Ревизор: возвращение в СССР

Глава 1

Москва, февраль 2023 год. Удалённая от центра города промзона.

За почти сорок лет работы мне довелось поработать и автомехаником, и экономистом, и бухгалтером. Пятнадцать лет назад, получив сертификат, я начал работать аудитором.

От обязательного аудита я постепенно отказался. Сегодня поиск недочётов в первичке[1] — это не мой уровень.

Основная моя клиентура — это хозяева бизнеса. Они инициируют аудит для выявления в своих компаниях воровства и его масштабов. Моя работа — определение схем и поиск виновных лиц. Как дальше хозяева бизнеса используют полученную от меня информацию меня не особо волнует.

Договора бывают разные. Иногда уходят недели на работу с первичкой, на анализ сумм, списка контрагентов, объемов приобретенных материалов и их соответствие объему выпущенной продукции и т. п.

А иногда всё очень просто. Как в этом случае: одного взгляда на оборотку[2] хватило, чтобы понять, где «собака порылась».

Несмотря на то, что этот договор оказался просто халявой, мне не нравилось здесь всё. И ехать на этот объект надо было через всю Москву. Большая промзона с множеством корпусов, построенных полвека назад. Обстановка здесь не менялась с советских времён. Здесь можно экскурсии водить, как по чернобыльской Припяти. Стены отделанные ракушечником. Подвесные потолки. Старые ртутные лампы, две трети из которых не горит. Рисованные вручную плакаты про соцсоревнование. Доска с передовиками производства. Этих передовиков и в живых, наверное, уже никого нет.

Компания, аудит которой я провожу, арендуется здесь уже очень много лет. Небольшое производство, два учредителя. Они с нуля, почти тридцать лет, создавали эту компанию, работали на имидж, заняли внушительную нишу в своей сфере. Наработали клиентскую базу и со спокойной совестью ушли на пенсию, передав руководство наемному директору. Какое-то время всё было нормально. Как вдруг, стабильно доходный бизнес стал не очень рентабельным.

Вот поэтому я здесь.

Для работы мне расчистили стол в бухгалтерии, предоставили доступ к бухгалтерской базе. Главбухом здесь была молодая девушка лет 30–35. Представилась она Светланой, я так к ней и обратился, не скрывая своего раздражения:

— Светлана! Как можно быть такой наивной? Перечислить четырнадцать с лишним миллионов наемному руководителю под отчёт по его устному распоряжению. Какое аудиторское заключение я должен дать вашим учредителям? Что бухгалтер с генеральным прибыль вывели и поделили?

Бухгалтерша смотрела на меня огромными заплаканными глазами! Белокурая, сероглазая как моя дочка.

Как она, кстати, там, во Франции, моя девочка? Больше трёх лет уже не видел её и внуков. Иногда я сожалею, что когда-то дал развод её матери, позволил увезти дочь за границу, не видел, как растет моя девочка.

Я, конечно, не уверен, что мы с бывшей могли бы сохранить семью: уж больно разные у нас были цели и задачи в жизни.

Ну, уехала и уехала. Баба с возу — кобыле легче. Теперь эта женщина — проблема её нынешнего мужа.

А по дочке и внукам я скучаю. У Иришки моей долго не получалось родить. Зато через 11 лет брака она, вдруг, подарила мужу двойняшек: мальчика и девочку. Им уже по 6 лет. До пандемии я регулярно летал к ним, раз в три-четыре месяца. Гостил в семье дочери недели по две-три. Помогал с малышами. Мне очень у них нравилось. Иришкин муж Джозеф, вполне нормальный парень, хоть и художник.

Громкий всхлип бухгалтерши вернул меня в действительность.

— Светлана! Вот, что мне прикажете делать? — раздраженно спросил я это беременное «чудо в перьях».

Всякое бывало в моей работе. И подкупить меня пытались, и угрожали. Даже покушались как-то: по башке настучать пытались. Но меня голыми руками не возьмёшь.

За что люблю свою работу, так это за то, что можно сразу получить и деньги, и удовольствие от решения задачи, и адреналин.

Кстати, с моей подачи было возбуждено немало уголовных дел. Никогда мне не было жаль всех этих хитроделанных махинаторов.

Но сейчас. Так жалко стало эту дуреху. Сидит, сопли на кулак мотает…

Похоже старею, в сентиментальность впадать начал.

— Ладно. Сделаем так…

Я подсказал ей, как провести эти миллионы, чтобы самой не сильно подставиться: задолженность директора учесть как займ, начислить ему проценты по ставке рефинансирования и учесть эти проценты как прибыль компании. У налоговой вопросов, при таком раскладе, не будет.

И пусть учредители сами разбираются с этим долгом! Я на него в своем заключении укажу.

— И если что, «Чик-чик. Ты в домике.» Поняла? — учил я Светлану.

Она отчаянно кивала головой.

— На сегодня всё. Домой. К мужу. И не реветь!

Она послушно засобиралась домой. Сидя на своём рабочем кресле Светлана с трудом натягивала и застегивала сапоги. Я, конечно, не акушер-гинеколог, но, судя по животику, она уже должна быть в декрете.

Я посмотрел на часы: шёл десятый час. Мы засиделись сегодня допоздна. Ладно я — одинокий волк. Меня дома никто не ждёт. Но она! Глубоко беременная! Куда только смотрит муж? Что за молодежь пошла бестолковая.

Посижу в этой конторе до конца недели, поищу ещё что-нибудь. Надо же гонорар отработать. Но и так ясно, как обворовывал учредителей местный генеральный. А бухгалтершу так поздно больше задерживать не буду.

Пока она одевалась, я подошел к окну и посмотрел на свою ласточку, припаркованную у входа в административный корпус, где мы располагались. Мазда СХ-5. Всего четыре месяца. Пробег 3 тысячи. Включил автозапуск, пусть пока прогревается.

Я вышел в коридор и ждал, пока Светлана выйдет и закроет бухгалтерию.

— Вы на машине? — зачем-то спросил я её.

— На автобусе и на метро.

Только этого не хватало! Выбраться из этой промзоны вечером — тот ещё квест. Да и холодно сейчас на улице. Я сказал ей, что подвезу её к метро.

Лифта в этом старом здании не было, мы спустились со второго этажа по тускло освещенной лестнице. Вышли на улицу, я вдохнул полной грудью холодный февральский воздух. Машина была уже прогрета, я помог Светлане забраться на переднее пассажирское место. Ей далось это не просто: моя машина оказалась для неё слишком высокой.

Мы постояли немного перед шлагбаумом, пока нас заметил вахтер и поднял его. Мы выехали с территории когда-то крупного советского предприятия на вечернюю улицу, ярко освещенную современными светодиодными фонарями.

Ехали молча. Я что-то устал сегодня. И опять не заехал в клинику узнать результаты обследования. Иришка позвонит, опять будет ругаться: еще на прошлой неделе надо было съездить. Не хочется мне туда ехать. Вроде полегчало, сердце уже так не тарахтит.

Мне очень хочется скорее попасть домой. Стоя на светофоре я представлял себя в любимом кресле с рюмочкой коньяка.

Загорелся зеленый, я медленно двинул свою Мазду вперёд. До метро оставалось совсем ничего, всего один перекрёсток, но машин здесь было много, придётся немного потолкаться.

Светлана уже успокоилась, переложила сумку в левую руку, а правую положила на ручку двери, заранее приготовившись выходить.

— Спасибо Вам, Павел Андреевич! — проговорила она.

— Кушай на здоровье, — рассеяно ответил я девушке, соображая, как бы остановиться поближе ко входу в метро и помочь ей выбраться из машины. А то ей прыгать придётся, родит ещё раньше времени.

Вся правая полоса у входа в метро была занята автобусами и маршрутками, протискивающимися к нескольким остановкам, расположенным одна за другой. Автобус передо мной ждал своей очереди высадить у метро пассажиров. Я пристроился за ним в правой полосе. Загорелся красный, а я так и не успел проехать перекрёсток. Слева пошёл поток машин с поперечного направления, ждавших левый поворот. Справа несколько машин перестроились в левый ряд намереваясь объехать меня. И тут справа на крайнюю правую полосу откуда-то выскочило такси и понеслось прямо на нас, точнее, прямо на Светлану.

Мне некуда было деваться. Всё, что я смог — это рвануть налево и подставить такси задницу.

— Держись! — только успел закричать я. В мою дверь тут же влетела Газель, а в задницу такси. Раздалось несколько громких хлопков. Сработали подушки.

В глазах потемнело. Боли не было. Откуда-то издалека слышался женский истеричный визг. Прости меня, Светка! Я не хотел. Наступила тишина.

В полуобморочном состоянии я чувствовал, как кто-то бьёт меня по щекам. Отстаньте все. Я сплю.

Не знаю, сколько я был в отключке. Очнулся от того, что руке стало больно: кололи вену. Где-то рядом кто-то громко сказал:

— У нас остановка! Адреналин!

И я опять провалился в пустоту.

Святославль, февраль 1971 год. Река Славка.

Пришёл в себя я от обжигающего холода. Легкие раздирал жуткий кашель. Я просто захлебывался им. Меня охватил животный страх. Неужели скорая, что меня эвакуировала с места ДТП, в реку сорвалась? Я в ужасе открыл глаза.

Передо мной на коленях стоял мокрый молодой милиционер. Именно милиционер! Он был в шинели, с которой ручьем текла вода. Милиционер тяжело дыша сел, стянул с себя один сапог и вылил из него воду. Я лежал на боку тоже мокрый насквозь и никак не мог прокашляться. Было очень холодно. Я сел. Милиционер вылил воду из другого сапога и, больно ударив меня в плечо, агрессивно спросил:

— Какого чёрта ты прыгнул?! Совсем ё*****я?! Идиот!

Он обулся и встал. Я, наконец прокашлявшись, тоже встал и молча разглядывал этот сюр.

Мы стояли на берегу не очень широкой, но полноводной реки, замерзшей вдоль берегов. Чуть в стороне над нами высокий мост на бетонных опорах. На мосту с открытыми дверями стоял допотопный жёлто-синий милицейский уазик. К нам под мост бегом спускались с дороги люди. Первым бежал ещё один милиционер в допотопной шинели. Он был старше, выше и полнее того, что стоял рядом со мной.

— Живой! — констатировал он, подбегая к нам. Я разглядел у него погоны старшего сержанта. — Молодец, Николаев! Вытащил. Давайте бегом наверх в машину. Не май месяц.

Меня чуть не пинками погнали наверх из-под моста. Немолодой мужик в ватнике и ушанке, который спускался под мост вслед за милиционером, остановился на полпути и, когда мы поравнялись, воскликнул, глядя на меня:

— Ты что ж это удумал!? Паскудник!

— В тепле разбираться будем, — ответил за меня старший сержант.

Мы поднялись к машине.

— Давайте, на злодейские места оба. С вас течет, как из ведра, — распорядился старший сержант, и Николаев бесцеремонно затолкнул меня в отсек для задержанных и сам уселся рядом. Завыла сирена, и мы помчались по ночному городу.

Я ни с кем не спорил и ни о чём не спрашивал. Я никак не мог придумать рационального объяснения происходящему. Я помню аварию на перекрёстке, помню, что отключился.

Может, это галлюцинации? Так бывает после наркоза. А что? Допустим, мне сделали какую-нибудь операцию, и сейчас я таким образом прихожу в себя. Может быть? Может.

А раз это галлюцинации, то пусть будут. Я посмотрю и повеселюсь. Хотя было так холодно, что совсем не весело.

Зубы у меня громко стучали, я весь трясся и, пытаясь хоть немного согреться, стал тереть ладони друг об друга. Николаев выглядел не лучше. Причём его замерзшие руки, похоже, были в крови. Я немного напрягся, но интересно посмотреть, что будет дальше.

Я наблюдал сквозь решётку в дверях за проносящимися мимо одноэтажными домами частного сектора. Улицы освещались фонарями с тусклыми желтыми лампами накаливания. Света от них было не больше, чем от луны. После ярко освещенных московских улиц контраст был особенно заметен.

— Ты чей будешь-то? Как твоя фамилия? — спросил вдруг старший сержант через решётку между злодейским отсеком и остальным салоном уазика.

Я промолчал: мои галлюцинации? Мои! Хочу — отвечаю, хочу— молчу.

— Это Пашка Ивлев, — подсказал ему Николаев. — Я его знаю. Мы с одной улицы.

— Какой ещё Ивлев?! — не выдержав, спросил я каким-то чуднЫм голосом. Поразился, как непривычно он звучит.

Уазик резко затормозил, и мой вопрос остался без ответа. В свете фар я разглядел крыльцо с колоннами и вывеску «Святославская городская больница».

Старший сержант быстро вышел из машины и, взбежав по ступенькам, начал молотить кулаком в высокую двустворчатую дверь. Николаев выволок меня из машины и подтолкнул к крыльцу. В темноте я успел разглядеть двухэтажное здание, похожее на помещичью усадьбу.

В ближайших окнах загорелся свет. Из-за двери послышался женский голос:

— Кто там?

— Это Ефремов. Открывай, Марин! Ихтиандра недоделанного привезли.

Двери больницы открылись. В полосе света в дверном проеме появился четкий силуэт женщины-медика в медицинском халате и колпаке.

— Почему недоделанного? — спросила она, выходя на крыльцо.

— Потому что живой, — ответил старший сержант. — Хотя, крыша у него протекла: фамилию свою не помнит.

Я все еще не мог опомниться. Для галлюцинации ощущения были слишком реалистичны. Хотя мне трудно было судить, раньше галлюцинаций у меня не было. Может так и должно быть?..

Мы всей толпой вошли в больницу. В просторном холле под высоким потолком ярко светила большая люстра с закрашенными белой краской плафонами. Пахло хлоркой и мочой. Как говорится, бедненько, но чистенько. Каменные мозаичные полы, местами, заметно вытоптаны. Стены до половины выкрашены в грязно-желтый цвет, а выше — побелены.

Очень меня впечатлили старые, тысячу раз покрашенные, застеклённые деревянные межкомнатные двери и оконные рамы. Окна даже были заклеены от сквозняков полосами белой ткани. Потрясающие декорации!

Хотя я снова поймал себя на мысли, что для галлюцинаций это все как-то слишком натурально. И почему Советский Союз? Мое подсознание зачем-то от стресса меня решило в детство закинуть?

— Стойте у входа! — приказала врач нам с Николаевым. — Засрете сейчас здесь всё.

Наконец, я обратил внимание на эту женщину: она была молода, с красивыми чертами лица, очень строгая и уставшая. Русые волосы сзади выбивались из-под белого колпака. Она была очень стройной. Даже белый халат унисекс не мог скрыть её красивую фигуру. Какая свежая, естественная красота! Давно такой не видел. Я с удивлением и восхищением смотрел ей вслед, пока она не скрылась за дверями с надписью «Прием неотложных пациентов».

Николаев стянул с себя сапоги и начал стаскивать с себя мокрую шинель.

— Раздевайся! Что стоишь? — рявкнул он на меня.

Я, на всякий случай, начал расшнуровывать свои потрепанные ботинки.

— Алексей Вениаминович! — обратился Николаев к старшему сержанту. — Я шапку форменную из-за него в реке утопил. Что мне теперь будет?

— Расстрел, Николаев! Расстрел, — ответил Ефремов.

Николаев из кармана форменной рубахи достал удостоверение. По его растерянному виду я понял, что оно потекло. Младший милиционер молча протянул свое удостоверение старшему.

— О! Тут расстрелом не отделаешься! — обрадованно заявил Ефремов, — Тут поляна! Не меньше.

Вернулась Марина с пожилой полной санитаркой в белом халате и с белой косынкой на голове. Они принесли две заношенные полосатые пижамы и безразмерные кожаные тапки без задников.

— Переодевайтесь, — распорядилась врач.

Было не очень комфортно раздеваться перед всеми догола, но я смотрел, как и что делает Николаев и повторял за ним. Мы переоделись и сразу стало тепло. Мокрую одежду и обувь мы побросали тут же на полу.

Санитарка притащила покоцаный эмалированный таз, покидала туда наше мокрое барахло и утащила куда-то. Вернулась со шваброй, с ведром и принялась старой мешковиной подтирать за нами. Полоскала и отжимала тряпку она голыми руками! Я немного зазевался и больно получил деревянной шваброй по косточке голеностопа. У меня слёзы брызнули из глаз! А санитарка даже не ойкнула. Только глянула на меня сердито.

У согревшегося Николаева стали сильно кровоточить руки и кровь с ладоней обильно стала капать на пол.

— Что с руками? — устало спросила Марина.

— Об лёд порезался. Боялся, что нас под лёд утянет, когда этого шизика доставал. — оправдывался Николаев, показывая врачу ладони. — Река только с краёв замёрзла, а посередине такое сильное течение! Я шапку из-за него форменную потерял в реке. И ксиву испортил.

Произнеся это, Николаев вдруг покачнулся и начал заваливаться на сторону. Ефремов живенько подскочил к нему и подхватил под руки. Врач помогла усадить Николаева на стул, осмотрела его глаза, поинтересовалась, не болит ли голова и не двоится ли в глазах. Получив отрицательный ответ, чему-то кивнула мысленно и сказала, показав на руки:

— Тут шить надо. Сестру позову.

А потом добавила:

В больнице вас пока оставлю. Понаблюдаем. Похоже, что помимо порезов на руках, у вас еще небольшое сотрясение мозга. Завтра на обходе главврач посмотрит и все решит.

— Держи руки над тряпкой! — рявкнула недовольная санитарка и бросила мокрую мешковину под ноги Николаеву. Он, как ни в чём не бывало, послушался.

— Ты и меня не помнишь? — между тем спросил меня Николаев. — Я с твоей сестрой в одном классе учился.

Я пожал плечами и отвернулся к окну. В отражении я увидел юного парнишку среднего роста, субтильного, большие глаза, нос с горбинкой. И лопоухий до безобразия. В огромной пижаме не по размеру он похож был на Пьеро. Только колпака не хватало.

Я усмехнулся про себя: не просто будет ему с такой внешностью девчонок кадрить.

А кто это, собственно? Я почувствовал, как у меня на голове зашевелились волосы.

Где-то на лбу неприятно саднило, я машинально дотронулся до головы.

Паренёк в отражении сделал то же самое.

Глаза у него начали ещё больше округляться. Я подошёл ближе к окну. И отражение приблизилось ко мне. Я помахал рукой отражению, и оно помахало мне в ответ… Сомнений нет: там, в окне — я.

Глава 2

Среда, 10.02.1971 г. Святославская городская больница.

Я стоял в полной прострации перед окном, глядя на своё отражение. Ещё полчаса назад я был шестидесятилетним дядькой. Как я мог оказаться этим прыщавым юнцом? Может, всё-таки, это галлюцинация?

Но все ощущения просто вопили о том, что это реально. Хотя этого просто не может быть! Убежденный рационалист и прагматик внутри меня упорно твердил, что всему происходящему есть разумное объяснение, и вот-вот ситуация прояснится, надо просто еще немного подождать. Однако минуты текли, а ничего не прояснялось, ситуация не менялась. Я все более отчетливо понимал, что произошло нечто необъяснимое, и я действительно нахожусь в теле этого молодого паренька, а время откатилось на несколько десятилетий назад.

Вернулась Марина и привела с собой медсестру средних лет и возрастного доктора — высокого, крупного, седого мужчину в роговых очках и с лысиной на макушке.

Марина с медсестрой увели Николаева в процедурную. Санитарка подтерла за ним капли крови на полу и ушла. Старший сержант беседовал с пришедшим доктором. Они долго шептались у меня за спиной. Краем уха я разобрал слова милиционера:

— Да точно Вам говорю! Он сам прыгнул.

Они ещё какое-то время постояли, обсуждая мою персону, а потом вдвоём подошли ко мне и встали на небольшом расстоянии сзади. Я уже подумал, что они сейчас набросятся на меня и свяжут как буйного психа.

Я все ещё находился в полнейшем ступоре от происходящего, не успел выработать стратегию своего дальнейшего поведения и продолжал стоять лицом к окну, наблюдая за ними в отражении.

— Ивлев! — обратился ко мне старший сержант. — Объясни нам с доктором, с какого перепугу ты сиганул с моста.

Я повернулся к ним, решив идти в несознанку:

— Не помню.

— Вот. Он даже фамилию свою не помнит, — сказал Ефремов.

— Он в воду упал? Не мог он там обо что-нибудь головой удариться? — уточнил доктор и подошёл вплотную ко мне. Он уверенно убрал мою руку от моего же лба.

— Это что за шишак? Синяка еще нет, только ссадины. Травма свежая. — констатировал он.

— Юрий Васильевич, честно сказать, я не видел, как он упал, — оправдывался старший сержант. — Там, куда он сиганул с моста, река не замерзла, это точно. Об лёд он удариться не мог. Если только под водой что-то было. Или там опоры бетонные у моста, его течением как раз на них потащило. Может и врезался. У него что, эта? Как её? АмнЕзия?

АмнЕзия! Цирк! Но легенда для меня сейчас оптимальная. Пока не пойму, что здесь происходит, будет очень удобно все казусы объяснять потерей памяти.

— Не знаю. Будем наблюдать, — ответил доктор. — Полежит у нас недельку. Может, вспомнит, что его на этот «подвиг» толкнуло. Да? Ивлев!

Я молча кивнул. Мне сейчас передышка ой как нужна.

— Еще пригласите мне его родителей, — попросил доктор старшего сержанта. — Как, значит, его зовут?

— Вроде, Пашка. Николаев мой точно скажет. Он его знает, на одной улице живут.

— Хорошо. Пойдём, Ивлев, — сказал доктор, бесцеремонно развернул меня за локоть и, пихнув ощутимо в спину, подтолкнул меня в сумрачный коридор, в который Марина увела Николаева.

Мы прошли мимо нескольких закрытых дверей и подошли к открытой двери с надписью «Процедурная». Доктор уверенно зашёл туда. Я вошёл за ним и скромно встал у входа.

Николаеву, по-видимому, уже зашили порезы на ладонях. Лицо его было очень бледным. Сестра бинтовала ему правую руку, левая была уже забинтована.

— Противостолбнячную сразу поставь ему, — сказал доктор Марине.

— Хорошо.

— Что тут?

— Переохлаждение. Шесть швов на правой руке, четыре на левой. Первое время даже ложку держать не сможет ни той, ни другой рукой. И еще у него головокружение довольно сильное. Возможно, ударился головой.

— Так, и этот тоже с ушибом головы! Возможно, и правда в реке там что-то есть. Ну ничего! До свадьбы заживёт! Но недельку пусть полежит, понаблюдаем.

Сестра задрала Николаеву пижаму, и Марина уколола его простым многоразовым стеклянным шприцем под лопатку. Лицо милиционера сморщилось, как будто он раскусил лимон.

Мне стало жаль его. Как я понял, он спас меня, вытащил тонущего из реки. Рисковал, можно сказать, собой! И пострадал в итоге.

— Марина, положи их. — распорядился Юрий Васильевич. — Ихтиандр не помнит, как его фамилия, но твой больной его знает, уточнишь у него, когда карту заполнять будешь. Я пошел к Ефремову.

— Хорошо, — ответила Марина. — А куда их? В Терапию?

— В Хирургию.

— Хорошо.

Медсестра прибиралась на процедурном столике. Марина что-то записывала в толстом журнале.

Николаев встал с табурета, на котором сидел, и остался стоять, пошатываясь. Лицо его еще больше побледнело, его резко повело в сторону. Я бросился к нему и подставил ему плечо, чтобы он оперся на меня, как на костыль.

Женщины всполошились, усадили его обратно на табурет, сунули под нос ватку с нашатырем. Я встал сзади и поддерживал его.

Через некоторое время Марина спросила Николаева, как он себя чувствует и предложила ему перейти в палату и лечь. Вместо ответа, он кивнул головой и сделал вторую попытку встать. Я сразу подставил ему плечо и попросил врача дать мне с собой ватку с нашатырем, на всякий случай.

Так мы и побрели за Мариной по сумрачному коридору.

Если это галлюцинация, то уж очень реалистичная и детализированная. До мелочей, до запахов, до болевых ощущений. Что-то тут не так.

Мы прошли через холл в противоположный коридор. Хирургия располагалась на первом этаже. Было поздно, больница спала. Только из приоткрытых дверей единственной палаты падал в коридор свет. Я догадался: нам туда. Там нас ждала уже знакомая санитарка.

— Тётя Вера, положи их. Я за картами, — сказала Марина и вышла.

Я огляделся. Сама палата была небольшой, но высокий потолок делал её просторной. В палате было одно большое окно с широким подоконником. Из мебели только пять панцирных коек, вместо тумбочек, высокие табуреты с полкой и у каждой койки в ногах стоял стул.

На одной из коек тётя Вера, пыхтя, натягивала простыню на матрас, целиком сшитый из подкладной резинотканевой клеёнки.

Под каждой койкой стояло судно. Около стены стоял эмалированный таз с красной надписью масляной краской «Для рвоты». Слава Богу, пустой.

Две койки были уже заняты. На одной лежал щупленький дедок, с любопытством рассматривающий нас. На второй кто-то пытался спать, отвернувшись к стенке и завернувшись с головой в одеяло.

— Ты ложись туда, а ты — туда, — приказным тоном распорядилась тётя Вера, показывая нам на койки в разных концах палаты.

— Тётя Вера. Товарищ милиционер из-за меня сильно руки повредил. Ему может помощь потребоваться. Можно мне с ним рядом койку? — включил я талант дипломата. На самом деле, мне не хотелось лежать непонятно с кем, отвернувшимся в стенку.

— Ладно, уговорил. Ложись рядом, — согласилась тётя Вера. — Наволочку, на, надевай.

Подушка тоже была из клеёнки. Я не очень представлял себе, как можно спать на такой постели. Но делать было нечего, я надел наволочку на свою подушку.

Тётя Вера молча кинула в меня второй наволочкой, кивнув в сторону второй койки для Николаева. Я послушно натянул наволочку на вторую подушку и сам застелил простынь на своей койке. Тётя Вера ушла, шаркая тапками по полу.

На стуле рядом с койкой Николаева лежали еще две простыни. Я одну взял себе. Свободных одеял нигде не было. Не май месяц! Как без одеял?

Николаев молча лёг на свою койку и с облегчением вытянулся.

— Коновалы… — только и сказал он.

Я присел на свою койку. Дедок на средней койке приподнялся на локте.

— Сынки! Курить есть? — с надеждой спросил он.

— Извини, отец. Утопил сегодня всё, что было, — Ответил Николаев.

Дедок вопросительно уставился на меня.

— А я не курю. Наверное, — помедлив ответил я, прислушиваясь к своим ощущениям: курить совсем не хотелось.

— Жаль, — разочарованно пробормотал дедок. — Я Митрич. А ты, правда, милиционер? — спросил он Николаева.

— С утра был милиционером, — пробурчал Николаев.

— Как звать тебя, фараон? — спросил с сарказмом Митрич.

— Иван.

— Ванька, стало быть. А ты кто будешь? — обратился дед ко мне.

— Понятия не имею, — раздраженно ответил я. Этот допрос начинал меня доставать. Невооруженным взглядом было видно, что этот Митрич не так прост, как хочет казаться.

— А ты не дерзи старшим! — притворно ласково произнес дед.

— Я не дерзю. Я не помню, — сказал я примирительно.

— Пашка его зовут, — разрядил обстановку Иван.

— А как это не помнишь? — заинтересовался Митрич.

— Не помню и всё.

— А что не помнишь?

— Всё не помню.

— А что-нибудь помнишь?

— Помню, как Иван чуть в обморок не упал в процедурной, — решил я сменить тему.

— Ага! Тебе бы наложили столько швов наживую, — огрызнулся тот.

— Попросил бы обезболить… — неуверенно начал я.

— Кувалдометром по башке! — заржал Митрич.

— Да, хотя бы спирта налили бы, — обиженно сказал Иван. — Изверги.

Я сидел и помалкивал. Разговор в палате плавно перешёл на водочку под огурчики с картошечкой жареной на сальце. А потом также плавно вернулся к куреву.

— Слышь, Пашка, — позвал меня Николаев. — Сбегай в холл, глянь, может Вениаминыч еще не отчалил. Попроси у него курева. Скажи, для меня. Давай бегом!

Я не привык, что со мной так разговаривают. Хотел было послать, но вспомнил, что я дохляк-подросток и встал с койки. Надо как-то вживаться в новую реальность. Мысленно я для себя решил, что отпущу ситуацию и посмотрю, к чему все пойдет. Повлиять я, пока, все равно ни на что не могу. Чего дергаться лишний раз?!

Тапки, которые мне выдали, были огромного размера, слишком просторные для моих худых ног. Я старался не отрывать ноги от пола, чтоб не потерять их при ходьбе, получалось передвигаться как на лыжах, издавая характерные шаркающие звуки. Вот почему у них тут так вытоптаны каменные плиты на полу.

Я брёл по сумрачному коридору. Проходя мимо одной из дверей я увидел надпись «Туалет». О! То, что надо.

Я зашёл в местный санузел. Запах стоял невероятный! Хотя, вроде, чисто. Три толчка вдоль стены, разделенных между собой перегородками. А дверей нет. И бачки сливные висят высоко, почти под потолком. Чтобы слить, надо дёрнуть за верёвочку. Какой-то шутник привязал к концам веревок клизмы вместо ручек. Такой раритет я видел только в далёком-далёком детстве. На подоконнике лежала частично разорванная газета. Я машинально взял ее в руки, вспомнив, что, когда я был маленький, туалетной бумаги у нас не было. Как раз газетами и пользовались.

Я крутил в руках газету «Труд». Такой раритет! Правда, выглядит она, как свежая.

Прочитал дату: Вторник, 9 февраля 1971 год.

Да ладно!

Ещё раз перечитал: 1971 год.

Ну, так-то всё становится на свои места.

Вспомнив, зачем сюда пришёл, занялся делом. Потом дёрнул за клизму, из бачка наверху слилась вода. Толчок по уши зарос коричневым мочевым камнем. Он-то и воняет. Вот, жили!..

Надо идти. Я вышел в коридор и побрел дальше. Моё шарканье гулко отдавалось под сводами высокого потолка. В холле никого не было. Тускло горела только дежурная лампочка над входной дверью. Проходя мимо окна я заметил милицейский уазик у крыльца больницы. Значит, старший сержант был ещё где-то здесь.

Свет был только в приемном, я направился туда. До уровня моего роста стёкла в двери были закрашены белой краской. За дверью слышалось какое-то похрюкивание и позвякивание. Я постучался.

В приемном резко всё затихло. Я постоял немного и постучался ещё раз. Вдруг дверь резко распахнулась, и передо мной оказался старший сержант Ефремов.

— Тьфу! Это ты! Жертва аборта! Напугал! — гаркнул он, залепил мне увесистый подзатыльник и пошёл обратно к столу, за которым сидел доктор Юрий Васильевич.

Что я сделал-то?! Может, они бухали тут? Но я не заметил ничего подозрительного. На девственно чистом столе перед доктором стоял только металлический штатив с двумя рядами пробирок.

— Чего тебе? — раздраженно спросил меня доктор.

Я замялся, не знал, что сейчас курят, сигареты или папиросы. Но вспомнил, как в палате говорили «курево».

— Меня Николаев прислал. Он просил узнать, нет ли у вас с собой курева. А то он своё утопил.

— Есть, — сказал Вениаминович. — Иди в машине возьми, в дверце.

И он сел за стол, не обращая больше на меня никакого внимания. Они с доктором взяли по пробирке со штатива, чокнулись ими и залпом выпили. Доктор сделал такое лицо!.. Всё понятно. Занюхав рукавом, он посмотрел на меня, так и стоящего в дверях.

— Ну, что тебе ещё? — спросил он.

— А ключи?

— Какие?

— От машины.

— Иди отсюда! — погнал меня старший сержант. — Ключи ему.

Я вернулся в холл. Ничего не понимая, направился к выходу на улицу. Дверь была заперта на засов. Я отодвинул его и вышел на крыльцо. Стояла тихая морозная ночь. Редкие тусклые фонари освещали только небольшое пространство вокруг себя, выхватывая из темноты частные дома. Картина эта напомнила мне онлайн-открытки с похожими сюжетами: вечер, уютный деревенский домик в снегу, свет в окошке, дымок из трубы и надпись «Позвоните родителям!».

Стоя в пижаме на голое тело и в тапках без задников на босу ногу я моментально замёрз. Торопливо подошёл, стараясь не потерять тапки, к милицейскому уазику и дёрнул водительскую дверь. Она открылась. Ефремов не запер машину.

Я пошарил в дверце и вытащил начатую красную пачку сигарет «Прима». С детства таких не видел. Забыл уже, что и были они раньше.

Я открыл пачку, понюхал, вытащил одну сигарету, она была без фильтра. И не похоже, что этой пачке 100 лет в обед. Она выглядела как новая. В голове снова мелькнула мысль, что так и умом тронуться можно. Отбросил эту мысль в сторону, напомнив себе, что решил расслабиться и посмотреть за развитием событий.

Держа в руке заветную пачку Примы, я захлопнул дверь машины и поспешил в больницу. Чуть не забыл запереть засов. Шаркая тапками вернулся к приёмному и постучал в дверь.

— Ивлев! Твою мать! Ты штоль опять? — услышал я дикий рык Ефремова. — Хорош стучаться!

— Я там Приму начатую нашёл и всё, — доложил я, заглянув одной головой в приёмный.

— А что ты там ещё хотел найти? — хохотнул доктор. — Табачный киоск?

Они оба заржали. Алкаши.

Я вернулся к себе в Хирургию. Свет в палате остался только дежурный: тусклая лампочка над дверью. На стуле у моей койки лежало тонкое шерстяное одеяло и маленькое вафельное полотенце. Иван уже был укрыт и, похоже, спал. Зато дедок Митрич ждал меня.

— Ну, что? — спросил он меня.

— Есть полпачки Примы.

— Давай!

— Не дам.

— Чего?!

— Это не моё. Это Ивану передали. Вот проснется и сам даст.

— Дай ему сигарету, — вдруг сказал Иван.

Он еще не заснул, оказывается.

Я послушно подошёл к деду и протянул ему пачку. Дед вытащил три сигареты и вернул пачку мне, а я передал её Ивану.

— Хорошо, что ты успел догнать Вениаминыча, — проговорил он, вытаскивая одну сигарету.

— Да они с доктором бухают в приемном, — возразил я.

— Они могут, — блаженно улыбаясь, сказал Митрич, прикуривая сигарету.

— Ты что, старый! Здесь курить будешь? — не выдержал я.

— А кто мне запретит? Ты штоль? — беззлобно ответил Митрич, выпуская струю дыма.

— Кинь спички, — попросил Иван деда. Митрич кинул коробок ему на одеяло, Иван кивком попросил меня прикурить.

— Вы что все здесь, с дуба рухнули? — растерянно спросил я их. — Вы что в палате курите?

— А где нам курить? — не понял Иван.

— Блин. Ну, на улице, — предложил я.

— Ты ещё скажи, в туалете, — съехидничал дед.

— Вы про пассивное курение что-нибудь слышали? — начал заводиться я.

— Не, не слышали. И слышать не хотим! — послал меня Митрич.

— Вдыхать сигаретный дым некурящему человеку гораздо вреднее, чем курящему затягиваться, — настаивал я на своём.

— Угомонись. Нас большинство, — выставил свой аргумент Иван.

— А может четвертый сосед тоже против! — возразил я.

— Он не против. Ему пох*й, — ехидно прошептал дед. — Его любовник жены избил, когда этот раньше времени из командировки вернулся.

Я молчал. Перспектива круглосуточно находиться в курилке меня совсем не радовала. Если мне нет 18 лет, то я ещё ребёнок, и надо требовать перевода в другую палату.

— Вань, а мне сколько лет? — спросил я.

— Ну ты спросил! — заржал дед.

С появлением курева настроение у всех улучшилось.

— Ну, мы с твоей сеструхой в 8 класс пошли, а ты в первый. Мне сейчас 24, значит, тебе 16, — не торопясь вычислял Иван, время от времени затягиваясь сигаретой и выпуская клубы дыма.

— Получается, я еще несовершеннолетний?

— Получается.

— Значит, мне положено в детскую палату.

— Зачем? — не понял Митрич.

— Хочу в палату для некурящих, — объяснил я.

— Не кипишуй, — осадил меня Иван. — Спи давай. Мы не будем больше курить.

— Сегодня! — подсказал дед и опять заржал.

Весёлые какие. Мать их за ногу. Я только обрадовался, что курить не тянет. Когда сердце у меня начало тарахтеть не по-детски, за полгода где-то до ДТП, медики запретили мне курить. А курил я, на минуточку, с 8 лет! Все эти полгода промучился: курить тянуло. А сегодня вдруг почувствовал: свободен! Это так здорово!

Я улегся. В мыслях мелькали сумбурные события сегодняшнего дня. Я никак не мог понять, что со мной произошло. Как я мог переселиться в другое тело в прошлое? Что стало с моим старым телом? Я умер? Мазда хорошая машина, там подушек сколько. И они сработали, я слышал. Похоже, сердце у меня, всё-таки, оттарахтелось. А мальчишка? Если я занял его место здесь, получается, он умер? В смысле, утонул и покинул тело? Никогда не верил в реинкарнацию, но тут задумался и сам не заметил, как уснул.

Проснулся я от громких голосов и яркого света. Чувствовал я себя совсем невыспавшимся. Мне казалось, что я только мгновение назад заснул.

В палате царила какая-то суета. Сестра раздала нам стеклянные ртутные градусники.

— Который час? — спросил я.

— Шесть, — ответила она, пытаясь растормошить нашего четвертого соседа.

Она резко повернула его на спину и сдернула одеяло. Мужчина застонал, держась за сердце. Лицо его было одним сплошным синяком. Я сразу проснулся. Сестра крикнула:

— Позовите кого-нибудь!

— Кого? — не понял я.

— Марину или Юрия Васильевича!

— Понял! — подхватился я и босиком побежал искать врачей. Каменный пол был ужасно холодный. Я выбежал в холл, там никого, забежал без стука в приёмный. Там на кушетке спал Ефремов, а доктор спал, сидя за столом.

— Подъём! — заорал я что есть дури.

Глава 3

Четверг, 11.02.71 г. Святославская городская больница.

Мужики сразу повскакивали.

— Что ещё? — первым включился доктор. Тренированный. Старший сержант немного тормознул, но тоже быстро пришёл в себя.

— Там больной помирает! — доложил я.

— Где там? — недовольно переспросил Юрий Васильевич, выходя в холл.

— У нас в палате, в Хирургии.

Доктор быстрым уверенным шагом направился к нам. Я за ним. Ноги замёрзли! Первым делом, когда мы вошли в палату, я засунул их в свои тапки.

— Только что загрузился, — доложила сестра.

Доктор наклонился над мужиком, потом вдруг резко схватил его за руку и за ногу и сдернул с койки на пол. Быстро встал перед мужиком на колени и своим здоровенным кулачищем с размаху ударил его по груди. Потом ещё раз.

Сестра в этот момент держала мужика за горло.

— Есть, — сказала она, — даже отжиматься не пришлось.

Доктор отхлестал мужика по щекам, и тот открыл глаза.

— Так. Надо его на койку поднять, — сказал доктор.

— Что ж вы, батенька?! — осуждающе выговорила сестра мужику.

Бедный мужик хлопал глазами, пытаясь приподняться, но доктор ему не позволил.

— Помогите мне, — потребовал Юрий Викторович.

Я подошёл к нему, но меня отодвинул Ефремов, стоявший, как оказалось, всё это время в дверях.

Вдвоем с доктором они подняли мужика на его койку.

— Тощий, а такой тяжёлый, — кряхтя, проворчал старший сержант.

— Ты давай это брось, — сказал мужику доктор, держа его за запястье. — Ещё не хватало из-за бабы сдохнуть.

— Я не из-за бабы, — промычал мужик, — я из-за детей переживаю.

В этот момент сестра принесла штатив с полной бутылью. Я даже не заметил, когда она успела выйти из палаты. Заметил только, когда вернулась.

— И из-за детей не надо так убиваться, — успокаивающим голосом сказал доктор и поставил мужику в вену капельницу, — зачем детям отец в белых тапочках?

Сестра примотала иглу бинтом к руке и ушла. Доктор ещё немного постоял и тоже ушёл. Никто и слова не сказал, что в палате сигаретный дым коромыслом.

— Петрович. А давай хату им спалим, — сочувственно предложил Митрич мужику.

— Это моя хата, — ответил равнодушно Петрович. Успокоительное ему, что ли, вливают? Лежит как зомби, в потолок уставился. У него, похоже, нос сломан. Но чуть не скопытился он сегодня не от этого. С сердцем шутки плохи. Уж я-то знаю.

Но доктор. Красавчик. Голыми руками Петровичу движок завёл.

Как здесь интересно.

Ещё бы понять, с какого перепугу Пашка Ивлев с моста бросился? Молодой же, вся жизнь впереди.

Пришла медсестра.

— Варлен Дмитриевич, укольчик! — обратилась она к деду.

— Нет меня, — спрятался под одеяло дед.

— Рано ты, горемычный, прятаться начал, — подколола деда сестра, стаскивая с него одеяло, — сорок уколов! А сейчас только третий.

— Вот ты ехидна, Валька! — обиженно заявил Митрич, заголяя живот.

— А не надо было лису хватать, — строго сказала она, уколола деда и вышла из палаты.

— Она курицу задушила! — крикнул Митрич ей вдогонку, сжимая кулаки то ли от боли, то ли от ненависти к лисе.

— Вилами её надо было, — посоветовал Иван.

— Тебя лиса бешеная покусала? — удивился я.

— Может и не бешеная. Но всё равно тварь. Всю икру разодрала, — ответил дед, задирая на правой ноге пижаму и показывая толстый слой бинтов с жёлтым пятнами.

— А что за имя такое: Варлен? Иностранное? — полюбопытствовал я.

— Сам ты иностранный. Варлен это Великая АРмия ЛЕНина, — гордо сказал дед.

— Понял, — усмехнувшись про себя сказал я и лёг на кровать. В животе заурчало.

— А когда здесь кормят? — спросил я.

— Жрать хочешь? Значит, жить будешь, — отозвался Иван. — Скоро, наверное, накормят. Митрич, когда завтрак?

— В 8 утра. Ещё час ждать, — ответил дед.

А есть так хотелось! Такого сильного голода я давно не испытывал. Что значит молодой организм. А мозги старые. Передо мной здесь такие возможности открываются исключительные. Рациональная часть моей личности все еще отказывалась до конца поверить в произошедшее. А вот эмоции давали о себе знать. Периодически ловил себя на том, что испытываю что-то похожее на эйфорию, ловя кайф от ощущения молодости, силы, бурлящей в жилах энергии.

И всё же. Почему ты, братец Пашка, с моста прыгнул? С высоты своего опыта я видел только одну объективную причину для такого поступка: смертельная болезнь с мучительным концом. Со всем остальным можно и нужно жить.

Хотя в юности любой мало-мальский стресс воспринимается как трагедия вселенского масштаба.

Я прикидывал варианты «трагедий», с которыми мог столкнуться Пашка.

Первое, что пришло в голову: несчастная любовь. Влюбился паренек в девицу стервозную. Сам-то с виду неказист, шансы закадрить не самые лучшие, мягко говоря. А она может еще поиздевалась как-то или условие какое поставила невыполнимое. Мог пойти с горя и сигануть. Хотя, конечно, такой сценарий говорит не в пользу Пашкиного характера. Глупость откровенную спорол.

Второе: с родителями не повезло, они алкаши или психопаты. Но всегда можно сбежать от них, поступив учиться куда-нибудь, где есть общага. Да хоть в суворовское училище.

Третье: в школе с учителями или одноклассниками проблемы. — Смотри вариант номер два.

Безвыходных положений не бывает.

В палату заглянул Ефремов и кивком головы вызвал в коридор Николаева. Коротко проинструктировал его о чём-то и ушёл. Иван вернулся на свою кровать и опять закурил.

У меня уже в горле першит от дыма и глаза слезятся. Ну ничего. Скоро у них сигареты закончатся.

Из коридора послышался громкий стук каблуков, в комнату почти вбежала женщина лет пятидесяти плюс-минус. Выше среднего роста, тёмно русая, стройная, миловидная. Ей бы выспаться и была бы красавица.

— Павлик! Сынок! — бросилась она ко мне.

Я резко сел в койке. Вот так номер. Это моя матушка. Она присела рядом, обняла меня и расплакалась. В дверях показался Ефремов.

— Ну-ну, — обнял я её за плечи, — всё хорошо.

— Ты не пришёл вчера домой! — сквозь слёзы жаловалась матушка. — Я ходила к участковому. А ночью позвонили, сказали, что ты в реку упал, и тебя отвезли в больницу.

В реку упал — хорошо сказано. Она не знает, что я сам прыгнул? Или не хочет говорить при всех? Я взглянул на старшего сержанта. Он молча стоял в дверях и многозначительно сверлил меня взглядом. Что-то тут не то.

Ну упал, так упал.

— Тут такое дело, — начал я. — Похоже, я вчера головой сильно ударился. Короче, не помню я ничего. Совсем ничего.

— Как?! — опять зарыдала почти уже успокоившаяся мать.

— Как-то так, — не нашелся я, что ей ответить.

Матушка оглянулась на Ефремова. Тот только развёл руками.

— Но что-то же ты помнишь?! — в надежде спросила она.

— Последние несколько часов помню. И всё, — соврал я.

— Как же так?! — прижала она к губам непонятно откуда взявшийся тряпичный носовой платок. — Но это же пройдёт?

Матушка опять оглянулась на старшего сержанта. Тот пожал плечами.

— Вы бы к доктору зашли, — подсказал он ей.

— Да-да, — сказала матушка, вставая, — иду!

Она вышла из палаты. Мне она понравилась. Мягкая, нежная, немного неуверенная. Обо мне так искренне беспокоится! Это так трогательно.

Я посмотрел на старшего сержанта. Он стоял, опершись на дверной косяк, и курил!

— А можно мне в палату для некурящих? — спросил я.

— Ты будешь лежать здесь. Под присмотром Николаева, — тихо, но жёстко ответил Ефремов. — Или мы с доктором дадим ход твоему делу, и ты ляжешь в психушку, — проговорил он с нажимом. — И тебя поставят на учёт. Выбирай.

У меня челюсть отвисла. Так меня здесь опекают? Исправляют мои ошибки? Не дают пацану испортить себе жизнь? За какие такие заслуги? Или не так: за чьи заслуги? Явно не Пашки Ивлева. Похоже, у меня батя здесь в авторитете.

И мама у Пашки хорошая. Так что родители-придурки это похоже не его случай. Причину Пашкиной «трагедии» надо искать в другом.

В палату вернулась мама. Лицо ее было встревожено. Она села ко мне на койку и погладила по голове.

— Я на работу. Скоро придёт бабушка, принесет поесть и тёплые вещи, — сказала она, поцеловав меня в лоб.

О, ещё и бабушка есть. Парень вообще в шоколаде.

Матушка ушла. А я лежал и обдумывал ситуацию.

— Как настроение? — подсел ко мне Николаев. Ему явно что-то было нужно.

— Нормально, — ответил я, вопросительно взглянув на него.

— Как самочувствие?

— Нормально.

— А с моста вчера чего сиганул?

— Я не помню. Может, я поскользнулся и нечаянно упал?

— Конечно, — задумчиво проговорил Иван. — Нечаянно через перила перелез…

— Я честно не помню. Может, конфликт какой-то с кем-то? Ты ничего не слышал? — спросил я.

— Нет.

— Может, в школе что? — не терял надежду я.

— Не знаю.

— Может у меня любовь безответная?

— Гадать можно до второго пришествия, — оборвал меня Иван.

— А кстати, какое сегодня число?

— 11 февраля.

— Семьдесят первый год?

— Ну а какой же?

— Я так, уточнил просто.

— Завтрак! — послышался в коридоре зычный женский голос.

— О! Поедим! — обрадовался я. — Пойдемте?

— Куда? — хором спросили Митрич и Иван.

— На завтрак.

— Сиди. Сюда принесут, — осадил меня дед и сел в кровати. Он вообще мало ходил. Видимо, лиса его сильно потрепала.

Я ждал, сидя на кровати и нетерпеливо потирая руки о колени. Вскоре дородная высокая хохотушка, похожая на Нонну Мордюкову, в белом халате с темной косой, торчащей из-под белой косынки, вкатила в палату двухуровневую тележку, похожую на сервировочный столик на колесиках.

На тележке сверху я разглядел разваренную гречневую кашу в мисках из нержавейки. На втором уровне стояли кружки, накрытые подносом с хлебом. На каждом ломтике хлеба маленький кусочек масла.

— Проголодались?! — громко спросила буфетчица. — Налетай!

С её появлением как будто ураган в палату ворвался. Хохотушка проворно расставляла нам миски с кашей и кружки по высоким табуреткам у изголовья коек. Потом положила каждому на кружку ломтик хлеба с маслом.

— Приятного аппетита! — хохотнула она и скрылась в коридоре со своей тележкой.

Я был очень голоден. Жидкая каша закончилась быстро. Ложки у меня не было, и я кашу просто выпил и вылизал миску. Чай я выпил еще перед кашей, так как не пил со вчерашнего вечера. Дожевывая несчастный ломтик хлеба вместе с кусочком масла, я огляделся вокруг.

Митрич, заметив мой голодный взгляд, предложил мне свою кашу, так и стоявшую нетронутой на его прикроватном табурете.

— А ты? — спросил я его для приличия, находясь на низком старте у своей койки. Митрич только махнул рукой.

Вторая тарелка с кашей продержалась чуть больше, её я вылизывал уже не спеша, с чувством, с толком, с расстановкой. Сложив пустые миски одна в другую, я, наконец-то, заметил, как переглядываются Иван и Митрич.

— Аппетит хороший. — с усмешкой сказал Иван.

Мне было всё равно. Утолив голод, я почувствовал острое желание взять под контроль свою новую жизнь. Я подсел к Ивану.

— Как думаешь, долго мне здесь ещё торчать? — спросил я его.

— Если бы ты мог мне объяснить, по какой причине вчера с моста сиганул, я бы знал, что тебе ответить, — сказал он серьезно. — А так, пока мы не выясним, что тебя заставило это сделать, будешь сидеть здесь.

— Но почему? Я же не собираюсь повторять попытку.

— Это ты не помнишь ничего. А если вспомнишь?

— А если не вспомню?

— А не важно! Причина никуда не делась. Ты просто о ней забыл. Выйдешь из больницы, она сама о себе напомнит. И опять — здравствуй, мост.

— Логично, — ответил я. — Хотя, нет! Сейчас я уже, наверное, смог бы разобраться с любой проблемой.

— Да что ты, — язвительно ответил Иван.

Я не обиделся. Учитывая, как я сейчас выгляжу, это действительно прозвучало самонадеянно.

— Мне кажется, не обязательно именно в больнице отсиживаться. Думаю, дома тоже безопасно. Вряд ли причина там.

— С чего ты взял?

— Ну, ты видел мою матушку? Она классная.

— Ну, не знаю…

Я махнул на него рукой, вернулся на свою койку и попытался уснуть. Ночь была суматошной, я не выспался.

Я задремал, мне приснилась матушка улыбающаяся, добрая и ласковая. Не успел я насладиться своим сновидением, как в палату шумно вошла целая врачебная делегация.

Утренний обход, догадался я. Пока я спросонья протирал глаза, доктор Юрий Васильевич, стоя у койки пострадавшего от любовника жены Петровича, докладывал другому престарелому доктору об утреннем происшествии. Старичок доктор напомнил мне профессора Преображенского из х/ф «Собачье сердце», очень похож. Он не спеша присел на стул, который ему предусмотрительно подставила Марина.

— Как Вы, батенька, себя чувствуете? — спросил старый доктор Петровича, держа его за запястье.

— Нормально, — ответил Петрович.

— Прекрасно, прекрасно, — повторял старый доктор, слушая Петровичу грудь. А потом он распорядился перевести его в Терапию.

— Хорошо, Демьян Герасимович, — ответила за всех Марина.

Демьян Герасимович перешёл к койке Митрича и разговаривал с ним какое-то время «за жизнь». Потом он перешёл к Ивану и тоже обсуждал с ним «дела семейные».

Посмотрев утром, как Юрий Васильевич кулаком реанимировал Петровича, я подумал, что старый доктор тоже не просто так с больными «ни о чём» разговаривает, он что-то для себя проверяет. Они тут приучены с любой проблемой справляться, как в анекдоте про русского космонавта, с помощью подручных средств и какой-то матери. Сейчас со мной будет говорить. Не спалиться бы, а то не выпишет.

— Ну-с, молодой человек. Как у вас дела? — пересел Демьян Герасимович к моей койке.

— Лучше всех! — как мог бодрее ответил я.

— Прекрасно, прекрасно. А чувствуете себя как?

— Тоже лучше всех. Домой хочу.

— А что Вам дома делать?

— К экзаменам готовиться. Десятый класс.

— Прекрасно, прекрасно. А какие у Вас планы после школы?

— Ещё не думал, может, в моряки пойду.

— Прекрасно, прекрасно. Так, в каком году Вы родились?

Подловил! Старый чёрт.

А у меня ещё профессиональная деформация: считаю только с калькулятором.

Как-то надо вычислить в уме, в каком же году я родился: 1971 минус 16 это 1971-10-6 это 1961-6 равно 1955.

— В пятьдесят пятом, — медленно ответил я с заметной задержкой.

Доктор всё это время не отрываясь смотрел на меня. Его хитрые глаза видели меня насквозь. Я смущённо улыбнулся и вскинул вверх руки, типа сдаюсь.

— Прекрасно, прекрасно, — завёл было свою шарманку Демьян Герасимович и вдруг сказал: — Но в школу Вам ещё рано.

— Да, я понял, — ответил я.

Демьян Герасимович так по-доброму улыбнулся, что я даже не расстроился.

Делегация направилась к выходу из палаты.

Я переглянулся с Иваном, он развёл руками, типа, ну, не судьба. Ладно, буду пока лежать в больнице.

Тут в палату одной головой заглянула девушка.

— Привет! — широко улыбаясь сказала она.

Ох, хороша, каналья! Наверное, как раз про таких говорят: кровь с молоком. Выше среднего роста, рыжая коса до пояса. Стройная, но при теле. Грудь, просто АХ.

— О! Вероничка! Ты как здесь? — спросил заметно оживившийся Иван.

— Земля слухами полнится, Ванечка! — игриво сказала она, вошла в палату, взяла стул у моей койки, оставленный после обхода, и уселась перед Иваном. — Говорят, ты вчера с Большого моста прыгал?

Я во все глаза наблюдал за молодыми людьми. Вероника вдруг повернулась ко мне.

— Это тебя спасать пришлось? — спросила она, с любопытством разглядывая меня.

— Павел, — представился я, протягивая ей руку.

— Э! Пашка! Куда руки тянешь? — рявкнул на меня Иван.

УПС! Мне же 16. Я взглянул на Ивана: глаза его метали молнии.

— Это Вероника, моя невеста, — сказал он с ударением на слове МОЯ.

— Понял, понял. Не дурак, — примирительно сказал я и лёг на свою койку.

Какой ревнивый. Но девка реально хороша. Если ещё и с мозгами, и добрая, то цены ей нет.

Вероника надолго не задержалась. Как я понял из их с Иваном разговора, у неё был перерыв, она спешила вернуться на учебу. Обещала забежать ещё раз вечером. Она оставила Ивану треугольный пакет молока и плюшку сердечком.

Чем хороши маленькие города, это относительно небольшими расстояниями. Трудно представить, как в Москве кто-нибудь два раза в день навестил бы кого-то в больнице между учебными парами. Судя по всему, городишко, куда меня занесло волей неизвестных мне сил, совсем небольшой. Как он там называется? Святославль? Ну, раз на больнице вывеска «Святославская». В какой хоть это области?

Я вдруг осознал, что уже не впадаю в ступор от одной только мысли о произошедшем со мной. Размышляю обо всем вполне отстраненно, даже с каким-то интересом. Все-таки человеческая психика — невероятно гибкая штука, ко всему приспособиться может.

Медсестра Валентина прикатила в палату каталку и увезла Петровича вместе с его подушкой, одеялом и простынями. Прощаясь с ним, мы пожелали ему не вешать нос.

Я лежал и в полудреме думал о поворотах судьбы. Ещё вчера утром я планировал свою старость, а сегодня утром у меня вся жизнь впереди и все дороги открыты. Я могу профессию сменить. Например, стать военным. Нет, военным не надо: в 90-х им очень туго придётся. Хотя, тогда всем туго было. О, кстати, надо будет в приватизации как-то грамотно поучаствовать. Тогда колхозники гектарами землю на водку меняли. Ваучеры… Что там с ваучерами было?

Вдруг что-то тяжелое плюхнулось мне на живот. От неожиданности я матернулся, открыл глаза и тут же получил ладонью по губам от высокой пожилой, но ещё очень крепкой женщины. Она была стройной, несмотря на возраст, с правильными чертами лица. В молодости она, безусловно, была красавицей. Взгляд ее светло-серых глаз был строг, как у директрисы школы. У себя на животе я обнаружил матерчатую авоську, нащупав в ней руками кастрюльку.

— Бабушка? — еле ворочая языком от удивления, спросил я.

Глава 4

Четверг, 11.02.71 г. Святославская городская больница.

Сказать, что я удивился, увидев бабушку, ничего не сказать. Комиссар в юбке. Только красной косынки не хватает и нагана.

— Пойдём. Покурим, — вместо приветствия сказала она и направилась в коридор.

Я тут же поднялся и вышел вслед за ней.

— Я что, курю? — удивлённо спросил я, но ответа не удостоился.

Мы молча вышли в холл. Народ в холле не обращал на нас внимания. Бабушка подошла к окну, я тоже. Милицейского Бобика перед крыльцом больницы уже не было, значит, Ефремов уехал.

— Рассказывай, — приказала мне бабушка тоном, не терпящим возражений.

— Что? — не понял я и тут же получил увесистый подзатыльник.

— Да что ж такое! — не выдержал я. — Что у Вас за методы воспитания такие, мадам?

И тут же получил ещё один подзатыльник. Это беспредел. Я отошёл от этой ненормальной на безопасное расстояние.

— Мне, на минуточку, уже 16, — сказал я наставительным тоном. — Я уже сознательная личность, меня нельзя так унижать. А то на всю жизнь запомню и стакана воды Вам в старости не подам.

— Ты доживи, сначала, до моей старости, — сказала как плюнула она.

Вот, стерва. Ни жалости, ни сомнений. Она внимательно наблюдала за мной.

А я за ней. Ну, что, будем в молчанку играть? Думаешь, что меня прогнёшь? Я спокойно и уверенно смотрел ей в глаза.

— Да. Милиционер прав, — первой сдалась она. — Сдвиг по фазе у тебя серьёзный.

В её взгляде я заметил испуг. О, бабуля, так всё-таки ничто человеческое Вам не чуждо. Она, видимо, тоже заметила что-то в моём взгляде и поспешно отвернулась к окну. Надо срочно исправлять ситуацию. Проблемы с близкими родственниками мне не нужны, от слова совсем.

— Бабуль. Да, ничего страшного. Просто, я не помню ничего, — решил я взять инициативу в свои руки. Но при слове «бабуль» её заметно передернуло.

— Я что, никогда не называл Вас «бабуля»? — удивился я. — А как называл?

Она мельком взглянула на меня ошарашенно, но ничего не ответила. Я понял, что все сказанное звучит действительно довольно дико.

— Хорошо, — решил я зайти с другой стороны. — Как Вас зовут?

— Эльвира Эдуардовна, — медленно проговорила она, коротко взглянув на меня и опять отвернулась к окну.

— Если я буду к Вам по имени отчеству обращаться, нормально будет?

В ответ тишина.

— Молчание знак согласия, — подвёл итог я. — Ну что, Эльвира Эдуардовна, может, поговорим? Вы же хотели от меня что-то услышать?

— Я хотела узнать, — повернулась она ко мне, — как ты в реке вчера оказался?

— Я тоже хотел бы это знать, — серьёзно ответил я.

— Милиция считает, что ты сам прыгнул, — заявила она, с вызовом глядя мне в глаза.

— Всё выглядит именно так. Но мне нечего Вам сказать: я ничего не помню.

— Как ты мог?! — сорвалась она на крик. Всё-таки, женщина есть женщина.

— Тише, тише, — подошёл я к ней, заметив подступившие слезы, — Я не знаю, что меня заставило вчера так поступить, но я узнаю. И я больше никогда так не поступлю. Обещаю, — Я тряхнул её за плечи. — Всё позади, — постарался я успокоить её. Она взяла себя в руки и, отвернувшись к окну, вытерла глаза носовым платком. Потом повернулась ко мне, демонстрируя готовность продолжать разговор. Какой характер у женщины. Скала.

— Что дома? В семье происходит что-то неприемлемое для детской психики? — спросил я.

Она растерялась, удивлённо глядя на меня, но быстро собралась:

— Ничего необычного. Все как всегда.

— В школе? Не было ли конфликтов с кем-то? Не вызывали вас в школу недавно?

— Ничего такого, — в замешательстве ответила она.

— А учусь я как?

— Хорошо.

— Ну. И какие ещё есть мысли? Может, любовь несчастная?

— Не знаю, — буркнула она и присела на подоконник.

— Что делать будем? — примирительно спросил я, присаживаясь на подоконник рядом с ней.

— Не знаю.

— У меня есть несколько вопросов. Можно?

— Спрашивай.

— Матушку я видел сегодня. А мой отец?

— Нет у тебя отца.

— Без отцов дети не родятся. Кто он?

— Козёл.

— Правда? Неожиданно. А поподробнее?

— Шут бродячий.

— Как это?

— Геолог.

— О, как интересно! — воскликнул я. Но не успел представить себя в этой профессии, как получил удар локтем в ребро.

— Бабуля! Хорош! — простонал я, хватаясь за бок.

— Извини. На автомате.

— Что родители, в разводе?

— Да.

— Давно?

— Давно. Ты маленький был.

— Я с отцом знаюсь?

— Нет.

— Когда в последний раз виделись?

— Лет пять назад, может больше.

— Жаль. Мальчишкам отец нужен, — проговорил я и заранее встал, уверенный, что мне сейчас опять прилетит локтем в ребро. Но бабушка только посмотрела на меня выразительно сжав зубы, изображая ярость. Я улыбнулся ей в ответ. Сразу видно: она баба умная, сама понимает, что я прав. Я присел обратно на подоконник.

— Получается, со стороны отца проблем у меня быть не могло.

— Не могло, — подтвердила Эльвира.

— Иван, мой сосед по палате, сказал, что у меня сестра есть.

— Есть. Инна. Она на первом курсе меда в Минске училась, познакомилась с выпускником военного училища и вышла замуж. Он получил лейтенанта и был направлен служить в Пермь. Инна туда в мед перевелась, сейчас уже на четвёртом курсе.

— А Пермь отсюда далеко?

— Далеко.

— А мы, кстати, где?

— Брянская область. К Инке не наездишься. Она дочку прошлым летом родила. Правда, малышке там климат не подходит: за 8 месяцев уже 3 раза пневмонией переболела. Мать ездила к ним летом, после родов помочь. Я в сентябре с малышкой сидела: у Инки учеба в меде началась. Но вся наша помощь — мёртвому припарка. Малышка постоянно болеет, в ясли не ходит. Инка зимнюю сессию еле сдала. Одни тройки, стипендии лишили. Живут на одно жалованье мужа-старлея.

— Это, конечно, всё очень печально. Но, как думаешь, — я решил перейти на ты, — я же не мог из-за этого с моста прыгнуть?

— Нет, конечно, — согласилась бабушка.

— Какие у меня, вообще, отношения с сестрой?

— Никаких. Ваши интересы никогда не пересекались и не пересекаются.

— Хорошо. А что матушка, выходила замуж после моего отца?

— Нет.

— А у нас с Инкой один отец?

— Да.

— Выходит, со стороны семьи неприятности прилететь не могли, — констатировал я. — Остаётся профессиональная деятельность. Я ещё не работаю. Инка далёко. А вы с матушкой чем по жизни занимаетесь?

