Оливия Мэннинг

Разграбленный город

Посвящается Айви Комптон-Бернетт

Olivia Manning

The Spoilt City

© Olivia Manning, 1962

© ООО «Ад Маргинем Пресс», 2023

Часть первая

Землетрясение

1

Из окна Германского бюро пропаганды исчезла карта Франции, вместо нее вывесили карту Великобритании. Все расслабились. Жаль, конечно, что следующей жертвой были их давние союзники, но ведь на их месте могли оказаться и сами румыны.

В конце июня в Бухарест пришла сухая, пыльная жара. Трава в парках пожухла. Под обжигающим дыханием ветра липы и каштаны пожелтели и начали сбрасывать листву, словно пришла осень. Каждое утро начиналось с ослепительно белого света, льющегося в комнаты сквозь щели в ставнях. Когда люди завтракали на балконах, воздух уже пах жарой. К полудню солнечный диск плавился и растекался по небу жидким серебром. Дороги мироточили гудроном, и воздух над ними дрожал.

Во второй половине дня горячий воздух скапливался между домами, и охряный смог казался осязаемым. Оглушенные жарой люди ложились спать. Когда конторы закрывались на обед, клерки набивались в трамваи, спеша домой, в затененные спальни. В пять, когда воздух еще был вязким, словно войлок, конторы открывались снова, но богачи и безработные бездействовали до самого вечера.

Вечером стало известно, что объявлен ультиматум. По улицам в закатных лучах праздно бродили гуляки.

Прохожие украдкой поглядывали на карту в окне Бюро пропаганды и гадали, сколько продержатся британцы. Когда стало известно о русском ультиматуме, про Британию тут же забыли.

Разумеется, требования ультиматума официально не сообщали. В вечерних газетах о них не было ни слова. Как обычно, власти пытались всё скрыть, но в Бухаресте невозможно что-либо утаить. Стоило Советскому Союзу только заикнуться об ультиматуме, как о нем уже сообщили иностранным журналистам в «Атенеуме»: Россия потребовала возвращения Бессарабии, а заодно и части Буковины, на которую вовсе не имела никаких прав. Срок ультиматума истекал завтра в полночь.

Через несколько минут после того, как новость узнали в «Атенеуме», ее уже обсуждали на улицах, в ресторанах и кафе. Опасения мгновенно усилились, поскольку жители столицы вообще были склонны паниковать. Людей охватило смятение.

Тем вечером Гай Прингл, университетский преподаватель английского, сидел вместе со своей женой Гарриет в кафе «Мавродафни». Вдруг какой-то человек вошел в роскошный зал кафе и что-то неразборчиво крикнул. Посетителей тут же словно охватило безумие. Люди повскакивали со своих мест и стали горестно рыдать, жалуясь окружающим на происходящее. Во всем винили евреев, коммунистов, потерпевших поражение союзников, мадам Лупеску, короля и всеми презираемого камергера Урдэриану[1], – но в чем же их обвиняли?

Гарриет, худенькая брюнетка, за несколько месяцев, проведенных в разваливающемся на глазах румынском обществе, похудела еще сильнее; теперь она пугалась любого неожиданного события.

– Видимо, это немцы, – произнесла она. – Мы в ловушке.

Слухи о возможном вторжении немцев не утихали.

Гай попытался узнать, что происходит, у людей за соседним столиком. Распознав в нем англичанина, сосед разразился гневной речью по-английски:

– Во всем случившемся виноват сэр Стаффорд Криппс[2]!

– Так что же случилось?

– Он заставил русских забрать у нас Бессарабию!

– И украсть нашу Буковину, – вмешалась его спутница. – Наши прекрасные буковые леса!

Высокий и широкоплечий Гай имел добродушный и незлобивый вид; это впечатление еще усиливали очки. Он с обычным для себя дружелюбием заметил, что Криппс прибыл в Москву лишь сегодня утром и вряд ли бы успел заставить кого-либо что-либо сделать, но собеседник нетерпеливо отвернулся.

– Можно подумать, никто не ждал угрозы от русских, – заметила Гарриет.

Коммунистов и всё безбожное марксистское племя тут страшились сильнее, чем нацистов.

Услышав, что они говорят по-английски, какой-то пожилой мужчина вскочил на ноги и напомнил присутствующим, что Британия гарантировала безопасность Румынии. Теперь же Румынии грозит опасность – так что же будут делать британцы?

– Ничего! С ними покончено! – в ярости воскликнул он и сделал выпад в сторону Принглов своим чесучовым зонтиком.

Гарриет с опаской огляделась. Десять месяцев назад, когда она только приехала в Бухарест, британцев здесь уважали; теперь же, когда их родина проигрывала, отношение к ним переменилось. Она подумала было, что всё кафе набросится на них, но ничего не произошло. По отношению к некогда великой державе, которую теперь считали обреченной, всё же испытывали определенную признательность.

Не желая уходить и тем самым выказывать свой страх, супруги продолжили сидеть посреди всеобщего гомона, тон которого неожиданно изменился. Один из присутствующих вдруг встал и заговорил так тихо, что уже этим привлек общее внимание. Не преждевременны ли их страхи, спросил он. В самом деле, Британия уже ничем не может помочь Румынии, но остается же Гитлер. Король недавно заявил о смене курса. Теперь он может обратиться за помощью к немцам. Когда фюрер узнает об этом ультиматуме, он принудит Сталина отозвать его.

В самом деле! Крики утихли. Люди успокоенно кивали. Те, кто паниковал больше всех, тут же преисполнились бодрости и надежды. Те, кто жаловался громче других, теперь во всеуслышание заявляли о своей уверенности в благополучном исходе. Ничего еще не потеряно. Гитлер защитит их. В кои-то веки король стал всеобщим героем. Страна давно уже страдала от его интриг, но теперь ему аплодировали. Он как нельзя вовремя заявил о верности Германии. Сомневаться не приходилось: он спасет свою страну.

Эта внезапная эйфория охватила всех столь же стремительно, как до этого паника. Супруги шли домой сквозь толпы людей, которые поздравляли друг друга так, словно только что выиграли войну. Однако на следующее утро с севера потянулись автомобили беженцев. Серые от пыли, увешанные тюками, они напоминали польские автомобили, которые прибывали в Бухарест десятью месяцами ранее.

В столицу съехались немецкие землевладельцы из Бессарабии, которые бежали, получив предупреждение от германской миссии. Они боялись не русских, но местных крестьян, которые их ненавидели. С появлением немецких помещиков всех снова охватила тревога: ведь если кто и знал что-то о намерениях Гитлера, так это они.

Окна квартиры Принглов выходили на главную площадь. Утром люди стали собираться на ней, молча глядя на королевский дворец.

Князь Якимов, англичанин русского происхождения, которого Гарриет нехотя терпела в качестве постояльца, вернулся из своего любимого заведения, Английского бара, и сообщил:

– Все полны оптимизма, дорогая моя. Уверен, что решение скоро будет найдено.

Поев, он мирно уснул.

Гай надзирал за летними экзаменами и не пришел домой обедать. Днем Гарриет то и дело выходила на балкон и видела, что толпа всё так же стоит под палящим солнцем. Сиеста была традиционным временем для занятий любовью, но сейчас никто не хотел ни сна, ни любви. Официального подтверждения ультиматума так и не поступило, но все знали, что король созвал совет. Министров в их белых мундирах было видно издалека – все видели, как они прибыли во дворец.

Прямо под балконом Гарриет стояла маленькая византийская церковь с золотыми куполами и крестами, увешанными бусинами. Ее дверь то и дело скрипела: в это нелегкое время люди шли помолиться.

Вокруг церкви стояли полуразрушенные дома, которые забросили, когда война положила конец королевским «реновациям». За ними простиралась палимая солнцем площадь, где собиралась толпа, и дворец, где сновали чиновники. За дворцовой оградой скопилось столько автомобилей, что новоприбывшие вынуждены были останавливаться снаружи.

Гарриет чувствовала, как пахнут ее нагретые солнцем волосы. Жара давила на голову, но она всё же продолжала стоять на балконе, наблюдая за тем, как по мостовой шагает крестьянин, торгующий курами. На коромысле у него висели две клетки с живыми птицами. Каждые несколько минут он поднимал голову и издавал вопль наподобие куриного. С какого-нибудь из балконов его окликал слуга, который затем спускался на улицу. Продавец и покупатель вместе осматривали кур, вытягивая им крылья и тыкая в грудки. Когда выбор был сделан, под истошное кудахтанье и хлопанье крыльев птице сворачивали шею.

Гарриет ушла в комнату. Когда она вернулась на балкон, торговец сидел на ступенях церкви. Курица была ощипана; ступени усыпаны перьями. Перед тем как отправиться дальше, он укрыл клетки мешковиной, чтобы защитить птиц от солнца.

В пять часов толпа зашевелилась: клерки возвращались в свои конторы. Через некоторое время заголосили газетчики, и все словно ожили. Гарриет поспешила вниз, чтобы узнать последние новости. Люди обступили продавцов, выхватывая у них газеты и жадно их листая. Один из мужчин долистал до последней страницы, отшвырнул газету и принялся яростно ее топтать.

Гарриет испугалась, что Бессарабию действительно сдали, но газетные заголовки гласили, что принц сдал экзамены на бакалавра с оценкой 98,9 балла из ста возможных. Король, бледный и взволнованный, вышел из зала заседаний, чтобы поздравить сына. Повсюду звучало гневное «bacalauteat», «printul», «regeul»[3], но новостей из Бессарабии не было.

Закатные лучи окрасили небо в алый и лиловый, и люди на площади начали терять терпение. Время шло. Толпа состояла преимущественно из рабочих. Вечером к ним присоединились женщины; их легкие одежды поблескивали в сумерках. Когда повеяло вечерней прохладой, на променад вышли богатые румыны. Хотя обычно они гуляли по Каля-Викторией и Королевскому бульвару, сегодня их как магнитом тянуло на площадь.

Когда Гай вернулся из университета, Гарриет предложила побыстрее поужинать и пойти узнать, что происходит.

Встретив на улице знакомых, они выяснили, что король обратился к Гитлеру, который пообещал вмешаться до истечения срока ультиматума. Все вновь преисполнились надежды. Король и министры ждали вестей. Поговаривали, что король заявил: «Мы должны верить фюреру, он не оставит нас в беде».

Темнело. Во дворце прогудел рог. В ответ кто-то на площади запел национальный гимн, другие подхватили его, но редкие голоса звучали слабо, неуверенно и вскоре утихли. Во дворце зажегся свет. Кто-то принялся звать короля. Толпа подхватила, но король так и не вышел.

Взошла луна, большая и голая, и повисла над городом. Беспрестанно хлопали дверцы автомобилей: люди приезжали во дворец и уезжали прочь. Среди новоприбывших заметили женщину. Тут же стали утверждать, что это мадам Лупеску: на нее было совершено покушение, она сбежала из своего особняка на проспекте Вульпаче, чтобы просить защиты у короля.

Все оживились с появлением Антонеску – гордеца, который впал в немилость после того, как поддержал лидера «Железной гвардии». Поговаривали, что перед лицом кризиса генерал умолил короля дать ему аудиенцию. На площадь стянулись журналисты. Теперь-то уж точно должно что-то произойти. Но нет – вскоре генерал покинул дворец.

Когда супруги вновь оказались у «Атенеума», Гай предложил зайти выпить. В этом заведении мгновенно становились известны все новости.

Перед гостиницей толпились автомобили из Бессарабии, многие по-прежнему увешанные тюками и чемоданами, скатанными коврами и мелкими предметами мебели. В вестибюле гостиницы, залитом ослепительным сиянием люстр, было свалено еще больше тюков и чемоданов. Пробираясь мимо них, супруги лицом к лицу столкнулись с бароном Штайнфельдом, который обыкновенно проводил больше времени в Бухаресте, чем в своем поместье в Бессарабии. До того Принглы видели его всего лишь раз и были удивлены, когда он обратился к ним. Ранее он казался им обаятельным человеком, но теперь в нем не было ни следа прежнего очарования. Покрасневшее, искаженное горем лицо, оскаленные зубы – казалось, что слова мучительно выпадают из него:

– Я потерял всё. Всё! Мое поместье, мой дом, яблоневый сад, серебро, мейсенскую утварь, обюссонские ковры[4]… вы и представить себе не можете, сколько всего. Видите все эти чемоданы? Людям повезло, они успели всё вывезти. Но я-то был здесь, в Бухаресте, так что потерял всё. Зачем вы, англичане, сражаетесь с немцами? Деритесь с большевиками. Объединитесь с немцами, это достойные люди, и вместе вы сможете одолеть этих русских свиней, которые всё у меня отняли…

Потрясенный произошедшей с бароном переменой, Гай не знал, что и сказать.

– Бессарабия еще не потеряна, – начала было Гарриет, но растерянно умолкла.

Барон разрыдался.

– Я даже собачку свою потерял, – произнес он сквозь слезы.

– Мне очень жаль, – сказала Гарриет, но барон поднял руку, заранее отказываясь от всякого сочувствия. Он нуждался в действии.

– Мы должны сражаться. Вместе мы уничтожим русских. Не будьте глупцами. Присоединяйтесь к нам – пока не слишком поздно.

На этой драматической ноте он распахнул дверь и вышел.

В вестибюле было пусто. Даже администратор ушел поглазеть на события на площади, но из соседнего зала доносилась английская речь.

В баре – в том самом знаменитом Английском баре – вплоть до предыдущего месяца заседали британцы и их компаньоны. Врагов сюда не пускали. Затем, в день падения Кале, в бар пришла толпа немецких чиновников, журналистов и дельцов и захватила его. Единственные англичане, присутствовавшие при этом, – Галпин и его приятель Скрюби – спасовали перед ликующей, бесцеремонной толпой и укрылись в гостиничном саду. Теперь они вернулись.

Галпин был одним из немногих журналистов, которые постоянно обитали в Бухаресте. Он работал на новостное агентство, жил в «Атенеуме» и редко покидал его, а чтобы быть в курсе происходящего, нанял румына, который охотился за новостями. Остальные журналисты в баре съехались из столиц соседних стран, чтобы освещать положение дел в Бессарабии.

Завидев Принглов, Галпин тут же принялся рассказывать, как он вошел в бар во главе новоприбывших и крикнул бармену: «Водки, товарищ!»

Неизвестно, как обстояло дело в действительности, но теперь он пил виски. Позволив Гаю угостить себя добавкой, Галпин глянул в сторону приунывших немцев, забившихся в угол, и поднял тост за объявленный ультиматум – «пощечину чертовым бошам». Очевидно, он воспринимал произошедшее как триумф Британии.

Гарриет подумала, что на самом-то деле поражение потерпели как раз страны-союзники. Они потворствовали румынскому захвату российской провинции в 1918 году, а теперь, в 1940-м, Россия потребовала эту провинцию обратно именно из-за их слабости.

Она попыталась заговорить об этом, но ее тут же перебил старый Мортимер Тафтон. Равнодушно глядя куда-то поверх ее головы, он отрезал:

– Парижская мирная конференция не признала аннексию Бессарабии.

Тафтон был видной фигурой на Балканах: в честь него, например, назвали улицу в Загребе. Считалось, что он чует, что должно произойти, и оказывается на месте событий заранее. Образованный, холодный человек, он намеренно держался так, чтобы окружающие трепетали перед ним, и, очевидно, привык, что к нему относятся с почтением, – но Гарриет было не так просто сбить с толку.

– Вы хотите сказать, что Бессарабия на самом деле не была частью Великой Румынии?

Ей удалось придать своему голосу уверенности. Тафтон, не желая снисходить до подобной дерзости, к тому же исходящей от женщины, равнодушно ответил: «Возможно» – и отвернулся.

Гарриет не поверила ему, но ей не хватало знаний, чтобы спорить, и она повернулась к Гаю в поисках поддержки. Тот заявил:

– Советский Союз не признал Бессарабию частью Румынии. Их притязания полностью оправданны.

Воодушевленный неожиданной популярностью страны, в которую он так верил, Гай добавил:

– Вот увидите, Россия еще выиграет для нас эту войну!

Тафтон хохотнул.

– Может, и выиграет, – сказал он, – да только не для нас.

Для журналистов это было уже слишком. Мысль о том, что Россия вообще может выиграть войну, тем более эту, казалась им чересчур нелепой. Один из присутствующих, бывавший в Хельсинки, стал подробно рассказывать о «финском фиаско». Потом Галпин заявил, что хваленая сила советского оружия – это блеф, и описал, как во время испанской войны его знакомый врезался в советский танк, а тот сложился, точно картонный.

– Чепуха, – заявил Гай. – Старая басня. С ней носились все халтурщики от журналистики, которые не знали, о чем писать.

Почувствовав, что его идеалы атакуют, он утратил всякую кротость и перешел к обороне. Для Гарриет его идеалы были чересчур политическими и безличными, но она готова была поддержать мужа. Однако Галпин всего лишь пожал плечами, всем своим видом демонстрируя, что ему всё это кажется неважным.

Не успел Гай снова заговорить, как в беседу вмешался Мортимер Тафтон, неготовый терпеть домыслы неопытных юнцов. Он изложил историю отношений России и Румынии, подчеркивая, что только влияние союзных стран помешало России поглотить Балканы. Россия, сказал он, восемь раз вторгалась в Румынию, если не считать ряда «дружественных оккупаций», которые до сих пор не забыли и не простили.

– Суть в том, – подытожил он, – что дружба России оказалась для Румынии куда разрушительнее, чем вражда остального мира.

– Это была царская Россия, – заметил Гай. – Советский Союз – совсем другое дело.

– Но нация-то та же. Взять хотя бы недавний пример оппортунизма.

Поймав на себе взгляд Тафтона – надменный, презрительный, Гарриет вознамерилась одержать над ним верх.

– Скажите, а кому бы отдали Бессарабию вы? – спросила она с улыбкой.

– Хм! – Тафтон отвернулся с такой гримасой, словно разжевал незрелую хурму, но затем смягчился и задумался над ее вопросом. – Россия, Турция и Румыния ругались из-за этой провинции больше пяти веков. Россия заполучила ее в 1812 году и держалась за нее вплоть до 1918-го. Надо сказать, что они владели ей дольше, чем кто бы то ни было, так что, если подумать… – Он сделал паузу, вновь хмыкнул и триумфально заявил: – Я бы отдал ее русским.

Гарриет улыбнулась Гаю, как бы отдавая все лавры ему, и Галпин кивнул, подтверждая их победу.

Узкое, смуглое лицо Галпина складками нависло над воротником рубашки. Облокотившись на барную стойку, он испытывал мрачное довольство от возвращения к привычному положению и то и дело оглядывался в поисках аудитории. Белки его глаз желтизной могли поспорить с виски в бокале. Желтое запястье, косточка на котором набухла так, что напоминала куриное яйцо, торчало из мятого рукава пепельно-серого костюма. Забытый мокрый окурок прилип к пухлой лиловой губе и покачивался, когда журналист говорил.

– Русские, конечно, полезли на рожон, затребовав Бессарабию после того, как Кароль объявил о верности гитлеровской Германии.

– Видимо, это объявление их и подстегнуло, – предположил Гай. – Они заявили свои требования, пока немцы не успели набрать здесь силу.

– Возможно, – с загадочным видом сказал Галпин. Он предпочитал строить теории самостоятельно. – Но всё же они полезли на рожон.

Он оглянулся на Тафтона в поисках одобрения, а получив его, хмыкнул, словно соглашаясь с самим собой, и продолжил:

– Если немцы на них нападут, я русским и десяти дней не дам.

Пока они обсуждали военный потенциал России, в который верил только Гай, к ним подобрался какой-то неопрятный человечек в сером, прижимающий к груди фетровую шляпу, и толкнул Галпина. Это был его агент, который зарабатывал тем, что вынюхивал новости и продавал одну их версию немецким журналистам в «Минерве», а другую – англичанам в «Атенеуме».

Галпин нагнулся, и агент что-то зашептал ему на ухо. Галпин с интересом его выслушал. Все надеялись узнать, в чем дело, но журналист не спешил. С сардонической ухмылкой он вытащил пачку засаленных купюр и выдал агенту сумму, которая в пересчете равнялась шести пенсам. Тот благоговейно принял гонорар. Галпин оглядел собравшихся.

– Долгожданные вести прибыли, – сказал он наконец.

– Какие же? – нетерпеливо спросил Тафтон.

– Фюрер попросил Кароля уступить Бессарабию.

– Ха! – воскликнул Тафтон, всем своим видом демонстрируя, что этого он и ожидал.

– Пришло требование? – спросил компаньон Галпина Скрюби.

– Не просто требование, – ответил Галпин. – Это приказ.

– Значит, решено, – мрачно сказал Скрюби. – Что ж, потасовки не будет?

Тафтон фыркнул.

– Румыния в одиночку против России? Никоим образом. Единственной их надеждой была поддержка Германии. Но Гитлер не хочет воевать с Россией – во всяком случае, за Бессарабию.

Покончив с выпивкой, журналисты пошли к телефонам. Никто не торопился. Новости были плохие. Румыния сдавалась без боя.

Выйдя на улицу, Принглы были поражены тишиной. Все уже знали о приказе Гитлера, но никакого протеста не последовало. Если кто-то и выразил свое недовольство, оно уже стихло. Атмосфера была вялая. Перед дворцом всё еще стояло несколько человек, словно надеясь на что-то, но большинство молча разошлись, признав, что уже ничем не поможешь.

После долгих часов ожидания эти новости, казалось, принесли не только разочарование, но и облегчение. Как бы то ни было, жизнь в Бухаресте могла продолжиться. Не было нужды идти сражаться.

На следующий день газеты постарались представить произошедшее в наилучшем свете. Румыния согласилась уступить Бессарабию и Северную Буковину, сообщили они, но Германия обещала, что после войны все провинции будут возвращены. Пока что страна подчинилась приказу фюрера и пожертвовала собой, чтобы сохранить мир в Восточной Европе. Это была моральная победа, и офицерам, выводящим солдат с потерянных территорий, следовало держаться гордо.

Флаги приспустили. Кинотеатрам приказали закрыться на три дня в знак всеобщего траура. Прошли слухи, что румынские офицеры, хлынувшие на юг, побросали своих людей, оружие и даже свои семьи в ходе панического отступления перед русскими. К концу июня Бессарабия и Северная Буковина отошли Советскому Союзу.

Когда Принглы пришли в Английский бар в следующий раз, Галпин заявил:

– Вы понимаете, что теперь до русской границы меньше ста двадцати миль? Эти ублюдки могут оказаться тут в мгновение ока!

2

Гарриет надеялась, что после окончания семестра они смогут отправиться куда пожелают. Ей хотелось сбежать отсюда, пусть даже на несколько недель, – и от городских тревог, и от нестабильности. Ей даже думалось, что они могли бы совсем уехать из Румынии. От Констанцы до Стамбула ходили лодки, а из Стамбула можно было попасть в Грецию. Воодушевленная, она рассказала о своих планах мужу, но тот ответил:

– Боюсь, я сейчас не могу уехать. Инчкейп попросил меня устроить летнюю школу. Да и вообще, он считает, что нам сейчас нельзя покидать страну. Это произведет дурное впечатление.

– Нельзя же оставаться на лето в Бухаресте!

– В этом году можно. Люди боятся уезжать. Вдруг что-то случится, и они не смогут вернуться? Между прочим, ко мне записалось уже двести студентов.

– Румын?

– Есть и румыны. Много евреев. Они очень лояльны.

– Дело не только в лояльности. Они хотят сбежать в англоговорящие страны.

– Сложно их в этом винить.

– Я их и не виню, – сказала Гарриет, которой на самом деле очень хотелось обвинить хоть кого-нибудь. Возможно, самого Гая.

Узнав мужа поближе, она стала смотреть на него критически. Десять месяцев назад, когда они только поженились, она принимала его безоговорочно, видя в нем исключительно добродетели. Когда Кларенс назвал Гая святым, Гарриет и в голову не пришло запротестовать. Возможно, она бы не стала протестовать и сейчас, но теперь ей было ясно: по крайней мере частично эта святость была замешена на человеческих слабостях.

– Что-то мне не верится, будто эту школу задумал Инчкейп, – сказала она. – Его уже не интересует ваша кафедра. Мне кажется, ты сам всё устроил.

– Мы договорились с Инчкейпом. Он тоже считает, что нехорошо летом отдыхать, пока другие сражаются.

– А чем займется сам Инчкейп? Помимо того, что будет сидеть в Бюро и читать Генри Джеймса?

– Он уже немолод, – сказал Гай, отказываясь принимать критику как в свой адрес, так и в адрес своего начальника. С тех пор как Инчкейп, будучи профессором, возглавил Британское бюро пропаганды, Гай руководил английской кафедрой с помощью трех пожилых дам, бывших гувернанток, и Дубедата, учителя младшей школы, которого привела на Балканы война. Энтузиазм Гая не угасал, и он делал куда больше, чем от него ожидали; но командовать им было невозможно. Он делал что хотел, и двигало им, подозревала Гарриет, стремление хоть как-то контролировать окружающую действительность.

Во время падения Франции он полностью погрузился в постановку «Троила и Крессиды». Теперь их румынские знакомые стали избегать их, и он занялся своей летней школой. Он не просто будет слишком занят, чтобы заметить их одиночество, – у него не хватит времени даже подумать об этом. Ей хотелось обвинить его в эскапизме, но ведь он, судя по всему, готов смотреть в лицо в опасности, готов стать мучеником. Это ей хотелось сбежать отсюда.

– И когда начинается эта школа?

– На следующей неделе.

Он рассмеялся над ее недовольством и приобнял ее:

– Не смотри так мрачно. До осени обязательно куда-нибудь выберемся. В Предял[5], например.

Она согласно улыбнулась, но, оставшись в одиночестве, тут же направилась к телефону. Она нуждалась в утешении и позвонила единственной знакомой англичанке своего возраста – Белле Никулеску, обычно ничем не занятой и всегда готовой поболтать. Тем утром, однако, Белла сказала, что не может говорить, что наряжается к обеду, и пригласила Гарриет зайти потом на чай.

Дождавшись пяти часов, Гарриет отважилась нырнуть в уличную жару. В это время здания уже начали отбрасывать небольшую тень, но на бульваре Брэтиану, где жила Белла, все дома снесли, чтобы возвести многоквартирные высотки, однако до войны успели построить всего несколько. Среди выжженных пустырей не было никакого укрытия от зноя.

Летом здесь ночевали нищие и безработные крестьяне, и под палящими лучами солнца из пропитанной мочой земли выпаривался своеобразный аромат – мутный, сладковатый, переменчивый.

Дом Беллы возвышался над бульваром, словно корабль. Один из нищих смастерил у его подножия хижинку, где торговал овощами и сигаретами. Дремавшие в тени хижины попрошайки при виде Гарриет попытались подняться и что-то неубедительно заныли. Один из них оказался знакомым: она встретила его в свой первый день в Бухаресте. Тогда скандальный и настырный бродяга предъявил ей свою изъязвленную ногу и отказался довольствоваться предложенной милостыней. В те времена она боялась нищих, особенно этого. После трехдневного путешествия к восточной границе Европы она увидела в нем дурное предзнаменование своей судьбы, ожидавшей ее в этом странном полувосточном городе, куда привело ее замужество.

Гай тогда сказал, что ей придется привыкнуть к нищим, и в некотором роде она действительно привыкла. Она даже смирилась с этим конкретным бродягой – а он смирился с ней и принял несколько мелких монет, которые получил бы от любой румынки, с неудовольствием, но без протеста.

Запахи бульвара не проникали в дом, воздух в котором кондиционировался. Попав в эту прохладную, дистиллированную атмосферу, Гарриет ощутила, как в голове у нее проясняется, и с нежностью подумала о Белле, на компанию которой могла рассчитывать на протяжении всего этого пустого лета. Она с удовольствием предвкушала их встречу, но стоило ей войти в гостиную, как стало ясно: что-то не так. Было настолько очевидно, что ей не рады, что она замерла в дверях.

– Садитесь же, – раздосадованно сказала Белла, как будто Гарриет допустила бестактность, ожидая приглашения.

Присев на краешек голубого дивана, Гарриет заметила:

– Здесь такая чудная прохлада. На улице, кажется, жарче прежнего.

– Что ж вы хотели? Сейчас июль.

Белла позвонила в колокольчик и нетерпеливо уставилась на дверь, словно не зная, что еще сказать гостье.

Вошли служанки: одна с чаем, другая с пирожными. Белла наблюдала за ними, недовольно хмурясь. Гарриет растерянно молчала, не зная, о чем говорить. Вдруг ее взгляд упал на вечернюю газету, которая лежала рядом. Когда девушки вышли, она заметила:

– Значит, суд над Дракером всё же состоится?

Белла склонила голову.

– Как по мне, пусть хоть сгниет там. Притворялся, что поддерживает Британию, но курс держал в пользу Германии. Многие считают, что его банк разрушал страну.

Она говорила раздраженно, но напыщенно, и Гарриет вспомнилось их первое чаепитие, когда Белла, подозревая в ней не то богатство, не то знатное происхождение, пыталась поразить гостью своей светскостью. Постепенно, однако, Белла успокоилась и продемонстрировала горячую любовь к сплетням и скабрезностям, и Гарриет в своем одиночестве привязалась к ней. Теперь же ее подруга восседала в неестественной позе, словно классическая статуя, вновь укрывшись за своим лучшим чайным сервизом. По неизвестной причине они вновь вернулись к тому, с чего начинали.

– Я один раз встречалась с Дракером, – сказала Гарриет. – Его сын учился у Гая. Очень гостеприимный человек, очень обаятельный.

Белла хмыкнула:

– Семь месяцев в тюрьме вряд ли пошли на пользу его обаянию!

Ей так хотелось продемонстрировать свою осведомленность, что она устроилась поудобнее и многозначительно кивнула.

– Как и все красавцы, он был большим бабником. Это его и сгубило. Если бы Мадам не сочла его легкой добычей, то не попыталась бы выманить у него нефть. Его отказ она восприняла как личное оскорбление. Пришла в ярость. Как и любая женщина. Поэтому она нажаловалась Каролю, а тот увидел шанс получить его деньги и выдумал это обвинение в незаконном обороте валюты. Дракера арестовали, а его семья сбежала.

Гордая своим изложением истории падения Дракера, Белла расплылась в улыбке. Почувствовав, что атмосфера смягчилась, Гарриет спросила:

– Как вы думаете, что с ним теперь будет?

– Его сочтут виновным, тут и думать нечего. Нефти он лишится, конечно, но у него припрятано немало средств в Швейцарии. Кароль не может до них добраться, так что если Дракер отдаст эти деньги, то легко отделается. Румыны не звери, знаешь ли.

– Но Дракер не может отдать эти деньги, – сказала Гарриет. – Они записаны на сына.

– Кто вам это сказал? – резко спросила Белла, и Гарриет пожалела, что вообще заговорила: она не могла раскрыть свой источник информации.

– Где-то слышала. Гай был очень привязан к Саше. Хотел узнать, что с ним.

– Он наверняка сбежал вместе с семьей.

– Нет. Его забрали, когда арестовали отца, но он не в тюрьме. Никто не знает, где он. Просто исчез.

– Надо же!

Белла привыкла выступать авторитетом по всем румынским вопросам, и рассуждения подруги тут же ей прискучили. Почувствовав это, Гарриет решила заговорить о том, что всегда вызывало интерес Беллы.

– Как поживает Никко?

Как и большинство румын, Никко состоял на военной службе и часто уезжал. Его свобода покупалась на деньги Беллы.

– Его снова вызвали, – мрачно сказала она. – Все перепугались из-за Бессарабии.

Раньше Гарриет услышала бы эту новость еще с порога, и Белла жаловалась бы битый час.

– А где он сейчас?

– На венгерском фронте. Чертова линия Кароля, – не то чтобы там была какая-то линия, конечно. Очень она поможет, если придут мадьяры.

– Но вы же сможете его вызволить?

– Ну конечно. Придется снова раскошелиться.

Белла вновь умолкла, и Гарриет, чтобы хоть как-то поддержать беседу, заговорила о том, как изменилось отношение румын к англичанам.

– Они ведут себя с нами как с врагами. Причем врагами поверженными, жалкими.

– Не замечала такого, – ответила Белла сухо. – Но я, конечно, в ином положении.

Последовало долгое молчание. Гарриет утомили попытки достучаться до Беллы, и она сказала, что хочет пройтись по магазинам. Казалось бы, Белла должна была испытать облегчение, но вместо этого подруга посмотрела на Гарриет встревоженно, словно между ними остался какой-то нерешенный вопрос.

Они вышли в холл, и Гарриет в качестве последней попытки предложила, как обычно, выпить кофе в «Мавродафни».

– Может быть, завтра утром?

Белла ухватилась своей пухлой белой рукой за нитку жемчуга и уставилась на клетчатый мраморный пол.

– Не знаю, – сказала она, трогая черный квадрат носком белой туфельки. – Всё сложно.

Зная, что у Беллы нет никаких дел, Гарриет нетерпеливо спросила:

– Что здесь сложного? Что происходит, Белла?

– Ну… – Белла сделала паузу, задумчиво водя туфелькой. – Я же англичанка, замужем за румыном. Мне надо быть осторожной. Надо же думать о Никко.

– Ну разумеется.

– Мне кажется, нам лучше не появляться в «Мавродафни» вместе. И звонки пока что лучше прекратить. Мой телефон могут прослушивать.

– Это невозможно. Здесь же британская телефонная компания.

– Но там работают румыны. Вы не знаете эту страну так, как знаю ее я. Любой предлог – и они арестуют Никко, просто чтобы получить за него выкуп. Так вечно происходит.

– Мне не кажется… – начала Гарриет и умолкла, видя, как жалобно смотрит на нее Белла. – Но мы же как-нибудь повидаемся?

– Обязательно, – кивнула Белла. – Обещаю. Но мне надо быть осторожной. Зря я играла в «Троиле». Это было своего рода декларацией.

– Чего? Того, что вы англичанка? Все и так это знают.

– Я бы не была так уверена. – Белла отодвинула ногу. – Румынский у меня почти идеальный. Все так говорят.

Она подняла порозовевшее лицо и с вызовом уставилась на Гарриет.

Полгода и даже три месяца назад Гарриет отнеслась бы к этим страхам с презрением, но теперь ей стало жаль Беллу. Возможно, скоро англичане будут вынуждены уехать, и Белла останется здесь без единого соотечественника. Она вынуждена готовиться к этому времени. Гарриет коснулась ее руки:

– Понимаю. Не беспокойтесь, вы можете мне доверять.

Белла смягчилась, выпустила бусы и накрыла руку Гарриет своей.

– Я обязательно к вам зайду, – сказала она. – Вряд ли меня кто-то заметит. Не могут же они лишить меня друзей.

3

Тем же вечером супруги по пути в парк Чишмиджиу встретили Кларенса Лоусона.

Кларенс был не из чиновников: Британский совет направил его на английскую кафедру местного университета, а когда началась война, он вместе с Инчкейпом перешел в Бюро пропаганды. Когда работа – или, вернее, отсутствие работы – прискучила ему, он занялся помощью полякам и организовал вывоз интернированных польских солдат.

– Мы собираемся выпить в парке, – сказал ему Гай. – Присоединитесь?

Кларенс был таким же высоким, как и Гай, но заметно более тонким. Печально ссутулившись, он обдумывал это предложение, с сомнением отирая узкое лицо рукой.

– Не знаю, получится ли… – ответил он и чуть отклонился, словно его уже манили куда-то срочные дела.

– Ну давайте, Кларенс, – подбодрила его Гарриет. – Прогулка пойдет вам на пользу.

Кларенс искоса глянул на нее и что-то пробормотал о работе. Гарриет рассмеялась. Прекрасно понимая, что его тянет к ней, она взяла его под руку и повела по Каля-Викторией.

– Ну ладно, ладно, – протянул он, – только ненадолго.

Они шли сквозь толпу, которая явно смирилась с потерей Бессарабии и пребывала в прекрасном настроении. Гарриет уже привыкла к тому, как быстро оправляется от несчастий этот народ, переживший восемьсот лет притеснений и более дюжины завоеваний. Теперь люди выглядели чуть ли не довольными.

– Они как будто что-то празднуют, – заметила она.

– Может, и так, – ответил Кларенс. – Новый кабинет отказался от англо-французской гарантии. Новый министр иностранных дел раньше возглавлял «Железную гвардию». Поэтому теперь они определились. Всецело преданы Гитлеру и ждут его защиты. Думают, что худшее уже позади и… – он показал на заголовок в газете Bukarester Tageblatt[6], который гласил: «FRIEDEN IM HERBST»[7], – что с войной тоже покончено.

У ворот парка он остановился, бормоча, что ему в самом деле пора, но Принглы двинулись дальше, не обращая внимания на его слабые возражения, и он пошел за ними следом.

Войдя с модных улиц в немодный парк, они из суматохи переместились в атмосферу покоя. Уличный шум стих, тишину нарушало только шипение оросителей. В воздухе сладко пахло мокрой землей. Здесь было всего несколько крестьян, которые восхищались tapis vert[8]. В такую жару цвели только канны, и в их пылающих алых и желтых цветках отражалось закатное небо.

Под каштанами у пруда, как обычно, скромно стояли торговцы рахат-лукумом и кунжутным печеньем. По небольшому пирсу можно было пройти к кафе, где обычно сидели приказчики и мелкие клерки. Здесь Гай договорился встретиться со своим другом Дэвидом Бойдом.

Пройдя по неверным доскам на искусственный островок, Гарриет увидела, что Дэвид уже сидит за столиком вместе с еврейским экономистом по фамилии Кляйн.

Гай и Дэвид познакомились в 1938 году, когда оба впервые приехали в Бухарест. Дэвид, изучавший балканскую историю и языки, хотел увидеть Румынию. Следующей зимой он вернулся: его отправили в Британскую миссию в качестве специалиста по румынским делам. Будучи ровесниками, Гай и Дэвид были похожи и внешне; кроме того, оба верили, что марксизм – единственное спасение для пострадавшей от неумелого феодального правления Восточной Европы.

Завидев супругов, Кляйн вскочил на ноги и двинулся к ним с распростертыми объятиями. Принглы лишь дважды виделись с ним, тем не менее Гай, словно обрадованный медведь, тут же сгреб коренастого розовощекого человечка в охапку, и они любовно похлопали друг друга по спине. Наблюдая за этим приветствием, Дэвид ухмыльнулся.

Когда Кляйна отпустили, он восторженно повернулся к Гарриет, чтобы поприветствовать и ее. При этом он залился румянцем до самой лысины.

– И госпожа Прингаль! – воскликнул он. – Ну до чего же хорошо!

Он попытался присоединить ко всеобщему ликованию и Кларенса, но тот отшатнулся, неловко улыбаясь.

– Как хорошо, ну как хорошо! – повторял Кляйн, приглашая Гарриет занять его место у перил.

Вечер был жаркий. Гай нес свой хлопковый пиджак в руке и даже небрежно закатал рукава рубашки, что среди румын считалось крайне неприличным. Завсегдатаи кафе – потрепанные, потные и недалеко ушедшие от своих крестьянских предков – застегнули темные костюмы на все пуговицы, чтобы продемонстрировать свою респектабельность. Они смотрели на Гая неодобрительно, но Кляйн тоже снял пиджак, выставив на всеобщее обозрение подтяжки и стальные браслеты, придерживавшие рукава его полосатой рубашки. Выпростав галстук из-под воротничка, он со смехом сказал:

– В этой стране не принято раздеваться, но здесь-то какая разница?

Меж тем Дэвид, который ранее встал в знак приветствия, опустился обратно на стул, словно желая намекнуть, что пора уже покончить с любезностями и возобновить серьезный разговор. Новоприбывшим нашли стулья. Наконец все расселись.

Льняной костюм, подсевший от стирки, только подчеркивал грузность Дэвида. Его смуглое лицо блестело от пота. Поправив очки на мокром носу, он обратился к Кляйну:

– Так что вы говорили…

Призванный к порядку Кляйн оглядел собравшихся и сообщил:

– Вам следует знать, что Антонеску угодил в тюрьму.

– За то, что снова сказал правду? – спросил Дэвид.

Кляйн с ухмылкой кивнул.

Гарриет не знала, чем Дэвид занимался в Миссии, а Гай, если и знал, держал эту информацию при себе. Дэвид часто уезжал из Бухареста. Он говорил, что отправляется наблюдать за птицами в дельте Дуная.

Инчкейп утверждал, что как-то раз в Брашове[9] встретил Дэвида в обличье греческого православного священника. Инчкейп поздоровался и спросил, какого черта тот так вырядился, но Дэвид прошел мимо, провозгласив: «Procul, o procul este, profani!»[10] Неизвестно, была ли эта история – и ее подразумеваемое толкование – правдой, но Дэвид, специализировавшийся на истории Балкан, регулярно демонстрировал глубокие познания о происходящем в Румынии. Часть информации он получал от своих доверенных лиц, одним из которых был Кляйн.

– Такая история! – сказал тем временем Кляйн и заказал еще одну бутылку вина. Пока вино разливали, он молчал, не отрывая взгляда блестящих глаз от бокалов. Когда официант ушел, он продолжил: – Кто я такой? Всего лишь незаконный иммигрант, которого выпустили из тюрьмы, чтобы он послужил правительству. Что я могу знать? С чего им меня бояться? Кляйн, говорят мне, ты просто глупый еврей.

– Но что послужило причиной ареста Антонеску? – нетерпеливо перебил его Дэвид.

– Ах, ареста! Как вам известно, он был во дворце в ночь ультиматума. Попросил аудиенции короля, но ему было отказано. Урдэриану не пустил его. Они подрались. Вы же слышали об этом? Да, подрались, прямо во дворце. Жуткий скандал.

– И за это его арестовали?

– Не за это, нет. Вчера его вызвал сам король. Опасаясь, что чувства не дадут ему говорить свободно, Антонеску написал письмо. Ваше величество, написал он, наша страна рушится. А я ведь говорил, что эта страна рухнет. Помните? Я сравнил Румынию с человеком, который получил крупное наследство, но по глупости промотал его.

– Что еще написал Антонеску? – вмешался Кларенс, и, заслышав его медленный низкий голос, Кляйн удивленно обернулся. Обрадованный присоединением Кларенса к беседе, он продолжил:

– Антонеску написал: «Ваше величество, я молю Вас спасти наш народ» – и попросил короля избавиться от своих ложных друзей. Прочитав это письмо, король немедленно отдал приказ об аресте. Для Урдэриану это большая победа.

В голосе Кляйна звучало сожаление, и Гай спросил:

– Какая разница? Урдэриану жулик, но Антонеску – фашист.

Кляйн выпятил нижнюю губу и покачал головой.

– Это правда, – сказал он. – Антонеску поддерживал «Железную гвардию», но он в своем роде патриот. Стремится покончить с коррупцией. Нельзя сказать, как он повел бы себя, придя к власти.

– Стал бы очередным диктатором, – заявил Гай.

Разговор перешел на критику королевской диктатуры.

– У короля есть свои недостатки, но его нельзя назвать бесчувственным, – неожиданно заметил Кларенс. – Узнав о потере Бессарабии, он расплакался.

– Рыдал над съеденными устрицами – над теми, которых пришлось выплюнуть, – вставил Дэвид, ухмыляясь собственному остроумию.

– Кто угодно может заплакать, – заметила Гарриет. – В Румынии это ничего не значит.

Кларенс оскорбленно взглянул на нее и, отодвинувшись от своих жестокосердных соседей, протянул:

– Я бы не был так в этом уверен.

Последовало всеобщее молчание, после чего он добавил:

– Это наш единственный друг. Когда пробьет его час, нам придется бежать – и это если повезет.

– Это так, – согласился Дэвид, – и мы сами в этом виноваты. Если бы мы защищали страну от короля, а не короля от страны, положение дел было бы совсем иным.

Кляйн вытянул свои пухлые ручки и ослепительно улыбнулся.

– Я же говорил, что, если вы останетесь, будет очень интересно. Вы еще и половины не видели! Новое правительство уже решило нормировать выдачу мяса и бензина!

Все потрясенно уставились на него, а он закинул голову и расхохотался.

– Новое правительство! Я в жизни так не смеялся. Сначала они отказались от англо-французской гарантии. Это было просто; всем кажется, что главное уже позади. Но чем же заняться теперь? Одному пришла в голову идея. Давайте, говорит, закажем каждому большой стол, вращающийся стул, шикарный ковер! Все согласны. Потом встает новый министр иностранных дел. Он был никем, а теперь стал большим человеком. Вызывает меня и велит сделать ему список румынских поэтов. Я кланяюсь и спрашиваю: в каком порядке? Иногда, мол, такой список составляют по принципу литературной значимости. Так наивно! Так субъективно! Почему бы не расположить их по росту, весу, по году военной службы? Хорошо, говорит министр, сделай список по году военной службы. Я предложил, чтобы эти поэты написали стихи во славу великого лидера «Железной гвардии» Кодряну, который умер, но дух его живет среди нас. «Господин премьер-министр, что вы об этом думаете?» Тот что-то мямлит. Что ему сказать? Кодряну ведь был врагом короля. «Мое мнение, – повторяет он, – мое мнение» – и тут замечает меня. Кляйн, спрашивает он, какое у меня мнение? Вы считаете, что это хорошая идея, господин премьер-министр, отвечаю я.

Истории Кляйна следовали одна за другой. Все прочие рады были предоставить ему сольную партию.

Закат угасал. На перилах вокруг кафе зажглись разноцветные электрические лампочки. Последний розовый мазок окрасил западную часть неба, отразившись в оливковой толще воды. Гарриет смотрела на деревья на другом берегу: в темноте они словно сгущались, мрачные и значительные, будто на старом гобелене.

– На днях, – продолжал Кляйн, – его величество вошел и заявил, что решил, мол, продать стране свой летний дворец в Добрудже[11]. Это будет подарок народу, поэтому он просит за него всего миллион миллионов леев. «Но когда Болгария захватит Добруджу, они заберут и летний дворец», – воскликнул премьер-министр. «Что?! – восклицает король. – Вы что, предатель? Болгарии никогда не достанется наша Добруджа! Мы будем сражаться до последнего румына! Я сам поведу их в бой на своем белом коне!» Все вскакивают и аплодируют, а потом поют национальный гимн, а потом понимают, что им теперь предстоит купить дворец за миллион миллионов.

Смеясь вместе со всеми, Гарриет неотрывно смотрела на озеро, откуда доносилось поскрипывание уключин и плеск воды. Она опустила взгляд на кремовую прибрежную пену, в которой плавали ветви бузины, плоские и кружевные: лодочники выуживали их из воды и выбрасывали. Откуда-то донесся аромат левкоев и так же бесследно растворился в воздухе. По радио звучал «Туонельский лебедь»[12], навевая мысли о какой-то зеленой северной стране, где в озерах отражается серебристое небо. У нас есть всё, что нужно для покоя, подумала она; и вместе с тем, сидя здесь, болтая и смеясь, они вместе со всем городом пребывали в непрестанном нервном напряжении.

Ей вспомнилась Англия и последний взгляд, брошенный на бесконечные белые холмы, на белесо-голубое небо и искристое море, терзаемое ветром. Этот пейзаж должен был взволновать их, заставить сожалеть о содеянном, но они повернулись к нему спиной, предвкушая перемены и ожидавшую их совместную жизнь. Гай обещал, что они вернутся домой на Рождество. Если бы их спросили, чего они ждут от жизни, они ответили бы: «Чего угодно». Частью этой жизни были постоянные перемены и туманное будущее. Ей меньше всего на свете хотелось оседлой жизни в единственном городе. Теперь же ее мнение переменилось. Ей недоставало стабильности.

– …И тут новый премьер-министр выступил с речью. – Кляйн поднял руку и торжественно оглядел их. – «Настало время по-настоящему важных вопросов, – сказал он. – Не пристало волноваться о мелочах…» – и тут же умолк. Показывает на что-то у себя на столе. Глаза так и мечут огонь. «Сигареты! – восклицает он. – Пастилки, минеральная вода, таблетки от несварения, аспирин, Августа! Пойди сюда немедленно! Сколько раз тебе повторять, что должно быть у меня на столе? Где аспирин? Так вот, я продолжу. Настало время великих дел…»

Цыганка-цветочница в пышном шифоновом платье цвета резеды подошла к столу, положила перед Дэвидом несколько тугих букетиков бузины и молча протянула руку. Он отодвинул цветы и велел ей уходить. Она застыла на месте, молча, словно усталая лошадь, довольная передышкой, и продолжала тянуть руку. Если бы они не обращали на нее внимания, она бы так и простояла всю ночь.

– Ради всего святого! – неожиданно вспылил Дэвид и сунул ей несколько леев, после чего застенчиво, с иронической улыбкой пододвинул цветы к Гарриет.

В парке стемнело. В начале лета его освещали, но, когда Париж пал, фонари выключили и больше не включали. Лодки стягивались к кафе, которое напоминало светящийся остров. Несмотря на всю непритязательность этого заведения, у него были свои правила. Сюда не пускали лиц в крестьянской одежде, но зато им дозволялось нанимать дешевые старые лодки. Остановившись на самом краю круга света, лодочники с завистливым уважением наблюдали за посетителями в городских нарядах.

– И тогда премьер-министр говорит: «Вот отчет, но его нельзя показывать герру Дорфу, понимаете?» Секретарь пишет на отчете: «Не показывать герру Дорфу». Дверь открывается, и входит герр Дорф. Секретарь прижимает отчет к груди. Он скорее умрет, чем расстанется с ним! Но что же говорит премьер-министр? «Нет, – говорит он, – надо показать отчет Дорфу. Я всегда играю в открытую».

Гай расхохотался, и тут лодочники поняли, что перед ними иностранцы. Такой шанс нельзя было упускать. Взявшись за весла, они подплыли поближе. Один из них начал выделывать простенькие акробатические трюки, после чего кое-как встал на руки. Остальные нетерпеливо наблюдали за англичанами. Когда с акробатикой было покончено, они запели печальную песенку, после чего стали застенчиво просить подаяния. Гарриет единственная видела это представление и бросила им несколько монет. Они еще покрутились неподалеку, надеясь на добавку, но не осмеливаясь просить, после чего наконец уплыли.

Разговор перешел на дело Дракера. Именно Кляйн разузнал для Гая то немногое, что удалось выяснить об исчезновении Саши Дракера. Пока его расспрашивали о суде, он гримасничал, отвечая, что его не слишком интересует этот Дракер, который «хорошо жил, а теперь ему уже не так хорошо».

– Немцы защитят его? – спросил Гай.

Кляйн покачал головой.

– Он вел дела с Германией, – заметил Кларенс. – Не расценят ли этот суд как жест, направленный против Германии?

Кляйн рассмеялся.

– Может, и жест, да только не против Германии. Они пытаются показать, что Румыния по-прежнему свободная страна. Румыны не боятся привлечь богатого банкира к ответу на глазах у всего мира. К тому же суд отвлекает людей. Они уже не думают о Бессарабии. Но что с того немцам? Дракер им уже не нужен. Ах, госпожа Прингаль! – Он наклонился к ней, и розовый свет окрасил его щеку. – Я был прав, не так ли? Я же говорил, что если вы останетесь, то увидите всё самое интересное. Всё чаще приходится откупаться от Германии едой. Поверьте мне, придет день, и это, – он указал на блюдца с овечьим сыром и оливками, которые подали с вином, – будет настоящим пиром. На ваших глазах вершится история, госпожа Прингаль! Останьтесь – и вы увидите, как умирает страна.

– А вы сами останетесь? – спросила она.

Он снова рассмеялся – возможно, смех был для него единственным возможным ответом на происходящее в жизни; но ей впервые пришло в голову, что, возможно, это смех человека не вполне психически здорового.

– Вы можете здесь остаться? – серьезно спросил Дэвид. – Это безопасно?

Кляйн пожал плечами.

– Сомневаюсь. Прежние министры говорили мне: «Кляйн, ты еврей и жулик, сведи-ка нам бюджет» – и шутили со мной. Но новые люди уже не шутят. Когда я стану не нужен им, что со мной сделают?

– Вам бывает страшно? – спросила Гарриет.

– Постоянно, – рассмеялся Кляйн, взял Гарриет за руку и уставился на нее. – Возможно, вам не следует задерживаться тут слишком надолго.

Час спустя Кларенс всё еще сидел с ними, хотя после своей реплики при обсуждении суда над Дракером больше не произнес ни слова. Когда они покинули кафе, он пропустил Гая, Дэвида и Кляйна вперед и задержался, надеясь, что Гарриет пойдет рядом с ним. Они почти не виделись с тех пор, как на вечеринке в честь постановки «Троила и Крессиды» он предложил ей вместе вернуться в Англию, а она не восприняла его всерьез. Теперь, судя по всему, с дружбой было покончено, и тут оказалось, что Гарриет ее недостает. Пока все говорили наперебой, она обычно молчала: в отличие от Гая, она не любила выступать на публике. Однако наедине с кем-то она охотно разговаривала, а поскольку сама в детстве пережила развод родителей, то невольно сочувствовала Кларенсу, детство которого было ужасным. Ей не хотелось разделять его недоверие к миру. Она дразнила его, высмеивала, но вместе с тем симпатизировала ему. Теперь же чувствовала, что он обратил свое недоверие против нее. Кларенс винил ее в том, что она поощряла его, а потом отвергла. Возможно, так и было. Они молча прошли под каштанами, обходя крестьян, которые устроились здесь на ночь, и повернули на дорожку под благоухающими деревьями. Прохладный влажный воздух расцвечивали ароматы невидимых цветов.

Чтобы разговорить Кларенса, она спросила, много ли у него работы, хотя знала, что ее крайне мало.

– Нет, – мрачно ответил он и надолго умолк. – Я вообще не знаю, что здесь делаю. С самого Дюнкерка Бюро словно замерло. Инчкейпу всё равно, конечно. Он мало этим занимался. Что нам было пропагандировать, кроме эвакуации с Нормандских островов и потери Европы?

Он горько рассмеялся.

– А как поляки?

– Практически все уехали. Я сам лишил себя работы.

– Так почему бы вам не вернуться в университет? Гаю нужна помощь.

Кларенс вздохнул. Она легко могла представить выражение виноватой тоски на его лице.

– Ненавижу преподавать. А со студентами мне скучно до зевоты.

– Так что вы будете делать?

– Не знаю. Попробую заняться дешифровкой в Миссии.

– Я думала, вы презираете Миссию и всех ее сотрудников.

– Надо же чем-то заняться.

Шагая по узкой дорожке, Кларенс старательно выдерживал дистанцию между ними, неубедительно изображая отчуждение. Гарриет так хотелось отвлечься хоть чем-то, что она готова была первой сделать шаг навстречу, однако она сдержалась. Такой романтик, как он, никогда не удовлетворился бы банальной дружбой, которую единственную она могла ему предложить.

Они подходили к воротам. С дороги уже доносился шум. Кларенс замедлил шаг. Теперь, когда он наконец заговорил, ему не хотелось покидать безопасное пристанище и выходить на улицу, где все вечно толкаются и перебивают.

Он вновь вздохнул, повторил: «Не знаю!» – и принялся блуждать по метафизическим эмпиреям, где обитали самобичевание и самоуничижение.

– Насколько проще, должно быть, живется, если в человеке есть та крохотная мелочь, которая делает его скорее маниакальным, нежели депрессивным!

– Вы думаете, всё дело в химии?

– Разве нет? Что мы такое, как не простое сочетание элементов?

– Нечто большее, на мой взгляд.

Не желая оставлять частную тему ради общей, он продолжал:

– Правда кроется в том, что я всю жизнь чем-то недоволен. От этого я и умру. Впрочем, я уже умираю. Когда уходит желание жить – это начало смерти.

– Все мы умираем, – нетерпеливо бросила Гарриет.

– Некоторые очень даже живы – посмотрите хотя бы на Гая.

Они оба взглянули на Гая, белая рубашка которого мелькала где-то впереди. До них донесся его голос. Он оседлал любимого конька: страдания крестьян, страдания всего мира. Страдания, которые продолжатся и после того, как не станет самого Гая, подумала Гарриет. Услышав слово «Россия», она улыбнулась.

Кларенс тоже услышал его и неодобрительно спросил, словно раньше никогда не думал об этом:

– А откуда вообще у него такая любовь к России?

– Видимо, ему нужно во что-то верить. Отец его был старомодным радикалом. Гая вырастили свободомыслящим, но темперамент у него религиозный. Поэтому он верит в Россию. Очередной домик для детей где-то в голубом небе.

– Именно это психологи называют бунтующим сыном бунтующего отца, – заметил Кларенс.

Эта мысль оказалась для Гарриет внове. Она готова была обдумать ее позднее, но ей неприятно было слышать, что Кларенс так легко налепил на Гая ярлык.

– Всё гораздо сложнее, – ответила она.

Возможно, всё действительно было сложнее. В детстве Гая фабрики и шахты бездействовали, и большинство известных ему мужчин – включая его отца – сидели на пособии. Он наблюдал, как его отец, образованный человек, имеющий профессию, опустился и впал в отчаяние, и заболел от этого отчаяния, и стал окончательно нетрудоспособен. Гая возмущала напрасная трата человеческих жизней, и он увлекся политикой пустошей и благополучием пострадавших.

– Дэвид такой же, – раздраженно продолжал Кларенс. – Оба верят, что жизнь можно исправить диалектическим материализмом.

– Дэвид куда реалистичнее и, кажется, более зашорен, – ответила Гарриет.

– А Гай?

– Не знаю.

Она действительно не знала. Она открыла для себя, но так и не прояснила непоколебимую непрактичность Гая.

– Я ему как-то сказала, что думала, будто выхожу замуж за непоколебимую скалу. На деле же оказалось, что он способен на любое безумие. Например, он собирался жениться на Софи только ради того, чтобы у нее появился британский паспорт.

Услышав критику в голосе Гарриет, Кларенс тут же перешел к обороне.

– Гай всё же не таков, как большинство этих левых идеалистов, – сказал он с укоризной. – Он не только говорит – он делает. Например, он навещал политзаключенных в тюрьме Вакарешти. В этой стране такое довольно рискованно.

– И когда он это делал? – встревоженно спросила Гарриет.

– До войны. Носил им книги и еду.

– Надеюсь, сейчас он перестал?

– Не знаю. Мне он ничего не говорит.

Гарриет он тоже ничего не рассказывал. Она поняла, что муж мог начать скрывать свои занятия, поскольку ему не нравилось ее вмешательство. Ей же не нравилась сама мысль о том, что, уходя из дома, – а уходил он часто, – он мог заниматься бог знает чем.

– Он идеалист, конечно, – сказал Кларенс.

– Боюсь, что так.

– Вы уже смотрите на него критически.

– Не то чтобы я не ценила его добродетели – просто для меня они чрезмерны. Он слишком щедр, слишком снисходителен, слишком отзывчив. Людям кажется, что его можно просить о чем угодно, но, когда он нужен мне, его никогда нет рядом.

– Но разве вы могли бы найти кого-то лучше?

Она не стала отвечать на этот вопрос. На самом деле ей казалось, что ее обвели вокруг пальца; возможно, это произошло потому, что он так отличался от нее самой. В юности она была тощей и некрасивой. Чувствуя себя никому не нужной, она держалась отстраненно и агрессивно, и тетка часто ругала ее: «Будь поприятнее с людьми! Ты что, не хочешь никому нравиться?» Когда же она пыталась кому-то понравиться, то, похоже, вызывала у окружающих не любовь, а подозрения. Не имея успеха в жизни, она нуждалась в ком-то, кто будет успешным за нее. И кто лучше подходил на эту роль, чем Гай Прингл – огромный, уютный, щедрый, притягательный? Но ей надо было распознать тревожные признаки. Например, тот факт, что у него почти не было имущества. Она списывала это на его бедность, но вскоре выяснила, что все подарки он тут же терял. Ей начало казаться, что вещи обременяли его. Они слишком много говорили о своем хозяине, определяли его и тем самым ограничивали. Гай не терпел определений, ограничений или принадлежности.

В нем, надо признать, была некая эмоциональная ограниченность, но дело было не только в ней. И всё же, как сказал Кларенс, могла ли бы Гарриет найти кого-то лучше? Она вообразила себе кого-то похожего, но зависящего от нее, постижимого, принадлежащего ей. Видимо, это был ребенок. Возможно, когда-нибудь ей будет это дозволено, но пока что Гай говорил, что их положение слишком зыбко, чтобы заводить ребенка. Было ли это причиной или оправданием? В конце концов, дети – то же имущество. Они так же определяли и ограничивали своих родителей.

– Я верю в Гая, – продолжал Кларенс. – Думаю, вам повезло, что вы нашли его. Он – цельная личность, хотя в этом-то и кроется проблема. Вы пытаетесь разрушить его.

– О чем это вы?

– Вы набиваете ему голову всякими идеями среднего класса. Заставляете стричься и каждый день принимать ванну.

– Надо же ему когда-то вырасти, – сказала Гарриет. – Не женись он на мне, на всю жизнь остался бы студентом с единственным рюкзаком. Думаю, он рад был поводу найти некий компромисс.

– В том-то и дело. Компромиссы портят людей. А респектабельность – это компромисс. Взять хотя бы меня. Я учился в дорогой школе, где меня избивали, как нелюдя. Я хотел взбунтоваться, но не осмелился. Хотел воевать в Испании, но не решился. Мог выбрать любую профессию, но не выбрал ничего. Это был бунт против собственной респектабельности, и он ни к чему не привел. Я нашел компромисс, и это меня сгубило.

– Это было неизбежно в любом случае. Вы сами стремились к гибели.

Молча поразмыслив над ее словами, Кларенс заявил:

– В общем, я пропал. Я всех подвожу. Даже Гая могу подвести.

– Это вряд ли.

– Почему вы так уверены?

– Вы не так много для него значите.

– Ха! – воскликнул Кларенс в мрачном удовлетворении от такой пренебрежительной характеристики.

Их спутники остановились у ворот. Завидев Гарриет и Кларенса, они собирались двинуться дальше, как вдруг кто-то вышел из кустов и заговорил с ними. Кляйн и Дэвид вышли на улицу, но Гай остановился.

– Кого там еще подцепил Гай? – с неудовольствием спросил Кларенс. – Какого-то нищего?

– Непохоже.

Несмотря на их разногласия, Гарриет и Кларенс одинаково не одобряли готовность Гая поощрять всех и каждого.

Когда они подошли ближе, Гай восторженно окликнул Гарриет:

– Угадай, кто тут!

Гарриет не знала ответа и не видела никакого повода для восторга. Незнакомый ей мужчина был одет в потрепанную, грязную солдатскую форму. Издалека она решила, что это молодой человек, но в неверном уличном свете стала заметна та особая немощь, которая встречается у нищих стариков.

Это был высокий, тощий и узкоплечий человек, сгорбленный, словно больной чахоткой. На бритой голове виднелась седая щетина. Бледное лицо с впалыми щеками и крупным носом казалось бы лицом мертвеца, если бы не обращенный на нее отчаянный взгляд темных, близко посаженных глаз.

Подобное несчастье отвращало. Ей хотелось отойти. Она покачала головой.

– Милая, это же Саша Дракер.

Она утратила дар речи. Девять месяцев назад Саша был сытым, хорошо одетым сыном богатого человека. Теперь же от него исходил кладбищенский запах.

– Что случилось? Где он был?

– В Бессарабии. Когда отца арестовали, его забрали на военную службу и послали на границу. Когда пришли русские, румынские офицеры дезертировали. Началась суматоха, и Саша сбежал. С тех пор он в бегах. Он голодает. Милая, мы должны его принять.

– Разумеется.

Слишком потрясенная, чтобы говорить, она отошла от Саши и пошла вперед с Кларенсом, размышляя, куда пойдет Саша, когда его накормят.

Когда они пересекли площадь и подошли к дому Принглов, Гарриет пригласила Кларенса зайти: ей хотелось с кем-то разделить этот груз.

– Ни в коем случае, – ответил он, отказываясь от какой-либо ответственности.

– Что нам с ним делать? – жалобно спросила она, но какой-либо помощи или сочувствия от Кларенса в тот вечер ждать не приходилось.

– Положите его с Якимовым, – посоветовал он и со смехом удалился.

На кухне нашлись только хлеб и яйца. В такую жару в стране, не знавшей холодильников, приходилось покупать свежую еду каждый день. Готовя омлет, Гарриет слышала, как в каморке храпят горничная Деспина и ее муж.

Пока Саша с виноватой жадностью поглощал омлет, его лицо чуть порозовело. Он напоминал молодое деревцо, сломленное бурей. Когда-то Саша Дракер был нежным, обласканным юношей, любимцем большой семьи и походил на кроткого и наивного домашнего зверька. Теперь же у него был опасливый взгляд загнанного человека.

Гай сидел напротив и озабоченно наблюдал за мальчиком. Вид Саши, очевидно, потряс его. Повернувшись к Гарриет, он заговорил тем убедительным тоном, который она уже ожидала услышать:

– Мы же можем его где-нибудь положить? Он может остаться?

– Не знаю, – сказала она, досадуя, что Гай говорит так открыто. Ей казалось, что подобную ситуацию надо обсудить наедине, прежде чем принимать какое-либо решение. Куда именно предполагалось положить Сашу?

Сам Саша молчал. В другой ситуации он, конечно, начал бы протестовать, но теперь Гарриет была его единственной надеждой. Покончив с едой, он улыбнулся ей, и улыбка его была мучительно пустой.

Гай предложил ему кресло:

– Устраивайся поудобнее.

Саша неловко заерзал.

– Лучше деревянный стул. Видите ли… у меня вши.

– Хочешь принять ванну? – спросила Гарриет.

– Да, пожалуйста.

Выдав ему полотенца и показав ванную, она вернулась в комнату и атаковала Гая.

– Нельзя его здесь оставить, – сказала она. – Наше положение и так зыбко. Что будет, если узнают, что мы укрываем дезертира – тем более сына Дракера?

Гай страдальчески уставился на нее.

– Как можно ему отказать? Ему некуда пойти.

– У него что, нет друзей?

– Никто не осмелится принять его. Он на грани. Нельзя выгонять его на улицу. Надо оставить его на ночь. Хотя бы сегодня.

– И где же?

– На диване.

– А Якимов?

Гай смутился.

– Всё будет хорошо, – сказал он, хорохорясь, но они оба понимали, что это не так. Якимову нельзя было доверять.

Видя, как мучается Гай, Гарриет пожалела его, но он сам загнал себя в этот тупик. Когда-то он заставил ее принять Якимова, и теперь она с некоторым злорадством ждала, пока он найдет какой-то выход из сложившейся ситуации. Выход не находился.

– Ты не знаешь, кто мог бы приютить его? – спросил Гай мрачно.

– А ты?

Последовала долгая пауза, и Гай закручинился еще сильнее.

– Можно выставить Якимова, – сказала Гарриет.

– Куда он пойдет? У него нет ни гроша.

В последовавшей затем тишине Гарриет размышляла о том, какие они всё же разные. Гай, как обычно, привел Сашу домой, не думая о последствиях. Она же, возможно, чрезмерно беспокоилась. Если бы Гай принимал решение в одиночку, он бы не увидел никаких препятствий. Он бы доверился Якимову, а тот, возможно, даже оправдал бы доверие. В то же время она была раздосадована, поскольку готовность Гая принять Сашу казалась ей очередным бегством от скучной ответственности, которая, собственно, и лежит в основе брака.

Гай жалобно уставился на нее, словно надеясь вымолить какое-то решение. На самом деле решение было. Пожалев его, она сказала:

– На крыше есть что-то вроде комнаты – вторая спальня для прислуги.

– И это наша комната?

– Это часть квартиры. Ей нельзя пользоваться, не сказав Деспине. Она хранит там вещи.

– Милая! – От облегчения он так и просиял, вскочил на ноги и обнял ее. – Что у меня за жена! Ты просто чудо!

Это всё, конечно, очень мило, сказала она себе.

– Саша может остаться здесь на одну ночь. Потом ты найдешь ему другое пристанище. Я не уверена, что Деспине можно доверять.

– Разумеется, ей можно доверять.

– Почему ты так думаешь?

– Она достойный человек.

– Если ты считаешь, что всё в порядке, тогда иди и разбуди ее. Она знает, где эта комната. Я не в курсе.

Гай уже собирался радостно объявить Саше, что вопрос решен. Но, услышав о возложенной на него непосильной задаче, он так и замер.

– Спроси ее сама, – умоляюще попросил он, но Гарриет покачала головой.

– Нет, буди ее сам.

Когда он неохотно двинулся в кухню, ей захотелось сказать: «Ну ладно, я сама», но она сдержалась и впервые за всю их совместную жизнь не уступила.

4

Якимов исполнил роль Пандара в постановке «Троила и Крессиды» под руководством Гая. Теперь спектакль остался позади, его триумф забыт, и он страдал от мучительной неудовлетворенности. Гай во всё время подготовки сдувал с него пылинки, но теперь совершенно позабыл о нем. И ради чего были все эти часы, потраченные на репетиции, вопрошал Якимов? Всё впустую.

Он брел по Каля-Викторией, и его печальное верблюжье лицо оплывало потом: полуденная жара всё крепчала. На нем была панама, репсовый костюм, розовая шелковая рубашка и галстук некогда цвета пармских фиалок. Одежда была очень грязной. Поля шляпы обвисли и пожелтели от старости. Поношенный пиджак побурел под мышками и так сел, что обхватывал его тело на манер корсета.

Зимой сквозь дыры в подошвах он чувствовал смерзшийся буграми снег, теперь же его мучала раскаленная солнцем брусчатка. Энергичные прохожие то и дело выталкивали его на обочину, и пролетающие мимо автомобили обдавали его жаром. Бряцание трамваев, блеск лобовых стекол, рев гудков и визг тормозов выбивали его из колеи: в это время ему полагалось уютно спать.

Тем утром его разбудил безжалостный телефонный звонок. Хотя по характеру освещения было ясно, что еще нет и десяти утра, в квартире, видимо, никого не было. Вяло потея под простыней, он лежал, не имея энергии даже на то, чтобы повернуться, и ждал, пока звонки стихнут. Они не стихали. Наконец он мучительно пришел в сознание, кое-как поднялся и выяснил, что звонили ему. Это был его старый друг из Миссии, Добби Добсон.

– Счастлив слышать вас, – сказал Якимов и устроился поудобнее, готовясь к приятному обсуждению их совместного участия в «Троиле и Крессиде». Но Добсон, как и все остальные, уже позабыл о пьесе.

– Послушайте, Яки, насчет транзитной визы… – начал он.

– Какой еще визы, дорогой мой?

– Вы же знаете, о чем я. – В голосе Добсона слышалась усталость добродушного человека, доведенного, однако, до предела. – Каждому британскому подданному было приказано иметь действующую транзитную визу на случай внезапной эвакуации. В ходе проверки консул обнаружил, что у вас такой визы нет.

– Послушайте, ну это же всё было не всерьез. Нет причин беспокоиться.

– Приказ есть приказ, – сказал Добсон. – Я находил для вас оправдания, но, если вы не получите визу сегодня, вас арестуют и отправят в Египет.

– Дорогой мой! У меня же нет ни гроша.

– Отправьте счет мне. Вычту из вашего содержания.

Тем утром, прежде чем покинуть квартиру, Якимов решил поискать, не найдется ли там чего-нибудь полезного. Гай беспечно обращался с деньгами. Якимов не раз находил и присваивал банкноты, которые выпали из кармана Гая вместе с носовым платком. Раньше он не искал деньги специально, но сегодня его обуяла такая тоска, что он решил, что ему причитается всё найденное. В спальне Принглов он порылся в штанах и сумках, но ничего не нашел. В гостиной он порылся в ящиках буфета и письменного стола и некоторое время разглядывал корешки чековых книжек, в которых значились платежи в лондонские банки от лица местных евреев. Поскольку Дракер как раз ожидал суда по обвинению в торговле на черном рынке, Якимов некоторое время обдумывал возможность шантажа. Но дело представлялось невыгодным. Торговля на черном рынке была так распространена, что даже теперь евреи только посмеялись бы над ним.

В центральном ящичке письменного стола он обнаружил запечатанный конверт с надписью «Совершенно секретно» и пришел в восторг. Он был не единственным, кто подозревал, что деятельность Гая в Бухаресте была далеко не такой невинной, как могло показаться. По мнению Якимова, приветливый, добродушный, отзывчивый Гай идеально подходил на роль агента.

Конверт был неплотно запечатан и открылся от первого же касания. Внутри лежал план – чего же? Трубы или колодца. Наслушавшись разговоров о саботаже в Английском баре, Якимов решил, что перед ним план нефтяной скважины. Отметка на плане гласила: «Детонатор». Это был набросок, подсказывающий неопытному саботажнику, где разместить взрывчатое вещество.

Вот это находка! Он закрыл пустой конверт и положил его обратно, а план сунул в карман. Еще не придумав, какую бы пользу из него извлечь, Якимов уже представлял, как весело будет демонстрировать его в Английском баре в подтверждение многотрудных миссий, возложенных на него королем и страной. На мгновение его охватил восторг. Затем он поплелся к консулам, и план был позабыт, а восторг улетучился.

Пользуясь моментом, консулы ломили втридорога. Якимов, у которого одна мысль о подобных тратах вызывала гадливость, получил визы в Венгрию, Болгарию и Турцию. Осталась только Югославия – страна, откуда его выставили девять месяцев назад, отобрав его автомобиль за долги. Он с отвращением вошел в югославское консульство, отдал свой паспорт, после чего – как и предполагал – был вынужден ожидать целых полчаса.

Наконец вручив Якимову паспорт, клерк сделал такой жест, словно задергивал между ними невидимые шторы.

– Zabranjeno! – сказал он.

Якимову отказали в визе.

Всё это время он надеялся, что однажды сможет одолжить у кого-нибудь сумму, достаточную для покрытия долга, и заберет свою «Испано-Сюизу». Теперь же его лишили такой возможности.

Шагая по Каля-Викторией, он чувствовал, как его возмущение набирает силу, подобно расстройству желудка. Он тосковал по своему автомобилю – последнему подарку милой старушки Долли, последнему артефакту их чудесной жизни (если не считать остатков его гардероба). Вдруг эта потеря разрослась до размеров настоящего горя. Он решил, что ему необходимо увидеть Добсона, а перед этим – утешить себя выпивкой.

Во время подготовки спектакля Гай водил Якимова в «Две розы», чтобы сохранять над ним контроль. Но Гай – простой человек – пил всего-навсего пиво и țuică и не видел в этом ничего дурного. Якимов же всей душой стремился к более утонченному обществу, собиравшемуся в Английском баре. Как только спектакль был позади, он пришел туда, рассчитывая, что его встретят почестями и аплодисментами, однако его ждало разочарование. Его появление не просто прошло незамеченным – вокруг были одни незнакомые лица. В баре было куда больше народу, чем он когда-либо видел. Изменился даже сам воздух: теперь здесь пахло не сигаретами, но сигарами.

Пробираясь сквозь толпу, он слышал вокруг одну только немецкую речь. Подумать только, немцы в Английском баре! Он вытянул шею, пытаясь найти Галпина или Скрюби, и вдруг осознал, что, кроме него, здесь нет англичан.

Пока Якимов пытался добраться до барной стойки, его довольно враждебно толкали. Когда он сказал какому-то здоровяку: «Осторожнее, дорогой мой», тот буквально отшвырнул его в сторону с возгласом: «Verfluchter Lümmel!»[13]

Якимов был выбит из колеи. Он поднял руку, пытаясь привлечь внимание Альбу, который всегда держался так сдержанно, что считался образцом английского бармена. Но Альбу даже не взглянул в его сторону.

Осознав, что оказался в одиночестве на оккупированной территории, Якимов собрался было уходить, как вдруг заметил князя Хаджимоскоса.

Князь напоминал монголоидную куколку: восковое личико, жидкие черные волосы и черные глаза. Приподнявшись на цыпочки, он шепеляво нашептывал что-то по-немецки своему спутнику. Якимов был счастлив увидеть знакомое лицо и, незамедлительно пробравшись к ним, схватил князя за руку.

– Дорогой мой, кто все эти люди? – вопросил он.

Хаджимоскос медленно повернул голову, демонстрируя свое недовольство.

– Вы разве не заметили, mon prince, что я занят? – холодно спросил он и отвернулся, но его собеседник воспользовался представившимся случаем и сбежал. Хаджимоскос смерил Якимова сердитым взглядом.

Чтобы умилостивить его, Якимов попытался перевести всё в шутку.

– Как много немцев! – нервозно хихикнул он. – Скоро они потребуют плебисцит.

– У них столько же прав находиться здесь, сколько у вас. Даже больше: они-то нас не предавали. Лично я очень к ним расположен.

– Я тоже, дорогой мой, – уверил его Якимов. – У меня было множество друзей в Берлине в 1932 году.

Затем он решил, что пора сменить тему на более интересную.

– Вы, случайно, не видели спектакль?

– Спектакль? Эту благотворительную постановку в Национальном театре? Говорят, что вы выглядели особенно нелепо.

– Меня принудили, – стал оправдываться Якимов, зная, что подобная активность не могла не заслужить некоторого неодобрения. – Война, сами понимаете. Все должны внести свою лепту.

Хаджимоскос скривил губы и, не говоря более ни слова, отошел в поисках более выгодной компании. Он присоединился к группе немцев, где его тут же пригласили выпить. С завистью наблюдая за ними, Якимов гадал, удастся ли ему, сыну русского отца и ирландской матери, намекнуть, что он симпатизирует рейху. Однако он быстро выбросил эти мысли из головы. Британская миссия утратила свою власть здесь – но не над ним.

С тех пор Английский бар обрел привычный вид. Британские журналисты вернулись на свое место, а немцы, устав от перепалок, ретировались обратно в «Минерву». Немногие оставшиеся держались куда скромнее.

Хаджимоскос вновь был готов снизойти до Якимова, но с некоторыми условиями. К английским компаниям он не подходил, не желая прилюдно обозначать свои позиции, но, если у Якимова появлялись деньги, Хаджимоскос готов был покрутиться рядом и помочь их потратить.

Якимов был необидчив по натуре, но подобное поведение порой вызывало у него досаду. Он был опытным нахлебником, но не таким, как Хаджимоскос. Если у него были деньги, он тратил их, тогда как Хаджимоскос никогда не тратил ни гроша. Хаджимоскос держался так неприметно и был так навязчив, что действовал на мужчин подобно женщине. Они ничего от него не ждали, но он так долго переминался с ноги на ногу, так терпеливо и настойчиво выжидал, что ему покупали выпивку только для того, чтобы почувствовать себя вправе более не обращать на него внимания.

Тем утром, войдя в бар, Якимов встретил Хаджимоскоса и его друзей, Хорвата и Чичи Палу: сжимая в руках пустые бокалы, они озирались в поисках кого-то, кто им нальет.

Прежде чем подойти к ним, Якимов купил себе выпить, но видя, как они смотрят на виски в его стакане, он начал в свое оправдание жаловаться на визы, которые его заставили купить по непомерной цене. Злорадно улыбаясь, Хаджимоскос шагнул вперед и положил руку Якимову на плечо.

– Cher prince, – сказал он, – неважно, на что вы тратите деньги, пока вы тратите их на себя!

