Стейси Холлс

Госпиталь брошенных детей

Моим родителям, Эйлин и Стюарту

Мне не хватает фонарей, чтобы найти себя.

Эмили Дикинсон

Часть 1

Бесс

Конец ноября 1747 года

Глава 1

Все младенцы были завернуты, как подарки, готовые к раздаче. Некоторые из них в отличие от матерей были красиво одеты в крошечные вышитые распашонки, выглядывавшие из-под теплых шалей, ибо наступила зима и ночь была пронизывающе холодной. Я завернула Клару в старое одеяло, которое годами ожидало штопки, но теперь уже не дождется. Мы стояли, сбившись вокруг входа, обрамленного колоннами, – около тридцати женщин, подобных мотылькам под факелами, пылавшими в стенных скобах. Наши сердца трепетали, как пергаментные крылья. Я не знала, что госпиталь[1] для брошенных детей может быть похож на дворец с сотней ярко освещенных окон и поворотным кругом для экипажей. Два великолепных длинных здания были расположены по обе стороны внутреннего двора и соединены часовней посередине. У северного конца западного крыла на камни мостовой лился свет из открытой двери. Казалось, ворота остались далеко позади. Некоторые из нас уйдут с пустыми руками, другие снова вынесут своих детей на холод. Именно поэтому мы не могли смотреть друг на друга и стояли, опустив глаза.

Клара ухватилась за мой палец, который аккуратно вошел в ее ладошку, как ключ подходит к замку. Я представила, как она будет тянуться за моим пальцем потом, как ее пальчики сомкнутся в пустоте, и крепче прижала ее к себе. Мой отец, которого мы с братом Недом называли Эйбом, потому что так его называла наша мать, стоял немного позади; его лицо оставалось в тени. Он не держал ребенка. Раньше повитуха – толстая женщина, которая была такой же прижимистой, как и осторожной, – предложила ему подержать Клару, пока я бессильно лежала на кровати, омываемая волнами боли, но он покачал головой, как будто она была прокаженной, предложившей ему персик.

Худой мужчина с костлявыми ногами и в парике проводил нас внутрь через вестибюль, не похожий ни на одно из мест, где я была. Повсюду блестящие поверхности, от ореховых перил до полированного корпуса высоких напольных часов. Единственным звуком был шелест наших юбок и шорох туфель по каменному полу – маленькое женское стадо, разбухшее от молока и несущее своих телят. Это было место для приглушенных, благовоспитанных голосов, а не для криков уличной торговки вроде меня.

Наша маленькая процессия поднялась по лестнице, застеленной алой ковровой дорожкой, и вошла в комнату с высоким потолком. Лишь одна женщина с младенцем могла войти в дверной проем, поэтому мы выстроились в очередь, как знатные дамы на балу. У женщины, стоявшей передо мной, была смуглая кожа, а ее черные волосы мелкими кудрями завивались из-под чепца. Ее малыш был беспокойным и производил больше шума, чем остальные, и она укачивала так же неумело, как и все мы. Я гадала, у скольких женщин были живы их собственные матери, которые могли бы показать им, как нужно укачивать и кормить младенцев. В тот день я, наверное, пятьдесят раз подумала о моей матери – больше, чем за весь прошлый год. Раньше я ощущала ее присутствие в скрипе половиц и в теплой кровати, но теперь все закончилось.

Мы оказались в помещении с зелеными обоями и красивым гипсовым бордюром под потолком. Огонь в камине не горел, но комната была теплой и ярко освещенной, с сияющими лампами и картинами в позолоченных рамах. В центре висела мерцающая люстра. Это была самая прекрасная комната, какую мне доводилось видеть, и там было полно людей. Я предполагала, что мы будем одни, – возможно, с вереницей кормилиц, забирающих детей, которым суждено остаться, но вдоль стен стояло много людей, главным образом женщин, которые обмахивались веерами и с любопытством приглядывались к нам. Он были очень хорошо одеты и явно интересовались нами. Такие женщины могли бы сойти с картин, развешанных на стенах; на их шеях сверкали драгоценные ожерелья, а юбки с кринолинами были яркими, как тюльпаны. Их волосы были высоко заколоты и щедро напудрены. Среди них было несколько мужчин, пузатых джентльменов в сюртуках и туфлях с серебряными пряжками. Они были совсем не похожи на Эйба в его поношенном тускло-коричневом пиджаке, напоминающем мешок для кормежки лошадей. Мужчины казались более суровыми, и многие из них откровенно рассматривали девушку-мулатку, как будто она была выставлена на продажу. В руках, обтянутых лайковыми перчатками, они держали маленькие лорнеты, и я поняла, что для них это нечто вроде светской забавы.

У меня продолжалось кровотечение. Клара родилась сегодня утром перед рассветом, и сейчас боль непрерывно терзала меня. Я и одного дня не пробыла матерью, но знала мою дочь, как саму себя: ее запах, легкое биение ее сердца, которое недавно билось внутри меня. Еще до того как ее извлекли из меня, красную и писклявую, я знала, как она будет выглядеть и какой тяжелой она будет у меня на руках. Я надеялась, что ее заберут у меня, и одновременно надеялась, что этого не случится. Я думала о морщинистом лице Эйба, о его опущенном взгляде и мозолистых руках, придерживавших мне дверь. Он был единственным отцом в этой комнате. Большинство женщин пришли одни, но некоторые привели с собой подруг, сестер или матерей, имевших несчастный вид. Эйб избегал моего взгляда и почти ничего не сказал во время нашей медленной и печальной прогулки из округа Олд-Бейли-Корт, где мы жили, но его присутствие было желанным, как дружеское объятие. Когда он потянулся за пиджаком и сказал, что пора выходить, я едва не расплакалась от облегчения; я не ожидала, что он пойдет со мной.

По комнате пробежал шепоток, когда человек, стоявший перед огромным камином, обратился к собравшимся. Его голос был густым и бархатистым, как дорогой ковер. Я смотрела на люстру, пока он рассказывал об устройстве лотереи: белый шар означал, что ребенок принят, черный шар означал отказ, а красный шар означал, что нужно подождать, пока ребенок не пройдет медицинский осмотр. От размышления об этом у меня закружилась голова.

– Всего есть двадцать белых шаров, десять черных и пять красных, – сказал мужчина.

Я пододвинула Клару ближе к груди. Взгляды светских дам, стоявших вдоль стен, стали назойливее. Наверное, они гадали о том, кому из нас повезет, а кому придется оставить ребенка умирать на улице. Кто из нас не замужем, а кто занимается проституцией.

Сиделка пошла по комнате с холщовым мешком, предлагая доставать шары. Когда дело дошло до меня, мое сердце грохотало в груди, словно кованые сапоги. Встретившись с ее равнодушным взглядом, я переложила Клару на одну руку и запустила руку в мешок. Шары были гладкими и прохладными, как яйца, и я сжала один из них в кулаке, пытаясь ощутить его цвет. Сиделка нетерпеливо встряхнула мешок. Что-то подсказало мне выпустить шар и взять другой; так я и поступила.

– Кто эти люди, которые смотрят на нас? – спросила я.

– Их пригласили сюда, – скучающим тоном ответила она. Я выпустила второй шар, и она снова встряхнула мешок.

– Для чего? – тихо спросила я, ощущая на себе чужие взгляды. Я думала об их сыновьях и дочерях в роскошных особняках Мэйфера и Белгравии, которые спали под теплыми одеялами, чистили зубы, купались в ваннах и пили парное молоко. Может быть, сегодня их родители, тронутые нашей нуждой и убогостью, заглянут в детские комнаты перед отходом ко сну и запечатлеют сентиментальный поцелуй на детской щеке. Одна женщина сверлила меня взглядом, словно желая, чтобы я вытащила шар определенного цвета. Это была крупная женщина с веером в одной руке и маленьким бокалом в другой. Она носила голубое перо в волосах.

– Это благотворители, – коротко пояснила сиделка.

Я поняла, что больше мне не дадут задавать вопросы, и сосредоточилась на выборе шара. Потом я достала его из мешка, и в комнате наступила тишина.

Шар был красный. Значит, мне предстояло ожидание.

Сиделка подошла к следующей женщине, пока остальные со стиснутыми зубами и желваками на щеках следили за ее обходом, встревоженно подсчитывая в уме, сколько осталось шаров и какого они цвета. У ворот нам было сказано, что возраст детей не должен превышать двух месяцев и они должны быть здоровы. Но многие дети выглядели больными или истощенными. Некоторым исполнилось не менее полугода; их так плотно пеленали, чтобы они казались меньше, что они плакали от скованности и неудобства. Клара во всех отношениях была самой маленькой из них. Она не открывала глаз с тех пор, как мы пришли. Если мы скоро расстанемся, она даже не узнает об этом. Сейчас мне больше всего хотелось свернуться вокруг нее в постели, словно кошка, и вернуться через месяц. Я думала о безмолвном стыде Эйба. Наши комнатушки были пропитаны этим стыдом; он въедался в стены, как угольная копоть, и гноил деревянные балки. Я думала о том, что могла бы брать ее с собой в Биллингсгейт[2], где она сидела бы на лотке моего отца, как миниатюрная фигура на носу корабля. Русалочка, найденная в море и выставленная на обозрение у креветочного лотка Абрахама Брайта. Иногда я воображала, как буду носить ее с собой, привязав к груди, оставив руки свободными, чтобы набирать креветок из корытца. Я видела уличных торговок с младенцами, прикрепленными спереди широкими ремнями, но что случалось с этими детьми, когда они вырастали из таких люлек? Когда они становились ползающими и прыгающими существами с пустыми и голодными ртами?

Какая-то женщина, вытащившая черный шар, громко запричитала. На ее лице и на лице ее младенца кривилась одна и та же маска отчаяния.

– Я не могу содержать его! – всхлипывала она. – Пожалуйста, вы должны забрать его!

Пока сиделки успокаивали ее, а все остальные отвернулись, чтобы дать ей сохранить остатки достоинства, я зевнула так широко, что едва не вывихнула челюсть. За последние двое суток, пока продолжались родовые схватки, я не проспала и одного часа. Утром Нед с малышкой сел перед камином, чтобы я могла немного подремать, но мне было так больно, что я не могла заснуть. У меня до сих пор все болело, а завтра мне нужно было выходить на работу. Сегодня вечером я не могла вернуться домой с Кларой на руках: это было невозможно. Но с другой стороны, я не могла бросить ее у порога на поживу крысам. Когда я была девочкой, то видела мертвого младенца у навозной кучи на обочине, и эта картина снилась мне несколько месяцев.

Комната была ярко освещена, а я так устала, что не обратила внимания, когда меня отвели в маленькую боковую комнату и велели подождать. Эйб последовал за мной и плотно закрыл дверь, отрезав нас от звуков рыданий и звона бокалов с хересом. Сама бы я сейчас выпила чашку теплого молока или немного пива; меня неудержимо клонило ко сну.

Откуда-то вдруг появилась кормилица и забрала Клару у меня из рук. Я была не готова к этому: так быстро, так неожиданно! Кормилица объяснила, что у них появилось место для малютки, потому что другая женщина принесла шестимесячного ребенка, который был слишком взрослым. Неужели она решила, что здесь не смогут отличить полугодовалого ребенка от двухмесячного? Я подумала о той женщине с ребенком и задалась праздным вопросом, что теперь с ними будет, но потом выбросила это из головы. Кружевной чепец кормилицы исчез за дверью, и я испытала странное ощущение невесомости, лишившись Клары у себя на руках, как будто легкого перышка было достаточно, чтобы сбить меня с ног.

– Ей еще не исполнилось одного дня, – сказала я в спину кормилице, но та уже ушла. Я услышала, как Эйб заерзал у меня за спиной и заскрипели половицы.

Когда я открыла глаза, то увидела мужчину, сидевшего передо мной и что-то писавшего жирным пером. Я встряхнула головой и прислушалась, потому что он что-то говорил.

– …Сейчас врач смотрит, нет ли у нее каких-нибудь болезней…

– Она родилась сегодня, в четверть пятого утра, – выдавила я.

– …Если у нее найдут признаки нездоровья, то вам будет отказано. Ее осмотрят на венерические заболевания, золотуху, проказу и инфекцию.

Я тупо молчала.

– Вы хотите оставить памятку с пояснительной запиской?[3] – Клерк наконец посмотрел на меня; его темные серьезные глаза составляли комичный контраст с лохматыми бровями.

Ах да: памятка. Я была готова к этому, так как слышала, что детей принимают с памятными предметами, оставленными матерью. Порывшись в кармане, я достала свою памятку и положила ее на полированную крышку стола между нами. Мой брат Нед рассказал мне о госпитале для нежеланных детей, расположенном на окраине города. Он знал девушку, которая оставила там своего ребенка и отрезала квадрат от своего платья, чтобы впоследствии опознать его.

– А если ничего не оставить и потом вернуться? – спросила я. – Вам могут отдать чужого ребенка?

Он улыбнулся и расплывчато ответил, что такое возможно, но сама эта мысль приводила меня в ужас. Я представила комнату, набитую токенами, и мою маленькую памятку, которую швырнут в общую кучу. Мужчина зажал ее между большим и указательным пальцами и осмотрел с хмурым видом.

– Это сердечко из китового уса, – пояснила я. – Вернее, половина сердечка. Другая половина находится у ее отца.

Я сильно покраснела и почувствовала, как запылали кончики ушей, потому что Эйб молча стоял у меня за спиной. Рядом с моим стулом стоял еще один, но отец не стал садиться. До сих пор он ничего не знал о памятке, сердечке размером с крону. У меня была правая часть, гладкая с одной стороны и зазубренная с другой. На ней было написано «Б», а ниже, более неряшливо, буква «К»: Бесс и Клара.

– Как вы ее используете? – спросила я.

– Будет сделана запись, которая позволит вам вернуть ребенка. Он будет числиться в приходной книге за номером 627, с датой приема и описанием памятки.

Он окунул перо в чернила и принялся записывать.

– Вы напишете, что это половинка сердца, да? – спросила я, глядя, как слова возникают из-под его пера, но не понимая их. – А то все может перепутаться.

– Я все запишу правильно, – мягко ответил он.

Я по-прежнему не знала, где находится моя малышка и смогу ли я еще раз увидеть ее перед уходом. По правде говоря, я боялась спрашивать.

– Я заберу ее, когда она подрастет, – заявила я, потому что сказанное вслух становится ближе к правде. Эйб зашаркал ногами у меня за спиной, и половицы снова заскрипели. Мы еще не говорили об этом, но я была уверена. Я пригладила юбку. Промокшая от дождя и заляпанная грязью, после стирки она становилась жемчужно-серой, как раковина устрицы, а остальную часть месяца была грязно-серой, как мостовая.

Кормилица вошла в комнату и кивнула. Ее руки были пусты.

– Девочку готовы принять на попечение, – сообщила она.

– Ее зовут Клара, – сказала я, испытывая огромное облегчение.

Несколько месяцев назад, когда мой живот только начал округляться, я, проходя по одной из аристократических улиц вокруг собора Св. Павла, где дома поднимаются высоко к небу и соперничают за свободное место с типографиями и книжными лавками, увидела женщину в темно-синем платье, мерцавшем, как самоцвет. Ее волосы были золотистыми и блестящими, и она держала за руку пухлого ребенка с такими же золотистыми кудрями. Я смотрела, как девочка дергает мать за руку; она наклонилась, не обращая внимания, что ее юбки метут мостовую, и приложила ухо к губам малышки. На ее лице появилась широкая улыбка. «Какая же ты забавная, Клара!» – сказала она. Потом они прошли мимо меня, а я погладила свой растущий живот и решила, что если родится девочка, то я назову ее Кларой, потому что тогда, пусть даже понарошку, я буду в чем-то похожа на эту женщину.

Мои слова не произвели никакого впечатления.

– В свое время ее окрестят и дадут ей имя, – сказал клерк.

Значит, она будет Кларой для меня и больше ни для кого. Даже для себя. Я выпрямила спину, сжимая и разжимая кулаки.

– Как же я узнаю, кто она такая, если ее имя изменится, когда я приду за ней?

– По прибытии каждому ребенку прикрепляют оловянную табличку с номером, соответствующим его записи в регистрационной книге.

– Да, 627. Я запомнила номер.

Он посмотрел на меня и нахмурил кустистые брови.

– Если ваши обстоятельства изменятся и вы пожелаете забрать вашего ребенка, плата за уход будет вполне приемлемой.

Я сглотнула.

– Что это значит?

– Затраты по уходу за ребенком, понесенные госпиталем.

Я машинально кивнула. У меня не было ни малейшего представления, сколько это может стоить, и я не собиралась спрашивать. Я просто ждала. Перо продолжало поскрипывать по бумаге, и где-то монотонно тикали часы. Чернила были такого же цвета, как и вечернее небо в окне за раскрытыми портьерами. Гусиное перо клонилось в разные стороны и выписывало круги, как будто исполняя какой-то экзотический танец. Я вспомнила о женщине с голубым пером в большой комнате, вспомнила, как она смотрела на меня.

– Люди в той комнате, – пробормотала я. – Кто они такие?

– Жены и знакомые членов нашего попечительского совета. Лотерея служит еще и для сбора средств в фонд госпиталя, – ответил он, не глядя на меня.

– Но почему им нужно смотреть, как отдают детей? – спросила я, уже понимая, что мой голос звучит слишком жалобно. Он вздохнул.

– Женщин очень трогает это зрелище. Чем сильнее они растроганы, тем более щедрые пожертвования делают.

Я смотрела, как он дописывает последние слова и ставит размашистую подпись. Потом он отложил лист, чтобы высохли чернила.

– Что с ней будет после моего ухода?

– Всех новоприбывших отправляют в сельскую местность, где за ними ухаживают кормилицы. Они возвращаются в город, когда им исполняется примерно пять лет, и живут в госпитале, пока не будут готовы к работе.

– Какую работу вы им предлагаете?

– Девочек учат быть горничными, вязать, штопать, прясть… всем домашним навыкам, привлекательным для работодателей. Мальчиков обучают на канатном дворе плести сети, вязать узлы и готовят их к военной службе на флоте.

– Где будут растить Клару? Хотя бы в каком графстве?

– Это зависит от того, где найдется свободное место для нее. Ее могут отправить в Хэкни или подальше, в Беркшир. Но мы не раскрываем, где будут воспитывать наших подопечных.

– Я могу попрощаться с ней?

Клерк сложил лист бумаги над сердечком из китового уса, но не стал запечатывать его.

– Мы стараемся избегать сентиментальности. Всего доброго, мисс… и вам тоже, сэр.

Эйб подошел к столу и помог мне подняться со стула.

Госпиталь для брошенных детей находился на окраине Лондона, где красивые площади и высокие дома сменялись открытыми дорогами и полями, уходившими за горизонт. Оттуда было около двух миль до Олд-Бейли-Корт, где мы жили в тени Флитской тюрьмы, но с таким же успехом это могло быть и двести миль на север, с его фермами, стадами и аккуратными сельскими домиками. Дворы и аллеи, где я выросла, задыхались от угольного дыма, но здесь небо было похоже на бархатный занавес с огоньками звезд, и бледная луна освещала немногочисленные оставшиеся экипажи богатых гостей, наблюдавших за церемонией. Насытившись вечерними развлечениями, они теперь разъезжались по домам.

– Тебе нужно чего-нибудь поесть, Бесси, – сказал Эйб, когда мы медленно шли к воротам. Он впервые заговорил со мной после нашего прихода в госпиталь. Когда я промолчала, он добавил: – У Билла Фарроу могли остаться пирожки с мясом.

Я смотрела, как он идет впереди, отмечая его бессильно поникшие плечи и скованную походку. Волосы, выбивавшиеся из-под его кепки, сменили цвет с ржаво-желтого на серо-стальной. Сейчас он щурился, глядя на пристани, и молодым людям приходилось указывать на лодки из Лейта, привозившие креветок, среди сотен других суденышек, наполнявших реку. Уже тридцать лет мой отец продавал креветок с лотка на лондонском рыбном рынке. Он продавал их корзинами уличным торговцам и перекупщикам, разносчикам и курьерам из рыбных лавок в городе, – рядом с двумя сотнями других продавцов креветок, с пяти утра до трех часов дня, шесть дней в неделю. Каждый день я брала корзину в варочном цеху в конце Устричного ряда и торговала креветками вразнос на улицах. Мы не продавали треску; мы не продавали макрель, селедку, хека, шпроты, сардины. Мы не торговали плотвой, камбалой, корюшкой, угрями, карпами и пескарями. Мы торговали креветками – сотнями, тысячами, десятками тысяч. Было великое множество разных рыб и морепродуктов, которыми приятнее и выгоднее торговать: серебристый лосось, белокорый палтус или розовые крабы. Но наша жизнь была поймана в силки, и мы платили за аренду, чтобы продавать морских рачков с невидящими черными глазами и скрюченными лапками, между которых икринки с тысячами их нерожденных потомков. Мы торговали ими, но не ели их. Слишком часто мне приходилось чуять запах тухлых креветок или отскребать их маленькие паучьи ножки и глазки со шляпы. Больше всего мне хотелось, чтобы отец торговал на Лидденхоллском рынке, а не в Биллингсгейте. Тогда я продавала бы клубнику и благоухала, как летний луг, истекающий соком, а не рассолом, от которого пальцы шли трещинами.

Мы почти достигли высоких ворот, когда где-то рядом послышалось мяуканье. У меня сводило живот от ноющей боли и голода, и я могла думать только о сне и мясных пирогах. Я не могла думать о собственной малышке и гадать, хорошо ли ей сейчас. Если бы я это сделала, то рухнула бы на месте. Кошка снова замяукала.

– Это младенец, – удивленно сказала я и поймала себя на том, что думаю вслух. Но где? Вокруг было темно, и звук исходил откуда-то справа. Там никого не было; я обернулась и увидела двух женщин, покидавших госпиталь следом за нами, а ворота впереди были закрыты и снабжены каменной сторожкой, где внутри горел свет.

Эйб остановился, вглядываясь в темноту рядом со мной.

– Это младенец, – повторила я, когда снова услышала жалобный звук. До того как я выносила Клару и родила ее, я никогда не обращала внимания на детей, плачущих на улице или хнычущих в нашем доме. Но теперь любой подобный звук привлекал внимание, как будто кто-то звал меня по имени. Я сошла с дороги и двинулась вдоль темной стены, ограждавшей территорию госпиталя.

– Что ты делаешь, Бесс?

Через несколько шагов я увидела маленький сверток, оставленный на траве и прижатый к сырой кирпичной кладке, словно для укрытия. Младенца запеленали так же, как я Клару, и я могла видеть только сморщенное темнокожее личико и тонкие завитки черных волос у висков. Я вспомнила мулатку; должно быть, она достала черный шар, поскольку это был ее ребенок. Я подняла младенца на руки и покачала, чтобы он успокоился. Мое молоко еще не подошло, но груди набухли, и я гадала, смогу ли покормить ребенка и следует ли это делать. Я собиралась передать малыша сторожу в каменной будке у ворот, но согласится ли он забрать ребенка?

Эйб с приоткрытым ртом уставился на сверток в моих руках.

– Что мне делать?

– Это не твоя забота, Бесс.

Из-за стены послышался шум: люди кричали и бегали, ржали лошади. Ночью за городом все было темнее и громче, как будто мы оказались в незнакомом месте на краю света. Раньше я никогда не была в сельской местности, не покидала пределов Лондона. Ребенок у меня на руках успокоился, его крошечные черты приобрели выражение хмурой сонливости. Мы с Эйбом подошли к воротам. На дороге за воротами собрались люди, кучер с фонарем пытался успокоить четверку лошадей, упиравшихся, встававших на дыбы и пугавших друг друга. Несколько бледных людей потрясенно смотрели на землю, и я вышла за ворота посмотреть, что там такое. Я увидела грязную юбку и изящные руки шоколадного цвета. Женщина издавала утробные стоны, как раненое животное. Ее пальцы шевелились, и я инстинктивно отвернулась, чтобы скрыть ребенка у себя на руках.

– Она появилась из ниоткуда, – говорил кучер. – Мы только выехали на дорогу, как она выскочила перед нами.

Я повернулась и быстро пошла к сторожке, которая была открыта и пуста внутри. Скорее всего, сторож тоже вышел посмотреть на происшествие. Внутри было тепло; под каминной решеткой догорали угли, на маленьком столе с остатками недоеденного ужина горела свеча. Обнаружив кожаный камзол, висевший на гвоздике у двери, я завернула малыша и оставила его на стуле, надеясь, что сторож поймет, чей это ребенок, и сжалится над ним.

Несколько окон госпиталя еще светились, но остальные были темными. Должно быть, сейчас там спали сотни детей. Знали ли они, что их родители находятся снаружи и думают о них? Надеялись ли они снова увидеть родителей или довольствовались своей форменной одеждой, горячей едой, уроками и инструментами? Можно ли скучать по незнакомому человеку? Моя дочь тоже была там, и ее пальчики напрасно хватали воздух. Мое сердце было обернуто в пергамент. Я знала ее несколько часов и всю свою жизнь. Еще сегодня утром повитуха вручила ее мне, скользкую и окровавленную, но Земля совершила оборот вокруг своей оси, и все уже никогда не будет прежним.

Глава 2

Если утром меня не будило журчание, когда брат мочился в ведро у стены, значит, он не возвращался домой. На следующее утро постель Неда была пустой, и я наклонилась посмотреть, не лежит ли он на полу рядом с кроватью, запутавшись в одеяле, как это иногда случалось. Но кровать была прибрана, на полу никто не валялся. Я перекатилась на спину, скривившись от боли. У меня все болело внутри, как будто кто-то с кулаками прошелся там и наставил синяков и шишек. За дверью я слышала шаги Эйба по скрипучему дощатому полу. За окнами было черно, и значит, до рассвета оставалось много времени.

Мои груди начали подтекать, ночная рубашка была влажной, как будто тело оплакивало мою утрату. Повитуха предупреждала, что так и будет, но сказала, что это скоро пройдет. Грудь была первым и часто единственным, что во мне замечали мужчины. Повитуха посоветовала мне перебинтовать грудь тряпками, чтобы молоко не просачивалось через одежду, но сейчас это была лишь прозрачная, водянистая жидкость. В таком состоянии водокачка во дворе была для меня почти недосягаемой, но ходить за водой было моей обязанностью. Я вздохнула и потянулась за помойным ведром, но тут услышала, как хлопнула входная дверь, когда пришел Нед. Наши комнаты в доме номер 3 на Олд-Бейли-Корт находились на верхнем этаже трехэтажного дома, и окна смотрели в сумрачную глубину мощеного двора. Здесь я родилась и жила все свои восемнадцать лет. Я училась ползать, а потом ходить на покатом полу под свесом крыши, которая иногда скрипела, трещала и стонала, как старый корабль. Над нами никого не было – только птицы, свивавшие гнезда на крыше и гадившие на каминные трубы и церковные шпили, устремленные в небо. Мне нравилось жить так высоко: здесь было тихо и спокойно, и даже крики детей, игравших внизу, почти не проникали сюда. Наша мать жила здесь вместе с нами, пока мне не исполнилось восемь лет. Потом ее не стало. Я плакала, когда Эйб открыл окно, чтобы выпустить ее дух; мне хотелось, чтобы он остался, но он улетел на небо. Теперь-то я в это не верю. Могильщики увезли ее тело, а Эйб продал ее вещи, оставив лишь ее ночную рубашку, которую я носила, пока не улетучился материнский запах, вызывавший воспоминания о ее густых темных волосах и молочно-белой коже. Я не тоскую по ней, потому что прошло очень много времени. Чем старше я становилась, тем меньше ощущала потребность в матери, но когда мой живот стал расти, а потом начались схватки, мне хотелось держать ее за руку. Вчера вечером я завидовала девушкам, чьи матери живы и чувство любви к ним не успело поизноситься.

Нед распахнул дверь нашей общей спальни и опрокинул помойное ведро, так что наша моча растеклась по полу.

– Неуклюжий придурок! – крикнула я. – Предупреждать надо!

– Проклятье, – он наклонился за ведром, укатившимся в сторону. В двух комнатах, которые мы с Недом и Эйбом называли нашим домом, не было прямых линий: наверху скошенная крыша, внизу покатый пол. Нед не споткнулся, когда поставил ведро; он был не слишком пьян, только слегка под мухой. Он плюхнулся на кровать и начал стягивать куртку. Мой брат на три года старше меня; рыжие волосы, веснушки и белая кожа с жемчужным оттенком – это у нас общее. Он тратил то немногое, что зарабатывал, в игорных притонах и джинных лавках.

– Ты сегодня собираешься на работу? – спросила я, уже зная ответ.

– А ты? – отозвался он. – Ты только вчера родила ребенка. Наш старик не собирается тащить тебя за собой на поводке, не так ли?

– Ты шутишь? Думаешь, меня уложат в постель и поставят рядом горячий чайник?

Я пошла в другую комнату, где обнаружила, что Эйб милосердно сходил за водой, пока я спала, и греет ее в чайнике. Главная комната была скудно, но уютно обставлена: узкая койка Эйба у одной стены, мамино кресло-качалка перед очагом. Напротив стояли стул и пара табуреток, а все наши кастрюли и тарелки громоздились на полках у маленького окна. В детстве я украсила стены репродукциями с изображением красивых девушек на ферме и знаменитых зданий: собора Св. Павла и Тауэра. Я намочила тряпку и стала протирать пол в нашей комнате, морщась от едкого запаха, но меня это не коробило. Вот когда я вынашивала Клару, мне поначалу становилось плохо от любых запахов на рынке.

Когда я закончила работу и поставила ведро у выхода, чтобы потом отнести на улицу, Эйб протянул мне чашку слабого пива, и я уселась напротив него, прямо в ночной рубашке. Вчерашние события оставили недосказанность между нами. Я знала, что рано или поздно мы поговорим об этом, чтобы избежать взаимной отчужденности.

– Так они забрали малышку, Бесс? – послышался голос Неда из спальни.

– Нет, я положила ее под кровать.

Он помолчал и через некоторое время спросил:

– И ты не собираешься говорить, чей это ребенок?

Я начала собирать и закалывать волосы.

– Это мой ребенок.

Нед, растрепанный, в расстегнутой рубашке, появился в дверях.

– Я знаю, что она твоя, дурища ты этакая!

– Эй, – окликнул Эйб, – ты почему раздеваешься? Или ты не собираешься на работу?

Нед уставился на него.

– Сегодня я начинаю позже, чем обычно.

– Значит, сегодня утром лошади не будут срать на конюшне?

– Да, и мне нужно куда-нибудь засунуть метлу. Знаешь, куда?

– Я пошла одеваться, – объявила я.

– Ты заставляешь ее работать после вчерашнего? – не унимался Нед. – Ты ее отец или хозяин?

– Она не боится работы в отличие от некоторых, живущих под этой крышей.

– Ты просто чертов рабовладелец. Дай девочке отлежаться хотя бы неделю.

– Нед, заткни свою задницу и дай шанс своей голове, – вмешалась я.

Я сполоснула наши чашки в воде над огнем, поставила их на полку, прихватила свечу и протиснулась в комнату мимо Неда, чтобы одеться. Нед выругался, пнул ножку кровати и уселся спиной ко мне. Я знала, что когда мы вернемся домой после работы, его здесь не будет.

– Поспи, ладно? Хватит подначивать его, – сказала я, когда стянула через голову ночную рубашку и надела юбку, морщась от боли.

– Послушай себя: это ты должна лежать в постели.

– Я не могу. Вчера я не работала.

– Ты же вчера родила ребенка!

– Но тебя это не беспокоило, не так ли? Где ты был?

– Как будто мне хотелось видеть все это!

– Правильно. Вот и заткни свою костяную пасть. Завтра нам платить за аренду квартиры. – Я не удержалась от презрительного тона. – Ты внесешь свою долю, или мы с Эйбом снова будем платить за всех? Было бы славно, если бы ты хотя бы иногда платил за жилье. Здесь не гостиница.

Я задула свечу и поставила ее на тумбочку. Эйб застегнул свой старый пиджак и ждал меня у двери. Голос Неда догнал меня из спальни, жесткий и злорадный:

– Ты тоже не Дева Мария. Не играй со мной в благочестие, маленькая шлюшка.

Губы Эйба были плотно сжаты, когда он встретился со мной взглядом. Он молча передал мне чепец, и мы вышли в холодный коридор с голыми каменными стенами, где всегда воняло мочой и вчерашним джином. Дверь за нами захлопнулась.

Теперь к реке. Каждое утро, когда стрелки часов на башне Св. Мартина показывали половину пятого, мы с Эйбом обычно уже покидали Олд-Бейли-Корт, проходили вдоль высокой стены Флитской тюрьмы по правую руку от нас и направлялись на юг через Белл-Сэвидж-Ярд на широкую улицу Лудгейт-Хилл, а затем поворачивали на восток, к туманному куполу собора Св. Павла. Дорога была широкой и оживленной даже в это время суток, и мы проходили мимо работавших дворников, разносчиков с тележками, сонных женщин, встающих в очереди перед пекарнями, курьеров и рассыльных, курсировавших между рекой и кофейнями с поручениями или последними известиями. Движение становилось более плотным ближе к мосту, и мачты судов, выстроившихся у причалов, покачивались и тянулись далеко за ряды эллингов, складских амбаров и навесов, теснившихся на речном берегу. Мужчины на причалах и набережных широко зевали, все еще пребывая в полусонных грезах о своих постелях и теплых женщинах, оставшихся там. Хотя было еще совсем темно – здесь и там над дверными проемами горели масляные лампы, которые в ноябрьском тумане были похожи на маленькие бледные солнца за густыми облаками, – мы с Эйбом могли найти дорогу даже с закрытыми глазами.

Мы миновали Батчерс-Холл[4] и спустились к реке, где вода стояла низко и поблескивала перед нами, уже забитая сотнями мелких и крупных судов, доставлявших рыбу, чай, шелк, сахар и специи на разные верфи. Спуск был крутым и не слишком легким в темноте. В пять утра, через несколько минут после нашего прибытия, грузчики начали перетаскивать корзины с рыбой с причалов на берег, а потом уносить их на рынок. Начиная с шести утра городские рыботорговцы, уличные продавцы рыбы, трактирщики, обжарщики и слуги разных господ спускались с плетеными корзинами или коробами и начинали торговаться за три дюжины корюшек, за бушель устриц или за громадного осетра. Продавцы постепенно снижали свою цену, покупатели постепенно повышали цену предложения, пока они не сходились где-то посередине. Когда над рекой поднималось блеклое и водянистое солнце, крики торговцев – «Треска, живая треска!», «Пик-пик-пик-пикша!», «Камбала, корюшка, пескари, плотва!» с протяжным ударением на последнем слове – были уже не бесплотными голосами, но принадлежали краснощеким купцам и их женам. Каждый клич имел свои особенности, и я легко различала их на слух. Есть какое-то дикое величие в Биллингсгейте, в утреннем солнце на качающихся мачтах у причала, в могучих носильщиках, громоздящих на голову четыре, пять или шесть корзин с рыбой и рассекающих толпу. К семи утра земля на берегу превращалась в грязное месиво, усеянное рыбьими чешуйками, словно блестящими монетами. Сами лотки представляли собой мешанину деревянных навесов со скошенной односкатной крышей, откуда зимой на шею капала ледяная вода. Ивовые корзины ломились от штабелей серебристой камбалы или от ползающих крабов, ручные тележки прогибались под весом сверкающей рыбьей мелочи. На верфи имелась Устричная улица, названная так из-за ряда малых судов, пришвартованных вплотную друг к другу и нагруженных серыми раковинами с песчаным налетом. Если вам было нужно купить угрей, то приходилось обращаться к лодочнику, чтобы он отвез вас к одному из голландских рыболовных судов на Темзе, где люди необычного вида в меховых шапках и с драгоценными перстнями на пальцах опускали вниз громадные чаны со змееподобными существами, которые извивались и ползали в мутном крошеве. Я с завязанными глазами могу отличить камбалу от сардины и норфолкскую макрель от сассекской. Иногда рыбак ловит акулу или черепаху и выставляет ее на всеобщее обозрение; однажды какой-то шутник из носильщиков нарядил акулу в платье и назвал ее русалкой. И конечно, на рынке есть «биллингсгейтские жены», черепахи в нижних юбках, с толстыми красными руками и грудями, годными для носовых украшений; они пронзительно кричат, как чайки, зазывая покупателей. В холодные месяцы они носят фляжки бренди «для сугреву» и похваляются золотыми кольцами в ушах. Я с самого раннего возраста решила, что не стану одной из них и не выйду за торговца с Биллингсгейта, пусть даже он будет креветочным королем.

Носильщик Винсент принес нам первые три корзины, нагруженные серыми креветками, и мы с Эйбом переложили их в свои корзины. Нам приходилось работать очень быстро, потому что остальные продавцы креветок делали то же самое. После разгрузки я отнесла корзину в варочный цех, где они будут сварены Мартой из Кента, чьи руки похожи на свиные окорока. Марта была неразговорчивой, но не враждебной; мы уже давно заключили негласное соглашение, да и час был слишком ранним для болтовни. Когда креветки приобрели цвет ее румяного лица, Марта с лязгом дуршлага о сталь и клубами пара загрузила их в мое корытце. Я привыкла к весу, хотя горячий пар обжигал лицо и шею, превращаясь в кипяток, но это было ничто по сравнению с красными руками Марты, лишенными всякой чувствительности.

– Все в порядке, Голубка? – Томми, носильщик с рябым от оспы лицом, остановился рядом со своим грузом речной корюшки. – Может, встретимся в Даркхаусе сегодня вечером?

– Не сегодня, Томми.

Это был наш ежедневный ритуал. Иногда я гадала, сколько еще буду чувствовать себя обязанной принимать участие в его представлении и буду ли я испытывать облегчение, когда избавлюсь от его приставаний. Он называл меня «Голубкой» из-за пышной груди. Однажды вечером, уже давно, Томми поймал меня на обратном пути из Даркхауса, самого буйного публичного дома на северном берегу. Он притиснул меня к стене ларька и стал тискать мои груди одной рукой и дрочить другой. При этом он пытался заставить меня прикоснуться к нему, но кончил мне на юбку.

– Тогда как насчет того, чтобы устроить наш собственный Даркхаус, Голубка?

– Не сегодня, Томми.

Он подмигнул и пошел своей дорогой, к лоткам Фрэнсиса Коста. Я начала подниматься от реки к городу. Лондон стал просыпаться по-настоящему, и первый поток клерков и бизнесменов уже находился в пути к своим конторам и кофейням. Жены или слуги часто готовили им завтрак: копченую макрель, яйца или овсянку в фаянсовых мисках. Я могла пересчитать на пальцах одной руки моряков и матросов, покупавших у меня что-либо, – как правило, их тошнило от даров моря. Нет, я выискивала ремесленников, трубочистов или штукатуров, собравшихся на перекур, продавцов лаванды или просто гуляк, остановившихся почесать спину. Точильщиков ножей, продавцов париков или садоводов, возвращавшихся за город после продажи своего товара. Изможденных матерей, готовых купить пригоршню креветок, чтобы поделиться со своими вопящими детьми, выпивох, еще не разошедшихся по домам. Когда я опустошала свое корытце, на что уходило от одного до трех часов, то возвращалась на рынок и готовила новую партию. Летом работать было хуже всего: весь город вонял, и я вместе с ним. В особенно жаркие дни большая часть нашего товара после полудня годилась только в пищу для кошек. Зима была ужасной, но по крайней мере, товар оставался свежим до заката, когда рынок закрывался.

Налево, направо, налево, направо; каждый день я ходила по собственному маршруту, выкрикивая: «Свежие креветки, прямо с лодки, по два пенса за треть пинты для вас, сэр, для вас, мэм». Трудно было соперничать с церковными колоколами, колесными экипажами и общим шумом и гамом в зимнее лондонское утро. Я проходила по Фиш-стрит мимо белой колонны Монумента, останавливаясь погреть руки на перекрестке Трогмортон-стрит, пиная собаку, обнюхивавшую мои юбки, но быстро шла дальше, потому что на таком холоде и с таким грузом только движение спасает жизнь. И тогда я впервые увидела костяные лавки.

Четыре или пять таких лавок снабжали китовым усом всех лондонских портных, изготавливавших корсеты и кринолины. Над их дверями можно было увидеть разные символы: деревянный кит, якорь и солнце, ананас. Плетеные корзины с костяными пластинами стояли снаружи. Китовый ус доставляли со складов выше по течению, в Ротерхите, где нарезали, как травинки, заворачивали в холстину, шелк или кожу или отдавали резчикам для изготовления охотничьих рогов, дверных ручек и разных других предметов. Например, костяных сердечек. Я инстинктивно положила руку на живот; мой корсет уже несколько месяцев лежал в комоде, и теперь пройдет еще некоторое время, прежде чем я снова смогу носить его. Если кто-то в Биллингсгейте видел мой выпирающий живот, то они не стали упоминать об этом, как молчали и теперь, когда живот куда-то пропал. Даже Винсент и Томми ничего не сказали. Скоро мой живот снова будет плоским, и я забуду, как таскала его перед собой. Но я никогда не забуду, что он был домом для другой жизни.

– Вы глазеете или торгуете?

Передо мной остановилась женщина, у которой было явно не больше трех зубов во рту. Я ощупью нашла маленькую оловянную кружку, зачерпнула креветок и высыпала в ее грязные руки. Она разом забросила все в беззубый рот и выудила еще одну монетку.

– Я возьму еще одну пригоршню для сына. Он подмастерье у галантерейщика. Сейчас он уже точно проголодался; принесу ему на работу.

Я высыпала ей на ладонь еще одну кружечку.

– Надеюсь, когда-нибудь куплю у него модную шляпку, – сказала я.

– У вас дома маленький, а? – она указала на мой распухший живот, выпиравший из-под фартука.

– Да, – солгала я.

– Маленький херувимчик, да? Или милый ангелочек?

– Девочка. Ее зовут Клара, и сейчас она с отцом, пока он не уйдет на работу.

– Чудесно. Берегите себя, – сказала женщина и хромающей походкой удалилась в толпу.

Я снова повернулась лицом к ноябрьскому утру.

– Свежие креветки! – крикнула я, когда бледное солнце наконец выползло над краем небосвода. – Прямо с лодки!

Глава 3

Шесть лет спустя

Январь 1754 года

Кезия[5] выполнила свое обещание. Она вошла в дверь с бутылкой пива в руке, котомкой в другой руке и с улыбкой до ушей. Я убрала кучу выстиранного белья со стула Эйба, смахнула крошки с низкого табурета, которым мы пользовались в качестве стола, и налила пиво в кружки с обколотыми краями, передав одну из них подруге и усевшись напротив нее.

– Давай посмотрим, что я для тебя припасла.

Я восхищенно вскрикнула, когда она начала извлекать свертки одежды: ярды льняной ткани для верхних юбок в красно-сине-белую полоску, нижние юбки с кружевной отделкой, полушерстяные одеяла, фланелевые жакеты, чулки, панталоны…

– О, Кезия! – только и вымолвила я.

Моя подруга, торговавшая подержанной одеждой и разными безделушками на Тряпичном рынке в восточной части города, месяцами откладывала эти вещи – приносила их домой, чинила и укладывала в сундук до тех пор, пока я не смогу забрать мою дочь. Шесть лет я копила деньги и наконец добавила последний шиллинг в деревянную коробку из-под домино, которую хранила под матрасом. С этими двумя фунтами я могла оплатить половину стоимости годового ухода за Кларой, без чего ее могли бы и не отпустить. Иногда, если наступала бессонница, я доставала эту коробку и встряхивала ее, чтобы успокоить мысли. Вот и сейчас я вытащила коробку из тайника и встряхнула ее; Кезия ухмыльнулась, чокнулась с моей чашкой, и мы обе закудахтали, как девчонки.

Я устроилась на полу, перебирая ее добычу и испытывая приятное головокружение. Косые лучи солнца проникали в высокие окна, открытые ради свежего воздуха, и звуки со двора доносились в комнату. Была суббота – один из ослепительно-ярких зимних дней, я закончила работу на час раньше обычного и сразу отправилась домой с тремя сдобными булочками с изюмом. Одну я собиралась разделить с Эйбом, другая предназначалась для Кезии, а третья для Клары.

– Мне все нравится, вообще все, – сказала я.

– Я выстирала их для тебя, – сказала Кезия и начала складывать одежду. – Куда мне положить все это?

Я взяла особенно нарядную красную блузку, слегка выцветшую от носки, но в целом в хорошем состоянии. Интересно, волосы моей дочери такие же, как у меня, темно-каштановые с рыжими искрами? Если да, то красный и алый цвета прекрасно подойдут ей… и я улыбнулась, представляя серьезную темноволосую девочку в красной блузке.

– Еще у меня есть чепцы для дома и для улицы, – сказала Кезия. – Пока собирала все это, почти захотелось родить девочку.

Как обычно, она оставила дома своих сыновей, Мозеса и Джонаса, потому что ей не нравилось, когда они оставались на улице, – не из страха, что они попадут в дурную компанию и свяжутся с преступниками или порочными людьми. Кезия была темнокожей, как и ее муж Уильям Гиббонс. Хотя они были свободны от рождения, никому не принадлежали и могли заниматься определенными видами торговли или ремеслами в пределах закона, в Лондоне ежедневно пропадали темнокожие мальчики. Мозеса и Джонаса, которым было восемь и шесть лет, в любой момент могли похитить на улице, словно две спелые сливы у торговки фруктами, доставить в какой-нибудь особняк на Сохо или Лестер-Филд, нарядить в тюрбаны и превратить в забавных домашних питомцев. По крайней мере, так говорила Кезия. Я не слышала ни о чем подобном, но она была чрезвычайно осторожна, тем более что дети росли на редкость красивыми и умными. Это означало, что пока они не подрастут и Кезия не будет совершенно уверена, что они смогут постоять за себя, их жизнь будет в основном протекать в двух комнатах полуподвального этажа пансиона в Хаунстиче, расположенном в лондонском Ист-Энде. Большую часть времени о них заботилась пожилая еврейская вдова, проживавшая на первом этаже. Ее муж Уильям был скрипачом, который научился играть в доме хозяина его матери. Он зарабатывал на жизнь, выступая со скромными музыкальными сопровождениями в тех самых домах, где могли находиться похищенные сыновья из других темнокожих семей[6].

Я познакомилась с Кезией холодным утром пять лет назад, когда искала новые ботинки – по роду моей работы мне приходилось менять их раз в полгода, – и мы быстро подружились. Она была на два года старше меня и имела то, чего мне больше всего хотелось: мужа и двух любящих детей, которые смотрели на нее как на богиню и ангела-хранителя одновременно.

Я отнесла кучу одежды в спальню, опустилась на колени у сундука с моей собственной одеждой и начала аккуратно складывать обновки. Кезия устроилась на другом конце кровати с кружкой в руке, сбросив туфли и поджав ноги под себя.

– Она будет спать здесь с тобой теперь, когда Нед ушел из дома?

– Да. – Я разгладила желтую юбку с голубыми цветочками и положила ее сверху.

– Ты волнуешься? – судя по ее тону, она сама была взволнована.

– Да.

– Но ты не дождешься, когда встретишься с ней?

– Ну конечно!

Кровать скрипнула, когда она немного передвинулась.

– Не представляю, каково тебе будет при первой встрече с ней. Ты же ее мать… Сможешь ли ты узнать ее в комнате, полной других девочек?

– М-м-м…

– Бесс, – сказала она после небольшой паузы. – У тебя есть сомнения?

Я аккуратно закрыла крышку сундука, – материнского сундука, украшенного резными розами. Это была громоздкая и старомодная вещь, но я бы никогда не продала ее. В самом низу лежала ее ночная рубашка, уже пропахшая плесенью от возраста. Я помнила, как она носила эту рубашку, когда грела молоко на огне и ходила босой по нашим комнаткам, развешивая и снимая выстиранное белье. Мать умерла в этой рубашке, но ведь она и жила в ней, поэтому когда я была гораздо моложе, то набрасывала ее себе на спину, как накидку, и заворачивалась в рукава.

– Бесс?

– Что, если она умерла? – очень тихо спросила я.

– Уверена, что такого не могло случиться. Там хорошо заботятся о детях, у них есть врачи и лекарства. Там у нее лучшие шансы выжить, чем здесь.

Я перевела дух.

– Полагаю, завтра все выяснится. Сколько я должна тебе за одежду?

– Нисколько.

Я улыбнулась ей.

– Спасибо тебе.

– Не стоит благодарности. – Она подмигнула. – Почему бы тебе прямо сейчас не отправиться в госпиталь? Ты готова, не так ли? Ты шесть лет готовилась к этому.

– Прямо сейчас?

– А чего ждать? Карету? Следующего вторника? У тебя есть деньги.

В моем животе забурлило, как в садке с угрями на голландском рыболовном судне. В желудке все скользило и извивалось.

– Не знаю, – пробормотала я.

– Что говорит Эйб?

Я отхлебнула пива.

– Ну, он не выходит из себя, но пообещал придерживаться истории о том, что она – наш маленький подмастерье, который будет жить с нами и работать со мной, учиться торговать на улице. Она уже почти достаточно взрослая для этого.

Кезия не ответила. Я знала: она считает, что детей нельзя выставлять на работу с шестилетнего возраста, но ей приходилось держать своих сыновей дома так долго, как только возможно. У нее была полноценная семья, а у меня нет. Тем не менее я попытаюсь сделать лучшее, что было в моих силах. Завтра, когда я заберу мою дочь, то отведу ее посмотреть на львов в Лондонском зоопарке, как Эйб это делал для нас, когда мы были детьми и когда мама была больна или слишком уставала. Но я не буду искать на улицах дохлую собаку, чтобы покормить львов в качестве платы за вход, как это делали мы; нет, я заплачу наличными, и ярким зимним утром Клара возьмет меня за руку и будет дрожать от страха и восторга при виде этих золотисто-желтых зверей. Наверное, они будут сниться ей по ночам, а я буду гладить ей волосы и говорить, чтобы она не боялась. Нет, дохлая собака не пойдет – я не собиралась быть такой матерью.

– Ты приведешь ее на Тряпичный рынок, да? – спросила Кезия и осушила свою кружку.

Я кивнула и отряхнула свои юбки. Я надеялась, что то странное ощущение у меня в животе было надеждой, а не ужасом. Но если так, почему мне хотелось плакать? Я представила, как возвращаюсь домой к сундуку, набитому одеждой, которую никто не будет носить, к сдобной булочке, которая никогда не будет съедена, и мне стало плохо от беспокойства.

– Бесс, – Кезия устремилась мне навстречу, опустилась на тряпичный коврик на полу. – Она придет к тебе, и ты снова станешь матерью. Ты так долго ждала этого, и сейчас ей не угрожает никакая опасность. Она больше не младенец. Она готова вернуться домой, работать с тобой, быть любимой и любить тебя. Все, что ей нужно, – это быть здесь.

У меня вытянулось лицо.

– Я думала, что так оно и есть, Кез. Но что, если этого будет недостаточно? – Я попыталась увидеть наши комнатушки глазами ребенка, который впервые видит их: кривые полки с щербатой посудой, ветхое постельное белье, скошенный потолок и тряпичные коврики. Я могла бы купить ей игрушку или куклу – ох, почему я не купила ей куклу? – и оставить на подушке к ее прибытию домой.

Кезия взяла мои руки и устремила на меня взгляд своих больших карих глаз.

– Бесс, – сказала она. – Этого более чем достаточно.

Настал тот самый день, часы пробили восемь, и еще один час был потрачен на беспокойные хлопоты и уборку. Эйб изъявил желание уйти из дома и сказал, что он собирается в доки разузнать, что пишут в газетах. Я переложила обернутые в ткань сдобные булочки на самую верхнюю полку, чтобы мыши не смогли добраться до них, последний раз обвела взглядом комнату и дрожащей рукой закрыла за собой дверь.

– Доброе утро, Бесс. – Нэнси Бенсон стояла на лестнице, занимая всю ширину проема, так что я не могла прошмыгнуть мимо нее без особых разговоров. Ее комнаты находились на другом этаже, но для нее не существовало недоступных мест; она сновала вверх-вниз, как грузная мышь.

– Доброе утро, Нэнси. Сегодня погожий денек.

– Собралась в церковь, раз уж надела лучшую юбку?

Я стояла в трех или четырех ступеньках над ней и ждала, когда она подвинется в сторону. Она знала, что я не собиралась в церковь.

– Я собираюсь забрать нашу новую помощницу.

Брови Нэнси поползли вверх.

– Для Абрахама?

– Нет, для меня. Она будет помогать мне торговать вразнос на улице.

– Значит, девочка? Признаться, нынче редко можно встретить девочку на месте подмастерья.

– Редко можно встретить и мальчиков, которые торгуют едой вразнос. – Я начала спускаться, и она прислонилась к стене своей широкой спиной. Деревянные ступени жалобно скрипели, когда я проходила мимо нее. Нэнси жила здесь последние десять лет и большую часть этого времени была вдовой. Она зарабатывала на жизнь изготовлением веников, поэтому ее руки всегда были красными и исколотыми.

– Значит, девочка будет жить с вами?

– Да.

Я не сомневалась, что Нэнси разнесет эту новость по всей округе и обсудит со всеми местными сплетницами. Она знала, что у меня был ребенок; невозможно было спрятать раздувшийся живот. Мой позор вызывал у нее ликующий внутренний трепет, и она много раз пробовала выпытать у меня, кто был отцом ребенка, но я отмалчивалась, получая удовольствие от ее досады.

– Как поживает твой брат Нед?

Я остановилась у подножия лестницы и взялась за ручку перил, которую Нед вечно сшибал и закатывал в коридор. Она до сих пор болталась, и я покрутила ее взад-вперед.

– У него все хорошо.

– А Кэтрин и малыши?

– Спасибо, все замечательно.

– Вот и славно, – разочарованно отозвалась Нэнси.

Она всегда была добра к Неду, хотя он относился к ней как к глупой дворняжке. Она помогала ему до появления закона, разрешившего открывать джинные лавки; когда она осознала его слабость, то открыла самогонную лавку в собственной комнате, где занималась перегонкой зерна и продажей спиртного. Нед был ее самым верным и ценным клиентом. Тогда он проводил больше времени у нее, чем у нас. Я слышала, как он ложился на соседнюю кровать, вернувшись от нее, и начинал храпеть, воняя скипидаром, и знала, что внизу Нэнси ворочается и вздыхает в своей постели. Судя по тому, как она глядела на меня, я не сомневалась, что она расспрашивала Неда о Кларе и старалась вытащить историю моего позора у него изо рта, как шелковый платок из кармана. От запаха ее самогонной стряпни у меня слезились глаза, но для Неда годилось все что угодно. Он называл ее самогонную лавку «Женевским дворцом», что вызывало у меня отвращение, как будто это была какая-то экзотическая и возвышенная вещь. Когда он познакомился с Кэтрин, мне показалось, что его жизнь может повернуться в правильную сторону. Она была дочерью мясника из Смитфилда, тощей как щепка и достаточно острой на язык, чтобы приструнить его. Но семья не исправила его. Сначала родилась их дочь Мэри, потом два недоношенных ребенка, умерших в младенчестве, а несколько месяцев назад появился мальчик Эдмунд. Но отцовство забрало у Неда что-то жизненно важное, как будто, порождая детей, он терял часть самого себя, и он стал превращаться в бледную тень. Он часто пропадал целыми днями, иногда даже на две недели. Когда-то я надеялась на его будущее.

– Ты недавно видела его?

– Неделю назад. – Я вставила ручку на место и прихлопнула ладонью. – Мне пора идти, Нэнси.

– Я помолюсь в Сент-Брайде за его мальчика, Эдмунда.

– Большое спасибо.

– А что касается его отца, путь Господь избавит его от демонов.

От демонов, которых ты закупориваешь в бутылки. Мы немного помолчали.

– Очень мило с твоей стороны. Всего хорошего, Нэнси.

Я много раз подходила к госпиталю, но останавливалась у ворот. Домик сторожа находился на прежнем месте, его круглое окно, похожее на глаз, смотрело на улицу. Низко нависшее серое небо давило на грязно-желтый булыжник мостовой, и стрелка на циферблате указывала на четверть десятого. Несколько минут я стояла на пыльной дороге и вспоминала ту ночь, – темноту, тянущую боль между ног, заляпанные юбки под колесом кареты и судорожно скрюченные пальцы той бедной женщины.

В двери появилось лицо привратника. Я выпрямила спину и разгладила юбку в надежде, что выгляжу прилично.

– Я пришла забрать моего ребенка, – обратилась я к нему.

Он недоверчиво посмотрел на меня.

– У вас есть плата за содержание?

Я ощутила пустоту в желудке.

– Да, – ответила я увереннее, чем чувствовала себя. Конечно же, платы за полгода должно было хватить, но я боялась спрашивать, потому что тогда он мог не пустить меня внутрь. Если этого окажется недостаточно… не стоит думать о подобных вещах. Я вдруг представила, каково будет встретиться с моей дочерью после стольких лет, когда она узнает, что мать пришла за ней, а потом ее уведут от меня, и она будет плакать и тянуться ко мне… Что, если они захотят получить двадцать фунтов? Мне за всю жизнь не накопить столько денег. В левом ухе слабо зазвенело, и у меня закружилась голова.

– Сюда, мисс. Пройдите до конца, потом поверните налево.

Я поблагодарила привратника и пошла вперед, механически переставляя ноги. Подъездная дорожка была широкой и пустой; откуда-то доносилось детское пение. У меня подкашивались ноги. Моя дочь находилась где-то здесь. Если она не умерла, прозвучал тихий голосок, поселившийся, как червь, у меня в голове.

Лужайки перед госпиталем были заняты группами мальчиков, которые сидели рядами и плели веревки или сети. Они носили одинаковые светло-коричневые тужурки с белыми рубашками и красными шарфами, повязанными вокруг шеи, и они коротко поглядывали на меня, когда я проходила мимо. Казалось, они чувствовали себя непринужденно и общались друг с другом, сидя со скрещенными ногами, пока их руки занимались делом. Среди белых лиц одно было шоколадно-коричневым, и я ненадолго задержала взгляд на нем, вспоминая младенца, которого я нашла в траве и положила в сторожку привратника. Он был немного похож на Мозеса Гиббонса, с такими же короткими курчавыми волосами и гибкими руками. На вид ему было примерно столько же лет, как и Кларе. Он почувствовал на себе мой взгляд и уставился на меня округленными любопытными глазами. Возможно, каждый ребенок гадал, не является ли очередная посетительница его матерью. Я улыбнулась мальчику, и он поспешно вернулся к работе.

Я помедлила перед большой черной дверью, ведущей в левое крыло здания, прежде чем открыть ее и войти внутрь. Меня встретили знакомые запахи мебельной полироли и готовящейся еды. У меня забурчало в животе, ноги снова ослабели. Я прислонилась к двери, ощущая в ушах звенящую тишину Я едва могла поверить, что нахожусь здесь, готовая забрать мою дочь после долгой разлуки. Но захочет ли она уйти со мной? Не будет ли ей лучше остаться здесь, где она точно завела подруг, где у нее есть горячая еда и крыша, не протекающая от дождя? Скоро она может стать прислугой и попасть в роскошный дом с доброй госпожой. Но потом я вспомнила слухи о нескольких девочках из соседних дворов, которых отправили работать служанками в дома Вест-Энда и о которых больше никто ничего не слышал. Скорее всего, они забеременели от своих хозяев и их выдворили на улицу безо всяких рекомендаций. По крайней мере, такая участь не постигла меня, хотя чем я отличалась от них?

Ко мне подошла миниатюрная женщина в переднике.

– Чем я могу вам помочь?

– Я пришла за своим ребенком.

В ее взгляде было больше теплоты, чем в глазах привратника.

– Как чудесно, – с чувством сказала она. – Тогда я провожу вас в нужное место.

Вокруг не было никаких признаков детей, кроме отдаленного пения, и если бы я не видела мальчиков, плетущих сети на лужайке, то могла бы подумать, что их тут нет. Дети всегда были шумными, они кричали, смеялись и бегали друг за другом – по крайней мере, в городе. Даже сегодня утром я слышала их крики, когда выносила во двор обглоданные кости для собаки. Наверное, местные дети были очень воспитанными, они ходили неторопливо и тихо садились на свои места, как маленькие аристократы.

Меня препроводили в маленькую комнату, пропахшую сигарным дымом. Мое сердце гулко билось в груди, и я была рада опуститься на стул перед большим полированным столом. Окно выходило на поля, которые простирались за пределами Лондона. Возможно, Клара привыкла к таким пейзажам, где нет ничего, кроме деревьев и неба. Что она подумает о наших комнатах, где из окна можно было видеть только крыши и каминные трубы?

Дверь за мной открылась и снова закрылась. Невысокий, тщедушный мужчина в аккуратном парике обошел вокруг стола и уселся напротив меня.

– Доброе утро, мисс.

– И вам того же.

– Меня зовут мистер Симмонс, и я один из местных сотрудников. Вы пришли забрать вашего ребенка из госпиталя?

– Да, – ответила я и тяжело сглотнула. – Меня зовут Бесс Брайт. Я пришла забрать мою дочь. Я оставила ее здесь двадцать седьмого ноября, шесть лет назад.

Он сдержанно кивнул, показав макушку парика.

– Шесть лет, говорите? Тогда она должна находиться здесь в полном здравии. Вы оставили опознавательный знак?

В полном здравии.

– Да, – мой голос дрогнул, – кусочек китового уса, вырезанный в форме сердца. Половины сердца. Другая половина… она осталась у ее отца. На том фрагменте, который я отдала, были вырезаны две буквы, «Б» и «К».

– И вы готовы внести плату за содержание и воспитание вашей дочери?

– Сколько?

– Ну, вы сказали, что принесли ее в ноябре…

– 1747 года от рождения Господа нашего.

– Значит, это шесть лет и…

– И почти два месяца, до настоящего дня.

Он согласно кивнул, достал перо и стал подсчитывать столбики цифр.

– Всего выходит шесть фунтов, и еще я должен…

– Шесть фунтов? – Я повысила голос, и он замолчал. – У меня нет шести фунтов.

Он заморгал и посмотрел на меня. Его перо мелко дрожало над бумагой.

– Когда вы отдавали вашу дочь под опеку, было ясно указано, что возмещение будет составлять один фунт за один год содержания и обучения.

– Я… я не… я не могу… Как люди получают своих детей обратно?

Я думала о мешочке с пенсовыми и трехпенсовыми монетами у меня в кармане, который медленно, очень медленно становился тяжелее. Теперь мне казалось, что я медленно ухожу под землю.

Он почесал голову под париком, который зашевелился, как живое существо.

– Я возьму бумаги вашей дочери, и тогда мы сможем обсудить условия договора, когда я ознакомлюсь с ее делом.

Он выглядел слегка обеспокоенным; его взгляд не был враждебным, но губы сомкнулись в жесткую линию, как будто он не привык сообщать добрые вести.