— Я и бухгалтер, и контролёр, и инженер. Сейчас на пенсии. На полставки подрабатываю на родном Механическом заводе. Полька экономист там же.

— Какая Полька?

— Мать твоя.

— А, понял. Полька это Полина?

— Аполлинария.

— Какое красивое имя, — удивился я. — Кстати, а как моего отца звали? Какое у меня отчество?

— Тарасович.

— Павел Тарасович Ивлев. А что, хорошо звучит.

— Дорасти ещё до Павла Тарасовича, — опять съязвила бабуля.

— Дорасту, куда я денусь!

Где-то в глубинах больничных коридоров послышалось: «Обед!». Я встал. Бабушка тоже. Она мне понравилась. Я взял её за руку и искренне произнёс:

— Бабуля Эльвира Эдуардовна. Очень, очень рад с Вами познакомиться.

Она смотрела на меня как на полоумного, но руку не забрала и даже немного улыбнулась. Надо все же продумать мне общение с близкими, а то совсем уж на сумасшедшего похож сейчас. Очень трудно оказалось вживаться в роль подростка. Взрослому мужику пацана изображать — задачка не из простых. Прожитые годы из головы не выкинешь. Но постараться надо, а то спалюсь.

Мы попрощались. Я попросил бабулю, если будет возможность, приходить еще. И пошаркал на полной скорости в сторону Хирургии к себе в палату. Навстречу мне буфетчица-хохотушка катила пустую тележку за очередной партией мисок с едой.

* * *

Эльвира Эдуардовна шла по коридору больницы и не могла прийти в себя. Мысли путались, заставляя ее то и дело замедлять шаг и в очередной раз прокручивать в голове разговор с внуком.

Павел был совершенно не похож на себя. Разговаривал очень странно.

Эльвира привыкла постоянно заботиться о нем, поскольку паренек рос хоть и смышленым, но совершенно бестолковым в бытовом плане. Внук был довольно общителен, друзья у него были, но очень уж незрелым и импульсивным был пока. Да еще и в Дианку эту влюбился, будь она неладна.

Узнав о случившемся, женщина была готова увидеть сломленного, ищущего защиты и утешения подростка.

Но сегодня перед Эльвирой стоял совершенно другой человек. Враз повзрослевший, рассудительный, владеющий эмоциями. Ни тени произошедшего, ни слова жалоб. А от его обращения на «вы» и по имени отчеству вообще мороз пробирал по коже. А все эти рассуждения о возможных причинах прыжка с моста и расспросы о семье?!

Как же так могло произойти? Неужели человек в одночасье может так измениться внутренне?

Что же с ним такое произошло? — в очередной раз подумала Эльвира и, покачав головой, задумчиво вышла из больницы.

* * *

Я сел на свою постель.

На соседней койке Иван приподнялся на локте и спросил меня:

— Ну, как тебе бабушка? — поинтересовался он, многозначительно растягивая последнее слово.

— О, мировая тётка, — воскликнул я, не в силах сдержать своего восторга.

— Правда? — переспросил Иван с сомнением.

В этот момент к деду Митричу пришла его бабулька. Приятная такая маленькая бабулька, божий одуванчик, в платочке. Принесла деду домашней еды в кастрюльке и домашней выпечки. В палате так запахло пирогами с капустой, что я чуть слюной не захлебнулся.

Хорошо, что буфетчица очень скоро раздала нам по миске серого супа, гречки с биточками и по стакану компота. На обед полагалось два кусочка хлеба.

Я порылся в авоське, которую принесла мне бабушка, нашёл ложку, батон, коробку сладкой соломки к чаю и стеклянную бутылку кефира. В кастрюльке была гречневая каша, сваренная с салом и луком.

Я съел все, кроме супа, такое ощущение, что кроме рыбьих костей и кусочков картошки в нём больше ничего не было. Сразу видно, что сегодня четверг, рыбный день.

У меня осталась половина батона, коробка соломки и бутылка кефира. Оставил их на полдник.

Я лег, взял в руки коробку соломки, покрутил, понюхал. Нахлынули воспоминания детства. Маленьким я очень любил её.

Вернулось чувство умиротворения из далекого прошлого, когда всё было хорошо и надёжно, когда коробка соломки могла сделать тебя счастливым. Не было ещё в моей жизни потерь и горьких разочарований. Жизнь впереди виделась долгой и счастливой.

Я не заметил, как уснул. А снился мне советский Крым. Тёплый, солнечный, зелёный, мирный, неторопливый и добродушный. Ласковое теплое море и радостные лица счастливых советских отдыхающих.

Проснулся я от громкого смеха над ухом. Вероничка пришла к Ивану как обещала. Я встал и пошёл пройтись по коридору. Когда я вернулся, девушки уже не было. На лице Ивана блуждала улыбка глубоко влюблённого человека. Взгляд устремлён был куда-то сквозь стены. Наверное, в светлое будущее. Я знал, каким будет для милиции и всей страны это будущее. Но до него ещё 20 лет. Пусть помечтает.

Я лёг, размышляя о прошлом, о будущем и о текущей ситуации. Надо уже определяться, как жить дальше и что делать. Привычка планировать и контролировать происходящее постепенно возвращала себе утраченные позиции. Хотелось действовать, идти к какой-то цели. Но для начала надо из больницы выбраться. Задерживаться здесь совершенно не хотелось.

К Ивану пришли коллеги. Прямо в форме, в сапогах. Они, скорее всего, сейчас на службе. Мимо проезжали, решили зайти. Парни молодые, веселые. Один сел на стул, поставив его между нашими койками. Второй остался стоять, опершись о спинку койки. Тот, что сидел на стуле, мельком оглянулся на меня с интересом. Я кивнул головой здороваясь.

Мне было скучно. Нисколько не стесняясь, я повернулся в сторону этой компании и приготовился слушать.

— Ну, братцы. Что в мире делается? — спросил обрадованный Иван и сел в койке. — А то здесь газеты только в сортире.

— Лунное затмение сегодня, — сказал сидевший на стуле. — По радио слышал. А вчера в Лос-Анджелесе землетрясение было.

У него справа висела штатная кобура из коричневой толстой кожи. Такие же носили офицеры, когда я служил. Я вспомнил, что где-то читал, будто в советское время милиции не разрешали повседневное ношение табельного оружия. Только исключительно на опасные задания.

Я сел в койке и нагнулся, чтобы заглянуть в кобуру рядом сидящего милиционера. Тут же мне прилетел подзатыльник от его сослуживца, стоящего рядом. Я понял это, подняв голову и наткнувшись на его недовольный взгляд.

— Что потерял там? — спросил он. Иван и его сидящий сослуживец повернулись ко мне.

— Я где-то слышал, что вы пирожки в кобуре носите вместо пистолета, — сказал я, потирая затылок.

— Где слышал? — спросил стоящий милиционер.

— Да не помню, — отмахнулся я.

— Ты ж ничего не помнишь, — усмехнулся Иван.

— Я так и сказал: не помню, — кивнул я.

— А про пирожки в кобуре помнишь? — подозрительно глядя на меня уточнил Иван.

— Это тот дуралей, что в реку свалился? — спросил сидящий сослуживец.

— Тот самый, — подтвердил Иван.

— Ну что, дуралей, показать тебе пирожок? — спросил милиционер, вставая с табурета. Он открыл свою кобуру, потянул за ремешок и извлек пистолет Макарова. Увидев мои загоревшиеся глаза, он, усмехнувшись, вытянул из пистолета магазин и протянул ПМ мне.

Я двумя руками благоговейно взял оружие. Как же я мечтал иметь свой пистолет. Но простым гражданам России боевые пистолеты иметь не разрешается. Только газовые и сигнальные.

— Хочу такой, — пробормотал я.

Парни рассмеялись

— Дай сюда, — забрал у меня пистолет молодой мент. — Придёшь к нам служить и получишь.

— Пусть школу сначала закончит, — сказал Иван. — Он же не помнит ничего.

Да уж. Об экзаменах я старался пока не думать.

К Митричу пришла жена. Опять с авоськой. Довольный дед уселся на кровати и приготовился трапезничать.

По палате разлился аромат жареной картошечки.

Милиционеры сразу засобирались. Иван встал их проводить. Я увязался за ними, чтобы слюной не захлебнуться.

Мы стояли у окна в холле, милиционеры курили, рассказывали последние сплетни про сослуживцев, которых я не знал. Я слушал вполуха и смотрел в окно, думая о своём.

За окном сгущались сумерки. К больнице подошёл парнишка в толстых чёрных пластмассовых очках, в черной ушанке, в коричневом пальто и в укороченных валенках. Он увидел меня и помахал рукой. Одноклассник что ли мой? Не милиционерам же он махал.

Парнишка вошёл в больницу и, скромно улыбаясь, прямиком направился ко мне.

— Привет, Паш, — сказал он, протягивая ладонь для рукопожатия и косясь на милиционеров. Я пожал ему руку и жестом предложил перейти к другому окну.

— Короче так. Я ударился вчера башкой. Потерял память, — начал я, — ничего пока не помню. Тебя тоже. Ты кто?

Он растерянно смотрел на меня несколько мгновений, потом рассмеялся:

— Я понял. Ты шутишь.

— Да какие уж тут шутки. Мать родную сегодня не узнал.

— Не может быть!

— Может. Как тебя звать?

— Славка.

— Мы в школе вместе учимся?

— Ну, да. С первого класса.

— Дружим?

— Дружим.

— Школу прогуливаем?

— Ты что?! Мы же поступать готовимся.

— Да? Куда?

— В Ленинград, в мореходку, — медленно проговорил Славка. — Или ты уже не хочешь?

— Я не помню, что я хочу. А в последнее время я в школу ходил? Занятия не пропускал?

— Нет, не пропускал.

— А мы там со всеми нормально? Ни с кем не в контрах?

— Мы всегда в контрах.

— Не понял. С кем?

— С Тимуром и его командой.

— Это кто такие?

— Тимур Полянский и его команда.

— Одноклассники?

— Ну, не совсем. Полянский второгодник, а друзья его уже давно школу закончили: после восьмого класса ушли.

— Достают нас?

— Бывает. То с ног собьют, в грязи изваляют, то портфель на козырёк остановки забросят. Ты что, правда ничего не помнишь?

— Правда.

— И что гитару мне свою подарил тоже не помнишь?

— Нет, не помню.

— Я пошутил. Не подарил. Я посмотреть хотел, как ты отреагируешь. Ты же на нее надышаться не можешь.

— Я что, на гитаре играю? — обрадовался я.

— Нет, ещё не играешь. Тебе же батя её только месяц назад подарил.

— Стоп. С этого места поподробнее. Ты хочешь сказать, что я тайком от Поли и Эльвиры встречаюсь с отцом. Так?

— От кого тайком?

— От матери с бабушкой.

— А. Да, встречаешься.

— Давно?

— Года два.

— А почему тайком?

— Ну, ты что, бабку свою не знаешь?

— Познакомился сегодня, нормальная вроде тётка.

— Нормальная? Ты в своём уме? — спросил меня Славка, округляя глаза.

— Ты забыл? Я не помню ничего.

— Ой. Прости. Она же Шапокляк.

— В смысле?

— Мы с тобой её так зовём за вредность.

— Понял. Поверь, она не со зла.

— Ужин! — раздался из коридора голос буфетчицы. У меня уже рефлекс выработался на него, как у собаки Павлова.

— Спасибо тебе, Славка, что зашёл, — я протянул ему руку. — Поверь, я очень дорожу нашей дружбой. Друзья детства — это на всю жизнь.

— Эк тебя угораздило, — сочувственно пробормотал Славка, пожал мне руку и пошёл к выходу. Взгляд его, обращенный на меня, чем-то неуловимо напоминал бабушкин. Похоже, он тоже под впечатлением и считает, что у меня чердак потек. Ну да ладно, что ж делать. Привыкнет постепенно. А мне информация как воздух сейчас нужна. Кого мне еще расспрашивать, как не друга.

— Приходи ещё, — попросил я.

— Хорошо, — отозвался Славка, выходя из больницы.

Николаева и товарищей в холле уже не было. Я пошаркал в палату.

Сегодня был очень насыщенный день в плане информации. Но источник бед Пашки Ивлева так и не проявился. Судя по тому, что рассказал Славка, Тимур и его команда доставляли, конечно, пацанам неприятности, но на повод для суицида никак не тянули.

Новая версия, показавшаяся мне перспективной, называлась «Батя».

Я дошаркал до палаты. Ужин уже стоял на тумбочке. Иван допивал чай. Сытый домашней едой Митрич к больничной еде даже не притронулся.

Так, что тут у нас на ужин? Чай, коржик и пюрешечка с подливкой. А мясо где? Нету мяса? Наверное, здесь так положено. Хлеб? Вот, аж два куска.

Я поел быстро, но без удовольствия. В коржике, на мой вкус, было слишком много соды. Пюрешку картофельную трудно испортить, но подливка местному повару явно сегодня не удалась.

— Вань, а ты знаешь что-нибудь про моего отца? — сел я на своей койке лицом к соседу.

— Слышал что-то, — ответил милиционер лениво.

— Что?

— Зачем тебе?

— Версию проверяю.

— Какую? — сразу сел в кровати Иван.

Я наклонил к нему голову поближе и спросил:

— А ты знал, что я два года тайком от своих с отцом встречаюсь?

За спиной что-то упало. Мы резко обернулись.

В дверях палаты стояла моя мать. У ее ног лежала авоська, по всей видимости, с моим ужином.

Глава 5

Четверг, 11.02.71 г. Святославская городская больница.

Она смотрела на меня, как на предателя. Я встал, поднял авоську. Проверил, не разбилось ли там чего. Дал ей время осмыслить происходящее. Взглянул мельком на Ивана, он старательно прятал глаза.

Я взял мать за локоть и молча повёл её в холл к подоконнику.

— Для меня это такая же неожиданность, — начал я издалека. Она молчала. — Тема отца у нас табу?

Она нехотя кивнула.

— Почему?

— Потому что предателей не прощают! — пафосно заявила она.

— Что он сделал? Кого предал? — спросил я как можно нейтральней.

— Меня. Инну. Тебя.

— Мне хотелось бы узнать, что между вами произошло, — я взял её сзади за руку чуть выше локтя. Запрещённый цыганский прием. Человек от этого волю теряет.

— Он бросил нас! — сказала возмущенно мать и замолчала. Я решил, что он ушёл к другой женщине. Но матушка продолжила — Уехал изыскателем в Якутию.

— Ну, это не бросил! — постарался как можно мягче возразить я. — Это уехал в длительную командировку.

— Слишком длительную! А потом там и остался!

— В Якутии? Он и сейчас там живёт?

— Не знаю.

— Почему ты не поехала за ним?

— Куда?! В Якутию?

— Ну, не знаю. Там же, наверняка, есть какие-то посёлки. Люди же там как-то живут.

— Понятия не имею, как они там живут!

— То есть, ты даже не попробовала к нему поехать? Даже летом?

— А должна была?

— Ну, не знаю, — наивно-невинно начал я. — Как там говорят: муж — иголочка, жена — ниточка. Куда иголочка, туда и ниточка.

— Мама сказала, туда ехать девять тысяч километров, зима восемь месяцев в году. Там маленький поселок, до ближайшего города четыреста километров, вода в реке, туалет на улице.

— Мама сказала, — пробормотал я. Всё понятно. — И ты испугалась.

— А не должна была? — спросила она с вызовом.

— Ты же не одна там была бы.

— Конечно! С маленькими детьми.

— Я про мужа вообще-то.

Поля замолчала. Расстроилась. Я провёл ладонью по её плечу и сказал:

— Ладно. Не расстраивайся так. Что сделано, то сделано.

Разбор полётов по поводу табу на встречи с отцом пока отложим. И чувствую, что это не с матерью надо обсуждать.

— Спасибо, что пришла. Ты хорошая мать. Я это сразу почувствовал, — сказал я ей искренне и обнял её.

— Ты очень странно разговариваешь, — сказала матушка, немного испуганно глядя на меня. — Изменился ты очень, Паша.

Я мысленно чертыхнулся. Надо как-то все же контролировать себя, не забывать, что здесь я пацан совсем. А то как бы реально родных не перепугать. Упекут еще в психушку полечиться на всякий случай.

Я пожал плечами и улыбнулся матушке, чтобы как-то сгладить неловкость.

Мать немного успокоилась и вскоре, попрощавшись, ушла. А я побрел, шаркая тапками, к себе в палату.

Иван где-то раздобыл свежую газету и читал Митричу вслух новости. Увидев меня он спросил:

— Ну, что?

— Нормально, — ответил я ему, и Иван продолжил читать газету.

Там речь шла о правилах приема стеклотары в магазинах и приемных пунктах. Иван с Митричем на полном серьезе и с большой заинтересованностью обсуждали этот вопрос. У меня поначалу эта ситуация вызвала небольшой ступор и улыбку, но потом начал вспоминать, что стеклотара была вполне себе такой важной статьей дохода в Советском Союзе. Бутылки сдавали все и денег за них можно было выручить вполне прилично. Мне, кстати, как школьнику, эта тема тоже должна быть близка. Это ведь реальная возможность зарабатывать карманные деньги.

В статье говорилось, что стеклотара должна приниматься в магазинах и приемных пунктах бесперебойно и в неограниченном количестве. Именно этот пункт в первую очередь вызвал возмущение у Митрича.

— Не принимают они ничего, — проворчал он обиженно. — Я принёс, меня послали.

— Здесь говорится, что должны принять, — ответил ему Иван. — Пишут, что раньше только специальные пункты принимали, а сейчас в любом магазине должны забирать.

Потом, еще что-то прочитав, он добавил:

— Тут еще пишут, что многие магазины не принимают пока стеклотару, потому что не соблюдаются гигиенические требования при ее сдаче. Бутылки должны быть чисто вымыты и надлежащим образом подготовлены. А еще во многих магазинах пока нет места для организации приема стеклотары. А еще нет общих правил приема.

— Может, ты не вымыл бутылки? — предположил я. — Вот тебя и послали.

— Тихо, — прервал меня Иван. — Тут ещё пишут, что тара должна быть без этикеток. Митрич, этикетки снимал?

— Ничего я не снимал.

— Тогда сам виноват, — сделал вывод Иван и продолжил чтение.

— Вот, жулики, — воскликнул Митрич.

— Ну, их тоже можно понять, — возразил ему Иван, — правила есть правила. Сказано — чистые бутылки без этикеток, значит надо соблюдать. Кто ж их в магазине отмывать за нас будет.

Митрич на это только вздохнул и обиженно засопел. По его лицу было видно, что в целом он конечно все понимает, но как говорится «осадочек остался».

Иван тем временем продолжил читать статью дальше.

— О, Митрич, это еще не все, — добавил он. — Похоже, что еще долго будут перебои с приемом стеклотары. Тут пишут, что под это дело начали расследование условий хранения продукции в магазинах и много нарушений нашли. В одном магазине в холодильнике хранились хлеб и лимоны, а жир и рыба хранились вне холодильника, открытыми. И тут же еще и бутылки сданные лежали. Представляешь?

— Да, бесхозяйственность это, — покивал головой Митрич, — испортится же рыба. Разве можно так?!

— Естественно, лимоны-то подороже жира будут. За них и спросят, если что, — проворчал Иван, отложил газету и вышел в коридор, предварительно погасив свет. Осталась гореть только дежурная лампочка.

Я устал и с удовольствием растянулся на своей койке. Хотелось спать, глаза закрылись сами собой. В голове роились беспорядочные мысли: от причин Пашкиного неудавшегося суицида до отъезда отца. Хотелось поскорее прояснить все эти вопросы, чтобы понимать, как действовать дальше вообще. Что могло толкнуть шестнадцатилетнего парня на такой глупый поступок? Это какие-то подростковые переживания? Или это как-то связано с отцом? Почему отец вообще уехал? Десять лет он же прожил здесь с матерью, чем-то тут занимался. Зачем надо было всё бросать и ехать за девять тысяч километров?

Я уснул. Мне снилась тайга, скалы, большое озеро и гитара.

Разбудил меня включившийся внезапно свет и голос медсестры:

— Подъём! — громко распорядилась она и раздала нам градусники. Медсестра была другая. Молодая, полноватая, большегрудая. Они тут все были в белых медицинских колпаках и халатах унисекс. Инкубаторские, как сказал Митрич. Лица у них были какие-то неяркие, невыразительные. Я не сразу понял почему, потом только догадался: женщины здесь косметикой совсем мало пользуются.

— Что, уже утро? — спросил я и сонный сел. Градусник был холодный. Ещё и сидеть с ним надо десять минут. То ли дело у нас: бесконтактно прошлись по лбам инфракрасным термометром и все дела.

Я бы еще поспал, но спать с градусниками не разрешали.

Я сидел как зомби и смотрел перед собой полузакрытыми глазами. Ждал, пока придёт сестра и соберёт градусники.

Начинался третий день моей второй жизни.

Мне хотелось поскорее выбраться из больницы. Я повернулся к Ивану.

— Вань. А когда меня домой отпустят? — спросил я с надеждой в голосе.

— Когда надо, тогда и отпустят, — буркнул он. Не выспался, наверное.

Пришла медсестра, собрала наши градусники и увела Митрича «на процедуры». Велела «Николаеву приготовиться».

Я спросил, что за процедуры. Иван пояснил, что швы обрабатывают.

Я лёг и задумался о вчерашнем дне. Информации новой было так много, что я упустил из виду одну очень важную деталь.

— Вань. А почему только бабушка в курсе, что на мосту случилось? А мать думает, что я случайно упал.

— Бабка твоя женщина здравомыслящая, — уже более дружелюбно ответил Иван. — Если с кем в вашей семье и решать вопросы, то с ней. Мать твоя — хороший человек, но чувствительная очень, может на эмоциях наговорить или сделать лишнего. А в твоей ситуации этого допустить нельзя. У истории этой, Пашка, последствия могут быть нехорошие для тебя. Понимаешь? Если ей ход дать. Чем меньше народу знает, тем лучше. Так что, ты сам тоже молчи пока. А матери, если захочешь, расскажешь как — нибудь. Потом. Но, если решишь рассказать, момент выбери подходящий и предупреди, чтобы не говорила никому. А лучше все же не говори, так надежней будет.

— Я всё понял, — ответил я. Но вынужденное заточение не давало мне покоя. И я опять стал приставать к Ивану. — Мне так и не удалось нащупать ту самую причину. А если мы её не выявим в ближайшее время? Я так и буду сидеть здесь?

— Не знаю. Вениаминыч сегодня обещал зайти. Придёт, спросим.

— А тебе самому сколько сказали лежать?

— Лежать сколько не знаю. А швы через десять дней снимают.

— Понятно. Пока, лежим, короче.

Я полежал немного, но шило в заднице не давало покоя. Попросил у Ивана вчерашнюю газету почитать. Так. Посмотрим, что тут пишут. И читают.

«Знамя Коммунизма». Орган Святославского горкома КПСС и городского совета депутатов трудящихся. Четверг 11 февраля 1971 года. Цена 2 коп. Обращение коллектива Святославского механического завода ко всем трудящимся города Святославля. Советский народ под руководством Коммунистической партии с огромным творческим подъемом готовится достойно встретить XXIV съезд КПСС. Строительство коммунизма в нашей стране характеризуется не только высокими темпами роста экономики, но и всесторонним развитием советской демократии, привлечением всех трудящихся к активному участию в управлении делами общества.

Дальше читать расхотелось. Пробежался глазами по заголовкам. Первые две страницы были наполнены таким же пафосом.

На третьей и четвертой была реальная информация.

Большая статья про стеклянную тару, что нам вчера читал Иван.

Спортивные достижения советских спортсменов на международных соревнованиях и результаты встреч городских команд.

Объявление об открытии нового зала в Фотографии № 1 по улице Карла Маркса д. 1. С приглашением всех желающих.

Рубрика «На работу приглашает» с перечнем вакансий на местных производствах без указания зарплат.

Репертуар пяти местных кинотеатров и одного Дома культуры.

Программа телепередач на текущий день на два канала.

Коллектив комплексной бригады домостроителей Леонтия Фоменко выражает соболезнования товарищу по работе Сахаровой Нинели Илларионовне по поводу смерти её матери.

Но одно объявление особо привлекло моё внимание. «Сегодня приём посетителей по социальным вопросам в приемной редакции газеты „Знамя Коммунизма“ ведёт депутат городского совета трудящихся Домрацкая Эльвира Эдуардовна с 14 до 18 часов».

Стоп. Эльвира редкое имя. Да ещё Эдуардовна. Не моя ли это бабуля?

— Вань. А как фамилия моей бабушки? Не Домрацкая случайно?

— Домрацкая. А что?

— Она депутат?

— Депутат, депутат.

— Во бабуля дает.

Из коридора послышалось:

— Завтрак!

И вскоре нам раздали по миске молочного супчика с макарошками и с жёлтой лужицей посередине и по кружке кофе с молоком и пенкой. Каждому ещё достался кусочек белого хлеба с маленьким кусочком масла.

Вскоре к Митричу пришла жена. И принесла ему домашней каши, судя по запаху, гречневой. И ещё она принесла ватрушки. Митрич угостил нас с Иваном по одной.

Мы не торопясь позавтракали.

Чтобы скоротать время до обхода, я решил повнимательней почитать программу телепередач.

— Вань, а что так странно телевидение вещает? Первая программа с 12 часов до 23–30, а вторая с 10 часов до 15.

— А как надо?

— С утра до вечера, — неуверенно предположил я. Как хорошо раньше было: 240 каналов круглосуточно. Доживу ли? Хотя, в 2020 мне будет всего 65. Доживу.

Я продолжил изучать телепрограмму.

— А это что такое? — удивился я. — «15–05 Цветное телевидение. Мультфильм». Цветные телевизоры уже есть?

— Есть!.. чего слушать, да нечего кушать, — вставил Митрич свой пятачок в наш с Иваном разговор. Бабулька Митрича уже ушла, и он не знал, чем себя занять. Я так и не понял, есть уже цветные телевизоры или нет. Но переспрашивать не стал, уж больно тон у Митрича был какой-то недружелюбный.

Пришли доктора. Хитрый старичок Демьян Герасимович, я уже знал, что он главврач этой богадельни, опять со всеми по очереди беседовал. Когда подошла моя очередь, я сел в койке, в ожидании очередных проверок от него. Но он очень добродушно спросил:

— Ну что, мил человек, вспомнили что-нибудь?

— Не особо, — честно ответил я. — Точнее ничего не вспомнил. Но так даже интересней.

Старичок усмехнулся.

— Может быть. Может быть, — задумчиво проговорил он, внимательно глядя на меня. Потом обратился к доктору Юрию Васильевичу, — и что, кроме этого синяка на лбу, больше ничего?

— Ничего, — ответил доктор.

— Ни головных болей, ни головокружения, ни тошноты не было? — спросил уже меня Демьян Герасимович.

— Да нет, не помню такого, — честно ответил я.

— Он ничего не помнит, — хохотнул Иван.

— Может, имело место эмоциональное потрясение? — предположил Юрий Васильевич.

— Может быть. Может быть, — нейтрально проговорил главврач и непонятно было, согласен он с этой версией или нет.

Я смотрел то на одного доктора, то на другого, следя за ходом их мысли и пытаясь предугадать результат. Ничего не понял и выпалил:

— Домой хочу.

— Не спешите, батенька. Полежите, отдохните. Куда вам торопиться? — успокаивающим тоном сказал главврач. — Вы хоть дом свой найдёте?

Не найду, конечно, но язык до Киева доведёт.

— Ладно. Понял, — буркнул я, смирившись с необходимостью провести в больнице еще один день.

Обход закончился.

Немного погодя, пришла бабушка. Я обрадовался ей так, что не смог скрыть этого. Я вскочил с койки, обнял её и чмокнул в щёчку. Она удивилась моему порыву, но восприняла естественно, улыбнулась и протянула мне авоську. Я выложил на свой табурет две плюшки сердечком, бутылку кефира и баночку варенья.

— Пойдём покурим, — сказала она и, не дожидаясь ответа, направилась к выходу из палаты.

Вид у неё был озабоченный, и когда мы пристроились у подоконника, я её спросил:

— Как дела? Как прошел вчера приём трудящихся?

— Да, ничего нового. Каждый раз одно и то же, — отмахнулась Эльвира. — Домой вчера пришла, Полька ревёт.

— Что случилось? — напрягся я.

— Не знаю.

— Ты не спросила?

— Как я могла спросить? Она же тихонько ревела, чтобы я не слышала.

— А ты услышала и сделала вид, что не слышала, — развел руками я, — Ну что за детский сад? Бабушка, ну тебе сколько лет? Шестьдесят пять? Семьдесят?

По ее растерянному взгляду я понял, что опять сморозил что-то не соответствующее моему возрасту и положению.

— Шестьдесят, — сказала она с нажимом.

— О, так ты у нас еще «баба-ягодка опять»! — нарочито весело сказал я, пытаясь разрядить обстановку. — А маме сколько?

— Сорок три, — ответила бабуля, сверля меня взглядом. Молодая какая мать у Пашки. А я думал ей под пятьдесят. Никогда не умел определять возраст женщин на глаз.

— Так это же здорово! Вы у меня ещё девчонки совсем. Ещё замуж вас обеих выдам, — пошутил я.

— Были уже там, — отрезала она.

— И как? — спросил я серьёзно.

— Ничего хорошего, — ответила она.

— Некоторым нравится, — пожал плечами я. — Можешь мне рассказать, кто мой дед?

— Он погиб в войну.

— А кем он был?

— Командиром Красной Армии.

— Прикольно, — вырвалось у меня. — Какое у него было звание?

— Майор.

— Сколько лет ему было, когда он погиб?

— Тридцать два.

— Совсем молодой. Жаль, — реально расстроился я. Но надо было перевести разговор на отца, и я спросил:

— А мама как замуж сходила? Лет десять, наверное, с мужем прожила? Что с ним в Якутию не поехала?

— С двумя маленькими детьми? — бабушка задохнулась от возмущения. — В тундру? Там гнус! Там комары! Там до большой земли четыреста километров. А если заболел бы кто-нибудь?

— Ясно. Это ты панику навела. Мать так запугала, что она даже не попробовала, даже одна, даже летом съездить на разведку.

— Конечно! Я во всём виновата, — воскликнула возмущенно бабуля, но не очень убедительно возмутилась.

— А не надо за других решения принимать. Каждый сам кузнец своей судьбы, — подлил я масла в огонь. А бабушка вдруг спохватилась.

— А ты про Якутию откуда знаешь? — спросила она, пристально глядя мне в глаза.

Глава 6

Пятница, 12.02.71 г. Святославская городская больница.

— Мама вчера вечером рассказала, — честно ответил я.

— А… — до меня и до бабули дошло, какова причина вчерашних слёз Аполлинарии.

Мы молча присели рядом на подоконник.

— Ну. Начать жизнь сначала никогда не поздно, — прервал я молчание, положив руку на бабушкину ладонь. — Батя звал нас к себе?

— Писал как-то, через пару лет, что какие-то месторождения они там открыли, то ли золота, то ли титана. Или и того, и другого. Я не помню сейчас. Звал. Куда, не помню. Спроси у матери, может, письма сохранила.

— А он часто писал?

— Первое время писал. Потом уж, когда развелись, открытки присылал еще лет пять.

— Алименты платил?

— Алименты не платил. Инка вне брака была рождена, у неё и фамилия до брака была Домрацкая. Когда ты должен был родиться, тогда уже я отца твоего за жабры взяла, они и расписались. Но он присылал деньги. Редко, но хорошо.

— А ещё родня здесь где-то поблизости есть?

— Нет никого. Меня сюда по службе прислали сразу после войны на механический завод.

— Значит, вдвоём детей поднимали с мамой, — подвёл итог я. — Тебе проще было их в Якутию отправить.

Она горько рассмеялась. А я вспомнил, как где-то читал, что у нас в стране 80 процентов населения выросло в однополых семьях: с мамой и бабушкой.

— Я тебя понимаю, — сказал я ей, забывшись, — хочется, чтобы дети не хлебнули того, что нам пришлось. Не всегда мы рядом с ними будем. Они должны учиться жить самостоятельно.

Заметив изумленный и немного испуганный взгляд бабули, чертыхнулся мысленно, улыбнулся и попытался перевести все в шутку:

— Так ведь вы взрослые обычно рассуждаете?

— Это что? Яйца курицу учат! — воскликнула Эльвира и стукнула меня кулаком в плечо. Напряжение из ее глаз исчезло, бабушка снова увидела во мне своего внука. А потом продолжила говорить уже серьезно, — Ты думаешь, я не понимаю? Я поэтому и отпустила Инку с мужем в Пермь! Но мне так малышку жалко! И Инку жалко! Как подумаю о них, сразу слезы наворачиваются.

— Всё у них нормально, — отрезал я. — Поверь, было бы плохо, она уже здесь была бы.

Мы поболтали с бабулей ещё немного. Она мне рассказала о заводе, на котором проработала четверть века. Ещё я попросил её рассказать, как она стала депутатом.

— Да меня как начали избирать 5 лет назад, так и переизбирают. Устала я, если честно. Депутат — это образец для подражания. Все смотрят на тебя, каждый твой шаг на виду. Всё должно быть и на работе, и в быту образцово-показательно. Так устала…

— А зачем тебе всё это?

— Сама уже и не знаю.

— Обед! — раздался голос буфетчицы-хохотушки из коридора. У меня, как у собаки Павлова сработал рефлекс и я, наскоро обняв и чмокнув бабулю, попрощался с ней и поехал в тапках как на лыжах в палату. Приспособился, наконец, к этой обуви.

В палате стояла тишина. Похоже Митрич и Иван до обеда дрыхли. Митрич так и лежал с полуоткрытыми глазами, а Иван медленно поднялся с койки и побрел по коридору в сортир.

Я с нетерпением ждал обеда, плюшки, кефир и варенье оставил на вечер.

Не успел Иван вернуться, а к нам в палату буфетчица уже закатила свою тележку. Раздала нам по миске овощного супчика, миске пшенной каши с подливкой и кусочком вареной курицы на костях. Из напитков сегодня был розовый кисель с пенкой. Жрать хотелось очень. Поэтому я сильно не капризничал и всё быстро смолотил, пока совсем не остыло. Аппетит все эти дни был отменный. Даже пугал меня немного. Мне был даже не особо важен вкус и внешний вид еды. Просто ощущал постоянную потребность в «топливе».

Улегшись поудобнее на своей койке, я блаженно расслабился. Думал, засну моментом. Но не тут-то было. Не успел я отключиться, как в палату вбежала жена Митрича. Возбужденная, радостная. Кудахчет, что-то ему показывает.

— Твою дивизию! — воскликнул обрадованно дед. — Братцы! Очередь подошла на Москвич! Мне домой срочно надо.

И он поковылял прочь из палаты. Жена суетливо засеменила за ним.

— Очередь на Москвич? — не понял я и вопросительно взглянул на Ивана.

— Машину он дождался, — с завистью объяснил Иван. — Деньги надо срочно внести и машину выкупить.

А, блин! Все время забываю, куда попал. Батя же тоже семь лет стоял на «Жигуль», а потом сестре отдал купить — у нас тогда денег скопить не получилось. По семейным планам он продолжил бы кататься на «Запорожце» — по грибам и ягодам самая нужная машинка, проходимость прекрасная, а я бы форсил на новой, более крутой тачке в городе. Но пошла сложная полоса по болезням в семье, и деньги скопить не получилось. Вызвали телеграммой предельно счастливую сестру отца, она в торговле работала и тут же нашла деньги. Так и укатила тогда наша потенциально новая тачка в Тамбов. А жаль — я на нее тогда планы серьезные строил.

Вернулась жена Митрича и начала собирать его вещи. Вскоре появился и сам дед.

— Митрич, сколько ждал-то? — спросил его Иван.

— Девять лет, — ответил счастливый Митрич, переодеваясь в свою одежду, которую принес откуда-то.

— Поздравляю, — запоздало опомнился Иван.

— Я тоже, — присоединился я.

— Спасибо, сынки! — дед пожал нам каждому руку.

Девять лет ждать Москвич. Это сильно. Надо поскорее разобраться в давно уже забытых местных нюансах приобретения четырехколесного друга. Без него мне уже сейчас непривычно — мой-то стаж ого-го!

— Надо пораньше в очередь встать, — начал рассуждать я. — Лет через десять она подойдёт, я уже и деньги скоплю.

— Кто ж тебя поставит в очередь? — с усмешкой спросил Иван. — Это ж надо заслуженным работником сначала стать, соцсоревнование выиграть. А лучше членом партии стать. Так надежнее будет. И в профсоюзную очередь встать, и в партийный список.

— Я вообще сейчас ничего не понял, — запутался я, пытаясь припомнить, как оно дело обстояло. Отец был инженером на заводе, а я в цеху простым слесарем-сборщиком работал, пока в универ не поступил. Так что, получается, меня бы тогда и не поставили бы на очередь, хотя я и не пытался стать, я на отцовскую очередь на «Жигуль» надеялся. — Это что, есть разные очереди?

— Конечно. Когда что-то распределяется, то часть отдают в министерства, часть в профсоюзы, часть в обкомы и горкомы. Сначала обеспечивается народное хозяйство и военные, а потом только частники.

— Как всё сложно.

— Есть еще комиссионки. Но там дорого.

— В смысле, дорого? Б/У-шная машина дороже новой?

— Какая? Б/У-шная? — теперь уже Иван не понял меня.

— Б/У — это бывшая в употреблении. Ну, как это?.. — не мог вспомнить я советский синоним. — Подержанная! Во.

— А, понял. Конечно, в комиссионке дороже.

— Почему?

— С рук всегда дороже, чем в магазине.

— Да, почему? — упирался я. — У нового товара и износ нулевой, и товарные свойства выше.

— У нового товара есть один очень, очень большой минус, — задумчиво проговорил Иван.

— Какой? — насторожился я.

— Его нет, — усмехнувшись, ответил мне Иван. — Дефицит. — Развел он руками, улыбаясь.

Тут аргументы у меня закончились. Такой козырь крыть мне было нечем.

Дефицит — это серьёзно.

Я вспомнил очереди за элементарными продуктами в магазинах.

Вспомнил, как люди дрались в универсаме за варёную колбасу или сыр, когда тележку взвешенного товара выкатывали из подсобки в торговый зал. Или это уже в восьмидесятых было? Тьфу ты, столько всего произошло за десятилетия, что и забыл уже, что и когда случилось. Надо бы посидеть, повспоминать, хронологию какую набросать хоть примерно, чтобы не спалиться.

Вспомнил вдруг, как мама однажды послала меня десятилетнего в магазин за какой-то ерундой, не помню, за чем именно. Дала трёшник. Ерунды не было и я купил на трёшник шоколадных конфет, как сейчас помню, по четыре рубля семьдесят пять копеек за килограмм.

Как меня мать ругала! Отобрала конфеты, пошла в магазин их сдавать. И сдала, переругавшись там со всеми. И с продавщицей, и с очередью.

А мне так страшно было, что мать в магазин пойдет с продавщицей ругаться. Та ведь меня несколько раз переспросила, пока конфеты взвешивала, а родители ругаться не будут?

Помню, я тогда от переживаний в обморок упал, голову об угол спинки кровати разбил. Мне тогда даже несколько швов наложили. За это мне отдельно влетело. Н-да, такой стресс на ровном месте!

Я растянулся на кровати и попытался опять заснуть. Не прошло и десяти минут, как явился старший сержант Ефремов в форме.

— Здорово, болезные! — громко сказал он, входя в палату и ставя Ивану на тумбочку авоську. Иван тут же сел и протянул ему руку.

— Здорово, Вениаминыч.

Ефремов взял стул у моей койки и уселся на него верхом.

— Ну что, Ивлев? — спросил он сходу. — Вспомнил что — нибудь?

— Ничего не вспомнил. Но мне это даже нравится, — ответил я.

— Да, брось. Как это может нравиться? — не понял Ефремов.

— Ну, как же? — начал объяснять я. — Столько новых впечатлений. Новых знакомств. Жизнь бьёт ключом!

— Ага. И всё по голове, — вставил Иван.

— Вы разобрались, какая муха его укусила? — спросил старший сержант Ивана.

— Пока ничего конкретного, — доложил тот. — Выяснилось, что Пашка с отцом уже два года тайком от своих встречается. Это всё. А у вас?

— У меня тоже, — сказал Ефремов. — В школе был, говорил с классным руководителем его, — кивнул старший сержант в мою сторону. Конфликты у него с компанией Полянского, но не настолько серьезные, обычное дело для пацанов. Дерутся периодически, вещи друг-другу портят. Ничего хорошего, конечно, но с моста из-за этого не прыгают. С бабкой его ещё поговорил, с Домрацкой.

Сержант задумчиво посмотрел на меня.

— А что ж отец-то? Какие с ним отношения у тебя? Помогает вам? — прищурился Ефремов, глядя на меня. — Небось, деньжат подкидывает?

— Славка, друг мой, сказал, что батя гитару мне месяц назад подарил, — гордо сказал я, старательно изображая подростка.

— Гитара это хорошо, — сказал старший сержант. — Только что нам с того?

— В смысле? — напрягся я, подумав первым делом о плохом. «Что нам с того» уж очень похоже было на «Что мне за это будет». Но Вениаминыч сказал:

— Гитара твоего поступка не объясняет.

— Не объясняет, — подтвердил я. — Может, дома что-то прояснится? Мне бы домой.

Мне так хотелось на волю, прямо зудело под хвостом. Видимо, у меня были такие умоляющие глаза, что, взглянув на меня, Вениаминыч рассмеялся.

— Ладно. Я не против, — сказал он. — Только от Полянских держись подальше. С ними я тоже беседу проведу.

— Ура! Я на всё согласен, — не смог скрыть я своей радости.

— Теперь главное слово за врачами, как они отпустят, — осадил мою радость Ефремов.

Восторга у меня сразу заметно поубавилось. С врачами перспективы были неясные.

— Ладно, — старший сержант встал со стула и поставил его на место. — Выздоравливай, — пожал он запястье Ивану. — Ты тоже, смотри у меня, — потрепал меня по голове и ушёл. Видимо, до рукопожатия я ещё не дорос.

Я сел на свою койку и спросил Ивана, что будет, когда я выйду из больницы. Если вдруг случится какая-то экстремальная ситуация, что мне делать? Куда бежать? Куда звонить?

— Если ситуация, не угрожающая здоровью и не требующая немедленного реагирования, то идёшь ко мне, когда я дома, и рассказываешь, что случилось. Я через пять домов живу на той же улице по той же стороне.

— Если я спиной к своему дому стою, мне направо к тебе? Или налево?

— Направо.

— Через пять домов, твой шестой?

— Да, — перед тем, как ответить Иван, загибая пальцы, уточнил про себя этот момент.

— Мне надо завести записную книжку, — вспомнил я. — Можешь мне свой домашний номер телефона дать?

— Домашнего нет, только рабочий в отделе у дежурного.

— Здрасте, приехали, — растерялся я. — У меня дома тоже нет?

— Ни у кого нет. Только в учреждениях.

— Приплыли, — расстроился я. Я совсем не помнил, как мы обходились без телефонов. Я рассчитывал, что у них тут есть телефоны, пусть стационарные, дисковые, но есть.

В дверь заглянул Славка.

— О друг, привет, — обрадовался я. — Что нового? Полянский доставал?

— Привет, Пашка, — так же обрадовался Славка. — Нормально вроде. Пока ты здесь, не сталкивались. Я уже научился их издали различать и обходить.

— Эх, а я бы не стал обходить. Устроить бы им хорошую провокацию с тяжелыми последствиями, — у меня руки чесались. Молодой организм засиделся и требовал физической разрядки.

— Поаккуратнее с желаниями. Они иногда исполняются, — осадил меня Иван, выходя из палаты.

— Когда тебя выпишут? — спросил Славка.

— Надеюсь, скоро. Мне здесь уже сильно надоело.

— У нас контрольная по алгебре в понедельник.

— Ох, алгебра. Мой любимый предмет, — пробормотал я.

— Ты шутишь? Ты же ее терпеть не можешь.

— Шучу. А ты шуток не понимаешь? И в школе тоже шутники. Ну кто делает по понедельникам контрольные? И так день тяжёлый. Я не помню ничего. Я не успею за выходные повторить, даже если ты прямо сейчас сбегаешь за учебником.

— Да уж. Повторять бесполезно, — согласился со мной Славка. — Перед смертью не надышишься.

— Что делать? — спросил я его, подпуская отчаяния в голос.

— Что и всегда, — спокойно сказал Славка. — будем списывать у Юльки.

— Что за Юлька? — оживился я. — А она даст?

— Что даст?

— Списать даст?

— Куда она денется? В смысле, всегда давала.

— Интересно девки пляшут. Мне ещё сильнее захотелось отсюда сбежать, — сказал я, окончательно успокоившись.

В палату зашёл Иван.

— Вань, у меня контрольная по алгебре в понедельник. Как мне выписаться? Завтра будет обход?

— Завтра не будет. Завтра суббота, — ответил Иван. — Я Демьяна сейчас в холле видел, беги отпрашивайся, пока он не ушёл.

Я поспешно вскочил с койки и на максимальной скорости поехал в тапках, как на лыжах, по коридору. Славка за мной. Выскочив как ошпаренный в холл, я закричал:

— Демьян Герасимович!

Из приёмного выглянул доктор Юрий Васильевич.

— Что орёшь?

— Мне Демьян Герасимович нужен.

— Зачем?

— Мне выписаться обязательно сегодня надо.

— Что, тоже очередь на машину подошла?

— Нет, Юрий Васильевич. Класс выпускной. Понедельник. Контрольная по алгебре. Не помню ничего. Домой надо, — я тараторил, изображая эмоционального подростка. Надо добавить побольше драматизма, чтобы поверили, что сильно переживаю. Может выпустят. А то, если буду сидеть невозмутимо, так продержат здесь еще не пойми сколько.

Юрий Васильевич отодрал мои руки от своего халата. Я даже не заметил, когда взял его за грудки.

— Ну, что Вы, голубчик, — в дверях приемного стоял главврач. — Не стоит так переживать.

— Что тут происходит? — раздался громкий, хорошо поставленный строгий голос.

— Бабуля! — я прямо расчувствовался, когда её увидел. Как она вовремя. Я бросился к ней. — Контрольная в понедельник. Надо повторять. Они не отпускают.

Эльвира подошла к нам и поздоровалась со всеми одним кивком головы. Ну, царица.

— Демьян Герасимович. Может, можно юношу отпустить? — спросила она, широко улыбаясь. — Я за ним понаблюдаю. Чуть что, сразу к Вам.

— Эльвирочка Эдуардовна, — Демьян расплылся в такой же улыбке. — Под Вашу ответственность.

— Конечно, — согласилась бабушка, продолжая улыбаться.

Доктор пожал протянутую Эльвирой руку, и все разошлись кто куда по своим делам.

— Фууууу, — выдохнул я. Оказывается, я не дышал весь их разговор, — Ну, бабуля, ты даёшь. Спасибо.

— Иди в палату, — сказала мне Эльвира, и мы со Славкой поспешили подчиниться.

В палате мы ждали недолго. Бабушка принесла мою одежду и обувь. С пальто явно была беда: оно безбожно село после купания в реке, подкладка оказалась значительно больше основного материала. Вот тебе и натуральные шерстяные ткани. Эльвира держала его в руках, молча рассматривая, потом в сердцах бросила на пол. Понимая, что второе зимнее пальто у Пашки Ивлева вряд ли было, я неуверенно спросил:

— Может, дома есть какая-нибудь телогрейка моего размера?

— Поищем, — сказала бабуля каким-то слишком спокойным голосом. — Но я уже завтра за тобой приду. Посмотри, всё остальное подходит? Или тоже мало?

Я посмотрел первым делом ботинки в каком состоянии. Жёсткие ужас. Но носить можно. Брюки тоже сели: доходили только до середины щиколоток. Я посмотрел на бабулю, заметила ли она. Она кивнула головой, мол, вижу.

Шерстяные вязанные носки, вроде, растянулись. Рубашка и бельё были Х/Б-шные и не пострадали. На том мы и расстались. На прощание я обнял бабушку и чмокнул в щёчку.

— Маме привет, — осторожно сказал я. Удивляясь про себя, что она не пришла сегодня.

— Передам, — устало сказала бабуля и ушла. Вскоре ушел и Славка, перед этим высказав мне своё удивление. Точнее, он признался, что сегодня совсем с другой стороны увидел мою бабку.

Мы остались одни с Иваном. Он был подавлен. Я не стал к нему приставать с расспросами, чувствуя, что где — то серьёзно сгущаются тучи.

Только тут до меня дошло, что сегодня его невеста Вероника ни разу не зашла его навестить.

— Ужин! — раздался из коридора голос буфетчицы.

Из-за всех переживаний этого дня, у меня впервые аппетита совсем не было.

И, вообще, надоело: завтрак-обед-ужин, завтрак-обед-ужин, достало. Хочу на волю.

Вскоре в палату закатилась тележка, и на наших с Иваном тумбочках оказались миски с тушеной капустой и тефтельками, чай и коржик.

Мы с Иваном молча поужинали. И легли, думая каждый о своём. Я не заметил, как задремал.

Проснулся я от тихого разговора. У Ивана были гости. Они обсуждали какой-то неприятный вопрос. Я это понял по тому, что обычно сдержанный Иван безбожно матерился. Я стал прислушиваться.

— Да как так получилось? — воскликнул он.

— Цушко хитрый, сука, — сказал один из посетителей. Я лежал, отвернувшись к стенке, поэтому ничего не видел. По голосу это был молодой человек.

— Точно все рассчитал. Устраивал на лето студенток из торгового техникума, что практику у него проходили, и свои дела обстряпывал, — услышал я второй голос. — Мерзавец. А эти дурехи и рады.

— Что делать-то, мужики? — услышал я голос Ивана. Он был в отчаянии.

— А что тут сделаешь? Завтра официальная выемка, — сказал второй голос. — Акты попадут к нам в отдел. И всё. Никто ничем не поможет твоей Веронике. Как минимум, это условный срок. Попрут из комсомола с треском, из технаря. Это сто процентов.

Глава 7

Пятница, 12.02.71 г. Святославская городская больница.

— Но она же не виновата! — воскликнул Иван. — Суд разберется.

— Я бы не был так уверен, — возразил второй голос. — Что написано пером, не вырубить топором.

Я заерзал в койке. Вот почему Вероники не было сегодня. У неё проблемы и, как я понял, большие. Говорилось про выемку документов, похоже на что-то экономическое. Хищение? Подставили девку?

Мозги заработали, привычно анализируя информацию и прикидывая варианты. Во мне проснулся аудитор. Я сам не заметил, как повернулся к присутствующим лицом. На меня никто не обращал внимания.

У Ивана было два посетителя. Молодой парень в гражданке и парень постарше в милицейской форме.

— Вань, ты меня с первого класса знаешь. Мы с тобой выросли вместе, — умоляющим голосом проговорил молодой парень в гражданке. — Брата моего ты тоже с детства знаешь. Мы всегда с тобой один за всех и все за одного. Вань, но тут ничем нельзя помочь.

Иван молча сидел, свесив голову.

Я сел на своей койке. Мне было жаль Ивана. И его бестолковую Веронику тоже жаль.

— На кого она учится? — спросил я.

— А ну, скройся! — цыкнул на меня молодой посетитель.

— Я помочь хочу! — с вызовом огрызнулся я.

— Не лезь не в свое дело, мелкий! — присоединился второй визитер.

— Пашка, займись своими делами, не до тебя сейчас, — хмуро сказал Иван и снова заговорил со своими знакомыми.

Да, блин, тяжело быть в теле подростка. Да еще и в Советском Союзе. Никто тебя всерьез не воспринимает. С другой стороны, их тоже понять можно. Дело серьезное, а тут какой-то сопляк-школьник встревает. И тем не менее, матерый дядька-ревизор внутри меня кипел и с трудом держал себя в руках. Я сдержался, не начав хамить им в ответ и начал прикидывать, как все же заставить их себя слушать. Ничего путного на ум не шло, кроме как сыграть на отчаянии и отсутствии у них какого-либо плана действий.

— Вам что, жалко рассказать? — вновь встрял я. — Что вы теряете? У меня идея есть неплохая. Не понравится, отстану.

— Пацан, последний раз предупреждаю, скройся с глаз! — рявкнул один из визитеров.

— Даже не выслушаете что ли?

— Ну все, надоел! — двинулся в мою сторону тот, что помоложе.

— Ладно. Понял. Ухожу. Не хотите, как хотите, — сказал я и шустро выскочил из палаты. Погуляю пока, потом может с Иваном удастся поговорить один на один. Его знакомые явно не намерены церемониться с неизвестным зеленым пацаном.

Прошелся по больнице, рассматривая стенды и плакаты в коридорах. В который раз поразился тому, насколько давно все это было. Вроде и вспоминается, но как что-то нереальное. Сознание отказывается поверить, что это на самом деле со мной происходит. А еще приводила в смятение гамма противоречивых чувств, которые я испытывал. К радости от того, что попал фактически в счастливые детские годы, да еще и в молодое тело, примешивалась едкая горечь от осознания того, что буквально через пару десятилетий случится перестройка, и все полетит в тартарары.

Так, в раздумьях о жизненных перипетиях, пролетели минут сорок. Наконец, в окно больницы я увидел, как уходят посетители Ивана. Можно было возвращаться в палату и попытаться разузнать подробности произошедшего с Вероникой. Надо только как-то ненавязчиво себя повести, — подумал я, — пусть Иван сам разговор заведет.

Зайдя в палату, я молча лег на свою койку и принялся внимательно изучать потолок. Как я и рассчитывал, Иван был на взводе от полученных новостей и молчать долго не смог.

— Ладно. Что там ты говорил про какую-то идею? — не выдержал он.

— Реально что-то придумал?

— Может быть, — ответил я, садясь на кровати, — это кто были? Я имею в виду, тот, что в форме понятно, а вот второй, он из ОБХСС?

— Ага, — ответил Иван.

— Мне сначала побольше информации надо, чтобы понять, сработает ли.

— Откуда тебе вообще знать, что в таких ситуациях делать? — снова взялся за прежние разговоры Иван. — Ты же пацан еще!

— Слушай, что ты теряешь? — сказал я как можно более нейтральным тоном. — Не понравится идея, пошлешь.

— Хорошо, и правда, ничего не теряю, что тут теперь уже поделаешь. Хоть какой идее рад будешь, — с горечью сказал он. Так что ты хотел узнать?

— Так на кого Вероника учится? — быстро повторил я вопрос, пока Иван не передумал.

— На товароведа, — не поднимая головы, ответил он на мой вопрос.

— В чём суть? Можешь кратко еще раз рассказать? — обратился я к собеседнику. — Завтра выемка будет проводиться в рамках предварительной проверки? Или уже возбуждено уголовное дело и на Веронику уже собран какой-то материал?

— Предварительная проверка, — удивленно ответил мне Иван.

— Откуда информация, что Веронику подставили? Документы кто — то видел?

— Да, была возможность. А ты откуда слова-то такие вообще знаешь в школе???

— Вот тебя это реально сейчас интересует, или будем твою девушку от тюрьмы спасать? — огрызнулся я.

— Девушку спасать! — покорно кивнул Иван.

— Что там конкретно?

— Прошлым летом была списана партия сахара-песка, пятьдесят мешков, две с половиной тонны. Хищение на две тысячи триста пятьдесят рублей, значительный размер. Составлен акт, что мешки водой залило, так как крыша протекла. Подписантов трое, в том числе Вероника. Она у Цушко практику проходила и на лето к нему же и устроилась.

В январе он опять десять мешков гречки списал: мыши съели и кот обоссал, которого завели, чтобы с мышами бороться. У Вероники там преддипломная практика сейчас. Ее один из моих сослуживцев опросил сегодня предварительно. Она много еще чего рассказала, по мелочи, но это всё так, ерунда. Потянет только на смягчающие в суде, — он махнул рукой с досадой. — Эх, если бы она летом сразу к нам пришла!

— А, кстати, почему не пришла? — уточнил я. — Чем объяснила?

— Что не поняла сперва ничего, — рассказал Иван. — Потом начала догадываться, но сомневалась. Цушко хитрый. Чужими руками жар загребает. А сам похищенную социалистическую собственность на рынок в Брянск свозит.

— Наверняка, еще и запугал девчонку, — предположил я. — Ты поспрашивай у неё. Если он ее шантажировал подписью в том акте, это тоже как смягчающее можно использовать.

— Хорошо, поговорю.

— Короче, всё дело в акте, который завтра будет изыматься со всем остальным. Так?

— Так.

— Других компрометирующих ее документов нет? — уточнил я.

— Нет.

— Выемка где будет производиться? Что это, магазин? Склад?

— Торговая база.

— Может, сжечь её нафиг? — предложил я.

Иван посмотрел на меня, как на полоумного.

— Не, жечь нельзя, — ответил он. — Там же сторож.

— Хорошо. Сторожа жечь не будем, — рассмеялся я. — А если серьёзно, как далеко ты готов зайти, чтобы Веронике помочь?

Иван молчал и смотрел на меня каким-то непонятным взглядом. Я понял, что вишу на волоске. На дворе ведь семидесятые. Самый что ни на есть махровый социализм и люди, которые искренне верят в идеалы и светлое будущее. А тут я задаю непонятные вопросы. Я напрягся слегка, но потом решил, что, если что, все смогу списать на свой возраст и полученную ранее травму. Мол, неуравновешенный подросток, что с меня взять.

— Был однажды такой случай, — начал я, — читал где-то. Наблюдала милиция за одним спекулянтом. Схему аферы поняли, доказательств вагон собрали, выемку делали по всем правилам. Чтобы спекулянт никак не мог выкрутиться. А тот давай из себя Невинность разыгрывать, да я не я и хата не моя. Выемка была большая, материалов изъяли много. А везти не на чем. Спекулянт такой, смотрите, какой я честный: следствию помогаю, предложил операм своё авто, чтоб выемку до отдела довезти. А тем делать нечего, не на себе же тащить. Набили они коробки с документами спекулянту в машину под завязку. И тот повез. А на ближайшем светофоре из машины дымок повалил. Что-то там в машине, мол, неисправно было. Коротнуло. Полыхало так, что ничего спасти не удалось, ни авто, ни документы. Сам спекулянт еле выскочить успел, дверцу в машине заело.

— Когда, говоришь, этот случай был? — переспросил Иван.

— Да, не важно. Давно. Идея понятна? — спросил я, многозначительно глядя на него.

— Короче, — начал рассуждать Иван. — То, о чем ты говоришь, должностное преступление. Так поступать нельзя, неправильно это. Но с другой стороны, если ничего не сделать, то невиновного накажут, а настоящий преступник на свободе останется.

Он еще немного посидел молча, о чем-то раздумывая про себя. Я не вмешивался.

— Я попробую уговорить коллег отложить выемку хотя бы на неделю, — наконец решившись на что-то, сказал Иван. — Посмотрим, что можно сделать. Попытаться исправить ситуацию обязательно надо. Выйду из больницы, что-нибудь придумаю.

— Я тоже так думаю, — сказал я Ивану. — Такое спускать с рук этому Цушко никак нельзя. Да и Веронику очень жалко. Ей этот случай всю жизнь испортит.

Иван согласно закивал головой.

— Только смотри Пашка, никому ни слова, — внушительно насупившись, сказал он мне. — Чем меньше людей знают обо всем, тем лучше. Нельзя об этом рассказывать ни дома, ни в школе.

— Да я ж понимаю, не дурак, — ответил я ему, — от меня точно никто ничего не узнает. Тайны хранить умею.

— Ну, да. Про твои встречи с отцом даже мать с бабкой не догадались. — сказал Иван, попытавшись шуткой разрядить ситуацию.

Я улыбнулся его словам и пожал плечами.

Посовещавшись еще немного, мы легли спать. Но мне не спалось. Выспался, наверное, за эти дни. В тусклом свете дежурной лампочки я разглядывал потолок и думал, как можно помочь Веронике. Ничего толком не придумав, незаметно переключился на учебу в школе. До экзаменов оставалось всего ничего. Надо будет попытаться подготовиться. Опять же, надо выбрать ВУЗ для поступления. Мне шестнадцать, в армию через два года. Если за это время не смогу поступить, пойду служить.

Надо как следует все продумать. Возможно, после армии будет легче поступить, опять же, на дневном уже не обязательно будет учиться. Можно будет на очно-заочное поступить, работать и учиться.

Но служить два года. За это время можно два курса одолеть. К тому же, куда отправят служить, неизвестно. Союз большой, вариантов много. И, кстати, в каком году мы в Афган полезли?

И куда поступать? Вариантов тоже много. Одно точно — пойду в экономический, решил про себя я. Не хочу менять профессию. Все-таки аудитор, это для меня не просто работа, скорее призвание. Обсуждая с Иваном ситуацию, в которую угодила его невеста, поймал себя на том, что получаю удовольствие, разбирая варианты и ища выход из сложившейся ситуации. Я реально это очень люблю, собирать факты по крупинкам, анализировать, сопоставлять, искать, как можно сломать сложившиеся схемы, каким способом помешать злоумышленникам или вывести их на чистую воду. Однозначно остаюсь в профессии, но где учиться и работать потом, не могу определиться. Надо собрать побольше данных, чтобы принять верное решение.

В итоге я так и не определился, что буду делать после школы и, решив, что утро вечера мудренее, повернулся на бок и с чувством исполненного долга заснул.

Снилась мне милиция. Мы с Иваном и братом его друга сидели в какой-то засаде в ночи. Я держал ПМ, очень приятно было ощущать его тяжесть в руке.

Проснулся я в хорошем настроении. Уже рассвело. Нас не разбудили в 6 утра.

Иван ещё спал. Я встал и, потягиваясь, пошаркал в коридор.

Вернувшись, я застал Ивана сидящим на кровати. Он вопросительно посмотрел на меня.

— Где был? — спросил он меня.

— В сортир ходил.

— Сколько времени? — взглянул Иван на часы. — Начало девятого. Завтрак был?

— Не знаю, — пожал я плечами. — Пойду на разведку схожу.

В холле слонялось несколько человек в полосатых пижамах, а медиков видно не было. Я подошёл к двери приёмного и тихонько приоткрыл дверь. В приемном никого не было.

Я пошёл искать дальше. Прошел мимо процедурной, через открытую дверь увидел, что там тоже никого нет. Пошел дальше по коридору, уперся в двухстворчатую дверь, одна створка которой была распахнута настежь, а на закрытой второй створке гордо значилось «Пищеблок». Я, естественно, заглянул.

Картина, открывшаяся моим глазам, говорила о произошедшем здесь ЧП: большая алюминиевая кастрюля с молочной кашей валялась на полу. Значительная часть пола больничной кухни была в каше. Кастрюля, упав, ещё и прокатилась по полу, извергая из себя жёлтую, похоже, пшённую жижу. К двери вело несколько следов. Одна кастрюльная ручка лежала отдельно. Оторвалась? И кастрюля упала. Повариха где? Пострадала? Ожоги?

Я не знал, буфетчица-хохотушка, разносившая нам еду, сама её готовила или была ещё и повариха. Скорее всего, она же и готовила. Иначе, повариху бы подменила, а здесь никого не было.

Мне стало жаль её. Я разволновался. Ожоги и в моё время были серьёзной проблемой, а сейчас-то!..

Я вернулся в холл и сказал слонявшимся там больным:

— Завтрака, похоже, не будет. Я на кухню ходил. Там кастрюля на полу. Вся кухня в каше. И врачей никого нет. И буфетчицы нет. Похоже, ей сегодня досталось, — поделился я своими наблюдениями.

— Она не буфетчица, а диет-сестра. Может, она в процедурной? — предположил худой высокий мужик в больничной пижаме.

— Вот я слышал утром часов в семь какой-то шум спросонья, — подключился к нашему разговору второй наш товарищ по несчастью в такой же пижаме. Лохматый здоровенный мужик. — Надо бы узнать, что с Настей случилось. Пойду до процедурной дойду.

