Алистер Маклин

Путь к пыльной смерти

Глава 1

В тот жаркий и безоблачный день Харлоу сидел на краю трека и ветер трепал его длинные волосы, бросая пряди на лицо. Его руки в шоферских перчатках крепко сжимали золотящийся на солнце шлем — казалось, Харлоу пытается раздавить его. Руки эти неудержимо дрожали и временами все его тело сводила мучительная судорога.

Машина, из которой лишь чудом его выбросило живым и невредимым в последний момент перед тем, как она перевернулась, теперь, по иронии судьбы, лежала в смотровой яме фирмы «Коронадо» вверх колесами, которые все еще крутились. Струйки дыма выползали из мотора, уже погребенного под пеной огнетушителей, и было ясно, что теперь можно не опасаться взрыва уцелевшего бензинового бака.

Алексис Даннет, первым прибежавший к месту катастрофы, заметил, что Харлоу смотрит не на свой автомобиль, а, словно завороженный, не сводит глаз с того места, где — ярдах в двухстах от него — человек по имени Айзек Джету догорал в белом пламени погребального костра, пожиравшего то, что до недавнего времени было его прославленной гоночной машиной. Удивительно мало дыма поднималось от пылающих обломков, может быть, из-за тепла, исходившего из раскаленного магниевого сплава колес, и когда порыв ветра разрывал порой высокую завесу пламени, можно было видеть Джету в единственно уцелевшей части машины среди всей этой бесформенной, неузнаваемой массы покореженной стали. По крайней мере, Даннет знал, что это — Айзек Джету, ибо то, что представилось его взору, было почерневшее до жути и обугленное человеческое тело.

Тысячи людей на трибунах и вдоль трека, застыв в безмолвии, с ужасом, еще не веря своим глазам, смотрели на горящую машину. Когда дежурные по трассе, отчаянно размахивая флажками, дали сигнал к прекращению гонок, у пункта обслуживания фирмы «Коронадо» замер мотор последней из тех девяти машин, участвовавших в гонках Гран-При, что скопились сейчас здесь.

Теперь все потонуло в молчании: и голос диктора, и вопль сирены на машине «скорой помощи», со скрежетом затормозившей на благоразумном расстоянии от автомобиля Джету. Свет ее фонаря словно растворился на фоне белого пламени. Рабочие спасательной команды в огнеупорных комбинезонах, орудуя кто огромными огнетушителями на колесах, а кто ломиками и топорами, отчаянно пытались добраться до автомобиля и извлечь из него обуглившийся труп, но неослабевающий огонь как будто издевался над ними. Их усилия были столь же тщетны, как бесполезно было и присутствие «скорой помощи». Айзек Джету находился уже там, где для человека нет ни помощи, ни надежды.

Даннет перевел взгляд на человека в комбинезоне, сгорбившегося рядом с ним. Руки, сжимавшие шлем, все еще дрожали, а глаза, неподвижно прикованные к пламени, охватившему теперь уже весь автомобиль Джету, напоминали глаза ослепшего орла. Даннет протянул руку и слегка потряс его за плечо, но Харлоу словно не заметил этого. Тогда Даннет спросил, не ранен ли он, потому что трясущиеся руки Харлоу и его лицо были в крови (он перевернулся по крайней мере раз шесть, прежде чем его выбросило из машины и она рухнула в смотровую яму), но Харлоу не шевельнулся и взглянул на Даннета как человек, с трудом приходящий в себя после кошмарного сна. Потом покачал головой.

К ним подбежали два санитара с носилками, но Харлоу, опираясь только на руку Даннета, с трудом поднялся на ноги и отмахнулся от них. Однако не оттолкнул поддержавшую его руку, и оба они медленно направились к пункту обслуживания — все еще оглушенный, не сознающий всей полноты случившегося Харлоу и Даннет — высокий, худой, с темными волосами, разделенными прямым пробором, с темной, словно подведенной карандашом, полоской усов и в пенсне — воплощение ходячей идеи образцового бухгалтера, хотя паспорт его недвусмысленно указывал на то, что он журналист.

У входа в пункт обслуживания им повстречался Мак-Элпайн, все еще не выпускавший из рук огнетушителя. Джеймс Мак-Элпайн, владелец фирмы «Коронадо» и создатель ее гоночной команды, был человеком лет пятидесяти пяти с массивным подбородком и грузной фигурой, изрезанным морщинами лицом и внушительной гривой черных с серебристой проседью волос. За его спиной главный механик Джейкобсон и два его рыжеволосых помощника, близнецы Рафферти, которых все почему-то звали Твидлдом и Твидлди, все еще возились у догоравшего автомобиля, в то время как за ними двое людей в белых халатах из «скорой помощи» выполняли свои более сложные функции. На шоссе, потеряв сознание, но все еще сжимая в руках карандаш и блокнот, где она описывала каждый эпизод, лежала Мери Мак-Элпайн, черноволосая двадцатилетняя дочь владельца «Коронадо». Склонившись над ней, врачи осторожно разрезали ножницами от лодыжки до колена левую брючину, которая еще минуту назад была белой, но сейчас имела винно-красный цвет.

Мак-Элпайн взял Харлоу за руку, намеренно заслонив от него свою дочь, и повел к павильону, который находился позади смотровых ям. Он в полной мере обладал качествами, как правило, присущими миллионерам: деловитостью, твердостью духа и самообладанием. Правда, за всем этим скрывались — проглядывая порой, как, например, сейчас — доброта и чуткость, в которых никто не посмел бы его заподозрить.

В глубине павильона стоял деревянный ящик, служивший портативным баром. Большую его часть занимал холодильник с запасами пива и множеством безалкогольных напитков, предназначенных главным образом для механиков, так как работа под иссушающе жарким солнцем вызывала сильную жажду. Здесь же хранились две бутылки шампанского на случай, если гонщик, выигравший Гран-При пять раз подряд (что практически невозможно), станет победителем и в шестой.

Харлоу поднял крышку бара и не глядя вынул бутылку бренди и налил полстакана. При этом горлышко бутылки так стучало по краю стакана, что бренди вылилось больше на пол, чем попало в стакан. А чтобы поднести стакан ко рту, Харлоу пришлось взять его обеими руками, и теперь его край выбивал звонкую дробь — не хуже кастаньет — на зубах Харлоу. Тем не менее ему удалось сделать глоток, но большая часть все-таки стекла маленькими струйками по испачканному кровью подбородку на белый комбинезон, оставив на нем пятна такого же цвета, как и на одежде раненой девушки.

Харлоу тупо уставился на пустой стакан, опустился на скамью и снова потянулся за бутылкой.

Мак-Элпайн бесстрастно посмотрел на Даннета.

За всю свою карьеру гонщика Харлоу пережил три катастрофы, из которых последняя, произошедшая два года назад, едва не оказалась для него роковой. Но даже тогда, находясь почти в агонии, он улыбался, когда его клали на носилки и вносили в самолет, чтобы отправить обратно в Лондон, и его левая рука с многозначительно поднятым вверх большим пальцем (правда, сломанная в двух местах), была тверда, словно высеченная из мрамора. Но еще более зловещим было то обстоятельство, что, если не считать символического глотка шампанского в честь одержанной им победы, Харлоу до этого никогда в жизни не притрагивался к алкоголю.

«Все они к этому приходят, — часто говаривал Мак-Элпайн, — рано или поздно, но все они к этому приходят. Не важно, в какой степени, они хладнокровны, смелы и талантливы, они все равно придут к этому, и чем тверже их ледяное спокойствие и самообладание, тем легче они ломаются».

Правда, Мак-Элпайн порой любил несколько преувеличить. К тому же была группа — пусть даже и очень небольшая — выдающихся гонщиков, в прошлом победителей в больших международных состязаниях, которые ушли из спорта в расцвете физических и духовных сил и, таким образом, могли бы начисто опровергнуть утверждение Мак-Элпайна. Но, с другой стороны, кто же не знал о водителях-виртуозах, которые пришли к полному краху или так устали от нервного и умственного напряжения, что превратились в пустую оболочку своих прежних «я», и кто же не знал, что среди нынешних двадцати четырех завоевателей Гран-При есть пять или шесть человек, которые никогда больше не выиграют ни одной гонки, так как утратили всякое желание добиваться победы и продолжают участвовать в гонках только ради поддержания своего фасада — уже давно опустевшего обиталища гордости. И все же в мире гонщиков есть свои законы, и один из них гласит: нельзя вычеркнуть человека из славной когорты участников Гран-При только из-за того, что у него сдали нервы.

Печальная истина, однако, заключалась в том, что Мак-Элпайн был чаще прав, чем неправ, о чем ясно свидетельствовал вид дрожащей фигурки, поникшей рядом с ним на скамье. Если какой-нибудь человек и одолевал вершину, достигал и перешагивал пределы возможного, прежде чем низвергнуться в бездну самоотрицания и приятия конечного краха, то этим человеком, несомненно, был Джонни Харлоу, золотой мальчик заездов Гран-При и до этого дня, без сомнения, выдающийся гонщик своего времени, а по мнению многих, и всех времен. Ведь несмотря на то, что в прошлом году он стал чемпионом международных гонок и что, лидируя в первой половине заездов нынешнего сезона, он мог, по всем прогнозам, снова стать обладателем Гран-При, его нервы и воля, очевидно, были непоправимо надломлены. И Мак-Элпайн, и Даннет ясно понимали, что — проживи он хоть сто лет — обугленный призрак, бывший раньше Айзеком Джету, будет преследовать его до конца дней.

Да, по правде говоря, те, кто имеет глаза, чтобы видеть, могли и раньше заметить кое-какие признаки, а у гонщиков и механиков на трассе глаза что надо. Эти признаки появились уже после второй большой гонки этого сезона, когда Харлоу так легко и убедительно одержал победу, еще не зная, что его младший брат, идя со скоростью более ста пятидесяти миль в час, был оттеснен с трека и врезался в ствол сосны. Харлоу никогда не отличался общительностью и не тянулся к шумным сборищам, но после этого он стал еще более сдержанным и молчаливым, а если и улыбался, что случалось все реже, улыбка эта была пустой, как у человека, который не находит в жизни ничего, чему стоило бы улыбаться. До сих пор самый хладнокровный из гонщиков, учитывающий любую мелочь, и враг всякого лихачества, цена которому — человеческая жизнь, он стал понемногу отступать от своих высоких принципов и все меньше заботился о безопасности, хотя и продолжал свой триумфальный путь на мототреках Европы. Но теперь он добивался рекордов, завоевывая один за другим трофеи Гран-При с риском для себя и своих товарищей. Его езда стала неосторожной и даже опасной, и другие гонщики, при всей их крепкой профессиональной закалке, явно испытывали перед ним какой-то страх, ибо вместо того, чтобы оспаривать у него повороты, как это бывало прежде, почти все они теперь предпочитали притормаживать, когда сзади появлялся его бледно-зеленый «коронадо». Говоря по совести, последнее было весьма редко, ибо Харлоу придерживался простой и эффективной формулы: сразу проскочить вперед и оставаться впереди до конца.

Теперь все больше людей громко заявляли, что его самоубийственное соперничество на гоночных дорогах означало битву не против равных, а против самого себя. Становилось все очевиднее, что эта битва была единственной, которую он никогда не сможет выиграть, что его последняя отчаянная ставка против сдающих нервов ни к чему не приведет, что настанет день, когда поток удач иссякнет. И вот теперь такое случилось — с ним и с Айзеком Джету, и Джонни Харлоу на глазах у всего мира проиграл свою последнюю битву на треках приза Гран-При и в Европе, и в Америке.

Не исключено, конечно, что он останется на треке и будет еще сражаться, но одно казалось совершенно очевидным: никто не понимает с большей ясностью, чем сам Харлоу, что его боевые дни уже позади.

В третий раз Харлоу потянулся к бутылке. Руки его по-прежнему дрожали. Бутылка была уже на треть опорожнена, но лишь малая доля жидкости попала по назначению — настолько неуверенными и неуправляемыми были движения Харлоу.

Мак-Элпайн мрачно взглянул на Даннета, пожал грузными плечами, жест не то отречения, не то принятия неизбежного, и выглянул из павильона. В этот момент за его дочерью прибыла машина «скорой помощи» и он поспешил туда, а Даннет принялся обмывать лицо Харлоу губкой, обмакивая ее в ведро с водой. Казалось, Харлоу было совершенно все равно, что будет с его лицом. О чем бы ни думал он в те минуты, а при данных обстоятельствах только полный идиот не прочитал бы его мыслей, все его внимание сосредоточивалось на этой бутылке бренди, и если вообще в человеческих возможностях стать воплощением какой-то идеи, причем, абсолютным воплощением, то именно таким и был Харлоу сейчас: воплощением одной-единственной потребности, одного неумолимого желания, а именно — немедленного забвения.

Пожалуй, оно и к лучшему, что ни Харлоу, ни Мак-Элпайн не заметили человека, стоявшего снаружи у самой двери и всем своим видом показывавшего, что больше всего на свете ему хочется, чтобы Харлоу вообще перешел в мир вечного забвения. Лицо сына Мак-Элпайна, Рори, этого смуглого кудрявого подростка, отличавшегося обычно дружелюбием, сейчас омрачала грозовая туча — выражение как будто и немыслимое для человека, который уже несколько лет и даже еще несколько минут тому назад считал Харлоу единственным кумиром своей жизни.

Рори перевел взгляд на машину «скорой помощи», куда внесли его окровавленную сестру, и немыслимое перестало казаться немыслимым. Он повернулся, чтобы еще раз бросить взгляд на Харлоу, и во взгляде этом было столько ненависти, сколько вообще может выражать взгляд шестнадцатилетнего подростка.

Официальное следствие, проведенное почти сразу после несчастного случая, как и предполагали, не выявило никого, кто мог бы служить причиной катастрофы. Официальное следствие почти никогда не выявляло конкретного виновника, в том числе и в пресловутом и беспрецедентном убийстве в Ле-Мансе, где во время гонок погибли семьдесят три зрителя, а виновника так и не нашли, хотя всем было хорошо известно, что виновником этой трагедии был всего один человек, теперь уже покойный.

Как только что было упомянуто, виновника не нашли и на этот раз, хотя две или три тысячи зрителей, находившихся на главных трибунах, не колеблясь, возложили бы вину на плечи Джонни Харлоу. Но еще больше его обличало неопровержимое свидетельство всего случившегося в виде телезаписи. Экран в маленьком зале, где велось следствие, был небольшой и весь в пятнах, но изображение на нем было достаточно четким, а звук живо и реалистично воспроизводил то, что произошло на трассе. Из фильма — а он длился всего каких-нибудь двадцать секунд, но повторялся для просмотра пять раз — было видно, как три машины, снятые сзади при помощи телеобъектива с переменным фокусным расстоянием, приближались к пункту обслуживания. Харлоу в своем «коронадо» висел на лидирующей машине, зарегистрированной от имени частного лица, старой марки «феррари», которая шла впереди лишь по той причине, что уже успела отстать на целый круг. Двигаясь на еще большей скорости, чем Харлоу, и держась четко другой стороны трека, шла зарегистрированная от завода красная, как пожарный автомобиль, машина фирмы «феррари», которую вел блестящий калифорниец Айзек Джету. На прямом отрезке пути двенадцатицилиндровый двигатель Джету имел значительное преимущество перед восьмицилиндровым двигателем Харлоу, и было ясно, что Джету намерен обойти Харлоу. Видимо, и Харлоу это понимал, ибо включил стоп-сигнал, очевидно, собираясь слегка убавить скорость и следовать за отстающей на круг машиной, пока Джету не проскочит мимо.

Вдруг случилось невероятное: тормозные сигналы машины Харлоу погасли, и «коронадо» с силой рвануло вбок, словно Харлоу в последний момент решил обойти идущую впереди машину до того, как Джету успеет проскочить.

Если он действительно принял столь необъяснимое решение, то это было величайшим безрассудством, ибо он поставил свою машину на пути машины Джету, который шел со скоростью не менее 180 миль и не имел ни малейшей возможности затормозить или уклониться в сторону; а ведь только это и могло спасти его.

В момент столкновения переднее колесо машины Джету ударило сбоку в самый центр переднего колеса машины Харлоу. Для последнего последствия столкновения были, мягко говоря, достаточно серьезны, ибо его машина превратилась в неуправляемый волчок, для Джету же они оказались фатальными. Даже сквозь какофонию ревущих моторов и скрежет шин на гудроне звук лопнувшей шины на переднем колесе машины Джету прогремел как выстрел, и в этот самый момент Джету был обречен. Его «феррари», полностью потеряв управление и превратившись в бездушное механическое чудовище, стремящееся к самоуничтожению, ударился о предохранительный барьер, идущий вдоль трека, отлетел от него рикошетом на другую сторону шоссе и, изрыгая красное пламя и клубы черного жаркого дыма, врезался в противоположный барьер. После удара, вращаясь, как безумный, «феррари» пронесся по треку ярдов двести, дважды перевернулся и рухнул на все четыре исковерканные колеса. И все это время Джету продолжал сидеть в водительском кресле, запертый в машине, как в ловушке. Скорее всего, он к этому моменту был уже мертв. И именно к этому моменту красное пламя превратилось в белое.

То, что Харлоу явился непосредственной причиной гибели Джету, не вызывало сомнений. Но Харлоу — одиннадцатикратный чемпион Гран-При — был и по очкам, и по общим характеристикам лучшим водителем в мире, а кто же осмелится осуждать такого человека? Такие вещи не делаются! Поэтому все это трагическое происшествие определили как гоночный эквивалент божьего деяния и, скромно опустив занавес, дали понять, что действие закончено.

Глава 2

Французы даже в расслабленном состоянии не способны скрывать свои истинные чувства, а плотная толпа, что собралась в тот день в Клермон-Ферране, была крайне возбуждена и напряжена и тем более не была расположена сдерживаться. Когда Харлоу, опустив голову, скорее плелся, чем шел, вдоль трека, направляясь из зала следствия к пункту обслуживания фирмы «Коронадо», выражение ее чувств стало поистине громогласным. Вопли, сопровождаемые типично галльским размахиванием множества сжатых в кулаки рук, шипение, свист и просто гневные выкрики были не только страшными, но и угрожающими. Зрелище было отнюдь не из приятных, казалось, не хватает только искры, чтобы вспыхнул мятеж, и мстительные чувства против Джонни Харлоу вылились бы в физическую расправу над ним. Очевидно, именно этого и боялись полицейские, ибо они шли следом за Харлоу, готовые, в случае необходимости, тут же взять его под защиту, хотя по выражению их лиц можно было судить, что такая задача им совсем не по душе, и по тому, как они избегали смотреть на Харлоу, было ясно, что они полностью разделяли чувства своих соотечественников.

Отставая на несколько шагов от Харлоу и окруженный по бокам Даннетом и Мак-Элпайном, шел еще один человек, мнение которого явно совпадало с мнением зрителей и полицейских. Гневно дергая за ремешок свой шлем, он шел, одетый в комбинезон гонщика, похожий на комбинезон Харлоу, — Никола Тараккиа фактически был водителем номер 2 в гоночной команде «Коронадо». Тараккиа был вызывающе красив. Его темные волосы вились, сияющие зубы были столь совершенны, что ни один производитель зубной пасты не посмел бы изобразить такие в своей рекламе, а по сравнению с его загаром любой другой загар показался бы бледно-зеленым. И то, что в данный момент он выглядел не особенно привлекательно, объяснялось злобной гримасой, омрачавшей его лицо, — легендарной гримасой Тараккиа, которая славилась, словно одно из чудес света, была всегда у него наготове и воспринималась окружающими с различной степенью почтительности, благоговейного ужаса или открытого страха, но никогда — равнодушно.

Тараккиа был весьма невысокого мнения о своих близких и смотрел на большинство людей, в частности на своих прославленных товарищей-гонщиков, как на недоразвитых подростков. Разумеется, круг его общения был ограничен. Но обиднее всего для Тараккиа было то обстоятельство, что, каким бы блестящим водителем он ни был, он все же чуть-чуть не дотягивал до Харлоу. И это обострялось сознанием того, что, как бы долго и отчаянно он ни старался, ему никогда не удастся преодолеть это «чуть-чуть». И сейчас, разговаривая с Мак-Элпайном, он не делал ни малейшей попытки понизить голос, что при данных обстоятельствах не имело никакого значения, так как из-за воплей толпы Харлоу все равно не смог бы ничего услышать. Правда, было ясно, что Тараккиа не понизил бы голоса и при других обстоятельствах.

— Божье деяние! — горькое удивление в его голосе было совершенно искренним. — О боже ты мой! Вы слышали, какое определение дали эти кретины судьи? Божье деяние! А я бы сказал — злодеяние!

— Ты неправ, мой мальчик, неправ. — Мак-Элпайн положил руку на плечо Тараккиа, но тот в раздражении стряхнул ее. — Если посмотреть только с внешней стороны, то можно говорить лишь о непреднамеренном убийстве. Но и эта формулировка слишком строга. Вы же сами знаете, как много водителей погибло во время гонок Гран-При за последние четыре года и только из-за того, что их машины теряли управление. — Он вздохнул.

— Теряли!.. Управление!.. — Не находя слов, что отнюдь не было ему свойственно, Тараккиа возвел глаза к небу, будто ожидая подсказки свыше. — О, боже ты мой, так ведь мы все видели на экране. Видели пять раз. Он снял ногу с педали и пошел наперерез Джету… — А вы говорите божье деяние! Ну, конечно, конечно, божье деяние! Но только потому, что за последнее время он взял одиннадцать призов чемпиона Гран-При, и потому, что в прошлом году он выиграл чемпионат и, похоже, выиграет в этом!

— Что вы имеете в виду?

— Как будто вы сами не знаете, что я имею в виду! Отлично знаете, черт бы вас побрал! Ведь если вы снимете его с дистанции, то спокойно можете снимать и всю команду! Если уж он так плох, то каковы, скажут, остальные? Мы-то знаем, что все это не так, но что скажет публика? Видит бог, и так уж многие люди, и притом чертовски влиятельные, ратуют за запрещение гонок Гран-При во всем мире, а многие страны просто ждут приличного повода, чтобы выйти из этого дела. А тут — убрать чемпиона! Как бы не так! Ведь это было бы для них отличной зацепкой… Нам нужны наши джонни харлоу, разве не так, Мак? Даже, если они убивают людей…

— А я-то думал, что он — ваш друг, Никки.

— Само собой, Мак! Само собой! Но ведь Джету тоже был моим другом!

На такую реплику нечего было возразить, и Мак-Элпайн промолчал. Тараккиа, видимо, уже высказал все, что хотел, и тоже умолк, вновь изобразив свою гримасу на лице.

Молча и без всяких происшествий, так как полицейский эскорт к тому времени значительно увеличился, все четверо дошли до пункта обслуживания. Ни на кого не глядя и не сказав никому ни слова, Харлоу устремился в павильончик за эстакадой. В свою очередь никто из присутствующих — а здесь были также Джейкобсон и двое его механиков — не попытался заговорить с ним или остановить его. Никто даже не обменялся с другими многозначительными взглядами — к чему подчеркивать то, что и так бросается в глаза? Джейкобсон просто сделал вид, что не видит Харлоу, и подошел к Мак-Элпайну. Главный механик, признанный мастер своего дела, был тощим, высоким, крепко сбитым мужчиной со смуглым, покрытым глубокими морщинами лицом, которое имело такое выражение, словно он уже давно не улыбался и не собирался делать исключения и на этот раз.

Он спросил:

— Харлоу, конечно, оправдали?

— Конечно?.. Я вас не понимаю.

— Ну вот! Неужели мне нужно объяснять, что, если осудить Харлоу, это значит отбросить автоспорт на десять лет назад? Кто же позволит такое? Ведь в гонки вложены миллионы! Что, разве не так, мистер Мак-Элпайн?

Ничего не ответив, Мак-Элпайн задумчиво посмотрел на Джейкобсона, потом бросил мимолетный взгляд на все еще не убравшего злобную гримасу Тараккиа и, наконец, отвернулся и подошел к искалеченному и покореженному огнем «коронадо» Харлоу. Машину уже успели поднять и поставить на колеса. Мак-Элпайн осмотрел ее не спеша, даже как-то задумчиво, постоял над водительским креслом и, повернув рулевое колесо, которое не оказало никакого сопротивления, выпрямился.

— Н-да, интересно! — протянул он.

Джейкобсон холодно взглянул на него. Его глаза, выражая неудовольствие, могли быть столь же грозными и страшными, как и злобная гримаса Тараккиа.

Он произнес:

— Эту машину готовил я, мистер Мак-Элпайн.

Мак-Элпайн лишь пожал плечами, последовала долгая минута молчания. Наконец он сказал:

— Знаю, Джейкобсон, знаю. Я знаю также, что никто не делает это лучше вас. Знаю и то, что вы здесь служите уже слишком давно, чтобы говорить чепуху. Такое может случиться с любой машиной. Сколько вам нужно времени?

— Вы хотите, чтобы я начал сейчас же?

— Вот именно.

— Четыре часа. — Джейкобсон говорил сухо: он был обижен и не скрывал этого. — От силы шесть.

Мак-Элпайн кивнул и, взяв Даннета под руку, хотел было уйти, но в последнее мгновение остановился. Тараккиа и Рори тихо разговаривали о чем-то, и хотя слов не было слышно, враждебные, жесткие взгляды, которые они бросали внутрь павильона на Харлоу и на его бутылку с бренди, были достаточно красноречивы. Мак-Элпайн, все еще держа Даннета за руку, отвернулся с сожалением и снова вздохнул.

— Сегодня у Джонни друзей не прибавилось, не так ли?

— Угу. Да и за последние дни, боюсь, тоже. А вон, кажется, и еще один, который едва ли увеличит их число.

Человек в комбинезоне небесно-голубого цвета шагал по направлению к пункту обслуживания с таким видом, как будто у него было что-то на уме. Это был Нойбауер — высокий и очень светлый блондин истинно нордического типа, хотя и австриец, гонщик номер 1 команды «Гальяри». Имя «Гальяри» было вышито на груди его комбинезона. Своими победами на трассах Гран-При он завоевал репутацию кронпринца среди гонщиков, и его прочили в наследники Харлоу. Как и Тараккиа, это был холодный, недружелюбный человек, совершенно нетерпимый к дуракам, каковыми он считал большинство окружающих. Как и у Тараккиа, у него было мало друзей, и не удивительно, что эти два человека, самые непримиримые соперники на автотрассах, в жизни были близкими друзьями.

Нойбауер явно кипел от гнева, и его настроение отнюдь не улучшилось, когда на его пути возникла массивная фигура Мак-Элпайна.

— О, боже ты мой! — Вздохи как будто становились второй натурой Мак-Элпайна. — Кажется, у Нойбауера действительно есть что-то на уме.

— Прочь с дороги! — сквозь зубы произнес Нойбауер.

Мак-Элпайн посмотрел на него с кротким удивлением.

— Простите, что вы сказали?

— Извините меня, мистер Мак-Элпайн… Где этот негодяй Харлоу?

— Оставьте его в покое. Ему и без того тошно…

— А Джету, считаете, не тошно? Не знаю, какого дьявола все носятся с этим Харлоу! Правда, мне наплевать на это. Но с какой стати этот маньяк должен оставаться на свободе? Ведь он же настоящий маньяк! И вы это отлично знаете. Мы все это знаем. Сегодня он дважды оттеснял меня с трека. И я тоже мог сгореть заживо, как Джету. Я вас предупреждаю, мистер Мак-Элпайн! Я собираюсь поставить вопрос, чтобы Харлоу сняли с дистанции.

— Кому-кому, но только не вам, Вилли, поднимать такой вопрос. — Мак-Элпайн положил руку на плечо Нойбауера. — Вы не можете позволить себе показывать пальцем на Джонни. Вы отлично знаете, кого ждет чемпионское место, если Харлоу уйдет.

Нойбауер широко раскрыл глаза. Ярость почти погасла на его лице, и он с удивлением уставился на Мак-Элпайна — с удивлением и недоверчивым изумлением. А когда он заговорил снова, голос его упал почти до шепота:

— Вы думаете, я действительно поступил бы так, мистер Мак-Элпайн?

— Нет, Вилли, я этого не думаю. Я просто хочу сказать, что большинство людей подумали бы так.

Наступила долгая пауза, за это время гнев Нойбауера окончательно угас, и он спокойно сказал:

— Но он же убийца. Он и еще кого-нибудь убьет, — он мягко снял руку Мак-Элпайна со своих плеч, повернулся и пошел прочь. Даннет проводил его задумчивым и тревожным взглядом.

— Может, он и прав, Джеймс… Я понимаю, Харлоу взял подряд четыре приза Гран-При, но с тех пор, как его брат погиб на Больших гонках в Испании… Да что говорить, вы и сами это хорошо знаете…

— Взял подряд четыре приза, а вы хотите убедить меня, что у него сдали нервы?

— Я не могу сказать точно, что у него там сдало. Просто не знаю. Я знаю только одно: если самый осторожный гонщик стал неосторожен и опасен, так самоубийственно неистов, если хотите, то это ненормально. Ведь другие гонщики просто боятся его. Они уступают ему дорогу, потому что предпочитают остаться в живых, чем оспаривать у него хотя бы ярд пути. Вот почему он и продолжает выигрывать.

Мак-Элпайн пристально посмотрел на Даннета и покачал головой. Ему было не по себе. Это правда, он, Мак-Элпайн, а совсем не Даннет, — признанный мастер в подобных делах. Но Мак-Элпайн относился к самому Даннету и к его мнению с глубочайшим уважением. Что ни говори, а Даннет чрезвычайно умный и проницательный человек. Будучи профессиональным журналистом, и весьма компетентным, он сменил роль политического обозревателя на роль спортивного комментатора лишь по той причине, что нет на свете ничего скучнее политики. Против такого объяснения трудно привести какие-либо контрдоводы. Острую проницательность и незаурядную способность наблюдать и анализировать он теперь легко и успешно применял на мототреках мира. Будучи постоянным корреспондентом одной из ежедневных британских газет и двух журналов по автомобильному спорту — британского и американского (хотя, кроме того, он выполнял много работы и на стороне), — он быстро приобрел репутацию одного из немногих действительно крупных обозревателей мирового автомобильного спорта. Добиться всего этого за два с небольшим года было бесспорным достижением. Причем успех его был настолько велик, что он даже навлёк на себя зависть и неудовольствие, если не сказать ярость, со стороны многих, не столь преуспевающих братьев по перу.

Не возвысило его в мнении коллег и то обстоятельство, что он, по их же выражению, прилип, как пиявка, к команде гонщиков фирмы «Коронадо», сделавшись их постоянным комментатором. Нельзя сказать, чтобы насчет подобного образа действий существовали какие-нибудь законы, писаные или неписаные, но во всяком случае до него так не поступал ни один журналист. Его задача, — утверждали собратья по перу, — состоит в том, чтобы беспристрастно и без предубеждений писать обо всех автомобилях и обо всех водителях на трассах Гран-При, и их возмущение отнюдь не уменьшилось, когда он вполне разумно и с неопровержимой логикой и точностью доказал им, что именно этим он и занимается. В действительности, конечно, их глубоко задевало, что во время гонок он первым из всех комментаторов получал материалы у команды фирмы «Коронадо», расцветшей и уже прославленной компании спортивного бизнеса, и трудно было бы отрицать, что все статьи, которые он вообще когда-либо написал — частично о команде, но главным образом о Харлоу, — составили бы в целом весьма внушительный том. Не исправила положения и публикация книги, которую он написал в соавторстве с Харлоу.

Мак-Элпайн сказал:

— Боюсь, что вы правы, Алексис… то есть, я знаю, что вы правы, но не хочу признаваться в этом даже самому себе. Он прямо страх на всех наводит. И на меня — тоже. А теперь еще это…

Оба посмотрели в ту сторону, где у самого павильона, на скамье, сидел Харлоу. Совершенно не заботясь о том, видят его или нет, он наполовину наполнил стакан из быстро опустошаемой бутылки с бренди. Даже издали можно было с уверенностью сказать, что руки у него все еще дрожат, хотя протестующие крики зрителей стали много тише. Правда, разговаривать при этом гуле было еще труднее, но тем не менее даже на его фоне можно было услышать, как стекло выбивает дробь о стекло.

Харлоу сделал быстрый глоток, оперся локтями на колени, и, не мигая, без всякого выражения, уставился на свою искалеченную машину.

Даннет сказал:

— А ведь еще два месяца назад он бы ни за что не притронулся к спиртному. Что вы собираетесь предпринять, Джеймс?

— Сейчас? — Мак-Элпайн слабо улыбнулся. — Навестить Мери. Надеюсь, теперь-то уж меня пустят к ней. — Он бросил взгляд на Харлоу, снова подносившего стакан к губам, потом — на рыжеволосых близнецов Рафферти, у которых был почти такой же удрученный вид, как и у Даннета, на Джейкобсона, Тараккиа и Рори, с одинаково злобными лицами поглядывавших в известном направлении, последний раз вздохнул, повернулся и, тяжело ступая, пошел прочь.

Мери Мак-Элпайн было двадцать лет. Лицо у нее было бледным несмотря на многие часы, проведенные на солнце, большие карие глаза, блестящие, черные, как ночь, и зачесанные назад волосы и самая обворожительная улыбка, когда-либо озарявшая мототрек Гран-При. Она вовсе не старалась улыбаться обворожительно, это получалось само собой. Все члены команды, даже молчаливый Джейкобсон с его ужасным характером, были так или иначе в нее влюблены, не говоря уже о множестве других. Мери сознавала это, принимала как должное и с достоинством, но без тени насмешки или снисхождения. Во всяком случае, она рассматривала уважение, которое к ней питали другие, лишь как естественный отклик на то уважение, которое она питала к ним. Несмотря на живой ум и сообразительность, Мери Мак-Элпайн в некоторых отношениях была еще совсем ребенком.

В этот вечер, лежа в безупречно чистой и безжизненно стерильной больничной палате, Мери Мак-Элпайн выглядела еще более юной, чем обычно, а также, что и не удивительно, совсем больной. И без того бледная от природы кожа сейчас казалась совсем белой, а большие темные глаза, которые она открывала на мгновение и будто нехотя, были затуманены от боли.

Эта боль отразилась и в глазах Мак-Элпайна, когда он посмотрел на свою дочь, на ее перевязанную ногу, лежавшую поверх простыни.

Он наклонился и поцеловал дочь в лоб, потом сказал:

— Тебе надо хорошенько выспаться, дорогая. Спокойной ночи!

Она попыталась улыбнуться.

— После всех этих таблеток, что мне дали, я, конечно, засну… И еще, папа…

— Да, родная?

— Джонни не виноват… Я знаю, он не виноват. Это все из-за машины. Я точно знаю.

— Мы это выясним. Джейкобсон уже занялся машиной.

— Вот увидишь… Ты попросишь Джонни навестить меня?

— Только не сегодня, родная. Боюсь, что он тоже не совсем здоров…

— Он… он не…

— Нет, нет… Просто шок. — Мак-Элпайн улыбнулся. — И его напичкали такими же таблетками, что и тебя.

— Шок? У Джонни Харлоу шок? Не могу поверить! Он уже три раза был на волосок от смерти и тем не менее ни разу…

— Он видел, что с тобой произошло, моя родная. — Мак-Элпайн сжал руку дочери. — Я еще зайду сегодня, попозже.

Он вышел из палаты и направился в приемную. У дежурного столика врач разговаривал с сестрой.

— Скажите, это вы лечите мою дочь? — спросил Мак-Элпайн.

— Мистер Мак-Элпайн? Да, я. Доктор Шолле.

— У нее очень плохой вид.

— Никакой опасности нет, мистер Мак-Элпайн. Она просто находится под действием анестезии. Мы были вынуждены сделать это, чтобы уменьшить боль, понимаете?

— Понимаю. И как долго она…

— Две недели. Возможно, три. Не больше.

— Еще один вопрос, доктор Шолле. Почему вы не сделали ей вытяжение?

— Мне кажется, мистер Мак-Элпайн, что вы не из тех, кто боится правды…

— Почему вы не сделали ей вытяжение?

— Вытяжение, мистер Мак-Элпайн, применяют при переломе костей. А у вашей дочери левая лодыжка не просто сломана, она — как это по-английски — раздроблена, да, пожалуй, это то слово: раздроблена почти в порошок. Немедленная операция пользы не принесет. Придется соединять воедино только то, что осталось от кости.

— Значит, она никогда не сможет сгибать лодыжку? — Шолле утвердительно кивнул. — Вечная хромота? На всю жизнь?

— Вы можете созвать консилиум, мистер Мак-Элпайн. Пригласите лучшего ортопеда из Парижа. Вы имеете все права…

— Нет, не нужно. Мне все ясно, доктор.

— Я глубоко сожалею, мистер Мак-Элпайн. У вас прелестная дочь. Но я только хирург. А чудес на свете не бывает. К сожалению.

— Спасибо, доктор. Вы очень добры. Я зайду снова. Скажем, часа через два.

— Лучше не надо. Она должна проспать по крайней мере двенадцать часов. А возможно, и все шестнадцать.

Мак-Элпайн кивнул в знак согласия и вышел.

Даннет отодвинул тарелку, так и не притронувшись к еде, посмотрел на тарелку Мак-Элпайна, тоже нетронутую, и перевел взгляд на погруженного в свои мысли Мак-Элпайна.

— Оказывается, Джеймс, — сказал он, — ни один из нас в действительности не такой уж крепкий, как мы думали.

— Всему виною возраст, Алексис. Он догоняет нас во всем.

— Да, и, судя по всему, с большой скоростью. — Даннет придвинул к себе тарелку, горестно посмотрел на нее и снова отодвинул. — В конце концов, черт возьми, это лучше, чем ампутация.

— Вот именно. Вот именно. — Мак-Элпайн оттолкнул стул и поднялся. — Может быть, пройдемся, Алексис?

— Для аппетита? Не поможет. Во всяком случае мне.

— Мне — тоже. Я просто подумал: может быть, стоит взглянуть, не нашел ли Джейкобсон что-нибудь интересное?

Гараж был длинный и низкий, с застекленным потолком, ярко освещенный висячими лампами и удивительно чистый и ухоженный. Когда металлическая дверь со скрежетом открылась, они увидели, что Джейкобсон работал в дальнем углу, склонившись над искалеченным «коронадо» Харлоу. Он выпрямился, приподнял руку, показывая, что заметил появление Мак-Элпайна и Даннета, и снова вернулся к осмотру машины.

Даннет закрыл дверь и спокойно спросил:

— А где другие механики?

Мак-Элпайн ответил:

— Вам бы давно следовало знать: пострадавшими машинами Джейкобсон всегда занимается в одиночку. Он не доверяет другим механикам, Говорит, что они либо не замечают доказательства вины, либо уничтожают их своей неуклюжестью.

Они прошли вперед и стали молча следить за тем, как Джейкобсон возится с тормозной системой. За этим наблюдали не только они: прямо над ними, в открытом слуховом окне, невидимо для стоявших внизу, поблескивало что-то металлическое. Этот металлический предмет был ручной восьмимиллиметровой камерой, и державшие эту камеру руки были совершенно тверды. Это были руки Джонни Харлоу. Лицо его было так же бесстрастно, пак и тверды были его руки, — сосредоточенное, спокойное и внимательное. Это было лицо совершенно трезвого человека.

— Ну что? — спросил Мак-Элпайн.

Джейкобсон выпрямился и стал аккуратно потирать спину, которая его явно беспокоила.

— Ничего. Абсолютно ничего. Подвеска, тормоз, двигатель, передача, управление — все о’кей!

— Но управление…

— Разрыв протектора. Ничего другого случиться не могло. Все было еще в порядке, когда он выскочил перед машиной Джету. И не говорите мне, мистер Мак-Элпайн, что именно в эту секунду управление отказало. Совпадения, конечно, бывают, но такое было бы уж слишком.

— Значит, мы еще блуждаем в потемках? — спросил Даннет.

— Для меня лично все ясно как божий день. Водительский просчет! Старейшая из всех причин.

— Водительский просчет? — Даннет покачал головой. — Джонни Харлоу никогда в жизни не допускал водительских просчетов.

Джейкобсон улыбнулся, но глаза его смотрели холодно.

— Хотел бы я услышать, что думает об этом дух покойного Джету.

— Все эти разговоры ни к чему, — заметил Мак-Элпайн. — Пошли в гостиницу. Вы сегодня даже не поели, Джейкобсон. — Он взглянул на Даннета. — Думаю, что стаканчик на сон грядущий не помешает, а потом на минуту зайдем к Джонни.

— Напрасно потеряете время, сэр. К вашему приходу он уже будет совсем невменяем.

Мак-Элпайн внимательно посмотрел на Джейкобсона, потом, после долгой паузы, очень медленно сказал:

— Он все еще чемпион мира. Он все еще — Коронадо Номер Один!

— Ах, вот как!

— А вы хотите, чтобы было иначе?

Джейкобсон направился к умывальнику, стал мыть руки. Затем, не оборачиваясь, произнес:

— Вы здесь босс, мистер Мак-Элпайн.

Тот ничего не ответил.

Когда Джейкобсон вытер руки, все трое молча вышли из гаража, закрыв за собой тяжелую металлическую дверь.

Ухватившись за конек крыши в форме буквы «фау», Харлоу наблюдал, как эти трое удаляются по ярко освещенной главной дороге. Как только они свернули за угол и скрылись из виду, он осторожно соскользнул к слуховому окну, протиснулся внутрь и нащупал ногой металлическую балку. Осторожно балансируя на балке, он вынул из внутреннего кармана электрический фонарик (Джейкобсон, уходя, выключил свет) и направил луч вниз. До бетонированного пола было около девяти футов.

Харлоу наклонился, схватился руками за балку, повис на ней и разжал руки. Приземлился он легко и без шума. Потом прошел к двери, включил все лампы и приблизился к «коронадо». У него была не одна, а две камеры: восьмимиллиметровая кинокамера и миниатюрный фотоаппарат со вспышкой.

Найдя промасленную тряпку, он начисто протер подвески, подачу горючего, систему управления и один из карбюраторов. Каждый из этих участков он несколько раз сфотографировал. Потом, измазав на полу тряпку маслом и грязью, быстро затер сфотографированные части и бросил тряпку в металлическое ведерко.

Подойдя к двери, он подергал ручку. Тщетно. Дверь была заперта снаружи, а ее прочность исключала всякую попытку открыть ее силой. Оставлять же здесь следы своего присутствия совершенно не входило в намерения Харлоу. Он быстро оглядел гараж.

Слева от него к стене была подвешена деревянная лестница, вероятно, предназначенная для мытья стекол в слуховых окнах. Под ней, в углу, лежал небрежно брошенный моток каната.

Харлоу прошел в угол, поднял моток, снял лестницу со стены и, закрепив канат на верхней перекладине, подвел лестницу под металлическую балку, Вернувшись к двери, он выключил свет.

Освещая свой путь фонариком, он по лестнице забрался обратно на балку. Потом, не без известных усилий, ему удалось, удерживая в руках канат, навесить лестницу нижней перекладиной на металлические скобы, на которых она до этого держалась на стене. Отвязав канат, он небрежно скатал его и бросил на прежнее место. С трудом удерживая равновесие, он выпрямился на балке во весь рост, ухватился за раму слухового окна, просунул наружу голову и плечи и, подтянувшись, исчез в ночной тьме.

Мак-Элпайн и Даннет сидели в одиночестве в опустевшем баре. Они молча приняли принесенное официантом виски — две порции. Мак-Элпайн поднял свой стакан и невесело улыбнулся.

— Чудесный конец чудесного дня! О, господи, как я устал!

— Итак, вы сожгли за собой все мосты, Джеймс. Харлоу остается на своем месте.

— А все Джейкобсон: он поставил меня в такое положение. У меня не было выбора.