Я понимала, что он оставил недосказанным. Давай сначала проверим, что она не умерла. Должно быть, многие женщины приходили сюда и слышали, что их дети не выжили. Я старалась улыбаться мистеру Симмонсу, хотя мои нервы были на пределе.

– Мисс Брайт, перед уходом я хочу спросить, изменились ли ваши жизненные обстоятельства, – сказал он.

– Мои жизненные обстоятельства?

– Именно так.

– Я не замужем, если это вас интересует. И я не поменяла работу с тех пор, как принесла сюда мою дочь.

– Вы не обременены долгами? И вы поддерживаете домашнее хозяйство в добром порядке?

– У меня нет долгов, и я стараюсь, как могу.

– С кем вы проживаете?

Я была так непривычна к подобным фразам, что мне понадобилось сделать усилие над собой и собраться с мыслями, чтобы понять его. У меня все плыло перед глазами. Шесть фунтов!

– С моим отцом. Моя мать умерла, когда я была ребенком, поэтому я знаю, каково жить без матери.

Он многозначительно посмотрел на меня.

– И вы можете гарантировать, что расходы по уходу за ней не лягут на вашу церковную общину, пока девочка не достигнет зрелого возраста?

– Я могу это гарантировать, хотя должна признаться, что не вполне понимаю вас. Я сказала, что у меня нет шести фунтов. У меня есть два фунта, и все эти годы я откладывала деньги, чтобы накопить такую сумму.

Какое-то время мистер Симмонс продолжал смотреть на меня, поджав тонкие губы.

– Мисс Брайт, лишь немногие матери приходят забирать детей из нашего приюта. Забирают трех-четырех детей в год из четырехсот воспитанников. Поэтому, в рамках разумного, мы делаем все возможное для родителей, которые возвращаются за своими детьми. Вы меня понимаете? Вы собираетесь приставить ребенка к работе?

– Она будет работать рядом со мной.

– В каком качестве?

– Я уличная торговка: я продаю креветок с лотка моего отца на Биллингсгейтском рынке. Она будет смотреть и учиться, а потом помогать мне.

Почему я не солгала? Все ее уроки и обучение пропадут впустую – ее швейные навыки, если она начала осваивать их, будут такими же бесполезными, как разбитый чайник. Теперь все пойдет прахом. Мне не позволят забрать ее домой – во всяком случае, не сейчас.

Должно быть, смятение было написано у меня на лице, ибо мистер Симмонс немного подался вперед и тихо сказал:

– Хотя это не официально, но мы стремимся к тому, чтобы как можно больше детей могли воссоединиться со своими семьями. Мы не считаем себя вправе судить о семейных обстоятельствах. Поэтому, если вы готовы взять на себя ответственность за вашу дочь и надлежащим образом заботиться о ней, то мы готовы передать ее под вашу опеку за любую сумму, которой вы располагаете. Для того чтобы забрать ее, вам нужно будет подписать расписку о передаче ребенка под вашу опеку, оставить ваше имя и адрес. Это нечто вроде контракта, понимаете? Итак, вы можете припомнить, когда принесли ее в наш госпиталь?

– Двадцать седьмого ноября 1747 года. А памяткой была половина сердечка из китового уса.

Он кивнул и вышел из комнаты. Все мышцы в моем теле ныли от напряжения. Я помассировала одеревеневшую шею, покачала плечами, потом встала и подошла к окну, чтобы немного отвлечься. Сцена за окном, неподвижная, была похожа на картину. Я потерла ладони под плащом; мне было холодно. В коридоре зашумели: я услышала детские голоса и топот ботинок по каменному полу. Я подошла к двери и чуть приоткрыла ее. Восемь или десять пар девочек проходили мимо одна за другой – все в светло-коричневых платьях и белых чепцах. Я вглядывалась в их лица, пытаясь обнаружить знакомые черты. Некоторые из них бросали взгляд на меня и тут же отворачивались, поглощенные своей болтовней. Внезапно они исчезли, и дверь в коридоре закрылась за ними, оставив только звенящую тишину. Я вернулась обратно и медленно опустилась на стул. Я надеялась, что когда увижу Клару, то сразу же узнаю ее, что мы связаны невидимой нитью, тонкой и прочной, как паутина. Я подумала о веревках, которые плели мальчики во дворе, свивая и перевязывая шнуры ловкими пальцами. Скользкий белый шнур пуповины был прикреплен к моей дочери, когда она появилась на свет. Он был жутким, как угорь, и молочно-белым, как жемчуг, с мясистой нашлепкой на другом конце. Повитуха бросила все это в огонь.

Мистер Симмонс долго не приходил. Он сказал, что собирается взять ее бумаги, но что, если он вернется вместе с Кларой? Я не ожидала, что это произойдет, и не была готова. Когда дверь начала открываться, я ухватилась за края стула, чтобы не устремиться навстречу. Но мистер Симмонс пришел один, с документами в руке, перевязанными голубой лентой. Я осталась на месте, потому что он не стал садиться, а его лицо было озадаченным. Он взял монокль со стола, разложил документы и довольно долго изучал верхний пункт.

– Вы сказали, что принесли вашу дочь двадцать седьмого ноября 1747 года.

Я кивнула.

– Предмет, который вы оставили, был сувениром из китового уса. Как вы сказали, половина сердечка с буквами Б и К.

– Да.

Он нахмурился и жестко посмотрел на меня.

– Вы Элизабет Брайт?

Я уставилась на него.

Он подтолкнул документы ко мне через стол.

– Мисс, вы раньше видели эти документы?

– Я не умею читать, – ответила я и подергала голубую ленту. Страх наполнял меня, как струя воды из водокачки наполняет пустое ведро. – Это ее лента? Она умерла?

Изящный почерк был для меня бессмысленными завитушками на плотной кремовой бумаге, но я видела номер 627, и это было все равно, что прочитать ее имя.

Мистер Симмонс, наверное, целую минуту смотрел на меня. Потом он моргнул и передвинул документы на свою сторону стола. Лента осталась лежать между нами, и я отчего-то подумала: как жаль, что такую красивую вещь запирают в ящик.

– Мистер Симмонс, я ничего не понимаю, – сказала я. – Она умерла?

Клерк тяжело опустился на стул и аккуратно вынул монокль из глаза.

– Ребенка номер 627 много лет назад забрала ее мать.

Наступила полная тишина, не считая звона у меня в ушах. Я раскрыла рот, закрыла его и сглотнула.

– Ее мать? Простите, сэр, я не понимаю. Мы говорим о моей дочери Кларе?

Он почесал свой парик с видом человека, не знающего, что и сказать.

– Мы не записываем имена детей; после крещения они получают новые имена. По соображениям конфиденциальности, как вы понимаете.

У меня разболелась голова, как будто я держала на ней свое корытце для уличной торговли, наполненное мыслями и загадками. Глаза мистера Симмонса светились тревогой и участием.

– Ребенок номер 627, вы уверены? Может быть, вы ошиблись с датой, когда принесли ее?

– Нет, конечно, нет. Это ее день рождения, и я буду помнить его до конца моей жизни. Каждый год я ставлю свечу за нее. А 627… мне сказали, что это ее номер. Я помню его так же хорошо, как мое имя.

Где-то в комнате тикали часы, и у меня возникло впечатление, будто я наблюдаю за этой сценой откуда-то сверху. Я по-прежнему хваталась за края стула; костяшки пальцев побелели от напряжения.

– Может быть, ее отец… – начал он.

– Ее отец умер.

Последовала долгая пауза.

– Значит, вы говорите, что кто-то забрал Клару? – спросила я. – Мою дочь?

Страх прошел, сменившись осознанием беды, тяжело давившим на меня и путавшим мои мысли. Произошло нечто ужасное, чего я не могла и вообразить, но…

– Подождите, – сказала я. – Как ее звали? Как звали женщину, которая забрала ребенка?

Мистер Симмонс поднес монокль к бумаге.

– Здесь сказано: «Ребенок № 627 был востребован двадцать восьмого ноября 1747 года ее матерью Элизабет Брайт, проживающей по адресу Олд-Бейли-Корт, дом три, Лудгейт-Хилл, Лондон».

Он повернул бумагу ко мне и показал подпись под словами: неровную букву Х, как будто выведенную в большой спешке. Комната качнулась вбок, но странным образом стеклянное пресс-папье, свеча и бумаги на столе не скатились на пол. Я подождала, пока комната не перестала вращаться; это произошло примерно спустя полминуты. Протянув руку, я прикоснулась к букве Х, перечеркивавшей мою жизнь.

– Это я, – прошептала я. – Но этого не может быть… – Потом я вскинула голову. – Вы сказали, что ее забрали двадцать восьмого ноября 1747 года! Это… это…

– На следующий день после того, как ребенка принесли к нам. Послушайте, мисс Брайт: боюсь, что ваша дочь не находится под нашей опекой уже более шести лет.

Глава 4

Я уже давно не думала об отце Клары. Еще больше времени прошло с тех пор, как я встретилась с ним. Я помню его лицо не лучше, чем лицо моей матери. Как и от нее, у меня осталось лишь впечатление: кожаный камзол, высокий рост, светлые глаза, – были ли они голубыми или зелеными? – и его улыбка в клубах табачного дыма. Он дал мне свою глиняную трубку: маленький гладкий предмет с его инициалами, вырезанными сбоку. Это не было сентиментальным жестом, – он дал мне ее подержать на короткое время, и я забыла отдать ее. Без сомнения, дома у него было еще несколько таких трубок; у всех состоятельных людей есть много одинаковых вещей, и они не замечают мелкие пропажи. Я помню, как лежала в постели и водила пальцем по инициалам Д и К, обозначавшим его имя, Дэниэл Каллард. Я не умела читать, но знала эти буквы, а когда я не смогла найти его, то выбросила трубку в Темзу. Впоследствии я пожалела об этом, когда узнала о его смерти. Люди бросали в реку всевозможные вещи, включая самих себя. Я немного думала об этом после того, как узнала, что его больше нет, а я ношу его ребенка. Но река была самой оживленной улицей в Лондоне, и утонуть там было не самым быстрым или незаметным делом, при том что сотни мелких и крупных судов бороздили воду от Миддлсекса до берегов Суррея. Скорее я попала бы под пакетбот или меня разрезал бы пополам нос торговой шхуны, прежде чем я утонула бы. Еще меньше я размышляла над другими вариантами: выпрыгнуть из окна или утопить себя в джине, превратившись в одно из раздутых существ, валявшихся в переулках. Ни то ни другое не выглядело особенно привлекательным. Кроме того, я ощущала жизнь, растущую внутри меня, и знала, что не могу одним махом погасить две свечи. Возможно, смерть приносит таким людям, как Дэниэл Каллард, мир и покой там, где солнечный свет падает через листву на могильные плиты церковного кладбища, а надгробия украшены свежими цветами. Но я знала, как переполнены сухие и бесплодные погребальные места, предназначенные для людей вроде меня. Я чуяла вонь их гниющей массы и пока что не спешила присоединиться к их тяжкому сну.

Однажды, когда мы были маленькими детьми, Нед сказал мне, что по ночам мертвецы вылезают из-под тонкого слоя кладбищенской земли и ползают по улицам и дворам в поисках детей, чтобы забрать их с собой в могилу. По его словам, они прятались в тени и даже в вечерние часы поджидали своих жертв. Я очень боялась выходить из дома, цеплялась за мамины юбки и умоляла ее не выпускать нас из дома. Когда я рассказала почему, Эйб отвесил Неду тяжелую затрещину. Потом, когда мать умерла и мы с Недом лежали в наших узких кроватях, я спросила его, правда ли, что она тоже будет ползать по улицам и искать нас. Он прижал меня к себе и заверил, что это неправда, а когда я отодвинулась, то вид его лица в лунном свете напугал меня: он казался очень взрослым и печальным. Тогда смерть нашей матери была самым ужасным на свете, и мы каждую ночь прижимались друг к другу, а Эйб замкнулся в своем безмолвном горе. Какими маленькими мы были!

Когда я возвращалась из госпиталя, ноги сами привели меня к кофейне Рассела, куда я не приходила уже довольно давно. Кофейня располагалась над свечной лавкой, а перед входом сидел позолоченный деревянный лев с оскаленной пастью. Я ни разу не бывала внутри, потому что я женщина, но если день был долгим, то между завтраком и обедом я иногда бродила по улицам вокруг лондонской биржи со своим корытцем, ожидая, пока мужчины не высыплют на улицу из своих контор и присутственных домов – головы их будут под завязку забиты деловыми контрактами, новостями о поставках товара и другими вещами, но желудки пусты. Иногда они покупали у меня горсть креветок, а иногда хотели ухватить кое-что еще. Я видела, что делает кофе с их глазами: зрачки становились большими и черными, как будто они смотрели не на меня, а в свою душу.

Я познакомилась с Дэниэлом темным утром, примерно через месяц после Рождества. Было очень холодно, и дверной проем, из которого он вышел, казался теплым, ярким и дружелюбным. Мой взгляд был устремлен туда, и наверное, я на мгновение забыла обо всем. Потом я осознала, что он внимательно рассматривает меня в сером утреннем сумраке. За его ухом торчал тонкий свинцовый карандаш.

– Даю пенни за них, – сказал он, и я вышла из полузабытья, выпрямилась и закрыла рот.

– Прошу прощения, сэр?

– Даю пенни за них, – повторил он, указывая на свою голову, пока я ощупью искала мою весовую кружку.

– Они стоят два пенса за треть пинты, сэр, – сказала я. Он рассмеялся и покачал головой.

– Нет, за твои мысли.

Я так удивилась, что он захохотал, и в воздухе между нами потеплело. От него пахло кофе, опилками и еще чем-то приятным… шерстью? Или лошадиным волосом?

После той первой встречи я стала снова и снова возвращаться к кофейне и расхаживала перед освещенным входом, словно мотылек, привлеченный его светом. Сумерки наступали рано, и в середине серого дня, когда небо постоянно грозило снегопадом, а облака наливались нездоровой желтизной, я видела его среди небольшой группы мужчин перед свечной лавкой. Они могли приходить и уходить, они были великолепны в темно-синих шерстяных пальто и котелках, стоя с расставленными ногами и непринужденными улыбками, потому что им было тепло и они легко могли снова согреться. Я шла по улице, не в силах смотреть на них или заговорить с ними, поэтому спряталась в дверном проеме и, собравшись с силами, пошла обратно, стараясь сделать так, чтобы он заметил меня. Наши взгляды встретились, словно трут и кресало, и меня охватило пламенем. Раньше я никогда не чувствовала себя пьяной от одного кивка, от единственного взгляда.

– Девушка с креветками, – сказал он, – где твое корытце?

Не помню, что я промямлила, – должно быть, что-то глупое, потому что из-за него моя голова, казалось, была набита ватой. Он приобнял меня, отчего я почувствовала себя маленькой и грациозной. Я надеялась, что от меня не сильно пахло креветками. Мы пошли в таверну – прокуренное место с низким потолком возле кожевенного рынка, где я впервые попробовала вино. Оно было сладким и липким, словно фрукты, размягченные под летним солнцем, и обожгло мне горло. Его спутники присоединились к нам – трое или четверо чиновников и торговцев, как он сам, – они называли его Кэлом, громко разговаривали друг с другом и курили трубки, пока я тупо сидела рядом. Женщины имели право доступа в таверны, и несколько шлюх спокойно расхаживали вокруг в поисках клиентов. Некоторые из них присаживались к нам, болтая с мужчинами и заставляя меня чувствовать себя маленькой девочкой. Я кое-что узнала о Дэниэле: он был торговцем и поставщиком китового уса, который проводил много времени в Ротерхите и на Трогмортон-стрит, где находились «костяные лавки». Они говорили о человеке по фамилии Смит и о другом человеке, по фамилии Тэллис. Между тем я выпила еще одну чашку вина, а потом, когда шум и табачный дым стали почти невыносимыми, он встретился со мной взглядом, улыбнулся и спросил, не хочется ли мне направиться в более тихое место. Я кивнула, снова надела позабытый чепец, и мы вышли на улицу. Было уже темно, и я точно не знала, где мы находились, потому что переулок был слишком узким, полным темных уголков и зданий, нависавших над нами и заслонявших свет луны. Я едва помню, что говорила, но он спросил, не холодно ли мне. Я сказала «да», и он дал мне свое пальто, – чудесное теплое пальто, доходившее ниже колен, – а потом поцеловал меня. От него пахло вином и трубочным табаком. Моя спина уперлась в стену, и он обхватил меня за голову, склонившись ко мне. Потом его руки передвинулись ниже, ощупывая мое тело и мои юбки, и я прижалась к нему, позволяя его пальцам щупать меня снаружи и внутри. Раньше я часто видела на улицах молодых любовников, пожилых любовников и мужчин, кончавших шлюхам в разные места. Я никогда не думала, что стану одной из них, и не думала о мужчине – тем более, о богатом торговце, – который захочет поразвлечься со мной в темноте. Это был мой самый безрассудный поступок. Раньше я не гуляла с мужчинами, если не считать одного или двух случаев с наиболее смелыми парнями из Биллингсгейта, вроде Томми.

Когда мы закончили, я сунула руки в карманы его пальто, которое по-прежнему было на мне, и достала то, что лежало внутри: короткую глиняную трубку, пропахшую табаком, несколько монет, которые я сразу положила обратно, и еще что-то странное. Я поднесла предмет к тусклому свету и увидела две половинки сердца, точно пригнанные друг к другу по зубчатой линии.

– Это от твоей милой? – спросила я.

– У меня ее нет, – ответил он, взял одну половинку и отдал мне другую. – Это тебе на память.

Он улыбнулся уголком рта, запустил руку в карман своего пальто у меня на плечах и достал перочинный ножик. Потом спросил, как меня зовут, и когда я ответила, что-то вырезал на кости и передал мне. Он жестом указал на пальто, и я сняла его, сразу почувствовав жгучие укусы февральского холода.

– Нечестно, что ты не назвал мне свое имя, – робко сказала я.

– Каллард.

– Нет, твое первое имя.

– Дэниэл. Мы еще увидимся, Бесс Брайт. – С этими словами он направился к огням и шуму таверны, пока я стояла на месте, дрожала, чувствуя, как испаряется действие вина, и сжимала в руке его подарок. Я почти собралась отдать его обратно, но не могла снова заставить себя войти в это яркое и многолюдное помещение. Вместо этого я повернулась к реке и пошла домой.

Несколько раз после этого я приходила и ждала его. Я встретилась с ним в среду и потом приходила каждую следующую среду, расхаживая по Грейсчерч-стрит, словно призрак, околачиваясь возле двери два-три часа. Но Лондон поглотил Дэниэла Калларда. Как и у приливов Темзы, у города имелся свой темперамент, и он мог давать или забирать обратно. Когда зима сменилась теплой весной, я усилила свои поиски и нашла человека, чье имя он упоминал в разговоре. Он был владельцем одной из костяных лавок на Трогмортон-стрит и сам был похож на кость, с пергаментной кожей, обтягивавшей впалые щеки. Он сообщил мне, что торговец Дэниэл Каллард внезапно и скоропостижно скончался месяц назад. Он был превосходным коммерсантом, и на его похороны пришло много людей. Когда он обратил внимание на мой живот, то заметно помрачнел. Я поспешила уйти из его лавки и добралась до тихой аллеи, где меня стошнило.

Теперь я посмотрела на льва, потом подошла ближе и сунула руку в его разинутую пасть. Мне хотелось отвести нашу дочь ко львам перед Тауэром и показать ей, как они ходят и трутся гривами друг о друга. Я думала о сдобной булочке с изюмом, лежавшей на полке, и об Эйбе, который сидел на стуле и ждал нас. «Где она?» – спросит он. Где же она? Я думала о Дэниэле, который спал под землей. Я заплатила уличному мальчишке, чтобы он нашел для меня в газете апрельский некролог Дэниэла и прочитал его вслух. Он был очень коротким – одно или два предложения – и там упоминалось название церкви, где прошла похоронная церемония. Я не знала эту церковь, да и все равно время было упущено. Я жалела, что выбросила его трубку в реку; жалела, что не могу еще раз прижаться к ней губами.

На восточной окраине города за старой стеной находился Тряпичный рынок: четверть мили лотков и ларьков, где всю неделю, даже по воскресеньям, торговали поношенной одеждой. Больше всего народу там было по утрам, когда люди выходили из церкви, но к моему приходу во второй половине дня толпа сильно поредела, и морозная погода не отпугивала только самых смелых и одиноких покупателей, которые копались в обносках и мишуре вместо жареной птицы на семейном столе. В теплые месяцы лотки являли настоящее буйство красок – кроваво-красных, небесно-голубых, ярко-желтых и белоснежных, докуда мог видеть глаз, – но в это время года людям были нужны теплые куртки, толстые шарфы и прочная обувь.

Ларек Кезии находился на полпути вдоль Розмари-Лейн, и я видела, как она согнулась над кучей дамских жакетов и пальто. Каждое утро она привозила все это на тачке из Хаундсдитча и была одной из немногих торговок, которые заботились о своем товаре; она выводила пятна щелочным раствором, штопала дыры и прорехи. Какая-то женщина приценивалась к ее жакетам, поочередно расправляя рукава и качая головой. Когда я приблизилась к ларьку, она уже ушла, а Кезия сидела на табурете и дула на озябшие пальцы.

– Нет надобности простужаться, когда так мало покупателей, – сказала я нарочито бодрым тоном. Мой собственный шерстяной плащ был куплен у Кезии несколько лет назад. Если дела шли ни шатко ни валко, то мы коротали время, выдумывая истории о людях, которые раньше владели этими вещами. Мы сошлись на том, что мой плащ принадлежал прекрасной женщине, которая влюбилась в моряка, уплыла вместе с ним в Вест-Индию и продала свои теплые вещи, поскольку они были не нужны в ее новой жизни.

Кезия скорчила гримасу и встала, чтобы обнять меня.

– Похоже, что все уже успели приодеться. А те, кто не успели, сидят по домам.

Она присмотрелась ко мне, и на ее лице отразилось понимание. Потом она оглянулась по сторонам, как будто я могла спрятать Клару под юбкой.

– Где она?

– Ее там не было.

– Ох, Бесс… – лицо моей подруги вытянулось. – Она умерла?

Я покачала головой.

– Нет. Каким-то образом ее уже…

– Пенни за покраску! – крикнул продавец париков у меня за спиной, так что я вздрогнула. Он повторил свои слова на идиш и еще на трех языках. Я придвинулась к лотку и тихо сказала:

– Ее уже забрали.

Кезия заморгала.

– Кто?

– Вот это самое странное. У них написано, что это была я.

Она покачала головой, а я плотнее запахнула плащ.

– Та, кто забрала ее, назвала мое имя и адрес. Я не понимаю, Киз. У меня голова идет кругом. Я направилась сюда и даже еще ничего не сказала Эйбу. Он будет… – У меня перехватило горло, и я могла только шептать: – Мою дочь забрали на следующий день после того, как я оставила ее там. Все эти годы ее там не было… все это время.

– Что? Но кто это мог быть? Ведь Дэниэл…

– Да, он умер.

Кезия широко распахнула карие глаза.

– А что, если он не умер?

– Нет, умер. Об этом написали в газете.

– Ты не умеешь читать.

– Я заплатила мальчику, чтобы он мне прочитал. Он мертв, Киз.

– Пенни за покраску! – завопил продавец париков.

– Но почему кто-то решил забрать ее? Да еще от твоего имени?

– Во-первых, я не понимаю, как они узнали, кто я такая. В госпитале ты не называешь свое имя, свой адрес и все остальное для сохранения тайны личности. Но кто бы это ни был, он знает, кто я такая и где я живу. Каким образом?

Кезия поправила свой капор, заправив выбившиеся пряди черных волос.

– Теперь ты заставляешь меня нервничать.

– Понимаю.

– Может быть, они просто скрывают, что она умерла, и выдумали эту историю, чтобы ты не так сильно переживала?

– Полагаю, умирают многие дети, которых приносят туда. Но это не вина госпиталя: большинство детей попадает туда уже в полумертвом состоянии. Кроме того, их отправляют за город, где о них заботятся сиделки и кормилицы.

– И все-таки они могут быть виноваты. Что, если произошел несчастный случай, или…

– Киз, зачем им лгать?

– Что, если они продали ее?

– Кому? Кто купит младенца, который успел прожить только один день? Брошенных детей можно покупать по десятку за пенни. Они повсюду: лежат в придорожных канавах или в бедных лачугах. Половина семей на этой улице продала бы своих детей, если бы у них была такая возможность.

Кезия поежилась. В этот момент две маленькие фигурки устремились к нам, толкаясь и цепляясь друг за друга. Мозес, старший из братьев, перепрыгнул через кучу сапог в корзине. Джонас попытался последовать его примеру, но не допрыгнул и зацепился за ножку стола, отчего тот перевернулся, и чистая одежда Кезии оказалась на земле.

– Джонас, несносный грязнуля! Посмотри, что ты натворил! – Она принялась отчитывать мальчика, ухватив его за тощую руку. – Почему вы не остались у миссис Абельман? Я плачу за то, чтобы она присматривала за вами и не позволяла вам ползать, как вшам, по моей одежде.

Она поставила стол на место, а я стала подбирать и складывать одежду.

– Она разрешила нам поставить хлеб в печку, – с гордостью сообщил Джонас.

– Лек-хем, – сказал Мозес. – Это значит «хлеб» на идиш. А та-нур значит «печь».

– И где этот хлеб?

– Его сейчас готовят на пекарне!

– Заберите его и сразу же возвращайтесь к миссис Абельман, слышите? Не останавливайтесь, ни с кем не разговаривайте и больше не выходите из дома, даже если сам король явится сюда в паланкине.

Они бросились наперегонки мимо ботинок и нижних юбок, и Кезия смотрела им вслед, пока они не исчезли за углом. Из-за их шалостей я позабыла о своих бедах: дети умеют делать такое со взрослыми людьми. Я отряхнула несколько сорочек и положила их сверху.

– Ты слишком беспокоишься за них.

– Здесь не бывает никаких «слишком», – возразила Кезия.

Мы немного постояли, оглядываясь по сторонам. Люди прятали лица и руки от ледяного ветра. Здесь были лишь те, кто мог выйти на улицу в такую погоду, но у многих не было иного выбора. Уже смеркалось, а когда стемнеет, никто не будет покупать одежду. Лучшие вещи Кезии – блузки с цветочной расцветкой, полосатые и цветные шелковые ленты – были повешены на столбики из бондарной лавки позади нее. Эти вещи лучше выглядели в сумерках, когда нельзя увидеть вставок другого цвета, пятен пота на подмышках и количества щелока, понадобившегося для отбелки.

– Что ты теперь будешь делать? – спросила она, потирая руки.

Я погладила фиолетовую ленту.

– Не знаю. Я вернусь домой одна; Эйб будет спрашивать, где ребенок, и Нэнси Бенсон тоже не отстанет от меня, так что я буду выглядеть идиоткой. Я уже сказала Нэнси, что у нас будет подмастерье, и в Биллингсгейте все уже знают об этом. Не знаю, как все это вынести.

Кезия помолчала, обдумывая мои слова. За короткое время стало еще темнее, и когда я снова посмотрела на нее, то больше не видела отдельных черт ее лица, тонких морщинок в уголках глаз.

– Возможно, сейчас она живет лучше, чем ты смогла бы устроить для нее, – тихо сказала она.

– Да. – Я глухо рассмеялась. – Возможно, герцогиня удочерила ее и теперь учит ее живописи и игре на фортепиано. Нет, Киз: я не знаю, чему верить. Я не верю этим клеркам из госпиталя с их париками и гусиными перьями. Они смотрят на нас через пенсне и монокли. Мы для них одинаковы, мы и наши дети.

– Уверена, что это неправда. Они не могут умышленно дурачить тебя. Ты сама сказала, что не называла свое имя и адрес, когда принесла малышку, тогда как они могли узнать это? А Дэниэл вообще знал, где ты живешь?

– Разумеется, нет. Я лишь дважды встречалась с ним. Не знаю, Киз. У меня такое ощущение, словно я блуждаю во сне.

Я посмотрела вдоль Розмари-Лейн в сторону Олд-Бейли-Корт, где Эйб сидел на стуле в ожидании встречи с дочерью и беспокоился из-за денег. «Как мы будем содержать ее?» – не раз спрашивал он. Я напомнила, что мы прекрасно справлялись с кормлением трех ртов, пока Нед не ушел из дома, а теперь и подавно справимся.

Сейчас Эйб сидит и прислушивается к шагам на лестнице, а на столе расставлены три тарелки для ужина. Сама мысль о признании того, что я не знаю, где Клара, казалась… бессердечной. Что за мать, которая не знает, где находится ее дочь? Мне было невыносимо думать об этом. Находилась ли она в Лондоне или даже в Англии? Могла ли она уплыть куда-то? Сначала я думала, что она умерла, но знание того, что она может быть где угодно, оказалось еще более изощренной пыткой.

– Помоги мне собрать вещи и приходи к нам на ужин, – сказала Кезия.

Я с благодарностью приняла ее предложение и помогла ей сложить одежду в тюки, которые мы погрузили в ее тележку и положили сверху столик и корзины. Мы пошли на север по широкой улице Майнорис[7], где могли свободно разъехаться две ломовые телеги, а потом свернули в закопченные переулки, ведущие к Броуд-Корт, где жила Кезия со своей семьей. С обеих сторон обрамленная синагогами, эта часть Лондона предназначалась для «перемещенных лиц»: чернокожих, испанцев, гугенотов, евреев, ирландцев, итальянцев и ласкаров[8], которые теснились в маленьких дворах и меблированных домах. Эти жилища были приличнее, чем трущобы, где находили убежище воры и проститутки и семьи спали на голом полу, но находились на одну ступень ниже, чем Олд-Бейли-Корт с его водокачкой и одной или двумя комнатами на семью. Две комнаты Кезии находились в полуподвальном этаже с окнами на уровне улицы, и когда я посещала ее, мне приходилось стучать ей в окно, поскольку владелица пансиона, раздражительная француженка с крючковатым носом и птичьими глазками, разражалась потоком ругательств, если посетители стучались во входную дверь, и иногда захлопывала ее перед ними. Когда мы пришли, уже совсем стемнело, но ее окна мягко светились за занавесками, и это означало, что ее муж Уильям находился дома. Когда мы вошли, он натягивал скрипичную струну на чисто вымытом столе, а Джонас и Мозес сидели рядышком на скамье и читали Библию вслух. Горела только одна свеча, но Уильям как будто не обращал на это внимания, поэтому Кезия зажгла другой огарок, вручила его Джонасу и сказала, что его брат ослепнет, если будет разбирать крошечные буквы в темноте. Я помогла ей собрать ужин – хлеб, холодная жареная говядина и пиво, и мы все поели за столом, а Уильям положил свой инструмент на стул, как будто скрипка тоже ужинала с нами. Мальчики рассказали о канарейке миссис Абельман, которая влетела в каминную трубу и отказывалась вернуться обратно. Посреди детского щебета и жевания я на минуту-другую забыла, что произошло сегодня утром. Лишь когда я обвела взглядом простую комнату моей подруги с желтовато-коричневыми стенами, ткани и корзинки, разложенные повсюду, радостные лица детей и усталые, но любящие взгляды, которыми обменивались супруги, я все вспомнила. Казалось, что тени удлинились и в маленькой комнате стало холоднее. Должно быть, я выглядела удрученной, поскольку озорник Джонас попробовал рассмешить меня, и я улыбнулась ему.

После ужина Кезия велела мальчикам отправляться в постель, и они послушно ушли, оставив дверь приоткрытой, чтобы она могла слышать их. Мы помыли посуду, пока Уильям занимался своей скрипкой, а когда Кезия сняла фартук, мы расселись на двух удобных стульях перед очагом. Мне больше всего хотелось положить под голову подушку и закрыть глаза. Я не хотела возвращаться в Олд-Бейли-Корт без Клары и видеть ее пустую кровать.

– Ты должна вернуться в госпиталь, – сказала Кезия.

– Для чего? – спросила я. – Они лишь повторят то, что уже сказали. Готова поклясться, они считают меня лгуньей. Или, хуже того, сумасшедшей: какая мать может забыть, что она забрала собственного ребенка? Они отправят меня в Бедлам.

Пока Кезия рассказывала Уильяму о сегодняшних событиях, которые как будто произошли год назад, я наблюдала за пляшущими языками пламени, нечувствительными к порывам холодного ветра в каминной трубе. Уильям слушал и одновременно чистил скрипку кусочком ветоши, смоченным в терпентинном масле. После долгой паузы он сказал:

– Госпиталь для брошенных детей… Мне приходилось играть там.

Я резко выпрямилась.

– Вот как?

Он кивнул и сурово нахмурился, но не отрывал взгляда от скрипки. Заботливость, с которой он относился к этому инструменту, была не похожа на обычное мужское поведение.

– Несколько месяцев назад – кажется, в сентябре. Они проводили службу в часовне. Вы знаете, что Гендель сочинил специальное произведение для госпиталя?

– Кто это?

Теперь он недоуменно посмотрел на меня.

– Гендель, композитор. Он написал гимн «Мессия».

Я покачала головой.

– Как там он начинается? Благословенны внемлющие бедным и сирым…

Кезия перебила его:

– Если ты говоришь не о музыке, то о проповедях. Но мы говорим о другом.

Уильям не обратил внимания на ее слова.

– Это замечательное место. Детям, которые попадают туда, очень повезло. Ваша дочь будет в надежных руках.

– Но в том-то и дело, что ее там нет.

– Послушай, Уильям!

В комнате стало тихо, если не считать потрескивания дров в очаге.

– Знаете, – сказала я через несколько секунд. – Я могла выйти замуж несколько лет назад и завести двух или трех детей. Наверное, я ждала и надеялась вернуть ее, чтобы начать новую жизнь с кем-то еще. Но мне нужно было сказать им правду, потому что если бы я вышла замуж без их ведома, какой муж согласился бы взять ребенка из приюта? А теперь мне кажется, что я больше не увижу ее. Я так долго ждала, и все напрасно. Скоро я буду годна только для вдовцов.

– Еще есть время, – сказала Кезия. – Ты не старая дева, у тебя впереди еще годы и годы. Разве не так, Уильям?

Он пристроил скрипку под подбородком, положил ее на левое плечо и извлек протяжную, скорбную и красивую ноту. Потом он исполнил популярный свадебный марш, и мы улыбнулись.

Я знала, что могу обо всем рассказать Кезии, но в глубине души я задавалась вопросом, не думает ли она, что я уже никогда не верну мою дочь. Что я изменю свое мнение, найду подходящего мужа, рожу здорового ребенка, потом другого и позабуду о моем первенце. Что рано или поздно я приду к выводу, что Кларе лучше живется там, где она сейчас, в окружении слуг и сиделок, с выстиранным и отутюженным бельем, со сливовым пудингом и местом в церковном хоре. Вероятно, Кезия считала, что ей будет лучше держаться подальше от мерзлых лотков Биллингсгейта и от сырых стен Олд-Бейли-Корт. Но оставила бы она своих детей на воспитание в сиротском приюте, как бы удобно им там ни жилось? Я сильно сомневалась в этом.

Глава 5

Я на пять минут задержалась перед воротами, прежде чем объявить о своем приходе перед сторожкой привратника, хотя он и без того должен был видеть, как я расхаживаю взад-вперед, репетируя свои будущие слова. Я надела свой лучший наряд из трех: кремовое хлопчатобумажное платье с цветочным рисунком, которое Кезия отложила для меня несколько лет назад. Еще я постирала свой чепец и позаимствовала немного крахмала у Нэнси в обмен на иглу с ниткой. В половину четвертого я заперла на складе свое корытце для креветок и поспешила домой, чтобы опередить Эйба, переодеться и как можно скорее отправиться в госпиталь. Было так же холодно и темно, как ноябрьским вечером, когда я впервые отправилась туда: решительная и точно так же испуганная.

Привратник впустил меня, и я пошла по мостовой между корпусами. Лужайки по обе стороны были черными и пустыми; скорее всего, дети были в столовой или уже ложились спать. В Олд-Бейли-Корт дети ложились спать одновременно с родителями, но я полагала, что здесь они умываются и причесываются после ужина, выстраиваясь, как куколки, при свете свечей. В каменном коридоре было тихо, и я думала, не стоило ли мне громко хлопнуть дверью, чтобы известить о своем приходе. Я убрала волосы под чепец и немного подождала, но никто не вышел. Прошла минута, потом вторая и третья; каждая секунда была отмечена двумя ударами моего сердца. Я подошла к лестнице и остановилась у ее подножия. На первой лестничной площадке висел огромный портрет. У мужчины на нем были большие глаза, фуражка и черный сюртук, похожий на мундир. На его лбу был заметный шрам, а рядом сидела маленькая собака. Его лицо показалось мне таким бдительным и оживленным, что я бы не удивилась, если бы он сошел с картины и обратился ко мне.

– Я могу вам помочь?

Я невольно вздрогнула. Ко мне обращалась женщина, спускавшаяся по лестнице, крупная и похожая на свинью, в кружевном переднике и чепце. Ее лицо выражало неодобрение. Я опустила глаза и поняла, что пока стояла, оставила мокрые следы на безупречно-алой ковровой дорожке.

– Мы не берем младенцев прямо с улицы, – заявила она. – Вы должны обратиться надлежащим образом, но сейчас мы никого не принимаем.

– У меня нет младенца. То есть у меня есть дочь, но она не здесь.

Женщина ожидала продолжения; ее темные глаза смотрели пронзительно, и я почувствовала, как у меня запылали щеки.

– Могу я поговорить с управляющим?

– С управляющим? – Она сухо усмехнулась. – Не думаю, что он заинтересуется вами.

– Тогда с кем я могу поговорить?

– Вы говорите со мной, не так ли?

Я ощутила, как во мне поднимается гнев. Посмотрела на свои грязные ботинки и шаль, которая нуждалась в штопке. Здесь мое лучшее платье не имело никакого значения.

– Шесть лет назад я оставила свою дочь здесь на попечение, – ровным голосом сказала я. – А на следующий день ее забрала другая женщина, которая назвалась мной.

Женщина замерла и нахмурилась, отчего мелкие черты ее лица сошлись в кучку. Ее взгляд стал еще более пронзительным.

– Не знаю, кто это был или что они сделали, но… я ее мать. Я хочу выяснить, что произошло, и поговорить с кем-нибудь, – с кем-то, кто может помнить, как выглядела женщина, которая выдавала себя за ее мать.

Наступила пауза, и я услышала, как где-то закрылась дверь. Потом раздался ужасный шум, и я осознала, что женщина на лестнице расхохоталась. Ее смех был громким и неуместным в этом тихом и красивом месте; он был слишком похожим на тот мир, откуда я пришла. Мне захотелось прыжком подняться по лестнице и влепить пощечину в ее поросячье лицо.

– У нас тут сумасшедшая! – выкрикнула она, давясь от смеха. – Ты сбежала из Бедлама?

Прежде чем я успела ответить, сзади послышался голос.

– Что там такое? – молодой мужчина выглянул из дверного проема за большими напольными часами. Он был невысоким и стройным, с соломенно-желтыми волосами, на несколько лет старше меня, без шляпы и сюртука, в одной только рубашке; мы явно отвлекли его от работы. В той части комнаты, которая открывалась за его спиной, я увидела стол с документами и мягкий, приятный свет масляной лампы. Он смотрел на меня.

– Прошу прощения, сэр, – сказала я. – Я не хотела вас беспокоить.

– Марджери помогает вам?

– Нет.

– А я могу помочь?

Я стояла в тупом молчании. Это были простые слова, но я была непривычна к ним.

– Не знаю, сэр.

Он коротко взглянул на Марджери и повернулся ко мне:

– Прошу вас, пройдите в мой кабинет.

Оставив женщину трястись от смеха, как потревоженное мясное желе, я последовала за ним в небольшую комнату, и он закрыл дверь. Она была похожа на другие комнаты, где я сидела раньше: теплая, ярко освещенная и деловая. Несмотря на высокий потолок, пространство было вполне уютным, а мраморный камин источал приятное тепло. На стене висели картины с морскими сценами и сельскими пейзажами, а ковер целиком застилал пол. Мне с трудом верилось, что можно работать в такой прекрасной комнате; я предпочла бы жить здесь.

Мужчина обошел вокруг стола и уселся.

– Меня зовут доктор Мид, – представился он. – Я работаю здесь в качестве детского врача. Мой отец – один из основателей госпиталя.

Раньше я никогда не встречалась с настоящим врачом, но подумала, что будет невежливо говорить об этом.

– Меня зовут Бесс, – сказала я.

– Вы являетесь матерью одного из здешних детей?

– Откуда вы знаете?

– Вы пришли без ребенка, и вы здесь не работаете. Сегодня вечер вторника, никто не взял ваш плащ… так что считайте это осведомленной догадкой.

Я улыбнулась.

– Последний раз я побывала здесь в воскресенье, сэр.

– Разрешите предложить вам немного выпить. Сядьте и расскажите, какого ребенка вы собираетесь забрать. У вас есть регистрационный номер?

– Я помню его. – Мой язык прилипал к нёбу, и только теперь я поняла, как мне хочется пить. – Я принесла ее сюда шесть лет назад, когда ей был один день от роду, а на следующий день ее забрал кто-то, представившийся моим именем. Я знаю, что это звучит безумно, но я не лгу. И я не сошла с ума, – твердо добавила я, слишком поздно осознав, что это тоже можно было рассматривать как признак безумия. – Я хочу выяснить, к кому она могла попасть.

Голубые глаза доктора могли показаться холодными у некоторых людей, но только не у него. Он прищурился, как это сделала Марджери, но без враждебности и недоверия. Он как будто пытался надлежащим образом оценить меня.

– Бренди подойдет?

Прежде чем я успела ответить, он подошел к низкому буфету перед очагом и достал графин и два бокала. Поставив их на стол, он налил в оба на дюйм золотисто-коричневой жидкости и протянул мне один. Я понюхала: запах был густым, мощным и пряным. Это был мужской напиток, но не для таких мужчин, которых я знала, – это был напиток для врачей, юристов и капитанов. Для таких мужчин, как Дэниэл. Какое-то время я смотрела на бокал, словно ожидая найти разгадку. Потом проглотила жидкость, которая обожгла мне горло и моментально согрела пустой желудок. Мои глаза заслезились, и я заморгала.

– Полагаю, вы уже рассказывали кому-то здесь то, что сейчас рассказали мне? – спросил доктор Мид.

Я кивнула.

– Мистеру Симмонсу, сэр. Он сказал, что я ошиблась.

– И он попросил вас уйти?

Я кивнула. Последовала задумчивая пауза.

– А отец ребенка? – спросил доктор Мид. – Он мог?

– Он умер.

– Вы точно знаете об этом?

– Да.

– Вы не были супругами. – В его голосе не было и тени осуждения.

– Нет. Он умер до того, как она родилась.

– У вас есть семья? Мог кто-то из родственников забрать ее?

– Только брат и отец, и никто из них не забирал ее. Моя мать умерла.

– Старшие родственники?

Я пожала плечами.

– Все они давно умерли.

Доктор Мид пригладил волосы и уперся локтем в стол. Его руки были изящными, как у женщины. За его ровной доброжелательностью я угадывала сосредоточенную работу мысли, когда он рассматривал идею или догадку, а потом отвергал ее.

– У вас есть кто-нибудь… как бы это сформулировать? Человек, который хотел бы отомстить вам? Скажем так: враги или недоброжелатели любого рода.

Я посмотрела на него. Напиток оказал на меня странное действие – если раньше я согрелась, теперь мне вдруг стало холодно. Я поставила бокал на стол.

– Враги? – Слово звучало непривычно для меня; не думаю, что раньше я произносила его вслух, да и с какой стати. – Но кто?

Он громко вздохнул.

– Враждебно настроенные соседи. Или, я не знаю… может быть, старая подруга.

Перед моим мысленным взором возникла Нэнси Бенсон, любившая совать свой нос повсюду, и я едва не рассмеялась.

– Нет никого, кто захотел бы причинить мне такое зло. Я уверена в этом. Я в жизни никого не обидела – по крайней мере, умышленно.

– Возможно, это было сделано с целью вымогательства? Вы не богаты… но может быть, вы ждете наследство?

Теперь я действительно рассмеялась.

– Нет, – ответила я, а потом повторила еще раз, более вежливо, потому что его щеки порозовели. Я тоже покраснела; он ни разу не посмеялся надо мной и серьезно относился к моим словам. – Нет. Я накопила два фунта в надежде, что этого будет достаточно, чтобы вернуть ее. Этого оказалось недостаточно, но теперь уже все равно. Наверное, сейчас я богаче, чем когда-либо раньше, и наверное, чем буду когда-то.

Я допила остатки бренди, чтобы хоть что-нибудь сделать.

– Тогда, полагаю, остался только один вопрос: вы совершенно точно уверены, что это тот самый ребенок?

– Я не умею читать, но да. Ребенок под номером 627. Они должны были окрестить девочку, но я назвала ее Кларой. Та же самая памятка. И я уже сказала, что та особа, которая забрала ее, все знала обо мне. Вот чего я не могу понять: это значит, что ошибки быть не могло.

Доктор Мид кивнул.

– Я посмотрю, что можно выяснить. У вас есть время подождать, пока я возьму ее бумаги?

Я удержалась от улыбки и просто кивнула. Он вышел, сверившись с датой, а я осталась сидеть в уютной маленькой комнате. Я с интересом поняла, что совершенно спокойна, хотя еще полчаса назад, когда я расхаживала перед воротами, ощущала гнетущий ужас и едва не падала с ног. Несколько минут спустя доктор Мид вернулся с небольшим свертком бумаг, перевязанным голубой лентой, который я видела несколько дней назад. Он ловко развязал ленту, почесал затылок, нахмурился и стал изучать документы. Завершив чтение, он положил бумаги перед собой и сцепил пальцы.

– Когда ребенок возвращается в семью, мы составляем меморандум, который подписывается обеими сторонами: обычно матерью и секретарем. Секретарем, который присутствовал при выдаче вашего ребенка 28 ноября 1747 года, был мистер Биддикомб. – Он вздохнул, и его плечи опустились. – К сожалению, в прошлом году он скончался.

– Ох, – только и сказала я.

– Вот именно. Мы могли расспросить его, что он помнит об Элизабет Брайт из Олд-Бейли-Корт на Лудгейт-Хилл. Это ваш полный адрес?

Я кивнула, и он пожевал губами. Мой хрустальный бокал опустел, и я гадала, не захочет ли он налить еще. Еще я подумала о том, сколько смогу выручить за бокал, если получится незаметно припрятать его.

– Ну, ладно, – сказал он после долгого молчания. – Осмелюсь предположить, что такого раньше не случалось, иначе мой дед рассказал бы мне об этом.

– А кто он?

– Его тоже зовут доктор Мид. Он был главным врачом во время открытия госпиталя; сейчас он отошел от дел, но по-прежнему интересуется здешними событиями. Он бы поразился тому, что вы мне рассказали.

– Он бы мне не поверил.

– Уверен, что он бы поверил. Но мне хотелось бы самому выяснить как можно больше подробностей, прежде чем обращаться к нему. И разумеется, нам нужно гарантировать, чтобы такого впредь не случалось; нужно будет принять новые меры. Если эта особа мошенническим образом выдала себя за вас, то кто может поручиться, что других детей не будут забирать подобным образом? Или что это уже происходило? Но вот памятка… – Он размышлял вслух, пробегая взглядом по комнате. – Эта особа должна было точно назвать вашу памятку. Что вы оставили?

– Половинку сердца, сделанного из китового уса.

– Китовый ус, как необычно! Большинство женщин оставляет кусочки ткани, отрезанные от своего платья.

Он допил остатки бренди из своего бокала – изящно, а не жадно, как Нед, – и со стуком поставил его на стол.

– Скажите, вы сможете вернуться в воскресенье? Управляющие и патроны заведения соберутся здесь для церковной службы, и мы сможем обратиться к ним, пока они будут в одном месте. Без сомнения, их очень заинтересует ваша история. Между тем, я попробую разобраться в этом деле. – Ясный взгляд его спокойных голубых глаз остановился на мне, и я затаила дыхание. – Примите мои искренние извинения.

Я раскрыла рот и тут же закрыла. Слова не шли.

– Вы не виноваты, – пробормотала я после неловкой паузы.

– В воскресенье, – повторил он. – Я встречу вас у часовни в половине десятого, и вы будете моей личной гостьей.

В животе у меня было тепло от выпитого и от чего-то еще, с чем я недавно рассталась, или думала, что рассталась. От надежды.

Когда я вернулась домой, Нед сидел на стуле Эйба, широко раскинув ноги. Одна его рука свисала с ручки стула, другая лежала на животе, как будто он объелся. Но дело было не в этом: он уже какое-то время худел, был бледен и жаловался на боли в животе. Он навещал нас только с целью попросить денег. Иногда я что-то ему давала. В какой-то момент он даже перестал обещать, что вернет долг. Он никогда не приводил к нам свою жену Кэтрин, не приносил горячий пирог или пирожные с заварным кремом, чтобы поделиться с нами. Он ни разу не пригласил нас к себе домой и не сберегал нам места на церковной скамье рядом со своей молодой семьей. Я давала ему деньги лишь ради его детей, если у меня было что давать.

Я внимательно присмотрелась к нему. Он крепко сжал губы, его лицо раскраснелось.

– Пришел пожелать нам счастливого Рождества, да?

– Это было в прошлом году.

– Знаю. Мы давно не видели тебя.

– Меня не было в городе.

– Кэтрин выставила его за дверь, – сказал Эйб, сидевший на кровати в другом конце комнаты и снимавший сапоги.

– Неправда, я сам ушел.

– Бросил ее ради «женевского дворца» и твоей жестокой любви?

Он ничего не ответил, и я перевела взгляд с него на Эйба. У обоих был унылый и подавленный вид, словно у людей, крупно проигравших в карты. Никто не зажег огонь в очаге, на полу остались грязные следы, по всей комнате было разбросано грязное белье и тарелки, которые нужно было вдвое дольше отмывать в таком холоде. Пустые бутылки из-под эля тоже нужно было сполоснуть, куча одежды нуждалась в штопке. Везде была та или иная работа, которая в конце концов достанется мне.

– Есть новости, Бесси? – спросил Эйб.

Я покачала головой.

– О чем? – Нед уставился на меня. В свои двадцать семь лет он выглядел гораздо более пожилым мужчиной, с красной сеточкой лопнувших сосудов на носу и щеках и с сухой посеревшей кожей.

Бренди, выпитое у доктора Мида, прояснило мне голову и сделало меня острой на язык.

– Если бы ты озаботился расспросить обо мне, то знал бы, что я ходила в госпиталь, чтобы забрать мою дочь.

– Ого, – более мягким тоном произнес он и удивленно взглянул на меня. – Где же она?

– Не там и не здесь. Неизвестно где. – Я пропустила ужин, и дома не осталось еды. У меня просто не было сил сходить на Лудгейт-Хилл и купить что-нибудь горячее. Я начала потихоньку прибираться в комнате, а Эйб с кряхтением опустился на колени, чтобы развести огонь. Я собиралась вымыть чашки и тарелки, протереть окна от угольной копоти и лечь в постель.

– Что ты имеешь в виду, а? – поинтересовался Нед.

– Ее забрали. Это сделала Элизабет Брайт из Олд-Бейли-Корт, шесть лет назад.

– Что ты такое несешь?

– Она пропала, Нед, и я не знаю, где она. Кто-то выдал себя за меня – как там сказал доктор Мид? – мошенническим образом.

– Чудно это, просто в голову не лезет. Кто мог это сделать?

– Мне известно не больше, чем тебе.

– Ее отец дал дуба, верно?

– С тех пор как я это выяснила, ничего не изменилось.

Нед погрузился в задумчивость и смотрел, как Эйб копается возле очага, но не предлагал помочь ему. Мой брат строил из себя аристократа на отдыхе, как будто труд и тяготы, которые нам приходилось терпеть, никак его не касались. Я предполагала, что он останется на день-другой, как иногда бывало, и будет храпеть рядом со мной на своей старой кровати, которая теперь предназначалась для Клары. Наверное, Кэтрин уже сокрушалась, что вышла за него замуж.

Нед провел пальцами по небритому подбородку.

– Вот ведь загадка, а? – произнес он.

Было видно, что ему все равно. Его мысли блуждали где-то еще. Я смотрела на его сапоги, впечатанные в пол, как и в нашу жизнь, и гадала о том, когда он начнет выпрашивать деньги. Преисполненная ненависти, я отвернулась и смахнула таракана с грязной тарелки. В комнате было очень холодно, и весь комфорт, который я ощущала в той приятной и теплой маленькой комнате, улетучился в дверях, как только я увидела брата.

– Так что ты собираешься делать? – спросил он через некоторое время.

Я продолжала работать, стоя к нему спиной.

– Разумеется, я постараюсь найти ее.

Он рассмеялся с нотками издевательского веселья, отчего мне захотелось разбить о его голову тарелку, которую я держала в руках. Я представляла, с каким приятным хрустом она опустится ему на череп. Но у нас не было лишних тарелок.

– И как ты собираешься сделать это в Лондоне?

– Не делай вид, будто тебе интересно. Не притворяйся, будто ты пришел проведать, как мы тут поживаем. Давай, говори, зачем пришел. Сколько тебе теперь нужно – шиллинг, три шиллинга?

– Десять шиллингов.

Эйб тихо присвистнул, вытер тряпкой испачканные сажей руки и с трудом выпрямился.

– Кажется, ты принимаешь нас за банковских клерков, мой мальчик.

– Он много за кого нас принимает, – сказала я. – В основном за дураков.

– Это нечестно.

– Кто бы говорил! Для чего тебе такие деньги?

– Ребенку нужно лекарство.

Я скрестила руки на груди и жестко посмотрела на него.

– Если ты скажешь мне правду и я поверю, то дам тебе одну крону.

Его глаза забегали по сторонам, пока он не устремил взгляд в точку рядом с моим плечом.

– Мне нужно выплатить долг. Я уже пропустил срок, и они больше не хотят ждать.

Под его глазами залегли темные тени, но это могли быть и синяки от кулаков. Я ушла в спальню и достала свою коробку из-под домино, лежавшую под матрасом.

– Только на выплату долга, больше ни на что. Нужно ли мне пойти с тобой?

Он вздрогнул и поежился.

– Нет. Я не хочу, чтобы ты даже близко подходила к этому месту. – Я уронила монету ему на ладонь, и он сжал руку в кулак. – Я внесу тебя в список моих кредиторов, но тебе придется одолжить мне перо и бумагу. Ах да: я не умею писать.

Наверное, ему казалось, что это смешно, но мы даже не улыбнулись. Тем не менее он не ушел, и вскоре я заметила, что он как-то странно поглядывает на меня. Эйб устроился на табуретке. Он счищал грязь со своих сапог в помойное ведро и был совершенно поглощен этой задачей.

– Почему ты до сих пор здесь, Бесс? – тихо спросил Нед.

Он жестом указал на убогую обстановку нашего жилища. Вода, которую Эйб поставил на огонь, уже согрелась; я попробовала ее пальцем, прежде чем снять прихваткой и поставить на полку рядом с собой. В темном окне я видела ирландскую семью Риорданов, жившую на другой стороне двора. Они ходили по комнате, расставляя тарелки для ужина, а их отец держал на коленях большого рыжего кота. Он улыбался, рассказывая какую-то историю, и мальчики вокруг стола тоже улыбались, хотя я видела, что тарелки были щербатыми и разнородными, а крошечная комната была завешана сохнущим бельем. Тогда я поняла, что на мне до сих пор сырая шаль, сняла ее и повесила перед огнем, где от нее пошел пар.

– Бесс, – снова сказал Нед, когда я проходила мимо него. Его пальцы задели мою руку, и меня вдруг захлестнуло сильное чувство печали и любви к брату, как будто он что-то передал мне. Был ли это тот самый мальчик, который сдвигал наши кровати и завывал на разные голоса за красной занавеской, разделявшей нас? Который устраивал кукольные представления, надевая на руки кусочки ткани и изображая разговоры между ними?

– Ты берешь мои деньги и спрашиваешь, почему я до сих пор здесь? Вот поэтому. – Я повернулась спиной и стала мыть чашки, выливая воду и снова наполняя их.

– Мне очень жаль насчет твоей дочери, – тихо сказал он. – Уверен, что ты найдешь ее. Дай мне знать, если я могу чем-то помочь.

Я закрыла глаза, снова открыла их, и образы Риорданов за окном вдруг расплылись и подернулись мутной пеленой. Я высморкалась, вытерла нос и глаза и расставила посуду на полки, а Нед уже говорил с Эйбом. Потом скрипнули половицы, и тихо закрылась дверь. Я смотрела на крыши и шпили и думала о вечном движении города в темноте внизу. Как легко было бы скользнуть в его глубины и унестись прочь.

Глава 6

По воскресеньям рынок не работал. Мы не очень-то любили ходить в церковь – в последний раз мы всей семьей пришли на похороны матери в Сент-Брайде, поэтому Эйб глядел на меня немного дольше обычного, когда я вышла в хлопчатобумажном платье с цветочным рисунком. Я ходила в церковь только на Рождество вместе с Кезией, Уильямом и детьми – мы устраивались на маленьких скамьях вместе с испанцами, ирландцами и чернокожими, пели, слушали, молились и старались успокоить детей, истосковавшихся по рождественскому пудингу с изюмом и жареному гусю. Но я не ходила к ним на рождественский ужин и всегда покупала курицу по пути домой, чтобы разделить ее с Эйбом.

– В церковь? – спросил Эйб, когда я объяснила ему, куда направляюсь. – Зачем?

– Я иду вместе с Кезией, – солгала я и сменила домашний чепец на уличный, чтобы не смотреть на него. – Почему бы тебе сегодня не навестить Кэтрин? Поиграешь с ребенком, он быстро растет.

Эйб сумрачно смотрел на меня. Мне казалось или он похудел? Трудно было сказать; я видела его лицо чаще, чем собственное. Он поерзал на стуле, еще не вполне одетый. Было так холодно, что мы постоянно поддерживали огонь в очаге.

– Я не собираюсь выходить в такую погоду, – ответил он. – Принеси мое одеяло, хорошо?

Я принесла одеяло и закутала его плечи. Дома он был не похож на бойкого торговца с Биллингсгейта; он занимал меньше места и казался каким-то беспомощным.

– Даже не знаю, замерзнет ли Флит-ривер, как в прошлом году, – сказала я, расправляя одеяло у него на коленях. Он съел половину своего тоста, и я доела остальное. – Помнишь мертвую собаку, вмерзшую в лед? И мальчишек, которые тыкали в нее палками?

Глаза Эйба были закрыты, но он кивал, показывая, что слышит меня. Он всегда уставал по воскресеньям. Мне не стоило беспокоиться: он проводил шесть дней на улице, дрожа за лотком под жалким навесом, погружая руки в корзины с ледяными креветками. Разумеется, ему не хотелось выходить из дома. Я подоткнула одеяло вокруг него, подбросила угля в очаг и ушла.

По воскресеньям госпиталь для брошенных детей открывался, как загородный особняк, распахивая свои ворота для лучших людей Лондона. Дорога была забита экипажами, и глянцевитые лошади потряхивали гривами и пускали пар в холодный воздух, пока кучера с бесстрастными лицами направлялись к левой стороне ворот, пропуская пустые кареты, выезжавшие справа. Я проскользнула мимо хорошо одетой пары и пошла вдоль роскошных бортов, отмечая фамильные гербы и бархатные занавески на окнах и гадая, много ли там людей, которые живут на соседних улицах, которые сидят внутри и ожидают своей очереди только ради того, чтобы другие видели их прибытие. Я видела, как эти люди с прямыми спинами, в париках и лайковых перчатках высаживаются перед часовней. Я помнила, как эти самые люди стояли вдоль стен во время лотереи для бездомных детей и смотрели, обмахиваясь веерами и обмениваясь сладкими улыбками.

Доктор Мид сказал, что я должна встретиться с ним на улице, поэтому я встала немного поодаль от подъездной дороги и стала ждать его. Было ясное утро, больше напоминавшее весну, чем зиму. На краях лужаек были посажены новые деревья, а за часовней находился большой ухоженный сад с фруктовыми деревьями. Сегодня там было полно детей – некоторые, в коричневой форме, были местными воспитанниками, а остальные, имевшие родителей, были прекрасно одеты. Я часто видела светских людей на улицах, поскольку им нравилось обращать на себя внимание, выходя из галантерейных магазинов, кондитерских и торговых галерей. Но никогда вместе с детьми. Некоторые из них выглядели так, словно их вообще не выпускали на улицу: бледные и пухлые, как голубки. Я видела двух семенивших за матерью мальчиков в напудренных серебристых париках, словно джентльмены. Их панталоны были мучнисто-белыми, а позолоченные пуговицы на сюртучках ярко блестели.

Еще один экипаж остановился перед входом для выгрузки посетителей: высокая женщина в платье из зеленого узорчатого шелка и ее дочь в кремово-желтом наряде. Девочка уцепилась за материнские юбки, чтобы спрыгнуть на землю, а потом потянулась к ее руке, но мать разговаривала с кучером и не заметила этого.

– Мисс Брайт.

Доктор Мид стоял у меня за спиной. Я могла бы не узнать его: пшеничные волосы были скрыты под сдвинутой набекрень шляпой, а рубашка скрылась под элегантным темно-синим сюртуком. Я видела его почти в интимной обстановке, но теперь он был одним из великого множества джентльменов. Тем не менее он нашел меня.

– Разрешите?

Он предложил мне руку, и, немного поколебавшись, я приняла ее. Я видела, как респектабельные супруги на улице ходят под руку, словно женщина не может передвигаться без посторонней помощи.

– Это часовня или парк развлечений? – спросила я.

Доктор Мид рассмеялся.

– Может показаться, что это одно и то же. Впрочем, экскурсия обходится дороже одного шиллинга, поэтому она тем более желательна для нас.

Я остановилась и выпустила его руку.

– У меня нет денег.

Он улыбнулся и покачал головой.

– Это не обязательные пожертвования. Вы можете отдать целый фунт или не давать ничего, в зависимости от состояния.

Мы снова двинулись вперед, присоединившись к ручейку кружевных обшлагов, шейных платков и цилиндров перед входом в часовню.

– Кто эти люди? – спросила я.

– Благотворители. Управляющие и члены их семей. Богатые лондонцы и состоятельные господа из Миддлсекса и Хартфордшира.

– У них нет таких часовен в Миддлсексе и Хартфордшире?

Доктор Мид непринужденно улыбнулся:

– Очевидно, нет.

Женщина перед нами носила самый высокий парик, какой мне когда-либо приходилось видеть. Сложно переплетенный, со множеством лент и заколок, он поднимался на целый фут над ее головой. Мы с доктором Мидом привлекали любопытные взгляды, и многие здоровались с ним, обращая свои улыбки только к нему и намеренно избегая меня. Некоторые из них косились на мое хлопчатобумажное платье, выглядывавшее из-под простого плаща, но никто не смотрел мне в глаза.