— Там никого нет. Я уже смотрел. В приемном тоже никого, — сказал я. — А где она ещё может быть?

Лохматый, не ответив, направился в сторону Хирургии. Мы с худым высоким мужиком поспешили за ним. В самом конце коридора, за еще одними большими дверями, оказалась операционная и интенсивная терапия.

Насколько я помнил, интенсивная терапия, это реанимация. В этом отделении было всего три койки. Мы тихонько подошли к широкой двери операционной, стёкла которой, так же как и в приемном, были закрашены на высоту человеческого роста белой краской. В операционной горел яркий свет и слышны были тихие переговоры докторов. Шла операция. Я не позволил лохматому открыть дверь и заглянуть туда.

— Куда ты лезешь?! — шёпотом одернул его я и при этом шлепнул по руке, схватившейся уже было за ручку двери. — Там же всё стерильно. Сейчас инфекцию запустишь.

Лохматый испуганно отодвинулся от двери. Я схватил первый попавшийся табурет и подставил его к двери, надеясь заглянуть вовнутрь. Только я залез на табурет, не успев даже заглянуть в операционную, как дверь неожиданно открылась.

Немая сцена. Доктор Юрий Васильевич, похоже, не ожидал кого-либо увидеть и цветисто выругался от неожиданности. Я так и стоял на табурете, а мои товарищи растерянно хлопали глазами. Первым пришёл в себя доктор. Его внимание почему-то сосредоточилось на мне.

— Ивлев! Твою мать. Какого чёрта ты здесь делаешь? — громко спросил он.

— Узнать хотели! — мямлил я, ещё не оправившись от испуга. Всё произошло слишком быстро.

— Что узнать?

— Завтрак.

— Что завтрак?

— Завтрак будет?

— Не будет завтрака. И обеда не будет, — ответил на все наши вопросы доктор, выходя в коридор. Я спрыгнул с табурета, закрыл за доктором дверь в операционную, успев заметить удивлённые глаза врача Марины. Мы втроём поспешили за Юрием Васильевичем. Выйдя в коридор, доктор закурил сигарету, которую держал длинным пинцетом и молча разглядывал нас.

— Что случилось? — спросил я.

— Что, что. Кастрюлю Настя на себя опрокинула, — сказал доктор бесцветным голосом.

— И? — пытал я его дальше.

— Перелом костей стопы. В шоке прошлась больной ногой, смещение заработала. Оперируем.

— Ну, перелом же это не страшно? — продолжал допытываться я. — Гипс наложить после операции и срастутся кости? Да?

— Это когда ожога нет, тогда да, гипс и ничего страшного, — докурил доктор свою сигарету и пошёл обратно в операционную.

До меня дошла вся сложность ситуации. Если на стопе ожог, то гипс не наложить.

— Мы можем чем-нибудь помочь? — спросил я доктора в спину.

Доктор только рукой махнул не оглядываясь и скрылся в операционной.

— Вот не повезло, — протянул я. — Чего ж это она в одиночку кастрюлю с плиты тягала?

— Да уж. У меня дочка с её пацаном в одном классе учится, — проговорил лохматый. К чему? Я так и не понял.

Мы молча вышли в холл.

Там с озабоченным видом стояли бабушка и Иван.

— Где тебя носит? — первым заметил меня Николаев.

— Буфетчицу искали, — ответил я.

— Нашли?

— В операционной. Она кастрюлю себе на ногу уронила, перелом и ожог. Жратвы сегодня не будет. Вся каша на полу, — объяснил я Ивану. — Придётся вам сегодня самим тут как-то.

Я повернулся к бабуле.

— Привет. Как дела? — спросил я её, чмокая в щеку.

— Нормально. Пошли. Собирайся, — и направилась в сторону моей палаты. Мы с Иваном поплелись за ней.

— Давай, я тебе принесу поесть что-нибудь? — предложил я Ивану. — Хоть бутылку кефира с батоном.

— Давай, — согласился Иван. — Так есть хочется. Организм уже привык к режиму.

— Хорошо. Спрошу у бабушки, где тут магазин ближайший и принесу, — пообещал я.

Бабуля принесла брюки из коричневой шерстяной ткани и бушлат, который был мне прилично велик. Я не стал спрашивать, чей он. Мне было всё равно, в чём вырваться на свободу.

Я быстро оделся и вытянулся перед бабушкой.

— Готов, — доложил я.

— До свидания, Иван, — попрощалась она с ним, кивнув ему головой.

— А я не прощаюсь, — сказал ему я, выходя из палаты.

Бабуля вопросительно взглянула на меня.

— Обещал ему принести что-нибудь поесть, — объяснил ей я. — У буфетчицы производственная травма. Ещё и выходной сегодня. Пока ей замену найдут.

Мы вышли на улицу. Я вдохнул февральский морозный воздух. Запах свободы.

Мы направились по укатанной дороге в сторону частных домов. Хотя, было не очень холодно, руки быстро замёрзли. У меня не было рукавиц, и я засунул руки в карманы бушлата. Там оказался старый носовой платок и какой-то ржавый болт.

— Где тут магазин ближайший? Или мне сначала домой, а потом к Ивану? Мы далеко живём?

— Минут двадцать пять.

— Пешком?

— А как ещё? На собаках? — ответила с иронией бабуля.

— Я просто спросил, — немного обиделся я. Хотя надо привыкать: теперь, пока не привыкну, так и буду спрашивать и говорить всякую ерунду, по мнению местных обывателей.

Мы шли по Госпитальной улице. Бабушка посоветовала мне обращать внимание на названия улиц, по которым мы шли, а также на магазины и учреждения, мимо которых мы проходили.

— Тебе надо как можно быстрее всё вспомнить, а то долго не выпишут. Или выпишут со справкой, или вообще на учёт поставят.

— В смысле долго не выпишут? — обалдел я. — Разве меня ещё не выписали?

— Нет. Тебя отпустили домой под мою ответственность. В понедельник вечером позвоню с работы Демьяну, спрошу, когда тебе появиться. Думаю, первое время тебе придётся ходить в больницу несколько раз в неделю.

— Я понял. А ты знаешь, я когда вижу что-то вокруг себя, мне кажется, вспоминаю, — соврал я, — А ты могла бы мне по дороге рассказывать, что за дома мы проходим, что с ними связано. Может кто-то из моих знакомых там живёт.

— Хорошо, — согласилась бабуля и замедлила шаг. — Вот в том старом доме, что мы прошли, жила твоя первая учительница Татьяна Андреевна.

— Почему жила? — спросил на всякий случай я.

— Умерла она пару лет назад.

— Болела?

— И болела, и от старости.

— Сколько ей лет было?

— Шестьдесят восемь.

Ничего себе, старость. Ещё жить да жить.

Хорошо, запоминаю. Первая учительница Татьяна Андреевна, жила на Госпитальной улице. Лучше бы записывать всё. Потом перечитывать по нескольку раз. Так быстрее запомнится.

Мы прошли мимо булочной. Я отметил её для себя — надо же батон Ивану купить. Свернули на улицу Школьную, пройдя по ней примерно с квартал, мы прошли мимо двухэтажного дома в котором располагался магазин «Школьник». Его я тоже отметил: надо будет купить небольшой блокнот и ручку.

Мы вышли на улицу Островского. Наш дом оказался третьим от перекрёстка. Прежде, чем войти в калитку, я прикинул, в какой стороне дом Ивана. У нас дом был номер 29, у Ивана, стало быть, 17.

Я прошел за бабулей к дому. Домишка был довоенный как минимум, если не дореволюционный. Крыша покрыта дранкой. Боже мой. Я такой кровли в жизни не видел. Хотя, может, конечно, не обращал внимания по малолетству.

Я зашёл за бабушкой в дом, благоговейно оглядываясь. В тёмных сенях стоял огромный сундук. На нем спать можно было при желании, такой он был большой. Поставив на него свою сумку, бабуля села рядом и начала разуваться. Я последовал её примеру. Она бросила мне под ноги короткие валенки. Сама надела такие же и прошла в хату. Это у них такие тапки. Полы холодные, наверное.

Хата оказалась просторнее, чем я ожидал. С улицы дом не производил впечатления такого большого. Внутри изба была разделена ровно на четыре помещения: кухня и три комнаты. Все три комнаты были проходные. Из сеней мы попали в кухню. Я ходил из комнаты в комнату, как по музею.

Посередине стояла большая печь, топилась она из кухни. В комнате справа от кухни была, как я понял, маленькая гостиная с большим диваном и раритетным телевизором с крохотным экраном и линзой перед ним. Я долго разглядывал его, раньше такие только на картинках видел. Из гостиной можно было попасть в меньшую спальню. Из кухни — в большую. Между двумя спальнями тоже была дверь, но она была закрыта на щеколду. Я не понял, какая спальня моя. Логически рассудив, я пришёл к выводу, что моя спальня меньшая: там была одна койка. А в большей спальне стояло две койки. Я решил, что женщины спали в большой спальне, а я в малой.

Бабушка включила свет на кухне. И без того тусклую лампу закрывал красный абажур с бахромой.

Глава 8

Суббота, 13.02.71 г. Дом Домрацких-Ивлевых.

— Темновато как-то, — забывшись, брякнул я.

Бабушка с удивлением посмотрела на меня.

— Забыл, как при керосинках жили? — проворчала она. — Темно ему.

— Почему я должен керосинки помнить? — не понял я наезда.

— Нас электрифицировали всего девять лет назад. Тебе семь лет уже было. Должен помнить, — ответила бабуля, хлопоча на кухне.

Потом всплеснула руками.

— Ой, забыла. Ты же не помнишь ничего, — опомнившись, сказала она извиняющимся тоном.

— Как девять лет назад? — не поверил я. — А как же Ленин? Электрификация всей страны?

В детстве я как-то не помню, чтобы в мелких городах жить приходилось. А в крупных точно электричество было, как данность. Какие керосинки?

— Про всю страну не скажу, а нас девять лет назад электрифицировали.

— Во дела, — пробормотал ошарашенно я. — Ладно, это ещё обсудим. Мне надо в магазин сбегать и в больницу к Ивану. Где гастроном ближайший, кефира купить?

— Из дома налево до перекрёстка с улицей Ленина. На перекрестке направо до следующего перекрестка, там будет гастроном.

— Спасибо, — собрался я было идти. Но вспомнил, что у меня денег нет. — А сколько бутылка кефира стоит?

— Двадцать восемь копеек.

— А плюшка такая сердечком? Знаешь? С сахаром.

— Московская? Двадцать копеек.

— Можешь дать копеек пятьдесят? — попросил я.

Бабушка дала рубль. Старый советский рубль с гербом. Он был такой новый, шуршащий. Я держал его в руках и разглядывал с нескрываемым интересом. Бабуля уже махнула на меня рукой: похоже, она устала удивляться моей неадекватности.

Я собрался идти, но вспомнил, что сейчас в магазинах пакеты не дают и спросил бабушку:

— А какую авоську можно взять?

Бабуля махнула рукой в сторону двери в гостиную, на ручке которой висело несколько сеток с крупными ячейками из толстых нитей. Я схватил одну и направился в сени. В потёмках с трудом зашнуровал свои ботинки и, на ходу надевая бушлат, быстрым шагом направился к калитке.

— О, Пашка, — навстречу мне шагнула женщина с большой черной сумкой через плечо. — Вам телеграмма. Получи и распишись.

Я расписался, где было сказано, и понесся по своим делам, сунув полученную телеграмму в карман бушлата. Потом почитаю.

Я уже почти добежал до перекрестка с улицей Ленина, как наткнулся на какую-то девчонку. Точнее, она на меня наткнулась. В смысле, она мне дорогу перегородила.

— Привет, красавица, — я четко помнил, что нельзя сразу отшивать женщин, прежде не похвалив. — Я очень тороплюсь.

Я уже побежал дальше, но услышал за спиной обиженный голос:

— Ивлев! Да ты еще больший придурок, чем я думала!

Я резко затормозил, развернулся и также резво побежал к ней обратно.

— Почему придурок? — спросил я.

— Потому что я думала, ты умнее и прыгать с моста не станешь.

Я не поверил своим ушам. Так ты, брат Пашка, из-за бабы прыгнул?!

Ах ты стерва. Дурака на слабо развела. А он погиб, между прочим. Вместо него я. И от меня ты слова доброго не дождешься, коза тощая.

Я молча развернулся и пошел по своим делам, сжимая кулаки в карманах. Если бы я ещё хоть на секунду задержался, я бы её точно обхамил.

Дурдом и детский сад в одном флаконе.

Я добежал до гастронома. В небольшом торговом зале за отдельно стоящей кассой сидела крупная тётушка с завивкой на волосах средней длины. Возле нескольких прилавков топтались люди. Я подошел к кассирше.

— Здравствуйте. Мне, пожалуйста, литр кефира, — вежливо попросил я и подал свой единственный рубль.

Кассирша, не удостоив меня каким-либо ответом, пробила чек на двадцать восемь копеек и насыпала мне мелочи на сдачу. Я сгрёб её и, не глядя, сунул в карман бушлата. Взял чек и попытался определить, к какому мне прилавку. Увидев над одним из них большую надпись «молоко», я направился туда. Опять поздоровался, дал свой чек и сказал про литр кефира.

Мне так же молча плюхнули на прилавок два треугольных пакетика. Кефир 3,2 % прочитал я и положил пакеты в свою авоську.

Выйдя из магазина, я попытался сориентироваться, в какой стороне больница. Шаря глазами по сторонам в поисках табличек с названием улиц, я завернул за угол магазина и лоб в лоб столкнулся со Славкой.

— О, Славка, друг, — воскликнул я. — Привет. Ты куда?

Наверное, я слишком обрадовался этой случайной встрече, потому что Славка немного смутился. И правда, чего это я? Тут городишко сорок минут пешком в поперечнике. Ну, час, от силы. Всегда кого-то из своих встретишь на улице.

— Привет. Шёл тебя навестить, — ответил Славка, — а тут ты. Чёрта вспомнишь, рога появятся.

Славка рассмеялся своей шутке. Я её не понял, но на всякий случай тоже улыбнулся.

— В больнице ЧП утром на кухне случилось: Настя-буфетчица кашей обварилась.

— Да ты что? — искренне удивился Славка.

— Да-да. Кастрюлю опрокинула. Она ей на ногу упала, перелом стопы.

— Вот это да. И куда ты сейчас?

— Ване Николаеву поесть что-нибудь отнесу. А то он там голодный сидит.

— Я с тобой, — быстро ответил Славка.

— Давай. Сейчас только в булочную зайдем, — согласился я. — Кстати, я сегодня девчонку встретил. Она меня по фамилии знает. Тощая такая. В пальто коротком зеленом. Не знаешь кто это?

— Как кто? Юлька. Наша Юлька.

— В смысле, наша? — растерялся я.

— Ну, мы все вместе дружим.

Ничего себе, заявочка. А я её чуть не обхамил. И это же у неё в понедельник мне алгебру списывать. Хорошо, что сдержался, не наговорил ей гадостей. А всё остальное на амнезию спишется.

Мы подошли к булочной, зашли в магазин и сразу направились к кассе. Я здороваться ни с кем больше не стал. Подумал, перебьются.

— Две плюшки московских, — сказал я кассирше, положив сорок копеек в круглую металлическую подставку для денег.

— Пашка! А что это ты не здороваешься? — тут же возмутилась кассирша. Я растерялся, а Славка тут же сбоку:

— Привет, теть Маш.

— Прости, теть Маш, задумался, — попытался я исправить положение, — копейки считал.

— Что их считать-то? — засмеялась кассирша. — Пятнадцать, пятнадцать и десять.

Ага, легко ей говорить. А я наличных уже лет наверное пять, а то и все десять, в руках не держал.

Мы подошли к продавщице, дали ей чек и получили свои две московских плюшки.

И тут я завис.

Плюшки были без пакетов. Сетка у меня была, одно название, вся дырявая. Как я плюшки понесу? Хорошо, что Славка со мной был. Он быстро покидал в авоську к кефиру голые плюшки и так и понес их по улице.

У меня был культурный шок.

Я даже понаблюдал за встречными людьми, точнее, на их реакцию на такое бесцеремонное обращение с пищевыми продуктами.

Никто не обращал на это внимания. Более того, один мужик, попавшийся нам на встречу, точно также тащил в авоське голую буханку чёрного хлеба. Тут же всплыли собственные воспоминания из детства — а, ну да, и верно — так все и таскали. Как давно это было — сразу и не припомнишь.

Славка через раз здоровался со встречными людьми, я обязательно вслед за ним говорил всем своё скромное «здрасте». А потом выяснял у Славки, кто это был.

Кстати, кассирша тётя Маша оказалась мамой Ивана Николаева.

Мы с Пашкой шли к больнице, и мысли мои как-то сами собой вернулись к Юльке. Ни рожи, ни кожи, а туда же: парнями крутить. Мне было обидно за Пашку.

— А мы с Юлькой тоже с первого класса вместе учимся? — спросил я Славку на ходу. Рассказывать ему, что Пашка из-за неё с моста прыгнул, я не стал. Раз Славка об этом не знает, значит была у Пашки на то причина. Может они вдвоём с другом в одну девчонку были влюблены.

— Юлька классная девчонка, — начал Славка. — Сколько себя помню, столько её знаю. Мы с ней ещё в детский сад вместе ходили. Это ты с ней с первого класса.

— Понятно. А подруга у неё есть?

— Зачем? Мы её подруги.

— Знаешь, Славка, девчонкам надо быть не подругой, а другом.

— Юлька не просто девчонка, — обиделся за неё Славка. — Юлька друг. С большой буквы Друг.

— Понял, понял. Юлька Друг, — ничего на самом деле не понял я. Зачем же тогда Пашка из-за неё прыгнул? Только какая-то версия появилась понятная — и снова здрасьте! Трещит по швам.

Мы подошли к больнице. Отряхнули веником, стоявшим на крыльце у двери, обувь и, потоптавшись на мокрой тряпке перед дверью в холле, прошли внутрь.

В холле всё также слонялось туда-сюда несколько больных. Заметив среди них утреннего лохматого знакомого, я спросил его:

— Ну, какие новости? Как Настя?

— Пока в реанимации от наркоза отходит, — ответил мужик.

— Тогда передайте ей, как в себя придет, пусть выздоравливает, — попросил его я и направился со Славкой к Ивану в Хирургию.

Мы почти уже дошли до нашей палаты, как в конце коридора открылась дверь, и из реанимации вышел доктор Юрий Васильевич.

— Ивлев. Опять ты? — спросил он. — Что ты шатаешься здесь?

— Так поесть Ивану принёс, — показал я свою авоську. — Настя же покалечилась, кормить народ некому. Как она, кстати?

— Тебе-то какая забота? — спросил доктор.

— Человек же, — не понял я, почему нельзя беспокоиться.

Доктор прошел мимо, как будто меня нет. Я решил не заморачиваться таким его поведением. Надо делать поправки на то, что я для всех здесь школьник без права голоса. Хотя, как говорил мой батя, до пяти лет человек царь, с шести до шестнадцати раб, а с шестнадцати уже товарищ. Могли бы уже и посерьёзней к нам относиться.

Мы со Славкой зашли в палату. Иван был один.

— А вот и мы, — сказал я и плюхнул ему на колени свою авоську. — Как дела? Вас так и не кормили?

— Говорят, пришла в пищеблок замена, — ответил Иван, вставая и выкладывая на табурет кефир и плюшки. — Кухню отмывает. Обеда не будет точно, а ужин обещали. Спасибо, ребята! — поблагодарил он уже с набитым ртом.

— От Вероники ничего не слышно? — спросил я. Иван отрицательно покачал головой.

— Хочешь зайду к твоему однокласснику или его брату, узнаю? — предложил я.

Иван опять отрицательно покачал головой. Оно и правильно. Вряд ли мужики доверили бы мне какую — то информацию.

— Ну, может, кто-нибудь из них сам зайдёт, — успокоил его я, видя, как он сразу помрачнел. — А пока постарайся расслабиться и получить удовольствие от вынужденного безделья.

Славка стоял всё это время рядом и сосредоточенно изображал равнодушие.

Я встал и протянул Ивану руку прощаясь, он пожал её. Славка тоже попрощался. Мы даже дверь в палату ещё не закрыли, а Славка уже закидал меня вопросами:

— А что с Вероникой? А к кому ты хотел зайти? Расскажи.

— Да я точно ничего не знаю, — отмазывался я как мог. — Не приходит она что-то к Ивану. Он переживает.

— А зайти к кому хотел? — не отставал Пашка.

— Одноклассник к нему приходил. Обещал узнать, что там с Вероникой.

— Аааа, — разочарованно протянул Славка. — Только и всего?

— А ты про что подумал?

— Про интересное что-нибудь, — расстроился Славка. — Так скучно. Хочется приключений.

— Подожди, начнутся студотряды или служба в армии. Попрут еще приключения косяком, — успокоил я его. — Только школу окончить надо.

— Окончим. Куда мы денемся.

— Я бы не был так уверен, — пробормотал я. — Не помню ничего.

— Вспомнишь, — успокоил меня, в свою очередь, Славка. — До экзаменов еще четыре месяца.

— Репетиторов бы найти толковых, — сказал я мысли вслух.

— Ты что?! Не вздумай! — воскликнул испуганно Славка. — Позорище.

— Почему? — удивился я.

— С репетиторами занимаются только даунито хромосомо, — брезгливо ответил Славка. — Нормальные люди сами учатся. Я статью в газете читал — там так было написано.

— Понятно, — согласился я, а сам подумал, что дополнительно заниматься всё равно придётся, только говорить об этом никому не стоит. Похоже, неправильно поймут. М-да, похоже что не нравятся репетиторы советской власти!

Мы вышли из больницы и пошли в сторону дома. Тут я обнаружил, что не знаю, где живёт Славка.

— Слушай, а ты на какой улице живешь? — спросил я его.

— На той же, что и ты, — ответил с усмешкой Славка. — Никак не привыкну, что ты элементарных вещей не знаешь.

— Элементарные знаю. А в доме каком?

— В двенадцатом, почти напротив Ивана.

— Понял. А Юлька?

— Юлька живёт на Ленина, рядом с библиотекой. А номер дома не помню какой.

— Хорошо. Разберёмся, — я мотал на ус всю доступную информацию о жизни Пашки Ивлева. Мне надо было в ближайшие дни произвести на Демьяна Герасимовича впечатление выздоравливающего человека. Чтобы у него основания появились со мной расстаться по-хорошему, не написав при этом еще и какую-нибудь гадость в моей медкарте. Мне еще в вуз поступать надо будет!

— Хочешь, зайдем к ней? — предложил Славка. — У неё такой дед! Морской волк. Если глаза не залил, что-нибудь интересное расскажет.

— Ну, пошли, — согласился я. Надо исправлять о себе впечатление у подруги. А то не даст ещё списать в понедельник.

Мы дошли до булочной. Я вспомнил свежие плюшки и почувствовал, как в животе мышь повесилась. Я остановился и достал из кармана мелочь. У меня должно было еще остаться 32 копейки. Я пересчитал наличность: 22 копейки. Не понял. Я пересчитал ещё раз: 22. Я полез в карман: пусто. Проверил карман на дырки: карман целый.

— Ты чего? — спросил удивлённо Славка.

— Да, 10 копеек потерял.

До меня начала доходить вся комичность ситуации: стою копейки по карманам собираю. Всё это было бы смешно, когда бы не было так грустно. Одно из двух: или я 10 копеек сам потерял, или меня обсчитала на кассе кучерявая тётка в гастрономе.

Сразу вспомнился советский плакат: «Граждане, считайте деньги, не отходя от кассы». Этот анекдотичный в моём прошлом лозунг сейчас превратился в очень дельный совет.

— Хотел плюшек купить, в гости же идём, — объяснил я Славке. — Дай 18 копеек.

Славка начал шарить по карманам и нашел: десять копеек, два пятака, 3 копейки и три монеты по копейке. Отлично. Хватит на две московских плюшки и ещё останется. Мы зашли в булочную.

Тётя Маша сидела за своей кассой. В очереди стояло два человека. Мы пристроились в конец.

— Первый отдел 94 копейки, 16 копеек. Второй отдел 60 копеек, — перечислял дядька у кассы.

Тётя Маша выбила чеки, накидав деревянных костяшек на маленьких счётах. На настоящих счетах! Потом объявила ему общую сумму. Дядька расплатился.

У покупательницы перед нами была похожая история.

Быстрые движения тёть Машиных пальцев завораживали.

Когда подошла наша очередь, мы со Славкой высыпали горсть мелочи. Тётя Маша пробила нам 40 копеек. Счёты не понадобились. А жаль. Это офигенный аттракцион. Пока снова не увидел, и не вспомнил — а так сразу воспоминания из детства всплывать стали.

Мы получили свои плюшки, вышли из магазина и направились в гости к Юльке. Я решил навести справки о семье подруги.

— С кем Юлька живёт, кроме деда? — спросил я Славку.

— Ещё с матерью и братом.

— А батя?

— Батя сидит.

— Вот те раз. А за что?

— По экономической.

— Давно сидит?

— Несколько лет уже.

Я шел глядя под ноги и пытался вспомнить, может ли этот факт как-то повредить Юльке в жизни. Вспомнил только, что в милицию и КГБ отбор был серьезный, проверяли родственников на судимости. А так, насколько я помнил, дети за отцов не в ответе.

— О, Дианка, — прервал мои мысли Славка. Я огляделся по сторонам, но не понял, про кого он. Проследив за его взглядом, я увидел девчонку, стоящую на крыльце частного дома, мимо которого мы проходили. Поравнявшись с ней, Славка остановился и помахал ей рукой. Я тоже остановился, с интересом наблюдая за другом. А деваха ничего, высокая, фигуристая, немного смуглая, яркая брюнетка с длинными волосами, стянутыми в хвост. Дианка спустилась с крыльца и пошла к нам через небольшой палисадник, уставившись в упор почему-то на меня.

— Привет, Паша. Слышала, ты в больнице лежал, — начала она. Я не реагировал. Ждал продолжения. — Честно, не ожидала от тебя. Ты такой отчаянный.

Я опять промолчал.

— Может, у тебя проблемы? — спросила участливо она. Но как-то неискренне.

— Какие у меня могут быть проблемы? — вступил, наконец, я в разговор.

— Ну, из-за денег.

— Каких денег?

— Что ты мне отдал.

— А да, я же тебе денег дал, — оживился я и взглянул на Славку. Тот пожал плечами. Сейчас нельзя говорить этой Дианке, что я ничего не помню. — Когда вернёшь?

По растерянному лицу девчонки я понял, что что-то пошло не так. Она молчала, удивленно таращась на меня. Славка о деньгах ничего не знает. Как же узнать сумму?

— Можешь вернуть частями, — пытался я прощупать её. — Половину сейчас, половину позднее. Но половину бы сейчас. Нам так деньги нужны. Правда, Слав?

— Конечно, нужны, — поддакнул он.

— Какой был уговор? — спросил я Дианку, пристально глядя ей в глаза.

Девчонка оглянулась на дом. В окне дома дрогнула занавеска. Кто там ещё?

На крыльцо вышел парень. Такой же высокий, стройный, смуглый брюнет. Семейное сходство очевидно. Брат что ли?

— ЗдорОво! Герой-любовник, — заявил он мне. Я герой-любовник? ЗдОрово. У меня даже спина выпрямилась от гордости. Но я рано обрадовался, потому что он тут же попытался дать мне подзатыльник.

— Э, хорош руки распускать, — огрызнулся я, увернувшись. — Чё те надо?

Начинает казаться, что меня в СССР прокляли — кого не встретишь, все пытаются дать подзатыльник.

— Это тебе чё здесь надо? — начал реально быковать он.

— Тимур, Тимур… — вдруг встряла Дианка.

Где-то я это имя уже слышал.

— Полянский, — дошло до меня. — Как же мне тебя не хватало в больнице.

Я бы с ним подрался. Но Дианка всё испортила.

— Он хочет, чтоб мы деньги вернули! — выпалила она ему.

— Да, хочу, — подтвердил я. — Какой был уговор?

— Никакого, — дерзко ответил Полянский.

— Чем быстрее вы вернете деньги, тем лучше для вас.

— А то что? — с нажимом спросил Тимур. — Что будет?

— Реально хочешь узнать, не пожалеешь потом? — начал блефовать я.

— Ты сам деньги дал, — дрогнул парень. — И мы их уже потратили.

— Вот это ты в милиции и расскажешь, — продолжал давить я. — Короче. Половину сейчас. Половину через неделю.

— Где я тебе сейчас 50 рублей возьму?! — почти сорвался на крик Полянский. Ого. Если 50 рублей это половина, то, получается, Пашка им 100 рублей отдал. Что-то тут нечисто. Слишком большая сумма для школьника. Фактически зарплата средняя за месяц.

— Не моя проблема, где ты их возьмёшь, — спокойно ответил я, глядя ему прямо в глаза. Началась игра в гляделки. Я против Полянского. В глазах соперника сменяли друг друга все эмоции, доступные человеку, от ненависти и страха до удивления и любопытства.

— Да пошёл ты, — вдруг сдался он и кинул мне в лицо две красных бумажки. 20 рублей. Я едва успел поймать их на лету. Такие купюры одно время у меня на работе под стеклом на столе лежали.

— Хватит с тебя и этого, — рявкнул Полянский, разворачиваясь и уходя домой. — Больше сюда не суйся.

— Ну, для начала сойдет, — подвёл итог я. — У вас есть неделя остальное отдать. Не грусти, Дианка, — Повернулся я к ней. Но она вместо ответа только прошипела что-то.

Я задумчиво пошел прочь от дома Полянских. Странно все это. Откуда у Пашки такие деньги? И почему он вдруг их отдал? Да и Полянский как-то уж быстро сдался и деньги с собой взял, выходя из дома. Ничего не понимаю. Надо как можно быстрее побольше информации собрать, чтобы понимать, как действовать дальше.

Я убрал деньги во внутренний карман бушлата. Подальше положишь, поближе возьмёшь. Офигевшие от этой истории мы со Славкой шли прочь от дома Полянских.

* * *

Едва Тимур Полянский зашел с сестрой в дом, как Диана накинулась на него с упреками:

— Ты почему ему деньги отдал? Мы же не собирались. Мы же уже договорились, на что потратим их.

Диана вся дрожала от возмущения и не находила слов, чтобы выразить свои эмоции. Произошедшее только что никак не укладывалось у нее в голове. Безнадежно влюбленный в нее слюнтяй Пашка Ивлев, обычно смотрящий теленком и выполняющий все капризы, вдруг повел себя совершенно непривычно. Он был абсолютно равнодушен во время разговора с ней и братом и точно не притворялся. Уж в этом она разбиралась. Ивлева словно подменили. Диана не привыкла к такому обращению и никак не могла взять себя в руки.

— И как мы тогда остальное ему отдадим? — продолжила она гневно.

— Да не собираюсь я ему больше ничего отдавать! — огрызнулся Тимур. — Обойдется двадцаткой. Дал ему, чтобы заткнулся и не лез больше.

— Но зачем? Зачем было вообще что-то давать этому слюнтяю? — не унималась сестра.

— Затем, что этот придурок с моста сиганул, и теперь все об этом знают и наблюдают за ним, — начал втолковывать Тимур сестре. — Раньше он никому не интересен был, а сейчас случись что, сразу забегают. Участковый, думаешь, просто так вчера заходил? Нам это внимание совсем не нужно. Лучше кинем ему кость и пусть утрется. Может отстанет. А если ничего не отдать, то вой поднимет и неизвестно еще, как все сложится.

Диана выслушала слова брата насуплено, но возражать не стала. Похоже, что и сама понимала, что он прав.

— И, кстати, не такой уж он и слюнтяй оказался, — ехидно поддел сестру Тимур, меняя тему, — что-то я не заметил, чтобы он перед тобой преклонялся. Ты же говорила, что можешь из него веревки вить, что любое желание твое он исполнит, не раздумывая.

— Много ты понимаешь! — огрызнулась Диана, — может, он просто башкой о воду стукнулся. Вот увидишь, придет в себя и снова станет глупым барашком.

— Ну-ну! — хмыкнул Тимур, — что-то пока не очень похоже.

Глава 9

Суббота, 13.02.71 г. Госпитальная улица.

Посмотрев на друга, я увидел устремленный на меня вопросительный взгляд.

— Что это за деньги? — спросил меня Славка. — Где ты их взял?

— Спроси чего полегче, — задумчиво ответил я. — Может, подрабатывал где?

— Я бы знал, — уверенно ответил Славка.

— Ну, время покажет, где я их взял. Закон сохранения, слышал? Если где-то прибыло, значит, где-то убыло.

Мы прошли наискосок по площади Ленина и вышли к библиотеке. Юлькин дом был следующий. До моего дома тут совсем недалеко.

Славка по-хозяйски открыл калитку в невысоком аккуратном заборчике и прошёл во двор. Я за ним. Навстречу нам с громким лаем выбежала палевая дворняжка. Я испугался немного, но Славка спокойно обласкал её.

— Марта, Марта. Хорошая собака, — приговаривал он, наглаживая её.

— Привет, Марта, — только и смог сказать я, а гладить её не решился, бочком обошел их и встал перед дверью на крыльце.

На лай собаки кто-то посмотрел в окно: тюли заколыхались. Почти сразу за дверью послышались шаги, и к нам вышла Юлька.

— Привет, — не скрывая удивления, сказала она, глядя на меня. — Какими судьбами?

Вот же, женщины. Умеют посмотреть так, что почувствуешь себя виноватым, даже если не сделал ничего плохого.

— Мы к деду, — пробурчал я и сунул ей в руки авоську с плюшками.

— Чего? — рассмеялась она. — Понравилось помогать ему шифер на крышу затаскивать? А он меня спрашивал, когда вы ещё придёте!

— Зачем? — напрягся я. Шифер на крышу таскать, это очень тяжело.

— Выгребную яму почистить! — Юлька весело смеялась, зараза.

— Может, ну его, деда? — оглянулся я на Славку.

— Да кого ты слушаешь?! Какая выгребная яма? — одернул меня Славка и толкнул в сени. Я взглянул на Юльку. Она была очень довольна своей шуточкой. Ох уж эти женщины.

— Полянских сейчас видели, — разуваясь начал ей докладывать Славка о нашем приключении.

— Представляю себе! — ехидно воскликнула Юлька. — Пашка опять язык проглотил?

— Нет. Ты что, — возразил Славка. — Так им морды умыл! До сих пор обтекают.

— Не может быть, — удивилась Юлька.

Мы прошли в просторную кухню с большим столом. Славка по-хозяйски уселся за него. Я последовал его примеру.

— Точно тебе говорю. Поставил этих цыган на место, — подтвердил Славка.

— Какие же они цыгане? — удивился я. — Фамилия-то у них Полянские.

— Ведут себя как цыгане, — уточнила Юлька, выставляя на стол чашки и заварник. — Вечно ты за них заступаешься!

— Не за них. А за неё, — поднял вверх указательный палец Славка.

Вот оно что: ищите женщину — это не про Юльку, это про Дианку.

— Что это ещё за пресноводных креветок притащило? — неожиданно услышал я за спиной прокуренный голос.

Оглянувшись, увидел худого деда. Вокруг обширной лысины у него торчали во все стороны седые волосы, как у Джузеппе, друга папы Карло из х/ф «Буратино». Такой же хитрый и добрый.

— Рад видеть ваши рожи! — подал он руку нам со Славкой по очереди.

— Привет, дед Терентий, — поздоровался Славка.

Очень колоритный персонаж. Теперь понятно, откуда у пацанов возникла тема мореходки. Я, улыбаясь и не скрывая интереса, спросил:

— Простите, а сколько вам лет?

— Якорь вам в зад, — выругался дед, уставившись на меня, — Пашка, с каких это пор ты ко мне на Вы?

— Это я давно Вас не видел, отвык, — начал оправдываться я. — И головой маленько стукнулся.

— Слышал, слышал, ты в больнице лежал, — сел рядом за стол дед Терентий. — Что случилось-то?

— Говорят, с моста упал. Память частично пропала. Я не помню, что случилось, — честно ответил я.

— Ему говорить стыдно! — влезла Юлька. — Из-за Полянского он прыгнул. На спор.

— Очень интересно, — взглянул на меня дед. Я не знал, что на это ответить. Если так, то Пашка совершил очень глупый поступок: рисковать жизнью на спор.

— Тогда уж не из-за Полянского, а из-за Полянской, — опять влез Славка.

— Вот это больше похоже на правду. А? Пашка? — прищурившись спросил дед, глядя на меня в упор.

— Согласен, — задумчиво ответил я.

Юлька поставила ещё одну чашку на стол, налила в чашки кипятка.

— Ладно, ну их, Полянских, — постарался я закрыть эту тему. — Не думаю, что они оба будут доставлять нам беспокойство в ближайшие полгода. А там школу закончим, разъедемся кто куда и не встретимся никогда больше.

— Надеюсь, — поддакнул Славка, разливая по чашкам заварки всем одинаково. — А то достали уже.

Юлька поставила на стол вазочку с вареньем и мои плюшки. Дед Терентий разломил каждую плюшку пополам, получилось четыре куска.

Я вспомнил, что голоден и подвинул к себе ближайшую чашку. Какой запах! Я совсем забыл запах чая. После бесконечных чайных пакетиков, этот чай из заварника показался мне чем-то невероятным. Я держал в руках чашку с чаем и с наслаждением вдыхал его аромат.

— Что это за чай? — спросил я Юльку.

— Обыкновенный чай, — недоуменно пожала плечами она. — Со слоном.

Она встала и показала мне жёлтую пачку индийского чая. Я вспомнил. Точно, были такие.

Я взял единственную оставшуюся половинку плюшки и намазал вареньем. Как же хорошо. Попивая чай мы молча съели плюшки.

— Но Вы ушли от темы, дед Терентий, — вспомнил я. — Так сколько же Вам лет?

— Шестьдесят семь, а что?

— Это Вы какого года рождения?

— Четвёртого, — ответил дед.

— В революцию Вам, значит, было уже тринадцать? А Вы Ленина видели?

— Да какой там Ленин? Смеёшься? — ответил дед. — Мои старики под Одессой жили. Отец при Пароходстве трудился, у него своя шаланда была.

— О. Это которая полная кефали? — заинтересовался я. — Он рыбак был что ли?

— Сам ты рыбак, — перебил меня дед. — Кефаль ловилась всего пару месяцев в году. А остальное время каботаж, перевалка грузов. Серьезным делом занимались. Я с четырнадцати лет с отцом и братом. И в Сухум-Кале ходили, и в Феодосию, в Новороссийск, в Ейск.

— По Чёрному морю? — догадался я.

— Нет, по оранжевому, — беззлобно огрызнулся дед.

— А шаланда парусная была? — спросил я, одолеваемый любопытством.

— Да щас, парусная. Паровая машина стояла, — гордо ответил Терентий.

— Уголь что ли с собой возили? — удивился я.

— И уголь, потом нефть, — напрягая память, ответил дед.

— Титаник тоже пароход был? — спросил я. — Слышали про Титаник?

— А как же. Конечно, слышал. Точнее, читал.

— Что за Титаник? — спросила Юлька.

— Плавучий дворец, как писали в газетах, — ответил ей дед.

— Ух ты. Расскажи, — заинтересовался Славка.

— Так потоп он. Ещё до революции, — начал рассказывать дед. — На ледяную скалу наскочил. Весь такой непотопляемый, а потоп как миленький. Спасал его скромный пароходик, на всех парах он мчался почти сто километров. Капитан приказал отключить отопление и горячую воду, чтобы выжать максимум из своих паровых машин. Разогнал свой пароход до скорости, на которую тот не был рассчитан. Вся команда готовилась принять пострадавших с Титаника. При том, что пароходик вмещал меньше 800 пассажиров, они готовились принять все 2000 с лишним человек: пассажиров и команду Титаника.

Дед рассказывал так эмоционально, что ребята слушали, затаив дыхание и открыв рот. Даже мне было интересно.

— Капитан разбудил пассажиров, нашёл среди них медиков. Стюарды из обеденных салонов организовали медпункты с постелями. Готовили шлюпки, грузовые сетки для подъёма детей и раненых. Капитан вывел все три смены кочегаров. Они раскочегарили машины так, что домчались до места крушения за три часа.

— Они спасли всех? — не выдержал Славка.

— На Титанике шлюпок не хватило на всех, — ответил дед. — И холодно было очень в воде. Зима. Из двух с половиной тысяч человек спасли всего 700 с копейками.

— А остальные? — спросила Юлька.

— Все погибли, — мрачным голосом проговорил дед. — Еще несколько месяцев в тех широтах волны носили по океану трупы в спасательных жилетах.

— Жуть какая, — передернул плечами Славка.

— Я же спать теперь не смогу! — воскликнула Юлька.

Я взглянул на деда. Он с довольной хитрой рожей дохлёбывал свой чай.

Юлька налила нам по второй чашке. Мы не спеша пили, растягивая удовольствие.

— Это всё правда? — спросил Славка деда.

— Конечно, — уверенно ответил дед. — Но самое страшное, что в зоне видимости тонущего Титаника проходил другой большой пароход.

— Да, ладно, — не поверила Юлька. — Почему же он на помощь не пришёл?

— А потому и не пришёл, что радист того парохода после двойной смены спать ушел, а сменщика у него не было. И никто сигнал бедствия не принял. На Титанике начали пускать белые сигнальные ракеты и светить сигнальным прожектором, но на том судне никто не понял, что это за сигналы. И прошли себе спокойненько мимо.

— А как же SOS? — не унималась Юлька. — Три точки, три тире, три точки. Это же все знают. Могли прожектором посигналить.

— Это сейчас все знают. А тогда SOS только лет пять как придумали.

— Представляю, что они чувствовали, замерзая в ледяной воде и видя, как мимо уплывает их спасение, — сказала растроганная Юлька.

— Как оно, в ледяной воде? — спросил меня Славка.

— Не помню, — отрезал я. Мне не хотелось об этом говорить, тем более, что это всё не про меня, а про Пашку. Царство ему небесное. — Нам пора уже, да? — я вопросительно посмотрел на Славку.

Тот замялся, смотря на Юльку.

— Меня уже, наверное, дома потеряли, — намекнул ему еще раз.

— Да. Пора и честь знать, — сказалСлавка, неохотно вставая.

— Можно, я как-нибудь ещё к Вам зайду, дед Терентий, — спросил я, подавая ему руку на прощанье.

— А что ж, приходи, конечно, — разрешил он, пожимая мою руку. — Я только рад буду.

— Спасибо. До свидания.

Славка тоже попрощался, мы вышли в сени. Юлька пошла нас проводить.

— Классный у тебя дед, — сказал я Юльке, обуваясь. — Спасибо за чай. До встречи.

Я вытащил из рукава бушлата свою кроличью ушанку, оделся. Мы вышли на улицу. Вроде, недолго у Юльки просидели, а уже начало смеркаться. Я сунул руки в карманы и случайно нащупал телеграмму.

Я совсем о ней забыл. Вытащив ее, я попытался прочесть. На белом сложенном вдвое бланке были приклеены полосы бумаги с напечатанными строчками. Они были такие бледные, что я с трудом разобрал, что там:

— Приезжаю понедельник 1-28 тчк встречайте вагон 5 тчк Аполлинария, — прочитал я вслух. — И что это?

— Это шифр. Шпионская телеграмма. Где ты её взял? — спросил меня Славка. Я не понял, шутит он или нет. А он продолжал: — Кто такая эта Аполлинария? Таких имен-то нет.

— Хорош придуриваться, Славка, — остановил его я. — Аполлинария — это моя мать. Откуда она приезжает? И где её встречать в понедельник в 1-28?

— Как мать? — искренне удивился Славка. — Тётя Поля не Полина?

— Нет.

— Аполлинария какая-то… — бормотал офигевший Славка.

— Где её встречать? — повторил я свой вопрос.

— На вокзале, — пожал плечами Славка. — Где ж ещё?

— О. А тут что, есть железная дорога поблизости? — удивился я. — А что ж паровозов не слышно?

— Почему не слышно? — возразил мне Славка. — Слышно, просто ты на улице мало находишься. Зимой окна закрыты и не слышно. А летом и в домах слышно при открытых окнах.

Мы дошли до моего дома.

— Отлично погуляли, — сказал я Славке. — Хорошего вечера. Пойду бабуле телеграмму покажу.

Мы попрощались. Я пошел к дому. В ближайшем к крыльцу окне горел свет. Значит бабушка дома. Я разделся в сенях и снял свои дурацкие ботинки. Что-то я уже утомился их туда-сюда расшнуровывать-зашнуровывать.

— Привет, бабуль, — поздоровался я, заходя на кухню. Пахло жареной картошкой. Я снова почувствовал лютый голод и сел за стол. — Как дела? Что нового?

— А что за полдня могло нового случиться? — спокойно ответила она, ставя передо мной большую миску с горячими щами.

О, то, что надо. Хлебушек есть? А вот он, хлебушек, на столе.

— А сметанки? — невинно спросил я, не имея ввиду ничего такого.

— А больше ничего не пожелаете? — с вызовом ответила бабуля и залепила мне ложкой в лоб.

— Не, ну это как вообще понимать? — возмутился я. — Ничего ж не сделал. Сметанки только попросил.

— Где я тебе должна сметанки взять? — оскорбленно огрызнулась бабка.

— А что, нет сметаны? — удивился я. — А что не сказала? Я бы купил. Сегодня как раз в гастроном заходил.

— А что, сметана была? — серьёзно спросила бабушка.

— Я не смотрел, — напрягся я. — А что, могла не быть?

— Понятно, — успокоилась бабуля. — А я уже подумала…

— Неужели сметаны могло не быть? — осторожно спросил я, принимаясь за пустые щи.

— К вечеру в магазинах ничего уже не бывает, — начала терпеливо объяснять бабушка. — Иногда и к обеду уже нет. А сметана вообще через раз по утрам бывает.

— С продуктами тяжко, — подвёл я итог её выступлению. При этом мне вспомнился трёхлитровый бидон, с которым меня посылали когда-то в далеком детстве в магазин за молоком. Насколько я помню, сметана тоже развесная была. Правда, это было в Москве. Здесь, в Мухосранске, конечно снабжение хуже было.

Я быстро управился с щами. А что, вкусные. С голодухи вообще отлично зашли. Бабуля забрала у меня миску и наложила в неё же жареной картошки и поставила на стол ещё одну миску с солеными огурцами.

Я молча всё сожрал. Спрашивать, почему к картошке не прилагалось чего-нибудь мясного, я не рискнул.

Мне захотелось чаю. Просить бабушку было неудобно. Уж чай-то выпускник школы может себе сам набодяжить. Я впервые оглядел внимательно кухню. Плиты ни электрической, ни газовой я не увидел. Готовили здесь на печи, у неё имелись две конфорки. Я подошёл к печи и намеревался взять чайник за железную ручку.

— Куда?! — стукнула меня по руке полотенцем бабуля. — Опять в больницу захотел? Теперь с ожогами?

Да. Что-то я и правда дурканул. Я взял у бабушки полотенце, сложил в несколько раз и поднял с печи чайник. Под ним оказалось отверстие прямо в топку. Я наклонился слегка и заглянул туда. Огня уже не было, но жар оттуда шёл ощутимый. Интересно как.

Я держал в руках чайник. А чашку-то не приготовил, куда наливать?

— Дай чашку, — попросил я бабулю, заодно запоминая, откуда она её достала. Она поставила чашку на стол. Я налил в нее кипятка и поставил чайник обратно на плиту. Он так и будет стоять на плите весь вечер и греться. И никакого термоса не надо. Здорово.

Я не жил в частных домах. Для меня всё здесь было новое и необычное. Рядом на плите стояла кастрюля. Я открыл крышку, прихватив полотенцем ручку. Там варилась каша. Какая-то серая, мелкая. Не рис, не гречка, не перловка и не пшено. Даже не пшеничная. Я такой не видел раньше.

— Что это? — спросил я.

— Ячка, — ухмыляясь и качая головой ответила бабуля. — Ты как с Луны проездом.

— В каком смысле? — не понял я.

— Всему удивляешься.

— Ну, это ненадолго. Скоро все вспомню или привыкну, — пообещал я. — А где у нас заварник?

— Вот, — бабуля махнула рукой в сторону фаянсового оранжевого чайничка с белым орнаментом.

— А варенье есть?

— Тебе еще и варенье? — улыбаясь, изобразила возмущение бабушка. — Может, тебе еще и батон дать?

Я только активно закивал головой. Взял заварник, открыл крышку, сунул туда нос. О, какое блаженство. Никакого ЭрлГрея не надо.

Бабуля поставила передо мной банку. Она была накрыта квадратом из жесткой бумаги, перетянутой кусочком тряпочки. Я размотал всё это хозяйство. Судя по запаху, в банке было вишнёвое варенье. Я сразу представил себе вишнёвые косточки.

— А можно ложечку? — попросил я. Бабуля дала. Я набрал варенья и засунул в рот. Оно было без косточек. Потрясающе. Это ж сколько труда? А сколько терпения?

— И кто косточки из вишни выковыривал? — спросил я, заранее проникшись уважением к этому человеку.

— Как кто? Ты, — усмехаясь, ответила бабуля.

— Да ладно, — не поверил я. — Ты меня, наверное, заставила, — я не мог представить себе, чтобы молодой парнишка добровольно согласился выковыривать косточки из вишни на варенье. — Признавайся. Чем ты меня шантажировала?

— Это ты меня шантажировал! — улыбаясь, ответила бабушка. — Обещал жуков собирать каждый день с картошки, если я тебе варенье вишнёвое сварю. Косточки ты всегда сам выковыривал.

— И что, я собирал жуков? — спросил я.

— Когда же? Лето еще впереди, — хитро подмигнула мне бабуля.

Скорее всего, отработал уже Пашка это варенье. Просто бабушка хочет, чтобы я и следующее лето с жуками боролся. Вот у них тут проблемы.

— А попрыскать картошку ничем нельзя? — с надеждой в голосе спросил я.

— Чем попрыскать? — не поняла бабуля.

— Ну, ядом каким-нибудь, — пояснил я. Но, увидев её округлившиеся глаза, поспешно добавил. — Специальным, для жуков.

Ответа не последовало. Я так понял, что этот вариант даже не рассматривается.

— Хорошо, — сдался я. — Травить не будем. Нужны семена душистого табака. Растёт здесь у кого-нибудь?

— А зачем они?

— Растение получим, которое не любит колорадский жук. Я читал где — то.

— Ну, не знаю. Поспрашиваю.

— Вот и ладненько.

Я наслаждался чаем и батоном, густо намазанным вишневым вареньем. Жизнь, определенно, удалась.

— О, кстати, а где маман? — вспомнил я про телеграмму.

Глава 10

Суббота, 13.02.71 г. Дом Домрацких-Ивлевых.

— В Пермь она уехала, — ответила бабушка, — Аришка опять заболела.

— Аришка это Инкина дочка? Что с ней? — забеспокоился я. — Опять пневмония?

— Не знаю точно. Письмо пришло от Инки, что она на учёбу попасть никак не может, с ребёнком сидит. Мать и поехала.

— Надолго?

— Она на работе отпуск взяла, на две недели поехала.

— Понятно. А позвонить туда никак?

— А куда звонить, кому? Если что-то срочное, можно телеграмму дать.

— Ах да, телеграмма, — я сходил в сени, принес телеграмму и торжественно вручил её бабуле.

— Откуда это у тебя? — спросила озадаченная бабушка, читая телеграмму.

— Почтальонша на улице поймала.

— Просит встретить, — вопросительно посмотрела на меня она. — Зачем? Она же только уехала.

— А вокзал далеко? — спросил я.

— Да пешком минут двадцать пять. Двадцать быстрым шагом.

— Может она боится одна домой идти?

— Чего боится? — не поняла меня Эльвира.

— Ну, 1-28 это же половина второго ночи? Ночью одна идти боится, — попытался донести я свою мысль.

— Брось, — отмахнулась от меня бабуля. — Скорее всего, везет что-то тяжёлое. Но почему вернулась так быстро, вот что странно?

— Может быть и так, — согласился я. — В любом случае, встретим и увидим. Час ночи понедельника это уже завтра ночью.

Вопрос с телеграммой решился, но у меня оставалась еще одна важная тема для обсуждения, а как к ней перейти, я не знал. Точнее знал, но психологически было довольно сложно. Отвык я просить деньги на что-либо. А ботинки поменять ой как хотелось. Задолбался в этих колодках неудобных ходить. У меня, конечно, были нежданно обретенные 20 рублей. Но я жопой чуял, что эти деньги тратить нельзя. Надо сначала выяснить, откуда они вообще взялись у простого советского школьника и как оказались у Полянских.

Так неловко было просить деньги у женщины, тем более пенсионерки. Но пока надо соответствовать образу.

— Слушай, ещё такой вопрос: а как у нас с деньгами?

— Сколько тебе надо?

— Я бы хотел ботинки другие. Эти после реки совсем негодные стали. Кожа задубела, не гнётся, натирает.

— Мы в ноябре только матери новые сапоги купили. Пятьдесят пять рублей отдали, — как-то обреченно ответила бабуля. — Купим конечно и тебе ботинки. Что-нибудь придумаю. Мать на работе на холодильник в очереди стоит. Деньги откладываем. Но когда ещё эта очередь подойдёт? Возьмем пока оттуда на ботинки.

— А что случилось со старым холодильником? — поинтересовался я. — Где он? Давай посмотрю, может, его починить можно.

Бабуля посмотрела на меня, как на инопланетянина. Да, надо что-то делать с этим. Пора завязывать со старыми привычками и вживаться в роль школьника. А то упекут меня тут на лечение как пить дать. Решат, что чердак потек на почве стресса.

— Какой старый? Не было у нас никогда холодильника. Да и с каких пор ты у нас холодильники чинить научился?!

— Да я так, к слову, сказал, — начал оправдываться я. — Вдруг бы вышло что.

— Вдруг! — передразнила меня бабуля. — Тут знать надо и уметь, а не на авось рассчитывать.

Я не стал ничего возражать. Из головы все еще не шла информация об отсутствии холодильника в хозяйстве.

Как это, не было холодильника? Семьдесят первый год на дворе. Неужели, правда, не было? Хотя, чему удивляться? Их здесь электрифицировали всего девять лет назад. Начал вспоминать свою молодость, но сравнивать было сложно. В Москве-то снабжение было намного лучше, чем в любом провинциальном городе. Хотя, я вдруг вспомнил, как гостил в детстве у дядьки в Курске. Была зима. И все продукты, которые быстро портятся, висели в авоськах за окном. Такой вот импровизированный холодильник. И так было не только у моего дядьки. На многих окнах в соседних домах авоськи висели. То есть холодильников у многих не было. Я забыл просто об этом за давностью лет.

— Как вы тут живёте? — пробормотал я себе под нос.

— Так же, как и ты, — ответила бабуля.

— Ладно, ладно, — не стал спорить я. — Но скажи мне для понимания, у нас нет холодильника, потому что на него денег нет? Или деньги есть, но купить нет возможности из-за дефицита?

— Я сейчас на пенсии, но подрабатываю на полставки. Мать работает. Нам бы хватило денег на всё: и на холодильник, и на телевизор. Но мы третий год Инке высылаем каждый месяц семьдесят рублей.

— Зачем? — удивился я.

— Муж её, старлей, получает мало.

— И? — не уловил я причинно-следственной связи.

— Ну, чтоб девочка не сидела у него на шее.

— А что в этом плохого? — удивился я. — У нее ребенок маленький, она учится. И вообще она в декрете. Он обязан ее содержать.

— С какого перепугу он обязан? У нас равноправие, — гордо заявила бабуля.

Вот тут я в очередной раз подвис. В моей семье были немного другие порядки. Услышанная только что концепция мне была совершенно не понятна. Надо бы сдержаться, я ведь подросток, сказал я себе. Но потом подумал, что отмалчиваться тоже не вариант. Мне сейчас надо как можно больше информации получать, чтобы быстрее адаптироваться. А для этого надо с людьми разговаривать.

— Вот когда мужчины научатся рожать детей, тогда и будет равноправие, — ответил я бабушке. — Исторически так сложилось, что мужчина добытчик, а женщина хранительница очага. Мужик мамонта забил и тушу его в пещеру жене и детям приволок. А не наоборот. Ничего страшного не случится, если зять несколько лет покормит свою собственную семью.

— Бред сивой кобылы ты несёшь, — возмущенносказала бабуля. — Что мы не в состоянии своего ребёнка прокормить?

— Какого ребёнка? Инку или Аришку? — не понял я. — Инка уже не ребёнок. А Аришка не ваш ребёнок.

— Инна всегда будет нашим ребёнком, — возразила мне бабушка. — Плох тот родитель, который своего ребёнка не прокормит до сорока лет.

Офигеть. Вот это поворот. Я изумленно смотрел на бабушку. Но в то же время в голове маячило узнавание. А ведь и правда. Припоминаю что-то такое. Многие в моей молодости придерживались такой позиции. Считалось постыдным быть кому-то обязанным даже самую малость, даже в семье.

Как же давно это было! Почему-то вспомнилось лицо моего деда, объяснявшего мне, что очень важно в жизни быть самостоятельным, самодостаточным. Что одна из самых худших вещей — это когда ты кому-то должен. Одалживай другим, помогай — это правильно, но не бери в долг сам, — говорил он мне, — учись обходиться тем, что имеешь. Представляю, что он сказал бы, если бы попал в наше время и увидел, как живут многие люди, имея по 4–5 кредитов. Я и сам последние лет десять постоянно что-то выплачивал, то ипотеку, то кредит за машину. А многие ведь берут еще кредиты на путешествия/свадьбы/телефоны.

Но в словах деда хотя бы был смысл и определенная логика, и они касались собственной жизни, а не отношения к детям, — с этой мыслью я вынырнул из воспоминаний.

— До сорока лет? — возмутился я. — Кто из ребёнка в таких условиях вырастет? Инфантильная бестолочь? А не станет этого славного родителя рядом? Как его бестолочь одна жить будет? Она ж не умеет сама ничего?

Бабуля молчала. Я глядел ей прямо в глаза, а она отводила взгляд. Снова не понимает, что со мной произошло и почему я на себя не похож, — догадался я. Упс, снова одернул себя, возвращаемся в шкуру подростка. Не надо пугать бабушку. Она у Пашки, конечно, жесткая, но как говорится: «не мы такие, жизнь такая».

— Ладно. Вернётся завтра мама, — сказал я примирительно, — расскажет, что там случилось. Подумаем все вместе, как дальше жить будем.

Мне надо было хотя бы посмотреть на учебники. Разобраться с расписанием занятий. И вообще, надо уже браться за учебу. Эти мысли забавляли, но шутки шутками, а экзамены предстоят настоящие.

Я прошел через гостиную в маленькую комнату, огляделся. Ни полки с учебниками, ни письменного стола как такового.

— Что ты в материной комнате ищешь? — услышал я из кухни голос бабули.

— Я думал, маленькая комната моя, — оправдываясь, ответил я, выходя в кухню.

— Ты в гостиной спишь, — показала мне бабушка на старый диван.

— В гостиной? Понятно. А учебники мои?

Бабуля подошла к старому шкафу с меня высотой. Снизу это был комод с тремя ящиками. Сверху открытая книжная полка. А между комодом и полкой оказалась откидная дверца. Бабушка повернула ключик, привязанный шнурком к ручке, дверца откинулась и превратилась в столешницу. Вот оно что. Внутри оказались еще две полки. Я поблагодарил бабулю, взял стул и сел за секретер.

Вот они, учебники. Я помнил такие. Интересно. Нужна алгебра. Я нашёл по корешку нужный учебник, открыл, посмотрел. И закрыл. Мой мозг ещё не готов к возвращению в школу. Ещё не время. Лучше посмотрю, что здесь вообще есть. Чем Пашка жил.

Нашёл дневник. Аккуратный какой почерк. Прямо каллиграфический. Интересно, а я смогу так же писать? Я взял первую попавшуюся тетрадку. Поискал везде ручку. Не нашёл. Где мой портфель? Может, там ручка?

— Ба, не видела, где мой портфель?

— В сенях посмотри.

Я вышел в сени. На улице стемнело, и в сенях стояла такая же темень. Что же у них тут лампочки нет? Я оставил дверь в кухню открытой и принялся искать что-нибудь, похожее на портфель. В потёмках не нашёл. Вернулся в кухню.

— Ба, что света нет в сенях?

— Лампочка перегорела.

— Давай поменяю. Есть новая?

Бабушка посмотрела на меня изумленно.

— А ты умеешь? — спросила она недоверчиво.

— Лампочки менять? А что сложного? — растерялся я. Может, у них тут система какая-то сложная, без патрона? Что она так удивилась-то?

Я повернул к себе абажур над обеденным столом. Нет, всё обычное, патрон, лампочка. Н-да. Похоже, что Пашка Ивлев избалован был серьезно. В таком возрасте не уметь лампочку вкрутить.

— Я попробую. Давай лампу, — сказал я бабуле. — Есть фонарик?

Она принесла мне ручной динамо-фонарик. Я покрутил его в руках, тонкая работа. Нажал на динамо. Лампочка сразу загорелась.

— Какой интересный экземпляр, — сказал я.

— Трофейный, — отозвалась бабуля, подавая мне новую лампу.

Я пошел в сени. Посветив фонариком, обнаружил перегоревшую лампочку Ильича, заменил её и включил свет. Другое дело.

Я осмотрелся в сенях. Большой сундук под вешалкой. Напротив маленькое окно. Под окном скамеечка, уставленная обувью. Под скамейкой тоже обувь. А портфель-то где? Неужели вот это раритетное ископаемое и есть мой портфель?

На сундуке, прислоненный к стенке, стоял портфель из толстой рыжей кожи, местами протёртый, с заломами и царапинами. Я расстегнул по очереди две пряжки и осмотрел содержимое. Мятое тёмно-синее трикотажное трико, белая майка-алкоголичка и стоптанные полукеды лежали вперемешку с тетрадями. Учебников не было. Зато я вытащил из портфеля седьмой том собрания сочинений Артура Конан Дойля. Седьмой том! Я в своё время в Москве такой роскоши не видел. Я сгреб в портфель всё, что из него выудил и, выключив свет в сенях, прошёл к себе.

Сев перед открытым секретером, начал выкладывать из портфеля его содержимое на столешницу. Трико, майку и кеды я бросил на пол. Зима же, лыжи должны быть, вроде.

Несколько тетрадок, деревянная линейка, простой карандаш, огрызок ластика. В узком пенале лежала деревянная палочка с металлической трубкой на конце, в зазор между трубкой и палочкой вставлено стальное перо. В пенале лежало ещё несколько сменных перьев.

Я смотрел на эту, с позволения сказать, ручку и не знал, то ли плакать, то ли смеяться. Я видел такие на почте, когда был маленький. К ней, вроде, ещё чернила прилагаются. Где-то должна быть чернильница. Я порылся в портфеле и в одном из двух внешних карманов обнаружил нечто. Стеклянная баночка с загнутыми внутрь краями. Я догадался, что это чернильница только по тому, что она была вымазана чернилами. Я крутил её в руках, заглядывал внутрь, наклонял. По плеску, было понятно, что чернила там есть. Но при наклоне банки они сливались в загнутые внутрь края. Если не переливать чернила выше определённого уровня, то фиг они прольются. Гениальная конструкция.

— Что ты всё её крутишь? — спросила меня Эльвира. — Не наигрался за столько лет?

Я поставил чернильницу на столешницу секретера и решил попробовать писать пером и чернилами. Взял кусочек тетрадного листка с полки, перо на палочке и макнул его в чернильницу.

Тушите свет! Чернила — это абсолютное зло!

Можно я возьму академ, пока шариковые ручки не появятся?

У меня не то, что каллиграфии, у меня просто что-то написать не получилось. Как я буду учиться? Я вышел в кухню к бабуле.

— Ба. А нет ли у нас перьевой ручки?

— А куда ты свою дел?

— У меня только перо на палочке. А мне бы… Как её? — я пытался вспомнить как назывались ручки с чернилами внутри. — Автоматическую…

— Авторучку?

— Точно, — обрадовался я.