Харлоу быстро бежал по ярко освещенной главной дороге. Внезапно он резко остановился. Улица была пустынной, и неожиданно впереди появились две фигуры: ему навстречу шли двое высоких мужчин.

На мгновение Харлоу остановился в нерешительности, а потом быстро оглянулся и нырнул в небольшую нишу в стене, где помещался вход в магазин. Прижавшись к двери, он стоял не шевелясь, пока эти двое не прошли мимо, — это были его товарищи по команде Никола Тараккиа и Вилли Нойбауер.

Они были поглощены тихой и, видимо, очень серьезной беседой. Ни один из них не заметил Харлоу. Когда они удалились, Харлоу вышел из своего убежища, с опаской огляделся по сторонам, выждал, пока Тараккиа и Нойбауер не исчезли за углом, а потом снова бросился бежать.

Мак-Элпайн и Даннет осушили стаканы. Мак-Элпайн вопросительно взглянул на Даннета.

Тот сказал:

— Ну что ж, я полагаю, что иногда приходится принимать и такое решение.

— Видимо, да, — ответил Мак-Элпайн.

Они поднялись, кивнули бармену и, не торопясь, вышли.

Харлоу, сменив бег на быстрый шаг, перешел на другую сторону улицы, где светилась неоновая вывеска гостиницы. Миновав главный вход, он свернул в переулок направо и, дойдя до пожарной лестницы стал подниматься наверх, перешагивая через две ступеньки. Движения его были легки и уверенны, как движения горной козы, равновесие совершенное, на лице никаких эмоций. Выразительными были только глаза. Взгляд был ясен и спокоен, но в нем светилась сосредоточенная решимость. Это было лицо человека, целиком посвятившего себя одной цели и отлично сознающего, на что он идет.

Мак-Элпайн остановился перед дверью с номером 312. На лице его можно было одновременно прочесть и гнев, и озабоченность. Как ни странно, Даннет был равнодушен. Правда, это было равнодушие с крепко сжатыми губами, но ведь Даннет принадлежал к той категории людей, которые вообще редко разжимают губы.

Мак-Элпайн громко постучал в дверь костяшками пальцев. Никакого эффекта. Он со злостью посмотрел на занывшие суставы, бросил взгляд на Даннета и снова атаковал дверь. Даннет не проронил ни слова — здесь комментарии были излишни.

Харлоу быстро достиг площадки, находящейся на уровне четвертого этажа, перемахнул через предохранительные перила и, сделав большой шаг, благополучно влез в открытое окно. Номер был маленьким. На полу лежал открытый чемодан, его содержимое было беспорядочно разбросано тут же на полу. На тумбочке у кровати стояла лампа, тускло освещавшая комнату, а также наполовину опорожненная бутылка виски. Под аккомпанемент непрекращающегося яростного стука в дверь Харлоу закрыл окно.

Из-за двери доносился разгневанный голос Мак-Элпайна:

— Откройте, Джонни! Откройте или я разнесу к чертям собачьим эту проклятую дверь!

Харлоу сунул обе камеры под кровать. Сорвав с себя черную кожаную куртку и черный свитер, он послал то и другое вслед за камерами. Потом он вылил немного виски на ладонь и протер лицо…

Дверь распахнулась, и показалась правая нога Мак-Элпайна — очевидно, каблук послужил ему орудием для взлома. Переступив порог, Мак-Элпайн и Даннет остановились. Харлоу, в сорочке и брюках, не сняв даже ботинок, лежал, вытянувшись, на кровати, находясь, по-видимому, на грани комы. Его правая рука свешивалась с кровати, сжимая горлышко бутылки с виски.

Мак-Элпайн с угрюмым видом и словно не веря своим глазам подошел к кровати, склонился над Харлоу, с отвращением принюхался и вынул бутылку из бесчувственной руки. Потом посмотрел на Даннета, который ответил ему бесстрастным взглядом.

Мак-Элпайн протянул:

— И это — величайший гонщик мира!

— Прошу вас, Джеймс. Вы же сами говорили, что все они к этому приходят. Помните? Рано или поздно, но все они приходят к этому.

— Но Джонни Харлоу!

— И Джонни Харлоу.

Мак-Элпайн кивнул. Оба повернулись и вышли из номера, прикрыв взломанную дверь.

Харлоу открыл глаза и задумчиво потер подбородок. Потом рука его остановилась и он понюхал ладонь. Тотчас же он с отвращением сморщил нос.

Глава 3

Бурные недели, промелькнувшие после гонок в Клермон-Ферране, как будто не внесли особых изменений в поведение Джонни Харлоу. Всегда сдержанный, замкнутый и одинокий, он таким и оставался, разве что стал еще более одиноким.

В дни своего возвышения, находясь в расцвете сил и на вершине славы, он был почти ненормально спокоен, держа свое внутреннее «я» под железным контролем, и таким же спокойным он казался и сейчас, так же сторонился других и замыкался в себе, как и раньше, и его замечательные глаза, замечательные по своему феноменальному зрению, а не по красоте, смотрели так же спокойно, ясно, не мигая, как и прежде, а его орлиное лицо было совершенно бесстрастно.

Его руки теперь тоже были спокойны — руки, говорившие, что этот человек находится в мире с самим собой, тем не менее можно было предположить, что руки эти говорят неправду, ибо иногда казалось, что он отнюдь не в мире с самим собой и никогда уже не достигнет внутреннего равновесия. Ведь сказать, что с того дня, как он убил Джету и сделал Мери калекой, его счастье неумолимо пошло на убыль, было бы очень мягко. Его счастье не пошло на убыль, а рухнуло самым что ни на есть роковым и бесповоротным образом, как для него самого, так и для его друзей, знакомых и почитателей.

Спустя две недели после гибели Джету в его родной Британии на глазах самых дружелюбных зрителей, явившихся все как один, чтобы вдохновить своего кумира на новые победы, Харлоу пережил позорную неудачу, чтобы не сказать унижение, сойдя с дистанции в первом же заезде. Все обошлось без травм, но его «коронадо» пришел в полную негодность, и теперь его оставалось только списать на металлолом. Поскольку лопнули обе передние шины, высказывалось предположение, что по меньшей мере одна лопнула еще на треке. Иначе чем объяснить, — говорили многие, — что его машина так неожиданно врезалась в дерево? Правда, мнение это не было всеобщим. Джейкобсон, как и следовало ожидать, высказал в узком кругу свою точку зрения. Он считал, что предлагаемое большинством объяснение — поистине образец милосердия. Теперь Джейкобсон уже довольно часто повторял свою излюбленную фразу: «водительский просчет».

Еще через две недели, на Больших гонках в Германии, пожалуй, одном из самых трудных состязаний, общепризнанным героем которых давно уже стал Харлоу, настроение уныния, нависшее подобно грозовой туче над заправочным пунктом фирмы «Коронадо», стало почти физически ощутимо, почти видимо глазу, казалось, его можно схватить руками и оттолкнуть в сторону — туча была совершенно недвижима. Гонки заканчивались, и последний автомобиль скрылся из виду, чтобы пройти завершающий круг перед тем, как отправиться на осмотр.

Мак-Элпайн с убитым видом посмотрел на Даннета. Тот опустил глаза, прикусил нижнюю губу и покачал головой. Мак-Элпайн отвел свой горький взгляд и задумался. Рядом, на складном парусиновом стульчике сидела Мери. Ее левая нога все еще была в гипсе, а к спинке стула были прислонены костыли. В одной руке она держала блокнот, в другой — хронометр и карандаш. Она грызла карандаш, и по ее лицу было видно, что она вот-вот расплачется. Позади нее стояли Джейкобсон, два его механика и Рори. Лицо Джейкобсона, если не считать его обычной саркастической усмешки, было бесстрастно. Лица механиков, рыжеволосых близнецов Рафферти, выражали, как и всегда, одинаковые чувства: на этот раз — смесь покорности и отчаяния. В лице Рори не было ничего, кроме холодного презрения.

— Одиннадцатое место из двенадцати! Ну и водитель! Ничего себе рекорд для нашего чемпиона мира!

Джейкобсон задумчиво посмотрел на него.

— Месяц назад он был вашим кумиром.

Рори покосился на сестру. Та все еще покусывала карандаш, плечи ее были опущены, и уже не было сомнения в том, что глаза ее полны слез.

Рори перевел взгляд на Джейкобсона и сказал:

— То было месяц назад.

Светло-зеленый «коронадо» подкатил к смотровым ямам, затормозил и остановился. Шум его мотора затих. Никола Тараккиа снял шлем, вынул большой шелковый платок и, обтерев свое картинно красивое лицо, начал стягивать с рук перчатки.

Он был явно доволен собой, и на это имелась веская причина: он пришел вторым, отстав от соперника всего на длину автомобиля лидера.

Мак-Элпайн подошел к нему — Тараккиа все еще сидел в машине — и похлопал его по спине.

— Великолепно, Никки! Ваш лучший результат, да еще на таком зверски трудном маршруте. Второе место третий раз из пяти. — Он улыбнулся. — Знаете, я начинаю думать, что мы еще сделаем из вас первоклассного гонщика.

Тараккиа расплылся в улыбке и вылез из кабины.

— Вы еще не то увидите! До сих пор Никола Тараккиа не старался по-настоящему, просто пытался улучшить ход тех машин, которые наш главный механик приводит в негодность в периоды между гонками. — Он улыбнулся Джейкобсону. Тот ответил ему усмешкой: несмотря на различие характеров и интересов, между этими людьми было что-то общее. — Теперь, когда дело дойдет до Больших гонок Гран-При в Австрии — через две недели, — пожалуй, придется вам раскошелиться на пару бутылок шампанского!

Мак-Элпайн снова улыбнулся, и было ясно, что, хотя улыбка давалась ему с трудом, виновником этого был не Тараккиа. За один короткий месяц Мак-Элпайн сильно потерял в весе, хотя и не производил впечатление человека худощавого, лицо его осунулось, морщины стали глубже, а в великолепной густой шевелюре появилось еще больше серебра. Трудно было предположить, что одно лишь падение его суперзвезды, даже такое внезапное и неожиданное, могло вызвать в нем столь драматическую перемену. Но предположить, что могла быть и другая причина, было также сложно.

Он сказал:

— Если не учитывать, что в этих гонках будет участвовать настоящий живой австриец, не правда ли? Я имею в виду Вилли Нойбауера. Вы, конечно, слышали о нем?

Тараккиа остался невозмутимым.

— Может быть, наш Вилли и австриец, но только австрийские гонки ему еще не по зубам. Его наивысшее достижение — это четвертое место. А я уже два года держу второе. — Он оглянулся на подъехавший автомобиль марки «коронадо» и снова обратился к Мак-Элпайну. — А кто первый — вы сами знаете?

— Знаю. — Мак-Элпайн неторопливо повернулся и направился к прибывшей на пункт обслуживания машине. Из нее вышел Харлоу. Он стянул с головы шлем, поглядел на свой автомобиль и сокрушенно покачал головой.

Когда Мак-Элпайн заговорил, в голосе его не было ни горечи, ни гнева, ни осуждения. Лишь на его лице можно было прочесть выражение безнадежного отчаяния.

— Ну и бог с ним, Джонни! Не можете же вы вечно быть первым, в конце концов!

— На такой машине — нет. Не могу…

— Что вы хотите сказать?

— Спускает скорость.

Подошедший как раз в этот момент Джейкобсон с бесстрастным лицом выслушал ответ Харлоу.

— С самого старта? — спросил он.

— Не волнуйтесь, Джейк. К вам это не имеет никакого отношения. А чертовски забавно все это было — то поддаст, то снова спустит. Я выжимал из машины полную скорость по крайней мере раз шесть, да только ненадолго. — Он повернулся и снова хмуро посмотрел на автомобиль.

Джейкобсон взглянул на Мак-Элпайна, и тот ответил ему едва заметным кивком.

Когда сгустились сумерки, трек был уже пуст. Разошлись все — и служащие, и зрители. Только у заправочно-ремонтного пункта фирмы «Коронадо» виднелась одинокая фигура — Мак-Элпайн стоял, засунув руки в карманы своего габардинового костюма, глубоко задумавшись.

Однако он не был так уж одинок, как ему, возможно, казалось. Неподалеку от заправочного пункта фирмы «Гальяри», в тени, притаился кто-то в темном свитере и темной кожаной куртке. Джонни Харлоу обладал способностью сохранять абсолютную неподвижность и беззвучие, и этой своей способностью он пользовался в данную минуту в полной мере… Но за исключением двух фигур на протяжении всего трека, казалось, вымерло все живое.

Все — кроме звука. Ибо в этот момент послышался рокот мотора, и вскоре появилась машина марки «коронадо» с включенными фарами. Она сбавила скорость, проходя мимо пункта «Гальяри», затормозила и остановилась у смотровых ям «Коронадо». Из машины вылез Джейкобсон и снял с головы шлем.

Мак-Элпайн спросил:

— Ну, как?

— Все его слова — чушь собачья! — Голос Джейкобсона не выдавал никаких эмоций, но глаза смотрели жестко. — Машина летела как птица. У нашего Джонни, видимо, сильно развито воображение. Скажу я вам, мистер Мак-Элпайн, тут уже что-то большее, чем просто водительский просчет.

Мак-Элпайн был в нерешительности. То, что Джейкобсон безукоризненно сделал пробный круг, еще ничего не доказывало. По сути дела, он никогда в жизни не смог бы развить такую скорость, с какой ездил Харлоу. К тому же машина могла барахлить только тогда, когда мотор нагревался до максимума, а сейчас такого случиться не могло — ведь Джейкобсон сделал всего один круг. И, наконец, эти высокоорганизованные гоночные двигатели стоимостью до восьми тысяч фунтов — необыкновенно капризные создания и вполне способны приходить в расстройство и тут же восстанавливаться без какого-либо вмешательства человека.

Джейкобсон мог понять молчание Мак-Элпайна либо как сомнение, либо как знак полного согласия.

— Может быть, мистер Мак-Элпайн, — сказал он, — вы тоже уже пришли к такому заключению?

Мак-Элпайн не ответил ни да, ни нет. Вместо этого он сказал:

— Оставьте машину как есть. Мы пошлем Генри и мальчиков с транспортировщиком, пусть ее заберут… Пошли обедать. По-моему, мы заслужили обед, не так ли? И стаканчик опрокинуть тоже не помешает. Пожалуй, у меня еще никогда не было столько оснований опрокинуть стаканчик, как за прошедшие четыре недели.

— Не буду с вами спорить на этот счет, мистер Мак-Элпайн.

Синий автомобиль Мак-Элпайна находился позади заправочного пункта «Коронадо». Мак-Элпайн и Джейкобсон сели в него и поехали вниз по шоссе.

Харлоу проводил их взглядом. Если его и встревожили выводы, к которым пришел Джейкобсон, а может быть, и Мак-Элпайн тоже, то это никак не отразилось на его спокойном лице. Выждав, пока машина скроется в сумерках, он осторожно огляделся, чтобы удостовериться, что вокруг никого нет и никто за ним не следит, и направился на пункт обслуживания фирмы «Гальяри». Там он открыл парусиновую сумку, которую принес с собой, достал плоский электрический фонарик с вращающейся головкой, молоток, отвертку, слесарное зубило и разложил все это на крышке ближайшего ящика. Потом включил фонарь, и яркий белый луч высветил окружающие предметы. Поворот головки — и ослепительно белый свет сменился мгновенно темно-красным. Харлоу взял молоток и зубило и решительно принялся за дело.

Сказать по правде, большую часть коробок и ящиков не понадобилось открывать с помощью инструментов — они не были заколочены, ибо не содержали ничего, что могло бы заинтересовать прихотливого вора, случись он поблизости. Он даже не знал бы, что именно надо искать среди этой коллекции частей двигателя, гаек и других предметов, понятных только посвященным, а если бы и взял что-нибудь, то не знал бы, как этим воспользоваться. Те несколько ящиков, которые действительно потребовали применения силы, Харлоу открыл очень осторожно, аккуратно и совершенно бесшумно.

Осмотр содержимого занял очень немного времени, может быть, по той причине, что всякое промедление таило в себе опасность быть застигнутым на месте. К тому же Харлоу, видимо, очень хорошо знал, что именно ему нужно. В некоторые ящики он бросил лишь мимолетный взгляд и даже на самый большой из них он потратил не больше минуты. Через полчаса после начала операции он начал закрывать все обследованные им ящики. Те, что пришлось вскрывать, он забил снова, обмотав молоток куском ветоши, чтобы свести звуки к минимуму и по возможности не оставить следов своего вторжения.

Закончив с этим делом он сложил фонарь и инструменты в сумку, снова вышел на трек и растворился в темноте. Если он и был разочарован результатом своих поисков, то он ничем не выдал своих чувств. Правда, Харлоу вообще весьма редко проявлял какие-либо чувства.

Через четырнадцать дней Никола Тараккиа достиг того, что он обещал Мак-Элпайну и что составляло честолюбивое стремление всей его жизни, — он взял Большой приз Австрии. Харлоу — на которого теперь почти никто и не надеялся — не выиграл ничего. Хуже того, он не только не закончил гонку, он фактически только начал ее, сделав лишь на четыре заезда больше, чем в Англии. А ведь там он провалился на первом же заезде.

Начал он, правда, хорошо. По любым меркам, даже по его собственным, он стартовал с блеском и после пятого заезда лидировал, вырвавшись далеко вперед. Но на следующем круге его «коронадо» оказался в смотровой яме. Когда Харлоу вышел из машины, он выглядел вполне нормально — ни малейшего проявления тревоги и ничего даже отдаленно напоминавшего холодный пот. Но руки его были глубоко засунуты в карманы комбинезона и крепко сжаты в кулаки, а в таких случаях вы никогда не скажете, дрожат они или нет. Лишь на мгновение он вынул одну руку, чтобы отмахнуться от бежавших к нему людей, тех, кому не безразлична была судьба команды «Коронадо», — всех, кроме еще прикованной к своему креслу Мери.

— Никакой паники! — Он тряхнул головой. — И спешить тоже некуда. Полетела четвертая скорость. — Он стоял, мрачно глядя куда-то на шоссе.

Мак-Элпайн пристально посмотрел на него, потом — на Даннета, который кивнул в ответ, хотя как будто и не видел обращенного на него взгляда. Глаза Даннета были прикованы к стиснутым в кулаки рукам Харлоу, спрятанным в карманы.

Мак-Элпайн сказал:

— Снимем Никки. Вы сможете взять его автомобиль.

Харлоу помедлил с ответом. В этот момент послышался рев приближающейся машины, и Харлоу кивком указал на шоссе. И в ту же секунду мимо промчался светло-зеленый «коронадо». Харлоу не отрывал глаз от трека. Прошло не меньше пятнадцати секунд, прежде чем появилась следующая машина — синяя «гальяри» Нойбауера. Тогда Харлоу обернулся и посмотрел на Мак-Элпайна. На его бесстрастном лице промелькнуло нечто вроде проблеска удивления и недоверия.

— Снять Никки? Бог с вами, Мак, вы с ума сошли. Теперь, когда я вышел из игры, Никки выиграл чистых пятнадцать секунд. Теперь-то уж он не проиграет. Наш сеньор Тараккиа никогда не простил бы ни мне, ни вам, если бы вы сейчас сняли его с дистанции. Ведь это будет его первый Большой приз и как раз тот, о котором он мечтал.

С этими словами Харлоу повернулся и зашагал прочь, как будто для него вопрос этот был окончательно решен. Мак-Элпайн заколебался, хотел что-то сказать, но потом тоже повернулся и пошел в противоположную сторону. Даннет — за ним. Мери и Рори проводили Харлоу взглядом: она — с выражением затаенной боли, а Рори — с торжеством и презрением, которых даже не пытался скрыть.

Дойдя до угла заправочного пункта, Мак-Элпайн и Даннет остановились.

— Ну и как? — спросил Мак-Элпайн.

— Что «ну и как», Джеймс? — спросил Даннет.

— Имейте совесть! От вас я этого не заслужил.

— Вы хотите сказать, видел ли я то, что заметили вы? Заметил ли я его руки?

— Да… Они опять дрожат. — Мак-Элпайн помолчал, а потом вздохнул и покачал головой. — Говорю вам, они все к этому приходят. Независимо от того, какими бы хладнокровными, смелыми и талантливыми ни были раньше… Тьфу ты, черт, я, кажется, повторяюсь! Короче говоря, когда человек отличается таким ледяным спокойствием и железным самообладанием, как у нашего Джонни, тогда его крах особенно тяжел…

— И когда же наступит этот крах?

— Думаю, весьма скоро. Дам ему еще один шанс, еще одну Большую гонку Гран-При.

— А знаете, что он собирается сейчас сделать? Сегодня вечером или немного попозже — теперь он стал хитрым на этот счет…

— И знать не хочу!

— Он собирается приложиться к бутылке.

Голос с явным акцентом жителя Глазго произнес:

— Говорят, уже прикладывался и не раз.

Мак-Элпайн и Даннет, оба, не спеша оглянулись. Из тени вышел человечек с необыкновенно сморщенным лицом и мохнатыми седыми усами, которые странно контрастировали с его лысиной. Еще более странно выглядела длинная, тощая черная сигара, с каким-то необычным наклоном торчавшая из уголка его беззубого рта. Этого человека звали Генри, и он был старейшим водителем транспортировщика, давно, перешагнувшим тот рубеж, когда обычно люди уходят на пенсию. Сигара его была особым знаком, его маркой, — поговаривали, что он даже ест иногда с сигарой во рту.

Не повышая голоса, Мак-Элпайн сказал:

— Небось подслушивали, Генри?

— Подслушивал? — Трудно было сказать, что выражал тон Генри — возмущение или удивление, но как бы то ни было, звучал он с олимпийским спокойствием. — Вы прекрасно знаете, мистер Мак-Элпайн, что я никогда бы не стал подслушивать. Я просто слушал. А это совершенно иное дело.

— Так что вы только что сказали?

— Вы же слышали, что я сказал. — Спокойствие Генри было трудно поколебать. — Сами знаете, что он ездит как сумасшедший. Водители начинают его бояться, точнее говоря, уже боятся. Его нельзя выпускать на трассу. Парня просто зашибло, сразу видно. А когда у нас в Глазго говорят, что парня зашибло, то имеют в виду…

— Мы знаем, что у вас в Глазго имеют в виду, — сказал Мак-Элпайн. — А я-то думал, вы ему друг, Генри.

— Угу… Я и есть его друг. Прекраснейший джентльмен из всех, кого я знал, не в обиду будь вам сказано, джентльмены. И именно потому, что он мне друг, я не хочу, чтобы он разбился или угодил под суд за убийство.

Мак-Элпайн сказал дружеским тоном:

— Вы уж занимайтесь своим транспортировщиком, Генри, а я буду заниматься командой «Коронадо».

Генри кивнул и отвернулся. Когда он уходил, лицо его было мрачным и серьезным, а походка выражала сдержанное возмущение, как будто он хотел сказать этим, что выполнил свой долг, и если его пророческое предупреждение не приняли во внимание, вина за последствия падет не на него.

Мак-Элпайн с таким же мрачно-серьезным видом потер щеку и сказал:

— Может быть, он и прав. Фактически у меня имеются все основания предполагать, что он действительно… того.

— Что «того», Джеймс?

— Не в себе. Дошел до точки. Зашибло, как сказал Генри.

— Зашибло? Кто и чем его зашиб?

— Парень по имени Бахус, Алексис, Парень, который предпочитает действовать не битьем, а питьем.

— И у вас есть доказательства?

— Меня удручает не наличие доказательств, что он пьет, а отсутствие доказательств, что он не пьет.

— Простите, не понимаю. Вы что-то мудрите, Джеймс.

Мак-Элпайн вкратце рассказал, как он покривил душой вместо того, чтобы сразу выполнить свой долг: ведь уже в тот день, когда погиб Джету и Харлоу проявил полную несостоятельность — не сумел ни налить, ни выпить стакан бренди, — он впервые заподозрил, что Харлоу изменил своему принципу не пить. Разумеется, никаких шумных попоек пока что не было, ибо замеченный в этом водитель автоматически исключался из числа мировых гонщиков. Гений по части скрытности и одиночества, Харлоу и здесь действовал втихаря, хитро и упорно, пил всегда в одиночку или только в малопосещаемых и, как правило, отдаленных местах, куда не заглядывал никто из его знакомых и где никто бы его не смог узнать. Об этом Мак-Элпайн имел достоверные сведения, так как нанял человека, который фактически следил за Харлоу. Но либо Харлоу чертовски везло, либо, поняв, что происходит, а он был человеком достаточно умным и проницательным, и, должно быть, заподозрив, что за ним следят, он стал необычайно бдительным и ловко уклонялся от наемного информатора. Тому только трижды удалось проследовать за ним к источнику возлияний — маленькому винному погребку, затерянному в лесах, окружавших автотреки близ Хоккенгейма и Курбергринга. Да и в этих трех случаях было отмечено, что он лишь деликатно прихлебывал из маленького стаканчика, проявляя поистине похвальную умеренность. Тех порций, которые он себе позволял, едва ли было достаточно, чтобы притупить утонченные способности и реакцию Гонщика Номер Один. Эта неуловимость Харлоу была тем более удивительной, что он всюду появлялся на своем огненно-красном «феррари», самом приметном автомобиле на дорогах Европы. Однако именно то, что он так старательно и так успешно ускользал от слежки, было для Мак-Элпайна доказательством тайных запоев Харлоу в одиночку.

В заключение Мак-Элпайн сказал, что в последнее время особенно выделялась одна зловещая деталь — каждый день приносит неопровержимые данные о том, что Харлоу безнадежно пристрастился к спиртному.

Даннет промолчал и, убедившись, что Мак-Элпайн высказал все, что хотел, спросил:

— Данные? Какие данные?

— Запах.

После некоторой паузы, Даннет сказал:

— Я ни разу не чувствовал никакого запаха.

— Это все по той причине, Алексис, — ласково объяснил Мак-Элпайн, — что вы вообще не чувствуете никаких запахов. Вы не чувствуете запаха нефти, бензина, горящих шин. Где ж вам почувствовать запах виски.

Даннет склонил голову в знак согласия. Потом спросил:

— А вы сами-то что-нибудь унюхали?

Мак-Элпайн отрицательно покачал головой.

— Вот видите! А еще говорите!

— Но он бегает от меня, как от чумы, — ответил Мак-Элпайн. — А ведь раньше, как вы знаете, мы с Джонни были близкими друзьями. Теперь же, когда он оказывается рядом, от него просто несет ментоловыми таблетками. Разве это вам ничего не говорит?

— Бросьте, Джеймс! Это еще не доказательство!

— Может быть, и нет. Но Тараккиа и Рори клянутся, что он пьет. И Джейкобсон тоже.

— Тоже нашли мне беспристрастных свидетелей! Ведь если Джонни заставят уйти, кто будет Номером Один команды «Коронадо» и кандидатом в чемпионы? Конечно же, наш Никки! Джейкобсон и Джонни никогда не были в хороших отношениях, а теперь их отношения все более портятся с каждым днем. Джейкобсону не нравится, что его автомобили выходят из строя, и так же не нравится Харлоу, который уверяет, что Джейкобсон тут ни при чем. Ведь эти слова ставят под сомнение способность Джейкобсона надлежащим образом подготовить автомобиль к гонке. Ну, а что касается Рори, тот возненавидел Харлоу из-за несчастья с Мери, а отчасти потому, что она-то, несмотря ни на что, ничуть не изменила своего отношения к Харлоу. Боюсь, Джеймс, что ваша дочь — единственный человек во всей команде, который до конца предан Джонни Харлоу.

— Знаю, — сказал Мак-Элпайн. На мгновение он замолчал, а потом добавил упавшим голосом: — Но Мери первая мне об этом и сказала.

— О господи! — Даннет с несчастным видом посмотрел вдоль шоссе и, не глядя на Мак-Элпайна, произнес: — Значит, выбора нет. Вам придется с ним расстаться. И лучше всего это сделать сегодня и поставить точку.

— Вы забываете, Алексис, что узнали об этом только сейчас и поэтому у вас такая реакция. Я же знаю об этом уже какое-то время и кое-что успел обдумать. Еще один раз допущу его к гонкам, а уж потом окончательно поставлю крест.

В гаснущем свете дня автопарк выглядел как место последнего успокоения бегемотов минувших эпох. Огромные транспортировщики — фургоны, возившие гоночные машины, запчасти и передвижные ремонтные мастерские по всей Европе, стоявшие теперь в беспорядке по всей площадке, — зловеще темнели в сумерках. Без света, с выключенными фарами, они казались совершенно безжизненными. Таким же безжизненным и всеми покинутым выглядел бы и сам автопарк, если бы не одна темная фигура, которая внезапно появилась во мраке и, проскользнув в ворота, направилась в сторону транспортировщика.

Джонни Харлоу, видимо, не старался скрыть своего присутствия здесь от глаз наблюдателя, если бы он случайно оказался поблизости. Помахивая парусиновой сумкой, он по диагонали пересек площадку и остановился возле одного из огромных «бегемотов». На нем сбоку и сзади выделялось слово ФЕРРАРИ, выведенное большими буквами. Не дав себе труда даже подергать дверцу транспортировщика, он вынул из сумки связку ключей весьма причудливой формы, и буквально через несколько секунд замок поддался.

Харлоу исчез в фургоне, закрыв за собой дверцу, минут пять он потратил лишь на то, чтобы добросовестно и терпеливо переходить от одного окошечка к другому, расположенным в боковых стенках фургона, чтобы убедиться, что никто не заметил его незаконного вторжения. По всей вероятности, так оно и было на самом деле — его не видел никто. Удостоверившись в этом, он извлек из сумки свой фонарь, включил красный свет и, склонившись над ближайшим гоночным автомобилем марки «феррари», стал тщательно его обследовать.

В тот вечер в холле гостиницы собралось человек тридцать. Среди них были Мери Мак-Элпайн и ее брат, Генри и оба рыжеволосых близнеца Рафферти. Шла оживленная и громкая беседа. На весь уик-энд гостиницу забронировали несколько команд, участвовавших в международных гонках Гран-При, а братство гонщиков не отличается особой сдержанностью на язык. Все они, в основном водители и несколько механиков, уже успели скинуть с себя рабочую одежду и принарядились, как подобает людям, готовящимся к публичной трапезе, до которой, впрочем, оставалось еще более часа. Особенно изысканно выглядел Генри в своем костюме в крапинку и с красной розой в петлице. Даже усы его, казалось, были аккуратно расчесаны. Рядом с ним и немного поодаль от Рори, который читал (или делал вид, что читает), сидела Мери. Она сидела молча, без тени улыбки на лице, машинально сжимая и вертя одну из тростей, которые теперь сменили ее костыли.

Внезапно она повернулась к Генри.

— Куда же исчезает Джонни каждый вечер? После обеда мы теперь его почти не видим.

— Джонни? — Генри поправил розу в петлице. — Понятия не имею, мисс. — Или предпочитает развлекаться в одиночестве, или, может быть, ему больше нравится питаться где-нибудь в другом месте. А может быть, и еще по какой-нибудь причине, кто его знает.

Рори держал перед собой журнал, однако он явно не читал его, ибо глаза его были неподвижны. В эти мгновенья ему было не до чтения, он весь превратился в слух.

— Может быть, дело совсем не в том, что где-то вкуснее готовят, — промолвила Мери.

— А в чем же? В девушках, мисс? Нет, Джонни Харлоу девушки не интересуют. — И он бросил на нее хитрый и, как, вероятно, вообразил, кокетливый взгляд, гармонировавший, по его мнению, с джентльменским великолепием его костюма. Потом добавил:

— Исключая одну известную вам особу.

— Не прикидывайтесь дурачком. — Мери Мак-Элпайн не всегда была розой без шипов. — Вы отлично знаете, что я имею в виду.

— Что же именно, мисс?

Генри принял скорбный вид человека, которого никто не понимает.

— Не смейтесь надо мной, Генри. Не разыгрывайте меня…

— Я не так уж умен, чтобы кого-нибудь разыгрывать, мисс.

Мери посмотрела на него холодным, оценивающим взглядом, потом резко отвернулась.

Рори тоже быстро отвел глаза. Казалось, он о чем-то размышляет, при этом выражение его лица едва ли можно было назвать приятным.

При темно-красном свете фонаря Харлоу исследовал глубины ящика с запчастями. Внезапно он выпрямился, поднял голову, как бы прислушиваясь, выключил фонарь и, подойдя к боковому окошку, выглянул из него.

Вечерние сумерки уже успели смениться почти полной темнотой, но желтоватый месяц, плывущий среди разорванных туч, светил достаточно ярко. Лавируя между транспортировщиками, в сторону стоянки «Коронадо», находящейся футах в двадцати от наблюдательного пункта Харлоу, направлялись два человека. Харлоу легко узнал в них Мак-Элпайна и Джейкобсона. Тогда он осторожно приоткрыл дверцу ровно настолько, чтобы видеть дверцу транспортировщика «Коронадо». В этот момент Мак-Элпайн как раз вставил ключ в замок и сказал:

— Значит, никакого сомнения? Четвертая скорость выведена из строя?

— Полностью.

— И, значит, он может быть реабилитирован? — В голосе Мак-Элпайна слышалась почти мольба.

— Скорость можно вывести из строя по-разному. — Тон Джейкобсона был отнюдь не обнадеживающим.

— Да, конечно, конечно! Пошли посмотрим на эту чертову коробку скоростей.

Они вошли внутрь, и в следующее мгновение в окошках транспортировщика вспыхнул свет.

Харлоу, с непривычной на лице полуулыбкой, кивнул и, осторожно закрыв дверцу, возобновил свои поиски. Действовал он с такой же предусмотрительностью, как и на пункте «Гальяри», вскрывая там, где было необходимо, ящики и коробки таким образом, чтобы их можно было закрыть, не вставив по возможности никаких следов. Он работал быстро и сосредоточенно, прервавшись только один раз, когда снаружи послышались какие-то звуки. Это Мак-Элпайн и Джейкобсон вышли из транспортировщика «Коронадо» и покинули пустынный автопарк.

После этого он снова принялся за работу.

Глава 4

Когда Харлоу, наконец, вернулся в гостиницу, холл, служивший также и баром, был переполнен. Почти все места были заняты, а возле бара теснилась группа мужчин, по меньшей мере человек шесть.

Мак-Элпайн и Джейкобсон сидели за одним столиком с Даннетом. Мери, Генри и Рори оставались на прежних местах.

Как только Харлоу закрыл за собой входную дверь, гонг возвестил о том, что настало время обеда. Отель напоминал маленькую провинциальную гостиницу, где каждый обедает в один и тот же час или же не обедает вовсе. Это удобно для обслуживающего персонала, но не очень-то удобно для гостей.

Гости поднимались со своих мест, когда Харлоу проходил через холл к лестнице. Никто его не приветствовал, и лишь немногие удостоили его небрежным взглядом. Мак-Элпайн, Джейкобсон и Даннет не обратили на него совершенно никакого внимания. Рори посмотрел на Харлоу зло и с открытым презрением. Мери быстро взглянула на Джонни, прикусила губу и тотчас же отвела глаза. Два месяца назад Джонни Харлоу понадобилось бы целых пять минут, чтобы добраться до нижних ступенек лестницы, но в этот вечер он не затратил на это и десяти секунд. Но если оказанный ему прием и привел его в отчаяние, то ему удалось скрыть свои чувства. Лицо его оставалось бесстрастным, как лик высеченного из дерева индейца.

Очутившись у себя в номере, он быстро умылся, причесал волосы и, подойдя к буфету, потянулся рукой к верхней полке. Достав оттуда бутылку с шотландским виски, он прошел в ванную, отхлебнул глоток, подержал его во рту, а потом с гримасой выплюнул в умывальник. Оставив почти полный стакан на краю умывальника, он поставил бутылку обратно в буфет и сошел вниз, в столовую.

Джонни появился там последним. И тем не менее совершенно посторонний человек привлек бы больше внимания, чем он. Харлоу был уже не тем, знакомство с кем было приятно и выгодно. В столовой свободных мест почти не было. Из четырехместных столиков только за тремя сидели по три человека, из двухместных — только за единственным сидел один человек — Генри. У Харлоу дрогнули губы. Но это произошло так стремительно, что никто ничего не заметил. Затем он, не колеблясь, прошел к столику Генри.

— Не возражаете, Генри?

— Буду только рад, мистер Харлоу. — Генри был само радушие и таким же радушным он оставался на протяжении всего обеда, разглагольствуя на самые разнообразные, совершенно ничтожные темы, в которых Харлоу, как ни старался, не смог найти ничего интересного.

Харлоу, как и все остальные, ясно понимал, что самый факт его присутствия сковывал всякую нормальную беседу. Поэтому Генри, вероятно, счел благоразумным понизить голос и говорил почти шепотом, как разговаривают на кладбище, так что ему приходилось приближаться почти вплотную к лицу Харлоу. И тот почувствовал, хотя и не высказал вслух, огромное облегчение, когда обед закончился. Ко всему прочему у Генри неприятно пахло изо рта.

Харлоу встал из-за стола в числе последних. Без всякой цели он забрел в многолюдный холл. Там он и стоял в нерешительности, праздным взором оглядывая зал. На него никто не обращал внимания. Он увидел Мери и Рори, затем взгляд его упал на Мак-Элпайна, который остановился, чтобы обменяться несколькими словами с Генри.

— Ну, как? — спросил Мак-Элпайн.

Генри ответил как человек, абсолютно уверенный в своей правоте:

— Несет, как от винокуренного завода, сэр.

Мак-Элпайн кисло улыбнулся.

— Как уроженец Глазго, вы должны кое-что смыслить в таких вещах. Молодец, Генри. Приношу вам свои извинения.

Тот наклонил голову.

— Я удовлетворен, мистер Мак-Элпайн.

Харлоу отвернулся от этой сценки. Он не слышал ни слова из того, что было сказано, но ему и так все было ясно. Внезапно, как человек, быстро принявший какое-то решение, он направился к выходу.

Мери, увидев, что он уходит, оглянулась, проверяя, не смотрит ли на нее кто-нибудь. Придя к выводу, что никто не смотрит, подхватила обе свои палки и, хромая, пошла следом за ним. Рори, в свою очередь, выждал минут десять после ухода сестры и затем с небрежным видом двинулся к двери.

Минут пять спустя Харлоу вошел в маленькое кафе и сел за свободный столик, откуда была видна входная дверь. К нему тотчас же приблизилась хорошенькая и молоденькая официантка. Она посмотрела на него своими большими глазами и улыбнулась. Во всей Европе лишь немногие из молодых людей не узнали бы Джонни Харлоу.

Харлоу тоже улыбнулся в ответ.

— Тонизирующий напиток и воду, пожалуйста.

Ее глаза стали еще больше.

— Простите, сэр?

— Тонизирующего и воды.

Официантка, мнение которой о гонщиках — чемпионах мира явно подверглось мгновенному пересмотру, быстро выполнила заказ. Харлоу сидел, время от времени отпивая глоток, не сводя глаз с входной двери. Он нахмурился, когда она открылась и встревоженная Мери вошла в кафе. Она тотчас же увидела Харлоу, хромая, прошла через зал и подсела к нему.

— Хелло, Джонни! — сказала она тоном человека, который не уверен, какой прием ему окажут.

— Признаться, я ждал кое-кого другого.

— Вы… что?

— Ждал другого.

— Не понимаю. Кто…

— Неважно. — Голос Харлоу звучал так же резко, как и его слова. — Кто послал вас шпионить за мной?

— Шпионить за вами? Шпионить… за вами? — Она уставилась на него, скорее не понимая, чем не веря. — Что вы хотите этим сказать?

Харлоу ответил таким же суровым тоном.

— Будто уж вы не знаете, что означает слово «шпионить»?

— О, Джонни! — Чувство обиды так же явственно выразилось в ее больших глазах, как и в звуках ее голоса. — Вы же отлично знаете, что я бы никогда не согласилась шпионить за вами!

Харлоу немного смягчился.

— Тогда почему вы оказались здесь?

— Разве вам не приятно просто меня видеть?

— Я не об этом… Что вам понадобилось в этом кафе?

— Я… просто проходила мимо… и…

— И увидели меня! И вошли! — Он внезапно оттолкнул свой стул и встал. — Подождите, я сейчас…

Харлоу подошел к двери, быстро осмотрел ее и открыл. На мгновение он вышел на улицу, но тут же вернулся. Продолжая стоять в дверях, он некоторое время смотрел в ту сторону, откуда пришел. Потом его интерес сосредоточился на парадном напротив кафе, на другой стороне улицы. Там, в полумраке, стоял человек. Не подавая вида, что заметил его, Харлоу вернулся в кафе, закрыл дверь и сел за свой столик.

— Повезло же вам с глазами, — сказал он. — Просвечивают все, как рентгеновские лучи. Повсюду — матовые стекла. А вы меня тем не менее увидели.

— Ну хорошо, Джонни! Не будем играть в прятки, — сказала она усталым голосом. — Я просто пошла следом за вами. Я беспокоюсь. Ужасно беспокоюсь.

— Все мы беспокоимся время от времени. Видели бы вы меня порой на треке! — Он помолчал, потом спросил без всякой видимой связи: — Когда вы выходили из гостиницы, Рори все еще был там?

Она озадаченно нахмурила брови.

— Да, да. Он был там. Я как раз обратила на него внимание, когда выходила.

— А он мог вас видеть?

— Какой странный вопрос.

— А я вообще человек странный. Спросите любого из гонщиков… Так он мог вас видеть?

— Н-ну… Конечно… Вероятно, мог. Только не понимаю, при чем тут Рори?

— Просто мне не хочется, чтобы бедный мальчуган бродил по вечерам по улицам. Ведь так можно и простудиться. Или даже стать жертвой ограбления. — Харлоу замолчал, обдумывая что-то. — A-а! Вот и идея!

— О, Джонни, перестаньте! Перестаньте! Я понимаю, он не может смотреть на вас без ненависти, не хочет даже говорить о вас, с тех пор… с тех пор… как…

— С тех пор, как я сделал вас калекой!

— О, боже ты мой! — По ее лицу было заметно, что она расстроена. — Он — мой брат, Джонни, но ведь он — не я. Что я могу, если… Послушайте, что бы он ни имел против вас, неужели вы не можете забыть об этом. Вы — самый добрый человек, Джонни Харлоу. Самый добрый человек на свете…

— Доброта ничего не дает, Мери.

— И все равно — вы добрый, я знаю. Неужели вы не можете забыть? Не можете простить его? Вы великодушны. Больше чем великодушны. Кроме того, ведь он еще мальчик. А вы — мужчина. Чем он вам опасен? Что он может сделать?

— Вы бы посмотрели, что может сделать десятилетний вьетнамец, когда у него в руках ружье!

Она хотела было встать. В ее глазах блестели слезы, хотя она и говорила бесстрастным тоном:

— Я не должна была вам надоедать. Спокойной ночи, Джонни!

Но он нежно удержал ее руку, и она не сделала попытки освободить ее, просто сидела, ожидая чего-то, с онемевшим от отчаяния лицом.

Он сказал:

— Прошу вас, не уходите. Я просто хотел удостовериться…

— В чем?

— Как ни странно, теперь это не имеет значения. Забудем о Рори. Поговорим о вас. — Он подозвал официантку. — Прошу вас, повторите, пожалуйста.

Мери посмотрела на него и на вновь наполненный стакан.

— Что это? — спросила она. — Джин? Водка?

— Тонизирующий напиток с водой.

— О, Джонни!