Интерьер часовни был современным (ее реконструировали несколько лет назад) и не имел ничего общего с возвышенными сводами и старинными шпилями церкви Сент-Брайд[9]. Она была больше похожа на театр, чем на дом молитвы. Солнечный свет лился через витражные окна высотой в шесть ярдов, а под потолком шла галерея, поддерживаемая мраморными колоннами. Скамьи были расставлены так, что прихожане смотрели не в сторону алтаря, а в сторону прохода между рядами с кафедрой в дальнем конце, так что им приходилось поворачивать голову налево или направо, чтобы видеть священника, читающего проповедь. Я последовала за доктором Мидом к передней скамье в центре, и он жестом пригласил меня сесть. Я чувствовала себя овечкой, отданной на заклание; мне хотелось, чтобы мы скромно сидели сзади. Но он не обращал внимания на взгляды, которые мы привлекали, – или скорее игнорировал их скрытый смысл, отвечая непринужденной улыбкой. Из-за этого он еще больше понравился мне. Две женщины в высоких париках, стоявшие в проходе, открыто глазели на меня; в ответ я смотрела на них до тех пор, пока они не отвернулись, перешептываясь за выставленными веерами. Мне хотелось быть дома и есть сахарное печенье, положив ноги на табуретку, пока Эйб дремлет в кресле. Воскресенье было единственным днем, когда мы могли отдохнуть. А эти люди, похоже, так много отдыхали, что им наскучил покой; поэтому они напудрились, затянули корсеты и надраили обувь, чтобы прийти сюда. Эта часовня была как зеркальный коридор: они пришли сюда не разглядывать друг друга, а видеть свои отражения в глазах других людей.

Группа воспитанников госпиталя, одетых в светло-коричневые наряды, промаршировала по центральному проходу. Я знала, что Клары среди них нет, но все равно вглядывалась в их лица. Они были гладкими и безмятежными, совсем не похожими на искаженные, усталые личики младенцев в Олд-Бейли-Корт, которые напоминали крошечных старух и стариков.

– Эллиот, – произнес звучный, глубокий голос. Крупный мужчина с тяжелыми обвисшими щеками, но в тщательно завитом парике встал перед нами, опираясь на трость с золотым набалдашником.

– Дедушка, – доктор Мид явно обрадовался. – Ты сядешь рядом с нами?

– Я сейчас с графиней, она с семьей приехала из Пруссии. Но после службы приходи к нам на ланч на Грейт-Ормонд-стрит. Там будет собрание. – Его темные глаза были ясными и дружелюбными, и я почувствовала силу его взгляда, когда он посмотрел на меня. – Кто твоя спутница?

– Дедушка, это мисс Брайт, – моя знакомая, которой я стараюсь помочь. И возможно, ты сумеешь помочь нам. Могу я привести ее на Грейт-Ормонд-стрит после службы?

Прежде чем я успела возразить, пожилой мужчина взмахнул рукой, унизанной кольцами, как будто он запустил пальцы в сундук с сокровищами.

– Мы привечаем всех гостей, – сказал он. – Рад познакомиться с вами, мисс Брайт.

Он кивнул нам обоим и быстро двинулся вперед, остановившись в нескольких ярдах от нас перед неким другим существом в роскошном парике.

В спертой атмосфере часовни, наполненной запахами тел, волос и духов, к которым примешивались запахи пота, мускуса, цветочной отдушки и табака, я ощущала, как нарастает головокружение и желание оказаться подальше отсюда.

– Вы что-нибудь выяснили с прошлой недели? – тихо спросила я у доктора Мида.

Он достал из сюртука бумаги Клары, обернутые голубой лентой.

– Я принес меморандум, чтобы показать его управляющим и спросить, не помнит ли кто-то из них человека, забравшего вашу дочь. Видите ли, забирают очень немногих детей – примерно одного из ста, поэтому не приходится запоминать множество женщин. С одной стороны, это очень печально, а с другой стороны, такое обстоятельство может оказаться удачным для нас.

Я взяла бумаги, от которых пахло пылью и стариной, и провела пальцем по единственной понятной мне части: цифре 627. Я даже перевернула лист, как будто слова могли внезапно обрести смысл.

Кто-то еще подошел к доктору Миду и заговорил с ним. Если бы мы были в таверне, в мясной лавке, в его или моем доме… но здесь мы с таким же успехом могли стоять посреди Стрэнда. Я спрятала за спиной руки без перчаток, пока он обменивался любезностями с женщиной, стоявшей перед ним. На этот раз он не представил меня, а она не стала спрашивать. Она была высокой, бледной и элегантной, с гибкими руками и волосами пшеничного цвета под шляпкой. За ее спиной возникло какое-то движение, и секунду спустя по другую сторону деревянной балюстрады передо мной вышла маленькая девочка. Ее большие темные глаза пригвоздили меня к месту, и я вспомнила, что раньше уже видела эту девочку в кремово-желтом платье, выпрыгнувшую из кареты. Мне хотелось сказать, что мне нравится ее платье, или спросить, как ее зовут, но выражение ее лица вдруг стало скрытным, и я замерла от удивления, когда она сунула руку в кармашек на талии и достала забавное крошечное существо, какого я никогда раньше не видела. У него была плоская головка и морщинистая шея, вытянутая из-под твердого зеленовато-коричневого панциря с таким причудливым узором, как будто кто-то нарисовал его. Я могла бы принять его за игрушку, если бы в этот момент оно не втянуло под панцирь свою голову и когтистые лапки. Мой рот приоткрылся от изумления. Девочка убрала существо обратно в карман, и уголки ее губ изогнулись в лукавой улыбке, предназначенной только для меня. Я невольно улыбнулась в ответ.

– Пошли, Шарлотта. – Ее мать, не заметившая нашего безмолвного обмена впечатлениями, положила руку ей на плечо. На ее пальце сверкало кольцо с рубином.

– Очень рад был встретиться с вами, миссис Каллард, – сказал доктор Мид.

Мне потребовалось несколько секунд, чтобы осознать смысл его слов. Воздух загустел, как гороховый суп, и мои мысли ворочались вяло и медленно. Женщина с девочкой прошли вперед; я еще видела их платья, мелькавшие в толпе, и их головы – темную и светлую. Потом они прошли в задний ряд, и их лица скрылись за шляпами и париками.

Я выронила сверток с бумагами, и доктор Мид наклонился поднять их.

– После службы мы отправимся домой к моему отцу, он живет на Грейт-Ормонд-стрит, в нескольких минутах ходьбы отсюда, – сказал он. – Разумеется, там будут управляющие и покровители госпиталя. Я сам вчера заходил к нему домой, но он ужинал у известного хирурга. Он до сих пор работает, в восемьдесят лет! Можете ли поверить этому? Я сказал ему: «Дедушка, меня бы не удивило, если бы кто-то чихнул на твоих похоронах, а ты бы восстал из гроба и прописал ему микстуру».

Доктор Мид улыбался, но я не слушала его.

– Кто это был?

– Кто?

– Женщина, с которой вы только что говорили.

– Миссис Каллард. Вы знакомы с ней?

– Нет. Это ее дочь?

– Да, Шарлотта.

– И она… она замужем?

– Она овдовела несколько лет назад. Ее муж был моим другом.

Я думала о лукавой улыбке ребенка, о ее темных глазах. Может быть, ее волосы на солнце отливают рыжиной?

– Как его звали? – прошептала я.

– Дэниэл. У него была интересная работа: он торговал костью. Кажется, слоновой костью… Нет, вспомнил – это был китовый ус. Ах, вот и священник. У вас есть список гимнов?

Я почти не помню, как прошла служба. Каким-то образом я досидела до конца, хотя это было нетрудно, поскольку я чувствовала внутреннее онемение, и все проповеди и гимны прошли мимо меня. Целый час я могла думать только о трех вещах, снова и снова, сразу и попеременно. Дэниэл был женат. Это была его жена. А с ней была моя дочь. Она была подходящего возраста и роста, с темными глазами и волосами, как у меня. Ее мать была светловолосой и постарше меня. Даже старше, чем Дэниэл, которому сейчас было бы двадцать пять или двадцать шесть лет. Она называла свою дочь Шарлоттой.

Я смутно осознавала прикосновение руки доктора Мида к моей руке; люди вокруг начинали подниматься со скамей и направлялись к выходу. Должно быть, он что-то говорил, но я не слышала его; мои глаза застилала пелена, в ушах шумело, движения были медленными и скованными. Я вся застыла, как та дохлая собака на Флит-ривер.

– Мисс Брайт!

В документах было сказано, что Клара вернулась ко мне на следующий день после того, как я родила ее. Возможно, Шарлотта была дочерью Александры Каллард, и мы родили дочерей почти одновременно. Но Дэниэл был блондином, как и она, с волосами песочно-желтого цвета и светлыми глазами. В Олд-Бейли-Корт было много рыжеволосых детей, а один из них выделялся, как ворон среди голубей, смуглой кожей и угрюмым лицом. Говорили, что отец бьет его.

– Мисс Брайт!

Часовня почти опустела, не считая нескольких женщин, болтавших и поправлявших свои парики, и группы мужчин, стоявших вокруг дедушки доктора Мида, словно горделивые павлины. Детей вокруг не осталось.

– Мисс Брайт!

Я вздрогнула и вернулась к жизни. Доктор Мид с тревогой смотрел на меня.

– Вам нехорошо?

Я вскочила с места, едва не столкнувшись с ним, и стала осматривать часовню, поворачиваясь так, чтобы осмотреть каждую скамью и каждый уголок, задирая голову, чтобы увидеть галерею. Потом я побежала к выходу, держа чепец в одной руке, а другой придерживая плащ на шее.

Синее, черное и белое: темные пальто, черные шляпы и темные волосы повсюду, но ни следа желтого и зеленого. Я проталкивалась через небольшие группы, собравшиеся под бледным солнцем, и чувствовала, как растет комок в горле. Экипажи начали принимать своих владельцев, и краешком глаза я заметила желтое платье, мелькнувшее за дверью, и маленькую ногу в черном ботинке. Проворный кучер закрыл дверь и забрался на свое место. Пока он поправлял фалды и тянулся к поводьям, я рванулась к карете и находилась в десяти или двенадцати ярдах от нее, когда чья-то крепкая рука удержала меня на месте.

– Мисс Брайт, – щеки доктора Мида заметно порозовели, – куда вы направляетесь?

Его дыхание вырывалось изо рта мелкими облачками пара; должно быть, он бежал за мной. Должно быть, я показалась ему сумасшедшей. Я не могла этого допустить, ведь он был врачом. Он ждал объяснения, и досада затуманивала его обычно дружелюбное лицо.

– Мне нехорошо, – сказала я. – Мне нужно было на воздух.

– Тогда я отведу вас домой; мой дом в нескольких улицах отсюда. Мы можем дойти за пять минут, или я пошлю за кучером.

– Нет, спасибо. Мне нужно домой. Пожалуйста, передайте вашему деду, что мне очень жаль.

Я отвернулась и быстро пошла прочь. Карета миссис Каллард уже приближалась к воротам, и мне надо было поторопиться. Я смутно сознавала, что привлекаю чужое внимание, – головы резко поворачивались, и взгляды упирались мне в спину, но я не оглянулась бы назад, даже если бы мне вслед начали бросать камни.

За воротами дорога около четверти мили шла по прямой, и я следовала пешком между открытыми полями с обеих сторон, и любопытные коровы поднимали головы, наблюдая за процессией. Я увидела, как в конце дороги эта карета повернула направо и поехала на запад, в сторону Блумбсбери. Я удерживала ее в поле зрения, шагая по обочине и обходя кучки конского навоза, как любая другая женщина после церковной службы ясным зимним днем. Мое движение было энергичным и целенаправленным, хотя я чувствовала, что могу рухнуть в любой момент. Я сосредоточилась на том, чтобы переставлять ноги, и сопровождала блестящую черную карету, катившуюся среди других посреди воскресного движения. Через несколько минут она замедлила ход и повернула налево вдоль по улице, застроенной небольшими особняками, настолько похожими друг на друга, что начинало двоиться в глазах. У меня кружилась голова, пересохло во рту, но я была уверена, что моя дочь сидит в сотне ярдов передо мной, одетая в желтое шелковое платье, со странной панцирной зверушкой в кармане. Она показала мне свой секрет и улыбнулась.

Карета остановилась. Мы находились не более чем в двух улицах от госпиталя для брошенных детей. Я замерла на месте, моргая как мышь на обеденной тарелке, пока чувства не вернулись ко мне и я не отодвинулась к черной железной ограде вокруг дома. Я плотно запахнулась в плащ, надвинула чепец на лоб и посмотрела, как кучер ловко спрыгнул на мостовую перед четырехэтажным домом. Лестница вела к широкой парадной двери, выкрашенной в черный цвет. Дома стояли как солдаты, плечом к плечу, и были настолько похожими, что если бы я отвернулась и снова повернулась к ним, то не смогла бы найти никаких различий. Я присмотрелась внимательнее в поиске характерных признаков. Ставни на втором этаже были красными, и дверная ручка выглядела как-то странно. Я прищурилась и прошла вперед настолько, насколько посмела. Дверная ручка была выполнена в виде китовой головы.

Зеленое платье исчезло вместе со своей владелицей. Ее лицо было повернуто в сторону, поэтому я видела лишь золотистые волосы, собранные под шляпой. Я осознала, что дрожу всем телом и у меня подгибаются колени. Появились маленькие ножки и подол желтого платья. Девочка подобрала юбки и снова прыгнула, как я видела раньше, но сейчас это зрелище наполнило меня сладостной болью. Женщина уже шла к дому, не оглядываясь назад; она не подала руку своей дочери.

Моей дочери.

Девочка взбежала на ступеньку, и я увидела кремовый изгиб ее шеи и темные локоны, выбивавшиеся из-под шапочки. Она обвела улицу быстрым взглядом, как будто хотела запомнить это яркое зимнее утро, а потом черная дверь отворилась, и обе исчезли за ней. Я бессильно прислонилась к ограде, ощущая лишь вес этой двери и тяжкий хлопок, после чего дом погрузился в молчание.

Часть 2

Александра

Глава 7

Каждый день в три часа я пила чай в гостиной с родителями. До того я сидела в своем кабинете в задней части дома, и когда тонкая золотая стрелка каминных часов показывала без пятнадцати три, складывала газету и клала ее на столик рядом с креслом. Там было блюдечко с водой и носовой платок, чтобы мне было удобно стирать с пальцев пятна от типографского шрифта. Я делала это очень осторожно, снимая кольца с пальцев и поочередно очищая каждый палец и ноготь, пока прислушивалась к шагам Агнессы на лестнице и звонку, приглашавшему к чайной церемонии. За три минуты до трех часов дня я смотрелась в зеркало между двумя окнами и поправляла волосы, разглаживая юбки и поправляя складки на рукавах жакета. Потом я пересекала лестничную площадку и входила в гостиную.

Окна комнаты выходили на Девоншир-стрит с домами рядовой застройки, зеркально отражавшими друг друга по обе стороны. Из каждого окна в задней и парадной части дома можно было видеть такие же дома, как наш, – четыре этажа с двумя окнами на каждом этаже и дополнительным окном возле двери, расположенными так близко друг к другу, что, когда мы переехали сюда, я видела фаянсовый кувшин рядом с умывальником в доме напротив, где жила семья из пяти человек с тремя детьми. Судя по одежде мужа и расписанию его работы, он был юристом или врачом. Они были весьма общительными людьми и часто принимали гостей за столом с пятью или шестью подсвечниками; иногда они не поднимались из-за стола от обеда до ужина, который подавали в десять или одиннадцать вечера. Сначала это казалось странным, как будто мы разглядывали друг друга через увеличительное стекло. Но я быстро привыкла к этому, находя комфорт в человеческой близости и в ложном ощущении тесного знакомства, создаваемого этой близостью. Я не знала наших соседей, но наблюдала за ними, и, без сомнения, они тоже наблюдали за мной.

Дом № 13 на Девоншир-стрит был одним из владений моего отца. Улица была достаточно широкой для разъезда двух экипажей, что они делали с величайшей церемонностью, и каждый кучер ревниво охранял свою территорию. На обоих концах улицы располагались большие красивые площади с молодыми платанами и широкими зелеными лужайками в чинном окружении домов, похожих на едоков за обеденным столом. Я видела только одну площадь и изучила другую по карте мистера Роке. Я жила на самой окраине Лондона, где дома расступались и начиналась сельская местность. Город раскинулся к югу, востоку и западу от Девоншир-стрит, но не к северу, где кирпич и мостовые уступали место лугам и полям. Сначала Дэниэлу не нравилось жить в таунхаусе, и он сравнивал нас с лошадями в конюшне, глазеющими друг на друга. Я напомнила ему, что если он хочет заниматься торговлей, то должен жить в Лондоне. Постепенно здешняя жизнь соблазнила его; бизнес процветал и расширялся, и через год он сказал, что предпочитает до конца своих дней оставаться торговцем, а не маркизом.

Агнес расставляла чайные приборы, когда я вошла в гостиную. Я поцеловала родителей и заняла свое обычное место у окна напротив них. Зимний день выдался хмурым, и скоро должно было стемнеть; наши лица уже наполовину находились в тени. Я взяла щепку из камина и зажгла лампы, а потом бросила ее в очаг.

– Скоро у факельщиков будет меньше работы[10], – сказала я. – Ночь уменьшается на две минуты за сутки.

В свете огня, пылавшего в камине, отцовские глаза казались добрее, и морщины на жемчужно-белой коже матери словно разгладились. Я налила три чашки и размешала сахар для себя и отца; мама пила чай без сахара, утверждая, что он вреден для зубов. По крайней мере, мои руки были чистыми – им не нравилось видеть меня за чтением газет, поэтому я тщательно мыла руки, но отец всегда интересовался новостями о торговых поставках. Я читала эти разделы ради того, чтобы у нас было о чем поговорить. Девочкой я сидела у него на коленях в ночной рубашке, а он зачитывал объявления из «Ивнинг Пост», которые считал интересными для меня, щурясь в свете свечи. Вот так я научилась читать: пока его зрение ухудшалось, мое становилось более острым, и я узнала слова «коносамент», «страховка» и «спекуляции» точно так же, как другие дети узнают слова «кошка», «яблоко» или «мальчик». Один или два раза Шарлотта сидела рядом со мной и пыталась делать то же самое, но она быстро уставала от длинных слов и скучных тем. Агнес умела рассказывать истории гораздо лучше меня, и Шарлотта чаще сидела у очага на кухне с кошкой на коленях и бисквитом в руке, пока Агнес замешивала тесто и на ходу придумывала удивительные рассказы. Иногда я сама стояла за дверью и слушала ее.

– Вы слышали про новый мост в Блекфрайарс? – спросила я у родителей. – Не понимаю, зачем нам нужны три моста через реку. Одного было бы вполне достаточно.

Мать безмятежно улыбнулась, отец благодушно смотрел на меня. В такие моменты меня посещала странная мысль, что теперь я старше, чем они сами. Мы проводили полчаса за праздной болтовней, а когда я допивала чай, то закрывала сахарницу и гасила лампы, потому что в комнату никто не войдет до завтрашнего дня. Перед уходом я протирала рамы их портретов носовым платком, который держала в рукаве: сначала отцовского, в левой нише у камина, потом маминого, в правой нише.

Шарлотта стояла на лестничной площадке, когда я тихо закрыла дверь за собой. Я редко слышала звук ее тихих шагов по ковру, и порой она пугала меня, что заканчивалось выговором.

– С кем ты разговаривала? – уже не в первый раз спросила она.

– Ни с кем, – не в последний раз ответила я.

Иногда она заходила в комнату после меня, оглядывалась вокруг, приседала и заглядывала под комод, смотрела за занавесками и даже в дымоходе. Ее любопытство не имело границ: оно наполняло дом, давило на окна и разливалось по комнатам, проникая во все уголки и щели, в шкафы и буфеты. Скоро оно выплеснется наружу. Настанет день, когда вещи, купленные мною для ее забав, инструменты, домашние зверушки, книги, куклы и ее еженедельные выходы в свет (пять минут в экипаже, час службы в часовне и пятиминутная поездка домой) окажутся недостаточными. Я знала, что придет время, когда она захочет ощущать прикосновение солнечных лучей к своему лицу и гулять в парке среди незнакомых людей. Я страшилась этого. Пока что она знала, что мы ведем такой образ жизни ради безопасности.

Я мысленно пересчитала все замки, загибая пальцы. В доме было три двери – парадная, на кухне и у выхода из подвала – и шестнадцать окон, запертых в любое время. Мой скромный таунхаус не походил на дворец, но там хотя бы было по две комнаты на каждом этаже: кухня, судомойка с кладовкой внизу, столовая и бывший кабинет Дэниэла на втором этаже, мой кабинет и гостиная на третьем этаже и все спальни наверху. Шарлотта спала в комнате напротив меня; моя служанка Агнес и Мария, повариха и домоправительница, размещались в мансарде. Вместо сада у нас был маленький двор, обнесенный шестифутовой кирпичной стеной, где Агнес развешивала выстиранное белье, а Мария получала заказанные вещи и продукты из узкого переулка по соседству с домом № 10. За переулком находились задние фасады домов на Глостер-стрит, сходных с моим, но с надворными постройками и широкими окнами. Моя сестра Амброзия предполагала, что мне будет уютнее жить за городом, в доме с воротами и длинной подъездной дорожкой. Впрочем, у нее нет воспоминаний о нашей прежней жизни. Она не знала, каково лежать без сна, слушая завывание ветра за окном. Наш дом в Пик-Дистрикт как будто находился на краю света. Темнота была такой черной, что ее почти можно было потрогать пальцами. И гнетущая тишина. Лондон не знал ни того ни другого, и это было мне по нраву.

Стук дверного молотка эхом разнесся по дому, и Агнес зашаркала из кухни, чтобы открыть дверь, в то время как я ждала за поворотом лестницы, где меня нельзя было увидеть. Это была Амброзия, громко объявившая о своем приходе и закапавшая весь коридор струйками воды, стекавшей с ее одежды. Вместе с ней в воздух ворвался порыв холодного воздуха. Сегодня был ненастный вечер, она приходила ко мне лишь два дня назад, поэтому я не ожидала ее визита. Она посещала меня раз в неделю, иногда привозила своих детей, но чаще появлялась вместе с собакой. Сегодня она была одна: на улице уже стемнело, а дождь разошелся не на шутку. Я еще больше удивилась, когда увидела, во что она одета.

– Что ты на себя нацепила?

Моя сестра принадлежала к числу тех женщин, которых в газетах называют «красавицами». Она была крупной женщиной, и все в ней выплескивалось наружу, словно шампанское из бокала: ее смех, ее мощная грудь. Она была шумной, как базарная торговка, могла курить, как шкипер, и перепить любого мужчину. В возрасте тридцати трех лет лучшие женские годы, как правило, остаются позади, но к моей сестре это не относилось: она становилась все более ослепительной. Она и ее муж Джордж Кэмпбелл-Кларк были такими снисходительными, самовлюбленными и расточительными, какими только могут быть два человека, но я нежно любила их. Они жили в большом доме на Сент-Джеймс-сквер, когда не находились на самых модных вечеринках или в гостиных богатых и знаменитых людей, и часто возвращались домой к шести-семи утра, встречаясь со своими слугами на лестнице.

Она стянула с головы кисейный чепец и бросила его на каменный пол.

– Боюсь, Агнес, это будет нужно постирать и выгладить, – объявила она своим певучим голосом.

– Твое пальто… – пробормотала я.

– Да, это пальто Джорджа. Сегодня ужасный вечер, и я не хотела портить свои вещи.

Это было мужское серое пальто, теплое и хорошо приспособленное к сырой зимней погоде, но в нем она была похожа на ломовую лошадь.

– Но тебя же могли увидеть. В пальто твоего мужа!

– Кто? – игриво поинтересовалась Амброзия. – Уверяю тебя, я приехала в закрытом экипаже и вела себя очень благоразумно.

Я приподняла бровь. Амброзия без труда заводила любовников, и иногда это причиняло ей неприятности, не от Джорджа, который сам был заядлым распутником, но от жен и любовниц ее избранников. Она любила рассказывать мне о своих похождениях у меня в кабинете, даже если ее дети находились поблизости. Двое ее сыновей и две дочери были болезненно-бледными и молчаливыми, больше похожими на меня, чем на свою мать. Даже один из ее подвигов мог целую неделю развлекать меня; когда она уходила, я находилась в оцепенении, не замечая дымившихся сигар в пепельнице и чулок, свисавших с мебели. Я знала о бальных залах и шумных вечеринках в особняках Гросвенора и Кавендиш-сквер, но для меня эти места оставались такими же неизвестными, как Назарет и Иерусалим, хотя они существовали в моем воображении и, разумеется, на карте мистера Роке. Когда-то давно я повидала мир и без труда могу вспомнить огромные ковры, парчовые занавеси и серебряные блюда, курсировавшие под блестящими канделябрами, хохочущих мужчин со зловонным дыханием и напудренных женщин с пятнами пота на губах и под мышками. За свою жизнь я достаточно насмотрелась на это.

– Так почему ты приехала? – спросила я.

– Агнес, – Амброзия обратилась к моей служанке, которая возилась с огромным бесформенным пальто, – если бы я обнаружила рядом с собой сдобную пышку с маслом и стаканчик хереса, это развеяло бы мою досаду.

– Да, мадам. – Агнес широко улыбалась. Амброзия всегда была желанной гостьей на Девоншир-стрит, кошкой среди голубей, и обеспечивала слуг всеми радостями бродячего цирка. – Я повешу пальто перед очагом на кухне, чтобы просушить его.

– Ты просто ангел. Ах да, сделай что-нибудь и с этим, хорошо? – Она передала служанке промокший чепец, в нынешнем виде больше похожий на кухонную тряпку для мытья посуды. Под пальто Джорджа обнаружился один из ее роскошных ансамблей: бледно-серый жакет с набивкой и фиолетовые юбки цвета грозовых облаков.

Мы поднялись в мой кабинет, где горели лампы и пылал огонь в очаге. Сложенная газета «Лондон Кроникл» лежала на столе рядом с блюдечком, где я ополаскивала пальцы, и Амброзия оценила эту картину с довольной улыбкой. Она сразу же направилась к зеркалу и вгляделась в него.

– Ну и ну, – обратилась она к своему отражению. – Разве сегодня я не похожа на Музу?

Зимними вечерами дамский кабинет был моим излюбленным местом. С задернутыми занавесками и огнем в очаге здесь было тепло и уютно, как в гнездышке. Агнес принесла тарелку с горячими пышками и сливочным маслом, поставила на стол хрустальный графин с хересом и два бокала. Я налила нам понемногу и стала смотреть, как Амброзия с аппетитом уплетает пышки, утирая масло с подбородка. Отец был зачарован античностью, и по-гречески имя моей сестры означало «пища богов». В ней явно было нечто от божества; когда она с бокалом хереса в руке клала ноги на табурет, было легко представить виноградную гроздь вместо бокала, облако вместо стула и хитон для сохранения скромности, которой у нее не было и в помине. Я гадала, в чем состоял замысел родителей, давших ребенку такое чувственное имя; это могло быть грубой иронией, но оказалось пророчеством.

– Сегодня без собаки? – спросила я.

– Дети одевали песика в платье для младенца, и я позволила им играть.

– Полагаю, ты вряд ли приехала сюда в такую погоду ради сдобных пышек?

– Нет, конечно, нет. Я хотела сказать тебе, что завтра мы отправляемся за город: Джордж, я и дети. Джордж поставил себя в довольно компрометирующее положение, и нам нужно сделать вылазку из Лондона на какое-то время, возможно, на целый сезон.

Я сверлила ее взглядом, пока она облизывала пальцы.

– Это компрометирующее положение финансового или физического свойства?

– Второе. К этому причастна дочь виконта, недопонимание в силу юности, а теперь еще и разъяренный виконт, который вызвал Джорджа на дуэль. На дуэль, ради всего святого! Так или иначе, девушку отошлют на континент, и она вернется только после Троицы.

Амброзия относилась к изменам Джорджа так же, как к проказам своих детей, когда они разбивали фарфоровую вазу. Любое другое поведение для нее было бы лицемерием.

– Как долго вас не будет? – спросила я, пытаясь скрыть разочарование.

– Пожалуй, несколько месяцев. Я сказала Джорджу, что в этом нет необходимости, и через неделю все позабудут об этом, но у него появилась страсть к лошадям и скачкам. Он говорит, что на северо-востоке есть два ипподрома, которые он хотел бы посетить. – Она вздохнула. – Я предпочла бы остаться в Лондоне, но увы, я его жена. Ты понимаешь?

– На северо-востоке? – Я сглотнула. – Как далеко?

– Думаю, в Дарэме или в Донкастере. Возможно, он упоминал о других местах, но я не запомнила.

Я подошла к книжной полке и достала нужный атлас.

– Донкастер находится в Йоркшире, а Дарэм еще дальше на севере. Значит, вы остановитесь в одном из этих графств?

Она небрежно махнула рукой, слизывая масло с другой руки.

– Я не уверена. Мария готовит превосходные пышки; мне надо бы переманить ее у тебя.

– Выяснишь еще перед уходом. Я могу сопровождать тебя в этой поездке?

– Да, разумеется. Я пришлю записку о нашем отъезде и письмо, когда мы окажемся на месте.

Она улыбнулась, как будто все было уже решено.

– А остановки по пути?

– Это не всегда легко узнать… – Амброзия посмотрела на меня и кивнула. – Да, и попутные остановки.

Я раскрыла пронумерованные страницы атласа на карте Скиптона.

– Насколько я понимаю, тебе понадобится от недели до десяти суток вместе со всеми вещами. Как обстоят дела с дорогами в это время года?

– Теперь они стали гораздо лучше.

– Но снег замедлит ваше продвижение. А лед может быть опасным.

– Знаю, моя дорогая.

– Интересно, есть ли почтовая карета на северо-восток от «Быка и льва» в Сент-Мартин-ле-Гранд. Почта отправляется оттуда в Эдинбург и Йорк, и я думаю, что Донкастер находится на пути.

– Я попробую выяснить.

За дверью послышался шум, и Амброзия расплылась в улыбке.

– Это тихая маленькая мышка, которая скребется за углом? – осведомилась она. Шарлотта стояла в дверях и крутила локон с застенчивой улыбкой; несомненно, она надеялась, что ее кузины приехали поиграть с ней. – Ах, это ты? А я-то подумала о крошечной мышке, которой не терпится украсть кусочек сыра. Иди сюда и поцелуй меня.

Известия от Амброзии ввергли меня в беспокойство. Мой палец остановился где-то над Вест-Редингом.

– Шарлотта, почему ты не переоделась для сна?

Она застыла на пороге. После неловкой паузы Амброзия дружелюбно подмигнула ей.

– Не пора ли маленьким мышкам ложиться спать?

Девочка улыбнулась, и я попросила ее закрыть дверь. Посмотрев на меня и одарив Амброзию гораздо более долгим и нежным взглядом, она послушалась, и секунду спустя я услышала ее топот на лестнице.

Я рассеянно вздохнула.

– На чем мы остановились? Ах да, Йоркшир.

– Мне нужно будет поцеловать ее перед уходом, – сказала Амброзия, устраиваясь на стуле.

Я подошла к конторке, чтобы взять перо, чернила и бумагу, и уселась за маленьким письменным столом у окна. Он принадлежал нашей матери и был усеян точками везде, где ее перо прикасалось к дереву.

– Итак, – сказала я. – Собираешься ли ты сначала остановиться в Стивенэйдже или поедешь сразу до Кембриджа?

Следующие несколько дней прошли без особых событий, если не считать недоразумения с посыльным от мясника, который ошибся дверью, и мы приготовили ягнятину до того, как ошибка была раскрыта. Моя сестра со своей семьей загрузила экипаж и отправилась на север с обещанием держаться на связи, но я осталась в Лондоне почти совсем одна. Месяцы отсутствия Амброзии, несомненно, будут чрезвычайно скучными без ее еженедельных визитов. При том что рождественские радости остались позади, а до весны было еще далеко, нам предстоял мертвый сезон, время спячки и обновления, когда полезно восстанавливать хорошие привычки, переворачивать матрасы и чинить парики.

На следующий день после отъезда Амброзии пошел снег. В первый вечер я наблюдала за ним из-за больших окон гостиной в компании отца, матери и бокала хереса, с погашенными лампами, чтобы лучше видеть снежники в лунном свете, мягко опускавшиеся вниз и сплетающие огромное белое одеяло. После проверки дверей и окон я пошла к Шарлотте пожелать ей спокойной ночи и обнаружила, что она занята тем же самым: сидит на стуле перед окном спальни и смотрит на тихую улицу. Ее темные волосы были распущены, и она обхватила руками колени. Какое-то время я тихо наблюдала за ней, а потом заметила, что на ней только ночная рубашка.

– Шарлотта, отойди от окна и ложись в постель. Ты можешь подхватить простуду и умереть.

Подхватить простуду и умереть. Что за нелепая фраза, как будто болезнь – это мяч, который можно подхватить. Но мать, отец и Дэниэл подхватили ее, и теперь она снова носилась в воздухе, готовая поражать людей. В мире осталось лишь два человека, которых я любила. Шарлотту я могла держать рядом с собой, но Амброзия была не волнистым попугайчиком, чтобы чирикать в клетке, даже роскошной и позолоченной. Она была тигрицей или комичной слонихой. Я улыбнулась про себя и пошла в свою спальню, чтобы подготовиться ко сну.

Глава 8

Снег растаял и превратился в снежную пудру, а к утру воскресенья Девоншир-стрит как будто залило глянцевитым слоем гусиного жира. Я беспокоилась, что колеса экипажей будут вращаться впустую на таком льду, потом решила вообще не ездить в церковь, поэтому к тому времени, когда брогэм[11], который я нанимала раз в неделю для короткой поездки в часовню, прибыл к парадной двери, я находилась в некотором смятении. Тем более когда Шарлотта спустилась по лестнице в чепце с горностаевой оторочкой и несуразной соломенной шляпе.

– Шарлотта, на дворе февраль, – жестко сказала я. – И мы не собираемся на пикник в Лэмбс-Филдз.

Она смотрела на меня, широко распахнув темные глаза. Поскольку она никогда не бывала в Лэмбс-Филдз, моя ремарка была для нее бессмысленной, и я вздохнула.

– Сними канотье и поскорее найди красивую фетровую шляпку. Можно синюю, с широкими полями. Давай!

Она повернулась и затопала по лестнице. Я стояла и неловкими пальцами застегивала плащ на шее, борясь с желанием в последний раз проверить дверь на кухне. Шарлотта должна была спуститься через одну-две минуты, а беспокойство жужжало в моей голове, как назойливая муха, поэтому я поспешно спустилась в заднюю часть дома и прошла на кухню. Мария чистила брюкву на широком деревянном столе и болтала с Агнес, которая гладила белье, придерживая ткань выставленной рукой. На короткой треноге закипал чайник. Кухня была единственным местом, где моя власть заканчивалась. Я не знала, как раскладывать тарелки в высоких буфетах или когда приходит молочница. Все это были мелкие дела, где я не играла никакой роли, но раз в неделю Мария показывала мне счета от поставщиков, и я оплачивала их.

Я сразу прошла к задней двери, взялась за ручку и толкнула ее: она распахнулась навстречу холодному утру. Мария и Агнес моментально замолчали. Несколько секунд я стояла так: в ушах звенело от беспокойства, сердце колотилось как бешеное. Потом я медленно повернулась и посмотрела на них. Утюг, остановленный на ткани, тихо шипел, и Мария заговорила первой.

– Прошу прощения, мадам, – сказала она. – Я сполоснула брюкву и только что выплеснула воду во двор. Я собиралась запереть дверь.

Ключ торчал в замочной скважине. Я вынула его и сжала между пальцами.

– Любой мог бы войти сюда, когда вы отвернулись, сделать дубликат и вернуться глухой ночью, когда мы все будем крепко спать. – Мой голос звучал размеренно, несмотря на мои чувства. Латунный ключ был длиной с мой большой палец; я вставила его в замок и трижды провернула, слушая щелчки замкового механизма. Потом я убрала ключ в карман. Агнес и Мария смотрели на меня в неловкой тишине, опустив уголки губ. – Я возьму ключ с собой в церковь, – сказала я.

– Мадам, – начала Мария. – Он нам нужен, чтобы…

– Сначала мне нужно научиться доверять вам. – Я жестко посмотрела на нее через отскобленный стол. – Я очень стараюсь.

Наступила жуткая тишина. Я посмотрела на брюкву и увидела кухонный нож, лежавший рядом. Слева от меня находился утюг, попыхивавший паром, справа лежала кочерга. Оружие находилось повсюду, стоило лишь взглянуть на него. Эта мысль заставляла меня чувствовать себя запятнанной и порочной, и мне как никогда захотелось отбелить свой разум, стереть грязные пятна моих воспоминаний. Я молча вышла из кухни и поднялась к Шарлотте, ожидавшей меня у двери. Мы осторожно спустились к брукхэму, и я впервые за неделю сделала глоток свежего воздуха. Снег быстро проник мне за шиворот и в чувствительные места между перчатками и рукавами. Шарлотта забралась в экипаж, придерживая свою синюю шляпку, и я последовала за ней, пока дверь не захлопнулась, а маленькая занавеска не была задернута. Шарлотта приподняла занавеску с другой стороны, глядя на группу молодых женщин – служанок в простых бурых плащах, дружно шагавших куда-то, несмотря на холод.

– Как думаешь, куда они направляются? – спросила она.

– Шарлотта! – резко сказала я, и она опустила занавеску.

Мы в молчании доехали до часовни. Я чувствовала, как карета поворачивает знакомым путем направо по Грейт-Ормонд-стрит и налево у конца Ред-Лайон-стрит, прежде чем подъехать к воротам госпиталя. Генри помог нам выйти наружу, и мы немного постояли, моргая в ярком свете. В это время года никто не собирался группами поболтать перед службой, и мы с Шарлоттой последовали за пожилой четой, полусогнувшись от встречного ветра. Шляпа Шарлотты слетела прямо перед входом, и она бросилась догонять ее с вытянутыми руками, пока очередной порыв не поднял шляпку и не направил ее прямо в грудь, а потом в руки доктора Мида. Он поймал ее и весело рассмеялся, прежде чем снять собственную шляпу. Я не слышала, что он сказал, но подождала у кедровой двери, пока они не подошли ближе.

– Миссис Каллард, – сказал он. – Вы отлично справляетесь с вашей шляпой. Боюсь, что моей шляпе и шляпе мисс Каллард нужно больше дисциплины и тренировки.

Шарлотта широко улыбалась, показывая зубы.

– Нельзя заходить в церковь с непокрытой головой, – сказала я, и она нахлобучила свою шляпку неподобающим манером, но у меня уже не было времени поправить ее.

Доктор Мид придержал нам дверь, но прежде чем я поспешила к нашей обычной скамье, он остановил меня.

– Могу я нанести вам визит после службы?

Я удивленно моргнула.

– Вам не нужно никакого разрешения, доктор Мид. Вы всегда желанный гость на Девоншир-стрит.

– Рад это слышать. Если я не найду вас сразу же после службы, то собираюсь посетить вас до полудня. Надеюсь, это не нарушит ваши планы?

Он был знаком с моим образом жизни, однако всегда говорил так, словно по воскресеньям я только и делала, что получала визитные карточки и приглашения.

– Вовсе нет. Буду очень рада, если вы присоединитесь к нашему воскресному ланчу.

– Спасибо, с удовольствием.

Мы расстались и направились к своим скамьям. Я не задумывалась о причине его вопроса во время церковной службы и короткой поездки домой до половины двенадцатого, пока в дверь не постучали. Доктор Мид посещал нас не чаще одного раза в месяц; он был другом Дэниэла и на два или три года моложе его. Сейчас Дэниэлу было бы тридцать пять, хотя он дожил лишь до двадцати восьми лет. Я никогда не увижу его седины, морщин и живота, округлившегося от многолетних трапез с сыром и портвейном.

Я проводила доктора Мида в гостиную и спустилась на кухню. Агнес разогревала чайник и собирала чайные блюдца, и я спросила Марию, когда будет готова баранина. Она поджала губы и ответила, что через полчаса, но при этом не смотрела на меня. Я задалась вопросом, что могло вызвать ее недовольство, а потом вспомнила о ключе, лежавшем у меня в кармане. Я достала ключ и положила на стол.

– Доктор Мид обожает твою печеную картошку. – Я смотрела на нее, пока она не посмотрела на меня в ответ с некоторым беспокойством. Увидев выражение моего лица, перестала хмуриться и взяла ключ.

– Значит, приготовлю побольше для него, – сказала она, и я поняла, что прощена.

Я поблагодарила ее и вернулась наверх. Доктор Мид сидел на моем стуле, но я не стала возражать.

– Как поживает ваша сестра? – спросил он, когда я уселась напротив него и расправила юбки.

– Хорошо, как и всегда. Она отправилась на север вместе с семьей.

– Очень разумно. Зимой Лондон просто ужасен.

Я подумала, не слышал ли он об интрижке Джорджа с дочерью виконта, и решила, что нет. Доктор Мид не прислушивался к салонным сплетням, и даже если иногда кое-что доходило до его слуха, он не знал и половины людей, о которых шла речь. Насколько мне было известно, он вообще не посещал светские салоны, к большой досаде хищных матерей и девиц на выданье, которые желали предстать перед ним столь же привлекательными и аппетитными, как коробка макарон. Доктор Мид никогда не был женат или хотя бы обручен. С его привлекательной внешностью, почтенной профессией, таунхаусом в Блумсбери и семейными связями его холостяцкий статус считался в некоторых гостиных величайшей катастрофой со времен Компании Южных Морей[12]. За прошедшие годы он стал нашим близким другом и принял мой образ жизни без каких-либо рекомендаций или комментариев. Один или два раза он предложил, чтобы Шарлотта занималась уроками и физическими упражнениями, но оставил эту тему после того, как я отказалась. На похоронах Дэниэла, в теплый день в середине апреля, я сообщила ему в церкви, что больше не собираюсь покидать свой дом, и сдержала слово. Я не горевала, когда в тот день вернулась на Девоншир-стрит, зная о том, что больше не почувствую прикосновения солнечных лучей или дуновения холодного ветра. Утрата заставила меня начать жизнь заново, и когда за мной закрылась парадная дверь, я испытала лишь облегчение, подобное тому, какое ощущаешь, ложась в постель после долгого дня. Вскоре появилась Шарлотта, и три года уединения прошли вполне спокойно. Я растила ее в мире и безопасности, но летом после того, как ей исполнилось три года, и в доме было очень жарко и душно, она проплакала три дня подряд, доведя меня до исступления, близкого к полному отчаянию. Я послала слезное письмо Амброзии, которая сразу же приехала и отправилась с ней на прогулку вокруг Куинс-сквер в конце улицы, а двадцать минут спустя она вернулась совершенно другим ребенком. Эта экскурсия убедила меня в том, что для благополучия ребенка и моего душевного спокойствия необходима перемена обстановки хотя бы один раз в неделю. Амброзия предложила новую часовню в госпитале для брошенных детей, всего лишь в пяти минутах езды от моего дома. Дэниэл был похоронен в соседней церкви Сент-Джорджа, места были мне хорошо знакомы, и я согласилась быстрее, чем она ожидала. Солнечным воскресным утром в апреле она подъехала к нашему дому; я надела пальто и шляпу и впервые за три года вышла на улицу. Я была настолько встревожена и ошеломлена, что помню, как цеплялась за руку Шарлотты, словно она была моей матерью, странное ощущение близости других людей и их быстрых и непредсказуемых перемещений. Я предпочла бы тихую и скромную молельню, но эта часовня была такой новой, что в воздухе еще витал запах краски. Ровные скамьи были покрыты лаком, листы с гимнами для общих песнопений хрустели в руках. Потолки были высокими, а витражные окна сияли и переливались разными красками. Новизна этой часовни была как бальзам на душу: она была беспечальной, не затронутой моим горем и переживаниями других людей. Тот день прошел как во сне, но вечером, ложась в постель, я чувствовала себя так, словно пересекла океан и, ощущая дрожь в ногах, стояла на чужом берегу.

Доктор Мид был почти так же рад моему выходу из дома, как Амброзия, и ненароком заметил, что собирается сводить меня в театр. Я пошутила, что если мне понадобилось три года, чтобы выбраться в церковь, то до театральных подмостков дело дойдет через пятнадцать лет. Мы оба понимали, что я не пойду в театр; я не ходила туда даже с Дэниэлом, который ходил повсюду и занимался чем угодно без моего участия. Если люди жалели меня, то лишь потому, что они не знали мой характер.

Я была рада увидеть Агнес, которая вошла в гостиную с чайным подносом. Она расставила все по местам, включая и тарелочку бисквитного печенья, потом сделала реверанс и вышла из комнаты. Доктор Мид сразу потянулся за печеньем.

– Оставьте место для баранины с печеной картошкой, – посоветовала я, и он замер с печеньем в руке, так похожий на пристыженного мальчишку, что я невольно улыбнулась. – Мама очень любила бисквитное печенье, – продолжала я. – Она держала его в маленькой ореховой шкатулке на туалетном столике. Мне разрешалось брать по одному печенью каждое воскресенье перед сном, когда она причесывала меня. Иногда, когда их с отцом не было дома, я прокрадывалась в ее спальню и утаскивала еще одно. Они были очень вкусные. Мария очень хорошо готовит их, почти так же, как было раньше.

Я осознала, что затерялась в воспоминаниях и смотрю на материнский портрет. Легко было представить, что она слушает, потому что она выглядела так, словно была зачарована прекрасной историей, и ее губы были приоткрыты от восторга. Доктор Мид кашлянул и аккуратно съел бисквитное печенье, слегка прикасаясь к губам салфеткой.

– Перед едой я хотел бы обсудить с вами один, э-э-э… деликатный вопрос, – сказал он.

– Вот как? – я выпрямила спину.

– Дело касается вашей дочери.

– Шарлотты?

Он улыбнулся. Я заметила в уголке его губ маленькую крошку от печенья и подавила желание смахнуть ее.

– А у вас есть другая дочь?

Я покраснела и поставила чашку на блюдце.

– Вы не задумывались о том, чтобы пригласить для нее няню?

Я отпила глоток чаю.

– Честно говоря, нет.

– Это может быть ей очень полезно. Теперь во многих семьях есть няни, которые занимаются с детьми.

– Но Шарлотта не такая уж маленькая. Она самостоятельно одевается, умеет читать, ест вместе со мной и берет у меня уроки.

– Такие помощницы нужны не только малышам. У моей сестры есть няня для ее троих детей, причем старшей дочери уже пятнадцать лет. Она присматривает за ними, выводит их на прогулки и так далее. – Выражение его лица изменилось, и он неловко поставил чашку, пролив немного чая на блюдечко. – Разумеется, прогулки не обязательны. Она может готовить Шарлотту к девическому возрасту. Они будут вместе читать, заниматься шитьем… всем, чем занимается прекрасный пол, чтобы дом был уютным и красивым.

Я представила, как незнакомая женщина приходит ко мне домой, ест мою пищу и спит под моей крышей. Занимается с моей дочерью. Уже долгое время нас было четверо: я, Шарлотта, Агнес и Мария. Присутствие другого человека необратимо изменит атмосферу в доме.

– У вас в детстве не было няни? – поинтересовался доктор Мид.

– Нет, да я и не нуждалась в ней.

– Должно быть, вам было одиноко.

– Ничего подобного. У меня были мои родители, – точно так же, как у Шарлотты есть я.

Доктор Мид сделал глоток и осторожно поставил свою чашку. Я ждала продолжения.

– Есть женщина, с которой я недавно познакомился по роду моей работы, – сказал он. – Ей не повезло в жизни, и я хочу помочь ей. К сожалению, в моем доме нет работы для нее – как вам известно, мне вполне хватает горничной и поварихи.

– И вы хотите, чтобы эта женщина стала няней для Шарлотты?

Какое-то время он молчал, подыскивая нужные слова.

– Да, если в вашем доме найдется место. Она претерпела самую злополучную неудачу в своей жизни. Надеюсь, вы не обидитесь, если я предложу оплачивать ее содержание?

– В этом нет надобности, – ответила я и села еще прямее, немного досадуя на его намек, что я не могу позволить себе третью служанку. Тикали часы, и с улицы доносился слабый грохот разгружаемых бочек или ящиков. – У нее есть опыт такой работы?

– Да. Она работала для одной лондонской семьи, ухаживала за двумя сыновьями.

– В какой части Лондона?

– По ее словам, в Спайтфилдсе, поэтому, должно быть, это была семья ткачей.

– Значит, у нее нет опыта в обращении с девочками. – Я посмотрела на темные окна дома напротив и увидела фарфоровый кувшин. – У нас нет свободной комнаты для нее.

Доктор Мид удивленно заморгал.

– В этом доме?

– У Агнес и Марии свои отдельные комнаты, и я не могу попросить, чтобы они потеснились.

– Няня моей сестры спит вместе с детьми.

Я кивнула и откинулась на спинку стула. Если няня Шарлотты будет спать в ее комнате, ее можно рассматривать в роли бдительной защитницы. Малейший кашель, горячий лоб – обо всех ее недомоганиях будет доложено мне. А если в дом проникнет взломщик… что ж, Шарлотте понадобится кто-то рядом с ней, чтобы поднять тревогу и укрыть ее в надежном месте. Без мужчин в доме я много раз просыпалась по ночам, прислушиваясь к воображаемому скрипу половиц, хотя, разумеется, все наши комнаты были заперты. Пятый человек будет лишним ртом, очередной статьей расходов, но вместе с тем он будет слушать, наблюдать и докладывать о происходящем.

– Ее зовут Элиза Смит, – сказал доктор Мид.

– Сколько ей лет?

– Двадцать пять или двадцать шесть.

Я изогнула бровь.

– Как же вы познакомились?

Доктор Мид поерзал на стуле, пока я наливала чай.

– Это деликатный вопрос. Скажем так, она была моей пациенткой.

Я посмотрела на него.

– Незамужняя няня может позволить себе расходы на врача из Блумсбери?

– Она находилась в чрезвычайных обстоятельствах.

– Ах. – Я все поняла. Разумеется, он не скажет, что она была одной из тех незамужних матерей с незаконнорожденными детьми, с которыми ему приходилось встречаться в госпитале. Прямой вопрос заставит его либо солгать, либо открыть постыдную правду. Мне давно было известно о его склонности помогать людям, как будто они были птенцами, выпавшими из гнезда. Я посмотрела на портреты родителей. Выражение материнского лица было поощряющим; отец испытующе взирал на меня.

В дверь постучали, и я услышала голос Агнес на лестничной площадке:

– Обед готов, мадам.

– Все, о чем я прошу, – о вашем согласии встретиться с ней, – сказал доктор Мид.

Я встала, и он тоже, но вместо того чтобы направиться к двери, я встала у окна. На улице почти никого не было, и хотя вторая половина дня только наступила, начинало смеркаться. Два хорошо одетых джентльмена в сюртуках зашли в дом № 40. В доме № 28, расположенном напротив, занавески были плотно задернуты – вероятно, от холода.

– Тогда я встречусь с ней, – сказала я, немного отвернувшись от окна. – Вы можете привести ее сюда на этой неделе, в тот день, который я укажу. Вы рассказали ей обо мне?

– О вас, миссис Каллард?

– Вы понимаете, что я имею в виду. Немногие молодые женщины согласятся круглосуточно жить в пределах такого небольшого дома.

Я почувствовала, как он подошел ближе, но продолжала смотреть на другую сторону улицы.

– Возможно, – тихо сказал он, – возможно, она будет устраивать небольшие прогулки с Шарлоттой в скверах и парках. Многие няни берут своих подопечных…

– Шарлотта не покинет этот дом, а значит, ее няня тоже. Эта женщина раз в месяц может брать отгул на один день. Если мои условия устроят ее, то я встречусь с ней и буду судить о ее пригодности для такой работы. Если нет, никакой работы не будет. А теперь давайте не будем дожидаться, пока обед остынет.

Глава 9

Холодным туманным утром три дня спустя черный экипаж доктора Мида выехал на Девоншир-стрит и остановился перед моим домом. Я наблюдала из окна, полускрытая за занавеской. Я видела, как из экипажа появилась шляпа доктора и его элегантное черное пальто; потом он протянул руку, и другая маленькая рука без перчатки потянулась к нему; моему вниманию предстал белый чепец и бледное лицо в форме сердца, запрокинутое вверх, чтобы посмотреть на дом. Я скрылась в тени. В комнате было тихо, горели масляные лампы. Я размышляла, как нужно принять их: встать у окна, перед камином или сесть с раскрытой книгой или газетой? В дверь постучали, и в прихожей внизу послышались голоса. Агнес встретила их раньше меня. Обе служанки казались довольными мыслью о том, что я собираюсь нанять няню для Шарлотты, и сказали, что это блестящее предложение. Не знаю, о чем они говорили между собой на кухне.

После предложения доктора Мида я несколько дней пребывала в меланхолии, забывая о приготовленных тостах на столе и лежа без сна, когда все в доме засыпали. Мысль о пятом члене нашей семейной общины была одновременно пугающей и привлекательной. Помимо всего прочего, это была молодая женщина – такое же экзотическое существо в нашем доме, как черепашка Шарлотты. Мне хотелось, чтобы Амброзия была рядом со мной, но с другой стороны, она вытягивала весь свет и энергию из комнаты и из меня самой, отражая ее, как сияющая люстра. Я не припоминала, когда к нам последний раз приходил кто-то чужой и незнакомый. Конечно, были точильщики, разносчики из мясных лавок и молочницы, призывно кричавшие у дверей кухни, но Агнес и Мария принимали только тех, кто значился в списке, прикрепленном к стене кухни.

Я услышала вежливый стук Агнес в дверь гостиной, оповещавший о приходе посетителей, и осознала, что нахожусь на полпути между окном и стулом, так что было поздно выбирать то или иное. Агнес открыла дверь для доктора Мида, который вошел первым, прикоснувшись к своей шляпе, и улыбнулся. За ним вошла молодая женщина.

– Миссис Каллард, – дружелюбным тоном произнес он. – Это мисс Смит.

Она была среднего роста – не низкой и не высокой – с темными глазами и волосами и россыпью веснушек на лице. Ее руки были нервно стиснуты, и одна рука тянулась к застежке ее плаща на горле.

– Я знаю вас, – сказала я.

Ее темные глаза широко распахнулись, и она замерла на пороге, словно фарфоровая фигурка горничной или пастушки, опрятная и пухленькая, с большой грудью и узкими запястьями. Ее волосы были темно-каштановыми, возле шеи вились локоны, а щеки отливали приятным розовым оттенком.

Доктор Мид заговорил первым:

– Вы уже знакомы?

– Вы были вместе в часовне на прошлой неделе.

– Ох, – тихо промолвила она. – Да, это так.

Она была прилично одета, в кремовом платье с цветочным рисунком и черном жакете с бархатной оторочкой. Манжеты были новыми, но явно перешитыми из чего-то. Она как-то необычно поглядывала на меня, и я гадала, что доктор Мид успел ей рассказать обо мне. Безусловно, что я была вдовой, но наверное, она ожидала, что я буду более старой, немощной или неприглядной. Амброзия однажды сказала, как ей жаль, что я не выхожу в свет, потому что тогда половина мужчин в Лондоне влюбилась бы в меня. «Та половина, которая не влюблена в тебя?» – пошутила я. Тогда она ответила, что все мужчины влюблены в нее, но многие не слишком верны своим чувствам.

Секунду спустя мисс Смит, должно быть, осознала, что она глазеет на меня, потому что опустила глаза и слегка покраснела, хотя ее щеки и нос уже были розовыми от холода на улице. Доктор Мид одарил ее ободряющей улыбкой.

– Мисс Смит, это моя добрая подруга, миссис Каллард.

– Элиза, с вашего позволения, – сказала она.

Потом она стала исподтишка осматривать комнату, глядя на портреты моих родителей, на масляные лампы и украшения, словно прикидывая их цену. Я наблюдала за ней, и когда она заметила это, снова уперлась взглядом в пол.

– Элиза? – Я побудила ее к продолжению; меня забавляла ее смелость.

– Мадам, я просто подумала, что здесь будет маленькая девочка, – тихо сказала она с резким акцентом, так что «девочка» прозвучало как «двочка».

– Не вижу надобности встречаться с моей дочерью, пока я не решила, подходите ли вы для этой работы, – сказала я.

По ее лицу промелькнула тень разочарования; потом она кивнула и улыбнулась. Разумеется, она понимала, что должна была произвести благоприятное впечатление. Доктор Мид проводил ее дальше в гостиную, и я села за стол, на стул с высокой спинкой. Доктор Мид последовал моему примеру и отодвинул стул для Элизы, которая немного поколебалась, а потом села. В комнате было очень тихо, не считая шелеста юбок и поскрипывания стульев. Я вдруг вспомнила, что должна направлять разговор, выпрямилась, и она тоже. Теперь, когда я была ближе к ней, я улавливала слабый аромат рыбы или рассола, а еще почти незаметный, но липкий оттенок затхлости от ее жакета.

– Элиза, – сказала я, – доктор Мид сообщил мне, что вы хотели бы работать няней.

Она кивнула, и тут я поняла, что не знаю, как продолжить разговор.

– Элиза работала няней двух маленьких мальчиков, – заметил доктор Мид с такой гордостью, будто она была его собственной дочерью. На мгновение мне показалось, что он влюблен в нее, но потом я отбросила такую вероятность.

– А почему вы больше не работаете у них? – поинтересовалась я.

Она моргнула и на мгновение как будто оцепенела.

– Они уехали из Лондона, – ответила она. – Переехали в Шотландию.

– Доктор Мид сказал мне, что они жили в Спайтфилдсе. Они были ткачами?

– Нет, мадам. Мистер Гиббонс был… то есть он музыкант.

– На каком инструменте он играет?

– На скрипке.

– Скрипач из Спайтфилдса, – задумчиво произнесла я. – И у вас есть письменные рекомендации?

– Да. – Она запустила руку под жакет и достала сложенный лист бумаги, а потом положила его на стол и осторожно придвинула ко мне. Я раскрыла его и пробежала взглядом. Бумага еще хранила тепло ее тела.

– И вы не пожелали переехать вместе с ними в Шотландию?

– Мой дом в Лондоне, – ответила она и тихо добавила: – Мадам.

– Где именно?

– Рядом с Полтри-Ярд, на Хогс-Хэд. Вы знаете, где это? – Ее глаза ярко сияли, но, судя по ее прямой осанке, она была встревожена.

– Не знаю, – ответила я после многозначительной паузы.

Я знала, что она лжет. Но я решила больше не расспрашивать ее и сложила листок с фальшивой рекомендацией, изобиловавшей орфографическими ошибками. Мой друг почти наверняка привел ко мне женщину, которая забеременела от своего хозяина и оказалась выброшенной на улицу, и я подозревала, что он даже не знает об этом. Разумеется, он знал о ее незаконнорожденном ребенке и понимал, что я тоже догадываюсь об этом. Это был наш негласный воскресный договор за чаем с бисквитным печеньем. Я гадала, не сама ли она написала рекомендательное письмо; текст был почти неграмотным. Определенно, это был не доктор Мид. Кроме того, он был не способен на такое двуличие. Я понимала, что, скорее всего, никогда не докопаюсь до истины, но считала это постыдным, поскольку хотела, чтобы женщины свободнее говорили о подобных вещах. Наверное, они обсуждали это в тавернах и мясных лавках; я не знаю. Точно так же я не знала, был ли «музыкант» Элизы тем хозяином, который изнасиловал ее, или же она была влюблена в него. Женщина, сидевшая передо мной, прожила жизнь, какую я едва ли могла вообразить: она была матерью и лишилась своего ребенка. Она была любимой и потеряла свою любовь. У нас с Элизой было что-то общее.

Я глубоко вздохнула, и она затаила дыхание. Ее облик был выражением покорности судьбе: настороженность, гордость и страх, который она не хотела показывать.

– Я бы тоже не поехала в Шотландию, – сказала я.

Она чуть помедлила и широко улыбнулась. Ее зубы были мелкими и ровными. Один верхний клык имел щербинку и был короче другого.

– Вы сейчас работаете?

– Да, мадам.

– Где?

– На Тряпичном рынке возле Тауэра.

– Вы продаете одежду?

– Да, мадам, помогаю моей подруге. Но я хотела бы заняться прежней работой.

– Но почему? Полагаю, что у вас есть свобода, раз уж вы торгуете на улице. У вас есть семья, куда вы возвращаетесь? Друзья, с которыми вы встречаетесь?

– Это не приносит денег, мадам. И мне нравится жить в доме.

Я выпрямилась и еще раз посмотрела на нее.

– Полагаю, доктор Мид рассказал о характере вашей работы?

– Да, мадам, – кивнула она.

– И о моем… образе жизни?

Она непонимающе посмотрела на меня.

– Образе жизни?

– В отношении тех пределов, где проживаем мы с Шарлоттой.

Она немного нахмурилась и посмотрела на доктора Мида, потом на меня.

– Не понимаю.

– Я не покидаю свой дом.

Ее лицо озарилось пониманием.

– Да, я знаю об этом.

– И моя дочь тоже.

Она кивнула, хотя в ее темных глазах таилась озабоченность.

– Вообще никогда?

– Бываю только в церкви по воскресеньям. Это пределы нашего мира, и они будут вашими пределами.

Я ожидала ее реакции, пока она облизывала губы с таким видом, словно жаждала что-то сказать, но сдерживала себя. Ее лицо стало бесстрастным.

– Понимаю, – сказала она. – И я буду рада вести такой образ жизни. У вас прекрасный дом, и вам нет нужды покидать его. Зачем, если здесь есть все, что вам нужно? Еда, повариха и теплые камины. Для меня этого достаточно.

Она позволила себе улыбнуться краешком рта, и я улыбнулась в ответ.

– У вас нет намерения выйти замуж?

– Нет, – убежденно сказала она, а потом снова, как будто без задних мыслей: – Нет, больше нет.

Мы оценили друг друга, и в этот момент я приняла два решения, одно из которых я могла осуществить сразу же, а другое потом. Я встала, и доктор Мид тут же поднялся следом за мной.

– Прошу прощения, – сказала я и вышла из комнаты, тихо закрыв дверь.

Я поднялась наверх, но Шарлотты не было в ее спальне. Со вздохом я позвала ее и услышала какую-то возню наверху, где спали Мария и Агнес. Секунду спустя ее круглое виноватое лицо появилось на верху лестницы.

– Шарлотта, спускайся немедленно! Ты же знаешь, что тебе не разрешено ходить туда.

Она молча спустилась по лестнице и, как кошка, прошмыгнула мимо меня в свою комнату.

– Я хочу кое с кем тебя познакомить, но если ты будешь хулиганить, мне придется сказать им, что сегодня ты слишком плохо себя ведешь.

– Кто это? – спросила она, остановившись на пороге и с любопытством уставившись на меня.

– Ты будешь послушной?

