Хорхе Луис Борхес

Зеркало загадок

© Вс. Е. Багно, перевод, 2022

© Б. В. Дубин (наследник), перевод, примечания, 2022

© Б. В. Ковалев, перевод, примечания, 2022

© Б. В. Ковалев, К. С. Корконосенко, перевод, 2022

© К. С. Корконосенко, перевод, примечания, 2022

© А. Ф. Кофман, перевод, 1982

© В. С. Кулагина-Ярцева, перевод, 2022

© Е. М. Лысенко (наследник), перевод, 2022

© В. Г. Резник, перевод, 2022

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2022

Издательство КоЛибри®

Обсуждение

Вот что плохо в книгах, которые не публикуешь: их всю жизнь приходится переписывать.

Альфонсо Рейес. «Гонгорианские вопросы», 60

Предисловие

Тексты, собранные в этой книге, не нуждаются в подробных разъяснениях. «Повествовательное искусство и магия», «Фильмы» и «Допущение реальности» отвечают одним и тем же требованиям и, полагаю, вполне согласуются между собой. «Наши недостатки» – не грубое упражнение в жанре памфлета, как высказались некоторые, но весьма сдержанный и скорбный очерк, описывающий наши не самые славные черты[1]. «Оправдание каббалы» и «В защиту Лже-Василида» суть смиренные упражнения в анахронизме: они не восстанавливают в правах тяжелое прошлое, но взаимодействуют и полемизируют с ним. «Продолжительность ада» свидетельствует о моем постоянном интересе и критическом отношении к некоторым спорным вопросам в области теологии. То же можно сказать и об «Одной из последних версий реальности». «Поль Груссак» стоит наименьшего внимания среди всех текстов. В эссе, озаглавленном «Другой Уитмен», я сознательно умалчиваю о той страсти, которую будит во мне эта тема; сожалею, что не выделил должным образом многочисленные риторические изобретения поэта – определенно, более прекрасные и породившие больше подражаний, чем новации Малларме или Суинберна. Главное достоинство «Вечного состязания Ахилла и черепахи» – собранные в нем различные сведения и концепции. Мои «Толкования Гомера» – это первая работа (и я не думаю, что когда-нибудь появится вторая) неуверенного в себе эллиниста.

В моей жизни не хватало жизни и смерти. Отсюда мучительная любовь к этим пустякам. Не знаю, оправдывает ли меня эпиграф.

Буэнос-Айрес, 1932

Поэзия Гаучо

Существует легенда, что Уистлера однажды спросили, сколько времени ему понадобилось для написания одного из «Ноктюрнов», и тот ответил: «Вся жизнь». Не менее правомочным был бы и ответ, что ему понадобились все века, предшествовавшие моменту написания. Из этого скрытого применения закона причинности следует, что малейшее из событий несет в себе непостижимую вселенную, а также наоборот: вселенная нуждается в малейшем из событий. Исследовать причины явления, пусть даже столь простого, как литература гаучо, означает стремиться к бесконечности; я ограничусь упоминанием двух причин, которые считаю основными.

Мои предшественники на этом поприще ограничивались одной составляющей: пастушеской жизнью, типичной для горных склонов и пампы. Этой составляющей, бесспорно приводящей к ораторской плавности и живописным отступлениям, недостаточно; пастушеская жизнь типична для многих областей Америки, от Монтаны и Орегона до Чили, однако эти области до сего дня категорически воздерживаются от составления своего «Мартина Фьерро». Получается, что сурового пастуха и пустынной местности не хватает. Ковбой, несмотря на документальные книги Уилла Джеймса и на все упорство кинематографа, имеет в литературе своей страны меньше веса, нежели люди Среднего Запада или чернокожие с Юга… Выводить литературу гаучо из ее предмета, то есть из самого гаучо, – значит устраивать путаницу, искажающую очевидную правду. Для формирования этого жанра не менее важным, чем пампа и холмы, был городской характер Буэнос-Айреса и Монтевидео. Война за независимость, война с Бразилией, другие войны самого разного свойства заставили людей гражданской формации проникнуться духом гаучо; и вот из случайного сопряжения двух этих образов жизни, из удивления, который один вызывал в другом, и родилась литература гаучо. Поносить (а некоторые так и делали) Хуана Круса Варелу или Франсиско Акунью де Фигероа за то, что они не пробовали себя в литературе гаучо или не изобрели ее, – это глупость: без их высококультурных од и эпиграмм Мартин Фьерро пятьдесят лет спустя не убил бы негра в приграничной пульперии. Вот насколько протяженно и неисчислимо искусство, насколько таинственна его игра. Обвинять литературу гаучо в неподлинности и неправдоподобии на том основании, что ее создавали не гаучо, – это педантство и нелепость; и все-таки ни один представитель этого жанра не избежал обвинения в фальши – либо от современников, либо от грядущих поколений. Так, например, по мнению Лугонеса, Анисето, которого создал Аскасуби, – это «незадачливая смесь философа-недоучки и пустомели»; по мнению Висенте Росси, «персонажи „Фауста“ – два болтливых пьяницы», Вискача – «старый помешанный поденщик», Фьерро – это «монашек-федерал, бородатый орибист в широченных штанах». Подобные определения, ясное дело, суть курьезы изобретательности; слабым и прямым оправданием может служить только то, что всякий литературный гаучо (всякий литературный персонаж) так или иначе представляет писателя, который его выдумал. Не раз было говорено, что герои Шекспира независимы от Шекспира, однако же для Бернарда Шоу «„Макбет“ – это трагедия современного просвещенного человека – убийцы и клиента ведьм…». Касательно большей или меньшей достоверности выдуманных гаучо следует, наверное, заметить, что почти для всех нас гаучо – это идеальная, прототипическая сущность. И отсюда дилемма: если фигура, предлагаемая нам автором, в точности совпадает с этим прототипом, мы почитаем ее затасканной и условной; если же они различаются, мы чувствуем себя обманутыми, облапошенными. Позже мы убедимся, что из всех героев этой поэзии самый индивидуальный – это Фьерро, он меньше всех соответствует традиции. Искусство всегда стремится к индивидуальному и конкретному, искусству чужд Платон.

А теперь я приступаю к последовательному обзору поэтов.

Зачинателем, Адамом, является Бартоломе Идальго из Монтевидео. То обстоятельство, что в 1810 году он был цирюльником, всегда изумляло критиков: Лугонес, который его недолюбливал, пользовался словом «стригаль»; Рохас, который его восхвалял, не мог обойтись без «брадобрея». Одним росчерком пера он превращает Идальго в пайядора, и описание его идет по восходящей, с накоплением подробнейших воображаемых деталей: «широкие штаны надеты поверх подштанников с кружевной оборкой понизу; шпоры на истертых сапогах гаучо-кабальеро; запахнутая на груди темная рубаха, раздуваемая ветром пампы; поле широкой шляпы, приподнятое надо лбом, как будто он все время несется галопом по родной земле; бородатое лицо, облагороженное взглядом, коему ведомы пути безбрежности и славы». Для меня куда живее, чем эти живописные портняжные подробности, два обстоятельства, также отмеченные Рохасом: тот факт, что, прежде чем выдумать управляющего Хасинто Чано и гаучо Рамона Контрераса, он сочинил – невозможное обстоятельство в биографии пайядора – множество сонетов и правильных од. Карлос Роксло считает, что сельские сочинения Идальго «до сих пор не превзойдены никем из тех, кто пыжился им подражать». Я считаю, все как раз наоборот: я считаю, что Идальго был превзойден многими и теперь его диалоги обретаются на грани забвения. А еще я думаю, что его парадоксальная слава как раз и основана на этом долговечном и разнообразном превосходстве потомков. Идальго продолжает жить в других, Идальго в какой-то степени и есть другие. Мой краткий опыт рассказчика убедил меня: когда знаешь, как персонаж говорит, – ты знаешь, кто он есть; когда ты открываешь его интонацию, его голос, его особый синтаксис – ты открыл его судьбу. Бартоломе Идальго открывает интонацию гаучо, и это много. Я не буду повторять его строки, иначе мы бы неизбежно впали в анахронизм осуждения, пользуясь в качестве канона строками его знаменитых последователей. Мне достаточно напомнить, что в других мелодиях, которые мы услышим, звучит голос Идальго – бессмертный, потаенный и скромный.

Идальго незаметно скончался от болезни легких в поселке Морон в 1823 году. В 1841-м в Монтевидео раздалось – умноженное дерзкими псевдонимами – пение кордовца Иларио Аскасуби. Грядущее не было к нему ни милосердно, ни даже справедливо.

Аскасуби при жизни был «Беранже с Рио-де-ла-Платы»; после смерти он стал неявным предшественником Эрнандеса. Как мы видим, оба определения превращают Аскасуби всего-навсего в черновик – ошибшийся то ли временем, то ли пространством, – черновик судьбы другого человека. Первое современное определение не причинило ему вреда: те, кто использовал это прозвище, имели непосредственное представление о том, кто такой Аскасуби, и достаточно свидетельств о другом, о французе; теперь же два понятия режут его на куски. Честная слава Беранже закатилась, хотя у него и сейчас есть три колонки в «Британской энциклопедии», подписанные ни больше ни меньше как самим Стивенсоном; а слава Аскасуби… Второе же определение (предтеча или провозвестник «Мартина Фьерро») – это благоглупость: сходство произведений случайно, сходство замыслов вообще отсутствует. Любопытна сама причина этого заблуждения. Когда первого издания Аскасуби (1872 года) в книжных лавках не осталось вообще, а издание 1900 года сделалось редкостью, издательство «La Cultura Argentina» решило порадовать читателей выпуском какой-нибудь из его книг. По причинам объема и серьезности был выбран «Сантос Вега», непреодолимая твердыня из тринадцати тысяч стихов, произведение, которое вечно пытаются взять приступом и вечно откладывают на потом. Раздраженным и отчаявшимся читателям пришлось прибегнуть к этому благозвучному синониму почтенной беспомощности: к идее предтечи. Представлять Аскасуби предтечей его прямого ученика, Эстанислао дель Кампо, – это было бы слишком очевидно, и тогда его решили породнить с Хосе Эрнандесом. Слабым местом этого проекта являлась одна малость, которую мы обдумаем позже: превосходство Аскасуби-предтечи в тех редких случаях – описание рассвета, набег индейцев, – когда темы совпадают. Никто не останавливался на этом парадоксе, никто не шагнул дальше очевидного сопоставления: в целом Аскасуби проигрывает. (Я пишу эти строки не без угрызений совести, одним из таких рассеянных критиков был я сам, автор нескольких бесполезных замечаний о поэзии Аскасуби.) Однако же, если дать себе труд поразмыслить над задачами, которые ставили себе два писателя, окажется, что нередкое и частичное превосходство Анисето вполне предсказуемо. Какую цель ставил перед собой Эрнандес? Одну, наиконкретнейшую: история судьбы Мартина Фьерро, рассказанная им самим. Мы воспринимаем не события, а крестьянина Мартина Фьерро, который их излагает. Вот почему отсутствие или сглаживание локального колорита станет характерной особенностью Эрнандеса. Он не задерживается на описании дня и ночи, на мастях лошадей: такая предрасположенность нашей скотоводческой литературы соответствует британской страсти к маршрутам, снастям и маневрам в их морской литературе (море – это ведь английская пампа). Эрнандес не скрывает реальности, он просто использует ее в функции характеристики своего героя. (Точно так же Джозеф Конрад поступает с морским пейзажем.) Вот почему многочисленные танцы, по необходимости присутствующие в рассказе, нигде не описываются. Аскасуби, напротив, ставит своей задачей прямую передачу танца, порывистой игры тел, которые постигают друг друга («Паулино Лусеро», с. 204):

Пригласил тогда танцевать

Риту Росу лихой дружок,

и взялись они заплетать —

где полкруга, а где кружок.

Ай девчонка, какая стать,

как вихляет бедром,

так и прет напролом!

Коль она до зари не уймется,

то, гляди, наживет перелом

или просто сотрется!

А вот еще одна десима, красочная, точно новая колода карт («Анисето Эль-Гальо», с. 178):

Пошла выступать Пилар,

красавица-девка, право!

Крутится влево-вправо

среди танцующих пар,

посматривает лукаво

на гаучо в шляпе новой,

что, пончо не сняв, замерев

и руку в бок уперев,

бросает ей взгляд суровый:

душа моя, я рисковый!

Не менее показательно будет и сопоставление известий об индейских набегах, переданных в «Мартине Фьерро», с непосредственными впечатлениями Аскасуби. Эрнандес («Возвращение Мартина Фьерро», Песнь четвертая) намеренно выделяет обоснованный страх Мартина Фьерро перед беспощадным разграблением; для Аскасуби («Сантос Вега», XIII) важны орды надвигающихся индейцев:

Но когда индейцы валят,

дело ясно наперед:

все зверье о том сигналит,

в тучах пыли так и прет.

Убегают, зубы скалят

стаи одичалых псов;

страусы среди волков,

лисы, пумы и олени —

все несутся в исступленьи

прямо попромеж домов.

Пастухи овец спасают,

сами позади бегут,

терутеру там и тут

заполошные порхают.

Но верней предупреждают,

что беда пришла лихая,

остальных опережая,

утки-чайя: эту весть

первыми несут окрест,

слышно в пампе: «Чайя! Чайя!»

Растревожены все норы,

паника среди зверей:

страшна поступь дикарей.

Тучи пыли, словно горы,

заполняют все просторы,

а за ними – рысью частой

на конях лихих гривастых,

полумесяцем-дугой,

вереща наперебой,

скачет злой народ кудластый.

Снова рисуется мизансцена, снова наслаждение от зрелища. В этом стремлении для меня и коренится уникальность Аскасуби – а вовсе не в его добродетельной ярости унитария, о которой так много писали Ойуэла и Рохас. Последний (Собрание сочинений, т. IX, с. 671) представляет себе негодование, которые варварские пайяды Аскасуби вызывали, должно быть, в доне Хуане Мануэле, и вспоминает убийство Флоренсио Варелы на площади осажденного Монтевидео. Эти случаи нельзя сравнивать: Варела, создатель и редактор газеты «El Comercio del Plata», обладал международной известностью; Аскасуби, неутомимый пайядор, оставался всего-навсего доморощенным импровизатором под гитару.

В охваченном войной Монтевидео Аскасуби был певцом счастливой ярости. Ювеналово «facit indignatio versum» [2]не объясняет нам стиля Аскасуби; он – забияка до мозга костей, но, ругаясь, Аскасуби чувствует себя так раскованно и привольно, что злословие его кажется развлечением, праздником, наслаждением от брани. Достаточно прочесть одну лишь десиму 1849 года («Паулино Лусеро», с. 336):

Вам письмо, сеньор, ловите!

в нем всю правду излагаю:

Реставратора ругаю,

сидя здесь, уж извините.

До конца письмо прочтите,

если вызвать смех сумели

эти строки – в самом деле,

я не в облаках витаю,

славным гаучо считая

дона Хуана Мануэля.

Но против этого самого Хуана Мануэля Росаса, настоящего гаучо, Аскасуби выстраивает свои песни, которые все больше походят на войска. Это у него раз за разом змеится и повторяется этот припевчик: «Пол-оборота, / ждет нас свобода»:

Жеребец-десятилетка

необъезженный гулял,

наш дон Фрутос на Каганче

это дело поменял:

бока намял,

выбрал кнут похлеще,

вконец загнал.

За Восточных, за Восточных жизнь отдать готов,

лучше нет объездчиков, храбрее молодцов.

Да здравствует Ривера, да здравствует Лавалье!

А Росаса не жалко – все равно каналья.

Пол-оборота,

кому охота,

потом оборот —

скоро в поход.

Идем на Энтре-Риос, там Овчинка ждет,

посмотрим, как завертится этот оборот:

там Фрутос дотанцует то, что начал без ошибки,

а генерал Лавалье сыграет нам на скрипке.

А вы, из Каганчи,

плясать отправляйтесь

к черту на ранчо.

Привожу также свидетельство его задиристого счастья («Паулино Лусеро», с. 58):

Есть такое чувство злое,

радость от самой борьбы,

жажда схватки, голод боя,

ненасытный до пальбы.

Аскасуби можно определить по буйству отваги, по вкусу к беспримесным цветам и конкретным предметам. Вот как начинается «Сантос Вега»:

А под ним – скакун ретивый,

легконогий, молодой.

Споро едет наш герой:

конь пятнистый, горделивый

мчит его по-над землей[3].

Или возьмем описание человеческой фигуры («Анисето Эль-Гальо», с. 147):

А вот и фигура прямая:

Анисето размеренным шагом

идет горделиво под флагом

страны Двадцать пятого мая.

В «Рефалосе» Аскасуби передает естественный ужас человека, которому перерезают глотку; однако очевидные причины хронологического свойства не позволили ему применить единственное литературное изобретение войны 1914 года: проникновенное описание страха. Это изобретение, которое парадоксальным образом предчувствовал Редьярд Киплинг, осторожно испробовал Шерифф и со славным журналистским напором применил знаменитый Ремарк, – его не было и в помине у людей 1850 года.

Аскасуби сражался под Итусаингó, защищал окопы Монтевидео и запечатлел эти свои дни в сверкающих строках. В его стихах нет и намека на волю судьбы, которой отмечен «Мартин Фьерро», зато есть беспечная и суровая наивность людей действия, всечасно готовых к приключению и никогда – к изумлению. А еще есть его здоровое бесстыдство, ведь уделом Аскасуби были дерзкая гитара куманька и походные костры. И есть еще одно достоинство, связанное с этим недостатком, тоже народная черта: наслаждение от самой мелодии, когда пустяковый стих только в силу своей интонации оказывается как нельзя кстати.

Из множества псевдонимов Аскасуби самым знаменитым (наверно, и самым элегантным) был Анисето Эль-Гальо, Анисето-Петух. Его подражатель Эстанислао дель Кампо избрал себе имя Анастасио Эль-Польо, Анастасио-Цыпленок. Теперь это имя прочно связано с его знаменитейшей книгой, с «Фаустом». Известно, откуда берет начало это удачное упражнение; Груссак не без язвительности описал исток замысла так: «Эстанислао дель Кампо, высокопоставленный провинциальный чиновник, уже отправил много нисколько не нашумевших исходящих бумаг в стихах самого разного размера и пошиба, и вот в августе 66-го года он оказался на постановке „Фауста“ Гуно в оперном театре „Колон“, и ему случилось вообразить, что среди зрителей на галерке присутствует и гаучо Анастасио, а потом этот Анастасио пересказывает приятелю-арендатору свои впечатления, по-своему толкуя все фантастические сцены. Если не слишком придираться к сюжету, пародия получилась увлекательная, и, помнится, я сам в журнале „Аргентинская жизнь“ приветствовал такое сведение прославленной партитуры к пению под гитару… Все сходилось, все предвещало успех: необыкновенная популярность оперы, лишь недавно поставленной в Буэнос-Айресе; комический оборот „уговора“ между дьяволом и доктором, который в этой пародийной версии переносил драму – в большой степени через голову Гёте – к ее народным средневековым истокам; простая однозвучность редондилий, и, наконец, то были годы триумфального креолизма, и в „Фаусте“ чувствовался привкус крепкого мате, которым сполна наслаждался сын пампы, если и не такой, как в реальности, то по крайней мере такой, каким его создали и „приспособили“ пятьдесят лет плохой литературы».

Конец цитаты из Груссака. Всем известно, что этот высокоученый писатель почитал обязательным презрение при обхождении с обыкновенными южноамериканцами; в случае с Эстанислао дель Кампо (которого Груссак именует «пайядором из адвокатской конторы») он добавляет к этому презрению еще и подлог, искажающий истину. Он коварно объявляет дель Кампо государственным служащим, абсолютно забывая, что тот сражался при осаде Буэнос-Айреса, в битве при Сепеде, при Павоне и во время революции 74-го года. Один из моих дедов, унитарий, воевавший бок о бок с дель Кампо, любил вспоминать, что тот перед сражением всегда надевал парадный мундир и, приложив правую руку к своему кепи, салютовал первым пулям, выпущенным в битве при Павоне.

«Фауст» получил весьма противоречивые оценки. Каликсто Ойуэла, всегдашний недоброжелатель поэзии гаучо, назвал «Фауста» сокровищем. По его словам, «Фауст», подобно наивным стихам пастухов, мог бы обойтись без типографского тиража, потому что он живет в людской памяти. Главным образом – в памяти многих женщин. И это вовсе не порицание: есть неоспоримо значительные писатели – Марсель Пруст, Д. Г. Лоуренс, Вирджиния Вулф, – которые нравятся женщинам больше, чем мужчинам… Хулители «Фауста» обвиняют его в безграмотности и фальши. Даже масть лошади главного героя сделалась объектом изучения и осуждения. В 1896 году Рафаэль Эрнандес, брат Хосе Эрнандеса, писал: «Этот жеребчик масти розово-соловой, как раз такой, какой никогда не бывает у жеребцов; добиться этого так же редко, как найти трехцветного кота»; в 1916 году Эрнандесу вторит Лугонес: «Ни один состоятельный наездник-креол, каков и есть главный герой, в жизни не сядет на розово-солового жеребца: это навеки презренное животное, удел которого – возить воду на ранчо или носить на себе малолетних посыльных». Не избежали приговора и последние строки знаменитой начальной десимы:

Он любого жеребца

обуздает удилами.

Рафаэль Эрнандес обращает внимание на разницу между удилами и трензелем и пишет, что управление конем с помощью удил «…в ходу только лишь у злостных гринго». Лугонес это подтверждает, перелагая своими словами: «Ни один гаучо не станет сдерживать коня удилами. Это фальшивое креольство бахвалистого гринго, который взялся объездить кобылу своей садовницы».

Я считаю себя недостойным вмешиваться в эти деревенские споры; в таких делах я смыслю меньше, чем осмеянный Эстанислао дель Кампо. Я всего-навсего осмелюсь признаться: хотя самые ортодоксальные гаучо и презирают розово-соловый цвет, строка «масти розово-соловой» таинственным образом мне нравится. Под подозрением оказывалось также и то обстоятельство, что деревенщина сумел осмыслить и пересказать оперный сюжет. Те, кто высказывается на этот счет, забывают, что всякое искусство условно; условна и биографическая пайяда о Мартине Фьерро.

Уходят события, уходят обстоятельства, уходит эрудиция людей, сведущих в конских мастях; что не уходит, что, возможно, неисчерпаемо – так это удовольствие, которое приносит любование счастьем и дружбой. Это удовольствие, пожалуй, не менее редкое в мире книг, чем в материальном мире судеб, и составляет, по моему мнению, основное достоинство поэмы. Многие хвалили описания рассвета, пампы, заката, явленные нам в «Фаусте»; что до меня, я считаю, что упомянутые заранее сценические подмостки заразили неестественностью и эти описания. Главное здесь – диалог и чистое чувство дружбы, этот диалог озаряющее. «Фауст» не принадлежит аргентинской реальности, он – как танго, как труко, как Иригойен – принадлежит аргентинской мифологии.

Ближе к Аскасуби, чем к Эстанислао дель Кампо, ближе к Эрнандесу, чем к Аскасуби, находится автор, чье творчество я намерен рассмотреть: Антонио Луссич. Насколько мне известно, существует лишь два кратких очерка его творчества и ни один из них не полон. Привожу целиком первый очерк, которого хватило, чтобы возбудить мое любопытство. Он был написан Лугонесом и помещен на 189-й странице сборника «Эль Пайядор»:

«Дон Антонио Луссич, недавно выпустивший книгу, высоко оцененную Эрнандесом, „Три восточных гаучо“, вывел на сцену типичных гаучо времен уругвайской революции, так называемой „кампании Апарисио“; как представляется, Луссич придал Эрнандесу очень своевременный стимул. Получение книги „Три гаучо“ оказалось для Эрнандеса как нельзя кстати. Произведение сеньора Луссича было отпечатано в Буэнос-Айресе в типографии „Трибуна“ 14 июня 1872 года. Ответное письмо Эрнандеса, в котором он благодарит за отправку книги, датируется 20-м числом того же месяца того же года. „Мартин Фьерро“ появился в декабре. Стихи сеньора Луссича, залихватские и соответствующие общим представлениям о языке и стиле крестьянина, выстаивались в четверостишия, редондильи, десимы и те самые секстины, которые Эрнандес избрал в качестве наиболее типичных для пайядора».

Перед нами нешуточная похвала – наивысшая, если принять во внимание националистический посыл Лугонеса, его задачу превознести «Мартина Фьерро» и безоговорочно принизить Бартоломе Идальго, Аскасуби, Эстанислао дель Кампо, Рикардо Гуиральдеса и Эчеверрию. Второй очерк, несопоставимый с первым ни по сдержанности, ни по объему, приводится в «Критической истории уругвайской литературы» Карлоса Роксло. «Муза Луссича, – как читаем мы на 242-й странице второго тома, – на редкость потаскана и обитает в тюрьме прозаизмов; его описания лишены яркого живописного многоцветия».

Самое интересное в творчестве Луссича – это, безусловно, очевидное забегание вперед: «Мартин Фьерро» был опубликован непосредственно вслед за «Тремя гаучо». В поэме Луссича на первый план чудесным образом выходят черты, отличающие ее от «Мартина Фьерро»; с другой стороны, именно сопоставление с «Мартином Фьерро» придает этим чертам необычайную выразительность, каковой они, вероятно, не обладали в оригинальном тексте.

Вообще-то, книга Луссича – это в меньшей степени предтеча «Мартина Фьерро», нежели повторение бесед Рамона Контрераса и Чано. Между мате и мате трое ветеранов рассказывают о походах, в которых им довелось участвовать. Прием вполне традиционный, однако герои Луссича не держатся за историческую достоверность, их рассказы уснащены автобиографическими подробностями. Именно эти частые отступления, глубоко личные и выстраданные (такого не было ни у Идальго, ни у Аскасуби), предвосхищают «Мартина Фьерро» – и по интонации, и по событиям, и по самим словам.

Я не намерен скупиться на цитаты, ведь мне известно, что поэма Луссича, можно сказать, не издана.

Вызов читается уже в таких вот десимах:

Называют меня ухарь,

в драке я не уступлю,

потому что не терплю

пения клинка над ухом.

Я из пампы, волен духом

и свободой наделен

с той поры, как вышел вон

из мамашиного пуза.

Никому я не обуза,

только воля мне закон.

На ноже моем узоры,

надпись украшает сталь:

«Если в ножнах я привстал,

кто-нибудь согнется скоро».

Только этому сеньору

доверяю жизнь свою.

С ним я лих в любом бою,

с ним я лев, гляжу надменно,

сердце бьется ровно, мерно,

волю страхам не даю.

Лассо я крутить мастак,

есть и удаль, и сноровка,

с болас управляюсь ловко,

кто еще сумеет так?

И копье, скажу без врак,

я кидаю всем на диво.

Меж людей хожу спесиво,

отвечаю резко, грубо,

только сабля мне не люба:

насмерть рубит, некрасиво.

Вот другие примеры, на сей раз с точными или выборочными соответствиями. Луссич пишет:

Были кони, домик был,

ранчо, овцы для достатка…

я держал удачу хватко,

а теперь и след простыл!

Дом стоял – пожары взяли,

был загон – и тот исчез,

рухнул старенький навес…

Так мне люди рассказали.

Все проглочено войной,

от былого лишь руины

отыщу, когда с чужбины

возвернусь я в край родной.

Эрнандес напишет:

Жили мы с женой в достатке:

дом был, утварь и стада.

Как птенцы в тепле гнезда,

мирно подрастали дети…

Нынче я один на свете —

все исчезло без следа[4].

Луссич напишет:

Сбрую я собрал толково:

удила – к кольцу колечко

и нарядная уздечка

перевитая готова;

из коровьей кожи новый

потник толстый я припас,

и попонка – в самый раз;

сбруя хоть не для походов,

на коня не жаль расходов,

не свожу с красавца глаз.

Раскошелился немало,

я не скряга – это точно,

шерстяное выбрал пончо,

чтоб лодыжки прикрывало,

а чтоб тело отдыхало —

огроменную подушку;

я мечтал, что заварушку

пережду в тепле и холе,

сберегу от грозной доли

каждый гвоздь и безделушку.

Шпоры звонкие достал,

бич с клеймом на рукоятке,

путы, болас, а для схватки —

лучший дорогой кинжал.

В шитый пояс запихал

десять песо полновесных:

с грузом этих денег честных

буду принят как игрок,

карты – тоже мой конек,

обскачу умельцев местных.

Стремена и пряжки прочны,

бляхи на ремнях – как пламя,

луки вышиты гербами

славной армии Восточной.

Не видал, скажу вам точно,

краше и нарядней сбруи!

Ни словечком не совру я —

конь был чудо как хорош.

Эти мысли мне как нож,

прочь гоню тоску пустую.

Ярче солнца жеребец,

легче света, крепок, ловок,

и для ихних потасовок

был он слишком молодец!

Жаром пышет удалец,

а подковы, что на нем,

отливают серебром,

как луна над горным кряжем.

Был я счастлив, прямо скажем:

я гордился тем конем.

Эрнандес напишет:

Оседлал я вороного.

Вот конек был – ей-же-ей,

лучших я не знал коней:

с ним на скачках в Айякучо

денег выиграл я кучу.

Конь для нас всего главней.

Я навьючил вороного

всем накопленным добром:

пончо взял, стянул ремнем

войлоки да одежонку…

И свою оставил женку

почитай что нагишом.

Сбрую всю свою и снасть

прихватил я в путь-дорогу:

лассо, болас, хлыст, треногу…

Полной чашей был мой дом.

Верьте, нет, но я, ей-богу,

не всегда был бедняком[5].

Луссич пишет:

Чтоб сыскать себе ночлег,

нам даны леса и горы:

где зверье находит норы,

скроется и человек.

Эрнандес напишет:

Где бы ни был днем, а к ночи

я пускался в путь-дорогу:

может, разделю берлогу

я с каким-нибудь зверьем,

не хотелось к людям в дом

приносить с собой тревогу[6].

Легко заметить, что в октябре-ноябре 1872 года Эрнандес до сих пор был tout sonore encore [7]стихами, которые в июне того же года ему дружески посвятил Луссич. Так же легко заметить лаконичность стиля Эрнандеса, его преднамеренную бесхитростность. Когда Мартин Фьерро перечисляет: «дом был, утварь и стада», а потом, упомянув о потерях, восклицает:

Верьте, нет, но я, ей-богу,

не всегда был бедняком, —

он знает, что городские жители обязательно одобрят такую простоту. Луссич, более спонтанный или более опрометчивый, никогда не ведет себя таким образом. Его литературные притязания были совсем иного рода, они, как правило, не шли дальше имитации самых коварных нежностей «Фауста»:

Я завел себе цветок,

так заботился душевно,

что наряд его волшебный

в целый месяц не поблёк.

Ах, забвения лишь час —

лепесточки облетели.

Так и память о потере

обескровливает нас.

Во второй части, опубликованной в 1873 году, подражания «Фаусту» чередуются с кальками из «Мартина Фьерро», как будто дон Антонио Луссич затребовал свое имущество обратно.

Продолжать сопоставление не имеет смысла. Мне кажется, приведенного выше достаточно, чтобы подтвердить вывод: диалоги Луссича – это черновик окончательной версии Эрнандеса. Черновик непроработанный, дряблый, случайный, но при этом полезный и пророческий.

И вот я приступаю к нашему шедевру: к «Мартину Фьерро».

Подозреваю, что не было другой аргентинской книги, которая подвигла бы критиков на такое изобилие бесполезных замечаний. Ошибки с нашим «Мартином Фьерро» подразделяются на три множества: первое – снисходительные похвалы; второе – грубое неудержимое восхищение; третье – исторические либо филологические отступления. Первый случай традиционен: его прототип – это благожелательная некомпетентность газетных заметок и надписей, присвоивших себе место на переплете первого издания, а продолжателям несть числа. Такие критики, неосознанно принижающие предмет своей похвалы, всегда рады отметить в «Мартине Фьерро» отсутствие риторики – это выражение служит им для обозначения неявной риторики; это все равно что называть архитектурой стихийные бедствия, обвалы и разрушения. Они воображают, будто книга может не принадлежать словесности: «Мартин Фьерро» нравится им в пику искусству и в пику интеллекту. Весь результат их трудов целиком помещается в этих строках Рохаса: «С тем же успехом можно презирать воркование голубки, потому что это не мадригал, или песню ветра, потому что это не ода. Таким образом, эту живописную пайяду следует оценивать во всей грубости ее формы и в наивности ее содержания, как простейший голос природы».

Вторая группа (завышенные похвалы) до сего дня породила только ненужное жертвоприношение «предшественников» и вымученное тождество с «Песнью о моем Сиде» и с Дантовой «Комедией». Выше, когда я писал о полковнике Аскасуби, я характеризовал и первый род критики; о втором достаточно сказать, что основной метод здесь – это выискивание тяжелых или неблагозвучных стихов в древних эпопеях, как если бы сходства в ошибках могли что-то доказать. В остальном же все эти трудоемкие писания основаны на одном-единственном предрассудке: подразумевается, что определенные литературные жанры (в данном случае – эпос) имеют формальное преимущество перед другими. Наивная и сумасбродная потребность видеть в «Мартине Фьерро» эпопею стремится – даже на символическом уровне – вместить вековую историю страны с ее поколениями, несчастьями, агониями, с битвами при Тукумане и Итусаинго, в приключения одного поножовщика 1870 года. Ойуэла («Антология испаноамериканской поэзии», т. 3, примечания) уже разоблачил этот комплот. Он отмечает: «Сюжет „Мартина Фьерро“ – это не национальная проблема, ни в коем случае не проблема расы, он никак не связан с нашими корнями как народа и как политически оформившейся нации. В „Мартине Фьерро“ речь идет о превратностях горестной судьбы гаучо последней трети прошлого века, во время упадка и близящегося исчезновения этой фигуры – нашей, местной, преходящей и недолговечной, перед лицом сокрушающего его общественного устройства, – и эти превратности рассказаны и спеты самим главным героем».

Третья группа интересна своими благими намерениями. Эти критики, например, чуть-чуть грешат против истины, утверждая, что «Мартин Фьерро» открывает нам пампу. Дело в том, что нам, людям города, равнина может быть явлена только через постепенное открытие, которое по мере возможности обогащает наш опыт. Таков метод романов воспитания пампой: «The Purple Land» (1885) Хадсона и «Дон Сегундо Сомбра» (1926) Гуиральдеса, в которых герой шаг за шагом осваивает жизнь вне города. Не таков метод Эрнандеса, который сознательно выносит за скобки саму пампу и ее каждодневных обитателей, нигде не давая подробных описаний, – такое умолчание выглядит правдоподобно, ведь у Эрнандеса один гаучо говорит для других гаучо. Возможно, кто-то захочет оспорить мою правоту этими строками и теми, что идут за ними:

Гаучо еще недавно

вольным был в родном краю;

прокормить он мог семью

сам, не кланяясь, не клянча,

скот был у него и ранчо.

Жили что в твоем раю![8]

Насколько я могу судить, здесь говорится не о жалком золотом веке, как мы его понимаем; здесь говорится о потерях рассказчика, о его переживании тоски в настоящем.

Рохас оставляет в будущем место только для филологического исследования «Мартина Фьерро» – то есть для меланхолических рассуждений о разнице между cantramilla и contramilla, более уместных в бесконечной длительности преисподней, нежели в довольно-таки мимолетном времени нашей жизни. В этом конкретном времени (как и во всех других) для «Мартина Фьерро» типично намеренное приглушение местного колорита. В сравнении с лексикой «предтеч» словарь Эрнандеса как будто избегает отличительных особенностей языка пампы и пользуется обычной sermo plebeius. Я помню, что в детстве удивлялся простоте языка «Мартина Фьерро», мне казалось, что это речь куманька-креола, а не крестьянина. Для меня нормой деревенской речи был «Фауст». Теперь, когда я чуть лучше знаю деревню, превосходство высокомерного поножовщика из пульперии над сдержанным трудолюбивым крестьянином для меня очевидно, и дело не столько в языке, сколько в неумолчной похвальбе и напористой интонации.

Еще один способ обойти вниманием саму поэму – это пословицы. Эти дешевки – так категорично характеризует их Лугонес – не раз и не два объявлялись важнейшей составляющей книги. Выводить этику «Мартина Фьерро» не из судеб героев, а из механических наследственных побасенок, нарушающих рассказ, или же из привнесенных сентенций, звучащих в конце, – это заблуждение могло быть порождено только преклонением перед традицией. Я же предпочитаю видеть в этих наставлениях простое стремление к правдоподобию, указания на прямую речь. Воспринимать их буквально – значит обрекать себя на нескончаемые противоречия. Так, в Песни седьмой «Мартина Фьерро» есть копла, в полной мере характеризующая крестьянина:

Я факон отер травою,

молча отвязал коня,

сел в седло и ехал шагом

вплоть до наступленья дня[9].

Нет необходимости приводить долгое описание: мужчина совершил убийство и не испытывает сожаления. Тот же мужчина позже предлагает нам такое моральное суждение:

Пролил кровь я и поныне

въявь терзаюсь и во сне.

Память о моей вине,

угрызенья не ослабли:

словно огненные капли

душу прожигают мне[10].

Подлинная этика креола содержится в повествовании: она подразумевает, что пролитая кровь – вещь не слишком памятная, а мужчинам случается убивать. (В английском языке есть выражение «to kill his man», что буквально переводится как «убить своего мужчину», а расшифровывается как «убить того мужчину, которого должен убить всякий мужчина».) «На каждом из нас в мое время висело по смерти» – вот такое милое сетование мне довелось услышать как-то вечером от одного пожилого сеньора. Не забуду я и встречу с одним сеньором из предместья, который совершенно серьезно уверил меня: «Сеньор Борхес, я много раз сидел в тюрьме, но всегда за убийство».

Теперь, отбросив неудачные традиционные пути, я подхожу к рассмотрению самой поэмы. Начиная с решительного стиха, который ее открывает, почти вся она написана от первого лица. Этот факт для меня принципиально важен. Фьерро рассказывает свою историю, начиная с возраста полной мужской зрелости, со времени, когда мужчина уже есть, а не с того податливого времени, когда жизнь его только ищет. Такое начало нас многого лишает: мы ведь уже читали Диккенса, изобретателя детства, и взрослым сложившимся характерам мы предпочитаем становление. Нам хотелось бы знать, как подходят к тому, чтобы стать Мартином Фьерро…

Каковы намерения Эрнандеса? Рассказать нам историю Мартина Фьерро, а вместе с этой историей – и его характер. Доказательством тому служит любой эпизод. «В прошлом время любое», которое, как правило, «лучше всегда», из Песни второй – это правда о чувствах героя, а не о скудной жизни на ранчо во времена Росаса. Яростная схватка с негром в Песни седьмой нужна не ради ощущения схватки и не ради мгновенных проблесков и теней, которые остаются в памяти от случившегося события, а ради крестьянина Мартина Фьерро, который об этом рассказывает. (Рассказывает под гитару, как любил напевать вполголоса Рикардо Гуиральдес, поскольку неумолчное треньканье хорошо подчеркивает намерение отобразить печальную отвагу.) Это подтверждается всей поэмой; я выделю лишь несколько строф. Начну с исчерпывающего описания одной судьбы:

Гринго был других не хуже,

всё болтал о корабле,

утопили его в луже,

как разносчика заразы.

Был он малость неуклюжий,

как жеребчик светлоглазый.

Среди множества горестных обстоятельств – жестокость и ненужность этой смерти, такое правдивое воспоминание о корабле, нелепость утопления посреди пампы в судьбе человека, который целым и невредимым пересек море, – наибольшего эффекта в этой строфе достигает прибавка, это трогательное воспоминание: «Был он малость неуклюжий, / как жеребчик светлоглазый», столь значимое в речи рассказчика, который уже закончил очередную историю, но память воскрешает для него еще одну подробность.

И эти строки тоже неслучайно даны от первого лица:

На колени я упал,

за него молил Иисуса,

сам сражен как наповал,

не снеся такого груза.

Свет в глазах едва мерцал:

мертвым я увидел Круса.

«Мертвым я увидел Круса». Фьерро, стыдясь своей боли, уверяет, что его товарищ погиб, и притворяется, что изобразил эту погибель.

Такое утверждение реальности кажется мне важным для книги в целом. Тема ее – повторюсь – не невозможное отображение всех событий, которые проносятся в человеческом сознании, и не та их искаженная малая часть, которая может сохраниться в памяти, а рассказ крестьянина, человека, который раскрывает в этом повествовании себя. Таким образом, этот проект рассчитан сразу на два вымысла: изобретаются и сами эпизоды, и чувства героя, чувства героя в прошлом и непосредственно во время повествования. А такой маятник мешает ясному изложению некоторых подробностей: мы, например, не знаем, явилось ли искушение избить женщину убитого негра пьяной жестокостью или – мы бы предпочли второй вариант – отчаянием после пережитого потрясения, и эта неясность мотивов лишь добавляет подлинности. Что касается череды событий, меня не интересует их подробный разбор, я убежден в главном: в романной природе «Мартина Фьерро». «Мартин Фьерро» – не что иное, как роман, его романное построение могло быть как инстинктивным, так и преднамеренным; роман – это единственное определение, способное в точности передать тот род наслаждения, который дает нам «Мартин Фьерро», к тому же оно непротиворечиво согласуется с датой написания. А дата, отмечу на всякий случай, – это самый романный век, какой только может быть: век Достоевского, Золя, Батлера, Флобера, Диккенса. Я привожу эти имена как самые очевидные, однако сам я предпочитаю объединять нашего креола с еще одним американцем, в жизни которого тоже так много значили случай и воспоминания: с задушевным и неожиданным Марком Твеном, создателем «Гекльберри Финна».

Я сказал, что это роман. Мне могут напомнить, что античные эпопеи представляют собой прообраз романа. Пусть так, но сближать книгу Эрнандеса с этой примитивной категорией – значит погружаться в бессмысленную игру с надуманными совпадениями, значит отринуть всякую возможность исследования. Свод законов той эпохи – героические размеры, вмешательство богов, исключительный политический статус героев – здесь неприменим. А вот обстоятельства романа – да, применимы.

Одна из последних версий реальности

Франсиско Луис Бернардес только что опубликовал пылкую статью об онтологических построениях, изложенных в книге «The Manhood of Humanity» («Зрелость человечества») графом Кожибским. Книги этой я не знаю и при дальнейшем общем рассмотрении плодов метафизической мысли названного аристократа вынужден следовать за ясным рассказом Бернардеса. Разумеется, я не собираюсь подменять наступательный тон его прозы своим, неуверенным и разговорным. Дословно привожу поэтому первый параграф изложения:

«Жизнь, по Кожибскому, имеет три измерения: длину, ширину и глубину. Первое измерение соответствует растительной жизни. Второе – животной. Третье – человеческой. Жизнь растений – это жизнь в длину. Жизнь животных – жизнь в ширину. Жизнь человеческих особей – жизнь в глубину».

Позволю себе совсем простое замечание: я не очень доверяю познаниям, в основе которых – не мысль, а всего лишь удобство классификации. Таковы три наших условных измерения. Говорю «условных», поскольку ни одно из них по отдельности не существует: нам никогда не даны поверхности, линии или точки, всегда – лишь объемы. Между тем ради вящего словесного блеска нам здесь предлагают объяснить три условные разновидности органического мира: растение – животное – человек – с помощью трех столь же условных измерений пространства: длины – ширины – глубины (последняя переносно обозначает время). Не думаю, чтобы простая симметрия двух созданных людьми классификаций смогла объяснить не поддающуюся счету, непостижимую реальность и представляла собой что-нибудь кроме пустой арифметической забавы. Продолжу рассказ Бернардеса:

«Жизненная сила растений выражается в тяге к солнцу. Жизненная сила животных – в стремлении к пространству. Первые – статичны. Вторые – динамичны. Закон жизни растений с их прямыми путями – полная неподвижность. Закон жизни животных с их путями по кривой – свободное движение.

Различие между растительной и животной жизнью лежит, по сути, в одном: в отношении к пространству. Растения не обращают внимания на пространство, животные стремятся им овладеть. Первые накапливают энергию, вторые поглощают пространство. Над обоими этими существованиями – стоячим и бродячим – возвышается человеческое существование в его высшем своеобразии. В чем состоит высшее своеобразие человека? В том, что, подобно растениям, накапливающим энергию, и животным, поглощающим пространство, человек присваивает время».

По-моему, эта пробная троичная классификация – вариант или заимствование четверичной классификации Рудольфа Штейнера. Последний, в своем единстве с миром более великодушный, идет не от геометрии, а от естественной истории и видит в человеке своего рода каталог или оглавление внечеловеческих форм жизни. Простое инертное состояние минералов соответствует у него умершему человеку; затаенное и безмолвное растительное – человеку спящему; сиюминутное и беспамятное животное – грезящему. (Истина, грубая истина состоит в том, что мы расчленяем вечные останки первых и используем сон вторых, чтобы их съесть или украсть у них какой-нибудь цветок, так же как низводим до кошмаров грезы третьих. Мы отнимаем у коня принадлежащее ему мгновение настоящего – безысходный миг величиной с мошку, миг, который не надставлен воспоминаниями и надеждами, – и впрягаем его в оглобли повозки или отдаем в распоряжение конюха либо пресвятой федерации возчиков.) Господином над тремя этими ступенями мироздания выступает, по Рудольфу Штейнеру, человек, обладающий, кроме всего прочего, личностью, то есть памятью прошлого и предощущением будущего, иначе говоря – временем. Как видим, предназначая роль единственных обитателей времени, единственных провидцев и историков людям, Кожибский – не первый. Его – казалось бы, столь же поразительный – вывод о том, что животные наделены чистой актуальностью, или вечностью, и в этом смысле пребывают вне времени, опять-таки не нов. Штейнер об этом тоже говорил; Шопенгауэр постоянно возвращается к подобной мысли в своем, скромно именуемом главой трактате, вошедшем во второй том «Мира как воли и представления» и посвященном смерти. Маутнер («Wörterbuch der Philosophie»[11], III, с. 436) останавливается на этом с иронией. «Кажется, – пишет он, – животные наделены лишь смутным предощущением временнóй последовательности и протяженности. Напротив, человек – особенно если он еще и психолог новейшей школы – может различать во времени два ощущения, которые разделяет одна пятисотая секунды». Гаспар Мартин, занимающийся метафизикой у нас в Буэнос-Айресе, ссылается на эту вневременность животных и детей как на общеизвестную истину. Он пишет, что идея времени у животных отсутствует и впервые появляется лишь у людей развитой культуры («Время», 1924). Принадлежит ли она Шопенгауэру или Маутнеру, теософской традиции или, наконец, Кожибскому, истина в том, что представление о существующем во времени и упорядочивающем время человеческом сознании, которому противостоит вневременной мир, по-настоящему грандиозно[12].

Продолжу изложение: «Материализм говорит человеку: „Пространство принадлежит тебе – владей им“. И человек забывает свое подлинное призвание. Благородное призвание собирателя времени. Иными словами, человек предается завоеванию видимого мира. Завоеванию людей и территорий. Так рождается ошибочная мысль о прогрессе. И как ее безжалостное следствие – призрак прогресса. Рождается империализм.

Необходимо поэтому вернуть человеческой жизни третье измерение. Нужно придать ей глубину. Следует указать человечеству дорогу к его разумной, истинной судьбе. Чтобы человек присваивал себе века, а не километры. Чтобы жизнь человека стала интенсивной, а не экстенсивной».

Вот этого я, признаюсь, совершенно не понимаю. По-моему, противопоставление двух неопровержимых категорий, пространства и времени, – явная ошибка. Как известно, у этого заблуждения длинная родословная, и самое звучное имя среди его предков – это имя Спинозы, который наделил свое равнодушное божество, Deus sive Natura[13], мышлением (то есть пониманием времени) и протяженностью (то есть пространством). Думаю, для настоящего идеализма пространство – одна из форм, которые в совокупности и составляют оцепенелое течение времени. Пространство – такое же событие, как прочие, и потому, вопреки естественному согласию оппонентов метафизики, располагается во времени, а не наоборот. Иными словами, расположение в пространстве – выше, слева, справа – один из частных случаев протяженности наряду с другими.

Поэтому накопление пространства не противостоит накоплению времени: первый процесс – одна из разновидностей второго и единственно для нас возможного. Англичане, в результате случайного или гениального порыва письмоводителя Клайва либо Уоррена Гастингса завоевавшие Индию, накапливали не только пространство, но и время. Иначе говоря, опыт: опыт ночей, дней, равнин, откосов, городов, коварства, героизма, предательства, страдания, судьбы, смерти, чумы, хищников, радостей, обрядов, космогонии, диалектов, богов, благоговения перед богами.

Но вернемся к метафизике. Пространство есть событие во времени, а не всеобщая форма интуиции, как полагал Кант. Целые области бытия – сферы обоняния и слуха – обходятся без пространства. Подвергая доводы метафизиков беспощадному анализу, Спенсер («Первоосновы психологии», часть седьмая, глава четвертая) убедительно подтверждает эту независимость и во многих параграфах развивает ее, доводя до абсурда: «Считающие, будто запах и звук принадлежат пространству как форме интуиции, легко убедятся в своей ошибке; пусть они попытаются найти левую или правую сторону звука или попробуют себе представить изнанку запаха».

Шопенгауэр – с меньшей экстравагантностью, но с куда большим чувством – уже провозглашал эту истину. «Музыка, – писал он, – такое же непосредственное воплощение воли, как мироздание» (цит. соч., том первый, глава 52). Иными словами, музыка может существовать и без окружающего мира.

Продолжая и упрощая два этих знаменитых соображения, хотел бы дополнить их своим. Представим себе, что людской род ограничивается реальностью, воспринимаемой лишь слухом и обонянием. Далее представим, что зрение, осязание и вкус упразднены вместе с пространством, которое они очерчивали. И наконец – идя логическим путем, – представим себе самое обостренное восприятие с помощью двух оставшихся чувств. Человечество – каким призрачным оно после этой катастрофы ни покажется – продолжало бы ткать свою историю и дальше. Человечество забыло бы, что когда-то обладало пространством. Жизнь в этой не тяготящей слепоте и бестелесности осталась бы столь же пылкой и столь же скрупулезной, как наша. Я не хочу сказать, что это гипотетическое человечество (с его нисколько не меньшей, чем у нас, волей, нежностью и непредсказуемостью) добралось бы до пресловутой сути: я лишь утверждаю, что оно существовало бы без и вне какого бы то ни было пространства.

1928

Суеверная этика читателя

Бедность нашей словесности, ее неспособность увлечь читателя породили своеобразный стилистический предрассудок – рассеянное чтение при внимании к деталям. Те, кто страдает этим суеверием, понимают под стилем не силу или бессилие той или иной страницы, а очевидные приемы автора: его сравнения, звукопись, особенности работы с синтаксисом и пунктуацией. Читатели безразличны к авторской позиции как таковой, к эмоциям как таковым: они ищут маячки (как выразился Мигель де Унамуно), которые дали бы им понять, имеет ли написанное право им понравиться. Они слышали, что эпитет не должен быть тривиальным, и думают, что страница плохо написана, если на ней нет оригинальных сочетаний существительных и прилагательных, даже если достигнута главная цель текста. Они слышали, что лаконичность – это добродетель, и считают лаконичным того, кто растягивает текст десятью короткими фразами, а не того, кто управляется с одной длинной. (Образцовые примеры такой шарлатанской краткости, этой сентенциозной пылкости можно отыскать в речах известного датского чиновника Полония из «Гамлета» или же у Полония из реального мира – по имени Бальтасар Грасиан.) Они слышали, что близость повторяющихся слогов неблагозвучна, и притворяются, что в прозе она приносит им страдание, а в поэзии – особого рода наслаждение, хотя полагаю, что и здесь они лукавят. Иными словами, они обращают внимание не на эффективность механизма, а на его конструкцию. Они подчиняют чувства этике, а точнее – непреложному этикету. Подобная точка зрения стала настолько распространенной, что читателей в собственном значении слова уже нет – все стали потенциальными критиками.

Этот предрассудок настолько общепринят, что теперь никто не отважится признать отсутствие стиля в произведениях, где его на самом деле нет, особенно если дело касается классики. Не существует хороших книг без привязки к стилю, без этого не может обойтись никто, кроме разве что автора. Обратимся к примеру «Дон Кихота». Когда величие этого романа уже было доказано, испанская критика не хотела и помыслить, что главная (быть может, единственная неоспоримая) его ценность состоит в психологии, и приписала ему стилистические достоинства, каковые для многих наверняка остаются загадкой. Действительно, достаточно перечитать всего несколько абзацев из «Дон Кихота», чтобы понять, что Сервантес не был стилистом (по крайней мере, в нынешнем акустически украшательском значении слова), – он слишком живо интересовался судьбами Дон Кихота и Санчо, чтобы позволить себе отвлекаться на собственный голос. В «Остроумии, или Искусстве изощренного ума» – столь хвалебном по отношению к повествовательной прозе в духе «Гусмана де Альфараче» – Бальтасар Грасиан не решается упомянуть «Дон Кихота». Кеведо в шутку перелагает его смерть стихами и сразу же о нем забывает. Мне возразят, что оба примера отрицательные; Леопольдо Лугонес уже в наше время выносит недвусмысленный приговор: «Стиль – это слабое место Сервантеса, и ущерб, который нанесло его влияние, весьма серьезен. Бедность цветовой палитры, неустойчивая композиция, запутанные абзацы, которые, отдуваясь, завиваются в бесконечные спирали, где начало никак не может состыковаться с финалом; повторы, несоразмерность – вот наследие для тех, кто, видя наивысшее воплощение бессмертного произведения только в форме, продолжает грызть шероховатую скорлупу, скрывающую вкус и сочность плода» («Империя иезуитов», c. 59). Того же мнения и наш Груссак: «Если называть вещи своими именами, мы должны признать, что добрая половина романа написана чрезвычайно расхлябанно и небрежно, что с лихвой оправдывает обвинения в ущербности языка, которые предъявляли Сервантесу его противники. Я имею в виду не только и не столько речевые неловкости, невыносимые повторы, каламбуры, напыщенные и тяжеловесные риторические обороты, но скорее общую слабость этой послеобеденной прозы» («Литературная критика», c. 41). Послеобеденная проза, проза разговора, а не декламации – вот она, проза Сервантеса, а другой ему и не нужно. Полагаю, то же самое наблюдение справедливо и по отношению к Достоевскому, Монтеню или Сэмюэлу Батлеру.

Стилистическое тщеславие перерастает в еще более патетическую разновидность – погоню за совершенством. Нет ни одного стихотворца – каким бы малозначительным и ничтожным он ни был, – который не попытался бы отчеканить (именно это слово они обычно используют) свой идеальный сонет – крошечный памятник, который призван охранять возможное бессмертие поэта от беспощадного движения времени. Речь идет главным образом о сонете без затычек, который, впрочем, сам по себе является затычкой – вещью ненужной и бесполезной. Это многолетнее заблуждение (сэр Томас Браун, «Urn Burial»[14]) сформулировал и подкрепил своим авторитетом Флобер: «Отделка (я разумею ее в высшем смысле слова) для мысли то же, чем была вода Стикса для тела Ахиллеса: придает неуязвимость и нетленность» («Correspondance»[15], II, c. 199). Сказано со всей определенностью, однако я так и не нашел примеров, подтверждающих это суждение. (Умолчу о тонизирующем эффекте вод Стикса – эта инфернальная реминисценция не довод, а пафосная фигура речи.) Идеальная страница, страница, на которой нельзя заменить ни одного слова, – самая несовершенная из всех. Язык меняется, стирая второстепенные значения слов и смысловые оттенки; «идеальная» страница состоит из таких недолговечных достоинств и с легкостью изнашивается. Напротив, страница, которая обречена на бессмертие, может безболезненно пройти сквозь пламя опечаток, неточных переводов, рассеянного чтения и непонимания. Нельзя безнаказанно изменить ни строчки в стихах Гонгоры (как заявляют те, кто воссоздает его текст), а «Дон Кихот» неизменно побеждает в каждой посмертной битве со своими переводчиками и остается в живых после всякого небрежного перевода. Гейне, не слышавший этого романа на испанском, смог прославить его навеки. Немецкий, скандинавский или индийский призраки Дон Кихота намного живее словесных ухищрений неугомонного стилиста.

Мне бы не хотелось, чтобы выводы из этих рассуждений приняли за отчаяние и нигилизм. Я не намерен поощрять небрежность и не верю в мистическую добродетель неуклюжей фразы и безвкусного эпитета. Я лишь утверждаю, что добровольный отказ от двух-трех маленьких удовольствий (зрительное наслаждение метафорой, звуковое изящество ритма, удивление от междометий и перестановки слов) наводит на мысль, что писателем правит страсть к избранной теме, и ничего более. Шероховатость фразы столь же безразлична для подлинной литературы, как и ее гладкость. Просодическая арифметика не менее чужда искусству, чем каллиграфия, орфография или пунктуация, – такова правда, которую от нас скрывают судебные корни риторики и музыкальные истоки пения. Излюбленная ошибка современной литературы – это пафосность. Категоричные слова – слова, утверждающие божественную или ангельскую мудрость, требующие сверхчеловеческой твердости и решимости: «единственный», «никогда», «навсегда», «все», «совершенство», «окончательный», – всечасно используются нынешними писателями. Они не думают, что слишком много говорить о чем-либо столь же бессмысленно, как и не говорить вовсе, а небрежное обобщение и гиперболизация – та же бедность, которая непременно бросается в глаза читателю. Подобная неосторожность ведет к обесцениванию языка. Вот что происходит, например, во французском: выражение je suis navré [16]теперь обозначает: «Я не пойду пить с вами чай»; aimer[17] опустилось до простого «нравиться». Эта же склонность французского к гиперболизации различима и в литературном языке: Поль Валери, герой упорядоченной ясности, приводит несколько легко забываемых и уже забытых строк из Лафонтена и защищает их (от кого-то) таким оборотом: «Ces plus beaux vers du monde»[18] («Variété»[19], 84).

Теперь я хочу напомнить о будущем, а не о прошлом. Практикуется чтение про себя, и это хороший знак. Поэзию тоже начинают читать про себя. Между этой беззвучной способностью и чисто идеографическим письмом – прямой передачей идей, а не звуков – расстояние хоть и значительное, но куда менее протяженное, чем наше будущее.

Перечитав эти скептические замечания, я подумал: не знаю, способна ли музыка разочаровать музыку, а мрамор устать от мрамора, однако литература – именно то искусство, которое может предсказать свою немоту, ожесточиться на собственную добродетель, полюбить свое угасание и проводить самое себя в последний путь.

1930

Другой Уитмен

Когда старинному составителю «Зогара» пришлось рискнуть и все-таки сказать хоть что-то определенное о своем невообразимом Боге – божестве настолько свободном от материальности, что даже атрибут бытия выглядел бы применительно к нему кощунством, – он вышел из положения следующим диковинным способом. «Лик его в триста семьдесят раз пространнее двенадцати тысяч миров, вместе взятых», – написал он, подразумевая, что исполинское – разновидность невидимого, а значит, и отвлеченного. Ровно то же происходит с Уитменом. Его мощь настолько подавляет и до того очевидна, что мы понимаем одно: перед нами – сама мощь.

Ничьей особой вины тут нет. Уроженцы двух разных Америк, мы так мало общаемся напрямую, что знаем друг о друге только через третьих лиц, по отсылкам к Европе. Европа в таких случаях – синекдоха Парижа. А Париж куда меньше интересуется художеством, чем художественной политикой. Достаточно вспомнить кружковые традиции тамошней литературы и живописи, которыми всегда заправляют комитеты, каждый со своим политическим словарем: у одних – парламентским, толкующим о правых и левых, у других – военным, толкующим об авангарде и арьергарде. Выражусь точней: Париж интересуют механизмы искусства, а не результат. Механизм же стихов Уитмена был до того невероятен, что самого Уитмена так и не узнали. Его предпочитали классифицировать: воздавали хвалу его licence majestueuse[20], делали его предшественником множества собственных изобретателей верлибра. Среди прочего подражали наименее защищенной стороне его словесного дара – щедрым перечням подробностей географии, истории и ближайшего окружения, которые Уитмен нанизывал, исполняя завет Эмерсона стать поэтом, достойным Америки. Такими подражаниями или отголосками стали футуризм, унанимизм. К этому свелась и сводится вся французская поэзия нашего времени, за вычетом той, что идет от Эдгара По (хочу сказать, от блестящей теории По, а не от его ущербной практики). Большинство при этом, кажется, даже не подозревало, что перечни – один из древнейших приемов поэзии (вспомним ветхозаветные псалмы, или первый хор из «Персов», или гомеровский список кораблей) и что подлинная заслуга Уитмена – не их длина, а тончайшая словесная подгонка, «притяжения и отталкивания» вокабул. А вот Уитмен об этом никогда не забывал:

And of the threads that connect the stars and of wombs

and of the father-stuff[21].

Или:

From what the divine husband knows, from the work

of fatherhood[22].

Или:

I am as one disembodied, triumphant, dead[23].

Между тем восхищение создало фальшивый образ Уитмена – образ гиганта, воспевающего мир и обращенного к миру, этакого неотвязного Гюго, снова и снова допекающего человечество. С тем, что на изрядной части своих страниц Уитмен и впрямь выглядит подобной напастью, я не спорю; хочу лишь показать, что на других, лучших, это поэт пылкой и лапидарной краткости, человек, исповедующий, а не провозглашающий свою судьбу. Лучше всего с этим справится перевод[24]:

ONCE I PASSED THROUGH A POPULOUS CITY

Однажды, когда я проходил по большому, многолюдному

городу, я пытался

Внедрить в свою память его улицы, зданья, обычаи, нравы,

Но теперь я забыл этот город, помню лишь некую женщину,

которую я

Случайно там встретил, и она удержала меня, потому что

полюбила меня.

День за днем, ночь за ночью мы были вдвоем —

все остальное я давно позабыл,

Помню только ее, эту женщину, которая страстно

прилепилась ко мне,

Опять мы блуждаем вдвоем, мы любим, мы расстаемся

опять,

Опять она держит меня за руку и просит, чтобы я не уходил,

Я вижу ее, она рядом со мною, ее грустные губы молчат

и дрожат.

WHEN I READ THE BOOK

Читая книгу, биографию прославленную,

И это (говорю я) зовется у автора человеческой жизнью?

Так, когда я умру, кто-нибудь и мою опишет жизнь?

(Будто кто по-настоящему знает что-нибудь о жизни моей.

Нет, зачастую я думаю, я и сам ничего не знаю

о своей подлинной жизни,

Несколько слабых намеков, несколько сбивчивых,

разрозненных, еле заметных штрихов,

Которые я пытаюсь найти для себя самого, чтобы

вычертить здесь.)

WHEN I HEARD THE LEARNED ASTRONOMER

Когда я слушал ученого-астронома

И он выводил предо мною целые столбцы мудрых цифр

И показывал небесные карты, диаграммы для измерения

звезд,

Я сидел в аудитории и слушал его, и все рукоплескали ему,

Но скоро – я и сам не пойму отчего – мне стало так нудно

и скучно,

И как я был счастлив, когда выскользнул прочь и в полном

молчании зашагал одинокий

Среди влажной таинственной ночи,

И взглядывал порою на звезды.

Вот что такое Уолт Уитмен. Не знаю, нужно ли объяснять – я и без того грешу здесь объяснениями, – что три процитированных признания объединены сквозной темой: это особая поэзия неподвластности и утраты. Упрощение, к которому в конце концов сводится память, непознаваемость и целомудрие каждого отдельного существования, неприятие любых мыслительных схем и доверие к первичным свидетельствам чувства – вот моральные достоинства, которые отстаивают приведенные стихи. Уитмен как бы говорит: да, мир непредсказуем и неуловим, но сама его случайность и есть богатство, и, поскольку ни один из нас не в силах даже осознать, до чего он нищ, все окружающее – это подарок. Итак, перед нами мистика умеренности, и кто же преподает нам ее урок – Северная Америка?

Отсюда последнее. Уитмен, человек беспредельной изобретательности, упрощенный взглядом со стороны до всего лишь гиганта, кажется мне уменьшенным символом своей страны. Чудесная – и на этот раз чудом перевернутая – притча о деревьях и лесе может пояснить мою мысль. Поскольку лес настолько бесконечен, то никто не вспоминает о деревьях, из которых он состоит; поскольку между двумя океанами лежит страна людей такой мощи, то никто не вспоминает о людях, которые ее составляют. Людях с их человеческим уделом.

1929

Оправдание каббалы

Оно не первый раз предпринимается и не последний раз кончается ничем, однако в моем случае два обстоятельства заслуживают внимания. Первым является мое почти полное незнание еврейского, второе заключается в том, что оправдывать я намерен не доктрину, а герменевтические и криптографические приемы, которые она использует. К этим приемам, как известно, относится чтение священных текстов по вертикали, чтение, называемое bouestrophedon (одна строка читается справа налево, а следующая – слева направо), осуществляемая по определенному принципу: замена одних букв алфавита другими, подсчет количества букв и т. д. Легче всего отнестись к этим манипуляциям с иронией; я попытаюсь в них разобраться.

Очевидна обусловленность этих штудий представлением, что в создании Библии решающей была роль наития. Взгляд, согласно которому евангелисты и пророки суть писари, бездумно воспроизводящие то, что диктует Бог, с особой резкостью заявлен в «Formula consensus helvetica»[25], которая претендует на неоспоримую авторитетность в отношении согласных букв Священного Писания и даже диакритических знаков, отсутствовавших в древнейших версиях. (Подобное неукоснительное осуществление человеком сочинительских устремлений Божества проявляется в виде воодушевления и восторга, что еще точнее было бы назвать исступленностью.) Мусульмане идут еще дальше, утверждая, что Коран в своем доподлинном виде – мать Книги, – это одно из проявлений Бога, подобно Его Милосердию, Его Ярости, а следовательно, он предшествовал и языку, и Творению. Встречаются и лютеранские теологи, которые не решаются признать сотворенность Писания и видят в нем воплощение Духа.

Итак, Духа. Здесь близки мы к разгадке тайны. Не абсолютным божеством, а лишь третьей ипостасью божества внушена была Библия. Представление это общепринято. Бэкон писал в 1625 году: «Повествуя о радости Соломона, перо Духа Святого не так замедляло свой бег, как при описании скорби Иова»[26]. Ему вторит его современник Джон Донн: «Дух Святой наделен даром красноречия, даром могучим и щедрым, но сколь далек он от пустословия, от словесной нищеты и избыточности».

Дать определение Духу невозможно, как невозможно отмахнуться от пугающей природы триединства, частью которого он является. Мирянам-католикам она видится неким триединым телом, в равной мере вызывающим восхищение и скуку; прогрессистам – никчемным цербером теологизма, предрассудком, который помогут изжить успехи цивилизации. Истинная сущность Троицы неизмеримо сложнее. Если зримо представить себе сведенных воедино Отца, Сына и нечто бесплотное, то перед нами предстанет монстр, порожденный больным сознанием, жуткий гибрид, сродни чудовищам ночных кошмаров. Пожалуй, это так, но зададимся вопросом, не производит ли жуткого впечатления все то, что недоступно нашему пониманию. Эта общая закономерность выступает еще рельефнее благодаря непостижимости самого явления.

Вне учения об искуплении догмат о единстве в трех лицах представляется малосущественным. Если видеть в нем всего лишь непреложность, вытекающую из веры, то, обретая большую определенность и действенность, он не становится менее загадочным. Мы понимаем, что, отвергая идею о Боге в трех лицах – в сущности, даже и в двух, – мы неизбежно отводим Христу роль случайного посланца Господа, непредвиденно вошедшего в историю, а не вечного, недремлющего судьи нашего благочестия. Не будь Сын одновременно Отцом, и в искуплении не было бы Божьего промысла; если он не вечен, то не вечно и самоуничижение до участи человека, умирающего на кресте. «Ни на что, кроме безбрежного совершенства, грешная душа на безбрежные годы не согласится», – утверждал Иеремия Тейлор. Так догмы обрастают доказательствами, несмотря на то что постулаты о порождении Отцом Сына и об исхождении Духа от них обоих наводят на еретическую мысль о предшествовании, не говоря уже об их весьма предосудительной метафорической сущности. Теология, настаивающая на их различиях, утверждает, что для путаницы нет оснований, ибо в первом случае речь идет о Сыне, а во втором – о Духе. Блистательное решение предложил Ириней – вечное порождение Сына и вечное исхождение Духа; то есть некое вневременное деяние, обделенный zeitloses Zeitwort[27], с которым – подобострастно или скептически – мы обязаны считаться. Ад обрекает на муки одно наше тело, в то время как неразрешимая загадка трех лиц наполняет ужасом душу, являя собой теснящую кажущуюся бесконечность, подобную взаимоотражающим зеркалам. Данте представил их в образе прозрачных, разного цвета кругов, отражающих друг друга; Донн – сплетением дивных змей. «Toto coruscat trinitas mysterio», – писал святой Павлин («Объята таинством, сияет Троица»).

Если Сын – это примирение Бога с миром, то Дух – это освящающее начало, ангельская сущность, согласно Афанасию, а по мнению Македония, главное в нем – быть связующим началом между нами и Богом, растворенным в сердцах и душах. (По мнению социнианцев – боюсь, весьма близких к истине, – перед нами лишь персонифицирующая формула речи, метафора божественного промысла, впоследствии многократно повторенная и перетолкованная.) Чем бы ни было это смутное третье лицо единосущей Троицы – скромной синтаксической конструкцией или чем-то большим, – но ему приписывается авторство Священного Писания. В той главе своего труда, где речь идет об исламе, Гиббон приводит список сочинений о Духе Святом, по самым скромным подсчетам насчитывающий более сотни наименований; меня в данном случае интересуют истоки: содержание каббалы.

Каббалисты, подобно немалому числу нынешних христиан, были убеждены в божественной сути этой истории, убеждены в том, что она была задумана и осуществлена высшим разумом. А этим обстоятельством, в свою очередь, было обусловлено многое другое. Рассеянное поглощение расхожего текста – к примеру, столь недолговечных газетных статеек – предполагает изрядную толику случайного. Сообщают – навязывая его – некий факт: информируют о том, что вчерашнее происшествие, как всегда непредвиденное, имело место на такой-то улице, таком-то углу, в такое-то время дня – перечень ни для кого ничего не значащий – и, наконец, что по такому-то адресу можно узнать подробности. В подобных сообщениях протяженность абзацев и их звучание являются фактором второстепенным. Совершенно иначе обстоит дело со стихами, незыблемым законом которых является подчиненность смысла эвфоническим задачам (или прихотям). Второстепенным является не мелодия стиха, а содержание. Таковы ранний Теннисон, Верлен, поздний Суинберн: они стремились запечатлеть настроение чарующими и капризными переливами звуков. Присмотримся к третьему типу писателя – интеллектуалу. Обращаясь к прозе (Валери, Де Куинси) или к поэзии, он не исключает полностью случайного, однако настолько, насколько возможно, ограничивает этот неизбежный союз. Он уже ближе к Творцу, для которого зыбкий элемент случайности попросту не существует. К Творцу, всепреблагому Богу теологов, которому изначально ведомо – uno intelligendi actu[28] – не только все происходящее в этом многообильном мире, но и события, которые при слегка ином стечении обстоятельств были бы возможны, – в том числе неосуществимые.

Представим теперь этот астральный творческий тип, проявивший себя не в описании монархий, разрушительных войн или птиц, а в истолковании написанных слов. Представим себе также, в соответствии с предавгустинианскими взглядами об устном внушении, что Бог диктует слово за словом все, что он задумал сказать[29]. Суть допущения (на котором основывались каббалисты) сводилась к представлению о Священном Писании как об абсолютном тексте, в котором доля случайности практически равна нулю. Прозрение замысла Писания чудом ниспослано тем, кто заполняет его страницы. Книга, в которой нет места случайному, формула неисчислимых возможностей, безупречных переходов смысла, ошеломляющих откровений, напластований света. Можно ли удержаться от соблазна снова и снова на все лады перетолковывать ее, подобно тому, как это делала каббала?

1931

В защиту лже-Василида

Примерно в 1905 году я узнал, что на всеведущих страницах первого тома испаноамериканского энциклопедического словаря под редакцией Монтанера и Симона (от «А» до «ALL») содержится лаконичное и пугающее изображение некоего царя, с головой петуха в профиль, торсом мужчины, раскинутыми руками, которые держат щит и кнут, и кольцевидным хвостом, заменявшим ему туловище. Примерно в 1916 году я прочел у Кеведо такое краткое перечисление: «Се был проклятый ересиарх Василид. Был и Николай Антиохийский, и Карпократ, и Керинф, и подлый Эбион. Затем явился Валентин, считавший началом всего сущего молчание и море». Наконец, в 1923-м, листая в Женеве какую-то немецкую книгу о ересях, я понял, что на том зловещем рисунке был изображен некий эклектичный бог, которого почитал сам Василид. Наряду с этим я узнал, сколь отчаянными и восхитительными людьми были гностики, и познакомился с их пылкими суждениями. Несколько позже я смог проконсультироваться с работами Мида (в немецком переводе: «Fragmente eines verschollenen Glaubens»[30], 1902), Вольфганга Шульца («Dokumente der Gnosis»[31], 1910) и со статьями Вильгельма Буссе в «Британике». Сегодня я принял решение изложить и разобрать одну из гностических космогоний – а именно космогонию ересиарха Василида. В целом я следую версии Иринея. Мне известно, что многие ставят достоверность его сведений под сомнение, но полагаю, что неупорядоченное изложение умерших сновидений может включать в себя и такое, о котором доподлинно неизвестно, был ли у него вообще сновидец. Ересь Василида, впрочем, не отличается сложностью для постижения. Говорят, что она возникла в Александрии, примерно через сто лет после распятия Христа; говорят, что она распространилась среди греков и сирийцев. В те времена увлечение теологией было всеобщим.

В основании космогонии Василида находится некий бог. Это божество в своей грандиозности лишено как имени, так и происхождения – отсюда его приблизительное обозначение pater innatus[32]. Его среда – плерома, или полнота: невообразимый музей платоновских архетипов, умопостигаемых сущностей и универсалий. Этот бог недвижен и бесстрастен, но из его покоя произошли семь подчиненных ему божеств, которые, снизойдя до действия, сотворили первое небо и на нем воцарились. От этого первого демиургического венца произошел второй – тоже с ангелами, властителями и престолами, который, в свою очередь, создал еще одно – нижестоящее – небо, полностью симметричное первому. Этот второй конклав воспроизвелся в третьем, третий – в следующем, более низком, и так происходило до триста шестьдесят пятого. Властитель наиболее низкого неба – Бог из Писания, и доля его божественности стремится к нулю. Он и его ангелы создали то небо, которое мы видим, из небытия замесили землю, которую мы попираем, и затем разделили ее между собой. Вполне резонно, что забвение стерло истории, связанные в этой космогонии с происхождением рода человеческого, однако примеры из других представлений, относящихся к той же эпохе, позволяют нам восполнить этот пробел – хотя бы в общих чертах и гипотетически. Во фрагменте, опубликованном Хильгенфельдом, утверждается, что тьма и свет сосуществовали вечно, не ведая друг о друге, а когда они наконец встретились, свет отвернулся, едва удостоив ее взглядом, а влюбленная тьма завладела его отражением (или воспоминанием): так возник человек. В похожей системе Сатурнина небо являет трудолюбивым ангелам короткое видение, по образу и подобию которого сотворяется человек, – однако он пресмыкается по земле, подобно змею, пока Господь не смилостивится и не наделит его искрой своей силы. Для нас важно то общее, что содержится в этих повествованиях: человек есть плод взаимодействия убогого божества с неблагодатным материалом, результат дерзкого или преступного спонтанного деяния. Возвращаюсь к истории Василида. Низменное человечество, порожденное тяжеловесными ангелами иудейского Бога, удостоилось милости Бога всевечного – и Он послал им спасителя. Спаситель этот должен был принять иллюзорный облик, поскольку всякая плоть принижает. Его нечувствительный призрак был публично распят на кресте, в то время как истинный Христос вознесся через вышеположенные небеса и возвратился к плероме. Пересечение небесных слоев не принесло ему вреда, ибо он ведал тайные имена их божеств. «И тот, кому известна правда об этой истории, – так заключается вероучение, переданное Иринеем, – освободится от власти сильных, создавших сей мир. У всякого неба есть свое имя, а равно и у всякого ангела, божества и властителя, на небе своем обретающегося. Всяк, кто знает их имена несравненные, вознесется, незримый и невредимый, подобно спасителю. И точно Сын Господень, не узнанный никем, и гностик не будет узнан. И тайны сии надлежит не разглашать, но хранить в молчании. Знай всех, дабы тебя не узнали».

Числовая космогония первоначала в конце вырождается в числовую магию: 365 небесных страт по семь властителей на каждой требуют невозможного запоминания 2555 вербальных оберегов: долгие годы свели весь этот язык к восхитительному имени спасителя – Каулакау, и незыблемого бога – Абраксаса. Спасение, согласно этой дерзновенной ереси, – не более чем плод мнемонических усилий мертвых, а страсти спасителя – оптический обман; вместе они составляют два симулякра, таинственным образом согласованных с непрочной реальностью этого мира.

Глумиться над тщетным умножением поименованных ангелов и отражений симметричных небес этой космогонии весьма несложно. С ней легко можно покончить, применив строгий принцип Оккама: «Entia non sunt multiplicanda praeter necessitate»[33]. Со своей стороны замечу, что такая категоричность представляется мне анахроничной и лишенной смысла. По-настоящему важно лишь то, что эти мрачные и зыбкие символы можно весьма успешно использовать. Я вижу две возможности: первая – общее место в критике, а вторая – не буду чваниться ею как моим открытием – до сей поры не была освещена должным образом. Начну с более очевидной. Она состоит в том, чтобы мирно разрешить проблему зла посредством введения условной ступенчатой системы божеств между не менее условным богом и реальностью. В изложенной выше системе эти производные бога деградируют и ослабевают по мере удаления от него, пока наконец не опускаются на самое дно в самом отвратительном виде, – чтобы из сомнительного материала состряпать человека. Согласно Валентину, который на самом деле не считал первоначалом всего сущего море и молчание, падшая богиня по имени Ахамот рождает от мрака двух детей: Творца мироздания и дьявола. Симону Волхву вменяют в вину предельно обостренную версию той же истории: Симон якобы вызволил Елену Троянскую – первую дочь Бога, которую ангелы обрекли на болезненные перерождения, – из портового притона города Тир[34]. Тридцать три человеческих года Иисуса Христа и Его сумерки на кресте для суровых гностиков не казались достаточным искуплением.

Остается рассмотреть другое возможное значение этих темных измышлений. Головокружительная башня небес, представленная в ереси Василида, плодовитость ангелов, планетарная тень демиургов, разрушающая землю, интриги нижеположенных небес против плеромы, невообразимая или мыслимая лишь на словах плотность населения его пространной мифологии – все это способствует умалению нашего мира. Не наше зло в ней проповедуется, но наша фундаментальная ничтожность. Как на равнине в дивный час заката: огромное великолепное небо – и сирая, убогая земля. В этом и заключается оправдательный замысел мелодраматической космогонии Валентина, которая эксплуатирует нескончаемый сюжет о двух многосильных братьях, узнающих друг друга, о падшей женщине, о злых ангелах, вотще плетущих интриги, и со свадьбой в финале. Сотворение мира в этой мелодраме – или бульварном романе – отходит на второй план. Чем не идея: представить мир как нечто по природе своей ничтожное, как косвенное и искаженное отражение древних небесных событий. Сотворение становится случайным актом.

Замысел был дерзновенным; ортодоксальное религиозное чувство и каноническое богословие яростно его отвергли. Сотворение мира для них – свободный и необходимый Божественный акт. Вселенная, как дает понять святой Августин, началась не во времени, но одновременно с ним – суждение, отрицающее какое бы то ни было первенство Творца. Штраусс считает гипотезу о первоначальном мгновении иллюзорной, поскольку таковое мгновение запятнало бы темпоральностью не только последующие мгновения, но и «предшествующую» вечность.

В течение первых столетий нашей эры гностики полемизировали с христианами. Гностиков истребили, однако мы можем представить себе их возможную победу. Если бы взяла верх Александрия, а не Рим, безумные грязные истории, кратко изложенные мною выше, казались бы связными, возвышенными и вполне обыденными. Такие сентенции, как «жизнь есть болезнь духа»[35] Новалиса или «настоящей жизни нет и в помине, нас в мире нет» Рембо, гордо пылали бы в священных книгах. Суждения, подобные отвергнутой гипотезе Риттера о звездном происхождении жизни и ее случайном попадании на Землю, были бы безоговорочно приняты благочестивыми лабораториями. И правда, можно ли ожидать лучшего дара, нежели пребывать в ничтожестве, и нет ли вящей славы для Господа, нежели быть свободным от этого мира?

1931

Допущение реальности

Юм раз и навсегда заметил, что аргументы Беркли не допускают даже тени возражения и не содержат даже тени убедительности; чтобы свести на нет доводы Кроче, мне бы понадобилась сентенция по меньшей мере столь же учтивая и смертоносная. Юмовская, увы, не подойдет, поскольку прозрачное учение Кроче если чем и наделено, так это способностью убеждать (но и только). Во всем остальном с ним делать нечего: оно закрывает дискуссию, не разрешив проблемы.

Кроче (напомню читателю) приравнивает эстетическое к выразительному. Спорить не стану, но замечу: писатели классического склада чаще всего избегают выразительности. Этим фактом, до сих пор остававшимся в тени, мы и займемся.

Романтик – как правило, безуспешно – только и ищет возможности выплеснуться; классик чаще всего опирается на подразумеваемое. Отвлекаюсь от исторических обертонов в словах «классический» и «романтический»: меня интересуют лишь два воплощенных в них архетипа писателя (две разные манеры поведения). Опора классика – язык, он верит любому его знаку. Скажем, он пишет: «После удаления гóтов и разъединения союзнической армии Аттила был поражен тишиной, которая воцарилась на Шалонских равнинах; подозревая, что неприятель замышляет какую-нибудь военную хитрость, он несколько дней не выходил из-за своих повозок, а его отступление за Рейн было свидетельством последней победы, одержанной от имени западного императора. Меровей и его франки, державшиеся в благоразумном отдалении и старавшиеся внушить преувеличенное мнение о своих силах тем, что каждую ночь зажигали многочисленные огни, не переставали следить за арьергардом гуннов, пока не достигли пределов Тюрингии. Тюрингцы служили в армии Аттилы; они и во время наступательного движения, и во время отступления проходили через территорию франков и, может быть, именно в этой войне совершали те жестокости, за которые отмстил им сын Хлодвига почти через восемьдесят лет после того. Они умерщвляли и заложников, и пленников; двести молодых девушек были преданы ими пытке с изысканным и неумолимым бесчеловечием; их тела были разорваны в куски дикими конями, их кости были искрошены под тяжестью повозок, а оставленные без погребения их члены были разбросаны по большим дорогам на съедение собакам и ястребам» (Gibbon. Decline and Fall of the Roman Empire[36], XXXV).

Одного вводного оборота «после удаления готов» достаточно, чтобы почувствовать: этот стиль работает опосредованиями, упрощая и обобщая смысл до полной невещественности. Автор разворачивает перед нами игру символов – игру, спору нет, строго организованную, но наполнить ее жизнью – дело нас самих. Ничего, собственно, выразительного здесь нет. Реальность попросту регистрируется, а вовсе не воплощается в образах. Многочисленные упоминания о будущем, на которое нам намекают, возможны лишь при богатейшем совместном опыте, общем восприятии, единых реакциях; все это входит в текст, но отнюдь не содержится в нем. Скажу еще ясней: текст описывает не первичное соприкосновение с реальностью, а итог его окончательной обработки с помощью понятий. Это и составляет суть классического метода, им, как правило, пользуются Вольтер, Свифт, Сервантес. Приведу еще один, выходящий уже за всякие границы пример из этого последнего: «В конце концов он почел за нужное, воспользовавшись отсутствием Ансельмо, сжать кольцо осады, а затем, вооруженный похвалами ее красоте, напал на ее честолюбие, оттого что бойницы тщеславия, гнездящегося в сердцах красавиц, быстрее всего разрушит и сровняет с землей само же тщеславие, вложенное в льстивые уста. И точно: не поскупившись на боевые припасы, он столь проворно повел подкоп под скалу ее целомудрия, что если б даже Камилла была из мрамора, то и тогда бы неминуемо рухнула. Лотарио рыдал, молил, сулил, льстил, настаивал, притворялся – с такими движениями сердца и по виду столь искренне, что стыдливость Камиллы дрогнула, и он одержал победу, на которую менее всего надеялся и которой более всего желал» («Дон Кихот», I, 34)[37].

Пассажи вроде приведенных выше составляют большую – и при этом далеко не худшую – часть мировой литературы. Отвергать их только потому, что кого-то не устраивает сама формула письма, бесперспективно и расточительно. Да, воздействие ее ограниченно, но в заданных рамках она на читателя действует; объяснюсь.

Рискну предложить следующую гипотезу: неточность вполне терпима и даже правдоподобна в литературе, поскольку мы то и дело прибегаем к ней в жизни. Мы каждую секунду упрощаем в понятиях сложнейшие ситуации. В любом акте восприятия и внимания уже скрыт отбор: всякое сосредоточение, всякая настройка мысли подразумевает, что неинтересное заведомо откинули. Мы видим и слышим мир сквозь свои воспоминания, страхи, предчувствия. А что до тела, то мы сплошь и рядом только и можем на него полагаться, если действуем безотчетно. Тело справляется с этим головоломным параграфом, лестницами, узлами, эстакадами, городами, бурными реками и уличными псами, умеет перейти улицу так, чтобы не угодить под колеса, умеет давать начало новой жизни, умеет дышать, спать, а порой даже убивать, – и все это умеет тело, а не разум. Наша жизнь – цепочка упрощений, своего рода наука забывать. Замечательно, что Томас Мор начинает рассказ об острове Утопия растерянным признанием: «точной» длины одного из мостов он, увы, не помнит…

Чтобы добраться до сути классического метода, я еще раз перечитал пассаж Гиббона и заметил почти неощутимую и явно не рассчитанную на глаз метафору: царство молчания. Подобная попытка выразительности, строго говоря, не согласуется со всей остальной его прозой. И оправдана, конечно, именно своей невещественностью: она по природе условна. А это отсылает нас еще к одной особенности классического стиля, вере в то, что любой однажды созданный образ – достояние всех. Для классика разнообразие людей и эпох – обстоятельство второстепенное; главное – что едина литература. Поразительные защитники Гонгоры отражали нападки на его новации, документально доказывая благородное, книжное происхождение его метафор. Романтическое открытие личности им еще и в голову не приходило. Мы же теперь настолько усвоили его, что в любой попытке поступиться или пренебречь индивидуальностью видим еще одну уловку самовыражающегося индивида. А что до тезиса о принудительном единстве поэтического языка, укажу лишь на поразительный факт – воскрешение его Арнольдом, предложившим свести словарь переводчиков Гомера к «Authorized Version»[38] Писания, разрешив в особых случаях некоторые добавки в виде шекспировских вольностей. Сам довод – еще одно свидетельство мощи и влиятельности библейского Слова…

Реальность классической словесности – вопрос веры, как отцовство для одного из героев «Lehrjahre»[39]. Романтики пытаются ее исчерпать, но другого средства, кроме чар, у них нет, а отсюда всегдашняя метода – педалирование, тайное колдовство. Иллюстраций не привожу: любая прозаическая или стихотворная страница из профессионально признанных подойдет с равным успехом.

Допуская реальность, классик может пользоваться разными и по-разному распространенными приемами. Самый легкий – беглое перечисление нужных фактов. (Если закрыть глаза на некоторые громоздкие аллегории, цитированный выше текст Сервантеса – неплохой пример этой первой приходящей на ум и наиболее безотчетной манеры классического письма.) Второй имеет в виду реальность более сложную, чем предлагаемая читателю, но описывает лишь ее косвенные признаки и следствия. Не знаю тут лучшей иллюстрации, чем начало эпического фрагмента Теннисона «Morte d’Arthur»[40], который для технических целей изложу здесь невыразительной прозой. Даю дословный перевод: «И так весь день по горам вдоль зимнего моря перекатывался воинственный гром, пока вся дружина короля Артура, один за другим, не полегла в Лионе вокруг своего вождя, короля Артура; лишь тогда, поскольку рана его была глубока, бесстрашный сир Бедивер поднял его – последний из его рыцарей, сир Бедивер – и отнес в часовню у долины, рухнувший храм с рухнувшим крестом в этом темном углу бесплодной земли. По одну сторону был океан, по другую – вода без края, а над ними – полная луна».

По ходу рассказа здесь трижды допускается наличие другой, более сложной реальности. В первый раз, когда автор начинает с грамматического кунштюка, наречия «так»; потом – и гораздо удачней – когда мельком передает случившееся: «поскольку рана его была глубока», и, наконец, – через неожиданное добавление «полной луны». Таким же манером действует Моррис, после рассказа о мифическом похищении одного из гребцов Ясона воздушными речными богинями сжато передавая события словами: «Вода скрыла зардевшихся нимф и беззаботно спящего пловца. Но прежде чем уйти под воду, одна из них обежала луг и подняла из травы копье с бронзовым острием, обитый гвоздями круглый щит, меч с костяной рукоятью и тонкую кольчугу, лишь потом бросившись в поток. Так что вряд ли кто сумел бы после поведать о случившемся, кроме ветра или птицы, видевшей и слышавшей все из тростника». Привожу цитату ради именно этих свидетелей, вдруг объявляющихся в самом конце.

Третий способ – самый трудный, но и самый действенный – это изобретательность в деталях фона. Воспользуюсь для примера незабываемым пустяком из «Славы дона Рамиро» – парадным «бульоном из свиных шкварок, который подавали в супнице, запертой на замок от прожорливых пажей». Так и видишь эту скромную бедность, вереницу слуг, особняк с его лестницами, закоулками и редкими свечами. Я привел лишь один и краткий пример, но мог бы сослаться на целые произведения – скажем, расчетливо придуманные романы Уэллса[41] или раздражающее жизнеподобие Даниэля Дефо, – которые всего лишь нанизывают или растягивают лаконичные подробности. То же делает в своих кинороманах Джозеф фон Штернберг, переходя от одной значимой детали к другой. Это замечательный и трудный метод, но литературное воздействие его слабее, чем в двух первых случаях, особенно во втором. Там работает сам синтаксис, простое искусство слова. Как, например, в этих строках Мура:

Je suis ton amant, et la blonde

Gorge tremble sous mon baiser[42], —

которые замечательны переносом притяжательного местоимения на – совершенно неожиданный здесь – определенный артикль. Симметричный пример обратной процедуры – одна из строк Киплинга:

Little they trust to sparrow-dust that stop the seal in his sea[43].

Понятно, что «his» управляется словом «seal». Если буквально: «котиков в их собственных морях».

1931

Фильмы

Несколько слов о последних кинопремьерах.

Лучшим фильмом, даже с некоторым отрывом, мне представляется «Убийца Дмитрий Карамазов» (Фильмрайх, 1931). Оцепу, режиссеру картины, удалось, с одной стороны, без видимых затруднений избежать наиболее распространенных ошибок сегодняшнего немецкого кинематографа: мрачного символизма, тавтологии (т. е. напрасного повторения однотипных образов), непристойности, склонности к тератологии и сатанизму; а с другой стороны, Оцеп с тем же успехом сумел не поддаться еще менее похвальному влиянию советской школы с ее отсутствием персонажей, простой демонстрацией операторских находок, с грубым перекосом в идеологию. (О влиянии французов говорить не приходится: они до сих пор упорно стремятся быть не похожими на американцев, но эта опасность им точно не грозит.) Я не читал многотомного романа, послужившего основою для фильма, и этот грех, по счастью, позволил мне насладиться кинокартиной, не впадая в искушение накладывать то, что у меня перед глазами, на воспоминания о прочитанном. Таким образом, независимо от того, имеются ли в фильме образцы гнуснейшей профанации или достойной похвалы верности оригиналу (и то и другое несущественно), картина производит сильнейшее впечатление. Ее реальность, хоть и является исключительно галлюцинаторной и лишенной какого-либо внутреннего порядка, на деле оказывается не менее насыщенной и бурной, чем мир «Пристаней Нью-Йорка» Джозефа фон Штернберга. Изображение подлинного, искреннего счастья после совершенного убийства – один из сильнейших моментов. Операторская работа – кадры занимающейся зари, тяжеловесных бильярдных шаров, ожидающих удара, руки Смердякова, с поповским благочестием забирающего деньги, – превосходна как по замыслу, так и по исполнению.

Перехожу к другому фильму. Картина Чаплина с загадочным названием «Огни большого города» была встречена бурными овациями всех наших критиков; правда, всеобщее одобрение в печати является скорее проверкой безупречной работы наших почтовых и телеграфных служб, нежели актом высказывания собственного мнения. Кто осмелится поспорить с тем, что Чарли Чаплин – один из общепризнанных богов в мифологии нашего времени и стоит в одном ряду с тяжеловесными кошмарами де Чинео, неистовыми пулеметами из «Лица со шрамом», конечной, но обозримой вселенной, обнаженной спины Греты Гарбо или кинодиссидентом Ганди? Кто не признает заранее, что новейшая comédie larmoyante[44] Чаплина безусловный шедевр? В действительности – в том, что я считаю действительностью, – этот невероятно популярный фильм от блистательного создателя и главного героя «Золотой лихорадки» не более чем блеклая антология мелких злоключений, наложенных на сентиментальную историю. Некоторые из этих эпизодов отличаются новизной, но, например, сцена провиденциальной (и в итоге безрезультатной) встречи героя-мусорщика со слоном, которая должна снабдить персонажа крупицей raison d’être[45], является не чем иным, как факсимильной копией аналогичной сцены встречи мусорщика с троянским конем из фильма «Частная жизнь Елены Троянской». Против «Огней большого города» можно высказать соображения и более общего характера. Нехватка реального в этом фильме сопоставима лишь с такой же безнадежной нехваткой ирреального. Все фильмы можно разделить на две категории: реалистические («Для защиты», «Улица везения», «Толпа», «Бродвейская мелодия») и намеренно ирреальные (в высшей степени своеобразные картины Борзейги, ленты Гарри Лэнгдона, Бастера Китона и Эйзенштейна). Именно ко второй категории относились незамысловатые шалости Чаплина – непременно с примитивной операторской работой, космической скоростью действия, а также с фальшивыми усиками, безумными накладными бородами, взъерошенными париками и странноватыми короткими пальто, которые нацепляют на актеров. «Огни большого города» не достигают этой степени условности и потому остаются неубедительными. За исключением блистательной слепой, невероятность которой состоит в ее красоте, и самого Чарли, как водится, переодетого во все неприметное и линялое, остальные персонажи оказываются чудовищно нормальными. Слабый сюжет фильма напрямую связан с устаревшей двадцать лет назад техникой монтажа, размывающей повествование. Архаизм и анахронизм тоже являются литературными жанрами, это мне известно, но следует отличать намеренное использование жанра от неудачной попытки. Смею надеяться, что, как это слишком часто бывало, я окажусь не прав.

Усталость заметна и в «Марокко» Штернберга, хотя ее масштаб нельзя назвать вселенским и самоубийственным. Лаконизм изображения, изысканная структура кадра и тонкое непрямое воздействие, характерные для «Подполья», уступили место простому нагромождению массовых сцен и броской палитре сугубо марокканских цветов. Желая обозначить тамошний колорит, Штернберг не нашел менее топорного средства, чем кропотливая фальсификация мавританского города в окрестностях Голливуда – с роскошными халатами, бассейнами, с высокими гортанными криками муэдзинов на заре и с караванами верблюдов под палящим солнцем. Но сюжет как таковой хорош, а финал картины – в сияющей пустыне, в исходной точке сюжета – сравним с концовкой нашего «Мартина Фьерро» или русского романа Арцыбашева «Санин». «Марокко» оставляет приятное впечатление, но не доставляет того интеллектуального удовольствия, которое приносят героические «Сети зла».

* * *

Русские обнаружили, что перспективная (и, следовательно, искаженная) съемка огромной бутылки, бычьей шеи или колонны обладает большей пластической ценностью, нежели тысячи голливудских статистов, загримированных под ассирийцев и затем превращенных Сесилом Демиллем в одну безликую массу. Они также заметили, что условности Среднего Запада – добродетели доноса и шпионажа, финальное семейное счастье, нерушимое целомудрие проституток, увесистый апперкот от молодого трезвенника – можно заменить другими, достойными не меньшего восхищения. (В одном из мощнейших советских фильмов броненосец в упор обстреливает многолюдный одесский порт, повреждая только мраморных львов. Такая гуманная меткость объясняется тем, что огонь ведет добродетельный большевистский броненосец.) Русские открытия были предложены уставшему от голливудской продукции миру. И мир их оценил и даже в благодарность провозгласил, что советский кинематограф навсегда уничтожил американский, – это произошло в те годы, когда русский поэт Александр Блок с интонацией, достойной Уолта Уитмена, объявил, что русские суть скифы. Однако все забыли (или захотели забыть), что величайшее достижение русского кинематографа в том, что ему удалось прервать долгую эпоху калифорнийского господства. Забыли, что невозможно противопоставлять хорошее или великолепное насилие (как в «Иване Грозном», «Броненосце Потемкине» и, возможно, в «Октябре») огромной, сложной литературе, качественно выполненной в самых разных жанрах: от несравненной комедии (Чаплин, Бастер Китон, Лэнгдон) до чистейшей фантастики (мифология Крейзи Кэт и Бимбо). Русская тревога отгремела; Голливуд изменил и обогатил свой арсенал приемов операторской работы и все так же стоит, не шелохнется.

Теперь о Кинге Видоре. Я говорю о весьма неоднозначном режиссере таких памятных фильмов, как «Аллилуйя!», и таких ненужных и тривиальных, как «Билли Кид». Это скромная хроника двух десятков смертей (не считая мексиканцев) от руки самого известного головореза Аризоны; у этой картины нет никаких достоинств, кроме панорамных снимков и методичного игнорирования крупных планов для создания эффекта пустыни. Его последняя работа «Уличная сцена», представляющая собой адаптацию одноименной комедии экс-экспрессиониста Элмера Райса, вдохновлена простым желанием не повторять «standard»[46]. Сюжет неудовлетворительно прост. Есть положительный герой, которому досаждает громила. Имеется пара влюбленных, но заключать какой-либо союз – как церковный, так и гражданский – им запрещено. Есть великолепный тучный итальянец, larger than life[47], который отвечает за комедийную составляющую и который столь ярок, что его огромная ирреалистическая тень падает даже на вполне живых персонажей. Одни герои кажутся правдоподобными, другие – лишь маски. Нет, это, конечно, не реалистический фильм, скорее пример разочарования или подавления романтизма.

Внимания стоят только два эпизода: сцена рассвета, где музыка передает все богатство ночной жизни, и сцена убийства, непоказанного, скрытого за хаотическим потоком лиц.

1932

Повествовательное искусство и магия

Анализ приемов, характерных для романа, не получил широкого распространения. Естественная причина этой длительной сдержанности – приоритет других жанров; главная же причина – почти непреодолимая сложность романных приемов, ведь их тяжело отделить от сюжета. Исследователь детективного рассказа или элегии имеет в своем распоряжении особый словарь и возможность с легкостью привести подходящие цитаты; исследователю пространного романа не хватает общепринятых терминов, и он не может проиллюстрировать свои утверждения однозначно убедительными примерами. Поэтому я призываю проявить толику снисхождения к моим догадкам.

Я начну с рассмотрения романного аспекта книги «The Life and Death of Jason»[48] (1867) Уильяма Морриса. Задача моя – литературная, а не историческая, а стало быть, я пренебрегаю всяким научным – или наукообразным – изучением связи этой книги с эллинской культурой. Мне достаточно указать, что древние (например, Аполлоний Родосский) уже изложили в стихах все этапы подвига аргонавтов, и упомянуть более позднее описание, книгу 1474 года «Les faits et prouesses du noble et vaillant chevalier Jason»[49], в Барселоне, разумеется, недоступную, однако английские комментаторы могут с ней свериться.

Перед Моррисом стояла нелегкая задача: правдоподобное повествование о легендарных подвигах Ясона, царя Иолка. Удивление от каждой строки, привычное средство лирики, оказалось недоступным для истории в десять тысяч стихов. Прежде всего, такая история нуждалась в ярком ощущении достоверности, способной поставить нас на грань сомнения, в чем и состоит – по Кольриджу – поэтическая вера. Моррису удается пробуждать эту веру; я хочу исследовать, как ему это удается.

Вот пример из Книги первой. Эсон, старый царь Иолка, отдает своего сына в лес, на воспитание кентавру Хирону. Проблема заключается в малом правдоподобии кентавра. Моррис решает ее неявным способом. Он начинает с упоминания этого создания рядом с названиями зверей, которых тоже встретишь нечасто:

Where bears and wolves the centaurs’ arrows find[50], —

невозмутимо поясняет автор. Это первое мимолетное упоминание через тридцать строк подкрепляется другим, предваряющим описание. Старый царь приказывает рабу отвезти ребенка в рощу у подножия гор и протрубить в мраморный рог, тогда появится кентавр, который будет (предупреждает царь) «лицом свиреп, сложеньем тела мощен», и раб должен опуститься перед ним на колени. Следует череда приказов, а среди них появляется и третье упоминание, обманчиво-негативное. Царь советует рабу совершенно не бояться кентавра. Затем, словно печалясь о грядущей потере сына, Эсон пытается вообразить его жизнь в лесу, среди «quick-eyed centaurs»[51] – эта черта наполняет образ жизнью, а подтверждается она их славой искусных лучников[52]. Раб скачет вместе с царским сыном и на рассвете останавливает коня перед рощей. Он пешим пробирается меж дубов, неся мальчика за спиной. А потом трубит в рог и ждет. Слышно утреннее пение дрозда, но раб уже различает стук копыт, чувствует в своем сердце легкий страх и отвлекается от мальчика, который в это время пытается добраться до сверкающего рога. Появляется Хирон: нам сообщают, что прежде он был пегий, но теперь почти окончательно поседел, окрас его мало чем отличается от его людской шевелюры, а на теле у него – там, где звериное переходит в человеческое, – венок из дубовых листьев. Раб падает на колени. Отметим попутно, что Моррису необязательно передавать читателю свое представление о кентавре, не нужно даже пробуждать наше воображение – ему достаточно, что мы продолжаем верить его словам, как и в реальной жизни.