— А пером писать как всегда?

— Не получается. Забыл, как это делается.

Бабушка покачала головой, встала и ушла в соседнюю комнату. Скоро она вышла, держа в руках чёрную авторучку и протянула мне.

Да ладно. Parker.

— Тоже трофейный? — спросил я.

— Подарок, — скромно ответила бабуля.

— Классная вещица. Давно ею пользовались? — озабоченно спросил я и попробовал провести пером ручки по руке. Перо было совершенно сухим, — как бы капилляр засохшими чернилами не забился.

Я пошел искать у Пашки в секретере чернила. Искал-искал, а они перед носом стояли. Плохо, когда не знаешь, как искомый объект выглядит.

Я заправил ручку и попробовал писать. Другое дело! Будущее сразу окрасилось в радужные краски. Настроение у меня улучшилось.

Я вышел в кухню, потрогал чайник на печке. Он был горячим. Я набодяжил себе чаю и сел к столу. Эльвира штопала носки. Что она видела под этой лампой? Но, честно говоря, это сейчас было самое освещенное место в доме. Надо будет что-то с этим сделать.

Я взял томик Конан Дойля и приготовился почитать за столом за чашкой чая. Но вспомнил про деньги в бушлате. Надо их куда-то переложить. Подальше положишь, поближе возьмёшь.

Я встал и забрал деньги из кармана бушлата, подошёл к своему секретеру и внимательно осмотрел его в поисках места для нычки. Старинная мебель всегда имела потайные места. Но на то они и потайные, чтобы их так просто нельзя было найти. Я взял с полки готовальню, засунул туда сложенные вчетверо купюры и с чувством выполненного долга сел за стол читать.

Оставшийся вечер мы просидели вдвоем с бабулей в тихой уютной обстановке.

Засыпая, я подумал, что сегодняшний день был очень, очень длинным. Я так много всего успел сделать!

Проснулся от шебуршания на кухне. В окнах уже вовсю светился день. Я встал и вышел на кухню.

— Доброе утро, — поздоровался я с бабушкой. — Где можно лицо ополоснуть?

Она, ни слова не говоря, набрала ковшик холодной воды из ведра и плеснула в рукомойник на стене. Потом добавила туда же горячей воды из чайника.

— А что, вода не остыла за ночь? — удивился я.

— Остыла, — невозмутимо ответила Эльвира. — Я утром печку топила, она опять нагрелась.

— Два раза в сутки приходится печку топить? — уточнил я. — Это же сколько дров надо!

Умывшись я обратил внимание, что чистая вода у них в ведре. И помои под умывальником в другом ведре. Эти вёдра же кто-то приносит и выносит, дошло, наконец, до меня.

Эльвира поставила мне тарелку с ячкой. Не стал спрашивать про молоко или масло. Уже догадался, что к чему. Так и съел пустую кашу.

— А воду где берёте? — спросил я, наливая себе чай. — Откуда носите?

— Летом в колодце во дворе. А сейчас колодец замёрз. С колонки на улице носим.

— Понятно. А помои куда выливать?

— За сортиром куча травы с лета. Туда льем.

— Понял. Ты сама не таскай, меня зови, — наказал я ей как можно строже. — А дрова где берёте?

— Привозят с леспромхоза. Заказываем сразу машину.

— Уже колотые?

— Да прям. Сами колем.

— Как сами? Вы с матерью сами топором машете?

— Сами мужикам за это платим.

— А, я уж испугался. Понятно, что «есть женщины в русских селеньях», но не до такой же степени, — я развёл руками, а бабуля многозначительно ухмыльнулась.

— А где можно зубы почистить? — спросил я бабушку, — как ни смотрел, нигде не мог найти пасту и стакан со щетками.

Бабушка молча открыла небольшой шкафчик над рукомойником и дала мне допотопного вида щетку и небольшую круглую коробочку. На коробочке я увидел надпись: «Зубной порошок».

Мне поплохело. Без шуток, по-настоящему стало плохо. Нахлынули потоком воспоминания. По спине побежал холодок. Мои взаимоотношения с советской стоматологией в свое время были настолько сложны, полны боли и разочарований, что страх перед лечением зубов я более-менее преодолел уже в весьма солидном возрасте. Ну очень не везло мне на врачей-стоматологов в детстве. В голове чередой проносились образы прошлого: зубоврачебный кабинет в школе, эта мечта испанского инквизитора, безграмотная врач в поликлинике, отправившая меня на удаление зуба, который, как потом выяснилось, спокойно можно было вылечить, еще один врач, удаливший мне здоровый зуб вместо больного и дальше еще целый список моих мытарств, который был очень длинным. Видимо, я довольно сильно побледнел и напрягся, потому что бабушка вдруг спросила:

— Что с тобой? Забыл, как пользоваться зубным порошком?

— Да нет. Помню. Все в порядке, — я постарался взять себя в руки, — задумался просто.

А сам сделал себе в голове пометку обязательно продумать вопрос тщательного ухода за полостью рта. Пока что у Пашки проблем с зубами не было, по крайней мере по моим ощущениям. Надо сделать так, чтобы их и не возникло максимально долго. Благо, продукты пока хорошие. Всякой химии особо не сыплют. Уже большое подспорье.

Я кое-как разделался с чисткой зубов, выиграв сражение с зубным порошком, и поинтересовался у бабушки:

— Какие планы на сегодня? Надо помочь что-нибудь?

— Хотела сходить к Никифоровне насчет ботинок тебе поговорить.

— А что насчет них говорить? — не понял я. — Ты хочешь сказать, что ботинок в магазинах тоже нет? А Никифоровна их где возьмёт?

— Она на базе работает. Может достать.

Достать. Точно. Было такое слово. Не купить, а достать.

— Пойдёшь со мной. Вдруг у неё дома что-то есть. Сразу померяем. И гречку заодно заберём. Она мне обещала мешок насыпать. Как раз поможешь донести.

— Мешок? Это сколько килограмм? А есть какие-нибудь санки?

— Зачем тебе санки?

— Так мешок везти.

— Какой?

— Блин. Гречки мешок. Тебе обещали насыпать.

Бабуля молча достала из корзинки небольшой тряпичный мешок с удавкой. Мы в таких сменку в школу носили.

— Ну, сколько здесь килограмм поместится? Три? Пять? — спросила она. — А потом, она может ещё и не полный мешок насыпет.

— Вот и поговорили глухой со слепым, — проворчал я. — Мешок гречки. Звучит-то как!

— Что ты там бормочешь?

— Не надо санки. Так донесу.

Бабуля ушла в свою комнату. Я допил чай. Хотел уже пойти одеваться, как заметил, что бабушка растерянно стоит перед открытыми полками бельевого шкафа. Я остановился, по ее виду понял: что-то случилось. Она принялась перебирать постельное бельё на одной из полок. Понятно: деньги там прячет. У меня мать тоже так прятала.

— Ты чего там закопалась? — спросил я намеренно беззаботно.

— Да, двадцать рублей найти не могу. Спрятала куда — то, — растерянно ответила Эльвира.

Вот теперь понятно, где Пашка часть денег взял! Засранец. А остальные откуда были? Размышляя я пошел к себе, достал из готовальни купюры, также сложенные вчетверо, зажал их в ладони, чтоб видно не было и вернулся в спальню к бабуле.

Она сидела, осунувшись, на кровати. Внимательно взглянула на меня, когда я вошёл.

— Давай поищу, — предложил я. И, не дожидаясь разрешения, начал перебирать аккуратно сложенные то ли простыни, то ли наволочки. Загородив собой полку, я расправил купюры и засунул их в белье.

— Ну, вот же они! — отошёл я от полки и показал ей купюры между простынями.

Бабушка тотчас встала и подошла ко мне. Схватив купюры, она недовольно передразнила меня:

— Вот же они.

— Так бывает, — попытался успокоить её я. — Не заметила.

Она улыбнулась. Вроде обошлось. А Пашка тот еще фрукт был, оказывается. У родных деньги таскал. Последнее дело!

Мы оделись и пошли кругами к Никифоровне. Я сначала не понял, что это за маршрут такой «По магазинам». Но потом вспомнил, мы тоже с матерью, как она получит аванс или получку ещё дня три после её работы «ходили по магазинам», не за чем-то конкретным, а вдруг что-то купим. Я нужен был на случай ограничений типа «две банки сгущёнки в одни руки».

Помню, мы с матерью хапнули двадцать рулонов туалетной бумаги, отстояв невменяемо огромную очередь. Давали не больше 5 рулонов в одни руки. Мы занимали очередь дважды с небольшим интервалом. В одном месте стоял я, в другом мать. Сначала мы один раз взяли десять рулонов на двоих, потом еще раз. Нам отрезали кусок шпагата, и мы на этот шпагат нанизали рулоны как бусы, и мать так и шла по улице довольная, гордая с двадцатью рулонами туалетной бумаги на шее.

Мы с бабулей зашли в гастроном. Я внимательно осмотрелся. В магазине было несколько отделов. В бакалейном отделе полки были заставлены бумажными пакетами с сахаром, мукой, крупами, макаронами. На полках стояли бутылки с подсолнечным маслом и уксусом. Продавались в ассортименте карамельки, ириски, сухари, баранки, сушки, вафли. Чай, какао, кофе и кофейный напиток. Соль, спички, сигареты тоже были в этом отделе. Имелись и яйца.

В молочном отделе весь холодильный прилавок был заставлен бутылками молока. Потом я обратил внимание, что у них крышечки из фольги были разные. Тут же вспомнил, те, что белые, это молоко, зелёные — кефир. Были еще бежевые на ряженке, но что-то я ее здесь не видел. Даже в пальцах возникло это характерное ощущение, когда продавливаешь крышечку, открывая бутылку. Удивительная вещь память, вроде все забыл прочно, а стоит вспомнить, как тут же образ обрастает множеством подробностей.

В соседнем холодильном прилавке я увидел большие кубические куски жира и маргарина. Пачки сливочного масла. Плавленые сырки нескольких видов. Была даже вареная колбаса с жиром.

Вне холодильников возвышались аккуратные пирамиды из однотипных рыбных консервов в металлических или стеклянных банках. Бутылки с минералкой. Лимонад. На нижних полках стояли рядами трёхлитровые разноцветные банки с соками.

Ещё один прилавок изображал мясной отдел. Там лежали жалкого вида куры, пельмени, сало. Мороженая рыба нескольких видов. Пока мы стояли и разглядывали синюшных кур, на прилавок выложили мясное рагу. Бабуля сразу оживилась и попросила взвесить килограмма два. Я громко зашептал ей, чтобы брала больше. 84 копейки килограмм. Это ж халява. Нам взвесили чуть больше трёх килограмм. Бабушка дала мне пятёрку, я побежал пробивать в кассу 2 рубля 65 копеек.

Кассирша была вчерашняя. Когда подошла моя очередь в кассу, я положил на подставку свою пятёрку и назвал стоимость рагу.

Кассирша пробила, положила на подставку чек и пару монет: 20 и 15 копеек. Я стою, жду ещё два рубля. Кассирша нагло на меня посмотрела.

— Следующий, — громко сказала она.

— Нет женщина, — спокойно, но настойчиво сказал я. — Сначала Вы со мной рассчитаетесь.

— Я тебе уже всё сдала, — уверенно отшила меня кассирша.

— Вы мне с пятёрки дали сдачу, как с трояка, — я всем своим видом показывал и ей, и очереди, что никуда не уйду отсюда, пока мне не отдадут мои деньги. — С Вас ещё два рубля.

И, подумав, добавил:

— И за вчера 10 копеек.

Очередь всего из трех покупателей роптать почему-то начала на меня. Я их быстро поставил на место:

— Когда вас обсчитают, вы тоже молчать будете? — ответил я им. Они заткнулись.

— Да кто тебя обсчитал? — заблажила кассирша. Хотела на испуг меня взять.

На шум к нам вышла из подсобки женщина средних лет. В белом халате, как все продавцы, моложе кассирши. Руки в карманах.

— Что? — спросила она меня.

— Обсчитали, — уверенно и громко ответил я. Кассирша опять заголосила на меня, обозвав по-хамски. Я с трудом сдерживался, чтобы не ответить ей, как того требовала ситуация. Но я же советский школьник, мне нельзя хамить кассиршам, строго приказал себе. Сразу стало смешно, напряжение отпустило, и я с интересом продолжил участвовать в этом представлении.

— Сколько? — устало спросила женщина, не вынимая руки из карманов.

— Два рубля, — спокойно ответил я.

— Нина. Отдай, — строго распорядилась женщина. Видимо, директор магазина.

Эта Нина швырнула мне в подставку два рубля, проклиная и меня, и всех, кто меня знает. Я не торопясь взял деньги, удовлетворенно посмотрел на неё, типа, знай наших, и пошел к бабуле.

Мы получили своё рагу и вышли из магазина.

— Молодец, — похвалила меня бабушка. — Не знала, что ты так можешь. Я так не люблю этот магазин из-за Нинки. Такая гадина скандальная.

— Чего её не уволят? — удивился я.

— У неё детей трое, а мужа нет. Если её уволить, она за тунеядство сесть может. Вот жалеют их.

— Ерунда какая-то, — пробормотал я.

Мы шли мимо дома Полянских на другой стороне улицы. На крыльце стояла Диана. Она увидела меня, сначала сделала вид, что не знает, потом передумала и помахала мне рукой, натянуто улыбнувшись. Я усмехнулся про себя. Вот кукла.

— Не заглядывался бы ты на неё, — вдруг сказала бабуля.

— Почему? — удивился я.

— Ну не надо, — сказала она умоляющим голосом. — Не будет с этого толку.

— Если ты расскажешь, что к чему, — решил дознаться я, — мне будет легче по-другому на неё посмотреть.

— Не знаю, не знаю, — с сомнением пробормотала бабуля. — Один раз уже сказала.

— Что? — не понял я.

— Ничего, — отрезала бабуля. — Отстань.

Так, еще одной загадкой больше. Надо будет подобрать момент и выпытать у нее правду. Количество вариантов, почему Пашка с моста мог сигануть, растет, а информации не прибавляется, — с раздражением подумал я.

Глава 11

Воскресенье, 14.02.71 г. Госпитальная улица.

Я хотел её дожать, но она не успела мне ничего рассказать. Мы подошли к булочной и наткнулись на деда Терентия. Он вышел нам навстречу с авоськой полной всякого хлеба, батонов и булочек.

— ЗдорОво, юнга, — воскликнул он, увидев меня и протянул руку.

Я с радостью поздоровался, а дед переключился на бабулю:

— Товарищ депутат. Как там с моим вопросом? Дадут нам побольше комнатёнку для кружка судомоделирования?

— Я запросы написала, отправила. Ждём ответы.

— Спасибо. Целую ручки. — Тут он снова переключился на меня. — Приходи вечером. Мне альбом отдали про Российский императорский флот за 1916 год. Посмотрим. До встречи, юнга.

Дед протянул мне руку, мы попрощались, и он пошёл в сторону своего дома, а мы с бабушкой вошли в булочную.

Я помахал тёте Маше, сидевшей на кассе. И занялся изучением ассортимента в этом магазине. На стеллажах лежали буханки черного и белого хлеба. Их брали сами. За плюшками, сдобами, рогаликами, печеньем и пряниками на вес шли к прилавку. Странная, конечно, система.

Весь хлеб на стеллажах голый. Проверить его свежесть можно было большой вилкой, привязанной к гвоздику. Я настолько привык к товару в упаковке, что постоянно ловил себя на мысли, что удивляюсь каждый раз и не могу поверить, что мы и правда раньше жили без пакетов. Да блин, мне психологически было очень некомфортно кидать хлеб в дырявую авоську. А вот запах свежеиспеченного хлеба валил с ног. От него я тоже отвык. Вкусный, насыщенный, почуяв его хотелось просто взять эту буханку и откусить прямо от нее. Да, собственно, так я и делал в детстве. Если посылали в магазин за хлебом, а хлеб был свежий, то домой я приносил порядком надкусанные буханки.

Был в магазине ещё кондитерский отдел. Вот там я задержался. Пирожные, сочники, коржики с орешками. И торты: Бисквитно-кремовый с белковым кремом и Сказка. Вот оно! Белковый крем. Вкус детства.

Мне здесь всё больше нравится. Осталось только найти способ денег заработать. 2.39 за торт, вроде, небольшая цена, но просить всё время денег у женщин как-то несерьёзно. Я хоть и в теле пацана, но сознание мужика-добытчика так просто не поменяешь. Да и зачем. Взрослый мозг в юном возрасте — это ли не мечта! Пойду сегодня к деду Терентию альбом смотреть, посоветуюсь, где подработать можно.

Бабуля взвесила сушек с маком и велела пробить мне 42 копейки. Я пошёл к тёте Маше. Пока я стоял в очереди в кассу, подошла бабушка и сказала пробить ещё два простых батона и буханку чёрного. Я впал в ступор.

— Это сколько? — переспросил я её.

— Ну, считай: два батона по 13 и черный по 16.

— 42 копейки? Правильно? А сушки сколько были? — я пока считал, ту сумму забыл.

— 42 копейки за сушки, 42 за хлеб, — учила меня бабуля.

Как же тут сложно. Хорошо хоть цены не меняются никогда. Постепенно все вспомню и освоюсь.

— А нельзя кассирше просто перечислить, что хочешь взять, — с надеждой спросил я, — а она сама посчитает?

— Цену ты всё равно должен ей назвать, батоны бывают разные: по 13 копеек, по 18, по 25. Чёрный тоже разный: по 16 копеек, по 18. Есть еще серый хлеб. Есть белый буханка. Это просто, — успокоила она меня.

Мы закупились в булочной и пошли дальше.

Бабушка без конца встречала знакомых. С кем-то просто здоровалась. С кем-то останавливалась переброситься парой слов.

Наконец-то мы дошли до дома Никифоровны. Бабуля уверенно вошла в калитку. Я за ней. Навстречу к нам выбежал небольшой тёмно-коричневый пёсель, дружелюбно лая и радостно повизгивая. Двортерьер на коротких ножках Эльвиру явно знал. Он подбежал к ней, кланяясь на ходу и отчаянно виляя хвостом. Увидев меня, он, также лая и повизгивая, подбежал ко мне, обежал вокруг и понесся обратно к бабуле.

— Чапа, Чапа, — приговаривала она.

На шум из дома вышла женщина, возрастная, седая, среднего роста, полноватая. Неулыбчивая и строгая.

— Привет, Эля. Заходите, — сказала она и кивнула мне головой. — У меня как раз пироги скоро поспеют.

Я вошел за Эльвирой в темные сени. Сразу захотелось включить свет. Я огляделся в поисках выключателя. Нашёл, пощелкал. Тишина. В смысле, темнота. Тоже, что ли, лампочка перегорела. Заметив мои манипуляции, бабуля обратилась к подруге:

— Есть у тебя лампа новая? Пашка починит сейчас свет.

— Была где-то. Вы проходите, — ответила Никифоровна и ушла в хату.

Мы прошли в кухню. Типичная изба, усмехнулся я про себя. Похожее, как у нас, расположение комнат, только средняя стена была немного сдвинута в другую сторону. Здесь кухня и одна из спален были меньше, чем две комнаты на другой половине избы.

Мы с бабушкой присели за стол. В хате пахло домашней выпечкой. Вскоре Никифоровна принесла лампочку, и я пошел в сени.

На дворе стоял день. Я положил новую лампу на подоконник. В маленькое окно проникало совсем немного света, но его хватило, чтобы при ближайшем рассмотрении заметить, что карболитовый патрон треснул. Я взял его в руку, чтобы выкрутить лампу, но патрон частично рассыпался у меня в руках. Причем лампочка осталась висеть на каких-то соплях. Оставлять всё как есть было нельзя. Я с усилием выкрутил лампу, окончательно доломав патрон. Куски его и старую лампу я принес на кухню и положил на стол.

— Перегрелся видимо, — сказал я. — Новый патрон нужен.

Я взял старую лампу, крутил, крутил, ничего не понял: лампа как будто покрылась туманом изнутри. На цоколе была чёрная метка.

— Патрона у меня нет, — сказала Никифоровна. — А где лампа новая?

Я забыл про неё. Пришлось встать и принести.

— Сейчас чай пить будем, — сказала Никифоровна, вставая. Она унесла лампы и патрон, и вернулась с тремя одинаковыми чашками и тремя блюдцами. Поставила их на стол. Эльвира принялась их расставлять, по-хозяйски взяла заварник и разлила по чашкам заварку.

Тем временем Никифоровна достала из печи пироги. У меня уже давно слюнки на них текли. Никифоровна каждый смазала сливочным маслом, переложила в корзинку застеленную льняной салфеткой и торжественно поставила корзинку на стол.

Мы сидели за столом и потягивали чай маленькими глотками. Пироги были ещё очень горячие. Я взял один и положил себе на блюдце, чтобы остывал.

— Знаешь, как обидно, — продолжила разговор с бабулей Никифоровна. — У меня никого нет, мне хапать добро не для кого. Я взяла себе одни сапоги и хожу в них четвертый год. Ну сколько мне одной надо? А они же мешками несут! И всё-то у них сходится.

Я взглянул на нее. Глаза у неё были сердитые.

— Ты уже на пенсии. Может, хватит работать? Сама же говоришь, сколько тебе одной надо? С кем ты там воевать собралась?

— Да не собираюсь я ни с кем воевать. Обидно просто. Семьи у меня нет. Себе одной столько не надо. Что мне, спекуляцией заниматься? Как они?

— Боже упаси! Посадят ещё. Помогаешь своим и ладно.

Мы ещё немного посидели, думая каждый о своём.

— А ваша база районного или областного подчинения? — спросила вдруг бабушка.

— Да, ладно тебе, Эля, — всполошилась Никифоровна. — Бог с ними. Говно не трогаешь, оно и не воняет.

Бабуля молча кивнула. Я мало чего понял из услышанного, но и не особо вдавался. Ну, ворует кто-то. Везде и всегда воруют. У меня в голове сидел только один вопрос: о подработке. Ну, ещё об экзаменах. Но о подработке больше.

— Ба, а как зовут Никифоровну? — спросил я тихонько, когда та вышла ненадолго из кухни.

— Тебе зачем? — удивилась бабуля.

— Да, подработку я хотел бы какую-нибудь найти на пару часов после школы. Спросить хочу, может у них на базе что есть?

— Анна её зовут, — также тихо ответила мне бабушка.

Вернулась хозяйка, положила на стол бабулин мешок, уже полный. Гречки насыпала, догадался я и решил брать быка за рога.

— Анна Никифоровна, — вежливо-вежливо обратился я к ней. — Не могли бы вы мне помочь устроиться к вам на базу каким-нибудь подсобником на пару часов в день или на выходных?

Никифоровна удивлённо уставилась на меня, потом взглянула на бабушку. Та небрежно пожала плечами, типа, ничего не знаю, пусть делает, что хочет.

— Тебе учиться надо, — начала отговаривать меня Никифоровна. — Чтоб начальником стать.

— Так одно другому не мешает, — улыбаясь ответил я. — Как говорится, хочешь жить, умей вертеться.

— Ага. Только башку не сверни, — ответила Никифоровна.

Я уж подумал, что это она меня так послала. А она вдруг и говорит:

— Я спрошу у заведующего.

— Спасибо! — обрадовался я. — Я не подведу.

— Не за что пока, — ответила она мне и переключила своё внимание на Эльвиру. — С ботинками помочь не могу. Только сапоги есть его размера.

— Какие сапоги? — заинтересовался я, представляя себе мужские зимние кожаные сапоги на молнии.

— Хорошие. Бурки, — ответила Никифоровна и вышла из кухни.

Ждал я с нетерпением, хоть и не помнил, точно, что это за модель такая.

— Я их на пять бутылок коньяка армянского выменяла, — сказала она, вернувшись и с гордостью ставя на стол нечто, завернутое в пелёнку. — Он мне денег хотел за коньяк дать, а я ему говорю: что мне твои деньги? Вот он и принёс. Размер не мой. А так бы сама носила.

Никифоровна развернула пелёнку и явила свету не то сапоги, не то валенки с кожаными калошами. Где-то я такие видел. А, вспомнил, Моргунов-Бывалый в «Операция Ы» в таких ходил.

Я был в шоке. Даже не спросил, кто это «Он», который мне так удружил. Но по тому, как бабушка восхищённо выдохнула, я понял, что к этим буркам надо присмотреться.

Я взял в руки правый сапог. Белый тонкий войлок был очень мягкий. Широкое голенище не сплошное, как у валенок, а сшито из нескольких кусков, швы уплотнены кусками кожи в цвет коже на ступне. То, что мне издали показалось галошами, оказалось кожаной деталью цельного сапога. Внутри оказалась белая толстая меховая подкладка.

— Лямка, — гордо прокомментировала Никифоровна.

Я не понял, что за «лямка», но бабуля удовлетворенно поцокала языком.

— Меряй, — приказала она мне.

Я надел сапоги. Свободные, особенно в голенище. Но под загнутым верхом оказался ремешок, которым можно было затянуть сапог вокруг голенища. В целом, бурки оказались удобными. А уж по сравнению с моими деревянными, вымоченными в реке ботинками на шнурках, так просто шикарные.

— И сколько стоит такая прелесть? — спросил я.

— Двадцать пять рублей давайте. Хватит, — махнула рукой довольная Никифоровна. — Не буду же я на вас наживаться.

— Спасибо, Ань, — бабушка была прям растрогана. — Очень выручила.

— Можно я в них сразу пойду? — спросил я.

— Иди, конечно, — ответила бабуля, доставая деньги: четвертак и пятерку за гречку. Никифоровна выдала ей на сдачу: два рубля, мелочи и пирожков. Бабуля собрала деньги, пирожки, взяла мои старые ботинки, связав их за шнурки. Я взял мешок с гречкой и из сеней наши сумки с мясом и хлебом. Мы попрощались с Никифоровной и пошли домой.

Время было обеденное. Хоть мы и перекусили у Никифоровны пирожками, я почувствовал голод. Уж больно долго шли, останавливаясь все время на разговоры. Когда бабушка в очередной раз остановилась перекинуться парой слов с каким-то дедком, я почувствовал раздражение. Но вдруг услышал от него:

— Что же вы, батенька, не здороваетесь?

Я посмотрел на деда. Блин! Как неудобно получилось.

— Демьян Герасимович! — воскликнул я. — Простите великодушно. Я не узнал вас без халата.

Демьян рассмеялся.

— Бывает, бывает, — сказал он, улыбаясь. — А самочувствие как? Вспоминается что-нибудь?

— Да, вот, увижу что-то или кого-то, то сразу как будто и вспоминаю, — ответил я.

— Так-так, — сказал доктор. — Во вторник я жду вас к себе на приём.

— Конечно. Сразу после школы я у вас, — заверил я его.

Доктор переглянулся с бабушкой и подмигнув ей, сказал, кивая в мою сторону:

— Сумконосец?

Бабуля улыбнулась и небрежно махнула рукой с моими старыми ботинками, которые несла за шнурки.

Мы распрощались с доктором и пошли дальше в сторону дома.

Бурки очень порадовали. Мягкие, тёплые. Неказистые с виду, но такие удобные и добротные.

Мы повернули с улицы Ленина к нам, и я сразу заметил Славку, отиравшегося возле нашей калитки. Увидев нас, он бросился нам навстречу.

— Что случилось? — испугался я такой прыти.

— Я билеты взял на новый фильм на три часа! — возбужденно доложил Славка. — А вас нет и нет.

— Что за фильм?

— Про шпионов. «Один из нас» называется.

— А в котором часу?

— В начале третьего.

— Поесть успею?

— Успеешь.

Мы подошли втроём к дому. Я подсмотрел, куда бабуля прячет ключ от навесного замка на входной двери. Собственно, она его и не особо прятала. Лежал себе тут же в щели между двумя рассохшимися досками. Хотя, если не знать, куда смотреть, то ни в жизнь не найдёшь.

В кухне бабушка первым делом разожгла старый примус и спросила:

— Славка, ты щи будешь?

— Буду, — ответил тот.

Бабуля отлила в маленькую кастрюльку вчерашних щей, поставила их разогреваться на примусе и начала разбирать сумки.

— И зачем мы с тобой столько обрезков набрали? — проворчала она.

— Как зачем? — не понял я. — Сейчас по пакетикам разложим и заморозим. Потом будем брать по одному и готовить.

— По каким пакетикам? — не поняла бабуля и удивленно посмотрела на меня.

Ох, опять прокололся. Блин. Когда я уже привыкну.

— Бумажным, бумажным… — пробормотал я, лихорадочно подыскивая в уме альтернативу целлофану.

— Нет у нас никаких бумажных пакетов. И заморозим где? — ворчала бабуля. — Весна скоро.

Твою мать. Холодильника же тоже нет.

— Придется до весны это всё съесть, — подсказал Славка.

— Придётся, — подтвердила бабушка, наливая нам в миски щей и нарезая хлеб.

Мы смолотили щи, поблагодарили бабулю и поспешили в кино.

— Далеко идти? — спросил я, когда мы вышли на улицу.

— Да, нет, — ответил Славка. — Нам ещё за Юлькой надо зайти.

— Успеваем?

— Успеем.

— А билет сколько стоит?

— 25 копеек.

Я порылся на ходу в кармане. После похода по магазинам у меня образовалась кое-какая мелочь. Я отсчитал 25 копеек и отдал Славке.

Мы быстро дошли до дома Юльки, Славка постучал калиткой, не заходя во двор, Марта зашлась громким лаем. Через несколько минут к нам вышла Юлька.

— Привет! — радостно сказала она.

— ЗдорОво, — ответили мы и направились все вместе дальше через площадь Ленина в ту сторону, где я ещё ни разу не был.

Настроение было хорошим. Мы болтали о завтрашнем дне. Точнее, Юлька со Славкой обсуждали завтрашнюю контрольную, а я слушал. Настроение было расслабленными спокойным.

Очень скоро мы подошли к зданию с колоннами. «Кино РОДИНА театр» прочел я на большой вывеске. До начала сеанса оставалось еще минут 15. Мы вошли в фойе кинотеатра. Я огляделся. Интерьер был выдержан в стиле Пролетарский минимализм. В смысле, очень бедно. Афиши с фильмами «Бриллиантовая рука», «Вертикаль» с Высоцким и «Чингачгук — Большой змей». «Бриллиантовую руку» я прекрасно знаю, о «Вертикали» что-то слышал, а «Чингачгук» как-то вообще прошел мимо меня.

Моё внимание привлекли фотографии актёров на стенах. Многих я узнал, несмотря на то, что они были здесь совсем молодыми. Так интересно, Никита Михалков, Олег Янковский, Игорь Старыгин. Просто пацаны. Из женщин узнал только Людмилу Гурченко, Наталью Варлей и Нонну Мордюкову.

От разглядывания фотографий на стенах меня отвлек Славка:

— Смотри, смотри, — быстро проговорил он, дергая меня за рукав бушлата.

В кинотеатр только что вошли Полянские, куда ж без них. И ещё два парня с ними. Гопкомпания тоже увидела нас. Полянский что-то сказал, Диана громко рассмеялась. Ну-ну. Я молча отвернулся обратно к стене разглядывать фотографии.

— Ивлев! — услышал я голос Дианки с той стороны фойе. — Что не здороваешься?

Я повернулся не спеша и сказал:

— Диана, здоровались уже сегодня, забыла?

Она не нашлась быстро, что бы мне ответить. Брат решил выручить её.

— Тебе в падлу еще раз поздороваться? — с наездом спросил он.

— Не в падлу. Но зачем? — спокойно спросил я.

Теперь он не нашёлся, что мне ответить. Я постоял, вопросительно глядя на него. Полянский не придумал ничего лучше, как плюнуть на пол и гордо пройти в зал.

Вот неугомонные. Что они ко мне пристали? Никому до меня нет дела, а этим есть.

Мы постояли немного в фойе и тоже пошли в зал. Народу собралось много. Ну, оно и понятно, воскресенье.

— Славка, какой у нас ряд? — спросила Юлька.

— Девятый. В центре, — гордо сказал Славка.

Мы стали спускаться вдоль рядов. Я не увидел в центре зала трёх свободных кресел рядом и почувствовал беспокойство. Я стал отсчитывать ряды. Подойдя к девятому ряду, я увидел в центре только одно место рядом с нашей гопкомпанией.

— Славка, можно взглянуть на билеты? — попросил я. Он протянул мне небольшие талончики, на которых ручкой были вписаны ряд и место: у всех девятый ряд, места 11, 12, 13. Я быстро посчитал головы зрителей, свободно было только место 11. На местах 12 и 13 сидели Полянские. Этого не может быть. Они, наверное, специально на наши места сели.

— Славка, вы с Полянским вместе билеты выкупали? — спросил я в надежде.

— Да, нет. Не было его.

— А откуда они узнать могли, на какие места у нас билеты?

— Понятия не имею, — медленно ответил Славка, вычисляя наши кресла. — Наши места заняты. Опять дуплеты выписали.

По растерянному виду Славки я понял, что решать проблему придется мне.

— Это часто бывает? — спросил я Славку.

— Бывает, — ответил он с понурым видом. — Не часто, но регулярно.

— Бывает редко, но метко, — воскликнула раздосадованная Юлька.

— И как обычно выходят из положения? — уточнил я.

— Откидные места видишь? — кивнул Славка в сторону боковины ряда кресел. Я вспомнил, были такие. Меньше обычного кресла, без спинки. Сидеть на таком было сплошное наказание.

Я посмотрел на компанию Полянского. Они сидели довольные в предвкушении зрелища.

Надо идти разбираться. Ряд был уже практически весь занят зрителями. Я решил пока не идти туда всей толпой.

— Стойте здесь. Я пойду с ними поговорю, — сказал я, забирая у Славки билеты.

Я начал пробираться к центру ряда. Полянский заметил меня и пристально наблюдал. Поймав его взгляд, я не заметил в нём ничего, кроме недоумения. Это хороший признак. Значит, эта ситуация для него такая же неожиданность, как и для меня. Я протиснулся к нему и сел на единственное место рядом.

— Похоже, на эти места выписаны дуплеты, — проговорил я, показывая ему свои билеты.

— И что? — с вызовом спросил он. Сбоку выглянула Диана и с интересом наблюдала за происходящим. Да. При таких зрителях я его не подвину.

— Покажи свои билеты, — для начала настойчиво потребовал я.

— Да на, — показал он мне пачку билетов, предварительно взяв её у одного из своих оруженосцев. На билетах ручкой было написано: девятый ряд, места 12, 13, 14, 15. Следов исправлений я не заметил.

— Смотри, — сказал я нейтральным тоном Полянскому. — На места 12 и 13 эти мартышки в кассе выписали дубли. Что будем делать?

— Не мои проблемы! Я на своих местах сижу. У меня билеты есть, — заявил мне с вызовом Полянский.

Глава 12

Воскресенье, 14.02.71 г. Кинотеатр Родина.

Уже скоро сеанс начнется. Надо что-то решать. Не драться же с ним. Другое дело, если бы билеты подделал, или внаглую бы сел — тогда бы не спустил такое. Я вернулся к своим и пошел к билетёрше в дверях.

— На наши места двойные билеты проданы, — показал я ей свои билеты. Она взяла их и пошла разбираться. Вскоре она вернулась. И с деловым видом молча показала нам на боковые места.

Я дал Славке билет на одиннадцатое место и велел ему идти садиться. А сам пошёл за билетёршей ко входу в зал.

— Уважаемая, нам с девушкой мест не досталось по оплаченным билетам, — сказал я как можно уверенней. — Подскажите, пожалуйста, где я могу взять два нормальных стула со спинками?

Билетёрша посмотрела на меня так, как будто я ключи от её квартиры попросил.

— Иди садись на боковые! — взвизгнула она и вся из себя оскорбленная отвернулась говоря: — Стулья ему.

— Мне не хочется ни с кем ругаться, — сказал я ей, подходя близко-близко и глядя прямо в глаза. — Но в вашем заведении такие накладки стали случаться слишком часто, — сделал я ударение на слове «слишком». — Люди могут не понять. И обидеться.

Она зашипела что-то и пошла к дальней стене фойе. Я не торопясь пошёл за ней. Билетёрша скрылась за какой-то дверью.

Вот уж этот ненавязчивый советский сервис. Но какой же кайф разбираться с ним, имея за плечами прожитые годы и опыт 90-х.

Через некоторое время билетерша показалась в дверях, волоча два больших стула.

Я поспешил к ней.

— Давайте, помогу! — громко сказал я, подбегая.

Мы подошли ко входу в зал. Там перед открытой дверью топтались припозднившиеся зрители и ждали, пока появится билетёр и пропустит их. Какая дисциплина. Я протиснулся со своими стульями в зал со словами:

— Огромное Вам человеческое спасибо!

— Иди отсюда, — тихо буркнула она, но уже не так агрессивно.

Я поставил в проходе у стены напротив девятого ряда один стул и посадил Юльку. На второй уселся сам, поставив его на ступеньку выше, за Юлькой.

И Славка, и Полянские наблюдали за моими манипуляциями. Я сделал вид, что не заметил этого. Только мы с Юлькой уселись, начал гаснуть свет.

Как и положено, сначала крутили советскую рекламу. Это были рассказы про героическое перевыполнение пятилетних планов. А потом пошёл трейлер фильма «Джентльмены удачи». Вот прикол. Он что, ещё не вышел?

С особым удовольствием ощутил атмосферу кинотеатра. Никто не шумел, не шуршал обертками, не ел и не пил. Не звонили мобильники. Давно забытое чувство, когда люди пришли в кинотеатр ради фильма, а не для того, чтобы потусоваться и посоревноваться, «у кого попкорн больше».

Начался наш фильм. Про войну. Про немецкую ДРГ[3] в нашем тылу. В целом, интересно.

Сеанс закончился в пятом часу. Мы с Юлькой последними вышли на улицу. Я предварительно отнес наши с ней стулья обратно, чтобы билетёрша не таскала их сама. Выходя из зала, я сказал ей об этом. Она только головой кивнула.

Славка ждал нас.

— Что дальше будем делать? — спросил он.

— Дед Терентий приглашал, — вспомнил я. — У него альбом новый.

— Ага, новый, — смеясь, сказала Юлька, — 1916 года.

— Для него новый, — ответил я. — Можно к вам? — спросил я, обращаясь к ней.

— Идите. Кто вам не даёт, — пожала плечами она.

— Я к тому, не будем ли мы у вас мешать кому-нибудь?

— Кому мешать? — не поняла Юлька и в недоумении уставилась на меня.

— Ну, может, у вас отдыхает кто-то, брат уроки делает, мать делами какими-то занимается. Я не знаю, что ещё? Болеет, в конце концов, кто-то.

— Ты так спрашиваешь, не напился ли опять дед? — усмехнулась Юлька. — Придем, увидим.

Мы пошли к Юльке. Я шёл сзади и думал: тьфу, какие они тут. Никакого уважения к личной жизни. Может, человек просто не хочет никого видеть. Имеет он право? Побыть один в своём доме? С другой стороны, чего я занудствую. Это жизнь в Москве и суровые 90-е приучили к индивидуализму, когда понимаешь, что по большому счету доверять можно только себе самому и, если очень в жизни повезет, еще одному-двум близким людям. А здесь СССР, провинциальный город. Принято общаться, обмениваться информацией. Жизнь сложная, без взаимовыручки далеко не уедешь. Так что будем переучиваться.

Юлька со Славкой вошли во двор, Марта кинулась шумно встречать хозяйку. Я вошел за ними и по-свойски потрепал между ушами подбежавшую ко мне собаку.

— Марта, Марта. Хорошая собака, — приговаривал я, гладя её по спине. Мне нравились эти ощущения. — А почему у Пашки нет собаки?

Я впервые задался этим вопросом. В той жизни у меня не было никаких питомцев из — за аллергии. Но сейчас, вроде, у меня нет таких проблем. Надо будет спросить у бабушки.

— Ну, где ты? — услышал я голос Славки из сеней.

— Иду.

Я снял новые бурки, бушлат и последним вошел в хату Юлькиных предков, поприветствовав скромным кивком головы всех присутствующих.

Мы со Славкой сели за стол. Юлька ушла в одну из комнат. В этот раз, кроме деда Терентия, нас встречала мать Юльки. Я видел ее впервые.

Красивая женщина. Несмотря на отсутствие одного глаза. Черная повязка только придавала ей самобытности. Возрастом она была моложе моей матери. Строгая сильная женщина. Духом сильная. Я даже немного оробел в её присутствии.

— Пашка, — вдруг спросила она, — ты что на меня пялишься, как будто первый раз увидел?

— Я забыл, как Вы глаз потеряли? — попробовал я сместить всеобщий фокус внимания с меня на неё.

— Вот те раз, «вы», — удивлённо произнесла она и села за стол передо мной. — Дед мне говорил, что ты головой ударился. Но я не придала значения. А оно вон как.

Она смотрела на меня своим одним глазом с жалостью и состраданием. Мне стало не по себе. Я взглянул на деда Терентия.

— Почему она вас дед назвала? — спросил я его ошарашенно. — Она же не внучка вам, а дочь.

— Меня все дедом зовут, — улыбаясь, ответил Терентий. — И она мне не дочь.

Видимо у меня было такое выражение лица, что дед расхохотался в голос.

— Невестка она моя, сноха, жена сына, — пытался объяснить он мне сквозь смех. Невестка присоединилась к нему.

— Глаз где потеряли? — повторила она сквозь громкий смех мой вопрос.

Что за хрень! Что тут смешного. Вот чокнутая семейка. Семейка Адамсов.

— Смотри, — только произнесла Юлькина мать и сдвинула на лоб повязку с глаза.

Я ожидал увидеть всё, что угодно, только не это.

Обычный глаз, только «ленивый», как говорят медики. Косил он, конечно, конкретно. Если честно, не знаю, что впечатлило меня больше: эти глаза, смотрящие в разные стороны, или чёрная повязка на якобы отсутствующем глазу.

— Тьфу на вас, — не выдержав, сказал я, — я уж подумал у вас совсем глаза нет.

Из соседней комнаты вышла переодевшаяся Юлька.

— Ну и что тут за безудержное веселье? — спросила она настороженно.

— Доча, Пашка твой нас с дедом чуть до инхваркта не довёл, — заявила вдруг Юлькина мамаша сквозь смех.

Юлька смущённо, как мне показалось, взглянула на меня. Я пожал плечами и активно замотал головой, типа я тут ни причём.

Славка веселился вместе с дедом и мамашей. Я так и не понял, чему именно они так радуются.

— Давайте пить чай, — сказала Юлька и начала хлопотать вокруг стола. Очень быстро на нём появились чашки, ложечки, блюдца, домашние пироги, варенье в вазочке и большой фарфоровый заварник.

Мой новый организм реагировал на еду гораздо сильнее, чем на девчонок. Стоило мне увидеть на столе пироги, а моему носу почуять запах тушеной капусты, как все мысли у меня из головы улетучились, кроме мыслей о еде.

Рука сама потянулась к пирогу.

— Уммм, — промычал я, откусив кусок и закатывая глаза от удовольствия.

— Всё утро с Юлькой возились, — как бы оправдываясь сказала мамаша.

— Офигенные пирожки, — с набитым ртом похвалил я.

— Уммумамам, — подтвердил Славка.

— Очень странно ты стал говорить, Паша, — сказала Юлькина мать озабоченным голосом, — слова так необычно подбираешь, «офигенные», кто так говорит?

Я немного смутился. Опять палюсь на мелочах. Попробуй вспомни, что говорили, а что нет. Столько лет прошло.

— Да случайно получилось. Просто слово пытался такое подобрать, чтобы точно весь восторг от пирожков передавало, — попытался выкрутиться я.

Юлька с матерью заулыбались смущенно, зардевшись от похвалы. Вроде вопрос с моей лексикой пока закрыли. Все снова принялись за еду.

Мы даже забыли, зачем пришли. Пили чай, трескали пирожки. Варенье у них на столе всё съели. За окном стемнело. Дед сходил на улицу, притащил охапку дров и бросил у печи-плиты.

Здесь печь была другая: сильно больше нашей и с лежанкой. Наверное, такую модель называют «русской». Я в печах не очень разбираюсь, но сейчас заметил разницу. А первый раз, когда заходили, даже не обратил внимания.

Дед вернулся за стол, допил свой чай.

— Ну что, перекусили? — спросил он нас со Славкой.

Мы согласно закивали головами.

— Давайте, девки, стол убирайте, — велел он. Юлька с мамашей сразу засуетились, сдвинули чашки на край. Мать протерла старым рушником стол.

Дед сходил в соседнюю комнату, принес огромный альбом и положил его на стол. В разложенном виде он был не меньше метра в длину.

Альбом так и назывался «Российский императорский флот». На титульном листе значилось: Петроград 1916 год. Картины художника А.В. Ганзена, текст ст. лейт. К.Г. Житкова. Чистый доход — в пользу пострадавших в настоящую войну нижних чинов флота и их семей.

И всё это с «i» и «ъ» в конце слов.

Альбом был толстый. Множество текста, прочесть всё за один вечер не представлялось возможным. Мы со Славкой просто листали это невероятной красоты издание. Цветные репродукции акварельных рисунков были высочайшего качества. Прекрасная бумага. Художник первоклассный. Как же здорово он писал море. Не хуже Айвазовского.

Я получил колоссальное эстетическое удовольствие.

— Великолепное издание. У меня просто нет слов, — сказал я деду, закрывая альбом. — Столько информации о судах и флотской жизни. Этот альбом надо изучать не спеша, по одной главе за вечер. Растягивая удовольствие.

Дед только хмыкнул одобрительно в ответ. Мамаша занималась своими делами, не обращая на нас внимания. Славка ушел к Юльке в соседнюю комнату. Я подсел поближе к деду.

— И что, Вы говорите, что Вам этот альбом просто так отдали? — спросил я недоверчиво.

— Ну, не совсем просто так, — подтвердил Терентий. — Поллитру я за него отдал.

— Это ни о чём, — задумчиво ответил я. — А откуда этот альбом взялся?

— Сослуживец один бывший на чердаке у себя нашёл.

— Ничего себе. Послушайте, лет через сорок-пятьдесят это издание больших денег будет стоить. Вам надо научить ваших домашних, — я кивнул головой в сторону Юльки, — чтобы бережно обращалась с ним. Пусть себе лежит до поры до времени. Оно есть и пить не просит.

— Вот, умный ты, Пашка, — вдруг сказал дед, ткнув меня в плечо. — А эти мне всё: хлам в дом тащишь.

— Зря они так, — только и сказал я.

— А ты, кстати, у себя на чердаке полазь, — вдруг сказал он. — У вас же тоже дом дореволюционный. На чердаке много чего интересного найти можно.

— Кстати да, — воодушевился я. — Обязательно залезу посмотрю. Спасибо за совет.

Дед занялся растопкой печи. Я заглянул в комнату к Славке и Юльке. Славка поднял на меня глаза, я показал ему жестом, что пора уходить. Славка встал и подошёл ко мне.

— А чего так рано? — спросил он. — Мы хотели с Юлькой ещё повторить кое-что к завтрашней контрольной.

— Мне ещё сегодня мать в час ночи на вокзале встречать. Давайте, повторяйте и за меня тоже, — сказал я громко, чтобы Юлька слышала.

Я подошел к деду Терентию.

— А как зовут вашу «жену сына»? — спросил я его шутливым голосом.

— Что, и это вспомнить не можешь? — посмотрел на меня с сожалением Терентий. — Настасья её зовут.

— Понял. Спасибо за прекрасный вечер, — поблагодарил я его. — Тёть Настя, Юлька! Пироги высший класс. Спасибо! Я пошёл.

— Давай, бывай! — отозвалась из другой комнаты Настасья.

— Не хворай, — ответил мне от печки дед.

Я вышел в сени. В темноте ничего не было видно. Я приоткрыл дверь в хату, чтобы хоть что-то разглядеть.

— Что ты мучаешься? — вышел ко мне Терентий и включил свет.

Что значит, мужик в доме, подумал я, хоть свет в сенях горит. Я вспомнил про раскрошившийся в моих руках патрон Никифоровны.

— Дед Терентий, а где новый патрон к лампе купить можно? — спросил я, пока он не ушёл обратно в хату.

— В магазине не купишь, — ответил он. — На рынок идти надо.

— А в городе один рынок? — решил сразу уточнить я.

— Рынок один. Но он работает только по субботам-воскресеньям, — объяснил Терентий. — Если на неделе что-то надо, можно на Площадь подойти, там ряды открытые торговые увидишь, походи посмотри, может найдёшь что подходящее. Но они там до часу максимум сидят.

— Я понял, спасибо. А Площадь — это наша, да? — дед кивнул.

Я уже оделся и собрался выйти из дома, пытаясь припомнить, где у нас на площади ряды. Но тут вспомнил, что хотел у него ещё кое-что спросить.

— Дед Терентий, а куда можно устроиться подработать после школы?

— Так у тебя же бабка какая! — удивился дед. — Скажи ей, она тебя вмиг пристроит на механический завод. С такими-то связями…

— Да? — растерялся я.

Ну надо же!

— Я не знал, что она может помочь. Я при ней про подработку интересовался, она ничего даже не посоветовала.

— Может, боится соломки под тебя перестелить?

— Чего? — не понял я.

— Боится из тебя мамкиного сынка сделать, говорю, — объяснил мне дед. — Хочет, чтоб ты учился сам свои проблемы решать.

— А, понял, — дошло до меня. Я усмехнулся. — Не, на неё это не похоже.

— Ну, не знаю, — развел руками дед. — Ты её спроси, если не поможет, будем сами думать.

— Хорошо, договорились. Спасибо за всё, — я подал деду руку.

Мы попрощались, я вышел на улицу, потрепав между ушами выбежавшую навстречу Марту.

Было темно, тихо падал снег. Был всего лишь восьмой-девятый час, а городишко как будто уже засыпал. Я направился к себе, стараясь впитать в себя эту непередаваемую атмосферу маленького города. Атмосферу спокойствия, неспешности и уюта. Мне всё больше нравилось здесь.

Подойдя к нашему дому, я увидел свет в кухне. Бабушка дома. Я прошел к дому и машинально отметил: снег нападал, надо будет завтра чистить.

Бабуля возилась с бельём, кипятила что — то в ведре на печи. По всей хате пахло хозяйственным мылом.

— Садись ужинать, — сказала она мне.

Я поплескался немного холодной водой под рукомойником и сел за стол. Бабушка поставила передо мной миску гречки и положила кусок сливочного масла.

Я с удовольствием съел. Налил себе чаю. Сидел, наслаждаясь потрескиванием дров в печи. И даже запах мыла уже не напрягал.

— Ба, а ты можешь меня пристроить на механический завод на подработку после школы?

— Могу, но не буду, — ответила бабушка, коротко взглянув на меня.

— Почему? — удивился я.

— Потому что я депутат. Разговоров потом не оберешься. Я и так сама там на полставки. Полную ставку даже себе не стала просить.

— Я что-то вообще ничего не понял. Если ты депутат, нельзя внука пристроить?

— Абы куда на зарплату в 60 рублей в месяц пристроить можно. А на хорошее место, где полставки столько же, разговоры пойдут.

— Я понял. Тут своя атмосфера. Ладно, сам попробую пристроиться.

Я огляделся по сторонам в поисках домашней работы. Ведро под умывальником было заполнено чуть больше половины. Всё равно, наверное, надо вылить, не оставлять же на ночь. Я вышел в сени, натянул бурки и, не одеваясь, пошел на разведку искать помойную кучу за сортиром. Дорожки на дворе ещё больше засыпало снегом, но их хорошо было видно даже в темноте. Зимой всегда светлее ночью из-за снега. Но как тут осенью ходить без фонаря, я не представляю.

Кучу я нашёл быстро и вернулся за ведром. Вылив помои, вернул ведро под умывальник. Теперь осталось разобраться с чистой водой. Два ведра обнаружились быстро. Одно было полным, а в другом ещё оставалось немного воды.

— Ба, куда воду перелить? — спросил я, взяв ведро в руки.

— В чайник вылей.

Я долил воды в чайник, стоявший на плите. А остатки вылил в таз, в котором лежала моя грязная миска после ужина.

— Ба, в какой стороне колонка, справа или слева?

— Справа.

С пустым ведром я пошёл в сторону колонки. Нашёл её через два дома. Она была с ручкой спереди, на ручке была прорезь. Я повесил на ручку ведро, но ничего не произошло. Я вспомнил. Надо нажать. Я навалился на ручку колонки одной рукой, и вода пошла. Ура. Разобрался.

Пока вода набиралась, с другой стороны кто-то шел за водой. По силуэту — женщина.

— Здорово, Пашка, — сказала она.

— Добрый вечер, — ответил я, вглядываясь в темноту. Женщина подошла ближе, и я узнал тётю Машу, мать Ивана. — Теть Маш, у Ивана был кто сегодня? Как он там? — спросил я, снимая своё ведро с колонки и вешая её пустое.

— Нет, я не была. Работала сегодня. Завтра его уже выписать должны.

Я оставил своё ведро у колонки и помог ей донести ведро с водой до её дома. Там пару домов всего надо было пройти. Но у меня руки здорово замерзли. В следующий раз надо будет взять рукавицы.

— Теть Маш, — спросил я, ставя ведро перед её калиткой. — А в булочной есть какая-нибудь подработка для меня после школы?

— Ох, дитя. Не знаю. Спрошу.

— Спасибо. Спокойной ночи, — попрощался я и побежал за своим ведром.

И шапку надо надевать. А то совсем тоскливо. Что — то я погорячился, выскочив из дома налегке.

Придя домой и поставив ведро с водой на место, я прислонился к печке. Как хорошо.

Бабуля посмотрела на меня осуждающе.

— Ты что так и ходил раздетый? Опять хочешь с пневмонией слечь?

— Я больше не буду, — успокоил я ее и налил себе горячего чаю.

Завтра первый день в школе. Надо бы собраться. Так не хочется учиться. Может, лучше Конан Дойля почитать?

Я взял книжку с буфета. Я её туда не клал. Наверное, бабушке мешалась на столе. Ладно, буду убирать в гостиную.

Я попробовал читать, лёжа на своём диване. Но света явно не хватало. Читать в потёмках не получилось, я вернулся на кухню и сел с книгой за стол. Тут посветлее. Но читать опять не получилось. Мысли скакали по событиям сегодняшнего дня.

Бабушка терла на мелкой терке кусок хозяйственного мыла.

— Зачем это? — спросил я.

— Стирать, — недоумённо ответила бабуля.

— А стиральные порошки?

— Порошком хорошие вещи стираем. А постель мылом.

— Понял.

В бабушкиной комнате звякнули ходики. Я посмотрел время, было всего одиннадцать часов. И спать не ляжешь, и встречать идти рано.

О, я же про собаку не спросил.

— Ба, а почему у нас собаки нет?

Бабушка отложила тёрку и мыло. Подошла ко мне, теребя передник. Я почувствовал неладное.

— Так погибла твоя собака перед Новым годом.

Глава 13

Воскресенье, 14.02.71 г. Дом Домрацких-Ивлевых.

— Как погибла?

Меня переполняли эмоции. Значит, у меня была собака. Мне показалось, я даже вспомнил, какой была её шерсть наощупь. Да ну, не может такого быть — сам себе уже внушаю. Так пытаюсь вспомнить побольше из своего детства, что уже ложные воспоминания полезли.

— Как её звали?

— Умка.

— Мальчик значит.

— Девочка. Умница.

— Блин, — я расстроился. — Что с ней случилось?

— Нашли как-то утром. Между частоколом забора голова застряла. Висела на заборе, головой зацепившись.

— Как такое могло случиться? — воскликнул я. — Она что, через забор прыгала?

— Да нет. Она на цепи была.

— Сорвалась с цепи?

— Ошейник расстегнулся.

— Он может расстегнуться?

— Не знаю. Наверное, может.

Печально. Очень печально. А эта тема может иметь отношение к Пашкиному прыжку с моста?

Я слонялся из кухни в комнату и обратно. Мысли скакали с темы на тему. Было стойкое ощущение, что я забыл что-то очень важное.

Иван и его Вероника? Да, очень хотелось добротой отплатить человеку, что вытащил это тело из ледяной реки. А то мог попасть в Пашку, да благополучно и затонуть под мостом. Но! Будь я на самом деле так юн, как Пашка, уже бежал бы сейчас к Ивану, вилял хвостиком и спрашивал, чем помочь. Но я не был — жизнь меня и потрепала, и многому научила. Я ему свою помощь предложил? Предложил. Где меня найти он знает? Знает. Вот и нечего навязываться — понадоблюсь, и он сам придет. Да еще и больше меня будет слушать, раз сам заявился. Никто не ценит то, что слишком легко достаётся.

Да и было у меня ощущение, что никуда эта история от меня не денется, надо только подождать. Иван был парнем хорошим, однозначно, но впечатление гиганта мысли не производил. И какой-то он нерешительный — явно никто его не учил науке самому принимать сложные решения. Служба, в принципе, для него — на ней всегда скажут, что и как делать, и ему будет достаточно уютно жить. Но вот в такой вот пограничной ситуации, как с Вероникой, когда начальство не спросишь, что делать — его явно клинит.

Ну ладно, с Иваном — надо хоть портфель на завтра собрать. Где этот раритетный саквояж? Я взял дневник, пролистнул быстро. Интересно, как Пашка учился?

За две четверти уже были проставлены оценки. По алгебре, геометрии, физике, химии, русскому, черчению и НВП — четвёрки. По остальным — пятёрки. По физре три. Классический гуманитарий. Ну ничего, мы это тщедушное тельце в порядок приведем, между делом подумал я. Вот уж чего никогда не понимал, так это хиленьких, забивших на физическую форму пацанов. Одно дело, если со здоровьем проблемы. Но если ничего серьезного нет, то здоровое тело — это основа основ. И мозги работают лучше, и выносливость выше, я уж не говорю про самооценку и про способность защитить близких людей.

Так, о чем это я, школа. Надо посмотреть расписание на завтра. Прошедшая неделя в дневнике была заполнена, а следующая пустая. Я решил расписать бабулин паркер. Заодно дневник заполнить.

Почерк у меня был из прошлой жизни, не имеющий ничего общего с Пашкиной каллиграфией. Ну что ж, буду всем говорить, что, падая с моста малость повредил правую руку: запястье потянул и сустав большого пальца выбил. Типа, писать трудно, хорошо, хоть так получается. Для начала сгодится. А там может все забудут, какой раньше почерк был. Кому какое дело до простого школьника.

Завтра намечались два урока Физры, Алгебра, Геометрия, Литература и Рус. яз.

Вторник — Французский…

О, вот это попадос! Я английский учил. По-французски могу сказать только «Пардон муа». Но как это пишется и что означает знаю только приблизительно.

— Ба! — бросив всё, вбежал я в кухню. — Ты какой язык учила?

— Английский, французский, немецкий и латынь, — испуганно отрапортовала она.

— Как это? — не поверил я. Бабуля неопределённо пожала плечами.

— Серьёзно? Ты три иностранных языка знаешь? Это где ты так училась?

— В нынешней западной Белоруссии. На самом деле, я ещё польский знаю.

— Ты не перестаёшь меня удивлять, — восхищенно признался ей я. — С французским у меня беда. Поможешь?

— А что у тебя с ним?

— Я его не знаю.

— Как не знаешь? Мы же с тобой разговаривали. И много.

— Ба, забудь. Жизнь разделилась на «До» и «После».

— О чём ты? — не поняла меня бабушка.

— До падения с моста и после него, — пояснил я ей и вдруг вспомнил про мать. — А который час? Нам на вокзал не пора?

Ходики у бабули в комнате показывали без четверти полночь.

— Поезд в 1-28. Идти 20 минут. В час лучше уже выйти. Через час и 15 минут выходим, — решил я.

Спустя час бабушка пошла одеваться.

Я был одет. Поискал в сенях мужские рукавицы, но не нашёл. Это плохо. Если с вокзала 20 минут тащить что-то тяжёлое, руки задубеют.

Я вернулся в хату.

— Ба, найди, пожалуйста, любые рукавицы на меня. Я свои где-то просёмал.

Бабуля вскоре подала мне пару ношеных пуховых варежек.

— О, отлично, — обрадовался я.

Мы вышли в ночь. Город спал. Было так тихо, что хруст снега под ногами был слышен на всю улицу. Бабушка спешила, похоже, нервничала. Я предложил ей свой локоть, она взяла меня под руку.

До вокзала мы дошли без приключений. Когда мы подошли к одноэтажному зданию вокзала, она сказала.

— Поезда у нас стоят всего две минуты. Надо у вагона уже стоять, когда поезд придет.

— Хорошо, не волнуйся, — ответил ей я. — Всё будет хорошо.

Мы обошли здание вокзала, прямо за ним были пути. Перрона не было. Слева хорошо был виден яркий прожектор. Это поезд уже подъезжал. Я увидел у здания вокзала смотрителя в форме и подбежал к нему уточнить, где примерно будет пятый вагон. Он подсказал мне, что лучше пройти вперёд.

Я вернулся к бабуле и повёл её под руку вдоль путей. Она несколько раз поскользнулась, хорошо, что держалась за меня.

Поезд подъезжал, издали уже слышен был стук колёс. Бабушку охватило волнение, которое передалось и мне.

Мы завороженно смотрели на подъезжающий поезд. Дизель у тепловоза и так очень шумный, а как состав начал тормозить, так вообще, скрежет металла, казалось, разбудит весь город.

Мимо проехал тепловоз. Я искал глазами номера вагонов, пытаясь понять, откуда считать пятый вагон, с головы или с хвоста состава. Нумерация началась с единицы. Мы смотрели на проезжающие мимо нас вагоны и шли вперёд. Наконец, поезд остановился.

Только в некоторых вагонах открывались двери. Похоже, этот полустанок у пассажиров не очень популярен. Вот в пятом вагоне открылась дверь. Пол вагона оказался очень высоко. Проводница протерла поручни, и мы увидели маму, готовящуюся на выход. Она волокла за собой и перед собой несколько мешков.

Я принимал их один за другим и бросал прямо на землю. Меня удивили короткие серые войлочные боты а-ля «прощай молодость» у матери на ногах, маячившие на уровне моих глаз.

— Это за эти сапоги вы отдали пятьдесят пять рублей? — спросил я удивленно, взглянув на бабулю.

Мать начала спускаться, я подал ей руку.

— Аполлинария! Где новые сапоги? — вместо здрасте спросила бабушка у дочери, моментально включив «режим депутата».

Мать спустилась и принялась было что-то говорить бабушке в своё оправдание, но тут сверху раздался голос проводницы:

— Ребенка примите! — возмущенно потребовала она, держа над ступенями за подмышки кроху в цигейковой серой шубе на вырост, войлочных сапожках и пуховой белой шапке.

Я быстро приподнялся на пару ступеней, обнял одной рукой малышку и спустился с ней на землю. Дверь вагона закрылась. Ещё несколько секунд мы стояли возле вагона. Поезд тронулся.

Ну и дела! У меня на руках малышка, которая сама не ходит. Большой мешок с чем-то и два мешка среднего размера. И такси здесь нет. Я огляделся. Ну должны же хоть какие-то частники поезд встречать!

Никого. Поезд ушёл. Несколько пассажиров, приехавших этим же составом, уже давно рванули по домам. Мы одни стояли у путей.

— Здравствуй, мама, — только и сказал я. Могла бы уточнить, что её надо с машиной встречать. Или хотя бы с санками. Ругаться с ней было сейчас бесполезно. Надо думать, как домой попасть.

— Бабушка, иди в здание вокзала, будешь сторожить мешки. Мы с мамой возьмём ребёнка и один мешок поменьше и пойдём домой. Я вернусь и второй ходкой перенесу оставшиеся мешки.

На одной руке у меня было дитя. Другой рукой я взял большой мешок и понёс его к вокзалу. Женщинам велел взять мешки поменьше и нести за мной.

Вокзал оказался закрыт.

Этот чел в форме встретил поезд и с чувством выполненного долга пошёл спать. Я молотил в двери рукой. Потом ногой. Я кричал.

Он, наконец, открыл. Обматерил и пригрозил милицией. Мне было пофиг. У меня на руках две бабы, мешки и младенец.