Она энергично закивала.

– Где твой домашний чепец?

Она энергично пожала плечами.

– Найди чепец, надень его и спускайся в гостиную.

Она просияла и бросилась обратно в спальню. В гостиной доктор Мид и Элиза о чем-то перешептывались друг с другом. Шарлотта появилась у меня за спиной и подергала за юбку. Ее чепец сидел криво; я поправила его и подтолкнула ее вперед.

– Шарлотта, – сказала я, – само собой, ты знакома с доктором Мидом. А это его знакомая, Элиза Смит.

Произошла страннейшая вещь: Шарлотта, которая всегда сторонилась тех немногочисленных чужих людей, с которыми ей довелось встречаться в ее короткой жизни, сразу же устремилась к молодой женщине. В свою очередь, Элиза тут же соскользнула со стула на ковер и встала на колени. Улыбка – та самая непринужденная улыбка – озарила ее лицо, и она потянулась к руке Шарлотты. Движение было инстинктивным, и я с легким удивлением смотрела, как Шарлотта застенчиво протянула ей руку. Я переглянулась с доктором Мидом; он выглядел чрезвычайно обрадованным.

– Здравствуй, Шарлотта, – прошептала Элиза. Ее глаза сияли. – Я очень рада познакомиться с тобой.

Темные волосы Шарлотты рассыпались по плечам, а ее юбка изрядно запылилась. Я надеялась, что она не вернулась к своим прежним проказам. Около года назад Агнес нашла под кроватью Шарлотты коробку с крадеными безделушками: наперстки, листы бумаги и даже расческа, которую Мария искала несколько месяцев. Из моей комнаты она утащила миниатюрную лупу, высушенный цветок и «залог любви», подаренный мне Дэниэлом много лет назад, – сердечко из китового уса, разделенное пополам. В качестве наказания я забрала все ее игрушки, игры и книги и заперла их у себя в спальне на целую неделю. Она была так расстроена и подавлена, что это стало наказанием и для меня, поэтому я был рада, когда неделя закончилась.

– Твоя мама много рассказывала мне про тебя, – говорила Элиза. – Какой у вас замечательный дом! У тебя, наверное, много игрушек?

Шарлотта закивала, и ее чепец запрыгал вверх-вниз. Элиза все еще держала ее за руку. Я жестом показала доктору Миду, что хочу побеседовать с ним наедине; он встал и подошел к камину.

– Она очень любит детей, – тихо сказала я. – Но боюсь, она может избаловать девочку или воспитать ее слишком бесхарактерной.

– У нее есть прирожденное женское чутье, – сказал доктор Мид, глядя на Элизу. – Она даст хороший пример для Шарлотты.

– Она очень непринужденно обходится с Шарлоттой.

– Это лучше, чем строгость и сдержанность, не правда ли?

– Возможно. Хотя Шарлотта – не котенок для игры.

– Разумеется.

Мы еще немного постояли, глядя на них. Шарлотта о чем-то болтала, беззаботно всплескивая руками, а Элиза зачарованно слушала, как будто ей рассказывали самую увлекательную историю на свете. Я решила поделиться с доктором Мидом своим решением, которое я приняла раньше.

– Элиза получит работу здесь, если пожелает, – сказала я. – Я готова оказать вам эту услугу как моему другу, если это пойдет на пользу вам обоим. Но я больше не хочу слышать о том, что вы готовы оплачивать ее услуги, и буду считать себя оскорбленной повторным предложением.

Доктор Мид победно улыбнулся, положил руку мне на запястье и слегка сжал его. Я отшатнулась и отряхнула то место, где он прикоснулся ко мне, словно его прикосновение было грязным; впрочем, он не обиделся.

– Миссис Каллард, я очень рад, – сказал он. – Спасибо вам. Обещаю, что вы не пожалеете об этом. – Он немного наклонился ко мне, и его ясные глаза затуманились. – Хотел бы я рассказать вам, какие тяготы ей пришлось пережить.

– Нет, не надо. – Моя рука горела, как в огне. После смерти Дэниэла никто не прикасался ко мне, кроме Шарлотты, и то редко. Даже с ней я ощущала неудобство; я не обладала материнским инстинктом Элизы или радушной щедростью доктора Мида. Близость и интимные прикосновения я могла терпеть, но не получала удовольствия, так что плотские утехи Дэниэл искал на стороне. Я знала, что его потребности так или иначе удовлетворяются, и была рада этому. Кроме того, Амброзия говорила мне, что для мужчин это так же естественно, как посетить туалетную комнату. Меня не беспокоило, что я не могла обеспечить эту часть супружеской близости; скорее меня тревожило, что я не могла дать ему другие вещи, естественные для семейных отношений: снимать шляпу с мужа, когда он приходит с работы, гладить его волосы и знать, когда ему хочется принять ванну или выпить бренди. Полагаю, это называется привязанностью. Я видела, как пары гуляли по Девоншир-стрит рука об руку, нагибались друг к другу, смеялись, целовались, указывали друг другу на что-то, и чувствовала себя пустой и неодушевленной, словно одна из кукол Шарлотты. Для таких женщин, как Элиза, не требовалось никаких усилий и даже мыслей, чтобы гладить волосы маленькой девочки или качать ее на колене. Сейчас, глядя на них, я чувствовала, как во мне открылась крошечная трещинка. Я не знала, что это было – горечь, зависть или чувство вины, – и не хотела выяснять.

– Шарлотта, иди наверх, – сказала я и выпрямила спину.

Маленькая милая сцена распалась на части, и Шарлотта, положившая руку на дверную ручку, окинула Элизу долгим любящим взглядом, прежде чем выйти из гостиной. Элиза поднялась на ноги и повернулась ко мне. В ее глазах пылало желание, и я впервые почувствовала, как сильно ей хочется получить эту работу. Мы смотрели друг на друга, слушая цокот копыт и тарахтение колес на улице. Я гадала, не забыла ли Агнес как следует запереть дверь после прихода гостей, и противилась желанию спуститься и проверить.

– Когда вы сможете приступить к работе?

Если сначала Элиза держалась очень напряженно, то после моих слов ее плечи опустились, а лицо прояснилось. Она сцепила руки перед собой, как будто не знала, что с ними делать.

– Когда вам будет угодно, мадам.

– Мне нужно будет заказать кровать в комнату Шарлотты; у нас больше нет свободных комнат, поэтому вы будете спать там. Ваше жалованье составит два шиллинга и шесть пенсов в неделю. Вас устроит выход на работу через неделю, начиная с сегодняшнего дня?

– Да, мадам, это очень хорошо. Большое спасибо.

Когда они ушли, а я заперла дверь и проверила остальные двери, то пошла искать Шарлотту. Она сидела у окна в своей спальне и глядела на Девоншир-стрит. Черепашка, лежавшая у нее на коленях, тянула голову к веточке петрушки, которую девочка держала в руке. Ее комната была квадратной, поменьше, чем у меня, с полосатыми обоями и узкой кроватью из палисандра, придвинутой к стене. Под одним окном стоял маленький комод, а под другим – скамеечка для ног с мягкой обивкой, на которую Шарлотта обычно вставала коленями, чтобы выглядывать на улицу. Игрушки и настольные игры валялись повсюду. Деревянные лошадки, волчки, разные куклы. Пора прекращать эти покупки, ведь скоро она станет слишком взрослой для игр. Но что потом? Что делает девочка десяти, двенадцати или четырнадцати лет, которая уже не скачет по ковру на деревянной лошадке? Она научится говорить по-французски, хотя никогда не поедет во Францию. Ее хорошенькие платья никто не увидит, и никто не будет восхищаться ее локонами, кроме Агнес и Марии.

– Тебе нравится Элиза? – спросила я с порога.

Она не услышала, как я пришла, и вздрогнула всем телом, словно застигнутая врасплох за каким-то недозволенным занятием. Ее чепец снова скособочился, а белое платье было измятым и пыльным. Она как будто не услышала меня, поэтому я повторила вопрос; тогда она улыбнулась и энергично закивала. Ее зубки напоминали ряд мелких жемчужин.

– Ты хотела бы, чтобы она стала твоей няней?

– А что такое няня?

– Женщина, которая заботится о детях. Она будет жить в доме вместе с нами и спать здесь, в твоей комнате.

– А где я буду спать?

– Здесь, рядом с ней. Мы найдем кровать для нее и поставим в твоей комнате. Но тебе придется прибрать свои игрушки, иначе не останется места для ее вещей.

Шарлотта, казалось, была довольна и радостно смотрела на стену напротив своей кровати, где должна была разместиться кровать Элизы. Ее следующие слова удивили меня.

– Я знаю ее.

– Прошу прощения?

– Я ее знаю. Элизу.

– Да, ты видела ее в церкви.

– Я знакома с ней.

Я уставилась на Шарлотту.

– Где вы познакомились, в церкви?

Девочка опустила глаза и стала перебирать подол своего платья.

– Она мне нравится, – прошептала она.

Снизу донеслось тихое звяканье посуды. Агнес с подносом в руках поднималась по лестнице, и я с пугающей ясностью осознала, что уже три часа и что я опаздываю на чаепитие с родителями. Я не прочитала утреннюю газету; я даже не посмотрела атлас, чтобы проследить путешествие Амброзии на север. Во мне поднималась паника. Я всегда нуждалась в организованности и повседневном распорядке вещей. Но этот распорядок продлится только одну неделю, а потом начнется нечто новое. Впрочем, если я как следует подумаю, то еще могу изменить свое мнение… Поэтому я вышла из комнаты Шарлотты и тихо прикрыла дверь, но в следующую секунду до меня донесся ее тихий голос, нарушивший ход моих мыслей. Я уперлась ладонями в стену, прислонила ухо к двери и прислушалась.

– Здравствуй, Шарлотта, я очень рада видеть тебя, – послышался ее голосок. Я нахмурилась, но слушала дальше. – Меня зовут Элиза, и я буду заботиться о тебе. Я буду любить и ласкать тебя, и я буду играть с тобой целыми днями и рассказывать сказки перед сном.

Я закрыла глаза и подумала об Амброзии. В течение семи лет я была единственным ребенком, и если хорошо постараться, то до сих пор могу вспомнить, как была объектом их нераздельной любви. Я купалась в их любви, как котенок в солнечных лучах, и не желала большего. Брат покинул нас так же быстро и бесшумно, как и появился на свет, но мать какое-то время находилась в трауре. Зато Амброзия пришла и осталась, шумная и гримасничающая на руках у матери. Я была встревожена и какое-то время ощущала себя безнадежно забытой. Но потом Амброзия подросла и стала похожа на человека. Она тыкала в меня пухлыми пальчиками, зачарованная моими волосами, носом и зубами, и повсюду следовала за мной, словно комнатная собачка. Когда она начала говорить, то называла меня «Ассандра» с забавным пришепетыванием. Я была дорога ей, а она мне, и мы обожали друг друга, к восторгу наших родителей. Я жалела, что у Шарлотты не было братьев или сестер, маленьких спутников в ее жизни.

Ее детская болтовня снова донеслась из-за двери:

– Элиза, ты кладешь сахар в чай?

Я прижалась лбом к двери, а двумя этажами ниже высокие напольные часы в коридоре мелодично ударили один, два и три раза. Мы только что познакомились с Элизой, а четко налаженный часовой механизм нашего дома уже давал сбои. День пошел вразнос, и я опоздала на чаепитие.

Глава 10

– Это все, что у вас есть? – спросила я, но, разумеется, так оно и было. Элиза пришла ко мне лишь с холщовой сумкой, и то наполовину полной, похожей на кошку в мешке, которую намерены утопить. Она уже сделала ошибку, постучавшись в парадную дверь, а не с черного хода, и Агнес задержалась у входа, прежде чем поспешно впустить ее в дом. Я наблюдала с лестницы, и она едва не вскрикнула от ужаса, когда я обратилась к ней из полумрака. Я поднималась из кухни, где обменялась жесткими словами с Марией насчет заказа от нашего нового мясника. Этот туповатый малый регулярно повторял одно и то же и спрашивал, нужно ли нам больше требухи, печени и свиного окорока. В конце концов я потеряла терпение.

В коридоре было темно, и я не видела лица Элизы, когда Агнес зашаркала прочь. Она прижимала сумку к животу, и я различала лишь бледный овал ее чепца и очертания ее ветхого плаща.

– Больше не стучите в эту дверь, – только и сказала я, прежде чем двинуться дальше. Агнес было велено показать ей, где она будет спать и хранить свои вещи, но я не успела подняться к себе, когда Шарлотта едва ли не кубарем скатилась с лестницы. Я преградила ей путь своими юбками.

– Дамы не спускаются с лестницы таким образом. Даже дети так не делают. Так спускаются только собаки. Ты что, собачка?

Она застыла, чепец опять съехал. Я вздохнула и поправила ее одежду. На ее щеке красовалось пятно сажи, а кончики ее пальцев были черными.

– Ты снова кормила углем своих кукол? Ах ты, своевольная упрямица! Сколько раз я говорила тебе, что углю место только в угольном ящике? Элизе перво-наперво придется как следует отмыть тебя. Она еще даже не разместила свои вещи, а ты уже задаешь ей работу!

Большие карие глаза Шарлотты смотрели серьезно. На ней был лучший наряд: чопорное бело-розовое платье с изящными кисточками из слоновой кости вдоль корсажа и на рукавах. Она повязала на шею шелковую ленту и надела свои лучшие золотистые туфли-лодочки. Когда она поняла, что я это заметила, то вызывающе сдвинула брови. Она учащенно дышала через нос, раздувая ноздри и ожидая продолжения, я подняла палец, как будто хотела прикоснуться к белой ленте у нее на шее, но потом опустила его. Мне следовало бы сказать: «Как хорошо ты принарядилась для Элизы!» или «Как замечательно ты выглядишь», но я сказала лишь: «В следующий раз тебе лучше надеть голубое платье».

Когда слова слетели с моих губ, я услышала, как они с глухим стуком упали к ногам Шарлотты, жестокие и бессмысленные. Элиза молча стояла за нами. Я понимала, что не умею говорить со своей дочерью, и она тоже это чувствовала. Я не знала, как любить мою дочь, и это тоже было ей понятно. Ты знаешь, почему это так, произнес язвительный внутренний голос у меня в голове, который иногда пользовался моей речью в качестве инструмента.

Шарлотта с несчастным видом смотрела в пол, горько переживая из-за моих слов, а Элиза робко стояла в коридоре, пока Агнес ждала указаний. Я вдруг почувствовала, что больше не могу находиться рядом с ними – ни с кем из них, – и поспешно поднялась по лестнице. Я не стала заходить в кабинет и сразу же направилась в свою спальню. На низком комоде между окнами стоял хрустальный графин, мерцавший желтыми огоньками. Он был полон, и я облегченно вздохнула. Я заперла дверь и первым делом сняла туфли, потом блузку и корсет. Упершись руками в бедра, я покачалась влево и вправо, потом потянулась взад и вперед и немного подышала, чтобы успокоиться. Почесав зудящее место на спине, я вытащила заколки из волос и наполовину задвинула плотные занавески, так что в комнате воцарился приятный сумрак. С конторки в нише рядом с камином я взяла свою особую шкатулку, смахнув ладонью воображаемую пыль. Она была из черного дерева с перламутровыми инкрустациями в виде миниатюрных восточных фигур и золотыми вставками в виде бамбуковых листьев. Одной рукой я провела по крышке шкатулки, а другой налила себе из графина. Вместе с шкатулкой и бокалом я опустилась на пол перед кроватью и поставила их на ковер рядом с собой. Я скрестила ноги, подоткнула юбки, закрыла глаза ладонями и снова глубоко подышала.

Один за другими, словно виноградины с кисти, я начала доставать предметы из шкатулки и выкладывать их на пол. Это был ритуал, который я со временем усовершенствовала. Сначала я достала мамино кольцо и жемчужные серьги, которые были на ней в день свадьбы. Потом вынула военные нагрудные знаки отца, подышала на них, протерла большим пальцем и разложила в гордый треугольник. За ними последовала миниатюра Дэниэла, завернутая в носовой платок. Я осторожно развернула шелковые складки. На миниатюре, нарисованной на гладкой слоновой кости, Дэниэл был изображен в профиль и как будто глядел влево на человека, назвавшего его имя. На нем были серый парик и красный китель, и он смотрел бодро, игриво и горделиво, как в тот день, когда я познакомилась с ним в пустой кухне в доме моей тетушки, скрываясь там от шумной вечеринки. Я улыбнулась, вспоминая, как это было.

– Я вас не заметил, – сказал он, когда обнаружил меня, гревшую кастрюльку молока у очага. – Вы тихая, как мышка.

Слуги тоже занимались своими развлечениями, и я спустилась на кухню в чулках, надеясь, что меня никто не увидит. Я ничего не ответила, лишь плотнее завернулась в шаль, наблюдая за кастрюлькой.

– Вы гостья? – снова попробовал заговорить он. – Я не видел вас среди других гостей.

– Нет, я племянница, – не оборачиваясь, ответила я.

– Ах, племянница. Я слышал о вас. – Его голос заметно приблизился, и мне не понравился его тон. – Ваша тетя Кассандра говорит, что вы не выходите во время ее приемов и сидите в мансардных комнатах, где шьете ткань снов и мечтаний. Это правда?

Он шутил или насмехался надо мной? Я впервые посмотрела на него и увидела, что он был привлекательным мужчиной, городским щеголем. Он был на несколько лет моложе меня и лучился юношеским высокомерием. Я снова отвернулась; он попросил у меня трутницу, чтобы зажечь свою трубку; я сухо сказала, что очаг находится перед ним и он может сэкономить силы на добывание другого огня. Тогда он рассмеялся и взял щепку из горшка на каминной полке. Он зажег свою трубку и глубоко затянулся, как будто весь вечер дожидался этого момента. Я скованно стояла, глядя на кастрюльку, а он непринужденно курил рядом со мной. Наконец он поинтересовался, как меня зовут.

– Александра.

– Ах да, я же слышал от вашей тетушки. Я знаком с вашей сестрой Амброзией – она настоящий живой фейерверк, не так ли? А кто ваш отец?

Я немного помолчала, а потом ответила:

– Патрик Уэстон-Халлет.

– Почему мне знакомо это имя? – задумчиво произнес он. Секунду спустя его тон изменился, и в нем появились ровные нотки сочувствия: – Ох. Примите мои извинения.

Его симпатия казалась искренней, и это обезоружило меня. Я снова посмотрела на него, и его светлые глаза увидели не только меня, но и то, кто я такая. Он сказал, что его зовут Дэниэл Каллард, и попросил меня посидеть с ним в пустой кухне, пока он будет курить трубку. По его словам, он ненавидел шумные вечеринки, но я уже понимала, что это неправда. Ему было двадцать четыре года, и он недавно закончил работу подмастерьем у торговца фарфором из Лондона. Он находился на раннем этапе становления собственного бизнеса по торговле китовым усом, но ему был нужен инвестор – или, как он говорил, «благодетель», что в его устах звучало странно и нелепо. Он рассказал о том, как они ловят китов, доставляют их в Лондон и разделывают в доках Ротерхита, где торговцы разбирают костяки, выбирая ребро или часть черепа. О том, что из китовой ворвани готовят масло для ламп, а из китового уса изготавливают дамские корсажи.

– Женщины лучше знакомы с изделиями из китового уса, чем мужчины, – заметил он. – Вы прикасаетесь к ним каждый раз, когда одеваетесь.

Должно быть, я покраснела. В тот вечер я вышла из своей спальни за подогретым молоком, а вернулась влюбленной. Но мне было уже двадцать девять лет. Всю свою взрослую жизнь я прожила с тетей и никогда не училась в школе, не бывала в Европе или даже в Челтенхэме, который был ближайшим к нам городом. Мой мир скукожился до размеров лесного ореха. А потом Дэниэл явился на одну из вечеринок у тети Кассандры и расколол этот орех.

Той ночью, когда я ложилась спать, моя голова была полна китами, кораблями, плещущими волнами и Дэниэлом, Дэниэлом, Дэниэлом.

На следующий день он снова пришел повидаться со мной в сырой, продуваемый сквозняками дом тети Кассандры, перед своим возвращением в Лондон. Тогда я и сказала, что он может взять мои деньги для своего бизнеса, если женится на мне. В девичестве я часто видела, как отец разбирался со своими сверстниками, когда они приходили к нам домой, поэтому сделала Дэниэлу откровенное предложение: мы сможем жить в Блумсбери, и я буду помогать ему налаживать торговлю. Сначала он был ошеломлен, потом преисполнился недоверия, а когда чай остыл, он поцеловал меня в губы.

Тетя Кассандра едва не испустила дух от потрясения, когда я сообщила ей, что собираюсь выйти замуж за человека, с которым познакомилась на кухне вчера вечером. Я знала о ее смиренной покорности перед тем, что она больше никогда не сможет избавиться от меня, особенно после того, как Амброзия вышла замуж за Джорджа, и мои перспективы, и без того весьма смутные, стали совсем безнадежными. Кассандра провела целый парад холостяков через двери своего дома в Ноусли-Парк, но, к ее большому разочарованию, я отвергла их всех. У меня было родительское состояние, и я не хотела замуж. Я не думала о замужестве, об изменении моих жизненных обстоятельств; кроме того, я была уже слишком стара для этого. Так было до тех пор, пока Дэниэл Каллард не зашел на кухню в поисках огня, а нашел меня.

Мы поженились морозным январским днем через месяц после знакомства и стали новыми жильцами в доме на Девоншир-стрит. В день свадьбы я впервые за пять лет вышла из дома, и викарий поставил стул перед кафедрой, потому что принял меня за калеку. Я боялась войти в экипаж и дрожала всю дорогу до Лондона, но Дэниэл плотно переплел свои пальцы с моими. Я смотрела на наши ярко сиявшие золотые свадебные кольца, и мне казалось, что теперь они находятся в чьих-то чужих руках.

Теперь я достала его кольцо и надела себе на большой палец. Оно почему-то никогда не бывало холодным, как будто он только что снял его. В шкатулке из черного дерева были и другие предметы: первый зуб, выпавший у Амброзии, и букетик из наших волос, – моих, Амброзии, отца и матери, перевязанный ленточкой. Там была траурная брошь, заказанная мной после смерти Дэниэла, усаженная мелкими жемчужинами, с резным изображением женщины, распростертой на надгробной плите под сенью плакучей ивы. А последней была метка с номером 627 и составной сувенир из китового уса в виде двух половинок с выцарапанными инициалами, сложенный в форме сердца.

Позже в тот день я пошла на кухню, где спросила Агнес и Марию, должна ли Элиза есть вместе со мной в столовой или вместе с ними на кухне. Они непонимающе уставились на меня, и я вздохнула.

– Как это принято в семьях вроде нашей? – спросила я.

– Ни в одной семье, где я работала, не было няни, – ответила Агнес. Ей было около пятидесяти, и она работала служанкой где-то с десяти лет.

– У меня тоже, – сказала Мария. – Мистер и миссис Несбитт были пожилыми людьми, когда я стала работать у них. Их дети давно выросли и разъехались в разные места.

– Если она будет спать вместе с Шарлоттой, значит ли это, что они должны вместе сидеть за столом? Если бы я только спросила доктора Мида…

Мария стояла у закоптелой дровяной плиты и помешивала горшок с яблочным соусом.

– Думаю, будет правильно, если она станет кушать вместе с вами, – решительно сказала она.

Вероятно, служанки уже обсуждали этот вопрос. Я их понимала: у них тоже сложился свой образ жизни в моем доме, и после стольких лет им не хотелось менять привычный распорядок вещей. Они были осторожными и недоверчивыми к новым вещам. Что ж, то же самое можно было сказать про меня. Атмосфера немного сгустилась, пока они ожидали моего ответа. Я не хотела расстраивать их, а тем более подталкивать к переходу в другой дом. Одну новую служанку можно было вытерпеть, но нанимать еще двоих было бы невыносимо.

– Значит, она будет кушать вместе с нами, – сказала я с большей убежденностью, чем чувствовала. Потом я по привычке проверила дверь и поднялась в спальню Шарлотты.

Элиза и Шарлотта сидели на полу, подогнув ноги под себя, а перед ними были расставлены куклы Шарлотты. У стены с левой стороны стояла новая кровать, застеленная свежим бельем. Должно быть, Элизе понадобилось не более минуты, чтобы разобрать свою сумку, которой нигде не было видно. Я вдруг подумала, что единственным человеком в доме, кто знал, где ей нужно питаться, была сама Элиза, но не стала говорить об этом. Она выжидающе, почти по-детски посмотрела на меня. До сих пор я почти ничего не знала о ней, но она довольно много знала обо мне. Это было весьма распространенное, хотя и досадное обстоятельство: люди очень мало знали о своих слугах, тогда как слуги досконально разбирались в своих хозяевах, особенно в их желаниях и настроениях. Мои служанки многое знали обо мне, но далеко не все. Как в огороженном дворе, некоторые места всегда остаются в тени.

– Элиза, – сказала я, – ты будешь обедать вместе со мной и Шарлоттой ежедневно в пять часов вечера.

Она кивнула.

– Спасибо, мадам.

Я размышляла, можно ли добавить что-нибудь еще; например, понравилась ли ей комната, или что в понедельник у нас день стирки. Нетерпение клубилось вокруг Шарлотты, как пар над закипающей кастрюлей. Было ясно, что я прервала ее игру. Я тихо вышла и закрыла за собой дверь. Мне больше не нужно было на кухню, и я вдруг оказалась совершенно одна. Тогда я поняла: уже долго в нашем доме было две пары: Агнес с Марией и мы с Шарлоттой. Теперь появились две новые пары, а я оказалась не у дел. Ребенок и няня, горничная и повариха… и я. Мать, вдова, хозяйка дома. Для одинокой женщины у меня было много шляпок, но мне редко хотелось носить какую-либо из них. Почему у меня вдруг не было понятия, как пребывать в мире и покое в моем собственном доме? Я вспомнила про Амброзию, про свой атлас и пошла в кабинет, чтобы изучить маршрут ее передвижений.

Когда подошло время обеда, я заняла свое обычное место за столом, между супницей и блюдом с вареным окороком. Когда вошли Элиза и Шарлотта, я выпрямила спину и разгладила салфетку. Мне уже давно не приходилось сидеть за столом со сравнительно незнакомым человеком. Я отметила, что Элиза переоделась в простое зеленое платье с короткими рукавами, но когда она заметила это, я быстро перевела взгляд на свиную подливу. Все молчали; Шарлотта уселась напротив меня, но Элиза осталась на дальнем конце стола.

– Вы ждете гостей? – жизнерадостно спросила она.

– Прошу прощения?

– Вся эта еда… она для нас?

– Да, для нас, – ответила я. – И я полагаю, нужно употребить ее, пока она теплая, так что лучше сесть поближе.

Я почувствовала, что краснею. Какое бесстыдство – предполагать, что я расточительно веду домашнее хозяйство! Это был скромный обед, ничем не похожий на ломившиеся от яств столы, которые я видела в окна напротив нашего дома. Пылая от раздражения, я разлила половником суп в три тарелки. Шарлотта смотрела в свою тарелку, и я заметила, что ее глаза покраснели. Темные глаза Элизы продолжали шарить по столу.

– Скажите, Элиза, чем ваш отец зарабатывает на жизнь? – спросила я.

Она посмотрела, как я выбираю ложку для супа из набора столовых приборов[13], и нашла свою ложку.

– Он шкипер на лихтере, мадам.

– Значит, работает на Темзе. В каком доке?

– В Лондонском пуле.

– А какие грузы?

– Все, что он может получить. Но в основном табак.

Я зачерпнула ложку укропного супа.

– Значит, поставки из Америки?

Элиза внимательно посмотрела на меня.

– Вы разбираетесь в торговле, мадам?

– Мой покойный муж был морским торговцем.

Она опустила глаза.

– А чем он торговал?

– Китовой костью. Он был оптовым торговцем.

Молчание было нарушено легким звоном столовых ложек о тарелочный фарфор.

– Когда он умер, если вы не возражаете против такого вопроса?

Я посмотрела на Шарлотту. Мы очень редко говорили о ее отце, и она не проявляла интереса к нему, поскольку не знала его.

– Он умер до рождения Шарлотты.

– Как? – Это слово прозвучало очень тихо, как вздох. Но ее темные глаза по другую сторону стола буравили меня с такой страстью, что я была растеряна. Я вытерла рот салфеткой.

– Извините, – сказала она. – Должно быть, это показалось вам грубостью.

– Вовсе нет, – ответила я, – это разумный вопрос. Просто никто уже давно не спрашивал меня о мистере Калларде. – Его имя прозвучало неловко в той комнате, где он сидел бесчисленное множество раз на том месте, которое сейчас занимала Шарлотта. Комната осталась такой же – те же светло-голубые стены, тот же ореховый стол – но каким-то образом необратимо изменилась.

Дело было субботним утром в апреле. За завтраком он закрыл глаза и спрятал лицо в ладонях. Я решила, что он слишком много выпил вчера вечером, налила ему еще кофе и намазала тост мармеладом. Зрелище было не таким уж непривычным, и я не беспокоилась, поэтому после еды я взяла газету и удалилась в свой кабинет. Помню, как я читала рекламу имбирного хлеба из пекарни в Корнхилле, когда услышала крик Агнес и ее призывы ко мне. Я подумала, что она испугалась мышей.

Дэниэл лежал, скорчившись, наполовину на полу, наполовину на стуле, обхватив голову руками и крича от боли. Я подняла его и с огромным усилием донесла до лестничной площадки, где его стошнило. Когда мы дотащили его до следующей площадки, он был весь мокрый от пота, и мы расстегнули его камзол и рубашку, но это не помогло. Перед входом в нашу спальню его глаза закатились, а руки и ноги беззвучно подергивались и дрожали. Когда мы взгромоздили его на кровать, было ясно, что он скоро умрет. Не помню, сколько прошло времени, но день обратился в ночь, и мои колени онемели от коленопреклоненной позы у его ложа. Доктор Мид в то время обучался за рубежом, поэтому приехал другой врач, с которым мы были незнакомы и который не отнесся к его положению с такой же заботой, как наш добрый друг. Он спросил, не страдал ли Дэниэл от головных болей. Я вспомнила, как три или четыре раза в прошлом году он так страдал от мигрени, что весь день лежал в постели, но обычно к вечеру он поправлялся, садился в постели и ел с подноса. Наверное, уже тогда у меня появилось скрытое беспокойство, но я не давала ему выхода, затворяла дверь перед своими опасениями и уходила читать газеты, внушая себе, что все дело в выпивке. Я просто не могла представить себе очередную потерю и глубоко заблуждалась, когда думала, что, взяв себе молодого мужа, избавлюсь от этой угрозы на долгие десятилетия. Мне следовало бы помнить о том, что смерть, как и жизнь, тянется к юности и красоте.

– Врач сказал, что с ним случился паралич мозга, – обратилась я к Элизе. – Утром, за завтраком он пожаловался на головную боль, а вечером умер.

Они с Шарлоттой серьезно и внимательно глядели на меня. Я взяла ложку и продолжала есть, но смерть проникла в комнату и теперь задержалась там, как сигарный дым. Ее присутствие ощущалось в нашем доме еще долго после ухода Дэниэла, и иногда я по ночам приходила к Шарлотте убедиться в том, что она все еще дышит. Дважды в час, когда она была совсем малышкой, а ее кормилица похрапывала в углу. Я пыталась уловить движение воздуха из крошечного носа и прикасалась к шелковистой коже, проверяя ее температуру. Она не сознавала моего присутствия, а ее мирный сон успокаивал меня и вселял надежду, что все будет хорошо. Потом Шарлотта начала переворачиваться с боку на бок, ползать, вставать и, наконец, ходить. Появились лестницы, с которых можно упасть, огонь, которым можно обжечься, и мелкие предметы, которые она могла проглотить: кусочки угля, наперстки, свечные огарки. Я держала такие вещи взаперти или ставила их повыше, куда она не могла дотянуться своими пухлыми, липкими пальчиками. Если бы мне было нужно подкладывать подушки в любое место и скруглять любые углы, то я бы сделала и это.

– Скажи, Элиза, твои подопечные из предыдущей семьи часто болели? – спросила я.

– Нет, – ответила она. – Это были крепкие, здоровые мальчики. Конечно, иногда они кашляли и хлюпали носом, но у них не было оспы или чего-то в этом роде.

Крепкие. Могла ли Шарлотта выглядеть крепкой с ее бумажно-белой кожей и хрупким телосложением? Она не отличалась хорошим аппетитом, и у нее не было ни румяных щечек, ни пухлых ножек, как у детей, которых я видела на улице.

– Ты часто гуляла с ними?

– Они постоянно рвались на улицу. А когда оказывались там, было очень трудно загнать их домой.

– И они не заболевали?

– Нет, мадам.

– Ни коклюша, ни обморожений?

– Ни разу.

– Два маленьких мальчика на улицах Лондона, где встречаются помойные ямы и трупы животных. И ты не беспокоилась об их здоровье?

– Нет, мадам, – тихо сказала она.

Я вздохнула и подлила на тарелку яблочного соуса, хотя у меня пропал аппетит.

– Мне это кажется весьма небрежным.

Какое-то время мы ели в молчании, и я полагала, что разговор закончен, но оказалось, что Элиза обдумывала свой ответ.

– Многим людям приходится выходить на улицу, – сказала она с набитым картошкой ртом, жадно глотая еду. – Правда, дети могут сидеть дома, если они не работают. Но многие люди, работающие под открытым небом, проживают долгую жизнь. – Она сделала еще один мощный глоток. – Мой брат подметает улицы. Если кто-то и мог умереть от заразной болезни, так это он, но у него ни разу не было даже свинки.

Брат, который подметает улицы! И отец, который перевозит табак! Я пожалела, что более подробно не расспросила доктора Мида о семье Элизы, легкомысленно предполагая, что няни и горничные всегда выходят из семей добропорядочных лавочников и бухгалтерских клерков. Мне следовало бы догадаться об этом по ее выговору, характерному для жителей нищих районов, где люди спят вповалку, и по странному запаху вокруг нее. Выходит, он привел ко мне обычную девушку-кокни, и как бы Шарлотта ни была привязана к ней, от нее моя дочь никогда не узнает о хороших манерах и утонченности! Я представляла выражение его лица, бдительное и заинтересованное, и как бы я выглядела в его глазах: проповедницей ужасного снобизма. Я закончила есть, промокнула рот салфеткой и вышла, не сказав ни слова.

Агнес зажигала лампы в моем кабинете, поэтому я пошла в гостиную, чтобы выглянуть наружу. Улица была пустой, и мальчишка-факельщик направлял портшез к одному из домов на другой стороне улицы. Его жилец вылез наружу и расплатился с носильщиками. Факельщик подобрал монетку и погасил свой факел, а потом их поглотила ночь. Я поежилась, задернула занавески и вернулась на свое место.

– Боюсь, я совершила ошибку, – обратилась я к родителям после долгого молчания. Я не видела их лица. Камин погас, в комнате было холодно, и мысль о переходе в теплый и уютный кабинет была заманчивой, но требовала слишком много сил. Я наелась досыта и устала, поэтому прикрыла глаза и осталась сидеть.

У двери послышался слабый шорох, и я услышала, как она медленно открылась, зацепив ковер. Появилась зажженная свеча, отбрасывавшая теплый свет на подсвечник, потом округлое лицо с пухлыми щеками и темными глазами. Элиза. Я неподвижно сидела и ожидала в глубокой тени. Она тихо прикрыла дверь за собой и прошла в дальний конец комнаты. Она ступала с такой осторожностью, что двигалась бесшумно. Чуть повернув голову, я смотрела, как она освещала стены, словно что-то искала. Она прошла в дальний конец комнаты, остановилась перед камином и в раздумье посмотрела направо и налево, где висели портреты моих родителей. Сначала она решила навестить моего отца и сделала два робких шага вперед, подняв свечу над головой и остановившись примерно в двух футах перед ним. Ее голова склонилась набок, плечи опустились, как будто она была разочарована. Она оставалась там еще несколько секунд, и в мигающем свете свечи мы обе смотрели на его лицо, высокий лоб и добрые глаза. Потом она перешла к моей матери и стала освещать части портрета – розовые губы и золотистые локоны – и наконец с тяжелым вздохом опустила свечу, осветив конторку, стоявшую под портретом. Тогда я решила заговорить.

– Художник все верно передал, кроме цвета ее глаз, которые были темно-карими, а не голубыми.

Элиза вздрогнула всем телом и ойкнула, как девочка, нарушив бархатную тишину комнаты. Она выронила свечу, которая с глухим стуком упала на пол и погасла. Я наклонилась, чтобы поднять огарок, покатившийся ко мне, но в этот момент дверь распахнулась, и на пороге возник силуэт Агнес.

– Мадам, это вы? – спросила она.

– Агнес, нам понадобятся две свечи, – сказала я. – К сожалению, Элиза уронила свою на пол. На ковре остался засохший воск; не знаю, чем это можно оттереть, но надеюсь, что ковер не пострадает.

Она слепо вгляделась в темноту, потом кивнула и спустилась по лестнице. Я слышала мелкое и учащенное дыхание Элизы и почти ощущала, как колотится сердце в ее грудной клетке.

– Мадам, – сказала она. – Я не знала, что вы здесь.

– В своем доме я могу ходить, где хочу, в отличие от тебя. Прежде чем ты покинешь этот дом, что произойдет в скором времени и без рекомендаций, не желаешь ли ты объяснить, почему ты бродишь в темноте по моей гостиной?

Она молчала. Появилась Агнес с двумя зажженными свечами; ее глаза, расширенные от любопытства, перебегали с меня на Элизу.

– Спасибо, Агнес, я заберу их.

Она вручила мне свечи и вышла из комнаты, закрыв дверь. Я встала и передала одну свечу Элизе, а другую поднесла к портрету моей матери.

– Это моя мать, Марианна. Когда художник написал этот портрет, ей было двадцать четыре года. Мой отец заказал портрет в качестве свадебного подарка. Она считала, что фон слишком темный и унылый; ей хотелось голубое небо с белыми облаками, но она получила грозовые облака и тенистые деревья. Это оказалось пророчеством, как будто художник знал, что ей предстоит.

Элиза смотрела на меня, приоткрыв рот, ее темные глаза ярко блестели.

– А это мой отец, Патрик. – Я перешла к его портрету в левой нише, и она последовала за мной, покорная, как овечка. – Красавец, не правда ли? Он родился на Барбадосе – можешь представить такое место? Он рассказывал мне об этом, когда я была девочкой: высокие пальмы, теплые ветра и солнце, от которого обгорает кожа, если слишком долго стоять на месте. По его словам, море было такое синее, как невозможно и вообразить: ярче неба, прекраснее сапфира. В Англии ему все время было холодно, и он носил под одеждой стеганую ночную кофту.

Я вернулась к своему стулу, забрав свечу с собой.

– А теперь, – сказала я, – ты расскажешь мне, что ты тут вынюхивала, или это сделает доктор Мид, потому что я собираюсь известить его о необходимости визита при первой же возможности. Если ты не расскажешь мне или доктору Миду, то скоро возле дома пройдет ночной сторож с регулярным обходом. Выбор за тобой, но я должна знать.

Девушка оцепенела от страха. Даже ее свеча беспокойно подергивалась, как будто она слишком крепко сжимала ее.

– Мадам, – тихо сказала она. – Клянусь, я не замышляла ничего плохого. Но сегодня за обедом вы рассказали о том, как умер ваш муж… Вот я и решила посмотреть, нет ли где-то здесь его портрета.

– А почему ты хотела увидеть портрет моего мужа?

– Только потому, что история была такой трагичной, мадам… извините за такие слова. Я хотела запечатлеть его лицо в своей памяти. Прошу прощения, если это был дурной поступок с моей стороны.

Я немного подумала.

– Дерзкий, – возможно. Во всяком случае, самоуверенный. Нужна ли в моем доме самоуверенная служанка, Элиза? Как ты думаешь?

Она раскрыла рот и тут же закрыла.

– Нет, не нужна, – сказала я. – И я не желаю воспитывать подобные качества у моей дочери. Любопытство – это другое дело, но в разумных пределах.

– Ох, она очень любопытная, – сказала Элиза, и тон ее голоса изменился. – Она расспрашивала меня о всевозможных вещах, обо мне самой, о Лондоне… в общем, обо всем.

Я внимательно смотрела на Элизу. Ее лицо осветилось изнутри, как и снаружи, и не только от пламени свечи.

– Вот как? И что ты ей рассказала?

Она дернула плечом.

– О том и о сем. Вечером я рассказала ей о зверинце на Стрэнде. Вы там бывали? Нет, конечно, нет. Прошу прощения. Там есть целый дом, где держат слона. А в одной из гостиниц на конюшне стоят два верблюда.

– Верблюды на постоялом дворе? Мы в Лондоне или в Вифлееме?

Она рассмеялась, но тут же прикрыла рот ладонью.

– Кажется, их зовут Уоллис и Уинфред. Они воняют до небес и еще плюются. Не стоит подходить к ним ближе чем на двадцать ярдов.

– Что там еще есть? – спросила я.

– Там есть очень странное существо; я забыла его название. Оно похоже на слона, но с короткими ногами и с большим костяным рогом на морде.

– Теперь ты шутишь.

– Нет, клянусь вам! Мы с подругой ходили туда. Люди говорили, что оно из Африки, и ей захотелось посмотреть.

– Африка прямо в Лондоне, – сказала я. Даже название страны казалось сочным и экзотичным. – Полагаю, там есть самые разные твари.

– Можно заплатить шесть пенсов и пойти посмотреть на слона. Поднимаетесь по узкой лестнице на галерею и видите: он там едва помещается, бедняжка. Его ноги и шея в цепях, а в помещении есть только дощатый пол да потолок, и все такое хлипкое. Если зверь вырвется, он может раздавить троих людей с тележками одним взмахом хобота. Я к нему и близко не подходила. Моя подруга знакома с привратником, поэтому мы смогли посмотреть вдвоем за шесть пенсов. Он сказал, что мы можем зайти еще, когда слон успокоится, но мы не стали. Когда я увидела глаза этого слона, то не захотела возвращаться. Я чувствовала себя так, будто заглянула ему в душу, и мне это не понравилось.

– Почему?

– Они были… грустными. Я знаю, что животные не имеют настоящих чувств, но я точно знала, что ему было одиноко. Он находился не на своем месте.

Мы немного постояли в молчании, пока я пыталась вообразить кожистого гиганта, которого видела только на гравюрах.

– Шарлотта любит животных, правда? – спросила Элиза.

– Да, – со вздохом ответила я. – Она избаловала кухонную кошку и так раскормила ее, что теперь та может только лежать у плиты. У нее есть волнистый попугайчик и черепашка. Я не собираюсь приобретать собаку – от них столько шума, шерсти и беспорядка… нет, никогда. – Очнувшись, я покачала головой и выпрямилась. – Я напишу доктору Миду, а ты иди и собери свои вещи. Утром можешь сказать Шарлотте, в чем дело. Она готовится ко сну?

У Элизы хватило ума напустить на себя сокрушенный и виноватый вид.

– Да, мадам, – сказала она, не двигаясь с места.

Мы стояли, глядя друг на друга, и я чувствовала: она хочет сказать что-то еще, но не может. Я испытывала облегчение от того, что у меня появился повод избавиться от нее, основанный не только на моем предубеждении.

– Останься на ночь, уже темно, – сказала я. – Но ты должна уйти до завтрака.

Я открыла дверь и посмотрела, как она поднимается в комнату Шарлотты.

Глава 11

Час спустя, когда я сидела в жарко натопленном кабинете, Агнес объявила о приходе доктора Мида и впустила его в дом. При виде моего друга я резко выпрямилась от изумления. Его лицо было мертвенно-бледным, темные глаза ввалились, и под ними набрякли лиловые мешки.

– Доктор Мид, в чем дело? – Я сразу же подошла к нему.

– Мой дед умер, – глухо ответил он.

Мы посмотрели друг на друга. У меня возникло мимолетное желание обнять его, вспыхнувшее, как уголек на ветру, но быстро угасшее. Я ограничилась тем, что положила руку на влажный рукав его пальто.

– Агнес не взяла ваше пальто; позвольте, я сделаю это для вас, – сказала я. – Я пошлю за бренди. Может быть, вы предпочтете портвейн или кларет?

Он не находил слов и явно был глубоко потрясен случившимся. Я помогла ему снять пальто и спустилась в бывший кабинет мужа, где в запертом шкафчике хранились лучшие спиртные напитки. По наитию я сдула пыль с одной из самых дорогих бутылок бренди, присланных мужем сестры на Рождество. Я ожидала подходящего момента, чтобы открыть ее. Минуту спустя я уже была вместе с доктором Мидом в уютном полусвете моего личного кабинета. Я достала два хрустальных бокала, открыла бутылку и поспешно наполнила их.

Мне было трудно смотреть на него, потому что его горе было острым и передалось мне. Он еще не понимал, что делать, как справиться. Мне было хорошо знакомо это ощущение.

– Безмерно сожалею о вашей утрате, – сказала я. – За вашего деда.

Мы чокнулись, выпили до дна, и он откинулся на мягкую спинку стула, как будто с его плеч убрали не только пальто, но и что-то еще.

– Когда это случилось? – спросила я.

– Сегодня утром. – Он провел ладонью по лицу и убрал волосы, выбившиеся из-под шляпы. Потом он снял шляпу и поставил ее на пол у своих ног. – Ему было восемьдесят лет – как говорится, почтеннейший возраст. Тем не менее мы еще больше любили его и хотели, чтобы он как можно дольше оставался рядом с нами.

– Не следует ли вам быть дома? Я сожалею, что вызвала вас сюда. Если бы я знала…

– Дома, – с горечью отозвался он. – С моими служанками?

– Нет, с членами вашей семьи.

– Разбираться с горем – это женский удел, – сказал он. – Моя мать очень занята у себя дома, и я только путался бы у нее под ногами.

Я знала, что у доктора Мида есть несколько сестер и заботливая мать, настолько поглощенная ими и их семьями, что единственный сын оставался почти без внимания. Его отец умер несколько лет назад, а мать по-прежнему проживала в особняке на Беркли-сквер, где имела оживленный график приема гостей и гостевых визитов, хотя ей должно было уже исполниться шестьдесят лет. С таким множеством женщин, о которых ему приходилось заботиться, и таким множеством детей, находившихся на его попечении в госпитале, было удивительно, что доктор Мид успевал бриться.

– Мне очень жаль, – сказала я. – По крайней мере, в Лондоне еще остается один доктор Мид.

Он попытался улыбнуться… Поскольку было больше нечего сказать, мы выпили еще по бокалу.

– Чего вы хотели от меня? – спросил он, чуть помолчав.

– От вас? – На какое-то время я растерялась, а потом вспомнила. Элиза. Наша встреча в гостиной около часа назад. Сейчас все это казалось совершенно несущественным. Я не доверяла ей, но с другой стороны, я не доверяла никому. Я посмотрела на доброе и печальное лицо доктора Мида и решила не расстраивать его без надобности. У него и без того хватало неприятностей.

– Ах, – сказала я. – У Шарлотты был легкий кашель, но думаю, она будет жить.

Жить! Какая черствость с моей стороны!

– Я хочу сказать, что она уже пошла на поправку. Детская простуда, не более того.

– Рад это слышать. Вы хотите, чтобы я осмотрел ее?

– Нет-нет, в этом нет надобности. Сегодня у вас выходной.

На его лице промелькнула тень улыбки.

– Это совсем не похоже на вас, миссис Каллард. Обычно вы просите меня осмотреть ее при малейшем кашле.

– Возможно, к старости я становлюсь небрежной.

Теперь он улыбнулся по-настоящему.

– Сколько лет мы знакомы друг с другом?

– В прошлом месяце исполнилось одиннадцать лет после нашего переезда сюда. Кажется, тогда вы еще были студентом.

– Так и было. Помню, я думал, каким взрослым человеком выглядит Кэл после того, как он женился на вас и завел собственный бизнес, пока я учился в Кембридже.

– Я и забыла, что вы называли его Кэлом.

– Я называл его еще и похуже.

Я была рада, что мне удалось отвлечь его от тяжких мыслей. Мы смотрели, как горят и потрескивают остатки дров в камине. Занавески были плотно задернуты от холода, и, сидя в каюте моего маленького корабля с полузакрытыми глазами и ощущая присутствие другого человека, я могла вообразить, будто Дэниэл находится рядом со мной. В отсутствие мужа мне не хватало именно мужского общества. Женщины разговаривали друг с другом о домашних делах, о тканях, о слугах и служанках. Мужчины говорили о бизнесе, о кораблях и о дальних берегах. Я не могла поддерживать такие разговоры, но когда Дэниэл приводил в дом своих знакомых, то я восхищенно слушала их. Мы провели вместе четыре года, и это была самая короткая эпоха в моей жизни. Но за эти четыре года я узнала больше, чем за все предыдущие и последующие годы моей жизни. Четыре зимы и четыре лета. Если бы я знала, что на этом все закончится, то стала бы я выходить в большой мир вместе с ним? Гулять под руку на площади теплым весенним вечером? Заказывать экипаж для поездки в театр? Подниматься по узкой лестнице на Стрэнде, чтобы показать ему слона, закованного в цепи?

– Миссис Каллард?

Я вздрогнула. Доктор Мид подался вперед и сократил расстояние между нами; его щеки разрумянились от тепла. Что-то промелькнуло между нами, прежде чем я отвернулась.

– Ваш бокал пуст; как небрежно с моей стороны. – Я снова подлила бренди. – Скажите, похоронная церемония вашего деда состоится в часовне госпиталя? Он очень любил это место.

– Да, я знаю. Но в соответствии с его последней волей церемония пройдет в Темпл-черч. Вы придете?

С величайшим трудом я покачала головой.

– Ну, разумеется. Прошу прощения, это бы слишком расстроило вас.

Я представила, как он поднимается по лестнице в свою спальню сегодня ночью, задувает свечу и натягивает одеяло; представила пустое место рядом с ним. Он в шутку говорил, что женат на своей работе, но работа не могла подставить ему плечо в трудный момент, принести ему чашку какао или обнять его, когда он будет горевать об утрате близкого человека. Наряду с работой в госпитале он обслуживал беднейшие кварталы, посещал кофейни в Холбурне и Сент-Джайлсе, помогая тем, кто не мог заплатить пенни за вход, и даже заходил в их убогие и промозглые жилища, если там болели женщины и дети. Он не брал денег, но они все равно платили ему – мукой, свечами и прочими мелочами, от которых он не мог отказаться, чтобы не обидеть их. Его дед делал то же самое даже в преклонном возрасте и пользовался глубоким уважением за это.

– Вы устали, – сказал он. – Спасибо за бренди.

– Нет, я еще не устала. Расскажите мне о вашем деде. Расскажите о другом докторе Миде.

Он переместил свой бокал из одной руки в другую и посмотрел на янтарную жидкость, поблескивавшую в граненой хрустальной оправе.

– Что бы вам хотелось узнать?

– Можно начать с самого начала. Прежде всего, мне интересно узнать, где он родился.

– Как ни странно, в Степни[14].

– Тогда он прошел долгий путь до Блумсбери.

Доктор Мид улыбнулся.

– Так оно и было. Вы знаете, что он жил в Италии? Он получил ученую степень в Падуанском университете. Поэтому я тоже учился там. И еще, – продолжал он, оживившись от воспоминаний, – он находился у смертного одра королевы Анны.

– Не может быть!

– Но так и было! Ближе к концу она испытывала сильнейшую жажду, и никакое питье не могло утолить ее. Тогда он посоветовал виноград, и во время следующего визита в ее будуаре стояли десятки тарелок с виноградом.

– И он был врачом короля, не так ли?

– Да. Хотя, если откровенно, меня больше впечатляет его работа в кофейнях[15], чем при дворе. Там он показывал себя с лучшей стороны. Он был образцом для меня.

– Вы и стали таким, как он, – сказала я.

Последовала задумчивая пауза.

– Один из его друзей сегодня пришел на Грейт-Ормонд-стрит, чтобы отдать дань уважения его памяти. Он писатель. Что он сказал, сейчас припомню… – Он прищурился и задумчиво облизнул губы. – «Ваш дед дольше прожил в солнечном сиянии жизни, чем любой другой современный человек», – сказал он мне. Я никогда не забуду его слова.

Мы сидели, размышляя о своем, и я вдруг осознала, что больше не думаю ни о чем, кроме настоящего момента и его словах. Это было незнакомое ощущение. Мария должна была готовить ужин на кухне, Агнес должна была греть одеяла, Шарлотта должна была ложиться спать на следующем этаже.

– Как дела у Элизы? – спросил доктор Мид, как будто мои воспоминания о ней передались ему.

Я подумала о ее тихих шагах по ковру и о ее наивном любопытстве. О том, как она набивала рот картошкой, о ее рассказах насчет слонов и верблюдов. Она провела в моем доме один день, но казалось, что прошел целый месяц, как будто она заполнила пустое место, о существовании которого никто не догадывался. Я решила пока что сохранить ее на прежнем месте… ради моего друга.

– Терпимо, – сказала я.

Он изогнул бровь.

– Терпимо?

– Она еще и одного дня не проработала у меня.

– Надеюсь, она не разочаровала вас?

Я могла рассказать ему. Я могла разочаровать его и еще больше подорвать его расстроенный дух. Облизнув губы, я поставила бокал на стол.

– Мы с вами хорошо знакомы, доктор Мид. Я бы даже у вас нашла недостатки, если бы вы стали работать на меня.

Он довольно улыбнулся.

– Признаюсь, я не уверен, что из меня вышла бы идеальная няня. – Его следующие слова удивили меня: – А как по-вашему, что бы Дэниэл подумал об этом?

– Понятия не имею. Наверное, он бы указал на диспропорцию женского пола в нашем доме. Но с другой стороны, он мог бы счесть это весьма увлекательным.

– Склоняюсь к такому же мнению.

– В конце концов, у него не было близких родственников. Без наследства, о котором можно было бы говорить, он не особенно беспокоился о детях.

– Зато у вас есть Шарлотта, – ласково произнес он. – Он не оставил вас в полном одиночестве. Какая жалость, что ему не довелось увидеть ее! И жаль, что меня не было при этом.

– Вы учились за границей. У меня есть сестра. Амброзия была всем, в чем я нуждалась, а иногда ее было даже слишком много. – Я немного подумала и добавила: – Мне жаль, что я не смогу прийти на похороны.

– Даже не думайте об этом.

Мы сидели в приятной расслабленности. Я ни разу не спрашивала доктора Мида, какое мнение он составил обо мне после нашего знакомства, примерно через неделю после моей свадьбы. То, что я была двадцатидевятилетней женщиной без мужа и притом не вдовой, само по себе производило отталкивающее впечатление. Незамужние женщины в таком возрасте либо носили траур, либо были «ночными бабочками». Я не хотела быть светской дамой, у которой не иссякает поток гостей и которая неустанно подает заварные пирожные и разливает пунш в аляповатые кружки; я даже не знала, что такое быть матерью. К счастью, Дэниэл не предавался размышлениям о том, чего он хочет на самом деле, и взял меня такой, какая есть. Большинство невест лучатся любовью и счастьем в день своей свадьбы. Я испытывала облегчение. Я всю свою жизнь искала стабильности и наконец обрела ее.

Элиза вписалась в распорядок жизни на Девоншир-стрит. Ее рабочий день выглядел так: в шесть утра она вставала, разводила огонь, приносила воду и завтракала. В семь утра она будила Шарлотту, мыла ее губкой, обтирала досуха и одевала ее. Раньше Шарлотта мылась сама, но теперь Элиза делала это для нее и заодно следила за признаками возможной болезни. Когда девочка была готова, Элиза провожала ее ко мне для завтрака и возвращалась в детскую, чтобы проветрить комнату, взбить подушки и убрать любой мусор. В течение следующего часа Шарлотта читала для меня, а потом мы занимались нашими обычными уроками: арифметика, французский и фортепиано, плюс итальянский язык один раз в неделю. Пока Шарлотта занималась, Элиза чинила ее вещи, а потом девочка присоединялась к ней за шитьем, которому я никогда ее не учила. После полудня они играли в шахматы и в карты, потом Элиза мыла ей руки и готовила к обеду, который подавали в пять часов вечера. За три дня Элиза изготовила два хлопковых носовых платка с простой каймой, воспользовавшись ночными рубашками Шарлотты, из которых она выросла. На пятый день мы вместе отправились в церковь и устроились на нашей обычной скамье; наша расширенная группа привлекла несколько любопытных взглядов. Элиза сидела со скромно опущенными глазами и выглядела более робкой и подобострастной, чем дома. Доктор Мид отсутствовал, и я помолилась за его здоровье и прочитала заупокойную молитву в честь его деда.

Однажды утром, через неделю после появления Элизы, пришло письмо от Амброзии, положенное на стол перед завтраком рядом с солонкой и перечницей. Я чрезвычайно обрадовалась и отнесла его в свой кабинет, чтобы прочитать потом, и оно подмигивало мне с каминной полки. Был светлый холодный день с высокими жемчужно-серыми облаками, и я наполовину прочитала выпуск «Дженерал Адвертайзер», когда меня отвлек ужасный шум сверху, как будто там падала мебель. Я поспешила наверх, где обнаружила, что дверь в спальню Шарлотты открыта настежь, а внутри творится что-то невообразимое. Они с Элизой держались за руки, раскрасневшиеся и улыбающиеся, с распущенными волосами, и перепрыгивали с одной ноги на другую.

– Что здесь творится? – строго спросила я.

Элиза сразу же остановилась, но Шарлотта не выпустила ее руки.

– Мы танцуем, мама! Элиза учит меня танцевать джигу.

Я потеряла дар речи.

– Мадам, мы перестанем, если поднимаем слишком много шума, – сказала она.

– Не то слово! Я подумала, что платяной шкаф рубят на дрова.

Она прикрыла рот ладонью, чтобы не показывать улыбку, а Шарлотта радостно захихикала. Это был незнакомый мне звук, но очень естественный.

– С вашего позволения, мадам, мы могли бы заниматься во дворе.

– За пределами дома? Нет, так не пойдет.

– Пожалуйста, мама. Смотри, я почти научилась!

Шарлотта запрыгала, как козочка. Ее чепец съехал набок, волосы растрепались во все стороны.

– У меня нет ни места, ни времени для подобных танцев. Прекратите эту какофонию, вы отвлекаете меня.

– Если вы выпустите нас во двор, мы останемся там, где вы сможете нас видеть, мадам. И шуму будет гораздо меньше.

– Во двор, во двор! – закричала Шарлотта.

– Ну, хватит! – я вздохнула. – Ступайте туда, пока у меня не разболелась голова.

Они убежали прежде, чем я успела передумать, толкаясь на лестнице, и я крикнула им вслед, чтобы они заперли калитку на заднем дворе. Спальня Шарлотты представляла собой кавардак из разбросанных игрушек и настольных игр, с волчками на боку, рассыпанными костяшками домино и куклами, валявшимися на спине с задранными ногами. Так не пойдет; нужно будет напомнить Элизе о порядке в детской. Но почти сразу же меня посетила другая мысль – воспоминание о том, как выглядела моя собственная детская комната, когда я была ребенком и привлекала Амброзию к моим замысловатым играм. Теперь Шарлотта имела спутницу и подругу по играм, которой я сама стать не могла. Я вздохнула и закрыла дверь.

Огороженный участок за домом был не более девяти ярдов в длину и четырех ярдов в ширину с угольной кучей у дальней стены. Элиза и Шарлотта тепло оделись – Элиза натянула шерстяной плащ, хотя и без перчаток, а Шарлотта была одета в теплое саржевое пальто, которое она надевала в церковь. Она прятала руки в меховую муфту, а из-под пальто выглядывали детские кожаные башмачки, которые она носила так редко, что они почти не нуждались в чистке. Я смотрела, как они прыгают и вертятся, огороженные тремя кирпичными стенками, как свиньи в хлеву; дыхание облачками пара вырывалось у них изо рта. Большая полосатая кошка появилась на стене, примыкавшей к переулку, и Шарлотта с восторгом указала на нее. Кошка равнодушно наблюдала за ними, когда они пошли посмотреть на нее, а в следующий момент Элиза уже подняла девочку, и Шарлотта выпростала руку из муфты и потянулась к животному. Я открыла рот, готовая закричать, чтобы она немедленно остановилась, но между нами находилось закрытое окно. Я могла лишь смотреть, как она погладила кошку и почесала ей за ухом, прежде чем та спрыгнула на улицу и исчезла из виду. Как будто ощутив мое внимание, Элиза оглянулась через плечо, увидела меня и сдержанно улыбнулась, а потом опустилась на корточки и заговорила с Шарлоттой, указала наверх, и обе помахали мне. Когда прошло недолгое ощущение ошарашенной неуверенности, я подняла руку в ответ и отметила, насколько они похожи на таком расстоянии: округлые лица, темные волосы и густые брови, бледные лица. Я испытывала странную отрешенность, как будто они были совершенно незнакомыми мне людьми. Они опустили руки и повернулись друг к другу, а я смущенно отвернулась, как будто помахала с берега пассажирам корабля, уплывавшего в дальний порт.

Мне нужно было на что-то отвлечься. Я вспомнила о письме Амброзии и пошла взять нож для вскрытия конвертов из конторки под окном. По пути я снова посмотрела в окно и увидела не две, а три фигуры.

По другую сторону стены стоял мужчина, заглядывавший во двор, и Элиза оберегающим жестом положила руку на плечо Шарлотты. Меня охватил ужас, но прежде чем броситься вниз, я обратила внимание на лицо незнакомца. Его выражение было не свирепым или злорадным, а умоляющим. Его рыжие волосы выбивались из-под черной кепки, кожа была мучнисто-бледной, а ветхое пальто – слишком тонким для февральской погоды. Скорее всего, это был нищий, потому что Элиза качала головой в знак отказа. На меня снова нахлынула паника, когда я представила, как он достает нож или пистолет. Я побежала вниз, на ходу перебирая ужасные возможности: он прострелит им головы или порежет на куски и оставит истекать кровью в грязи. Оказавшись на кухне, я понеслась к выходу, толкнув Марию, месившую тесто в кадке на столе.

– Мадам! – воскликнула она, но я уже распахнула дверь.

Три лица одновременно повернулись ко мне.

– Шарлотта, – медленно и раздельно сказала я, словно обращаясь к испуганной лошади. – Немедленно иди ко мне.

Мое дыхание облачками пара вылетало изо рта. Девочка посмотрела на свою няню, которая сразу же кивнула, и послушно направилась ко мне. Мария наблюдала за нами из дверного проема, держа в руках тяжелую скалку, как оружие.

– Элиза, кто этот мужчина?

Ее голос был слабым и напуганным.

– Это мой брат, мадам.

– Твой брат?

Я рассмотрела то немногое, что могла видеть над его грязной шеей. Его волосы были значительно светлее, чем у сестры, но такой же широкий рот и высокие скулы. Если приглядеться, волосы Элизы на просвет казались темно-рыжими, как печеные каштановые орехи. Мы разглядывали друг друга с расстояния в двенадцать ярдов, пока Элиза стояла между нами.