С таким же способом убеждения, только более степенным, мы встречаемся и в Книге четырнадцатой, в эпизоде с сиренами. К этому эпизоду читателя подводят самые нежные образы. Приветливое море, ветерок с апельсиновым ароматом, коварная музыка, которую раньше других улавливает колдунья Медея, первый отпечаток радости на лицах моряков, которые едва ли сознают, что слышат музыку, и такая правдоподобная деталь: моряки не сразу различают слова, но выражено это не прямо.

And by their faces could the queen behold

How sweet it was, although no tale it told,

To those worn toilers o’er the bitter sea[53], —

вот какие звуки предшествуют появлению легендарных созданий. А сирены, хотя в конце концов гребцы их и видят, все время находятся на некотором расстоянии, что имплицитно заложено в строении следующей фразы:

for they were near enow

To see the gusty wind of evening blow

Long locks of hair across those bodies white

With golden spray hiding some dear delight[54].

Последняя деталь – «златая роса» – то ли их буйных локонов, то ли моря, то ли того и другого, то ли чего-то еще, – «скрывающая какие-то услады», выполняет также и вторую роль: показать силу очарования. Такое удвоение задачи повторяется и в следующем обстоятельстве: дымка слез вожделения застит мужчинам глаза. (Оба приема той же природы, что и венец из ветвей на воображаемом кентавре.) Ясон, в котором разочарование в сиренах[55] пробудило ярость, нарекает их «морскими ведьмами» и приказывает спеть сладкоголосому Орфею. Напряжение нарастает, а Моррис с восхитительной дотошностью предупреждает, что песни, вложенные им в нецелованные уста сирен и в уста Орфея, заключают в себе не более чем искаженное воспоминание о том, что было спето тогда. Столь же усердная скрупулезность в передаче цветов – желтая кромка пляжа, золоченая пена, серая роза – наполняет нас восхищением: ведь эти хрупкие цвета как будто спасены из сумерек древности. Поют сирены, их голоса предлагают счастье, зыбкое, как вода, – «Such bodies garlanded with gold, so faint, so fair»[56]; поет Орфей, противопоставляя такому счастью прочные радости земли. Сирены обещают беззаботное подводное небо, «roofed over by the changeful sea» («покрытое непостоянным морем»), как мог бы повторить две с половиной тысячи лет спустя – или всего пятьдесят? – Поль Валери. Сирены поют, и можно заметить, как что-то от их притворной сладости проникает и в спасительную песнь Орфея. В конце концов аргонавты проходят мимо, но, когда опасность уже позади, а за кораблем тянется долгая пенная борозда, один высокий афинянин бегом преодолевает ряды гребцов и бросается с кормы в море.

Я перехожу к другому произведению, к «The Narrative of A. Gordon Pym»[57] (1838) Эдгара По. Скрытый сюжет этого романа – боязнь и демонизация всего белого. По изобретает племена, обитающие рядом с Южным полярным кругом, поблизости от бескрайней родины этого цвета; много поколений назад эти племена претерпели ужасное нашествие белых людей и белых бурь. Для них этот цвет – проклятие, и, могу вас заверить, то же происходит и с читателем, достойным этой книги, поблизости от последней строки последней главы. У «Гордона Пима» два сюжета: непосредственное повествование о превратностях морского путешествия и второй – неотвратимый, скрытый и нарастающий, являющий себя только в финале. Говорят, что Малларме сказал: «Назвать предмет – значит на три четверти уничтожить наслаждение от стихов, которое состоит в постепенном разгадывании. Подсказать его – вот мечта поэта». Мне не верится, что этот поэт-аккуратист допустил бы такую числовую вольность, как «три четверти», однако общая идея вполне в его духе, Малларме буквально воплотил ее в описании заката:

Victorieusement fuit le suicide beau

Tison de gloire, sang par écume, or, tempête![58]

Без сомнения, эти строки были подсказаны «Повестью о приключениях Артура Гордона Пима». Сама идея обезличенного белого – разве это не похоже на Малларме? (Думаю, По выбрал этот цвет по причинам – или по озарению, – позже изложенным Мелвиллом в главе «The Whiteness of the Whale»[59] другой блистательной галлюцинации – «Моби Дика».) Недостаток места не позволяет рассмотреть или проанализировать «Гордона Пима» целиком, я ограничусь переводом одного показательного приема, который – как и все другие – подчинен тайному сюжету романа. Речь идет об упомянутом выше странном племени и о ручьях на их острове. Определить цвет воды как красноватый или голубой значило бы слишком открыто опровергнуть идею белизны. По решает эту задачу, обогащая своих читателей: «Вода была какого-то странного вида, и мы не стали пить, предположив, что она загрязнена, и лишь впоследствии мы узнали, что она именно такова на всех островах архипелага. Я затрудняюсь дать точное представление об этой жидкости и уж никак не могу сделать это, не прибегая к пространному описанию. Хотя на наклонных местах она бежала с такой же скоростью, как и простая вода, но не растекалась свободно, как обычно бывает с последней, за исключением тех случаев, когда падала с высоты. 〈…〉 С первого взгляда, и особенно на ровном месте, она по плотности напоминала гуммиарабик, влитый в обычную воду. Но этим далеко не ограничивались ее необыкновенные качества. Она отнюдь не была бесцветна, но не имела и какого-то определенного цвета; она переливалась в движении всеми возможными оттенками пурпура, как переливаются тона у шелка. 〈…〉 Набрав в посудину воды и дав ей хорошенько отстояться, мы заметили, что она вся расслаивается на множество отчетливо различимых струящихся прожилок, причем у каждой был свой определенный оттенок, что они не смешивались и что сила сцепления частиц в той или иной прожилке несравненно больше, чем между отдельными прожилками. Мы провели ножом поперек струй, и они немедленно сомкнулись, как это бывает с обыкновенной водой, а когда вытащили лезвие, никаких следов не осталось. Если же аккуратно провести ножом между двумя прожилками, то они отделялись друг от друга, и лишь спустя некоторое время сила сцепления сливала их вместе»[60].

Из вышесказанного прямо следует, что центральная проблема романистики – это проблема причинных связей. Одна из разновидностей жанра, медлительный роман характеров, изобретает или применяет такое сцепление мотивов, которое (по замыслу) не должно отличаться от реальной жизни. Однако же это лишь частный случай. В романе, состоящем из череды приключений, такая причинность не работает; не работает она и в рассказе на несколько страниц, и в бесконечном визуальном романе, который Голливуд выстраивает из серебреных idola[61] Джоан Кроуфорд, – его раз за разом перечитывают города. Такими повествованиями управляет совсем иной, ясный и атавистический закон – примитивная простота магии.

Этот метод (или надежду) людей древности Джордж Фрэзер объединил общим и действенным законом симпатии, утверждающим нерушимую связь между отдаленными предметами – будь то по сходству форм (подражательная, или гомеопатическая, магия), будь то в силу прошлого соседства этих предметов (контагиозная, то есть заражающая магия). Иллюстрацией второго принципа может служить целительная мазь Кенелма Дигби, которую наносили не на перевязанную рану, а на металл, повинный в ее причинении, и тогда рана затягивалась сама собой, без варварских методов врачевания. Примеров гомеопатической магии не счесть. Индейцы в Небраске надевали скрипучие бизоньи шкуры, гривы и рога, а потом день и ночь отплясывали в пустыне грохочущий танец, вызывая бизонов. Колдуны в Центральной Австралии наносят себе рану в предплечье, пускают кровь, чтобы небо в свою очередь начало источать дождь. Жители Малайского полуострова истязают и калечат восковую фигурку врага, чтобы погубить ее оригинал. Бесплодные женщины на Суматре баюкают и наряжают деревянного младенца, чтобы сделать плодородным свое чрево. По той же логике подобия желтый корень имбиря служил для лечения желтухи, а отвар из крапивы был призван остановить крапивную лихорадку. Нет никакой возможности составить полный свод этих ужасных и смехотворных методов; однако мне кажется, что я привел достаточно примеров, чтобы доказать: магия – это венец и кошмар причинности, а не ее антипод. В магической вселенной чудо не менее чужеродно, чем во Вселенной астрономов. Здесь действуют все законы природы, а наряду с ними – и вымышленные законы. Для человека суеверного непреложная связь существует не только между выстрелом и покойником, но и между покойником и изувеченной восковой фигуркой, или пророчески разбившимся зеркалом, или просыпанной солью, или чертовой дюжиной гостей за одним столом.

Точно такая жутковатая гармония, такая необоримо-точная причинность правит и в романе. Историки-сарацины, у которых доктор Хосе Антонио Конде позаимствовал материалы для своей «Истории владычества арабов в Испании», никогда не пишут, что их цари и халифы скончались, – они пишут так: «Он был уведен к воздаяниям и наградам», или «Он заслужил милосердие Всемогущего», или «Он дождался своей судьбы через столько-то лет, столько-то лун и столько-то дней». Опасение приблизить ужасное событие через его упоминание выглядит дерзостным и тщетным в азиатском хаосе реального мира, но все иначе в мире романа, которому надлежит быть выверенной игрой отсылок, отголосков и подобий. В грамотном повествовании каждый эпизод является следствием предыдущего. Так, например, в одной из фантасмагорий Честертона один незнакомец набрасывается на другого незнакомца, чтобы того не сбил грузовик, и это необходимое, но пугающее насилие предвосхищает финал: человека объявляют душевнобольным, спасая тем самым от казни за преступление. В другой его фантасмагории опасный масштабный заговор, сплетенный одним человеком (с помощью бород, масок и псевдонимов), заранее предсказан таинственной точностью двустишия:

As all stars shrivel in the single sun,

The words are many, but The Word is one[62],

каковое будет расшифровано позже, посредством игры с заглавными буквами:

The words are many, but the word is One[63].

В третьей фантасмагории изначальная maquette[64] – скупое упоминание об индейце, который убил своего врага, метнув нож, – есть точный перевертыш основного сюжета: один человек в высокой башне закалывает другого стрелой. Летящий нож, колющая стрела. Слова обладают долгим эхом. Мне уже доводилось указывать, что само по себе вводное упоминание сценических подмостков заражает неприятной ирреальностью описания рассвета, пампы и заката, вкрапленные в текст «Фауста» Эстанислао дель Кампо. Такая же вездесущая телеология слов и эпизодов правит и в хороших фильмах. В начале «Решающего поединка» («The Showdown») лихие парни разыгрывают в карты право переспать с проституткой; в финале один из них ставит на кон любимую женщину. Темой начального диалога фильма «Подполье» выступает донос, его первая сцена – уличная перестрелка; эти обстоятельства оказываются провозвестниками ключевого события. В «Обесчещенной» («Dishonored») есть повторяющиеся темы: шпага, поцелуй, кот, предательство, виноград, пианино. Но самый верный образчик автономной вселенной, состоящей из подтверждений, знамений и памятников, – это «Улисс» Джойса. Достаточно прочесть обзорную книгу Гилберта или, в ее отсутствие, сам головокружительный роман.

Постараюсь резюмировать сказанное. Я подразделяю причинные связи на два вида: первый – естественный, это вековечный результат бессчетных неуправляемых действий; второй – магический, прозрачный и ограниченный, и здесь пророческое значение обретают детали. Думаю, что единственный честный вид причинности для романа – это второй. А первый пусть остается для психологических имитаций.

1932

Поль Груссак

Проверил и убедился: у меня на полках стоят десять томиков Груссака. Я – из читателей-гедонистов и никогда не позволял долгу примешиваться к такой интимной страсти, как книгоприобретение, не испытывал судьбу дважды, изменяя прежней книге неприступного автора с его новинкой, и не скупал все, что напечатано, как это делают темные люди, – скопом. Иными словами, десять этих упорных томов – свидетельство неослабевающей читательской привлекательности Груссака, того, что англичане называют словом «readableness»[65]. В испаноязычной словесности такое – редкость: любой отточенный стиль передает читателю и то неотвязное чувство, с которым над ним трудились. У нас, кроме Груссака, подобной приглушенностью или незаметностью усилий обладал, пожалуй, только Альфонсо Рейес.

Простая похвала мало что объяснит; попробуем определить Груссака. Принятые или рекомендуемые формулировки – заезжий парижский остроумец, посланец Вольтера в краю мулатов – унизительны и для страны, которая может так думать, и для человека, стремившегося найти себя, поскольку сводит его к стереотипной фигуре школьного учителя. Груссак не был писателем классического склада (в этой роли куда лучше смотрится Хосе Эрнандес), и не в наставничестве здесь дело. Один пример: аргентинские романы невозможно читать не потому, что в них отсутствует мера, а потому, что им не хватает воображения, страсти. То же самое можно сказать про всю нашу здешнюю жизнь.

Учительские попреки нерадивым школярам, благородная ярость разума против воинствующего невежества – это Груссаку не подходит. Есть самодовлеющая радость презрения. Его стиль впитал привычку третировать, что, насколько могу судить, нисколько не стесняло автора. Facit indignatio versum[66] – девиз не для груссаковской прозы: она – как, скажем, в известном случае с «Библиотекой» – бывала и карающей, и смертоносной, но в целом умела владеть собой, сохранять привычную насмешливость, тут же втягивать жальце. Он отлично умел поставить на место, тем более – ласково, но делался неточен и неубедителен, пытаясь похвалить. Достаточно вспомнить удачные стратагемы его устных выступлений, когда речь шла о Сервантесе, за которыми следовал туманный апофеоз Шекспира. Достаточно сравнить вот этот праведный гнев («Видимо, каждый чувствует, что поступи реестр заслуг доктора Пиньеро в продажу, и это нанесло бы непоправимый удар его популярности, поскольку отнюдь не скороспелый плод полутора лет дипломатических странствий доктора, кажется, свелся к „впечатлению“, произведенному им в деле Кони. Слава Всевышнему, гроза миновала; по крайней мере, мы со своей стороны сделали все возможное, чтобы творения упомянутого доктора не постигла столь печальная судьба») с незаслуженностью и невоздержностью выпадов такого сорта: «Вслед за распахнувшимся передо мной по прибытии золотым триумфом нив сегодня я вижу на горизонте, затушеванном голубоватой дымкой, радостные празднества сборщиков винограда, которые украсили богатейшую прозу винокурен и давилен нескончаемыми фестонами полнокровной поэзии. Здесь, далеко-далеко от выхолощенных бульваров и их чахоточных театриков, я вновь ощущаю под знакомыми деревьями трепет древней Кибелы, вечно плодоносной и юной богини, для которой безмятежная зима чревата новой, близкой весною…» Не знаю, допустимо ли предположить, что хороший вкус реквизирован здесь автором для исключительных террористических нужд, но плохой – это, несомненно, его личное достояние.

Со смертью любого писателя немедленно встает надуманная задача: дознаться или предвосхитить, что именно из его наследия сохранится в веках. Вопрос, не лишенный великодушия, поскольку предполагает, что плоды человеческого разума могут быть вечными, независимыми от автора и обстоятельств, которые произвели их на свет, но вместе с тем разрушительный, поскольку подталкивает вынюхивать во всем признаки упадка. Я вижу в проблеме бессмертия скорее драму: сможет ли вот этот человек как таковой пережить свое время или нет. Его противоречия – не порок, напротив: чем они характернее, тем дороже. Ни на кого не похожий Груссак – этот Ренан, жалующийся на обошедшую его славу, – свое время, я уверен, переживет. Его в Латинской Америке ожидает такое же единогласное бессмертие, какое увенчало в Англии Сэмюэла Джонсона: оба они – воплощенная нетерпимость, эрудиция, язвительность.

Неприятное чувство, что в крупнейших странах Европы или в Северной Америке писателя почти не заметили, в Аргентине оборачивается тем, что за ним отрицают первенство даже в нашей негостеприимной республике. Тем не менее оно ему по праву принадлежит.

1929

Продолжительность ада

Среди плодов человеческого воображения ад больше других потерял с годами. Даже вчерашние проповедники позабыли его, оставшись без нищенской, но услужливой отсылки к святым кострам инквизиции, подстерегающим нас уже в посюстороннем мире, – муке, конечно, краткосрочной и все-таки вполне способной в границах земного стать метафорой бессмертия, той абсолютной и беспредельной муки, которую навек навлекли на себя наследники Господня гнева. Удовлетворительна моя гипотеза или нет, одно бесспорно: неустанная реклама этого божественного установления в конце концов утомила всех. (Не надо пугаться слова «реклама», оно вовсе не из коммерческого, а из католического обихода, где означает «собрание кардиналов».) Карфагенянин Тертуллиан во II веке нашей эры еще мог вообразить преисподнюю и рисовал ее так: «Нам по душе видения, представим же себе самое безмерное – Страшный суд. Какая радость, какой восторг, какой праздник, какое счастье – видеть стольких горделивых царей и ложных богов томящимися в гнуснейшем застенке мрака; стольких судей, гонителей имени Христова, – плавящимися на кострах много лютее тех, что насылали они на головы христиан; стольких угрюмых философов – рдеющими в багряном огне вместе с их призрачными слушателями; стольких прославленных поэтов – дрожащими перед престолом не Мидаса, а Христа; стольких трагических актеров – небывало искусными сегодня в изображении неподдельных мук!» («De spectaculis»[67], 30; цитирую по труду и переводу Гиббона). Но уже Данте в своей исполинской попытке анекдотически представить нескольких приговоренных божественной справедливостью на фоне Северной Италии, увы, не нашел в себе подобного энтузиазма. Позднейшие же литературные преисподние Кеведо (не более чем занятное собрание анахронизмов) и Торреса Вильяроэля (не более чем собрание метафор) – всего лишь проценты с обесценивающейся догмы. Ад переживает в их творчестве решительный упадок, равно как и у Бодлера, настолько разуверившегося в вечных муках, что разыгрывает упоение ими. (Интересно, что бесцветный французский глагол «gêner» (докучать) этимологически восходит к мощному слову Писания «gehenna».)

Теперь к самому аду. Любопытная статья о нем в Испаноамериканском энциклопедическом словаре полезна, пожалуй, даже не столько необходимыми справками или теологией напуганного пономаря, сколько своей очевидной растерянностью. Начинается с оговорки, что понятие ада не принадлежит исключительно католичеству; предосторожность, единственный смысл которой – «дабы масоны не толковали, будто подобным жестокостям учит святая церковь». Далее следует напоминание, что понятие это всегда входило в церковную догматику, после чего – беглая реплика: «Неувядаемая слава христианства в том, что оно вобрало в себя множество истин, рассеянных по различным ложным вероучениям». Связывать ли ад с религиями природы или всего лишь откровения, важно, что ни один другой богословский предмет не обладает, по-моему, такой притягательностью и мощью. Речь не о бесхитростной мифологии монастырских келий – всем этом навозе, жаровнях, огне, клещах, которые буйно произрастают в сени обителей и до сих пор, к стыду для их воображения и достоинства, повторяются то тем, то иным автором[68]. Речь об аде в самом строгом смысле слова – о месте вечной кары для грешных, про которое из догматов известно лишь то, что оно находится in loco reali (в надлежащем месте), a beatorum sede distinto (удаленном от обители избранных). Извращать сказанное – смертный грех. В пятидесятой главе своей «Истории» Гиббон старается умалить притягательность ада и пишет, будто двух простейших представлений об огне и тьме вполне достаточно, чтобы почувствовать бесконечную боль, которая ведь и должна быть бесконечно тяжела, поскольку по самому замыслу не имеет конца. Может быть, эта безнадежная попытка и доказывает, что смастерить ад – дело нехитрое, но ей не под силу умерить манящий ужас выдумки. Страшнее всего здесь вечность. Сама длящаяся мука – беспрерывность Божьей кары, когда грешники в аду не смыкают глаз, – пожалуй, еще страшнее, но ее невозможно представить. О вечности мук и пойдет дальше наш разговор.

Два веских и точных аргумента практически сводят эту вечность на нет. Самый старый – условность бессмертия (или уничтожения). Бессмертие – гласит этот глубокий довод – несвойственно греховной природе человека, оно ниспослано Богом Христу. А лишенный его, понятно, не может им и располагать. Оно – не проклятие, а дар. Заслужившего удостаивает Небо, а отверженный умирает, как выражался Беньян, «до самой смерти», целиком и бесповоротно. Ад, согласно данной благочестивой теории, – это человеческое и предосудительное имя для забвения человека Богом. Одним из ее защитников был Уэйтли, автор некогда знаменитых «Сомнений историка по поводу Наполеона Бонапарта».

Занятнее, пожалуй, рассуждение евангелического пастора Роте, относящееся к 1869 году. Его довод – смягченный, помимо прочего, тайным сочувствием, отвергающим даже мысль о бесконечной каре для осужденных, – состоит в том, что, наделяя вечностью муку, мы увековечиваем зло. Господь, утверждает Роте, не согласился бы на такую вечность для созданного Им мира. Отвратительно думать, что грешник и дьявол вечно смеются над благим помыслом Творца. (Мир, как известно теологам, сотворен любовью. Предопределение означает предназначенность для рая, осуждение же – попросту его изнанку, причиняющую адские муки неизбранность, но никак не особое действие Божественной благодати.) Жизнь грешника, согласно этому доводу защиты, всего лишь изъян, ущерб… Его удел – скитаться по окраинам мира, ютясь в пустотах беспредельных пространств и питаясь отбросами существования. Завершает Роте следующим: поскольку демоны, безусловно, чужды Богу и враждебны Ему, их действия противны Царству Божию и составляют особое бесовское царство, у которого, естественно, должен быть свой глава. Правитель демонского государства – дьявол – изменчив ликом. Воссевшие на трон этого царства гибнут от призрачности своего бытия, но возрождаются к жизни по мере умаления в себе дьявола («Dogmatik»[69], 1, 248).

Подхожу к самому невероятному – к доводам человечества в пользу вечности ада. Расположим их по возрастающей значимости. Первый, вероучительный, гласит, что ужас наказания как раз и кроется в его вечности, а сомневаться в этом – значит сводить на нет действенность догматов и заигрывать с дьяволом. Есть в этом аргументе что-то неуловимо полицейское, и я не стану его даже опровергать. Второй таков: боль должна быть бесконечной, поскольку бесконечна вина покусившегося на величие Бога, чье бытие бесконечно. По-моему, такой способ доказательства ровным счетом ничего не доказывает, кроме одного: простительной вины не бывает и никакой грех не заслуживает снисхождения. Добавлю, что перед нами образчик схоластического самоуправства: подвох здесь в многозначности слова «бесконечный», которое применительно к Создателю означает «несотворенный», к боли – «безысходная», а к вине – вообще неизвестно что. Кроме того, считать провинность бесконечной из-за покушения на Бога, чье бытие бесконечно, все равно что считать ее святой, поскольку Бог свят, или думать, будто обращенные к тиграм проклятия должны быть поэтому полосатыми.

И вот надо мною высится третий, единственно значимый довод. Он таков: есть вечность рая и вечность ада, ибо этого требует достоинство нашей свободной воли; либо труд человека воистину вечен, либо он сам – всего лишь пустая химера. Сила этого аргумента не в логике, она в драматизме, а это куда сильней. Он предлагает безжалостную игру, даруя нам жестокое право губить себя, упорствовать во зле, отвергать дары милосердия, предаваться неугасимому огню и собственной жизнью наносить поражение Богу, раболепствуя перед телом, не знающим просветления даже в вечности и detestabile cum cacodemonibus consortium[70]. Твоя судьба, предупреждают нас, нешуточна, и вечное проклятье, как вечное спасение, подстерегает тебя в любую минуту, – эта ответственность и есть твое достоинство. Похожее чувство можно найти у Беньяна: «Бог не тешился, убеждая меня, как не тешился и дьявол, соблазняя, и сам я – погружаясь в бездонную пропасть, где все горести ада завладели мною, – так тешиться ли мне теперь, их пересчитывая?» («Grace abounding to the Chief of Sinners», the Preface)[71].

Думаю, в нашем невообразимом существовании, где правит такая низость, как телесная боль, возможна любая бессмыслица, даже нескончаемый ад, но вера в это не имеет с религией ничего общего.

Постскриптум. Цель моей непритязательней заметки – пересказать сон. Мне снилось, будто я вынырнул из другого, полного бурь и катастроф сна и очнулся в незнакомой комнате. Понемногу начало проясняться: слабый, неизвестно откуда пробившийся свет очертил ножки стальной кровати, жесткий стул, запертые дверь и окно, стол у белой стены. Я в страхе подумал: где я? – и понял, что не знаю. Подумал: кто я? – и не смог ответить. Страх нарастал. Я подумал: так это бесцельное бдение и есть вечность? И наконец-то на самом деле проснулся, дрожа от ужаса.

Толкования Гомера

Ни одна проблема так тесно не связана с текстом и сокрытыми в нем загадками, как проблема перевода. Забывчивость, одухотворенная тщеславием, страх признаться в мыслях, которые мы сами почитаем тривиальными, попытка сохранить нетронутой завесу главной тайны – все это затемняет наши собственные писания. Перевод же, напротив, как будто создан для иллюстрации эстетических споров. Модель, предназначенная для имитации, – это зримый текст, а не сомнительный лабиринт предшествовавших замыслов или внезапное искушение простотой. Бертран Рассел определяет внешний объект как круговую систему, из которой исходят лучи возможных впечатлений; то же самое можно сказать и о тексте, имея в виду неисчислимые отзвуки и отражения словесного объекта. Нет более ценного и подробного документа о трансформациях текста, чем его перевод. Что представляют собой переводы «Илиады» (от Чапмена до Маньена), если не различные точки зрения на одно неустойчивое явление, не длинный ряд проб и ошибок, упущений и подчеркиваний? (Нет существенной необходимости менять языки, такая преднамеренная игра точек зрения возможна и в рамках одной литературы.) Предположить, что всякая перестановка элементов обязательно уступает исходной, – значит допустить, что черновик № 9 обязательно уступает черновику «H», хотя перед нами всего-навсего черновики. Концепция окончательного текста может быть порождена лишь религией либо усталостью.

Предрассудок о неполноценности переводов – растиражированный известной итальянской пословицей – возникает в силу ущербности нашего опыта. Не существует хорошего текста, который не показался бы нам неизменным и окончательным, если мы посвятим ему достаточно времени. Юм отождествлял привычную идею причинности с последовательностью. Согласно этому принципу, хороший фильм после второго просмотра кажется еще лучше; мы склонны воспринимать как необходимость то, что на самом деле не более чем повторение. В случае с известными книгами первый раз – на деле второй, поскольку мы беремся их читать, уже имея о них представление. Пошлая фраза «перечитывать классиков» неожиданно оказывается справедливой. Не знаю, насколько хорошо свидетельство: «В некоем селе Ламанчи, имени которого мне не хочется упоминать, не очень давно жил один идальго из числа тех, что имеют родовое копье, древний щит, тощую клячу и борзую собаку»[72] для некоего бесстрастного божества, но я точно знаю, что всякое искажение этой фразы кощунственно, и я не могу себе представить иного зачина «Дон Кихота». Верю, что Сервантес не считался с этим мелочным предрассудком и вполне мог не опознать собственного фрагмента. Мне же, напротив, любое искажение кажется отвратительным. Поскольку мой родной язык испанский, «Дон Кихот» для меня – это единый, цельный монумент без каких-либо вариаций, кроме тех, что зависят от издателя, переплетчика и наборщика. «Одиссея» же для меня – в силу того, что я весьма кстати не знаю древнегреческого – это многонациональная библиотека в стихах и прозе: от парных рифм Чапмена до «Authorized Version» Эндрю Лэнга; это и классическая французская драма Берара, и мужественная сага Морриса, и иронический мещанский роман Сэмюэла Батлера. Я намеренно перечисляю в основном англичан: британская литература всегда была тесно связана с этим морским эпосом, и свода английских версий «Одиссеи» хватило бы, чтобы показать движение литературы. Это разнородное и даже противоречивое богатство объясняется главным образом не эволюцией английского языка, не длиной оригинала, не ошибками или мерой таланта переводчиков, а уникальным обстоятельством, свойственным лишь одному Гомеру: принципиальной невозможностью определить, что принадлежит поэту, а что языку. Именно этому счастливому затруднению мы обязаны великим количеством переводов: искренних, подлинных и разнообразных.

Я не знаю лучшего тому примера, чем гомеровские прилагательные. «Божественный Патрокл», «незыблемая земля», «винноцветное море», «однокопытные кони», «многошумные волны», «черные суда», «черная кровь», «любимые колени» – все это выражения, которые так трогательно приходят в голову без всякого повода. В одном эпизоде говорится о «гражданах богатых, пиющих Эзеповы черные воды»[73], в другом – об Эдипе, который был осужден «гибельно царствовать в Кадмовом доме, в возлюбленных Фивах»[74]. Александр Поуп, к чьему помпезному переводу мы обратимся позже, полагал, что такие вот постоянные эпитеты носят литургический характер. Реми де Гурмон в своем длинном эссе о стиле пишет, что когда-то эти эпитеты, должно быть, потрясали воображение, хоть сейчас и утратили свою силу. Я склонен полагать, что эти постоянные эпитеты были тем, чем до сих пор являются предлоги: обязательными и скромными звуками, которые традиция добавила к определенным словам и которые невозможно видоизменять на свой лад. Мы знаем, что правильно говорить «ходить по дороге», а не «на дороге». Рапсод знал, что Патрокла правильно определять прилагательным «божественный». Никакой эстетической цели здесь определенно нет. Я с нерешительностью высказываю эти предположения; единственное, в чем я уверен, – это невозможность отделить то, что принадлежит писателю, от того, что принадлежит языку. Читая Агустина Морето (если мы по какой-то причине решили читать Агустина Морето):

Чем же заняты они

каждый божий день? —

мы знаем, что божественность этого дня возникла по воле испанского языка, а не писателя. В случае с Гомером мы, напротив, никак не можем вычленить его особую интонацию.

Если бы речь шла о лирическом или элегическом поэте, то наша неуверенность в его намерениях была бы фатальна, но мы имеем дело с кропотливым отобразителем обширных сюжетов. Факты из «Илиады» и «Одиссеи» сохранились и до наших дней, но исчезли Ахиллес и Улисс, утрачено то, что представлял Гомер, когда употреблял их имена, и что он на самом деле о них думал. Нынешнее состояние его поэм подобно сложному уравнению, фиксирующему точные соотношения между неизвестными величинами. Более щедрого подарка для переводчиков и быть не может. Самая известная книга Браунинга состоит из десяти подробных рассказов об одном преступлении от лица десяти причастных к нему героев. Контраст проистекает из характеров, а не из фактов, и он почти столь же силен и глубок, как и между десятью точными переводами одной поэмы Гомера.

Блестящая дискуссия между Ньюменом и Арнольдом (1861–1862), более значительная сама по себе, чем ее участники, четко выявила два основных способа перевода. Ньюмен обосновал буквализм, сохранение всех словесных особенностей; Арнольд – решительное устранение деталей, тормозящих или затрудняющих чтение, подчинение Гомера, в каждой строке отклоняющегося от нормы, Гомеру сущностному или общепринятому, сотворенному из идеологической и синтаксической простоты, Гомеру динамическому и возвышенному. Первый способ доставляет удовольствие тем, что не перестает удивлять даже в мелочах, второй способ – своей единообразностью и основательностью.

Перехожу к рассмотрению нескольких судеб одного и того же гомеровского текста. Меня интересуют факты, сообщенные Одиссеем призраку Ахилесса на берегах киммерийцев, в царстве тьмы (песнь XI). Рассказывается о Неоптолеме, сыне Ахиллеса. Буквалист Бакли передает эту историю так:

Город Приамов разграбили мы, и отправился после,

Долю свою получив и дарами упившись своими,

В край он родимый на судне своем, не пронзенный стрелою,

В жарком бою невредимый, что редко бывает в сраженьи,

Коли на поле кровавом лишь Марс обезумевший властен[75].

Вот буквалистская, но несколько архаизированная версия Бутчера и Лэнга:

Град неприступный Приама разграбив, с добычею дивной

На корабле он отправился в море. Копье миновало

Воина славного, не был он ранен в бою рукопашном:

Много опасностей войны готовят, поскольку Ареса

Гнев безрассудный предела не знает вовеки.

Перевод Уильяма Коупера 1791 года:

И наконец, разграбив дивный край

Приамов, он отплыл, богат дарами,

Не раненный ни дротом, ни копьем,

Хоть на войне безумствующий Марс

Нередко славных воинов пронзает.

Перевод 1725 года принадлежит Поупу:

Божественный венец во славу боя

Возложен на щиты – дымится Троя,

Но скорбь сменил воитель на отраду,

Зане дары несет ему Эллада.

Велик во славе, он, непобежденный,

Ни дротом, ни стрелой не пораженный,

Плывет домой, покуда миновала

Его игра коварного металла.

Версия Чапмена, 1614-й:

И, опустев, пал город разоренный,

А воин поднялся на дивный челн,

Что разными сокровищами полн,

Не тронут ни стрелами, ни мечом,

Хоть воин славный и просил о том,

Поскольку раны – милости войны,

Но не были они ему даны:

В бою отважном ран слепая лихость —

Лишь Марса обезумевшего прихоть.

Наконец, версия Батлера 1900 года: «Едва мы разграбили Приамов город, он погрузил на корабль свою весомую долю добычи и (такова военная удача) отправился домой без единой раны, ибо ярость Марса – лишь дело случая».

Две первые – буквалистские – версии трогают по разным причинам: здесь есть и уважительное упоминание грабежа, и наивное объяснение, что на войне часто ранят, и внезапное соединение бесконечных проявлений хаоса войны в едином боге, и самый факт безумия бога. Радуют также и менее значительные детали: в одном из приводимых текстов имеет место милый плеоназм: «Долю свою получив и дарами упившись своими», в другом – использование условного союза[76] как каузального: «Коли на поле кровавом лишь Марс обезумевший властен». Третий перевод – Каупера – самый невыразительный из всех: он буквален ровно настолько, насколько позволяет мильтоновский размер. Версия Поупа – это особенное явление. Его пышный идиолект (сравнимый разве что с гонгоровским) определяется необоснованной и механической гиперболизацией. Например, одинокий черный корабль героя увеличивается до размеров эскадры. Подчиняясь этому принципу умножения, все строки его текста распадаются на два больших класса. Одни исключительно риторические: «Божественный венец во славу боя возложен на щиты», а другие сугубо визуальные: «Дымится Троя». Риторика и зрелища – в этом весь Поуп. Не менее зрелищен и пламенный Чапмен, однако его перевод носит скорее лирический, а не риторический характер. Батлер, напротив, демонстрирует решимость избегать каких бы то ни было визуальных средств и превращает гомеровский текст в ровную сводку новостей.

Возможно, мой читатель захочет узнать: какой из множества этих переводов является верным? Повторюсь: ни один и в то же время все. Если требуется сохранять верность воображению Гомера и тем невозвратимым временам и людям, которых он себе представлял, то ни один перевод не устроит нас, зато все подойдут для грека, жившего в десятом веке до нашей эры. Если же критерием выступает соответствие Гомеровым целям, то подходит всякий из процитированных мною переводов, кроме буквалистских, все достоинство которых строится на контрасте с современной традицией. Не исключено, что спокойная версия Батлера и есть самая верная.

1932

Вечное состязание Ахилла и черепахи

Понятия, связанные со словом «драгоценность» – дорогая безделушка, изящная, но некрупная вещица, удобство перемещения, прозрачность, не исключающая непроницаемости, утеха в старости, – оправдывают его употребление в данном случае. Не знаю лучшего определения для парадокса об Ахилле, столь устойчивого и настолько не поддающегося никаким решительным опровержениям – его отменяют на протяжении более двадцати трех веков, – что мы уже можем поздравить его с бессмертием. Повторяющиеся наплывы тайны ввиду такой прочности, тщетные ухищрения разума, к которым он побуждает человечество, – это щедрые дары, за которые мы не можем не благодарить его. Насладимся же им еще раз, хотя бы для того, чтобы убедиться в своей растерянности и его глубокой загадочности. Я намерен посвятить несколько страниц – несколько минут, разделенных с читателем, – его изложению и самым знаменитым коррективам к нему. Известно, что придумал его Зенон Элейский, ученик Парменида, отрицавшего, что во Вселенной может что-либо произойти.

В библиотеке я нашел несколько версий этого прославленного парадокса. Первая изложена в сугубо испанском Испаноамериканском словаре, в двадцать третьем томе, и сводится она к осторожному сообщению: «Движения не существует: Ахилл не сумеет догнать ленивую черепаху». Подобная сдержанность меня не удовлетворяет, и я ищу менее беспомощную формулировку у Дж. Г. Льюиса, чья «Biographical History of Philosophy»[77] была первой книгой по философии, которую я стал читать то ли из тщеславия, то ли из любопытства. Попробую изложить его формулировку. Ахилл, символ быстроты, должен догнать черепаху, символ медлительности. Ахилл бежит в десять раз быстрее, чем черепаха, и дает ей десять метров форы. Ахилл пробегает эти десять метров, черепаха пробегает один метр, Ахилл пробегает этот метр, черепаха пробегает дециметр, Ахилл пробегает дециметр, черепаха пробегает сантиметр, Ахилл пробегает сантиметр, черепаха – миллиметр, Ахилл пробегает миллиметр, черепаха – одну десятую долю миллиметра, и так до бесконечности – то есть Ахилл может бежать вечно, но не догонит черепаху. Таков бессмертный парадокс.

Перейду к известным опровержениям. Самые старые – Аристотеля и Гоббса – включены в опровержение, сформулированное Стюартом Миллем. По его мнению, эта проблема – всего лишь один из многих примеров заблуждения из-за ложной аргументации. Стюарт Милль уверен, что может его опровергнуть следующим анализом:

В заключении софизма слово «вечно» означает любой мыслимый промежуток времени; в предпосылке предполагается любое число временны´х отрезков. Это означает, что мы можем делить десяток единиц на десять, частное – опять на десять, сколько раз нам вздумается, и делениям пройденного пути, а следовательно, и делениям времени состязания конца нет. Однако бесконечное количество делений может осуществляться с чем-то конечным. В содержании парадокса не дана иная бесконечность длительности, чем та, что содержится в пяти минутах. Пока эти пять минут не прошли, частное можно делить на десять и еще раз на десять сколько нам вздумается, что вполне осуществимо с тем фактом, что общая длительность составляет пять минут. В результате доказывается, что для того, чтобы преодолеть это конечное пространство, требуется время, бесконечно разделяемое, но не бесконечное. (Милль, «Система логики», книга пятая, глава седьмая.)

Я не могу предвидеть мнение читателя, но чувствую, что предложенное опровержение Стюарта Милля есть не что иное, как изложение парадокса. Достаточно установить скорость Ахилла в одну секунду на метр, чтобы найти требуемое время.

Предел суммы этой бесконечной геометрической прогрессии будет двенадцать (точнее, одиннадцать и одна пятая; еще точнее, одиннадцать с тремя двадцатипятыми), но он никогда не достигается. То есть путь героя будет бесконечен, и он будет бежать вечно, но его маршрут закончится, не достигнув двенадцати метров, и его вечность не достигнет двенадцати секунд. Это методичное разложение, это конечное падение в бездны все более мелкие на самом деле не уничтожают проблему, а просто хорошо ее представляют. Не будем также забывать, что и бегуны уменьшаются – не только вследствие визуального уменьшения перспективы, но вследствие волшебного уменьшения, к которому их вынуждает то, что они занимают все более микроскопическое пространство. Представим себе также, что эта лестница бездны разрушает пространство при все более ускоряющемся беге времени, – этакий отчаянный двойной бег наперегонки неподвижности и экстатической быстроты.

Другой попыткой опровержения была сделанная в тысяча девятьсот десятом году Анри Бергсоном в его известном «Опыте о непосредственных данных сознания» – само название книги является предвосхищением основания. Вот страница из нее:

«С одной стороны, мы предписываем движению такую же делимость, какую имеет преодолеваемое пространство, забывая о том, что можно делить предмет, но не действие; с другой стороны, мы привыкаем проецировать это самое действие на пространство, применять его к линии, по которой движется предмет, – короче, делать движение вещественным. Из такого смешения движения и пройденного пространства и рождаются, на наш взгляд, софизмы Элейской школы; поскольку интервал, разделяющий две точки, бесконечно делим и если бы движение состояло из частей, подобных частям интервала, этот интервал никогда бы не был преодолен. Но суть в том, что каждый из шагов Ахилла – это простой неделимый акт и после некоего данного числа таких актов Ахилл должен был бы догнать черепаху. Заблуждение элеатов происходило из отождествления этого ряда отдельных актов sui generis[78] с гомогенным пространством, на котором они совершаются. Поскольку это пространство может быть делимо и разложено согласно любому избранному закону, они сочли себя вправе переосмыслить движение Ахилла в целом уже не в шагах Ахилла, но в шагах черепахи. Догоняющего черепаху Ахилла они в действительности подменили двумя черепахами, действующими согласно, двумя черепахами, сговорившимися делать шаги одного рода или одновременные действия, чтобы никогда одна не догнала другую. Почему Ахилл обгоняет черепаху? Потому что каждый из шагов Ахилла и каждый из шагов черепахи, будучи движениями, неделимы: таким образом, весьма быстро набирается сумма пространства, преодоленного Ахиллом, как длина, превосходящая сумму пространства, пройденного черепахой, и данной ей форы. Вот чего не учитывает Зенон, разлагая движение Ахилла по тому же закону, что и движение черепахи, забывая, что только пространство поддается произвольному сложению и разложению, и смешивая его с движением» («Непосредственные данные», испанский перевод Барнеса, с. 89, 90. По ходу дела исправляю некоторые явные огрехи переводчика). Суть фрагмента несложна. Бергсон допускает, что пространство бесконечно делимо, но отрицает такую делимость во времени. Чтобы развлечь читателя, он выводит двух черепах вместо одной. Он хотел бы сочетать время и пространство, являющиеся несочетаемыми: неровное, прерывистое время Джеймса с его неизменным бурлением обновления и делимое до бесконечности пространство нашего обычного восприятия.

Делая пропуски, я перехожу к известному мне опровержению, по вдохновенности единственно достойному оригинала, – как того требует эстетика мышления. Это опровержение, сформулированное Расселом. Я нашел его в благороднейшем труде Уильяма Джеймса «Some Problems of Philosophy»[79], а концепцию в целом, которую он выдвигает, можно изучить в последующих книгах ее изобретателя – «Introduction to Mathematical Philosophy»[80], 1919; «Our Knowledge of the External World»[81], 1926, – книгах нечеловеческой ясности, возбуждающих жажду знания и насыщенных. Согласно Расселу, операция счета является (по внутренней своей сущности) операцией сопоставления двух рядов. Например, если ангел смерти умертвил всех первенцев в Египте, кроме тех, что находились в домах, где дверь была помечена кровью, то, очевидно, спаслось столько, сколько было красных меток, не надо и пересчитывать их. Тут количество неопределенное; есть другие операции, в которых оно также неопределенное. Ряд натуральных чисел бесконечен, однако мы можем доказать, что нечетных там столько же, сколько четных.

Единице соответствует 2

Доказательство столь же безупречно, сколь примитивно, но оно не отличается от следующего доказательства того, что для числа 3018 существует столько же множителей, сколько есть чисел.

Единице соответствует 3018

То же можно утверждать о степенях этого числа, с тем различием, что дистанция между ними будет все более возрастать.

Единице соответствует 3018

Гениальное признание этих фактов вдохновило философа на формулу, что бесконечное множество – например, ряд натуральных чисел – есть множество, члены которого могут в свой черед раздваиваться на бесконечные ряды. На подобных высоких широтах счисления часть не менее обильна, чем целое: точное количество точек, имеющихся во Вселенной, равно тому, которое имеется в одном метре Вселенной, или в одном дециметре, или в самой огромной траектории звезды. Задача Ахилла оказывается включенной в этот героический ответ. Каждое место, занятое черепахой, сохраняет пропорциональное отношение с местом, которое занято Ахиллом, и скрупулезного соответствия, точка к точке, обоих симметричных рядов достаточно, чтобы объявить их равными. Не остается никакого периодического остатка начальной форы, данной черепахе: конечная точка ее пути, конечная точка пути Ахилла и конечная точка времени состязания – математически совпадают. Таково решение Рассела. Не оспаривая технического превосходства противника, Джеймс все же предпочитает не соглашаться. Заявления Рассела (пишет Джеймс) уклоняются от истинной трудности, касающейся категории бесконечного «растущее», а не категории «постоянное», – Рассел имеет в виду только последнюю, предполагая, что путь уже пройден и что задача состоит в том, чтобы уравновесить обе траектории. Между тем обе они не уточняются: определение пути каждого из бегунов или просто промежутка затраченного времени связано с трудностью достижения некой цели, когда каждый предыдущий интервал возникает раз за разом и перекрывает путь («Some Problems of Philosophy», 1911, с. 181).

Я подошел к концу моей заметки, но не наших размышлений. Парадокс Зенона Элейского, как указал Джеймс, покушается не только на реальность пространства, но и на самую неуязвимую и тонкую реальность времени. Добавлю, что жизнь в физическом теле, неподвижное пребывание, текучесть каждого дня жизни восстают против такой опасности. Подобный беспорядок вносится посредством одного слова «бесконечное», слова (а за ним и понятия), внушающего тревогу, которое мы отважно произносим и которое, превратившись в мысль, взрывается и убивает ее (существуют другие древние кары за общение со столь коварным словом – есть китайская легенда о скипетре императоров династии Лян, который укорачивается с каждым новым правителем наполовину: изувеченный многими династиями, скипетр этот существует и поныне). Мое мнение, после приведенных мною столь квалифицированных суждений, подвержено двойному риску показаться дерзким и тривиальным. Все же я его выскажу: парадокс Зенона неопровержим, разве что мы признáем идеальную природу пространства и времени. Так признаем же идеализм, признаем же конкретное увеличение воспринимаемого – и мы избегнем головокружительного умножения бездн этого парадокса.

Поколебать нашу концепцию Вселенной из-за этой крохи греческого невежества? – спросит мой читатель.

Несколько слов об Уолте Уитмене

Занятия литературой нередко возбуждают в своих адептах желание создать книгу, не имеющую равных, книгу книг, которая – как платоновский архетип – включала бы в себя все другие, вещь, чьих достоинств не умалят годы. Сжигаемые подобной страстью избирают для своих целей самые возвышенные предметы: Аполлоний Родосский – первый корабль, победивший опасности моря; Лукан – схватку Цезаря с Помпеем, когда орлы над ними бьются против орлов; Камоэнс – лузитанские воинства на Востоке; Донн – круг превращений души, по учению пифагорейцев; Мильтон – первородный грех и небесный рай; Фирдоуси – владычество Сасанидов. Кажется, Гонгора первым отделил достоинства книги от достоинств ее предмета: туманная интрига «Поэм уединения» откровенно банальна, что признают, упрекая автора, Каскалес и Грасиан («Письма о литературе», VIII; «Критикон», II, 4). Малларме не ограничился избитостью тем: ему потребовалось их отсутствие – исчезнувший цветок, ушедшая подруга, еще белый лист бумаги. Как и Патер, он чувствовал: любое искусство стремится стать музыкой, чья суть – форма; его честное признание: «Мир существует, чтобы войти в книгу» – как будто подытоживает мысль Гомера, считавшего, будто боги ткут человеческие несчастья, дабы грядущим поколениям было о чем слагать песни («Одиссея», VIII, in fine)[82]. На рубеже девятнадцатого и двадцатого веков Йейтс искал абсолют в таком сплетении символов, которое пробуждало бы память рода, великую Память, дремлющую в сознании каждого: рискну сопоставить эти символы с глубинными архетипами у Юнга. Барбюс в своем несправедливо забытом «Аде» выходит (точней, пытается выйти) за пределы времени с помощью лирического повествования о первых шагах человека; Джойс в «Finnegan’s Wake»[83] – сталкивая в рассказе быт самых разных эпох. Свободное переплетение анахронизмов использовали, пытаясь создать иллюзию вечности, Паунд и Т. С. Элиот.

Я привел лишь несколько примеров, но самый любопытный относится к 1855 году и принадлежит Уитмену. Прежде чем перейти к нему, приведу ряд суждений, как-то предваряющих будущий рассказ. Первое сформулировано английским поэтом Лэселзом Эберкромби. «Уитмен, – пишет он, – создал из сокровищ собственного бесценного опыта живой и неповторимый образ, ставший одним из немногих истинных достижений новейшей поэзии». Второе – сэром Эдмундом Госсом: «Никакого Уолта Уитмена на самом деле нет… Уитмен – это сама литература в состоянии протоплазмы: чуткий интеллектуальный орган, всего лишь реагирующий на любой поставленный перед ним предмет». Третье – мной: «Едва ли не все написанное об Уитмене грешит двумя непоправимыми изъянами. Один – поспешное отождествление литератора Уитмена с Уитменом – полубожественным героем „Leaves of Grass“[84], таким же, как Дон Кихот в „Дон Кихоте“; другой – некритическое усвоение стиля и словаря его стихов, то есть именно того поразительного феномена, который и предстоит объяснить».

Представьте себе опирающуюся на свидетельства Агамемнона, Лаэрта, Полифема, Калипсо, Пенелопы, Телемака, свинопаса, Сциллы и Харибды биографию Улисса, в которой говорится, что он в жизни не покидал Итаку. Разочарование от такой, к счастью вымышленной, книги как раз и переживаешь, читая все биографии Уитмена. Покидать райский мир его стихов, переходя к пресной хронике повседневных тягот, невыносимо грустно. Как ни странно, эта неистребимая грусть еще острее, если биограф думает показать, что на самом деле есть два разных Уитмена: «дружелюбный и речистый дикарь» из «Leaves of Grass» и придумавший его нищий борзописец[85]. Один из них никогда не был в Калифорнии и Платт-Каньоне, другой – оставил стихи, обращенные к последнему из этих мест («Spirit that Formed this Scene»)[86], и был шахтером в первом («Starting from Paumanok»)[87]. Один прожил 1859 год в Нью-Йорке, другой – присутствовал 2 декабря этого года в Виргинии при казни старого аболициониста Джона Брауна («Year of Meteors»)[88]. Один появился на свет в Лонг-Айленде, другой – там же («Starting from Paumanok»), но, кроме того, – в некоем южном штате («Longings for Home»)[89]. Один – сдержанный и чаще всего угрюмый холостяк, другой – взрывчат и необуздан. Множить эти несоответствия нетрудно; важнее понять, что переполненный счастьем бродяга, образ которого встает из каждой строки «Leaves of Grass», не мог бы написать ни одной из них.

Байрон и Бодлер драматизировали в прославивших их книгах собственные беды, Уитмен – свое счастье. (Через тридцать лет в местечке Сильс-Мария Ницше встретит Заратустру: этот лучащийся счастьем или, по крайней мере, рекламирующий счастье педагог имеет лишь один недостаток: он – выдуманный персонаж.) Другие романтические герои – их список открыл Ватек и далеко еще не исчерпал Эдмон Тэст – многословно подчеркивали собственные отличия от окружающих; Уитмен с его неукротимой скромностью хотел уподобиться каждому. «Leaves of Grass», предупреждал он читателей (Complete writings[90], V, 192), – это «песнь великого и всеобщего „я“, самого народа, всех мужчин и всех женщин». Или иными, бессмертными словами («Song of Myself»[91], 17):

Это поистине мысли всех людей, во все времена, во всех

странах, они родились не только во мне;

Если они не твои, а только мои, они ничто или почти ничто;

Если они не загадка и не разгадка загадки, они ничто;

они не столь же близки мне, сколь далеки от меня,

они ничто.

Это трава, что повсюду растет, где есть земля и вода,

Это воздух, для всех одинаковый, омывающий шар земной.

Пантеизм сделал общим местом фразы одного типа: в них говорится о Боге как множестве несводимых или (лучше сказать) разрозненных вещей. Прототип, например, таков: «Я обряд, я жертва, я возлияние масла, я пламя» («Бхагавадгита», IX, 16). Еще старше, но и противоречивей 67-й фрагмент Гераклита: «Бог – это день и ночь, зима и лето, мир и война, сытость и голод». Плотин рассказывает ученикам о непостижимом небе, где «все повсюду, и любое – целое, и солнце – это все светила, а каждое из них – все светила и солнце разом» («Эннеады», V, 8, 4). Персидский поэт XII века Аттар воспевает долгий полет птичьей стаи в поисках своего царя Симурга; многие гибнут в морях, но оставшиеся в живых открывают, что они и есть Симург, а Симург – каждая из них и все они вместе. Риторические возможности расширять эту формулу тождества все дальше, видимо, беспредельны. Читатель индусов и Аттара, Эмерсон оставил стихотворение «Брахма»; из его шестнадцати строк, может быть, глубже других в память западает вот эта: «When me they fly, I am the wings» («Я – крылья птиц, летящих прочь»). Более простой вариант – строка Стефана Георге: «Ich bin der Eine und bin Beide» («Der Stern des Bundes»)[92]. Уолт Уитмен обновил эту фигуру речи. В отличие от других, она служит ему не для описания божества или игры в «притяжения и отталкивания» слов: в приступе какой-то безжалостной нежности он пытается отождествить себя со всеми живущими на земле. Он говорит («Crossing Brooklin Ferry»)[93]:

Я был капризен, тщеславен, жаден, я был пустозвон,

лицемер, зложелатель и трус,

И волк, и свинья, и змея – от них во мне было многое.

Или («Song of Myself», 33):

Я сам этот шкипер, я страдал вместе с ними.

Гордое спокойствие мучеников,

Женщина старых времен, уличенная ведьма, горит

на сухом костре, а дети ее стоят и глядят на нее.

Загнанный раб, весь в поту, изнемогший от бега, пал

на плетень отдышаться.

Судороги колют его ноги и шею иголками, смертоносная

дробь и ружейные пули.

Этот человек – я, и его чувства – мои.

Все это Уитмен перечувствовал и всем этим перебывал, но, по сути, – не в повседневной истории, а в мифе – он был таким, как в двух следующих строках («Song of Myself», 24):

Уолт Уитмен, космос, сын Манхэттена,

Буйный, дородный, чувственный, пьющий, едящий,

рождающий.

А еще был тем, каким ему предстояло стать в будущем, увиденном с той нашей грядущей ностальгией, которая сама вызвана к жизни этими предвосхищающими ее пророчествами («Full of Life, Now»)[94]:

Сейчас, полный жизни, ощутимый и видимый,

Я, сорокалетний, на восемьдесят третьем году этих Штатов,

Человеку через столетие – через любое число столетий

от нашего времени, —

Тебе, еще не рожденному, шлю эти строки, они ищут тебя.

Когда ты прочитаешь их, я – раньше видимый – буду

невидим,

Теперь это ты – ощутимый, видимый, понимающий мои

стихи – ищешь меня,

Ты мечтаешь, как радостно было бы, если бы я мог

быть с тобой, стать твоим товарищем,

Пусть будет так, как если бы я был с тобой. (И не будь

слишком уверен, что меня с тобой нет.)

Или («Songs of Parting»[95], 4, 5):

Камерадо, это не книга.

Кто прикасается к ней, дотрагивается до человека

(Что сейчас – ночь? мы вместе и никого вокруг?),

Это – я, и ты держишь в объятиях меня, а я обнимаю тебя,

Я выпрыгиваю со страниц прямо в твои объятья – смерть

призывает меня[96].

Человек по имени Уолт Уитмен был редактором «Brooklin Eagle»[97] и вычитал свои главные мысли у Эмерсона, Гегеля и Вольнея; Уолт Уитмен как поэтический персонаж почерпнул их, соприкасаясь с Америкой, и обогатил воображаемыми приключениями в спальнях Нового Орлеана и на боевых полях Джорджии. Выдуманный факт может оказаться как раз самым точным. Поверье гласит, что английский король Генрих I после смерти сына ни разу не улыбнулся; пусть этот факт вымышлен, но он вполне может быть истинным как символ королевской скорби. В 1914 году распространился слух, будто немцы подвергли пыткам и искалечили бельгийских заложников; известие было, без сомнения, вымышлено, но достигло цели, вобрав в себя весь беспредельный и темный ужас перед вражеским вторжением. Еще простительней случаи, когда ту или иную доктрину возводят к жизненному опыту, а не к составу библиотеки или конспекту лекции. В 1874 году Ницше посмеялся над пифагорейским тезисом о цикличности истории («Vom Nutzen und Nachteil der Historie»[98], 2); в 1881-м на одной из тропинок в Сильвапланских лесах он вдруг взял и сформулировал этот тезис («Esse Homo»[99], 9). Глупо на полицейский манер толковать о плагиате; Ницше, спроси мы его самого, ответил бы: важно, как идея преобразилась в нас, а не просто, что она пришла в голову[100]. Одно дело – отвлеченное предположение о Божественном всеединстве; другое – вихрь, подхвативший арабских пастухов и перенесший их в гущу битвы, которая не имеет конца и простирается от Аквитании до Ганга. Задачей Уитмена было представить вживе образцового демократа, а вовсе не сформулировать теорию.

Со времен Горация, в платоновском или пифагорейском духе предвосхитившего свое преображение на небесах, в литературу вошла классическая тема бессмертия поэта. Прибегают к ней чаще всего из чистого тщеславия («Not marble, not the guilded monuments»)[101], если не ради подкупа или в жажде мести; Уитмен же на свой лад и безо всяких посредников соприкасается с каждым будущим читателем. Он как бы встает на его место и от его имени обращается к собеседнику, Уитмену («Salut au monde»[102], 3):

Что ты слышишь, Уолт Уитмен?

Тем самым он переживает себя в образе вечного Уитмена, образе друга, который был старым американским поэтом XIX века и вместе с тем – легендой о нем, и каждым из нас, и самим счастьем. Гигантской, почти нечеловеческой была взятая им на себя задача, но не меньшей оказалась и победа.

Аватары черепахи

Существует понятие, искажающее и лишающее смысла другие понятия. Я говорю не о Зле, чьи владения ограничиваются этикой, – я говорю о бесконечности. Мне очень хотелось когда-нибудь представить историю бесконечности в динамике. Многоглавая гидра (болотное чудовище, являющее собой предвосхищение и эмблему геометрических прогрессий) придавала бы надлежаще пугающий вид ее портику; венчали бы ее омерзительные кошмары Кафки, а в центре не обошлось бы без умопостроений того далекого германского кардинала – Николаса де Кребса, Николая Кузанского, – который увидел в окружности многоугольник с бесконечным числом сторон и записал, что бесконечная линия может быть как прямой, так и треугольником, так и кругом, так и сферой («De docta ignorantia»[103], I, 13). Пять или шесть лет ученичества в области метафизики, теологии и математики (возможно) наделили бы меня способностью достойно выстроить эту книгу. Нет смысла добавлять, что жизнь лишает меня и такой надежды, и даже такого наречия.

В эту иллюзорную «Биографию бесконечности» каким-то образом входят и эти страницы. Цель их – обозначить несколько аватар второго парадокса Зенона.

Давайте вспомним сам парадокс.

Ахиллес бегает в десять раз быстрее черепахи, он дает ей десять метров форы. Ахиллес преодолевает эти десять метров – черепаха преодолевает один метр; Ахиллес преодолевает этот метр – черепаха преодолевает один дециметр; Ахиллес преодолевает этот дециметр, черепаха – один сантиметр; Ахиллес преодолевает этот сантиметр, черепаха – один миллиметр; Ахиллес Быстроногий преодолевает этот миллиметр, черепаха – одну десятую миллиметра, и дальше, до бесконечности, так и не догоняя черепаху… Так выглядит привычная версия. Вильгельм Капелле («Die Vorsokratiken»[104], 1935, с. 178) переводит с аристотелевского оригинала: «Второе [доказательство] – так называемый „Ахиллес“: оно состоит в том, что самое медленное существо никогда не сможет быть настигнуто в беге самым быстрым, ибо преследующему необходимо прежде прийти в место, откуда уже двинулось убегающее, так что более медленное всегда должно будет на какое-то расстояние опережать преследующего»[105]. Задача, как мы видим, не меняется, но мне хотелось бы знать имя поэта, обогатившего ее героем и черепахой. Своей распространенностью это доказательство обязано двум волшебным соперникам и числовому ряду:

Почти никто не вспомнит предыдущее доказательство Зенона, с путем, хотя построены они одинаково. Движение невозможно (утверждает Зенон), так как перемещающееся тело, чтобы достичь цели, должно преодолеть половину пути, а прежде этого – половину половины, а прежде этого – половину половины половины, а прежде этого…[106]

Аристотелю мы обязаны и пересказом, и первым опровержением этих доказательств. Он опровергает их с поспешностью, напоминающей презрение, однако воспоминание о них вдохновляет Аристотеля на знаменитый «аргумент третьего человека» против платоновского учения. Платон стремится доказать, что если у двух индивидуумов есть общие атрибуты (например, оба они люди), то они суть временные отображения одного и того же архетипа. Аристотель задается вопросом, имеют ли многочисленные люди и Человек (временные индивидуумы и архетип) общие атрибуты. Очевидно, что да: у них есть атрибуты самой человечности. В таком случае, заключает Аристотель, следует заявить о другом архетипе, который заключал бы в себе все эти сущности, а затем о четвертом… Патрисио де Аскарате в примечании к своему переводу «Метафизики» приписывает ученику Аристотеля следующую формулировку: «Если то, что утверждается о многих вещах сразу, есть отдельная сущность, отличная от вещей, о которых она утверждается (а именно на этом настаивают платоники), необходимо наличие третьего человека. Это обозначение, которое применяется и к индивидуумам, и к идее. Таким образом, существует третий человек, отличный и от отдельных людей, и от идеи. В то же время существует и четвертый, находящийся в том же отношении с третьим и с идеей отдельных людей; следовательно, существует и пятый, и так до бесконечности». Мы определили двух индивидуумов, a и b, составляющих род c. Итак, у нас есть

a + b = c

Но, согласно Аристотелю, у нас еще есть

a + b + c = d

a + b + c + d = e

a + b + c + d + e = f…

Строго говоря, два индивидуума здесь и не нужны: достаточно индивидуума и рода, и тогда уже потребуется третий человек, о котором пишет Аристотель. Зенон Элейский прибегает к бесконечной регрессии, выступая против движения и множества; его ниспровергатель – выступая против универсальных понятий[107].

Следующая аватара Зенона, отмеченная в моих беспорядочных записях, – это скептик Агриппа. Агриппа отрицает саму возможность доказательства, ведь всякое доказательство требует предшествующего доказательства («Hypotyposes»[108], I, 166). В том же ключе Секст Эмпирик объявляет, что определения бессмысленны, поскольку сначала пришлось бы определить каждое из понятий, которые используются в определении, а затем определить эти определения («Hypotyposes», II, 207). Тысяча шестьсот лет спустя Байрон, упоминая в Посвящении своего «Дон Жуана» Кольриджа, написал: «I wish he would explain His Explanation»[109].

В приведенных примерах regressus in infinitum [110]служила только для отрицания; святой Фома Аквинский прибегает к ней («Сумма теологии», 1, 2, 3) для утверждения бытия Божия. Он замечает, что во вселенной нет ничего, что имело бы достаточную для себя причину, что любая причина, определенно, есть следствие другой, предыдущей причины. Мир – это бесконечное сцепление причин, где каждая причина – это следствие. Всякое состояние происходит из предыдущего и обусловливает последующее, но всего этого ряда могло и не быть, поскольку составляющие его элементы условны, иными словами – зависят от случая. И все-таки мир существует; из этих причин мы можем вывести одну неслучайную первопричину, каковая и есть Божество. Вот он, космологический аргумент; его предвосхитили Аристотель и Платон, Лейбниц открывает его заново[111].

Герман Лотце прибегает к regressus, отказываясь понимать, как это изменение объекта A может вызвать изменения в объекте B. Лотце рассуждает так: если A и B друг от друга не зависят, то постулировать влияние A на B – значит постулировать третий элемент, С – элемент, которому для воздействия на B необходим четвертый элемент, D, который не сможет действовать в отсутствие Е, который не сможет действовать в отсутствие F… Чтобы избежать этого умножения химер, Лотце решает, что в мире существует один-единственный объект: бесконечная и абсолютная субстанция, сопоставимая с Богом Спинозы. Транзитивные причины сводятся к причинам имманентным, события – к проявлениям или формам одной космической субстанции[112].

Аналогичный, но еще более тревожный случай – это идея Ф. Х. Брэдли. Этот мыслитель («Appearance and Reality»[113], 1897, с. 19–34) не ограничивается ниспровержением причинных отношений – он отрицает какие бы то ни было отношения. Брэдли задается вопросом, связано ли отношение со своими терминами. Ему отвечают, что да, и тогда он делает вывод, что это равносильно признанию еще двух отношений, а затем и еще двух. В аксиоме «часть меньше целого» Брэдли видит не два термина и отношение «меньше» – он видит три термина («часть», «меньше» и «целое»), а связь их подразумевает наличие еще двух отношений, и так до бесконечности. В суждении «Хуан смертен» он видит три несочетаемых понятия (третье понятие – это нулевая связка), сочетать которые придется до бесконечности. Таким образом, все понятия превращаются в твердые несообщающиеся объекты. Отрицать это – значит приближаться к небытию.

Лотце встраивает периодичные бездны Зенона между причинами и следствиями; Брэдли – между субъектом и предикатом; Льюис Кэрролл («Feeding the Mind»[114], т. 4, с. 278) – между второй посылкой силлогизма и заключением. Он приводит бесконечный диалог, состоявшийся между Ахиллесом и черепахой. Уже завершив свою незавершимую гонку, два атлета мирно беседуют о геометрии. Они изучают такое прозрачное умозаключение:

a) Вещи, которые равны одному и тому же, равны между собой;

b) Две стороны этого треугольника равны MN;

z) Две стороны этого треугольника равны между собой.

Черепаха принимает посылки a и b, однако отрицает, что они приводят к заключению z. Ей удается заставить Ахиллеса добавить еще одно гипотетическое утверждение:

a) Вещи, которые равны одному и тому же, равны между собой;

b) Две стороны этого треугольника равны MN;

c) Если a и b истинны, z должно быть истинным;

z) Две стороны этого треугольника равны между собой.

После этого краткого уточнения черепаха принимает посылки a, b и c, но только не z. Раздраженный Ахиллес вставляет еще одну посылку:

d) Если a, b и c истинны, z должно быть истинным.

Кэрролл отмечает, что в греческом парадоксе содержится бесконечный ряд уменьшающихся дистанций, а сам он предлагает парадокс, в котором дистанция растет.

И последний пример – наверное, самый изящный, но и наименее отличный от Зенона. Уильям Джеймс («Some Problems of Philosophy»[115], 1911, с. 182) отрицает, что может пройти четырнадцать минут, потому что до этого должны пройти семь минут, а до семи – три с половиной, а до трех с половиной – одна минута и три четверти, и так до бесконечности, так до незримого конца, по зыбким лабиринтам времени.

Декарт, Гоббс, Лейбниц, Милль, Ренувье, Георг Кантор, Гомперц, Рассел и Бергсон сформулировали свои объяснения – не всегда необъяснимые и бесполезные – парадокса черепахи. (Я упомянул лишь несколько.) Как сумел убедиться читатель, нет недостатка и в его применениях. Историческими примерами дело не ограничивается: головокружительная regressus in infinitum применима, наверное, в любой области. В эстетике: эта строка трогает нас по такой причине, а эта причина – по той причине… В проблеме познания: знание – это узнавание, однако нужно что-то знать прежде, чтобы узнать, однако знание – это узнавание… Как же расценить такую диалектику? Как законный инструмент исследователя или же просто как дурную привычку?

Опасно полагать, что сочетание слов (а это и есть философия) может сильно походить на вселенную. Столь же опасно полагать, что одно из таких прославленных сочетаний – хотя бы в бесконечно малой степени – не похоже на нее чуть более остальных. Я рассмотрел те из доказательств, которые пользуются некоторым доверием; осмелюсь утверждать, что только в формулировке Шопенгауэра я узнал некоторые черты вселенной. Согласно этому учению, мир есть произведение воли. Искусству всегда требуется зримая ирреальность. Назову всего одну: метафорическая, избыточная или преднамеренно бессмысленная речь персонажей в пьесе. Давайте же признаем то, что признают все идеалисты: призрачную природу мира. И сделаем то, чего не делал ни один идеалист: найдем ирреальности, подтверждающие эту природу. Думаю, мы найдем их в Кантовых антиномиях и в Зеноновой диалектике.

«Величайшим чародеем станет тот, – слова Новалиса хорошо запоминаются, – кто зачарует себя настолько, что примет собственные фантазии за независимые создания. Да разве это не наш случай?» Я полагаю, что наш. Мы (неясное божество, движущее нами) вообразили себе этот мир. Мы вообразили его прочным, загадочным, зримым, вездесущим в пространстве и устойчивым во времени; но мы допустили в его архитектуру зыбкие и вечные зазоры бессмыслицы, чтобы помнить о фальши этого мира.

Оправдание «Бувара и Пекюше»

История Бувара и Пекюше обманчиво проста. Двух переписчиков (в возрасте, наподобие Алонсо Кихано, лет пятидесяти) связывает тесная дружба: полученное одним наследство позволяет друзьям оставить службу и переселиться за город, где они предаются поочередно земледелию, садоводству, консервированию, анатомии, археологии, истории, мнемонике, литературе, гидротерапии, спиритизму, гимнастике, педагогике, ветеринарии, философии и религии. Любое из пестрого набора этих занятий кончается провалом. Лет через двадцать – тридцать, разочаровавшись во всем (читатель уже понял, что «сюжет» развивается не во времени, а в вечности), герои заказывают столяру двойную конторку и снова, как много лет назад, принимаются за переписывание[116].

Шесть последних лет жизни Флобер посвятил обдумыванию и отделке этой книги, которая так и осталась незавершенной и которую преданный «Госпоже Бовари» Госс окрестил ошибкой, а Реми де Гурмон – крупнейшим произведением французской и даже мировой литературы.

Эмиль Фаге («невзрачный Фаге», как его однажды обозвал Герчунофф) выпустил в 1899 году труд, примечательный тем, что исчерпывает все мыслимые доводы против «Бувара и Пекюше», – неоценимое подспорье для каждого, кто возьмется за критический анализ романа. По Фаге, Флобер задумал эпопею о человеческой глупости и совершенно зря (вспомнив то ли Панглосса с Кандидом, то ли Санчо с Дон Кихотом) перепоручил ее двум героям, которые не исключают, но и не дополняют друг друга и чье раздвоение – всего лишь художнический выверт. Создав или вообразив этих кукол, Флобер заставил их прочесть целую библиотеку, которой они не в силах понять. Фаге находит эту затею не только мальчишеской, но и небезопасной, поскольку Флобер, пытаясь пережить поведение двух простофиль, прочел полторы тысячи трактатов по земледелию, педагогике, медицине, физике, метафизике и проч. с намерением их не понять. Фаге замечает: «Попытайтесь читать глазами человека, читающего, не понимая, и вскоре вы действительно перестанете что бы то ни было понимать, чувствуя себя полным остолопом». Дело-де в том, что пять лет совместного существования превратили Флобера в Бувара и Пекюше или (точней) Пекюше и Бувара – во Флобера. В начале герои – это два чудака, над которыми автор презрительно посмеивается, но в восьмой главе натыкаешься на знаменательные слова: «Это пробудило у них пренеприятную способность замечать глупость и возмущаться ею». И дальше: «Их огорчали мелочи: газетные объявления, наружность какого-нибудь обывателя, нелепое рассуждение, случайно дошедшее до них»[117]. Здесь Флобер как бы сливается с Буваром и Пекюше, создатель – со своими творениями. Такое бывает в любой большой по размерам или просто живой вещи (Сократ становится Платоном, Пер Гюнт – Ибсеном), но тут поражает сам момент, когда сновидец (воспользуемся подходящей метафорой) осознает, что спит и призраки его сна – это он сам.

Роман кончают печатать в марте 1881 года, а уже в апреле Анри Сеар находит ему определение: «Нечто вроде Фауста в двух лицах». Дюмениль в издании «Плеяды» закрепляет находку: «Весь план „Бувара и Пекюше“ – в начальных словах фаустовского монолога, открывающего первую часть». Имеются в виду слова, в которых Фауст сожалеет, что понапрасну учил философию, право, медицину и, увы, богословие. Впрочем, уже Фаге отмечал, что «„Бувар и Пекюше“ – это история Фауста, впавшего в идиотизм». Запомним формулу, в каком-то смысле содержащую в себе весь позднейший запутанный спор.

Флобер заявлял, что одна из задач будущей книги – дать обзор всех современных идей. Его хулители полагают, будто, отдав этот обзор двум глупцам, он заранее обесценил замысел, поскольку-де выводить из неудачи этих шутов крах религии, науки и искусства – беззастенчивая софистика или грубейшая ошибка. Поражение Пекюше – еще не поражение Ньютона.

Проще всего оспорить этот вывод, отвергнув саму посылку. Что и делают Дижон и Дюмениль, извлекая на свет фразу Мопассана, флоберовского конфидента и ученика, в которой говорится, будто Бувар и Пекюше – это «два довольно ясных, но ограниченных и простых ума». Дюмениль подчеркивает эпитет «ясных», но свидетельство Мопассана – и даже самого Флобера, если уж на то пошло, – никогда не убедит читателя, как сама книга, из которой так и рвется слово «болваны».

Со своей стороны рискну заметить, что оправдание «Бувара и Пекюше» лежит в плоскости эстетики и в принципе (или практически) не нуждается в четырех фигурах и девятнадцати модусах силлогизма. Одно дело – логическая строгость, и совсем другое – сила традиции, заставляющей почти безотчетно вкладывать главные слова в уста простаков и безумцев. Вспомним почтение, с которым к идиотам относится ислам, не забывающий, что их души – на небесах; вспомним и соответствующие места в Писании, гласящие, что Господь избрал немудрое мира, дабы посрамить мудрецов. А если кто-то предпочитает аргументы более земные, задумаемся над «Manalive»[118] Честертона, этой затмевающей все горой простодушия и бездной Божественной премудрости, или об Иоганне Скоте Эриугене, который полагал, будто вернее всего звать Господа именем Nihil (Ничто) и «Он сам не ведает, что Он такое, поскольку не совместим ни с каким „что“»… Правитель ацтеков Монтесума говорил, что у шута научишься скорее, чем у мудреца, ведь шут осмеливается говорить правду; Флобер (который, в конце концов, создавал не строгое доказательство, этакое Destructio Philosophorum[119], а сатиру) поступил бы вполне предусмотрительно, доверив свои последние сомнения и самые глубокие страхи двум сумасбродам.

Но брезжит еще один, более скрытый довод. Флобер был приверженцем Спенсера; в «First Principles»[120] наставника сказано: мир непознаваем уже по той совершенно достаточной и очевидной причине, что объяснить факт – значит свести его к другому, более общему, а этот процесс не имеет конца[121] или приводит к истине настолько общей, что мы не в силах свести ее ни к какой другой, то бишь не в силах объяснить. Наука – ограниченная сфера безграничного пространства; каждая новая вылазка разума присоединяет к этой сфере новую зону неизвестного прежде, но само по себе неизвестное неисчерпаемо. Флобер пишет: «Мы не знаем почти ничего и силимся угадать последнее слово, которого так и не услышим. Страсть искать окончательное решение – гнуснейшая и бесплоднейшая из маний». Искусство по необходимости прибегает к символам; самая гигантская сфера есть лишь точка в бесконечном пространстве, а два выживших из ума переписчика вполне могут представлять Флобера, Шопенгауэра и Ньютона.

Тэн твердил Флоберу, что для его сюжета требуется перо XVIII века, краткость и острота (le mordant) Джонатана Свифта. Может быть, он помянул Свифта, чувствуя сродство двух этих великих и грустных писателей. Оба неукоснительно и безжалостно преследовали человеческую глупость в любых ее формах; оба доверили эту ненависть бумаге, год за годом собирая расхожие фразы и пошлейшие мнения; оба пытались сбить спесь с науки. В третьей части «Гулливера» Свифт описывает почтенную и гигантскую академию, члены которой решают запретить человечеству устную речь, поскольку она-де изнашивает легкие. Их сотоварищи бьются над средствами размягчения мрамора, дабы изготовлять из него подушки и подушечки; третьи силятся вывести породу бесшерстных овец; четвертые надеются разрешить загадки мироздания, сконструировав вертящийся деревянный барабан с железными рукоятками, наудачу сочетающий слова (изобретение, направленное против «Ars magna»[122] Луллия)…

Рене Дешарм исследовал (и сокрушил) хронологию флоберовского романа. По его расчетам, действие требует не меньше сорока лет, героям, когда они встретились на занятиях гимнастикой и Пекюше впервые влюбился, было по шестьдесят восемь. Книга переполнена перипетиями, и все же время в ней не движется; кроме новых проб и новых неудач двух наших Фаустов (или одного Фауста в двух лицах), от главы к главе не происходит решительно ничего – нет ни повседневных перемен, ни вмешательства судьбы или случая. «Список действующих лиц в конце ровно тот же, что в начале, – никто не уехал, никто не умер», – отмечает Клод Дижон. И в другом месте подытоживает: «Интеллектуальная порядочность сыграла с Флобером чудовищную шутку – заставила биться над философской сказкой, вложив в руку перо романиста».

Метания, жертвы и находки Флобера в последние годы жизни ставят его критиков в тупик; для меня они – важный символ. Человек, придавший «Госпожой Бовари» окончательный чекан реалистическому роману, сам же его первым и разрушил. Не так давно Честертон обронил: «Видимо, роман умрет вместе с нами». Флобер инстинктивно почувствовал эту смерть, которая вершится у нас на глазах – разве «Улисс» со всеми его планами и расписанием по часам и минутам не есть блистательная агония жанра? – и в пятой главе обрушился на «статистические и этнографические романы» Бальзака, а вместе с ним и на Золя. Поэтому время в «Буваре и Пекюше» все больше походит на вечность; поэтому герои его не умирают и по-прежнему переписывают под Каном свой «Sottisier»[123], так же не обращая внимания на окружающее в 1914 году, как и в 1870-м; поэтому флоберовская книга, если смотреть назад, сродни притчам Вольтера, Свифта и Востока, а если вперед – параболам Кафки.

Есть, впрочем, еще один ключ. Чтобы выставить напоказ человеческие страсти, Свифт приписал их пигмеям и обезьянам, Флобер – двум своим карикатурным персонажам. Если всеобщая история – это история Бувара и Пекюше, тогда совершенно очевидно, что общего в ней лишь ее смехотворность и скоротечность.

Флобер как образец писательского удела

В статье, задавшейся целью искоренить или, по крайней мере, подорвать культ Флобера в Англии, Джон Мидлтон Мерри отмечает, что существуют два разных Флобера: один – ширококостый, подкупающий и по сути бесхитростный мужчина с лицом и улыбкой крестьянина, проживший жизнь, убивая себя изнурительной отделкой полудюжины не похожих друг на друга книг, а другой – бесплотный исполин, символ, воинский клич, боевое знамя. По правде говоря, не понимаю этого противопоставления: на мой взгляд, Флобер, убивавший себя, чтобы дать жизнь своим скупым и драгоценным трудам, как раз и есть легендарный и вместе с тем (если четыре тома его переписки не лгут) подлинный Флобер. Но куда замечательней то, что столь замечательно задуманная и созданная им словесность, собственно, и составляет Флобера, этого первозданного Адама, начинающего собой новый вид человека – писателя в роли жреца, аскета и своего рода великомученика.

По причинам, о которых чуть позже, Античность не могла породить ничего подобного. В «Ионе» сказано, что поэт – «существо неверное, летучее и священное, неспособное сочинять без вдохновения, когда делается как бы безумным». Сходное учение о Духе, который веет где хочет (Ин. 3: 8), несовместимо с преклонением перед личностью поэта: он – всего лишь минутное орудие Божественной силы. В греческих полисах или в Риме Флобер немыслим; вероятно, самое близкое к нему здесь – Пиндар, поэт-жрец, сравнивавший свои оды с мощеными дорогами, морским приливом, сосудами из золота и слоновой кости и величественными зданиями, сумевший почувствовать и воплотить достоинство профессионального литератора.

«Романтическому» культу вдохновения, исповедуемому приверженцами как раз классических добродетелей[124], обычно сопутствует уверенность в том, что Гомер – последний истинный поэт или, по крайней мере, первооткрыватель не знающей равных стихотворной формы, героической поэмы. Александр Македонский еженощно клал под подушку кинжал и «Илиаду», а Томас Де Куинси рассказывает об английском священнике, клявшемся с амвона «величием человеческих страданий, величием человеческих устремлений, бессмертием человеческих трудов, „Илиадой“ и „Одиссеей“»! Гнев Ахилла и дорожные тяготы Улисса соблазнили не всех; в остальном же последующие поколения авторов жили единственной надеждой. На протяжении двадцати веков высшей целью поэтов стало – мольба за мольбой, битва за битвой и одно вмешательство богов за другим – дополнить ход и строй «Илиады» новыми приключениями. Легко посмеяться над подобным замыслом, куда трудней – над действительно удавшимся продолжением по имени «Энеида». (Осмотрительный Ламприер включил Вергилия в число наследников Гомера.) В XIV веке Петрарка, преклоняющийся перед славой Рима, увидел надежный материал для эпопеи в Пунических войнах; Тассо в XVI веке предпочел Первый крестовый поход. Он посвятил ему две поэмы (или два варианта поэмы): одна – знаменитый «Gerusalemme liberata»[125], другая – «Conquistata»[126] – пожалуй, ближе к «Илиаде», но осталась всего лишь литературным курьезом. Пламя первоначального текста в ней угасло, а это для истинно пламенного труда равносильно уничтожению. Так, в «Liberata» (VIII, 23) о раненом и храбром воине, борющемся со смертью, сказано:

La vita no, ma la virtu sostenta

quel cadavere indomito e feroce[127].

Во втором варианте гипербола и воздействие слабеют:

La vita no, ma la virtu sostenta

il cavaliere indomito e feroce[128].

Позднее Мильтон посвятил созданию героической поэмы целую жизнь. Еще ребенком, не написав, вероятно, ни строки, он уже был уверен, что станет писателем. Он лишь тревожился, что рожден слишком поздно для эпоса (настолько отстав от Гомера и от Адама) и в слишком холодных краях, но год за годом изощрялся в искусстве стихосложения. Учил иврит, арамейский, итальянский, французский, греческий и, естественно, латынь. Сочинял латинские и греческие гекзаметры, тосканские пятистопники. Отличался воздержанностью, понимая, что излишества вредят поэтическому дару. В тридцать три года он написал, что поэт должен вложить себя в одну поэму, «устройство и прообраз всего наилучшего», и что даже самому недостойному должно хватить отваги на хвалу «героическим воинам и знаменитым городам». Он знал, что из-под его пера выйдет книга, которая не умрет, но не нашел еще подходящей темы и отыскивал ее в «Matière de Bretagne»[129] и в Ветхом и Новом Завете. На одном листке (теперь это так называемая Кембриджская рукопись) он перечислил около сотни возможных сюжетов. В конце концов он остановился на грехопадении ангелов и человека – теме, тогда входившей в историю, а теперь относящейся к символам и мифам[130].

Мильтон, Тассо и Вергилий посвятили жизнь созданию поэм; Флобер стал первым, в самом точном смысле слова посвятившим себя художественному творчеству в прозе. В истории литературы проза моложе стихов – этот парадокс задел честолюбие Флобера. «Проза, – писал он, – родилась недавно. Стихотворная форма – достояние древних литератур. Возможности стиха исчерпаны; другое дело – проза». И еще: «Роман ждет своего Гомера».

Поэма Мильтона вмещает рай, ад, мир и хаос, но, в конце концов, это та же «Илиада», только вселенских масштабов. Флобер же вовсе не ставил целью повторить или превзойти исходный образец. О каждой вещи, считал он, можно сказать одним-единственным способом, и задача писателя – найти этот способ. Классики и романтики оглушительно спорили друг с другом, но, по мнению Флобера, они различались лишь слабостями, сила же их была в одном, поскольку красота – это всегда точность и верность отысканного слова, и удачная строка Буало ничуть не хуже удачной строки Гюго. Он верил в предустановленную гармонию звука и смысла и восхищался «глубоко не случайной связью между точным словом – и словом мелодичным». Другого писателя подобные языковые предрассудки довели бы до собственноручного диалекта с вывихнутым синтаксисом и просодией, но Флобера от крайностей его вероучения спасала непоколебимая добропорядочность. Он день за днем честно преследовал свое mot juste[131], увы, не гарантировавшее от банальностей и позднее выродившееся в кружках символистов до надутого mot rare[132].

Рассказывают, что знаменитый Лао-цзы мечтал прожить незаметную и безымянную жизнь; тем же стремлением скрыться от глаз и такой же известностью отмечен удел Флобера. Он хотел бы исчезнуть из собственных книг или, по крайней мере, присутствовать в них незримо, как Бог среди своих созданий; в результате, не знай мы об авторстве «Саламбо» или «Госпожи Бовари» заранее, нам бы и вправду не догадаться, что они вышли из-под одного пера. Но верно и другое: думая о книгах Флобера, мы думаем о нем самом, пылком и неутомимом труженике с его бесконечными выписками и непостижимыми черновиками. Дон Кихот и Санчо куда реальней создавшего их испанского солдата; ни один из флоберовских героев так и не достиг реальности их автора. На стороне тех, кто считает главным произведением Флобера «Письма», один неотразимый довод: в этих мужественных томах, как нигде более, оттиснут его удел.

Удел этот остается для нас образцом, каким для романтиков был удел Байрона. Подражанием флоберовской технике мы обязаны «The Old Wive’s Tales»[133] и «О primo Basilio»[134], а его удел, претерпев чудесные взлеты и перемены, повторен Малларме (чей афоризм «Мир существует ради книги» воплотил одно из заветных убеждений Флобера), Муром, Генри Джеймсом и перепутанным, почти неисчерпаемым ирландцем, соткавшим «Улисса».

Аргентинский писатель и традиция

Мне хотелось бы сформулировать и высказать несколько своих скептических соображений, касающихся проблемы отношения аргентинских писателей к традиции. Мой скептицизм относится не к трудности или невозможности разрешения данной проблемы, а к самому факту ее существования. Мне кажется, тема эта – чисто риторическая, годная лишь для патетических разглагольствований; речь идет не столько о действительной интеллектуальной трудности, сколько о чистой видимости, словом, о псевдопроблеме.

Прежде всего я хотел бы рассмотреть некоторые наиболее трафаретные подходы к вопросу и его решению. Я начну с тезиса о том, будто аргентинская литературная традиция уже проявляется в гаучистской поэзии, – тезиса, выдвигаемого почти механически, без всякого аналитического обоснования. Из этой концепции следует, что идеи, темы и лексика гаучистской поэзии являются точкой отсчета, архетипом нашей литературы, и потому они должны соотноситься с творчеством наших современных писателей. Это самое распространенное убеждение, и потому я несколько повременю с его анализом.

Тезис был предложен Лугонесом в его книге «Пайядор». У нас, аргентинцев, говорится в ней, есть ставшая классической поэма «Мартин Фьерро», которая для нас должна быть тем же, чем были для греков гомеровские песни.

Это мнение трудно оспаривать из страха так или иначе дискредитировать поэму «Мартин Фьерро». Поэму эту я считаю самым добротным произведением аргентинской литературы, но вместе с тем я столь же уверен, что «Mapтин Фьерро» – это вовсе не наша библия и не наша каноническая книга, как это подчас принято утверждать.

В книге «История аргентинской литературы» Рикардо Рохаса – одного из канонизаторов «Мартина Фьерро» – есть одно на первый взгляд почти тривиальное, но на самом деле весьма хитрое рассуждение.

Основой творчества гаучистов, то есть таких поэтов, как Идальго, Аскасуби, Эстанислао дель Кампо и Хосе Эрнандес, Рохас считает поэзию пайядоров, то есть фольклорные песни гаучо. Исходя из того, что народная поэзия написана восьмистопным стихом, а поэты-гаучисты пользуются как раз тем же метром, он умозаключает, что творчество гаучистов является продолжением и совершенствованием традиции пайядоров.

В этом рассуждении, думается, есть очень серьезная ошибка или же определенная подтасовка: ведь если Рохас прав и гаучистская поэзия, зародившаяся в творчестве Идальго и достигшая расцвета в поэме Эрнандеса, восходит к фольклору гаучо, является его продолжением или порождением, то, выходит, Бартоломе Идальго вовсе не Гомер этой поэзии, как сказал Митре, а всего-навсего одно из звеньев длинной цепочки.

Рикардо Рохас делает из Идальго пайядора; однако, как явствует из той же «Истории аргентинской литературы», этот предполагаемый пайядор начинал свое творчество с одиннадцатисложных стихов – метра, естественно, запретного для пайядоров, которые так же не понимали его гармонии, как в свое время не понимали ее испанские читатели в стихах Гарсиласо, заимствовавшего одиннадцатисложник у итальянцев.

Я считаю, что между фольклорной поэзией гаучо и гаучистской поэзией существует фундаментальное различие. Это различие, касающееся не столько лексики, сколько замысла произведений, станет вполне очевидным, если сравнить любой сборник народных песен с «Мартином Фьерро», «Паулино Лусеро» или «Фаустом». Народные деревенские или городские поэты раскрывают в своих стихах только самые общие темы – страдания из-за любви, из-за отсутствия любимой, горечь любви и т. д., – причем пользуются при этом также самой общераспространенной лексикой. В отличие от них, гаучистские поэты сознательно культивируют народную речь, которая для пайядоров естественна. Язык народных поэтов не всегда грамотен, но все ошибки проистекают из их необразованности. Гаучисты же намеренно ищут самобытные словечки, стремятся к переизбытку местного колорита. И вот доказательство этому: любой колумбиец, мексиканец, испанец сразу же, без всякого труда поймет поэзию пайядоров и гаучо, но ему не обойтись без глоссария, чтобы хоть приблизительно разобраться в стихах Эстанислао дель Кампо или Аскасуби.

Все сказанное можно резюмировать следующим образом: гаучистская поэзия, создавшая – еще раз настойчиво повторяю – поистине великолепные произведения, – это литературное течение, столь же искусственное, как и всякое другое. Уже первые гаучистские произведения – куплеты Бартоломе Идальго – претендуют на то, чтобы «выглядеть» песнями с чисто фольклорным звучанием, как бы написанными гаучо. Нет ничего более далекого от народной поэзии, чем эти стихи. Наблюдая не только за деревенскими, но и за столичными пайядорами, я замечал, что народ чрезвычайно серьезно относится к самому акту сочинения песен и потому инстинктивно старается избегать просторечий и стремится употреблять наиболее пышные слова и обороты. Обилие креолизмов в песнях современных пайядоров, очевидно, объясняется влиянием гаучистской поэзии, но в принципе эта черта не была свойственна поэтическому фольклору, доказательство чему мы видим в поэме «Мартин Фьерро» (только никто этого почему-то не замечал).

«Мартин Фьерро» написан на языке, характерном для гаучистской поэзии, особенно изобилующем просторечиями в описаниях деревенской жизни; с их помощью автор пытается убедить нас, будто поэма сочинена гаучо. Однако в одном знаменитом отрывке Эрнандес на время забывает о местном колорите и пишет на общепринятом испанском, причем не о местных темах, а о грандиозных абстрактных понятиях: о времени, пространстве, море, ночи. Я имею в виду отрывок из конца второй части – пайяду между Мартином Фьерро и Негром. Получается так, будто сам Эрнандес вдруг захотел обозначить разницу между своей гаучистской поэзией и подлинной поэзией гаучо. Как только эти два гаучо – Фьерро и Негр – начинают петь и обращаются в стихах к философским темам, с них тут же слетает вся гаучистская аффектация. То же самое я наблюдал, слушая современных пайядоров: они всячески избегают местных или жаргонных словечек и стараются петь на грамотном испанском. Разумеется, им это не удается, но главное – их отношение к поэзии как к чему-то высокому, чему-то «выдающемуся», сказали бы мы с улыбкой.

Мне кажется ошибочным утверждение, будто аргентинская поэзия должна изобиловать местным колоритом и описаниями различных характерных реалий аргентинской жизни. Если бы нас спросили, какая книга по сути своей более «аргентинская»: «Мартин Фьерро» или сборник сонетов «Урна» Энрике Банчса, то у нас не было бы никаких резонов указывать на первую. Пусть в сонетах Банчса не представлены ни аргентинский пейзаж, ни наша топография, ботаника, зоология, но в них есть другие аргентинские элементы.

Мне вспомнилось несколько строк Банчса, словно нарочно написанных, чтобы дать нам возможность утверждать, будто книга «Урна» не аргентинская; вот они: «…Солнце блестит на стеклах и на черепичных крышах. Соловьи поют о том, как они влюблены».

Кажется, обвинения в отрыве поэта от реальности неизбежны: «Солнце блестит на стеклах и на черепичных крышах…» Энрике Банчс писал эти стихи, живя в пригороде Буэнос-Айреса, а, как известно, в пригороде нашей столицы – дома с плоскими крышами, а не с черепичными; далее: «Соловьи поют о том, как они влюблены»: «соловей» – образ, взятый не из действительности, а скорее из литературы, из греческой и европейской литературной традиции. В обращении к этим условным образам, к этим выдуманным черепичным крышам и соловьям нет, конечно, никакой связи с аргентинской архитектурой и орнитологией, зато есть чисто аргентинская стыдливость и недомолвка. Банчс, говоря о гнетущем его горе, о женщине, которая его бросила и оставила в опустевшем для него мире, прибегает к таким условным, иноземным образам, как черепичные крыши и соловьи, – и факт этот весьма значителен: он свидетельствует о характерной для аргентинца недоверчивости, замкнутости, о боязни исповедей и доверительных бесед.

Не знаю, стоит ли говорить о вещах вполне очевидных, но идея, будто литературы должны различаться в соответствии с характерными чертами их стран, относительно нова, и так же нова и произвольна идея, вменяющая в обязанность писателю говорить только о своей стране. Не будем ходить далеко за примером: никто еще не покушался на право Расина считаться французским поэтом за то, что он выбирал для своих трагедий античные темы. Думаю, Шекспир был бы поистине изумлен, если бы его попытались ограничить только английской тематикой и если бы ему заявили, что, как англичанин, он не имел никакого права писать «Гамлета» на скандинавскую тему или «Макбета» – на шотландскую. Кстати, культ местного колорита пришел в Аргентину из Европы, и националисты должны были бы отвергнуть его как иностранное заимствование.

Однажды мне попалось одно любопытное утверждение о том, что подлинно национальная литература может обойтись и, как правило, обходится без всякого местного колорита; я нашел эту мысль в «Истории упадка и разрушения Римской империи» Гиббона. Гиббон заметил, что в Коране, книге исключительно арабской, нет ни одного упоминания о верблюдах. Она была написана Магометом, а Магомет, будучи арабом, знать не знал, что верблюды – это что-то специфически арабское, для него эти животные были частью повседневной действительности, самой по себе ничем не примечательной. В отличие от него фальсификатор, турист, арабский националист первым делом «выставит» верблюда и начнет прогонять целые караваны верблюдов через каждую страницу, – а Магомета это не волновало: он был арабом и знал, что можно оставаться арабом и не сидя на верблюде. Так вот, мне кажется, мы, аргентинцы, в этом смысле должны походить на Магомета и верить в возможность оставаться аргентинцем и без нагромождений местного колорита.

Я позволю себе здесь одно признание, совсем коротенькую исповедь. В течение многих лет я писал книги, ныне, к счастью, забытые, в которых пытался воплотить вкусы и суть предместных районов Буэнос-Айреса; и, естественно, я безмерно увлекался предместной лексикой, не избегал и таких словечек, как «кучильеро», «милонга», «тапиа» и тому подобных – так я писал те забытые и достойные забвения вещи. Затем, где-то год назад, я написал рассказ под названием «Смерть и буссоль»: это что-то вроде описания ночного кошмара, в котором фигурируют деформированные ужасными сновидениями реалии Буэнос-Айреса. И вот, после того как этот рассказ был опубликован, друзья сказали мне, что наконец-то почувствовали в моей прозе привкус буэнос-айресского предместья. Так после стольких лет бесплодных поисков мне это удалось – а все потому, что я намеренно не искал этого привкуса, а просто отдался во власть сна!

Мне хотелось бы обратиться к такой прославленной книге, как «Дон Сегундо Сомбра» Гуиральдеса, на которую постоянно ссылаются «националисты», утверждая, будто «Дон Сегундо Сомбра» – это и есть народная книга. Но если сравнить этот роман с традициями гаучо, то прежде всего заметны различия. «Дон Сегундо Сомбра» изобилует метафорами, не имеющими ничего общего с деревенской народной речью, зато очень схожими с метафорами, употребимыми в литературной среде Монмартра того времени. Что касается фабулы и сюжета, то в них легко заметить влияние «Кима» Киплинга, чье действие происходит в Индии и который, в свою очередь, был написан под влиянием «Гекльберри Финна» – миссисипской эпопеи Марка Твена. Говоря все это, я вовсе не принижаю ценность аргентинского романа, наоборот, я хочу сказать, что эта книга не могла бы появиться, если бы Гуиральдес еще задолго до написания романа не был знаком с поэтической техникой французской литературы своего времени и с творчеством Киплинга; то есть для этой аргентинской книги были необходимы Киплинг, Марк Твен и метафоры французских поэтов, и оттого что роман вобрал в себя эти влияния, он – повторяю – не стал менее аргентинским.

Я хочу отметить еще одно противоречие: на словах националисты превозносят творческие способности аргентинца, а на деле они ограничивают нашего писателя, сводя возможности его поэтического самовыражения к куцым местным темкам, как будто мы не можем говорить о мировых проблемах. А вот еще одно утверждение. Считается, что мы, аргентинские писатели, в своем творчестве должны придерживаться определенной традиции, связанной прежде всего с испанской литературой. И это тоже ограничение наших возможностей; для доказательства можно привести много примеров, остановлюсь на двух. Первый: всю историю аргентинской литературы можно безошибочно определить как активное стремление для собственного самоутверждения «отделиться» от Испании. Второй: для нас возможность получить эстетическое наслаждение от чтения испанской литературы – наслаждение, которое лично я вполне разделяю, – связана с определенным трудом: требуется одолевать классический испанский язык. Сколько раз я давал не очень сведущим в литературе людям переводные книги английских или французских авторов – и они им нравились сразу, без всяких усилий с их стороны; когда же я предлагал своим друзьям произведения испанцев, то замечал, что без специального опыта чтения эти книги нравятся меньше. Поэтому тот факт, что некоторые прославленные аргентинские писатели ориентировались на испанскую литературу, свидетельствует не столько о генетически унаследованных способностях, сколько об образованности этих писателей.

Подхожу еще к одному суждению по проблеме отношения аргентинского писателя к традициям; я его недавно вычитал, и оно меня очень удивило. Мы, аргентинцы, дескать, оторваны от прошлого; существовал как бы некий разрыв в преемственности между нами и Европой. Из этого суждения вытекает, будто мы, аргентинцы, живем словно в первые дни творения; попытки вникнуть в европейские темы и идеи – иллюзорны, ошибочны, мы должны осознать наше одиночество, и незачем нам претендовать на равенство с европейцами.

Это суждение мне кажется необоснованным. Я понимаю, что многие его приемлют, так как в этой декларации нашего одиночества, упадничества и примитивизма есть, как и в экзистенциализме, некое очарование патетики. Разделяя эту идею, многие чувствуют себя одинокими, безутешными и потому в какой-то степени оригинальными. Однако я замечал, что у нашего народа, как у всякой молодой нации, очень развито чувство истории. Все случившееся в Европе, все драматические события последних лет имели у нас глубокий резонанс. Споры между сторонниками франкистов и республиканцев во время Гражданской войны в Испании, между сторонниками немецких нацистов и союзников принимали подчас очень ожесточенный характер. Если бы мы действительно были оторваны от Европы, ничего этого не было бы. Так же глубоко мы чувствуем и историю Аргентины, что вполне естественно: ведь она кровно и хронологически очень близка нам. Имена исторических личностей, битвы гражданских войн, война за независимость – все это, связанное с нашим временем и с нашими семьями, мы воспринимаем близко к сердцу.

Какова аргентинская традиция? Думаю, в этом вопросе нет никакой проблемы и на него можно ответить предельно просто. Я думаю, наша традиция – это вся западная культура. И считаю, что у нас на нее даже больше прав, чем у жителей любой из стран Запада. Вспоминаю эссе североамериканского социолога Торстейна Веблена об удельном весе евреев в западной культуре. Веблен задается вопросом, связано ли это с прирожденным превосходством евреев, и отвечает: нет. По его мнению, здесь дело в другом: евреи существуют внутри данной культуры и в то же время не связаны с ней каким-то особым чувством принадлежности, «почему им гораздо легче вносить новое в культуру Запада». То же самое можно сказать об ирландцах и английской культуре. Нелепо думать, будто изобилие ирландских имен в английской литературе и философии – результат какого-то расового превосходства. Многие из прославленных ирландцев (Шоу, Беркли, Свифт) были потомками англичан без малейшей примеси кельтской крови, но чувство, что они ирландцы, что они другие, придало им сил для обновления английской культуры. Мне кажется, мы, аргентинцы и вообще латиноамериканцы, ровно в такой же ситуации. И вправе браться за любые европейские темы безо всяких предрассудков – с той дерзостью, которая обещает (и приносит на наших глазах) счастливые плоды.

Я не хочу сказать, что начинания аргентинцев обязательно ждет удача; по-моему, проблема традиции и аргентинского духа – это нынешняя и скоротечная форма старой как мир проблемы детерминизма. Допустим, я хочу коснуться стола рукой и думаю, какую руку использовать: левую или правую? Воспользуйся я правой, детерминисты скажут, что иначе и быть не могло, поскольку к этому вела вся история мира и коснуться стола левой рукой означало бы чудо. Но используй я левую руку, они опять сказали бы, что все вело именно к этому. Так вот, с литературными темами и приемами дело обстоит ровно так же. Все, что у нас, аргентинских писателей, окажется удачным, будет принадлежать аргентинской традиции, как разработка итальянских тем у Чосера и Шекспира принадлежит традиции английской.