— Что вы все заладили: «О, Джонни! О, Джонни!» — Из его тона нельзя было понять, искренне или притворно его раздражение. — Ну, ладно, вы говорите, что беспокоитесь. Но неужели вы думаете, что я и так этого не вижу? Хотите, Мери, я отгадаю все причины вашего беспокойства? Я бы сказал, что у вас имеется для беспокойства пять поводов: Рори, вы сами, ваш отец, ваша мать и я… — Мери хотела что-то сказать, но Харлоу остановил ее. — О Рори и его вражде ко мне можете забыть, пройдет месяц, и все это покажется ему дурным сном. Теперь о вас! Только не вздумайте отрицать, что вас не беспокоят… ну, наши с вами отношения. Могу сказать, что с этим тоже уладится. Нужно только время. Затем — ваши отец и мать и, в общем, снова я… Ну, как, правильно я говорю?

— Вы давно со мной так не говорили.

— Вы хотите сказать, что я прав?

Она молча кивнула в знак согласия.

— Вернемся к вашему отцу, — продолжал Джонни. — Я знаю, он неважно выглядит, потерял в весе. По-моему, он беспокоится о вашей матери и обо мне. Именно в такой последовательности.

— О моей матери? — прошептала она. — Откуда вы об этом знаете? Ведь об этом знают только два человека — отец и я.

— Подозреваю, что Даннет тоже знает об этом. Ведь они — близкие друзья. Впрочем, не уверен. Но мне рассказывал об этом ваш отец, сам, месяца два тому назад. Понятно, что в те времена он в меня верил, поэтому и рассказал мне все, что касается вашей матушки…

— Прошу вас, Джонни!

— Что ж, это уже лучше, чем «О, Джонни!». Несмотря на все, что произошло, мне думается, он мне еще доверяет. Только прошу вас не говорить ему о нашем разговоре. Я поклялся никому об этом не рассказывать. Обещаете?

— Обещаю, Джонни.

— Последние два месяца ваш отец был не очень-то общительным. Я вполне понимаю — по какой причине. Я не чувствовал себя вправе задавать ему вопросы… Скажите, Мери, это дело совсем не продвинулось вперед? Никаких сведений вы не получили с тех пор, как она уехала из вашего дома в Марселе три месяца назад?

— Ничего, решительно ничего мне о ней неизвестно. А ведь она всегда звонила нам каждый день, если уезжала надолго. Каждую неделю писала письма, а сейчас…

— И ваш отец испробовал уже все средства?

— Папа — миллионер. Неужели вы думаете, что он не испробовал всего, что только мог?

— Да, конечно. Я должен был и так это понять. Значит, вы чем-то обеспокоены? Чем я могу вам помочь?

Мери побарабанила пальцами по столу и взглянула на него. В ее глазах стояли слезы.

— Вы бы могли устранить вторую причину его беспокойства…

— Вы имеете в виду меня?

Девушка молча кивнула.

В эту самую минуту Мак-Элпайн предпринял решительные шаги по исследованию одной из важных причин его беспокойства. Он и Даннет стояли перед дверью в номер Харлоу, и Мак-Элпайн как раз вставлял ключ в замочную скважину.

Даннет опасливо огляделся и сказал:

— Не думаю, что дежурный администратор поверил хоть одному вашему слову.

— Какое это имеет значение? — Мак-Элпайн повернул ключ в замке. — Важно только то, что я получил ключ от номера Харлоу. Разве не так?

— А если бы не получили?

— Значит, пришлось бы взломать эту чертову дверь. Если вы не забыли, однажды я уже это проделал.

Они вошли в номер Харлоу и заперли за собой дверь. Молча и методично принялись осматривать комнату, заглядывая во все мыслимые и немыслимые места. Надо прямо сказать, что в гостиничных номерах число мест, где можно что-нибудь спрятать, весьма ограничено. Не прошло и пяти минут, как обыск был закончен, и результат его оказался столь же успешным, сколь и удручающим. В молчании оба смотрели на то, что они выгребли из-под кровати Харлоу, — четыре полные бутылки виски и еще одну, наполовину опорожненную. Они обменялись взглядами, и Даннет выразил общие чувства самым лаконичным образом, воскликнув:

— О господи!

Мак-Элпайн кивнул. Против обыкновения, казалось, он не находил слов, чтобы выразить Даннету все, что он чувствует в связи с крайне неприятной дилеммой, перед которой он сам себя поставил. Он связал себя решением дать Харлоу последнюю возможность участвовать в международных гонках, а сейчас перед ним были самые неопровержимые улики, позволяющие избавиться от Харлоу немедленно.

— Что будем делать? — спросил Даннет.

— Унесем с собой это проклятое зелье — вот что! — Голос Мак-Элпайна звучал резко, а глаза сузились от боли.

— Но ведь он заметит. И притом — сразу. Насколько мы теперь его знаем, первое, что он сделает, вернувшись сюда, это бросится к своим бутылкам.

— Плевать мне на то, что он заметит! И что он может сделать? Тем более, что он может сказать? Не побежит же он вниз кричать: «Я Джонни Харлоу! Кто-то сейчас выкрал из моего номера пять бутылок шотландского виски!..» Нет, он ничего не сможет ни сказать, ни предпринять.

— Конечно, не сможет… Но он будет знать, что бутылки взяты. Как вы думаете, какие мысли возникнут в его голове?

— Очень интересно знать, какие мысли могут возникнуть в голове у начинающего алкоголика? И потом: почему вы думаете, что он придет к выводу, что это дело наших рук? Ведь если бы эти бутылки обнаружили мы, то на него само небо обрушилось бы, как только он вернется. Так подумал бы он. Но небо на него не обрушится, мы не скажем ему ни слова — до поры до времени. Поэтому он придет к выводу, что бутылки у него украл какой-нибудь воришка, возможно, кто-либо из членов команды. Ведь среди команды тоже есть люди, которые способны на мелкое воровство.

— Значит, мы ничем не сможем ему помочь?

— Мы — не сможем… О, будь я проклят! И будь он трижды проклят, этот Харлоу!

— Уже слишком поздно, Мери, — сказал Харлоу. — Я больше не могу водить гоночные машины. Джонни Харлоу дошел до точки. Спросите об этом кого угодно.

— Я не об этом. И вы это знаете. Я о том, что — вы пьете…

— Я? Пью? — лицо Харлоу, как всегда, было бесстрастным. — Кто это говорит?

— Все!

— Значит, все лгут!

Это замечание, как и было рассчитано, прекратило разговор. Со щеки Мери на ее ручные часы капнула слеза, но Харлоу не сказал ни слова. Постепенно Мери успокоилась и, вздохнув, сказала:

— Я сдаюсь… Глупо было бы и пытаться что-то сделать, Джонни. Вы идете вечером на прием к мэру?

— Нет.

— Я-то надеялась, что вы пойдете вместе со мной. Может быть, вы мне окажете такую любезность?

— Чтобы выставить вас мученицей перед всеми? Нет!

— Но почему вы не ходите на такие приемы? Ведь на них ходит каждый третий гонщик.

— Я — не каждый третий. Я — Джонни Харлоу. Я — пария, отверженный. У меня тонкая и чувствительная натура, и я не люблю, когда люди не обращают на меня внимания и не разговаривают со мной.

Мери положила обе руки на его руку.

— Я буду разговаривать с вами, Джонни. Вы же знаете, я всегда буду с вами разговаривать! Всегда!

— Знаю. — В тоне Харлоу не было ни горечи, ни иронии. — Я искалечил вас на всю жизнь, и вы всегда будете разговаривать со мной. Лучше держитесь от меня подальше, моя юная Мери. Ведь я — все равно что яд.

— Некоторые яды мне очень нравятся.

Харлоу сжал ее руку и поднялся.

— Пойдемте. Вам надо успеть переодеться к вечернему приему. Я провожу вас до гостиницы.

Они вышли из кафе. Одной рукой Мери опиралась на палку, другой взяла Джонни под руку. Он нес вторую палку, замедляя шаг, приноравливаясь к ее походке.

Когда они медленно шли по улице, на углу, из темной парадной выскочил Рори Мак-Элпайн. Он дрожал от холода, однако не замечал этого. Судя по удовлетворенному выражению лица, мысли его были заняты более приятными категориями, чем вечерняя температура. Он перешел на другую сторону улицы и пошел вслед за Мери и Харлоу, правда, держась от них на весьма почтенном расстоянии. Дойдя до первого перекрестка, он сразу же свернул и бросился бежать.

Когда Рори вернулся в гостиницу, он уже не только не дрожал, а обливался потом, так как почти всю дорогу ему пришлось бежать. Он прошел через холл, поднялся по лестнице, вошел в свой номер, вымылся, причесался, поправил галстук и провел несколько минут перед зеркалом, стараясь придать лицу выражение печали и покорности. Наконец он достиг желаемого эффекта и отправился в номер к отцу.

Он постучал, услышал какое-то невнятное бормотание и вошел.

Номер Джеймса Мак-Элпайна был самым комфортабельным в отеле. Мак-Элпайн мог позволить себе любую роскошь. И как человек, и как миллионер, он не видел причины отказывать себе в этом.

Но в данный момент Мак-Элпайн не испытывал никакого наслаждения от своих возможностей и, откинувшись в мягком кресле, казалось, не ощущал никакого удовольствия, естественного для человека, которого всегда окружает комфорт. Он как будто погрузился в какой-то одному ему известный мрак, из которого выглянул только в тот момент, когда сын его прикрыл за собой дверь.

— В чем дело, мой мальчик? Неужели нельзя было подождать до завтра?

— Нет, папа, нельзя.

— Тогда выкладывай побыстрее. А то, видишь, я занят.

— Да, папа, знаю… — Выражение печали и покорности не сходило с лица Рори. — Но есть кое-что, о чем я обязательно должен тебе сказать. — Он нерешительно замолчал, словно собираясь с духом. — Это касается Джонни Харлоу, папа, — добавил он наконец.

— Все, что ты думаешь о Харлоу, не должно предаваться гласности. — Несмотря на строгий тон, каким были сказаны эти слова, на осунувшемся лице Мак-Элпайна промелькнуло любопытство. — Мы все знаем, как ты относишься к Харлоу.

— Да, папа… И я об этом подумал, прежде чем идти к тебе. — Рори снова замолчал в нерешительности. — Ты знаешь, что говорят о Джонни Харлоу, папа? То, что он слишком много пьет?

— Ну и что же? — Голос Мак-Элпайна прозвучал совершенно спокойно.

Рори лишь с трудом удержал на лице благочестивое выражение. Кажется, дело будет потруднее, чем он воображал.

— Все это правда… Ну, что… то, что он пьет… Я сегодня видел его в кабачке.

— Спасибо, Рори. Можешь идти. — Мак-Элпайн помолчал. — А ты тоже был в этом кабачке?

— Я? Ну что ты, папа! Я был на улице. Но я видел через окно.

— Значит, шпионил, мой мальчик?

— Просто проходил мимо, — обиженно ответил Рори.

Мак-Элпайн махнул рукой, показывая, что Рори может идти. Рори повернулся к двери, но потом остановился и вновь посмотрел на отца.

— Может, я и не люблю Джонни Харлоу. Но Мери… Мери я люблю больше всего на свете… — Мак-Элпайн кивнул, он знал, что это правда. — И я не хочу, чтобы ей причинили зло. Поэтому я и пришел к тебе. Она тоже была в том кабачке вместе с Харлоу.

— Что? — Лицо Мак-Элпайна внезапно потемнело от гнева.

— Даю голову на отсечение!

— Ты уверен?

— Совершенно уверен, папа! Конечно, уверен. Глаза у меня в порядке.

— Надеюсь, — автоматически вымолвил Мак-Элпайн. Гнев немного поутих, и он успокоился. — Просто я не желаю об этом слышать. Учти — я не люблю доносчиков! Я не люблю шпионов!

— Это не шпионство, папа. — Иногда сознание своей правоты доходило у Рори до абсурда. — Я просто действовал как сыщик. Когда на карту ставится доброе имя фирмы «Коронадо»…

Мак-Элпайн поднял руку, предотвращая этим дальнейший поток громких слов, и тяжело вздохнул.

— Ладно, ладно, добродетельное ты чудовище! Передай Мери, чтобы она зашла ко мне. Сейчас. Скажи ей, что я хочу её видеть. Только не говори — зачем.

Пять минут спустя Рори сменила Мери. У нее был настороженный и покорный вид.

Она спросила:

— Кто тебе об этом сказал?

— Не важно, кто. Это верно или нет?

— Папа, мне двадцать лет. — Она держалась очень спокойно. — И я не обязана тебе отвечать. Могу и сама о себе позаботиться.

— Говоришь, можешь? А если бы я выбросил тебя из команды «Коронадо»? У тебя нет денег, и пока я не умру — не будет. Тебе, неужели не ясно, деваться некуда. У тебя нет матери, по крайней мере, ты не можешь до нее добраться. У тебя нет никакой специальности. У кого же, скажи теперь, хватит смелости взять на работу калеку без специальности?

— Хотела бы я, чтобы ты повторил все эти страшные слова в присутствии Джонни Харлоу!

— Тебе может показаться странным, но я не стану на это реагировать. Возможно, в твоем возрасте я тоже стремился к независимости и пренебрегал родительским авторитетом. — Он помолчал, а потом спросил с Любопытством: — Ты что, влюблена в этого подонка?

— Он не подонок. Он — Джонни Харлоу! — Мак-Элпайн поднял бровь, услышав, с какой страстью она это сказала. — А что касается твоего вопроса, то, как ты думаешь, в моей жизни может быть что-то личное?

— Ну, хорошо, хорошо, дочка. — Мак-Элпайн вздохнул. — Давай договоримся так: ты мне ответишь на мои вопросы, а я тебе скажу, почему я их тебе задаю. О’кей?

Мери кивнула.

— Вот и хорошо! Так это верно или нет?

— Если твои шпионы так уверены в этом, то зачем задавать этот вопрос мне?

— Только прошу тебя: выбирай слова! — Упоминание о шпионах задело Мак-Элпайна за живое.

— Извинись за свое «выбирай слова».

— О боже ты мой! — Мак-Элпайн с удивлением посмотрел на дочь, в этом удивлении сквозило и раздражение, и восхищение. — А ты и в самом деле моя дочь!.. Прошу прощения. Он пил?

— Да.

— Что?

— Не знаю. Что-то прозрачное, он сказал, что это тонизирующий напиток с водой.

— И ты знаешься с этим лгуном? Как же, знаем, что это за вода! Сторонись его, Мери. А не будешь сторониться, отправлю тебя домой — в Марсель.

— Но почему, почему, папа? Почему?!

— Видит бог, у меня и так достаточно неприятностей, а тут еще моя единственная дочь связывается с алкоголиком, который скатывается все ниже и ниже.

— Джонни? Алкоголик? Послушай, папа, я знаю, что он пьет совсем немного…

Мак-Элпайн заставил ее замолчать, схватив телефонную трубку.

— Говорит Мак-Элпайн. Попросите, пожалуйста, мистера Даннета зайти ко мне. Да, сейчас. — Он повесил трубку. Потом опять повернулся к Мери. — Я обещал объяснить причину, почему я задаю все эти вопросы. Я не хотел этого делать, но, видимо, придется.

Вошел Даннет. У него был вид человека, который чувствует, что от ближайших нескольких минут он не получит никакого удовольствия.

Мак-Элпайн пригласил его сесть и сказал:

— Расскажи ей обо всем, Алексис. Пожалуйста.

Даннет совсем растерялся.

— А нужно ли это, Джеймс?

— Боюсь, что нужно. Она не поверит мне, если ты не подтвердишь, что именно мы нашли у Джонни в номере.

Мери с недоумением переводила взгляд с одного на другого. Наконец она выдавила:

— Вы посмели обыскать комнату Джонни?

Даннет глубоко вздохнул.

— У нас были для этого основания, Мери. И слава богу, что мы это сделали. Я сам до сих пор не могу поверить, что мы там нашли. А нашли мы пять бутылок виски. В его номере. И одна из них была уже полупустая.

Мери растерянно посмотрела на них. Она верила Даннету. И когда Мак-Элпайн снова заговорил, голос у него был мягким, почти нежным:

— Мне очень жаль. Мы все знаем, как ты его любишь. Между прочим, мы забрали эти бутылки.

— Вы забрали эти бутылки… — Она повторила эти слова медленно, глухим голосом, словно стараясь усвоить значение услышанного. — Но он же узнает об этом. И сообщит о краже. Явится полиция. Найдут отпечатки пальцев… ваших пальцев. И потом…

Мак-Элпайн перебил ее:

— Неужели ты думаешь, что Джонни Харлоу признается хоть одной живой душе, что держал у себя в номере пять бутылок виски? Беги, девочка, и переоденься! Через двадцать минут мы отправимся на этот чертов прием. И, очевидно, без твоего драгоценного Джонни.

Мери продолжала сидеть с неподвижным лицом, не сводя с отца немигающих глаз.

— Прости, — сказал он. — Я не хотел тебя обидеть. Это вышло неожиданно.

Даннет придержал дверь, пока Мери, хромая, не вышла из номера.

Глава 5

Для братства лучших гонщиков мира, как и для всех закоренелых путешественников, отель есть отель — место, где можно спать, где можно поесть, остановка в пути. И таковым он является для любого другого безликого человеческого потока. Однако недавно построенный Вилла-отель Чессни на окраине Монцы мог с полным правом претендовать на исключение из этого правила. Превосходный замысел нашел и превосходное воплощение: великолепное сочетание архитектуры и пейзажа, огромные номера с высокими потолками, безупречно и комфортабельно обставленные, роскошные ванные комнаты, прекрасные, словно парящие в воздухе балконы, обильный и вкусный стол и первоклассное, приветливое обслуживание. Глядя на все это, любой бы подумал: вот она, грандиозная гостиница, непревзойденное пристанище миллионера, путь которого усыпан розами…

Однако таким отель должен был стать в недалеком будущем. А пока что Вилла-отелю Чессни предстояло приобрести свою клиентуру, свой особый стиль, свою репутацию, свои традиции, как надеялись его владельцы и покровители, а для достижения этих бесконечно желанных целей репутация честности в равной мере необходима и киоску, торгующему горячими сосисками, и отелю-люкс.

С другой стороны, поскольку ни один вид спорта на земле не привлекает такого поистине международного внимания, как Большие гонки Гран-При, администрация сочла благоразумным предоставить свой дворец за чрезвычайно низкую плату самым прославленным командам на период гонок в Италии. Лишь немногие команды не воспользовались приглашением, и едва ли кто задумывался о мотивах поведения администрации. Достаточно было знать, что Вилла-отель Чессни несравненно комфортабельнее и чуть-чуть дешевле, чем те австрийские гостиницы, которые они покинули двадцать дней тому назад с большим чувством благодарности. Вполне возможно, что в будущем году им здесь не позволят устроиться даже в подвальном помещении, но то будет через год, а пока…

В тот вечер, в последнюю пятницу августа, было тепло, но не настолько, чтобы оправдать подключение кондиционированного воздуха. Тем не менее кондиционеры в холле Вилла-отеля Чессни работали во всю мощь, и атмосфера в этом роскошном убежище от низших классов была более чем прохладной. Здравый смысл подсказывал, что такой микроклимат здесь совершенно не нужен, однако престиж этого требовал. Администрация просто помешалась на престиже, и кондиционеры продолжали работать.

Мак-Элпайн и Даннет, сидя рядом, но почти не видя друг друга из-за внушительной конструкции плюшевых кресел, в которых они скорее полулежали, чем сидели, были заняты делами более важными, нежели температура в отеле. Они почти не разговаривали, а если и обменивались порой двумя-тремя словами, то делали это без всякого воодушевления. Казалось, ничто их не может расшевелить.

Наконец Даннет забеспокоился:

— Наш бродяга-мальчик все еще не вернулся с трека.

— У него есть оправдание, — ответил Мак-Элпайн. — По крайней мере надеюсь, что есть, черт бы меня побрал! Чего-чего, а добросовестности у него не отнимешь, когда речь идет о работе. Он собирался проделать несколько кругов, чтобы проверить подвески и переключатели скоростей. Машина-то у него новая.

Даннет выслушал все это с мрачным видом.

— А передать Тараккиа это, видимо, нельзя?

— Конечно, нельзя, Алексис, вы, наверное, и сами это понимаете. Непреложный закон этикета. Джонни не только Номер Один среди гонщиков мира. Наши милые покровители, без которых мы не смогли бы развить такую деятельность (впрочем, я бы мог, но черта с два я буду один вкладывать такую сумму)… Так вот, наши покровители весьма чувствительные люди. Чувствительные к общественному мнению, конечно. Единственная цель, ради которой они пишут на наших автомобилях название своей фирмы, состоит в том, чтобы народ раскупал эти автомобили. Думаете, они наши благодетели? Ничуть! Разве что чисто формально. Организаторы рекламы. А цель рекламы — создать себе самый широкий рынок. Девяносто девять и девять десятых процента этого рынка, как вы знаете, лежит за пределами спортивного мира. Им важно только то, во что верит публика. А она верит в то, что Харлоу не имеет себе равных. Так что самый лучший и самый новый автомобиль должен получить Харлоу. Если он его не получит, публика потеряет веру в Харлоу, в «Коронадо», в рекламу этой фирмы, и притом совсем необязательно она будет терять веру именно в этой последовательности.

— Эх, да что говорить об этом! Может быть, для нар просто еще не пришло время чудес. В конце концов, никто не видел и не знает, чтобы он выпил хоть раз за последние двенадцать дней. Может быть, он еще всех нас удивит. А до Больших гонок в Италии осталось всего два дня.

— В таком случае, для чего ему понадобились эти бутылки с шотландским виски, которые вы унесли из его номера только час назад?

— Можно предположить, что он просто испытывал себя на моральную устойчивость. Но знаю, что в такое предположение трудно поверить.

— А вам?

— Откровенно говоря, Джеймс, я тоже не поверю. — Даннет снова погрузился в мрачное молчание, из которого вскоре вынырнул, чтобы спросить: — Есть какие-нибудь сведения от ваших южных агентов, Джеймс?

— Никаких… Боюсь, Алексис, что и надеяться больше нет смысла. Прошло уже четырнадцать недель с тех пор, как исчезла Мари. Это большой срок, слишком большой. Если с ней произошел несчастный случай, я бы уже знал об этом. Если имело место преступление, то я бы наверняка знал. Если бы ее похитили ради выкупа, я бы тоже наверняка об этом уже знал, как это ни странно. Но она просто исчезла! Пропала! Утонула! Просто ума не приложу.

— А то, что мы часто говорили про амнезию…

— Но я так же часто говорил вам, без ложной скромности, что Мари Мак-Элпайн — слишком известная личность, и какое бы психическое расстройство ее не постигло, ее бы сразу нашли.

— Да, вы правы. Мери очень это переживает, не так ли?

— Особенно последние дни. А тут еще и Харлоу… Алексис, мы разбили ей сердце, тогда в Австрии. Я не знал, как далеко она зашла… Ах, да у меня и выбора-то не было.

— Вы возьмете ее сегодня с собой на прием?

— Да. Уговорил кое-как. Лишь бы отвлечь ее от этих переживаний — только это я и твержу себе. А может, просто хочу успокоить собственную совесть?.. Не знаю, ничего не знаю. Может быть, делаю еще одну ошибку.

— Мне кажется, тут во многом виноват этот молодчик Харлоу. Значит, это его последний шанс, Джеймс? Еще раз — сумасшедшая гонка, еще раз — фиаско, еще раз — виски и точка? Так?

— Все так! — Мак-Элпайн кивнул в сторону вращающейся входной двери. — Думаете, нужно ему об этом сказать? Сейчас?

Даннет посмотрел в ту же сторону. По ступеням мраморной лестницы поднимался Харлоу. На нем был его обычный, безупречно белый комбинезон. Хорошенькая девушка, сидевшая за окошечком администратора, улыбнулась ему, когда он проходил мимо. Но Харлоу бросил на нее мгновенный, ничего не выражающий взгляд, и ее улыбка замерла. Он же продолжал свой путь через холл, и сотни уст умолкли при его приближении.

Казалось, Харлоу никого не замечал, он не смотрел ни направо, ни налево, и тем не менее можно было почти с уверенностью сказать, что его необычайные глаза ничего не упустили, ибо даже не глядя в их сторону, он круто повернулся и направился туда, где сидели Мак-Элпайн и Даннет.

Мак-Элпайн сказал:

— Все ясно. Ни виски, ни ментола. Иначе он бросился бы от меня, как от прокаженного.

В следующий момент Харлоу уже остановился перед ними. Без малейшего оттенка иронии или сарказма он сказал:

— Наслаждаетесь мирным вечером, джентльмены?

— Угадали, — ответил Мак-Элпайн. — И наше наслаждение было бы гораздо более полным, если бы вы поведали нам, как ведет себя новый «коронадо».

— Входит в норму. Джейкобсон в кои-то веки согласился со мной, что этой машине нужно только небольшое изменение в соотношении скоростей и в задней подвеске. К воскресенью все будет в полном порядке.

— Значит, никаких жалоб?

— Никаких. Прекрасный автомобиль. Лучший автомобиль фирмы «Коронадо» за все время. И быстроходный. Быстроходнее предыдущих.

— Намного?

— Еще не выяснил. Но мы уже дважды перекрыли рекордную скорость на круговом заезде.

— Ну и ну… — Мак-Элпайн взглянул на часы. — Пожалуй, пора собираться. Через полчаса мы должны выходить, иначе опоздаем на прием.

— Я что-то устал. Приму душ, потом — часа два сна, потом — обед. Я здесь ради Гран-При, а не для того, чтобы приобщаться к высшему обществу.

— Вы решительно отказываетесь?

— Я решительно отказался еще в прошлый раз. Если хотите, создал прецедент.

— Но это обязательно, знаете ли вы…

— В моем лексиконе «обязательно» и «принудительно» не одно и то же.

— Но там будут два или три весьма влиятельных лица — специально для того, чтобы встретиться с вами.

— Знаю.

Мак-Элпайн помолчал, а потом спросил неторопливо:

— Откуда вы знаете? Это известно только Алексису и мне.

— Мне сказала Мери. — С этими словами Харлоу повернулся и пошел прочь.

— Вот так-то! — Даннет поджал губы. — Какой наглец! Пришел только, чтобы сказать нам, что превысил рекордную скорость, и произнес это с таким небрежным видом, словно это ему ничего не стоило. Смешнее всего, что я ему верю… Ведь именно для этого он и подходил к нам, не так ли?

— Угу… А также намекнуть мне, что он все еще остается лучшим из лучших. И кроме того, сказать, что ему плевать на этот прием, что он и впредь будет поддерживать отношения с Мери, независимо от того, нравится мне это или нет. И, наконец, дать мне понять, что у Мери от него нет решительно никаких секретов… Но куда же запропастилась моя проклятущая дочь?

— Да, это было бы очень интересно, — задумчиво протянул Даннет.

— Что именно интересно?

— Знать, действительно ли вы сможете разбить молодое сердце?

Мак-Элпайн тяжело вздохнул и еще глубже погрузился в кресло.

— Думаю, вы правы, Алексис… Думаю, правы. Судя по всему, я бы и сейчас с удовольствием столкнул вместе их молодые головы.

Харлоу в белом махровом халате вышел из ванной и открыл платяной шкаф. Он вынул новый костюм, а потом сунул руку на верхнюю полку. Видимо, он не нашел того, что ожидал найти, и брови его приподнялись. Заглянул в буфет — тот же результат. Остановившись посреди комнаты, он задумался, потом широко улыбнулся.

— Ну и ну! — сказал он мягко. — Опять взялись за свои штучки! Умные, дьяволы!

Судя по тому, что на лице его все еще продолжала витать улыбка, он не верил собственным глазам. Он приподнял матрац, заглянул под кровать и, достав плоскую маленькую бутылку виски, осмотрел. Потом сунул ее обратно, прошел в ванную и, сняв с бачка крышку, вынул еще одну бутылку шотландского виски. Проверив ее уровень — бутылка была полна на две трети, он поставил ее на место и закрыл бачок, положив крышку слегка наискосок.

Вернувшись в спальню, он надел светло-серый костюм и начал было завязывать галстук, когда до его слуха донесся шум мощного мотора. Он выключил свет, раздвинул занавеску и, открыв окно, осторожно выглянул наружу.

У подъезда стоял большой автобус, в который вереницей входили гонщики, административный персонал, механики и журналисты. Харлоу внимательно проследил, чтобы в автобус поднялись все, чье отсутствие в этот вечер было крайне желательно для него: Даннет, Тараккиа, Нойбауер, Джейкобсон и Мак-Элпайн. За руку последнего крепко держалась бледная и подавленная Мери. Все уселись в автобус, который через несколько мгновений укатил в темноту.

Пять минут спустя Харлоу уже стоял перед окошечком администратора. Там сидела все та же хорошенькая девушка, на которую он недавно, проходя мимо, не обратил внимания. На этот раз он широко улыбнулся ей, его коллеги просто не поверили бы своим глазам, а она, быстро оправившись от шока, вызванного столь неожиданным проявлением второй натуры Харлоу, вспыхнула от радости и ответила улыбкой на улыбку. Для тех, кто не принадлежал непосредственно к миру гонщиков, Харлоу все еще был Гонщиком Номер Один.

— Добрый вечер! — сказал Харлоу.

— Добрый вечер, сэр. — Улыбка исчезла. — Боюсь, что автобус уже ушел…

— А у меня — свой собственный транспорт.

— На лице девушки вновь появилась улыбка.

— Ну, разумеется, мистер Харлоу. Какая я глупая. Ваш красавец «феррари». Могу я чем-нибудь…

— Да, пожалуйста. Вот тут у меня четыре фамилии — Мак-Элпайн, Нойбауер, Тараккиа и Джейкобсон. Вы не могли бы назвать мне номера их комнат.

— Разумеется, мистер Харлоу. Но, боюсь, все эти джентльмены только что уехали.

— Знаю. Я и ждал, пока они не уехали.

— Не понимаю, сэр.

— Просто хочу подсунуть им кое-что под двери. Старинный обычай перед гонками. Понимаете?

— Ох уж эти гонщики и эти розыгрыши! — До этого вечера она наверняка не видела ни одного гонщика, но это не помешало ей бросить лукавый и понимающий взгляд. — Их номера — 202, 208, 204, 206.

— Вы назвали их в той последовательности, в какой я назвал фамилии?

— Да, сэр.

— Благодарю вас. — Харлоу приложил палец к губам. — И, разумеется, — никому ни слова!

— Конечно же, мистер Харлоу. — Она улыбнулась с видом заговорщицы и проводила его взглядом.

Харлоу же мог достаточно трезво оценить силу своей славы, чтобы понять, что ее молчания хватит лишь до конца этой недели, а потом она будет не один месяц рассказывать всем об этом кратком разговоре.

Он вернулся к себе в номер, достал из чемодана кинокамеру, отвинтил заднюю стенку, сделал царапину на матово-черном металле и вытащил оттуда миниатюрный киноаппаратик, величиной с пачку сигарет. Положив его к себе в карман, он вновь привинтил крышку кинокамеры, положил ее обратно в чемодан и устремил задумчивый взгляд на лежавшую там же маленькую холщовую сумку с инструментами. Нет, в этот вечер они ему не понадобятся — там, куда он собирался идти, он сможет найти все эти инструменты. И все же он взял сумку. Потом вышел из номера.

Он прошел по коридору к номеру 202 — это был номер Мак-Элпайна. В отличие от последнего, Харлоу не пришлось прибегать к хитрости, чтобы выманить ключи из чужого кармана, у него был собственный отменный набор ключей. Подошел уже четвертый ключ. Замок открылся, он вошел и запер за собой дверь.

Расправившись в первую очередь с сумкой, стоявшей на самой верхней полке стенного шкафа, почти на недосягаемой высоте, Харлоу начал методично осматривать всю комнату. Ничто не ускользнуло от его пристального внимания: ни одежда Мак-Элпайна, ни шкафы и шкафчики, ни чемоданы.

Наконец он натолкнулся на маленький чемоданчик, размером почти с портфель, но запертый на замки удивительно мощные и необычные для такого крошечного вместилища. Но в наборе Харлоу были самые удивительные и разные ключи, и открыть этот маленький чемоданчик ему не стоило особого труда.

Внутри чемоданчик напоминал настоящий походный офис: документы, включая накладные, квитанции, чековые книжки и бланки для заключения контрактов. Владелец команды «Коронадо» явно сам занимался своей бухгалтерией. Харлоу интересовали только перехваченные резинкой чековые книжки. Он быстро перелистал их, и взгляд его приковали первые страницы одной из этих книжек, где были вписаны все произведенные платежи. Он внимательно вчитался в эти четыре странички, сокрушенно покачал головой, словно не веря своим глазам, сложил губы трубочкой, будто собираясь свистнуть, а потом извлек из кармана мини-камеру и сделал восемь снимков, дважды засняв каждую из четырех страниц. Затем привел все в номере в порядок и удалился.

В коридоре никого не было. Харлоу дошел до номера 204 — номера Тараккиа — и открыл дверь тем же ключом: ключи гостиничных номеров имеют лишь несущественные отличия, ибо все двери должен отпирать один общий, служебный ключ. Тот ключ, которым пользовался Харлоу, фактически и был таким.

Поскольку у Тараккиа имущества было значительно меньше, чем у Мак-Элпайна, осмотр его номера занял сравнительно мало времени. Но и здесь Харлоу обнаружил миниатюрный портфельчик, открыть который ему было так же легко. В нем оказались лишь несколько деловых бумаг, в которых Харлоу не нашел ничего интересного. Его внимание привлекла тонкая записная книжка в черно-красном переплете, в которой имелись записи, с виду похожие на крайне загадочный список адресов. Каждый адрес, если речь шла действительно об адресах, был помечен какой-нибудь одной буквой, за которой следовали две или три строчки совершенно непонятного набора букв. Это могло означать что-то интересное, но могло и ничего не означать. Харлоу был в нерешительности. Потом, пожав плечами, вынул киноаппарат и заснял эти страницы.

Номер Тараккиа он оставил в таком же безупречном виде, как и номер Мак-Элпайна.

Две минуты спустя, в номере 208, Харлоу, сидя на кровати Нойбауера и держа на коленях портфель, уже не колебался. Мини-камера деловито пощелкивала: тонкая записная книжка в черно-красном переплете, которую он держал в руке, была точной копией книжки, которую он видел у Тараккиа.

Наконец, Харлоу добрался до последнего из намеченных объектов — до номера Джейкобсона. Видимо, Джейкобсон был или менее предусмотрительным, или менее хитрым, чем Тараккиа и Нойбауер. У него были две банковские книжки, и, открыв их, Харлоу замер в неподвижности. Как явствовало из этих книжек, доход Джейкобсона в двадцать раз превышал то, что можно было нажить при нормальных заработках главного механика. В одной из книжек Харлоу нашел список адресов на английском языке, рассеянных по всей Европе.

Все эти детали Харлоу тоже запечатлел с помощью своей верной камеры.

Он положил бумаги в портфель, а портфель — в чемодан и хотел уже было уйти, как вдруг в коридоре послышались шаги. Он остановился в нерешительности. Шаги приближались и смолкли перед дверью Джейкобсона. Харлоу выхватил носовой платок и собирался приладить его вместо маски, но в этот момент в скважине замка стал поворачиваться ключ. Харлоу едва успел бесшумно проскочить в гардероб и тихо прикрыть за собой дверцу, как входная дверь открылась и в номер кто-то вошел.

Харлоу находился в непроглядной тьме. Он слышал, как кто-то двигается по комнате, но по доносившимся оттуда звукам не мог понять, чем занят этот человек. Похоже было, что он занимался тем же, что за минуту до этого делал он сам.

Харлоу на ощупь сложил платок треугольником, приложил его к лицу так, что основание пришлось прямо под глазами, а концы завязал узлом на затылке.

Дверь в гардероб внезапно открылась, и взору Харлоу предстала горничная. В руках у нее была диванная подушка. Видимо, она только что сменила ее ночными подушками.

Перед горничной же возникла из тьмы грозная фигура человека в белой маске, и глаза ее, как говорится, сразу полезли на лоб. Беззвучно, не издав даже вздоха, она стала медленно падать на дверцу. Харлоу переступил порог, подхватил ее, не дав коснуться мраморного плинтуса, и мягко опустил на пол, подложив ей под голову диванную подушку. Потом быстро подскочил к двери, ведущей в коридор, запер ее и, сорвав маску-платок, тщательно протер им все поверхности, до которых дотрагивался, включая ручку и замки портфеля. Напоследок он снял телефонную трубку с аппарата и положил ее рядом на стол. Уходя, он оставил дверь в номер слегка приоткрытой.

Быстро пробежав по коридору, он замедлил шаг, спустился по лестнице и со спокойным видом вошел в бар.

В следующую минуту он уже сделал заказ. Бармен посмотрел на него, почти не скрывая удивления:

— Что вы сказали, сэр?

— Я сказал: двойную джина и тонизирующей.

— Хорошо, мистер Харлоу. Очень хорошо, мистер Харлоу.

Бесстрастно, как только мог, бармен приготовил напиток, который Харлоу унес с собой в укромный уголок и сел в кресло, поставленное между двумя растениями в кадках.

С интересом он стал наблюдать за всем происходящим в зале.

Вскоре возле коммутатора возникло необычное оживление и девушка-телефонистка уже начала раздражаться. Сигнальные лампочки на ее щитке непрерывно вспыхивали, но ей, видимо, никак не удавалось соединиться с требуемым номером. В конце концов она не выдержала, подозвала мальчика-рассыльного и, понизив голос, что-то ему сказала. Понимающе кивнув, он неторопливым шагом пересек холл в полном соответствии с хорошим тоном, принятым в Вилла-отеле Чессни.

Вернулся он совсем в другом темпе. Быстро промчавшись через холл к телефонистке, он стал что-то настойчиво шептать ей на ухо. Та соскочила со своего места, и не прошло и секунды, как появился сам администратор и поспешил через холл.

Харлоу терпеливо ждал, делая вид, будто отхлебывает время от времени из своего стакана. Он знал, что большинство присутствующих украдкой наблюдали за ним, но это его нисколько не смущало. На таком расстоянии они вполне могли подумать, что он пьет просто лимонад или тонизирующий напиток. Бармен-то, конечно, знал, что он пьет на самом деле. Знал он также и о том, что первое, что сделает Мак-Элпайн, когда вернется, — это потребует счет Джонни Харлоу под каким-нибудь благовидным предлогом.

Администратор вновь появился в холле и отнюдь не начальнической рысцой поспешил к телефону. К этому времени весь холл охватило возбужденное оживление. Теперь всеобщее внимание переключилось с Харлоу на администратора, и Харлоу воспользовался этим, чтобы выплеснуть содержимое своего стакана в цветочный горшок. Потом он поднялся и не спеша пошел через холл, словно направляясь к выходу. Проходя мимо администратора, он задержался.

— Неприятности? — сочувственно спросил он.

— И очень серьезные, мистер Харлоу! Очень серьезные. — Администратор держал у уха телефонную трубку, видимо, ожидая, пока его соединят, и тем не менее он был явно польщен тем, что Джонни Харлоу нашел время поговорить с ним. — Грабители! Убийцы! Одна из наших горничных подверглась самому жестокому и зверскому нападению…

— Боже мой! И где же?

— В номере мистера Джейкобсона.

— Джейкобсона? Но ведь это наш главный механик! У него и красть-то нечего.

— Вполне возможно, мистер Харлоу. Но грабитель-то мог этого и не знать, не так ли?

Харлоу настороженно спросил:

— Надеюсь, она хоть в состоянии опознать преступника?

— Исключается. Гигант в маске… Выскочил прямо из гардероба и напал на нее. Вот и все, что она помнит… Да, и еще она говорит, что в руках у него была дубинка. — Он прикрыл трубку рукой. — Извините, полиция.

Харлоу повернулся, глубоко и облегченно вздохнул и прошел через вращающиеся двери. Выйдя, свернул направо, потом еще раз направо, снова вошел в отель через боковую дверь и, никем не замеченный, поднялся в свой номер.

Здесь он вынул из своей миниатюрной кинокамеры кассету, заменил ее новой, вложил мини-камеру в большую камеру, закрепил заднюю стенку и добавил на ее матово-черной поверхности еще несколько царапин. Использованную кассету он вложил в конверт, надписал свое имя и номер комнаты, отнес ее вниз к администратору, волнение которого к этому времени немного улеглось, и попросил спрятать конверт в сейф. Затем он вернулся к себе в номер.

Час спустя, уже сменив свой строгий костюм на темно-синий пуловер с высоким воротом и кожаную куртку, Харлоу сидел на краю кровати в терпеливом ожидании. Вскоре второй раз за этот вечер он услышал внизу глухой рокот мощного мотора, выключил свет, раздвинул занавески, открыл окно и высунулся наружу. Это вернулись с приема у мэра. Он снова задвинул занавески, включил свет и, вытащив из-под матраца бутылку виски, прополоскал содержимым рот. Потом он вышел из номера.

Спустился он вниз как раз в тот момент, когда вернувшиеся с приема вошли в холл. Мери, которая теперь пользовалась уже только одной тростью, опиралась на руку отца. Но как только Мак-Элпайн увидел Харлоу, он поручил позаботиться о своей дочери Даннету.

Мери спокойно и внимательно посмотрела на Харлоу, но ничто не изменилось в ее лице.

Харлоу попытался пройти мимо них, но Мак-Элпайн преградил ему дорогу.

— Мэр был очень раздосадован и недоволен вашим отсутствием, — сказал он.

Харлоу, казалось, не волновала реакция мэра.

— Бьюсь об заклад, он был единственным, кто заметил мое отсутствие, — ответил он.

— Вы не забыли, что у вас завтра с утра несколько тренировочных заездов?

— Это же мои заезды, как я могу о них забыть?

Харлоу снова попытался пройти мимо Мак-Элпайна, но тот снова удержал его.

— Куда вы? — спросил он.

— Пройтись.

— Я вам запрещаю.

— Вы не можете запретить мне того, чего нет в контракте.

Харлоу ушел. Даннет взглянул на Мак-Элпайна и принюхался.

— В воздухе что-то есть, не так ли?

— Видимо, мы чего-то недосмотрели, — ответил Мак-Элпайн. — Пойдем, посмотрим, что именно мы упустили.

Мери переводила взгляд с одного на другого.

— Значит, вы опять обыскивали его комнату, пока он был на треке? И теперь, не успел он уйти, вы снова собираетесь это делать? Какая подлость! Вы ведете себя, как самые низкие жулики! — Она выдернула руку из-под локтя Даннета. — Не прикасайтесь ко мне! Я и без вас найду дорогу!

И она, прихрамывая, пошла через холл.

Оба молча смотрели ей вслед, а потом Даннет обиженно произнес:

— Учитывая возможный исход — я имею в виду жизнь или смерть, это весьма неразумная позиция.

— Такова уж любовь, — ответил Мак-Элпайн со вздохом. — Такова уж любовь.

Сбегая по ступенькам отеля, Харлоу проскочил мимо Нойбауера и Тараккиа. Он не только не поздоровался с ними, хотя они еще соблюдали правила вежливости, но, казалось, даже не заметил их.

Они обернулись и посмотрели ему вслед. Харлоу шел слишком быстро и слишком напряженной походкой, свойственной человеку, которому хмель ударил в голову, но который изо всех сил старается показать, что с ним все в порядке. Один раз Харлоу как бы непреднамеренно качнулся в сторону.

Нойбауер и Тараккиа переглянулись, кивнули друг другу, лишь один короткий кивок, и Нойбауер вошел в отель, а Тараккиа двинулся следом за Харлоу.

Прогревшийся за день воздух вдруг дохнул холодом, и начался мелкий моросящий дождь. Тараккиа это было на руку: при первых же каплях дождя улицы быстро опустели, и опасность потерять Харлоу из виду среди прохожих исчезла.

