Оливия Мэннинг

Друзья и герои

Роман

Посвящается Дваю и Дафне Эванс

Olivia Manning

Friends and Heroes

* * *

Издательство благодарит литературное агентство Van Lear за помощь в получении прав на издание данной книги.

© Olivia Manning, 1965

© ООО «Ад Маргинем Пресс», 2023

Часть первая

Антагонисты

1

Когда портье позвонил и сообщил, что в вестибюле гостиницы ее ожидает некий джентльмен, Гарриет Прингл поспешно бросила трубку и выбежала из комнаты, даже не обувшись.

Уже два дня она не отходила от телефона. Последние три ночи в Афинах ей не спалось из-за тревоги и нетерпения. Ее муж остался в Румынии – стране, которую после отъезда Гарриет оккупировали немцы. Возможно, ему удалось сбежать. Возможно, сейчас он ожидает ее в вестибюле. Добежав до угла, она увидела, что это всего лишь Якимов в своей обвисшей панаме, и пошла обратно за туфлями, однако по-прежнему торопливо. Даже Якимов мог принести какие-то вести.

Спустившись вновь, она увидела, что Якимов сгорблен, словно старая лошадь. Гарриет охватили самые страшные предчувствия, и, не в силах вымолвить ни слова, она коснулась его руки. Он поднял печальное лицо и, увидев ее, заулыбался.

– Всё хорошо, – сказал он. – Наш дорогой мальчик уже в пути.

Ему так хотелось поскорее успокоить ее, что его большие виноградно-зеленые глаза чуть не выскакивали из глазниц.

– Записал сообщение от него. Где-то оно у меня лежит. Здесь, что ли… Кто-то в Бухаресте позвонил в Британскую миссию. Один из наших ребят сказал мне: мол, вы же знакомы с миссис Прингл, так занесите ей весточку. – Он продолжал шарить в карманах чесучового пиджака. – Это просто листок такой, знаете, записка.

Он залез в нагрудный карман, и она увидела, как в прорехах пиджака мелькает фиолетовый шелк рубашки, а в прорехах рубашки – иссиня-белая безволосая подмышка. Все карманы прохудились, и записка могла давно потеряться. Гарриет не дыша наблюдала за поисками, понимая, что малейший признак нетерпения только встревожит Якимова.

Теперь между ними установились вполне приятельские отношения, но так было не всегда. Год назад Якимов – князь Якимов – поселился у них в квартире и отказывался съезжать до тех пор, пока не счел Бухарест слишком опасным местом. Гарриет не любила Якимова, а он ее боялся, но, встретившись в Афинах, они поладили. Он был единственным человеком в этом городе, кто понимал ее страхи, и его утешение стало единственной опорой для Гарриет.

– Вот она! – воскликнул Якимов. – Вот! В целости и сохранности!

Она взяла бумажку и прочла: «Отправился в путь. Встретимся вечером».

Видимо, сообщение пришло несколько часов назад. День близился к вечеру. Гай, должно быть, уже приземлился в Софии и выяснил, как и она несколькими днями ранее, что румынский самолет дальше не летит и ему придется продолжать путь на самолете «Люфтганзы». Немецкая авиакомпания дала согласие на перевозку граждан союзных стран над нейтральной территорией, но ходили слухи, что некоторые самолеты отправляли в Вену, где британских подданных арестовывали. Гарриет это не грозило, но Гай, будучи мужчиной призывного возраста, рисковал.

Видя, как у нее вытянулось лицо, Якимов потрясенно спросил:

– Разве вы не рады? Это же великолепная новость!

Она кивнула и опустилась на диван, прошептала: «Просто замечательная» – и закрыла лицо руками.

– Дорогая моя!

Гарриет подняла голову. В глазах у нее стояли слезы. Она рассмеялась:

– Гай прилетит вечером!

– Ну вот! Я же говорил, что всё будет хорошо.

Смесь облегчения и усталости окончательно лишила ее сил. Гарриет не двигалась с места, понимая, что ожидание еще не закончилось. Предстояло дожить до вечера.