– Отстань, Нед, – наконец сказала она. – Иди своей дорогой.

Он кивнул, почесал затылок, бросил последний взгляд на меня и исчез за стеной, как будто за ним захлопнулась крышка люка. Должно быть, он встал на что-то, чтобы заглянуть за шестифутовую стену, чтобы люди, проходившие мимо, не могли давать волю своему любопытству и наблюдать, что творится на дворе.

– Мы не принимаем посторонних в этом доме, – заявила я, когда мы все собрались на кухне, а дверь была надежно заперта. Я побелела от ярости.

– Я не приглашала его, мадам, – сказала девушка.

– Тогда почему он явился сюда?

– Кто? – Агнесс вошла с ведерком спитых чайных листьев для чистки ковра и поставила его на стол. Скалка со стуком упала на пол, и Мария грузно наклонилась, чтобы поднять ее.

– Не знаю, мадам, – ответила Элиза. – Ему известно, что теперь я живу здесь, поэтому, наверное, он захотел посмотреть, как идут мои дела.

– Он больше не должен приходить на Девоншир-стрит.

Элиза кивнула, но она выглядела встревоженной до конца дня. Каждый раз, когда я смотрела на нее, я гадала, действительно ли он был ее братом, беспокоившимся о благополучии сестры, или же его визит преследовал совершенно иные цели.

Элиза Смит была загадкой для меня, а я не любила играть в загадки.

Той ночью я лежала без сна с раскрытыми занавесками и смотрела на луну. Ее мглистый лик просвечивал из-за тонкой облачной пелены над крышами домов на Глостер-стрит. Я засиделась допоздна, пока писала ответ Амброзии, которая успешно добралась до северо-востока и нашла дом для аренды в пригороде Дарэма, принадлежавший герцогу, проводившему зиму на континенте. По ее словам, там было несколько акров земли и большая конюшня, полная лошадей. Они устраивали прогулки верхом, когда дети не бегали вокруг, словно щенята, пачкаясь в грязи. Весть о ее благополучном прибытии позволила мне расслабиться, и я только теперь осознала, в каком напряжении находилось мое тело последние две недели. Я помассировала виски и налила себе бокал бренди из графина под окном, чтобы отпраздновать ее переезд на зимнюю квартиру.

Часы в коридоре мелодично пробили полночь. Бренди обожгло мне горло, а мой желудок был пуст. Мне хотелось хлеба с сыром, поэтому я спустилась вниз без обуви; мои ноги в чулках беззвучно ступали по ковровой дорожке. За полузакрытой дверью кухни мерцал огонек свечи и слышались приглушенные голоса. Когда я распахнула дверь, то обнаружила Агнес и Элизу, сидевших за кухонным столом. Элиза сидела спиной к плите, а Агнес – лицом к двери. Вид у них был серьезный и скрытный, как у мужчин за карточной игрой. Если они удивились, когда увидели меня, то не выказали этого, как и я сама. Я плотно запахнула ночную курточку, хотя на кухне было еще тепло от догорающих углей в плите.

– Мадам, – сказала Агнес. – Мы едва не приняли вас за призрака.

– Мне захотелось хлеба с сыром, оставшихся после ужина.

Агнес встала и стала рыться в кухонном шкафу. Элиза рассматривала свои ногти и рассеянно водила пальцем по отметинам от ножа на столе.

– Надеюсь, ты не устанешь к завтрашнему утру, – сказала я.

– Нет, мадам, – тихо ответила она.

Я нарушила их конфиденциальный разговор, и скорее всего, они говорили обо мне.

Агнес поставила передо мной стакан молока и развернула сырную обертку. Я ждала, когда уйдет Элиза, но она оставалась на месте.

– По пути сюда я слышала, как Шарлотта ворочается в постели, – заметила я.

Не глядя на меня, она поднялась из-за стола и тихо вышла из комнаты.

– О чем вы беседовали с Элизой? – спросила я у Агнес.

Она нарезала хлеб и положила его на тарелку с сыром. В неверном свете свечи морщины на ее лице казались более глубокими.

– О том и о сем, – ответила она. – За разговором о мелочах время бежит быстро. – Она зевнула. – Мне пора спать.

Я проверила заднюю дверь. Агнес закрыла ставни, взяла свечу, и мы совершили молчаливое паломничество в постель.

Глава 12

– Агнес, перед нашим домом стоит какая-то негритянка.

Молодая женщина в черной юбке с отливом и в черном жакете стояла под окном столовой, поглядывая вправо и влево по улице, как будто она кого-то ждала. Ее волосы были убраны под теплый чепец, и она выглядела совершенно спокойной. Сначала мне показалось, что это служанка из какого-то богатого дома на площади, но ее манера держаться и стиль одежды подсказывали, что она самостоятельная женщина и никому не принадлежит. Я читала о чернокожем населении Лондона, жившем в основном на востоке, вокруг воровских притонов Мургейта и Крипплсгейта; эти люди никогда не были рабами. Дети освобожденных мужчин и женщин, они занимались своими ремеслами и жили в арендных домах или пансионах, как и остальные лондонские рабочие. Мой отец вырос на плантации сахарного тростника на Барбадосе, и я гадала, что бы он сказал об этой женщине, которая выглядела такой же обычной и непримечательной, как любая небогатая англичанка.

Агнес, убиравшая со стола после завтрака, перестала складывать тарелки на поднос и подошла к окну.

– Никогда ее не видела, – сказала она. – Но она выглядит совершенно беззаботной.

– Как думаешь, откуда она? – спросила я.

– Я ухожу, Агнес, – послышался голос Элизы из комнаты.

Наступило воскресенье, и Элиза получила первый отгул на полдня с тех пор, как она присоединилась к членам нашей семьи. Она сказала, что, с моего позволения, не присоединится к нам в часовне, чтобы навестить свою семью. Лицо Шарлотты моментально вытянулось, как будто мысль остаться в моем обществе расстраивала ее, и мое настроение сразу испортилось. Я представила, как Элиза выходит в ясное утро с корзинкой в руке и проходит через Блумсбери туда, где красивые особняки с зелеными лужайками уступают место обветшавшим арендным домам с такими узкими улочками, что вы можете протянуть руку в окно и пожать руку соседу на другой стороне улицы. Я попыталась представить ее комнату или две комнаты с незатейливой обстановкой, ее отца и рыжеволосого брата, сидящих за столом и пальцами рвущих на куски жареную курицу. Еще я подумала, не стоит ли ей прокипятить одежду после возвращения: в этих районах города еще водилась чума, наряду с другими болезнями.

Заметив меня и Агнес, она подошла к нам.

– Куда вы смотрите?

– А она совсем неплохо одета, – заметила я.

– Я скажу ей, чтобы она не задерживалась здесь, – быстро отозвалась Элиза. – Все равно я уже ухожу.

Шарлотта ждала ее в коридоре, и когда няня обняла ее, девочка прильнула к ее юбкам, как живой обруч. Я видела, как она дернула Элизу за рукав, и та наклонилась, чтобы Шарлотта могла шептать ей на ухо.

– Разумеется, я вернусь, – сказала она. – Я буду здесь до обеда, и мы вымоем руки.

Но лоб девочки не разгладился, а ее губы упрямо сжались. Элиза показала ей, как нужно накручивать волосы, и теперь они падали красивыми локонами, а утром она украсила их лентами.

– Шарлотта, оставь няню в покое и возьми свою шляпку для церкви. Экипаж может приехать в любую минуту.

Агнес прошла мимо, звякая тарелками и ложками на подносе. Я услышала приглушенные голоса Элизы и Шарлотты в коридоре.

– Не печалься, – говорила Элиза. – Сейчас ты поедешь в церковь вместе с мамой, потом вернешься и покормишь попугайчика и черепашку, приберешься в комнате, а я вернусь задолго до темноты.

– Когда?

– В три часа.

– Куда ты идешь? – хныкала Шарлотта; судя по звуку, она уткнулась лицом в юбку Элизы.

– Я встречусь с подругой. Мы немного погуляем, пока нам не станет холодно, потом зайдем в какую-нибудь теплую лавку и поедим. Потом я навещу семью брата и увижусь с моими маленькими племянниками, затем загляну к отцу, а потом вернусь!

– Ты не заблудишься?

Элиза рассмеялась.

– Нет, ни за что. Ну все, мне пора.

Но Шарлотта по-настоящему расплакалась. Ее тихие рыдания доносились и в столовой, где я продолжала стоять, вцепившись в спинку стула.

– Пожалуйста, не надо, – уговаривала Элиза.

Я вышла из комнаты.

– Шарлотта, прекрати немедленно, – велела я. – Элиза имеет право на небольшой отгул, а ты прекрасно справлялась без нее эти шесть лет.

Шарлотта отцепилась от Элизы и смерила меня презрительным взглядом. Ее темные глаза пылали, лицо превратилось в недовольную гримасу.

– Я хочу пойти с ней!

– Это исключено.

– Но я хочу! – Она топнула ногой с такой силой, что я невольно вздрогнула.

Потом я взяла ее за руку и хорошенько встряхнула.

– Ах ты, непослушная девочка. Немедленно отправляйся в свою комнату. Сегодня ты не поедешь со мной в церковь и целую неделю не будешь играть во дворе. Иди!

Она пронзила меня злобным взглядом, повернулась на каблуках и убежала, оставив меня наедине с Элизой. Няня посмотрела на лестницу, где исчезла Шарлотта, и тихо спросила:

– Мне остаться, мадам?

– Нет.

Она сглотнула.

– Вы все равно поедете в церковь?

– Меня там ждут.

– Но вы не оставите ее здесь одну?

– Она останется не одна, а с горничной и поварихой. Можешь запереть ее в комнате, а потом идти. Ключ лежит на каминной полке в моей спальне, в розовой вазочке. Потом объяснишь девочке, за что она наказана, если она до сих пор не понимает. Когда я вернусь из церкви, дверь ее комнаты должна быть заперта, а ключ лежать на прежнем месте. Это понятно?

Девушка кивнула, не поднимая взгляда. Я вернулась в столовую и увидела, что темнокожая женщина по-прежнему терпеливо стоит на улице, поглядывая по сторонам. Минуту спустя я услышала, как закрылась дверь кухни, а потом Элиза открыла задние ворота. Я не видела ее лица. Она коротко поговорила с темнокожей женщиной, которая радостно улыбнулась, когда увидела ее. Потом ее улыбка померкла; она кивнула и пошла по улице. Элиза посмотрела, как она уходит, плотно запахнувшись в плащ. Она взглянула на дом, мгновенно отвела глаза, когда встретилась с моим взглядом, и направилась на юг, к центру города. Когда она скрылась из виду, к дому подкатил черный экипаж; лошади переступали копытами, испуская струйки пара из ноздрей в холодном утреннем воздухе. Я немного постояла у парадной двери. Мои нервы были натянуты как струны. Вероятно, дело было в откровенном непослушании Шарлотты или в том, что Элиза впервые почти за месяц оставила Шарлотту наедине со мной. Вероятно, это была та легкость, с которой она покинула мой дом и устремилась в глубины города, кишевшие неведомыми опасностями. А может быть, дело было в том, что моя дочь любила свою няню больше, чем меня саму.

– Мадам, – сказала Агнесс. – Генри приехал и ждет вас.

Она проводила меня, легко похлопав по плечу и растерев руки от холода. Генри помог мне подняться внутрь, и мы покатились по улицам, сначала повернув на Грейт-Ормонд-стрит, где жил покойный доктор Мид, что вернуло ход моих мыслей к его сыну. Похороны прошли и закончились, и хотя меня не было рядом, чтобы поддержать друга, я весь день думала о нем и представляла, каково теперь будет улыбаться ему с церковной скамьи и находить силу в его присутствии.

– Сегодня вы без вашей прелестной дочери, миссис Каллард? – спросила пожилая дама, когда хорошо одетые и воспитанные мальчики из госпиталя раздали нам молитвенники. Это была миссис Кокс, жена видного члена партии вигов. Она была облачена в лазурно-синие и кукурузно-золотые шелка, а ее жемчужно-серый парик возвышался над остальными. Я покачала головой и попыталась пройти дальше.

– Возможно, после службы вы посетите дом Ричарда Мида? Аукцион начинается сегодня.

– Аукцион?

– Да, распродажа состояния покойного доктора. Там тысячи предметов: картины, книги, статуэтки и другие ценные вещи. Некоторые из них довольно редкие. Разве вы не читали об этом в последних газетах? Это широко известно в наших кругах.

Она сделала ударение на слове «наши», что как бы исключало меня, вдову обычного торговца.

У меня пропал дар речи. Аукцион означал, что старик умер в долгах, но доктор Мид никогда не намекал на подобную возможность.

– После службы мне нужно домой, – только и сказала я.

– Весь Лондон стремится наложить руки на его произведения Рембрандта и Хогарта. До меня дошли слухи, что там даже есть первые издания Шекспира.

– Желаю вам доброго дня, миссис Кокс.

После службы я сразу же направилась к доктору Миду, стоявшему возле скамьи в окружении его поклонников, которых мне хотелось разогнать, словно тучу мух. Прошло целых пять минут, прежде чем последние благожелатели не распрощались с ним, учтиво раскланиваясь и приподнимая шляпы.

– Миссис Каллард, – с обычной улыбкой сказал он и взял мою руку, обтянутую перчаткой.

– Как прошли похороны?

– Великолепно.

– Только вы могли так сказать. Значит, это было подобающе заслугам Ричарда.

– Спасибо, так и есть. Сегодня вы без Шарлотты?

– Утром она выглядела слишком усталой, и я позволила ей отдохнуть. Что за разговоры об аукционе?

Выражение его лица мгновенно изменилось, и он покачал головой.

– Мой дед покинул этот мир, оставив лишь немногим больше того, с чем он пришел сюда.

Я нахмурилась.

– Немногим больше?

– Он оставил много неоплаченных счетов. Много крупных счетов. Как вам известно, перед смертью он не успел привести свои дела в порядок, и теперь нам придется распутывать этот клубок.

– Разумеется, это потрясение… но, надеюсь, не катастрофа?

– Катастрофы можно избежать, если мы продадим все, что есть.

– Все?

– Извините, мне нужно идти. Скоро начинается экспозиция его вещей, выставляемых на аукцион. Я даже не спрашиваю, сможете ли вы прийти. – Его голос был мягким и учтивым, но слова все равно обжигали. – Я нанесу визит на Девоншир-стрит при первой возможности.

Невысокая женщина в голубом капоре положила ладонь на его руку и пожелала ему хорошего дня.

– Я хочу что-нибудь купить, – внезапно сказала я. – На аукционе.

Он удивленно заморгал.

– Правда?

– Да. Ваша любимая вещь, принадлежавшая ему. Купите ее сами за мой счет, независимо от цены. Это будет мой подарок.

Он хотел что-то сказать, но не стал.

– Это очень щедрое предложение, но уверяю вас, в нем нет необходимости.

– Это нужно для меня. Ваш дед был щедрым человеком, и мы должны так же щедро отплатить ему.

– Доктор Мид! – позвал кто-то. Наш разговор снова был прерван двумя мужчинами в замысловатых париках, протягивавших руки доктору. – Позвольте сопровождать вас на Грейт-Ормонд-стрит.

– Мы не хотим упустить ни одной мелочи, – сказал другой, и прежде чем я успела проститься с ним, они практически под руки вывели его из часовни, хватаясь за рукава с обеих сторон. Он сделал беспомощную мину и махнул мне на прощание. Я помахала в ответ и почувствовала, что моя радость тает, как снег под солнцем.

По пути домой я приподняла занавеску в окне экипажа на перекрестке Грейт-Ормонд-стрит и увидела толпу возбужденных людей, словно на сельской ярмарке. Парадная дверь в доме Ричарда Мида была широко распахнута, и очередь из мужских шляп, треуголок и дамских чепцов выстроилась на дороге. Прохожие останавливались с вопросами, зеваки глазели, а брогэмы[16] замедляли ход и останавливались, пропуская людей.

– Паразиты, – прошептала я, не обращаясь ни к кому в особенности, и опустила занавеску, погрузившись во тьму.

Сразу же после приезда домой я направилась в мою спальню. Как мы и договорились, Элиза вернула ключ от комнаты Шарлотты в розовую вазочку на каминной полке. Я положила его в карман, открыла мою заветную шкатулку, нашла то, что хотела, и взяла это. Потом я пошла в комнату Шарлотты и отперла замок. Девочка сидела на узкой кровати, не глядя на улицу, не обращая внимания на игрушки и не делая ничего, чем обычно занималась в свободное время. Она с надеждой посмотрела на открытую дверь, но когда увидела мое лицо, опустила голову.

Это означало: Ох, ты не Элиза.

– Ты сожалеешь о своем поведении? – спросила я.

– Да, мама, – тоненьким голосом ответила она.

– Доктор Мид и миссис Кокс сегодня спрашивали о тебе в церкви. Мне пришлось сказать, что ты плохо себя вела.

Она угрюмо смотрела в пол, и я ощутила моментальный приступ угрызения совести. Ну почему любить ребенка оказывается сложнее всего? Как можно испытывать зависть, ревность, горе и одиночество одновременно с простой и незамутненной любовью? Почему я не могла прикоснуться к ней, хотя могла бы ощутить ее запах с завязанными глазами и сосчитать каждую веснушку на ее лице?

Я продолжала стоять перед ней. Она выжидающе подняла голову и дерзко выставила вперед маленький подбородок. Ее волосы были рассыпаны по плечам, и она все еще не сняла ботинки для улицы. Если бы я опустилась на колени и расшнуровала их, приняла бы она это за признак моей слабости и простила бы мое поведение? Вместо этого я уселась рядом с ней и почувствовала, как маленькая кровать заскрипела под моим весом.

– Посмотри-ка на это, – сказала я и достала из кармана свою траурную брошь, держа ее на ладони.

– Что это? – Она взяла брошь, заполнившую ее ладошку.

– Я заказала ее после смерти твоего отца.

Она долго смотрела на женщину, распростертую на могильной плите в сценическом изображении горя.

– Это ты? – выдохнула она.

– Боже мой, нет. Это символ. Вот здесь есть волосы твоего отца. – Я указала на окрашенные прядки, приваренные к слоновой кости, и она провела по ним кончиком пальца.

– Ты носишь ее?

– Больше нет, но я храню ее в моей шкатулке. Однажды ты получишь ее.

– А когда вернется Элиза? – спросила она.

Наш момент близости закончился, не успев начаться. Я убрала брошь и встала.

– Сними ботинки и прибери свои игрушки. Элиза скоро придет.

Полагаю, я тешила себя мыслью, что Элиза может не вернуться. То же самое случалось со мной каждый раз, когда Мария и Агнес брали свои ежемесячные отгулы. Лондон был разверстой пастью, готовой поглотить любого, кто хотел исчезнуть там, и слугам, которым платили гораздо больше, чем в моем доме, всегда хотелось большего. Это нервировало меня. Я хранила дом в тепле, белье в чистоте, и моя кладовая была полна; все ради искупления моего необычного поведения. Я слишком долго пребывала в одной форме, чтобы измениться, – поэтому, ради возмещения, я всегда имела запас восковых свечей для служанок и дарила им подарки на дни рождения: коробки засахаренного миндаля и отрезы ситца. Никакие слуги не любят своих хозяев и хозяек – все это сентиментальные баллады и детские сказки. Но у моих служанок был свой голос, свое право влияния, и они оставались верными мне более десяти лет. Разумеется, доверие было основополагающей вещью, и оно было не вынужденным, но заслуженным. Во главе большинства других семей стояли мужчины, но для меня чисто женская семья была более опрятной, надежной и даже безопасной. Надежное и безопасное место для жизни было моей целью, моей миссией, средоточием моего бытия.

Но Элиза все-таки вернулась, с разрумянившимися щеками и витавшими вокруг нее городскими запахами: холодный воздух, солома, конский навоз и табачный чад дешевой таверны. Она вошла через задний ход и едва успела затворить ворота, как Шарлотта бросилась вниз, огибая углы с проворством гончей собаки, и уткнулась в юбки Элизы перед кухонной плитой. Обе взорвались смехом и обнялись с такой пылкой нежностью, что это показалось мне финалом театральной драмы перед занавесом. Я находилась на кухне, где попросила Агнес разместить заказ на изготовление траурной броши для доктора Мида, чтобы смягчить его душевные страдания. Я нарисовала эскиз в моем кабинете и передала его Агнес со всем достоинством, которое мне удалось собрать, хотя у меня горело лицо.

Элиза распустила свою шаль и прижала замерзшие руки к щекам, а потом поднесла их к плите.

– У моего отца в камине не горел огонь, – сказала она. – И у брата тоже. Здесь я привыкла к теплу целыми днями.

– Как поживает брат? – спросила я. Когда она говорила о нем, в ее голосе звучала неподдельная любовь, но сейчас она ответила не сразу, и ее лицо омрачилось.

– Он не вполне здоров, – сказала она.

– Ох. Тогда желаю ему скорейшего выздоровления.

Она поблагодарила меня, вручила Шарлотте жареный каштан, купленный на улице, и с удовольствием смотрела, как девочка уплетает его, но свет в ее глазах погас. С другой стороны, Шарлотта лучезарно улыбалась ей, и я снова ощутила толчок зависти, смешанной со страхом. Я понимала, что девочка любит ее, – и однажды, когда Элиза выйдет замуж или найдет себе более подходящую работу, ее уход разобьет сердце Шарлотты.

Глава 13

Он прибыл до полудня, и я услышала шарканье Агнес в коридоре. Я подошла к зеркалу, привела в порядок волосы и поправила ожерелье. Мое сердце громко стучало; казалось, прошел целый год, прежде чем Агнес постучала в дверь гостиной. Я садилась, вставала и снова садилась.

– Миссис Каллард. – Доктор Мид с улыбкой вошел в комнату. Потом я увидела тени у него под глазами и короткую щетину на подбородке.

– Вы устали, – сказала я.

– В самом деле? Да, наверное.

– Вы не спали?

Он вздохнул и опустился на стул напротив меня.

– Зима всегда жестока. Четверо воспитанников госпиталя умерли после Нового года. Последнего из них похоронили сегодня утром.

В уголках его глаз появились крошечные морщины, похожие на трещинки в гипсе.

– Это ужасно. Уверена, вы делали для них все возможное. И зима наконец покидает нас.

Он кивнул без особой убежденности и отпил глоток чая. Я задала отвлекающий вопрос:

– Как продвигается аукцион?

– Хромает, как полумертвая кляча.

– Но ваш дед умер уже больше двух недель назад.

– Да, но процессу не видно конца. Когда я не работаю в госпитале, то провожу все свободное время в его доме – помогаю матери и сестрам разбирать его вещи, словно на барахолке, встречаюсь с аукционистами и пакую вещи для отправки на Эксетерскую торговую биржу. Завтра будут оценивать библиотеку. Там тысячи томов; больше, чем человек может прочитать за десять жизней. Это похоже на цирк.

Он широко зевнул.

– Бог ты мой, – только и сказала я. – У вас нет старших родственников, которые могли бы помочь?

– Живых не осталось, так что все ложится на плечи матери.

Я погладила маленькую лакированную шкатулку, спрятанную между юбками. Настал ли нужный момент? Я решила, что да.

– Это мой подарок, – сказала я, протягивая ему шкатулку и чувствуя, как мое сердце снова затрепетало. Он взял шкатулку, с детским любопытством посмотрел на меня, и наши пальцы на мгновение соприкоснулись. Я смотрела, как он открывает шкатулку и разворачивает шелковый сверток, лежавший внутри.

– Это траурная брошь, – сказала я, когда он положил ее на ладонь. Заказ прибыл сегодня утром, и все оказалось так, как я надеялась: овальная эмалевая брошь с гравюрой, изображавшей молодого мужчину в треуголке, устанавливающего венок на мраморном надгробии. Надпись гласила: Дружба в мраморе, обиды в пыли, и к надгробию была прислонена прогулочная трость с золотым набалдашником. Покойный доктор никогда не обходился без нее и прославился этим обстоятельством.

Я наблюдала за выражением его лица, пока он рассматривал брошь. Оно было непроницаемым. Он так долго изучал брошь, что как будто погрузился в транс, и я уже собиралась спросить, все ли в порядке, когда он вдруг поднял голову и посмотрел на меня. В его глазах блестели слезы. Он молча кивнул в знак благодарности, и к моим глазам тоже подступили слезы. Тогда мне показалось, будто сердце выпорхнуло у меня из груди.

Я собралась с духом.

– Я понимаю, что такие броши обычно делают для женщин, и вы не обязаны носить ее. Скорее это памятный подарок. У меня тоже есть такой, он очень дорог мне, и я часто смотрю на него.

– Трость. Это его трость. – Теперь улыбка была у него не только на губах, но и в глазах, чего я не видела уже несколько недель.

– Это золотая фольга. Я просто не могла устоять.

Он положил шкатулку в карман своего зеленого сюртука. Я налила еще чаю, размешала сахар и, слушая звуки с Девоншир-стрит, доносившиеся снизу, чувствовала себя вполне довольной.

– У меня есть место в коридоре, где я уже давно хотела бы повесить картину, – продолжала я. – Я предпочла бы купить одну из картин вашего деда, если они еще не распроданы.

– Отнюдь нет, – сказал он. – Какую картину вы бы хотели иметь? Пейзаж? Полотно Хогарта? Назовите сюжет; я уверен, что у нас найдется что-нибудь подходящее.

Я улыбнулась.

– Вы можете преподнести мне сюрприз. Назовите вашу картину и вашу цену.

– Хорошо. Мать, скорее всего, заставит меня торговаться со всем Мэйфэром[17], но я получу ваш приз.

– Что будет с его домом?

– Дед оставил его мне. У меня была идея перестроить его в медицинскую школу для молодых врачей.

– Звучит восхитительно. Именно то, чего он сам бы хотел.

– Да. Думаю, ему бы понравилась мысль сделать свой дом местом для просвещения людей.

– Но вы будете жить там и откажетесь от аренды дома на Бедфорд-Роу?

Он задумался над вопросом.

– Его дом очень большой. Мужчине без семьи было бы нелепо и накладно жить там.

Я осторожно поставила свою чашку на блюдечко. У меня подкатил комок к горлу.

– А вы хотели бы иметь семью?

– Наверное, – со вздохом произнес он. – Но есть кое-что еще, чего я хочу еще больше.

Я замерла.

– И что это? – Мой голос прозвучал как шепот.

Он задумчиво посмотрел на пустой очаг с пирамидой свежих дров.

– Больше всего мне хочется идти под открытым небом куда глаза глядят, с куском горячего пирога в руке, и находиться подальше от аукционистов, от моей матери и сестер, от гостиных и дома на Грейт-Ормонд-стрит, от больных и умирающих детей – хотя бы на один день. Я хочу видеть деревья и цветы, а не экипажи и людскую толкучку, и слышать пение птиц, а не постоянные соболезнования, вопросы о болезни кузена жены брата или рассказы о незамужней племяннице, которая по случаю оказалась в Лондоне и ищет подходящее предложение. Почему? Потому что у меня много активов, хорошая профессия и доброе имя, а холостяк с такими перспективами – такая же редкая птица, как белый павлин.

Я помолчала, а потом сказала:

– Я читала, что в садах Рэнли содержат редких белых павлинов[18].

Он уставился на меня, а потом расхохотался. Это был сердечный, добрый раскатистый смех – такой заразительный, что я тоже рассмеялась, хотя говорила совершенно серьезно. По нашим щекам текли слезы, но через минуту-другую мы пришли в себя и сели, держась за животы и испытывая легкое головокружение.

– Значит, решено, – сказал он, вытирая глаза. – Туда я и отправлюсь. Хотелось бы, чтобы вы могли присоединиться ко мне. – Я заерзала на стуле, но прежде чем успела что-то сказать, он добавил: – Конечно, я не буду просить вас об этом.

– Мне очень жаль, доктор Мид, – искренне отозвалась я.

Он так нежно смотрел на меня, что мне пришлось отвернуться. Он хотел простейшей вещи на свете: гулять вместе, рука об руку. Это было самое естественное желание, однако я не могла удовлетворить его. Если бы могла, то попросила бы его подождать, пока я сбегаю наверх за шляпой и перчатками и встречусь с ним у парадной двери, интересуясь лишь тем, чей экипаж мы должны выбрать. Для большинства людей решение покинуть свой дом не более трудное, чем решение написать письмо или пообедать.

– Вам нужно с кем-то гулять, – обратилась я к нему.

– Нет никого, с кем мне хотелось бы совершить подобную прогулку, – ответил он. – А одинокий мужчина не может посещать ландшафтные сады, не привлекая нежелательного внимания.

– Да, вам нужно опасаться врагов и авантюристов, – согласилась я.

Он снова рассмеялся. Я сразу же поняла, что он имеет в виду, и покраснела до ушей.

– Элиза может пойти с вами, – внезапно решила я. Я сказала это раньше, чем подумала, поэтому мои слова удивили нас обоих.

– Элиза? – озадаченно спросил он. – Ваша Элиза?

– Да. Сегодня, во второй половине дня. Я могу отпустить ее на два-три часа, если хотите.

Он задумался и осторожно поставил свою чашку на блюдце.

– Это было бы великолепно. Но вы уверены?

– Да, вполне. Она лондонская девица, и очень смышленая. С ней вы будете в полной безопасности. Разрешите мне позвать ее.

Я обнаружила няню и ее подопечную в столовой, где они изображали чаепитие, пока Шарлотта читала вслух. Между ними лежал старый детский журнал, и я слушала в дверях, как она читает прерывистым детским голосом:

– Женщина, которая только что подошла к ней, спросила девочку, чья она. «Я… я мисс Бидди Джонсон, и я заблудилась», – ответила та. «Ах, – сказала женщина, – Вы дочь мистера Джонсона, не так ли? Мой муж ищет вас, чтобы отнести…»

– Элиза?

Они изумленно подняли головы. Элиза слушала «Историю мисс Бидди Джонсон» как зачарованная. Это была одна из любимых историй Шарлотты о маленькой девочке, заблудившейся на улицах Лондона. – Ты могла бы ненадолго зайти в гостиную? К нам пришел доктор Мид.

Все краски отхлынули с ее лица. Она медленно встала, держась за спинку стула и положив руку на плечо Шарлотты.

– Тебе нехорошо? – встревоженно спросила я.

Она покачала головой, и Шарлотта тоже встала, вознамерившись сопровождать ее. Я решила не возражать и повела их наверх.

– Доктору Миду нужна спутница, чтобы сопровождать его на прогулке сегодня вечером, и думаю, ты как раз подходишь для этого, – сообщила я.

Ее лицо, искаженное от беспокойства, сразу же прояснилось.

– Я?

– Да.

– Миссис Каллард рассказала мне о знаменитых белых павлинах в садах Рэйли возле Челси, и боюсь, я слишком заинтересовался этим зрелищем.

– Ох, – сказала Элиза.

– А мне можно с ними? – вмешалась Шарлотта.

Все удивленно повернулись к девочке. Мы забыли о ее присутствии, пока она цеплялась за юбки Элизы. Выражение ее лица было решительным.

– Определенно нет, – машинально ответила я.

Шарлотта пригвоздила меня к месту пугающим взглядом. В нем была жгучая ненависть, но также страх и смирение перед судьбой, и это заставило меня дрогнуть.

– Она ходит только в церковь, – сказала я. – Она никогда не была на Дрейк-стрит, уж не говоря о Челси.

Я представила свой атлас, лежавший на полке в кабинете. Я смутно понимала, где находится Челси, – где-то к западу от города, примерно полчаса езды в экипаже. Это было немыслимо.

– Слишком далеко, – объявила я.

– Пожалуйста, мама, разреши мне ехать с ними!

– Нет, и я больше не хочу слышать об этом.

Она разразилась такими бурными рыданиями, что мы могли лишь в ужасе смотреть на нее. Элиза проворно опустилась на колени, чтобы успокоить девочку, и вытерла слезы с ее лица.

– Я не хочу навсегда оставаться здесь взаперти! – рыдала она, делая судорожные вдохи. – Я хочу на улицу!

Я утратила дар речи. Наверное, мне следовало подойти к ней и утешить ее, но я лишь стояла с приоткрытым ртом, пока Элиза приговаривала что-то ласковое, утирая ее щеки носовым платком.

– Пожалуйста! – воскликнула Шарлотта. – Я хочу поехать с тобой!

Я никогда не спрашивала ее, хочется ли ей выйти из дома. Сейчас ей было шесть лет; еще через шесть лет она начнет превращаться в юную женщину. Я готовила ее к своей жизни, где с ней не могло случиться ничего плохого. Тем не менее она играла во дворе, выглядывала из-за занавески в карете и постоянно сидела у окна, глядя на улицу. Было ли правильно держать ее как певчую птичку, которая поет только для меня?

– Пожалуйста, мама. – Ее рыдания сменились всхлипами и шмыганьем, когда она уткнулась в колени Элизы.

Все смотрели на меня, и после долгой паузы я кивнула. Мой кивок был почти незаметным, но они видели его, и атмосфера моментально изменилась. Шарлотта подбежала ко мне и обняла мои юбки; в ответ я легонько потрепала ее по голове.

– Вы должны как следует заботиться о ней, – сказала я. – Она всегда должна оставаться на виду, а еще лучше вести ее за руку. Вы вернетесь домой к четырем часам. Все ясно?

Они кивнули и обменялись торжествующими взглядами.

– Она всегда должна находиться между вами и не разговаривать ни с кем, кроме вас. Дорога в Челси… она безопасна?

– Совершенно безопасна, – заверил доктор Мид. – Мой экипаж будет дожидаться у ворот и заберет нас в три часа.

Мне трудно было выдержать его ласковый взгляд, подтверждавший то, о чем я уже давно догадывалась: он считал, что я жестоко поступаю с Шарлоттой, не выпуская ее из дома и что на этот раз мое решение было правильным.

Он подошел ко мне и взял меня за руку; его рука была теплой и сильной.

– С ней все будет в порядке. Даю вам слово в мраморе.

Сначала я не поняла, что он имел в виду, но потом вспомнила надпись на траурной броши: Дружба в мраморе, обиды в пыли.

Как только я повернула ключ в замке после их ухода, мой живот превратился в клубок извивающихся змей. Я вышла из темного коридора к окну столовой как раз в тот момент, когда экипаж доктора Мида отъезжал от дома. Лошади лоснились, колеса начали вращаться, и за считаные секунды они скрылись из виду. Я еще долго стояла у окна и старалась успокоить дыхание. Был идеальный мартовский день – яркий и голубой, с легким ветерком, трепавшим подолы юбок и ленты на шляпках. Я почти ощущала его свежесть, чувствовала прикосновение солнечных лучей к моему лицу. Я приоткрыла окно, и все вдруг стало ближе и громче. Девоншир-стрит не была оживленной улицей, но шум жизни внизу ошеломил меня.

Внизу проходила торговка клубникой; она остановилась перед домом и весело крикнула, приподняв свою корзинку:

– Не желаете ли купить дюжину ягод, миледи?

Я чуть не умерла от страха и резко опустила оконную створку. Мне пришло в голову, что я совершила ужасную ошибку.

Я позвала Агнес и услышала ее шаги на лестнице; потом ее круглое лицо появилось в дверном проеме. У меня перехватило дыхание, что-то болезненно сжалось в груди, и служанка помогла мне сесть.

– Нужно ли послать за ними? – спросила я. – Наверное, еще не слишком поздно.

– Сейчас они уже на полпути в Сент-Джалс, мадам, – сказала она.

– Шарлотта никогда… она никогда…

– Знаю, мадам. Но она в надежных руках. Помилуй боже, даже если что-нибудь случится, кто может быть лучше опытного доктора? И ее няня тоже будет рядом. О ней хорошо позаботятся, и вы это знаете, иначе не отпустили бы ее, правда? Разрешите, я принесу что-нибудь для успокоения ваших нервов.

Я положила руки на колени и постаралась глубоко дышать. Потом она вложила бокал мне в руку, и я выпила. Напиток обжег мне горло и приятным теплом разлился в желудке.

– Постарайтесь не беспокоиться, мадам. Вы поступили замечательно, когда разрешили Шарлотте подышать свежим воздухом и размять ноги. Она резвая и смышленая девочка.

– Правда?

– Конечно. Когда она вернется, у нее будет масса историй о том, где она побывала и что видела.

– Ты так думаешь?

– Можете не сомневаться, мадам. И сегодня ночью она будет крепко спать, попомните мои слова.

– Она всю свою жизнь находилась рядом со мной. Но она хотела уехать, Агнес! Послушать ее, так можно подумать, что я была ее тюремщицей!

– Вот, выпейте еще глоточек. Очень хорошо. Почему бы вам не прилечь, пока я скажу Марии, чтобы она приготовила горячий какао? Я перестелила вашу кровать, теперь там все свежее и белое, как сугроб.

– Как ты думаешь, мистер Каллард хотел бы, чтобы она жила таким образом? – Я уставилась в глухую стену. – Как думаешь, он хотел бы, чтобы она выросла обычной девочкой?

Последовала пауза.

– Вы отлично справляетесь, мадам. Вы делаете для нее все, что можете.

Но это не было ответом на мой вопрос.

На столе в кабинете лежал мой раскрытый атлас. Я попросила кучера доктора Мида показать мне точный маршрут: на юг до Ха-Холбурна, потом через Сент-Джайлс по Оксфорд-стрит и на запад, где дома сменяются полями. Я согнулась над атласом, водя пальцем по линиям. Маленькие улочки и аллеи постоянно пересекались с маршрутом. Даже в такой погожий день, как сейчас, доктор Мид не сможет предугадать все угрозы: кто может наблюдать за ними, прижавшись к стене, или следовать за ними, держась на расстоянии. У меня снова запершило в горле, и я стала наугад перелистывать страницы, стараясь отвлечься на изучение карты южного Суррея.

Я посмотрела на часы: они уехали двадцать минут назад. По словам доктора Мида, он ожидал прибыть на место в половину второго, а в три часа вернуться к экипажу и приехать сюда той же дорогой. Итак, мне предстояло два с половиной часа ожидания. Прошло больше двух месяцев с тех пор, как я чистила портреты моих родителей, поэтому я послала за смесью буры, воды и купоросного масла, надела фартук и перчатки и накрыла стол в гостиной старой скатертью. Я сняла картины с подвесок, положила их бок о бок на столе и немного поболтала с ними, прежде чем начала аккуратную очистку: сначала отец, потом мать. Я восхищалась тем, как умело художник уловил остроумный характер матери и намек на шутливую улыбку в уголке ее рта. Вероятно, он был влюблен в нее, потому что не воспроизвел сходным образом характер моего отца. Но были вещи, известные только мне, которые не могла передать ни одна картина: как от него пахло трубочным табаком, как он напевал старые моряцкие песни, когда спускался по лестнице, поглаживая перила широкой ладонью. Разборка и упаковка вещей была душераздирающим зрелищем: я стояла в дверях, пока столы и бюсты закрывали чехлами от пыли, а равнодушные люди ходили по комнатам, оценивая наш дом и нашу жизнь, где отныне распоряжалась тетя Кассандра. Хуже всего было, когда эти мужчины смотрели на меня, как на умственно неполноценную, потому что тогда я не могла говорить и безмолвной тенью ходила по комнатам.

Спустя годы Амброзия рассказала мне сплетню, которую она услышала от сельских жителей: я тоже умерла, и девочка с мертвенно-бледным лицом и запавшими глазами была призраком. Я завидовала сестре, но не ее модному брогэму, ее дому и даже не ее самоуверенности и непринужденной манере общения со всем миром. Нет, я завидовала лишь тому, что она рассматривала четырнадцатое июня как обычный день календаря, – возможно, с мимолетной печалью о смерти наших родителей, если она вообще помнила об этом. Значение этого дня могло дойти до ее понимания и так же быстро улетучиться, поскольку это не могло причинить ей душевных страданий или омрачить ее мысли. В общем, изменить ее жизнь.

Когда я почистила портреты, то впитала остаток смеси древесной золой. Потом я взяла блюдечко с льняным маслом, обмакнула перышко и легкими касаниями проводила по их чертам, пока они не засияли. Пока я работала, я поглядывала в окно, но не замечала ничего необычного, кроме мужчины, который в течение нескольких минут стоял на другой стороне улицы, прислонившись к ограде, и курил табак. Он был изжелта-бледным, с темными бровями и волосами, в шляпе и темном костюме. Единственным необычным предметом был незажженный факел у него в руке. Очевидно, это был факельщик, ожидавший кого-то или же наступления темноты, хотя до заката оставалось еще много времени. С каждой затяжкой он задерживал дым в легких так долго, как будто глотал его, но потом выпячивал губы и выпускал целое облако. После двух или трех таких затяжек он почувствовал, что за ним наблюдают, поднял голову и увидел меня в окне. Я не пошевелилась, но он вынул трубку изо рта, лениво приподнял шляпу и побрел прочь. Я не могла представить худшей работы, чем у него, когда нужно было всю ночь бродить в темноте, не зная, что ждет впереди или позади.

К тому времени когда я повесила портреты, прошло полтора часа. Когда я убрала ткань, фартук и перчатки, я вдруг почувствовала себя очень усталой. Я сказала Агнес, что сегодня не буду пить чай, потому что мой желудок не примет этого. Я сидела в гостиной, ждала и смотрела на вычищенные портреты родителей. Бренди убаюкивало меня. Небольшой огонь в камине испускал волны тепла в неподвижном воздухе. У меня слипались глаза, и я не заметила, как заснула.

Что-то изменилось. Я ощутила шевеление воздуха и открыла глаза в полумраке; ночь еще не пришла, и занавески были частично задернуты.

Надо мной склонились три фигуры в масках.

Я медленно приходила в себя, а потом вдруг очнулась, как будто мне внезапно ткнули пистолетом в грудь. Меня накрыл ужас, пригвоздивший мое тело к сиденью и перевернувший комнату вверх ногами, так что она бешено вращалась надо мной. Я снова открыла глаза и поняла, что не сплю: они по-прежнему стояли надо мной, щерились и ухмылялись за своими жуткими масками, похожими на вороньи клювы. Трое мужчин, готовых убить меня. Кто-то кричал, и я попыталась встать, мои движения были дергаными и беспомощными. Они вернулись за мной. Они вернулись. Это снова случилось. Я не могла совладать со своим телом, – я не знала, сижу ли я, встаю, падаю или поднимаюсь, – но внезапно они схватили меня, и я полосовала их ногтями, крича и умирая. Выстрел мог прозвучать в любой момент; я знала, что это неизбежно, и была совершенно беззащитна. Меня грубо швырнули на сиденье кареты, наполовину ослепшую и мокрую от собственной мочи, а мои родители лежали по обе стороны от меня и истекали кровью, густой и красной жизнью, вытекавшей из отверстий в голове матери и отцовской груди и пачкавшей их одежду.

Мужчины: их было трое. Один из них залез в карету, заполнив ее своей черной тушей. Он обшарил тела моих родителей, снял их кольца и ожерелья, вытащил даже заколку из волос моей матери. Ее волосы рассыпались и упали мне на плечо. Он снял отцовские туфли с золотыми пряжками и красивые мамины туфельки, прикарманил ее кошелек, ругаясь из-под маски и швыряя вещи наружу свои подручным. Все это время мои родители истекали кровью, которая скапливалась под ногами и стекала наружу. Их глаза были пустыми и остекленевшими.

Мои уши были все еще заложены от выстрелов, более громких, чем все, что я когда-либо слышала, наполнивших мою голову оглушительным звоном. Где-то вдалеке плакал ребенок. Но это не было частью воспоминания; я не плакала, а Амброзия находилась дома с простудой. Кто же плакал? Они еще не застрелили меня, и наверное, не убьют, если только я смогу…

– Миссис Каллард!

Они схватили меня, но я отбивалась изо всех сил. Я лягалась, кусалась и размахивала руками, а потом оказалась на полу, и моя щека прижималась к ковру. Я ничего не видела, но мои руки были свободны, и я поползла вперед. В следующий момент я нащупала кочергу, прислоненную к каминной решетке, и крепко ухватилась за нее. Я размахнулась, одновременно призывая на помощь Агнес и Марию пронзительным криком.

– Александра, нет!

Кочерга попала в мощный кулак, и ее вывернули у меня из рук. Я боролась и тянула, но он был сильнее. Все, что я видела в слепой и безумной панике – жуткая черная маска, мужская шляпа и зеленый сюртук. Потом кочергу швырнули на пол, сковали мне руки жесткой хваткой, и я вдруг осознала, что две другие фигуры – в юбках. Мои глаза постепенно привыкали к темноте; теперь я видела, что высокая женщина обнимает плачущую девочку.

«Там ребенок», – сказал один из мужчин тридцать лет назад на девонширской дороге, которая петляла, как река, между зелеными вершинами и ущельями. Теперь здесь, в моей гостиной тоже был ребенок, а когда с него сняли маску, он оказался Шарлоттой. Женщиной, стоявшей рядом с ней, была ее няня Элиза, а мужчиной, который держал меня, был мой друг, доктор Мид. Я в ужасе и смятении смотрела на них. Это оборотни или я сошла с ума? Кто я: десятилетняя девочка или сорокалетняя женщина? Их лица темнели вместе с меркнущим светом, комната снова начала вращаться, и я падала, падала, падала в пустоту.

Я очнулась в моей спальне, когда доктор Мид опускал меня на кровать. Он снял мои домашние туфли и ухаживал за мной с величайшей заботой и вниманием. Ему было невдомек, что я пришла в себя и наблюдаю за ним, а когда он увидел меня, на его лице была написана такая скорбь, что мне снова стало нехорошо. Я заплакала: это были воющие, неудержимые, бурные рыдания, исходившие из глубины моего существа. Где была та трещина, та замочная скважина горя, куда я никогда не заглядывала, чтобы не потерять себя и не раствориться в нем?

– Миссис Каллард, – тихо сказал он. – Вот, понюхайте.

Он положил кусочек марли мне под нос, и когда я вдохнула, ледяной ветер обжег мои нервы, очистил разум, и от него заслезились глаза. Доктор Мид сидел на краю кровати, положив теплую руку мне на лоб, и постепенно жуткое давящее ощущение отступило. Он вытер мне глаза и щеки носовым платком и убрал его в карман. Когда я пришла в себя, то не могла глядеть на него. Он сидел слишком близко; его присутствие было навязчивым, почти принуждающим. Я хотела, чтобы его не было в моей комнате, в моем доме.

– Уходите, – сказала я.

Он оцепенел, и кровать скрипнула под его весом. Я повернулась к стене слева от меня, где висела картина с двумя молочницами на аллее.

– Миссис Каллард, – тихо, но энергично произнес он. – Я глубоко обеспокоен…

– Уходите, – прошептала я, продолжая смотреть на ведра молочниц, на мечтательное выражение их лиц. – Немедленно.

Он выждал долгую паузу, потом неловко встал, свесив руки по бокам.

– Я вернусь с лечебной настойкой, – сказал он.

– Вы жестокий человек. – Я повернулась и посмотрела прямо на него. Его лицо выглядело еще ужаснее, чем после того, как умер его дед. Его волосы были в беспорядке, воротничок порван, как будто он с кем-то подрался в таверне. Я с ужасом осознала, что, должно быть, сама сделала это. Его зеленый сюртук исчез; несомненно, доктор сбросил его, чтобы отнести меня наверх. Я покраснела от стыда и отвращения, пока он хватал воздух ртом.

– Мы хотели преподнести вам сюрприз, – наконец промямлил он. – Мы купили маски в саду; это я придумал.

– Вам известно, что мои родители были убиты разбойниками с большой дороги прямо у меня на глазах? Их было трое, и они были в масках. Они обобрали еще не остывшие тела моего отца и матери, пока я сидела между ними.

Его лицо исказилось от горя пополам с раскаянием.

– Я не знал, – глухо сказал он. – Дэниэл не рассказывал мне.

– В самом деле? – едко спросила я. – Как прискорбно. Если бы он рассказал, то мы могли мы избежать всего, что случилось потом.

– Он сказал мне, что они погибли в дорожном происшествии. Что это был несчастный случай.

Мои заколки выпали, волосы рассыпались по плечам. В довершение к пережитому унижению мое платье было смято и перекручено, я лежала в постели, и в моей комнате находился мужчина. Лишь несколько часов назад я сказала ему, что наша дружба высечена в мраморе, обиды повержены в прах. Я попыталась подбодрить его, отпустив на прогулку вместе с моей дочерью и ее няней. А теперь я валялась здесь, словно куча мусора, сгорая от стыда. Ледяной гнев пульсировал во мне, и я велела ему уйти. Он снова попытался увещевать меня, но я молчала, и в конце концов он удалился со смиренным поклоном. Я слышала, как дверь тихо закрылась за ним; боль моего прошлого тихо плескалась у ног, приглашая меня искупаться в своих соблазнительных водах, и я погрузилась в нее и позволила ей унести меня в неведомые края.

Глава 14

В следующие несколько дней доктор Мид пять или шесть раз пытался встретиться со мной, но я отказывалась принять его. Я оставалась в своей спальне, курсируя между кроватью, стулом у окна и иногда опускаясь на пол, чтобы разобрать вещи в шкатулке из черного дерева, почитать старые письма или поспать. Иногда я смотрела в небо и не шевелилась, пока не угасал дневной свет и не загорался свет в окнах дома на другой стороне улицы, где за занавесками двигались силуэты жильцов. Я ела в постели и допила графин бренди, который Агнес благоразумно наполнила, когда я задернула штору у кровати. По ночам я слышала мужские шаги на лестнице. Я видела их за окном: они были в черных вороньих масках, тыкали ключами в стекло и заглядывали внутрь. Однажды ночью я проснулась в убеждении, что кто-то прячется у меня под кроватью, и лежала в темноте, хныкая, как ребенок, слишком испуганная, чтобы нагнуться и проверить. Когда я все-таки решилась и не обнаружила ничего, кроме пыли и хлебных крошек, то не знала, стоит ли плакать или смеяться. Каждый раз, когда я смотрела на свою ночную рубашку, я ожидала увидеть розовое шелковое платье и маленькие черные ботинки, выглядывавшие из-под нижней юбки. То платье промокло от крови, как будто меня переехала карета. В моем прерывистом сне я слышала выстрелы, конское ржание и свист ветра в горах.

На четвертые сутки я проспала до полудня. Воздух в комнате был затхлым, и я широко распахнула окно. Стоял хмурый безветренный день с моросящим дождем, похожим на тонкую водяную взвесь. Агнес принесла мне завтрак на подносе, и я попросила ее принести корыто и кувшин с теплой водой для мытья. Я не пожалела времени, чтобы как следует намылиться и сполоснуться, и сидела в лохани, пока вода не остыла и я не начала дрожать. Я посмотрела на свою ночную рубашку, валявшуюся на постели; мысль о том, чтобы снова надеть ее, повергла меня в уныние.

Был уже ранний вечер, и до меня доносились запахи еды, готовившейся на кухне. Это взбодрило меня: я была готова покинуть свою душную спальню и нормально сесть за стол вместо того, чтобы горбиться в постели над едой, словно инвалид. Я оделась и спустилась вниз, что проверить входную дверь перед тем, как идти в столовую. На столе в прихожей горели свечи, и дверь была надежно заперта. Вроде бы все в порядке, но кое-что изменилось. На стене над столом висел большой портрет в позолоченной раме: женщина в красном платье, ласкавшая собачку. Я медленно двинулась к ней, пытаясь вспомнить, как она попала сюда, и не смогла. Выражение ее лица было энергичным и озорным, а у ее правого локтя лежал свиток, как будто она отвлеклась от чтения письма. Ее шею украшал большой крест, достойный папы римского по своей роскоши, а голову – белый домашний чепец. Потом я заметила что-то еще – записку, вложенную в углу, между рамой и холстом. Я вынула ее и развернула.

Дорогая миссис Каллард,

Вы говорили о желании украсить ваш вестибюль портретом из дедовой коллекции по моему выбору. Этот портрет покойной Мэри Эдвардс кисти Уильяма Хогарта является одним из моих самых любимых, и я думаю, что у вас она будет чувствовать себя как дома. Что-то в ее манере держаться напоминает мне о вас. Искренне надеюсь, что вскоре вы сможете принять меня. Более всего остального я хочу выразить мое личное глубочайшее сожаление, потому что письмо – да и сама картина – не могут выразить этого.

Искренне ваш (в мраморе),

Эллиот Мид

Итак, он подарил мне картину Хогарта. Должно быть, вывоз такого ценного произведения из дома его деда был настоящим подвигом. Судя по всему, его мать воспротивилась этому не менее решительно, чем аукционист. Тем не менее он настоял на своем. Я внимательно изучила портрет женщины, которую доктор Мид сравнил со мной, но не обнаружила никакого сходства. К тому же я не люблю собак.

Элиза и Шарлотта, сидевшие за обеденным столом, с тревогой посмотрели на меня, когда я вошла в комнату. Они согнулись над своими тарелками, орудуя столовыми приборами и тихо беседуя друг с другом. На лице Шарлотты играла легкая улыбка, моментально исчезнувшая при моем появлении. Я заняла свое обычное место и стала дожидаться Агнес, поскольку знала, что она понесет мой обед наверх. Когда она начала подниматься, я окликнула ее.

– Мадам, это вы? – спросила она после небольшой паузы.

В дверях появился серебряный поднос с тарелкой бульона, хлебом и сыром, – пищей для слуг, которую я употребляла в последние дни, совсем не похожей на сытную печенку с луком на тарелках у Элизы и Шарлотты.

– Мадам! – Она издала радостный возглас. – Вам стало лучше! Очень рада видеть это. Разрешите, я все устрою. – Она положила салфетку и потянулась за бульоном.

– Я не инвалид, Агнес, и я больше не хочу так питаться. Буду признательна, если ты принесешь мне печенку.

Она сразу же стала собирать поднос, покраснев до самой шеи.

– Сию минуту, мадам. Рада слышать, что к вам вернулся аппетит.

Она торопливо вышла из комнаты с бренчавшей посудой на подносе, а мы трое сидели в неприятном молчании, пока она не вернулась с надлежащей едой и не разложила вокруг меня столовые приборы с большой церемонностью. Я ждала, пока последняя ложка не легла на свое место; потом Агнес вышла и очень тихо прикрыла дверь за собой, как будто покидала больничную палату.

– Вам лучше, мадам? – тихо спросила Элиза. Ее взгляд был серьезным.

Я промолчала и стала накладывать капусту в свою тарелку. Пока что я не смотрела на Шарлотту, страшась увидеть свое отражение в ее глазах. Она несколько раз осторожно стучалась в дверь моей спальни за последние дни (без сомнения, по указке Элизы), но я ее не впускала.

– Мадам, – снова заговорила Элиза. – Извините, если я говорю невпопад, но я искренне сожалею о том случае. Мы не знали, что это так расстроит вас.

Я резко посмотрела на нее.

– Что рассказал доктор Мид?

Она едва заметно нахмурилась.

– Только то, что вы приняли нас за грабителей, и поэтому… – Она сглотнула. – Это было легкомысленно с нашей стороны. Мы не представляли, что вы так напугаетесь.

Я продолжала жестко смотреть на нее и размышляла о том, знает ли она всю правду. Краешком глаза я видела бледное лицо Шарлотты и ее широко распахнутые темные глаза.

– В капусте не хватает сметаны, – обратилась я к Элизе. – Будь добра, отнеси блюдо на кухню.

Ее неприкрытая жалость была невыносима для меня. Это было даже хуже, чем страх, который я испытала при виде ее маски. Швы моей души снова разошлись, как будто я была готова к очередному приступу безумия. Элиза встала и вышла с тарелкой капусты, закрыв за собой дверь.

Я положила себе печенку с луком, хотя совершенно не хотела есть, и обратилась к Шарлотте:

– Скажи, что тебе понравилось в том ландшафтном саду?

Она сидела напротив меня в снежно-белом платье, уткнувшись взглядом в скатерть. Ее волосы были заплетены в косичку и перевязаны розовой лентой.

– Или тебе не понравилось? – продолжала я. Она стиснула зубы и посмотрела на дверь. Я бросила вилку на стол.

– Не смотри на няню: отвечай мне!

– Да, мама, – горестно сказала она.

– Что именно тебе понравилось?

Она смотрела на свои колени.

– Мне понравилось быть на улице. Там много людей.

– И все они носили маски?

– Нет, – прошептала она.

– Что еще ты видела?

Встревоженная моими прямыми вопросами, обычно предназначенными для уроков, Шарлотта потерла пятно на скатерти.

– Я видела забавную собачку, как у тети Амброзии. И там был орка… оркист…

– Оркестр?

– Да, много людей играли музыку, как в церкви. И люди ели стоя.

Тогда я заметила это: щель в верхнем ряду ее зубов. Ее розовый язычок проникал туда, как ящерица, отчего она немного шепелявила. Вспышка холодного ужаса пронзила меня, когда я вспомнила, как схватила кочергу и замахнулась ею… куда?

– Когда ты потеряла зуб? – резко спросила я, моментально напугав ее. В этот момент вернулась Элиза, и на лице Шарлотты отразилось облегчение… Было ясно, что теперь она боится меня, и так будет всегда.

– У Шарлотты выпал зуб. – Я старалась говорить как можно спокойнее. – Когда она потеряла его?

– Ох, только вчера, мадам. Он шатался с понедельника – правда, девочка? А вчера ночью сам выскочил из лунки – она была оживленной и жизнерадостной, как будто испытывала облегчение от того, что можно поговорить о другом. Она встала за спиной Шарлотты и положила руки ей на плечи. – Мы сохранили его, чтобы показать вам. Мы решили, что вам захочется увидеть его, ведь это ее первый молочный зуб.

Значит, я все-таки не ударила ее раскаленной кочергой.

– Шарлотта рассказывала мне о ландшафтных садах, – сухо сказала я. – Теперь ты скажи мне: там все носят маски?

– Нет, – ответила Элиза.

– Я считаю маски опасными предметами. Они скрывают личность, а это бесчестно, разве не так? Зачем человеку прятать лицо, если он не затевает что-то плохое? – Я прожевала кусок печенки, нашла хрящик и вынула его пальцами. – Мне непонятно, почему их носят на балах, и так далее. Конечно же, человек должен знать, к кому он обращается.

– Я никогда не бывала на балу, – сказала Элиза.

Я могла представить вечеринку в ее духе, когда пиво льется на пол, бешено пиликают скрипки, и девушки танцуют босыми, вздергивая нижние юбки. Элиза пошарила у себя в кармане и достала бронзовую монетку с солнечными лучами, датированную 1754 годом. Она подтолкнула ее ко мне через стол.

– Что это? – спросила я.

– Пропуск, – ответила она. – Доктор Мид оплатил нам годовой билет, если мы захотим вернуться туда.

Я посмотрела на Шарлотту.

– У тебя тоже есть такая монета?

Она кивнула.

– Ладно, – сказала я, подняв вилку и сделав выразительную паузу. – Вы можете забыть об этом.

После обеда я уселась за письменный стол, и у меня ушел целый час, чтобы написать «Дорогой доктор Мид» наверху бумажного листа. Я отложила перо, потом снова взяла его и пощекотала запястье. Вернувшись к атласу, я раскрыла его на Бедфорд-Роу и смотрела, пока небо не начало темнеть. Я никогда не бывала в его доме и ничего не видела там. Никогда не сидела за его столом, не пила чай из его чашки и не слышала звон его часов. Я не знала расположения его комнат, не знала, в какой из них он живет. Мне хотелось, чтобы он снова постучался в мою дверь, чтобы я могла снова отказать ему.

У двери моего кабинета послышался шорох.

– Мадам?

Это был голос Элизы. Я впустила ее, и вместе с ней вошла Шарлотта в ночной рубашке, с уложенными локонами, красиво падавшими ей на спину. Она улыбалась, показывая щель между зубами, и протягивала мне ладонь. Там был ее выпавший зуб, крошечный и белый, словно кусочек фарфора. Я взяла его, сказала «спасибо» и положила на стол передо мной.

– Шарлотта, поцелуй маму на ночь, – сказала Элиза.

Я подставила щеку и пожелала ей спокойной ночи, а потом они ушли. Тогда я зажгла свечу и взялась за перо.

Дорогой доктор Мид,

Спасибо за портрет, хотя я не могу принять его. Я не привыкла к таким жестам необыкновенной щедрости; все, что мне досталось от Дэниэла за наши годы совместной жизни с ним, – это сердечко из китового уса, от которого у меня осталась лишь половина. Было бы лицемерием оставить нашу дружбу в пыли, но я была бы благодарна, если бы вы оставили меня зализывать мои раны еще неделю или около того. Потом вы можете прийти с миром.

Ваша подруга (в мраморе).

Александра Каллард

Я оставила письмо на столе для утренней почты и взяла свечу в постель.

Меня разбудил ветер, стучавший в подъемное окно. Я перевернулась на другой бок и постаралась не обращать внимания на внешние звуки, но в какой-то момент я осознала, что звук доносится изнутри дома. Я села, тревожно хмурясь в темноту. Наверху скрипели половицы, и я приоткрыла занавеску, чтобы выглянуть во двор, тускло освещенный лунным светом. Там было пусто. Должно быть, я вышла из спальни одновременно с Агнес, потому что увидела, как она, широко распахнув глаза, спускается по лестнице в ночной рубашке и со свечой в руке. Шум послышался снова, и на этот раз нам стало ясно, что это дверной молоток.

– Кто, ради всего святого, мог явиться в такое время? – спросила она.

Кто бы это ни был, он все стучал и стучал. Я была в равной мере заинтригована и напугана и задержалась на лестничной площадке, пока Агнес спускалась в прихожую и запахивала шаль на плечах. Стук стал более настойчивым, и я услышала, как Агнес что-то бормочет о пьяных щеголях, которые возвращаются из клуба и не могут найти свой дом. Было маловероятно, что грабитель или убийца так громко объявляет о своем визите, поэтому любопытство одержало верх, и я последовала за ней, держась в тени и размышляя о том, каким предметом я могла бы воспользоваться в случае нападения. Бронзовый подсвечник на столе в прихожей? В запертом ящике стола в бывшем кабинете Дэниэла лежал нож, но где же ключ? Я была изумлена, когда обнаружила, что в этом нет необходимости: на пороге стоял не пьяный сосед и даже не ночной сторож с известием о преступлении, а доктор Мид.

Он находился в совершенно растрепанном виде, его глаза безумно сверкали, и он протолкался в прихожую мимо Агнес.

– Доктор Мид! Что это значит?

– Я получил ваше письмо! – крикнул он через плечо и устремился вверх, перескакивая через две ступеньки.

Агнес с приглушенным восклицанием закрыла дверь, и мы с ужасом посмотрели друг на друга.

– Что было в вашем письме, мадам? – прошептала она. – Девочка нездорова?

– В каком письме?

– В том, которое вы оставили на столе сегодня вечером.

Я озадаченно наморщила лоб.

– Там было только то, что я не могу принять портрет. Но как он мог прочитать его? И почему так внезапно явился сюда?