Дождь упорно моросил, и в конце концов Харлоу и Тараккиа остались одни на безлюдной улице. Это, конечно, сделало положение Тараккиа несколько рискованным — вздумай Харлоу оглянуться, и преследователь был бы тут же обнаружен. Однако было очевидно, что Харлоу и не думает оглядываться, у него был вид человека решительного и целеустремленного, который направляется прямо к намеченной цели, и обращать свой взор назад отнюдь не входит в его намерения. Уразумев это, Тараккиа осмелился сократить разделявшее их расстояние, так что вскоре между ними осталось всего каких-нибудь десять ярдов.

Между тем в поведении Харлоу появилось что-то беспорядочное. Он потерял способность идти по прямой и начал выписывать заметные восьмерки. Один раз он даже ткнулся в витрину магазина, и Тараккиа поймал в стекле его отражение — голова Харлоу тряслась, а глаза были закрыты. Но в следующее мгновение он словно встряхнулся и снова решительно, хотя и нетвердо, продолжал путь.

Тараккиа был теперь еще ближе, его обуревало смешанное чувство: состояние Харлоу его и забавляло, и вызывало презрение и отвращение. Это ощущение усилилось, когда Харлоу, потеряв ориентиры, запнулся, и его занесло влево, за угол дома.

Очутившись вне поля зрения Тараккиа, Харлоу тотчас же преобразился. Все признаки опьянения исчезли, и он быстро шагнул в первую темную подворотню за углом. Из заднего кармана он вытащил предмет, который обычно гонщики с собой не носят, — плетеную кожаную дубинку с петлей, надеваемой на руку. Он просунул руку в петлю и стал ждать.

Долго ждать не пришлось. Как только Тараккиа завернул за угол, презрение на его лице сменилось замешательством — тускло освещенная улица была совершенно безлюдна. В тревоге он ускорил шаг и поравнялся с темной глубокой подворотней, где прятался Харлоу.

Чтобы быть чемпионом Гран-При, необходимо обладать чувством времени, точностью и острым зрением. Все эти качества были присущи Харлоу в избытке. К тому же он был в прекрасной форме. Удар был произведен молниеносно, и почти так же молниеносно Тараккиа потерял сознание.

Даже не взглянув на поверженного, Харлоу переступил через него и энергично зашагал прочь.

Но он пошел не прямо, а повернул обратно и, пройдя с четверть мили, свернул налево. Через несколько секунд он уже оказался у стоянки транспортировщиков. Судя по всему, когда Тараккиа придет в себя, он и отдаленно не сможет представить, куда именно держал путь Харлоу.

А Харлоу тем временем направился к ближайшему фургону. Даже несмотря на дождь и тьму, можно было легко прочесть начертанные двухфутовые буквы: КОРОНАДО.

Харлоу отпер дверцы, вошел внутрь и включил свет, яркий свет, который служил механикам при осмотре и наладке тончайшей техники. Здесь не было необходимости пользоваться красным светом фонаря, а также принимать меры предосторожности — ведь никто бы не усомнился в праве Харлоу заходить в фургон собственной команды. Тем не менее он все-таки запер дверцы изнутри и оставил ключ в замке, чтобы никто не смог открыть ее снаружи. Потом он закрыл фанерой окошки, чтобы не было видно, кто находится внутри. И только после этого подошел к полке с инструментами и выбрал те, которые ему были нужны.

Уже не в первый раз Даннет и Мак-Элпайн обыскивали номер Харлоу и чувствовали себя при этом прескверно. И совсем не потому, что ощущали себя подлецами, а потому, что им совсем не нравилось, что они там находили. Точнее, что они нашли в ванной комнате.

Даннет держал крышку от бачка в руке, когда Мак-Элпайн вынул из воды бутылку с виски. Оба какое-то время взирали друг на друга, не находя слов, а потом Даннет сказал:

— Находчивый мальчик наш Джонни! Чего доброго, он сунул корзинку с бутылками и под сиденье своего «коронадо». Но, пожалуй, нам лучше оставить бутылку там, где мы ее нашли.

— Зачем? Какой в этом смысл?

— С ее помощью мы, может быть, установим его дневную норму. А если мы ее заберем, то он наверняка налижется в другом месте, вы же знаете его необыкновенную способность исчезать в своем красном «феррари». А тогда нам уж никак не узнать, сколько он выпьет.

— Пожалуй, пожалуй. — Мак-Элпайн смотрел на бутылку, и в глазах его была боль. — Самый талантливый гонщик нашего времени, а может быть, и всех времен, а до чего докатился! И почему только боги карают таких людей, как Джонни Харлоу! А, Алексис? Наверное, потому, что боятся. Ведь он может подняться до их высот.

— Поставьте бутылку обратно, Джеймс.

Двумя номерами дальше в комнате сидели тоже два человека и, по всей видимости, чувствовали себя очень несчастными.

Судя по усердию, с каким Тараккиа массажировал себе шею и затылок, он испытывал сильную боль. Нойбауер наблюдал за ним со смешанным чувством сострадания и возмущения.

— Ты уверен, что это дело рук мерзавца Харлоу?

— Уверен. Больше некому.

— Дал же он маху. Пожалуй, я потеряю ключ от номера и попрошу на время общий.

Тараккиа перестал растирать себе шею и удивленно посмотрел на Нойбауера.

— Что ты задумал, черт возьми?

— Увидишь. Подожди меня здесь.

Через две минуты Нойбауер вернулся, крутя на пальце кольцо с ключом.

— В воскресенье приглашу на прием к мэру блондинку, что дежурит внизу. А в следующий раз попрошу у нее ключ от сейфа, — сказал он.

— Вилли, — сказал Тараккиа с терпением мученика. — Сейчас не время и не место играть комедию.

— Прошу. — Вместо ответа Нойбауер открыл дверь.

Они вышли в коридор. Вокруг — ни души. Не прошло и десяти секунд, как оба уже были в номере Харлоу. Нойбауер запер дверь изнутри.

— А что если явится Харлоу? — спросил Тараккиа.

— А кто, по твоему, сильнее — мы или он.

— Какое-то время они обшаривали комнату. Внезапно Нойбауер сказал:

— Ты был совершенно прав, Никки. Да, наш дорогой друг Харлоу действительно дал маху.

Он показал Тараккиа кинокамеру с царапинами вокруг винтиков, закрепляющих заднюю стенку, вынул из кармана складной нож, извлек маленькую отвертку и, сняв заднюю стенку кинокамеры, вынул из нее миниатюрный киноаппаратик. Потом он достал кассету и внимательно ее осмотрел.

— Возьмем с собой?

Тараккиа отрицательно мотнул головой и тут же скривился от острой боли, вызванной этим неосторожным движением. Через какое-то время он сказал:

— Не советую. Иначе он догадается, что мы были здесь.

Нойбауер бросил:

— Значит, остается только одно?

Тараккиа кивнул, и его опять передернуло от боли.

Нойбауер открыл кассету, размотал пленку и поднес ее к яркому свету настольной лампы. Потом не без труда вновь свернул пленку, положил ее в кассету, кассету — в микрокамеру, а микрокамеру — в кинокамеру.

Тараккиа сказал:

— Правда, это еще ничего не доказывает. Связаться с Марселем?

Нойбауер кивнул, и они вышли из номера.

Харлоу на фут отодвинул автомобиль и, внимательно оглядев открывшийся участок пола, вынул фонарь, опустился на колени и пристально посмотрел на пол. На одной из продольных планок виднелись две поперечные линии, приблизительно дюймах в пятнадцати одна от другой. Харлоу потер промасленной ветошью одну из линий и пришел к выводу, что это вовсе не линия, а очень тонкая и острая прорезь. Головки двух гвоздей, закреплявших планку, блестели как новенькие. Харлоу воспользовался стамеской, и часть планки поднялась, как крышка, с удивительной легкостью. Он опустил в отверстие руку, чтобы измерить глубину и длину открывшегося пространства. Слегка приподнятые брови были единственным признаком удивления, очевидно, вызванного размерами невидимого пространства. Харлоу вынул руку и поднес кончили пальцев ко рту и к носу. Выражение его лица не изменилось.

Он осторожно положил планку на место, постучал по головкам гвоздей рукояткой стамески. Достаточно промасленной тряпкой он замазал прорези, а также головки гвоздей.

С момента выхода Харлоу из Вилла-отеля Чессни и его возвращения прошло сорок пять минут. Просторный холл казался полупустым, но фактически в нем было человек сто. Многие только что вернулись с официального приема, и все ждали ужина.

Первыми, кого увидел Харлоу, были Мак-Элпайн и Даннет, сидевшие за отдельным столиком. Через два столика от них, в полном одиночестве, сидела Мери. Перед ней стоял стакан с прохладительным напитком и лежал открытый журнал. Она явно не читала, и лицо ее и поза выражали какую-то холодную отчужденность. «Против кого это она так ожесточилась? — подумал Харлоу. — Пожалуй, против меня…» Но, с другой стороны, он замечал, как постепенно растет отчуждение между Мери и ее отцом. Рори нигде не было видно. «Возможно, опять где-то высматривает», — подумал Харлоу.

Все трое заметили его в тот же миг, когда и он увидел их. Мак-Элпайн тотчас же встал.

— Буду очень благодарен вам, Алексис, если вы возьмете Мери на свое попечение. Я пройду в ресторан. Боюсь, если я останусь здесь…

— Хорошо, Джеймс! Я понял.

Харлоу видел со спины удалявшегося Мак-Элпайна, который всей своей походкой выражал холодность и безразличие.

Лицо Харлоу внешне осталось бесстрастным, однако это внешнее отсутствие чувства сменилось некоторым беспокойством, когда он заметил, что Мери направляется в его сторону. Теперь он уже не сомневался: именно к нему относилась ее враждебность. И она не скрывала, что ждала его прихода. Милой улыбки, которая делала ее любимицей завсегдатаев всех гоночных треков, не было и в помине.

Харлоу внутренне подтянулся. Он уже наперед знал, что сейчас будет сказано тихим, но суровым голосом. И он угадал.

— Вы нарочно появляетесь перед всеми в таком виде? И в таком месте? Вы опять этим занимаетесь?

Харлоу нахмурился. Потом сказал:

— Отлично! Продолжайте в том же духе! Оскорбляйте чувства невинного человека. Вы передо мной… то есть я перед вами… в долгу.

— Просто противно смотреть! Трезвые люди не падают лицом в грязь на улице! Вы только посмотрите на себя!

Харлоу посмотрел на себя.

— Ого!.. Ну что ж, приятных сновидений, нежная Мери.

Он направился к лестнице, поднялся на пять ступенек и резко остановился — навстречу ему спускался Даннет. Какое-то мгновение они смотрели друг на друга с неподвижными лицами, потом Даннет почти неуловимо поднял бровь.

Когда Харлоу заговорил, голос его звучал ровно и спокойно.

Он сказал лаконично:

— Пошли!

— «Коронадо»?

— Да.

— Пошли.

Глава 6

Харлоу допил свой кофе, теперь у него вошло в привычку завтракать в одиночестве в своей спальне, и подошел к окну. Прославленное солнце итальянской осени в это утро не появлялось. Над землей нависли тяжелые тучи, но сама земля была сухой, а видимость превосходная — идеальная погода для автомобильных гонок.

Он прошел в ванную, распахнул окно, снял с бачка крышку, и вынув оттуда бутылку с виски, открыл кран и вылил половину содержимого бутылки в раковину. Потом спрятал бутылку обратно на место, обрызгал комнату аэрозольным освежителем воздуха и вышел из номера.

Харлоу поехал на трек один, место пассажира в его красном «феррари» теперь редко было кем-нибудь занято, и застал там Джейкобсона, его двух механиков и Даннета.

Коротко поздоровавшись, он уселся в шлеме и комбинезоне за руль своего нового «коронадо».

Джейкобсон удостоил его своим обычным хмурым взглядом.

— Надеюсь, вы покажете сегодня хорошее тренировочное время, Джонни, — сказал он.

— Я-то думал, что у меня и вчера дела шли не очень плохо, — ответил Харлоу. — Но во всяком случае постараюсь. — Приготовившись к старту, он взглянул на Даннета. — А где же сегодня наш добрый хозяин? Я даже не помню, когда он пропускал тренировки.

— В отеле. У него дела.

Мак-Элпайн действительно занимался делами. И дело, которым он занимался в данную минуту, уже превратилось для него почти в рутину — он исследовал уровень содержимого в бутылке с виски из запасов в номере Харлоу.

Не успел он войти в ванную, как сразу же понял, что осмотр бутылки в бачке будет лишь простой формальностью: распахнутое окно и пропахший дезодорантом воздух делал дальнейшую операцию излишней.

Лицо его потемнело от гнева, когда он поднял из бачка наполовину опустошенную бутылку. Потом он поставил ее на прежнее место, быстро вышел из номера, почти бегом пересек вестибюль и, сев в свой «эстон», тронулся так стремительно, что случайные прохожие могли подумать, что он по ошибке принял подъездную дорогу к Вилла-отелю Чессни за гоночный трек Монцы.

Когда он прибыл на заправочный пункт «Коронадо», он тяжело дышал, словно ему пришлось преодолеть какое-то расстояние бегом. Там он встретил Даннета, который уже собирался уходить. Все еще тяжело дыша, Мак-Элпайн спросил:

— Где этот мерзавец Харлоу?

Даннет медлил с ответом. Казалось, все его внимание было направлено на то, чтобы с недоуменным видом качать головой.

— Скажите, ради бога, где этот пьяный забулдыга? — Мак-Элпайн почти перешел на крик. — Его ни в коем случае нельзя выпускать на трек!

— Масса гонщиков с удовольствием поддержала бы вас.

— Что вы хотите этим сказать?

— А то, что этот пьяный забулдыга только что перекрыл рекордное время на две и одну десятую секунды. — Даннет все еще недоуменно качал головой. — Просто не верится!

— На две и одну десятую? На две и одну десятую! — Теперь настала очередь и для Мак-Элпайна проделать ту же гимнастику. — Не может быть! На целых две секунды! Не может этого быть!

— Спросите у хронометристов. Они повторили это дважды.

— О боже ты мой!

— Вы как будто недовольны, Джеймс?

— Недоволен? Я просто в ужасе… Ну, конечно, конечно, он все еще лучший гонщик в мире, но в решающий момент у него сдают нервы. Правда, в сегодняшнем рекорде виновато вовсе не его искусство. Просто пьяная храбрость! Одна только, черт возьми, самоубийственная пьяная храбрость.

— Я вас не понимаю.

— Он влил в себя полбутылки виски, Алексис!

Даннет уставился на него. Видимо, он не находил слов. Наконец он сказал:

— Не верю! Не верю! Может быть, он и гнал машину как дьявол, но вел ее как бог… Полбутылки виски! Да он наверняка бы разбился, если бы столько выпил!

— Может быть, и хорошо, что на треке никого не было. А то бы, пожалуй, он опять кого-нибудь угробил.

— Да… Но целых полбутылки…

— Хотите пойти и взглянуть в его бачок, что находится в ванной?

— Нет, нет, что вы! Разве я когда-нибудь сомневался в ваших словах? Просто я ничего не понимаю.

— И я… Я тоже ничего не понимаю. Ну, а где же сейчас наш чемпион мира?

— Уехал. Сказал, что на сегодня с него хватит. Сказал также, что на завтра занял внутреннюю дорожку, и если кто-нибудь его столкнет, он вернется и прогонит пришельца… Что-то он высокомерен сегодня, наш Джонни.

— Гм! Он никогда не говорил ничего подобного. Нет, Алексис, это не высокомерие! Это — чистая и распроклятая эйфория, парение в облаках. Вот это что! О боже всемогущий! Еще одна проблема на мою голову!

— Да, еще одна проблема, Джеймс.

Если бы Мак-Элпайну довелось в ту же субботу днем попасть на одну из невзрачных улиц Монцы, он бы смог убедиться, что его проблемы вдвойне и даже втройне усложнились.

С обеих сторон узкой улочки смотрели друг на друга два совершенно непримечательных маленьких кафе. Их объединяло нечто общее, а именно — полинявший фасад, с которого понемногу лущилась краска, обвислые камышовые шторы на окнах, выставленные на тротуар и покрытые скатертями из клетчатой материи столики и голый, казенный, удивительно неаппетитный интерьер. По обычаю, кафе такого типа — и одно, и другое — были разгорожены кабинками, открытыми в сторону улицы.

В одной из таких кабинок, поодаль от окна, на южной затемненной стороне улицы, сидели Нойбауер и Тараккиа. Перед ними на столике стояли нетронутые стаканы. Ни один из них не прикасался к питью, ибо их внимание было поглощено совершенно другим. Интерес обоих всецело сосредоточился на кафе напротив, где у самого окна, на виду, сидят в такой же кабинке Харлоу и Даннет. В руках у них стаканы, и они, по всей вероятности, заняты серьезной беседой.

— Ну, и что толку? — сказал Нойбауер. — Ну, выследили мы их, а что дальше? Ты же не умеешь читать по губам.

— Подождем и посмотрим, что будет дальше. А насчет того, что мы ничего не услышим, это ты точно сказал. О боже, Вилли, как бы мне хотелось уметь читать по губам! И с чего это они вдруг так подружились? Ведь последнее время они почти не разговаривали друг с другом, во всяком случае при всех. И почему им надо было прийти сюда, чтобы о чем-то поговорить? Наверняка Харлоу задумал что-то. У меня до сих пор ломит шею и затылок, я едва натянул сегодня этот проклятый шлем. А если он и Даннет действительно снюхались, значит, они оба что-то задумали. Только Даннет всего-навсего журналист. А что могут задумать журналист и бывший гонщик?

— Бывший? А ты видел сегодня его время?

— Все равно бывший. Вот увидишь — завтра он загнется, как загнулся на последних четырех гонках.

— Да, тут есть и еще одна странность. Почему ему так везет на тренировках и так не везет на самих гонках?

— Ничего странного тут нет. Всем известно, что Харлоу почти алкоголик. Я бы даже сказал — алкоголик, без всяких «почти». Ну, несколько кругов он еще может осилить. Три, пять, даже побольше. Но восемнадцать кругов на гонках Гран-При — разве можно ожидать от алкоголика, чтобы он выдержал такое напряжение? Непременно загнется. — Тараккиа отвел взгляд от кафе напротив и с угрюмым видом отхлебнул из своего стакана. — О господи! Чего бы я не дал, чтобы сидеть с этой парочкой рядом, в соседней комнате!

Внезапно он положил руку на руку Нойбауера.

— А может быть, этого и не нужно? Может, мы уже нашли пару ушей, которые все услышат? Посмотри-ка!

Нойбауер посмотрел в ту сторону, куда показал Тараккиа. В кабину, рядом с той, где сидели Харлоу и Даннет, крадучись и стараясь, чтобы те его не заметили, пробрался Рори Мак-Элпайн: в руке у него был стакан с чем-то темным. Он сел так, чтобы быть спиной к Харлоу. Между ними был всего какой-нибудь фут с лишним. Потом он выпрямился, почти прижавшись спиной и затылком к разделявшей их перегородке, — он явно вслушивался в то, о чем разговаривали собеседники. И вид у него был такой, словно он готовился стать опытным шпионом или агентом, работающим сразу на две стороны. Однако нужно было отдать ему должное — он, несомненно, обладал редким талантом слушать и наблюдать, оставаясь при этом незамеченным.

Нойбауер спросил:

— Как ты думаешь, что он затеял, этот юный Мак-Элпайн?

— Сейчас? Здесь? — Тараккиа развел руками. — Все что угодно. В одном можешь быть уверен — он не желает Харлоу добра. Я думаю, он старается собрать материал против Харлоу. Любую мелочь. Просто дьявол, а не парень. А как он ненавидит Харлоу! Признаться, я не хотел бы попасть к нему в немилость.

— Значит, у нас есть союзник? Не так ли, Никки?

— А почему бы и нет? Давай-ка придумаем, что мы ему скажем. — Он внимательно смотрел на противоположную сторону улицы. — Кажется, наш маленький Рори чем-то недоволен.

Он был прав, лицо Рори выражало смешанное чувство досады, раздражения и озадаченности: из-за высокой перегородки и глухого гула голосов других посетителей он мог улавливать из соседней кабины лишь обрывки разговора.

Как назло, Харлоу и Даннет говорили очень тихо. Перед ними стояли высокие стаканы с прозрачной жидкостью, в каждом плавал кусочек льда и ломтик лимона. Даннет задумчиво разглядывал крошечную кассету, лежавшую у него на ладони. Потом он аккуратно спрятал ее в карман.

— Фотографии шифра? Вы уверены?

— Уверен, что это шифр. Возможно, даже смесь шифра с каким-нибудь иностранным языком. Боюсь, я не очень-то сведущ в таких делах.

— Не менее, чем я. Но зато мы знаем людей, более сведущих… И потом: о транспортировщике «Коронадо» — в этом вы тоже уверены?

— Несомненно.

— Значит, мы согревали на своей груди змею. Кажется, так это называется?

— Несколько неожиданно, правда?

— И никаких оснований полагать, что Генри тоже замешан в этом деле?

— Генри? — Харлоу отрицательно покачал головой. — Могу дать голову на отсечение.

— Даже учитывая то обстоятельство, что он как шофер транспортировщика участвует в каждой поездке?

— Даже это.

— И ему придется уйти?

— А что еще можно придумать?

— Так, значит, Генри уходит. Временно. Хотя он и не будет об этом знать. Вернется на свою прежнюю работу. Конечно, он будет обижен. Но что значит одна обида против пожизненного пособия…

— А если он откажется?

— Придется устроить его «похищение», — деловито сказал Даннет. — Или убрать его как-нибудь иначе, разумеется, не причиняя ему вреда. Но я думаю, он согласится. У меня уже есть подписанный бланк медицинского свидетельства.

— Значит, кто-то уже позабыл о своей врачебной этике?

— Пятьсот фунтов и соответствующее истине врачебное заключение о сердечной недостаточности — от такой комбинации врачебная щепетильность тает, как снежинка в руке. Ведь у старика действительно не все в порядке с сердцем.

Они допили свои напитки и вышли из кафе. Рори не торопился уходить, соблюдая нужный, с его точки зрения, интервал. Но потом встал и он.

В кафе напротив Нойбауер и Тараккиа поспешно покинули свою кабину и уже через полминуты нагнали Рори. Тот, увидев их, очень удивился.

Тараккиа доверительно сказал:

— Нам нужно поговорить с тобой, Рори. Ты тайны хранить умеешь?

Такое вступление сразу заинтриговало Рори, но он был от природы очень осторожен и редко изменял себе в подобных случаях.

— О каких тайнах идет речь?

— Ну и подозрительный же ты парень!

— Что за тайна у вас?

— Это касается Джонни Харлоу.

— Тогда другое дело. — Последней фразой Тараккиа мгновенно завоевал его внимание. — Конечно, я умею хранить тайны.

— Только имей в виду: никому ни слова! Даже намеками. Ни единому человеку — ни слова! Иначе все полетит к черту. Усек? — сказал Нойбауер.

— Конечно, — согласился Рори, не имея еще ни малейшего понятия, о чем идет речь.

— Ты слышал, парень, о АГГП?

— А то нет! Это Ассоциация гонщиков Гран-При!

— Точно! Так вот, эта АГГП решила, ради нашей безопасности, гонщиков и зрителей, исключить Харлоу из своих рядов. Мы хотим, чтобы его сняли со всех треков Европы. Ты знаешь, что он пристрастился к спиртному?

— Кто ж не знает об этом?

— Он так много пьет, что стал самым опасным гонщиком в Европе. — Голос Нойбауера звучал тихо, конспиративно и очень убедительно. — Каждый третий гонщик боится показаться на трассе рядом с ним. Никто ведь не знает, в какой момент может оказаться вторым Джету.

— Вы… считаете, что он?..

— Был тогда пьян в стельку. Именно по этой причине и погиб хороший человек. Только потому, что другой выпил лишнего. Ведь такое поведение на треке равносильно преднамеренному убийству.

— Совершенно согласен с вами! Никакой разницы нет!

— Вот поэтому АГГП попросила Вилли и меня собрать все улики, касающиеся того, что Харлоу систематически пьет, понимаешь? — сказал Тараккиа. — Тем более, что предстоят Большие гонки. Хочешь нам помочь?

— И вы еще спрашиваете?

— Знаем, мальчик, знаем, что хочешь. — Нойбауер положил руку на его плечо — жест, выражающий одновременно и сочувствие, и понимание. — Мы ведь тоже переживаем за Мери. Вот ты только что видел Харлоу и Даннета в кафе. Харлоу пил?

— Да я их, собственно, и не видел. Сидел в соседней кабине. Но я слышал, что мистер Даннет говорил что-то насчет джина, и видел, как официант понес им два высоких стакана, — правда, похоже, что с водой.

— С водой! — Тараккиа скорбно покачал головой. — Скорее, там было нечто совсем другое. Правда, мне как-то не верится, чтобы Даннет… А впрочем, кто его знает. А они что-нибудь говорили о выпивке?

— Мистер Даннет? А что, он тоже не совсем того…

Тараккиа ответил уклончиво, хорошо зная, что это — лучший способ возбудить интерес Рори:

— Я ничего не знаю про мистера Даннета. Во всяком случае, насчет того, пьет он или нет.

— Они очень тихо говорили. Я вообще уловил совсем немного. Единственное, что я слышал, касалось замены кассеты. В кинокамере или что-то в этом роде. И что-то насчет того, что Харлоу передал мистеру Даннету. Я не очень понял, что к чему.

— Это вряд ли нас касается, — заметил Тараккиа. — Но все остальное — да. Смотри в оба и держи впредь ушки на макушке.

Рори кивнул, тщательно скрывая новоприобретенное чувство собственной значимости, и они расстались.

Нойбауер и Тараккиа посмотрели друг на друга с яростью, которая, правда, относилась к другому, а не к визави.

Сквозь стиснутые зубы Тараккиа процедил:

— Ну и хитрый же негодяй! Теперь мы у него на кассете. А та, что мы уничтожили, нам просто подсунута. Фальшивка!

Вечером того же дня Даннет и Генри сидели, уединившись, в дальнем углу холла Вилла-отеля Чессни. На лице Даннета было свойственное ему замкнутое выражение. Генри, казалось, был несколько растерян, хотя было ясно, что его острый от природы ум усиленно старается оценить данную ситуацию и приспособиться к назревающей новой. Сейчас он прилагал все усилия, чтобы сохранить невозмутимый и простодушный вид.

— Однако же, — сказал он, — здорово вы умеете сложить все в одну строчку, мистер Даннет! — Тон почтительного восхищения перед высшим интеллектом был найден и выражен в совершенстве, но на Даннета это абсолютно не подействовало, и, конечно, Генри был удивлен.

— Если вы хотите сказать, что я выразил свои мысли коротко и ясно, Генри, то тогда вы правы — я действительно, можно сказать, уложил все в одну строчку. Так «да» или «нет»?

— О, господи, мистер Даннет! Вы и подумать человеку не даете!

Даннет терпеливо продолжал:

— О чем же тут думать, Генри? Просто скажите — «да» или «нет». Соглашайтесь или отказывайтесь.

Генри не хотелось сразу выкладывать на стол свои карты.

— А если я откажусь?

— Вот когда вы откажетесь, тогда и будем говорить, что будет, если…

Такой ответ явно обеспокоил Генри.

— Не нравится мне весь этот разговор, мистер Даннет. Как-то не так он звучит.

— Как же он звучит на ваш слух, Генри?

— Ведь, надеюсь, вы не собираетесь меня шантажировать или угрожать мне?

У Даннета был вид человека, который только что произнес, что считает до трех.

— Извините, Генри, но вы… вы просто вздор несете. Как можно шантажировать человека, который ведет такую безупречную жизнь, как вы? Ведь вся ваша жизнь чиста и безупречна, не так ли? И потом, почему, скажите на милость, я стал бы вам угрожать? — Он выждал долгую паузу. — Так «да» или «нет»?

Генри покорно вздохнул.

— Да! И будь все проклято! Мне терять нечего. За 5000 фунтов и работу в нашем марсельском гараже я продал бы в рабство и свою родную бабушку, упокой бог ее душу!

— Это было бы излишне, даже если было бы возможно. Только абсолютное молчание — и ничего больше. Вот вам справка от местного врача. Он удостоверяет, что вы страдаете сердечной недостаточностью и больше не сможете выполнять тяжелую работу… ну, скажем, водить транспортировщик.

— Последнее время я неважно себя чувствовал — это факт!

Даннет позволил себе чуть заметно усмехнуться.

— Я так и думал.

— А мистер Мак-Элпайн знает об этом?

— Узнает, когда вы ему скажете.

— И он не будет возражать?

— Если вы имеете в виду, примирится ли он с этим, то могу сказать одно: да, примирится. У него не будет другого выхода.

— Могу я узнать причину всего этого?

— Нет. Вам заплатят 5000 фунтов за то, чтобы вы не задавали вопросов. И не болтали. Нигде.

— Ну и странный же вы журналист, мистер Даннет!

— Очень странный.

— Мне говорили, что когда-то вы работали бухгалтером в этом… ну, как это называется… В Сити.

Почему вы оттуда ушли?

— Здоровьишко не позволило, Генри. Эмфизема. Есть такая легочная болезнь…

— Что-нибудь вроде сердечной недостаточности?

— В наш век страстей и стрессов, Генри, совершенное здоровье — это благо, которое дано очень немногим. А теперь вам лучше пойти и поговорить с мистером Мак-Элпайном.

Генри ушел. Даннет написал короткую записку, надписал адрес на плотном светло-коричневом конверте, метил в верхнем левом углу: «важное и срочное», вложил в него записку и микрофильм и тоже удалился.

Выходя в коридор, он не заметил, что дверь соседнего помещения была слегка приоткрыта, а следовательно, не заметил и того, что чей-то глаз следил за ним сквозь эту узкую щель.

Глаз этот принадлежал Тараккиа. Через какое-то время Тараккиа закрыл дверь, вышел на балкон и помахал рукой, подавая сигнал. Вдали, на значительном расстоянии от отеля, смутно различимая фигура в ответ тоже подняла руку.

После этого Тараккиа сбежал вниз по лестнице и встретился с Нойбауером. Они оба направились в бар и расположились там, заказав безалкогольный напитой. Их заметили и узнали по крайней мере человек двадцать, ибо Тараккиа и Нойбауер были известны едва ли меньше, чем сам Харлоу. Но Тараккиа не был бы Тараккиа, если бы обеспечил себе алиби лишь наполовину.

— В пять часов мне должны позвонить из Милана, — сказал он бармену. — Который сейчас час на ваших часах?

— Ровно пять, мистер Тараккиа.

— Передайте, пожалуйста, телефонистке, что я в баре.

Прямой путь на почту вел через узкий и короткий переулок, застроенный нежилыми, видимо, служебными строениями и гаражами. Переулок был безлюден — факт, который Даннет приписал наступлению субботнего вечера. На всем протяжении переулка, не более двухсот ярдов, безлюдье нарушала только одна фигура человека в рабочем комбинезоне, который возился с мотором автомобиля перед распахнутой дверью гаража. На голове у человека был темно-синий флотский берет, надвинутый на лоб до самых глаз, скорее на французский, чем на итальянский лад, а лицо было так выпачкано мазутом и машинным маслом, что разглядеть его было практически невозможно.

Даннет невольно подумал, что в команде «Коронадо» такого механика не потерпели бы и пяти секунд. Но одно дело — приводить в порядок машину «коронадо» и совсем другое — ремонтировать старенький и обшарпанный «фиат-600».

Не успел Даннет поравняться с машиной, как механик резко выпрямился. Даннет вежливо уклонился в сторону, желая обойти его, но в то же мгновение механик, упершись одной ногой в стенку автомобиля, чтобы придать броску дополнительную силу, обрушился на Даннета всей тяжестью своего тела. Теряя равновесие и уже падая, Даннет влетел в открытую дверь гаража. Его стремительный полет был неожиданно и эффективно ускорен двумя мощными и огромными фигурами, лица которых скрывались под натянутыми на головы чулками и которым более мягкие способы убеждения были чужды. В следующее мгновение двери гаража уже захлопнулись за ними.

Рори был поглощен чтением юмористического журнала, а Тараккиа и Нойбауер, обеспечив себя надежным алиби, все еще сидели у стойки бара, когда в холле появился Даннет. Его приход тотчас же привлек всеобщее внимание — да иначе и быть не могло. Даннет не вошел, а ввалился в дверь, спотыкаясь, как пьяный, и непременно упал бы, если бы не два полицейских, которые поддерживали его с обеих сторон. Изо рта и носа у Даннета обильно шла кровь, правый глаз почти заплыл, на лбу зиял страшный порез и вообще все лицо было в синяках и царапинах.

Тараккиа, Нойбауер и дежурный администратор почти одновременно бросились ему навстречу.

Потрясенный Тараккиа воскликнул:

— Царь небесный! Да что же такое с вами приключилось, мистер Даннет?

Тот попытался улыбнуться, но содрогнулся от боли и передумал. Еле внятно он произнес:

— Кажется, на меня напали…

Нойбауер выдавил:

— Но кто… то есть где… почему… Почему, мистер Даннет?

Один из полицейских предостерегающе поднял руку и обратился к дежурному:

— Пожалуйста, поскорее доктора!

— Сию минуту! У нас в отеле сейчас семь врачей. — Девушка-дежурная обратилась к Тараккиа. — Вы знаете, как пройти в номер мистера Даннета? Если бы вы и мистер Нойбауер были так добры и проводили бы офицеров…

— Не нужно. Мистер Нойбауер и я… мы сами можем проводить его в номер.

Один из полицейских сказал!

— Извините, но нам тоже придется подняться. Чтобы снять показания…

Он запнулся, как запинается большинство людей, увидев адресованную им знаменитую угрожающую гримасу Тараккиа.

— Оставьте номер полицейского участка у этой молодой леди. Вас вызовут, как только врач разрешит мистеру Даннету разговаривать. Но не раньше. А сейчас он должен немедленно лечь в постель… Вы поняли?

Они поняли, кивнули и удалились без лишних слов.

Тараккиа и Нойбауер в сопровождении Рори, которого это происшествие столь же озадачило, сколь и обеспокоило, доставили Даннета в его номер и как раз укладывали в постель, когда появился врач. Это был молодой итальянец, с виду очень компетентный. Вежливо он попросил их покинуть комнату.

В коридоре Рори спросил:

— Кому понадобилось так отделать мистера Даннета?

— Кто знает? — ответил Тараккиа. — Грабителям, ворам, людям, которым легче пойти на грабеж и чуть ли не на убийство, чем заниматься честным трудом. — Он метнул на Нойбауера взгляд, специально рассчитанный на то, чтобы Рори его заметил. — На свете масса негодяев, Рори. Предоставим это дело полиции.

— Значит, вам все равно…

— Мы гонщики, мой мальчик, — сказал Нойбауер. — А не сыщики.

— Я не мальчик! Мне скоро семнадцать. И я не дурак. — Рори овладел собой и подавил вспышку гнева, пытливо посмотрев на них. — Все это очень подозрительно. Здесь происходит что-то нечистое. Держу пари, что в этом каким-то образом замешан Харлоу!

— Харлоу? — Тараккиа поднял бровь, как будто слова Рори показались ему забавными, что весьма не понравилось Рори. — Брось, Рори! Ведь ты сам подслушал разговор Харлоу и Даннета во время их дружеской беседы тет-а-тет.

— Вот в том-то и дело! Я не подслушал их разговор! Я только слышал их голоса, а не то, что они говорили. А говорить они могли о чем угодно… Может быть, Харлоу угрожал Даннету… — Рори на мгновение умолк, оценивая это внезапно возникшее интригующее предположение, которое в следующее мгновение уже превратилось в уверенность. — Конечно, так оно и было! Харлоу угрожал Даннету, потому что Даннет выслеживал или шантажировал его!

— Рори, — ласково произнес Тараккиа, — право же, ты просто начитался этих ужасных комиксов. Даже если бы Даннет выслеживал и шантажировал Харлоу, — то какой ему смысл избивать его? Ведь Харлоу все равно останется в руках Даннета, не так ли? Он может по-прежнему, как ты говоришь, выслеживать и шантажировать. Боюсь, что ты чего-то не додумал, Рори.

Тот медленно произнес:

— Что ж, может быть, и додумаю. Даннет говорит, что его избили в узком переулке, что выходит на главную улицу. А вы знаете, что находится на другом конце этого переулка? Почтовое отделение! Даннет шел на почту, чтобы отправить какие-нибудь свидетельства против Харлоу? Может быть, он подумал, что их опасно оставлять при себе? Вот Харлоу и постарался помешать ему попасть на почту.

Нойбауер взглянул на Тараккиа и снова перевел взгляд на Рори. Он уже не улыбался. Он спросил:

— Какие свидетельства, Рори?

— Откуда я знаю? — Рори не мог сдержать раздражения. — Я и так уже достаточно поломал голову. Теперь ваш черед поразмыслить об этом.

— Может быть, если уж на то пошло. — Тараккиа, как и Нойбауер, принял глубокомысленный и серьезный вид. — Кстати, тебе лучше нигде об этом не болтать, парень. Не говоря уже о том, что у нас нет ни малейших доказательств, на свете существует еще такая штука, как закон о клевете.

— Я уже сказал вам, что я — не дурак! — довольно язвительно произнес Рори. — Кроме того, неважный был бы у вас вид, если бы все узнали, что вы осмелились поднять хоть палец на Джонни Харлоу.

— Тоже верно, — ответил Тараккиа. — Плохая молва на крыльях летит. Вот идет мистер Мак-Элпайн.

На площадке лестницы действительно появился Мак-Элпайн. Его лицо, которое за два месяца сильно осунулось и еще больше покрылось морщинами, было угрюмым и в то же время гневным.

Он спросил:

— Это правда? Насчет Даннета?

— Боюсь, что да, — ответил Тараккиа. — Кто-то здорово его отделал. Один или несколько негодяев.

— О боже ты мой! Но за что?!

— Похоже, что с целью ограбления…

— Ограбление? Среди бела дня? Поистине цивилизация дает сладкие плоды! И когда это случилось?

— Да не более десяти минут назад. Когда он уходил, Вилли и я были в баре. Было ровно пять. Я как раз спросил время у бармена, потому что мне должны были звонить. И когда Даннет вернулся, мы все еще находились в баре, и я заметил время по своим часам, подумал, что это, возможно, поможет полиции. Было двенадцать минут шестого. Он не мог далеко уйти за это время.

— Где же он сейчас?

— У себя в номере.

— Почему же вы трое…

— Там врач. Он нас выставил.

— Ну меня-то он не выставит! — сказал Мак-Элпайн уверенным тоном.

Он оказался прав. Спустя минут пять первым в коридоре появился врач, а еще минут через пять из номера вышел и Мак-Элпайн. Глаза его метали молнии и в то же время выражали глубокое беспокойство. Он прошел прямо к себе.

Тараккиа, Нойбауер и Рори сидели за столиком у стены, когда в холле появился Харлоу. Если он их и видел, то не обратил на них никакого внимания и прошел через холл прямо к лестнице. Два или три раза он слабо улыбнулся в ответ на робкие приветствия и почтительные улыбки, но вообще лицо его сохраняло свойственное ему бесстрастное выражение.

— Согласитесь, что нашего Джонни не очень-то волнуют вопросы жизни, — заметил Нойбауер.

— Держу пари, что ему на все наплевать, — сказал Рори. — Его нельзя было обвинить в злословии, ибо он еще не овладел этим искусством, но он явно шел к этому. — Держу пари, что и вопросы смерти его не очень то волнуют. Даже если бы шла речь о его родной бабушке, он бы…

— Рори! — Тараккиа предостерегающе поднял руку. — Не давай слишком много воли своему воображению. Ассоциация гонщиков Гран-При — очень почетное учреждение. У нас, как говорится, хорошее общественное лицо, и мы не собираемся его портить. Конечно, мы рады, что ты — на нашей стороне, но несдержанный язык может только навредить всем, кто имеет к делу хоть какое-то отношение.

Рори злобно взглянул сперва на одного, потом на другого, поднялся и удалился с напыщенным видом.

Нойбауер заметил с грустью:

— Боюсь, Никки, что эта молодая и горячая голова вскоре испытает несколько самых неприятных минут в своей жизни.

— Это ему, конечно, не повредит, — ответил Тараккиа. — Да и нам с тобой — тоже.

Пророчеству Нойбауера суждено было сбыться удивительно скоро.

Харлоу закрыл за собой дверь и устремил взор на неподвижно лежащего Даннета, лицо которого, несмотря на добросовестное отношение и опытные руки врача, выглядело так, будто он всего несколько минут назад стал жертвой грандиозной автомобильной аварии и избежал смерти только чудом. Говоря по совести, разглядеть его лицо было довольно трудно, так как оно почти все было залеплено пластырем, под которым скрывались ссадины и кровоподтеки. Торчал только нос, да и тот был в два раза толще, чем обычно, и виделся совершенно заплывший глаз, отливавший всеми цветами радуги. О недавних превратностях его жизни красноречиво говорили и швы на лбу и верхней губе.

Харлоу сочувственно пощелкал языком, бесшумно вернулся к двери и рывком распахнул ее. В номер буквально ввалился Рори, растянувшись во весь рост на великолепных мраморных плитах Вилла-отеля Чессни.

Не сказав ни слова, Харлоу склонился над ним, запустил пальцы в его черные курчавые волосы и, подняв, поставил его на пол.

Рори тоже не проронил ни слова, издав лишь пронзительный, идущий из глубины души крик, вызванный нестерпимой болью.

Все так же молча Харлоу мертвой хваткой вцепился в ухо Рори, провел его маршем по коридору к номеру Мак-Элпайна, постучал в дверь и вошел, влача за собой Рори, по лицу которого текли слезы.

Мак-Элпайн лежал на кровати, он приподнялся на локте, а лицо его вспыхнуло от ярости при виде столь жестокого обращения с его единственным сыном, но эта ярость сразу погасла, когда он увидел, что это обращение исходило от Джонни Харлоу.

Харлоу сказал:

— Я знаю, что я сейчас не очень-то в милости у членов команды «Коронадо». Знаю также, что это — ваш сын. Но если я еще раз увижу, что этот юный бродяга шпионит, подслушивая под дверью, я как следует его отколочу.

Мак-Элпайн взглянул на Харлоу, потом на Рори и снова на Харлоу.

— Не верю. Не хочу этому верить… — Голос его прозвучал тускло и до странности неубедительно.

— Мне безразлично, верите вы или нет. — Гнев Харлоу как будто испарился и лицо его вновь приняло свойственное ему бесстрастное выражение. — Но Даннету, конечно, вы поверите. Пойдите и спросите. Я был у него в номере и открыл дверь слишком неожиданно для нашего юного друга. Он так плотно налегал на нее, что даже грохнулся на пол. Я помог ему встать, ухватив за волосы. По этой причине у него и слезы на глазах.

Мак-Элпайн взглянул на Рори взором отнюдь не отеческим.

— Это правда?

Рори вытер глаза рукавом и, с угрюмой сосредоточенностью уставившись на носки своих ботинок, благоразумно промолчал.

— Предоставьте его мне, Джонни… — Мак-Элпайн не то чтобы рассердился или расстроился, казалось, он просто очень, очень устал. — И прошу прощения, если обидел вас. Я вовсе не сомневался в том, что вы сказали правду.

Харлоу кивнул, вернулся в номер к Даннету, запер за собой дверь и под молчаливым взглядом Даннета начал тщательно обыскивать комнату. Несколько минут спустя, явно неудовлетворенный поисками, он зашел в примыкавшую к номеру ванную, пустил сильную струю воды из крана и из душа, потом, оставив дверь открытой, вернулся в комнату. В шуме льющейся воды даже самый чувствительный микрофон не способен уловить звуки человеческой речи хотя бы с минимальной отчетливостью.