Якимов с тревогой посмотрел на нее:

– Почему бы нам не прогуляться? Подышать воздухом. Это пойдет вам на пользу.

– Да. Да, с удовольствием.

– Так надевайте же шляпку.

Когда они вышли из гостиницы, Гарриет почувствовала себя как после долгой болезни. Улица была вся в тени, но впереди виднелся солнечный свет. Якимов повернул в другую сторону, и она попросила:

– Пойдемте туда.

– Туда? – сконфуженно переспросил он. – Это площадь Конституции. Хотите по ней пройтись? Так мы сделаем крюк.

– Разве мы куда-то спешим?

Якимов не ответил. Они вышли на площадь, где располагался небольшой сквер, скучный и пыльный. На деревьях висели выцветшие апельсины. Дома вокруг заняты гостиницами и важными конторами, пояснил Якимов. Некоторые были облицованы мрамором, другие оштукатурены и выкрашены в розовый цвет. Во главе площади высилось здание парламента. Когда-то это был дворец, и строение до сих пор сохраняло некоторое величие. Его окружал городской парк – заросли кустарника, над которыми вздымались пернатые верхушки пальм. У входа в парк росли четыре огромные пальмы с серебристыми стволами. Дома, деревья, автомобили, пальмы, прохожие – всё словно дрожало в жарком мареве осеннего дня.

Афины, подумала Гарриет. Долгожданное убежище.

Бухарест располагался в сердце Европы, а этот город лежал у самого Средиземного моря. В Бухаресте уже начиналась зима. В Афинах, казалось, лето будет длиться вечно.

Если удастся дожить до вечера, они встретятся с Гаем. Она представила, как его самолет летит над бирюзовым Эгейским морем, и мысленно пожелала ему не сбиться с курса. Гай оставил позади несчастную столицу и маниакальных ставленников «нового порядка». Оставалось только дождаться его благополучного прибытия. Мысли вышли из-под контроля, и ей вспомнились те, кого они оставили позади. Например, Саша.

Якимов, изображая хозяина и экскурсовода, указывал ей на местные достопримечательности. Осознавая свое превосходство, он держался довольно величаво.

– Неплохой городок, – сказал он. – Мне всегда здесь нравилось. Ваш старый Яки тут свой.

Он оставил позади свои долги, а новые знакомые пока ничего об этом не знали. Ему удалось найти работу. Хотя одежда его уже не поддавалась починке, ее выстирали и отгладили, и он носил ее с видом человека со значительным прошлым. Кивнув в сторону нарядного здания на углу, он пояснил:

– Это «Гранд-Бретань».

– А что это такое?

– Ну, дорогая моя! Это лучшая гостиница. «Гранд-Бретань». Яки тут не раз бывал. Пожалуй, перееду сюда, когда обзаведусь деньжатами.

Свернув на главную улицу, он начал оступаться. Всё его длинное, худое тело словно обвисло. Они прошли едва ли пару сотен ярдов, но, пробираясь сквозь толпу, он начал жаловаться:

– Очень долгая прогулка. Вашему бедному Яки такое тяжело. Ноги уже не те. Утомительное место: то вверх, то вниз, жарко, пыльно. Постоянно надо подкрепляться.

Впереди показалось большое кафе. Облегченно вздохнув, Якимов заявил:

– Новое кафе «Зонар»! Неплохое место. Мое любимое, знаете ли.

Всё здесь было сверкающе новым: большие окна, полосатые навесы, выставленные на улицу столики. Посетители были одеты по-летнему: женщины в шелках, мужчины в серебристо-серых костюмах. Официанты, все в белом, разносили на блестящих подносах сияющие на солнце кофейники. На витринах внутри кафе красовались конфеты и изысканные торты.

– Кажется, здесь довольно дорого, – сказала Гарриет.

– Пожалуй, – согласился Якимов. – Но удобно. Надо же куда-то ходить.