– Я отправила письмо, мадам; мальчишка-почтальон проходил мимо, когда я закрывала шторы.

Что происходит? Алая леди на портрете спокойно смотрела на нас. Что-то было не так. Страх пронизывал меня насквозь. Я неуклюже заперла парадную дверь и ощупью побрела к лестнице. Лунный свет проникал через веерное окно над дверью, освещая первые несколько ступеней, и я стала подниматься; Агнес следовала за мной со свечой в руках.

– Доктор Мид? – Секунду спустя я услышала его топот на лестнице, и он появился на втором этаже.

– Александра.

От того, что он назвал мое имя, и от того, как это прозвучало, меня охватил озноб. Он взял меня за руку и повел в мою спальню – нет, в спальню Шарлотты, – и я снова почувствовала себя как во сне, не имевшем никакого смысла и связи с реальностью. А потом я увидела.

Занавески в спальне Шарлотты были раскрыты, и лунный свет лился в комнату, отбрасывая серебристые отблески на пустые, аккуратно убранные кровати со взбитыми подушками. Они обо всем позаботились, спешки не понадобилось. Я оцепенело стояла в дверях и слегка покачивалась. Я пыталась понять, что именно я вижу, потому что мое зрение работало, в отличие от разума. Доктор Мид снова убежал: он рыскал по дому, как ищейка, заглядывая в каждую комнату, обыскивая кухню, гостиную и мой кабинет. Я слышала, как он стучит дверями и топает по лестнице, и ощущала крошечное шевеление в моем мозгу, словно червяк повернулся внутри яблока.

Наконец он вернулся, немного задыхаясь, и встал рядом со мной, но я не видела его лица. Я вообще ничего не видела; мы находились почти в абсолютной темноте, хотя свеча Агнес продолжала гореть, подрагивая в тени.

– Это Элиза, – сказал он.

– Где она?

Он казался более встревоженным, чем следовало бы из-за служанки, сбежавшей в ночи. Если бы только я могла видеть его лицо!

– Где Шарлотта? – тупо спросила я.

Он подошел ко мне и взял мои руки в свои. Лишь тогда я увидела ужас в его глазах.

– Шарлотта, – умоляющим тоном произнес он. – Она ваша дочь?

Я никогда не испытывала такого потрясения. Потом передо мной забрезжило понимание, еще слабое и зыбкое, как первый проблеск рассвета.

– Ответьте мне! – настаивал он. – Она ваша дочь?

Я вырвала руки из его ладоней.

– Что это значит? Где она? Она должна быть где-то в доме.

– Александра, вы должны мне ответить! Шарлотта – ваша…

– Почему вы спрашиваете? – закричала я. В моих ушах звучал дальний колокольный звон – сигнал предупреждения, сигнал тревоги. Новая волна ужаса медленно наползала на меня.

– Шесть лет назад Элиза оставила в госпитале свою новорожденную девочку. Она оставила памятку в виде половины сердечка, вырезанного из китового уса.

Я задрожала.

Это невозможно.

Я слепо толкнула дверь в мою комнату, освещенную лунным светом, и достала маленькую шкатулку из черного дерева. Нарисованные фигурки не хуже меня знали, чего там не хватает, потому что они видели, как это случилось. Возможно, я знала еще до того, как увидела пустые кровати, – нет, еще раньше, с тех пор как доктор Мид начал стучать в дверь. Может быть, даже еще раньше; крошечная часть моего существа знала, что однажды это случится, однако я была не готова к этому. Их большие темные глаза, веснушки, рыжеватый оттенок каштановых волос. То, как они хихикали за дверью, будто влюбленные девчонки, и танцевали, как сестры. Та ночь, когда Элиза со свечой в руке искала портрет Дэниэла. Как она бледнела каждый раз, когда я входила в комнату. То, как озарялось ее лицо, когда она видела Шарлотту. Элиза. Бесс. Элизабет. Это осознание росло и просачивалось наружу, как кровь сочится в воду. Я была водой, она была кровью.

Я рылась в шкатулке, где лежали две половинки белого сердечка из китового уса с инициалами влюбленных и маленькая свинцовая бирка с номером 627. Но разумеется, их там не было.

«Шарлотта, поцелуй маму на ночь», – сказала Элиза.

Ее мать все время находилась здесь. А теперь эта стерва забрала Шарлотту.

Часть 3

Бесс

Глава 15

– Все будет в порядке, девочки, только держитесь рядом со мной. Я зажгу факел, как только мы окажемся к югу от Холбурна. Потом мы зигзагами пойдем вниз так быстро, что у вас голова закружится. Как насчет этого?

Мы старались не отставать от Лайла – факельщика, с которым я подружилась в Блумсбери, – проходя по темным улицам. Одной рукой я обнимала узкие плечи Шарлотты, а в другой держала холщовую сумку, с которой впервые пришла на работу. Но теперь там лежало нижнее белье, сменное платье, чулки, туфли и продукты, которые я взяла из кладовой: хлеб, холодный пирог со свининой, бутылка пива, два яблока и имбирный хлеб, завернутый в бумагу.

Ночь была холодной, улицы опустели. Никто не покидает свой дом после темноты, когда ночные обитатели Лондона выползают из своих нор и опасность таится в каждом переулке. Даже на этих широких и красивых улицах мою кожу пощипывало от страха. Особенно здесь: редкие одинокие фигуры, скорее всего, были слугами, отправленными за табаком, или богачами, возвращавшимися из своих клубов, но в тишине было что-то тревожное, заставлявшее меня стремиться к ярко освещенным дверным проемам и вечной суете на улицах Лудгейт-Хилл. Скоро мы будем там. Лайл вел нас, и с каждым шагом мы приближались к этому месту и удалялись от Девоншир-стрит. Единственными звуками было легкое шлепанье наших ног по мостовой и шелест нашего дыхания. Темные оконные стекла смотрели на нас пустыми глазами.

– Думаешь, она уже вычислила тебя? – спросил Лайл, и его слова гулко прозвучали в темноте.

– Ш-ш-ш! – прошипела я. – Не здесь.

Я познакомилась с ним всего лишь несколько недель назад, однако мы доверили ему нашу свободу. Я встретила Лайла однажды вечером, вскоре после того как начала работать у мисс Каллард. Тогда незнакомый дом физически давил на меня, когда я лежала в постели, и я испытывала ошеломительное ощущение, как будто меня похоронили заживо. Я взяла ключ из банки в судомойне и встала на крыльце черного хода, чтобы почувствовать дуновение холодного ночного ветра на лице и в волосах. Когда я опустилась на верхнюю ступеньку, глядя на пустую улицу, кто-то сзади вдруг спросил: «Огоньку не желаешь?», и появился Лайл, потрясавший незажженным факелом, словно мечом. Я вздрогнула и зажала рот ладонью – крик мог разбудить весь дом, да и соседние дома.

– Нет, – прошипела я. – Отвали от меня.

Он не обратил внимания на мои слова.

– А покурить? – Он протянул трубку, но я покачала головой и зябко передернула плечами. Мне хотелось вернуться в дом, но я знала, что как только сделаю это, крышка гроба захлопнется надо мной еще на один день. Он был темноволосым и на вид казался иностранцем, с землистым лицом и строгим выражением лица, но его выговор был точно таким же, как мой. На нем была черная кепка, надвинутая на лоб, и узкое черное пальто, которое хорошо облегало его фигуру. Все в нем было каким-то тенистым, как будто он был создан ночью и мог раствориться в ней по своему желанию.

Он лениво прислонился к перилам и изучал меня, продолжая попыхивать трубкой.

– Полагаю, ты не шлюха из Ковент-Гардена, ждущая клиента: у тебя ночная рубашка вылезает из-под плаща. – Я покраснела и плотнее запахнулась в плащ, а он запрокинул голову и рассмеялся громче, чем нужно. – Кроме того, мы далеко от Ковент-Гардена. А это дом торгаша. – Он указал трубкой. – Но ты не похожа на жену мельника.

– Я не воровка.

– Так я и думал, – отозвался он. – Не могу разглядеть тебя как следует, но судя по тому, что я вижу, ты судомойка и сейчас ждешь кого-то.

– Я работаю няней, – горячо возразила я. – А ты слишком много болтаешь, и было бы лучше, если бы ты шел своей дорогой.

– Тогда кого же ты ждешь? Возлюбленного, не так ли?

– Нет.

– Значит, мужа?

– Если бы я была замужем, то не работала бы здесь, разве не ясно?

– Значит, у меня выдался удачный вечер.

С этими словами он подмигнул мне и зашагал прочь, не оглядываясь назад. Я снова увидела его через несколько дней, когда он ждал меня на другой стороне улицы, прислонившись к ограде, и невольно улыбнулась. Его звали Лайл Козак. Они никогда не зажигал свой факел, пока мы беседовали, чтобы случайный прохожий не подозвал его. Он был факельщиком – лунным мучеником, как он сам себя называл, потому что в ясные лунные ночи было очень трудно найти работу, – с десяти или одиннадцати лет. Теперь ему было двадцать три года, и он приносил домой столько же денег, как и его отец-портной. Лайл и его родители приехали в Лондон двадцать лет назад из Белграда, и он жил в Сент-Джайлсе вместе с ними, со своими братьями и сестрами. Он был старшим и работал по ночам, так что днем мог присматривать за детьми. По его словам, ему хватало трех-четырех часов сна, и он мог прикорнуть на бельевой веревке, потому что в большой семье всегда было очень шумно. Дома они говорили по-сербски, и он научился английскому на улицах, копируя местный выговор, пока не стал говорить без акцента. Больше всего ему нравился кокни, и он собирал слова и выражения, как сорока. Он носил с собой два дешевых пистолета, которые могли взорваться при использовании, но ему не приходилось стрелять, потому что обычно было достаточно продемонстрировать их, чтобы отогнать мелких бандитов. («Если они не годятся для стрельбы, то вполне годятся для того, чтобы хорошенько вмазать по черепушке», – добродушно говорил он.) Все это я узнала во время наших встреч под луной. Мы сидели на крыльце, чаще всего у дома № 9, чьи жильцы, по словам Марии, находились на континенте. Мы вместе курили его трубку, а иногда я приносила что-нибудь поесть и бутылку пива из кладовки, которую я потом наполняла водой, чтобы Мария не заметила.

Я рассказала ему об Александре Каллард и о том, как она гладит портреты своих родителей, но не прикасается к своей дочери. Я рассказала ему о Шарлотте и о том, как она любит животных, читать книги и есть апельсины со сливками. Я рассказала ему, как Нед однажды пришел на задний двор и стал клянчить деньги, что едва не стоило мне работы. Однажды ночью я решила прогуляться вокруг площади, когда увидела свет в одном из домов, и тогда я поделилась с Лайлом своим планом похитить мою дочь и привести ее домой.

Он сказал, что я больная на всю голову. Но когда он предложил помочь, я согласилась.

А потом миссис Каллард напала на нас. Бабочка превратилась в разъяренного зверя. В ее глазах застыло такое же выражение, как у коров, которых ведут на бойню в Смитфилде. Несомненно, она была опасной женщиной. Какая мать пойдет с кочергой на своего ребенка? Она была психически неустойчивой, и все мы находились в таком же положении в этой высокой темнице со спящим драконом внутри. Кто знал, когда дракон снова проснется? Шарлотта – бедная, затравленная Шарлотта – всегда оставалась для меня Кларой. Я уже месяц называла ее Шарлоттой и привыкла к этому. Она потеряла мать, которую знала и которая превратилась в чудовище. Бедная девочка плакала до изнеможения и всхлипывала в моих объятиях, пока не засыпала, прижимаясь ко мне своим влажным, дрожащим телом. Утром я поняла, что нам пора уходить; стрелка часов описала полный круг, и наш золотой час наступил.

Трудность состояла в том, что комфортная жизнь на Девоншир-стрит стала привычной. Я привыкла к удобствам; моя талия раздалась от сливок и масла, волосы заблестели от мыла. Руки стали мягкими, запах рассола исчез. Я привыкла к коврам под ногами, к жарко натопленным комнатам, к обеденному столу, нагруженному едой. Мне было хорошо в маленькой спальне, где мы играли и жили, спали и пели. Я могла бы навсегда остаться там, запереть дверь и проглотить ключ. Но оставались моменты, которых я не могла понять: как Шарлотту забрали из госпиталя и как она стала жить в этом доме? Как миссис Каллард узнала о ее существовании, но при этом не знала обо мне? Видимо, кто-то выяснил.

Я очень боялась, что она сразу узнает меня, когда впервые пришла в ее дом. В гостиную, как она называла эту комнату. Я не понимала, как можно жить подобным образом, запереться от всего мира и почти никогда не выходить из дома. Ее продукты прибывали на задний двор, ее деньги поступали от стряпчего. Чай из Китая, бренди из Франции. У нее не было членов семьи, которых я могла бы увидеть, или друзей, наносивших визиты по вечерам. Тем не менее она казалась… довольной.

Но Шарлотта была недовольна. С тех пор как мы познакомились, я чувствовала, что ей хочется другой жизни. Она знала французский и музыку и могла читать слова длиной с мою руку, но она не знала, каково катать обруч на улице, накормить лошадь яблоком или слепить снежок. Сначала она была застенчивой и жила в своих книгах, спрашивая меня, видела ли я леса, лодки и реки. Жить в Лондоне и не видеть лодку! Иногда я ощущала себя парализованной сомнениями в том, что это мягкое и беспомощное существо может торговать рядом со мной на улице, сжимая корзинку лимонов в руке. Это казалось картинкой в одной из ее книжек со сказочными историями. Я не раз смирялась с тем, что останусь ее няней до тех пор, пока она не подрастет, чтобы мы могли коротать дни в уюте и блаженстве за счет кошелька мисс Каллард. Но когда мы ушли, аристократический выговор Шарлотты и ее миловидное лицо могло обеспечить ей лишь позицию горничной в богатом доме. Это было лучшее, на что она могла надеяться вместе со мной.

А потом стены нашей уютной тюрьмы начали смыкаться. Шарлотта стала слезливой и раздражительной, а ее привязанность ко мне терзала мое сердце, ибо мы жили не лучше, чем в тюрьме или в сумасшедшем доме. Этого было достаточно, чтобы свести с ума. Я не знала, то ли миссис Каллард с самого начала была не в своем уме, то ли стала такой. Безусловно, она занимала свое время письмами и газетами. Но что толку в бумаге по сравнению с внешним миром? Ее единственным спутником был доктор Мид, который на свой странный манер присматривал за ней; думаю, она ему нравилась.

Бедный доктор Мид – как я одурачила его! Если бы в моем сердце было место для сожаления о таком неблаговидном трюке, я бы пожалела его. Но там не осталось места, потому что мое сердце было целиком заполнено моей дочерью. Моей дочерью, о которой я мечтала все эти шесть лет и любила больше собственной жизни. Моей дочерью, которая выросла внутри меня и теперь умела ходить, притягивая мою душу повсюду, куда бы она ни направлялась. Ее темные волосы, рассыпанные по плечам, ее теплые руки в моих руках, ее манера зевать, когда чтение утомляло ее. Сам факт, что она умела читать, – я не могла бы больше гордиться ею, если бы она умела летать. Где здесь место для печали, жалости или сожаления? До сих пор я никогда не была влюблена в другого человека. Когда она смеялась, показывала мне свой рисунок или мышиную нору на кухне, у меня подступал комок к горлу. «Ты моя, – хотела я сказать ей с того самого дня, когда попала в этот дом. – Я – твоя мать».

А потом, как оно бывает, возможность представилась сама собой. Вечером, примерно через три недели после моего появления, мы закончили играть в криббидж, и я переодела ее в ночную рубашку. Я сидела с ней на кровати со свечой в руке, пока она читала свою любимую сказку, благочестивую историю из детского журнала об избалованной маленькой девочке по имени Бидди Джонсон. Она и раньше читала эту историю, но я была усталой и едва слушала, как она расписывала приключения маленькой девочки, которая убежала от своей няни и потерялась в Лондоне. Когда глупая, избалованная Бидди взяла апельсин у незнакомца, она была похищена шайкой воров, которые увезли ее за город и попытались убить. Но в последний момент она была спасена героическим мастером Томми Трасти, который отвез ее в Лондон и вернул в семью. Шарлотта понимала не все слова и пропускала некоторые фрагменты, но когда она дочитала до конца, положила журнал на одеяло и угнездилась ближе ко мне. Я сидела в глубоком раздумье, и она подергала меня за рукав.

– Ты любишь апельсины, Элиза? – спросила она. – Думаю, это мое любимое лакомство, потому что Бидди Джонсон любила их.

Я смотрела на квадрат темного неба в окне комнаты и надеялась, что она не слышит стука моего сердца.

– Да, Элиза, – ответила я.

– Я люблю их со сливками, – сонно добавила она. – А когда их делят на дольки, можно положить их в рот и сделать вид, будто ты улыбаешься. Вот так – она оттянула пальцами уголки рта, и я улыбнулась, гадая о том, наступил ли подходящий момент, или лучше подождать.

– Шарлотта, – шепнула я. – Тебе никогда не хотелось убежать отсюда?

Наши лица находились рядом, и ее свежее дыхание грело мою щеку. Ее глаза были очень темными, и в них светилась тревога. Она легонько покачала головой, и я ощутила запах мыла от ее волос, которые я помыла только вчера. Потом она тихо кивнула и уткнулась мне в рукав, чтобы не смотреть на меня.

– Мне тоже, – прошептала я.

– Пожалуйста, не уходи, – тоненьким голосом сказала она.

Я подвинулась на узкой кровати, снова вдохнула ее теплый и сонный запах и обняла ее.

– Если бы я собралась уйти, захотела бы ты быть со мной? Мы могли бы уйти вместе.

Я – твоя мать. Но как сказать это другими словами?

Она задумчиво посмотрела на меня.

– Как Бидди Джонсон и Томми Трасти?

– Именно так. – Мой голос был таким тихим, что я едва слышала собственные слова. – Шарлотта, если бы я сказала тебе…

Я встала с кровати и опустилась рядом на колени, чтобы лучше видеть ее. Она положила голову на изголовье кровати, повернув ко мне белое, чистое личико. Она понимала, что я хочу сказать нечто очень важное, поэтому ее лицо было серьезным и даже встревоженным. Она понимала, что мои слова могут изменить ее жизнь.

– Хочешь послушать сказку?

Она кивнула, и я взяла ее за руку.

– Жила-была маленькая девочка, – сказала я. – Она жила в большом доме на окраине Лондона. В конце той улицы был луг, где паслись коровы, а на другом конце находилась площадь с высокими деревьями и черными оградами. У девочки было все, что только можно пожелать: служанки, шелковые платья и ленты в волосах. У нее была черепашка и птичка в золотой клетке. Она пила какао на завтрак и каждый день кушала мармелад. Она жила, как принцесса, но была очень одинока и не выходила из дома. Она сидела у окна и смотрела на людей, проходивших по улице. Ей хотелось быть среди них, и она мечтала о том, что однажды ее настоящая мама придет и спасет ее.

В один прекрасный день мать девочки решила, что ей нужна няня для девочки. И у женщины, которая пришла к ней, были такие же темные волосы с рыжим оттенком на солнце, и карие глаза – такие же, как у нее. Они кушали вместе, играли в куклы в ее комнате, и маленькая девочка читала ей книжки, потому что няня сама не умела читать. И однажды ночью, когда они ложились спать и девочка уже задремала, няня прошептала ей: «Я твоя настоящая мама, и я пришла забрать тебя отсюда». Тогда они составили план побега и однажды ночью сложили свои вещи и ушли из дома. Только звезды видели их, а луна шепнула им, чтобы они не говорили ни слова.

Повисшая тишина была глубокой. Шарлотта не двигалась и не дышала; ее темные глаза были полны страха, губы безмолвно двигались. Я ждала и смотрела, борясь с желанием прикоснуться к ней.

– Я твоя мама, – наконец прошептала я. – Я оставила тебя в госпитале, когда ты была крохой, и миссис Каллард забрала тебя к себе, чтобы заботиться о тебе. Ради меня. Я всегда хотела вернуться, понимаешь? А теперь я здесь.

Шарлотта дважды моргнула и нахмурила брови.

– Это правда? – спросила она.

Я кивнула. Мне было ясно, что после такой истории ей была нужна другая правда. Я снова забралась на кровать, и она обняла меня и положила голову мне на грудь. Мое сердце никак не хотело успокоиться, и я шептала, перебивая его грохот.

– Когда ты родилась на свет, – сказала я, – я завернула тебя в одеяло и пошла вместе с моим отцом – твоим дедушкой, я называю его Эйбом, в госпиталь для брошенных детей, где нас отвели в часовню. Там они забирают детей на воспитание, пока матери не смогут выкупить их обратно. Поэтому двадцать седьмого ноября, в день твоего рождения, я отнесла тебя туда, чтобы они могли позаботиться о тебе. И я оставила с тобой особенную вещь – белое сердечко, полученное от твоего отца, примерно вот такое, – я показала на ладони. – Оно было зигзагом разрезано на две половинки: он отдал мне одну половинку, а другую оставил у себя. Там он вырезал букву «Б», в честь моего имени – Бесс. А я вырезала внизу букву «К», потому что хотела назвать тебя Кларой.

Она была похожа на маленькую сову: сплошные глаза.

– Тебя зовут Бесс? – прошептала она.

– Мое полное имя – Элизабет. Но некоторых из нас называют Элизами, а других Бесс, или Лиз, Лиззи, Бет или Бетси. Вот сколько имен можно составить из одного – Элизабет. Но здесь ты должна называть меня Элизой. Ты обещаешь? Теперь я Элиза.

Она кивнула, и я крепко обняла ее.

– Мой папа тот же самый? – спросила она, и я объяснила ей, что да, так оно и было, и что он бы любил ее, если бы остался жив. Она серьезно выслушала меня и спросила: – А что было потом?

Я погладила ее густые темные волосы и сказала, что в госпитале обещали воспитать и сохранить ее для мамы, пока она не будет готова.

– И вот теперь я здесь, – сказала я. Слова падали между нами, словно камни. – Я знаю, ты любишь сказки, но это правда.

В тот вечер она легла спать с виду такой же, как раньше, хотя и задумчивой. Немного позже, когда я задернула занавески и лежала без сна в своей постели, размышляя о том, что я натворила, Шарлотта подала голос.

– Элиза, – прошептала она.

– Что такое?

К моему удивлению, она велела мне оставаться на месте, и я была слишком ошеломлена, чтобы помешать ей, когда она слезла с постели и выскочила за дверь. Я лежала, прислушиваясь к звуку шагов, и через минуту она вернулась обратно, закрыла дверь и подошла ко мне, держа что-то за спиной. Ее лицо сияло простым детским торжеством.

– Куда ты ходила? – прошептала я.

– В мамину спальню.

– Где она?

– В своем кабинете.

Шарлотта протянула руку, сжатую в кулак. Я подставила ладонь, и туда упал какой-то маленький, твердый и острый предмет. Мне понадобилось несколько секунд, чтобы осознать, что это такое. Я могла только смотреть на него, потом на нее и снова на искривленную половинку медальона из китового уса. Он был точно таким же, как я помнила: изящное «Б» и грубая буква «К», которую я вырезала разделочным ножом в Биллингсгейте, когда ходила с большим животом.

Я ничего не сказала, но наконец почувствовала себя цельным человеком и настоящей матерью.

Шарлотта вернула памятку до того, как миссис Каллард обнаружила пропажу, но осознание того, что медальон из китового уса находится в доме, мучило, как зуд. Он взывал ко мне из хозяйской спальни, как будто у меня вырезали кость и спрятали там. То обстоятельство, что он был заперт, только усиливало мое желание, и наконец время настало.

Я удивилась, когда миссис Каллард вошла в столовую – строгая и горделивая, как будто позабывшая о недавних событиях. Дом затаил дыхание, опасаясь хозяйского гнева, и ее присутствие в какой-то мере восстановило равновесие, хотя за ее достоинством явственно просвечивал страх: мы видели, какой она была несколько дней назад. Когда она послала меня на кухню с бессмысленным поручением, у меня появилась возможность. Я прокралась по лестнице и тихо вошла в ее спальню, которая, к счастью, оказалась не запертой. Я уже бывала там, когда она заставила меня запереть Шарлотту в ее комнате, но в тот день ее спальня выглядела совершенно иначе. Теперь ее вещи были разбросаны в беспорядке, кровать разобрана, сорочки и ночные рубашки валялись рядом. Перед трюмо стоял хрустальный графин с остатками бренди, скрученные листы бумаги и чернильницы усеивали свободные поверхности. Это была картина хаоса и потворства собственным слабостям: грушевые огрызки, превращенные в кашу, растаявшее мыло в блюдечке рядом с медным рукомойником. Строгая и опрятная миссис Каллард, какой она представала перед миром, в личной жизни была страшной неряхой.

Шарлотта рассказала мне о шкатулке из черного дерева и о ключе от нее, хранившемся на комоде. На мгновение мне захотелось примерить ее жемчужное ожерелье перед зеркалом, но время поджимало. Я нашла ключ в жестяной банке с бархатной подкладкой, слабо пахнувшей бисквитным печеньем, и пошла к бюро. Когда я достала шкатулку из черного дерева с раскрашенными японскими фигурками и открыла ее, мое дыхание участилось. Испытывая слабое ощущение вины, я стала разбирать ее памятные вещи; я искала белое среди золота и эмали. Но сначала я обнаружила нечто неожиданное: крошечную бирку с проштампованным номером 627. Я сжала ее в руке, убедилась в ее реальности и тут увидела левую половину сердечка, бледную и сияющую, как полумесяц. Я провела пальцем по букве «Д», вырезанной на ней: теперь я знала эту букву из детских книжек Шарлотты, уже старых и ненужных, когда она учила слова по их начальным буквам. «Д» – значит «Дэниэл». Миссис Каллард сохранила эту половину его медальона. Потом мое внимание привлекло что-то еще – кусочек лица, глядевший на меня. Нахмурившись, я отодвинула в сторону другие безделушки и не поверила своим глазам. Это была овальная миниатюра Дэниэла размером с речную гальку. Я достала ее, чтобы разглядеть повнимательнее. Хотя я думала, что смогу узнать его повсюду, на самом деле я совсем не знала его; он выглядел не таким, каким я его помнила, хотя победное выражение лица осталось на месте. Здесь он был моложе, носил мундир и выглядел свежим, как только что отчеканенная монета. Я невольно улыбнулась и впервые ощутила его присутствие в доме, где он жил и умер. Я думала о ярко освещенном дверном проеме в кофейне Рассела и о том, как он смотрел на меня через улицу. Если бы в тот день я повернула налево, а не направо, не пошла по широкой Фенчерч-стрит, а затем не повернула на Грейсчерч-стрит, то не стояла бы сейчас в спальне дома в Блумсбери, готовая стать воровкой. Предыдущие семь лет привели меня к этому моменту. Все нужные мне вещи находились в этом доме, и теперь я нашла их. Я положила в карман обе половинки медальона из китового уса, где уже лежала бирка с номером 627, тихо закрыла шкатулку и спустилась вниз, чтобы добавить сметаны в капусту.

– Ты не боишься темноты, девочка? – обратился Лайл к Шарлотте. Мы продвигались на восток по узким улицам где-то вокруг Грейс-Инн. Непривычная к незнакомым людям и ночным прогулкам, Шарлотта замкнулась в себе, как устрица, и не ответила ему. Я видела, как она рассматривала незажженный факел Лайла, который тот держал над головой. Раньше я не пользовалась услугами факельщиков и держалась только знакомых улиц в темноте, когда мне вообще нужно было выходить из дома. Ночные сторожа – Лайл называл их «Чарли» – расхаживали по улице со своими дубинками и масляными лампами, оповещая о времени и о погоде снаружи, прежде чем вернуться в свои будки к игре в карты и стаканчику бренди. Лайл избегал широких бульваров и чувствовал улицы и переулки, как подлинный обитатель темноты; ноги были его ушами и глазами.

– Кто отец твоей девочки? – спросил он во время одной из наших встреч под луной.

Я сделала глоток пива и передала ему бутылку.

– Муж моей хозяйки, но он уже умер.

Лайл тихо присвистнул.

– И как же ты познакомилась с ним?

– У кофейни Рассела, недалеко от биржи. Знаешь, где это?

– При свете дня не найду. Что хохотушке вроде тебя делать в кофейне? Туда не пускают женщин. Или, может быть, это была другая кофейня? Там, где разогревают крантики у молодых джентльменов?

Я знала, что он подшучивает надо мной, и пихнула его локтем.

– Заткнись, а то я найду такое темное место для твоего факела, что он больше не зажжется. Нет, он стоял снаружи, а я проходила мимо.

– Значит, так ты отведала любовной отравы? Просто проходила мимо? Это что-то новенькое.

– Я не знала, что он женат. Я ничего о нем не знала, кроме его работы. И до сих пор не знаю, хотя живу в его доме. Там нет ни его портрета, ни его вещей. Как будто он вообще не жил там.

– Ты пробовала разыскать его?

– Нет.

– Он мог бы помочь тебе, если бы узнал.

– Думаю, мы оба понимали, что этого не будет.

Ночь была холодной, и я подумала, что ему нужно вернуться к работе, но он сказал:

– Знаешь, кем я бы хотел быть, если бы не ходил под лунным проклятьем?

– Кем?

– Я хотел бы выращивать разные вещи. Это непросто на четвертом этаже, но у нас на подоконнике есть розмарин, шалфей и тимьян. Прошлым летом я даже пробовал вырастить помидоры, но они так и не покраснели. Мне хочется иметь собственный сад за городом. Может быть, в Ламбете или в Челси. Просторное и зеленое место, где я мог бы выращивать яблоки, морковь, капусту и репу для продажи на рынке. Мне бы нравилось продавать их с тележки на Ковент-Гарден.

– Я никогда не пробовала помидоры. И никогда не видела человека, который мечтал бы работать на рынке. Встаешь в самую рань, работаешь холодной зимой, все время на улице.

– Ну, я и так работаю на улице холодной зимой. Какая разница?

Я пожала плечами.

– Я не стала бы жалеть, если бы больше никогда не увидела ни одной креветки.

– Я скорее буду нюхать помидоры, чем креветки. А ты предпочла бы розовую клумбу?

Но я знала, что этому не бывать, и хотя запах Биллингсгейтского рынка выдохся от крахмала и щелока на моей новой работе, и мы оба на короткое время вообразили себя няней и садоводом, я оставалась торговкой креветками, а он фонарщиком.

Когда мы встретились в следующий раз, он вынул руку из-за спины и показал мне яркий и круглый овощ, в котором было больше цвета и спелости, чем во всем Лондоне. Я откусила кусочек, и мой род наполнился холодной кисло-сладкой влагой. Не знаю, где он нашел помидор в зимнем Лондоне, но таков уж был Лайл: он приносил свет, и он приносил помидоры.

– Стой. – Я положила ладонь на его руку, и мы остановились посреди узкой улицы, плотно застроенной складскими помещениями и амбарами, закрытыми на ночь.

Лайл зажег факел сразу же после того, как мы пересекли широкий Холбурн, и теперь перед нами колыхался овал неяркого света. Я полагала, что мы находимся где-то к югу от Клеркенуэлла, судя по нашему маршруту. Этот ночной Лондон был не тем городом, который я знала; мы присоединились к преступникам и обитателям сумерек. Я вгляделась в тьму позади, густую, как деготь. Мне показалось или я слышала шаги?

– Не будем останавливаться, – сказал он и потянул нас за собой. Мы вышли на более широкую и тихую улицу с несколькими освещенными окнами на верхних этажах – далекими, но успокаивающими.

– Как ты, мой ангел? – прошептала я.

Шарлотта устала, ее глаза погасли. Она была слишком большой, чтобы нести ее на руках, но я жалела, что не могу этого сделать.

– Скоро мы будем дома, – сказала я ей. – Ты познакомишься со своим дедушкой, а я положу теплый кирпич тебе в постель, прямо рядом с моей. Утром мы с тобой пойдем и найдем себе новое жилье, хорошо?

Она промолчала. Через несколько минут факел Лайла осветил вывеску «Мартышки и барабана», я увидела впереди церковный шпиль и поняла, что мы находимся всего лишь в нескольких улицах от Лудгейт-Хилл. Я сказала Лайлу, что теперь мы можем расстаться.

– Я не доделаю свое дело, если уйду от вас, – возразил он.

– Эй! – крикнул кто-то из темноты, и я похолодела от страха. – Эй, вы!

Появилась худощавая мужская фигура. Я крепко схватила Шарлотту за руку и приготовилась бежать.

– Нужен свет для портшеза, отсюда до Сохо, – сказал мужчина, чьи каблуки гулко цокали по мостовой.

– Я провожаю клиентов, – сказал Лайл.

– Ах, вот как? – Мужчина посмотрел на нас; черты его лица проявились в свете факела. Он был старым, с обвисшими щеками и в грязном парике. Мы прошли мимо, и я наклонила голову, когда ощутила резкий запах бренди.

Веселая скрипичная мелодия доносилась из таверны в конце улицы, где люди ухали и топали ногами. Я не имела представления, сколько сейчас времени. Мы прошли цепочкой через Белл-Сэвидж-Ярд и наконец оказались в Олд-Бейли-Корт. Факел Лайла ярко горел, и мы остановились недалеко от нашего двора. Все было тихо; вдалеке лаяла собака, но весь дом как будто спал. Я с шумом выпустила воздух; я даже не подозревала, как долго задерживала его в груди. У Лайла был торжествующий вид, и на его губах играла легкая улыбка.

– Сколько я тебе должна? – обратилась я к нему.

– Как насчет поцелуя?

Факел трещал и плевался огнем. Я привлекла Шарлотту в круг света, и она стояла там, как статуя, серьезно глядя на меня. Я наклонилась и прошептала ей на ухо:

– Шарлотта, что мы должны сказать Лайлу за то, что он доставил нас домой в целости и сохранности?

Лайл выразительно посмотрел на меня, снял свою кепку и опустился на корточки перед Шарлоттой, но она так ничего и не сказала. Он ухмыльнулся и выпрямился.

– Отказ ранит мужское достоинство, – сказал он. – Сначала твоя мать, а потом ты.

Твоя мать. Раньше я не слышала таких слов, и они звучали непривычно… и чудесно.

– Спасибо, Лайл. – Мы посмотрели друг на друга перед черным зевом внутреннего двора. – Ты никому не скажешь, правда?

– Я не сплетничаю, и у тебя есть мое слово. Да и кто такая Бесс, как ее фамилия? – Он подмигнул. – Ну ладно. Я собираюсь найти старого пьяницу, который прохрапит всю дорогу домой в своем портшезе. Желаю доброй ночи, мисс Брайт, до следующего раза.

– Доброй ночи, Лайл. И спасибо тебе.

Я не знала, когда снова увижу его, удастся ли ему найти меня. Вероятно, так было лучше. Я приподнялась на цыпочки, поцеловала его в щеку и вдохнула его запах: трубочный табак и что-то ароматное, наподобие пряных трав и нагретой земли. Прежде чем я отпрянула, он обхватил ладонью мою щеку и приблизил мое лицо к своему. Его губы находились в нескольких дюймах от моих.

– Lacu noć[19], – сказал он и растворился в ночи.

Глава 16

Двор был пустым, и мы пробежали через него к главной двери, которая легко открылась в темную прихожую. Хотя я ничего не видела, но интуитивно знала расстояние до лестницы и нащупала ногой первую ступеньку. Держа Шарлотту за руку, я начала подниматься на третий этаж, где поставила сумку на дощатый пол и стала искать ключ.

– Элиза? – прошептала она в темноте.

– Да, моя милая?

– Где мы?

– Я же сказала, теперь мы у меня дома. Здесь я живу.

– Почему здесь так темно?

– Здесь нет масляных ламп, мы пользуемся только свечами. А у меня при себе нет свечи. Нам нужно было попросить Лайла проводить нас, да? Но ты же не напугана? Вспомни Бидди Джонсон. Она же не испугалась, даже когда за ней гнались разбойники, правда?

Ее потрясенное молчание подсказывало, что я выбрала неверный подход.

– Только здесь нет разбойников, – прошептала я. – Все спят, поэтому вокруг тихо и темно. Ты не поверишь, какой шум здесь поднимается поутру, когда все идут за водой и сталкиваются друг с другом… Слава богу!

Я нашла ключ, вставила его в замок и затаила дыхание, пока не услышала знакомый щелчок. Потом я взяла наши вещи и проводила Шарлотту внутрь.

В большой комнате было холоднее, чем на улице. Тонкая занавеска была открыта, и лунный свет падал на дощатые половицы. Огонь не горел, грязные кастрюли и сковородки валялись у очага. Меня замутило от слабого запаха жареной рыбы. Я посмотрела на кровать Эйба, и сначала мне показалось, что она пуста. Он был едва заметен под одеялом, скрючившись на боку лицом к стене и тихо похрапывая. Я решила не будить его и отвела Шарлотту в спальню.

– Вот мы и здесь, – прошептала я и поставила сумку на пол. Шарлотта пошатывалась на просевших половицах. Я собиралась добавить месячное жалованье от миссис Каллард к моим сбережениям и опустилась на колени, чтобы нащупать коробку из-под домино под соломенным матрасом.

Ее там не было.

Я перевернула матрас, открыв веревочную оплетку. Там ничего не было, как и под кроватью. Тогда я повторила эту процедуру с другой кроватью, прислушиваясь к стуку деревянной коробки, упавшей на пол, но там не было ничего, кроме соломы, веревок и голой деревянной рамы. В отчаянии я огляделась по сторонам, потому что и здесь занавеска была открыта. Тогда я увидела ее на столике под окном, рядом с щербатым кувшином для умывания. Коробка была открыта, крышка откинута. Я знала, что она пуста, еще до того как подошла туда.

Мое дыхание вырывалось изо рта быстрыми белыми облачками. Эйб по-прежнему храпел в соседней комнате, а Шарлотта неловко топталась рядом. Холодная, гнетущая паника вынудила меня в оцепенении опуститься на матрас. Моя голова была странно ясной. Коробка была здесь, когда я приходила сюда во время моего последнего отгула, немного более недели назад. Я сама проверила, но открывала ли я ее? В то утро я была радостной и рассеянной, и мне не терпелось вернуться на Девоншир-стрит. Я ходила к Неду, но его не было дома, поэтому я провела полчаса с его женой Кэтрин и с детьми, укачивая младенца, пока Кэтрин резала овощи для супа. Ее лицо было жестким, а подбородок выставлен вперед, когда она сообщила, что его не было дома уже двое суток. Я беспокоилась, но не слишком волновалась, поскольку считала, что ситуация поправима – нечто вроде голода, пока он не перешел границу истощения. Я сказала, что он вернется, и она кивнула, потому что не было причин сомневаться, но мы обе понимали, что проблема гораздо серьезнее.

Я пошла в другую комнату и разбудила отца.

– Эйб, – сказала я и жестко толкнула его.

Он мгновенно проснулся, приподнялся на локтях и нахмурился в темноту.

– Бесс, это ты? Что ты здесь делаешь?

– Я пришла домой. Нед был здесь?

– Нед? – Он ответил не сразу, его голос был хриплым и ворчливым. – Может, на прошлой неделе? Но почему ты дома? Я думал, что ты…

– Он заходил в мою комнату?

Эйб смущенно скривился.

– Должно быть, точно не припомню. – Он широко зевнул и выпрямился в постели. – У него неприятности, Бесс.

– Дерьмо с потрохами! О чем ты говоришь? Что за неприятности?

Кровать скрипнула под его весом.

– Могильщики охотились на него. Сейчас он может сидеть в тюрьме или в колодках у позорного столба, насколько я знаю. Я никак не мог помочь ему, а он тем более не мог помочь себе.

Мне показалось, будто половицы подо мной расходятся. Шарлотта наблюдала за нами, стоя у двери в спальню, безмолвная и застывшая. Эйб не мог увидеть ее. Я понимала, что должна утешить ее и познакомить с дедушкой, но не могла сдвинуться ни на дюйм.

Сон так и не пришел ко мне той ночью, но страх и чувство вины расположились по обе стороны от меня и опустили головы на мою подушку. Без денег было невозможно делать вид, что я не нищенка. Утром мне придется рассказать Эйбу, что я натворила: похитила ребенка, которого намеревалась спрятать в какой-нибудь нелегальной съемной квартире между Флит-стрит и церковью Св. Павла. Но теперь, когда мои сбережения пропали, я практически не могла себе этого позволить. Те деньги предполагали, что мне не понадобится сразу же искать работу, но теперь нам обеим придется это сделать. А оставаться в Олд-Бейли-Корт было просто опасно, потому что как только власти узнают об этом…

Я содрогнулась. В комнате стоял леденящий холод, и я положила Шарлотту на узкий матрас рядом со мной. Она привыкла к перьям, а не к соломе, а засаленное тонкое одеяло уже долго оставалось нестираным. Она притворялась спящей; ее темные волосы были рассыпаны на подушке, лицо оставалось неподвижным. Я лежала рядом с ней в платье и ботинках, внимательно наблюдала за ней, растирала ей руки и ноги, тихонько пела и вдыхала ее мыльный запах. Я держала ее лилейно-белые ручки и гадала, как смогу приспособить их к работе – эти самые ручки, которые умели только вплетать шелковые ленты в волосы и перелистывать тонкие книжные страницы.

Я легла на спину, и мое дыхание заклубилось в лунном свете. Было слишком трудно встать и задернуть тонкую занавеску, поэтому я смотрела на крыши и гадала, проснулась ли миссис Каллард и поняла ли она, что мы ушли из дома еще до утра. Я не представляла ее реакцию: безмолвное удивление или дикую ярость, которую она уже продемонстрировала, когда показала, что скрывается под ее личиной. Так или иначе, мой поступок ввергнет ее упорядоченную домашнюю жизнь в хаос. Без сомнения, сначала она расскажет служанкам и пошлет Агнес за ночным сторожем, который, в свою очередь, доложит мировому судье. Но как мне ускользнуть от неизвестного врага? Поиски чернильным пятном расползутся по городу, начиная с Блумсбери и распространяясь на юг, запад и восток, заполняя аллеи и парки перешептываниями благородных дам и сплетнями прачек, развешивающих простыни. У нее были деньги, чтобы распространить новости по всему городу и хорошенько прочесать его. В этом состояла главная разница между нами. Для нее деньги были источником, откуда она могла пить бесконечно, а я изнемогала от жажды.

Я ощутила неподвижность рядом со мной и повернула голову. Шарлотта смотрела на меня в темноте. Мы смотрели друг на друга, и ее взгляд был непроницаемым.

– Ты правда моя мама? – прошептала она.

– Да, – прошептала я в ответ.

– А там мой дедушка?

– Да, – прошептала я. – Завтра ты познакомишься с ним. А теперь закрывай глазки, и утром я достану нам свежего хлеба и парного молока, которое мы согреем в кастрюльке. Тебе понравятся молочницы: они носят молоко на коромыслах, а их кружевные чепцы желтые, как сливочное масло.

Она пожаловалась на холод, и я снова растерла ей руки. Все дрова и уголь остались на Девоншир-стрит, а здесь ничего не было. Она закрыла глаза, и я тихо убаюкала ее, как будто ей приснился дурной сон. Теперь она жила в таком сне. От Девоншир-стрит до Олд-Бейли-Корт; от Блумсбери до Флит-стрит. Это было похоже на историю в одной из ее детских книжек. Но в жизни все не так, как в сказке.

Когда над крышами забрезжил рассвет, другая комната опустела; Эйб ушел на рынок. Я решила, что пока ему лучше не знать о Шарлотте, – так ему будет нечего скрывать. Когда он вернется, мы перенесем наши вещи в новое жилье, а там я придумаю какой-нибудь план. Меня грызло чувство вины, здесь нужно было многое сделать, а после моего ухода никто не позаботится об этом. Полы, камин и оконные стекла заросли сажей и угольной копотью, и нужно было развести новую порцию щелока, чтобы Эйб мог отмыть свою одежду. Но времени не оставалось, и он вынужден был сделать это самостоятельно.

– Мне холодно, – снова сказала Шарлотта, подвинувшись ко мне на кровати. Я поцеловала ее в лоб и плотно закутала в одеяло.

– Ох, – я кое-что вспомнила. – Все эти годы я откладывала одежду для тебя. Хочешь посмотреть?

Не проявляя особого любопытства, она смотрела, как я подхожу к сундуку в углу комнаты и выкладываю стопки льняной, ситцевой и шерстяной одежды. Это заняло немного времени, и я стала показывать ей наиболее красивые вещи: коричневое платье, изящно ушитое в талии, модную фетровую куртку лишь с одной дырочкой под мышкой.

– Тебе нравится?

Ее лицо было гладким, как мрамор. Разумеется, ей не нравилось. Она привыкла к спитфилдовским шелкам, а я показывала ей сборную солянку из дешевой ткани, которую носили другие люди; возможно, некоторые даже умерли в ней. Эта одежда была наполнена воспоминаниями о прошлой жизни; я сложила ее и убрала в сундук. Шарлотта, казалось, была готова заплакать.

Раздался стук в дверь, и наши взгляды встретились в безмолвном потрясении. Я не сказала Шарлотте, что мы прячемся, но она каким-то образом понимала это. Стук раздался снова, быстрый и нетерпеливый.

– Эйб, ты дома? – Это была Нэнси Бенсон со второго этажа. Я затаила дыхание, не осмеливаясь даже скрипнуть половицей. – Эйб? Мне показалось, я слышала шаги на лестнице вчера ночью и просто решила проверить…

Дверь была заперта, но что, если у нее есть ключ? Если она войдет сюда и увидит нас… Я ощущала ее присутствие за стеной, представляла ее пухлые пальцы на ручке двери и мысленно посылала ее прочь. Через минуту-другую она оставила свои попытки, и ступени лестницы заскрипели, когда она начала спускаться вниз. Это лишало меня возможности набрать воды из водокачки во дворе; я не могла рисковать, пока Нэнси разнюхивала все вокруг, словно ищейка. Мы не могли умыться, значит, не имело смысла разводить огонь.

Я быстро оделась и распахнула окна, чтобы проветрить комнаты, думая об Агнес, которая говорила, что вентиляция необходима для здоровья в доме. Ощутив болезненный спазм в животе, я осознала, что обитатели дома № 13 на Девоншир-стрит уже проснулись. Несомненно, Агнес заламывает руки в смятении, а по ее добродушному лицу катятся слезы. Она не сможет поверить, что я оказалась злодейкой и забрала девочку. Лишь две недели назад мы сидели на кухне спустя долгое время после того, как все заснули. Между нами горела свеча, и перед каждой стоял стаканчик хереса.

– Это не ее ребенок, – прошептала она. Ее губы блестели от вина.

Я молча слушала вздохи и шорохи ветра во дворе. Когда я решилась заговорить, то постаралась изобразить смесь изумления и недоверия.

– Почему ты так говоришь?

– Она не беременела, – сказала Агнес. – Ее живот был плоским, как барабан. Ее аппетит не изменился. И… – Ее светло-голубые глаза обежали комнату, как будто миссис Каллард могла прятаться в тени. – У нее были крови каждый месяц. Потом, через несколько месяцев после смерти ее мужа, рабочие доставили колыбель и установили ее в детской. Тогда это была не детская, а обычная спальня. Хозяин иногда спал там, если поздно возвращался домой – а перед его смертью это случалось все чаще и чаще, если он вообще возвращался.

Она выдержала паузу, наслаждаясь своим рассказом и наличием благодарной слушательницы. Мария была не склонна к сплетням, и Агнес радовалась возможности поболтать наедине. Ее было нетрудно разговорить.

– На чем я остановилась?

– На колыбели, – сказала я.

– Ах да. Я говорю: «Мадам, для кого это?» А она и отвечает: «Для моего ребенка. Я жду ребенка». Ну и дела! У меня глаза на лоб полезли. Сначала я подумала – только не говори Марии об этом – я подумала, что она с кем-то сошлась так скоро после смерти хозяина. Знаю, с моей стороны было ужасно думать такое.

Она аккуратно отпила еще глоток хереса и доверительно наклонилась ко мне, так что я почувствовала запах ее дыхания.

– Я не ожидала, что ребенок появится в тот же день.

Я изобразила неподдельное удивление.

– Она послала меня с заказом для галантерейщика, хотя у нас полно всякой одежды, а Мария оплатила счет. Когда мы вернулись, то услышали странные звуки. Сначала я подумала, что где-то застряла кошка. Но когда я поднялась наверх… вот она, крошка, уже лежит в колыбели! Положим, я точно не знаю, как оно все устроено; у меня нет детей. Но я уверена, что дети не рождаются за такое время, какое нужно для покупки пуговиц, – это так же верно, как то, что меня зовут Агнес Фаулер. Если бы я была совсем простушкой, то решила бы, что она купила ребенка в магазине «Фортнэм»![20]

– Может, так оно и было, – сказала я, и мы обе рассмеялись. Я отмерила нам еще по одной порции из бутылки, хотя Агнес изображала, что с нее достаточно. Она все больше нравилась мне, светлоглазая, седая, с мучнисто-белой кожей. Она была пухлой, как подушка, и болтливой, как сводня. Обычное «Доброе утро!» могло задержать нас в комнате на пятнадцать минут, пока она рассказывала ту или иную историю, а пожелание спокойной ночи – оставить в восхищении и недоумении перед тем, как эти два слова могли привести к истории о моряке из Ньюкасла, который попытался продать ей козу в Спитфилдсе.

– Значит, она сама не выкармливала ребенка? – поинтересовалась я.

– Боже мой, нет, – ответила она. – Богатые господа этим вообще не занимаются. В тот же вечер к нам пришла кормилица и оставалась около года. Ее звали Белинда – такая же молодуха, как ты.

Я слышала о кормилицах, но не знала никого, кто нанимал их на работу, и никогда не встречалась с ними, поскольку богачи обычно посылали младенцев за город для грудного вскармливания. Я смотрела на пляшущий огонек свечи и воображала, как другая женщина кормила Шарлотту и укачивала ее по ночам. А потом миссис Каллард нарушила нашу беседу, прилетев на кухню, словно грозовое облако.

Я была рада, что в тот день Агнес раскрылась передо мной; она была доверчивой женщиной. Но я испытала укол стыда, когда представила, что она сейчас думает обо мне.

– Куда мы уходим? – тихо спросила Шарлотта, когда часы пробили восемь утра.

– Мы собираемся найти дядю Неда и забрать наши деньги, – ответила я, натягивая на нее панталоны. Держи свои ботинки, мы наденем их, когда спустимся с лестницы.

Я вручила ей пару хорошо разношенных мальчишеских ботинок, которые не будут натирать ноги.

– Где он живет? Мне холодно.

– Недалеко отсюда. Ты похожа на картинку в твоих обновках!

Я одела ее в коричневое платье с мелким рисунком, теплую шерстяную шаль и серые шерстяные чулки. Когда я убрала ее темные волосы под дорожный чепец, то стерла последние черты Блумсбери в ее облике, превратив ее в обычного ребенка из Олд-Бейли-Корт.

Мы бесшумно спустились по лестнице мимо двери Нэнси, приложив пальцы к губам, и выскользнули из черного хода на Флит-Лейн. Осторожно продвигаясь на север по улицам и бульварам, я велела Шарлотте смотреть под ноги, но она все равно глазела на женщин, мужчин и детей, попадавшихся на пути. Она рассматривала разноцветные вывески, кучи лошадиного навоза и заглядывала в глаза уличным торговкам.

Никто не хочет жить хуже, чем в том месте, где он вырос, но именно это случилось с Недом. Три-Фокс-Корт находился в полумиле к северу, на краю мясного рынка Смитфилд, в таком узком и сыром месте, куда не проникали солнечные лучи. Наряду с ужасающей вонью от соседней скотобойни он кишел крысами и мухами, а земля ежедневно заливалась свежей кровью. Дома стояли, как пьяные, наклонившись друг к другу, и казалось, что они вот-вот опрокинутся. Горстка детей сидела на корточках в самом темном углу – босоногих, несмотря на холодные лужи. Их сморщенные лица придавали им вид обезьянок, и самой сморщенной и хмурой из них была Мэри, старшая дочь Неда и Кэтрин.

– Мэри Брайт, что ты здесь делаешь? – спросила я, приблизившись к их враждебно настроенной группе. Они играли с подобранными кусочками мусора: там были рыбьи кости и нечто, похожее на череп кролика. Самая маленькая девочка подняла свои юбки и помочилась на землю. Я отошла в сторону, держа Шарлотту за плечо. Мэри смотрела на нее с выражением чистейшей злобы. Ее назвали в честь нашей матери, и ей было четыре года, но она выглядела на все сорок. Она не носила чепца, а ее волосы мышиного оттенка были коротко обрезаны, как у мальчика. У нее не было ни гладкого лица Неда, ни его морковно-рыжей шевелюры. Она целиком пошла в Кэтрин – узкоглазая, с вытянутым лицом, острым подбородком и россыпью веснушек. Казалось, она родилась из грязи и костей Смитфилдского рынка: истинное дитя Три-Фокс-Корт.

– Я пришла повидать твоего отца. Ты знаешь, где он?

Ее глаза превратились в узкие щелки, и она дернула подбородком в сторону дома с осторожностью, не свойственной ее возрасту. Остальные дети с неприкрытым подозрением наблюдали за нами. Мы вошли в дом и поднялись на два лестничных пролета в комнаты Неда, пригибаясь под веревками с заплесневевшим бельем и пройдя мимо ребенка двух-трех лет, который сидел на стуле и орал так, что его лицо было свекольно-красным. Под глазом у него расцветал черно-зеленый синяк. Шарлотта цеплялась за мои юбки, пока я стучала в дверь Неда. Из-за двери доносились крики, детский плач, а потом угрюмое шиканье. Я снова постучала.

– Кто там? – крикнула Кэтрин. Я ответила, и дверь распахнулась.

Кэтрин едва взглянула на нас, прежде чем впустить внутрь. Ее тонкие волосы выбились из-под чепца, а младенец у нее на руках был багровым комком ярости. Нед сгорбился за столом, закатав рукава рубашки, как будто он приготовился к драке. Его лицо было изможденным, под глазами залегли тени.

– Мы думали, что пришли приставы, – сказала Кэтрин и уперлась ладонью в бедро. Но это не было вызывающим жестом; казалось, она держится из последних сил. – А это кто? – спросила она, когда заметила Шарлотту, которая, несмотря на ее усилия оставаться незаметной, производила яркое впечатление.

– Я хочу получить обратно мои деньги, – обратилась я к Неду, приблизившись к нему с протянутой рукой. Другой рукой я удерживала Шарлотту. – Давай же, Нед. Ты украл их, пока меня не было дома. Ты украл мои деньги, как последний трус, и теперь я хочу получить их обратно. Только не говори, что ты потратил их.

– Ты обокрал Бесс? – на повышенных тонах спросила Кэтрин. – Как ты мог так поступить, Нед?

Нед молчал и с ненавистью смотрел на стол. Крошка Эдмунд перестал кричать при звуках моего голоса и сидел на руках у Кэтрин, переводя взгляд с меня на Неда и поблескивая мокрыми от слез щеками.

– Он ушел и все продал, – сказала Кэтрин. – Буфет, кровать, сковородки. Постельное белье и даже ночной горшок.

Теперь я заметила, что комната была почти пустой. Их скудную еду они сложили на полке, чтобы уберечь от мышей. В углу валялся комковатый соломенный матрас с несколькими одеялами. Вместе с кучкой одежды на сломанном стуле и надколотой тарелкой, куда нельзя было даже налить суп, это составляло все имущество мистера и миссис Брайт.

Наконец Нед поднял голову и кивнул в сторону Шарлотты.

– Это твоя внебрачная малютка, да?

– Не называй ее так. Даже не смотри на нее. Я говорю с тобой.

– Значит, ты нашла ее, так? Только не говори, что ты привела ее сюда, чтобы спасти от богатства и привилегий.

– Ты вор!

– Это не я украл ребенка. Думаешь, ты оказала ей услугу, когда увела ее из того дома, что я видел? Здесь она умрет через неделю.

Я толкнула Шарлотту себе за спину.

– Если так, то это ты виноват! – заорала я. – Ты украл мои сбережения! Что ты с ними сделал, Нед? Если ты спустил все эти деньги на джин, то меня удивляет, что ты еще жив; лучше бы тебе сдохнуть.

– Иди и поплавай в Темзе, Бесс.

– Эти деньги принадлежали мне и Шарлотте. Готова поспорить, твои дети не видели ни одного пенни из них!

– Ха! – мрачно хохотнула Кэтрин. – Это чистая правда.

Быстрый, как молния, Нед вскочил со стула и ударил ее кулаком в лицо. Что-то хрустнуло, и комната погрузилась в тишину. Потом одновременно произошло несколько событий: ребенок снова завопил, Шарлотта вцепилась в мои юбки и пронзительно закричала, а Нед раскинул руки над столом и уперся кулаками в столешницу. Я заметила, что он дрожит, но скорее всего, не от злости. Его лицо было мокрым от пота. Меня охватило желание бежать отсюда; я больше ни секунды не хотела оставаться в этой убогой комнате.

– Если бы только наша мама могла видеть тебе сейчас, – сказала я, потому что ничего другого не приходило мне в голову. Нед не двигался; я смотрела на привычные завитки его рыжих локонов над ушами и гадала, куда пропал мой брат.

Я взяла Шарлотту за руку и вывела ее из комнаты.

Глава 17

Вход в Олд-Бейли-Корт представлял собой переулок не более двух футов шириной в начале подъема на Лудгейт-Хилл, между продовольственным складом и бочарной лавкой. Переулок вел в длинный и узкий Белл-Сэвидж-Ярд, увешанный бельевыми веревками между домами, а в его дальнем конце справа находился Олд-Бейли-Корт. Мы с Шарлоттой вошли в Белл-Сэвидж-Ярд одновременно с тем, как высокий и хорошо одетый мужчина в черном цилиндре вышел с другого конца и исчез за углом. Оба квартала примыкали к Флит-Лейн, но переулок между ними был почти неисхоженным. Люди проходили здесь лишь по необходимости.

Я внушала себе, что этот человек мог быть безобидным посетителем, судебным приставом или инспектором. Но чутье подсказывало, что это не так. Я выругалась про себя и остановила Шарлотту. Она посмотрела на меня, безмолвно спрашивая, в чем дело, и я секунду помедлила, прежде чем снова выругаться и повернуть назад, как трусиха, которой я и была в тот момент.

– Собираешься станцевать джигу?

Наполовину скрытый за просыхающей простыней, Лайл Козак прислонился к стене дома на Белл-Сэвидж-Ярд, скрестив руки на груди и самодовольно поглядывая на окружающий мир. Он выглядел странно при свете дня без своего обычного факела, хотя его черты сохраняли нечто сумрачное, как будто он вымазал лицо углем. Его темные глаза задорно блестели.

– Ты лучше выглядишь в темноте, – сказала я.

Он усмехнулся.

– Девушки с Биллингсгейта умеют обхаживать парней.

Я дернула головой в сторону переулка, и он моментально насторожился, напомнив мне, чем кончилась наша прогулка по Лудгейт-Хилл.

– Как дела, мисс? – обратился он к Шарлотте, присоединившись к нам. Он подождал, пока девочка не обратила на него внимание, а потом вынул монетку из-за уха и протянул ей. Она улыбнулась, взяла монетку, и тут я поняла, что она не улыбалась с тех пор, как я привела ее к себе домой.

– Иди и купи себе булочку с изюмом вон в той булочной, видишь? Давай!

Секунду поколебавшись и увидев, как я одобрительно киваю, она побежала в булочную, а я жестко посмотрела на Лайла.

– Ты видел того мужчину, который шел передо мной?

– Этого хлыща? Видел. Сыщик, по моему разумению.

Я снова выругалась и огляделась по сторонам.

– Все мои вещи остались там! А Эйб даже не узнает, что я снова ушла.

– Не повезло. Но он не нашел тебя, верно? Нет ничего, чего я не мог бы достать для тебя. У тебя есть бабло?

– Да.

– Сколько?

– Примерно шесть шиллингов.

– Скажи погромче, а то глухая вдова в Вестминстере тебя не слышит.

– Заткнись, ладно? Не делай вид, будто ты один здесь такой умный. Я доставила нас сюда, верно?

– Это я доставил вас сюда, – с невыносимым самодовольством поправил он и подмигнул.

Шарлотта вышла из булочной со сдобной плюшкой размером с ее голову.

– Это ведь не все для тебя? – поддразнил Лайл, когда она подошла к нам. – А то тебе больше не понадобится есть до следующей субботы.

В этот момент из переулка вышла женщина с двумя детьми, и я узнала в ней Хелен Кук, застенчивую мать пятерых детей, которая жила со своим мужем и матерью в восьмой квартире. Я накинула плащ на голову и отвернулась к окну булочной, а Лайл сразу же шагнул вбок, чтобы прикрыть меня. Я подождала, пока Лудгейт-Хилл не поглотил их.

– Ты голодная? – спросил Лайл, как только они ушли.

– Пожалуй, да.

– Тогда пойдем в мясную лавку, и я накормлю вас бифштексом. Эй, Томми! – Он ухватил за шиворот первого попавшегося мальчишку, грязного бродяжку лет тринадцати на вид, а потом еще двоих – круглоглазого паренька примерно восьми лет и приземистого коротышку, похожего на бойцового пса, – дал каждому из них по пенсовой монетке и отправил наблюдать за тремя выходами со двора.

– Кто увидит того мужика первым, пусть проследит до его логова, – сказал он им. – Потом возвращайтесь сюда и ждите; тогда вам еще кое-что перепадет.

Они поспешили прочь, и каждый хотел опередить остальных.

Пятнадцать минут спустя мы с Лайлом и Шарлоттой сидели в тусклом и дымном полуподвале мясной лавки на Флит-стрит. У каждого из нас была кружка бульона, кусок хлеба и чашка чая с молоком. После жизни на Девоншир-стрит мой аппетит вырос, как и размер моей талии. Мои панталоны давили на пояс, и Лайл с довольной улыбкой наблюдал за моей трапезой. Сам он ел удивительно деликатным образом, почти как аристократ. Он не клал локти на стол и не пил бульон прямо из чашки, как делали некоторые мужчины, и долго жевал, пока я рассказывала ему, что Нед украл мои деньги и скоро мне будет негде жить.

– Значит, тебе нужен выход, – сказал он, когда служанка с рябым от оспы лицом подлила нам еще чаю.

Я кивнула и рассеянно вытерла воротник Шарлотты, куда она пролила немного бульона. Она была робко зачарована этой дешевой забегаловкой, темной и шумной, с запахами жареного мяса из кухни, немытых тел и пролитого пива. Почти все длинные скамьи были заполнены, и повсюду громоздились грязные тарелки. Дым прилипал к низкому потолку, и люди толкались локтями, смеялись, ссорились и сплетничали друг с другом. В моих ушах стоял непривычный звон.