Кроме того, мне кажется, что в основе всех этих преждевременных споров о завтрашних литературных свершениях – одна ошибка: они преувеличивают роль замыслов и планов. Возьмем Киплинга. Он посвятил жизнь литературе, исповедовавшей определенные политические идеалы, хотел сделать свои произведения орудием пропаганды, но в конце жизни был вынужден признать, что истинную суть им написанного автор, как правило, не понимает, и припомнил по этому поводу Свифта, который задумывал «Путешествия Гулливера» как свидетельские показания против человечества, а оставил потомкам книжку для детей. Платон говорил, что поэты – писцы бога, который подчиняет себе каждого наперекор его желаниям и замыслам, как магнит подчиняет себе железные кольца, соединяя их в цепь.

Поэтому скажу еще раз: не надо ничего бояться, наше достояние – весь мир. Будем браться за любые темы, не думая, аргентинцы мы или нет, потому что либо мы обречены быть аргентинцами, а значит, уже так или иначе аргентинцы, либо стремление быть аргентинцем – попросту поза и маска.

По-моему, забывшись преднамеренным сном, который называют творчеством, мы не изменим своей природе – и аргентинцев, и настоящих или хотя бы сносных писателей.

Заметки

УЭЛЛС И ПРИТЧИ

Герберт Уэллс опубликовал в этом году две книги. Первая – «The Croquet Player»[135] – описывает зачумленный район непроходимых болот, где начинает происходить что-то жуткое; в конце понимаешь, что перед тобой – вся планета. В другой – «Star Begotten»[136] – представлен дружеский разговор обитателей Марса, которые собираются возродить человечество, подвергнув его космическому облучению. Нашей культуре угрожает чудовищный расцвет глупости и жестокости, говорит один; нашу культуру обновит поколение новых, не во всем похожих на нас людей, возражает другой. Обе книги – притчи, и обе поднимают старый вопрос об аллегориях и символах.

По общему мнению, всякое толкование обедняет символы. Ничего подобного. Возьмем простейший пример: предсказание. Каждому известно, что фиванский Сфинкс задал Эдипу загадку: «Какое животное передвигается утром на четырех ногах, в полдень – на двух, а вечером – на трех?» Каждому известно, что ответил Эдип: человек. И кто из нас в эту секунду не чувствовал, насколько голое понятие «человек» ничтожней и чудесного животного, которое нам приоткрывает загадка, и уподобления обычного человека этому переменчивому существу, семидесяти лет жизни – одному дню, а стариковского посоха – третьей ноге? Многосоставная природа – свойство любого символа. Скажем, аллегория предлагает читателю двойственный или тройственный образ, а не наглядную картинку, которую легко обменять на отвлеченное существительное. «Аллегорические характеры, – резонно отмечает Де Куинси («Writings»[137], XI, с. 199), – представляют собой нечто среднее между непреложной реальностью человеческой жизни и чистыми абстракциями логического познания». Голодная и тощая волчица из первой песни «Божественной комедии» – не эмблема и не шифр алчности: это волчица и алчность разом, как во сне. Доверимся этой двойственности, ведь для мистиков даже реальный мир – всего лишь система символов…

Из сказанного напрашивается вывод: нелепо сводить рассказ к морали, притчу – к прямому смыслу, а так называемую форму – к так называемому содержанию. (Впрочем, уже Шопенгауэр заметил, что публика редко обращает внимание на форму, а всегда только на содержание.) В «The Croquet Player» есть форма, которая может нравиться или не нравиться, но которую невозможно отрицать. Напротив, в «Star Begotten» действия практически нет. Книга представляет собой вереницу ни к чему не ведущих споров. Сам сюжет – неуклонное изменение человеческого рода под влиянием космических лучей – так и не реализован, герои всего лишь рассматривают его возможность. Результат не вдохновляет. Как жаль, что за эту книгу не взялся Уэллс, с ностальгией думает читатель! И он прав: сюжет требовал не безудержного, напористого говоруна со страниц «World of William Clissold»[138] и рискованных исторических энциклопедий. Здесь нужен был другой Уэллс, прежний рассказчик чудесных и леденящих историй – о страннике, который приносит из будущего увядший цветок, о полулюдях-полуживотных, гнусавящих в ночи свой рабский символ веры, о предателе, бросившем друга на Луне.

ЭДВАРД КАСНЕР И ДЖЕЙМС НЬЮМЕН «МАТЕМАТИКА И ВООБРАЖЕНИЕ»

Пересматривая свою библиотеку, я с удивлением убедился, что чаще всего перечитывал и марал рукописными пометками «Философский словарь» Маутнера, «Историю философии в биографиях» Льюиса, «Историю войны 1914–1918 гг.» Лиддела Гарта, «Жизнь Сэмюэла Джонсона» Босуэлла и книгу психолога Густава Спиллера «Ум человека» (1902). Готов предположить, что годы прибавят к этому разношерстному каталогу (где есть и простые следы старых привычек, вроде Льюиса) прелюбопытнейший том Каснера и Ньюмена.

Четыреста его страниц прозрачным языком рассказывают об очевидных и постижимых чудесах математики, понятных (или кажется, что понятных) обычному пишущему: неисчерпаемой карте Броувера, четвертом измерении, которое предвидел Мор и, по его собственному свидетельству, угадал Хинтон, переходящей границы пристойного ленте Мебиуса, зачатках теории бесконечно малых, восьми парадоксах Зенона, параллельных, пересекающихся в бесконечности линиях Дезарга, бинарном исчислении, увиденном Лейбницем в диаграммах книги «Ицзин», замечательном Евклидовом доказательстве космической бесконечности простых чисел, загадке Ханойской башни, двойном или рогатом силлогизме.

Что до последнего, которым любили баловаться греки (Демокрит клянется, что абдеритяне – лжецы, но Демокрит – абдеритянин и, следовательно, лжет, а следовательно, то, что абдеритяне – лжецы, неверно; следовательно, Демокрит не лжет, а следовательно, абдеритяне – лжецы и Демокрит лжет и т. д.), то существует бесконечное число его разновидностей, отличающихся друг от друга не ходом мысли, а участниками и сюжетом. Авл Гелий («Аттические ночи», книга V, глава X) говорит об ораторе и его ученике; Бараона де Сото («Анхелика», песнь XI) – о двух рабах; Сервантес («Дон Кихот», II, 51) – о реке, мосте и виселице; Тейлор в одной из своих проповедей – о человеке, который слышит во сне голос, говорящий, что все сны обманчивы; Бертран Рассел («Introduction to Mathematical Philosophy»[139], с. 136) – о множестве множеств, не включающих самих себя.

Ко всем этим прославленным головоломкам прибавлю следующую:

Человек на Суматре хочет стать профессиональным предсказателем. Экзаменующий его колдун спрашивает, пройдет ли он или провалится. Соискатель отвечает, что провалится… И так до бесконечности.

ДЖЕРАЛЬД ХЕРД «СТРАДАНИЕ, БИОЛОГИЯ И ВРЕМЯ»

В начале 1896 года Бернард Шоу назвал Фридриха Ницше несостоявшимся академиком, который по рукам и ногам связан суеверным культом Возрождения и классиков («Our Theatres in the Nineties»[140], II, с. 94). Одно бесспорно: чтобы сделать свою эволюционистскую гипотезу о сверхчеловеке доступной эпохе Дарвина, Ницше пришлось отыскать ее в источенной временем книге, представляющей собой неуклюжую пародию на все Sacred Books of the East [141]разом. Он ни словом не заикается об анатомии или психологии будущего биологического вида, полностью ограничиваясь его моралью, которую, страшась настоящего и будущего, отождествляет с моралью Цезаря Борджиа и викингов[142].

Херд по-своему исправляет недостатки и упущения Заратустры. По стилю каждая его строка намного слабей Ницше; целое воспринимается куда легче. Сверхчеловека он отрицает, но исходит из бесконечной эволюции человеческих способностей. Однако для подобной умственной эволюции не понадобятся века: в человеке есть неистощимый запас нервной энергии, который позволяет нам быть сексуально активными постоянно, в отличие от животных, у которых упомянутая активность периодична. «Наша история, – пишет Херд, – часть естественной истории. История человека – это его биология, многократно ускоренная психологически».

Возможность дальнейшей эволюции нашего сознания времени – вероятно, центральная тема книги. Херд полагает, что у животных подобное сознание полностью отсутствует: их непрерывное, органическое существование принадлежит чистому настоящему. Это давняя гипотеза, уже Сенека формулировал ее в одном из последних писем к Луцилию: Animalibus tantum quod brevissimum est in transcursu datum praesens…[143] Она преобладает в теософской литературе. Рудольф Штейнер приравнивает неподвижные минералы к трупам, бессловесные растения – к спящим, секундную сосредоточенность животных – к беззаботности мечтателя, перед которым мелькают разрозненные обрывки. В третьем томе своего замечательного «Философского словаря» Фриц Маутнер пишет: «Кажется, животные наделены лишь смутным предощущением временнóй последовательности и протяженности. Напротив, человек – особенно если он еще и психолог новейшей школы – может различать во времени два ощущения, которые разделяет одна пятисотая секунды». В посмертно изданной книге Гюйо – «La génèse de l’idée de temps»[144], 1890, – есть несколько похожих пассажей. Успенский («Tertium Organum»[145], глава девятая) встречает проблему во всеоружии риторики, утверждая, будто мир животных – двухмерный и они не в состоянии воспринять куб или шар. Любой угол для них – движение, последовательность во времени… Подобно Эдварду Карпентеру, Лидбетеру или Данну, Успенский провидит эпоху, когда человеческий разум откажется от линейного, последовательного времени и будет воспринимать мироздание по-ангельски, sub specie aeternitatis[146].

К тому же выводу, перемежая изложение жаргоном то психиатрии, то социологии, приходит и Херд. Или думает, что приходит. В первой главе книги он допускает особую разновидность времени – неподвижное время, которое мы попросту пересекаем. Трудно понять, то ли эта незабываемая мысль всего лишь метафора, отрицающая космическое, единообразное время Ньютона, то ли автор буквально имеет в виду сосуществование прошлого, настоящего и будущего. В последнем случае (не преминул бы отметить Данн) неподвижное время вырождается в пространство, задача перемещения потребовала бы иного времени…

То, что наши понятия о времени эволюционируют, кажется вполне вероятным и, может быть, даже неизбежным. А вот то, что подобная эволюция может осуществиться внезапно, представляется мне у автора легковесной добавкой и напоминает искусственную стимуляцию.

ГИЛБЕРТ УОТЕРХАУЗ «КРАТКАЯ ИСТОРИЯ НЕМЕЦКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ»

Равноудаленный от маркиза де Лапласа (заявившего, что может зашифровать в одной формуле все, что было, есть и будет) и от парадоксального ровно в обратном смысле доктора Рохаса (чья история аргентинской литературы превосходит объемом саму аргентинскую литературу) господин Гилберт Уотерхауз сумел написать на ста сорока страницах историю немецкой литературы, и отнюдь не во всем несообразную. При внимательном прочтении его пособие не вызывает ни оскорбленного, ни восхищенного чувства; самый очевидный и непоправимый его изъян – Де Куинси упрекал за него в свое время немецкую литературную критику – это недостаток впечатляющих примеров. Уделить ровно одну строку многоликому Новалису и злоупотребить этой строкой, поместив ее в малозначительный перечень романов, скроенных по образцу «Вильгельма Мейстера», – такое не назовешь щедростью. (Новалис не принял «Мейстера»; известны его слова о Гёте: «На редкость практичный поэт. Его поэзия похожа на английские товары: красиво, просто, удобно, прочно».) Традиционный пропуск Шопенгауэра и Маутнера меня задел, но не удивил: ужас перед словом «философия» мешает критикам признать «Wörterbuch»[147] одного и «Parerga und Paralipomena»[148] другого самыми неисчерпаемыми и замечательными книгами эссе в немецкой литературе.

Кажется, немцы не в состоянии действовать, не воображая себя в роли учеников: они могут выигрывать сражения или кропать вялые и бесконечные романы, но только если чувствуют себя «истинными арийцами», викингами, чье достоинство попирают евреи, или протагонистами Тацитовой «Германии». (Об этой уникальной разновидности надежды на прошлое Фридрих Ницше писал: «Все чистокровные немцы давно покинули страну; сегодняшняя Германия – аванпост славянского мира на пути к русификации Европы». То же можно сказать об испанцах, которые объявляют себя внуками завоевателей Америки, тогда как внуки – это скорее мы, латиноамериканцы, а они – внучатые племянники…) Характерно, что боги отказали немцам в способности к безотчетной красоте. Этот изъян придает культу Шекспира в Германии трагичность какой-то неразделенной страсти. Немцы (Лессинг, Гердер, Гёте, Новалис, Шиллер, Шопенгауэр, Ницше, Стефан Георге…) с поразительной задушевностью чувствуют шекспировскую атмосферу, в то же время понимая, что сами они не в силах творить с таким пылом и непосредственностью, с такой счастливой легкостью и таким непринужденным блеском. «Unser Shakespeare» – «наш Шекспир», – говорят или могли бы сказать немцы, зная, что обречены на совсем другое искусство: искусство рассчитанных символов или спорных идей. Читая авторов вроде Гундольфа («Shakespeare und der deutsche Geist»)[149] или Паскаля («William Shakespeare in Germany»)[150], невозможно не почувствовать эту ностальгию или внутренний разлад немецкого ума, эту вековую трагедию, герой которой – не один человек, а многие поколения.

Уроженцы других краев могут быть необдуманно жестокими или неожиданно смелыми; немцам нужна школа самопожертвования, этика бесчестия.

Среди всех кратких историй немецкой литературы самая удачная, насколько знаю, принадлежит Карлу Хайнеманну и опубликована Крёнером; самая необязательная и неподъемная – доктору Максу Коху. Последняя обесценена патриотическими предрассудками и отважно уродует испанский язык стараниями некоего каталонского издателя.

ЛЕСЛИ УЭЗЕРХЕД «ПОСЛЕ СМЕРТИ»

Однажды я составил антологию фантастической литературы. Не исключаю, что именно ее среди немногих избранниц спасет когда-нибудь новый Ной от нового потопа, но тем более должен признать свою вину: я не включил в нее непредсказуемых и несравненных мастеров жанра – Парменида и Платона, Иоанна Скота Эриугену и Альберта Великого, Спинозу и Лейбница, Канта и Фрэнсиса Брэдли. Чего, в самом деле, стоят все чудеса Уэллса либо Эдгара Аллана По – цветок, принесенный из будущего, или подчиняющийся гипнозу мертвец – рядом с изобретением Бога, кропотливой теорией существа, которое едино в трех лицах и одиноко пребывает вне времени? Что значит камень безоар рядом с предустановленной гармонией? Кто такой единорог перед Троицей, а Луций Апулея – перед множащимися Буддами Большой Колесницы? И что такое все ночи Шахразады в сравнении с одним доводом Беркли? Итак, я воздал должное многовековому созиданию Бога, но ад и рай (бесконечная награда и бесконечная кара) – не менее чудесные и ошеломляющие свидетельства человеческого воображения.

Богословы называют раем место вечного блаженства и радости, предупреждая, что адским мукам доступ сюда закрыт. Четвертая глава рецензируемой книги с полным основанием стирает эту границу. И ад, и рай, утверждает автор, – это не точки в пространстве, а предельные состояния души. Таково же мнение Андре Жида («Дневник», с. 677), говорящего о внутреннем аде, открытом, впрочем, уже в строке Мильтона: «Which way I fly is Hell, myself is Hell»[151].

Отчасти о том же пишет и Сведенборг, чьи безутешные души предпочитают пещеры и топи непереносимому для них сиянию рая. Уэзерхед отстаивает мысль о единой и разнородной запредельности, которая, смотря по наклонностям души, может быть адом, а может – раем.

Рай чуть ли не для каждого из нас означает блаженство. Но Батлер на исходе XIX века создал рай, где вовсе не исключены неудачи (да и кто бы вынес беспрерывное счастье?); соответственно, и в аду нет ничего отталкивающего, разве что сны. Году в 1902-м Шоу оснастил ад химерами эротики, самопожертвования, честолюбия и чистой вечной любви, перенеся в рай способность понять мир («Man and Superman»[152], действие третье).

Уэзерхед – писатель средний, почти никакой, он начитался душеспасительной словесности, и все же он чувствует, что слепое стремление к чистому и вечному блаженству по ту сторону смерти не менее смехотворно, чем по эту. Он пишет: «Высший смысл блаженства, называемого раем, – это служение, безоглядное и добровольное соучастие в трудах Христовых. Служа другим душам в других мирах, мы, не исключено, хоть немного помогаем спасению своей собственной». И еще: «Мука рая бездонна, и чем ближе мы к Богу в этом мире, тем глубже можем разделить Его жизнь в мире ином. А жизнь Бога – это мука. Он несет в сердце все грехи, все беды, все страдания мира. И пока на земле есть хоть один грешник, в раю не может царить блаженство». (Оригену, который учил о конечном единении Творца со всею тварью, включая бесов, этот сон уже снился.)

Не знаю, что думает об этих полутеософских догадках читатель. Католики (имею в виду аргентинцев) верят в мир иной, но, насколько я заметил, не интересуются им. Я – напротив: интересуюсь, но не верю.

М. ДЭВИДСОН «СПОР О СВОБОДЕ ВОЛИ»

Этот том мыслился как история пространной и многовековой полемики между детерминистами и приверженцами свободной воли, но не стал или не полностью стал такой историей. Причина – ошибочный метод, избранный автором. Последний ограничивается изложением различных философских систем, соотнося каждую доктрину с исходной проблемой. Что неверно или недостаточно, поскольку речь идет о вполне специальной проблеме, наиболее полное обсуждение которой и разыскивать следовало в специально посвященных ей текстах, а не в отдельных параграфах философского канона. Насколько понимаю, к таким текстам относятся «The Dilemma of Determinism»[153] Джеймса, пятая книга сочинения Боэция «De consolatione Philosophiae»[154], а также трактаты Цицерона «De divinatione» и «De fato»[155].

Древнейшая разновидность детерминизма – судебная астрология. Дэвидсон с этим согласен и отводит ей первые главы книги. Он говорит о влиянии планет, но недостаточно ясно излагает учение стоиков, по которому каждая из частей мирового целого втайне предвосхищает остальные. «Все происходящее – знак того, что произойдет впредь», – заявляет Сенека («Naturales quaestiones»[156], II, 32). Уже Цицерон объяснял: «Стоикам не нравится, что боги вникают в выемку печени каждого жертвенного животного или в крики птиц, так как это, считают они, не пристало богам и недостойно их величия – одним словом, не может быть никоим образом. Но так уж с самого начала устроен мир, говорят они, что определенным явлениям предшествуют определенные признаки, иные во внутренностях жертвенных животных, иные – птиц, иные – в молниях, иные – в звездах, иные – в сновидениях, иные – в речах исступленных прорицателей… Раз все происходит от судьбы… то если мог найтись такой смертный, который мог бы духом своим обозреть всю цепь причин, то он не мог бы ни в чем ошибаться. Ибо тот, кто знает причины будущих событий, тот, несомненно, знает все, что произойдет в будущем»[157]. Почти два тысячелетия спустя маркиз де Лаплас поклялся, будто сможет зашифровать в одной математической формуле весь окружающий нас в эту секунду мир, чтобы затем вывести из этой формулы все, что было и будет.

Цицерона Дэвидсон пропускает, пропускает он и казненного Боэция. Однако последнему теологи обязаны самой изящной возможностью примирить человеческий произвол с Божественным провидением. Что в человеческой воле, если Господь, еще не возжигая светил, знал каждый наш поступок и каждую нашу тайную мысль? Боэций тонко замечает, что наше чувство несвободы связано с тем, что Господу заранее известно, как мы поступим. Будь Божественное знание приурочено к происходящему, не опережая его, мы бы не чувствовали, что воля в нас попрана. Нас унижает то, что наше будущее, пусть на секунду вперед, уже существует в Его сознании. Проясняя этот пункт, Боэций напоминает, что для Бога, суть которого – вечность, никаких «до» и «после» попросту не может быть: разнообразие наших пространств и последовательность наших времен для Него – единство и единовременность. Бог не предвосхищает моего будущего: оно – лишь часть единого времени Бога, Его неизменного настоящего. (При этом Боэций этимологически связывает «прови΄дение» с «предвидением», что неточно, поскольку прови΄дение, согласно существующим словарям, не ограничивается предвидением, а содержит еще идею упорядочения.)

Я упомянул Джеймса, который таинственным образом упущен Дэвидсоном, таинственным образом посвятившим целую главу полемике с Геккелем. Детерминисты отрицают во Вселенной существование возможности как таковой, иными словами – того, что могло произойти, а могло и не произойти. Джеймс предполагает, что некий общий план в мироздании есть, но мельчайшие его подробности оставлены за нами[158]. Хочется спросить: что такое подробности, с точки зрения Бога? Физическая боль, отдельная судьба, этика? Возможно.

О ДУБЛЯЖЕ

Комбинаторные возможности искусства не бесконечны, но зачастую они пугают. Греки создали химеру – чудище с головой льва, головой дракона и головой козы; богословы второго века – Троицу, в которой непонятным образом соединены Отец, Сын и Святой Дух; китайские зоологи измыслили цзы-ян, диковинную и алую птицу с шестью лапами и четырьмя крылами, но без лица и глаз; геометры XIX века – гиперкуб, четырехмерную фигуру, содержащую бесконечное количество кубов; на ее гранях располагаются восемь кубов и двадцать четыре квадрата. Не так давно Голливуд обогатил эту роскошную кунсткамеру: с помощью одного коварного трюка, имя которому дубляж, он предлагает нам чудовищ, сочетающих прекрасный облик Греты Гарбо с голосом Альдонсы Лоренсо. Не могу не поделиться своим изумлением от этого трудоемкого чуда, этих ловких фонетико-визуальных аномалий.

Защитники дубляжа, вероятно, скажут, что возражения, которые можно выдвинуть против дубляжа, можно выдвинуть и против любого другого способа перевода. При такой аргументации не учитывается или замалчивается главный недостаток дубляжа – произвольная пересадка чужого голоса и чужого языка. Голос Хепберн или Гарбо не факультативен; для всего мира это их сущностный атрибут. Также следует напомнить, что мимика английского языка отличается от мимики испанского[159].

Я слышал, что дубляж пользуется успехом в провинциях. Это не более чем апелляция к авторитету: пока не будут опубликованы умозаключения connaisseurs [160]из Чилесито или Чивилькои, я не дам себя запугать. Я также слышал, что дубляж отраден или терпим для тех, кто не знает английского. Мое знание английского не столь совершенно, как незнание русского; но, несмотря на это, я соглашусь пересмотреть «Александра Невского» только на русском и с большой охотой посмотрю его в девятый или десятый раз, если он будет идти на языке оригинала или на языке, который я сочту таковым. Последнее весьма существенно; осознание подмены и обмана гораздо хуже, чем дубляж и та подмена, которую он подразумевает.

Нет ни одного поборника дубляжа, который в конце концов не сослался бы на предопределенность и детерминизм. Они уверяют, что прием дубляжа – плод неумолимой эволюции и что вскоре мы окажемся перед выбором: смотреть дублированные фильмы или не смотреть вообще. Учитывая, что мировой кинематограф сейчас переживает упадок (и его не спасают единичные удачи, такие как «Маска Димитриоса»), второй вариант не столь болезнен. Недавние потуги – я разумею «Дневник нациста» из Москвы и «Историю доктора Васселля» из Голливуда – побуждают нас рассматривать этот вариант как негатив рая. «Sight-seeing is the art of disappointment»[161], – заметил Стивенсон; это определение годится и для кинематографа, и (увы, слишком часто) для долгого неотложного упражнения, имя которому – жизнь.

ОЧЕРЕДНОЕ ПРЕВРАЩЕНИЕ ДОКТОРА ДЖЕКИЛА И ЭДВАРДА ХАЙДА

Это уже третье оскорбление, нанесенное Голливудом Роберту Луису Стивенсону. Теперь оно именуется «Человек и зверь» и лежит на совести Виктора Флеминга, со зловещей точностью перенесшего на экран все эстетические и моральные дефекты предыдущей версии (диверсии? перверсии?) Рубена Мамуляна. Начну с последних дефектов – моральных. В романе 1886 года доктор Джекил, как всякий человек, морально раздвоен, тогда как его ипостась Эдвард Хайд – безоговорочный и беспримесный злодей; в фильме года 1941-го юный патологоанатом доктор Джекил – сама непорочность, а его ипостась Хайд – развратник с чертами садиста и циркача. Добро, по разумению голливудских мыслителей, – это помолвка с целомудренной и состоятельной мисс Ланой Тернер, зло же (так занимавшее Юма и ересиархов Александрии) – это незаконное сожительство с фрекен Ингрид Бергман или Мириам Хопкинс. Не стоит труда объяснять, что Стивенсон не несет за подобное толкование или уродование проблемы ни малейшей ответственности. В заключительной главе повести он сам называет пороки Джекила: чувственность и лицемерие, а в одном из своих «Ethical Studies» [162]в 1888 году берется перечислить «все проявления истинно дьявольской сущности» и составляет следующий список: «Зависть, коварство, ложь, рабье молчание, порочащая правда, клевета, мелкое тиранство, отравление домашней жизни жалобами». (От себя добавлю, что сексуальные отношения, если к ним не примешивается предательство, алчность или тщеславие, в сферу этики не входят.)

Эстетика ленты еще рудиментарней, чем ее теология. В книге единая природа Джекила и Хайда составляет тайну и приберегается до конца девятой главы. Аллегорическая повесть принимает вид детективного романа, читатель не догадывается о том, что Джекил и Хайд – один человек, само название книги наводит на мысль о двух разных героях. Перенести этот прием на экран не составляет никакого труда. Представим себе такую детективную проблему: в действии участвуют два известных публике актера (взять хотя бы Спенсера Треси или Джорджа Рафта); они могут пользоваться одними и теми же репликами, упоминать факты, предполагающие у них общее прошлое; и когда зритель забывает, кто из них – кто, один выпивает волшебный напиток, превращаясь в другого. (Конечно, выполнение подобного плана потребует двух-трех фонетических хитростей: нужно изменить имена героев и т. п.) Человек куда более просвещенный, чем я, Виктор Флеминг не верит ни в чудо, ни в тайну: в первых же сценах фильма Спенсер Треси без колебаний глотает переменчивый настой и превращается в Спенсера Треси под другим париком и с чертами негроида.

Отойдя от дуалистической притчи Стивенсона и приблизившись к «Беседе птиц», написанной (в XII веке нашей эры) Фаридаддином Аттаром, мы вполне можем вообразить себе пантеистический фильм, где многочисленные персонажи становятся в конце Единым, который неуничтожим.

Новые расследования

Маргарите Герреро

Стена и книги

Не, whose long wall the wand’ring Tartar bounds…

«Dunciad», II, 76[163]

Как-то раз я прочел, что человек, распорядившийся возвести чуть ли не бесконечную Китайскую стену, был тот самый Первый Император Шихуанди, который приказал сжечь все книги прежних времен. То, что оба эти грандиозные деяния – пятьсот или шестьсот лиг камня, защищающего от варваров, и жестокое уничтожение истории, то есть прошлого, – исходят от одного человека и каким-то образом являются его символами, неожиданно обрадовало и взволновало меня. О причинах этого будет сказано в конце заметки.

С точки зрения истории в этих мерах нет ничего таинственного. Современник войн Ганнибала Шихуанди, император династии Цинь, завоевал шесть царств и уничтожил феодальную систему; возвел стену, потому что стены служат защитой; сжег книги, потому что к ним обращались его противники, чтобы восхвалять правителей древности. Сжигать книги и воздвигать укрепления – общий удел правителей, необычен лишь размах Шихуанди. Ряд синологов именно так и считают, но мне чудится в событиях, о которых идет речь, нечто большее, чем гиперболизация заурядных распоряжений. Привычно огородить сад или цветник, но не империю. И глупо было бы утверждать, что самое обычное для народа – отречься от памяти о прошлом, мифическом или истинном. К тому времени как Шихуанди повелел начать историю с него, история китайцев насчитывала три тысячи лет (и в эти годы жили Желтый Император и Чжуан-цзы, Лао-цзы и Конфуций).

Шихуанди изгнал свою мать за распутство, в этом суровом приговоре ортодоксы видят только жестокость; Шихуанди, возможно, стремился уничтожить все прошлое, чтобы избавиться от одного воспоминания – о позоре своей матери. (Не так ли один царь в Иудее приказал перебить всех младенцев, чтобы умертвить одного?) Эта догадка заслуживает внимания, но ничего не говорит о стене, другой стороне мифа. Шихуанди, по описаниям историков, запретил упоминать о смерти, он искал эликсир бессмертия и уединился во дворце, где было столько комнат, сколько дней в году. Эти сообщения наводят на мысль, что стена в пространстве, а костер во времени были магическими барьерами, чтобы задержать смерть. Все вещи хотят продлить свое существование, писал Барух Спиноза; возможно, Император и его маги полагали, что бессмертие изначально и что в замкнутый мир тлению не проникнуть. Возможно, Император хотел воссоздать начало времени и назвал себя Первым, чтобы в самом деле быть первым, и назвал себя Хуанди, чтобы каким-то образом стать Хуанди, легендарным императором, изобретшим письменность и компас. Он, согласно «Книге обрядов», дал вещам их истинные имена; и Шихуанди, как свидетельствуют записи, хвастался, что в его царствование все вещи носят названия, которые им подобают. Он мечтал основать бессмертную династию; он отдал приказание, чтобы его наследники именовали себя Вторым Императором, Третьим Императором, Четвертым Императором, и так до бесконечности.

Я говорю о цели магической, и мне кажется, что сооружение стены и сожжение книг не были одновременными действиями. Это (в зависимости от последовательности, которую мы предпочтем) даст нам образ правителя, начавшего с разрушения, от которого он затем отказался, чтобы оберегать, или разочарованного правителя, разрушающего то, что прежде берег. Обе догадки полны драматизма, но, насколько мне известно, лишены исторической основы. Герберт Алан Джайлс сообщает, что прятавших книги клеймили раскаленным железом и приговаривали строить нескончаемую стену – вплоть до самой смерти. Эти сведения допускают и другое толкование, которому можно отдать предпочтение. Быть может, стена была метафорой; быть может, Шихуанди обрекал тех, кто любил прошлое, на труд столь же огромный, как прошлое, столь же бессмысленный и бесполезный. Быть может, стена была вызовом, и Шихуанди думал: «Люди любят прошлое, и с этой любовью ничего не поделать ни мне, ни моим палачам, но когда-нибудь появится человек, который будет чувствовать, как я, и он уничтожит мою стену, как я уничтожил книги, и он сотрет память обо мне, станет моею тенью и моим отражением, не подозревая об этом». Быть может, Шихуанди окружил стеной империю, осознав ее непрочность, и уничтожил книги, поняв, что они священны или содержат то, что заключено во всей Вселенной и в сознании каждого человека. Быть может, сожжение библиотек и возведение стены – действия, таинственным образом уничтожающие друг друга.

Несокрушимая стена, сейчас и всегда бросающая свой узор теней на земли, которые мне никогда не увидеть, сама – тень Императора, приказавшего почтительнейшему из народов сжечь свое прошлое; быть может, заинтересовавшая нас мысль далека от вероятных догадок (возможно, это противопоставление созидания и разрушения в огромном масштабе). Обобщая этот случай, мы можем сделать вывод, что все формы обладают смыслом сами по себе, а не в предполагаемом «содержании». Это схоже с мыслью Бенедетто Кроче, а Патер уже в 1877 году утверждал, что каждое искусство стремится быть музыкой, которая не что иное, как форма. Музыка, ощущение счастья, мифология, лица, на которых время оставило след, порой – сумерки или пейзажи хотят нам сказать или говорят нечто, что мы не должны потерять; они затем и существуют; эта близость откровения, возможно, представляет собой явление эстетическое.

Буэнос-Айрес, 1950

Сфера Паскаля

Быть может, всемирная история – это история нескольких метафор. Цель моего очерка – сделать набросок одной главы такой истории.

За шесть веков до христианской эры рапсод Ксенофан Колофонский, устав от гомерических стихов, которые он пел, переходя из города в город, осудил поэтов, приписывающих богам антропоморфические черты, и предложил грекам единого бога в образе вечной сферы. У Платона в «Тимее» мы читаем, что сфера – это самая совершенная фигура и самая простая, ибо все точки ее поверхности равно удалены от центра; Олоф Гигон («Ursprung der griechischen Philosophie[164], 183) полагает, что Ксенофан рассуждал по аналогии: бог – сфероид, потому что форма эта наилучшая, или наименее неподходящая, для того чтобы представлять божество. Через сорок лет Парменид повторил этот образ («Сущее подобно массе правильной округлой сферы, сила которой постоянна в любом направлении от центра»); Калоджеро и Мондольфо считают, что он имел в виду сферу бесконечную или бесконечно увеличивающуюся и что приведенные выше слова имеют динамический смысл (Альбертелли, «Gli Eleati»[165], 48). Парменид учил в Италии; через несколько лет после его смерти сицилиец Эмпедокл из Агригента придумал сложную космогонию; в ней есть один этап, когда частицы земли, воды, воздуха и огня соединяются в бесконечную сферу, «круглый Сферос, блаженствующий в своем шарообразном одиночестве».

Всемирная история шла своим путем. Слишком человекоподобные боги, которых осуждал Ксенофан, были низведены до поэтических вымыслов или демонов, однако стало известно, что Гермес Трисмегист продиктовал какое-то – тут мнения расходятся – количество книг (42 – согласно Клименту Александрийскому; 20 000 – согласно Ямвлиху; 36 525 – согласно жрецам Тота, он же Гермес), на страницах коих записано все, что есть в мире. Фрагменты этой мнимой библиотеки компилировались или же придумывались начиная с III века и составляют то, что именуется «Corpus Неrmeticum»[166]; в одной из книг, а именно в «Асклепии» (которую также приписывали Трисмегисту), французский богослов Аланус де Инсулис обнаружил в конце XII века формулу, которая не будет забыта последующими веками: «Бог есть умопостигаемая сфера, центр коей находится везде, а окружность нигде». Досократики говорили о бесконечной сфере; Альбертелли (как прежде Аристотель) полагает, что рассуждать так – значит допускать contradictio in adjecto[167], ибо подлежащее и сказуемое взаимоотрицаются; пожалуй, это верно, однако формула герметических книг побуждает нас интуитивно представить эту сферу. В XIII веке образ сферы снова возник в аллегорическом «Roman de la Rose»[168], который излагает его так, как у Платона, и в энциклопедии «Speculum Triplex»[169]; в XVI веке в последней главе последней книги «Пантагрюэля» есть ссылка на «интеллектуальную сферу, центр которой везде, а окружность – нигде и которую мы называем Богом». Для средневекового сознания смысл был ясен: Бог пребывает в каждом из своих созданий, но ни одно из них не является для Него пределом. «Небо и небо небес не вмещают Тебя», – сказал Соломон (3 Цар. 8: 27); пояснением этих слов представала геометрическая метафора.

Поэма Данте сохранила Птолемееву астрономию, которая на протяжении тысячи четырехсот лет господствовала в воображении людей. Земля находится в центре Вселенной. Она – неподвижная сфера, вокруг нее вращаются десять концентрических сфер. Первые семь – небеса планет (небеса Луны, Меркурия, Венеры, Солнца, Марса, Юпитера, Сатурна); восьмая – небо неподвижных звезд; девятая – хрустальное небо, именующееся также Перводвигатель. Это небо окружено Эмпиреем, состоящим из света. Вся эта сложная махина полых, прозрачных и вращающихся сфер (в одной из систем их потребовалось пятьдесят пять) стала необходимостью в мышлении: «De hipothesibus motuum coelestium commentariolus»[170] – таково скромное заглавие, поставленное Коперником, ниспровергателем Аристотеля, на рукописи, преобразившей наше представление о космосе. Для другого человека, Джордано Бруно, трещина в звездных сводах была освобождением. В «Речах в первую среду Великого поста» он заявил, что мир есть бесконечное следствие бесконечной причины и что Божество находится близко, «ибо Оно внутри нас еще в большей степени, чем мы сами внутри нас». Он искал слова, чтобы изобразить людям Коперниково пространство, и на одной знаменитой странице напечатал: «Мы можем с уверенностью утверждать, что Вселенная – вся центр или что центр Вселенной находится везде, а окружность нигде» («De la causa, principio et de uno»[171], V).

Это было написано с ликованием в 1584 году, еще озаренном светом Возрождения; семьдесят лет спустя не осталось и отблеска этого пыла и люди почувствовали себя затерянными во времени и пространстве. Во времени – ибо если будущее и прошедшее бесконечны, то не существует «когда», в пространстве – ибо если всякое существо равно удалено от бесконечно большого и бесконечно малого – нет, стало быть, и «где». Никто не живет в каком-то дне, в каком-то месте; никто не знает даже размеров своего лица. В эпоху Возрождения человечество полагало, что достигло возраста зрелости, и заявило об этом устами Бруно, Кампанеллы и Бэкона. В XVII веке его испугало ощущение старости; в оправдание себе оно эксгумировало веру в медленное и неотвратимое вырождение всех созданий по причине Адамова греха. (В пятой главе Бытия говорится, что «всех же дней Мафусаила было девятьсот шестьдесят девять лет»; в шестой – что «в то время были на земле исполины».) В «Первой годовщине» из цикла элегий «Anatomy of the World»[172] Джон Донн сокрушается по поводу недолговечности и малого роста современных людей, подобных эльфам и пигмеям; Мильтон, как говорит его биограф Джонсон, опасался, что на земле уже будет невозможен эпический жанр; Гленвилл полагал, что Адам, «образ и подобие Бога», обладал зрением телескопическим и микроскопическим; Роберт Саут замечательно написал: «Аристотель был не чем иным, как осколком Адама, а Афины – рудиментами рая». В этот малодушный век идея абсолютного пространства, внушаемая гекзаметрами Лукреция, того абсолютного пространства, которое для Бруно было освобождением, стала для Паскаля лабиринтом и бездной. Этот страшился Вселенной и хотел поклоняться Богу, но Бог для него был менее реален, чем устрашающая Вселенная. Он сетовал, что небосвод не может говорить, сравнивал нашу жизнь с жизнью потерпевших кораблекрушение на пустынном острове. Он чувствовал непрестанный гнет физического мира, чувствовал головокружение, страх, одиночество и выразил их другими словами: «Природа – это бесконечная сфера, центр которой везде, а окружность нигде». В таком виде публикует этот текст Бруншвиг, но критическое издание Турнёра (Париж, 1941), воспроизводящее помарки и колебания рукописи, показывает, что Паскаль начал писать слово «effroyable»[173]: «Устрашающая сфера, центр которой везде, а окружность нигде».

Быть может, всемирная история – это история различной интонации при произнесении нескольких метафор.

Буэнос-Айрес, 1951

Цветок Кольриджа

Году в 1938-м Поль Валери написал: «История литературы должна стать не историей авторов и превратностей их судьбы либо судьбы их произведений, а историей духа – подлинного создателя и потребителя литературы. Подобная история обойдется без упоминаний каких бы там ни было писателей». Творящий дух формулирует эту мысль не впервые. В 1844 году в деревушке Конкорд еще один из писавших под его диктовку отметил: «Все книги на свете написаны, я бы сказал, одной рукой: по сути они так едины, словно составляют собрание сочинений одного странствующего и вездесущего автора» (Эмерсон, «Essays», 2, VIII). Двадцатью годами ранее Шелли счел, что все стихи прошлого, настоящего и будущего – это эпизоды или фрагменты одного бесконечного стихотворения, принадлежащего всем поэтам земли («A Defense of Poetry»[174], 1821).

Об этих мыслях (в конце концов, уходящих корнями в пантеизм) можно спорить до бесконечности; я сегодня припомнил их ради весьма скромной задачи – проследить историю изменений одного образа в разных текстах трех авторов. Первый – заметка Кольриджа, относящаяся к концу XVIII, а может быть – к началу XIX столетия. Он пишет, цитирую:

«Если человек был во сне в раю и получил в доказательство своего пребывания там цветок, а проснувшись, сжимает этот цветок в руке – что тогда?»

Не знаю, как расценит этот образ читатель, – на мой взгляд, он само совершенство. Дополнить его еще какими-то находками, по-моему, невозможно: в нем есть цельность и единство некоего terminus ad quern (предела). Да, это своего рода предел – в мире литературы, как и в других мирах, любой шаг венчает бесконечную серию причин и дает начало бесконечной серии следствий. За открытием Кольриджа – безымянное и древнее открытие поколений влюбленных, вымаливающих в залог любви цветок.

Второй текст – роман, вчерне набросанный Уэллсом в 1887 году и переработанный семью годами позднее, летом 1894-го. Первый вариант называется «The Chronic Argonauts»[175] (в этом отвергнутом заглавии слово «chronic» носит этимологический смысл, отсылая ко «времени»), окончательный – получил титул «The Time Machine»[176]. В своем романе Уэллс продолжает и преобразует древнейшую литературную традицию видений будущего. Пророк Исайя «видит» падение Вавилона и воскрешение Израиля; Эней – воинский удел своих потомков – римлян; пророчица из «Edda Saemundi»[177] – возвращение богов, после вновь и вновь сметающей наш мир битвы находящих в молодой траве шашки, которыми играли накануне… В отличие от всего лишь зрителей собственных пророчеств, герой Уэллса сам попадает в будущее. Возвращается он сломленным, пропыленным и разбитым; возвращается от заброшенного в далекие времена человеческого рода, раздвоившегося на враждебные друг другу племена: коротающих время в роскошных палатах и одичавших садах праздных «элоев» и видящих в подземной темноте «морлоков», питающихся элоями; возвращается поседевшим и выносит из будущего полуувядший цветок. Перед нами еще один вариант кольриджевского образа. В сравнении с цветами рая или сна этот цветок из будущего, невероятный цветок, чьи атомы сейчас – где-то далеко отсюда и не соединятся так больше никогда, воистину непостижим.

Третий вариант, который я хочу обсудить, – открытие писателя куда более сложного, чем Уэллс, хотя и гораздо меньше наделенного теми замечательными добродетелями, которые принято соединять с классикой. Я говорю об авторе «Унижения Нортморов», печальном и безысходном, как лабиринт, Генри Джеймсе. Умирая, он оставил незавершенным фантастический роман «The Sense of the Past»[178], своеобразную версию или продолжение «The Time Machine»[179]. Герой Уэллса попадает в будущее на неведомом транспортном средстве, колесящем по времени туда и обратно, как по пространству; у Джеймса он переносится в прошлое, в XVIII век, силой мысленного проникновения. (Оба пути невероятны, но в джеймсовском куда меньше произвола.) В отличие от предыдущих примеров, в «The Sense of the Past» реальное и воображаемое (настоящее и прошедшее) связывает не цветок, а портрет XVIII века, вместе с тем каким-то чудом изображающий нашего героя. Пораженный, тот переносится мыслью во время создания полотна. Среди прочих он, разумеется, встречает художника, который и пишет его портрет – с ужасом и отвращением, словно предугадывая что-то странное, неестественное в этом сговоре с будущим… Тем самым Джеймс создает немыслимое regressus in infinitum: его герой Ральф Пендрел возвращается в XVIII век. Следствие опережает причину, а мотив путешествия составляет один из его результатов.

Уэллсу текст Кольриджа был, скорее всего, неизвестен, а вот Генри Джеймс знал и любил текст Уэллса. Впрочем, если учение о том, что все авторы суть один-единственный[180], справедливо, то эти мелочи несущественны. Но, строго говоря, в подобных крайностях нет нужды: пантеист, объявляющий, будто множественность авторов – иллюзия, находит нечаянную поддержку у приверженца классики, для которого подобная множественность попросту не важна. Классический ум видит в литературе единую суть, а не индивидуальные различия. Джордж Мур и Джеймс Джойс включали в свою прозу чужие страницы и пассажи; Оскар Уайльд любил дарить сюжеты друзьям; оба примера, на первый взгляд несводимые, может быть, говорят о сходном понимании искусства – понимании экуменическом, безличном… Очевидцем глубочайшего единства духа, отрицателем всяких границ индивидуальности был и несравненный Бен Джонсон, взявшийся за литературное завещание, дабы удостоить современников положенной хвалы или хулы, но ограничившийся тем, что собрал воедино отрывки из Сенеки, Квинтилиана, Юста Липсия, Вивеса, Эразма, Макиавелли, Бэкона и Скалигеров – старшего и младшего.

И последнее. Скрупулезно подражая тому или иному автору, к нему относишься совершенно безлично, поскольку отождествляешь его с самой литературой и опасаешься отступить даже на йоту, иначе отступишь от разума и незыблемого учения. Многие годы я верил, что литература – мир едва ли не бесконечный! – воплощается в одном человеке. Этим человеком был для меня Карлейль, Иоганнес Бехер, Уитмен, Рафаэль Кансинос-Ассенс, Де Куинси.

Сон Кольриджа

Лирический фрагмент «Кубла Хан» (пятьдесят с чем-то рифмованных неравносложных строк восхитительного звучания) приснился английскому поэту Сэмюэлу Тейлору Кольриджу в один из летних дней 1797 года. Кольридж пишет, что он тогда жил уединенно в сельском доме в окрестностях Эксмура; по причине нездоровья ему пришлось принять наркотическое средство; через несколько минут сон одолел его во время чтения того места из Пэрчеса, где речь идет о сооружении дворца Кубла Хана, императора, славу которому на Западе создал Марко Поло. В сне Кольриджа случайно прочитанный текст стал разрастаться и умножаться: спящему человеку грезились вереницы зрительных образов и даже попросту слов, их описывающих; через несколько часов он проснулся с убеждением, что сочинил – или воспринял – поэму примерно в триста строк. Он помнил их с поразительной четкостью и сумел записать этот фрагмент, который остался в его сочинениях. Нежданный визит прервал работу, а потом он уже не мог припомнить остальное. «С немалым удивлением и досадой, – рассказывает Кольридж, – я обнаружил, что хотя смутно, но помню общие очертания моего видения, все прочее, кроме восьми или десяти отдельных строк, исчезло, как круги на поверхности реки от брошенного камня, и – увы! – восстановить их было невозможно». Суинберн почувствовал, что спасенное от забвения было изумительнейшим образцом музыки английского языка и что человек, способный проанализировать эти стихи (дальше идет метафора, взятая у Джона Китса), мог бы разъять радугу. Все переводы и переложения поэмы, основное достоинство которых музыка, – пустое занятие, а порой оно может принести вред; посему ограничимся пока тем, что Кольриджу во сне была подарена бесспорно блестящая страница.

Этот случай, хотя он и необычен, – не единственный. В психологическом эссе «The World of Dreams»[181] Хэвлок Эллис приравнял его к случаю со скрипачом и композитором Джузеппе Тартини, которому приснилось, будто дьявол (его слуга) исполнил на скрипке сонату изумительной красоты; проснувшись, Тартини извлек из своего несовершенного воспоминания «Trillo del Diavolo»[182]. Другой классический пример бессознательной работы ума – случай с Робертом Льюисом Стивенсоном, которому один сон (как сам он сообщил в своей «Chapter on Dreams»)[183] подсказал содержание «Олальи», а другой, в 1884 году, – сюжет «Джекила и Хайда». Тартини попытался в бодрствующем состоянии воспроизвести музыку сна; Стивенсон получил во сне сюжеты, то есть общие очертания; более родствен словесному образу, пригрезившемуся Кольриджу, сон Кэдмона, о котором сообщает Беда Достопочтенный («Historia ecclesiastica gentis Anglorum»[184], IV, 24). Произошло это в конце VII века в миссионерской и воинственной Англии древних саксов. Кэдмон был простым пастухом, уже немолодым; как-то ночью он сбежал с праздника, предвидя, что ему будут подсовывать арфу, а он знал, что петь он не умеет. Улегся он спать в конюшне, среди лошадей, и вот во сне кто-то позвал его по имени и приказал петь. Кэдмон ответил, что не умеет, но ему сказали: «Пой о начале всего сотворенного». И тут Кэдмон произнес стихи, которых никогда прежде не слышал. Проснувшись, он их не забыл и сумел повторить перед монахами соседнего монастыря Хилд. Читать он так и не научился, но монахи объяснили ему тексты Священной истории, и он, «как доброе животное жвачку, пережевывал их и превращал в сладостные стихи, и таким образом он воспел Сотворение мира и человека, и всю историю, рассказанную в Бытии и Исходе сынов Израиля, и их вступление в Землю обетованную, и многое другое из Писания, и воплощение, страсти, воскресение и вознесение Спасителя, и пришествие Святого Духа, и поучения апостолов, а также ужас Страшного суда, ужас мук адских, блаженство рая, милостивые и грозные приговоры Господа». Он был первым церковным поэтом английского народа; «никто не мог с ним сравниться, – говорит Беда, – ибо он учился не у людей, но у Бога». Прошли годы, и Кэдмон предсказал час своей кончины, которая пришла к нему во сне. Будем надеяться, что он снова встретился со своим ангелом.

На первый взгляд случай с Кольриджем, пожалуй, может показаться менее удивительным, чем то, что произошло с его предшественником. «Кубла Хан» – превосходные стихи, а девять строк гимна, приснившегося Кэдмону, почти ничем не примечательны, кроме того, что порождены сном; однако Кольридж уже был поэтом, а Кэдмону только что было открыто его призвание. Впрочем, есть некое более позднее обстоятельство, которое до непостижимости возвеличивает чудо сна, создавшего «Кубла Хана». Если факт достоверен, то история сна Кольриджа на много веков предшествует самому Кольриджу и до сей поры еще не закончилась.

Поэт видел этот сон в 1797 году (некоторые полагают, что в 1798-м) и сообщение о нем опубликовал в 1816-м в качестве пояснения, а равно оправдания незавершенности поэмы. Двадцать лет спустя в Париже появился в фрагментах первый на Западе перевод одной из всемирных историй, которыми так богата была персидская литература, – «Краткое изложение историй» Рашидаддина, относящееся к XIV веку. На одной из страниц мы читаем: «К востоку от Ксанаду Кубла Хан воздвиг дворец по плану, который был им увиден во сне и сохранен в памяти». Написал об этом везир Газан-хана, потомка Кублы.

Монгольский император в ХIII веке видит во сне дворец и затем строит его согласно своему видению; в XVIII веке английский поэт, который не мог знать, что это сооружение порождено сном, видит во сне поэму об этом дворце. Если с этой симметричностью, воздействующей на души спящих людей и охватывающей континенты и века, сопоставить всяческие вознесения, воскресения и явления, описанные в священных книгах, то последние, на мой взгляд, ничего – или очень немного – стоят.

Какое объяснение мы тут предпочтем? Те, кто заранее отвергают все сверхъестественное (я всегда считал себя принадлежащим к этой корпорации), скажут, что история двух снов – совпадение, рисунок, созданный случаем, подобно очертаниям львов и лошадей, которые иногда принимают облака. Другие предположат, что поэт, наверно, откуда-то знал о том, что император видел дворец во сне, и сообщил, будто и он видел поэму во сне, дабы этой блестящей выдумкой объяснить или оправдать незавершенность и неправильность стихов[185]. Эта гипотеза правдоподобна, но она обязывает нас предположить – без всяких оснований – существование текста, неизвестного синологам, в котором Кольридж мог прочитать еще до 1816 года о сне Кублы[186]. Более привлекательны гипотезы, выходящие за пределы рационального. Можно, например, представить себе, что, когда был разрушен дворец, душа императора проникла в душу Кольриджа, дабы тот восстановил дворец в словах, более прочных, чем мрамор и металл.

Первый сон приобщил к реальности дворец, второй, имевший место через пять веков, – поэму (или начало поэмы), внушенную дворцом; за сходством снов просматривается некий план; огромный промежуток времени говорит о сверхчеловеческом характере исполнителя этого плана. Доискаться целей этого бессмертного или долгожителя было бы, наверно, столь же дерзостно, сколь бесполезно, однако мы вправе усомниться в его успехе. В 1691 году отец Жербийон из Общества Иисусова установил, что от дворца Кубла Хана остались одни руины; от поэмы, как мы знаем, дошло всего-навсего пятьдесят строк. Судя по этим фактам, можно предположить, что череда лет и усилий не достигла цели. Первому сновидцу было послано ночью видение дворца, и он его построил; второму, который не знал о сне первого, – поэма о дворце. Если эта схема верна, то в какую-то ночь, от которой нас отделяют века, некоему читателю «Кубла Хана» привидится во сне статуя или музыка. Человек этот не будет знать о снах двух некогда живших людей, и, быть может, этому ряду снов не будет конца, а ключ к ним окажется в последнем из них.

Написав эти строки, я вдруг увидел – или мне кажется, что увидел, – другое объяснение. Возможно, что еще неизвестный людям архетип, некий вечный объект (в терминологии Уайтхеда), постепенно входит в мир; первым его проявлением был дворец, вторым – поэма. Если бы кто-то попытался их сравнить, он, возможно, увидел бы, что по сути они тождественны.

Время и Дж. У. Данн

В 63-м номере журнала «Юг» (декабрь 1939 года) я опубликовал предысторию – черновой набросок истории – бесконечной регрессии. Отнюдь не все умолчания в этой пробе пера были непроизвольными: я намеренно не упомянул Дж. У. Данна, который вывел из непрерывного regressus поразительную доктрину о субъекте и времени. Обсуждение (простое изложение) его гипотезы не уместилось бы в рамках этой заметки. Сложность концепции достойна отдельной статьи – которую я и пишу. Меня подтолкнула к этому последняя книга Данна «Nothing Dies» [187](1940), повторяющая или резюмирующая доводы трех предшествующих.

Впрочем, довод всего один. В его механизме нет ничего нового; беспримерно и почти возмутительно иное – умозаключения автора. Прежде чем обратиться к ним, я обозначу несколько предыдущих аватар самих предпосылок.

Седьмая из множества философских систем Индии, записанных Паулем Дойссеном, отрицает, что «я» может быть непосредственным объектом познания, «потому что, если бы наша душа была познаваема, потребовалась бы вторая душа, чтобы познать первую, и третья, чтобы познать вторую»[188]. Индусы лишены исторического чувства (то есть они злостным образом предпочитают изучать идеи, а не имена и даты жизни философов), однако мы знаем, что они решительно отказались от самопознания около восьми столетий назад. В 1843 году это открытие повторяет Шопенгауэр. «Само познающее, – утверждает философ, – именно как такое, не может быть познаваемо, – иначе оно было бы познаваемым какого-то другого познающего»[189]. Гербарт также играл с этим онтологическим умножением. Когда ему еще не было двадцати, он обосновал, что «я» неизбежно оказывается бесконечным, поскольку утверждение, будто некое «я» познает самое себя, влечет за собой наличие другого «я», также познающего себя, что, в свою очередь, влечет за собой наличие еще одного «я» (Дойссен П. Новая философия, 1920, с. 367). Украшенный историями, притчами, схемами и тонкими ироничными замечаниями, именно этот аргумент лежит в основе работ Данна.

В его «Эксперименте со временем» (глава XXII) утверждается, что сознающий субъект осознает не только то, что наблюдает, но и самого наблюдателя, субъект А, и, следовательно, еще один субъект B, наблюдаемый A, и, следовательно, еще один субъект С, наблюдаемый B… Он добавляет – не без некоторой таинственности, – что эти бесчисленные внутренние субъекты располагаются не в трех измерениях пространства, но в столь же бесчисленных измерениях времени. Прежде чем пояснить это пояснение, я предлагаю читателю осмыслить то, что говорится в этом абзаце.

Гексли, верный наследник английских номиналистов, утверждает, что между фактом ощущения боли и фактом осознания того, что некто ее испытывает, имеет место лишь вербальное различие. Он смеется над чистыми метафизиками, разделяющими во всяком ощущении «ощущающий субъект, ощущаемый объект и этот властный персонаж – „я“» («Эссе», т. 6, с. 87). Густав Шпиллер («Человеческое мышление», 1902) признает, что знание о боли и ощущение боли – две разные вещи, но они взаимно дополняют друг друга, как одновременное восприятие лица и голоса собеседника. Его точка зрения кажется мне верной. Что касается осознания сознания, которое Данн вводит, чтобы установить в каждом индивидууме головокружительную и запутанную иерархию субъектов, я полагаю, что речь идет о последовательных (или воображаемых) состояниях исходного субъекта. «Если бы духу, – пишет Лейбниц, – пришлось бы вновь помыслить помысленное, то ему было бы достаточно вспомнить ощущение о нем, чтобы его помыслить, затем помыслить об этой мысли, затем о мысли об этой мысли и так далее до бесконечности» («Новые опыты о человеческом разумении», II, 1). Метод, созданный Данном, чтобы обосновать бесконечное количество времен, менее убедителен, но более хитроумен. Как Хуан де Мена в своем «Лабиринте»[190] и как Успенский в «Tertium organum»[191], он постулирует, что будущее – со всеми его превратностями и подробностями – уже существует. К предсуществующему будущему (или от него, как считает Брэдли) течет абсолютная река космического времени – или же смертные реки наших жизней. Это перемещение, этот поток требует – как и всякое движение – определенного времени. Следовательно, у нас возникнет второе время, чтобы перенести первое, третье, чтобы перенести второе, и далее до бесконечности…[192] Таков механизм, предложенный Данном. В этих гипотетических или иллюзорных временах неуловимые субъекты, преумноженные очередной регрессией, получают бесконечное пространство для обитания.

Не знаю, что об этом подумает читатель. Я не претендую на знание того, чтó есть время (я не уверен даже, есть ли оно вообще), но подозреваю, что течение времени и само время – это одна загадка, а не две. Полагаю, что Данн заблуждается, подобно тем рассеянным поэтам, что говорят (допустим) о луне, которая показывает свой красный диск, заменяя один цельный визуальный образ субъектом, глаголом и определением, каковые суть не что иное, как слегка замаскированный субъект. Данн – образцовая жертва той порочной интеллектуальной традиции, которую обличил Бергсон: мыслить время как четвертое измерение пространства. Данн утверждает, что будущее уже существует и мы лишь должны перенестись в него, но этого утверждения достаточно, чтобы превратить время в пространство, и тогда потребуется второе время (также мыслимое в пространственно-линейной форме или как река), а затем и третье, и тысячное. В каждой из четырех своих книг Данн непрерывно говорит о «бесконечных измерениях времени»[193], но эти измерения все же являются пространственными. Истинное время, по Данну, – недостижимый последний член бесконечного ряда.

Какие есть доказательства тому, что будущее уже существует? Данн приводит два аргумента: первый – вещие сны; второй – относительная простота, которую эта гипотеза придает запутанным схемам, присущим его стилю. Он тоже хочет избежать вопроса о вечном сотворении… Теологи определяют вечность как одновременное и осознанное обладание всеми мгновениями времени и объявляют ее одним из Божественных атрибутов. Данн, как ни странно, полагает, что вечность уже принадлежит нам и что наши еженощные сны служат тому подтверждением. Он полагает, что именно в них соединяются непосредственное прошлое и ближайшее будущее. Когда мы бодрствуем, то передвигаемся с постоянной скоростью в линейном времени; во сне же можем охватывать огромные просторы. Видеть сны – значит структурировать отдельные фрагменты увиденного и выстраивать с их помощью историю или целый ряд историй. Мы видим образы сфинкса и магазина – и придумываем, как магазин превращается в сфинкса. Человека, с которым мы познакомимся завтра, наделяем губами того, с кем виделись минувшим вечером… (Уже Шопенгауэр писал, что жизнь и сновидения суть страницы одной и той же книги. Читать их по порядку – значит жить, листать их – значит грезить.)

Данн уверяет, что в смерти мы овладеем счастливым искусством управления вечностью. Мы соберем все моменты нашей жизни и соединим их, как пожелаем. Господь, Шекспир и наши друзья помогут нам в этом. А в сравнении с такой великолепной гипотезой всякая ошибка автора кажется поистине ничтожной.

Сотворение мира и Ф. Г. Госсе

«The man without a Navel yet lives in me» («Человек без пуповины живет во мне») – любопытное замечание сэра Томаса Брауна («Religio medici»[194], 1642), призванное обозначить, что он был зачат во грехе, ибо является потомком Адама. В первой главе «Улисса» Джойс тоже вспоминает о гладком и непорочном лоне женщины, рожденной не от матери: «Хева, обнаженная Ева. У нее не было пупка»[195]. Эта тема (знаю, знаю) рискует показаться смешной и пустяшной, но зоолог Филип Генри Госсе связал ее с центральной проблемой метафизики – проблемой времени. Это соположение датируется 1857 годом; возможно, восемьдесят лет забвения приравниваются к новизне.

В двух фрагментах из Священного Писания (Рим. 5: 1, 1 Кор. 15) первый Адам, человек, в котором погиб весь род человеческий, противопоставляется окончательному Адаму – Христу[196]. Это соположение – чтобы не прозвучать как простое богохульство – подразумевает наличие некоего загадочного тождества, которое воплощается в мифах и симметрии. Согласно «Золотой легенде», крест, на котором распяли Христа, был сделан из запретного древа, произрастающего в раю; теологи полагают, что Адам, сотворенный Отцом и Сыном, находился в том же возрасте, в каком погиб Сын, – тридцать три года. Определенно, эта бессмысленная точность не могла не повлиять на космогонию Госсе.

Он излагает ее в книге «Омфалос»[197] (Лондон, 1857), подзаголовок которой «Попытка развязать геологический узел». Напрасно я искал эту книгу в библиотеках; чтобы написать заметку, я воспользуюсь краткими обзорами Эдмунда Госсе («Father and Son»[198], 1907 г.) и Герберта Уэллса «All Aboard for Ararat»[199], 1940 г.). В последнем используются примеры, которых нет в этой небольшой статье, но которые, на мой взгляд, вполне согласуются с мыслями Госсе.

В той главе своей «Системы логики», что посвящена закону причинности, Джон Стюарт Милль доказывает, что состояние Вселенной в любой момент времени является следствием ее состояния в предыдущий момент и что бесконечному разуму было бы достаточно полного знания лишь об одном мгновении, чтобы узнать и прошлое, и будущее Вселенной – всю ее историю. (Он также обосновывает – о Луи Огюст Бланки! о Ницше! о Пифагор! – что повторение любого состояния повлекло бы за собой повторение всех других и замкнуло бы всемирную историю в циклическую последовательность.) В этой осторожной версии одной фантазии Лапласа – тот вообразил, что настоящее состояние Вселенной теоретически сводится к формуле, из которой некто мог бы вывести любое прошедшее и любое будущее, – Милль не исключает возможности будущего вмешательства извне, которое прервет эту последовательность. Он утверждает, что состояние q неизбежно приводит к состоянию r; состояние r – к s; состояние s – к t; но он признаёт, что перед состоянием t некая Божественная катастрофа – скажем, consummatio mundi[200] – могла бы уничтожить планету. Будущее неизбежно и предопределено, однако оно может и не наступить. Бог таится в промежутках.

В 1857 году люди находились на распутье. Книга Бытия отводит Божественному Сотворению мира шесть дней – ровно шесть иудейских суток, от заката до заката; палеонтологи же безбожно требовали огромных временны´х пластов. Напрасно повторял Де Куинси, что Писание не дает людям наставлений в какой бы то ни было науке, ведь науки – это гигантский механизм для развития и упражнения человеческого интеллекта… Как примирить Бога с окаменелостями, а сэра Чарльза Лайеля – с Моисеем? Укрепленный молитвой, Госсе предложил одно поразительное решение.

Милль представляет время как каузальное и бесконечное, которое может быть прервано в будущем актом Всевышнего; Госсе – как строго каузальное и бесконечное, прерванное в прошлом актом Сотворения. Состояние n неизбежно приведет к состоянию v, но перед v может произойти Страшный суд; состояние n предполагает состояние c, но c не произошло, потому что мир был создан в состоянии f или b. Первый миг времени совпадает с началом Сотворения, как и предписывает святой Августин, однако этот первый миг несет в себе не только бесконечное будущее, но и бесконечное прошлое. Прошлое, конечно, гипотетическое, но неизбежное и расписанное до мелочей. Появляется Адам, его зубам и скелету тридцать три года. Появляется Адам (пишет Эдмунд Госсе), и у него наличествует пуп, хотя никакая пуповина никогда не связывала его с матерью. Принцип причинности гласит, что не существует ни одного следствия без причины; эти причины, в свою очередь, требуют других причин, которые регрессивно преумножаются[201]; существуют конкретные свидетельства всех причин, однако в действительности имели место только те вещи, которые возникли после Сотворения. В низинах Лухана сохранились скелеты глиптодонтов, однако этих глиптодонтов никогда не существовало. Таков хитроумный (и, прежде всего, невероятный) аргумент, который Филип Генри Госсе предложил религии и науке.

Ни той ни другой аргумент не подошел. Журналисты все свели к утверждению, что Господь спрятал под землей окаменелости, чтобы испытать веру геологов; Чарльз Кингсли отрицал, что Бог мог начертать на скалах «такую ненужную и всеобъемлющую ложь». Госсе напрасно упирал на метафизическое обоснование своего тезиса – немыслимость момента времени без другого, ему предшествующего, и, в свою очередь, без еще одного, ему предшествующего, и так далее до бесконечности. Не знаю, была ли ему известна древняя сентенция, которая приводится на первых страницах талмудической антологии Рафаэля Кансиноса-Ассенса: «Это была только первая ночь, но уже ей предшествовал ряд столетий».

Я хочу указать на два достоинства забытой гипотезы Госсе. Первое: ее жутковатое изящество. Второе: непреднамеренное доведение до абсурда идеи creatio ex nihilo[202], косвенное доказательство того, что Вселенная вечна, как полагали Гераклит и Спиноза, ведантисты и атомисты… Бертран Рассел придал этой гипотезе новое звучание. В главе IX книги «Analysis of Mind»[203] (Лондон, 1921) он предполагает, что наша планета была создана лишь несколько минут назад – вместе с человечеством, которое «помнит» ее иллюзорное прошлое.

Буэнос-Айрес, 1941

Постскриптум. В 1802 году Шатобриан («Génie du christianisme»[204], I, 4, 5), исходя из эстетических соображений, сформулировал мысль, созвучную гипотезе Госсе. Он осудил пресную и смехотворную концепцию первого дня Творения, полного птенцов, личинок, щенков и зерен, и написал: «Sans une vieillesse originaire, la nature dans son innocence eût été moins belle qu’elle ne l’est aujourd’hui dans sa corruption»[205].

Тревоги доктора Америко Кастро

Слово «проблема» нередко может заключать в себе скрытое предвосхищение основания. Говорить о «еврейской проблеме» – значит утверждать, что евреи представляют собой некую проблему, а значит, предвосхищать (и рекомендовать) погромы, преследования, резню, изнасилования и чтение книг доктора Розенберга. Еще один недостаток ложных проблем – это порожденные ими решения, тоже ложные. Плинию («Естественная история», книга 8) недостаточно одного наблюдения, что летом драконы нападают на слонов, – он выдвигает гипотезу, что драконы тем самым хотят спастись от жары и потому выпивают всю слоновью кровь, которая, как известно, очень холодна. А доктору Кастро («Лингвистическая специфика языка Ла-Платы» и другие работы) недостаточно просто констатировать «лингвистический хаос в Буэнос-Айресе», он выдвигает гипотезу о «лунфардизме» и «таинственной гаучофилии».

Чтобы продемонстрировать первый тезис – искажение испанского языка в Рио-де-ла-Плате, – доктор Кастро обращается к методу, который мы должны квалифицировать как софизм, чтобы не подвергать сомнению его интеллект; или же как наивность, чтобы не сомневаться в его добросовестности. Он собирает отрывки из Пачеко, Вакареццы, Ласт-Ризона, Лимы, Контурси, Энрике Гонсалеса Туньона, Палермо, Льяндераса и Мальфатти – затем с бессмысленной серьезностью их цитирует и предъявляет urbi et orbi[206] как образцы нашего испорченного языка. Он не может и предположить, что подобного рода экзерсисы («Феко с молокалом / И cо сдобной булкой / Ты с товарищами пьешь, / как заправский щеголь») – не более чем карикатуры. Кастро же объявляет их «признаком серьезной языковой трансформации», отдаленными причинами которой стали «хорошо известные обстоятельства, приведшие к тому, что Ла-Плата сделалась регионом, до которого едва доносилось биение сердца континентальной Испании». С тем же успехом можно утверждать, что в Мадриде не осталось и следа от испанского языка, судя по песенкам, которые записал в 1896 году Рафаэль Салильяс («Испанский преступный мир и его язык»):

Говорят, у той девахи

Вылысела дырка.

Я б не знал, что все в ажуре,

Кабы не потыркал.

В день фартовый я бычка

Сцапал на перо

И сестричку подсадил

На бычачий рог.

По сравнению с этим неистовым лингвистическим сумраком песня на лунфардо кажется почти кристально ясной:

Фраер зарядил своей

Кралечке по харе

И дал деру поскорей,

Завидев вертухая[207].

На 139-й странице доктор Кастро анонсирует еще одну книгу о проблемах языка Буэнос-Айреса, на 87-й он хвастается, что сумел расшифровать диалог между селянами у Линча, где «персонажи используют такие варварские фразы и выражения, понять которые до конца может только тот, кто в совершенстве знает жаргоны Рио-де-ла-Платы». «Жаргоны»: ce pluriel est bien singulier[208]. На самом деле, кроме лунфардо (скромного тюремного подмалевка, не идущего ни в какое сравнение с роскошным испанским калó), в Аргентине нет ни одного жаргона. Мы страдаем не от диалектов, а от диалектологических институтов. Эти учреждения живут тем, что порицают разного рода жаргоны, которые сами же и выдумывают. Они изобрели язык гаучо на основе стихов Эрнандеса; придумали коколиче, опираясь на речь клоуна из креольского цирка Подеста; выдумали весре, подслушав разговоры школьников. Их опора – такие вот обломочные материалы; вот чем мы им обязаны – и будем обязаны еще долго.

Не менее фальшивы и те «серьезные проблемы, которые имеют место в сегодняшней речи жителей Буэнос-Айреса». Я путешествовал по Каталонии, Аликанте, Андалусии, Кастилии; я прожил пару лет в Вальдемосе и год в Мадриде, и у меня остались самые теплые воспоминания об этих местах; однако я никогда не замечал, чтобы испанцы говорили лучше нас. (Они говорят громче, это несомненно, с апломбом людей, не ведающих сомнения.) Доктор Кастро вменяет нам использование архаизмов. Любопытен сам метод: он обнаруживает, что наиболее образованные люди из Сан-Мамед-де-Пуга, что в Оренсе, забыли то или иное значение того или иного слова, и немедленно решает, что аргентинцы тоже должны забыть о нем… Дело в том, что испанский язык действительно страдает некоторыми недостатками (как то: монотонное преобладание гласных, избыточная многозначность слов, неспособность образовывать сложные слова), но не тем недостатком, которое приписывают языку его тугоумные защитники, – трудностью. Испанский язык чрезвычайно прост. Только испанцы считают его трудным: возможно, потому, что их беспокоит привлекательность каталанского, майоркинского, астурийского, галисийского, баскского и валенсийского; возможно, потому, что они впадают в грех тщеславия; возможно, из-за некоторой речевой неуклюжести (они путают винительный и дательный падежи, говорят «le mató» вместо «lo mató», не могут правильно произнести «Atlántico» и «Madrid» и полагают, что книга может носить такое отвратительное название, как «La peculiaridad lingüística rioplatense y su sentido histórico»)[209]. Книга доктора Кастро переполнена общепринятыми предрассудками. Он презирает Лопеса и почитает Рикардо Рохаса; он не любит танго и уважительно отзывается о хáкаре; он думает, что Росас был вождем горных отрядов, человеком вроде Рамиреса или Артигаса, и комично именует его «верховным кентавром» (Груссак, более искушенный стилист и более осведомленный человек, предпочел определение «арьергардный ополченец»). Доктор Кастро объявляет вне закона – и я понимаю, что на это есть веские причины, – слово «шутейка», но мирится с «вождением за нос» что не выглядит логичнее или очаровательнее. Он нападает на американские идиотизмы, потому что ему больше нравятся идиотизмы испанские. Он не хочет, чтобы мы говорили «забесплатно», но хочет, чтобы мы говорили «задарма». Этот исследователь «лингвистической действительности Буэнос-Айреса» замечает со всей серьезностью, что жители нашей столицы называют саранчой омара. Этот бестолковый читатель Карлоса де ла Пуа и Якаре рассказывает нам, что словом «taita» жители предместий уважительно называют отца.

Форма в этой книге вполне соответствует содержанию. Порой используется казенный стиль: «В библиотеках Мехико наличествуют высококачественные книги» (с. 49); «Сухопутная таможня… диктовала завышенные цены» (с. 52). Иной раз непрерывная тривиальность мысли не исключает живописной бессмыслицы: «Тогда возникает единственное возможное явление, тиран – сгусток бесцельной энергии массы, которую он не в силах куда-либо направить, ибо он не проводник, а всесокрушающая махина, огромное ортопедическое приспособление, которое механически, со звериной жестокостью опутывает разбегающееся стадо» (с. 71–72). Впрочем, порой этот исследователь творчества Вакареццы пытается отыскать и mot juste[210]: «По тем же причинам, по которым торпедируется прекрасная грамматика А. Алонсо и П. Энрикеса» (с. 31).

Задиры из книг Ласт-Ризона бравируют конскими метафорами; доктор Кастро, более разнообразный в выборе неверных образов, сопрягает радиотелефонию и футбол: «Мысль и искусство Рио-де-ла-Платы суть неоценимые антенны, принимающие сигнал всего, что в этом мире означает мужество и упорство; это чрезвычайно восприимчивое устройство, которое в скором времени станет могучей творческой силой, если судьба не будет чинить помехи на пути этого благоприятного сигнала. Стихи, романы и эссе забили на этом поле несколько превосходных „голов“. Наука и философская мысль также пользуются небывалым почетом» (с. 9).

К своей обманчивой и скудной эрудиции доктор Кастро присовокупляет также серию непрерывных упражнений в лести, рифмованной прозе и терроризме.

Постскриптум. На странице 136 читаю: «Намерение писать серьезно, без капли иронии, подобно Аскасуби, Дель Кампо и Эрнандесу, – вот что заставляет задуматься». Привожу последние строфы «Мартина Фьерро»:

Крус и Фьерро, заарканив

нескольких чужих коней,

двинулись в простор степей,

к рубежу родной землицы;

а добравшись до границы,

придержали лошадей.

На дымок они взглянули,

что курчавился вдали, —

теплый дым родной земли.

Чем-то встретит их чужбина?

Тихо по щекам Мартина

две слезинки проползли.

И в пустыню тут друзья

поскакали без оглядки.

То ли их в случайной схватке

смерть настигла, то ли нет,

и отыщется ль их след —

время разрешит загадки.

Вот и все. Не обижайтесь,

что печален мой рассказ:

это – правда без прикрас.

Не приврал ни на полушку:

в горе горьком по макушку

каждый гаучо погряз.

Пусть Господь ему поможет.

Я кончаю. Приустал.

Не ища себе похвал,

спел про беды и печали,

о которых все мы знали,

да никто не рассказал[211].

«Серьезно, без капли иронии» спрашиваю: кто здесь пишет на диалекте – автор прозрачных строф, приведенных мною выше, или же бестолковый конструктор ортопедических приспособлений, опутывающих стада, литературных жанров, играющих в футбол, и торпедированных грамматик? На 122-й странице доктор Кастро перечисляет некоторых писателей, стиль которых считает правильным; несмотря на то что мое имя тоже включено в этот каталог, не думаю, что я совершенно неспособен судить о стилистике.

Наш бедный индивидуализм

Патриотические обольщения не знают пределов. Еще в первом веке нашей эры подвергались насмешкам Плутарха те, кто уверял, что луна над Афинами лучше луны коринфской; в XVII веке Мильтон замечал, что Бог, как правило, в первую очередь являлся своим добрым англичанам; Фихте в начале XIX века утверждал, что обладать сильным характером и быть немцем, несомненно, одно и то же. Итак, патриотов становится все больше; по их собственному признанию, ими движет – достойное внимания или наивное – желание способствовать развитию лучших черт аргентинского характера. Они, однако, понятия не имеют о том, что такое аргентинцы, предпочитая определять их как производную от чего-то постороннего – скажем, от испанских завоевателей, или от воображаемой католической традиции, или от «британского империализма».

Аргентинец, в отличие от североамериканцев и почти всех европейцев, не отождествляет себя с Государством. Это можно отнести за счет того обстоятельства, что в этой стране обычно отвратительные правители или, как правило, Государство являет собою непостижимую абстракцию[212]; но несомненно, аргентинец – индивидуум, а не общественное существо. Гегелевская мысль о Государстве как воплощении нравственной идеи покажется ему неудачной шуткой. Фильмы, снятые в Голливуде, зачастую с восторгом излагают историю, в которой человек (как правило, журналист) завязывает дружбу с преступником, чтобы затем предать его в руки полиции; аргентинец, для которого дружба – это страсть, а полиция – своего рода мафия, воспринимает такого героя как отъявленного подлеца. Аргентинец, как и Дон Кихот, полагает, что «каждый сам даст ответ за свои грехи» и что «людям порядочным не пристало быть палачами своих близких, до которых, кстати сказать, им и нужды нет» («Дон Кихот», 1, 22). Не раз, следуя замысловатым построениям испанского литературного стиля, я подозревал, что мы безнадежно разнимся с Испанией; этих двух строк из «Дон Кихота» достаточно, чтобы убедиться в ошибке, они – как бы символ нашей неявной, тихой близости. Это же подтверждает одна ночь в аргентинской литературе: та отчаянная ночь, когда деревенский сержант полиции восклицает, что не допустит преступления, убийства храбреца, и начинает сражаться против собственных солдат бок о бок с Мартином Фьерро.

Для европейца мир – космос, где каждый внутренне соответствует той функции, которую выполняет, а для аргентинца он – хаос. Европейцы и североамериканцы считают, что книга, заслужившая какую-либо премию, стоит того, аргентинец же полагает, что, возможно, несмотря на премию, книга окажется неплохой. Как правило, аргентинец не доверяет обстоятельствам. Вряд ли ему известна история о том, что на земле всегда живут тридцать шесть праведников – Lamed Wufniks[213], – неведомых людям и творящих благодеяния тайно, благодаря которым существует мир; если он узнает эту историю, то не удивится, что эти праведники безымянны и безвестны… Аргентинский национальный герой – одиночка, сражающийся против многих, – теперь (Фьерро, Морейра, Черный Муравей), в будущем и в прошлом (Сегундо Сомбра). В других литературах не встречается ничего подобного. Обратимся, например, к творчеству двух больших европейских писателей: Киплинга и Франца Кафки. На первый взгляд между ними нет ничего общего, однако основная тема одного из них – оправдание порядка (железная дорога в «Kim»[214], мост в «The Bridge-Builders»[215], римская стена в «Рuck of Pook’s Hill»)[216], а другого – невыносимое и трагическое одиночество человека, которому не находится места, хотя бы самого скромного, в распорядке Вселенной.

Перечисленные мною аргентинские черты характера считаются отрицательными, направленными против порядка, к тому же они не поддаются объяснению с политической точки зрения. Беру на себя смелость утверждать обратное. Главнейшая проблема нашего времени (с пророческой ясностью увиденная почти забытым ныне Спенсером) – это все усиливающееся вмешательство Государства в действия индивидуума; в борьбе с этим злом, имя которому коммунизм и нацизм, аргентинский индивидуализм, возможно бесполезный или даже приносивший вред до той поры, получает оправдание, оказывается нужным.

Без надежды, с ностальгическим чувством я размышляю об абстрактной возможности существования партии, которая была бы близка аргентинцам, партии, которая правила бы нами в самой минимальной степени.

Национализм стремится заворожить нас видением Государства, причиняющего бесконечное беспокойство; эта утопия, воплощенная на земле, могла бы оказать спасительное действие, состоящее в том, что все станут стремиться создать – и в конце концов создадут – ее противоположность.

Буэнос-Айрес, 1946

Кеведо

Подобно всякой другой истории, история литературы изобилует загадками. Ни одна из них не волновала и не волнует меня так, как странная ущербная слава, выпавшая на долю Кеведо. В списках имен всемирно знаменитых его имя не значится. Я потратил немало усилий, чтобы выяснить причину этого нелепого упущения; однажды на какой-то уже забытой конференции я, как мне показалось, нашел причину в том, что его суровые страницы не вызывают, и даже не терпят, ни малейшей сентиментальной разрядки («Быть чувствительным означает иметь успех», – заметил Джордж Мур). Для славы, говорил я, писателю вовсе не обязательно выказывать сентиментальность, однако необходимо, чтобы его творчество или какое-нибудь обстоятельство биографии стимулировало патетику. Ни жизнь, ни искусство Кеведо, рассуждал я, непригодны для слащавых гипербол, повторение которых приносит славу…

Не знаю, верно ли мое объяснение; теперь я бы дополнил его таким: Кеведо по своим возможностям не ниже кого бы то ни было, однако ему не удалось найти символ, завладевающий воображением людей. У Гомера есть Приам, который лобзает руки Ахиллеса, убийцы; у Софокла – царь, который разгадывает загадки и которого судьба заставит угадать ужас собственной участи; у Лукреция – бесконечная звездная бездна и вражда атомов; у Данте – девять кругов ада и райская Роза; у Шекспира – его миры насилия и музыки; у Сервантеса – счастливо найденная странствующая пара, Санчо и Дон Кихот; у Свифта – республика добродетельных лошадей и звероподобных йеху; у Мелвилла – ненависть и любовь Белого Кита; у Франца Кафки – его разрастающиеся гнусные лабиринты. Нет такого писателя с мировой славой, который бы не вычеканил себе символа; причем надо заметить, символ этот не всегда объективен и отчетлив. Гонгора и Малларме, например, живут в нашем сознании как типы писателя, усердно трудящегося над недоступным для других произведением; Уитмен – как полубожественный протагонист «Leaves of Grass»[217].

Между тем от Кеведо остался только некий карикатурный образ. «Благороднейший из испанских стилистов превратился в смехотворную фигуру», – замечает Леопольде Лугонес («Империя иезуитов», 1904, с. 59).

Лэм сказал, что Эдмунд Спенсер – это «the poet’s poet» (поэт поэтов). О Кеведо пришлось бы только сказать, что он литератор литераторов. Чтобы наслаждаться творчеством Кеведо, надо (на деле или потенциально) любить слово; и наоборот, не имеющий склонности к литературе не может наслаждаться произведениями Кеведо.

Величие Кеведо – в слове. Считать его философом, теологом или (как хочет Аурелиано Фернандес Герра) государственным деятелем – это заблуждение, которое могут поддержать названия его произведений, но не их содержание. Его трактат «Провидение Господа, наказующее тех, кто Его отрицает, и награждающее тех, кто Его признаёт: учение, извлеченное из червей и мучений Иова» предпочитает действовать устрашением, а не рассуждением; подобно Цицерону («De natura deorum»[218], II, 40–44), он доказывает существование Божественного порядка с помощью порядка, наблюдаемого в движении светил, «обширной республики светочей», и, управившись с этим звездным вариантом космологической аргументации, Кеведо прибавляет: «Немного было людей, полностью отрицавших существование Бога; сейчас я выведу на позор наиболее его заслуживших, а именно: Диагор Мелосский, Протагор Абдерит, ученики Демокрита и Феодора (прозванного Безбожником) и Бион с Борисфена, ученик нечестивого и безумного Феодора», а это уж чистейший терроризм. В истории философии есть учения – вероятно, ложные, – которые подчиняют человеческий ум своему смутному очарованию: учение Платона и Пифагора о переселении души в различные тела; учение гностиков о том, что мир есть творение враждебного или неумелого Бога. Кеведо, стремящийся лишь к истине, для этого очарования неуязвим. Он пишет, что переселение душ – это «скотская глупость» и «звериное безумие». Эмпедокл из Агригента утверждал: «Я был юношей, девой, кустом, птицей и рыбой безгласной»; Кеведо на это замечает («Провидение Господа»): «Судьей и законодателем в этом лжеучении стал Эмпедокл, человек настолько безумный, что, хотя он утверждал, будто был рыбой, он сменил свою природу на совершенно отличную и противоположную – и погиб как бабочка в Этне: при виде моря, жителем коего он якобы был, он кинулся в огонь». Гностиков Кеведо честит негодяями, проклятыми, сумасшедшими и изобретателями нелепостей («Свинарники Плутона», in fine[219]).

В его трактате «Политика Бога и правление Господа нашего Христа», по мнению Аурелиано Фернандеса Герры, рассматривается «законченная система правления, самая удачная, благородная и разумная». Чтобы должным образом оценить это суждение, достаточно напомнить, что основанием сорока семи глав трактата служит довольно странная гипотеза, будто дела и слова Христа (который, как известно, был Rex Judaeorum)[220] суть тайные символы, в свете коих политик и должен решать свои проблемы. Следуя этому каббалистическому методу, Кеведо из эпизода с самаритянкой делает вывод, что короли должны требовать дань необременительную; из эпизода с хлебами и рыбами – что короли должны удовлетворять нужды подданных; из повторения формулы sequebantur[221] – что «король должен вести министров, а не министры короля»… Не знаешь, чему больше удивляться – произвольности метода или тривиальности выводов. Однако Кеведо спасает – или почти спасает – положение достоинствами слога[222]. Считать это произведение поучительным может лишь невнимательный читатель. Подобный разлад заметен и в «Марке Бруте», где не так уж примечательна основная мысль, зато превосходны периоды. В этом трактате достигает совершенства наиболее впечатляющий из стилей, какими пользовался Кеведо. На его лапидарных страницах испанский как бы возвращается к затрудненной латыни Сенеки, Тацита и Лукана, к напряженной и жесткой латыни серебряного века. Блестящий лаконизм, инверсия, почти алгебраическая строгость, противопоставления, сухость, повторы слов придают этому тексту иллюзорную четкость. Многие периоды заслуживают или желают заслужить ранга совершенных. Например, этот, привожу его: «Листья лавра почтили некий знатный род; восхвалениями в триумфе наградили за великие и славные победы; статуями возвеличили жизнь божественную; и дабы не утратили привилегии драгоценностей ветви и травы, мрамор и лестные прозвания, их сделали недостижимыми для пустых притязаний и доступными лишь для заслуг». К другим стилям Кеведо прибегал не менее успешно: стиль как бы устной речи в «Бусконе», стиль разнузданный, оргиастический (но не алогичный) в «Часе воздаяния».

«Язык, – заметил Честертон („G. F. Watts“, 1904, с. 91), – это факт не научный, а художественный; его изобрели воины и охотники, и он гораздо древнее науки». Кеведо никогда так не думал, для него язык был прежде всего орудием логики. Избитые извечные приемы поэзии: сравнение воды с хрусталем, рук – со снегом, глаза, сияющие, как звезды, и звезды, глядящие, как глаза, – коробили его не своей доступностью, но куда сильнее своей ложью. Осуждая их, он забыл, что метафора – это мгновенное сближение двух образов, а не методичное уподобление предметов… Также ненавистны были ему идиоматизмы. С намерением «выставить на позор» он смастерил из них рапсодию, названную им «Сказка сказок»; многие поколения, ею очарованные, предпочитали видеть в этом доведении до абсурда некий музей остроумия, созданный по велению свыше, чтобы спасти от забвения словечки вроде: zurriburi, abarrisco, cochite hervite, quitame allá esas pajas, a trochimoche[223].

Кеведо неоднократно сравнивали с Лукианом из Самосаты. Но есть между ними существенное различие: Лукиан, воюя во II веке с олимпийскими богами, кладет начало религиозной полемике; Кеведо, повторяя эту атаку в XVI веке, всего лишь следует литературной традиции.

Рассмотрев, пусть вкратце, его прозу, перехожу к обзору его поэзии, не менее многообразной.

Если в любовных стихах Кеведо видеть документы страсти, они не удовлетворяют; но если смотреть на них как на игру гипербол, как на сознательные образцы петраркизма, они обычно великолепны. Кеведо, человек бурных вожделений, неустанно стремился к идеалу стоического аскетизма, и ему наверняка должна была казаться безумием зависимость от женщин («Разумен тот, кто пользуется их ласками, но не доверяет им»); этих резонов достаточно, чтобы объяснить нарочитую искусственность четвертой «Музы», его Парнаса, воспевающей «подвиги любви и красоты». Отпечаток личности Кеведо – в других вещах, в тех, где он может выразить свою меланхолию, свое мужество или разочарование. Например, в сонете, который он послал из своего Торре-де-Хуан-Абада дону Хосе де Саласу («Муза», II, 109):

В покойном уголке уединясь

С немногими, но мудрыми тенями,

Беседую с умершими умами,

Глазами слышу мертвых мыслей вязь.

Пусть книги не просты, но, не таясь,

К благим поступкам подвигают сами,

В их музыкальной, хоть беззвучной гамме

Сна жизни и бессонных истин связь.

И как им, взятым смертью, промолчать

И времени не мстить, великим душам?

Их воскрешает, дон Хосеф, Печать.

Простим же беглость мы часам текущим,

Ведь им дано нас чтеньем просвещать —

Лишь час такой готов назвать я лучшим[224].

В приведенных стихах есть консептистские штучки («слышать глазами», «музыкальной, хоть беззвучной гамме»), однако сонет производит впечатление не благодаря им, а вопреки. Я не сказал бы, что в нем дано описание действительности, ибо действительность – это не слова, но бесспорно, что слова тут имеют меньше веса, чем нарисованная ими картина или чем мужественный тон, в них звучащий. Так бывает не всегда; в самом знаменитом сонете этой книги, «На бессмертную память о доне Педро Хироне, герцоге де Осуна, умершем в тюрьме», яркая выразительность двустишия:

Его Могила – Фландрии Поля,

А Эпитафия – кровавый Полумесяц —

затмевает все толкования и от них не зависит. Но то же самое скажу и о словосочетании «воинский плач», смысл которого не загадочен, а просто пресен: плач воинов. Что ж до «кровавого Полумесяца», то лучше бы не знать, что речь идет об эмблеме турок, пострадавшей от каких-то пиратских наскоков дона Педро Тельеса Хирона.

Нередко отправной точкой служит для Кеведо классический текст. Так, великолепная строка («Муза», IV, 31):

Пребуду прахом, но – влюбленным прахом —

это воссозданный или улучшенный стих Проперция («Элегии», I, 19):

Ut meus oblito pulvis amore vacet![225]

Амплитуда поэтического творчества Кеведо очень велика. Тут и задумчивые сонеты, в какой-то мере предвосхищающие Вордсворта; и мрачные, жестокие образы[226], магические выходки теолога («С двенадцатью вечерял я, они меня вкушали»); здесь и там гонгоризмы как доказательство, что и он умеет играть в эту игру[227]; итальянское изящество и нежность («уединенья зелень, скромная и звучная»); вариации на темы Персия, Сенеки, Ювенала, Священного Писания, Жоашена Дю Белле; латинская сжатость; грубые шутки[228]; странно изысканные издевки[229]; угрюмая торжественность разложения и хаоса.

Пусть пурпуром пропитан твой наряд,

И пусть сияет бледным златом тога,

И пусть на ней все ценности Востока,

Под ней, о Ликас, муки все царят.

Пусть величавым бредом ты объят,

Преступное блаженство мстит жестоко,

Средь пышности со страхом видит око:

В лилее – аспид, в каждой розе – гад.

Ты мнишь: твой дом – Юпитера дворец

(Хоть злато звездами считать – предерзость),

Но гибнешь в нем, не чуя свой конец.

Да, славен ты, и льстит тебе известность,

Но для того, кто видит суть сердец,

Ты не богач, а только грязь и мерзость.

Лучшие вещи Кеведо существуют независимо от породившего их душевного движения и от общих мест, которые в них выражены. Они отнюдь не темны, не грешат стремлением смутить или развлечь загадками, в отличие от произведений Малларме, Йейтса и Георге. Они (чтобы хоть как-то определить их) – это словесные объекты, отдельно и самостоятельно существующие, как шпага или серебряное кольцо. Например, этот стих:

И пусть сияет бледным златом тога.

Прошло триста лет после телесной смерти Кеведо, однако он и доселе остается лучшим мастером испанской литературы. Подобно Джойсу, Гёте, Шекспиру, Данте и в отличие от всех прочих писателей, Франсиско де Кеведо для нас не столько человек, сколько целая обширная и сложная область литературы.

Скрытая магия в «Дон Кихоте»

Возможно, подобные замечания уже были высказаны, и даже не раз; их оригинальность меня интересует меньше, чем истинность.

В сравнении с другими классическими произведениями («Илиадой», «Энеидой», «Фарсалией», Дантовой «Комедией», трагедиями и комедиями Шекспира) «Дон Кихот» – книга реалистическая; однако этот реализм существенно отличается от реализма XIX века. Джозеф Конрад мог написать, что исключает из своего творчества все сверхъестественное, ибо допустить его существование означало бы отрицать чудесное в повседневном; не знаю, согласился бы Мигель де Сервантес с этим мнением или нет, но я уверен, что сама форма «Дон Кихота» заставила его противопоставить миру поэтическому и вымышленному мир прозаический и реальный. Конрад и Генри Джеймс облекали действительность в форму романа, потому что считали ее поэтичной; для Сервантеса реальное и поэтическое – антонимы. Обширной и неопределенной географии «Амадиса» он противопоставляет пыльные дороги и грязные постоялые дворы Кастилии; представим себе романиста наших дней, который описывал бы в пародийном духе обслугу бензоколонок. Сервантес создал для нас поэзию Испании XVII века, но для него ни тот век, ни та Испания не были поэтичными; ему были бы непонятны люди вроде Унамуно, или Асорина, или Антонио Мачадо, умиляющиеся при упоминании Ламанчи. Замысел его произведения воспрещал включение чудесного; оно, однако, должно было там присутствовать, хотя бы косвенно, как преступления и тайна в пародии на детективный роман. Прибегать к талисманам или колдовству Сервантес не мог, но он сумел ввести сверхъестественное очень тонким и потому более эффектным способом. В глубине души Сервантес любил сверхъестественное. В 1924 году Поль Груссак заметил: «Литературный урожай, собранный Сервантесом, с некоторым не вполне установленным оттенком латинского и итальянского влияния, вырос главным образом на пасторальных и рыцарских романах, утешительных байках для алжирских пленников. „Дон Кихот“ – не столько противоядие от этих вымыслов, сколько полное тайной ностальгии прощанье с ними».

По отношению к реальности всякий роман представляет некий идеальный план; Сервантесу нравится смешивать объективное с субъективным, мир читателя и мир книги. В главах, где обсуждается, является ли бритвенный тазик шлемом и вьючное седло нарядной попоной, эта проблема излагается открыто; в других местах, как я подметил, автор внушает ее исподтишка. В шестой главе первой части священник и цирюльник осматривают библиотеку Дон Кихота; удивительным образом одна из книг – это «Галатея» Сервантеса, и оказывается, что цирюльник – его друг, который не слишком им восторгается и говорит, что автор больше преуспевает в злоключениях, чем в стихах, и что в книге этой кое-что удачно придумано, кое-что намечено, но ничто не завершено. Цирюльник, вымысел Сервантеса или образ из сна Сервантеса, судит о Сервантесе… Удивительно также сообщение в начале девятой главы, что весь роман переведен с арабского и что Сервантес приобрел рукопись на рынке в Толедо и дал ее перевести некоему мориску, которого больше полутора месяцев держал у себя в доме, пока тот не закончил работу. Нам вспоминается Карлейль с его выдумкой, будто «Сартор Резартус» – это неполный перевод произведения, опубликованного в Германии доктором Диогеном Тейфельсдреком; вспоминается кастильский раввин Моисей Леонский, сочинивший «Зогар, или Книгу сияния» и выпустивший ее в свет как произведение некоего палестинского раввина, жившего во II веке.

Игра с причудливыми двусмысленностями кульминирует во второй части; там персонажи романа уже прочли первую часть, то есть персонажи «Дон Кихота» – они же и читатели «Дон Кихота». Ну как тут не вспомнить Шекспира, который включает в сцены «Гамлета» другую сцену, где представляют трагедию примерно того же рода, что трагедия «Гамлет»; неполное соответствие основной и вторичной пьес уменьшает эффект этой вставки. Прием, аналогичный приему Сервантеса, но еще более поразительный, применен в «Рамаяне», поэме Вальмики, повествующей о подвигах Рамы и о его войне с демонами. В заключительной книге сыновья Рамы, не знающие, кто их отец, ищут приюта в лесу, где некий аскет учит их читать. Этот учитель, как ни странно, сам Вальмики; книга, по которой они учатся, – «Рамаяна». Рама приказывает совершить жертвоприношение, заклание лошадей; на празднество является Вальмики со своими учениками. Под аккомпанемент лютни они поют «Рамаяну». Рама слышит историю своих деяний, узнает своих сыновей и вознаграждает поэта… Нечто подобное создал случай в «Тысяче и одной ночи». В этой компиляции фантастических историй раздваиваются и головокружительно размножаются разветвления центральной сказки на побочные, но здесь нет попытки различать уровни их реальности, и потому эффект (которому полагалось бы быть глубоким) поверхностен, как узор персидского ковра. Всем известна обрамляющая история всего цикла: клятва, данная в гневе царем, который каждую ночь проводит с новой девственницей и на рассвете приказывает ее обезглавить, и замысел Шахразады, развлекающей его сказками, пока не проходят тысяча и одна ночь, – и тут она показывает царю его сына. Необходимость заполнить тысячу один раздел заставила переписчиков делать всевозможные интерполяции. Ни одна из них так не тревожит душу, как сказка 602-й ночи, самой магической среди всех ночей. В эту ночь царь слышит из уст царицы свою собственную историю. Он слышит начало истории, которая включает в себя все остальные, а также – и это уже совершенно чудовищно – себя самое. Вполне ли ясны читателю неограниченные возможности этой интерполяции и странная, с нею связанная опасность? А вдруг царица не перестанет рассказывать и навек недвижимому царю придется вновь и вновь слушать незавершенную историю «Тысячи и одной ночи», бесконечно, циклически повторяющуюся… Выдумки, на которые способна философия, бывают не менее фантастичны, чем в искусстве: Джосайя Ройс в первом томе своего труда «The World and the Individual»[230] (1899) сформулировал такую мысль: «Вообразим себе, что какой-то участок земли в Англии идеально выровняли и картограф начертил на нем карту Англии. Его создание совершенно – нет такой детали на английской земле, даже самой мелкой, которая не отражена в карте, здесь повторено все. В этом случае подобная карта должна включать в себя карту карты, которая должна включать в себя карту карты карты, и так до бесконечности».

Почему нас смущает, что карта включена в карту и тысяча и одна ночь – в книгу о «Тысяче и одной ночи»? Почему нас смущает, что Дон Кихот становится читателем «Дон Кихота», а Гамлет – зрителем «Гамлета»? Кажется, я отыскал причину: подобные сдвиги внушают нам, что если вымышленные персонажи могут быть читателями или зрителями, то мы, по отношению к ним читатели или зрители, тоже, возможно, вымышлены. В 1833 году Карлейль заметил, что всемирная история – это бесконечная божественная книга, которую все люди пишут, и читают, и стараются понять и в которой также пишут их самих.

Натаниэль Готорн

Начну историю американской литературы историей одной метафоры, точнее, историей нескольких примеров этой метафоры. Кто ее изобрел, не знаю, и, пожалуй, неверно было бы думать, что метафору можно изобрести. Подлинные метафоры, те, которые выражают внутренние связи между одним образом и другим, существовали всегда; те же, которые мы можем придумать, – это метафоры ложные, такие, которые и придумывать не стоит труда. Метафора, которую я имею в виду, уподобляет сон театральному представлению. В XVII веке Кеведо сформулировал ее в начале «Сна смерти», Луис де Гонгора – в сонете «Прихотливое воображение», где сказано:

Причудник сон, искусный постановщик,

Являет нам в театре эфемерном

Видений рой, пленяющих сердца.

В XVIII веке Аддисон выскажет это более точно. «Когда душа видит сны, – пишет Аддисон, – она – театр, актеры и аудитория». Задолго до него перс Омар Хайям писал, что история мира – это представление, которое Бог, множественный Бог пантеистов, замышляет, разыгрывает и созерцает, дабы развлечься в вечном своем бытии; много позже швейцарец Юнг в увлекательных и бесспорно научных книгах сопоставит вымыслы литературные с вымыслами сновидений, литературу со снами.

Если литература есть сон, сон направляемый и обдуманный, но в основе своей сон, то вполне уместно, чтобы стихи Гонгоры послужили эпиграфом к этой истории американской литературы и чтобы мы начали ее с рассмотрения сновидца Готорна. Несколько раньше его выступили другие американские писатели – Фенимор Купер, подобие нашего Эдуардо Гутьерреса, но куда менее значительное; Вашингтон Ирвинг, создатель приятных испанских историй, однако их обоих мы можем без всякого ущерба пропустить.