Палу фыркнул, Хорват остался безучастен. Якимов знал – всегда знал, – что он им не нужен. Они и сами были друг другу не нужны. Они держались вместе и маялись от отсутствия цели, поскольку никто не желал их общества. Якимову вдруг пришло в голову, что он ничем не отличается от них, – и это он, который некогда был центром блистательного общества. Он попытался блеснуть вновь:

– Вы слышали? Когда бедного французского министра вызвали в Виши, княгиня Теодореску сказала ему: «Dire adieu, c’est mourir un peu»[14].

– Вы полагаете, что княгиня была способна на подобную бестактность?

Хаджимоскос повернулся спиной, пытаясь исключить Якимова из разговора, и заявил:

– Дела принимают скверный оборот! Знаете, что мне утром сообщил cordonnier[15]? За пару ботинок ручной работы надо отдать пять тысяч и ждать три недели!

– У tailleur[16] то же самое. Цены на всё английское просто безумные. А теперь они объявили о введении постных дней. Что теперь есть, я вас спрашиваю?

Хаджимоскос взглянул на Якимова, словно это британцы, а не немцы грабили страну. Тот попытался присоединиться к беседе.

– Рыбу, например, – робко сказал он, – или дичь, в зависимости от сезона. Я лично никогда не откажусь от ломтика индейки.

– Это всё entrées[17], – раздраженно перебил его Хаджимоскос. – Как мужчине сохранить потенцию без мяса?

В отчаянной попытке вновь перевести внимание на себя Якимов вдруг вспомнил о найденном утром плане. Он вытащил его и со вздохом принялся разглядывать. Разговор затих. Понимая, что на него смотрят, он опустил бумагу – так, чтобы ее было видно всем.

– Чего от меня потребуют в следующий раз! – вопросил он в воздух.

Хаджимоскос отвернулся.

– Мой вам совет, mon prince, – сказал он. – Если вы хотите что-то скрыть – спрячьте это немедленно.

Понимая, что все попытки провалились, Якимов спрятал план и стал оглядываться. Вдруг он заметил, что какой-то незнакомец пытается привлечь его внимание и улыбается. Выглядел он неряшливо и малоперспективно, но Якимов с неизменным дружелюбием протянул ему руку:

– Напомните мне, дорогой мой, где мы с вами встречались?

Незнакомец вытащил курительную трубку из-под пышных усов и, заикаясь, точно опустевший сифон, наконец выдавил из себя:

– Меня зовут Лаш. Тоби Лаш. Мы как-то виделись с Гаем Принглом.

– В самом деле! – согласился Якимов, который не помнил ничего подобного.

– Позвольте мне угостить вас. Что вы пьете?

– Виски, разумеется. Местное пойло мне не переварить.

Шумно загоготав, Лаш отправился в бар. Якимов уже счел своего нового знакомца неприятным типом, но тут его подвели к столику и усадили. Когда перед ним появился стакан, он понял, что в обмен от него ожидают какой-то услуги.

Некоторое время Лаш нервно посасывал трубку, после чего заявил:

– В этот раз я приехал надолго.

– В самом деле? Это чудесно.

Лаш сидел, прижав локти к телу и сжав колени, словно желая исчезнуть внутри своего мешковатого спортивного пиджака и фланелевых брюк. Некоторое время он сосал трубку, охал, заикался, после чего сообщил:

– Когда русские захватили Бессарабию, я сказал себе: Тоби, старина, пришло время делать ноги. Всегда есть опасность засидеться.

– Откуда вы?

– Клуж. Трансильвания. Там я никогда не чувствовал себя в безопасности. Здесь, впрочем, тоже.

Якимов вдруг вспомнил, что уже слышал его имя. Кажется, он приезжал в Бухарест весной на несколько дней, когда прошли слухи о вторжении русских. Якимов всегда был готов посочувствовать чужим страхам, поэтому ободряюще сказал:

– Тут вам бояться нечего. Это тихая заводь. Немцы не встречают никаких препятствий. Они нас не потревожат.

– Надеюсь, вы правы. – Лаш тревожно обводил бар блеклыми выпуклыми глазами. – Некоторые из них были бы не прочь. Кажется, им не нравится, что мы сюда ходим.

– Обычное дело, – сказал Якимов. – Сначала вторгнутся куда-то, а потом жалуются на местных жителей. Но на прошлой неделе было хуже. Я попросил у Альбу «мартини драй», а он налил мне три бокала[18].

Лаш так и согнулся от смеха.

– Ну вы и шутник, – сказал он. – Выпьете еще?

Вернувшись со вторым стаканом, Лаш явно взял себя в руки и решился заговорить о деле.

– Вы же дружите с Гаем Принглом, так?

– Мы старые добрые друзья, – подтвердил Якимов. – Вы же знаете, что я играл Пандара в его постановке?

– Ваша слава достигла Клужа. Вы живете с Принглами?

– Да, мы делим квартиру. Уютное гнездышко. Приходите поужинать с нами.

Лаш кивнул, но ему было нужно другое.

– Я ищу работу, – сказал он. – Прингл возглавляет английскую кафедру, правильно? Я собираюсь сам поговорить с ним, но, возможно, вы могли бы замолвить за меня словечко? Просто скажите, мол, видел сегодня Тоби Лаша, отличный товарищ. Что-то в этом духе.

Тоби выжидательно уставился на Якимова, и тот заверил его:

– Стоит мне сказать слово, и у вас будет работа.

– Если работа вообще есть.

– Всегда можно что-то устроить.

Якимов допил виски и поставил стакан. Тоби встал, но при этом неожиданно твердо сказал:

– Еще одну, а потом мне нужно ехать в Миссию. Надо показаться начальству.

– Вы на автомобиле? Может быть, подвезете меня?

– С удовольствием.

Оказалось, что Тоби ездит на стареньком «хамбере» цвета грязи, высоком и горбатом, словно паланкин.

– Неплохая машина, – сказал Якимов. Устраиваясь на высоком сиденье, из которого торчала набивка, он снова вспомнил свою красавицу «Испано-Сюизу».

Миссия располагалась в кирпичном особняке в одном из переулков. Вокруг здания стояли автомобили. На плешивой лужайке перед входом толпились мужчины самого делового вида, в бурых костюмах, с одинаковым выражением унылого долготерпения на лицах. Они глядели на «хамбер» так, словно ожидали от него каких-то новостей. Якимов с изумлением услышал, что между собой эти мужчины говорили по-английски. Он не узнал никого из них.

Тоби впустили в канцелярию, но Якимова, как это уже случалось ранее, остановила секретарша.

– Князь Якимов, я могу вам чем-то помочь? – спросила она, всеми порами источая свое немолодое обаяние. – Мистер Добсон очень занят. Молодые люди всё время заняты теперь, бедняжки. В их возрасте жизнь должна состоять из балов и вечеринок, но с этой ужасной войной им приходится работать, как и всем. Вы, наверное, пришли по поводу своего permis de séjour?

– Я по личному вопросу. Очень важному. Боюсь, что мне надо поговорить с мистером Добсоном.

Она цокнула языком, но всё же пропустила его. Они с Добсоном не виделись с самого спектакля, и теперь он встретил Якимова с вялым интересом:

– Привет, как ваши дела?

– Как сажа бела, – ответил Якимов. Добсон изобразил дежурную улыбку, но на его щекастом лице вместо привычной умиротворенности была только усталость. Глаза его покраснели, и в целом он выглядел неважно.

– У нас была непростая неделя. И теперь, будто всего остального было мало, инженеров выставили с месторождений.

– Это они там стоят?

– Да. Им дали восемь часов, чтобы покинуть страну. Специальный поезд должен вывезти их в Констанцу. Бедняги, они надеются, что мы чем-то можем помочь.

– Мне очень жаль, дорогой мой.

В голосе Якимова звучало искреннее сочувствие. Добсон уронил ручку и потер лоб.

– Его превосходительство вот уже два часа звонит всем подряд, но без толку. Румыны устроили это, чтобы потрафить немцам. Некоторые инженеры живут здесь уже двадцать лет. У них здесь дома, автомобили, собаки, кошки, лошади… Нам это добавит работы.

– В самом деле.

Якимов опустился на стул в ожидании момента, когда сможет заговорить о своих проблемах. Когда Добсон умолк, он вмешался:

– Не хотел беспокоить вас в такой час, но…

– Вы за деньгами, полагаю?

– Не совсем. Вы помните мою «Испано-Сюизу». Югославы пытаются прикарманить ее.

Он изложил свою историю.

– Дорогой, нельзя им этого позволить. Такой автомобиль стоит дорого. Одна только рама идет за две с половиной тысячи. Кузов от Фернандеса – один бог знает, сколько Долли за него заплатила. Произведение искусства. Больше у меня ничего нет в целом свете. Достаньте мне визу, дорогой мой. Ссудите несколько тысчонок. Я достану автомобиль и тут же продам его. Устроим пирушку с шампанским. Как вам такое?

Добсон слушал его мрачно и терпеливо.

– Как вы, наверное, знаете, румыны реквизируют автомобили, – сказал он.

– Не британские, я надеюсь?

– Нет. – Добсон был вынужден признать, что британские привилегии сохранялись, несмотря ни на что. – В основном еврейские. Евреям вечно не везет, но у них и в самом деле самые большие автомобили. Я имею в виду, что сейчас не лучшее время для продажи. Люди не захотят покупать дорогой автомобиль: его могут отобрать в любой момент.

– Но я и не хочу продавать ее, дорогой мой. Я привязан к этой старушке… Она пригодится в случае эвакуации.

Добсон потянул себя за щеку и надул пухлые губы.

– Вот что я вам скажу. Кто-то из нас должен поехать через неделю в Белград – возможно, Фокси Леверетт. У вас есть квитанция, ключи и всё такое? Тогда я попрошу забрать автомобиль и приехать на нем обратно. Полагаю, он на ходу?

– В первоклассном состоянии.

– Посмотрим, что можно сделать.

Добсон встал, намекая, что Якимову пора идти.

Когда Якимов вышел из Миссии, инженеры всё еще толпились на лужайке, но «хамбер» уже уехал. Шагая сквозь полуденную духоту, Якимов говорил себе: «Больше никакой пешей ходьбы». Да и вообще, если задуматься, такой автомобиль стоит больших денег. Его можно продать за целое состояние.

5

Как-то днем, через неделю после того вечера в кафе, Гарриет вышла на балкон, привлеченная звуками хриплого пения. По главной площади маршировали какие-то люди.

В Бухаресте часто встречались подобные процессии, устраиваемые по любому поводу: от грандиозных мероприятий, в которых обязывали принимать участие даже министров, до школьных представлений.

Эта процессия, однако, отличалась от прочих. В ней не было никакого величия, только безжалостная целеустремленность. Возглавляли ее мужчины в зеленых рубашках. Пели они что-то незнакомое, но Гарриет удалось разобрать одно слово, которое они постоянно повторяли:

– Capitanul, capitanul…

Капитан. Кто именно – оставалось неизвестным.

Колонна резко свернула на Каля-Викторией, и демонстранты по двое стали исчезать из виду. Гарриет оставалась на балконе – ей всё равно больше нечем было заняться.

В квартире было тихо. Деспина ушла на базар, Якимов оставался в постели (иногда она завидовала его способности так закрываться от окружающего мира). Саша, который остался с ними, несмотря на ее условие «Только на одну ночь», прятался где-то на крыше: как и Якимову, ему некуда было пойти. Гай, разумеется, ушел в университет.

За этим «разумеется» крылось ее растущее возмущение. Гарриет ждала конца семестра и окончания репетиций, надеясь, что тогда они будут проводить вместе больше времени и поддерживать друг друга на фоне растущей тревоги. Вместо этого Гай стал появляться дома еще реже. Летняя школа должна была занять немного его времени, но привлекла столько евреев, ожидавших американских виз, что Гай организовал дополнительные классы и теперь преподавал даже во время сиесты.

В день, когда нефтяников изгнали из Плоешти, Принглы вместе с остальными британцами получили первый приказ покинуть страну. Гай как раз собирался уходить, когда к ним пришел посланник префектуры. Гай передал записку Гарриет.

– Отнеси это Добсону, он разберется, – сказал он равнодушно. Гарриет, однако, была встревожена приказом собирать вещи и уезжать.

– А если нам всё же придется собраться за восемь часов?

– Не придется.

Его спокойствие обеспокоило ее еще сильнее, но он оказался прав. Добсон сделал так, что приказ отозвали, и все британские подданные – кроме инженеров – смогли остаться в Бухаресте.

В тот день Гарриет не раз видела жен и детей этих инженеров в разных кафе. Дети капризничали и шалили, и румыны косились на них неодобрительно: у них не принято было водить детей в кафе. Женщины, которых только что выгнали из дома, выглядели совершенно оглушенными и вместе с тем словно питали какие-то надежды, как будто всё происходящее еще могло оказаться ошибкой и им разрешено будет вернуться. Вместо этого им пришлось погрузиться в поезд до Констанцы, а там отправиться морем в Стамбул.

Хотя румыны твердили, что подчиняются немецким приказам, ходили слухи, что немецкий министр заявил:

– Теперь мы знаем, как Кароль поступил бы с нами, проиграй мы войну.

Итак, инженеры отправились в безопасное место, пусть и неохотно. Гарриет порой жалела, что их с Гаем не изгнали вместе с ними.

Стоя на балконе, она полностью погрузилась в эти мысли, как вдруг весь город задрожал. На мгновение ей показалось, что балкон падает. Прямо перед собой она увидела – или вообразила – булыжники, которыми была вымощена площадь. В ужасе она попыталась ухватиться за что-то, но мир словно отделился от нее. Всё вокруг двигалось, и держаться было не за что. Это длилось несколько мгновений, после чего дрожь утихла.

Гарриет побежала в комнату и схватила сумку и перчатки. Оставаться на девятом этаже было невыносимо страшно. Ей нужно было почувствовать землю под ногами. Когда она выбежала на улицу, ей захотелось потрогать мостовую, раскаленную, словно пески Сахары.

Перейдя площадь и увидев, что здания стоят целые и невредимые, а люди ведут себя совершенно обыкновенно, она успокоилась и перестала видеть в произошедшем нечто сверхъестественное. Возможно, в этом материковом городе под пустым небом, укрывшемся за спиной Европы, землетрясения были обычным делом. Однако, встретив на Каля-Викторией Беллу Никулеску, она воскликнула, позабыв об охлаждении в их отношениях:

– Белла, вы почувствовали землетрясение?!

– Еще бы! – по своему обыкновению ответила Белла. – Перепугалась до полусмерти. Все только об этом и говорят. Кто-то сказал, что это и вовсе не землетрясение, а взрыв в Плоешти. Дескать, британцы взрывают нефтяные скважины. Будем надеяться, это не так. Нам и без того проблем хватает.

Первое волнение от их встречи улеглось, и Белла в замешательстве огляделась, опасаясь, что кто-нибудь их заметил. Гарриет почувствовала, что зря остановила подругу. Не зная, что сказать, они собирались уже было взаимно извиниться и разойтись, как вдруг их внимание привлекло залихватское пение вдали. Гарриет узнала мелодию песни про капитана. К ним приближались люди в зеленых рубашках.

– Кто это? – спросила Гарриет.

– «Железная гвардия», конечно. Наши местные фашисты.

– Я думала, с ними покончено.

– Нам только так сказали.

Наконец Гарриет узнала в этих зеленорубашечниках юношей, которых нередко встречала весной, – изгнанников, вернувшихся с тренировок в немецких концлагерях. Тогда они шатались по городу, потрепанные и всеми презираемые. Теперь же они маршировали посреди улицы, вынуждая автомобили жаться к обочине, распевали свой гимн и выглядели крайне агрессивно и самоуверенно.

Как и остальные прохожие, Белла и Гарриет молча ждали, пока колонна пройдет мимо. С утра она успела вырасти. Все смотрели на хорошо одетых и натренированных предводителей. Те, кто следовал за ними, уже не могли похвастаться униформой и шагали не в ногу, замыкали же шествие настоящие оборванцы, явно присоединившиеся к «Гвардии» этим же утром. Некоторые были одеты в натуральное тряпье. Они шаркали, спотыкались, нервно поглядывали на прохожих и ухмылялись, а их участие во всеобщем пении ограничивалось выкриками «Capitanul!». Для ироничных румын это было уже слишком. Люди начали отпускать замечания и фыркать, а потом и смеяться в открытую.

– Видели ли вы что-то подобное! – воскликнула Белла.

– А кто этот capitanul? – спросила Гарриет.

– Ну как же, лидер «Гвардии» Кодряну. Тот самый, надо сказать, кого по приказу Кароля «застрелили при попытке к бегству». Вместе с ним застрелили множество его приспешников. Некоторым удалось бежать в Германию, но движение тогда распалось. Кто бы подумал, что у них хватит духу вернуться? Кароль уже совсем теряет хватку.

Из замечаний окружающих было ясно, что они думают так же. Колонна удалилась, автомобили поползли следом, а пешеходы двинулись по своим делам. Издалека еще периодически доносились возгласы «Capitanul!», но потом стихли и они.

– Этого Кодряну пытались выставить героем, – рассказывала тем временем Белла. – Это, конечно, было непросто. Я его как-то видела. Омерзительное зрелище: сальные волосы висят, да к тому же небрит. Кстати, вы недавно упоминали сына Дракеров. Забавное совпадение. Через пару дней мне пришло письмо от Никко, он тоже недавно о нем слышал. Его, оказывается, забрали в армию. (Дракер наверняка покупал ему отсрочку. Все они такие!) В общем, мальчик дезертировал, и теперь военные его ищут. Им приказано найти его во что бы то ни стало. Видимо, дело в деньгах, которые записаны на его имя. Его заставят отписать их.

– А если он откажется?

– Не посмеет. Никко говорит, что его могут расстрелять за дезертирство.

– Румыния же не воюет.

– Да, но в стране чрезвычайное положение. Объявлена мобилизация. В общем, его хотят найти. И тогда он уже точно исчезнет с концами. Что ж! – Белла выбросила из головы мысли о Саше и сменила тему. – Хочу поехать в Синаю[19]. Надоело сидеть в этой жаре и ждать, пока что-то произойдет. Я считаю, что ничего так и не будет. Надо, чтобы Гай отвез вас в горы.

– Мы не можем уехать. Он открыл летнюю школу.

– А кто у него учится в это время года?

– Довольно много студентов.

– Евреи, наверное?

– Да, в основном евреи.

Белла скривила губы и подняла брови.

– На вашем месте, дорогая, я бы не стала поощрять подобное. Если «Железная гвардия» снова разбушуется, сложно предсказать, что произойдет. В прошлый раз они охотились на еврейских студентов. К тому же они не только антисемиты: они и против британцев настроены.

Она кивнула с мрачным и значительным видом, после чего, удостоверившись, что произвела впечатление, просияла.

– Мне пора! – прощебетала она. – Меня ждет парикмахерша.

Подняв руку, она прощально пошевелила пальцами и удалилась в сторону площади.

Гарриет не в силах была двинуться с места. Прохожие толкали ее, а она стояла, остолбенев от ужаса, перепуганная нависшими со всех сторон опасностями. Опасным было соседство Саши и Якимова, потенциального доносчика; она не знала, какая кара полагается за укрывательство дезертира, но воображала Гая в одной из тех жутких тюрем, про которые рассказывал Кляйн; еще более реальную опасность представляли марширующие по городу гвардисты.

Первым ее порывом было броситься к Гаю и умолить его закрыть летнюю школу, но она знала, что так поступать нельзя. Гай не обрадуется ее вмешательству. Он отобрал у нее роль в пьесе, так как «мужчина не может работать со своей женой». Она побрела куда-то, готовясь к решительным действиям, сама еще не зная каким.

Дойдя до Британского бюро пропаганды, она остановилась, потому что вспомнила про Инчкейпа: тот при желании мог бы закрыть летнюю школу. Почему бы не обратиться к нему?

Несколько минут она разглядывала выставленные в окнах фотографии линкоров и модель Дюнкерка. Они красовались здесь уже месяц, и не похоже было, чтобы в ближайшее время их чем-то заменили.

Она медлила не потому, что боялась Инчкейпа, – она переживала из-за Гая. Ей уже приходилось прибегать к помощи Инчкейпа для того, чтобы положить конец деятельности мужа. Из-за этого произошла их первая ссора. Готова ли она ко второй?

Самое важное, сказала она себе, что ее вмешательство в прошлом уберегло Гая от опасной ситуации. Возможно, сейчас такой же случай.

Она вошла в Бюро. Секретарша Инчкейпа вязала, сидя за пишущей машинкой; при виде Гарриет она изобразила неуверенность. Возможно, господин директор слишком занят, чтобы принимать посетителей.

– Я его не задержу, – сказала Гарриет и взбежала по лестнице прежде, чем секретарша успела позвонить начальнику. Инчкейп в рубашке и брюках лежал на диване в окружении томов «A la Recherche du Temps Perdu»[20]. Увидев ее, он неохотно поднялся и надел пиджак, висевший на спинке стула.

– Привет, миссис Пи, – сказал он с улыбкой, отнюдь не скрывавшей его раздражение.

Гарриет не была здесь с того дня, когда они с Гаем приходили посмотреть похороны Кэлинеску. Тогда здесь царил беспорядок, рабочие крепили полки. Теперь всё было выкрашено в белый цвет, полки уставлены книгами, а на полу лежал ковер нежного сизого оттенка. На бидермейеровском[21] письменном столе среди открытых книг лежали рейтеровские[22] газеты.

– Что привело вас сюда? – спросил Инчкейп.

– «Железная гвардия».

Он раздраженно-насмешливо смерил ее взглядом.

– Вы имеете в виду эту кучку ничтожных невротиков, которые только что прошли мимо? Не станете же вы утверждать, что они вас напугали?

– Нацизм начинался с кучки ничтожных невротиков, – заметила Гарриет.

– Это правда! – согласился Инчкейп, улыбаясь, словно думал, что она шутит. – Но в Румынии фашизм – это своего рода игра.

– В 1937 году еврейских студентов вполне всерьез выбрасывали из окон университета. Я боюсь за Гая. Он там совсем один, если не считать этих трех старушек.

– Есть еще Дубедат.

– Что толку от Дубедата, если туда ворвется «Гвардия»?

– За исключением тех редких случаев, когда сюда заглядывает Кларенс, я здесь совсем один, но не позволяю себе тревожиться из-за этого.

Гарриет хотела сказать: «Никому не нужно Бюро пропаганды», но вовремя сдержалась и вместо этого произнесла:

– Эта летняя школа – настоящая провокация. Там учатся одни евреи.

Хотя Инчкейп и сохранял на лице выражение учтивой скуки, губы его заметно напряглись. Он резко поддернул манжеты и стал разглядывать свои запонки.

– Думаю, Гай способен постоять за себя, – заметил он.

Его гладко выбритое наполеоновское лицо сделалось отстраненным: очевидно, он пытался скрыть раздражение. Гарриет умолкла. Она пришла сюда, будучи убежденной, что сама идея летней школы принадлежала Гаю, но теперь осознала свою ошибку. Инчкейп был влиятельным членом организации, в которой Гай надеялся сделать карьеру. Хотя Инчкейп и не вызывал у нее неприязни, – они сразу же нашли общий язык, – для нее он оставался величиной неизвестной. Теперь же она задела его гордость. Неизвестно, как он охарактеризует Гая в отчетах, которые отсылает на родину.

Раньше она критиковала Инчкейпа: «Меня удивляет его скаредность: он экономит на еде, но покупает за безумные деньги фарфор, чтобы впечатлить гостей».

Гай отвечал ей, что такими покупками Инчкейп заполняет эмоциональную пустоту своей жизни. Для него это было своего рода самовозвеличиванием. Видимо, то же относилось к летней школе.

Понимая, что повлиять на Инчкейпа не удастся, Гарриет решила польстить ему:

– Видимо, это в самом деле важно.

Мгновенно смягчившись, он поднял взгляд и заговорил уже совсем другим тоном:

– Весьма. Это означает, что мы не побеждены. Наша мораль крепка. И нас ждет блестящее будущее. У меня много планов…

– Вы полагаете, у нас есть будущее?

– Разумеется, есть. Никто не будет нам противостоять. Румынская политика всегда заключалась в том, чтобы сидеть на двух стульях. Что же до немцев, для них главное – получить желаемое, а остальное им безразлично. Я так уверен в будущем, что выписал сюда старого друга, профессора лорда Пинкроуза. Он прочтет Кантакузеновскую лекцию.

Видя изумление Гарриет, Инчкейп удовлетворенно ухмыльнулся.

– Время напомнить о себе, – сказал он. – Традиционно в таких лекциях говорится об английской литературе. Так мы напомним румынам, что наша литература – одна из лучших в мире. И это прекрасное светское мероприятие. В прошлый раз у нас в первом ряду сидело восемь княгинь. – Он стал теснить Гарриет к двери. – Разумеется, подготовка – дело очень хлопотное. Мне надо будет найти зал и устроить Пинкроуза в гостиницу. Не знаю, один ли он приедет.

– Он может приехать с супругой?

– Бога ради, нет у него никакой супруги, – сказал Инчкейп таким тоном, словно брак был каким-то нелепым обычаем примитивных туземцев. – Но он уже не так молод. Возможно, с ним будет компаньон.

Открыв дверь, Инчкейп напоследок сообщил:

– Дитя мое, мы должны поддерживать баланс. Разумеется, это непросто, особенно когда сами мы плавимся от жары. Всего вам доброго.

Он закрыл дверь, и Гарриет вышла на улицу с ощущением, что ничего не добилась.

Незадолго до того, как гвардисты прошли мимо университета, к Гаю в кабинет пришла Софи Оресану. Раньше этот кабинет принадлежал Инчкейпу, и в письменном столе до сих пор хранились его бумаги, а полки были уставлены его книгами.

Софи с энтузиазмом присоединилась к летней школе. Теперь же она устроилась на подлокотнике кожаного кресла напротив Гая и сообщила:

– Не могу работать в такую жару.

Она безмятежно изогнулась, демонстрируя свое главное достоинство – фигуру, надула ярко накрашенные губы, после чего вздохнула и ткнула пальчиком в свою полную бледную щеку.

– В это время года в городе просто ужасно.

Равнодушно наблюдая за извиваниями Софи, Гай вспомнил подслушанную недавно беседу двух студентов:

– Ничего хорошего в этой Оресану нет, обычная вертихвостка.

– Люблю таких!

Он улыбнулся этому воспоминанию, глядя, как она ерзает на подлокотнике, поводя задом в его сторону. Бедняжка! Сирота без приданого, с вечной тягой к независимости, так вредившей ей в глазах румынского общества. Ей необходимо найти себе мужа. Вспомнив, как она огорчилась, когда он вернулся в Бухарест с женой, Гай ободряюще сказал:

– Другие студенты не вешают нос!

Она отмахнулась от самой мысли о других студентах.

– У меня нежная кожа, мне вредно солнце.

– Но в городе всё же безопаснее.

– Нет. Говорят, что русские довольны, так что теперь уже никаких проблем не будет. К тому же мне плохо в летней школе. Все студенты здесь евреи. Они настроены против меня.

– Да будет тебе! – рассмеялся Гай. – Раньше ты жаловалась, что румыны настроены против тебя, потому что ты наполовину еврейка.

– Это правда, – согласилась она. – Все против меня. Я всюду чужая. Румыны мне не нравятся. Они сидят на шее у женщин и презирают их. Все такие кичливые. А румынки такие дурочки! Сами хотят, чтобы их презирали. Если мужчина дает им un coup de pied^23, они только рады.

Софи закатила глаза, изображая чувственный экстаз.

– Я хочу, чтобы меня уважали. Я образованнее их, поэтому предпочитаю англичан.

Гай сочувственно кивнул. Сам он избежал женитьбы на Софи, но с радостью выдал бы ее замуж за какого-нибудь знакомого с британским паспортом. Он пытался пробудить в Кларенсе сочувствие к ее непростой судьбе, но тот отмахнулся, заметив:

– Обычная манерная прилипала.

Сама же Софи высказалась про Кларенса следующим образом:

– Как ужасно, должно быть, живется таким непривлекательным мужчинам!

Тем временем Софи продолжала жаловаться:

– Кроме того, в Бухаресте так дорого. Каждый квартал мое содержание просто разлетается. В прошлые годы, чтобы сэкономить, я сдавала квартиру и уезжала в какую-нибудь горную гостиницу. Я бы уже уехала, но мое содержание всё вышло.

Она умолкла и, жалобно склонив голову, уставилась на Гая, ожидая обычного «Сколько тебе нужно?».

Вместо этого он сказал:

– В следующем месяце придет содержание, подожди его.

– Мой врач говорит, что мне вредно для здоровья здесь находиться. Ты что же, позволишь, чтобы я умерла?

* Пинок (франц.).

Он смущенно улыбнулся. Гарриет заставила его увидеть недостатки Софи, и теперь он гадал, как сам их не разглядел. До женитьбы он давал Софи столько, сколько не мог себе позволить, и эти займы, никогда не возвращаемые, казались ему ценой дружбы. Теперь от него зависела и жена, и родители, и ему приходилось отказывать Софи. Последние несколько месяцев она вела себя сдержанно, и мысль о том, что придется снова говорить ей «нет», причиняла Гаю острый дискомфорт.

Приняв одну из тех умоляющих поз, которые она использовала в спектакле, Софи продолжала:

– Я хорошо потрудилась в пьесе. Такой успех, конечно, приятен, но у меня мало сил. Я истощена. Я потеряла килограмм веса. Может, тебе и нравятся худые девушки, но здесь такое не считается красивым.

Так вот в чем дело! Она хотела оплаты за оказанные услуги. Он опустил взгляд, не зная, как теперь ей отказать. Его мысли обратились к Гарриет, хотя он и сам не понимал, несет ли образ жены защиту или угрозу. Впрочем, жену можно было использовать как оправдание. Софи знала, что от Гарриет она ничего не получит.

Гай понимал, что Гарриет намного сильнее его. Собственно, не то чтобы сильнее: он свято верил в свои принципы и не позволил бы ей взять верх. Но она могла проявить упорство там, где он сдавался, и, хотя он порой и противостоял ей, понимая, что иначе будет побежден, он всё же невольно подпадал под влияние ее здравомыслия и практичности. Возможно, тут играло свою роль и то, что он был в прямом смысле слова близорук. Он различал лица, только когда люди подходили совсем близко. Обычно же они напоминали булочки. Благожелательные булочки, полагал он, но Гарриет была с ним не согласна. Она ясно видела их, и они ей не нравились.

Гая тревожило, как критично она относится к его знакомым. Ему приятнее было любить людей: он понимал, что на этом основывается его влияние. Люди становились увереннее, чувствуя его приязнь, и любили его взамен. Еще он понимал, что влияние Гарриет может подорвать его успех, и чувствовал себя обязанным противостоять ей. И всё же иногда он позволял ей проявлять упорство за них обоих.

Пока он размышлял об этом, Софи умолкла. Подняв взгляд, он увидел, что девушка наблюдает за ним, озадаченная и задетая тем, что он позволил ей так долго говорить, не прервав утешениями.

– Мне нужно всего пятьдесят тысяч, не больше, – сказала она уныло, безо всяких ужимок, и Гай вдруг увидел всю ее наивность. В прошлом он полагал, что Софи – несчастная жертва обстоятельств. Совсем юной ей пришлось бороться с миром в одиночку, не имея никакого оружия, кроме того, что давал ей ее пол. Она же всего лишь напуганный ребенок, подумал он, радуясь, однако, что у него не было при себе пятидесяти тысяч.

– Теперь Гарриет заведует нашим бюджетом, – сказал он как можно более непринужденно. – Она лучше меня управляется с деньгами. Если кто-то просит меня дать взаймы, я направляю всех к ней.

Выражение лица Софи резко изменилось. Она выпрямилась, оскорбленная тем, что Гай посмел упомянуть жену, и собиралась уже возмущенно удалиться, как вдруг ее внимание привлекло пение за окном. Там звучала мелодия «Capitanul».

– Но это же запрещенная песня, – сказала она.

Они подошли к окну и увидели, как мимо университета проходят люди в зеленых рубашках. Софи ахнула. Гай уже говорил на эту тему с агентами Дэвида и поэтому куда спокойнее отнесся к возрождению «Железной гвардии». Он ожидал, что Софи начнет возмущаться, но она молчала, пока последние марширующие не скрылись из виду, после чего заметила:

– Что ж, у нас опять будут проблемы.

– Ты же была в университете в 1938 году, во время погромов?

Она кивнула.

– Это всё было ужасно, конечно, но меня не трогали. У меня хорошая румынская фамилия.

Вспомнив, что злится на Гая, Софи резко повернулась и вышла, не произнеся более ни слова. Видимо, ее не очень впечатлило появление гвардистов, но Гай, вернувшись за стол, некоторое время просто сидел, чувствуя себя потерянным. Он понимал, что над ними сгущаются тучи.

Когда они обсуждали организацию летней школы, Гай сказал Инчкейпу:

– Есть только одна сложность. У нас будет много еврейских студентов. Они могут оказаться в опасном положении из-за растущего антисемитизма.

Инчкейп фыркнул:

– В Румынии всегда рос антисемитизм. А евреи здесь только богатеют.

Гай понимал, что не сможет продолжать спор, не выдав своих собственных страхов. Инчкейп, возглавив английскую кафедру, желал открыть летнюю школу. Ему надо было чем-то оправдать свое присутствие. Кроме того, он вечно соперничал с Миссией. Когда речь заходила о британском посланнике, Инчкейп говорил: «Если этот старик не боится здесь оставаться, так чего же бояться мне?» Если кто-то указывал на то, что посланник, в отличие от Инчкейпа и его подчиненных, находится под дипломатической защитой, Инчкейп отвечал, что, пока в стране есть Британская миссия, все они защищены.

Гай знал, что нравится Инчкейпу, а потому ему нравился Инчкейп. Кроме того, Инчкейп вызывал у него восхищение. Гай не особенно верил в собственную храбрость, поэтому его привлекали смелые люди вроде Инчкейпа и Гарриет. Однако порой ему бывало их жаль. В Инчкейпе он видел одинокого холостяка, у которого не было в жизни ничего, кроме власти. Если летняя школа радовала Инчкейпа, Гай был готов его поддерживать.

Гарриет же ему хотелось защитить от недоверия к миру, причиной которого было лишенное любви детство. «Прикрой ее от ужаса в душе»[23], – говорил он сам себе, тронутый ее хрупкой фигуркой, в которой скрывалась огромная сила воли. Однако ему казалось, что ей не повезло, поскольку жизнь для нее была невероятно сложна – та самая жизнь, которая давалась ему так легко.

Он взял в руки фотографию, прислоненную к чернильнице. Ее сделали на Каля-Викторией; это был обычный портрет из тех, что делают уличные фотографы, чтобы получить permis de séjour. На овальном большеглазом лице Гарриет была написана задумчивая печаль. Она выглядела лет на десять старше своего возраста. Это так контрастировало с ее обычным оживленным выражением лица, что, увидев фотографию впервые, Гай спросил:

– Ты в самом деле так несчастна?

Впрочем, она отрицала всякое несчастье. Однако этот портрет, очевидно, выдавал внутреннюю тревогу и смятение. Он поставил карточку обратно, терзаясь сожалением: он бы помог Гарриет, если бы она ему позволила, но позволит ли она?

Ему вспомнилось, как он попытался заняться ее политпросвещением, и она отмахнулась со словами «Не выношу упорядоченные мысли» и отказалась продолжать.

До брака она работала в художественной галерее и дружила с художниками – в основном бедными и непризнанными. Он сказал ей, что, живи они в Советском Союзе, их бы почитали и вознаграждали.

– Только если бы они подчинялись властям, – ответила Гарриет.

Гай стал спорить, утверждая, что в каждой стране людям приходится так или иначе подчиняться властям.

– Чтобы создавать что-то значимое, художники должны оставаться привилегированной стратой, – возразила она. – Они не могут повторять то, что им твердят. Они должны думать самостоятельно. Поэтому тоталитарные страны и не могут позволить себе художников.

Ему пришлось признать, что Гарриет тоже думает самостоятельно и не подпадает ни под какое влияние. Хотя обычно она была женственной и нетерпимой, ей был доступен широкий взгляд на жизнь. Она происходила из самого ограниченного, самого предубежденного класса – и всё же смогла вырваться за его рамки. Тем более жаль, что она отвергает веру, которая придает его жизни смысл. Он видел, как потеряна Гарриет, как она запуталась в анархии и детском мистицизме.

Чего она хотела? Этот вопрос был для него тем более труден, что сам он не хотел ничего. Владение чем-то смущало его и казалось предательством семьи, которая вынуждена была выживать на каких-то крохах. Во время учебы он подрабатывал преподаванием. Его мать тоже работала, и вместе они оплачивали жилье и кормили семью.

Он не завидовал никому, кроме мужчин, не обремененных никакими обязательствами, могущих всё бросить и уехать воевать в Испанию. Он поклонялся Интернациональным бригадам. По сей день он с волнением повторял про себя их стихи:

Великое родится в малом:

Мы дружбу водим с кем попало,

Твердят нам в школе день-деньской,

Как глуп и скучен люд простой,

И вот в Испании война дымится,

Пока Британия торгуется с убийцей

В отчаянной надежде откупиться…[24]

Появление гвардистов напомнило Гаю о сходке чернорубашечников в его родном городе, о том, как избили его друга Саймона; тогда Гай понял, что однажды ему тоже придется заплатить за свои политические взгляды.

Саймон прибыл на ту сходку позже других и сел отдельно. Прочие сидели плотной группкой, и, когда они попытались прервать собрание, их вытолкали на улицу. Саймон остался внутри и с фанатичной, почти истерической смелостью пытался продолжать в одиночку. Защитить его было некому. Его вытащили через заднюю дверь к гаражам. Там его потом и нашли без сознания.

В то время историям о фашистских зверствах верили лишь наполовину. Для цивилизованного мира это было новшеством. Гая потряс вид израненного, покрытого кровоподтеками лица Саймона. Он сказал себе, что теперь знает, чего ждать, и с тех пор ни разу не усомнился, что однажды настанет и его черед.

Пока он сидел за столом, борясь со страхом, дверь кабинета со зловещей медлительностью приоткрылась. Гай уставился на нее. В кабинет просунулась чья-то лохматая голова.

– Привет, старина! – с игривой торжественностью сказал Тоби Лаш. – Я вернулся!

Гарриет, обуреваемая тревогой, шла домой, понимая, что надо действовать. Если ей не удалось справиться с одной опасностью, надо взяться за другую. Дома тоже было не всё ладно, но, по крайней мере, она не обязана это терпеть.

Она должна объяснить Гаю, что они не могут оставить у себя и Якимова, и Сашу. Он привел их сюда. Теперь пусть решит, кто из них останется, и выгонит второго.

Однако, войдя в гостиную и увидев Якимова, ожидавшего обеда, она приняла решение сама. Саша нуждался в их помощи и защите. Якимов же мог бы позаботиться о себе сам, если бы не его лень. Она решилась. Якимову пора было уходить. Она сама его прогонит.

Развалившись в кресле, Якимов попивал из бутылки țuică, которую Деспина купила утром. При виде Гарриет он неловко зашевелился и стал оправдываться:

– Взял на себя смелость открыть бутылку, дорогая. Буквально валюсь с ног. Эта жара меня доконает. Почему бы вам тоже не выпить?

Гарриет отказалась, но села рядом с ним. Якимов уже настолько привык к ее пренебрежению, что от этой неожиданной близости зарделся и трясущейся рукой подлил себе добавки.

Ей хотелось немедленно велеть ему покинуть квартиру, но она не знала, с чего начать.

Он сидел, скрестив ноги, и одна из его туфель была обращена в ее сторону. Ступня мелко тряслась. В дыру были видны кончики пальцев и рваный фиолетовый шелковый носок. Гарриет обескуражила потрепанность Якимова. Он старался держаться непринужденно, но его взгляд больших зеленых глаз то и дело обращался на нее, и она никак не могла найти слов.

– Что сегодня в меню? – спросил Якимов, чтобы завязать разговор.

– Сегодня постный день, – ответила Гарриет. – Деспина купила речную рыбу.

Якимов вздохнул.

– Сегодня утром я вспоминал блины, – сказал он. – Мы покупали их у Корнилова. Вам приносили целую стопку блинов. Нижний надо было мазать икрой, следующий – сметаной, потом снова икрой и так далее. А потом разрезать всю стопку. Ах!

Он сглотнул, словно воспоминание было настолько восхитительным, что его сложно было вынести.

– Не знаю, почему здесь нет блинов. Икры-то много. Свежая черная лучше всего, конечно.

Он выжидательно уставился на Гарриет, но, видя, что она не предлагает тут же приготовить блинов, отвернулся и продолжил, словно желая смягчить ее невежливость:

– Конечно, с русской белужьей икрой ничто не сравнится. Или с осетровой.

Он снова вздохнул и тоскливо спросил:

– Знаете, есть такие птички – овсянки? Вкуснейшие, не так ли?

– Не знаю. Мне не нравится, когда убивают мелких птиц.

Якимов был обескуражен.

– Но вы же едите курицу! Это тоже птица. Какое значение имеет размер? Важен ведь вкус.

Не зная, что ответить, Гарриет взглянула на часы.

– Наш мальчик опаздывает, – заметил Якимов. – Чем он только занят в последнее время?

По его тону было ясно, что он чувствует себя заброшенным, поскольку Гай больше им не занимается.

– Он открыл летнюю школу в университете, – сказала Гарриет. – Вам, наверное, не хватает репетиций?

– Было весело, конечно, но дорогой Гай совсем нас загонял. Да и потом, из этого так ничего и не вышло.

– А что должно было выйти? Вы же не рассчитывали на карьеру актера? В чужой стране, во время войны…

– Карьеру? Даже и не думал о подобном.

Якимов так искренне удивился, что Гарриет поняла, что он рассчитывал только на пожизненную кормежку. Дело было в том, что он так и не вырос. Когда-то она подумала, что Якимов напоминает облако, которое под руководством Гая начало обретать форму. Но Гай оставил его, и Якимов, словно ребенок, которого забросили с рождением младшего брата, сам не понимал, что произошло.

– Я был рад помочь Гаю, – сказал он.

– Вы раньше не играли, так?

– Никогда, дорогая моя, никогда.

– А чем вы занимались до войны? У вас была какая-то работа?

Слегка оскорбленный подобным вопросом, Якимов запротестовал:

– У меня было содержание, знаете ли.

Видимо, он жил, изображая богатство, – уловка не хуже многих.

Чувствуя ее неодобрение, Якимов попытался исправить ситуацию:

– Подрабатывал по мелочам, конечно. Если случалось поиздержаться.

– И как вы подрабатывали?

Он заерзал от таких расспросов. Ступня его снова задергалась.

– Продавал автомобили. Самые лучшие, конечно: «роллс-ройс», «бентли»… У меня самого «Испано-Сюиза». Лучшие автомобили в мире. Надо вернуть ее. Прокачу вас.

– Чем еще вы занимались?

– Продавал картины, всякие безделушки…

– В самом деле? – заинтересовалась Гарриет. – Вы разбираетесь в живописи?

– Это было бы преувеличением, дорогая моя. Не претендую на звание профессионала. Помогал одному приятелю. У него была квартирка на Кларджес-стрит, мы вешали там картину, расставляли безделушки и приводили какого-нибудь толстосума, и я намекал, что не против сторговаться. «Ваш бедный старый Яки принужден расстаться с семейными драгоценностями» – что-то в этом духе. Это не работа, конечно. Так, небольшой приработок.

Он говори так, словно речь шла о какой-то уважаемой профессии, пока не поймал ее взгляд, и вдруг совершенно увял. Сев ровно и повесив голову, он уставился в опустевший стакан и забормотал:

– Мне со дня на день придет содержание, не беспокойтесь, я верну всё до гроша…

Оба они с облегчением услышали, что Гай вернулся домой. Он вошел в комнату, широко улыбаясь, словно приготовил Гарриет какой-то восхитительный сюрприз.

– Помнишь Тоби Лаша? – спросил он.

– Я счастлив видеть вас снова! Просто счастлив! – провозгласил Тоби, глядя на Гарриет с восторгом, словно это была долгожданная встреча после разлуки.

Она видела его только единожды и почти не помнила. Ей удалось произнести подходящий ответ, но на деле гость не впечатлил ее: лет двадцати пяти, ширококостный и неловкий. У него были резкие черты лица и грубая кожа, и вместе с тем казалось, что лицо было сделано из неподходящего, чересчур мягкого материала.

Посасывая трубку, Тоби обернулся к Гаю и выпалил:

– Знаете, что мне напоминает ваша супруга? Вот эти строчки Теннисона: «Она идет во всей красе, светла, как что-то там волны».

– Это Байрон, – сказал Гай.

– Господи! – Тоби зажал рот рукой, преувеличенно изображая стыд. – Вечно я путаю. Я не то чтобы не знаю, просто не помню.

Заметив Якимова, он бросился к нему с приветствиями и протянутой рукой. Гарриет ушла на кухню, чтобы сказать Деспине, что за обедом будет еще один гость. Когда она вернулась, Тоби со множеством избыточных шуточек описывал положение дел в столице Трансильвании, откуда только что сбежал.

Хотя Клуж уже двадцать лет находился под правлением Румынии, это всё еще был венгерский город. Жители только и ждали, когда всеми презираемый режим падет.

– Они даже не поддерживают немцев, – говорил Тоби, – просто ждут, когда вернутся венгры. И не хотят понимать, что следом за ними придут фашисты. Если сказать об этом вслух, они придумывают отговорки. Моя знакомая – еврейка – сказала: «Мы ждем этого не ради себя, а ради наших детей». Думают, что уже со дня на день всё случится.

Тоби стоял у открытого французского окна, и его потрепанный силуэт четко вырисовывался в лучах ослепительного солнечного света.

– Я был единственным англичанином там, и мне приходилось помалкивать, – продолжал он. – И что бы вы думали, случилось перед моим отъездом? Немцы назначили там гауляйтера – графа Фредерика фон Флюгеля. Пора делать ноги, сказал я себе.

– Фредди фон Флюгель! – радостно вмешался Якимов. – Мой старый друг! Мой дорогой друг. Когда я верну себе автомобиль, можем все вместе отправиться в Клуж и повидать Фредди. Он будет счастлив.

Тоби с открытым ртом уставился на Якимова, после чего потряс плечами, изображая приступ бешеного хохота.

– Ну вы и шутник, – сказал он. Якимов выглядел удивленным, но явно порадовался, что его сочли шутником.

За обедом Гарриет спросила Тоби:

– Вы планируете остаться в Бухаресте?

– Если удастся найти место учителя, – ответил он. – Я вольная птица, не принадлежу ни к какой организации. Приехал сюда сам, всю дорогу за рулем. Неплохое приключение вышло. Если у меня не будет работы, то и есть мне будет нечего. Всё просто.

Он умоляюще уставился на Гая:

– Слышал, у вас не хватает рук, вот и пришел.

Очевидно, речь об этом зашла не впервые, поскольку Гай всего лишь кивнул в ответ и произнес:

– Мне надо сначала узнать, что об этом думает Инчкейп.

Гарриет вновь осмотрела Тоби – не как учителя, но как потенциального соратника в трудные времена. На нем были тяжелые башмаки, серые фланелевые брюки с пузырями на коленях и мешковатый твидовый пиджак с кожаными нашлепками на локтях. Это была обычная гражданская одежда в Англии, однако на Тоби она смотрелась маскарадной. «Настоящий мужчина!»

В прошлый раз он прибыл в Бухарест, когда в очередной раз заговорили о вторжении, и он тут же в панике покинул город, однако с тех пор Гарриет хорошо узнала, что такое паника, и уже не склонна была осуждать ее у других. Как он отреагирует на нападение «Гвардии»? Это мужественное посасывание трубки, небрежный костюм… Наверняка в трудной ситуации он постарается выглядеть достойно. Она взглянула на Гая, который тем временем говорил:

– Если Инчкейп согласится, возможно, я смогу дать вам двадцать часов в неделю. На жизнь этого хватит.

Тоби благодарно склонил голову, потом спросил:

– А лекции?

– Нет, только преподавание.

– В Клуже я читал лекции по современной английской литературе. Нравится мне это дело.

Тоби глянул на Гая, словно старая овчарка, полная уверенности, что ей найдут занятие. Гарриет стало его жаль. Как и многие до него, он, верно, полагал, что Гая легко убедить. Правда же заключалась в том, что Гай мог быть абсолютно непреклонен. Даже если бы он и нуждался в лекторе, то выбрал бы того, кто не путает Байрона с Теннисоном.

– На днях, – медленно сообщил вдруг Якимов, оторвавшись от еды, – я подумал, что, как ни странно, вот уже год не видел бананов.

Он вздохнул. Принглы уже привыкли к подобным замечаниям, но Тоби так и покатился со смеху, словно усмотрев в словах Якимова уморительную непристойность.

– Я раньше очень любил бананы, – скромно пояснил Якимов.

Когда с обедом было покончено и Якимов ретировался в свою комнату, Гарриет ожидала, что Тоби тоже уйдет. Но стоило ему наконец двинуться в сторону двери, как Гай удержал его:

– Останьтесь на чай. По пути в университет мы можем зайти в Бюро, и я познакомлю вас с Инчкейпом.

Гарриет ушла в спальню. Она твердо вознамерилась заставить Гая действовать, пока еще чувствовала в себе на это силы. Она окликнула мужа, закрыла дверь и сказала:

– Ты должен поговорить с Якимовым. Заставить его уйти.

Гай был озадачен этим неожиданным напором, но покориться не пожелал.

– Хорошо, только не сейчас.

– Нет, сейчас. – Она преградила ему путь к двери. – Пойди и поговори с ним. Слишком рискованно держать его здесь вместе с Сашей. Пусть уходит.

– Если ты так считаешь, – неохотно согласился Гай, явно надеясь выиграть время. – Лучше тебе с ним поговорить.

– Ты его сюда привел, ты от него и избавься.

– Это очень сложно. Когда мы репетировали, было удобно иметь его под рукой. Он много работал и немало сделал для успеха. В некотором роде я ему обязан. Не могу же я просто взять и выставить его, раз постановка позади. Но ты – другое дело. Ты можешь быть с ним твердой.

– На деле ты просто хочешь переложить на меня все неприятные обязанности.

Ощутив себя загнанным в угол, Гай отреагировал с непривычной резкостью:

– Слушай, милая, у меня и так полно хлопот. Саша на крыше, Якимов вряд ли его увидит, а если и увидит, то наверняка не заинтересуется. К чему эти волнения? Извини, мне надо поговорить с Тоби.

Она выпустила его, понимая, что разговорами больше ничего не добьешься и что отныне так будет всегда. Если понадобится что-то сделать, ей придется справляться с этим самостоятельно. Такова была цена отношений, которые давали ей куда больше свободы, чем она рассчитывала. В конце концов, свобода была не такой уж и обыкновенной составляющей брака. Что касается Гая, ему не нужна была частная жизнь: он предпочитал жить общественной.

– Он безнадежный эгоист, – сказала она себе. Подобное обвинение потрясло бы поклонников Гая.

Она подошла к окну и высунулась наружу. Глядя на мостовую девятью этажами ниже, она вспомнила котенка, который выпал с балкона пять месяцев назад. Перед глазами у нее поплыло золото с голубым, и она прослезилась: ее вновь охватило то острое горе, которое она испытала, услышав о смерти котенка. Это был ее котенок. Он признавал ее и никогда не кусал, а она единственная не боялась его. Погрузившись в воспоминания об огненном меховом шарике, который несколько недель носился по квартире, она расплакалась, повторяя: «Бедный мой котенок». Ей казалось, что она любила его так, как никогда и никого не любила, – Гай, во всяком случае, не позволял так себя полюбить.

Она не возвращалась в гостиную, пока не услышала, как Деспина расставляет посуду к чаю.

– Кто-то здесь точно объявится, – говорил тем временем Тоби. – Полагаю, миссия предупредит нас заранее?

У Гая не было ответа на этот вопрос, и ему это явно было безразлично.

– Самое главное – не паниковать, – сказал он. – Надо продолжать работу школы.

Тоби яростно закивал в знак согласия.

– И всё же нужно держать нос по ветру, – добавил он.

Якимов вышел к чаю в поношенном вышитом халате, и, когда Гай и Тоби ушли к Инчкейпу, он, позабыв свои тревоги, развалился в кресле и принялся за оставшиеся кексы и бутерброды. Это была отличная возможность заявить: «Вы сидите у нас на шее с самой Пасхи, довольно, собирайтесь и уходите». На что Якимов сделал бы самое жалобное выражение лица и спросил бы: «Куда же идти бедному Яки?» На этот вопрос не было ответа четыре месяца назад – не было его и сейчас. Его кредит в Бухаресте был истощен. Его бы никто не принял. Чтобы избавиться от него, ей пришлось бы упаковать его вещи самостоятельно и выставить его за дверь. И в этом случае он наверняка уселся бы у порога в ожидании Гая, который впустил бы его обратно.

Опустошив тарелки, он потянулся и вздохнул:

– Пожалуй, приму ванну.

Он вышел, а Гарриет всё молчала. Понимая, что она не более Гая способна вышвырнуть Якимова на улицу, она решила зайти с другой стороны, а именно поговорить с Сашей. Возможно, мальчик полагал, что они, словно дипломаты, не подчиняются румынским законам. Нужно объяснить ему, что, укрывая его, Гай рискует так же, как любой другой. Как тогда поступит Саша?

Положение было отчаянным. Единственная надежда оставалась на то, что Саша вспомнит какого-нибудь друга, могущего дать ему приют, возможно кого-нибудь из однокашников-евреев. Существовала также его мачеха, которая заявила о своих правах на состояние Дракера. Кто-нибудь наверняка примет его.

Она вышла на кухню. Деспина сидела на пожарной лестнице, перекрикиваясь с другими слугами: до ужина у них оставался свободный час. Чувствуя себя здесь чужой, Гарриет проскользнула мимо служанки и стала подниматься по лестнице, но от Деспины ничто не ускользало.

– Правильно, – окликнула она Гарриет. – Навестите бедняжку! Ему там одиноко.

Деспина буквально усыновила Сашу. Хотя ей было сказано, что ему нельзя входить в квартиру, Гарриет не раз слышала, как они вместе смеются над чем-то на кухне. Деспина отмахивалась от ее страхов, говоря, что выдаст мальчика за своего родственника. Саша постепенно становился частью жизни этого дома и вскоре мог, подобно Якимову, окончательно здесь укорениться.

Возвышавшаяся над соседними домами крыша была залита жарким закатным солнцем. Жар не только изливался на цемент, но и исходил от него.

У парапета с северной стороны крыши выстроились деревянные сарайчики, напоминавшие купальни, пронумерованные так же, как и квартиры. Поднявшись на крышу, Гарриет увидела Сашу, который сидел рядом со своим сараем и бросал палку собаке – большой белой дворняге, которая, очевидно, жила здесь же. Увидев Гарриет, Саша вскочил. Собака замерла в ожидании, помахивая хвостом, словно грязным пером.

Чтобы как-то объяснить свой визит, Гарриет спросила:

– Как ты здесь устроился? Деспина за тобой смотрит?

– О да! – с готовностью ответил он и рассыпался в благодарностях за приют. Очевидно, ему не приходило в голову, что своим присутствием он подвергает их опасности.

Пока Саша говорил, Гарриет заглянула в его жилище. У этих сараев не было окон, и проветривались они только благодаря дыре в двери. На полу лежал соломенный матрас, который, видимо, раздобыла где-то Деспина, книги, которые принес Гай, и огарок.

До отъезда из Англии она не могла представить, как можно пережить морозную зиму или жаркое лето в такой лачуге. В Румынии, однако, она узнала, что миллионам людей подобное жилье показалось бы роскошью. Она шагнула внутрь, но там было так жарко и так плохо пахло, что она остановилась.

– Здесь очень тесно, – сказала она.

Саша извиняюще улыбнулся. Он прожил здесь всего несколько дней, но уже начал набирать вес. Когда они встретили его ночью на улице, Гарриет потрясло, каким грязным и опустившимся он выглядел. После того как он вымылся и надел одолженные Гаем рубашку и штаны, он стал напоминать мальчика, которого она когда-то встретила в доме Дракеров: с лица его исчезло выражение испуга, а на голове появилась тень прежней шевелюры.

Он не был хорош собой: длинный нос, близко посаженные глаза, длинная сутулая фигура, но в его облике было нечто деликатное, и при первой встрече он напомнил ей нервного зверька, пообвыкшегося в неволе. Благодаря этому он показался ей близким.

Гарриет чувствовала себя рядом с Сашей совершенно свободно. Она протянула ему руку и сказала: «Давай посидим», после чего забралась на низенький парапет, окаймлявший крышу. Отсюда открывался вид на весь город – крыши сверкали в знойном мареве, которое уже начинало сгущаться и золотеть к вечеру. Саша прислонился к стене рядом с ней. Она спросила, как он объяснил свое присутствие слугам, живущим в соседних сараях.

– Деспина говорит, что я приехал из ее деревни, – ответил Саша.

Он нисколько не походил на крестьянина, но вполне мог сойти за сына еврейского торговца. В любом случае никто, похоже, не обращал на него внимания. Деспина утверждала, что среди слуг в Бухаресте укрываются тысячи дезертиров.

– Сколько ты пробыл в Бухаресте до нашей встречи?

– Две ночи.

Он рассказал, что сумел оторваться от остальных в Черновцах и тайком сесть на товарный поезд, который довез его до столицы. По прибытии он попытался переночевать на привокзальном рынке, устроившись под одним из прилавков, но вскоре после полуночи его прогнали нищие, которые привыкли там спать. Следующую ночь он хотел провести в парке, но там в очередной раз устроили облаву на шпионов. Преисполненные служебного рвения полицейские бродили по парку всю ночь, принуждая его то и дело искать новое укрытие.

Он не знал, что произошло с его семьей. Он писал из Бессарабии своим теткам, но ответа не получил. Добравшись до Бухареста, он отправился к своему бывшему дому, но увидел в окнах квартиры новые занавески и понял, что Дракеры здесь больше не живут. На улицах ему встречались знакомые, но он так боялся повторного ареста, что не решался ни к кому подойти, пока не увидел Гая.

Во время этого рассказа Саша искоса поглядывал на Гарриет и улыбался – он уже совсем не выглядел несчастным.

– Ты знаешь, что твои родственники уехали из Румынии? – спросила она.

– Гай рассказал.

Если Саша и знал, что они сбежали сразу же, не заботясь об их с отцом судьбе, его это явно не тревожило.

Гарриет решила, что пора намекнуть на возможность переезда.

– Твоя мачеха еще здесь, разумеется. Может быть, она бы могла тебе помочь? Ты мог бы жить с ней.

– Только не это, – прошептал он в ужасе.

– Она же не причинит тебе вреда? Не выдаст?

– Пожалуйста, не говорите ей обо мне.

Он явно не допускал даже мысли о воссоединении с приемной матерью. Итак, этот вариант отпадал. А что же друзья?

– Ты, наверное, знаешь многих в Бухаресте, – продолжала Гарриет. – Неужели никто не найдет для тебя места получше?

Саша объяснил, что, поскольку он учился в частной английской школе, у него нет здесь старых друзей. А как же университетские товарищи? Саша покачал головой. У него были знакомые, но неблизкие. Ему не к кому было обратиться. Евреи нелегко сходились с людьми: в этом обществе, полном антисемитизма, им приходилось держаться настороженно, а Саша к тому же был отгорожен от мира своей большой семьей. Дракеры сформировали собственный круг, безопасность которого зависела от власти Дракера. Его арест послужил сигналом к бегству. Замешкайся они – и могли бы серьезно пострадать.

Наблюдая за Сашей и раздумывая, что же с ним делать, Гарриет поймала на себе его взгляд и поняла, что его напугали ее вопросы. Он снова выглядел испуганным и затравленным, и Гарриет осознала, что она ничуть не более Гая способна выставить на улицу бездомного. Когда речь шла о человеческих нуждах, ее решимость куда-то испарялась.

Отвернувшись, Саша увидел собаку, которая терпеливо ждала его, сжимая в зубах палку, и протянул к ней руку. Гарриет тронул этот нежный жест. Она вдруг поняла, что мальчик ей небезразличен – так же, как рыжий котенок, как все те животные, которых она подбирала в детстве, поскольку они никому больше не были нужны. Гарриет задумалась, почему Якимов не вызывал в ней таких чувств. Возможно, потому, что ему недоставало невинности?

– С нами в квартире живет еще один человек, князь Якимов, – сказала она Саше. – Мы пока что не можем его выселить, ему некуда идти. Я ему не доверяю. Будь осторожен. Не попадайся ему на глаза.

Она слезла с парапета и сказала на прощание:

– Это жуткий сарай, но ничего лучше сейчас нет. Если Якимов съедет, а я надеюсь, что так и будет, – займешь его комнату.

Саша улыбнулся ей вслед. Все страхи были позабыты: он радовался, словно бродячий пес, который нашел себе приют и всем доволен.

На следующее утро одна лишь Timpul написала об «оборванцах в зеленых рубашках, над которыми смеялась вся Каля-Викторией». К вечеру, однако, интонации изменились. Все газеты неодобрительно написали о марше гвардистов, поскольку король объявил: если это повторится, военные будут стрелять по марширующим.

«Гвардия» вновь ушла в тень, но поговаривали, что причиной тому стала не угроза короля, а речь предводителя гвардистов Хории Симы, который недавно вернулся из Германии. Он посоветовал им спрятать зеленые рубашки и петь про капитана молча. Время действий еще не пришло.

Гвардисты снова стали бродить по улицам в ожидании сигнала – мрачные, потрепанные, враждебные. Весной Гарриет казалось, что их видит она одна, но теперь их заметили все: горожане восхищались, опасались, а евреев обуял ужас.

Часть вторая

Капитан

6

Отправившись в следующий раз к Саше, Гарриет захватила с собой миску абрикосов и свежий выпуск L’Indépendance Romaine. В газете объявили дату начала суда над Дракером. Эту новость затмило сообщение о том, что венгерский премьер-министр и министр иностранных дел отправились на аудиенцию к фюреру. Что задумали венгры?

За одиноким ужином Гарриет прочла статью о Трансильвании: «Le berceau de la nation, le Cœur de la Patrie»[25]. Претензии Венгрии на эту территорию не упоминались, но в конце статьи автор вопрошал: разве недостаточно румыны пострадали в своих попытках сохранить мир на Балканах? Неужели от них потребуют очередной жертвы? И сам отвечал: нет, это невозможно. Всякие слухи о подобном надо немедленно опровергать.

В тот вечер Принглов пригласили на ужин к супругам-евреям, которые получили визу в США и хотели знать, как вести себя в англоязычном мире. Подобные приглашения были нередки. Хотя все свои знания об Америке Гай почерпнул из кино, он всегда был рад поделиться советом. Гарриет, однако, это уже наскучило.

– Иди один, – сказала она. – Меня там никто не ждет.

Ей хотелось снова навестить Сашу.

Взобравшись по железной лестнице на крышу, она была поражена великолепием закатного неба, расцвеченного переливами охряного, алого и лилового. Цемент светился, словно мрамор, но воздух был тяжелый, будто перед грозой, хотя грозы здесь бывали редко.

Саша сидел на парапете и что-то рисовал – одинокий напряженный силуэт. Вдруг он поднял голову и посмотрел в сторону собора, который был выстроен на холме и возвышался над городом. Его золотые купола пылали, и очертания рельефно выделялись на фоне меркнущего сияния.

Заслышав ее шаги, он оглянулся и так просиял, увидев Гарриет, что она не стала даже придумывать повод для своего визита.

Она спросила, где собака.

– Она тут и не жила, – ответил Саша. – Деспина приютила ее для кого-то. Теперь ее отправили домой.

– А кто-то из слуг живет на крыше?

– Я здесь один.

Как она и думала, широко разрекламированные «вторые комнаты для слуг» призваны были поднять престиж этого дурно спроектированного дома, выстроенного на скорую руку. Никто не мог позволить себе лишнюю прислугу, да и не нуждался в ней.

Ей стало жаль мальчика, живущего тут в одиночестве.

– Это тебе, – сказала она, поставив миску с абрикосами на парапет, после чего взгляд ее упал на набросок собора, выполненный на цементе куском угля, который Саше принесла Деспина. – Хорошо нарисовано.

– Правда? – с энтузиазмом переспросил он. – Вам нравится?

Он был так поражен ее оценкой, так доверял ей, что она устыдилась своей бездумной похвалы и стала разглядывать набросок внимательнее. Линии были размашистые, а неровная поверхность комически искажала пропорции.

– Да, очень нравится, – подтвердила она, и Саша заулыбался наивно и радостно.

– Значит, вам бы понравились вещи, которые я видел в Бессарабии, – сказал он. – Просто отличные.

Она устроилась на парапете и спросила:

– А где именно ты был в Бессарабии?

Он был на границе, в крепости, где было так же холодно, пусто и темно, как и в Средние века. В округе не было ничего, кроме деревни, состоявшей из двух рядов заброшенных хижин по обочинам размытой грязной дороги. Налеты здесь были такими частыми, что в этих краях селились только вконец отчаявшиеся: это было всё равно что жить у подножия вулкана. Зимой эту землю трепало бурями и метелями, а весной снег таял, и окрестности превращались в болото.

– Очень странная была деревня, – сказал Саша. – Там жили только евреи.

– Но почему они решили поселиться именно там?

– Не знаю. Возможно, их отовсюду выгнали.

Гарриет думала, что Сашу будет нелегко уговорить рассказать о пережитом, но он вел себя так, словно всё это было уже далеко позади. Теперь он считал Гая и Гарриет своей семьей и, ощущая себя в безопасности, болтал как ни в чем не бывало. Слушая его, она думала, что только простая душа могла бы так быстро восстановиться.

– А что за вещи ты видел в Бессарабии? Картины?

– Нет, рисунки. Это были вывески.

Он рассказал о евреях в той деревне: мужчины словно костлявые призраки в лохмотьях, женщины в черных шерстяных париках (они брили головы, поскольку мучились какой-то кожной болезнью, в других местах уже исчезнувшей). Держались они скрытно и раболепно, и Саша, привыкший, что евреи – самые богатые члены любого общества, был потрясен их поведением.

– Они даже читать не умели, – пояснил он. – Совершенно нищие, но прекрасно рисовали.

– И что это были за рисунки?

– Фантастические. Люди, животные, предметы, все невероятно ярких цветов. Я при любом удобном случае ходил на них посмотреть.

Казалось, что эти вывески были единственным его развлечением, и Гарриет спросила:

– А у тебя были какие-то друзья в армии?

– Я познакомился с одним деревенским мальчиком. Его отец держал кабак, куда солдаты ходили пить țuică. Это была обычная комната, очень грязная, но солдаты говорили, что этот человек – страшный жулик и купается в деньгах.

Саша описал этого мальчика – худого, бледного, в черной кипе, бриджах, черных чулках и ботинках. На гладких белых щеках проступал рыжий пух, а за ушами свисали традиционные рыжие кудряшки.

– Никогда не видел ничего подобного, – сказал Саша.

– Но так выглядят все ортодоксальные евреи, – заметила Гарриет. – Ты же видел их в Дымбовице?

Саша покачал головой. Он никогда не подходил к гетто. Тетки не разрешали ему ходить туда.

– А ты разговаривал с этим мальчиком? – спросила Гарриет.

– Пытался, но мало что получалось. Он говорил только на идише и украинском и очень стеснялся. Иногда он убегал, завидев меня на улице.

– А из солдат ты ни с кем не подружился?

– Ну… – Несколько мгновений Саша молча глядел вниз, потирая ладонью грубый край стены, а потом заговорил с трудом, словно через боль. – Был у меня один друг. Тоже еврей. Его звали Маркович.

– Он сбежал вместе с тобой?

Саша потряс головой.

– Он умер.

– Как это произошло?

Саша несколько минут молчал, и Гарриет поняла, что пережитое было настолько несовместимо с его прирожденной невинностью, что ему тяжело было возвращаться к этому опыту.

– Расскажи мне, – сказала она настойчиво.

– Ну… Сами понимаете, как тут всё устроено, – сказал Саша как бы буднично. – Если что-то случается, сразу говорят, что виноваты евреи. В армии было то же самое. Они винили евреев в потере Бессарабии. Говорили, что мы вызвали русских из-за новых законов против нас. Как будто они бы откликнулись! Это всё глупости, конечно.

Он коротко хохотнул и взглянул на нее, и эта неловкая попытка продемонстрировать умудренность опытом еще раз напомнила ей, как он на самом деле молод.

– Они плохо с тобой обращались? – спросила она.

– Не очень-то. Некоторые были приличными людьми. Тяжело было всем, кого мобилизовали. Бараки кишели клопами. Поначалу меня так искусали, что казалось, будто у меня корь. И кормили только маисом или фасолью, да и того доставалось мало. Деньги на еду были, но офицеры всё забирали.

– Ты поэтому сбежал?

– Нет.

Он снова взял уголь и начал подчернять линии эскиза, который уже плохо был виден в меркнущем свете.

– Из-за Марковича.

– Того, который умер? Что с ним случилось?

– Когда нас выслали из Бессарабии, мы ехали в поезде, и он ушел дальше по коридору и не вернулся. Я всех спрашивал, но все говорили, что не видели его. Пока мы ждали в Черновцах – мы три дня жили на платформе, потому что не было поездов, – сказали, что на путях нашли тело, наполовину съеденное волками. Один из солдат сказал мне: слышал, мол, что случилось с твоим другом Марковичем? Это его тело. Постерегись, ты же тоже еврей. Тогда я понял, что его сбросили с поезда. Мне стало страшно. Со мной могло случиться то же самое. Ночью, когда все заснули, я убежал по путям и забрался в товарный поезд. Он привез меня в Бухарест.

Пока они говорили, с площади донесся тонкий и ясный сигнал отбоя. Облака растаяли, обнажив бирюзовое небо, на котором начали проявляться звезды. Площадь освещали не только лампы, но и отблески этого неба, словно отраженного в водной глади.

Гарриет решила, что Саше на сегодня довольно вопросов. К тому же Гай должен был скоро вернуться. Она слезла с парапета и произнесла:

– Мне пора, но я приду еще.

Перед уходом она вручила Саше газету.

– Здесь говорится, что суд над твоим отцом начнется четырнадцатого августа. Чем быстрее это всё кончится, тем лучше. Может быть, его вообще оправдают.

Читать в сумерках было невозможно. Саша взял газету и сказал: «Конечно», но было ясно, что соглашается он только из вежливости. Они оба прекрасно понимали, что Дракера осудят, чтобы изъять его состояние в пользу короны. Что толку было надеяться на оправдание?

Гарриет пошла к лестнице, а Саша вернулся в свою хижину. Обернувшись, она увидела, что он уже зажег свечу и, стоя на коленях, склонился над расстеленной на полу газетой.

7

Стоило Якимову свернуть за угол, как он увидел большой желтый автомобиль, припаркованный у Миссии. Крыша была опущена, и силуэт автомобиля казался безупречным. Якимов прослезился.

– Старушка моя, – сказал он. – Любимая.

Он и сам не знал, относилось ли это к «Испано-Сюизе» или к Долли, которая когда-то сделала ему такой подарок.

Автомобилю было уже семь лет, но Якимов заботился о нем так, как и не думал заботиться о себе. Открыв капот, он оглядел мотор, после чего закрыл капот и погладил журавля, который взлетал, опустив крылья, с крышки радиатора. Он обошел автомобиль, удостоверился, что тот запылился, но не более того, а обитые свиной кожей сиденья «в отличной форме». Спасибо югославам, подумал он. Хорошо с ней обращались.

Он так долго любовался машиной, что Фокси Леверетт увидел его в окно, спустился и отдал ключи.

– Красотка, – сказал Фокси.

Даже в дни триумфа Якимова в пьесе Фокси не уделял ему особого внимания, держась со всеми одинаково благожелательно и небрежно. Однако во владельце «Испано-Сюизы» он был готов увидеть ровню, и это сделало его словоохотливым.

– Летела как птичка. Худшие дороги в Европе, но она держала уверенные шестьдесят. Если б у меня не было моего «Дион-Бутона», я бы предложил купить ее у вас.

– Не продал бы ее ни за какие деньги, дорогой мой, – сказал Якимов надменно. – В этой стране за нее и не дадут честную цену. Одна только рама стоила две с половиной тысячи фунтов. Работы Фернандеса. Просто совершенство. У меня уже была такая. Кузов из тюльпанового дерева. Видели бы вы. Тогда у меня был шофер, конечно. Носился с ней словно с чиппендейловской мебелью.

Якимов разглагольствовал некоторое время, слишком увлекшись, чтобы замечать невыносимую жару. Усы и волосы Фокси были цвета лепестков календулы, глаза – фарфорово-голубые, и под солнцем его кожа стала розовой, словно пион. Улучив момент, он прервал воспоминания Якимова:

– В Предяле я залил двести литров. Осталось довольно много.

– Я у вас в долгу, дорогой мой, – стушевался Якимов. – Не знаю, сколько я должен, но, как только придет содержание, я всё вам отдам.

– Не беспокойтесь, – сказал Фокси.

Видя его спокойствие, Якимов решил попытать удачи.

– Хорошо бы ее помыть. У вас не найдется тысчонки?

Усы Фокси зашевелились, но он был загнан в угол и решил не сопротивляться, так что достал несколько купюр и сунул одну из них Якимову.

– Дорогой мой! – благодарно воскликнул Якимов. – Знаете, если вы достанете мне дипломатические номера, мы сможем возить что угодно. Не только деньги, знаете ли. Здесь есть спрос на рог носорога – это такой афродизиак. Продается в Турции. А гашиш…

Хохотнув, Фокси повернулся и ушел обратно в здание.

Якимов уселся в автомобиль и завел мотор. Это была экстравагантная машина: несмотря на немалые размеры и мощь, она вмещала только двух пассажиров. Глядя на шестифутовый капот, Якимов ощутил, как к нему возвращаются былая слава и положение в обществе. Он не сидел за рулем уже одиннадцать месяцев и теперь отправился на Бульвар, чтобы восстановить навыки. Поначалу беспрестанные гудки окружающих автомобилей нервировали его, но вскоре он обрел прежнюю уверенность, и его потянуло полихачить. Обогнув фонтан в конце Бульвара, он нажал на газ и с удовлетворением увидел, что скорость приближается к девяноста. Не обращая внимания на клаксоны, завывавшие позади, словно стая голодных волков, Якимов выехал на площадь, сделал круг и остановился у дома Принглов. Он вспомнил, что не выпил чаю, и решил, что пора заморить червячка.

После чая он переоделся в то немногое, что еще выглядело прилично. Утром он заметил, что залы в «Атенеуме» украшали для приема.

В те дни румыны пребывали в приподнятом настроении, поскольку венгерские министры, судя по всему, покинули Мюнхен ни с чем. Узнав об этом, Хаджимоскос торжественно сообщил:

– Фюрер сказал им: «Не забывайте, что я также отец Румынии». Очень достойно, не правда ли? Барон Штайнфельд сказал мне, что мы пользуемся расположением Германии благодаря достойным господам в «Железной гвардии».

С точки зрения Якимова, гвардисты были просто-напросто убийцами Кэлинеску. Их утверждение, будто ими руководит человек, умерший два года назад, смешило его. Улучив момент, он заметил:

– Дорогой мой, я правильно понимаю, что вы говорите о несуществующих членах закрытого общества, которым управляет призрак?

Хаджимоскос смерил Якимова ледяным взглядом и ответил:

– Подобные остроты в наше время не de rigueur[26].

И после внушительной паузы добавил:

– А также небезопасны.

Якимов привык к перепадам настроения Хаджимоскоса. С ними приходилось мириться. Этим утром он молча слушал, как обсуждают грядущий прием – с трепетом, тем более удивительным, что никого из присутствующих не пригласили. Прием давала «Железная гвардия» в пику королю, и его целью было укрепление власти гвардистов.

– В нынешних обстоятельствах, – сообщил Хаджимоскос с самодовольно-многозначительным видом, – нет ничего удивительного в том, что мы, представители старой аристократии, не получили официального приглашения. Однако я уверен: нам дадут понять, что наше присутствие желательно.

Якимов был удивлен тем, что прием, направленный против короля, вообще может состояться, но сказал себе: «Хаджи не дурак, Хаджи знает, куда ветер дует». Несмотря на то что его не пригласили, он собрался посетить это мероприятие.

Гостиница находилась всего лишь в сотне ярдов от дома, но Якимов сел за руль: автомобиль был доказательством его былого величия, пропуском в лучшие времена. Когда он подъехал к «Атенеуму», туда как раз прибыл барон Штайнфельд с княгиней Теодореску. Оба были наряжены по-вечернему, и Якимов смутился: он не предполагал, что вечер планируется настолько пышным. Однако он с удовлетворением отметил, что барон заинтересованно разглядывает «Испано-Сюизу».

После того сентябрьского вечера, когда Хаджимоскос привел Якимова на прием к княгине, она делала вид, что не узнает его, но теперь она игриво помахала кончиком своей чернобурки и окликнула его:

– А, cher prince, давненько вас не было видно.

Якимов поцеловал ее руку, затянутую в розовую перчатку. Княгиня славилась своей прямотой, и теперь она безо всякой преамбулы заявила:

– Cher prince, мне так хочется достать билеты на суд над Дракером.

В меркнущем свете морщины на ее худом обаятельном лице, казалось, были нарисованы чернилами. Глаза под густо накрашенными веками уставились на Якимова.

– Я получила, конечно, парочку билетов, но друзья то и дело просят меня: «Достань мне билетик». Что же делать? Вы, mon prince, журналист. У вас много билетов, не так ли? Сделайте мне одолжение. Достаньте мне два-три билета!

Билеты в судебный зал распространяли среди важных лиц, которые теперь за бешеные деньги перепродавали их лицам не столь важным. Разумеется, у Якимова не было ни единого билета, но он радостно заулыбался в ответ:

– Дорогая, ну конечно, я узнаю, что можно сделать. Свой, боюсь, я уже отдал, но достану еще. Есть способы, знаете ли. Положитесь на Яки.

– Как вы добры! – воскликнула княгиня и в знак особого расположения сгрузила свои меха на Якимова. Восторженно приняв этот тяжелый и жаркий груз, он сказал:

– Надо бы вам завести для них поводок!

Княгиня улыбнулась. Пока они шагали ко входу в гостиницу, барон заметил:

– Не правда ли, удивительно, что немцы еще не вторглись на Британские острова?

Судя по его тону, это было не просто удивительно, но еще и крайне неудачно. Якимов промолчал, и барон продолжал:

– Однако из Англии всё же поступают печальные вести. Говорят, что скачки по правилам Жокейского клуба отменили. Очевидно, там не всё в порядке. – Он вопросительно взглянул на Якимова. – Пришло время покончить с этой глупой размолвкой между нашими странами. Вы родом из царской России – неужели вы не можете уговорить своих английских друзей обратить оружие против Советского Союза?

Якимов всем своим видом выразил, что он, конечно, мог бы пойти на такой шаг, но не считает его необходимым.

– Мы же не хотим усугубить положение дел, не правда ли? – ответил он. Они подошли к ковровой дорожке, и он ухватился за возможность сменить тему. – Неплохой вечерок, не так ли?

