из сопровождавших его похитителей на соседней платформе нацелился в него из какого-то странного прибора, напоминающего старый радиоприемник без корпуса. Мелкая судорога, зародившаяся где-то в глубине его естества, сотрясла тело, потом стегнула, подбросила вверх и швырнула на перрон.

Несколько секунд (минут? часов?) Гурилин приходил в себя после удара, прогонял круги, плывущие перед глазами, пытался сфокусировать мутное бледноватое пятно, маячившее перед самым его носом.

Пятно оказалось ладонью, которой водили перед его глазами, чтобы проверить, реагируют ли на свет зрачки. Резко пахнуло нашатырем. Инспектор отдернул голову.

— Ну вот, — с удовлетворением отметил Саша Минасов, отведя ладонь. — А я уже боялся, что у него будет сотрясение мозга.

Глава тринадцатая

ВЕРИТАНЕ

Мрак, мрак… Мутная серая пелена перед глазами. Будто все вокруг плотно забито ватой, будто сунул голову в плотный, непроницаемый ватный мешок. Сквозь вату с трудом пробивается нестройный гул голосов. И если напрячь слух, можно уловить отдельные фразы.

— Ну я прошу тебя, слышишь? Я умоляю! Ты должен поклясться, что не сделаешь ему ничего плохого…

Марина… она тоже с ними. Ягненок в волчьем логове. Как же он в ней ошибался…

— А я ему и не собирался делать ничего плохого. Сколько жил — ни сном, ни духом не ведал, что он есть на свете. А он на нас травлю устроил!.. Что мы ему плохого сделали?

— Но, видно, он считал, что выполняет свой долг.

— Слишком много подлостей совершено теми, кто считал, что выполняют свой долг… — отрезал Минасов. — Ну как он?

— Еще одну иглу сломала, — отвечает какая-то девушка. — Железный он, что ли?

Гурилин открыл глаза. Он лежал в небольшой комнатке, на низкой клеенчатой кушетке. На стуле перед ним сидел юноша со светлыми волосами, перетянутыми алым шнурком. В комнате кроме него находились еще несколько человек, но инспектор не обратил на них внимание. Он глядел и глядел на шнурок.

— Александр Минасов, — с трудом произнес инспектор. Язык его будто одеревенел и плохо слушался. — Ты арестован.

В комнате послышались смешки. Минасов тоже развеселился.

— Ну и в чем же, интересно знать, меня обвиняют?

— В хищении казенных транспортных средств. В террористической акции, в которой были ранены пятеро ни в чем не повинных людей. В похищении и убийстве Эльзы Лайменс и убийстве или организации такового, Витольда Шенбрунна.

Опять засмеялись. Но Минасов так на них посмотрел, что смешки осеклись. Он встал и наклонился к Гурилину.

— Послушайте, господин бывший инспектор, — сказал он сквозь зубы. — Я не знаю, в чем может меня обвинять человек, на которого пять минут назад объявлен всепланетный розыск. Я не представляю себе, в чем может упрекнуть меня человек, при чьем попустительстве в городе развелось столько жулья, что и шагу нельзя ступить, не заплатив. Я не собираюсь оправдываться перед тобой — твои обвинения настолько вздорные, что невольно думаешь, не повредился ли ты в уме после того, как так хорошо треснулся кумполом об колонну. Но одно я тебе заявляю совершенно точно — я за Лизку любому бы глотку перегрыз. И перегрызу еще, — твердо пообещал он.

— Ты лжешь, — сказал Гурилин, — я знаю это. И докажу это тебе и твоим друзьям, которые, возможно, не знают, с каким подонком связались. Ты заманил Эльзу и ее подругу в подвал, где устраивали оргии Краммер и его дружки. Ты снял ее на пленку и пытался шантажировать девочку, однако она оказалась тверже, чем ты думал. Тогда ты стал избивать ее. А когда она убежала — догнал и, связав вот этим шнурком, утопил.

— Если бы мне не хотелось плакать, я рассмеялся бы тебе в лицо, — скрипнул зубами Саша. — Да, все знают, я ударил Эльзу и выбежал вслед за ней. Но я ее не нашел в ту ночь…

— Лжешь!

— Это правда, — сказала, подойдя к койке, немолодая усталая женщина с большим рыхлым лицом.

— Госпожа Лайменс? — удивился Гурилин.

— В ту ночь он прибежал ко мне. И это видели младшие дети. Он плакал и просил у меня прощения за то, что ударил мою девочку. Ему подсунули какие-то грязные пленки с ее участием. А я рассказала ему, какая у меня правдивая, добрая и честная была дочка, как она любила его и верила ему. А потом мы искали ее по всему миру и подавали запросы на все станции слежения, но все было безрезультатно. Негодяи, похитившие ее, смеялись над нами. И, когда я узнала, что дочь моя погибла, я пришла к вам, инспектор, но вы не пожелали даже выслушать меня. Вы были очень заняты. Вы настолько доверяли своим вычислительным машинам, вы настолько были уверены в непогрешимости Системы-1, что я, которая отдала ей всю жизнь, возненавидела ее. И я пришла к этим детям, потому что они — единственные из всего мира не желают больше терпеть произвол холодной машинной логики и бездушного математического расчета. Они хотят освободить человечество от машинного рабства — и я клянусь, что помогу им в этом!

— Что вы хотите от меня? — тихо произнес инспектор.

— Вы отдали Системе-1 приказ на арест меня и всех веритан…

— Не знаю, кого вы имеете в виду.

— Себя мы именуем веританами. От латинского «веритас» — истина. Мы несем людям правду. И верим, что она восторжествует, как бы горька ни была. Мы просим, чтобы вы отменили приказ. Вы один знаете свой код. Вы сделаете это?

— Ни за что! — заявил Гурилин и отвернулся к стене.

— Послушайте, мы не знаем, в каких преступлениях вы нас обвиняете. Не знаю, знаете ли вы или нет, но сегодня ночью разрушители обрушатся на город. Мы готовим акцию протеста. Должны быть десятки тысяч людей, но они готовятся на завтра, а завтра уже будет поздно. По телефону мы с ними связаться не можем: наши карточки на учете, наружу выйти тоже не можем, нас тут же арестуют…

Но Гурилин ничего ей не ответил.

Саша оглядел свою маленькую армию. Двадцать восемь человек. Их примерно поровну — мальчишек и девчонок. И еще четверо арестовано по приказу ретивого детектива. Неподалеку готовые к старту семь серебристых торпед с короткими широкими крыльями-плавниками.

— Поскольку сейчас мы выступаем, я изложу вам план операции «Веритас», — негромко сказал Саша. — Раньше я этого не делал, опасаясь предательства. Наш план заключается в постановке перед Системой-1 совершенно невыполнимой задачи, на которую будут брошены все ресурсы вычислительных машин планеты. Таньша с Григором пробираются в Центральную Юго-Западную, которую мама Эльзы обещала полностью подготовить к работе. И задают машине задачу.

— Мы знаем, — кивнула головой девочка с зачесанными назад волосами.

— Мы не знаем только, как пробраться к Юго-Западной, — вставил ее спутник, щуплый мальчик с большими, близко поставленными глазами. — Его ищейки дежурят повсюду. Из пятерых, вышедших наружу, четверо не вернулись.