Готорн родился в 1804 году в портовом городе Сейлеме. В ту пору Сейлем уже отличался двумя для Америки ненормальными чертами: то был город хотя и бедный, но очень старый, причем город в состоянии упадка. В этом старом угасающем городе с библейским названием Готорн прожил до 1836 года; он любил его той грустной любовью, которую внушают нам люди, нас не любящие, наши неудачи, болезни, мании; по существу, можно даже сказать, что он никогда от своего города не отдалялся. Пятьдесят лет спустя в Лондоне или в Риме он продолжал жить в пуританской деревне Сейлеме – например, тогда, когда в середине XIX века осуждал скульпторов за то, что они ваяют обнаженные фигуры…

Его отец, капитан Натаниэль Готорн, скончался в 1808 году в Ост-Индии, в Суринаме, от желтой лихорадки; один из его предков, Джон Готорн, был судьей на процессах ведьм в 1692 году, на которых девятнадцать женщин, среди них одна рабыня, Титуба, были приговорены к повешению. На этих своеобразных процессах Джон Готорн действовал сурово и, без сомнения, искренне. «Он так отличился, – пишет Натаниэль Готорн, – при пытках ведьм, что, надо полагать, от крови этих несчастных на нем осталось пятно. И пятно столь неизгладимое, что оно, наверно, еще сохранилось на его старых костях на кладбище Чартер-стрит, если они уже не обратились в прах». К этой красочной детали Готорн прибавляет: «Не знаю, раскаялись ли мои предки и молили они или нет о милосердии Господнем; ныне я делаю это вместо них и прошу Бога, чтобы всякое проклятие, павшее на наш род, было отныне и впредь с нас снято». Когда капитан Готорн умер, его вдова, мать Натаниэля, замкнулась в своей спальне на третьем этаже. На том же этаже находились спальни сестер, Луизы и Элизабет; над ними – спальня Натаниэля. Члены семьи не ели за одним столом и почти не разговаривали между собой; еду им оставляли на подносе в коридоре. Натаниэль целыми днями сочинял фантастические рассказы, а в час вечерних сумерек отправлялся пройтись. Подобный затворнический образ жизни продолжался двенадцать лет. В 1837 году он писал Лонгфелло: «Я заперся в уединении, отнюдь не намереваясь так поступать и не предвидя, что это произойдет со мною. Я превратился в узника, я сам запер себя в тюрьме и теперь не могу найти ключ, и, даже если бы дверь открылась, мне, пожалуй, было бы страшно выйти». Готорн был высокого роста, хорош собой, худощав, смугл. У него была походка вразвалку, как у моряка. В те времена не существовало детской литературы (несомненно, к счастью для детей); шести лет Готорн прочитал «Pilgrim’s Progress»[231]; первой книгой, которую он купил на свои деньги, была «The Faerie Queen»[232] – две аллегории. Также – хотя его биографы об этом умалчивают – была Библия, возможно та самая, которую первый Готорн, Уильям Готорн де Уилтон, привез в 1630 году из Англии вместе со шпагой. Я употребил слово «аллегория», оно полно значения и, возможно, употребляется неосторожно или нескромно, когда речь идет о творчестве Готорна. Известно, что Эдгар Аллан По обвинял Готорна в пристрастии к аллегориям, полагая, что подобное увлечение и жанр не имеют оправданий. Нам предстоят две задачи: первая – установить, действительно ли аллегорический жанр недозволен, и вторая – установить, прибегал ли Натаниэль Готорн к этому жанру. Насколько я знаю, лучшая критика аллегорий принадлежит Кроче, лучшая их защита – Честертону. Кроче обвиняет аллегорию в том, что она является утомительным плеоназмом, игрой пустых повторений, что она, к примеру, сперва показывает нам Данте, ведомого Вергилием и Беатриче, а затем поясняет и намекает, что Данте – это, мол, душа, Вергилий – философия, или разум, или природный свет, а Беатриче – теология или благодать. Согласно Кроче, согласно аргументам Кроче (приведенный пример не принадлежит ему), Данте, вероятно, сперва подумал: «Разум и вера совершают спасение души» – или: «Философия и теология ведут нас на небеса», а затем там, где у него стоял «разум» или «философия», поставил «Вергилий», а там, где была «теология» или «вера», написал «Беатриче» – получился некий маскарад. Согласно этому пренебрежительному толкованию, аллегорию можно считать просто загадкой, более пространной, многословной и нудной, чем обычные загадки. Этакий примитивный или ребяческий жанр, не сообразующийся с эстетикой. Кроче сформулировал это критическое мнение в 1907 году, но еще в 1904 году Честертон такое мнение опроверг, и Готорн об этом не знал. Так обширна и так разобщена литература! Написанная Честертоном страница находится в монографии о художнике Уотсе, знаменитом в Англии в конце XIX века и, подобно Готорну, обвинявшемся в пристрастии к аллегориям. Честертон соглашается, что Уотс создает аллегории, однако отрицает, что этот жанр достоин осуждения. По его мнению, действительность бесконечно богата и язык человеческий не способен исчерпать до дна эту умопомрачительную сокровищницу. Честертон пишет: «Мы знаем, что есть в душе краски более озадачивающие, более неисчислимые и неуловимые, чем краски осеннего леса… И однако, мы верим, что краски эти во всех своих смешениях и переливах могут быть с точностью переданы произвольным актом рычания и писка. Мы верим, что из утробы какого-либо биржевика поистине исходят звуки, выражающие все тайны памяти и все муки желания…» Затем Честертон делает вывод, что могут существовать разные языки, в какой-то мере схватывающие эту неуловимую действительность, и среди многих этих языков возможен язык аллегорий и притч.

Иначе говоря, Беатриче – это не эмблема веры, не натянутый и произвольный синоним слова «вера»; истина в том, что на самом-то деле в мире есть нечто такое – некое особое чувство, душевное переживание, ряд аналогичных состояний, – что приходится обозначать двумя символами: один, довольно убогий, – это слово «вера»; второй – «Беатриче», блаженная Беатриче, которая спустилась с небес и ступила в пределы ада, дабы спасти Данте. Не знаю, насколько верен тезис Честертона, что аллегория тем удачней, чем меньше сводима к схеме, к холодной игре абстракций. Есть писатели, мыслящие образами (скажем, Шекспир, или Донн, или Виктор Гюго), и есть писатели, мыслящие абстракциями (Бенда или Бертран Рассел); a priori первые ничем не лучше вторых, однако, когда абстрактно мыслящий, рассудочный писатель хочет быть также воображающим или слыть таковым, тогда-то и происходит то, что осуждал Кроче. Заметим, что в этом случае логический процесс приукрашивается и преображается автором «к стыду для понимания читателя», по выражению Вордсворта. Как любопытный образец подобной слабости можно привести стиль Хосе Ортеги-и-Гассета, у кого дельная мысль бывает загромождена трудоемкими и натянутыми метафорами; то же часто бывает и у Готорна. В остальном два эти писателя противоположны. Ортега способен рассуждать – хорошо или плохо, – но не воображать; Готорн же был человеком с постоянной и своеобычной работой воображения, однако у него оно, так сказать, не в ладах с мыслью. Не скажу, что он был глуп, я только говорю, что он мыслил образами, интуицией, как обычно мыслят женщины, не подчиняясь механизму диалектики. Ему повредило одно эстетическое заблуждение: присущее пуританам стремление превращать каждый вымышленный образ в притчу побуждало его снабжать свои сюжеты назиданиями, а порой даже портить, искажать их. Сохранились черновые тетради, где он вкратце записывал сюжеты; в одной из них, 1836 года, значится: «У человека в желудке поселилась змея и кормится там у него с пятнадцати до тридцати пяти лет, причиняя ему ужасные страдания». Казалось бы, довольно, но Готорн считает себя обязанным прибавить: «Это может быть эмблемой зависти или другой дурной страсти». Еще пример из тетради, запись 1838 года: «Совершаются странные, таинственные и пагубные события, они разрушают счастье героя. Он приписывает их тайным врагам, а в конце концов осознаёт, что он сам единственный их виновник и причина. Мораль – счастье наше зависит от нас самих». И еще, того же года: «Некий человек, бодрствуя, думает о друге хорошо и полностью ему доверяет, однако во сне его тревожат видения, в которых этот друг ведет себя как смертельный враг. В конце выясняется, что истинным был тот характер, который герою снился. Сны были правдивы. Объяснить это можно инстинктивным постижением истины». Куда удачней чистые фантазии, для которых не ищут оправдания или морали и в основе которых как будто один лишь смутный ужас. Вот запись 1838 года: «Представить человека в гуще жизни, чья судьба и жизнь во власти другого, как если бы оба находились в пустыне». И другая, вариант предыдущей, сделанная Готорном пять лет спустя: «Человек с сильной волей, велящий другому, морально подчиняющемуся ему, чтобы тот совершил некий поступок. Приказавший умирает, а другой до конца дней своих продолжает совершать этот поступок». (Не знаю, каким образом Готорн развил бы этот сюжет, не знаю, решил бы он изобразить совершаемый поступок как нечто банальное, или слегка страшное, или фантастическое, или, быть может, унизительное.) Вот запись, тема которой – также рабство, подчиненность другому: «Богач завещает свой дом бедной супружеской паре. Бедняки переезжают в дом, их встречает угрюмый слуга, которого по завещанию им запрещено уволить. Слуга их изводит, а в конце оказывается, что он и есть тот человек, который завещал им дом». Приведу еще два наброска, довольно любопытных, тема которых (не чуждая также Пиранделло или Андре Жиду) – совпадение или слияние плана эстетического и плана бытового, действительности и искусства. Вот первый: «Двое на улице ждут некоего события и появления главных действующих лиц. А событие уже происходит, и они-то и есть те действующие лица». Другой, более сложный: «Некто пишет рассказ и убеждается, что действие развивается вопреки его замыслу, что персонажи поступают не так, как он желал, что происходят события, им не предусмотренные, и приближается катастрофа, которую он тщетно пытается предотвратить. Рассказ этот может быть предвосхищением его собственной судьбы, и одним из персонажей будет он сам». Подобные игры, подобные внезапные контакты мира вымышленного и мира реального – то есть мира, который мы в процессе чтения принимаем за реальный, – это приемы современные, или же такими они нам кажутся. Их происхождение, их древний источник, возможно, то место в «Илиаде», где троянка Елена ткет ковер и вытканный ею узор – это и есть сражения и трагические события самой Троянской войны. Эта тема, видимо, произвела впечатление на Вергилия – в «Энеиде» он пишет, что Эней, воин, участвовавший в Троянской войне, приплыл в Карфаген и увидел в храме изваянные из мрамора сцены этой войны и среди множества статуй воинов нашел также изображенным себя. Готорн любил подобные соприкосновения вымышленного и реального, как бы отражения и удвоения созданного искусством; в приведенных мною набросках можно также заметить склонность к пантеистическому взгляду, что всякий человек – это и другой человек, что один человек – это все люди.

В удвоениях и в пантеизме этих набросков можно увидеть и нечто более существенное, я хочу сказать, более важное для человека, желающего стать романистом. Можно увидеть, что стимулом для Готорна, отправной точкой для него были, как правило, ситуации. Ситуации, а не характеры. Готорн вначале придумывал, быть может безотчетно, некую ситуацию, а затем подыскивал характеры, которые бы ее воплощали. Я не романист, но подозреваю, что ни один романист так не поступает. «Я считаю, что Шомберг реален», – писал Джозеф Конрад об одном из самых примечательных персонажей своего романа «Victory»[233], и это мог бы честно заявить любой романист о любом своем персонаже. Похождения «Дон Кихота» придуманы не слишком удачно, затянутые, антитетические диалоги – рассуждения – кажется, так их называет автор – грешат неправдоподобием, но нет сомнения, что Сервантес был хорошо знаком с Дон Кихотом и мог в него верить. Наша же вера в веру романиста заставляет забыть о всех небрежностях и огрехах. Велика ли беда, что события невероятны или нескладны, если нам ясно, что автор их придумал не для того, чтобы поразить нас, простодушных, но чтобы охарактеризовать своих героев. Велика ли беда, что при предполагаемом датском дворе происходят мелкие интриги и загадочные злодейства, если мы верим в принца Гамлета. Готорн же, напротив, сперва задумывал ситуацию или ряд ситуаций, а затем лепил людей, какие требовались для его замысла. Таким методом можно создавать превосходные новеллы, ибо в них, по причине краткости, сюжет более заметен, чем действующие лица, однако хороший роман не получится, ибо общая его структура (коль таковая имеется) просматривается лишь в конце и один-единственный неудачно придуманный персонаж может своим неправдоподобием заразить всех ему сопутствующих. Из приведенных рассуждений можно заранее сделать вывод, что рассказы Готорна стоят выше, чем романы Готорна. Я полагаю, что так оно и есть. В двадцати четырех главах «Алой буквы» много запоминающихся пассажей, написанных добротной, эмоциональной прозой, но ни один из них не тронул меня так, как странная история Уэйкфилда, помещенная в «Дважды рассказанных историях». Готорну довелось прочесть в одном дневнике – или же он в своих литературных видах придумал, что прочел, – о некоем англичанине, который без видимых причин оставил свою жену, затем поселился неподалеку от своего дома и там, втайне ото всех, прожил двадцать лет. В течение этого долгого срока он каждый день проходил мимо своего дома или смотрел на него из-за угла и много раз видел издали свою жену. Когда ж его сочли погибшим, когда жена его уже смирилась с участью вдовы, человек этот однажды открыл дверь своего дома и вошел. Просто так, как если бы он отсутствовал несколько часов. (И до дня своей смерти он был образцовым супругом.) Готорн с волнением прочитал об этом любопытном случае и попытался его понять, вообразить его себе. Он стал размышлять над этой темой: новелла «Уэйкфилд» и есть предположительная история добровольного изгнанника. Толкований у этой загадки может быть без счета; поглядим, какое нашел Готорн.

Он представляет себе Уэйкфилда человеком нрава спокойного, робкого, однако тщеславным, эгоистичным, склонным к ребяческим секретам, к тому, чтобы делать тайну из пустяков; человеком холодным, с весьма убогим воображением и умом, однако способным на долгие, досужие, не доводимые до конца и ясности раздумья; в супружестве он верен жене из лени. На исходе одного октябрьского дня Уэйкфилд расстается с женой. Он говорит ей – не забудем, что действие происходит в начале XIX века, – что едет куда-то в дилижансе и вернется, самое позднее, через несколько дней. Жена, зная о его страсти к невинным загадкам, не спрашивает о причинах поездки. Уэйкфилд стоит в сапогах, в цилиндре, в пальто, берет зонтик и чемоданы. Уэйкфилд – и это кажется мне прекрасной находкой – роковым образом еще сам не знает, что произойдет. Он выходит из дому с более или менее твердым решением встревожить или удивить жену тем, что уедет на целую неделю. Итак, он выходит, закрывает наружную дверь, затем приоткрывает ее и, на миг заглянув внутрь, улыбается. Многие годы жена будет вспоминать эту последнюю улыбку. Она будет представлять себе мужа в гробу с застывшей улыбкой на лице или в раю, на небесах, с улыбкой лукавой и умиротворенной. Все вокруг уже считают, что он умер, а она все вспоминает эту улыбку и думает, что, возможно, она и не вдова. Уэйкфилд, немного покружив по городу, подъезжает к заранее приготовленному жилью. Удобно усевшись у камина, он улыбается – теперь он недалеко от дома и достиг цели своей поездки. Ему трудно в это поверить, он поздравляет себя, что уже на месте, но также опасается, что его могут выследить и разоблачить. Уже почти раскаиваясь, он ложится; широкая пустая кровать принимает его в свои объятия, и он вслух произносит: «Следующую ночь я не буду спать один». На другой день он пробуждается раньше обычного и в замешательстве спрашивает себя, что делать дальше. Он знает, что у него есть какая-то цель, но ему трудно ее сформулировать. В конце концов он понимает, что его цель – проверить, какое впечатление произведет на миссис Уэйкфилд неделя вдовства. Любопытство гонит его на улицу. Он бормочет: «Послежу-ка я издали за своим домом». Он идет по улице, задумывается и вдруг замечает, что привычка коварно привела его к двери собственного дома и что он уже собирается войти. Тут он в ужасе поворачивает назад. Не заметили ли его? Не погонятся ли за ним? На углу он оборачивается, смотрит на свой дом, и дом кажется ему другим, потому что сам он уже стал другим, потому что одна-единственная ночь изменила его незаметно для него самого. В душе его свершился нравственный перелом, который обречет его на двадцать лет изгнания. Вот тут-то начинается и впрямь долгая история. Уэйкфилд приобретает рыжий парик, он меняет свои привычки, у него устанавливается новый образ жизни. Его терзает подозрение, что миссис Уэйкфилд недостаточно потрясена его отсутствием. В какой-то день в его дом входит аптекарь, в другой день – доктор. Уэйкфилд огорчен, но он боится, что внезапное его появление может усугубить болезнь жены. С этой мыслью он тянет время; раньше он думал: «Я вернусь через столько-то дней», теперь он уже думает: «через столько-то недель». Так проходят десять лет. Он уже давно перестал сознавать, что ведет себя странно. Не слишком пылко, с тем чувством, на какое способно его сердце, Уэйкфилд продолжает любить жену, а она постепенно его забывает. В некое воскресное утро они встречаются на улице среди лондонской толчеи. Уэйкфилд исхудал, он шагает неуверенно, словно крадучись, словно убегая; потупленный его лоб изборожден морщинами, в лице, прежде заурядном, теперь есть что-то необычное – так повлиял на него совершенный им необычный поступок. Взгляд небольших глаз подозрительно следит либо прячется. Женщина располнела, в руке у нее молитвенник, и вся она – воплощение смиренного, покорного вдовства. Она привыкла к печали и, пожалуй, не променяла бы ее на счастье. Столкнувшись лицом к лицу, они встречаются взглядами. Толпа разделяет их, увлекает в разные стороны. Уэйкфилд спешит к себе, запирает дверь на два поворота ключа и, судорожно всхлипывая, бросается на кровать. Он вдруг осознал отвратительную необычность своей жизни. «Уэйкфилд! Уэйкфилд! Ты сумасшедший!» – говорит он себе. Вероятно, это так. Живя в центре Лондона, он порвал связь с миром. Не умерев, отказался от своего места и своих прав в обществе живых людей. Мысленно он продолжает жить со своей женой у себя дома. Он не сознает, почти никогда не сознает, что стал другим. Он повторяет: «Скоро я вернусь», не задумываясь над тем, что повторяет это уже двадцать лет. В его мыслях двадцать лет одиночества кажутся ему некоей интерлюдией, небольшим перерывом. Однажды вечером, похожим на все вечера, на тысячи предыдущих вечеров, Уэйкфилд наблюдает за своим домом. Глядя в окна, он видит, что на втором этаже зажгли огонь в камине и по потолку с лепниной движется гротескно искаженная тень миссис Уэйкфилд. Начинается дождь, Уэйкфилда прохватывает озноб. Он думает, что смешно тут мокнуть, когда у него есть свой дом, свой очаг. Медленно поднимается он по лестнице и открывает дверь. На лице у него блуждает странная, знакомая нам лукавая улыбка. Наконец-то Уэйкфилд возвратился. Готорн не рассказывает нам о его дальнейшей судьбе, но дает понять, что в каком-то смысле он уже был мертв. Привожу заключительную фразу: «В кажущемся хаосе нашего загадочного мира каждый человек встроен в некую систему с такой изумительной точностью – системы же прилажены между собой и к целому, – что индивидуум, лишь на миг отклонившийся в сторону, подвержен страшному риску навсегда утратить свое место. Подвержен риску стать, подобно Уэйкфилду, парией в мире».

В этой короткой и жуткой притче – написана она в 1835 году – мы уже оказываемся в мире Германа Мелвилла, в мире Кафки. В мире загадочных кар и непостижимых прегрешений. Мне скажут, что в этом нет ничего странного, ведь мир Кафки – это иудаизм, а мир Готорна – гнев и кары Ветхого Завета. Замечание справедливое, но не выходящее за пределы этики, а ужасную историю Уэйкфилда и многие истории Кафки объединяет не только общая этическая основа, но и общая эстетическая позиция. Это, например, явная тривиальность протагониста, контрастирующая с масштабами его падения и отдающая его, уже совсем беспомощного, во власть фурий. Это и смутный фон, на котором особенно четки контуры кошмара. В других рассказах Готорн воссоздает романтическое прошлое; в этом же он ограничивается буржуазным Лондоном, толпы которого, кроме того, ему нужны, чтобы спрятать героя.

Здесь я хотел бы, ничуть не умаляя значения Готорна, сделать одно замечание. Тот факт, тот странный факт, что в рассказе Готорна, написанном в начале XIX века, мы ощущаем тот же дух, что и в рассказах Кафки, работавшего в начале XX века, не должен заслонять от нас то обстоятельство, что дух Кафки создавался, определялся Кафкой. «Уэйкфилд» предвещает Франца Кафку, однако Кафка изменяет, углубляет наше восприятие «Уэйкфилда». Долг тут взаимный: великий писатель создает своих предшественников. Он их создает и в какой-то мере оправдывает их существование. Чем был бы Марло без Шекспира?

Переводчик и критик Малколм Каули видит в «Уэйкфилде» аллегорию необычного затворничества Натаниэля Готорна. Шопенгауэр писал – великолепная мысль! – что нет такого поступка, такой мысли, такой болезни, которые не зависели бы от нашей воли; если в этом суждении есть истина, можно предположить, что Натаниэль Готорн много лет избегал общества людей, дабы вселенная, цель которой, вероятно, в разнообразии, не осталась без странной истории Уэйкфилда. Если бы эту историю писал Кафка, Уэйкфилду никогда не пришлось бы вернуться в свой дом; Готорн позволил ему вернуться, но возвращение это не менее печально и не менее душераздирающе, чем его долгое отсутствие.

Одна из притч Готорна, которая едва не стала главной, но все же не стала, ибо ей повредила чрезмерная озабоченность этикой, – это новелла, озаглавленная «Earth’s Holocaust»[234]. В этой аллегорической фантазии Готорн предсказывает, что в некий момент люди, пресыщенные бесполезным накоплением, решат уничтожить прошлое. Для этой цели они однажды вечером собираются на одной из обширных территорий американского Запада. На эту западную равнину прибывают люди со всех концов земли. В центре ее разводят огромный костер, куда бросают все генеалогии, все дипломы, все медали, все ордена, все дворянские грамоты, все гербы, все короны, все скипетры, все тиары, все пурпурные мантии, все балдахины, все троны, все вина, все коробки кофе, все чашки чая, все сигары, все любовные письма, всю артиллерию, все шпаги, все знамена, все военные барабаны, все орудия пыток, все гильотины, все виселицы, все драгоценные металлы, все деньги, все документы о собственности, все конституции и кодексы, все книги, все митры, все далматики, все священные писания, которые ныне загромождают и отягощают землю. Готорн с изумлением и с неким страхом глядит на костер; человек с задумчивым лицом говорит ему, что он не должен ни радоваться, ни печалиться, ибо гигантская огненная пирамида пожрала лишь то, что может сгореть. Другой зритель – демон – замечает, что режиссеры всесожжения забыли бросить в костер самое главное, сердце человеческое, в котором корень всякого греха, и что сожгли они лишь некоторые его оболочки. Заключает Готорн так: «Сердце, сердце, оно и есть та малая, но беспредельная сфера, где коренится вина за все зло, некими символами которого являются преступность и подлость мира. Очистим же эту внутреннюю нашу сферу, и тогда многие виды зла, омрачающие зримый наш мир, исчезнут, как привидения, но, если мы не выйдем за границы разума и будем пытаться сим несовершенным орудием определять и исправлять то, что нас мучит, все наши дела будут лишь сном. Сном настолько эфемерным, что будет совершенно безразлично, станет ли описанный мною так подробно костер фактом реальным, огнем, которым можно обжечь руки, или же огнем вымышленным, некоей притчей». Здесь Готорн поддался христианской, а точнее, кальвинистской доктрине о врожденной греховности людей и, кажется, не заметил, что его парабола об иллюзорном уничтожении всего содержит и философский, а не только моральный смысл. Действительно, если мир – это чей-то сон, если есть кто-то, кто ныне видит нас во сне и кому снится история Вселенной, то, поскольку это есть учение школы идеалистической, в уничтожении религий и искусств, в пожарах во всех библиотеках мира значения не больше, чем в уничтожении мебели в чьем-то сновидении. Разум, однажды увидев это во сне, увидит снова и снова; пока ум способен видеть сны, ничто не пропало. Убежденность в этой истине, которая кажется фантастичной, привела к тому, что Шопенгауэр в своей книге «Parerga und Paralipomena» будет сравнивать историю с калейдоскопом, где меняют расположение не осколки стекла, но фигуры, с извечной и хаотической трагикомедией, где меняются роли и маски, но не актеры. Интуитивное ощущение того, что мир – это проекция нашей души и что мировая история существует в каждом человеке, побудила Эмерсона написать поэму под названием «History»[235].

Что касается фантазии с уничтожением прошлого, не знаю, уместно ли тут вспомнить, что таковая возникала уже в Китае, за три века до Христа, но успеха не имела. Герберт Аллан Джайлс пишет: «Министр Ли Су предложил, чтобы история начиналась с нового монарха, принявшего титул Первого Императора. Дабы отмести тщеславные претензии на древность рода, было предписано конфисковать и сжечь все книги, кроме тех, где трактовалось о земледелии, медицине или астрологии. Тех, кто свои книги прятал, клеймили раскаленным железом и заставляли работать на сооружении Великой стены. Погибло множество ценных сочинений, и лишь самоотверженности и отваге неизвестных и незнатных ученых обязано потомство сохранением учения Конфуция. За неподчинение императорским приказам было казнено столько писателей, что на месте, где их похоронили, говорят, зимою выросли дыни». В Англии в середине XVII века в среде пуритан, предков Готорна, возникла та же идея. «На заседании народного парламента, созванного Кромвелем, – сообщает Сэмюэл Джонсон, – было вполне серьезно высказано предложение сжечь архивы лондонского Тауэра, дабы изничтожить память обо всем, что было, и дабы вся жизнь началась сызнова». То есть предложение уничтожить прошлое уже возникало в прошлом, и – парадоксальным образом – это одно из доказательств того, что прошлое нельзя отменить. Прошлое неуничтожимо; рано или поздно все повторяется, и одно из повторяющихся явлений – это проект уничтожить прошлое.

Как и Стивенсона, тоже потомка пуритан, Готорна никогда не покидало чувство, что занятие писателя – это нечто легкомысленное и, хуже того, греховное. В предисловии к «Алой букве» он воображает, как тени его предков глядят на него, когда он пишет свой роман. Пассаж любопытный. «Что он там делает? – спрашивает одна из древних теней у других. – Он пишет книгу рассказов! Достойное ли это занятие, достойный ли способ прославить Творца или принести пользу людям своего времени? Не лучше ли было бы этому отщепенцу стать уличным скрипачом». Пассаж любопытен, ибо в нем заключено некое признание и он выражает душевные муки. Кроме того, он выражает древний спор между этикой и эстетикой или, если угодно, между теологией и эстетикой. Одно из первых проявлений этого спора мы найдем в Священном Писании, там, где людям запрещается поклоняться кумирам. Другое – есть у Платона, который в десятой книге «Государства» рассуждает следующим образом: «Бог творит архетип (изначальную идею) стола; столяр – подобие стола». И еще у Мухаммада, который объявил, что всякое изображение живого существа предстанет пред Господом в день Страшного суда. Ангелы прикажут ремесленнику оживить изображение, он потерпит неудачу, и его на какое-то время ввергнут в ад. Некоторые мусульманские богословы утверждают, что запрещены только изображения, отбрасывающие тень (статуи)… О Плотине рассказывают, что он чуть ли не стыдился того, что обитает в некоем теле, и не разрешил ваятелям увековечить свои черты. Один из друзей просил его позволить сделать свой портрет; Плотин ответил: «Хватит того, что я с трудом таскаю это подобие, в которое природа меня заточила. Неужто мне надо согласиться еще и увековечить подобие этого подобия?»

Натаниэль Готорн разрешил это затруднение (отнюдь не иллюзорное) способом, нам уже известным: он сочинял моралите и притчи; делал или пытался делать искусство функцией совести. Чтобы показать это конкретно на одном примере, возьмем роман «The House of the Seven Gables» («Дом о семи фронтонах»); здесь нам доказывают, что зло, свершенное в одном поколении, продолжается и поражает последующие поколения как своего рода первородный грех. Эндрю Лэнг сопоставил этот роман с романами Эмиля Золя, или с теорией романов Эмиля Золя; не знаю, какой смысл в сближении этих столь разнящихся имен, разве что на минуту удивить читателя. То, что Готорн имел или допускал намерения морального плана, не вредит, не может повредить его произведениям. В течение моей жизни, посвященной не столько жизни, сколько чтению, я неоднократно убеждался, что литературные намерения и теории – это всего лишь стимулы и что законченное произведение свободно от них или даже им противоречит. Если у автора есть что-то за душой, то никакое намерение, каким бы ничтожным или ошибочным оно ни было, не может нанести его творчеству непоправимый урон. У автора могут быть нелепые предрассудки, однако творчество его, если оно оригинально, если оно выражает оригинальное видение мира, не может быть нелепым. В 1916 году романисты Англии и Франции верили (или верили, что верят), что все немцы – дьяволы; в своих романах, однако, они изображали их человеческими существами. У Готорна первоначальное видение всегда было истинным; фальшь, возможная порою фальшь появлялась в морали, которую он прибавлял в последнем абзаце, или в персонажах, которые он придумывал, чтобы эту мораль представить. Персонажи «Алой буквы» – в особенности героиня, Эстер Прин, – более независимы, более автономны, чем персонажи в других произведениях; они часто схожи с обитателями большинства его романов и не представляют собою слегка переряженных проекций самого Готорна. Эта объективность, относительная и частичная объективность, возможно, была причиной того, что два столь проницательных (и столь непохожих) писателя, как Генри Джеймс и Людвиг Левисон, решили, что «Алая буква» – это лучшее произведение Готорна, его непревзойденный шедевр. Осмелюсь не согласиться с этими авторитетами. Если кто жаждет объективности, пусть ищет ее у Джозефа Конрада или у Толстого; а тот, кто ищет особого духа Натаниэля Готорна, меньше найдет его в больших романах, чем в какой-нибудь второстепенной странице или в непритязательных и патетических новеллах. Я не очень знаю, как обосновать это мое особое мнение; в трех американских романах и в «Мраморном фавне» я вижу лишь ряд ситуаций, сплетенных с профессиональным уменьем, дабы взволновать читателя, а не спонтанную и яркую вспышку фантазии. Фантазия (повторяю) участвовала в создании сюжета в целом и отступлений, но не в связи эпизодов и не в психологии – как-то надо ведь ее назвать – действующих лиц.

Джонсон заметил, что ни одному писателю не хочется быть чем-то обязанным своим современникам; Готорн по возможности старался поменьше знать своих современников. Пожалуй, он поступал правильно; пожалуй, наши современники – причем всегда – чересчур схожи с нами, и тот, кто ищет новое, скорее найдет его у древних. Согласно биографам Готорна, он не читал Де Куинси, не читал Китса, не читал Виктора Гюго – которые также друг друга не читали. Груссак не допускал, что какой-то американец может быть оригинальным; в Готорне он обнаружил «заметное влияние Гофмана»; суждение, словно бы основанное на одинаковом незнании обоих авторов. Воображение Готорна романтично; его стиль, за исключением немногих отклонений, близок к XVIII веку, слабому завершению великолепного XVIII века.

Я читал некоторые фрагменты дневника, который вел Готорн, чтобы развлечься в долгом своем уединении; я изложил, пусть вкратце, сюжеты двух новелл; теперь я прочту страницу из «Мраморного фавна», чтобы вы услышали самого Готорна. Сюжет основан на сообщении римских историков, что однажды в центре форума разверзлась земля и открылась бездонная пропасть, в которую, дабы умилостивить богов, бросился римлянин в полном вооружении, вместе с конем. Читаю текст Готорна:

«Допустим, – сказал Кеньон, – что именно на этом месте разверзлась пропасть, в которую кинулся герой со своим добрым конем. Вообразим себе огромный темный провал неизмеримой глубины, где кишат непонятные чудища, чьи жуткие морды глядят снизу и наводят ужас на граждан, стоящих на краю пропасти. Там, в бездне, несомненно, витали пророческие видения (образы всех злосчастий Рима), тени галлов и вандалов и французских солдат. Как жаль, что яму так быстро засыпали! Дорого бы я дал за то, чтобы взглянуть хоть разок».

«Я думаю, – сказала Мириам, – что каждый хотел бы заглянуть в эту расселину, особенно в минуты уныния и печали, то есть когда выходит на волю интуиция».

«Расселина эта, – сказал ее друг, – всего лишь устье мрачной бездны, которая находится под нами, причем везде. Самая твердая основа счастья человеческого – лишь утлая дощечка, перекинутая над этой пропастью, лишь на ней и держится наш иллюзорный мир. Чтобы ее сломать, не надобно землетрясения, достаточно покрепче наступить ногой. Потому ступать надо очень осторожно. И все же в конце концов мы неотвратимо туда низвергаемся. Со стороны Курция, когда он поспешил кинуться в бездну, то было глупое бахвальство своим героизмом, – как известно, весь Рим туда провалился. Провалился с грохотом рушащихся камней дворец императоров. Провалились все храмы, а затем туда сбросили тысячи статуй. Все армии и все триумфальные шествия с ходу провалились в эту яму, и, когда они низвергались, играла военная музыка…»

Это – Готорн. С точки зрения разума (чистого разума, который не должен вмешиваться в искусство) приведенный мною страстный пассаж не выдерживает критики. Расселина, открывшаяся в середине форума, имеет слишком много смыслов. На протяжении одного абзаца она и расселина, о которой говорят латинские историки, и также устье ада, «где кишат странные чудища с жуткими мордами», она также означает неизбывный ужас, сопутствующий жизни человека, и еще Время, пожирающее статуи и армии, и еще Вечность, включающую в себя все времена. Она – множественный символ, символ, вмещающий много смыслов, не всегда совместимых. Для разума, для логического мышления такая пестрота значений может быть шокирующей, но не для сновидений, у которых своя особая, таинственная алгебра и на туманной территории которых одно может быть многим. Мир сновидений и есть мир Готорна. Однажды он задумал описать сон, «который был бы во всем как настоящий сон, со всей бессвязностью, причудливостью и бесцельностью сна», и удивлялся, что доныне никто не сделал чего-то в этом роде. В том же дневнике, где он записал этот странный замысел – который тщетно пытается осуществить вся наша модернистская литература и который, пожалуй, удался только Льюису Кэрроллу, – записаны тысячи банальных впечатлений, конкретных мелочей (движения курицы, тень ветки на стене), занимают они шесть томов, и их необъяснимое изобилие приводит в отчаяние всех биографов. «Это похоже на любезные и бесполезные письма, – пишет в недоумении Генри Джеймс, – которые мог бы писать сам себе человек, опасающийся, что на почте их вскроют, и решивший не сказать ничего компрометирующего». Я-то считаю, что Натаниэль Готорн записывал на протяжении многих лет эти банальности, чтобы показать самому себе, что он реально существует, чтобы каким-то способом избавиться от ощущения ирреальности, фантасмагоричности, часто его одолевавшего.

В один из дней 1840 года он записал: «Вот я здесь, в моей привычной комнате, где, кажется мне, я жил всегда. Здесь я написал уйму рассказов – многие потом сжег, а многие, несомненно, достойны столь пламенной судьбы. Комната эта волшебная, потому что ее пространство заполняли тысячи видений и кое-какие из них теперь стали видимы миру. Временами мне казалось, будто я нахожусь в гробу, хладный, неподвижный, окоченевший; временами же мнилось, будто я счастлив… Теперь я начинаю понимать, почему я провел столько лет в этой одинокой комнате и почему не сумел разбить ее невидимые решетки. Если бы мне удалось сбежать раньше, я был бы теперь суровым и черствым и сердце мое покрывала бы земная пыль… Поистине, мы всего лишь призраки…» Двенадцать томов полного собрания сочинений Готорна содержат сто с чем-то рассказов, и это лишь малая часть того, что в набросках занесено в его дневник. (Среди завершенных есть один – «The Higginbotham’s Catastrophe» («Гибель мистера Хиггинботами»), где предвосхищен жанр детектива, который изобрел По.) Мисс Маргарет Фуллер, встречавшаяся с ним в утопической общине Брук Фарм, впоследствии писала: «Нам из этого океана досталось лишь несколько капель», и Эмерсон, также бывший его другом, считал, что Готорн никогда полностью себя не открывал. Готорн женился в 1842 году, то есть тридцати восьми лет; до этой даты он жил почти исключительно жизнью воображения, своими мыслями. Он служил на таможне в Бостоне, был консулом Соединенных Штатов в Ливерпуле, жил во Флоренции, в Риме и в Лондоне, но его реальностью всегда был неуловимый сумеречный или лунный мир фантастических вымыслов.

В начале лекции я упомянул об учении психолога Юнга, который сопоставляет литературные вымыслы с вымыслами сновидческими, с литературой снов. Учение это, пожалуй, неприложимо к литературам на испанском языке, приверженным словарю и риторике, а не фантазии. И напротив, оно соответствует литературе североамериканской. Она (как литература английская или немецкая) более способна придумывать, чем описывать; предпочитает творить, чем наблюдать. Отсюда забавное почтение, которое питают североамериканцы к реалистическим произведениям и которое побуждает их считать Мопассана писателем более значительным, нежели Гюго. Причина в том, что североамериканский писатель может стать Виктором Гюго, однако Мопассаном ему стать трудно. По сравнению с литературой Соединенных Штатов, давшей миру многих талантливых людей и повлиявшей на Англию и Францию, наша аргентинская литература может показаться несколько провинциальной; однако в XIX веке она дала несколько реалистических страниц – некоторые великолепно жестокие творения Эчеверрии, Аскасуби, Эрнандеса, малоизвестного Эдуардо Гутьерреса, – которые североамериканцы до сих пор не превзошли (а может, и не сравнялись с ними). Мне возразят, что Фолкнер не менее груб, чем наша литература о гаучо. Да, это так, но в его грубости есть что-то от галлюцинаций. Что-то инфернальное, а не земное. Вроде сновидений, вроде жанра, созданного Готорном.

Умер он 18 мая 1864 года в горах Нью-Гемпшира. Кончина его была спокойной и таинственной, она произошла во сне. Ничто не мешает нам вообразить, что он умер, видя сон, мы даже можем придумать историю, которая ему приснилась, – последнюю в бесконечной череде – и то, как ее увенчала или перечеркнула смерть. Когда-нибудь я, возможно, ее напишу и попытаюсь оправдать более или менее удачной новеллой эту слабую и многословную лекцию.

Ван Вик Брукс в «The Flowering of New England»[236], Д. Г. Лоуренс в «Studies in Classic American Literature» [237]и Людвиг Левисон в «The Story of American Literature»[238] анализируют и оценивают творчество Готорна. Есть много биографий. Я пользовался той, которую в 1879 году написал Генри Джеймс для серии Морли «English Men of Letters»[239].

После смерти Готорна остальные писатели унаследовали его труд видеть сны. На следующем занятии, если позволите, мы приступим к изучению славы и терзаний По, у которого сновидения перешли в кошмары.

Валери как символ

Сближать Уитмена с Полем Валери – занятие на первый взгляд странное и (что гораздо хуже) бесперспективное. Валери – символ беспредельного мастерства и вместе с тем беспредельной неудовлетворенности; Уитмен – почти неуместного, но титанического дара быть счастливым; Валери – замечательное воплощение лабиринтов духа, Уитмен – нечленораздельных восклицаний тела. Валери – символ Европы и ее мягкого заката, Уитмен – зари, встающей над Америкой. Во всем мире литературы, пожалуй, не найти двух до такой степени непримиримых фигур, олицетворяющих поэзию; и все же общая точка у них есть: сами их стихи значат для нас куда меньше, чем отчеканенный в них образец поэта, этими стихами порожденного. И английский поэт Лэселз Эберкромби по заслугам славит Уитмена за то, что он «создал из сокровищ собственного бесценного опыта живой и неповторимый образ, ставший одним из немногих истинных достижений современной поэзии». Похвала несколько туманная и преувеличенная, но одно верно: не надо путать пробавляющегося словесностью поклонника Теннисона с полубожественным героем «Leaves of Grass»[240]. Различие принципиальное: Уитмен создавал свои рапсодии от имени воображаемого существа, лишь частью которого был сам, прочее составляли читатели. Отсюда – столь раздражающие критиков расхождения, отсюда – привычка помечать стихи названиями мест, где никогда не бывал, отсюда же – появление на свет, по одному свидетельству, в каком-то из южных штатов, а по другому (и на самом деле) – в Лонг-Айленде.

Один из движителей уитменовского творчества – жажда запечатлеть возможности человека, Уолта Уитмена, – быть беспредельно и безоблачно счастливым; образ человека, запечатленного в сочинениях Валери, столь же преувеличен и призрачен. В отличие от Уитмена, он не славит способностей человека к бескорыстию, самозабвению и счастью – он славит способности его разума. Валери создал Эдмона Тэста – героя, который стал бы одним из подлинных мифов нашего века, не сочти мы его в душе простым Doppelgänger[241] автора. Для нас Валери – это Эдмон Тэст. Иными словами, нечто среднее между шевалье Дюпеном Эдгара Аллана По и непостижимым Богом теологов. На самом деле это не совсем так.

Стихов, врезающихся в память, у Йейтса, Рильке и Элиота больше, чем у Валери; Джойс и Стефан Георге сумели глубже преобразить свой инструмент (может быть, французский вообще не настолько пластичен, как английский и немецкий); но ни у одного из этих прославленных мастеров за стихами не стоит личность такого масштаба, как у Валери. То, что личность эта в известной мере создана литературой, не умаляет факта. Нести людям ясность в эпоху, опустившуюся до самого низкопробного романтизма, в жалкую эпоху торжества нацистов и диалектического материализма, авгуров секты Фрейда и торговцев из лавочки под названием surréalisme[242], – достойная уважения миссия, которую исполнял (и продолжает исполнять) Валери.

Уйдя от нас, Поль Валери останется символом человека, бесконечно внимательного к любым мелочам и способного во всякой мелочи разглядеть звено беспредельной цепи размышлений; человека, преодолевшего ограниченные рамки отдельной личности, так что мы можем сказать о нем словами Уильяма Хэзлитта о Шекспире: «Не is nothing in himself»[243]; человека, чьи произведения не исчерпали (и даже не запечатлели) всех его безмерных возможностей, человека, который во времена пресмыкательства перед мутными идолами крови, почвы и страсти всегда предпочитал ясные радости мысли и тайные перипетии порядка.

Буэнос-Айрес, 1945

Загадка Эдварда Фитцджеральда

В XI веке христианской эры (а для него – V веке хиджры) в Персии появляется на свет некий Омар ибн Ибрахим; он изучает Коран и законы вместе с Хассаном ибн Саббахом, будущим основателем секты гашишинов (или асассинов), и Низамом Аль-Мульком, который позднее станет визирем Алп Арслана, покорившего Кавказ. То ли в шутку, то ли всерьез друзья дают друг другу клятву: если кому-нибудь из них повезет, счастливчик не забудет остальных. Спустя годы, когда Низам удостаивается поста визиря, Омар просит лишь о скромном уголке в тени его счастья для молитв о процветании друга и размышлений над числами. (Хассан же просит и добивается высокого поста, а потом убирает визиря с дороги.) Омар получает от богатств Нишапура годовое содержание в десять тысяч динаров и может посвятить себя наукам. Он не верит в астрологию, но занимается астрономией, участвует под покровительством султана в реформе календаря и пишет известный труд по алгебре, предлагающий математическое решение уравнений обеих степеней и геометрическое – с помощью конических сечений – степени третьей. Тайнами чисел и звезд его интересы не исчерпываются: в уединении домашней библиотеки он читает трактаты Плотина, в исламской традиции именуемого Египетским Платоном или Греческим Наставником, а также пятьдесят с лишним посланий полной ереси и мистики энциклопедии Братьев Чистоты, где доказывается, что мир – это эманация Единого и рано или поздно возвратится к Единому… Кто считает его приверженцем аль Фараби, утверждавшего, будто всеобщих понятий вне единичных предметов не существует, а кто – Авиценны, исповедовавшего вечность мира. По одной хронике, он верит – или делает вид, будто верит, – в переселение душ из тела человека в тела животных, а однажды, как Пифагор с собакой, разговаривал с ослом. Он вольнодумец, но искусен в правоверных толкованиях труднейших мест Корана, поскольку любой ученый человек – по-своему богослов и для этого нет необходимости в вере. Отдыхая от астрономии, алгебры и богознания, Омар ибн Ибрахим ал Хайями сочиняет четверостишия, где первая, вторая и последняя строки рифмуются между собой; самая полная из рукописей насчитывает их около пятисот – позор для автора, в Персии (как и в Испании времен Лопе и Кальдерона) обязанного быть плодовитым. На 517 году хиджры Омар читает трактат «О единстве и множественности вещей», когда недомогание или предчувствие вдруг отвлекает его. Он привстает, закладывает страницу, которой никогда больше не увидит, и обращается мыслями к Богу – тому Богу, который, вероятно, все же существует и чьей милости он молил на головоломных страницах своей алгебры. В тот же день, на закате, он умирает. А в это время на одном северо-западном острове, неизвестном картографам ислама, короля саксов, разбившего короля норвежцев, разбивает норманнский герцог.

Чередой рассветов, агоний и превращений минуют семь веков, и в Англии появляется на свет человек по имени Фитцджеральд; возможно, он не так умен, как Омар, но куда восприимчивее и грустнее. Фитцджеральд уверен, что его призвание – литература, которой и предается со всей беззаботностью и упорством. Читает и перечитывает «Дон Кихота», числя его среди лучших книг (здесь он отдает должное Шекспиру и dear old Virgil)[244] и простирая свою любовь вплоть до словаря, где разыскивает нужные вокабулы. Он понимает, что любому из носящих в душе музыку при известной благосклонности звезд под силу сочинить за жизнь десять – двенадцать стихотворений, но сам не намерен злоупотреблять этой скромной привилегией. Дружит с известными людьми (Теннисоном, Карлейлем, Диккенсом, Теккереем) и – при всей своей скромности и любезности – смотрит на них без малейшего подобострастия. Публикует вполне благопристойный диалог «Эуфранор» и посредственные переводы из Кальдерона и великих греческих трагиков. От испанского переходит к персидскому и берется переводить «Мантик ат-Тайр», мистическую поэму о птицах, которые пускаются на поиски своего царя Симурга и в конце концов достигают его дворца за семью морями, где обнаруживают, что каждая из них и все они разом и есть Симург. Году в 1854-м ему на глаза попадает рукописное собрание четверостиший Омара, расположенных по алфавиту; Фитцджеральд перекладывает несколько на латынь и вдруг открывает, что из них можно сложить целую книгу со своим внутренним строем и развитием – от образов зари, розы и соловья до картин ночи и могилы. Фитцджеральд посвящает этому невероятному, неправдоподобному замыслу всю свою жизнь беззаботного и одинокого сумасброда. В 1859 году он публикует первый перевод «Рубаи», за которым следуют другие, со множеством вариантов и уточнений. И происходит чудо: из случайной встречи персидского астронома, изредка забавлявшего себя стихами, и эксцентричного англичанина, рывшегося, порой без всякого смысла, в книгах Испании и Востока, рождается поразительный поэт, не напоминающий ни первого, ни второго. Суинберн пишет, что Фитцджеральд «навеки обеспечил Омару Хайяму место среди лучших поэтов Англии», а чувствительный как к романтическому, так и к классическому духу этой дивной книги Честертон отмечает, что в ней разом чувствуется «неуловимость музыки и непреложность письма». Иные считают Фитцджеральдова «Омара» английской поэмой с персидскими аллюзиями. Скорее Фитцджеральд творит под покровительством Омара, оттачивает и даже местами выдумывает его, но так или иначе «Рубаи» требуют, чтобы их читали глазами средневековых персов.

Тут не обойтись без догадок метафизического толка. Как известно, Омар исповедовал учение платоников и пифагорейцев о переселении души из тела в тело; спустя несколько веков его собственная душа вполне могла найти себе воплощение в Англии, чтобы с помощью далекого германского наречия, тронутого латынью, прожить литературную судьбу, которую в Нишапуре отняла математика. Исаак Лурия из Леона учил, что душа умершего может войти в безутешную душу, чтобы ободрить или наставить ее, – не исключено, что душа Омара году в 1857-м нашла себе приют в душе Фитцджеральда. «Рубаи» видит в истории мира сцену, которую воздвиг, населил и созерцает Бог; эта доктрина (на специальном языке именуемая пантеизмом) подталкивает к мысли, что англичанин может возродиться в виде перса, поскольку каждый из них по сути – тот же Бог или мимолетный образ Бога. Но куда вернее и поразительнее, что на месте наших выдумок о сверхъестественном, скорей всего, окажется счастливое стечение обстоятельств. Облака порой принимают форму гор или львов, точно так же печаль Эдварда Фитцджеральда и листок пожелтевшей бумаги с розовыми буквами, забытый на полке оксфордской Бодлеяны, на наше счастье, сложились в стихотворение.

Любое содружество – тайна. Содружество наших героев – англичанина и перса – таинственней многих. Совсем разные, они в жизни могли бы и не сойтись, и понадобились смерть, превратности судьбы и долгие века, чтобы один узнал о другом и двое стали единым поэтом.

Об Оскаре Уайльде

При имени Уайльда вспоминается dandy[245], писавший к тому же стихи, в памяти брезжит образ аристократа, посвятившего жизнь ничтожной цели – поражать окружающих галстуками и метафорами. Брезжит представление об искусстве как тонкой, тайной игре – чем-то вроде ковра Хью Верекера или Стефана Георге – и о поэте как неутомимом monstrorum artifex[246] (Плиний, XXVIII, 2). И наконец, о томительных сумерках XIX столетия и гнетущей роскоши его теплиц и балов-маскарадов. Ни один из этих образов не лжет, но за каждым из них, утверждаю я, лишь часть истины, и все они идут против (или попросту не желают знать) известных фактов.

Возьмем, к примеру, мысль об Уайльде-символисте. Стечение обстоятельств как будто подтверждает ее: к 1881 году Уайльд встает во главе эстетизма, а десятилетием позже – декадентства; Ребекка Уэст («Генри Джеймс», III) коварно обвиняет его в том, что он привнес в последнюю из этих двух сект «привычки среднего класса»; словарь стихотворения «The Sphinx»[247] блещет рассчитанным великолепием; Уайльд дружил со Швобом и Малларме. Но все это меркнет перед главным: будь то в стихах или в прозе, синтаксис Уайльда всегда проще простого. Из множества британских авторов он самый понятный для иностранцев. Читатели, неспособные распутать абзац Киплинга или строфу Уильяма Морриса, проглатывают «Lady Windermere’s Fan»[248] за один вечер. Стих Уайльда легок или производит впечатление легкости; у него не найдешь экспериментальной строки вроде этого замысловатого и виртуозного шестистопника Лайонела Джонсона: «Alone with Christ, desolate else, left by mankind»[249].

Может быть, примитивность уайльдовской «техники» – это еще один аргумент в пользу его истинных достоинств. Будь творчество Уайльда всего лишь отражением его славы, оно свелось бы к фокусам на манер «Les palais nomades»[250] или «Сумерек сада». Подобных фокусов у Уайльда предостаточно, вспомним хотя бы одиннадцатую главу «Дориана Грея», «The Harlot’s House»[251] или «Symphony in Yellow»[252], но замечательно, что он ими вовсе не исчерпывается. Уайльд вполне обошелся бы без этих «purple patches» (пурпурных заплат) – выражения, которое Рикеттс и Хескетт Пирсон приписывают нашему герою, забыв, что им открывается уже «Послание к Пизонам», настолько критики привыкли связывать имя Уайльда с декоративностью.

Читая и перечитывая Уайльда, я заметил факт, кажется упущенный из виду самыми ярыми его приверженцами. Простой и очевидный факт состоит в том, что соображения Уайльда чаще всего верны. «The Soul of Man under Socialism»[253] блещет не только красноречием, но и точностью. В беглых заметках, рассыпанных по «Пэлл-Мэлл гэзетт» и «Спикеру», затерялись сотни проницательнейших наблюдений, которые оставили бы Лесли Стивена или Сентсбери далеко позади. Уайльда не раз обвиняли в искусстве комбинаторики на манер Раймунда Луллия; может быть, это вполне приложимо к некоторым его шуткам («одно из тех британских лиц, которые, раз увидев, забываешь навсегда»), но не к фразам, что музыка возвращает нам неизвестное и, вероятней всего, истинное прошлое («The Critic as Artist»)[254], или что все мы убиваем тех, кого любим («The Ballad of Reading Gaol»)[255], что раскаяние преображает былое («De Profundis»)[256], или – афоризм, достойный Леона Блуа или Сведенборга, – что в любом человеке в каждый миг заключено все его прошедшее и грядущее[257] (там же). Привожу эти строки не для того, чтобы удивить читателя: хочу лишь указать на склад ума, разительно отличающийся от обычно приписываемого Уайльду. Он, хотелось бы верить, не умещается в рамки этакого ирландского Мореаса и остался человеком XVIII столетия, снисходившим порой до игры в символизм. Как Гиббон, Джонсон или Вольтер, он был остроумцем, наделенным, кроме того, чрезвычайной здравостью суждений. Был, если уж произносить роковые слова, «по сути своей человеком классического склада»[258]. Он отдал веку все, чего требовал век – «comédies larmoyantes»[259] для большинства и словесных арабесок для избранных, – и создавал эти разные вещи с одинаково беззаботной легкостью. Ему повредило, пожалуй, стремление к совершенству: сделанное им до того гармонично, что может показаться само собой разумеющимся и даже избитым. Нелегко представить себе мир без уайльдовских эпиграмм, но, право, они не становятся от этого хуже.

Позволю себе реплику в сторону. Имя Оскара Уайльда связано с городками английских равнин, а слава – с приговором и застенком. И все же (лучше иных это почувствовал Хескетт Пирсон) от всего созданного им остается ощущение счастья. Напротив, мужественное творчество Честертона, образец морального и физического здоровья, балансирует на самой границе кошмара. В нем нас подстерегают дьявольщина и ужас; призраки страха могут глянуть с любой, самой неожиданной страницы. Честертон – это взрослый, мечтающий вернуться в детство; Уайльд – взрослый, сохранивший, вопреки обиходным порокам и несчастьям, первозданную невинность.

Подобно Честертону, Лэнгу или Босуэллу, Уайльд из тех счастливцев, которые вполне обойдутся без одобрения критики и даже благосклонности читателей, поскольку их припасенное для нас доброжелательство несокрушимо и неизменно.

О Честертоне

Because He does not take away

The terror from the tree…

Chesterton, «A Second Childhood»[260]

Эдгар Аллан По писал новеллы ужасов с элементами фантастики или чистой bizarrerie[261]. Эдгар Аллан По изобрел детективную новеллу. Это так же бесспорно, как тот факт, что два эти жанра он не смешивал. Он не поручал аристократу Огюсту Дюпену установить давнее преступление Человека Толпы или объяснить, почему статуя в черно-красной комнате убила замаскированного принца Просперо. Честертон, напротив, со страстью и успехом изощрялся в подобных tours de force[262]. Каждая из новелл саги о патере Брауне сперва предлагает нам тайну, затем дает ей объяснение демонического или магического свойства, а в конце заменяет их объяснениями вполне посюсторонними. Достоинство этих кратких историй не только в мастерстве; мне кажется, я в них вижу зашифрованную историю жизни самого Честертона, символ или отражение Честертона. Повторение вышеприведенной схемы в течение ряда лет и в ряде книг («The Man Who Knew Too Much», «The Poet and the Lunatics», «The Paradoxes of Mr. Pond»)[263], на мой взгляд, подтверждает, что дело тут в существе формы, а не в риторическом приеме. Ниже я пытаюсь дать толкование этой формы.

Вначале необходимо припомнить некоторые слишком известные факты. Честертон был католиком; Честертон верил в «Средневековье прерафаэлитов» («Of London, small and white, and clean»)[264]. Честертон, подобно Уитмену, грешил мнением, что самый факт существования настолько чудесен, что никакие злоключения не могут избавить нас от несколько комической благодарности. Подобные взгляды, возможно, верны, однако они вызывают лишь весьма умеренный интерес; предполагать, будто ими исчерпывается Честертон, значит забыть, что кредо человека – это конечный этап ряда умственных и эмоциональных процессов и что человек есть весь этот ряд. В нашей стране католики Честертона превозносят, вольнодумцы отвергают. Как всякого писателя, исповедующего некое кредо, Честертона по нему судят, по нему хулят или хвалят. Его случай схож с судьбой Киплинга, о котором всегда судят по отношению к Британской империи.

По и Бодлер, подобно злобному Уризену Блейка, вознамерились создать мир страха; и естественно, что их творчество изобилует всевозможными ужасами. Честертон, как мне кажется, не потерпел бы обвинения в том, что он мастер кошмаров, monstrorum artifex (Плиний, XXVIII, 2), тем не менее он неотвратимо предается чудовищным предположениям. Он спрашивает, может ли человек иметь три глаза, а птица – три крыла; вопреки пантеистам, он говорит об обнаруженном им в раю мертвеце, о том, что духи в ангельских хорах все как есть на одно лицо[265]; он рассказывает о тюремной камере из зеркал, о лабиринте без центра, о человеке, пожираемом металлическими автоматами, о дереве, пожирающем птиц и вместо листьев покрытом перьями; он выдумывает («Man Who was Thursday»[266], VI), будто на восточных окраинах земли существует дерево, которое и больше и меньше, чем дерево, а на западном краю стоит нечто загадочное, некая башня, сама архитектура которой злокозненна. Близкое он определяет с помощью далекого и даже жестокого; говоря о своих глазах, называет их, как Иезекииль (1: 22), «изумительный кристалл», а описывая ночь, усугубляет древний ужас перед нею (Откр. 4: 6) и называет ее «чудовище, исполненное глаз». Не менее живописен рассказ «How I Found the Superman»[267]. Честертон беседует с родителями сверхчеловека; на вопрос о том, красив ли их сын, не выходящий из темной комнаты, они ему напоминают, что сверхчеловек создает свой собственный канон красоты, по которому и следует судить о нем («В этом смысле он прекраснее Аполлона. С нашей, разумеется, более низменной точки зрения…»); затем они соглашаются, что пожать ему руку нелегко («Вы понимаете, совсем другое строение…»); затем оказывается, что они не могут сказать, волосы у него или перья. Сквозняк его убивает, и несколько мужчин выносят гроб, судя по форме, не с человеком. Честертон рассказывает эту тератологическую фантазию в шутливом тоне.

Подобные примеры – их легко было бы умножить – показывают, что Честертон стремился не быть Эдгаром Алланом По или Францем Кафкой, однако что-то в замесе его «я» влекло его к жути – что-то загадочное, неосознанное и нутряное. Не зря же посвятил он свои первые произведения защите двух великих готических мастеров – Браунинга и Диккенса; не зря повторял, что лучшая книга, созданная в Германии, – это сказки братьев Гримм. Он бранил Ибсена и защищал (пожалуй, безнадежно) Ростана, однако тролли и Пуговичник в «Пер Гюнте» созданы из материи его снов – the stuff his dreams were made of. Этот разлад, это ненадежное подавление склонности к демоническому определяют натуру Честертона. Символ его внутренней борьбы я вижу в приключениях патера Брауна, каждое из которых стремится объяснить с помощью только разума некий необъяснимый факт[268]. Вот почему в первом абзаце моей заметки я и сказал, что эти новеллы – зашифрованная история Честертона, символы и отражения Честертона. Это и все, разве что «разум», которому Честертон подчинил свое воображение, был, собственно, не разум, а католическая вера или же совокупность вымыслов еврейской религии, подчиненных Платону и Аристотелю.

Мне вспоминаются две контрастирующие притчи. Первая – из первого тома сочинений Кафки. Это история человека, добивающегося, чтобы его пропустили к Закону. Страж у первых врат говорит ему, что за ними есть много других[269] и там, от покоя к покою, врата охраняют стражи один могущественнее другого. Человек усаживается и ждет. Проходят дни, годы, и человек умирает. В агонии он спрашивает: «Возможно ли, что за все годы, пока я ждал, ни один человек не пожелал войти, кроме меня?» Страж отвечает: «Никто не пожелал войти, потому что эти врата были предназначены только для тебя. Теперь я их закрою». (Кафка комментирует эту притчу, еще больше ее усложняя, в девятой главе «Процесса».) Вторая притча – в «Pilgrim’s Progress» Беньяна. Народ с вожделением глядит на замок, охраняемый множеством воинов; у входа стоит страж с книгой, чтобы записать в ней имя того, кто будет достоин войти. Один храбрец приближается к стражу и говорит: «Запиши мое имя, господин». Затем выхватывает меч и бросается на воинов; наносит и сам получает кровавые раны, пока ему не удается в схватке проложить себе путь и войти в замок.

Честертон посвятил свою жизнь писанию второй притчи, но что-то всегда его влекло писать первую.

Ранний Уэллс

Хэррис сообщает, что, когда у Оскара Уайльда спросили его мнение об Уэллсе, он ответил: «Научный Жюль Верн».

Приговор этот вынесен был в 1899 году; легко догадаться, что Уайльд не столько думал о том, чтобы охарактеризовать Уэллса или уничтожить его, сколько спешил перейти к другой теме. Сегодня Г. Дж. Уэллс и Жюль Верн – имена несопоставимые. Все мы это чувствуем, однако анализ смутных оснований подобного чувства может оказаться не лишним.

Наиболее очевидное из этих оснований – технического рода. Уэллс (прежде чем обречь себя на роль мыслителя-социолога) был великолепным повествователем, наследником лаконической манеры Свифта и Эдгара Аллана По; Верн был трудолюбивым, улыбчивым поденщиком. Верн писал для подростков, Уэллс – для всех возрастов. Есть и другое различие, иногда отмечавшееся самим Уэллсом: фантастика Верна занимается правдоподобно-возможным (подводная лодка, корабль, превосходящий размерами корабли 1872 года, открытие Южного полюса, говорящая фотография, перелет через Африку на воздушном шаре, доходящие до центра Земли кратеры погасшего вулкана); фантастика Уэллса трактует о воображаемо-возможном (человек-невидимка, цветок, пожирающий человека, хрустальное яйцо, в котором видно происходящее на Марсе) и даже о невозможном: человек, возвращающийся из будущего с цветком, который там расцветет; человек, возвращающийся из другой жизни с сердцем, перемещенным в правую сторону, ибо его всего вывернули наоборот, как в зеркальном отражении. Я читал, что Верн, возмущенный вольностями, которые позволял себе автор «The First Men on the Moon»[270], с возмущением сказал: «Il invente!»[271]

На мой взгляд, указанные мною основания достаточно вески, однако они не объясняют, почему Уэллс бесконечно превосходит автора «Héctor Servadac»[272], равно как Рони, Литтона, Роберта Пэлтока, Сирано и любого другого предшественника его методов[273]. Сказать, что его сюжеты более увлекательны, – не решает проблему. В книгах солидного объема сюжет не может быть более чем поводом, отправной точкой. Он важен для создания произведения, но не для наслаждения чтением. То же самое можно наблюдать во всех жанрах; лучшие детективные повести держатся не только на сюжете. (Будь сюжет всем, тогда не было бы «Дон Кихота» и Шоу стоял бы ниже О’Нила.) По моему мнению, превосходство ранних романов Уэллса – «The Island of Dr. Moreau»[274] или, к примеру, «The Invisible Man»[275] – объясняется причиной более глубокой. То, что они нам сообщают, не только талантливо придумано, но и символично для процессов, тем или иным образом присущих судьбе каждого человека. Преследуемый человек-невидимка, которому, чтобы уснуть, приходится закрывать глаза тканью, ибо его веки не отражают света, – это наше одиночество и наши страхи; пещера – обиталище чудовищ, которые сидят там и гнусаво бормочут во мраке свое раболепное кредо, – это Ватикан и Лхаса. Долго живущему произведению всегда свойственна безграничная и пластичная многосмысленность; подобно Апостолу, оно есть всё для всех; оно – зеркало, показывающее черты читателя, а также карта мира. И все это вдобавок должно получаться незаметно и ненарочито, почти против воли автора; автор должен как бы не подозревать о символическом значении. С такой вот светлой наивностью и создавал Уэллс свои ранние фантастические этюды – на мой взгляд, самое изумительное во всем его изумительном наследии.

Те, кто утверждает, что искусство не должно пропагандировать какие-либо теории, обычно имеют в виду теории, противоречащие их собственным. Ко мне это, естественно, не относится; я благодарен Уэллсу за его теории и почти все их разделяю, я лишь сожалею, что он их вплетает в ткань повествования. Достойный наследник британских номиналистов, Уэллс осуждает нашу привычку говорить о «неколебимости Англии» или о «кознях Пруссии»; его аргументы против этих вредных мифов, по-моему, безупречны, но я этого не сказал бы о приеме введения их в историю сна мистера Парэма. Пока автор ограничивается рассказом о событиях или передачей тонких нюансов человеческого сознания, мы можем считать его всезнающим, можем сравнивать его со Вселенной или с Богом; но как только он унизит себя до рассуждений, мы понимаем, что он способен ошибаться. Жизнь движется делами, а не рассуждениями; Бог для нас приемлем тогда, когда Он утверждает: «Я есмь Сущий» (Исх. 3: 14), а не тогда, когда провозглашает и анализирует, как Гегель или Ансельм, argumentum ontologicum[276]. Бог не должен быть богословом; писатель не должен ослаблять мирскими рассуждениями ту мгновенно возникающую веру, которой от нас требует искусство. Есть и другая причина: если автор выказывает отвращение к какому-нибудь персонажу, нам кажется, что он не вполне его понимает, что он признает необязательность этого персонажа для себя. Тогда мы перестаем доверять его всепониманию, как перестали бы доверять всепониманию Бога, который поддерживал бы рай или ад. Как писал Спиноза («Этика», 5, 17), Бог никого не ненавидит и никого не любит.

Подобно Кеведо, Вольтеру, Гёте и еще немногим, Уэллс не столько литератор, сколько целая литература. Он сочинял книги многословные, в которых в какой-то мере воскресает грандиозный, счастливый талант Чарльза Диккенса, он придумал много социологических притч, сооружал энциклопедии, расширял возможности романа, переработал для нашего времени Книгу Иова, это великое древнееврейское подражание диалогу Платона, он издал превосходную автобиографию, свободную равно от гордыни и от смирения, он боролся с коммунизмом, нацизмом и христианством, полемизировал (вежливо и убийственно) с Беллоком, писал историю прошлого, писал историю будущего, запечатлевал жизнь людей реальных и вымышленных. Из оставленной им для нас обширной и разнообразной библиотеки ничто не восхищает меня так, как его рассказы о некоторых жестоких чудесах: «The Time Machine»[277], «The Island of Dr. Moreau», «The Plattner Story»[278], «The First Men on the Moon». Это первые прочитанные мною книги – возможно, они будут и последними… Думаю, что они, подобно образам Тесея или Агасфера, должны врасти в общую память рода человеческого, и надеюсь, что они будут размножаться в пределах своей сферы и переживут и славу того, кто их написал, и язык, на котором были написаны.

«Биатанатос»

Благодаря Де Куинси (которому я обязан настолько, что упомянуть одну часть долга значило бы скрыть или не признать другие) я впервые узнал о «Биатанатосе». Этот трактат был написан в начале XVII века великим поэтом Джоном Донном[279], который оставил рукопись сэру Роберту Карру, оговорив лишь два запрета: «печатать ее или предавать огню». Донн умер в 1631-м; в 1642-м разразилась гражданская война; в 1644-м старший сын поэта отдал старую рукопись в печать, чтобы «спасти ее от огня». «Биатанатос» занимает около двухсот страниц; Де Куинси («Writings», VIII, 336) резюмирует их так: «Самоубийство есть одна из форм убийства». Специалисты по каноническому праву подразделяют убийства на преднамеренные и по необходимости; с точки зрения логики это разграничение может быть применимо и к самоубийству. Подобно тому как не каждое лицо, совершившее убийство, является убийцей, так и не всякий, кто наложил на себя руки, совершил смертный грех. Таков вполне понятный тезис «Биатанатоса», провозглашенный уже в подзаголовке: «The Self-homicide is not so naturally sin that it may never be otherwise»[280]; он проиллюстрирован – или исчерпан – обстоятельным каталогом невероятных или достоверных примеров: от Гомера[281], написавшего «тысячу вещей, которых никто, кроме него, не мог понять, и который, как говорят, повесился из-за того, что не смог разгадать загадку рыбаков», до пеликана, символа отцовской любви, и пчел, которые, согласно «Шестодневу» Амвросия Медиоланского, «убивают сами себя, если нарушают законы царя своего». Каталог занимает три страницы, и на них я обнаружил проявление некоторого тщеславия: включены спорные примеры («Фест, любимец Домициана, наложивший на себя руки, чтобы скрыть последствия кожной болезни»), но опущены весьма убедительные: Сенека, Фемистокл, Катон, – которые могли показаться слишком простыми.

Эпиктет («Помни главное – дверь открыта») и Шопенгауэр («Является ли монолог Гамлета размышлением преступника?») на своих страницах оправдали самоубийство; однако изначальная уверенность в правоте этих защитников заставляет нас читать их без должного внимания. То же случилось со мной при чтении «Биатанатоса», пока я не понял (или не подумал, что понял), что под видимым всем аргументом сокрыт аргумент эзотерический.

Мы никогда не узнаем, писал ли Донн свой «Биатанатос», изначально желая намекнуть на этот таинственный довод, или же им руководило мгновенное и смутное предвидение этого аргумента. Последнее мне кажется более вероятным; гипотеза о книге, в которой А означает Б, подобно криптограмме, выглядит искусственной, иное дело – мысль о книге, порожденной несовершенной интуицией. Хью Фоссет предположил, что Донн намеревался увенчать оправдание самоубийства своим же самоубийством; то, что Донн играл с этой идеей, – возможно или вероятно; то, что этого достаточно для объяснения «Биатанатоса», – просто смешно.

В третьей части своего трактата Донн обращается к добровольным смертям, упоминаемым в Священном Писании, – и больше всего страниц он уделяет смерти Самсона. Он начинает с утверждения, что этот «великий муж» является эмблемой Христа; его можно считать таким же архетипом, каким для греков был Геракл. Франсиско де Витория и иезуит Григорий Валенсийский не стали включать Самсона в перечень самоубийц; Донн, чтобы их опровергнуть, приводит последние слова, которые Самсон произнес перед тем, как свершить отмщение: «Умри, душа моя, с Филистимлянами!» (Суд. 16: 30). Подобным же образом Донн отвергает и предположение святого Августина, утверждающего, что Самсон, сломавший колонны храма, не был виновен ни в смертях других людей, ни в своей собственной, но повиновался Святому Духу, «как и меч служит орудием тому, кто им пользуется» («О Граде Божием», I, 20). Доказав несостоятельность этого предположения, Донн завершает главу сентенцией Бенедикта Перейры, которая гласит, что Самсон – как в своей смерти, так и в иных своих деяниях – есть символ Христа.

Квиетисты, вывернув наизнанку тезис Августина, посчитали, что Самсон «умертвил себя и филистимлян по дьявольскому наущению» («Heterodoxos español»[282], V, I, 8); Мильтон («Samson Agonistes»[283], in fine)[284] освободил Самсона от вмененного ему самоубийства; подозреваю, что Донн видел в этой казуистической проблеме не более чем метафору или образ. Его не заботило дело Самсона – да и почему должно было заботить? – или же Самсон интересовал Донна только как «эмблема Христа». В Ветхом Завете нет ни одного героя, которого не попытались возвысить до этой фигуры; для святого Павла Адам – предтеча Того, кто должен прийти; для святого Августина Авель олицетворяет смерть Спасителя, а его брат Сиф – воскресение; для Кеведо «чудесным прообразом Христа» был Иов. Донн привел столь тривиальную аналогию, чтобы его читатель понял: «Сказанное выше о Самсоне может быть ложью; сказанное о Христе – нет».

Главу, в которой прямо говорится о Христе, восторженной не назовешь. Донн ограничивается цитированием двух фрагментов из Священного Писания: «И жизнь Мою полагаю за овец» (Ин. 10: 15) и любопытной формулировки «отдал душу», которую упоминает каждый из четырех евангелистов в значении «умер». Исходя из этих фрагментов, подтверждаемых стихом «Никто не отнимет ее у Меня, но Я Сам отдаю ее» (Ин. 10: 18), Донн заключает, что Христа убили не крестные муки и что Он на самом деле покончил с собой, чудесным и добровольным образом отпустив свою душу. Донн высказал это предположение в 1608-м; в 1631-м он включил его в проповедь, которую прочел на пороге смерти в часовне дворца Уайтхолл.

Заявленная цель «Биатанатоса» – оправдать самоубийство; основополагающая – указать, что Христос покончил с собой[285]. То, что доказательство этого тезиса Донн свел к стиху из святого Иоанна и повторению формулы «отдать душу», – маловероятно и даже немыслимо; без сомнения, он предпочел не заострять внимание на кощунственной теме. Для христианина жизнь и смерть Христа является центральным событием всемирной истории; предшествующие века его готовили, последующие – отражают. Не был сотворен Адам из праха земного, твердь не отделила воды от вод, но Отец уже знал, что Сын умрет на кресте и сотворил землю и небо как декорацию для Его будущей смерти. Донн полагает, что Иисус принял смерть добровольно, а это значит, что и стихии, и Вселенная, и поколения людей, и Египет, и Рим, и Вавилон, и Иудея были сотворены из небытия, чтобы умертвить Его; вероятно, железо было создано для гвоздей, шипы – для тернового венца, а кровь и вода – для ран. Эта барочная идея различима в «Биатанатосе». Идея бога, который создает Вселенную, чтобы построить эшафот для себя самого.

Перечитав эту заметку, я подумал о трагической фигуре Филиппа Батца, который вошел в историю философии под фамилией Майнлендер. Он был, как и я, увлеченным читателем Шопенгауэра. Под его влиянием (и, может быть, под влиянием гностиков) он вообразил, что мы – осколки некоего бога, который уничтожил себя в начале времен, поскольку жаждал небытия. Всеобщая история – мрачная агония этих осколков. Майнлендер родился в 1841 году; в 1876 году он опубликовал свою книгу «Философия искупления». В том же году он покончил с собой.

Паскаль

По словам моих друзей, мысли Паскаля будят в них мысль. Разумеется, нет такой вещи на свете, которая бы не могла стать толчком для мысли; однако мне эти врезающиеся в память осколки никогда не представлялись решением каких бы то ни было проблем, мнимых или подлинных. Мне они представлялись предикатами Паскаля как субъекта – своего рода чертами или свойствами Паскаля. И так же как формула «quintessence of dust»[286] помогает понять не людей вообще, а принца Гамлета, формула «мыслящая тростинка»[287] помогает понять не людей вообще, а одного человека – Паскаля.

Кажется, Валери обвиняет Паскаля в намеренной драматизации. И верно, из его книги встает не образ учения или диалектического метода, а фигура поэта, затерянного во времени и пространстве. Во времени, поскольку будущее и прошлое бесконечны, а значит, не существует никакого «сейчас»; в пространстве, поскольку все равноудалено от бесконечно большого и от бесконечно малого, а значит, не существует никакого «здесь». Паскаль презрительно отзывается о «взглядах Коперника», однако в написанном им самим чувствуется головокружение богослова, который вырван из мира «Альмагеста» и заброшен в мир Кеплера и Джордано Бруно. Универсум Паскаля – тот же, что у Лукреция (и Спенсера), но бесконечность, опьянявшая римлянина, пугает француза. Верно и другое: Паскаль ищет Бога, Лукреций предлагает освободить нас от страха перед богами.

Паскаль, как уверяют, Бога нашел. И все-таки сознание этого счастья красноречиво у него куда меньше, чем сознание своего одиночества. Вот где ему нет равных – достаточно напомнить знаменитый фрагмент 207 по изданию Бруншвига («Сколько царств о нас и не ведает!») и другой, за ним следующий, где Паскаль говорит о «бесконечной протяженности пространств, мне неведомых и не ведающих обо мне». Емкое слово «царства» и завершающий презрительный глагол производят ощущение почти физическое; однажды мне пришло в голову: не восходит ли это восклицание к Библии? Помню, что перерыл Писание, но не нашел места, которое искал и которого, скорей всего, не было, но нашел полную ему противоположность с устрашающими словами о человеке, чувствующем себя до мозга костей нагим под бдительным оком Бога. Апостол говорит (1 Кор. 13: 12): «Теперь мы видим как бы сквозь тусклое стекло, гадательно, тогда же лицом к лицу; теперь знаю я отчасти, а тогда познáю, подобно как я познан».

Еще один пример – из фрагмента 72. Во втором абзаце Паскаль утверждает, что природа (пространство) это «бесконечная сфера, центр которой везде, окружность – нигде». Эту сферу Паскаль мог найти у Рабле (III, 13), который приписывает ее Гермесу Трисмегисту, или в полном символов «Roman de la Rose», куда она попала, видимо, от Платона. Это несущественно; важно, что метафора, использованная Паскалем для обозначения пространства, употреблялась его предшественниками (и сэром Томасом Брауном в его «Religio Medici»)[288] для обозначения Божества[289]. Паскаля поражает величие не Творца, а Творения.

Когда Паскаль находит бессмертные слова для разлада и нищеты («On mourra seul»)[290], он – одна из самых волнующих фигур европейской истории; когда вносит в апологетику математическое исчисление вероятностей, он – одна из самых ее бессодержательных и легкомысленных фигур. Он – не мистик; он – из тех разоблаченных Сведенборгом христиан, которые считают рай наградой, а преисподнюю – наказанием и, привыкнув к меланхолическим размышлениям, не умеют разговаривать с ангелами[291]. Им не так важен Бог, как опровержение Его врагов.

Настоящее издание[292] намеревалось с помощью сложной системы типографских значков передать «незавершенность, непричесанность и путаницу» рукописи; с этой задачей оно, как легко убедиться, блестяще справилось. Примечания, напротив, неудовлетворительны. Так, на странице 71 первого тома дан фрагмент, где Паскаль в семи параграфах развивает известное космологическое доказательство Аквината и Лейбница; публикатор его не опознаёт и замечает: «Вероятно, автор обращается здесь к неверующим».

Под некоторыми текстами публикатор приводит параллельные места из Монтеня или Священного Писания; круг источников можно расширить. Для иллюстрации «пари» стоило бы привести тексты Арнобия, Сирмона и Альгазеля, которые указывает Асин Паласьос («Следы ислама», Мадрид, 1941); для иллюстрации фрагмента против живописи – пассаж из десятой книги «Государства», где говорится, что Бог создал архетип стола, плотник – подобие архетипа, а живописец – подобие подобия; для иллюстрации 72-го фрагмента («Je lui veux peindre l’immensité… dans 1’enceinte de ce raccourci d’atome…»)[293] – его предвосхищение в понятии микрокосма, у Лейбница («Монадология», 67) и Гюго («La chauve-souris»)[294]:

Le moindre grain de sable est un globe qui roule

Traînant comme la terre une lugubre foule

Qui s’abhorre et s’acharme…[295]

Демокрит полагал, что в бесконечности повторяются те же миры, где те же люди неукоснительно повторяют те же судьбы. Паскаль (на которого могли, кроме прочего, повлиять слова Анаксагора о том, что любая вещь заключает в себе весь мир) включил в каждый из этих миров множество ему подобных: теперь любой атом пространства содержал в себе вселенную, а любая вселенная представляла собой атом. Логично предположить (хоть об этом и не сказано), что Паскаль увидел, как до бесконечности умножается в этих мирах.

Аналитический язык Джона Уилкинса

Я обнаружил, что в четырнадцатом издании «Encyclopaedia Britannica» пропущена статья о Джоне Уилкинсе. Оплошность можно оправдать, если вспомнить, как сухо статья была написана (двадцать строк чисто биографических сведений: Уилкинс родился в 1614 году; Уилкинс умер в 1672 году; Уилкинс был капелланом Карла Людвига, курфюрста пфальцского; Уилкинс был назначен ректором одного из оксфордских колледжей; Уилкинс был первым секретарем Королевского общества в Лондоне и т. д.); но оплошность эта непростительна, если вспомнить о философском творчестве Уилкинса. У него было множество любопытнейших счастливых идей: его интересовали богословие, криптография, музыка, создание прозрачных ульев, движение невидимой планеты, возможность путешествия на Луну, возможность и принципы всемирного языка. Этой последней проблеме он посвятил книгу «An Essay towards a Real Character and a Philosophical Language»[296] (600 страниц большого ин-кварто, 1668). В нашей Национальной библиотеке нет экземпляров этой книги; для моей заметки я обращался к книгам «The Life and Times of John Wilkins» [297](1910) П. А. Райта-Хендерсона; «Woerterbuch der Philosophic» [298]Фрица Маутнера (1925); «Delphi»[299] Э. Сильвии Пенкхэрст; «Dangerous Thoughts»[300] Лэнселота Хогбена.

Всем нам когда-либо приходилось слышать неразрешимые споры, когда некая дама, расточая междометия и анаколуфы, клянется, что слово «луна» более (или менее) выразительно, чем слово «moon»[301]. Кроме самоочевидного наблюдения, что односложное «moon», возможно, более уместно для обозначения очень простого объекта, чем двусложное «луна», ничего больше тут не прибавить; если не считать сложных и производных слов, все языки мира (не исключая волапюка Иоганна Мартина Шлейера и романтической «интерлингвы» Пеано) одинаково невыразительны. В любом издании Грамматики Королевской академии непременно будут восхваления «завидного сокровища красочных, метких и выразительных слов богатейшего испанского языка», но это – чистейшее хвастовство, без всяких оснований. А тем временем эта же Королевская академия через каждые несколько лет разрабатывает словарь, определяющий испанские слова… В универсальном языке, придуманном Уилкинсом в середине XVII века, каждое слово само себя определяет. Декарт в письме, датированном еще ноябрем 1629 года, писал, что с помощью десятичной цифровой системы мы можем в один день научиться называть все количества вплоть до бесконечности и записывать их на новом языке, языке цифр[302]; он также предложил создать аналогичный всеобщий язык, который бы организовал и охватил все человеческие мысли. В 1664 году Джон Уилкинс взялся за это дело.

Он разделил все в мире на сорок категорий, или «родов», которые затем делились на «дифференции», а те в свою очередь на «виды». Для каждого рода назначался слог из двух букв, для каждой дифференции – согласная, для каждого вида – гласная. Например: de означает стихию; deb – первую из стихий, огонь; deba – часть стихии, огня, отдельное пламя. В аналогичном языке Летелье (1850) а означает животное; ab – млекопитающее; abo – плотоядное; aboj – из семейства кошачьих; aboje – кошку; abi – травоядное; abiv – из семейства лошадиных, и т. д. В языке Бонифасио Сотоса Очандо (1845) imaba – здание; imaka – сераль; imafe – приют; imafo – больница; imarri – пол; imego – хижина; imaru – вилла; imedo – столб; imede – дорожный столб; imela – потолок; imogo – окно; bire – переплетчик; birer – переплетать. (Последним списком я обязан книге, вышедшей в Буэнос-Айресе в 1886 году: «Курс универсального языка» д-ра Педро Маты.)

Слова аналитического языка Джона Уилкинса – это не неуклюжие произвольные обозначения; каждая из их букв имеет свой смысл, как то было с буквами Священного Писания для каббалистов. Маутнер замечает, что дети могли бы изучать этот язык, не подозревая, что он искусственный, и лишь потом, после школы, узнавали бы, что это также универсальный ключ и тайная энциклопедия.

Ознакомившись с методом Уилкинса, придется еще рассмотреть проблему, которую невозможно или весьма трудно обойти: насколько удачна система из сорока делений, составляющая основу его языка. Взглянем на восьмую категорию – категорию камней. Уилкинс их подразделяет на обыкновенные (кремень, гравий, графит), среднедрагоценные (мрамор, амбра, коралл), драгоценные (жемчуг, опал), прозрачные (аметист, сапфир) и нерастворяющиеся (каменный уголь, голубая глина и мышьяк). Как и восьмая, почти столь же сумбурна девятая категория. Она сообщает нам, что металлы бывают несовершенные (киноварь, ртуть), искусственные (бронза, латунь), отделяющиеся (опилки, ржавчина) и естественные (золото, олово, медь). Красота фигурирует в шестнадцатой категории – это живородящая, продолговатая рыба. Эти двусмысленные, приблизительные и неудачные определения напоминают классификацию, которую доктор Франц Кун приписывает одной китайской энциклопедии под названием «Небесная империя благодетельных знаний». На ее древних страницах написано, что животные делятся на а) принадлежащих императору, б) набальзамированных, в) прирученных, г) сосунков, д) сирен, е) сказочных, ж) отдельных собак, з) включенных в эту классификацию, и) бегающих как сумасшедшие, к) бесчисленных, л) нарисованных тончайшей кистью из верблюжьей шерсти, м) прочих, н) разбивших цветочную вазу, о) похожих издали на мух. В Брюссельском библиографическом институте также царит хаос; мир там разделен на 1000 отделов, из которых 262-й содержит относящееся к папе, 282-й – относящееся к Римско-католической церкви, 263-й – к празднику Тела Господня, 268-й – к воскресным школам, 298-й – к мормонству, 294-й – к брахманизму, буддизму, синтоизму и даосизму. Не чураются там и смешанных отделов, например 179-й: «Жестокое обращение с животными. Защита животных. Дуэль и самоубийство с точки зрения морали. Пороки и различные недостатки. Добродетели и различные достоинства».

Итак, я показал произвольность делений у Уилкинса, у неизвестного (или апокрифического) китайского энциклопедиста и в Брюссельском библиографическом институте; очевидно, не существует классификации мира, которая бы не была произвольной и проблематичной. Причина весьма проста: мы не знаем, что такое мир. «Мир, – пишет Давид Юм, – это, возможно, примитивный эскиз какого-нибудь ребячливого бога, бросившего работу на полпути, так как он устыдился своего неудачного исполнения; мир – творение второразрядного божества, над которым смеются высшие боги; мир – хаотическое создание дряхлого бога, вышедшего в отставку и давно уже скончавшегося» («Dialogues Concerning Natural Religion»[303], V, 1779). Можно пойти дальше, можно предположить, что мира в смысле чего-то ограниченного, единого, мира в том смысле, какой имеет это претенциозное слово, не существует. Если же таковой есть, то нам неведома его цель; мы должны угадывать слова, определения, этимологии и синонимы таинственного словаря Бога.

Невозможность постигнуть божественную схему мира не может, однако, отбить у нас охоту создавать наши, человеческие схемы, хотя мы понимаем, что они – временны. Аналитический язык Уилкинса – не худшая из таких схем. Ее роды и виды противоречивы и туманны; зато мысль обозначать буквами в словах разделы и подразделы, бесспорно, остроумна. Слово «лосось» ничего нам не говорит; соответственно слово «zana» содержит определение (для человека, усвоившего сорок категорий и видов в этих категориях): рыба, чешуйчатая, речная, с розовым мясом. (Теоретически можно себе представить язык, в котором название каждого существа указывало бы на все подробности его бытия, на его прошлое и будущее.)

Но оставим надежды и утопии. Самое, пожалуй, трезвое суждение о языке содержат следующие слова Честертона: «Человек знает, что в его душе есть оттенки более поразительные, многообразные и загадочные, чем краски осеннего леса… и, однако, он полагает, что эти оттенки во всех их смешениях и превращениях могут быть точно представлены произвольным механизмом хрюканья и писка. Он полагает, что из нутра какого-нибудь биржевика действительно исходят звуки, способные выразить все тайны памяти и все муки желания» («G. F. Watts», 1904, с. 88).

Кафка и его предшественники

Проследить предшественников Кафки я задумал давно. Прочитанный впервые, он был ни на кого не похож – излюбленный уникум риторических апологий; освоившись, я стал узнавать его голос, его привычки в текстах других литератур и других эпох. Приведу некоторые в хронологическом порядке.

Первый – парадокс Зенона о невозможности движения. Идущий из пункта А (утверждает Аристотель) никогда не достигнет пункта Б, поскольку сначала ему надо преодолеть половину пути между ними, но сначала – половину этой половины, а стало быть – половину теперь уже этой половины и так далее до бесконечности. Форма знаменитой задачи с точностью воспроизведена в «Замке»; путник, стрела и Ахилл – первые кафкианские персонажи в мировой литературе. Во втором тексте, подаренном мне случайно подвернувшейся книгой, дело уже не в форме, а в тоне. Речь о притче автора IX века по имени Хань Юй, ее можно найти в неподражаемой «Anthologie raisonnée de la littérature chinoise»[304] (1948), составленной Маргулье. Приведу заинтересовавший меня загадочный и бесстрастный пассаж: «Всем известно, что единорог – существо иного мира и предвещает счастье, – об этом говорят оды, труды историков, биографии знаменитых мужей и другие источники, чей авторитет бесспорен. Даже дети и простолюдинки знают, что единорог сулит удачу. Но зверь этот не принадлежит к числу домашних, редко встречается и с трудом поддается описанию. Это не конь или бык, не волк или олень. И потому, оказавшись перед единорогом, мы можем его не узнать. Известно, что это животное с длинной гривой – конь, а то, с рогами, – бык. Но каков единорог, мы так и не знаем»[305].

Источник третьего текста нетрудно предположить – это сочинения Кьеркегора. Духовное сродство двух авторов общепризнанно, но до сих пор, насколько я знаю, не привлек внимания один факт: изобилие у Кьеркегора и Кафки религиозных притч на материале современной обывательской жизни. Лаури в своей книге «Кьеркегор» (Oxford University Press, 1938) приводит две. Первая – история о фальшивомонетчике, приговоренном, не смыкая глаз, проверять подлинность кредитных билетов Английского банка; как бы не доверяя Кьеркегору, Бог, в свою очередь, поручил ему сходную миссию, следя, способен ли он притерпеться ко злу. Сюжет второй – путешествия к Северному полюсу. Датские священники возвестили с амвонов, что подобные путешествия ведут душу к вечному спасению. Однако им пришлось признать, что путь к полюсу нелегок и на такое приключение способен не каждый. В конце концов они объявляют: любое путешествие – скажем, пароходная прогулка из Дании в Лондон или воскресная поездка в церковь на извозчике – может, если посмотреть глубже, считаться истинным путешествием к Северному полюсу. Четвертое предвестье я обнаружил в стихотворении Браунинга «Fears and Scruples»[306], опубликованном в 1876 году. У его героя есть (он так уверяет) знаменитый друг, которого он, впрочем, ни разу не видел и от чьего покровительства нет ни малейших следов; правда, тот известен многими добрыми делами и существуют его собственноручные письма к герою. Но вот дела ставят под сомнение, письма графологи признают поддельными, и герой в последней строке спрашивает себя: «А если то был Бог?»

Приведу еще два рассказа. Один – из «Histoires désobligeantes»[307] Леона Блуа; его персонажи всю жизнь запасались глобусами, атласами, железнодорожными справочниками и чемоданами, но так никогда и не выбрались за пределы родного городка. Другой называется «Каркасонн» и принадлежит лорду Дансейни. Непобедимое войско отправляется в путь из бесконечного замка, покоряет царства, сталкивается с чудовищами, трудит пустыни и горы, так и не доходя до Каркасонна, хотя иногда видя его вдали. (Второй сюжет, легко заметить, просто переворачивает первый: там герои никак не покинут город, здесь – никак в него не прибудут.)

Если не ошибаюсь, перечисленные разрозненные тексты похожи на Кафку; если не ошибаюсь, они не во всем похожи друг на друга. Это и важно. В каждом из них есть что-то от Кафки, в одних больше, в других меньше, но не будь Кафки, мы бы не заметили сходства, а лучше сказать – его бы не было. Стихотворение Браунинга «Fears and Scruples» предвосхищает творчество Кафки, но, прочитав Кафку, мы другими глазами, гораздо глубже прочитали и сами стихи. Браунинг понимал их по-иному, чем мы сегодня. Лексикону историка литературы без слова «предшественник» не обойтись, но пора очистить его от всякого намека на спор или соревнование. Суть в том, что каждый писатель сам создает своих предшественников. Его творчество переворачивает наши представления не только о будущем, но и о прошлом[308]. Для такой связи понятия личности или множества попросту ничего не значат. Первоначальный Кафка времен «Betrachtung»[309] куда меньше предвещает Кафку сумрачных легенд и беспощадных контор, чем, скажем, Браунинг либо лорд Дансейни.

Буэнос-Айрес, 1951

О культе книг

В восьмой песни «Одиссеи» мы читаем, что боги создают злоключения, дабы будущим поколениям было о чем петь; заявление Малларме: «Мир существует, чтобы войти в книгу» – как будто повторяет через тридцать столетий ту же мысль об эстетической оправданности страданий. Две эти телеологии совпадают, однако, не полностью; мысль грека соответствует эпохе устного слова, мысль француза – эпохе слова письменного. У одного говорится о сказе, у другого – о книгах. Книга, всякая книга, для нас священный предмет; уже Сервантес, который, возможно, не все слушал, что люди говорят, читал все, «вплоть до клочков бумаги на улицах». В одной из комедий Бернарда Шоу огонь угрожает Александрийской библиотеке; кто-то восклицает, что сгорит память человечества, и Цезарь говорит: «Пусть горит. Это позорная память». Исторический Цезарь, я думаю, либо одобрил бы, либо осудил приписываемый ему автором приговор, но в отличие от нас не счел бы его кощунственной шуткой. Причина понятна: для древних письменное слово было не чем иным, как заменителем слова устного.

Как известно, Пифагор не писал; Гомперц («Griechische Denker»[310], I, 3) утверждает, что он поступал так, ибо больше верил в силу устного поучения. Более впечатляюще, чем воздержание Пифагора от письма, недвусмысленное свидетельство Платона. В «Тимее» он говорит: «Открыть создателя и отца нашей Вселенной – труд нелегкий, а когда откроешь, сообщить об этом всем людям невозможно», и в «Федре» излагает египетскую легенду, направленную против письменности (привычки, из-за которой люди пренебрегают упражнением своей памяти и зависят от написанных знаков), прибавляя, что книги подобны нарисованным фигурам, «которые кажутся живыми, но ни слова не отвечают на задаваемые им вопросы». Дабы смягчить или устранить этот недостаток, Платон придумал философский диалог. Учитель выбирает себе ученика, но книга не выбирает читателей, они могут быть злодеями или глупцами; это Платоново опасение звучит в словах Климента Александрийского, человека языческой культуры: «Благоразумнее всего не писать, но учиться и учить устно, ибо написанное остается» («Stromateis») – и в других, из того же трактата: «Писать в книге обо всем означает оставлять меч в руках ребенка», – которые также восходят к евангельским: «Не давайте святыни псам и не бросайте жемчуга вашего пред свиньями, чтобы они не попрали его ногами своими и, обратившись, не растерзали вас». Это изречение принадлежит Иисусу, величайшему из учителей, поучавших устно, который всего однажды написал несколько слов на земле, и никто их не прочитал (Ин. 8: 6).

Климент Александрийский писал о своем недоверии к письменности в конце II века; в конце IV века начался умственный процесс, который через много поколений привел к господству письменного слова над устным, пера – над голосом. Поразительный случай пожелал, чтобы писатель зафиксировал мгновение (вряд ли я преувеличиваю, говоря здесь «мгновение»), когда начался этот длительный процесс. Святой Августин в шестой книге своей «Исповеди» рассказывает: «Когда Амвросий читал, он пробегал глазами по страницам, проникая в их душу, делая это в уме, не произнося ни слова и не шевеля губами. Много раз – ибо он никому не запрещал входить и не было обыкновения предупреждать его о чьем-то приходе – мы видели, как он читает молча, всегда только молча, и, немного постояв, мы уходили, полагая, что в этот краткий промежуток времени, когда он, освободившись от суматохи чужих дел, мог перевести дух, он не хочет, чтобы его отвлекали, и, возможно, опасается, что кто-нибудь, слушая его и заметив трудности в тексте, попросит объяснить темное место или вздумает с ним спорить, и тогда он не успеет прочитать столько томов, сколько хочет. Я полагаю, он читал таким образом, чтобы беречь голос, который у него часто пропадал. Во всяком случае, каково бы ни было намерение подобного человека, оно, без сомненья, было благим». Святой Августин был учеником святого Амвросия, епископа Медиоланского, до 384 года; тринадцать лет спустя в Нумидии он пишет свою «Исповедь», и его все еще тревожит это необычное зрелище: сидит в комнате человек с книгой и читает, не произнося слов[311].

Этот человек переходил непосредственно от письменного знака к пониманию, опуская знак звучащий: странное искусство, зачинателем которого он был, искусство читать про себя, приведет к поразительным последствиям. По прошествии многих лет оно приведет к идее книги как самоцели, а не орудия для достижения некоей цели. (Эта мистическая концепция, перейдя в светскую литературу, определит необычные судьбы Флобера и Малларме, Генри Джеймса и Джеймса Джойса.) На понятие о Боге, который говорит с людьми, чтобы что-то им приказать и что-то запретить, накладывается понятие об Абсолютной Книге – о Священном Писании. Для мусульман Коран (также именуемый «Книга», «Аль Китаб») – это не просто творение Бога, как человеческие души или Вселенная; это один из атрибутов Бога, вроде Его вечности или Его гнева. В главе XIII мы читаем, что текст оригинала, «Мать Книги», пребывает на небе. Мухаммед Аль-Газали (Альгазель у схоластиков) заявил: «Коран записывают в книгу, произносят языком, запоминают сердцем, и, несмотря на это, он все время пребывает в обители Бога и на нем никак не сказывается то, что он странствует по написанным страницам и по человеческим умам». Джордж Сэйл замечает, что этот несотворенный Коран – не что иное, как его платоническая идея или архетип; вполне вероятно, что Альгазель, чтобы обосновать понятие «Мать Книги», пользовался архетипами, взятыми исламом из энциклопедий Братьев Чистоты и у Авиценны.

Евреи в экстравагантности превзошли мусульман. В первой главе их Библии содержится знаменитое изречение: «И сказал Бог: да будет свет; и стал свет»; каббалисты полагали, что сила веления Господа исходила из букв в словах. В трактате «Сефер Йецира» («Книга Творения»), написанном в Сирии или в Палестине около VI века, говорится, что Иегова Сил, Бог Израиля и всемогущий Бог, сотворил мир с помощью основных чисел от одного до десяти и с помощью двадцати двух букв алфавита. Что числа суть орудия или элементы Творения, – это догмат Пифагора и Ямвлиха; но что буквы играют ту же роль – это ясное свидетельство нового культа письма. Второй абзац второй главы гласит: «Двадцать две основные буквы: Бог их нарисовал, высек в камне, соединил, взвесил, переставил и создал из них все, что есть, и все, что будет». Затем сообщается, какая буква повелевает воздухом, какая водой, и какая огнем, и какая мудростью, и какая примирением, и какая благодатью, и какая сном, и какая гневом, и как (например) буква «каф», повелевающая жизнью, послужила для сотворения солнца в мире, среды в году и левого уха в теле.

Но христиане пошли еще дальше. Идея, что Бог написал книгу, побудила их вообразить, что Он написал две книги, одна из которых – Вселенная. В начале XVII века Фрэнсис Бэкон в своем «Advancement of Learning»[312] заявил, что Бог, дабы мы избежали заблуждений, дает нам две книги: первая – это свиток Писания, открывающий нам Его волю; вторая – свиток творений, открывающий нам Его могущество, и вторая представляет собою ключ к первой. Бэкон имел в виду нечто гораздо большее, чем яркая метафора: он полагал, что мир можно свести к основным формам (температура, плотность, вес, цвет), ограниченное число которых составляет abecedarium naturae[313], или ряд букв, которыми записан универсальный текст Вселенной[314]. Сэр Томас Браун в 1642 году написал: «Есть две книги, по которым я изучаю богословие: Священное Писание и тот универсальный и всем доступный манускрипт, который всегда у всех перед глазами. Кто не увидел Его в первом, те обнаружили Его во втором» («Religio Medici»[315], I, 16). В том же абзаце читаем: «Все существующее – искусственно, ибо Природа – это Искусство Бога». Прошло двести лет, и шотландец Карлейль в различных местах своих произведений, и в частности в своем эссе о Калиостро, превзошел догадку Бэкона: он провозгласил, что всемирная история – это Священное Писание, которое мы расшифровываем и пишем ощупью и в котором также пишут нас. Впоследствии Леон Блуа сказал: «Нет на земле ни одного человеческого существа, способного сказать, кто он. Никто не знает, зачем он явился на этот свет, чему соответствуют его поступки, его чувства, его мысли и каково его истинное имя, его непреходящее Имя в списке Света… История – это огромный литургический текст, где йоты и точки имеют не меньшее значение, чем строки или целые главы, но важность тех и других для нас неопределима и глубоко сокрыта» («L’âme de Napoléon»[316], 1912). Согласно Малларме, мир существует ради книги; согласно Блуа, мы – строки, или слова, или буквы магической книги, и эта вечно пишущаяся книга – единственное, что есть в мире, вернее, она и есть мир.

Соловей Джона Китса

Тот, кто перечитывает английскую лирику, не пройдет мимо «Оды соловью» чахоточного, нищего и, вероятно, несчастного в любви Джона Китса, сочиненной им, двадцатитрехлетним юношей, в хэмпстедском саду одной из апрельских ночей 1819 года. В пригородном саду Китс слышит вечного соловья Овидия и Шекспира, чувствует свою обреченность и противопоставляет ей нежную и неподвластную гибели трель незримой птицы. Китс как-то писал, что стихи должны появляться у поэта сами собой, как листья на дереве; всего за два-три часа он создал эту страницу неисчерпаемой и неотступной красоты, к которой позже почти не прикасался; достоинство ее неоспоримо, чего не скажешь о толковании. Узел проблем – предпоследняя строфа. Человек, нечаянный и краткий гость, обращается к птице, «которую не втопчут в прах алчные поколения» и чей сегодняшний голос слышала давним вечером в полях Израиля моавитянка Руфь.

В своей опубликованной в 1887 году монографии о Китсе Сидни Колвин, корреспондент и друг Стивенсона, обнаруживает (или выдумывает) в этой строфе зацепку, которую и подвергает разбору. Приведу его не лишенный любопытства вывод: «Греша против логики, а на мой взгляд, и теряя в поэзии, Китс противопоставляет здесь скоротечной жизни человека, под которым понимает индивида, нескончаемую жизнь птицы, то есть рода». Бриджес в 1895 году повторяет это обвинение; Ф. Р. Ливис в 1936-м поддерживает его, снабдив сноской: «Ошибочность подобного представления, естественно, искупается силой вызванного им поэтического чувства». В первой строфе Китс называет соловья «дриадой»; этого достаточно, чтобы еще один критик, Гэррод, всерьез сославшись на приведенный эпитет, заявил, будто в строфе седьмой птица именуется бессмертной, поскольку перед нами дриада, лесное божество. Ближе к истине Эми Лоуэлл: «Если у читателя есть хоть капля воображения или поэтического чувства, он без труда поймет, что Китс говорит не о поющем в этот миг соловье, а о соловьином роде».