Они перешли улицу. Подойдя к кафе, Якимов остановился:

– Если бы у меня были при себе деньги, я бы пригласил вас передохнуть здесь.

Так вот каков был его замысел! Гарриет поняла намек. Он доставил ей благую весть и теперь ожидал вознаграждения.

– Мне удалось обменять в гостинице немного румынских денег, – сказала она. – Позвольте мне угостить вас.

– Ну как же, дорогая моя, разумеется. Если вы хотите отдохнуть, я с радостью к вам присоединюсь.

Он опустился в ближайшее плетеное кресло и с важным видом спросил:

– Чего бы вам хотелось?

Гарриет сказала, что выпила бы чаю.

– Думаю, мне стоит выпить капельку коньяка. Чай сушит горло.

Когда им принесли напитки, официант положил рядом с бокалом Якимова счет. Тот пододвинул его к Гарриет и стал с довольным видом потягивать коньяк.

– Здесь очень большая русская колония, знаете ли, – сказал он. – Прекрасные люди, все лучшие семейства. И здесь есть русский клуб, где подают русские блюда. Просто восхитительно. Один из членов этого клуба сказал мне: прекрасная, мол, у вас фамилия, ваш отец не служил при дворе?

– И что же, служил?

– Не спрашивайте меня, дорогая, всё это было так давно. Яки тогда был совсем ребенком. Но мой отец и вправду входил в число приближенных ко двору лиц, тут сомневаться не приходится. Мое соболиное пальто ему подарил сам царь. Я вам не рассказывал?

– Возможно, упоминали как-то.

– Вы, наверное, знаете, что моя матушка скончалась?

– Я не знала. Мне очень жаль.

– Никакого больше содержания. Старушка была очень добра ко мне, но не оставила ни гроша. Жила на ренту. Ничего не осталось. Рента – дурное изобретение.

Он осушил бокал и выжидающе глянул на Гарриет. Та кивнула, и он снова подозвал официанта.

В прошлом ей претила жадность Якимова, но теперь она оставалась равнодушна. Важным было только одно – скоротать несколько часов. Время было препятствием, которое надо было преодолеть. Больше всего на свете ей хотелось увидеть автобусную остановку на взлетном поле.

– Взгляните-ка на того типа! – сказал Якимова. – Того, что увешан коврами. Это турок. Я знал одного такого в Париже. Мой друг, американец, купил у него весь товар. Бедняга отправился домой без единого ковра, подхватил пневмонию и умер.

Гарриет улыбнулась, понимая, что Якимов пытается развлечь ее, но не смогла сосредоточиться на его болтовне. Она огляделась. Спокойная атмосфера Афин тревожила ее: ей никак не удавалось поверить, что она находится в безопасном и уютном месте. Ее мыслями всё еще владела тревога последних месяцев. Якимов продолжал болтать, но окружающая обстановка растаяла перед ее взором, и вместо уютного кафе Гарриет вдруг увидела их бухарестскую квартиру такой, какой они нашли ее накануне ее отъезда. В тот вечер, вернувшись домой, Принглы увидели, что двери распахнуты, повсюду горит свет, белье с постелей сброшено, фотографии в рамках разбиты, ковры сорваны со стен, а книги раскиданы по полу.

Они с Гаем укрывали Сашу – юного еврея, дезертировавшего из армии. Бандиты из «Железной гвардии» искали компромат на Гая, а нашли Сашу. Мальчик исчез. Более они ничего о нем не знали – и, возможно, уже никогда не узнают.

Якимов откашлялся, пытаясь привлечь ее внимание. Его бокал снова опустел, но в этот момент показался автобус, идущий к аэродрому. Гарриет покопалась в сумочке в поисках денег.

– Мне надо идти, – сказала она.

– Не уходите, дорогая моя. У нас хватит времени еще на один бокальчик. Автобус стоит здесь минут двадцать. Он вечно здесь стоит. Еще один… хотя бы один…

Якимов мрачно наблюдал за удаляющейся фигурой Гарриет. Если бы он знал, что она бросит его так скоро, то не торопился бы допивать коньяк.