Даже не сказав «с вашего разрешения», Харлоу обшарил все карманы в одежде, которая была на Даннете и момент нападения. Водворив все на место, он взглянул на него, на порванную рубашку и на светлую полоску, оставленную на загорелой руке ремешком от часов.

— Вам не приходило в голову, Алексис, что некоторые ваши действия кое-кому не по вкусу и что эти люди попытаются отбить у вас охоту продолжать в том же духе? — спросил он.

— Интересно… Чертовски интересно. — Голос Даннета, естественно, звучал так глухо и невнятно, что опасения насчет микрофона казались почти излишними. — Почему в таком случае они не попытались отбить у меня эту охоту навсегда?

— Только идиот убивает без надобности. А мы ведь с вами замахнулись не на идиотов. Впрочем, в какой-то момент… Короче говоря, кто знает? Ну, ладно. Забрали все: бумажник, мелочь, часы, запонки, даже полдюжины ваших авторучек и ключи от машины. Словно действовали по списку, согласны?

— Черт с ним, со всем этим! — Даннет сплюнул кровь в кусочек марли. — Самое скверное, что пропала та кассета…

Харлоу неуверенно посмотрел на Даннета, а потом смущенно кашлянул.

— Ну и пусть себе пропадает, Алексис…

Единственным живым местом на лице Даннета был его опухший правый глаз, и именно его, после минутного недоумения, Даннет использовал весьма эффективно, гневно обратив его на Харлоу и вложив в этот взгляд максимум подозрительности.

— Что вы хотите этим сказать, черт бы вас побрал!

Харлоу с отсутствующим видом смотрел куда-то в пространство.

— Откровенно говоря, Алексис, я действительно немного виноват перед вами, но та кассета, из-за которой вы сокрушаетесь, цела и невредима. Она находится в сейфе отеля. А та, что забрали ваши друзья, то есть та, которую я вам дал, не содержала ничего компрометирующего.

Лицо Даннета, насколько это можно было видеть, начало мрачнеть от гнева, он даже попытался приподняться, но Харлоу мягко, хотя и решительно, заставил его снова опуститься на подушки.

— Не надо только волноваться, Алексис, — сказал он. — Вам же будет хуже. А потом — у меня не было другого выхода. Они за мной следили, и мне надо было как-то вывернуться — иначе мне была бы крышка. Но, видит бог, я никак не мог подумать и даже предположить, что они так поступят с вами. — Он помолчал и добавил: — Но я таки вывернулся…

— Не советую быть таким уверенным. — Даннет сказал это уже мирным голосом, хотя в глазах его продолжал светиться гнев.

— Я не так уверен, но посудите сами, Алексис: когда они проявят пленку, то обнаружат микрофотографии — почти сто штук, и все это будут фотографии газотурбинного двигателя. Конечно, они придут к выводу, что я такой же, как и они, преступник, но только по части промышленного шпионажа, так что я не стану им поперек дороги. И они перестанут мною интересоваться.

Даннет посмотрел на него каким-то невидящим взглядом.

— Ну и хитер мерзавец! И как только можно было придумать такое!

— Иногда можно, — ответил Харлоу и направился к двери. Открыв ее, он снова повернулся к Даннету. — Тем более, что все это получилось за чужой счет.

Глава 7

На следующий день на пункте обслуживания «Коронадо» взъерошенный Мак-Элпайн и изрядно потрепанный в результате нападения Даннет вели приглушенный, но очень страстный спор. На лицах обоих была написана тревога.

Мак-Элпайн, кроме того, даже не пытался скрыть душившую его ярость.

— Но бутылка пуста! Понимаете? — говорил он. — Пуста до последней капельки! Я сам только что проверял… О господи! Да я просто не могу выпустить его на трассу, ведь он еще кого-нибудь угробит!

— Если вы снимете его с соревнования, вам придется объяснить представителям печати, по какой причине вы это сделали. А это, в свою очередь, вызовет сенсацию и международный скандал. Причем такого масштаба, какого спорт не видел уже лет десять. Не говоря уже о том, что это, ко всему прочему, убьет Джонни, с профессиональной точки зрения, разумеется…

— Пусть лучше погибнет как профессионал, зато больше никого не угробит.

Даннет предложил:

— Разрешите ему участвовать в первых двух заездах. Пели вы увидите, что он лидирует, то оставите его в покое: будучи лидером, он никого не сможет угробить. Если он лидировать не будет, то вы снимете его с дистанции. А для прессы мы что-нибудь придумаем. Во всяком случае, вы должны помнить, что он сделал вчера, влив в себя такую же порцию спиртного.

— Вчера ему просто повезло. А сегодня…

— А сегодня уже слишком поздно что-либо менять.

— Да, сегодня уже слишком поздно.

Даже на расстоянии нескольких футов рев двадцати четырех стартующих автомобилей ударил по нервам, потрясая внезапностью и оглушительностью звука. Мак-Элпайн и Даннет переглянулись и одновременно пожали плечами — это была единственно возможная реакция в данной ситуации.

Первым гонщиком, уже несколько оторвавшимся от Никола Тараккиа, был Харлоу в своем светло-зеленом «коронадо». Мак-Элпайн повернулся к Даннету и сказал мрачным тоном:

— Первая ласточка не делает весны…

Во время восьмого заезда, а может быть, и раньше, Мак-Элпайн начал сомневаться в своих орнитологических познаниях. У него был даже слегка ошеломленный вид. Брови Даннета тоже медленно, но неуклонно ползли вверх. Выражение на лице Джейкобсона едва ли свидетельствовало о душевной радости, в то время как Рори буквально исходил злобой, хотя и пытался это скрыть. Только Мери открыто и щедро проявляла свои чувства — лицо ее светилось от радости.

— Еще только восьмой заезд, а у него уже три рекорда! — сказала она, словно сама себе не веря. — Три рекорда из восьми…

Но к концу девятого заезда эмоции всех присутствовавших на пункте команды «Коронадо», столь явно отражавшиеся на лицах, радикально изменились. Джейкобсон и Рори теперь уже пытались скрыть радостное выражение, а Мери тревожно грызла свой карандаш. Мак-Элпайн был мрачен, как грозовая туча, но к этой мрачности примешивалась еще и глубокая тревога.

— Опоздал уже на сорок секунд! — произнес он. — На сорок секунд! Все прошли, а его даже не видно… О боже ты мой! И что там стряслось с ним?

— Может, обзвонить контрольные пункты? — предложил Даннет.

Мак-Элпайн кивнул, и Даннет стал названивать. Первые два звонка не дали никаких сведений, и Даннет уже начал звонить на третий контрольный пункт, когда на трассе появился светло-зеленый «коронадо» Харлоу и остановился на пункте обслуживания. Судя по звуку мотора, с автомобилем было все в порядке, чего, однако, нельзя было сказать о Харлоу, когда он вылез из машины и снял очки, — глаза его были тусклые и налитые кровью. С минуту он смотрел на всех как будто сквозь пленку, а потом развел руками. Сомнений быть не могло — руки заметно дрожали.

— Очень сожалею. Пришлось остановиться. Двоится в глазах. Не видел дороги… Да и сейчас плохо вижу…

— Переодевайтесь! — мрачный и резкий тон Мак-Элпайна заставил всех вздрогнуть. — Я отвезу вас в больницу!

Харлоу какое-то мгновение помедлил, хотел что-то сказать, но потом повернулся и, пожав плечами, пошел прочь.

Даннет спросил, понизив голос:

— Надеюсь, вы повезете его не к нашему врачу?

— Я повезу его к моему другу. Он не только крупный окулист, но и вообще широко образованный врач. Но мне нужен от него сущий пустяк — небольшая проверка. Эту проверку я не мог бы сохранить в тайне, если бы обратился к нашему врачу.

Даннет спросил тихо, почти печально:

— Хотите проверить наличие алкоголя в крови?

— Вот именно! Всего один анализ крови мне и нужен…

— И на этом закончится путь суперзвезды гонок Гран-При?

— Да, на этом и закончится!

Для человека, имеющего все основания полагать, что его профессиональная карьера закончена, Харлоу, сидевший расслабившись в больничном коридоре, выглядел уж слишком спокойным и невозмутимым. Он даже покуривал сигарету, что было ему несвойственно, а рука, в которой он держал сигарету, казалось, была высечена из мрамора — так она была тверда.

Харлоу задумчиво смотрел на дверь в дальнем конце коридора. За этой дверью Мак-Элпайн, всем своим видом выражая недоверие и замешательство, разговаривал с врачом, доброжелательным бородатым пожилым человеком, который сидел за столиком напротив, скинув пиджак.

— Не может быть! — сказал Мак-Элпайн. — Не может этого быть. Это просто исключается! Или я не так понял? Вы хотите сказать, что у него в крови не нашли никаких следов алкоголя?

— Исключается это или не исключается, но я констатирую только факт. Мой опытный коллега проверял дважды — у него в крови не больше алкоголя, чем у человека, который всю жизнь был закоренелым трезвенником.

Мак-Элпайн покачал головой.

— Не может этого быть, — повторял он. — Послушайте, профессор, у меня есть доказательства.

— Для нас, многострадальных врачей, нет ничего невозможного. Скорость усвоения алкоголя у разных людей различна. Вы даже не поверите мне, если я скажу, насколько она различна. И у такого молодого и явно очень здорового человека, как этот ваш друг…

— Но глаза!.. Вы видели его глаза! Мутные, налитые кровью…

— Ну, на это могло быть полдюжины разных причин…

— А расстройство зрения?

— Глаза у него вполне нормальные. А как хорошо он видит, об этом пока сказать трудно. Иногда бывает, что глаза сами по себе совершенно здоровы, но поврежден зрительный нерв. — Он поднялся. — Я бы сделал целую серию проб. Но, к сожалению, сейчас не могу, меня ждут в операционной. Может быть, ваш молодой человек сможет зайти сюда вечерком, часов в семь?

Мак-Элпайн ответил, что тот обязательно придет, поблагодарил врача и вышел. Подойдя к Харлоу, он взглянул на сигарету, которую тот держал в руках, потом на Харлоу, потом — опять на сигарету, но не сказал ни слова. Все так же молча оба они вышли из больницы, сели в машину Мак-Элпайна и поехали обратно по дороге в Монцу.

Харлоу первым нарушил молчание:

— Вы не думаете, — начал он кротким голосом, — что мне, как лицу заинтересованному, не мешало бы знать, что сказал врач?

— Пока — ничего, — отрывисто бросил Мак-Элпайн. — Хочет провести серию проб. Первая — сегодня вечером, в семь часов.

— Думаю, что вряд ли это нужно, — все тем же кротким голосом возразил Харлоу.

Мак-Элпайн вопросительно посмотрел на него.

— Как вас понимать?

— В полмиле отсюда находится небольшая закусочная. Остановите там машину, пожалуйста, Мне нужно поговорить с вами кое о чем.

В семь часов вечера — то есть в тот час, когда Харлоу, как предполагалось, должен был находиться в больнице, Даннет сидел в номере Мак-Элпайна. Оба выглядели как на похоронах. И в руках у них были бокалы с виски.

Даннет сказал:

— О боже мой, Джеймс! Так он тебе и сказал? Что у него сдали нервы, что знает, что он уже конченый человек, и спросил, не может ли он расторгнуть контракт?

— Именно так и сказал… Нечего, мол, играть в прятки! Хватит пускать пыль в глаза, особенно самому себе. Один бог знает, сколько мужества понадобилось парию, чтобы высказать все это.

— А как насчет виски?

Мак-Элпайн отхлебнул из своего стакана.

— А насчет виски финал был довольно комичным, представьте себе! Говорит, что терпеть не может это чертово зелье и благодарен, что есть причина никогда не дотрагиваться до него.

Теперь настала очередь Даннета приложиться к своему бокалу.

— И что же теперь с ним будет, с вашим бедолагой? Только не подумайте, Джеймс, — я прекрасно понимаю, чего это стоит вам. Вы теряете лучшего гонщика… Но сейчас меня больше беспокоит Джонни.

— Меня — тоже. Но что делать? Что делать?!

А человек, явившийся причиной всех этих переживаний, был удивительно невозмутим. И для виновника величайшего поражения в истории автогонок Джонни Харлоу выглядел необыкновенно бодро. Находясь у себя в номере и завязывая перед зеркалом галстук, он даже что-то насвистывал, хотя и почти беззвучно. Иногда он ненадолго замолкал и улыбался какой-то затаенной мысли. Наконец он надел куртку, вышел из номера, спустился в холл и, заказав в баре стакан сока, сел за ближайший столик.

Не успел он отпить и глотка, как в холл вошла Мери и подсела к нему.

Обеими руками она крепко сжала его руку.

— Джонни! — прошептала она. — О, Джонни!

Харлоу устремил на нее печальный взгляд.

А она продолжала:

— Папа мне только что все сказал… Что теперь нам делать, Джонни?

— Нам?

Она молча смотрела на него. Потом отвела глаза и сказала:

— В один день потерять двух лучших моих друзей…

В ее голосе звучали слезы.

— Двух лучших друзей? Что вы имеете в виду?

— Я думала, вы знаете… — По ее щекам потекли слезы. — У Генри плохо с сердцем. Он вынужден бросить эту работу.

— Генри? О боже ты мой! — Харлоу сжал ее руки и устремил взгляд куда-то в пространство. — Бедный старый Генри! Что же с ним теперь будет?

— О, насчет его судьбы можно не беспокоиться. Папа устраивает его у себя в Марселе.

— Ну, в таком случае это, пожалуй, к лучшему. Генри уже тяжеловато справляться со своей работой.

Несколько секунд Харлоу задумчиво молчал, потом положил свою руку на ее.

— Ты знаешь, Мери, что я тебя люблю, — сказал он. — Ты должна знать об этом. Можешь подождать меня немного, я скоро вернусь.

Минутой позже Харлоу был уже в номере Мак-Элпайна. Там же находился и Даннет, у которого был такой вид, будто он лишь с трудом удерживается, чтобы не дать выход гневу. Мак-Элпайн был сильно расстроен. Он то и дело тряс головой.

— Нет, нет и нет! — говорил он. — Ни за что, и ни при каких обстоятельствах! Таких вещей не делают! Сегодня он побивает рекорды, а завтра тащит по тем же дорогам неуклюжий транспортировщик? Посмейте сделать такое — и вы сразу же станете посмешищем всей Европы!

— Возможно, вы правы. — Голос Харлоу прозвучал спокойно и без тени горечи. — Неужели вы считаете, что я был бы меньшим посмешищем, если бы люди узнали о действительной причине моего ухода, мистер Мак-Элпайн?

— Мистер Мак-Элпайн! Мистер Мак-Элпайн! — обиделся тот. — Я по-прежнему для вас Джеймс, мой мальчик. И всегда был Джеймсом.

— Но больше не будете, сэр. Вы могли бы объяснить мой уход расстройством зрения. Сказать, что я остался при вас как специалист-консультант. Что может быть естественнее? Кроме того, как же вы действительно обойдетесь без водителя?

Мак-Элпайн медленно покачал головой, давая понять, что решение его окончательное.

Джонни Харлоу никогда не будет шофером ни одного из моих транспортировщиков — и точка!

С этими словами Мак-Элпайн закрыл лицо руками, Харлоу взглянул на Даннета, и тот резким движением указал ему на дверь. Харлоу кивнул и вышел.

После нескольких секунд томительного молчания Даннет сказал, тщательно выбирая слова и без всяких эмоций в голосе:

— Вы и на мне поставили точку. Ну что же, прощайте, Джеймс Мак-Элпайн. Общаться с вами мне всегда доставляло высшую радость — всегда, кроме этих последних минут…

Мак-Элпайн отнял руки от лица, медленно поднял голову и с удивлением уставился на Даннета.

— Что это значит, Алексис? Я вас не понимаю.

— Что ж тут непонятного? Я слишком ценю свое здоровье, чтобы каждый раз расстраиваться, вспоминая о том, что вы сделали. Ведь для этого мальчика вся жизнь — в автоспорте. Это все, что он знает, и теперь в целом мире для него нет места. И я бы хотел напомнить вам, Джеймс Мак-Элпайн, что за четыре коротких года «коронадо» из никому не известной рядовой машины превратилась в прославленный гоночный автомобиль, в чемпиона Гран-При, — и благодаря чему! Только благодаря одному — несравненному водительскому таланту этого мальчика, которому вы только что указали на дверь. Не вы, Джеймс, отнюдь не вы, а Джонни Харлоу создал «коронадо». Но вы не можете допустить, чтобы ваше имя связывали с провалом — и он стал вам больше не нужен. Вы выбросили его, как ненужную вещь. Надеюсь, сегодня вы будете спать спокойно, мистер Мак-Элпайн! Еще бы! У вас есть все основания гордиться собой!

Даннет повернулся, собираясь уйти. Со слезами на глазах Мак-Элпайн тихо произнес:

— Алексис…

Даннет обернулся.

Мак-Элпайн сказал!

— Если вы когда-нибудь заговорите со мной таким тоном, я сверну вам шею. Я устал, смертельно устал. Я хочу немного вздремнуть до обеда. Ступайте и скажите этому парню, что он — черт бы его подрал! — может занимать любую должность в команде «Коронадо», хоть мою, если ему угодно.

— Я понимаю, что был чертовски груб с вами, — сказал Даннет. — Прошу вас принять мои извинения… И большое вам спасибо, Джеймс.

Мак-Элпайн слабо улыбнулся.

— Значит, я снова не «мистер Мак-Элпайн»?

— Я же сказал вам: «Спасибо, Джеймс!»

Они улыбнулись друг другу, и Даннет вышел, тихонько прикрыв за собой дверь.

Он спустился в холл, где сидели Харлоу и Мери, не дотрагиваясь до своих стаканов. Атмосфера глубокой подавленности и уныния почти осязаемо нависла над их столиком.

Даннет с полным стаканом в руке отошел от бара и приблизился к их столику. Подняв свой стакан, он, широко улыбаясь, произнес:

— За здоровье водителя самого скоростного транспортировщика в Европе!

Харлоу не притронулся к питью.

— Алексис, — сказал он, — сегодня я менее всего расположен к шуткам.

Даннет весело сказал:

— Мистер Джеймс Мак-Элпайн внезапно и решительно изменил свои намерения. Его последними словами были: «Ступайте и скажите этому парню, что он — черт бы его подрал! — может занимать любую должность в команде «Коронадо», хоть мою, если ему угодно».

Харлоу покачал головой, и Даннет сразу быстро добавил:

— Честное слово, Джонни, я вас не разыгрываю.

Харлоу снова покачал головой.

— В этом я не сомневаюсь, Алексис. Я просто ошеломлен. Как это вам удалось, черт возьми? Впрочем, не говорите мне, может, так оно будет и лучше. — Он едва заметно улыбнулся. — Только я не уверен, что мне действительно хочется занять должность Мак-Элпайна.

— О, Джонни! — Глаза Мери были полны слез. Но это были не горькие слезы, лицо ее сияло. Она поднялась, обняла его за шею и поцеловала в щеку. Харлоу, хотя и вздрогнул от неожиданности, но не был смущен.

— Молодец, девочка! — одобрительно заметил Даннет. — Последнее «прости» — водителю самой скоростной грузовой машины в Европе!

Она вскинула на него глаза.

— Что вы имеете в виду?

— Транспортировщик сегодня вечером отправляется в Марсель. И кто-то должен его вести. А кто водит транспортировщик? Естественно, его водитель.

— О боже ты мой! — вырвалось у Харлоу. — Об этом я как-то не подумал! Уже сегодня?

— Вот именно. И, кажется, дело весьма срочное. По-моему, вам лучше сейчас же пойти к Джеймсу.

Харлоу кивнул, поднялся в свой номер, надел темные брюки, темно-синий свитер и кожаную куртку и отправился к Мак-Элпайну. Тот лежал на кровати и выглядел совсем больным.

— Должен признаться, Джонни, что мое решение во многом было продиктовано моими интересами, — сказал он. — Твидлдом и Твидлди, хотя и хорошие механики, не могли бы вести даже автокар. Джейкобсон уже отбыл в Марсель, чтобы подготовить все к завтрашней погрузке. Я понимаю, что прошу многого, но мне нужно, чтобы завтра в полдень на тренировочном треке и Виньоле была наша новая машина-икс, четвертый номер и запасной двигатель. Нам дали этот трек только на два дня. Знаю, что поездка будет нелегкой и спать вам придется всего пару часов, но погрузку в Марселе надо начать в шесть утра.

— Отлично! Ну а что же мне делать с моим собственным автомобилем?

— Ах, с этим! Вы — единственный водитель транспортировщика в Европе, имеющий собственный «феррари»! Алексис поведет мою машину, а я лично доставлю вашу в Виньоль. А потом вы отведете ее в Марсель и поставите в гараж. Только боюсь, что надолго.

— Понимаю, мистер Мак-Элпайн.

— Мистер Мак-Элпайн! Мистер Мак-Элпайн! Вы уверены, что все это нужно, Джонни?

— Более чем уверен, сэр.

Вернувшись в холл, Харлоу уже не застал там Даннета и Мери. Он снова поднялся наверх, нашел Даннета в его номере и спросил:

— Где Мери?

— Пошла пройтись.

— Сегодня чертовски холодный вечер для прогулки.

— Думаю, что в таком состоянии она вряд ли почувствует холод, — сухо ответил Даннет. — Эйфория… Кажется, это так называется? Вы были у старикана?

— Да. И этот старикан, как вы его назвали, действительно выглядит стариком. За последние шесть месяцев постарел лет на пять.

— На все десять. И это понятно — жена-то у него пропала. Может быть, если бы вы потеряли человека, с которым прожили двадцать пять лет…

— Он потерял нечто большее…

— Например?

— Я и сам не знаю… Присущее ему мужество, веру в себя, энергию, волю к борьбе и победе. — Харлоу улыбнулся. — На этой неделе мы как-нибудь постараемся вернуть ему эти потерянные десять лет.

— Вы — самый нахальный и самоуверенный тип, какого я когда-либо встречал! — с восхищением сказал Даннет. Не получив ответа, он пожал плечами и вздохнул. — Пожалуй, чтобы стать чемпионом мира, нельзя не быть самоуверенным. Так что мы делаем теперь?

— Я отбываю. По дороге захвачу из здешнего сейфа ту маленькую игрушку, которую собираюсь доставить нашему другу на улицу Сен-Пьер. Это надежнее, чем ходить с ней на почту. Как вы смотрите на то, чтобы выпить в баре и удостовериться, не интересуется ли кто моей особой?

— С чего бы они стали вами интересоваться? Они же получили ту самую кассету или считают, что она — та самая, что, в принципе, одно и то же.

— Может быть, считают, а, может быть, и нет. Кроме того, не исключена возможность, что эти нечестивцы передумают, когда увидят, как я вынимаю из сейфа конверт, вскрываю его, бросаю, проверив кассету, и прячу ее в карман. Они же знают, что один раз я их уже надул. Даю голову на отсечение, что их легко заставить подумать, что их надули и во второй раз.

Какое-то время Даннет смотрел на Харлоу так, словно видел его впервые. А когда заговорил, голос его упал до шепота:

— Это хуже, чем просто нарываться на неприятности. Это все равно что заказать самому себе сосновый ящик.

— Ну уж нет! Никакой сосны! Для чемпиона мира — только из лучшего дуба! И с золотыми ручками. Ну как, пошли?

Они спустились в холл. Даннет направился к бару, а Харлоу — в бюро администратора. Пока Даннет оглядывал холл, Харлоу получил свой конверт, вскрыл его, извлек кассету и внимательно ее осмотрел, прежде чем сунуть к себе в карман. Когда он повернулся, собираясь идти, Даннет будто случайно приблизился к нему и сказал вполголоса:

— Тараккиа… У него глаза на лоб полезли. И почти бегом он направился в телефонную будку.

Харлоу молча кивнул, толкнул вращающуюся дверь и, выйдя, почти столкнулся с женщиной в кожаном пальто.

— Мери? Ты что тут… Ведь сейчас чертовски холодно!

— Я только хотела проститься.

— Могла проститься в холле.

— Я не могу на людях.

— К тому же завтра мы уже снова увидимся в Виньоле.

— Правда, Джонни? Уже завтра?

— Ну вот, еще нашелся один неверующий в мой водительский талант?

— Не старайся обратить все в шутку, Джонни. У меня совсем не то настроение. Мне как-то не по себе. Такое чувство, что вот-вот случится что-то ужасное… С тобой…

Небрежным тоном Харлоу ответил:

— Это в тебе говорит твоя полушотландская кровь. Роковое предчувствие, как говорят шотландцы. Только все эти чувствительные души ошибаются на все сто процентов — если это сможет тебя утешить.

— Не смейся надо мной, Джонни… — В ее глазах опять стояли слезы.

Он обнял ее за плечи.

— Смеяться над тобой? С тобой вместе — другое дело. Над тобой — никогда!

— Возвращайся ко мне, Джонни.

— Я всегда буду возвращаться к тебе, Мери.

— Что? Что ты сказал?

— Оговорился. — Он прижал ев к себе, быстро поцеловал в щеку и шагнул в сгущающуюся темноту.

Глава 8

Гигантский транспортировщик фирмы «Коронадо», сверкая по меньшей мере двадцатью огнями, обозначавшими его огромный корпус с боков и сзади, не говоря уже о его четырех мощных фарах, громыхал сквозь тьму по пустынным дорогам со скоростью, которая едва ли получила бы одобрение итальянских полицейских патрулей, если бы они повстречались ему в эту ночь. Но, к счастью, этого не случилось.

Харлоу выбрал автостраду, ведущую на Турин, а потом свернул на юг, в сторону Кунео, и теперь приближался к Коль де Тенду, тому страшному горному ущелью, с туннелем на вершине, которое является естественной границей между Италией и Францией. Даже в обычной легковой машине при дневном свете и сухой погоде дорога через перевал требует максимум внимания и осторожности: крутизна подъемов и спусков и целый ряд извилистых поворотов до и после туннеля, которым, кажется, нет конца, делают этот перевал одним из самых опасных и трудных в Европе. Но вести по этой дороге тяжелый транспортировщик, да еще под начинающимся дождем, когда колеса вот-вот потеряют цепи, было не просто опасно, но, в известной мере, рискованно.

Кое-кому это казалось не только рискованным, но и довольно мучительным. Рыжеволосые близнецы Твидлдом и Твидлди — один, сжавшись комочком на сиденье рядом с Харлоу, другой, распростершись на узкой скамье позади них, — совершенно измотались от напряжения, но сна не было, что называется, ни в одном глазу. Мягко говоря, они боялись, и всякий раз, когда машину заносило и раскачивало во все стороны на очередном крутом повороте, со страхом переглядывались и закрывали глаза. Ибо, соскользни они хоть чуть-чуть за обочину, это означало бы не просто грохнуться о землю, а упасть в глубокую пропасть, разумеется, без всякой надежды остаться в живых.

Теперь близнецы начинали понимать, почему старик Генри никогда не вел машину так, как вел ее чемпион Гран-При.

Если Харлоу и заметил их страх, то он этого не показал. Всем своим существом он сосредоточился на управлении транспортировщиком и пытался предугадать направление хотя бы на три поворота вперед. Тараккиа и его сообщники знали, что он везет с собой кассету, и Харлоу ни секунды не сомневался в том, что они собираются отнять у него эту кассету. О том, где и когда они это сделают, можно было только гадать. Транспортировщик, ползущий по зигзагообразной дороге к вершине Коль де Тенда, представлял собой отличную мишень для прятавшихся в засаде. Кто бы ни были его враги, Харлоу был убежден, что они базируются в Марселе, и маловероятно, чтобы они осмелились нарушить итальянские законы. Он был также уверен, что никто не следовал за ним из Монцы. Возможно, они даже знали, какой он выбрал маршрут. Может быть, они поджидают его поблизости от своей базы или даже в самом Марселе. С другой стороны, они могли предположить, что он постарается отделаться от кассеты еще по дороге. Так что размышлять об этом было сейчас бесполезно. Поэтому Харлоу уже давно выбросил эти мысли из головы и сосредоточил свое внимание на управлении машиной, хотя и был наготове на случай опасности.

Наконец они благополучно добрались до вершины, прошли итальянскую и французскую таможни и начали зловеще извилистый спуск по другую сторону перевала.

Доехав до Ла Жандолы, Харлоу на мгновение заколебался. Можно было взять курс на Вентимилью и, таким образом, воспользоваться новыми автострадами, идущими к западу вдоль Ривьеры, или же ехать по более короткой, но и более извилистой дороге прямо на Ниццу. Харлоу подумал, что по пути на Вентимилью придется снова проходить через таможни, и притом дважды, и выбрал более короткий путь.

В Ниццу он прибыл без всяких происшествий, миновал Канны, доехал до Тулона и свернул на шоссе — 8, которое вело к Марселю. Едва они отъехали миль на двадцать от Канн, как случилось то, чего он уже давно ожидал.

За одним из поворотов, в четверти мили впереди, они увидели четыре огня — два неподвижных и два движущихся. Оба последних были красными и, очевидно, эти источники света держали в руках, ибо они описывали равномерные дуги приблизительно по девяносто градусов.

Звук мотора транспортировщика немного изменился — Харлоу сбросил скорость. Это разбудило задремавших было близнецов как раз вовремя, чтобы они успели разобрать, секундой позже, чем Харлоу, значение двух неподвижных сигналов — красного и синего, которые вспыхивали попеременно. Один означал «стоп», другой «полиция». За световыми сигналами угадывались фигуры по меньшей мере пяти человек. Двое из них стояли посередине дороги.

Харлоу пригнулся к рулевому колесу, глаза его сузились так, что зрачков почти не было видно. Идеально согласованное движение руки и ноги — и звук мотора снова изменился. Харлоу еще больше сбросил скорость.

Красные огни впереди перестали раскачиваться. Очевидно, те, кто размахивал ими, решили, что транспортировщик замедлил ход, чтобы остановиться.

Но ярдах в пятидесяти от преграды Харлоу снова нажал на педаль акселератора, почти прижав ее ногой к полу. Он заранее предусмотрел возможность переключения на последнюю скорость, и теперь расстояние между транспортировщиком и красными огнями стало быстро сокращаться. Люди, подававшие сигналы, отскочили в стороны — они внезапно поняли, и это прозрение было для них весьма неприятным, что транспортировщик вовсе не собирается останавливаться.

На лицах близнецов внутри кабины были написаны те же чувства — страх и удивление. Лицо Харлоу было бесстрастно, хотя он и увидел, как группа людей, с такой уверенностью преграждавших ему путь, рассыпалась в разные стороны. Сквозь все усиливающийся рокот мотора послышался звон стекла и скрежет металла, когда машина опрокинула и переехала сигнальные фонари, укрепленные на подпорках посреди дороги.

Проехав ярдов двадцать, они услышали что-то похожее на град тяжелых ударов в заднюю стенку транспортировщика. Эти удары сопровождали их на протяжении тридцати-сорока ярдов — до тех пор, пока транспортировщик не скрылся за поворотом.

Харлоу несколько раз переключал скорость и, наконец, включил наивысшую. Вид у него был совершенно невозмутимый, чего нельзя было сказать о близнецах.

Твидлдом сказал со страхом в голосе:

— О боже ты мой, Джонни! Ты что, с ума сошел? Этак мы все угодим в тюрьму из-за тебя! Ведь это была полиция…

— Полиция? Без полицейских машин и мотоциклов? Без полицейских в форме? Удивляюсь, зачем только господь бог дал вам каждому по два глаза?

Твидлди сказал:

— Но это полицейские сигналы…

— Предпочитаю воздержаться от соболезнующих слов в ваш адрес, — любезно сказал Харлоу. — Пожалуйста, не ломайте головы над этими вопросами. Ко всему прочему я бы добавил, что французская полиция не скрывает свои лица под масками, а эти люди были в масках, и не надевает на пистолеты глушителей.

— Глушителей? — одновременно повторили оба близнеца.

— Вы, надеюсь, слышали эту барабанную дробь по задней стенке машины? Как вы думаете, что это было? Неужели вы думаете, что они швыряли в нас камнями?

Один из близнецов спросил:

— Тогда что же это за люди?

— Бандиты, Представители почетной и уважаемой в здешних местах профессии. «Да простят мне жители Прованса эту клевету!» — подумал Харлоу, имея в виду честных жителей, но в данный момент он просто не мог найти для близнецов других слов, которые могли бы служить объяснением, да к тому же близнецы были прекрасными механиками, но простодушными людьми, готовыми поверить любому слову, исходящему от Джонни Харлоу.

— Но как они могли узнать, что мы проедем?

— А они и не знали… — Харлоу приходилось быстро импровизировать. — Они обычно держат радиосвязь с наблюдательными постами, которые выставляют в миле от места засады. Возможно, мы как раз и проехали мимо такого поста. Когда мимо проезжает кто-то, на кого есть смысл напасть — как на нас, например, им ничего не стоит за несколько секунд устроить всю эту петрушку со световыми сигналами.

— Отсталый народ эти лягушатники, — заметил один из близнецов.

— Конечно! — согласился Харлоу. — Они даже не дошли еще до ограбления поездов!

Близнецы стали готовиться ко сну. Харлоу, словно не зная усталости, по-прежнему внимательно следил за дорогой. Через несколько минут он заметил в зеркале заднего вида пару мощных фар, которые быстро приближались к транспортировщику. У Харлоу мелькнула мысль, не блокировать ли дорогу на тот случай, если в машине окажутся те, кто устроил им засаду, но он тут же отбросил ее. Если они действительно настроены враждебно, то им ничего не стоит прострелить дырки в шинах задних колес — весьма эффективный способ заставить машину остановиться.

Вскоре выяснилось, что тот или те, кто были в машине, не проявляют никакой враждебности. Однако произошел любопытный эпизод: как только машина поравнялась с транспортировщиком, ее фары и огни погасли и вновь вспыхнули только после того, как она была уже не менее чем в ста ярдах впереди, так что различить ее номер было невозможно.

Секундой позже Харлоу вновь увидел позади пару мощных фар, которые приближались с еще большей скоростью. Водитель этой машины не выключил фары, обгоняя транспортировщик, да это было бы и неестественно, ибо это была полицейская машина с сиреной и синим фонарем на крыше. И то, и другое было в идеальном порядке.

Харлоу блаженно улыбнулся и на протяжении целой минуты сохранял на лице выражение, какое появляется у человека, предвкушающего что-то интересное или любопытное. При этом он слегка сбавил скорость своей машины.

Через какое-то время впереди вновь возникла полицейская машина. Теперь она уже стояла у обочины дороги, продолжая посылать в темноту вспышки синего света. Перед ней, чуть-чуть впереди, стояла другая машина, и полицейский, с блокнотом в руке, что-то спрашивал у водителя через открытое окошко. Харлоу был почти уверен, что знает, о чем вел разговор полицейский. За исключением определенных автострад, скорость на дорогах Франции не должна превышать 110 миль. Человек же, сидевший за рулем, промчался мимо транспортировщика со скоростью по крайней мере 150 миль.

Транспортировщик, все еще не убыстряя хода, взял немного левее, чтобы объехать эти две машины, и Харлоу теперь без труда смог разобрать номер на машине, остановленной полицейским патрулем: ПН-111-К.

Как и в большинстве крупных городов, в Марселе есть места, вполне достойные внимания, но есть и места, которые нельзя причислить к этой категории. К последним, бесспорно, относятся районы в северо-западной части Марселя, обветшавшие и убогие, бывшие предместья, ныне застроенные больше промышленными предприятиями, чем жилыми домами. Улица Жерар была типичной улицей такого района. Сказать, что она так же приятна, как ячмень на глазу, было бы, возможно, слишком сильно, но тем не менее она была очень непривлекательна и почти вся застроена мелкими фабриками и большими гаражами. Самым большим зданием было чудовище из кирпича и гофрированного железа по левой стороне улицы. Над огромной ребристой металлической дверью этого гаража красовалось выписанное высотой в фут одно-единственное слово: КОРОНАДО.

Харлоу, ведя свой громыхающий транспортировщик по улице Жерар, не обращал внимания на непрезентабельный вид улицы. Близнецы крепко спали.

Когда Харлоу приблизился к гаражу, огромная металлическая дверь поползла наверх, а внутри гаража вспыхнул свет.

Гараж был похож на глубокую пещеру восьмидесяти футов в длину и пятидесяти в ширину. По конструкции и по внешнему виду здание казалось старым, но содержалось в чистоте и порядке, которые могли бы служить образцом для любых гаражей.

По правой стене стояли в ряд три автомобиля «коронадо-Ф-1», а за ними, на пьедесталах — три двигателя, несомненно, системы «форд-котсворт-Ф-8». У самой двери, по этой же стороне, стоял черный «ситроен» типа ДС-21.

Левая сторона гаража была занята рядами прекрасно укомплектованных верстаков, в то время как в глубине размещалась друг на друге, высотой с человеческий рост, дюжина ящиков с запасными частями и шинами. Над головой были укреплены продольные и поперечные брусья с приспособлениями для погрузки.

Харлоу ввел транспортировщик в гараж и остановил его под главным продольным брусом. Потом выключил мотор, разбудил близнецов и спрыгнул на пол. Перед ним стоял Джейкобсон. Он не проявил особой радости при встрече, правда, он никогда не радовался никаким встречам, и, взглянув на часы, буркнул, словно бы с завистью:

— Всего два часа! Быстро же вы добрались!

— Дорога была свободна… А что теперь?

— Спать, что же еще? У нас тут за углом есть вилла. Не бог весть что, но отдохнуть можно. После того как разгрузимся, разумеется. Два здешних механика придут помогать.

— Мак и Гарри?

— Они уволились. — У Джейкобсона был даже более кислый вид, чем обычно. — Сказали, что соскучились по дому. Всем им вечно хочется домой. Просто не хотят работать, вот и все. Новые механики — итальянцы. Впрочем, кажется, ничего.

Только сейчас Джейкобсон как будто заметил следы пуль на задней стенке транспортировщика.

— А это что за отметины? — спросил он подозрительно.

— Пули. Кто-то пытался напасть на нас, после того как мы миновали Тулон. Во всяком случае, я думаю, что это была попытка нападения. Если это действительно так, то они — не такие уж опытные налетчики.

— Кому нужно на вас нападать? Кому выгода — от пары машин «коронадо»?

— Я тоже не понимаю. Может быть, их просто неправильно информировали? В таких вот фургонах иногда перевозят ценные грузы: шотландское виски, сигареты. И каждый груз — на миллион, а то и на два миллиона франков. Иногда ограбление очень выгодно. Как бы то ни было, но с нами у них ничего не вышло. Весь инцидент был исчерпан за пятнадцать минут.

— Утром сообщу об этом полиции, — сказал Джейкобсон. — По французским законам — умолчать о таком происшествии все равно что совершить преступление. Правда, — добавил он угрюмо, — они все равно палец о палец не ударят.

Все четверо вышли из гаража. Проходя мимо черного «ситроена», Харлоу небрежно взглянул на него. На нем висел номер ПН-111-К.

Как сказал Джейкобсон, вилла и в самом деле была не бог весть что. Отдохнуть, правда, было можно, но и только.

Харлоу сел на стул в скудно обставленной комнате, где, не считая узкой кровати и потертого линолеума на полу, был еще один стул, служивший вместо тумбочки. Окно этой спальни, выходившее в переулок и находившееся почти на уровне мостовой, не было ничем занавешено, кроме тощей марлевой сетки. Хотя свет был выключен, в комнату проникало слабое мерцание от уличных фонарей.

Харлоу слегка отодвинул марлевую сетку и выглянул на улицу. Убогая узкая улочка, по сравнению с которой улица Жерар могла показаться главной магистралью, казалась совершенно безлюдной.

Харлоу посмотрел на часы. Светящиеся стрелки показывали 2.15. Внезапно Харлоу вскинул голову, к чему-то прислушиваясь, «Может быть, почудилось? — подумал он. — Или это действительно кто-то осторожно крадется по коридору?»

Бесшумными шагами он добрался до кровати и лег. Кровать не скрипнула, потому что на ней был волосяной матрац, имевший долгую и, может быть, весьма почтенную историю. Рука его скользнула под подушку, которая была под стать матрацу, и извлекла оттуда знакомую дубинку. Накинув петлю дубинки на правое запястье, он снова сунул руку с дубинкой под подушку.

Дверь тихонько приоткрылась. Глубоко и размеренно дыша, Харлоу смотрел сквозь прищуренные веки. В дверях появилась смутная тень, узнать человека было невозможно.

Харлоу продолжал лежать не двигаясь, с видом человека, спящего спокойным и безмятежным сном. Через несколько секунд дверь закрылась так же тихо, как и открылась, и до обостренного слуха Харлоу донеслись слабые звуки удаляющихся шагов.

Харлоу сел на кровати, в нерешительности потирая подбородок, потом снова встал и занял свой пост у окна.

Из дверей вышел человек, в котором Харлоу безошибочно узнал Джейкобсона. Он перешел на другую сторону улицы, и как раз в этот момент из-за угла вынырнул темный автомобиль — маленький «рено» и остановился. Джейкобсон что-то сказал водителю. Тот сразу же вышел из машины.

Он снял с себя темное пальто, аккуратно сложил его, во всех его движениях проглядывала какая-то неприятная и угрожающая уверенность, положил его на заднее сиденье, похлопал себя по карманам, проверяя, что ничего не забыл, кивнул Джейкобсону и сошел с тротуара на мостовую. Джейкобсон исчез.

Харлоу отошел от окна и снова лег, притворяясь спящим, сунув руку с дубинкой под подушку и повернувшись лицом к окну, Глаза его были прищурены, чтобы можно было наблюдать.

И почти сразу же он увидел, как за окном возникла смутная фигура человека; Харлоу не мог разглядеть его лицо, так как свет от фонаря падал сзади, но было ясно, что человек этот заглядывает в окно. Потом он приподнял правую руку, и Харлоу понял, что в ней был пистолет. Харлоу разглядел даже, что на конце дула находилось нечто вроде продолговатого цилиндра. Глушитель! Приспособление, которое заглушит звук выстрела.

Фигура исчезла.

Харлоу быстро вскочил с кровати. Конечно, дубинка не могла сравниться с пистолетом, но что было делать? Харлоу встал у стены, футах в двух от двери, со стороны дверных петель.

В течение секунд десяти, показавшихся Харлоу, у которого нервы были натянуты до предела, невыносимо долгими, царила полная тишина. Потом в коридоре едва слышно скрипнула половица, на вилле не очень-то заботились о том, чтобы покрывать полы коврами. Потом едва заметно шевельнулась ручка двери, в следующую секунду вновь приняв прежнее положение, в то время как сама дверь начала медленно и бесшумно открываться. Щель постепенно расширялась, пока не достигла дюймов десяти. А потом дверь на мгновение замерла, и в образовавшейся щели осторожно показалась голова.

У пришельца было худое лицо, черные волосы, плотно лежавшие на узком черепе, и тонкая черточка усов над верхней губой.

Харлоу уперся левой ногой в пол, поднял правую ногу и изо всех сил ударил пяткой по двери под самой замочной скважиной, из которой заранее предусмотрительно вынул ключ. Раздался глухой и отрывистый крик. В то же мгновение Харлоу рывком распахнул дверь, и в комнату почти упал низкорослый худой человек в темном костюме. Не выпуская из руки пистолета, он прижимал обе руки к залитому кровью обезображенному лицу. Нос его, несомненно, был сломан, а что стало со скулами и зубами, об этом можно было только догадываться.