Вестибюль гостиницы был убран гвоздиками, туберозами и папоротником. Объявление гласило, что лишь обладатели билетов могут пройти в главный зал; сквозь стеклянные двери было видно, что там уже собралась толпа. Надеясь обозначить свою принадлежность к происходящему, Якимов вставил:

– Я слышал, моего давнего друга Фредди фон Флюгеля назначили гауляйтером в Клуже. Он приглашал меня в гости.

– Гауляйтером? Надо же! Важная должность, – сказал Штайнфельд. Княгиня была впечатлена намного меньше.

– Вы же англичанин, – сказала она. – Правильно ли во время войны наносить визиты врагу?

Барон отмахнулся:

– Люди в нашем положении могут пренебречь подобными convenances[27], – сказал он, и Якимов с готовностью согласился.

Они подошли к главному входу, который караулили какие-то юноши. Якимов надеялся проскользнуть внутрь под прикрытием своих спутников, но княгиня раскусила его замысел.

– Ну что, как это по-английски: bye-bye! Жду билеты.

Она передала меха Штайнфельду, и Якимов понял, что ему дали отставку.

Он наблюдал за тем, как они подошли ко входу, где их остановили и заставили предъявить приглашения. Внутри не было видно никакой еды, а гости пили вино. Решив, что «вечерок» бедноват, Якимов направился в Английский бар.

В то же самое время Гай и Гарриет, пересекая площадь, услышали позади настойчивые гудки старомодного клаксона. Они поднялись на тротуар, однако клаксон не умолкал. Полагая, что это очередное выступление против британцев, они не стали оборачиваться. Ходили слухи, что Британия пытается продать России свою долю в нефти, и румынский Кабинет министров объявил, что примет меры против подобного вероломства. Антибританские настроения усиливались.

Гудки звучали всё громче. Оглянувшись, Принглы увидели старый автомобиль цвета грязи, за рулем которого сидел Тоби Лаш. Тоби расплылся в улыбке. Инчкейп одобрил его кандидатуру, и он начал работать в университете. Он остановил автомобиль и, будучи уверен в том, что ему всегда рады, высунул из окна лохматую белокурую голову и закричал:

– Привет!

– Добрый день, – ответил Гай.

Рядом с Тоби сидел Дубедат. Между двумя младшими преподавателями завязалась дружба того сорта, которая поражает своей внезапной пылкостью всех, кроме ее непосредственных участников. Гарриет эта дружба не только удивляла, но и несколько раздражала. В Тоби она видела собрата по несчастью и готова была принять его в свой круг, но была совершенно не готова впускать в него Дубедата.

Сидевший на продавленном сиденье Дубедат глядел прямо перед собой и не поздоровался. Его профиль с тонким крючковатым носом и скошенным подбородком, как обычно, выражал напряжение и неодобрение.

Тоби остановил машину в центре площади, перед памятником старому королю, восседавшему на чересчур большой лошади. Вокруг постамента стояли автомобили.

– Оставлю эту колымагу здесь и разомнусь, – заявил Тоби.

Принглы собирались встретиться с Дэвидом в Английском баре, но было очевидно, что оба младших преподавателя пойдут с ними. Гарриет посмотрел на Гая, но он избегал ее взгляда. Очевидно, он пригласил Тоби присоединиться к ним. Если бы она спросила: зачем? – он бы ответил: а почему нет? Гораздо лучше выпить в компании нескольких человек, чем одного-двух.

Радуясь выросшей компании, Гай ушел вперед вместе с Тоби. Шагая рядом с Дубедатом, Гарриет не впервые задумалась: не приносит ли ей жизнь с Гаем больше огорчений, чем радости?

Она глянула на Дубедата и заметила, что его губы обведены чем-то вроде мыльной пены. Он определенно заметил ее раздражение, и это нервировало Гарриет еще сильнее. Он молчал. Она тоже не пыталась нарушить тишину.

Дубедат был учителем в ливерпульской начальной школе. Когда началась война, он путешествовал автостопом по Галисии и, когда пала Польша, вместе с беженцами добрался до Румынии. Он заявлял, что предпочитает «простой образ жизни», и прибыл в Бухарест в шортах и майке, в которых и ходил, пока пронизывающие зимние ветра не вынудили его где-то раздобыть куртку.

С тех пор его внешний вид улучшился. Он уже почти год преподавал в университете и в связи с ростом благосостояния отказался от своего обычного наряда: теперь он носил грязный саржевый костюм цвета хаки. Он более не жил в районе Дымбовицы – теперь он снимал модную квартиру в центре города. Тоби поселился вместе с ним. Раньше в оправдание неряшливости Дубедата Гай говорил, что в прежней его квартире не было возможности помыться, но Гарриет казалось, что вечно сопровождавшийся Дубедата запах не изменился. Или в ней говорила неприязнь?

Тоби размашисто шагал впереди, то и дело нервозно посмеиваясь. Несмотря на жару, на нем по-прежнему был твидовый пиджак с кожаными заплатами на локтях. На ходу он заплетал ногами, одно плечо было задрано выше другого, а кулаки он запихал в карманы.

– Мне бы не хотелось всю жизнь быть на побегушках, – сказал он.

– Даже сейчас мы допускаем к чтению лекций только тех, у кого есть степень, – ответил Гай.

Услышав это, Дубедат с отвращением фыркнул.

Подойдя к гостинице, они увидели полосатый навес, ковровую дорожку и гигантский румынский флаг на фасаде. Вокруг толпились люди. К гостинице подъехал грузовик, и из него выскочило с дюжину молодых людей в темных костюмах. Растолкав зевак, они выстроились шеренгами вдоль тротуара. Прежде чем кто-нибудь успел спросить, что происходит, подъехал «мерседес», и из него вышел худой низкорослый мужчина очень странной внешности. Люди в темных костюмах резко вскинули руки в фашистском приветствии – очень деловито и совсем не по-румынски. Новоприбывший ответил им тем же и драматично задержал руку в воздухе, закинув черноволосую голову. Лицо у него было узким и мертвенно-бледным.

– По-моему, это Хория Сима, – прошептал Гай.

Кто бы это ни был, он, очевидно, был интеллектуалом и фанатиком и тем самым резко отличался от кротких самодовольных румын, которые прогуливались по Каля-Викторией. Опустив руку, он решительно прошагал к вращающейся двери и небрежно толкнул ее, но дверь не поддалась: она медленно повернулась вокруг своей оси, и он был принужден войти в гостиницу мелкими шажками. Его спутники преуспели не более него.

Тоби нервно посасывал трубку.

– В жизни не видел ничего подобного, – заявил он.

Притихшие англичане вошли в гостиницу. Гвардисты меж тем удалились в главный зал. Дэвид ожидал в вестибюле.

– Это Хория Сима? – спросил его Гай.

Дэвид кивнул.

– Он теперь член Кабинета министров. В этом и заключается официальный повод для приема, но на деле это, конечно, акт неповиновения. Интересно, как среагирует его величество.

Без особого энтузиазма поздоровавшись с Дубедатом, Дэвид уставился на Тоби, которого раньше никогда не видел.

Гай представил их.

– Тоби приехал из Клужа. Думал, тебе интересно будет послушать, что там происходит.

– Вот как! – сказал Дэвид и не произнес более ни слова.

Они вошли в бар, и Гай купил всем выпить. Тоби, очевидно, был наслышан о Дэвиде; он подошел к нему и спросил, восторженно выпучив глаза:

– Это правда, что на Карпатах построили концентрационные лагеря?

– Я их не видел, – ответил Дэвид, не поднимая взгляда.

Тоби продолжал расспрашивать его о ситуации в стране и о разнообразных опасностях, но Дэвид отвечал коротко и неохотно. Дубедат стоял рядом, явно раздраженный энтузиазмом Тоби и отсутствием интереса у Дэвида.

Когда Гай что-то сказал, Дубедат, воспользовавшись случаем, дернул своего друга за руку. Тоби вздрогнул и обернулся, а увидев недовольную гримасу Дубедата, спросил:

– Что такое, старина? Что случилось?

Дубедат прошипел что-то сквозь зубы, сделавшись при этом похожим на рассерженную крысу, и дернул головой в сторону. Тоби отошел вместе с ним, что-то тревожно лопоча.

– Где вы подцепили этого кретина? – спросил Дэвид.

Гай был изумлен.

– Он работает на меня. Неплохой, в сущности, парень.

Дэвид понизил голос:

– Должен вам кое-что сообщить. Кляйн исчез.

– Он покинул страну?

– Никто не знает. Возможно, его арестовали, но мне так не кажется. Думаю, он пересек границу и отправился в Бессарабию. Там есть секретная дорога через Прут; говорят, что по ней переправляются тысячи людей. Как бы то ни было, мы вряд ли его когда-нибудь увидим.

Гай кивнул с печальным и одобрительным видом, а Гарриет вспомнила, как Кляйн неоднократно советовал ей остаться в Румынии, чтобы стать свидетельницей падения страны: «Революция, упадок, оккупация – ужасно интересно!» Сам он не стал дожидаться этих событий. Его побег опечалил ее, словно их покинул союзник.

Пока остальные разговаривали, она оглядела бар и увидела Якимова с его румынскими друзьями, но не стала смотреть в их сторону. За одним из столиков в одиночестве сидел Кларенс. Его не было видно с того вечера в парке, а теперь он избегал ее взгляда.

Что-то в повороте его головы напомнило ей о мальчиках, про которых рассказывал Кляйн: в первые же дни в тюрьме их жестоко насиловали, после чего они приобретали вкус к унижениям и сами предлагали себя всем новоприбывшим. Кларенс тоже пережил насилие. Его дух был сломлен физической жестокостью. Гарриет шагнула к нему, но он отвернулся с вызывающим видом – словно ему пригрозили пугающей и вместе с тем желанной экзекуцией.

В бар ворвался Галпин со своей подругой Вандой. Судя по его веселому и самодовольному виду, у него были новости, и Гарриет вернулась к столу, чтобы узнать, что произошло.

В баре скопился дневной жар. Хотя румынские обычаи не разрешали мужчинам появляться на публике иначе как в полном обмундировании, летом они всё же позволяли себе снимать пиджаки и набрасывать их на плечи. Но в компании Хаджимоскоса этим грешил только Якимов. Потрепанный чесучовый пиджак безжизненно свисал с его плеч, выставляя на всеобщее обозрение истлевшую в подмышках шелковую рубашку цвета карри, с которой он вместо галстука носил коричневый шелковый платок. Хаджимоскос считал этот платок вызывающим и мирился с ним только благодаря уверениям Якимова, что платок был куплен в самом дорогом магазине Монте-Карло.

Сам Хаджимоскос по случаю лета всего лишь сменил темный шерстяной костюм на другой темный костюм – из альпаки. Он утверждал, что еще никогда не проводил лето в Бухаресте, и называл жару incroyable[28]. Тем вечером он пребывал в дурном расположении духа – как и Палу с Хорватом. Никто так и не намекнул, что их ждут на приеме. Бо́льшую часть полученной тысячи Якимов потратил на выпивку для них, но мрачного настроения это не развеяло.

– Мне показалось, что не очень-то там и весело, – заметил Якимов.

Не обращая на него внимания, Хаджимоскос заявил:

– Придется признать, что нас, старую аристократию, уже не жалуют.

– Я бы так не сказал, – вмешался Якимов. – Там была княгиня.

Почему-то это замечание не утешило, а, напротив, рассердило Хаджимоскоса.

– Уверяю вас, княгиню пригласили только как спутницу барона Штайнфельда. После того как барон потерял всё в Бессарабии, он полностью погрузился в нацизм. Именно поэтому он, в отличие от нас – представителей старой аристократии, très bien vu[29] у «Гвардии».

– Ну что вы, дорогой мой, – встревоженно запротестовал Якимов. – Не понимаю, из-за чего вы так волнуетесь. Король подавил этих гвардистов, многих даже пристрелили или что-то в этом духе. Почему они вдруг обрели такую важность? Почему вы переживаете, позвали вас на их пирушку или нет?

– Поверьте мне, – сказал Хаджимоскос, – скоро настанет день, когда тем, кого не признает «Гвардия», лучше будет умереть.

Якимов был впечатлен этим торжественным заявлением и впервые серьезно задумался о «Гвардии». Ему вспомнилось, как в недолгий период работы журналистом он по совету Галпина писал депеши, в которых яростно клеймил убийц Кэлинеску. Главного злодея звали Хория Сима. Те депеши не разрешили отправить. Что с ними стало? В животе у него похолодело от ужаса, и, уставившись в пустой стакан, он ощутил то же уныние, что весь вечер владело окружающими.

– Что ж, если бы они знали то, что известно мне, – заявил Галпин, показывая себе за плечо, – нынче вечером не было бы никакого приема.

Все выжидательно уставились на него.

– И что же случилось? – с улыбкой спросил Дэвид.

– Румынских министров вызвали в Зальцбург, а вместе с ними венгров и болгар. Герр Гитлер велит им решить проблемы на границе.

– И всё? – спросила Гарриет.

– Этого достаточно, – резко ответил Галпин. – Какие у Румынии проблемы на границе? Только те, что связаны с требованиями других стран. Сама она хочет лишь сохранить имеющееся. Погодите! Здесь начнутся проблемы.

Дэвид выглядел заинтересованным.

– Когда вы об этом узнали? – спросил он.

– Только что. Созвали Кабинет министров. Я встретил на площади своего агента, у него есть связи во дворце. Новости горячие, но я не буду даже пытаться их отправлять. Власти пытаются всё скрыть. Посмотрите на них!

Сквозь открытые двери видно было, как гости проходят в главный зал.

– Бедняги! Думают, что удачно пристроились. Говорят, что началась «новая эра». А фюрер снова требует, чтобы они принесли жертву во имя мира на Балканах.

Дэвид фыркнул.

– Возможно, фюрер обнаружил, что править миром не так легко, как он думал. Думаю, если бы он мог, то отложил бы все эти вопросы до тех пор, пока не выиграет войну, а потом уже решил бы их по-своему. Но Венгрия и Болгария будут против. Они требуют немедленной оплаты своих услуг.

– А Румыния? – спросила Гарриет.

– Она не в том положении, чтобы что-то требовать.

К ним присоединился Кларенс, желавший узнать, что случилось. Гарриет рассказала, что румын вызвали на конференцию в Зальцбург, и он пожал плечами, явно ожидая худшего. Ей тоже казалось, что в мире, где столько опасностей, можно не обращать внимания на те, которые не имеют к ним непосредственного отношения.

Кларенс продолжал стоять рядом, и Гарриет увидела, что он удручен сильнее обычного.

– Что случилось?

Он поднял взгляд, мгновенно отзываясь на ее сочувствие.

– Стеффанески уехал утром. Хочет присоединиться к Вейгану[30]. Он был последним из моих поляков.

– Всем нам рано или поздно придется уехать.

– Он был моим другом. – Кларенс опустил голову, отказываясь от утешений.

– У вас есть и другие друзья, – сказала Гарриет.

Он ничего не ответил, а через минуту, кивнув в сторону Гая и Дэвида, заметил:

– Они так проговорят весь вечер. Не хотите со мной поужинать?

Это было предложение мира, и Гарриет отказалась с сожалением:

– Дэвид пригласил нас на ужин, поэтому, увы…

– Не извиняйтесь. – Кларенс отвернулся. – Если вы не хотите, я найду другого спутника.

– И кого же? – со смехом спросила Гарриет.

Кларенс фыркнул, и она с некоторой досадой поняла, что у него и впрямь был на примете другой собеседник. Видя, что он ждет расспросов, она отвернулась и стала слушать Дубедата, который уже успел выпить.

Трезвым Дубедат всё больше молчал, а приняв на грудь, начинал вещать, и теперь он отрезал Тоби от общества очередной речью. Темой он выбрал бедность – собственную бедность, которую раньше преподносил как некое достоинство.

Перед войной ему удалось добиться стипендии в полторы сотни фунтов в год. Он стал учителем в начальной школе. Вспоминая, как он описывал дымбовицких евреев – «беднейших из бедных и, однако, единственных достойных людей в этой грязной, богом забытой столице», Гарриет осознала, что его точка зрения изменилась так же, как и его наряд. Теперь он говорил:

– Господи, как же я ненавижу бедность. Это не просто зло – это болезнь, и, если не избавиться от нее вовремя, она станет неизлечимой. Она выедает тебе хребет. Становишься бесхребетным. Пресмыкаешься. Тебе наплевать на себя: что угодно, лишь бы это прекратилось. Когда ты беден, то можешь позволить себе общаться только с такими же бедняками. С нищими дураками скучно, а умные вгоняют в еще бо́льшую тоску. Избежать этого невозможно. Ты словно бы пожизненно погружен в зловонные воды реальности. Бедность – это величайшая разрушительная сила в мире. Добрая половина мировой мудрости была оглушена и уничтожена бедностью. Избавиться от нее полностью невозможно. Даже на слоновьей шкуре остаются отметины нищеты.

Он говорил быстро и напористо, и Гарриет узнала в этой манере Терсита, роль которого Дубедат исполнил в постановке «Троила и Крессиды». Он играл блестяще и, кажется, усвоил часть личности своего персонажа. Теперь перед ними предстал обновленный Дубедат – Дубедат, обретший дар речи.

Очевидно, главный зал был переполнен, и гости уже толпились в вестибюле. Вскоре и здесь стало не протолкнуться. Пораженные посетители бара вдруг услышали, как в зале и вестибюле поют. Хоровое пение на приеме в «Атенеуме»!

Все запереглядывались, узнав песню, которую членам «Железной гвардии» посоветовали исполнять «в своих сердцах». «Capitanu-ul, Capitanu-ul», – тянули восторженные гости.

Прежде чем кто-то из англичан успел что-либо сказать, в двери бара протиснулся человек, которого Галпин называл своим агентом. Разгладив мятый хлопковый пиджак, он подкрался к Галпину, и тот, выпучив глаза от напряжения, наклонился, чтобы выслушать последние новости.

– Что ж, – сказал он наконец, – вот это известия! Я же говорил, что грядут неприятности. Прозвучал глас – одинокий, но убедительный, и он повелел королю отречься.

Все уставились на него, слишком потрясенные, чтобы сказать хоть слово. Галпин рассказал, что народ увидел, как во дворец съезжаются министры, и стал собираться на площади.

– Потом пошли слухи. Все поняли, что следующей на очереди будет Трансильвания, и тут кто-то возопил: «Abdicati!»

– Боже милостивый! – сказал Дэвид.

– И что было потом? – спросил Гай.

– Ничего – и это самое удивительное. Все разбежались, конечно. Видимо, полагали, что охрана начнет стрелять, но этого не произошло. Во дворце никак не отреагировали…

– Но король же не отречется? – тревожно перебила его Ванда. Она так редко подавала голос, что все тут же уставились на нее, а она переводила испуганный взгляд с одного собеседника на другого.

Ванда числилась при английском еженедельнике, который не слишком утруждал себя проверкой подлинности фактов, но недавно ее уволили оттуда, поскольку приходящие от нее новости не имели ничего общего с новостями, которые слали другие журналисты. В результате она попросила помощи у Галпина, и отношения между ними восстановились.

Она была одета в черный костюм от Скиапарелли наподобие мужского, украшенный ярко-розовым галстуком. Каблуки ее туфель были тоже розовыми – и такими стоптанными, что ступни то и дело соскальзывали. Миниатюрный цилиндр был надвинут на одну бровь, и из-под него до самой талии струились волосы. Как обычно, она казалась какой-то чумазой и при этом невероятно красивой. Когда она обернулась к Кларенсу, он ответил ей унылым страстным взглядом и мрачно пробормотал: «Не знаю». Гарриет знала, что это значит: «Почему остальные мужчины могут заполучить женщину, а я – нет?»

Когда Ванда повернулась к Дэвиду, тот хмыкнул и ответил:

– Как знать? Я слышал, что он на всякий случай держит на заднем дворе самолет. Нельзя винить балканских королей в том, что они чуточку нечисты на руку. Неизвестно, что принесет грядущий день.

В ответ на такое легкомыслие лицо Ванды скривилось от омерзения. Затем она обратила свой трагический вопрошающий взор на Галпина, который сказал:

– Незачем тревожиться за Кароля. У них с подружкой отложены за границей большие деньги. Кроме того, немцы его никуда не выпустят. Нужно же как-то удержать эту страну.

Услышав эти предсказания, Дэвид презрительно скривил губы и авторитетно заявил:

– Немцы и не подумают его удерживать. Его поворот к тоталитаризму никого не убедил. Они прекрасно понимают, что это чистой воды оппортунизм. Они же в некотором роде идеалисты. Это вам не прежние дипломаты, которым было наплевать, насколько честен человек, пока он играет по их правилам. Это идейные люди, которые не моргнув глазом отдадут Кароля расстрельной команде.

– Это ужасно! – простонала Ванда. – Он же такой прекрасный король: в шлеме, белой мантии, на великолепном белом коне…

– Ужасно, конечно, – добродушно согласился Дэвид, – но он сам во всем виноват. Он пытался столкнуть две силы, и у него ничего не вышло. Мы поступили немногим лучше. У нас была возможность перекупить «Железную гвардию» в любой момент. Если бы хоть немного признали крестьянскую партию, они были бы на нашей стороне. Еще не слишком поздно. Маниу мог бы организовать пробританское восстание в Трансильвании. Но даже сейчас миссию волнует только одно: как бы остаться в добрых отношениях с суверенами.

Ванда вспыхнула от возмущения.

– Вы англичанин! – обвиняющим тоном воскликнула она. – У вас огромная империя, достойный король, и вам еще надо, чтобы ваша миссия провоцировала местную чернь!

Возбуждение сделало ее необычайно многословной. Обводя глазами собравшихся, она вскричала:

– Последним, что я написала в газету, были слова: «По первому же приказу каждый румын встанет на защиту трона!»

Довольно посапывая, Дэвид шепнул Гаю:

– Чего и следует ожидать от поляков. Они все поют про то, что Польша еще жива.

Было неизвестно, сообщили ли уже на приеме о Зальцбургской конференции, но пение продолжалось. Вход в бар заслоняли спины мужчин, плечом к плечу выстроившиеся в вестибюле.

После короткой паузы гвардисты запели песню Хорста Весселя[31]. Кто-то отдал приказ, и постепенно все гости присоединились к пению.

Хаджимоскос восхищенно воскликнул с другой стороны бара:

– Никогда раньше не видел такой лояльности!

– Думаю, нам пора, – сказала Гарриет.

– Да, что-то мрачновато, – согласился Дэвид.

Они попрощались с Галпином и пошли к выходу. Оглядев свою команду, Гай увидел, что Кларенс неуверенно переминается позади.

– Вы с нами? – спросил он.

– Не знаю, я… – Кларенс посмотрел на Гарриет, но она не стала его слушать, и он пошел следом.

Они подошли к людям, преграждавшим выход. За ними виднелись блестящие женские платья, белоснежные мужские рубашки. Самые богатые и легкомысленные обитатели Бухареста стояли с серьезными лицами, чуть ли не навытяжку, и пели нацистский гимн.

Дэвид наклонился к мужчине в центре:

– Scuză, domnuli[32].

Тот оставался недвижим. Дэвид повторил просьбу и, не получив ответа, потряс мужчину за плечо. Тот сердито обернулся:

– Hier ist nur eine private Gesellschaft. Der Eintritt ist nicht gestattet.

– Wir wollen einfach heraus, – дружелюбно заметил Дэвид.

– Verboten[33], – бросил мужчина и отвернулся.

Дэвид огляделся.

– Так, сколько нас?

Взглянув на Кларенса и топтавшихся позади Тоби с Дубедатом, он состроил комически обреченную гримасу, после чего сказал:

– Чем больше, тем веселее. Подходите. Навалитесь на них плечами, и, когда я скажу: «Давай!» – толкайте.

– Подождите, – вмешалась Гарриет. – У меня есть идея получше.

Она сняла свою большую брошь из индийского серебра и зажала иголку в пальцах. Прежде чем кто-либо успел вмешаться – Кларенс в ужасе выдохнул: «Гарри!» – она воткнула иголку в спину стоящего в центре. Тот с воплем отшатнулся, и Гарриет провела своих спутников в образовавшуюся прореху.

Румыны наблюдали за происходящим; песня утихла, но никто даже не улыбнулся.

Когда они вышли в вестибюль, мужчины хотели сразу же уйти, но Гарриет тянуло задержаться на поле боя. Ей хотелось закрепить свой триумф, и она подошла к столу, на котором были разложены газеты.

– Гарриет! – предостерегающе сказал Гай.

Раньше на этом столе выкладывали всевозможные английские издания, теперь же среди немецких и румынских газет лежал лишь последний добравшийся до Бухареста выпуск «Таймс», датированный 12 июня 1940 года. Гарриет взяла газету и стала читать отчет о французском отступлении на Марне. Бумага была слишком тонкой, и страницы всё время складывались. Пытаясь удержать газетный лист, Гарриет увидела, как за ней наблюдает смутно знакомая женщина.

Гай взял ее за локоть.

– Пойдем, – сказал он. – Не глупи.

Эта женщина была одета во всё черное и держала бокал так, словно даже не подозревала о его существовании. На ее бесцветном, увядшем лице словно запечатлелся след сапога. От нее исходило горе, отравлявшее воздух, подобно зловонным испарениям трясины.

– Да, я увлеклась, – сказала Гарриет. Позволив Гаю увести себя, она вдруг вспомнила, кто это: госпожа Ионеску, супруга бывшего министра информации, который ранее поддерживал Британию.

Все снова запели, не переставая следить за уходящими англичанами.

– Ну что ж, – сказал Кларенс, когда они вышли на площадь. – Может, это и Руритания, но теперь здесь всё всерьез.

Гай огляделся в поисках Тоби и Дубедата. Эта парочка не стала задерживаться, чтобы поддержать Гарриет: они сбежали. Дубедат важно, но чересчур торопливо вышагивал по площади, а Тоби, опустив плечи, склонив голову и сунув руки в карманы, семенил, словно под обстрелом.

8

Иногда, когда Якимову случалось проспать до полудня, по пробуждении он обнаруживал, что хозяева уже ушли, а Деспина – чтобы досадить ему – убрала чайные принадлежности. Когда это произошло в один из расплавленных от жары июльских дней, он вдруг в полной мере ощутил глубину своего падения и чуть не расплакался. Когда-то мир давал ему всё: покой, хлеб, зрелища, любовь. Он был прославленным острословом, средоточием любого сборища. Теперь же ему не досталось даже чаю.

Он возмущенно рухнул в кресло. После смерти Долли никто более не любил его. Возможно, никто уже его и не полюбит – но отчего же он должен страдать в этой ужасной квартире, в такой жуткой жаре? Ему захотелось вырваться на свободу.

Фанфары у дворца заиграли старую песенку: «Офицер на обед съел икры и котлет, а солдат закусил табаком», и Якимов мрачно подумал, что давненько не видал ни икры, ни котлет. Он, впрочем, практически не винил в этом Гарриет. В Бухаресте в последнее время было плохо с едой.

Солнечные лучи обжигали ему лодыжки, и Якимов отодвинул кресло подальше и спросил себя: зачем ему – да и кому-либо вообще – жить в этой пустыне, где жаришься летом и замерзаешь зимой? А тут еще и голод! Никакой еды, кроме фруктов.

Абрикосы! Его уже мутило даже от вида абрикосов.

Утром на рынке он видел тележку, полную малины, – целую раскисшую гору. Под тележкой спал крестьянин. Видимо, он шел всю ночь, чтобы привезти свой товар в город, но такого добра на рынке хватало. Малина кисла под солнцем, а рубашка крестьянина побагровела от капель сока.

В молодости, находясь в нормальной стране, Якимов заявлял, что мог бы жить на одной малине. Теперь он мечтал о мясе. Если ему и доставалось здесь мясо, это была плоть старой овцы или настолько молодого теленка, что он весь состоял из хрящей. Ему хотелось стейка, ростбифа или свинины! – и он, кажется, знал, где их раздобыть.

Когда он сообщил барону, что Фредди фон Флюгель пригласил его в гости, это была просто «шуточка». Фредди никак не давал о себе знать, но Якимов не видел в этом причины не наносить ему визит. Когда-то Фредди обильно пользовался гостеприимством Долли. Почему бы ему не вернуть этот долг, раз уж он пришел к успеху, а бедный старый Яки поиздержался?

Якимов уже был готов пуститься в дорогу – останавливало его лишь отсутствие денег. Изучив карту Трансильвании, он понял, что ехать из Бухареста в Клуж придется долго. Ему придется заночевать в пути. Ему нужно что-то есть. Словом, ему надо было дождаться, пока придет содержание.

Когда он сказал Хаджимоскосу, что собирается съездить в Клуж, тот не выразил восторга. Оказалось, что в результате какой-то дурацкой конференции в Зальцбурге Клуж оказался на спорной территории и в любой момент может перейти в другие руки. Услышав об этом, Якимов принялся расспрашивать Галпина и Скрюби об этой конференции и вскоре пришел к выводу, что там ничего не происходит. И он оказался прав. Теперь даже Хаджимоскос признавал, что конференция, очевидно, будет тянуться до конца войны.

Покамест ему приходилось торчать в этой негостеприимной квартире, хозяйка которой не желала его видеть, а хозяин, воспользовавшись им однажды, теперь едва находил время переброситься с ним словом. Вдруг из кухни донесся смех, и Якимов еще острее ощутил свое бедственное положение. Одновременно его охватило любопытство.

Это было не обычное хихиканье слуг. Ему приходилось слышать, как смеется Деспина или ее муж. Это был незнакомый смех. Кого это она привела? Ему пришло в голову заглянуть на кухню и как бы шутя попросить чаю.

Кухонная дверь была застекленной. Он тихо подошел и заглянул внутрь, притаившись за кружевной занавеской. За столом Деспина вместе с каким-то юношей нарезали овощи к ужину. Мужчина, значит! Деспина была замужем за таксистом, который редко появлялся дома. Вот ведь! Они болтали по-румынски. Юноша вновь рассмеялся.

Якимов открыл дверь. Увидев его, юноша тут же утих. Якимову почему-то показалось, что юноша его знает и побаивается. Удивившись, он спросил по-английски, так как плохо говорил на румынском:

– Мы с вами уже встречались, дорогой мой?

– Не думаю, – промямлил юноша. Он спал с лица и кое-как поднялся на ноги, дрожа от ужаса. Он был так же высок и худ, как и сам Якимов, и совершенно однозначно был евреем.

– Вы гостите у Принглов? – спросил Якимов.

– Нет, – ответил юноша. – То есть да.

Мгновение спустя, ободренный вежливостью Якимова, он добавил уже более непринужденно:

– Я приехал погостить.

Якимов был озадачен. Не потому, что юноша вообще говорил по-английски – бухарестские евреи, как правило, знали английский, – но потому, что произношение выдавало в нем ученика частной школы. Откуда он взялся? Что здесь делает? Прежде чем Якимов успел перейти к дальнейшим расспросам, громко и гневно – как она обычно говорила с Якимовым – вмешалась Деспина. Из ее слов он понял, что она называет юношу своим племянником.

Племянник Деспины – образованный еврей! Очень правдоподобно. Якимов начал что-то подозревать. Он взглянул на юношу – тот с явным облегчением закивал, словно успокоившись от такого объяснения.

– Вы очень хорошо говорите по-английски, – заметил Якимов.

– Учил его в школе.

– В самом деле!

Поводов задерживаться на кухне больше не было. Якимов попросил чаю и ушел.

– Prea târziu pentru ceai![34] – крикнула Деспина ему вслед, и, не успев дойти до гостиной, он услышал ее хохот. Она думала, будто одурачила его. Подозрения его окрепли.

Якимов набрал себе ванну и, лежа в воде, стал размышлять об увиденном. Судя по всему, это был какой-то беженец, которого приютил Гай. Он ощутил укол ревности, но тут же вспомнил найденный в столе Гая план нефтяной скважины и решил, что юноша может быть британским шпионом. На смену ревности пришла тревога.

Сам он не раз намекал, что задействован в шпионаже, но все знали, что это одна из его шуточек. Тут же было дело серьезное. Если Гая поймают, подумал Якимов, ему придется нелегко; и тут же с возмущением осознал, что нелегко придется им всем. Бедному старому Яки, обманом вовлеченному в эти грязные делишки, придется страдать вместе со всеми.

Шпионов расстреливали. Даже если его самого не расстреляют, то уж из страны-то вышлют наверняка. И куда ему деваться в таком случае? Какой бы дырой ни был Бухарест, это был последний форпост европейской кухни. От ливанских блюд у него бывало несварение, а вялая греческая еда была и вовсе непереносима.

А самое главное, что в этом случае ему не удастся добраться до Клужа и повидать милого Фредди. Он будет лишен даже нынешнего убежища, и на пороге старости, без единого гроша, ему придется вновь сражаться с враждебным миром.

Он выпрямился – всё удовольствие от ванны было позабыто – и стал прикидывать, не подстелить ли соломки, выступив в роли осведомителя. Это, конечно, было неприемлемо. Дорогому Гаю очень повезло, что Яки не из доносчиков, сказал он себе.

Зальцбургская конференция не дотянула до конца войны, но постепенно сошла на нет, когда стало ясно, что ее участники не способны о чем-либо договориться. Якимов, подобно большинству обитателей Бухареста, решил, что на этом вопрос закрыт.

– Что я вам говорил! – заявлял он тем немногим, кто готов был его слушать. – Я, знаете ли, в прошлом журналист. У меня чутье на такие дела.

К его радости, теперь ничто не препятствовало его поездке к Фредди – ничто, кроме отсутствия денег.

Трансильвания была позабыта, в связи с чем публика снова вспомнила про дело Дракера. Газета L’Indépendance Romaine сообщила, что этот суд станет «l’événement social le plus important de l’été»[35].

Куда бы Гарриет ни пошла, во всех кафе и ресторанах говорили о Дракере. Обсуждали его происхождение, источники его богатства, его любовь к женщинам. Женщины завидовали его молодой второй жене, которая вернула себе девичью фамилию и завела роман с немецким военным атташе, а также претендовала – по-видимому, небезосновательно – на половину состояния мужа.

Галпин рассказал, что, когда Дракер впервые попал в общую камеру, его изнасиловали уголовники. Такие истории ходили в изобилии. Гарриет поняла, что личность самого Дракера абсолютно стерлась от слухов. Никто не сомневался в том, что он невиновен, но это даже не обсуждалось. Помочь ему было невозможно. Он был жертвой своего времени.

Война меж тем встала на паузу. Всё словно бы затихло под гнетом пыльной, безветренной июльской жары. Все верили, что худшее позади. Город охватила эйфория – один из кратких периодов веселости, порой нарушавших привычное состояние хронического ужаса. К людям вернулась радость бытия.

И вдруг настроение переменилось вновь. Как-то раз Принглы возвращались с ужина и услышали в толпе панические возгласы. Газетчики носились по улицам и кричали о специальном выпуске. Те, кто еще этого не знал, услышали, что фюрер созвал очередную конференцию. Министров Венгрии и Румынии вызвали в Рим и приказали им немедленно достичь соглашения.

Всеобщее возмущение было тем более яростным, что лишь утром новый министр иностранных дел выступил с весьма оптимистичной речью. Он напомнил, что в 1918 году немцы были так же слабы, как и румыны, а теперь благодаря своей энергии и решительности они правят всем миром. Подразумевалось, что румыны могли бы достичь тех же результатов, однако пока им предлагалось достичь соглашения с врагом, который поставил себе целью поглотить их.

Город клокотал от ярости. Румыны кричали, что их предали. Предполагалось, что Румынию разделят между Россией, Венгрией и Болгарией. Молдавию должны были отдать Советскому Союзу в обмен на нейтралитет. Добруджа, естественно, отходила Болгарии. Венгры тем временем уже входили в Трансильванию.

Прошел слух о заседании министров, потом – что король созвал генералов. Вдруг все уверились в том, что Румыния будет сражаться за свои земли, и начали выкрикивать военные лозунги. Пока люди сбегались на площадь, чтобы продемонстрировать свою готовность к борьбе, Гай и Гарриет отправились в Английский бар, где встретили крайне возбужденного Галпина. Его агент сообщил, что Маниу, предводитель трансильванских крестьян, выступил с обращенной к королю речью, в которой призвал дать отпор Гитлеру и встать на защиту остатков Великой Румынии.

– А это значит – война, – сказал Галпин. – Война!

По пути домой Гарриет спросила:

– Как ты думаешь, будут сражения?

– Сомневаюсь, – ответил Гай, но вокруг царила такая воинственная атмосфера, что они заснули, практически ожидая, что наутро вся страна будет вооружена.

На следующий день всё было тихо. Позвонив Дэвиду, Гай узнал, что Маниу действительно выступил с пламенной речью, призывая силой удержать Трансильванию, но его подняли на смех. Новые гвардистские министры напомнили, что, хотя румынская армия и защищает страну на западе, Россия вполне может напасть с севера. Они полагали, что только безоговорочное подчинение Гитлеру спасет их от главного врага – России. Услышав это, Маниу разразился слезами и заявил, вызвав всеобщее потрясение, что лучше объединиться под властью Советского Союза, чем распасться по приказу гитлеровской Германии.

Пострадав от изгнаний, румыны решили изгнать кого-нибудь сами. На следующее утро, пока Гай собирался в университет, им принесли второй приказ покинуть страну в течение восьми часов.

Он отдал его Гарриет:

– У меня нет времени. Сходи к Добсону.

– А если нам придется уехать? – запротестовала она.

– Не придется, – сказал он, как и в прошлый раз.

Добсон был не столь оптимистичен. Когда Гарриет пришла к нему с письмом, он вздохнул:

– У нас в последнее время полно подобных цидулек.

Он пригладил свою пушистую шевелюру и хохотнул, словно потешаясь над собственной усталостью.

– Скажите, а вам в самом деле хочется остаться? – спросил он равнодушно, словно вопрос не имел особого значения. – Положение сейчас непростое, знаете ли. Сюда стягиваются немцы. Видите вы это или нет, но они постепенно захватывают страну. Я очень сомневаюсь, что с началом семестра английской кафедре будет позволено возобновить работу.

– Нам не полагается уезжать, не получив указаний из Лондона, – сказала Гарриет.

– Это всё предположения, конечно. Но если Гай закончил здесь работу…

– Он считает, что не закончил. Сейчас он открыл летнюю школу и всё время очень занят.

– Что ж. – Добсон снова потер голову. – Посмотрим, что удастся сделать. Но особо ни на что не надейтесь.

Гарриет вернулась домой, ожидая звонка от Добсона и особо ни на что не надеясь. Она уже была готова к тому, что им прикажут уехать. Как бы то ни было, отъезд положил бы конец многим опасениям.

Она бродила по комнате, оглядывая вещи, гадая, что взять с собой, а что оставить, и наконец принялась рыться в ящиках письменного стола, где и обнаружила конверт с надписью «Совершенно секретно». Он был вскрыт и пуст. Ей потребовалось некоторое время, чтобы вспомнить, что было внутри.

Прошлой зимой некий капитан Шеппи – которого Дэвид описывал как «водевильного персонажа» – прибыл в Бухарест, чтобы сформировать из молодых представителей британской колонии своего рода подрывную группу. Конец его планам положили арест и депортация. Единственным, что осталось от «Военного объединения Шеппи», был план, который он раздал участникам; один из экземпляров и хранился в этом конверте. Это был план нефтяной скважины, который демонстрировал неопытному подрывнику, где надо расположить взрыватель. И Гай, и Гарриет уже позабыли о его существовании. Теперь же конверт опустел. План исчез.

Она встревожилась. Потом у нее заработало воображение, и она пришла в настоящий ужас.

Как только Гай пришел на обед, она сказала:

– Кто-то украл план нефтяной скважины, который тебе дал Шеппи.

Сказав это, она вспомнила, что не должна была знать, что именно хранится в конверте, но Гай уже позабыл об этом.

– Кто его мог взять?

– Возможно, Якимов?

– Это вряд ли.

– А кто еще? Это не могли быть Деспина или Саша. Значит, кто-то был здесь в наше отсутствие. Может быть, хозяин. Деспина говорила, что он состоит в «Железной гвардии». И у него должен быть ключ…

Осознав это, она совсем пала духом. Видя ее расстройство, Гай сказал:

– Это мог быть и Якимов.

– Тогда поговори с ним.

– Нет, это придаст всему эпизоду ненужный вес. Лучше ничего не говорить. Ты могла бы быть с ним полюбезнее. Пусть видит, что мы ему доверяем.

– Ты думаешь, это на что-то повлияет? – спросила измученная тревогой Гарриет. – Если Якимов не благодарен нам сейчас, он уже никогда не будет благодарен. На самом деле он сейчас злится, потому что ты не обращаешь на него внимания. Почему ты вообще не оставил его в покое? Ты вмешиваешься в жизни людей, внушаешь им ложные идеи о самих себе, даешь иллюзию, что они чего-то добились. Если ты напоишь человека, он будет винить тебя, когда проснется с похмельем. Зачем тебе это?

Ошарашенный ее атакой, Гай запротестовал:

– Ради бога! Этот план могли украсть много месяцев назад. Мы не знаем, кто его взял, но, кто бы это ни был, если бы он замышлял что-то недоброе, мы бы об этом уже знали!

Гарриет сочла этот довод весьма сомнительным.

Когда Гай вернулся в университет, она бросилась на кровать, подавленная грузом происшествий. Несколькими днями ранее Деспина весело рассказала ей, как Якимов застал Сашу в кухне.

– Но я-то была готова, – сказала она и описала, как выдала мальчика за своего племянника, и Якимов им поверил. – Идиот!

От смеха у нее на глазах выступили слезы, но Гарриет не была уверена, что Якимов так легко дал себя провести. Она надеялась, что он упомянет о случившемся, и тогда у нее будет возможность объяснить, что Саша – один из студентов Гая, но Якимов молчал, и его молчание пугало ее больше всяких расспросов.

Вспомнив о Саше, она вдруг села, потрясенная новой мыслью: если они уедут, его придется оставить. Что с ним будет? Куда он пойдет?

Думая о Сашином доверии, о его невинной надежде на них, она вдруг осознала, как привязалась к мальчику. Она не могла его бросить – как не могла бы бросить ребенка или котенка. Но он не был ребенком или котенком, которых достаточно взять и отнести в укрытие: это был взрослый мужчина, который не мог бы покинуть страну без паспорта, выездной и транзитной виз, а главное – которого разыскивали все пограничники.

Прежде она полагала, что, если они уедут, это одним махом избавит ее от многих тревог. Теперь же все эти тревоги были позабыты, а на их место пришел страх за Сашу.

Она спустила ноги на пол, готовая бежать к нему и требовать, чтобы он вспомнил кого-нибудь, кого угодно, к кому можно было бы обратиться от его имени, – но остановила себя. Они уже проходили это. У Саши никого не было, так зачем же тревожить его лишний раз?

Пока она сидела и напряженно размышляла об этом, зазвонил телефон.

– Всё в порядке, – сказал Добсон. – Я сходил в префектуру и сказал, что присутствие Гая здесь необходимо. Приказ отозван.

– Ну слава богу, – сказала Гарриет с таким жаром, что Добсон, должно быть, удивился.

– Кстати, – продолжал он, – вас просили зайти в консульство. Это просто формальность. Спешки никакой. Загляните, когда будет время.

На следующий день у Гая не было лекций, и они вместе отправились в консульство.

– Входите, входите! – воскликнул вице-консул Таварес, подчеркнуто непринужденный и добродушный. – Дело вот в чем…

Он выдвинул ящик стола и вытащил несколько фотокопий.

– Каждому британскому подданному следует заполнить эти бумаги. В наше время ничего не знаешь наверняка, верно? Поэтому нам нужны некоторые сведения: вероисповедание, ближайшие родственники, кого известить в случае, скажем так, кончины, куда отправить вещи и так далее и так далее… Сами понимаете!

– Понимаем, – сказала Гарриет.

Когда анкеты были заполнены, Таварес увидел, что Гай не указал свое вероисповедание. Гай сказал, что не исповедует никакую веру. Таварес со смехом отмахнулся от этого откровения.

– В какой вере вас крестили? – спросил он.

– Меня не крестили.

Таварес щелкнул пальцами, показывая, что его ничем не удивить.

– Ну, что-то нам записать придется, – сказал он. – Вы же не хотите, чтобы вас закопали безо всяких церемоний. Можно написать: «Баптист». Баптистов же не крестят.

В конце концов Гай вписал: «Конгрегационалистская церковь»[36], поскольку слышал, что старые солдаты пользовались этим, чтобы уклониться от построений на молебен.

По пути домой Гарриет спросила:

– Почему ты никогда не говорил, что тебя не крестили?

– Как-то не приходило в голову. Но ты же знала, что я рационалист.

– Но рационалистами же не рождаются.

– Я в некотором роде им и родился. Мой отец не разрешил меня крестить.

– Значит, когда мы умрем, то попадем в разные места. Ты будешь в лимбе.

Гай со смехом запротестовал:

– Не думаю. Мы будем в одном месте, не беспокойся. Через сто лет мы будем там же, где и были сто лет назад, – нигде.

Но Гарриет этим не удовлетворилась. Пока они пили чай, она переживала из-за перспективы посмертной разлуки, а когда Якимов ушел принимать ванну, она вдруг схватила чайник и вылила Гаю на голову остывший чай. Он стоически воспринял этот очередной ее порыв, а она заявила:

– Крещу тебя, Гай, во имя Отца, Сына и Святого Духа.

Более она ничего об обряде крещения не знала.

9

До того вечера, когда состоялся прием «Гвардии», Гарриет никогда не слышала слова abdică – теперь же оно звучало повсюду. В прошлом королей уже свергали за прегрешения. Сама идея была не нова, но люди ухватились за нее, словно видели в отречении избавление от всех проблем. В тревожные дни Римской конференции повсюду только об этом и говорили.

У короля всегда были враги – он покидал дворец только в пуленепробиваемом автомобиле, – но для большинства он был всего лишь очередным жуликом, ушлым и забавным, героем доброй половины ходивших по стране анекдотов. И вот за одну ночь отношение к королю переменилось. Никто уже не смеялся: он стал главной бедой Румынии. Да, он поступил умно, заявив о сотрудничестве с Гитлером, но сделал это слишком поздно. Слишком поздно. Он перемудрил: пытался вести двойную игру и проиграл. Как бы то ни было, Гитлер не любил его и не доверял ему. Страна расплачивалась за его прегрешения. Его надо было свергнуть, поскольку подобный правитель мог привести свой народ только к еще бо́льшим бедствиям.

Это мнение было настолько распространенным, что проникло даже в королевские покои.

Короля уговорили выступить по радио: он делал это редко и обычно не слишком хорошо. Пока Принглы завтракали, к дворцу съехались передвижные радиостанции. Еще один фургон, с рупором на крыше, стоял у памятника Каролю Первому. Объявили, что король выступит в десять утра; он начал говорить после полудня.

На протяжении всего утра несколько дюжин зевак толпились у фургона с рупором, и, когда началась речь, к ним присоединились еще люди. Слушатели не выказывали энтузиазма: казалось, они собрались здесь только потому, что не нашли лучшего занятия; и Гарриет, наблюдая за ними с балкона, включила приемник по той же причине. Она уже слушала выступление короля в прошлом году (тогда он пообещал, что Румынии не грозит поражение) и не надеялась понять его хромой румынский, но, когда Кароль заговорил, стало ясно, что его тщательно подготовили к выступлению. Он произносил каждое слово решительно и энергично; Гарриет подумала, что последние события отрезвили его.

Пока он говорил, с Каля-Викторией на площадь вышли несколько молодых мужчин с плакатами и брошюрами. Что бы они ни пропагандировали, это привлекло больше внимания, чем речь короля, который, насколько ей удалось понять, обещал своим подданным, что будет рядом с ними, что бы ни случилось, и будет страдать вместе с ними. Дрожащим от эмоций голосом (так же, как и когда он заявлял, что Румыния непобедима) он провозгласил, что никогда не отречется от престола.

Когда он произнес: «Nu voi abdică niciodată»[37], мужчины двинулись к дворцовой ограде, где, остановившись, подняли плакаты так, чтобы их было видно из окон.

Гарриет знала, что эти люди – члены «Железной гвардии». Гвардисты не носили мундиров, не ходили строем и не пели песню про капитана, но постепенно они наводняли улицы. Вспоминая, как мало их прибыло из Германии после весенней амнистии и как неуверенно они держались тогда, она дивилась толпам, которые теперь уверенно шагали по городу и собирали последователей – нищих и юродивых. Раньше они держались в переулках, а теперь гордо ступали по Каля-Викторией, а прохожие боязливо расступались, освобождая им путь.

Когда королевская речь подошла к концу, Гарриет решила ознакомиться с плакатами гвардистов. Солнце висело в зените. Площадь постепенно пустела под натиском полуденной жары, но митингующие не двигались. Гарриет была дальнозоркой, поэтому она остановилась у памятника и стала читать. Один плакат призывал короля отречься, другой требовал ареста Лупеску, Урдэриану, начальника полиции и других расхитителей страны. Третий обещал, что, как только короля и его приспешников выдворят, Бессарабия будет возвращена румынскому народу.

Гарриет была не единственной, кто решил ознакомиться с плакатами с безопасного расстояния. Вокруг нее потрясенно и тревожно шептались. Она тоже была потрясена тем, что подобная демонстрация проходит прямо перед дворцом и охрана ничего не предпринимает.

Прежде чем вернуться домой, Гарриет прошла мимо митингующих и взяла брошюру, озаглавленную «Корнелиу Зеля Кодряну». В ожидании Гая она сняла с полки словарь и уселась читать этот манифест.

Теперь можно рассказать всю правду, говорилось там. Кодряну не застрелили при побеге. Его убили по приказу короля. Его смерть была такой. «Железная гвардия», также называемая «Легионом архангела Михаила», на выборах 1937 года получила шестьдесят шесть мест. Король безумно завидовал популярности Кодряну и тут же распустил все партии и объявил себя диктатором. В ответ на это Гитлер заявил: «Для меня существует только один правитель Румынии, и это Кодряну». Кодряну завоевал народную любовь и веру, которые утратил король – продажный пособник продажного режима. Молодой, благородный, безгрешный, высокий, божественно красивый Кодряну получил прямое указание от архангела Михаила: вернуть страну путем формирования «Железной гвардии». Он обладал сверхъестественной силой, которую ощущали все, кто встречал его. Когда он появился перед крестьянами – весь в белом и на белом коне, – те сразу признали в нем посланника архангела на земле. Он стремился объединить всех румын: не только живых, но и нерожденных и умерших…

Гарриет пролистала эту историю до трагического конца. Пропустив подавление «Железной гвардии», поддельные письма и балаганный суд, на котором Кодряну обвинили в государственной измене и приговорили к заключению, она добралась до холодной ноябрьской ночи, когда Кодряну и тринадцать его товарищей связали и бросили в грузовик, после чего отвезли в лес у Плоешти, где по одному задушили кожаным ремешком. В порту Жилавы тела облили кислотой, а обожженные останки закопали и залили цементом.

Однако всё это было впустую. Кодряну бессмертен. По сей день его дух путешествует по земле, собирая сторонников, вдохновляя, увещевая, возглавляя и так далее.

Гарриет прочла достаточно. Ее воображение захватила романтичная история юного лидера, умерщвленного завистливым королем, и она вспомнила людей, которые вручили ей этот памфлет, – смуглых, с непокрытыми головами, в фуфайках или дешевых рубашках без воротников. Они напоминали ремесленников и явно недалеко ушли от крестьян. Видя, как гвардисты шагают по улицам, Гай сказал:

– Как быстро они собирают себе подобных: отчаявшихся, ущербных, павших.

И всё же, думала Гарриет, они были единственными, кто в этом проклятом городе стремился к чему-то, кроме денег, еды и секса. Почему бы павшим не обрести идеалы, отчаявшимся – надежду, а ущербным – силу?

Кроме того, ее тронуло стремление к мистике у этого падкого на удовольствия народа. Было легко представить, почему визионер вроде Кодряну вдохновил полуголодных суеверных крестьян. Но, казалось бы, горожанам король с его любовницами, махинациями и алчностью должен быть куда ближе? Или же все люди пребывали не в ладах с собой? Однако именно здесь, в Бухаресте, во время похорон убитых в Испании гвардистов люди так горячо приветствовали Кодряну, что король твердо решил уничтожить своего соперника и извести под корень всю «Гвардию».

Когда Гай вернулся, Гарриет не терпелось обсудить с ним Кодряну, но ее муж не выказал никакого интереса к этой теме. Он уже слышал все эти истории.

– Признай же, – сказала она, – что идеи «Железной гвардии» не так уж отличаются от твоих собственных.

Гай пристально взглянул на нее и жестом показал, что именно в подобных нелепых высказываниях и кроется корень всех мировых зол.

– Кодряну был убийцей, – сказал он, – юдофобом и головорезом. Его окружали ничтожества, которые хотели только одного – власти любой ценой.

– Но если бы они получили эту власть и изменили бы всю страну…

– Думаешь, смогли бы? Невежественное правительство Кароля показалось бы безобидным по сравнению с шайкой кодряновских бандитов.

– Можно было бы дать им шанс.

– До войны было полно романтиков вроде тебя. Они не понимали того, что, очаровываясь романтическими аспектами фашизма, они продают свои души…

Эти слова вырвались у него ненамеренно, и он умолк. Гарриет, чувствуя себя дурочкой, заявила:

– Фашисты заставляют продать душу, а коммунисты – отрицать само ее существование.

Гай фыркнул и взял газету. Она знала, что он не признает религию и видит в ней исключительно часть заговора, направленного на то, чтобы власть оставалась у богатых, а бедные не бунтовали. Он не был готов обсуждать то, что не вело к улучшению жизни человечества. Теории Гарриет, разумеется, были слишком поверхностны, чтобы их обсуждать.

Теперь же он спрятался от ее глупостей за газетой.

– Кларенс говорит, что ты просто бунтующий сын бунтовщика, – сказала она, чтобы поддразнить его.

– Кларенс – дурак, – сказал Гай, но газету опустил. – Можно сказать, что я выступил против отца. Бедный старик был своего рода романтиком. Он воображал, что богачи хранят культуру. Говорил: в этом весь смысл их существования, если они не будут беречь искусство, что с ними будет? Когда я стал знакомиться с богатыми людьми, то был потрясен их невежеством и вульгарностью.

– И где ты с ними знакомился?

– В университете. Это были дети местных фабрикантов. Не аристократы, конечно, но из богатых семей, и богатых не в первом поколении. Такие владельцы усадеб в Центральной Англии. Вечно судачили о выскочках, но даже самые умные из них предпочитали всё модное всему хорошему.

Она рассмеялась.

– Они ничем не отличались от всех остальных. Много ли людей оценят высокое, когда встретятся с ним? Они готовы будут терпеть его, если им достаточно много раз повторят, что так надо.

Он согласился и хотел уже вернуться к чтению, но Гарриет спросила:

– Ты хорошо был с ними знаком? Бывал у них дома?

– Да. Наверное, я в некотором роде подпал под их обаяние. Поначалу они не хотели верить, что я правда принадлежу к пролетариату. Слишком большой, слишком неряшливый. Они воображали сухонького, подавленного человечка в темном костюме. Когда они поняли, что я тот, за кого себя выдаю, то назначили меня своим любимым представителем рабочего класса.

– И ты был не против? Тебе они нравились? Как Дракеры?

Он вынужден был согласиться. Его привлекали люди, которым он нравился. Они становились – и оставались – его друзьями.

– Но, – сказал он, – я знаю, что развитие человечества зависит от тех немногих, в ком сильны интеллект и мораль, – людей вроде моего отца, например, у которых редко бывают деньги или власть и которые не осознают собственной значимости.

На этом Гай вернулся к своим студентам, а Гарриет, когда жара начала спадать, отправилась на крышу, чтобы поговорить с Сашей.

Гай как-то сказал: несмотря на то что ей почти двадцать три, она сохранила душу подростка. Возможно, ее отношения с Сашей были отношениями двух подростков.

Гай знал всё, и у него не было времени на фантазии, и это выводило Гарриет из себя. Ей не хватало воздуха. Саша, напротив, располагал неограниченным временем. Он мало говорил, но слушал ее с напряженным интересом новичка в этом мире. Он радовался их разговорам, а его теплый, внимательный взгляд заставлял ее чувствовать себя так, будто всё, что она говорит, важно и интересно. Он верил – или, вернее, исходящая от него симпатия заставляла ее думать, что он тоже верит, – в то, что жизнь измеряется вечностью, а не временем.

Теперь ей было куда пойти, когда Гай уходил из дома. Днем у нее хватало дел. Вечером же, когда все отдыхали, а меркнущий свет придавал городу дополнительное измерение, ее охватывало чувство одиночества, и она вспоминала о Саше, которому тоже было одиноко.

Тем вечером после чая она пошла навестить его и рассказала ему про Кодряну:

– Он любил крестьян. Подарил им идею народа, объединенного братством. Важно ведь то, что ему верили, правда?

Саша выслушал ее без удовольствия.

– Кодряну творил ужасные вещи, – сказал он. – С него начались погромы. Моего кузена в университете выбросили из окна. Он сломал позвоночник.

Это, конечно, были суровые факты.

– Но почему же в реальности всё должно было происходить именно так? – сказала она.

Идеалы были прекрасны. Они были призваны победить прогнивший режим, при котором процветали лентяи, эгоисты и лжецы. Почему же всё скатилось к шантажу, преследованиям и убийствам? Неужели человечество так безнадежно и эгоистично, что падение стало неизбежным?

Гай категорически отметал саму возможность заигрывания с «Легионом архангела Михаила»: для него ответом на грехи человечества было объединение под левым крылом социализма. У Саши ответа не было.

Чтобы доставить Гарриет удовольствие, он пытался бесстрастно рассмотреть проблему, но в его мягком, ранимом, нежном взгляде читалась печаль.

Ей вспомнилось, как одна из теток Саши, сидя за обеденным столом, спросила:

– Почему они нас так ненавидят?

Дракер отослал девочек из комнаты, но Саша остался. Сашу надо было готовить к реальной жизни. Как бы он ни был защищен богатством, от предрассудков защититься невозможно. Однако, разумеется, он оказался ни к чему не готов. Его так любили и оберегали, что он никак не мог приложить к себе рассказы о преследованиях.

– Крестьяне – простой народ, – сказал он. – Было несложно заставить их поверить в Кодряну. Они готовы поверить во что угодно.

Он умоляюще посмотрел на нее, словно хотел сказать: «Давайте объясним этим мистическое влияние гвардизма и все его последствия» – или, вкратце: «Давайте поговорим о чем-нибудь другом». Возможно, ему хотелось поговорить о крестьянах, которые порой были по-своему добры к нему. Они уважали его, поскольку он говорил по-английски, хотя и не верили, что он действительно был в Англии. Для них Англия была своего рода раем – землей титанов.

Он описывал, как в летнюю жару крестьяне целыми днями стояли на страже, одетые в зимние одежды, терпеливые, словно их скот. Деньги, выделенные на покупку хлопковой униформы, разошлись где-то по дороге. Кому им было жаловаться?

– А что они охраняли? – спросила Гарриет.

– Какой-нибудь мост, станцию или виадук. Это всё было зря. Когда пришли русские, офицеры просто попрыгали в автомобили и сбежали. Мы не знали, что делать…

Лицо его изменилось: рассказ о побеге армии напомнил ему о Марковиче. Гарриет уже слышала и другие истории: об ортодоксальном еврее, например, которому проломили череп так, что он стал напоминать «разбитый горшок»; или же об известном ученом-фольклористе, которого избил сержант, и на следующий день ученый пришел с медалью. Ты, значит, наградил себя, сказал сержант. Нет, ответил ученый, меня наградил король, – после чего его вновь ударили по лицу.

С самим Сашей ничего особенно жуткого не произошло, но он был не готов к тому, что с его народом обращаются словно с козлом отпущения, и это оказалось слишком тяжело. Он сбежал.

– Помню песни, которые пели крестьяне, – сказал он. – Тот фольклорист их записывал.

Пока Саша говорил, Гарриет выглянула за парапет и увидела, как Гай идет по площади домой. В первые дни их брака она бы побежала вниз по лестнице; теперь же она просто наблюдала за мужем, размышляя над Сашиной теорией о том, что гвардизм базируется не на мощи своего основателя, а на доверчивости его последователей. Она ощущала, что их спор, как это часто бывало, замкнулся. Чудеса рождались из невежества и суеверий. Убери невежество и суеверия – и чудеса исчезнут: останется лишь вселенная безответной материи, в которой Гай чувствовал себя как дома; но не она. Даже не принимая подобного сужения собственных горизонтов, Гарриет всё же ощущала мрачное уважение к Гаю, который так часто оказывался прав.

Она перебила Сашу:

– Боюсь, мне пора.

Он улыбнулся – покорный и доверчивый, словно те крестьяне. Когда она уходила, он тоскливо заметил:

– Жаль, что у меня нет с собой граммофона.

– Тебе надо учиться, – сказала Гарриет. По ее предложению Гай посылал Саше задания: написать эссе, прочесть книги. Эти книги были разбросаны по полу. Он раскрыл их, но, кажется, не читал. – Почему бы тебе не заняться работой?

– Хорошо, – сказал он, но когда она повернулась, чтобы спуститься по лестнице, то увидела, что он взял кусок угля и стал что-то черкать на стене.

10

Как-то утром, когда город, подобно миражу, дрожал в августовской жаре, Гарриет столкнулась с Беллой на Каля-Викторией. Та улыбнулась ей и торопливо спряталась в магазине. Так всё же она не уехала в Синаю, а осталась здесь, в плену у страха и неизвестности, подобно им всем.

Римская конференция была прервана. На этот раз никто уже не думал, что вопрос решен. Было ясно, что состоится следующая. Когда ее объявили, никто не забеспокоился, как не было и разговоров о необходимости дать отпор. Новый Кабинет министров заявил о безоговорочном подчинении фюреру, а фюрер затребовал мирного урегулирования. Урегулирование любого рода могло означать только одно: поражение Румынии. В кафе и барах этот факт начали обсуждать в комическом ключе, наполовину смирившись. Что еще оставалось делать? Якимов, вдохновившись всеобщим настроением, выдумал себе новую присказку: собравшись переходить дорогу, он всякий раз спрашивал у окружающих, не требуется ли еще выездная виза, чтобы попасть на другую сторону улицы, и даже у Хаджимоскоса не хватило духа одернуть его.

У дворцовой ограды по-прежнему стояли протестующие. Теперь их поддерживала восторженная толпа. Король, произнеся речь и заявив о своей непреклонности, окончательно умолк, и народ теперь распевал песенку, которую Дэвид как мог переложил на английский:

Забирайте Бессарабию, я не люблю кукурузу.

В новом мире будет хлеб куда лучше.

Забирайте Добруджу, я всё равно уже продал свой дворец

Своему же народу за миллион миллионов.

Кому нужна Трансильвания? Забирайте.

Пусть забирают всё, что хотят, я не отрекусь.

Последняя фраза – «Eu nu abdic» – стала самой популярной присказкой сезона. Она служила ключевой репликой всех анекдотов, отгадкой для всех загадок, самым остроумным ответом на любую просьбу и неизменно вызывала всеобщий хохот.

Столкнувшись с угрозой, нависшей над Трансильванией, все позабыли про Южную Добруджу, но прошли слухи, что старый министр, который ранее плакал над Бессарабией, получив требование болгар, вновь разрыдался – возможно, по привычке. Он напомнил правительству, что в балчикском дворце[38] захоронено сердце королевы Марии, которая рассчитывала, что ее подданные будут защищать ее до последней капли крови.

– К оружию! – вскричал он, обливаясь слезами, но никто, включая его самого, не воспринял этот призыв всерьез. Хотя королева и скончалась всего пару лет назад, она уже стала символом эпохи рыцарства, устаревшего, как честь, позабытого, как правда.

Передачу Южной Добруджи назначили на седьмое сентября.

Гарриет подумала, что это означает мирное решение хотя бы одной проблемы, но, когда она сказала об этом Галпину, тот смерил ее ледяным саркастическим взглядом, всем своим видом показывая, что у него есть веские причины считать иначе.

Они столкнулись возле «Атенеума»; Галпин тащил чемодан.

– Лично я держу чемодан под рукой, а бензобак – полным, – сказал он.

– В самом деле?

Он запихал чемодан в багажник и добавил уже мягче:

– Мне показалось очень странным, что они согласились на этот замшелый южный угол, когда легко могли заполучить весь берег.

– Вы хотите сказать, что они собираются заполучить весь берег?

– И не только они. Думаю, всё было решено много месяцев назад. Когда болгары заберут юг, русские захватят север. Таким образом, они поделят всю береговую линию. Такой вот славянский заговор.

Видя, что Гарриет недостаточно встревожена, он сварливо добавил:

– Вы что, не понимаете? Румыния будет отрезана от моря. Британская миссия собиралась эвакуировать своих подданных из Констанцы. Вы пострадаете от этого в первую очередь. Путь к отступлению будет отрезан.

– Мы можем уехать в Белград.

– Дорогое мое дитя, когда немцы выступят в этом направлении, они захватят Югославию по пути.

– Мы можем улететь.

– Что, всей британской колонией? Я бы на это посмотрел. В любом случае воздушное сообщение прерывается в первую очередь. Я уже много раз это видел. Сам я рисковать не собираюсь. Как только будет первый намек на вторжение, я делаю ноги.

– Прекрасно, можете нас подвезти! – сказала Гарриет, пытаясь перевести беседу в более легкое русло. Галпин вытаращил глаза.

– Ну, не знаю. У меня с собой вещи, Ванда. Автомобиль старый. Дороги на Балканах плохие. Если что-нибудь сломается, мы окажемся в ловушке.

Посмотрев на Гарриет так, словно она пыталась обвести его вокруг пальца, он забрался в автомобиль, хлопнул дверью и уехал.

Когда она пришла домой, там звонил телефон. Инчкейп искал Гая.

– Скажите ему, что я приду после обеда! – крикнул он и с грохотом бросил трубку.

Инчкейп явился, когда Принглы и Якимов еще не встали из-за стола. Гай фыркнул, выслушав историю про Галпина и его славянский заговор, и заявил, что русские не будут претендовать на чужую территорию. Даже если они и оккупируют Северную Добруджу, это никак не помешает британским подданным эвакуироваться из Констанцы.

Якимов поинтересовался, не нужна ли ему транзитная виза для того, чтобы пересесть в кресло, и в целом был расположен остаться побеседовать, но Инчкейп так нетерпеливо маршировал по комнате, что в конце концов до Якимова дошло: его не хотят здесь видеть. Когда он вышел, Инчкейп развернул стул, оседлал его и заявил:

– Нас хотят выставить. Они хотят, чтобы мы уехали.

– Кто хочет? – спросил Гай. – Префектура или миссия?

– Миссия. Они хотят проредить британскую колонию. Избавиться от «культурных мальчиков», как они нас называют.

– Из-за Добруджи? – спросила Гарриет.

– Среди прочего. У Добсона хватило наглости предположить, что от нас здесь уже нет никакой пользы. Он сказал, мол, наше присутствие здесь только усложняет дело. Думают только об одном.

– То есть это приказ?

– Попытка приказа. – Инчкейп зажег сигарету и сердито затушил спичку. – Но они не смогут нас выслать без уважительной причины. Первым делом они потребуют закрыть английскую кафедру. После этого они скажут, что нам больше нечего здесь делать. Я твердо намерен защитить кафедру.

Гай кивнул в знак солидарности, а Гарриет задумалась, упоминалось ли в этом разговоре Бюро пропаганды. Даже на пике своего существования оно было не слишком активно, а сейчас и вовсе доживало последние дни. Не успела она спросить, как Инчкейп затушил в блюдце недокуренную сигарету и сообщил:

– Утром меня вызвали в миссию, и я потребовал встречи с сэром Монтегю.

– И что было потом? – спросил Гай.

Инчкейп трясущимися руками зажег еще одну сигарету. Война между нациями была позабыта: он вернулся к стародавнему противостоянию с миссией.

– Меня вызвали якобы для того, чтобы поговорить про эти рекомендации покинуть страну, которые мы то и дело получаем. Добсон сказал, что лучше бы нам закрыть летнюю школу. Я отказался обсуждать этот вопрос с ним и потребовал кого-нибудь из начальства. Мне попытались подсунуть Вилера, но в итоге, как ни удивительно, я добрался до самого старикана. И что бы вы думали, он мне сказал? «Летняя школа? Какая летняя школа?» Я сказал ему, что мы не прекратим работу, пока не получим прямой приказ из Лондона. Это вряд ли произойдет в ближайшее время. Дома и не представляют, чем мы тут занимаемся.

– И?

– Старикан расхорохорился. Но я не сдавался. Тогда он сказал, что мы можем остаться здесь на свой страх и риск. Он, мол, не гарантирует, что мы выберемся отсюда живыми.

– А как же Вулли и все остальные?

– Они, мол, способны сами о себе позаботиться. У них есть автомобили. Когда придет время, они могут уехать в Болгарию. Вам придется тяжко без автомобилей, сказал он. Поезда будут везти войска на границу. Гражданскую авиацию переведут на обслуживание военных нужд. Если Констанца перейдет к русским, то у нас не будет даже кораблей. Я сказал, что мы готовы ко всему.

Инчкейп вопросительно посмотрел на Гая.

– Конечно, – подтвердил тот.

– Но почему? – спросила Гарриет.

– Потому что у нас здесь есть обязанности, – сказал Гай. – Мы не можем уехать, пока от нас есть толк.

– Вот именно, – согласился Инчкейп, явно успокоенный поддержкой Гая. – Кроме того, у нас впереди Кантакузеновский доклад. К нам прилетит Пинкроуз. Для него забронировали первоочередной рейс в Каир. Такие привилегии не каждому положены. Мне надо быть здесь, чтобы встретить его.

– А что еще сказал сэр Монтегю?

– Пытался убедить меня. Сказал, что я могу говорить только за себя, что надо посоветоваться с остальными. Я сказал, что знаю своих людей и могу говорить за них. Тем не менее, сказал он, надо всех собрать и обсудить сложившуюся ситуацию. Пусть Добсон поговорит с ними. Я понял, что этот старый лис думает, что я держу вас в неведении, поэтому тут же согласился и сказал, что проведу собрание этим же вечером. Я уверен в своих людях и знаю, что они скажут.

Инчкейп напряженно уставился на Гая, который вновь кивнул в знак согласия. Инчкейп с довольным видом встал.

– Тогда встретимся в комнате для сотрудников в шесть вечера.

– Могу я тоже прийти? – спросила Гарриет.

Инчкейп оглянулся, явно удивленный ее интересом.

– Если хотите, – сказал он, затем вновь повернулся к Гаю. – Оповестите остальных. Дубедата, Лаша и старых дам. Думаю, они все нас поддержат. Никому не хочется потерять работу.

К шести вечера воздух стал желтоватым и безжизненным. Пустые улицы подернулись тонкой дымкой. Жара утратила весь запал. Магазины были открыты, но, казалось, дремали.

Одна сторона Каля-Викторией была залита медовым солнечным светом, другая окрашена берлинской лазурью. Гарриет шла по тени, пока не дошла до Немецкого бюро пропаганды, где остановилась, прежде чем перейти дорогу. Карта Франции продержалась в окнах Бюро всего месяц, зато карта Британских островов висела там так долго, что люди напрочь утратили к ней интерес. Гарриет была единственной, кто смотрел на это окно. «Им туда не добраться», – сказала она себе и увидела среди городов, окруженных пламенем, город, где она родилась – и который ненавидела. На глаза у нее навернулись слезы.

На другой стороне дороги цыгане, сгрудившись вокруг огромных корзин, поливали из старых клизм цветы. Над университетской лестницей витал сладкий и тяжелый аромат тубероз.

– Doamna, doamna, – выкликали цыгане, пока Гарриет поднималась ко входу.

Очутившись в тени здания, она сразу же услышала голос Гая. Он всё еще читал лекцию. Она присела на баллюстраду, наблюдая за тем, как просыпается город. Когда студенты вышли из университета, ее поразило, как быстро они разошлись. Она ожидала увидеть и других слушателей, но вместо этого ей навстречу вышел Гай.

– Почему студентов так мало? – спросила она.

– Многие бросили занятия, – признал он. – Обычное дело. Некоторым становится скучно. Пойдем. Встреча уже началась.

Он стремительно зашагал по слишком узкому коридору с высоким потолком и распахнул дверь в общую комнату.

– …Настоящая нелепица, – говорил Инчкейп. – Дело в том, что миссия пытается закрыть летнюю школу. Я собрал вас, чтобы обсудить эту ситуацию. В конце концов, это ваш хлеб.

Инчкейп в элегантном сером шелковом костюме сидел на столе, поставив ногу на перекладину стула. О нахальстве Британской миссии он говорил с улыбкой. Очевидно, гнев его утих, но он крепко сжимал спинку стула и напряженно следил за тем, как Принглы занимают свои места.

Кларенс, развалившийся в кресле, взятом из кабинета Гая, бросил в сторону Гарриет загадочный взгляд, после чего нахмурился, съехал в кресле пониже и принялся покусывать указательный палец. Тоби поймал ее взгляд и ухмыльнулся, словно между ними существовало какое-то тайное соглашение. Учительницы нежно наблюдали за Гаем. Дубедат не отрывал взгляда от Инчкейпа, который дождался, пока все утихнут, и продолжил:

– У меня припасены добрые вести. Они пришли, когда я уже собирался уходить из Бюро.

Все выжидающе уставились на него. Инчкейп улыбнулся, наслаждаясь моментом, после чего сообщил:

– Когда к нам присоединится наш друг Добсон, может произойти так, что миссия заговорит другим тоном.

Возможно ли, что война закончилась, подумала Гарриет. Чудесным образом и, конечно, самым неудовлетворительным. Нет, война не может закончиться прежде, чем враг будет повергнут.

– Я только что узнал, – продолжал Инчкейп, – что прошлым вечером Королевские военно-воздушные силы бомбили Берлин.

– Это великолепно! – воскликнул Гай. Все прочие пробормотали нечто одобрительное, явно ожидая чего-то большего.

– Это действительно великолепно. Это значит, что мы наносим ответный удар, – сказал Инчкейп. – Гражданское население Германии впервые ощутило вкус войны. Недолог час, и у них будет столько хлопот на западе, что они вовсе позабудут про Восточный фронт.

Миссис Рамсден восторженно ахнула.

– До этого может много чего произойти, – мрачно заявил Дубедат.

– Я бы не был в этом так уверен.

Инчкейп отодвинул стул и скрестил руки на груди. По его улыбке было понятно, что он готов доказывать свою уверенность. Все замерли в ожидании, но он более ничего не сказал.

Почувствовав, что молчание затягивается, Гай встал. Учительницы повернулись к нему, словно в ожидании озарения.

– Самое важное – остаться здесь, – сказал он. – Мы не должны сбегать. Здесь слишком много людей, которые нуждаются в нашей поддержке.

Из глубин кресла донесся бархатный и благородный голос Кларенса:

– Я согласен.

Дверь распахнулась.

– Прошу меня извинить. – Одежда Добсона была мятой, на льняном пиджаке между лопатками красовалось мокрое пятно. – Нас не выпускают ни днем, ни ночью.

Не глядя ни на кого конкретно, он распахнул глаза, словно дивясь увиденному, и принялся искать по карманам носовой платок. Он весь раскраснелся, на макушке между редкими пушистыми волосками сияли бисеринки пота.

Инчкейп вытянул ноги и сел попрямее.

– Прошу вас, – сказал он.

Разыскав наконец платок, Добсон промокнул голову.

– Ну что ж! – Он улыбнулся с таким видом, будто полностью доверял благоразумию присутствующих. – Говорить здесь нечего. Сами понимаете, я сейчас выступаю от лица его превосходительства. – Он перестал улыбаться и принял серьезный вид. – Здесь становится неспокойно. Да вы и сами видите. Даже его величество уже не чувствует себя в полной безопасности. Никто не знает, что будет дальше. Мы предполагаем, что немцы планируют захватить страну. События последних дней указывают именно на это. Пятая колонна – в нашем случае «Железная гвардия» – создает проблемы и тем самым дает Германии повод ввести сюда войска для поддержания порядка. Если это произойдет, у вас, возможно, будет шанс выбраться; а может и не быть. Даже если вы будете предупреждены заранее, транспорта может не оказаться. В любом случае вам придется бросить все свои вещи. Это может произойти в любой момент: на следующей неделе, завтра, даже сегодня вечером.

Он с серьезным видом огляделся и, увидев обращенные на него мрачные взгляды, вдруг заулыбался.

– Я не хочу вас запугивать, но нет смысла ждать, пока станет слишком поздно. Английская кафедра выполнила возложенную на нее задачу. Постановка «Троила и Крессиды» была великолепна: она вселила в нас боевой дух именно тогда, когда это было необходимо. Я бы даже сказал, – он хихикнул, – что вы держались за свои места, как настоящие троянцы. И всё же, – он вновь посерьезнел, – ваша работа здесь окончена. Вы должны это понять. Его превосходительство полагает, что кафедру надо закрыть и ее сотрудникам следует упаковать вещи и покинуть страну по-хорошему.

Договорив, он перевел взгляд на Инчкейпа, тем самым как бы возвращая его в центр внимания. Инчкейп не пошевелился. Опустив взгляд на свои белые ботинки, сцепив руки, он всем своим видом выражал кроткое стремление ни на кого не давить. После долгого молчания он огляделся, приглашая окружающих высказаться. Широкополая шляпа миссис Рамсден, украшенная фазаньими перьями, покачнулась: шурша тафтой, она оглядывалась в поисках следующего докладчика. Когда стало ясно, что никто не собирается говорить, мисс Тернер, старшая из учительниц, произнесла своим обычным скорбным голосом:

– Мы знаем, что дела обстоят туго, но ведь наши самолеты только что совершили налет на Берлин… теперь же всё изменится, не так ли?

Добсон, учтиво наклонясь к ней, объяснил, словно ребенку:

– Мы все очень рады этому налету. Это очень важно для облика нашей нации. Однако дела здесь слишком плохи, чтобы это на что-то повлияло. Надо признать, что Румыния уже фактически находится во вражеских руках.

Мисс Тернер тревожно обернулась к Инчкейпу, ожидая услышать что-нибудь более жизнеутверждающее, но тот молчал. Гай поднялся на ноги:

– Мы уже некоторое время знаем, что ситуация здесь обострилась. Несмотря на это, мы решили остаться. Возможно, это осложняет положение миссии, но…

– Дорогой мой, мы беспокоимся о вашей безопасности! – запротестовал Добсон.

– Мне всего двадцать четыре, – сказал Гай. – Кларенс, Дубедат и Лаш также призывного возраста. Наши ровесники воюют. Мне кажется, мы здесь не в большей опасности, чем в Северной Африке.

Гай говорил твердо, но Гарриет видела, что он очень напряжен. Он прижал ко лбу край ладони, словно поддерживая самого себя. Он рос в бедности, учился в провинциальном университете, и ему нелегко было противостоять величию британского министра и Британской миссии.

Помолчав немного, он добавил торопливо и напористо:

– Я считаю, нам нельзя уезжать из Бухареста, пока здесь есть работа.

– Вот именно! – откликнулась миссис Рамсден.