– Вот что мы сделаем. – Лайл наклонился ко мне. – Моя сестра работает в Ламбете на молочной ферме у болота. Это лишь в двух-трех милях от того места, где мы сейчас находимся. Я отправлюсь к ней и спрошу, можно ли найти для тебя работу молочницей или что-то в этом роде, чтобы ты могла взять с собой и Шарлотту.

– Я никогда не была в Ламбете. Это поселок?

– Верно. – Лайл повернулся к Шарлотте и заметил, что она слушает нас. – Ты умеешь доить корову? – спросил он.

Она выглядела настолько оскорбленной, что мы рассмеялись.

– Хорошо, – сказала я. – Но, Лайл… только вместе с ней. Мне нет смысла искать работу, где ей не будет места.

Он взмахнул рукой.

– Мы скажем, что ты недавно овдовела, а я найду тебе оловянное колечко на палец.

Я со вздохом провела руками по лицу и уткнулась в свою чашку.

– Кто тебя послал? – спросила я. – Должно быть, я сделала что-то очень хорошее в предыдущей жизни.

– Или что-то плохое в этой.

– Полагаю, мне нужно будет прятаться, пока не будет новостей от твоей сестры. Я отправлюсь к моей подруге Кезии. Ты придешь, когда узнаешь? Она живет в Броуд-Корт, возле Шоумейкер-Роу, в Хаундститче. Сможешь запомнить?

– Обувной Двор, Гончий Ряд, Широкая Канава[21]. Чего проще?

– Лайл!

– Я знаю, где это, девонька.

– Остается надеяться, что тот сыщик не найдет меня.

– Ты просто золотце. За кем он охотится? За женщиной с каштановыми волосами и с маленькой девочкой? Таких десять тысяч во всем Лондоне. Ладно, – сказал он и допил свою чашку. – Пойду посмотрю, что скажут мои беспризорники, а потом раздобуду твои вещи. Где мы встретимся?

Я немного подумала.

– Патерностер-Роу, за церковью Св. Павла, возле книжных лотков.

Он кивнул.

– Буду там через двадцать минут, в крайнем случае через полчаса. Потом отправишься к своей подруге. Но не забывай опускать голову!

– Будут другие указания? – шутливо спросила я и протянула ему ключ, который он засунул под куртку.

– Никто не указывает Бесс Брайт, что ей нужно делать, да? Ладно, я присмотрю за тобой. Похоже, ты не привыкла к этому.

Улицы на Лудгейт-Хилл были непривычно тихими, а Патерностер-Роу была узкой и сумрачной, но зажиточной улицей, находившейся в тени церкви Св. Павла. Никто не заподозрил бы мать и дочь, перебирающих молитвенники на деревянных лотках перед книжными лавками, хотя бумажная словесность все еще оставалась непостижимой для меня. Я не знала никого, кто умел бы читать или писать и тем более не встречалась с книготорговцами, чьи состоятельные клиенты покупали Библии с золотым обрезом, а все остальные – подержанные томики. Когда я сказала Шарлотте, что мы собираемся посмотреть на книги, она сразу оживилась. Лайл повернул в сторону Олд-Бейли-Корт, а мы медленно побрели по Аве-Мария-Лейн.

– Шарлотта, – очень тихо сказала я. – Нам нужно выглядеть так, словно мы вышли по делам, но нигде надолго не останавливаться и никому не смотреть в глаза.

– Почему?

– Потому что мы не хотим быть заметными.

Улица была тенистой и проходила мимо типографий, перед которыми было выставлено две дюжины лотков, заваленных книгами. Держась за руки, мы прошли до конца и повернули обратно. Я коротко кивнула владельцу лотка, который прикоснулся к своей шляпе, и покачала головой перед другим торговцем, предлагавшим дешевую Библию. Мимо прошла женщина, продававшая тюрбаны, ловко вертя их в руках, и два священника в длинных сутанах, тихо беседовавших друг с другом.

– Может быть, попробуем найти здесь твои книги? – обратилась я к Шарлотте.

– Мои книги? – смущенно спросила она.

– Нет, не твои книги. Их тут нет, но истории, которые ты читала, были напечатаны много раз.

Она озадаченно нахмурилась, и в этот момент я заметила сыщика возле следующего лотка на другой стороне улицы. Он лениво прохаживался по Патерностер-Роу, поглядывая на лотки и время от времени останавливаясь перед теми, что привлекали его внимание. Я видела лишь его спину, плащ и шляпу и краешком глаза заметила широкое, гладкое лицо. До сих пор я видела его только издалека, но инстинктивно знала, что это тот самый человек, как кролик знает о присутствии лисы. Меня как будто окатило ледяной водой, и я потянула Шарлотту за руку, собираясь отойти, но она не поддалась и потянулась к маленькой красной книге.

– Что это за книжка? – спросила она.

Я попыталась увести ее, изнемогая от страха и тревоги, но она резко вырвалась и сказала:

– Я хочу посмотреть ее.

– Чем могу помочь, мисс? – Владелец лотка подошел к нам, и мои внутренности превратились в снежную пудру.

– Положи ее! – прошипела я.

– Но я хочу посмотреть! Она красная, как «Бидди Джонсон».

– У меня нет денег, – прошептала я. – Положи ее.

Я чувствовала, что сыщик приближается к нам, слышала стук его каблуков по мостовой. У меня возникло безумное желание найти способ, чтобы мы стали невидимками. Если он обойдет нас и увидит наши лица…

– Говори по-французски, – быстро шепнула я. – Расскажи мне историю про сад, скорее!

Шарлотта уставилась на меня широко распахнутыми глазами, но она была достаточно взрослой и умной, чтобы ощутить невысказанную угрозу. Сыщик был уже очень близко.

– Le jardin est magnifique en été[22],– сказала она. Я медленно повернулась к лотку, стараясь выглядеть естественно, и Шарлотта поспешно продолжила: – Les roses s’épanouissent sous le chaud soleil et les parterres sont d’un éclat de couleurs[23].

– Прошу прощения, мисс?

Я закрыла глаза и почувствовала, как земля ускользает у меня из-под ног. Могу ли я сделать вид, что не слышала? Потом мне на плечо легла железная рука, развернувшая меня лицом к нему. Я постаралась выглядеть сконфуженной.

– Oui?

Это было единственное французское слово, которое я знала. Он пристально смотрел на меня; его глаза были маленькими и глубоко посаженными в глазницах, как изюмины в сдобной булке. Он не носил парика, но его шляпа и одежда выдавали человека со средствами. Я твердо ответила на его взгляд, всеми фибрами души умоляя о том, чтобы Шарлотта ничего не сказала.

– Вы говорите по-английски? – поинтересовался он. Его выговор был видоизмененным лондонским кокни; никто не принял бы его за джентльмена, как бы он ни хотел выглядеть таковым.

Я нахмурилась и покачала головой, сделав непонимающий жест одной рукой, а другой стиснув пальцы Шарлотты. Она поморщилась, и он посмотрел на нее. После душевных мук, продолжавшихся целую вечность, он сказал «Доброго дня, мадам» и, окинув нас последним долгим взглядом, пошел дальше, держа руки за спиной.

– Кто это… – начала Шарлотта уже через несколько секунд, но я шикнула на нее, повернулась к лотку и накинула шаль на голову, как капюшон. Я чувствовала, что сыщик еще не покинул Патерностер-Роу, ощущала его присутствие, словно комок в горле. Через минуту-другую я украдкой бросила взгляд в ту сторону и увидела его возле одного из последних лотков. Его руки, обтянутые черными перчатками, бережно взвешивали тома и клали их обратно. На тот случай, если он все еще наблюдал за нами, я постаралась выглядеть так, как будто мы не нашли ничего интересного. Мы медленно двинулись в обратную сторону, и я чувствовала себя так, словно мы повернулись спиной ко льву. Лайла нигде не было видно, и я решила, что мы больше не можем ждать.

– Ты замечательно справилась, – сказала я Шарлотте, когда мы повернули направо, а не налево, уходя от Лудгейт-Хилл и Лайла. Я поняла, что вся дрожу. – Ты послушалась меня и прекрасно говорила по-французски. Видишь ли, это такая игра, когда мы не смотрим на людей, не разговариваем с ними и движемся так быстро, как можем. Если кто-то заговаривает с нами, мы должны говорить по-французски и внушать им, что мы не знаем английского.

– Почему?

– Потому что таковы правила игры, – ответила я.

– Куда мы идем? Ты же говорила, что мы собираемся встретиться с Лайлом у книжных лотков.

Я с облегчением поняла, что она не имела понятия об угрожавшей нам опасности.

– Сейчас мы не можем этого сделать, но не беспокойся. Он найдет нас.

Двор Кезии был пуст, когда мы пришли туда. Я поспешила к ее окну, чтобы постучать по стеклу, закрыв лицо капюшоном от бдительных соседей, живших наверху. Мы зигзагами прошли по городу, чтобы подгадать время во второй половине дня, когда я знала, что Кезия соберет свою тележку и покатит ее домой. Все это время я ощущала, что за нами следят, что сыщик может оказаться за каждым углом, лениво прислонившись к дверному косяку и ожидая, когда я попаду в его сети. После долгой прогулки, когда казалось, что все прохожие смотрят на нас, мы были утомлены и встревожены; к тому же пошел дождь. Где-то возле Корнхилла Шарлотта пожаловалась, что она промокла и натерла ноги. Ей было нужно сходить по-маленькому, поэтому я предложила подержать ее юбки в переулке, но она отказалась, побледнев от ужаса и настаивая, что ей нужен горшок. Мне пришлось показать ей, как это делается. Ее лицо странно исказилось, как будто ей было стыдно за меня, но я отмахнулась от этой мысли.

Наконец лицо Кезии показалось в окне; минуту спустя дверь отворилась, и она поспешно впустила нас в свои комнаты.

Мальчики Гиббонсы ели мясной пирог за большим столом, болтая ногами под скамейкой. Кезия опустилась на корточки перед Шарлоттой и обхватила ее за плечи.

– Должно быть, ты Клара! Я так надеялась познакомиться с тобой.

Она притянула девочку к себе. Шарлотта была жесткой, как ручка метлы, ее темные глаза на бледном лице казались огромными.

– Меня зовут Шарлотта, – возразила она, и Кезия рассмеялась.

– Да будет так. Ах ты, милашка! Она твоя копия, Бесс.

Шарлотта отодвинулась в сторону и прижалась к моим юбкам.

– Шарлотта, – сказала я. – Это моя подруга Кезия и ее сыновья, Джонас и Мозес. Кезия продает платья модным дамам в Ист-Энде.

Шарлотта обвела взглядом обшарпанную комнату и посмотрела на мальчиков, которые молча наблюдали за ней. Я сняла ее влажную шаль и погладила по голове.

– Сегодня она встретила множество людей – правда, милая? За один день больше, чем за целый год. Иди посиди немного с Мозесом и Джонасом, пока я поговорю с Кезией.

Она энергично покачала головой, и я наклонилась к ней.

– Что стряслось? – спросила я. – Ты же не такая робкая и застенчивая! Вспомни Бидди Джонсон. Почему бы тебе не рассказать мальчикам о ее приключениях? Давай же. – Я попыталась подвести ее к столу, но она снова затрясла головой и всхлипнула. Я вздохнула.

– Ну ладно, тогда посидишь вместе со мной.

Кезия повесила наши шали на сушильную палку перед очагом, и мы расселись по обе стороны от камина. Я выбрала кресло-качалку и усадила Шарлотту на колени. Прочное кресло с его неизменным ритмом всегда успокаивало меня, и я рассеянно покачивалась, пока рассказывала Кезии о событиях вчерашней ночи и сегодняшнего утра. Ее взгляд был серьезным. Слушая, она сняла чепец и стала поигрывать своими кудрявыми волосами, заплетенными в тонкие косички.

– Ты можешь оставаться здесь столько, сколько понадобится, – сказала она, когда я закончила рассказ, и я поблагодарила ее. Шарлотта тяжело привалилась ко мне, и я поняла, что она заснула. Теперь я могла говорить свободно.

– Миссис Каллард послала сыщика по моим следам, – прошептала я. – Я видела его в Олд-Бейли-Корт, а потом он едва не поймал нас. – Я тяжело сглотнула, потому что от следующего вопроса у меня сжалось горло. – Думаешь, они повесят меня?

– Тебя не могут повесить за то, что ты забрала собственного ребенка!

– Но они не знают, кто такая Шарлотта на самом деле. Миссис Каллард поклянется, что это ее дочь.

Кезия закусила губу, и я заметила, что ее мальчики вовсю таращатся на нас из-за стола. Она посмотрела на них, потом на Шарлотту.

– Ты уверена, что она твоя дочь? – прошептала она.

– Да. Смотри, что я нашла в ее доме. – Я достала из кармана обе части сердечка из китового уса и передала Кезии, которая непонимающе уставилась на них. – На моей половинке вырезаны буквы Б и К. Другая половинка была у мисс Каллард.

– «Д» – это Дэниэл. Тогда это все, что тебе нужно! В госпитале должна быть запись о памятке, которую ты оставила.

– Да, они все записали. Но я украла это из дома миссис Каллард! – Я покачала головой. – Не понимаю, как она узнала о моей памятке, но не узнала меня, когда я пришла к ней. Это бессмысленно.

Кезия хотела что-то сказать, но лишь вздохнула.

– Не знаю, Бесс. Все это кажется бессмысленным.

Внезапно я почувствовала себя очень усталой. Свет за окном тускнел, и я откинула голову на спинку кресла – хотя бы ненадолго, пока Кезия мыла мальчикам руки и подкладывала дрова в очаг. Мой взгляд блуждал по комнате, отмечая сырые стены и пятна на стираной одежде, развешанной у нас над головами. Тарелки Кезии всегда были надколоты, а стулья немного расшатаны, но каким-то образом мое внимание сосредоточилось на всех мелких изъянах и неполадках. Если бы не усталость, то сейчас я бы испытывала гнев за женщину, работавшую шесть дней в неделю от рассвета до заката, но не обладавшую и крупицей богатства миссис Каллард. Той миссис Каллард, которая была раздражительной и надменной со всеми, с кем она разговаривала, когда от нее требовалось всего лишь подниматься и спускаться по лестнице в шелковых домашних туфлях и заказывать чай, который ей приносили на серебряном подносе.

Во дворе снаружи слышались шаги, но тонкая красная занавеска закрывала окно. Я осознала, что это занавеска скрывает и меня, и впервые начала понимать, как живет Кезия каждый день. Ей приходилось прятать своих сыновей, а теперь мне приходилось прятать мою дочь. Но разница состоялась в том, что я по-прежнему надеялась на счастливую развязку – на то, что однажды мы снова сможем свободно ходить по улицам с непокрытой головой и не бояться прохожих. У Кезии и ее детей такой надежды не было; они всегда будут жить, как крысы под половицами. Я знала это и раньше, но никогда по-настоящему не понимала, каково это. Я смотрела, как она прибирается у камина и сметает прогоревшие угли в кастрюльку, и испытывала мощный прилив любви и преданности. Придерживая дочь, тяжело привалившуюся к моей груди, я думала о том, что любовь и страх не слишком-то отличаются друг от друга. Нет, не слишком.

Мы всю неделю оставались у Кезии, по возможности стараясь помогать ее семье, а не обременять их. Я дала ей несколько монет за еду и аренду и нашла работу для себя: отглаживала подержанную одежду для продажи на рынке и присматривала за мальчиками, когда она уходила на работу. Уильям придерживался своей обычной рутины: днем он спал или репетировал, а после наступления темноты брал свою скрипку и отправлялся на работу. Мы спали в большом кресле у камина. Сначала Шарлотта была замкнутой, но в моменты отдыха я видела, как она с интересом осматривает комнату. Она не привыкла спать, есть и жить в одной комнате, но дома у Кезии было тепло и опрятно, и она готовила хорошую, пусть и простую еду, купленную на рынке. До сих пор Шарлотта жила с тремя женщинами, две из которых обслуживали ее, но постепенно она стала чувствовать себя более непринужденно в обществе Гиббонсов, потому что у них была традиционная семья: мать, отец и двое детей – как в книжках, которые она читала. Именно поэтому я находила утешение в их присутствии; думаю, и она тоже.

На второй вечер она проявила интерес к кучкам одежды, безделушек и дешевых украшений Кезии, сваленным в углу комнаты. Джонас доброжелательно предложил помощь, и она стала примерять на нем курточки и головные уборы, пока мы наблюдали за этим, сидя у камина. Его старший брат решил, что они могут открыть лавку; он перевернул старый ящик в качестве прилавка и стал торговать по одному пенни за вещь. Мы с Кезией пользовались наперстками и пуговицами вместо монет, и Шарлотта радостно играла больше часа, облаченная в полосатое платье на несколько размеров больше нужного и в мужской котелок. Она подавала нам предметы одежды, а мы делали вид, будто проверяем их на пятна и наличие блох. Пока они играли, Уильям принес домой пакет жареных каштанов, и мы разделили их, прежде чем закрыть лавочку и отправить детей в постель. Утром Кезия ушла на работу, Уильям остался репетировать струнный квартет, а я снова играла с детьми в одежную лавку. Мальчикам нравилось играть с Шарлоттой. В свою очередь, она стала свободнее общаться с ними, нашла колоду карт и учила их играть в рамми и раскладывать простые пасьянсы. Они рассказали ей о канарейке миссис Абельман, и она попросила посмотреть на нее, но разумеется, это было невозможно. Она читала нам до тех пор, пока я не закрывала глаза и не погружалась в дремоту, а когда просыпалась, то обнаруживала, что они ползают на животе по спальне, собирают кучки пыли и соревнуются, кто соберет больше. Дни приходили и уходили, но от Лайла по-прежнему не было никаких известий. Однажды, когда мы уже давно убрали посуду после ужина и легли спать, я очнулась от беспокойного сна при звуках появления Уильяма. Он тихо закрыл дверь и опустился на скамью, чтобы снять обувь в темноте.

– Уильям? – прошептала я.

Он остановился, и я ждала продолжения, придавленная Шарлоттой, которая глубоко дышала во сне, пока он шарил под столом в поисках лучины. В ее неверном пламени я увидела, что на нем седой парик и красивый голубой сюртук.

– Сколько времени? – прошептала я.

– Третий час ночи, – прошептал в ответ Уильям. Он устроился на стуле напротив меня и посмотрел на дверь спальни, но не пошел туда.

Я протерла глаза. Хотя было темно, я видела, что он встревожен.

– Что такое?

Секунду-другую он размышлял о том, что может сказать.

– Сегодня вечером я играл в бальном зале на Пиккадилли, – ровным тоном сказал он. – Нас усадили за большой раздвижной перегородкой, пока знатные люди ходили по комнатам. Пока мы обменивались нотными листами, я услышал разговор между двумя гостями, стоявшими на другой стороне. Они говорили о пропавшем ребенке.

Лучина трещала и плевалась огнем.

– Один из них, – кажется, генерал-лейтенант, я не разобрал его имя, – говорил другому о маленькой девочке, похищенной из дома в Блумсбери, ребенке богатой вдовы. Все городские сторожа оповещены об этом, все ищут ее.

Мое сердце бешено застучало.

– Они ищут женщину примерно двадцати пяти лет в ситцевом платье с цветочным рисунком, с темными глазами и волосами.

Я вжалась в кресло, сместившись под Шарлоттой, которая по-прежнему спала. Мы молчали целую минуту, пока я осознавала грозный смысл его слов.

– Ты слышал что-нибудь еще? – наконец спросила я.

Он покачал головой. Лучина затрещала, и я сильно потерла лицо обеими руками.

– Ох, где же Лайл? Он говорил мне, что скоро придет. Но даже сейчас, если они ищут меня, то как мне добраться до Ламбета?

Лицо Уильяма было задумчивым.

– Они не будут искать маленького мальчика. Шарлотта может нарядиться в одежду Мозеса и убрать волосы под кепку.

– Хорошая идея. По крайней мере, это кое-что. Но как быть, если сестра Лайла в конце концов не сможет найти мне работу? Ох, надеюсь, что он скоро придет, иначе я не знаю, что делать.

Я думала, что Уильям встанет, но он выглядел серьезным и мрачным, как будто что-то осталось недосказанным.

– Уильям?

Он повернулся ко мне с виноватым видом.

– Не знаю, как и сказать, Бесс.

У меня пересохло во рту, а по коже пробежал озноб.

– Что такое?

– Ну, поскольку мы с Кезией такие, как мы есть… Если кто-то увидит тебя здесь, это покажется странным. Мы не можем выдать тебя за члена семьи, а если они начнут заглядывать в окна и увидят белого ребенка…

Я закрыла глаза.

– Разумеется. Я понимаю. Мы скоро уйдем, обещаю.

Тогда Уильям кивнул и пошел спать, оставив меня в темноте, изнемогающую от чувства вины. Если я останусь, то меня найдут: это был лишь вопрос времени. Шарлотта откроет занавеску, или детские крики привлекут постороннее внимание… Так или иначе, я подвергала опасности мою подругу и ее семью. Я представила толпу перед парадной дверью Кезии: пылающие факелы в руках, искаженные ненавистью лица. Для ненасытной толпы нет более аппетитного зрелища, чем наказание преступника. Я сама присутствовала на церемонии повешения – люди называли это «Паддингтонской ярмаркой», что наводило на мысли о гирляндах и пикниках. Вдова из седьмой квартиры изготавливала веревки для палача.

Я подумала об Эйбе, спавшем у себя дома. Известно ли ему, что я считаюсь преступницей и нахожусь в розыске? Он не умел читать, но мог узнать об этом от Нэнси или от любого торговца в Биллингсгейте, чья жена рассказала ему о розысках. Что он подумает, когда узнает, что его дочь называют похитительницей детей? Разумеется, я не открыла ему правду, когда устроилась работать на Девоншир-стрит. Эйб был ошеломлен и озадачен, когда я сказала, что собираюсь стать няней, но даже тогда он не знал и половины. Мой план в общих чертах состоял в том, чтобы вернуться вместе с Шарлоттой и сказать, что я нашла свою дочь, а работа меня не устраивает. Я надеялась, что он не будет вникать в подробности. Эйб всегда был сдержанным человеком и уважал чужую сдержанность. Я понимала, что должна известить его, когда окажусь в Ламбете, и заверить, что ему не о чем беспокоиться, но Эйб был наименьшим из моих затруднений, и я благодарила небеса за то, что он не видел Шарлотту той ночью, когда мы вернулись домой.

В ту ночь я спала урывками, воображая содержание газетных новостей. Скорее всего, там было упомянуто мое имя и адрес. Я убедила доктора Мида, что моя настоящая фамилия Смит; я сказала ему, что пришла забрать мою дочь под фальшивой фамилией и что меня на самом деле зовут Элиза, а не Бесс. Он поверил мне, так как знал, до каких пределов могут дойти женщины в своем желании скрыть незаконнорожденного ребенка. В желании скрыть свой позор. Нед назвал ее «внебрачной малюткой», и я была готова убить его за это. Из-за него я оказалась здесь, словно безбилетная пассажирка, полагаясь лишь на великодушие моих друзей. Хотя, наверное, было безопаснее находиться здесь, чем на съемной квартире, где хозяйка или соседи могли заподозрить недоброе. Я знала, как быстро люди составляют мнение о новых жильцах и как они упорствуют в своем мнении. Что же, пока я находилась здесь, имела удобное кресло для сна и немного денег на будущее.

Мне не пришлось долго ждать. Уже ранним утром кто-то осторожно постучал в окно. Я дремала, положив руку на спину Шарлотты; мне не хотелось потревожить и разбудить ее. Стук был таким тихим, что он мог бы доноситься из комнаты наверху, но потом он раздался снова, и ошибки быть не могло. Я сразу проснулась, аккуратно отодвинула Шарлотту, накрыв ее одеялом, и подошла открыть занавеску. На дворе занимался рассвет, и я выглянула наружу. Сначала я никого не увидела, но потом меня накрыло чувство облегчения, когда я увидела, что это Лайл в своей кепке, надвинутой на глаза. Я поспешила в прихожую, чтобы впустить его, сняв ключ от входной двери с крючка за картиной. Мы молчали, пока он не прошел внутрь и не положил свой факел у двери. За плечом у него болталась моя холщовая сумка, и он аккуратно поставил ее на пол.

– Ты пришел, – прошептала я.

Он снял кепку. Это был жест воспитанного человека, еще больше расположивший меня к нему, и тогда я поняла, как много думала о нем, как сильно хотела снова увидеть его. Я опустилась на колени возле сумки и стала копаться внутри.

– Ты всю неделю носил ее с собой? – спросила я.

– Я спрятал ее на складе; мой приятель присматривал за ней для меня. Что случилось на Патерностер-Роу?

Я рассказала ему о сыщике и о нашем чудесном спасении. Он тихо выругался и надел кепку, потом снял ее и почесал затылок. Мне хотелось спросить его, почему он так долго задерживался, но внезапно я почувствовала себя очень робкой и смущенной. Я достала нашу одежду из сумки и стала раскладывать ее на кухонном столе, повернувшись спиной к нему.

– На тот случай, если ты удивляешься, почему я пришел только сейчас: когда я отправился за твоими вещами, мне пришло в голову, что сыщик мог оставить кого-то стоять на шухере. Не знаю, о чем я думал, когда нагло вломился туда. Поэтому на всякий случай я часок погулял по окрестностям и зашел в кофейню. Не знаю, как светские жлобы пьют эту дрянь. – Он огляделся по сторонам. – Значит, это жилье твоей подруги?

– Кезия спит, – сказала я.

– Эта тоже в глубоком отрубе. – Он кивнул в сторону Шарлотты, завернутой в теплое одеяло; она сползла, и ее ноги болтались над полом. Мы оба смотрели на нее, размышляя, что делать, а потом я вспомнила о другом.

– Есть новости из Ламбета? – спросила я.

– Ну да. Ты получила место молочницы на ферме. Будешь Бет Милле с дочерью Кларой. Мы сказали, что дочери девять лет, так что, наверное, ей придется ходить на цыпочках. Она будет работать рядом с тобой. Ты – вдова моряка из Шэдуэлла, и у вас будет общая кровать в фермерском доме.

Я обмякла от облегчения. Повернувшись, я поблагодарила его, пока он внимательно смотрел на меня, комкая свою кепку.

– Больше никаких пряток, – сказал он. – Ты отлично сойдешься с нашей Анной, и она будет присматривать за тобой.

– Когда я смогу приступить к работе?

– Послезавтра. Впрочем, сейчас уже утро, так что завтра. Сегодня в полночь я встречусь с тобой на Вестминстерском мосту и отведу туда. Анна будет ждать нас. Это место находится недалеко от реки, примерно в двух милях.

– Думаешь, это безопасно?

– Молочная ферма в Ламбете? За Темзой для лондонцев – все равно что за морем.

– А как насчет сыщика?

– Ах, этот! Да, он охотился на тебя. Его фамилия Блур, а его берлога находится на Ченсери-лейн. Я проследил за ним, чтобы посмотреть поближе. За ним числится немало темных делишек, но он скользкий малый.

Он криво усмехнулся, и я улыбнулась в ответ.

– Не стоит так беспокоиться, – мягко сказал он и наклонился ко мне. – Скоро тебя здесь не будет.

Тусклый отсвет красной занавески падал на наши лица, но половина лица Лайла оставалась в тени. Когда он молчал, то выглядел очень серьезным, а сейчас он глядел на меня так, будто ему хотелось сказать что-то еще. Я невольно шагнула к нему.

В соседней комнате кто-то закашлялся; наступал рассвет, и дом начинал просыпаться. Сверху доносились звуки двигавшихся людей. Я плотнее запахнула шаль, едва не упавшую с плеч.

– В полночь на Вестминстерском мосту, – сказала я. – Я буду там.

Глава 18

Эйб закрыл свой креветочный ларек в три часа дня, и я с закрытыми глазами знала маршрут, которым он вернется домой: вверх по Темз-стрит до Лондонского моста, потом на север по Фиш-стрит до Монумента, и наконец, подъем на запад по Грейт-Истчип к церкви Св. Павла. Не желая находиться слишком близко к Биллингсгейту или к Олд-Бейли-Корт, я выбрала промежуточный вариант и прислонилась к ограде запущенного церковного двора возле Бадж-Роу, набросив шаль на голову. Я пришла туда к трем часам в надежде, что он соблюдает свой обычный распорядок и не пойдет в таверну Даркхауса выпить кружку эля или на верфь, чтобы послушать людей, которые вслух зачитывали газетные новости. Я следила за потоком людей, идущих на запад, и в двадцать минут четвертого едва не пропустила его усталую, сгорбленную фигуру, бредущую по другой стороне улицы. Я быстро побежала туда, на ходу увернувшись от тележки, и без всяких приветствий увлекла его в темный переулок. Там я поднесла палец к его губам, и его глаза округлились. Я отвела его на замощенный двор – тихое местечко с одиноким деревом посредине, со всех сторон окруженное задворками домов из красного кирпича.

– Бесс… – начал он, но я шикнула на него и снова накинула шаль на голову.

– Я не могу оставаться в городе, – сказала я. – Я пришла сказать тебе, что ухожу сегодня ночью. Мне жаль, что так получилось.

– Значит, девочка с тобой?

– А ты слышал?

– Кто только об этом не слышал! Бесс, об этом пишут во всех газетах и болтают на каждом углу. Элизабет Брайт, няня маленькой девочки, похитила свою подопечную. Об этом говорят по всему Биллингсгейту! Грузчики спрашивали меня, правда ли это; они не верили своим ушам. «Твоя Бесс украла ребенка?» Я не знал, что и сказать. Я даже не мог спать. Ее не было с тобой, когда ты пришла домой той ночью, верно? Ты была одна.

– Нет, не одна. Девочка пряталась в спальне.

Эйб надул щеки, резко выдохнул и покачал головой.

– Ты играешь в опасную игру, девочка. Где ты была с тех пор?

– Мы были у Кезии. Но сегодня ночью я ухожу оттуда на ферму в Ламбете. Мой друг Лайл помог мне. Я встречусь с ним на Вестминстерском мосту, и он отведет меня туда. Его сестра работает там молочницей, и она нашла работу для нас с Шарлоттой.

Он снова покачал головой.

– Надеюсь, вас не поймают, потому что все ночные сторожа ищут вас. И еще один малый, вроде как сыщик. Он побывал у нас не менее трех раз, колотил в дверь и хотел знать, вернешься ли ты, чтобы повидаться со своим стариком. Больше всего я боялся, что ты вернешься, когда он будет у нас.

– Я знаю, что он охотится за мной, но он не найдет нас, если на свете есть хоть какая-то удача. Вот. – Я порылась в кармане, где держала остатки денег, и протянула ему три шиллинга. Он начал возражать, но мы оба знали, что это бесполезно и что ему так или иначе нужны деньги. Помолчав, он вздохнул и положил их в карман.

– Я пришлю еще, когда смогу, – пообещала я.

– Господи, только будь осторожной.

– Я осторожна, не так ли? В ту ночь, когда я вернулась, она была рядом со мной, и ты этого не заметил. Если бы только мог познакомиться с ней, Эйб! Ты бы сразу полюбил ее.

Он показался мне очень старым; морщины вокруг его глаз резко углубились.

– Это неправильно, Бесс. Лучше бы ты не делала этого. Посмотри, какую кашу ты заварила. Не лучше бы ей было оставаться в уютном гнездышке, где она выросла? Что за жизнь ты можешь ей дать? Тебе следовало оставить ее там, где она была.

Я ощутила мгновенный приступ ярости.

– Она жила с матерью, которая не любила ее и не хотела знать! Она жила как в тюрьме, Эйб. Она никогда не выходила на улицу. Может быть, я могу иметь один шиллинг за душой, но я ее мать!

– Само собой, девочка, но ребенку нужен еще и отец. На что ты собираешься жить?

– Я уже сказала: Лайл нашел работу для нас обеих. Девочка уже достаточно взрослая, чтобы работать. Господи, да ты сам приставил меня к лотку после того, как умерла мама; какая тут разница? Все это время у меня был только ты, и у нас все получалось, верно?

Он снова покачал головой. В этот момент одна из крашеных дверей на площади отворилась, и вышла служанка с мусорным совком. Она жестко посмотрела на нас, высыпала совок на мостовую и задержалась с уходом в дом. Я представила, как мы выглядим: двое бродяг в поношенной одежде, которым здесь нет места. Я с вызовом посмотрела на нее, отвернулась и повела Эйба обратно в переулок.

– Сейчас мне нужно уходить, но я хочу сказать тебе, что у меня все в порядке, и мы снова встретимся… ох, не знаю, когда мы встретимся, но это обязательно произойдет.

Я обняла отца. От него пахло Биллингсгейтом, который был для меня вторым домом. Безмерность моего поступка и моего ухода обрушилась на меня, как удар; я крепко прижала его к себе и постаралась не плакать, когда он обнял меня в ответ. Нам больше не было нужды о чем-то говорить. Мы вместе просыпались, вместе ходили на работу. Я могла расхаживать по городу вокруг кофеен, таверн и других рынков, но всегда возвращалась к нему, и каждый раз меня дожидалась новая корзинка с креветками. Наше общение заключалось и в том, как он снимал тарелку с моих коленей, когда я засыпала от усталости, и в том, как я передавала ему шляпу, когда мы выходили из дома. В наших тихих воскресных посиделках, когда на улице шел дождь, и мы заваривали спитые чайные листья уже неизвестно по какому разу.

Я не знала, увижу ли снова свой дом, и не могла представить себе тот день, когда пройду по двору и распахну знакомую дверь. Но я никогда не забуду его: половицы, где я училась ползать, и покатые потолки. Картинки, которые я в детстве вешала на стены, теперь уже выцветшие и покоробленные. Я подбирала их на улице и не могла читать подписи, но там были девушки на фоне сельских полей, девушки с томными взорами и такими же темными волосами, как у меня. Грязная кружевная занавеска на окне, стул со старой красной подушкой, где сидел Эйб, дверь спальни, где мы смеялись, мечтали и перешептывались с Недом, эмалированный умывальный кувшин и сундук моей матери с резными розами.

– Желаю удачи, Бесс, – сказал Эйб, и его голос сорвался. – Следи за своей спиной, ладно?

– Спасибо.

Я клюнула отца в щеку, стараясь не заплакать. Я больше не могла смотреть на него: стыд и сомнение в его мутных глазах отражали мои собственные чувства. Напоследок я еще раз крепко обняла его и растворилась в толпе.

К тому времени, когда часы показывали половину одиннадцатого, мы были готовы к уходу. Понадобится еще больше часа, чтобы добраться через город до Вестминстерского моста, а на улице пошел моросящий дождь. Мы собирались идти вдоль реки, держась справа от нее и следуя ее изгибу в форме перевернутой табачной трубки. Я снова собрала холщовую сумку, и мы с Шарлоттой были хорошо закутаны от ветра и дождя. Мысль Уильяма сделать Шарлотту похожей на мальчика была хороша, хотя она жаловались, когда мы заплетали ей волосы и закалывали их шпильками, чтобы убрать под один из беретов Мозеса, а потом одели ее в штаны и курточку Джонаса.

– Ну прямо маленький джентльмен! – воскликнула Кезия, и Шарлотта нахмурилась, отчего мы рассмеялись еще громче. Мальчики с озорным весельем наблюдали, как я застегивала ей курточку и шнуровала ботинки. Когда часы пробили десять, мой живот завязался в узлы, и я снова перебрала наши вещи: платья, шали и панталоны, два одеяла, несколько свечных огарков, две оловянные кружки и миски, бутылка пива, игральные карты Шарлотты и ее экземпляр «Бидди Джонсон». Я попросила Кезию купить ей апельсин в качестве лакомства, которое я собиралась приберечь до прихода на место. Во всем этом была какая-то ужасная завершенность, как будто мы собирались совершить долгое путешествие в чужую страну, а не пройти несколько миль от того места, где мы находились.

– Ты уверена, что Уильям не должен проводить вас? – спросила Кезия.

– Спасибо, но нет. Лучше мы будем вдвоем, правда? У тебя же нет времени сопровождать нас? – обратилась я к Уильяму, и тот покачал головой. Сегодня вечером у него не было работы, и он собирался посидеть в товарищами в таверне за пивом и тушеной требухой. Шарлотта, ощущавшая общую атмосферу, отказывалась от еды; тогда я вышла из себя и сказала, что если мы собираемся работать с раннего утра, нельзя приступать к делу на пустой желудок. Потом я рассердилась на себя. Мне нужно было уложить ее в постель с куклой, а не тащить на прогулку по ночному Лондону. Но перспектива настоящей постели выглядела слишком отдаленной – простая вещь, которую я больше не могла воспринимать как должное.

Пока она хныкала и жаловалась, в самом темном уголке моего сознания зародилась постыдная мысль: не ходить на мост вдоль реки, а пройти по лабиринту лондонских улочек в богатые кварталы с широкими улицами и постучать в дверь дома № 13 на Девоншир-стрит. Я представила бледную и потрясенную миссис Каллард, трепетное облегчение Агнес… и Шарлотту, льнущую ко мне и рыдающую на пороге… Нет. Из этого не выйдет ничего хорошего. Это моя дочь.

Я сказала ей, что теперь нас ожидает нелегкая жизнь, что ей придется рано вставать и выходить на работу, но мама всегда будет рядом с ней. Я знала, что ей будет тяжело, что она слишком избалована, и мне придется приучить ее к дисциплине. Сбивать масло, доить коров, носить ведра; я готовила ее к этому в долгие часы, которые мы проводили в доме Кезии, но она слушала это как волшебную сказку, а не как историю о настоящей жизни. Что будет, если она откажется работать? Что будет, если она начнет закатывать истерики и мы потеряем работу? Нет, лучше не думать об этом. Нам нужно было лишь без помех добраться до Вестминстера, встать на мосту и дождаться Лайла. Я не знала, наймет ли он двуколку для переезда или мы пойдем пешком. Мне придется внимательно наблюдать за окружающими и стараться не привлекать внимания.

Мы поцеловались и попрощались в дверях у Гиббонсов, и меня скрутило еще сильнее, чем раньше, потому что я видела страх на лице Кезии. Я обещала ей, что найду способ послать весточку, а она рассмеялась и сказала, что если я научусь писать, то она повесит мое первое письмо в рамке на стене. Мы посмотрели друг на друга и крепко обнялись. А потом дверь закрылась, и я увидела, как отдернулась красная занавеска, когда они выглянули наружу, – и задохнулась от наплыва чувств, в том числе облегчения, потому что им больше не угрожала опасность.

– Пока! – крикнула Шарлотта, и мне пришлось шикнуть на нее. Она нахмурилась и шарахнулась от меня, как будто я собиралась наказать ее.

Я присела и заправила пряди ее волос, выбившихся из-под кепки.

– Нам предстоит долгий путь, – обратилась я к ней. – Знаю, сейчас темно и дождливо, но у нас нет выбора. Ты останешься рядом со мной и постараешься идти, даже если захочешь остановиться?

Она серьезно посмотрела на меня, и я потерлась щекой о ее щеку. Она кивнула.

– Хорошая девочка. Ну, пойдем.

Мы добирались до Вестминстерского моста наилучшим путем, каким только могли в темноте. Мы не могли идти рядом с рекой – берега Темзы были усеяны сложно устроенными маленькими верфями, лестницами и причалами, и там не было сквозных проходов – но я не теряла реку из виду, пока мы продвигались на запад. Ее широкая и блестящая гладь под ночным небом сама по себе служила облегчением; вода помогала мне зарабатывать на жизнь, и было спокойнее видеть ее рядом, как верного старого пса.

Пока мы шли, я рассказывала Шарлотте о рынке, о том, откуда приходили рыболовные суда и что они привозили, и о рыночных торговцах. Ей понравилась история о дохлой акуле, подвешенной на причале, как безобразная русалка с рядами острых зубов.

Примерно на полпути моросящий дождь почти прекратился, но меня пробрала дрожь недоброго предчувствия, когда Темз-стрит уперлась в тупик. Я знала причину. Мы приближались к Флит-Дитч – речушке с истоком к северу от Лондона, протекавшей под городом и появлявшейся на поверхности под Фаррингдоном, где она попадала в рукотворный канал и впадала в Темзу. Был только один способ переправиться через нее: по мосту в конце Лудгейт-Хилл. Узкие улочки и переулки, примыкавшие к реке, были темными и тихими. Пивные и таверны, выстроенные вдоль берега, заполнялись рыбаками, работниками из доков и верфей и факельщиками, но в этот час они могли только расходиться по домам. Я поспешно вела нас на север, снова советовала Шарлотте ни на кого не глядеть и обмотала голову шалью. К счастью, узкий мост и улочки по обе стороны были почти пустыми, и мы перешли на другую сторону, не оглядываясь назад.

В четверть двенадцатого мы подошли к северной оконечности Вестминстерского моста – промокшие, но торжествующие. Несколько факелов горело здесь и там в богатых городских кварталах, и река тускло поблескивала у нас под ногами, устремляясь к дальнему изгибу. Луна зашла за облака, что было удачей для нас. Я положила руку на парапет и наконец расслабилась. Лайл будет здесь через пятнадцать минут. Мы сделали это; мы добрались сюда.

– Самая трудная часть позади, – сказала я Шарлотте, подняв ее на руки и поставив на низкую каменную стенку. – Посмотри, что есть в моей волшебной сумке для хорошей девочки!

Она посмотрела на меня, и ее розовый язычок облизал щель между передними зубами. Когда я достала апельсин, она радостно вскрикнула и попросила меня очистить его.

– Давай пройдем к середине моста и подождем Лайла, – предложила я.

Вокруг было совсем мало людей: двое мужчин, беседовавших друг с другом и приближавшихся с другой стороны, и бродяга с кучей ветхих пожитков вокруг него, привалившийся к балюстраде. Я взяла Шарлотту за руку и повела ее через реку, показывая на плывущие суда. По ночам речное движение было тихим и размеренным.

– Смотри, вон траулер, – указала я. – Как я и говорила, он везет креветки из Лейта. Видишь эти суденышки, курсирующие между большим кораблем и причалом? Это лихтеры, доставляющие грузы, потому что судно слишком большое для причала. Кажется, они перевозят древесный кругляк.

Мы прошли дальше и остановились посередине. Мимо проехала двуколка. В это время суток почтовые кареты разъезжались из Лондона, начиная свое долгое странствие в разные части страны. Я сказала Шарлотте, что мы можем написать письмо Мозесу и Джонасу, когда прибудем на место, а Уильям прочитает его. Потом я растерла ее озябшие руки. Через несколько минут я увидела Лайла, подходившего с северного берега, он согнулся против ветра и низко надвинул кепку на лоб. Мое сердце забилось быстрее, я улыбнулась и отошла от балюстрады, чтобы он мог лучше видеть нас. Но он никак не показал, что узнал меня, и не улыбнулся, хотя ускорил шаг. Когда расстояние сократилось, я поняла, что это не Лайл. Его лицо было более бледным, и он был выше, с широко распахнутыми светлыми глазами. Из-под его кепки выбивались рыжие волосы.

– Нед, – изумленно сказала я. – Что ты здесь делаешь?

Я улыбалась, но одновременно и хмурилась. Мои ощущения были странными, как во сне. А потом я поняла.

Другой человек бежал к нам с той стороны, откуда пришел Нед, – высокий мужчина в черном плаще, скособоченной шляпе и черных перчатках. Это их с Недом я видела на противоположной стороне моста пять минут назад.

Ведро льда как будто опрокинулось мне на спину, когда сыщик холодно посмотрел на меня и увидел понимание в моих глазах. Я очень крепко держала Шарлотту за руку, и она морщилась от боли. Я оттолкнула ее за спину в надежде, что она не почувствует моей дрожи.

Нед не смотрел на меня. Он повернулся к сыщику.

– Это она, – угрюмо пробормотал он и кивнул в сторону Шарлотты.

– Мы уже встречались, – сказал сыщик. Его голос был ровным и надтреснутым, как старая кожа.

– Нет…

Он метнулся к девочке. Нед перехватил мои запястья, пока я кричала, а сыщик обхватил Шарлотту за плечи и оторвал от меня. Она плакала и махала руками, стараясь дотянуться до меня.

– Не надо, Нед! Не делай этого!

Коляска ждала у северного края моста и теперь подъехала к нам, остановившись посередине. В мелькании теней и водовороте движений я заметила, как сыщик заталкивает мою кричащую дочь внутрь. Ее пронзительные крики врезались мне в душу. В следующую секунду кучер тряхнул удилами, и лошади тронулись с места. Колеса повернулись, и коляска описала широкий полукруг на мосту, возвращаясь к тому месту, откуда приехала. В тот же миг кто-то рванулся к нам с северного конца. Он держал в руке какое-то длинное орудие, – то ли факел, то ли дубинку.

– Лайл! – закричала я. – Они забрали Шарлотту!

Нед продолжал крепко удерживать мои запястья, и я плюнула ему в лицо, когда Лайл подбежал к нам и врезал ему кулаком в челюсть. Но Нед был готов и уклонился, по пути выпустив меня и замахнувшись на Лайла. В следующий момент они сцепились друг с другом на мостовой. Факел упал где-то рядом, и я едва не споткнулась об него, когда ринулась за двуколкой, которая плавно свернула в ночи и исчезла из виду. Не было никакого смысла бежать за ней; я знала, куда она направлялась.

Онемевшая и потрясенная, я смотрела туда, где она исчезла, пытаясь осмыслить происшедшее. Кряхтение и удары у меня за спиной означали, что мужчины продолжали драться друг с другом. Лайл пользовался своим факелом, как дубинкой, и я услышала глухой стук, когда он ударил моего брата. Мне хотелось, чтобы Лайл убил его. Если бы у меня был нож, пистолет или палица, то я бы сама это сделала. Я бы изо всех сил колотила, стреляла и колола, чтобы его остекленевшие глаза не могли больше видеть звезды. Он бы истекал алой кровью. Нет: его кровь была бы такой же черной, как и его душа.

Часть 4

Александра

Глава 19

Рыжеволосый мужчина явился во второй половине дня. Я сидела на стуле у окна, накрывшись одеялом, и смотрела на улицу. Дело было на шестой день, и все утро шел дождь, стекавший по окнам и блестевший на мостовой. Когда в прихожей раздался стук дверного молотка, я снова отпустила свой разум и отправилась в то место, где было лишь вечное «теперь». Но стук вырвал меня из дремы, и я моментально выпрямилась. На улице не было экипажа; значит, кто-то пришел пешком. Мое сердце забилось сильнее, но потом мимолетный интерес прошел, и я снова погрузилась в сумеречное состояние. Скорее всего, это был доктор Мид, который в последние дни навещал меня с обстоятельностью прилежного родственника, посещавшего больную тетушку. Я не нуждалась в его тониках и припарках, а тем более в заботе о моем рационе теперь, когда я употребляла лишь крошки мяса и кусочки хлеба и оставалась бодрствовать без свечей почти до рассвета, глядя на улицу. У меня больше не было достаточно теплой одежды, даже при жарко натопленном камине, поэтому я стала носить старое пальто Дэниэла, тяжело свисавшее с моих плеч, как у отставного генерала.

Я ждала, когда Агнес объявит имя посетителя, но минуту спустя дверь распахнулась, и я ощутила чужое присутствие. Я не стала поворачиваться, и она сказала, что какой-то джентльмен хочет видеть меня, но не назвала его имя. Когда она проводила его и закрыла дверь, то я поняла, что гляжу в лицо брата Бесс. Я сразу же узнала его – худощавого и бледнолицего мужчину, который выглядывал во двор несколько недель назад.

Агнес ошиблась: он не был джентльменом. Бедно одетый, он держался не почтительно, а скорее нахально. Его взгляд был чрезвычайно напряженным; казалось, он ощупывал меня глазами. Такое рвение было отвратительно, хотя, как выяснилось впоследствии, его манеры были не такими отталкивающими, как его поведение. Когда он предложил сообщить мне сведения о местонахождении Шарлотты, – вернее, о том месте, где она должна была оказаться, сначала я приняла его за мошенника. Я промолчала, пока он с запинками бубнил, что за плату может раскрыть, где будут Бесс и Шарлотта. Ему было известно, что сегодня ночью они собирались бежать из города, и он может отбить ребенка. Он то и дело запинался и так сильно дрожал, что я приняла его за больного. Но потом я обратила внимание на невнятность его речи и землисто-серый оттенок лица. Хотя ему было не более тридцати лет, его нос и щеки были покрыты багровой сеточкой лопнувших кровеносных сосудов. «Да он же пьяница», – с отрешенным интересом подумала я. Он принялся объяснять, почему собирается предать свою сестру, и тогда я поверила, что Бесс на самом деле его сестра: у него был такой же маленький нос и большие, слегка выпученные глаза, какие достались по наследству Шарлотте. Выходит, этот мужчина тоже был родственником Шарлотты.

Я выслушала его слова, а потом спросила, сколько денег он хочет получить. Он стал очень тихим и задумчивым, потом собрался с силами, откашлялся и с фальшивой бравадой объявил, что ста фунтов будет достаточно.

– Хорошо, – сказала я после долгой паузы.

Его лицо странно исказилось, но потом я поняла, что он улыбается.

– Спасибо, мисс, – сказал он. – Премного обязан, вы не пожалеете об этом!

Тогда мне показалось, что он может действовать по чужому указанию. К тому времени мне хотелось, чтобы он поскорее ушел: я ощущала запах спиртного, и было что-то глубоко неприятное в его отчаянии и медоточивой почтительности после обещания награды. Но он медлил, и я чувствовала, что он хочет попросить меня о чем-то еще. Я ждала.

– И еще одно, мисс, – промямлил он, шаркая ногами. – Девочку забрала моя сестра, поэтому мне будет тяжело, если она попадет в тюрьму… особенно из-за меня, понимаете? Я надеялся, что вы не будете преследовать ее… в обмен на девочку.

– Ах, вот оно что.

Теперь я поняла. Значит, они сговорились. Все это время я проверяла замки и запоры на дверях и окнах в надежде избавиться от воров. Вместо этого я поселила воровку в собственном доме, а теперь предлагала деньги другому вору.

– Прекрасно, – сказала я. – Но вы возьмете с собой еще одного человека. Его зовут мистер Блур. Он живет на Ченсери-Лейн, и его контора находится под вывеской с соколом. Скажите ему, чтобы он нанял двуколку.

Он кивнул, ворочая челюстями, как будто жевал табак. Потом он повернулся и ушел. Я передернула плечами, обуреваемая желанием распахнуть окна и проветрить комнату.

Дорожные часы в коробке из красного дерева прилежно тикали, и я наблюдала за вращением узкой золоченой стрелки, пока не стемнело. Доктор Мид не пришел, и других посетителей тоже не было. На столе рядом со мной лежала куча газет, где я ежедневно оповещала о вознаграждении за возвращение Шарлотты в целости и сохранности, а также депеши от Бенджамина Блура – частного сыщика, которого доктор Мид нашел по объявлению в General Advertiser. Там был его гравюрный портрет, в кепке и с жезлом в руке, вместе с предложением услуг частного сыска и взыскания долгов. Доктор Мид все устроил: договор подряда и сумму гонорара. Мистер Блур пришел ко мне домой и произвел тщательный осмотр, делая записи в блокноте с кожаной обложкой. Я была поражена его габаритами; его ладони были размером с маленькую сковородку. Его лицо было гладким и дубленым, как кожа, а маленькие поросячьи глазки были посажены близко к бесформенному носу. Он посоветовал нам размещать собственные объявления в газетах, доктор Мид позаботился об этом: на сегодняшний день их было уже двенадцать.

– Эта девушка, Бесс, – сказал мистер Блур. – Вы настаиваете на ее задержании?

Я молчала целую минуту. Дорожные часы продолжали тикать, а доктор Мид и мистер Блур напряженно смотрели на меня.

– К каким последствиям это приведет? – спросила я.

– Я уведомлю магистрата, и ее поместят в камеру до суда.

– А потом?

– Потом она может быть оправдана. – Его праздный тон намекал на то, что это крайне маловероятно. – Либо ее сочтут виновной. В таком случае она отправится в тюрьму – скорее всего, в Ньюгейтскую. Либо ее сошлют в колонии. Либо повесят. Зависит от того, в чьих руках окажется судейский молоток.

При этом он улыбнулся, как будто произнес остроумную шутку. Я сглотнула и подалась вперед.

– Когда вы найдете ее, приведите ее ко мне, – сказала я. – Тогда я решу, что с ней делать.

Сыщик выразительно приподнял бровь и сделал пометку в своем блокноте. Доктор Мид взял мою руку и легко пожал ее.

А сегодня ко мне заявился брат Бесс. Я ни на йоту не доверяла ему и вовсе не была уверена, что он вернется с ребенком. В четверть первого ночи, сидя в своем кабинете, я решила, что была права и пора ложиться в постель, накрывшись теплым пальто Дэниэла и взяв с собой бокал бренди на ночь. Но прежде чем я начала подниматься по лестнице, дверной молоток забарабанил снова, как кузнечный молот. Я застыла с одной рукой на перилах. Обе служанки уже спали, и я не сказала им про обещание брата Бесс. Осмелев от выпитого, я сама спустилась вниз, хотя слышала возню и ворчание Агнес наверху. В прихожей было совершенно темно. Я прошаркала к двери, кутаясь в пальто Дэниэла, нашла ключи и открыла замок. На крыльце я сразу же увидела двух человек: мощного мистера Блура и извивавшегося у него в руках рыдающего мальчика. За ними на улице стояла двуколка. Я в смятении глядела на них и не могла понять, каким образом этот лощеный идиот мог принять мальчишку за Шарлотту.

Тогда мистер Блур сдернул кепку с головы ребенка, и я увидела массу темных волос, заколотых и переплетенных в тугие косички, и большие испуганные глаза.

Я упала на колени и потянулась к ней. Она отпрянула, но мистер Блур крепко держал ее, несмотря на бурные протесты. Мы принесли ее в прихожую, когда Агнесс появилась у подножия лестницы со свечой в руке и испустила громкий крик. У меня подкосились ноги.

– Мисс Шарлотта! – снова и снова восклицала Агнес, и это действительно была Шарлотта – чумазая, раскрасневшаяся и кашляющая. Агнесс была вне себя, она рыдала и обнимала девочку; секунду спустя появилась Мария, закутанная в одеяло, и началась общая суматоха. Но было очевидно – Шарлотта вернулась домой, и шесть долгих дней и ночей моих адских мучений наконец закончились.

Мне помогли сесть на стул, и я беспомощно смотрела, как две женщины гладили и умело обхаживали ее. Они сняли ее мокрую курточку и утирали ей нос, когда она чихала. Мистер Блур наблюдал за этой сентиментальной сценой с высоты своего роста, как статуя на Пэл-Мэл, пока Шарлотта кашляла, чихала и плакала. Наконец служанки увели ее наверх, чтобы выкупать и отмыть дочиста.

– За ней нужно будет пристально наблюдать, – сказал мистер Блур. – Я бы посоветовал вам послать за доктором.

Мой затуманенный разум пытался осознать смысл его слов. Я слышала, как плачет Шарлотта наверху, как приступы рыданий чередуются с глубокими стонами. Эти звуки был невыносимы, как игра на расстроенной скрипке. Мистер Блур объявил о своем уходе, прикоснувшись к шляпе черной перчаткой, и добавил, что придет завтра. Я не двигалась, по-прежнему сжимая края стула с жесткой спинкой и поглаживая гладкое дерево большими пальцами.

Разумеется, мне пришлось рассказать обо всем доктору Миду. Я имею в виду, о том, что Шарллотта не была моей дочерью, хотя и родилась от Дэниэла. Я забрала ее, как младенца Моисея из тростников[24], и воспитала как собственную дочь. Той ужасной ночью, когда Бесс похитила ее – теперь, когда я знала, кто она такая, то не могла называть ее Элизой, – мы с доктором Мидом сидели в комнате Шарлотты при лунном свете, и вся эта прискорбная путаница наконец была распутана. Он молча слушал, пока я рассказывала ему о зимней ночи шесть лет назад, когда Амброзия ворвалась в мой дом, где я готовилась лечь в постель. Я недолго пробыла вдовой: Дэниэл умер семь месяцев назад. Привычный пейзаж моей жизни был стерт и написан заново, и я только начинала привыкать к нему.

Сестра появилась в моей комнате в вихре юбок, лент и кружев и принесла с собой морозную свежесть ноябрьской ночи. Ее щеки разрумянились, глаза сияли.

– У Дэниэла есть дочь, – объявила она.

Я стояла перед ней босая и в ночной рубашке, с распущенными волосами и отказывалась понять ее. Она повторила свои слова. Тогда я спросила, уверена ли она, и она заверила меня, что это так, а потом спросила, что я собираюсь делать в связи с такой новостью.

– Что делать? – удивленно спросила я.

– Ребенок находится в госпитале для брошенных детей, примерно в полумиле отсюда. Хочешь ли, чтобы она осталась там, в приюте для больных и бездомных, пока не вырастет настолько, что сможет работать горничной?

– Горничной? – повторила я, как будто это было самой ужасной работой на свете. Я нащупала край кровати и опустилась на нее, положила на колени подушку Дэниэла и стала недоверчиво слушать, пока Амброзия рассказывала мне, как несколько месяцев назад, в январе или в феврале, она посетила одну из наиболее шумных таверн возле товарной биржи, куда пускали женщин и где шлюхи бродили между столами. Она пришла с подругой и ее мужем-сержантом. Они сидели за переполненным столом, среди табачного дыма и опилок, когда она заметила Дэниэла в другом конце помещения. Было слишком шумно, чтобы она могла позвать его; кроме того, секунду спустя он встал, собираясь уйти вместе с девушкой, которую Амброзия приняла за очередную проститутку. Она взяла свой бокал и последовала за ними, остановившись у его стола, чтобы спросить, кто эта хорошенькая девушка. Спутники Дэниэла пожимали плечами. Тогда она вышла на улицу, повернула за угол и увидела их, обнимавшихся в темноте. Она вернулась в таверну и никому не сказала о том, что видела. Потом Дэниэл умер, и она забыла о том случае до тех пор, пока ее не пригласили на благотворительную лотерею в госпиталь, где она видела, как женщины отдают своих младенцев на попечение. Она рассказала мне о разноцветных шарах, которые они доставали из мешка, – душераздирающее зрелище, по ее словам, – и о том, как гости щедро платили за это. Но там она увидела ту самую женщину, испуганную и темноглазую. Она стояла рядом с отцом, держа младенца одной рукой и шаря другой в холщовом мешке. Амброзии понадобилось несколько секунд, чтобы вспомнить, где она ее видела, но когда она вспомнила, то была совершенно уверена в смысле происходящего. Прикрывшись веером, Амброзия наблюдала, как девушку проводили в боковую комнату, а десять минут спустя она вышла оттуда с пустыми руками и потрясенным бледным лицом. Отец девушки с суровым видом вывел ее из зала, где слуги разносили между гостями подносы с бокалами пунша. Звон стекла, смех и разговоры заглушали мольбы неудачливых матерей и плач их несчастных младенцев. Амброзия сложила веер, зашла в боковую комнату и очень вежливо спросила у клерка имя темноволосой девушки в сером платье, но ей ответили, что имена матерей не записывают. Тогда она еще более любезно осведомилась о памятках, которые оставляют подобные женщины. Что это такое, и можно ли ей посмотреть на памятку, чтобы описать ее своим друзьям? Клерк, от которого разило кофе и гнилыми зубами, объяснил, что незамужние матери обычно вырезают лоскуты от своего платья или оставляют монеты с выцарапанными инициалами на случай своего возвращения. На столе у его локтя лежала зазубренная половина сердечка из китового уса, выглядевшая как игральная фишка или маленькая брошь. Когда Амброзия указала на нее, клерк с готовностью передал ей странный предмет. Тогда она увидела выведенные инициалы, «Б» и «К».

Тогда я была рада, что сидела на кровати, потому что какие бы сомнения я ни испытывала – что эта девушка была шлюхой, что ребенок мог быть от любого мужчины, от Уайткомба до Уайтчепела, – они испарились, когда я подошла к шкатулке черного дерева и показала Амброзии свою отполированную часть сердечка из китового уса. Она побледнела как полотно. Конечно, я знала, что Дэниэл встречался с женщинами; я сама предложила ему это, когда он пришел ко мне ночью в третий или четвертый раз. При этом я всегда пугалась, цепенела и закрывалась, как устрица в раковине; я испытала облегчение, когда наконец смогла покончить с этой частью супружеской жизни.

В тот вечер Амброзия отправилась за темноволосой девицей в сером платье, которая ушла вместе с отцом. Она незаметно сопровождала их в своем экипаже до густонаселенной и убогой части города с многоквартирными домами и темными переулками. Она ожидала увидеть бордель и покончить с этой затеей, но кучер остановился на Лудгейт-Хилл перед узким проходом во двор. Она попросила его подождать и прокралась за ними до двери обычного съемного дома для бедняков. Там она подождала, пока кто-то не показался на свет, вполне понимая, что ее в любой момент могут ограбить, и спросила, знает ли кто-нибудь темноволосую девушку, которая живет со своим отцом и в последнее время была беременна. Соседка изобразила удивление, но сказала, что это, наверное, Бесс Брайт, которая живет на третьем этаже. Нет, она не была шлюхой, а торговала креветками вместе с отцом. Для Амброзии этого было достаточно, чтобы сразу же отправиться ко мне, на Девоншир-стрит.

Я слушала все это, сидя в ночной рубашке, и моя голова была как будто набита шерстью, когда Амброзия втолковывала мне, что она может все устроить, послать одну из своих служанок, чтобы забрать ребенка, дать ей имя Бесс и ее адрес, чтобы возврат было невозможно проследить. По словам Амброзии, это будет милосердный поступок, а кроме того, маловероятно, что я заведу своих детей, будучи вдовой тридцати четырех лет от роду. Она настаивала, что я не только обязана это сделать в память о Дэниэле, который спас меня от несчастной жизни в особняке тети Кассандры, но и потому, что я могла обеспечить девочке комфортную жизнь. Она создала впечатление, будто этого ребенка принес аист и оставил у нас на пороге.

К тому времени когда я все-таки легла в постель той ночью, я каким-то образом согласилась стать матерью, чья новорожденная дочь приедет на следующий день. Полированная деревянная колыбель, принадлежавшая Амброзии, на следующее утро прибыла к двери моего дома вместе с грудами белоснежных распашонок, платьиц, чепчиков, одеял и узорчатых нарядов для подрастающего ребенка. Мне нужно было найти место, где разместить все это, и я накричала на служанок, спрашивавших, куда им идти и чего я от них хочу. Вечером, когда дом был тихим и безжизненным, дверной молоток застучал снова, и Амброзия поднялась на крыльцо с мягким розовым существом в руках, похожим на ободранного кролика на кухне у Марии. Когда она вручила мне новорожденную девочку, я скованно приняла ее, посмотрела на ее тонкие шелковистые ресницы и крошечный носик. Она была размером с домашний мешок муки, и тогда я почувствовала, что моя жизнь неотвратимо изменилась и перешла от заведенного порядка к хаосу.

– Как мне ее назвать? – спросила я в тускло освещенной прихожей.