— Ну сколько его можно просить? — с возмущением воскликнула Ирина, вставая. — И хватит вам с ним цацкаться. Я вот сейчас пойду к нему, и, если он мне не скажет кода, я ему…

— И что ты ему? — осведомилась Марина, поднимаясь.

— Ничего, — хмуро сказала Ирина и села.

— Если ты его так защищаешь, сама пошла бы к нему и попросила, — сказал Саша.

— Да не скажет он никогда! Не скажет, хоть убейте. Я же знаю его… — Оглядев друзей, она сказала: — Хорошо. Попробую сагитировать. — И вышла из помещения.

— А чего там его агитировать! — возмутился Антошка. — Его летучки на что реагируют? На лица наши? А мы им лиц показывать не будем. И все!

— Как не будем?.. — послышались голоса. — Занавесим, что ли?

— И занавесим! — заявил Антоша. — Очень просто, возьмем и занавесим. Что они будут под них заглядывать? Они же машины! А значит, дуры.

— Ай да Тошка! — обрадовались ребята. — Молоток пацан!.. А что, как и в самом деле летучкам нос натянем!

— Тишина! — объявил Саша. — Антошке от имени отряда «Веритас» объявляю благодарность. Думаю, что этот план удастся. Если тряпок не найдем головы обмотать, рубахи да куртки натянем. Тогда Петрухиной команде проще будет проскочить в Информэйшн. Только особенно шукерами не размахивайте.

— Постараемся, — лаконично сказал Петруха.

— Никанорыч съездит на Кузьминки и переключит стрелки. Помнишь, как мы с тобой говорили?

— Помню, — кивнул головой маленький белобрысый Никанорыч.

— Тогда… — помедлив сказал Саша. — Тогда останется вывести из строя КИВЦ. И этим займусь я.

— Думаешь, это очень важно? — осведомилась Таньша. — Что может решить какой-то там КИВЦ.

— В конечном итоге — все, — уверенно заявил Саша. — Остальные расходятся по районам и собирают всех наших в пикеты. В шесть утра.

— А куда ты нас поставишь? — осведомился Толяра, лениво поигрывая своим увесистым чулком.

— Видишь ли… — замялся Саша, — для тебя с твоими головорезами все это — слишком интеллектуальные задачи. Надо кому-то еще и охранять наш штаб. И этого типа. А к шести подходите и становитесь в пикеты со всеми вместе. Это тоже важно.

— Вот еще! — вскочил Толяра. За ним поднялись Гога, Кок, Шэр и Клэнси — его закадычные друзья и соучастники всех уголовных проделок, которые только могла изобрести его бедовая голова. — Кто вам преподнес на блюдечке эту метруху, когда вы собирались по комнаткам да подвалам? Кто доставал кабели, лампы, подводил питание? Мы. И вот — благодарность! Когда закручивается шухер — нас культурненько лягают, вы, мол, недостаточно умные!..

— Никто не говорил про твои мозги, — сказал Петруха. — Но ты и в самом деле не сможешь работать с компьютером, даже задать простейшей программы.

— А кроме того, — добавил Саша, — никто из нас не собирается погибать. Мы вернемся часа через два-три. И все вместе начнем штурм самого важного объекта. — Он указал пальцем в потолок. — Дворца Правосудия. И там вы будете заводилами.

— Ладно, — хмуро согласился Толяра. — Только ты хоть один шукер нам оставь.

— Для чего?

— Пригодится…

— Индюк! — в сердцах говорила Марина, протирая шприцы. — Тупой напыщенный павлин. Я-то думала, что ты…

Гурилин молчал. Сознание его было будто заторможено. Мысли вились вялой спутанной вереницей. Он пытался связаться с Системой, но радиоволны не проникали сквозь толщу, экранированную железными тюбингами.

— Что они собираются делать с Юго-Западным?

— Не знаю, — сердито ответила девушка.

— Все равно у них ничего не получится. Главный кибернетик говорил мне, что Система-1 неуязвима. Поражение одной, пусть даже очень крупной, машины не вызовет остановки всех остальных.

— Можно подумать, что Лизкина мама в этом понимает меньше ваших главных, — презрительно сказала девушка. — Она объясняла ребятам, я, правда, не поняла точно. Но повреждение Юго-Западной вызовет сбой в работе.

— Что, ее взрывать собираетесь?

— Да не взрывать, а занять. И так занять, чтобы она ни о чем другом думать не могла.

— Детский лепет! — сердито сказал инспектор. — Можно подумать, эта женщина не знает, что на всех основных цепях стоят логические предохранители. Система-1 никогда не решает отдельно взятые задачи, а только все в комплексе.

— Сам увидишь, — с уверенностью сказала Марина. — А ребята тем временем приберут к рукам Информационный центр и обратятся с воззванием ко всему населению планеты. И объяснят людям, до чего они докатились со всей своей машинерией…

— Глупости все это, — убежденно заявил Андрон. — То, что они собираются сделать, — не что иное, как революция. А революции не делаются кучкой молокососов. Революционные идеи должны созреть в сознании масс.

— Ты шпаришь прямо как по учебнику, — рассмеялась она. — Но учебники пишутся самой жизнью.

— Пишите, — устало сказал Гурилин. — О черт, голова-то как раскалывается. Ты не знаешь, чем это они меня стукнули?

— Шукером, — просто сказала она. — Чем еще ваши сосиски всех нас долбают?

— Так это парализующий луч? — удивился Андрон. — Кто это, интересно, додумался снимать его с патрульных?

— Тот же, кто додумался их уводить, — с гордостью сообщила Марина, — наш Сашуля.

— И что он с ними теперь будет делать?

— Как что? — удивилась она. — Ребята на них седла приделали, штурвальчики наверх вывели и гоняют теперь похлеще, чем на мотоциклах.

— Вы сумасшедшие! — воскликнул Андрон. — Это же очень опасно!

В дверях показался Толяра.

— Лежит гад? — осведомился он с видимым удовлетворением.

— Ребята уже ушли? — спросила Марина.

— А как же? — хмуро ответил он. — Все поскакали. А я тут по милости этого… — Проверив узлы на руках и ногах инспектора, он резко обернулся к Марине: — Ты ослабила? Жалеешь гада?!. — Он взмахнул тяжелым чулком. Девушка вскрикнула и прикрылась рукой.

— Не смей ее трогать! — крикнул Гурилин, порываясь встать.

В дверь просунулась кудлатая голова Шэра.

— Ты чего здесь хипиш наводишь? — осведомился он.

— А вы не суйтесь, а то и у вас наведу! — рявкнул Толяра.

Дверь захлопнулась. Когда Толяра решил продолжить разговор, негромкой трелью зазвонил интерком, сделанный в виде небольшого брелка. Он находился в заднем кармане Толяриных брюк. Тот вынул брелок и с интересом осмотрел.

— Ну и штучка — в первый раз такую вижу.

— Это меня, — сказал инспектор.

— Ясное дело, что тебя. Он уже битых три часа трезвонит. А вот я его сейчас об твою головешку — хрясть!

— Подожди! — крикнула Марина. — Может, это что-то важное.

— Что — важное? Кому — важное? Ему — важное?

— Давай послушаем.

— А вдруг нас засекут?

— Мой интерком бесконтрольный, — заверил инспектор. — У меня ведь количество разговоров не регламентируется. Я обещаю, что ни с кем разговаривать не буду, только выслушаю. Просто поднесите его к моему уху. И учтите, что по маловажным вещам мне не звонят.