Гарриет села в автобус, готовая ждать сколько потребуется. Она словно одержала еще одну победу над временем. Ей казалось, что к тому моменту, когда самолет Гая приземлится, она окончательно победит свою тревогу.

2

Самолет Гая прибыл точно по расписанию. Он приземлился в тот восхитительный, воспетый Пиндаром момент, когда мраморный город и окружившие его холмы сияли в закатных лучах, подобно лиловой аметистовой друзе.

Стоя на выгоревшем взлетном поле, Гарриет ожидала этого волшебного сияния, которое должно было предвосхитить появление Гая. Закатное великолепие стало бы своеобразным подарком ему. Но вот буйство красок достигло апогея, после чего свет начал меркнуть; некоторое время на верхушках холмов еще виднелись винно-красные отблески, после чего угасли и они, и Гарриет осталась наедине со своей тревогой. Лишь через час над Парнис[1] замигали посадочные огни самолета «Люфтганзы».

Наконец самолет сел. Гарриет увидела Гая на ступеньках трапа. Он был близорук и, ослепленный светом фонарей, понимал, что не найдет ее сам, поэтому просто застыл там в ожидании – большой, неряшливо одетый мужчина в очках, в одной руке книга, в другой – старый рюкзак. Несколько секунд она глядела на него, не веря своим глазам, а потом побежала. Когда они встретились, она расплакалась.

– Что случилось? – спросил он.

– А ты как думаешь? Я переживала!

– Ну не за меня же! – Он рассмеялся, затем нахмурился, чтобы скрыть беспокойство, и взял ее за руку. – Ты же знала, что я справлюсь.

Он был столь скромен, что не ожидал, что Гарриет так встревожит нависшая над ним опасность. Он обнял жену и сказал: «Глупышка». Она прижалась к нему и повела к таможенному пункту.

Когда багаж выгрузили из самолета, Гай забрал свой чемодан. Он сходил на их старую квартиру и набил рюкзак и чемодан книгами.

– А как же твоя одежда? – спросила Гарриет.

– У меня в рюкзаке есть смена белья. С остальным я возиться не стал. Одежду везде можно достать.

– Как и книги, – сказала она, но спорить было уже поздно. – В квартире кто-то был?

– Нет, там всё так же, как и было.

– Никаких вестей о Саше?

– Никаких.

Когда автобус остановился на углу напротив «Зонара», Гарриет указала на сияющие окна и столики, окруженные плетеными стульями, и сказала:

– Там сидит Якимов. Это его любимое место.

– Яки тоже здесь! Прекрасно! Давай отнесем багаж и пойдем к нему.

– У тебя есть деньги?

– Ни единой драхмы. Но у тебя же что-то есть?

– Совсем немного. И я жутко устала.

Гаю не терпелось погрузиться в новый мир, но он вынужден был признать, что тоже устал. Это его встревожило, но, поразмыслив, он сказал:

– Прошлой ночью я не спал. Может быть, в этом дело.

– И чем ты был занят?

– Мы с Дэвидом играли в шахматы. Я хотел переночевать в нашей квартире, но Дэвид сказал, что это будет безумием, поэтому мы пошли к нему.

– Ты оставил его в Бухаресте?

– Нет. Его должность не подразумевает дипломатических привилегий, поэтому его выслали в Белград. Мы вместе добрались до Софии.

Гай улыбнулся, вспоминая их прощание. Как сказал Дэвид, они были свидетелями bouleversement[2] до самого конца.

– Когда мы ужинали, – сказал он, – вокруг сидели одни немецкие офицеры. Мы никак не могли перестать смеяться. Я решил, что останусь в случае необходимости, и Дэвид называл меня стойким оловянным солдатиком. Мы так хохотали. Немцы то и дело на нас оглядывались. Видимо, думали, что мы сумасшедшие.

– Ты и есть сумасшедший, если хотел остаться в Румынии.