— Доброй ночи, — решительно сказал я ему и ломанулся в здание вокзала. — Эта женщина посидит у Вас минут сорок-час, пока я не отнесу домой ребёнка и не вернусь за ней и вещами.

Бабушка протолкнулась за мной. Смотритель, конечно, не хотел никого видеть на вверенной ему территории, но мы были уже здесь.

— Ба, садись и жди меня, — сказал я бабуле, показывая на тройные откидные деревянные кресла с подлокотниками. — Я постараюсь как можно быстрее обернуться. А вам от всей души большое человеческое спасибо, — пожал я руку смотрителю свободной рукой.

Мать держала уже в руках один из мешков. Я пересадил на другую руку малышку и стремительно направился к выходу. За спиной раздались приглушенные ругательства. Пуская ругается. Лишь бы бабулю не выгнал.

Мороз крепчал. А на малышке не было шарфа. Не было варежек. Господи, Аполлинария! Как Пашка выжил с такой матерью?

Мы ещё не продвинулись ни на сантиметр к дому, а у меня уже затекли руки. Малышке было неудобно у меня на руках. Она похныкивала, к счастью пока не сильно. Но я чувствовал, что это ненадолго.

Я шёл быстро, как мог. Мать за мной не поспевала. Но я знаю, где лежит ключ от дома, сам хату открою. Пока малышку раздену, мама уже дойдёт.

Но как только мать перестала маячить рядом, Аришка испугалась и начала плакать в голос. Наорётся сейчас на морозе, опять заболеет. Пришлось остановиться, подождать, пока мама нас догонит. Она запыхавшись тащила мешок и на ходу пыталась говорить малышке что-то успокаивающее.

Наконец, мы свернули на нашу улицу. Я обрадовался, сделал последний рывок и, потеряв бдительность, поскользнулся с ребёнком на руках.

Как я летел! С высоты своего роста на спину. Малую держал на вытянутых руках. Её только тряхануло, но она очень испугалась и орала так, что пришлось матери бросить мешок и взять её на руки. Она спросила:

— Как ты?

Я кивнул головой, мол, живой. И она пошла с ребёнком в сторону дома.

Я полежал некоторое время, ловя ртом воздух. От удара у меня перехватило дыхание. Потом очухался немного, поднялся, взял мешок и побрел домой.

В палисаднике столкнулся с мамой, она шла мне навстречу.

— Ты куда? — спросил я, сильно удивившись.

— Тебя искать, — ответила она. — Что ты так долго?

— Всё нормально, — успокоил ее я. — Иди к малой.

Поставив мешок у входа на кухню, я пошел сразу обратно на вокзал.

Спина побаливала. Отбил, наверное, себе что-то. Только этого не хватало. Налегке дорога до вокзала показалась короче. Бабушка ждала меня в здании. Я взвалил большой мешок на плечо, а тот, что поменьше, взял в руку. Бабуля шла сама, я переживал, чтоб она не поскользнулась. Пожилые если падают, то с последствиями. Но всё обошлось. Мы благополучно добрались до дома. Я бросил мешки там же, в кухне у входа. И сел на сундуке в сенях. Раздеться не было сил.

— Что с тобой? — спросила бабушка.

— Спать хочу, — ответил я и начал стягивать бурки.

Когда я, наконец, вошёл в дом, бабуля и мать сидели за столом. В хате было тепло и тихо. Я сел за стол, мне тут же подсунули под руки чашку с чаем.

— Спасибо, — пробормотал я, с удовольствием глотнув тёплый сладкий чай.

Фух! Словно в романе Джека Лондона побывал — холод, снег, тяжелая ноша, выживание! Так мечтал в детстве, так мечтал — намечтал, похоже, себе на голову!

— Ну что скажете? — спросил я. — Как это всё понимать?

— Аришка будет жить у нас, — ответила бабушка.

— Дамы, — устало начал я. — вы что, с дуба рухнули? Ребёнка от матери отнимать? Что там случилось?

— Инне надо практику проходить, учебу заканчивать, потом интернатура, — сказала мама. — Мы должны ей помочь.

— Помочь надо, — согласился я. — Сколько ей надо времени?

Мать замялась.

— Два года, — ответила за неё бабушка.

— Два года! — ошарашенно повторил я. — Как мы жить-то будем? Мне после школы придётся работать идти на два года. Потом в армию. Я так понимаю, учеба пока откладывается на неопределённый срок.

Мама с бабушкой посмотрели на меня очень удивленно.

— Ты о чем вообще говоришь, Паша? — сказала неуверенно бабушка. — Причем здесь ты? Твои планы? Твоя племянница — это не повод бросать учебу. Мы справимся, не впервой. Ты же ей не отец.

Вид и у нее, и у матери был очень встревоженный. Похоже, я опять «не вписался в поворот», включив мужика. Как сложно отыгрывать роль инфантила. Но надо как-то их тоже потихоньку приучать к моему новому амплуа. Не буду же я постоянно изображать сопляка незрелого. Так и привыкнуть можно.

— Кто будет сидеть с ребёнком? — спросил я. — У нас в городе ясли есть?

— Конечно, есть, — ответила бабушка. — Только там очередь.

— Надо пойти, с кем-нибудь договориться, — настаивал я. — Мама, тебе когда на работу выходить?

— В четверг на следующей неделе. Полторы недели еще гулять.

— Ба, за полторы недели надо малую в ясли пристроить.

— В городских яслях очередь, — запротестовала бабуля.

— Ба, включи всё своё обаяние и все свои связи. Но ясли у нас должны быть. Депутат ты или нет?

— Да разговоры пойдут, что я своим положением пользуюсь.

— Ба, вот сейчас вообще без разницы, кто что скажет! У нас форс-мажор.

— А говорил, французский не помнишь. И вообще, что это за тон, — возмутилась бабушка.

Я снова мысленно себя одернул. Зарываюсь.

— Не отвлекайся, — я полушутливо-полустрого посмотрел на бабулю. Тут мне пришла в голову мысль. — А на вашем заводе ясли есть? Ведомственный сад?

— Есть, конечно, — сказала мама.

— Завтра с утра бегом в партком узнавать насчет яслей, — сказал я ей.

— Профком, — поправила меня бабушка.

— Без разницы. Лучше вдвоем идите. Устраиваете там сидячую забастовку с голодовкой, пока вам не дадут ясли, — инструктировал я их. — Понятно?

— Понятно, — сказала бабуля.

— Хорошо. Теперь давайте дебет с кредитом сведем. — продолжил я. — Какие у нас доходы? Какие обязательные и разовые расходы? Какой дефицит? И какой у меня срок, чтобы этот дефицит закрыть?

Мать с бабушкой снова изумленно посмотрели на меня. Я улыбнулся им как ни в чем ни бывало, показывая, что это была такая шутка. Потом сходил к себе, принёс тетрадный листик и ручку.

«Работа, работа, работа» — стучало у меня в голове.

Женщины переглянулись, но потом, пожав плечами, сели со мной за стол и стали описывать наше финансовое положение. Я все записывал на листке.

— У меня 60 рублей оклад, — сказала бабушка.

— Грязными? — уточнил я.

— Да.

— Значит, минус подоходный, — сделал вывод я. — Что там ещё? Профсоюзный? Сколько процентов?

— Один процент профсоюзные взносы и три партийные, — подсказала бабуля.

— Это сколько минус? — считал я в уме все вычеты. — Семнадцать процентов? Ничего себе. Социальное государство.

Обе на меня недоуменно и неодобрительно посмотрели. Да, надо приучиться держать рот на замке. Не дай бог такое ляпнуть при посторонних! Запишут в неблагонадёжные, буду следующие двадцать лет грузчиком работать или кочегаром.

— У меня 110 рублей оклад, — сказала мама.

— Вы говорите сразу, сколько на руки, — попросил я. — Что мне делать с вашими окладами?

— 43 рубля, — сказала бабуля.

— Почти 95 рублей, — добавила мать.

Я записал их зарплаты в столбик и сложил: 138 рублей.

— И вы ещё 70 рублей Инке высылали? — опешил я.

— У меня ещё пенсия, — скромно сказала бабушка, — 85 рублей.

Я, по незнанию, не смог оценить, много это или мало. Достойная пенсия, сделал я вывод и всё. Не мог вспомнить, какие были пенсии во времена моей молодости.

Итого, считал я в столбик, 223 рубля. Минус 70 рублей Инке. Остаётся 153 рубля на четверых. Да уж, потирал я затылок. Тут не то что мясо. Тут молоко не каждый день. Я уже молчу про фрукты ребёнку.

Звякнули ходики. Я глянул на часы, время три часа утра.

— Ладно, — сказал я, вставая и задумчиво почесывая голову, — давайте спать. Утро вечера мудренее. Как мне завтра часов в семь встать? Есть будильник?

Бабушка принесла из своей комнаты большой латунный будильник с двумя колоколами. Помимо основного циферблата с часовой и минутной стрелкой на этих часах было ещё два циферблата. Один, снизу, показывал секунды. А на втором, сверху, устанавливалось время будильника.

Часами давно никто не пользовался. Они стояли. Я завел будильник, он начал громко тикать. Я установил на нём время по бабулиным ходикам и стал разбираться с будильником. Сначала поставил его на семь часов. Потом решил проверить, сработает ли он, и переставил на три часа пять минут. Стал двигать стрелку часов к времени будильника, ничего не произошло. Я догадался, что будильник заводится отдельно и стал вращать нужную ручку.

С первого же движения будильник зазвонил как ненормальный. Он звонил секунд пятнадцать во все свои два колокола.

Аришка проснулась, перепугалась и заорала дурниной. В новом незнакомом месте, без матери. Мы её еле успокоили. Мне пришлось минуты две делать «а-та-та» будильнику. Пока малышка не признала, что он достаточно наказан.

— Зато я теперь знаю, как он выключается, — попытался пошутить я. — Спокойной всем нам ночи.

— Хмыхмумуму, — пробормотала в ответ мне бабушка с очень хмурым видом. Я не стал уточнять, что она хотела сказать.

К половине четвёртого утра мы, наконец-то, расползлись по своим койкам. Я уснул без задних ног.

Когда зазвонил будильник я долго не мог понять, что это за треск. Мне снился подъезжающий поезд. Бабуля еле растолкала меня. Я вскочил, не понимая, где я.

— Семь часов, — сказала она мне.

Я пошел умыться. Хорошо вода была холодная. Хоть глаза продрал.

Я покидал в саквояж учебники русского, литературы, алгебры и геометрии. От физкультуры у меня должно быть освобождение. Интересно, будут тут у меня справку требовать? Тетрадки, дневник, линейка, карандаш, бабулина ручка и огрызок серого ластика.

Я готов. Ой, а сейчас же в школу в форме ходят? Я огляделся в поисках костюма. Не увидел.

— Ба, а где моя форма? — спросил я, входя в кухню.

— На месте, — ответила она.

— А где место?

Она зашла в гостиную и жестом подозвала меня. Я подошел. Бабушка закрыла дверь. На ней с обратной стороны на гвоздике висела вешалка с темно-серым костюмом и голубой рубашкой. На лацкане пиджака красовался комсомольский значок.

— В жизни бы не догадался там искать, — рассмеялся я и снял костюм с вешалки.

Быстро переодевшись я огляделся в поисках зеркала. Были у меня некоторые сомнения. Зеркала нигде не нашёл.

— Ба, — опять позвал я. — где зеркало?

Она опять жестом позвала меня с собой. Привела в свою спальню. Там стоял полированный шифоньер на ножках. Она открыла его ключиком и распахнула крайнюю створку. Внутри было зеркало. Не в полный рост, но по пояс я себя увидел.

Да уж. Пацан зелёный обыкновенный. Даже усы только-только начинают расти. Худой лопоухий брюнет с тёмными глазами. Хотя, морду нажру с годами, и уши по размеру станут.

Подошла бабушка. Взгляд её был озабочен. Она поправила мне воротник рубашки: вытащила его и расправила поверх воротника пиджака. Медленно разгладила.

— Что, сейчас так модно? — удивился я.

— Модно, модно, — сказала улыбаясь она. — Иди завтракать, модник.

Я вышел за ней в кухню, там уже сидела за столом сонная мама с Аришкой на руках.

— Папа, — сказала малая, протягивая ко мне ручонки.

Глава 14

Понедельник, 15.02.71 г. Дом Домрацких-Ивлевых.

Здрасте, приехали. Так быстро забыла папу. Скоро и маму забудет.

— Доброе утро, — сказал я матери, садясь за стол. — Как ты разместилась с ней? На одной кровати?

— Да. Это кошмар, — простонала она. — Всё время боялась её задавить. Мне кажется, я вообще не спала.

Надо бы малой кроватку справить.

Бабушка поставила передо мной тарелку геркулеса на молоке, взяла у мамы Аришку и села рядом.

— Ешь давай, — сказала мне бабуля. — Уроки начинаются в 8.30.

Я взглянул на ходики, они показывали 7.40. Так неудобно было без айфона. Были бы хотя бы наручные часы.

— Ба, а у меня есть часы? — спросил я.

— Были дедовы, наградные, — ответила бабушка. — Тебя в больницу без них привезли. Наверное, в реке потерял.

Вот обидно. Дедовы. Наградные.

— Летом там поныряю, поищу, — произнёс я мысли вслух.

— Я тебе поныряю! — воскликнула бабуля и стукнула ладонью по столу. Хорошо не по затылку, как раньше. Похоже, что-то в ее отношении ко мне начинает меняться. Если так, то здорово — продолжу работу над этим дальше.

Пора идти. Надо ещё Славку перехватить. А то без него я даже школу не найду.

Я взял портфель. Взвесил его в руке. Какая-то мысль крутилась в голове, но никак не хотела формулироваться. Что-то забыл. Я никак не мог вспомнить что. Стоял в дверях гостиной и думал.

— Чего застыл? — спросила бабушка.

— Что-то забыл, а что не пойму, — задумчиво ответил я. — Учебники, тетрадки, дневник. Ручка. Что ещё?

— Сменка, — подсказала бабуля.

— Точно, — подтвердил я. — Что у меня вместо сменки? Я посмотрел на полукеды, валяющиеся со вчера на полу в гостиной, взял их и показал бабушке. — Оно?

— Оно-оно, — подтвердила бабуля.

Я засунул их в портфель, но не как Пашка: всё в одну кучу, и обувь, и учебники с тетрадками. Я положил их отдельно, в разные отделения с книгами. Пожелал всем хорошего дня, влез в свои новые бурки, оделся и направился к Славке.

Начинается мой первый день в новой школе. Аж самому смешно. Так давно все это было. Хотя, когда думаешь про экзамены и про французский язык, то становится как-то не до смеха. Ну ничего. Где наша не пропадала! Прорвемся.

Я дошёл по своей стороне улицы до колонки, потом попытался вспомнить, до какого дома в темноте провожал тетю Машу. Славка говорил, что живёт почти напротив. И в каком же доме? Напротив справа в угловом? Или напротив слева? Номер надо было записать. Пока я думал, как найти Славку, он сам вышел на крыльцо углового дома. Он меня не видел. Я перешел улицу и пошел вдоль забора встречать его. Он меня заметил только, когда уперся в меня, выходя из калитки.

— О, Пашка. Как здорово. Ты уже здесь, — воскликнул он, подавая мне руку. — А я собирался сейчас за тобой идти. Ну что, готов к труду и обороне? — спросил он, хлопнув меня по плечу.

— Готов — не готов, а идти надо, — мрачно ответил я.

Мы пошли обратно по нашей улице и свернули, не доходя до моего дома, на Школьную улицу. Судя по названию, школа должна быть где-то рядом.

— А что, в городе только одна школа? — спросил я Славку.

— С чего ты взял?

— Ну, улицу назвали Школьной, как будто есть всего одна школа.

— Нет, конечно, — ответил Славка. — Ещё есть две восьмилетки. И две десятилетки, с нашей школой десятилеток три.

— А номер нашей школы?

— Номер один. Первая школа.

— А, ну логично, первая школа и улица Школьная. Остальные уже потом появились, — предположил я.

— Не знаю. Никогда этим вопросом не задавался, — беззаботно ответил Славка.

Хорошо, что я попал в тело совсем молодого пацана, подумал я. Подростки достаточно легко адаптируются в общении друг с другом. Славка моментально свыкся с моей «амнезией» и уже практически не обращал внимания на странные вопросы, которые я задавал и мою неосведомленность о самых простых вещах. Если бы я попал в тело человека постарше, в общении с друзьями и знакомыми точно возникли бы трудности.

В вопросах адаптации я скорее был недоволен собой. Постоянно попадал в неловкие ситуации, не в силах скрыть удивления от когда-то знакомых мне, но уже прочно забытых вещей. Сознание никак не хотело мириться с изменившейся реальностью. Надо бы мне выделить время и продумать спокойно план действий и цели на будущее, подумал я. В прошлой жизни мне планирование всегда помогало успокоиться и действовать уверенно. Не важно, что планы частенько летели в тартарары и приходилось на ходу импровизировать. Мне психологически был очень важен сам факт наличия подробного продуманного плана.

Мы прошли мимо булочной и пошли дальше. Пройдя еще примерно столько же, мы подошли к школе.

Большая, трехэтажная, тёмно-красная с белыми рамами окон. Выглядела она очень нарядно и торжественно. Мы поднялись по широкой лестнице и вошли в школу. Вход нам преградили два пионера класса пятого-шестого.

— Сменка! — хором закричали они.

Славка начал расстёгивать свой портфель. Я тоже. Славка показал детям свою сменную обувь. Я тоже. Нас пропустили.

— Ути-пути! Как всё серьёзно, — просюсюкал я им. И тут же наткнулся на строгий взгляд девицы в школьной форме. Старшеклассница стояла поодаль, скрестив руки на груди.

— Что это за статуя? — спросил я тихо Славку, показывая одними глазами на девицу.

— Шеф, — пояснил Славка. — Подшефных страхует, чтобы старшеклассники их не игнорировали. У каждого класса есть шефский класс на четыре года старше. Уроки помогают на самоподготовке делать, с отстающими занимаются, во время дежурств страхуют, ну и всякое такое.

Я стал вспоминать. У нас тоже было что-то подобное. Помню, со мной мелким девчонки-шефы возились, а вот чтобы я сам потом с кем-то возился, такого не помню. Наверное, было, куда бы я делся, просто из головы вылетело.

В школе стоял гул множества голосов. Дети — это очень громко.

Мы прошли через вестибюль и вошли в маленькую раздевалку. Как пояснил Славка, эта раздевалка была исключительно для старшеклассников. Небольшое помещение с окном и вешалками на двух противоположных стенах. Посередине вдоль вешалок, гимнастическая лавка. Мы сели и переобулись. Обувь поставили здесь же под вешалкой. Я повесил на крючок свой бушлат, предварительно проверив карманы. Переложил всю мелочь в карман пиджака. Славка шапку спрятал в портфель. Ага, понятно! Следуя примеру, тоже засунул свою кроличью ушанку и варежки в портфель и еле застегнул его. В раздевалку заходили и выходили какие-то парни и девушки. Кто-то из парней просто здоровался, кто-то руку протягивал.

Славка, если успевал, тихо комментировал мне кто это и откуда.

Я даже не пытался никого запоминать. Всё равно не получится.

Мы вышли из раздевалки.

— Что у нас первыми уроками сегодня? Физра? И где это? — спросил я Славку.

— Щас узнаем. У нас в этом году с физручкой беда, — пробормотал Славка.

— Какая беда? — спросил я. — Что с ней случилось?

— Пузатая она. Лыжи до Нового года с физруком иногда были. А с Нового года только в зале занимались. И то, если она не болела.

Славка остановил какую-то деваху и спросил где все.

— У нас, — ответила деваха, и Славка уверенно взял нужное направление.

Мы поднялись по лестнице на второй этаж и вошли в кабинет русского языка и литературы.

— О, Пашка, привет, — подлетел ко мне какой — то парень. — Ты Конан Дойля дочитал?

— Нет еще, — ответил я. — В больнице лежал.

— Ну, ладно. Читай. Не заиграй только, — попросил меня этот парень.

— Конечно, не волнуйся, — заверил его я в своих честных намерениях.

— Кто это? — спросил я Славку, усаживаясь на первую парту в среднем ряду, которую он мне показал кивком головы.

— Лёха Мужицкий, — ответил Славка. — Мы с тобой с ним в футбол играли когда-то в школьной команде.

В класс вошла, семеня ножками, учительница с пучком на голове. Лет ей, на мой взгляд, было около пятидесяти. Фигурой она была похожа на бочонок. Роста маленького. В руках журнал. Такая смешная, черные туфли на каблуках на её пухлых ножках были очень похожи на копытца.

— Кто на двойки написал последнюю самостоятельную по физике, бегом переписывать, — распорядилась она, усаживаясь за свой стол у окна перед левым рядом.

— Это Кириешка, русский-литература, — прошептал мне сидевший справа Славка прямо в ухо. — Классная наша.

Я повернул к нему голову и кивнул, типа понял.

В класс вошла Юлька и, улыбаясь, села за мной. Я повернулся к ней боком, поздоровался, спросил, как дома дела. Я сидел спиной к двери, не видел входящих.

— А физры сегодня не будет что ли? — услышал я знакомый голос.

В класс вошел Полянский. За ним вошла Диана. Они сели за разные парты.

— Полянский. Во-первых, доброе утро, — отозвалась Кириешка. — А во-вторых, ты персонально можешь идти побегать вокруг школы все два урока. Толку от твоего нахождения в классе всё равно не будет.

Что это она так? Я оглянулся на Полянского, он, как ни в чём ни бывало, усаживался на последнюю парту в нашем ряду.

— Герасимович. — переключила Кириешка своё внимание на только что вошедшую в класс девчонку, идущую к своей парте. — Что у тебя на голове? Ты всю галантерею скупила и сразу надела?

Что там такого у неё на голове? Три заколки. Одна побольше и две маленьких. Это слишком много? А как надо? С бантиками ходить? Я в недоумении взглянул на Славку. Он развёл еле заметно руками, типа, да, у нас так. А как у нас было, вот совсем не помню. Скорее всего так же, но меня, видимо, это не интересовало — девчонок учителя гоняли, и что мне с того?

В класс вошла ещё одна девчонка. Совсем светлая блондинка. Ни бровей, ни ресниц не видно. Глаза светлые. Бледная, как моль. Беднягу еще и фигура подвела: абсолютно прямоугольное туловище без каких-либо намёков на грудь, бедра или талию. Единственным её украшением была толстая коса, уложенная вокруг головы, как у Юлии Тимошенко.

— Белова, — обрадованно подскочила к ней Кириешка. — Ты опять с нимбом на голове? Что ты всё прихорашиваешься? Красивее всё равно не станешь.

Я обалдел от такой беспардонности. Разве так можно? В классе повисла тишина.

— А вот это сейчас было грубо, — вырвалось у меня.

— Ивлев, — соизволила обратить на меня внимание «богиня педагогики», — ты что-то сказал?

— Сказал, что это было грубо, — ответил я.

— Ты может, меня поучить хочешь, как надо?

Я подумал, что если уж вписался, то отступать нельзя.

— Наоборот. Хочу у вас поучиться, — ответил ей я. — Могли бы вы пояснить, какое качество или навык вы хотели выработать в ученице последним вашим замечанием? На педагога хочу пойти учиться после школы. Вот, методы ваши изучаю. Вдруг пригодятся.

Кириешка немного подвисла, растерянно глядя на меня и пытаясь уловить намек на издевку. Я уверенно изображал заинтересованность, стараясь не переигрывать. В итоге классная не посчитала нужным мне что-то объяснять, но по её взгляду я понял, что с экзаменами у меня будут проблемы. Кириешка развернулась и пошла к своему столу.

— Ну ты даёшь, — шепнул мне Славка, ткнув локтем в бок.

Класс опять наполнился живыми звуками.

Прозвенел звонок.

— Достаем экзаменационные тетради, — сказала Кириешка. — Вспоминаем склонение имён и фамилий. Кто повторял? Кто расскажет? Особые случаи. Нерусские фамилии как склоняются?

— Какие это не русские? — вальяжно развалившись на задней парте, спросил Полянский.

— Украинские, еврейские, — ответила Кириешка.

— А еврейские это какие? — опять спросил Полянский.

— Которые заканчиваются на — цкий, — безапелляционно заявила Кириешка.

— Ха, Мужицкий, — воодушевился Полянский. — У тебя еврейская фамилия.

— Да, еврейская, — подтвердила «богиня педагогики».

— Это неверная информация, — не выдержав, снова встрял я, стараясь говорить как можно более нейтральным тоном. — Это совершенно нехарактерно для еврейских традиций. Сложно представить, чтобы еврею по каким бы то ни было причинам дали такую фамилию.

Класс зашушукался. А Кириешка, уставившись на меня, спросила:

— Ивлев, может, ты, в таком случае, нам назовёшь еврейские фамилии?

— Легко, — я на секунду задумался, — Ватман, Кульман, Айсберг, Шниперсон, Трахтенберг.

Класс засмеялся. Так-то зря я начал. Это она точно запомнит и, судя по первому впечатлению о ее натуре, будет мстить. Но, блин, как мужику в моем возрасте сидеть школьником и безропотно слушать всякий бред?

— Уж от кого-от кого, а от тебя, Ивлев, я такого не ожидала, — заявила Кириешка.

— Ну, извините, — развел я руками.

Дальше я сидел тихо, сдерживаясь и стараясь не отсвечивать. Буду воспитывать силу воли — хватит привлекать к себе ненужное внимание.

Экзаменационной тетради у меня с собой не было. Наверное, дома где-то валяется. Вообще, идея неплохая: в общих тетрадях на 96 листов они навырезали закладки на тридцать билетов, как в записной книжке алфавит. По три листа на билет. На уроках записывали туда вопросы из билетов и подробно разбирали ответы. Потом дома повторяли. Я полистал Славкину тетрадку. Двадцать один билет из тридцати они уже прошли.

На уроке Кириешка заново начитала материал по двадцать второму билету. В этот момент у учеников работает слуховая память. Они записывают в свои экзаменационные тетради весь этот материал. Это работает механическая память. Потом дома будут перечитывать, повторять. Это будет работать зрительная память. При таком подходе, хочешь — не хочешь, а материал выучишь, хоть одна из трёх видов памяти да сработает. Хотя, что-то я сомневаюсь, что дома кто-то повторяет.

Материал Кириешка давала доступно, просто, без лишней демагогии. Я понял, что получаю удовольствие, слушая внятные, логичные пояснения по теме билета. При этом информация была очень подробной, вопросы рассматривались глубоко, без упрощения и сокращения материала. При всех ее тараканах, учить она умела! Даже не верится, что через какие-то 30–40 лет все поменяется разительным образом. Я с содроганием вспомнил, как в прошлой своей жизни по просьбе соседки пытался помочь ее сыну с одной темой по физике и был очень сконфужен тем, что поначалу даже не мог понять, что написано в учебнике, почему приводятся именно такие примеры и где вообще хоть какие-то выводы по материалу главы. Здорово намаялся я тогда и уйму времени убил, пытаясь сначала найти в интернете более-менее внятные данные по теме, потом систематизировать эти данные, убирая лишнее и логически структурируя, а после уже объясняя тему соседскому пацану. И как вишенка на торте был финал всей этой истории, когда на следующий день соседка сказала мне, что сына ее вызвали к доске и в итоге поставили очень низкую оценку, потому что он отвечал не так, как в учебнике.

Сейчас же я снова оказался там, где школьные учебники выполняют именно ту функцию, для которой и были когда-то задуманы — учить. Я немного оптимистичнее стал смотреть в будущее. Шансы хорошо сдать этот экзамен у меня есть.

Прозвенел звонок.

Мы с Юлькой и Славкой вышли в рекреацию. Встали у окна.

— Ты бы сильно с Кириешкой не бодался, — посоветовал мне Славка, какая головой.

— Это точно, — подтвердила Юлька. — Она злопамятная.

Из класса вышла Белова, подошла к соседнему окну и тихонько уставилась в него.

— Ну, а что делать? — спросил я. — Молча слушать, как эта тумбочка на ножках людей унижает?

Белова услышала и рассмеялась.

— Точно, тумбочка! — зло сказала она.

— А ты её не слушай, — обратился я к ней. — У неё свои какие-то комплексы. Она свои проблемы за твой счёт пытается решать. Не давай ей такой возможности.

В рекреацию вышел из класса Полянский.

— О, Трахтенберг! — увидел он меня и направился к нам. Одноклассники рассмеялись. Только этого не хватало. Интересно, а какая у Пашки была кличка до этого?

— А чего ты такой довольный, Полянский? — спросил я его, когда он подошёл ближе. — У тебя тоже фамилия еврейская, если следовать логике Кириешки. Думаешь — ский и — цкий сильно отличаются?

— Да пошёл ты, — ответил он мне. — Трахтенберг.

И пошёл прочь с гордым видом.

— Вообще-то, у меня бабка Домрацкая, — сказал я, подмигивая Беловой, прислушивавшейся к нашему разговору. — Что бы это значило?

— Еврей ты! Вот, что это значит, — рассмеялась Дианка, подошедшая сзади.

Она встала с нами рядом, за ней подошла Герасимович. Разговор сразу затих. Повисло напряженное молчание.

Обе девушки и Полянская, и Герасимович похожей комплекции: стройные, фигуристые, выше среднего роста. Дианка брюнетка, Герасимович шатенка. Обе яркие, с длинными волосами.

Худенькая угловатая Юлька смотрела на них враждебно. Белова старалась слиться со стеной. Похоже, обе подошедшие красотки понимали, насколько выгодно они смотрятся на фоне остальных девчонок класса и малость зазвездились. Не знаю кого как, а меня их самолюбование только насмешило. Осанка королевы, взгляд богини. Ещё бы мозги к этому. Захотелось наступить им на хвост.

Я обнял за талию Юльку, подтянул к себе за руку Белову и также обнял.

— Девчонки. Давайте, уговаривайте Славку, — я подмигнул другу, — пойдём сегодня в кино.

Я немного щекотнул их, они взвизгнули, я подтолкнул их к Славке и встал спиной к королевам класса.

— Ну, не знаю, не знаю, — начал ломаться Славка. — Как просить будут.

Девчонки приняли игру и начали его щекотать тихонько.

— Оу, оу, оу! — заголосил смеющийся Славка. — Девчонки, полегче!

Эта возня привлекла всеобщее внимание. Красная рожа Славки, смеющиеся девчонки, тянущие к Славке руки.

— Ты согласен? — громко спросила Юлька.

— Согласен, согласен! — завопил Славка. — Сдаюсь!

На фоне такого игнора Дианка и Герасимович как подошли, так и свалили.

Зазвонил звонок. Все пошли в класс.

Второй урок прошёл более-менее спокойно. Продолжали разбирать двадцать второй билет. Я всё тщательно записывал в обычную тетрадь по русскому. Найду Пашкину экзаменационную, перепишу. Периодически ловил себя на мысли, насколько все сюрреалистично — я, старый волчище, снова в школе и готовлюсь к экзаменам. От этих размышлений становилось смешно, но приходилось сдерживаться, а то одноклассники не поймут, да и кукухой поехать можно, если над всем смеяться. Адаптироваться надо, ведь я здесь не понарошку, и именно это теперь моя жизнь.

Улучив момент, я спросил у Славки, как зовут Белову. А то неудобно как-то всё время по фамилии, тем более к девчонке.

— Мы зовём её Ветка. А как там по-настоящему, понятия не имею, — немного озадаченно ответил мне Славка. Наверное, действительно не задумывался раньше, как полное имя звучит.

— Ничего себе имечко: Ветка, — удивился я.

После урока, уже в рекреации, Полянский попытался задеть её, обозвав громко при всех опарышем. Но мы в один голос со Славкой рявкнули:

— Заткнись!

Я ещё от себя добавил:

— Чего к девчонке прицепился? Достойного противника себе нашёл?

Полянский как-то сразу впал в ярость, толкнул кого-то из наших парней, кто под руку попался. Парень тот упал от неожиданности, вскочил, в драку ринуться не решился, но обозвал Полянского козлом. И понеслась косая в щавель.

Полянский набросился на обидчика с воплем «за козла ответишь», сильно толкнул его в сторону группы наших одноклассников. Один из них со смехом стал толкать бедолагу обратно в бой, за что получил от него в ухо. А Полянский ринулся на меня. Я успел вывернуться из-под удара и сильно ткнул его ногой в голень, но тут же получил от кого-то сзади по почкам. Я не ожидал удара со спины. Обернувшись, увидел Диану и на мгновение растерялся: ну, не драться же с девчонкой. Тут же мне прилетело от Полянского, но я устоял. Махался дальше на автопилоте. Видел краем глаза, как Юлька с визгом накинулась на Дианку. Кто-то пытался нас вначале разнимать, а затем как-то к драке присоединились почти все. Славка дрался рядом.

В горячке все били куда попало, девчонкам тоже изрядно досталось. В какой-то момент я заметил Ветку. Со стиснутыми от злости зубами она таскала за хвост Герасимович. Брала реванш, это хорошо, это по-нашему! Несколько раз я пытался найти глазами Юльку, посмотреть, как она там. Дрались все со всеми с энтузиазмом. Похоже, у школьников здорово накипело.

— Отставить! — раздался громкий поставленный мужской голос.

От неожиданности мы замерли. Перед нами стоял высокий крепкий седовласый мужчина в строгом темно-сером костюме, при галстуке, в очках в металлической оправе под золото.

— Быстро все в класс! — приказал он и кивнул в сторону аудитории, из которой мы недавно вышли.

Глава 15

Понедельник, 15.02.71 г. Школа, класс русского языка и литературы.

Мы расселись по своим местам.

Славка успел шепнуть мне, что это директор школы.

Кириешка, молча сверкая глазами, стояла возле своего стола.

Ну, сейчас начнётся. Главное помалкивать. В классе стояла тишина. Все ждали, что будет дальше.

Я тихонько оглянулся на Юльку. Она поправляла хвост, тяжело дыша. Она только утвердительно моргнула обоими глазами, типа, жива, всё нормально.

Я поискал глазами Ветку. Она сидела в левом ряду на третьей парте. Поймав мой вопросительный взгляд, она слегка улыбнулась и кивнула головой. Значит, тоже в порядке. Я сел прямо и посмотрел на директора. Он профессионально выдерживал паузу.

Напряжённость нарастала.

Директор взглянул на Кириешку и дал ей отмашку едва заметным кивком.

— Так, — прошлась она перед доской. — И кто начал драку?

Все молчали, а директор профессиональным взглядом присматривался к нам. Видимо, нащупав слабое звено, он вступил в игру.

— Кузнецов, ты зачинщик? — спросил он ровным спокойным голосом.

Я оглянулся назад. С места встал тот парень, который в самом начале попался под руки Полянскому.

— Я не начинал, — твёрдо сказал он. — Я ответил.

— Кому ответил? — спокойно спросил директор.

— Тимуру Полянскому, — честно ответил Кузнецов.

— За что ответил? — продолжал допрос директор.

— Пусть он сам скажет, — отшил Кузнецов директора с его допросом.

Грамотно. Одобряю.

В открытую дверь заглядывали пионеры. Видимо у них тут должен был быть урок. Кириешка прикрыла дверь.

— Полянский, — переключил своё внимание директор. — Твоя версия событий.

— Это не я, — заявил Полянский, не вставая с места. — Это всё Ивлев.

Я даже хмыкнул от удивления.

— Я Кузнецова толкнул? — возмущённо спросил я, вставая с места. — Кто его толкнул?

— Я. Из-за тебя! — с вызовом ответил мне Полянский, тоже вставая.

— Ты, вообще, слышишь, что ты говоришь? — спросил я его. — Я что, приказал тебе Кузнецова толкнуть?

— Ещё чего? — возмутился Полянский. — Никто мне не приказывал.

— Значит, ты сам? — настаивал на своем я.

— Из-за тебя!

Я повернулся к директору, демонстративно развел руками, типа, что с дурака взять, и сел за свою парту.

Прозвенел звонок. Насколько я помнил, третьим уроком должна быть контрольная по алгебре.

— На занятия по расписанию. Быстро! — распорядился директор.

Пока вроде пронесло.

Класс бегом побежал в кабинет математики.

А я думал на бегу, что Пашка боец так себе. Ни силы, ни выносливости. Всё болит. А все-то в школьной драке слегка поучаствовал. Физической подготовке больше надо внимания уделять.

Оглядев одноклассников, обратил внимание, что практически нет фингалов. Значит, хоть и дрались, а побаивались заметные следы оставлять — били в корпус. В принципе, я также делал — хотя и по другой причине. Тяжело мне перестроиться еще, рассматриваю окружающих, как детей — а как ребенка можно по лицу кулаками лупить?

Контрольная началась с опозданием, нас задержали потом на всю следующую перемену.

Я алгебру хорошо когда-то знал, у меня твёрдая пятерка была. Славка потихоньку передавал Юльке сложенный тетрадный листик с написанным на нём заданием, с которым сам не мог справиться. Юлька расписывала ответ и возвращала ему. И он спокойно переписывал в тетрадку для контрольных работ на законных основаниях, так как разрешалось пользоваться черновиками.

Я, как ни странно, многое вспомнил и сам решил. Только одно задание, которое категорически не мог вспомнить, сделал как Славка.

Юлька наше всё!

Потом в этом же классе была геометрия. Этот предмет я очень любил, сдавал на отлично. Получил массу удовольствия от рисования фигур в клеточках.

После геометрии мы вернулись в класс к Кириешке на урок литературы. Но вместо него нас ждал классный час с разбором полётов на прошлой перемене. Как выяснилось, никто ничего нам не простил и не забыл.

— Вабищевич, — обратилась Кириешка к Юльке, — как комсорг и староста класса, ты отвечаешь за дисциплину в классе. Будь любезна, доложи, что произошло на предыдущей перемене.

— Кое-кто из наших товарищей, — встала Юлька, — позволил себе оскорбительное обращение к другому нашему товарищу. Что вызвало справедливое негодование других наших товарищей. Вследствие чего произошла конфликтная ситуация, которая в результате несправедливых действий первой стороны из словесной перепалки перешла в более активную фазу.

Юлька села. Браво, браво. Если б можно было, я бы аплодировал стоя. Я повернулся к ней боком и тихонько показал ей большой палец руки.

— Кто кого оскорбил? — уточнила Кириешка.

Юлька опять встала:

— Юль Николавна, мне кажется, они сами знают.

— Кто кого оскорбил, я спросила. Вабишевич! — настаивала строго Кириешка.

Класс затих.

— Тимур Полянский назвал Вету Белову опарышем, — была вынуждена ответить Юлька, и опять села.

Ага, так ее Ветой зовут! Отсюда и Ветка.

— Полянский. Вот как тебе не стыдно? — начала увещевать его Кириешка.

Есть с кого пример брать! Самой-то не стыдно было ее оскорблять?

— Тимур, ты должен извиниться перед Ветой, — потребовала Кириешка.

— Не буду я извиняться, — заявил Полянский, развалившись на задней парте.

Ну-ну, и как ты выйдешь из этой ситуации? Я в предвкушении конфуза уставился на Кириешку.

— Напрасно, напрасно, — ухмыляясь, сказала Кириешка. — Вон, наши корреспонденты уже карикатуру на тебя рисуют. Попадёшь в стенгазету, над тобой вся школа смеяться будет.

Я с интересом осмотрелся. Что за стенгазета? И правда, на стене, примыкающей к коридору, висел лист ватмана. Мне со своего места было не разглядеть, что там. Надо будет посмотреть. Учитывая, что занятия по русскому языку и литературе проходят во всех средних и старших классах школы, то проходимость этого кабинета, без преувеличения, вся школа.

— Я им пальцы повыдергаю! Пусть только попробуют что-нибудь нарисовать, — пригрозил, не вставая со своего места, Полянский.

— А за это можно и из школы вылететь, — с угрозой в голосе сказала Кириешка. — И в милицию попасть. Проще извиниться. А, Полянский?

— Не буду, — пробубнил Полянский уже не так уверенно.

Я посмотрел на Ветку, она, сидя вполоборота, в упор смотрела на него.

— Чего не будешь? — спросила Кириешка.

Полянский молчал.

— Дурак! Без аттестата останешься! — не выдержала Дианка.

— Чёрт с вами. Обзываться не буду, — сдался Полянский.

— Осталось извиниться, — подсказала Юлька.

Полянский сидел молча, насупившись как дитя малое. Меня смех разобрал от всего этого цирка. Ну правда, как в детском саду! Одновременно меня не покидало ощущение чего-то давно забытого — все эти «товарищи», «стенгазеты».

— Извиняйся, Полянский! Пока не поздно, — посоветовал я ему, включаясь в игру. — А то Ветка врачом станет, ты придёшь к ней с насморком. А она тебе сорок клизм пропишет!

Класс заржал. Под шумок Полянский что-то сказал смотрящей на него в упор Ветке. Никто ничего не слышал из-за шума. Но, поскольку Ветка развернулась лицом к доске, все решили, что сатисфакция получена.

Ну и хорошо.

Кириешка постучала карандашом по столу, призывая всех к тишине.

— Извинения извинениями, но чтобы подобного больше не было. Такое поведение недостойно комсомольцев. Никаких драк и оскорблений, иначе в следующий раз разговаривать с вами будем уже совершенно по-другому. А теперь вернемся к литературе, — призвала она нас.

Остаток урока занимались обсуждением тем экзаменационных сочинений.

Когда прозвенел звонок, у меня было исписано три страницы в толстой тетрадке по литературе.

Многие, в том числе и Славка, писали перьями на палочках, постоянно макая их в чернильницы, стоявшие на каждой парте. Как они успевали что-то записывать, для меня осталось загадкой.

После литературы я спрятал бабулин паркер во внутренний карман пиджака. От греха подальше.

Потом тут же был урок русского языка. Продолжили повторять экзаменационный материал, а именно, билет номер четыре. Оказывается, повторение этого билета было домашним заданием. И теперь, вызванный по журналу ученик должен был как на экзамене ответить по билету у доски. Интересная техника обучения.

Последний урок на сегодня закончился. Мы с девчонками спустились в раздевалку. Одеваться не спешили, ждали Славку. Скоро их группа тоже подтянулась.

Мы оделись и вышли на крыльцо.

— Славка, девчонки уговорили тебя идти в кино? — спросил я улыбаясь.

— Так уговаривали, что у меня не было шанса отказаться, — ответил Славка, поправив очки на переносице.

— Ну, тогда ты старший по билетам, — перевёл на него стрелки я. — Девчонки, какие будут пожелания?

— Ой, а вы сегодня хотите идти? — спросила Ветка. — У меня сестра младшая, в третьем классе учится. Её до вечера оставить не с кем будет. Я только после шести могу.

Как раз в этот момент на крыльцо вышла мини клон Ветки. Растерянно уставилась на нас.

— Это Норка, — представила нам сестру Ветка. Ребёнок смотрел на нас круглыми от испуга глазами.

— Здравствуйте, юная леди, — поприветствовал я ее, галантно расшаркиваясь. — Разрешите представиться: друг вашей сестры Павел.

Малышка недоверчиво посмотрела на меня, потом на Ветку. Тогда подключился Славка.

— Принцесса, разрешите, я буду вашим рыцарем? — встал он перед ней на одно колено. Юлька с Веткой рассмеялись, и я цыкнул на них:

— Придворные дамы! Вы что? Где ваше почтение.

— Ох, простите нас, принцесса, — тут же присела в реверансе Юлька.

Малая заулыбалась. Ветка взяла её за руку, и мы спустились все вместе во двор школы.

— Что это за имя такое, Норка? — спросил я Ветку.

— Нора. Элеонора, — пояснила Ветка.

— Если Норка — это Элеонора, то, боюсь спросить, кто тогда ты? — удивлённо посмотрел я на Ветку, — а то необычное какое-то имя — Вета. Тоже сокращение?

— Я не Вета, я Виолетта, — грустно ответила Ветка. — Виолетта Гарольдовна.

— Ох, ничего себе! — воскликнул Славка. — Как красиво звучит.

— С таким именем замуж только за Романова или за Виндзора, — пошутил я.

— Тут хоть за кого-нибудь бы выйти, — грустно отозвалась Ветка.

— А ты не спеши, — сказал ей я, и тут же вспомнил историю из своей жизни. — Учись, карьеру делай, мозгов набирайся. Муж подходящий обязательно найдётся, при котором ты звездой будешь. Всё в сравнении познается. Мать рассказывал, у нее подруга в классе самая крупная была и по весу, и по росту. Парни в классе её шпалоукладчицей дразнили. Замуж она из всех подружек самая последняя вышла за парня по фамилии Король. Король этот в милиции служил. Размером был два с лишним на два метра. Она рядом с ним миниатюрной казалась. Потом сыновей под стать мужу нарожала и ходила среди них вся такая девочка-дюймовочка.

— Но я такое чучело! — чуть не разревелась Ветка.

Юлька со Славкой стояли молча. Я понял, что успокаивать Ветку опять придётся мне.

— Девчонки, не обижайтесь, — начал я. — Но, когда Бог создал женщину, посмотрел он на неё, посмотрел, а потом сказал: «А, да ладно, накрасится!».

Славка заржал, а девчонки нахмурились. Даже малая.

— Это анекдот, — на всякий случай пояснил я. — Я просто хотел сказать, что большинство вопросов с внешним видом можно решить, ну и еще атмосферу хотел разрядить немного.

— У тебя не получилось, — мрачно сказала Юлька. Девчонки рядом с ней согласно закивали головами. Похоже, шутка не зашла. Ладно, запомню на будущее.

— Извините, неудачно выразился, — примирительно произнес я.

— Хорошо. На первый раз простим, — ответила за всех Юлька.

Мы вышли со двора школы.

— Так что насчёт билетов? На какой сеанс брать? — спросил всех Славка.

— Давай, на семь, — предложила Юлька.

— Да, на семь, — подтвердила Ветка.

— А с Вами, принцесса, мы сходим в субботу после школы, — предложил я Норке. — Хорошо?

— Хорошо, — согласилась, улыбаясь она.

Девчонки дошли с нами до перекрёстка с Госпитальной улицей, потом они пошли в разные стороны, а мы со Славкой двинули дальше в сторону моего дома.

Я попрощался со Славкой до вечера, договорившись, что он зайдет за мной минут в двадцать седьмого.

Дома меня ждал горячий обед. Как же это приятно, когда тебя дома ждут. За долгие годы одинокой жизни я и сам прекрасно научился готовить. Но какой же это кайф прийти на всё готовое!

Бабуля хлопотала на кухне. Мать возилась с Аришкой в гостиной на моём диване. Я, наскоро переодевшись, набросился с голодухи на гороховый суп.

— Мама, получилось что-нибудь узнать насчёт яслей? — спросил я, немного утолив голод.

Мать вышла к нам на кухню. Перевернула табуретку вверх ножками и поставила её на стол, положила в нее старую кофту и посадила в табуретку Аришку.

Аришка оказалась заперта с четырёх сторон перекладинами между ножками табуретки. Сидела там, как в мини манеже.

— Меня про ясли спроси, — посоветовала бабушка. — Я сегодня прямо с утра в профком пошла, заявление на ясли наши заводские написала. Обещали помочь чем смогут. Я ещё в ясли сходила, на всякий случай, поговорила там с заведующей. У них группа нашего возраста всего на 10 человек рассчитана, и она укомплектована, даже на одного больше взяли в этом году в расчёте, что все сразу ходить не будут. Как это бывает: кто-то болеет, у кого-то родственники в отпуске. Все сразу дети редко бывают. Она обещала подумать, с воспитателями переговорить. Может, они согласятся двенадцатого ребенка в группу взять. Если же не согласятся, придётся какое-то время самим как-то выкручиваться. На следующий год нас, в любом случае, в новую группу возьмут.

— Понятно, — я расстроился. Было бы лучше, если бы Аришка была в яслях. — Надеемся на лучшее, но готовимся к худшему. Давайте вести расчет на то, что до осени мы с ребёнком своими силами должны справляться.

— Не обязательно до осени, — возразила бабушка. — С начала лета уже места появятся: многих детей на лето в деревню вывозят. У родителей летом отпуска. Так что, я думаю, с июня мы Аришку уже точно в ясли пристроим.

— Уже легче, — обрадовался я. — Это значит, нам как-то надо перекантоваться максимум, — я перебирал пальцы считая, — три с половиной месяца.

— Ничего, — сказала мама, — справимся как-нибудь. Где наша не пропадала.

— Сейчас самое главное, — задумчиво сказал я, — вам обоим сохранить работу, а мне найти свою.

Я доел свой суп, бабуля в ту же миску положила мне жареной картошки с мясом. Похоже, в ход пошло рагу, которое мы с ней набрали. Я с удовольствием всё съел.

— Спасибо. Все очень вкусно, — сказал я, наливая себе чаю. — Мы со Славкой сегодня девчонок в кино пригласили на семь часов. У меня есть копеек тридцать, накиньте, пожалуйста, ещё мелочи на билет.

— А кого из девчонок пригласили? — напряглась бабушка.

— Юлю Вабищевич и Вету Белову, — ответил я.

— Хорошо, — успокоилась бабуля.

— А вы на меня не рассчитывали вечером? — поинтересовался из вежливости я. — Воду я принесу перед уходом, помои вылью. Может, ещё что надо? Пока я дома.

— Да, вроде, ничего не надо. Дров я сама принесу, — задумалась бабушка.

— Давай, я сейчас оставшуюся воду сразу греть поставлю, — предложила мама. — Пеленки Аришкины вечером стирать буду. А ты сейчас воды принесешь и потом ещё вечером.

Я допил чай. Пока мать освобождала ведро, я вышел в сени прикинуть, где соорудить турник. Ни в сенях, ни в сарае я не нашёл ничего подходящего. В сарае у дверей на глаза попался лом. Во, то, что надо. Он, наверно, используется для чего-то в хозяйстве. Но я временно его возьму, потом заменю на какую-нибудь трубу. Куда же его приладить? Я вернулся к дому, огляделся. Сени дощатые, и так еле дышат. Дом бревенчатый, в дверном косяке заметил расстояние между брёвнами и обшивкой, просунул туда лом повыше, вроде пролез. Дверь невысокая, придётся подтягиваться, поджав колени. Ну, хотя бы так пока. Я попробовал повиснуть на импровизированном турнике. Дощатая обшивка дома предательски затрещала. Надо подстраховать гвоздями. Пошёл в сарай искать гвозди и молоток. Нашёл четыре здоровенных гвоздя, мне два хватит. Молотка не нашёл, взял топор.

Заглянул в хату. У дверей стояло пустое ведро. Малая так и сидела в табурете.

— Мне пару гвоздей тут забить надо, — предупредил я. — Малая не испугается?

Мать взяла Аришку на руки и унесла к себе в спальню на всякий случай.

Я обухом забил по гвоздю с каждой стороны прямо под ломом. Попробовал повиснуть, другое дело. Подтянуться не получилось ни разу. Ну, это дело наживное, главное регулярно заниматься. А капля за каплей камень точит.

Взял ведро, оделся и пошёл за водой.

У колонки, пока наливалась вода, я оглядывался по сторонам от нечего делать. На крыльце дома Николаевых я увидел кого-то, вроде Ивана.

Я снял ведро с ручки колонки, поставил рядом и прошёл немного вперёд. Точно. Иван. Стоит, курит на крыльце.

Я пробежал чуть-чуть и оказался у его калитки.

— Вань! — крикнул я. — Привет.

— О, здорово, — увидев меня сказал Иван и пошёл мне навстречу. За ним к калитке молча направился серьёзный немецкий овчар. Я не рискнул заходить и ждал Ивана у калитки.

— Как ты? — спросил я его, протягивая над калиткой руку.

Овчар также молча улегся рядом с калиткой прямо на снегу.

— Выписали наконец-то. В среду швы снимут и на службу, — ответил Иван. — Устал я уже болеть.

— Веронику видел? — спросил я.

— Нет ещё, — ответил Иван. — Вечером к ней схожу. Сам как?

— Да, маман учудила вчера, — пожаловался я. — Привезла дочку Инкину из Перми. Девочка, говорит, поживет пока у нас. Сколько, спрашиваю, это «пока»? Знаешь, что она ответила? Два года.

Иван рассмеялся:

— Бабы. Что с них взять?

— Если помощь какая с Вероникой нужна будет, говори, — попросил я Ивана.

— Думаю пока, разные варианты есть, — поморщился Иван, — выемку хоть отложили, но тяжело это, вот так с подвешенным топором над головой жить. Как решусь на что, сразу тебя найду, подскажешь, как с твоей точки зрения это будет. Не знаю уж откуда, но мыслишь ты толково!

Мы попрощались, я побежал к своему ведру.

Принёс домой ведро с водой, вылил уже сразу и помойное и с чувством выполненного долга пошел за свой секретер искать Пашкину экзаменационную тетрадь по русскому.

На столешнице секретера лежал рубль.

Не зная, кого из женщин поблагодарить, я крикнул:

— О, рублик. Спасибо!

— На здоровье, — откликнулась бабушка. Ну, кто бы сомневался. Финансы в нашей семье в руках старшего поколения.

Порывшись у Пашки на полках, я нашёл нужную тетрадь. Полистал с восторгом: какой же у Пашки был почерк. Вах, вах, вах. Буковка к буковке. Мне так никогда не написать.

Прости, Пашка, дальше твою тетрадь буду вести я.

Я притащил из сеней свой портфель, достал из кармана пиджака паркер и стал переписывать в экзаменационную тетрадь разбор двадцать второго билета.

Потом порылся в других Пашкиных тетрадях, нашёл экзаменационную тетрадь по геометрии. Тут билетов было двадцать пять, осталось расписать всего три билета.

Нашел тетрадь по французскому со списком экзаменационных заданий. Что, французский тоже сдавать? Надо будет с бабулей посидеть, позаниматься. Но это как мёртвому припарка.

Ну, что? Всё не так уж и плохо. Надо только учиться, учиться и учиться, как завещал великий Ленин.

Вдруг, за закрытой дверью в сени, раздалось зычное:

— Хозяева дома?

Глава 16

Понедельник, 15.02.71 г. Дом Домрацких-Ивлевых.

После трех глухих ударов кулаком в дверь в кухню ввалилась Никифоровна. Я тоже вышел в кухню. Не успела она войти, увидела Аришку в табуретке на столе.

— Батюшки! Девки, вы где ребёнка взяли? — вместо приветствия почему-то шёпотом спросила она и уставилась на меня.

— Я тут ни причём, Анна Никифоровна, не смотрите так на меня, — смеясь, сказал я ей. — Это всё маман.

— Полечка. Как я давно у вас не была, — удивлению Никифоровны не было предела. — А что ж ты даже не похвасталась? — перевела она стрелки на бабушку.

— Чем не похвасталась? — не поняла сразу та, но потом, догадавшись, объяснила: — Это Аришка! Дочка Инкина, правнучка моя. Поля вчера из Перми привезла поездом. Встречали с Пашкой их в полвторого ночи.

— Тьфу! — смущённо заулыбалась Никифоровна. — А я-то, дура старая, напридумывала тут уже.

Никифоровна прошла в кухню и села напротив малышки. Я заметил, что она босиком, в одних теплых носках. Обувь в сенях сняла и босиком в хату вошла. А полы у нас холодные. Я подошёл и предложил ей свои тапки. Мать, увидев мои маневры, остановила меня и метнулась в сени.

— На вот, — сказала она, подавая Никифоровне пару тапок. — Это Инкины.

Точно. Инка. Вторая кровать в большой спальне Инкина. А почему она спала не с матерью в комнате, а с бабушкой? Хотя, что удивляться? У них тут бабуля всем мама.

Бабушка налила гостье чаю, а та увлеченно сюсюкалась с Аришкой.

— Хорошая девчонка будет, — сделала вывод довольная Никифоровна. Она отпила несколько глотков чая, перекинулась парой фраз с матерью, пообещала завтра передать со мной что-то. Что — сюрприз.

— Я что пришла-то, — вспомнила, наконец, Никифоровна и обратилась ко мне. — Говорила я с нашим заведующим насчёт тебя. Нам подсобники нужны бакалею фасовать для розницы. Вот я тебя и предложила. Он хочет сам с тобой за оплату поговорить, приходи завтра к нам на базу на Первомайской. Это в конце улицы. Не доходя до железной дороги, будет большой склад. Там номера у дома нет, адрес: улица Первомайская, владение 1. Ну, любого спросишь, где база, если что. На базе спросишь заведующего Цушко.

Цушко, Цушко, где-то я это уже слышал, Цушко… Цушко! Сука!

Вспомнил. Это тот хапуга, что Вероничку Ванькину подставил. Ничего себе совпадение!

— Я обязательно приду, — заверил я её. — Сразу после школы бегом домой, что-нибудь поем и сразу к вам. До полтретьего где-то должен быть. Ну, в крайнем случае, в три.

— Вот и хорошо, — сказала Никифоровна. — Меня обязательно найди там.

Я глянул на ходики, время полшестого. Я засуетился: надо воды им на вечер натаскать, с Аришкой стирки здорово прибавилось.

Я схватил ведро с остатками воды.

— Мама, — позвал я, — ты будешь вечером малую купать? Давай, воды натаскаю. Куда это вылить?

Мать показала мне на висящую на стене старую ванночку из нержавейки. Я достал её и, пока ещё печку не затопили, взгромоздил ванночку на печку, вылил в нее остатки воды из одного ведра и всю воду из второго.

Оделся и пошёл за водой с двумя вёдрами. Начинало вечереть. Пока воду наливал, решил заглянуть к Ивану.

Оставил свои вёдра у колонки и пошёл к ним. Постучал калиткой, чтобы разбудить хозяйского овчара, и тот добросовестно меня облаял. Вскоре из дома кто-то выглянул.

— Кого там принесло? — услышал я голос Ивана.

— Это Пашка Ивлев, — крикнул я ему в ответ. — Вань, выйди на минутку.

— Щас, иду.

Он накинул на себя телогрейку и вышел к калитке, овчар молча поплелся за ним.

— Привет, — поздоровался я, протягивая ему руку. — А что он у тебя не на цепи? Не сбежит?

— Как сбежит, так и вернётся, — ответил Иван, пожимая мне руку.

— С Вероникой уже виделся? — спросил я его.

— Нет ещё, только же тебе говорил! Когда бы я успел!

— А, ну да! А я завтра в логово врага на разведку иду, — похвастался я.

— Ты о чем? Куда идешь? — не понял Иван.

— Я подругу бабкину просил помочь мне подработку после школы найти. Она на базе работает. Прикинь, она договорилась насчёт меня, завтра после школы мне к заведующему на собеседование. Говорит, найдёшь там заведующего Цушко. Представляешь! Это та самая база!

— Не может быть! — растерялся Иван.

— Ну почему не может? — рассудил я. — Город маленький. Не так много вариантов на самом деле.

— Да, нет, — отмахнулся Иван и вышел ко мне на улицу. — Не может быть так просто. Я столько дней голову ломал, как к этой базе подступиться. А тут ты: на работу иду. Слишком просто.

— Ничего не просто, — возразил я ему. — Чтобы акт уничтожить, надо, как минимум, понимать, где он хранится. Ты к Веронике сегодня пойдешь… — я замолчал на полуслове, пропуская мимо нас прохожего.

Думал, он пройдет быстро, я и договорю фразу. Но не тут-то было.

— Иван, — строго позвал вдруг остановившийся рядом с нами харизматичный дед.

— Здравствуйте, Аристарх Тимофеевич, — удивлённо поздоровался с ним Иван.

— Что у вас с Вероникой происходит? — строго спросил дед, сжимая кулак.

Судя по реакции Ивана, он этого деда очень уважал. Дед, и правда, был внушительным. Не внешне, а какой-то внутренней силой. Внешне он выглядел вполне обычно. Высокий, худой, седой, коротко стриженый. Длинные пышные седые усы. Глаза темные, внимательные, пронзительные.

— Ты прекрасно знаешь, — продолжил наседать на Ивана дед, не обращая на меня никакого внимания. — У меня, кроме неё, никого нет. Я за неё!..

Тут дед выхватил из-за пазухи полурастегнутой шубы шашку и широко рубанул ею в воздухе. Мне показалось, что просвистело где-то совсем рядом. Ощущения были, скажем прямо, очень неприятные. Да, что уж там. От неожиданности, кто похлипче духом, мог бы и штаны намочить.

— Ты знаешь, сколько народу я ею зарубил?! — сквозь зубы процедил дед.

— Тихо, тихо! — отступая немного назад, уверенно проговорил Иван. — Спокойно, Аристарх Тимофеевич. Что с Вероникой?

Было видно, что он ничуть не удивлен. Видимо, о привычках деда осведомлен и уже сталкивался не раз.

— Плачет целыми днями! — чуть не плюнул ему в ответ дед.

— Это не из-за меня, — твердо сказал Иван. — У неё серьёзные проблемы. Она вам что-то рассказывала?

— Ничего не рассказывала, — зло сказал дед. — Спрашиваю, что случилось. Всё нормально, отвечает. А сама ревёт втихаря, чтобы я не слышал. Что у неё за проблемы?

— Серьезные. Уберите шашку, пока кто-нибудь не увидел, — ответил тихо Иван. — Подставили её под статью.

У деда лицо изменилось. Он готов был прямо сейчас любого порубить как капусту. Но шашку спрятал.

— Мы как раз с другом, — кивнул в мою сторону Иван. — решали, что делать, когда вы подошли.

Дед, наконец-то, заметил меня. Я подал ему руку.

— Павел, — представился я.

— Дед Арист, — представился он, — не маловат ли будешь, чтобы подмогу оказывать?

И уже спокойнее спросил нас: — И что случилось?

Видно было, что ответа он от меня не ждет. Так, самовыразился просто по поводу школьника.

Иван начал подробно рассказывать деду о неприятностях, в которые влипла его внучка. Дед периодически возмущался, рука его снова тянулась к шашке за пазуху. Я заметил, что он вообще вспыльчив и легко впадает в ярость. Иван же вел разговор предельно спокойно, не давая Вероникиному деду разгуляться. Минут десять в итоге ушло на то, чтобы более-менее объяснить все Аристарху и изложить план, который у нас на тот момент имелся.

— В целом задача ясна, — доложил Иван. — Осталось проработать детали. Я хотел чуть попозже к вам зайти, кое-что у Вероники уточнить.

— Так в чем именно состоит ваш план? — спросил дед, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу. И сам же предложил: —Может спалить всё к чёртовой матери!

— Уже предлагал, — ответил, улыбаясь я. — Там сторож.

— Не будем мы ничего палить, это серьезное преступление, — строго сказал Иван. — Пашка завтра туда на работу устраивается. Попробует выкрасть акт.

— А что, это дело, — воскликнул дед. — Хотя, — сказал он, немного подумав. — Пацан может попасться. И вообще, его сразу просчитают. Неприятностей потом не оберется, всю жизнь загубит.

— И что делать? — спросил Иван.

— Не надо ничего красть, — сказал дед, хитро улыбаясь. — Попортить надо.

— Как попортить? — спросил его Иван заговорщицким шепотом.

— Да проще пареной репы, — тихо ответил дед, — натереть сыра, желтка накрошить, насыпать на акт и на бумаги рядом. Мыши сожрут всё. И бумаги тоже. Я знаю, как одни мужики так в суде умудрились доказательства мышам скормить.

Дед стоял довольный, глаза у него горели. Мы переглянулись с Иваном.

— А что, может сработать, — сказал, ухмыляясь, я. Не раз сталкивался с подобным при проверках, особенно на продовольственных складах. С удивлением узнал тогда, что основной урон складируемой продовольственной продукции наносят грызуны и птицы. Мыши на самом деле способны сожрать почти все, от чего съедобный запах исходит.

— Только, где сыр взять? — добавил я, подумав.

— Сыр я беру на себя, — заявил Иван.

— Отлично, — подвел итог я нашему импровизированному совещанию. — Значит, сегодня выясняете у Вероники, где хранятся документы. Пусть мне план базы нарисует, нужный кабинет отметит и план кабинета. Хорошо бы ещё узнать, как выглядит этот акт, хотя бы сколько листов, от какой он даты. Сейчас мне надо бежать. У меня там уже вода в вёдрах замёрзла, — я подал деду руку:

— Очень приятно было с вами познакомиться.