Но Харлоу ничуть не интересовало состояние этого человека. В его лице не было ни проблеска жалости. Он замахнулся дубинкой, вложив в удар достаточно силы, и опустил ее на правый висок незваного посетителя. Тот со стоном упал на колени. Харлоу вынул из обессилевшей руки пистолет, а другой рукой быстро обыскал пришельца. У его пояса он обнаружил нож. Вынув его из чехла, он увидел, что это нож длиной в шесть дюймов, обоюдоострый, наточенный словно бритва и с заостренным концом. С брезгливой осторожностью Харлоу сунул нож во внешний карман своей кожаной куртки, потом передумал, поменял нож и пистолет местами и, схватив человека за его черные, смазанные каким-то жиром волосы, безжалостно поставил на ноги… Столь же безжалостно он ткнул его ножом в спину так, что кончик проколол кожу.

— Выходи! — сказал Харлоу.

Поскольку к спине его был приставлен нож, у неудачливого убийцы выбора не было. Оба вышли на улицу и перешли на другую сторону, где стоял маленький черный «рено». Харлоу втолкнул человека на место водителя, а сам сел сзади.

— Трогай! — приказал он.

Едва внятно по вполне понятной причине человек процедил какое-то ругательство.

Харлоу поднял дубинку и ударил его почти так же сильно, как и первый раз, но на этот раз в левый висок. Человек осел, склонившись к рулю.

Харлоу резко сказал:

— Поехали! Быстро! В полицию!

Человек повиновался. Естественно, это было самое мучительное путешествие, какое Харлоу когда-либо совершал. Ко всему прочему и водитель был на грани обморока. Вынужденный вести машину одной рукой, он другой держал пропитанный кровью платок у разбитого лица. К счастью, улицы были пустыми, а до полицейского участка — всего десять минут езды.

Харлоу наполовину втолкнул, наполовину внес избитого итальянца в полицейский участок, посадил его — не слишком мягко — на скамейку и подошел к столу полицейского инспектора. За ним сидели двое полицейских атлетического сложения, грубоватых с виду, но явно добродушных по натуре. Один был в форме инспектора, другой — в форме сержанта. Они с удивлением посмотрели на человека на скамейке, который в эту минуту был почти в бессознательном состоянии, прикрывая обеими руками залитое кровью лицо.

Харлоу сказал:

— Хочу подать жалобу на этого человека.

— Мне кажется, — мягко возразил инспектор, — это он мог бы подать жалобу на вас.

— Вам нужны мои документы? — спросил Харлоу, предъявляя паспорт и водительские права, но инспектор отмахнулся от них, даже не удостоив их взглядом.

— Вся полиция знает вас в лицо лучше, чем любого преступника в Европе! Но я до сих пор считал, что вы занимаетесь автомобильным спортом, а не боксом.

Сержант, который до этого мгновения с интересом всматривался в итальянца, тронул инспектора за рукав.

— Ну и ну! — сказал он. — Никак это наш старый и верный друг Луиджи Легкая Рука! Правда, сейчас его очень трудно узнать. — Он взглянул на Харлоу. — Как вы с ним познакомились, сэр?

— Просто он нанес мне неожиданный визит. Сожалею, что не обошлось без насилия.

— Извинения тут неуместны, — сказал инспектор. — Луиджи надо поколачивать регулярно. Желательно раз в неделю. Но на этот раз он, пожалуй, получил на все два месяца вперед. Это было… гм… необходимо?

Не говоря ни слова, Харлоу достал из карманов нож и пистолет и положил их на стол.

Инспектор свистнул.

— С такими вещественными доказательствами — минимум пять лет. Вы, конечно, выдвинете обвинение?

— Сделайте это за меня, пожалуйста. У меня — срочные дела. Если можно, я зайду попозже. Судя по всему, я не думаю, что Луиджи хотел меня ограбить. Я думаю, он хотел меня убить. И я бы хотел выяснить, кто его подослал.

— Думаю, это все можно установить, мистер Харлоу. — На лице инспектора появилось выражение угрюмой задумчивости, не предвещавшее Луиджи ничего хорошего.

Харлоу поблагодарил его, вышел и, сев в машину, уехал. Он без всякого зазрения совести решил воспользоваться машиной Луиджи, так как было маловероятно, что ее хозяин сможет вскоре сесть за руль.

Чтобы доехать от виллы до полицейского участка, Луиджи понадобилось десять минут. Харлоу потратил на обратный путь неполных четыре, а потом еще около тридцати секунд, чтобы поставить «рено» в пятидесяти ярдах от огромной металлической двери гаража «Коронадо». Дверь была закрыта, но сквозь щели с обеих сторон изнутри проникали тонкие лучи света.

Маленькая дверь, находившаяся сбоку, открылась и выпустила четырех человек. Даже при скудном освещении, отпущенном на долю такой ничтожной улицы, как улица Жерар, Харлоу без труда узнал Джейкобсона, Нойбауера и Тараккиа, четвертого он никогда не видел, вероятно, это был один из механиков Джейкобсона.

Предоставив своим спутникам запереть дверь, Джейкобсон быстро направился в сторону виллы. Переходя через улицу, он даже не взглянул туда, где в машине сидел Харлоу. Мало ли маленьких черных «рено» разъезжает по улицам Марселя!

Остальные трое заперли дверь, сели в «ситроен» и тронулись. Машина Харлоу, с выключенными фарами, оторвалась от тротуара и двинулась следом. Это отнюдь не должно было выглядеть как преследование или погоня — просто две машины шли на небольшой скорости по городскому предместью: одна впереди, другая сзади, то приближаясь, то отставая, но всегда сохраняя приличное расстояние. Только один раз Харлоу пришлось значительно отстать и включить фары, когда навстречу попалась полицейская машина, но вскоре он без труда восстановил нужную дистанцию.

Наконец они выехали на довольно широкий, обсаженный деревьями бульвар в явно зажиточном районе города. По обе стороны дороги, прячась за высокими кирпичными стенами, расположились большие виллы.

«Ситроен» свернул за угол направо. Секунд через пятнадцать Харлоу сделал то же самое и немедленно включил боковые сигналы. Впереди, примерно ярдах в пятидесяти, «ситроен» остановился на углу улицы перед виллой, и один из пассажиров — это был Тараккиа — вышел и направился к воротам, держа в руке ключ.

Харлоу прибавил скорость и поравнялся со стоящей машиной. Как раз в этот момент ворота открылись, и оставшиеся в машине не обратили внимания на проходивший мимо «рено».

Харлоу свернул в первый же переулок и остановил машину. Вышел, натянул на себя темное пальто Луиджи и поднял воротник. Вернувшись на бульвар, где дощечка указывала, что это улица Жорж Санд, он дошел до угловой виллы, куда свернул «ситроен». Вилла называлась «Эрмитаж» — название, которое показалось Харлоу совершенно неподходящим при данных обстоятельствах. С обеих сторон ворот возвышалась ограда футов на десять высотой, усеянная сверху битым стеклом. Сами ворота были такой же высоты и заканчивались чем-то вроде очень острых зубцов. Ярдах в двадцати от ворот, внутри, находилась вилла — дряхлое старинное здание в стиле эпохи Эдуардов, все облепленное балконами. Сквозь щели между занавесками в окнах мерцал свет.

Харлоу осторожно тронул ворота. Они были на запоре. Он огляделся, дабы убедиться, что бульвар обезлюдел, а потом достал довольно большую связку ключей. Он рассмотрел замок, затем ключи. Выбрал один и попробовал вставить его в скважину. Ключ сработал с первого же раза. Тогда он спрятал ключи обратно в карман.

Минут пятнадцать спустя Харлоу вновь вышел из машины на одной неприметной улочке. Он взбежал по ступеням крыльца, но прежде чем успел позвонить или постучать, дверь открылась. Толстенький, похожий на пирожок пожилой седовласый человек, кутающийся в китайский халат, пригласил его войти, сделав соответствующий жест рукой.

Комната, в которую он ввел Харлоу, представляла собой нечто среднее между электронной лабораторией и темной комнатой фотографа. Вся она была наполнена весьма внушительной научного и современного вида аппаратурой. Однако тут же стояли два уютных кресла. Пожимая руку, человек сказал:

— Алексис Даннет предупредил меня, но все же вы явились в крайне неудобный час, Джонни Харлоу. Садитесь, пожалуйста.

— Я явился в неудобный час и по крайне неудобному делу, Джанкарло. И у меня нет времени. — Он вынул кассету и передал ее хозяину. — Как скоро вы сможете проявить это и дать мне увеличенные копии каждого снимка?

— Сколько их?

— Вы имеете в виду кадров?

Джанкарло кивнул.

— Шестьдесят. Ну как, беретесь?

— Только и всего? — с сарказмом произнес Джанкарло. — Для меня это пустяк! Сегодня днем все будет готово.

Харлоу спросил:

— Жан-Клод в городе?

— Тс! Тс! Шифр?

Харлоу кивнул.

— В городе. Я выясню, что он может сделать.

Харлоу простился. Возвращаясь на виллу «Коронадо», он обдумывал, как вести себя с Джейкобсоном. Почти наверняка тот по возвращении на виллу проверит первым делом его, Харлоу, комнату. Отсутствие Харлоу ничуть его не удивит: они, эти уважающие себя убийцы, не станут бросать тень подозрения на своего хозяина, оставив в соседней комнате труп убитого, — в Марселе и вокруг него достаточно воды, а раздобыть свинцовое грузило совсем не трудно, когда знаешь, где его искать, да и Луиджи Легкая Рука не производил впечатление человека, способного спасовать в таком случае.

У Джейкобсона будет, конечно, легкий сердечный приступ, независимо от того, когда именно он увидит Харлоу, сейчас или во время намеченной на шесть утра встречи. Но если он увидит Харлоу только в шесть утра, он поймет, что тот до этого времени где-то отсутствовал, и Джейкобсон — это воплощение подозрительности, станет гадать, где же это Харлоу пропадал в долгие ночные часы Нет, лучше встретиться с ним сейчас же!

В итоге сама судьба не оставила Харлоу другого выбора, Он прибыл на виллу «Коронадо» как раз в тот момент, когда Джейкобсон выходил из нее. Харлоу с интересом отметил два обстоятельства: связку ключей в его руке (он, несомненно, шел в гараж, чтобы провернуть какую-то операцию и, возможно, надуть своих друзей) и выражение крайнего замешательства: очевидно, Джейкобсона поразило на мгновение, что явился дух Харлоу, явился, чтобы преследовать его. Тем не менее Джейкобсон, как человек не робкого десятка, пришел в себя если не сразу, то очень быстро.

— Сейчас всего четыре часа утра! — Потрясение, которое Джейкобсон только что пережил, отразилось в его слишком напряженном и громком голосе. — Где вы, черт возьми, шатались, Харлоу?

— Вы же не страж мне, Джейкобсон, не так ли?

— Вот именно страж, Харлоу! Теперь я для вас босс. Я искал вас и ждал битый час. Собирался уже связаться с полицией…

— Вот ведь ирония судьбы… А я как раз оттуда!

— Вы… оттуда? Что вы хотите этим сказать?

— Только то, что сказал. Я как раз из полиции. Сдал им одного бандита. Парня, который явился ко мне в глухую ночь с пистолетом и ножом. Не думаю, чтобы он приходил рассказать мне сказку на сон грядущий. Только он оказался не очень-то шустрым. Сейчас он на больничной койке, под усиленной охраной полиции.

— Войдем в дом, — сказал Джейкобсон. — Я хочу знать подробности.

Они вошли в дом, и Харлоу рассказал о случившемся настолько подробно, насколько, по его мнению, следовало знать Джейкобсону. А потом добавил:

— Господи, как я устал! Еще минута и я просто свалюсь и засну на месте!

Харлоу вернулся в свою спартанскую обитель и занял пост у окна. Не прошло и трех минут, как на улице появился Джейкобсон и, по-видимому, направился в гараж «Коронадо». Каковы были его намерения — Харлоу не знал, да и не очень-то интересовался ими в данный момент.

Через какое-то время он тоже вышел на улицу и поехал на машине Луиджи в сторону, противоположную той, куда ушел Джейкобсон. Проехав квартала четыре, он свернул на узкую улицу, выключил мотор, тщательно запер дверцу изнутри, поставил стрелку будильника на 5.45 утра и приготовился хоть немного вздремнуть. Вилла «Коронадо» в качестве места, где можно приклонить усталую голову, Джонни Харлоу отнюдь не понравилась.

Глава 9

Едва забрезжил рассвет, как Харлоу и близнецы вошли в гараж «Коронадо». Джейкобсон и незнакомый механик были уже на месте. Они выглядели такими же усталыми, как и Харлоу.

— Помнится, вы говорили, что у вас здесь два механика? — спросил Харлоу.

— Один из них не явился, — угрюмо ответил Джейкобсон. — Как только придет, я ему скажу, что он уволен. Пошли, освободим транспортировщик и начнем погрузку!

Яркое утреннее солнце, предвещавшее дождь ближе к вечеру, сияло над крышами домов, когда Харлоу, дав задний ход, вывел транспортировщик из гаража на улицу Жерар.

Джейкобсон сказал:

— Поезжайте втроем. А я буду в Виньоле часа через два после вас. Нужно закончить одно дело.

Харлоу даже не потрудился задать естественный вопрос, что это за дело. Во-первых, он знал, что ответ Джейкобсона будет заведомой ложью, а, во-вторых, он и сам отлично понимал, в чем заключается это дело. Старшему механику нужно срочно встретиться со своими сообщниками на улице Жорж Санд и проинформировать их о неудаче и о несчастье, постигшем Луиджи Легкую Руку. Поэтому он просто кивнул и тронул машину с места.

К великому облегчению близнецов, — путешествие в Виньоль ничем не напоминало жуткую поездку из Монцы в Марсель. Харлоу вел машину на небольшой скорости. Во-первых, в его распоряжении было достаточно времени. Во-вторых, он и сам понимал, что силы у него на пределе и на большой скорости он не мог бы как нужно сосредоточиться, И, в-третьих, через час после того, как они выехали из Марселя, пошел дождь, сперва мелкий, а потом все сильнее и сильнее, так что видимость значительно ухудшилась. Тем не менее в 11.30 они уже достигли места назначения.

Харлоу оставил транспортировщик на стоянке между гостиницей, похожей на шале́, и аэродромом и спрыгнул на землю. Дождь все еще шел, и небо было обложено тучами. Харлоу вгляделся в серое, пустынное безлюдье Виньольского шоссе, потянулся и зевнул.

— Дом, родной дом! Господи, как я устал и хочу есть. Посмотрим, что там дают в столовой.

В столовой давали не бог весть что, но все трое так проголодались, что рады были чему угодно.

Пока они закусывали, столовая постепенно наполнялась людьми, главным образом дорожными рабочими и служащими. Все они знали Харлоу, но почти никто из них этого не показывал. Харлоу тоже сохранял полное безразличие. Ровно в двенадцать он отодвинул стул и поднялся из-за стола. Но не успел он подойти к двери, как она открылась и вошла Мери. Она щедро вознаградила его за проявленное другими равнодушие. Радостно улыбаясь, она обхватила его за шею и крепко прижалась к нему.

Харлоу кашлянул и оглядел столовую, посетители которой вдруг стали проявлять к нему живой интерес.

— Помнится, кто-то сказал, что не может на людях…

— Конечно! Но я ведь всех обнимаю. Ты знаешь.

— Вот спасибо!

Она погладила его по щеке.

— Ты шершавый, грязный и небритый.

— А что еще можно сказать о лице, которого целые сутки не касались ни вода, ни бритва?

Она улыбнулась.

— Мистер Даннет ждет тебя в шале, Джонни. Хотя почему он не мог встретить тебя в столовой?..

— Уверен, что у мистера Даннета есть на то все основания. Не хочет, например, появляться в моем обществе.

Мери недоверчиво сморщила носик и пошла к выходу, увлекая за собой Харлоу. Сжав его руку, она сказала;

— Я так боялась, Джонни… Так боялась!

— И вполне обоснованно боялась, — торжественно произнес Харлоу. — Вести транспортировщик в Марсель и обратно — миссия чрезвычайно опасная.

— Джонни!

— Прости.

Она и Джонни перебежали под дождем в шале, взбежали по ступенькам на крытое крыльцо и очутились в холле. Едва дверь за ними закрылась, Мери потянулась к Харлоу и поцеловала его. Поцелуй был отнюдь не сестринский и не платонический. Харлоу заморгал глазами, не в силах скрыть удивление.

Мери сказала:

— Но этого я не делаю со всеми… Этого я ни с кем не делаю…

— Ты просто маленькая кокетка, Мери.

— Конечно! Маленькая и милая.

— Пожалуй, пожалуй…

Рори наблюдал за этой сценой с верхней площадки лестницы. Он взирал на эту парочку с испепеляющей злобой во взгляде, но у него хватило ума мгновенно испариться, когда Мери и Харлоу повернулись, чтобы подняться наверх. Рори все еще не мог вспомнить без боли о своей последней встрече с Харлоу.

Минут через двадцать, приняв душ, побрившись, но все еще очень усталый, Харлоу сидел в комнате Даннета. Изложение ночных событий было кратким и суховатым, но включало все, что имело хоть какое-нибудь отношение к делу. Когда Харлоу умолк, Даннет спросил:

— И что же теперь?

— Надо ехать обратно в Марсель в моем «феррари». Заеду к Джанкарло и заберу пленки. Потом — к Луиджи Легкой Руке, чтобы выразить ему соболезнование. Как вы думаете, он запоет? В смысле — расколется?

— Еще как запоет! Как коноплянка! Ведь если он расколется, полиция забудет, что они когда-либо видели его пистолет и нож, а это, в свою очередь, избавит нашего друга от пятилетнего шитья почтовых мешков, работы в каменоломнях или другой какой-нибудь в этом же роде. Луиджи не производит впечатления героического римлянина. А как вы доберетесь обратно в Виньоль?

— Все на том же «феррари».

— Но, кажется, Джеймс сказал, что…

— Что я должен оставить машину в Марселе? Я собираюсь оставить ее на той заброшенной ферме у дороги. Она понадобится мне сегодня вечером. Хочу попасть на виллу «Эрмитаж». И мне нужно оружие.

Несколько долгих минут сидел Даннет, не шевелясь и не глядя на Джонни. Потом вытащил из-под кровати свою пишущую машинку и, открыв ее, снял каретку. Из чрева машинки, устланного фетром, он извлек два автоматических пистолета, два глушителя и две запасные обоймы.

Харлоу выбрал пистолет поменьше, один глушитель и одну запасную обойму. Тщательно проверив, все ли в порядке, он спрятал все во внутренние карманы куртки и застегнул молнию. После этого он, не говоря ни слова, вышел из комнаты.

Через некоторое время он уже был у Мак-Элпайна. Лицо Мак-Элпайна еще больше осунулось и посерело, и он, несомненно, выглядел тяжелобольным, но только ни один врач, исцеляющий тело, не смог бы правильно поставить ему диагноз.

— Едете? — спросил он. — Прямо сейчас? Да вы просто свалитесь от усталости.

— Возможно, это произойдет завтра утром, — сказал Харлоу.

Мак-Элпайн взглянул в окно. Дождь все лил, образуя сплошную завесу. Он обернулся к Харлоу и сказал:

— Не завидую вам и вашей поездке в Марсель. Правда, если верить прогнозу, то к вечеру погода прояснится. Тогда и разгрузим транспортировщик…

— Мне кажется, вы хотите мне что-то сказать, сэр?

— Ну… да. — Мак-Элпайн был в нерешительности. — Я слышал, вы целовали мою дочь?

— Бессовестная ложь! Это она меня целовала. Кстати, в один из ближайших дней я отколочу вашего милого мальчугана.

— Желаю успеха, — устало проговорил Мак-Элпайн. — Вы имеете какие-нибудь виды на мою дочь, Джонни?

— Этого я еще не решил. Но она совершенно явно имеет на меня виды.

Выйдя в коридор, Харлоу буквально столкнулся с Рори. Они посмотрели друг на друга: Харлоу — задумчиво, Рори — с трепетом во взоре.

— Ага! Опять подслушивал? Другими словами — шпионил? Так ведь, Рори?

— Я? Подслушивал? Никогда!..

Харлоу дружески обнял его одной рукой за плечи.

— Рори, мой мальчик, а у меня есть для тебя новости. Твой отец разрешил не только поколотить тебя, но даже одобрил мое намерение. Сказал, что я могу это сделать в любое время, когда мне будет удобно.

И Харлоу потрепал Рори по плечу, хотя в этом дружеском жесте было что-то угрожающее. После этого он, улыбаясь, спустился вниз, где его поджидала Мери.

— Можно поговорить с тобой, Джонни?

— Конечно. Но только на крыльце. Это юное черноволосое чудовище, пожалуй, опутало весь дом проводами подслушивающего устройства.

Они вышли на крыльцо и закрыли за собой двери. Холодный дождь заполнял все пространство.

— Обними меня, Джонни, — попросила Мери.

— Охотно повинуюсь.

— Только, пожалуйста, не шути, Джонни. Я боюсь. Я теперь все время боюсь… за тебя. Ведь сейчас происходит что-то страшное и плохое, да, Джонни?

— Ну что может быть страшного?

— О, ты невыносим! — Она переменила тему разговора. — Едешь в Марсель?

— Да.

— Возьми меня с собой.

— Не могу.

— В тебе — ни капли галантности.

— Что верно, то верно. Ни капли.

— Ну что ты за человек, Джонни? И что у тебя на уме?

До этой минуты она тесно прижималась к нему, но теперь отстранилась — медленно, с недоумением. Потом сунула руку ему под куртку, потянула за молнию и вынула из его кармана автоматический пистолет. Словно загипнотизированная, она уставилась на отливающее синевой оружие.

— В этом нет ничего плохого, милая Мери.

Снова засунув руку ему в карман, она вытащила глушитель, и в глазах ее появилось болезненное выражение тревоги и страха.

— Это — глушитель, правда? — прошептала она. — И с его помощью ты можешь убивать людей так, что никто не услышит?

— Я же сказал, что не собираюсь делать ничего плохого, Мери, милая…

— Я знаю, знаю… Ты и не можешь сделать что-то плохое, Джонни. Но я… я должна рассказать папе…

— Если хочешь погубить своего отца, ступай и расскажи! — Харлоу понимал, что слова эти звучат грубо, но он не мог придумать другого способа повлиять на нее. — Валяй! Расскажи ему!

— Погубить моего… Что ты имеешь в виду?

— Мне нужно кое-что сделать. Если бы твой отец узнал об этом, он помешал бы мне. Он потерял уверенность, понимаешь? Я же ее не потерял, вопреки всеобщему мнению.

— Но что значит — погубить его?

— Мне кажется, он не перенесет смерти твоей матери.

— Моей матери? — Несколько секунд она смотрела на него с тревогой. — Но моя мать…

— Твоя мать жива. Я знаю. Я думаю, что могу узнать, где она. Если это действительно так, то я поеду и заберу ее оттуда уже сегодня вечером.

— Ты уверен? — Она тихо плакала. — Ты уверен в этом?

— Уверен, Мери, милая… — Как ему хотелось, чтобы это были не только слова.

— Но ведь для этого существует полиция, Джонни!

— Нет. Я, правда, мог сказать им, как узнать о ее местопребывании. Но они никогда этого не сделают. Они могут действовать только в рамках закона.

Инстинктивно ее взгляд оторвался от его лица и устремился на пистолет и глушитель, которые она все еще держала в руке. В следующее мгновение она опять подняла на него глаза. Харлоу едва заметно кивнул, мягко взял пистолет и глушитель из ее рук и снова спрятал их в карман куртки.

Девушка долго и испытующе смотрела на него, а потом взяла его обеими руками за отвороты куртки.

— Возвращайся скорее, Джонни!

— Я всегда буду возвращаться к тебе, Мери.

Она попыталась улыбнуться сквозь слезы, но без особого успеха.

— Опять оговорился? — спросила она.

— Нет, на этот раз не оговорился! — Харлоу поднял воротник куртки и, сбежав по ступенькам, быстро ушел в темноту и дождь. Уходя, он ни разу не обернулся.

Немногим менее часа спустя Харлоу и Джанкарло сидели в уютных креслах в технической лаборатории последнего. Харлоу перебирал толстую пачку отливавших глянцем фотографий.

— Фотограф из меня хоть куда, — сказал он. — Хотя это и может показаться хвастовством.

Джанкарло кивнул.

— Согласен. Все ваши сюжеты очень интересны уже с человеческой точки зрения. Документы Нойбауера и Тараккиа, увы, временно сбивают нас с толку, но это придает всему еще больший интерес, не так ли? И это не означает что Мак-Элпайн и Джейкобсон не представляют интереса. Отнюдь! Вы знаете, что за последние шесть месяцев Мак-Элпайн выплатил 140 тысяч долларов!

— Я догадывался, что сумма большая, но что такая! Даже для миллионера это чувствительно. Какие же у нас шансы узнать, кто этот счастливый получатель?

— В данный момент они равны нулю. Счет, судя по номеру, поступил из Цюриха. Но если представить доказательства, что это связано с преступными действиями, особенно с убийством, то швейцарские банки не станут скрывать имя получателя.

— Доказательства они получат! — сказал Харлоу.

Джанкарло посмотрел на него долгим и задумчивым взглядом, потом кивнул.

— Не буду этим очень удивлен. А что касается нашего друга Джейкобсона, то он, должно быть, самый богатый механик в Европе. Его список адресатов — это адреса ведущих букмекеров Европы.

— Ставит на лошадок?

Джанкарло снисходительно посмотрел на Харлоу.

— Совсем нетрудно догадаться. Все видно по датам. Каждый вклад в банк — через два дня после очередных гонок Гран-При.

— Ну и ну! Предприимчивый малый наш Джейкобсон! Научился использовать самые соблазнительные перспективы, так?

— Угу. Эти фотографии можете взять. У меня есть дубликаты.

— Большое, большое вам спасибо. — Харлоу протянул ему фотографии. — Но я не имею никакого желания попасться с этой дьявольщиной.

Поблагодарив Джанкарло еще раз за работу и простившись с ним, Харлоу повел машину прямо в полицейский участок. Дежурил все тот же инспектор, что и утром. Однако от его добродушия не осталось и следа. Вид у него был мрачный и недовольный.

— Ну, как поживает наш Луиджи Легкая Рука? — спросил Харлоу. — Раскололся?

Инспектор мрачно покачал головой.

— Увы, наша маленькая коноплянка потеряла голос.

— То есть?!

— Лекарство плохо на него подействовало. Боюсь, мистер Харлоу, что вы слишком жестоко обошлись с ним — ему пришлось через каждый час давать болеутоляющие таблетки. Я приставил к нему караул — четырех человек. Двое — в палате и двое — в коридоре. За десять минут до полудня медсестра, сногсшибательная молодая блондинка, по словам этих кретинов…

— Кретинов?

— Ну да, кретинов! Моего сержанта и его трех людей… Так вот, она оставила две таблетки и стакан с водой и попросила проследить, чтобы больной принял эти таблетки ровно в полдень. Сержант Флери — это сама галантность и пунктуальность, так что ровно в полдень он дал Луиджи эти две таблетки…

— И что это были за таблетки?

— Цианистый калий!

К вечеру Харлоу въехал на своем «феррари» во двор заброшенной фермы, расположенной с южной стороны Виньольского аэродрома. Дверь пустого амбара была открыта. Харлоу завел автомобиль в амбар, выключил мотор и вышел из машины, стараясь приспособиться к окружающему мраку. В ту же минуту из этой самой тьмы будто материализовалась фигура человека, с чулком на голове вместо маски. Несмотря на свойственную ему быстроту реакции, ставшую чуть ли не легендарной, Харлоу не успел выхватить пистолет, ибо человек был от него менее чем в шести футах и уже взмахнул чем-то, что Харлоу принял за рукоятку топора. Харлоу молниеносно нырнул вперед, под руку, которая уже сделала замах, и въехал человеку плечом как раз под грудную клетку. У того перехватило дыхание. Он вскрикнул, отшатнулся и упал навзничь. Харлоу упал на него, схватив его одной рукой за горло, а другой стараясь вытащить из кармана пистолет.

Но он не успел даже расстегнуть молнию. До него донесся едва слышный шорох, и он обернулся как раз вовремя, чтобы заметить второго человека, вынырнувшего из темноты с поднятой дубинкой. В то же мгновение на него обрушился сокрушающий удар, угодивший ему в лоб и в правый висок. Не издав ни звука, он рухнул наземь.

Первый, с которым Харлоу успел уже разделаться, кое-как поднялся с пола, согнувшись почти вдвое от боли, и ударил Харлоу ногой в помертвевшее и незащищенное лицо. Пожалуй, Харлоу повезло, что противник его был еще слишком слаб, иначе этот удар мог оказаться смертельным.

Несмотря на это, человек явно не успокоился и хотел нанести Харлоу второй удар, но сообщник оттащил его в сторону, прежде чем тот успел выполнить свое намерение.

Все еще согнувшись, он добрался до стоявшей тут же скамейки и сел на нее, в то время как второй начал тщательно обыскивать потерявшего сознание Харлоу.

Когда Харлоу стал медленно приходить в себя, в амбаре заметно потемнело. Он шевельнулся, застонал, а потом с трудом приподнялся, упираясь рукой в пол, и некоторое время находился в этом положении. Затем поистине Геркулесовым усилием ему удалось подняться на ноги, но тело не слушалось его, и он качался, как пьяный. Лицо так болело, будто его ударил проходящий мимо «коронадо». Минуты две спустя, скорее инстинктивно, чем сознательно, он выбрался из амбара, пересек двор, дважды упав по пути, и направился, шатаясь и выделывая немыслимые крендели, к взлетной полосе аэродрома.

Между тем дождь прекратился, и небо начало проясняться. Даннет как раз вышел из столовой и направился к шале, когда его внимание привлекла шатающаяся фигура, идущая по взлетной полосе. На мгновение Даннет застыл на месте, а потом бросился бежать. Через несколько секунд он нагнал Харлоу и, обхватив его за плечи, посмотрел на его лицо, ставшее теперь почти неузнаваемым. Лоб был рассечен и обезображен страшными ссадинами, и кровь, которая все еще сочилась из раны, покрывала всю правую часть лица и правый глаз. Левую щеку перекосила огромная ссадина с поперечным порезом. Из носа и изо рта шла кровь, губа была разбита, и во рту не хватало по меньшей мере двух зубов.

— О боже ты мой! — выдавил Даннет. — Что они с вами сделали!

Он скорее не провел, а пронес спотыкающегося и полубесчувственного Харлоу через взлетную полосу, поднялся с ним по ступенькам крыльца и вошел в холл шале. Как на беду, именно в этот момент в холле появилась Мери. На мгновение она замерла, уставясь на них своими огромными глазами, а когда попыталась говорить, то с губ сорвался только шепот:

— Джонни! О, Джонни!.. Что они с тобой сделали!

Она протянула руку и осторожно дотронулась до залитого кровью лица. В следующий момент она вся содрогнулась, и по лицу ее потекли слезы.

— Сейчас не время плакать, Мери! — Голос Даннета прозвучал с нарочитой энергией. — Теплой воды, полотенце, губку. А также принесите пакет первой помощи. Отцу — ни слова. Мы будем в гостиной.

Спустя пять минут у ног Харлоу уже стоял таз с окрашенной кровью водой и валялось испачканное в крови полотенце. Лицо было начисто вымыто, но выглядело сейчас еще страшнее, чем прежде, поскольку порезы и ссадины выделялись еще ярче на бледной коже. Даннет безжалостно пользовался йодом и антисептиками, и по тому, как передергивалось лицо его пациента, можно было понять, что Харлоу испытывает сильную боль.

Вдруг Харлоу засунул в рот пальцы, дернул и, вытащив зуб, стал его рассматривать. Потом с недовольным видом бросил его в таз с водой. Когда он заговорил, хотя это давалось ему с трудом, было ясно, что дух его вновь обрел прежнее равновесие, невзирая на сильные физические страдания.

— Сперва — вас, а теперь — меня, а, Алексис? Нам бы следовало сфотографироваться вместе. Для семейного альбома. Интересно, кто из нас красивее, если попытаться сравнить?

Даннет оценивающе взглянул на него.

— Я бы сказал: оба красивы.

— Все равно… Но учтите, мне кажется, что природа несправедливо дала мне некоторые преимущества перед вами…

— Прекратите! Слышите, прекратите! — Мери уже плакала, не скрывая этого. — Он весь изранен и искалечен. Я вызову врача.

— Ни в коем случае! — Голос Харлоу уже не был насмешлив, теперь в нем слышался металл. — Никаких врачей! Никаких швов! Позже… Не сегодня!

Мери посмотрела на руку Харлоу, которая держала стакан с бренди, она была тверда, как рука каменной статуи. И она сказала без тени упрека, а как человек, начинающий постигать истину:

— Ты нас всех дурачил… Чемпион мира, у которого сдали нервы… Трясутся руки… Ты все время нас дурачил… Да, Джонни?

— Да… И, пожалуйста, Мери, выйди из комнаты.

— Клянусь, я ничего никому не скажу, даже папе!

— Выйди из комнаты.

— Пусть остается, — сказал Даннет. — Но предупреждаю вас, Мери, если вы проговоритесь, он никогда даже не посмотрит на вас. Господи, вот уж действительно, пришла беда — отворяй ворота. Несчастье с вами, Харлоу, — это уже второе происшествие. У нас пропали близнецы.

Даннет внимательно следил за Харлоу, ожидая его реакции, но никакой реакции не было.

— Они в это время разгружали транспортировщик, — сказал Харлоу. — Я так думаю. — И это был не вопрос, а утверждение.

— Откуда вы это знаете, черт возьми?

— В южном ангаре. Вместе с Джейкобсоном.

Даннет медленно кивнул.

— Они слишком много видели, — сказал Харлоу. — Слишком много. Конечно, все это вышло, видимо, случайно, потому что, видит бог, они не отличались проницательностью. Но они видели слишком много… А что говорит по этому поводу Джейкобсон?

— Я спрашивал его, он ответил, что они якобы пошли в столовую. Когда они через сорок минут не вернулись, он отправился их искать. Но они как сквозь землю провалились.

— А они действительно были в столовой?

Даннет отрицательно покачал головой.

— В таком случае, — мрачно сказал Харлоу, — их найдут на дне какого-нибудь ущелья или канала. Если вообще найдут… Помните Жака и Гарри в гараже «Коронадо»? — Даннет кивнул. — Джейкобсон сказал, что они якобы соскучились по своим и уехали домой. Они так же уехали домой, как и близнецы. У него в гараже два механика, но сегодня был только один. Второй не пришел. У меня нет доказательств, но я их добуду. Второй механик не пришел по той причине, что я на рассвете уложил его в больницу.

Даннет слушал с невозмутимым видом. А Мери смотрела на Харлоу, не сводя с него полных ужаса глаз.

Харлоу продолжал:

— Прости, Мери, но Джейкобсон — убийца, сознательный и целеустремленный убийца, если хотите. Ради своих интересов он пойдет на все. Я знаю, что он был виноват в гибели моего брата на первых гонках Гран-При этого сезона. Вот тогда Алексис и уговорил меня работать вместе с ним.

Мери недоверчиво посмотрела сперва на одного, потом на другого.

— Ты работаешь с Алексисом как… с журналистом?

Словно не слыша ее слов, Харлоу продолжал:

— Он пытался меня убить еще во время гонок во Франции. И у меня есть фотодоказательства. Он был виноват в гибели Джету. Он хотел схватить меня прошлой ночью, устроив на дороге засаду и пытаясь выдать эту засаду за полицейскую проверку. И он отвечает за убийство человека сегодня днем, в Марселе!

— Кого именно? — спокойно спросил Даннет.

— Луиджи Легкой Руки. Сегодня в больнице ему дали таблетку от боли. И боль у него действительно прошла — навсегда. Цианистый калий. А ведь Луиджи знал только один человек — Джейкобсон. И он постарался убрать его до того, как тот расскажет обо всем полиции. Я тоже в какой-то степени виноват, рассказав о Луиджи Джейкобсону. Да, виноват. Но в тот момент у меня не было выбора.

— Не верю! — сказала Мери, вконец сломленная. — Не верю! Просто кошмар какой-то!

— Можешь верить, а можешь и не верить, но от Джейкобсона держись за милю! Он прочтет все по твоему лицу, как по книге, и сразу заинтересуется тобой. Я же совсем не хочу, чтобы он тобой заинтересовался и ты закончила бы свои дни на дне какой-нибудь пропасти. Помни еще и другое: ты — калека на всю жизнь, и это — тоже дело рук Джейкобсона!

Говоря это, Харлоу тщательно исследовал свои карманы.

— Обчистили, — деловито сказал он. — Забрали все до последнего. Бумажник, паспорт, права, деньги, ключи от машины. Но у меня есть запасные. И все мои отмычки забрали. — Он быстро прикинул в уме. — Это значит, что мне нужны веревки, крюк и кусок брезента из транспортировщика. И потом…

Мери в страхе перебила его:

— Нет! Нет! Только не сегодня! Ты не можешь сегодня опять сесть за руль! По-настоящему тебе надо в больницу!

Харлоу быстро и без всякого выражения взглянул на нее.

— И потом, конечно, они забрали мой пистолет. Мне нужен другой, Алексис. И немного денег.

С этими словами Харлоу приподнялся, быстро и бесшумно подошел к двери и рывком распахнул ее. Рори, который явно подслушивал, прижав ухо к двери, почти влетел к ним в комнату. Харлоу схватил его за волосы, и Рори взвыл от боли, когда Харлоу, тряхнув его, поставил на ноги перед собой.

— Посмотри-ка на мое дивное лицо, Рори! — сказал Харлоу.

Рори поднял глаза, содрогнулся и побледнел.

— И в этом виноват ты, Рори, — сказал Харлоу.

Потом он вдруг ударил Рори плашмя по левой щеке. Это был сильный удар, и Рори, несомненно, отлетел бы в сторону, если бы левая рука Харлоу не держала его за волосы мертвой хваткой. Харлоу снова ударил его с такой же силой теперь по правой щеке, а затем стал повторять этот процесс с регулярностью метронома.

Мери вскрикнула:

— Джонни! Джонни! Ты с ума сошел! — Она хотела броситься на Харлоу, но Даннет быстрым движением поймал ее сзади и крепко схватил за руки. Его ничуть не смутил оборот, какой приняли события.

— Я буду продолжать, Рори, — сказал Харлоу, — пока ты не почувствуешь на себе, что значит выглядеть так, как выгляжу сейчас я.

И Харлоу продолжал. Рори не пытался ни сопротивляться, ни отвечать ударами. Его голова беспомощно моталась из стороны в сторону. Наконец, решив, что процесс воспитательной тренировки зашел достаточно далеко, Харлоу остановился.

— Мне нужны сведения! Мне нужна правда! Сию минуту! Ты подслушал сегодня днем мой разговор с мистером Даннетом, верно?

Рори ответил дрожащим шепотом:

— Нет, нет! Клянусь, я не подслушивал. Клянусь!

В тот же момент он завизжал от боли, так как Харлоу продолжил курс воспитания. Через несколько секунд он вновь остановился.

Мери, заливаясь горькими слезами и все еще удерживаемая Даннетом, смотрела на него, онемев от ужаса и отвращения.

Харлоу сказал:

— Меня избили люди, которые знали, что я еду в Марсель за очень важными фотографиями. Они во что бы то ни стало хотели получить эти фотографии. Они знали также, что я собираюсь оставить «феррари» на заброшенной ферме возле аэродрома. Кроме меня, обо всем этом знал только один мистер Даннет. Может быть, это он им все рассказал?

— Может быть… — Как и у сестры, у Рори щеки были залиты слезами. — Не знаю… Да, да, наверное, он…

Харлоу заговорил медленно, чеканя каждое слово и сопровождая их звонкими пощечинами:

— Мистер Даннет совсем не журналист! И мистер Даннет никогда бы не сделал этого. Он никогда не был бухгалтером. Мистер Даннет — старший офицер специального отдела Скотленд-Ярда и член Интерпола, и у него есть доказательства, что ты помогаешь преступникам и покрываешь их. У него вполне достаточно фактов, чтобы отправить тебя на несколько лет в исправительную колонию. — Он отпустил волосы Рори. — Кому ты об этом рассказал?

— Тараккиа.

Харлоу бросил Рори в кресло, где он и остался сидеть, сгорбившись и закрыв руками пылающее лицо.

Харлоу взглянул на Даннета.

— Где сейчас Тараккиа?

— Поехал в Марсель. Так, во всяком случае, он сказал. С Нойбауером.

— Ах, и этот был тут! Да, да, конечно! А Джейкобсон?

— Уехал куда-то на своей машине. Сказал: искать близнецов.

— Вероятно, захватив с собой лопату. Пойду возьму запасные ключи и выведу «феррари». Встретимся через пятнадцать минут возле транспортировщика. Не забудьте пистолет и деньги.

Харлоу повернулся и вышел. Рори, выбравшись из кресла, не очень твердыми шагами пошел за ним. Даннет обнял Мери за плечи, достал носовой платок и стал вытирать ее мокрое от слез лицо. Мери смотрела на него, и в глазах ее читалось глубокое удивление, словно сейчас она увидела Алексиса Даннета с какой-то новой и совершенно неожиданной стороны.

— Вы действительно из Скотленд-Ярда и из Интерпола, как сказал Джонни?

— Ну, в общем, да. В некотором роде я офицер.

— В таком случае остановите его, мистер Даннет! Прошу вас! Верните его!

— Неужели вы до сих пор не знаете, каков он, ваш Джонни?

Мери лишь с горьким видом кивнула в ответ, Потом спросила:

— Он преследует Тараккиа, да?

— И Тараккиа, и многих других. Но главный, кто его интересует, это Джейкобсон. Если Джонни говорит, что Джейкобсон виноват в гибели семи человек, то, значит, так оно и есть — он действительно виноват. А кроме того, у него с Джейкобсоном личные счеты. По двум причинам…

— В связи с гибелью младшего брата?

Даннет утвердительно кивнул.

— А вторая причина?

Даннет задумчиво посмотрел на нее, а потом сказал каким-то отсутствующим тоном:

— А вы взгляните на свою левую ногу, Мери.

Глава 10

На обводной дороге к югу от Виньоля черный «ситроен» затормозил, пропуская вперед красный «феррари» Харлоу. Когда «феррари» пронесся мимо, Джейкобсон, сидевший за рулем черного «ситроена», задумчиво потер подбородок, потом развернулся и поехал обратно в сторону Виньоля. У первой же телефонной будки он остановился.

В Виньоле Мак-Элпайн и Даннет доедали свой обед в почти опустевшей столовой. Когда Мери покидала столовую, они проводили ее взглядами.

Мак-Элпайн вздохнул.

— Что-то моя дочь сегодня приуныла.

— Ваша дочь влюблена.

— Боюсь, что так оно и есть, Алексис… А куда пропал этот дьяволенок Рори?

— Ну, если не входить в подробности… Харлоу опять поймал этого дьяволенка, когда тот подслушивал за дверью.

— Вот это да! Опять подслушивал?

— Опять. И произошла неприятная сцена. Я присутствовал при этом. Так что, думаю, Рори просто боится встретить здесь Джонни. А Джонни наверняка уже в постели. Ведь прошлой ночью ему вряд ли удалось поспать.

— Вы мне напомнили о постели… Это — очень заманчивая перспектива, лечь и поспать. Почему-то я сегодня ужасно устал, Надеюсь, вы извините меня, Алексис?

Он уже собирался встать, но тут же снова сел, так как в столовую вошел Джейкобсон и направился прямо к ним. Вид у него был такой, будто он изнемогает от усталости.

Мак-Элпайн спросил;

— Каковы успехи?

— Никаких. Я объездил весь район и окрестности в радиусе пяти миль. Никаких следов. Правда, из полиции мне только что сообщили, что в Боссэ видели двух человек с их приметами. А вряд ли найдется вторая такая пара, как эти ужасные близнецы. Перекушу что-нибудь и поеду в Боссэ. Только сначала надо найти машину — моя что-то барахлит.