– Но есть ли здесь работа? – спросил Кларенс почти лениво. – Что мы – да и миссия в целом – можем тут сделать? Останки дискредитированной силы в стране, которая практически занята врагом.

– Это правда, британцы потерпели здесь неудачу, – согласился Гай. – Но если мы останемся тут до конца, то, возможно, у окружающих будет во что верить. Многие здесь находятся в куда большей опасности, чем мы. Для них мы олицетворяем всё, что осталось от западной культуры и демократических идеалов. Нельзя их бросить.

– Будьте же благоразумны, Прингл! – дружелюбно сказал Добсон. – Кто у вас остался? Горстка еврейских студентов.

– Пока еврейские студенты верны нам, мы обязаны сохранять верность им, – ответил Гай.

Дубедат с непроницаемым выражением лица ковырял в зубах длинным грязным ногтем. Тоби посасывал трубку, сидя позади него. Он наклонился вперед и что-то прошептал Дубедату, а тот нахмурился, призывая его молчать.

– Не следует также забывать о Кантакузеновском докладе, – сказал Инчкейп с учтивой улыбкой. – К нам скоро прилетит профессор лорд Пинкроуз.

– А кто такой этот профессор лорд Пинкроуз? – спросил Кларенс. Он развалился в кресле и пребывал в полуязвительном, полусентиментальном настроении, и Гарриет вдруг поняла, что он совершенно пьян.

Инчкейп оглянулся на него с той же улыбкой.

– Следует ли мне отвечать на этот вопрос? – спросил он.

– В первую очередь нам надо думать о студентах, – заявил Гай, твердо вознамерившийся переломить безразличие миссии.

Гарриет гордилась им, и вместе с тем ей было обидно, что он не ставит на первое место их безопасность. Если бы не Саша, она бы постаралась уговорить Гая уехать, пока не стало слишком поздно. Но ее удерживало здесь чувство долга, и она уже была близка к тому, чтобы возненавидеть Сашу. А ведь именно легкомыслие Гая привело мальчика под их кров.

Она больше не верила, что миссии удастся убедить их покинуть Румынию «по-хорошему». Было ясно, что Инчкейп твердо намерен оставаться здесь до последнего, но надо было срочно решить вопрос с Сашей. Когда придет время, им надо будет иметь возможность бежать, не задерживаясь.

Инчкейп снова завладел всеобщим вниманием.

– Пинкроуз – аристократ, – сказал он. – Румынам это важно.

Добсону, очевидно, это тоже было важно. Он уже сдался. Призыв Гая не бросать студентов ничуть его не тронул, но, слушая, как Инчкейп превозносит общественную важность доклада и докладчика, он почтительно кивал. Гарриет удивило, что Добсон никак не прокомментировал тот факт, что Лондон совершенно напрасно послал сюда профессора. Разумеется, Инчкейп не сообщал им о реальном положении дел – не намеренно, а из чистого нежелания признавать реальность. Она мрачно улыбнулась, подумав, что из-за тщеславия Инчкейпа лорд Пинкроуз может вместе с ними окончить свои дни в немецком концлагере.

– Согласен, доклад надо учитывать, – сказал Добсон, – хотя уверен, что его превосходительство хотел бы, чтобы вы предупредили лорда Пинкроуза о местной обстановке. Если бы он был в курсе всех рисков, он бы задумался, приезжать ли сюда…

– Это вряд ли, – благодушно перебил его Инчкейп.

– Что ж, если ваши люди твердо решили остаться, нам придется это позволить, – подытожил Добсон и повернулся к миссис Рамсден, мисс Тернер и мисс Траслов. – Но к леди это не относится. Его превосходительство заявил, что не может взять на себя ответственность за незамужних англичанок. Имеются в виду леди, за которыми некому приглядеть.

Женщины застонали. Перышки на шляпе миссис Рамсден задрожали, словно по ним пропустили ток. Поглядев на Добсона, который очаровательно им улыбался, дамы повернулись к Инчкейпу в ожидании поддержки, но тот наслаждался собственной победой и был готов пожертвовать учительницами.

– В данный момент я согласен с его превосходительством, – заявил он. – Вы бы и сами наверняка не хотели ощущать, что мешаете здесь кому-то. Кроме того, ваша работа подходит к концу. Сколько студентов записалось в летнюю школу? Около двух сотен. И сколько осталось?

Он обернулся к Гаю, который неохотно ответил:

– Около шестидесяти. Но в школе пять классов.

– Их можно перераспределить. Суть в том, – Инчкейп повернулся к учительницам, – что ваши должности скоро будут упразднены. Вам лучше уехать.

– Но мы не хотим уезжать, – ответила миссис Рамсден.

– Решать вам, конечно, – любезно сказал Добсон, – но, когда придет следующий приказ, я уже не смогу доказать, что ваше присутствие здесь необходимо. Лучше уехать спокойно, не торопясь.

– Послушайте! – воскликнула миссис Рамсден. – Мы уже проходили это в начале войны. Мистер Вулли приказал всем женщинам покинуть Румынию. Он отправил домой собственную жену. Тогда же уехали десятки других женщин; большинство из них так и не вернулись. Мы втроем отправились в Стамбул. Нам пришлось остановиться в каком-то пансионе – жуткой дыре, там было грязно и очень дорого. Мы были несчастны. Нам было некуда пойти и нечем заняться. Мы потратили все свои сбережения – и совершенно зря, как выяснилось. В конечном счете мы вернулись сюда же. Наше место – тут. Здесь наши дома. Мы всего лишь обычные пожилые дамы. Немцы нас не тронут.

– А у меня здесь есть небольшой доход, – вставила мисс Тернер, цвет лица которой напоминал снятое молоко. – От графа, как вам известно. Я двадцать лет присматривала за его детьми. Я не смогу получать эти деньги за пределами страны. Мне не позволят. Если я уеду, то останусь без гроша.

– Мы лучше рискнем остаться, – сказала миссис Рамсден.

– Дорогая леди, если придут немцы, вам не удастся остаться дома, – терпеливо объяснил Добсон. – Вас отправят в тюремные лагеря, в какое-нибудь ужасное место вроде Дахау. Вы проведете там долгие годы. Вы не выживете.

Мисс Траслов промокала глаза нитяной перчаткой.

– Если мне снова придется куда-то ехать, меня это убьет, – сказала она с усилием, и голос ее дрогнул.

Инчкейп похлопал ее по плечу, но было ясно, что его не переубедить.

– В военное время нам всем приходится жертвовать собой, – сказал он бодро.

Мисс Тернер вцепилась в его рукав.

– Но вы же сказали… налет на Берлин…

– Это не конец войны, – ответил он и жестом показал, что считает тему закрытой.

Мисс Траслов, чуть не плача, терзала свои перчатки.

– Не могу надеть, – простонала она, – не получается…

Видя, как огорчены старые дамы, Гарриет тем не менее понимала, что Добсон абсолютно прав. Миссис Рамсден, возможно, и протянула бы несколько лет в лагере, но хрупкие и нервные мисс Тернер и мисс Траслов были бы обречены. Они и сейчас выглядели неважно.

Поймав ее взгляд, миссис Рамсден сказала:

– Мистер Прингл не хочет, чтобы мы уезжали. Мне бы хотелось поговорить с ним, но, – она печально взглянула на Гая, который беседовал с Добсоном, – его сейчас, наверное, не стоит беспокоить.

– Профессор Инчкейп по-прежнему является главой кафедры, – сказала Гарриет. – Боюсь, что решать ему.

Выходя из комнаты, пожилые учительницы оглядывались на Гая, надеясь, что он заметит их и каким-то образом спасет. Но что он мог сделать? Он стоял к ним спиной – возможно, потому, что мучительно остро ощущал их мольбу. Не имея более предлогов, чтобы задержаться, они ушли.

Рядом с Гарриет стоял Тоби и рассказывал о Клуже – о тех опасностях, которые он там предвидел, и о собственной мудрости, позволившей ему сбежать до возникновения проблем. Он утверждал, что профессор якобы пытался угрозами заставить его соблюсти условия контракта, но Тоби знал, что, будучи иностранцем, он вправе сослаться на force majeure. Все его истории сводились к тому, как он побывал в таких дебрях и пучинах университетской политики, что чудом оттуда выбрался.

– Надо же как-то выживать, – сказал он самодовольно, и Гарриет, глядя на его пухлое лицо и мягкий подбородок, подумала, что как раз он-то, возможно, переживет их всех.

Дубедат внезапно подошел к Добсону и прервал его разговор с Гаем.

– Насчет славянского договора, – сказал он резко, как будто куда-то торопился. – Есть ли основания предполагать, что нас отрежут от Констанцы?

Пару секунд Добсон выглядел потрясенным, но тут же взял себя в руки и беззаботно ответил:

– Ни малейших.

После этого он повернулся к Гаю и продолжил свой рассказ:

– Гитлеру глубоко безразлична политика на Балканах. Его интересует только местная экономика. Он приказал румынам решить проблемы на границе лишь для того, чтобы занять их чем-нибудь, пока он не введет сюда войска. Это может произойти со дня на день.

Дубедат взглянул на Тоби, дернул головой и вышел из комнаты. Тоби, не говоря ни слова, последовал за ним.

К ним заглянул швейцар и спросил, можно ли запирать здание. Инчкейп вывел Добсона, Кларенса и Принглов на улицу. Выйдя на террасу, в зеленоватый вечерний свет, они на мгновение замерли. Удушающая жара спала, воздух пришел в движение и стал прохладным. Люди высыпали на прогулку. Это был лучший час суток. Добсон предложил подвезти их до дома, но все решили пройтись.

– Тогда я поеду, – сказал он и, ссутулившись, неловко сбежал по ступенькам.

Дождавшись, пока он исчезнет из виду, Инчкейп со смехом объявил:

– Наша взяла!

Гай не ответил: он тревожился о судьбе жертв их победы.

– Может быть, нам дать миссис Рамсден и остальным рекомендации к нашему представителю в Анкаре? – спросил он. – Они хорошие учительницы. От них будет толк.

– Почему бы и нет, – ответил Инчкейп и тут же сменил тему: – Как нам принять Пинкроуза? Он тот еще сухарь, я боюсь.

Гарриет, опершись на балюстраду, разглядывала корзины с цветами. Как она и предполагала, к ней подошел Кларенс – хотя и медленно и явно неохотно.

– Удастся ли нам отсюда уехать? – спросила она.

Кларенс был не в том настроении, чтобы сочувствовать ей.

– Вы можете уехать в любое время, – сказал он. – У вас даже работы тут нет.

– У меня есть муж. Даже если бы я и была готова уехать без него, он не смог бы содержать нас обоих в двух странах.

– Вы могли бы найти работу.

– В чужой стране это не так просто. Как бы то ни было, я никуда не уеду без Гая.

Цыганки в шифоновых платьях, обрадованные высыпавшими на улицы толпами, сновали между людьми, визгливо выкликая: «Domnuli… domnuli… domnuli…»

Гарриет заметила, что подле корзин стоит Софи в желтом платье, скроенном так, чтобы подчеркнуть ее талию и пышную грудь. Кого она ждала? Софи подняла взгляд и, заметив Кларенса, стала прогуливаться между цветами с продуманной точностью движений человека, который осознает, что на него направлены огни рампы. Очаровательно улыбаясь, она остановилась у корзины с розами, взяла один цветок, восторженно обнюхала его и стала разглядывать. Казалось, что она сейчас встанет на цыпочки и сделает пируэт. Вместо этого она подошла к продавщице.

Прошлым летом Гарриет видела, как Софи безжалостно торговалась за букетик фиалок. Теперь же она источала безыскусное очарование. Когда цыганка назвала цену, Софи вздрогнула, словно от боли, но, будучи совершенно беспомощной в мире, где даже у красоты есть своя цена, безропотно расплатилась.

Гарриет посмотрела на Кларенса. Тот с кривой улыбкой наблюдал за Софи.

– Это за вами? – спросила Гарриет.

– Очевидно, – хмыкнул Кларенс, зная, что удивил ее. – Софи по какой-то непостижимой причине привязалась ко мне. На днях она сказала, что, когда я выпью, у меня делается опасный вид.

– Да что вы говорите! – рассмеялась Гарриет – скорее раздраженно, чем весело. – Я много раз видела вас пьяным, но ни разу – опасным.

Кларенс фыркнул и после паузы сказал:

– Софи говорит, что у вас нет сердца. Уверен, она не права.

– А вам нужна женщина с сердцем?

– Нет. Мне нужна выносливая женщина. На самом деле мне нужны вы. С первой же встречи я знал, что мне нужна такая, как вы. Вы могли бы спасти меня.

– С Софи вам будет лучше.

Гай окликнул Гарриет и вместе с Инчкейпом пошел вниз по лестнице. Она с Кларенсом последовала за ними. При виде Кларенса Софи изобразила удивление, но этот спектакль был несколько подпорчен явным неудовольствием последнего. Софи пришлось ухватить его за руку.

– Я поболтала с мистером Дубедатом и мистером Лашем, – сказала она. – Этот мистер Лаш такой милый! Такой прямолинейный, такой честный, такой наивный и добрый. Настоящее воплощение Англии!

Судя по ее взгляду на Гая и Инчкейпа, им бы следовало кое-чему поучиться у мистера Лаша. Затем она улыбнулась Кларенсу. Мучаясь от неловкости, он спросил, куда они идут.

– Мне нравится «Капша», – сказала Софи. – Там такой чудесный сад!

Кларенс взглянул на Инчкейпа и Принглов, но спасения не было. Они удалились в одну сторону, а его увлекли в другую.

11

Суд над Дракером откладывали дважды, после чего в конце августа вдруг объявили, что он состоится на следующий день.

Обладатели билетов заволновались: у них оставалось меньше суток на то, чтобы организовать подобающие случаю обеды и коктейльные вечеринки. Княгине Теодореску предстояло доставить в здание суда так много друзей, что она заставила себя появиться в «Атенеуме» и заручиться услугами всех автовладельцев, на знакомство с которыми она могла хотя бы отдаленно претендовать. Среди них оказался и Якимов. Он был так рад, что его привлекли ко всеобщему веселью – пусть и в качестве шофера, – что потратил последнюю сотню леев на то, чтобы помыть «Испано-Сюизу».

Это были самые тяжкие дни лета. В полдень небо пылало, словно доменная печь, но Якимова жара не беспокоила. Он никуда не ходил. Между квартирой Принглов и «Атенеумом» он перемещался на автомобиле, хотя тот разгонялся так быстро, что, тронувшись с места, ему тут же приходилось тормозить. Движение в Бухаресте он называл «необычайно оживленным» и в высшей степени наслаждался им. Его водительские навыки вскоре полностью восстановились. Завидев, как он паркуется у «Атенеума», Фокси Леверетт сказал:

– Старина, за рулем вы как будто становитесь частью этого автомобиля.

Хотя Якимов и сам признавал, что выпивка и череда неудач подрасшатали ему нервы, при желании он мог уверенно держать скорость под сотню.

В первое утро суда он поднялся спозаранку, принял ванну и, нарядившись во всё лучшее, явился в «Атенеум». Там его встретил Галпин, который наблюдал за приготовлениями.

– На суд собрались? – спросил он.

– Ну конечно, дорогой мой, – расплылся в улыбке Якимов.

Английские журналисты были единственными, кого не пригласили, и Галпин мрачно заметил:

– Это всё зряшная трата времени. Его величество ни пенса с него не получит.

– Вы хотите сказать, что он не сможет конфисковать его нефть?

– Я хочу сказать, что его выгонят с позором.

Не успел Якимов растревожиться от подобных прогнозов, как его отвлек барон Штайнфельд, который приказал ему отвезти княгиню Мими и княгиню Люли. Девушки были, очевидно, разочарованы тем, что им назначили Якимова, и тому оставалось лишь надеяться, что их утешит вид свежеотполированного автомобиля, блистающего хромом. Мими и в самом деле холодно ему улыбнулась, но Люли отвернула свое узкое, унылое личико и уставилась куда-то вдаль. Даже втиснувшись на одно сиденье, девушки продолжали молчать. Якимов нажал на педаль. Мотор взревел и заглох. Он нажал снова, потом еще раз, и повторилось то же самое.

Девушки молча смотрели куда-то сквозь ветровое стекло.

Счетчик с надписью «Essence»[39] сломался много лет назад и навеки застыл на показателе «Demi»[40], однако бензобак был пуст. Он разъезжал на двухстах литрах, оставленных Фокси, и совершенно забыл, что их надо пополнить.

Люли, опустив веки, пробормотала:

– Quel ennui![41]

– Придется взять такси, – сказала Мими и взглянула на Якимова, но у Якимова не было денег на такси. Он выскочил из автомобиля, пообещав, что вернется «в мгновение ока», и поспешил в бар, где попытался занять у кого-нибудь денег. Галпин отказался давать ему взаймы. У остальных денег не было. Вестибюль уже опустел. Остальные автомобили уехали. Когда Якимов вышел на улицу, так и не найдя денег, княгини уже исчезли.

Он долго стоял у своего автомобиля, оплакивая его и моля о помощи всех проходивших мимо знакомых, но в эти дни в Бухаресте не осталось ни одного человека, готового дать ему взаймы.

В конце концов ему пришлось оставить автомобиль у входа в гостиницу, и через два дня управляющий приказал ему убрать его.

Якимов умолял Добсона дать ему аванс в счет его содержания, но тот напомнил, что все деньги ушли на его визы и возвращение «Испано-Сюизы» из Югославии. Сердце Якимова оборвалось. Как же ему добраться до Фредди?

– Не могли бы вы одолжить вашему Яки тысчонку-другую?

– Нет, – ответил Добсон.

Гай тоже сказал: «Нет». Это был конец. Его полет оборвался – навеки. Он не просто остался без гроша, но практически в лохмотьях. Во всем мире у него осталось две вещи: автомобиль и подбитое соболем пальто, которое царь подарил его отцу.

Автомобиль следовало продать. Приняв это решение, он вдруг приободрился. У него снова будут деньги. Он «сорвет куш»! Но несколько визитов к торговцам автомобилями подтвердили слова Добсона. Всего несколько человек могли позволить себе такой автомобиль, и все они были евреями. Поскольку все еврейские автомобили реквизировали в пользу армии, никто не был готов совершить подобную покупку.

Наконец продавец, окна конторы которого выходили на угол Каля-Викторией и бульвара Брэтиану, ссудил Якимову канистру бензина, чтобы тот пригнал автомобиль к нему.

– C’est beau[42], – признал он, увидев «Испано-Сюизу», но покупать не стал. Он согласился, однако, выставить автомобиль у себя и попытаться продать его для Якимова. Машину загнали в большое треугольное окно и оставили там.

Потеря «Испано-Сюизы» не вызвала в Английском баре никакого сочувствия к Якимову. Когда автомобиль пригнали в Бухарест, Хаджимоскос отказался любоваться им, жестом дав понять, что в его жизни полно таких. Теперь он сказал:

– Даже если бы и не было реквизиций, покупать «Испано-Сюизу» – это безумие. Она так и пожирает essence, и ей неудобно пользоваться. Кроме того, сейчас будет продаваться много подобных автомобилей. Англичане не смогли нас защитить и теперь сбежали, чтобы спасти свою шкуру.

Якимов был встревожен.

– Послушайте, дорогой, несколько пожилых леди и в самом деле уехали – миссис Рамсден, например, но…

– Я не имею в виду пожилых леди, – преисполнившись злорадства, отчетливо произнес Хаджимоскос. – Я имею в виду мистера Дубедата и мистера Лаша.

– Лаш и Дубедат? Уверен, дорогой мой, что вы ошибаетесь.

– Я так не думаю. Их видели на выезде из города с большим багажом. Говорят, что в университете их уже нет.

Якимов ничего об этом не знал и теперь мог только покачать головой. Вернувшись домой на обед, он сказал Гаю:

– Я слышал canard[43], будто бы Лаш и Дубедат собрали вещички и уехали. Это, конечно, ерунда.

Гай промолчал.

– Они же в городе, разве нет? – спросила Гарриет.

Гай покачал головой.

– Боюсь, они действительно уехали.

– Ты ничего не говорил. И когда же?

– Ждал, что они объявятся. Они сказали, что уезжают на выходные. Я провел вместо них занятия в понедельник, но в среду их всё еще не было, и я отправил нарочного к ним домой. Там никого не было, а швейцар сказал, что они рассчитали служанку и вывезли все свои вещи. Утром в консульстве стало известно, что старый автомобиль Тоби нашли брошенным на набережной в Констанце.

– Они сбежали! Уехали в Стамбул.

После паузы Гай сказал:

– Видимо, их нельзя за это винить.

– Почему же?

– Они не принадлежали к нашей организации. Для них это был случайный заработок. К чему ожидать, что они пойдут на подобный риск?

– И теперь тебе совсем никто не помогает? Ты остался в университете один?

– Как-нибудь справлюсь, – сказал Гай.

В присутствии Якимова об этом более не говорили. Когда он ушел, Гарриет сказала:

– Мне кажется, что мы сами здесь долго не пробудем.

– Ну, я не знаю. Всё еще может наладиться.

– Я беспокоюсь за Сашу.

– Он же в порядке? – рассеянно спросил Гай.

– Да, в порядке. Но что с ним будет, когда мы уедем?

– Надо подумать об этом. Может быть, Белла его приютит?

– Белла? Ты сошел с ума.

– Ты же говорила, что она порядочный человек.

Гарриет рассмеялась, поняв, что Гай просто поверил ей на слово.

– Это действительно так, но нельзя же ожидать, что она пустит к себе незнакомого еврейского дезертира. Кроме того, она осталась тут одна, и у нее полно своих проблем. А твои студенты? Никто не согласится его спрятать?

– Кто-то согласился бы, конечно, – сказал Гай, после чего задумался. – Но будет ли честно просить их об этом? Кроме того, они и сами надеются уехать. Он бы просто сменил одно временное убежище на другое.

– Так что ты предлагаешь?

– Пока что ничего.

Слегка раздосадованный ее настойчивостью, Гай добавил:

– Поскольку Лаш и Дубедат уехали, мне приходится перераспределять все классы. Мы можем вернуться к этой проблеме, когда у нас будет больше времени.

– Хорошо, – ответила Гарриет, гадая, задумывался ли он вообще об этом.

Насколько он был привязан к Саше? Когда Саша был его студентом, Гай был к нему расположен. Он был благодарен Дракерам за их дружбу, когда жил здесь один. Но насколько он был вовлечен в его судьбу сейчас? Проблема заключалась в том, что Гай был расположен слишком ко многим. Преданность являлась больным вопросом. Гарриет почти перестала ожидать ее от Гая – и не ждала, что он проявит ее по отношению к Саше.

Видя ее молчание, он сказал:

– Не волнуйся. Мы же не завтра уезжаем. Что-нибудь придумаем.

Она продолжала молчать, и Гай обошел стол, взял ее за руки и привлек к себе.

– Ты недостаточно мне доверяешь, – сказал он.

Она обняла его и мгновенно успокоилась, ощутив близость его теплого мускулистого тела.

– Ну разумеется, я тебе доверяю, – сказала она. Позабыв все разногласия, они направились в спальню. Но Гай не способен был надолго забыть о времени. После он даже не стал задерживаться, чтобы выпить чаю, потому что теперь он вынужден был управлять летней школой в одиночку.

Пока он одевался, она спросила:

– Может быть, мне взять на себя какие-нибудь занятия?

Он с сомнением покачал головой.

– У тебя нет опыта преподавания, нет подготовки, и это сложнее, чем ты думаешь.

12

Когда Гай ушел, Гарриет, измаявшись от ощущения особой пресности жизни, которое охватывало ее в этот час, вышла на балкон и принялась разглядывать пустую площадь. Воздух был пропитан жарой. На мостовой молодые гвардисты всё еще пытались поднять бунт своими плакатами и брошюрами. Хотя предчувствие бунта и будоражило умы, подобно грозе, которая всё собирается, но никак не разразится, город погрузился в летаргический сон; дворец дремал, спрятавшись за своими белыми ставнями от мучительной дневной жары.

Третья конференция тоже провалилась, и теперь вопрос о судьбе Трансильвании обсуждали в Вене. Все вновь поверили, будто проблему можно решить, объявив ее неразрешимой. Якимов воспроизвел общее мнение Английского бара, произнеся:

– Дорогая, весь запал уйдет на разговоры.

Едва минуло пять часов, но воздух уже обрел осеннюю густоту. Пик лета остался позади. В парке Чишмиджиу цвели георгины. Деревья на бульваре высохли, немногие уцелевшие листья болтались, словно клочки обгоревшей бумаги, – такие же, какими они были, когда Гарриет увидела их впервые. Лучшие месяцы были потрачены на страхи и ожидание высылки.

Она была замужем уже год. Как говорил Гай, это был предвоенный брак. С печалью, которая, казалось, истекала из пыльных красок вокруг, Гарриет подумала, что он может и не стать браком на всю жизнь, как она надеялась вначале. Нетрудно было представить, что связь между ними постепенно ослабеет. Гай сказал: «Ты недостаточно мне доверяешь», однако она после трехнедельного знакомства отправилась с ним через всю Европу. Если она не верила ему теперь, если искала компании других людей, оставшись в одиночестве, винить в этом он мог только себя.

В этот момент она вспомнила, что Саша обратился к ней с просьбой. Он попросил ее попытаться увидеться с его отцом.

Сейчас Дракер был самым обсуждаемым человеком в Бухаресте. Его фамилия слышалась повсюду. Муж Деспины рассказал, что его видят то входящим в здание суда, то покидающим его в разное время дня. Всегда готовая к распространению новостей Деспина тут же побежала к Саше. Поднявшись в следующий раз на крышу, Гарриет нашла юношу в крайнем возбуждении. Он молил, чтобы ему позволили немедленно пойти к суду и увидеть отца, а может быть, даже поговорить с ним.

Гарриет была потрясена самой идеей.

– Об этом не может быть и речи, – возразила она. – Тебя ищет военная полиция. Они могут поджидать тебя прямо там, да и кто-нибудь может узнать тебя – особенно если ты заговоришь с отцом.

– Я встану где-нибудь, где меня никто не увидит, – горячо перебил ее Саша. – Просто посмотрю на него.

– Где бы ты ни спрятался, тебя могут увидеть. Риск слишком велик.

Гарриет привыкла к Сашиному мягкосердечию и кротости и была поражена его яростной настойчивостью. Она увещевала его, как ребенка, которого надо уберечь от собственной горячности.

Спустя несколько минут его запал неожиданно иссяк. Он выглядел таким убитым, что Гарриет виновато подумала: не крылось ли в ее возражениях подсознательное стремление контролировать юношу? Гай в некотором роде был неподвластен ей, но Саша был не просто ее любимцем, он не просто зависел от нее – он был ее пленником. И всё же она не могла позволить ему отправиться прямо в ловушку.

– Если мне нельзя пойти, может быть, вы сходите сами? – спросил Саша, глядя на нее. – Если вы его увидите, то, может быть, сможете с ним поговорить?

Гарриет оторопела.

– Что же я ему скажу?

– Скажите, что я с вами. Скажите: «Не беспокойтесь за Сашу, мы за ним приглядываем».

Этот разговор состоялся накануне утром. Хотя Гарриет ничего не обещала, отказываться напрямую она тоже не стала. Ей удалось узнать, что Дракер покидает здание суда в полдень, возвращается в три часа дня и снова уходит в шесть вечера, но она не стала пытаться перехватить его. Она знала, что даже если и попытается увидеть его, то заговаривать с ним точно не станет. Во-первых, стражники вряд ли это позволят. Во-вторых, англичане привлекали здесь всеобщее внимание. Нельзя было подавать повод ассоциировать ее с Дракерами. Кроме того, ей не хотелось выглядеть праздным зевакой, пришедшим поглазеть на человека, девять месяцев выживавшего в румынской тюрьме.

Она решила, что не пойдет. Накануне вечером, зная, что Саша ждет от нее вестей об отце, она не стала подниматься на крышу. Но теперь, гадая, как бы объяснить свой отказ, она вдруг подумала, что Саша не так уж многого у нее просит. Мысленно обращаясь к Гаю, она воскликнула: «Если ты отдаешь себя окружающим, почему же мне нельзя?»

Она отправилась к суду сразу после чая. Пересекая площадь, она увидела, что во дворце открыли ставни и через дворцовые ворота заезжают автомобили. Судя по белым мундирам, это были советники. Площадь тоже оживилась. С улиц стекались люди и собирались у ограды. Они шли так медленно, что было ясно: ими движет скорее надежда на зрелище, чем ожидание его.

Когда она дошла до Каля-Викторией, на улицы уже высыпали газетчики. Она купила L’ l’Indépendance Romaine и прочла две строки в отделе экстренных сообщений. В Вене было достигнуто соглашение. В скором времени должны объявить его условия.

Не было сказано, когда состоится это объявление, но горожане уже высыпали на улицы. Почему-то все были очень оживлены, словно рассчитывали на хорошие новости.

Дракер был вновь позабыт. В предыдущие дни перед зданием суда собирались толпы желавших поглазеть на обладателей билетов и на знаменитых сорок девять свидетелей, которые должны были выступить против обвиняемого. Сегодня же у входа стояло человек десять. Позади суда, где располагались склады и мелкие мастерские, торчали еще шесть-семь человек. Они обсуждали трансильванское соглашение и не обратили на Гарриет никакого внимания.

В воздухе стоял запах соленой рыбы. Узкие мостовые были посыпаны песком. У обочины замер фургон без окон, с открытыми дверями, готовый принять Дракера, который должен был появиться с минуты на минуту. Гарриет встала позади компании клерков и из их разговора уяснила, что всеобщий оптимизм основывался на том, что Румынию признали членом гитлеровской коалиции. Теперь фюрер проследит, чтобы Румынию не обидели. Один из клерков сказал, что, возможно, провинцию-другую придется уступить, но не более того. По его мнению, немцы в Трансильвании предпочитали румын, поскольку румыны куда более сговорчивы, чем надменные, независимые венгры.

Дверь суда распахнулась, и на улицу вышли двое стражников.

Гарриет видела Дракера всего один раз в жизни, десять месяцев назад, и запомнила его мужчиной в расцвете сил, высоким, плотным, элегантным, обаятельным, который при знакомстве с восхищением приветствовал ее.

Теперь же перед ней был скелетообразный сгорбленный старик, который спускался по ступеням, переставляя одну ногу и подволакивая другую. Вокруг начали повторять его фамилию, и Гарриет поняла, что это был действительно он. Затем она узнала твидовый костюм, в котором он был, когда принимал их за обедом. Это тряпье более не походило на костюм. Брюки так вытерлись на коленях, что сквозь них просвечивала кожа. Под слоем грязи еще виднелся узор на ткани.

Добравшись до нижней ступеньки, он улыбнулся собравшимся, словно извиняясь, но, увидев Гарриет – единственную женщину в толпе, – изумленно замер. Один из стражников пнул его, и он рухнул на мостовую. Пока он пытался подняться на ноги, от него пахнуло, – это был запах падали. Его пнули снова, и он опять упал, цепляясь за ступеньки фургона и угодливо бормоча: «Да, да».

Как только двери фургона за ним закрылись, Гарриет, расталкивая окружающих, бросилась к Каля-Викторией. Пройдя ее до конца, она решила, что Саше можно спокойно солгать. Он вряд ли когда-нибудь увидит своего отца.

На площади уже собралась изрядная толпа. Подойдя к своему дому, она подняла взгляд и увидела, что с крыши за ней наблюдает Саша. Когда они встретились, ей удалось довольно убедительно сообщить:

– Твой папа очень хорошо выглядит.

– Вы его видели?

При виде Гарриет он подскочил и торопливо отер щеки, но она заметила, что он плакал.

– Вам удалось поговорить с ним? Вы сказали, что я живу у вас?

– Да, разумеется.

– Он был рад, наверное.

– Очень рад. Боюсь, я не могу задерживаться. Гай приведет к ужину гостя.

Она сбежала, чтобы не отвечать на дальнейшие расспросы.

Гостем был Дэвид Бойд. Гарриет не видела его с вечера в Английском баре. После этого он уехал на выходные «понаблюдать за птицами» и отсутствовал так долго, что Гай наконец позвонил в миссию, чтобы узнать, нет ли о нем вестей. Секретарь Фокси Леверетта сказал только, что миссия ничуть не обеспокоена отсутствием мистера Бойда.

Когда Дэвид позвонил, Гарриет обрадовалась его возвращению. Он стал важен для нее как еще один член их постоянно уменьшающейся компании. Кроме того, он был другом Гая. Она была уверена: кто угодно может их покинуть, но Дэвид останется с ними до самого конца.

Ожидая прихода мужчин, она услышала на площади шум и уже хотела послать Деспину разузнать, что происходит, когда в квартиру зашли Гай и Дэвид.

– Именно об этом говорил Кляйн, – громко сказал Дэвид. – Помнишь, он употребил метафору большого наследства? На наших глазах его остатки идут псу под хвост. Страна разваливается.

Они оба были крупными мужчинами, оба загоревшие, и сейчас выглядели очень похожими. Различался лишь цвет волос: волосы Гая выгорели на солнце, шевелюра Дэвида оставалась черной. Его влажные кудри блестели, как и лицо. Оба несли пиджаки в руках, рубашки у них вымокли насквозь. В комнате запахло по́том.

– Огласили условия договора, – сказал Гай. – Румыния должна отдать всю Северную Трансильванию – самую богатую ее часть.

– Неплохая земля, – с удовольствием вставил Дэвид. – Около семнадцати тысяч квадратных миль, население – два с половиной миллиона человек. На деле это значит гораздо больше. Румыны очень трепетно относятся к Трансильвании, для них это «колыбель нации». Начнутся проблемы, и его величество скоро это поймет.

– Что творится на улице? – спросила Гарриет.

– Все плачут.

Гарриет была так потрясена, что ей самой хотелось заплакать. Если бы ее спросили, как она восприняла новость, она бы ответила, что и не ждала ничего иного, но на самом деле, как оказалось, она питала смутную, бесплотную надежду, которая в последнее время охватила всех румын.

Пока они ужинали, солнце соскользнуло за тучи, клубившиеся на западе. Над площадью нависла мрачная тень. Толпы притихли, словно после взрыва. Даже автомобильное движение замерло. Гарриет не хотелось есть: как и после землетрясения, ей хотелось выйти на улицу и потрогать землю.

– И что же, румыны готовы это принять? – спросила она.

– А что им делать? – ответил Дэвид. – Условия продиктовали Риббентроп и Чиано. Румынским министрам сказали, что, если они не согласятся, их страну тут же оккупируют немецкие, венгерские и русские войска.

– Румыны могли бы дать отпор, – заметила Гарриет.

Дэвид ел с аппетитом. Разгоряченный последними событиями, он тем не менее ответил на эту глупость с терпеливым дружелюбием:

– Война между Румынией и Германией напоминала бы жизнь первобытного человека: такая же грязная, кровавая и короткая.

– Но почему же с румынами так поступают?

– Они и сами гадают. Думаю, они расплачиваются за свою давнюю дружбу с Британией. Кроме того, ходят слухи, что Кароль только притворялся, что сотрудничал с Гитлером, а сам тем временем пытался заключить союз со Сталиным.

– Думаешь, это правда? – спросил Гай.

– Как бы то ни было, этому поверят. Кароль – умный человек, который с самого начала и до конца вел себя как дурак. Хуже всего здесь то, что этот раздел не решит проблем с Трансильванией. Гитлер просто разрубил ребенка на две части. Но что ему с того? Он утихомирил венгров, и, если ему понадобится их помощь, он легко ее получит.

Они вышли на балкон выпить кофе. Сумерки почти сменились ночью. Во дворце сияли люстры. На площади собралась огромная толпа. Тишина закончилась, в воздухе повисло ощущение беспокойства. Тени внизу двигались, кто-то обращался к ним. Вдруг чей-то тенор запел национальный гимн, который начинался со слов: «Tresca Regili» – «Славься, король!»

Не успел голос пропеть и несколько слов, как его заглушили сердитые возгласы. Слышно было слово «abdică»; его подхватили и стали повторять в разных частях площади, всё громче и громче, пока не стало казаться, что весь гнев страны воплотился в одном-единственном требовании: свергнуть короля.

13

Следующая неделя выдалась для Якимова очень непростой. Всякий раз, когда он по пути в бар или домой пересекал площадь, его толкали и оглушали своими воплями митингующие за или против короля – но чаще против. Ему в руки совали листовки, в которых Кароля называли предателем. Гвардисты заявили, что могут доказать, будто он пытался заключить союз с Россией. Это чудовищное предательство, сказали они, отвратило от Румынии ее немецких друзей. В этом свете решение гитлеровской коалиции по Трансильвании можно было назвать даже справедливым. Страна всего лишь расплатилась за грехи своего правителя.

Однако гвардисты были единственными, кто превозносил гитлеровскую коалицию. Так вот как фюрер обращается со своими детьми, говорили остальные. Вот как он наградил их за скот, зерно и масло, которое они посылали в Германию! На самом же деле Гитлеру не удалось вторгнуться в Британию, и потому он в отместку отвернулся от Румынии! Якимов как-то видел, как с одного из автомобилей сорвали свастику и бросили на землю. Эта сцена только усилила его тревогу. Какой провал, повторял он. Какой провал!

Хаджимоскос намеренно расстроил его, описав чудовищные последствия низвержения королей. «Гвардия» не обращала на Хаджимоскоса ни малейшего внимания, и ему было не на что от них рассчитывать, так что он стал страстным роялистом. С уходом короля начнется «абсолютная анархия», утверждал он.

– Мы, аристократы древнейших родов, пострадаем первые, – сообщил он Якимову. – Вас тут же арестуют – как представителя правящих классов Англии. Гвардисты ненавидят всё британское. Я бы не поручился, что они не соорудят гильотину. Снова начнется la Terreur, уверяю вас. Мы с вами в одной лодке, mon prince.

С этими словами он пожал Якимову руку. Озлобившись против Германии, румыны вспомнили о былой дружбе со своим давним союзником.

Британия объявила, что не признает раздел Трансильвании, и тут же все начали твердить, что Британия, несмотря ни на что, выиграет войну и вернет Румынии все ее территории.

Возможно, так оно и будет! Но слишком поздно для бедного Яки.

Воскресным днем все были свободны, и на площади собралось особенно много народу. В самом центре толпы кто-то завывал, возбуждая вокруг себя такую волну гнева, что Якимову захотелось обойти собравшихся, но он слишком устал. Разморенный от жары и дневного сна, он вошел в толпу и стал вяло пробираться к гостинице. Несколько десятков ярдов он двигался свободно, но затем ему то и дело стали попадаться плотно сбитые группки людей. Он пытался их обогнуть, но всякий раз оказывался в еще более плотной толпе. Увидев говорящего – совсем юношу, который бешено раскачивался, взгромоздившись на платформу, – он понял, что всё это время шел не в ту сторону, и попытался отступить, но ряды за ним сомкнулись. Люди здесь не просто толпились: слушая вдохновенную речь оратора, они пришли в состояние яростного возбуждения. Разгоряченные, разозленные, гомонящие горожане не обращали никакого внимания на Якимова, который, бормоча извинения, пытался протиснуться в какую-нибудь щелку.

Вдруг ему показалось, что все вокруг разом помешались. Теперь они не просто кричали – они выбрасывали кулаки вверх, топотали ногами, и он под градом толчков и пинков вынужден был пригнуться, умоляя: «Осторожнее, дорогой мой, аккуратнее!» Окружающие рванули вперед, и Якимова понесло вместе с ними в таком тесном окружении, что он даже не мог поднять руки. Он задыхался – не только от давления на свою хрупкую грудь и живот, но и от жара толпы и жуткого запаха пота и чеснока. Легкие его стали отказывать, и он не мог даже позвать на помощь. В ужасе осознав, что, если он потеряет сознание, его затопчут, он схватился за стоящего впереди. Это был плечистый чернобородый священник, головной убор которого плясал перед глазами Якимова, словно труба парохода во время бури. Священник выкрикивал что-то вместе со всеми – видимо, что-то насчет Трансильвании. Якимов, уверенный, что сейчас начнутся убийства, повис у него на плечах, шепотом умоляя:

– Ради бога, спасите меня! Выпустите меня!

Он уже думал, что ему пришел конец, как вдруг безумие вокруг начало угасать. Откуда-то послышались предостерегающие крики. Через мгновение оратор соскочил с платформы и растворился в толпе. Под возгласы «Politeul!» люди стали раздвигаться, и общее движение толпы обратилось наружу. Якимов, уже полумертвый от страха и давки, словно утопающий, вцепился в священника, который стоял на месте, надежно заякоренный своим грузом.

Сквозь редеющую толпу Якимов увидел причину всеобщей суматохи. Полицейские наставили на протестующих шланги. Струи воды взмыли в воздух, и Якимов попытался пуститься в бегство вместе с остальными, но теперь настала очередь священника крепко за него уцепиться. Схватив Якимова за руку, он удерживал его на месте и не давал ему упасть, пока остальные бежали мимо, ударяясь о них, словно камни во время обвала. От этих толчков Якимова швыряло во все стороны, и ему казалось, что руку его выворачивает из сустава. Он молил выпустить его, но священник не выпускал его и ободряюще ухмылялся, демонстрируя ряд крупных бурых зубов.

Площадь опустела – остались только Якимов и его защитник, от которого он по-прежнему пытался вырваться. Оба промокли до нитки. Наконец священник счел возможным выпустить Якимова и с покровительственной улыбкой отряхнул его, похлопал по спине и отправил восвояси.

Якимов немедленно бросился в укрытие. Спотыкаясь, дрожа, оставляя за собой мокрые следы, он ввалился в Английский бар, в котором в это время суток было полным-полно журналистов. Галпин и Скрюби сидели со старым Мортимером Тафтоном и гостями из соседних столиц, которые появлялись при первом же признаке неприятностей.

Не дожидаясь, пока кто-нибудь предложит ему выпить, Якимов направился к стойке и сам купил себе ţuică. Ему хотелось рассказать кому-нибудь о том, что он пережил, но окружающие были слишком заняты обсуждением случившегося, чтобы обратить внимание на непосредственного участника событий. Он опустошил стакан, после чего, дрожа, потея и надеясь на утешение, подошел так близко к Галпину, как только осмелился.

Когда тот купил всем выпить, один из стаканов случайно достался Якимову, который опрокинул его прежде, чем нашелся хозяин. Галпин огляделся в поисках своей порции и, увидев Якимова, схватил его за руку.

– Я вас искал, – сказал он.

Не выдержав этого нового ужаса, Якимов вскричал:

– Я нечаянно! Думал, это мой стакан!

– Успокойтесь. Я вас не съем.

Не выпуская его руки, Галпин вывел Якимова в вестибюль.

– Мне бы хотелось, чтобы вы выполнили для меня кое-какую работу.

– Работу, дорогой мой?

– Вы же работали раньше на Маккенна, помните? Теперь мне нужна ваша помощь. Думаю, вы уже слышали, что венгры пятого числа входят в Трансильванию. Мне нужно съездить в Клуж, чтобы увидеть, как его берут, но я не могу покинуть город: здесь может что-то случиться. Поэтому я бы хотел, чтобы вы съездили в Клуж вместо меня.

Первым делом Якимов вспомнил о Фредди, но его уже покинули последние силы.

– Не знаю, дорогой мой, – сказал он с сомнением. – Это долгая дорога, и в стране неспокойно…

– Там вам будет куда безопаснее, – уверил его Галпин. – Все беспорядки будут здесь. Они все сосредоточены вокруг дворца. Клуж никак не пострадал. Отличная еда, очаровательный город, мирные жители. Оздоровительная поездка. Все расходы оплачены. Чего еще желать?

– И что бы мне пришлось делать?

– Просто держать ухо востро. Уловить дух места. Оглядеться и потом рассказать мне, что там происходит.

Видя, что Якимов не выказывает энтузиазма, Галпин добавил:

– Я помогал вам, когда вы нуждались в помощи. Вы же поможете мне в ответ?

– Ну разумеется, дорогой мой.

– Что ж, в этом случае… Вас и не будет-то всего пару ночей. Мне нужны свежие новости.

Перспектива поездки всё больше увлекала Якимова, и он начал приходить в себя.

– С радостью, дорогой мой. Буду счастлив помочь. И надо сказать, вы обратились к нужному человеку. Мой друг занимает там важную должность. Граф Фредди фон Флюгель.

– Господи! Чертов гауляйтер? – Галпин выкатил пожелтевшие глаза. – Не можете же вы отправиться прямо к нему!

Видя, как вытянулось у Якимова лицо, он быстро добавил:

– Вам решать, конечно. Всё же он ваш друг. Это совсем другое дело. Повидайте его, если хотите, но меня не упоминайте.

Галпин вытащил бумажник.

– Я выдам вам пять тысяч на расходы. Если их не хватит, сочтемся после вашего возвращения.

Якимов протянул руку, но Галпин, подумав, спрятал деньги.

– Выдам перед поездом. Это будет среда. Пусть всё там заварится. Лучше езжайте на полуденном поезде. Я заеду за вами в половине двенадцатого и отвезу на вокзал. Пойдемте. – Он схватил Якимова за руку, словно намереваясь приглядывать за ним вплоть до самого отъезда. – Я угощаю.

14

В среду утром Якимов, преисполнившись радостного возбуждения, собрался уже к десяти утра. Он был совершенно одержим мыслями о Клуже. Единственной его мечтой было поскорее добраться до безопасного убежища, Фредди и вкусной еды, единственным страхом – остановка сообщения между городами.

Беспорядки последних дней пугали его. На площади постоянно бушевали протестующие толпы. Во дворце стреляли. По городу ходили самые разнообразные слухи. Антонеску вызвали во дворец и приказали сформировать правительство. Он сказал, что не будет служить неконституционной монархии. После этого его отправили обратно в тюрьму.

Якимов уже не надеялся дожить до среды. Наконец она наступила. На площади были тихо. Король по-прежнему сидел у себя во дворце, а значит, на взгляд Якимова, всё в мире было в порядке.

Когда он вышел из своей комнаты, Гарриет всё еще сидела за завтраком. Она только что услышала по радио, что накануне суд над Дракером завершился лишь поздно вечером. Его признали виновным и приговорили к трем срокам за различные валютные преступления: семь, пятнадцать и двадцать пять лет. Гарриет сложила эти числа на полях газеты и обнаружила, что банкиру предстояло провести в тюрьме сорок семь лет. Всем было на это наплевать. Суд должен был стать «главным светским событием лета», а превратился в пустяковое, скомканное мероприятие, которое полностью затмили государственный кризис и страх вражеского вторжения.

Когда Якимов объявил, что уезжает в Клуж, Гарриет была потрясена. Ей ни разу не приходило в голову, что он может покинуть их по доброй воле – пусть даже всего на пару ночей.

– Вы думаете, сейчас безопасно покидать Бухарест? – спросила она.

– С Яки всё будет в полном порядке. Я еду по важному делу, между прочим. С миссией, можно сказать.

– Какой миссией?

– Боюсь, это не для разглашения, дорогая моя. Молчок, понимаете? Но, между нами говоря, мне велели смотреть в оба.

– Что ж, надеюсь, вы не попадете в Быстрицу.

Он нервно рассмеялся.

– Не пугайте так бедного старого Яки.

Покончив с завтраком – жалкой, скудной трапезой, после которой он еще сильнее стал мечтать о гостеприимстве Фредди, – он вернулся к себе, чтобы собраться. Бо́льшая часть его одежды уже не подлежала восстановлению. Он выбрал всё самое лучшее и сложил в чемодан из крокодиловой кожи. Достав из ящика стола свой паспорт, он обнаружил внутри план нефтяной скважины, который когда-то стащил у Гая. Не зная, что с ним делать, он сунул бумагу в карман. Опасаясь возбудить подозрения Галпина, он вынужден был оставить дома свое подбитое соболем пальто, но при необходимости его старый друг Добби наверняка отправит его Якимову дипломатической почтой.

Всю дорогу Якимов провел в вагоне-ресторане. Но даже пожелай он выбрать другое место, ему бы это не удалось. Прибыв на вокзал, он обнаружил, что вагоны двенадцатичасового поезда набиты битком: даже в коридорах толпились крестьяне, спотыкаясь о свои пожитки. Вагон-ресторан был заперт. У входа стояли обеспеченного вида мужчины с портфелями и ожидали, пока их впустят. За несколько минут до полудня двери отворились, и мужчины втиснулись внутрь. Якимов зашел вместе с ними.

– А вот и вы, – сказал Галпин. – Поедете с комфортом.

Якимов нашел себе место и был совершенно доволен.

Тут же подали обед – совершенно ужасный. Один из венгров выразил свое недовольство, и старший официант накричал на него:

– Когда ваши немецкие друзья войдут в Трансильванию, вы и вовсе ничего не получите!

За обедом последовал чудовищный кофе; сахара не было. Всю свеклу отправляли в Германию, и сахар в Румынии встречался редко. Когда трапеза подошла к концу, удушливая жара в вагоне обогатилась сигаретным дымом. Шел четвертый час. Поезд так и не тронулся. Никаких объяснений задержки не давали; но она, казалось, никого и не беспокоила. Пассажирам было довольно того, что они находятся в поезде, который рано или поздно отправится, тогда как снаружи бушевали те, кому никакого поезда не досталось.

За обед было уплачено, столы опустели. В царившей в вагоне духоте разговоры утихли сами собой, и постепенно все присутствующие, включая Якимова, сложили руки на закапанных вином скатертях, уронили на них головы и заснули. Большинство даже не заметило, когда поезд всё же тронулся.

Кое-как состав добрался до гор. Якимов проснулся, когда официанты стали разносить кофе и кексы. Всем, кто отказывался, велели освободить место.

Жуя сухие кексы на соевой муке и потягивая серый кофе, Якимов разглядывал скалы и сосны Трансильванских Альп. Поезд останавливался на каждом полустанке. Люди на платформах были тепло одеты, но воздух в вагоне оставался теплым, безжизненным и мутным, словно выдохшееся пиво. Угнетенный великолепием видов, Якимов уткнулся лицом в пыльную репсовую занавеску и снова заснул. День медленно сменился вечером. Каждые полчаса разносили кофе; каждая следующая чашка была слабее предыдущей. Деньги таяли, и Якимов забеспокоился. Он понимал, что ему надо уходить из ресторана, но, видя, как толпятся люди в тамбурах, он оставался на месте.

В Брашове одно из мест освободилось, и его тут же заняли. Новоприбывший – еврей очень важного вида – поставил портфель и большую сумку под стол, стащил серебристую фетровую шляпу и уселся. Несмотря на всю свою важность, он без конца открывал и закрывал портфель, вытаскивал бумаги, проглядывал их, совал обратно и тем самым окончательно разбудил Якимова. Тот выпрямился, зевая и моргая, и еврей смерил его критическим взглядом:

– Sie fährt die ganze Strecke, ja?[44]

Выяснив, что перед ним англичанин, он стал держаться доверительно, хотя и надменно. Вытащив румынский паспорт, он помахал им перед носом у Якимова.

– Видите? Он у меня уже два года. Заплатил за него миллион леев. А теперь, – он пренебрежительно щелкнул по паспорту, – это прямой билет в концлагерь.

– Ну, всё не так плохо, – сказал Якимов.

Еврей презрительно фыркнул.

– Вы, англичане, такие наивные. Не верите в то, что происходит с окружающими. Вы что, не видели этих безумцев из «Железной гвардии»? Что они сделали в 1937 году? Отвезли евреев на бойню и развесили на крюках для туш.

– Но вы же едете в Клуж, – заметил Якимов. – Когда придут венгры, вы сможете получить венгерский паспорт.

– Что?! – Еврей взглянул на него со смесью гнева и презрения. – Вы думаете, я туда жить еду? Разумеется, нет. Мне надо закрыть там контору, и потом я сразу же уеду. Венгры ужасные люди, просто дикие звери. В Клуже сейчас очень опасно.

– Опасно?

Якимов был потрясен.

– А вы как думаете? – фыркнул еврей. – Думаете, румыны уступят свою землю по-джентльменски? Конечно там опасно. На улицах стреляют. Магазины заколочены. Еды нет.

– Вы хотите сказать, что рестораны закрыты?

Еврей расхохотался и похлопал по сумке.

– У меня с собой хлеб с мясом.

Видя, что Якимов приуныл, его попутчик с наслаждением начал рассказывать об изнасилованиях, грабежах, убийствах и голоде в Клуже. Румыны провели земельную реформу. При венграх крестьянам предстояло расстаться со своими делянками.

– Поэтому все носятся по улицам, как одичалые, – продолжал еврей. – Уже было несколько убийств, и врачи вывозят свои больницы. Отказываются лечить людей. Ужасное сейчас время. Вы не спрашивали, почему отправление из Бухареста так задержали? Из-за восстаний. Боялись, что на поезд нападут.

– Господь всемогущий! – сказал Якимов, понимая, что Галпин выбрал для себя более безопасное занятие.

– Вы по делам едете?

– Я журналист.

– И вы не знаете, что творится в Клуже?

Еврей рассмеялся и с жалостью поглядел на Якимова. За окном мрачные сумерки скрывали безжизненный пейзаж. Подали ужин; хуже его Якимов в жизни ничего не ел. Цена неприятно его поразила, тем более что оставшихся у него денег едва хватало на одну ночевку.

Около полуночи пассажиры зашевелились, надеясь на скорое окончание путешествия. Кофе не подавали с самого ужина. Кухня закрылась, однако поезду оставалось ехать еще около двух часов.

Когда они добрались до Клужа, Якимов привстал, чтобы попрощаться со своим спутником, но тот уже собрался и теперь пробивал себе путь к выходу. Остальные пассажиры были заняты тем же, поэтому через несколько минут Якимов остался в одиночестве. На платформе было темно, и никаких чиновников или носильщиков там не было. Всё было заперто. У выхода с вокзала стоял солдат с ружьем. Якимов вновь забеспокоился.

Выйдя на улицу, он понял, почему остальные так спешили. Такси здесь не было: вместо них к поезду съехалось с полдюжины древних телег, которые уже увозили своих пассажиров прочь. Тем, кто не успел ими воспользоваться, пришлось идти пешком. Странно было видеть вокруг так мало людей. Видимо, часть путешествующих сошли по пути, и Якимов пустился в путь в очень малочисленной компании людей, которые тут же разошлись в разных направлениях. Вскоре по окружившей его тишине он понял, что остался в одиночестве.

В Клуже он ожидал увидеть беспорядке и погромы, но теперь пустота пугала его куда больше. Якимов шел по длинной улице, ведущей к центру города. Свет белых фонарей отражался в асфальте. На тротуарах было темно. В кустах мог спрятаться кто угодно. Добравшись до домов, он вздохнул с облегчением; тут же он вышел на площадь у собора, которая, по словам Галпина, являлась центом города. Здесь располагалась главная гостиница. Галпин пообещал, что позвонит и закажет комнату. Видя, что вестибюль освещен, Якимов благодарно подумал, что его ждут.

Когда он назвался, молодой клерк беспомощно развел руками. Им никто не звонил, поскольку телефон не работал; впрочем, это всё равно ничего бы не изменило. Гостиница уже давно была переполнена. Все гостиницы в Клуже были переполнены. Румыны приезжали, чтобы завершить свои дела в Трансильвании. Венгры съезжались, чтобы захватить предприятия первыми.

– Это передача власти, – сказал молодой человек. – Во всем городе нет ни единой свободной койки.

Пожалев Якимова, который уже упивался жалостью к себе, он добавил:

– Вы можете переночевать на скамейке на вокзале.

Якимову пришла в голову другая идея. Он спросил, как пройти к дому графа Фредди фон Флюгеля. Радуясь, что у Якимова будет убежище, молодой немец довел его до выхода из гостиницы и указал на белый венгерский особняк восемнадцатого века, который стоял в сотне ярдов.

Несмотря на ночную духоту, все ставни в доме были закрыты. Из-за тяжелой двери, подбитой железом, он напоминал крепость. Якимов добрые пять минут стучал в эту дверь, пока в ней не открылось решетчатое оконце и швейцар по-немецки не приказал ему убираться и при необходимости вернуться наутро. Якимов сунул руку в окошко, чтобы его не захлопнули, и заявил:

– Ich bin ein Freund des Gauleiters, ein sehr geschätzter Freund. Er wird etzückt sein, mich zu begrüssen[45].

Эти слова ему пришлось повторить несколько раз, и в конце он чуть не прослезился. Постепенно они возымели действие, и дверь открылась.

Швейцар жестом велел ему присесть на каменную скамью в каменном зале, где было холодно, словно в подвале. Якимов просидел там двадцать минут. За стенами была жаркая летняя ночь, он был одет в шелковый костюм и постепенно начал дрожать и чихать. Единственным развлечением были огромные фотографии Гитлера, Геринга, Геббельса и Гиммлера, которые он безразлично разглядывал. Для него эти люди были всего лишь представителями другого мира. Если Фредди теперь водился с ними, тем лучше для них всех.

Наконец на вершине лестнице появился чей-то силуэт. Якимов подскочил и воскликнул:

– Фредди!

Граф, неуверенно хмурясь, медленно спустился по ступеням, после чего, узнав Якимова, распростер объятия и бросился к нему. Полы его желтого расшитого халата развевались.

– Возможно ли это? – вскричал он – Яки, mein Lieber![46]

Глаза Якимова наполнились слезами облегчения. Он упал в объятия Фредди.

– Дорогой мой, – всхлипнул он. – Сколько воды утекло с нашей последней встречи!

Он крепко вцепился в старого друга, вдыхая исходящий от него крепкий аромат гардении.

– Фредди, – бормотал он, – Фредди!

Когда волнительный момент встречи прошел, фон Флюгель сделал шаг назад и недоверчиво посмотрел на Якимова.

– Но насколько это благоразумно, mein Lieber? Мы теперь, так сказать, в противоположных лагерях.

Якимов отмахнулся от этого соображения.

– Я в отчаянном положении, дорогой мой. Только что приехал из Бухареста и обнаружил, что гостиницы переполненны. Во всем Клуже нет ни единой свободной койки. Не мог же я ночевать на улице.

– Разумеется, нет, – согласился фон Флюгель. – Я только ради твоего же блага надеюсь, что за тобой никто не следил. Ты что-нибудь ел?

– Ни крошки, дорогой мой. За весь день ни кусочка. Умираю с голоду, и ноги еле держат.

Граф провел его наверх и, распахнув дверь, принялся щелкать выключателями. Люстры венецианского стекла залили светом огромный зал.

– Как тебе моя зала? – спросил он, делая ударение на последнем слове, словно оно обладало некоторым иностранным шиком.

Якимова не интересовали интерьеры. Он оглядел помещение, отделанное в лиловых и желтых тонах, с огромным золоченым камином, который сторожили гипсовые негры в натуральную величину – обнаженные, если не считать шифоновых тряпиц, игриво прикрывающих громадные причиндалы.

– Восхитительно! – Якимов рухнул на диван и утонул в подушках. – Просто без сил. Без сил.

– Я сам ее спроектировал.

– И голоден как зверь, – напомнил Якимов.

Пока хозяин бродил по комнате, восхищаясь обстановкой, Якимов, нетерпеливо ожидавший выпивки, взглянул на Фредди повнимательнее. Как он изменился! Волосы, которые некогда шелковым полотном падали на лоб, теперь были пострижены en brosse[47]. Черты его лица никогда не были четкими, а теперь и вовсе потонули в розовой плоти, да к тому же он отрастил жуткие усишки, которые сидели на верхней губе, словно желтая короста. Его знаменитые своей голубизной глаза стали розовыми. Однако Фредди легко можно было узнать по движениям – как и прежде, удивительно легким.

Встретившись взглядом с Якимовым, Фредди хихикнул. Якимов узнал этот смешок. Только он и черты лица напоминали о золотом юноше образца 1931 года.

– Как хорошо ты выглядишь! – сказал Якимов.

– Как и ты, mein Lieber. Не постарел ни на день.

Довольный Якимов развязал шнурки со словами: «Больше не могу». Он разулся, после чего увидел, что носки у него прохудились и промокли от пота, поэтому снова втиснул ступни в ботинки.

– Заморить бы червячка, – сказал он, видя, что Фредди не двигается. Тот потянул за вышитый шнур колокольчика. Пока они ждали, Якимов приметил поднос, полный бутылок. – Может, нам пока что-нибудь выпить?

– Как это я упустил!

Фон Флюгель налил гостю изрядную порцию бренди. Якимов принял ее как должное. Фредди не раз пользовался гостеприимством Долли, когда она была при деньгах, а он – нет.

– Что привело тебя в Клуж? – спросил Фредди.

– О! – протянул Якимов, глядя на свой бокал.

– Думаю, спрашивать не стоит?

Ответом ему была утвердительная улыбка.

В дверь резко постучали. Фон Флюгель сел поровнее и выпрямился, после чего скомандовал:

– Herein![48]

В зал стремительно вошел молодой юноша в форме, мускулистый и, несмотря на абсолютно каменное выражение лица, явно крайне раздраженный. Якимову он не понравился, но фон Флюгель вскочил, весь легкость и хихиканье, восклицая: «Axel, mein Schatz!»[49], подошел к юноше и долго ему что-то убедительно шептал, пока они не пришли к некоему соглашению. Аксель вышел, хлопнув дверью, а Фредди объяснил:

– Бедняжка немного расстроен. Мы выдернули его из постели. Повар здесь местный, он уходит домой после ужина, и я остаюсь на попечении мальчиков.

Аксель вернулся с тарелкой бутербродов, с явной неохотой поставил ее на стол и ушел, вновь хлопнув дверью.

Якимов, с наслаждением опустошив бокал, принялся за бутерброды – грубовато нарезанные, но с увесистыми кусками индейки. Он отмахнулся от извинений Фредди:

– Бедный Яки привык к простой еде.

Когда он поел, граф, игриво глядя на него, подошел к углу комнаты, отгороженному кушеткой Рекамье.

– У меня тут есть удивительные штучки, – сказал он.

Якимов с трудом поднялся на ноги. Фон Флюгель отодвинул кушетку, поманил друга в угол и вручил ему лупу. На стенах висели персидские миниатюры. Якимов изучил их, цокая языком и приговаривая: «Ну надо же!» – но подобные вещи его не интересовали, и он надеялся, что ему не придется осматривать всю коллекцию.

– Сюда, сюда, – сказал Фредди, увлекая его в другой конец комнаты к высокому шкафчику с плоскими ящиками. – Посмотри мои японские литографии.

– Ничего себе! – сказал Якимов, беря протянутые литографии. – Такими произведениями надо наслаждаться сидя.

Он попытался вернуться на диван, но фон Флюгель продолжал таскать его между лиловыми и желтыми креслами, открывая лакированные шкафчики, чтобы продемонстрировать свою подборку «лакомых штучек».

Когда бренди выветрился, Якимов не только соскучился, но и разозлился. Он успел забыть, что Фредди был таким дурачком.

– Поскольку я занимаю официальный пост, мне приходится соблюдать осторожность, – сказал фон Флюгель. – Но я надеюсь, что однажды у меня будет возможность выставить эту коллекцию в моей зале.

– Зала! – воскликнул Якимов. – Где ты набрался этого жуткого жаргона?

– Что, так не говорят? – спросил Фредди, очевидно слишком возбужденный, чтобы обидеться. – Надо показать тебе мексиканскую керамику.

Когда Якимову показали абсолютно всё, фон Флюгель явно вообразил, что заслужил некое вознаграждение.

– Ты так и не сказал, зачем приехал в Клуж, – протянул он комически жалобным тоном.

– Сначала мне надо выпить, дорогой мой, – ответил Якимов, погружаясь в подушки. Отхлебнув из полного бокала, он пришел в хорошее настроение. – Если бы я тебе сказал, что я военный корреспондент, ты бы мне не поверил.

Фредди явно был удивлен.

– Военный корреспондент! В какой же зоне?

– В Бухаресте, конечно.

– Но Румыния же не воюет.

Якимов счел это возражение несущественным.

– Как бы то ни было, я работал на газету.

– Надо же! – Фредди ободряюще улыбнулся. Он сидел, сложив руки на коленях, и казался Якимову похожим на добрую старую тетушку. Якимов преисполнился нежности к старом другу.

– Вы с Долли думали, что Яки звезд с неба не хватает, – хихикнул он. – Но я освещал эту историю с Кэлинеску для одной важной газеты.

Фон Флюгель поднял руку в знак изумления.

– И ты приехал, чтобы написать о возврате венгров на свою территорию?

Якимов улыбнулся. Довольный произведенным впечатлением, он решил усилить эффект.

– Скажу только, что это лишь прикрытие. На самом деле я… но об этом не стоит говорить.

Фон Флюгель пристально наблюдал за ним. Не дождавшись продолжения, он сказал:

– Ты, очевидно, стал важной персоной. Но скажи мне, mein Lieber, чем ты всё же занимаешься?

Ответа на этот вопрос у Якимова не было, и он воспользовался привычным маршрутом для отступления:

– Боюсь, это не для разглашения, дорогой мой.

– Позволь мне угадать, – лукаво сказал Фредди. – Я бы предположил, что ты связан с Британской миссией.

Якимов поднял взгляд, пораженный точностью этой догадки.

– Между нами говоря, скажу тебе как старому другу: я там свой человек. Кое-что знаю. Можно даже сказать, что практически всё.

Фон Флюгель медленно кивнул.

– Ты работаешь с мистером Левереттом? – спросил он.

– Старина Фокси!

Якимов тут же пожалел о сказанном, поскольку стало ясно, что таким образом он выдал свою неосведомленность. Фон Флюгель улыбнулся, но ничего не сказал. Раздосадованный Якимов уставился в опустевший бокал, после чего сообразил, что имеет при себе еще кое-что, чем можно усилить интерес к своей персоне. Он вытащил из кармана найденный в столе Гая план.

– Есть у меня тут кое-что, – сказал он. – Просто чтобы обрисовать… мне не полагается это показывать, но старому другу…

Он передал бумагу Фредди. Тот с улыбкой взял ее, вгляделся и тут же перестал улыбаться. Оглядев план с обеих сторон, он поднес его к свету.

– Где ты это взял? – спросил он.

Встревоженный интонацией Фредди, Якимов протянул руку, чтобы забрать бумагу.

– Не для разглашения, дорогой мой.

– Я бы хотел оставить это себе.

– Никак не выйдет, дорогой. Это не совсем мое. Должен вернуть…

– Кому?

Вопрос был задан резко, что обидело и напугало Якимова. Он позабыл, каким дурачком был Фредди, но даже не подозревал, что он может быть таким чудовищем.

– Это секретное дело, дорогой мой, – сказал он тоном оскорбленного достоинства. – Боюсь, я не могу тебе ничего больше сказать. И мне нужна эта бумага.

Фон Флюгель встал, молча подошел к одному из шкафчиков, убрал план в ящик и запер его.

Не понимая до конца, не является ли всё происходящее шуткой, Якимов запротестовал:

– Что за дела, дорогой мой! Мне нужно его вернуть.

– Заберешь перед отъездом. – Фредди сунул ключ в карман. – Пока что мы проверим, настоящий ли он.

– Конечно настоящий.

– Посмотрим.

Фредди держался резко и сурово. Вдруг его манеры снова переменились. Сцепив руки под подбородком, он приблизился к Якимову, напоминая карикатуру на самого себя. Якимову стало неловко от такого, на его взгляд, странного поведения. Неловкость сменилась ужасом, когда фон Флюгель подошел почти вплотную и уставился на него, словно старый крокодил.

– Да что случилось, дорогой мой? – дрожащим голосом спросил Якимов.

– Что за игру ты ведешь? Возможно, ты считаешь меня за дурачка?

– Как ты мог такое предположить?

– А как можно представить, что кто-то входит в логово льва и говорит: съешь меня, я такой сочный!

Всем своим видом фон Флюгель выражал угрозу, но Якимову это казалось такой натужной игрой, что он ожидал, что всё закончится взрывом смеха. Вместо этого Фредди еще более мрачно продолжил:

– Или же предположить, что кто-то придет к нацистскому чиновнику и скажет: я вражеский агент, вот мой план саботажа, сдайте меня гестапо!

– Ну что ты, дорогой мой, какое гестапо!

– Именно гестапо! – Фредди раздраженно передразнил возмущенный голос Якимова. – Что еще делать с британским шпионом?

Якимов впервые по-настоящему испугался. От его старого друга Фредди ничего не осталось. Перед ним был настоящий нацист, который вполне мог сдать его гестапо. При одной мысли об этом он чуть не упал в обморок.

– Дорогой мой! – всхлипнул он.

Фредди – теперь незнакомец, и незнакомец опасный, – принялся его допрашивать.

– Что ты задумал? Как вы это называете: двойной блеф? Скоро мы всё узнаем. В этом доме полно сильных людей с тяжелыми кулаками.

– Фредди, не злись так, – всхлипывал Якимов. – Это была просто дружеская шутка.

– Такой план – не шутка.

– Я же сказал тебе, он не мой. Я стянул его. Чтобы развлечь тебя, дорогой мой!

– Ты сказал, что служишь в британской разведке.

– Нет же, дорогой мой, я этого не утверждал! Ты что, правда думаешь, что бедный Яки мог бы стать шпионом? Ну сам подумай!

Скрючившись в углу дивана и с ужасом наблюдая за Фредди, Якимов увидел на его лице неуверенность. Если сам Фредди теперь работал на нацистов, то и с Якимовым в такое непростое время могло произойти многое. Постепенно лицо фон Флюгеля смягчилось, приняв презрительное выражение. Он сел и спросил тоном, ясно показывающим, что никаких глупостей он более не потерпит:

– Где ты взял этот план?

Якимов испытал такое облегчение, что готов был ответить на все вопросы и даже более того. Он рассказал, что временно живет у некоего Гая Прингла, англичанина, преподающего в университете. План он нашел в квартире и шутки ради позаимствовал.

– Зла я не хотел, – сказал он. – Я, признаться, даже не понял, что это, но у меня зародились некоторые подозрения. Странные там типы бывают…

Некоторое время он описывал свои подозрения и «странных типов», попутно вспомнив, как он играл в спектакле Гая, а тот забросил его сразу же после премьеры.

– Лично я считаю, что Прингл – большевик.

Фон Флюгель спокойно кивнул и спросил:

– А кто входил в число этих «странных типов»?

– Есть там такой Дэвид Бойд. Он совершенно точно работает с Левереттом, и никто не знает, чем он там занимается. И на кухне постоянно торчит какой-то подозрительный юнец. Притворяется, что в родстве с горничной, но по-английски говорит, словно джентльмен. Принглы его прячут. Все были в панике, когда я его увидел.

Фон Флюгель прикусил губу, погрузившись в раздумья. Наконец он спросил:

– А ты-то что делаешь у подобных людей?

– Я был так наивен, дорогой мой. Мне они казались такими милыми.

Фредди кивнул:

– Обаяние – это фирменная уловка подобных типов. Это всё для того, чтобы ты расслабился.

Якимов кивнул. Он и впрямь расслабился – и кто был этому виной, как не Гай Прингл? Он уверился в том, что выдать всё Фредди было абсолютно правильным поступком. Ведь Фредди был его другом, старым добрым другом, и Яки всего лишь предупредил его.

– Увидев этот план, я сразу понял, что надо показать его тебе.

После чего Якимов радостно продолжил перечислять подозрительных персонажей, которых встречал у Принглов, и различные подозрительные события, свидетелем которых там стал.

Фон Флюгель по-прежнему держался холодно и строго. Он молча выслушал Якимова и в конце концов сказал:

– У меня для тебя один совет: как можно скорее съезжай с этой квартиры. Лучше даже уезжай из Бухареста. Это я для твоего же блага советую.

Якимов кротко кивнул. Ничего иного он и не желал. Вернув расположение Фредди, он уже был готов с комфортом устроиться у него дома. Он откинулся на диван и закрыл глаза. Физическая и душевная усталость охватила его, и он ощутил, что скользит вниз, словно перо. Он слышал, как Фредди предложил проводить его в спальню, но не успел ответить, потому что заснул.

На следующее утро он окончательно уверился, что Фредди способен удовлетворить все его нужды. После утреннего туалета они в халатах возлежали в шезлонгах на балконе. Кофе был совершенно довоенным, еда – превосходной. Фредди был, как и прежде, очарователен. К сожалению, вокруг то и дело крутились какие-то неприятные юноши, но Фредди был нежен только с Акселем. С остальными он становился строгим командиром из das Braune Haus[50].

При воспоминании о предыдущей ночи Якимову стало немного неловко: он как будто поступил не вполне справедливо по отношению к старине Гаю. Однако, предаваясь праздному блаженству, сложно было о чем-то тревожиться. В конце концов, Гай и сам не был к нему справедлив.

После завтрака они остались лежать на солнышке, наблюдая за старинным «ситроеном», набитым мебелью и тюками, которого тянул по направлению к вокзалу мул. Фредди объяснил, что весь бензин забрали уезжающие румыны, которые к тому же отказывались делать новые поставки.

– Безнадежная нация! – сказал Фредди.

В переулке люди выстроились в очередь перед заколоченной булочной. Где-то вдалеке стреляли. Якимов пошевелился, словно собираясь встать.

– Мне надо одеться, – сказал он. – Я должен понять, что происходит в городе.

– Так ты и в самом деле журналист? – спросил Фредди.

– Что-то в этом роде. Не самое аристократическое занятие, конечно.

– А это и не аристократическая война.

Якимов кое-как сел.

– Это так уж необходимо? На улицах стреляют. Я бы тебе не советовал там гулять. Все новости мы можем узнать у мальчиков. – Он позвонил в колокольчик, и на балкон тут же вышел какой-то юноша. – А вот и Филипп. Есть ли новости, Филипп?

Филипп пересказал последние происшествия. Румынские крестьяне напали на мужчину, похожего на венгерского консула, избили его и бросили без сознания, с выбитым глазом. Люди весь день стояли в очереди в лавку, но оказалось, что она пуста, а лавочник уехал в Брашов, после чего помещение подожгли, и жильцы второго этажа сгорели заживо. Произошло столкновение в больнице: венгерские врачи обвинили румынских в вывозе оборудования, которое изначально принадлежало венграм. Одного из врачей выбросили с балкона, и он сломал шею.

Слушая этот перечень, Якимов нервно шевелил пальцами ног и повторял: «Боже!»

– Не тревожься, – сказал Фредди. – Это всё мелкие побочные неурядицы. Нет ни еды, ни бензина, ни телефонной связи, ни общественного транспорта. Кафе закрыты. Скоро не будет ни света, ни воды, ни газа, но здесь-то всё будет в порядке. У нас довольно еды и выпивки. На кухне стоит огромная печь. Во дворе есть колодец. Мы можем выдержать осаду.

Он покосился на Якимова.

– Может, ты хочешь что-нибудь записать?

– Я забыл блокнот.

Фон Флюгель велел Филиппу принести ручку и бумагу. Вручив их Якимову, он принялся объяснять, как важно вывести Трансильванию из-под управления никчемных, бестолковых румын и передать практичным, трудолюбивым венграм. На это ушел час, по истечении которого на листе появилась запись, сделанная неверной рукой Якимова: «Смена власти – это хорошо».

Покончив с этим, Фредди спросил:

– Как ты думаешь, уже настало время для аперитива?

Якимов пламенно подтвердил, что настало.

Тревожась из-за неопределенности своего будущего, он с неохотой упомянул, что был должен этим же вечером вернуться в Бухарест на Восточном экспрессе.

– Не буду скрывать, дорогой мой, – добавил он доверительно, – мне не хочется туда возвращаться. С продуктами там плохо, а на улицах неспокойно. Ты посоветовал мне покинуть Румынию, и я решил остаться здесь.

– Здесь? В Клуже? – Фредди уставился на него. – Об этом и речи быть не может. Когда румыны покинут эту территорию, она фактически перейдет к немцам.

Якимов улыбнулся как можно более убедительно.

– Ты бы мог позаботиться о бедном Яки.

На мгновение фон Флюгель замер, пораженный этой идеей, после чего решительно возразил:

– Это абсолютно невозможно. Я принадлежу к старому режиму и сам должен держаться очень осторожно. Мне никак нельзя покровительствовать представителю вражеской нации.

Он строго взглянул на Якимова, но, видя его убитое лицо, смягчился:

– Ну что ты, mein Lieber, – сказал он уже мягче. – Тебе тут никак нельзя оставаться. Возвращайся в Бухарест, как и собирался. Я пошлю Акселя устроить тебе место в спальном вагоне. Как только вернешься, приведи дела в порядок и незамедлительно отправляйся в безопасное место.

– Но куда же мне податься? – спросил Якимов, чуть не плача.

– Это, боюсь, тебе придется решить самостоятельно. О Европе речь уже не идет, конечно. Следующей будет Северная Африка. Возможно, в Индию. У нас уйдет некоторое время на то, чтобы добраться туда.

Остаток дня Якимов ел и пил, мрачно прощаясь с несбывшимися надеждами. Ближе к вечеру фон Флюгель сообщил, что Аксель сделает ему бутербродов в дорогу, явно намекая, что пора собираться. Самого хозяина ждали на ужин в его честь, организованный венграми, поэтому он не мог проводить друга на вокзал.

– И последнее, mein Lieber, – сказал он, когда Якимов печально встал. – Ты знаешь магазин ковров напротив «Мавродафни»? Когда я в последний раз был в Бухаресте, то видел там чудный олтенский ковер. Мне он показался дороговатым, и я не стал его покупать – совершенно напрасно. Не мог бы ты купить его для меня и отправить в немецкое посольство?

– Ну разумеется, дорогой мой.

– Ты его ни с чем не перепутаешь: черный ковер с узором из вишен и роз. Упомяни меня, и они сразу его достанут. Он стоил около двадцати пяти тысяч. Выдать тебе деньги сразу?

– Можно и так, дорогой мой.

Фон Флюгель открыл ящик, заполненный новенькими пятитысячными купюрами, и тщательно отсчитал пять штук, держа их так, чтобы Якимов не мог до них дотянуться.

– Наверное, мне надо записать твой адрес в Бухаресте, просто на всякий случай…

Якимов с готовностью продиктовал адрес и получил деньги.

– Кстати, – сказал он, – ты мне так и не вернул тот план.

– Завтра я отправлю его тебе по почте. Не забудь про ковер. Черный ковер с узором из вишен и роз, невероятно красивый. И не задерживайся в Бухаресте. Скажу тебе по секрету: Румыния будет следующей.

Друзья расстались крайне дружелюбно. Якимов был полон сожалений, Фредди держался отстраненно-вежливо. Торопясь одеться, он велел шоферу отвезти Якимова на вокзал и сразу же возвращаться.

В вечерних сумерках автомобиль катил по площади. Над шпилем собора пролетел черный аэроплан, на крыле которого красовалась надпись «România Mare»[51]. На улицах толпились крестьяне: они готовы были протестовать, но им не хватало лидера. При виде автомобиля фон Флюгеля они принялись кричать и потрясать кулаками. Однако саксонец-шофер только рассмеялся и рассказал Якимову, что крестьяне думали, будто Маниу приедет к ним и возглавит восстание против декрета, принятого на Венской конференции. Делегация весь день ожидала его на вокзале, после чего стало известно, что он приехал на автомобиле и заперся в своем доме под Клужем. Они бросились туда и застали своего лидера за сбором пожитков. Он сказал, что ничем не может им помочь, и посоветовал мирно разойтись и принять неизбежное.

