Владимир Молотов

Мусорщик

К тридцати трем Валька стал употреблять каждый день. Мать свозила его к экстрасенсу, но через месяц пластинка заиграла снова. Валька где-то находил на выпивку, чуть ли не каждую неделю менял работу. Мать совсем опустила руки. Последнее, что она сделала для него — устроила мусорщиком на Ваганьковское кладбище. Если и заметят пьяным, рассудила она, то посмотрят сквозь ресницы. А какой дурак среди могильщиков не поддает?

В первый день, собственно, Валька вышел трезвый, хоть и с похмелья. В животе копошилось нудное нечто, в горле свирепствовала засуха, но, выбритый и помытый, он стоически вычищал скорбные аллеи. Памятники погребенным его не смущали — напротив, столь трагичная и величавая атмосфера располагала к чистке мозгов с перепоя. Ну подумаешь, какая разница, где работать? Если не рефлексировать о смерти, то можно сносно ужиться. А после обеда кладбищенская суета поутихла, контролировать его перестали, и Валька начал тайком прикладываться к фляжке.

Это была сокровенная чаша, секретная панацея, заботливо схимиченная накануне и сунутая утром за пазуху. Живительный эликсир из компота не дал Вальке загнуться от боли. Не столь телесной, ибо к обеду органы притихли, — сколь душевной.

Ах, милый друг Веничка, великий писатель, только мы с тобой знаем истинный предикат счастья! Так высокопарно думал Валька, радуясь августовскому солнцу и периодически воровато причащаясь. Только нам ведомо, как глупы глаза у нашего народа, вечно несущегося по Москве! Так пусть всяк сюда приходящий посмотрит на эти могилы и, забыв ненадолго бешеный ритм города, поразмыслит о вечном.

Ближе к вечеру, во время исполнения последнего задания хмурого усача-бригадира, Валька начал грезить о женщине. О том, как завтра после работы он вымучит деньги у матери в счет аванса и поедет в Митино, где в тускло-красной общаге воркует Леська. Там он купит на углу дома вино и закусь, и не какую-нибудь краснуху, а путный портвейн, и не какую-нибудь кильку, а маслянистую колбаску, да возьмет еще конфет на развес с забавно повествующими о "цукерках" фантиками. Дальше Вальку занесло на лобзания с Леськой, он уже представил потный аромат ее молочного тела, приперченного родинками, и в паху забегали пьяные мурашки. А затем и грудь Леськину вспомнил, по-матерински огромную, упругую, и над желудком запенились волны. Но вот наступил конец рабочей смены.

А часто бывало так — пьешь, пьешь, и потом одна стопочка, от которой ничего и не ждал, которую взял, просто как хлеб насущный, как само собой разумеется, как ступеньку на Воробьевых еще в середине подъема… А она, родимая, словно кровь Христова, приносит тебе то самое заоблачное умиротворение или даже неописуемую нирвану. И спрятавшись напоследок на окраине кладбища, у оградки циркачей Пичугиных, Валька несколько раз приложился к остаткам, да не рассчитал. И забылся мертвым сном.

Самому же ему показалось, будто глубокий, но короткий провал кончился тем, что он почувствовал, как проснулся, но не хочет поднять веки и увидеть опять могилы, а лицо его в поту. Из глубин уже готовилось подняться что-то тошнотворное, глумливое и неизбывно-печальное. Деваться было некуда, и Валька открыл глаза.

Тупая рожа полнолуния беззаботно взирала на таежный лесок крестов и памятников. Где-то поблизости шуршала то ли листва, то ли еще что. Полулежащий Валька поднял тяжелую руку с фляжкой, потряс под ухом — к несчастью, оказалось пусто.

И тут он вздрогнул — его оглушило ухающими возгласами, раздающимися прямо над головой.

— Ух-хо-хо-хо-хо! Ух-хо-хо-хо-хо!

Валька встрепенулся и сел, под горлом резко застучало сердце. Он перевел взгляд: рядом, над невысоким, в виде срезанной пирамиды, памятником поднималось свечение.

— Твою мать! — тихо выпалил Валька. — Нету их, не верю!

— Да ведь на Ваганьке-то впервые ты в ночь, Валечка. А тут нам так тесно, — мягко сказал тонкий девичий голосок. — Шутка ли, по шесть рыл в одной могиле?!