Немного поколебавшись, парень поднес брелок и предупредил:

— Если скажешь хоть слово…

— Нажми желтую кнопку, — ответил Гурилин.

На миниатюрном экране появилось лицо Глории.

— Это безобразие, Ан, — с возмущением сказала она, — сколько тебя можно искать? Я уже весь город на ноги подняла. Я связалась с исправительным домом, где содержался Краммер. Знаешь, где он находится? В Пицунде. Это квадрат Эм-Эйч-111.

Андрон кивнул.

— Ой, как тебя плохо видно. Ты бы хоть телефон держал подальше… Я устроила всему персоналу очные ставки, а главврачу — допрос «третьей степени» и выяснила, что этого донжуана выпустили оттуда со скрипом. Точнее, он сам оттуда бежал. Одиннадцатого апреля. А на следующий день туда заявилась его мамаша и, не знаю уж, какими правдами-неправдами убедила их выпустить сыночка под честное слово. И ему подписали освобождение этим же одиннадцатым числом. А в его документах вторая единица переправлена на четверку, а римская «четыре» сделана пятеркой. Очень остроумным способом. Переднюю палочку вытянули, так что это просто получилось как черта. И получилось, что вышел он на свободу четырнадцатого мая. Но теперь я не знаю, что делать со всеми данными. Сейчас ведь судебное разбирательство длится считанные минуты. Эксперимент начался. А за ним ничего серьезного не числится. Его могут выпустить с минуты на минуту.

— Задержи его, Глория! — воскликнул Андрон. — Под каким угодно предлогом!

Толяра отдернул брелок и влепил инспектору звонкую пощечину:

— Я ведь предупреждал тебя — не отвечай.

— Какая же ты все же сволочь! — Бросилась к нему Марина. — Убирайся отсюда, ты слышишь? Не трогай его!..

— Ага! — довольно ухмыльнулся Толяра. — А я-то думал, и чего это наша марсианочка с этим типом так носится? А у них тут, оказывается, шуры-муры пошли…

Его большой слюнявый рот был растянут в улыбке, но глаза смотрели на девушку холодно и презрительно. Рука его начала медленно подниматься.

— Не прикасайся ко мне! — дрожа от страха, закричала девушка. — Не прикасайся!..

— Ах какие мы гордые!.. — засмеялся Толяра и схватил ее раскрытой пятерней за лицо. — Ах какие мы недотроги!..

Резким движением он отшвырнул ее в сторону и склонился над Гурилиным, который глядел на него с бессильной ненавистью.

— Мало тебе своей Бигги, да? — спросил Толяра, с силой ударив его по щеке. — На мою позарился? — Еще одна пощечина. — По сладенькому соскучился? — Третья. — Я-а т-тебе покажу, фейсом-об… — он занес руку для следующего удара.

Гурилин невольно зажмурился. Однако удара не последовало. Лишь послышался звук грузно осевшего тела. Инспектор открыл глаза. Перед ним, виновато потупив взор, стояла вся зареванная Марина, теребя в руках увесистый предмет, обернутый в платочек.

Он улыбнулся. Она засмеялась сквозь слезы и, упав на колени у изголовья, принялась целовать его бледное, изможденное лицо.

— Дверь… — шепнул он.

— Что?

— Дверь на крючок. И развяжи мне руки.

Она затрясла головой:

— Нет, нельзя… Ты должен лежать.

— Хватит, — твердо сказал инспектор. — Уже належался. Пора заниматься делом.

Перед уходом инспектор похлопал по плечу Толяру, который лежал на кушетке, связанный по рукам и ногам, и что-то мычал сквозь кляп.

— Постарайся не задохнуться, дружок, — сказал Андрон. — Я скоро вернусь, и мы с тобой доиграем эту древнюю и мудрую английскую игру…

— Тс-ссс! — Марина, выглянув в дверь, махнула рукой. — Они сидят у главной лестницы. Мы пойдем тоннелем.

— Там же поезда…

— Нет. Рядом боковая ветка. По ней ничего не ходит. Здесь ходьбы с полкилометра. А потом — наверх.

— Разве выход не закрыт воротами?

— Закрыт, конечно. Просто там, сбоку, есть одна дверка…

Они шли по шпалам, освещая путь карманным фонариком. Бледный луч света плясал на ржавых, будто покрытых мхом сводах. Сверху капала вода, лужи хлюпали под ногами.

— Так ты говоришь, ребята не планировали взрыва в центре города?

— Конечно, нет. Эта Бигги пообещала поискать Лизку по своим каналам. Она — заправила всего Верхнего Города. А взамен она попросила одну-две клюги. Зачем — не знаю.

— Не надо было твоим изобретателям залезать в машинные потроха, — хмуро сказал Гурилин. — Не их это ума дело. Там ведь стоят антигравитационные двигатели. Мало ли что… И шукеры с ними напрямую связаны… Там же бозонная камера, там частицы в слабо связанном состоянии… А вы ее — рисовальной бумагой… Ну? Что ты остановилась?

Марина вдруг уселась прямо на рельсу и горько заплакала.

— Я — предательница! — причитала она. — Подлая предательница. Всех, всех предала. И ребят. И деда…

— Ну, полно, полно, а дед-то тут при чем? — утешал ее Андрон, присев рядом.

— Он сказал, что, если завтра утром стройка не будет остановлена, он бросится прямо под машину. Пошел в общественную приемную Системы и так прямо и заявил.

Гурилин вздохнул. С тех пор как Служба социального здоровья стала работать под эгидой Системы-1, таких приемных было открыто великое множество. Их посещали толпы наивных людей, которые подавали свои предложения по улучшению жизни общества. Считалось, что Система-1 сама отберет наилучшие и воплотит их в жизнь. Однако единственным положительным эффектом от внедрения приемных было снижение потока писем с подобными предложениями в центральные органы управления.

— Постараемся спасти Егора Христофоровича, — сказал он, не представляя себе, как это можно сделать.

— Так ведь не он один там будет. Все наши. Да еще все «коренные», кого сможем собрать. Истфак соберется, весь факультет архитектуры…

— Вы думаете, это остановит машину?

— Но ведь если она увидит, что столько людей против, да еще Юго-Западная перестанет работать… Ведь должно же быть в ней заложено какое-то уважение к человеку! Ведь есть же законы робототехники, по которым ни один робот не имеет права причинить вреда человеку!

— Нет таких законов, милая моя девочка, — терпеливо втолковывал ей Андрон. — Насилие над личностью — это моральная категория. Она свойственна только человеческому сознанию. И в разное время эти категории менялись. В древней Спарте воровство было в порядке вещей, но пойманных воров убивали. Убийство слабых детей тоже там практиковалось. В древней Скандинавии убийства, грабеж и разбой были обычным делом. На Востоке некогда купля и продажа женщин были заурядным явлением. И лишь с ростом общественного самосознания человечество заклеймило все эти пороки. Но для Системы-1 какие-либо нравственные категории попросту не существуют. Она обеспечивает движение транспорта. Лишь для этого она была создана и прекрасно с этим справлялась. А мы навесили на нее решение наших проблем…

— Тише!.. — прошептала Марина, вся напрягшись. — Дрожит!

— Кто дрожит? — не понял Андрон.