– Так что они были разочарованы, – самодовольно сообщил шофер, – а господин Маниу очень расстроился.

– Надо думать, – ответил Якимов, который и сам был изрядно расстроен.

К вокзалу было сложно подъехать из-за горожан и крестьян, которые стремились попасть на поезд. Они толпились перед «мерседесом» со своими тележками, не обращая внимания на нетерпеливые гудки.

– Ох уж эти румыны, – презрительно сказал шофер. – В восемнадцатом году они жестоко изгнали отсюда всех венгров и теперь боятся мести.

Восточный экспресс, в котором Якимову забронировали купе, должен был отправиться вскоре после восьми. Шофер сказал ему, что они приехали как раз вовремя, вручил ему сумку и оставил его в одиночку протискиваться сквозь толпу у вокзала.

Когда Якимов наконец добрался до платформы, ему с трудом удалось на нее взобраться. Крестьяне заставили весь перрон мебелью и удобно на ней расположились. Некоторые уже выставили на столы и комоды спиртовки и принялись готовить маис или фасоль. Другие спали на свернутых в рулоны коврах. Казалось, они провели тут уже много часов. Люди толпились вокруг позолоченных стульев и диванов, ранее принадлежавших чиновникам. Поезд должен был вскоре прибыть, и повсюду происходили драматические сценки. Венгерки, некогда вышедшие замуж за румын, уезжали со своими мужьями, и их родители рыдали в голос, словно на похоронах. Якимов перешагнул через двух женщин, которые заливались слезами, лежа прямо на перроне. Он пробирался сквозь толпу, пока она наконец не начала редеть, после чего остановился и приготовился ждать.

Шло время. Поезд так и не появился. Через час с лишним Якимов попытался выяснить, сколько еще придется ждать, но, на каком бы языке он ни заговаривал, всё было не так. Если он говорил по-румынски, ему отвечали: «Beszélj magyarul!»[52] – а если по-венгерски – «Vorbeşte româneşte!»[53] Вопрос по-немецки был встречен молчанием. В конце концов он встретил еврея, с которым познакомился накануне в вагоне-ресторане, и узнал, что поезд задерживается на два часа. Возможно, он прибудет около десяти вечера. Услышав это, Якимов ушел в конец платформы, где нашел свободное кресло в духе Людовика XIV, хотя и не слишком удобное, уселся в него и съел свои бутерброды.

Стемнело. Зажглось несколько фонарей; остальная платформа утонула в тенях, разгоняемых только синим пламенем спиртовок. Вдруг из ниоткуда появился поезд – пригородный состав самого низкого класса. Крестьяне тут же встрепенулись. Похватав пожитки, они бросились к дверям, но те были заперты, и люди тут же принялись бить стекла. Оказавшись в вагонах, мужчины принялись затаскивать через окна жен, детей и поклажу, выкрикивая угрозы в адрес любого, кто попытается их остановить. Воздух наполнился плачем, криками и треском досок.

Якимов с неудовольствием наблюдал за происходящим. Он понимал, что это не тот скорый поезд, которого он ожидал, но при мысли о том, что начнется с его приходом, Якимову становилось не по себе.

Через минуту состав был полон, после чего крестьяне полезли на крыши вагонов, втаскивая за собой родственников. Свисток поезда утонул во всеобщем гомоне. Поезд тронулся с места, а женщины и дети болтались, уцепившись за него, не в силах подтянуться и забраться на крышу. Их вопли заглушали даже гомон оставшихся позади – те бежали по рельсам, выкрикивая проклятия, пока их не остановили ружейные выстрелы с моста. Когда поезд скрылся, в толпе стали слышны стоны и жалобы, но, по-видимому, серьезно никто не пострадал. Люди забрались обратно на платформу и снова принялись ждать.

Где-то вдалеке пробило одиннадцать. Якимов поднялся, ожидая прибытия экспресса, но полчаса спустя уселся обратно. Тревога нарастала. Прибыл второй пригородный поезд; на него набросились так же, как и на первый. Пока он стоял у платформы, приехал еще один состав и остановился на соседнем пути. Кто-то закричал, что это и есть экспресс.

Дрожа от беспокойства, Якимов ждал, пока пригородный поезд тронется, но он продолжал стоять. В толпе закричали, что экспресс отходит. Люди бросились во всех направлениях, чтобы обогнуть стоящий состав, и Якимов побежал вслед за ними. Спотыкаясь о рельсы и куски шлака, он обогнул огнедышащий паровоз и добрался до скорого поезда. Его локомотив отцепили, оставив вагоны у перрона. Найдя спальный вагон, Якимов взобрался по лесенке, но дверь была заперта. Он заколотил в окно, крича: «Lassen Sie mich herein»[54], но стоявшие в коридоре даже не пошевелились. Вдруг вагон тронулся. Вцепившись в дверную ручку, зажав чемодан коленями, Якимов поехал в пустоту, но тут вагон снова остановился – с таким рывком, что он чуть не свалился со ступеней. Вокруг простиралась мрачная глушь. Понимая, что пропадет, если спустится на землю, Якимов цеплялся за ступени, всхлипывая от страха, и тут вагон двинулся обратно. Якимов с облегчением увидел огни вокзала. Вагон остановился; Якимов спустился и встал между двумя поездами. Пригородный поезд тронулся с места; его толкнуло в спину посадочной площадкой, локомотив осыпал его фонтаном искр; он закричал от ужаса. Экспресс вздрогнул. Якимов побежал в хвост состава, завидев там открытую дверь, забросил чемодан в вагон и залез за ним следом, боясь, что кто-нибудь столкнет его, – но никого не было. Это была задняя дверь вагона-ресторана. Он заглянул в кухню. Повар, низкорослый уродец, нарезал мясо. Потрясенный, притихший, словно чудом выживший в урагане, Якимов улыбнулся ему. Мясо было темным и жилистым, но повар трудился над ним самозабвенно, словно художник. Якимов крайне любезно спросил, может ли он здесь пройти. Повар отмахнулся, не глядя на него.

Шторы в вагоне-ресторане были опущены. Несколько мест было свободно. Посетители – это снова были одни мужчины – казалось, не обращали никакого внимания на крики снаружи. Благополучно усевшись, Якимов отодвинул штору и выглянул в окно. Люди беспомощно метались вдоль путей. Официант пояснил, что поезд заперли, так как утренний экспресс захватили крестьяне, у которых не было денег на билеты. Их не смогли ссадить и вынуждены были отвезти в Брашов. Нельзя было допустить, чтобы это повторилось.

Один из метавшихся увидел в окне Якимова и принялся стучать по стеклу, умоляя впустить его. Якимов почувствовал, что так же отрешился от происходящего, как и остальные пассажиры. В конце концов, что он мог сделать?

За окном кричали, стреляли и топали. Лица прижимались к стеклу, словно мокрые листья, и вновь исчезали. Затем поезд тронулся. Люди бежали следом, жестикулируя, беззвучно распахивая рты, но надежды не было. Что-то вроде камня ударило в окно Якимова; он опустил штору и заказал еду. Поужинав, он хотел было найти свое купе, но обнаружил, что выход из вагона-ресторана закрыт. Он обратился к официанту, но уполномоченных открыть дверь не обнаружилось. Наконец, устав спорить, он вернулся за стол, уронил голову на руки и заснул.

Обратная дорога заняла еще больше времени. Поезд должен был прибыть в Бухарест следующим утром, но добрался до столицы лишь с наступлением темноты. Весь этот срок Якимову пришлось провести в вагоне-ресторане, заказывая одно блюдо за другим и расплачиваясь деньгами Фредди.

Носильщиков на вокзале не было. Никто не проверял билеты. Станция выглядела заброшенной, только новоприбывшие толпились у выхода, перешептываясь и боясь выйти. Якимов выглянул на улицу. Обычно в это время здесь сияли огни и толпились люди, но теперь вокруг было пусто. Однако ничего пугающего не было видно. Хуже всего, что в поле зрения не оказалось ни одного такси или повозки. Еще одна долгая прогулка! Он некоторое время подождал, надеясь, что кто-нибудь объяснит, чего все так боятся, но никто так и не заговорил с ним, и ничего не произошло. В конце концов он решил двинуться в путь и ушел в одиночестве.

Лавки на улице Гривитеи были заколочены. Тротуары опустели. В дверных проемах порой виднелись чьи-то силуэты, которые прятались, едва завидев его. В городе царила неестественная тишина. Якимову никогда не доводилось видеть эти улицы такими пустыми.

Наконец он вышел на перекресток с Каля-Викторией, где столкнулся с группой военных полицейских с револьверами. Ему приказали остановиться. Он в ужасе выронил чемодан и поднял руки. Один из полицейских вышел вперед и строго спросил, что он делает на улице. Этот вопрос напугал Якимова: он понял, что его попутчики знали что-то, чего он не знал. Он принялся объяснять по-немецки – это был самый безопасный язык, – что прибыл на Восточном экспрессе и как раз направлялся домой. Что произошло? Что не так? На его вопросы никто не ответил, но ему велели предъявить permis de séjour. Он достал разрешение и паспорт, их унесли под свет фонаря и долго разглядывали и обсуждали. Один из солдат всё это время его караулил. Так продолжалось довольно долго. Время от времени полицейские поворачивались и разглядывали его, и Якимов уже начал бояться, что его арестуют или расстреляют на месте. Затем ему возвратили бумаги, офицер откозырял и разрешил идти дальше, не выходя, однако, на главную площадь.

Якимов послушно свернул в переулок к бульвару Брэтиану и, сделав крюк в полмили, дошел до дома Принглов, всё еще пребывая в состоянии крайнего возбуждения. В вестибюле было темно. Швейцара некоторое время назад забрали на фронт, а заменить его было некому. Подымаясь в лифте, Якимов вдруг уверился в том, что вторжение началось. Город не просто казался пустым – он и вправду опустел. Люди сбежали. Ему предстояло увидеть пустую квартиру.

Подумав, что ему предстоит в одиночку выживать в оккупированной немцами стране, он чуть не упал в обморок. А ведь можно было остаться в поезде и уехать в безопасное место! Он истово жалел себя.

Руки его дрожали так, что он долго не мог попасть ключом в скважину. В квартире было темно, но слышались чьи-то голоса. Моментально успокоившись, Якимов включил свет.

– Выключите свет, идиот! – прошептал кто-то на балконе.

Он нажал на выключатель, успев, однако, увидеть, что Гарриет стоит на балконе, а Гай и Дэвид лежат там же на полу и сквозь перила смотрят на площадь. Шепот принадлежал Дэвиду.

Якимов на цыпочках вошел в комнату.

– Что происходит, дорогой мой? – спросил он.

– Заткнитесь, – ответил Дэвид. – Хотите, чтобы нас пристрелили?

Якимов скрючился в дверях и выглянул на площадь. Поначалу он не увидел ничего. На площади было пусто, как и повсюду; свет фонарей отражался в мостовой. Дворец был погружен во тьму.

После долгого молчания Якимов шепотом обратился к Гарриет:

– Дорогая моя, объясните же Яки, что происходит!

– Ввели войска. Боятся нападения на дворец. Если вы посмотрите туда, – она показала на начало Каля-Викторией, – увидите пулемет. Тут везде солдаты.

Приглядевшись, он увидел, как в тенях движутся тени. Из дверей магазина в самом начале Каля-Викторией кто-то выглядывал. Среди полуразрушенных построек на площади кто-то двигался. Всё это происходило в полной тишине, нарушаемой только чьим-то пением вдали.

– Но кто будет нападать на дворец? – жалобно спросил Якимов, чувствуя, что ему не хотят ничего объяснять.

– Мы не знаем, – ответила Гарриет. – Думаем, что «Железная гвардия», но это только слухи, как обычно.

– Это же не может быть революция?

– Это может быть всё что угодно. Короля долго призывали отречься, потом полиция расчистила дороги, и появились военные. Дэвид пришел и сказал, что ходят слухи о нападении на дворец. Больше мы ничего не знаем.

– Но король же не отречется?

Услышав этот вопрос, Дэвид радостно фыркнул.

– Вот увидите! – сказал он.

Якимов подхватил чемодан и ушел в свою комнату, где упал на кровать. У него не было сил, но об отдыхе не могло быть и речи. Причиной его смятения были не только прогнозы Хаджимоскоса, который предрекал анархию и гильотину: его всегда пугало само слово «революция». Именно революция уничтожила состояние его семьи, из-за революции его бедный отец был вынужден отправиться в изгнание. Он вырос под отцовские рассказы о падении русской монархии и ужасающей гибели царской семьи. Якимов воображал, что уже вот-вот – через час-другой – рабочие покинут поезда, самолеты и корабли. Военные реквизируют топливо. Они окажутся в ловушке.

Фредди предупреждал, что в Бухаресте задерживаться не стоит, и говорил, что Румыния будет следующей.

Все твердили, что немцам не нужны беспорядки в Бухаресте. Восстание приведет к немедленному введению немецких войск. Якимов вдруг осознал, что, наведя подозрение на Гая, – это было не вполне порядочно, но времени на угрызения совести не оставалось, – он поставил под удар и себя, поскольку проживал в этом же доме. Возможно, у него не будет возможности доказать свою непричастность.

Ему снова вспомнился недавно покинутый Восточный экспресс. Он всегда стоял в Бухаресте не меньше часа. Почему бы не вернуться туда? Он благополучно добрался до дома и наверняка сможет спокойно вернуться на вокзал. И в кои-то веки он при деньгах – благодаря Фредди.

Сказав себе: «Сейчас или никогда, дорогой мой», Якимов вскочил и принялся собирать вещи. Он набил чемодан тем, что оставалось в ящиках.

Собирался он тихо. Ему хотелось сохранить свой уход в тайне – не потому, что он боялся, что его задержат: ему было стыдно, что он выдал старину Гая, а сам собирается сбежать. Попытавшись объяснить причины отъезда, он мог бы случайно выдать себя.

Окно в его комнате выходило на балкон. Крадясь мимо, он услышал шепот Дэвида Бойда:

– Идут. Теперь мы всё увидим.

Снаружи зашумели. Он посмотрел на площадь. Выходы с нее были перегорожены солдатами, державшими ружья на изготовку.

Шум нарастал. Очевидно, толпа пыталась прорваться к дворцу. Якимов надеялся, что во всеобщей суматохе никто не обратит внимания на переулки, которыми он надеялся добраться до вокзала.

Подхватив свое подбитое соболем пальто, чемодан и остатки денег Фредди, Якимов на цыпочках покинул квартиру. Выйдя на улицу, он услышал выстрелы и побежал в сторону бульвара Брэтиану.

До вокзала он добрался без происшествий. Восточный экспресс, не ведая о творившемся в городе, по-прежнему ждал пассажиров, которые, как ни странно, не торопились прибыть. Заполучив Якимова, экспресс словно бы удовлетворился этим и почти сразу же тронулся в сторону Болгарии. На границе возникла заминка, поскольку у Якимова не было выездной визы, но тысяча леев решила вопрос.

Он занял койку в полупустом спальном вагоне и на следующее утро проснулся уже в Стамбуле.

Часть третья

Революция

15

В первые дни сентября гомон на переполненной площади стал для Гарриет таким же привычным, как и шум проезжающих автомобилей. Вскоре после того, как Якимов уехал в Клуж, гомон усилился. Стали различимы крики «Аbdică» и звон бьющегося стекла. Восстание началось, подумала она. Выглянув, она увидела, что толпа бурлит, а полицейские развернули водяные шланги. Этой угрозы оказалось достаточно. Волнение утихло, но люди не разошлись. На этот раз они не собирались уходить. Даже если им не давали высказаться, они всё же могли оставаться на местах – немым укором в адрес обитателей дворца.

Гарриет вспомнила, как они с Гаем пришли посмотреть эту квартиру и она сказала, что тут они всегда будут в центре событий. Теперь казалось, что они угодили в самый центр неприятностей.

Позже, когда к протестующим присоединились служащие, у которых закончился рабочий день, с площади стали доноситься крики. Гай только что вернулся домой, и они с Гарриет вышли на балкон. Благодаря своей дальнозоркости она разглядела, что на ступенях дворца стоит человек в военной форме с поднятыми руками. Гай его не видел, но ему было прекрасно слышно, как ликует толпа.

– Может быть, это король? – спросила Гарриет. – Наконец решил уступить им?

Гай счел это маловероятным. В гостиную, размахивая руками, ворвалась Деспина и сообщила, что случилось чудо: Антонеску в третий раз привезли из тюрьмы и предложили стать премьер-министром – на этот раз уже на его условиях. Он согласился и первым делом потребовал отставки Урдэриану.

Теперь-то в стране будет порядок, провозгласила Деспина, ударяя себя кулаком по ладони.

Так, очевидно, думали все. С Антонеску обращались как с героем. Его автомобиль с трудом выбрался из дворцовых ворот – так плотно его окружили восхищенные поклонники. Когда ему всё же удалось уехать по бульвару Елизаветы, толпы стали расходиться, словно им уже нечего было ждать.

К вечеру объявили об отставке Урдэриану. Гай и Гарриет отправились на встречу с Дэвидом. Атмосфера переменилась: в воздухе больше не витал всеобщий гнев, на смену ему пришло ликование. Всем казалось, что это начало добрых перемен. Как сказала Деспина, теперь в стране наведут порядок. Один из прохожих, прощаясь с компанией, провозгласил: «En nu abdic!»[55] – чем вызвал всеобщий смех. С Антонеску ты быстро передумаешь, ответили ему.

Тем вечером Дэвид ждал Принглов в Английском баре. Он пригласил их поужинать в ресторане «Чина», что стоял на площади. Они редко могли позволить себе такие расходы, но это был особый вечер.

– Может случиться всё что угодно, – сказал Дэвид, – а у нас будут места в первом ряду.

Это был очень знойный день, и вечером было жарко, словно в середине лета. Уличные столики были заняты людьми, явно ожидавшими зрелищ.

– Что же, король отречется? – спросил Гай.

Дэвид фыркнул:

– Кажется, все именно этого и ждут.

Им отвели столик у ограды. Сидя под старыми липами, они наблюдали, как люди прогуливаются по площади. Вокруг памятника Каролю I стояла пара-тройка десятков человек – жалкие остатки утренней толпы. Вдруг все всполошились. Кто-то побежал к дворцу. Посетители ресторана оживились, заерзали и стали спрашивать официантов, что происходит. Те ничего не знали, и все оскорбились, словно от них несправедливо утаивают новости. Кто-то принялся звать старшего официанта – пожилого человека, который знал всех и вся. Он вошел на террасу и поднял руку, после чего сказал мягко и с ласковой укоризной:

– Это просто декрет, всего лишь декрет.

Вслед за этим он тихо пересказал подробности произошедшего официантам, которые побежали передавать их посетителям за столиками. Согласно новому декрету, диктатура короля отменялась – теперь за ним оставалось лишь право носить ордена и награждать ими других. Когда потребовалась его подпись, он пришел в ярость и обвинил Антонеску в государственной измене, но в конце концов подписал всё, что требовалось.

– Что ж, прощай, старая добрая власть, – сказал Дэвид. – Отныне он всего лишь марионетка. И что теперь делать генералу? Не будет же он править в одиночку. Ему придется обратиться к «Железной гвардии» или к армии, а он уже понял, что армии доверять нельзя.

– Думаешь, нас ждет диктатура «Железной гвардии»? – спросил Гай.

Дэвид пожал плечами.

– Не вижу другого выхода.

Наше положение стало еще более зыбким, подумала Гарриет.

В густой листве над ними зажглись гирлянды. Во дворце, где обитал король, лишенный всего, кроме своих орденов, засияли бесчисленные люстры. Над дворцом загорелась звезда – единственная на атласной синеве неба. Крыши поблескивали в последних лучах закатного солнца.

Вдруг площадка для оркестра осветилась, и музыканты в белых блузах и бархатных бриджах заторопились между столиками, раскланиваясь направо и налево. Они поднялись на площадку, взвыла скрипка, и на ужинавших обрушился вихрь музыки.

Гарриет вспомнился их предыдущий ужин в этом месте. Была середина зимы, и они сидели у двойного окна; их столик освещали фонари в саду, который был засыпан снегом и казался маленьким и уютным. На террасе стояли два сломанных плетеных кресла, на их сиденьях красовались снежные подушки. Снежная присыпка подчеркивала изящные изгибы спинок и сложные узоры переплетенных ветвей. Под деревьями стояла заснеженная сцена для оркестра – изящное сооружение в стиле шинуазри, покрытое желтым и золотым лаком. Видя ее сейчас, украшенную фонариками, листьями и цветами, невозможно было поверить, что вскоре она опять окажется в запустении.

Прошлой зимой Инчкейп сказал Гарриет, что враг не может вторгнуться в зимние месяцы. Скоро выпадет снег, сказал он, и мы будем в безопасности.

Она поняла, что скучает по снегу, и это ощущение, в свою очередь, вызвало ностальгию по детству – тому безопасному детству, которое было у нее до всех перемен. Но теперь настали иные времена. Прошлой осенью их отделяли от немцев две границы. Когда выпадет новый снег, они останутся в окружении немцев и «Железной гвардии».

Следующее утро было тихим. Гвардисты уже заняли места возле дворцовой ограды, но стояли там в одиночестве. Прочие горожане решили положиться на Антонеску.

Накрывая стол к завтраку, Деспина восторженно рассказывала об этом герое, который должен всё исправить. Когда-то он был единственным, кто осмелился противостоять королю, и пострадал за это. Теперь же он восстал. Он стал правителем. Что же до короля – тут она махнула рукой, словно пыталась сбросить ладонь с запястья. Король стал «никем».

Кем бы ни был король, подумала Гарриет, он был союзником и защитником англичан. Она ничуть не жалела, что он сохранил за собой престол.

Не жалел об этом и Гай. Даже если фигура короля и не вызывала у него энтузиазма, еще меньше ему нравился Антонеску, который теперь стал народным символом силы и честности на фоне всеобщего смятения и коварства. В нем видели решение всех проблем, поскольку такого решения не существовало. Возможно, им предстояло в нем разочароваться.

День прошел без происшествий. Большинству казалось, что ситуация разрешилась; тем более они были поражены, когда вечером полицейские приказали всем немедленно покинуть улицы.

Принглы как раз направлялись в Английский бар и оказались заперты на площади. Они бросились к гостинице, но вращающаяся дверь была заперта. Никто не мог ни войти, ни выйти. Они побежали к стеклянной двери парикмахерской – она тоже оказалась закрыта. В окнах виднелись лица посетителей. Гарриет увидела Кларенса и помахала ему. Не мог бы он провести их внутрь? Он беспомощно потряс головой.

Из бокового окна выглядывали Галпин, Скрюби и другие журналисты. Портье оттолкнул их и закрыл ставню.

Опустевшая площадь казалась огромной. Булыжная мостовая отражала розовые отблески заката. Все ставни в гостинице, во дворце, в «Чине» и других зданиях были закрыты. Они словно оказались в бездне.

Один из полицейских, завидев Принглов – кроме них, вокруг уже никого не осталось, – приказал им идти домой. Гай спросил, что произошло, и ему сообщили, что в городе введено военное положение.

– Почему? – спросил Гай. – В чем дело?

Офицер равнодушно пожал плечами, после чего, не в силах молчать, сообщил, что планируется нападение на дворец.

– Чье нападение?

Этого он не знал.

Пока Гай и Гарриет пробирались через кордон, на площадь стали съезжаться грузовики с солдатами. У гостиницы остановился выкрашенный голубой краской танк. По всем углам расставили пулеметы. Рядом с их подъездом стоял военный грузовик с репродуктором, откуда доносилось требование не просто покинуть улицы, но также опустить ставни и освободить балконы. Каждый, кто выйдет на улицу после половины шестого, рискует угодить под арест.

Вернувшись домой через четверть часа после выхода, они с радостью увидели, что за это время к ним успел прийти Дэвид. Он наблюдал за происходящим с балкона.

– Что происходит? – спросила Гарриет.

– Переворот, я полагаю, – ответил Дэвид. – Дело рук генерала. Короля он обезвредил, но Лупеску и Урдэриану по-прежнему во дворце: надеются выиграть время. На самом деле знающие люди только посмеялись над этим декретом. Король просто выждет, пока ему не представится случай вернуть власть. Отсюда и нападение на дворец. Сделано на скорую руку, но может сработать.

– Так это революция?

– Что-то вроде того. Если мы спрячемся на балконе, то увидим всё своими глазами.

С площади не доносилось ни звука. Всякое движение прекратилось. Стемнело, но ничего так и не произошло. Мужчины выглядывали сквозь балюстраду, тогда как Гарриет прислонилась к косяку балконной двери. Внизу не было ни единого признака жизни. Полицейские и военные прятались в тенях. Каменный всадник в одиночестве восседал на своей гигантской лошади. Вокруг него в темноте блистали огни.

У тишины не было никаких призвуков. Она была абсолютной, словно в сельской местности.

Наконец у Гарриет затекло всё тело, она соскучилась и ушла на кухню. Слуги собрались на крыше в ожидании чего-нибудь интересного. Гарриет сделала бутерброды и отнесла их на балкон. Усевшись на пол, они устроили себе пикник. Вернувшись на свое место, Гарриет сказала:

– Я слышу чье-то пение.

Звуки пения были не более чем легкой пульсацией в воздухе. Пока они прислушивались, появился Якимов. Пение стало громче. До них донеслись звуки марша: из центра города шли колонны. Пение резко прекратилось, словно по чьему-то приказу. Раздались крики. Они становились всё громче. На площади отдали какой-то приказ. Тени вдруг ожили.

– Теперь-то мы что-нибудь увидим, – сказал Дэвид.

Из тьмы выбежали солдаты с ружьями наперевес. Они стали выстраиваться у выездов на Каля-Викторией и бульвар Елизаветы.

Шум нарастал, словно бурный поток, и вскоре в нем стали различимы угрозы в адрес короля, Лупеску и Урдэриану. Королю грозили смертью.

Марширующие колонны были уже совсем близко. На площади прозвучал другой приказ. Солдаты, стоявшие у бульвара Елизаветы, подняли ружья. Марширующие не остановились. Раздалась очередная команда. Солдаты выстрелили в воздух. Шум мгновенно стих. На мгновение настала тишина, после чего протестующие стали сдавать назад, но в знак протеста запели еще громче. Они пели «Capitanul».

Солдаты оставались на местах, но новых приказов не последовало. «Capitanul» вновь стал лишь пульсацией в воздухе, а потом окончательно затих вдали.

Гай и Дэвид поднялись на ноги.

– Давайте выпьем, – сказал Гай.

– Что же, революция не удалась? – спросила Гарриет.

– Этого хватит, – ответил Дэвид. – Теперь Антонеску сможет сказать: вы в смертельной опасности, я не могу вас защитить, уезжайте.

Гай разлил țuică, и Дэвид поднял бокал:

– Простимся же с королем. Уже к утру его здесь не будет.

Впоследствии прошел слух, что тем вечером Кароль написал на вечернем меню: «Auf Wiedersehen»[56]. Он знал, что должен уйти, но был уверен, что его страна в конце концов призовет своего остроумного правителя обратно.

16

На следующее утро Гарриет, еще лежа в постели, услышала ликование на площади. Город торжествовал.

Пока они завтракали, Деспина сновала по квартире, принося услышанные от других слуг истории. Она сообщила, что король до четырех часов утра отказывался подписать приказ об отречении и поставил свою подпись только после скандала по поводу полагающейся ему пенсии. После этого его тут же отвезли в Констанцу на немецком дипломатическом автомобиле и посадили на его же яхту. Лупеску и Урдэриану уехали вместе с ним, но дворец не опустел: теперь там обитал новый король, Михай, молодой, красивый и добрый. Михай будет править справедливо, как английский король.

Тем временем на площадь стекались толпы людей. Среди них было много крестьян, специально приехавших в столицу: мужчины в белых фризовых костюмах, женщины, яркие, словно тропические птицы, в праздничных платьях. Было очевидно, что работать сегодня никто не будет.

– Ты же не пойдешь в университет? – спросила Гарриет, но Гай счел, что ему всё же нужно там появиться, и ушел как обычно.

Сидя за обеденным столом, Гарриет услышала, как на площади запели песню про капитана. Она выбежала на балкон с чашкой кофе и увидела, как вокруг церкви маршируют люди в зеленом. Они прошли прямиком через толпу к дворцу, и караульные, которые накануне ночью отпугивали их выстрелами, взмахнули руками в фашистском приветствии.

Пока несколько сотен человек выстраивались перед дворцом, вокруг них бурлила толпа; гвардистам целовали руки и хлопали их по спинам. Всеобщее ликование оказалось таким заразительным, что Гарриет и сама развеселилась, хотя радоваться было нечему. Новый режим означает начало с чистого листа, однако потерянные земли никто не вернет, а стране по-прежнему придется подчиняться требованиям своего ненасытного союзника.

От этих раздумий ее отвлек возглас: «Госпожа!» Деспина бегала на улицу и теперь вернулась, переполненная впечатлениями. Она прятала руку за спину и, когда Гарриет вернулась в комнату, триумфально протянула ей кусок мяса. Это была пятница, а по пятницам они мяса не ели.

– Специально к отречению, – сказала Деспина. – И это не телятина, а говядина!

Они не ели говядины с начала весны.

– Раз король ушел, у нас будет мясо каждый день, – продолжала Деспина. – Ростбиф три раза в день!

После чего она рассказала, что, когда один из крестьян принял ее за венгерку и отказался обслуживать, она с возгласом «Sitie kiansinlai blogi!»[57] перевернула его корзину с помидорами. Во всеобщем веселье это происшествие осталось незамеченным.

– Неужели никто не жалеет об уходе короля? – спросила Гарриет.

От одной мысли об этом Деспина так и покатилась со смеху.

– Никто, никто. Вор, обманщик, потаскун – вот кем он был. Скатертью дорожка!

Обильно жестикулируя, она рассказала, как Кароль и Лупеску хотели покинуть дворец с коробками драгоценностей и мешками золота, но Хория Сима схватил их и отправил в Берлин, где их уже поджидал фюрер, чтобы свести счеты.

– O să-le taie gâtul[58], – сказала она и чиркнула пальцем себе по горлу.

– В самом деле? – недоверчиво переспросила Гарриет.

Ну конечно. Все только об этом и говорили.

Народ на площади закричал, и Гарриет с Деспиной бросились на балкон. Молодой король вышел на дворцовый балкон – высокий юноша в военной форме, окруженный министрами. Он поднял руку, и толпа буквально взревела от восторга. Гарриет впервые увидела, как люди всех возрастов карабкаются на памятник Каролю Великому. Солдаты, освобождавшие проезд для автомобилей, которые пытались добраться до дворца, пожимали руки направо и налево.

Когда король скрылся, стоявшие рядом с дворцовой оградой люди были так воодушевлены атмосферой всеобщего братания, что стали перелезать через нее. Вскоре толпы разгуливали по нарядным лужайкам, словно в городском парке.

Деспина так и ахнула. Никогда такого не было, сказала она. Никогда.

Гарриет захотелось взглянуть на эти чудеса поближе, но стоило ей собраться, как в дверь позвонили. Это была Белла.

С того дня, когда они случайно столкнулись на Каля-Викторией, от Беллы не было ни слуху ни духу. Теперь же она с невиданным ранее пылом обняла Гарриет и вручила ей букет алых роз, словно был какой-то праздник.

– Как прекрасно! – повторяла она. – Чудесно!

Видя, что Гарриет держит в руках сумку и перчатки, она возопила:

– Только не вздумайте выходить на улицу! На вас нападут. Кароль поддерживал Британию, поэтому англичан сейчас не любят. Всё пройдет, конечно, но сейчас вам лучше не выходить из дома.

– На вас же не напали.

– Ну, это совсем другое дело. У меня румынские документы, и я говорю по-немецки. У меня такой отличный немецкий, что продавцы просто с ног сбиваются.

Гарриет вывела Беллу на балкон и усадила в кресло.

– Зачем куда-то идти, если у вас места в первом ряду? – сказала Белла. Кожа ее порозовела, волосы выгорели на солнце. Она выглядела великолепно, события этой ночи словно опьянили ее. – Как прекрасно, когда престол занимает сильный человек! Все говорят, что теперь-то Румыния вернет себе свое.

– Почему вы так думаете?

– Потому что Антонеску – настоящий диктатор. Он знает, как вести себя с Гитлером и Муссолини, он такой же, как и они. Готова поспорить, что не пройдет и трех месяцев, как эта страна снова встанет на ноги.

– А как же «Железная гвардия»? От них может быть масса неприятностей.

Белла фыркнула.

– Это вряд ли. Генерал не потерпит никаких глупостей со стороны этого сброда. Все их предводители перемерли. Говорят, что они как картошка: лучшие уже под землей.

Белла говорила так уверенно, что почти убедила Гарриет в том, что бояться нечего: мир вновь успокоится. Визит Беллы взбодрил ее, и она вспомнила, какие радости ей приносила их дружба. В этом городе женщина не могла никуда пойти в одиночку, но две женщины вольны были делать всё, что им заблагорассудится.

– Когда всё закончится, – сказала Гарриет, – давайте будем снова ходить в «Мавродафни».

– Да, конечно! – с энтузиазмом согласилась Белла. Она с восторгом посмотрела на Деспину, которая уже успела сбегать в кондитерскую и теперь поставила перед ними поднос с кофе и пирожными. – Сколько вы ей платите?

– Тысячу в неделю.

– Господь всемогущий! Учителя получают столько же. Вы их балуете. Я вам уже говорила. Мы все от этого страдаем.

Народ на площади бурными криками встретил новый выход Михая на балкон.

– Хороший мальчик, – сказала Белла. – Не такой яркий, как его отец, конечно. Неудачно получилось с Каролем. Говорят, что, когда Антонеску закричал: «Вы должны отречься!» – он разрыдался и сказал: «Но я же ничего дурного не сделал». Мне стало его жаль.

– У него было полезное умение рыдать в нужные моменты, – заметила Гарриет.

Белле не понравилось это замечание.

– Он был очень мужественным человеком, – сказала она.

– Дэвид Бойд говорит, что все слухи о мужественности короля распускались самим дворцом.

– Дэвид Бойд! – презрительно фыркнула Белла. – Много он понимает.

Чтобы умилостивить Беллу, Гарриет решила расспросить ее.

– Как вы думаете, что произошло с Каролем?

– Никто точно не знает. – Белла кивнула в сторону дворца. – Он может до сих пор быть там.

С Каля-Викторией на площади вышли гвардисты.

– Опять эта чертова песня, – сказала Белла. – Вот увидите, когда генерал освоится, он этот сброд живо разгонит.

За небольшой группой гвардистов шагали священники и монахини. Белла объяснила, что все празднуют День святого Михая – не только именины нового короля, но и день памяти «Михая» Кодряну, «святого» «Железной гвардии». Такое совпадение потрясло толпу, и она в почтительном молчании наблюдала за процессией, пока вдруг снова не поднялся шум. Из дворца вышел какой-то человек. Белла так и подскочила.

– Господи, да это же сам Антонеску, – сказала она. – То-то все с ума сходят. Надо спуститься и посмотреть.

Гарриет хотела уже встать, но Белла положила руку ей на плечо.

– Оставайтесь здесь, – скомандовала она. – Я буду держать вас в курсе. Буду каждый день звонить.

Когда лифт с Беллой уехал, Гарриет тут же поспешила вниз по лестнице. Из-за предупреждения Беллы она не стала выходить на площадь, а вместо этого свернула на бульвар Елизаветы. Ей казалось, что магазины должны быть закрыты, но, за исключением атмосферы всеобщей веселости, жизнь шла своим чередом. Рестораны были открыты. Под полосатыми зонтиками люди пили утренний кофе.

На Каля-Викторией, однако, уже ощущалась новая власть. Юноши и девушки, бесцеремонно расталкивая толпу, раздавали гвардистские памфлеты. Группка раскрасневшихся, растрепанных девочек, преисполненных сознанием собственной важности, разносила по магазинам плакаты. Эти плакаты тут же вывешивали в витрины; на них был изображен длинноволосый большеглазый юноша самой романтической наружности, смуглый, как цыган. Надпись внизу гласила: «КОРНЕЛИУ ЗЕЛЯ КОДРЯНУ – С НАМИ». Это был идеализированный портрет того самого капитана, который всегда был вместе со своими последователями.

Вскоре изображение этого противника Кароля – совсем недавно всеми презираемого предателя – появилось повсюду: он стал национальным героем, мучеником и святым.

Войдя в университет, Гарриет сразу же ощутила, что в здании пусто – или почти пусто. Швейцар, по всей видимости, взял выходной. Она прошла по коридору. Дверь в аудиторию была открыта. Шторы оставили поднятыми, и на пустые стулья лился густой и жаркий полуденный свет.

Гай сидел в своем кабинете. Он трудился над какими-то учебниками, но, заслышав шаги, резко обернулся. По-видимому, он рассчитывал увидеть студента и очень удивился при виде Гарриет.

– Все решили устроить себе выходной, – сказал он.

– Так почему ты не вернулся домой?

– На утро было запланировано три урока. Кто-то мог прийти на один из них.

– «Железная гвардия» вышла на улицы.

– Да, я их слышал. Ты же не тревожилась за меня? – Он нежно взял ее за руку. – Тебе нечего бояться. Гвардисты не будут сейчас устраивать никаких неприятностей. Они боятся упустить шанс вернуться к власти.

– Тебе же больше не нужно здесь сидеть. Пойдем прогуляемся по парку.

Он встал, затем взглянул на часы.

– Последний урок только что начался, – сказал он. – Подожду еще. Вдруг кто-то придет.

– Не придут. Не рискнут.

Но Гай не сдавался. Он прошелся по комнате, напевая что-то себе под нос, и Гарриет, не в силах это видеть, сказала:

– Подожду тебя на террасе.

Он просидел в кабинете еще десять минут, после чего вышел на террасу и нарочито бодро заявил:

– Ну что ж, пойдем в парк!

Жара набирала силу и приглушала все эмоции, словно пуховое одеяло. Но всеобщее веселье не утихало. Цыгане плясали между корзинами с цветами, повизгивая от восторга, словно для их народа настал праздник.

В парке было полно крестьян. Как обычно, большинство собралось полюбоваться tapis vert. Газон по-прежнему подстригали и поливали, но окружающая растительность уже утрачивала форму. Было очевидно, что за парком не следят. Изгороди давно не стригли, клумбы заросли сорняками. Канны и гладиолусы полегли, не в силах устоять без подпорок. Георгины, которые в прошлом году просто поражали своим великолепием, затерялись в чаще засохших цветов и листвы.

Они пошли по тропинке, которая вела к кафе на озере. В тени каштанов сидели крестьяне, обхватив колени руками: несмотря на праздничные наряды, они всем своим видом выражали привычное стоическое терпение. Раньше здесь всегда торговали тминными кексами и рахат-лукумом, но теперь сладости встречались редко и стоили дорого, и в тени остался лишь один торговец. Он продавал арахис.

Гай и Гарриет пересекли мостки и заняли свой обычный столик у перил. Гай принес с собой стопку учебников и, пока они ждали заказанное вино, достал перьевую ручку и углубился в работу. Гарриет выдали гвардистский листок, озаглавленный «Capitanul». Она продиралась через передовицу, в которой восхваляли генерала Антонеску. Во время суда над Кодряну его вызвали свидетелем и спросили, считает ли он Кодряну предателем. Антонеску пересек зал суда, взял Кодряну за руку и спросил: «Стал бы генерал Антонеску жать руку предателю?» После этого гвардисты сочли его своим.

Она отложила памфлет и стала наблюдать за Гаем. Ей не хотелось возмущаться или вмешиваться. Она начала понимать, что если Инчкейп игнорировал реальное положение дел, то Гай всего лишь притворялся, что игнорирует его. Возможно, он отказывался признавать всю безнадежность их положения, чтобы не пугать ее. Как бы то ни было, ей стало ясно, что, пока они живут в Бухаресте, ему нужно вести себя так, словно у него есть работа. Он должен верить, что в нем нуждаются.

Она оглядела мутную, грязную гладь озера. Год назад они сидели в этом кафе и думали, будто война – это локальный конфликт в трех сотнях миль отсюда.

Румыния тогда была богатой и лощеной страной, землей изобилия. Даже в этом кафе – одном из самых дешевых в городе – к заказанному вину приносили оливки, сыр и маринованные огурчики. Теперь эти продукты стали дефицитом. Прежде вода в озере была прозрачной, словно хрусталь, теперь же ее затянуло водорослями. Вокруг помоста плавали пустые бутылки, апельсиновая кожура, бумажные пакеты и спичечные коробки. Что же до самого кафе, его истертые перила, потрескавшиеся стулья и грязные бумажные скатерти словно воплощали упадок всей страны.

Гарриет вздохнула. Клейкая сентябрьская жара грозила повторением прошлого года.

– Я почти закончил, – сказал Гай, думая, что она скучает.

Она не скучала. Она так привыкла к тому, что муж всё время занят, что научилась скрываться в собственных мыслях. Беседы с ним в любом случае были слишком глобальны, чтобы стать личными. Он презирал всё метафизическое и личное. Он не сплетничал. Ей стало казаться, что ему недостает глубокого интереса к личности как таковой, – услышав подобное обвинение, он бы очень удивился, но она вообще не винила его. Когда-то Гарриет казалось, что с Гаем она обрела весь мир; теперь она уже не была так в этом уверена, но они вместе терпели бедствие на краю Европы, словно на острове, и она научилась держать свои мысли при себе.

Отложив ручку, Гай взял газету и указал на имя редактора: Корнелиу Зеля Кодряну. Ниже были перечислены члены редакционной коллегии.

– Все мертвы, – сказал он. – На каждой встрече их имена называют первыми, и кто-нибудь отвечает: «Здесь». Неудивительно, что «Железную гвардию» называют легионом призраков.

– И всё же им свойствен своего рода идеализм, – заметила Гарриет.

– В самом деле, – рассмеялся Гай и встал. – Если они придут к власти, то будут совершаться всё те же преступления – но теперь по самым уважительным причинам.

Они перешли мостки и по лесистой части парка дошли до задних ворот, где стоял памятник какому-то опальному политику. Всё то время, которое Гарриет провела в Бухаресте, голова этого политика была накрыта мешком. Сегодня мешок сняли. Коренастый мужчина стоял, закинув голову, отставив ногу и простирая вперед одну руку, подобно Дантону[59]; оказалось, что он курнос, с мелкими чертами лица и в целом напоминает пучок редисок. Надписи на пьедестале не было.

Прямо за воротами стоял дом, где когда-то жили Дракеры. Они занимали весь верхний этаж. В те дни широкое угловое окно-фонарь занавешивали бордовые бархатные шторы – теперь там красовались занавески из розовой парчи. Всё имущество Дракеров – включая, разумеется, бордовые бархатные шторы – было передано короне.

Кароль успел завершить суд и продал Германии нефть Дракера. Всем было наплевать. Эту историю уже забыли.

Видя, что Гарриет смотрит на верхний этаж, Гай сказал:

– Я тут думал насчет Саши и обсуждал это дело с Дэвидом. Решение здесь одно: когда мы уедем, его надо забрать с собой.

– Как это возможно? Его же не выпустят из страны.

– Разумеется, ему понадобится паспорт на другое имя, но это можно устроить. У Кларенса был целый отдел, который подделывал паспорта для поляков. Он наверняка знает кого-нибудь, кто может помочь.

– Дорогой, ты просто чудо! – воскликнула Гарриет в восторге. – Я и не думала, что ты об этом позаботишься.

Она взяла его за руку, заново охваченная былым восхищением:

– Ты же поговоришь с Кларенсом?

– Лучше ты. Он для тебя на всё готов.

Она вовсе не была в этом уверена. Тут крылся какой-то подвох, но выход из ситуации казался таким простым, что вопрос словно бы решился. Как будто замок, который упорно отказывался открываться, вдруг сам упал ей в руку.

В городе по-прежнему продолжалось ликование, в котором они не участвовали. Слушая эти крики, Гарриет почувствовала, что они с Гаем тут чужие. Их не трогали трудности, переживаемые замкнутым обществом британцев. Даже проблема Саши, к которой можно было мысленно припадать в трудную минуту, словно пьяница к тайнику с заначкой, была решена. Остались ли у них какие-либо цели? Она тосковала по Англии: опасностей там было больше, но они были общими.

Пришел Дэвид, и они втроем уселись на балконе. На площади звали короля. Всех, кто шел во дворец, встречали аплодисментами. Кто-то в толпе поджег петарды. Из громкоговорителей на фургонах гвардистов доносилось выступление по радио Хории Симы: он назвал переворот новой зарей.

– Вот ведь! – сказал Дэвид. – У нас тут каждый день новая заря. Однако так уж заведено природой.

В воздух взлетела маленькая шутиха и, поравнявшись с балконом, погасла. Дэвид фыркнул.

– Понимаете ли вы, что менее чем за два месяца Румыния потеряла сорок тысяч квадратных миль своей территории? А вместе с ней шесть миллионов населения? Национальный доход уменьшится на пятьсот миллионов фунтов. Не лучший повод для торжества, не так ли?

Небо за дворцом пылало. Вскоре тонкая облачная дымка затушила закатный пожар, и в королевских покоях погас свет. День померк. Внизу заиграл рожок. Гарриет успокоил этот привычный напев. Короли приходили и уходили, страны рушились, но людям и коням необходим был отдых.

17

К следующему утру всё веселье закончилось. По площади бродили лишь несколько крестьян.

Белла, как и обещала, позвонила Гарриет и описала, как накануне пьяные гвардисты разгуливали по гетто и выкрикивали угрозы в адрес евреев.

– Этого еще не хватало, – добавила она.

Гарриет удивилась: Белла никогда не проявляла особой заботы о евреях. Однако ее подруга пояснила, что волнуется за себя. В стране темноволосых румын евреи – повсюду отличавшиеся от других – были преимущественно рыжими или светловолосыми. В связи с этим Белла постоянно находилась под подозрением. Видимо, это относилось и к Гаю – тем более что он был известен своим пристрастным отношением к еврейским студентам.

– Какой смысл говорить им, что в Англии всё наоборот, – сказала Белла. – Они не желают в это верить. Им противна сама мысль, что у евреев могут быть темные волосы. Другое дело, конечно, просвещенные румыны – те, с которыми имеем дело мы. Они повидали мир. Но гвардисты – это же настоящая шелупонь. Ничего не знают. Глупы как пробки.

– А как же Антонеску? Он ведь тоже рыжий?

– Да, в нем есть татарская кровь, но его-то все знают. Его ни с кем не перепутают. Другое дело я. Когда в прошлый раз были беспорядки, я не ходила в город одна. Тебе тоже стоит поостеречься.

– Но я же брюнетка, – сказала Гарриет.

– Тогда никуда не пускай Гая.

Прежде чем попрощаться, Гарриет предложила выпить где-нибудь кофе.

– Не сегодня, – ответила Белла. – Пока еще нет. Пусть всё успокоится.

Она готова была навещать Гарриет, но не появляться с ней на публике.

Отправившись в поход по магазинам, Гарриет ощутила, что в воздухе витают дурные предчувствия. Мясные лавки опустели. Всё, что привезли на неделю, раскупили во время вчерашних торжеств. Теперь торжества закончились. Когда привезут новую партию мяса? Неизвестно. Чем питаться на выходных? Неизвестно. Все спрашивали себя: а что, собственно, произошло? Один диктатор сменился другим, известный – неизвестным, а он, того и гляди, приведет за собой «Железную гвардию».

Словно бы для того, чтобы подчеркнуть всеобщее разочарование, воскресенье объявили Днем искупления. Бухарест должен был искупить убийство Кодряну и его соратников, свое пробританское прошлое и общее легкомыслие. Церковные колокола звонили с рассвета и до глубокой ночи. Кинотеатры, кафе, рестораны были закрыты – и даже Английский бар. Каждому румыну, где бы он ни находился, было приказано в одиннадцать часов опуститься на колени и молиться гвардистским мученикам о прощении. Весь день по улицам под палящим солнцем бродили процессии облаченных в черное священников со склоненными головами.

Уныние Принглов развеял звонок Галпина. Он требовал Якимова. Однако того не было дома.

– Куда он делся? – сердито вопросил Галпин.

Гарриет не знала. Ей вдруг пришло в голову, что она не видела Якимова с самого четверга.

– Разве он не был вчера в баре? – спросила она.

– Нет! Послушайте, – Галпин говорил обвиняющим тоном, – у него мои пять тысяч. И я оплатил ему билет в Клуж.

– Ну, на пять тысяч он далеко не уедет.

– Я уж надеюсь! – Галпин в ярости швырнул трубку.

Гарриет отправилась узнать у Деспины, когда она в последний раз видела Якимова. Когда он вернулся из Клужа, Деспина сидела на крыше, поэтому не видела его с самого утра его отъезда. Она сказала, что в последние дни его постель была нетронута.

Озадаченная Гарриет стала думать, в самом ли деле Якимов вернулся, или его краткое появление в темной гостиной было всего лишь наваждением того драматического вечера.

Услышав о произошедшем, Гай уверенно заявил:

– Яки не уехал бы, не попрощавшись с нами.

– Так где же он?

Не успел Гай придумать ответ на этот вопрос, как в дверь заколотил Галпин. Он ворвался в квартиру, очевидно воображая, что Принглы укрывают Якимова.

– Он забрал мои деньги! – воскликнул Галпин. – И мне нужна статья!

В комнате Якимова Галпин распахнул шкаф и вытащил ящики из комода. Гарриет увидела, что все вещи Якимова исчезли, за исключением какого-то старого тряпья. Даже его подбитое соболем пальто куда-то делось.

– Он бы не забрал его, если бы собирался вернуться, – сказала она.

– Вот ублюдок! – возопил Галпин. – Сбежал! Придушу, если встречу!

Когда Галпин ушел, Гай успокоительно заметил:

– Он вернется.

– Только не сюда, – отрезала Гарриет. – В этой комнате будет жить Саша.

Разрываясь между двумя своими протеже, Гай стоял с растерянным видом.

– Для всех нас будет гораздо безопаснее, если Саша будет жить в квартире, – сказала Гарриет.

Гай согласился. Внезапно преисполнившись энтузиазма, он отбросил прочь все сомнения и заявил:

– Ну разумеется, его нужно поселить тут. Не может же он зимовать на крыше. Чем он там занят целыми днями? У меня не было времени на то, чтобы навещать его. Он еще учится?

– Он читает и рисует, но ему лень. Здесь ты сможешь приглядывать за ним, и у него будет радио. Он любит музыку.

Гай кивнул.

– Он играл на саксофоне. Надо сделать для него что-нибудь. Хорошо бы одолжить у кого-нибудь граммофон.

Теперь не было дела срочнее, чем жилье для Саши. Гай сказал, что немедленно приведет его, и убежал. Когда они вместе вернулись в квартиру, Гай, казалось, ликовал сильнее, чем его подопечный.

Деспина прибралась в комнате.

– Просто здорово, – сказал Саша и сел на кровать. – Как хорошо иметь настоящую постель.

Гарриет, однако, видела, что Саше всё равно, где жить, – главное, чтобы кто-то защищал его от недружелюбного внешнего мира.

Пока он раскладывал на столе свои бумаги и карандаши, она увидела, что среди прочего он принес свою военную форму.

– У тебя есть хоть какие-то документы? – спросила она. – Паспорт или permis de séjour?

– У меня есть вот это.

Поискав в карманах формы, он протянул ей удостоверение, которое выдавали призывникам.

Увидев то, что она искала, – его фотографию, Гарриет сказала:

– Это может послужить уликой против тебя. Лучше его уничтожить.

Она унесла удостоверение на кухню, отклеила фотографию и спрятала ее в сумочке. Сам документ она порвала на клочки и сожгла их в пепельнице.

Тем вечером Саша сел с ними ужинать. За едой они слушали новости – или, вернее, то, что служило новостями в эти дни. Сейчас передача была посвящена обвинению Кароля, которого нарекли ящиком Пандоры, породившим все бедствия Румынии. Но, сообщили слушателям, на дне этого ящика пряталась надежда, и надежда Румынии – в лице генерала Антонеску – как раз пришла к ним в студию, чтобы обратиться к народу.

Антонеску тут же завладел микрофоном. Используя библейские метафоры, он пообещал, что как только страна искупит свои грехи, то сразу же вернется к былому величию. Бояться нечего. Новый режим не повлечет за собой ни кровопролития, ни вражды. Каждого полезного члена общества, независимо от национальности или происхождения, ждет упорядоченная и безопасная жизнь.

– Как ты думаешь, можно на это рассчитывать? – спросила Гарриет.

– Почему нет? – ответил Гай. – Мы еще не проиграли войну и, может, вообще не проиграем. Британцы прославились умением выстаивать в сложных ситуациях. Антонеску не хочет вступать с нами в конфликт, и, пока здесь наша миссия, мы – признанные члены общества.

Гарриет спросила Сашу, что говорила его семья об Антонеску. Саша рассеянно потряс головой – очевидно, он никогда раньше не слышал этого имени.

– Деспина говорит, что он достойный человек.

Саша наблюдал за революцией с крыши. Что он понял в происходящем? Очевидно, она не слишком его встревожила. Возможно, ему и в голову не приходило, что происходящее может угрожать ему лично. И с чего бы ему переживать за судьбу Румынии? Хотя он здесь и родился, он был не более привязан к этой стране, чем сами Принглы. Вспомнив, что он говорит как типичный ученик английской школы – точное и вместе с тем размытое определение, – Гарриет подумала, что он всюду будет немного чужим.

Студенты Гая, взбодренные выступлением генерала, в понедельник явились в университет в полном составе, но в воздухе по-прежнему витало воскресное уныние. Театрам и кинотеатрам запретили открываться до конца недели. Хотя всем было приказано вернуться к работе, тысячи людей всё еще тянули лямку выходных: они шатались по улицам, словно ожидая знака, что их погрязший в хаосе мир снова вернется в норму.

Тем утром Белла в полной ажитации позвонила Гарриет. Она совершенно верно предположила, что после отречения Кароль задержится во дворце. Оказалось, что он пробыл там еще сутки, после чего уехал поездом, забив его ценностями.

– Он увез все работы Эль Греко! – возмущенно сказала Белла.

– Но разве не его отец их купил?

– Да, на общественные деньги. Разумеется, Лупеску и Урдэриану уехали вместе с ним. Один из официантов из их поезда пустил слух, что эта троица всю дорогу ругалась и винила друг друга в произошедшем. На границе «Железная гвардия» обстреляла их из пулемета, и им пришлось лежать на полу. Только вообразите!

Сама Белла весело хихикала, рассказывая об этом. Гарриет выразила озабоченность тем, что бывшему королю и его приспешникам пришлось целый день слушать, как ликуют по поводу их падения.

– О, за этих можете не волноваться, – сказала Белла. – Будут жить в роскоши на припрятанные деньги. Никко говорит, что их зря отпустили. Надо было их арестовать, допросить и принудить раскошелиться. «Железную гвардию» надо чем-то занять. Бог знает, что они теперь придумают.

Белла не была уверена, что «Железную гвардию» удастся не допустить до власти.

– В конце концов, кто остался? – сказала она. – Маниу поддерживает Британию, Брэтиану – против Германии. Гитлер не договорится ни с одним из них. Кроме того, в город повалили эти чертовы беженцы, заполнившие гостиницы и кафе. Из-за них цены только растут.

– Что же с ними будет?

– Бог знает, – ответила Белла.

Когда вести о революции дошли до Трансильвании, железнодорожное сообщение было прервано, и большинство беженцев только сейчас добрались до города. Тем, кто заполнил гостиницы и кафе, еще повезло. Большинство – бездомные крестьяне – вынуждены были ютиться под деревьями в парке и на Бульваре. Они прибыли в столицу во время работы временного правительства, и им уделили куда меньше внимания, чем в свое время полякам. Уполномоченных разбираться с ними не нашлось. Они целыми днями бесцельно стояли перед любым крупным зданием, где могли бы обитать чиновники. Воображая, будто со временем они добьются справедливости, они были готовы ждать днями и неделями. Возможно, именно это им и предстояло, поскольку новый Кабинет так и не собрали. В префектуре и министерствах недоставало сотрудников. Старшие чиновники целые дни проводили в процессиях грешников, бродивших по улицам в сопровождении священников и монахинь.

Выйдя из дома, Гарриет взяла извозчика и поехала вверх по Бульвару до самого фонтана, обозначавшего конец города. Она собиралась навестить Кларенса, который жил в новом доме на недостроенном бульваре. Раньше она тут не бывала и с трудом нашла нужное здание. Можно было просто позвонить ему и договориться встретиться в Английском баре, но Гарриет решила, что неожиданный визит придаст вес ее просьбе.

Когда Гарриет спросила у поварихи Кларенса, мрачной, хитроватой женщины, где господин Лоусон, та с ухмылкой показала на балкон, словно желая сказать: «Там же, где и всегда». Кларенс лежал в шезлонге, на полу рядом с ним валялся выпуск Bukarester Tageblatt. На нем был плотный белый свитер, на груди которого было вышито: «Леандр». Глаза его были закрыты, и он открыл их, только услышав ее голос. Мгновенно выпрямившись, он тут же принялся оправдываться:

– Мне надо отдыхать. По утрам становится прохладно. У меня слабая грудь, приходится быть осторожным.

Тенистый балкон выходил на поля, с которых дуло слабое подобие ветерка. Проглотив ехидное замечание, Гарриет мягко сказала:

– Простите, что побеспокоила вас.

Он взглянул на нее с подозрением, но, увидев, что Гарриет выглядит абсолютно серьезной, сказал:

– Вы уже слышали, наверное? Начались бомбардировки Лондона.

Утром Гарриет не успела послушать новости. Взглянув на газету, она спросила:

– Что там пишут?

– Если верить этой газетенке, то весь город полыхает. Говорят, что пожарные службы не справляются. Якобы нанесен ужасный урон, тысячи жертв, всё такое. Возможно, это всё ерунда, но кто знает?

– Если мы вернемся, то, возможно, найдем только руины.

Он пожал плечами и вылез из шезлонга.

– Хотите выпить?

Он ушел в комнату и велел принести стаканы. Гарриет осталась на балконе, потрясенная услышанным. По другую сторону дороги простиралось кукурузное поле. Кукуруза, высаженная уже во второй или третий раз, достигала всего лишь фута в высоту и всё еще была серебристо-зеленой. В поле цвели маки, придавая пейзажу весенний вид, но вдали виднелись горы, а это было верным признаком того, что летнее марево уходит, уступая прозрачной осени. На самом высоком пике поблескивал снег.

Кларенс окликнул ее. Гарриет вернулась в комнату и огляделась: темная резная мебель, расписные тарелки и вышитые красно-синим крестиком ткани.

– Крестьянская обстановка, – сказал Кларенс. – Купил ее у предыдущего владельца за несколько тысяч. Повариха досталась мне в придачу. Она живет на кухне с мужем и тремя детьми. Не лучший вариант, но, если я выгоню их, им и вовсе будет негде жить.

– Разве у крестьян бывает такая роскошная мебель?

– Бывает, но даже самые богатые из них питаются ужасно.

Он протянул ей стакан țuică. Гарриет подумала, что в этой тесной комнатенке, чересчур открытой и ярко освещенной, словно птичья клетка на стене, она бы страдала одновременно от клаустрофобии и агорафобии. Кларенс же, казалось, был всем доволен.

– Мне подходит эта квартира, – сказал он. – Жить, есть и спать приходится в одной комнате, но я не против. Мне нравится, когда всё под рукой. Но я избавлюсь от всего этого. Никому еще не говорил, но я уезжаю.

– Из Румынии?

– Именно.

– Да вы что!

По пути сюда Гарриет с благодарностью думала о том, что всё это непростое время Кларенс был рядом с ними. Теперь она вдруг пала духом.

– Думаете, пора уезжать? Здесь нельзя оставаться?

– Это меня не тревожит. Мне просто нечего здесь делать.

– А как же ваша работа в Бюро пропаганды?

– Вы прекрасно знаете, что Бюро – это просто фарс.

– И когда же вы уезжаете?

– Я не тороплюсь.

Гарриет испытала небольшое облегчение.

– А куда вы поедете?

– В Египет, наверное. Бренда на прошлой неделе прислала мне телеграмму.

Бренда, невеста Кларенса, жила в Англии. Как-то раз, увидев ее фотографию, Гарриет сказала, что у нее хорошее лицо, но Кларенс тогда не выказал ни малейшего энтузиазма.

– Она присоединилась к какому-то женскому военно-морскому полку и уезжает в Александрию. Хочет, чтобы мы встретились там и поженились.

– Ну почему бы и нет?

– Почему бы и нет, в самом деле.

– Вам теперь надо подумать и о Софи, конечно.

– К черту эту Софи. Вы что же, зла мне желаете? Бренда, по крайней мере, будет меня уважать.

Гарриет улыбнулась:

– За что?

Довольный, что спровоцировал ее, Кларенс улегся обратно в шезлонг и мрачно повторил:

– За что?

Он выпятил нижнюю губу и после паузы добавил:

– Желчь недовольства уже много лет отравляет меня. От нее-то я и умру.

Он окинул ее долгим мрачным взглядом, который явно был призван выразить многое, так что Гарриет с трудом удержалась от смеха. Она решила перейти к делу, пока разговор не зашел слишком далеко. Уже совсем другим тоном она сказала:

– Я пришла попросить вас о помощи. Перед отъездом вы должны нам помочь.

– Вот как!

Кларенс уставился в свой стакан. Он не пошевелился, но принял настороженный вид. После долгой паузы он спросил:

– Чем же?

– Нам надо вывезти из страны одного человека.

– Не Якимова?

– Якимов уехал.

– Вот как? Он так и не вернул польскому фонду десять тысяч.

– Он никому ничего не вернул. Мы переживаем за Сашу Дракера. Если нам придется уехать, что будет с ним?

– Вы вообще совершенно зря с ним связались.

– Тем не менее он у нас, и мы должны о нем позаботиться.

– Почему? Он не ребенок. Он прекрасно сам справится. Здесь его родина, должны же у него быть какие-то друзья…

– Их нет. И в любом случае все его друзья – евреи. Они ничем не могут ему помочь.

Кларенса раздосадовала ее настойчивость, он выпрямился и резко сказал:

– Представляю, как Гай возится с этим парнишкой. Но вам-то что с этого?

Гарриет на мгновение задумалась о сложном сочетании инстинктов, которые заставляли ее заботиться о таких беспомощных существах, как Саша и ее рыжий котенок, но Кларенса вряд ли удовлетворили бы подобные аргументы.

– Мы не можем просто взять и бросить его, – сказала она после паузы. – Поймите же. Мы думали, что сможем увезти его с собой, если удастся раздобыть ему какой-нибудь паспорт.

Кларенс смотрел на нее без выражения.

– Гай говорит, что вы знаете человека, который делал паспорта для поляков.

Поняв, куда она клонит, Кларенс улыбнулся.

– Их делали поляки и для поляков. – Он устроился поудобнее, забросил ногу на подлокотник и с высокомерным видом принялся объяснять: – Вся эта система была устроена в рамках польской армии, румынское правительство просто смотрело на нее сквозь пальцы. В то время Румыния была нашим союзником, а поляки бежали, чтобы присоединиться к союзным войскам во Франции. Румыны неплохо на этом нажились. За каждого человека им платили, а их было несколько тысяч. Этот ваш приятель – совсем другое дело. Он дезертировал из армии, и все пограничники только его и ждут.

– Не осталось ли у вас каких-то связей?

Кларенс жестом показал, что, даже если бы и осталось, он не стал бы подвергать себя такому риску.

– Вы могли бы помочь, Кларенс. Пожалуйста. Если бы вы могли достать ему паспорт и довезти до болгарской границы…

Кларенс сердито рассмеялся.

– Дитя мое, вы вообще понимаете, чего просите? Если меня поймают с ним в одном автомобиле, я рискую окончить свои дни в румынской тюрьме.

– По крайней мере, достаньте мне паспорт, – сказала она как можно более нежно и убедительно.

Кларенс с мрачным видом уставился в окно, сжимая позабытый стакан. Когда-то он сказал ей: «Если бы вы хорошо со мной обращались, то добились бы от меня чего угодно». Но представления Кларенса о хорошем обращении постоянно менялись.

– Вы можете быть очень милой, если вам что-то нужно, – сказал он холодно.

– Я же не за себя прошу. Я хочу помочь этому бедному мальчику.

– Почему? Почему вы так носитесь с этим Сашей?

Он глядел на нее с такой очевидной неприязнью, что Гарриет стало ясно: он мог бы сделать что-то для нее, но Саше помогать не станет. Она своими просьбами только ухудшила дело. Лучше бы к нему обратился Гай.

Гарриет встала.

– Мы дали ему приют, – сказала она. – Для нас он словно ребенок, у которого есть право на нормальную жизнь. Вот и всё.

Кларенс медленно поднялся на ноги. Гарриет подождала, но он молчал – явно смущенный, но по-прежнему упорствующей в своей нелепой ревности.

Она вытащила из сумочки Сашину фотографию и положила ее на стол.

– Подумайте об этом, хорошо?

Он взорвался:

– О чем подумать? Вы требуете невозможного. Я ничем не могу вам помочь.

Она оставила фотографию на столе, надеясь, что она будет говорить сама за себя, и ушла.

Обратный путь до центра города она проделала пешком – бо́льшую часть дороги страдая от разочарования, а затем вновь погрузившись в тревогу. Казавшееся таким простым решение на поверку оказалось невозможным. Когда после обеда они с Гаем остались наедине, она рассказала ему, что Кларенс наотрез отказался добыть Саше паспорт. Стремясь объяснить это так, чтобы не слишком задеть свое самолюбие, она добавила:

– Можно было подумать, что он ревнует к мальчику.

Гай рассмеялся.

– Может, и так. Он всегда был очень сильно ко мне привязан. Наделял меня теми качествами, которых ему не хватало в себе самом.

– Думаешь, он ревнует к вашей дружбе?

– К чему же еще?

Не желая углубляться в эту тему, Гарриет сказала:

– Возможно. Но что же нам теперь делать?

– У нас же не только Кларенс есть. Нелегко бы нам тогда пришлось! Попробуем кого-нибудь еще.

– Кого же?

– Не знаю. Мне надо поговорить с Дэвидом. Я всё решу, не беспокойся.

Ближе к концу недели у входа в «Атенеум» Гай и Гарриет встретили выходящих оттуда княгиню Теодореску и барона Штайнфельда. Барон командовал служащими гостиницы, которые перетаскивали чемоданы в его «мерседес». Княгиня негодующе уставилась на Принглов, словно их появление ухудшило и без того ужасный день. Барон, однако, поздоровался с ними, явно желая объяснить свой отъезд.

– Мы уезжаем в горы, – сказал он. – Уже поздно, нам страшно, но главное – избежать жары. Тут мы расплавимся.

– Hör doch auf![60] – сказала княгиня, увлекая его к автомобилю.

Принглов удивил не столько этот запоздалый отъезд, сколько сопровождавшая его суматоха, и они рассказали об увиденном Галпину, которого встретили в баре.

– Бегут от жары, значит? – Галпин иронически скривил губы. – Не одни они.

Он рассказал, что гвардисты вломились в дом мадам Лупеску и обнаружили там шкатулку с письмами, которые компрометировали многих видных людей страны.

– Они все притворялись, что всё время поддерживали «Гвардию». Теперь они называют Лупеску грязной еврейкой, но она неплохо их провела. Шкатулка с письмами стояла раскрытая посреди спальни. Там были письма от людей вроде Теодореску, и все они обращались к ней «ma souveraine»[61] или «ваше величество» и писали, что ждут не дождутся ее коронации. Очень смешно, но «Гвардия» что-то не веселится. Смех нынче не в почете. Готов побиться об заклад, что от бухарестской жары в ближайшее время будут спасаться многие.

В газетах объявили, что период искупления завершится в воскресенье, и в этот же день королева Елена – королева-мать – вернется из изгнания, чтобы воссоединиться со своим сыном в Бухаресте.

Воскресная церемония началась с цоканья копыт. Собственный полк королевы, впавший в немилость после ее отъезда, теперь шествовал по площади в киверах и мундирах с галунами; они направлялись к вокзалу, чтобы встретить свою повелительницу. Весь город высыпал на улицы, чтобы поприветствовать их. Антонеску пообещал всем новый порядок, новые надежды, возрождение былого величия; и всё это, казалось, должно было вернуться вместе с изгнанной королевой, которая стала символом морали.

На шум из кухни выглянула Деспина. Она выбежала на балкон, где стояли Гай, Гарриет и Саша, и взвизгнула от восторга при виде гусаров, флагов и густой толпы на площади. Вот это новая глава! Однако поднятая лошадьми пыль еще не улеглась, как с Каля-Викторией донеслась песенка про капитана.

На протяжении недели искупления «Железная гвардия» держалась тихо. Все полагали, что гвардисты пали духом, поскольку Антонеску подыскивал новых исполнителей на роль полицейских своего режима. Как бы то ни было, теперь они явились на площадь. Что-то в них неуловимо изменилось. Они и раньше держались вызывающе, но теперь это просто-таки бросалось в глазах. Покончив с песней про капитана, они тут же затянули национальный гимн – с таким видом, будто обладали исключительным правом на обе мелодии.

– Не слышала раньше, чтобы они пели гимн, – заметила Гарриет.

Тех, кто шел во главе гвардистской колонны, люди машинально приветствовали, сочтя это шествие частью программы, но когда вслед за ними потянулись ряды мрачных, высокомерных лиц, аплодисменты утихли. Никто не знал, как реагировать на происходящее, и постепенно над площадью повисло молчание.

– Не нравится мне это, – сказал Гай и ушел обратно в комнату.

Гвардисты продолжали шагать по площади, как вдруг толпа снова оживилась. Под золотым балдахином шел старый митрополит, усыпанный каменьями, словно индийский принц. Его спутники, которые всю неделю бродили по улицам в черных облачениях, играя роль мучеников, теперь разрядились в золотые ткани. Когда эта ослепительная процессия вышла на площадь, толпы повалила в их сторону, оставив гвардистов в одиночестве.

Саша, в восторге от происходящего, перевесился через перила, а Деспина хлопала в ладоши, прыгала и восклицала:

– Frumosa, frumosa, frumosa![62]

Обойдя площадь по кругу, священники направились к собору, но их облачения еще долго сверкали вдали под лучами солнца. Громкие выстрелы оповестили присутствующих о прибытии королевы. Тут же все колокола в городе зазвонили, и толпа на площади подхватила ликующие вопли, долетевшие с вокзала. Колокольный звон и крики заглушили гвардистов, которые подняли головы и взревели что было мочи, стараясь пробиться сквозь шум.

Гарриет заглянула в комнату:

– Королева едет.

Гай положил телефонную трубку.

– Я только что говорил с миссией, – сказал он. – «Железная гвардия» пришла к власти.

– Ты хочешь сказать, что весь Кабинет министров теперь состоит из гвардистов?

– Да, за исключением пары военных и экспертов. Гвардистов поставили во главе всех значимых министерств.

– Что же теперь будет?

– Хаос, полагаю.

Воспользовавшись его беспокойством, Гарриет сказала:

– Тебе надо закрывать летнюю школу.

Гай хотел что-то ответить, но на площади опять раздались крики, и они вернулись на балкон. В золотой карете, украшенной розами, в сопровождении гусаров ехали королева и ее сын. Карета пересекла площадь и направилась в сторону собора. Вдруг всё затихло, и из громкоговорителей донеслось чье-то свистящее бормотание – это была трансляция богослужения. Словно повинуясь порыву ветра, вся толпа рухнула на колени. Гарриет видела, как женщины достают носовые платки и рыдают от избытка чувств.

Откуда-то издалека всё так же звучала монотонная мелодия «Capitanul».

18

Гостиница «Сплендид Сулейман Бей», Стамбул

Дорогой мой,

удалось ли продать старушку? Если да, прошу передать мне деньги через Добсона. Ваш Яки на мели. Еда здесь ужасная. Сплошные кебабы. В английской колонии забавные ребята. Никто не верит, что я и вправду беженец из нефтяного района.

Не откладывайте.

В ожидании,

ваш бедный старый Яки

Пересекая угол бульвара Брэтиану, Гарриет увидела, что «Испано-Сюиза» по-прежнему красуется в витрине, словно музейный экспонат. Она зашла и спросила, интересовался ли кто-то этим автомобилем. Приказчик мрачно потряс головой.

В каждом окне красовался портрет Кодряну. Тот же портрет глазел из окон напротив – пустых окон «Драгомира», крупнейшего продуктового магазина в Европе. Вокруг него толпились люди в ожидании хоть какой-нибудь еды.

В рамах зазвенели стекла: по площади на скорости шестьдесят миль в час промчалась стая гвардистских мотоциклистов. Они ехали на бульвар Кароля, где под домашним арестом содержались богатейшие жители Румынии в ожидании результатов расследования Хории Симы о происхождении частных состояний. Из их домов нельзя было ничего выносить. У каждой двери стояли вооруженные охранники.

Каждый день здесь происходили самоубийства. Одним из первых покончил с собой глава Молодежного движения, которого в прошлом июне наградил сам Гитлер. Он никак не мог объяснить пропажу двенадцати миллионов леев и застрелился. Полицейские объявили забастовку. Они сказали, что их работа стала слишком опасной: теперь власти предержащие могли в любой день оказаться в тюрьме, а вчерашние заключенные – возвыситься. Гвардисты взяли на себя роль полиции и с револьверами на поясах стали патрулировать улицы.

Когда мотоциклисты с ревом промчались мимо, приказчик приподнял бровь и одно плечо. Кто в наши дни купит такой символ роскоши, как «Испано-Сюиза»?

Утром позвонила Белла и сказала:

– Лучше бы уж не было никакой полиции, чем «Гвардия». Они только тем и заняты, что ходят по конторам и собирают партийные взносы. И не только по еврейским конторам. Им наплевать, чьи это деньги. Говорят, что очищают общество, но, если домой к вам вломится грабитель, гвардисты его арестовывать не будут. Надеюсь, вы сидите дома. Всё со временем наладится, конечно, но на вашем месте я бы пока что не выходила.

Если бы Гарриет последовала совету Беллы, то она, как и бывшие финансовые советники Кароля, как бывшие глава полиции и начальник тайной полиции, стала бы пленницей в собственном доме. Однако от беспокойства ей не сиделось на месте, и она бродила по улицам и каждый день встречала Гая после занятий. Ей казалось, что вряд ли на него нападут в присутствии женщины.

Поговаривали, что тысячи были арестованы и тысячи – казнены.

При попытке покинуть страну некоторых арестовывали. У других же просто отбирали всё ценное и отпускали.

– С Ионеску покончено, – сообщила Белла. – С тем, который был министром информации. Перестарался, пытаясь всем угодить. Он стал гвардистом, но понимал, что положение его ненадежное. Дети его ходили в меховых муфточках. В муфточках – в это время года! Естественно, это вызвало подозрения. На таможне их разрезали и нашли там золото и драгоценности. Мне всегда казалось, что он слишком уж умничает.

Кроме того, страну попыталась покинуть любовница Ионеску певица Флорика. Она добралась до Триеста, после чего вернулась обратно. По слухам, она заявила, будто поняла, что не может в такое время оставить свою страну.

Но, как заметила Белла, Флорика была цыганкой, а не настоящей румынкой, поэтому от нее можно было ожидать чего угодно.

Бродя по городу в липкой осенней жаре, Гарриет не видела никаких следов погромов, даже среди дымбовицких евреев. Вместо этого она каждый день встречала процессии, состоявшие из министров, чиновников, офицеров, священников, монахинь и школьников, которые шествовали в пышных похоронных процессиях. Гвардистские предводители принялись откапывать своих мучеников. Из них составляли группы, которым давали звучные названия вроде «Дечемвири» или «Никадору», и выставляли в гигантских гробах по всему городу, после чего хоронили со всеми возможными почестями. Эти похороны следовало посещать всем, кто надеялся занять какое-то место в обществе.

На птичьем рынке Гарриет наткнулась на поминальную службу, которую проводили на месте гибели убийц Кэлинеску. Она купила кочан капусты у дрожащего старого крестьянина, и тот сообщил, что среди скорбящих – «величайшие люди в мире». Кто же это, спросила она.

– Гитлер, Муссолини, граф Чиано и император Японии.

После церемонии место огородили и каждый день стали приносить туда свежие цветы, что мешало нормальной работе рынка.

– Великим днем станет тот, когда они откопают его превосходительство в Жилавской тюрьме[63], – сказала Белла. – Дождутся ноября, конечно, – годовщины его смерти. Никко говорит, что тогда-то беспорядки и начнутся.

В газетах объявили, что количество желающих вступить в «Железную гвардию» оказалось так велико, что прием пришлось прекратить.

Среди тех, кто нарядился в гвардистскую форму, оказался и квартирный хозяин Принглов, проживавший по соседству. Раньше при встрече с Гарриет он учтиво здоровался; теперь же, вырядившись в зеленую рубашку и бриджи и навощив усы, он упорно смотрел поверх ее головы, и Гарриет стала его опасаться. У него наверняка был ключ от их квартиры. Ей вспомнилось загадочное исчезновение плана нефтяной скважины; он был в числе подозреваемых. Зайдя в их отсутствие, он бы наверняка обнаружил Сашу.

Пару раз, выходя из дома, она видела, как какой-то человек при виде ее прятался. Она рассказала об этом Гаю, и тот решил, что это может быть посыльный их хозяина. Стесняясь теперь своих английских жильцов, он искал повод разорвать договор.

– Держи входную дверь закрытой, – сказала она Деспине. – Если квартирный хозяин захочет войти, не пускай его.

– Что вы, госпожа, – запротестовала Деспина, очевидно понимая сложившуюся ситуацию. – Если кто приходит, я делаю так… – Она приоткрыла дверь в гостиную и высунула нос в щелку. – А если это хозяин – бам! – Она хлопнула дверью. – Он дурной человек. Бьет свою кухарку.

Теперь в неделе было уже четыре постных дня, но даже в оставшиеся скоромные дни мяса было не достать. Деспина по два-три часа простаивала в очередях на вокзале и зачастую по возвращении театральным жестом протягивала хозяйке пустую корзину.

– На рынке сегодня нет ни сахара, ни кофе, ни мяса, ни рыбы, ни яиц, ничего!

Наблюдая за пышными процессиями, шествовавшими посреди полнейшей неразберихи, Гарриет думала, что страна без малейшего сопротивления погрузилась в безумную автократию.

– Все в Бухаресте таскаются за этими гвардистами, – сказала она Гаю. – Почему никто не протестует?

– Здесь нет ни малейших шансов на активный протест, – ответил он. – Те, у кого хватило бы духу на протест, уже в тюрьме. Коммунисты – и не только они: либеральные демократы, все потенциальные бунтовщики – все брошены в тюрьму.

– А как же Маниу?

– А что он может сделать? Впрочем, судя по тому, что мне о нем известно, я бы на него не рассчитывал: это сугубо выставочный экземпляр. Он был предводителем трансильванских крестьян, и Трансильвания потеряна. Пойми, эта новая диктатура куда жестче предыдущей. Теперь существуют не только тюрьмы, но и концлагеря, а вся эта молодежь, прошедшая подготовку в Дахау, только и ждет повода, чтобы кого-нибудь отлупцевать. Впрочем, кое-какая оппозиция здесь всё же существует. Типичный румынский протест – это сатира. Такой подавить сложнее всего.