– Как насчет Марианны, в честь нашей мамы?

Я покачала головой. Это имя не принесло ей счастья.

– Шарлотта? – предложила я.

Амброзия просияла.

– Шарлотта Каллард, – сказала она. – Звучит великолепно!

Доктор Мид молча выслушал мою историю, играя желваками на скулах. Его взгляд не отрывался от моего лица. За все годы нашего знакомства он ничего не знал о многих вещах из моей жизни – о гибели моих родителей, об изменах Дэниэла и о том, что я не родила ему ребенка, но он из могилы подарил мне дочь.

Когда я закончила свой рассказ, дневной свет заиграл на крышах дальних домов. Доктор Мид молча сидел, прикасаясь к уголкам губ знакомым беспокойным жестом, к которому я уже давно привыкла и боялась не увидеть его снова. Его молчание было невыносимым.

– Я вам отвратительна? – спросила я.

Он продолжал хмуриться. Я надеялась на немедленный ответ, но не получила его.

– Нет, – сказал он после долгой паузы.

– Вы считаете меня эгоисткой?

Он снова ответил «нет», но глубоко вздохнул и взял в руки игрушку Шарлотты – волчок, валявшийся на полу. На его лице я видела осознание, растущее понимание той прохладной привязанности, которую я испытывала к Шарлотте, и почему я не усаживала ее на колено, как матери на картинках. Наконец он посмотрел на меня и задал простой и неожиданный вопрос:

– Почему вы мне не сказали?

Я хотела ответить и уперлась взглядом в полосатые обои за спиной доктора Мида.

– Полагаю, я думала, что вы сочтете меня слабовольной, – медленно сказала я.

– Каким образом?

– Или никуда не годной. У каждой женщины есть цель выйти замуж, а каждая жена хочет стать матерью. Какая женщина станет растить и воспитывать чужого ребенка?

– Но женщины берут на воспитание приемных детей во всем Лондоне, по всей стране. Мужчины снова женятся после смерти своих жен; тогда родственники берут их детей от предыдущей жены к себе. Некоторые женщины очень хорошо справляются с этой задачей, другие хуже, но вы с Шарлоттой являетесь матерью и дочерью во всех отношениях, не считая кровного родства.

– Шарлотта – незаконнорожденный ребенок, а мы с Дэниэлом были мужем и женой. Вы должны понять, почем я поступила именно так: она не должна была узнать, что родилась от другой женщины. Разумеется, Амброзия знала об этом, а служанки должны были догадаться, потому что ребенок появился внезапно, а я не собиралась рожать. Но если бы я рассказала кому-то еще – хотя у меня мало собеседников, – это могло бы дойти до ушей Шарлотты.

– Я понимаю, почему вы ей ничего не сказали. Но сейчас я чувствую себя обманутым, причем дважды.

– Дважды?

– Вами и Элизой или Бесс, как бы ее ни звали на самом деле. Как вам известно, сначала она назвалась Бесс. Потом она заявила, что это вымышленное имя, и она придумала его, чтобы избежать позора. Я поверил ей. Я сочувствовал ее положению.

– Не ставьте меня наравне с ней. Она лгала вам ради собственной выгоды; она коварно разыграла нас обоих. Более того, она ежедневно обманывала меня. Как вы можете сравнивать нас?

Он сокрушенно покачал головой, признавая свое поражение.

– Мне хотелось бы, чтобы она была откровенной со мной, но ей пришлось обмануть меня. Представьте, если бы она пришла ко мне и заявила, что ее дочь находится у вас! Я бы решил, что она сумасшедшая. По меньшей мере, я бы прогнал ее. – Он провел по губам костяшками пальцев. – И теперь я в полной мере чувствую себя ответственным за то, что впустил ее в ваш дом и в вашу жизнь. Но я все равно сочувствую ей.

– Как вы можете так говорить? Она украла моего ребенка.

– Она могла бы сказать о вас то же самое!

Жесткость его тона была пугающей. Он немедленно извинился, и думаю, сделал это искренне, но было уже поздно: что сказано, того не вернешь.

– Разумеется, это сложная ситуация, – продолжал он. – Нельзя так просто обвинить ее в воровстве, ведь она мать девочки.

Я гневно уставилась на него.

– Не понимаю, что вы имеете в виду.

– Суд не будет наказывать женщину, которая выкрала собственного ребенка.

– Ничего подобного, – отрезала я. – Это я вырастила и воспитала ее. Я одевала ее. Я давала ей уроки и нянчилась с ней, когда она болела. У меня больше прав на нее. Я не шлюха, которая оставила новорожденного ребенка в каком-то приюте, где полно больных детей!

Он болезненно поморщился от этих слов.

– Кроме того, помимо ее слов, нет никаких доказательств, что ребенок принадлежит ей.

Он уставился на меня.

– Вы готовы обмануть мирового судью и назвать ее лгуньей?

– Я не загадывала так далеко вперед.

– Лучше подумайте об это сейчас, Александра, потому что кража ребенка – тяжкое обвинение! Вы хотите, чтобы ее повесили?

Я промолчала, чувствуя, что он испытывает меня и внимательно наблюдает за мной с тревожным ожиданием. По его лицу промелькнула тень; потом он настороженно кивнул и встал.

– Спрошу ночного сторожа, нет ли новостей, – сказал он и вышел из комнаты, не глядя на меня.

С тех пор наши отношения стали прохладными, словно это кошмарное происшествие покрылось слоем льда, и я не могла решить, что хуже: горе или позор.

Я обнаружила Шарлотту в ее спальне; она ничком лежала на кровати и плакала так, словно ее сердце разрывалось на части. Она была голой до пояса, носила драные мальчишеские штаны и выглядела так, словно ее достали из сточной канавы. В некотором смысле так оно и было. Я опустилась на колени возле кровати.

– Не плачь, – сказала я. – Теперь ты дома, зачем плакать?

Она зарыдала еще сильнее. Где Агнес? Я встала, совершенно не понимая, как можно ее утешить, и прошлась по комнате, зажигая свечи. Мне хотелось, чтобы рядом был кто-то еще – Амброзия, доктор Мид. Они бы знали, что делать.

Бесс знала бы, что делать.

Ее кровать осталась нетронутой и аккуратно заправленной. Я не могла на это смотреть.

Секунду спустя в дверях появилась раскрасневшаяся Агнес с большим медным тазом, который висел на кухне, и ведром нагретой воды. Я помогла ей поставить таз у камина, и она вылила туда воду, исходившую паром.

– Давайте, мисс Шарлотта, – сказала она. – Посадим вас сюда, и вы будете в полном порядке.

Шарлотта плакала и плакала, не поддаваясь на увещевания горничной. Мы с Агнес беспомощно переглянулись, как будто кому-то из нас могла прийти в голову блестящая идея. Пришла Мария с подносом горячих намасленных оладий и чашкой какао, который она поставила на столик под окном, но Шарлотта не обратила на это внимания. Я попыталась стащить с нее жуткие штаны, побитые блохами, но она яростно отмахнулась, и ее кулачок угодил мне в лицо.

Я потрясенно схватилась за щеку. Меня обдало гневом.

– Прекрати немедленно!

Она ненадолго прекратила, но в ее глазах сверкала такая лютая ненависть, что я испугалась очередного нападения. Потом она заревела так сильно, что начала задыхаться. Она издавала совершенно звериные вскрики; наконец она согнулась пополам, и ее стошнило на ковер.

Кем был этот маленький оборотень? Милая, послушная девочка, которую отобрали у меня, теперь была безнадежно испорчена. Ее расплетенные косички свалялись грязными космами, лицо и шея были заляпаны сажей, как будто она лазила в каминной трубе. Почему возникало такое ощущение, будто она – пленница, а мы – злодеи и воры? Никто из нас не понимал, что с ней делать, но Агнес опустилась на колени, чтобы вытереть рвоту своим передником, а Мария с потрясенным бледным лицом прильнула к дверному косяку.

– Мария, – спокойно сказала я. – Пожалуйста, сходи на Бедфорд-Роу к доктору Миду и попроси домохозяйку разбудить его. Пусть он срочно подберет укрепляющую микстуру, возьмет какое-нибудь снотворное и отправляется сюда.

Мария охнула, кивнула и побежала вниз. Я приблизилась к Шарлотте, как к бешеной собаке, и внятно объяснила, что она должна искупаться и помыться, а не то заболеет. Она отшатнулась от меня и прежде, чем я успела поймать ее, прошмыгнула мимо и голой выбежала из комнаты.

– Шарлотта!

Мы нашли ее, когда она попыталась выскочить перед Марией на улицу, словно маленький бесенок. Повариха поймала ее в последний момент, ухватила под мышки и затащила обратно, захлопнув дверь и тяжело привалившись к ней.

– Ох, ох! – причитала она, хватаясь за грудь. – Ох, мисс Шарлотта!

– Марш в свою комнату! – рявкнула я.

Она проскочила мимо меня и устремилась вверх с отчаянным криком, словно лестница была в огне.

– Мария, отправляйся к доктору Миду, немедленно!

Повариха снова охнула и поспешила уйти, тяжело отдуваясь. Слушая невыносимые крики Шарлотты и ощущая растущий ужас, я не имела другого выбора, кроме как найти ключ и запереть ее в комнате. Я сказала ей через дверь, что она должна принять ванну и съесть оладьи, а я отопру дверь только после того, как она успокоится.

Я подождала, пока ее крики не сменились усталым хныканьем, потом взяла стул из спальни, поставила его перед дверью Шарлотты и села дожидаться доктора Мида. Я так дрожала, что у меня стучали зубы.

Он пришел через полчаса, в половину второго ночи, и взбежал по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки. Когда я наконец отперла дверь, Шарлотта не искупалась и не съела ни крошки. Она сидела в штанах на кровати, обхватив руками колени, и судорожно вздрагивала. Я ждала снаружи, пока доктор Мид осматривал ее. Он провел с ней в комнате около часа и дал ей какую-то микстуру. Через приоткрытую дверь я смотрела, как он кладет ей на лоб прохладную ладонь и ждет, когда придет сон, но она вдруг заговорила с подушки.

– Где мама? – Это были первые слова, которые она произнесла после того, как вернулась домой.

– Она ждет снаружи, – прошептал он. – Утром ты увидишь ее. Она очень рада, что ты вернулась домой.

– Не она! – прошипела Шарлотта. – Я говорю о моей настоящей маме. Я хочу мою маму.

Она снова заплакала – на этот раз тихо – и я тоже.

Я вытерла глаза; через минуту-другую доктор Мид задул свечу и прикрыл за собой дверь. Меня по-прежнему трясло от холода, и он предложил спуститься на кухню и выпить что-нибудь согревающее. Потом он передал мне бутылочку со снотворной микстурой.

– Утром ей будет лучше, – прошептал он. – Должно быть, вы испытали огромное облегчение.

– Да, – сказала я.

Мария и Агнес достали херес, чтобы отпраздновать возвращение Шарлотты. Они торжествующе сдвинули бокалы, но я покачала головой, когда они предложили мне выпить. Мне хотелось испытать такое же простое и непосредственное облегчение, как будто я нашла любимое ожерелье, завалявшееся за комодом. Но для меня все было гораздо сложнее. Они не видели, как Шарлотта шарахалась и убегала от меня, как от самого дьявола.

Глава 20

Утром ей не стало лучше. Агнес принесла мне завтрак в постель, и я спросила, заходила ли она в комнату Шарлотты.

– Ей не очень хорошо, – ответила она. – Я ожидала, что зелье доктора даст ей проспаться до конца дня, но она проснулась.

– Она больна?

– Она перестала плакать, но у нее жар, который мне не нравится. Я открыла окно, чтобы немного проветрить, но ей сразу стало холодно, и она натянула одеяло до подбородка.

– Возможно, у нее лихорадка; это неудивительно, притом что ее целыми днями таскали по грязным улицам. Доктор Мид сегодня работает, но он обещал зайти позже.

Агнес кивнула, но я видела, что ей не по себе.

– Это все?

– Просто… – неуверенно начала она, – просто девочка все время спрашивает, где ее мама.

– Я поднимусь к ней сразу же после завтрака.

Агнес кивнула; мы обе делали вид, будто Шарлотта говорила обо мне. Я приступила к завтраку, и она ушла, тихо прикрыв за собой дверь. Шарлотта находилась совсем рядом; я могла поставить поднос на столик, надеть халат и за несколько секунд подняться к ней. Вместо этого я сидела, уставившись в пространство, пока яичница и кофе остывали на подносе.

Пока я одевалась, внизу застучал дверной молоток, и я услышала мужской голос, потом голос Агнес. Вскоре голоса стали настойчивыми и твердыми, а потом дверь закрылась – нет, захлопнулась с громким стуком. Секунду спустя на улице раздались мужские крики. Я думала, что это нищий или пьяница; иногда сельские мужланы проходили по Девоншир-стрит, нагруженные выпивкой после вечернего разгула в городе, но в восемь утра такого не случалось. Я надела халат и отправилась в гостиную посмотреть, что там такое.

Рыжеволосый брат Бесс изрыгал проклятия и непристойности на улице. Я совершенно забыла о нем и только сейчас вспомнила, что еще вчера он побывал в этой комнате. Он увидел меня в окне и направил на меня всю свою ярость.

– Эй вы, – завопил он. – Я хочу получить мои деньги!

Его голос прошел через стекло, как горячий нож через сливочное масло. У него под глазом красовался синяк, которого раньше не было, а на рассеченной губе запеклась кровь. Он явно побывал в драке после того, как покинул мой дом и вернулся обратно. С некоторым интересом я осознала, что совсем не боюсь его. Мысль о том, что он может ворваться в мой дом и угрожать мне, больше не приводила меня в панику. Я подумала, что если он силой вломится сюда, то мне придется убить его любыми подручными средствами: кочергой, ножом, даже бутылкой. Я была совершенно спокойна и задернула занавеску.

– Сука! – заорал он. – Верни мне мои деньги! Мы заключили сделку. Сто фунтов – и она твоя. Ты получила, что хотела, не так ли? Я хочу получить мою сотню, ты слышишь?

На миг все стихло, а потом что-то маленькое и твердое стукнулось в оконное стекло, и началась шумиха, как будто сразу несколько человек бросились задержать его. Нед… его звали Нед. Подумать только, как изменилось мое восприятие действительности за последние несколько дней; было так, словно тревоги и ужасы последних тридцати лет вдруг отлетели от меня, словно сапоги, брошенные в угол после долгой дневной прогулки. И это произошло не после возвращения Шарлотты, а когда она пропала. В каком-то смысле одна травма выжгла другую и запечатала ее так, как я не могла и надеяться.

Через некоторое время Нед вернулся. Он колотил в парадную дверь, а потом обошел вокруг дома, перепрыгнул через стену и принялся колотить в кухонную дверь. Мария погналась за ним с кухонным тесаком, словно комедийная героиня. Я посмотрела, как она потрясает тесаком и велит Неду держаться подальше, а потом пошла к Шарлотте. Я ожидала найти ее в таком же состоянии, как после ее возвращения домой, – расстроенной и зареванной, но вероятно, более смирной из-за микстуры доктора Мида. Но эта Шарлотта была еще хуже. Она была вялой и безучастной, с унылым взглядом, совершенно равнодушной к окружающему, в том числе и ко мне. Рядом с ее кроватью стоял детский стульчик, и я с большим неудобством опустилась на него, подобрав юбки.

– Тебе лучше? – поинтересовалась я.

Она была бледной, с фиолетовыми тенями под глазами, смотревшими в центр комнаты, как будто она видела что-то невыразимо скучное. Я подвинулась, и стульчик заскрипел под моим весом.

– Я так рада, что мистер Блур нашел тебя. Ты очень встревожила нас.

Шарлотта молчала, и даже с улицы не доносилось ни звука. Никаких пьяниц, выкрикивавших непристойности. Я гадала, слышала ли она крики Неда, и вообще, знала ли она о его существовании. Вероятно, она знала его, и он привел ее в ужас. Может быть, он сделал с ней что-то страшное: выбранил, ударил или хуже того. Доктор Мид должен был осмотреть ее на предмет синяков или кровоподтеков. Но есть невидимые кровоподтеки, которые находятся внутри… подумал ли он о такой возможности? По его словам, она не хотела говорить, где была и что там видела; воображаемые ужасы снова обступили меня, как будто я перелистывала журнальные страницы. Шарлотта, запертая в темном подвале без еды и воды; Шарлотта, сидящая в углу, пока Бесс и ее безликий любовник развратничают перед ней…

– Ты… кто-нибудь бил тебя?

Она казалась уснувшей, хотя ее глаза были открыты.

– Там был мужчина? Кто-то напугал тебя?

Ее руки были закинуты за голову. Агнес оказалась права: ее лоб блестел от пота, а корни волос были влажными.

– Хочешь немного поиграть? – Я огляделась по сторонам, но все ее книги и игрушки были надежно убраны.

– Или, может быть, я дам тебе урок?

Она не отвечала по-английски, и я сомневалась, что она ответит по-французски. Почему через шесть лет это не казалось мне более естественным? Когда она была толстощекой малышкой, то не отталкивала меня, и я тосковала по тому незамысловатому времени, когда кормилица приводила ее ко мне. Мне казалось, что удочерение пробудит во мне материнские чувства, научит меня материнству примерно так же, как учится плавать собака, брошенная в реку. Непринужденность, с которой Бесс ухаживала за Шарлоттой, блаженное потворство Амброзии ее детям и даже матери в церкви, которые возились со своими детьми, – все они были как пары колес в экипаже и вращались вместе друг с другом. Я понимала, что никогда не стану такой, даже если Шарлотта останется со мной до конца ее жизни.

– Я хочу, чтобы ты поговорила со мной, Шарлотта.

Молчание.

– Шарлотта! Ради всего святого, посмотри на меня!

Потом я заметила, что она крепко сжимает что-то в кулачке.

– Что у тебя в руке?

Кулак сжался сильнее. Это был единственный признак, что она слышала мои слова.

Не знаю, почему мне было так интересно и почему моим единственным побуждением прикоснуться к ней была не сентиментальность, а подозрительность. Я насильно разжала ее пальцы, хотя она сопротивлялась и всхлипывала, что надломило мою уверенность, но не остановило меня. На кровать выпала монетка. Я не знала, чего ожидать, – возможно, записку или маленький сувенир, но только не это. Тусклая бронзовая монетка была размером с крону, и я подхватила ее раньше, чем это сделала Шарлотта, оттолкнув ее маленькую руку. Это оказалась не монета, а пропуск в ботанический сад Рэли.

– Зачем тебе это?

Она снова замолчала, но теперь это было враждебное молчание; в ее темных глазах пылала ярость.

Я встала и положила монетку в карман.

– Ненавижу тебя.

Я уже взялась за дверную ручку, но остановилась. Она смотрела на меня с такой холодной и пронизывающей ненавистью, какую я никогда бы не могла заподозрить у ребенка.

– Прошу прощения?

– Ненавижу тебя. Ненавижу этот дом. Я хочу к маме.

Мне захотелось дать ей пощечину; захотелось стащить ее с узкой кровати и как следует отшлепать. Я никогда не делала этого раньше, но теперь во мне всколыхнулся чистый яд, покалывавший пальцы и обжигавший шею. Последний раз я испытывала подобное ощущение, когда напала на них с доктором Мидом в своей гостиной, и с тех пор оно находилось в спячке. Мне было не важно, что я сломаю; главное, чтобы это было сломано. Я еще раз дала волю этому чувству и лишь теперь осознала, что оно было порождением страха – да, такого же, как раньше, но без угрозы для жизни, – и тогда оно убралось обратно и погрузилось в дремоту.

Я закрыла дверь и вышла из комнаты.

Той ночью меня разбудил ее плач. Звуки ее рыданий растекались по поверхности моего сна и подняли меня с постели. Я лежала в темноте, слушая ее и желая пойти к ней, но ее презрение для меня было огненной стеной перед дверью ее спальни. Я слышала скрип половиц наверху, шарканье на лестнице, и Агнес, моя добрая, верная Агнес, открыла дверь Шарлотты с нежными увещеваниями, и на какое-то время плач прекратился. Я собралась с силами, выбралась из постели и ждала у двери моей спальни, когда выйдет Агнес. Я слышала, как она утешает девочку, и слышала утробные, отчаянные рыдания.

– Мама! – снова и снова вскрикивала она. Постепенно крики затихли, сменившись тихими словами и колыбельными песенками Агнес, и через десять минут дверь отворилась.

– Агнес!

Пожилая женщина взвизгнула, как щенок.

– Ох, мадам! Вы напугали меня.

– Почему она до сих пор плачет?

Ее белый чепец качался в темноте.

– Думаешь, с ней что-то случилось, пока ее не было дома?

– Не знаю, мадам, – прошептала она.

– Она уже не та, что раньше.

Агнес промолчала.

– Она рассказала тебе, где была?

– Нет, мадам.

Я ждала. Часы тикали в прихожей. Доктор Мид снова пришел после ужина с коробкой бутылочек, звякавших во время подъема по лестнице, как у Агнес, когда она приносила графин бренди в мою спальню. Я задавалась вопросом, будет ли теперь Шарлотта похожей на меня.

Зима никак не собиралась уступать дорогу весне, и следующее утро выдалось серым и холодным. Состояние Шарлотты ухудшилось. Ее лихорадочный пот пропитал ночную рубашку и постельное белье, и теперь она лежала на матрасе, окно было открыто. Я беспокоилась насчет уличных миазмов, но Агнес сказала, что свежий воздух – единственное средство от лихорадки. Она начала ставить припарки на грудь Шарлотты и клала ей на лоб влажную тряпочку. Шарлотта уже болела, но лишь два раза, и заражалась от Марии, которая часто страдала от простуды. На этот раз все было по-другому, как будто горе и безутешность нашли выход в ее организме и сокрушили ее здоровье. Доктор Мид называл это «психическим шоком». Я сидела на стульчике возле ее кровати или устраивалась с газетой на лестничной площадке напротив ее комнаты.

Незадолго до полудня я зачем-то пошла в гостиную, моментально забыв, что мне понадобилось, и, к своему великому удивлению, увидела мужчину, сидевшего на моем стуле.

Я не знала его, но что-то подсказывало мне, что я уже видела его раньше. Он держался непринужденно, положив лодыжку на колено и перебрасывая пресс-папье из одной руки в другую. На вид ему было двадцать два или двадцать три года; высоко зачесанные темные волосы и густые черные брови. Он хмурился, но в его облике не ощущалось никакой угрозы, – вероятно, любопытство и напряженная работа мысли, почти как у ученого, решающего сложное уравнение. Я застыла в дверях, но прежде чем я успела что-либо сказать, он вскинул руку, как бы приветствуя меня.

– Миссис Каллард, – сказал он. – Вы как раз тот человек, с которым я хотел встретиться. Я был уверен, что вы заглянете сюда.

Я сделала глубокий вдох, чтобы закричать, но он продолжал:

– Я знаю, что вы умело орудуете кочергой, но прежде чем вы закричите, позвольте мне быть откровенным с вами. Я не вооружен.

Он распахнул свой пиджак и показал пустую изнанку.

– Ради всего святого, кто вы такой? – Мой голос звучал более уверенно, чем я себя чувствовала. – Как вы попали в мой дом?

Он сделал самоуничижительный жест.

– Это было минутное дело. Ваши оконные запоры можно считать открытыми для любого человека с фомкой в руках. Лучше бы они были свинцовыми; на вашем месте я бы поменял их.

Он поведал это с такой непринужденностью, что я приоткрыла рот в бессловесном ужасе.

– Чего вы хотите? Дайте я угадаю: вы еще один знакомый Бесс.

– Еще один?

– Или Неда.

Игривое выражение исчезло, сменившись суровым взглядом.

– Нет, и я знать его не желаю.

– Кто же вы тогда?

– Друг Бесс.

– Почему вы кажетесь мне знакомым?

– Я освещаю путь; иными словами, я факельщик. Сомневаюсь, что мы знакомы, если только вы не умеете видеть в темноте.

– Вы были здесь раньше и стояли вон там, на улице. Я вас видела.

Он приподнял густую темную бровь.

– От вас мало что может ускользнуть.

– Почему вы здесь?

– У меня есть предложение.

– Если вам нужны деньги…

– Нет. – Он заговорил более резко, и я замолчала. – Пожалуйста, садитесь.

Он жестом предложил мне сесть напротив. Медленно, на дрожащих ногах, я прошла по комнате и заняла место перед ним, невольно отметив абсурдность положения: он относился к моему дому как к собственному и превращал меня в гостью. Я была совершенно бессильна. Мой взгляд привычно обежал комнату; кочерга стояла на подставке, а фаянсовая ваза – на столе рядом с нами. Но он мог двигаться быстрее.

Он увидел, как я оглядываюсь вокруг, и сказал:

– Обещаю, что буду вести себя прилично.

Одна мысль о том, как он взламывает оконный запор и проникает внутрь… Он как будто видел мои ночные кошмары и явился на Девоншир-стрит, чтобы использовать их против меня.

– Послушайте, миссис Каллард, – добродушно начал он и откинулся на спинку стула. Я заметила, что его ногти были очень грязными, и от него пахло табаком, как от Дэниэла. – Вы имеете свои основания держать ребенка у себя дома. Я понимаю, – правда, понимаю. Все эти последние годы она была вашей, и вы самым замечательным образом заботились о ней. Какой чудный ребенок! Она как цветущий каштан, и я вижу вас в ее характере. Должен сказать, я представлял вас совсем другой.

К моему ужасу и стыду, я почувствовала, что краснею.

– И то, что вы пощадили Бесс и не распорядились отправить ее в тюрьму… у вас есть сердце, миссис Каллард, – продолжал он. – Но этот ребенок… Бесс любит свою дочь. Она боготворит ее. Без девочки жизнь для нее теряет смысл.

Я сглотнула. У меня защипало в носу, к глазам подступили слезы.

– Как поживает малышка? – спросил он.

– Она нездорова, у нее лихорадка. Не знаю, куда вы с Бесс водили ее, но она прибыла сюда грязная и озябшая. Она находилась в истерике и до сих пор не оправилась от потрясения.

– Это потому, что Нед выдал ее.

– Нед?

– У меня есть для него другое прозвище. Даже несколько прозвищ. – Он посмотрел на свои ногти. – Полагаю, он заключил сделку с вами.

Это не было вопросом. Я снова покраснела и ощутила замешательство, потом раздражение.

– Он пришел ко мне вечером перед тем, как мистер Блур привез Шарлотту, и заявил, что знает, где она окажется в полночь. Я не заплатила ему.

– Но собираетесь заплатить?

– Я еще не решила. Но я не буду раскаиваться, если обману мошенника.

По его лицу промелькнула тень улыбки.

– И я тоже, миссис Каллард.

– Как вас зовут?

– Лайл.

– И вы думаете, я поверю этому? Бесс пришла сюда под фальшивым именем; не вижу причин, почему вы не станете делать то же самое.

– Меня зовут Лайл Козак. Ну, на самом деле меня зовут Зоран, но я назвался Лайлом, поскольку это больше похоже на английское имя. Только моя старая majke[25] зовет меня Зораном.

– И вы говорите, что дружите с Бесс?

– Бесс, Элиза, Элизабет, как бы ее ни звали. Да, я хорошо знаю ее.

– По крайней мере, один из нас может этим похвастаться, – сказала я. – Как выяснилось, я совсем не знаю ее. Где она?

– Залегла на дно. Вот о чем я хотел поговорить: она просит вас оказать любезность и побеседовать с ней.

Я уставилась на него.

– Разумеется, она знает, что вы не выходите на улицу, поэтому не предлагает вам встретиться в каком-нибудь трактире в Клеркенуэлле. И она не надеется, что вы пригласите ее на чай. Сегодня в три часа дня она будет в часовне госпиталя для брошенных детей; она искренне надеется увидеть вас там.

– Вот как? Можете передать ей, мистер Козак, что меня глубоко возмущает ее надежда на примирение после такого жестокого обмана с ее стороны. Если помните, она украла моего ребенка.

– Она украла собственного ребенка.

– Как я и сказала, я не пойду туда. А если вы снова проникнете в мой дом, то ночной сторож наденет вам наручники.

– О! Который из них? Я знаком со всеми.

Его глаза весело заблестели. Он умел приводить собеседника в бешенство; разговор с ним напоминал игру в теннис.

– Вы забыли, что я пользовалась услугами частного сыщика. Я могу снова нанять мистера Блура; у него есть связи с мировыми судьями.

– Ах, этого надутого чудика? Он не сможет поймать даже простуду. С таким же успехом вы могли бы нанять слепого попрошайку. Кроме того, ему же не удалось поймать ее, верно? Ее сдал собственный брат, подлец с черной душонкой.

– Разве она не сговорилась со своим братом, чтобы поделить деньги?

– Вы и впрямь думаете, что она променяла бы на деньги собственную дочь после всех трудностей, которые она вытерпела, чтобы вернуть девочку?

– Значит, брат предал ее. Уверена, она этого заслуживает.

– Вы оставили ее ни с чем. Но даже ни с чем она в десять раз лучшая женщина, чем вы.

Страх и ярость боролись во мне.

– Вы ничего обо мне не знаете, мистер Козак. Я ведь могу изменить свое мнение. Одно слово мировому судье, и я уверена, что они найдут место в Ньюгейте для воровки детей.

– Вам нужно быть аккуратнее с такими угрозами, мисс Каллард, – тихо сказал он со злорадной усмешкой на губах. – Вы, светские дамы, понятия не имеете, что это такое. Вы сидите в своих гостиных и нежитесь на перинах, потому что тюрьма не для таких, как вы. Вы читаете об этом в газетах, но для вас это забавные истории. Идеи и представления. Я могу рассказать вам, что это такое на самом деле, как это будет для Бесс. Начнем с того, что у нее нет денег, а тюрьма, видите ли, – это коммерческое предприятие. Там хотят получать прибыль. Если у вас нет денег, вы не можете прийти в гостиницу и потребовать стол и ночлег – вас просто выставят на улицу, не так ли? Итак, нашей Бесс придется раскошелиться даже за то, чтобы попасть в тюрьму. – Он стал считать на пальцах. – Потом за кровать и белье, за еду и питье… да, и если вам не хочется, чтобы кандалы натерли вам кожу до крови, тюремщик возьмет с вас плату за удовольствие избавиться от них. Как вам известно, она не может себе этого позволить; значит, как и другим несчастным душам в этой вшивой тюрьме, ей придется есть крыс и мышей, с которыми она будет делить свою камеру. Это смертный приговор, только более жестокий и позорный, чем виселица в Тайберне.

Возможно, даже не крысы и вши будут главной причиной ее страданий, – продолжал он, вернувшись к добродушному тону, пока я слушала его, оцепенев от ужаса. – Полагаю, понадобится не меньше недели, чтобы дойти до такого отчаяния, и возможно, она раньше умрет от потницы. Я сомневаюсь, что тюфяки, которые выдают заключенным, кто-нибудь чистил после чумы, так что она может заразиться и скончаться еще до вашего чаепития во второй половине дня. А все потому, – он хлопнул ладонью по столу, заставив меня содрогнуться, – все потому, что ваш муж заделал ей ребенка. Не очень-то справедливо, правда? Мне известно, что ему было отказано в плотских утехах супружества, упокой Господи его душу, но Шарлотте нет смысла становиться сиротой, если этого можно избежать. Вы согласны?

Мой голос дрожал.

– Если бы только она обратилась ко мне с самого начала и объяснила, кто она такая…

Лайл тихо рассмеялся.

– Тогда бы вы сразу отдали ей ребенка, да? «Прошу прощения, миссис, могу ли я попросить вас вернуть мою дочь, о которой вы заботились все эти годы? Большое спасибо за ваше великодушие, а теперь мы пойдем отсюда». Действительно, почему она не подумала об этом? Ей стоило всего лишь постучаться в вашу дверь бронзовым молоточком! Вы бы не погнали ее прочь; готов поспорить, вы бы пригласили ее на чай с пирожными!

Я прикрыла глаза.

– Я не чудовище. Что бы вы обо мне ни думали, я не злой человек. Я бы не прогнала ее.

– Вы бы не прогнали ее? Вы бы даже не подошли к двери.

Правота его слов лишила меня дара речи. Потом дверь гостиной открылась, и Агнес вскрикнула, когда увидела нас.

– Агнес, – спокойно сказала я. – Мистер Козак как раз собирался уходить. – Я повернулась к нему и холодно добавила: – Доброго вам дня.

Я осталась сидеть. Он смерил меня долгим взглядом, потом встал и аккуратно поставил на стол стеклянное пресс-папье.

– В три часа дня, – сказал он.

Я надела плащ, потом сняла его и отправилась посмотреть на Шарлотту, которая отказалась сначала от завтрака, а потом и от чая, принесенного Агнес.

С тех пор как она вернулась, я видела в ней только Бесс. В ней не осталось ничего от Дэниэла с его светлой шевелюрой и светло-голубыми изменчивыми глазами. Она вся пошла в Бесс, в том числе и своими манерами: любознательная, упрямая и хитроумная, как лисица. Она засунула утренний тост под изголовье своей кровати и переместилась на кровать Бесс, которая с тех пор была аккуратно убрана. Она ждала моей реакции, но я ничем не выдала себя.

– Я хочу к моей маме, – заявила она, как только увидела меня, а когда я не отреагировала, она потянулась за блюдцем, стоявшем на стульчике, и запустила его в стену, где оно разбилось вдребезги. – Я хочу к маме!

Я выбранила ее и собрала осколки голыми руками, ощущая внезапную усталость. Когда я вышла из комнаты, то снова заперла ее внутри. Мне хотелось свернуться клубком на ковре и проспать целую неделю. Ее лихорадка прошла, но как долго она будет находиться в таком состоянии? Девочка была своенравной и раздражительной, а я очень хорошо знала, как это сочетание может превратиться в нечто гораздо более мощное и пагубное. Я помнила, как тетя Кассандра запирала меня в те долгие годы после гибели моих родителей, когда я устраивала собственные представления, как она их называла. Теперь ключ находился в моих руках. Меня безмерно удивляло, как повторяется эта история, хотя человек без труда может сделать все по-другому.

В течение всей ее короткой жизни я старалась, чтобы Шарлотта была здоровой и находилась в безопасности, вдали от горя и страданий. Зная лишь нескольких людей и никуда не выходя, она не имела возможности кого-нибудь или что-нибудь потерять. Мои родители холили и лелеяли меня, ласкали, как домашнюю собачку. Я видела десятки слуг, грандиозные балы и других детей из знатных домов; я оказалась совершенно не готова к тому, что случилось потом. Я вообще не хотела иметь детей, но ту девочку, которая оказалась в моем доме, я воспитывала так, чтобы она была самостоятельной, умной и любознательной. Но, несмотря на все это – а может быть, из-за этого, – она вела себя в точности так же, как я в первые месяцы после гибели моих родителей: буйно, необузданно, с яростью на весь мир. Почему никто не ожидал, что в наших женских телах могут находиться такие совершенно неженские страсти? Почему мы должны принимать карты, которые нам раздали?

Часы в прихожей пробили два часа. Я попыталась вытащить себя из прошлого и оказаться в настоящем. Но возможно, мы никогда полностью не пребываем в настоящем. Возможно, мы всегда находимся отчасти в прошлом, а отчасти в настоящем, и эти части идеально совпадают друг с другом, как две половины сердечка из китового уса.

В будний день часовня выглядела совсем по-другому. Я вообще не ожидала, что она будет открыта, но она была манящей и безмятежной, как первая страница новой книги или только что завершенная картина. Я прошла через маленький вестибюль и взяла псалтырь с боковой полки, как будто у любого, кто мог наблюдать за мной с галереи наверху, могла возникнуть ложная мысль, что я пришла сюда помолиться в среду днем. В часовне находился еще один человек, сидевший у кафедры в дальнем конце. Пол недавно натерли воском, и нас разделяла сияющая ароматная дорожка. Дневной свет лился в высокие окна, и в отсутствие трехсот или четырехсот прихожан я позволила себе беспрепятственно оглядеться по сторонам и осмотреть алебастровую розу на потолке, изящную, как праздничный торт, и резные деревянные балюстрады на галерее. Скамьи стояли длинными рядами в ожидании верной паствы.

Другой человек не двигался и держал голову почтительно склоненной. Я медленно приближалась с псалтырем в руках, мои туфли поскрипывали на навощенном полу. Всю дорогу до часовни я прошла пешком – по Девоншир-стрит, потом направо по Грейт-Ормод-стрит мимо дома покойного Ричарда Мида, потом налево, где конюшни, конные выгоны и незастроенные земельные участки обозначали границу Лондона, плавно переходившую в поля. Я никому не сказала, куда ухожу или что собираюсь сделать; просто молча вышла из дома, заперла дверь на ключ и положила его в карман.

Бесс подняла голову, прежде чем я подошла к ней. На ней был простой бурый плащ с застежкой на шее, ее голова была непокрыта. Я заметила, что ее взгляд быстро скользнул мне за спину на высоте талии; потом она снова посмотрела на меня.

– Я думала, вы не придете, – сказала она.

– Почему ты так думала?

– Потому что… – Она опустила глаза. – Потому что на вашем месте я была бы не уверена, что приду.

– Мы разные люди, – сказала я и заняла место в следующем ряду, слева от нее. Она слегка повернула голову, но не стала смотреть прямо на меня. Ее волосы сзади были перевязаны бледно-розовой лентой.

Некоторое время мы сидели в молчании.

– Вы никого не привели с собой? – спросила она. – Может быть, доктора Мида?

– Я пришла одна.

Я видела, как она подбирает слова для того, что на самом деле собиралась спросить, и терпеливо ждала.

– Вы не обратились к мировому судье? – наконец спросила она.

– Нет. Мистер Блур – частный сыщик, а не представитель закона. Если ты думаешь, что кто-то поджидает нас за дверью часовни, заверяю тебя, что это не так.

Она кивнула.

– Мой брат выдал меня. Вы знаете об этом? Ну конечно же, знаете. Мне известно, что он приходил к вам. В конце концов он украл у меня все, что я имела. – Она подергала выбившуюся нитку плаща. – В детстве мы были очень близки. Эйб – это мой отец – говорил, что нас водой не разольешь. Но со временем все меняется, и он стал настоящим вором.

– Я не заплатила ему и не собираюсь этого делать. Ваш друг, мистер Козак…

– Лайл? – Ее голос изменился, стал теплым и ласковым.

– Никогда не встречала человека, похожего на него. Он очень предан тебе.

– Знаете, вы произвели на него большое впечатление. Он сказал, что вы были похожи на тигрицу.

– Я? – Во мне шевельнулась гордость.

Она повернулась и положила белую руку на спинку скамьи, но по-прежнему не смотрела на меня.

– Как Шарлотта? Лайл сказал, что у нее лихорадка.

– Она отдыхает. Доктор Мид присматривает за ней; он говорит, что она испытала психический шок.

Мы кружили вокруг самой сути дела и дожидались, кто первой ухватится за нее. Она снова опустила голову, и локон темно-каштановых волос упал ей на щеку. Из-за высоких окон часовни доносились звуки детских голосов; во внутреннем дворе госпиталя мальчики занимались изготовлением канатов, окруженные соломенно-желтыми мотками бечевки. Девочек не было видно; скорее всего, они занимались шитьем в мастерских.

– Полагаю, ты хочешь знать, как мне стало известно о Шарлотте? – спросила я.

Она кивнула.

– Я услышала о ней от моей сестры.

Она резко посмотрела на меня.

– Не знала, что у вас есть сестра.

– Ты бы познакомилась с ней, если бы она не уехала провести зиму на севере. Но тогда, разумеется, все бы раскрылось. Она обычно посещает меня один-два раза в неделю. Ее зовут Амброзия. Это она видела тебя в госпитале в тот самый вечер и несколько месяцев раньше в городской таверне рядом с моим мужем.

Кончики ее ушей запылали. Какое-то время она сидела неподвижно, а потом сказала:

– Думаю, я помню ее. Она как-то странно смотрела на меня в тот вечер. Мне это показалось неуместным, но с другой стороны, все гости смотрели на нас как на диковинку. У нее было голубое перо в волосах.

– Вполне в духе Амброзии.

Еще одна пауза.

– Я хочу, чтобы вы знали… Хочу, чтобы вы поверили: я не знала, что он женат.

– Я верю тебе.

Возможно, она ожидала более сильного сопротивления. Ее плечи опустились, и она глубоко вздохнула.

– Я не хочу, чтобы вы думали, будто я любила его.

– Почему?

– Потому что… потому что этого не было. До того я встретилась с ним только один раз. А потом… – Она сглотнула. – После той ночи я больше никогда не видела его.

– Мне все равно, – сказала я и осознала, что это правда.

– А как вы узнали мое имя?

– Это снова Амброзия. Она последовала за тобой в своем экипаже.

Она как-то странно охнула, но потом я поняла, что это невольный смешок.

– Можно было подумать, что я замечу роскошную карету, ехавшую за мной! Но ей нужно было действовать быстро, чтобы забрать малышку уже на следующий день.

– Так оно и было. Она пришла ко мне той ночью, сразу же после того как выяснила, где ты живешь и кто ты такая. Я знала, что Дэниэл увлекается другими женщинами, так что само по себе это не было для меня потрясением. Но когда она сказала мне, что у него есть ребенок… живой, дышащий ребенок… Когда она объяснила, как выглядит памятка, я поняла, что это правда, потому что другая половина хранилась у меня.

Тогда Бесс улыбнулась.

– Похоже на Шарлотту, да? Половина от меня и половина от вас. Кстати, о памятке… – Она стала шарить под плащом и достала что-то, зажатое в кулаке. Она протянула это мне и уронила в мою перчатку. – Я хотела отдать вам это.

Это была моя половина медальона с буквой «Д», вырезанной наклонным почерком Дэниэла.

– Это не мое, чтобы оставлять себе, – добавила она.

Я закрыла ладонь и крепко сжала медальон.

– Миссис Каллард…

– Пожалуйста, дай мне сказать. – Мой голос звучал хрипло; чувства одолевали меня, и я старалась удержать их в себе. – Я никогда не хотела быть матерью. Ребенок был дан мне судьбой, а не Богом.

Она стояла неподвижно, и ее темные глаза – глаза Шарлотты – были очень серьезными.

– Я где-то читала, что быть хорошими родителями значит подготовить вашего ребенка к расставанию с вами и к уходу в большой мир. – Я сглотнула и стиснула медальон, чувствуя, как мое собственное сердце сжалось в груди и слезы обожгли мне глаза. – Не могу сказать, что я была хорошей матерью. Но я думаю… Я думаю, что Шарлотта готова покинуть мой дом.

За воротами я достала сложенную карту из нагрудного кармана. Бумага подрагивала у меня в руках, и я обозначила свой маршрут пальцем, глядя вперед, на пустую аллею. День был солнечным и холодным; по нему проплывали редкие облачка, и редкие коровы паслись на окрестных полях. Пыльная дорога с зелеными просторами по обе стороны вызывала очень странное чувство: я была незащищенной и одновременно незаметной. Я прошла вдоль стены из сухой каменной кладки, снова миновала участки под застройку и конюшенные подворья, где грумы в ливреях расхаживали по дорожкам с седлами и щетками для лошадей, и никто из них не замечал меня. Я немного постояла там, где мой экипаж каждое воскресенье поворачивал направо, направляясь на запад. Потом я повернула налево и пошла по узкой улице с маленькими таунхаусами, где дорога была достаточно широкой для двуколки, но не для кареты и выходила на более широкую дорогу к скромной часовне. Там было немного людей: няни в кружевных чепцах со своими подопечными и возчики с узлами и пакетами. Метельщик, проходивший мимо, оперся на метлу, чтобы перевести дух. Никто не обращал на меня ни малейшего внимания, пока я шла на юг к просторной зеленой площади, обсаженной молодыми деревьями. Слева приближался кучер, погонявший лошадей, и я отпрянула под дерево, когда колеса простучали мимо, на секунду закрыв глаза, чтобы не видеть их. Я крепко держала карту в руке и снова развернула ее, чтобы уточнить свое местоположение. Дома на площади были похожи на мой, но с маленькими железными балконами на втором этаже и тремя узкими окнами на верхних этажах вместо двух широких. Я прошла по тропинке к юго-восточному углу площади и пересекла пыльную дорогу, чтобы рассмотреть пронумерованные двери; оказалось, что мне нужна зеленая, с белым кирпичным узором вокруг нее. В дверной фрамуге были две трости, перекрещенные в центре.

Я поднялась на крыльцо и постучала. Секунду спустя дверь распахнулась, и хозяин задохнулся от изумления, увидев меня.

– Добрый день, доктор Мид, – сказала я и обогнула его, чтобы войти в прихожую, закрыв дверь за собой. Там было тихо и сумрачно; на улице проехала еще одна карета, и где-то далеко залаяла собака. Доктор был в рубашке, и на его шее, где он поправлял воротничок, виднелось чернильное пятно. От него пахло мылом, шерстью и чем-то еще, не похожим ни на что остальное, – возможно, это был запах его кожи.

– Миссис Каллард. – Его голос звучал сдавленно, как будто ему было трудно дышать. У подножия лестницы тикали напольные часы. – Что вы здесь делаете?

Я сняла перчатки и положила ладонь на его теплую щеку.

– Не надо ничего говорить.

– Это Шарлотта? Она…

Я крепко поцеловала его в губы, а потом наклонила его ухо к моему рту.

– Вы и я в мраморе, – прошептала я. – Все остальное в пыли.

Глава 21

Бесс

Апрель 1754 года

Из церкви Сент-Джайлз мы сразу же отправились в Блумсбери. Прогулка не заняла много времени – всего лишь полмили от того места, где жил Лайл, хотя казалось, что Блумсбери находится на другом краю света. Его семья почти в полном составе пришла на свадьбу: столько братьев и сестер, сколько он смог собрать после нашего приезда, собравшихся на улице, и его мать – миниатюрная полная женщина, похожая на деревянную куклу, с добрыми глазами, как у Лайла, и такими же густыми бровями. Его отец был в своей портновской лавке, а Эйб торговал на рынке, но оба благословили нас, и Эйб этим утром передал мне свадебный подарок в виде маминого шелкового платочка с кружевными оборками и ее инициалами М. Б., о существовании которого я даже не догадывалась.

Это была быстрая, но очень радостная церемония; первые два ряда скамей занимали члены большого семейства Козаков, которые перешептывались друг с другом на неподражаемой смеси сербского и английского языков, то и дело прерываемые шиканьем и неодобрительными взглядами матери. Кезия и Уильям пришли с мальчиками и гордо уселись по другую сторону прохода. По случаю свадьбы моя подруга подарила мне новое платье, одно из самых восхитительных, какие мне приходилось видеть, – бледно-голубое, с капором и лентой в тон платью. Томаш, один из братьев Лайла, ждал снаружи с пони и двуколкой, которую мы недавно купили, а когда мы вышли из церкви, то обнаружили, что он скачет на пони наперегонки с кучей грязных детей. Мы перецеловали всех Козаков, одного за другим. Мать Лайла ласково ущипнула меня за щеку и сказала что-то по-сербски, а Лайл горячо поблагодарил ее и поцеловал в лоб. Мозес и Джонас бегали вокруг вместе с другими детьми, пока Кезия пожимала мне руку и желала удачи, а Уильям заключил меня в отеческие объятия и пожал руку Лайлу. Потом мы направились на север под легким утренним дождем.

Неделю назад мы перевезли наши вещи в Фулхэм, где Лайл заключил договор на аренду трех земельных участков для выращивания овощей: горошка, пастернака и брюквы, которые могли приносить по два-три урожая в год, а также пшеницы и ячменя в промежутках между ними. Вместе с правом аренды нам достался маленький домик – две комнаты с земляным полом и большим камином, а также упитанный пони и старая расшатанная двуколка. Я не знала ничего лучше тамошней тишины, которая тяжелым покрывалом ложилась на землю. Мы находились в четырех милях от Ковент-Гардена, но с таким же успехом это могло быть и четыреста миль. И я не скучала по Лондону. Расставание с городом не было тяжким или мучительным. С нас было достаточно продажи креветок и света от факелов.

Мы остановились у дома № 13, и в окне второго этажа показалось бледное лицо. Глянцевитая черная дверь открылась еще до того, как мы успели постучаться, и Шарлотта вылетела на улицу, врезавшись в нас, как маленький снаряд в вихре нижних юбок. Лайл усадил ее на плечи, и она радостно заболтала ногами в ботинках. В прихожей стояло несколько дорожных сундуков, и нарисованная женщина в красном платье наблюдала со стены, как плавно вышли две фигуры: Александра и незнакомая мне женщина, похожая на нее, но заметно крупнее, с добродушным и улыбчивым лицом.

– Это моя сестра Амброзия, – сказала Александра. – Амброзия, это Бесс Брайт и Лайл Козак.

– Теперь уже Бесс Козак, – сказала я. Александра подняла брови и широко улыбнулась, когда я показала ей тонкое золотое колечко на пальце. – Мы пришли к вам сразу после церемонии в церкви Сент-Джайлс.

Она восхищенно посмотрела на него, как и Амброзия, которая еще и нахально подмигнула ему.

– По крайней мере, теперь ты знаешь, чего можно ожидать от мужчины, – обратилась она ко мне. Мы все рассмеялись, за исключением Александры, которая выглядела шокированной такой откровенностью, но это лишь еще больше развеселило нас.

Шарлотта, сидевшая на плечах у Лайла, потянула меня за капор и спросила: «Над чем вы смеетесь?», чем вызвала новый взрыв смеха.

– Лайл! – вдруг сказала она. – Мария говорила, что я могу покормить лошадку яблоком. Ты проводишь меня на кухню?

– С вашего разрешения, мисс, – отозвался Лайл. – Только берегите голову!

Он пустился легкой рысью в глубину прихожей, направляясь на кухню, и мы остались втроем.

– Итак, перед нами печально известная Бесс, – сказала Амброзия. – Тем не менее я узнаю вас по прежним чертам.

– А я совсем вас не знаю.

Новое осознание пришло ко мне после встречи с Александрой в часовне госпиталя для брошенных детей, когда мы решили, что больше не будем разрывать Шарлотту на части. Однажды вечером на следующей неделе, подобно мужчинам, составляющим военные планы, мы провели несколько часов в кабинете Александры за обсуждением того, как должна выглядеть будущая жизнь Шарлотты. Александра взяла перо, чернила и бумагу; тогда я сказала, что мне придется довериться ей, потому что я не умею читать. Она отложила перо. Пока мы беседовали, она рассказала мне о своем прошлом и почему она была так испугана и взбешена в тот вечер, когда мы вернулись из ботанического сада. Я почувствовала себя бесконечно виноватой и покраснела от стыда. Мне казалось, что я знаю ее вдоль и поперек, но, как выяснилось, я совсем не знала ее. Было как-то непривычно так тесно общаться с ней почти как с равной. Когда я познакомилась с ней, то считала ее холодной и бесчувственной, с прямой спиной и властными манерами. Я также считала ее миловидной, но это слишком женственное определение, наводящее на мысли о пухленьких женщинах с мечтательными улыбками. Если бы она была картиной, то это был бы прочный корабль в штормовом море.

– Амброзия, – сказала я. – Кое-что беспокоило меня с тех пор, как я знала, что вы видели меня в госпитале. Как вы узнали мое имя?

– Я пошла во двор, где вы жили, и спросила кое у кого.

– И как выглядел этот человек?

Она нахмурилась.

– Насколько я помню, женщина увидела меня из окна и вышла во двор. Довольно крупная, совершенно заурядная, хотя я не очень хорошо могла разглядеть ее в темноте. Кажется, у нее в руке была метла.

Я едва не рассмеялась. Разумеется, метельщица Нэнси Бенсон была вне себя от любопытства, когда такая утонченная дама, как Амброзия, вошла во двор и начала спрашивать обо мне. Она должна была понимать, что это имеет отношение к моему ребенку, родившемуся утром. Должно быть, она слышала мои роды; я бы не удивилась, если бы узнала, что она приставила стул к двери и слушала от начала до конца.

Мы с Александрой переглянулись.

– Что стало с Недом? – мягко спросила она.

Мое хорошее настроение улетучилось, и я ощутила безысходную тоску.

– Две недели назад его арестовали за ограбление ювелира. В следующем месяце его отправят в колонии. Сейчас он находится в тюрьме Флит, недалеко отсюда.

Ее лицо посуровело.

– Не думаю, что это известие печалит меня.

– И меня тоже, – тихо ответила я, хотя и печалилась о прежнем Неде, который устраивал кукольные представления за красной занавеской. Еще мне было жаль прежнюю Бесс, но не ту, какой я была сейчас.

Доктор Мид осторожно спустился по лестнице с последней драгоценностью – волнистым попугайчиком Шарлотты, нервно чирикавшим в клетке, – и поставил ее на землю рядом с черепашкой в коробке из-под фруктов с соломенной подстилкой. Шарлотта вернулась вместе с Лайлом и глянцевитым красным яблоком в сопровождении Марии. Она протянула мне завернутый в полотно бисквитный пирог как знак примирения, хотя я сомневалась, что она действительно простила меня за кражу продуктов из ее кладовки в ночь нашего побега. Я поблагодарила ее, и двое мужчин начали грузить двуколку.

– Большая часть моих книжек тут, – сказала Шарлотта. – Но мне не удалось запихнуть все. И моя самая красивая одежда пойдет на церковную благотворительную распродажу, поскольку мама говорит, что она слишком хороша для Фулхэма.

Александра жарко покраснела, но я улыбнулась и сказала, что это очень разумное решение. А потом пришло время прощаться.

Александра опустилась на колени перед Шарлоттой, шелестя темно-синими юбками, и все вокруг замолчали. Шарлотта достала из кармана свой рисунок – мужчина в треуголке и сюртуке с блестящими пуговицами и в туфлях с пряжками и женщина в длинном платье и изящном жакете. Как и Александра, она была без шляпы, а ее губы были изогнуты в намеке на улыбку. Между мужчиной и женщиной было нарисовано сердечко, пересеченное зазубренной трещиной.

– Это ты и доктор Мид, – сказала она.

– Просто замечательно, – сказала Александра. – Оказывается, у тебя есть художественный талант, потому что рисовать я тебя не учила.

Откуда-то появилась Агнес и облачила Шарлотту в шерстяное пальто – несмотря на апрель, еще не потеплело – и повязала под ее подбородком голубую ленту от соломенной шляпки. Шарлотта в кукурузно-желтом платье и белых чулках выглядела очень похожей на маленькую крестьянку.

– Та будешь писать нам, да? – обратилась к ней Александра. – Я всегда буду оставлять денежку для почтальона и каждый день ждать у двери.

– Почта регулярно приходит из Фулхэма?

– Она регулярно приходит отовсюду.

– Сколько времени понадобится, чтобы письмо дошло до тебя?

– Если хорошо попросить кучера, почта придет в тот же день.

Она кивнула.

– Подробно пиши обо всем, где ты живешь. Я хочу знать абсолютно все: сколько цветов в твоем саду, что ты видишь из окна, как выглядит твой дом изнутри. Еще я хочу знать, что ты ешь, с каких тарелок и как часто ты расчесываешь волосы перед сном.

– Я столько не запомню!

– Тогда пиши о том, что ты помнишь. А я буду встречаться с тобой раз в две недели, и ты будешь оставаться на пятницу и субботу, а потом мы с утра будем ходить в церковь.

– И кушать апельсины со сливками? – спросила она, и все улыбнулись.

– Да, у нас будут апельсины со сливками.

– И доктор Мид будет с нами?

– Да, конечно. Ты не забыла свой учебник французского?

Шарлотта покачала головой.

– Она будет учить меня, – сказала я. – Правда, Шарлотта?

– Oui, – сказала она, и мы опять рассмеялись.

Мне не терпелось уехать, и наверное, Александра заметила это, поскольку подошла ко мне и втиснула мне в руку шелковый мешочек с монетами.

– На месяц, – сказала она. – Считай это свадебным подарком.

Я поблагодарила ее и посмотрела на Лайла; он кивнул и подмигнул мне. Наша маленькая процессия направилась к выходу, и мужчины погрузили последний дорожный сундук и накрыли тканью клетку с попугайчиком. Шарлотта положила черепашку на колени, и та приподняла голову, словно последний раз обозревая свой старый дом, прежде чем замкнуться в своем панцире. Я посмотрела на окно нашей спальни и на окно гостиной, где наблюдала за нервным ожиданием Александры все прошлые недели. Потом я посмотрела на нее, стоявшую между Амброзией и доктором Мидом, и мы улыбнулись друг другу как люди, пережившие нечто очень важное и личное. Легкая морось падала на двуколку, и Шарлотта устроилась рядом со мной под холщовой крышей. Мы сидели спиной к Лайлу, который взялся за поводья. Мы помахали им, и они помахали в ответ.

– Пока! – крикнула Шарлотта, энергично размахивавшая рукой.

Александра одной рукой обнимала доктора Мида, а другой махала нам. Ее лицо было мокрым от слез и просветленным от любви и гордости.

– Готовы? – спросила я, и Шарлотта крикнула: «Да!»

Лайл цокнул языком, и двуколка покатилась по Девоншир-стрит в сторону реки, против течения.

Благодарность автора

Выражаю глубочайшую благодарность Софи Орм, Маргарет Стид, Дженни Ротуэлл, Франческе Рассел, Кларе Келли, Эллен Тернер, Стивену Дамону, Филис Маккеон, Сахине Биби, Нико Пуаблану, Стюарту Финглассу, Винсенту Келлеру, Александре Олден, Кейт Паркин, Саре Клейтон, Дженни Харвуд, Джеффу Джемисону, Алану Сколлану, Роберту Хаку и Кэти Ламсден. Два года назад я не знала ваших имен, но вы стали сияющими звездами, которые сделали мою жизнь ярче. И разумеется, большое спасибо Джулиет Машенс, хозяйке литературной вселенной.

Обращение к читателям

Дорогие читатели!

Надеюсь, вы получили удовольствие от знакомства с этой книгой. Если вы хотите получить больше информации о ней и моем дебютном романе «Покровители», то можете присоединиться к моему «Читательскому клубу». Не беспокойтесь – это не подразумевает никаких обязательств. Вы будете получать от меня уведомления о работе над книгами, включая новые предложения, новости о публикациях, а иногда даже подарки! Вы можете отписаться в любое время. Для регистрации нужно лишь зайти на сайт www.staceyhalls.com.

Со мной также можно связаться через Twitter: @Stacey_Halls. Надеюсь, вы откликнетесь на мое обращение и продолжите читать мои книги.

Спасибо за вашу поддержку,

Стейси

Госпитальный музей

Госпиталь для брошенных детей был основан в 1739 году филантропом Томасом Корэмом для попечительства и воспитания детей, чьи родители были не в состоянии заботиться о них.

Если вы хотите больше узнать об истории этого госпиталя, то можете посетить Госпитальный музей (Foundling Museum) в Лондоне. Более подробную информацию см. на сайте www.foundlingmuseum.org.uk.

Примечания

1

«Госпиталь для брошенных детей» в Лондоне, основанный капитаном Томасом Корэмом в 1739 году, был предназначен для «ухода и воспитания за маленькими детьми, оставшимися без попечительства». В то время слово «госпиталь» толковалось в широком смысле от англ. hospitality, то есть «гостеприимство». Госпиталь принимал на воспитание младенцев до шести месяцев от роду; исключения бывали только для сирот. Его воспитанников устраивали на работу с шестнадцати лет (прим. пер.).

2

Биллингсгейт – исторический рыбный рынок в Лондоне, который работает до сих пор (прим. пер.).

3

Такие памятки (токены) представляли собой мелкие предметы, по которым мать впоследствии могла опознать ребенка, если приходила забрать его. С 1758 года совет госпиталя начал выдавать матерям квитанции о приеме детей, и потребность в памятках отпала (прим. пер.).

4

Крупнейшая скотобойня и мясозаготовительная фирма того времени, ныне международная компания (прим. пер.).

5

Судя по всему, от библейского имени Иезекииль (прим. пер.).

6

В 1723 году в Англии был принят закон о том, что дети темнокожих подневольных слуг в домах состоятельных особ становятся свободными людьми и приобретают гражданство (прим. пер.).

7

Майнорис – улица в Лондоне, выходившая к Тауэру, в то время заселенная главным образом старьевщиками и мелкими биржевыми маклерами (прим. пер.).

8

Ласкары – матросы-индийцы, служившие на британских судах (прим. пер.).

9

Церковь Сент-Брайд (Святой Невесты), как и церковь Св. Павла, была спроектирована Кристофером Реном и открылась в 1672 году на Флит-стрит, в лондонском Сити (прим. пер.).

10

Факельщики, за малую плату освещавшие прохожим дорогу зимой, работали в Лондоне до появления газовых фонарей (прим. пер.).

11

Рессорный экипаж, изобретенный лордом Брогэмом (прим. пер.).

12

Компания Южных Морей – финансовая пирамида, основанная в 1711 году и обещавшая акционерам исключительное право на торговлю с испанской частью Южной Америки. Ее акции покупали знаменитые люди и титулованные особы, что подталкивало на покупку множество людей. За девять лет курс акций вырос в 10 раз, но в 1720 году банк компании объявил о банкротстве, и тысячи акционеров были разорены или понесли огромные убытки, в том числе Исаак Ньютон и Джонатан Свифт (прим. пер.).

13

В аристократических, а впоследствии и в состоятельных домах того времени в Англии использовалось не менее пяти столовых приборов на одно место (прим. пер.).

14

В то время – район проживания лондонской бедноты и рабочих-иммигрантов (прим. пер.).

15

Дешевые лондонские кофейни, куда можно было войти за один пенни, в XVII веке были местом непринужденного общения для нижней части среднего класса, и там проводились медицинские осмотры (прим. пер.).

16

Брогэм (брукхэм) – крытая рессорная коляска, изобретенная лордом Брогэмом (прим. пер.).

17

Мэйфэр – тогда, как и сейчас, богатый аристократический квартал Лондона (прим. пер.).

18

Ландшафтные сады Рэнли с оранжереями и ротондами находились в Челси, который тогда был пригородом Лондона (прим. пер.).

19

Доброй ночи (сербск.).

20

Fortnum & Mason – самый дорогой универсальный магазин в Лондоне, лицензированный поставщик товаров для королевской семьи. Открылся в 1707 году (прим. пер.).

21

Игра слов (прим. пер.).

22

Летом в саду очень красиво (фр.).

23

Розы распускаются под теплым солнцем, и клумбы поражают буйством красок (фр.).

24

Исход 2:2–5 (прим. пер.).

25

Матушка (сербск.).

Content

Стейси Холлс
Госпиталь брошенных детей

Часть 1 Бесс Конец ноября 1747 года

Глава 1

Глава 2

Глава 3 Шесть лет спустя Январь 1754 года

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Часть 2 Александра

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Часть 3 Бесс

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Часть 4 Александра

Глава 19

Глава 20

Глава 21 Бесс Апрель 1754 года

Благодарность автора

Обращение к читателям

Госпитальный музей

Примечания