– Ну не знаю. Мне не приказывали уехать, но на следующее утро на меня набросились в миссии и сказали, что нас всех высылают. На этот раз безотлагательно. Дэвид как раз собирался в аэропорт, так что я поехал с ним. Молодой Фицсимон обещал сообщить тебе.

– Да, кто-то сюда дозвонился. Якимов мне передал. Знаешь, он говорит, что занимает ужасно важный пост. Его взяли в Информационное бюро.

– Милый Яки. Я буду ужасно рад его видеть.

В тусклом освещении, царившем в подвальной столовой гостиницы, обычно свежее лицо Гая казалось серым и осунувшимся. Пока они ужинали, он то и дело вздыхал от усталости и удовольствия, но не выказывал ни малейшего намерения идти спать. Вечер только начинался; неизвестно, что их еще ожидало.

– Пойдем посмотрим город, – предложил Гай.

Они отправились в «Зонар», но Якимова там не было. Они побродили по улицам еще с полчаса, но так и не встретили ни одного знакомого. Гай был явно разочарован и наконец признал, что совершенно выбился из сил и хочет вернуться в гостиницу.

В свое первое утро в Афинах Гай объявил за завтраком:

– Мне нужно встретиться с директором и получить работу. Ты уже что-нибудь о нем узнала?

– Только то, что его зовут Грейси. Якимов его не знает, а я слишком беспокоилась о тебе, чтобы заниматься этим.

– Пойдем в Организацию[3]. Объявим о нашем прибытии и попросим устроить нам встречу с Грейси.

– Да, но не сегодня же. Это наше первое утро здесь! Я думала, что мы пойдем к Парфенону.

– Парфенон! – Гай был потрясен этим предложением, но, увидев, что она говорит серьезно, смягчился. – Обязательно пойдем, но не сегодня. Во-первых, у нас нет времени.

– Я думала, что так мы можем отпраздновать твой приезд. Мне хотелось, чтобы это было первым, что мы сделаем тут вместе.

Гай рассмеялся:

– Но мы же никуда не спешим, верно? Парфенон простоял две тысячи лет, простоит и до завтра. Возможно, даже и до следующей недели.

– Как и Организация.

– Будь же благоразумна, милая. Я не в отпуске. Всем, кто вынужден был уехать, полагалось явиться в каирское представительство. Меня вообще не должно быть здесь. Я рисковал, приехав сюда, и, если я сразу же отправлюсь на прогулку, делу это не поможет.

– Никто не знает, что ты здесь. Мы потратили бы всего лишь одно утро, – запротестовала Гарриет, но вяло, понимая, что Гай, как обычно, прав. Каир стал своего рода чистилищем для британских сотрудников, которых вытеснили из Европы немецкие войска. Надеясь избежать этого болота, Гай наперекор приказам прилетел в Афины. Он мог оправдаться, лишь найдя работу.

Видя разочарование Гарриет, Гай сжал ее руку.

– Мы обязательно проведем утро вместе, обещаю. Как только всё устроится. И если ты хочешь пойти к Парфенону – что ж, мы обязательно туда пойдем.

Оказалось, что Гай уже узнал у портье дорогу к Организации. После завтрака им предстояло тут же отправиться в путь. Канцелярия располагалась в школе, а школа находилась в старом районе недалеко от музея. По совету портье они сели в трамвай, который проходил мимо гостиницы, и, устроившись на втором этаже, разглядывали многолюдные улицы, залитые утренним светом. Вложив свои пальцы в ладонь Гая, Гарриет сказала:

– Мы здесь вместе. Что бы ни произошло, этого у нас никто не отнимет.

– Никто, – подтвердил Гай. – Мы здесь останемся.

Гарриет была впечатлена. Гай по природе был терпелив и не склонен к жалобам, поэтому его редко высказываемые требования к жизни имели, казалось, сверхъестественную силу. Она тут же поверила, что они и вправду тут останутся.