Я привел пять суждений пяти прежних и нынешних критиков; по-моему, меньше других заблуждается североамериканка Эми Лоуэлл, но я бы не стал вслед за ней противопоставлять мимолетную птицу этой ночи соловьиному роду. Ключ, точный ключ к нашей строфе таится, подозреваю, в одном метафизическом параграфе Шопенгауэра, этой строфы не читавшего.

«Ода соловью» датируется 1819 годом, а в 1844-м вышел в свет второй том труда «Мир как воля и представление». В его 41-й главе читаем: «Спросим себя со всей возможной прямотой: разве ласточка, прилетевшая к нам этим летом, не та же самая, что кружила еще на заре мира, и разве за это время чудо сотворения из ничего на самом деле повторялось миллионы раз, чтобы всем на потеху столь же многократно кануть в абсолютное ничто? Пусть меня сочтут безумным, если я стану уверять, будто играющий передо мной котенок – тот же самый, что скакал и лазал здесь триста лет назад, но разве не пущее безумие считать его совершенно другим?» Иначе говоря, индивид есть в известном смысле род, а потому соловей Китса – это и соловей Руфи.

Китс мог без малейшей обиды писать: «Я ничего не знаю, поскольку ничего не читал», – но по странице школьного словаря он угадал дух Греции; вот свидетельство этой догадки (или перевоплощения): в неразличимом соловье одной ночи он почувствовал платоновского соловья идей. Китс, скорее всего неспособный объяснить слово «архетип», за четверть века предвосхитил тезис Шопенгауэра.

Разобравшись с одной проблемой, пора разобраться и с другой, совсем иного рода. Почему к нашему лежащему на поверхности толкованию не пришли Гэррод, Ливис и остальные? Ведь Ливис преподавал в одном из колледжей Кембриджа – города, который дал приют и само имя Cambridge platonists[317]; Бриджес написал в платоновском духе стихотворение «The Fourth Dimension»[318]. Кажется, простое перечисление этих фактов[319] еще больше затрудняет разгадку. Если не ошибаюсь, дело здесь в некоторых особенностях британского ума.

Кольридж как-то заметил, что люди рождаются на свет последователями либо Аристотеля, либо Платона. Для последних виды, роды и классы – реальность, для первых – мысленное обобщение; для первых язык – зыбкая игра символов, для вторых – карта мироздания. Последователь Платона видит в мире некий космос, порядок, а для приверженца Аристотеля порядок этот вполне может быть ошибкой или выдумкой нашего всегда одностороннего ума. Два этих противника шагают через широты и столетия, меняя языки и имена; с одной стороны, Парменид, Платон, Спиноза, Кант, Фрэнсис Брэдли; с другой – Гераклит, Аристотель, Локк, Юм, Уильям Джеймс. В кропотливых школах Средневековья все взывали к наставнику человеческого разума Аристотелю («Convivio»[320], IV, 2), однако номиналисты действительно шли за Аристотелем, тогда как реалисты следовали Платону. Английский номинализм XIV века ожил в педантичном английском номинализме века XVIII, и экономная формула Оккама «entia non sunt multiplicanda praeter necessitatem»[321] уже предполагает (или предсказывает) столь же категоричное «esse est percipi»[322]. Все мы, говорил Кольридж, рождаемся последователями либо Аристотеля, либо Платона; об английском уме можно сказать, что он из Аристотелева потомства. Для него реальны не отвлеченные понятия, но только индивиды, не соловей как род, а лишь этот конкретный соловей. Естественно (и даже неизбежно), что в Англии «Оду соловью» попросту не поняли.

В моих словах нет ни упрека, ни пренебрежения. Англичанин отвергает родовое, поскольку чувствует: несокрушимо, неподражаемо и своеобразно только индивидуальное. От немецких абстракций его спасает моральная щепетильность, а вовсе не отсутствие умозрительных способностей. Он не понимает «Оды соловью», и это великое непонимание дает ему силы быть Локком, Беркли или Юмом и в свои семьдесят создавать так никем и не услышанные предостережения «Индивида против государства».

Все языки мира дарят соловью певучие имена (nightingale, nachtigall, usignolo), словно мы инстинктивно стараемся не уронить достоинства его волшебных песен. Он столько восхищал поэтов, что стал почти нереальным и ближе ангелу, чем жаворонку. Начиная с саксонских загадок из Эксетерской книги («Я – древний певец, под вечер несущий радость в дома доблестных») и до трагической «Аталанты» Суинберна в английской поэзии не умолкает бессмертный соловей. Его славят Чосер и Шекспир, Мильтон и Мэтью Арнолд, но для нас его образ навсегда связан с Джоном Китсом, как образ тигра – с Уильямом Блейком.

Зеркало загадок

Представление, что в Священное Писание заложен (помимо буквального) некий символический смысл, не столь уж абсурдно и имеет давнюю историю: его высказывали Филон Александрийский, каббалисты, Сведенборг. Коль скоро истинность изложенных в Писании событий неоспорима (Бог – это истина; истина не лжет и т. д.), мы вынуждены признать, что люди, совершая их, помимо своей воли участвуют в пьесе, написанной заранее, втайне и предназначенной для них Богом. Отсюда до предположения, что история мироздания – а стало быть, и наши жизни, вплоть до мельчайших подробностей наших жизней, – проникнута неким абсолютным, символическим смыслом, путь не столь уж длинный. Пройти его суждено было многим, но выделяется среди всех Леон Блуа. (В проницательных «Фрагментах» Новалиса и в томе «The London Adventure»[323] «Автобиографии» Мейчена выдвинута схожая гипотеза, согласно которой внешний мир – формы, погода, луна – не что иное, как язык, который люди забыли или с трудом разгадывают. Ее высказывает и Де Куинси: «Даже бессвязные звуки бытия представляют собой некие алгебраические задачи и языки, которые предполагают свои решения, свою стройную грамматику и свой синтаксис, так что малые части творения могут быть сокрытыми зеркалами наибольших»[324].)

Один стих Первого послания к коринфянам святого апостола Павла (13: 12) привлек особое внимание Леона Блуа: «Videmus nuns per speculum in aenigmate: tunc autem facie ad faciem. Nunc cognosco ex parte: tune autem cognoscam sicut et cognitus sum». Торрес Амат переводит это весьма посредственно: «Пока мы видим Господа как бы в зеркале, расплывчатым отражением; потом же увидим Его лицом к лицу. Покуда знание мое о Нем несовершенно, а тогда познание мое о Нем предстанет во всей ясности, подобно тому как я сам познан». Сорок четыре слова выступают за двадцать два; трудно быть более многословным и беспомощным. Более точен Сиприано де Валера: «Сейчас мы видим сквозь зеркало, неотчетливо, а тогда увидим лицом к лицу. Сейчас я знаю лишь отчасти; а тогда познаю, подобно тому как я познан». Торрес Амат полагает, что стих раскрывает наше видение природы Бога; Сиприано де Валера (и Леон Блуа) усматривает в нем раскрытие природы нашего видения как такового.

Насколько мне известно, Блуа не придал своим рассуждениям законченный вид. В его обширном фрагментарном наследии (в котором, как всем известно, преобладают жалобы и обиды) мы обнаруживаем различные частные толкования. Вот некоторые из них, обнаруженные мной на броских страницах «Le mendiant ingrat», «Le Vieux de la Montagne» и «L’invendable»[325]. He уверен, что мне удалось выяснить все: надеюсь, что специалист по творчеству Леона Блуа (каковым я не являюсь) меня дополнит и подправит.

Первое толкование датируется июнем 1894 года. Вот его перевод: «Изречение святого Павла: „Videmus nunc per speculum in aenigmate“ приоткрывает завесу над сущей Бездной – душой человека. Пугающая неисчислимость бездн, таящихся в тверди небесной, иллюзорна, ибо она – всего лишь отражение бездн нашего внутреннего мира, видимое в „зеркале“. Нам следует обратить взор свой внутрь и произвести сложнейшие астрономические расчеты в беспредельности наших сердец, ради которых Господь пошел на смерть… Мы видим Млечный Путь только потому, что он воистину существует в нашей душе».

Второе относится к ноябрю того же года. «Мне вспомнилась одна моя давняя мысль. Царь является правителем и духовным отцом ста пятидесяти миллионов людей. Однако лежащая на нем безмерная ответственность мнима. В сущности, перед Богом он отвечает за весьма малое число своих ближних. Если во времена его правления бедняки в его империи были угнетены, если его правление принесло неисчислимые бедствия, кто знает, не был ли истинным и единственным их виновником слуга, чистивший его обувь? А проникни наш взгляд в сокровенные глубины, кто оказался бы там царем, кто королем, а кто кичился бы тем, что он простой слуга?»

Третье я обнаружил в письме, написанном в декабре: «Всё – лишь символ, даже самая жгучая скорбь. Все мы подобны тем спящим, которые кричат во сне. И нам неведомо, не ведет ли причина наших огорчений к той радости, что нас ждет. Согласно святому Павлу, сейчас мы видим „per speculum in aenigmate“, то есть „гадательно, сквозь стекло“, и будем видеть так до пришествия Того, который весь пламень огненный и который должен обучить нас всему на свете».

Четвертое датировано маем 1904 года: «Per speculum in aenigmate, – сказал святой Павел. – Все, что мы видим, мы видим перевернутым. Желая дать, мы обретаем и т. д. А значит (как поведала мне одна возлюбленная страждущая душа), мы пребываем на небе, а Бог претерпевает мучения на земле».

Пятое датируется маем 1908 года: «Сколь ужасны мысли Жанны относительно „per speculum“. Радости этого мира могут оказаться адскими муками, увиденными в зеркале, перевернутыми».

Шестое датируется 1912 годом. Им проникнута каждая страница книги «L’âme de Napoléon»[326], цель которой – разгадать, что за символ являл собой Наполеон, рассматриваемый как предтеча другого героя – также человека – символа, – который еще грядет. Достаточно привести два фрагмента. Первый: «Любой из нас живет на земле, дабы служить неким неведомым ему самому символом и дабы воплотиться в песчинку или гору, в том незримом сырье, которое пойдет на строительство Града Божьего». Другой: «Нет на земле человека, который мог бы с уверенностью сказать, кто он. Никто не знает, для чего он пришел в этот мир, с чем соотнести свои поступки, свои чувства, свои мысли, не знает даже своего истинного имени, своего бессмертного Имени в пронизанных Светом списках… История – это нескончаемый литургический текст, в котором йоты и точки не менее значимы, чем стихи или же целые главы, однако смысл тех и других никому неведом и глубоко сокрыт».

Читатель вправе думать, что Блуа в приведенных высказываниях всего лишь хотел ему польстить. Насколько мне известно, он и не помышлял об их доказательности. Между тем, на мой взгляд, они достаточно убедительны и, пожалуй, даже органичны для христианских воззрений. Блуа – повторяю – всего лишь применил к мирозданию как таковому метод, который каббалисты-евреи применяли для толкования Писания. Последние полагали, что книга, внушенная Духом Святым, являет собой совершенный текст, иными словами, текст, в котором элемент случайности практически равен нулю. Уверившись для начала в том, что случай не властен над посланной нам свыше книгой, тайный смысл которой нам недоступен, они с неизбежностью стали переставлять местами слова Писания, подставлять числовое значение букв, придавать значение их форме, учитывать, заглавные они или строчные, выискивать акростихи и анаграммы, а также впадать в иные экзегетические ухищрения, которые трудно принимать всерьез. В основе этих взглядов лежит убеждение в том, что творение высшего разума чуждо случайности[327]. Леон Блуа усматривает этот иероглифический характер – характер Божественного Писания, криптографии ангелов – в каждом мгновении и в каждом создании. Человек считает, что он постиг это Писание жизни: в тринадцати сотрапезниках ему видится символ смерти; в желтом опале – символ грозящей беды…

Сомнительно, чтобы наш мир был воплощением некоего смысла; тем более сомнительно, заметит скептик, чтобы в него был заложен двойной или тройной смысл. Я полагаю, что так оно и есть. Но я полагаю также, что иероглифический мир, выпестованный Блуа, наиболее соответствует рациональному Богу теологов.

Ни один человек не знает, кто он на самом деле, утверждал Леон Блуа. Никто лучше его самого не иллюстрирует эту сокровенную слепоту. Он считал себя ревностным католиком, будучи последователем каббалистов, тайным братом Сведенборга и Блейка – ересиархов.

Две книги

Свежая книга Герберта Уэллса – «Guide to the New World. A Handbook of Constructive World Revolution»[328] – вовсе не то, чем она может показаться на первый взгляд. Это не просто энциклопедия ругательств, хотя в самых недвусмысленных ее пассажах автор не оставляет камня на камне от фюрера, «визжащего, как заяц, попавший под колесо»; от Геринга, «сокрушителя городов, которые на следующий день подметают осколки стекол и снова принимаются за утренние труды»; от Идена, «этого безутешного вдовца, олицетворяющего Лигу Наций»; от Иосифа Сталина, провозглашающего на своем фантастическом жаргоне диктатуру пролетариата, «хотя ни один человек в мире не сумеет сказать вам ни что такое пролетариат, ни где и каким образом он кому-то диктует»; от «несуразного Айронсайда»; от французских генералов, «парализованных сознанием собственной беспомощности, собранными в Чехословакии танками, криками и слухами, доносящимися из радиотелефонов, и несколькими любителями покомандовать верхом на велосипедах»; от «очевидной воли к поражению» («will of defeat») со стороны британских аристократов; от «мстительных козней» южной Ирландии, от британского Министерства иностранных дел, «не пожалевшего, кажется, никаких усилий, чтобы Германия все-таки выиграла войну, которую она уже проиграла»; от сэра Сэмюэла Хора, «политика недалекого ума и невысокого морального достоинства»; от американцев и англичан, «предавших либерализм на фронтах Испании»; от тех, кто считает, будто эта война есть «война идеологий», а не преступное выражение «нынешнего хаоса», и от простаков, полагающих, что достаточно изгнать или победить демонов по имени Геринг и Гитлер, чтобы на земле воцарился рай.

Я привел здесь лишь несколько уэллсовских инвектив. К числу литературных удач они не относятся, а некоторые, по-моему, просто несправедливы, однако все они свидетельствуют о том, насколько беспристрастны его неприязнь и негодование. А также о том, какой свободой пользуются английские писатели во времена решающих битв. Но оставим эпиграмматическое брюзжание автора (считаные примеры которого можно удвоить и утроить без малейшего труда), куда важней доктрина, изложенная в этой настольной книге обновителей. А она сводится к следующей четкой альтернативе: либо Англия поймет, что ее борьба – часть мирового обновления (обновления всего объединенного мира), либо ее победа недостижима и бесполезна. Глава двенадцатая (с. 48–54) излагает основы нового миропорядка. Три заключительные посвящены более мелким проблемам.

Как ни трудно в это сегодня поверить, Уэллс – не националист. Говорю «трудно», потому что абсолютное большинство моих современников – националисты. Я не знаю ни одного из пишущих в периодике, кто после 1925 года не трактовал бы неизбежный и тривиальный факт рождения в определенной стране или принадлежности к определенной расе (либо же к определенной смеси различных рас) как высочайшую честь и талисман от всех напастей на свете. Считающие себя полной противоположностью герру Геббельсу, защитники демократии на жаргоне своего врага призывают читателей довериться ритму сердца – сокровенным велениям почвы и крови. Вспоминаю непостижимые споры времен гражданской войны в Испании. Кто-то объявлял себя республиканцем, другой – националистом, третий – марксистом, но все как один, пользуясь гауляйтерским словарем, говорили о Народе и Расе. Не исключая приверженцев серпа и молота… С замешательством вспоминаю и некую ассамблею, собравшуюся, чтобы осудить антисемитизм. Есть много причин, по которым я не антисемит; главная из них – в том, что разница между евреями и неевреями кажется мне, в принципе, несущественной, а чаще всего – несуществующей и придуманной. Но в ту пору к моему мнению никто не присоединился; все клялись, что немецкий еврей – это одно, а немец – совершенно другое. И напрасно я напоминал присутствующим, что ровно то же самое говорит Адольф Гитлер; напрасно внушал, что ассамблея борцов против расизма не должна мириться с учением об избранной расе; напрасно приводил мудрые слова Марка Твена: «Я не спрашиваю, к какой расе принадлежит тот или иной человек; достаточно того, что он человек, – хуже такой судьбы все равно ничего не придумаешь» («The Man that Corrupted Hadleyburg»[329], с. 204).

В рецензируемой книге, как и в других книгах последнего времени – «The Fate of Homo Sapiens», 1939; «The Common Sense of War and Peace»[330], 1940, – Уэллс увещевает нас вспомнить о нашем общем уделе человека и не раздувать ничтожных различий, какими бы патетичными или живописными они нам ни казались. По правде говоря, эту строгость не назовешь чрезмерной: от государств здесь во имя их сосуществования требуется всего лишь то, чего элементарная вежливость требует от отдельных людей. «Положа руку на сердце, – пишет Уэллс, – никто не считает Британию избранным народом, этакой облагороженной разновидностью нацистов, борющейся с немцами за господство над миром. Британцы – в первых рядах сражения, которое ведет сегодня все человечество. А если это не так, то они ничего не стоят. И подобный долг – великая честь».

Сборник статей Бертрана Расселла назван «Let the People Think»[331]. Уэллс в книге, которую я только что бегло отрецензировал, убеждает нас думать о мировой истории вне географических, экономических или этнических предпочтений; мыслить в универсальных категориях советует и Расселл. В третьей статье сборника – «Free Thought and Official Propaganda»[332] – он предлагает ввести в начальных школах искусство с недоверием читать прессу. По-моему, подобный сократический предмет был бы действительно небесполезен. Из тех, кого я знаю, считаные единицы умеют делать это хотя бы по складам. Они глотают любую наживку редактора или наборщика; верят, что событие и впрямь произошло, если об этом напечатано большими черными буквами; путают правду с кеглем двенадцать; не хотят понять, что предложение «В попытке овладеть пунктом Б захватчики понесли огромные потери» – простой эвфемизм и пункт Б давно сдан. Хуже того: они верят в магию, думая, будто признаться в своем страхе – значит сотрудничать с врагом… Расселл и предлагает государству заняться вакцинацией населения от подобных суеверий или софизмов. Скажем, изучать в школах последние поражения Наполеона по беззастенчиво-победоносным бюллетеням в «Монитёр». Или давать ученикам такое задание: проследив ход войны с Францией по английским источникам, переписать эту историю с точки зрения французов. Надо заметить, наши отечественные «националисты» уже используют подобную парадоксальную методу: преподают историю Аргентины с точки зрения испанцев, а не индейцев-кечуа или керанди.

С той же прицельностью написана другая статья книги под названием «Генеалогия фашизма». Автор начинает с того, что многие политические события – результат прежних умозрительных построений и между обнародованием доктрины и ее воплощением проходит порой немало времени. И действительно: раздражающая или пьянящая, но чаще всего абсолютно не склонная с нами считаться «жгучая злоба дня» – по большей части всего лишь неверное эхо старинных споров. Гитлер, устрашающий сегодня мир явными армиями и тайными агентами, – плеоназм Карлейля (1795–1881) или даже Фихте (1762–1814); Ленин – копия Карла Маркса. Поэтому настоящий интеллектуал сторонится современных дебатов: реальность – всегда анахронизм.

Расселл возводит нацистскую теорию к Фихте и Карлейлю. Первый в четвертой и пятой своих знаменитых «Reden an die deutsche Nation»[333] обосновывает превосходство немцев тем, что они от века и без перерывов владели чистейшим из языков. Ложность этого соображения, рискну сказать, неисчерпаема. Можно предположить, что на земле не существует ни одного чистого языка (пусть даже сами слова чисты, этого не скажешь о представлениях; сколько бы пуристы ни твердили о «мокроступах», а в виду они имеют «галоши»); можно вспомнить, что немецкий куда менее «чист», чем язык басков или готтентотов; наконец, можно спросить, чем, собственно, так хорош язык без примесей… Более сложны и красноречивы доводы Карлейля. Последний в 1843 году написал, что демократия приходит в эпохи разочарования, когда нет героев, способных увлечь массы. В 1870-м он приветствовал победу «миролюбивой, благородной, глубокомысленной, верной себе и своим богам Германии» над «хвастливой, пустопорожней, обезьянничающей, коварной, неугомонной и избалованной Францией» («Miscellanies»[334], том седьмой, страница 251). Восхвалял Средневековье, клеймил транжирящих народные богатства парламентариев, вставал на защиту бога Тора, Вильгельма Незаконнорожденного, Нокса, Кромвеля, Фридриха II, не тратящего лишних слов доктора Франсиа и Наполеона, вздыхал о мире, где «кончится весь этот рассчитанный хаос у избирательных урн», проклинал освобождение рабов, призывал перелить монументы – «жуткую бронзу совершённых ошибок» – в полезные бронзовые ванны, превозносил смертную казнь, славил времена, когда в каждом селении будет своя казарма, прославлял (если не выдумал) тевтонскую расу. Если кому-то мало этих проклятий и восхвалений, рекомендую обратиться к сборникам «Past and Present» (1843) и «Latterday Pamphlets»[335] 1850 года.

В заключение Бертран Расселл пишет: «По всей вероятности, справедливо утверждать, что XVIII век был по своим принципам рационален, тогда как наше время – антирационально». Я бы только опустил робкое наречие, с которого начинается эта фраза.

Комментарий к 23 августа 1944 года

Многолюдный этот день преподнес мне три разнородных сюрприза: степень моего физического ощущения счастья, когда мне сообщили об освобождении Парижа; открытие того, что коллективное ликование может не быть пошлым; загадочную, но очевидную радость многих поклонников Гитлера. Знаю, что, пытаясь исследовать эту радость, я рискую уподобиться безмозглым гидрографам, которые взялись бы исследовать вопрос, как с помощью часового камня остановить течение реки; многие упрекнут меня в намерении анализировать некую химеру. Однако химера эта имела место, и тысячи людей в Буэнос-Айресе могут ее засвидетельствовать.

Я сразу понял, что спрашивать у самих действующих лиц бессмысленно. Отличаясь непостоянством, ибо взгляды их противоречивы, они совершенно утратили представление о том, что противоречия следует как-то объяснять: они почитают германскую расу, но ненавидят «саксонскую» Америку; осуждают статьи Версальского договора, но рукоплескали подвигам блицкрига; они антисемиты, но исповедуют религию иудейского происхождения; они благословляют войну подводных лодок, но рьяно бранят британское пиратство; они изобличают империализм, но защищают и пропагандируют теорию жизненного пространства; они обожествляют Сан-Мартина, но считают ошибкой завоевание Америкой независимости; они применяют к действиям Англии канон Иисуса, а к действиям Германии – канон Заратустры.

Я также рассудил, что любая неуверенность предпочтительнее той, что породит диалог с этими кровными чадами хаоса, которых повторение весьма оригинальной формулы «я – аргентинец» как бы освобождает от чести и милосердия. К тому же разве не растолковал нам Фрейд и не предчувствовал Уолт Уитмен, что людям приятно поменьше знать о глубинных мотивах своего поведения? Возможно, сказал я себе, магия слов «Париж» и «освобождение» настолько сильна, что приверженцы Гитлера позабыли о том, что эти слова означают разгром его армии. Наконец я остановился на предположении, что правдоподобными объяснениями могут быть страсть к новостям и страх и простое ощущение реальности.

Прошло несколько дней, и как-то ночью книга и воспоминание принесли мне отгадку. Книга эта «Человек и сверхчеловек» Шоу, а пассаж, который я имею в виду, – метафизический сон Джона Таннера, где говорится, что весь ужас ада состоит в его нереальности, – теория, сопоставимая с теорией другого ирландца, Иоанна Скота Эриугены, который отрицал реальное существование греха и зла и заявлял, что все сотворенное, в том числе и дьявол, возвратится к Богу. Воспоминание же относилось к дню, являющемуся полной и мерзостной противоположностью 23 августа: это день 14 июня 1940 года. В этот день некий германофил, чье имя я не хочу называть, вошел в мой дом; еще стоя на пороге, он сообщил важную новость: нацистские войска оккупировали Париж. На меня нахлынуло смешанное чувство печали, отвращения, тревоги. Что-то мне самому непонятное озадачило меня: наглое ликование все же не объясняло ни громогласности гостя, ни его желания ошарашить новостью. Он прибавил, что очень скоро войска эти будут в Лондоне. Всякое сопротивление бесполезно, ничто не остановит победу Гитлера. Тут я понял, что он сам устрашен.

Не уверен, надо ли объяснять изложенные выше факты. Но их, пожалуй, можно бы истолковать следующим образом: для европейцев и американцев существует некий – единственно возможный – порядок; тот порядок, который прежде носил имя Рима, а ныне является культурой Запада. Долгое время быть нацистом (разыгрывать пышущее энергией варварство, разыгрывать из себя викинга, татарина, конкистадора XVI века, гаучо, краснокожего) невозможно ни в интеллектуальном плане, ни в моральном. Нацизму, подобно преисподней Эриугены, присущ порок ирреальности. Для жизни он непригоден; люди могут лишь умирать ради него, лгать ради него, убивать и лить кровь ради него. Никто в сокровенном уединении своего «я» не может желать его торжества. Осмелюсь высказать такой парадокс: Гитлер хочет своего поражения. Неосознанно Гитлер содействует войскам, неотвратимо готовящим его гибель, как птицы с металлическими когтями и гидра (которые не могли не знать, что они чудовища) таинственным образом содействовали Геркулесу.

О «Ватеке» Уильяма Бекфорда

Уайльд приписывает Карлейлю забавную мысль о биографии Микеланджело без единого упоминания его произведений. Реальность сложна, история же отрывочна и незамысловата: всеведущий сочинитель мог бы нанизывать себе многочисленные и даже неисчислимые биографии человека, ни в чем не повторяющие друг друга, а читатель проглотил бы не одну дюжину, пока догадался, что речь в них идет о том же самом герое. Рискнем и мы до предела упростить жизнь: допустим, ее составляют ровно три тысячи событий. Тогда в одну из возможных биографий войдут номера 11, 22, 33 и т. д.; в другую – 9, 13, 17, 21…; в третью – 3, 12, 21, 30, 39… Одна вполне может быть историей его снов, другая – органов тела, третья – сделанных ошибок, четвертая – всех минут, когда ему вспоминались пирамиды, пятая – его встреч с ночью и рассветами. Перечисленное может показаться всего лишь химерами – увы, это не так. Кто из биографов писателя или воина ограничит себя литературой или войной? Любой предпочтет взяться за генеалогию, экономику, психиатрию, хирургию, книгопечатание. В одном из жизнеописаний Эдгара По – семьсот страниц ин-октаво; автор до того озабочен переменами местожительства героя, что едва нашел место для придаточного предложения о Мальштреме и космогонии «Эврики». Еще пример – занятное откровение из предисловия к биографии Боливара: «О сражениях в этой книге будет упоминаться не чаще, чем в наполеоновской биографии автора». Так что острота Карлейля предвосхитила нынешнюю литературу: в 1943 году биография Микеланджело, обмолвись она хоть словом о его произведениях, выглядела бы диковинкой.

На все эти размышления меня навела только что вышедшая биография Уильяма Бекфорда (1760–1844). В своем Фонтхилле он мало чем отличается от обыкновенного барина и богача, путешественника, книгочея, архитектора-любителя и приверженца абсолютной свободы нравов. Его биограф Чапмен забирается (или силится забраться) в самую глубь его лабиринтоподобной жизни, но обходится без анализа «Ватека», десять последних страниц которого принесли Бекфорду славу.

Я сопоставил множество написанного о «Ватеке». В предисловии Малларме к переизданию 1876 года немало находок (скажем, что повесть начинается на вершине башни чтением звезд, чтобы завершиться в заколдованном подземелье), но разбираться в его доступном лишь этимологам диалекте французского языка – занятие неблагодарное, а временами и безуспешное. Беллок («A Conversation with an Angel»[336], 1928) в своих оценках Бекфорда не снисходит до объяснений, считая его прозу отпрыском вольтеровской, а самого автора – одним из гнуснейших людей эпохи (one of the vilest men of his time). Пожалуй, самые точные слова сказаны Сентсбери в одиннадцатом томе «Cambridge History of English Literature»[337].

Сам по себе сюжет «Ватека» достаточно прост. Его заглавный герой, Харун ибн Альмутасим Ватик Била, девятый халиф династии Аббасидов, велит воздвигнуть вавилонскую башню, чтобы читать письмена светил. Они предсказывают ему череду чудес, которые последуют за появлением невиданного человека из неведомых краев. Вскоре в столицу державы прибывает некий торговец, чье лицо до того ужасно, что ведущая его к халифу стража идет зажмурившись. Купец продает халифу саблю и исчезает. Начертанные на лезвии загадочные письмена смеются над любопытством халифа. Некий впоследствии тоже исчезнувший человек наконец находит к ним ключ. Сначала они гласят: «Мы – самое малое из чудес страны, где все чудесно и достойно величайшего Государя земли», а потом: «Горе дерзкому, кто хочет узнать то, чего не должен знать»[338]. Ватек предается магии: голос исчезнувшего торговца из темноты призывает его отступиться от мусульманской веры и воздать почести силам мрака. Тогда ему откроется Дворец подземного пламени. Под его сводами он найдет сокровища, обещанные светилами, талисманы, которым послушен мир, короны царей доадамовых времен и самого Сулеймана, сына Дауда. Жадный халиф соглашается, купец требует сорока человеческих жертв. Пробегают кровавые годы, и в конце концов Ватек, чья душа почернела от преступлений, оказывается у безлюдной горы. Земля расступается, Ватек с ужасом и надеждой сходит в глубины мира. По великолепным галереям подземного дворца бродят молчаливые и бледные толпы избегающих друг друга людей. Торговец не обманул: во Дворце подземного пламени не перечесть сокровищ и талисманов, но это – ад. (В близкой по сюжету истории доктора Фауста и предвосхищающих ее средневековых поверьях ад – это кара грешнику, заключившему союз с силами зла; здесь он – и кара, и соблазн.)

Сентсбери и Эндрю Лэнг считают или хотят уверить, будто славу Бекфорда составил выдуманный им Дворец подземного пламени. На мой взгляд, он создал первый поистине страшный ад в мировой литературе[339]. То, что я скажу, может показаться кому-то странным, но самая знаменитая из литературных преисподних, «dolente regno»[340] «Божественной комедии», сама по себе не внушает страха, хотя происходят там вещи действительно чудовищные. Разница, по-моему, есть, и немалая.

Стивенсон («A Chapter on Dreams»)[341] рассказывает, что в детских снах его преследовал отвратительный бурый цвет; Честертону («The Man Who Was Thursday»[342], VI) видится на западной границе земли дерево, которое больше (или меньше), чем просто дерево, а на восточной границе – некое подобие башни, само устройство которой – воплощенное зло. В «Рукописи, найденной в бутылке» По говорит о южных морях, где корабль растет, как живое тело морехода, а Мелвилл отводит не одну страницу «Моби Дика» описанию ужаса при виде кита непереносимой белизны… Примеры можно умножать, но, может быть, пора подытожить: дантовский ад увековечивает представление о тюремном застенке, Бекфордов – о бесконечных катакомбах кошмаров. «Божественная комедия» – одна из самых бесспорных и долговечных книг в мировой литературе; «Ватек» в сравнении с ней – простая безделка, «the perfume and suppliance of a minute»[343]. Но для меня «Ватек», пускай в зачатке, предвосхищает бесовское великолепие Томаса Де Куинси и Эдгара По, Бодлера и Гюисманса. В английском языке есть непереводимое прилагательное «uncanny», оно относится к сверхъестественному и жуткому одновременно (по-немецки – «unheimlich») и вполне приложимо к иным страницам «Ватека» – в предшествующей словесности я такого что-то не припомню.

Чапмен перечисляет книги, скорей всего повлиявшие на Бекфорда: «Bibliothèque Orientale»[344] Бартелеми Д’Эрбело, «Quatre Facardins»[345] Гамильтона, «Принцессу Вавилонскую» Вольтера, разруганные и восхитительные «Ночи» Галлана. Я бы добавил к этому списку «Carceri d’invenzione» [346]Пиранези – осыпанные похвалами Бекфорда офорты великолепных дворцов и безвыходных лабиринтов разом. В первой главе «Ватека» Бекфорд перечисляет пять чертогов, услаждающих пять чувств героя; Марино в своем «Адонисе» описывает пять похожих садов.

Вся трагическая история халифа заняла у Бекфорда три дня и две ночи 1782 года. Он писал по-французски, Хэнли в 1785-м перевел книгу на английский. Оригинал переводу не соответствует; Сентсбери заметил, что французский XVIII века уступает английскому в описании «необъяснимых ужасов» этой неподражаемой повести, как их называет Бекфорд.

Английский перевод Хэнли можно найти в 856-м выпуске «Everyman’s Library»[347], оригинал, просмотренный и увенчанный предисловием Малларме, перепечатан парижским издательством Перрена. Поразительно, что кропотливая библиография Чапмена не удостаивает это издание ни единым словом.

Буэнос-Айрес, 1943

О книге «The Purple Land»[348]

Этот первозданный роман Хадсона можно свести к формуле – настолько древней, что она подойдет и к «Одиссее», и настолько бесхитростной, что само слово «формула» покажется злонамеренной клеветой и карикатурой. Герой пускается в путь и переживает приключения. К этому кочующему и полному опасностей жанру принадлежат «Золотой осел» и отрывки «Сатирикона», «Пиквик» и «Дон Кихот», «Ким» из Лагора и «Дон Сегундо Сомбра» из Ареко. Называть эти вымышленные истории романами, к тому же – плутовскими, по-моему, несправедливо: первое их подспудно принижает, второе – ограничивает в пространстве и времени (XVI век в Испании, XVII – в Европе). Да и сам жанр их вовсе не так уж прост. Не исключая известного беспорядка, несвязности и пестроты, он немыслим без царящего над ними затаенного порядка, который шаг за шагом приоткрывается. Припоминаю знаменитые образцы – и, увы, у каждого свои очевидные изъяны. Сервантес отправляет в путь двух героев: один – худосочный идальго, долговязый, аскетичный, безумный и то и дело впадающий в высокопарность, другой – толстопузый и приземистый мужик, прожорливый, рассудительный и любящий соленое словцо; эта симметричная и назойливая разноликость делает их в конце концов бесплотными, превращая в какие-то цирковые фигуры (упрек, брошенный уже Лугонесом в седьмой главе «Пайядора»). Киплинг изобретает Друга Всего Живого, вольного как ветер Кима, но в нескольких главах из непонятного патриотического извращения производит его в шпионы (в своей написанной тридцать пять лет спустя литературной биографии автор – и почти бессознательно – демонстрирует, что неисправим). Перечисляю эти минусы без малейшего злого чувства, чтобы с той же непредвзятостью подойти к «The Purple Land».

В зачаточных образцах рассматриваемый жанр стремится просто к нанизыванию приключений, перемене как таковой; самый чистый пример здесь – семь путешествий Синдбада. Герой их всего лишь пешка – такая же безликая и пассивная, как читатель. В других (несколько более сложных) события должны выявить характер героя, то бишь его глупости и мании; такова первая часть «Дон Кихота». Есть, наконец, и такие (более поздние), действие которых движется по двум линиям: герой изменяет обстоятельства, но и обстоятельства меняют характер героя. Это вторая часть «Дон Кихота», «Гекльберри Финн» Марка Твена и сама «The Purple Land». В ней на самом деле как бы два сюжета. Первый – явный: приключения юного англичанина по имени Ричард Лэм на Восточном берегу. Второй – внутренний и незримый: счастливая акклиматизация Лэма, постепенное обращение его в варварскую веру, отчасти напоминающую Руссо, отчасти предсказывающую Ницше. Его Wanderjahre[349] и есть его Lehrjahre[350]. Хадсон узнал суровость полудикой жизни пастуха на собственной шкуре; Руссо и Ницше – благодаря «Histoire Générale des Voyages»[351] и эпопеям Гомера. Это вовсе не значит, будто «The Purple Land» свободна от огрехов. В книге есть по меньшей мере один очевидный изъян, скорее всего связанный с причудами импровизации: иные приключения непомерно и изнурительно осложнены. Прежде всего я отнес бы это к финалу – он настолько запутан, что утомляет читателя, но не в силах его увлечь. В этих обременительных главах Хадсон словно забывает, что суть его книги – последовательность событий (такая же чистая последовательность, как в «Сатириконе» или «Пройдохе по имени Паблос»), и тормозит дело ненужными тонкостями. Ошибка достаточно распространенная: в подобные излишества – и чуть ли не в каждом романе – впадал и Диккенс.

Вряд ли хоть что-то из гаучистской литературы способно встать рядом с «The Purple Land». И жаль, если некоторая топографическая рассеянность и несколько ошибок (или опечаток) в чьих-то глазах затмят этот факт… Книга Хадсона – совершенно латиноамериканская. То обстоятельство, что рассказчик – англичанин, оправдывает кое-какие пояснения и акценты, которые необходимы читателю, но были бы абсолютно неуместны в устах гаучо, привычного к таким вещам. В тридцать первом выпуске журнала «Юг» Эсекьель Мартинес Эстрада утверждает, что «у Аргентины не было и нет другого такого поэта, художника и истолкователя, как Хадсон. Эрнандес – лишь уголок той косморамы аргентинской жизни, которую Хадсон воспел, открыл и описал… Скажем, заключительные страницы его книги – это последняя философия и высшее оправдание Латинской Америки перед лицом западной цивилизации и ценностями ученой культуры». Как видим, Мартинес Эстрада, не дрогнув, предпочел творчество Хадсона самой выдающейся из канонических книг нашей гаучистской словесности. Для начала я бы заметил, что масштаб действия у Хадсона не в пример шире. «Мартин Фьерро» (как бы ни бился Лугонес в попытках его канонизировать) – не столько эпопея о наших истоках (это в 1872 году!), сколько автобиография поножовщика, испорченная бравадой и нытьем, почти что предвещающими танго. Аскасуби куда живей, у него больше удачи и отваги, но все это буквально крохи, тонущие в трех эпизодических томах по четыреста страниц каждый. «Дон Сегундо Сомбра», при всей точности его диалогов, загублен желанием вознести на пьедестал самые простецкие труды погонщика. Каждый помнит, что рассказчик здесь – гаучо, отсюда двойная ненатуральность всего этого оперного гигантизма, превращающего обламывание молодняка в сцену битвы. Гуиральдес срывает голос, пытаясь пересказать обиходные хлопоты пастуха. Хадсон (как Аскасуби, Эрнандес и Эдуарде Гутьеррес) даже самые жестокие вещи излагает, не повышая тона.

Скажут, гаучо в «The Purple Land» показан лишь описательно, в третьем лице. Тем лучше для точности портрета, замечу я. Гаучо замкнут и не ведает тонких утех припоминания и самоанализа либо презирает их; так зачем уродовать его, превращая в изливающего душу биографа?

Другая удача Хадсона – география. Родившись в провинции Буэнос-Айрес, в заговоренном круге пампы, он тем не менее берет местом действия сиреневые края, где трудила свои пики партизанская вольница, – Восточный берег. У аргентинских писателей в чести гаучо провинции Буэнос-Айрес; парадоксальный резон подобных предпочтений – один: само существование столицы, родины всех сколько-нибудь значительных гаучистских авторов. Стоит от литературы обратиться к истории, как убеждаешься, что прославленные отряды гаучо не сыграли практически никакой роли в судьбах ни этой провинции, ни всей страны. Типичная единица гаучистского воинства – конный отряд, а он появлялся в Буэнос-Айресе лишь изредка. Здесь правил город и его вожди – горожане. И разве что в качестве редчайшего исключения отдельный человек – называйся он в сыскных анналах Черным Муравьем, а в литературе Мартином Фьерро – мог своими разбойничьими выходками удостоиться внимания полиции.

Хадсон, как я уже сказал, избирает для приключений своего героя взгорья противоположного берега. Этот удачный выбор дает возможность расцветить судьбу Ричарда Лэма случайностями и перипетиями сражений; кроме того, случай – известный покровитель бесприютной любви. В эссе о Беньяне Маколей удивляется, как это воображение одного становится потом воспоминаниями многих. Хадсоновские выдумки заседают в памяти: пули англичан, свистящие во мраке под Пайсанду; отрешенный гаучо, жадно затягивающийся перед боем черной самокруткой; девушка, отдающаяся чужеземцу на безвестном речном берегу.

Доводя до совершенства обнародованный Босуэллом афоризм, Хадсон пишет, что многократно брался за изучение метафизики, но всякий раз его останавливало счастье. Фраза (одна из лучших, подаренных мне всегдашней литературой) говорит и о человеке, и о книге. Вопреки обильно проливаемой крови и разлукам героев, «The Purple Land» – одна из немногих счастливых книг на свете. (Еще одна, тоже американская и тоже несущая отсвет рая, – это уже упоминавшийся «Гекльберри Финн» Марка Твена.) Речь не о запутанных спорах оптимистов с пессимистами и не о начетническом счастье, которое неминуемо обрушивает на вас патетичный Уитмен, – речь всего лишь о завидном душевном складе Ричарда Лэма, дружелюбно приемлющего любые превратности бытия, сули они удачи или невзгоды.

И последнее. И цепляться за аргентинское, и чураться его – одинаково пошлая поза, но факт в том, что из всех чужеземцев (включая, понятно, испанцев) никто не заметил на нашей земле столько, как англосаксы – Миллер, Робертсон, Бертон, Каннингэм Грэм и, наконец, Хадсон.

Буэнос-Айрес, 1941

От некто к никто

В начале Бог был Боги (Элоим) – множественное число. Одни называют Его множественным величия, другие – множественным полноты. Полагают, что это отголосок былого многобожия или предвестие учения, родившегося в Никее и провозглашающего, что Бог един в трех лицах. Элоим требует глагола в единственном числе. Первый стих Библии говорит буквально следующее: «В начале Боги создал небо и землю». Несмотря на некоторую неопределенность множественного числа, Элоим конкретен. Он именуется Богом Иеговой, и о Нем можно прочитать, что Он гулял по саду на свежем воздухе и, как сказано в английском изводе, in the cool of the day[352]. У Него человеческие черты. В одном месте Писания говорится: «Раскаялся Иегова, что сотворил человека, и омрачилось Его сердце», а в другом месте: «Потому что Я, твой Бог Иегова, ревнитель», и еще в одном: «И говорил Я, воспламенившись». Субъектом таких высказываний, несомненно, является некто телесный, фигура, на протяжении веков неимоверно укрупнявшаяся, постепенно утрачивавшая определенность. Его называют по-разному: Сила Иаковлева, Камень Израиля, Я Сущий, Бог Сил, Царь Царей. Последнее имя, возникшее как противопоставление Рабу Рабов Господних Григория Великого, в исходном тексте имеет смысл превосходной степени от царя. «Еврейскому языку свойственно, – говорит фрай Луис де Леон, – так удваивать слова при желании воздать кому-нибудь хвалой или хулой. Поэтому сказать „Песнь Песней“ – это все равно как у нас в Кастилии сказать „из песен песня“ или „муж из мужей“, что значит „особенный, отличный, достославный“». В первые века нашей эры богословы вводят в обиход приставку «omni» («все-»), ранее использовавшуюся при описаниях природы и Юпитера. Появляется множество слов: «всемогущий», «всеведущий», «вседержащий», которые превращают именование Господа в почтительное, но хаотическое нагромождение немыслимых превосходных степеней. Такого рода именования, как, впрочем, и другие, в известной мере ограничивают божественность: в конце V века неизвестный автор «Corpus Dionysiacum» заявляет, что ни один предикат к Богу неприложим. О Нем ничего нельзя утверждать, но все можно отрицать. Шопенгауэр сухо замечает: «Это богословие – единственно верное, но у него нет содержания». Написанные по-гречески трактаты и письма, входящие в «Corpus Dionysiacum», в IX веке находят читателя, который перелагает их на латынь. Это Иоанн Эриугена, или Скот, то есть Иоанн Ирландец, известный истории под именем Скот Эриугена, что значит Ирландский Ирландец. Он разрабатывает учение пантеистического толка, по которому вещи суть теофании (Божественные откровения или Богоявления), за ними стоит сам Бог, который и есть единственная реальность, но Он не знает, что Он есть, потому что Он не есть никакое «что» и Он не постижим ни для самого себя, ни для какого-либо ума. Он не разумен, потому что Он больше разума, Он не добр, потому что Он больше доброты. Неисповедимым образом Он оказывается выше всех атрибутов, отторгая их. В поисках определения Иоанн Ирландский прибегает к слову «nihilum», то есть «ничто». Бог есть первоначальное ничто, с которого началось творение, creatio ex nihilo[353], бездна, в которой возникли прообразы вещей, а потом вещи. Он есть Ничто и еще раз Ничто, и те, кто Его так понимали, явственно ощущали, что быть Ничто – это больше, чем быть Кто или Что. Шанкара тоже говорит о том, что объятые глубоким сном люди – это и мир, и Бог.

Такой ход мыслей, разумеется, не случаен. К возвеличиванию вплоть до превращения в ничто склонны все культы. Самым несомненным образом это проявляется в случае с Шекспиром. Его современник Бен Джонсон чтит его, не доходя до идолопоклонства. Драйден объявляет его Гомером английских драматических поэтов, хотя и упрекает за безвкусность и выспренность. Рассудочный XVIII век старательно превозносит его достоинства и порицает недостатки. Морис Морган в 1774 году утверждал, что король Лир и Фальстаф – это два лика самого Шекспира; в начале XIX века этот приговор повторяет Кольридж, для которого Шекспир уже не человек, но литературное воплощение бесконечного Бога Спинозы. «Шекспир-человек был natura naturata (природа рожденная), – пишет он, – следствие, а не причина, но всеобщее начало, потенциально содержащееся в конкретном, являлось ему не как итог наблюдений над определенным количеством случаев, но в виде некоей субстанции, способной к бесконечным преображениям, и одним из таких преображений было его собственное существование». Хэзлитт соглашается и подтверждает: «Шекспир был как все люди, с тем лишь отличием, что не был похож ни на кого. Сам по себе он был ничто, но он был всем тем, чем были люди или чем они могли стать». Позже Гюго сравнит его с океаном, прародителем всевозможных форм жизни[354].

Быть чем-то одним неизбежно означает не быть всем другим, и смутное ощущение этой истины навело людей на мысль о том, что не быть – это больше, чем быть чем-то, и что в известном смысле это означает быть всем. И разве не та же лукавая выдумка дает себя знать в речах мифического индийского царя, который отрекся от власти и просит на улицах подаяние: «Отныне нет у меня царства, а стало быть, у моего царства нет границ, и тело мое отныне мне не принадлежит, а стало быть, мне принадлежит вся земля». Шопенгауэр писал, что история – не что иное, как нескончаемый путаный сон череды поколений, и в этом сне часто повторяются устойчивые образы, и, возможно, в нем нет ничего, кроме этих образов, и вот одним из этих образов и является то, о чем повествуется на этих страницах.

Буэнос-Айрес, 1950

Версии одной легенды

Как ни тягостно смотреть на стариков, больных и мертвецов, все люди подвластны и старости, и болезням, и смерти. Будда утверждал, что мысль об этом побудила его оставить отчий дом и облачиться в желтые одежды аскета. Так говорится в одном из канонических текстов. В другом тексте есть притча о пяти скрытых посланцах богов: ребенке, согбенном старце, паралитике, преступнике под пыткой и мертвеце, возвещающих нам, что наш удел – рождаться, стареть, болеть, страдать за грехи и умирать. Судья Теней (в индуистской мифологии эту обязанность исполняет Яма, потому что он был первым из людей, кто умер) спрашивает грешника, не видал ли он этих посланцев, и тот отвечает, что да, видел, но не понял смысла их появления, и стражники запирают грешника в объятом пламенем доме. Может статься, Будда и не сочинял этой зловещей притчи, хватает того, что он ее рассказал («Маджджхима никая», 130), нимало при этом не соотнося с собственной жизнью.

Подлинное событие, вероятно, слишком запутанно и не поддается устной передаче. Легенда воспроизводит его с некоторыми отклонениями, и это позволяет ему странствовать по свету, передаваясь из уст в уста. Три человека упоминаются в притче и в рассказе Будды: старец, больной и мертвец. Время слило оба текста в один и, совместив их, сотворило другую историю.

Сиддхартха, бодхисатва, будущий Будда – сын великого царя Суддходаны из солнечной династии. В ночь зачатия матери Сиддхартхи снится, что в правый бок ей вступает белоснежный слон с шестью бивнями[355]. Толкователи снов разъяснили, что ее сын или станет царем Вселенной, или будет вращать колесо ученья[356] и наставит людей, как освободиться от жизни и смерти. Но царь предпочитает, чтобы Сиддхартха достиг величия во времени, а не в вечности, и он заточает его во дворце, из которого убрано все, что напоминает о бренности бытия. Так проходят двадцать девять призрачно счастливых лет, посвященных чувственным удовольствиям, пока однажды утром Сиддхартха не выезжает из дворца на прогулку и не замечает, потрясенный, согбенного человека «с волосами не такими, как у всех, и телом не таким, как у всех», с немощной плотью, опирающегося при ходьбе на посох. Он спрашивает, что это за человек, и возничий объясняет ему, что это старик и что все люди на земле будут такими. В смятении Сиддхартха сразу приказывает воротиться во дворец, но как-то при очередном выезде из дворца он видит трясущегося в лихорадке, усеянного язвами прокаженного, и возничий объясняет ему, что это больной и что от болезни никто заречься не может. Выехав еще раз, Сиддхартха видит человека, которого несут на погребальных носилках, и ему объясняют, что этот неподвижный человек – мертвец и что умереть – судьба каждого, кто рождается. При последнем выезде из дворца он видит нищего монаха, которому одинаково безразличны и жизнь, и смерть, и на лице у монаха покой. Сиддхартха выбирает свой путь.

Харди («Der Buddhismus nach älteren Pali-Werken»)[357] похвалил легенду за колоритность, а современный индолог по имени Фуше, имеющий обыкновение не очень удачно и не очень к месту шутить, пишет, что, если принять во внимание неведение бодхисатвы, история не лишена известного драматизма и философского смысла. В начале V века нашей эры монах Фа Сянь, отправившийся в Индию за священными книгами, увидел развалины города Капилавасту и четыре изваяния, воздвигнутые Ашокой в память об этих встречах на севере, юге, западе и востоке от городских стен. В начале VII века один христианский монах сочинил историю под названием «Варлаам и Иосаф». Иосаф (Иосаф, бодхисатва) – сын индийского царя; звездочеты предрекают ему, что он станет царем самого великого царства, царства вечности. Царь заточает его во дворце, но слепец, прокаженный и умирающий открывают ему злополучную людскую участь, а в конце отшельник Варлаам обращает его в истинную веру. Эта христианская версия легенды была переведена на многие языки, включая голландский и латынь. Усилиям Хакона Хаконарсона Исландия обязана появлением в середине XIII века саги о Варлааме. Кардинал Цезарь Бароний включил Иосафа в свой «Римский мартиролог» (1585–1590), а в 1615 году Дьего де Коуту в продолжении «Декад» осуждал проведение каких бы то ни было аналогий между лживой индийской выдумкой и правдивой и благочестивой историей святого Иосафа. Все это и многое другое читатель найдет в первом томе «Происхождения романа» Менендеса-и-Пелайо. Легенда, в сущности предполагавшая канонизацию Будды Римской церковью, страдала тем не менее одним недостатком: встречи, о которых в ней идет речь, впечатляют, но в них трудно поверить. Появление при всех четырех выездах из дворца фигур, символизирующих моральное поучение, мало похоже на случайность. Впрочем, богословы, которых интересуют не столько художественные красоты, сколько обращение в веру, вознамерились найти оправдание этой несообразности. Кеппен («Die Religion des Budda»[358], 1, 82) замечает, что в последней версии прокаженный, монах и мертвец суть видения, сотворенные божествами для того, чтобы наставить Сиддхартху на путь истинный. И в третьей книге санскритского эпоса «Буддхачарита» тоже говорится о том, что боги сотворили мертвеца, но никто, кроме возничего и принца, не видел, как его несли. В одном предании XVI века все четыре видения трактуются как четыре метаморфозы одного бога (Вьеже, «Vies chinoises du Budda»[359], 37–41).

Еще дальше идет «Лалитавистара». Об этой компиляции в стихах и прозе, написанной на испорченном санскрите, принято говорить пренебрежительно, на ее страницах история спасителя изменилась до неузнаваемости, в чем-то понесла утраты, а в чем-то раздулась до невообразимости. Будда, которого окружают двенадцать тысяч монахов и тридцать две тысячи бодхисатв, открывает богам содержание текста. С высоты четвертого неба он указывает время, континент, царство и касту, в которых он возродится, чтобы потом окончательно умереть, восемьдесят тысяч кимвалов сопровождают звоном его речи, а в теле его матери заключена мощь, равная мощи десяти тысяч слонов. Будда в этой причудливой поэме управляет всеми этапами воплощения собственной судьбы, принуждая божества сотворить четыре символические фигуры и вопрошает у возничего об их смысле, заведомо зная, что они значат. Фуше усматривает в этом раболепие сочинителей, которым непереносима сама мысль о том, что Будда не знает того, что знает слуга. На мой взгляд, разгадка в другом. Будда творит образы и вопрошает постоянно об их смысле. С богословских позиций, вероятно, следовало бы дать такой ответ: текст имеет отношение к школе махаяны, которая учит, что Будда временной – эманация, или отражение, Будды вечного. Будда небесный повелевает, в то время как Будда земной исполняет повеления и страдает, исполняя их. (В наше время, используя иные образы и иную лексику, то же самое говорят о бессознательном.) Человеческое начало в Сыне Божьем, второй ипостаси Бога, взывало с креста: «Боже Мой, Боже, почто Ты Меня оставил?» – точно так же человеческое начало в Будде ужаснулось сотворенному его собственным божественным промыслом… Но можно решить вопрос и без особых богословских ухищрений, достаточно вспомнить, что все индуистские религии, и в особенности буддизм, учат, что мир иллюзорен, что, по махаяне, он не более чем сновидение или игра и что земная жизнь Будды – тоже сновидение. Сиддхартха избирает себе народ и предков. Сиддхартха создает четыре символические фигуры, которые поражают его самого. Сиддхартха делает так, что каждая последующая встреча поясняет смысл предыдущей. Во всех этих действиях можно усмотреть смысл, если отнестись к ним как ко сну Сиддхартхи. А еще лучше – сну, в котором сам Сиддхартха всего лишь исполнитель роли (как монах или прокаженный), и сновидение это никому не снится, потому для Северного буддизма[360] и мир, и новообращенные, и нирвана, и череда превращений, и Будда – все одинаково ирреально. Никто не погружается в нирвану, читаем мы в одном знаменитом трактате, потому что уход неисчислимого количества существ в нирвану – это словно рассеяние чар, пущенных в ход уличным чародеем, а в другом месте написано, что все пустота как таковая – одно именование, а заодно и книга, которая об этом толкует, и человек, ее читающий. Парадоксальным образом злоупотребление большими числами не только не придает, но, напротив, лишает поэму жизненности. Двенадцать тысяч монахов и тридцать две тысячи бодхисатв менее конкретны, чем один монах или один бодхисатва. Колоссальные масштабы (двенадцатая глава включает ряд из двадцати трех слов, означающих единицу с растущим числом нулей, от 9 до 49, 51 и 53) суть колоссальные безобразные пузыри воздуха – разгул Ничто. Вот так воображаемое разрушило историческое: сначала стали призрачными встреченные принцем фигуры, потом он сам, а потом вместе с ним все человечество и весь мир.

В конце XIX века Оскар Уайльд предложил свою версию: счастливый принц умирает во дворце в заточении, так и не открыв для себя горестей этого мира, но его посмертное изваяние внимает земным скорбям с высоты пьедестала.

Индуистская хронология приблизительна, моя эрудиция еще приблизительнее, Кеппену и Герману Беку стоит доверять не более, чем тому, кто отважился на эти заметки. И меня не удивит, если моя версия легенды окажется слишком сказочной, верной в главном, но в чем-то и ошибочной.

От аллегорий к романам

Для всех нас аллегория является эстетической ошибкой. (Поначалу я хотел написать «является не чем иным, как ошибкой эстетики», но потом заметил, что сама эта фраза содержит аллегорию.) Насколько мне известно, жанром аллегории занимались Шопенгауэр («Die Welt als Wille und Vorstellung»[361], I, 50), Де Куинси («Writings», XI, 198), Франческо Де Санктис («Storia della letteratura italiana»[362], VII), Кроче («Эстетика», 39) и Честертон (G. F. Watts, 83); в этой заметке я ограничусь двумя последними. Кроче отвергает аллегорическое искусство, Честертон выступает в его защиту; думаю, что прав первый, но мне хотелось бы понять, за что так почитали форму, которая, на наш взгляд, снисхождения не заслуживает.

Рассуждения Кроче кристально ясны; мне достаточно изложить их на своем языке: «Если же символ рассматривается как нечто отделимое от интуиции, если возможно с одной стороны дать выражение символу, а с другой – символизируемой вещи, то этим вводится интеллектуалистическое заблуждение: такой мнимый символ, представляющий собою изложение отвлеченного понятия, есть аллегория – наука или искусство, подражающее науке. Но нужно быть справедливым и по отношению к аллегорическому. В некоторых случаях оно бывает совершенно безвредно. Когда поэма „Освобожденный Иерусалим“ была написана, ее стали выдавать за аллегорию; когда был создан „Адонис“ Марино, поэт сладострастья измыслил, будто бы это произведение было написано для того, чтобы показывать, как „неумеренное наслаждение кончается страданием“; сделав статую красивой женщины, скульптор может прицепить к ней записку и объявить, что его статуя представляет собой Милосердие или Добро»[363]. На 222-й странице книги «Поэзия» (Бари, 1946) его тон более враждебен: «Аллегория – вовсе не прямой способ выражения духа, а манера письма или разновидность криптографии».

Кроче не признает разницы между содержанием и формой. Форма и есть содержание – и наоборот. Он считает аллегорию чудовищной, поскольку она стремится зашифровать «в одной форме два содержания»: прямое, или буквальное (Данте, ведомый Вергилием, приходит к Беатриче), и фигуральное (человек, ведомый разумом, в конце концов приходит к вере). По Кроче, такая манера письма порождает чрезвычайно сложные загадки.

Честертон, выступая в защиту аллегории, начинает с того, что отрицает способность языка в полной мере выражать реальность: «Человек знает, что в душе у него больше волнующих, смутных и безымянных оттенков, чем красок в осеннем лесу… И при этом он полагает, что все многообразие этих тонов и полутонов, во всех их переливах и сочетаниях может быть точно выражено произвольным сцеплением рыков и визгов. Он верит, что из груди биржевого маклера на самом деле исходят звуки, обозначающие все тайны памяти и все муки желания». А поскольку средств языка недостаточно, Честертон обнаруживает другие способы выражения: подобно архитектуре или музыке, таковым может стать аллегория. Она состоит из слов, но это не язык языка; аллегория есть знак знаков, выражающих добродетель храбрости и таинственные озарения, которые обозначаются этими словами. И этот знак точнее простых слов, удачнее и богаче.

Не знаю, кто из этих выдающихся оппонентов прав; но я точно знаю, что когда-то аллегорическое искусство могло очаровывать (сохранилось около двух сотен рукописных экземпляров запутанного, как лабиринт, «Roman de la Rose», состоящего из двадцати четырех тысяч стихов), а теперь оно невыносимо. Кроме того, мы чувствуем в нем глупость и легкомыслие. Ни Данте, изобразивший свою историю любви в «Vita nuova»[364]; ни римлянин Боэций, сочинявший «De consolatione»[365] в павийской башне – в тени, которую отбрасывал меч его палача, не разделили бы наших чувств. Как объяснить это противоречие, не прибегая к petitio principii[366] о смене вкусов? Кольридж замечает, что все люди рождаются либо платониками, либо аристотеликами. Первые интуитивно чувствуют, что идеи реальны, вторые – что идеи суть обобщения; для одних язык – не что иное, как система произвольных символов; для других – это карта Вселенной. Платоник знает, что вселенная – это своего рода космос, порядок; но для аристотелика порядок может быть ошибкой или порождением ущербного знания. В разные времена и на разных широтах два бессмертных антагониста продолжают свое существование, меняя языки и имена: один – это Парменид, Платон, Спиноза, Кант, Фрэнсис Брэдли; другой – Гераклит, Аристотель, Локк, Юм, Уильям Джеймс. В суровых школах средневековой схоластики все взывают к Аристотелю, наставнику разума человеческого («Convivio»[367], IV, 2), однако номиналисты – это Аристотель; реалисты – Платон. Джордж Генри Льюис полагал, что единственная средневековая полемика, которая имеет философскую ценность, – противостояние номинализма и реализма; суждение дерзновенное, но подчеркивающее важность яростного противостояния, вызванного в начале IX века сентенцией Порфирия, которую перевел и прокомментировал Боэций, – Ансельм и Росцелин дискутировали о ней в конце XI века, а в XIV Уильям Оккам вдохнул в нее новую жизнь.

Как и следовало ожидать, годы до бесконечности преумножили межеумочные положения и оговорки; однако важно отметить, что для реализма первичными были универсалии (Платон бы сказал – идеи, формы; мы скажем – абстрактные понятия), а для номинализма – единичные вещи. История философии – не никчемный музей развлечений и словесных игр; вероятно, эти два тезиса соответствуют двум способам постижения действительности. Морис де Вульф пишет: «Крайний реализм обрел первых сторонников. Хронист Герман (XI век) называет antique doctores[368] тех, кто преподает диалектику in re[369]; Абеляр говорит о ней как о „старой доктрине“, и до конца XII века по отношению к противникам употребляется слово „moderni“»[370]. Немыслимый в наше время тезис казался очевидным в XI веке и имел определенный вес в XIV. Номинализм (прежде – новинка для немногих избранных) является теперь общепринятым; его победа настолько велика и неоспорима, что в его имени не осталось нужды. Никто не назовет себя номиналистом, поскольку иных попросту нет. Но давайте попробуем понять, что в Средние века существенными были не люди, а человечество, не отдельные личности, а вид, не виды, а род, не роды, а Бог. На мой взгляд, именно от этих понятий (наиболее ярким примером которых, вероятно, служит четверичная система Эриугены) и берет свое начало аллегорическая литература. Это история абстракций – так же, как роман – история отдельных личностей. Абстракции олицетворены – следовательно, в каждой аллегории есть что-то от романа. Личности, которых живописуют романисты, стремятся к обобщениям (Дюпен – это Разум, Дон Сегундо Сомбра – это Гаучо); в романах есть аллегорический элемент.

Переход от аллегории к роману, от рода к личностям, от реализма к номинализму потребовал нескольких столетий, но я рискну предложить одну идеальную дату – тот день 1382 года, когда Джеффри Чосер, быть может и не считавший себя номиналистом, решил перевести на английский строку Боккаччо «E con gli occulti ferri i Tradimenti» («С железом затаенным Вероломство») и сделал это таким образом: «The smyler with the knyf under the cloke» («Шутник с кинжалом, скрытым под плащом»). Оригинал – в седьмой книге «Тезеиды», английский перевод – в «Knightes Tale»[371].

Буэнос-Айрес, 1949

Несколько слов по поводу (или вокруг) Бернарда Шоу

В конце XIII столетия Раймунд Луллий (Рамон Льюль) вознамерился разрешить все тайны мира с помощью сооружения из разновеликих и вращающихся концентрических дисков, подразделенных на сектора, заполненные латинскими словами; Джон Стюарт Милль в начале XIX века испугался, что число музыкальных сочетаний рано или поздно придет к концу и в будущем не останется места для еще неизвестных нам Веберов и Моцартов; Курт Лассвиц в конце того же века тешился удручающей ум фантазией о всемирной библиотеке, в которой запечатлены все мыслимые комбинации из двадцати с небольшим орфографических знаков, выражающих смысл на любом человеческом языке. Над машиной Луллия, страхом Милля и головокружительной библиотекой Лассвица можно посмеяться, но они всего лишь доводят до карикатуры общую склонность: видеть в метафизике и искусстве своего рода игру сочетаний. Забавляющиеся ею упускают из виду, что книга – не просто словесное устройство или набор таких устройств; книга – это диалог, завязанный с читателем, интонация, приданная его голосу, и череда переменчивых и несокрушимых образов, запавших ему в память. Этому диалогу нет конца; слова «amica silentia lunae»[372] говорят сегодня о трогающей сердце, безмолвной и лучистой луне, а в «Энеиде» говорили о новолунье, о темноте, позволившей грекам пробраться в осажденную Трою…[373] Литературу невозможно исчерпать уже по той вполне достаточной и нехитрой причине, что исчерпать невозможно и одну-единственную книгу. Ведь книга – не замкнутая сущность, а отношение или, точнее, ось бесчисленных отношений. Та или иная литература отличается от другой, предшествующей либо последующей, не столько набором текстов, сколько способом их прочтения: сумей я прочесть любую сегодняшнюю страницу – хотя бы вот эту! – так, как ее прочтут в 2000 году, и я бы узнал, какой тогда будет литература. Представление о словесности как игре по формальным правилам в лучшем случае ведет к неустанному труду над периодом или строфой, к искусству ювелира (как у Джонсона, Ренана или Флобера), а в худшем – к несообразностям текста, нанизывающего причуды, продиктованные случаем и тщеславьем (как у Грасиана или Эрреры-и-Рейссига).

Будь литература лишь словесной алгеброй, любой из нас мог бы написать любую книгу, попросту перебрав все возможные варианты языковых сочетаний. Чеканная формула «Все течет» в двух словах подытоживает учение Гераклита. Раймунд Луллий сказал бы, что достаточно, взяв первое из них, перебрать все непереходные глаголы, чтобы найти второе и с помощью методичной игры случая постигнуть это учение, как и многие другие. Рискну заметить, что формула, полученная простым исключением прочих, не имеет ни ценности, ни смысла: чтобы наполнить содержанием, ее нужно связать с Гераклитом, с опытом Гераклита, пусть даже «Гераклит» – всего лишь воображаемый субъект данного опыта. Я сказал, что книга – это диалог, своего рода отношение, а в диалоге собеседник несводим к сумме или к среднему арифметическому сказанных слов: он может молчать, обнаруживая острый ум, и отпускать остроты, обнаруживая несусветную глупость. То же и в литературе; д’Артаньян совершает бесчисленные подвиги, а Дон Кихота бьют и осмеивают, и все же превосходство второго очевидно. Отсюда – одна эстетическая проблема, которую пока что, кажется, никто не ставил: может ли автор создать героев, превосходящих его достоинством? Я бы ответил: нет, и невозможно это как из-за неспособности разума, так и по свойствам души. Думаю, самые яркие, самые достойные наши создания – это мы сами в свои лучшие минуты. Вот почему я преклоняюсь перед Шоу. Цеховые и муниципальные проблемы его первых вещей утратят интерес – да и уже утратили; шутки «Pleasant plays»[374] рано или поздно станут такими же неудобоваримыми, как шекспировские (юмор, как я подозреваю, вообще жанр исключительно устный, искра, блеснувшая в разговоре, а не пассаж, закрепленный на письме); идеи, декларированные в авторских предисловиях и красноречивых тирадах героев, легко отыщут у Шопенгауэра и Сэмюэла Батлера[375]; но Лавиния, Бланко Поснет, Киган, Шотовер, Ричард Даджен и, прежде всего, Юлий Цезарь переживут любого героя, выдуманного искусством наших дней. Стоит представить рядом с ними господина Тэста или гистрионствующего ницшевского Заратустру, и с удивлением, даже ошеломленностью убеждаешься в превосходстве Шоу. Повторяя банальности своего времени, Альберт Зергель мог в 1911 году написать: «Бернард Шоу – разрушитель самого понятия о героическом, он – убийца героев» («Dichtung und Dichter der Zeit»[376], 214); он не понял, что «героическое» вовсе не значит «романтическое» и воплощено в капитане Блюнчли из «Arms and the Man»[377], а не в Сергее Саранове…

Фрэнк Хэррис в биографии нашего героя приводит его замечательное письмо; в нем есть такие слова: «Я ношу в себе всё и всех, но сам я ничто и никто». Из этого ничтожества (похожего на ничтожество Бога перед Сотворением мира и на первобожество другого ирландца, Иоанна Скота Эриугены, так и называвшего его «Ничто») Бернард Шоу сумел извлечь бесчисленных героев или, точнее, dramatis personae[378]; самый неуловимый из них – это, как я понимаю, некий Дж. Б. Ш., который исполнял роль писателя перед публикой и оставил столько легкомысленных острот на газетных полосах.

В центре внимания Шоу – проблемы философии и морали; естественно и неизбежно, что у нас в стране его не ценят или ценят лишь как героя эпиграмм. Мир для аргентинца – торжество случая, нечаянное столкновение Демокритовых атомов, поэтому философия его не занимает. Этика – еще меньше: социальное сводится для него к конфликту индивидов, классов и наций, в котором дозволено все, только бы не проиграть и не дать противнику повода для насмешек.

Характер человека и его видоизменения – центральный предмет современного романа; лирика сегодня – это услужливый гимн во славу любовных удач и неудач; философия Хайдеггера и Ясперса превращает каждого из нас в любознательного участника тайного диалога с небытием или Богом; эти доктрины, пусть даже восхитительные по форме, упрочивают иллюзию личности, которую веданта осуждает как смертный грех. Они разыгрывают разочарование и тоску, но в глубине своей потакают человеческой гордыне и потому аморальны. Творчество Шоу, напротив, дает чувство освобождения. Чувство, которое рождают учения стоиков и саги Севера.

Буэнос-Айрес, 1951

Отголоски одного имени

В разное время и в разных местах Бог, греза и безумец, сознающий, что он безумец, единодушно твердят что-то непонятное; разобраться в этом утверждении, а заодно и в том, как оно отозвалось в веках, – такова цель этих заметок.

Эпизод, с которого все началось, всем известен. О нем говорится в третьей главе второй книги Пятикнижия под названием Исход. Там мы читаем о том, что овечий пастух Моисей, автор и главный персонаж книги, спросил у Бога Его имя и Тот сказал ему: «Я есмь Сущий». Прежде чем начать вникать в эти таинственные слова, вероятно, стоило бы вспомнить о том, что для магического и первобытного мышления имена не произвольные знаки, а жизненно важная часть того, что они обозначают[379]. Так, австралийские аборигены получают тайные имена, которые не должен слышать никто из соседнего племени. Такой же обычай был широко распространен у древних египтян, всем давали два имени: малое имя, которое было общеизвестно, и истинное, или великое, имя, которое держалось в тайне. В «Книге мертвых» говорится о множестве опасностей, ожидающих душу после смерти тела, и, похоже, самая большая опасность – это забыть свое имя, потерять себя. Также важно знать истинные имена богов, демонов и наименования врат в мир иной[380]. Жак Вандье пишет по этому поводу: «Достаточно знать имя божества или обожествленного существа, чтобы обрести над ним власть» («La religion égyptienne»[381], 1949). Ему вторит Де Куинси, говоря о том, что истинное наименование Рима держалось в тайне и незадолго до падения республики Квинт Валерий Соран кощунственно разгласил его, за что и был казнен…

Дикарь скрывает имя для того, чтобы его не могли умертвить, лишить разума или обратить в рабство при помощи наведенной на имя порчи. На этом суеверии или на чем-то в этом роде основывается всякая брань и клевета, нам невыносимо слышать, как наше имя произносится вместе с некоторыми словами. Маутнер описал этот предрассудок и осудил его.

Моисей спросил у Господа, каково Его имя, речь шла, как уже мы видели, не о филологическом любопытстве, но о том, чтобы понять, кто есть Бог, а если точнее, что есть Бог (в IX веке Эриугена напишет, что Бог не знает ни кто Он, ни что Он, потому что Он никто и ничто).

Как же был истолкован страшный ответ Моисею? Богословы полагают, что ответ «Я есмь Сущий» свидетельствует о том, что реально существует только Бог или, как поучает Маггид из Межерича, слово «Я» может быть произнесено только Богом. Эту же самую идею, возможно, как раз и утверждает доктрина Спинозы, полагавшего, что протяженность и мышление суть лишь атрибуты вечной субстанции, которая есть Бог. «Бог-то существует, а вот кто не существует, так это мы», – в такую форму облек сходную мысль один мексиканец.

Согласно этому первому истолкованию, «Я есмь Сущий» – утверждение онтологического порядка. Меж тем кое-кто решил, что ответ обходит вопрос стороной. Бог не говорит, кто Он, потому что ответ недоступен человеческому пониманию. Мартин Бубер указывает, что «Ehijch asher ehijch» может переводиться как «Я Тот, Кто будет» или же как «Я там, где Я пребуду». Но возможно ли, чтобы Бога вопрошали так, как вопрошают египетских колдунов, призывая Его для того, чтобы полонить. А Бог бы ответствовал: «Сегодня Я снисхожу до тебя, но завтра можно ждать от Меня чего угодно: притеснений, несправедливости, враждебности». Так написано в «Gog und Magog»[382].

Воспроизведенное различными языками «Ich bin der ich bin», «Ego sum qui sum», «I am that I am» – грозное имя Бога, состоящее из многих слов и, несмотря на это, все же более прочное и непроницаемое, чем имена из одного слова, росло и сверкало в веках, пока в 1602 году Шекспир не написал комедию. В этой комедии выведен, хотя и мимоходом, один солдат, трус и хвастун (из Miles gloriosus)[383], с помощью военной хитрости добивающийся производства в капитаны. Проделка открывается, человек этот публично опозорен, и тогда вмешивается Шекспир и вкладывает ему в уста слова, которые, словно в кривом зеркале, отражают сказанное Богом в Нагорной проповеди: «Я больше не капитан, но мне нужно есть и пить по-капитански. То, что я есть, меня заставит жить». Так говорит Пэролс и внезапно перестает быть традиционным персонажем комической пьесы и становится человеком и человечеством.

Последний раз эта тема возникает около 1740 года во время длительной агонии Свифта, вероятно промелькнувшей для него, как одно невыносимое мгновение, как пребывание в адской вечности. Свифт был наделен ледяным умом и злостью, но, как и Флобера, его пленяла тупость, может быть, оттого, что он знал, что в конце его ждет безумие. В третьей части «Гулливера» он тщательно и с ненавистью изобразил дряхлое племя бессмертных людей, предающихся бесконечному вялому обжорству, неспособных к общению, потому что время переделало язык, а равно неспособных к чтению, потому что от одной до другой строки они все забывают. Зарождается подозрение, что Свифт изобразил весь этот ужас оттого, что сам его страшился, а может быть, он хотел его заговорить. В 1717 году он сказал Юнгу, тому, который написал «Night Thoughts»[384]: «Я, как это дерево, начну умирать с вершины». Несколько страшных фраз Свифта для нас едва ли не важнее длинной цепи событий его жизни. Это зловещее угрюмство порой охватывает и тех, кто о нем пишет, словно и для высказывающих свое суждение о Свифте главное – от него не отстать. «Свифт – это падение великой империи», – написал о нем Теккерей. Все же больше всего потрясает то, как он воспользовался таинственными словами Бога.

Глухота, головокружения, страх сойти с ума и в конце концов слабоумие усугубили свифтовскую меланхолию. У него появились провалы в памяти. Он не хотел надевать очки и не мог читать и писать. Каждый день он молил Бога о смерти. И вот однажды, когда он уже был при смерти, все услышали, как этот безумный старик, быть может, смиренно, быть может, отчаянно, но, может быть, и так, как произносит такие слова человек, хватающийся за единственное, что ему не изменит, твердит: «Я тот, кто есть; я тот, кто есть».

«Пусть я несчастен, но я есть» – вот что, вероятно, должен был чувствовать Свифт, и еще: «Я столь же насущно необходимая и неизбежная частичка универсума, как и все остальные», и еще: «Я то, чем хочет меня видеть Бог, я таков, каким меня сотворили мировые законы», и, возможно, еще: «Быть – это быть всем».

И здесь завершается история этой фразы. В качестве эпилога я хотел бы привести слова, которые, уже будучи при смерти, сказал Шопенгауэр Эдуарду Гризебаху: «Если порой я уверялся в том, что я несчастен, это было сущим недоразумением и заблуждением. Я принимал себя не за того, кем был, например, за того, кто исполняет обязанности профессора, но не в состоянии стать полноправным профессором, за того, кого судят за клевету, за влюбленного, которого отвергает девушка, за больного, которому не выйти из дому, или за других людей со сходными бедами. Но я не был этими людьми. Это в конечном счете были одеяния, в которые я облачался и которые скинул. Но кто я в действительности? Я автор „Мира как воли и представления“; я тот, кто дал ответ на загадку бытия; я тот, о ком будут спорить мыслители грядущего. Вот это я, и никому, пока я жив, этого оспорить не удастся». Но именно потому, что он написал «Мир как воля и представление», Шопенгауэр отлично знал, что быть мыслителем точно такая же иллюзия, как быть больным или отверженным, и что он был другое, совсем другое. Совсем не то: он был воля, темная личность, Пэролс, то, чем был Свифт.

Стыд истории

20 сентября 1792 года Иоганн Вольфганг фон Гёте (сопровождавший герцога Веймарского в его военной прогулке на Париж) увидел, как лучшая армия Европы была загадочным образом остановлена вооруженными французами, и Гёте сказал своим растерявшимся друзьям: «Здесь и отныне началась новая эпоха всемирной истории, и вы вправе говорить, что присутствовали при ее рождении». С того дня в исторических датах уже не было недостатка, и одной из задач правительств (особенно в Италии, Германии и России) стало их создание или выдумывание, с обилием подготовительной пропаганды и назойливой рекламы. Такие даты, в которых чувствуется влияние Сесила Б. Демилля, имеют меньше отношения к истории, нежели к журналистике: я всегда подозревал, что история, подлинная история, более стыдлива, а ее важнейшие даты по этой самой причине в течение долгого времени могут пребывать в тайне. Один китайский романист когда-то написал, что единорог, именно по причине своей исключительности, никем не будет замечен. Тацит не воспринял распятия, хотя и зафиксировал его в своей книге.

На эти размышления меня навела случайная фраза, которую я подметил, листая историю греческой литературы; эта фраза заинтересовала меня, потому что в ней чувствовалась загадка. Вот она: «He brought in a second actor». («Он ввел второго актера».) Я остановился и выяснил, что это загадочное действие было совершено Эсхилом, что он, как можно прочесть в четвертой главе «Поэтики» Аристотеля, «увеличил число актеров от одного до двух». Известно, что драма родилась из культа Диониса; первоначально единственный актер, ипокрит, возвышавшийся на котурнах, одетый в черное или пурпурное, с головой, увеличенной маской, делил пространство сцены с двенадцатью представителями хора. Драма являлась одной из составляющих культа и, как и любая часть ритуала, рисковала навсегда остаться неизменной. Это могло бы произойти, но вот однажды, за пятьсот лет до христианской эры, афиняне с изумлением и, возможно, с негодованием (так считает Виктор Гюго) узрели необъявленный выход второго актера. В тот очень далекий весенний день в том театре медового цвета – что они подумали, что именно почувствовали? Быть может, не было ни замешательства, ни возмущения; быть может, то было лишь смутное удивление. В «Тускуланских беседах» говорится, что Эсхил был «не только поэт, но и пифагореец»[385], однако нам никогда не узнать, предчувствовал ли он (пускай даже смутно) всю важность этого перехода от одного к двум, от единичности к множественности и дальше до бесконечности. Вместе со вторым актером на сцену вышел диалог и безграничные возможности взаимодействия персонажей между собой. Зритель-провидец мог бы разглядеть сонмище призраков из будущего, появившихся вместе со вторым актером: Гамлета, Фауста, Сихизмундо, Макбета, Пер Гюнта и других, которые до сей поры недоступны нашему зрению.

Другую историческую веху я обнаружил, читая книгу.

Это случилось в Исландии в XIII веке нашей эры, возможно в 1225 году. Историк и писатель Снорри Стурулсон на своем хуторе в заливе Боргарфьорд в назидание будущим поколениям описал последнее деяние прославленного Харальда Сигурдарсона, по прозвищу Суровый (Hardrada), который до этого успел повоевать в Византии, Италии и Африке. Тостиг, брат саксонского короля Англии Гарольда, сына Годвина, рвался к власти и прибегнул к помощи Харальда Сигурдарсона. Они высадились с норвежским войском на восточном побережье и захватили замок Йорвик (Йорк). К югу от Йорвика им преградило путь войско саксов. После изложения этих событий в тексте Снорри говорится:

«Двадцать всадников подъехали к рядам захватчиков; люди, а также кони были закованы в железо. Один из всадников выкрикнул:

– Здесь ли граф Тостиг?

– Я этого не отрицаю, – ответил граф.

– Если ты и вправду Тостиг, я говорю тебе, что твой брат предлагает тебе свое прощение и третью часть королевства, – сказал всадник.

– Если я соглашусь, – спросил Тостиг, – что он даст королю Харальду Сигурдарсону?

– Гарольд и о нем не позабыл, – ответствовал всадник. – Он даст ему шесть футов английской земли, а если тот высок ростом, добавит и еще один.

– Тогда передай своему королю, что мы будем сражаться насмерть, – сказал Тостиг.

Всадники ускакали. Харальд Сигурдарсон задумчиво спросил:

– Кто был этот рыцарь, он говорил так хорошо?

– Гарольд, сын Годвина».

В следующих главах сказано, что еще до захода солнца того дня норвежское войско было разбито. Харальд Сигурдарсон погиб в сражении, так же как и граф («Heimskringla»[386], X, 92).

Есть особый вкус: наше время (возможно, пресытившись фальшивками от профессионалов патриотизма) разучилось воспринимать его без оговорок: это простейший вкус героизма. Меня уверяют, что этот вкус несет в себе «Песнь о моем Сиде»; я определенно чувствовал его в стихах «Энеиды» («Учись у меня трудам и доблести, сын мой. / Быть счастливым учись у других»)[387], в англосаксонской балладе «Битва при Мэлдоне» («Мой народ дань уплатит / Древними мечами да копьями»), в «Песни о Роланде», в Викторе Гюго, в Уитмене и в Фолкнере («…вербена, сильнее, чем запах лошадей и мужества»), в «Эпитафии армии наемников» Хаусмена и в «шести футах английской земли» из «Heimskringla». За кажущейся прямолинейностью хрониста скрывается тонкая психологическая игра. Гарольд притворяется, что не узнаёт своего брата, чтобы и тот, в свою очередь, понял, что не должен его узнавать; Тостиг не выдает своего брата, но он не предаст и своего союзника; Гарольд, готовый простить своего брата, но не смириться с вторжением норвежского короля, ведет себя вполне предсказуемо. Мне нечего сказать о его отточенных словах: одна треть королевства, шесть футов земли[388].

Лишь одно поражает сильнее, чем поражает ответ короля саксов: то обстоятельство, что его увековечил исландец, то есть кровный родич побежденных. Как если бы карфагенянин оставил нам свидетельство о подвиге Регула. Саксон Грамматик был прав, характеризуя в своих «Gesta Danorum» жителей острова Туле (Исландии): «…им доставляет удовольствие разузнавать о деяниях всех народов и предавать их памяти, [для них] повествовать о чужой доблести достойно не меньшей славы, чем рассказывать о своей собственной»[389].

Не тот день, когда король саксов произнес свои слова, а тот, когда их обессмертил враг, – вот что является исторической вехой. Это пророческая весть о том, чтó до сих пор принадлежит грядущему: безразличие к национальностям и крови, солидарность человеческого рода. Истоки доблестного предложения Гарольда – в понятии родины; Снорри, о нем сообщивший, поднимается выше и выходит за пределы этого понятия.

Еще одно прославление врага я нашел в «Seven Pillars of Wisdom» [390]Лоуренса; он восхваляет доблесть немецкого отряда в таких словах: «Здесь я впервые почувствовал уважение к противнику, убивавшему моих братьев». А потом Лоуренс добавляет: «Они были великолепны»[391].

Буэнос-Айрес, 1952

Новое опровержение времени

Vor mir war keine Zeit, nach mir wird keine sein.

Mit mir gebiert sie sich, mit mir geht sie auch ein.

Daniel von Сzерко, «Sexcenta monodisticha sapientum»[392], III (1655)

Несколько вводных слов

Попади это опровержение в печать в середине XVIII века, оно (или его заглавие) сохранилось бы в библиографиях по Юму и, возможно, даже удостоилось бы строки Гексли или Кемпа Смита. Напечатанное в 1947 году – после Бергсона, – оно останется запоздалым доведением до абсурда идей последнего либо, что еще хуже, пустячной забавой аргентинца, балующегося метафизикой. Оба предположения правдоподобны и, скорей всего, верны; захоти я возразить, у меня в запасе, кроме начатков диалектики, ничего неожиданного нет. Изложенная здесь мысль стара, как стрела Зенона или колесница греческого царя в «Милиндапаньхе». Вся новизна (если это слово вообще уместно) – в том, что для доказательства взят классический инструментарий Беркли. Разумеется, у него (и следующего за ним Давида Юма) есть сотни пассажей, расходящихся с моим тезисом, а то и опровергающих его: тем не менее я продолжаю считать, что всего лишь сделал неизбежные выводы из их посылок.

Часть первая параграфа А написана в 1944 году и появилась в 115-м номере журнала «Юг»; параграф Б – ее вариант. Намеренно не сливаю их в одно: может быть, читая два близких текста, легче понять их непривычное содержание.

О заглавии. Понимаю, что оно – образец уродства, которое логики именуют «противоречием в терминах»: упоминать о новом (равно как и о старом) опровержении времени – значит определять его через то самое время, которое собираешься упразднить. Что ж, пусть эта легкая шутка останется свидетельством, что я нисколько не переоцениваю всех следующих ниже словесных проделок. Да и сам наш язык настолько пронизан и живет временем, что вряд ли на всех дальнейших страницах есть хоть фраза, его не требующая, а то и не порождающая.

Посвящаю эти упражнения моему предку, Хуану Крисостомо Лафинуру (1797–1824). Он подарил аргентинской словесности по крайней мере одну незабываемую пятистопную строку (ту или иную) и пытался перестроить преподавание философии, очистив ее от богословского налета и неся с кафедры принципы Локка и Кондильяка. Он умер в изгнании; ему, как любому из нас, выпало жить в неподходящее время[393].

Буэнос-Айрес, 23 декабря 1946 года

А

I

За годы, отданные литературе и (в какой-то мере) метафизическим тревогам, я не раз обдумывал или воображал некое опровержение времени, которому сам не верил, но которое посещало меня ночами и в томлении сумерек с призрачной убедительностью аксиомы. Подобное опровержение есть в любой моей книге. На него намекают «Эпитафия» и «Труко» из «Страсти к Буэнос-Айресу» (1923), о нем говорят некоторые страницы в «Эваристо Каррьего» (1930) и перепечатанный ниже рассказ «Чувство смерти». Ни один из перечисленных текстов меня не удовлетворяет, особенно – предпоследний, где слишком мало ясности и отчетливости, зато предостаточно загадок и пафоса. Надеюсь искупить их недочеты на сей раз.

К опровержению меня подталкивают две силы: идеализм Беркли и принцип так называемых незаметных восприятий у Лейбница.

Беркли («Principles of Human Knowledge»[394], 3) замечает: «Каждый согласится, что ни наших мыслей, ни страстей, ни созданных воображением картин не было бы без нашего сознания. Для меня столь же очевидно, что те или иные ощущения, либо, говоря по-другому, запечатленные чувствами образы, как их ни смешивай (то есть какие они предметы ни образуй), могут существовать только в воспринимающем их сознании… Я утверждаю, что вот этот стол существует, иными словами – что я вижу и касаюсь его. И если я утверждаю это, выйдя из комнаты, то имею в виду одно: будь я в комнате, я, несомненно, воспринимал бы его, либо это делал бы кто-то еще… Говорить же о каком-то абсолютном существовании неодушевленных предметов вне того, воспринимают их или нет, на мой взгляд, сущая бессмыслица. Их esse есть их реrcipi[395], и существовать вне воспринимающего сознания для них совершенно невозможно». В параграфе 23-м он, предвидя возражения, добавляет: «Но ведь проще простого, скажете вы, вообразить себе деревья в саду или книги в кабинете, рядом с которыми нет никого, кто бы их воспринимал. Разумеется, это проще простого. Но разве вы при этом не вызвали в сознании образы, которые именуете „книгами“ и „деревьями“, не позаботившись в то же время вызвать образ того, кто их воспринимает? И разве вы сами в этот миг не представляли их себе? Но я и не отрицаю, что какие бы то ни было предметы могут существовать вне сознания». Впрочем, в параграфе 6-м он уже заявлял: «Есть совершенно очевидные истины, достаточно только раскрыть глаза. И одна из важнейших – в том, что весь хор небес и убранство земли, одним словом, все, входящее в царственный строй Вселенной, не существует вне сознания; их бытие – это их восприятие, и вне мысли о них они либо вовсе не существуют, либо существуют в сознании Предвечного Духа».

Таково, говоря словами основателя, учение идеалистов. Уяснить его нетрудно, сложнее удержать мысль в этих рамках. Уже Шопенгауэр допускает в своем пересказе непростительные ошибки. В первых же строках первой книги «Welt als Wille und Vorstellung»[396], вышедшей, напомню, в 1819 году, он делает заявление, по его вине еще и сегодня приводящее любого в полное замешательство: «Мир – это мое представление. Всякому исповедующему эту истину совершенно ясно, что он не знает ни солнца, ни земли, а знает только свои видящие это солнце глаза и касающиеся этой земли руки». Иными словами, человеческие глаза и руки для идеалиста Шопенгауэра иллюзорны и призрачны куда меньше, нежели земля и солнце. В 1844 году он издает второй том. И в первой же его главе вновь допускает, а потому усугубляет прежнюю ошибку: он трактует мир как содержимое мысли и проводит черту между «миром в мозгу» и «миром вне мозга». Между тем Беркли уже в 1713 году устами Филонуса сказал: «Мозг, о котором ты говоришь, принадлежит чувственно воспринимаемому миру, а потому существует только в сознании. Тогда я хотел бы знать, как ты считаешь: разумно ли допустить, что в сознании есть такой образ или предмет, который дает начало всем другим? А если – да, то как бы ты объяснил происхождение самого этого изначального образа, самого мозга?» Предлагаю сравнить эту раздвоенность (или мозгопоглощенность) Шопенгауэра с монизмом Шпиллера. Последний («The Mind of Man»[397], гл. VIII, 1902) считает, что сетчатка и эпидерма, призванные объяснить сущность видимого и осязаемого, сами по себе, в свою очередь, составляют особые системы отсчета – осязания и зрения, так что окружающая нас («объективно существующая») комната вовсе не превосходит размерами воображаемую («существующую в уме») и даже не содержит ее: речь идет попросту о двух различных и независимых друг от друга системах зрения. Беркли («Principles of Human Knowledge», 10 и 116) тоже отрицает существование первичных качеств – веса и протяженности, равно как и абсолютного пространства.

По Беркли, последовательность в существовании предметов, пусть даже никем на свете не воспринимаемую, воспринимает Бог; Юм – и это куда логичней – ее отрицает («Treatise of Human Nature»[398], 1, 4, 2). Беркли исходит из целостной личности, поскольку «я не свожусь к мыслям, я – нечто иное: деятельное начало мысли» («Dialogues»[399], 3); скептик Юм опровергает это, видя в каждом из нас «связку или пучок ощущений, сменяющих друг друга с непостижимой быстротой» (цит. соч., I, 4, 6). Оба утверждают наличие времени, но для Беркли оно – «последовательность мыслей, единообразная для всех и соприродная всем» («Principles…», 68), для Юма же – «череда неразрывных мгновений» (цит. соч., I, 2, 2).

Я сводил воедино цитаты из апостолов идеализма, транжирил их общепризнанные пассажи, повторялся и разжевывал, не щадил Шопенгауэра (неблагодарный!), и все это лишь для того, чтобы читатель почувствовал, как зыбок мир мысли. Мир мимолетных впечатлений, мир вне духа и плоти, ни объективный, ни субъективный, мир без непогрешимо выстроенного пространства, мир, сотканный из времени, абсолютного и единого времени Первоначал, неисчерпаемый лабиринт, хаос, сон. К такому, почти полному, распаду пришел Давид Юм.

Приняв доводы идеализма, он понял, что возможен (и даже неизбежен) следующий шаг. Для Юма говорить о форме или цвете луны – неточность: форма, цвет и есть луна; столь же незаконно говорить о впечатлениях, воспринимаемых разумом, поскольку разум и есть вереница впечатлений. Картезианское «мыслю, следовательно, существую» вовсе не очевидно, ведь глагол «мыслю» уже подразумевает наличие «я», а его еще нужно доказать. Лихтенберг в XVIII веке предложил вместо «мыслю» безличный оборот «мыслится», что-то вроде «льет» или «светает». Подчеркну еще раз: за масками нет никакого скрытого «я», руководящего нашими действиями и вбирающего впечатления; мы сами – всего лишь последовательность этих воображаемых действий и неуловимых впечатлений. Я сказал – последовательность? Но поскольку дух и материя в их протяженности отвергнуты, а тем самым отвергнуто и пространство, то я не уверен, имеем ли мы право говорить о протяженности времени. Представим себе один-единственный миг в настоящем. Гекльберри Финн просыпается ночью посреди Миссисипи; плот, отрезанный темнотой, плывет по течению; на реке свежо. Гекльберри Финн на секунду узнает мягкий бег неутомимой воды, беззаботно разлепляет глаза, видит смутные мириады звезд, зыбкие очертания деревьев и снова ныряет в беспамятство сна, как в темную воду[400].

Для метафизики идеалистов приписывать этим впечатлениям какое бы то ни было содержание – физическое ли, считая их объектом, либо духовное, именуя субъектом, – дикость и бессмыслица; на мой взгляд, с таким же основанием можно утверждать, что они – точки в ряду, ни начала, ни конца которого мы не знаем. Соединять реку и берег, увиденные Геком, с понятием о другой реке в других берегах, прибавлять к этой воспринимаемой напрямую канве впечатлений еще что-то – для идеалиста неоправданная вольность. По-моему, столь же неоправданно примешивать к ним хронологию, скажем, ссылаться на то, что описанный случай имел место ночью 7 июня 1849 года, между десятью и одиннадцатью минутами пятого. Другими словами, опираясь на доводы идеалистов, я отрицаю именно тот бесконечный временной ряд, который подразумевает идеализм. Юм отрицал абсолютное пространство, где каждому предмету отведено свое место; я – единое время, связующее все события в одну цепь. Но, отрицая последовательность, трудно отстаивать одновременность.

Если я в целом отрицаю последовательность, то ровно так же отрицаю в целом и одновременность. Влюбленный, думающий: «Я был счастлив и уверен в подруге, а она тем временем меня обманывала», – обманывает себя сам. Если любое наше переживание абсолютно, счастье и обман не одновременны, а раскрывший обман попросту переживает другое состояние, которое не может повлиять на так называемые прежние – разве что на память о них. Сегодняшние невзгоды так же реальны, как и вчерашние радости. Подберу пример поконкретнее. В первые дни августа 1824 года атака эскадрона перуанских гусар во главе с капитаном Исидоро Суаресом решила победный исход боя за Хунин; в те же первые дни августа 1824 года Де Куинси опубликовал свою диатрибу против «Wilhelm Meisters Lehrjahre»[401].

Эти события, ставшие одновременными сегодня, вовсе не были таковыми для их героев, скончавшихся один в Монтевидео, другой в Эдинбурге, знать не зная друг о друге… Каждый миг – сам по себе. И месть, и милость, и застенки, и даже забвение не в силах перекроить несокрушимое прошлое. Точно так же не помогут надежда и страх, которые перекладываешь на завтра, иначе говоря – на события, ожидающие уже не тебя, замурованного в микроскопическом настоящем. Считают, что настоящее – specious present[402] психологов – длится секунду, а то и долю секунды; такова протяженность мировой истории. Лучше сказать, никакой истории нет, как нет ни человеческой жизни, ни даже одной из ее ночей; существует лишь каждый прожитый миг, а не воображаемая связь между ними. Мирозданье, вмещающее все события на свете, – такое же вымышленное множество, как все кони (сколько их было: один, несколько, ни одного?), которые приходили на ум Шекспиру между 1592 и 1594 годами. И еще одно. Если время – это процесс, протекающий в сознании, то как оно может быть общим для тысяч людей, да просто для двоих?

Все эти рассуждения, прерываемые и утяжеленные примерами, могут показаться слишком сложными. Есть более короткий путь. Возьмем жизнь, состоящую из повторений, к примеру мою. Я не могу пройти мимо кладбища Реколета, не подумав, что здесь лежат мой отец, мои деды и прадеды, как буду когда-нибудь лежать я сам, и тут я вспоминаю, что уже вспоминал об этом тысячи раз; не могу пройти по безлюдным ночным окраинам, не подумав, что ночь, как и воспоминание, греет сердце отсутствием лишних деталей; не могу загрустить об ушедшей любви или дружбе, не подумав, что каждый из нас теряет лишь то, чем никогда не владел. Всякий раз, минуя то кафе на Юге, я думаю о тебе, Элена; всякий раз, вдыхая аромат эвкалипта, думаю об Адроге, квартале моего детства; всякий раз, вспоминая 91-й фрагмент Гераклита: «Невозможно ступить в одну реку дважды», – я восхищаюсь его хитроумной диалектикой, поскольку легкость, с какой воспринимаешь внешний смысл сказанного («потому что река – уже другая»), заслоняет иной, более глубокий («потому что ты – уже другой») и обманывает иллюзией, будто ты первый додумался до этого сам; всякий раз, слыша германофила, с презрением отзывающегося об идише, я думаю о том, что идиш – нравится это кому-то или нет – есть диалект немецкого, слегка приправленный наречием Святого Духа. Эти совпадения (и множество других, перечислять которые не стану) и составляют мою жизнь. Конечно, ничто не повторяется полностью, всегда есть разница в оттенках – температуре воздуха, яркости света, общем самочувствии. Но сколько-нибудь существенных различий, как я понимаю, немного. Допустим, человек (или два человека, в глаза не видавшие друг друга, но переживающие нечто похожее) представляет себе два одинаковых мгновения. Теперь спросим себя: а что, если два этих мига есть по сути один? И разве недостаточно хотя бы одного повторяющегося звена, чтобы смешать и разрушить весь временной ряд? Разве пылкие читатели, отдающиеся строке Шекспира, – это на самом деле не Шекспир?

Я ни словом не упомянул об этике того мироустройства, которое здесь набросал. Не уверен, что в нем есть этика. В 5-м параграфе четвертой главы трактата «Санхедрин» сказано, что убивший человека уничтожил мир; если многообразия не существует, то истребивший человечество виновен ровно столько же, сколько первобытный и одинокий Каин (так гласит вера), равноценны и их жертвы (так учит магия). Думаю, это верно. Громовые всемирные катастрофы – пожары, войны, эпидемии – это всегда боль одного, умноженная бесчисленными призрачными зеркалами. Так считал и Бернард Шоу («Guide to Socialism»[403], 86): «Больше, чем ты один, не вынесет никто на свете. Умирая от голода, ты мучишься всем голодом, который был и будет на земле от первого дня творения до конца времен. И даже если рядом с тобой погибнут десять тысяч человек, твой голод не станет в десять тысяч раз сильнее, а муки – в десять тысяч раз дольше. И не позволяй забивать себе голову чудовищной суммой человеческих страданий: такой суммы не может быть. Ни нищету, ни боль не складывают». (См. также «The Problem of Pain»[404], VII, К. С. Льюиса.) Лукреций («De rerum natura»[405], 1, 830) приписывает Анаксагору учение о золоте, состоящем из золотых крупиц, огне – из огненных искр, костях – из мельчайших, не различимых глазом косточек. Джосайя Ройс – думаю, не без влияния святого Августина – считает время состоящим из времени, видя «в любом миге настоящего – опять-таки череду мгновений» («The World and the Individual»[406], II, 139). О чем и говорилось выше.

II

Любой язык – воплощение времени, для разговора о вечном, вневременном он малопригоден. Если читателей не удовлетворили мои прежние доводы, то, может быть, несколько страничек прозы 1928 года окажутся счастливее. Я уже упоминал о них, это рассказ под названием «Чувство смерти».

«Хочу записать то, что пережил недавно ночью, – пустяк, слишком мимолетный и захватывающий для простого приключения и слишком сумасбродный и трогательный, чтобы зваться мыслью. Речь о минутном эпизоде и его условном знаке – слове, которое я не раз произносил, но никогда во всей полноте не чувствовал. Попробую передать происшедшее со всеми случайностями пространства и времени, оказавшихся сценической площадкой.

Вот что мне запомнилось. Вечер застал меня в Барракасе – местах, где я почти не бываю. Отдаленность от привычных районов, куда я попал потом, уже придавала всему странный привкус. Никакой цели у меня не было. Стоял погожий вечер, я вышел после ужина размяться и подумать. Выбирать маршрут не хотелось, я решил воспользоваться всеми, чтобы ни один не наскучил наперед. Итак, я положился на случай, пустившись, что называется, наугад; иначе говоря, твердо обещал себе избегать широких проспектов и людных улиц, в остальном заранее приняв самые туманные приглашения непредвиденного. И все-таки что-то вроде сердечной тяги вело меня к тем кварталам, имена которых я часто повторяю и бережно храню в памяти. Говорю не о родных местах, окружении детства, а об их таинственных окрестностях – о районе, который знал по рассказам, но никогда наяву, близком и легендарном разом. Обратной стороной, изнанкой привычного открывались передо мной его невесть куда уходящие улочки, неведомые, как фундамент дома или костяк тела. Ноги сами вынесли меня на какой-то перекресток. Я вбирал в себя ночь, спокойно отдыхая от мыслей. Уставшие глаза сводили обстановку – и без того заурядную – к самому простому. Неброскость делала окружающее почти призрачным. Вдоль улицы теснились приземистые дома, как будто бы нищие и вместе с тем такие праздничные. В них была сама бедность и сама красота. Свет нигде не горел, на углу темнела смоковница, навесы подъездов, выступая из стен, казалось, тесаны из той же бездонной ночи. Улицу пересекала тропка, да и сама она была грунтовая – песок и глина еще не завоеванной Америки. Проулок в глубине, уже почти пампа, обрывался вниз, к Мальдонадо. Над этой смутной и неухоженной землей розовая стена ограды как будто не впитывала лунный свет, а лучилась собственным. Не подберу слов для этой розоватости, – может быть, нежность?