Свечение преобразилось в девушку в сероватом сарафане, с черными язвочками на длинных синеватых руках, но необычайно красивым, правда, синеватым же личиком и стрижеными под мальчика седыми волосами. Валька соскочил, отбежал подальше, словно испуганный пес, и протер глаза. Девушка не уходила. Она как бы стояла на памятнике, но чуть-чуть за ним.

— Я случайно в ночь, — глупо оправдался Валька.

— Зря не веришь, болван! — раздался противный старческий голос сзади.

Вальку пробрало током с головы до пяток, он опять отскочил, точно ужаленный, — в сторону и оглянулся. С противоположной могилы, которая была метрах в семи-восьми, прямо на Вальку ковылял дед с кудрявой сединой, с тростью, облаченный в серый костюмчик и с черными ямками вместо глаз.

— Фу, чур не меня! — Валька неумело перекрестился. — Неужели белочка?

Между тем ноги обмякли и задрожали в коленках.

— Слава богу, до белочки ты еще не допился, — говоря так, дед неумолимо приближался.

Казалось, он даже ускорил ход. И он не переступал памятники, а проходил сквозь них. И вот тут-то Валька в полную силу ощутил весь ужас, да еще и холод августовской ночи, и сорвался с места и побежал прочь.

Едва различая дорожку, он несся сломя голову. Но вдруг дорожка кончилась, он по инерции перескочил через оградку и, уже плутая между могилами, наконец, споткнулся, больно ударив голень. И припал, вовремя подставив руки, на чью-то могильную плиту.

— Валька-у-у! Ва-алечкау-у! — плаксиво завыло в ушах голосом, похожим на материнский.

Он поднял голову и увидал, как в пяти шагах впереди степенно прошла мимо старушка со змеей плетеной седой косы, в ночной рубашке лунного оттенка с вышивками. Валька соскочил и опять побежал.

Почудилось, что прошла целая вечность, прежде чем он снова упал.

— Ва-аля! Валя!

Он приподнялся и огляделся вокруг, но теперь никого не было, хотя прежний девичий голосок призрака с язвами на руках звучал прямо над ухом.

— Ва-аля? Почему? Почему ты мусорщик? Ведь ты же философ.

Он отмахнулся, как от назойливой мухи.

— Фигаро, Фигаро-о, Фигаро там, — пропел противный старческий голос и высказался: — Так он же не доучился!

"Надо срочно найти выход и бежать к сторожам", — подумал Валька, выпрямился и сделал шаг.

— От себя бежишь! — предостерег девичий голосок.

Чаша переполнилась. Все тело Валькино начало подрагивать. И Вальке вдруг стало стыдно за себя, он встряхнулся, похлопал ладонями по ушам, попрыгал.

— Если, как в феноменологии, — раздался голос деда с черными ямками, — вынести за скобки твое существование, то, быть может…

— Да что ты, Валечка? — перебила девушка с язвами на руках. Она шла уже наперерез странной, плывущей походкой. — Не бойся, мы тебе поможем. Что тебя мучает?

— Я знаю, что его мучает, — похвастал голос деда. — Ему все кажется, будто с момента икс он мог выбрать иной путь и не скатился бы до мусорщика на кладбище.

Девушка остановилась в пяти шагах. Валька ясно увидел, как она заморгала.

— Это правда, Валечка? Хочешь, вернем тебя в тот день?

Валя сел на холодную землю, слеза отчаяния защекотала щеку. Да, часто, уж больно часто ему казалось, что в тот день, скажи он "нет", все пошло бы иначе. И как это они догадались?

В несколько секунд основными кадрами непутевая жизнь промелькнула перед ним. Сначала МГУ, философский факультет, походы в общежитие, карты, пьянки, случайные птушницы, клевавшие не на его неказистую внешность, а на доброту и порядочность, пропуски лекций, двойка и отчисление. Потом армия, тяжелый кулак старшины, жестокие северные метели, долбление кучи ледяного угля, скупая слеза над материнскими письмами, добрый майор, распределение в штаб, пьяные прапорщики и вечно ноющая тоска. Затем возвращение, беззаботная жизнь, чудом найденная хорошая работа, подготовка к восстановлению в МГУ и она — роковая женщина. С нее-то и начинаются главные беды. Из-за нее он потерял работу и передумал продолжать учебу. Из-за нее жизнь превратилась в долгий кошмар. Все смешалось: безумная сексуальная страсть и звонки ее бывших поклонников, жгучая звериная ревность и постоянные стычки с рукоприкладством, царапины на лице и засосы на шее, бурные примирения с грязным сексом, бесчисленные фотографии каких-то мужиков из прошлого, бесконечные ее отлучки к подругам, и эти кристально чистые глаза невинного ребенка, и эта ее гениальная манера переворачивать простые вещи с ног на голову, и ее уговоры что-нибудь купить, и ее насмешки над томами Канта и Гегеля, и его многочисленные порывы уйти, и глупое, глупое дежурство у нее под окнами после мучительного расставания. Она, как ведьма, затягивала почти черными глазами, и он давал из себя лепить любые игрушки. С ней он начал выпивать почти ежедневно, по вечерам, пиво, а без нее — безудержно погрузился в водочное пьянство. И дальше — нудное одиночество, постоянные выпивки, случайные связи, вынужденное увольнение по собственному. И так по наклонной — каждый месяц новая работа, вечные посиделки со случайными алкашами, драки, приводы в милицию. Пока мать не устроила сюда, на Ваганьковское.