Улицы вокруг площади Омония, застроенные старомодными домами, были обшарпанными, однако школу – большое здание на углу – отреставрировали, вернув ей былое величие XIX века, и разбили перед ней клумбы с цинниями и геранью. Двустворчатые двери были прихотливо отделаны латунью, а стекла в них украшены выгравированными ирисами. Внутри застеленная красным ковром лестница вела к еще одной застекленной двери с табличкой «Лекционный зал». Заглянув внутрь, Гарриет увидела человека, обращавшегося с кафедры к студентам.

– Угадай, кто там читает лекцию? – тихо спросила она Гая. Тот был слишком близорук, чтобы разглядеть преподавателя.

– Кто?

– Тоби Лаш.

– Да ты что!

– Собственной персоной. С трубкой, как обычно.

Гай схватил ее за руку и потянул прочь.

– Думаешь, они оба тут? Тоби и Дубедат?

– Наверное. Кажется, Якимов упоминал, что Тоби занимает здесь какой-то важный пост.

Помолчав немного, Гай решительно сказал:

– Это хорошо.

– Почему же?

– Они смогут замолвить за меня словечко.

– Но станут ли?

– Почему нет? Я же помог им, когда они нуждались в помощи.

– Да, но, когда в помощи нуждался ты, они сбежали из Румынии и бросили тебя разбираться самостоятельно.

Они стояли в коридоре, где на дверях висели таблички: «Директор», «Старший преподаватель», «Библиотека» и «Комната отдыха преподавателей». Прежде чем Гарриет успела добавить еще что-нибудь о Лаше и Дубедате, Гай открыл дверь библиотеки и сказал:

– Подождем здесь.

За конторкой сидела гречанка. Она дружелюбно поприветствовала их, но пришла в ужас, стоило Гаю поинтересоваться, когда можно увидеть директора.

– Директора здесь нет, – ответила она.

– А где его можно найти? – спросила Гарриет.

Девушка опустила взгляд и покачала головой, словно директор был слишком великим человеком, чтобы обсуждать его вот так запросто.

– Если вы подождете, – сказала она Гаю, – то можете увидеть мистера Лаша.

– Я бы хотел договориться о встрече с мистером Грейси, – сказал Гай.

– Не думаю, что это возможно. Вам надо будет поговорить с мистером Лашем. Но я могу записать вас на прием к мистеру Дубедату.

– А мистер Дубедат сейчас здесь?

– Нет, что вы. Сейчас его нет. Он очень занят. Он работает дома.

– Понятно.

– Пойдем отсюда, – пробормотала Гарриет.

Гай был сконфужен.

– Если мы уйдем, – возразил он, – нам придется сюда вернуться. Раз уж мы здесь, лучше подождать и поговорить с Тоби.

Гай отправился разглядывать книжные полки, а Гарриет осталась у двери. Ей хотелось увидеть, как отреагирует Тоби Лаш, встретив их здесь. Лаш и Дубедат когда-то прибыли в Бухарест из оккупированных стран, и Гай взял их на работу. Эта парочка сдружилась и в один прекрасный момент, не посоветовавшись ни с Гаем, ни с кем-либо еще, втайне покинула город, опасаясь германского вторжения.

Гарриет услышала, как Тоби шаркает ногами в коридоре. Он нажал на дверную ручку и ввалился внутрь; руки его были заняты книгами, волосы упали на глаза. Он наткнулся на Гарриет, узнал ее и в смятении уставился на нее. Подозрительно оглядевшись, он увидел Гая и уронил книги, после чего схватился за свою трубку. Присосавшись к ней, он пришел в себя и выдавил:

– Ну надо же!

Гай обернулся, улыбаясь так невинно и дружелюбно, что Тоби тут же успокоился, бросился к нему и схватил его за руку.

– Это просто чудо! – воскликнул он, тряся своими пышными усами. – Просто чудо! И Гарриет здесь!

Он обернулся к ней, словно только что ее заметил.

– Когда вы сюда приехали, дорогие мои?