Он рассказал, что в «Двух розах», где традиционно встречались интеллектуалы, можно увидеть признаки уцелевшего либерального здравомыслия. Эти люди были запуганы до смерти, но не утратили способности смеяться. Они прозвали «Железную гвардию» режимом катафалков и рассказывали бесконечные анекдоты про Хорию Симу и его идеи. Сима враждовал с отцом Кодряну, который заявил, что дух его сына не одобряет нынешнего правителя, и назначил отца своим наместником на земле. Старика пришлось посадить под домашний арест, и он, понимая, что его могут убить, заявил, что лучше посидит дома, так как под крышей бывает меньше несчастных случаев.

– Есть и другая оппозиция, – продолжал Гай, – и она опирается на куда более влиятельную силу – немецкого министра. Ему надоели все эти процессии и песни про капитана. Он хочет, чтобы страна вернулась к работе. Несколько фабрик пришлось закрыть, поскольку их руководство посадили, а все рабочие ушли в «Железную гвардию». Финансы пришли в полный беспорядок, Кароль перевел бюджет страны в заграничные банки под своим именем. Теперь все капиталы заморожены. Кроме того, гвардисты собираются начать полномасштабное преследование евреев.

– Но разве немцы не хотят того же самого?

– Нет. Им безразлична расовая чистота Румынии. Для них эта страна – источник сырья. Фабрициус[64] сказал Симе, что еврейские гонения хороши для Германии, где на десять работящих немцев приходится один работящий еврей, но здесь на десять работящих евреев не сыскать и одного работящего румына. Если здесь всё же воцарятся закон и порядок, то лишь благодаря немцам.

19

Теперь Гай видел Сашу каждый день, и мальчик словно стал для него более реальным. Раздобыть граммофон не удалось, и Гай принес губную гармошку, которой Саша обрадовался чуть ли не больше, чем переезду в комнату.

– Первоклассно! – в восторге повторял он. – Первоклассно!

Комнату свою он содержал в порядке и сам застилал постель. Он повесил на стены свои рисунки и сложил взятые из гостиной книги аккуратной стопкой на тумбочке. Его пожитки – щетка, гребешок, карандаши, бумага и акварель – аккуратно лежали рядом. Какой бы бардак ни творился во внешнем мере, он окружил себя порядком и был счастлив.

Сидя на кровати, он принялся подбирать песенку, которую слышал по радио и которая показалась Гарриет болезненно уместной в их положении: Беги, кролик, беги, беги, чтобы не остаться без ноги, без ноги…

Когда они остались вдвоем, Гай сказал:

– Я поговорил с Дэвидом. Он думает, что Фокси Леверетт может помочь нам вывезти Сашу.

– И что же он может сделать?

– Оказывается, он не раз переправлял людей через границу. Но вообще это всё может решиться совсем иначе. Предположим, что Россия решит вторгнуться в Румынию. Они могут успеть раньше немцев.

– Думаешь, русские будут защищать сына банкира, который работал на Германию и сколотил состояние в Швейцарии?

– Нет, но он окажется в том же положении, что и все остальные, и сможет затеряться в толпе.

Гарриет начинала опасаться, что они не смогут предложить Саше ничего иного, кроме как затеряться в толпе.

На следующее утро, как обычно, позвонила Белла.

– Полагаю, вы вчера не слушали передачу Немецкого бюро пропаганды?

– Мы вообще не слушаем немецкую трансляцию, – ответила Гарриет.

– Мы тоже. – Белла умолкла, очевидно изыскивая всю доступную ей тактичность, чтобы помягче сообщить Гарриет неприятную новость. – Не хочу вас волновать, но…

Гарриет насторожилась.

– Что случилось?

– Мне кажется, вам надо знать. Вчера вечером мне позвонила госпожа Павловичи: они иногда слушают немецкую трансляцию, чтобы узнать реальное положение дел.

– И?

– Немцы зачитали список проживающих в Бухаресте англичан, которых считают неблагонадежными. Это было предупреждение. Они даже сказали, что эти люди будут отвечать перед гестапо.

– И что, в этом списке был кто-то знакомый?

– Вообще-то, да. Во-первых, Фокси Леверетт и Дэвид Бойд, – но с ними-то всё в порядке, они наверняка под дипломатической защитой.

– Кто еще?

– Инчкейп и Кларенс Лоусон.

– И Гай?

– Госпожа Павловичи сказала, что слышала имя Гая Прингла, потому она мне и позвонила. Но она такая рассеянная. Могла и ошибиться.

У Гарриет болезненно сжалось горло. Белла, понимая, что потрясла свою собеседницу, торопливо продолжала:

– Не могла же я держать вас в неведении. Вы бы и так узнали, конечно. Но вам всё же следует поговорить с Гаем. Он так сумасбродно ведет себя. Ходит в «Две розы», а это очень опасное место, там сплошные красные и художники. Вот увидите, там со дня на день будет налет. А эта летняя школа, полная евреев! Сами понимаете…

– Там осталось не так много студентов.

– Надо думать, – мрачно ответила Белла, как будто сам этот факт уже говорил о многом. Последовала пауза. Гарриет была совершенно опустошена и не знала, что сказать. Молчание нарушила Белла, сообщив, что она снова купила Никко отпуск и они решили провести последние летние недели в Синае.

– Нам уже надоела эта суматоха. Надо отдохнуть. Поэтому на всякий случай я прощаюсь с вами, дорогая моя, – на случай, если вас уже не будет здесь, когда мы вернемся.

Как только Белла положила трубку, Гарриет позвонила Инчкейпу. В его обязанности входило прослушивание немецкой трансляции. Он признал, что накануне вечером слышал и свое имя, и имена Гая и Кларенса.

– Список был огромен, – сказал он. – Они назвали всех инженеров, которые занимают руководящие должности на нефтяных месторождениях. Да, гестапо упоминали. Это всё пустые угрозы. Как бы то ни было, гестапо здесь нет и, надеюсь, не будет.

– Но есть гвардисты! – воскликнула Гарриет. – И они будут очень рады помочь гестапо. Наверняка вы можете закрыть летнюю школу. Там уже и полудюжины студентов не осталось. Гай каждый день сидит там в одиночестве. Совершенно беззащитный. И всё это впустую.

– Совсем не впустую. Летняя школа – это очень важный проект. Таким образом мы как бы демонстрируем свой флаг. Показываем кукиш. Если мы закроем школу, они будут только рады. Нас пытаются запугать. Это психологическая война, но я отказываюсь в ней участвовать. Они хотят, чтобы мы сбежали, – и именно этого-то они и не дождутся.

Гарриет огорошила подобная удаль, и она притихла, мысленно подыскивая хоть какой-нибудь аргумент, чтобы убедить Инчкейпа, но тот не стал дожидаться ее реплики.

– Мне пора, – сказал он. – У меня других забот полон рот. Только что сообщили, что на нас вот-вот свалится Пинкроуз.

Он говорил таким тоном, словно со стороны профессора было чудовищно бестактно явиться именно сейчас.

– Но вы же его ждали?

Инчкейп невесело хохотнул.

– Сказать по правде, со всеми этими делами я совсем позабыл о старике.

– Да уж, худшего момента и не придумаешь, – сказала Гарриет, желая выразить свое сочувствие Инчкейпу, но тот запротестовал:

– Ерунда, эти междоусобицы нас не должны тревожить. Вы слишком нервничаете, дитя мое. Разве король Михай привез бы сюда свою матушку, если бы были причины для беспокойства?

Прежде чем Гарриет успела ответить, Инчкейп повесил трубку. Она ушла в спальню, чтобы переодеться. Жара спадала, и наконец можно было надеть что-нибудь тяжелее шелка или хлопка. Впервые с начала весны она надела голубой льняной костюм, который привезла из Англии.

Увидев ее в этом костюме, Саша расплылся в улыбке и положил руку ей на плечо, не умея скрывать свое обожание.

– У моей матери был похожий костюм, – сказал он.

Хотя было еще рано, Гарриет отправилась в университет. Ей надо было убедиться, что трансляция пока не повлекла за собой никаких последствий.

Дверь была распахнута. Швейцар, как обычно, отсутствовал, и кто угодно мог пройти в здание. Гарриет разозлилась: будь швейцар на месте, он хотя бы мог подать сигнал бедствия в случае нападения.

Присев на скамью в вестибюле, она посмотрела на улицу сквозь дверной проем. Торговки цветами – единственным товаром, который по-прежнему был в изобилии, – как обычно, веселились. Цыганам грозила такая же опасность, как и евреям, но они ничего об этом не знали.

Голос Гая доносился до нее из открытой двери дальше по коридору. Кроме того, где-то вдалеке она услышала «Capitanul». Она так привыкла к этой мелодии, что не заметила бы ее, если бы специально не прислушивалась. Пение приближалось. Гарриет решила, что, если гвардисты попытаются войти, она запрет дверь. Интересно, позволит ли ей миссия завести себе револьвер? Желание уберечь Гая и Сашу понемногу превратилось в навязчивую идею. Сидя в вестибюле и мучаясь сознанием собственной беспомощности, она стала представлять, как силой мысли окружает своих близких защитным куполом.

Сколько студентов слушают Гая? Ее всегда немного раздражали его ученики и то, как они претендовали на его внимание. Гай был убежден, что его силы неистощимы, но Гарриет казалось, что, будь у студентов возможность, они бы выпили его досуха; а теперь он ради них рискует жизнью.

Она тихо подошла ко входу в аудиторию. Вдали по-прежнему звучал «Capitanul». Поющих было немного. Ей представился небольшой отряд, идущий на какое-то кровавое дело.

Дверь в аудиторию была открыта, чтобы создать сквозняк. Прижавшись к стене, Гарриет незаметно заглянула внутрь. Студентов было трое: две девушки и юноша. Они сидели за одним столом, внимательно глядя на преподавателя.

Гарриет сместилась, чтобы увидеть Гая, и поскользнулась на линолеуме, произведя не больше шума, чем мышь, но по аудитории тут же пробежала дрожь. Три головы повернулись ко входу. Гай заговорил медленнее. Не останавливаясь, он взглянул на дверь. Гарриет не шевелилась и едва дышала. Лекция продолжалась.

Она на цыпочках вернулась к скамейке и, довольная, села обратно. Несмотря на кажущееся спокойствие, Гай, как и она, был настороже.

20

Эта пятница стала последним днем работы летней школы. На следующий день Инчкейп позвонил Гаю и сообщил, что новый министр информации приказал немедленно закрыть Британское бюро пропаганды и летнюю школу.

– Насчет школы, конечно, мне пришлось согласиться: у нас не было выбора, но Бюро является частью Британской миссии. Я только что сказал его превосходительству, что, пока миссия открыта, у нас есть право на наше Бюро. Должен сказать, что старикан был очень мил. Даже жаль его. Он сам не свой от всего этого. В конце концов он сказал, что узнает, что можно сделать с Бюро, но школу придется закрыть.

– Но почему? – спросил Гай.

– Министр сказал, что, если приказ о закрытии не будет исполнен сегодня же, нас всех вышлют. Безотлагательно.

Гая не удовлетворило это объяснение.

– Если они уступили в том, что касалось Бюро, то могут разрешить и школу.

– Нет. Тут что-то не так. Ходят слухи, что сюда идет германская военная миссия. Гвардистский министр стоит намертво. Они считают – и их можно понять, – что британская школа здесь – это настоящая аномалия.

Инчкейп держался самоуверенно, в его тоне звучал вызов, и Гарриет подумала, что он, видимо, обменял школу на Бюро: «Оставьте мне одно – и можете закрыть другое». Какие бы ни требовались жертвы, власть Инчкейпа не должна была пошатнуться.

Сама она была только рада закрытию школы.

– Так, значит, нас здесь ничего не держит. Мы можем отдохнуть. Поехать в Грецию.

Гай мрачно ответил:

– Можем съездить в Предял, но не более того. Мне надо готовиться к следующему семестру.

– Но если английскую кафедру закроют…

– Об этом и речи не было, – сказал Инчкейп. – Они требовали только закрыть летнюю школу.

– Но наверняка имелась в виду вся кафедра. Вчера к Гаю пришло всего три студента. Нельзя же преподавать без студентов.

– Когда начнется семестр, они повалят обратно. В толпе они будут чувствовать себя увереннее. Мы продержимся здесь еще одну зиму.

Даже не пытаясь спорить о проблеме, которая сама должна была вскоре разрешиться, Гарриет спросила:

– И когда мы можем поехать в Предял?

– Только не на следующей неделе, – вмешался Инчкейп. – На следующей неделе прибывает наш почетный гость. Я, разумеется, встречу его на аэродроме Бэняса, но все мои сотрудники должны быть на месте. Потом нам нужно будет устроить прием в его честь. Тут ничего нельзя подготовить, пока мы не будем знать дату его прибытия.

– А какого числа состоится доклад? – спросила Гарриет.

Инчкейп повернулся к Гаю:

– Его устраивают раз в два года. Вы, полагаю, были на прошлом?

– 1938 год. Начало октября. Первый мой семестр здесь. Этот доклад открыл учебный год.

– В самом деле. – Инчкейп кивнул, задумчиво прищелкнул языком, уставившись на свои ботинки, после чего резко выпрямился. – Как бы то ни было, старик уже добрался до Каира. Возможно, он застрянет там, а может, и нет. Надо быть готовыми.

Рано утром в среду Деспина разбудила Гая, сообщив, что ему звонит Инчкейп.

– Этот старый чурбан прилетает сегодня! Собирайтесь и езжайте на аэродром: я занят.

– Во сколько он прилетает?

– В том-то и проблема. Он прислал телеграмму, в которой говорится: «В среду утром». Это значит, что вам, возможно, придется проторчать там полдня. Мне пока что надо организовать этот чертов прием. Паули разнесет приглашения. Нам надо привести пару княгинь.

Приближение Пинкроуза во плоти, казалось, выбило Инчкейпа из колеи. В приступе гнева он разоткровенничался:

– Откровенно признаться, я и не предполагал, что он сюда доберется. Думал, что застрянет в Каире. Видимо, зафрахтовал самолет. Постыдная трата бюджета! И где, я вас спрашиваю, нам проводить этот доклад? – вопросил он так, словно винил во всем Гая. – В прошлый раз мы заняли зал над кафе «Наполеон», но его уже закрыли. Университетский зал маловат. Все подходящие заведения в городе забрала «Железная гвардия». Возможно, нам удастся получить один из залов в «Атенеуме». Акустика там паршивая, но что с того? Пинкроуз не лучший докладчик. В общем, собирайтесь и езжайте. Возьмите с собой Гарриет. Устройте ему пышную встречу. Этот напыщенный чурбан ожидает чего-то подобного.

По пути в аэропорт им еще нужно было убедиться, что заказанная в «Атенеуме» комната ожидает Пинкроуза.

Тем утром небо было затянуто облаками – признак перемены погоды. Дул ветерок, и впервые с самой весны можно было представить, что сибирские морозы вернутся и страна, укрытая толстым слоем снега, утратит все свои яркие краски и станет похожа на фотографический негатив.

– Как ты думаешь, мы в самом деле проведем здесь эту зиму? – спросила Гарриет. Даже не трудясь изображать энтузиазм, Гай покачал головой:

– Невозможно знать.

В понедельник, безо всякого предупреждения, если не считать слухов, в Бухарест прибыли первые представители германской военной миссии. Во вторник за ними последовала германская торговая делегация. Стоянка перед «Атенеумом» была забита немецкими автомобилями и военными грузовиками, на каждом – алое знамя со свастикой. Прибывшая публика в основном состояла из молодых офицеров, которых послали, чтобы подготовить путь для старших представителей миссии.

Говорили, что Фабрициус приказал объявить в Румынии демобилизацию. Пошлите своих людей обратно в поля, сказал он: Германии нужны продукты. Потрясенный Антонеску ответил, что мечтал о том дне, когда его страна будет «сражаться плечом к плечу со своим великим союзником». В конце концов он согласился, что Германия проведет реорганизацию и румынской армии, и румынской экономики.

Когда они входили в гостиницу, Гай сказал:

– Вероятно, это альтернатива полной оккупации. Возможно, они даже оставят нас в покое.

В этот ранний час вестибюль был пуст. Инчкейпу удалось кое-как договориться, что в один из дней на этой неделе в гостиницу прибудет Пинкроуз и для него оставят комнату, но теперь город был полон немцев. Гай уже ожидал, что ему откажут, но гостиница блюла свои традиции. Британцы всегда предпочитали останавливаться тут, и их не забыли. Гая любезно поприветствовали и подтвердили, что профессора лорда Пинкроуза ожидает его комната.

Аэродром располагался на южной окраине города. Затянутое облаками небо бледно светило на поле, простирающееся на сорок миль – вплоть до самого Дуная. С Балкан дул ветер, напоминавший морской бриз.

На летном поле не было построек, кроме сарая, выполнявшего роль таможенного пункта. Принглы уселись на скамейку перед ним, ожидая прибытия профессора. С тех пор как закрыли школу, Гай пребывал в унынии и не находил себе места: ему остро не хватало деятельности и нечем было заполнить образовавшуюся пустоту. Ему запретили без специального разрешения пользоваться университетской библиотекой и заходить в любое из зданий университета. Иногда он ходил в Бюро пропаганды, чтобы почитать книги Инчкейпа и поразмышлять над темами грядущего семестра. Теперь он вынул из кармана роман Конрада и два сборника стихов Уолтера де ла Мэра[65]. Гарриет читала «Радугу» Лоуренса.

Они просидели так чуть меньше часа, когда наконец прилетел один из маленьких серых самолетиков, принадлежащих румынской авиакомпании, следовавший из Софии. Гарриет отложила книгу, наблюдая за появлением пассажиров. Вслед за обычной компанией предпринимателей в серых костюмах с новенькими кожаными портфелями вышел невысокий человечек, по уши закутанный в тяжелое пальто. Он медленно спустился по трапу, спрятавшись в свой воротник, задрав плечи, сунув руки в карманы и подозрительно оглядывая окрестности из-под полей фетровой шляпы.

– Может быть, это Пинкроуз? – спросила Гарриет.

Гай поправил очки и пригляделся.

– Вряд ли бы он прилетел на обычном самолете.

Остальные пассажиры, уже знакомые с городом, прямиком отправились на таможню. Человечек одиноко побрел по полю. Гай отправился ему навстречу. Вернулись они вместе; Гай объяснял гостю, что Инчкейп занят организацией приема в честь Пинкроуза, поэтому не смог встретить его в аэропорту.

Пинкроуз ответил на объяснение коротким кивком и фырканьем – очевидно, он предпочел повременить с комментариями до тех пор, пока не сориентируется в ситуации.

Это был полноватый мужчина, узкоплечий и широкобедрый: он словно бы расширялся книзу. Тупой сероватый нос торчал из-под шляпы, взгляд водянисто-серых глаз подозрительно шнырял туда-сюда, словно у хамелеона. На мгновение взгляд задержался на Гарриет и тут же перескочил на книгу в ее руке, на скамью, сарай, землю, проходящих мимо носильщиков.

Когда их представили, он издал какой-то звук, отвернув лицо, словно считал неучтивым глядеть на нее.

Носильщики принесли его багаж – несколько чемоданов и набитую книгами сумку. Когда всё это погрузили в такси, Пинкроуз вытащил из кармана руку, затянутую в темную вязаную перчатку. На ладони красовался шестипенсовик. Он переводил взгляд с одного носильщика на другого, не зная, что делать. Гай вмешался и дал каждому по сто леев.

Пока они ехали в город, Пинкроуз сидел очень прямо, поводя носом из стороны в сторону, и разглядывал деревянные хижины и ухабистую дорогу. Как только вдалеке показались первые каменные постройки, он утратил всякий интерес к местности и расслабился.

Гай стал расспрашивать его, что происходит в Англии.

– Там довольно-таки невыносимо, – ответил Пинкроуз, не глядя на Гая. Гарриет до этого не слышала его голоса; оказалось, что говорил он пискляво и очень отчетливо.

Высказав свое мнение об Англии, Пинкроуз ненадолго умолк, после чего внезапно добавил:

– Я был рад поводу уехать оттуда.

Гарриет хотелось расспросить его о путешествии, но его манеры были слишком уж нерасполагающими. Казалось, любой мало-мальски личный вопрос будет воспринят как дерзость. Возможно, Гай ощущал то же самое; дорога прошла в молчании, пока они не подъехали к площади, где автомобиль притормозил, чтобы пропустить обширную процессию гвардистов, шагавших со стороны дворца.

Это зрелище потрясло профессора. Он наклонился, разглядывая не только марширующих, но и прохожих, словно ожидая, что окружающие разделят его удивление. К этому времени никто уже не удостаивал гвардистов ни единым взглядом. Их процессии не просто стали частью повседневной жизни – они всем наскучили. Тем не менее в воздухе звучали восторженные вопли, издаваемые висевшими на площади громкоговорителями.

Когда за гвардистами проследовала зенитная пушка, украшенная свастиками и нацистскими знаменами, у Пинкроуза перехватило дух.

– Что это?! – взорвался он.

Гай объяснил, что это марширует «Железная гвардия».

– Кажется, они празднуют заключение десятилетнего пакта с Германией, – добавил он.

– Господь всемогущий! Я думал, что Румыния – страна нейтральная.

– В теории так и есть.

Когда процессия удалилась, такси тронулось с места. Пинкроуз тревожно выглядывал в окна в ожидании дальнейших потрясений. Их действительно ожидало потрясение: когда они вышли из автомобиля, над их головами развевался огромный нацистский флаг. Пинкроуз уставился на него, распялив свой змеиный рот.

Иногда «Атенеум» по особым поводам украшали британским или румынским флагом – совершенно обычных размеров. Этим утром на крыше установили новое золоченое древко, и теперь с него ниспадало знамя со свастикой длиной в три этажа.

– Что это за здание? – вопросил Пинкроуз.

– Главная гостиница в городе, – ответил Гай.

Они вошли. Обычно пустынный по утрам вестибюль теперь был забит праздношатающимися, которые обычно сидели в кафе. Для них повсюду расставили маленькие столики. Надеясь увидеть немецких офицеров, они старались скрыть свое возбуждение, изображая оживленные беседы. Среди собравшихся было много женщин: они нарядились в пух и прах и напряженно перешептывались.

Хаджимоскос, Хорватт и Чичи Палу, которые обычно в это время заседали в баре, теперь устроились на диване напротив главной лестницы. Подобно всем остальным, они попивали кофе и ели изысканные пирожные из соевой муки и искусственных сливок.

Служащие гостиницы, не справлявшиеся с потоком посетителей, проигнорировали прибытие Пинкроуза. Не найдя никого, кто взял бы их багаж, Гай сам протащил чемоданы через вращающиеся двери. Сказав, что позвонит Инчкейпу, он удалился, оставив Гарриет с Пинкроузом, который, по-прежнему кутаясь в свое пальто, ошарашенно оглядывался, потрясенный атмосферой всеобщей нервозности.

Все головы повернулись к лестнице. По ступеням спускалось несколько офицеров – элегантные, красивые, один с моноклем. Движения их были скупы; они словно не замечали восхищенную публику.

Некоторые женщины тут же изобразили благородное безразличие, но большинство зачарованно уставились на этих роскошных молодых людей – тем более желанных, что еще совсем недавно они были врагами. Когда немцы вышли, женщины, сверкая взглядами, принялись обмениваться впечатлениями. От близости завоевателей мира их чувственность немедленно возросла.

Серые щеки Пинкроуза пожелтели. Он только что прибыл из охваченной войной страны и был так потрясен встречей с противником, что впервые прямо взглянул на Гарриет:

– Я не ошибся, это ведь были немцы?

– В Бухаресте очень много немцев, – пояснила Гарриет. – Вы скоро к этому привыкнете.

Гай прибежал обратно и сказал, что ему так и не удалось позвонить, поскольку все телефонные кабины заняты журналистами, отсылавшими какие-то новости в Швейцарию.

– Не знаю, в чем дело, – сказал он. – Возможно, это как-то связано с военной миссией. Нам придется подождать, так что пойдемте внутрь.

Пинкроуз и Гарриет последовали за ним. Когда они проходили мимо телефонных кабин, из одной выскочил Галпин и начал протискиваться к выходу, в своей погоне за новостями не замечая их. Гай поймал его за руку, представил Пинкроузу, чье появление, казалось, изумило Галпина, и спросил:

– Что произошло?

– Господи, вы что, не слышали? – Галпин выпучил глаза. – Фокси Леверетта нашли мертвым сегодня утром. Он лежал на тротуаре в сотне ярдов от миссии. Похоже на то, что он выпал из окна, но ближайший дом пуст. Заколочен. Его хозяин под арестом. Я полагаю, что его выбросили из автомобиля. Как бы он туда ни попал, перед этим его ужасно избили. Добсон говорит, что узнал его только по рыжим усам.

– Кто его нашел?

– Рабочие. Вскоре после рассвета. И это еще не всё. Один из главных людей в Плоешти исчез. Его звали Макгинти. Это стало известно только что. Очевидно, что этим ублюдкам мало налетов на еврейские конторы. Они жаждут крови.

Поймав напряженный взгляд Пинкроуза, он внезапно спросил:

– А как этот тип вообще попал в Бухарест?

– Профессор лорд Пинкроуз, – произнес Гай тоном, приглашавшим окружающих проявить уважение, – прибыл, чтобы прочесть Кантакузеновский доклад.

– Что прочесть?

Гай объяснил, что такой доклад устраивается раз в два года и является составляющей британской культурной пропаганды.

Галпин разразился хохотом.

– Господи! – воскликнул он и двинулся прочь.

Пинкроуз повернулся к Гаю, очевидно ожидая если не извинений, то хотя бы пояснений, однако Гай был слишком занят. Он отвел профессора к дивану и спросил, не хочет ли он бренди. Тот яростно затряс головой.

– Я не пью крепкий алкоголь. Но я уже давно ничего не ел. Мне бы хотелось съесть сэндвич.

Гай заказал ему кофе с сэндвичами и вернулся к телефонным будкам. При первом же намеке на перемену погоды в гостинице включили центральное отопление. В помещении было удушающе жарко, и вскоре Пинкроуз начал снимать свое облачение. Он стянул шарф, потом еще один, после чего снял шляпу, явив миру морщинистую лысую голову, облепленную пегим пухом. Этот цвет был настолько неожиданным, что Гарриет изо всех сил постаралась не таращиться на его голову.

Через некоторое время пальто также было снято. Пинкроуз восседал в окружении своих одежд, оставшись в плотно сидящем старомодном костюме из темно-серого твида в елочку, дополненном стоячим воротником и узким вязаным галстуком. Пару раз бросив на Гарриет быстрый взгляд, он словно собрался с силами, чтобы обратиться к ней, и спросил:

– А что тот человек сказал про то, будто кого-то нашли мертвым?

– Погиб атташе Британской миссии. Мы полагаем, что его работа была связана с разведкой.

– Вот как! – со знающим видом кивнул Пинкроуз. – Эти люди часто дурно кончают.

Успокоившись таким образом, он обратил свое внимание на прибывшие сэндвичи.

Однако Гарриет отнюдь не была успокоена. То, что произошло с Фокси, могло случиться и с Гаем, и с любым из них. К тому же Фокси был приятным человеком. Более того, он «не раз переправлял людей через границу» и мог бы помочь им с Сашей. К кому теперь им обратиться? Добсон вряд ли поможет, а из руководства миссии они практически никого не знали.

Услышав, как Пинкроуз недовольно хмыкнул, она вспомнила о нынешних обязанностях. Пинкроуз заглянул внутрь сэндвича, после чего с видом оскорбленного аристократа отложил его:

– Не лучший сорт.

Он отхлебнул кофе и поморщился так, словно ему налили касторки.

– Возможно, я всё же выпью немного хереса, – сообщил он.

Гай как раз подошел к их столику, явно успокоившись, и тут же весело предложил:

– Может быть, выпьете țuică – местной огненной воды?

Пинкроуз раздраженно дернул плечом.

– Нет-нет, ни в коем случае. Но я бы не отказался от хереса, если он тут приличный.

Гай невозмутимо заказал херес, после чего уселся на пальто Пинкроуза и сообщил:

– Профессор Инчкейп уже в пути.

Торопливо вытаскивая из-под него пальто, Пинкроуз с очевидным раздражением ответил:

– Вот как!

Судя по его тону, он считал, что Инчкейпу давно пора было появиться.

Гай спросил, о чем будет его доклад. Укладывая свое пальто и не поворачивая головы, Пинкроуз неохотно ответил, что подумывал рассмотреть поэзию от Чосера до Теннисона.

– Великолепная идея! – воскликнул Гай, и Пинкроуз приподнял брови. Гарриет почувствовала, что неожиданное дружелюбие Гая вызывает у профессора лишь раздраженную подозрительность.

Поначалу ее это удивило, потом стало раздражать; причиной был даже не Пинкроуз, а Гай, который с энтузиазмом рассуждал о весьма неоригинальной теме доклада. Она не знала, презирать ли его недогадливость или же счесть ее невинностью и отнестись снисходительно; возможно, эта невинность проистекала из нежелания признать, что кто-то может быть к нему не расположен. Пока Гай говорил, Пинкроуз неодобрительно смотрел на него.

Приглядевшись к Гаю, Гарриет вдруг заметила, что его волосы пребывали в беспорядке, на галстуке – пятна от вина, а на лацкане – следы съеденного на завтрак яйца. Сломанная дужка очков была склеена пластырем. Она так привыкла к его виду, что ей даже не пришло в голову привести его в порядок перед выходом.

Она обрадовалась, увидев Инчкейпа, который должен был разделить с ними бремя общества Пинкроуза. Поймав взгляд Гарриет, Инчкейп улыбнулся так, словно у него была припасена какая-то шутка, притом недобрая, после чего обратился к Пинкроузу:

– Вот вы и прибыли!

Пинкроуз вздрогнул. На его лицо вернулись краски, и, очевидно испытав облегчение при виде старого друга, он ответил:

– В самом деле, я прибыл! – Тут он улыбнулся – впервые за всё время своего пребывания в Бухаресте, став похожим на пожилого школьника. – И что это было за путешествие!

– Вы нам должны всё рассказать, – сказал Инчкейп, словно Пинкроуз в самом деле был школьником, а он – его учителем. – Но сначала мне надо выпить.

Он взглянул на Гая – так, словно тот знал о готовящейся шутке, – и спросил:

– Что вы пьете? Тuică? Хорошо, я к вам присоединюсь.

Он уселся напротив Пинкроуза, смерил его ироническим взглядом и спросил:

– А как вас всё же сюда занесло?

Подобное обращение со старым другом, который по его же приглашению проделал путь в пять тысяч миль, показалось Гарриет возмутительным, но Пинкроуз явно был не против. С облегчением улыбаясь, он объяснил, что ему достался первоочередной вылет на Мальту.

– Как вам это удалось? – спросил Инчкейп.

– Один влиятельный знакомый помог, – ответил Пинкроуз с видом человека, который во всякой дипломатии видит род тайного заговора. – После чего, верите ли, мне пришлось путешествовать как снаряду. В бомбовом отсеке. Пилот сказал мне: молитесь, если мы упадем, вам крышка.

– В каком смысле крышка?

Пинкроуз хмыкнул, отказываясь воспринимать этот вопрос всерьез.

– В Каире, – продолжал он, – меня встретили сложности. Никто там обо мне не знал. Мне пришлось самому договариваться с послом, и даже после этого они почему-то могли отправить меня только в Афины. Там, однако, я с облегчением обнаружил рейс в Бухарест – и так сюда и попал.

Инчкейп кивнул.

– Вот как, – сухо сказал он.

Хотя Пинкроуз рассказывал о своих приключениях почти весело, было очевидно, что он добрался до Румынии только благодаря своей целеустремленности.

– В Англии сейчас так неприятно находиться, – продолжал он. – Так ужасно. Все говорят только об этом проклятом вторжении – несколько запоздало, на мой взгляд. Даже в высших кругах! И вообще, появилось столько новых правил и мелочных запретов. Светомаскировка, очереди! Вы, дорогой Инчкейп, уехали как нельзя вовремя. Не могу описать, как ухудшилась бы ваша жизнь там. Вряд ли при нацистах стало бы хуже – во всяком случае, для людей вроде нас с вами. В конце концов, у Геринга не было бы ко мне претензий. Я всегда был добропорядочным семьянином.

– Вот как, – сухо заметил Инчкейп. – Тогда вас не смутит то, что мы вскоре можем оказаться под нацистским правительством.

Пинкроуз снова хмыкнул. Инчкейп допил țuică и, явно не в силах более терпеть, объявил:

– Пойдемте поедим.

Пинкроуз радостно вскочил. Собирая пальто, шляпу и шарфы, он сообщил:

– Уверяю вас, я очень жду встречи с местными блюдами. Мои знакомые, которые повидали мир, уверяют, что румынская кухня – одна из лучших в Европе.

– Их сведения устарели, – ответил Инчкейп.

Пинкроуз хихикнул.

– Вы всё такой же шутник!

Когда они вошли в обеденный зал, там было практически пусто. Три больших стола в эркере были зарезервированы для офицеров рейхсвера[66]. Несмотря на множество свободных столов, Инчкейпа препроводили к столику в темном углу, на что он отреагировал ироническим пожатием плеч. Передав меню Пинкроузу, он сообщил:

– Сегодня день без мяса. Перечисленные здесь стейки и ростбифы – всё равно что бумажные деньги: они не подкреплены твердой валютой. Можете выбрать одно из трех блюд внизу списка. Советую взять рыбный пилав.

Прошло несколько мгновений, прежде чем Пинкроуза удалось убедить, что всё это не розыгрыш.

– Но как же черная икра? – взмолился он. – Разве ее не производят в Румынии?

– Всё уходит в Германию.

Лицо Пинкроуза вытянулось.

– Подумать только, а мне завидовали все коллеги…

– Сегодня вечером вы увидите Бухарест во всем его блеске, – успокаивающе сказал Инчкейп. – Я пригласил нескольких княгинь, прославившихся своим гостеприимством. У них в домах дней без мяса не бывает, уверяю вас. Они примут вас щедро! А пока что попробуйте рыбный пилав.

Он переглянулся с Гаем и Гарриет, довольный разочарованием Пинкроуза, после чего заговорил о загадочной смерти Фокси Леверетта.

– Эти молодые атташе прямо-таки напрашиваются на неприятности, – сказал он. – Куражатся, будто неуязвимы. Но от ножа в спину не защитишься. Мне рассказали, что вчера вечером Леверетт надрался в «Амальфи» и развлекал собравшихся, пародируя Хорию Симу. Так не годится, знаете ли! Надо уважать действующий режим, каким бы он ни был. И надо учиться жить с ним.

– Думаете, мы научимся жить с «Железной гвардией»? – спросила Гарриет.

– Почему нет? Это проблема конкретной личности. Если вы готовы приспособиться, то сможете ужиться с кем и с чем угодно. Проблемы бывают у тех, кто не может приспособиться.

Пинкроуз яростно закивал.

– Полностью с вами согласен. Кроме того, когда всё утихнет, мир будет всё тем же, кто бы им ни правил.

Сарказм Инчкейпа, казалось, утих. Он понимающе взглянул на друга.

– Самое главное – выжить, – сказал он.

Тем временем в ресторан вошли германские офицеры, с апломбом завоевателей пересекли зал и уселись за отведенные им столы.

Ни Инчкейп, ни Пинкроуз никак не прокомментировали их появление. Очевидно, они уже приспособились к сосуществованию с врагом.

После обеда Инчкейп предположил, что Пинкроузу захочется отдохнуть перед приемом.

– А он будет пышным, знаете ли, – заметил он. – Завтра вечером, боюсь, я буду занят: ужинаю с молодым другом, который хочет поделиться со мной своими бедами. Но, – он загадочно улыбнулся, – полагаю, вы найдете чем себя развлечь.

– Возможно, профессор Пинкроуз поужинает у нас? – предложил Гай. – А потом мы могли бы пойти на концерт Брамса в Опере.

– Прекрасная идея! – заявил Инчкейп, не дожидаясь ответа Пинкроуза. Тот явно был недоволен, но Гай в своем порыве энтузиазма ничего не заметил. Вскочив, он объяснил, что тут же пойдет закажет билеты, и Гарриет с раздраженной нежностью увидела, как он второпях споткнулся о ковер.

Тем вечером Инчкейп попросил Гая сопроводить Пинкроуза к нему.

– И прошу вас, приходите пораньше и уходите тоже как можно раньше. Ненавижу, когда подобные пирушки затягиваются.

В результате Принглы пришли в «Атенеум» слишком рано, и им пришлось битых двадцать минут ждать, пока Пинкроуз соберется. Он вышел к ним в древнем смокинге, который был ему короток, а единственная пуговица болталась на нитке.

– Хочу сказать, что я весь в предвкушении, – сказал он почти игривым тоном. – Не терпится познакомиться с этими прекрасными, образованными леди, о развлечениях которых ходят такие легенды.

– Я познакомлю вас с матерями моих студентов, – сказал Гай. – Госпожа Блюм, например, или госпожа Тейтельбаум. Они обе очень образованны и будут рады встрече с вами…

– Нет, нет, – торопливо прервал его Пинкроуз, – я имею в виду других леди. Например, мне все говорили, что надо обязательно познакомиться со знаменитой княгиней Теодореску.

Гай довольно раздраженно ответил, что именно эта княгиня покинула Бухарест.

– Но вообще здесь этих княгинь в избытке. Это всего лишь формальный титул, он ничего не значит. Возможно, вы сегодня встретите с полдюжины подобных княгинь.

Небо над площадью переливалось золотом и серебром, но цвета были блеклые, а дымный, сырой и холодный ветер из парка нес аромат осени.

Гарриет казалось, что в последнее время город помрачнел – не только из-за сезонного запустения (вечерний променад обычно продолжался на протяжении всего октября, но теперь почти иссяк), но и из-за охватившего всех страха. Евреи, разумеется, боялись выходить на улицу, но в последнее время и другие, подобно старому Кодряну, начинали думать, что, возможно, дома им будет спокойнее.

Когда они добрались до гостиной Инчкейпа, залитой золотым светом ламп, Гарриет вздохнула с облегчением. Сам Инчкейп еще не появился. Первый гость – Кларенс – сидел в одиночестве.

Гарриет не встречалась с ним с того раза, когда приходила к нему в квартиру. Он словно удалился от мира. Гай несколько раз звонил ему и предлагал встретиться, но Кларенс всякий раз отказывался, ссылаясь на плохое самочувствие. Гарриет представлялось, что он целыми днями лежит на балконе, глядя на пустошь, и мрачно размышляет о своем несовершенстве, но сейчас он выглядел вполне прилично. Однако никакого желания общаться он не выказал.

Когда Кларенса представили Пинкроузу, он неохотно поднялся на ноги и пробормотал что-то невразумительное. Пинкроуз пробурчал что-то в ответ. Они оба явно были не способны разговорить друг друга, поэтому при первом же удобном случае разошлись и более не пытались беседовать.

Инчкейп появился в прекрасном настроении. Вслед за ним вошел Паули с открытой бутылкой шампанского в руках; ее этикетка была скрыта салфеткой. Когда шампанское разлили, Инчкейп, улыбаясь себе под нос, продемонстрировал им свое новейшее приобретение – лиловое бархатное сердце, на котором под стеклянным колпаком покоились три фарфоровые каллы.

– Забавно, не правда ли? – сказал он. – Купил на базаре Липскани.

Пинкроуз склонился над покупкой, слегка улыбаясь, и согласился:

– В этом есть некое дикое очарование.

Наблюдая за этими двумя мужчинами, Гарриет вдруг заметила, как они похожи, как хорошо понимают друг друга.

– Я вас отвезу в Дымбовицу, – пообещал Инчкейп Пинкроузу. – Там можно найти всякие диковинки, – вам понравится. Иконы, например. У меня в спальне есть целая коллекция икон.

Шло время. Остальные гости не торопились. Наконец прозвенел звонок, но это оказались всего лишь Добсон и Дэвид Бойд.

Обыкновенно оживленный, Добсон был мрачен: он горевал о смерти своего друга Фокси Леверетта. Извинившись, он сказал, что заглянул ненадолго, только лишь чтобы познакомиться с лордом Пинкроузом.

– В миссии настоящий бедлам, – сказал он. – Утром в городе нашли Макгинти – на лужайке за зданием суда. Он в плохом состоянии.

– Вы имеете в виду, что с ним плохо обращались? – спросил Инчкейп.

– Его пытали. По крайней мере, подвешивали за руки и избивали. Спина у него выглядит просто чудовищно. Хочу сказать, что его превосходительство отреагировал блистательно. Он тут же отправился к министру внутренних дел и потребовал тщательного расследования смерти Фокси и этой истории с Макгинти. Сказал, что не сомкнет глаз, пока виновные не будут наказаны. Всё как в добрые старые дни Пальмерстона и Стрэтфорда Каннинга[67]. Министр внутренних дел заплакал. Предполагается, что он гвардист, но тут он сказал: «Вы, англичане, великий народ. Мы всегда любили вас. Некоторые из нас верят, что даже сейчас вы еще можете выиграть войну. Но что нам делать? Слишком много молодых людей. Мы не способны их контролировать».

– Но почему они напали на Макгинти? Что он сделал?

– Ничего, просто его имя было в списке… – Добсон умолк и отпил из бокала, после чего понял, что уже сказал слишком много и должен продолжить. – Перед войной Великобритания, Франция и Румыния составили список инженеров, которым можно доверить подрыв нефтяных скважин, – на тот случай, если немцы оккупируют Румынию. Вишистское правительство передало этот список Германии. Добровольно, хочу заметить. Похищенные были в этом списке.

– Вы хотите сказать, что Макгинти был не единственным? – резко спросил Кларенс.

Добсон нервно огляделся.

– Послушайте, всё это должно остаться между нами, – сказал он. – Нет нужды создавать панику. Все эти люди были специалистами в своем деле. Они знали, на что идут. У них была возможность уехать вместе со всеми остальными, но они решили остаться.

– Сколько человек было похищено? – настойчиво спросил Кларенс.

– Четверо, включая Макгинти. «Железная гвардия» полагает, что существует некий заговор с целью подрыва нефтяных скважин. «Гвардия» – всего лишь кучка неумех. Им нужна информация, и они думают, будто смогут добыть ее, избивая этих бедняг.

– А что произошло с остальными тремя? – спросил Гай.

– Об их судьбе ничего не известно.

Добсон отставил стакан и повернулся к Пинкроузу с официальной улыбкой. Произнеся небольшую речь и поприветствовав профессора от лица сэра Монтегю, который был «прикован к столу», он с улыбкой добавил:

– Боюсь, сейчас не самые простые времена.

– Здесь и в самом деле неспокойно, – удивленным тоном согласился Пинкроуз.

– Немного, в самом деле. Но его превосходительство полагает, что мы должны задержаться здесь как можно дольше. Продемонстрировать, что мы не сдаемся.

– Я полностью согласен, – сказал Инчкейп.

Когда Добсон ушел, Дэвид и Гай вышли на террасу, чтобы поговорить. Инчкейп, который, казалось, окончательно смирился с приездом Пинкроуза, стал дружелюбно расспрашивать его об их общих знакомых в Кембридже. Гарриет некоторое время стояла, ожидая, не заговорит ли с ней Кларенс, и, не дождавшись, вышла на террасу, где ее встретило радостное фырканье Дэвида.

– Последние события потрясли бедного сэра Монтегю, – сказал он. – Говорят, что он сказал (разумеется, я это знаю только со слов Добсона): «Молодой Дэвид Бойд был прав. Всё рухнуло именно так, как он предсказывал».

Дэвид скромно опустил взгляд и удовлетворенно хмыкнул, после чего добавил уже обычным своим благодушным тоном:

– Достойно с его стороны сказать такое, не правда ли? Но дело в том, что он по-прежнему полагает, что ситуацию можно как-то исправить.

– Ее до сих пор можно исправить – русской оккупацией, – ответил Гай. – Хотя сэр Монтегю не будет этому рад.

– Это вряд ли! Боюсь, надежды на это мало. Русские недостаточно уверены в себе. Им не хочется увеличивать протяженность границ, которые впоследствии, возможно, придется защищать.

Воспользовавшись наступившим молчанием, Гарриет заговорила о Саше:

– Что же нам делать, раз Фокси погиб?

– Я бы не стал волноваться, – сказал Дэвид со своей обычной невозмутимостью… – Когда миссия эвакуируется, на дипломатический поезд всегда попадает некоторое количество сопутствующих лиц. Это воспринимается как должное. Никто не задает никаких вопросов.

– Думаете, мы могли бы взять Сашу? Это было бы прекрасно. Но что, если нам придется уехать до отъезда миссии? Что нам с ним делать?

Гай взял ее за руку.

– Давай решать проблемы по мере их поступления, – сказал он и увел ее обратно в комнату.

В гостиной царило уныние. Никто из остальных гостей так и не явился. Инчкейп заскучал, а Кларенс по-прежнему молча сидел в кресле. Когда в дверь позвонили, Пинкроуз с надеждой поднял взгляд, но это оказалась не какая-нибудь прекрасная гостеприимная княгиня. Это был Вулли. Его лицо выражало скорбь, а его беседа никак не облегчила атмосферу. Подобно Инчкейпу, он склонен был винить в гибели Фокси его самого, но произошедшее с Макгинти он воспринял как предостережение со стороны судьбы. Об остальных инженерах он не сказал ни слова, а вместе этого заявил:

– Не нравится мне всё это. Совсем не нравится. Все уезжают, и я не могу их в этом винить. Реттисоны уехали. Прожили здесь три поколения. Теперь переехали в Ливан. Все эти переезды дурно сказываются на делах. Даже не знаешь, где будешь завтра.

Некоторое время он молчал, уныло свесив длинное лицо над бокалом, после чего поднял взгляд и тут же заприметил свою давнюю противницу – Гарриет.

– Моя супруга уже отбыла, как и полагается. Его превосходительство желает, чтобы леди покинули страну. Он лишь вчера сказал мне: «Если придется эвакуировать английскую колонию, я буду вывозить только молодых мужчин призывного возраста».

– Если сэр Монтегю полагает, что может забрать моего мужа и оставить меня, его ожидает большой сюрприз, – стремительно ответила Гарриет.

Вулли смерил ее долгим угрожающим взглядом.

– Посмотрим, – сказал он.

– Вот именно, посмотрим, – энергично заявила Гарриет.

Последовала тишина, которую нарушил Пинкроуз: он воздел руки с видом человека, который больше не может терпеть.

– Что происходит, Инчкейп? Эвакуация британской колонии! Молодые мужчины призывного возраста! Что здесь творится?

– Как вы уже могли заметить, друг мой, здесь не всё спокойно, – увещевающим тоном ответил Инчкейп. – В конце концов, здесь только что произошла революция. Вы, наверное, слышали.

– Да, я что-то слышал об этом, в «Таймс» писали, что короля свергли. В Балканских странах это обычное дело. Но никто не упоминал, что здесь может быть опасно.

– Не упоминал, что здесь может быть опасно! – Инчкейп оглядел комнату. – О чем только думают в Лондоне? Неужели они настолько погружены в свои чиновничьи склоки, что не замечают, что творится в Восточной Европе?

Своим негодованием он хотел продемонстрировать поддержку Пинкроузу, но тот не дал сбить себя с толку.

– Вам следовало предупредить меня, Инчкейп. Я расстроен. Очень расстроен.

– Ну и ну! – стремительно переменив тон, Инчкейп теперь начал подсмеиваться над другом. – Разве опасность не грозит нам теперь повсюду? Разве не были вы в опасности в Англии? В весьма реальной опасности, знаете ли. Разве Британии со дня на день не грозит вторжение? Здесь у нас всего лишь война умов. Лично я полагаю, что всё устроится само. Молодой король и его мать пользуются большой популярностью. Вчера они ходили за пирожными в «Капшу». Да-да, ходили пешком, прямо как представители нашей королевской семьи! Что может быть дурного в стране, где происходит подобное?

Пинкроуз, казалось, слегка успокоился.

– Тем не менее меня дезинформировали, – сказал он. – Когда вы писали мне весной, то обещали великолепные блюда, феодальную атмосферу, древнюю аристократию, пышные приемы, всевозможные удобства – возвращение к старым добрым дням. И что же я обнаружил, проделав весь этот путь – и бо́льшую его часть в бомбовом отсеке? В меню нет мяса. И мне хотелось бы знать, что произошло с блистательным бухарестским обществом? Ваш прием, кажется, не пользуется популярностью.

Инчкейп открыл было рот для ответа, но не произнес ни слова. Гарриет с интересом наблюдала за ним: ей никогда раньше не приходилось видеть его растерянным.

– Англичане нынче не в фаворе, – сказал он наконец. – Насколько мне известно, в «Атенеуме» сейчас дают прием в честь немецких офицеров. Боюсь, наши румынские гости ушли развлекать наших врагов.

– Вот как! – воскликнул Пинкроуз. Смирение Инчкейпа, казалось, умилостивило его, и он ничего более не добавил.

Вулли, который не принимал участия в этой беседе, погрузившись в собственное недовольство, вдруг сказал:

– Мне пора.

Он опустошил свой бокал и молча вышел.

Кларенс цыкнул. Он пил весь вечер, и последствия были уже заметны.

– Я слышал, – сказал он, – что после отъезда жены Вулли нашел себе румынскую подружку.

Протянув свой бокал, он кликнул:

– Паули, подлей!

Паули с ухмылкой подошел к нему. Румыны вечно смеялись над пьянством англичан.

Пинкроуз в поглощении спиртного не отставал от Кларенса. Он отвел Инчкейпа в сторону и что-то ему прошептал.

– Туда, – бодро ответил Инчкейп. Он вывел Пинкроуза из комнаты, а вернувшись, с заговорщическим видом обратился к Гаю, Гарриет и Кларенсу: – Слушайте! Если дело так пойдет, мы не соберем старику публику. Надо его подготовить. Мне нужна ваша помощь. Начните намекать, что сейчас не время и не место выступать с докладом по-английски. Предположите, что на него могут напасть. Запугайте его, чтобы он сказал мне, что не хочет выступать. Понятно? Но необходимо проделать это тактично…

Услышав шаги, Инчкейп умолк. Пинкроуз вошел в комнату.

– Что же, пришло время планировать дальнейшие удовольствия, – сказал Инчкейп дружелюбно. – Как насчет этих выходных? Боюсь, что мне придется уехать в Синаю: я уже несколько недель назад заказал там комнату. Мне нужно взять выходной, пока не переменилась погода. Но я уверен, что наши молодые друзья… – Он призывно улыбнулся Гаю, Гарриет и Кларенсу. – Какие у вас планы?

Гай отреагировал именно так, как от него ожидали.

– Мы едем в Предял, – сказал он. – Возможно, профессор Пинкроуз захочет присоединиться…

Он глянул на Гарриет, ожидая поддержки.

– Уверна, что профессор Пинкроуз предпочтет поехать в Синаю с профессором Инчкейпом, – твердо ответила она.

Хмурясь и шаркая ногой, Инчкейп сказал:

– Почему бы и нет? Почему бы и нет?

Кларенс так низко сполз в кресле, что его ягодицы повисли над полом.

– Я тоже уезжаю, – протянул он.

Все обернулись к нему.

– Немедленно, – продолжал он. – Слышишь, Инч, старый ты страус? Я уезжаю немедленно, прочь из твоей чертовой конторы. Прочь из твоей – как ты выражаешься – сферы влияния. Туда, где теплее и красочнее. И ты ничего не сможешь с этим сделать!

Инчкейп замер, понимая, что обращаются к нему.

– Что вы сказали?

Кларенс практически дословно повторил всё сказанное.

Инчкейп взорвался.

– Вы уезжаете? В такое время! Без предупреждения!

Кларенс съехал еще ниже, держа бокал на уровне носа.

– Не без предупреждения! – ответил он. – Еще несколько недель назад я сказал вам, что меня тошнит оттого, что я болтаюсь здесь без дела. Я задержался, только чтобы поддержать вас. Вам же нужна свита. Нужно сохранять иллюзию того, что вы занимаете важный пост и командуете людьми. Но с меня довольно. Я телеграфировал в Каир. Уеду, как только получу приказ.

Инчкейп, до того гневно глядевший на Кларенса, теперь обернулся к Пинкроузу и пояснил:

– Лоусон был откомандирован сюда Британской миссией. Если он твердо решил уехать, мы ничего не можем с этим поделать. Но это серьезная потеря. Сейчас невозможно найти ему замену.

Пинкроуз сочувственно кивнул и тоже разгневанно уставился на Кларенса.

– Никакой потери, – сказал тот. – Вот если бы ты уехал, Инчи, было бы совсем другое дело. Престиж Британии потерпел бы крах.

Не обращая на него внимания, Инчкейп продолжил, обращаясь к Пинкроузу:

– Я полагаю, что, какова бы ни была опасность, мужчина не имеет права покидать свой пост.

Кларенс расхохотался.

– Вам не грозит никакая опасность. А ваш пост – настоящее посмешище.

Услышав это, Инчкейп в ярости обернулся к нему.

– По крайней мере, я его не бросаю! Что касается опасности, хочу напомнить вам, что я был на похоронах Кэлинеску.

– Весь Бухарест был на похоронах Кэлинеску!

Пинкроуз явно возбудился, щеки его пылали, и он с интересом глядел то на одного, то на другого спорщика. Казалось, он впервые с момента своего приезда наслаждается происходящим.

Гай подошел к фортепиано, на котором Инчкейп расставил китайские шахматы, и принялся сосредоточенно двигать фигурки, но его лицо было печально; проявившиеся морщины сделали его похожим на морду басенджи. Когда Кларенс поднялся на ноги, чтобы продолжить спор, Гай произнес:

– Довольно, Кларенс.

– Ты прав, конечно. – Кларенс протянул руку и ухватился за плечо Гая. Пинкроуз так и вытаращил глаза. – Ты всегда прав. Ты единственный из нас, чье присутствие здесь оправданно. Летняя школа – это, конечно, немного, но ты занят делом…

Гай сбросил его руку.

– Летняя школа была закрыта на прошлой неделе.

Кларенс рухнул обратно в кресло и глубоко вздохнул.

– Да какая, к черту, разница? – пробормотал он.

Открылась дверь, и вошел Паули с двумя блюдами: на одном был рис, а на другом – некое подобие рагу. Он наполнил тарелки и раздал их, щедро улыбаясь. Подали местное вино.

Пока они ужинали, Дэвид сообщил, что тоже уезжает на выходные. Он собирается посетить дельту Дуная.

– Дельта! – с многозначительным видом повторил Кларенс. – Это он только так говорит.

Пинкроуз в панике глядел на Кларенса. До конца ужина никто не произнес ни слова. Когда Инчкейп поднялся, чтобы дать сигнал к окончанию вечеринки, это оказалось излишним: его гости и так принялись собираться.

21

Следующим вечером роль гостеприимной хозяйки далась Гарриет нелегко. Несмотря на маску вежливости, Пинкроузу не удавалось скрыть свое высокомерие. Было очевидно, что он и не пытался его скрывать. Так он выражал свой протест. Он был гостем, но гостем против своей воли и потому всего лишь держался в рамках вежливости.

Это был один из тех дней, когда на базаре ничего не продавалось.

– Ничего, кроме капусты, – объявила Деспина.

Гарриет пошла к «Драгомиру», где продавали еду тем, кто способен был за нее заплатить. Теперь самыми желанными гостями здесь были не румыны, а немки – жены атташе, которые в изобилии населяли два больших германских дипломатических корпуса. Решительные, крепкие немки, вооруженные веерами тысячных купюр (таким выгодным был для них обменный курс), представляли собой серьезных соперниц, и Гарриет осмеливалась противостоять им лишь от полной безысходности. Она приобрела две худосочные курицы и попыталась найти херес, но тот исчез из всех магазинов. В конце концов пришлось удовлетвориться бутылкой поддельной мадеры.

Когда Пинкроузу предложили этот напиток, он некоторое время разглядывал бутылку, приподняв бровь, после чего сказал:

– Пожалуй, я попробую немного.

Отхлебнув, он был приятно удивлен и выразил свое удовлетворение ерзаньем по стулу. Позволив наполнить себе стакан, он сообщил:

– Понятия не имею, почему профессор Инчкейп решил поселить меня в эту гостиницу.

Гарриет удивилась.

– «Атенеум» раньше считался английской гостиницей, – ответила она. – Для нас это своего рода убежище, а проживающие там английские журналисты практически не покидают ее.

– Она кишит немцами! – пожаловался Пинкроуз.

– В другой гостинице, «Минерве», гораздо хуже. Там полным-полно немецких дипломатов. Офицеров военной миссии поселили в «Атенеуме» только потому, что в «Минерве» уже не осталось места.

– Вот как!

Поучаствовав таким образом в разговоре, Пинкроуз умолк, внимательно оглядывая обстановку. Видя, как он смотрит на потертую мебель и старые ковры, Гарриет сказала:

– Эта квартира досталась нам с мебелью. Вещи сменили много хозяев и очень износились.

Профессор потупил взгляд и порозовел. От неожиданности он растерял всю свою надменность и вполне дружелюбно спросил:

– Я так понимаю, что книги ваши?

Она пояснила, что книги – в основном старые – собирал Гай, и он же привез их в Румынию в мешках. Профессор заинтересованно кивал. Хотя он и не глядел на Гарриет, его внимание было обращено к ней, и, когда Гай вмешался в разговор, Пинкроуз неодобрительно отвернулся.

У Гая было несколько сборников стихов, с авторами которых он был знаком еще в студенчестве. Он достал их, чтобы показать Пинкроузу автографы, но тот не впечатлился.

– Этой молодежи предстоит еще многому научиться.

Гай тут же бросился защищать поэтов своего поколения. Одновременно он наливал Пинкроузу мадеру, но, будучи близорук, увлекся спором и не увидел, как жидкость перелилась через край, побежала по столу и залила гостю брюки. Тот раздраженно цыкнул. Горячо извиняясь, Гай принялся промокать брюки, но Пинкроуз снова цыкнул и отодвинулся.

Гарриет позвала Деспину. Та обожала заходить в комнату, когда там были гости, и так долго вытирала пол вокруг Пинкроуза, что тот в конце концов раздосадовано заметил:

– Если мы не поужинаем в ближайшее время, то опоздаем на концерт.

Ужин они проглотили второпях. Пинкроуз ел со смиренным видом.

Прибыв в оперу, они были поражены количеством слушателей. Все явились разряженными в пух и прах, женщины были décolleté[68] и обильно украшены драгоценностями. Гарриет почувствовала, что что-то здесь не так. Обычная румынская публика выглядела иначе. Здесь же были слишком высокие, слишком важного вида люди, и все они говорили по-немецки. Вестибюль был уставлен цветами.

При виде такой роскоши Пинкроуз восхищенно вздохнул.

– В последнее время такого у нас не увидишь, – сказал он.

Гарриет заметила, что все остальные недоверчиво их разглядывали.

– Тебе не кажется, что мы одеты неуместно? – спросила она Гая. Тот только посмеялся. В самом деле, казалось, что окружающие поражены самим фактом их появления, а не их нарядами.

Пока они пробирались к своим креслам, кругом шептались и переглядывались. Наконец на сцену вышли музыканты, и все успокоились. Дойдя до своих мест, музыканты остановились, а дирижер повернулся к главной ложе, располагавшейся на уровне сцены. Публика, потеряв интерес к Принглам, тоже уставилась на ложу.

– Похоже, на спектакль прибудет король, – сказала Гарриет Пинкроузу. Тот довольно заерзал в кресле.

Дверь в глубине ложи открылась, и в темноте замелькали белые манишки. Публика зааплодировала. Прибывшие в ложу держались с расчетливой грацией монархов. Возглавлял их высокий мужчина, который подошел к перилам и замер. Принглы узнали в этой тяжеловесной, мрачной фигуре доктора Фабрициуса. Аплодисменты перешли в овацию. Одетая в золото женщина – возможно, его жена – по-королевски пошевелила пальцами. Фабрициус поклонился.

– Это же не может быть молодой король? – спросил Пинкроуз.

Гай объяснил ему, что это германский министр. Пинкроуз разочарованно открыл рот, после чего кивнул, готовый с достоинством принять любое испытание.

Пока в главной ложе рассаживались, противоположную заполнили офицеры из военной миссии, которых сопровождали несколько изысканно одетых женщин. Не в силах сдержать улыбку, Гарриет прошептала Пинкроузу:

– А вот и княгини, с которыми вы так хотели познакомиться.

Дирижер поднял палочку. Публика встала. Ожидая услышать румынский национальный гимн, Принглы и Пинкроуз последовали примеру окружающих. Через несколько мгновений они осознали, что стоят под звуки «Deutschland über alles». Гай тут же сел обратно; Гарриет, чуть помедлив, тоже уселась. Пинкроуз, очевидно смущенный их поведением, продолжал стоять. Когда закончился гимн, тут же заиграли «Horst Wessel».

Озадаченный Гай впервые открыл программку.

– Гизекинг[69], – прошипел он Гарриет.

Она поняла, что произошло. Близорукий Гай, кипя энтузиазмом, купил билеты, не глядя на афишу. Это был немецкий пропагандистский концерт.

Когда Пинкроуз сел, Гарриет принялась объяснять, что произошло, но он уже и сам обо всем догадался и остановил ее жестом.

– Раз уж мы здесь, – сказал он, – давайте наслаждаться музыкой.

Гарриет была благодарна Пинкроузу за такой подход и вполне разделяла его точку зрения, но Гай был невероятно расстроен. Он выслушал первую пьесу, скрестив руки и повесив голову, но, как только она закончилась, встал.

Пинкроуз раздраженно уставился на него.

– Это невозможно, – прошептал Гай. – Я пошел.

Гарриет была заворожена музыкой и прошептала Гаю: «Давай останемся», но он протиснулся мимо нее. Поняв, что должна уйти вместе с ним, она поднялась с кресла.

– Я не хочу оставаться тут один, – встревоженно сообщил Пинкроуз.

Пианист сидел неподвижно, дожидаясь, пока кончится суматоха. Окружающие, полудосадуя, полузабавляясь, наблюдали за тем, как эвакуируются три незваных англичанина.

Когда они оказались в вестибюле, Гай, изрядно вспотевший, извинился за то, что привел их сюда, а потом заставил уйти.

– Это было невыносимо, – объяснил он. – Я всё время думал о концлагерях.

Слишком разгневанный, чтобы что-то говорить, Пинкроуз повернулся и пошел прочь. Принглы двинулись за ним следом, но ему всю дорогу удавалось держаться на шаг впереди.

Когда Пинкроуза задержала вращающаяся дверь, Гай снова попытался извиниться, но тот поднял руку. Он уже достаточно пострадал и более не желал ничего слышать.

Часть четвертая

Налет

22

Поднимаясь в горы, поезд вез в себе тяжелый городской воздух. На этой неделе жара вернулась. Бухарест страдал от последних дней затянувшегося лета.

В Плоешти, где поезд задержался, жизнь совершенно остановилась. Густой солнечный свет лился на обнаженную землю и отражался от металлических крыш нефтеперерабатывающих заводов и складов. В стороне ждали грузовые поезда; на каждой цистерне был написан пункт назначения: Франкфурт, Штутгарт, Дрезден, Мюнхен, Гамбург, Берлин.

В вагоне, где ехали Принглы, было тихо, если не считать жужжания плененных мух. Темно-синий плюш был липким и пах углем. На оконных рамах угольная пыль мешалась с обычной. Их попутчиками были офицеры, скучающе развалившиеся на сиденьях. Они ехали на границу, чтобы охранять страну, которая потеряла почти всё, что когда-то имела.

Гай, поставив между колен полный рюкзак книжек, сидел в потоке солнечного света и то и дело поправлял очки, съезжавшие по потному носу. Он составлял учебную программу.

Английские журналисты, которые съехались в Бухарест, чтобы написать о свержении короля, так и не уехали: в городе постоянно что-то случалось. Гвардисты схватили уже восемь нефтяных инженеров. Одного из них нашли мертвым (в газетах писали, что он «скончался от сердечного приступа») где-то в переулках Плоешти. Остальные выжили, но были в ужасном состоянии.

Тем утром бывшего министра, который некогда полагал, что стране надо объединиться под крылом русских, нашли мертвым в Снаговском лесу. Ему выдрали все волосы и бороду и засунули всё это в рот. В последнее время он стал фанатичным приверженцем «Гвардии», но это его не спасло.

Галпин не покидал «Атенеума». С видом пророка, который наблюдает, как сбываются его худшие предсказания, он говорил всем заходящим в бар:

– Вопрос только в одном: кто следующий?

Гарриет казалось, что окружающие ожидали финального удара, который уничтожит их всех. За исключением Гая. Приближался новый семестр, и он полностью погрузился в подготовку к нему. Ему удавалось работать столько же, как и обычно, а Гарриет меж тем проводила всё больше времени с Сашей. Подобно людям, застрявшим в зале ожидания, они сидели на балконе, рассказывая друг другу детские стишки и дурацкие анекдоты, играли в несложные карточные игры и хихикали, как дети. Происходящее вокруг не позволяло заниматься чем-то серьезным. Гарриет понимала, что всё вот-вот рухнет, но Саша, казалось, верил, что такая скучная и беззаботная жизнь может продолжаться вечно.

Ее тянуло прочь из столицы, но, когда подошло время отъезда, она стала тревожиться. За время их отсутствия могло произойти всё что угодно. А что будет с Сашей, который остается на попечении Деспины? Когда они в прошлый раз ездили в Предял, погиб ее котенок. Деспина, сочувствуя страхам Гарриет, пообещала никому не открывать дверь. Саша, однако, переживал из-за их отъезда не больше котенка.

– У нас в Синае есть дом, – сказал он так, словно этот дом до сих пор ожидал их приезда. – Я бывал в Предяле. Сара ходила там в школу. Ханна не захотела: она отказывалась покидать отца.

Гарриет вспомнила младшую девочку.

– Видно было, что она обожала вашего отца, – сказала она.

Саша кивнул.

– Она проплакала всю ночь, когда он женился во второй раз.

– Вы были против?

– Все были против, но Ханна сильнее других. Мы не хотели другой матери.

– Ты очень любил его, да?

– Мы все его любили.

Саша по-прежнему отождествлял свои чувства со своей семьей: он не признавал их разделения.

– Она хотела забрать его у нас. Она была злой. Чудовищем.

Гарриет рассмеялась.

– В детстве я думала, что моя тетка – настоящая злая мачеха, но теперь я понимаю, что она была просто очень глупа. Говорила всё, что приходило ей в голову. Возможно, она забывала об этом через минуту и полагала, что я тоже забываю.

После долгой стоянки поезд выехал из Плоешти в сторону предгорья, утыканного деревянными нефтяными вышками, оставшимися с давних времен. За ними простирались высокогорные луга, но вскоре за окном замелькали камни, и пейзаж сменился на типичный для предгорья Южных Карпат: сосны и серый сланец.

Когда они покинули душный, затхлый вагон, их поразила хрустальная чистота воздуха. Он был таким чистым, что казался лишенным запахов и обжигал кожу, как эфир. Им хотелось немедленно отправиться на прогулку, но сначала надо было сообщить о своем приезде в полицию. Чумазый небритый полицейский, дыша чесночными парами, раздвинул свою коллекцию грязных кофейных чашек и медлительно проштамповал их документы. Получив, таким образом, право пробыть в Предяле не более недели, они отнесли свою поклажу в гостиницу, стоящую на длинной главной улице.

Серая горная деревня утонула в тени, но горные пики всё еще были залиты красноватыми лучами вечернего солнца. Узкие ледники, словно прожилки на мраморе, спускались по серым камням. На вершинах уже лежал снег. На этой высоте осень была хорошо заметна: буковые рощи пожелтели и напоминали львиные шкуры, наброшенные на черный мех сосен.

Предял служил и летним, и зимним курортом и до такой степени не поспевал за временем, что в местном кинозале показывали английский фильм.

Гарриет слегка тревожила необычайная тишина этого места. Ей казалось, что покидать столицу в такое время было настоящим безумием. Если произойдет вторжение, они узнают об этом последними. Но Гай мгновенно сбросил с себя все тревоги последнего года и потянулся.

– Мы как будто вышли из тумана, – сказал он, вдыхая легкий, бодрящий воздух.

Их комната оказалась маленькой и голой, но в ней стояла печка, которую по вечерам топили сосновыми поленьями. Их встретил тонкий и нежный запах дыма, который утешил Гарриет. Она начала радоваться предстоящему отдыху. Оставив сумки, они вышли, чтобы прогуляться в холодном синем воздухе. Небо стало бирюзовым. Окна магазинов засветились. Улица тянулась по горному склону, словно елочная гирлянда. Когда магазины закрылись, деревню окутал зимний сумрак. Развлечений не было никаких, кроме кинозала, где показ фильма неоднократно останавливался; при каждой остановке на экране появлялся номер и надпись: «Интервал». В их маленькой гостинице, предназначенной для любителей катания на лыжах, было нечем заняться. Гай достал сборники стихов и романы Конрада, готовясь провести выходные за работой.

Когда в первое же утро он взял с собой в сад целую охапку книг, Гарриет спросила:

– Мы можем просто прогуляться?

– Позже, – сказал Гай. – Сначала мне надо разделаться с этим.

Он предложил ей навестить знаменитую confiserie, дальновидный владелец которой в начале лета запасся сахаром. Теперь за его пирожными ехали со всей страны.

Гарриет с изумлением поняла, что проголодалась от одной этой перспективы.

Гай уселся в декоративном садике. Сырая зеленая трава, освещенная мягкими лучами затуманенного солнца, была усеяна ржавой листвой. Кроме нескольких клумб с мелкими георгинами кирпичного цвета, любоваться здесь было нечем. Гарриет прогулялась по местному базару: прямо на земле высились горы яблок, помидоров и черного винограда. Вокруг них стояло несколько цыган-лаеши[70], пользовавшихся дурной славой; это были дикого вида бородатые и длинноволосые мужчины, которые пожирали ее глазами, словно людоеды.

В confiserie было людно. Все столики в зале были заняты, а у стойки посетители так столпились, что им приходилось держать тарелки у себя над головами. В саду с краю были свободные столики. Гарриет вскоре поняла, почему они свободны. Стоило ей сесть, как ее окружили попрошайки: трое костлявых детишек в тряпье, напоминавшем ветошь кочегара. Один, хромой, передвигался прыжками, опираясь на плечо младшего мальчика. У девочки один глаз не видел. Возможно, она родилась такой: глазное яблоко было на месте, но совершенно белое, словно сало. Малышей подталкивали вперед – не то чтобы они нуждались в поощрении – две девочки постарше, которые голосили: «Foame»[71], прерываясь на хихиканье, словно это нападение на иностранку невероятно их смешило.

Гарриет дала им мелочь, но этого оказалось недостаточно. Дети продолжали плясать вокруг и ныть. Ожидая официанта, она наблюдала за небольшим золотисто-зеленым жуком, который полз по ограде. Если он свернет направо, им удастся выбраться отсюда, загадала она. Жук свернул налево, и она вдруг ощутила, что нависшая над ними опасность стала еще более зримой. Аппетит пропал. Она заказала кофе и в ожидании уставилась на дорогу, по которой крестьянин вел запряженную в телегу лошадь. Костлявая кобыла, шагавшая из последних сил, выйдя на булыжную мостовую, споткнулась. Крестьянин тут же принялся хлестать ее кнутом по глазам. Удары наносились с такой жестокой методичностью, что казалось, будто крестьянину требовался только повод, чтобы излить свою ярость.

При виде этого Гарриет вскрикнула и вскочила, не заботясь о реакции соседей. Когда она добежала до дороги, экзекуция уже была окончена. Крестьянин с лошадью повернули за угол и удалялись прочь. Она понимала, что даже если и догонит их, то ее румынского не хватит, чтобы выразить негодование. В любом случае крестьянин не обратил бы на Гарриет ни малейшего внимания.

Она отказалась от пирожных с кофе и поспешила обратно. Вернувшись к Гаю, она практически не в силах была говорить. Изумленный ее состоянием, он спросил:

– Что случилось?

Глотая слезы, она упала на скамейку в полном измождении. Перед ее глазами стоял крестьянин: на животном лице полная сосредоточенность и жуткое наслаждение.

– Мне здесь всё отвратительно, – сказала она. – Крестьяне омерзительны. Ненавижу их.

Содрогаясь от охвативших ее чувств, она продолжала:

– По всей стране животные мучаются – и мы ничего не можем сделать!

Ощущая, что не в силах справиться с этим, она прижалась к плечу Гая. Он обнял ее, чтобы успокоить:

– Крестьяне жестоки, поскольку с ними самими обращаются жестоко. Они и сами страдают. Причина их поведения – отчаяние.

– Это не оправдание.

– Возможно, но это объяснение. Надо пытаться их понять.

– Зачем пытаться понимать жестокость и глупость?

– Потому что можно понять даже это, а поняв – попытаться излечить.

Он сжал ей руку, но она не отреагировала. Он попытался отвлечь ее разговорами, но она молчала, словно пережила насилие и не способна была стряхнуть с себя потрясение.

Через некоторое время он снова взялся за книги.

– Почему бы тебе не съездить отдохнуть как следует? – спросил он. – Сейчас у нас есть деньги. Ты могла бы отправиться в Афины.

Ее лицо просветлело.

– Думаешь, мы могли бы съездить в Афины?

– Ты же знаешь, что для меня это невозможно. Инчкейп не хочет, чтобы я покидал страну. И мне надо готовиться к новому семестру. Но тебе ничто не мешает поехать.

Она покачала головой.

– Мы уедем отсюда только вместе.

После чая Гай счел, что достаточно поработал, и согласился прогуляться. Когда они дошли до леса, он вгляделся в ряды сосен, напряженных и тихих, точно затаивших дыхание, и отказался продолжать путь. Еще недавно, сказал он, тут водились медведи.

– Давай останемся на дороге. Так безопаснее.

Дорога провела их мимо деревьев на каменную пустошь. Небо было испещрено облачками, и в воздухе, словно толченое стекло, вился осязаемый холод. Поначалу Гарриет показалось, что она видит пепел, но, когда он растаял у нее на ладони, она восхищенно воскликнула:

– Это же снег!

Когда они дошли до первого сугроба, она прижала к нему руку, оставив на поверхности оттиск своей ладони. Она была куда легче и проворнее Гая и, радуясь разреженному воздуху, побежала вверх, пока не осталась одна, в тишине, посреди склонов. Услышав оклик Гая, она обернулась и увидела, что он стоит внизу, словно недовольный медведь, спасовавший перед ненадежной тропинкой. Она поспешила вниз, в его объятия.

Они вернулись в гостиницу, перед которой раскинулась усыпанная цветами лужайка. За время их прогулки туда сбрелись коровы, и Гай остановился, не желая проходить мимо них. Во всех животных он видел потенциальных врагов, не доверял бухарестским извозчичьим лошадям и опасался даже рыжего котенка Гарриет. Она взяла его за руку и провела мимо ближайшей коровы, которая подняла голову и взглянула на них, не прекращая жевать. Глядя, как она шлепает губами, Гай сказал:

– Эти зверюги могут быть опасны.

Гарриет рассмеялась.

– А я их люблю.

– Что, этих жутких тварей?

– Не только их. Всех животных.

– Как ты можешь любить тех, кто так от тебя отличается?

– Почему нет? Я не так уж люблю себя. А их, мне кажется, я люблю именно потому, что они совсем иные. Они невинны. На них охотятся, их мучают и убивают люди, которые воображают, будто Господь дал им право уничтожать всё, что им заблагорассудится.

Гай кивнул.

– Тебе хочется их защитить. Это я понимаю. Но откуда эта любовь? Мне она не кажется логичной.

Она и не пыталась объяснить. Гай полагал сострадание к представителям своего вида единственно возможным истинным видом сострадания в этом холодном мире. Ей же хотелось чего-то более беспристрастного – некой высшей справедливости, которая отомстила бы за всех беспомощных и страдающих невинных созданий. Трепеща от переизбытка чувств, она протянула руку к корове, но та осторожно отошла.

После ужина Гай устроился в постели, обложился подушками и вновь погрузился в чтение. Гарриет, разморенная горным воздухом, положила голову ему на плечо и наслаждалась его близостью и теплом. Оторвавшись от книги, он сказал:

– Ты в последнее время совсем не видишься с Беллой. И с Кларенсом. У тебя так мало друзей в Бухаресте. Разве тебе не нужно больше общения?

– Когда ты рядом – нет, – ответила она. – Правда, это бывает редко.

– Более чем достаточно, иначе ты бы от меня устала.

Она подняла взгляд, поняла, что он не шутит, и улыбнулась, покачав головой, но он уже не смотрел на нее. Она закрыла глаза и заснула.

Когда в воскресенье они спустились к завтраку и увидели за одним из столиков Добсона, Гай воскликнул:

– Вот это да!

Гарриет знала, что он был бы точно так же рад увидеть любого знакомого, даже если бы это оказался кто-то куда неприятнее Добсона, который, в свою очередь, был явно счастлив их встрече. Оказалось, что он приехал накануне ночью, чтобы «подышать воздухом», и собирался пробыть в Предяле всего один день. Он пригласил их прогуляться после завтрака.

Гарриет предоставила Гаю извиняться и отказываться, но предложение оказалось для него слишком соблазнительным. Он не только был польщен вниманием – он не мог не воспользоваться появлением нового собеседника.

Когда они вышли из гостиницы, Добсон предложил пройтись до русской церкви, находящейся в паре миль от них.

– Возможно, мы услышим там что-нибудь интересное, – сказал он. – В прошлый раз мне невероятно повезло: пели кондак[72] в память усопших.

Добсон говорил с таким восторгом, что Гай помедлил всего секунду перед тем, как согласиться. Он глянул на Гарриет, надеясь, что она придет на выручку, но она, уязвленная, заявила, что это прекрасная идея.

Они вышли из деревни по крутой дороге, окруженной маленькими виллами. Дорога была пыльной, а галька скользила под ногами. Над ними склонились, словно зонтики, старые каштаны; их рыжие и красные листья отбрасывали цветные тени. Земля под ногами была усеяна раздавленными орехами и палой листвой. В одном из садов высилась гигантская рябина, позолоченная россыпью ягод. Многие виллы были заколочены, их сады заросли, словно этим летом в них никто не приезжал.

Дорога становилась всё уже, дома остались позади; они вышли на плато, которое простиралось вдаль до самых холмов. Они тихо шагали по низкой сероватой траве, испещренной колокольчиками и ворсянками.

Добсон вел приятную, легкую беседу. Гарриет успокоила их встреча. Разумеется, будучи дипломатом и обладая соответствующей защитой, Добсон мог жить более вольготно, но вряд ли бы он уехал из Бухареста перед лицом грядущей опасности. Они уже два дня как покинули напряженную столичную жизнь, и Гарриет начинала чувствовать себя как пациент, которому впервые после операции разрешили сесть. Гай спросил, что произошло в Бухаресте после их отъезда.

– В пятницу, как вы, возможно, знаете, была годовщина смерти Кэлинеску, – ответил Добсон. – Гвардисты весь день маршировали по городу.