Но тогда, та роковая сука, она сказала, томно изогнувшись и козырнув глазками: "Я хочу с тобой жить. Оставайся у меня навсегда". И он, помешкав минуту, поддался. А если бы сказал "нет" и сразу ушел, порвал на этом, еще в самой завязке отношений, то потом не испортился бы, не опустился. Так он думал много раз.

— Ну, хочешь, Валечка? — повторила вопрос девушка с язвами-тараканами, сделав шаг навстречу.

Валечка книжкой из ладоней устало провел по лицу.

— Хочу, — прошептал он.

Девушка приблизилась и протянула к нему безобразные руки. Валька ощутил необычайное тепло. Глаза застелила пелена, он будто оторвался от земли и вознесся над могилами, но тут резко хлопнул воздух округ, и он сел на что-то твердое.

Валя открыл глаза и увидел себя в том самом месте, в то самое время. Ее хрущевская кухня, на стене календарь с котятами — двухтысячный год, окно с облупившейся рамой, на столе безвкусная малиновая подстилка, а напротив Вальки она — Лора.

Холодок прошелся по спине, а виски обдало жаром. Но в следующее мгновение он с неожиданным восторгом ощутил свое тело вновь молодым, не подпорченным алкоголем. Боже, неужели такое возможно? Неужто это она? Он принялся удивленно разглядывать Лору. Этот нос с горбинкой, чуточку оспинок на щеке, эти омуты-глаза — и что он в ней находил? Отнюдь не красавица. Лишь когда поймал ее зрачки, повеяло легким ветерком былой страсти. Она сидела и жеманно поглядывала исподлобья черными очами.

— Я хочу с тобой жить. Оставайся у меня навсегда, — вкрадчиво произнесла она и одновременно немного изогнулась, выпячивая грудь под белой рубашкой. Как бы напоминая о бурной ночи.

— Нет, прости, Лора, но у нас ничего не получится, — спокойно отчеканил он.

И сразу на душе стало так легко и хорошо, нахлынуло этакое пьянящее чувство превосходства над ней, словно выросли крылья.

Вещей пока здесь нету, насколько он помнил. Собирать, слава богу, нечего. Он встал, вышел в прихожую. И покуда Лора хлопала ресницами, разинув рот, он обулся и вышел. И был таков.

***

Валька размашисто шел по осенней солнечной улице, поглядывая на старые фасады, прикрытые карточными домиками строительных лесов. Прохожие из прошлого казались забавными, было по-осеннему свежо и волнительно. И счастье захлестывало его. Вот теперь он начнет, да-да, начнет свой главный отрезок жизни по-иному. Найдет хорошую девушку, женится, восстановится в университете. И у него родится сын, и все пойдет, как валик малярный по стенам.

И новая жизнь закрутилась. Лора позвонила пару раз, но он не дослушал и бросил трубку. На удивление, она отстала, наверно, быстро нашла другого дурачка. А он постепенно забыл, как попал в прошлое. Его неправильная жизнь и Ваганьковское кладбище вылетели из головы. Как вылетел, впрочем, и опыт зрелости. Все пошло так, словно у него и не было другого будущего. А правильное будущее начало строиться бурными темпами.

Через три-четыре недели после ухода от Лоры он случайно познакомился с тихой скромной девушкой. Ее звали Катя, у нее было высшее образование и круглое лицо с ладными чертами и зелеными глазами. Через полгода они сыграли свадьбу. Сняли комнату и зажили как в сказке. Валька восстановился в университете. Пока Валька учился, родители с обеих сторон помогали. Впрочем, по вечерам он подрабатывал охранником в супермаркете.