Гай уже собирался ответить, как Тоби воскликнул: «Пойдемте в кабинет!» – и вытеснил их из библиотеки, так что они не успели сказать ни слова. Он отвел Принглов в комнату, на двери которой висела табличка «Старший преподаватель», усадил на стулья, а сам устроился за большим столом.

– Ну что ж, – сказал он с довольным видом и оглядел их, выпучив глаза в комическом изумлении, словно сомневаясь в их реальности. – Кто бы мог подумать! То есть вам всё же удалось сбежать от этого всего?

– От чего именно? – спросила Гарриет.

Тоби воспринял ее слова как шутку. Пока он хохотал, его грубое бледное лицо исказилось, словно было слишком мягким, чтобы удерживать форму. Он крепко сжимал свою трубку – единственный надежный ориентир в мире, где могло произойти всё что угодно. На нем был всё тот же старый пиджак с кожаными заплатками, бесформенные фланелевые штаны, которые он называл «трубами», и тяжелые ботинки, но его манера держаться свидетельствовала, что он стал влиятельным человеком. Когда с приветствиями было покончено, Тоби с важным видом устроился в кресле и обратился к Гаю:

– Держите путь на загадочный Восток, так? Загадочный Ближний Восток, вернее?

– Нет, мы хотим остаться здесь. Вы можете устроить мне встречу с Грейси?

– Вот как!

Тоби опустил взгляд. Пока он размышлял над просьбой Гая, голова его опускалась всё ниже и ниже, пока наконец он не сказал благоговейным тоном:

– Мистер Грейси очень болен. Он не дает обычных аудиенций.

– Может быть, устроить необычную аудиенцию? – вмешалась Гарриет.

Тоби покосился на нее, вытащил изо рта трубку и торжественно сообщил:

– Мистер Грейси повредил позвоночник.

Он сунул трубку обратно в усы и принялся раскуривать ее.

– Кто занимается его работой, пока он нездоров? – спросил Гай.

– Хм, хм, хм. – Тоби, посасывая трубку, бросил одну спичку и зажег другую. – На самом деле никто.

– А кто его замещает?

– Сложно сказать. Мистер Грейси не занимается никакой работой, но ему нравится думать, что он по-прежнему всё контролирует. Сами понимаете!

Гай кивнул. Он и вправду легко мог понять эту ситуацию.

– Но у него же должен быть заместитель. Не мог же он управлять всем этим в одиночку.

– Ну нет.

Тоби зажег очередную спичку; последовала длинная пауза: он раскуривал трубку. Наконец, как ни странно, из чашечки всё же потянулся дым, и Тоби, помахав спичкой, с заговорщическим видом склонился к Гаю.

– Сказать по правде, когда мы приехали, то нашли мистера Грейси в затруднительном положении. Двое его помощников незадолго до того сбежали, оставив его… – Тоби нервно глянул в сторону Гарриет, – в затруднительном положении.

– Почему?

– Так вышло. Причины мне неизвестны, но сами знаете, как это бывает: недопонимание, кто-то погорячился… Такое случается! Как бы то ни было, они уехали.

– Как им это удалось? Сотрудники же являются военнообязанными.

– Их перевели. У одного из них были связи: его отец член парламента или что-то в этом духе. Мутная история, на мой взгляд. Они хотели уехать домой, но их отправили на Дальний Восток. Мистер Грейси заявил, что ему нужны новые помощники, но в Лондоне не нашлось никого. У них свои нормативы. Ему сказали, что придется подождать и обойтись силами местных учителей. У него было два-три грека и один мальтиец, но читать лекции было некому. В этот момент мы сюда и приехали.

– Значит, вы спасли положение?

– Можно сказать и так.

– И кто теперь читает лекции? – спросил Гай.

– Некоторые читает Дубедат. Кстати говоря… – в голосе Тоби зазвучала застенчивая гордость, – я и сам иногда читаю лекции.

– По какому предмету?

– По английской литературе, конечно.

У Гая, казалось, не было слов, и Гарриет сказала:

– Судя по всему, Грейси будет рад приезду Гая.