Мак-Элпайн протянул Джейкобсону ключи от машины.

— Возьмите мой «эстон-мартин».

— Вот спасибо, мистер Мак-Элпайн. А как насчет страховых бумаг?

— Все находится в ящике для перчаток. Очень любезно с вашей стороны взять на себя эту заботу.

— Это же и мои мальчики, мистер Мак-Элпайн.

Даннет с бесстрастным видом смотрел куда-то в пространство.

Спидометр «феррари» показывал 180 миль в час. Харлоу будто забыл, что на французских дорогах лимитом скорости является 110 миль, но время от времени все же поглядывал в зеркальце — чисто инстинктивно, ибо во всей Франции не было, вероятно, ни одной полицейской машины, которая могла бы догнать его. И в зеркале отражались только веревки, крюк и пакет первой помощи на заднем сиденье, да небрежно брошенный на пол рулон серого брезента.

С трудом верилось, что прошло всего сорок минут после отъезда из Виньоля, когда впереди возник щит с надписью: «Марсель». Еще через милю «феррари» затормозил перед красным сигналом светофора.

Лицо Харлоу было так изранено и залеплено пластырем, что невозможно было сказать, какие чувства оно выражало. Но глаза смотрели так же спокойно, твердо и внимательно, как и всегда, и такой же спокойной была его поза — ни тени нетерпения, никакого нервного постукивания пальцами по рулевому колесу. И тем не менее оказалось, что даже невозмутимость Харлоу можно было на какое-то мгновение нарушить.

— Мистер Харлоу! — Голос донесся как бы издалека.

Харлоу резко обернулся и увидел Рори, голова которого, как из кокона, высунулась из рулона брезента.

Харлоу спросил, медленно и отчетливо произнося каждое слово:

— Какого дьявола тебе здесь понадобилось?

Рори сразу ощетинился:

— Я думал, вам может понадобиться помощь… Так, на всякий случай…

Харлоу удержался от резкого ответа, но это далось ему нелегко.

— Я бы сказал тебе пару теплых слов, но этим ничего уже не исправишь. — Из внутреннего кармана он выудил несколько бумажек из тех денег, которые дал ему Даннет. — Вот триста франков. Из первого же отеля позвони утром в Виньоль и скажи, чтобы за тобой выслали машину!

— Нет, спасибо, мистер Харлоу. Я ужасно ошибся насчет вас. Кажется, я просто дурак. Я — не прошу прощения — никакие «простите» в мире не исправят дела. Лучший способ попросить прощения — это помочь. Прошу вас, мистер Харлоу!

— Послушай, малыш, сегодня вечером я встречусь с людьми, которые убили бы тебя не моргнув глазом. А я теперь отвечаю за тебя перед твоим отцом.

Свет переключился на зеленый, и «феррари» тронулся с места. Насколько можно было судить по лицу Харлоу, он был слегка озадачен.

— Кстати, об отце, — сказал Рори. — Что с ним, с моим отцом?

— Его шантажируют.

— Папу? Шантажируют?

— Не потому, что он что-либо натворил. Я когда-нибудь тебе расскажу об этом.

— И вы заставите этих людей прекратить шантаж?

— Надеюсь, что да.

— А Джейкобсон? Это он искалечил Мери. Я просто был идиотом, когда поверил, что это — ваша вина! С ним вы тоже разделаетесь?

— Да.

— Сейчас вы уже не сказали «надеюсь». Вы сказали только «да».

— Это точно.

Рори кашлянул и робко спросил:

— Мистер Харлоу, вы хотите жениться на Мери?

— Похоже, что стены брачной тюрьмы смыкаются вокруг меня.

— Я ведь тоже ее люблю. Иначе, конечно, но так же сильно. Если вы преследуете мерзавца, который искалечил Мери, — я с вами!

— Не трепи языком! — рассеянно произнес Харлоу, Некоторое время он вел машину молча, а потом облегченно вздохнул.

— О’кей! Но только если пообещаешь не попадаться им на глаза и соблюдать осторожность.

— Есть — не попадаться на глаза и соблюдать осторожность!

Харлоу прикусил губу, но тут же его передернуло, он задел рану. Потом он взглянул в зеркальце. Рори, усевшись на заднем сиденье, удовлетворенно улыбался. Харлоу покачал головой, не то с каким-то недоверием, не то с какой-то безнадежностью. Вполне возможно, что он испытывал и то, и другое.

Десять минут спустя он остановил машину ярдах в трехстах от угла улицы Жорж Санд, уложил все свое снаряжение в парусиновую сумку, накинул ее на плечо и пошел, сопровождаемый Рори, на лице которого выражение уверенности сменилось выражением тревожной настороженности, в сторону виллы «Эрмитаж».

Не говоря о главной, была и еще одна причина, которая заставляла Рори нервничать: в безоблачном звездном небе Ривьеры висела полная луна. Видимость была по меньшей мере не хуже, чем в пасмурный зимний день. Разница была лишь в том, что в такие ночи теневые места темнее, чем зимой.

В одном из таких затемненных мест и притаились Харлоу с Рори, прижавшись к высокой стене, окружавшей виллу «Эрмитаж».

Харлоу проверил содержимое сумки.

— Итак: веревка, крюк, брезент, шпагат, кусачки с изоляцией, стамески, пакет первой помощи. Да, все на месте.

— Зачем вам все это, мистер Харлоу?

— Первые три, чтобы перелезть через стену. Шпагат — чтобы связывать то, что придется. Кусачки, чтобы перерезать провода сигнализации. Стамески — чтобы вскрывать разные вещи. Пакет первой помощи — на всякий случай… Рори, будь добр, перестань лязгать зубами! Наши друзья в «Эрмитаже» услышат тебя за сорок футов!

— Н-ничего, не м-могу поделать, м-мистер Харлоу!

— И запомни: ты остаешься здесь! Меньше всего нам нужна полиция, но если через 30 минут я не вернусь, беги в телефонную будку и вызови их сюда!

С этими словами Харлоу закрепил крюк на конце веревки. На этот раз яркий свет луны оказался кстати. При первом же броске крюк зацепился за ветку дерева, растущего за стеной. Харлоу осторожно потянул за веревку, пока крюк не сел плотно на ветку, перебросил парусиновую сумку через плечо, а также и кусок брезента, и, поднявшись по веревке на несколько футов, набросил брезент на битое стекло. Потом подтянулся, осторожно уселся на стену верхом и внимательно осмотрел дерево, где зацепился крюк. От нижних ветвей до земли было около четырех футов.

— Помни все, что я тебе сказал! — прошептал он Рори.

Затем он скинул парусиновую сумку вниз, схватился за ветку дерева обеими руками, перебрался на дерево и быстро спустился вниз.

Ему пришлось пробираться сквозь чащу деревьев и кустарников.

Из занавешенных окон первого этажа сквозь щели между портьерами струился свет. Массивная дубовая дверь была закрыта и, вероятно, заперта на засов. Во всяком случае, Харлоу считал, что попытаться войти в дом через парадную дверь было бы равносильно самоубийству.

Держась по возможности в тени, он приблизился к боковой двери дома. Окна первого этажа были неприступны — их защищали крепкие железные решетки. Черный ход, скорее всего, тоже был на замке. Харлоу не без иронии подумал о том, что единственная отмычка, которая могла бы открыть этот замок, находится сейчас внутри дома.

Он обошел дом с другой стороны. Оставив мысль о первом этаже, он оглядел второй, и его внимание тотчас же привлекло одно из окон: оно было приоткрыто. Правда, чуть-чуть, на каких-нибудь три дюйма, но все-таки приоткрыто.

Харлоу осмотрелся. Ярдах в двадцати темнели молодые посадки, где были сарайчик для садовых инструментов и теплица. Он решительно направился туда.

Между тем Рори, оставаясь на улице, ходил взад и вперед, то и дело поглядывая на свисавшую со стены веревку. Видно было, что он находился в нерешительности. Внезапно, словно приняв решение, он схватился за веревку и полез наверх.

В тот момент, когда он спрыгнул наземь по ту сторону стены, Харлоу, приставив лестницу к подоконнику приоткрытого окна, уже почти добрался доверху. Включив фонарик, он внимательно обследовал окно с обеих сторон. Вдоль рам тянулись провода. Харлоу пошарил в сумке, извлек кусачки и, перекусив провода, приподнял фрамугу. В следующее мгновение он уже был внутри.

Минуты за две он убедился, что на втором этаже никого нет. Держа в левой руке парусиновую сумку и выключенный фонарик, а в правой — пистолет, на который был надет глушитель, он, крадучись, спустился в прихожую.

Из приоткрытой двери, ведущей в комнату, виднелась полоса света и явственно доносились голоса. Один из них принадлежал женщине. Этой комнате на первых порах Харлоу не уделил никакого внимания. Он сперва обошел весь первый этаж и убедился, что в остальных комнатах никого нет.

В кухне его фонарик высветил ряд ступенек, ведущих в подвал. Харлоу осторожно спустился вниз и очутился в подвальном помещении с бетонированными стенами и полом. Тут было четыре двери. Три выглядели вполне нормально. Зато четвертая была закрыта на два мощных засова, а из замочной скважины торчал тяжелый ключ — таким ключом, вероятно, запирали темницу в каком-нибудь средневековом замке. Харлоу отодвинул засовы, вошел и, нащупав выключатель, включил свет.

Разумеется, это была не темница. Это была хорошо оборудованная лаборатория, назначение которой ему было еще не ясно. Он подошел к расположенным в ряд алюминиевым контейнерам, приподнял крышку одного из них, понюхал наполнявший его белый порошок и, с отвращением сморщившись, снова опустил крышку.

Повернувшись, он заметил на стене телефонный аппарат. Судя по диску, это был внешний телефон. Какое-то время он стоял в нерешительности, а потом пожал плечами и вышел, оставив дверь открытой и не выключив света.

Когда Харлоу поднимался из подвала, Рори сидел на корточках в чаще кустарников, в глубокой тени. Из своего убежища он видел и фасад, и боковую стену дома. Постепенно опасения, волновавшие его, уступили место настоящему страху. Дело в том, что из-за дома неожиданно появился коренастый, крепко сложенный человек в темных брюках и свитере. На мгновение этот человек, видимо, сторож, на присутствие которого Харлоу не рассчитывал, замер, как вкопанный, заметив лестницу, прислоненную к стене, а потом ринулся к парадной двери дома. Словно по волшебству, в руках у него появились два предмета — ключ и большой нож.

Харлоу стоял в прихожей, у двери комнаты, в которой горел свет, задумчиво созерцая падающую сквозь щель полоску света и прислушиваясь к голосам, доносившимся из комнаты. Потом проверил глушитель, стремительно шагнул вперед и ударом правой ноги распахнул дверь с такой силой, что она чуть не сорвалась с петель.

В комнате находились пять человек. Трое из них были удивительно похожи друг на друга — возможно, братья — рослые, хорошо одетые, явно преуспевающие в жизни, черноволосые и очень смуглые. Четвертой была красивая молодая блондинка. А пятым был Вилли Нойбауер.

Словно загипнотизированные, они уставились на Харлоу, израненное лицо которого и пистолет с глушителем являли собой, должно быть, не очень-то приятное для них зрелище.

— Поднимите, пожалуйста, руки! — сказал Харлоу.

Все пятеро повиновались.

— Повыше, пожалуйста, повыше!

Все пятеро вытянули руки вверх до отказа.

— Черт возьми, что все это значит, Харлоу? — Нойбауер явно пытался говорить резким и требовательным тоном, однако голос его срывался от напряжения. — Я приезжаю к друзьям…

— Это вы расскажете судье! — перебил его Харлоу. — Судьи — народ терпеливый, не то, что я. А сейчас вам лучше заткнуться! — В его голосе звучал металл.

— Берегитесь, Джонни! — Этот почти истерический крик, раздавшийся за спиной Харлоу, явно исходил от Рори, хотя самого Рори не было видно.

Реакция Харлоу была мгновенной, да без отменной реакции выдающимся гонщиком и стать-то невозможно. Он повернулся и выстрелил одновременно. Коренастый человек в темном, нож которого уже готов был вонзиться в спину Харлоу, вскрикнул от боли и, как бы не веря своим глазам, уставился на простреленную руку.

Не обращая больше на него внимания, Харлоу вновь повернулся к остальным еще до того, как нож коренастого успел звякнуть об пол. Тем не менее один из пятерых уже успел опустить правую руку и сунуть ее под пиджак.

— Хотите покинуть нашу грешную землю? — поинтересовался Харлоу.

Человек снова быстро поднял руку над головой. Харлоу благоразумно отступил в сторону и едва заметным движением пистолета дал раненому понять, что он должен присоединиться к остальным.

Корчась от боли и поддерживая левой рукой простреленную правую, человек в темном повиновался. В этот момент в комнате появился Рори.

— Спасибо тебе, Рори, — сказал Харлоу. — Прощаю тебе все твои грехи. Вынь-ка из сумки пакет первой помощи. Я же говорил, что он нам пригодится. — Он мрачным взглядом обвел всю компанию. — Надеюсь, это было первый и последний раз! — Он указал глазами на молодую блондинку. — Подойдите сюда, вы!

Она поднялась со стула и медленно направилась к нему. Харлоу холодно улыбнулся, но она была либо ошеломлена, либо слишком тупа, чтобы понять, что скрывается за этой улыбкой.

— Полагаю, вы претендуете на звание медсестры, — сказал Харлоу, — хотя покойный Луиджи, возможно, имел бы на этот счет свое мнение. Вот вам пакет первой помощи. Перевяжите руку вашему приятелю.

Она плюнула ему в лицо:

— Сам перевязывай!

Без всякого предупреждения Харлоу сделал неуловимый жест пистолетом и глушителем ударил ее по лицу. Она взвизгнула, отшатнулась и опустилась на пол. Из пореза на шее и на губах показалась кровь.

— О боже мой! — ужаснулся Рори. — Мистер Харлоу, что вы делаете?

— Да будет тебе известно, Рори, что это обольстительное создание обвиняется в преднамеренном убийстве. — Он взглянул на блондинку, и в лице его не было ни капли жалости. — Вставайте и перевяжите вашего приятеля! А потом, если желаете, и свое лицо. Правда, ваше лицо меня совсем не волнует. Остальные — на пол, лицом вниз, руки за спину! Рори, посмотри, нет ли у них оружия. Кто пошевельнется, получит пулю в затылок!

Рори быстро обыскал их. Закончив обыск, он почти с благоговейным страхом посмотрел на четыре пистолета, которые выложил на стол.

— У них у всех были пистолеты! — заикаясь, сказал он.

— А ты что думал? Что они носят с собой пудреницы? А теперь, Рори, — веревки. Ты знаешь, что с ними делать. Вяжи на сколько хочешь узлов и как можно крепче! И черт с ним, с их кровообращением!

Рори с энтузиазмом принялся за дело, и очень скоро руки у всех были связаны за спиной, а рука раненого, кроме того, и перевязана.

Харлоу повернулся к Нойбауеру:

— Где ключ от ворот?

Тот со злостью ядовитой змеи посмотрел на него и промолчал.

Харлоу спрятал в карман пистолет, поднял с пола нож, который выпал из рук его неудачливого убийцы, и приставил его к горлу Нойбауера, слегка оцарапав кожу.

— Считаю до трех, а потом просто проткну вам шею! Думаете, у меня есть время церемониться с вами? Один, два…

— На столе в прихожей… — выдавил Нойбауер, лицо которого сразу приобрело пепельный оттенок.

— Всем встать! И вниз — в подвал!

Все шестеро поплелись в подвал. На всех лицах читался чуть ли не панический страх. Один из трех смуглых мужчин, замыкавший шествие, сделал попытку броситься на Харлоу, намереваясь, очевидно, сбить с ног, сбросить со ступенек и затоптать его ногами в подвале, — безрассудное намерение, поскольку он уже успел убедиться в быстроте реакции Харлоу.

Тот мгновенно уклонился в сторону, ударил напавшего повыше уха дулом пистолета и со спокойным видом посмотрел, как тот опрокинулся навзничь и, потеряв сознание, перекатился через несколько ступенек. Схватив его за лодыжку, Харлоу стащил его вниз, совершенно не обращая внимания на то, что голова смуглолицего билась о ступеньки.

— Побойтесь бога, Харлоу! — вскричал один из их компании. — Вы что, с ума сошли? Вы же его убьете!

Харлоу бросил бесчувственного врага на цементный пол и равнодушно взглянул на говорившего.

— Ну и что? А вы не подумали о том, что я вас всех собираюсь убить?

Он загнал всех в лабораторию, с помощью Рори втащил туда же еще не пришедшего в сознание сообщника.

— Лечь на пол! — приказал он. — Рори, свяжи им ноги у лодыжек. Покрепче, пожалуйста!

Рори выполнил задание не только ревностно, но и не скрывая удовольствия, он был рад выполнять роль помощника Харлоу. Когда он закончил, Харлоу сказал:

— Обыщи их карманы. Нет ли у них удостоверений личности. Нойбауера можешь не обыскивать — мы и так знаем нашего милого Вилли.

Через пару минут Рори подал Харлоу целый ворох удостоверений. Потом нерешительно посмотрел на молодую блондинку.

— Не надо путать, Рори, женщин с преступными суками… — Харлоу взглянул на нее. — Где ваша сумка?

— У меня нет сумки.

Харлоу вздохнул, подошел к ней и опустился на колени.

— Когда я исполосую вторую половину твоего лица, на тебя больше никогда не посмотрит ни один мужчина. Правда, тебе и не придется много якшаться с мужчинами — ни один суд не отнесется равнодушно к показаниям четверых полицейских и к отпечаткам твоих пальцев, оставленным на том стакане. — Он посмотрел на нее оценивающим взглядом. — Да и тюремщик вряд ли будет интересоваться тем, как ты выглядишь… Итак, где сумка?

— У меня в спальне… — Голос ее дрожал, а лицо было искажено от страха.

— Где именно в спальне?

— В платяном шкафу.

Харлоу взглянул на Рори.

— Будь добр, Рори…

Тот нерешительно спросил:

— А как я узнаю, где ее спальня?

Харлоу терпеливо объяснил:

— Когда войдешь в комнату, где туалетный столик будет походить на прилавок в аптеке, то можешь быть уверенным, что попал по адресу. И принеси заодно те четыре пистолета, что остались в комнате на столе.

Рори вышел. Харлоу поднялся с колен, подошел к столу, на который были выложены документы, и с интересом начал изучать их. Через минуту он поднял глаза.

— Так, так, так! Марцио, Марцио и Марцио! Звучит как солидная юридическая фирма. И все трое — с Корсики. Помнится, я где-то уже слышал о братьях Марцио. Уверен, что полиция будет в восторге, когда получит эти документы. — Он снова положил их на стол, отмотал дюймов шесть клейкой ленты и слегка прикрепил ее к краю стола. — Ни за что не догадаетесь — зачем?

Вернулся Рори, неся пистолеты и большую сумку, которая больше походила на чемодан. Харлоу раскрыл сумку, ознакомился с содержимым, раскрыл и паспорт, а потом оттянул молнию на боковом кармане и вытащил оттуда пистолет.

— Ну и ну! Значит, и Анна-Мария Пучелли носит с собой огнестрельное оружие. Несомненно, для того, чтобы отбиваться от грабителей, жаждущих отнять у нее те таблетки цианистого калия, которыми она угостила бедного Луиджи!

Харлоу положил пистолет обратно, потом побросал в сумку все документы и четыре пистолета, принесенные Рори. Вытащив из сумки пакет первой помощи, он вынул из него крошечный флакончик и вытряхнул на ладонь несколько белых таблеток.

— Очень кстати! Как раз шесть таблеток. По одной на каждого! Я хочу знать, где находится миссис Мак-Элпайн, и намерен получить ответ не позже чем через две минуты. В противном случае вы все, наверное, догадываетесь, что вас ждет? Наша Флоренс Найтингейл[1] может вам объяснить. Она знает, что это за таблетки.

Новоявленная Флоренс Найтингейл воздержалась от комментария. Лицо ее, белое, как бумага, было искажено страхом. Казалось, что за эти несколько минут она постарела лет на десять.

— Что это за таблетки? — поинтересовался Рори.

— Цианистый калий в сахарной оболочке. Очень приятный на вкус! Оболочка растворяется через три минуты…

— О нет, нет! Вы этого не сделаете! — С лица Рори сбежала вся краска. — Вы просто не сможете этого сделать! Ведь это же убийство!

— А ты хочешь снова увидеть свою мать? К тому же это вовсе не убийство. Это истребление. Ведь мы имеем дело не с людьми, а с животными. Оглядись вокруг! Как ты думаешь, что производит это прелестное предприятие кустарной промышленности? — Рори непонимающе покачал головой — он как будто лишился дара речи. — Это героин, Рори. А теперь подумай о сотнях… нет, о тысячах людей, которых убили эти мерзавцы… Я оскорбил животных, назвав этих тварей их именем! Это не животные, это — самая низшая форма паразитов, какие только существуют на свете. Так что стереть всю эту шестерку с лица земли — одно удовольствие!

Между тем эта шестерка связанных и поверженных наземь исходила потом и облизывала пересохшие губы. В словах и тоне Харлоу слышались решительность и безжалостность, которые с ужасающей ясностью свидетельствовали о том, что он отнюдь не шутит.

Харлоу надавил коленом на грудь Нойбауера, держа в одной руке таблетку, а в другой пистолет. Двумя пальцами он ударил Нойбауера в солнечное сплетение. Тот вскрикнул и стал ловить ртом воздух, а Харлоу просунул глушитель пистолета ему в рот, чтобы помешать стиснуть зубы. Одновременно он поднес к его губам таблетку.

— Где миссис Мак-Элпайн? — спросил он, вынимая изо рта Нойбауера пистолет. Тот сразу выдавил, обезумев от страха:

— В Вандоле… В Вандоле… На яхте.

— На какой именно яхте? И где она стоит?

— В заливе… Моторная яхта. Футов сорок длины. Синяя с белым. Название «Шевалье».

Харлоу сказал Рори:

— Принеси мне со стула ту клейкую ленту.

Он снова ударил Нойбауера двумя пальцами в солнечное сплетение. И снова пистолет очутился у того во рту. И таблетка — тоже.

— Я вам не верю…

Он наложил клейкую ленту Нойбауеру на рот.

— Теперь вам ее не выплюнуть — эту таблетку с цианистым калием.

Харлоу шагнул к одному из братьев, который тщетно пытался освободиться от своих пут. Держа в руке таблетку, он опустился возле него на колени. Охваченный ужасом, тот закричал еще до того, как Харлоу успел сказать хоть одно слово:

— Вы в своем уме? В своем уме? Клянусь богом, он сказал правду. Она — на яхте «Шевалье». Моторная яхта. Синяя с белым. Стоит на якоре ярдах в двухстах от берега.

Харлоу пристально посмотрел на него, кивнул, поднялся с колен и, подойдя к телефону на стене, снял трубку и набрал номер полиции. На противоположном конце провода тотчас же сняли трубку.

— Я звоню из виллы «Эрмитаж», — сказал Харлоу. — На улице Жорж Санд. Да, да, та самая. В подвале этой виллы вы найдете склад героина. Целое состояние! Там же — аппаратура для массового производства героина, Там же — шесть человек, виновных в производстве и распространении этого героина. Сопротивления не будет — они надежно связаны. Из них трое — братья Марцио. Я забрал у них документы, в том числе паспорт совершившей убийство Анны-Марии Пучелли… Да, да, объявлен розыск. Вечером я эти документы вам представлю.

На другом конце провода голос дежурного заговорил о чем-то возбужденно и настойчиво, но Харлоу не стал слушать его и сказал:

— Я не стану повторяться. Я знаю, что каждый звонок такого рода фиксируется на пленку, так что нет необходимости держать меня тут до вашего прибытия.

Не успел он повесить трубку, как Рори схватил его за руку.

— Вы узнали все, что хотели! — прошептал он в сильном волнении. — Три минуты еще не прошли. Вы еще успеете вынуть изо рта Нойбауера таблетку!

— Ах, вот ты о чем? — Харлоу вложил четыре таблетки обратно во флакончик, держа пятую, словно демонстрируя ее. — Это таблетки с ацетилсалициловой кислотой! Аспирин! Вот почему я заклеил ему рот. Не хотел, чтобы он крикнул своим дружкам, что его накормили аспирином. Ведь в Европе любой взрослый человек знает вкус аспирина. Посмотри на его лицо, он ведь уже не боится. Он просто спятил… Впрочем, у них у всех такой вид. Ну да ладно! — Он взглянул на блондинку и взял ее сумку. — Мы временно займем ее у вас… Лет этак на пятнадцать-двадцать. Судя по тому, сколько вам даст судья.

Они вышли из лаборатории, заперев ее на ключ и задвинув засовы, нашли на столе в прихожей ключ от ворот и, сбежав с парадного крыльца, открыли ворота настежь.

Здесь Харлоу придержал Рори за руку, и оба укрылись в тени росших у стены сосен.

— Чего мы ждем? — прошептал Рори.

— Нам нужно убедиться, что первыми сюда придут нужные нам люди.

Через несколько секунд они уже услышали приближающийся вой полицейской сирены. Прошли еще считанные секунды, и в ворота виллы проскочили, все еще завывая и мелькая синими огнями на крышах, две полицейские машины и крытый фургон. Перед подъездом они резко затормозили, шурша колесами по гравию, и не меньше семи полицейских взбежали на крыльцо и скрылись в доме. Хотя Харлоу и предупредил их, что преступники связаны, полицейские держали наготове пистолеты.

— Нужные нам люди прибыли первыми, — сказал Харлоу.

Спустя пятнадцать минут Харлоу уже сидел в лаборатории Джанкарло. Тот, просмотрев документы, которые держал в руках, глубоко вздохнул.

— Да, интересная у вас жизнь. Джонни. Здесь, там, повсюду. Сегодня вы сделали большое дело. Эти трое, о которых вы рассказали, действительно братья. Братья Марцио, снискавшие себе недобрую славу. Все считают, что они из Сицилии и члены мафии, но это неверно. Как вы сами поняли, они — корсиканцы. А корсиканцы смотрят на сицилийскую мафию как на сборище любителей. Эти трое стоят во главе наших списков уже много лет. И никаких улик. Но на этот раз им уже не вывернуться. Производство героина на несколько миллионов долларов — куда уж дальше!.. Ну, ладно, услуга за услугу. — Он передал Харлоу несколько исписанных листков бумаги. — Жан-Клод не уронил своей чести. Сегодня он расшифровал вам код. Почитайте-ка!.. Интересно, правда?

Примерно через минуту Харлоу сказал:

— Действительно интересно. Список грязных дел Нойбауера и Тараккиа по всей Европе! Как бы мне поскорее связаться с Даннетом?

Джанкарло посмотрел на него почти с сожалением.

— Разве вы не знаете, что я могу связаться с любым пунктом Франции за тридцать секунд?

В приемной полицейского участка, куда доставили всю преступную компанию во главе с Нойбауером, было не менее дюжины полицейских.

Нойбауер обратился к дежурному сержанту:

— Мне предъявлено обвинение. Я хочу позвонить своему адвокату. Я имею на это право.

— Имеете. — Сержант кивком показал на телефон, стоявший на столе.

— Разговор между адвокатом и его клиентом — конфиденциальный разговор. И мне известно — почему. Чтобы обвиняемые могли свободно говорить со своими адвокатами. — Нойбауер показал на телефонную будку. — Могу я…

Сержант снова кивнул.

Почти в полумиле от полицейского участка в одной из весьма роскошных квартир зазвонил телефон. На кушетке, расслабившись и откинувшись на подушки, полулежал Тараккиа. Рядом с ним находилась пышная брюнетка, явно питавшая глубокое отвращение к лишней одежде. Тараккиа, злобно скривившись, взял трубку.

— Мой дорогой Вилли? Я страшно огорчен. Меня неожиданно задержали…

До него отчетливо донесся голос Нойбауера:

— Ты один?

— Нет.

— Так сделай так, чтобы ты был один!

Тараккиа сказал девушке:

— Жоржет, дорогая, пойди попудри носик!

Та недовольно поднялась и вышла из комнаты.

— Путь свободен! — сказал Тараккиа в трубку.

— Благодари бога, что тебя задержали, иначе бы ты сейчас находился там же, где и я, на пороге тюрьмы. А теперь слушай…

Уродливая гримаса гнева исказила обычно красивое лицо Тараккиа, когда он внимательно выслушал краткий рассказ Нойбауера.

В заключение Нойбауер сказал:

— Так вот, захвати автомат и бинокль. Если он попадет туда раньше тебя, уложи его, когда он сойдет на берег. Разумеется, если он останется жив после гостеприимства Паули. Если же ты будешь там раньше, чем он, оставайся на борту и жди его. Потом брось автомат в море. Кто сейчас на «Шевалье»?

— Только Паули. Я возьму с собой Йонни. Может быть, мне понадобится помощник. А ты, Вилли, не волнуйся. Завтра мы тебя выручим. Общение с преступниками само по себе еще не преступление, а против тебя у них нет абсолютно никаких улик.

— Откуда у тебя такая уверенность? И почему ты уверен, что тебя самого не взяли на заметку? Я бы не был удивлен — этот мерзавец Харлоу способен на все! Разделайся с ним за меня!

— С величайшим удовольствием, Вилли!

В лаборатории Джанкарло Харлоу говорил по телефону:

— Итак, все аресты произвести одновременно, завтра в 5 утра. К 5.10 в Европе будет масса несчастных людей. Я спешу, так что все подробности узнаете от Джанкарло. Надеюсь, что вечером вас увижу. А пока у меня тут еще одно дело.

Глава 11

Рори спросил:

— Мистер Харлоу, вы служите в секретном отделе? Или тайный агент? Или еще что-нибудь в этом роде?

Харлоу посмотрел на него, а потом вновь перевел взгляд на дорогу. Он вел машину на большой, но отнюдь не предельной скорости. Казалось, что дело, которое ему предстоит выполнить, не требует большой спешки.

Какое-то время он молчал, а потом произнес:

— Я — безработный гонщик.

— Да ну вас? Кого вы обманываете?

— Никого. Говоря твоими же словами, я оказываю некоторую помощь мистеру Даннету. На всякий случай.

— Ничего себе — некоторую помощь! Что-то не видно, чтобы мистер Даннет много чего делал!

— Мистер Даннет — координатор. А я, как говорится, его уполномоченный.

— Да, но в чем заключаются ваши обязанности?

— Проверяю других гонщиков, участников Гран-При. Вернее, наблюдаю за ними. И за механиками. Короче говоря, за всеми, кто имеет отношение к международным гонкам.

— Не понимаю, — ответил Рори. — Простите за нескромность, мистер Харлоу, но почему именно вы? А не за вами?

— Справедливый вопрос. Возможно, потому, что последние два-три года мне особенно везло, и они решили, что зарабатывать честным путем мне выгоднее, чем нечестным.

— Логично, — сказал Рори рассудительным тоном. — Но почему вообще понадобилось наблюдать?

— Потому что уже больше года на международных гонках Гран-При пахнет чем-то подозрительным. Автомобили, которые явно должны были выиграть, проигрывали, а те, что вообще не имели никаких шансов на победу, выигрывали. Автомобили терпели таинственные аварии. Сходили с трека там, где для этого не было совершенно никаких причин. Ни с того, ни с сего у них вдруг кончалось горючее. Неизвестно почему перегревались двигатели. В самое неподходящее время неожиданно заболевали водители. А поскольку иметь автомобиль, который всегда приходит первым, означает иметь престиж, славу, власть и, главное, большие доходы, то сначала думали, что какой-то производитель или, точнее, владелец гоночной команды старается вытеснить всех конкурентов и полностью завладеть рынком.

— Но он не старался?

— Да, как ты правильно заметил, он не старался. Это выяснилось, когда и производители, и владельцы гоночных машин обнаружили, что они все, решительно все становятся жертвами чьих-то комбинаций. Вот тогда-то они и обратились в Скотленд-Ярд, но там им ответили, что международные дела не входят в их компетенцию. И Скотленд-Ярд призвал на помощь Интерпол. Фактически — мистера Даннета.

— Но как вам удалось докопаться до таких людей, как Тараккиа и Нойбауер?

— В основном благодаря слежке. Круглосуточное наблюдение за телефонными звонками на телефонных станциях и коммутаторах, строгое наблюдение за всеми, кто вызывает хоть малейшее подозрение в периоды гонок Гран-При, и просмотр всей приходящей и уходящей корреспонденции. Мы обнаружили, что пять гонщиков и семь-восемь механиков откладывают на свои счета больше, чем они могли бы заработать. Но у большинства все это было нерегулярно, от случая к случаю. Ведь невозможно зарабатывать на каждой гонке. А вот Тараккиа и Нойбауер вносили деньги после каждой гонки. Отсюда мы пришли к выводу, что в каждой стране они что-то продают. И что на свете существует только один товар, который приносит такую прибыль, какую они получали…

— Наркотики? Героин?..

— Вот именно! — Харлоу указал вперед, и Рори увидел высвеченный фарами щит с надписью: «Вандоль».

Харлоу сбавил скорость, опустил оконное стекло и, высунув голову, посмотрел вверх. По небу ползли длинные гладкие облака, но все-таки звезд было больше.

— Не самая удачная ночь для нашего дела, — сказал Харлоу. — Все ясно, как на ладони. А ведь они наверняка приставили к твоей матери часового, а то и двух. Вопрос только в том, будут ли они начеку именно сегодня, учитывая, что твоя мать бежать не может и что никто из посторонних не взойдет на борт. Не вижу никаких причин, почему бы они могли предположить, что кто-то попытается проникнуть на яхту. Не представляю себе, каким образом на борту «Шевалье» могли бы узнать о несчастье, постигшем Нойбауера и его дружков. Но, с другой стороны, такая организация, как братья Марцио, потому и долговечна, что никогда не полагается на авось.

— Значит, надо исходить из того, что там есть часовой?

— Именно, из этого и будем исходить.

Харлоу въехал в маленький городок, остановил машину на безлюдной строительной площадке, обнесенной высокой оградой, так что увидеть автомобиль из узкого переулка казалось маловероятным. Они вышли из машины и вскоре уже осторожно шли по небольшой территории гавани, все время держась в тени. Остановившись, они окинули взглядом восточную часть залива.

— Это не она? — Хотя вокруг не было ни души, Харлоу говорил негромко. — Наверняка она!

В маленьком заливчике, ярко освещенном луной и неподвижно-гладком, как зеркало, швартовалось не менее дюжины яхт и других судов. Но ближе всех к берегу стояла роскошная моторная яхта, скорее все пятьдесят, чем сорок, футов в длину, и ее корпус был, несомненно, синего цвета с белой полосой по бортам.

— Что теперь? — спросил Рори. — Что будем делать? — Он дрожал, но не от холода и не от страха, как на вилле «Эрмитаж», а от возбуждения.

Харлоу задумчиво поднял глаза. Небо было еще довольно ясным, хотя длинная полоса туч уже ползла в сторону луны.

— Сначала надо поесть. Я голоден.

— Поесть? Поесть?.. Но ведь… то есть… — Рори жестом указал на яхту.

— Все в свое время. Твоя мать вряд ли исчезнет в ближайший час. Кроме того, если бы сейчас… гм… мы одолжили лодку и направились к «Шевалье», представляешь, как бы мы выглядели в этом сияющем свете луны? Надвигаются тучи. Так что резонно немного подождать.

— Подождать чего?

— Просто немного подождать. Так звучит старое народное выражение. Фестина ленте.

Рори непонимающе посмотрел на Харлоу.

— Фестина, что?

— А ты и в самом деле незнайка и бездельник, — сказал Харлоу, смягчая улыбкой резкость слов. — А это еще более древнее латинское изречение: спеши не торопясь.

Они отправились дальше и вскоре набрели на припортовое кафе, которое Харлоу сперва внимательно осмотрел снаружи. Вскоре он отрицательно покачал головой, и они двинулись дальше, до следующего кафе. Результат оказался тот же. В третье они, наконец, вошли и сели у занавешенного портьерой окна.

— А что здесь есть такого, чего не было в первых двух? — спросил Рори.

Харлоу приподнял портьеру.

— Перспектива.

Из окна, у которого стоял их столик, открывался вид на «Шевалье».

— Понятно. — Рори без всякого энтузиазма смотрел в меню. — Есть совсем не хочется…

Харлоу сказал ободряюще:

— Давай все-таки попробуем. Хотя бы самую малость.

Минут через пять перед ними появились две огромные порции рыбы, тушенной в белом вине. А еще минут через пять тарелка Рори была пуста. Харлоу улыбнулся и посмотрел на пустую тарелку и на Рори, но в следующее мгновение улыбка его внезапно исчезла.

— Рори, смотри только на меня, не оглядывайся. Особенно не смотри в сторону бара. Но держись и разговаривай естественно. Сюда только что вошел человек, которого я немного знал. Механик, который ушел из команды «Коронадо» через несколько недель после моего прихода. Твой отец уволил его за кражу. Он был очень дружен с Тараккиа, и поскольку он в Вандоле, то ставлю миллион против одного, что они по-прежнему друзья.

У стойки бара сидел низенький смуглый человечек, до того тощий и сухопарый, что казался сморщенным. Перед ним стояла кружка пива. Не успел он отхлебнуть, как его взгляд случайно упал на зеркало позади бара. В зеркале отражался столик у окна, и за столиком — Харлоу, который серьезно разговаривал с Рори. Человечек поперхнулся и чуть не пролил свое пиво. В следующее мгновение он уже поставил кружку, положил деньги на прилавок и вышел так же незаметно, как и появился.

— Кажется, его зовут Йонни. Только не знаю, настоящее это имя или нет, — продолжал Харлоу. — Думаю, он уверен, что мы его не видели, а если видели, то не узнали. Если он с Тараккиа, а скорее всего так оно и есть, то, значит, Тараккиа уже на борту. Либо Тараккиа временно освободил его от дежурства, чтобы он мог сойти на берег и отвести душу за кружкой пива, либо специально отослал с яхты, чтобы не было свидетелей, когда он подстрелит меня на пути к яхте.

Харлоу отодвинул портьеру, и оба посмотрели за окно. Они заметили маленькую шлюпку с подвесным мотором, направлявшуюся прямо к «Шевалье».

Рори вопросительно посмотрел на Харлоу.

— Наш Никола Тараккиа, — заметил тот, — импульсивный, чтобы не сказать порывистый, парень. Поэтому-то он и не стал таким гонщиком, каким мог бы стать. Через пять минут он будет прятаться в тени где-нибудь поблизости, чтобы подстрелить меня, как только мы отсюда выйдем. Сбегай-ка к машине, Рори! Принеси мне веревки и клейкую ленту. Думаю, они мне понадобятся. Встретимся на набережной, на верхней площадке причала.

Пока Харлоу расплачивался с официантом, Рори вышел из кафе. Сначала он старался идти непринужденно и спокойно, но как только переступил порог кафе, бросился бежать. Добравшись до «феррари», он открыл багажник, сунул в карман моток веревки и клейкую ленту, закрыл багажник, словно раздумывая о чем-то, а потом открыл переднюю дверцу машины и вынул из-под сиденья четыре автоматических пистолета. Выбрав из них самый маленький, он спрятал остальные обратно, внимательно осмотрел тот, что держал в руке, спустил Предохранитель и, виновато оглядевшись, сунул пистолет во внутренний карман. После этого он поспешил к причалу.

Неподалеку от лестницы, спускавшейся к причалу, выстроились два ряда бочек, поставленных по две одна на другую. Харлоу и Рори молча стояли в тени этих бочек. Харлоу держал в руке пистолет. Они видели приближавшуюся к берегу шлюпку, слышали рокот ее мотора. Вскоре звук мотора изменился и затих, а потом послышались шаги. Два человека поднимались по деревянным ступенькам причала.

Вскоре на набережной появились две фигуры — Тараккиа и Йонни. В руках у Тараккиа был автомат.

Харлоу выступил из тени на свет.

— Не двигаться! — сказал он. — Автомат — на землю, Тараккиа! Поднять руки и повернуться ко мне спиной! Я повторять не буду! Это не в моих правилах. Первый, кто шевельнет хоть пальцем, получит пулю в затылок! Будьте уверены — с четырех футов я не промахнусь!.. Рори, посмотри, что там в карманах у твоего бывшего друга и у его приятеля.

Рори обыскал обоих и извлек на свет божий два пистолета.

— Брось их в воду… А вы оба — за бочки! Лечь лицом вниз, и руки за спину! Рори, займись нашим другом Йонни!

С ловкостью, приобретенной в результате недавней, но успешной практики, Рори связал Йонни, как индейку, меньше чем за две минуты.

Харлоу сказал:

— Ты ведь знаешь, для чего предназначена липкая лента?

Рори уже знал об этом. Он использовал около двух футов темной клейкой ленты, которые обеспечили со стороны Йонни полное молчание.

— А дышать-то он может? — поинтересовался Харлоу.

— Во всяком случае, не задохнется.

— Ну хорошо… Впрочем, это не имеет значения. Мы оставим его здесь. Может быть, утром его кто-нибудь найдет… А вы, Тараккиа, вставайте!

— Но разве вы… — начал Рори.

— Мистер Тараккиа нам нужен. Кто знает, может быть, у них на борту есть и еще кто-то. А поскольку Тараккиа у нас великий специалист по части заложников, то он поймет, зачем он нам понадобился.

Рори посмотрел на небо.

— Эта туча, которая движется к луне, не очень-то спешит.

— Да, она явно не торопится. Но теперь мы, пожалуй, можем рискнуть. Для страховки у нас есть заложник.

Через пару минут моторная лодка уже неслась по блестящей от лунного света воде. За рулем был Тараккиа, а Харлоу, с пистолетом в руке, сидел лицом к нему и следил за каждым его движением. Рори устроился на носу, глядя вперед. До синей с белым яхты оставалось каких-нибудь сто ярдов.

В рубке яхты высокий и плотный человек приложил к глазам бинокль. Внезапно он стиснул зубы. Отложив бинокль в сторону, он вытащил из столика пистолет, выскочил из рубки и, поднявшись по лестнице, распластался на крыше рубки.

Лодка подошла к опущенной на корме лесенке, и Рори привязал лодку к ступени. По знаку Харлоу Тараккиа вылез на корму первым, за ним следовал Харлоу, упираясь дулом пистолета ему в спину. Рори замыкал шествие.

Харлоу жестом велел ему не отставать и, не сводя глаз с пистолета у спины Тараккиа, отправился обыскивать яхту.

Через минуту Харлоу, Рори и злобно сверкающий глазами Тараккиа были уже в ярко освещенном салоне «Шевалье».

— Судя по всему, на яхте больше никого нет, — заметил Харлоу. — А миссис Мак-Элпайн, очевидно, находится за этой дверью. Мне нужен ключ, Тараккиа!

В тот же момент грубый и низкий голос произнес:

— Не двигаться! Не оборачиваться! И бросить пистолет!

Харлоу замер на месте и, не оборачиваясь, бросил пистолет.

В салоне появился человек в одежде моряка.

Тараккиа блаженно улыбнулся.

— Молодец, Паули!

— Рад стараться, синьор Тараккиа.

Он прошел мимо Рори, толкнув его при этом с такой силой, что тот отлетел в угол, и, подойдя к Харлоу, нагнулся, чтобы поднять пистолет.

— А ну!.. Вы! Бросьте оружие! — Голос Рори заметно дрожал.

Паули круто повернулся, удивленный этим неожиданным вмешательством. Рори сжимал пистолет обеими руками, которым явно не хватало твердости, и направлял его прямо на Паули.

Тот широко улыбнулся.

— Ну и ну! Какой храбрый петушок! — Он поднял свой пистолет…

Руки Рори тряслись, как осиновый лист на ветру, но он сжал губы, зажмурил глаза и нажал на спуск.