Я смотрел на этот безыскусный вид. И подумал, прямо вслух: „Точно как тридцать лет назад…“ Я мысленно отступил на тридцать лет – во времена совсем недавние для других краев, но такую даль для нашей переменчивой части мира. Кажется, тенькнула птица, обдав сердце теплом, крохотным, как она сама. Но верней всего, в полуобморочной тишине слышался только парящий над временем перезвон цикад. Беззаботная мысль: „Я в девятнадцатом веке“ – перестала быть приблизительными словами и воплотилась наяву. Я почувствовал себя умершим, почувствовал себя безличным сознанием мира, ощутил смутный, питающий знание страх – последнюю истину метафизики. Нет, я не думал, будто возвращаюсь к каким-то истокам времен. Скорей уж я на себе переживал ускользающий, а то и отсутствующий смысл непостижимого слова „вечность“. Только позже мне удалось определить это чувство.

Теперь я бы сказал так: все окружавшее меня тогда – безмятежная ночь, брезжащая ограда, деревенский запах жимолости, голая земля – было не просто похоже на этот закоулок тридцать лет назад, – нет, оно, без всяких сходств или совпадений, попросту было тем же самым. Стоит однажды почувствовать это единство, и время – всего лишь сон: ведь если хотя бы один вчерашний и один сегодняшний призрачный миг неразрывны и неотличимы, то единого и необратимого времени больше нет.

Понятно, такие мгновения нечасты. Самые простые из них – чувство физической боли или физического счастья, преддверие сна, звуки музыки, душевный взлет или спад – уже не окрашены ничем личным. Отсюда вывод: наша жизнь слишком скудна, чтобы не оказаться вечной. Беда, однако, в том, что и на скудость невозможно положиться до конца, поскольку отвергнуть время чувствами легко, а разумом, в котором идея последовательности неистребима, куда труднее. И вот в памяти остается пронзительная случайность блеснувшей догадки, а на исповедальном и неразрешимом листке – подлинный миг самозабвенья и томящее чувство вечности, которым не скупясь одарила меня эта ночь».

Б

Среди множества учений, включенных в историю философии, идеализм, вероятно, самое старое и самое распространенное. Наблюдение принадлежит Карлейлю («Новалис», 1829); к философам, на которых он ссылается, могу, не надеясь исчерпать бесконечный перечень, добавить платоников, числящих реальностью лишь прообразы (Норрис, Иуда Абарбанель, Гемист, Плотин), богословов, приравнивающих все, что за пределами божественного, к случайности (Мальбранш, Иоганн Экхарт), монистов, превращающих мир в лишнее приложение к абсолюту (Брэдли, Гегель, Парменид)… Идеализм так же стар, как метафизические тревоги: его наиболее язвительный приверженец Джордж Беркли принадлежит к XVIII веку; вопреки Шопенгауэру («Welt als Wille und Vorstellung», II, 1), главная заслуга Беркли – не в разработке глубин самого учения, а в доводах, изобретенных для его защиты. Он обращал эти доводы против понятия материи, Юм применил их к сознанию, я же попытаюсь перенести на время. Но сначала напомню вкратце некоторые пункты спора.

Беркли отрицал наличие материи. Речь, разумеется, шла не о цвете, запахе, вкусе, звуке или прикосновении. Он имел в виду другое: что за пределами подобных ощущений, из которых состоит внешний мир, есть еще какая-то боль, которую не испытывает никто, цвет, которого никто не видит, и поверхность, которой никто не касается. Прибавлять к ощущениям некую материю, полагал он, значит прибавлять к мирозданию еще одно, совершенно ненужное и непостижимое. Беркли верил в мир представлений, сотканный нашими чувствами, но считал физический мир (скажем, толандовский) его призрачным двойником, и только. Он писал («Principles of Human Knowledge», 3): «Каждый согласится, что ни наших мыслей, ни страстей, ни созданных воображением картин не было бы без нашего сознания. Для меня столь же очевидно, что те или иные ощущения или, говоря по-другому, запечатленные чувствами образы, как их ни смешивай (то есть какие они предметы ни образуй), могут существовать только в воспринимающем их сознании… Я утверждаю, что вот этот стол существует, иными словами – что я вижу и касаюсь его. И если я утверждаю это, выйдя из комнаты, то имею в виду одно: будь я в комнате, я, несомненно, воспринимал бы его, либо это делал бы кто-то еще… Говорить же о каком-то абсолютном существовании неодушевленных предметов вне того, воспринимают их или нет, на мой взгляд, сущая бессмыслица. Их esse есть их реrcipi, и существовать вне воспринимающего сознания для них совершенно невозможно». В параграфе 23-м он, предвидя возражения, добавляет: «Но ведь проще простого, скажете вы, вообразить себе деревья в саду или книги в кабинете, рядом с которыми нет никого, кто бы их воспринимал. Разумеется, это проще простого. Но разве вы при этом не вызвали в сознании образы, которые именуете „книгами“ и „деревьями“, не позаботившись в то же время вызвать образ того, кто их воспринимает? И разве вы сами в этот миг не представляли их себе? Но я и не отрицаю, что ум способен вызывать те или иные образы; я только отрицаю, что какие бы то ни было предметы могут существовать вне сознания». Впрочем, в параграфе 6-м он уже заявлял: «Есть совершенно очевидные истины, достаточно только раскрыть глаза. И одна из важнейших – в том, что весь хор небес и убранство земли, одним словом, все, входящее в царственный строй Вселенной, не существует вне сознания; их бытие – это восприятие, и вне мысли о них они либо вовсе не существуют, либо существуют в сознании Предвечного Духа»… (Берклианский Бог – это вездесущий наблюдатель, чья задача – видеть мир как целое.)

Изложенное учение толковали по-разному. Герберт Спенсер («Principles of Psychology»[407], VIII, 6) убедил себя, будто опроверг его постулаты, замечая: если вне сознания и вправду ничего нет, тогда оно должно быть бесконечным во времени и пространстве. Это верно, но только в одном случае: если считать, что любое время так или иначе кто-то переживает; в другом же, если представить, что время должно содержать в себе всю бесконечную череду столетий, перед нами ошибка. Вторая посылка незаконна, поскольку именно Беркли («Principles of Human Knowledge», 116; «Siris»[408], 266) не раз отрицал существование абсолютного пространства. Еще непонятнее оплошность Шопенгауэра («Welt als Wille und Vorstellung», II, I), утверждающего, будто мир для идеалистов – продукт деятельности мозга, тогда как сам Беркли писал («Dialogues between Hylas and Philonus»[409], II): «Мозг… принадлежит чувственно воспринимаемому миру, а потому существует только в сознании. Тогда я хотел бы знать, как ты считаешь: разумно ли допустить, что в сознании есть такой образ или предмет, который дает начало всем другим? А если – да, то как бы ты объяснил происхождение самого этого изначального образа, самого мозга?» На самом деле мозг – такая же часть окружающего мира, как созвездие Центавра.

Беркли отвергал наличие какого бы то ни было объекта за пределами наших чувств, Давид Юм – какого бы то ни было субъекта за рамками восприятия тех или иных изменений. Первый отрицал материю, второй – сознание; первый не считал нужным прибавлять к последовательности ощущений метафизическое понятие материи, второй – прибавлять к последовательности состояний ума метафизическое понятие личности. Развитие доводов Беркли настолько логично, что он, как заметил Александр Кэмпбелл Фрэзер, можно сказать, сам его предвидел и заранее отвел попытку оппонентов воспользоваться картезианским «ergo sum». «Из твоих же собственных посылок следует, что ты сам – всего лишь совокупность мимолетных образов, и никакой материальной основы под ними нет. А поскольку толковать что о духовной, что о материальной основе – одинаковая бессмыслица, одна должна быть отвергнута ровно так же, как и другая», – сформулировал это Гилас, предвещая Юма в третьем и последнем из «Диалогов». Юм и в самом деле утверждает («Treatise of Human Nature», I, 4, 6): «Каждый из нас – лишь связка или пучок ощущений, сменяющих друг друга с непостижимой быстротой… Сознание – что-то вроде театра, в котором предстают, стушевываются, возвращаются и в бесконечном разнообразии смешиваются ощущения. Однако метафора не должна нас обманывать. Эти ощущения и составляют ум, так что здесь некому разглядывать ни где разворачивается представление, ни из чего сколочена сцена».

Приняв доводы идеалистов, естественно – и даже неизбежно – сделать следующий шаг. Для Беркли время – это «последовательность мыслей, единообразная для всех и соприродная всем» («Principles of Human Knowledge», 98), для Юма оно – «череда неразрывных мгновений» («Treatise of Human Nature», I, 2, 3). Но поскольку дух и материя в их протяженности отвергнуты, а тем самым отвергнуто и пространство, то я не уверен, имеем ли мы право говорить о протяженности времени. Вне каждого отдельного ощущения (реального или воображаемого) материи нет; вне каждого отдельного состояния ума нет и духа, но тогда точно так же вне каждого отдельного мига не существует и времени. Возьмем самое простое мгновение, скажем, сон Чжуан-цзы (Герберт Алан Джайлс, «Чжуан-цзы», 1889). Двадцать четыре столетия назад этот мудрец увидел себя во сне мотыльком и, проснувшись, не мог понять, кто он: человек, приснившийся себе мотыльком, или мотылек, видящий себя во сне человеком? Не будем отвлекаться на пробуждение, возьмем только миг – или один из мигов – сна. «Мне приснилось, что я был мотыльком, порхавшим в воздухе и не ведавшим о Чжуан-цзы», – гласит старинный текст. Неизвестно, видел ли Чжуанцзы сад, над которым как бы порхал, или тот летучий золотой лоскуток, каким был тогда он сам, но ясно одно: этот образ, хотя и вызванный в памяти, видел только он один. По учению о психофизическом параллелизме, этому образу должен был соответствовать некий сдвиг в нервной системе сновидца; по Беркли же, в этот миг не существовало ни тела Чжуан-цзы, ни темной спальни, где он лежал, – ничего, кроме картины в сознании некоего Божественного духа. По Юму, дело обстояло еще проще. Для него в тот миг не существовало и сознания Чжуан-цзы – одни лишь цвета сна и уверенность в том, что он – мотылек. Он существовал только как мимолетная данность той «связки или пучка ощущений», которые за четыре века до Рождества Христова и были сознанием Чжуан-цзы; иначе говоря, существовало какое-то состояние п в бесконечной временной цепи состояний – между п – 1 и n + 1. Для идеализма никакой другой реальности, кроме этих состояний духа, не существует, и прибавлять к мотыльку, чувствующему себя мотыльком, еще одного, объективного, – такое же ненужное удвоение, как прибавлять к этим состояниям еще какого-то переживающего их субъекта. Мы вправе утверждать, что есть сон, есть восприятие сна, но никак не сновидец и даже не сновидение: говорящий о субъекте и объекте загоняет себя в ловушку двусмысленной мифологии. Но если любое состояние ума самодостаточно, если привязка его к тому или иному обстоятельству, к тому или иному «я» есть всего лишь никчемный и неправомерный домысел, то на каком, спрашивается, основании мы приковываем его к какому-то месту во времени? Чжуан-цзы снился себе мотыльком, и во время сна не было никакого Чжуан-цзы, был только мотылек. Тогда как же мы, упразднив и пространство, и личность, привязываем этот миг сна к минуте пробуждения или к феодальной эпохе китайской истории? Я не о том, что нам никогда с точностью не узнать даты этого сна, я всего лишь о том, что любая хронологическая привязка происходящего – что бы и где ни происходило – отношения к нему не имеет, она всегда останется чем-то внешним. Для китайцев сон Чжуан-цзы вошел в пословицу. Так вот, представим, что кто-то из его практически неисчислимых читателей снится себе мотыльком, а потом и самим Чжуан-цзы. Представим – а почему бы и нет? – что этот сон в точности повторяет сон наставника. И, допустив такое, спросим себя: разве эти совпавшие мгновения – не один миг? И разве одного повторяющегося мига недостаточно, чтобы смешать и спутать всю мировую историю, чтобы объявить ее несуществующей?

На самом деле в отрицании времени скрыт двойной смысл. С одной стороны, мы отрицаем последовательность мгновений в одном временном ряду, с другой – одновременность мгновений в двух разных рядах. Если каждый миг абсолютен, тогда все его связи сводятся к сознанию, в котором только и существуют. Одно состояние предшествует другому, если мы его так воспринимаем; состояние Г одновременно с состоянием Д, если мы признаем его одновременным. Вопреки Шопенгауэру[410] с его таблицей основополагающих истин («Welt als Wille und Vorstellung», II, 4), ни один отрезок времени не охватывает всего пространства, время не вездесуще. (Ясно и другое: для доводов такого масштаба пространства попросту не существует.)

Мейнонг в своей теории восприятия допускает, что можно воспринимать плоды воображения – скажем, четвертую координату, чувствующую статую Кондильяка, предполагаемое животное Лотце или корень квадратный из минус единицы. Если доводы, развитые выше, справедливы, к этому туманному царству принадлежат еще и материя, индивидуум, внешний мир, всеобщая история и жизнь каждого из нас.

Но тогда и слова об отрицании времени, сказанные прежде, тоже имеют двойной смысл. Они могут отсылать к вечности Платона или Боэция, а могут – к дилеммам Секста Эмпирика. Последний («Adversus mathematicos»[411], XI, 197) отрицал прошлое, поскольку его уже нет, и будущее, поскольку его еще не существует, и утверждал, что настоящее и делимо, и неделимо. Оно не может быть неделимым, иначе не имело бы ни начала, связующего с прошлым, ни конца, связующего с будущим, ни середины, поскольку какая же середина может быть у того, что не имеет ни начала, ни конца? Но не может оно и быть делимым, иначе включало бы часть, которой уже нет, и другую, которой пока не существует. Стало быть, настоящего нет, но поскольку нет ни прошлого, ни будущего, то нет и времени как такового. Ф. Г. Брэдли заново открыл и усовершенствовал эту головоломку. Он замечает («Appearance and Reality»[412], IV), что если настоящее делимо, то оно столь же сложно, как само время, а если нет, тогда время – это попросту связь между чем-то, ко времени не относящимся. Как легко видеть, в подобных рассуждениях отрицают наличие частей, чтобы затем отвергнуть целое; я же отрицаю целое, чтобы с тем большим чувством принять каждую из частей. К доводам Беркли и Юма я бы добавил мысль Шопенгауэра: «Форма проявления воли – настоящее, а не прошлое и не будущее; последние – всего лишь понятия, оковы сознания, раболепствующего перед рассудком. Никто никогда не жил в прошлом, как никто никогда не жил в будущем: форма любой жизни – только настоящее, этого сокровища у нас не вырвет никто… Время – это непрерывно вращающийся круг: нисходящая дуга – это прошлое, восходящая – будущее, но над ними царит неделимая точка, где они достигают касательной, – это и есть настоящее. Застыв на касательной, неразложимая точка отмечает соприкосновение объекта, форма существования которого – время, и субъекта, не обладающего никакой формой, поскольку он не принадлежит к области познаваемого, а является предпосылкой, условием познания» («Welt als Wille und Vorstellung», I, 54). Буддистский трактат V века под названием «Висуддхи Магга» («Путь к очищению») приводит по тому же поводу тот же образ: «Строго говоря, жизнь каждого длится не дольше мысли. Как катящееся колесо касается земли лишь в одной точке, так жизнь длится не дольше мысли» (Радхакришнан, «Indian Philosophy»[413], I, 373). По другим буддистским текстам, мир рушится и восстает шесть миллиардов пятьсот миллионов раз на дню, а всякий из нас – лишь призрак, головокружительно сотканный из множества отдельных и молниеносно сменяющихся людей. «Человек минуту назад, – учит „Путь к очищению“, – отжил свое, его нет и больше не будет; человек через минуту – лишь народится, его еще нет и не было; человек этой минуты существует, но отсутствовал прежде и не повторится впредь» (цит. соч., 1,407). Сравните со словами Плутарха («De E apud Delphos»[414],18): «Вчерашний человек умер в нынешнем, как нынешний умрет в завтрашнем».

«And yet, and yet…»[415] Отрицание временной протяженности, отрицание «я», отрицание Вселенной астрономов может показаться отчаянием, но таит в себе утешение. Наша жизнь (в отличие от преисподней Сведенборга или ада тибетской мифологии) ужасна не тем, что призрачна; она ужасна тем, что необратима и непреложна. Мы сотканы из вещества времени. Время – река, которая уносит меня, но эта река – я сам; тигр, который пожирает меня, но этот тигр – я сам; огонь, который меня пепелит, но этот огонь – снова я. Мир, увы, остается явью, я, увы, Борхесом.

Freund, es ist auch genug. Im Fall du mehr willst lesen,

So geh und werde selbst die Schrift und selbst das Wesen.

Angelus Silesius, «Cherubinischer Wandersmann»[416], VI, 263 (1675)

По поводу классиков

Немного сыщется наук более увлекательных, чем этимология; это связано с неожиданными трансформациями изначального значения слов в ходе времени. Из-за этих трансформаций, которые иногда граничат с парадоксальностью, нам для объяснения какого-либо понятия ничего или почти ничего не даст происхождение слова. Знание того, что слово «calculus» на латинском означает «камешек» и что пифагорейцы пользовались камешками еще до изобретения цифр, никак не поможет нам постигнуть тайны алгебры; знание того, что «hypocrita» означало «актер», «личина», «маска», нисколько не поможет нам при изучении этики. Соответственно для определения, что мы теперь понимаем под словом «классический», нам бесполезно знать, что это прилагательное восходит к латинскому слову «classis» («флот»), которое затем получило значение «порядок». (Напомним, кстати, об аналогичном образовании слова «shipshape»[417].)

Что такое в нынешнем понимании классическая книга? Под рукой у меня определения Элиота, Арнолда и Сент-Бёва – бесспорно, разумные и ясные, – и мне было бы приятно согласиться с этими прославленными авторами, но я не буду у них справляться. Мне уже шестьдесят с лишком лет, и в моем возрасте найти что-то схожее с моими мыслями или отличающееся не так уж важно сравнительно с тем, что считаешь истиной. Посему ограничусь изложением того, что я думаю по этому вопросу.

Первым стимулом для меня в этом плане была «История китайской литературы» (1901) Герберта Аллана Джайлса. Во второй главе я прочитал, что один из пяти канонических текстов, изданных Конфуцием, – это «Ицзин» («Книга перемен»), состоящая из 64 гексаграмм, которые исчерпывают все возможные комбинации шести длинных и коротких линий. Например, одна из схем: вертикально расположенные две длинные линии, одна короткая и три длинные. Гексаграммы якобы были обнаружены неким доисторическим императором на панцире одной из священных черепах. Лейбниц усмотрел в гексаграммах двоичную систему счисления; другие – зашифрованную философию; третьи, например Вильгельм, – орудие для предсказывания будущего, поскольку 64 фигуры соответствуют 64 фазам любого действия или процесса; иные – словарь какого-то племени; иные – календарь. Вспоминаю, что Шуль Солар воспроизводил этот текст с помощью зубочисток или спичек. В глазах иностранцев «Ицзин» может показаться чистейшей chinoiserie[418], однако в течение тысячелетий миллионы весьма образованных людей из поколения в поколение читали ее и перечитывали с благоговением и будут читать и дальше. Конфуций сказал своим ученикам, что, если бы судьба даровала ему еще сто лет жизни, он половину отдал бы на изучение перестановок и на комментарии к ним, или «крылья».

Я умышленно избрал примером крайность, чтение, требующее веры. Теперь подхожу к своему тезису. Классической является та книга, которую некий народ или группа народов на протяжении долгого времени решают читать так, как если бы на ее страницах все было продуманно, неизбежно, глубоко, как космос, и допускало бесчисленные толкования. Как и можно предположить, подобные решения меняются. Для немцев и австрийцев «Фауст» – творение гениальное; для других – он одно из самых знаменитых воплощений скуки, вроде второго «Рая» Мильтона или произведения Рабле. Таким книгам, как «Книга Иова», «Божественная комедия», «Макбет» (а для меня еще некоторые северные саги), вероятно, назначено долгое бессмертие. Однако о будущем мы ничего не знаем, кроме того, что оно будет отличаться от настоящего. Всякое предпочтение вполне может оказаться предрассудком.

У меня нет призвания к иконоборчеству. Лет тридцати я, под влиянием Маседонио Фернандеса, полагал, что красота – это привилегия немногих авторов; теперь я знаю, что она широко распространена и подстерегает нас на случайных страницах посредственного автора или в уличном диалоге. Так, я совершенно не знаком с малайской и венгерской литературой, но уверен, что, если бы время послало мне случай изучить их, я нашел бы в них все питательные вещества, требующиеся духу. Кроме барьеров лингвистических, существуют барьеры политические или географические. Бернс – классик в Шотландии, а к югу от Твида им интересуются меньше, чем Данбаром или Стивенсоном. Слава поэта в итоге зависит от горячности или апатии поколений безымянных людей, которые подвергают ее испытанию в тиши библиотек.

Возможно, что чувства, возбуждаемые литературой, вечны, однако средства должны меняться хотя бы в малейшей степени, чтобы не утратить своей действенности. По мере того как читатель их постигает, они изнашиваются. Вот почему рискованно утверждать, что существуют классические произведения и что они будут классическими всегда.

Каждый человек теряет веру в свое искусство и его приемы. Решившись поставить под сомнение бесконечную жизнь Вольтера или Шекспира, я верю (в этот вечер одного из последних дней 1965 года) в вечность Шопенгауэра и Беркли.

Классической, повторяю, является не та книга, которой непременно присущи те или иные достоинства; нет, это книга, которую поколения людей, побуждаемых различными причинами, читают все с тем же рвением и непостижимой преданностью.

Послесловие

Занимаясь правкой разнородных текстов из этого сборника, я обнаружил в нем две тенденции.

Первая – оценивать религиозные или философские идеи по их эстетической ценности и даже по тому, что в них есть оригинального и удивительного. Вероятно, это признак основополагающего скептицизма. Вторая – предполагать (и доказывать), что число сюжетов и метафор, на которое способно человеческое воображение, ограниченно, но эти немногочисленные изобретения могут быть, подобно Апостолу, «всем для всех».

Я бы также хотел воспользоваться этой страницей, чтобы исправить ошибку. В одном эссе я приписал Бэкону мысль, что Бог дал нам две книги: мир и Священное Писание. На самом деле Бэкон лишь повторил то, что в схоластике является общим местом; в «Бревилоквиуме» святого Бонавентуры – трактате XIII века – читаем: «Сreatura mundi est quasi quidam liber in quo legitur Trinitas»[419] (См. Жильсон Э. La philosophie au moyen âge[420], с. 442, 464.)

Х. Л. Б. Буэнос-Айрес, 25 июня 1952 г.

Танго

Четыре лекции

Лекция первая

Происхождение танго

Эваристо Каррьего. Гаучо и танго: символы аргентинской истории. Висенте Росси и «Дело для черных». Цитата из Уитмена. «Триптих» Марсело де Масо. Образы и воспоминания о старом Буэнос-Айресе. Куманьки. Районы, улицы и площади. «Плохие дома». Инструменты танго. Этимологии. Мнение Лугонеса

Дамы, господа, друзья!

Я хочу сделать предварительное уточнение, которое, возможно, выльется в несколько предварительных уточнений. Первое состоит в том, что я в спешке продиктовал по телефону тематический план этих конференций, а после, поразмыслив, решил переиначить этот порядок. Таким образом, чтобы изучить историю танго, мы начнем с театра, с обстановки, потом перейдем к ключевым персонажам танго, затем обсудим эволюцию танго, которая длится уже больше полувека, а потом я, быть может, позволю себе высказать робкие наблюдения о настоящем и будущем танго. И возможно, тут нам придет на память аналогичная эволюция джаза – от хот-джаза речников с Миссисипи до кул-джаза музыкальных интеллектуалов из Чикаго и Калифорнии, совсем далеких от места и среды рождения этого жанра.

К тому же, забегая вперед, скажу, что в 1929 году я выиграл вторую Муниципальную премию по литературе (то была самая волнующая награда в моей жизни), значительную по тем временам сумму в три тысячи песо, что позволило мне целый год предаваться праздности – то есть писать книгу на свой вкус. Книга была посвящена моему старинному соседу по району Палермо, поэту Эваристо Каррьего. Естественно, что тема Каррьего подвела меня к теме танго, и я предпринял исследование. Провести подобное исследование в то время (шел 1929 год) было проще, чем сейчас. Разумеется, тогда не существовало такого изобилия книг, как теперь, зато я имел возможность беседовать со стоящими у истоков людьми танго, с мужчинами танго. А недавно, около месяца назад, мне удалось поговорить с несколькими из тех, до кого я не смог дотянуться тогда; позавчера вечером, например, моим собеседником был Альберто Гонсалес Ача, один из самых прославленных когда-то уличных задир, и Альберто предоставил мне сведения, подтвердившие то, что я сумел узнать прежде. В этих… В своих расследованиях я не увлекался тем, что английское правосудие именует leading questions[421], то есть вопросами, которые подсказывают очередной ответ. Я задавал самые общие вопросы и позволял своим собеседникам рассуждать о чем вздумается.

Но я не оставил без внимания и письменные источники. Есть книга с поистине гениальными страницами – «Дело для черных» Висенте Росси, который жил в Кордове, на улице Деан-Фунес, мы вели с ним кое-какие дела по переписке. А потом я приехал к нему в Кордову. Висенте Росси меня принял. Я поразился его молодости, но оказалось, что передо мной сын того Росси, а отец уже умер. Тогда же вышла в свет и книга Ластры «Воспоминания о девятисотых», в ней утверждается то же, о чем говорили мне в 1929 году многие композиторы и многие лихие парни, которые к тому времени уже были не лихими парнями, а почтенными сеньорами.

Я обещал читать лекции, но, вообще-то, существует другое слово – не только более симпатичное, но в моем случае еще и более верное, и это слово – «беседа». Поэтому, господа, мне бы очень хотелось, чтобы вы дополняли, поправляли, противоречили тому, что я буду говорить. Ведь я собираюсь не только поучать, но и учиться. Итак, четыре беседы, которые я, начиная с сегодняшнего дня, проведу в районе Сур, который всегда так любил, потому что всегда чувствовал, что мы, портеньо, несмотря на причуды топографии, проживая в Сааведре, Флоресе или Норте, остаемся людьми этого района. Сур – это нечто вроде тайного сердца Буэнос-Айреса, и мы могли бы заявить: Буэнос-Айрес – он здесь. Вообще-то, если бы нам захотелось упомянуть другой район, это был бы Сентро; я думаю, что все мы также люди с Флориды и Коррьентес, каждый из нас принадлежит своему собственному району, а еще все мы – в первую очередь и бесповоротно – люди района Сур, накрепко связанного с историей Аргентины.

А теперь, прежде чем погрузиться в историю танго, я хочу сделать не то чтобы первое отступление (кажется, это будет уже второе), а скорее одно любопытное наблюдение – не знаю, упоминалось ли об этом прежде. Вообще-то, да, определенно упоминалось, ибо ничто не происходит впервые, вот только не знаю, привлек ли этот факт достаточно внимания. Все очень просто: предлагаю всем на время забыть про танго и взглянуть (пусть даже совсем мельком) на нашу аргентинскую историю, непродолжительную по времени – ведь она не насчитывает и двух веков, – зато настолько же богатую драматическими событиями, как и все другие истории, или даже больше.

Давайте представим себе этот перечень событий – не беспокойтесь, он не будет чрезмерно долгим. Вспомним о постепенном завоевании территорий; вспомним, что наша страна была одной из беднейших колоний, самой захолустной, самой, скажем так, заштатной в обширнейшей Испанской империи – тут не было драгоценных металлов, да и народу жило немного – почти некого обращать в Христову веру. Давайте вспомним и крайне парадоксальную ситуацию, когда горстки испанцев хватало для ниспровержения империй, как в Мексике и в Перу. У нас же, наоборот, война с индейцами продолжалась даже после провозглашения независимости. Так, например, мой дед, погибший в 1874 году под Ла-Верде, был начальником гарнизона в Хунине, а до этого сражался в битве под Асулем. Борьба с индейскими набегами еще долго продолжалась на севере, в провинции Чако. Все это можно объяснить так: крепости и города гораздо легче завоевывать, чем оберегать их от индейских отрядов, которые – как в случае победы, так и в случае поражения – рассеиваются в пампе и превращаются в невидимок.

А теперь давайте подумаем об основании городов, которые первоначально были просто гарнизонами. Затем пришло время английского вторжения, с которым справились не власти, а народ Буэнос-Айреса. Затем Майская революция, войны за независимость: в этом деянии важнейшую роль сыграли аргентинцы, венесуэльцы и колумбийцы; эти войны увели из дому много аргентинцев: они сражались, а иногда и умирали за отечество, за отечества, так что в последней битве, при Аякучо, участвовали ветераны, которые когда-то ушли с Сан-Мартином совсем еще детьми. Давайте вспомним о гражданских войнах, о победоносной войне с Бразилией, о борьбе с первой диктатурой, о становлении страны, о постоянных стычках с повстанцами; вспомним имена Лопеса Хордана, Пеньялосы – они были повстанцами. А потом была война с Парагваем и новая организация страны. И вот еще что: Буэнос-Айрес в конце концов сделался одним из крупнейших городов мира. Давайте подумаем о необыкновенных людях, которых мы породили: достаточно упомянуть Сармьенто и Лугонеса. И главное, давайте подумаем, что это значит – многие поколения людей. Вспомним о битвах, о ссылках, о болезнях и смертях, об этой последней трагедии, отмечающей жребий всякого человека. Все это умещается в срок чуть больше ста пятидесяти лет и происходит, можно сказать, в секрете: почти ничего не проникает во внешний мир (проникают некоторые явления культуры: например, модернизм, который сначала явил себя в Америке, а потом пришел в Испанию, где вдохновил таких великих поэтов, как Мануэль и Антонио Мачадо, Валье-Инклан и Хуан Рамон Хименес, чтобы не называть слишком много имен). Подумаем и над тем, что весь этот сюжет начинается на далекой равнине, где даже не было – или было совсем мало – зеленой и свежей травы… А в итоге получилась такая великая страна, как наша, – по крайней мере, какой мы были до недавнего времени. Давайте подумаем, как мало о ней известно в мире, помимо двух слов: двух слов, которые непременно звучат в Эдинбурге, Стокгольме, Праге, возможно – и в Токио, и в Самарканде, когда речь заходит об Аргентине. Эти слова обозначают человека и музыку (а также и танец). Человек – это гаучо.

В этом есть что-то мистическое, ведь тип одинокого пастуха на коне распространен по всей Америке – от Небраски и Монтаны до самой южной оконечности континента. В Америке есть сертанехо, льянеро, гуасо, гаýчо, ковбой, гаучо. Но прославился именно гаучо, хотя он мало чем отличается от остальных. Доказательство этому мы найдем в строках великого североамериканского поэта Уолта Уитмена, который в 1856 году – через несколько лет после падения режима Росаса – написал высокую прочувствованную поэму, озаглавленную по-французски – этого языка Уитмен не знал – «Salut au monde» («Приветствие миру»). Поэт начинает разговор с самим собой, он спрашивает: «Что видишь ты, Уолт Уитмен?» И отвечает, что видит шар с затененной половиной и с освещенной половиной, шар, несущийся в пространстве. А потом спрашивает: «Что слышишь ты, Уолт Уитмен?» И отвечает, что слышит, как поет рабочий, слышит песни по всему миру. А потом снова: «Что видишь ты, Уолт Уитмен?», «Дай мне руку, Уолт Уитмен!» И когда, обозрев курганы викингов и паломников у реки Ганг, когда он добирается до здешних мест, он говорит:

Вижу, как гаучо, несравненный наездник, скачет по равнине с лассо на руке; Вижу, как гонятся по пампасам за диким скотом, добывая шкуры[422].

Если бы Уитмен написал «incomparable rider», он бы не написал ничего; но он написал – возможно, припомнив последний стих Илиады: «Так погребали они конеборного Гектора тело»[423] – он написал «incomparable rider of horses» («несравненный укротитель лошадей»). Вот что придает силу его стиху. И наш разговор о гаучо далеко не случаен, ведь гаучо становится одним из персонажей танго, хотя Уитмен, возможно, и не слышал этой музыки и не танцевал этот танец. Но эту тему я отложу на потом, когда придет черед поговорить о куманьках – не о таких, какими они были, а о куманьках, какими они себя воображали, какими видели себя сами… Ибо все мы несем в себе то, что необходимо для многообразия жизни: у всех у нас есть наша обыденная жизнь, а еще есть другая, воображаемая. И куманек отчасти воспринимал себя как гаучо, но об этом речь впереди.

Теперь же мы подходим к одной дате – к одной дате и к одному месту. Она раньше того года, которым обычно датируют появление танго, однако именно то время (годом раньше, годом позже) называли все мои собеседники 1929 года, и в 1936-м некоторые сказали то же самое. И эта дата – 1880 год. Предполагаю, что именно тогда – потаенно, а лучше сказать «подпольно» – и возникло танго. Ну а что касается географической привязки, тут мнения разделяются – в зависимости от района или национальности моего собеседника.

Висенте Росси, например, выбирает южную оконечность старого Монтевидео, окрестности улиц Буэнос-Айрес и Йербаль. А другие мои собеседники передвигали танго севернее или южнее – каждый в свой город, в свой район. Житель Росарио, например, перенес зарождение танго в Росарио. Это для нас теперь не имеет большого значения – возникло танго на этой стороне залива или на другой. Но полагаю, раз мы находимся в Буэнос-Айресе и я – портеньо, мы можем выбрать Буэнос-Айрес, обычно это не вызывает возражений. Итак, у нас есть Буэнос-Айрес и 1880 год.

Каков был это Буэнос-Айрес 1880 года? Моей матери сейчас восемьдесят девять, поэтому она кое-что помнит о тех временах. Со мной также беседовал и доктор Адольфо Биой, я о многом с ним говорил. Все рисовали мне схожую картину, которую можно свести к одному образу: весь Буэнос-Айрес в те времена был районом Сур. А когда я говорю «район Сур», я в первую очередь думаю об окрестностях парка Лесама, о том месте, что называется Сан-Тельмо. Иными словами, весь город тогда был поделен на квадраты. Большинство домов (помимо нескольких особняков на проспекте Альвеар) были низкие. Все дома имели одну и ту же планировку, она до сих пор сохранилась – надеюсь, что сохранится и дальше, – у Аргентинского общества писателей на улице Мехико. Я родился не в самом бедном и не в самом богатом из домов в Тукумане и Суипаче. Дом имел ту же самую общую для всех планировку, о которой я рассказывал: два окна с железными задвижками в зале, уличная дверь с молотком, прихожая, задняя дверь, два дворика, в первом – колодец с черепахой на дне для очистки воды, второй дворик со столовой посредине и виноградной беседкой. И это был Буэнос-Айрес. Деревья на улицах не росли.

В Доме Уиткомба есть много фотографий той эпохи. Одна из них, сделанная, наверно, чуть раньше, дает представление о скуке, о монотонности провинциальной жизни – на ней запечатлены «Пять углов». Около… думаю… думаю, этот снимок был сделан до 1880 года, с крыши: на нем все дома невысокие, кафе, фонарь и, кажется, на углу стоит грузчик – тогда на углах стояли грузчики с веревками… Не то чтобы люди часто переезжали – просто для каждой перестановки мебели, для любой работы по дому звали грузчика с угла. Город был крохотный. Матушка рассказывала, что на севере Буэнос-Айрес ограничивался улицей Пуэйрредон, которая в те времена называлась Сентроамерикана. Железнодорожная ветка шла от Ретиро до Онсе. По ту сторону Сентроамериканы начиналась довольно пустынная местность, terrain vague[424], как говорят французы: там были ранчо, люди на лошадях, кое-где – загородные усадьбы, печи для обжига кирпича, а еще там было большое озеро, Лагуна-де-Гуадалупе. Раньше озера подступали ближе к городу. Мой дед видел, как конь утонул на площади Висенте-Лопес… Люди не сумели его спасти. Площадь тогда называлась «Яма с головками», потому что на улицах Лас-Эрас и Пуэйрредон помещались северные коррали. А были еще восточные коррали на площади Онсе и самые важные коррали, о которых Эчеверриа рассказывает в «Скотобойне», они располагались отсюда в нескольких куадрах, на площади Испании, а еще были коррали парка Патрисиос. Одно из первых воспоминаний моей матушки – это станция повозок, в городе таких было две; матушка видела ту, что находилась на площади Онсе. Туда приезжали повозки из Аэдо, из Морона, из Мерло, из восточных поселков. И была еще вторая станция, ее я тоже видел на фотографиях – она находилась прямо здесь, в районе Конститусьон.

Итак, перед нами город с низкими домами, провинциальный город. Доктор Биой говорил мне, что помнит время, когда было известно… в общем, когда он знал, какая семья живет в каком доме, в каждом квартале. Это может выглядеть как преувеличение и, по крайней мере, касается не всех районов. Биой, среди прочего, рассказывал мне об участке улицы Сан-Хосе, где жили только негры. В детстве мне доводилось видеть больше негров, чем теперь; теперь они практически исчезли. Негры были потомками рабов, звались так же, как и их владельцы, и поддерживали, они и их потомки, на протяжении многих поколений сердечную связь с бывшими хозяевами, ведь они носили те же имена и были частью семьи. К тому же, в отличие от того, что происходило в Соединенных Штатах, здесь негры редко трудились на полях: в основном они выполняли работы по дому, старились и умирали в господских домах и становились чем-то похожи на своих хозяев. А потом начали прибывать эмигранты и население изменилось, а город вырос. Однако у нас есть документы той эпохи. Существует, например, роман – «Странная книга» доктора Сикарди, в которой с некоторыми романтическими преувеличениями повествуется о росте района Альмагро. Мне запомнилась драматическая картина наводнения на Мальдонадо. Когда я сам был ребенком, Буэнос-Айрес уже расширился. На севере город заканчивался мостом Пасифико и этой канавой, которая то пересыхала, то выходила из берегов, – ручьем Мальдонадо; то был район опасных креолов, а еще калабрийцев.

Моя матушка помнит время, когда название Барракас подразумевало то же самое, что позже подразумевали названия Темперлей, Адрогé, Флорес и Бельграно, – то есть Барракас был районом лачуг, особенно Калье-Ларга-де-Барракас, ныне проспект Монтес-де-Ока, и Калье-Ларга-де-Реколета, ныне проспект Кинтана.

Кажется, теперь у нас есть образ того города. Хочу также отметить, что тот город был устроен по иерархическому принципу. Помню, я спросил одного сеньора, как в те времена одевались куманьки. И он ответил: «В общем-то, они одевались так, как теперь одеваемся мы все», то есть носили пиджаки и мягкие шляпы, а не сюртуки и цилиндры; конечно же, у них были и платки. Но в целом все мы сейчас одеваемся примерно так, как тогдашние куманьки. С другой стороны, в то время существовала серьезная дистанция между сеньором и куманьком или человеком из народа. И даже если куманек начинал зарабатывать хорошие деньги – для этого существовало много способов, он мог, например, податься в телохранители к какому-нибудь политику или запугивать избирателей на выборах, – он все равно оставался куманьком, то есть человеком в шляпе, с платочком, в узком пиджаке, в брюках клеш или в узких брюках, обутым в альпаргаты или в туфли на высоком каблуке. Тогда существовала иерархия, теперь она исчезла.

Итак, перед нами тогдашний Буэнос-Айрес, этот Буэнос-Айрес маленьких домов с внутренними двориками; Буэнос-Айрес с трамваями на конной тяге, которые обычно довозили своего пассажира не до угла, а до самых дверей его дома; там все друг друга знали, все были родственники – или родственники родственников. Теперь от тогдашнего гостеприимства не осталось и следа. Я знаю немало случаев, когда люди переселялись в Буэнос-Айрес из провинции или из Уругвая и уже на следующий день получали блюдо с пирогами и сладкую сгущенку; а через денек-другой приезжие возвращали блюдо вместе с какими-нибудь другими лакомствами, и вот уже скоро они превращались в друзей всех соседей по кварталу. Теперь же, наоборот, мы живем в домах с квартирами и часто не знаем, как зовут соседа сверху или напротив.

У нас уже есть дата – 1880 год, у нас уже есть место – Буэнос-Айрес. Так пойдемте туда, где уже есть танго. Каково происхождение этого слова? На мой слух, оно африканское или псевдоафриканское, как и слово «милонга». По мнению Вентуры Линча, милонга была создана куманьками в насмешку над негритянскими кандомбе; милонгу танцевали – как утверждает Линч в своей книге – в низкопробных казино поблизости от Онсе и Конститусьон. Другие, напротив, говорили мне, что милонгу начали танцевать много позже, что поначалу милонга была только музыкой, а танцевать ее стали под влиянием танго. Откровенно говоря, на этот счет у меня нет собственного мнения.

Давайте исследуем географию. Часто говорилось – на этом же настаивают и многие фильмы, – что танго возникло в предместье. Ну а предместья, само собой, в те времена располагались очень близко к центру города. Однако все мои беседы с людьми той эпохи указывают, что слово «предместье» в данном случае не имеет топографической привязки. К тому же мои собеседники не говорили о предместье – они говорили о «берегах», и это были не только берега воды, но и берега земли. А типичными, самыми характерными окраинами являлись зоны корралей, старых корралей – это и были края земли – с пылью, с погонщиками скота, а еще с местами увеселения для этих людей.

Итак – где же возникает танго? По общему мнению, танго возникло в тех же местах, где спустя недолгое время в Соединенных Штатах возник джаз. То есть танго вышло из «плохих домов». Вообще-то, такие дома стояли во всех районах города, однако были и отдельные, так сказать, специализированные районы. Таковыми являлись улица Темпле – ныне она носит название Вивамонте – возле проспекта Двадцать Пятого Мая или, как тогда говорили, Июльского бульвара. Ну и потом был «сумеречный квартал» – так называемый Хунин и площадь Лавалье. Но и помимо них такие дома были рассыпаны по всему городу. Это были большие дома с дворами, они также использовались как место для встреч: люди захаживали туда, чтобы перекинуться в карты, выпить по стакану пива, пообщаться с друзьями. Такой уклад я сам еще застал в Пальма-де-Мальорке: когда я кого-нибудь искал и не находил в кафе, я продолжал поиски в тех трех или четырех домах подобного сорта, которые были в Пальме.

Есть один аргумент, который подкрепляет мои слова. И аргумент этот – набор инструментов, которые использовали для танго. Инструменты. Мне сейчас вспоминается один мой приятель, теперь уже старик, он был другом Эваристо Каррьего, который часто повторял одну и ту же фразу: «В ту ночь, когда меня открыл Марсело дель Масо». Марсело дель Масо опубликовал – в те годы, когда праздновалось Столетие независимости, – книгу под названием «Побежденные». Эта книга – сборник рассказов, но не в нынешнем смысле слова, – кажется, сейчас мы ожидаем от рассказа начала, середины и конца; в те времена их скорее бы назвали «этюдами». В конце книги было несколько стихов, одно стихотворение – кажется, я его помню – называлось «Триптих о танго». Написано, кажется, в 1908 году. И звучит оно так… Я помню первую часть наизусть. «Танцоры танго»:

Это танго сыграло для них четкий ритм ожиданья,

и они, словно змеи, сплелись в сладострастных клубах,

их дождем омывали восторженные восклицанья,

и они расцвели в этом зале, как в дивных садах.

«Где ты, дочка?» – спросил куманек еле слышно, одними

губами,

и, бесстыдно прогнувшись, она отвечала: «Лови!» —

загорелась сама и взметнулась на нем, точно пламя,

сотрясая до судорог это отребье любви.

«Отребье любви», кажется, идеально подходит для куманька.

А потом повороты пошли, обезумели скрипки,

флейта вывела ноты, которых никто никогда не писал,

но все двигались в такт, не спеша, без единой ошибки,

так же плавно и томно он в танце ее целовал.

А потом:

Ритм – и лихость, и страсть заставляли их двигаться вместе,

на подушке волос колыхаться щекою к щеке, Три руки на плечах – так в те дни танцевали в предместьях, и на талии стройной рука в самом прочном замке.

А потом, уже в завершение «Триптиха», один из куманьков убивает женщину, женщину, которая была ему неверна и носила значимое прозвище «Овечка».

И потом Масо рассказывает:

Сделав черное дело, убивец дворами помчался.

И потом:

После танго дурман отпустил – но дурман алкоголя

держался.

То есть мужчины одобрили убийство, совершенное злодеем. И это Масо писал незадолго перед Столетием. Он описывал современные события, хорошо ему знакомые. И вы, вероятно, отметили, что чуть раньше он говорил: «Обезумели скрипки, флейта вывела ноты, которых никто никогда не писал», а в другой части «Триптиха» Масо упоминает пианино, и вот, таким образом, перед нами три изначальных инструмента: пианино, флейта и скрипка.

Но все-таки, если танго являлось танцем предместий, стало быть, в нем должен присутствовать и инструмент, который звучал во всех корралях Буэнос-Айреса… Это должен быть самый народный из инструментов, то есть гитара. Однако же гитара приходит много позднее – или не приходит вообще. И думаю, через несколько лет, в районе Альмагро, я так полагаю, добавляется еще и бандонеон, инструмент немецкого происхождения.

Этот аргумент мне кажется убедительным: у нас есть плохие дома и у нас есть инструменты. Пианино, флейта и скрипка – они вовсе не народные, и средства для их приобретения превосходят финансовые возможности куманьков из конвентильо. Ластра в уже упомянутой мною книге «Воспоминания о девятисотых» даже утверждает, что танго никогда не танцевали во дворах конвентильо, что подтверждается стихотворением Каррьего «Свадьба», это одно из его последних стихотворений. В нем поэт описывает свадебное гуляние в конвентильо. Там выведен дядя невесты, и этот дядя почти оскорбленно заявляет, что нельзя допускать «корте», то есть танцев с резкими разворотами: «Никаких разворотов, пусть даже и в шутку». И ему вторит молодой парень, друг дома:

…пусть меня сволокут

хоть обратно под суд,

все одно топором рассеку

я нахалу башку!

А кто-то еще говорит: «Как угодно пусть выглядит дом, только чтобы достойно».

Это значит, что в народе танго поначалу отвергали – отвергали потому, что знали о его бесстыдном происхождении. И этим объясняется виденная мною много раз картина, я наблюдал это ребенком в начале века, в Палермо, а много позже видел на углах улицы Боэдо, перед Второй диктатурой. Я имею в виду, что видел, как танго танцуют мужские пары – например, мясник с извозчиком, нередко и с гвоздикой за ухом, – мужчины танцевали танго под звуки шарманки. Так происходило оттого, что женщины из их района знали о бесстыдных истоках танго и не желали его танцевать. А еще – об этом в своей книге о танго пишут братья Батес – еще были дома, один из них назывался «Сеть» (кажется, он размещался на улице Дефенса), особые дома, чтобы танцевать танго. И там мужчины танцевали с мужчинами. Иногда танцевали в домах, которые не являлись «дурными домами» в точном смысле, – они были, скажем, преддверием таких домов. Среди самых прославленных мест назову кондитерскую Хансена, «Таверну», «Велодром» и еще два дома, где собирались куманьки и хулиганы. Один из домов стоял на улице Чили рядом с проспектом Энтре-Риос; другой дом прославился тем, что дал название знаменитому танго – то был танцевальный дом для куманьков, для хулиганов и для «женщин жизни», располагался он на улице Родригес-Пенья; наверное, это один из тех старых домов, что до сих пор остались в этом квартале: улица Родригес-Пенья, между Лавалье и Коррьентес.

А если вам требуются еще доказательства помимо приведенных, то вот они, четыре строчки Эваристо Каррьего, который описывал современность, не имел причин и не мог соврать. Каррьего пишет:

Добрый люд восхищенно и метко

неприличные сыплет остроты:

два красавца под танго «Брюнетка»

крутят резкие повороты.

Иными словами, двое мужчин. А мой дядя-моряк, в юности бесшабашный гуляка, говорил, что однажды он с группой кадетов отправился в знаменитый в то время конвентильо со значимым названием «Четыре ветра», на улице Лас-Эрас. «Четыре ветра» – это предполагает большие дворы, «большие дворы, где гуляют ветра», как пишет Сильвина Окампо в замечательном стихотворении, посвященном Буэнос-Айресу. И вот там-то один из кадетов вознамерился танцевать корте, и люди из конвентильо, простые жильцы конвентильо, выставили его вон. То есть на самом деле все было совсем не так, как в сентиментальной истории, которую создали для нас фильмы: народ не создавал танго, народ не навязывал танго высшим слоям. Все происходило как раз наоборот. Корни у танго действительно неприличные. А потом молодые задиры – ребята при оружии или при кулаках (именно они стали первыми аргентинскими боксерами) – привезли танго в Париж. И после того как этот танец был облагорожен в Париже, тогда, можно сказать, район Норте навязал танго всему Буэнос-Айресу, который наконец его принял, и очень хорошо, что именно так все и вышло.

Итак, у нас есть персонажи: куманек, сутенер, молодой задира, а еще у нас есть «женщина дурной жизни». Что же касается корте – корте исполнял только мужчина, а женщина – никогда. Ведущим в танце был мужчина, а женщина это принимала. И еще: танго происходит от милонги. То есть вся печаль, которая есть в танго и которая породила утверждение, что «танго – это грустная мысль, которую танцуют», как будто бы музыка происходит от мыслей, а не от чувств, – все это относится к танго гораздо более позднего периода. Это, определенно, не относится к «Початку», к «Парню из Энтре-Риоса», к «Аргентинскому апашу», к «Цыпленочку», к «Семи словам», к «Ночной попойке» – то есть к первым танго.

В следующий раз мы исследуем этих персонажей, особенно куманька и второго, несколько подзабытого (возможно, из соображений благопристойности) – молодого хулигана, задиру. Ведь именно они, наравне с руководителями оркестров, способствовали всемирному распространению танго и сделали так, что танго во всем свете носит аргентинское название.

Я уже упоминал о вероятности африканского происхождения этого слова. Однако не стоит забывать, что существует и испанская музыка с названием «танго», она отличается от нашего танго – или, лучше сказать, от наших танго, – и это различие не меньше, чем непреодолимая пропасть между «Початком» или «Кумпарситой» и последними экспериментами композиторов-авангардистов.

Лугонес высказывается за латинскую этимологию – от слова «tangere», «tango»… да… «tangere», «tango», «tetigi», «tactum». Но мне кажется совершенно невероятным, чтобы завсегдатаи тогдашних «дурных домов» вели себя как ученые-гуманисты и заимствовали термины из латыни: я не верю в образованность куманьков с улицы Чили, или с улицы Родригес-Пенья, или с Тамбито.

Но у Лугонеса есть одна фраза, которая, как мне кажется, вмещает в себя все, что я говорил сегодня: «Танго, этот крокодил из борделя». Я часто разговаривал с Лугонесом и отметил парадоксальный факт: официально Лугонес недолюбливал танго. Лугонес был родом из Кордовы, и ему хотелось, чтобы нашим истинным фольклором были самба, видалита и эстило, – однако на самом деле ему очень нравилось танго. Однажды он даже процитировал мне слова одного танго Контурси – подозреваю, что эти слова Лугонес присочинил сам, но вы, господа, вольны со мной и не согласиться. Звучало это так:

Вспоминай о кресте

из братнина чемодана,

о страусином яйце,

что блестит на столе —

бывшем ящике из-под чинзано.

И эти рифмы, скорее, достойны Лугонеса – скорее Лугонеса, нежели Контурси. Но я снова забегаю вперед; давайте остановимся на этимологии слова «танго», а в следующей беседе, в следующий раз я надеюсь выступить не только неумолчным говоруном, но еще и слушателем, и вашим учеником – мы поговорим о людях танго: о куманьке, хулигане и о «женщине жизни», а затем проследим за эволюцией танго.

Лекция вторая

О куманьках и хулиганах

Гаучо, отраженный в куманьке. Строфы Иларио Аскасуби, Хосе Эрнандеса и Эдуардо Гутьерреса. Саги: одна скандинавская цитата. Психологические методы. Образы куманька и хулигана. «Секта ножа и отваги»: истории и рассказы. Николáс Паредес. Персонажи танго. Их истоки в милонге. «Академии»

Дамы и господа!

На прошлой лекции, в прошлой беседе я говорил, что слово «аргентинский» и самоназвание «аргентинец» в любой точке света вызывают две ассоциации, порождают два слова, обозначающие человека и музыку: слово «гаучо» и слово «танго». Можно сказать, что такая связь идей универсальна; по крайней мере, я в этом убеждался в разных частях Америки и Европы.

На первый взгляд кажется, что эти два слова, «гаучо» и «танго», не имеют ничего общего. Но я все-таки вижу между ними связь, хотя гаучо никогда не танцевал танго и даже о нем не слыхал. И у нас есть тому два доказательства, которые Бэкон назвал бы «от противного». Я имею в виду две строфы, первая из них принадлежит Аскасуби, который – если не ошибаюсь – дважды использует в стихах слово «куманек» и дает ему определение; однако Аскасуби ни разу не использует слово «танго», да и слово «корте», кажется, ему незнакомо. А доказательство – разумеется, от противного – содержится в строфе, где он описывает танец, который, как заявлено, танцуют близ залива Самборомбон. И поэт, описав одного из персонажей, гаучо-унитария, пишет:

Пригласил тогда танцевать

Риту Росу лихой дружок,

и взялись они заплетать —

где полкруга, а где кружок.

Ай девчонка, какая стать,

как вихляет бедром,

так и прет напролом!

Коль она до зари не уймется,

то, гляди, наживет перелом

или просто сотрется!

Так вот, если бы Аскасуби знал слово «корте», он бы употребил именно его, а не ярко выраженный испанизм «вихлять».

Второй пример выглядит для меня еще более доказательно: это строки из «Мартина Фьерро», опубликованного, как всем известно, в 1872 году. Эрнандес тоже рассказывает про танец в глубинке; поэт описывает его словами сержанта Круса. Именно во время этого танца, как вы помните, гитарист своими стихами задирает Круса. И тогда Крус сначала перерезает ножом струны на его гитаре, потом бьется с гитаристом в поединке, убивает его и свирепо приговаривает:

Струн наделать мог без счета

он из собственных кишок[425].

Ну так вот, есть в этом отрывке одна строфа, с тремя рифмами на – ango. И рифмуются в ней испанское слово «fandango»; слово «changango», которым в моем детстве называли (не знаю, говорят ли так теперь) дрянную или старую гитару; а потом используется слово «pango» – «сумятица». Но если бы Эрнандес знал слово «tango», его было бы гораздо легче вставить в строку, чем слова «fandango», «changango» и уж тем более «pango», которого я не слыхал и не читал нигде, кроме как в «Мартине Фьерро».

И все-таки гаучо, сам того не зная, повлиял на танго. Тому есть две причины. Во-первых, у куманьков – креолов-плебеев из города или из городских предместий, которые располагались очень близко к центру, ведь сам город был крохотный, – у куманьков было много общего с гаучо. Самое важное – и те и другие работали с животными. Куманек мог быть скотобойцем, мясником или возчиком – самые знаменитые поножовщики вышли из этих цехов. К тому же – и по-моему, это важно – куманек не ощущал себя куманьком. Куманек ощущал себя креолом, а архетип креола – это гаучо. В этом мы можем удостовериться, слушая слова «Брюнетки», одного из самых старых танго; его цитирует Эваристо Каррьего:

Я подруга гаучо-портеньо,

я из тех, что преданы без слов,

следую за милым верной тенью,

лишь ему дарю свою любовь,

а с утра завариваю мáте.

А еще на память приходит фраза Оскара Уайльда, который говорил, что природа подражает искусству; то есть куманек если хоть что-то читал, то только романы Эдуардо Гутьерреса, а если приходил хоть на какой-то спектакль, то это был «Хуан Морейра», поставленный братьями Подестá, что с Востока. Я сам слышал от моего друга Николаса Паредеса (я о нем уже упоминал и потом еще вспомню), как он отозвался о своем знаменитом телохранителе, Хуане Муранье: «А вот и крестьянин». Иными словами, Паредес видел в нем почти что гаучо.

К тому же первые куманьки все были из креолов, а их работа сильно походила на крестьянскую, и между собой, безусловно, они не пользовались обращением «кум», потому что в слове «кум» присутствовал пренебрежительный оттенок; это пренебрежение сохранилось и потом, оно же перешло и на производные слова – «куманек» (которое всегда несет в себе легкое презрение), «кумище» – так отзываются о человеке, который безуспешно пытается подражать куму или же неосознанно ведет себя в этой манере.

Таким образом, у нас есть «кум», один из персонажей танго. Как и все архетипы, «кума», наверное, никогда не существовало в действительности, не бывало таких людей. Но были разные типы куманьков. И вот из всех этих типов самый, в моем представлении, интересный – это задира.

Подумайте, как было бы чудесно, если бы этот тип действительно существовал. Я не хочу сказать, что все куманьки были отважны или драчливы, это выглядело бы абсурдно. Но давайте представим себе жизнь в предместье 1880-х годов – в Буэнос-Айресе, в Ла-Плате, в Росарио, в Монтевидео. Подумаем о бедности жизни в большом общем доме, о тяготах и пресности этой жизни. И подумаем еще вот о чем: эти люди все-таки создали то, что я в одном стихотворении назвал «Секта ножа и отваги». То есть они поставили себе задачу (разумеется, не всегда ее выполняя, ведь помимо храбрецов наверняка встречались и бахвалы, и трусы) быть храбрыми; они, можно сказать, создали такую религию.

И здесь мне вспоминается отрывок из скандинавской саги, дошедшей до нас из Средних веков, дошедшей из очень далекой страны; героев саги спрашивают, верят ли они в Одина или в белого Христа, Христа, который совсем недавно пришел в северные края со Средиземноморья. И один из персонажей отвечает: «Мы верим (или: я верю) в храбрость». Храбрость была его богом, вне зависимости от древней языческой мифологии и новой христианской веры. Такой же идеал имел и задира. В «Мартине Фьерро» сказано: «Ты, дружище, прав: не счесть / горестей простого люда»[426]. А Адольфо Биой Касарес рассказал мне историю о крестьянине с ранчо, которому должны были сделать срочную и крайне болезненную операцию. Крестьянину объяснили, что будет очень больно, и даже предложили платок, чтобы тот закусил его во время операции, и тогда этот мужчина ответил – не зная, что произносит фразу, достойную стоиков, достойную Сенеки: «Боль я беру на себя». И выдержал операцию, даже не изменившись в лице. То есть он поставил себе задачу быть храбрецом и справился с нею.

Ну а задира, красавчик, как я уже говорил – это необязательно человек дурных нравов. Как-то я уже приводил такую фразу: «Я много раз сидел в тюрьме, но всегда за убийство», – это означает, что произносящий ее, Малёк Эрнесто (Эрнесто Понцио, автор «Дон Хуана»), никогда не жил за счет женщин и не отличался дурными нравами. Он был просто мужчиной, с которым случилось такое огорчение; слово «огорчиться» они употребляли в значении «убить».

И для всего этого была необходима определенная техника. И техника эта, как я подозреваю и в чем, кажется, убедился, была не только физической, то есть являла собой не просто умелое владение ножом и пончо. Эту технику мы также можем назвать «психологической». Вот как бывало: красавчик уводил своего противника на невыгодную территорию, так что к моменту начала схватки противник был уже побежден.

Любопытно было бы проверить, использовалась ли та же техника в других частях света. Известно, по крайней мере, что в вестернах, каковые суть нечто вроде кинематографического эпоса ковбоев, подобного не происходило: там вызов бросают стремительно. Как правило, вызов состоит всего из нескольких слов; иногда, как в одном из фильмов, который я смотрел недавно, это всего-навсего: «Я такой-то, draw (то есть „вынимай“) пистолет». Но техника, которую я наблюдал в предместьях Буэнос-Айреса, – иная. Я приведу один пример, и мне снова придется вернуться к моему другу – чья тень, без сомнения, витает где-то здесь, – к дону Николасу Паредесу. Я сам был свидетелем этой сцены.

Паредес работал телохранителем одного каудильо-консерватора, то есть признанного врага, скажем так, радикалов. Как-то я сидел вместе с Паредесом и еще с несколькими друзьями, году эдак… ну ладно, года я не помню, это было давно, а мы собрались в кондитерской «Портонес» – сейчас та площадь называется (возможно, тогда она тоже так называлась) площадь Италии, и туда явился один тип с явным намерением спровоцировать Паредеса.

Паредесу в то время было хорошо за семьдесят. Второй был моложе, сильнее и агрессивнее. Но, возможно, именно в силу своей молодости этот человек не владел техникой задиры, он стремился все решить как можно скорее. И вот этот сеньор с физиономией висельника заходит, подсаживается за наш стол – он был знаком кое с кем из собравшихся – и заявляет: «А теперь приглашаю всех вас поднять бокалы за здоровье доктора Иригойена». И это был, ясное дело, вызов – вызов, брошенный Паредесу, консерватору. Я ждал от своего друга какой-нибудь реакции. Однако Паредес, не изменившись в лице, ответил: «Прекрасно, сеньор, я готов выпить за кого угодно».

И в этом «за кого угодно» уже звучала презрительная нотка, статус этого самого доктора Иригойена сразу же понизился. Но молодому, естественно, пришлось с этим смириться, и вот мы все выпили за доктора Иригойена. А потом прошло минут пять или десять, и Паредес сказал: «А теперь, господа, приглашаю вас выпить за здоровье сеньора такого-то, здесь присутствующего», – и он указал на одного из сотрапезников. Провокатору тоже пришлось выпить – он ведь не собирался оскорблять этого сеньора. И вот так продолжалось примерно с час. И он выпил за здоровье каждого… И даже за мое! Потому что Паредес сказал: «А теперь, господа, приглашаю вас выпить за Борхеса, этого молодого человека, которому знакома жизнь на улице Серрано, а теперь, поглядите на него, он писатель». Выпили и за меня, я поблагодарил за тост, потому что уже понимал, что это составляющая часть техники Паредеса. Однако через час таких тостований, когда Паредес предлагал, а задира соглашался, тот – против своей воли – уже начал походить на прислужника моего друга. Ведь именно Паредес провозглашал здравицы, а тот их принимал. Ну а затем Паредес неожиданно, без всякой подготовки встал из-за стола и произнес: «Прошу прощения, мне нужно обменяться парой слов вот с этим господином» – и тотчас же нас успокоил – успокоил фразой, которая несла в себе угрозу: «Не волнуйтесь, я быстро вернусь». Оба вышли из зала, провокатор принес Паредесу извинения и удалился. Он ушел, хотя, возможно, был не менее храбр, просто он оказался заранее побежден. Соперник уже вывел его на территорию… унижения, назовем это так. И я наблюдал не одну подобную сцену.

Вполне возможно, что действия Паредеса в тот вечер были проявлением техники, прежде весьма распространенной. Несомненно, Морейра, Черный Муравей и Пастор Луна имели о ней кое-какое представление. То есть существовала психологическая задача, психологическое действие, и, разумеется, существовали также и, скажем так, физические задачи – умелое владение ножом. И сейчас я расскажу вам другую историю – уже о ножевом мастерстве.

Муранья и Чилиец Суарес выходили из тюрьмы, оба были очень довольны, они расквитались с долгом, – кажется, они отсидели по году, и вот они вышли, чтобы напиться и отпраздновать освобождение, они были друзья и соперники. Суарес подошел к Муранье и спросил: «Ну что, где тебя пометить?» И тогда Муранья, ожидавший подобной выходки, быстро выхватил нож, который носил под жилетом, провел Чилийцу по лицу и ответил: «Вот здесь». А потом они обнялись, потому что все это было не более чем шутка. Но Чилиец до самой смерти носил эту отметину… этот ножевой автограф Хуана Мураньи. И они остались друзьями.

Что касается самого Мураньи, смерть его никак не назовешь славной. Он работал возчиком, однажды вечером сильно напился, на улице Лас-Эрас упал с козел и погиб. По моему мнению, Хуан Муранья заслуживал лучшей смерти. У Марка Твена есть книга о золотоискателях в Калифорнии. И там сказано, что наемники, killers, которые пользовались огнестрельным оружием, а не ножами, ни с кем не ссорились. Было необходимо, скажем так, заслужить… заслужить смерть от руки стрелка. Такого достигал не каждый.

Ну а я помню, что по соседству с нашим домом проживал сержант Чирино. Этот сержант Чирино насадил на свой штык Хуана Морейру, когда тот выбежал из дома «Звезда» через черный ход (дело было то ли в Наварро, то ли в Лобосе, не знаю), чтобы спастись бегством через дворы. Сержант насадил его на свой штык и оторопел, увидев, что он убил прославленного поножовщика Хуана Морейру. Но это не принесло Чирино никакой славы, потому что кто он такой, захудалый полицейский сержант, чтобы убивать знаменитого Морейру? Люди такого не прощали. Мы, ученики начальной школы, смотрели на этого пожилого сеньора, мы смотрели на него косо, потому что считали его человеком, совершившим бестактный поступок. Мне рассказывали еще об одном подобном случае, который произошел с Ноем (с тем, что с рынка Абасто), – ему случилось вступить в перебранку с пареньком, который, не зная, что перед ним прославленный задира, неосмотрительно выхватил пистолет и застрелил Ноя. А потом тому парнишке пришлось уехать из своего района, потому что люди не простили ему этакую дерзость: он был никто и он убил Ноя, который был знаменит и положил уже многих.

Что еще отличало задиру, так это, как пишет Лугонес, отсутствие коммерческой жилки. Речь о том, что задира бился бескорыстно, хотя многие из них становились телохранителями у каудильо и тогда обретали некоторую – или немалую – безнаказанность. Нанимавшим их политикам в первую очередь требовалось, чтобы люди знали: на страже стоят бойцы, чья отвага не подвергается сомнению, поэтому каудильо их и оберегали. В основном речь шла о мужчинах, совершивших убийство. Политики выискивали таких людей и запугивали их тюрьмой; потом новым подручным приходилось делать то, что велит хозяин. Некоторые из них и поножовщиками-то не были.

Например, о Хуане Муранье Паредес отзывался как о человеке очень недалекого ума. Доходило до того, что когда Муранью подначивали, тот даже не понимал намека. И Паредесу приходилось объяснять: «Хуан, ты что, не видишь – они об тебя ноги вытирают. Иди и дерись!» И тогда Муранья дрался. Мне описали один из его поединков. Кажется, тот парень сильно настаивал. Муранья не хотел драться, потому что знал, кто победит. К тому же Муранья держал за правило убивать своих противников, чтобы не оставлять неоплаченных счетов. Муранья долго отказывался, сделал все возможное, чтобы тот парень отказался от своего намерения. В конце концов Муранья поставил условие: правую ногу каждого их двоих привязать веревкой, так чтобы поединок точно получился смертельный, – ни один из бойцов не сможет отступить. Поединок состоялся, и в итоге веревку пришлось развязать, чтобы унести труп безрассудного парня, дерзнувшего вызвать Муранью.

Я, наверно, уже рассказывал о тех, кто вызывал на поединок незнакомцев, но не ради денег, а из верности этой религии отваги. В целом можно сказать, что в задирах воплотились лучшие черты куманька, но только не во всех. Кажется, это Эваристо Каррьего в стихотворении «Красавчик» сливает в одном персонаже несколько типов: делает своего героя еще и гитаристом или, например, танцором. Все это могло сочетаться в одном человеке, но, как правило, не сочеталось: задира был просто-напросто мужчиной, готовым драться – один на один или со многими сразу. Однако прямое влияние на танго оказал не задира, а скорее мужчина, который жил за счет женщин и, соответственно, пытался подражать бойцу, а иногда им и являлся, поскольку соперничество между этими людьми было жестоким и дело порой доходило до ножа.

Я слышал, что другой каудильо, из Реколеты, любил повторять: «Здесь у нас есть все, что нам нужно: больница, тюрьма и кладбище». Ничего другого им не требовалось. Ну так вот, в «дурных домах» встречались два этих противоположных типа, две крайности тогдашнего общества: встречались куманек и хулиган – кулачный боец. Но, конечно, сказанное не означает, что все хулиганы дрались на кулачках. Наоборот, [неразборчиво] противостояли хулиганам. К тому же шайки хулиганов в основном цеплялись к прохожим на улицах. Есть такие строки – строки, из-за которых я завидую Селедонио Флоресу, строки, которые вы, несомненно, знаете наизусть:

На углу, где куманьки прежде были в силе,

ряженых пижонов я теперь найду;

там, где парни бравые хозяевами были

где-то в одна тыща девятьсот втором году[427].

Однако эти «бравые парни», от которых, несомненно, не было проходу, никого не убивали, как отмечает Ластра в своей книге «Воспоминания о девятисотых». К тому же они отличались и похвальными поступками. В 1910 году, когда страна готовилась отмечать свой первый столетний юбилей, группа анархистов задалась целью, скажем так, подпортить праздник; они напечатали – или еще печатали – кое-какие листовки в типографии рядом с парком Ретиро. Об этом деле прознала шайка хулиганов, они ворвались в типографию – там их встретили выстрелами – и угомонили анархистов еще до прибытия полиции. То есть они поставили на кон свои жизни, играли своими жизнями ради отечества, ради благого дела.

А в глазах куманька уличный драчун представал почти чудесным явлением, поскольку куманек, как и гаучо, действовал ножом, хотя некоторые из них, например Хуан Морейра, также пользовались и огнестрельным оружием. А значит, для них мужчина, которому в драке не нужен нож, был почти как чудо. А ведь именно уличные бойцы привезли из Англии новое загадочное искусство под названием «бокс». И к этому времени, как говорил мне дядя историка Эрнесто Паласио, к этому времени, то есть к началу века, относится фраза, бытовавшая среди куманьков: «Поприжали нас боксеры». Вот насколько были изумлены куманьки.

А еще мне вспоминается история, рассказанная мне отцом поэта, великого поэта, как я полагаю, его имя Улисес Петит де Мурат. Улисес Петит де Мурат с братом оказались как-то на углу улицы Андес, ныне Урибуру, и Санта-Фе. И там они столкнулись с компанией куманьков – куманьки часто тоже вели себя как хулиганы, но при этом, в отличие от прочих, ходили при оружии. И вот один из них, желая зацепить Улисеса, на котором был длиннополый сюртук по моде того времени (я уже говорил, что в те годы одежда простого люда отличалась от одежды людей состоятельных), и вот тот парень сказал: «Шуба, сюртучок!» «Шуба» – это то же самое, что «шухер», – не знаю, в ходу ли до сих пор это слово или оно устаревшее. Всякий раз, когда я пытаюсь говорить на лунфардо, мои племянники твердят мне про архаизмы. Но «шуба» или «шухер» – полагаю, этими словами еще пользуются. Так вот, тот парень сказал: «Шуба, сюртучок!» И получилась игра слов. И тогда Петит де Мурат невозмутимо сшиб его с ног одним ударом и добавил: «Шуба, кулачок, приятель». А потом один из куманьков отобрал у проигравшего револьвер, тем дело и кончилось.

Вот я пересказал один случай, а вот другой, о котором мне поведал Тоссо, сотрудник Национальной библиотеки, и это произошло лет десять или двенадцать назад, в Ланусе. Я позабыл имя главного героя, знаю только, что это был молодой человек, которому не прощали, что он такой славный малый, что он отважный, работящий и пользуется успехом у женщин. И однажды шайка подонков, за которой закрепилось не слишком лестное именование «крысята», приняла решение его убить. И убийство было совершено довольно хитроумным образом, так что «крысята» смогли гарантировать себе безнаказанность. Они знали, что наш парень захаживает в одно заведение. Тоссо обещал меня туда сводить (кажется, «крысята» там больше не появляются, иначе я бы и не согласился). Они сели играть в труко за отдельным столом. И один обвинил другого в жульничестве. Может быть, он крикнул, что у шулера в рукаве спрятан пиковый туз или что-нибудь еще. Тогда между игроками завязалась перестрелка, и одна из пуль – это была не случайная пуля – убила того славного парня, а бандитам все сошло с рук.

Итак, мы рассмотрели двух персонажей, стоявших у истоков танго. Мы видели кума, который сам в себе видел гаучо. А теперь я задаюсь вопросом, хотя и знаю, что для ответа на него потребуется серьезное исследование: видел ли гаучо в себе гаучо, называл ли гаучо себя «гаучо»? Действительно, в «Мартине Фьерро» сказано: «Гаучо я прирожденный». А в другом месте он заверяет: «Это – правда без прикрас». Но я не верю, что гаучо мог бы так сказать о себе. Мне кажется, слово «гаучо» поначалу имело пренебрежительный оттенок, поэтому гаучо так себя не называл, а кум называл себя «креолом», но никогда не называл «кумом». Возможно, теперь они так и говорят – под влиянием коротких пьесок и текстов танго. Однако поначалу оба слова, как мне кажется, были уничижительными и не употреблялись теми людьми, к которым они относились.

Итак, у нас есть место: «дурные дома», палатки в квартале Адела возле Исправительной тюрьмы – это были знаменитые площадки для танцев; танцевальный дом на улице Чили, а еще те низкопробные казино, как именует их Вентура Линч в своей книге о важнейшем вопросе Буэнос-Айреса. В 1870-х годах такие низкопробные казино располагались в окрестностях улицы Конститусьон и площади Онсе, то есть недалеко от станций повозок. Вентура Линч так и пишет: «танцы возчиков».

А еще у нас есть третий персонаж. И этот третий персонаж – женщина. Женщины были креолки – некоторые из них. Но в начале века уже сложилась традиция завозить бедных иностранок. Были француженки, давшие имена знаменитым танго: вспомним «Жермену», вспомним «Иветту». А еще были женщины из Центральной Европы, польки, которых называли – помню, Каррьего употреблял это слово – «валески». Были и такие женщины. И вот вместе с этими тремя персонажами возникает – о том, как это случилось, нам никогда не узнать, – возникает танго.

Да, танго уходит корнями в милонгу, а еще в хабанеру. В книге, о которой я буду говорить на следующей лекции, в книге Висенте Росси «Дело для черных» утверждается, что все это имеет африканское происхождение. Но я полагаю, что это африканское происхождение весьма отдаленно. Хотя фонетика слов «милонга» и «танго» намекает на Африку, мне с детства было известно – по опыту моей семьи и еще многих семей, – что негры забыли свою родину, забыли свой язык, осталось всего-навсего несколько слов; они, по выражению Висенте Росси, «погрузились в смоляную Лету». Быть может, многие из них даже не знали, что их родителей продавали на невольничьем рынке на площади Ретиро, – у них не было исторической памяти. Но, возможно, они оказали свое влияние, как это, несомненно, произошло с джазом, североамериканским родственником, возникшим в среде, подобной той, что я описал, возникшим в определенном месте, где чернокожее население было представлено гораздо плотнее, чем у нас. В Монтевидео, по-видимому, тоже было плотнее, чем в Буэнос-Айресе, да так обстоит дело и сейчас. Сейчас негров почти и не видно. Я как-то написал «Милонгу смуглых». И в ней есть строка: «Мартин Фьерро, убивший негра», а потом: «Он как будто убил их всех», – потому что негры здесь действительно очень редки.

Ну и Висенте Росси пишет о танцевальных домах, которые именовались «академиями». Самой знаменитой являлась Академия Сан-Фелипе на юге старого Монтевидео, хотя свои академии были во многих районах. И Висенте Росси спас прекрасную книгу – потому что, если бы он ее не написал, мы бы лишились многого, он спас слова – зачастую неудобь сказуемые, я не хочу их повторять, дабы не оскорбить ваш слух, – а еще он спас музыку этих первых милонг. Так вот, маэстро Гарсиа мне сообщил (сам я в музыке не разбираюсь), что это очень простая музыка. Сами композиторы не могли ее ни записать, ни прочесть. Свои мелодии эти композиторы насвистывали или напевали. А теперь я попрошу маэстро Гарсиа, чтобы он [неразборчиво] золотую брошь для этой лекции, если вы позволите мне использовать эту метафору, столько же новую, сколь и дерзкую, и мы сможем услышать несколько милонг, а затем – чтобы вы убедились, что, хотя техника и эволюционировала, дух остался прежним, – какое-нибудь старое танго. Сам я не осмелюсь произнести ни одного названия. Кажется, первое танго, которое я услышал в детстве, было «Початок». Возможно, это могла быть и «Брюнетка», но все-таки мне кажется, что «Початок», в который добавили поистине непристойные слова, а я принимал все на веру и думал, что «Початок» так и поется, не зная еще, что на самом деле такое невозможно. Но не бойтесь, я не позволю себе никаких вольностей. Слова самые простые, эти милонги танцевали бандиты в Монтевидео году этак в 1880-м, и в них уже есть – быть может, в виде пророчества – в них уже есть танго, последующую эволюцию которого мы рассмотрим на нашей ближайшей встрече.

Лекция третья

Эволюция и распространение

Аргентина времен Столетия. Празднования и комета Галлея. Аргентина: мировое признание. Танго приходит в Европу. Прогрессирующая печаль: милонга, изначальное танго и певцы-бахвалы против «плаксивого танго». Карлос Гардель. Наброски для возможной эпопеи. Истории из предместья Ломас-де-Самора

Дамы и господа!

Мы приблизились к годам расцвета танго, между 1910-м и 1914-м. Потому что в 1914-м пришла Первая мировая война и, естественно, танго исчезает под этой войной. А 1910 год, как всем известно, соответствует нашему первому столетнему юбилею. И теперь, когда мы перечитываем «Оду Аргентине» Рубена Дарио или «Оды веку», так по-горациански озаглавленные Леопольдо Лугонесом, мы чувствуем (немножко)… у нас возникает ощущение тоста, договорного и обязательного энтузиазма. Однако же истина в том, что оба эти произведения – мы могли бы добавить и множество других примеров из той эпохи, – оба произведения отдавали дань вере, неподдельному энтузиазму. Чтобы дать вам представление о чувствах той поры, я, наверно, еще раз вспомню мое далекое детство.

1910-й был годом кометы Галлея. На всякий случай напомню, что эта комета появлялась на небе и в 1835 году, когда родился Марк Твен. Твен обещал, что не умрет, пока этот свет, эта сияющая небесная пыль не вернется. И так все и вышло: в 1910 году комета Галлея вернулась и Марк Твен умер. Я вспоминаю и говорю о том, что тогда чувствовал. Что, как мне кажется, так или иначе чувствовали мы все, хотя и знали, что об этом нельзя говорить вслух, потому что сама идея выглядела абсурдной. И все-таки мы все ощущали ее истинность. Мы чувствовали, что комета – та самая комета, которую я видел над низкими домами на той стороне улицы или из дворика нашего дома, – тоже относится к иллюминации по случаю Столетия, является составной частью празднования и благоволением Небес. Я не стану говорить – это прозвучало бы абсурдно, – что то время было утопическим временем, что все мы были счастливы и жили в раю. Зато я скажу, что город – хотя в те годы и маленький – был городом растущим, был столицей растущей страны. Теперь же наоборот, я не знаю, можем ли мы искренне такое помыслить. Прежде мы все это чувствовали.

Бедность в те годы являлась вопросом одного поколения – в общих чертах. Я вырос в бедном районе, на краю города. Наш дом был одним из двух-трех высоких домов на более чем двадцати перекрестках улицы Серрано. Я посещал начальную школу, и теперь при встрече с кем-нибудь из товарищей той поры я изумляюсь, как тот постарел, – и он, несомненно, изумляется, увидев меня таким постаревшим; так вот, при встрече оказывается, что этот товарищ, обыкновенно сын каких-нибудь неграмотных эмигрантов, теперь стал университетским профессором, инженером, врачом, адвокатом, архитектором… Я хочу сказать, вся страна тогда росла, и не имело значения, что в трех куадрах от площади Италии в нашем дворе стояла мельница, а потом ее заменил водопровод. Не имели значения и пустыри в черте города (на одном из них пасся рыжий конь, и в моей игре это был мой конь, и я рассказывал родителям, что дальше пасутся еще тысячи моих коней). Значение имело это наше общее ощущение, и это ощущение воплотилось в многочисленных событиях.

Вкратце дело обстояло так: до той поры наша история была драматической историей, историей победоносных войн, многажды славной и жестокой. И все-таки для мира мы еще оставались почти что невидимыми, а около 1910-го – годом раньше, годом позже – начали происходить события, которые нас потрясали и радовали. Я вспоминаю визит инфанты Изабеллы, вспоминаю, как мы гостеприимно искалечили наш гимн, как изъяли строфу со словами «И поверженный лев у ног», дабы этот поверженный лев не расстроил инфанту. А потом приезжали другие прославленные деятели – например, профессор Альтамира, и, самое главное, в те годы приехал Анатоль Франс. Лекции тогда были явлением редким. Анатоль Франс прочитал – по-французски, как будто бы доверительно и по секрету, потому что говорил он очень тихим голосом, – серию лекций о «Гаргантюа и Пантагрюэле» Рабле.

Ирландский философ Беркли сказал: «Существовать – значит быть воспринимаемым», а еще «Существовать – значит воспринимать». Так вот, до того момента мы воспринимали – воспринимали другие страны, воспринимали прошлое и настоящее, но сами мы, в общем-то, не воспринимались миром.

А потом к нам с визитом прибыли эти прославленные люди, наступило ликование, воспетое Лугонесом и Рубеном Дарио, и пришла новость, которая никого не оставила равнодушным: оказалось, что танго танцуют в Париже, а потом оказалось, что и в Лондоне, в Риме, в Вене, в Берлине и даже в Санкт-Петербурге. И это всех нас переполнило радостью. Разумеется, их танго было не совсем таким, какое танцевали в «дурных домах» Буэнос-Айреса и Монтевидео, Росарио и Ла-Платы. Удивительно то, что в Париже, который являлся не только символом просвещенного разума, но и символом дозволения, танго приобрело пристойный вид, лишилось примитивных корте и изломов (поговаривали также о корте и вихляньях) и превратилось в нечто вроде сладострастной прогулки.

Но между 1900 годом (или чуть раньше, с конца 1890-х) и 1910 годом танго претерпело и другие изменения. Прежде всего, мы получили новый инструмент, который теперь кажется неразлучным с танго, – это бандонеон; его не знали первые оркестры, состоявшие из пианино, флейты, скрипки и корнета. А значит, этот инструмент мог повлиять на музыку танго, на ту эволюцию, которую претерпевало танго. Существует еще одна теория, о которой я хочу упомянуть, хотя сам в нее не верю. Ее выдвинули и опубликовали в 1925 году в журнале «Мартин Фьерро» – это сделали Серхио Пиньеро и, кажется, Рикардо Гуиральдес. Танго, как мы видели, началось, возникло из милонги и поначалу было танцем отважным и счастливым. А потом танго становится все более вялым и печальным, до такой степени, что в недавней книге Эрнесто Сабато мы читаем примерно следующее: «Танго – это грустная мысль, которую танцуют». Обращаю внимание на два места, на два спорных слова. Первое – это «мысль». Я бы сказал, что танго соответствует не мысли, а чему-то более глубокому, некоему чувству. Второе – это прилагательное «грустный»: определенно, оно не годится для описания первых танго.

А теория, расистская и националистская теория Серхио Пиньеро, моего товарища по «Мартину Фьерро», заключается в том, что на грусть, на вялость и на прогрессирующую слезливость в танго повлияла итальянская иммиграция. Иными словами, вначале у нас было танго задир, первое танго из Тамбито, из Палермо, или, может быть, из палаток Аделы, что рядом с исправительной тюрьмой, или с улицы Чили, что на юге, или, возможно, из старых корралей. Этот тезис отстаивал Мигель Камино. А потом танго как будто начало отдаляться от этих мест, которые считались креольскими, постепенно смягчаясь по дороге в генуэзский район Ла-Бока. Эту теорию можно опровергнуть, если вспомнить фамилии первых композиторов танго. Если перебрать танго «Старой гвардии» – какие же имена всплывут? Мне в первую очередь приходит в голову Висенте Греко. Фамилия Греко, хотя и означает «грек», имеет однозначно итальянские корни. К тому же я помню, что в детстве все мы считали или воображали себя креолами. Хотя многие из нас носили фамилии Канелоне или Молинари, это не имело значения. Поэтому я не могу согласиться с теорией, что в начале танго было задиристым, потому что оно было креольским, а после оно опечалилось в итальянском районе Ла-Бока. Эта теория кажется мне совершенно неприемлемой. Я думаю, корни гораздо глубже, и мы можем разглядеть эти корни, их формирование уже в тех эпохах, когда танго еще не было и в помине. Несомненно, к примеру, что «Мартин Фьерро» – это наша вторая великая книга. Первая – это «Факундо» Доминго Фаустино Сармьенто, что неоспоримо. Но в «Мартине Фьерро» уже есть тот жалобный тон, который невозможно представить у гаучо Аскасуби или Эстанислао дель Кампо.

Вот например:

Ежели ягненок блеет,

откликается овца;

вторит ржанью жеребца

громкое кобылье ржанье;

лишь рыданье беглеца —

безответное рыданье[428].

Так вот, этот тон не имеет совершенно ничего общего с речами гаучо у Аскасуби. А еще, чтобы не перескакивать с вершины на вершину, у нас есть пример поэта меньшего масштаба, но тоже важного, это пример Эваристо Каррьего.

Дон Эваристо Каррьего писал:

На лице его шрамы, рубец на рубце —

он их носит хвастливо, без жалоб:

получил он в подарок следы на лице

от капризной девчонки с кинжалом.

И вот еще:

Длинный шрам на щеке гитариста-певца

фиолетовым отливает,

сердце полнится злостью лихого бойца,

а в глазах блеск ножа сверкает.

Гитарист ошалел, был он как не в себе,

злоречиво его многословье.

Весь Палермо слыхал, как он пел о судьбе,

где обида смывается кровью.

Этот тон разительно отличается от истории о портнихе, которая совершила ложный шаг и теперь лишилась всего, что имела. А есть еще стихотворение о слепце, который оплакивает те времена, когда у его глаз еще было завтра. Таким образом, я не считаю, что эволюция танго от смелого хвастовства к печали может получить этническое объяснение. К тому же у итальянцев не было никакой причины вечно пребывать в печали. [Неразборчиво] и, возможно, в более развитой способности чувствовать, возможно, прежнее танго было более храбрым, более стоическим потому, что, как известно, страх состоит в воображении несчастий, прежде чем они случатся. Английский поэт Драйден высказался об этом так: «Трус умирает тысячу раз, храбрец – лишь однажды». То есть трус умирает уже заранее, умирает, воображая смерть, поэтому он и трус. А храбрец – человек более поверхностный, он встречает смерть лицом к лицу, и, возможно, у него даже нет времени, чтобы испугаться.

Я уже имел случай сослаться на книгу Висенте Росси «Дело для черных», на страницах которой автор-самоучка перемежает весьма живописные пассажи (например, описание первых кандомбе в Рио-де-Ла-Плате, описание первых милонг в Академии Сан-Фелипе в Монтевидео) с непростительными и непревзойденными банальностями. И все-таки эта книга содержит весьма любопытные сведения, а также некоторое число заблуждений. В первую очередь я имею в виду увлеченность автора одной идеей: что танго имеет негритянское происхождение – мне эта мысль представляется как минимум спорной. Росси цитирует, достаточно вольно, один документ колониальной эпохи, в котором негры говорят: «звучать тангó». Но фразу эту можно толковать двояко, сегодня вечером я ее перечитывал и до сих пор не понимаю, что имеет в виду автор: либо «тангó» – это африканское слово, что не очень согласуется с фонетикой (то же мы могли бы сказать и о слове «милонга»), – либо «тангó» – это искажение слова «тамбор», «тамбурин», и тогда имеется в виду натянутая кожа.

В своей книге Росси объявляет, не слишком утруждая себя доказательствами, что танго было изобретено неграми, посещавшими Академию Сан-Фелипе в Монтевидео; и естественно, он сопоставляет танго с джазом. Росси пишет, что танго прибыло в Европу, что танго избрало Город света, как если бы танго являлось волшебной платонической сущностью, которая живет своей собственной жизнью: вот оно обосновалось в Париже, и там оно предстает чем-то вроде мести веками порабощенного негра, своим танцем и своей музыкой порабощающего белых. Разумеется, все это не более чем метафора.

А потом Росси подробно описывает – и это гораздо важнее – прием, оказанный танго. Он, например, сообщает, что Жан Ришпен произнес речь о танго sous la coupole (под куполом), в Париже, а чуть ниже добавляет, что через два месяца состоялась премьера его комедии «Le Tango» – ныне забытой. Речь, таким образом, имела рекламный характер. А мне, помимо этого, известно, что Энрике Родригес Ларрета (который позже станет называть себя Энрике Ларрета), автор романа «Слава дона Рамиро», говорил, что не знал этого танго – танго, которое было принято Парижем. Однако тот же Росси приводит утверждение Родригеса Ларреты: танго не танцевали в приличном обществе Буэнос-Айреса, оно было распространено только среди завсегдатаев «дурных домов» – а это доказывает, что Ларрета все-таки был знаком с танго.

Росси также приводит данные опроса, который он провел в Лондоне среди дам высшего общества. В опросе приняли участие пятьсот дам. И эти леди, среди которых были и герцогини, подавляющим большинством постановили, что танго – танец пристойный.

Затем Росси цитирует нечто вроде церковного осуждения танго, которое пришло из Рима. Согласно этому тексту, папа не принял танго и взамен предложил сицилийский танец под названием форлана – понтифику продемонстрировали лишь несколько фигур. Росси описывает также реакцию Вильгельма Второго, кайзера (цезаря) Германии, каковой, по словам Росси, заявил о несовместимости изломанных линий танго с выправкой немецкого офицера, и то же самое было объявлено в Баварии и Австрии. Однако офицеры, хотя и не проявили прямого неповиновения, обходили этот приказ, танцуя танго в партикулярном платье.

А затем Росси сообщает о курьезном происшествии, имевшем место в Кливленде, штат Огайо, где американский учитель танго был обвинен в обучении аморальному танцу. Он предстал перед судом – или перед присяжными, присяжные попросили обвиняемого показать танго, он станцевал со своей подругой, продемонстрировав по этому случаю приличный вариант, и был признан невиновным. Но нашлись зрители, заявившие, что учитель искажает танец, чтобы избежать наказания. Тогда учитель попросил еще об одном слушании, явился на следующий день в сопровождении сотни учеников, все они танцевали, танго было оправдано, и, по слухам, даже сами присяжные приняли участие в этом курьезном освобождении танго. Иными словами, танго распространилось по всему миру и было принято лучшими классами, высшими слоями общества. И Родригес Ларрета напрасно призывает обратить внимание на низкое происхождение танго. Жан Ришпен с типично французским остроумием ответил ему, что судить о танце по происхождению – это то же самое, что судить по происхождению об аристократии, ведь всякая аристократия начиналась с пиратства, разбоя, убийств и тому подобного. И танго было принято в Европе.

Для нас, аргентинцев, в то время имело значение, что танго принято в Париже, ведь все аргентинцы тогда (даже те, кто и двух слов не мог связать по-французски) были – разумеется, для самих себя, а не для французов – в какой-то мере почетными французами, все мы знали французский или притворялись, что знаем. Слово «латиноамериканский» было найдено специально, чтобы не говорить «испаноамериканский». Вот почему это была очень важная новость – Париж принял танго.

Танго, разумеется, переменилось. Уже первые газетные заметки, посвященные танго (французские, английские, немецкие), описывали его как медленный, меланхоличный и страстный танец, что никак не вяжется с «Початком», «Родригесом Пеньей», с «Цыпленочком», «Семью словами», или с «Волокитой», или с любым другим, включая даже и «Марну», написанную, как можно догадаться по названию, после 1914 года. И все-таки танго уже тогда становилось печальнее. А вот еще один общеизвестный факт, который все же заслуживает упоминания: первые танго не имели слов или имели такие слова, которые мы из приличия назовем «непередаваемыми»: тексты были непристойные или, по крайней мере, озорные:

Полюбуйтесь, сеньоры:

тут милонгу танцуют.

Кто истинный милонгеро —

живо пламя раздует!

И далее:

Вот и ты пустился в пляс,

троицей святой затряс.

Ну да, тексты первых танго походили на милонги предместий, на такие залихватские песенки:

Я из Баррио-Альто,

где ливень не каплет, а хлещет,

и меня не пугают ни тени,

ни призрак самый зловещий.

По настроению это очень похоже на одно из первых танго, «Дон Хуан», которое написал Эрнесто Понцио или, по другим сведениям, негр Росендо:

Тут Сан-Кристóбаль, мой квартал,

зовусь я дон Хуан Касорла,

вам адресок черкну вдоль горла,

кто звал меня – уже сыскал.

Хуан и в танго разудал:

лишь заверну двойное корте,

об этом говорят в Эль-Норте,

хоть я на юге танцевал.

Живей, че, поживей,

живей, че, поживей,

и шляпу надвинь пониже,

до самых до бровей.

Это никоим образом не жалоба. Но и слова тоже переменялись. Совершался переход от танго-милонги, которое могло обходиться без текста, к танго-песне, которое, на мой взгляд, громче всех прославило Филиберто. И здесь начинаются танго, которые я называю плаксивыми: такие как «Путь-дорожка» и ему подобные.

Но есть еще одно имя – имя, которое вы, несомненно, ожидаете услышать: Карлос Гардель. Потому что Карлос Гардель – помимо его голоса, помимо его слуха – произвел с танго нечто такое, что пытались сделать и до него, но им удалось лишь отчасти (я имею в виду Мальо), а Гардель довел это нечто – не знаю, до совершенства ли, но точно до вершины. И эта вот произведенная Гарделем перемена – как сказал мне вчера Адольфо Биой Касарес, – возможно, стала причиной, по которой его отец, привычный к креольскому стилю исполнения, не принимал Гарделя, не любил Гарделя. Так в чем же главным образом состояла старая креольская манера исполнения? Я бы сказал, что главное заключалось в контрасте – не знаю, то ли из-за мастерства, то ли из-за неумелости певцов. Давайте вспомним знаменитый эпизод из «Мартина Фьерро», убийство негра. Мне доводилось много раз слышать, как его поют. И тогда все получалось более или менее так. Простите, если я не попаду в ноты, но ведь в ноты не попадали и те крестьяне и пайядоры, хотя я обязан столь счастливому совпадению разве только нехваткой слуха. Звучало это так:

Бился я в остервененье

все отчаянней и злей.

Р-раз! Попал… И враг мой наземь

рухнул, как мешок костей.

Вздрогнувши последней дрожью,

приказал он долго жить.

И того, как помирал он,

мне вовек не позабыть[429].

Отлично. Надеюсь, я прозвучал достаточно немузыкально?[430] Немузыкально-правильно, исторически-немузыкально.

А теперь, поскольку мы сейчас в Суре, я хотел бы напомнить вам еще одну длинную милонгу, она называется «Возчик и водитель трамвая», она тоже поется на такой лад, и я, кажется, помню из нее одну строфу:

Но возчик – легкий, юркий, пырнул его ножом,

еще два-три удара – трамвайщик отступает,

а наш-то в драке ловок и вертится ужом,

он, как арбуз дозревший, тугой пузан вскрывает

и все кишки наружу без спросу выпускает[431].

Итак, перед нами кровавое событие и почти полное безразличие автора. Это почти безразличие, если проявить суровость, можно посчитать неумелостью автора. Однако, если мы желаем быть великодушными к поколениям безымянных пайядоров с равнины, с гор и из предместий, мы могли бы расценить это безразличие и как форму стоицизма. А что же делает этот Шарль Гардес из Тулузы, избравший для себя имя Карлос Гардель, – тот, что жил, подрастал на рынке Абасто? Что вообще сделал Гардель? Гардель взял слова танго и превратил их в короткую драматическую сценку, в которой, например, мужчина жалуется, что его покинула женщина, или же – это одна из самых грустных тем в танго – рассказывается о телесном увядании женщины.

Эта тема была знакома еще Горацию. Есть у него одна сатира, в которой поэт упрекает женщину, гулящую женщину, за то, что она осталась без клиентов. Не хочу приводить самый печальный пример, со словами «Дряблая, дряхлая, никому не нужная». Процитирую другой текст, в котором сохранилось что-то от старинной эпики окраин. В этом танго дается безжалостное описание постаревшей женщины, а потом мужчина говорит:

Что тебе при встрече скажут

Колокольчик и Косматый —

те, что на конюшне храбро

за тебя в ночи дрались?

Колокольчик, Косматый и Седельщик – это были три наемных убийцы, они прославились на весь район после убийства коммерсанта с улицы Бустаманте. Так бывало в «лихие времена»: одно убийство могло прославить сразу троих. Сейчас в наши «мирные времена» мы располагаем ограблениями банков, миллионными кражами, у нас есть бомбы и поджоги – и слава этих дел длится ровно столько, сколько длится чтение вечерней или утренней газеты. Выходит, мы живем в гораздо более лихую эпоху, чем та «лихая эпоха» начала века.

Три упомянутых мною куманька учились вместе с Эваристо Каррьего. А теперь… на чем мы остановились… Гардель берет танго и делает из него драму. Как только Гардель совершил это деяние, начали появляться танго, рассчитанные на драматическое исполнение. Такие, как, например, «Ты ушла, ха-ха-ха… Да чтоб ты под поезд попала», – то есть танго, в которых брошенный женщиной мужчина притворяется веселым, но в финале голос его срывается на плач. И такой текст пишется специально для исполнителя. Все это не имеет ничего общего с куманьком былых времен.

Висенте Росси в своей книге пишет, что куманек решал проблемы с соперником на свой лад: креольский поединок без свидетелей, на ножах и насмерть, а уже после начали появляться жалостные танго. Я помню фразу одного поножовщика, могу сказать, что он удостоил меня своей дружбы, а фраза звучала так: «Мужчина, который пять минут думает о женщине, – это не мужчина, это педераст». Вот только вместо слова «педераст» он употребил словцо покрепче, которое звучит похоже и обозначает гермафродита. Кажется, этим уточнением я внес полную ясность.

Итак, тексты первых танго подразумевали предместье, откуда танго, возможно, и берет свое начало. Но потом текстов становится все больше, они уже охватывают все слои общества. Я вместе с Сильвиной Бульрих опубликовал книгу под названием «Куманек», она получилась ущербной, потому что нам пришлось составлять ее наспех, в сжатые сроки. Но в прологе к этой книге я успел разобрать две теории о происхождении эпопеи. Не беспокойтесь, я скоро вернусь к танго, невзирая на мое пристрастие к отступлениям.

Первая теория гласит, что поэзия начинается с эпоса, а потом эпопея, то есть история героя, история подвигов героя – к примеру, «Песнь о моем Сиде» – распадается на романсы. А вторая теория утверждает, что все начинается с романсов и баллад, а потом эти баллады предоставляют материал для эпопеи, для длинного стихотворения. Не знаю, что скажут на это эрудиты; я не эрудит. Мне представляется более вероятным и правдоподобным, что поэзия начинается с коротких сочинений. Мне покажется очень длинным… мне покажется очень странным (тем более что начало поэзии – устное, а не письменное), если кто-нибудь надумает начать с трех тысяч двухсот стихов «Беовульфа» или с тридцати тысяч стихов «Рамаяны»; мне кажется более естественным начинать с копл, так, чтобы персонажи в этих коплах повторялись.

А теперь перед нами – бесконечное множество текстов для танго. В этих текстах речь больше не идет исключительно о бандитах, о «женщинах дурной жизни» – в них есть и работницы, вот например: «Идет бедняжка, идет дурнушка из швейной мастерской…» В них представлены самые разные сентиментальные коллизии, персонажи могут быть богаты или бедны… К тому же у нас есть плод работы эрудитов – «Душа, которая поет» – со всем потребным для эпопеи материалом. Все это следовало бы объединить.

Замечательный аргентинский поэт Мигель Этчебарне так и поступил. Он написал книгу под названием «Хуан Никто. Жизнь и смерть куманька». И, как я заметил в прологе к этой книге, он, подобно Эрнандесу в «Мартине Фьерро», избегает географических деталей, которые могли бы отвлечь читателя. К примеру, заглавный герой родился на берегу мутных вод, на ранчо или в бедняцком доме. Что это за воды? Это может быть Риачуэло, Арройо-де-ла-Сангре, Мальдонадо… Несомненно, в других местах найдутся и другие ручьи. У Этчебарне нет топографических привязок – только когда герой, скрываясь от правосудия, отправляется в Монтевидео. Этот герой чувствует себя немного потерянным, пока не покоряет сердце женщины. А после, овладев ею, он чувствует себя настоящим мужчиной, он более уверен в себе, и он вступает в поединок с восточным куманьком.

Течение времени в этой книге передано с большим мастерством: первая схватка Хуана (помнится, с любовником его матери) проходила на ножах. А в конце говорится:

Для ножевых баталий

герой наш слишком старый,

исход сраженья быстро

решил последний выстрел.

Иными словами, течение времени отмечено переходом с холодного оружия на огнестрельное. Мне сообщили, что Этчебарне сейчас работает над новой книгой. Однако, если мои сведения верны, боюсь, что он решил слишком буквально последовать совету, который я дал в прологе к первой книге: вторая, насколько я понял, создается не из разнородного материала текстов танго, описывающих всю жизнь, всю многообразную жизнь Буэнос-Айреса, а состоит из обрывков самих текстов танго. В итоге получится центон, что кажется мне ошибкой.