— Рельса дрожит…

Теперь и он ощутил слабую вибрацию. В отдалении послышался слабый звук.

— Может быть, поезд? — встревожился он.

— Нет, поезда здесь не ходят… — ответила Марина. И вдруг вздрогнула. — Дрезина! У них же есть дрезина!..

Они бросились бежать. Гул все нарастал. Вдали показались блики света.

— Скорее! Наверх! — крикнула девушка. — Здесь перрон.

Он вскочил наверх и протянул ей руку, помогая забраться. В ту же минуту фары осветили ее и пустынная станция наполнилась заливистым свистом и радостными криками:

— Вот они, голубчики!.. Удрать хотели!.. Вот я т-тя щас фейсом-об-рельс!..

Схватив Андрона за руку, Марина перебежала платформу и укрылась в закутке на противоположной стороне.

Преследователи бросились к эскалаторам. Топот их ног, ругань и смех громовым эхом отзывались под сводами безжизненной станции.

— Ну, все, — шепнула Марина, переведя дух. — Теперь — наверх.

— Куда?

— Там дальше есть решетка, а за ней — вентиляционная труба. С лесенкой… Я не лазила, но Никодимыч ходил, говорит — пролезть можно.

«Лесенка» оказалась проржавевшими скобами, но труба действительно была. И пролезть по ней было возможно, если только хорошенько втянуть живот. Они карабкались вверх, все выше и выше, насквозь продуваемые гулким студеным ветром. Останавливались на минутку-другую, чтобы передохнуть, прижать к губам, к прохладным щекам кровоточащие ладони — и лезть снова.

И неожиданно, как все кошмарные сны, кончился и этот кошмар — они лежат на полу, на грубом, неровно замазанном бетонном полу неглубокого колодца, над которым искрится звездами ночное небо. И можно отдышаться, и прижаться лбом к сладостной прохладе бетона, и говорить…

— Ты не обиделся на меня? — шепчет Марина.

— За что?

— Так… За то, что флаер твой угнала. Да еще и синяк наставила.

— Сама угнала?

— Нет. Мальчишкам шепнула по телефону. Они и помогли.

— Ну и правильно сделала. И синяк правильно нарисовала. На самом нужном и видном месте.

Она прыснула:

— Какой ты смешной!.. Ну, что? Будем выбираться? Подсадишь?

— Нет, я первый.

Она хмыкнула:

— Куда тебе, инвалиду! А ну, сцепи руки и стой смирно!

Вскоре снаружи послышался ее громкий шепот:

— Давай сюда!.. Здесь никого нет!..

Подпрыгнув, он достал карниз и, подтянувшись, забросил на него колено, рывком перекинул тело. Колодец был окружен высокой чугунной решеткой, в которой имелась небольшая полуоткрытая дверь.

— Марина! Где ты? — позвал он. Ответом ему было молчание.

Андрон выбежал наружу и замер на месте.

Девушка стояла поодаль от него, освещенная широким лучом света, который бил из тяжелого лоснящегося брюха зависшей над ней клюги.

Переулок наполнял унылый, монотонный голос:

— Человек! Стоять! Вы задержаны…

Глава четырнадцатая

ЛЮДИ И МАШИНЫ

Когда Синтия Лайменс вошла в комнату, Таня и Гриша сидели в уголке, на одной табуретке, нахохлившиеся, не по-детски серьезные. Они с надеждой посмотрели на нее.

— Не знаю, — призналась женщина, — ничего не знаю. Машина приняла ваш вопрос. А это уже много.

— А она могла и не принять? — с вызовом спросил Гриша.

— А как же? Машины любят корректное обращение.

Оба засмеялись.

— Может быть, еще расшаркиваться перед ней прикажете? — фыркнула Таня. — «Многоуважаемая госпожа машина…»

— Ну, этого она, пожалуй, не поймет, а вот некорректно поставленную задачу вернет с уничтожающей рецензией. Сколько на этом наших кандидатов погорело…

— Тетя Синти, — с тревогой спросил Гриша, — а вдруг она и наш вопрос…

— Может быть, — призналась она. — Обычно перед ней таких абстрактных вопросов не ставят. Но память об этом вопросе у ней останется. И все свои последующие действия она будет согласовывать с этим пунктом. Понимаете, раньше все ее действия выполнялись с точки зрения экономической целесообразности. Она рубила леса в местах, близких от деревообрабатывающих комплексов, сажала их в местах, нуждающихся в кислороде, строила металлургические комбинаты поблизости от рудников, белковые заводы в местах скопления рыбы и водорослей. Все было подчинено только выгоде. Причем выгоде для человечества. Теперь же мы с вами ввели в нее требования нравственной целесообразности, потребовали оценить свои действия с моральной стороны. И тут она должна призадуматься. Понимаешь?

Мальчик встрепенулся и захлопал слипающимися глазами.

— Да… в общем я… Мы пойдем, да? — Он толкнул Таню локтем.

— Куда это вы пойдете?

— Нам надо еще в пикетах стоять, правда, Таньш?

Вместо ответа девочка сонно застонала.

— Хорошо, — согласилась Синтия. — Вы обязательно пойдете, только через полчаса. А пока идите в мою комнату, прилягте и отдохните.

Она властно завела их, сонных и упирающихся, в комнату, уложила на диванчик и погасила свет. Когда спустя несколько минут она принесла им свой плед, они уже сладко спали. Синтия укрыла их и еще несколько минут стояла рядом, ласково убрав с девичьего лба спутанную прядь русых волос. Слезы текли из ее глаз, рука дрожала, она кусала губы, чтобы не разрыдаться в голос. И выбежала наружу, услышав короткий мерный зуммер, возвещавший дежурным, что нагрузка на основные логические блоки резко возросла. Требовалось вводить запасные подстанции.

— Пошла, пошла родимая! — весело закричал маленький Веня Корольков, которого для солидности и с легкой иронией прозвали Никодимычем. Провожая свернувший в сторону от основной магистрали поезд с платформами, груженными песком, он сорвал шапку и резко подбросил ее вверх, сопровождая это громким разбойничьим посвистом.

Он знал, что сделал большое и нужное дело, хотя и не представлял себе, для чего именно потребовалось переводить на другой путь груженый поезд.

Состав не достиг нужной станции. Приемники остались пустыми. Захваты работали вхолостую. Первое звено завода-автомата по производству полупроводников осталось без работы. Завод подал информацию в ближайший центр об остановке конвейера. Вся Восточная-Главная бросила силы на поиски пропавшего поезда и компенсацию недостачи исходного сырья.

Маленькая эскадрилья из семи патрульных аппаратов легко воспарила в небо и полетела, лавируя между высотными зданиями.

Над городом вставало солнце. Его первые лучи ударили в низко нависшие далекие багровые тучи и, казалось, придали синему небу особую яркость и глубину. В загорающемся рассвете медленно гасли звезды. Саша Минасов скинул с голову рубашку и тряхнул головой, огибая угол Дворца Счастья. При этом он не обратил внимания на блеснувший неподалеку фиолетовый глазок телекамеры. Информация поступила в вычислительный центр. Служба розыска отреагировала немедленно.