В маленьком салоне яхты выстрел прогремел, как сильный удар грома, но даже и он не смог заглушить крика боли, вырвавшегося у Паули. Оцепенев, Паули смотрел, как между пальцев его левой руки, которой он инстинктивно схватился за правое плечо, побежали струйки крови.

Тараккиа озадаченно уставился на своего помощника, но в тот же момент сокрушительный кулак Харлоу вонзился ему в живот. Он согнулся пополам. И тут же Харлоу ударил его по шее. Но Тараккиа оказался цепким и живучим. Все еще сгибаясь, он прорвался к двери и, спотыкаясь, выбрался на палубу. При этом он проскочил мимо Рори, который был очень бледен и, казалось, совсем лишился сил.

Во всяком случае, его возможности к дальнейшим подвигам в области стрельбы явно иссякли. Но это, пожалуй, было и к лучшему, иначе Харлоу, преследуя Тараккиа буквально по пятам, легко мог стать жертвой столь сомнительного стрелкового мастерства.

А Рори посмотрел на раненого Паули, потом на пистолеты, валявшиеся у его ног, и, не выпуская из рук пистолета, произнес:

— Сядьте в угол!

Несмотря на терзавшую его боль, Паули поспешил исполнить приказание Рори — как знать, куда бы угодила следующая шальная пуля, выпущенная этим неопытным стрелком.

Пока он усаживался в угол, с палубы донеслись отрывистые крики и звуки борьбы. Рори подхватил с пола пистолеты и выбежал из салона.

Схватка на палубе достигла своего апогея. Тараккиа, неистово молотя по воздуху руками и ногами, лежал спиной на поручнях, перегнувшись так, что верхняя часть его тела нависла над водой. Харлоу обеими руками держал его за горло. Тараккиа пытался ударить его по голове, но тщетно. Харлоу медленно, но упорно выталкивал его все дальше и дальше. Внезапно, изменив тактику, он отнял правую руку от шеи Тараккиа, подхватил его под ребра и начал перекидывать через поручни.

Тараккиа пронзительно закричал:

— Я не умею плавать! Я не умею плавать!

Если Харлоу и слышал этот крик, то ни одним движением мускулов на лице не выдал этого. Выражение его лица совершенно не изменилось.

Еще один порывистый толчок — и ноги Тараккиа мелькнули в воздухе. Он шлепнулся в воду с громким всплеском, брызги от которого долетели до лица Харлоу.

В ту же секунду туча наконец закрыла луну. Секунд пятнадцать Харлоу пристально всматривался в воду, а потом вынул фонарик и последовательно осветил им всю водную гладь вокруг яхты. Вернувшись на прежнее место, он, все еще тяжело дыша, всмотрелся в темную воду и, наконец, обернулся к Рори.

— Может быть, это и правда, — сказал он. — Может быть, он действительно не умел плавать.

Рори сорвал с себя куртку.

— Я умею! Я хорошо плаваю, мистер Харлоу!

Железная рука схватила его за воротник.

— Ты что, с ума сошел?!

Рори посмотрел на него долгим взглядом, кивнул и, подобрав куртку, снова надел ее. Потом спросил:

— Паразит?

— Да.

Они вернулись в салон. Паули все еще сидел в углу и стонал.

Харлоу потребовал:

— Ключи от каюты миссис Мак-Элпайн!

Паули кивнул в сторону стенного шкафа. Харлоу нашел ключ, снял закрепленный на переборке пакет первой помощи, под дулом пистолета заставил Паули пройти вниз, открыл дверь первой же каюты и, загнав туда Паули, бросил ему пакет первой помощи.

— Через полчаса здесь будет врач! — сказал он. — А вообще-то мне совершенно безразлично, останетесь ли вы живы или умрете.

С этими словами он запер каюту на ключ.

В соседней комнате на стуле, возле своей койки, сидела женщина лет сорока. Бледная и исхудавшая от долгого заключения, она, тем не менее, и сейчас еще была красива. С первого же взгляда поражало ее сходство с дочерью. Она сидела покорно и инертно — воплощение обреченности и отчаяния. До нее, несомненно, доносились звуки выстрелов и шум драки, но она никак на них не реагировала.

В замке повернулся ключ, дверь открылась, и вошел Харлоу.

Она не шевельнулась.

Он подошел к ней почти вплотную, но она так же безучастно смотрела в пол. Харлоу дотронулся до ее плеча и мягко сказал:

— Я пришел, чтобы отвезти вас домой, Мари.

Медленно и недоверчиво она повернула голову, сначала не узнавая, что было вполне понятно, человека с сильно пораненным лицом. Потом, словно не веря своим глазам, вгляделась в него, и на лице ее появилось что-то похожее на улыбку. Она нерешительно поднялась, слабо улыбнулась, сделала робкий шаг в его сторону и, обхватив тонкими руками за шею, спрятала лицо у него на плече.

— Джонни Харлоу! — прошептала она. — Мой милый, милый Джонни Харлоу… Что они сделали с вашим лицом?

— Время залечит все раны! — бодро ответил Харлоу. — В конце концов, все не так страшно, как кажется. — При этом он слегка похлопал ее по спине, словно желая убедить в реальности своего присутствия. — И кроме того, тут есть еще кое-кто, кто очень хотел бы видеть вас, Мари.

Для человека, утверждавшего, что он не умеет плавать, Тараккиа рассекал воду очень резво. Вскоре он достиг лестницы, выбрался на набережную и устремился к ближайшей телефонной будке.

Он заказал разговор с Виньолем, и ему пришлось простоять в будке минут пять, прежде чем его соединили: французская телефонная служба — не лучшая в мире.

Он попросил позвать к телефону Джейкобсона, который был уже у себя в спальне.

Рассказ Тараккиа о событиях этих часов был краток. Он мог быть еще короче, если бы не перемежался самыми разнообразными проклятиями.

— Вот так-то, Джейк! — закончил Тараккиа. — Этот мерзавец опять всех нас перехитрил!

Лицо Джейкобсона, когда он, сидя на кровати, выслушивал отчет Тараккиа, исказилось от гнева, но тем не менее он в совершенстве владел собой.

— Ну, это мы еще посмотрим! — сказал он. — Значит, мы потеряли наш главный козырь? Что ж, в таком случае нам надо найти другой, не так ли? Ты меня понимаешь?

— Понимаю.

— Тогда встречаемся в Вандоле через час, в обычном месте.

— Паспорт?

— Да.

— В ящике моей тумбочки. И привези мне, ради Христа, сухую смену белья, а то я к утру схвачу воспаление легких.

Тараккиа вышел из телефонной будки. Теперь он даже улыбался. Он направился к рядам бочек, желая найти укромное местечко, где можно было, чувствуя себя в безопасности, следить за «Шевалье», и, выискивая это местечко, он буквально натолкнулся на лежавшего между бочками Йонни.

— О боже ты мой, Йонни! Я совершенно забыл, где ты остался. — Связанный и безгласный человек смотрел на Тараккиа умоляющими глазами. Тараккиа покачал головой. — Извини, но я пока еще не могу тебя развязать. Этот мерзавец Харлоу, точнее, молодой Мак-Элпайн, подстрелил Паули. Мне пришлось спасаться вплавь. Оба они вот-вот появятся на берегу. Харлоу, возможно, захочет проверить, здесь ли ты, и если он тебя не найдет, то поднимет страшный шум. А если ты будешь на том же месте, он решит, что ты обезврежен. Таким образом мы выиграем время. Когда они высадятся и уедут, возьмешь лодку и направишься на «Шевалье». Отыщи там какую-нибудь сумку и вложи в нее все бумаги, какие только найдешь в двух верхних ящиках, под морскими картами. Не дай бог, чтобы они попали в руки полиции! Кстати, и твои дни были бы тогда сочтены… Отвези все это к себе в Марсель на моей машине и жди меня там. Если успеешь забрать эти бумаги, ты будешь чист, как стеклышко. Харлоу наверняка тебя не узнал в темноте, а имени твоего никто и не знает. Ты понял?

Йонни угрюмо кивнул и повернул голову в сторону гавани, Тараккиа тоже кивнул на прощание и благоразумно удалился на двадцать или тридцать ярдов — он безошибочно определил звук мотора, и вскоре действительно от носа «Шевалье» отошла лодка.

Через какое-то время лодка причалила к пристани и первым на причал вышел Рори, держа в руке пистолет, Как только он закрепил лодку, Харлоу помог Мари и сам выпрыгнул на пристань. В одной руке у него был ее чемодан, в другой — пистолет.

У Тараккиа возникла мысль устроить ему тут, в темноте, засаду, но он благоразумно выбросил это из головы, Он понимал, что Харлоу сейчас настроен так, что лучше не рисковать и что при необходимости он, не раздумывая, будет стрелять и стрелять, чтобы убить, без всякого сожаления.

Харлоу направился прямо к Йонни, склонился над ним, а потом выпрямился и произнес:

— Все в порядке!

Все трое перешли через дорогу к телефонной будке, той самой, из которой Тараккиа недавно звонил Джейкобсону, и Харлоу вошел внутрь.

Скрываясь в тени под прикрытием бочек, Тараккиа прокрался к месту, где лежал Йонни. Вытащив нож, он перерезал шпагат и освободил его. Тот приподнялся и сел с видом человека, который много бы дал за возможность облегчить свои муки громкими стонами. Страдальчески морщась, он стал растирать кисти рук и запястья. Рори, связывая его, не слишком-то беспокоился о его кровообращении. Постепенно, действуя очень осторожно и явно не испытывая от этой операции никакого удовольствия, он содрал с лица клейкую ленту. В следующий момент он открыл было рот, но Тараккиа быстро прикрыл его рукой, предотвратив тем самым поток брани.

— Тихо! — прошептал Тараккиа. — Они здесь, через дорогу. Харлоу — в телефонной будке. — Он убрал руку. — Когда они уберутся, я пойду за ними, прослежу, действительно ли они уедут из Вандоля. Как только мы исчезнем из поля зрения, бери лодку и быстро на «Шевалье». Иди на веслах! Нам совсем ни к чему, чтобы Харлоу услышал, как заводится мотор. Он может вернуться и проверить, в чем дело.

— Мне?.. Идти на веслах? — хриплым голосом переспросил Йонни. Он согнул и разогнул пальцы, и его всего передернуло. — У меня руки словно омертвели.

— Так верни их к жизни и поскорее! — жестко ответил Тараккиа. — Иначе сам будешь мертвецом. Тс! Вот он! — он заговорил еще тише. — Вышел из будки. Замри! Этот мерзавец Харлоу за двадцать футов услышит, как падает с дерева лист.

Харлоу, Рори и миссис Мак-Элпайн направились по улице, которая вела от гавани в город. Вскоре они завернули за угол и исчезли.

Тараккиа сказал:

— Ну, пошел!

Он проследил, как Ионии спустился по ступенькам причала, а потом быстро направился вслед за ушедшими. Минуты три он держался от них на весьма почтительном расстоянии, а когда они снова свернули за угол, потерял их из виду. С осторожностью добравшись до угла, он обнаружил, что за углом находится тупик. Колебания его прервали знакомые звуки мотора «феррари». Дрожа в своей мокрой одежде, Тараккиа прижался к стене в какой-то темной нише.

Вскоре из тупика выехал «феррари». Он свернул налево и взял курс на север, из Вандоля.

Выждав еще минуту, Тараккиа поспешно вернулся к телефонной будке. Ему снова пришлось ждать какое-то время, пока его не соединили с Виньолем. Наконец он услышал голос Джейкобсона и сказал:

— Харлоу только что отбыл вместе с Рори и миссис Мак-Элпайн. Перед этим он звонил по телефону, очевидно, в Виньоль, чтобы сообщить Мак-Элпайну, что везет его жену. На твоем месте я бы вышел с черного хода.

— Можешь не беспокоиться! — Джейкобсон говорил уверенным тоном. — Я и уйду с черного хода. По пожарной лестнице. Наши вещи уже в машине, паспорта у меня в кармане. Вот только захвачу наш третий паспорт. Пока!

Тараккиа повесил трубку. Он уже собрался выйти из телефонной будки, как вдруг замер на месте. Большая черная машина бесшумно выскользнула из-за угла, выключив фары.

Неподалеку от причала она остановилась. Ни мигания синих огней на крыше, ни воя сирены, и тем не менее сомнения не было: это была полицейская машина, притом выполняющая весьма секретную миссию.

Из машины вышли четверо в полицейской форме.

Тараккиа до отказа открыл дверь телефонной будки, чтобы автоматически выключить в ней свет, а потом отступил в глубину, моля бога, чтобы его не заметили. Его не заметили. Четверо полицейских быстро исчезли за бочками, очевидно, направляясь туда, где незадолго до этого лежал связанный Йонни.

Секунд через десять они вновь появились в поле зрения. У двоих в руках были карманные фонарики. Третий тоже что-то держал в руке, но что именно — непонятно. Однако Тараккиа не надо было напрягать зрение, чтобы увидеть, что было в руке у полицейского, он и без того знал, что это был шпагат и клейкая лента, с помощью которых Харлоу обеспечил временный нейтралитет и молчание Йонни.

Полицейские быстро посовещались между собой и устремились к причалу. Секунд через двадцать к «Шевалье» бесшумно, но решительно направилась двухвесельная лодка.

Тараккиа вышел из телефонной будки. Руки его были крепко сжаты в кулаки, а лицо даже потемнело от злобы. С его губ то и дело срывались слова, едва слышные, и единственным печатным словом из этого набора было слово «Харлоу». Только сейчас Тараккиа с горечью понял, что Харлоу звонил вовсе не Мак-Элпайну, а в местную полицию.

Когда в дверь постучали, Мери как раз переодевалась к обеду. Она открыла и увидела Джейкобсона.

— Могу я с вами поговорить, Мери? — спросил тот. — У меня очень важное дело.

Она посмотрела на него с некоторым удивлением и впустила в комнату.

Джейкобсон плотно закрыл за собой дверь.

— Ну и что это за важное дело? — с любопытством спросила Мери. — Что вас привело ко мне?

Джейкобсон вытащил из кармана куртки пистолет.

— Я вынужден похитить вас… Я попал в беду, и мне нужна гарантия, что у меня не будет более крупных неприятностей. Вы будете моей гарантией… Заложницей, так сказать. Захватите с собой все, что вам нужно на сутки, и дайте мне ваш паспорт…

— Вы что, с ума сошли? — спросила девушка достаточно твердым голосом, но в глазах ее появился страх.

— Меня можно было бы принять за сумасшедшего, если бы я действовал иначе.

— Но почему именно я?

— Не задавайте лишних вопросов и складывайте свои вещи!

Мери послушно вытащила из шкафа небольшой чемоданчик и, положив его на кровать, начала укладывать вещи.

— Почему именно я? — снова спросила она.

— Потому что через час ваш дружок Харлоу будет уже здесь… Вместе с вашей матерью. Моей заложницей была она. Теперь мне нужна другая.

Мери недоверчиво уставилась на него.

— Вы говорите, что Джонни…

— Да, он нашел вашу мать! — В тоне Джейкобсона было не меньше ожесточения, чем на его лице. — Это искусный, коварный, хитрый и абсолютно безжалостный молодой мерзавец!

Мери твердо сказала:

— Из ваших уст это звучит как лучшая похвала. Полагаю, я буду восьмой?

— Что значит — восьмой?

— Восемь следует за семью. Жак и Гарри, ваши два механика в Марселе, которые знали слишком много. Близнецы, которые слишком много узнали. Луиджи, которого вы отравили цианистым калием. Младший брат Джонни, Джету, погибший на гонках. Кроме того, вы пытались убить и самого Джонни во время гонок во Франции, у него есть фотографии, из которых видно, как вы ремонтировали сломанный рычаг подвески и поврежденные тормозные шланги…

— О боже мой! — Джейкобсон был потрясен. — Кто рассказал вам весь этот вздор?

— Это не вздор. Это правда. И мне рассказал об этом сам Джонни! Вы виноваты в смерти семерых людей! Так что значит для вас еще одна? — Трясущимися руками она пыталась закрыть чемодан. — Я — восьмая, я это знаю. Но только учтите, Джейкобсон: Джонни Харлоу найдет вас даже на краю света!

Тот подошел к кровати и защелкнул замок на ее чемодане.

— Пошли!

— Куда вы меня повезете?

— Я сказал: пошли! — Он угрожающе поднял руку с пистолетом.

— Уж лучше убейте меня прямо на месте. Пусть я буду восьмой…

— В Кунсо… И далее… Я никогда не воюю с женщинами. Через двадцать четыре часа вы будете свободны. — Он говорил резко, но в тоне его звучала искренность.

— Через двадцать четыре часа меня не будет в живых. — Она взяла свою сумочку. — О боже, меня тошнит. Могу я сходить в ванную?

Джейкобсон открыл дверь в ванную и заглянул внутрь. Ни окна, ни телефона.

— О’кей! — сказал он.

Мери вошла в ванную и закрыла за собой дверь Потом вынула из сумочки ручку, нацарапала несколько слов на листке бумаги, положила листок чистой стороной на пол за дверью и вышла.

Джейкобсон ждал ее. В левой руке у него был чемодан, в правой — глубоко в кармане — он держал пистолет.

Находясь на борту «Шевалье», Йонни сунул в портфель последние документы, вернулся в салон и, положив портфель на канапе, спустился вниз. Войдя в свою каюту, он провел там пять лихорадочных минут, запихивая принадлежавшие ему вещи в парусиновую сумку. Потом он обшарил другие каюты, в надежде найти какие-нибудь ценности или деньги. Надежды его не обманули, и, вернувшись к себе, он спрятал добычу в ту же парусиновую сумку. Задернув застежку «молнию», он отправился наверх. До конца трапа оставалось всего четыре ступеньки, когда он внезапно остановился. На его лице, судя по всему, должно было бы появиться выражение страха и растерянности, но ничего подобного не случилось, Йонни просто утратил все способности ощущать какие-либо эмоции и выражать их.

В салоне, рассевшись на канапе, мирно отдыхали четыре дюжих полицейских. Все были вооружены. А сержант, с портфелем Йонни на коленях, сидел, опершись на него локтем и направляя пистолет туда, где у Йонни должно было находиться сердце. Увидев его, он добродушно спросил:

— И куда это ты собрался, Йонни?

Глава 12

И снова «феррари» мчался в ночной тьме. Харлоу не медлил, но и не очень спешил. Как и во время поездки из Марселя в Вандоль, казалось, что особенно торопиться нет необходимости. Миссис Мак-Элпайн сидела рядом, накинув на себя по его настоянию двойной ремень. Полусонный Рори устроился на заднем сиденье.

Харлоу рассказывал:

— Так что, как видите, на самом деле все очень просто. Джейкобсон был негласным вдохновителем и организатором этой операции, хотя главными действующими лицами оказались братья Марцио. Как бы то ни было, но мысль ставить на водителей-гонщиков Гран-При принадлежала Джейкобсону, и он менял счет в свою пользу, подкупая всякий раз не менее пяти гонщиков и еще больше — механиков. Платил он им дай боже, но зато и себе составил целое состояние. Я же был занозой в его теле. Он был достаточно умен, чтобы не подъезжать ко мне со взятками, а так как я в большинстве случаев приходил первым, это сильно затрудняло его бизнес. Поэтому-то он и попытался убить меня в Клермон-Ферране. Я могу это доказать — у меня есть снимки и кинокадры.

Рори сонно шевельнулся.

— Но как он мог это сделать, когда вы были на трассе?

— И не только я, но и многие другие. Двумя способами. Управляемым по радио приспособлением для взрыва подвеса или химически действующими веществами на тормозных шлангах. Оба приспособления, как мне представляется, были бы уничтожены во время взрыва, и никаких следов не должно было остаться. Во всяком случае, на моих снимках и кинокадрах видно, как Джейкобсон заменял и подвес, и тормозные шланги.

— Значит, по этой причине он и настаивал всегда на том, чтобы осматривать поврежденные машины в одиночестве? — спросил Рори.

Харлоу кивнул и на мгновение задумался.

Миссис Мак-Элпайн сказала:

— Но как… как вы смогли решиться низвести себя до такого ужасного положения?

— Разумеется, это было не очень приятно, — ответил Харлоу. — Но вы же знаете — моя жизнь у всех на виду. Я не могу даже зубы почистить без того, чтобы это не стало достоянием гласности. Поэтому я должен был отвести от себя внимание, выйти из луча этого прожектора, стать отшельником, отщепенцем, если хотите. В конце концов это оказалось не так уж трудно сделать. Ну а то, что я опустился до должности водителя транспортировщика, — так ведь мне нужно было установить, действительно ли это зелье хранилось в гараже «Коронадо». Оказалось, что так оно и было.

— Зелье?

— Ну да! Пыль, пыльца… Так называется героин — на европейском жаргоне. Ах, дорогая Мари, путей к пыльной смерти гораздо больше, чем к смерти на гоночной трассе!

— Путь к пыльной смерти… — Она содрогнулась и повторила. — Путь к пыльной смерти… А Джеймс знал об этом?

— Шесть месяцев назад он узнал, что они используют транспортировщик. Как ни странно, он ни разу не заподозрил Джейкобсона. Вероятно, потому, что они слишком долго проработали вместе. Конечно, вся эта банда каким-то образом должна была заставить его замолчать. Вот вы и оказались гарантией этого молчания. В связи с вашим исчезновением его, вдобавок ко всему, и шантажировали, так что он должен был выплачивать им около двадцати пяти тысяч фунтов в месяц.

Какое-то мгновение она молчала, а потом спросила:

— А Джеймс знал, что я жива?

— Да.

— Но он знал и про героин!.. Знал все это время! Подумать только, как много людей разорились из-за этого, потеряли здоровье… погибли, быть может… Если подумать обо всем этом, то становится страшно.

Харлоу правой рукой взял ее руку.

— Мне кажется, он вас очень любит, Мари.

В этот момент навстречу им вынырнула машина с притушенными фарами. Харлоу пригасил свет фар. На миг, словно случайно, фары приближавшейся машины ослепительно вспыхнули и снова погасли, как только она промчалась мимо. Когда автомобили уже разъехались, водитель встречной машины повернулся к сидевшей рядом с ним девушке, чьи руки были связаны и лежали на коленях.

— Вот те на! — В тоне Джейкобсона прозвучали юмористические нотки. — Молодой рыцарь едет не в ту сторону!

Почти в тот же момент в другой машине миссис Мак-Элпайн сказала:

— И Джеймса привлекут к суду за соучастие в торговле наркотиками?

— Джеймса никогда и на за что не привлекут к суду.

— Но героин…

— Героин! Героин! — раздраженно повторил Харлоу. — Рори, ты слышал хоть раз, чтобы кто-нибудь употребил слово «героин»?

— Маме пришлось много пережить, мистер Харлоу, — ответил паренек. — Вот ей и чудятся даже те слова, которые никто не произносит!

Машина марки «эстон-мартин» остановилась перед темным кафе на окраине Вандоля. Из темноты возник бледный и трясущийся от холода Тараккиа. Он забрался на заднее сиденье и увидел Мери.

— Полный комплект! — сказал он. — Даже «страховой полис» на месте. Но прошу тебя, Джейк, остановись у первой же рощи, как только выедем из Вандоля. Если я не переоденусь в сухое, я замерзну до смерти.

— Хорошо… А где Йонни?

— За решеткой.

— О боже ты мой! — Даже крайне флегматичный Джейкобсон был потрясен. — Что же случилось, черт побери?!

— Я послал Йонни на яхту перед тем, как звонить тебе. Велел ему привезти на берег все документы и бумаги, какие там были. Ты же знаешь, как много они для нас значат, Джейк?

— Я-то знаю! — При звуке этого голоса Тараккиа почудилось, будто звякнул нож.

— Помнишь, я сказал тебе по телефону, что Харлоу, по-моему, звонил в Виньоль? — заговорил Тараккиа торопливо. — Так вот, этот мерзавец, оказывается, звонил не в Виньоль, а в местную полицию. Не успел я отойти от телефона, как они уже прикатили. И я ничего не мог поделать. Они отправились на «Шевалье» и застукали там Йонни.

— А бумаги?

— У одного из полицейских в руках был большой портфель.

— Думаю, что Вандоль вреден для нашего здоровья, — проговорил Джейкобсон. Он уже обрел обычное равновесие и прибавил скорость, но не настолько, чтобы привлечь чье-либо внимание.

Когда они выехали за городскую черту, он сказал:

— Значит, так! С этими бумагами и с той кассетой вся операция лопнула. Финиш! Конец пути! — Он выглядел необыкновенно спокойным.

— И что теперь?

— Операция «Улетай»! Я много месяцев обдумывал этот план. Первая остановка — наша квартира в Кунсо.

— О ней никто не знает?

— Никто, кроме Вилли. А он не станет болтать. К тому же — она не на наше имя. — Он остановился у группы деревьев. — Багажник заперт, вот ключ, а твои вещи в сером чемодане. А те, что на тебе… оставь их под деревом.

— Почему? Это прекрасный костюм и…

— А что будет, если нас на таможне обыщут и найдут чемодан с мокрой насквозь одеждой?

— Пожалуй, ты прав, — сказал Тараккиа и вылез из машины. Когда минуты две-три спустя он вернулся, Джейкобсон уже сидел на заднем сиденье.

— Ты хочешь, чтобы я сел за руль? — спросил Тараккиа.

— Да, ведь нужно спешить, а я не гонщик Никола Тараккиа. — Подождав, пока Тараккиа включил мотор, он продолжал:

— Вообще-то в Коль де Тенде у нас не должно быть никаких осложнений ни с таможней, ни с полицией. Сообщение поступит только через несколько часов. Возможно, что они еще не хватились Мери. А кроме того, у них нет ни малейшего представления о нашем маршруте. И у них нет оснований оповещать пограничную полицию. Но неприятности могут начаться, когда мы доберемся до швейцарской границы.

— А именно?

— Все дело во времени. Два часа — в Кунсо. Там мы сменим машину, то есть оставим «эстон-мартин» и пересядем в «пежо». Прихватим еще немного вещей для себя, возьмем другие паспорта и документы, потом вызовем Эриту и нашего друга фотографа. За час Эрита превратит Мери в блондинку, а наш друг очень быстро приготовит для нее миленький лоснящийся британский паспорт. Затем мы отправимся в Швейцарию. Если к тому времени о нас уже заявят, то мальчики из пограничной полиции будут начеку. По крайней мере настолько, насколько эти кретины вообще способны проявлять бдительность среди ночи. Но они-то будут высматривать одного мужчину и брюнетку в автомобиле «эстон-мартин», а не двух мужчин с блондинкой в «пежо» — конечно, если не предположить, что наши друзья в Виньоле догадались, что к чему. Но я в этом сильно сомневаюсь. А пограничники ни в чем не заподозрят двух мужчин и блондинку в машине «пежо» и с совершенно другими именами в паспортах.

Теперь Тараккиа вел машину на предельной скорости, и, чтобы быть услышанным, Джейкобсону приходилось чуть ли не кричать. «Эстон-мартин» — великолепная и отнюдь не тихоходная машина. А владельцы «феррари», как известно, определяли «эстон-мартин» как самый скоростной автомобиль в Европе.

Тараккиа прокричал в ответ:

— Ты уж очень уверен в себе, Джейк!

— Так и должно быть!

Тараккиа взглянул на сидевшую рядом девушку.

— А Мери? Видит бог, мы — не ангелы, но я не хочу, чтобы ей было плохо.

— И не будет. Я ей уже сказал, что с женщинами не воюю. И я не изменю своему слову. Она — просто гарантия нашей безопасности на тот случай, если за нами погонится полиция.

— Или Джонни Харлоу?

— Или Харлоу. Как только доберемся до Цюриха, сходим по очереди в банк. Пока один снимает деньги со счета и переводит их, другой будет ее сторожить как заложницу. А потом… потом полетим в бескрайние синие просторы!

— Думаешь, в Цюрихе могут быть неприятности?

— Никаких. Нас ведь даже не арестовали, не то что не осудили, так что наши цюрихские друзья нас не выдадут. Кроме того, мы ведь там фигурируем под другими именами, а счет у каждого не на имя, а под номером.

— В бескрайние синие просторы, говоришь? И это при том, что наши фотографии будут разосланы по телетайпу во все европейские и даже мировые аэропорты?

— Только в главные. И на аэродромы, обслуживающие регулярные рейсы. А есть масса мелких аэропортов. При аэропорте в Клотене, например, есть частная авиакомпания, и у меня там друг. Пилот. Он оформит нам рейс на Женеву, это значит, что нам не придется проходить таможню, а посадит нас где-нибудь подальше, в Швейцарии. Он всегда может сказать, что его самолет угнали. Десять тысяч швейцарских франков — и дело сделано.

— И обо всем-то ты подумал, Джейк! — В голосе Тараккиа звучало искреннее восхищение.

— Стараюсь по мере сил. — Джейкобсон произнес это почти услужливым тоном, что ему было совершенно не свойственно. — Стараюсь по мере сил.

Красный «феррари» остановился у шале в Виньоле. Мак-Элпайн заключил в объятия свою рыдающую жену, но вид у него был далеко не такой счастливый, как можно было ожидать.

Даннет подошел к Харлоу.

— Как себя чувствуете, дружище?

— Можно сказать, совсем без сил.

— Плохие новости, Джонни. Джейкобсон убежал.

— Далеко не убежит. Все равно я до него доберусь.

— Но это не все, Джонни.

— Что же еще?

— Он увез с собой Мери.

Харлоу окаменел, его осунувшееся усталое лицо как бы застыло.

Он спросил:

— Джеймс знает?

— Я только что сказал ему. И, наверное, сейчас он говорит об этом жене. — Он протянул Харлоу записку. — Нашел это в номере Мери, в ванной.

Харлоу взял записку, прочел: «Джейкобсон увозит меня в Кунсо».

— Я еду за ним, — сразу же произнес он.

— Это невозможно! Ведь вы же сами только что сказали, что совершенно выбились из сил.

— Моя усталость уже прошла. Поедете со мной?

— Конечно! Но у меня нет оружия.

— Оружие у нас есть, — вмешался Рори и в подтверждение своих слов показал все четыре пистолета.

— У нас? — удивленно переспросил Харлоу. — Никаких «нас»! Ты останешься здесь!

— Мне хотелось бы напомнить вам, мистер Харлоу, — произнес Рори несколько сурово, — что сегодня ночью я дважды спас вам жизнь. А все божьи дела совершаются трижды. Так что я имею право ехать с вами.

Харлоу вздохнул и сокрушенно кивнул.

— Что же… наверное, имеешь…

Мак-Элпайн и его жена смотрели на них, будто завороженные. На их лицах можно было прочитать самые противоречивые чувства — и радость, и счастье, и горестную растерянность.

Со слезами на глазах Мак-Элпайн сказал:

— Алексис рассказал мне все, Джонни. И я никогда не смогу отблагодарить вас, никогда. Для этого не хватит всей моей жизни. Вы погубили свою карьеру, погубили себя… и все это ради того, чтобы вернуть мне Мари…

— Погубил себя? — спокойно переспросил Харлоу. — Чепуха! Приближается следующий спортивный сезон. — Он невесело усмехнулся. — И причем без наших главных соперников. — Он снова улыбнулся, на этот раз ободряюще. — Я привезу Мери домой… Но только с вашей помощью, Джеймс. Вас все знают, и вы знаете всех. Кроме того, вы — миллионер. Отсюда до Кунсо только одна дорога. Позвоните кому-нибудь, лучше всего — какой-нибудь крупной фирме в Ницце, перевозящей грузы. Предложите им десять тысяч фунтов за то, чтобы они блокировали Коль де Тенд с французской стороны. У меня ведь нет паспорта, понимаете?

— У меня в Ницце есть друг, который сделал бы это без всякой платы. Но какой в этом смысл, Джонни? Ведь это дело полиции.

— Нет… И мне не нравится европейский обычай — сперва изрешетить пулями преследуемый автомобиль, а потом допрашивать извлеченные из него трупы! То, чего хочу я…

— Джонни, никакой разницы не будет в том, кто схватит их первыми — вы или полиция. Я знаю, что вам известно и что вы знали об этом уже давно… Эти двое — люди, которые меня потопят…

Харлоу мягко сказал:

— Есть еще третий, Джеймс! Вилли Нойбауер. Но этот никогда не проговорится. Ведь если он сознается в том, что участвовал в похищении человека, он получит за это десять лет. Вы не очень-то прислушивались к моим словам, Джеймс. Поэтому прошу вас еще раз: позвоните в Ниццу! И позвоните немедленно! А я повторяю вам: я верну Мери домой!

В следующее мгновение Мак-Элпайн и его супруга стояли, провожая красный «феррари» взглядом и прислушиваясь к его шуму, постепенно затихавшему вдали. Почти шепотом Мари Мак-Элпайн спросила:

— Что он хотел этим сказать, Джеймс? И почему он хочет опередить полицию?

— Я должен позвонить в Ниццу, Мари. И немедленно! А потом возьмем самые большие бокалы, которые только найдутся в шале, скромно пообедаем и в постель. Мы все равно ничем не можем ему помочь. — Он помолчал, а потом печально добавил: — Есть границы, за которые я не могу выйти. Масштабы Харлоу мне не по плечу.

— Что он хотел сказать своими словами? — повторила миссис Мак-Элпайн.

— То, что ты слышала, — сказал Мак-Элпайн, крепко обняв жену за плечи. — Он привез тебя домой, не так ли? А теперь он привезет и нашу Мери. Разве ты не знаешь, что они любят друг друга?..

— Что он хотел этим сказать, Джеймс?

Мак-Элпайн произнес угасшим голосом:

— Он хотел сказать, что никто из нас не увидит больше ни Джейкобсона, ни Тараккиа…

Поездка в Коль де Тенд навсегда останется в памяти Даннета и Рори как кошмарный сон. Она проходила почти в полном молчании отчасти потому, что Харлоу целиком сосредоточился на том, что ожидало его впереди, а отчасти потому, что Даннет и Рори дошли до состояния, которое граничило с ужасом. Харлоу выжимал из своего «феррари» не только предельную скорость, но, по мнению двух своих спутников, уже давно превысил ее предел.

Когда они мчались по автостраде между Каннами и Ниццей, Даннет взглянул на спидометр — тот показывал приблизительно 160 миль в час.

— Можно мне высказать свое мнение? — спросил он.

Харлоу быстро взглянул на него.

— Ну конечно же…

— Лучший водитель в мире! Звезда из звезд, если хотите, но… черт бы вас побрал, зачем вы рискуете тремя жизнями?

— Придержите язычок! — коротко ответил Харлоу. — Сзади сидит мой будущий шурин.

— Именно таким образом вы и зарабатываете себе хлеб насущный?

— Вот именно…

В то время как Даннет, невзирая на привязной ремень, отчаянно цеплялся за все, за что только можно было ухватиться, Харлоу немного сбросил скорость и под визгливый скрежет всех четырех колес срезал угол на скорости почти сто миль в час, который лишь немногие, даже самые опытные водители, решились бы срезать на скорости лишь семьдесят.

— …И тем не менее это лучше, чем находиться на государственной службе!

— О боже ты мой! — Даннет был ошеломлен и, закрыв глаза, погрузился в молчание. Губы его тихо шевелились, будто он читал молитву. Возможно, он и в самом деле молился.

Двести четвертое шоссе, соединяющее Ниццу с Ла Жандолой, на том отрезке, где оно смыкается с дорогой из Вентильи, извилистое, с живописными и крутыми поворотами, со спусками и подъемами, которые иногда превышают три тысячи футов, но Харлоу гнал так, будто ехал по ровной и прямой, как стрела, автостраде. Вскоре не только Даннет, но и Рори закрыл глаза. Возможно, оба они очень устали, но скорее всего они просто боялись наблюдать за тем, что вытворял Харлоу со своим «феррари».

Шоссе было пустынно. Они миновали Коль де Вро, пролетели на бешеной скорости через Соспель и влетели в Ла Жандолу, не встретив ни единой машины, что было, пожалуй, к лучшему, поскольку сберегло нервы тем водителям, которые могли попасться им навстречу.

Потом они повернули на север, проехали Саорж, Фонтан и, наконец, сам городок Тенд. Только когда они выехали из Тенда, Даннет шевельнулся и открыл глаза.

— Я еще жив? — спросил он.

— Думаю, что да.

Даннет протер глаза.

— А что вы только что говорили про вашего шурина?

— Это ваше «только что» было уже давно. — Харлоу призадумался. — Сдается мне, что семейство Мак-Элпайна нуждается в присмотре. Поэтому я решил, что это лучше делать на законном основании.

— Ах вы тихоня такой-сякой! Помолвлены…

— Да нет… Я ее еще не спрашивал. Но вам, Алексис, могу сказать лишь одно: обратно в Виньоль машину поведете вы, а я буду спать сном праведника на заднем сиденье, вместе с Мери.

— Вы даже не спросили ее, согласна ли она стать вашей женой… И твердо уверены, что повезете ее обратно? — Даннет с удивлением посмотрел на Харлоу, покачав головой. — Джонни Харлоу, вы самое нахальное существо, какое я встречал до сих пор!

— Не обижайте моего будущего родственника, мистер Даннет, — проговорил Рори сонным голосом. — Кстати, мистер Харлоу, если я действительно ваш будущий шурин, можно я буду называть вас Джонни?

Харлоу улыбнулся.

— Можешь называть меня как хочешь, лишь бы это говорилось уважительным тоном.

— Конечно, мистер Харлоу… То есть Джонни… — Внезапно с него соскочила вся сонливость. — Я вижу… Вижу… А вы видите?

Впереди мерцали огни автомобиля, петляющего по коварным изгибам дороги Коль де Тенда.

— Я уже давно ее вижу. Это Тараккиа!

Даннет взглянул на него.

— Почему вы так решили?

— По двум приметам…

Харлоу слегка сбавил скорость, приближаясь к повороту.

— В Европе не найдется и дюжины людей, которые ведут машину так, как ведет ее он.

Он еще немного сбавил скорость и взял поворот со спокойствием человека, сидящего в церкви на богослужении.

— И потом — стиль. Покажите знатоку пятьдесят разных картин, и он сразу скажет вам, кто художник. Я не имею в виду таких разных художников, как, например, Рембрандт и Ренуар. Я имею в виду одну и ту же школу. Так вот, я могу узнать стиль любого гонщика Гран-При в мире. В конце концов, таких гонщиков меньше, чем художников. У Тараккиа есть привычка слегка притормаживать еще до поворота и сразу же набавлять скорость на самом повороте… — Под протестующий визг шин он провел «феррари» по следующему повороту. — Точно, это — Тараккиа!

Действительно, это был Тараккиа. Сидя рядом с ним, Джейкобсон с тревогой следил за убегающей в зеркальце дорогой.

Внезапно он сказал:

— За нами кто-то едет!

— Дорога общая. Любой может ехать по ней.

— Поверь мне, Никки, это не любой!

Нагоняя машину, Харлоу предупредил:

— Я думаю, нам следует приготовиться.

Он нажал на кнопку, и оконные стекла скользнули вниз. Потом он достал пистолет и положил его рядом с собой.

— Я буду вам премного благодарен, если никто из вас не пристрелит Мери.

— Надеюсь, этот чертов туннель успели блокировать, — заметил Даннет, вынимая свой пистолет.

Туннель действительно блокировали прочно и основательно. Его вход перегораживал по диагонали огромный и будто вросший в землю фургон для перевозки мебели.

«Эстон-мартин» сделал последний поворот, и в тот же момент Тараккиа грубо выругался и рывком остановил машину. Он и Джейкобсон со страхом наблюдали за приближающейся машиной.

Мери — тоже, но не со страхом, а с надеждой.

Джейкобсон сказал:

— Только не вздумай мне говорить, что этот фургон застрял здесь случайно. Разверни машину, Никки!.. О господи! Это они!

«Феррари», взяв последний поворот, теперь мчался прямо на них. Тараккиа сделал отчаянную попытку развернуть машину, но его маневр был сорван Харлоу, который, круто затормозив, протаранил «эстона» в бок.

Джейкобсон выхватил пистолет и наугад выстрелил.

— В Джейкобсона! — быстро выкрикнул Харлоу. — Не в Тараккиа! Иначе вы убьете Мери!

Харлоу и Даннет выстрелили в тот момент, когда стекла «феррари» покрылись лучистыми звездами.

Джейкобсон поспешил пригнуться, но опоздал. Две пули впились в его левое плечо, и он вскрикнул от боли.

В этот момент Мери открыла дверцу автомобиля и выскочила из него, забыв про свою больную ногу.

В первое мгновение Джейкобсон и Тараккиа даже не заметили ее бегства.

Последний, согнувшись в три погибели, наконец умудрился развернуть машину и рванул ее по дороге. Буквально через четыре секунды после того, как Даннет втащил Мери в «феррари», Харлоу устремился в погоню. Не обращая внимания на боль, Джонни кулаком ударил по и так уже разбитому ветровому стеклу. Даннет довершил начатое рукояткой своего револьвера.

Несколько раз Мери вскрикивала от страха, когда Харлоу бросал «феррари» в вираж на поворотах.

Рори обхватил сестру рукой, и хотя он не показывал вида, что боится, видимо, и он испытывал то же чувство, что и Мери.

У Даннета, который посылал во след беглецам пулю за пулей, вид был тоже не очень радостный.

Зато лицо Харлоу, как всегда, было неподвижно и бесстрастно. Со стороны могло показаться, что за рулем сидит сумасшедший, но Харлоу в совершенстве владел собой и машиной.

Под мучительный визг шин и рев двигателя он вел машину на спусках так, как никто не вел до него и не смог бы вести после него.

Приближаясь к шестому повороту, он шел за «эстоном» уже с просветом всего в несколько футов.

— Перестаньте стрелять! — крикнул он Даннету.

Ему приходилось кричать, так как обычный голос потонул бы в реве мотора.

— Почему?

— Потому что это не решит проблемы окончательно!

«Эстон», опережая «феррари» только на длину автомобиля, сделал очередной отчаянный поворот вправо.

Харлоу, вместо того чтобы затормозить, увеличил скорость, мгновенно тоже повернув руль вправо, и машину стало как бы заносить на всех четырех визжащих колесах.

На первый взгляд казалось, что машина вышла из-под контроля, но Харлоу рассчитал все с леденящей кровь точностью — бок «феррари» с силой ударил в бок «эстона», и машина Харлоу была отброшена в центр дорожного изгиба и через несколько секунд остановилась.

«Эстон» же, теперь двигаясь по диагонали и безнадежно потеряв управление, скользил к краю дороги, за которой начинался обрыв, глубиной футов шестьсот, зияющий, словно пасть гигантского животного.

Харлоу выскочил из машины как раз в тот момент, когда содрогающийся «эстон» уже повис над бездной. За Харлоу вышли и все остальные. Они приблизились к обрыву и посмотрели вниз.

«Эстон» падал удивительно медленно, переворачиваясь каждый раз, как ударялся о камни.

Вскоре он исчез в глубине ущелья, а через несколько мгновений раздался взрыв, и огромный язык яркого оранжевого пламени взметнулся из темноты, почти достигнув того места, где стояли Харлоу и его спутники. В следующее мгновение он исчез, и ущелье вновь стало таким же темным и безмолвным.

Все четверо стояли на дороге молча и неподвижно.

Потом Мери вздрогнула и спрятала свое лицо на плече Харлоу.

Он обнял ее, но каким-то невидящим взглядом продолжал смотреть, словно надеясь увидеть еще что-то.

Но в черных, скрытых глубинах ущелья ничего больше нельзя было разглядеть.

Примечания

1

Флоренс Найтингейл, 1820–1910., известная английская филантропистка, прославившаяся самоотверженной помощью, которую она оказывала больным и раненым. — Ред.

Content

Алистер Маклин
Путь к пыльной смерти

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Примечания