В течение этих трех лекций мы уже выработали, уже сформировали определенную традицию, не знаю, нравится она вам или нет, – в конце я рассказываю какую-нибудь историю, так вот сегодня их будет две, и обе они не про Норте, а про Сур, про предместье Ломас. Первую историю я, кажется, уже рассказывал: о том, как старший брат убил младшего, потому что тот имел наглость убить больше людей, чем старший. К тому же в этом случае имело место нечто вроде магического деяния: когда старший брат, Хуан Иберра, убил младшего, Ньято Иберру, призраки мертвецов Ньято как будто перешли к Хуану. А вторая история совсем иного рода, дело случилось на проспекте Меекс в Темперлее. И было это, вероятно, совсем недавно – в Суре такие обычаи сохранялись дольше, чем в Норте, а в предместьях Сура – еще дольше; в предместьях Норте такое почти невозможно.

Эта история хороша для звукового кино. Сцена такая: в одном из синематографов на проспекте Меекс показывают вестерн, одну из тех лент, которые сохраняют эпический жанр для нашего времени, столь трусливого и мрачного. Сцена на экране предсказуемо завершается (вот один из подарков этого жанра) – завершается перестрелкой. В определенный момент главный герой убивает шерифа. А среди зрителей находится негр – человек знаменитый: высокий худощавый негр по прозвищу Без Пуза. И у этого Без Пуза имелись давние счеты с комиссаром полиции. А вы уже поняли, что шериф, то есть комиссар из Аризоны или Техаса, – это отрицательный персонаж, которого герой вестерна убивает из пистолета. И вот, пока на экране звучат выстрелы, еще один выстрел – громче других – раздается и в зале: это Без Пуза убивает комиссара. Мы могли бы подумать (это было бы печальное объяснение), что Без Пуза решил воспользоваться голливудской пальбой, чтобы его выстрел остался незамеченным. Но куда красивее вообразить – а я полагаю, нам всегда следует делать выбор в пользу более эстетичного объяснения, – куда красивее вообразить, что Без Пуза, человек, по всей вероятности, простой, ощутил притяжение фильма, перепутал его с реальностью, так же как у Эстанислао дель Кампо гаучо перепутал оперного Фауста с человеком, продающим душу дьяволу. И Без Пуза не пожелал быть хуже того ковбоя, выхватил револьвер и застрелил комиссара.

А теперь… не знаю, здесь ли маэстро Гарсиа… Прекрасно, вот вы и придадите смысл этой лекции. Я сильно беспокоился, что вы не придете…

Итак, мы переходим от моих скучных слов к музыкальному красноречию. В следующей лекции я буду говорить о тех, кто привез танго в Париж, среди них был и мой дорогой друг, хотя, возможно, мы и не были лично знакомы, – Рикардо Гуиральдес.

А теперь давайте послушаем несколько танго – не второй эпохи, эти мы услышим на последней лекции, а такие танго, в которых до сих пор сохранился мужественный дух милонги, дух того «Анчоуса с картошкой», который вы и сейчас знаете наизусть.

Лекция четвертая

Аргентинская душа

Танго в Японии и на Востоке. Персонажи танго: куманек, «женщина дурной жизни», хулиган. Воспоминания о Рикардо Гуиральдесе и Аделине дель Карриль. Мнения о танго: Лугонес, Мигель А. Камино, Фернан Сильва Вальдес, Биой Касарес. «Мужчина из Розового салона»: рассказ и фильм. Ручей Мальдонадо. Вызовы и схватки. Символ счастья

Дамы и господа!

У меня для вас хорошая новость. Дело в том, что эта лекция будет состоять из трех частей: вначале будут мои слова, затем выступит декламатор и, наконец, наш маэстро Гарсиа. В общем, сегодня мы завершим этот цикл лекций.

Кажется, последнее, до чего мы добрались, – это танго в Париже и Европе, а затем и его всемирное распространение. Сейчас танго проникло и в Японию – и нашло там самый радушный прием. Моя знакомая, Эмма Риссо Платеро, атташе по культуре в посольстве Уругвая, рассказала мне, что японцы платят в кафе доллар – а это значительная сумма – за чашечку кофе, но за этот доллар они также могут воспользоваться наушниками и выбрать музыку на свой вкус. Кто-то выбирает Баха, другие – Брамса, некоторые – джаз. Но большинство выбирает именно танго. Это подтверждается и успехом тех аргентинских оркестров, что рискнули гастролировать на Востоке. Из этого следует, что принятие танго было всемирным.

Мой незабвенный друг Маседонио Фернандес говорил, что историки настолько же сведущи в прошедшем, насколько мы ничего не знаем о настоящем. Что приводит мне на память исторический анекдот о сэре Уолтере Рэйли, которому после всех его приключений (он был корсар и атеист) отсекли голову на эшафоте. Рэйли был узником лондонского Тауэра. И вот, дожидаясь топора палача, он принялся писать историю мира. За этим занятием его застал какой-то уличный шум-гам; Рэйли спросил, что случилось, и ему дали самые противоречивые ответы. И тогда Рэйли подумал: «Как же так? Я пишу о Пунических войнах, которые произошли так давно, но не могу точно узнать о том, что случилось у подножия башни, в которой я заточен». Рэйли отложил перо, и история осталась незавершенной.

В последнее время я много копался в документах, посвященных истории и приключениям танго в Париже, и пришел к такому же выводу. Возможно, было бы разумнее читать только одного автора, но тогда мне пришлось бы повторять его суждения. А поскольку я безрассудно начитался разных книг, я заметил, что разные тексты друг другу противоречат. Однако мне кажется, мы не допустим существенных ошибок, если начнем (потом я поговорю и о роли хулиганов)… начнем с руководителей двух оркестров, они звались Бианко и Бачича. Бачича – это, определенно, прозвище – был, возможно, генуэзец из Ла-Боки. Так вот, каждый из них приехал в Париж в одиночку и обучил французских музыкантов исполнять танго.

Но здесь я вспоминаю своего давнего приятеля, Саборидо, – он, кажется, восточного происхождения, из Монтевидео; так вот Саборидо говорил мне, что был одним из первых. Этот сеньор отличался особым спокойствием, он вовсе не походил на куманька, работал на таможне, давал уроки танго французским и британским аристократкам и оставил после себя по крайней мере два неувядающих танго – «Брюнетку» и «Желаю счастья». А еще в истории танго есть спор об именах: высказываются предположения, что Фирпо или Канаро исполняли эти танго раньше; Хулио де Каро появился чуть позже.

Однако все это объясняется, на мой взгляд, очень просто: дело в том, что авторство танго, редакция танго не имела в те времена особого значения. Я слышал из разных источников, что это была обычная ситуация, когда безденежный сочинитель продавал свое танго знаменитому исполнителю. А еще я слышал – и такой поворот мне более симпатичен, – что один композитор мог и подарить свое танго другому. Так, например, «Дон Хуан» был создан не Эрнесто Понцио, а Росендо.

И это снова возвращает нас в Елизаветинскую эпоху, когда театральные пьесы принадлежали не авторам, а труппам. Вот откуда берут начало современные дискуссии, следует ли приписать какую-то пьесу перу Кида, Шекспира, или же это было их совместное детище, или же ее создал какой-то третий, неизвестный драматург. Я хочу сказать, все это создавалось в дружеском, сердечном кругу, никто не думал о том, что танго способно принести известность, славу. Все происходило само по себе. И возможно, единственный способ создать долговечное произведение искусства – это не воспринимать его слишком серьезно, не придавать ему чрезмерного значения, смотреть немного со стороны или, как выразились бы современные психологи, дать волю бессознательному, – а иные сказали бы: музе или Святому Духу, все это одно и то же. Таким образом, с одной стороны, перед нами единичное путешествие – единичные путешествия отдельных аргентинцев и уругвайцев в Париж и в Англию, а затем – таков случай Гарделя – в Соединенные Штаты.

Но все-таки к этим персонажам, очевидно повлиявшим на биографию одного из архетипических персонажей танго, мы должны добавить еще и «хулиганов». Один из них – человек, дружбы которого я был удостоен в течение многих лет, Рикардо Гуиральдес, автор романа «Дон Сегундо Сомбра». Я говорил с ним о прошлом. Как верим мы в собственное бессмертие, чувствуем себя бессмертными, так же мы воспринимаем и своих друзей. Никогда не подумаешь, что некое событие происходит или произошло в последний раз, поэтому многого, о чем я мог бы спросить у Гуиральдеса, я так и не спросил; то же случилось у меня и с доном Николасом Паредесом (о нем я уже упоминал), с пайядором Гарсиа, с Понцио. Я видел этих людей, я с ними разговаривал, беседа шла по другим дорогам, и очень о многом я не спросил, потому что не мог тогда предвидеть, что в 1965 году буду говорить о танго с вами, друзья мои.

Так вот, Гуиральдес мне рассказывал, что научился танцевать танго в одном доме – я точно не знаю, какое значение он вкладывал в слово «дом», – на улице Чили; не знаю, имел он в виду Севальос или же Энтре-Риос. И что иногда в этот дом являлся куманек – имя которого я позабыл – и уверенно объявлял: «Празднику конец!» И все слушались приказа этого командира. Всем было понятно, что он в этом доме хозяин, чем бы ни являлся сам дом. Так вот, Гуиральдесу очень нравилось танго, он очень хорошо танцевал со своей женой Аделиной дель Карриль (кажется, сейчас она тяжело больна). Она прожила девять лет в Индии. Гуиральдес танцевал с некой… скажем так, плавностью, но это была кошачья плавность, понимаете? В общем, он танцевал элегантно, а не резко, без этих стремительных фигур, он танцевал медленно, но это была такая замедленная, такая уверенная медлительность. И все-таки он, человек равнины, немного презирал танго, оно представлялось Гуиральдесу танцем города Буэнос-Айрес, но в глубине души танго ему нравилось.

То же самое (не помню, упоминал я об этом или нет) было и с Лугонесом. В своей «Истории Сармьенто» Лугонес называет танго «крокодилом из борделя», он критикует танго и заявляет, что лично он предпочитает милонги и тристе для куманьков, собиравшихся в Доме милонги на улице Чаркес, на углу с Андес, ныне Урибуру. И да, Лугонес описывает завсегдатаев как грубых мужчин, не очень-то соответствующих общепринятому типу «куманька». Вот что он писал в 1911 или 1912 году: «…их по-итальянски звучные „с“ и по-деревянному крепкие плечи». Но это личное мнение Лугонеса, он ведь был горячим поборником идеи, что Республика Аргентина – это не Буэнос-Айрес, как и во Франции многие утверждают, что Францию нужно искать не в Париже, а в Бретани и Нормандии, а в Техасе многие уверяли меня, что не имеет смысла ездить в Нью-Йорк, потому что Америка не там, Америку нужно искать в Орегоне, в Монтане и в первую очередь собственно в штате Техас.

Но я слышал и другое: люди приглашали Лугонеса на концерты танго, проходившие (разумеется) в частных домах, и там ему очень нравилось. К тому же в его стихах упоминается творчество Контурси – эта фамилия, естественно рифмуется с cursi[432]. А еще Лугонес декламировал мне слова из танго Контурси, которые, подозреваю, он сам и сочинил. Оканчивается танго так (не помню, приводил ли я эти строки раньше):

Вспоминай о кресте

из братнина чемодана,

о страусином яйце,

что блестит на столе —

бывшем ящике из-под чинзано.

И Лугонес сказал: «А вы говорите (характерный для него оборот)… А вы говорите: Контурси, – это Виктор Гюго».

И Лугонес добавил: «Что еще мог подарить этот проходимец своей сестре (вставьте бранное слово на свой вкус), как не крест», потому что в те времена христианство внушало ему отвращение; потом он стал верующим. Вообще-то, жизнь Лугонеса могла называться так же, как известная книга Родо – «Мотивы Протея». И причиной тому – его искренность. Я думаю, любой, кто долго думает об одном и том же, постепенно меняет свое мнение. То есть начинает видеть недостатки и преимущества каждого нового определения.

Итак, танго распространилось по миру благодаря этим двум персонажам. Что касается еще одного персонажа, еще одного протагониста танго, то есть куманька с окраин, доставить его в Париж не было, кажется, никакой возможности – куманек не приспособлен к длительным путешествиям.

Впрочем, Висенте Росси сообщает, что в начале 1890-х в Академии Сан-Фелипе в Монтевидео получили распространение конкурсы танца с резкими фигурами (корте) и что в кругах работников плаща и кинжала куманьки, приезжавшие в Монтевидео из Буэнос-Айреса погостить (несомненно, их сильно укачивало по дороге), встречали радушный прием у своих коллег, поножовщиков из Монтевидео. И между этими людьми ножа никогда не случалось никаких стычек, в отличие от того – добавляет Росси, – что происходит сейчас в мире футбола. У меня хранится письмо Росси. В нем утверждается, что куманьки из Буэнос-Айреса своим внешним видом разительно отличались от куманьков из Монтевидео. Так, например, в Уругвае никто не ходил на высоких каблуках, да и двубортные пиджаки носили только на другом берегу, шляпы были пониже, поля пошире; в Аргентине, напротив, куманьки носили шляпы с узкими полями и высокой тульей.

Есть еще один презабавный факт, мне следовало бы принести с собой и показать вам эту книгу – книгу о бедовой жизни в Сан-Франциско, штат Калифорния, а это очень далеко отсюда. К тому же Сан-Франциско – город на Тихом океане, никаких прямых контактов быть не могло. А в книге есть несколько рисунков, несколько гравюр, изображающих hoodlums[433], то есть задир из Сан-Франциско 1880 года. Один из них одет в сюртук довольно нелепого вида. Но двое других выглядят точно так же, как наши куманьки: брюки с поясом, высокий каблук, короткий пиджак, яркая шляпа, а под ней – копна длинных волос. И как же это объяснить? Может быть, и здесь, и там следовали общему образцу? Неплохо бы узнать, как одевалась лихая братия, например, в Париже и в Лондоне. Почему в 1880 году сходство проявилось столь разительно? Этого мы никогда не узнаем.

Ну а к персонажам из «дурных домов» Буэнос-Айреса, куманьку и хулигану, к руководителям первых оркестров танго следует добавить еще одного персонажа, о котором нередко забывают. Он играл пассивную, но все-таки важную роль. Это была, как принято выражаться, «женщина жизни», как будто истинная жизнь именно такова, а интеллектуальная жизнь и активная жизнь тут ни при чем. Но используют именно такое выражение. А женщины пампы, поселков и городков пампы были креолки, были индеанки. Вот как об этом пишет Мигель Камино в стихотворении, посвященном танго:

Родился он в старых корралях

примерно в восьмидесятом,

отец его был пьянчуга,

милонга была его мать —

(то есть «женщина дурной жизни», креолка).

Стал крестным рожок сигнальный

трамвая из тех предместий,

а ножевые дуэли

учили его танцевать.

Это самое знаменитое сочинение на тему танго. Однако когда я разговаривал со свидетелями той эпохи, они утверждали, что среди женщин этого сорта нередко встречались и другие, – в зависимости от тарифов и обстановки самыми, скажем так, дорогими считались француженки. И еще – так бывало чаще всего и вообще стало привычным делом – были так называемые «валески», то есть девушки из Польши, Венгрии, из Центральной Европы. Но все корте в танце исходили от мужчины. А женщина могла исполнять корте только в хореографических, театральных, сценических представлениях, это уже было, в общем-то, не совсем подлинное танго.

Теперь давайте рассмотрим другой вопрос. И вопрос этот (здесь я опасаюсь собственной самонадеянности, хотя на самом деле это не самонадеянность, я действительно смогу говорить увереннее, обладая лучшим знанием предмета), вопрос этот – танго как литературная тема. Мы сразу же встретим такие примеры в самом танго, в танго, которое говорит с танго, беседует с танго, выражает самое себя, как, например, «Этой ночью мне будет удача». А еще танго говорит о себе в таких вот знаменитых строках:

Вторит скрипке бандонеон,

но не всякий зайти рискует:

в забегаловке за углом

куманьки свое танго танцуют.

То есть одна из тем танго и есть само танго. Это встречается и в новом тексте, положенном на мотив одного из самых старинных танго, «Початка»:

Ведь под флагом твоим кандибобер пускался в открытое море

и Пуэнте-Альсина смешался с Парижем в бокале перно…

И так далее.

Помню, однажды я спросил моего приятеля, Эдуардо Авельянеду, что означает «кандибобер», и тот ответил, что «кандибобер» обозначает душевное состояние человека, который чувствует себя «кандибоберно». Не знаю, было ли известно Авельянеде латинское правило: определяемое слово не должно входить в состав определения, ведь таким образом возможно определить что угодно, вы согласны? Но потом он уточнил: «В общем, когда хочется куролесить и бить фонари». И тогда я прекрасно понял, что имеет в виду мой приятель.

Так вот, в нашем случае, по предположению Биоя Касареса, «кандибобер пускался в открытое море» может относиться к руководителю оркестра, одному из провозвестников танго в Париже, потому что в следующей строке говорится: «И Пуэнте-Альсина смешался с Парижем в бокале перно». Все это, само собой, есть только в современном варианте, за старый текст я не поручусь. Вот я, например, когда-то научился петь танго «Початок», однако версия, которую я пою, не для ваших ушей – я не могу повторить ее здесь, я не готов никого оскорблять, – но она была совершенно иная, там ни слова не говорилось ни о Пуэнте-Альсине, ни о Париже, ни об истории танго, о чем рассказывают новые слова, которые положили на музыку «Початка».

А еще у Сильвы Вальдеса есть сочинение, посвященное танго; там, по-моему, есть лишь одна удачная строка, причем не начальная, начальная звучит так: «Танго-милонга, танго-куманек, живое сердце…» Ну право, не знаю. А дальше говорится, что сквозь танго чувствуется «…жесткий ритм бедняцкого квартала, / как сквозь шелковые ножны – лезвие кинжала». А вслед за этим образом, который представляется мне удачным и точным, Сильва углубляется в абстрактные рассуждения. Он говорит, что хотя танго танцуется всем телом, оно танцуется как бы неохотно, едет на медленных телегах. И заканчивается таким абстрактным и сомнительным определением: «Танго, ты (или вы) состояние множества душ», что не сильно проясняет нам ситуацию.

А теперь я вспоминаю Гуиральдеса, который здорово играл на гитаре, а на время своего путешествия по Европе оставил нам как залог, залог своего постоянного присутствия в нашем доме, свою гитару. Мы удостоились чести на один год приютить в нашем доме гитару Рикардо Гуиральдеса. У Гуиральдеса тоже есть стихотворение о танго, оно входит в книгу «Хрустальный колокольчик», которая, кажется, датируется 1915 годом. Здесь он говорит о танго с точки зрения мачо (речь, определенно, идет о танго-милонге, а не о танго-песне), а затем следует такая красивая фраза: «Танго роковое, гордое и грубое».

Но давайте вернемся к… Да, мне приходит в голову еще ряд упоминаний о танго в стихах Каррьего. Но эти упоминания имеют второстепенное значение, каковым являлось и само танго для жизни предместья в 1907 году. Но есть у него и целое стихотворение, посвященное певцу из квартала, в нем говорится:

Вечерами соседи идут через двор

в дальний угол с беседкой старой,

где певец из квартала ведет разговор

со своей беспокойной гитарой.

А дальше речь идет о «девчонке надменной, что не хочет из комнаты выйти». Для тех мужчин любовь была предметом собственного тщеславия, эти мужчины не понимали, что женская любовь или нелюбовь подчиняется только случаю, что это чувство, быть может, столь же загадочно и для самой женщины. Однако куманьки все понимали на свой лад, они видели презрение, отсюда и такие строки:

…злоречиво его многословье.

Весь Палермо слыхал, как он пел о судьбе,

где обида смывается кровью.

И:

Длинный шрам на щеке гитариста-певца

фиолетовым отливает,

сердце полнится злостью лихого бойца,

а в глазах блеск ножа сверкает.

Кажется, во всем творчестве Каррьего тема танго затронута дважды, а он был, так сказать, профессиональным певцом из предместья; упоминает Каррьего и о вальсе:

После вальса ты молча уйдешь в тишину,

как печаль, по безлюдной дороге,

оставляя кого-то смотреть на луну,

замерев на пороге.

А еще он писал о хабанере, ныне забытой хабанере, а ведь она, как и милонга, – одна из матерей танго. Но, мне кажется, никто не описывал танго так, как Марсело де Масо. Помимо стихов, которые я вам уже читал, вот этих:

Ритм, и лихость, и страсть заставляли их двигаться вместе,

на подушке волос колыхаться щекою к щеке, Три руки на плечах – так в те дни танцевали в предместьях, и на талии стройной рука в самом прочном замке,

есть еще одно стихотворение, оно завершает «Триптих»… Последнее стихотворение в «Триптихе» называется «Смерть в танго». В нем рассказывается о бандите, который из ревности убивает женщину со значимым прозвищем Овечка, – прозвище подразумевает, что получить ее ласки не составляло труда. Вот как было дело:

Повела себя дерзко Овечка – посмела отвергнуть мужчину,

два удара ножом – так мужчина ее проучил.

И потом:

Сделав черное дело, убийца дворами помчался.

Встрепенулась толпа, растревожилась и загалдела:

вот уж горький урок – обойдет ли кого стороной?

После танго дурман отпустил – но дурман алкоголя

держался,

похвалили мужчины, без жалости к мертвому телу,

тот удар, что конец положил их гулянке ночной.

А теперь, раз уж я обречен на постоянные отступления и раз уж мы заговорили о смерти в танго, о смерти в танце, я намерен вас перенести – не волнуйтесь, это продлится всего несколько минут – в очень далекую область, к смерти короля Швеции, которая, скорее, могла произойти в Италии, потому что эта история больше соответствует нашим представлениям об Италии, нежели представлениям о Швеции. В Стокгольме проходил большой придворный бал, бал-маскарад, что сразу же приводит на память «Маску красной смерти» Эдгара По. Король оказался в окружении танцоров, которые не давали ему прохода. Поначалу король принял все за шутку, улыбнулся, попробовал выбраться, но круг смыкался все теснее, и в конце концов танцоры в масках обнажили мечи и закололи короля. Теперь я даже не знаю, в чем дело – в этом убийстве, или в стихотворениях Масо, или же в древней связи и противопоставлении, скажем так, смерти и праздника, которые привели к возникновению метафоры «праздник мечей» в значении «битва». Гюго в своем стихотворении о Ватерлоо пишет о солдатах, которые, «Поняв, что смерть их ждет на празднестве великом, / Все божество свое приветствовали криком» («Comprenant qu’ils allaient mourir dans cette fête, / Saluérent leur dieu, debout dans la tempéte»), и тот же Гюго называет дуэль «танцем шпаг». Этот образ, я полагаю, встречается во всех странах, во всех литературах.

Итак, я, кажется, начал с идеи объединения двух тем – танго и смерти. В этом я вижу росток моего первого и самого знаменитого – самого незаслуженно знаменитого – рассказа из всех, что я написал; он называется «Мужчина из Розового салона». А написал я его еще и потому, что незадолго перед этим умер мой друг Николас Паредес, о котором я вам столько рассказывал. Я вспоминал истории, рассказанные Паредесом, рассказанные моим дядей-колобродом, рассказанные Рохасом Сильвейрой, который в свое время был завсегдатаем танцевальных вечеров Буэнос-Айреса, – и я подумал, что все это потеряется или может потеряться, поэтому и следует соединить все в одном рассказе. Я жил тогда в Адрогé, в гостинице, которой больше нет. И я знал, что любой писатель, который обращается к народной тематике, рискует, определенно рискует впасть в преувеличение, поэтому в моем рассказе должна была появиться лишь пара слов на лунфардо, не больше, ведь мне известно, что нагнетание лунфардо заранее предопределяет образ литератора со словарем аргентинизмов или «Сокровищницей лунфардо» под рукой, подыскивающего нужные слова, и эта фальшивость передается всему произведению. Поэтому в «Мужчине из Розового салона» у меня всего два слова на лунфардо, не больше: это слово «vaivén»[434], которое ныне не применяется к ножу и в котором виден стремительный выпад, блеск этого выпада, и слово «biaba»[435], которое, возможно, держится до сих пор. Не знаю, держится ли до сих пор то выражение, которое относится к первым урокам лунфардо, каковые мне преподал добросердечный однокашник по начальной школе, чтобы я получил возможность объясняться с ребятами из моего квартала, – это выражение «biaba con caldo»[436].

«Biaba con caldo» обозначало схватку до первой крови. Вероятно, это выражение теперь уже не используется, оно сделалось архаизмом лунфардо, появились другие фразы.

Позавчера я вернулся из Чили. Там меня научили довольно симпатичному словцу на языке, который в Чили называется «коа» – лунфардо бандитов из Сантьяго-де-Чили, и это слово лучше, чем «револьвер» или креольский аналог «пушка». Там говорят: «Он достал чернушку». Еще одно слово, неведомо какого происхождения, – это «всячина» – для ножа. А еще есть там обозначение для некоторых домов: «Это дом из высоких». Наверное, так говорили в городках, состоявших из низких домов, где лишь немногие могли позволить себе роскошь жить в «доме из высоких».

Однако вернемся к моему рассказу. Я посвятил его Энрике Амориму. Тогда пронесся слух, что я написал этот рассказ как дружеский вызов Амориму, как будто давая ему понять, что я тоже умею играть в эти креольские игры. Но ничего такого не было. К тому же Аморим писал про гаучо с бразильской границы, а я описал предместье Буэнос-Айреса с довольно-таки неопределенной датировкой, с датой, которая, скажем так, всегда чуть-чуть отстоит от любой значимой даты; с датой, которая, скажем так, чуть-чуть предшествует той, которую выбрал себе читатель.

И это, кажется, единственное, в чем я готов упрекнуть фильм, вышедший на экраны под тем же названием, это великолепная работа режиссера Рене Мухики, в которой он переусердствовал с колоритом эпохи. Потому что действие фильма происходит в 1910 году, эту дату я помню прекрасно, мне было одиннадцать лет, а действие моего рассказа происходит около 1890-го – годом раньше, годом позже; скорее, годом раньше, как и всегда. Так получилось, что режиссеру требовалось показать два района: Сан-Тельмо, то есть окрестности парка Лесама, и район Мальдонадо (а это уже довольно обширная территория, ведь ручей начинался – вернее, умирал – в Палермо, а приходил он из Линьерса, протекал по задам Флоресты, затем по Флоресу, Альмагро, Вилья-Креспо, по Вилья-Малькольму и Палермо; и вот режиссеру, чтобы сориентировать зрителя, пришлось сделать акцент на различиях между двумя районами. Итак, перед нами ручей Мальдонадо, обжитый почти одними гаучо, что было неверно применительно к 1910 году: в то время район Мальдонадо облюбовали калабрийские поножовщики, а креольские поножовщики составляли меньшинство. Что же касается Сан-Тельмо, к 1910 году он уже перестал быть районом, где устраивали кандомбе. По крайней мере, у меня об этом никаких сведений нет. Но режиссеру пришлось выстроить фильм таким образом. Вообще-то, в этом рассказе мне хотелось передать множество вещей. В первую очередь хотелось передать интонацию креола из предместья, эту интонацию, ныне окончательно утраченную, которая ко всему прочему отличалась еще и фонетически.

Потому что, хотя лунфардо во многом и состоит из итальянских слов, эти итальянские слова теперь уже вошли в язык и произносятся так же, как и все другие, смешиваются с другими. Мне кажется, допустим, что сейчас – впрочем, мои примеры уже могли и устареть – можно сказать: «Я рискую разориться», или: «Я рискую spiantarme», или что-нибудь подобное. А вот в моем детстве эти слова произносились как бы в кавычках, говорящий сознавал, что они принадлежат другому языку, они произносились как шутка, если их произносил куманек-креол. Я имею в виду, что креол выговаривал слово «spiantar», как будто… как будто в этот момент он играл в итальянца, полностью отдавая себе отчет, что он использует другой язык. Теперь все это вошло в обиход, между одними и другими словами больше нет разницы.

У меня был особый метод. Я писал фразу на бумаге; затем я читал написанное голосом моего друга, моего покойного друга, Паредеса. И если фраза не очень подходила к голосу, я понимал, что проявил себя как литератор, в худшем смысле этого слова, и тогда я зачеркивал то, что могло испортить фразу, – зачеркивал, например, метафоры или вычурные эпитеты. Но помимо этого я еще и расплатился по счетам. Рохас Сильвейра когда-то поведал мне короткую историю, и я вставил ее в рассказ. Говорят, что Карлос Тинк, англичанин – я знавал его двоюродную сестру, и та отзывалась о своем братце не без смущения, – этот Карлос Тинк, англичанин, однажды вечером танцевал танго с разворотами, он замечательно исполнял корте, помимо того что был неплохим убийцей, вот так. И люди освободили пространство и смотрели, как англичанин танцует, прямо как в тех знаменитых танго, где поется про Лауру, про Марию-басконку, про женщин: «И устроился круг, на тебя все глазели», как было с блондинкой Мирейей. И тогда англичанин произнес – высокомерно, потому что фигуры танца выбирал именно он, а женщина должна была угадывать его намерения и следовать за его движениями, но так, чтобы это не слишком бросалось в глаза, – англичанин сказал: «Сеньоры, посторонитесь, я увожу ее спать!» И эту фразу я вставил в рассказ.

Итак, в этом моем рассказе, вообще-то, переплетаются две темы. Одна – это невидимый и коллективный персонаж танго. Я говорю: «Танго взяло над нами свою волю…» – как будто танго существует само по себе, за каждой танцующей парой. И я взял еще одну креольскую тему, которая кажется мне очень красивой: тему бескорыстного вызова, когда один мужчина провоцирует другого просто потому, что знает, насколько тот отважен.

Один из самых красивых примеров я обнаружил в городке Чивилькой. Главный герой этой истории зовется «однорукий Венсеслао», «однорукий Венсеслао Суарес». Однорукий Венсеслао получил письмо. Он был мужчина благовоспитанный, он был мужчина, хотя уже и в возрасте, жил со своей матушкой, был человек работящий, хотя все знали, что он мастер «в искусстве разделки» – в искусстве ножевого боя. И вот однажды однорукому Венсеслао пришло письмо. Венсеслао, будучи, естественно, человеком неграмотным, отнес письмо в пульперию. Письмо было написано очень уважительно; в одной из версий этой истории оно пришло из Санта-Фе, но в этом мне видится буэнос-айресская похвальба; представляется более вероятным, что письмо пришло из другого места – возможно, из города Асуль, а это достаточно далеко от Чивилькоя. И это было письмо от незнакомца, который утверждал, что молва о Суаресе достигла даже его городка и что автору письма хотелось бы как-нибудь приехать в гости, чтобы Суарес немножко его обучил. Потому что автор письма совершенно ничего не смыслит. И Венсеслао ответил тем, что предложил незнакомцу свое гостеприимство. И вот, в той версии, которую слышал я, прошел, наверное, год, а через год в его город приехал незнакомец. Сразу стало понятно, что он прибыл издалека, потому что конь его был оседлан необычным способом. Незнакомец отправился в дом к однорукому Венсеслао, Венсеслао угостил его жареным мясом, мужчины, разумеется, выпили. Венсеслао уже понимал, что означает такой визит после такого письма, и вот они побеседовали самым дружелюбным образом, не повысив голоса ни на едином слове (причем каждый всячески подчеркивал превосходство другого, это была часть игры), а потом тот незнакомец, тот чужеземец предложил: «А что вы скажете насчет немножечко подраться?» И хозяин все понял, замечательно понял, но отказаться не мог, ведь ему нужно было поддержать свою славу храбреца.

Незнакомец был младше и сильнее. Схватка началась, оба оказались мастерами; южняк – именно так в те времена называли людей с юга, да и теперь еще такое можно услышать: северяк и южняк, а слово «южанин» пришло гораздо позже, креолы так не говорили… Так вот, южняк опасно ранил Венсеслао в руку. И тогда к Венсеслао, который уже устал и видел, что противник намерен его убить, пришло нечто такое, в общем, это было похоже на озарение поэта, это было нечто вроде вдохновения. История гласит, что Венсеслао сделал шаг назад и ногой наступил на раненую руку – и оторвал себе руку. А затем воспользовался изумлением южняка, ожидавшего какого-нибудь финта, и убил своего гостя одним ударом; таким образом, Венсеслао спасся благодаря хитрости, которую изобрел тут же, на месте.

Есть у Эдуардо Гутьерреса роман под названием «Черный Муравей», и есть в нем очень красивая сцена: «Черный Муравей» был написан, уже когда Эдуардо Гутьеррес устал от романтического образа гаучо. Там повествуется, как в одной пульперии в Санта-Фе встречаются Гильермо Ойо (Черный Муравей) и знаменитый Альборнос, красавчик из Санта-Фе. Ни один из двоих не держит на другого зла, оба пользуются, скажем так, давно укоренившейся славой, которая не нуждается ни в каких добавках. Но здесь же присутствуют еще и портеньо, то есть люди из провинции Буэнос-Айрес, и люди из Санта-Фе. И люди чувствуют, что раз уж эти два быка столкнулись, то они должны выяснить, кто из них лучше. И дальше идет замечательная страница (или две), когда Альборнос и Ойо пытаются избежать схватки, но в конце концов оба осознают, что не могут разочаровать своих почитателей. Почитатели ждут представления. И тогда они дерутся, и, поскольку главным героем книги является Черный Муравей, Черный Муравей убивает Альборноса из Санта-Фе.

И есть еще один поединок, он выглядит очень хореографично – в романе «Хуан Морейра», между Хуаном Морейрой и… не помню, как звали второго. Странно, что эту сцену не приспособили для балета. В поселке Наварро проходят выборы. Одну партию продвигает, в одной партии верховодит знаменитый Морейра, а потом приезжает другой гаучо, Легисамон, тоже знаменитый. В итоге выборы приходится отложить: избирателям гораздо важнее увидеть поединок этих мастеров. К тому же результаты выборов зависят от победы одного из двоих, ведь люди не пойдут против того, кто победит. Итак, о выборах нет и речи, и эти двое вступают в схватку, допустим, в этом углу. Они стоят друг напротив друга, на левой руке пончо, в правой кинжал, оба – мастера ножевого дела. Но постепенно Морейра начинает теснить Легисамона. И схватка превращается в нечто вроде медленного смертельного танца: в течение времени, которое, думаю, равняется одному часу, Легисамон понемногу сдает позиции.

Схватка, начавшаяся в том углу, заканчивается в противоположном: им потребовался час, чтобы пройти эту куадру. Но когда они достигают другого угла, Легисамон уже побежден – морально, ведь соперник заставил его отступить на целую куадру. Морейра ранен, но убивает Легисамона ударом в живот, а затем он садится на коня, садится медленно, как Мартин Фьерро после убийства Негра. А когда он уже сидит верхом, он вспоминает, что кое-что забыл, – такая забывчивость ведь может быть и театральным жестом? Морейра вспоминает, что забыл свой кинжал в животе у другого, и тогда Морейра обращается к полицейскому сержанту, чтобы унизить того еще больше: «Окажете мне эту услугу, дон? Принесете мою железку?» И тогда сержанту приходится идти за ножом, за оружием, для него бесполезным, потому что это оружие Морейры, и сержант протягивает Морейре нож. И Морейра, сидя на коне, ему говорит: «Спасибо, вы очень любезны», чтобы унизить еще больше, и уезжает.

И вот, у меня был этот образ – я возвращаюсь к своему рассказу, – образ незнакомца, который приезжает и бросает вызов местному красавчику, а красавчик вызов не принимает, выбрасывает нож: то ли из трусости, то ли – но это подозрение возникло у меня только после написания рассказа – то ли потому, что осознает всю нелепость этой жизни, состоящей из схваток и кинжальных ударов, ведь так? Не имеет смысла вот так ставить жизнь на кон, и он уходит, смиряется с унижением. А еще есть молодой парень, который рассказывает историю, а в конце концов – вот третий элемент, который у меня был, – в финале выясняется, что парень, рассказчик, как раз таки и убил чужака. Парень ненадолго выходит, потом возвращается, громко хлопает дверью и входит, потом появляется и раненый чужак; а в конце оказывается, что убил его именно рассказчик. А затем я осознал, что это мое изобретение, как и все литературные изобретения, уже было изобретено другими. Я узнал о новелле Чехова, о рассказах Агаты Кристи, которые основаны на такой же неожиданной концовке, когда рассказчик, которого мы заранее исключили из числа подозреваемых, оказывается убийцей. А последняя фраза моего рассказа звучит приблизительно так: «И тогда, Борхес, я обтер нож, и был он как новенький, безгрешный».

Итак, мы узнаём, что именно этот парень убил чужака. А еще об этом знает женщина бывшего красавчика, который выказал себя трусом, и эта женщина выбрала своим мужчиной молодого, ведь в такой примитивной среде ищут именно этого: чтобы женщина могла получить от своего избранника защиту, а этот паренек уже сумел доказать свою мужественность.

И я, как видите, вернулся к теме танго, хотя и не уверен, что сделал это должным образом. Одно стихотворение, «Танго», начинается так:

Где вы теперь? – о тех, кого не стало,

печаль допытывается, как будто

есть область мира, где одна минута

вмещает все концы и все начала.

Это означает, «где они теперь», как будто прошлое находится где-нибудь в пространстве, а не только является временем. И дальше:

Где (вторю) те апостолы отваги,

чьей удалью по тупикам окраин

и пригородов был когда-то спаян

союз отчаянности и навахи?[437]

И вот я думаю обо всех этих безымянных мужчинах, погибших в разных уголках родины. Впрочем, несомненно, такой тип мужчины явил себя во всех краях. А потом я говорю о

Грозе Корралес или Бальванеры.

Район Корралес всегда стоял первым в ряду других районов. Я снова вспоминаю Паредеса, моих старых друзей и вспоминаю, что они всегда рассказывали о своем районе, но еще говорили о Суре и о Корралесе. И никогда не упоминали никаких других мест. Что касается Бальванеры, то есть ближайших и дальних окрестностей района Онсе, это был бедовый район еще задолго до того. Настолько лихой, что Груссак, подтрунивая над Алемом, именует его Робеспьером из предместья. И добавляет, что в речах, произносимых в конгрессе, Алем почти не смягчал жестов и выражений, которыми пользовался прежде, в атриуме Бальванеры, славном своими выборами, лихостью своих выборов.

А после этого я спрашиваю: где та отвага, то счастье, то стремление к мужеству, тот вызов незнакомцам – где все это, столь чуждое нашему времени? И я говорю, что эти мертвецы живы в танго. Я говорю, что, слушая танго, такие как «Початок», «Цыпленочек», «Семь слов», «Аргентинский апаш», «Парень из Куско», мы ощущаем это счастье отваги.

А еще я говорю о «беспечных аккордах несдающейся гитары», потому что гитара всегда производит впечатление усилия: это гитара,

Чьи струны из простой милонги старой

ткут праздник доблестных и безупречных.

А еще я говорю:

Пребудут в танго те, кто прахом стали[438].

Не имеет значения, что умерли отдельные люди. Слушая старое танго, мы знаем, что прежде были люди не только отважные – то же происходит и с поэзией Аскасуби, – но и отважные в своем веселье.

А потом я говорю, что танго дает всем нам воображаемое прошлое, что, слушая танго, все мы каким-то магическим образом обретаем воспоминания о «нашей смерти в тупике предместья».

Иными словами, подводя итог всему сказанному раньше, я говорю, что танго, а в особенности милонга, были символом счастья. И можно предположить, что это – навсегда; я думаю, есть нечто в аргентинской душе, нечто спасаемое этими несчастными, порою безымянными, композиторами с окраин, нечто такое, что вернется. То есть в целом я полагаю, что изучать танго небесполезно, это то же, что изучать превратности аргентинской судьбы, ее душу. А теперь, завершая разговор, я благодарю вас за терпение, и мне сказали, что будет еще сюрприз, для вас и в первую очередь для меня, для меня тоже, и этот сюрприз – присутствующий здесь декламатор, а затем мы, как и всегда, послушаем маэстро, который в хронологическом порядке – и гораздо лучше, чем это сделал я, – расскажет нам о приключениях танго.

МИЛОНГА ХАСИНТО ЧИКЛАНЫ

В Бальванере, я помню. Хотя

далека эта ночь, как в тумане:

незнакомец случайно и вскользь

помянул о Хасинто Чиклане.

Говорили еще о ноже,

о площадке, где двое столкнулись,

и сквозь годы мне виден клинок,

что сверкнул на углу тех улиц.

И с тех пор (как знать – почему?)

это имя со мной постоянно:

очень хочется мне узнать,

что за парень был этот Чиклана.

Для меня он высок и прям,

с душой, не привыкшей лукавить,

умеющий глотку не драть,

жизнь готовый на кон поставить.

Твердым шагом таким никто

по земле не ступал доселе,

и не было равных ему

ни в любовном, ни в ратном деле.

Выше садов и дворов —

башни над Бальванерой

и эта случайная смерть

на улице тусклой, серой.

В желтом фонарном свете

очертаний не разберешь.

Я вижу лишь смутные тени

и эту гадюку – нож.

И возможно, уже в ту минуту,

когда вошло в него жало,

он подумал: с уходом медлить

мужчине совсем не пристало.

Знает лишь Бог, из чего

это верное сердце отлито,

а я, сеньоры, пою

о том, что в имени скрыто.

Лишь одной из вещей на земле

можно по праву гордиться:

показавший себя храбрецом

себя никогда не стыдится.

Отвага вечно в цене,

надежды всегда желанны,

так пусть играет милонга

в честь Хасинто Чикланы[439].

ТАНГО

Где вы теперь? – о тех, кого не стало,

Печаль допытывается, как будто

Есть область мира, где одна минута

Вмещает все концы и все начала.

Где (вторю) те апостолы отваги,

Чьей удалью по тупикам окраин

И пригородов был когда-то спаян

Союз отчаянности и навахи?

Где смельчаки, чья эра миновала,

Кто в будни – сказкой, в эпос – эпизодом

Вошел, кто не гонялся за доходом

И в страсти не вытягивал кинжала?

Лишь миф – последний уголь в этой серой

Золе времен – еще напомнит въяве

Туманной розой о лихой оправе,

Грозе Корралес или Бальванеры.

Где в переулках и углах за гранью

Земною караулит запустенье

Тот, кто прошел и кто остался тенью, —

Клинок Палермо, сумрачный Муранья?

Где роковой Иберра (чьи щедроты

Церквам не позабыть), который брата

Убил за то, что было жертв у Ньято

Одною больше, и сравнял два счета?

Уходит мифология кинжалов.

Забвенье затуманивает лица.

Песнь о деяньях жухнет и пылится,

Став достоянием сыскных анналов.

Но есть другой костер, другая роза,

Чьи угли обжигают и поныне,

Тех черт неутоленною гордыней

И тех ножей безмолвною угрозой.

Ножом врага или другою сталью —

Годами – вы подвержены бесстрастно,

Но, ни годам, ни смерти не подвластны,

Пребудут в танго те, кто прахом стали.

Они теперь в мелодии, в беспечных

Аккордах несдающейся гитары,

Чьи струны из простой милонги старой

Ткут праздник доблестных и безупречных.

Кружатся львы и кони каруселей,

И видится обшарпанная дека

И пары, под Ароласа и Греко

Танцующие танго на панели

В миг, что заговорен от разрушенья

И высится скалой над пустотою,

Вне прошлого и будущего стоя

Свидетелем смертей и воскрешенья.

Свежо в аккордах все, что обветшало:

Двор и беседка в листьях винограда.

(За каждой настороженной оградой —

Засада из гитары и кинжала.)

Бесовство это, это исступленье

С губительными днями только крепко.

Сотворены из времени и пепла,

Мы уступаем беглой кантилене:

Она – лишь время. Ткется с нею вместе

Миражный мир, что будничного явней:

Неисполнимый сон о схватке древней

И нашей смерти в тупике предместья[440].

Примечания

ОБСУЖДЕНИЕ

С. 6. Альфонсо Рейес (1889–1959) – мексиканский писатель, переводчик, педагог, общественный и государственный деятель. В 1927–1930 гг. был послом в Аргентине, где они с Борхесом и познакомились. Борхес, высоко ценивший Рейеса как человека классического склада и не раз о нем писавший (в кн. «Язык аргентинцев», 1928, и др.), посвятил его памяти стихотворение, вошедшее в сб. «Создатель».

Поэзия гаучо

С. 9. Поэзия гаучо. – Слово «гаучо» в термине «поэзия гаучо» переводчик использует в качестве прилагательного (как, например, «мебель рококо»). Понятно, что большинство персонажей этого текста сами не являлись гаучо и даже писали в расчете на другую аудиторию: их произведения написаны так, как если бы их сочиняли настоящие гаучо.

Джеймс Эббот Мак-Нейл Уистлер (1834–1903) – американский художник, предшественник импрессионизма и символизма. Приверженец концепции «искусство ради искусства». «Ноктюрнами» Уистлер, в честь Фридерика Шопена, называл свои ночные лунные пейзажи.

«Мартин Фьерро» – эпическая поэма аргентинского писателя Хосе Эрнандеса (1834–1886).

Уилл Джеймс (1892–1942) – американо-канадский художник и писатель, автор детской повести «Дымка» (1926), рассказов о Диком Западе.

С. 10. Леопольдо Лугонес (1874–1938) – поэт, писатель, эссеист, высоко чтимый Борхесом.

Висенте Росси (1871–1945) – журналист, писатель и издатель уругвайского происхождения.

Орибисты – сторонники Мануэля Орибе и Восточной партии Уругвая. Мануэль Сеферино Орибе-и-Вьяна (1792–1857) – герой освободительного движения народов Рио-де-ла-Платы, второй президент Восточной республики Уругвай.

С. 11. Рикардо Рохас (1882–1957) – поэт, драматург, историк и политик; автор четырехтомной «Истории аргентинской литературы» (1917–1922).

Пайядор – народный певец-импровизатор с гитарой.

Хасинто Чано, Рамон Контрерас – персонажи стихотворения-диалога Бартоломе Идальго «Гаучо Рамон Контрерас рассказывает Хасинто Чано о том, что видел на майских празднествах 1822 г. в Буэнос-Айресе».

С. 15. Каликсто Ойуэла (1857–1935) – писатель, поэт, эссеист, составитель «Антологии испаноамериканской поэзии» (1919).

Facit indignatio versum. – Смысл этих строк: негодование заставляет выступить поэта в качестве сатирика (Децим Юний Ювенал. Сатира первая).

С. 16. Хуан Мануэль де Росас (1835–1852) – генерал, диктатор Аргентины.

…наш дон Фрутос на Каганче… – Имя Фрутос – значимое. В битве на ручье Каганча (1839) восточный генерал Фруктуосо Ривера (1778–1854) победил вторгшиеся из Буэнос-Айреса войска Росаса во главе с генералом Эчагуэ. В честь этого события площадь в Монтевидео получила название Каганча.

Хуан Гало де Лавалье (1797–1841) – военачальник-унитарий времен гражданской войны.

Овчинка (исп. Badana) – прозвище, которым Росас наградил генерала Хуана Хосе Эчагуэ (1797–1867), губернатора провинции Энтре-Риос, проигравшего битву на Каганче.

С. 17. Рефалоса – народный танец, популярный в первой половине XIX века. «Рефалоса» – стихотворение Аскасуби 1839 г.

…дерзкая гитара куманька… – Подробнее о «куманьках» см. в серии лекций Борхеса «Танго».

С. 18. Поль Груссак (1848–1929) – аргентинский писатель, по происхождению француз, в Ла-Плате с 1866 г. Один из предшественников Борхеса на посту директора Национальной библиотеки (1885–1929), ему в книге «Обсуждение» посвящено отдельное эссе (см. ниже). Кроме того, Борхес упоминает Груссака в своем стихотворении «О дарах» и эссе «Искусство оскорбления». Сборник статей Груссака о литературе вошел в борхесовское собрание «Личная библиотека».

Редондилья – народная строфа-восьмисложник.

С. 19. Один из моих дедов… – полковник Франсиско Исидро Борхес Лафинур (1835–1874), участник Парагвайской войны.

С. 20. Труко – азартная карточная игра, популярная в народе. Борхес посвятил труко одноименное эссе.

Иполито Иригойен (1852–1933) – президент Аргентины в 1916–1922 и в 1928–1930 гг. Был смещен в результате военного переворота и отправлен в ссылку.

С. 25. Tout sonore encore. – Реминисценция из стихотворения Поля Верлена «Green» («…Еще звенящую последним поцелуем, / Я голову свою вам уроню на грудь…» Перевод В. Брюсова).

С. 28. «The Purple Land» (полное название «The Purple Land that England Lost: Travels and Adventures in the Banda Oriental, South America» – «Пурпурная земля, потерянная Англией: Путешествия и приключения на Восточной полосе, в Южной Америке»). – Борхес высоко ценил этот написанный по-английски роман Уильяма Генри Хадсона (для аргентинцев – Гильермо Энрике Хадсона, 1841–1924). См. рецензию на него на с. 291 наст. изд.

Жили что в твоем раю! – В последующих строфах дается идиллическое описание трудового дня гаучо:

До свету – уж я на кухне

жар вздуваю под золой…

Это час любимый мой —

час, когда горластый кочет

близкую зарю пророчит,

тихий час предзаревой…

Cantramilla, contramilla – два равноправных варианта аргентинизма со значением «стрекало».

Sermo plebeius – в первые века нашей эры: вульгарная латынь простонародья, в отличие от sermo cotidianus – вульгарной латыни образованных классов.

С. 30. «Сеньор Борхес, я много раз сидел в тюрьме, но всегда за убийство». – В цикле лекций «Танго» Борхес так комментирует это запомнившееся ему высказывание: «Это означает, что произносящий его, Малёк Эрнесто (Эрнесто Понцио, автор танго „Дон Хуан“), никогда не жил за счет женщин и не отличался дурными нравами. Он был просто мужчиной, с которым случилось такое огорчение; слово „огорчиться“ они употребляли в значении „убить“».

Начиная с решительного стиха… – «Начинаю петь я песню».

«В прошлом время любое»… «лучше всегда»… (исп. «Cualquiera tiempo pasado fue mejor») – крылатое выражение, пришедшее в испанский язык из «Строф на смерть отца» Хорхе Манрике.

С. 32. Сэмюэл Батлер (1835–1902) – английский писатель-моралист, автор романов-антиутопий. Переводил Гомера, оставил ряд трудов по гомеровскому вопросу.

Одна из последних версий реальности

С. 33. Альфред Кожибский (1879–1950) – американский философ, основатель общей семантики.

С. 35. Фриц Маутнер (1849–1923) – немецкий литератор, автор «Философского словаря» (1910), одной из настольных книг Борхеса.

Гаспар Мартин – аргентинский журналист.

С. 36. Роберт Клайв (1715–1784) – деятель британской колониальной администрации в Индии, первый губернатор Бенгалии.

Уоррен Гастингс (1732–1818) – чиновник британской администрации в Индии, обвинялся в крупных финансовых махинациях.

Суеверная этика читателя

С. 38. Мигель де Унамуно (1864–1936) – писатель, философ и общественный деятель, крупнейшая фигура «поколения 98-го года».

Полоний – персонаж пьесы У. Шекспира «Гамлет». Главный советник короля. Речь Полония характеризуется использованием максим и кратких емких оценочных суждений (как правило, ошибочных). Наиболее показательным является монолог-наставление, адресованный сыну Лаэрту (акт I, сцена 3); например: «Всех слушай, но беседуй редко с кем. / Терпи их суд и прячь свои сужденья» (перевод Б. Пастернака).

Бальтасар Грасиан-и-Моралес (1601–1658) – испанский священнослужитель, писатель, теоретик искусства барокко.

С. 39. «Гусман де Альфараче» (1599) – авантюрный роман испанского писателя Матео Алемана, который Грасиан упоминает в своем трактате «Остроумие, или Искусство изощренного ума» (1642).

Франсиско де Кеведо (1580–1645) – испанский поэт эпохи барокко.

…перелагает его смерть стихами… – Речь идет о бурлескном романсе Ф. де Кеведо «Завещание Дон Кихота», в котором к Дон Кихоту (в отличие от оригинала) не возвращается рассудок.

С. 40. Мишель де Монтень (1533–1592) – французский поэт и мыслитель эпохи Возрождения, основоположник жанра эссе.

Томас Браун (1605–1682) – британский медик, писатель эпохи барокко, автор литературных «опытов» на оккультно-религиозные и естественно-научные темы. Упоминаемое далее «Погребение в урнах» (полное название «Гидриотафия, или Погребение в урнах») – трактат 1658 г., в котором приводятся размышления о погребальных обычаях древних народов.

…подкрепил своим авторитетом Флобер… – Борхес приводит цитату из письма Флобера Луизе Коле от 23 февраля 1853 г.: «Не знаю, что получится из моей „Бовари“; кажется, там не будет ни одной вялой фразы. Это уже немало. Гений дается Богом, но талант зависит от нас. Имея ясный ум, любовь к предмету и постоянное терпение, можно со временем его обрести. Отделка (я разумею ее в высшем смысле слова) для мысли то же, чем была вода Стикса для тела Ахиллеса: придает неуязвимость и нетленность» (Цит. по: Флобер Г. О литературе, искусстве, писательском труде. Т. 1. М., 1984. С. 262.).

С. 41. Луис де Гонгора-и-Арготе (1561–1627) – испанский поэт эпохи барокко, основоположник «темного» стиля, характеризующегося использованием сложных синтаксических конструкций, изысканных метафор и пышной лексики.

Гейне, не слышавший этого романа на испанском, смог прославить его навеки. – В статье «Введение к „Дон Кихоту“» (1837).

С. 42. Поль Валери (1871–1945) – поэт, эссеист и философ. В его дневниковых записях цитируется поэма Жана де Лафонтена «Адонис» (1658). Жан де Лафонтен (1621–1695) – баснописец и поэт.

Другой Уитман

С. 43. «Зогар» (Книга сияния) – каббалистический трактат испано-еврейского мыслителя Моисея Леонского (Моше де Леон, 1240–1305).

С. 45. Once I passed through a populous city. – Борхес оставляет английские названия стихотворений Уитмена, далее приводя стихи в своих переводах на испанский.

Оправдание каббалы

С. 47. «Formula consensus helvetica» (1549) – соглашение, заключенное в Цюрихе с целью положить конец реформационным спорам о природе Христа и таинстве Святого причастия.

С. 49. Иеремия Тейлор (1613–1667) – английский священник, мастер проповеднического красноречия, близкого к прозе барокко.

Ириней Лионский (ок. 130 – ок. 200) – церковный писатель; цитируется его труд «Против ересей» (II, 7).

Данте представил их в образе… – «Рай», XXXIII, 117.

Павлин Ноланский (352–431) – церковный деятель, латинский христианский поэт.

Афанасий Александрийский (295–373) – церковный деятель и писатель, автор трактата «О Святой Троице» и др.

Македоний (IV в.) – епископ Константинополя; сблизился с еретиками и основал секту «пневматомахов» (иначе – македониан), отрицавших единосущность Святого Духа Отцу и Сыну.

Социнианцы – последователи реформатора Фауста Социна (1539–1604), отрицавшего догмат о Троице, божественную природу Христа, первородный грех и вместе с тем кальвиновское учение о предопределении.

С. 50. Гиббон приводит… – Имеется в виду 50-я глава его труда «Упадок и разрушение Римской империи», одной из настольных книг Борхеса.

В защиту Лже-Василида

С. 52. Василид – сирийский богослов-гностик первой половины II в.

…я прочел у Кеведо… – Цитируется его сатира «Свинарники Плутона» (изд. 1627).

Николай Антиохийский – диакон Иерусалимской церкви, основатель секты николаитов.

Карпократ – александрийский гностик первой половины II в.

Керинф – гностик египетской ветви, его упоминает Ириней («Против ересей», I, 26).

Эбион – имеется в виду учение эбионитов (эвионитов, по-еврейски – «нищих»), которых Тертуллиан («Опровержение еретиков», XXXIII) ошибочно возвел к некоему несуществующему Эвиону; на эту ошибку указывал Гиббон («Упадок и разрушение Римской империи», 15).

Валентин (? – ок. 160) – гностик египетской ветви; Тертуллиан, написавший против ереси валентинианства отдельный трактат, называл Валентина «платоником» («Опровержение еретиков», XXX).

Джордж Роберт Стоу Мид (1863–1933) – английский исследователь раннего христианства, гностических и герметических традиций.

Вольфганг Шульц (1881–1936) – австрийский историк поздней Античности.

Вильгельм Буссе (1865–1920) – немецкий теолог, исследователь иудаизма и раннего христианства.

С. 53. Адольф Хильгенфельд (1823–1907) – немецкий библеист, исследователь раннего христианства.

С. 54. Сатурнин – сирийский гностик начала II в.

Абраксас – верховное существо в мифологии гностицизма, сумма числовых эквивалентов греческих букв его имени составляет 365, символизируя полноту творческих сил мира.

С. 55. Симон Волхв – сирийский проповедник и врачеватель I–II вв., родом из Самарии, основатель гностической секты, развил свое гедонистическое учение в форме комментария к Книге Бытия; о нем и его спутнице Елене писал Ириней («Против ересей», I, 23).

…якобы вызволил Елену Троянскую… – О Елене Троянской как наваждении писал греческий поэт Стесихор, этот сюжет использовал Еврипид в драме «Елена».

Эндрю Лэнг (1844–1912) – английский (шотландский) писатель, историк и библиофил.

С. 56. Вселенная, как дает понять святой Августин… – Цитата из «Исповеди» Августина (XI, 30).

С. 57. …«жизнь есть болезнь духа»… – Новалис. Фрагменты, 1975.

…«настоящей жизни нет…» – Рембо. Лето в аду, часть I.

Иоганн Вильгельм Риттер (1776–1810) – немецкий ученый и философ из круга иенских романтиков, развивал натурфилософское учение о единстве космоса «сидеризм» (от латинского «siderius» – «звездный»).

Допущение реальности

С. 58. Юм раз и навсегда заметил, что аргументы Беркли… – Цитируется трактат Дэвида Юма «Исследование о человеческом познании» (XII, ч. I), где он полемизирует с положениями труда Беркли «Опыт новой теории зрения»; раньше Борхес приводил эту цитату в эссе «Пампа» (1927), позже – повторит ее в новелле «Тлён, Укбар, Орбис Терциус».

…доводы Кроче… – Имеется в виду центральное положение труда Бенедетто Кроче «Эстетика как наука о выражении и как общая лингвистика» (1902).

С. 61. Мэтью Арнольд (1822–1888) – английский поэт, эссеист, литературный критик; здесь имеется в виду его полемика о принципах перевода с эллинистом Фрэнсисом Уильямом Ньюменом (1805–1897), которую Борхес упоминает и в эссе «Толкования Гомера» (на с. 91 наст. изд.).

…отцовство для одного из героев «Lehrjahre». – Речь идет об отцовстве Вильгельма Мейстера.

С. 62. «Morte d’Arthur» (1830) – эпическая стилизация Теннисона, цитируется ее начало (строки 1–12).

Таким же манером действует Моррис... – Цитируется поэма Уильяма Морриса «Жизнь и смерть Ясона» (IV, 642–648).

С. 62–63. «Слава дона Рамиро» (1908) – исторический роман аргентинского писателя Энрике Ларреты; Борхес упоминает его в новелле «Пьер Менар, автор „Дон Кихота“». Некоторые черты стилистики Ларреты спародированы Борхесом и Биоем Касаресом в книге «Шесть задач для дона Исидро Пароди», где писатель выведен в образе Хервасио Монтенегро.

С. 63. Джозеф фон Штернберг (1894–1969) – американский кинорежиссер, выходец из Австрии; Борхес рецензировал его фильмы в журналах 1930-х гг. и не раз говорил о влиянии их поэтики на свою раннюю прозу.

Джордж Мур (1852–1933) – английский (ирландский) писатель символистского направления, близкий к кругу У. Б. Йейтса.

С. 64. …одна из строк Киплинга… – из его «Стихов о трех котиколовах» (1893).

Фильмы

С. 65. Федор Александрович Оцеп (1895–1949) – русский и советский кинорежиссер, эмигрировавший в Германию в конце 1920-х гг.

С. 66…кинодиссидентом Ганди… – Махатма Ганди был невысокого мнения о кинематографе, считая его «грешной технологией», которая «является тратой времени и сил» и развращает юные умы. Отмечается, что во время посещения Лондона в 1931 г. Ганди не высказал желания встретиться с Чаплином, назвав того «шутом». Их встреча все же состоялась в сентябре 1931 г. – Ганди согласился на нее, когда услышал, что Чаплин происходил из бедной семьи, жившей в Ист-Энде, где сам Ганди останавливался на какое-то время, когда впервые приехал в Англию в качестве студента.

«Для защиты», «Улица везения» – фильмы Джона Кромвелла начала 1930-х гг.

«Толпа» – фильм Кинга Видора 1928 г.

«Бродвейская мелодия» – фильм Гарри Бомонта 1929 г.

С. 67. Фрэнк Борзейги (1894–1962) – американский актер и кинорежиссер, двукратный лауреат премии «Оскар», в эпоху немого кино прославившийся особым визуально-романтическим стилем.

Гарри Лэнгдон (1884–1944) – американский актер и кинорежиссер, звезда немого кино, известный своим образом-маской.

С. 68. Сесил Демилль (1881–1959) – американский кинорежиссер и продюсер, чье творчество отмечено обилием помпезных и батальных сцен.

Повествовательное искусство и магия

С. 70. Аполлоний Родосский (ок. 295 – ок. 215 до н. э.) – греческий поэт, филолог, библиофил, глава Александрийской библиотеки.

С. 71. Ср. с другим стихом… – «И хищноокий Цезарь, друг сражений» (Данте Алигьери. Божественная комедия. Ад. Песнь 4, 123. Перевод М. Лозинского).

С. 73. С течением времени… – Это примечание почти дословно перекочевало в статью «Сирены» для «Книги вымышленных существ» (1957), составленной Борхесом в соавторстве с Маргаритой Герреро. Переводчику осталось внести лишь незначительную правку в перевод Е. Лысенко.

Джон Лемприер (1765–1824) – английский лексикограф, составитель регулярно переиздающегося по сей день «Классического словаря собственных имен, упомянутых древними авторами» (1788).

Луи Кишерá (1799–1884) – французский языковед и лексикограф, составитель распространенной латинской хрестоматии и латинско-французского словаря; ими позднее пользуется заглавный герой борхесовской новеллы «Фунес, чудо памяти».

Пьер Грималь (1912–1996) – французский историк и филолог, исследователь античной цивилизации, составитель «Словаря греческой и римской мифологии».

Географ Страбон… – Отсылка к его труду «География» (II, 18).

Аполлодор (II в. до н. э.) – греческий историк и филолог, ему приписывается создание мифологического свода «Библиотека».

С. 74. …как мог бы повторить… Поль Валери. – Имеется в виду его поэма «Приморское кладбище» с ее сквозным образом морского крова.

С. 75. …Малларме сказал… – В ответах на вопросы анкеты «О литературной эволюции» (1891).

С. 76–77. Джоан Кроуфорд (Люсиль де Сюэр; 1908–1977) – американская киноактриса.

С. 77. Кенелм Дигби (1603–1665) – английский мыслитель, соединивший физику Декарта с идеями платонизма, автор трактатов «О природе тел» и «О природе души человеческой».

С. 78. Хосе Антонио Конде (1762–1820) – испанский историк-арабист.

…в одной из фантасмагорий Честертона… – Пересказываются эпизоды из честертоновских новелл «Честный шарлатан» (сб. «Пять праведных преступников», 1929), «Верный предатель» (из той же книги) и «Небесная стрела» (сб. «Недоверчивость отца Брауна», 1926).

С. 79. Мне уже доводилось указывать… – в эссе «Поэзия гаучо».

«Решающий поединок» – вестерн 1950 года.

«Подполье» – фильм Дж. фон Штернберга. «Обесчещенная» (1931) – его же фильм с Марлен Дитрих.

Стюарт Гилберт (1883–1969) – английский литературовед, исследователь творчества Дж. Джойса, автор книги о романе «Улисс» (1932), издатель джойсовских писем (1957).

Поль Груссак

С. 81. Facit indignatio versum. – Ювенал. Сатиры. I, 79.

Норберто Пиньеро (1858–1938) – аргентинский правовед и историк.

Продолжительность ада

С. 83. …Тертуллиан… рисовал ее так… – Борхес цитирует трактат Тертуллиана по труду Гиббона (гл. XV), который заметно украшает и усиливает Тертуллиана.

С. 84. …литературные преисподние Кеведо… – Имеются в виду его «Сновидения» (1627) – «Сон о черепахах», «Рассуждение о всевозможных бесах», «Сон о Страшном суде» и др. К фигуре и наследию Кеведо Борхес обращался многократно, эссе о нем входили в сборники «Расследования» и «Язык аргентинцев»; в 1948 г. Борхес сопроводил том стихов и прозы Кеведо своим предисловием, впоследствии включенным в книгу «Новые расследования» (1952).

…и Торреса Вильяроэля… – Имеется в виду одна из частей его написанных в подражание Кеведо «Назидательных сновидений» – «Ладья через Ахерон, или Адское обиталище Плутона».

…французский глагол… этимологически восходит… – В любви к этимологиям Борхес признавался не раз (например, в микроновелле «Борхес и я»); ныне принято, что французский глагол «gêner» восходит к древневерхненемецкой основе, означающей «признание под пыткой», тогда как «геенна» – к еврейскому топониму «долина Хинном», названию местности под Иерусалимом, служившей в древности для языческих жертвоприношений и воплощающей для правоверных иудеев грех и погибель.

Сабеи (сабии, мандеи) – древний народ на территории Аравии; Борхес почерпнул сведения о них из работ английского востоковеда Этель Стивене Драуэр, чью книгу «Сабии Ирака и Ирана» он позднее рецензировал.

С. 85. Ричард Уэйтли (1787–1863) – английский (ирландский) священник, логик и теолог, архиепископ Дублина.

Толкования Гомера

С. 88. Джордж Чапмен (1559–1634) – английский поэт, драматург и переводчик.

Виктор Маньен (1879–1952) – французский эллинист и переводчик.

…известной итальянской пословицей… – «Traduttore – tradittore» – «Переводчик – предатель» (ит.).

С. 89. Виктор Берар (1864–1931) – французский эллинист, археолог, политик, дипломат и писатель. Известен своим переводом «Одиссеи» Гомера на французский язык и попыткой воссоздать путешествия Одиссея.

С. 90. Эзеп – название Нила.

Александр Поуп (1688–1744) – английский поэт, один из крупнейших авторов британского классицизма.

Реми де Гурмон (1858–1915) – французский писатель, эссеист, литературный критик.

Агустин Морето-и-Кавана (1618–1669) – испанский драматург.

С. 91. Роберт Браунинг (1812–1889) – английский поэт и драматург. Здесь речь идет о его романе в стихах «Кольцо и книга».

С. 94…сравнимый разве что с гонгоровским… – Стиль испанского поэта эпохи барокко Луиса де Гонгоры-и-Арготе (1561–1627) характеризуется использованием сложной, «высокой» лексики, латинизмов, красочных прилагательных, а также синтаксических конструкций, расшифровка которых представляла трудность даже для современников.

Вечное состязание Ахилла и черепахи

С. 99. Франсиско Барнес (1877–1947) – испанский философ, педагог, переводчик.

С. 102. Лян – династия императоров Южного Китая (502–557).

Несколько слов об Уолте Уитмене

С. 103. …первый корабль… – Отправившийся за золотым руном «Арго» из эпической поэмы Аполлония «Аргонавтика».

...Лукан – схватку Цезаря с Помпеем… – Имеется в виду его эпическая поэма «Фарсалия».

…Камоэнс – лузитанские воинства… – В главном труде его жизни, национальном эпосе «Лузиады».

…круг превращений души… – Речь идет о незавершенной (сохранилась лишь первая песнь) поэме Джона Донна «Переселение душ» (1601).

…Мильтон – первородный грех и небесный рай… – Имеются в виду его библейские поэмы «Потерянный рай» и «Возвращенный рай».

…Фирдоуси – владычество Сасанидов. – Разумеется свод его поэм «Шахнаме».

Франсиско Каскалес (1564–1642) – испанский литератор, противник Гонгоры.

«Критикон» (1651–1657) – роман Грасиана; в цитируемом эпизоде («Библиотека рассудительного мужа») Гонгору попрекают миниатюрностью и незначительностью предметов его поэзии (она у этого автора, вообще говоря, принципиальная и демонстративная).

Как и Патер… – Подразумевается книга эссе Уолтера Патера «Ренессанс» (глава «Школа Джорджоне»); позднее Борхес не раз возвращается к этой мысли.

…«Мир существует…» – Не раз цитируемая Борхесом фраза из ответов Малларме на анкету «О литературной эволюции», позже повторенная автором в эссе «Книга как орудие духа» (1895).

С. 104. Лэселз Эберкромби (1881–1938) – английский поэт и литературный критик.

Эдмунд Уильям Госс (1849–1928) – английский писатель, литературный критик, сын ученого-натуралиста Ф. Г. Госса (Борхес посвятил ему эссе «Сотворение мира и Ф. Госс»), автор автобиографического романа «Отец и сын» (1907, опубл. анонимно).

С. 105. Сильс-Мария – горное селение в Швейцарии, где Ницше явился образ заглавного героя его философской рапсодии «Так говорил Заратустра» (об этом говорится в его стихотворении «Сильс-Мария», приложенном к трактату «Веселая наука»).

Ватек – девятый халиф из рода Аббасидов, заглавный герой французской сказочной повести английского прозаика Уильяма Бекфорда (Борхес посвятил ей эссе, вошедшее в книгу «Новые расследования»).

Эдмон Тэст – персонаж цикла новелл Поля Валери, герой и мученик разума, которому он пытается полностью подчинить свои способности и жизнь.

Генри Сейдел Кэнби (1878–1961) – английский педагог, историк литературы и языка.

Марк Ван-Дорен (1894–1972) – американский поэт и литературный критик.

С. 108. Константен Франсуа де Шасбеф, граф де Вольней (1757–1820) – французский философ, наследник просветителей.

Джеймс Элрой Флекер (1884–1915) – английский поэт и прозаик.

С. 109. Со времен Горация… – Имеется в виду его ода «Создал памятник я…» (III, 27).

…«Not marble, not the guilded monuments»… – У. Шекспир, сонет LV.

Аватары черепахи

С. 112…переводит с аристотелевского оригинала… – цитируется отрывок из трактата Аристотеля «Физика».

С. 114. «Hypotyposes» (или «Pyrrhoniae hypotyposes» («Пирроновы положения»)) – основной труд Секста Эмпирика, в котором систематизированы понятия и методы античного скептицизма (высказанные Пирроном, Энесидемом, Агриппой); раздел «Существует ли доказательство» Секст Эмпирик заканчивает так: «Если вероятны рассуждения о доказательстве, а также вероятны и высказанные нападения на доказательство, то необходимо воздерживаться от суждения и о доказательстве, говоря, что доказательство не более существует, чем не существует» (перевод Н. Брюлловой-Шаскольской).

С. 117. «Some Problems of Philosophy». – В русской традиции этот неоконченный текст Уильяма Джеймса принято называть «Введение в философию».

Оправдание «Бувара и Пекюше»

С. 119. «Бувар и Пекюше» (1881) – незавершенный роман Флобера.

Эмиль Фаге (1847–1916) – французский историк литературы и литературный критик, пересказывается восьмая глава его книги «Флобер».

Альберто Герчунофф (1883–1949) – аргентинский писатель; в 1951 г. Борхес написал предисловие к его книге «Возвращение Дон Кихота».

Панглосс и Кандид – персонажи философской повести Вольтера «Кандид, или Оптимист».

С. 120. …превратили Флобера в Бувара и Пекюше… – Сам автор писал племяннице 21 августа 1874 г.: «Глупость моих чудаков передается мне».

Пер Гюнт – заглавный герой драматической поэмы Ибсена.

Анри Сеар (1851–1924) – французский писатель и литературный критик.

Рене Дюмениль (1879–1967) – французский историк литературы.

С. 121. Флобер заявлял… – В письме 16 декабря 1879 г. Гертруде Теннан.

Клод Дижон – французский историк литературы, имеется в виду его написанная в соавторстве с Р. Дюменилем книга «Вокруг Флобера» (1912).

…фразу Мопассана… – Из эссе о Флобере, опубликованном в 1884 г. в «Синем журнале» и тогда же – в качестве предисловия к тому писем Флобера Жорж Санд.

…слово «болваны». – Ср. в письме Флобера к Роже де Женетт, март 1878 г.: «Как вызвать интерес с помощью двух болванов, рассуждающих о литературе?»

Господь избрал немудрое мира… – 1 Кор 1: 27.

С. 122. …в «First Principles»… сказано… – См.: «Основные начала» (1, 1, 4 и 1, 1, 23).

Агриппа – греческий философ, доводы его последователей излагают Секст Эмпирик («Пирроновы положения», 1, 164–177) и Диоген Лаэрций («О жизни, учениях и изречениях знаменитых философов», IX, 88–101).

С. 123. «Ars Magna» (опубл. 1480) – труд о моделирующей системе универсальных символов; Борхес писал о нем в заметке «Логическая машина Раймунда Луллия».

Рене Дешарм (1881–1925) – французский историк литературы, имеется в виду его книга «Вокруг „Бувара и Пекюше“» (1921).

…отмечает Клод Дижон… – В книге «Окончательный образ Флобера».

С. 124. «Свод глупостей» – собрание записей Флобера за многие годы; по замыслу заключительных глав «Бувара и Пекюше» именно эти заметки (включая флоберовский «Лексикон прописных истин») должны были переписывать его герои, вернувшись к своему первоначальному занятию.

Флобер как образец писательского удела

С. 125. Джон Мидлтон Мерри (1889–1957) – английский историк литературы, литературный критик; Борхес ссылается на его статью «Гюстав Флобер» (1921), позднее вошедшую в книгу «Местожительства духа» (т. 1, 1931).

…«существо неверное, летучее и священное…» – Платон. Ион, 534b.

С. 126. Александр Македонский еженощно клал под подушку кинжал… – Плутарх. Александр, VIII.

Петрарка… увидел… материал для эпопеи… – Речь идет о его незавершенной латинской поэме «Африка».

…доктрина… Эдгара По… – В частности, имеется в виду известное эссе Эдгара По «Философия творчества» (1846).

С. 127. «Matière de Bretagne» – свод средневековых сказаний бретонского цикла, легенд о короле Артуре и рыцарях Круглого стола.

В «Илиаде»… – Песнь III, 125–128.

В «Энеиде»… – Книга I, 456–493.

С. 128. «Проза… родилась недавно…» – Из письма Флобера Луизе Коле 24 апреля 1852 г.

«Роман ждет своего Гомера». – Из письма ей же 17 декабря 1852 г.

…удачная строка Буало ничуть не хуже… – Из письма ей же 25–26 июня 1853 г.

…«глубоко не случайной связью…» – Из письма Жорж Санд 3 апреля 1876 г., где Флобер возводит эти взгляды к платонизму.

…незримо, как Бог среди своих созданий… – Ср. в письме Л. Коле 27 марта 1852 г.: «Художник должен так извернуться, чтобы внушить потомству, будто его и не существовало»; в письме м-ль Леруайе де Шантепи 18 марта 1857 г.: «Художник в своем творении должен быть, как Бог в мироздании, невидим и всемогущ…» (перевод Е. Лысенко и Н. Кулиш).

С. 129. «The Old Wive’s Tales» (1908) – роман английского прозаика Арнолда Беннета.

«О primo Basilio» (1878) – роман португальского писателя Жозе Марии Эсы де Кейроша.

Аргентинский писатель и традиция

Настоящее эссе включается в состав сборника лишь с 1957 г. Представляет собой расшифровку устного выступления в декабре 1951 г.

С. 131. Бартоломе Митре (1821–1906) – аргентинский военный и государственный деятель, писатель-публицист.

С. 132. …пайяду между Мартином Фьерро и Негром. – Гл. XXX второй части поэмы.

С. 133. Энрике Банчс (1888–1968) – аргентинский поэт; один из сонетов его книги «Урна» (1911) Борхес приводит в заметке 1936 г. в журнале «Очаг», а потом разбирает в лекции «Поэзия», вошедшей в книгу «Семь вечеров».

С. 134. …в Коране… нет ни одного упоминания о верблюдах. – Гиббон («Упадок и разрушение Римской империи», гл. 50) пишет, что любивший молоко Магомет предпочитал коровье и не упоминал о верблюдицах, однако верблюдицы в Коране все-таки упоминаются (сура 91 «Солнце», 13).

С. 137…эссе североамериканского социолога Торстейна Веблена… – Отсылка к эссе «Интеллектуальное превосходство евреев в современной Европе» (1919).

С. 138. Платон говорил… – «Ион», 533d—534d.

Заметки

С. 140. …чудесных и леденящих историй… – Речь идет соответственно о романах «Машина времени», «Остров доктора Моро», «Первые люди на Луне».

Эдвард Каснер (1878–1955) – американский математик.

С. 141. Джордж Генри Льюис (1817–1878) – английский философ, историк философии, литературный критик.

Бэзил Генри Лиддел Гарт (1895–1970) – английский военный историк; на его книгу ссылается рассказчик в борхесовской новелле «Сад расходящихся тропок».

Густав Спиллер (1864–1940) – английский философ и психолог.

Луйцен Эгбертус Ян Броувер (1881–1966) – голландский математик, один из основателей топологии.

Чарлз Говард Хинтон (1791–1873) – английский мыслитель, близкий к теософии; Борхес упоминает его в новелле «There are more things».

Жерар Дезарг (1591–1661) – французский геометр, теоретик архитектуры, учитель Паскаля.

Луис Бараона де Сото (1548–1595) – испанский врач и поэт, автор поэмы по мотивам Ариосто «Слезы Анхелики» (1586).

С. 142. Джеральд Херд (1889–1971) – английский публицист.

Бенито Херонимо Фейхоо-и-Монтенегро (1676–1764) – испанский священник-францисканец, писатель-эрудит, автор ряда энциклопедических трудов, среди которых – «Всемирное критическое обозрение» (1726–1739).

С. 143. Animalibus tantum quod brevissimum est… – Сенека, «Письма к Луцилию», CXXIV, 17.

С. 144. Эдвард Карпентер (1844–1929) – английский писатель, автор популярных в свое время книг «Упрощение жизни» (1884), «Цивилизация: причина и лечение» (1889) и др.

Чарльз Уэбстер Лидбетер (1847–1934) – английский эзотерический мыслитель.

Джон Уильям Данн (1875–1949) – английский мыслитель, близкий к теософии и другим неклассическим направлениям постпозитивистской мысли. Борхес посвятил ему эссе «Время и Дж. У. Данн».

Петр Успенский (1894–1957) – русский философ, писатель-эзотерик.

С. 145. Гилберт Уотерхауз (1883–1916) – английский поэт, историк литературы.

С. 146. …Ницше писал… – Борхес цитирует записные тетради Ницше, изданные в Германии в 1931 г. под названием «Непогрешимость развития» (он рецензировал их в заметке 1940 г. «Несколько мнений Фридриха Ницше»).

Фридрих Гундольф (1880–1931) – немецкий историк литературы, влиятельный писатель-эссеист из круга Стефана Георге.

Рой Паскаль (1904–1980) – английский историк немецкой культуры и идеологии, его книгу «Шекспир в Германии» Борхес рецензировал в 1937 г. в журнале «Очаг».

Карл Хайнеманн (1857–1927) – немецкий филолог; может быть, Борхес имеет в виду его «Историю немецкой поэзии» (1910).

Макс Кох (1855–1931) – немецкий филолог, его «История немецкой литературы» вышла в 1893 г.

С. 147. Лесли Диксон Уэзерхед (1893–1976) – английский священник-методист, религиозный писатель.

…в строке Мильтона… – «Потерянный рай», 1, 254.

С. 148. …Батлер… создал рай… – Имеется в виду антиутопическая дилогия С. Батлера «Едгин» (1872) и «Возвращение в Едгин» (1901).

Мартин Дэвидсон – английский физик и математик, автор ряда трудов о природе мышления.

С. 149. «Стоикам не нравится…» – Цицерон, «О дивинации», LII, 118 и LVI, 127.

С. 151. Греки создали химеру… – В «Книге вымышленных существ» (1957) Борхес приводит такой портрет химеры: «Первое упоминание о химере находится в шестой песне „Илиады“. Там написано, что она была божественного происхождения – перед льва, туловище козы, хвост змеи; она изрыгала из пасти огонь, и убил ее, как и было предсказано богами, красавец Беллерофонт, сын Главка. Голова льва, брюхо козы и хвост змеи – таково самое естественное ее описание, содержащееся у Гомера, однако „Теогония“ Гесиода приписывает ей три головы, и так она представлена в знаменитом бронзовом изваянии из Ареццо, датируемом V веком. Посредине хребта у нее козья голова, на одном конце змеиная, на другом – львиная».

Альдонса Лоренсо – персонаж романа Сервантеса, сельская жительница Альдонса Лоренсо, которую Дон Кихот провозгласил своей Дульсинеей и которая в действительности не соответствовала высоким идеалам Прекрасной Дамы. О голосе Альдонсы Санчо Панса отзывается так: «А уж глотка, мать честная, а уж голосина! Взобралась она как-то, изволите ли видеть, на нашу деревенскую колокольню и давай скликать отцовских батраков, и хотя они работали в поле, больше чем за полмили от деревни, а слышно им было ее, как будто они внизу, под самой колокольней, стояли» («Дон Кихот», ч. 1, гл. XXV; перевод Н. Любимова).

Кэтрин Хепберн (1907–2003) – актриса американского театра и кино.

Чилесито – аргентинский городок в провинции Ла-Риоха.

Чивилькоя – административный центр одноименного муниципалитета в составе провинции Буэнос-Айрес.

Когда мы воочию узрим… – Грета Гарбо играла королеву Кристину в одноименном фильме 1933 г.

С. 152. «Маска Димитриоса» (1944) – фильм американского кинорежиссера Жана Негулеско по одноименному шпионскому триллеру Эрика Эмблера (1939).

«Дневник нациста» – прокатное название «Боевого кино-сборника» номер девять, снятого советскими кинорежиссерами М. Донским и И. Савченко в 1942 г.

«История доктора Васселя» (1944) – фильм американского кинорежиссера Сесила Демилля.

Виктор Флеминг (1883–1949) – американский кинорежиссер, известны его фильмы «Остров сокровищ» (1934), «Унесенные ветром» (1939), «Тортилья Флэт» (1942). Фильм «Доктор Джекил и мистер Хайд» вышел в 1941 г.

Рубен Мамулян (1898–1987) – американский кинорежиссер армянского происхождения, в США с 1923 г. Снял фильмы «Доктор Джекил и мистер Хайд» (1932), «Королева Христина» (1933), «Знак Зорро» (1940) и др.

С. 153. Лана Тернер (Джулия Джина Милдред Фрэнсис; 1921–1995) – американская киноактриса («Почтальон всегда звонит дважды», 1946; «Мот», 1954; «Пейтон Плейс», 1957).

Мириам Хопкинс (1902–1972) – американская актриса театра и кино.

Джордж Рафт (1895–1980) – американский киноактер («Человек со шрамом», 1932, и др.).

НОВЫЕ РАССЛЕДОВАНИЯ

С. 156. Маргарита Герреро – аргентинская писательница, соавтор Борхеса по книгам «Мартин Фьерро» (1953), «Пособие по фантастической зоологии» (1958).

Стена и книги

С. 157. Цинь Шихуанди. – Его имя отсылает к мифическому Первому (Желтому) Императору Китая Хуанди.

«Дунсиада» (1728) – ироикомическая поэма английского классициста Александра Поупа.

С. 158. …один царь в Иудее… – Царь Ирод.

...писал Барух Спиноза… – «Этика», III, 6.

«Книга обрядов» («Ли цзи») – один из основных текстов конфуцианского канона.

Сфера Паскаля

С. 160. У Платона в «Тимее» мы читаем… – В частях 33b–34b.

Олоф Гигон (1912–1998) – немецкий историк античной философии.

Гвидо Калоджеро (1904–1986), Родольфо Мондольфо (1877–1976), Пило Альбертелли (1907–1944) – итальянские историки античной мысли.

С. 161. Гермес Трисмегист («Триждывеличайший») – позднеантичный титул бога Гермеса, с которым связываются возникающие в III в. до н. э. – III в. н. э. тайные, т. н. герметические учения. В эпоху Возрождения они дали богатый материал для алхимических и оккультных доктрин.

Тот – египетский бог мудрости, счета и письма; как проводник в царство мертвых в эллинистическую эпоху был отождествлен с Гермесом.

«Бог есть умопостигаемая сфера…» – Алан Лилльский, «Правила богословия»; кроме перечисленных Борхесом авторов, ее усваивает (видимо, от Платона) Маймонид («Путеводитель колеблющихся», 1, 72), а позже – немецкие мистики Майстер Экхарт и Генрих Сузо, Николай Кузанский («Об ученом незнании», II, XII, 162), Томас Браун («Religio Medici», I, 10 и «Сад Кира», V), Лейбниц («Начала природы и благодати», 13) и др.

«Roman de la Rose» – французская аллегорическая поэма XIII в., начатая Гильомом де Лоррисом и завершенная Жаном де Меном.

«Speculum Triplex» – компендиум разнообразных знаний, составленный монахом-доминиканцем Винсентом из Бове (ок. 1190 – ок. 1265); позже к его зерцалам природы, науки и истории было добавлено зерцало морали, образовав т. н. «Большое зерцало».

С. 163. Мильтон… опасался… – В Мильтоновой биографии, написанной Сэмюэлом Джонсоном («Жизнеописания виднейших английских поэтов», 1779–1781), говорится о страхе автора, что его книга – поэма «Потерянный рай», 1667 – «создана в эпоху слишком позднюю для героической поэзии».

Джозеф Гленвилл (1636–1680) – английский мыслитель, критик эмпиризма, противопоставлял нынешнему состоянию мира совершенство первого человека Адама («Scepsis scientifica», 1665).

Роберт Саут (1634–1716) – английский священник, мастер проповеднического красноречия; цитируется его проповедь на текст из Книги Бытия (1: 26) «Сотворил Бог человека по образу своему».

Леон Бруншвиг (Брюнсвик, 1869–1944) – французский мыслитель и историк философии.

Захария Турнёр – французский издатель «Сочинений» Паскаля (1941), которые Борхес рецензировал в 1947 г. в эссе «Паскаль».

«Устрашающая сфера…» – Зачеркнутое впоследствии первое слово фразы из «Мыслей» перекликается с другим отрывком: «Вечное молчание этих беспредельных пространств устрашает меня».

«Анатомия мира» – цикл из трех элегий Дж. Донна; вторая (иногда именуемая «Упадок мира», 1611) посвящена годовщине смерти близкой Донну девушки и рисует картину неуклонного оскудения природы и человека (цитируются стихи 141–143).

Цветок Кольриджа

С. 164. …Валери написал… – «Смесь», V.

…заметка Кольриджа… – Из записей «Душа поэта» (опубл. 1895).

С. 165. …Исайя «видит» падение Вавилона… – Ис. 13.

…Эней – воинский удел… – «Энеида», VI, 756–885.

…пророчица из «Edda Saemundi»… – «Прорицание вёльвы» из «Старшей Эдды».

С. 166. «Унижение Нортморов». – Борхес сопроводил испанское издание этого романа в 1945 г. своим предисловием.

Стивен Спендер (1909–1995) – английский поэт, прозаик, литературный критик.

Ангелус Силезиус (наст. имя – Иоганнес Шефлер; 1624–1677) – немецкий католический поэт-мистик, афоризмы из его книги «Херувим-странник» Борхес позднее переводил.

С. 167. Юст Липсий (1547–1606) – нидерландский филолог-эрудит.

Скалигеры – Жюль Сезар (наст. имя – Джулио Бордони; 1484–1558) и его сын Жозеф Жюст (1540–1609) – французские филологи-гуманисты.

Иоганнес Бехер (1891–1958) – немецкий прозаик и поэт. В юности Борхесу были близки его ранние экспрессионистские опыты: бехеровское стихотворение «Лузитания» он перевел в 1920 г. и в предисловии к публикации назвал Бехера крупнейшим поэтом современной Германии.

Сон Кольриджа

С. 168. Кубла Хан – монгольский хан Хубилай (1215–1294), внук Чингисхана, завершивший завоевание Китая.

Сэмюэл Пэрчес (1577–1626) – английский составитель энциклопедических сводов по истории и географии «Микрокосм, или История человека» (1619), «История мира в морских плаваниях и сухопутных путешествиях англичан» (1625, 20 т.) и др.

Марко Поло (1254–1324) – венецианский путешественник, его путевые записки Борхес на склоне лет включил в свою «Личную библиотеку».

Суинберн почувствовал… – Цитируется его предисловие к изданной им книге Кольриджа «Кристабель и другие стихотворения» (1869), причем Борхес, по обыкновению, соединяет фразы из разных частей текста.

…разъять радугу. – Из поэмы Китса «Ламия» (II, 237).

С. 169. Хэвлок Эллис (1859–1939) – английский врач, писатель-эссеист.

Кэдмон – неграмотный монах монастыря в Уитби; современные исследователи указывают, что стихи Кэдмона являются собранием устойчивых поэтических формул эпохи, что контрастирует с его состоянием наития.

С. 171. …очертаниям львов и лошадей, которые… принимают облака. – Шопенгауэр, «Мир как воля и представление», II, 38.

Генри Дафф Трейл (1842–1900) – английский писатель и историк литературы, автор биографий Стерна, Кольриджа и др.

Джон Ливингстон Лоуэс (1867–1945) – американский историк литературы, критик и эссеист.

С. 172. Жан Франсуа Жербийон (1631–1707) – французский монах-иезуит, миссионер в Китае.

Время и Дж. У. Данн

С. 173. В 63-м номере журнала «Юг»… – Речь идет об эссе «Аватары черепахи» (см. наст. изд., с. 111).

Пауль Дойссен (1845–1919) – немецкий востоковед и санскритолог, крупнейший исследователь Упанишад – древнеиндийских трактатов религиозно-философского содержания.

С. 174…повторяет Шопенгауэр. – «Мир как воля и представление», т. 2, XIX.

Иоганн Фридрих Гербарт (1776–1841) – немецкий философ, психолог и педагог.

«Эксперимент со временем» – первый и наиболее известный трактат Данна, посвященный человеческому восприятию времени (1927).

Томас Генри Гексли (1825–1895) – английский зоолог, мыслитель и защитник эволюционной теории Ч. Дарвина. Девять томов его эссе вышли в 1893–1894 гг.

Номинализм – учение, утверждающее, что общие идеи существуют только в виде слов, которые их обозначают.

Густав Шпиллер (1864–1940) – венгерский писатель, мыслитель и общественный деятель.

С. 175. Хуан де Мена (1411–1456) – испанский поэт-аллегорик, упоминается его поэма «Лабиринт Фортуны» (1444).

…и как Успенский… – Упоминается один из наиболее известных мистических текстов П. Д. Успенского, опубликованный в 1911 г.

Фрэнсис Герберт Брэдли (1846–1924) – английский философ-идеалист, глава школы абсолютного идеализма.

…смертные реки наших жизней. – Отсылка к строфе III из «Строф на смерть отца» выдающегося испанского поэта Хорхе Манрике: «Ведь каждая жизнь – река, / И к морю спешит она» (перевод В. Капустиной).

С. 176. Анри-Луи Бергсон (1859–1941) – французский философ, представитель интуитивизма и философии жизни, лауреат Нобелевской премии по литературе 1927 г. Отвергал механистическое представление о времени и ввел понятие «длительность». Подход ко времени как к четвертому измерению Бергсон развивал в трудах «Опыт о непосредственных данных сознания» (1889), «Материя и память» (1896), «Длительность и одновременность» (1922).

…недостижимый последний член бесконечного ряда. – В. Руднев в предисловии к русскому переводу «Эксперимента во времени» так формулирует эту концепцию: «Нарастание иерархии наблюдателей и, соответственно, временных изменений может продолжаться до бесконечности, пределом которой является Абсолютный Наблюдатель, движущийся в Абсолютном Времени, то есть Бог» (Данн Д. У. Эксперимент со временем. М.: Аграф, 2000. С. 7.).

…можем охватывать огромные просторы. – Так этот процесс описывает Данн: «Например, во сне вы отправляетесь в путешествие и оно неожиданно заканчивается. Вы упорно пытаетесь удерживать внимание перемещающимся в направлении, привычном для вашего бодрствующего и наблюдающего сознания… Но ваше внимание постоянно расслабляется. И когда вам удается вновь сузить внимание, оно нередко оказывается сфокусированным не на том месте, и вы опять наблюдаете какой-нибудь уже виденный эпизод сновидения» (Данн Д. У. Эксперимент со временем. М.: Аграф, 2000. С. 181).

С. 177. …жизнь и сновидения суть страницы одной и той же книги. – «Мир как воля и представление», I, 5.

Сотворение мира и Ф. Г. Госсе

С. 178. Филип Генри Госсе (1810–1888) – английский естествоиспытатель и богослов, противник эволюционизма.

С. 179. «Золотая легенда» – сборник жизнеописаний святых, составленный итальянским агиографом Иаковом Ворагинским (ок. 1230–1298).

Эдмунд Госсе (или Госс) (1849–1928) – английский писатель и поэт, сын Филипа Генри Госсе.

Джон Стюарт Милль (1806–1873) – британский философ, экономист и политический деятель. Автор крупного труда «Система логики силлогической и индуктивной» (1843).

Луи Огюст Бланки (1805–1881) – французский политический деятель, социалист-утопист, идеолог левого революционного течения – бланкизма.

…в циклическую последовательность. – Этой проблеме Борхес посвятил два отдельных эссе – «Учение о циклах» и «Циклическое время» (сборник «История вечности», 1936); в них, в частности, обсуждается трактовка циклического времени у пифагорейцев, у Бланки и у Ницше.

Пьер – Симон де Лаплас (1749–1827) – французский математик, механик, физик и астроном; известен работами в области небесной механики, дифференциальных уравнений, один из создателей теории вероятностей.

С. 180. Чарльз Лайель (1797–1875) – английский естествоиспытатель, основоположник современной геологии.

…как и предписывает святой Августин… – «О Граде Божием», XI, 6.

С. 181. Лухан – небольшой город в Аргентине, в провинции Буэнос-Айрес.

Чарльз Кингсли (1819–1875) – английский писатель, пастор, один из основоположников христианского социализма.

Рафаэль Кансинос-Ассенс (1882–1964) – испанский писатель и переводчик; в частности, известен его перевод «Сокровищ Талмуда» (1919).

Франсуа Рене де Шатобриан (1768–1848) – французский писатель и дипломат, автор романов и философских трактатов христианской направленности.

Тревоги доктора Америко Кастро

Эссе представляет собой рецензию на книгу Америко Кастро «Лингвистическая специфика языка Ла-Платы и ее историческое значение», Лосада, Буэнос-Айрес, 1941.

С. 183…скрытое предвосхищение основания. – Логический термин: ложное умозаключение, в котором истинным считается то, что еще следует доказать.

Альфред Эрнст Розенберг (1892–1946) – политический деятель нацистской Германии, уполномоченный фюрера по контролю за общим духовным и мировоззренческим воспитанием НСДАП, признанный одним из главных военных преступников. Придерживался ультранационалистических и антисемитских взглядов, изложенных в книгах «След евреев в изменениях времени», «Безнравственность в Талмуде» и «Миф двадцатого века».

…доктору Кастро… – В эссе «Наука злословия» (1933) Борхес писал об употреблении слова «доктор» в письменной речи: «Условная азбука злословия включает в себя также и обращения. Слово „сеньор“, которым по недосмотру нередко пренебрегают в устной практике, будучи отпечатанным на бумаге, становится уничижительным. „Доктор“ тоже принижает оппонента. Написать о сонетах, составленных доктором Лугонесом, – это равносильно вечному клейму, уничтожению каждой из его метафор».

Лунфардо – социолект, иногда рассматриваемый как особый жаргон испанского языка Буэнос-Айреса, а также близлежащего Монтевидео конца XIX – первой половины XX веков, сформировавшийся под влиянием итальянского языка.

Карлос Маурисио Пачеко (1881–1924) – аргентинский драматург и прозаик.

Альберто Вакарецца (1886–1959) – аргентинский драматург, автор оперетт.

Ласт-Ризон (англ. Last reason) – псевдоним аргентинского журналиста и юмориста Максимо Саэнса (1886–1960).

Паскаль Контурси (1888–1932) – аргентинский поэт, певец и гитарист, работавший в жанре танго.

Энрике Гонсалес Туньон (1901–1943) – аргентинский писатель.

Николас Льяндерас, Арнальдо Мальфатти – аргентинские драматурги, соавторы пьесы «Такова жизнь» (1932).

С. 184. Феко с молокалом… – В оригинале фраза «кофе с молоком» (исп. «café con leche») путем переставления слогов приобретает весьма неприличное значение.

Бенито Линч (1885–1951) – аргентинский писатель.

С. 185. Коколиче – итало-испанский пиджин, на котором говорили итальянские иммигранты в Аргентине в 1880–1950 гг.

Весре – сленг, распространенный в регионе Рио-де-ла-Плата, особенность которого заключается в переставлении слогов внутри слова: «caballo» – «llobaca» («лошадь»), «doctor – «tordo» («доктор»). По принципу словообразования сравним с французским верланом.

…майоркинского… валенсийского… – Вопрос о статусе и самостоятельности майоркинского и валенсийского идиомов относительно каталанского языка остается открытым и сегодня.

С. 186. Эстанислао Лопес (1786–1838) – аргентинский каудильо, губернатор Санта-Фе. В отличие от упоминаемого ниже Росаса имел прямое отношение к горным отрядам монтонерос.

Хáкара – музыкальный и танцевальный жанр, популярный во время золотого века в Испании.

Франсиско Рамирес (1786–1821) – аргентинский каудильо, губернатор провинции Энтре-Риос.

Хосе Хервасио Артигас (1764–1850) – уругвайский генерал и политический деятель, боровшийся с испанским владычеством. В рядах его войск сражалось немало гаучо и преступников.

…американские идиотизмы… – В испанском языке для обозначения как идиотизма, так и идиоматизма используется одно слово – «idiotismo».

…говорили «забесплатно», но хочет, чтобы мы говорили «задарма». – В оригинале используется аргентинский вариант «de arriba» и испанский «de gorra».

Карлос де ла Пуа (1898–1950) – популярный аргентинский поэт и автор новелл.

Якаре – псевдоним Фелипе Эрнандеса (1889–1949) – популярного аргентинского поэта-песенника.

Наш бедный индивидуализм

С. 189. …луна над Афинами… – Плутарх. О славе афинян.

…Мильтон замечал, что Бог… являлся… англичанам… – Памфлет «В защиту английского народа», гл. XII.

…Фихте… утверждал, что обладать… характером… – «Речи к немецкой нации» (1808).

С. 190. …тридцать шесть праведников… – Этот сюжет Борхес, со ссылкой на произведения Макса Брода, включил позднее в свою «Книгу вымышленных существ».

Хуан Морейра (1819–1874) – буэнос-айресский поножовщик, впоследствии – герой одноименного популярного романа-фельетона Эдуардо Гутьерреса (печатался выпусками в 1879–1880 гг.), образец гаучо.

Кеведо

С. 192. …царь, который разгадывает загадки… – Имеется в виду Эдип.

С. 193. Аурелиано Фернандес Герра-и-Орбе (1816–1894) – испанский историк литературы, автор трудов о творчестве Кеведо.

Диагор Мелосский (V в. до н. э.) – греческий поэт, отрицал существование богов.

Феодор (прозв. Безбожник; 330–270 до н. э.) – греческий философ сократической киренской школы.

Бион Борисфенит – греческий философ, представитель Академии, последователь Феодора.

С. 195. «G. F. Watts» – труд Честертона о творчестве английского художника-символиста Джорджа Фредерика Уоттса (1817–1904), прославившегося своими аллегорическими работами. Среди самых известных: «Любовь и жизнь» (1885), «Надежда» (1886).

С. 196. Хосе Антонио Гонсалес де Салас (1588–1654) – испанский литератор, комментатор античной классики, издатель трудов Кеведо.

С. 197. …консептистские штучки… – Консептизм – направление в испанской словесности XVII в., полемичное по отношению к культеранизму (или культизму) Гонгоры; консептисты прибегали к сближению далеких понятий, стремясь предельно уплотнить смысл, что вело к переусложненности и темноте.

С. 198. Жоашен Дю Белле. – Кеведо подражал «итальянским» стихам его книги «Римские древности».

Скрытая магия в «Дон Кихоте»

С. 200. …Конрад мог написать… – В предисловии к роману «Победа» (1915).

«Амадис Галльский» – испанский рыцарский роман, опубликован (и частично написан) Гарси Родригесом де Монтальво в 1508 г., хотя в основном создан, вероятно, в XIV в.; им зачитывался Дон Кихот.

Асорин (Хосе Мартинес Руис; 1874–1967) – испанский писатель. Вместе с Антонио Мачадо и Мигелем де Унамуно принадлежал к «поколению 1898 года». В полемике с официозной историографией писатели этого течения искали подлинную Испанию в старине, глуши, незыблемости повседневного уклада жизни.

С. 201. «Сартор Резартус» (1833–1834) – пародийный философский роман Томаса Карлейля, в 1945 г. Борхес написал предисловие к его испаноязычному изданию.

«Зогар, или Книга сияния» – основополагающий трактат по философии каббалы, созданный испанским евреем Моше де Леоном (1240–1305) и приписанный им талмудическому мудрецу II в. Шимону бен Йохаи.

С. 203. В 1833 году Карлейль заметил… – «Сартор Резартус», II, 2; III, 8.

Натаниэль Готорн

В основе эссе – первая публичная лекция Борхеса, прочитанная в 1949 г.

С. 204. Джозеф Аддисон (1672–1719) – английский эссеист и литературный критик; цитируется его заметка в журнале «Наблюдатель» (№ 487).

Омар Хайям. – Борхес цитирует его по английскому переводу Мак-Карти.

С. 205. …Вашингтон Ирвинг, создатель приятных испанских историй… – Имеются в виду его испанские очерки из книги «Альгамбра» (1832).

…городе с библейским названием… – Сейлем-Салем, т. е. Иерусалим.

С. 206. «Pilgrim’s Progress» (1678–1684) – аллегорический роман Дж. Беньяна.