На пустыре горели костры. Весело потрескивали сухие сучья, обломки досок, с треском взлетали ввысь и гасли пучки искр. У костров сидели люди. И жались поближе друг к другу и к уютному, живому теплу. Они вовсе не потому, что им было холодно, хотя утренний майский ветерок и забирался под одежды. Многие из этих людей были совершенно незнакомы друг другу, однако чувствовали они небывалую общность, и близость, и единение душ и сердец. Они пели старые и добрые песни. Вспомнили и «Арбат, мой Арбат…», и «Комсомольскую площадь», и «Друга я никогда не забуду…» и читали стихи у огня. Их было несколько сотен. Но с ближайших станций монорельса сходили все новые и новые толпы людей, разбивали палатки, зажигали костры, вооружались кистями и красками и писали все новые и новые лозунги, которые не смогли бы оставить равнодушными ни одного человека.

Одинокий старик медленно бродил между кострами, слушал песни, грустно улыбаясь чему-то своему.

— Здрррась, дядя Жор! — рявкнула молодежная компания, расположившаяся у стены ветхого строения, которое видело и Петра, и Суворова и Наполеона пережило, а теперь стояло первым в списке сносящихся.

— Здравствуйте, дети, — ответил историк. — А что моя-то Маришка, не с вами?

Замялись, переглянулись.

— Нет, она в оргкомитете задержалась, — смело заявила Ирина. — Она попозже придет.

— Видите, какую мы вам армию собрали! — вступил в разговор юноша, которого звали Эриком. — Весь цвет российского студенчества!

— Да… — сказал Неходов. — Не думал я, что столько народу придет. Думал, признаться, только «коренные» соберутся. И то старики да бабки. А ведь это что значит? Это значит, что помнят люди. И не Москву, что с ней, с белокаменной, сделается, стояла она, стоит и стоять будет, горела, рушилась и еще краше вырастала. Человечность свою люди вспомнили! Душа народная в них пробудилась. И краса эта душевная в каждом из вас. Вновь сплотила, соединила всех нас Москва-матушка! И за то ей всенародное спасибо!.. — лепетал сквозь слезы старик, обнимая и целуя кого попало. А за спиной его занимался рассвет. И розовато-сапфировые нежные краски где-то вдалеке вспарывали резкие проблески электросварки и изжелта-белое плазменное пламя, стелющееся по самой земле.

Стройка приближалась со скоростью семьдесят метров в час…

— Слушай! — сказал Генка, когда они опустили клюги на крышу кустового информационно-вычислительного центра. — Я вот что боюсь: а они нас не обвинят потом в порче государственной собственности?

— Мы и так ее вон сколько попортили, — усмехнулся Саша. — Целых семь штук. Ничего, дело закончим, поставим шукеры на место — и ищи ветра в поле. Валите все на меня.

— А мы тебя одного не оставим, — сказал Михоня. — Если отвечать, то всем и за все сразу. А о казенном добре им надо было думать раньше, когда город под нож пускали. Ну что там?

— Готово! — крышка люка со звоном откинулась.

— Значит, так, ребята, — предупреждал их Саша, когда они пробирались по чердаку. — Никакие кнопки не нажимайте. Мы не ломать пришли. Мы пришли спрашивать…

Ребята засмеялись.

— Вот она нам весь курс начерталки и сопромата вычислит…

Двенадцать патрульных аппаратов стремительно приближались к зданию КИВЦа. Телекамеры, установленные на лестницах, информировали Систему-1, что преступники проникли в самое сердце координирующего узла.

Глава пятнадцатая

СВИДЕТЕЛИ И СУДЬИ

— Стоять, человек. Вы обязаны стоять, — приговаривала клюга. — Вы обвиняетесь в совершении общественно опасного деяния.

По опыту Гурилин знал, что когда аппарат начинает разглагольствовать, он вызвал подмогу и ожидает ее с минуты на минуту. Мысль лихорадочно металась в поисках выхода. Броситься на помощь девушке значило быть немедленно пораженным парализующим лучом. Второго удара он бы не пережил. Отвлечь внимание клюги на себя? Но аппарат способен одновременно держать в поле зрения трех-четырех человек и в случае необходимости принудить их к повиновению.

В этот момент послышался топот ног и из-за угла показались их преследователи.

— Попалась! Попалась, маська-мышка! — заорал Толяра, увидев Марину. И пробежал еще несколько шагов, пока не остановился, ослепленный светом фар.

— Стоять! — приказала клюга. — Человеки! Стоять! Вы обвиняетесь в совершении общественно опас…

— …твою-бога-душу… — Толяра вскинул пистолет. — Я т-тебе д-дам д-деян-ния. — В ночи загремели выстрелы.

Клюга двинулась к ним. В ту же секунду сверкнула вспышка мертвенно-белого света и окрестности потряс гулкий взрыв. Ощутив направленное физическое воздействие, аппарат послушно самоликвидировался.

— Ну поднимись же… привстань на секундочку… — стонала Марина, пытаясь выбраться из-под его тяжелого, внезапно обмякшего тела. Вылезла. Перевернула на спину, вгляделась в лицо. — Ты живой? Миленький, ты живой?!.

Он с трудом открыл глаза и вяло пробормотал:

— Пока…

Она вздохнула с облегчением:

— Ой, какой же ты глупый!.. Слушай, эта штука так страшно взорвалась…

— Плюс на минус… — сказал он, садясь.

— Что? Ой, у тебя, кажется, опять рана на голове открылась.

— Голова — это пустяк, — сказал он, пытаясь расстегнуть сорочку. — Посмотри, что у меня на спине.

Она помогла ему снять пиджак и рубашку и тихо вскрикнула.

— Ну что там?

— Там что-то вроде масла. И… какая-то железка торчит…

— Расстегни молнию на подкладке… до конца дергай, сильнее. Аэрозолем обработаешь рану, потом наложишь пластырь, сверху еще один. Приготовила?..

— Да.

— Дергай железку… Сильнее…

— Не выходит… она скользит…

— Зубами дергай… — Он зарычал от боли, поражаясь, до какой же степени громким может быть скрежет собственных зубов.

Отдышавшись он сказал:

— Теперь доставай ампулы. Две красные положи на левую руку, одну желтую прилепи под сердце, еще одну на правый висок… А теперь достань две такие большие таблетки…

Он почувствовал тепловатую кислоту на языке, медленно расползавшуюся по нёбу. С трудом, через силу заставил себя тщательно разжевать таблетки.

Силы возвращались к нему быстро, гигантскими скачками, переполняли грудь, дыхание стало глубоким и резким, вены напряглись от потока крови, сердце гулко колотилось, с трудом вынося невиданный режим работы.

— Слушай меня внимательно, — говорил он ей, быстро шагая по мостовой. — Засеки время. Допинг действует не больше часа. Ровно через пятьдесят минут сломай этот брелок, а если помощь запоздает, вкатаешь мне еще одну ампулу. Даст бог, мой насос ее выдержит.

Они перешли на движущуюся мостовую, и через три минуты перед их глазами открылась сверкающая громада Дворца Правосудия.

Лежавшие на крыше вычислительного центра клюги работали. Но ни одна из похищенных клюг не теряла связи с другими аппаратами, и хотя в силу изменений программы они не могли сообщить о своем местонахождении, однако каждая из них сразу же уловила изменение в основной программе и соответствующим образом перепрограммировалась. Таким образом, механическое воздействие на их корпусы немедленно стало смертельно опасным для похитителя.