Подав руку Ивану, я сказал ему:

— Часов в десять я к тебе ещё забегу сегодня узнать, что да как.

Я побежал к колонке, схватил ведра и понесся домой. Дома меня уже ждали Славка и Юлька.

— Тебя только за смертью посылать, — вместо здрасте сказал Славка.

— Ты куда за водой ходил, на речку? — ехидно спросила меня Юлька.

— Да Иван Николаев из больницы выписался, постояли поболтали немного, — объяснил я всем, взглянув на ходики.

Ого. Половина седьмого. Вот это мы посовещались.

Я быстро оделся в школьные брюки, взял выданный бабушкой рубль.

И мы втроем поспешили за Веткой. Жила она, как ни удивительно, на Первомайской улице. Это оказалась та улица, на углу которой стоял Славкин дом. Ветка жила примерно через два квартала. Мы пробежали бегом расстояние до её дома. Это был большой двухэтажный дом на четыре семьи. Ни Славка, ни тем более я, не знали, с какой стороны вход к Беловым.

— Я была у них когда-то, мы ещё мелкие были, — пыталась вспомнить Юлька, куда нам дальше идти. — Кажется, сюда.

Юлька направилась к ближайшей двери. Хорошо, что крыльцо было прямо с улицы. Юлька постучалась. Дверь почти сразу открылась. Юлька не ошиблась. Ветка присоединилась к нам, и мы лёгкой трусцой направились в сторону кинотеатра.

Прибежали мы вовремя. Знакомая по прошлому походу в кино билетерша меня узнала. Я поздоровался с ней, улыбаясь, как старой знакомой. Она кивнула мне в ответ. Места свои нашли быстро, накладок в этот раз не было. Показывали фильм «Старики-разбойники» с Никулиным, Евстигнеевым и пани Моникой в главных ролях. Народ вокруг видел его впервые, ржали всем залом. Как пояснил Славка, этот фильм только вышел. Надо было поспорить с кем-нибудь на концовку. Хоть денег заработал бы. Хотя это же Советский Союз — не поняли бы. Негоже настоящему комсомольцу на деньги спорить.

Это ж сколько я буду смотреть всякое старьё? Пятьдесят лет ещё? Может, попробовать изменить будущее? Интересно, как это делается? Что там про эффект бабочки? Или это на коротких отрезках времени не работает?

Ой, какой фильм скучный. Долго ещё? Ещё один такой сеанс, и я разработаю план порабощения Мира.

Мы вышли на улицу. Ребята были в хорошем настроении. Фильм им понравился. Нет, я не говорю, что фильм плохой. Но смотреть его десятый раз — это уже слишком.

Решили со Славкой сначала отвести домой Юльку, она рядом живёт. Потом проводим Ветку и потом к себе. Мы уже шли через площадь Ленина, до Юлькиного дома оставалось всего ничего.

Вдруг с той стороны городской площади мы услышали женский визг. Присмотревшись увидели трех подвыпивших парней, пристающих к одинокой девушке. Девчонка вырывалась и кричала со слезами в голосе. Только этого не хватало. Такой хороший вечер испортили.

— Э! Хорош там! — крикнул я.

— Кто там хулиганит? — прокричала Юлька.

В ответ мы услышали витиеватые ругательства и пьяный гогот. Никто девчонку отпускать не собирался.

— Помогите! — закричала бедолага с такой жутью в голосе, что мы со Славкой не сговариваясь сорвались с места и помчались туда, я только крикнул на бегу девчонкам:

— Спрячьтесь у Юльки дома! Мы тут сами.

Парни были взрослые лет по двадцать пять. И их было трое. Сильно бухие. Захотели большой и чистой любви. Поймали девчонку и куражились, всё больше распаляясь.

Мы молча подбежали ближе. Зареванной девчонкой оказалась Диана Полянская. Один из парней, обняв её за талию, тянул куда-то. Другой подталкивал её под пятую точку.

Я подскочил к Диане и резко дёрнул её за руку на себя.

— Отпустили ее! — заорал я что было дури. Эффект неожиданности был нашим единственным шансом. Потому как два сопляка против троих взрослых, пусть и пьяных парней, это полнейший бесперспективняк.

Нам повезло. Парни растерялись. Я вырвал у них Дианку.

— Беги домой! — закричал я ей, загораживая от парней.

Мужики быстро пришли в себя и поперли на нас со Славкой. Нам надо было дать убежать Диане. Она ломанулась со всех ног. Один из парней бросился за ней. Я прыгнул за ним, бросившись под ноги. Моей целью было сделать так, чтобы он упал или хотя бы сильно споткнулся и перестал гнаться за девушкой. Я трезво оценивал «мощь» Пашкиного тела и понимал, что нетренированный щуплый школьник здорового парня не остановит. А вот заставить упасть может. План сработал. Пьяный мужик реакцию имел заторможенную, мой маневр заметил поздно и навернулся, споткнувшись об меня, знатно. Плохой новостью было то, что и разозлился он в итоге неслабо.

Когда он поднялся, Дианка успела убежать уже далеко, и все свое внимание парень перенес на меня. Двое других уже вовсю избивали Славку, тот сначала уворачивался, но потом пропустил удар по лицу, потерял ориентацию и начал «хватать» удары один за другим.

Я судорожно осматривался в поисках чего-то, что могло бы помочь в драке, но ничего подходящего вокруг не было. Бросив бесполезные поиски, я изловчился и сильно толкнул в спину одного из парней, избивавших Славку. Тот в это время как раз замахивался, поэтому потерял равновесие и упал. В этот момент мужик, перший на меня, тоже замахнулся для удара, я поднырнул под его руку и попытался провести удар в подбородок. И даже попал, но нормального удара не получилось, чего и следовало ожидать от этого тщедушного тельца. Раскрылся, пока бил, и тут же получил в ответ удар такой силы, что он опрокинул меня на землю.

На этом драка по факту закончилась. Началось избиение. К счастью для нас со Славкой, сейчас была зима и теплая одежда немного гасила удары. К тому же парни видели, в какой дом забежала Диана, и довольно быстро бросили нас, намереваясь, видимо, направиться за ней. Мы со Славкой остались лежать на дороге, тихонько постанывая и пытаясь прийти в себя.

Что ж за день сегодня такой? Драка за дракой.

Надо признать, что во второй раз мне досталось сильнее. Это тебе не школьная потасовка.

Славка потерял очки, но не боевой дух.

— Твари, — зло сказал он, стоя на четвереньках.

Дебоширы отошли от нас уже прилично и находились на полпути к дому Полянских. Мы со Славкой кое-как поднялись и поковыляли их догонять.

Догнали мы их в итоге почти у калитки. У Полянских в окнах горел свет. Я не знал, одна там Диана или ещё кто есть. Я вообще не знал, с кем живут Тимур с Дианой.

— Славка! — заорал я, подбегая к этой гопкомпании. — Нельзя их пропустить в дом.

Я был уверен, что нас тут и положат.

Внезапно входная дверь дома Полянских распахнулась, и к нам стремительно стала приближаться фигура с топором, вскинутым над головой и злобными криками матом на всю улицу. Это Тимур Полянский так ринулся защищать свой дом.

Он выскочил на улицу, выставил перед собой зажатый двумя руками топор и орал, бешено вращая глазами:

— Что, твари, обосрались?! Ну! Кому башку проломить?

На мгновение мы все замерли — и нападавшие, и мы со Славкой.

— Так! Молодёжь. Что за бардак? А ну быстро разошлись! — вдруг громко раздалось позади нас.

Мы все как по команде развернулись.

Перед нами стоял Юлькин дед Терентий. В кальсонах, в валенках и телогрейке. Похоже, он очень поспешно одевался. Даже шапку не надел.

В руках он тоже держал топор! И ритмично постукивал обухом себе по ладони.

Расклад поменялся. Теперь не два пацана против троих мужиков. Теперь три пацана с топором и дед с топором против двух бухих мужиков.

Почему двух мужиков, а не трех? Потому, что один из них резко вспомнил про какие-то свои дела.

— Да пошли вы все! — попрощался он с нами и пошел, шатаясь, куда-то в сторону больницы.

Оставшиеся два парня, глядя на Терентия, тоже решили с нами не связываться. Один из них зло сплюнул, и они молча ушли вслед за своим товарищем.

— Спасибо тебе, дед Терентий, — искренне пожал я ему руку, слегка пошатываясь. Тело трясло от хлынувшего в кровь адреналина. — Без тебя нас бы тут затоптали.

— Кто б им позволил? — возразил Полянский, гордо выпятив грудь.

— Да уж, Тимурыч, удивил. — сказал я, усмехаясь. — Так выскочил эффектно. Я сам обосрался. Честное слово.

Мы все рассмеялись. Адреналин так приятно бурлил в крови. Казалось, нам море по колено. Но я прекрасно знал, что это чувство обманчиво. Завтра будет болеть каждая клеточка тела. И ещё по одному поводу тень сомнения закралась.

— Плохо, что они теперь знают, где ваш дом, — сказал я Тимуру. — И, кстати, мужики, а что вы оба с топорами? Сейчас так принято?

— Так всегда принято, когда трое на одного, — ответил дед Терентий. — Да? — спросил он Тимура и шлёпнул его по плечу.

— Точно, — подтвердил Тимур. — Пусть только сунутся.

— Тимур, это серьёзно, — сказал я. — А если, правда, сунутся? А тебя дома нет? Что тогда?

— Да брось, — возразил Терентий. — Центр города. Не посмеют.

— А если выследят? — не мог успокоиться я. — И в другом месте подловят? Видели эти рожи бандитские? Они просто так эту историю не спустят на тормозах.

— Спустят, не спустят, — проворчал Терентий. — Не бандиты это. Просто пить не умеют. Одного я знаю. На механическом заводе сварщиком работает. Нормальный парень, когда трезвый. Но ты прав. Никуда не годится это. Плохо кончат, если так продолжать будут. Приструнить их надо. Поговорю со знакомым с завода, пусть пропесочат их на собрании коллектива, премии лишат. Глядишь, в следующий раз поостерегутся безобразничать.

Я немного успокоился. Слова деда обнадеживали. Если это правда местные, которых все знают, тогда другое дело. Хуже было бы, если бы были какие залетные молодцы.

— Ну, если только так, — ответил я. — Ещё раз спасибо, дед Терентий.

— Это не мне спасибо, — усмехнулся дед, — это Юлька панику навела. Караул! Убивают!

Я рассмеялся про себя. Молодец, всё-таки, Юлька.

— Нам ещё Ветку домой отвести надо, — сказал я. — А пьянчуги эти как раз в ту сторону пошли.

Глава 17

Понедельник, 15.02.71 г. Площадь Ленина.

— Ну, давайте, я с вами пойду, — неожиданно предложил Полянский и поспешно добавил: — Трое на трое будет.

— Спасибо, — ответил я, не скрывая удивления и какой-то необъяснимой радости. — Но ты, лучше, посмотри пока, как там Диана. Досталось ей сегодня.

Сопроводить нас вызвался дед Терентий. Мы втроём со Славкой и с ним пошли к площади.

— Давайте, очки мои поищем, — попросил Славка. — Вдруг не разбились.

— Конечно, — ответил я.

Мы стали присматриваться в темноте, ворошить ногами свежевыпавший снег. Он был утоптан там, где мы с этой бандой первый раз сцепились. Очков нигде не было видно. Славка был расстроен.

— Не найдете вы тут ничего в темноте, — проворчал дед Терентий, пиная ногами снег. — Днём смотреть надо.

— Может, у вас фонарь есть? — спросил Славка деда. — Мне без очков в школе никак. Доску не вижу. А новые месяц делать будут.

— Идите пока, девчонку отведите. А я посмотрю тут с фонарём. Если найду, Юлька завтра в школу принесёт.

— Не. Я ж спать не буду, — возразил Славка. — Я вернусь сюда.

— Я пока за Веткой схожу. А ты поищи очки ещё, вдруг найдёшь, — предложил я Славке и направился к Юлькиному дому.

Не успел я сделать несколько шагов, как заметил девчонок. Они шли быстрым шагом нам навстречу.

— Мы не смогли больше ждать, — виновато сказала Юлька, подходя к нам.

— Ладно уж, — ответил дед. — Уже можно.

— Что было? — взволнованно спросила Ветка.

— Раскидали всех бандитов, — бодро рапортовал Славка. — Вот только очки мои куда-то отлетели.

Девчонки принялись помогать нам искать, и вскоре очки нашлись. Даже не разбились, упав в мягкий снег.

— У очков не было шансов остаться не найденными, — пошутил я. — Целая толпа искала.

— Повезло, — обрадовался Славка.

— Всё, пошли, — скомандовал я Ветке и Славке. — Юля, спокойной ночи!

Мы поспешили по Госпитальной улице в сторону Первомайской. Навстречу нам шел Полянский. Решил, все же, нам помочь!

— Думал, куда вы пропали? — спросил он, поравнявшись с нами.

— Очки Славкины искали, — ответил я. — Что там Диана?

— Нормально, — ответил Полянский, — мать её спать уложила. Говорит, с ней такая истерика была, дышать не могла, прямо задыхалась. Кое-как она её успокоила, водки налила и спать положила. Я с вами пройду.

— Блин. Вот же уроды, — только и смог сказать я.

— Похоже, я вам больше не нужен, — сказал дед.

— Дед Терентий, спасибо, ещё раз. Спокойной ночи, — сказал я, подавая ему руку на прощанье.

Славка и Ветка шли чуть позади и что-то обсуждали.

Вскоре мы дошли до Первомайской никого не встретив. Мы с Тимуром остались стоять на перекрёстке, а Славка повёл Ветку к дому.

— Блин, как же неудобно без часов, — произнёс я мысли вслух. — Вот который час?

Тимур взглянул на свои часы.

— Почти пол-одиннадцатого, — сказал мне он.

— Как я мог дедовы часы просрать? — спросил я сам себя.

— Что, не помнишь, как? — спросил, усмехнувшись Тимур.

— Наверное, с руки слетели, когда в реку упал, — предположил я.

— Ты не помнишь?

— Конкретно этого не помню, — зачем-то признался я. — Башкой во что-то в реке врезался, частично кратковременная память пострадала.

Больше он ничего не спрашивал. Вернулся Славка. Мы попрощались с Тимуром и пошли к себе.

Дошли без происшествий. Я пожал Славке руку на прощанье. Он пошел в дом. А я перешёл улицу, но вместо того, чтобы идти к себе, подошел к дому Николаевых. Там ещё не спали, в доме горел свет. Я постучал калиткой, старый овчар пару раз ответственно брехнул.

— Кто там? — очень быстро послышался с крыльца голос Ивана.

— Я, Вань.

— Что у тебя с лицом? — спросил подошедший вскоре Иван.

— А что с лицом?

— В крови. Губа разбита.

— Да, нашли со Славкой приключений.

У меня всё саднило и болело. Я и не обратил внимания. А там, оказывается, кровь. Надо хоть вытереться перед тем, как домой идти. Я нагрел снега в ладонях и попытался умыться.

— Всё? — спросил я Ивана.

— Хрен его знает. Темно.

— Ладно. Что у Вероники узнал?

— Всё узнал. Вот план, — Иван протянул мне тетрадный листок. — Расположение помещений, кабинетов. Это раздевалка. Ну, посмотришь завтра на месте. Акт напечатан на машинке на одном листе. Ничем особо не выделяется. Лежат документы в делах вот в этом шкафу.

— Понял.

— Вот ещё что, — медленно проговорил Иван. — Мы тут подумали. Если документы уничтожить, то Цушко соскочить может. У Аристарха идея одна есть. Короче, мы ее еще помозгуем. Ты, главное, завтра там осмотрись, прикинь, как можно в кабинет попасть.

— Понял. Пока только разведка.

— Ты зайди завтра ко мне, как возвращаться с базы будешь, — попросил Иван.

— Конечно.

Мы пожали друг другу руки, и я пошёл домой. На кухне горел свет. Я ещё раз снегом вымыл рожу. Женщин лучше не пугать.

Раздевшись в сенях, я вошёл в кухню и увидел что-то шьющую бабулю.

— Привет, — сказал я намеренно весёлым голосом. — Как прошёл вечер?

— Нормально, — ответила бабушка, коротко взглянув на меня. — Что с губой?

— Ну, так, побаловались немножко.

— Проблем не будет?

— Не. У меня не будет.

— Смотри, — глядя на меня поверх очков сказала бабуля.

— Да ладно. Что уж я не понимаю? — попытался успокоить её я.

Помойное ведро под умывальником было полное. Я пошёл, вылил его.

— Что-то ещё нужно? — уточнил я.

— Что?

— Сделать что-то? — пояснил я. — Пока я спать не лёг.

— А, — вспомнила бабушка, — воду из ванночки вылей.

Я подошёл к ванночке. Вода в ней была, мягко говоря, сильно несвежая.

— Вы что, в этой воде ребёнка купали? — спросил ошарашенно я.

— Ну да, — невозмутимо ответила бабуля. — А ещё стирали и ноги мыли.

— Да уж. — усмехнулся я. — Куда выливать, туда же, на компост?

— Какие ты слова знаешь, — удивилась бабушка. — Туда же, туда же.

Вернувшись с улицы, повесил ванночку на место.

— Кто завтра первый встаёт? — спросил я бабулю, беспокоясь о том, чтобы не проспать школу.

— Это уж как получится. — пошутила она, кивая в сторону спальни мамы и Аришки.

— Мне будильник ставить на семь?

— Не надо, я раньше встаю, разбужу.

— Ок.

— Чего?

— Хорошо.

Надо посмотреть, что у меня с лицом. У моих женщин было маленькое, с половину тетрадки, зеркало в чехле из кожзама, который трансформировался в подставку. Я взял его и посмотрел на свои «боевые раны». Выглядел я жутковато. Губа опухла, хотя уже не кровоточила. Над бровью приличная шишка с синяком. Нос цел. По глазам не попали. Ну что. Можно сказать, я отделался лёгким испугом. Если бы дело было летом, и мы были в легкой одежде, все могло сложиться куда хуже.

Но Пашкиным телом надо срочно заняться, физической форме он явно внимания не уделял.

Я положил на место зеркало. Умылся. Пожелал спокойной ночи бабуле, чмокнув её и пошёл спать.

Всё тело ныло. Вытянувшись в тёплой постели, я почувствовал невероятное удовольствие. Как мало надо для счастья: тёплая постель, тишина и покой. Не сразу, но довольно быстро, я заснул.

Снилась драка, мелькали люди, лица, руки. Я ловко уходил от ударов, нападал, опять уклонялся. Мне нравилась эта движуха.

Проснулся я от детского плача. На кухне женщины суетились вокруг ребёнка.

— Пора вставать? — спросил я спросонья.

— Нет, — ответила бабушка. — Еще пятнадцать минут.

О, пятнадцать минут. Как здорово. Я лежал с закрытыми глазами. Пахло овсяной кашей. Печь затоплена, потрескивают дрова. Скоро чайник закипит.

От этих мыслей или от голода я окончательно проснулся и вышел в чёрных семейниках и майке-алкоголичке на кухню.

— Всё. Я проснулся, — заявил я. — Всем доброе утро.

— Доброе, — ответила мне бабуля. А мать что-то невнятно пробормотала.

— Что, опять не спала? — спросил я её.

— Я-то спала. Аришка не спала, — пожаловалась мама. — Зубы, что ли, режутся. Всю ночь промаялась. Спать не спала, дремала только и то на руках.

— Правда? Я не слышал, — удивился я. Обычно я чутко сплю. — Температуры не было?

— Вроде нет. Я не мерила.

— Если зубы режутся, — вспомнил я свой опыт с внуками. — надо что-то холодное ей к деснам прикладывать. Баранки в морозилку положить и давать ей по одной.

— Куда положить? — переспросила меня мама.

— Блин! — вспомнил я, что здесь нет холодильника. — Ну, на улице можно заморозить.

— Попробую, — пообещала мама, — я уж на все готова!

Тело ныло после вчерашнего. Но я всё равно вышел в сени и попробовал подтянуться. Получилось только один раз дотянуться лбом до перекладины. Уже результат, вчера ни одного раза не получилось. Я ещё немного повисел, разминая тело, и вернулся в хату.

Умылся, на столе уже стояла миска с геркулесом на молоке с маслом. Я с удовольствием навернул всю миску. Налил себе чаю. Кипяток! Бабушка ещё дала к чаю толстый кусок батона с вареньем.

Чай был слишком горячим, поэтому активно перемещался между своим секретером и обеденным столом. Откушу кусок батона, хлебну чаю осторожно, и портфель собирать. Опять подбегу к столу, хлебну чаю и к себе. Уложил в портфель всё, что относилось к сегодняшнему расписанию. Учебники, тетради, атлас по географии, атлас по истории.

Сегодня сложный день. Будет и физика, и химия. Это всё экзаменационные предметы. Еще французский и биология.

— Что у вас с водой? — спросил я. — Надо принести?

Мама подхватилась, вылила остатки воды из одного ведра в детскую ванночку и подала ведро мне. Я оделся сразу в школьный костюм, кажется рубашка вчера была другая, тоже голубая, но не такая яркая. Или мне показалось?

Я принёс им воды.

Ходики показывали начало девятого. Мы не договорились вчера со Славкой, кто за кем заходит. Логичнее, конечно, было бы ему зайти за мной, потому что от меня до Школьной улицы один дом, а от Славки целый квартал. Пока я заправлял паркер, раздался стук по входной двери. Я вскочил и выглянул в сени. Славка сидел на сундуке.

— Ты ещё не готов? — спросил он меня с преувеличенным удивлением. — Давай скорей.

— Я готов. Только портфель возьму.

Я вышел в сени, оделся. Мы вдвоем вышли на улицу. Я вспомнил про Пашкину собаку.

— Слушай, а что с моей собакой случилось? — спросил я Славку на ходу.

— Странный случай, скажу я тебе, — проговорил он. — Если бы она сама прыгнула, она бы застряла лапами вниз.

— А она как застряла? — удивился я.

— Она боком немного застряла. Ну, она же не кошка, в воздухе поворачиваться не умеет. Короче, что-то не то.

— Может, кто-то отомстил за что? — предположил я. — Она брехливая была? Может, ночью брехала, кому-то спать не давала?

— Они все брешут. Что, из-за этого на заборе собак вешать?

— Ну, я не знаю. А что тогда?

— Знал бы, сказал.

Мы какое-то время шли молча. Славка явно расстроился.

— Я её когда увидел, — проговорил он, — думал, что она ещё живая. А в руки взял, она уже окоченевшая.

— Так это ты её нашёл? — дошло до меня.

— Да. За тобой зашел перед школой. А она на заборе. Не знал, как сказать тебе.

Я потрепал его по плечу, сочувствуя. Хоть я и не знал Умку, но сейчас мне очень было жаль и её, и Славку.

Странная история. Кому моя собака помешать могла? Может, меня так припугнуть хотели?

Мы подошли к школе почти одновременно с Веткой. Она впереди шла, мы её окликнули, она нас подождала. Мы так и вошли в раздевалку втроём.

Время до начала урока ещё было. Мы не спешили уходить из раздевалки. Пришла Юлька. Потом пришли Полянские. Диана молча кивнула всем. Тимур поздоровался со мной и со Славкой за руку. Девчонки сочувственно смотрели на Диану, отчего ей было неловко.

— Ну, ты как? — спросил я её.

— Голова болит, — пожаловалась Диана.

— Это потому, что ты пить не умеешь, — пошутил я, и присутствующие рассмеялись.

Когда мы всей гурьбой вышли из раздевалки, я тихо спросил Тимура:

— Как ночь прошла? Никто реванша не требовал?

— Тихо было.

— Что тогда смурной такой?

— Да спать боялся. Всю ночь сторожил.

— Ну, лучше перебдеть, чем недобдеть, — ответил я ему.

Хулиган кивнул. Похоже, отношения у нас начали налаживаться.

Первым уроком у нас был иностранный язык.

Кабинет французского был совсем рядом. Класс разделился на несколько групп. Я со Славкой и Полянскими оказался в разных группах, но зато в одной группе с Юлькой и Веткой.

Вторая группа учила немецкий.

Я сел с Юлькой. По французскому тоже предстоял выпускной экзамен. Я полистал Пашкину экзаменационную тетрадь и расстроился. Юлька попыталась меня успокоить, объяснив, что для тройки достаточно перевести текст, который будет в билете третьим вопросом. Первые два вопроса на грамматику. Это на четыре и пять. Помогло, но не сильно.

Учеба шла своим чередом. География и биология не экзаменационные предметы, на них я чувствовал себя более расслабленно, листал учебники, вспоминал школьные годы.

А вот историю у нас вёл директор Игорь Иванович.

Проходили Великую Отечественную, разгром немецко-фашистских войск под Москвой. Оказывается, Калинин, который Тверь, был захвачен фашистами. Я и не знал. Когда был школьником, мне всё это было безразлично. А сейчас стало интересно. Как же важно, кто именно преподает!

Потом были физика и химия.

Физику я неплохо и в школе понимал, учил её в технаре, потом в институте.

А вот с химией, тем более, органической, я не дружил никогда. А предмет экзаменационный. Я немного встревожился. Славка решал задачи, которые я не то, что решить, я условие задачи понять не мог. Для меня всё это просто высший пилотаж. И что с этим делать, пока не представляю. Ну да ладно, где наша не пропадала, сказал себе мысленно. Это же всего лишь школа, в конце концов. Сяду и буду учить, пока не пойму. Тем более, кому объяснить, есть.

Уроки закончились. Мы высыпали на улицу. Мне предстоял марш-бросок до дома и на базу. Я не стал раньше времени друзьям сообщать, что иду на собеседование. Сослался на дела семейные, попрощался со всеми и понесся домой.

Дома меня ждал вчерашний гороховый суп и перловая каша с мясом. Я быстро всё умял. Увидев пустое ведро принес воды. И с чувством выполненного долга пошёл на базу.

К трем часам я, как и планировал, был на месте. Вошёл внутрь и огляделся. В большом ангаре, заставленном стеллажами, я никого не увидел. Насколько я помнил план, который нарисовала Вероника, кабинет заведующего был по противоположной стороне левее от входа. Я и направился прямиком туда.

Вдруг навстречу мне из-за ближайшего стеллажа вышел молодой негр в телогрейке и черной шапке-ушанке. Я кого угодно ожидал здесь увидеть, но только не африканца.

— Здрасте, — только и сумел произнести я от неожиданности.

— Привет, коль не шутишь, — на чистейшем русском ответил он, усмехнувшись.

— Ты кто? — спросил я, всё ещё толком не придя в себя.

— Сторож, а ты кто?

— Как тебе повезло, что ты чёрный, — воскликнул я, забыв, зачем пришел. — Тебя же в темноте не видно. Самое то для сторожа. А ты откуда здесь?

— Работаю тут, — недоуменно развел руками негр.

— Вася! — услышали мы чей-то властный голос. — Ты с кем там разговариваешь?

— Богдан Адамович, тут… — начал докладывать Вася-негр кому-то, но запнулся. — …пришли.

— Кто пришёл? — вышел к нам из-за стеллажей немолодой невысокий плотный человек в валенках, в овчинном жилете на толстый свитер, на голове шапка-пирожок из непонятного меха.

— Здравствуйте. Я насчет работы, — сказал ему я.

— А, школьник на фасовку? — догадался Богдан Адамович. — Проходи.

Я пошел за ним. Мы прошли между стеллажами с деревянными ящиками, мешками и тюками. Подошли к кабинету, который Вероника отметила на плане жирным крестиком. На дверях кабинета гордо висела чёрная табличка с золотыми буквами «Цушко Б.А.». Мы зашли в кабинет.

Я оглядел логово врага. Простенько, добротно, без претензий. И не скажешь, что здесь работает махинатор всех времён и народов.

— Ну, что, работа нужна? — спросил он.

— Нужна, — подтвердил я.

— Работал когда-нибудь? Что такое дисциплина знаешь?

— Конечно. Вы не беспокойтесь. Я ответственный, обязательный, не пьющий. Я справлюсь.

— Да что ты, — усмехнувшись, проговорил Адамович.

— Мне работа нужна. Очень.

— Только работа?

— Не сама работа, разумеется, а оплата за неё.

— Ну что ж. Я вижу, ты парень умный. Понимаешь, что деньги просто так не платят?

Я кивнул головой.

— Сколько стоит килограмм сахара? — спросил он меня, внимательно глядя мне в глаза.

— А мы продаём или покупаем? — подыгрывал я ему как мог.

Он улыбнулся. Улыбка его из недоверчиво-вежливой постепенно становилась заинтересованной. Отлично. Лёд тронулся.

— Мешок сахара стоит сорок пять рублей. По 90 копеек килограмм, — назидательно сказал он. — А если мешок расфасовать по одному килограмму, то каждый килограмм стоит 94 копейки. Сечёшь?

Я прикинул быстренько в уме: 50 кг умножить на 4 копейки.

— Это два рубля всего, — разочарованно сказал я.

— С одного мешка, — поднял он вверх указательный палец, — два мешка после школы разобрал по пакетам, четыре рубля получил. Два тебе, два мне.

— А это реально, сто килограммов за вечер расфасовать? — недоверчиво спросил я.

— Как работать будешь, мальчик мой, — ответил он мне покровительственным тоном.

— Надо попробовать, — согласился я.

Он повёл меня к рабочему месту. В одном закутке стояли рядом два сдвинутых вместе стола, на одном из них стояли весы. Старые советские синие торговые весы «Тюмень» с двумя площадками для товара и для гирь. Рядом стояла гиря один килограмм. В стеклянной майонезной баночке с кисточкой был налит коричневый густой клей. Слева в ящиках лежали уже готовые пакеты. Кто-то работал здесь до меня. И кто это? И где он? Надеюсь, не закопанный где-то в ближайших сугробах. Хотя, о чем это я, не в девяностые ведь попал!

На соседнем столе лежала стопка пустых бумажных пакетов со штампом «Министерство торговли РСФСР „РОСБАКАЛЕЯ“ САХАР-ПЕСОК Вес 1000 граммов» и дальше шли цены по трем поясам от 94 копеек до одного рубля 14 копеек. Рядом со столами лежали друг на друге штук десять мешков с сахаром.

— Ну, фронт работы ясен? — спросил меня Адамыч.

— Да, вполне, — ответил я без энтузиазма. И вспомнил, что не оговорил важный вопрос. — А оплата ежедневно будет?

— Ежедневно, ежедневно, — похлопал меня по плечу Адамович. — Трудись.

Я сделал вид, что приступаю к работе. Завскладом оставил меня один на один с сахаром.

И что, это всё ради двух рублей в день? Два рубля умножить на двадцать рабочих дней, это сорок рублей в месяц. Для подростка это, конечно, сумасшедшие деньги. Но для махинатора всех времён и народов как — то жидковато. Тем более, бумажные пакеты тоже чего-то этому махинатору стоили.

Может, Никифоровна преувеличила слегка, когда рассказывала про масштаб процветающих здесь злоупотреблений?

Глава 18

Вторник, 16.02.71 г. Торговая база.

Надо оптимизировать трудозатраты, иначе я тут один мешок до полуночи фасовать буду. Я отсчитал пятьдесят бумажных пакетов и подготовил их, развернув. Помнил, что в шве, которым зашивают мешки с сыпучими продуктами, есть секрет. Он легко открывается, если потянуть за нужную ниточку.

Я поставил вертикально верхний мешок и легко открыл его. Алюминиевым фасовочным совком наполнил все пятьдесят пакетов сахаром не до верху. Потом каждый пакет ставил на весы и досыпал до килограмма. Тут же заклеивал пакеты и отставлял в сторону. Решил, что в ящики потом уложу. Все пятьдесят пакетов были уже заклеены, а в мешке оставался ещё сахар. Я пересчитал упакованные пакеты. Пятьдесят ровно. Что-что, а считать я умею.

Дополнительно расфасовал ещё два килограмма и ещё полпакета осталось на 500 грамм. Как такое могло случиться? Я точно ровно до килограмма каждый пакет досыпал.

Стоял в растерянности перед весами. Не мог понять, что же произошло. Взгляд сам собой остановился на гире. Я взял её в руки и услышал шаги.

Ко мне подошёл сторож Вася.

— Как работается? — спросил он.

— Нормально, — ответил я. — Один мешок распотрошил. У тебя есть часы? Который час?

— Полпятого, — взглянул он на часы на запястье.

— Это я с одним мешком полтора часа воевал, — сделал вывод я, — Кстати, мы с тобой так и не познакомились, я Павел.

Я протянул ему руку, он в ответ пожал её своей ладонью черной снаружи и розовой внутри.

— Прости за нескромный вопрос. Но как ты сюда попал? — не удержал я своего любопытства. — Говоришь прекрасно, и зовут тебя Вася. Чудно.

— Представь себе, я русский, — ответил мне негр.

Я рассмеялся в голос.

— Прости, — извинился я сквозь смех за свою несдержанность. — Какой же ты русский?

— У меня, между прочим, фамилия Башагин, — беззлобно ответил мне Вася. Видимо, привык к такой реакции. — И русский — мой родной язык.

Я перестал смеяться. А ведь он не шутил. Русский, действительно, его родной язык. Это очевидно.

— Прости, — уже серьёзно попросил я. — Как так получилось?

— У мамы надо спросить, — усмехнулся Вася. — Сколько её спрашивал, кто мой отец, молчит как партизан.

— Прикинь, а вдруг он вождь какого-нибудь племени, — расфантазировался я.

— Васька! — услышали мы зычный женский голос. — Машина пришла!

— Иду, Анна Никифоровна! — отозвался Вася.

О, она же мне нужна, вспомнил я и пошёл вслед за негром.

— Пашка! — увидела меня Никифоровна. — Пришёл?

— Конечно. Даже половину работы уже сделал.

— Это хорошо, — сказала Никифоровна и переключилась на Васю-негра: — Ящики разгрузишь сюда, я пересчитаю. Мешки — туда сложишь отдельно, — распоряжалась она.

— Я не понял, — наигранно удивился я. — Вася сторож или грузчик?

— И то, и другое, и третье, — отозвался Вася, улыбаясь.

— Понятно, — сказал я и пошёл обратно к сахару. Вася тоже подрабатывает. Иначе бы не улыбался.

Только вернувшись заметил, что всё это время держал гирю в руке. Тут меня озарило. Я перевернул её.

Ну, так и есть: высверлена.

Если с мешка в пятьдесят килограмм осталось два с половиной килограмма, то, получается в каждый пакет недосыпано пятьдесят грамм сахара. Пустяк, кто заметит. А с мешка это дополнительно два рубля 35 копеек. С двух мешков четыре рубля 70 копеек. Умножить на двадцать дней это девяносто четыре рубля. Плюс сорок рублей «официальных», которые он мне засветил.

И получается сто тридцать четыре рубля в месяц. С одного только школьника по вечерам. Ну, что? Молодец. Что я ещё могу сказать?

Вскоре пришла Никифоровна и оставила мне бумажный свёрток, перевязанный шпагатом, для моих девчонок.

— Я пошла домой, — доложила она. — Ты ещё остаешься?

— Надо тут ещё повозиться, — ответил я. — Спасибо за гостинцы.

На первый мешок у меня ушло полтора часа. Мне показалось, что второй мешок я раскидал быстрее. Автоматизм уже выработался.

Когда я укладывал готовые пакеты в ящики, подошёл Адамыч.

— Ну как успехи, юноша? — спросил он.

— Два мешка разобрал. Вот, — показал я свою работу.

— Молодец. Может, третий разберёшь? — предложил он.

— А который час? — поинтересовался я.

— Так, шести ещё нет, — ответил Адамыч.

— А, давайте, — согласился я.

Я не стал при нём отсчитывать пятьдесят пакетов, а заполнял их по одному. А то догадается, что я обнаружил его высверленную гирю, и что мне тогда делать?

Он ушёл, и я развернулся по полной. Под конец третьего мешка, надо признать, уже болела поясница и ноги гудели.

Закончив, я пошёл к Цушко.

— Я закончил с третьим мешком.

— Молодец, — сказал он.

Открыл дверцу шкафчика, стоящего у стены за его рабочим столом. Я видел мельком содержимое шкафа. Документы я там как-то не заметил, а вот початую бутылку коньяка разглядел.

Адамыч взял оттуда деньги и протянул мне три рубля.

— Спасибо, — взял я деньги. Три рубля? Фигня какая-то.

— Приходи завтра. У тебя хорошо получается, — похвалил меня Цушко.

— Конечно, — пообещал я. — До завтра.

Он даже подал мне руку на прощанье.

Я вышел из его кабинета. Вот и подработал. Стал участником криминальной схемы.

Я, по-любому, сегодня пойду к Ивану как договаривались. Надо с ним посоветоваться.

Я взял свёрток с гостинцами от Никифоровны, попрощался с Васей-негром и пошёл домой. Я плелся по Первомайской улице. Ноги гудели. Было темно. Почему так плохо улицы освещаются?

С противоположной стороны улицы шла в попутном направлении немолодая тучная женщина с авоськами. Я уже почти поравнялся с ней. Вдруг она поскользнулась, ноги у неё разъехались одна вперёд, другая назад. Она громко охнула и села. Я остановился.

— Эй! Что там у вас? — крикнул я ей, переходя через дорогу.

— Ногу подвернула, — сказала она.

Я подошёл.

— Идти сможете? — спросил, помогая ей подняться.

— Наверное, — неуверенно ответила она. Попробовала наступить на ногу, которая отъехала назад и громко вскрикнула, сморщившись от боли.

— Я, конечно, не доктор, но если у Вас перелом, то при переломе ходить нельзя, а то смещение получится и придётся операцию делать, — сказал ей. — Вы где живёте? На этой улице?

— Нет, я на Ленина живу. К дочке ходила, внучка захворала. Я им варенья малинового отнесла и яблок сушеных.

Она ещё что-то хотела мне рассказать, стоя на одной ноге и держась за меня, но я прервал её.

— Надо скорую вызывать, — решительно сказал ей, понимая, что до улицы Ленина я её не дотащу. — Вы, случайно, не знаете, где ближайший телефон?

— В магазинах телефоны есть, — подсказала она мне.

— Они же до семи все, — с сомнением сказал я.

— Ну и что? Сторож-то дежурит.

— Я понял. Куда здесь ближе бежать? — задумчиво спросил я. — Булочная ближе, да?

— Нет, наверное, ближе всего первая школа, — подсказала она.

— Точно. Я мигом. А вы сможете на одной ноге простоять до приезда скорой?

— Вряд ли. Нога уже затекла.

Я огляделся по сторонам. В ближайшем к нам доме свет не горел. А в следующем кто-то был дома. Поспешил туда. Постучал калиткой на всякий случай. Собака не залаяла. Ещё постучал, немного подождал и вошёл во двор, подошел к дому и постучал в окно.

Вскоре занавеску отдернули, и я увидел Марину, врача из больницы. Во удачно попал! Она тут же вышла, накинув на плечи теплую пуховую серую шаль. В домашней одежде я её с трудом узнал.

— Марина, простите не знаю вашего отчества, — затараторил я. — тут женщина у вашего дома поскользнулась, похоже ногу повредила. Я сейчас к телефону в школу побегу. А вы не могли бы ей на время табуреточку какую-нибудь вынести? А то она с лишним весом, уже стоять на одной ноге больше не может.

— А ты как тут оказался? — спросила Марина.

Похоже, она меня узнала.

— С работы шел, с базы, — объяснил я.

Надо отдать должное Марине, действовала она спокойно, чётко. Командовала уверенно. Женщине расслабиться не позволяла. Мы с врачицей вдвоем перетащили на плечах эту женщину к Марине домой, посадили на кухне на стул. Марина разула эту матрону, не реагируя на её вскрики и стоны. Со слезами на глазах бедолага терпела мануальный осмотр.

— Похоже, перелом, — констатировала Марина и тут же послала меня к телефону. Но не в школу, а в третий дом справа по противоположной стороне. Я не знаю, кто там живёт, но телефон, получается, у него был.

— Скажешь хозяину Александру Викторовичу, что тебя Марина Карпова прислала, просит вызвать скорую на её адрес. Запомнил?

— Да, уже бегу.

Я выскочил на улицу, повторяя вслух, чтоб не забыть: Александр Викторович, Марина Карпова.

Третий дом как считать, от того, что напротив или включая тот, что напротив. Я бежал, считая домовладения. Сомнения мои рассеялись, когда я заглянул в очередной двор. Большой двухэтажный дом в глубине просторного чистого двора сильно выделялся на общем фоне. Сомнений не осталось, и я ломанулся в этот дом, скинув стальную петлю, которая фиксировала калитку в закрытом положении.

Не успел я сделать нескольких шагов, как на меня налетел здоровенный пес, похожий на Московскую сторожевую. Он молча повалил меня, встал обеими лапами мне на грудь и придавил к земле своим немалым весом. Слюни его капали мне на лицо.

Я уже подумал, что на этом моя вторая жизнь закончится. Зажмурил глаза. Но пес, обнюхав меня, поднял голову и начал спокойным размеренным лаем звать хозяев.

Вскоре из дома вышел мужчина, молча подошёл к нам, встал и вопросительно уставился на меня. Высокий, худой, седеющий брюнет, интеллигентный, в спортивном костюме с растянутыми коленями, но в дорогих очках. Я еле вспомнил от испуга, как его зовут.

— Александр Викторович? — спросил я.

— Да.

— Марина Карпова просит вызвать скорую на её адрес, — проговорил я, всё также лёжа, прижатый псом к земле.

— Хорошо, — ответил мужчина, развернулся и пошёл к дому.

— А я?

— Винтик, ФУ! — вспомнив, скомандовал Александр Викторович, и пёс моментально слез с меня.

Я медленно встал, поглядывая на собаку.

— Я пойду? — спросил я на всякий случай.

— Иди, — разрешил он.

Я рванул прочь. Пес оставался на месте. Я закрыл за собой калитку на петлю и только выйдя на улицу почувствовал, как трясутся руки.

Назвать такого пса Винтиком! Шутник этот Александр Викторович. Зверь больше меня весит, уж точно.

Вернулся к Марине. Она уже бинтами зафиксировала женщине стопу между двух дощечек.

— Ну что? — спросила меня Марина, коротко обернувшись.

— С Винтиком познакомился, — ответил я.

— А скорая?

— Обещал вызвать.

— Кто, Винтик? — недоуменно спросила женщина.

— Его хозяин, — объяснил я. — Я вам ещё нужен?

— Сынок, — голосом полным мольбы обратилась ко мне женщина, — дойди, пожалуйста, к нам на Ленина 207, предупреди моего деда, что я в больницу попала. Ему нервничать нельзя. У него сердце.

— А от того, что он узнает, что вы в больницу попали, он не будет нервничать? — ехидно спросил я и сразу устыдился этого. Мне совсем не хотелось никуда идти. Но я понимал, что при отсутствии телефонов идти придётся, иначе деда точно кондрашка хватит от неизвестности. — Где это 207?

— Почти у вокзала.

— Ладно, схожу, — пообещал я, но замялся в дверях.

— Иди уже, — сказала Марина.

— А как вы одна её на улицу выведете? — засомневался я.

— Скоропомощники помогут, — успокоила меня Марина.

— Ну, хорошо. Я пошёл. Спасибо вам за неравнодушие, — сказал я Марине. Она удивленно посмотрела на меня. Я не стал развивать свою мысль.

— А вам — выздоравливать, — обратился я к женщине, она кивнула головой.

Вышел из дома Марины. Дошёл до улицы Огарева, прошел мимо нашей школы, мимо стадиона при ней, первый раз его видел, и вышел на улицу Ленина. До вокзала отсюда минут десять. Я шёл по улице, пытаясь разглядеть в темноте номера домов, они были далеко не у всех, или их не было видно. На 207-ом доме номера тоже не было, но я вычислил его, отсчитав дома от последнего с табличкой.

Дом самый обычный, деревенский. В доме горел свет, пока я стучал калиткой и пытался определить, есть ли во дворе собака, свет погас.

Вскоре из дома кто-то вышел и направился прямо к калитке, на ходу одеваясь. Прямо на меня на улицу выскочил высокий взволнованный возрастной мужчина. Точно не дед, в моем понимании этого слова.

— Ивлев. Ты что тут делаешь? — воскликнул он, наткнувшись на меня.

УПС. И кто это? Как себя вести?

— Добрый вечер. А у вас 207-ой дом? — спросил его я.

— Да. Что-то случилось?

— Жена ваша поскользнулась, упала неудачно, перелом стопы.

— Где она?

— Уже в больнице должна быть. По скорой.

— Понял. Спасибо, Паш, — похлопал он меня по плечу и направился быстрым шагом в сторону нашей школы.

Вот и что это было? Вернее, кто это был?

Я пошёл к себе домой. К Ивану позднее зайду, пойду за водой и зайду.

Уроки ещё делать, но это после Ивана.

Так, занятый своими мыслями и строя планы на вечер, я вышел на свою улицу.

Дома меня встретила бабушка жареной картошкой. Мать укладывала малую у себя в спальне. Ходики показывали почти девять часов.

— Как всё прошло? — спросила бабуля. — Устроился?

— Да всё нормально. Вот, даже заработал сегодня, — я достал из кармана рубашки три рубля. — Можно я этот трояк себе оставлю? Надо Никифоровне патрон новый купить на рынке. Я понятия не имею, сколько он стоит.

— Конечно, оставляй, — разрешила бабушка.

Я вспомнил про гостинцы от Никифоровны. А где они? Пришёл-то домой без пакета! Стал лихорадочно вспоминать, в какой момент я ещё помнил этот пакет у себя в руках и сделал вывод, что оставил его либо у Марины в доме, либо бросил с перепугу во дворе у Александра Викторовича.

— Ба, а ты не знаешь случайно, кто живёт на Ленина-207? — спросил я.

— Не знаю, — ответила бабуля, подумав.

— За водой схожу, — сказал я, взял пустое ведро и вышел из дома.

Еле шёл, ноги с непривычки горели. Натоптался за сегодня.

Иван вышел сразу, услышав лай своего овчара.

— Привет, — поздоровался он, протягивая мне руку. — Как всё прошло?

— Слушай, — начал я объяснять, — это работа криминальная. Как бы меня не притянули.

— Рассказывай, — сказал строго Иван. Я перевернул пустое ведро и уселся на него, вытянув ноги, чтобы дать им отдохнуть.

— Стоять не могу, — пояснил я. — Там, короче, поступает на базу сахар в мешках, а на выходе расфасованный, четыре копейки с килограмма прилипает.

— Ну, это фигня, — разочарованно сказал Иван.

— Фигня, не фигня, а свою сотню с лишним в месяц с одного меня Цушко имеет. Я не сразу просёк, гиря у него высверленная. В каждый пакет пятьдесят грамм сахара недосып.

— Вот жук! — воскликнул Иван. — И, если что: ты фасовал, ты и виноват. А он ни при делах, он этих пакетов даже не касался.

— Помню, как парень из ОБХСС, что к тебе приходил в больницу, на Веронику сетовал, что она сразу к ним не пришла. Так бы ей ничего не было. Я хочу сразу прийти. Можешь мне встречу с ним устроить?

— Можно попробовать прямо сейчас до Терентьевых дойти, это минут пятнадцать от нас, — подумав, ответил Иван. — Подожди, я переоденусь быстро.

Иван через пару минут вернулся, мы спрятали моё ведро у него во дворе у калитки. Ну, не с ведром же пустым в гости идти.

Мы с Иваном вышли на Школьную улицу и пошли мимо булочной, мимо нашей школы в сторону железной дороги.

— Там дальше механический завод, — пояснил мне Иван. — А мы уже почти пришли.

Иван подошёл к третьему дому от перекрёстка с улицей Огарёва. Я старался все запомнить, мало ли пригодится.

Иван смело вошел в чужой двор, навстречу ему выскочила собачушка непонятной породы на коротеньких ножках не то с лаем, не то с визгом.

— Каштанка, Каштанка, — обрадовался не меньше неё Иван. — Узнала, зараза.

На лай собаки кто-то выглянул из сеней.

— Кого там нелёгкая принесла? — услышали мы строгий женский голос.

— Свои, тёть Вась, — крикнул ей Иван.

— Свои все дома! — ответила она ему.

— Тёть Вась, это Ваня Николаев.

Мне так хотелось рассмеяться, когда услышал «тёть Вась», но я понял, что два раза подряд Иван ошибиться не мог. Значит тётя Вася — реально Вася.

— Ванечка! — воскликнула женщина. — Как давно тебя не было. Проходи, мальчишки дома.

— Я с соседом, тёть Вась, — представил Иван меня, проталкивая вперед.

— Павел, — представился я.

— Очень приятно, — отозвалась хозяйка и улыбаясь представилась, — Василиса Антиповна, можно тётя Вася.

Она так улыбнулась по-доброму. Крупная, дородная, в белом фартуке и белой косынке на голове.

Вот оно что: Вася — это Василиса. А я-то думал. А что я думал? Не знаю, что я думал. Ошалел совсем уже от такого дня.

Хозяйка пригласила нас в дом. Здесь была другая планировка. Левая от входа половина дома представляла собой единую кухню-гостиную. Печь располагалась в конце этой половины. Комнат как таковых не было. Правая половина разделялась на три небольших закутка перегородками, не доходящими до потолка. Дверей не было, вместо них занавески.

У нас в избе окон не было только по одной стене дома. А здесь наоборот: три окна были только по одной стороне слева от входа, остальные стены глухие. Большой обеденный стол стоял вдоль стороны с окнами. Между окнами стояли старинные буфеты со всякой утварью.

За столом сидел старший брат, который служит в ОБХСС.

— Коля, буди Саньку, — сказала тётя Вася старшему сыну и засуетилась у кухонного стола, стоявшего вдоль стены слева от входа.

Николай удивился, увидев нас. Он встал, обрадованно пожал нам руки, несколько раз громко позвал брата и пошел в один из закутков будить его.

Вскоре вышел заспанный Александр.

— Что случилось? — спросил он, глядя на нас едва открытыми спросонья глазами.

— Ничего такого. Посоветоваться насчёт Цушко пришли, — успокоил товарища Иван. — Пашка сегодня устроился туда на работу.

Александр пошёл к умывальнику, стоявшему справа от входа. Немного придя в себя и проснувшись, он пожал нам руки и жестом пригласил всех за стол.

Как-то сама собой появилась початая бутылка водки. Потом стопки, закуска, тётя Вася суетилась у стола. Я понимал, что Пашкин организм водку не примет. А мне завтра в школу и на работу. Я извинился и попросил у тёти Васи чаю. Парни живенько налили себе водки и выпили первый тост за Ванину выписку из больницы. Я терпеливо ждал, когда можно будет перейти к делу.

Глава 19

Вторник, 16.02.71 г. Дом Терентьевых.

— Ничего такого. Посоветоваться насчёт Цушко пришли, — успокоил товарища Иван. — Пашка сегодня устроился туда на работу.

Александр пошёл к умывальнику, стоявшему справа от входа. Немного придя в себя и проснувшись, он пожал нам руки и жестом пригласил всех за стол.

Как-то сама собой появилась початая бутылка водки. Потом стопки, закуска, тётя Вася суетилась у стола. Я понимал, что Пашкин организм водку не примет. А мне завтра в школу и на работу. Извинился и попросил у тёти Васи чаю. Парни живенько налили себе водки и выпили первый тост за Ванину выписку из больницы. Я терпеливо ждал, когда можно будет перейти к делу.

Сидел и потихоньку разглядывал братьев. Они были и похожи, и в то же время совершенно разные. Оба светло-русые, сероглазые, с тёмно-рыжей щетиной на лице. На этом их сходство заканчивалось. Младший брат Александр был высоким и худощавым. Николай же был почти на голову ниже, коренастый, значительно шире брата в плечах.

Вспомнили парни про меня только после третьей и то потому, что водки в бутылке больше не осталось.

— Ну, рассказывай, — повернулся ко мне Николай.

— Да, случайно получилось, — начал я. — Просил всех знакомых подработку мне помочь найти после школы. Подруга бабки откликнулась, привела к себе на работу. А это та самая база оказалась. Я сегодня там первый день отработал. Фасовал мешковой сахар по бумажным пакетам. Цушко со мной собеседование проводил, осторожный. Но я его убедил, что мне очень-очень деньги нужны. Как он мне объяснил, после расфасовки к каждому килограмму четыре копейки прилипает, с пятидесятикилограммового мешка это два рубля. Один ему, один мне. Сколько мешков раскидаешь, столько заработаешь. Я сегодня три рубля заработал.

— Да, мелковато как-то, — с сомнением произнёс Николай.

— Я тоже так подумал, — согласился я. — Всё дело в гире. Она высверлена. В каждый пакет недосып пятьдесят граммов. С каждого мешка прилипает ещё два с половиной килограмма сахара. Он сегодня к этим трём рублям, которые мне засветил, ещё семь втихую заработал. С одного меня. А у него ещё кто-то, похоже, работает. Я не с нуля ящик заполнял пакетами, он уже начат был. Вот, как-то так.

— Ну, и как мы это должны выявить? — почесали затылки братья.

— По идее это несложно должно быть, — начал объяснять я, стараясь при этом так подбирать слова, чтобы хоть немножко было похоже на школьника, хотя все равно не очень получалось. — Посмотрите приходные и расходные накладные со дня последней инвентаризации до дня проверки. И ищите расхождения. Остатки на день проверки не забудьте снять.

— Так, и там сахар, и там, — с сомнением в голосе проговорил Николай.

— Ну, придется повозиться, — продолжил пояснять я. — Где цена сахара девяносто копеек за килограмм, там, значит, мешки, где девяносто четыре, там пакеты. Ведомости по мешкам и пакетам надо смотреть отдельно. В итоге, если есть махинации, то на базе зависнут мешки, и одновременно по другим бумагам будут отгружены непоступавшие на базу пакеты.

Я в своё время собаку на пересортицах съел. Пытался объяснять доходчиво. Подвыпивший Николай старательно кивал головой, слушая меня.

Даже хорошо, что они выпили, отметил про себя я. Меньше вопросов про мою осведомленность. Честно пытаются разобраться в экономических вопросах и пока не обращают внимания на то, что со школьником разговаривают.

Николаев всё понял. Он молча протянул мне руку через стол.

— И надо выяснить еще, — закончил я свое выступление, — где он упаковку бумажную Росбакалеевскую для сахара берёт.

Николай удивлённо взглянул на меня.

— Надеюсь, у компетентных органов ко мне не будет претензий за участие в преступной схеме? — хитро улыбаясь, спросил я.

— Нет, конечно, — пообещал, усмехнувшись, Николай.

— А деньги, заработанные там, мне не придется государству возвращать?

— Скорее всего, нет, — задумавшись на секунду сказал Николай. — Но, на всякий случай, если тебя там за хвост возьмут, ты вышел на работу второй раз. В первый раз рубль заработал. Во второй раз ещё не успел ничего заработать. А я твои показания завтра протоколом оформлю, один рубль там укажу. Придёшь так же вечером, подпишем.

— Договорились, — я встал из-за стола. — Мужики, я за водой вообще-то вышел. Мне домой надо.

Иван тоже встал, но уходить не торопился.

— Коль, а сколько времени у меня ещё есть? — спросил он.

— До пятницы точно есть, — ответил Николай. — Может и до понедельника, но лучше на это не рассчитывать. Я тормознул мероприятие до возвращения начальника из командировки. Как будто сам боюсь без него в атаку идти. Он должен выйти в понедельник. Я не знаю, мы сразу поедем на базу, или он до вторника отложит.

— Я понял. Спасибо. — Иван по очереди протянул братьям руку. — До свиданья, тёть Вась, — громко попрощался он.

Она вышла из своего закутка, мило улыбаясь, попрощалась с нами.

Мы с Иваном вышли от Терентьевых на улицу.

— Интересно, а где живёт Цушко? Городишко такой маленький, все друг у друга на виду. Никто Цушко не доложит, что мы к Терентьевым ходили? — озабоченно спросил я Ивана.

— Да вряд ли, — ответил он. — Да и что в этом подозрительного? Ну, зашли на огонёк к моему однокласснику, посидели.

— Завтра сходишь со мной? — спросил я его. — А то мне ни на кого из Терентьевых своё посещение не списать, если только на тётю Васю.

Иван заржал, пьяный дурак. А зря, между прочим, Василиса очень симпатичная женщина.

За болтовней мы дошли до поворота к себе на Огарёва и наскочили на мою бабушку. По её взгляду я понял, что кому-то сейчас жопу надерут.

— Возникло непредвиденное дело, — воскликнул я, опережая ее.

— Ведро-то где? — спросила бабуля сухим строгим голосом.

— У Ивана во дворе, — оправдываясь, ответил я. — Сейчас я мигом.

— Ты хоть бы предупреждал! — крикнула мне вслед бабушка.

Да, мой косяк. Привык жить один. А сейчас у меня семья. И к тому же, я ещё несовершеннолетний. Косяк.

Мы с Иваном быстро дошли до его дома, он отдал мне ведро, мы попрощались до завтрашнего вечера. По дороге домой я набрал воды.

— Виноват, — сказал я, входя в хату и ставя ведро на место. — Больше не повторится.

— Что у вас за дела с Иваном? — спросила мать, которая сидела за столом вместе с бабушкой.

— Ничего такого, не стоит беспокоиться, — попытался успокоить их я. — Иван же милиционер, плохому меня не научит.

Врать им не хотелось. Я встал, чтобы прервать разговор, и ушел к себе в гостиную переодеваться. Ноги гудели. Надо их помыть, очень помогает снять усталость.

Мама прошла мимо меня, пожелав спокойной ночи.

— В чём можно ноги помыть? — спросил я её.

— Возьми таз железный, в сенях на стене висит слева от двери.

— Спасибо.

— За что?

— За подсказку.

У меня совсем не было сил ни разговаривать, ни делать что-то. Пашка спорту внимания совсем не уделял. Несколько часов на ногах и всё, тушите свет. Я вышел в сени, повернулся влево, искал, искал хоть что-нибудь, похожее на металлический таз. Не нашёл. И только когда я выругался в сердцах, и развернулся лицом к двери, увидел с другой стороны этот таз. Слева, если стоять лицом к двери. Ну, буду знать. Взял таз и поплелся искать тёплую воду. Благо чайник был на своём месте на плите, почти полный. Я весь его вылил себе, заново наполнил и поставил на печь. Он, конечно, уже не закипит, но с утра девчонкам не надо будет его наполнять.

Я долил в таз холодной воды, поставил в тёплую воду ноги и почувствовал такой неописуемый кайф! Тяжесть и усталость в ногах как будто растворялась в воде.

А вот в квартире со всеми удобствами я ни разу такого не испытывал.

Наконец-то я улегся в постель, предварительно вылив воду и повесив таз на место. Засыпая думал о сегодняшнем дне. В голове путаница и каша. Столько информации и в школе, и по торговой базе. Что-то я упустил. Пакет с гостинцами! Мать его. Ой, ну завтра буду искать. И на Площадь надо завтра как-то попасть до часу, поискать патрон для Никифоровны у торговцев с рук. Откуда столько хлопот у простого советского школьника?!

Я забылся тревожным сном. Снился Вася-негр. Он мне улыбался и куда-то звал.

Проснулся я от истошного визга малой. Я спросонья вскочил, пытаясь понять, кого и где спасать. Включил в гостиной свет.

Аришка упала с кровати. Мать, видимо, вышла по нужде, а малая проснулась и полезла за ней. Я поднял ребёнка, на лбу прямо на глазах рос здоровенный шишак. В комнату ворвалась бабуля, сразу за ней влетела мама.

— Кроватку надо, — прокомментировал ситуацию я.

Мать взяла Аришку на руки. Малая рыдала. Шишак ещё больше надувался.

— Ну, что, идём в больницу, — сказал я. — Травма головы, это серьёзно.

Мама отдала мне ребенка. Женщины молча разошлись одеваться.

— Ба, ну тебе, может, не надо идти? Мы с мамой вдвоем справимся.

— Я всё равно не усну. — ответила из своей комнаты бабуля.

Я качал малышку. Она уже почти успокоилась, только всхлипывала и вздыхала. Шишак у неё на лбу начал зловеще синеть.

Мама быстро оделась, взяла у меня Аришку и понесла её одевать.

Я тоже шустренько оделся и вышел в кухню. Бабушка была уже готова. Я взглянул на ходики, они показывали без четверти двенадцать. Никто из нас, наверное, и уснуть-то не успел. Я пошёл в сени обуваться.

Вскоре вышла мама с одетой Аришкой. Малышка была в пуховом платке, повязанном поверх шапочки и воротника шубки. На руках варежки. Ну хорошо, теперь я спокоен. Я вышел на улицу, положил малую на руки и стал укачивать. Женщины вышли. Бабуля заперла дверь, и мы тронулись всей гурьбой в сторону Первомайской.

Я шёл впереди этой процессии с ребёнком на руках. К своему удивлению, ещё издали, возле дома Николаевых, я увидел деда Ариста и Ивана. Они стояли у калитки, беседуя. Увидев нас, Иван вышел нам навстречу.

— Что случилось? — взволнованно спросил он.

— Да, малая с кровати упала, — объяснил я. Подошёл дед Арист.

— Кто это у нас тут такой раненый? — сюсюкая, спросил он. — Из кроватки выбралась?

— Да нету ещё кроватки, — виноватым тоном оправдывался я.

— Да как это? — удивился дед.

— Два дня только как малую привезли.

— Да, дела, — сказал дед. — Надо на чердак слазить. Может, найду Вероничкину кроватку.

— О, дед Арист! — воодушевился я. — Век не забуду.

Почувствовав, что меня слегка подталкивают в спину, я попрощался с ними и понёс ребёнка дальше.

Мы уже почти подошли к больнице, как мимо нас проехал милицейский бобик с включенным синим маяком, но без сирены.

Подходя мы наблюдали как два милиционера доставили в больницу в хлам бухого мужика с разбитым лицом.

Как же они не вовремя, сейчас дежурный врач займется этим алкашом, а я с ребёнком буду ждать.

Пока мы добирались, милиционеры успели достучаться, дверь больницы открылась, они вошли внутрь.

Ну, хоть барабанить не придётся, больница осталась открыта.

Мы поднялись по лестнице и вошли в холл. Санитарка подтирала кровавые разводы на полу. Я посадил Аришку на подоконник, сказал своим женщинам подождать там, а сам пошёл искать медиков.

Постучавшись я, не дожидаясь ответа, заглянул в приёмный. Там никого. Санитарка уже свалила. Я пошел в процедурную. Там в присутствии милиционеров и доктора Юрия Васильевича Марина обтирала выпивоху, пытаясь локализовать источник кровотечения. Всё лицо мужика было в крови.

— Кааак я пострадааал, — причитал заплетающимся языком мужик.

— Потому что пить надо меньше, — рявкнул на него доктор.

— Юрий Васильевич, — тихо позвал я в наступившей тишине.

Все обернулись на меня.

— Ивлев. Ты в своём уме? — удивлённо воскликнул доктор. — Тебе сказали во вторник появиться, а ты когда пришёл?

— Когда?.. — растерянно пробормотал я. Блин. Я забыл. Меня же Демьян Герасимович сегодня ждал.

— В среду ты пришёл, — ехидно ответил Юрий Васильевич и все, кроме бухарика, рассмеялись. — Что с губой?

— Герпес. Я забыл, что сегодня надо было прийти, — честно ответил я. — Доктор, я племянницу принёс. У неё ЧМТ, сто процентов!

— Чего? — переспросил недоверчиво доктор и пошел в мою сторону. Я вышел в коридор, пропуская его. — Она с кровати высокой упала.

Мы с доктором прошли в холл. Мама уже сняла с Аришки шубку и платок. Бабуля с беспокойством смотрела на нас.

Увидев эту компанию, доктор посерьезнел и прибавил шагу.

— Это что у нас тут за единорожка? — спросил он ласково. Аришка надула губки, собираясь разреветься. — Ничего тебе доверить нельзя, — сказал мне доктор, почему-то выбрав меня виноватым. Наплевать. Лишь бы ребёнка осмотрел.