Они вышли к долине, в которой среди деревьев виднелись золотые купола русской церкви. Добсон резко сменил тему:

– Этот монастырь основала русская княгиня, игуменья, которая приехала сюда после революции со своими монашками. Королева Мария подарила им землю. Они собрали вокруг себя группу беженцев; многие из них живы до сих пор. Об этой диаспоре рассказывают какие-то мрачные истории: интриги, убийства, всё в этом духе. Какой бы роман мог из этого выйти!

Ранее Принглы видели в Добсоне только приятного собеседника, который одинаково благодушно вел светские беседы и разбирался с приказами об их высылке из страны. Теперь же он, очевидно, ощущал, что от него ждут большего, и они испытали на себе всю силу его обаяния, которое оказалось весьма мощным.

Наблюдая, как он шагает впереди нее, – полная ссутуленная спина, покатые плечи, вздымающиеся и опадающие при каждом неуверенном шаге, – Гарриет гадала, почему ей когда-то показалось, что Добсона будет непросто узнать поближе. Что может быть легче? Ей показалось, что сейчас самое время походатайствовать за Сашу, но она всё же смолчала – сама не зная почему.

Фокси Леверетту она доверяла инстинктивно. Каким бы легкомысленным он ни был, всё же он казался прирожденным либералом. Добсон же, при всей своей сердечности, был от нее закрыт. Что, если дипломатический кодекс заставит его выдать мальчика? Не будучи уверенной, что он не способен на такое, Гарриет решила молчать и боялась только, что Гай сам заговорит о Саше. Однако Гай никак не упомянул мальчика и, возможно, даже не вспомнил о нем.

Они спускались в долину, где было тепло, сыро, а высокая трава стояла вся в росе. Добсон привел их в тенистый яблоневый сад, тишину которого нарушало только жужжание ос и потрескивание ветвей, склонившихся под тяжестью спелых плодов. Они шагали по гниющим яблокам.

За садом простиралось поле, по которому бежала речка с низкими берегами. Церковь была окружена серебристыми березами, листья которых пожелтели, напоминая шелковые деревья[73]. Гарриет казалось, что не только церковь, но и всё вокруг: блестящая река и березы, окружавшие постройки рыже-золотистым туманом, – выглядело как Россия. Это место нельзя было назвать пугающим, но оно определенно было странным. «Далекий край», – подумала она, хотя и сама не знала, от чего он был далек. В этой стране, где бы они ни находились, они были вдали от дома.

Перейдя по мосту, они вышли на тропинку, ведущую к монастырю. Церковь и каменные флигели были окружены деревянными развалюхами, в которых жили миряне. К церкви шли четыре женщины, одетые в черное, с черными платками на головах. Они шли на некотором отдалении друг от друга. Первая женщина, худенькая и пожилая, с интересом уставилась на гостей. На ее смуглом, морщинистом, беззубом лице со следами страданий было написано заискивающее любопытство. Она кивнула им и зашла в церковь.

Гай остановился и нахмурился. Ему, очевидно, было неловко, но Добсон, не задерживаясь, прошел в тяжелые деревянные двери.

– Пойдем, дорогой, заглянем внутрь, – сказала Гарриет и повела его вслед за Добсоном. Однако ей удалось лишь мельком увидеть интерьер, освещенный свечами, и священника с поднятыми руками, который делал пассы над двумя монашками, распростертыми перед ним на полу, подобно облаченным в черное куколкам. Гай ахнул и стремительно вышел, грохнув дверью. Старушки вздрогнули, священник поднял взгляд; даже монашки на полу зашевелились.

Потрясенная Гарриет выбежала вслед за мужем. Прежде чем она успела его упрекнуть, он напустился на нее:

– Как ты могла зайти в это жуткое место, к этим шарлатанам?

Несколько минут спустя Добсон вышел с непринужденным видом, словно ничего не произошло, однако на обратном пути он был менее разговорчив.

Гарриет шагала молча, понимая, что сейчас Гай своим поведением мог настроить против себя всю власть Британской миссии. Гай тоже молчал – возможно, всё еще переживая увиденное в церкви.

На обратном пути они прошли через запущенный квартал с давно не стриженной травой; его обветшалые шале в объявлениях гордо именовались «пансионами» и «частными санаториями». Дорога пересекала мелкую прозрачную речушку, на дне которой лежали ржавые консервные банки и старые матрасы. Гарриет остановилась на мосту, и Добсон, возможно осознавая испытываемую ею неловкость, оперся на перила рядом с ней.

– Если бы вы были знатной дамой восемнадцатого века – к примеру, леди Эстер Стэнхоуп[74], – то сейчас стояли бы на границе между австрийской и турецкой империями.

Услышав такое сравнение, Гарриет слегка порозовела, и Добсон одобряюще ей улыбнулся.

За обедом он сел за их столик, а после чая пригласил прокатиться с ним в Синаю.

Когда он вывел свой автомобиль из гаража при гостинице, им оказался «Дион-Бутон» Фокси Леверетта. Это был автомобиль цвета кларета, с золотистыми деталями и маленьким квадратным капотом. Корпус его раскрывался, словно тюльпан, демонстрируя кожаную обивку всё того же цвета кларета. Медные фары и большой клаксон были отполированы до блеска. Добсон оглядел автомобиль с довольной улыбкой.

– Думаю, доедет. Он в отличной форме.

По пути в Синаю он был всё так же разговорчив. Указывая в сторону светлых безлесных холмов, он сказал:

– Видали ли вы когда-нибудь такие злобные холмы? Кажется, они что-то замышляют, правда? Они пользуются дурной славой у местных крестьян. Мы с Фокси приезжали сюда прошлой зимой, чтобы покататься на лыжах, и решили опробовать их. Когда мы сообщили об этом нашей кухарке, Илеане, она рухнула на колени и заголосила: нет, господа, что вы, туда никто не ходит, там дурная земля! Фокси велел ей подняться и не валять дурака, но она всё заливалась слезами, пока собирала нам бутерброды, а на прощание поцеловала нам руки, думая, что никогда нас уже не увидит. Как бы то ни было, мы приехали туда и очень долго карабкались наверх: холмы куда выше, чем кажется. Снег был восхитительный. Когда мы взобрались, Фокси сказал: с чего, мол, говорят, что сюда никто не ходит, вот же собачьи следы. И тут мы всё поняли. Мы нацепили лыжи и скатились по склону быстрее, чем когда-либо в жизни. Когда мы вернулись, Илеана уже собрала всех окрестных кухарок, и они устроили по нам тризну. Увидев нас, они визжали как резаные. Решили, что перед ними привидения.

Рассказывая это, Добсон всё прибавлял скорость, после чего с гордостью указал на табло:

– Сорок делает, – сказал он.

Автомобиль дрожал от напряжения.

Теперь разговор вращался исключительно вокруг Фокси: как он убил медведя в Западных Карпатах, как охотился на уток в дельте Дуная, как настрелял целую сумку белых куропаток.

– Ненавижу охоту! – взорвалась Гарриет.

– Я тоже, – дружелюбно согласился Добсон, – но хорошо, когда в кладовой есть птица. Есть что поклевать, когда возвращаешься ночью.

Они проехали мимо телеги, набитой крестьянами, которые тыкали пальцами в их автомобиль. Мужчины хохотали, женщины хихикали, прикрываясь ладошкой.

Смеясь вместе с ними, Добсон сказал:

– Как бы это всё понравилось Фокси!

Панегирик покойному продолжался – охотнику, женолюбу и главному балагуру миссии.

– Лучший парень в мире! Мы вместе снимали квартиру на бульваре Кароля.

Добсон рассказал, как Фокси стрелял дома из револьвера, используя в качестве мишени часы эпохи Людовика XIV. Как-то ночью он выстрелил в потолок и засадил пулю в постель домовладельца, который сказал:

– Если бы это был любой другой человек, господин Леверетт, я бы сказал ему: это уже чересчур.

По обочинам располагались открытые кафе. Всё это выглядело весьма по-городскому, но стоило им свернуть с главной дороги, как они оказались на каменистой пустоши, поросшей мхом и украшенной несколькими карликовыми кустами можжевельника. В долинах между холмами бездвижно лежали темные озерца.

Добсон остановил автомобиль, и они пошли по дорожке между камнями. Ближе к озерам росла трава, на которой паслись несколько худых коров. Указав на них, Гай сообщил:

– Гарриет утверждает, будто любит этих животных.

Добсон непринужденно рассмеялся:

– Возможно, она также не против полакомиться ими.

Гарриет опустила взгляд, стыдясь своей слабости. Гай приобнял ее за плечи и стал поддразнивать:

– Ну же, расскажи нам, почему ты их любишь?

Раздосадованная тем, что он принялся допрашивать ее в присутствии Добсона, она с вызовом ответила:

– Потому что они невинны.

– А мы виновны?

Она пожала плечами.

– А разве нет? Мы – животные в обличье человека, которые кормятся за счет своей человечности.

Он сжал ее плечо.

– Вина – это болезнь сознания, – сказал он. – Ее внушают нам власти предержащие. Они хотят обратить природу человека против него самого. Это позволяет меньшинству повелевать большинством.

Добсон вежливо улыбнулся, очевидно не вникая в разговор супругов, но Гарриет подозревала, что на самом деле он внимательно слушает Гая, и не стала продолжать эту беседу.

В сумерках они добрались до Синаи.

– Перекусим, прежде чем попытать удачу, – сказал Добсон, подразумевая, что Принглов не меньше его воодушевляет перспектива спустить деньги в казино.

Попытка сделать казино роскошным провалилась из-за присущей балканцам апатичности и суровости нависающих над ним скал. После заката воздух становился ледяным. Желтоватый свет ламп, освещавший сады, не в силах был развеять осеннюю мглу. Дорожки поблескивали от сырости.

Вестибюль пустовал. Та немногая жизнь, что еще теплилась здесь, была сосредоточена в главном зале, где использовали всего один стол. Игроки сосредоточенно молчали, освещенные низко подвешенными зелеными абажурами. Вокруг них держался полумрак.

Добсон занял свободное место. Гай встал позади него, наблюдая за игрой, в то время как Гарриет на цыпочках подошла к концу стола, где остановилась и принялась разглядывать лица, напряженно уставившиеся на рулетку. Какая странная коллекция, подумалось ей: игроки казались не более чем причудливыми выростами на своих стульях, наподобие диковинных грибов. У одного из мужчин, с неестественно широкими плечами, но при этом такого низкорослого, что он еле виднелся из-за стола, было широкое, бесформенное лицо, нездорово поблескивающее, подобно молочному желе. Рядом с ним сидела древняя старуха, иссохшая до состояния скелета, обморочно распялившая рот, словно уже умерла, не дождавшись помощи. Еще у одного мужчины была огромная голова, как будто он страдал от гигантизма. Повсюду виднелись лица, которые нельзя было назвать ни старыми, ни молодыми, но на всех была различима призрачная печать законсервированного упадка.

Гарриет казалось, что в этой комнате без окон, с искусственным освещением и днем и ночью, побледневшие от недостатка солнца люди существовали отдельно от всего внешнего мира; они ничего не знали о войнах, сменах правительства и угрозах вторжения; подобно закуклившимся насекомым, они не знали даже, что этот внешний мир вообще существует. Они не узнали бы и о приходе Судного дня. Для них все чудеса жизни сводились к маленькому шарику, катавшемуся в деревянной миске.

Шарик упал в канавку. По собравшимся пронеслось легкое трепетание, подобное вздоху. До этого момента игроки были так неподвижны, что Гарриет тоже стала ощущать: какие бы беды ни творились снаружи, здесь это не имело никакого значения.

Крупье лопаткой отодвинул фишки. Никто не улыбался и никак не выказывал своего беспокойства или удовольствия, но, когда один из игроков, делая ставку, случайно задел фишку соседа, между ними тут же вспыхнула свара, короткая и бурная, напоминавшая ссору сумасшедших.

Шарик вновь понесся по кругу. Гарриет подошла еще ближе, и сидевший перед ней мужчина оглянулся, недовольный ее близостью. Она на цыпочках отошла.

Дойдя до противоположного конца стола, она поглядела на Добсона и увидела, что Гая рядом с ним нет. Он нашел себе собеседников в темной пустоте, простиравшейся за пределами стола. Подойдя поближе, она увидела рядом с ним Инчкейпа и Пинкроуза. Гай, как обычно, был полон воодушевления, но говорил вполголоса, а Инчкейп слушал его, склонив голову, засунув руки в карманы и покачиваясь на каблуках. Пинкроуз стоял в шаге от них и наблюдал за Гаем с таким видом, что Гарриет стало ясно: концерт Гизекинга будет забыт еще не скоро. Инчкейп поднял взгляд.

– Так вот вы где! – воскликнул он. – Пойдемте выпьем.

Он двинулся прочь и спросил Гарриет, когда она поравнялась с ним:

– Вы хорошо отдохнули?

– Очень хорошо. А вы?

– Не будем об этом. – Он понизил голос. – Я всегда не выносил этого старикана.

– Так зачем вы пригласили его в Румынию?

– А кто бы еще приехал в такое время? Какое впечатление он на вас произвел?

– Сложно сказать. – Гарриет ушла от ответа, вместо этого задав встречный вопрос: – Почему, интересно, он с таким подозрением относится к бедному Гаю?

Инчкейп раздраженно фыркнул:

– Он бы и Агнца Божьего заподозрил во всех грехах!

Когда они пришли в просторный, мрачный и скупо обставленный бар, где не было никого, кроме бармена, Инчкейп сообщил, что проиграл пять тысяч леев.

– Это был мой предел, – сообщил он. – А вот Пинкроуз! Мне не удалось уговорить этого старого скрягу расстаться ни с одним леем.

Он повернулся к Пинкроузу:

– Старый вы скряга, так?

Он толкнул его в плечо и повторил: «Так?» – с выражением насмешливого отвращения на лице, словно говорил с женой, которой стыдился.

Пинкроуз сидел, плотно сжав колени, плотно составив ступни и аккуратно сложив бледные ручки на животе. Подтрунивание Инчкейпа он, очевидно, воспринял как выражение приязни – и, возможно, справедливо.

В баре было холодно. Окна весь день простояли открытыми, и через них в помещение проникал сырой ледяной воздух. Пинкроуз начал ерзать. Он с несчастным видом поправил свои шарфы, но не успел ничего сказать, поскольку к ним подошел официант.

– Я полагаю, нам надо выпить горячей țuică, – с покровительственным видом объявил Инчкейп. – Отметим наступление зимы. Лично я люблю спячку. Планирую следующие шесть месяцев посвятить Генри Джеймсу.

Țuică подали в маленьких чайничках. Ее подогрели с сахаром и горошинами черного перца, и напиток утратил свою насыщенность и стал обманчиво мягким. Когда один из чайников поставили перед Пинкроузом, тот нахмурился и отодвинулся:

– Нет-нет, я, пожалуй, пас.

– Пейте же, – сказал Инчкейп с таким раздражением, что Пинкроуз налил себе немного в чашку и отпил.

– Мм! – воскликнул он. – Действительно, приятно согревает.

Подошел Добсон и уселся за их столик.

– Ну что, вам повезло? – спросил его Гай.

– Ничуть, – бодро ответил он. – Но в этой игре нельзя ожидать выигрыша. Надо играть ради удовольствия. Господи!

Он вытянул ноги и промокнул лысину шелковым платком.

– Как же не хватает нормальной жизни! Я уже не так молод, но был бы счастлив сейчас закрыть глаза и очутиться на балу дебютанток в «Дорчестере» или «Клэридже». – Он улыбнулся присутствующим, очевидно не сомневаясь, что они тоже были бы счастливы подобному времяпрепровождению, после чего аккуратно сложил платок и убрал его в карман. – А пока что назавтра мне предстоит вернуться к своему плугу.

Он повернулся к Пинкроузу и дружелюбно спросил:

– Вы надолго у нас?

Тот замигал, словно ему задали чрезмерно личный вопрос.

– Не могу знать.

– Он уже скоро уедет, – вмешался Инчкейп, широко улыбнулся Пинкроузу и повторил, словно говорил с глухим: – Я сказал, что вы уже скоро уедете домой.

– Господи помилуй, я ведь только что приехал! – ответил Пинкроуз. – Мне специально организовывали воздушный коридор, и, по-видимому, на обратном пути придется устроить то же самое.

– И кто же это, по-вашему, устроит? – поинтересовался Инчкейп.

Проигнорировав этот вопрос, Пинкроуз продолжал:

– Кстати, что с моей лекцией? Разве не пора назначить дату?

– Лекцию придется отменить.

– Отменить лекцию? Инчкейп, вы это серьезно? Я планирую осветить развитие нашей поэзии от Чосера до Теннисона. Центральный офис полагает, что это окажет значительное влияние на политику Румынии.

Инчкейп хохотнул сквозь сжатые зубы.

– Дорогой друг, на политику Румынии не оказал бы ни малейшего влияния и визит самого Чосера. Если бы к нам приехал Байрон или сам Оскар Уйальд, им и то не удалось бы собрать публику на лекцию об английской литературе.

– Что же, вы предлагаете, чтобы я просто взял и вернулся домой? Я же буду выглядеть настоящим дураком! Что скажут мои коллеги?

– Скажите им, что приехали слишком поздно. Надо было ехать полгода назад.

– Полгода назад меня не приглашали.

Губы Пинкроуза задрожали. На мгновение показалось, что он сейчас расплачется, но вдруг он улыбнулся:

– А, вы же пытаетесь, как это говорится, надуть меня, так? Это такой розыгрыш?

Он оглядел собравшихся, но никто даже не попытался ему ответить.

Гарриет волновало другое:

– Если на лекцию к профессору никто не придет, кто же будет ходить на занятия к Гаю?

– Это другое. Студенты молоды, лояльны, не имеют обязательств и жаждут знаний… Главное – сохранить хорошую мину. Кафедру надо открыть.

– И что же, Гай будет работать там один?

– Ну, если будет много студентов, я могу провести для них семинар.

Последовала долгая пауза. Гарриет чувствовала, что ей надо сказать что-нибудь еще, но теплый и сладкий напиток уже начал оказывать свое успокаивающее действие. Что с того, что этот мир не идеален? Возможно, счастье еще ожидает их впереди.

Добсон зевнул и сказал, что планирует ненадолго съездить в Софию, чтобы отдохнуть:

– Мне хочется послушать оперу.

Гай повернулся к Гарриет.

– Почему бы тебе не поехать с ним?

Зыбкое счастье Гарриет тут же ускользнуло. В течение нескольких мгновений она была слишком растеряна, чтобы ответить, после чего запротестовала:

– Дорогой, что за глупости! С чего ты взял, будто Добби захочет ехать со мной в Софию?

Добсон сел прямее и заверил ее, что был бы очень рад.

– Разумеется, – подтвердил Гай, который и не сомневался в этом, после чего пояснил Добсону: – Происходящее начинает действовать ей на нервы.

– Никогда бы не подумал.

Добсон улыбнулся, как будто Гай сказал какую-то нелепость, и Гарриет решила, что так оно и есть. Особенно ее задело то, что она четко заявила, что никуда не поедет без Гая, и всё же этот вопрос возник снова.

Пинкроуз успел прикончить свой чайничек țuică и теперь клевал носом. Вдруг он вздрогнул и объявил:

– Мне надо вернуться в гостиницу. Я привык ложиться рано.

– Да, конечно. – Инчкейп встал. – По кроватям. Куда еще пойти в этом варварском уголке Европы?

На улице дул зимний ветер. Добсон, узнав, что Инчкейп и Пинкроуз тоже возвращаются в Бухарест завтра утром, предложил их подвезти. Инчкейп хотел уже было согласиться, но Пинкроуз, увидев автомобиль, протестующе затряс головой.

– О нет, господи, только не это! Я не могу ездить в открытых автомобилях!

– Пойдемте уже, старый вы ретроград!

Инчкейп, безмерно раздраженный, так подтолкнул Пинкроуза, что тот чуть ли не покатился в сторону их гостиницы.

По дороге обратно в Предял было очень холодно. Гарриет пребывала в унынии, размышляя о том, что в некоторых отношениях Гай совершенно невыносим. Когда они вернулись к себе в комнату, он, заметив ее отстраненность, приобнял ее и сказал:

– Не беспокойся. Всё будет хорошо.

– Я не беспокоюсь, – холодно ответила она.

– Ты же не жалеешь, что приехала со мной в Румынию?

Она покачала головой и высвободилась из его объятий.

– Ты жалеешь, что вышла за меня замуж?

– Иногда жалею, – ответила Гарриет.

Очевидно, Гай ожидал услышать уверения в обратном, поскольку выглядел очень расстроенным.

– Ты считаешь, что тебе нужен был другой человек? – спросил он.

– Возможно.

– Кто? Кларенс?

– Господи, нет же. Нет, никто из моих знакомых. Возможно, я и не встречу такого человека.

– Ты хочешь сказать, что больше не любишь меня? – мрачно спросил Гай.

– Этого я вовсе не имела в виду, но мне не кажется, что ты так уж нуждаешься в любви. Тебе нужно пространство для других людей и занятий.

– Но мне надо работать, – запротестовал он. – Видеть людей, общаться. Ты ведь тоже общаешься…

– Да, здесь много компромиссов. Ты не против того, чтобы я проводила время с другими людьми: с тем же Кларенсом, например, или с Сашей. Это дает тебе свободу, и ты знаешь, что здесь нет никакой опасности. Ты слишком хороший.

Он огорченно уставился на нее. По его виду было ясно, что этот разговор для него слишком сложен, и Гарриет поняла, что они спорят, находясь на разных уровнях. Он был практичен, она – эмоциональна. Ей хотелось обвинить его в эгоизме, указать на то, что его желание объять весь мир – это, по сути, проявление неверности и самолюбования. Но он даже не понял бы, о чем речь.

– Ты никогда не говорила раньше, что чем-то недовольна.

– В самом деле? – рассмеялась она. – Правда – это роскошь. Ее можно позволить себе лишь изредка.

Гай рассмеялся в ответ, тут же повеселев. Радостно и фальшиво напевая себе что-то под нос, он принялся готовиться ко сну.

Добсон уехал до того, как Принглы спустились к завтраку. Вчерашний холод оказался предвестником перемены погоды. Небо потемнело от туч. Между горными пиками стелился туман, напоминавший вату. Окружающий мир выглядел унылым и мокрым.

Гостиница в плохую погоду стала выглядеть совсем мрачно. Утром включили центральное отопление, но пока что это привело лишь к тому, что в воздухе запахло маслом и ржавчиной. Голые деревянные стулья и бамбуковые столики в главном зале были влажными. Вокруг были расставлены вазы с камышом, от которого пахло пылью.

С неба сыпал мелкий дождь. В Бухаресте никто не предполагал, что может пойти дождь, и Принглы не были к этому готовы.

– Ты сегодня вряд ли пойдешь гулять, – сказал Гай и уселся за свои книги.

Гарриет пожалела, что они не поехали обратно с Добсоном. Хотя предстоящее возвращение казалось ей похожим на падение в бурлящий котел, ей всё же не хватало столичного тепла и развлечений. Кроме того, она переживала за Сашу.

Видя, как Гай с удовольствием готовится к лекциям, на которые, возможно, не придет ни одного студента, Гарриет задумалась, где же начинается и заканчивается для него реальность. Нечто правдоподобное могло легко обмануть его, он мог поверить тому, кто искренне заблуждался, и искренне восхититься чем-то второразрядным – и всё это, разумеется, из наилучших побуждений. Но были ли эти побуждения и вправду наилучшими?

Раньше она возмущалась, когда его критиковали, а теперь понимала, что готова критиковать его сама. Что самое удивительное, теперь ей бывало скучно в его обществе.

И всё же, глядя на то, как он сидит за книгами, не подозревая ни о ее критике, ни о скуке, великодушный и бесконечно добрый, Гарриет была тронута. Размышляя о том, что брак – это бесконечный процесс сближения и отдаления, она подумала, что в брак вступают, не подозревая ни о чем подобном, и так же незаметно оказываются заперты в нем.

23

Когда они добрались до Бухареста, там тоже было сыро. Тепло ушло, улицы выглядели уныло. Многоквартирные дома, в солнечную погоду сиявшие отраженным светом, покрылись пятнами и приобрели мертвенно-бледный оттенок. Это был один из тех дней, которые казались угрозой меркнущему лету. Таким был и тот день, когда хоронили Кэлинеску.

Как только они вошли в квартиру, то сразу услышали, как Саша играет на губной гармошке: «Мы на линии Зигфрида повесим сушиться белье»[75]. Гарриет ощутила, как вновь окунается в прежние тревоги. Помимо облегчения при звуках гармошки она испытала раздражение. Эта мелодия словно символизировала Сашино безоговорочное принятие их защиты. Она вошла, собираясь укорить его за напрасную трату времени, но он был так рад их возвращению, что ее досаду как рукой сняло.

Дорогой мальчик [писал Якимов из пансиона де Серальо],

тут полагают, что я шпион или что-то в этом духе, и собираются с позором изгнать меня. Куда же мне теперь податься? Слышал, что Бухарест полон нацистов, и они тратят леи направо и налево. Если кто-нибудь из них предложит купить «Испано-Сюизу», сразу продавайте.

Не забывайте вашего бедного отчаявшегося Яки.

Зазвонил телефон. Кларенс деловито сообщил, что очень рад их возвращению, так как хотел бы заглянуть к ним в гости.

– Конечно, приходите, – ответила Гарриет, радуясь любому поводу отвлечься от безрадостного возвращения.

Когда Кларенс вошел в квартиру, было видно, что у него есть важные новости. Подняв взгляд, он нахмурился, а как только ему налили выпить, отрывисто сообщил:

– Я пришел попрощаться.

– Вы уже уезжаете? – спросил пораженный Гай.

– Ночным поездом. Еду в Анкару.

Принглы расстроились, особенно Гай: что бы он ни думал, было очевидно, что их круг становится всё уже.

– Почему именно Анкара? – спросила Гарриет.

– Мне надо встретиться с представителем Британского совета. Поговаривают, что меня могут отправить в Сринагар[76].

– Это же прекрасно! Вы уже однажды чуть не уехали в Кашмир.

– На этот раз я, возможно, доберусь туда. Но может статься, что меня отправят в Египет.

– Где вы встретитесь с Брендой?

Ничего не ответив, Кларенс хмыкнул и развалился в кресле.

– Бедняжка Бренда! – сказал он. – Что она во мне нашла?

– Возможно, ей казалось, что вы в ней нуждаетесь.

Кларенс пожал плечами.

– Кто знает, в чем я нуждаюсь? – протянул он.

Казалось, он сам понимал, что напрашивается на насмешки со стороны Гарриет, но почему-то был готов к ним. Видя это, она осторожно сказала:

– Что ж, если вы едете в Кашмир, вам остается только позавидовать.

Кларенс медленно поднял веки и наградил ее долгим взглядом, после чего опустил взгляд и отстраненно, размеренно сообщил:

– Софи едет со мной.

От неожиданности Гарриет вымолвила: «Господь всемогущий!» – и Кларенс удовлетворенно улыбнулся.

– Это же прекрасно! – воскликнул Гай, вскочил и подлил всем, чтобы они могли сдвинуть бокалы. – Вы, конечно же, поженитесь?

Улыбка Кларенса угасла. Он снова пожал плечами.

– Наверное. Она этого хочет.

Он украдкой бросил на Гарриет укоризненный взгляд. Он поступает так, чтобы наказать себя, подумала она. Гай бурно поздравлял друга.

– Для Софи это наилучший исход, – сказал он. – Она неплохая девушка. Здесь у нее не было никаких шансов: одинокая, сирота, наполовину еврейка, чужая повсюду. Отъезд для нее всё переменит. Вот увидите, она будет отличной женой.

Гарриет вовсе не была в этом уверена – как, судя по всему, и Кларенс. Он никак не отреагировал на ликование Гая и, когда тот продолжил перечислять добродетели Софи, мрачно пробубнил:

– Мне всегда хотелось помочь кому-нибудь. Возможно, я смогу помочь ей.

– Вы можете изменить ее жизнь, – уверил его Гай.

Кларенс повернулся к Гарриет с выражением мучительной мольбы на лице, словно она еще могла смягчиться и спасти его. Но это, разумеется, было невозможно. Только не она. Он резко отвернулся, опустошил стакан, выпрямился и сказал:

– Перед отъездом мне надо будет вернуть те рубашки на польский склад.

– Вы имеете в виду рубашки, которые отдали Гаю?

– Вы же знаете, что я их не отдавал. Они никогда не были моими. Я одолжил их вам. Теперь их надо вернуть.

– Но ведь склад закрыт. Вы продали все вещи румынской армии.

– По этому поводу всё еще ведутся переговоры. Такие сделки сразу не заключаются. Я оставляю всё агенту. Существует опись, и все вещи должны быть на месте. Там были еще фуфайки и шапка-балаклава.

– Совершенно нелепая шапка!

От возмущения Гарриет стало смешно.

– Разумеется, мы всё вернем, – сказал Гай с таким видом, словно это была самая естественная просьба на свете. Он взглянул на Гарриет, поскольку только она имела представление о том, где хранятся его вещи.

Она тут же встала, отправилась в спальню и принялась рыться в ящиках. Фуфайки отдали в прачечную. Шапку Гай давно потерял. Она вернулась в гостиную с тремя рубашками в руках.

– Всё, что осталось, – сказала она.

С выражением мрачного удовлетворения на лице Кларенс поднялся, чтобы забрать их, но Гарриет выскочила на балкон и швырнула их через перила.

– Если хотите, можете забрать их, – заявила она.

Кларенс поспешил на балкон и увидел, как рубашки приземляются на мокрую серую мостовую.

– Ну знаете ли!

Он с возмущением наблюдал, как нищие набросились на эту добычу. Рубашки вмиг исчезли.

Кларенс повернулся к Гаю в поисках поддержки.

– Дорогая, что же ты наделала! – сказал Гай, очевидно не веря, что способен хоть как-то приструнить Гарриет.

Не обращая на них обоих внимания, она помахала нищим, которые задрали головы к небу. Кларенс с оскорбленным видом вернулся в комнату, рухнул в кресло и сунул руки в карманы.

– Как вы могли?

Мрачно помолчав, он вытащил из кармана маленькую книжицу:

– И это в тот день, когда я принес вам то, о чем вы просили!

Гарриет, распаленная собственной решительностью, выхватила книжицу у него из рук и перелистала ее. На глаза попалась Сашина фотография.

– Это паспорт?

– Да, для вашего юного друга.

– Кларенс!

Гарриет протянула ему руки, и он улыбнулся с видом человека, который полностью заслужил все похвалы. Неловко встав, он объяснил:

– Это венгерский паспорт на имя Габора. Большинство иностранцев стоят на учете в префектуре, но здесь столько венгров, что за всеми не уследишь. Мы вклеили туда визы в Турцию, Болгарию и Грецию. Когда придет время, ему понадобится только выездная виза.

Понимая, что паспорт – это одновременно и прощальный подарок, и своего рода оливковая ветвь, она тепло обняла Кларенса. Он тут же ответил на ее объятие и слишком долго держал ее, спрашивая:

– Вы не забудете меня?

– Никогда, никогда!

Ей не хотелось говорить серьезно.

– Нам будет вас недоставать, – сказал Гай.

– Скоро здесь никого не останется, – прибавила Гарриет.

Кларенс взял свой шарф, готовясь уходить.

– Но мы еще не прощаемся, – заявил Гай, не желая отпускать его. – Мы проводим вас на поезд.

– Нет. Ненавижу проводы. Я бы предпочел попрощаться сейчас.

Кларенс говорил очень решительно, и Гарриет поняла, что он не хочет, чтобы его видели в плену у Софи. Впрочем, ей и самой не хотелось этого видеть.

– Что будет с вашей квартирой? – спросила она.

– На следующей неделе въезжает новый жилец – немецкий консульский чиновник. Я рад, что он согласился оставить Эржи, мою кухарку, и ее семью. Не знаю, куда бы они отправились в противном случае, бедняги.

Они вышли вместе с ним на лестничную площадку.

– Мы еще встретимся, – сказал Гай.

– Если вам придется уезжать отсюда, почему бы не поехать в Кашмир? Мы найдем вам работу.

Кларенс пожал Гаю руку и нервно чмокнул Гарриет. Она поняла, что он не вполне трезв. Глаза его увлажнились. Не дожидаясь лифта, он отшатнулся и помчался вниз по лестнице.

24

Погода не торопилась налаживаться. Небо оставалось облачным, сумерки наступали рано, а воздух по-прежнему был холодным.

Новый семестр должен был начаться в начале октября. Гаю ничего не сообщили об открытии его кафедры, но он готовился к занятиям. Через пару дней после отъезда Кларенса он решил наведаться в университет.

Этот визит должен был стать своего рода рекогносцировкой. Гай мог встретить там декана или одного из профессоров или же увидеть кого-нибудь из студентов, болтавшихся, как обычно, в общих залах. В любом случае там наверняка был кто-нибудь, кто бы рассказал ему, что происходит.

Гарриет эта вылазка на запретную территорию казалась сомнительным предприятием, но Гая было не переубедить. Для него сотрудники университета были друзьями. Он всегда пользовался там всеобщей любовью, ему все шли навстречу, и теперь он был уверен, что его встретят с распростертыми объятиями. Все сомнения должны были быть развеяны. Поняв, что Гай твердо намерен пойти, Гарриет сказала, что проводит его, а потом подождет в парке Чишмиджиу. Когда они расстались у ворот парка, она пошла по главной дорожке, надеясь скоротать время в кафе.

Там было почти безлюдно. Посеребрившая небо дымка придавала солнечному свету призрачную мягкость. Горы вдали казались прозрачными мазками на горизонте.

На клумбах остались одни лишь увядшие стебли. Мокрые лепестки георгинов и хризантем устилали дорожки. На длинных ветвях розовых кустов, почти утративших листья, осталось несколько бесцветных розочек, слишком мелких, чтобы угадать их сорт.

Голубятни опустели. Откуда-то издалека доносились заунывные крики белых павлинов.

Листья осыпались на траву и липли к мокрому асфальту, но на берегу озера деревья всё еще стояли в полном облачении. Они нависали над водой, напоминая сытых и сонных хищных птиц.

Кафе было закрыто. Она подошла к мостику, откуда был виден пирс; стулья и столы были спрятаны под брезентом и привязаны к ограждениям, чтобы их не разбросало порывами зимнего ветра. Гарриет вдруг взгрустнулось: кругом происходили перемены, но они с Гаем уже не были их частью. Где они будут, когда кафе откроется снова?

По свинцовой воде то тут, то там пробегала серебристая рябь и плыли караваны уток. За ее спиной журчала вода, словно где-то прорвало трубу.

Услышав шаги, она повернулась и оказалась лицом к лицу с мужем Беллы Никко. При виде нее он был ошарашен.

– Никко, как я рада вас видеть! – воскликнула она. – Когда вы вернулись?

– Гарри-отт! – воскликнул он, очевидно радуясь тому, что его английские друзья вопреки всему остаются друзьями. Черные глаза его сияли, а зубы поблескивали из-под смоляных усов. – Когда мы вернулись в город, то решили, что вы уже уехали, но я очень рад видеть вас!

– Да, Гай даже полагает, что его кафедра должна открыться. Что вы об этом думаете?

– Кто знает?

Видя, что он уходит от ответа, Гарриет сменила тему:

– Как поживает Белла?

– Очень хорошо. Она хорошо отдохнула. Но лето выдалось для нее тяжелым. Обычно мы всё время проводим в горах. Бедная моя Белла! Она страдает оттого, что я часто уезжаю. Мне дают небольшой отпуск, а потом вызывают снова, и она плачет. С каждым месяцем всё тяжелее. Наши замечательные союзники, – он скорчил гримасу, – требуют, чтобы офицеры всегда были наготове. К чему, я вас спрашиваю? А вы – куда вы идете?

Выяснив, что он направляется к задним воротам парка, Гарриет сказала, что проводит его, чтобы скоротать время.

Пока они переходили мост, в небе засияло белое пятно – там, где за облаками скрывалось солнце. Озеро стало серебряным. Неподвижный сырой воздух гасил уличный шум, так что казалось, что они входят в звукоизолированное помещение.

За мостом начиналась липовая аллея. Под пламенеющими деревьями прогуливались два немецких офицера; полы их плащей развевались, каблуки кованых сапог цокали по дорожке. Казалось, что им неимоверно скучно.

На Никко не было мундира. Он оглядел офицеров и молчал, пока они с Гарриет не отошли на безопасное расстояние, после чего сказал вполголоса:

– Они еще не выиграли войну. Поверьте, Гарри-отт, мы уже устали от требований немцев. Они нас сожрут. Люди вспоминают англичан – таких честных, благородных, щедрых – и говорят: возможно, они еще победят. И почему бы и нет, спрашиваю я. Уже конец сентября, а вторжение так и не произошло. Что же случилось с этим знаменитым вторжением? Немцы отложили его. Придумывают оправдания. Никому не повторяйте мои слова, но нам известно, что теперь уже слишком поздно. Они не могут сюда прийти.

Гарриет с надеждой повернулась к нему.

– Почему же?

– Почему? – Никко изумленно уставился на нее. – Вы и сами должны знать. На берегах уже стоит туман. Они просто не могут найти дороги.

– Вот как! – Гарриет разочарованно рассмеялась. – Боюсь, что мы не можем полагаться на туманы.

Никко не смутился.

– Так почему же они до сих пор не вторглись? – спросил он. – Странный это народ. Помню, когда они стояли здесь в прошлый раз, я был еще ребенком. В нашем доме поселился немецкий офицер. Он был не так уж и плох, надо сказать. Тогда все жили в страхе, и мы делали для него всё, что могли. Когда они ушли, забрав с собой всё, что могли унести, этот человек на прощание вручил моей матери большой сверток, вот такой, очень большой. Это подарок, сказал он. Я, мол, дарю вам это, поскольку вы были так добры ко мне. Когда он ушел, мы развернули подарок, и это оказалось покрывало для кровати. Все мы решили, что это очень мило с его стороны, но мать сказала: подождите-ка, я уже видела такое покрывало. У меня уже есть такое покрывало! Она пошла к шкафу – и что бы вы думали? Он подарил матери ее собственное покрывало! Слышали ли вы когда-нибудь о подобном чудачестве?

Гарриет рассмеялась, а Никко продолжал:

– Я люблю Англию. Давно мечтал там работать. Надо сказать, что меня интересовали только высокие должности, поскольку у меня высочайшая классификация. Я читаю «Панч» и «Таймс» – не сейчас, конечно, их сюда не шлют, но у меня оплачена подписка. И как вы можете заметить, английский у меня свободный. Но война подрезала мне крылья.

Гарриет снова рассмеялась.

– Она подрезала крылья всем нам.

Никко, вспомнив о своей любви к Англии, уверенно заявил:

– Думаю, что английская кафедра будет открыта. Почему нет? Ее откроют, потому что Гая все любят. Он замечательный человек.

– Вы так считаете? Возможно, в некотором смысле…

– Замечательный! – настаивал Никко, неготовый идти на уступки. – А почему? Потому, что он остается собой. Многие англичане приезжают сюда, чтобы стать важными людьми – сахибами, как они говорят. Хотят показать иностранцам, как управлять миром. Но только не Гай. Он приехал сюда и стал одним из нас – товарищем, можно сказать, простым человеком. Только недавно, когда мы вернулись в Бухарест, я сказал Белле: жаль, что я так и не познакомился ближе с Гаем Принглом. Теперь он уедет, и я его так и не узнаю.

Гарриет улыбнулась этой неожиданной похвале и ничего не сказала. Видя, что она сомневается в его искренности, Никко продолжал:

– Поймите, до вашего приезда у меня не было такой возможности. Гай и Белла не нашли общего языка. Она пригласила его на коктейль – он не пришел. Она сказала, что этот молодой человек – не лучший образец англичанина. Не надо было, мол, приглашать его. Он плохо одет, водится с евреями, говорит, не думая. Важные англичане его не одобряют. Всё это, возможно, было правдой, но я-то его одобрял. Я сказал, чтобы она пригласила его снова, он ведь всё время так занят.

– Чересчур занят, – вставила Гарриет.

– Но она больше его не приглашала. До вашего приезда. Вас она одобрила.

– Вот как, – сказала Гарриет, не зная, как ей воспринимать это сообщение.

– Но я восхищался Гаем! – продолжал Никко, не видя, что тема уже исчерпала себя. – Восхищался им, потому что он не делал различий между людьми и очень плохо одевался. Вечно носил какое-то старое пальто. Вы помните это пальто? Какой англичанин здесь допустил бы, чтобы его нашли мертвым в таком пальто? Нет, что вы, им надо производить на нас впечатление. Но в этом нет никакой необходимости. Мы заранее впечатлены английскими качествами. Мы знаем, что быть англичанином – значит быть честным. Вы поступаете себе во вред, потому что знаете, что так будет правильно. Это впечатляет, знаете ли. Поэтому мы вас и любим.

– Я в этом не так уверена, – сказала Гарриет, чувствуя, что надо несколько охладить пыл этой беседы. – Мне часто кажется, что румыны относятся к нам подозрительно и неприязненно.

– Возможно, чуть-чуть, – согласился Никко и не стал задерживаться на этой теме. – Мы завидуем вам. Великая, богатая нация. Мы думаем, что вы нас презираете, но всё равно вас любим. Смотрите!

Он остановился рядом с огороженным участком, поросшим травой, в которой виднелись дикие цветы.

– Это английский сад.

Гарриет была поражена. Она иногда задумывалась, зачем нужен этот участок, но ей и в голову бы не пришло называть его каким-либо садом.

– Да-да. Это настоящий дикий английский сад, – уверил ее Никко. – Таким образом, у нас есть и английский бар, и английский сад.

– Действительно, – ответила Гарриет. Они подошли к воротам, и она остановилась, готовясь прощаться.

Никко взял ее за руку.

– До свидания, Гарри-отт. Давайте чаще видеться зимой. Убедите Гая прийти к нам на ужин.

Она пообещала, что так и сделает. Никко был доволен, словно перед ними распахнулась будущая дружба, но Гарриет показалось, что в их прощании прозвучала нотка окончательного финала.

Вернувшись к озеру, она увидела, что Гай с озабоченным видом стремительно шагает между увядшими хризантемами. Он выглядел еще более неряшливо, чем обычно. Когда она окликнула его, он обернулся к ней, но не улыбнулся.

– Что случилось? – спросила она.

– Мне надо повидать Инчкейпа. Ты пойдешь со мной?

Пока они шли к главной дорожке, он рассказал, что, войдя в университет, обнаружил, что все помещения его кафедры закрыты. Даже его кабинет оказался заперт. Швейцар, у которого Гай ходил в любимчиках, при виде него спрятался. Гай, твердо вознамерившись поговорить с ним, нагнал его в котельной в подвале. Старик, заикаясь от смущения, сказал: «Что делать бедному крестьянину? Настали тяжелые времена, господин. Нашей страной правят дурные люди, и нас разлучили с друзьями».

– Он так и сказал? – восхищенно переспросила Гарриет.

– Что-то в этом роде. Сказал, что у него нет ключей от моих комнат. Их все забрал министр иностранных дел.

– А у тебя много вещей хранилось в кабинете?

– Книги. Много книг Инчкейпа. Мое пальто.

– Ну что ж, – сказала Гарриет, думая, что всё могло быть гораздо хуже.

Гай вздохнул. Очевидно, он был потрясен этим происшествием, которое совершенно ее не удивило.

– Думаешь, Инчкейп сможет что-нибудь сделать? – спросила она.

– Не знаю.

Пока они шли к Бюро пропаганды, она еле поспевала за Гаем. Ей не хотелось, чтобы кафедра открылась, но, вспомнив, как в день отречения короля Гай ждал студентов, которые так и не пришли, она почувствовала острый приступ жалости к нему. Что бы он ни решил (а его поступки, в конце концов, проистекали из чувства долга и стремления к труду), она должна в первую очередь позаботиться о нем.

Выйдя на главную улицу, они поняли, что что-то произошло. Напротив Британского бюро стояла толпа, но перед входом в здание было пусто: все, кто подходил к этому участку, сворачивали, словно тут была зараженная зона. Из-за зевак на мостовой образовалась пробка, и автомобили начали истерически гудеть.

Переходя улицу, Гай и Гарриет чувствовали, что за ними наблюдают. Тротуар перед зданием был усыпан щепками, осколками стекла и обрывками бумаги. Окна были разбиты, поблекшие экспонаты уничтожены; модель дюнкеркского берегового плацдарма, очевидно, разбили ударами молотка. Плакаты, прославлявшие живописную Британию, сорвали и скомкали. Повсюду валялись обрывки фотографий солдат и кораблей.

Несмотря на это, поблизости не было ни единого полицейского или другого блюстителя порядка.

– Подожди здесь, я загляну внутрь, – сказал Гай, но Гарриет пошла за ним следом.

Дверь была распахнута. Инчкейп в одиночестве сидел в своем кабинете в кресле машинистки, прижимая к губам сложенный платок. Увидев Принглов, он криво улыбнулся.

– Всё в порядке, – сказал он. – Меня они практически не тронули.

Пока он говорил, из угла его рта заструилась кровь. По левому уху стекала кровь и сукровица из раны на голове. Обычная его бледность приняла зеленоватый оттенок.

– Господи, – сказал Гай. – Надо вызвать врача…

Он шагнул к телефону, но Инчкейп жестом остановил его.

– Поверьте мне, всё в порядке.

На улице захлопали дверцы автомобиля, после чего в кабинет вошел Галпин в компании Скрюби и еще трех журналистов из Английского бара. Галпин подошел к Инчкейпу, пристально оглядел его, открыл блокнот и спросил:

– Что произошло? Что они с вами сделали?

Инчкейп смерил его брезгливым взглядом.

– Пара ударов. Они просто хотели остановить нашу работу. Нападение длилось всего несколько минут.

Он повернулся к Гаю, улыбнулся и уже другим тоном сказал:

– Сначала я позвонил вам. Но вас не было дома, и я позвонил Добсону. Он скоро будет.

Галпин оглядел кабинет.

– Они проделали основательную работу. Мой агент сообщил, что эти бандиты напали на Инчкейпа, разбили окна, переломали всё вокруг, – и всё это при свете дня, на оживленной улице. Прохожие и пальцем не шевельнули, просто шли мимо. Только взгляните на них. – Он махнул в сторону зевак на улице. – Напуганы до смерти.

Он повернулся к Инчкейпу и заговорил громче, словно обращаясь к дурачку:

– Нам потребуется ваше заявление. Расскажите своими словами: когда это случилось, что именно произошло и кто, по-вашему, на вас напал.

Инчкейп медленно повернул голову и уставился на него:

– Я ожидаю мистера Добсона, – произнес он тем же тоном, что и Галпин. – Все заявления будут сделаны в его присутствии.

Огорошенный Галпин сделал шаг назад и наткнулся на Скрюби, который прочувствованно заявил:

– Должен сказать, сэр, я восхищен вашей отвагой.

Инчкейп ответил на эту похвалу лишь кривой усмешкой, которая заставила его вздрогнуть. На губах снова выступила кровь.

– Надеюсь, кто-нибудь послал за врачом, – обиженно пробормотал Галпин. – Всё может оказаться куда серьезнее.

– За доктором не посылали, и мне он не требуется, – сказал Инчкейп и глянул на Гарриет. – Упаси меня господь от румынских докторов.

В кабинет вошел Добсон. Оглядевшись, он сказал: «Господи!» – после чего потерянно остановился, стаскивая перчатки, а затем вдруг принял очень деловой вид:

– Нападавшие были в мундирах?

– Нет.

– Значит, это было неофициальное нападение. Когда мы заявим свой протест, никто ничего не будет знать. Если мы будем упорствовать, перед нами могут извиниться, но на этом всё закончится. Власти, разумеется, будут бессильны.

– Мы все здесь бессильны, – сказал Галпин. Он начал проявлять признаки нетерпения. – Как насчет заявления?

Все замерли в ожидании. Инчкейп, оказавшись в центре внимания, вновь принялся промокать губы. Несколько мгновений спустя он улыбнулся – как всегда, иронически – и заговорил:

– Я был наверху, читал себе мисс Остин, как вдруг услышал шум внизу. Несколько молодых людей вломились в Бюро и начали всё крушить. Я услышал крик секретарши. Когда я спустился, она уже сбежала – и правильно сделала, надо думать; в любом случае она уже начинала сомневаться в действиях стран-союзников.

Инчкейп остановился и улыбнулся, явно вспоминая произошедшее с философской насмешкой.

– Когда я вошел, один из них запер дверь, – сказал он. – Их было семь или восемь человек. Двое-трое занялись мной, а остальные продолжили свою разрушительную деятельность. Меня ударили по голове портретом нашего уважаемого премьер-министра…

– Намеренно? – с напором спросил Галпин.

– Не знаю. От удара я упал в это кресло. Когда я попытался встать, кто-то ухватил меня за плечи и усадил обратно. Один из них – главарь, полагаю, – решил меня допросить.

– Какие вопросы вам задавали?

– Обычные. Хотели знать, кто возглавляет здесь британскую разведку. Я сказал, что это сэр Монтегю. Это сбило их с толку.

Инчкейп рассмеялся, но Добсон, хмурясь, как расстроенный ребенок, взорвался:

– Не надо было вмешивать в это его превосходительство!

– Вы же знаете, что они до него не доберутся. А даже если и попытаются – он под надежной защитой.

Добсон, казалось, хотел еще что-то сказать, но сдержался. Его, очевидно, поразили перемены во внешности Инчкейпа, которые становились всё более заметны. На лбу и щеках у него стали проступать синяки, цветом напоминавшие свинец. Платок его вымок в крови. Гай предложил ему свой, но Инчкейп покачал головой.

– Я в порядке, – сказал он.

– Видимо, они вас всё же избили? – обвиняющим тоном вопросил Галпин.

Инчкейп явно чувствовал себя хуже, чем хотел показать. С ядовитой краткостью он ответил:

– Самую чуточку.

Он не желал признавать, что подвергся такому недостойному акту, но журналистов было не провести.

– Сложно поверить, что несколько случайных ударов могут возыметь такой эффект, – сказал один из них.

– Вы утверждаете, что я лгу? – резко спросил Инчкейп.

– Ну ладно.

Галпин щелкнул резинкой, стягивающей его блокнот, и убрал его. Застегивая куртку, он оглянулся на своих спутников с видом человека, который сделал всё запланированное и должен перейти к другим делам.

– Нам пора, – сказал он.

Они собрались уходить. Гай сказал, что отвезет Инчкейпа, и вышел на улицу, чтобы найти такси. Уже снаружи Галпин сказал:

– Я считаю, что он сам напросился.

– Каким образом? – спросил Гай.

Галпин указал пальцем на Бюро.

– Что бы ему ни говорили, он отказывался закрывать Бюро. Но дело не только в этом. Готов побиться об заклад, что эти ребята его знали. Слишком хорошо знали, я хочу сказать. Вот почему он молчит. Он всегда был пройдохой. Если хотите знать мое мнение, у них на него что-то есть.

– Что за чушь! – с отвращением сказал Гай. – Очевидно, это была гвардистская атака.

Галпин фыркнул. Забравшись в автомобиль, он на прощание сообщил:

– За свои удовольствия надо расплачиваться, знаете ли.

Инчкейп вышел на улицу, неубедительно изображая бодрость. Забираясь в такси, он чуть не упал, и Гаю пришлось поддержать его.

При виде хозяина Паули ахнул и всплеснул руками. Инчкейп оттолкнул его с дружелюбным нетерпением:

– Иди-ка лучше завари нам крепкого чаю.

Пока они пили чай, Инчкейп с удовольствием рассуждал о том, как умно он поступил, назвав сэра Монтегю главой разведки.

– Видели бы вы их лица. Они знают, что до старика им не дотянуться. А поскольку ответ на свой вопрос они уже получили, то не знали, о чем еще меня спрашивать.

Когда Гай и Гарриет собрались уходить, Инчкейп сказал им:

– Ради всего святого, ни слова не говорите Пинкроузу. Он будет в панике. Обещайте: ни слова.

Они пообещали.

25

На следующее утро Паули позвонил Гаю и сказал, что волнуется за своего хозяина. Хотя накануне вечером Инчкейп твердил, что прекрасно себя чувствует, он не мог уснуть, пока не принял веронал. Утром он выглядел гораздо хуже, и его покинуло всякое оживление. Паули считал, что он очень болен, и просил Гая прийти.

Когда раздался звонок, Гарриет была в ванной. Гай крикнул ей, что вернется к обеду, и ушел, прежде чем она успела спросить, куда он направляется. Она выбежала на балкон и увидела, как он быстро шагает по площади.

В действительности он испытывал непривычное беспокойство, и не только из-за Инчкейпа. Накануне вечером, желая выпить, он пошел в Английский бар, где Галпин сообщил ему, что у него есть конфиденциальная информация: вслед за военной миссией в Бухарест вскоре прибудет гестапо. Немцы уже назначили своего гауляйтера столицы, о котором много судачили в городе. Поговаривали, что он парализован ниже пояса и, однако, лежа целыми днями в постели и не общаясь ни с кем, кроме своих агентов, знает всё и обо всех.

– Вся немецкая колония до смерти боится этого ублюдка. Даже Фабрициус. Да и румыны тоже. Говорят, что делегация румынских политиков обратилась вчера вечером к Фабрициусу, умоляя фюрера послать оккупационные войска. Он сказал, что Германия пока что не планирует оккупировать Румынию. Но это чушь. Всё указывает на то, что оккупция произойдет со дня на день.

Гарриет не пошла в бар с Гаем: они с Сашей играли в какую-то игру на бумажке. Вернувшись, он не стал пересказывать ей услышанное.

Его напугал ее срыв в Предяле, и он впервые стал бояться за нее. Она всегда казалась ему образцом смелости, человеком куда крепче его самого, и ему не приходило в голову за нее беспокоиться. Теперь же он начал осознавать, что ее отвага не подкреплена внутренней силой. Он справлялся с происходящим, не думая об опасностях, она же предпочитала всё время помнить о них, чтобы ее не застали врасплох. Она жила в постоянной готовности, которая сопровождалась чрезмерным напряжением. Гай сказал себе, что должен защитить жену от ее же собственного характера. Надо уберечь ее от потрясений – пусть даже вид Инчкейпа и не будет для нее особенным потрясением.

Но Гая беспокоило не только это. Он и сам пережил потрясение. Его имя упоминалось в германской радиопередаче вместе с именем Инчкейпа. Оба они были на прицеле не только у «Железной гвардии», но и у гестапо, которое, по слухам, уже двигалось сюда.

Понимая, что грядут непростые времена, он попытался убедить себя, что заранее знает, что произойдет. На него нападут без предупреждения и будут бить его по лицу и по голове. Он понимал, что, пытаясь успокоить себя подобным образом, он просто подражает Гарриет. И к чему это приводит? К нервному срыву. Оставалось только надеяться, что, когда пробьет его час, гордость не оставит его, так же как она не оставила Инчкейпа. Беда в том, что физическое насилие беспредельно ужасало его, и он не мог предугадать, как поведет себя. Его пугала даже Гарриет, когда она выходила из себя. Он вздрагивал или ойкал, почувствовав малейшую боль. Затем он брал себя в руки, но это предательское первое мгновение никуда не девалось.

Что бы ни произошло, необходимо было укрыться от всеведущего ока Гарриет.

Открыв дверь, Паули воздел руки к небу, безмолвно изображая свой ужас перед тем, что Гаю предстояло увидеть. Ничего не говоря, Гай поспешил в спальню Инчкейпа, опасаясь, что застанет его без сознания. Увидев, что тот сидит в постели, он успокоился, но тут Инчкейп повернулся к нему, и облегчение испарилось, как кусок льда на раскаленной сковороде.

Увидев выражение его лица, Инчкейп сказал:

– Я не сильно-то похорошел, верно?

– Могло быть и хуже.

– Насколько хуже?

Попытавшись пошутить, Инчкейп вздрогнул. Под обоими глазами у него красовались синяки, и один глаз совершенно заплыл из-за распухших век. По одной стороне лица расплылся кровоподтек, уходивший под волосы. Губы опухли, а обычно тонкие черты бледного лица были так искажены, что на фоне белых простыней оно напоминало гротескную туземную маску.

Гай на всю жизнь запомнил окровавленное, ошеломленное лицо Саймона, но Саймон был жертвой неумех. С тех пор жестокость изрядно продвинулась.

– У вас болит что-то, кроме синяков? – спросил Гай.

– Спина побаливает. Налейте себе.

Инчкейп потянулся к бутылке бренди на прикроватном столике, но тут же со стоном повалился обратно на подушки, словно из-под него выдернули опору. Он повернулся к Гаю:

– Что вы стоите там, садитесь же!

Он пытался вести себя так же нетерпеливо, как и раньше, но казался только тенью самого себя.

– Давайте я налью вам.

Гай налил бренди в оба стакана и сел. Спальня была тесной, освещало ее узкое окошко, закрытое листьями платанов. На стенах висели картины – такие темные, что Гай ничего не мог на них разобрать. Ему подумалось, что Инчкейп может выглядеть таким больным из-за мрачности обстановки.

Отхлебнув бренди, Инчкейп заговорил:

– Утром я звонил его превосходительству. Сказал ему, что эти мужланы меня не запугают. Я твердо был намерен открыть Бюро, но, очевидно, его официально закрыли румынские власти. Но я против. Я буду бороться.

Он уперся локтями в подушку и еще раз раздраженно попытался привстать, но снова потерпел поражение.

Инчкейп был пожилым человеком, но неизменно оживленным и моложавым, – теперь же казалось, что силы его окончательно покинули. Его шея, торчащая из пижамного ворота, казалась ужасающе тонкой. Он постарел и ослаб за одну ночь.

– Некоторое время назад звонил Добсон, – сказал он. – Был очень мил, как обычно. Посоветовал мне уехать в Турцию. Я сказал, что это невозможно. Меня так просто не запугать.

Гай понимающе кивнул. Но раз уж английскую кафедру и Бюро закрыли, не лучше было бы Инчкейпу и в самом деле уехать? Прежде ему казалось, что присутствие в стране Британской миссии гарантирует их безопасность. Теперь эта иллюзия рассеялась. Труды Инчкейпа ни к чему не привели. На него напали. Не осталось ничего, кроме его решимости находиться в Бухаресте до тех пор, пока здесь находился сэр Монтегю.

– И всё же я полагаю, что вы могли бы отдохнуть несколько недель, – сказал Гай.

Инчкейп сверкнул уцелевшим глазом, и Гай приободрился. Так вся эта отвага была наигранной! Инчкейп просто хотел, чтобы его убедили, – иначе он остался бы здесь из одной только гордости. Вдруг Гай понял, что у них с Гарриет еще есть шанс спастись: ведь если Инчкейп уедет, то он не сможет требовать, чтобы они остались.

– В конце концов, Добсон уехал в Софию, – продолжал Гай.

– Это правда. Хотя я и не одобряю этого. Как мне сообщили, сэр Монтегю недавно улетел частным рейсом на Корфу. Провел там неделю. Неплохо – в такое-то время.

Опасаясь возбудить в Инчкейпе дух противоречия, Гай прибег к спасительным клише:

– Не знаю, возможно, это неплохая идея – взять паузу. Это помогает обдумать происходящее.

Уцепившись за извиняющий тон Гая, Инчкейп позволил себе пойти на попятную.

– Разумеется, в таких поездках многое остается недоступным взгляду. Неизвестно, с кем он встречался на Корфу и что обсуждал. Я и сам частенько думал, что стоило бы навестить нашего агента в Бейруте. Я мог бы ему кое-что порассказать. Он до сих пор напрямую общается по телефону с Лондоном, знаете ли. Надо сообщить им, как тут всё переменилось. Взять хотя бы цены! Не можем же мы бесконечно жить на довоенных зарплатах.

Гай никогда раньше не слышал об этом агенте, но готов был поверить в его существование. Организация посылала людей в Американский университет в Бейруте.

– Возможно, между Стамбулом и Бейрутом существует воздушное сообщение, – заметил он.

Инчкейп открыл рот, но ничего не сказал. После паузы он кивнул, и Гаю показалось, что поездка стала делом решенным. Он уже собирался предложить, чтобы они с Гарриет съездили в Афины, пока Инчкейп будет в Бейруте, но заметил, что рука Инчкейпа дрожит. Гай устыдился. Говоря себе, что он гонит одинокого старика из единственного места во всем мире, где тот имеет какой-то вес, он сжал руку Инчкейпа.

В ответ на это губы Инчкейпа задрожали, из его заплывшего глаза вытекла слеза.

– Мы не должны сдаваться, Гай, – сказал он. – Нельзя бежать. Мы должны сохранить свое представительство.

– Мы никуда не бежим, – уверил его Гай. – Вы просто берете полагающийся вам отпуск. Я останусь здесь, чтобы представлять вас.

– Это правда.

Словно поняв, что он проиграл, Инчкейп уронил голову на подушки и зарыдал.

Потрясенный слезами человека, которого ранее считал несокрушимым, Гай вдруг понял, что всегда безоговорочно верил Инчкейпу. Это был его начальник, которого следовало уважать и слушаться. Он был уверен, что безрассудство Инчкейпа основывается на его заблуждениях, но его поразило то, с какой легкостью это безрассудство развеялось при первом же столкновении с реальностью. Возможно, однако, что Инчкейпа подкосило именно неблагородство произошедшего. Весь город теперь казался ему оскверненным этим нападением. Неудивительно, что он хотел уехать.

Некоторое время Гай сидел, не зная, что делать с плачущим Инчкейпом, после чего понял, что инициатива перешла к нему, и сказал:

– И еще: Лондону надо сообщить, что конец близок. Это только вопрос времени. Мы должны получить инструкции: куда нам направиться и что делать там, куда мы попадем. Не можем же мы стать безработными беженцами.

Инчкейп снова кивнул. Найдя платок, он аккуратно промокнул глаза и нос.

– Вы совершенно правы, – сказал он. – Мне не просто стоит уехать – это совершенно необходимо. Нельзя терять ни минуты.

– Абсолютно. Вы должны ехать, как только придете в себя.

– Я в порядке. – Инчкейп издал звук, напоминавший одновременно и смешок, и всхлип. Он еще раз попытался сесть, и на этот раз успешно. – Я же не инвалид. Чем скорее я уеду, тем раньше вернусь. Мне не нужен багаж: смена белья, несколько книг – небольшого саквояжа и портфеля будет достаточно. Люблю путешествовать налегке. Если воздушного сообщения с Бейрутом нет, найдется какой-нибудь поезд. Жутковатое путешествие должно быть, но интересное. Если ничего не произойдет, я сяду на Восточный экспресс в воскресенье вечером.

– Вы полагаете, что уже будете в форме?

– Со мной всё в порядке. Всего лишь несколько синяков.

Теперь, когда вопрос был решен, Инчкейп и вправду пришел в себя. Он отбросил покрывало, спустил ноги с постели и стал вяло искать тапочки. Не обнаружив их, он сдался и лег обратно на подушки, бросив на Гая острый взгляд.

– Вы ничего не сказали Пинкроузу?

– Нет, я его еще не видел.

– Хорошо. Он вряд ли узнает об этом. Гордится тем, что держится особняком. Когда он позвонил вчера вечером, Паули сказал, что я слег с температурой. Это его отпугнет. Не захочет подцепить от меня что-нибудь.

– Вам не кажется, что ему следует знать, что вы уезжаете?

– Ни в коем случае. Он запаникует. Его удар хватит, или, хуже того, он захочет поехать со мной. Я этого не перенесу. – Инчкейп жалобно уставился на Гая. – Я слишком слаб.

Гай не представлял себе, что им делать с Пинкроузом после отъезда Инчкейпа, но он опасался как-либо воспрепятствовать этому отъезду, а потому сказал:

– Разумеется.

– Никому ни слова, – сказал Инчкейп. – Я вернусь, прежде чем кто-либо заметит мое отсутствие.

Вернувшись домой, Гай осознал, что Инчкейп послал за ним только для того, чтобы его уговорили уехать. Он не мог похвалить себя за проделанную работу, но с некоторой гордостью и даже восторгом думал о том, что поступил правильно и убедил бедного старика поберечь себя. Оказалось, что борцы куда слабее, чем кажутся.

Ему пришло в голову, что, возможно, Гарриет удастся уговорить так же легко. Положение их, конечно, было разным. Инчкейп не выдержал первого же столкновения с реальностью. Гарриет всегда глядела фактам в лицо. Когда она сказала, что никуда не поедет, она столь же ясно, как и сам Гай, осознавала, как опасно оставаться тут, – возможно, даже куда яснее. Но он не намерен был сдаваться. Он и сам был упрям. Уверовав в свою правоту, он мог лукавить не хуже остальных.

У нее было два слабых места: он сам и Саша. Вот бы удалось убедить ее поехать в Афины ради него! А еще лучше – отправить ее в дорогу в качестве спутницы и защитницы Саши.

Он давно видел, что она привязалась к мальчику, но был только рад этому. Хорошо, что они наслаждались обществом друг друга. У него не было иллюзий на свой счет: он был чрезмерно общителен, вечно занят и не терпел ограничений. Если бы ему вздумалось обвинить ее в пренебрежении, ей было бы чем ответить. Если она нуждается в друге и компаньоне, лучше, если это будут подобные невинные отношения, чем те, которые на поверку могут оказаться не такими уж и невинными. Кроме того, с Сашей надо было что-то делать. Даже если ему и не грозила опасность прямо сейчас, он влачил бессмысленное существование. Он никогда не был блестящим учеником, но всегда отличался старательностью. Теперь же, пребывая в заключении, он обленился и перестал выполнять задания, которые давал ему Гай. Он даже читать не хотел. Ему нравилось только играть с Гарриет и покрывать детскими каракулями листы дешевой чертежной бумаги, которую она ему покупала. Иногда его охватывала жажда деятельности, и он развлекался, помогая Деспине на кухне, но в основном они хихикали и сплетничали.

Когда Гарриет показала Саше поддельный паспорт, он безо всякого выражения уставился на него. Когда она объяснила, что теперь он может уехать из Румынии, он встревожился:

– Но мне же не обязательно уезжать, правда?

– Не сейчас, конечно. Но если мы уедем – а нам, возможно, придется уехать, – ты можешь поехать с нами.

По лицу Саши было видно, что он боится перемен и любых поездок, даже вместе с ними. Ему бы хотелось провести остаток жизни здесь, словно птице в клетке.

Войдя в гостиную, Гай увидел, что Саша и Деспина раскладывают на столе ножи и вилки и смеются над чем-то. Деспина держалась с Гарриет накоротке, а с Сашей вела себя по-матерински, но, в соответствии с восточной традицией, воспринимала хозяина дома как деспота. Увидев Гая, она тут же скрылась.

– Деспина такая смешная, – сказал Саша. – Она изображала кухарку из квартиры снизу, которая залезает к нам на кухню и ворует сахар. Если ее ловят, она начинает ныть: «Пожалуйста, я ничего не делала, я хотела только одолжить ваш нож!»

Гай улыбнулся, но подумал, что, хотя Саша и ведет себя как школьник, на самом деле он уже взрослый юноша. В его возрасте многие румыны уже женились. Единственным способом повзрослеть для мальчика был вынужденный переход к самостоятельной жизни. Если бы они с Гарриет отправились в дорогу вместе, он, возможно, почувствовал бы себя не ее подопечным, а защитником.

Когда они с Гарриет остались наедине, Гай рассказал ей о слезах Инчкейпа.

– В воскресенье он уедет в Бейрут.

Лицо ее осветилось:

– Насовсем?

– Теоретически – нет; но я сомневаюсь, что он вернется.

– Так, значит, нас здесь больше ничего не держит! Мы можем уехать. Мы можем отправиться в Афины вместе с Сашей. Все вместе!

Гаю пришлось прервать ее бурную радость.

– Нет, я не могу уехать. Не сейчас. Мне пришлось пообещать Инчкейпу, что я останусь. Иначе он бы не поехал. Он считает, что мы должны сохранить здесь представительство. Кроме того, есть же еще и Пинкроуз. Послушай, – он взял ее за руки, видя, как вытянулось ее лицо, – помоги мне.

– Каким образом?

– Поезжай в Софию с Добсоном.

Она разгневанно отдернула руки:

– Нет! И я в любом случае не поеду в Софию. Я хочу только в Грецию, но без тебя я не поеду никуда.

– Еще лучше, езжай в Афины. Возьми с собой Сашу. А я присоединюсь к вам. Послушай, милая. Будь же благоразумна. Есть две причины, по которым тебе лучше уехать. Мне кажется, Сашу нужно как можно быстрее вывезти отсюда. Если он полетит на самолете с тобой и Добсоном, он будет под вашей защитой. Скорее всего, им никто не заинтересуется. С ним будут обращаться как с привилегированным пассажиром. Если возникнут какие-то проблемы, Добсон сможет применить свое влияние.

– Почему ты так считаешь?

– Я уверен, что Добсон защитит вас обоих. Он вам будет вместо матери.

Не дав своего согласия, но и не отказываясь, она как бы между прочим спросила:

– А что за вторая причина?

– Если я поеду в Турцию, меня, скорее всего, отправят на Ближний Восток. Ненавижу эти жаркие песчаные страны. Я хочу поехать в Грецию, так же как и ты, и, если ты уже будешь там, у меня будет предлог – воссоединение с супругой.

Прежде чем она успела отвернуться, он заметил, что сама идея этой миссии начала на нее действовать. Она с сомнением прикусила губу.

– А если здесь всё успокоится, – продолжал он, – ты сможешь вернуться.

Но Гарриет по-прежнему сомневалась.

– Это неустойчивое положение может затянуться на много месяцев. У нас просто нет денег…

Он перебил ее:

– Так езжай на несколько недель. Познакомься с начальником в Афинах. Скажи, что я хочу там работать. Ты же знаешь, что у тебя это получится. Если ты ему понравишься, он захочет меня нанять, а значит, мне будет куда ехать.

Этот разговор казался Гарриет бесконечно странным, как будто не имеющим отношения к реальности. Но ее решимость таяла. Встревоженная, уже наполовину убежденная, она сказала:

– Если я захочу вернуться, меня могут не пустить. Людей то и дело высылают из страны.

– Если ты получишь обратную визу до отъезда, они обязаны будут тебя впустить.

Ей всё еще не хотелось уступать, и она продолжала искать аргументы, но в конце концов согласилась получить обратную визу. Договорившись об этом, она могла отвезти Сашу в Афины и вернуться в одиночестве, если Гай к ним не присоединится.

Несмотря на то что перспектива побега буквально пьянила ее, Гарриет было неприятно, что Гай убедил ее согласиться на это.

Мужчины, подобные Вулли, в тяжелые времена видели в женщинах один лишь «балласт». Миссис Вулли отправили в Англию в самом начале войны, а недавно послали куда-то еще. Гарриет принадлежала к иному поколению и видела в себе равную мужу. Ее нельзя было просто так взять и отослать куда-то – и, однако же, против своего желания она позволила уговорить себя уехать.

Гай тем временем тихо торжествовал. Отсылая Гарриет, Сашу и этого старого фантазера Инчкейпа, он не просто заботится об их безопасности – он освобождал себе поле для битвы, которую выбрал сам, – битвы против деспотизма. Он считал, что она станет финальной. Теперь он был готов вступить в нее в одиночестве.

26

Гарриет не желала готовиться к поездке. Она даже не сообщила о ней Саше. Она отказывалась делать что-либо, пока не получит визу – залог своего возвращения. Когда стало казаться, что визы ей не дадут, она испытала мрачное удовлетворение.

За выездной визой пришлось постоять в очереди, но ее выдали без вопросов. За обратной въездной визой ее послали в отдел, где не было ни одного клерка. Очередей там не было. Она некоторое время подождала, после чего ей сообщили, что клерка нет в здании. Возможно, он придет к пяти.

Ближе к вечеру она вернулась в префектуру, но так никого и не застала и потребовала позвать начальника. Когда он наконец появился, то забрал ее паспорт и исчез на двадцать минут, а вернувшись, сообщил, что ей выдадут визу для возвращения только в том случае, если она предоставит рекомендательное письмо из Британской миссии.

Она отправилась в миссию, ощущая упадок духа из-за усталости и неопределенности. Из какого-то переулка до нее донеслась старинная румынская мелодия – та самая, названия которой никто не знал. Привязчивая и загадочно простая музыка напомнила ей о том дне, когда они с Гаем и Кларенсом катались в санях. В памяти всплыли освещенные витрины магазинов, отбрасывавшие золотые отблески на снег, и ее охватила острая тоска по зиме. Она сказала себе, что никуда не поедет. Не могла же она оставить Гая. Ей даже не хотелось уезжать из Бухареста.

Пересекая площадь, она увидела Беллу, которая шла к «Атенеуму». Они столкнулись прямо под нацистским флагом.

Светило мягкое осеннее солнце. На Белле был новый шерстяной жакет, а на плечах красовалось норковое боа. Это была их первая встреча после возвращения Беллы в Бухарест. Увидев Гарриет, она воскликнула:

– Я собиралась вам позвонить! Как вы думаете, сколько мне сегодня дали на черном рынке? Больше шести тысяч за фунт! И курс еще растет. Дорогая, мы просто разбогатели! Я покупаю всё, что вижу. В конце концов, никогда не знаешь, так ведь? Только что заказала новое пальто – каракулевое, конечно. Сама выбирала шкурки. Такие крошечные! Написала на каждой свое имя, чтобы без подмен. Никко я заказала с полдюжины новых костюмов – лучший английский твид. Главное, успеть купить всё, что осталось. И туфли – по дюжине пар каждому. Почему нет, правда? Раз уж есть деньги.

В экстазе от своего внезапного обогащения она подняла голову и улыбнулась, глядя на флаг и прозрачное светлое небо.

– Я так люблю это время года, – сказала она. – После летней жары оно так освежает. Чувствуешь себя живой.

Белла и впрямь была полна жизни. Она чуть ли не пританцовывала в своих новых туфельках из зеленой крокодиловой кожи. Не дождавшись от Гарриет ответа, она взглянула на нее повнимательнее и догадалась спросить:

– А как дела у вас с Гаем? Что вы думаете о происходящем?

Гарриет посмотрела на свастику.

– Вас это не смущает?

Белла вновь подняла взгляд и неловко рассмеялась.

– Смущает? – переспросила она. – Не знаю. В каком-то смысле я ощущаю себя в безопасности. Хорошо, когда тебя защищают, пусть даже и немцы.

Она серьезно посмотрела на Гарриет. В глазах у нее блеснуло недовольство.

– С Румынией очень нехорошо обращались, знаете ли. Страны-союзники давали свои гарантии, но ничего не сделали. Ничего. Был заговор, чтобы взорвать нефтяные скважины, и вечно были какие-то внешние интересы, согласно которым управляли Плоешти. Повсюду иностранные инженеры. Неудивительно, что мы оказались в таком странном положении. Нельзя винить румын в том, что они хотят, чтобы иностранцы уехали.

– А что будут делать румыны, когда иностранцы уедут?

– Пригласят немецких специалистов, полагаю.

– То есть Плоешти по-прежнему будут управлять, исходя из иностранных интересов. Или немцев уже не считают чужими?

Белла с обиженным видом вздернула подбородок, словно усмотрев в этих словах какое-то личное оскорбление. Она сделала такое движение, будто собиралась уйти, но ее остановило воспоминание об их прежней дружбе. Она оглядела Гарриет одновременно сочувственно и раздраженно:

– А вы как себя чувствуете? Нервничаете? Для меня-то всё по-другому, у меня есть румынский паспорт. – Она вдруг вспомнила о чем-то и весело рассмеялась. – Меня принимают за немку! Я могу получить всё, что хочу!

Прежде Гарриет опасалась, что с ее отъездом Белла почувствует себя одинокой, и поэтому не рассказала сразу о своих планах. Однако теперь было ясно, что веселость Беллы – это не истерика. Она справилась с происходящим, отказавшись от своей идентичности и встав на сторону врага.

– Гай хочет, чтобы я уехала на несколько недель в Афины, – сказала Гарриет. – Но мне не удается получить обратную визу.

Расхохотавшись, Белла схватила ее за руку.

– Дорогая, это же элементарно. Главное – правильно подойти к делу. Вложите тысячу леев в паспорт. Но зачем вам обратная виза? Самым разумным было бы остаться там.

– Мне придется вернуться. Гай не может уехать, пока не получит приказ.

– Я за ним присмотрю. Прослежу, чтобы он не безобразничал.

Белла наслаждалась собой. Она уютно устроилась и обезопасила себя, в то время как остальные были вынуждены бежать. Из своего выгодного положения она могла с легкостью раздавать советы.

– Возможно, вам понадобится, чтобы я приглядела за вашими вещами, – сказала она. – Например, за теми чудесными венгерскими тарелками. Я буду рада их приютить.

– Если мы уедем отсюда, можете забирать всё, что захотите.

– Что ж, мне пора. – Белла поправила меха. – У меня несколько примерок вечером. Хочу купить перчатки. Позвоните мне и расскажите, что вышло с визой. Повидаемся перед отъездом.

Она умчалась, пропев: «Пока-пока!» – а Гарриет вернулась в префектуру и снова попросила позвать начальника. Увидев в ее паспорте купюру в тысячу леев, он выхватил ее таким стремительным движением, что Гарриет еле-еле его заметила. Он тут же проставил ей обратную визу.

– Госпожа очень смелая, – сказал он по-английски. – Британцы, которые уезжают отсюда, обычно не хотят возвращаться.

Он ухмыльнулся и вернул ей паспорт с небольшим поклоном.

Гарриет гадала, как Саша воспримет известие об их отъезде. Он воспринял его равнодушно. В конце концов, подумалось ей, он жил именно так, как жило множество поколений его семьи: в укрытии, опасаясь необходимости бежать, но в полной готовности.

– А как же Гай? – спросил он.

– Он приедет, когда сможет.

Они с Гаем планировали содержать Сашу, пока он не найдет работу. Гарриет была удивлена, когда Саша тут же принялся размышлять о своем положении за границей: он заметил, что, оказавшись вне зоны досягаемости румынской юрисдикции, сможет получить доступ к состоянию, записанному на его имя в Швейцарии.

– Я буду очень богат, – сказал он. – Если вам понадобятся деньги, я дам.

– Тебе придется подтвердить свою личность.

– Это же могут сделать мои родственники?

Гарриет с улыбкой согласилась, думая при этом, где же могут быть его родственники.

Ничего неожиданного не произошло, и отъезд Инчкейпа был назначен на воскресенье. У него оставалось всего четыре дня на то, чтобы уладить свои дела, но он уладил их радикальным образом. Он решил отказаться от квартиры.

Он сообщил Гаю, что по возвращении планирует жить в пансионе.

– Не стоит закрывать глаза на реальность, – сказал он. – Рано или поздно всем нам придется уехать, и, возможно, это произойдет неожиданно. Лучше быть готовым к этому. Кроме того, в пансионе безопаснее, чем в квартире.

В воскресенье вечером Принглы пришли домой к Инчкейпу. Им открыл дверь Паули; его глаза покраснели. Проведя их через заставленный чемоданами холл в гостиную, где был жуткий беспорядок и горели все лампы, он принялся изливать свое горе.