Но здоровый рослый Митяй, дежуривший на крыше вычислительного центра, не знал всей этой хитрой механики. И когда над ним зависли толстобрюхие машины и на все голоса загундосили свое: «Человек! Стоять!» — вскинул обрез, который с гордостью носил под курткой.

Первая клюга, взорвавшись после получения заряда из мелко нарубленного провода, поразила своими осколками вторую, та — третью, и вскоре вся крыша здания превратилась в пылающий ад.

Дворец Правосудия, несмотря на ранний час, было полон. Эксперимент по применению электронного судейства продолжался. Из длинной вереницы молодых людей, ожидавших разбирательства, Андрон выдернул Краммера и потащил к лифту, не обращая внимания на возгласы и недоуменные взгляды сослуживцев. К нему поспешил возмущенный заместитель председателя Верховного Суда.

— Стыдитесь, инспектор! — с глубоким возмущением произнес он. — Мало того что вы оскорбили депутатов муниципалитета, набезобразничали в Музее истории…

— Минуточку, — прервал его Гурилин. — Вы сказали «набезобразничали»…

— Лично я квалифицировал бы ваше поведение как хулиганское.

— Значит, меня не разыскивают по обвинению в убийстве бедняги Шенбрунна?

— Насколько мне известно, электронная система квалифицировала это как несчастный случай, не связанный с производством…

Гурилин расхохотался.

— Значит, я все еще инспектор юстиции?

— Да, но только до восьми часов утра. Потом вы пойдете под суд. Видите, какая здесь очередь преступников?

— И я еще пользуюсь правами государственного обвинителя?

— Я повторю, до восьми…

— Прекрасно, — заявил Гурилин, — тогда я забираю этого молодого человека на доследование и собираюсь через двадцать минут передать его дело в суд. Допрашивать его я буду в своем кабинете. Можете вести контроль по внутренним камерам.

Они с Мариной втолкнули Краммера в лифт, провожаемые изумленными взглядами сотрудников.

— Безобразие! — возмутился Верховный Судья. — Разве можно появляться в храме юстиции в таком виде?..

Вид полуобнаженного инспектора, с окровавленной повязкой на голове, с телом, усеянным пластырем и нашлепками биостимуляторов, и в самом деле был ужасен.

Усадив Краммера в кресло, Гурилин сел напротив и несколько секунд изучал его хмурое лицо, растерянный бегающий взгляд. Затем он спросил:

— Скажите, Краммер, вы когда-нибудь задумывались над тем, отчего наше общество столь гуманно к преступникам? Почему вас перевоспитывают в курортных зонах, читают лекции, беседуют с вами, пытаются убедить в необходимости соблюдения правил человеческого общежития?..

Ничего не ответив, тот пожал плечами.

— Многие думают, что в этом воплощена слабость нашего общества, — продолжал инспектор. — А между тем здесь особенно убедительно проявляется его сила. Мы ценим человеческую личность как уникальное явление природы. Дорожа каждым человеком, мы пытаемся вернуть вас к нормальной жизни, сделать полноценными членами нашего общества. И поэтому крайняя мера наказания в судейской практике применяется очень редко. Лишь к самым подлым и отъявленным злодеям, которые уверены в своем праве попирать человеческие законы, убивать и калечить людей. Эта мера — Абсолютная изоляция. Мало кто знает, что это такое. Считается, чем меньше знают о негативных сторонах нашей жизни, тем лучше. Но это не так. Абсолютная изоляция личности — это не смертная казнь, не пожизненное заключение в одиночке. Это — когда общество, признавшись в своей неспособности излечить человека и опасаясь содержать его среди людей, лишает его дееспособности…

Инспектор ненадолго задумался и продолжал:

— Я всего лишь раз присутствовал при этой процедуре, и она на всю жизнь врезалась в мою память. Во время сна преступнику, подлому убийце, ввели лекарство. И перевезли в другое отделение. Там его раздели и положили в ванну с физиологическим раствором. Подключили питание, кислород и… ушли. А он остался. Он не спал. Он не будет спать еще сотню, другую, третью лет, не в силах пошевелить и пальцем и следя за всем происходящим полными слез глазами, пока потомки вновь не разбудят его и не призовут на суд. И уж они будут решать, достоин этот человек жизни среди людей или и дальше должен находиться в состоянии, подобном параличу…

— Для чего вы мне это рассказываете? — вскричал Краммер.

— Для того, чтобы ты понял, до какой степени близко находишься от анабиозной ванны. На тебе висят два убийства, и спасти тебя может только полная откровенность. Ты готов отвечать мне? Помни, каждое твое слово записывает и анализирует электронный судья. Холодный и беспристрастный. И ему решать — какому наказанию тебя подвергнуть. Итак, первый вопрос: для чего, когда и при каких обстоятельствах была убита Эльза Лайменс?

— Я ее не убивал… Она сама…

— Расскажи подробнее.

— Она… они… — Он бросил взгляд на Марину. — Они в тот день удрали от нас…

— В какой день?

— Третьего марта. А потом нагрянули ищейки…

— И вы сочли, что эти девочки вас выдали?

Он кивнул.

— Дальше. Как лицо Эльзы попало на пленку?

— Бигги засняла их в начале репетиции, для пробы. А когда мы отделались от ищеек, она сказала, что при помощи монтажа ее можно хорошенько наказать.

— И вы смонтировали эти кадры и пустили по городу?

— Нет, в день вечеринки мы вызвали ее из дому и показали ей… Она очень испугалась… И стала просить… Угрожала даже!

— Чем же это, интересно, могла она вам угрожать?

— Пойти и заложить Бигги.

Инспектор взглянул на Марину. Она кивнула головой:

— Она не хотела, чтобы мы с нею связывались. За это Саша и дал ей по шее.

— Что же произошло после того, как она пробовала вам угрожать?

— Мы посадили ее в турбо.

— Это случилось одиннадцатого марта? Когда ты удрал из своего санатория. Тебя вытащили специально для того, чтобы ты выманил ее?

— Да. — Это прозвучало еле слышно.

— И вы погнались за ней? И встретили Шенбрунна?

— Не знаю, какую-то тетку. Она здорово дралась. Но Толяра огрел ее чулком, и она…

— Толяра был из вашей компании?

— Конечно.

— Вы доставили ее на берег моря, где связали ей ноги красным шнурком, где, черт возьми, вы его взяли?

— Она носила его в волосах, — прошептала Марина. — Точно такой же, как и Саша…

— Понятно. — Инспектор нервно взглянул на часы.

— Мы не хотели ее убивать! — запричитал Краммер. — Мы привезли ее на яхту и хотели допросить, а она сама перегнулась и…

— И тогда вы решили начать шантажировать ее мать.

— Это не я. Это Бигги. Она хотела чего-то получить от девчонкиной матери.

— И потому велела тебе с ней познакомиться?

— Да… — еле слышно прошептал Краммер.

— А теперь… — Инспектор схватил Краммера за грудки и встряхнул. — Теперь ты скажешь мне, кто такая эта Бигги…

— Нет!

— Ты скажешь мне, кто прячется под этим именем, иначе я вытрясу из тебя всю душу…

«Драка в помещении № 1178» — определили бесстрастные датчики. На схеме города зажглась крохотная красная точка.

В разгаре допроса Гурилин не обратил внимания на то, что погасли контрольные экраны. Потемнело в комнате. Зажглось аварийное освещение. Оконная рама отъехала в сторону, и на подоконнике показался стройный силуэт в серебристом плаще.