Доктор осмотрел малышку, спросил, не тошнило ли её. Заглянул в ушки, в глазки, головку ей пощупал.

— Ну, так-то я не вижу ничего криминального, — успокоил нас он. — Надо было лед приложить. Не догадались? Отёк меньше был бы. Наблюдайте за ней. Как только что-то необычное, рвота или равновесие не держит, сразу сюда.

— Ну хорошо, аж от сердца отлегло, — промолвила мама и разрыдалась. Я её обнял и попытался успокоить, поглаживая по спине. Бабушка начала одевать малышку.

— Юрий Васильевич, — обратился я. — А как с моей пропущенной явкой сегодня?

Бабуля строго посмотрела на меня, но ничего не сказала.

— Будем считать, что явился, — подмигнул мне доктор.

— И как дальше? — сразу решил уточнить я. — Может, меня выписать уже?

— Давай ты, всё-таки, к Демьян Герасимовичу придёшь в четверг, — ответил мне доктор. — Идите домой.

И пошёл обратно в процедурную.

— До свидания, — попрощалась с доктором бабуля.

— Спасибо, доктор! — хлюпая носом, поблагодарила мама.

Доктор, не оборачиваясь, помахал нам рукой в ответ.

Я решил прояснить ещё один момент, пользуясь случаем.

— Подождите меня тут, пожалуйста, — сказал своим женщинам. — Ещё одну минутку. Сейчас уточню кое-что.

Я побежал вслед за доктором в процедурную. Он, услышав мои шаги, обернулся.

— Что такое, Ивлев? — удивлённо спросил он, останавливаясь на полпути.

— Мне к Марине, — туманно объяснил я, проскакивая мимо него.

Войдя в процедурную, я уверенно подошёл к врачу.

— Доктор Мариночка, — начал я с мольбой в голосе. — Я вчера с этой женщиной травмированной где-то потерял чужой свёрток. Бумажный такой, — показал я руками примерный размер. — Шпагатом перевязан. Случайно, не у Вас где-то оставил?

— Нет. Не видела, — уверенно сказала Марина, взглянув на меня. — Я посмотрю ещё, конечно.

— Можно я вечером завтра загляну? — спросил я. — Вы дома будете?

— Да, завтра вечером дома.

— Спасибо, — поблагодарил я её и попрощался со всеми.

— Какой шустрый малый, — смеясь, сказал мне вслед один из милиционеров.

Я хотел крикнуть из коридора, что всё слышу, но передумал. Какой в этом смысл?

Я бегом вернулся в холл, взял на руки Аришку и мы пошли домой.

Пока шли в больницу, я даже и не думал о том, как там идут за мной мои женщины. Но, поговорив с Мариной и вспомнив, как переломалась вчера, поскользнувшись, незнакомка с Ленина-207, я попросил бабушку держаться за маму, на всякий случай. Добрались мы до дома без приключений.

Пока шли, Аришка заснула у меня на руках. Мама её раздела аккуратно, чтоб не разбудить. Даже укладывать не пришлось. Мы все переволновались и собрались на кухне попить чаю перед сном и немного успокоиться.

— Так ты забыл сходить в больницу сегодня, — начала воспитательную беседу бабуля.

— В школе закрутился, — ответил я. — Ещё собеседование на базе. Про четверг бы не забыть. Напомни, пожалуйста.

— Если сама не забуду, — буркнула бабушка.

— Я перед базой сначала в больницу забегу, — планировал вслух я и, вспомнив про чердак, спросил: — Ба, а мы в этом доме сколько лет живём?

— Так, как приехали в сорок седьмом году, так и живём, — ответила бабуля.

— Это сколько, двадцать четыре года уже? — высчитал я в уме. — А дом дореволюционный?

— Откуда я знаю? — удивилась моим расспросам бабушка. — А что?

— На чердаке полазить хочу, — объяснил я.

— Зачем?

— Может, кроватку Аришке найду, — подмигнул я ей.

Время было уже около часа ночи. Обстановка немного разрядилась, мы допили чай и расползлись по своим койкам.

Я спал как убитый. Даже не снилось ничего.

Проснулся оттого, что бабуля трясла меня за плечо.

— Семь часов, — шепнула она мне, увидев, что я открыл, наконец, глаза.

Я кое-как встал, толком не проснувшись, подошел к умывальнику, плеснул в него ковшиком немного холодной воды из ведра, протер двумя пальцами глаза. Стою и думаю, и что это сейчас было? Как девица красная, честное слово.

— Ба, дай, пожалуйста, трусы чистые и полотенце, — попросил я.

Бабуля в недоумении посмотрела на меня молча, но трусы и полотенце принесла.

Чего уж она там сперва подумала, я не знаю. Но когда я снял майку, взял почти полное ведро и потащил его на улицу, до неё дошло. Она выскочила вслед за мной.

— Ты что придумал?! — закричала она. — Хочешь с пневмонией опять слечь?!

— Я, наоборот, закаляюсь, — ответил я и, пока она не опомнилась, сунул ей в руки полотенце, отошёл подальше от дорожки в сугроб и вылил себе на голову всю воду из ведра.

Обжигающая как кипяток холодная вода слишком быстро с меня стекла. Выброс адреналина оказался слабеньким. Надо следующий раз медленнее лить. Но бодрости заметно прибавилось. Я, довольно улыбаясь, подошел к ошарашенной бабуле, взял у неё полотенце и вытираясь пошел в дом. Переодел трусы, надел майку, и пошёл висеть на турник.

Бабушка притащила за мной пустое ведро. Без воды девок оставил. Надо принести быстренько. Я, не включая свет в гостиной, чтобы в открытую дверь не светить матери с Аришкой, снял с двери вешалку со школьным костюмом, вышел в кухню, оделся. Застегивая рубашку обратил внимание на то, что у неё опять изменился слегка оттенок, стал светлее, чем вчера был. У меня что, со зрением, что ли, что-то не то? Дальтонизм начинается?

Раннее февральское утро. Лёгкий морозец. Я шёл за водой, погружённый в свои грустные мысли об ухудшающемся зрении. Вдруг с противоположной стороны улицы услышал голос:

— Пашка, привет.

Глава 20

Среда, 17.02.71 г. Дом Домрацких-Ивлевых.

Славка в спортивном костюме, в укороченных валенках и в своей черной шапке-ушанке бежал вдоль нашей улицы!

Я не мог поверить своим глазам и остановился, а Славка пересек улицу и подбежал ко мне.

— Ты чего такой удивленный? — спросил он, переходя на бег на месте.

— Ты что, бегаешь по утрам?!

— Ну да. А что такого?

— А я?

— Так ты же сказал, — Славка остановился, — что у тебя освобождение от физкультуры.

— От физ-ры, а не от физкультуры, — возразил ему. — Понимать надо разницу. Я с тобой хочу бегать. Ты во сколько встаёшь?

— В шесть тридцать. Без пятнадцати семь выхожу и бегаю тридцать минут.

— Ты как встаешь, по будильнику? — спросил Славку.

— Нет, мать будит.

— Блин, я не знаю, во сколько бабуля встаёт, — озабоченно сказал ему. — А с будильником проблемы: у нас ребёнок маленький. Она, бывает, ночь не спит, под утро только укладывается. И мать с ней. А будильник у нас ещё тот, мертвого разбудит. Ладно, попробую завтра выйти на пробежку. Если немного опоздаю, у тебя какой маршрут?

— До Ленина, налево, Большой мост, до хлебозавода и обратно.

— Ну, буду догонять, если что. Беги давай. Зайдёшь за мной?

— Конечно, — ответил Славка и побежал дальше.

А я, набрав воды, понес полное ведро домой, десять килограмм, и попробовал на ходу покачать бицепсы, сначала на одной руке, потом на другой.

Хиляк, Пашка. Пока. Это дело наживное.

Надо взять за правило не входить в хату не подтянувшись.

Бабуля на завтрак сварила гречку. Обжарила с маслом и залила молоком. Я с удовольствием всё съел. Еда мне казалась очень вкусной. То ли продукты другие. То ли усилителями вкуса ещё восприятие не испортили. Не знаю. Но простая еда доставляет массу удовольствия.

— Ба, а что, мама с Аришкой так и спят? — спросил я, наливая себе чаю.

— Ну, да, — ответила бабуля, вопросительно глядя на меня.

— У них там всё нормально? Обычно они раньше встают.

Бабушка сходила в спальню к маме.

— Сопят обе, — доложила она, пожимая плечами. — Пусть спят.

— Конечно, пусть. Я так, на всякий случай.

Я прикрыл к ним в спальню дверь, включил свет и начал собираться. Сегодня русский, литература, алгебра, геометрия, астрономия, НВП.

О, а что нужно на НВП? Противогаз? Я покидал в портфель все учебники и тетрадки к предметам по расписанию. Вчера даже не получилось позаниматься. Нам же что-то задавали по русскому. Я открыл дневник. Разбор билета 23. Ай, да ладно, надиктует. Это, получается, дома вспоминаешь материал, на уроке слушаешь и записываешь, потом ещё раз дома читаешь. И дебил выучит.

Ага, и сегодня же ещё по контрольной оценку скажут.

Вроде всё собрал, паркер заправил. Взял портфель и вынес его в кухню. Выключил свет в гостиной и открыл дверь к маме в спальню.

Ходики показывали без двадцати восемь. Я решил, пока Славка не пришёл, почитать экзаменационные билеты по геометрии.

Успел внимательно прочитать два с половиной билета. Я когда-то геометрию хорошо знал. Вспомнились школьные годы, ещё молодые родители.

Хлопнула уличная дверь, и почти сразу заглянул, символически постучавшись, Славка. Я приложил палец к губам, показывая, что надо говорить тише. Он кивнул и остался ждать в сенях, закрыв дверь.

Увидев Славку, я вспомнил, что не спросил бабулю, когда она встает утром.

— Ба, — подошёл я к ней. — А ты когда просыпаешься? Можешь меня будить в шесть тридцать, а не в семь?

— Зачем? — спросила она.

— Мы бегать будем по утрам со Славкой.

— Зачем? — удивилась она.

— За здоровьем, — отшутился я. — Так сможешь?

— Я в шесть встаю. Разбужу, — пообещала бабушка.

— Спасибо, — я чмокнул её в щеку. — Хорошего дня.

— И тебе, — ответила бабуля, провожая меня задумчивым взглядом. Похоже, она все еще удивляется произошедшим с внуком переменам, хотя, как мне кажется, уже потихоньку привыкает.

Мы со Славкой вышли на улицу. Я беспокоился об астрономии. Я ее не изучал вообще никогда. Из школы ушёл после восьмого класса, ещё не было астрономии. А в технаре её тоже почему-то не было.

— Славка, что за предмет астрономия? — спросил я на ходу.

— Предмет как предмет, — не понял вопроса Славка.

— Ну, что, бывают контрольные, самостоятельные?

— Конечно. Что ты спрашиваешь? Ты же любишь астрономию.

— Правда? — остановился от неожиданности я. — Хорошенькая новость.

Я догнал Славку, прикидывая, как выкроить время, чтобы хотя бы один раз прочитать учебник.

Вскоре мы подошли к школе. Слева в школьном дворе толпились пионеры.

— Что там происходит? — озадаченно спросил я.

— Макулатуру сдают, — проворчал Славка.

— А мы почему не сдаём?

— Мы не хотим больше участвовать в этом фарсе.

— Не понял, — я искренне удивился. — В каком фарсе?

— Осенью макулатуру собирали? Собирали, — сам с собой заговорил Славка. — А где она вся? За школой гниёт всю зиму.

— Правда, что ли?

Я остановился. Разгильдяйство периода развитого социализма это, конечно, притча во языцех. Но так по-свински обращаться с детским энтузиазмом, это даже для социализма слишком.

— Покажи, где она там, — попросил я Славку.

— Кто?

— Ну, макулатура на заднем дворе.

— Да пошли!

Проходя мимо пионеров, воодушевленно подсчитывающих, какой класс больше макулатуры принёс, я обратил внимание, что её набирается прилично. Под тонну точно. Мне приходилось организовывать списание и утилизацию бухгалтерских документов с истекшим сроком хранения, я могу на глаз прикинуть вес по объему бумаги. Хотя газеты, наверное, легче, чем офисная бумага. Ну даже пусть полтонны макулатуры дети собрали, что ж её в дело-то не пустить? Наоборот, показательно надо вывоз собранной макулатуры организовать, с оркестром и шариками, чтобы подкрепить желание в этом участвовать.

Мы обошли школу. Славка подвёл меня к кирпичному сараю. Я уже подумал, что прошлогодняя макулатура в сарае и Славка зря волну гонит. Но он пошёл по снежной целине вокруг сарая. Я последовал за ним. Он подошёл к высоким сугробам за сараем и начал сгребать с них снег.

Прямо на земле, под открытым небом, засыпанные снегом подпирали сарай стопки макулатуры.

— Убедился? — спросил меня Славка.

— Да. Возразить нечего, — признался я.

Мы пошли в школу. Вроде, ничего страшного не произошло, но, как говорится, осадочек остался.

Первым уроком у нас по расписанию русский. Мы со Славкой поднялись в класс, Юлька была уже на месте.

— Привет! — громко обратилась она к нам. — Вы макулатуру сегодня сдавали?

— Нет, — почти хором ответили мы, повернувшись к ней.

— И я нет. Теперь такое будет!.. — Юлька закатила глаза.

Кириешка вышла. Класс потихоньку заполнялся одноклассниками. Юлька каждого входящего встречала фразой «Макулатуру принёс?». Каждый раз её ждал отрицательный ответ.

Пришла Ветка. На стандартный вопрос Юльки она ответила:

— Да сколько можно её таскать? Кому она нужна? Я всегда сдавала, подумала, ничего не случится, если один раз не сдам.

Класс заржал.

— Мы все так подумали, — сказал Лёшка Мужицкий.

— А я и не собирался ничего сдавать, — развязно заявил Полянский.

— Меня на совете школы теперь точно съедят! — с отчаянием в голосе простонала Юлька.

Тут только до меня дошло, почему она так переживает: она же староста и комсорг.

— Блин, Юлька, прости! До меня только дошло, как мы тебя подставили, — сказал я. — Товарищи, не в службу, а в дружбу, — обратился я к классу. — Помогите макулатуру перетащить на взвешивание.

— Где ты её взять — то собрался? — спросил Лёха.

— Да, вон, за сараем, полтонны точно лежит. Мы с утра сегодня проверяли со Славкой. Про неё наверняка уже все забыли, иначе вывезли бы.

Славка сразу встал, Юлька встала, Ветка, Мужицкий, Диана Полянская, за ней встал Тимур. А там и весь класс за нами пошел.

За оставшиеся до урока восемь минут мы каждый перетащили по четыре пачки, по две в каждой руке, скинули рядом с основной кучей, сказали, что это от 10А и ушли на урок. А пионервожатая школы с открытым ртом осталась взвешивать.

Мы вернулись в класс со звонком. Сменка у всех была в снегу. Кириешка удивлённо наблюдала, как мы рассаживаемся по своим местам.

— И где вы все были? — спросила она.

— Курить ходили, — ответил за всех Полянский, усаживаясь за заднюю парту.

Никто из нас не знал, чем закончится эта авантюра. Шутить не хотелось. И когда Кириешка перешла собственно к уроку, мы с облегчением занялись своим образованием. Разбирали двадцать третий билет.

На литературе разбирали очередную тему экзаменационного сочинения.

Всё было спокойно. Никто не прибегал с криками про украденную из-за сарая макулатуру, требуя найти виновных. Ну, авось и не поймут, что случилось. Увидит кто потом пустое место, да и решит, что все вывезли.

На алгебре раздали экзаменационные тетради. У меня стоял жирный трояк. Разочарованию моему не было предела. Я рассчитывал, как минимум, на четыре. Самолюбие мое было конкретно задето. Я, взрослый мужик с двумя дипломами, получил в школе трояк по алгебре! Капец вообще!

На уроке предстояла работа над ошибками. Постепенно я успокоился и стал разбираться, что не так в моих решениях.

Надо признать, я действительно накосячил. Подзабыл всё малость.

На перемене между алгеброй и геометрией мы со Славкой, Веткой и Юлькой стояли в рекреации у окна. К нам подошёл Полянский. Но хитро так подошёл, типа мимо проходил и случайно мысли вслух произнёс:

— Ну и хрен с ней, с алгеброй. Зато я после уроков всех сделаю.

— Посмотрим! — с вызовом ответила ему Ветка.

Никто даже глазом не повёл. Полянский прошёл дальше и встал у соседнего окна.

— Это что, извините, сейчас было? — ничего не понимая, спросил я.

— Да у них давние счеты, — пояснил Славка. — Кто из них более меткий.

— Чего? — чувствуя скрытый подвох, спросил я.

— Что ты не понял? — удивилась Юлька. — Забыл, как они в том году за первенство бились?

— У меня того, амнезия после падения с моста, — включил дурака я, — Какое первенство? В чём?

Я переключился на Ветку. Она с живейшим интересом наблюдала за моей реакцией. Я вспомнил: она же не знает о моей потери памяти.

— Так в чём первенство? — спросил я Ветку.

Вместо ответа она навела на меня два пальца правой руки и сымитировала выстрел.

— Да, ладно, — не поверил я. — Вы здесь стреляете? Из чего?

— Мелкашки, воздушки, — ответила Ветка.

— Где?

— Тир в подвале.

— Почему Тимур обещал всех сделать после уроков?

— Так НВП сегодня.

— И?

— Потом курсы стрелковой подготовки.

О, мой Бог! Вот это я удачненько перевоплотился.

— Я тоже хочу на курсы! — в порыве энтузиазма заявил я, потирая в предвкушении ладони.

— Неужели? — ехидно сказала Юлька. — А как же: «Фу! Грохот!»?

— Это было очень недальновидно, — согласился я. — Блин. А как же работа?

— Ты работаешь? — удивлённо спросил Славка. — Даже не сказал ничего.

Похоже, он обиделся.

— Вчера на собеседование ходил, — начал оправдываться я, но тут прозвенел звонок.

Мы вернулись в класс и расселись по своим местам. Славка явно надулся. Я ткнул его слегка локтем в бок, он двинул мне в ответ.

— Я не буду там работать, — шепнул я Славке.

— Почему? — тихо спросил он.

— Денег очень мало, — ответил я. — До конца недели поработаю и всё.

— Мальчики, мы вам не мешаем? — спросила математичка, молодая, лет тридцати пяти, шатенка с пучком в строгом бордовом платье, и постучала кончиком указки по парте передо мной.

— Прошу прощения, — пробормотал я.

Конфликт со Славкой был исчерпан. Мы занялись геометрией.

Потом была астрономия. Вот, занятный предмет. В учебнике то и дело попадаются формулировки: «менее ясно…», «возможно…», «в настоящее время дать объяснение … пока нельзя», «… изучено недостаточно полно». Ну оно и понятно, Хаббла ещё нет.

И ещё. Пролистал весь учебник, нигде не нашёл упоминания о Теории большого взрыва. Пишут, что вселенная бесконечна в пространстве и времени.

Забавно.

После астрономии мы спустились в подвал. Тёплый, благоустроенный, светлый, с высокими потолками. Без окон, но с вентиляцией. Прямо бомбоубежище. Все стены были увешаны плакатами.

Я ходил вдоль стен, и меня прямо накрывала волна ностальгических воспоминаний. Устройство ручных гранат. Приемы метания ручных гранат. Основные части и механизмы автомата. Разборка автомата. Неполная разборка. Виды стрелкового оружия. Основные приемы стрельбы. Пистолет-пулемёт (ППШ). Стрельба из неудобных положений. Химическое оружие. Средства индивидуальной защиты. Действия при ядерном взрыве. НВП всегда был одним из моих любимых предметов. Во-первых, сплошная практика, а, во-вторых, кто из пацанов не любит пострелять и покидать гранаты. Правда, тут же вспомнил про одного — того, в чье тело заселился. Это ж как бабуля его прижала своим характером!

В одной половине подвала стояли парты. В другой был оборудован тир. Напротив мишеней, приставленные к стене, стояли десятки деревянных лыж и лыжных палок из бамбука. Все лыжи одинаковые, коротковатые, широкие, с креплениями под валенки.

Прозвенел звонок.

Я пошёл к партам. Не успел я подойти к ним, как мимо меня стремительным шагом прошёл незнакомец с Ленина-207, жену которого я у доктора Марины оставил.

— Здравствуй, Паша, — сказал он мне.

— Добрый день, — отозвался я.

Так вот откуда он меня знает. Это наш НВП-шник! Как же мир тесен в этом городишке.

— Все по местам, — громко скомандовал он.

Интересный тип. За пятьдесят. Высокий, широкоплечий. Короткая стрижка. Явно военный, но без формы. Выправка невооруженным взглядом видна.

— Аркадий Наумович, — поднял одну руку с места Славка, а второй рукой ткнул меня локтем. — А ещё не поздно на курсы стрелковой подготовки записаться?

— А ты же ходишь уже.

— Это вот он хочет, — Славка показал на меня.

— Ну, приходи, конечно. Патронов не жалко, — ответил, глядя на меня, Аркадий Наумович.

Он открыл наш журнал.

— Да, чуть не забыл, — сказал он. — Кто ещё не находил на значок, в эту субботу идём с ночёвкой…

— Зачем опять с ночёвкой? — обиженным голосом перебила его Герасимович. — Меня с ночёвкой не пускают. Я так никогда не выхожу норматив.

— Ой, Герасимович, — вздохнул Аркадий Наумович. — Ну, пусть отец с тобой идёт, раз не доверяет.

Он сел, потом встал.

— Я же о вас беспокоюсь, — продолжил он. — Что для вас легче, пройти за один день пятнадцать километров. Или в субботу пять и в воскресенье десять. Нет, с одними парнями мы бы одним днем двадцать пять километров прошли бы и всё. И на два похода не рассусоливали. Так, ребята?

— Нет, — сказал Полянский. — Без девчонок не интересно. Пусть тоже ходят.

— Я же не против, — сказал Аркадий Наумович. — Но пятнадцать километров за один день на лыжах по лесу не все из них пройдут. А это зима. Темнеет рано. Поэтому и разбиваем маршрут на два этапа.

— И правильно, — влез я в их спор. — Пятнадцать километров за один день сложно будет пройти.

В классе послышались смешки.

— С каких пор ты о нормативах стал беспокоиться? — ехидно спросила Диана.

— С тех пор, как башкой ударился, — ответил я, чтобы пресечь дальнейшие инсинуации.

Но Пашка, балбес. Получается, даже не собирался сдавать нормы ГТО. На что же он рассчитывал? Какая, нафиг, мореходка? Может, бабушка планирует поучаствовать в моей судьбе своими связями? Ох, не похоже, она только и боится, как бы свой депутатский мандат не замарать. Да и почему тогда Славка об этом ничего не знает, если это так? Не так прост был Пашка, даже с друзьями.

Начался урок.

— Мы получили диафильм об убежищах на случай ядерного нападения, — начал Аркадий Наумович. — Он детский, но вам тоже надо посмотреть. Для общего развития.

На столе у него стоял обычный проектор, у меня в детстве такой был. Тут же нахлынули воспоминания. Очень яркие эмоции! Незамутненный детский позитив.

НВП-шник включил его, направив прямо на побеленную стену чуть выше плакатов.

— Выключайте свет, — сказал он.

Диафильм «Убежища, укрытия и правила пользования ими» был, реально, детский, однако содержал массу информации об устройстве убежищ, вплоть до толщины бетонных стен сверху и по бокам.

Текст был простой. Аркадий его не комментировал.

Включили свет.

— Кто знает, как определить, в какой зоне поражения вы находитесь? — спросил класс Аркадий.

— С помощью большого пальца вытянутой руки? — что-то смутно припомнил я.

— Да. И как определить?

— Зачем вообще определять? — спросил Мужицкий.

— Чтобы правильно выбрать укрытие, — ответил Аркадий Наумович.

— Там вроде счёт-то на секунды идет, — припомнил я. — Выбирай, не выбирай, а метро у нас в городе нет. Далеко ли взрыв, близко ли, один вариант, в подпол нырять.

— А если ванной чугунной накрыться? — предложил Лёха.

Класс загалдел.

— Тихо! Есть несколько зон поражения, — продолжил урок Аркадий Наумович. — В зоне полного разрушения не спасет ничего. Если гриб от взрыва больше вашего большого пальца на вытянутой руке, значит вы находитесь в зоне сильного поражения. У вас есть шесть секунд до ударной волны. Прятаться нужно в убежищах, в подвалах многоэтажек, в больших городах — в метро. Если ваш большой палец полностью закрыл взрыв от гриба, то вы находитесь в зоне среднего поражения. У вас есть двадцать секунд. В качестве укрытий подойдут подвалы, глухие комнаты.

— Это как? — спросил кто-то.

— Что как?

— Комнаты глухие.

— Без окон. И обязательно надо закрыть дверь. Потому что, когда придёт ударная волна, будут летать стёкла, мебель и всё, что принесёт ударной волной с улицы.

Я прямо представил себе весь этот Армагеддон.

— А есть смысл спасаться-то? — спросил я. — Всё равно радиацией накроет.

— Э, батенька, не скажи, — ответил Аркадий Наумович. — Это смотря куда ветер дует. Ладно, слушайте дальше. И вы находитесь в зоне слабого поражения, если гриб от взрыва меньше вашего большого пальца на вытянутой руке. У вас есть тридцать секунд. Прятаться можно не в подвале, а просто в глухом помещении.

Мы ещё немного пообсуждали последствия радиационного поражения, Аркадий Наумович показал нам дозиметр и пообещал практическое занятие с ним.

Больше половины класса остались после урока на стрелковые курсы.

А мне надо идти на работу. Как несправедлив мир! Ну ничего. Разберёмся с Цушко, я тоже буду оставаться стрелять.

Глава 21

Среда, 17.02.71 г. Школа, подвальное убежище.

— Аркадий Наумович, — подошёл я к НВП-шнику. — Как супруга?

— Всё хорошо, в гипсе ходит. Просила передать тебе спасибо.

— Да, ладно, я ничего такого и не сделал, — мне так приятно стало. — Привет ей передавайте.

— Обязательно.

— А что у меня с нормативами, совсем всё плохо?

— Ну, как тебе сказать? — Аркадий Наумович принялся наглаживать подбородок. — Никак.

— И по физ-ре тройка. Я бы хотел подтянуться хоть чуть-чуть. Сегодня не смогу стрелять остаться. А когда следующий раз?

— Да я каждый день тут после уроков. Приходи, занимайся.

— Отлично. А может, вы знаете, где секция какая-нибудь есть — рукопашка, самбо?

— При военкомате, ДОСААФ. У них секция самбо есть, парашютная и автошкола. Сходи.

— Ого. Спасибо. Очень ценная информация, — искренне поблагодарил я его. — В поход я тоже пойду. Ладно?

— Иди, конечно, — рассмеялся учитель и похлопал меня по плечу.

Надо было спешить на работу.

— До завтра всем! — крикнул я и побежал к выходу.

В вестибюле по дороге в раздевалку наткнулся на школьную медсестру. Я резко остановился.

— Простите, пожалуйста, — обратился я к ней. — Можно у вас уточнить кое-что?

— Ивлев, опять живот болит? — иронично спросила она.

— Нет, — удивился я, что она меня знает. — Я про зрение спросить хочу. Дальтонизм. Он же только наследственный бывает? С рождения?

— Нет. Приобретённый тоже может быть, — она отошла к стене, демонстрируя готовность выслушать меня. — Почему ты спрашиваешь?

— Да не пойму, одни и те же вещи то одного цвета, то другого.

— Приобретённый дальтонизм может быть последствием травмы головы или опухоли мозга, — серьёзно сказала она. — Ты мне, кстати, так и не принёс справку после болезни.

— Мне в четверг к врачу, — ответил я ей.

— Так тебя не выписали ещё?

— Выписали, но наблюдают.

— А справка где?

— Я возьму в четверг. Забыл совсем про неё.

— Смотри. Я в пятницу приду, спрошу.

— Я понял. Спасибо за консультацию.

Я поспешил в раздевалку. Одевался на автомате, погружённый в свои мысли. Как-то всё неправильно. Если дали мне второй шанс, то он должен быть полноценный, на всю человеческую жизнь в здоровом теле. А тут последствия травмы стали проявляться почти сразу. А дальше что? Слепота?

Девок жалко, бабулю, мать, Аришку. Они на меня рассчитывают, а я инвалидом слепым у них на шее, того гляди, повисну.

Ладно, что будет, то будет. Сейчас некогда киснуть, надо с Цушко закончить.

Я прибежал домой. Мои все были в кухне. В доме пахло наваристым куриным супом. У меня, как у собаки Павлова, слюни сразу потекли.

— Всем привет, — как мог бодрее поздоровался я с ними. — Как у нас дела?

— Всё хорошо, — ответила мама.

— Аришка как? — уточнил я, подходя к импровизированному манежу из табуретки на столе. Малая улыбнулась мне. Синячище у неё над левой бровью зацвёл ещё больше. А в целом, она выглядела вполне нормально.

— Переодевайся, — скомандовала бабушка, ставя на стол миску с горячим супом.

Я не заставил себя долго ждать. Мигом переоделся и сел за стол.

— Я сейчас на базу. Вечером немного задержусь, — жуя, предупредил я.

— Куда ты уже опять собрался? — спросила бабуля.

— Я гостинцы вам от Никифоровны вчера потерял, — честно признался я. — Попробую поискать.

— Да как так можно? — всплеснула руками мама. — Шел, шел, нес, нес и не донес?

— Ну, там история получилась, — попытался объяснить я. — Жена нашего НВП-шника поскользнулась, ногу сломала. Я пока бегал, скорую вызывал, где-то сверток от Никифоровны оставил. Я найду. Обещаю.

— Вечно ты в какие-то истории попадаешь, — сказала бабушка. — Хотя молодец, что женщине помог!

— Они сами ко мне липнут, — ответил я, вставая из-за стола, и, когда бабуля хмыкнула, пояснил. — Не женщины, истории. Спасибо. Очень вкусно.

Я быстро собрался и побежал на базу.

Настроение у меня было не очень. Я готов справиться с любыми проблемами. Это и не проблемы даже, если они не касаются здоровья. Мой жизненный опыт говорил мне, что было бы здоровье, а остальное купим.

А со здоровьем начались какие-то нелады. Надо завтра поговорить с Демьяном Герасимовичем об этом, когда в больницу приду.

За этими невеселыми мыслями я не заметил, как дошёл до базы.

Я, не глядя по сторонам, рванул на себя тяжёлую дверь и нос к носу оказался перед целой толпой. Посередине центрального прохода между стеллажами стояли Вася-негр, Никифоровна, Цушко и незнакомые мне женщина и двое мужчин.

— А вот второй наш грузчик, — представил меня Цушко одному из незнакомцев и погрозил мне кулаком. — С обеда задержался.

— Здравствуйте, — растерянно кивнул я головой высокому стройному брюнету лет сорока с вьющимися волосами, похожему на Джо Дассена. Одет он был в темно-серый костюм, серую рубашку и трикотажную шерстяную черную безрукавку.

— Молодой человек, — обратился ко мне незнакомец. — скажите нам, что входит в ваши обязанности?

— Ну, — я взглянул на Цушко. Судя по его виду, под ним земля горела, — разгрузи, загрузи, принеси, подай, пошел вон, не мешай.

Цушко кивнул головой. Видимо, это и надо было сказать.

— Вы нам понадобитесь скоро, — сказал мне незнакомец и повел между стеллажами свою команду куда-то. Цушко засеменил за ними.

Я подошел к Никифоровне и Васе.

— А что здесь происходит? — шёпотом спросил я.

— Государственный контролёр из Брянска с проверкой, — ответил Вася.

— Принесла нелегкая, — пробормотал я. — Что им надо?

— Ревизия, — ответила Никифоровна.

— Только же была в декабре, — сказал Вася. — Что вдруг опять?

Я думал о своей задаче и как теперь её решать. Взглянул мельком на Никифоровну. В глаза бросились её упрямо поджатые губы. До меня вдруг дошло, в чём причина внеплановой проверки.

— Анна Никифоровна, — разочарованно протянул я. — Ну, зачем?

Она молчала, упрямо глядя на меня. Вася переводил взгляд то на меня, то на Никифоровну.

— А что? — спросил он. — Что такое?

— Ай, — махнул я рукой. — Что они сейчас будут проверять, документы?

— Зачем им документы? — ответила Никифоровна. — Товар считать будут.

Я прошелся к своему рабочему месту. Кто-то опять без меня тут работал. Мешков с сахаром рядом со столом меньше стало и пакетов бумажных ещё принесли.

Что же делать? Слить сейчас Цушко с его перепаковкой или спрятать Росбакалеевские пакеты до поры до времени? А то вон, идут сюда, кажется.

Я решил подчистить тут всё. Кто его знает, как эти проверяющие отреагируют на явные признаки хищения. Вдруг они милицию вызовут и сразу тут всё опечатают или выемку документов сделают.

Я сгреб пакеты, бросил их в ящик для готовых упаковок и накрыл его несколькими мешками сахара. Хотел куда-нибудь спрятать банку с клеем, но не успел. Мимо прошли проверяющие, за ними семенил Цушко. Банку я спрятал за спину. У Цушко был бледный вид.

Поравнявшись со мной, он несколько раз одобрительно покачал головой. Я едва заметным кивком попросил его задержаться. Он остановился.

— Куда это деть? — шёпотом спросил я, вытаскивая из-за спины банку.

— В кабинет мой поставь на подоконник, — распорядился Цушко.

Я кивнул головой, он пошёл за комиссией, а я направился в его кабинет. На подоконнике у него стоял термос, лежали в бумажных кульках баранки с маком, пряники и печенье Юбилейное.

Я стоял у подоконника. Печенье, конечно, не сыр, но тоже еда. Может, насыпать крошек в документы. Пусть мыши жрать их начинают.

Я тихонько выглянул из кабинета. В поле зрения вроде никого. Я решился.

Взял несколько печенин, размял в руках до крошек и пошёл к тому шкафу, который мне на Вероничкином плане крестиком отметили. Штук пять папок лежали одна на другой. В какой из них нужный документ? Я решил засыпать крошки в открытые углы каждой папки. Немного потряс их чтобы печенье между бумаг попало. На нижнюю папку не хватило крошек. Я вернулся к окну взять ещё одно печенье.

В этот момент открылась дверь. Заглянул Цушко и застал меня у подоконника с печеньем в руке.

— Хватит жрать, — строго сказал он мне. — Иди работать.

Я от неожиданности засунул печенье себе в рот и жуя выскочил из кабинета мимо Цушко, лихорадочно вспоминая, прикрыл я дверцу шкафа или нет. Должен был прикрыть, иначе не вышел бы, она проход закрывала.

— Поступаешь в распоряжение товарища из комиссии, — важно сказал мне вышедший вслед Цушко, показывая на женщину.

Стройная светло-русая девушка лет тридцати с длинными волосами, собранными в хвост, в тёмно-синем юбочном костюме смотрела на меня строго, но в глазах прыгали чертинки.

— Вы прямо как стюардесса, — сказал я ей восхищенно, когда мы остались одни.

Она весело рассмеялась, и вся её строгость тут же улетучилась.

— Я Настя, — по-простому представилась она.

— Павел, — ответил я.

— Ну что, Павел, приступим? — спросила она.

— Что надо делать?

— Будешь снимать со стеллажей ящики, вскрывать, показывать мне содержимое, закрывать, ставить назад.

— Понял.

Сначала мы пересчитали шоколадные наборы, отечественный растворимый кофе двух видов. Потом индийский растворимый кофе, и кофе в зернах. Потом считали консервы.

— У волшебника Сулеймана всё без обмана, — пробормотал я, наблюдая, как Настя ставит галочки у себя в списке.

Мы присели немного передохнуть. Я попросил посмотреть её список.

— Товарный ряд у вас начинается с самых дорогих товаров, — сказал я первое, что бросилось в глаза. — Это весь список?

— У коллег продолжение.

— Но здесь, я смотрю, вся консервная продукция, бакалея. Даже крупы, мука и сахар у нас. А у них что?

— Алкоголь, промтовары и обувь.

На первом листе шел перечень наименований, про которые я даже не слышал никогда, типа, паштет языковой, паштет из оленины, корн беф и беф-буйли.

— Это что такое? — спросил я Настю.

— Это все мясное.

Были в перечне шоколадные наборы, конфеты, зефир в шоколаде и прочие вкусности.

— На какой срок рассчитана ревизия?

— До конца недели.

— Сегодня среда. Суббота выходной. Это у нас всего два дня: четверг и пятница.

— Ну да.

— Вы считаете, мы с вами успеем все это пересчитать? — я помахал у нее перед носом несколькими листами с текстом, напечатанном на машинке.

— Ну, что успеем. Будем считать по порядку, по списку.

— И всегда так?

— Ну да.

Я прикинул, что за два дня мы, по-любому, не доберемся до третьего листа с «мелочевкой».

Понятно в целом, почему они ничего толком из нарушений найти не могут. Цушко тип умный, дорогие позиции не трогает. Знает наверняка, как такие проверки проводятся, и понимает, что чем дешевле товар, тем проще и безопаснее с ним работать.

— А дешевые позиции когда-нибудь проверяются? — начал я расспрашивать проверяющую, изображая любопытство. — Вдруг там какие злоупотребления есть?

— А что там злоупотреблять? — недоуменно спросила она меня.

— Ну, вдруг кто-то расхищает дешевую продукцию понемногу. Вы такое выявляете в проверках?

Мне было сложно формулировать вопросы так, чтобы они выглядели наивными. Но в то же время хотелось немного подтолкнуть эту даму, чтобы она начала думать в нужном направлении. Глядишь, может однажды решится поработать на проверке как следует. Особых иллюзий я, конечно, на этот счет не имел. Но проверяющая выглядела честной идеалисткой, заинтересованной в результатах своей работы. Может и получится ее убедить. Попробовать стоит.

— Зачем кому-то воровать дешевую продукцию? — упорствовала контролер.

— Может и незачем. Но пока не проверите, не узнаете.

— Что не узнаю?

— Могут в конце списка нарушения быть или нет.

— Так нельзя, — категорично сказала она.

— Почему?

— Есть методические указания по проведению проверок.

Она вдруг как-то странно взглянула на меня.

— Ты что-то знаешь? — спросила она меня.

— Я вчера только первый день вышел на работу. Что я могу знать?

— Тогда чего ты так суетишься? И откуда ты вообще столько знаешь о проверках и правонарушениях? Не молод ты такими вещами интересоваться?

Упс! Опять моя настоящая личность наружу полезла со всем своим опытом и профессиональной деформацией. Надо как-то сгладить впечатление.

— У меня у друга родственник такие проверки проводит. Я несколько раз слышал, как он рассказывал про особенности своей работы, вот и запомнилось почему-то, — я как мог изобразил наивный вид и пожал плечами, после чего продолжил.

— Он много раз говорил, что методика проверок требует доработки, потому что из-за нехватки времени очень многие позиции раз за разом остаются непроверенными, и это в основном позиции из списка дешевых. И все работники баз про эту особенность знают. И если вдруг недобросовестный работник захочет какую-то продукцию расхитить, то ему просто надо делать это с недорогими позициями, и тогда шансы, что его поймают, очень низкие.

Похоже, мои объяснения несколько успокоили проверяющую. У нее в голове сложилась картинка, как советский школьник может что-то знать о ревизиях, и она перестала смотреть на меня подозрительно.

— Интересный подход, — произнесла, подумав, она, — но мы будем действовать в соответствии с инструкцией. Ее же не просто так придумали. Просто будем стараться проверить как можно больше позиций. Если как следует поработать и не отвлекаться по мелочам, то сможем многое успеть.

Я вздохнул и покорно кивнул головой. Расчет не оправдался. Идеализм идеализмом, а проверяющая еще молодой сотрудник и явно чувствует себя не очень уверенно. Ей с инструкцией, конечно, спокойнее. Да и побоится она нарушать устоявшийся порядок. Как она объяснит изменения в проведении проверки? Тем, что ей школьник историю интересную рассказал? Так и с работы вылететь можно.

Мы вернулись к работе и ещё несколько часов считали банки с раковыми шейками, олениной, какой-то дичью, харчо из баранины. Я между делом поражался ассортименту. Для меня не было секретом, что в Советском Союзе было несколько уровней снабжения граждан продукцией в зависимости от статуса. И продукты, хорошо знакомые, например, партийной элите, могли быть совсем неизвестны обычным гражданам. Но одно дело, когда где-то слышал или читал об этом, и совсем другое, когда видишь все своими глазами. В простых магазинах большей части представленного на базе ассортимента продуктов из дорогих категорий не бывает никогда. Лично я в магазинах нашего городка паштет из оленины, корн беф и беф-буйли не видел.

Со всей этой проверкой деликатесов жрать захотелось ужас как. Я так понял, рабочий день сотрудников базы закончился ещё в пять часов вечера, но все были на местах.

В какой-то момент мы пересеклись с Васей-негром. Я кивком головы отозвал его в сторонку.

— Мы что, в ночную смену сегодня? — спросил я его.

— Да нет, обычно отпускают часов в семь.

— Ты с кем ходишь, с главным контролером?

— Нет, со вторым мужиком. С главным заведующий сам ходит.

— Вы с твоим что считаете?

— Бутылки.

— Все сходится?

— Пока да.

— И у нас бакалея, гастрономия сходится. Вы тоже только самое дорогое считаете?

— Ну да. — Вася посмотрел на меня озадаченно. — Всегда так считали.

— Мне кажется, неправильно это. Всё надо считать.

— Ну, бутылки и промтовары, возможно, — согласился Вася. — А в бакалее перловку с горохом какой смысл до килограмма считать? Мешки сходятся и ладно. Что там копейки вылавливать?

— Копейка рубль бережёт. — возразил я.

— Василий, перекур окончен, — позвал сторожа проверяющий. Я тоже пошел к своему контролеру.

Мы поработали ещё час. Я старался не присматриваться к манящим хорошо и вкусно покушать этикеткам банок. В животе уже урчало.

К нам подошли Цушко с главным контролёром.

— На сегодня всё. — Сказал глава проверяющей комиссии. — Завтра утром, юноша, не опаздывайте, — строго сказал он мне. Я как рыба хватал ртом воздух.

— Паша, зайди ко мне перед уходом, — велел мне заведующий. Я кивнул головой.

Цушко и главный контролёр скрылись в кабинете начальника. К нам с Настей подошла Никифоровна.

— Ну, что, всё сходится? — нарочито безразличным тоном спросила она.

— Пока, да, — ответила ей Настя.

— А содержимое мешков, банок и бутылок тоже проверяли?

— Анна Никифоровна, как же их проверишь? — смеясь, спросил я. — Хотя, я бы вскрыл там пару баночек.

— А я, — подошёл к нам Вася-негр, — пару бутылочек.

Мы рассмеялись. Подтянулся второй проверяющий, что считал с Васей бутылки. Повисло напряжённое молчание. Мы все ждали своих начальников, переминаясь с ноги на ногу.

Наконец, двери кабинета Цушко открылись, вышел главный контролёр и жестом позвал своих за собой.

Я заглянул в кабинет заведующего.

— Заходи, — позвал меня он. — Дверь закрой. На вот, за сегодня. — Он положил на стол трояк.

Я молча спрятал его в карман рубахи.

— Выйдешь завтра с утра на весь день, получишь десятку, — предложил он, пристально глядя мне в глаза.

— Хорошо, только мне в обед к врачу надо будет сбегать за справкой, а то в школе будут проблемы.

— Сбегаешь, — согласился Цушко.

— Тогда до завтра? — спросил его я.

— Иди, — махнул он на меня рукой, переключившись на свои мысли.

Я глянул на дверцу шкафа с документами, она была чуть — чуть приоткрыта. Ну и хорошо, мышам легче будет залезть.

Я нагло схватил пару печенин с подоконника и вышел из кабинета, наткнувшись на Никифоровну и Васю-негра.

— Ну что, я пошёл. Мне ещё надо гостинцы ваши найти, — сказал я, глядя на Никифоровну.

— Ты что, потерял их? — обиженно спросила она.

— Суматошный вечер вчера был. Оставил где-то. Одно место проверил, там нет. Ещё одно место осталось. Я найду, Анна Никифорровна. И патрон вам в сени куплю. Я помню.

— Ой лоботряс, — развела руками Никифоровна.

— Да завтра, — попрощался я с ними, подавая Васе руку.

Я вышел на улицу. Надо идти в тот дом, где есть телефон.

Я вышел на Первомайскую и направился по правой стороне, высматривая большой дом. Нашёл его довольно быстро. В доме, на первом этаже горел свет.

Заходить во двор я предусмотрительно не стал. Прекрасно помнил, что было в прошлый раз. Но настроение было боевым и хотелось подшутить над песиком, так сказать отыграться немного.

— Винтик! — заорал я, стоя у забора. — Винтик! Ко мне!

Как ни странно, пёс подбежал и сел передо мной.

— Винтик! Голос! — скомандовал я. Пёс наклонил голову как попугай и с интересом смотрел на меня.

— Голос! Винтик! Голос! — надрывался я. Но всё было бесполезно. Это чудовище молчало.

— Ивлев, ты что делаешь? — услышал я сзади удивлённо-возмущённый женский голос.

Оглянувшись, я увидел нашу школьную медсестру. Рядом с ней стоял хозяин дома то ли Александр Викторович, то ли Виктор Александрович. Блин, она что, его жена? Вот чёртов городишко.

— Здрасте, — только и смог проговорить я.

— Чего тебе? — спросил хозяин.

— Виктор Александрович, — взял я себя в руки. — свёрток чужой вчера где — то просёмал. Бумажный такой, шпагатом перевязан, — показал я руками примерные размеры.

— Александр Викторович, — поправил он меня. — Пойдём.

— Может, я тут подожду? — предложил я, вспоминая вчерашнее знакомство с Винтиком.

— Не ссы, казак, атаманом станешь! — подначил меня хозяин, и я зашёл за ним во двор.

Хозяйка закрыла на стальную петлю калитку. И прошла вперёд нас в дом.

— Наташ, — сказал супруге хозяин, — а я тебе говорил, он не мог ниоткуда их притащить. А ты всё, соседей обокрал, соседей обокрал.

Он подмигнул мне. Вышла хозяйка.

— Вот, тут немножко Винтик их помял, — она подала мне две банки сгущенки и две банки тушёнки со следами от собачьих зубов.

— О, нашлись, спасибо, — обрадовался я и попытался распихать банки по карманам.

— Ну что ты делаешь, Ивлев, — остановила меня Наталья и скрылась в доме. Мы с хозяином остались стоять на крыльце.

— Эта тётушка, которой вы скорую вчера вызвали, — сказал я, пытаясь чем-то заполнить повисшую паузу, — оказалась женой нашего НВП-шника.

— Надо же, — ответил он.

Вскоре вышла Наталья и дала мне тряпичную авоську.

— Ой, спасибо, — поблагодарил я, складывая в неё банки. — Я верну.

— Иди к мамке, — сказала, усмехнувшись Наталья. — Шляешься допоздна.

— До свиданья. Ещё раз, спасибо, — помахал я им авоськой и, опасливо оглядываясь на Винтика, вышел со двора на улицу.

Ну хорошо. Один вопрос решился. А то так неудобно было перед женщинами.

И я в хорошем настроении припустил домой. Всё хорошо, что хорошо кончается.

— Всем привет! — поздоровался я со своими девчонками, гордо выкладывая на стол банки с заметными отметинами гигантской челюсти.

— Что это с ними? — прошептала мама.

Бабушка взяла в руки одну из банок.

— Не иначе, на медведя нарвался, — усмехнулась она. — Садись есть.

— Нет, давай я на чердак слажу, пока не забыл, — есть хотелось жутко, но воспоминание, как малая навернулась с кровати приободрило. — Вдруг там кроватка есть!

Как ни странно, отговаривать меня не стали — видимо, сами теперь побаивались. Бабуля повела меня в гостиную, и показала пальцем на потолок:

— Вон он, люк. Тащи лестницу из сарая, иначе никак!

Люк оказался в углу, практически закрашен. Не зная где он, и не увидишь. И хорошо, что в углу — есть куда лестницу приставлять. А то вряд ли тут стремянка найдется.

Лестницу припер из сарая в коридор — оказалась очень тяжелой. Там же в коридоре меня остановила бабуля, встав на пути грудью:

— Куда, ирод? Она же вся в паутине и какашках мышиных!

Пришлось подержать на весу, пока мокрой тряпкой оботрут каждую ступеньку. Затем, когда дотащил из последних сил и приставил к стене, вспомнили, что нужен фонарь. Бабуля притащила свой трофейный, полез по лестнице вверх. Уперся руками, но люк поддаваться не пожелал.

— Как следует дави, его сто лет не открывали! — порекомендовала бабуля.

В голосе явно слышалось опасение — что хилый внук сейчас пожмет плечами, да и сдастся.

Но я сдаваться не собирался — появился азарт, почувствовал себя Индианой Джонсом. Это же сколько десятилетий никто на чердак не лазил! Меня с этой лестницы теперь не согнать!

Навалился руками — не пошло. Встал на ступеньку повыше, и задействовал плечо — сработало. Правда, люк вылетел на крышу, как пробка из бутылки, а я едва с лестницы не упал. В последний момент сохранил равновесие. Вцепился в лестницу, как клещ, перевел дух в облаке опускающейся с чердака пыли. Три раза чихнул.

— Горе ты луковое! — покачав головой, сказала бабка, вместо сочувствия.

— Начинаю понимать, почему Пашка на мост пошел топиться! — пробормотал я себе под нос, стараясь, чтобы бабка не услышала.

Пыль на чердаке решительно была вместо воздуха. Поднялся всего на три ступеньки, а уже чихнул раз пять, чуть фонарик не выронил. Но все же удержал раритет и включил. После чего присвистнул, увидев, что там:

— Нифига себе!

Глава 22

Среда, 17.02.71 г. Около большого дома на Первомайской улице.

Чердак оказался знатный — под три метра в высшей точке. И просторный. Запросто можно комнату метров в двадцать квадратных соорудить. А мы там ютимся внизу, как тараканы. Что мне, так и спать дальше в гостиной? На каникулах можно соорудить винтовую лестницу, и получится у меня крутая спальня в стиле лофт. Правда, если не утеплять, то спать в ней можно только когда потеплеет. И где я найду мансардное окно в Советском Союзе, чтобы не протекало? А без него придется в темнотках прозябать. Хотя — можно провод провести наверх и лампочку повесить.

— Что там? — спросила бабуля с любопытством.

— Пусто там! — решительно ответил я, повертевшись на лестнице во все стороны, вернул люк на место, и начал спускаться.

На самом деле соврал — кое-что я там приметил в уголке. Стопку книг, и что-то, что вполне может оказаться иконой. Но про это я бабке ни слова не скажу. Хватает ума в моем возрасте понимать, что члену Коммунистический партии СССР не стоит показывать то, что может оказаться религиозной литературой вкупе с иконой. С нее станется потребовать все сжечь или выкинуть на мусорку. А там могут быть такие раритеты! Так что нужно выждать момент, когда бабки дома точно не будет, да подняться туда еще раз.

Пять минут спустя, когда гостиную привели в порядок, я умылся и дорвался до еды. Мне наложили полную миску рисовой каши красного цвета.

— Что это такое? — удивился я, принюхиваясь.

— Рис со свеклой. — пожала плечами бабуля.

Я был очень голоден и начал есть это нечто. Оказалось вполне съедобно. Мне даже понравилось. Хотя, конечно, удивился я поначалу сильно. В моем детстве такого рецепта не помню.

— Как у вас день прошёл? — спросил я с набитым ртом. — Как малая?

— Всё хорошо, — ответила мама, держа на руках Аришку. — Только её нельзя больше в табуретке оставлять. Встаёт уже сама, того гляди перевернётся.

Да уж. С кроваткой вопрос надо решать.

— Кстати, сегодня ко мне на приём Нинка Кузнецова из гастронома приходила, — сказала бабушка, — Мишка в больницу попал.

— Да что ты, — воскликнула мама. — Что случилось?

— У Нинки младший брат полтора месяца назад освободился. Не могут они там общий язык между собой найти. Вы же Нинку знаете, она как рот откроет, ей и по трезвой врезать по роже хочется. Что уж говорить о пьяном. Начал брат вчера Нинку выпимши гонять. Мишка, как старший сын, заступаться за мать полез. Ну и получил по щам. Лицо сильно разбито. Возможно, нос сломан.

— Жалко Мишку, — проговорила мама. — Хороший парень. Всю начальную школу тут просидел. Обедали вместе. Помнишь Паш? Уроки вместе делали.

Опа. Я слушал вполуха, думал, это меня не касается.

— А потом куда делся этот, как его, Мишка? — спросил я. — Почему мы дружить перестали?

— Почему перестали? — не поняла бабушка. — Так же и дружите, наверное. У них как дядька сел за пьяную поножовщину, когда старшего Кузнецова зарезал, так и жить можно стало в доме. Он и перестал к нам ходить.

— Его Нинка не пускала, — возразила мать, — требовала, чтобы он ей с младшими детьми помогал.

— Ну, этого я не знаю, — ответила бабуля. — Но то, что давно он к нам не заходил, то факт. Вы не ссорились, случайно?

Бабушка посмотрела на меня вопросительно.

— Что за Мишка-то? — не понимая, о ком речь, спросил я.

— Да, Кузнецов, одноклассник твой, — начиная раздражаться, ответила бабуля.

— А! Мишка Кузнецов. Ну, как же, знаю. Так он сын этой горластой кассирши из гастронома? Вот, не повезло парню. И это он в больницу попал? — дошло наконец до меня.

Я даже не обратил внимания, что его сегодня в школе не было.

— И что, дядька ему прямо нос сломал?

— Вчера ещё не ясно было, сломал или обошлось, — ответила бабушка. — Сегодня после работы Нинка сразу ко мне, в больнице ещё не была.

— Ну, можно же этого брата обратно посадить, если он несовершеннолетнего покалечил? — предложил я. — А, кстати, чего она от тебя-то хотела?

— Сажать она его не хочет, — ответила бабушка. — По большому гамбургскому счёту, он тогда Нинку с детьми от её пьяного мужа защищал. Правда, и сам не трезвый был. Но если бы не тот урод, выпили бы мужики, да разошлись спать, как все.

— Да… Старший-то Кузнецов больной на всю голову был, — поддержала мама, — как напивался, так всё виноватых вокруг искал, помню, даже за ружьё хватался.

— Нинка просит отселить брата в общежитие куда-нибудь, — объяснила бабуля. — Дети, говорит, косо на дядьку смотрят, всё-таки батю убил.

— Ну, это понять можно, — сказала мама.

— Вот и как я им помогу? У нас только у механического завода общежитие есть. Чтоб туда попасть, надо на заводе работать. А кто судимого возьмёт?

— Да, дела, — пробормотал я. — Мне надо к Ивану Николаеву сходить. Может на полчаса, может на час. Не волнуйтесь.

— Что у вас за дела? — спросила строго бабушка.

— Готовим план захвата мира, — заговорщицким шёпотом ответил я. — Да, чуть не забыл, — я вытащил из кармана рубашки трояк и положил на стол.

Быстро одевшись, я налегке пошёл в сторону дома Ивана. Постучав калиткой, разбудил овчара. На лай вышел Иван.

— Что это ты сегодня без ведра? — подколол он меня.

— Представляешь, так отпустили, — не остался в долгу я.

Мы направились к Терентьевым.

— Что нового на базе? — поинтересовался Иван.

— Да всё как-то не так. Государственный контролёр и компания там сейчас из Брянска. Ревизию внеплановую проводят, — пожаловался я. Иван от неожиданности остановился как вкопанный. — Но я насыпал печенья в папки, правда не во все. Чуть не спалился.

— Какого печенья? — не понял ошарашенный Иван.

— Юбилейного. Пошли.

У Терентьевых нас встретила Каштанка весёлым лаем, переполошив все соседние дворы, но мы, для приличия, ещё и в окно постучались.

Вышел Николай, поздоровался с нами обоими за руку и пригласил войти.

Александр сидел за столом, тётя Вася суетилась в кухонном углу.

— Там комиссия сейчас из Брянска с ревизией, — вместо приветствия сказал громко Иван и с обречённым видом плюхнулся на стул. Я сел рядом.

— Какая ещё ревизия? — подсел к нам Николай. — Только была же в декабре.

— Внеплановая, — подсказал я. — По доносу некоторых товарищей, не будем показывать пальцем, хотя это был слонёнок.

— Чего? Какой слонёнок? — не поняли меня парни.

Они что, тридцать восемь попугаев не видели? Или этот мультик ещё не вышел?

— Ладно, — поправился я. — Это я так, о своем. Давай протокол пока подпишу.

Николай достал из сумки — планшета лист с напечатанным текстом и подал мне. Я прочитал его. Корявенький, конечно, ещё стиль у парнишки, но ничего, научится. И тут я вспомнил, что бабулин паркер остался дома, чем-же я буду подписывать?

Видя, что я закончил чтение, Николай протянул мне карандаш. Я подошёл к столу и расписался в протоколе простым карандашом. Стою и думаю: что это за бред?

Тётя Вася расставляла на столе чашки. Глядя на меня, она рассмеялась.

— А слюнявить карандаш кто будет?

Карандаш химический! Точно. Были такие. Я послюнявил его и расписался не хуже, чем авторучкой. Как прикольно. Я отдал подписанный протокол Николаю и уселся за стол в предвкушении чаепития.

— Я так понял из намёков сотрудника базы, — сказал я, — что контролёры ничего не найдут. У них вообще система контроля уязвимая. Считают только дорогие позиции, причём контроль исключительно визуальный. Цушко слишком ушлый махинатор, он все эти нюансы точно знает. Я почти уверен, что он с дорогими товарами вообще никаких нарушений не допускает. А все свои дела проворачивает с позициями подешевле. Там объемы большие, скрыть махинации легче, да и не доходит до них проверка никогда.

Один из братьев поставил на стол нарезанный батон вазочку с вареньем и заварник. Иван налил себе и мне чаю. Руки сами потянулись за батоном и вареньем.

— Да, ушлый этот Цушко, слов нет, — пробормотал Николай, глядя пристально в окно. — Кстати, мы решили тебя с нашим внедрённым на базу агентом познакомить.

— Да ладно, прям, агент под прикрытием, — рассмеялся я.

— А что ты думаешь? Как оперативники экономическую информацию собирают? В засадах сидят с пистолетом в руках? — серьёзно спросил Николай, глядя мне в глаза. — И сторожами приходится работать. И грузчиками, и кирпичи на стройке таскать.

В хату вошёл, широко улыбаясь белоснежными зубами, Вася-негр.

Сказать, что я удивился, ничего не сказать. Я офигел.

— Вася, — только и сказал я.

— Милиционер Башагин, — представился довольный произведенным эффектом Вася.

— Ладно, Вась, садись, — сказал Николай, вставая и ставя на стол ещё одну чашку, — послушай, что Пашка рассказал. Он считает, что комиссия проверяющая ничего не найдет, потому что Цушко все махинации только с дешевыми категориями товаров проворачивает. А проверка в первую очередь дорогие позиции считает.

Вася завис на секунду, глядя на меня.

— А всё может быть, — проговорил он, усмехаясь. — Я этому не удивлюсь. Он на всём деньги делает. Что ты думаешь, — обратился ко мне Вася, — почему он сегодня проверяющим тебя грузчиком представил? А потому, что его сын на базе грузчиком оформлен, а сам в Брянске живёт.

— Это же легко проверить, — возразил я.

— Только не будет никто это проверять, — ответил Вася с набитым ртом.

— Почему? — не понял я.

— Потому, что они отвечают за товар, а не за работников. Работниками другие организации занимаются.

— Ну да. Ну да. К пуговицам претензии есть? — пробормотал я.

— Чего? Какие пуговицы? — не понял меня Вася.

Что, и этого они ещё не слышали?

— Никакие. Скажи лучше, — перевёл я разговор на другую тему, — ты как в шпионы попал?

— С детства мечтал милиционером стать.

— И? Шпионство тут причём?

— Ну, ты меня в милицейской форме представляешь?

— Ну, такое, — ответил я, еле сдерживая смех.

— Вот именно.

— Быть тебе вечно под прикрытием, — сказал, усмехаясь, Иван, с интересом наблюдавший за всем происходящим.

— А что ты смеёшься? — спросил его Николай. — Негр, между прочим, у нас самый результативный агент. Люди чисто психологически не могут его с милицией связать.

— Что правда, то правда, — признал я. — Но, давайте вернемся к делу Ивана. И, раз уж выяснилось, что сторож базы — агент под прикрытием, то нельзя ли мне сегодня попасть в кабинет Цушко? Я не успел там посмотреть один документ.

— О, коллега! — смеясь, протянул мне руку Вася.

— Конечно, делайте, всё что нужно, — разрешил Николай.

Мы с Иваном многозначительно переглянулись.

— Мне надо возвращаться, — сказал Вася, вставая. — Кстати, о нарушениях. Нас, сторожей на базе, по штату должно быть четверо, а по факту нас всего двое. Должны работать сутки через трое, а работаем двое суток через двое. Но днём, во время дежурства, можем отходить с рабочего места ненадолго. Ночью надо быть на месте. Платит нам Цушко по полторы ставки. А ставку, получается, себе в карман кладёт.

— Мы зайдём сегодня, — напомнил ему Иван. — Не спи. Собаки есть у вас там?

— Есть, но я их закрою, — пообещал Вася, прощаясь с братьями за руку. — Спокойной ночи, — сказал он тёте Васе.

Вася-негр ушёл. Мы с Иваном тоже засобирались. Когда мы вышли, я спросил его:

— А что мы сразу с ним не пошли?

— Домой ко мне зайти надо, — ответил Иван.

— Зачем, за сыром? — предположил я. — Можно без него обойтись. Там у Цушко на подоконнике целый бакалейный отдел.

— Не за сыром, — уклончиво ответил Иван.

Я не стал настаивать, придёт время, объяснит.

— Давай зайдём ко мне тоже, — попросил я. — Я только на час дома отпросился. Бабушка с матерью за меня волнуются. Тебя увидят, отпустят. А без тебя могут не отпустить.

— Ну, хорошо, зайдём, — согласился Иван.

— У тебя фонарь есть?

— Есть где-то.

— Давай я наш возьму. Кстати, а ты что, получается, про Васю не знал, что он подставной? Чудно получается — как в таком небольшом городе негра-милиционера никто раньше не заметил!

— Так его тут и не было еще несколько недель назад, явно перевели откуда-то, — пожал плечами Иван, — и не обязаны они меня были в такие дела посвящать, не мое это дело. Вернее, раньше было не мое, пока Вероника в неприятности не встряла.

Мы подошли к моему дому. В кухне горел свет. Я почему-то вспомнил про Пашкину покойную собаку.

— Вань, а ты слышал, что с моей собакой перед Новым годом случилось?

— Нет. А что с ней?

— Погибла каким-то неестественным образом. Славка её повисшей на заборе нашёл. Голова между штакетинами застряла.

— Ничего себе. Как это её угораздило?

— Вот и я не знаю.

Мы вошли в хату. Раздеваться, разуваться не стали. Только заглянули. Иван поздоровался, а я попросил у бабули фонарик и пообещал вернуться ещё через час.

Мы беспрепятственно покинули дом, моя хитрость с Иваном сработала. Бабушка даже не спросила, куда мы собрались.

Мы пошли к Ивану домой. У него тоже горел свет, но меня он приглашать в дом не стал, попросил подождать у калитки. Вскоре он вернулся, и мы пошли на базу.

— Я не знаю, — сказал Иван на ходу, — решат ли в ОБХСС так скрупулёзно копать под Цушко, как ты сегодня предлагал. Но, если документы нам удастся испортить, у него появится шанс отмазаться.

Я взглянул на Ивана, не понимая, к чему он клонит.

— С волками жить, по волчьи выть, — сказал задетый за живое Иван. — Дед Вероникин дал кое-что. Оставим в кабинете у этого упыря. Я ему не прощу, что Веронике хотел жизнь испортить. За все ответит.