…По обвинял Готорна… – В статье «Новеллистика Натаниела Готорна» (1847).

…критика аллегорий… Кроче… – В его труде «Эстетика» (39); см. ниже эссе «От аллегорий к романам».

С. 208. …он вкратце записывал сюжеты… – Некоторые из этих записей Готорна Борхес включил в собранную вместе с Бьоем Касаресом антологию «Краткие и необычайные истории».

С. 210. …Елена ткет ковер… – «Илиада», III, 125–128.

…Эней… увидел в храме… – «Энеида», I, 456–493.

С. 215. …великий писатель создает своих предшественников. – См. эссе «Кафка и его предшественники».

Малколм Каули (1898–1989) – американский литературный критик, историк литературы.

С. 217. …Шопенгауэр… будет сравнивать… – «Афоризмы и максимы», § 233.

С. 219. О Плотине рассказывают… – Порфирий, «Жизнь Плотина», I.

…Лэнг сопоставил этот роман… – В эссе «Натаниел Готорн» (сб. «Приключения среди книг», 1905).

С. 220. Людвиг Левисон (1882–1955) – американский историк литературы.

С. 223. Маргарет Фуллер (1810–1850) – американская публицистка, литературный критик.

С. 224. Ван Вик Брукс (1886–1963) – американский историк литературы и литературный критик, автор пятитомного труда «Творцы и первопроходцы», посвященного американской словесности XIX – начала XX в.

Валери как символ

Эссе представляет собой некролог Валери.

Загадка Эдварда Фитцджеральда

С. 229. Хассан ибн Саббах (прозв. Горный Старец, ок. 1055–1124) – мусульманский религиозный деятель, основатель секты асассинов (или гашишинов), которых жестоко готовили для борьбы с крестоносцами.

Энциклопедия Братьев Чистоты – 51-й трактат, написанный от имени сложившегося в X в. ближневосточного тайного философского сообщества, т. н. «Братьев Чистоты и Друзей Верности», и синтезирующий исламские традиции исмаилизма с идеями неоплатоников, пифагорейцев, символами халдейской астрологии и герметических учений.

С. 230. …как Пифагор с собакой… – В «Жизни Пифагора» Порфирия говорится о его беседах с животными, но собаки особо не выделяются.

...короля саксов… разбивает норманнский герцог. – Сражение при Гастингсе между войсками Гарольда II Годвинсона и Вильгельма Завоевателя.

…любому из носящих в душе музыку… – Шекспир, «Венецианский купец», V, I; но, видимо, более близкий источник в данном случае – письмо Эдварда Фитцджеральда Бернарду Бартону (1842), фрагмент которого Борхес взял эпиграфом к своей книге «Сан-Мартинская тетрадка».

С. 231. «Эуфранор, диалог о юности» – опубликован в 1851 г.

Суинберн пишет… – В эссе «Новые стихотворения Мэтью Арнолда» (1867).

…Честертон отмечает… – В книге «Викторианский век в литературе».

С. 232. Бодлеяна – библиотека в Оксфордском университете, основанная английским дипломатом и коллекционером Томасом Бодли (1545–1613).

Об Оскаре Уайльде

С. 233. Хью Верекер – писатель, герой повести Генри Джеймса «Узор на ковре».

Monstrorum artifex. – У Плиния эта формула относится к персидскому магу, предающемуся антропофагии.

Ребекка Уэст (Сесили Изабел Эндрюс; 1892–1983) – английская писательница, автор книги о Г. Джеймсе (1916).

Марсель Швоб (1867–1905) – французский прозаик-символист.

С. 234. Лайонел Джонсон (1867–1902) – английский поэт-символист.

«Les palais nomades» – книга ранних стихов французского поэта-символиста Гюстава Кана (1859–1936).

«Сумерки сада» (1905) – книга стихотворений Л. Лугонеса.

Чарльз Рикеттс (1866–1931) – английский историк литературы, автор (вместе с Ж. П. Реймоном) книги воспоминаний об Уайльде (1932).

Хескетт Пирсон (1887–1964) – английский историк литературы и театра, автор книги об Уайльде (1946).

«Послание к Пизонам» – эпистола Горация, теоретический трактат «Об искусстве поэзии».

Джордж Эдуард Бейтмен Сентсбери (1845–1933) – английский историк литературы, законодатель вкуса.

С. 235. Жан Мореас (1856–1910) – французский лирик-символист.

Антуан Арно (1612–1694) – французский философ, последователь Декарта.

О Честертоне

С. 237. «Человек толпы» – новелла Э. По.

…статуя в черно-красной комнате… – Сюжетная канва рассказа По «Маска красной смерти».

С. 237–238. Of London, small and white… – Цитата из стихотворения Уильяма Морриса «Рай земной».

С. 238. Джалаледдин Руми. – Имеется в виду перевод его «Газелей», выполненный в 1819 г. немецким поэтом Фридрихом Рюккертом (1788–1866).

С. 240. Нахум Норберт Глатцер (1903–1990) – английский гебраист, переводчик Талмуда, Агады и др.

Ранний Уэллс

С. 241. Фрэнк Хэррис (1855–1931) – английский писатель, историк литературы.

С. 242. Рони – братья Жозеф Анри (1856–1940) и Серафен Жюстен (1859–1948) – французские писатели, авторы историко-этнографических и научно-фантастических романов.

…Литтона… – Имеется в виду фантастический роман Э. Булвер-Литтона «Грядущая раса» (1871).

Роберт Пэлток (1697–1767) – английский (ирландский) писатель, автор утопического романа «Жизнь и приключения Питера Уилкинса» (1751).

С. 243. Парэм – герой книги Уэллса «Империя мистера Парема» (1930).

С. 244. …переработал… Книгу Иова… – Видимо, трактат «Разум у черты» (1945); по сегодняшним данным, Книга Иова написана веком раньше платоновских диалогов.

…превосходную автобиографию… – «Опыт автобиографии» (1934).

Хилер Беллок (1870–1953) – английский католический писатель, сатирический поэт, друг Честертона.

…писал историю прошлого… – Имеется в виду труд Уэллса «Краткий очерк истории» (1922).

…писал историю будущего… – Характеристика творчества Уэллса, данная Дж. Конрадом.

«Биатанатос»

С. 245. Благодаря Де Куинси… – Речь здесь идет о его эссе «Наука об исключениях» (ч. I), где Де Куинси ссылается на биографию Гелиогабала, написанную Элием Лампридием (Борхес цитировал ее в рассказе «Лотерея в Вавилоне»).

Роберт Карр, граф Сомерсет (1587–1645) – английский политический деятель.

…доказывают эти строки… – Цитируется стихотворение «На раздевание возлюбленной».

С. 246…не смог разгадать загадку рыбаков... – По легенде, Гомер спросил у детей-рыбаков, что они поймали. Они ответили загадкой: «У нас есть то, что мы не нашли, а что мы нашли, то выкинули». Не сумев разгадать загадку в течение нескольких дней, он умер от горя (по другой версии – повесился). Ответ на детскую загадку: они ловили на себе вшей, обнаруженных выкидывали, а ненайденные оставались на них.

Амвросий Медиоланский (340–397) – христианский религиозный деятель, музыкант, мыслитель и поэт, учитель Августина; его «Шестоднев», вызвавший позднее массу подражаний, – комментарий к начальным главам Книги Бытия.

Домициан (51–96 н. э.) – последний римский император из династии Флавиев, правивший в 81–96 гг.

Сенека (4 до н. э. – 65 н. э.) – римский философ-стоик. Покончил жизнь самоубийством, чтобы избежать смертной казни.

Фемистокл (524–459 до н. э.) – афинский государственный деятель, полководец. После изгнания из Греции жил в Персии; после того как персидский царь Артаксеркс приказал ему возглавить войну против греков, покончил жизнь самоубийством.

Марк Порций Катон Младший (Утический) (95–46 до н. э.) – древнеримский политический деятель, поборник республиканского строя; после сдачи города Утика, который он защищал, покончил жизнь самоубийством.

Эпиктет (ок. 50–138) – древнегреческий философ-стоик.

Хью Фоссет (1895–1965) – английский религиозный писатель, критик.

Ср. с надгробной эпиграммой… – Вот эпитафия Алкея, на которую ссылается Борхес:

Смерть навлекли на Гомера мальчишки из Иоса; дали

Муз песнопевцу они, путник, загадку решить.

Но нереиды морские нектаром его умастили

И под прибрежной скалой тело сложили его.

Он ведь прославил Фетиду и сына ее, и героев,

Битву других, и еще Лаэртиада труды.

Иос, счастливейший из островов! В себе заключает

Он, невеликий, звезду равно и Муз и Харит.

С. 247. Франсиско де Витория (ок. 1486–1546) – испанский богослов, член доминиканского ордена и правовед; один из зачинателей международного права.

Григорий Валенсийский (1549–1603) – испанский схоласт, гуманист и ученый.

…как и меч служит орудием… – В каноническом переводе на русский язык об этом говорится в 21-й главе: «В этом случае не тот убивает, кто обязан служить повелевшему, как и меч служит орудием тому, кто им пользуется… И Самсон оправдывается в том, что похоронил себя с гостями под развалинами дома именно потому, что сделать так повелел ему тайно Дух, который творил через него чудеса» (Блаженный Августин. Творения. Т. 3–4. СПб.: Алетейя, 1998).

Бенедикт (Бенито) Перейра (1535–1610) – испанский философ, иезуит, теолог, основоположник рационалистического подхода к библейским текстам.

Квиетизм – религиозно-этическое учение, проповедующее мистически-созерцательное отношение к миру, пассивность, спокойствие души, полное подчинение Божественной воле, безразличие к добру и злу, к раю и аду.

«Heterodoxos español» – труд испанского историка и филолога Марселино Менендеса-и-Пелайо (1856–1912).

Сиф – третий сын Адама, родившийся, когда тому было 130 лет, упоминается в родословии Иисуса (Лк. 3: 38).

…для Кеведо… – Кеведо утверждает это положение в своем труде «Постоянство и терпение святого Иова».

С. 248. Стихии (или элементы) – в античной и средневековой натурфилософии – четыре первоначальных вещества.

С. 249. Филипп Майнлендер (Батц; 1841–1876) – немецкий мыслитель, провозгласивший, что осознание того, что небытие лучше, чем бытие, является высшим принципом всей морали.

Паскаль

С. 250. …«quintessence of dust»… – Шекспир, «Гамлет» (II, 2).

…Валери обвиняет Паскаля… – Имеется в виду статья П. Валери «Вариации на тему одной мысли» (1923).

«Альмагест» – арабское название свода астрономических знаний древности, составленного во II в. александрийским ученым Клавдием Птолемеем.

С. 251. Мелисс Самосский (V в. до н. э.) – греческий философ, представитель элейской школы, развивал идеи Парменида.

«Сравнительная анатомия ангела» (1852) – роман-трактат Фехнера, проникнутый духом автопародии.

С. 252. Арнобий – христианский апологет IV в., автор труда «Против язычников».

Жак Сирмон (1559–1651) – французский богослов, издатель и комментатор трудов Августина и др.

Альгазель – европеизированное имя иранского мистика Аль-Газали.

С. 253. …Гюго («La chauve-souris»)… – В этом стихотворении из сборника «Оды» (кн. V) цитируемых Борхесом строк нет.

Аналитический язык Джона Уилкинса

С. 254. Патрик Аркли Райт-Хендерсон (1841–1922) – английский историк, автор монографии об Уилкинсе и трудов об Оксфорде.

Лэнселот Томас Хогбен (1895–1975) – английский врач, биолог, педагог, популяризатор математики и математической статистики.

С. 255. Декарт в письме… – Французскому философу Марену Мерсенну.

С. 256. Бонифасио Сотос Очандо (1785–1869) – испанский филолог, разработавший «План и опыт универсального философского языка» (1851), его «Словарь» (1862) и «Грамматику» (1863).

С. 258. …слова Честертона… – Борхес уже приводил их в эссе о Готорне (см. с. 204).

Кафка и его предшественники

С. 259. …парадокс Зенона… – Мысль о Зеноне как «предшественнике» Кафки Борхес формулировал уже в 1937 г. в рецензии на перевод романа «Процесс».

Жорж Маргулье (1902–1972) – французский синолог.

С. 260. Уолтер Лаури (1868–1959) – американский переводчик и исследователь творчества Кьеркегора.

С. 261. …из «Histoires désobligeantes» Леона Блуа… – Имеется в виду рассказ «Узники Лонжюмо»; в 1940 г. Борхес включил его в свою «Антологию фантастической литературы».

«Наблюдение» (1913) – первый сборник рассказов Кафки.

О культе книг

С. 262. …заявление Малларме… – В анкете «О литературной эволюции» (1891), позже повторено в эссе «Книга как орудие духа» (1895).

В одной из комедий… Шоу… – «Цезарь и Клеопатра», д. II.

…свидетельство Платона. – «Тимей» (28с) и «Федр» (257d–276с).

С. 263…«Благоразумнее всего не писать…» – Климент Александрийский, «Строматы» (I, I).

С. 264. …диалог Лукиана… – «Неучу…» (2; 7; 19; 27).

С. 265. Джордж Сэйл (1680–1736) – английский ориенталист, переводчик и комментатор Корана (1734).

С. 266. Александр Калиостро, граф (наст. имя – Джузеппе Бальзамо; 1743–1795) – международный авантюрист, выдававший себя за мага и врачевателя.

Антонио Фаваро (1847–1922) – итальянский историк науки, издатель и библиограф.

С. 267. «Душа Наполеона» (1912) – эссе Блуа, посвященное символическому истолкованию наполеоновского мифа.

Соловей Джона Китса

С. 268. …соловья Овидия и Шекспира… – Имеются в виду «Метаморфозы» Овидия (кн. VI) и «Ромео и Джульетта» Шекспира (III. 5).

…стихи… как листья на дереве… – Из письма Китса Дж. Тейлору от 27 февраля 1818 г.

Руфь – заглавная героиня библейской книги, бедная чужеземка, вынужденная подбирать пропущенные жнецами колоски на поле богача Вооза.

Сидни Колвин (1845–1927) – английский литературный критик, историк искусства, автор книги о Китсе (1887), издатель его писем (1891).

Роберт Сеймур Бриджес (1844–1930) – английский поэт и драматург, историк английского языка и литературы.

Фрэнк Реймонд Ливис (1895–1978) – английский эссеист, историк культуры.

С. 269. Хиткот Уильям Гэррод (1878–1960) – английский историк литературы.

Эми Лоуэлл (1874–1925) – американская поэтесса, литературный критик, автор книги о Китсе (1925).

С. 270. «Convivio», IV, 2. – В этом месте трактата Данте цитируется IV книга «Физики» Аристотеля, трактующая природу времени.

«Esse est percipi» – ключевая формула в теории познания Дж. Беркли.

Томас Райе Хенн (1901–1974) – английский (ирландский) поэт, историк литературы.

С. 271. «Индивид против государства» – трактат Герберта Спенсера.

Эксетерская книга – один из основных рукописных источников древнеанглийской поэзии; издана в 1842 г.

Его славят… – Имеются в виду «Поэма о славных женах» Джефри Чосера (1340–1400) либо долгое время приписывавшееся ему стихотворение «Кукушка и соловей» (позже атрибутированное его современнику Томасу Клэнвоу), сонет Дж. Мильтона «О соловей» (1629–1630) и стихотворение Мэтью Арнолда «Филомела».

…образ тигра… – Из стихотворения У. Блейка «Тигр» (сб. «Песни опыта»).

Зеркало загадок

С. 272. Артур Мейчен (собственно Артур Левелин Джоунз; 1863–1947) – английский писатель; его роман «Три обманщика» Борхес включил в свою «Личную библиотеку».

Ее высказывает и Де Куинси… – Цитируется его «Автобиография».

С. 273. Феликс Торрес Амат (1772–1847) – испанский церковный деятель, переводчик Библии.

Сиприано де Валера (1532–1602) – испанский священник-протестант, переводчик Библии (1602).

С. 275. …фигуру треугольника. – Ср. символику равностороннего треугольника в рассказах «Смерть и буссоль» и «Абенхакан эль Бохари, погибший в своем лабиринте».

Две книги

Рецензия впервые опубликована в буэнос-айресской газете «Насьон» (1941).

С. 277. Уильям Эдмунд Айронсайд (1880–1959) – английский военный, возглавлял британскую армию в 1939–1940 гг.

Сэмюэл Хор (1880–1959) – английский государственный деятель, политик-консерватор.

С. 281. Хосе Гаспар Франсиа (1766–1840) – парагвайский диктатор, Карлейль написал о нем эссе (1843).

Комментарий к 23 августа 1944 года

С. 283. Теория жизненного пространства – геополитическая идея, оправдывающая захватнические войны географической стесненностью страны (прежде всего Германии).

С. 285. …птицы с металлическими когтями… – Стимфалийские птицы, победа над которыми (как и над Лернейской гидрой) вошла в легендарные подвиги Геракла.

О «Ватеке» Уильяма Бекфорда

С. 287. Гай Чапмен (1889–1972) – английский писатель, литературный критик, переводчик с французского (П. Моран и др.), издатель и биограф Бекфорда; его перевод «Ватека» вышел в 1948 г., книга о Бекфорде – в 1937-м (переизд. в 1952-м).

С. 288. Эндрю Лэнг. – Имеется в виду его «История английской литературы» (гл. XXXIII).

С. 289. Йорис Карл Гюисманс (1848–1907) – французский писатель-декадент.

Бартелеми Д’Эрбело (1623–1695) – французский ориенталист.

Антуан Гамильтон (1646–1720) – английский (шотландский) прозаик, писал по-французски.

С. 290. Сэмюэл Хэнли (1740–1815) – английский священник и богослов, переводчик-эллинист, его издание перевода Бекфорда датируется 1786 г., франкоязычное (лозаннское и парижское) – 1787 г.

О книге «The Purple Land»

С. 291. Уильям Генри Хадсон (1841–1922) – английский писатель и натуралист, уроженец Аргентины, автор книг о природе Ла-Платы и ряда фантастико-экзотических романов.

«Золотой осел» (иначе – «Метаморфозы») – роман Апулея.

С. 292. «Histoire Générale des Voyages» (1746–1754, 12 т.) – компендий, составленный французским писателем Антуаном Франсуа Прево д’Экзилем (1697–1763).

С. 294. …Маколей удивляется… – В статье о Беньяне для «Британской энциклопедии» (1854) Томас Бабингтон Маколей (1800–1859) цитирует самого Беньяна, удивляющегося, что в Новой Англии его сон стал предметом обсуждения для тысяч.

С. 295. …обнародованный Босуэллом афоризм… – Запись Босуэлла в «Жизни доктора Джонсона» от 17 апреля 1778 г.

Уильям Миллер (1795–1861) – аргентинский военачальник, участник Войны за независимость.

Уильям Робертсон (1721–1793) – английский (шотландский) историк, автор «Истории Америки» и др.

От некто к никто

С. 296…учения, родившегося в Никее… – Никейский собор (325) выработал христианский символ веры.

…Элоим… именуется… Иеговой… – После исследований К. Графа и Е. Велльгаузена принято, что два этих имени различают два различных по авторству и времени текста (т. н. «яхвист» и «элохист»), сведенные воедино позднее.

Григорий I Великий (ок. 540–604) – один из учителей церкви, римский папа с 590 г.

С. 297. «Corpus Dionysiacum» (или «Ареопагитики») – собрание четырех религиозно-философских трактатов, созданных, видимо, в V–VI вв., но приписанных афинянину I в. н. э. Дионисию Ареопагиту.

С. 298. Морис Морган (1726–1802) – английский литератор, фанатик-шекспирист.

…Гюго сравнит его с океаном… – В трактате «Вильям Шекспир» (1864).

С. 299. Шопенгауэр писал… – «Мир как воля и представление» (II, 38).

Версии одной легенды

Будде и его учению Борхес посвятил опубликованное в журнале «Юг» эссе «Личность и Будда» (1951), а позже – лекцию из цикла «Семь вечеров» и книгу «Буддизм» (в соавторстве с Алисией Хурадо).

С. 300. Яма – царь мертвых в индуистской мифологии.

С. 301. «Яджурведа» («Веда жертвоприношений») – сборник жертвенных формул и пояснений к ним, один из священных текстов индуизма.

С. 302. Эдмунд Харди (1852–1904) – немецкий индолог.

Альфред Шарль Огюст Фуше (1865–1952) – французский индолог.

Фа Сянь (IV–V вв.) – китайский монах-буддист, совершил путешествие по странам к западу от Китая, оставил ценные записки.

«Варлаам и Иосаф» – памятник средневековой словесности, назидательная повесть об обращении индийского принца Иосафа в христианство, перерабатывающая житие Будды.

Хакон Хаконарсон (XIII в.) – король Норвегии, по его приказу убит собиратель скандинавских саг Снорри Стурлусон.

Цезарь Бароний (1538–1607) – итальянский церковный писатель.

Дьего де Коуту (1542–1616) – португальский историк.

Карл Фридрих Кеппен (1808–1863) – немецкий индолог.

С. 303. «Буддхачарита» («Жизнеописание Будды») – поэма индийского мыслителя и поэта Ашвагхоши (ок. 80–150).

Леон Вьеже (1856–1933) – французский востоковед.

«Лалитавистара» – жизнеописание Будды, не входящее в классический канон (т. н. «типитаку»).

С. 304. «…Боже, почто Ты Меня оставил?..» – Мф. 27: 46 и др.

Томас Уильям Рис Дэвидс (1843–1922) – американский индолог.

Эжен Бюрну (1801–1852) – французский библиограф, востоковед-индолог.

С. 305. …Уайльд предложил свою версию… – В сказке «Счастливый принц», переведенной Борхесом в детстве.

Герман Бек (1875–1937) – немецкий индолог.

От аллегорий к романам

С. 306. Франческо Де Санктис (1817–1883) – итальянский философ, критик, историк литературы и специалист в области итальянского языка. Автор двухтомной «Истории итальянской литературы» (1870–1871) – первого полного и глубокого исследования литературы Италии.

Джамбаттиста Марино (1569–1625) – итальянский поэт; одна из крупнейших фигур эпохи барокко. «Адонис» (1632) – любовно-мифологическая поэма Джамбаттисты Марино в двадцати песнях.

С. 308. Аниций Манлий Северин Боэций (ок. 480–524) – римский политик, философ-неоплатоник, богослов, святой Католической церкви. Его трактат «Об утешении философией» – одно из популярнейших философских сочинений Средних веков.

Petitio principii – логическая ошибка, заключающаяся в скрытом допущении недосказанной предпосылки для доказательства.

Джордж Генри Льюис (1817–1878) – британский писатель и философ.

…яростного противостояния… – Пылкие дискуссии относительно природы универсалий начались во многом благодаря положениям, которые сформулировал Порфирий в III веке. О. В. Трахтенберг («Очерки по истории западноевропейской средневековой философии». М.: Госполитиздат, 1957. С. 26) дает такой перевод: «Существуют ли роды и виды самостоятельно, или же они существуют только в мыслях; если они существуют, то тела это или бестелесные вещи; обладают ли они отдельным бытием или же существуют в чувственных предметах?» Ответ на первый – и главный – вопрос определил разделение философов на два течения: реалистов, полагавших, что универсалии суть вещи, и номиналистов, считавших, что универсалии суть имена.

Ансельм Кентерберийский (1033–1109) – католический богослов, средневековый философ, архиепископ Кентерберийский. Представитель реализма и один из основоположников схоластики.

Иоанн Росцелин (ок. 1050 – ок. 1122) – французский философ, первый крупный представитель номинализма.

С. 309. Морис де Вульф (1867–1947) – бельгийский историк европейской мысли; Борхес отсылает к его «Истории средневековой философии» (1905).

Крайний реализм… – Крайние реалисты полагали, что общее – это идея, а идеи существуют до вещей (лат. ante rem) и вне вещей. Умеренные реалисты склонялись к учению Аристотеля и считали, что общее существует лишь в вещах (лат. in re), но не вне вещей.

Хронист Герман (1013–1054) – германский историк, монах-бенедиктинец.

Огюст Дюпен – литературный персонаж, умный сыщик, герой рассказов Эдгара Аллана По («Убийство на улице Морг», «Тайна Мари Роже», «Похищенное письмо»).

Дон Сегундо Сомбра – герой одноименного романа (1926) аргентинского писателя Рикардо Гуиральдеса, также фигурирующий в других его текстах и ставший именем нарицательным для гаучо.

С. 310. «Тезеида» – эпическая поэма Джованни Боккаччо, сопровождаемая подробным мифографическим комментарием. Послужила основой для «Рассказа рыцаря» Джеффри Чосера.

Несколько слов по поводу (или вокруг) Бернарда Шоу

С. 311. …«amica silentia lunae»… – Вергилий, «Энеида», II, 255.

С. 312. Хулио Эррера-и-Рейссиг (1875–1910) – уругвайский поэт, развивавший поэтику французского «Парнаса» и символизма.

Юстес Мэндевил Уитенхол Тильярд (1889–1962) – английский историк литературы и искусства.

С. 313. Лавиния, Бланко Поснет, Киган, Шотовер, Ричард Даджен… Юлий Цезарь – перечисляются персонажи пьес: «Разоблачение Бланко Поснета» (1909), «Другой остров Джона Булля» (1904), «Дом, где разбиваются сердца» (1913–1919), «Ученик дьявола» (1896–1897) и «Цезарь и Клеопатра» (1898).

«Приятные пьесы» – один из циклов, на которые Шоу делил свои драмы: к «приятным» относились, например, «Оружие и человек», «Кандида»; к «неприятным» – «Дом вдовца», «Профессия миссис Уоррен».

Отголоски одного имени

С. 316. Жак Вандье (1904–1973) – французский египтолог.

С. 317. Маггид из Межерича (рабби Дов Бер; 1704–1772) – хасидский вероучитель; Борхес опирается в данном случае на «Сказания хасидов» М. Бубера.

С. 318. …Шекспир… написал комедию. – «Конец – делу венец»; цитируется эпизод из акта IV, сцены III; Борхес не раз возвращается к этой цитате (в одноименном стихотворении из книги «История ночи» и др.).

«Miles gloriosus» – комедия Тита Макция Плавта.

«Гог и Магог» (1941) – роман М. Бубера.

Стыд истории

С. 321. Здесь и отныне… – Цит. по: И. В. фон Гёте. Кампания во Франции 1792 года / Перевод А. Михайлова и Н. Вильмонта.

Один китайский романист… – Хань Юй; Борхес ссылается на этот пример в эссе «Кафка и его предшественники».

Тацит не воспринял распятия… – «Анналы», XV.

С. 322. …так считает Виктор Гюго… – В предисловии к драме «Кромвель» (1827).

«Тускуланские беседы» (45 до н. э.) – трактат Цицерона об этике. Далее цитируется его часть «О преодолении боли», X.

Сихизмундо – главный герой драмы Кальдерона «Жизнь есть сон» (1636).

Тостиг – правитель (ярл, эрл) Нортумбрии с 1055 по 1065 г., когда был свергнут и изгнан из Англии; его брат Харальд, или Гарольд, сын ярла Годвина (Гудини), – последний англосаксонский король Англии, погиб в битве при Гастингсе (см. новеллу «Бессмертный»). Борхес пользуется «Сагой о Харальде Суровом» из «Круга земного» («Хеймскринглы») Снорри Стурлусона.

С. 323. «Битва при Мэлдоне» – древнеанглийская поэма о поражении англичан в битве со скандинавами, относится к 90-м гг. X в.; позже Борхес осмысляет ее как историософскую притчу в новелле «Искушение» (сб. «Книга песка»).

…и в Фолкнере… – У Уильяма Фолкнера в романе «Непобежденные» (1938) сказано так: «Побеги вербены, аромат которой лучше всех духов, ибо только он способен заглушать запах лошадей и мужества» (перевод О. Сороки).

Альфред Эдвард Хаусмен (1859–1936) – английский поэт, филолог-латинист; имеется в виду его стихотворение из сборника «Последние стихи» (1922), герои которого «защищали брошенное даже Богом». Ввиду малого объема приводим это героическое стихотворение целиком:

В тот час, когда валились неба своды

И колебались основанья гор,

Наемных этих войск погибли взводы,

Усердно выполняя договор.

Они плечами небо поддержали,

Остановили буйный сдвиг земли,

Что Бог покинул, честно отстояли

И за паек вселенную спасли.

(Перевод А. Браиловского)

С. 324. Марк Атилий Регул (IV–III в. до н. э.) – политический деятель и военачальник, консул; умер в карфагенском плену. По легенде (изложенной римскими историками) в плену Регул был подвергнут жесточайшим пыткам, поэтому и стал олицетворением римской доблести и верности долгу.

Саксон Грамматик (ок. 1140 – ок. 1216) – датский летописец, автор шестнадцатитомной хроники «Деяния данов» («Gesta Danorum»).

Новое опровержение времени

С. 325. Норман Кемп Смит (1872–1958) – английский историк философии, автор работ о Юме, Канте и др.

«Милиндапаньха» («Вопросы царя Милинды») – памятник буддийской мысли, записан между 150 и 100 гг. до н. э. на языке пали.

…появилась в 115-м номере журнала «Юг»… – Имеется в виду эссе «Одна из возможных метафизик».

Даниэль фон Чепко фон Райгерсфельд (1605–1660) – немецкий мистический поэт из Силезии.

С. 327. Незаметные (бессознательные, «малые») восприятия – в философии Лейбница «составляют тождество индивидуума» и объясняют предустановленную гармонию души и тела (предисловие к «Новым опытам о человеческом разумении»).

С. 328. Филонус – один из персонажей «Трех разговоров между Гиласом и Филонусом» Беркли.

С. 331. …в те же первые дни августа 1824 года… – Ремарка Де Куинси к его эссе «Гёте в отражении своего романа „Вильгельм Мейстер“» датирует текст сентябрем.

С. 332. Элена – Делия Элена Сан-Марко Порсель, знакомая Борхеса, упоминается в рассказе «Алеф» и посвященном ее памяти стихотворении в прозе из книги «Создатель».

С. 333. «Санхедрин» – один из трактатов Талмуда, посвященный нормам судопроизводства.

Клайв Степлз Льюис (1898–1963) – английский писатель, католический мыслитель-эссеист.

С. 336. Джон Норрис (1657–1711) – английский философ, богослов, поэт.

Иуда Абарбанель (Леон Еврей, 1437–1508) – испаноеврейский философ и богослов-неоплатоник, автор «Диалогов о любви», повлиявших на творчество испанских мистиков.

Георгий Гемист Плифон (ок. 1355 – ок. 1450) – византийский мыслитель.

Иоганн Экхарт (Майстер Экхарт; ок. 1260–1327 или 1328) – немецкий католический философ-мистик, христианский неоплатоник.

С. 339. Александр Кэмпбелл Фрэзер (1819–1914) – английский философ и логик.

С. 342. …чувствующую статую Кондильяка… – Речь идет о метафоре из «Трактата об ощущениях» (1754) Этьена Бонно де Кондильяка. Эту аллегорию Борхес включил в свою «Книгу вымышленных существ» (почерпнув ее, как указывает он сам, из второго тома «Истории философии» Эмиля Брейе).

С. 343. «And yet, and yet…» – Из стихотворения Эмерсона «Брахма».

По поводу классиков

С. 345. Classis – так обозначались еще и имущественные уровни, на которые разделил римское общество царь VI в. до н. э. Сервий Туллий, а особенно – первый, высший ранг, откуда и пошло употребление этого слова для характеристики «настоящих» писателей, впервые отмеченное у Цицерона, а в формуле «классические писатели» – у автора II в. Авла Геллия («Аттические ночи», XIX, 8, 15).

…определения Элиота, Арнолда и Сент-Бёва… – Имеются в виду эссе Т. С. Элиота «Что такое классик» (1944), Мэтью Арнолда «Современный элемент в современной литературе» (1857), «О литературном влиянии академий» (1864) и Шарля Огюстена Сент-Бёва (1804–1869) «Что такое классик» (1850) из его газетных фельетонов «Беседы по понедельникам»; названные авторы в определениях расходятся, а М. Арнолд впрямую полемизировал с Сент-Бёвом.

С. 347. …я совершенно незнаком с… венгерской литературой… – В 1939 г. Борхес писал в журнале «Очаг» о творчестве Фридьёша Каринти (1887–1938); в более позднем стихотворении «Первому поэту Венгрии» (сб. «Золото тигров») он говорит о глубоком сродстве с этим безымянным и неведомым ему автором.

…к югу от Твида… – В Англии, поскольку по реке Твид проходит граница между Шотландией и Англией.

Уильям Данбар (1460–1520) – шотландский поэт.

Послесловие

С. 348…«всем для всех». – Отсылка к 1Кор. 9: 22: «Для всех я сделался всем, чтобы спасти по крайней мере некоторых».

В одном эссе… – Имеется в виду эссе «О культе книг».

Джованни Фиданца (Бонавентура) (ок. 1218–1274) – средневековый теолог, мистик, генерал ордена францисканцев, автор жизнеописания Франциска Ассизского, а также «Краткого изложения теологии» (1257), написанного для решения задачи логичного, целостного представления католического вероучения.

Этьен Жильсон (1884–1978) – французский религиозный философ. Его работа «Философия в средние века» – фундаментальный труд, посвященный ведущим представителям средневековой мысли. В восьмой главе Жильсон анализирует размышления св. Бонавентуры относительно идеи, упоминаемой Борхесом: «Реальное сходство, существующее между Творцом и творением, – это сходство формы выражения. Вещи для Бога – то же самое, что знаки для обозначаемого, которое они выражают; они представляют собой род языка, а вся Вселенная – это только книга, где на каждой странице написано о Троице: „Сreatura mundi est quasi quidam liber in quo legitur Trinitas fabricatrix“. И если спросить, почему Бог сотворил мир по такому плану, ответ весьма прост: у мира нет другого смысла бытия, нежели выражать Бога; это книга, которая написана только для того, чтобы ее прочитал человек и чтобы постоянно напоминать ему о любви ее автора». Цит. по: Жильсон Э. Философия в средние века: от истоков патристики до конца XIV века / Перевод А. Бакулова. М.: Культурная революция. Республика, 2010. С. 334.

ТАНГО

Четыре лекции о танго были прочитаны Борхесом в 1965 году.

С. 351. Эваристо Франсиско Эстанислао Каррьего (1883–1912) – поэт и писатель, прославленный Борхесом в сборнике эссе 1930 г, который не только был посвящен Каррьего, но так и назывался: «Эваристо Каррьего».

С. 352. Тогда же вышла в свет и книга Ластры… – То есть в 1965 г., незадолго перед выступлением Борхеса. Автор «Воспоминаний» Фелипе Амадео Ластра (1883–1974) был коннозаводчиком.

Портеньо – житель Буэнос-Айреса.

Сур – это нечто вроде тайного сердца Буэнос-Айреса… – В переводе используются испанские слова для обозначения исторических частей Буэнос-Айреса. Сур – это Юг, Норте – Север, Сентро (что очевидно) – Центр. При этом любопытно, что исторические названия не строго соответствуют географическому расположению районов на карте современного города. Четкое разграничение понятий «район» и «квартал» в старом Буэнос-Айресе тоже затруднительно. В лекции «Слепота» (1980) Борхес говорил: «Для всех жителей Буэнос-Айреса Юг каким-то образом оказывается сокровенным центром города. Не центром парадным для показа туристам (в те времена квартал Сан-Тельмо еще не был так популярен). Юг был потайной сердцевиной Буэнос-Айреса» (перевод В. Кулагиной-Ярцевой).

С. 356. Адольфо Биой (1882–1962) – юрист и политик; его сын, писатель Адольфо Биой Касарес, не раз выступал соавтором Борхеса.

С. 357. Дом Уиткомба – историческое фотоателье по адресу: улица Флорида, 364, открытое в 1880 г. фотографом Алехандро С. Уиткомбом.

С. 358. Корраль – загон для скота.

Эстебан Хосе Эчеверриа Эспиноса (1805–1851) – политик, поэт-романтик и писатель. Рассказ «Скотобойня» (между 1838 и 1840, опубл. 1871) считается первым произведением аргентинской реалистической литературы.

Куадра – мера длины, около 130 метров.

…из восточных поселков. – Востоком Борхес называет Уругвай, другой берег залива Ла-Плата.

Франсиско Ансельмо Сикарди (1856–1927) был по профессии врач, работал в бедняцких предместьях Буэнос-Айреса, что и позволило ему создать «Странную книгу», которая выходила пятью отдельными томами с 1894 по 1902 г.

С. 359. Альпаргата – полотняная обувь на твердой подошве.

…блюдо с пирогами и сладкую сгущенку… – Аргентинцы гордятся тем, что именно на их земле изобрели сгущенное молоко.

С. 360. Робустиано Вентура Линч (1850–1888) – музыкант, художник, писатель и фольклорист, историк народного танца.

Кандомбе – танец, выросший из традиционных африканских плясок под барабаны.

С. 361. Марсело дель Масо (1879–1968) – поэт и писатель, двоюродный брат писателя Маседонио Фернандеса, друг и издатель Эваристо Каррьего.

Марсело дель Масо опубликовал… – В 1910 году.

…называлось «Триптих о танго». – В четвертой лекции Борхес приводит точное название: «Триптих».

С. 362. Ритм – и лихость… – Эти строки относятся уже к «Душе танго», второй части «Триптиха».

С. 363. Конвентильо – аргентинская реалия: тип съемного жилья, сочетающий в себе свойства недорогого доходного дома на несколько семей и большой коммунальной квартиры, с общими кухнями и уборными, с непременным внутренним двором.

…перед Второй диктатурой. – Борхес имеет в виду годы первого президентства Хуана Доминго Перона (1946–1955), сопоставляя их с диктатурой Хуана Мануэля де Росаса (1835–1852).

…о танго пишут братья Батес… – Двоюродные братья Эктор и Луис Батес в 1936 г. опубликовали книгу «История танго: Авторы».

С. 364. А мой дядя-моряк… – Брат отца писателя, капитан Франсиско Борхес Аслам (1872–1940).

С. 365–366…истинным фольклором были самба… – Хотя по-русски звучит одинаково, самбу (zamba) из северных провинций Аргентины не следует путать с бразильской самбой (samba).

С. 367. Эдуардо Гутьеррес (1853–1889) – аргентинский писатель и драматург, автор романов из жизни гаучо. В 1884 г. роман «Хуан Морейра» (1878–1880) был инсценирован в театре «Политеама» (Буэнос-Айрес) как пантомима с песнями под аккомпанемент гитары. В 1886-м Гутьеррес вместе с актером-комиком Хосе Xуаном Подеста (Труппа братьев Подеста) написал к этому спектаклю текст, положив начало национальному театральному жанру – театру гаучо.

С. 370…назвал «Секта ножа и отваги». – В своем стихотворном переводе Борис Дубин передал это единство как «Союз отчаянности и навахи» (см. ниже).

Эрнесто Понцио (1885–1934) – скрипач, представитель «Старой гвардии» танго, написал танго «Дон Хуан» («Красавчики») в 1898 г.

С. 375. Селедонио Флорес (1896–1947) – поэт и автор танго, в молодости – боксер.

На углу, где куманьки… – Прославленное танго «Коррьентес и Эсмеральда» (1933), слова Селедонио Флореса, музыка Франсиско Пракáнико.

С. 376. Улисес Петит де Мурат (1907–1983) – близкий друг Борхеса, поэт, драматург, автор десятков киносценариев для аргентинских фильмов, был членом жюри на Каннском (1960) и Московском (1983) кинофестивалях.

С. 377. «Гаучо я прирожденный»… – «Мартин Фьерро», I, 14.

«Это – правда без прикрас»… – «Возвращение Мартина Фьерро», I, 15.

С. 378…как именует их Вентура Линч в своей книге… – «Провинция Буэнос-Айрес до разрешения Важнейшего Вопроса Республики» (1883).

Хабанера – кубинский танец, по ритму похожий на танго.

С. 379. Так вот, маэстро Гарсиа… – На лекциях Борхеса выступал знаменитый Карлос Гарсиа (1914–2006) – пианист, дирижер, композитор и аранжировщик танго. Прослушать «Початок» в исполнении Карлоса Гарсиа можно и сейчас: https://www.youtube.com/watch?v=Gqg4S26vQME&ab_channel=CarlosGarc%C3%ADa-Topic.

С. 380…когда мы перечитываем «Оду Аргентине»… – Имеется в виду поэма «Песнь Аргентине» (1910), написанная к столетию провозглашения независимости страны по заказу газеты «Ла Насьон».

С. 382…профессор Альтамира… – Рафаэль Альтамира-и-Кревеа (1866–1951) – испанский историк, педагог, общественный деятель. Почетный член Американской академии искусств и наук.

…это сделали Серхио Пиньеро… – В номерах 19 (18 июля 1925) и 20 (5 августа 1925) журнала «Мартин Фьерро» была опубликована статья Серхио Пиньеро «Спасем танго».

С. 383…по дороге в генуэзский… – то есть итальянский.

С. 384…невозможно представить у гаучо Аскасуби или Эстанислао дель Кампо. – См. эссе «Поэзия гаучо» на с. 9.

На лице его шрамы… – Приводится отрывок из стихотворения «Красавчик».

Длинный шрам на щеке… – Приводится отрывок из стихотворения «В квартале».

С. 385. Английский поэт Драйден высказался… – Борхес ошибается: в стихотворной форме эта мысль сформулирована Шекспиром в «Юлии Цезаре»:

Трус умирает много раз до смерти,

А храбрый смерть один лишь раз вкушает!

(Перевод М. Зенкевича)

Город света – Париж.

С. 386. Жан Ришпен (1849–1926) – французский поэт, писатель и драматург, член Французской академии.

…под куполом… – то есть во Французской академии.

…через два месяца состоялась премьера его комедии «Le Tango»… – 30 декабря 1913 г., в театре «Атеней».

«Слава дона Рамиро» (1908) – самый известный роман аргентинского писателя-модерниста, историка Энрике Ларреты (1875–1961).

С. 387…после 1914 года. – Первое крупное сражение на реке Марна в ходе Первой мировой войны произошло в сентябре 1914 г.; вторая битва на Марне прошла в августе – сентябре 1918 г.

С. 388. Хуан де Дьос Филиберто (1885–1964) – скрипач, дирижер, поэт и композитор, наполнил танго социальным звучанием.

С. 389. Хуан «Пачо» Мальо (1880–1934) – бандонеонист, записавший около 900 композиций.

Простите, если я не попаду в ноты… – Услышать полный текст лекций в исполнении Борхеса и даже его пение можно здесь: https://soundcloud.com/me-gusta-leer-argentina/sets/borges-tango.

С. 390. «Дряблая, дряхлая, никому не нужная». – Начало танго Карлоса Гарделя «Этой ночью я напьюсь».

С. 391. «Мужчина, который пять минут думает о женщине, – это не мужчина, это педераст». – Эту фразу Борхес использовал и в рассказе «История Росендо Хуареса».

Я вместе с Сильвиной Бульрих опубликовал книгу… – «Куманек. Его судьба, его районы, его музыка» (Буэнос-Айрес, 1945).

С. 392. Копла – испанское народное четверостишие-восьмисложник с рифмовкой четных строк.

«Душа, которая поет» – журнал, который еще в 1916 г. основал Висенте Букьери; в нем публиковались тексты танго и народных песен.

Он написал книгу… – В 1954 г.

Арройо-де-ла-Сангре (букв.: Ручей крови) – так назывался ручей возле скотобоен Буэнос-Айреса.

С. 393. Центон – стихотворение, составленное из известных строк других стихотворений.

С. 394…возможно, мы и не были лично знакомы… – Эту фразу возможно толковать только метафорически: Борхес, разумеется, был знаком с Гуиральдесом, о чем и упоминает в начале четвертой лекции.

С. 395. Эмма Риссо Платеро (1915–1981) – уругвайская писательница и дипломат; Борхес написал предисловие к ее книге «Архитектура бессонницы» (1948).

Уолтер Рэйли (ок. 1554–1618) – английский придворный, государственный деятель, поэт и писатель, историк, алхимик, моряк, солдат и путешественник, фаворит королевы Елизаветы.

С. 396. Энрике Саборидо (1877–1941) – музыкант и композитор родом из Монтевидео; переехал в Буэнос-Айрес в четырехлетнем возрасте.

С. 397. Томас Кид (1558–1594) – английский драматург, автор «Испанской трагедии»; бóльшая часть его произведений не сохранилась или не поддается атрибуции.

С. 398. Тристе – любовная лирика гаучо.

С. 399. Хосе Энрике Камило Родó Пиньейро (1871–1917) – уругвайский писатель-эссеист, политический деятель. «Мотивы Протея» – сборник эссе 1909 г.

С. 405. Гюго в своем стихотворении о Ватерлоо… – В поэме «Искупление» (1853), перевод М. Кудинова. Ту же цитату Борхес приводит и в «Истории танго» из сборника «Эваристо Каррьего».

Этот образ, я полагаю, встречается во всех странах… – Этот образ есть и в знаменитом рассказе самого Борхеса «Сад расходящихся тропок»: «…войско проходит через дворец, в котором устроен праздник; светозарная битва кажется солдатам продолжением праздника, и они одерживают победу».

Мануэль Рохас Сильвейра (1884–1956) – писатель, поэт и журналист.

С. 406. Энрике Аморим (1900–1960) – уругвайский писатель, автор романа «Крестьянин Агилар» (1934) и рассказов из жизни гаучо, муж двоюродной сестры Борхеса.

С. 407. Рене Мухика (1909–1998) – актер, режиссер и сценарист. Фильм по рассказу Борхеса вышел в 1962 г.

…ведь ручей начинался… – В 1933 г. ручей Мальдонадо в Буэнос-Айресе был заключен в трубу и спрятан под землю; сейчас над ним проходит проспект Хуан Хусто.

С. 408. Карлос (Англичанин) Тинк – знаменитый поножовщик, двоюродный брат английской гувернантки Борхеса. Одного из завсегдатаев Розового салона в своем рассказе Борхес называет Англичанин.

С. 409…мастер «в искусстве разделки»… – Борхес каламбурно использует название «Arte cisoria» – так назывался трактат маркиза Энрике де Вильены, посвященный тщательному описанию сервировки стола («Искусство разрезывать мясо за столом», 1423).

С. 412. …узнал о новелле Чехова… – Имеется в виду повесть «Драма на охоте».

С. 413. Леандро Нисефоро Алем (настоящая фамилия – Ален) (1841–1896) – общественный деятель, сенатор, основатель политических партий; детство его прошло в Бальванере.

Б. Дубин, Б. Ковалев, К. Корконосенко

СОДЕРЖАНИЕ

Обсуждение

Предисловие. Перевод Б. Ковалева 7

Поэзия гаучо. Перевод К. Корконосенко 9

Одна из последних версий реальностиПеревод Б. Дубина 33

Суеверная этика читателя Перевод Б. Ковалева, К. Корконосенко 38

Другой Уитмен. Перевод Б. Дубина 43

Оправдание каббалы. Перевод Вс. Багно 47

В защиту Лже-Василида. Перевод Б. Ковалева 52

Допущение реальности. Перевод Б. Дубина 58

Фильмы. Перевод Б. Ковалева, К. Корконосенко 65

Повествовательное искусство и магия Перевод К. Корконосенко 70

Поль Груссак. Перевод Б. Дубина 80

Продолжительность ада. Перевод Б. Дубина 83

Толкования Гомера. Перевод Б. Ковалева, К. Корконосенко 88

Вечное состязание Ахилла и черепахиПеревод Е. Лысенко 96

Несколько слов об Уолте Уитмене. Перевод Б. Дубина 103

Аватары черепахи. Перевод К. Корконосенко 111

Оправдание «Бувара и Пекюше». Перевод Б. Дубина 119

Флобер как образец писательского уделаПеревод Б. Дубина 125

Аргентинский писатель и традицияПеревод А. Кофмана 130

Заметки

Уэллс и притчи. Перевод Б. Дубина 139

Эдвард Каснер и Джеймс Ньюмен «Математика и воображение». Перевод Б. Дубина 140

Джеральд Херд «Страдание, биология и время» Перевод Б. Дубина 142

Гилберт Уотерхауз «Краткая история немецкой литературы». Перевод Б. Дубина 145

Лесли Уэзерхед «После смерти». Перевод Б. Дубина 147

М. Дэвидсон «Спор о свободе воли» Перевод Б. Дубина 148

О дубляже. Перевод Б. Ковалева, К. Корконосенко 151

Очередное превращение доктора Джекила и Эдварда Хайда. Перевод Б. Дубина 152

Новые расследования

Стена и книги. Перевод В. Кулагиной-Ярцевой 157

Сфера Паскаля. Перевод Е. Лысенко 160

Цветок Кольриджа. Перевод Б. Дубина 164

Сон Кольриджа. Перевод Е. Лысенко 168

Время и Дж. У. Данн. Перевод Б. Ковалева 173

Сотворение мира и Ф. Г. Госсе. Перевод Б. Ковалева 178

Тревоги доктора Америко Кастро Перевод Б. Ковалева, К. Корконосенко 183

Наш бедный индивидуализм Перевод В. Кулагиной-Ярцевой 189

Кеведо. Перевод Е. Лысенко 192

Скрытая магия в «Дон Кихоте». Перевод Е. Лысенко 200

Натаниэль Готорн. Перевод Е. Лысенко 204

Валери как символ. Перевод Б. Дубина 226

Загадка Эдварда Фитцджеральда. Перевод Б. Дубина 229

Об Оскаре Уайльде. Перевод Б. Дубина 233

О Честертоне. Перевод Е. Лысенко 237

Ранний Уэллс. Перевод Е. Лысенко 241

«Биатанатос». Перевод Б. Ковалева 245

Паскаль. Перевод Б. Дубина 250

Аналитический язык Джона УилкинсаПеревод Е. Лысенко 254

Кафка и его предшественники. Перевод Б. Дубина 259

О культе книг. Перевод Е. Лысенко 262

Соловей Джона Китса. Перевод Б. Дубина 268

Зеркало загадок. Перевод Вс. Багно 272

Две книги. Перевод Б. Дубина 277

Комментарий к 23 августа 1944 года. Перевод Е. Лысенко 283

О «Ватеке» Уильяма Бекфорда. Перевод Б. Дубина 286

О книге «The Purple Land». Перевод Б. Дубина 291

От некто к никто. Перевод В. Резник 296

Версии одной легенды. Перевод В. Резник 300

От аллегорий к романам. Перевод Б. Ковалева 306

Несколько слов по поводу (или вокруг) Бернарда ШоуПеревод Б. Дубина 311

Отголоски одного имени. Перевод В. Резник 316

Стыд истории. Перевод К. Корконосенко 321

Новое опровержение времени. Перевод Б. Дубина 325

По поводу классиков. Перевод Е. Лысенко 345

Послесловие. Перевод Б. Ковалева 348

Танго. Четыре лекцииПеревод К. Корконосенко 349

Примечания. Б. Дубин, Б. Ковалев, К. Корконосенко 418

Примечания

1

Текст, ныне представляющийся мне очень слабым, не входит в настоящее переиздание. – Примечание автора к изданию 1955 г.

2

«Порождается стих возмущеньем» (лат.).

3

Перевод Б. Ковалева.

4

Перевод М. Донского.

5

Перевод М. Донского.

6

Перевод М. Донского.

7

Еще звенящий (фр.).

8

Перевод М. Донского.

9

Перевод М. Донского.

10

Перевод М. Донского.

11

«Философский словарь» (нем.).

12

Стоило бы добавить к названным имя Сенеки («Письма к Луцилию», CXXIV). – Примечание автора.

13

Бог, или Природа (лат.).

14

«Погребение в урнах» (англ.).

15

«Письма» (фр.).

16

Я удручен (фр.).

17

Любить (фр.).

18

Эти самые прекрасные стихи на свете (фр.).

19

«Смесь» (фр.).

20

Царственная свобода (фр.).

21

И нитей, связующих звезды, и женских чресел, и влаги мужской (англ.) – «Песнь о себе», 24. Перевод К. Чуковского.

22

Ради того, что знает хороший супруг, ради этой работы отцовства (англ.) – «Запружены реки мои». Перевод К. Чуковского.

23

Я словно разъят на части, торжествующий, мертвый (англ.) – «До свиданья!». Перевод Э. Шустера.

24

Здесь и далее переводы К. Чуковского. Названия стихотворений отражают первые строки. – Примечание редактора.

25

«Швейцарская формула согласия» (лат.).

26

В переводе я следую латинской версии: «Diffusius tractavit Jobi afflictions». Точнее, пожалуй, была английская: «Hath laboured more». – Примечание автора.

27

Безвременной глагол времен (нем.).

28

В едином акте мышления (лат.).

29

Ориген усматривал в словах Священного Писания три смысла: исторический, нравственный и мистический, соответствующие в человеке его телу, душе и духу; Иоанн Скот Эриугена – неисчислимое множество смыслов, подобное переливам оперения павлина. – Примечание автора.

30

«Фрагменты тайных религий» (нем.).

31

«Документы гнозиса» (нем.).

32

Отец нерожденный (лат.).

33

Не следует множить сущности без необходимости (лат.).

34

Елена, страждущая дочь Господа. У легенды о ней есть множество пересечений с легендой о Христе. Елене приверженцы Василида приписали низменную плоть; предполагалось, что в Трою было похищено лишь eidolon (подобие (др. – греч.)), или призрак несчастной царицы. Одно восхитительное видение нас спасло, другое – вдохновило сражения и Гомера. Другие материалы на тему божественного происхождения Елены – «Федр» Платона и книга Эндрю Лэнга «Adventures among Books» («Приключения среди книг» (англ.), с. 234–248). – Примечание автора.

35

Это мнение – «Leben ist eine Krankheit des Geistes, ein leidenschaftliches Tun» («Жизнь есть болезнь духа, страстное деяние» (нем.)) – было растиражировано Карлейлем, который отметил его в своей знаменитой статье, опубликованной в «Foreign Review» в 1829 году. Не случайное совпадение, а важное переоткрытие агонии и блеска гностицизма – это пророческие «Весы» Уильяма Блейка. – Примечание автора.

36

Гиббон, «Упадок и разрушение Римской империи» (англ.; перевод В. Неведомского).

37

Перевод Н. Любимова.

38

Авторизованный текст (англ.).

39

«Годы учения (Вильгельма Мейстера)» (нем.).

40

«Смерть Артура» (ст. – фр.).

41

Назову «Человека-невидимку». Его герой – одинокий студент-химик среди безнадежной лондонской зимы – в конце концов понимает, что преимущества невидимости не покрывают ее недостатков. Он вынужден ходить голым и босым, чтобы торопящееся пальто или разгулявшиеся башмаки не переполошили весь город. Револьвер в прозрачной руке тоже не скрыть. Такая же история с пищей, пока она не усвоится. С самого утра его так называемые веки не защищают от света, и приходится учиться спать как бы с открытыми глазами. Прикрыть глаза призрачной рукой опять-таки не удается. На улицах его то и дело поджидают происшествия и не оставляет страх попасть под колеса. Приходится бежать из Лондона. Приходится укрываться под париком, темными очками, карнавальным носом, подозрительными бакенбардами и перчатками, чтобы никто не увидел, что он невидим. Раскрытый, он устраивает в глухой деревушке жалкое Царство Ужаса. Чтобы его оставили в покое, ранит человека. В конце концов полицейский комиссар травит его собаками, беглеца окружают возле железнодорожной станции и приканчивают.

Другой замечательный пример фантасмагорических подробностей среды – рассказ Киплинга «The Finest Story in the World» («Лучшая в мире повесть» (англ.)) из его сборника 1893 года «Many Inventions» («Разные выдумки» (англ.)). – Примечание автора.

42

Ты – моя, и белая

Шея трепещет под моим поцелуем (фр.).

43

Они не верили, что воробьиная дробь способна остановить котиков в их морях (англ.).

44

Слезная комедия (фр.).

45

Смысл существования (фр.).

46

Стандарта (англ.).

47

Пышущий жизнью (англ.).

48

«Жизнь и смерть Ясона» (англ.).

49

«Деяния и подвиги благородного и отважного рыцаря Ясона» (фр.).

50

Волков, медведей ждут кентавров стрелы (англ.).

51

Кентавров быстроглазых (англ.).

52

Ср. с другим стихом: «Cesare armato, con li occhi grifagni» («Inferno». Ад IV, 123). – Примечание автора.

53

По лицам их читать могла царица:

Несказанное наслажденье длится

Для тружеников этих горьких вод (англ.).

54

…уже достаточно близки,

Чтоб рассмотреть под ветром завитки

На белой наготе, стремятся взгляды

К златой росе, скрывающей услады (англ.).

55

С течением времени образ сирен менялся. Первый их историк, Гомер, в двенадцатой песне «Одиссеи» не описывает их наружность; у Овидия это птицы с красноватым опереньем и лицами юных дев; у Аполлония Родосского они кверху от пояса женщины, а нижняя часть туловища у них как у морских птиц; у несравненного Тирсо де Молины (и в геральдике) они «полуженщины, полурыбы». Не менее спорна и их природа: Ламприер в своем классическом словаре называет их нимфами; в словаре Кишерá они чудовища, а в словаре Грималя – демоны. Живут они на каком-то западном острове, вблизи острова Кирки, однако мертвое тело одной из них, Партенопы, было прибито волнами к берегу Кампаньи и дало имя славному городу, ныне называемому Неаполь. Географ Страбон видел ее могилу и наблюдал бег с факелами и игры, периодически справлявшиеся в ее память.

В «Одиссее» говорится, что сирены завлекают моряков и топят суда и что Улисс, дабы слышать их пенье и все же остаться живым, заткнул уши своим спутникам воском, а себя приказал привязать к мачте. Сирены, соблазняя его, обещали ему всеведение:

Здесь ни один не проходит с своим кораблем мореходец,

Сердцеусладного пенья на нашем лугу не послушав;

Кто же нас слышал, тот в дом возвращается, многое сведав,

Знаем мы все, что случилось в Троянской земле и какая

Участь по воле бессмертных постигла троян и ахеян;

Знаем мы все, что на лоне земли благодатной творится.

(Песнь двенадцатая, 187–191. Перевод В. Жуковского.)

В одной легенде, записанной знатоком мифологии Аполлодором в его «Библиотеке», говорится, что Орфей на корабле аргонавтов пел слаще, чем сирены, и по этой причине сирены побросались в море и были превращены в скалы, ибо им было суждено умереть, когда их чары окажутся бессильными. Также и Сфинкс, когда его загадку отгадали, бросился в пропасть.

В VI веке в северном Уэльсе поймали сирену и окрестили ее, и в некоторых старинных календарях она значится как святая под именем Мерджен. Другая сирена в 1403 году проскользнула через брешь в плотине и жила в Харлеме до самой своей смерти. Ее речей никто не мог понять, однако она научилась ткать и словно по наитию поклонялась кресту. Некий хронист XVI века рассудил, что она не была рыбой, ибо умела ткать, и не была женщиной, ибо могла жить в воде.

В английском языке различается классическая сирена (siren) и русалка с рыбьим хвостом (mermaid). На создание образа русалки, возможно, повлияли тритоны, младшие божества в свите Посейдона.

В десятой книге «Государства» Платона восемь сирен управляют движением восьми концентрических небесных сфер.

«Сирена – вымышленное морское животное», – читаем в одном словаре, посвященном чудовищам. – Примечание автора.

56

Тела их в злате призрачно-прекрасном (англ.).

57

«Повесть о приключениях Артура Гордона Пима» (англ.).

58

В идоложертвенном ликующем костре

Я так и не сгорел, – о пурпур пенной крови! (Перевод Р. Дубровкина.)

59

«О белизне кита» (англ.).

60

Перевод Г. Злобина.

61

Идолы (лат.).

62

Прекрасней солнца и прозрачней льдин.

Да, много слов; но ключ у них – один (англ.; перевод Н. Трауберг).

63

Да, много слов; но ключ у них – Один (англ.).

64

Модель (фр.).

65

«Читабельность» (англ.).

66

Негодование рождает стих (лат.).

67

«О зрелищах» (лат.).

68

Однако amateur (любитель (фр.)) преисподних не пройдет мимо этих постыдных закоулков: ада сабеев, у чьих четырех высящихся друг над другом преддверий копятся струйки грязной воды, а главный вход – просторен, пылен и пуст; Сведенборгова ада, чьей тьмы отвергнутый Небом грешник попросту не различает, ада Бернарда Шоу («Man and Superman» («Человек и сверхчеловек» (англ.)), с. 86–137), где вечность тщетно пытаются скрасить роскошью, искусством, эротикой и честолюбием. – Примечания автора.

69

«Догматика» (нем.).

70

Отвратительным в своем союзе со злыми бесами (лат.).

71

«Милость, в изобилии изливаемая на предводителя грешников», предисловие (англ.).

72

Перевод под редакцией Б. А. Кржевского и А. А. Смирнова.

73

Перевод Н. Гнедича.

74

Перевод В. Жуковского.

75

Здесь и далее, если переводчик не указан, стихи даются в переводе Б. Ковалева.

76

Еще одна черта Гомера – щедрое использование противительных союзов. Вот несколько примеров:

Крикнул еще: «Умирай! а мою неизбежную смерть я

Встречу, когда ни пошлет громовержец и вечные боги!» («Илиада», XXII, перевод Н. Гнедича);

Их родила Астиоха в отеческом Актора доме,

Дева невинная, но в ее терем высокий явился

Мощный Арей и сопрягся на ложе таинственно с нею» («Илиада», II, перевод Н. Гнедича);

На волков кровожадных

Были похожи они, с несказанной отвагою в сердце;

Рвут они жадно на части оленя рогатого, в чаще

Леса поймавши его, а пасти багровы от крови («Илиада», XVI, перевод В. Вересаева);

Зевс пеласгийский, додонский, далекий владыка Додоны,

Хладной вовеки, где селлы, пророки твои, обитают,

Но, своих ног не омыв, они спят на земле обнаженной («Илиада», XVI, перевод В. Вересаева);

Радуйся, богом любимая! Прежде чем полный свершится

Год, у тебя два прекрасные сына родятся (бесплоден

С богом союз не бывает), и их воспитай ты с любовью.

Но, возвратяся к домашним, мое называть им страшися

Имя; тебе же откроюсь: я бог Посейдон-земледержец («Одиссея», XI, перевод В. Жуковского);

Видел я там, наконец, и Гераклову силу, один лишь

Призрак воздушный; а сам он с богами на светлом Олимпе

Сладость блаженства вкушал близ супруги Гебеи, цветущей

Дочери Зевса от златообутой владычицы Геры («Одиссея», XI, перевод В. Жуковского).

Добавляю красочный перевод этого последнего отрывка, сделанный Джорджем Чапменом:

Down with these was thrust

The idol of the force of Hercules,

But his firm self did no such fate oppress.

He feasting lives amongst th’Immortal States

White-ankled Hebe and himself made mates

In heav’nly nuptials. Hebe, Jove’s dear race

And Juno’s whom the golden sandals grace.

(Был призрак там Геракла грозных сил,

Но сам Геракл к Олимпу воспарил,

Где свадьбу учинил с прекрасной Гебой,

Чья белизна и стать – услада неба, —

Она дитя Юпитера с Юноной,

В сандальи золотые облаченной) (англ.). – Примечание автора.

77

«История философии в биографиях» (англ.).

78

Особого рода (лат.).

79

«Некоторые проблемы философии» (англ.).

80

«Введение в философию математики» (англ.).

81

«Наше знание окружающего мира» (англ.).

82

В конце (лат.).

83

«Поминки по Финнегану» (англ.).

84

«Листья травы» (англ.).

85

Это различие признают Генри Сейдел Кэнби («Уолт Уитмен», 1943) и Марк Ван-Дорен в предисловии к антологии, опубликованной издательством «Викинг» (1945). Больше, по моим сведениям, никто. – Примечание автора.

86

«Дух, зодчий этой сцены» (англ.).

87

«Рожденный на Поманоке» (англ.).

88

«Год метеоров» (англ.).

89

«Тяга к дому» (англ.).

90

Полное собрание сочинений (англ.).

91

«Песнь о себе» (англ.; перевод К. Чуковского).

92

«Я и одно, и оба разом» («Звезда единства») (нем.).

93

«На бруклинском перевозе» (англ.; перевод В. Левика).

94

«Сейчас, полный жизни» (англ.; перевод Л. Старостина).

95

«Песни расставания» (англ.; перевод Э. Шустера).

96

Механизм подобных обращений непрост. Нас волнует то, что поэт взволнован, предвидя наше будущее волнение. Ср. строки Флекера, обращенные к поэту, который прочтет его через тысячу лет:

O friend unseen, unborn, unknown,

Student of our sweet English tongue,

Read out my words at night, alone:

I was a poet, I was young.

(Уча язык наш, мой далекий

друг, из грядущей темноты

вглядись, потомок, в эти строки:

я был поэт и юн, как ты.)

97

«Бруклинский орел» (англ.). – Примечание автора.

98

«О пользе и вреде истории» (нем.).

99

«Се человек» (лат.).

100

Точно так же стоит отличать саму идею и веру, будто наиболее серьезные нападки на ту или иную философскую доктрину обычно уже предвосхищены там, где она и сформулирована. Платон в «Пармениде» предвидит аргумент о третьем, который позднее выдвинет против него Аристотель; Беркли («Dialogues», 3) – собственное опровержение Юмом. – Примечание автора.

101

Ни мрамор, ни злаченый истукан (англ.).

102

«Приветствие всему миру» (фр.).

103

«Об ученом незнании» (лат.).

104

«Досократики» (нем.).

105

Перевод В. Карпова.

106

Столетием позже китайский софист Хуэй-цзы определил, что палка, от которой каждый день отрезают половину, – бесконечна (Giles H. A. Chuang Tzu, 1889, с. 453). – Примечание автора.

107

В «Пармениде» (чья зеноновская ориентация неоспорима) Платон прибегает к весьма сходному аргументу, чтобы доказать, что единое – это на самом деле многое. Если единое существует, оно принадлежит бытию; следовательно, в едином есть две части: бытие и единое, однако каждая из этих частей есть и единое, и бытие и, таким образом, заключает в себе две части, каковые также заключают в себе две части, и так до бесконечности. Рассел («Introduction to Mathematical Philosophy» («Введение в математическую философию» (англ.)), 1919, с. 138) замещает геометрическую прогрессию Платона арифметической. Если единое существует, оно является частью бытия, а поскольку бытие и единое различны, существует и другое; но поскольку бытие и другое различны, существует и третье, и так далее. Чжуан-цзы (Waley A. Three Ways of Thought in Ancient China (Уэйли А. Три образа мышления в Древнем Китае (англ.)), с. 25) прибегает к такой же бесконечной регрессии против монистов, утверждавших, что Десять Тысяч Вещей (то есть Вселенная) суть одна вещь. Но для начала, – возражает Чжуан-цзы, – вселенское единство и утверждение об этом единстве – это уже две вещи; эти две вещи и заявление об их двойственности – это три; эти три вещи и заявление об их троичности – это четыре… Рассел отмечает, что расплывчатости понятия «быть» достаточно, чтобы опорочить подобное рассуждение. И добавляет, что чисел не существует, что это лишь логические измышления. – Примечание автора.

108

«Положения» (др. – греч.).

109

«Лучше бы он объяснил свое объяснение» (англ.).

110

Бесконечная регрессия (лат.).

111

Отголосок этого доказательства, ныне лишенного жизни, звучит в первом стихе Дантова «Рая»: «La gloria di Colui che tutto move» («Лучи того, кто движет мирозданье», перевод М. Лозинского). – Примечание автора.

112

Здесь я следую изложению Уильяма Джеймса («A Pluralistic Universe» («Плюралистическая вселенная» (англ.)), 1909, с. 55–60). Цит. по: Wentscher M. Fechner und Lotze, 1924, с. 166–171. – Примечание автора.

113

«Внешний вид и реальность» (англ.).

114

«Пища для ума» (1907).

115

«Некоторые проблемы философии» (англ.).

116

Я вижу здесь иронический намек на судьбу самого Флобера. – Примечание автора.

117

Перевод М. Вахтеровой.

118

«Жив-Человек» (англ.).

119

Опровержение всех философов (лат.).

120

«Основные начала» (англ.).

121

Скептик Агриппа ссылается на то, что всякое основание требует, в свою очередь, собственного основания, и так до бесконечности. – Примечание автора.

122

«Великое искусство» (лат.).

123

«Свод глупостей» (фр.).

124

Его оборотная сторона – «классическая» доктрина романтика Эдгара По, низведшего труд поэта до интеллектуального упражнения. – Примечание автора.

125

«Освобожденный Иерусалим» (ит.).

126

«Завоеванный Иерусалим» (ит.).

127

Не жизнью он, а доблестью держался,

мертвец неукротимый и кипучий (ит.).

128

Не жизнью он, а доблестью держался,

боец неукротимый и кипучий (ит.).

129

«Сказания бретонского цикла» (фр.).

130

Проследим, как века преображают один гомеровский мотив. В «Илиаде» Елена Троянская ткет ковер, на котором представлены битвы и невзгоды Троянской войны. В «Энеиде» бежавший с Троянской войны герой прибывает в Карфаген и видит в храме изображение сцен этой войны, а среди воинов – себя. Во втором «Иерусалиме» Готфрид принимает египетских послов в шатре, украшенном картинами его боев. Из трех вариантов последний – самый слабый. – Примечание автора.

131

Точное слово (фр.).

132

Редкостное слово (фр.).

133

«Бабушкины сказки» (англ.).

134

«Кузен Базилиу» (португ.).

135

«Игрок в крокет» (англ.).

136

«Уроженцы звезд» (англ.).

137

«Сочинения» (англ.).

138

«Мир Уильяма Клиссолда» (англ.).

139

«Введение в философию математики» (англ.).

140

«Наша сцена 90-х годов» (англ.).

141

Священные книги Востока (англ.).

142

Однажды (в «Истории вечности») я уже брался перечислять и приводить все варианты доктрины Вечного Возвращения, сформулированные до Ницше. Та безуспешная попытка лишний раз подчеркнула краткость моей памяти и человеческой жизни. К уже цитировавшимся могу сегодня прибавить лишь одно свидетельство – отца Фейхоо («Всемирное критическое обозрение», том 4, рассуждение 12). Он, как и Томас Браун, возводит упомянутое учение к Платону и формулирует его так: «Среди Платоновых бредней была и такая, что по истечении великого века (как он назвал ту протяженность времени, спустя которую все созвездия после бесконечных круговращений должны возвратиться на прежнее место и к прежнему строю) все на свете должно повториться, иными словами, на просцениуме мира должны вновь появиться прежние лицедеи, представляя те же события, вновь давая существование людям, животным, растениям и камням и, в зависимости от того, кем они были в предшествовавшие столетия – существами одушевленными или неодушевленными, проходя через те же положения, те же происшествия, те же превратности случая, которые уже пережили в предыдущем существовании». Эти слова относятся к 1730 году, позже они будут повторены в томе LVI Библиотеки испанских писателей. Перед нами – астрологическое обоснование Возвращения.

Платон в «Тимее» утверждает, будто семь планет, поравнявшись друг с другом, вернутся в исходную точку, но не выводит из этого гигантского круга, что история повторится буквально во всех деталях. Тем не менее Лучилио Ванини заявляет: «Ахилл снова отправится воевать Трою; возродятся древние обряды и верования; история человечества повторится вновь; в сегодняшнем нет ничего, не бывшего прежде, и впредь будет только то, что уже было; но все это лишь в целом, а не так, как у Платона, в подробностях». Эти слова написаны в 1616 году; Бертон ссылается на них в четвертом разделе третьей части своей книги «The Anatomy of Melancholy». Фрэнсис Бэкон («Essay», LVIII, 1625) допускает, что по истечении платоновского года расположение созвездий приведет к тем же предустановленным следствиям, но отрицает неизбежное повторение тех же самых индивидов. – Примечание автора.

143

Животным дано только самое краткое и быстро пролетающее (время) – настоящее (лат.; перевод С. Ошерова).

144

«Происхождение идеи времени» (фр.).

145

«Третье измерение» (лат.).

146

С точки зрения вечности (лат.).

147

«Словарь» (нем.).

148

«Афоризмы и максимы» (нем.).

149

«Шекспир и немецкий дух» (нем.).

150

«Уильям Шекспир в Германии» (англ.).

151

Мой ад везде со мной. Ад – это я (англ.).

152

«Человек и сверхчеловек» (англ.).

153

«Дилемма детерминизма» (англ.).

154

«Об утешении философией» (лат.).

155

«О дивинации», «О судьбе» (лат.).

156

«Изыскания о природе» (лат.).

157

Перевод М. Рижского.

158

Принцип Гейзенберга – говорю без уверенности и со страхом, – кажется, не противоречит такому предположению. – Примечание автора.

159

Некоторые зрители вопрошают: если допустима узурпация голоса, то почему бы не позаимствовать и фигуры? Когда же система обретет совершенство? Когда мы воочию узрим Хуану Гонсалес в роли Греты Гарбо в роли шведской королевы Кристины? – Примечание автора.

160

Знатоков (фр.).

161

«Осмотр достопримечательностей – это искусство разочарования» (англ.).

162

«Изыскания о морали» (англ.).

163

Тот, чья длинная стена сдерживает кочевников-татар… – «Дунсиада», II, 76 (англ.).

164

«Происхождение греческой философии» (нем.).

165

«Элеаты» (ит.).

166

«Собрание герметических книг» (лат.).

167

Противоречие между определяемым словом и определением (лат.).

168

«Роман о Розе» (фр.).

169

«Тройное зерцало» (лат.).

170

«Заметка к предположению о вращении небесных сфер» (лат.).

171

«О причине, начале и едином» (лат.).

172

«Анатомия мира» (англ.).

173

Устрашающая (фр.).

174

«Защита поэзии» (англ.).

175

«Аргонавты времени» (англ.).

176

«Машина времени» (англ.).

177

«Эдда Сэмунда» (лат.).

178

«Чувство прошлого» (англ.).

179

«The Sense of the Past» я не читал, но знаю по исчерпывающему анализу Стивена Спендера в его книге «The Destructive Element» («Подрывной элемент» (англ.)) (с. 105–110). Джеймс дружил с Уэллсом, об их отношениях см. пространный «Experiment in Autobiography» («Опыт автобиографии» (англ.)) последнего. – Примечание автора.

180

В середине XVII столетия автор пантеистических изречений Ангелус Силезиус писал, что все блаженные – одно («Cherubinischer Wandersmann» («Херувим-странник» (нем.)), V, 7), а предназначение каждого христианина – стать Христом (op. cit., V, 9). – Примечание автора.

181

«Мир снов» (англ.).

182

«Дьявольская трель» (ит.).

183

«Глава о снах» (англ.).

184

«Церковная история народа англов» (лат.).

185

В начале XIX века или в конце XVIII в глазах читателей с классическим вкусом поэма «Кубла Хан» выглядела куда более неотделанной, чем ныне. В 1884 году Трейл, первый биограф Кольриджа, даже мог написать: «Экстравагантная, привидевшаяся во сне поэма „Кубла Хан“ – едва ли нечто большее, чем психологический курьез». – Примечание автора.

186

См.: Lowes J. L. The Road to Xanadu (Лоуэс Дж. Л. Дорога в Ксанаду (англ.)), 1927, р. 358, 585. – Примечание автора.

187

«Ничто не умирает» (англ.).

188

«Nachvedische Philosophie der Inder» («Постведическая философия индийцев» (нем.)), 318. – Примечание автора.

189

Перевод Ю. Айхенвальда.

190

В этой поэме XV века есть видение «трех великих колес»: первого, неподвижного, то есть – прошедшего; второго, вращающегося, – настоящего; третьего, неподвижного, – будущего. – Примечание автора.

191

«Третий органон» (лат.).

192

За полвека до того, как эту идею предложил Данн, «абсурдное предположение второго времени, в котором течет, быстро или медленно, первое», было открыто и отвергнуто Шопенгауэром в его «Мире как воля и представление». Это фиксируется на с. 829 второго тома этой книги в историко-критическом издании Отто Вайса. – Примечание автора.

193

Эта фраза чрезвычайно показательна. В 21-й главе книги «Эксперимент со временем» Данн говорит о том, что одно время может быть перпендикулярно другому. – Примечание автора.

194

«Вероисповедание врачевателя» (лат.).

195

Перевод С. Хоружего.

196

В религиозной поэзии такое противопоставление – явление обыденное. Вероятно, самый яркий пример – из предпоследней строфы «Гимна Богу, моему Богу, написанного во время болезни» (23 марта 1630), автор которого Джон Донн:

We think that Paradise and Calvary,

Christ’s Cross, and Adam’s tree, stood in one place,

Look Lord, and find both Adams met in me;

As the first Adam's sweat surrounds, my face,

May the last Adam's blood my soul embrace.

(Голгофа – там, где рай шумел земной,

Распятье – где Адам сорвал свой плод…

Так два Адама встретились со мной:

От первого – на лбу горячий пот,

Второй – пусть кровью душу мне спасет (англ.; перевод Д. Щедровицкого)). – Примечание автора.

197

«Пуп» (греч.).

198

«Отец и Сын» (англ.).

199

«С якоря снимаемся, курс – Арарат» (англ.).

200

Конец света (лат.).

201

Ср.: Spencer H. Facts and Comments (Спенсер Г. Факты и комментарии (англ.)), 1902, р. 148–151. – Примечание автора.

202

Сотворение из ничего (лат.).

203

«Анализ мышления» (англ.).

204

«Гений христианства» (фр.).

205

«Не состарившись, природа в своей невинности была бы менее прекрасна, чем ныне в своей испорченности» (фр.).

206

Городу и миру, т. е. всем (лат.).

207

Эти строки зафиксированы в книге Луиса Вильямайора «Язык городских низов» (Буэнос-Айрес, 1915). Кастро не знает такой лексики, быть может, потому что Артуро Коста Альварес указывает на нее в очень важной книге «Кастильский язык в Аргентине» (Ла-Плата, 1928). Не имеет смысла уточнять, что в обычной жизни никто не произносит слова подобным образом. – Примечание автора.

208

Эта множественность, в сущности, единична (фр.).

209

«Лингвистическая специфика языка Ла-Платы и ее историческое значение» (исп.).

210

Подходящее слово (фр.).

211

Перевод М. Донского.

212

Государство безлично, аргентинец же воспринимает только личностные отношения. Поэтому он не считает, что красть общественные деньги – преступление. Я лишь констатирую это, не обвиняя и не оправдывая никого. – Примечание автора.

213

Ламедвовники, тридцать шесть праведников (идиш).

214

«Ким» (англ.).

215

«Строители моста» (англ.).

216

«Пак с холма Пука» (англ.).

217

«Листья травы» (англ.).

218

«О природе богов» (лат.).

219

В конце (лат.).

220

Царь Иудейский (лат.).

221

Следовать (лат.).

222

Рейес делает меткое замечание («Главы из испанской литературы», 1939, с. 133): «Политические произведения Кеведо не дают нового толкования политических ценностей и сами имеют не более чем риторическую ценность… Это либо памфлеты на случай, либо образцы академической декламации. „Политика Бога“, вопреки своей многообещающей видимости, всего лишь выступление против дурных министров. Но на этих страницах можно порой обнаружить наиболее характерные для стиля Кеведо черты». – Примечание автора.

223

Грубиян, хам, без разбора, впопыхах, пустяк, выеденное яйцо, невпопад (исп.).

224

Здесь и далее перевод стихов Л. Темина.

225

Чтобы мой прах позабыл о нерушимой любви! (лат.; перевод Льва Остроумова.)

226

И задрожали там пороги и ступени,

Где мрачный властелин вдруг дрогнувших ворот

Бескровные, уже безжизненные тени

По безнадежному закону век гнетет;

Три пасти все разверз для лая в исступленье,

Но, узря новый свет с божественных высот,

Вдруг Цербер онемел, а до того безмолвны —

Один глубокий вздох теней издали сонмы.

И под ногами вдруг земли раздались стоны

И тех пустынных гор, их пепельных седин,

Что зреть глаза небес вовеки недостойны,

Что мутной желтизной свет застят для равнин.

Усугубляли страх псы, что в пределах оных,

В сих призрачных краях все хриплы, как один,

Безмолвие и слух жестоко раздирая,

И стоны в звук один сплетают с хрипом лая. («Муза», IХ)

227

Скот, для которого лишь труд был назначеньем,

Но символ ревности для смертных этот скот,

Юпитеру в былом служивший облаченьем,

Который королям в мозоли руки трет,

Которому вослед и консулы стенали,

Который и в полях небесных свет жует. («Муза», II)

228

Донья Мендес прибежала, крича,

Прелести все ее маслом потели,

Волосы доньи Мендес на плеча

Сеяли щедро гнид колыбели. («Муза», V)

229

Так Фабио пел со слезами

Балкону, решеткам Аминтиным,

Той, что, как ему рассказали,

Не вспомнила даже забыть о нем. («Муза», VI)

230

«Мир и индивид» (англ.).

231

«Путь паломника» (англ.).

232

«Королева фей» (англ.).

233

«Победа» (англ.).

234

«Огненное искупление Земли» (под таким названием рассказ был напечатан на русском языке). – Примечание редактора.

235

«История» (англ.).

236

«Расцвет Новой Англии» (англ.).

237

«Очерки классической американской литературы» (англ.).

238

«История американской литературы» (англ.).

239

«Английские писатели» (англ.).

240

«Листья травы» (англ.).

241

Двойник (нем.).

242

Сюрреализм (фр.).

243

Сам по себе он – ничто (англ.).

244

Милый старый Вергилий (англ.).

245

Щеголь (англ.).

246

Мастер чудовищ (лат.).

247

«Сфинкс» (англ.).

248

«Веер леди Уиндермир» (англ.).

249

Один с Христом, в сиротстве, брошенный людьми (англ.).

250

«Шатры кочевников» (фр.).

251

«Дом блудницы» (англ.).

252

«Симфония в желтом» (англ.).

253

«Душа человека при социализме» (англ.).

254

«Критик как художник» (англ.).

255

«Баллада Рэдингской тюрьмы» (англ.).

256

«Из глубины» (лат.).

257

Ср. любопытный тезис Лейбница, вызвавший такое возмущение Арно: «В понятие индивида заранее входит все, что с ним произойдет в будущем». Если следовать этому диалектическому фатализму, смерть Александра Великого в Вавилоне – такая же черта этого царя, как высокомерие. – Примечание автора.

258

Фраза Рейеса, описывающего ею суть мексиканского характера («Солнечные часы», с. 158). – Примечание автора.

259

Чувствительные комедии (фр.).

260

Ибо не избавляет Он и дерева от страха… (Честертон, «Второе детство») (англ.).

261

Причудливость (фр.).

262

Акробатические номера (фр.).

263

«Человек, который слишком много знал», «Поэт и безумцы», «Парадоксы мистера Понда» (англ.).

264

«О Лондоне небольшом, белом и чистом» (англ.).

265

Развивая мысль Аттара («Везде мы видим только Твой лик»), Джалаледдин Руми сочинил стихи, которые перевел Рюккерт («Werke» («Труды» (нем.)), IV, 222), где говорится, что в небесах, в море и в снах есть Один-Единственный, и где этот Единственный восхваляется за то, что он объединил четверку строптивых коней, везущих колесницу Вселенной: землю, воздух, огонь и воду. – Примечание автора.

266

«Человек, который был Четвергом» (англ.).

267

«Как я нашел сверхчеловека» (англ.).

268

Авторы детективных романов обычно ставят себе задачей объяснение не необъяснимого, но запутанного. – Примечание автора.

269

Образ многих дверей, идущих одна вслед за другой, преграждающих грешнику путь к блаженству, есть в «Зогаре». См.: Глатцер. In Time and Eternity (Bo времени и вечности (англ.)), 30; также Бубер М. Tales of the Hasidim (Легенды хасидов (англ.)), 92. – Примечание автора.

270

«Первые люди на Луне» (англ.).

271

Он выдумывает! (фр.)

272

«Эктор Сервадак» (фр.).

273

Уэллс в «The Outline of History» («Краткий очерк истории» (англ.), 1931), высоко отзывается о произведениях двух других предшественников: Фрэнсиса Бэкона и Лукиана из Самосаты. – Примечание автора.

274

«Остров доктора Моро» (англ.).

275

«Человек-невидимка» (англ.).

276

Онтологические доводы (лат.).

277

«Машина времени» (англ.).

278

«История Платтнера» (англ.).

279

Его несомненное величие как поэта доказывают эти строки:

Licence my rooing hands and let them go

Before, behind, between, above, below.

О my America! may new – found – land…

(Моим рукам-скитальцам дай патент

Обследовать весь этот континент;

Тебя я, как Америку, открою… (англ.; «Элегии», XIX, перевод Г. Кружкова)) – Примечание автора.

280

Самоубийство, в сущности, не такой и грех, чтобы трактовать его лишь с одной стороны (англ.).

281

Ср. с надгробной эпиграммой Алкея Мессенского («Греческая антология», VII, 1). – Примечание автора.

282

«Испанские ересиархи» (исп.).

283

«Самсон-борец» (англ.).

284

В конце (лат.).

285

Ср. Де Куинси. Writings, VIII, 398; Кант. Religion innehalb der Grenzen der Vernunft (Религия в пределах только разума (нем.)), II, 2. – Примечание автора.

286

Квинтэссенция праха (англ.).

287

«Мысли» Паскаля здесь и далее в этом эссе цитируются в переводах Ю. Гинзбург. – Примечание редактора.

288

«Вероисповедание врачевателя» (лат.).

289

Насколько помню, конусообразных, кубических и пирамидальных богов в истории не зафиксировано, хотя идолы подобные существуют. Напротив, шар представляет собой идеальную форму и подходит божеству (Цицерон, «О природе богов», II, 17). Бог сферичен для Ксенофана и для поэта Парменида. По свидетельству некоторых историков, Эмпедокл (фрагмент 28) и Мелисс считали его бесконечной сферой. Ориген полагал, что умершие воскреснут в виде сферы; Фехнер («Сравнительная анатомия ангела») приписывал эту форму – форму органа зрения – ангелам. До Паскаля сентенцию Трисмегиста отнес к материальному миру известный пантеист Джордано Бруно («О причине», V). – Примечание автора.

290

Умирают в одиночку (фр.).

291

«О рае и аде», 535. Для Сведенборга, как и для Бёме («Шесть теософских положений», 9, 34), рай и ад – это состояния, которые человек ищет по собственной воле, а не органы наказания либо помилования. Ср. также у Бернарда Шоу («Человек и сверхчеловек», III). – Примечание автора.

292

Подготовленное Захарией Турнером (Париж, 1942). – Примечание автора.

293

Я хочу показать ему здесь другую бездну… внутри этого мельчайшего атома (фр.).

294

«Нетопырь» (фр.).

295

Мельчайшая песчинка – это целый шар, который вращается, / Увлекая за собой, как земля, угрюмую толпу / Ненавидящих и зачарованных (фр.).

296

«Опыт о подлинной символике и о философском языке» (англ.).

297

«Жизнь и эпоха Джона Уилкинса» (англ.).

298

«Философский словарь» (нем.).

299

«Дельфы» (англ.).

300

«Опасные мысли» (англ.).

301

Луна (англ.).

302

Теоретически количество систем счисления неограниченно. Самая сложная (пригодная для богов и ангелов) должна бы содержать бесконечное количество знаков, по одному для каждого числа; для самой простой требуется только два знака. Нуль обозначается как 0, один – 1, два – 10, три – 11, четыре – 100, пять – 101, шесть – 110, семь – 111, восемь – 1000. Это изобретение Лейбница, стимулом для которого (мне кажется) послужили загадочные гексаграммы «Ицзин». – Примечание автора.

303

«Диалоги о естественной религии» (англ.).

304

«Комментированная антология китайской литературы» (фр.).

305

Неузнавание священного животного и его позорная или случайная гибель от руки простолюдина – традиционные темы китайской литературы. См. заключительную главу «Psychologie und Alchemie» («Психология и алхимия» (нем.)) Юнга (Цюрих, 1944), где приводятся любопытные примеры. – Примечание автора.

306

«Страхи и сомнения» (англ.).

307

«Неприятные истории» (фр.).

308

См.: Т. С. Элиот, «Points of View» («Точки зрения» (англ.)) (1941), с. 25–26. – Примечание автора.

309

«Наблюдение» (нем.).

310

«Греческие мыслители» (нем.).

311

Комментаторы сообщают, что в те времена было принято читать вслух, чтобы лучше вникать в смысл – так как не было знаков пунктуации и даже разделения слов, – и вдобавок читать сообща, потому что текстов было недостаточно. Диалог Лукиана из Самосаты «Неучу, который покупал много книг» содержит свидетельство об этом обычае во II веке. – Примечание автора.

312

«Распространение наук» (англ.).

313

Азбука природы (лат.).

314

В сочинениях Галилея часто встречается идея Вселенной как книги. Второй раздел антологии Фаваро (Галилео Галилей, «Pensieri, motti e sentenze» («Мысли, остроты и изречения» (ит.)), Флоренция, 1949) назван «Il libro della Natura» («Книга Природы» (ит.)). Привожу следующий абзац: «Философия записана в грандиозной книге, постоянно раскрытой перед нашими глазами (я разумею Вселенную), но которую нельзя понять, не выучив прежде ее языка и букв, какими она написана. Язык этой книги – математика, а буквы – треугольники, окружности и прочие геометрические фигуры». – Примечание автора.

315

«Вероисповедание врачевателя» (лат.).

316

«Душа Наполеона» (фр.).

317

Кембриджские платоники (англ.).

318

«Четвертое измерение» (англ.).

319

Добавлю к ним пример из замечательного поэта Уильяма Батлера Йейтса, в первой строфе своего «Sailing to Byzantium» («Плавание в Византию» (англ.)) говорящего об «ушедших поколеньях» птиц, обдуманно или невольно отсылая этим к «Оде». См.: Henn Т. R. The Lonely Tower (Хенн Т. Р. Одинокая башня (англ.)), 1950, p. 211. – Примечание автора.

320

«Пир» (лат.).

321

Без необходимости не умножать сущностей (лат.).

322

Быть – значит быть воспринимаемым (лат.).

323

«Лондонское приключение» (англ.).

324

«Writings», 1896, vol. I, p. 129. – Примечание автора.

325

«Неблагодарный нищий», «Горный старец», «Неподкупный» (фр.).

326

«Душа Наполеона» (фр.).

327

«Что есть высший разум?» – вправе спросить читатель. У любого теолога готов ответ на этот вопрос; я ограничусь примером. Следы, которые человек оставляет во времени, от дня своего рождения до смерти, складываются в некий непостижимый рисунок. Божественный разум столь же отчетливо видит этот рисунок, как мы – фигуру треугольника. Этому рисунку (быть может) уготована некая роль в гармонии мироздания. – Примечание автора.

328

«Путеводитель по новому миру. Пособие по созидательному обновлению мира» (англ.).

329

«Человек, который совратил Гедлиберг» (англ.).

330

«Предназначение хомо сапиенс», «Здравый смысл о войне и мире» (англ.).

331

«Давайте задумаемся» (англ.).

332

«Свободная мысль и официальная пропаганда» (англ.).

333

«Речи к немецкой нации» (нем.).

334

«Смесь» (англ.).

335

«Вчера и сегодня», «Статьи последнего времени» (англ.).

336

«Разговор с ангелом» (англ.).

337

«Кембриджская история английской литературы» (англ.).

338

Перевод Б. Зайцева.

339

Литературе, но не мистике: избранный грешниками ад Сведенборга – «De Coelo et Inferno» («О небесах и аде» (лат.)), 545, 554 – создан, конечно, раньше. – Примечание автора.

340

Царство скорби (ит.).

341

«Глава о снах» (англ.).

342

«Человек, который был Четвергом» (англ.).

343

Аромат и подарок одного мгновения (англ.).

344

«Восточная библиотека» (фр.).

345

«Четыре Фахреддина» (фр.).

346

«Воображаемые темницы» (ит.).

347

«Общедоступная библиотека» (англ.).

348

«Пурпурная земля» (англ.).

349

Годы странствий (нем.).

350

Годы учения (нем.).

351

«Общая история путешествий» (фр.).

352

В прохладе дня (англ.).

353

Творение из ничего (лат.).

354

В буддийской традиции часто встречается один мотив. В ранних текстах говорится о том, как Будда, сидя под смоковницей, провидит бесконечную цепь причин и следствий Вселенной, прошедшие и грядущие воплощения каждого существа. Что же касается более поздних текстов, написанных несколько веков спустя, то в них утверждается, что все в этом мире призрачно и всякое знание иллюзорно, и если бы было столько Гангов, сколько песчинок на дне Ганга, а потом столько Гангов, сколько песчинок в этих новых Гангах, то все равно этих песчинок было бы меньше, чем вещей, которые Будде неведомы. – Примечание автора.

355

Нам этот сон может показаться просто диким, но для индусов это не так, ведь для них слон – домашнее животное, воплощение кротости. Что же касается бивней, то их число не может поразить тех, кого искусство приучило к идее повсеместности Бога и изображениям со множеством рук и лиц; шесть – традиционное число в индуизме (шесть путей переселения душ, шесть Будд, предшественников единого Будды, шесть стран света, включая зенит и надир, и шесть божеств, чьими именами «Яджурведа» называет шесть врат Брахмы). – Примечание автора.

356

Эта метафора могла побудить тибетцев к созданию молельного колеса, состоящего из вращающихся вокруг оси и заполненных свитками с заклинаниями цилиндров. Некоторые из этих колес ручные, другие напоминают большие мельницы, движимые водой или ветром. – Примечание автора.

357

«Буддизм по древним палийским текстам» (нем.).

358

«Религия Будды» (нем.).

359

«Китайские жизнеописания Будды» (фр.).

360

Рис Дэвидс предписывает не употреблять это выражение, введенное Бюрну, но его использование в данной фразе все же более оправдано, чем Великое Путешествие или Великая Связь, о которые читатель непременно бы споткнулся. – Примечание автора.

361

«Мир как воля и представление» (нем.).

362

«История итальянской литературы» (ит.).

363

Перевод В. Яковенко.

364

«Новая жизнь» (ит.).

365

«Об утешении» (лат.).

366

Предвосхищение основания (лат.).

367

«Пир» (ит.).

368

Старые учителя (лат.).

369

В вещах (лат.).

370

Новые (лат.).

371

«Рассказ рыцаря» (англ.).

372

Дружелюбное молчание луны (лат.).

373

Так понимают это место Мильтон и Данте, насколько можно судить по нескольким пассажам, где они ему, видимо, подражают. В «Комедии» («Ад», I, 60; V, 28) о темной местности говорится: «d’ogni luce muto» («там, где молчат огни»), и «dove il sol tace» («там, где солнце немо»); в «Самсоне-борце» (86–89):

The Sun to me is dark

And silent as the Moon,

When she deserts the night

Hid in her vacant interlunar cave.

(Чернеет солнце,

немо как луна,

когда она опустошает ночь,

нырнув в заждавшийся межлунный грот (англ.)).

Ср.: Tillyard Е. М. W. The Miltonic setting (Тилльярд Э. М. В. Фон действия у Мильтона (англ.)), 101. – Примечание автора.

374

Приятные пьесы (англ.).

375

И у Сведенборга. В «Man and Superman» («Человеке и сверхчеловеке» (англ.)) сказано, что ад – это не карательный институт, а состояние и умершие грешники избирают его по некоему душевному сродству, как отличенные – Рай; в трактате «De Coelo et Inferno» («О Небесах и Аде» (лат.)), опубликованном в 1758 году, Сведенборг излагает похожую доктрину. – Примечание автора.

376

«Литература и писатель наших дней» (нем.).

377

«Оружие и человек» (англ.).

378

Действующие лица (лат.).

379

В одном из платоновских диалогов – в «Кратиле» – рассматривается и, если не ошибаюсь, отрицается какая бы то ни было прямая связь между словами и вещами. – Примечание автора.

380

Гностики то ли подхватили, то ли сами пришли к такому важному выводу. Сложился обширный словарь имен собственных, которые Василид (по свидетельству Иринея) свел к одному-единственному, неблагозвучному, воспроизводящему один и тот же набор слогов слову «Каулакау», чему-то вроде отмычки от всех небес. – Примечание автора.

381

«Египетская религия» (фр.).

382

«Гог и Магог» (нем.). Бубер, «Was ist der Mensh» («Что есть человек» (нем.)) пишет, что жить – это проникать в чудную обитель духа с шахматной доской вместо пола, на которой мы обречены играть в неведомые игры с неуловимым и страшным противником. – Примечание автора.

383

Хвастливый воин (лат.).

384

«Ночные мысли» (англ.).

385

Перевод М. Гаспарова.

386

«Круг земной» (др. – исл.).

387

Перевод С. Ошерова под ред. Ф. Петровского.

388

Карлейль («Первые короли Норвегии», XI) неудачным уточнением обесценивает такую экономность. К «шести футам английской земли» он добавляет: «for a grave» («для могилы»). – Примечание автора.

389

Перевод А. Досаева, под ред. И. Настенко.

390

«Семь столпов мудрости» (англ.).

391

Перевод Г. Карпинского.

392

До меня времени не было, после меня – не будет,

Со мной оно рождается, со мной уходит.

Даниэль фон Чепко, «Шестьсот мудрых двустиший» (нем., лат.).

393

Ни одно изложение буддизма не обходится без «Милиндапаньхи», богословского трактата II века, написанного в форме диалога между царем Бактрианы Менандром и монахом Нагасеной. Последний утверждает: колесница царя – это не колеса, не кузов, не ось, не дышло и не хомут, но точно так же и человек – это не материя, не форма, не впечатления, не мысли, не инстинкты и не сознание. Он и не складывается из этих частей, и без них существовать не может… После многодневных дебатов Менандр (Милинда) обращается в буддистскую веру. На английский «Милиндапаньху» перевел Рис Дэвидс (Оксфорд, 1890–1894). – Примечание автора.

394

«Принципы человеческого знания» (англ.).

395

Бытие, воспринятость (лат.).

396

«Мир как воля и представление» (нем.).

397

«Мышление человека» (англ.).

398

«Трактат о человеческой природе» (англ.).

399

«Диалоги» (англ.).

400

Для удобства читателей я взял миг пробуждения не из реальности, а из литературы. Если кто-то подозревает тут хитрость с моей стороны, пусть возьмет другой пример – скажем, из собственной жизни. – Примечание автора.

401

«Годы учения Вильгельма Мейстера» (нем.).

402

Показательное, эталонное настоящее (англ.).

403

«Путь к социализму» (англ.).

404

«Проблема страдания» (англ.).

405

«О природе вещей» (лат.).

406

«Мир и индивид» (англ.).

407

«Основы психологии» (англ.).

408

«Сейрес» (англ.).

409

«Диалоги между Гиласом и Филонусом» (англ.).

410

А до него – Ньютону, провозгласившему: «Любая точка пространства вечна, каждый неделимый миг длится повсюду» («Principia» («Начала» (лат.)), III, 42). – Примечание автора.

411

«Против математиков» (лат.).

412

«Видимость и реальность» (англ.).

413

«Индийская философия» (англ.).

414

«О „Е“ в Дельфах» (лат.).

415

И все же, все же… (англ.)

416

Друг, сказанного довольно. А хочешь прочесть больше —

Иди и сам стань Письмом и сам стань Сутью.

Ангелус Силезиус, «Херувим-странник» (нем.).

417

Находящийся в полном порядке, аккуратный (англ.).

418

Китайщина (фр.).

419

«Сотворенный мир есть своего рода книга, отражающая, представляющая и описывающая своего Творца и Троицу» (лат.).

420

«Философия в средние века» (фр.).

421

Наводящие вопросы (англ.).

422

Перевод М. Зенкевича и Н. Банникова.

423

Перевод Н. Гнедича.

424

Пустырь (фр.).

425

Перевод М. Донского.

426

Перевод М. Донского.

427

Перевод Б. Ковалева.

428

Перевод М. Донского.

429

Перевод М. Донского.

430

В записи смех и аплодисменты.

431

Аплодисменты после пения.

432

Жеманный (исп.).

433

Хулиганов (англ.).

434

Маятник (исп.).

435

Взбучка (исп.).

436

Взбучка с юшкой (исп.).

437

Перевод Б. Дубина.

438

Перевод Б. Дубина.

439

В записи аплодисменты.

440

Перевод Б. Дубина. В записи аплодисменты.

Content

Хорхе Луис Борхес
Зеркало загадок

Обсуждение

Предисловие

Поэзия Гаучо

Одна из последних версий реальности

Суеверная этика читателя

Другой Уитмен

Оправдание каббалы

В защиту лже-Василида

Допущение реальности

Фильмы

Повествовательное искусство и магия

Поль Груссак

Продолжительность ада

Толкования Гомера

Вечное состязание Ахилла и черепахи

Несколько слов об Уолте Уитмене

Аватары черепахи

Оправдание «Бувара и Пекюше»

Флобер как образец писательского удела

Аргентинский писатель и традиция

Заметки

Новые расследования

Стена и книги

Сфера Паскаля

Цветок Кольриджа

Сон Кольриджа

Время и Дж. У. Данн

Сотворение мира и Ф. Г. Госсе

Тревоги доктора Америко Кастро

Наш бедный индивидуализм

Кеведо

Скрытая магия в «Дон Кихоте»

Натаниэль Готорн

Валери как символ

Загадка Эдварда Фитцджеральда

Об Оскаре Уайльде

О Честертоне

Ранний Уэллс

«Биатанатос»

Паскаль

Аналитический язык Джона Уилкинса

Кафка и его предшественники

О культе книг

Соловей Джона Китса

Зеркало загадок

Две книги

Комментарий к 23 августа 1944 года

О «Ватеке» Уильяма Бекфорда

О книге «The Purple Land»

От некто к никто

Версии одной легенды

От аллегорий к романам

Несколько слов по поводу (или вокруг) Бернарда Шоу

Отголоски одного имени

Стыд истории

Новое опровержение времени

А

Б

По поводу классиков

Послесловие

Танго Четыре лекции

Лекция первая Происхождение танго

Лекция вторая О куманьках и хулиганах

Лекция третья Эволюция и распространение

Лекция четвертая Аргентинская душа

Примечания

СОДЕРЖАНИЕ

Примечания