Главным желанием его жизни, сказал Паули, было последовать за профессором, куда бы он ни поехал. Однако у Паули была жена и трое детей. Он был готов оставить их, но профессор, добрейший из людей, настоял, что долг Паули – остаться дома.

Паули даже не притворялся, будто верит в возвращение Инчкейпа. Слишком многое указывало на обратное. Говоря о предстоящей разлуке, Паули залился слезами. Плечи его тряслись; он вытащил мокрый платок и вытер лицо. Гай похлопал его по плечу и сказал:

– Когда война закончится, мы встретимся снова.

– Dupa răsboiul[77], – повторил Паули и вдруг оживился, словно ему впервые пришло в голову, что война может когда-нибудь закончиться. Он закивал, высморкался и, повторяя: «Dupa răsboiul!» – поспешил к Инчкейпу, чтобы сообщить ему о приходе гостей.

– Dupa răsboiul, – сказала Гарриет, представляя себе войну в виде моря, отделяющего их от мира прогресса и достатка. Возможно, им придется потратить все силы, пытаясь преодолеть это море. – А что потом? Мы, возможно, будем уже немолоды, и у нас не останется амбиций. Возможно, война никогда не закончится. У нас никогда не будет дома.

Пробравшись между чемоданами, она остановилась у стола и залюбовалась вазой с искусственными фруктами: малахитовый инжир, лиловая слива, огненно-красная хурма. Она посмотрела сливу на просвет и увидела, что она светится изнутри.

– Как ты думаешь, он отдаст мне фрукты, если я попрошу?

Гая потрясла сама мысль об этом.

– Разумеется, нет. Положи обратно, – быстро добавил он, услышав шаги.

Синяки Инчкейпа приобрели зелено-лиловые оттенки. Он выглядел немногим лучше, чем в утро после нападения, но к нему вернулась его прежняя ироничная непринужденность. Он подошел к китайскому шкафчику и вытащил из него три бутылки, на донышках которых плескалось немного жидкости.

– Можем их допить, – сказал он. – Что вам налить? Бренди, джин, țuică?

Он уже надел пальто, и было слышно, как Паули стаскивает багаж в холл, но Инчкейп явно никуда не спешил. Гарриет разлила выпивку, а Инчкейп прошелся по комнате, поправляя абажуры и любуясь ими. Заметив, что одна из шахматных фигурок опрокинута, он поставил ее на место. С удовольствием оглядывая свое имущество, он сообщил:

– Паули всё отлично упакует. Он сдаст все вещи на склад и будет приглядывать за ними до моего возвращения.

Инчкейп явно не жалел, что расстается со своими приобретениями, но он был богатым человеком и легко мог купить всё снова.

Вошел Паули и сообщил, что он нашел такси и снес чемоданы вниз. Когда они вышли из комнаты, он, всхлипывая, стоял у входной двери. При виде горя Паули веселость Инчкейпа развеялась, лицо его напряглось. Он положил руки ему на плечи, словно собираясь сказать что-то важное, но после паузы просто произнес:

– До свидания, дорогой Паули.

Для Паули это было уже слишком. Он с воплем рухнул на колени, схватил Инчкейпа за руку и принялся покрывать ее поцелуями.

Инчкейп снова улыбнулся. Он принялся двигаться к выходу, но Паули пополз за ним, пока они не оказались в коридоре. Инчкейп стремительно, но аккуратно высвободился и поспешил вниз по лестнице. Гай и Гарриет спустились вслед за ним, сопровождаемые рыданиями Паули.

Пока они ехали к вокзалу по длинным, темным переулкам, в автомобиле царило молчание. Инчкейп с мрачным видом опустил голову, но вдруг встрепенулся и спросил:

– Вы ничего не сказали Пинкроузу?

Они не говорили с Пинкроузом, хотя, увидев, как он сидит один в гостинице, испытали приступ вины. Если бы он сам подошел к ним и проявил хоть малейшее дружелюбие, им сложно было бы солгать ему, но он избегал их и «держался особняком».

– Если бы старый дурень пришел к поезду, это было бы и вовсе невыносимо, – сказал Инчкейп и взглянул на Гая. – Завтра можете сообщить ему, что меня вызвали по срочному делу. Не говорите, куда я уехал. Скажите, что я вернусь, но, если он захочет уехать, не останавливайте его. Здесь ему делать нечего. Если он уедет в Афины, то сможет доплыть оттуда до Александрии.

– А куда он поедет потом? – спросил Гай.

Инчкейп хмыкнул.

– Бог знает. Пусть сам добирается домой. Хватило же у него сил добраться сюда.

Он улыбнулся, думая о своем друге, после чего прочувствованно сказал:

– Он не пэр, разумеется. У него какой-то шотландский титул, по-моему, хотя в нем нет ни капли шотландской крови. Такие титулы – одно надувательство. Сам бы я не стал подобным пользоваться. И он унаследовал очень мало денег. Даже в молодости он был чудаком. Приехал в Кембридж, да так там и остался. – Инчкейп хохотнул. – Он любит рассказывать историю об одном кембриджском профессоре, которому выпала честь поговорить с Наполеоном. Выдающийся человек, конечно, сказал профессор, но сразу видно, что не из Кембриджа.

Некоторое время после этого Инчкейп сидел, тихо хихикая – то ли над этим анекдотом, то ли над Пинкроузом, но вероятнее всего, подумалось Гарриет, от радости, что он уезжает, а Пинкроузу придется справляться самому.

Чтобы донести багаж Инчкейпа до поезда, потребовалось нанять трех носильщиков. Видя, как Гарриет наблюдает за чемоданной процессией, Инчкейп пояснил:

– Я забрал летние вещи и несколько ценных предметов, чтобы сохранить их в надежном месте. Нехорошо оставаться совсем без всего.

Скорый поезд стоял у платформы, но оживления вокруг не было. Большинство вагонов оставались пустыми. В эти дни никто уже не путешествовал ради удовольствия. Немногочисленные пассажиры ожидали отправления, но голоса их терялись в мрачном эхе. Одна группка состояла из молодых английских инженеров из телефонной компании. Гай остановился поговорить с ними и узнал, что им несколько часов назад приказали покинуть страну. Они обратились в Британскую миссию, но там им посоветовали уехать.

Багаж был перенесен в вагон, Инчкейп заселился в свое купе и вышел в коридор. Он улыбнулся сверху вниз Гаю и Гарриет, которые стояли на платформе, не зная, уходить им или оставаться.

– Хорошо вам отдохнуть, – говорили они. – Берегите себя!

– Я займусь нашим вопросом, как только приеду, – сказал Инчкейп. – Мы будем требовать повышения зарплат и права покинуть корабль, когда сочтем нужным, не так ли?

Последовало долгое молчание. Атмосфера была унылой. Возможно, Гай и Гарриет, одиноко стоящие на платформе, показались Инчкейпу печальными, и он сказал, словно оправдываясь:

– У вас всё будет хорошо. Вы еще молоды.

– Разве это имеет значение? – спросила Гарриет.

– Огромное. До сорока о смерти не думаешь, а после – не думаешь ни о чем другом.

Он рассмеялся, но в неверном вокзальном свете Гарриет показалось, что он выглядит особенно больным и старым.

– Кроме того, в Англии было бы хуже, – добавил он.

– Я бы предпочла бомбардировки в компании соотечественников, чем изоляцию здесь, – сказала Гарриет.

Инчкейп снова рассмеялся.

– Это вам сейчас так кажется.

Разговор вновь увял, и Инчкейп оглянулся на свой застеленный диванчик.

– Послушайте, нет смысла ждать. Кто знает, когда поезд отправится. Сейчас везде царит бардак. Я неважно себя чувствую, так что давайте прощаться, и я прилягу.

Он высунулся в окно и протянул одну руку Гарриет, а другую – Гаю, улыбаясь своей прежней иронической улыбкой. По его покрытому синяками лицу сбежала слеза.

– До свидания, до свидания. Я вернусь прежде, чем вы успеете по мне соскучиться.

Он высвободил руки, резко отвернулся, зашел в свое купе и захлопнул дверь.

Гарриет взяла Гая за руку. Пока они шли по темному вокзалу, где пахло углем и дымом, а в воздухе ощущалась грусть прощаний, Гарриет подумала, что она и сама скоро уедет, а Гай останется здесь один.

27

Хотя Гай и страдал от отсутствия работы, он всё же не спешил начинать разговор с Пинкроузом. Он собирался пойти в «Атенеум» утром в понедельник, но промедлил до обеда, после чего решил дождаться вечера.

Когда Принглы уже собирались сесть за стол, зазвонил телефон. Это был Добсон, который сообщил, что Пинкроуз пришел в Британскую миссию в глубочайшем расстройстве. Тем утром Галпин настиг его в вестибюле гостиницы и рассказал о нападении на Инчкейпа. Профессор сразу же направился на квартиру к Инчкейпу, где Паули сообщил ему, что его друг покинул Румынию. Пинкроуз в панике отправился в миссию и потребовал, чтобы ему немедленно организовали частный самолет до дома.

– Кстати говоря, – прервал сам себя Добсон, – это правда? Инчкейп действительно уехал?

– Да.

– Но почему втайне? – Тон Добсона был легким, почти насмешливым, но в нем слышалась сталь. Дожидаться ответа он не стал. – Что ж, дорогой мой, теперь этот благородный лорд – ваша забота. Он пробыл здесь больше часа, тратил наше время, выдвигал какие-то безумные требования, просил частный самолет и прочая и прочая и прочая. У нас просто нет на него времени. Его превосходительство предложил ему лететь в Персию или Индию, но он говорит, что у него нет денег. Я сказал, чтобы он ехал в Афины. Там он будет в безопасности и, возможно, встретит какую-нибудь родственную душу. Как бы то ни было, мы сделали ему выездную визу. Он волен ехать куда пожелает. Будьте другом, не давайте ему путаться у нас под ногами. Постарайтесь убедить его в том, что «Железная гвардия» вовсе не стремится повредить лично ему, как бы он ни был убежден в обратном.

Затем Добсон хохотнул и стремительно повесил трубку.

Гай уселся за стол.

– Я пойду к нему сразу же после обеда.

После обеда он остался за столом. Понимая, насколько неприятным будет разговор, Гарриет не торопила его. Она уезжала на следующий день и теперь отправилась в спальню, чтобы собрать одежду в дорогу. Несколько минут спустя Гай с несчастным видом вошел следом и спросил:

– Может быть, ты могла бы пойти со мной? Его успокоит тот факт, что ты еще здесь.

– Хорошо, но сначала мне надо поговорить с Сашей.

Она купила Саше маленький дешевый чемодан, чтобы тот сложил туда одежду, которую ему отдал Гай. Саша пожелал взять с собой некоторые свои рисунки, и, поскольку их нужно было уложить на дно саквояжа Гарриет, она собиралась попросить его отобрать нужные листы. Войдя к нему в комнату, она увидела, что он свернулся на кровати клубком, словно котенок.

Она не раз жаловалась на навязчивые звуки гармоники, и Саша стал играть на ней почти беззвучно, зажимая ее в ладонях.

Его имущество было аккуратно сложено на столе. Рисунки были готовы к упаковке.

– Что это за дурацкая мелодия? – спросила Гарриет.

Саша оторвался от гармошки и ответил:

– Называется «Эй, Ионеску». Деспина ее всё время напевает.

– Когда мы приедем в Афины, тебе надо будет серьезно заняться учебой, – заметила Гарриет, стараясь говорить строго.

Саша улыбнулся ей и вновь приложил к губам гармошку.

Хотя наступила сиеста, вестибюль гостиницы был забит людьми. Как и в день прибытия военной миссии, прислуга гостиницы не успевала обслужить и половину желающих выпить послеобеденный кофе.

Галпин, мрачно наблюдавший за собравшимися, сообщил Принглам, что, по слухам, сегодня в город прибывает высокопоставленный немецкий офицер по фамилии Шпайдель.

– Говорят, что он молод и хорош собой. Посмотрите только на этих чертовых баб! Словно кошки в течке! А вот и главная стерва пожаловала.

В гостиницу вошла княгиня Теодореску. Она вернулась в Бухарест, рассчитывая, подобно прочим представителям своего класса, на поддержку немцев, которые защитили бы ее от «Железной гвардии». Поговаривали, что она уже завела себе молодого любовника – одного из германских офицеров. Сейчас они толпились вокруг нее, пока она пылко что-то говорила, дергая плечами и бурно жестикулируя. На ней было новенькое манто из меха леопарда. Что может быть омерзительнее, подумала Гарриет, чем глупая, самовлюбленная, жадная женщина, наряженная в шкуру животного, превосходящего ее во всех смыслах?

Среди толпившихся вокруг княгини был Хаджимоскос. Он переходил от одного офицера к другому, скользя по полу своими детскими ботиночками, и его пухлое тело казалось таким мягким, будто было набито опилками. Подняв бледное восточное лицо, он оживленно что-то говорил, то и дело касаясь нежной белой ручкой плеча собеседника. К ним подошел коренастый, плоскостопый мужчина, по-птичьи переваливавшийся с ноги на ногу; это был знаменитый немецкий финансист, которого вызвали в Румынию для спасения обрушенной экономики.

– Но вы еще не видели главного. – Галпин медленно повернулся и кивнул в сторону конторки. – Глядите-ка, кто там.

Глянув в том направлении, Принглы увидели, что за происходящим настороженно наблюдают двое мужчин в гестаповской форме, напоминавшие служебных собак.

– Когда они прибыли? – спросил Гай без всякого выражения.

– Никто не знает. Но они здесь не одни. Их дюжины. Вы слышали, что случилось с Вандой?

– Нет.

Принглы понимали, что им уже пора идти к Пинкроузу, но тянули время.

– А! – Галпин обратил к потолку свое длинное, мрачное, жуликоватое лицо, в котором сейчас виделось нечто трагическое. – Эти ублюдки выгнали ее из страны.

Значит, английское общество недосчиталось еще одного знакомого лица.

Когда Гай постучал в дверь Пинкроуза, тот возбужденно закричал:

– Entrez, entrez![78]

Он стоял на коленях, запихивая в чемодан одежду. На нем было цветастое кимоно вроде тех, что носят в Японии девушки, прислуживающие в чайных. Увидев Принглов, он, казалось, был поражен их дерзостью, но не нашелся что сказать и снова принялся упаковывать свой багаж.

Гай попытался объяснить ситуацию с Инчкейпом:

– Он надеется, что скоро вернется.

Казалось, Пинкроуз его не слушал. С трудом поднявшись, он стащил с себя кимоно и сунул его к остальным вещам, оставшись в брюках и рубашке, поверх которой было надето несколько шерстяных кардиганов. Сверху он торопливо натянул пиджак и сказал:

– Я уезжаю на поезде в Констанцу, а там сяду на пароход.

Он прошелся по комнате, собирая оставшиеся мелочи и держась на расстоянии от Принглов, словно опасаясь, что они попытаются задержать его. На ходу он говорил:

– Я очень недоволен, Прингл, очень, очень недоволен. Я не забуду этого. И я еще поговорю с Инчкейпом. Его слуга солгал мне. Он многократно повторил, что Инчкейп болен и прикован к постели; и всё это время Инчкейп планировал сбежать в безопасное место и бросить меня, приглашенного гостя, в чужом городе, где на меня каждую минуту могут напасть бандиты! Непростительно. Я преодолел несколько тысяч миль, чтобы прочесть важнейший доклад…

Вновь перечисляя все опасности и неудобства, которым он подвергся в пути, Пинкроуз одновременно укладывал в переносной аптекарский ящик множество пузырьков и коробочек.

– А вы, Прингл, – он смерил Гая разгневанным взглядом, – вы были его пособником. Я не раз видел вас в гостинице. Вы не пожелали сообщить мне о произошедшем. Я узнал обо всем от постороннего человека!

Поскольку Гай молчал с виноватым видом и не пытался защитить себя, Гарриет перебила Пинкроуза:

– Профессор Инчкейп не хотел вас беспокоить. Он приказал всем ничего вам не говорить до его отъезда.

Наматывая на шею шарфы, Пинкроуз втянул воздух сквозь сжатые зубы. На его губах появилась угрожающая улыбочка. После паузы он произнес:

– Обо всем этом будет доложено руководству. Пусть они и решают. Пока что я был вынужден оплатить себе дорогу в Грецию. Я рассчитываю, что мне возместят эти расходы, и надеюсь, что в Афинах мне окажут более любезный прием, чем здесь!

Поезд в Констанцу уходил в половине четвертого. У Пинкроуза оставалось совсем немного времени, а Черное море в это время года бывало бурным, поэтому Гай заставил себя спросить:

– Почему бы вам не подождать до завтра? Моя жена и Добсон летят в Афины на самолете…

– Нет-нет, – нетерпеливо перебил его Пинкроуз. – Я предпочитаю море. Мне это пойдет на пользу.

Он взял свое пальто. Гай попытался помочь ему, но Пинкроуз увернулся с таким видом, словно считал, будто дружелюбие Гая – еще одно доказательство его вероломства.

Вошел портье, готовый забрать чемоданы. Пинкроуз заранее заказал такси, и оно уже ожидало его.

– До свидания, – сказала Гарриет.

Пинкроуз посмотрел на нее; очевидно, он не считал ее виновной в случившемся; он даже сделал некое движение, которое могло бы показаться приглашением к рукопожатию, но он слишком спешил, и движение осталось неоконченным. Не сказав Гаю ни слова, он вышел.

Оставшись в пустой комнате, Принглы почувствовали, что находятся там не по праву. Гарриет обняла Гая:

– Милый, как же я могу завтра уехать и оставить тебя здесь?

– Ты должна найти мне работу, – напомнил он.

Спустившись по лестнице, они увидели, что у конторки стоит Дэвид, и отчаяние Гарриет несколько притихло. Когда они уехали в Предял, он отправился «к дельте Дуная», что бы это ни значило, и с тех пор они не виделись. Гарриет втайне думала, что они вообще могут более не встретиться. Его засекреченные путешествия могли иметь катастрофические последствия, или же он мог решить покинуть страну. Но нет, он стоял в вестибюле «Атенеума» со своим обычным уверенным и расслабленным видом, и Гарриет, увидев его, обрадовалась. Гай восторженно поспешил к нему, и Дэвид насмешливо скривил губы, забавляясь энтузиазмом своего друга.

Расписываясь в журнале постояльцев, он сообщил:

– Сегодня утром, когда я вернулся, выяснилось, что в «Минерве» меня посчитали погибшим и выселили. Мою комнату занял представитель титульной расы. Мои чемоданы убрали в подвал. К счастью, оказалось, что здесь только что освободилась комната.

– Видимо, это комната Пинкроуза, – сказал Гай и рассказал о нападении на Инчкейпа и, как он выразился, «побеге профессоров».

Посмеиваясь над описанием Пинкроуза в цветастом кимоно, Дэвид сказал:

– Некоторые дорого бы дали, чтобы увидеть его в таком виде. Пинкроузу принадлежит один из самых великолепных домов в Кембридже, но никто и никогда не бывал внутри. Он живет отшельником. Самое печальное в этом то, что Инчкейп, вероятно, единственный его друг.

Узнав, что Кларенс тоже покинул страну, Дэвид снисходительно улыбнулся.

– Мне нравился старина Кларенс, – сказал он и сам, казалось, удивился своему признанию. – Думаю, что никто из нас уже не задержится здесь надолго.

Гай и Гарриет понимали, что больше он им ничего сказать не может, и не стали задавать вопросов.

Пока они шли к выходу из гостиницы, Дэвид впервые заметил представителей гестапо, и у него перехватило дыхание. Он вопросительно приподнял бровь, глядя на Гая, но оба промолчали. Делать было нечего, оставалось ждать конца. Им не хотелось расставаться.

Ожидая извозчика, они стали свидетелями того, как на площадь вылетела мотоциклетная колонна гвардистов в новехоньких кожаных куртках и меховых шапках. Гвардисты с ревом мчали по мостовой, такие сосредоточенные, словно спешили на допрос или казнь предателей, но, сделав круг по площади и распугав пешеходов и автомобилистов, они уехали туда же, откуда приехали.

– Не самое полезное занятие, – заметила Гарриет. – Но очень веселое, полагаю.

Пока Дэвид докладывал начальству о своем возвращении, Гай и Гарриет ждали его в повозке. Гарриет крепко сжала руку мужа.

– Слышала, что сказал Дэвид? Возможно, я уеду даже раньше, чем собирался, – сказал он, чтобы успокоить ее.

– Наверное.

Гарриет опасалась, что он промедлит и вовсе не сможет уехать; но она уже перестала с ним спорить, понимая, что он считает себя обязанным присутствовать при развязке – какой бы она ни была.

Вернувшись, Дэвид сообщил:

– Мне предстоит еще одна встреча, но попозже. Может быть, прокатимся по Бульвару?

Солнце висело над самым горизонтом. Они опустили складной верх повозки. В лицо дул слабый ветерок, который в ближайшие несколько недель должен был окрепнуть и принести с собой снег. На Бульваре уже пахло зимой. Опаленные летней жарой деревья стояли голые. Все рестораны под открытым небом прекратили работу. Кафе спрятали тенты и зонтики, а некоторые и вовсе закрылись. С наступлением октября вся жизнь переместилась под крышу.

– Ходят слухи, что у Германии на Румынию большие планы, – сказал Дэвид. – Что она вернет себе утраченную позицию.

Он фыркнул, а Гай спросил:

– А сам ты что об этом думаешь?

– Думаю, что немцы без малейшей жалости сожрут эту страну. Они уже требуют мобилизации. В газетах об этом ни слова, разумеется, но мне рассказывали, что румынских крестьян сгоняют в фургоны для перевозки скота и поездами вывозят в Германию. Бедняги даже не сопротивляются, поскольку им говорят, что они едут сражаться за Британию. Они просят рассказать им об англичанах, как те выглядят, мол, на кого похожи.

– Они в самом деле считают немцев британцами? – спросила Гарриет.

– Они вообще не думают. Когда придет время, им скажут: вот враг, сражайтесь! Они будут сражаться и умирать.

Они выехали на открытую местность. Вдали виднелся Снаговский лес, словно окутанный лиловым туманом. В Снаговском озере отражалось небо оттенков меди. В окрестных домах изредка попадались светящиеся окна, но пустые поля выглядели бесконечно уныло.

– Мне нужно встретиться с одним человеком в гольф-клубе, – сказал Дэвид.

– Гольф-клубе!

Дэвид рассмеялся:

– Дело в том, что это секретная встреча. Поэтому и выбрали гольф-клуб.

– Я никогда там не была, – заметила Гарриет.

– Вот и побываете. Другого шанса вам может и не представиться.

Клуб был окружен живой изгородью из вечнозеленых растений. Его выстроил в двадцатые годы один процветающий английский предприниматель. Темный кирпич, поросшие мхом лужайки и сырые тропинки, типичные для английского особняка конца девятнадцатого века, были воспроизведены в резком румынском климате с впечатляющей достоверностью. Дверь клуба была открыта, но сам он казался заброшенным. Гай, Гарриет и Дэвид прошли в гостиную, которая занимала всю заднюю часть особняка. Два широких французских окна выходили на поле для гольфа. Комната была заставлена стульями, обитыми линялым чинцем; столики были завалены потрепанными английскими журналами.

Темнело; солнце опустилось за деревья, и лужайка погрузилась в тень. Сквозь открытые окна в комнату проникал запах сырой, холодной земли. Где-то наверху безответно звонил телефон.

Принглы не стали спрашивать, с кем Дэвид хочет встретиться, но тот рассказал сам.

– Не вижу причин скрывать от вас. Сюда приедет председатель новой экспертной комиссии, которую создали в Каире. Он полон энтузиазма и, очевидно, полагает, что даже сейчас можно еще что-то сделать. Дипломатия так оторвана от реальности, что его превосходительство по-прежнему не понимает, что пошло не так, поэтому я должен изложить ситуацию новому председателю.

Вдоль дома шли двое мужчин.

– А вот и они, – сказал Дэвид и пошел им навстречу.

Одним из пришедших был Вилер, старший член миссии, которого Принглы не раз встречали в городе; другой – незнакомец, обаятельный, среднего роста и среднего возраста, в темном пальто, котелке и с зонтиком в руках.

Увидев Дэвида, который шагал к ним с уверенным и вместе с тем уважительным видом, они остановились: слишком очевидно было, что он их гораздо младше. Когда он подошел к ним, они стали втроем мерять шагами поле: медленно преодолев с полсотни ярдов, они поворачивали и шагали обратно. Трава, позеленевшая после первого же дождя, поблескивала в меркнущем свете; от нее поднимался туман, который вился вокруг ног собеседников и обволакивал дальние кусты.

Гарриет вспомнилось падение Франции. В ту пору она целыми днями сидела с другими англичанами в саду «Атенеума», где с тех пор ни разу не появлялась. Теперь наступили еще более тяжелые времена, и она находилась в гольф-клубе, где никогда раньше не была и куда вряд ли когда-нибудь вернется.

– Что нам делать? – спросила она, отвернувшись от окна.

Ей казалось, что они с Гаем были последними уцелевшими людьми на земле. Они могли делать всё, что им было угодно, но делать было нечего. Она стала прогуливаться по комнате, бесцельно брать журналы и класть их обратно. В конце гостиной обнаружился бар, запертый на замок. На стенах висели рога и другие охотничьи трофеи, а также скрещенные копья и щиты, похищенные у какого-то африканского племени.

– Неужели им казалось, что так выглядит дом? – спросила Гарриет.

Гай взял в руки клюшку, которая стояла в углу, и предложил выйти наружу.

Они вышли на первое поле. Встав на подобающем расстоянии от занятых разговором мужчин, Гай начал замахиваться на воображаемый мячик. За неимением других занятий Гарриет наблюдала за ним.

Воздух был полон стрекотанием кузнечиков. Солнце село, и сумерки начинали сгущаться, когда председатель зашагал в сторону Принглов. Дэвид и Вилер шли вслед за ним. Не дожидаясь, пока их представят, председатель обратился к Гаю; он держался просто и любезно, как человек, привыкший обладать властью.

– Мне показалось, что вы пытаетесь убить змею, – сказал он.

Гай слегка покраснел и со смехом ответил:

– Нет, я пытаюсь убить время.

Председателя, очевидно, развеселила эта нехитрая шутка, и он взглянул на Вилера. Тот, явно стараясь поддержать доброжелательную атмосферу, посмотрел на Гая, словно вдруг заинтересовавшись им, и сообщил:

– Это Гай Прингл. Он преподавал в местном университете.

Употребленное им прошедшее время должно было объяснить всё без лишних слов.

– Вот как, – сказал председатель и сочувственно кивнул.

Их с Гарриет представили друг другу. Председатель, которого звали сэр Брайан Лав, оперся на зонтик и обратил к небу свое гладковыбритое и румяное от хорошего питания лицо.

– Как здесь хорошо, – сказал он, вдыхая сырой вечерний воздух, пахнущий лесом. Он распространял вокруг себя атмосферу благополучия. Вилер замер в ожидании, поигрывая ключом от автомобиля. Уголки его узких губ опустились, щеки обвисли.

Трое молодых людей тоже молчали, ожидая, что их отпустят, но сэр Брайан, казалось, не торопился покидать клуб.

– Здесь пахнет, как в Англии, – сказал он. – В Каире жарко, как в аду. Ни малейших признаков осени. Сомневаюсь, что у них вообще есть осень.

Он рассмеялся и обратился к Вилеру:

– Может, мы могли бы поехать куда-нибудь и выпить все вместе?

– Боюсь, что у нас нет времени, сэр Брайан, – возразил тот. – Его превосходительство ужинает в семь, а поскольку вам надо сегодня уехать…

Сэр Брайан кивнул, не выказывая, однако, ни малейшего намерения уходить. Он посмотрел на темные окна клуба.

– Здесь тихо, – сказал он.

– Членов клуба почти не осталось, – пояснил Вилер.

– Но всё равно – после Ближнего Востока здесь чудесно.

– Вы недавно были в Англии, сэр? – спросил Гай.

– Менее месяца назад. Там всё переменилось, знаете ли. Переменилось к лучшему, я хочу сказать.

Пока Вилер, напряженно сдвинув брови, пытался снять ключ с кольца, сэр Брайан непринужденно рассказывал о новой форме товарищества в Англии, которая, по его словам, стирала классовые различия и сближала людей.

– Ваш секретарь зовет вас по имени, а лифтер говорит, что все мы сражаемся вместе. Мне это очень, очень нравится.

Разглагольствуя, он пару раз бросил на Вилера озорной взгляд, что расположило к нему остальных. Казалось, что он – один из них и вместе с ними противостоит косным предубеждениям Британской миссии.

Вилер, не слушая сэра Брайана, глубоко вздохнул. Ключ наконец-то был снят с кольца. Он в недоумении уставился на него, после чего занялся более сложной задачей – надеванием его обратно.

– После войны перед нами предстанет новый мир, – сказал сэр Брайан и улыбнулся трем молодым людям, которые восхищенно глядели на него, погруженные в ностальгию. – И, мне хочется верить, это будет мир без классовых границ.

Как странно, подумала Гарриет, стоять в этом меланхоличном свете и слушать этого значительного человека, прилетевшего сюда сегодня днем и уже вечером улетающего обратно, – невероятного участника невероятной ситуации, которая должна казаться столь же невероятной и ему самому. И, однако, они оставались здесь, и им грозили пытки, тюрьма, смерть.

Сэр Брайан вдруг прервал свои рассуждения об Англии и деловито спросил:

– Что же, здесь всё кончено, не правда ли? Нас подвела география. Кости упали не в нашу пользу. Винить некого. Тут ничего не поделаешь.

Он выпрямился, готовясь уйти. Дэвид шагнул вперед.

– На мой взгляд, здесь можно было кое-что сделать.

– Вот как! – удивленно сказал председатель.

– Мы потеряли эту страну несколько месяцев назад, и всё из-за глупейшего решения во что бы то ни стало поддерживать Кароля. Лучшие представители местного общества отказались работать в таких условиях. Маниу и прочие либералы могли бы стать на нашу сторону, но мы ничего им не предложили. Мы держали у власти банду мерзавцев. Неудивительно, что страна раскололась.

– Да что вы?

Сэр Брайан держался спокойно: будучи справедливым человеком, он был готов выслушать каждого.

– И каковы, на ваш взгляд, факты?

Вилер безнадежным жестом потер лоб.

Дэвид заговорил деловым, уверенным тоном:

– Объединенная Румыния – то есть та Румыния, которая справедливо обращалась бы со всеми своими подданными и тем самым заслужила бы их поддержку, – могла бы противостоять требованиям Венгрии. Она могла бы даже устоять против России. Если бы она держалась твердо, Югославия и Греция присоединились бы к ней, а может быть, даже и Болгария. Балканское согласие! Не самый сильный союз в мире, но с ним пришлось бы считаться. Если бы внутренняя политика страны была сильной, «Железная гвардия» никогда не вернула бы свои позиции. Она бы не пришла к власти.

Сэр Брайан слушал его, выпрямив плечи, склонив голову и сложив руки на ручке зонтика, словно на прикладе. Казалось, что он скорбит.

Вилер откашлялся, готовясь прекратить эту обвинительную речь, но Дэвида было не так-то просто остановить.

– А ведь были еще и крестьяне, – продолжал он, – значительная сила – если бы мы их организовали. Их можно было бы вымуштровать так, что они бы дали отпор попытке немецкого вторжения. А немцы, скажу я вам, не хотят проблем на этом фронте. Они бы не стали пытаться усмирить сопротивляющуюся Румынию. Однако страна раскололась, «Железная гвардия» пришла к власти, а немцы устроились здесь со всеми удобствами. Если вкратце, то наша политика сыграла исключительно на пользу врагу.

Сэр Брайан вздернул подбородок.

– То есть уже слишком поздно? – резко спросил он.

– Слишком поздно, – подтвердил Дэвид.

Председатель бросил на Вилера взгляд, лишенный всякого озорства. Он просил изложить факты, но факты, очевидно, вышли из-под контроля. Вилер тоже начал терять терпение.

– Мне кажется… – начал он.

– Господи, и в самом деле. – Сэр Брайан протянул руки Дэвиду, Гаю и Гарриет, сигнализируя об окончании встречи. – Всё это было очень интересно, очень, очень интересно.

Обаяние его еще чувствовалось, но теперь в нем чего-то недоставало. Он пошел вдоль дома, остальные последовали за ним. Он продолжал дружелюбно что-то говорить, но теперь его дружелюбие было направлено на Вилера.

Почти стемнело. В доме не было видно ни света, ни других признаков жизни, но входная дверь по-прежнему была открыта, и Гарриет увидела в темноте белый пиджак слуги, позвякивавшего ключами. Он ждал, пока они – последние британцы – уйдут и можно будет запереть клуб.

Когда Вилер открыл дверцу автомобиля, сэр Брайан оглянулся на них и прикоснулся ручкой зонтика к своему котелку. Он уже не улыбался. Вилер, не сказав ни слова, гневно хлопнул дверью. Глядя, как удаляются красные огни фар, Гай сказал:

– Мы все сражаемся вместе, значит? Вот ублюдок!

Дэвид сохранял благодушие:

– Ох уж это фарисейство! А Вилер, конечно, тот еще тип. Он как-то сказал мне: мол, будь дипломатия так проста, как это кажется со стороны, у нас никогда не было бы войн.

Почувствовав, что их словно бы укорили в их молодости, на обратном пути они то и дело покатывались со смеху, пока их продувало ледяным ветром из темных заброшенных садов. Они были рады, когда достигли освещенных улиц.

Когда они повернули на площадь, Гарриет посмотрела на сверкающую витрину на углу бульвара Брэтиану и увидела, что та опустела. На протяжении двух месяцев там, подобно памятнику, красовалась «Испано-Сюиза» Якимова, но теперь ее не было. Гай приказал извозчику остановиться и зашел в магазин справиться о судьбе автомобиля. Оказалось, что его купил немецкий офицер, который не моргнув глазом уплатил требуемые шестьдесят тысяч леев. Обменный курс был таков, что в переводе на рейхсмарки автомобиль выходил дешевле любой игрушки. Деньги отправили мистеру Добсону в Британскую миссию.

– Где бы нам поужинать? – спросил Дэвид. Гарриет хотелось на прощание поужинать в «Чине» или «Капше», и они решили идти в «Капшу».

Когда террасы закрывались и светская жизнь перемещалась под крышу, главные рестораны Бухареста меняли обстановку. Эта традиция знаменовала начало нового сезона и сопутствующих ему радостей. После безлюдных улиц шикарный интерьер «Капши» – красный плюш, позолота и огромные хрустальные люстры – ошеломил троих замерзших путников, приехавших туда на открытой повозке.

Еды теперь не просто не хватало – она зачастую оказывалась дурной, поскольку из-за дефицита все старались делать запасы, и продукты портились. Но за «Капшей» приглядывали немцы, и здесь держали определенный уровень. Самые лучшие куски мяса, конечно, откладывали для высокопоставленных немцев и их гостей, но в общем меню, как правило, можно было найти курицу или кролика, а в сезон – зайца и даже некое подобие икры. Позже ресторан должен был заполниться, но сейчас здесь было множество свободных столиков.

У входа сидели княгиня Мими и княгиня Люли в сопровождении двух молодых немецких офицеров. При виде англичан дамы окаменели. Пока Гай, Гарриет и Дэвид шагали по залу, вокруг перешептывались. Главный официант встретил их с удивленным видом, словно предполагая, что они пришли сюда за чем-то кроме еды.

Дэвид по-румынски попросил проводить их к столику.

– Es tut mir leid, – ответил официант. – Wir haben keinen platz[79].

– Но половина столов не занята, – запротестовал Дэвид уже по-английски.

Другой официант по старой привычке ответил ему на том же языке:

– Все столы заказаны. В такое время надо заказывать стол.

Дэвид открыл рот, чтобы возразить, но Гарриет опередила его:

– Здесь всё равно несъедобно. Пойдемте в «Чину».

Она отвернулась с высокомерием проигравшего и, проходя мимо княгинь, поймала взгляд одного из молодых немцев. Он смотрел на нее с дружелюбным сочувствием.

– Тогда пойдемте в «Чину», – сказал Дэвид, когда они вышли на улицу.

– Нет. – Гарриет чуть не плакала. – Оттуда нас тоже выгонят. Пойдемте куда-нибудь, где нас не знают.

Они решили пойти в «Полишинель», старый ресторан боярских времен, где Гай и Дэвид часто обедали в холостяцкий период. Они нашли извозчика и поехали в Дымбовицу.

«Полишинель» построили во времена, когда земля была дешева, и его окружал большой сад. Они вошли в главный зал, освещенный всего несколькими тусклыми лампами. Его края терялись в тенях. Здесь был только хозяин ресторана, ужинавший со своей семьей. При виде иностранных посетителей он пришел в полный восторг и что-то важно приказал официанту. Возможно, он принял их за немцев, но они, радуясь гостеприимству, уже успели позабыть свой недавний опыт.

Пожилой официант принялся хлопотать вокруг них: усадил у окна с видом на сад, поспешил зажечь еще лампу, после чего принес большое грязное меню, написанное от руки, и прошептал:

– Friptură?[80]

Это был не постный день, но он говорил так, будто предлагал им какое-то запретное удовольствие, и они с радостью согласились.

Хозяин отдал еще одну команду, и в зал вошел потрепанный цыганский оркестр. Увидев гостей, музыканты тут же с энтузиазмом заиграли.

– Господи, они думают, что мы богачи, – сказал Дэвид.

– По их меркам так и есть, – заметил Гай.

Дэвид повернул стул так, чтобы сесть спиной к улыбающимся музыкантам, и попытался перекричать шум:

– Рассказывают, что Хория Сима со своими ребятами обратился в Священный синод и потребовал произвести Кодряну в святые. Глава Синода сказал: «Сынок, на то, чтобы стать святым, уходит двести лет. Когда этот срок пройдет, тогда и поговорим».

Когда все наконец отвлеклись от иностранцев и их предполагаемого богатства, Дэвид с довольным видом устроился поудобнее, словно позабыв о музыке. Мужчины заговорили о России. Ни один из них не был в стране, которая, как они ожидали, возродит весь мир, но прошлой весной, когда советские войска, по слухам, сгруппировались для вторжения в Бессарабию, Дэвид побывал на границе с Россией. Он стоял у Днестра и глядел на противоположный берег, где виднелось всего несколько изб. Единственным живым существом там была старая крестьянка, возившаяся в своем огороде.

Тот факт, что Дэвид вообще начал рассказывать им о своих путешествиях по Румынии, был верным признаком того, что их жизнь здесь подошла к концу – как и сами путешествия.

– А можно было попасть в Россию? – спросила Гарриет.

– Нет, не было ни лодок, ни моста.

Там была только вода, холодная, свинцово-серая, волнующаяся под порывами ветра, а за нею бесконечные желтые поля, испятнанные снегом.

Гарриет рассказала им о приграничной еврейской деревушке, которую упоминал Саша, и спросила:

– Неужели все в Бессарабии жили так плохо?

– Возможно, и не все, – ответил Дэвид, – но многие. Большинство приняло русских с распростертыми объятиями. Румыны так и не научились управлять убеждением, а не подавлением. Они вполне заслужили то, что все малые народы от них отвернулись; и не сказать, чтобы они хорошо обращались со своим собственным народом. Крестьян вечно грабили. С чего бы им хотеть работать, если у них отбирали всё, что они делали? Их вечно обдирали то сборщики налогов, то ростовщики, то армия – своя ли, вражеская ли. Теперь они кормят немцев. Они живут на положении рабов, но я уверен: дайте им возможность – и мы увидим, что это умные, смекалистые и трудолюбивые люди. На мой взгляд, лучшее, что могло бы случиться с этой страной, это как раз то, чего она больше всего боится: захват Россией и насильственное внедрение советской экономики и структуры общества.

Гай улыбнулся: ему эта перспектива казалась слишком чудесной, чтобы осуществиться.

– Придет ли такой день?

– Возможно, даже раньше, чем мы думаем. Румыны воображают, что с помощью Германии вернут себе Бессарабию. Если они попытаются, то русские могут оккупировать всю Румынию, а может, даже и всю Восточную Европу.

В зал вошла девочка-цветочница и разложила по столам букетики бархатцев и георгинов, после чего отошла на приличествующее расстояние, пока посетители думали, покупать ли цветы. Гай дал ей ту малую сумму, которую она запросила. Девочка очень удивилась: она всего лишь обозначила стартовую позицию для начала торга.

Вдыхая горький, сухой аромат бархатцев, Гарриет глянула в окно, за которым простирался сад, засыпанный галькой и заставленный каменными статуями. Там росло несколько старых деревьев, которые возвышались над окружающими зданиями и сгибались под собственным весом, шелестя на ветру. По другую сторону сада располагались некогда знаменитые отдельные залы ресторана. Их окна сияли; в некоторых шторы были задернуты, словно там кто-то ужинал, в других – подвязаны тяжелыми шнурами, так что можно было разглядеть позолоту, белые стены и люстры, в которых не хватало подвесок и не горели лампочки. В ближайшем окне Гарриет увидела накрытый на двоих столик и атласный диван – бледно-зеленый и, очевидно, очень грязный. Эти залы ничуть не переменились за последние полвека, и поговаривали, что всё это время там не убирались. Гарриет тронуло это зрелище: несмотря на то что всё вокруг рушилось, эта потрепанная роскошь продолжала влачить свое жалкое существование.

Заметив, что она их не слушает, Гай сказал:

– Гарриет не придает особого значения всему преходящему.

Гарриет рассмеялась:

– Надо только подождать, и всё это уйдет в прошлое.

– Главное – самому не уйти в прошлое, – заметил Дэвид с мрачной улыбкой.

Еда запаздывала. Им подали суп. Минуло добрых двадцать минут, прежде чем официант принес ножи и вилки, а затем наконец пришел черед friptură.

– В свое время в этом ресторане подавали лучшие стейки в Европе, – сообщил Дэвид.

– А что мы едим сегодня, интересно? – спросил Гай.

Дэвид фыркнул.

– Очевидно, какой-то извозчик лишился лошади.

Мужчины вспоминали прошлую весну и начало лета, когда они часто сидели в саду «Полишинеля» и рассуждали о грядущей войне. Посетители прибывали до самой полуночи и засиживались, пока небо за деревьями не начинало белеть. Музыканты играли до самого последнего посетителя – сентиментальные, простенькие мотивы; но, делая уступку позднему часу, они играли всё тише, порой замолкая на середине фразы и начиная новую мелодию, или в ожидании награды просто брали случайные ноты, символизировавшие музыку.

– Сколько им дать? – спросил Гай и вытащил купюру в тысячу леев.

Гарриет и Дэвид были поражены такой расточительностью, но Гай отдал деньги музыкантам.

– За прошлые радости, – сказал он.

Когда они дошли до дома Принглов, было чуть больше одиннадцати вечера. Дэвид согласился зайти на последний стаканчик. Вестибюль был погружен во тьму. Швейцара уже давно забрали в армию, и замены ему так и не нашли. Лифт не работал.

Гарриет почудилось нечто странное в атмосфере дома. Возможно, дело было в тишине. Румыны засиживались допоздна; обычно из квартир до утра доносились голоса и музыка. Теперь в доме было тихо. Они поднимались по темным пролетам, сопровождаемые лишь звуками собственных шагов. На восьмом этаже они увидели падающий откуда-то луч света.

– Это свет из нашей квартиры, – сказала Гарриет. – Дверь открыта.

Они остановились и прислушались. Тишина была абсолютной. Через несколько мгновений Гай стал бесшумно подниматься по последнему лестничному пролету. Дэвид двинулся следом. Гарриет на минуту замерла: ее пугали тишина и вид распахнутой двери. Из квартиры не доносилось ни звука. Она осторожно поднялась на пару ступенек и заглянула в прихожую. Дверь в гостиную была приоткрыта. Везде горел свет.

Услышав ее шаги, Гай прошептал:

– Подожди.

Он толкнул дверь в гостиную; она распахнулась. В комнате не было никакого движения.

– Нет нужды спрашивать, что произошло, – сказал Дэвид.

– Здесь был обыск, – сказал Гай.

– Где Саша и Деспина?

– Видимо, где-то прячутся.

Они прошли по квартире, заваленной бумагами, книгами, одеждой и битым стеклом. Из ящиков всё вытряхнули, с постелей стянули белье, книги сбросили с полок, фотографии разбили, ковры сорвали с их мест. Это было не хаотичное нападение, а систематический поиск. Все поломки и беспорядок были преднамеренными. Что же они искали? Что-то, что можно было спрятать в ящике или под матрасом, то есть не Сашу. Но, возможно, именно Сашу они и нашли.

Во всяком случае, в квартире его не было. Его комната была в таком же состоянии, как и остальные.

Гай прошел в кухню. Дверь, ведущая к пожарной лестнице, была распахнута. Здесь ящики тоже опустошили, а чай, кофе и крупы высыпали на пол.

Гарриет заглянула в комнату Деспины. Там было пусто. Ее вещи исчезли.

Они вышли на пожарную лестницу. Во дворе-колодце, куда выходили окна всех кухонь, обычно было шумно даже по ночам, но сегодня все остальные двери были заперты. Нигде не горел свет. Казалось, что все кухни заброшены.

Гарриет поднялась на крышу. Все сараи для слуг были заперты. Гарриет открыла тот, где раньше жил Саша. Внутри было пусто.

– Саша! Деспина! – крикнула она. Никто не ответил.

Они вернулись в комнату Саши. Постельное белье лежало на полу. Гарриет подняла его, и на пол выпала гармошка. Она вручила ее Гаю – еще одно доказательство того, что Сашу увели силой. Под простынями лежал поддельный паспорт, разорванный пополам – очевидно, намеренно.

Вспоминая, как в детстве она переживала смерть домашних любимцев, Гарриет сказала:

– Его, конечно, убьют.

– Нет, почему же! – ответил Гай. – Утром я пойду в миссию. Они узнают, что произошло. Не бойся. Мы этого так не оставим.

Гарриет покачала головой, не в силах сказать ни слова. Она знала, что тут ничего не поделаешь. Румыны практически не имели власти над «Железной гвардией». У Британской миссии власти не было совсем. Так или иначе, Саша дезертировал из армии. Его арестовали в соответствии с законом, и у него не было никаких прав.

– Не думаю, что нам стоит здесь оставаться, – сказал Дэвид. – Они могут вернуться.

Он караулил на лестничной площадке, пока Гарриет торопливо паковала чемодан. Гай положил в рюкзак несколько рубашек и предметов белья, после чего пошел в гостиную и стал собирать книги. Некоторые были истоптаны – корешки порваны, на страницах отпечатки подошв. Это была та самая дикость, противником которой он себя считал.

– К нам проникли чудовища, – сказал он, радуясь, что Гарриет завтра уезжает. Теперь могло произойти всё что угодно.

Ему удалось втиснуть в рюкзак пару дюжин книг и еще шесть – в карманы. Последнюю он взял под мышку. Это были сонеты Шекспира.

Перед уходом они погасили везде свет и заперли двери. Времени наводить порядок не было, и они оставили квартиру в том же состоянии. Оказавшись на улице, они почувствовали, что им удалось сбежать.

– Мне там было не по себе, – заметил Дэвид.

– Господи, да мне никогда в жизни не было так страшно, – отозвался Гай.

Гарриет молчала, пока они не вышли на площадь, после чего заявила:

– Теперь я точно никуда не поеду. Да мне уже и не надо ехать.

– Тебе обязательно надо ехать! – запротестовал Гай. – Ты должна найти мне работу. Если останешься здесь, то не сможешь ничего сделать. И к тому же Добсон будет ждать тебя в аэропорту.

В комнате Дэвида было две кровати. Внезапно ощутив полное изнеможение от всего пережитого, Гарриет упала на одну из них и тут же уснула. Мужчины были слишком встревожены, чтобы спать, и всю ночь беседовали, пили и играли в шахматы.

28

На следующее утро, вспомнив о произошедшем накануне, Гарриет с удивлением поняла, что ничего не чувствует. Она стала собираться в дорогу, уже не заботясь, уедет или останется.

Дэвида вызвали в миссию, и Гарриет попрощалась с ним в вестибюле. Выходя из гостиницы, они с Гаем встретили Галпина, который запихивал чемоданы в автомобиль. Гай спросил, уезжает ли он.

Галпин потряс головой:

– Что-то в воздухе. Чую, что всё началось.

– Думаете, это вопрос нескольких дней?

– Нескольких часов. Как бы то ни было, я готов. Могу вас подвезти, если хотите.

– Гарриет сегодня улетает в Афины. Я должен остаться.

– Остаться? Чего ради? Пули в черепе?

На лице Гая появилось несвойственное ему выражение упорства.

– У меня есть дело, – возразил он.

– Что ж, – сказал Галпин и стал натягивать плащ. – Ваш покорный слуга не желает подвергать себя такому риску.

Он поспешил обратно в гостиницу.

Добсон уже ожидал Принглов на взлетном поле. Утро было прохладным, и он облачился в пальто с каракулевым воротником. Его заранее предупредили, что Гарриет будет сопровождать один из студентов Гая, и он спросил:

– А где же ваш юный друг?

Гай рассказал ему о случившемся. Теперь уже не было смысла скрывать, что этим студентом был Саша Дракер. Гай сказал, что собирается сообщить о произошедшем в Британскую миссию и заручиться помощью Фицсимона, который играл Троила в его постановке.

Добсон слушал его с сочувственным, но непонимающим видом, словно хотел спросить: на что вы надеетесь? Если Британская миссия не могла более защитить своих подданных, что она могла сделать для дискредитировавшего себя еврея, который бесследно исчез?

– По всей Европе люди, подобные Саше…

Он беспомощно повел рукой. Бесконечное страдание в последнее время стало общим местом.

Гай посмотрел на Гарриет и сказал:

– Уверен, что Фицсимон сделает всё, что сможет.

Гарриет отвернулась. Она была уверена, что Саша погиб, и хотела оставить это всё позади.

– Думаю, нам пора садиться, – сказала она.

Встревоженный ее безразличием, Гай сказал:

– Телеграфируй мне, когда прилетишь.

– Конечно.

Она повернулась к чиновникам аэропорта, которые как раз забрали у нее паспорт. Она запротестовала, но ей объяснили, что документы вернут в самолете.

Когда Гай обнял и поцеловал ее, она хотела уже только поскорее покончить с прощанием. Добсон взял ее под руку, стремясь шуткой облегчить эти последние мучительные моменты:

– Мне всегда нравилась эта небольшая пробежка по Балканам.

Самолет уже собирался начать разбег, когда вошел чиновник, поприветствовал Гарриет и отдал ей паспорт. Наконец двери закрылись, и самолет взлетел. Гарриет посмотрела в иллюминатор и увидела одинокую фигуру Гая. Ее вдруг пронзила мысль о том, что они могут больше никогда не встретиться, и ей захотелось бросить всё и вернуться к нему. Вместо этого она открыла паспорт и увидела, что на обратной визе стояла печать: «Anulat».

– Мне аннулировали визу, – в смятении сказала она, и вдруг ее охватила паника. Безразличие как рукой сняло. – Но мне надо будет вернуться! Они же не могут разлучить меня с мужем!

– Вы можете получить визу в Афинах, – стал успокаивать ее Добсон. – Румынский консул чудесный старичок. Для леди он сделает всё что угодно.

Он стал рассказывать ей о Дунае, который показался внизу: широкая лента, испещренная судами, вдоль берегов которой тянулись цепочки нефтяных барж.

– Знаете ли вы, что существуют карты, датируемые 400 годом до нашей эры, на которых отмечен исток Дуная в Пиренеях?

– Но ведь исток Дуная не в Пиренеях?

Добсон рассмеялся, настолько восхищенный ее невежеством, что она почувствовала себя непринужденно. Она была благодарна ему за компанию. До войны она путешествовала в одиночестве и наслаждалась своей независимостью. Теперь же ей хотелось держаться за Добсона: он был приметой ее нормальной жизни с Гаем. Она поддерживала себя мыслью о том, что у нее есть цель. Ей надо найти работу для Гая и жилье для них обоих. Ей вспомнилась Белла, которая осталась единственной англичанкой в Бухаресте – теперь, когда все ее английские друзья разъехались. Она сказала об этом Добсону, но тот улыбнулся без малейших признаков беспокойства:

– Я сказал Белле, что миссия поможет ей уехать, если мы будем вынуждены покинуть страну, но она не выказала интереса.

– Нельзя же было ожидать, что она оставит Никко.

– О, мы бы взяли и Никко. Они оба говорят на нескольких языках. Мы бы могли ими воспользоваться. – Добсон хохотнул, но казался слегка раздраженным. – По правде сказать, она полагает, что устроилась как нельзя лучше.

Внизу виднелась только перина белых облаков, сквозь которую, словно острова, проступали темно-синие кончики холмов. Утро набирало силу, и облака постепенно расступались, обнажая высушенные солнцем балканские склоны. Несколько раз самолет попадал в воздушный карман и резко снижался, и тогда можно было разглядеть камни, расщелины и даже альпийские цветы.

Среди холмов показалась София – маленький серый город под серым небом. Это был конечный пункт назначения для большинства пассажров.

– Жаль, что я не останусь здесь, – сказала Гарриет.

Услышав это нелепое заявление, Добсон улыбнулся.

– Афины – чудесное место, – сказал он. – Вы познакомитесь там с прекрасными людьми.

Он уже был готов проститься с ней и не понимал, почему ей не хочется продолжать путешествие в одиночестве.

Когда самолет приземлился, Гарриет прошла с Добсоном по взлетному полю до барьера. Его ждал шофер, и, пока багаж Добсона грузили в автомобиль, Гарриет обернулась и увидела, что ее чемодан выставили на траву, а самолет покатился по полю.

– Они улетают без меня! – вскрикнула она.

– Вряд ли это возможно, – сказал Добсон, но самолет уже оторвался от земли. Добсон поговорил с болгарским шофером, который сходил в таможенный пункт и, вернувшись, сообщил, что румынский самолет отказался продолжать полет. Всем пассажирам, следующим в Афины, было предложено пересесть на самолет немецкой компании «Люфтганза».

– Но почему?

Гарриет встревожилась. Ей вспомнились слова Галпина: «Когда начинаются неприятности, воздушное сообщение прерывается первым». Она хотела знать, что произошло, но никто не мог дать ей ответа.

– Возможно, их напугали какие-нибудь слухи, – сказал Добсон. – Вы же знаете этих румын.

– Я не могу лететь «Люфтганзой», – сказала Гарриет. Она была испугана. В Бухаресте рассказывали о каких-то английских предпринимателях, которые вылетели из Турции на самолете «Люфтганзы», но вместо Софии их отправили в Вену, где арестовали и посадили в тюрьму.

Видя ее испуг, Добсон улыбнулся:

– Лично я спокойнее чувствовал бы себя на самолете «Люфтганзы», чем на любом румынском самолете.

– Но это же запрещено.

– У вас нет выбора: за ограждение здесь не выпускают, а в Бухарест вы вернуться не можете, так что придется путешествовать на имеющемся транспорте.

Огромный самолет «Люфтганзы» стоял на летном поле. У трапа ждал немецкий служащий. Гарриет стало дурно. Поражаясь сама себе, она взмолилась:

– Пожалуйста, дождитесь моего отлета.

– Боюсь, что не могу, – сказал он. – Министр ждет меня к обеду.

Чуть не плача, она сказала:

– Осталось всего минут двадцать.

– Извините.

Добсон пробормотал что-то сочувственное. Из его манер ушла вся легкость.

– Я не могу заставлять министра ждать, – сказал он наконец, и его вежливый тон прозвучал непоколебимо.

После того как Добсона увезли, Гарриет некоторое время сидела на лавочке у таможни, разглядывая немецкий самолет. Пассажиры начали подниматься на борт, и она поняла, что медлить бессмысленно. Как сказал Добсон, она не могла ни остаться здесь, ни вернуться обратно. Теперь ей стало ясно, что это значит – быть человеком без гражданства, без дома.

В очереди на трапе стояло пятеро мужчин – все, как ей показалось, крайне враждебного вида. Прямо перед ней стоял старичок с игрушечной собакой-копилкой. Он с улыбкой оглянулся на нее, и она увидела его редкие желтовато-седые волосы, нос картошкой, водянистые глаза. Он выглядел так же зловеще, как и остальные. Однако, когда подошла его очередь, старичок достал британский паспорт, и Гарриет тут же взглянула на него по-другому. Заглянув ему через плечо, она увидела, что он был отставным консулом по фамилии Ливерсейдж, 1865 года рождения, постоянно проживающим в Софии. Немецкие служащие обращались с ними – двумя британскими подданными – с ледяной вежливостью. Гарриет была рада, что рядом с ней этот старичок с игрушечной собачкой.

Когда они вошли в самолет, он уступил ей дорогу, предоставляя возможность выбрать место, а потом уселся рядом. Поставив собачку на колени, он похлопал ее потертый бок и пояснил:

– Я собираю деньги на больницы. Сотни фунтов уже собрал, знаете ли. Тысячи! Я занимаюсь этим уже более пятидесяти лет.

Путешествие больше не пугало ее. Какова была вероятность, что самолет свернет с маршрута, чтобы арестовать молодую англичанку и семидесятипятилетнего старика?

Пока они летели над горами, мистер Ливерсейдж говорил не умолкая и делал паузы только для того, чтобы выслушать ответ на какой-нибудь свой вопрос. Откуда она приехала? Куда направляется? Чем занималась в этой части света?

– Ваш супруг – университетский профессор? – спросил он. Манеры у него были самые учтивые, но ответ на этот вопрос был для него явно важен. В зависимости от него он определил бы ее положение. Гарриет задумалась, считается ли провинциальное учебное заведение университетом, но решила ответить положительно. Мистер Ливерсейдж, казалось, был доволен.

Ближе к границе Болгарии небо начало расчищаться. Когда они пролетали Македонию, самолет вдруг вынырнул из облаков в ослепительную голубизну. Вдали показалось Эгейское море, чьи изумрудно-голубые волны ласкали золотистые фракийские берега. Мимо них совсем близко проплыла гора, напоминавшая перевернутое ведро, но Гарриет не успела обратить на нее внимание мистера Ливерсейджа: тот был погружен в какое-то рассуждение. Пока она разглядывала острова Спорады, обрамленные лиловыми водорослями и нефритовым и бирюзовым мелководьем, мистер Ливерсейдж рассказывал о своей жизни в Софии, где у него был «чудный маленький домик с чудным маленьким садом» и где он в целом «жил очень хорошо». Но ему порекомендовали уехать. Болгарии тоже грозила война, которая двигалась с запада, словно серая лава, готовая захлестнуть их всех.

– Так мы здесь и оказались! – сказал он, поглаживая свою собачку дряблой рукой, испещренной старческими пятнами. – Держим путь в Афины. Возможно, там я и обоснуюсь. Вот потеха-то, а?

Вероятно, он был прав. Гарриет улыбнулась – впервые с того момента, как накануне вечером вошла в разоренную квартиру. Эти воспоминания бледнели по мере того, как Балканы и все признаки наступающей осени оставались позади. Они вернулись в лето. Пейзаж внизу был окрашен в золотисто-розовые тона. Льющееся через иллюминаторы солнце светило всё ярче.

Их путешествие продлилось до самого вечера, и всё это время мистер Ливерсейдж держал свою копилку на коленях. Он взял с собой пакет с бутербродами и поделился ими с Гарриет. Порой во время беседы он так крепко сжимал свою собачку, что у него белели костяшки пальцев, но его бодрая и непринужденная манера держаться как бы сообщала, что необходимость сорваться с места и бросить прежнюю жизнь была для него делом совершенно обыденным и ничуть его не огорчала. Самолет летел прямо на юг, явно не собираясь поворачивать. Гарриет осознала, что они уже были над Афинами.

– Мы с вами еще встретимся, – сказал мистер Ливерсейдж, когда самолет начал снижаться.

Видя внизу мраморные здания и окружавшие их холмы, залитые розовыми закатными лучами, Гарриет порадовалась, что сможет перевести дух в таком великолепном месте.

29

Встретив на следующий день после обеда Якимова, Гарриет была потрясена.

Она бродила по незнакомым улицам, наслаждаясь свободой от всего, что оставила позади. Накануне вечером она ходила в кино, где кинохроника вместо несокрушимой мощи немецких танковых дивизий демонстрировала британских подрывников, которые устанавливали мины где-то в Северной Африке. Она всё еще намеревалась вернуться в Бухарест, но пока что отдыхала от тревог в этом новом для себя мире, где к англичанам относились с симпатией.

Якимов, на своем старомодном велосипеде напоминавший кузнечика, разрушил ее покой, сразу же напомнив ей о прошлом. При виде Гарриет он соскочил на землю и бросился к ней:

– Дорогая моя! Какая встреча! Что-нибудь слышно о моем автомобиле?

– Его продали.

– Да что вы! – Запыхавшись, он остановился рядом с ней и стал утирать лицо. – Как раз в тот момент, когда ваш бедный старый Яки думал, где бы ему раздобыть деньжат! И сколько же за него дали?

– Шестьдесят тысяч.

– Дорогая моя!

Его большие светлые глаза чуть не выпали из орбит от восторга, и ей недостало духу сказать ему, что эти шестьдесят тысяч теперь не стоят и десяти фунтов.

На нем был всё тот же чесучовый костюм и всё та же желтая рубашка из индийского шелка. Темные круги под мышками стали еще темнее и были окаймлены кристалликами соли. На плече у него болталась кожаная сумка с листами, размноженными на аппарате «Ронео»[81]. Она спросила, почему он разъезжает на велосипеде в такую жару.

– Надо развезти бюллетени информационного бюро, – ответил Якимов. – Важное дело. Меня подписали сразу же, как только я приехал. Возможно, прознали, что я был военным корреспондентом. Я не мог отказаться. Надо же внести свой вклад…

Он приготовился взгромоздиться обратно, ухватившись за велосипед так, словно это было злонамеренное, неуправляемое существо.

– Должен сказать, вы вовремя выбрались, – сказал он.

Гарриет схватила его за руку:

– Что случилось?

– Ходят слухи об оккупации.

– Но Гай всё еще в Бухаресте!

Якимов уже поставил ногу на педаль. Видя ее тревогу, он заморгал и сказал:

– Я бы не стал так переживать, дорогая моя. Вы же знаете, чего стоят эти слухи.

Он влез на сиденье и, с трудом тронувшись с места, попытался помахать ей.

– Мы еще встретимся! – сказал он. – Меня всегда можно найти у Зонара.

Гарриет стояла, глядя ему вслед. Не прошло и нескольких минут, как ее охватила прежняя тревога. Она гадала, как же в этом чужом городе, где она не знала даже алфавита, узнать, что происходит в Румынии? Она поселилась в приличной дешевенькой гостинице, где жили англичане. Возможно, кто-нибудь из них скажет ей, что случилось.

В гостиной для постояльцев сидело четыре женщины – каждая в своем углу. Решив, что сухопарая дама, попивавшая чай, может быть только англичанкой, Гарриет, обычно робевшая перед незнакомыми людьми, обратилась к ней безо всяких реверансов:

– Вы не подскажете, не слышно ли каких-либо новостей о Румынии?

Та, очевидно, была удивлена и не одобряла такой бесцеремонности, но после паузы всё же ответила:

– Вообще-то говоря, мы как раз слушали новости. Румыния оккупирована немцами.

Было видно, что присутствовавших это ничуть не обеспокоило. Ощущая, что она единственная понимает, что это значит на самом деле, Гарриет не сдержалась:

– Мой муж сейчас в Бухаресте.

Вдруг она вспомнила, как в самолете подумала о том, что они могут больше никогда не увидеться.

– Его отправят в лагерь для военнопленных, – ответила всё та же дама. – После войны он к вам вернется. Мой муж умер.

Высказав это малоубедительное утешение, она налила себе еще чашку чаю.

Гарриет вышла в холл и попросила клерка указать ей путь до Британской миссии. Дойдя туда по пустым улицам, залитым ослепительным светом, отраженным от соляно-белых стен, она обнаружила, что в этот час в миссии не было никого, кроме портье-мальтийца. Она рассказала ему о случившемся.

– Неизвестно, что немцы сделают с моим мужем. Он в списке тех, кого разыскивает гестапо.

Она закрыла глаза ладонями, едва не задыхаясь от ужаса. Ее охватило запоздалое раскаяние: она уехала, даже не думая, какая судьба его ожидает.

Портье оказался добр и стремился ей помочь.

– Возможно, ничего не произошло, – сказал он. – Вы же знаете, как распространяются эти слухи. Знаете что, я позвоню в Бухарест. Дозвонюсь до местной миссии и спрошу, что у них происходит и что с вашим мужем.

– Сколько времени это займет?

– Час, возможно, два. Выпейте чаю в кафе. Прогуляйтесь. А когда вы вернетесь, думаю, вас будут ждать хорошие новости.

Но когда она вернулась, новостей не было. Портье не удалось связаться с Бухарестом.

– Связь потеряна, – сказал он, стараясь держаться бодро, но Гарриет видела, что он растерян. Обрыв связи означал, что в стране что-то произошло – или должно вот-вот произойти. Он пообещал попробовать снова, и она вновь пустилась в путь, чтобы скоротать время: сперва в одну сторону, потом в другую.

Вечером она снова вернулась в миссию. Портье лишь покачал головой.

– Позже, – сказал он. – Попробую снова позже.

Гарриет слишком устала, чтобы продолжать прогулку, и уселась на скамью в канцелярии, наблюдая за приходящими и уходящими. Сотрудники вернулись на работу, и портье был занят. С ней никто не заговаривал, да и ей самой не хотелось ни с кем беседовать. Что толку беспокоить занятых чиновников? Если бы что-то стало известно, портье сообщил бы ей. Когда стемнело, он выглянул из своей комнатки, явно смущенный тем, что никак не может ей помочь.

– Идите домой, – сказал он. – Приходите утром. Возможно, ночью нам удастся пробиться.

– Здесь кто-то будет ночью?

– Здесь всегда кто-то есть.

– Значит, я могу прийти позже?

– Если хотите. Можете зайти около одиннадцати.

Она вновь оказалась на улице. Ей хотелось излить душу, но единственным подходящим собеседником был Якимов. Внезапно она стала видеть в нем друга – старого друга. В отличие от женщин в гостинице, он знал Гая и мог бы посочувствовать ее переживаниям.

Гарриет поспешила вниз по холму к центру города. Выйдя на главную улицу, она принялась заглядывать в незнакомые кафе. Днем люди сидели за уличными столиками, но вечер был прохладным, и улицы опустели. Она торопливо заходила во все кафе подряд, постепенно впадая в панику. К тому моменту, когда она встретила Якимова, ее охватило настоящее отчаяние.

Он встал, пораженный ее видом.

– Дорогая моя, что с вами?

Она хотела ответить, но только покачала головой, боясь разрыдаться.

– Присаживайтесь, – сказал он. – Выпейте.

Рядом с Якимовым сидел пожилой грузный мужчина, седые волосы которого казались еще белее по контрасту со сливово-смуглой кожей. Чтобы дать ей время прийти в себя, Якимов сердечно сказал:

– Познакомьтесь с Мустафой-Беем. Мус, дорогой мой, это миссис Прингл из Бухареста. Она не одобряет бедного старого Яки.

Он улыбнулся ей.

– Что вы хотите? Мы пьем бренди, но здесь можно заказать всё что угодно. Виски, джин, узо – всё, что хотите. Мус угощает.

Она выбрала бренди, и напиток придал ей сил.

– Видимо, слухи о немецкой оккупации оказались правдой, – сказала она. – Связь оборвана. Сами понимаете, что это значит.

Мустафа-Бей тяжело и мрачно качнул головой.

– Это правда, – сказал он.

У Гарриет перехватило дыхание.

– Что будет с Гаем?

– Гай не дурак, – сказал Якимов. – Он не пропадет.

– Нашу квартиру ограбили в ночь перед нашим отъездом, – сказала Гарриет и увидела, как у Якимова дрогнуло лицо. Ей вспомнился план нефтяной скважины. Эта дрожь выдала его. Теперь она знала, кто взял план, но это было уже не важно. Ее волновали более серьезные вещи.

– Британская миссия приглядит за нашим мальчиком, – сказал Якимов. – У них есть представительства и во Франции, и в Италии. Добби любит Гая, а Добби – хороший человек. Он никогда не оставит друга.

– Добсон в Софии, – сказала Гарриет.

– Да что вы! – Вне всякого сомнения, Якимов вспомнил о своих шестидесяти тысячах леев. – Дорогой Мус, я бы выпил еще.

Мустафа поднял большую красную ладонь и подал сигнал официанту. Им принесли еще бренди.

Возбуждение Гарриет улеглось, и она почувствовала, что очень устала. Она смотрела на часы на стене и слушала Якимова, который разглагольствовал об афинских благах. Продуктов, говорил он, здесь в избытке.

– И здесь много наших знакомых: взять хотя бы Тоби Лаша.

– Тоби Лаш здесь?

– Да. По слухам, занимает очень важный пост. Как и его друг Дубедат. А лорд Пинкроуз только что прибыл из Бухареста. Когда вы устроитесь, то почувствуете себя как дома.

Гарриет кивнула, думая о Гае и Саше. Сможет ли она где-то почувствовать себя дома, если их не будет рядом? Она спросила, давно ли Якимов приехал в Афины.

– Неделю назад.

К Якимову вернулась прежняя пышность манер, с которой он некогда покорял бухарестское общество. Казалось, он чувствовал себя как дома в этом новом мирке, где его еще не раскусили.

Когда стрелка часов приблизилась к одиннадцати, Гарриет почувствовала, что с трудом может дышать. Всё вокруг стало невыносимым. Она вскочила на ноги:

– Мне надо вернуться в миссию.

Якимов тоже встал:

– Я схожу с вами.

Гарриет удивилась.

– Не утруждайте себя, – сказала она. – Вы очень добры, но…

– Разумеется, я схожу с вами. Ваш старый Яки не так плох, как вы думаете. Не лишен галантности, знаете ли, совсем не лишен.

Его подбитое соболем пальто свисало со спинки стула; он набросил его на плечи, тут же приобретя щеголеватый вид, и сказал Мустафе-Бею:

– Я вернусь в скором времени.

Мустафа-Бей торжественно кивнул.

– Восхитительное место, – сказал Якимов, когда они вышли на улицу. – Милейшие люди. Мустафа – мой добрый старый друг. Мы с Долли гостили у него, когда у него был дом в Смирне. Был миллионером или что-то в этом духе. А теперь сидит без гроша, как и ваш бедный Яки.

Вспоминая былые деньки, он поднялся с ней по холму. Когда они подошли ко входу в миссию, Гарриет попросила:

– Не могли бы вы зайти и спросить?

Ей казалось, что потрясение будет менее убийственным, если услышать новости через посредника.

Якимов тут же направился внутрь, как бы демонстрируя своей готовностью услужить, что бояться нечего. Она прислонилась к фонарному столбу. Улица опустела, и вокруг не было никаких признаков жизни, если не считать светящихся окон канцелярии. Она смотрела на дверь, в которую зашел Якимов. Он появился очень скоро, улыбаясь, словно принес благие вести. Гарриет встрепенулась.

– Как я и думал, дорогая моя, – сказал Якимов весело. – Всё в порядке. В Бухаресте тихо. Они в самом деле ожидают появления оккупационных войск, но пока что их не слышно. Британская миссия наготове и утверждает, что британские подданные не пострадают. Готов поспорить, ваш муж в скором времени будет с вами.

Гарриет вдруг ощутила сильнейшее опустошение и усталость. Она разрыдалась. Она оплакивала Сашу, рыжего котенка, одинокий силуэт Гая на летном поле, заброшенную квартиру, порванные книги на полу, войну, бесконечные страдания и сумбур, царящий в мире.

Якимов, не говоря ни слова, осторожно вел ее по улице. Когда она начала шмыгать носом и сморкаться, он спросил, где она живет.

У двери гостиницы он сказал:

– Вы отдохнете ночью, и наутро всё будет казаться совсем иным.

– Вы очень добры ко мне, – сказала Гарриет. – Мне бы хотелось чем-то вам отплатить.

Он удивленно рассмеялся:

– Ну что вы, дорогая, вы ведь приняли меня! Дали мне крышу над головой. Куда же больше?

– Боюсь, это была идея Гая.

– Но вы кормили меня. Вы позволили мне остаться.

Ей стало стыдно за то, что она так неохотно играла свою роль.

– Вижу, вы сберегли свое чудесное пальто, – сказала она.

– Да-да, – с готовностью подтвердил он и распахнул его, демонстрируя потертый соболиный мех. – Я рассказывал вам, что сам царь подарил это пальто моему бедному батюшке?

– Кажется, как-то упоминали.

Он коснулся губами ее руки.

– Если я вам понадоблюсь, вы можете найти меня у Зонара, – сказал он и похлопал ее по руке, прежде чем отпустить. – Спокойной ночи, дорогая моя.

– Спокойной ночи.

Он помахал ей на прощание и ушел. Оторванный кант пальто волочился за ним по тротуару.

Примечания

1

Эрнест Урдэриану (1897–1985) в правление Кароля II был министром двора и, наряду с Магдой Лупеску, ближайшим поверенным короля. – Здесь и далее – примечания переводчика.

2

Ричард Стаффорд Криппс (1889–1952) – британский политик. Во время описываемых событий был послом Великобритании в СССР.

3

Бакалавр, принц, король (рум.).

4

Во французской деревне Обюссон производились ковры особо искусной работы; их приобретали аристократы и члены королевских домов.

5

Предял – самый высокогорный румынский город, популярный курорт.

6

Bukarester Tageblatt – немецкая газета, выходившая в Румынии вплоть до окончания Второй мировой войны.

7

Перемирие в августе (нем.).

8

Газон (букв. зеленый ковер) (франц.).

9

Средневековый город в самом центре Румынии.

10

Изыди, нечистый! (рум.)

11

Добруджа – район на севере Балкан. В данном случае речь идет о Южной Добрудже – области, долгое время бывшей предметом территориальных споров, с 1913 по 1940 год находившейся под контролем Румынии.

12

Симфоническая поэма финского композитора Яна Сибелиуса (1865–1957).

13

Проклятый ублюдок! (нем.)

14

Прощание – это маленькая смерть (франц.).

15

Сапожник (франц.).

16

Портной (франц.).

17

Закуски (франц.).

18

Слова dry (англ. сухой) и Drei (нем. три) произносятся очень похоже.

19

Синая – известный горнолыжный курорт в Румынии.

20

«В поисках утраченного времени» (франц.) – семитомный роман Марселя Пруста.

21

То есть выполненном в стиле Biedermeier, характерном для Германии и Австрии первой половины XIX века.

22

«Рейтер» – одно из крупнейших в мире новостных агентств, основанное в Лондоне в середине XIX века.

23

Шекспир. Гамлет. Акт III. Сцена 4 (пер. А. Цветкова).

24

Гай цитирует сатирическую поэму английского поэта Эджелла Рикуорда (1898–1982) «Обращение к жене государственного деятеля, сторонника Соглашения о невмешательстве в дела Испании».

25

Колыбель нации, сердце отечества (франц.).

26

В моде (франц.).

27

Условностями (франц.).

28

Невероятной (франц.).

29

На хорошем счету (франц.).

30

Максим Вейган – французский генерал, в 1940 году Верховный главнокомандующий французской армии.

31

Официальный гимн немецкой Национал-социалистической рабочей партии (НСДАП).

32

Прошу прощения (рум.).

33

– Это частное мероприятие. Вход запрещен.

– Мы просто хотим выйти.

– Запрещено (нем.).

34

Для чая уже слишком поздно! (рум.)

35

Самым громким событием лета (франц.).

36

Конгрегационализм – радикальная ветвь английского кальвинизма, для которой характерно отсутствие жесткой доктрины.

37

Я никогда не отрекусь (рум.).

38

Дворец «Тихое гнездо» вблизи города Балчик – бывшая летняя резиденция румынской королевы Марии (1875–1938).

39

Бензин (франц.).

40

Половина (франц.).

41

Какая скука! (франц.)

42

Красота (франц.).

43

Утку, сплетню (франц).

44

Вы едете с самого начала маршрута? (нем.)

45

Я друг гауляйтера, очень близкий друг. Он готов принять меня (нем.).

46

Дорогой мой! (нем.)

47

Ежиком (франц.).

48

Войдите! (нем.)

49

Аксель, милый мой! (нем.)

50

Коричневый дом (нем.) – название здания в Мюнхене, где в период с 1930 по 1945 год располагалась штаб-квартира НСДАП.

51

«Великая Румыния» (рум.) – проект, направленный на максимальное расширение границ Румынии.

52

Говорите по-венгерски! (венг.)

53

Говорите по-румынски! (рум.)

54

Впустите меня (нем.).

55

Я отрекаюсь! (рум.)

56

* До свидания (нем.).

57

Не вполне понятно, что и на каком языке хотела сказать Деспина, но, возможно, эта фраза на искаженном литовском значит: «А у тебя испорченные яйца!»

58

Я перережу им горло (рум.).

59

Жорж-Жак Дантон (1759–1794) – французский революционер, один из основателей Первой французской республики.

60

Хватит уже! (нем.)

61

Моя правительница (франц.).

62

Красота! Красота! Красота! (рум.)

63

Имеется в виду Корнелиу Кодряну, который был казнен 30 ноября 1938 года и погребен на территории Жилавской тюрьмы.

64

Имеется в виду Вильгельм Фриц Фабрициус (1882–1964), бывший в тот период германским посланником в Румынии.

65

Уолтер де ла Мэр (1873–1956) – английский поэт и писатель, прославившийся своими произведениями для детей и мистическими новеллами.

66

Рейхсвер – общее название Вооруженных сил Германии (в 1935 году им на смену пришли Вооруженные силы нацистской Германии – вермахт).

67

Лорд Пальмерстон (Генри Джон Темпл; 1784–1865) – премьер-министр Великобритании в 1855–1858 и 1859–1865 годах. Чарльз Стрэтфорд Каннинг (1786–1880) – британский дипломат и политик.

68

В платьях с глубокими вырезами (франц.).

69

Вальтер Гизекинг (1895–1956) – немецкий пианист, которого во время Второй мировой войны обвиняли в сотрудничестве с нацистами.

70

Лаеши – бессарабская этническая цыганская группа.

71

Голод (рум.).

72

Кондак – короткое песнопение в честь церковного праздника или прославляющее того или иного святого.

73

Шелковое дерево – общее название нескольких видов деревьев с золотистой древесиной.

74

Леди Эстер Стэнхоуп (1776–1939) – британская аристократка, путешественница и исследовательница.

75

Шуточная песня, популярная во время Французской кампании (1940). Линия Зигфрида – система укреплений на немецкой линии обороны.

76

Сринагар – город в Кашмирской долине в Индии.

77

После войны (рум.).

78

Входите, входите! (франц.)

79

Извините, у нас нет свободных мест (нем.).

80

Стейк? (рум.)

81

«Ронео» – вид ротатора, аппарата для трафаретной печати малыми и средними тиражами.

Content

Оливия Мэннинг
Разграбленный город

Часть первая Землетрясение

1

2

3

4

5

Часть вторая Капитан

6

7

8

9

10

11

12

13

14

Часть третья Революция

15

16

17

18

19

20

21

Часть четвертая Налет

22

23

24

25

26

27

28

29

Примечания