— Что там тебе дед дал? — напрягся я. — Взрывчатку, что ли?

Иван взглянул на меня, как будто первый раз увидел.

— А это идея, — сказал он, усмехнувшись. — Нет, не взрывчатка. Всего лишь наган и пяток патронов.

— Зачем? — не понял я. — Под статью за хранение подвести его хотите?

— С такого он никак не соскочит, — зло проговорил Иван. Видно было, что он пошел на принцип и переубедить его не удастся.

— Ну, я надеюсь, ты знаешь, что делаешь, — сказал ему я. — Главное, своих пальцев не оставь.

— За кого ты меня держишь? Естественно, не оставлю. Протерли все, и даже перчатки вот взял.

— Это правильно.

Дальше мы шли молча, каждый думал о своём. Вскоре мы подошли к единственному освещённому окну базы и постучали. Вася почти сразу выглянул и открыл нам входную дверь.

— Кабинет Цушко заперт? — спросил Иван Васю.

— Да, вот ключ, — Вася вытащил из стола при входе ключ, к которому скрученным бинтом был привязан многократно сложенный тетрадный листок с надписью «каб.13».

Иван взял ключ, и я сразу повёл его в кабинет Цушко. Окно кабинета выходило на железную дорогу.

— Будем свет включать? — спросил я Ивана.

— Не стоит.

Я включил фонарик.

— Вон в том ящике у Цушко бар, — подсветил я фонариком нужную дверцу, — там же он деньги держит. Было бы логично туда же оружие подложить.

— Патроны отдельно положить надо, — сказал Иван. — Хорошо бы приклеить их куда-то. Так, чтобы и не на виду, и чтобы нашли при обыске быстро и наверняка. Найдут патроны, будут тщательнее искать, найдут наган.

— Клей, вон, на окне стоит, — подсветил я подоконник. — А бумагу я сейчас принесу.

— Перчатку возьми.

— Точно. Вторую тоже давай.

Я надел перчатки, взял фонарь и пошёл к своему рабочему месту. Снял с ящика с упакованным сахаром мешки, выбрал из середины стопки росбакалеевский пакет в надежде, что не заляпал его, когда прятал от проверяющих из Брянска. Положил всё обратно и вернулся в кабинет Цушко. Соблюдая предосторожность, положил пакет на подоконник. Вернул Ивану перчатки. Он надел их, взял пакет.

— О, то, что надо. — обрадовался он, положил в пакет патроны, густо смазал клеем одну сторону пакета и прилепил к обратной стороне столешницы рабочего стола Цушко.

— Да кто ж там искать — то будет? — удивился я.

— Ты ничего не понимаешь, — всё должно быть под руками. — И оружие, и патроны к нему. Куда, ты говорил, спрятать наган лучше?

— Вон за спиной у него, как раз, шкафчик с бутылками.

— Посвети, — попросил Иван.

Он открыл дверцу. Нашему взору предстали причудливые бутылки. Я с интересом разглядывал их. Армянский коньяк, Джин капитанский, ликёр Шартрез, Ром советский и даже Советский виски. Я и знать не знал, что в СССР всё это выпускалось.

Ещё там лежала начатая коробка зефира в шоколаде. Несколько купюр по рублю, по три. Больших денег не было.

— Странно. Это же торговая база. Должны быть деньги, — сказал я оглядываясь. — Ты видишь где-нибудь сейф?

— В шкафу каком-нибудь, небось, маленький сейф спрятал, — предположил Иван.

— А посмотри, ты в перчатках, — попросил я, — что в коробке зефирной?

Глава 23

Среда, 17.02.71 г. Торговая база. Кабинет Цушко.

Иван открыл коробку. Там оказались зефирки.

— Да. Какая неожиданность, — усмехнулся я. — Так зефирку хочется.

— Нельзя, — ответил мне Иван. — Давай, наган за бутылки положим, да и всё.

— Смотри, чтоб это естественно выглядело.

— Нормально выглядит, — сказал Иван, пряча наган в баре Цушко. — Всё. Уходим?

— Куда уходим? — удивился я. — А акт с подписью Вероники?

— О, ё моё! Забыл.

— Что, будем все документы перебирать? — спросил я Ивана.

— Да, надо бы его найти, пир мышам устроить, — пробормотал Иван. — Чтоб наверняка.

— Тогда давай мне обратно перчатки и свети.

Я вынул из шкафа стопку из шести дел разной толщины и положил на стол Цушко. В Ванькиных перчатках не то, что документы листать и перекладывать невозможно было, даже развязать верхнюю папку у меня получилось с трудом.

Надо было что-то придумать. Я осмотрел канцелярские принадлежности в поисках ластика. Нашёл только карандаш с ластиком на конце. Я снял с правой руки перчатку, вернул Ивану и сказал держать её в руках, чтобы не забыть её ненароком здесь. Я вооружился карандашом с ластиком, уселся поудобнее и попробовал листать документы ластиком, а перекладывать левой рукой в перчатке. Не очень удобно, но сойдёт.

— Как фамилия Вероники? — уточнил я.

— Петипа, — ответил Иван.

— А отчество?

— Андреевна.

— Петипа В.А. стало быть.

Я начал пролистывать документы из первой папки один за другим в поисках нужной фамилии. Я настроился на монотонную длительную работу, мне не привыкать.

Но нам повезло. Нужный нам акт оказался во второй папке и нам не пришлось перелопачивать все шесть.

Я вернул акт в папку, но положил его сверху. Прикрыл несколькими листами других документов, чтоб не так очевидно было, что акт специально из толщи бумаг наверх вытащили. Пересыпал всё щедро крошками Юбилейного печенья с подоконника. Взял у Ивана вторую перчатку и завязал папку специально не плотно. Потом положил её в шкаф на самый верх стопки, чтобы мыши точно нашли и съели нужный нам документ. Ещё я сдвинул стопку из папок немного в сторону, чтобы лесенка к верхней папке получилась. На каждую ступеньку подсыпал немного крошек, а на верхнюю ступень насыпал от души.

Остатки печеньки я съел, уж очень есть хотелось. дверцу шкафа опять до конца закрывать не стал. Ну, все условия для грызунов создал.

— Как думаешь, сожрут мыши фамилию и подпись Вероникину на акте? — взволнованно спросил Иван.

— Если они не сожрут этот акт целиком, — сказал я, отряхивая руку от печенья и возвращая перчатки Ивану, — то это самые тупые и зажравшиеся мыши в мире.

Я захватил с подоконника пару баранок и сунул их себе в карман бушлата.

Мы вышли из кабинета Цушко. Иван запер за нами дверь. Настроение у меня было хорошее, с чувством исполненного долга я шёл за Иваном к выходу. Мы вернули ключ Васе.

— Ну что, нашли, что искали? — спросил он нас.

— Нашли, — ответил Иван.

— И что, оставили там? — не понял Вася смысла поисков.

— Мы сразу это съели, — пошутил я.

— Что искали хоть?

— Карту с крестиком, которым Цушко место пометил, где клад зарыл.

— А съели карту зачем?

— Чтобы врагу не досталась, — ответил я заговорщицким шёпотом.

— Меня в долю возьмёте? — хитро улыбаясь, спросил Вася.

— Разумеется, — ответил Иван. — С меня поляна. Спасибо.

Мы вышли на улицу. Иван закурил. Мы молча пошли по Первомайской в сторону нашей улицы. Иван явно нервничал.

— Что случилось? — спросил я, думая, что мы что-то упустили или забыли в кабинете Цушко.

— Да вот, всё думаю, успеют мыши до понедельника своё дело сделать или нет?

— Понятия не имею. Если сомневаешься, пошли акт вытащим и сожжём.

— Да Ваську подставлять не хочется.

— Он уже подставился.

— Как?

— Так. Кто угодно мог видеть, что мы с базы поздно вечером выходили.

— Это как раз ерунда. Ну, пригласил он друзей на работу, культурно посидели, потрещали, бухнули. Это нормально. А, вот, если мы туда-сюда ходить начнём, это не нормально.

— Ничего не понял. Ну ладно, тебе виднее.

— Ещё и наган с патронами оставили. Нет, никуда мы больше не пойдём, — решительно сказал Иван.

Когда мы шли по Первомайской мимо большого дома, на забор кинулся со всей дури Винтик и облаял нас. Мы с Иваном от неожиданности шарахнулись от забора подальше.

— Кабыздох хренов! — выругался на него Иван. — Напугал.

— Винтик, Винтик, — начал я миролюбиво подзывать кобеля, подходя к забору. — На вкусняшку.

Я протянул ему через забор сушку. Интересно, будет жрать? Избалован, небось, барскими харчами. Но Винтик с удовольствием сгрыз сушку и высунул нос между досок, вынюхивая ещё угощение. Я отдал ему последнюю сушку, приговаривая:

— Хороший мальчик. Хороший, — даже нос ему потрогал.

— Пошли уже, дрессировщик, — позвал меня Иван.

Мы пошли дальше и вскоре вышли на свою улицу. Я попрощался с Иваном, и мы хотели уже расходиться по домам.

— Ой, а фонарь мой у тебя? — вспомнил я про бабулин трофей.

— Фонарь, фонарь, — повторял Иван, хлопая себя по карманам пальто. — А… Нет фонаря.

Мы смотрели друг на друга. Я засмеялся нервным смехом. Ну, вот как так? Я должен был проконтролировать.

— Вот, чёрт, — Иван стукнул кулаком по ближайшему дереву.

— Где он остался? — спросил я. — Надеюсь, на столе у Васи?

— Нет, в кабинете у Цушко.

— Может, всё-таки, у Васи?

— Нет… Ты мне перчатку отдал. Я фонарь на стул у двери положил, — пытался восстановить в памяти свои действия Иван. — Перчатку надел, дверь кабинета открыл, тебя выпустил, из кабинета вышел и запер его. Нет. Фонарь остался в кабинете на стуле у двери.

— Ну, хорошо, остался. И что делать будем?

— Возвращаться нельзя, — категорично заявил Иван.

— Почему?

— Я тебе уже объяснял. Кто-нибудь нас увидит и запомнит, если мы туда-сюда шастать будем.

— Ну, значит, завтра, — подытожил я.

— Как завтра? — воскликнул начавший паниковать Иван.

— А я не говорил? Цушко просил меня выйти завтра на целый день. Маскарад перед проверяющими устроить, типа я там на полную ставку работаю. Придётся школу прогулять. Приду на базу пораньше, попрошу Васю кабинет мне открыть и фонарик заберу.

— Ну, давай, — согласился Иван. — Попробуй.

— Ладно, давай расходиться, — предложил я. — Утро вечера мудренее.

— Да. Спокойной ночи, — согласился Иван, пожимая мою протянутую руку.

У нас уже все спали. Я тихонько прокрался к себе, стараясь не шуметь. Но то ли бабушка не спала, то ли проснулась.

— Пришёл? — шёпотом спросила она. — Всё нормально?

— Да, да. Всё замечательно, — бодро прошептал, стараясь успокоить её.

— С девчонками гуляли? — настаивала она на подробностях.

— Да, да. С девчонками, — соврал я, решив, что это вызовет меньше расспросов. Странно, но нет — бабуля тут же оживилась.

— За Полянской опять волочишься? — строго спросила она.

Причём тут, вообще, Полянская? Я сел в кровати. Сна как не бывало.

— Может, чайку? — предложил я, надеясь выяснить, что к чему.

— Я спать, — категорично ответила бабуля, обломав все мои надежды разобраться, в чем причины такой неприязни к Дианке, и направилась к себе.

— Ну, ба! — вскочил я и побежал за ней, не собираясь сдаваться. — Что не так с Полянской?

— Всё не так, — буркнула бабушка, уходя к себе. — Держись от неё подальше и всё у тебя будет хорошо.

— Расскажи! — настаивал я, стоя в дверях её спальни.

— Нет. И не проси, — отрезала бабуля. — Рассказала уже один раз.

— И что? — спросил я, начиная терзаться смутными сомнениями.

— Ничего, — проворчала она, укладываясь.

— Ба. Расскажи, — начал ныть я, но это не сработало.

— Нет, — рявкнула на меня бабушка. — Спать иди!

— Ну и ладно. Я у Дианки самой спрошу.

Бабуля тут же села в кровати, пристально глядя на меня. Она молчала. Мне стало жутко.

— Вряд ли она знает, — наконец сказала бабуля. — А может, Оксанка и рассказала детям. Хотя, если бы так, они ему давно сказали бы.

Бабушка рассуждала сама с собой. Наконец, она вспомнила, что я стою рядом.

— Я подумаю над твоей просьбой, — сказала она. — Всё. Иди спать.

Я поплёлся к себе и лёг в постель. Уснул я не сразу. Что такого она мне сказала? И почему теперь жалеет об этом? Ладно. Не скажет она, я мать дожму.

Проснулся я от какой-то возни рядом. Открыв глаза, я увидел, как бабуля сняла с двери вешалку с моим школьным костюмом.

— Что, пора вставать? — пробормотал я спросонья.

— Нет, ещё полчаса, — шёпотом ответила она.

Я перевернулся на другой бок и собрался ещё подремать. Но вспомнил, что мне сегодня надо пораньше на базу фонарь из кабинета Цушко вызволять. Сон тут же как рукой сняло. Я вскочил.

— Ты же в шесть тридцать собирался бегать, — удивлённо глядя на меня сказала бабушка. — Ещё только шесть.

Ох, блин. Ещё же бегать. Я и забыл. А начинать надо. Пашка физической подготовке совсем внимания не уделял. Рабочий день на базе в восемь начинается. Мне надо пораньше минут на десять прийти за фонариком. Но если я в семь пятнадцать с пробежки вернусь, то на базу вовремя не успею. Надо сейчас бежать. Я оделся в домашние штаны и свитер.

— Я пораньше сегодня побегу, — сказал я бабуле. — Наш класс дежурит сегодня, к половине восьмого надо быть.

Тут я обратил внимание на то, чем она занята. А занята она была тем, что, ни много, ни мало, меняла мне рубаху на вешалке со школьным костюмом. Одну голубую рубаху сняла, другую голубую надела на плечики. Рубашки чуть — чуть отличались оттенком.

— Ба. Ты что, мне каждый день рубашку меняешь? — ошарашенно спросил я.

— Конечно, — ответила она как о само собой разумеющемся.

— Блин. А я думал, у меня дальтонизм после травмы развиваться начал.

— Почему? — удивилась бабушка.

— Ну, рубашка то одного оттенка, то другого. Каждое утро разная.

— Ну ты даешь! А спросить ты не мог?

— Волновать не хотел.

— Кого?

— Да вас.

— Чем волновать?

— Что зрение ухудшается.

— Что за глупости? — строго сказала она. — Всегда надо обо всём говорить!

— Ладно. Я побежал.

На душе определённо полегчало. Рано еще слепнуть и садиться на шею бабке с матерью. Ну бабка, ну партизанка! И я тоже хорош — на третий день индеец Соколиный глаз заметил, что в тюрьме нет одной из стен. Тьфу!

На улице было ещё темно. Лёгкий минус. Правильно я шапку надел и варежки. Сначала засомневался, удобно ли будет бегать в ушанке. Но, как говорится, лучше маленький Ташкент, чем большой, огромный Север.

Куда там Славка говорил, он бегает? По Ленина налево до хлебозавода? Ну, попробуем.

Я специально не стал сильно гнать, понимая, что не в той форме. Бежал не спеша, чтобы пульс не зашкаливал. Добежал до Большого моста. Это отсюда Пашка прыгнул. Я остановился на середине и посмотрел вниз. Высоко. Это же до какого отчаяния надо было дойти?

Я побежал дальше. Думая о Пашке, о вчерашнем разговоре с бабулей на ночь глядя.

Возвращаясь назад, уже недалеко от моего дома, я увидел в противоположном конце улицы бегущего мне навстречу Славку. Я перешёл на шаг и дождался его возле своей калитки.

— Не понял, — поравнявшись со мной, Славка остановился. — Ты уже всё?

— Привет. Я сегодня школу пропущу, — поспешил я объясниться. — Скажи, пожалуйста, Юльке и Кириешке, что я сегодня в больницу иду выписываться.

— Что, на целый день? — недоверчиво спросил Славка.

— Нет. Ещё Мишку Кузнецова в больнице навещу, — попытался я переключить внимание Славки.

— А что с Мишкой? — заинтересовано спросил он, поддавшись на мою уловку.

— Ты не в курсе? У него дядька освободился, мать Мишкину в пьяном виде гонять пытался, а Мишка заступаться полез и получил.

— Ох, ничего себе! — воскликнул Славка. Похоже, в школе ещё не знали об этом инциденте. — И что с ним?

— Лицо сильно разбито, возможно, нос сломан. Сегодня схожу, поточнее узнаю.

— Привет от меня ему передавай. Вообще, от всех наших передавай.

— Конечно, передам, — пообещал я.

Мы пожали друг другу руки, Славка побежал на пробежку, а я пошел принимать водные процедуры.

Бабушка уже не спрашивала, зачем я в одних трусах с полотенцем и ведром воды на улицу попёрся. Я в этот раз лил на себя воду не так быстро, как вчера. Ещё и обтёрся как мог. В баню никак не попаду с этой работой и учёбой. В ближайшие выходные опять пролетаю: у нас поход с ночёвкой.

Вернувшись в кухню, я наткнулся на недовольный взгляд бабули.

— Распаренный после бега и холодной водой, — пробурчала она.

— Ну а как? До пробежки обливаться? — спросил я.

— Зачем тебе вообще обливаться?

— Закаляться, — ответил я. — И мыться как-то же надо.

— Нормальные люди в бане моются.

— А, кстати, где у нас ближайшая баня? — решил уточнить я, вытираясь и одеваясь. — И как она работает?

— На Площади напротив библиотеки. С десяти утра до десяти вечера. Понедельник, вторник — выходные. Среда — санитарный день, — доложила бабушка, ставя передо мной миску гречки с молоком.

— А как же людям мыться с понедельника по среду? — удивился я.

— У кого-то при доме своя баня есть. Но на неделе баню обычно не топят. Хлопотно это. И раз в неделю баню делать тяжело. Это же не просто помылся и всё. Это хата вся моется, постель меняется, бельё всё перестирывается. Свои бани люди раз в две недели топят, насколько знаю. А просто помыться, так на заводах свои котельные, люди каждый день после смены моются. На автобазе так же.

— Мне каждый день не надо. Пару раз в неделю и нормально. Если баня до десяти часов работает, то можно успеть после работы, — прикинул я.

— Касса закрывается в девять. До девяти надо успеть купить билет.

— Я понял, — прошамкал я с набитым ртом. Час на помыться более чем хватит.

Ну что? Жизнь-то налаживается. Сегодня ещё и в баньку схожу. Мне вспомнилась русская баня в нашем фитнес-клубе, ещё мне нравился хаммам. Финская и инфракрасная сауны так себе, на любителя. В советской общественной бане, конечно, не такой выбор. Просто парилка по типу русской бани. Но мне большего и не надо на самом деле.

— Мне пора бежать, — чмокнул я бабушку.

Чтобы не палить легенду про дежурство в школе, я пошёл в школьном костюме, но втихаря сунул в портфель домашние штаны и свитер. Переоденусь на базе.

Я вышел, когда ещё не было половины восьмого. Пошёл в сторону школы, потом по Госпитальной улице вышел на Первомайскую. На базе я был, наверняка, до восьми часов утра, как минимум минут за десять-пятнадцать.

У входа никого не было. Из-за стеллажей со стороны кабинета Цушко доносились неразборчивые голоса. Я ринулся туда. Двери кабинета были открыты настежь. В кабинете толпились сам Цушко, Никифоровна, Вася-негр и проверяющие. Все были уже на месте. Я глянул на стул у входа, фонарик так и лежал там, где мы его вчера забыли. Я встал так, чтобы загородить его.

— Да что же это такое? — возмущался Цушко. — Что здесь творится?

В повисшей тишине я постучал костяшкой о косяк двери.

— Доброе утро, — скромно поздоровался я со всеми. Все повернулись ко мне. — А что случилось?

У меня коленки начали подрагивать. Неужели Цушко раньше времени нашёл наган или патроны?

— Да весь стол в крошках каких — то! — возмущённо ответил Цушко.

Внимание присутствующих опять переключилось на его рабочее место, а я под шумок сунул фонарик в карман бушлата и встал вместе со всеми у стола. Я вчера, когда папки доставал, видимо, крошки печенья, которые я первый раз в них напихал, из папок на стол высыпались, а мы с Иваном в темноте этого не заметили. Вот дилетанты. Еще никогда Штирлиц не был так близко к провалу!

— Вам бы, Богдан Адамович, — скромно сказал я, — в кастрюльке бы какой-то всё это держать, — показал я на жратву на подоконнике. — Я ещё вчера подумал, но постеснялся вам сказать.

— Какие ещё кастрюльки? — рыкнул на меня Цушко.

— У меня дома всё в кастрюльках, банках и жестяных коробках бабушка с мамой держат. Иначе всё мыши испортят, — пояснил я.

— Думаешь, это мыши? — сменил гнев на милость завбазой. В глазах его была видна напряжённая работа мысли. Наверное, прикидывал, что можно списать под это дело.

— Как давно у вас дератизация проводилась? — строго спросил главный контролёр у Цушко.

— Она у нас перманентная, — ответил заведующий, смахивая крошки со стола на пол.

— Как это? — спросила Настя.

— Ну как? Отраву раскладываем везде постоянно, — раздражённо ответил Цушко.

— А вы знаете, что у грызунов через полгода привыкание к яду вырабатывается? — спросил главный контролёр.

— Нам приманки на несколько лет привезли, — почесал затылок Цушко. — Пока эта не закончится, другой не будет.

— Ничего, — вступила в разговор Никифоровна, — скоро мыши все запасы приманки сожрут. Новую закажешь.

Мы с Васей переглянулись, я вызвал его кивком головы из кабинета.

— Что тут, только из-за крошек суматоха такая? — спросил я его тихонько.

— Вроде да.

— Ну, вот и ладненько, — успокоился я.

— А ты что, сегодня в школу не пойдёшь? — уточнил Вася.

— Неа, — потянулся я с довольной улыбкой. — Я сегодня прогуливаю.

Глава 24

Четверг, 18.02.71 г. Торговая база. У кабинета Цушко.

Мы с Васей стояли у кабинета и трещали ни о чём, как и положено молодым людям, жизнь которых ещё не отягощена суровыми житейскими буднями.

К нам вышла Настя.

— Позавтракать сегодня не успела, — пожаловалась она. — Гостиничный номер оказался такой холодный. Даже пришлось второе одеяло идти просить. Столовки рядом нет. Как я здесь ещё два дня проживу?

— А что, разве заведующий вам поляну не накрывает? — ехидно спросил я.

— Слушай, — тихо сказала она, — обычно с нами носятся, как с писаной торбой все дни ревизии. И обеды, и ужины в хороших местах. Но вчера Израйлич отказался на обед к вашему идти. И на ужин тоже.

Вид у неё был обиженный, взгляд голодный.

Интересно, что затеял глава проверки? Не верю я, что он такой принципиальный именно в нашем случае, раз уж раньше ходил на все эти «банкеты» во время других ревизий. Нет, мой опыт говорил мне о другом — готов побиться об заклад, что Израйлич себе цену набивает. Запугивает Цушко, чтобы тот ему взятку размером побольше предложил. А то как это — проверка не захотела с ним отобедать да отужинать? Беда просто! Что это они замыслили?

— Да. Красавицу жизнь к такому не готовила, — рассмеялся я. — Что, Вась, делать будем? Чем мадемуазель кормить?

— Чай сейчас организуем, — спохватился Вася и скрылся за стеллажами.

Цушко с Никифоровной и проверяющие обсуждали что-то. Я подошёл к ним и, выбрав момент, спросил:

— Богдан Адамович, можно у вас баранок немного взять? — вежливо попросил я. — А то девушка позавтракать не успела.

Цушко взглянул на меня зло, ничего не ответил, только рукой отмахнулся. Я решил, что молчание знак согласия. И не будет же он при всех женщине в куске хлеба отказывать.

Я взял весь кулёк с баранками, вышел из кабинета и отдал кулёк Насте. Она с благодарностью взяла его и сразу с голодухи засунула одну баранку в рот.

Через несколько минут подоспел Вася с чашкой горячего чая. Наконец, совещание у наших начальников закончилось и все вышли из кабинета.

— Гаврилина, ну что ты всякую гадость в рот тащишь? — возмущённо спросил Настю глава проверяющей комиссии, увидев её жующую и с кульком баранок в руках.

— Какую ещё гадость? — не понял я.

— Баранки эти ваши. По ним же мыши бегали.

У Насти округлились глаза и на лице появилась гримаса отвращения. Я не сообразил сразу, как её успокоить. Не мог же я ей сказать, что это не мыши, а я в кабинете у Цушко напакостил.

— Они кипятком уже продезифицирваны, — разрядил обстановку Вася.

— Не переживай, — нашёлся и я, — баранки не погрызены и не запачканы. Так что, мыши до них не добрались.

Настя успокоилась. Мы возобновили проверку в тех же парах, что и вчера.

Все разошлись по своим участкам, и мы с Настей остались одни.

— Ты знаешь, а я поговорила вчера с Израйличем, — вдруг сказала она.

— По поводу? — спросил я, теряясь в догадках.

— Про нашу систему контроля. То, что мы с дорогих товаров всегда проверять начинаем, а дешёвые товары постольку-поскольку.

— Правда? — заинтересовался я. — И он что?

— Сказал, что я зрю в корень.

— И всё?

— И всё.

— Ну, это он тебя похвалил так, — подбодрил я её, — наверное.

— Надеюсь. Ладно, давай работать.

Мы занялись рутинной работой. Как и вчера я снимал ей ящики, вскрывал, она пересчитывала содержимое, оценивая соответствие товара заявленному на упаковке чисто визуально. Даже не вытаскивала банки, она вообще их в руки не брала. Хотя бы выборочно. Мне очень хотелось обратить её внимание на это обстоятельство. Но я не стал развивать эту тему, рассудив, что если бы это кому-то надо было, то прислали бы не три человека на такую базу, а высадили бы целый десант и пересчитали бы здесь всё до последней крупинки.

К полудню, уже изрядно напрыгавшись, я подошёл к заведующему и Эдуарду Израилевичу и напомнил, что я сейчас к врачу, что, может, чуть-чуть опоздаю с обеда.

— Одна нога здесь, другая там, — строго ответил мне Цушко.

Я кивнул и поспешил в больницу.

Погода стояла прекрасная. Яркое солнце, редкие облака. Ещё немного и весна.

Я довольно быстро добрался до больницы. В вестибюле болталось несколько больных в полосатых пижамах. Я направился сразу в приёмный. Постучавшись и не дожидаясь ответа, я приоткрыл дверь и заглянул внутрь. В приёмном я увидел сидящих за столом друг напротив друга Марину Карпову и Демьяна Герасимовича.

— О, привет, — обернувшись, увидела меня Марина.

— Здрасте. Можно? — я вошёл, не дожидаясь разрешения.

— Нашёл свой свёрток? — спросила, улыбаясь, Марина.

— Нашёл. Я его у ваших соседей бросил с перепугу, когда Винтика первый раз увидел.

— Да, Винтик, он такой, — ответила, усмехаясь, Марина.

— Демьян Герасимович, мне бы справку в школу, — жалобно попросил я. — А то завтра на занятия не пустят.

— А как Ваше самочувствие, молодой человек? — поинтересовался Демьян, разглядывая меня хитро прищуриваясь. — Есть какие — нибудь жалобы?

— Есть, Демьян Герасимович. Времени катастрофически не хватает, — поделился я наболевшим. — Целый день как белка в колесе и никуда не успеваю.

— Это куда же Вы не успеваете? — заинтересовался врач.

— Да, хоть бы, на стрелковые курсы. На вождение тоже. С парашютом хотел прыгнуть, но об этом даже не заикаюсь, пока. С девчонками в кино сходить некогда. Да, что там кино? В баню никак не дойду.

— Ну, на баню время не найти, это постараться надо, — рассмеялась Марина.

— Ну согласен. Это я приоритеты неправильно расставил. Исправлюсь.

— Это чем же Вы так заняты каждый день? — спросил меня Демьян Герасимович.

— Школа, подработка, общественные дела.

— Что за общественные дела?

— В поход идём с ночёвкой в эту субботу-воскресенье, — гордо объявил я.

Доктора рассмеялись.

— Ладно, напишу я тебе справку, — пообещал Демьян. — Погуляй минут пять.

— Конечно. А мне сказали одноклассник мой в больницу попал, Миша Кузнецов. К нему можно?

— Можно, — ответила Марина. — Он в хирургии, в той же палате, что и ты лежал.

— Спасибо, — я поспешил выйти из приёмного.

Знакомым маршрутом я быстро дошёл до своей бывшей палаты. Там я, честно сказать, растерялся, так как не сразу признал в жестоко избитом парнишке своего одноклассника. По всей верхней части лица у него растёкся огромный чёрный припухший синяк. Опухшая верхняя губа была зашита несколькими швами и густо замазана зелёнкой. Я догадался, что это он, только потому, что остальные больные в этой палате были взрослыми дядьками.

— Мишка! Это ты? — не мог я поверить своим глазам. — Как же тебя угораздило!

— Привет, — не шевеля губами сказал он, протягивая мне руку.

— О, да, здорово, — спохватился я. — Наши все передают тебе привет. Как ты?

— Нормально.

— Нос сломан? Или обошлось.

— Сказали, горбинка останется.

— Шрамы украшают мужчину, — попытался пошутить я.

Разговор не клеился.

— Мы в субботу в поход собираемся с ночёвкой, — вспомнил я.

— Опять Полянский водяры с собой наберёт, — хмыкнул Мишка.

— Поход, это же как рыбалка, — поддержал тему я. — Куда же без водяры? Главное, чтобы его нести не пришлось.

— Бросьте его в лесу, если сам идти не сможет, — сказал серьёзно Мишка.

— Какой ты кровожадный, — усмехнулся я. — Тебе надо что-нибудь? Ты говори, я ещё приду.

— Дядьку моего можешь убить? — зло процедил Мишка.

— Ты не спеши его убивать, — воспринял я всерьёз его слова. — Мне тут мать с бабкой рассказали, как у вас тогда всё получилось. Если бы не дядька твоего отца порешил, то отец бы вас всех. И мать твою, и вас, детей малых. Говорят, дурной батя твой был, как выпьет, так за ружьё всё хватался. Ты сам-то ничего не помнишь, как вы тогда жили?

— Почему не помню, помню, — задумался Мишка.

— И что?

— Ну, не очень весело было.

— И всё? — удивился я. — Мать у тебя героиня, если у тебя после такого детства в памяти осталось только «не очень весело».

Мишка удивлённо взглянул на меня.

— Причём тут мать? — спросил он.

— Говорят, как батя твой гулял, так вся улица каждый раз на ушах стояла. А ваша мать, получается, принимала на себя все неприятности семейной жизни. Вас, детей своих, ограждала от неприятностей. Сколько лет твой дядька отсидел?

— Восемь.

— Нам сейчас шестнадцать. Значит, когда всё случилось, тебе уже восемь лет было, взрослый уже был, всё помнить должен. А ты ничего плохого не помнишь. Значит, что?

— Что?

— Оберегали тебя взрослые от своих проблем.

— Может быть, — задумчиво проговорил Мишка. — Как в доме какой скандал, мать или дядька нас сразу к соседям оттаскивали. Там у них бабушка Зоя была, так она нам с Кирой всё сказки читала и Ляльку нянчила.

— Вот. И получается, — подвёл итог я, — что дядька вас тогда защитил от вашего буйного папаши. А в итоге, восемь лет за это отсидел. Сейчас он вышел, молодой ещё мужик, а все на него смотрят косо, ни жениться нормально, ни на работу приличную с судимостью не устроиться.

Мишка молча сидел, опустив глаза в пол. Юношеский максимализм не позволял ему признать, что у каждой медали, как минимум, две стороны.

— Мне надо бежать, — сказал я, подавая Мишке руку на прощанье. — Выздоравливай. Я зайду ещё как-нибудь.

Он встал, провожая меня. Молча пожал руку. Я слегка загрузил его сегодня. Ну, пусть поразмышляет. Жизнь сложная штука.

Надо было бежать на базу. Пообедать я не успел. Надеюсь, Настя не успела все баранки схомячить.

Я уже выходил из больницы, как услышал сзади:

— Ивлев, ты куда собрался?!

Я оглянулся. В дверях приёмного стояла Марина Карпова.

Блин, я же справку в школу забыл взять.

Я трусцой пустился к Марине.

— Я под таким впечатлением от вида бедного Мишки, что забыл про справку, — воскликнул я, изображая растерянного подростка. А то сейчас передумают меня выписывать.

— На, держи свою справку, — подала мне неказистую записку Марина. Ну, какая есть, главное, печать доктора стоит и ещё какой-то слабо читаемый треугольный штамп.

Я искренне поблагодарил Марину и попрощался.

На базу я с обеда, всё-таки, немного опоздал, хотя часть пути реально бежал, насколько хватило дыхалки.

Я с ходу присоединился к Насте и, когда вскоре мимо прошли Цушко с главным контролером, я с умным видом изображал кипучую деятельность, типа, я минут пятнадцать уже как на месте.

До конца дня мы медленно, но уверенно добрались до рублёвых товаров. Мы порядком устали и присели на стеллажи передохнуть. Я взял у Насти из рук список. До его конца оставалось ещё полторы страницы.

— Теоретически, мы могли бы за завтра проверить всё, что осталось. — сказал я, разглядывая оставшиеся позиции. — Но всё это не имеет никакого смысла.

— Здрасте. Это ещё почему? — с возмущением спросила Настя.

— Потому, что часть товара в мешках. А мешки мы не вскрываем, содержимое их не проверяем и не взвешиваем.

— А зачем их вскрывать и взвешивать? — недоумённо спросила она. — На этикетках же всё написано.

— Что мешает переклеить этикетки, или поменять их местами? Например, рис и перловку наощупь через мешок не различишь. Поменять этикетки местами и считайте свои мешки хоть усчитайся. Главное, крупы подороже сходятся. А до перловки черёд, может, и вообще никогда не дойдёт.

— Ну, ты наговоришь, — задумчиво сказала Настя.

— Да, ладно, ладно, — испугался я, что она начнёт проявлять в работе неосмотрительное рвение. — Раз такая проверка всех устраивает, то ладно. Не нам с тобой эту систему менять.

— Почему не нам? — спросила она серьёзно.

— Поэтому. И ещё потому, что не женское это дело, с кем-то или чем-то воевать.

— Ну, вот ещё. — она вздорно дёрнула головой.

— Гаврилина, ты где? — услышали мы мужской голос и тут же из-за стеллажей выглянул второй контролёр, парнишка лет так до тридцати, светло-русый, коротко стриженный, среднего роста, коренастый. — Ну что, всё пересчитали?

— Потёмкин, вот ты никогда не думал, какой профанацией мы тут занимаемся? — ответила ему Настя вопросом на вопрос.

— Ты чего, Гаврилина? Какой профанацией?

— Ну, вот, мы тут делаем вид, что что-то считаем, — раздражённо пояснила она.

— Что с тобой? — Потёмкин озабоченно смотрел на Настю, потом перевёл взгляд на меня.

— Устала может, — пожал я плечами. — Или голодная.

— Ничего я не устала, — возмутилась девушка. — Я говорю про то, что в нашей работе нет никакого смысла.

— Ну, что ты, Гаврилина, у нас замечательная работа, — возразил ей Потёмкин.

— И правда, — поддакнул я. — Ездите по разным местам, кошмарите рабочий люд, сами ни за что не отвечаете, ничем не рискуете. Везде вас как дорогих гостей встречают, и накормят, и напоят, и с собой презентов дадут. Мечта, а не работа.

Потёмкин повернулся ко мне и уставился в упор.

— Я не понял, — с вызовом заговорил он, делая шаг в мою сторону, — это ты сейчас кому это говоришь? И кто ты такой, чтобы говорить так? Тебе сколько лет? Молоко еще на губах не обсохло, а взрослых учит, как жить.

— Хватит, Влад! — прикрикнула Настя на Потёмкина. — И Павел прав насчёт нас.

Потёмкин сделал вид, что коллега его интересует гораздо больше, чем я, отвернулся от меня, взял Настю под локоток, развернул и повёл от меня прочь, что-то втирая на ходу.

Настя ещё слишком молода, с обострённым чувством справедливости. Зря я её накрутил. Начнёт ещё правду искать и тёплого местечка лишится. Будем надеяться, Потёмкин убедит её и дальше плыть спокойно по течению.

Я пошёл в сторону кабинета Цушко. Там уже стоял Вася-негр. С его слов заведующий с главным контролером закрылись в кабинете.

Подошла Никифоровна.

— Парни, машина была с товаром после обеда. Я приняла, но водитель торопился, вон, у входа всё свалил. Надо по местам всё разложить.

— Ревизия же, — возразил я. — Наверное, нельзя смешивать снятые в начале ревизии остатки и новые поступления?

— Не умничай, — буркнула Никифоровна, постучала в дверь кабинета и не дожидаясь ответа, распахнула её.

В кабинете глава проверяющей комиссии укладывал деньги в свою рабочую папку на молнии. Много денег. Когда дверь открылась, он вздрогнул от неожиданности. Поворачиваясь к нам, он взмахнул рукой с открытой папкой и все купюры вылетели из неё, взлетели высоко в воздух и медленно падали, устилая собой пол кабинета и стол Цушко.

Надо отдать должное и Цушко, и контролёру, ни один мускул не дрогнул на их лицах. Спокойно, деловито, как ни в чём ни бывало, они начали собирать купюры. Никифоровна присоединилась к ним. Мы с Васей наблюдали весь этот сюр, стоя в дверях. Вася хотел было присоединиться к ним, но я остановил его. Пусть сами собирают своё бабло. Подошли Настя и Потёмкин.

— Что здесь происходит? — тихо спросил меня он.

— Деньги собирают, — также тихо ответил я, пожав плечами.

Надо было видеть офигевшие лица Насти и Влада. Я не удержался и тихо усмехнулся.

Никифоровна строго посмотрела в нашу сторону. Я отошёл от кабинета от греха подальше. Знали бы эти придурки, что спалились сейчас в присутствии штатного милиционера. Подумав об этом, я не выдержал и все-таки рассмеялся.

— Ты чего? — подошёл ко мне Вася.

— Ты не отвлекайся, иди купюры считай, — сквозь смех прошептал я ему. — А то что в рапорте писать будешь?

— Подойди сегодня часам к десяти к Николаю Терентьеву, — попросил Вася.

— Надо говорить: в десять совещание на конспиративной квартире, — улыбаясь, шёпотом поправил его я. Я чувствовал, что меня несло. Настроение скакнуло вверх. Надо бы успокоиться, а то эйфория — вещь опасная.

Вася усмехнулся и вернулся к дверям кабинета. Я последовал за ним. На лицах младших контролёров до сих пор сохранялось выражение растерянности и удивления. Похоже, они догадывались о взятках, которые брал их старший. Но не об их масштабах.

Даже Потёмкин был, мягко говоря, поражён.

Видимо, получая сотни рублей отступных, Израйлич светил перед своей молодёжью какие-то копейки. Если вообще что-нибудь светил. Не факт. Может и вообще коробкой какого-нибудь зефира в шоколаде ограничивался. А сейчас ребята узнали правду.

Интересно, что теперь скажет Потёмкин про свою работу?

Глава 25

Четверг, 18.02.71 г. Торговая база. У кабинета Цушко.

Почувствовав мой взгляд, Потемкин, наконец, опомнился, взглянул на меня и отвёл глаза, ни слова не говоря.

Я посмотрел на Настю. Она была в оцепенении. Я подумал, что она может сорваться и устроить Израйличу истерику с разоблачениями и угрозами. И тогда точно останется без работы.

Я подошёл к ней и, позвав с собой кивком головы ее коллегу, повёл Настю к Васиному столу у входа. Там где-то был электрический чайник. Сейчас напоим девчонку, успокоим.

Потёмкин послушно пошёл со мной. Прежнюю строптивость он что-то утратил.

Мы посадили Настю на место дежурного. Я открыл ближайший к Васиному рабочему месту шкаф. Там на одной из полок стояли несколько металлических кружек, банка растворимого кофе, сахар-рафинад в пачке, пачка индийского чая, банка сгущёнки. Вот, Вася запасливый.

Только чайника я нигде не видел. Пока я оглядывался по сторонам, Настя начала отходить от шока. От поисков чайника меня отвлекли громкие всхлипывания вперемешку с икотой.

Я оглянулся на неё. Глаза её наполнились слезами, она хотела что-то сказать, но не могла найти нужных слов.

— Он… Как… Почему?.. — только и повторяла она.

— Тихо, тихо, тихо, — начал я успокаивать её. — Сейчас чайник найдём, водички попьём.

У Насти началась истерика. Её душили рыдания. Она расходилась всё громче и громче. Надо было что-то делать, чтобы она в горячке не наговорила своему начальнику лишнего.

Я подхватил её под локоть и поволок на улицу. Потемкин понял меня и помог вывести её. Я схватил пригоршню снега и приложил ей ко лбу. Потом прикладывал снег к вискам. Девушка начала приходить в себя. Я вложил ей в руки снега и посоветовал приложить к щекам.

Влад закурил и, нервно переминаясь с ноги на ногу, молча ждал рядом, пока Настя продышится.

— Ну, ты как? — спросил я девушку.

— Нормально, — пробормотала она.

— Контролируешь себя? — уточнил я.

Она кивнула головой.

— Приглядывай за ней, — попросил я Потёмкина. — Пойду посмотрю, что там. И не думайте сейчас ничего предпринимать. Любое решение должно приниматься на трезвую и холодную голову.

Потемкин кивнул. Я пошёл к кабинету. Навстречу мне шел главный контролер. Он попрощался со мной кивком головы. Я подошёл к кабинету. Денег на полу не было.

Никифоровна и Вася стояли тут же.

— Богдан Адамович, что, ревизия окончена? — спросил я. — Завтра не надо с утра приходить?

— Не надо, — проворчал Цушко, кладя у всех на виду на стол обещанную мне десятку.

Что это он перестал шифроваться? Решил, что мы и так уже видели ВСЁ? Вид у него был усталый и какой-то болезненный.

— По домам? — спросил я, забирая десятку.

Цушко мне в ответ только махнул рукой в сторону двери и обессилено опустился в своё кресло.

Да. Воровство работа вредная. Нервная.

— А мне на фасовку завтра приходить? — решил уточнить я.

— Приходи, — ответил заведующий.

Я взглянул на Никифоровну. Она стояла, покачиваясь взад-вперёд, заложив руки за спину, глядя в пол и поджав губы. Я так и не понял, что означает эта её поза.

Я попрощался со всеми и поспешил домой. Гастроном закрывается в семь, я ещё успею купить бисквитно-кремовый тортик с белковым кремом. Как же я любил его в детстве!

Мне не удалось пообедать сегодня, и я с голодухи чуть не бегом добрался до магазина.

Сходу подошёл к прилавку с тортами. Если здесь не будет моего любимого торта, придётся идти в булочную. Или фиг с ним? Куплю здесь какой есть. Уж больно жрать охота.

Я не сразу, но нашёл глазами нужный торт, запомнил цену два рубля 38 копеек и пошёл на кассу пробивать.

Встал в очередь. Вечером народу в кассу выстроилось человек десять. На кассе сидела Нинка Кузнецова.

В очереди перед собой я увидел наших контролёров, всех троих. Что их сюда занесло? Израйлич решил своей молодёжи поляну накрыть? Так повёл бы в ресторан, размер взятки позволяет.

Пока я над этим размышлял, подошла их очередь. Я не прислушивался, что они пробивали, терпеливо ждал.

— Ещё рубль, — вдруг услышал я настойчивый голос Израйлича.

— Я тебе всё сдала! Проверь карманы, дядя! — грубо отшила его Нинка.

Господи, ну что за дура. Нашла с кем связываться. Тем временем обстановка накалялась.

Пришлось вмешаться.

— Извините, — подошёл я к кассе с боку, — у вас что-то упало, — показал я Нинке ей под ноги.

— Чего? — презрительно посмотрела она на меня.

— Вон, смотрите, — подтолкнул я её под кассу.

Она неохотно наклонилась.

— Отдайте рубль, — зашептал я ей, наклонившись под кассу. — Это государственные контролёры из Брянска. Я на базе работаю, они там сейчас с ревизией.

— Ой, — пробормотала Нинка, вылезая из-под кассы.

Она подала Израйличу неизвестно откуда взявшийся рубль. Фокусница, ей-богу.

— Я не видела, что он упал, — сказала она ему.

— Неужели? — спросил Израйлич, подозрительно глядя на меня в упор.

Я развёл руками:

— Бывает.

Контролёры направились с чеками к прилавкам.

— Давай, я тебе без очереди пробью, — предложила мне Нинка.

— 2.38 за торт, — сказал я.

Получив свой торт, я в предвкушении помчался домой.

Семья была в сборе, и у нас была гостья. Мои девчонки сидели на кухне за столом вокруг юной незнакомки. Довольный я влетел к ним на кухню, поздоровался со всеми и гордо поставил перед ними торт.

Я не сразу обратил внимание, пока переодевался, пока умывался, что обстановка за столом, мягко говоря, не праздничная. Гостья белокурая, хрупкая, с тонкими чертами лица, совсем девчонка, сидела заплаканная.

— Что у нас плохого? — осторожно спросил я, хватаясь за ложку и подвигая к себе поближе тарелку щей из кислой капусты, налитую бабулей.

— Это соседка наша, — помолчав, сказала мама, покачивая на руках Аришку. — Эмма Либкинд. Отчим её…

— Не надо, тётя Поля! — воскликнула Эмма и разрыдалась.

Бабушка молча подошла к ней сзади и стала массировать плечи успокаивая.

Первое, что пришло мне в голову, это надругательство над девчонкой со стороны отчима. У меня кусок в горле застрял и аппетит пропал. Я отодвинул полупустую уже миску.

Девчонка совсем юная, лет пятнадцать. Я едва заметным кивком вызвал бабулю к себе в гостиную и первым ушёл из-за стола.

Я уселся на диван. Вскоре ко мне подсела бабушка.

— Изнасиловал? — мрачно спросил я её.

— Да нет, ты что?! — прошептала она. — Пока только руки распускает. Но всё более настойчиво. Он проходу девчонке не даёт. Сегодня она еле вырвалась от него.

— А мать что?

— А что мать? Кричит на неё, что она специально мужика её соблазняет.

— Да ладно, — не поверил я своим ушам. — Она идиотка что ли?

— У неё два сына маленьких на руках, погодки, один больной, — проговорила бабушка. — Ну и идиотка, конечно. Куда ж без этого.

— Что собираешься делать? — спросил я.

— Да, голову сломала, не знаю, что делать. Мать её сейчас в больнице с младшим в Брянске. Эмма с отчимом и старшим из погодок осталась одна в доме. Вот ее отчим и расслабился совсем.

— Главное, самого страшного ещё не произошло, — сказал я, хлопнув себя ладонями по коленям. — А всё остальное решаемо. У неё бабушки-дедушки какие-нибудь есть?

— Есть дядя, брат покойного отца, — оживилась бабуля. — Живёт здесь с семьёй.

— Что за мужик?

— Нормальный мужик, водителем у нас на механическом заводе работает. Жена его нянечка в детском саду.

— Знаешь, где они живут?

— Эмма наверняка знает.

— Отлично, — проговорил я, вставая. — Этот вопрос надо решить. Сейчас. Раз и навсегда.

Я вышел в кухню.

— Эмма, что отчим, пьет? — спросил я девушку.

— Бывает, — ответила она, испуганно глядя на меня.

— Сейчас тоже пьяный?

— Нет, вроде.

— Отлично. Ты сегодня здесь оставайся с тётей Полей. Да, ба? — повернулся я к бабушке.

Она сначала мотнула головой отрицательно, потом, передумав, закивала согласно.

— Конечно, даже с ночёвкой можно, на Инкиной кровати пусть ложится.

— А мы с тобой сейчас прогуляемся перед сном. Да? — подошёл я к бабуле и подмигнул.

— Э… Да, да, — ответила она и пошла одеваться.

— Куда вы? — спросила обеспокоенная мама.

— Депутатский запрос оформим, — отшутился я, пошёл переоделся и вернулся в кухню.

— Всё хорошо будет, — сказал я растерянной Эмме, — не волнуйся.

— А как же брат? — спросила она. — Он ещё маленький.

— Не переживай, придумаем что-нибудь, — ответил я. — Отчим же пару часов с ним посидит, справится?

Девушка неопределённо пожала плечами. Из своей спальни вышла бабушка.

— Эмма, Герман с Валей в каком точно доме живут? — спросила она.

— За Большим мостом сразу по правой стороне четвёртый дом, — ответила ей Эмма. — А что вы собираетесь делать?

— Что надо, — ответила бабуля. — Мы пошли.

Мы вдвоём с бабушкой вышли на улицу и пошли в сторону улицы Ленина. Было скользко, я подставил бабуле локоть. Так мы дошли до перекрёстка и свернули налево. Подходя к Большому мосту, с которого я когда-то сиганул, она замедлила шаг, думая о чём-то своём. Какой-то вопрос в связи с этим у меня всё крутился на языке, но я никак не мог вспомнить какой. Так мы и прошли через мост, думая каждый свою думу.

— Что она там говорила, четвёртый дом справа? — проговорил я, переводя бабулю через дорогу.

Мы подошли к калитке нужного нам дома. В нескольких окнах горел свет. Отлично, кто-то из хозяев дома. Я заглянул через забор, пытаясь определить, есть ли тут собака. Никого не увидел, но, на всякий случай, хотел постучать калиткой, чтобы спровоцировать собаку, если она есть. Но калитка открылась, я прошёл первым во двор. Собака не выскочила, я пошёл к дому. Бабушка за мной.

На мой стук в дверь никто не вышел. Я пошёл, постучал в окно. Вскоре вышла молодая женщина невысокого роста, в теле, с русыми волосами, собранными в короткий хвост.

— Добрый вечер, — поздоровался я и выдвинул вперед себя бабулю.

— Здравствуй, Валя, — сказала она. — Герман дома?

— Дома, проходите, — пригласила нас Валя. — Что случилось?

Дом здесь современной постройки. Потолки высокие. Мы вошли в просторную веранду на всю длину дома. Справа здесь была летняя кухня. Слева дверь, похожая на санузел. У входной двери вешалка и галошница.

Мы разделись и вошли в дом. Он делился коридором на две половины. Нас пригласили пройти по коридору в проходную комнату, которая служила здесь гостиной. Слева по коридору была полноценная изолированная кухня, справа изолированная комната. Из проходной комнаты слева вход в изолированную комнату, примыкающую к кухне. У них тут две печи. Одну я заметил в кухне. И здесь в гостиной печь была частью стены, топилась она, получается, из соседней комнаты.

Мне понравилась планировка, очень практично.

Вскоре к нам вышел заспанный парень лет тридцати-тридцати пяти в черных старых брюках и майке-алкоголичке. Бросилось в глаза очевидное фамильное сходство с Эммой: высокий, стройный, белокурый, тонкие черты лица.

— Что случилось? — спросил он озабоченным голосом, даже не поздоровавшись. Не проснулся ещё, наверное.

Я предоставил бабушке объясняться.

— Герман, у Эммы неприятности, — начала с ходу она, тоже не посчитав нужным поздороваться. — Ленка в Брянске с младшим сыном. Эмма одна со старшим из братьев осталась с отчимом. Он ей проходу не даёт. Сегодня она от него еле вырвалась, сейчас у нас дома сидит, домой идти боится.

— Этот козёл совсем охренел?! — воскликнул Герман. Лицо у него сильно покраснело. Он встал и вышел из комнаты.

Жена Валя побежала за ним, причитая что-то про бедного ребёнка. Бабушка пошла следом. Я за ней.

В комнате напротив кухни располагалась спальня супругов. Герман лихорадочно натягивал на себя уличную одежду. Валентина тоже собралась одеваться, но он рявкнул на неё:

— Ты куда? С детьми кто останется?

— Куда же ты один к нему? — растерянно чуть не плача спросила она.

— Я с ним пойду, — попыталась успокоить её бабуля.

Я хотел сказать, что я тоже пойду, но вспомнил, что меня здесь никто всерьёз не воспринимает и промолчал.

Герман как ужаленный выскочил из дома, мы с бабушкой поспешили за ним. Резвым шагом миновали мост, чуть не бегом добежали по улице Ленина до перекрёстка с нашей улицей, но, всё равно, немного отстали от Германа. Бабуля была очень взволнована и тяжёло дышала. Я опасался за неё. Дом Эммы оказался через дом от нашего по той же стороне.

Герман первым на наших глазах ворвался в дом. Нам ещё понадобилось какое-то время, чтобы догнать его.

Когда мы вбежали, услышали громкий испуганный плач ребёнка.

Старый дом не был разделён на комнаты, только одна перегородка, и та не до потолка, отделяла один угол в большой хате. Посередине этой хаты на полу лежал Герман, верхом на нём сидел здоровенный бугай в трусах и майке и молотил Германа здоровенными кулачищами так, что тот только успевал закрывать лицо. Ни о каком сопротивлении со стороны Германа не было и речи.

На койке рядом сидел в одном белье малыш лет трёх-четырёх и горько плакал.

Я подошёл сзади к бугаю и ударил его со всей своей подростковой дури рёбрами ладоней по ушам.

Бугай завис, но не потерял сознание. Герман быстро сориентировался, столкнул его с себя, перевернул лицом вниз, сел сверху и закричал мне:

— Дай что-нибудь, руки ему связать.

Я огляделся вокруг, но не нашёл ничего, кроме застиранного рушника. Я кинул его Герману, тот связал сзади руки бугаю, отполз от него и обессиленно сел на пол на небольшом расстоянии. Бабушка бросилась к ребёнку. Завернула его в одеяло, села с ним на кровать и стала укачивать, что-то нашёптывая.

— Да, не зря тебя Валентина одного не хотела пускать, — проговорил я.

Герман зыркнул на меня возмущенным взглядом, но говорить ничего не стал. Не до этого ему было, видимо. Да и что по существу он мог возразить.

Зашевелился отчим. Герман поднялся, тяжёло дыша, и подошёл к нему.

— Что, козёл, на девочек молоденьких потянуло? — сказал он и врезал ему ногой в бедро. Бугай уже пришёл в себя. Снёс удар молча, только сплюнул на пол, презрительно глядя Герману в глаза.

И что дальше? Какие у нас есть на эту сволочь методы воздействия?

Размышляя, я рассматривал на стенах старые фотографии. Многие были похожи на Германа и Эмму. Вдруг до меня дошло.

— Послушай, — обратился я к Герману, — а дом-то этот Либкиндов?

— Да, стариков моих дом, — ответил Герман.

— А где они? — спросил я.

— Умерли уже.

— И чей сейчас дом?

— Мой. И Эммы.

— А мать её?

— Мать с младшими детьми у своей матери прописана.

— То есть, — продолжал докапываться я, — эта сволочь, — показал я на отчима, — в чужом доме на хозяйскую дочку нацелился? Несовершеннолетнюю, на минуточку.

— Слышь, соплежуй, рот закрой, — цыкнул на меня бугай.

— Козёл! — Герман опять пнул бугая. — Я тебе яйца оторву, в рот тебе затолкаю и прожевать заставлю!

Лицо у Германа и так было красным, а тут побагровело. Я испугался, как бы у него инсульт не случился.

— В общем так. — вступила в разговор бабушка. — Я не знала всех подробностей, кто тут прописан, кто не прописан. Но, в свете вновь открывшихся обстоятельств, будет так. Ты, — обратилась она к бугаю, — убираешься отсюда прямо сейчас. Если твоя идиотка Ленка захочет жить с тобой, пусть катится за тобой на все четыре стороны. Здесь остаётся Эмма и те, кого она сама захочет видеть в своём доме.

— Она несовершеннолетняя, — с издёвкой в голосе ухмыляясь пробасил бугай. — Она не может жить одна, без матери.

— Но мать ведь, и родительских прав лишить можно, — жёстко ответила бабуля. — И посадить можно за соучастие в попытке изнасилования собственной дочери. Уверена, твоим сыновьям без вас обоих, убогих мерзавцев, будет лучше.

В голосе бабули слышалась сталь. Сейчас, глядя на нее, было понятно, что не просто так она депутат. Характер железный.

— Я в любой момент готов Эмму удочерить, — заявил Герман.

— А моих что, вы готовы без матери оставить? — ехидно спросил бугай. — В детский дом их?

— Вспомнил о детях! Мерзавец! — спокойным и при этом полным ярости голосом произнесла бабушка. — А когда Ленку беременную бил, о ребёнке думал? А мальчишка из-за тебя инвалид с рождения! Тварь! Я бы тебя ещё тогда посадила, если б не твоя жена-идиотка! Уговорила меня не сажать тебя. Вот кого-кого, а её совсем не жалко. Даже посадить. Вместо того, чтобы дочь защитить от своего похотливого кабана, она её же обвиняет, что сама виновата!

Ничего себе у них тут Санта-Барбара. Но что правда, то правда: не повезло Эмме с матерью. Мозгов там меньше, чем у курицы. Вместо того, чтоб посадить этого урода и на алименты повышенные его поставить, в том числе и на своё содержание, за ребёнком-инвалидом кто-то же должен ухаживать, она его отмазала и огребает теперь и сама, и дети. Ну не дура?

— Слышь, чайка вологодская! — забасил бугай на бабулю. — Я тут причём? Она сама больного ребёнка родила.

— Сама? — агрессивно спросила его бабушка. — Она из-за твоих побоев его намного раньше срока родила! Мальчишка слышит плохо, видит плохо. И ещё неизвестно, потянет ли школу! Это ты, скотина, виноват!

— Ничего себе, удружил батя родному сыну, — сказал я, обращаясь к отчиму. — Хороший ты отец. И муж, смотрю, замечательный. А отчим-то какой любящий. Давай, собирайся и вали отсюда, чтоб тебя никто и никогда в этом городе больше не видел. А то и правда посадят. А знаешь, что на зоне с такими любителями молоденьких девочек делают? Не надо объяснять?

— Опять ты, молокосос, пасть раскрываешь, когда не просят, — наехал на меня бугай, — помалкавай, когда взрослый разговаривают. Что-то ты себе много позволяешь. Может, ты плохо воспитан, — заржал он, довольный своей шуткой и взглянул с издевкой на бабулю.

В хате повисла тишина. Бабушка встала. На ее лице читалась решимость, было понятно, что для себя она уже все по этой ситуации поняла и готова действовать.

— Я мальчонку к нам пока заберу. Заявление Эммы отдам соседу милиционеру на хранение. Срок исковой давности пятнадцать лет. Вот, как минимум пятнадцать лет чтоб я тебя рядом с Эммой не видела.

Бабушка с завёрнутым в одеяло малышом подошла к отчиму.

— Ты понял? — спросила она его. И обращаясь к Герману сказала: — Ты хозяин этого дома. Проследи, чтобы он убрался отсюда. Ключи забери. Будет выпендриваться, вызывай милицию.

Бабушка ушла с ребёнком на руках. Мы остались втроём.

— Вставай, собирайся, — сказал Герман отчиму. — Всё. Доигрался. Полчаса тебе на сборы.

Тот встал. Герман развязал ему руки.

— Что, думаете, наказали меня? — ухмыляясь, спросил он, потирая затёкшие руки. — Да мне только лучше будет. Баба с возу — кобыле легче. Вот, пусть и живут на свою пенсию.

— Какую пенсию? — не понял я.

— У Эммы с матерью пенсия по потере кормильца после гибели брата моего, — пояснил Герман и обращаясь к отчиму сказал: — Если честно, мне абсолютно наплевать, на что будет жить твоя баба с твоими детьми. А нашу Эмму я и сам выращу. Тем более, она уже взрослая, через пару лет школу закончит, работать пойдёт. Так что, давай выметайся.

— Думаешь, племяшка тебе спасибо скажет, что ты её мать и братьев без денег на жизнь оставил? — ехидно спросил Германа отчим одеваясь.

— Думаю, что Ленка твоя хоть и дура, а на алименты подать на тебя догадается, — ответил ему Герман.

— А я детям никто. Мы с Ленкой не расписаны. Дети не мои. Ничего она с меня не получит, — улыбаясь, заявил отчим, скидывая в наволочку своё барахло.

— Вот дура баба она и есть дура, — пробормотал Герман.

— А какая разница твои, не твои? — спросил я. — Платить всё равно будешь. На двоих детей сколько положено алиментов, пятьдесят процентов? Средняя зарплата сколько? Ну, пусть сто рублей, так по — скромному. Вот, пятьдесят рублей в месяц ты будешь на сыновей платить добровольно своей не жене. Эмма будет за этим следить.

— С какого я буду платить? — развязно спросил отчим.

— С такого. Пятнадцать лет исковой давности. Забыл?

— Да пошли вы, — рявкнул отчим и хотел уже уйти.

— Ключ! — остановил его Герман. Тот показал на ключи на полочке под зеркалом у входа и ушёл, хлопнув дверью.

Мы остались с Германом в доме одни.

— Что дальше будем делать? — спросил я, собираясь уходить. — Как думаешь, он будет платить?

— Да нет, конечно, — ответил Герман, выключая свет в доме, выходя и запирая дверь.

Мы вышли на улицу.

— Он и не работал толком никогда, — продолжил Герман. — Так, сторожем числился где-то, чтоб не посадили за тунеядство. Случайными шабашками перебивался. Сам же их и пропивал.

— Красавчик. Давай, к нам зайдём, — предложил я. — Там все на ушах уже, наверное.

Нас и правда ждали, бабушка с матерью и Эмма не спали. Сидели за столом. Когда мы с Германом вошли, все вопросительно уставились на нас.

— Он ушёл. — доложил я. — Дом пустой. Кому-то надо там печку топить, чтобы он не разморозился.

Эмма выдохнула, как мне показалось, с облегчением, но тут же опять напряглась.

— Ой. А что скажет мама? — взволнованно проговорила она.

— Когда она должна вернуться? — спросил я.

— Не знаю, может завтра, может в понедельник, — ответила девочка, всё больше и больше втягивая голову в плечи.

— Эмма, — вступил в разговор Герман. — Мне плевать на то, что скажет эта глупая баба. Она предала тебя, променяв на мужика. Она должна была выгнать этого козла к чёртовой матери, как только он первый раз на тебя посмотрел.

— Согласен, — добавил я. — У тебя нет больше перед ней никаких моральных обязательств.

Перед мной и Германом поставили блюдца с кусочками торта, что я принёс сегодня. Я и забыл про него.

— О, тортик, — воскликнул я обрадованно, попросил ложечку и чаю.

Мы с Германом выпили чаю с тортом, немного успокоились. Но идиллию нарушило громкое всхлипывание. Эмма начала рыдать. У бедной девочки сдали нервы. Теперь она переживала, как они будут жить? Жалела братиков. И опасалась скандала со стороны матери, боялась обвинений в том, что из-за неё мать осталась без мужа.

— Эмма. Если твоя мать скажет хоть слово плохое на тебя, я её выгоню, — сказал Герман, но увидев испуганные глаза девчонки, поспешил добавить: — Ты будешь не одна. Поживёшь временно у нас, тебе три года осталось до совершеннолетия. Вырастешь, будешь жить в нашем доме в тишине и покое.

— А как же мама? — сквозь слёзы спросила Эмма.

— Это её проблемы, — отрезал Герман. — Я не позволю никому тебя обижать. Даже если сейчас тебе это не нравится, потом ты спасибо скажешь.

В дверь громко постучали. Я встал и открыл дверь в сени. Передо мной стоял Иван Николаев. Вид у него был бледный.

— Выйди, — только и сказал он.

Продолжение следует.

Примечания

1

Первичная документация: накладные, акты, счета, банковские выписки, чеки и прочее.

2

Оборотно-сальдовая ведомость, показывающая остатки и обороты по счетам бухгалтерского учёта.

3

Диверсионная разведывательная группа.

Content

Ревизор: возвращение в СССР

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Примечания