Прошло три года. Жить стало скучно, жена превратилась в сестру. Во время подготовки к диплому неожиданно родилась дочь. И началось: пеленки, распашонки. Семейная жизнь незаметно стала для Вальки хождением по гвоздям. Только начнешь вникать в путаные откровения Заратустры Ницше или в суть осевого времени Ясперса, как ребенок разразится несусветным ором. Нить обрывается, и приходится начинать все сначала. В конце концов, буквы сливаются в ершистые змейки. Раздражаясь неимоверно, Валька сваливал всю злость на жену — жалил ее по поводу и без повода. Если и была какая-то любовь, то быстро вся кончилась. К ребенку он, как ни старался, так и не почувствовал отцовства. Да и как можно, к такому вечно плачущему посреди ночи, едва уснешь, и вечно заливающему коричневой кашицей подгузники?

Валька окончил университет и одновременно развелся. "Прости, Кать, но я не создан для семейной жизни", — сказал он напоследок рыдающей жене. На работу Вальку с его абстрактной специальностью никуда не брали, на кафедре остаться не предложили. А служить охранником он считал уже ниже своего достоинства.

Прожив с матерью пару лет, он вконец извел ее нытьем и бездельем, и она устроила его на печную дачу к тетке. Там он связался с какими-то сомнительными личностями и начал часто выпивать.

К тридцати трем Валька совсем спился. Его гнали со всех работ — он уже ничем не брезговал, лишь бы зашибить на выпивку. Однажды он встретил бывшего одноклассника, несколько странного с детства типа. Тот в разговоре известил, что работает на Ваганьковском и может устроить туда и Вальку по старой дружбе.

Бывший одноклассник сдержал слово. Правда, свободной оказалась лишь вакансия мусорщика. В первый же день к концу смены Валька так "наклюкался" из припасенной фляжки, что заснул где-то на окраине кладбища. А вернулся на свет божий только ночью.

Открыв глаза, Валька заметил неподалеку девушку с язвами на руках, пришло ощущение дежа-вю, и он сразу все вспомнил — как обухом по макушке. Соскочил с земли и сел.

— О, господи, какого черта!

— Не поминай черта всуе, Валечка!

Сидя на земле у оградки циркачей Пичугиных, в нелепой позе, Валька схватился руками за голову.

— Ну почему я опять?.. Почему все так?

— А ты подумай, Валь. Не мне ж тебя учить, дочке акробата, пятого в нашей могиле.

— Ну почему, почему? — Валька начал покачиваться, как псих в сумасшедшем доме. На глаза навернулись похмельные слезы. — Ты знала, да, ты заранее знала?!

— Не уходи-и, побудь со мно-ою, — пропел противный старческий голос и вставил: — Может, не ту точку ты выбрал, а?

— Да-да! — Валька встал на колени и подполз ближе к призраку-девушке. Та опустила глаза.

— Ну конечно! — добавил он. — Дайте мне еще один шанс! Ну пожалуйста! Только с другого места. С первого курса университета.

— Нет, Валечка, цирк уехал, — девица медленно поплыла над могилами, удаляясь от человека. — Глупый ты, глупый. Книжки не научили тебя твои? Думаешь, сделаешь один нормальный поступок и все? Этого мало, Валечка, мало.

Призрак исчез, и только тихое эхо сквозило над кладбищем:

— Мало, мало, мало…

***

Над Ваганьковским занимался рассвет. Заря еще не виднелась, но воздух уже светлел, становился синим. С северной стороны могил к главному входу нестойко подошел ссутулившийся мужик.

— Эй, ты откуда взялся? — заорал осоловелый охранник и двинулся к нарушителю.

Памятник Высоцкого, казалось, неодобрительно поглядел на них.

С трудом объяснившегося со сторожем Вальку — это был конечно он — выпнули с кладбища. И жалкая фигура, подрагивая, двинулась по Большой Декабрьской. По дороге руки полезли в карманы — собирать мелочь на "краснуху".

— Ух, друг мой Веничка, только я и ты, — бормотал под нос Валька, — да, мы оба знаем предикат величайшего совершенства! И не поймем, отчего они так грубы? Да, в те самые мгновенья…

Вдали забрезжил круглосуточный магазин, и взгляд Вальки просветлел.

— Зато есть завоевание, есть… Нынче уже не нужна минута молчания по тем скорбным двум часам, когда закрыты магазины.

А столица меж тем загоралась жизнью. Бурной жизнью нового дня.

Content

Владимир Молотов
Мусорщик