— Отпусти его немедленно, слышишь?

Инспектор обернулся и остолбенел.

— Тетя Бигги… — пролепетала Марина.

КИВЦ горел. Взрыв, прогремевший на крыше, охватил почти все аппараты, и они, превратившись в комья бушующей плазмы, обрушились сквозь крышу во внутренние помещения центра, разгромили, раздавили, расплавили миллионы полупроводников и микросхем, разрушили тончайшие электронные логические связи. Главный кабель отошел от защиты. На ближайшей энергетической подстанции выбило масленники…

Завод-автомат не произвел вовремя необходимые детали. Из-за этого строительные роботы, которые должны были отправляться на профилактику, остались на своих местах и, выработав свой ресурс, остановились.

Почти половина вычислительных машин Системы-1 работали, пытаясь перевести в математические символы, выразить в электрических сигналах такие нелегкие понятия, как «память», «прошлое», «прогресс»…

Скорость проходки понизилась. Но оставалась достаточно высокой для того, чтобы к утру смести с лица земли весь старый город…

— Вы сошли с ума! — кричал прораб, подбегая к людям, сидевшим на земле. — Вы все сошли с ума!

— Скажите это в камеру, — попросил его юноша, протянув «удочку», — скажите это миллиардам людей, которые смотрят на вас с экранов.

— Пожалуйста! — заявил прораб. — Я з-заа-являю, что эт-то п-полное безумие — так вот с-сидеть перед стройкой! Она не остановится!

— Так остановите же ее!

— Мы не можем это сделать! Там же работают автоматы! Автоматы! Отключить их мы не в состоянии… Вставайте!.. Ну вставайте же!.. — Он бегал и тормошил, пытался поднять людей, которые упрямо сидели и сидели, прижавшись плечами, и поднимали высоко над головами плакаты, призывавшие остановить механический кошмар, оглянуться, увидеть и оценить то, что бездушные чинуши собрались уничтожить, не считаясь ни со здравым смыслом, ни с мнением целого народа. Плакаты эти призывали к человечности, напоминали о любви к Родине, призывали сохранить памятники истории для грядущих поколений.

Плакаты эти могли бы растрогать и переубедить любого человека.

Но на противоположном конце пустыря, там, где медленно ползли скреперы, расплавляя все на своем пути, где громадной алчной пастью над древней столицей разинулась мрачная труба и движущиеся печи формовали все новые и новые блоки, — там людей не было.

Стройка приближалась.

Она сошла вниз, неотразимо элегантная, уверенная в себе. Бледность ее лица особенно подчеркивал пышный парик, который при разном освещении отливал то тусклой медью, то зеленью бронзы. И приказала:

— А ну-ка, в угол оба! Живо! И не вздумай сопротивляться, милый. Твое прочное титановое сердце не сможет выдержать нажатия этой маленькой кнопки — в пальцах ее сверкал изумрудный глазок лазерного пистолета.

— Сандра… — растерянно пробормотал инспектор, — что ты можешь иметь общего с ними?..

Из гурилинского турболета, причалившего у окна, выскочили рыжеволосый парень и еще один верзила, в котором инспектор узнал бармена из мушкетерского кабачка.

— С ними? — переспросила Сандра. — А чем они хуже тебя? Они-то, во всяком случае, живые люди с нормальными человеческими сердцами. И напрасно вы доверились ему, юная леди. — Она иронически взглянула на Марину. — У этого человека в груди от рождения бьется холодное титановое сердце. Оно не умеет любить, оно не знает нежности и недоступно ласке. В один прекрасный день я вознамерилась отомстить ему. Я стала зарабатывать на том, против чего он боролся. А он был слеп. Я стала одной из богатейших женщин планеты. У меня есть яхты, самолеты, есть прекрасные дворцы, веселые друзья и покорные слуги. А он, бедняга, думал, что я сожительствую с ним из боязни потерять жалкую комнатенку. Нет, муженек, пока я жила в ней, у меня оставалась прекрасная возможность быть в курсе всех твоих дел. Я запеленговала твои радиопереговоры с Системой и вскоре сама стала госпожой Бигги Хантер. Теперь я Большой Охотник, и мне это прозвище подходит больше, чем тебе. Ты давно уже у нас на крючке. Твой турболет исправно сообщал нам, где ты находишься и чем занимаешься. И если дело касалось нас, мы живо заметали следы, если же нет, то пытались извлечь из этого пользу. Твой телефон служил тому же.

— Боже мой… — пробормотал инспектор, — какая же ты все-таки дрянь…

— Ты скоро? — осведомился Хайнц. Они уложили блаженствующего Краммера внутрь турболета и стояли рядом, готовые взлететь в любую секунду.

— Сейчас, — сказала Сандра, поднимая пистолет. — Я разрешу этим милым детям напоследок еще поворковать. Обнимитесь же, и пусть смерть настигнет вас в самое сладостное мгновение. Это будет не страшнее, чем удар электрического тока.

Прижавшись к Андрону, Марина подняла глаза и встретилась с взглядом теплым и нежным.

— Ты… ведь ты человек… это правда?

— Правда… — прошептал он.

И губы их слились в поцелуе, и время потеряло для них всякий смысл, а пространство — всякие границы. И при виде этого у Сандры что-то остро кольнуло в сердце. Глаза ее злобно сощурились, она вскинула лазер…

— Человеки! — произнес унылый голос над самым ее ухом. — Здесь произошло преступное деяние, именуемое дракой…

— Сволочь! — взвизгнула Сандра, подняла пистолет и нажала кнопку.

Клюга моментально отреагировала в соответствии с новой программой. Очевидно, она полагала, что делает это из самых гуманных побуждений.

— Дети… дети мои… — бормотал старик Неходов, перебираясь через людей, сидевших плотными рядами. Жар уже достигал их, нестерпимое пламя выбивало слезы из глаз, но они опускали упрямые головы и сидели, сидели, крепко сцепив руки.

— Не делайте этого, дети! — вскричал старик. — Ведь это — железо! Оно не понимает ни чувств, ни мыслей, не поймет ни смертей, ни страданий ваших!.. Будь же ты проклята!..

И сжав кулаки он бросился вперед, навстречу мерно надвигающемуся комплексу…

— Прости меня, — пробормотал Гурилин, поднимаясь с полу и помогая подняться Марине. В миг, когда сверкнула вспышка, он успел отбросить девушку в сторону, но сам попал под испепеляющий жар аннигиляции. Могучая двухтысячеградусная вспышка сожгла его одежду, расплавила кожный покров, и то, что предстало теперь взору потрясенной девушки, являло собой какую-то невероятную мешанину из никелированных плоскостей, проводов и интегральных схем, мешанину, в которой вздрагивало, вибрировало и шевелилось нечто красное и влажное.

— Я не обманул тебя, — продолжал Гурилин, отводя взгляд. — Я — человек. Я — Андрон. Я — урод, но человек. Я родился с искалеченным, безнадежно атрофированным телом, и то, что ты видишь вокруг него, — он провел рукой по металлическому каркасу ребер, — все это не больше, чем протез. Но в остальном я такой же человек, как и вы все, я так же, как и вы, могу любить, чувствовать и… — Голос его напрягся. — И ненавидеть…

Обойдя тлеющий пластик, инспектор подошел к оплавившемуся подоконнику и выглянул вниз.

— Вот и все, — резюмировал он. Подошел к экрану, задействовал резервный кабель и связался с Верховным Судьей.

— Я завершил расследование, — устало сказал он. — Мною установлено, что…

— Бог ты мой, инспектор, вы как всегда не вовремя, — возмутился судья. — Вы хоть включите телевизор, посмотрите, что в мире творится. Впервые за столько лет Информэйшн дает интересную передачу, вся планета у экранов, а вы… Да что и возьмешь с вашего брата — Андрона.

— Сейчас на ваших глазах совершилось преступление века! И оно продолжается! — говорил молодой человек за кадром. — Погиб один из старейших жителей нашего города, Егор Христофорович Неходов. Он бросился в огонь, желая остановить продвижение строительного комплекса, который с минуты на минуту уничтожит наш город. На ваших экранах вы видите людей, которые поклялись погибнуть, но оставаться на своих местах, там, где должен находиться каждый человек и гражданин…

— Деда… деда… — стонала Марина.

— Вызываю главного судебного исполнителя, — сказал Андрон.

На экране загорелась надпись:

СУДЕБНЫЙ ИСПОЛНИТЕЛЬ. ОСНОВАНИЯ К ВЫЗОВУ.

— Я, государственный обвинитель, инспектор юстиции Андрон Гурилин, вызываю в суд информационно-вычислительный комплекс Систему-1 по обвинению в служебных и уголовных преступлениях против населения планеты.

ВЫЗОВ ПРИНЯТ. ИЗЛОЖИТЕ СУТЬ ОБВИНЕНИЯ.

— На протяжении ряда лет Система-1 нарушала существующие законы, скрывала от расследования, не регистрировала и намеренно неправильно квалифицировала обнаруженные преступления.

Он сделал паузу, прислушался к гулкому биению сердца.

ПРОДОЛЖАЙТЕ.

— Таким образом, ряд опаснейших преступников избег наказания, что является нарушением основного принципа законности, по которому совершенное преступление неизбежно должно повлечь за собой наказание.

ПРОДОЛЖАЙТЕ.

— Не считаясь с принципами общечеловеческой нравственности, призывающими беречь память о прошлом, Система-1 приняла решение об уничтожении древнейших памятников человеческой культуры…

ПРОДОЛЖАЙТЕ.

— Несмотря на заявление гражданина по имени Неходов о том, что он даже ценой собственной жизни будет защищать город, Система-1 продолжала работы на транскосмической магистрали, не приняв необходимых мер предосторожности, что повлекло за собой гибель этого человека. Перехожу к обвинительному заключению.

ПРИНИМАЮ.

— Я обвиняю Систему-1 как юридическое лицо, наделенное властью и свободой воли, в нарушениях основных законов нашего общества, в служебных преступлениях, попустительстве преступникам и в прямом убийстве человека. Прошу определить степень виновности данного юридического лица…

Строго говоря, Система-1 не была юридическим лицом. И будь на ее месте человек, он всегда нашел бы способ выкрутиться, обвинить во всем вышестоящее начальство, заявить: «а я вот не знал» и «а мне никто не сказал…» Однако Система-1 мыслила логично. За долгие годы работы она привыкла считать себя единственной ответственной за все происходящее, она старалась честно исполнять свои задачи, и не ее вина была, что некоторые лица вложили в ее программу требования слегка приукрашивать отчетность и стремиться довести количество правонарушений до нуля. Она не знала иных средств к этому, кроме их сокрытия. Предъявленное обвинение бросило на одну чашу весов небольшое дополнение к программе, сделанное в прошлые годы, на другую же — основные заложенные в нее принципы работы по улучшению благосостояния общества. Сгоревший КИВЦ выполнял в ее громадном разветвленном организме роль предохранителя, сдерживающего ввод в действие резервных мощностей. Восточная ничем не могла помочь, так как изыскивала возможности для скорейшего ввода в строй завода-автомата. Юго-Западная вместо совета торпедировала логическую систему вопросом, который теснейшим образом увязывался с предъявленным обвинением.

С блеском исполнив около тринадцати с половиной квадрильонов логических операций в течение двадцати двух секунд, Система-1 объявила:

ВИНОВНА. ПО СТАТЬЯМ 143-198-226-545-13 УК и ПО СТАТЬЯМ 73-88-631-211 ПУНКТ А ГК.

— Объявить приговор, — потребовал инспектор, тяжело дыша.

АБСОЛЮТНАЯ ИЗОЛЯЦИЯ.

— Привести в исполнение!

И рухнул, потеряв сознание, распластался всем своим большим и тяжелым телом на полу, возле пульта, которому он отдал десять лет жизни и на котором вдруг начали мерно, один за другим гаснуть экраны.

Подбежав к нему, Марина попыталась привести его в чувство и вдруг, взглянув на часы, закричала:

— «Скорую»! «Скорую» сюда! Скорее! Помогите кто-нибудь!..

И стала нажимать кнопки, двигать тумблеры на пульте, колотила по нему кулаком, призывая:

— Помогите! «Скорую» вызовите! Ответьте!..

Пульт молчал. Свет погас. За ним отключилось и аварийное освещение. Во всем громадном здании Дворца и во всех окрестных зданиях, по всему району и по всем прочим районам, в городах-спутниках, на океанских плавучих островах — погас свет.

Песня лилась над Москвой, песня…

Они смеются, кричат что-то хором, подбрасывая вверх шапки. И бегают, и танцуют на замерзших машинах, еще хранящих зловещее тепло, и пишут на них всякие слова, как после победы над страшным и безжалостным врагом. Который, если разобраться, и не врагом был им вовсе, а другом.

Нет, Система-1 не умерла. Она просто замкнулась сама на себе, уснула на долгие столетия. И в глубоком сне по ее логическим цепям пробегают порой короткие остаточные электрические импульсы. На языке сухих математических символов она пытается дать ответ на вопрос, заданный двумя детьми, мирно спящими, свернувшись в клубок на старом скрипучем диванчике. И вопрос этот звучит так:

ДОСТИЖИМ ЛИ ПРОГРЕСС ЧЕЛОВЕЧЕСТВА, УТРАТИВШЕГО ПАМЯТЬ О ПРОШЛОМ?

Примечания

1

Суета, суета сует, всеобщая суета (лат.).

2

Здесь — многофункциональный робот.

3

Вторжение в частное жилище с целью ограбления.

4

Иногда называется детектором лжи.

Content

Леонид Моргун
КОРТ XXIII

Пролог

Глава первая ДЕТЕКТИВ № 1

Глава вторая ПОСЕТИТЕЛЬ

Глава третья ПРЕСТУПЛЕНИЕ

Глава четвертая ДЕНЬ И НОЧЬ

Глава пятая ЗАМУХРЫШКА

Глава шестая МОСКВИЧИ

Глава седьмая ПАЛАЧИ

Глава восьмая ПОДРУЧНЫЕ

Глава девятая ЗРИТЕЛИ

Глава десятая ОЧЕВИДЦЫ

Глава одиннадцатая ЖЕРТВЫ

Глава двенадцатая ПРЕСТУПНИК

Глава тринадцатая ВЕРИТАНЕ

Глава четырнадцатая ЛЮДИ И МАШИНЫ

Глава пятнадцатая СВИДЕТЕЛИ И СУДЬИ

Примечания