Лицо Тоби напряглось.

– Ну, этого я не знаю. Не могу сказать.

Он уставился на стол и пробормотал:

– Людей всё меньше… работы здесь особо нет… местных учителей приходится увольнять… тут очень тихо.

Гарриет перебила его:

– Из того, что вы сказали, следует, что здесь некому было навести порядок.

– Это будет решать мистер Грейси.

Тоби выпрямился и наградил Гарриет суровым взглядом. Пытаясь исключить ее из разговора, он повернулся к Гаю:

– Мистер Грейси пострадал в результате несчастного случая, но он отказывается признавать свое поражение. Им можно только восхищаться. Он как может управляет делами из постели, если вы понимаете, о чем я. Ему нельзя противоречить, нельзя заявить: «Вы не справляетесь, тут надо навести порядок». Не так ли?

Он нахмурился, и Гай, тронутый этой речью, сочувственно кивнул. Последовала долгая горестная пауза, которую прервала Гарриет:

– Когда Гай может встретиться с мистером Грейси?

Тоби выпрямился и положил ладони на стол, словно недостаток такта со стороны Гарриет вынуждает его продемонстрировать, кто здесь главный.

– Я мог бы… – Он заколебался и затянулся трубкой, прежде чем продолжить. – Я мог бы устроить вам встречу с Дубедатом.

– Вы что, шутите? – спросила Гарриет.

Не обращая на нее внимания, Тоби обратился к Гаю:

– Не знаю точно, когда он сможет вас принять. Возможно, не в ближайшие дни. Он по уши в работе. Он здесь почти что за главного, знаете ли! Но я уверен, что он согласится с вами встретиться.

Тоби уверенно кивнул и поднялся на ноги.

– Где вы остановились?

Он записал название их гостиницы, после чего протянул Гаю широкую мягкую ладонь.

– Мы с вами еще встретимся, – пообещал он. – И я сделаю для вас всё, что могу. Обещаю.

Вернувшись в пыльную уличную жару, Принглы молча дошли до площади Омония, после чего Гарриет взорвалась:

– Аудиенция с Дубедатом! До чего мы дошли!

Гай коротко рассмеялся и вынужден был признать:

– Это было неожиданно.

Он был бледен, и Гарриет не стала говорить ему, что, по ее мнению, причиной всего произошедшего была его чрезмерная щедрость. Тоби был абсолютно некомпетентен, Дубедат был весьма посредственным преподавателем. Никаких талантов у них не было. Гай мог бы справиться без них – и в конце концов ему пришлось справляться без них. Если бы он их не нанял, их бы отправили в Египет и, возможно, мобилизовали бы. Теперь же они затаили злобу, потому что Гай не давал им развернуться. Тоби хотел стать лектором, но Гай не желал об этом и слышать. Вспоминая, каким тоном Тоби сказал: «Я и сам иногда читаю лекции», Гарриет понимала, что он так и не простил Гаю того, что тот встал на пути к его мечте. Теперь она видела, что Гай мог вызывать в людях и враждебность. Он давал им не слишком мало – наоборот, слишком много. От тех, кто дает много, всегда ожидают большего, и именно их винят, когда они отказывают.

– На твоем месте я бы настояла на встрече с Грейси, – сказала она. – И не принимай никаких отказов.

– Я обязательно добьюсь встречи с ним. Я скажу Дубедату…

– Ты же не будешь встречаться с Дубедатом? Было бы глупостью вообще иметь с ним дело.

– Почему нет? Он же наш товарищ.

– Как и Тоби Лаш.

– Тоби – скотина, но Дубедат совсем другой. Он не дурак. С ним проще будет договориться.

– Посмотрим.

У веры Гая – даже ничем не подкрепленной – были свои основания, и Гарриет не хотела поколебать его решимость. Их положение и так было шатким. Она удовольствовалась тем, что сказала:

– Тоби думает, будто запугал нас, и мы уедем. Он знает, что денег у нас мало. Без денег сложно задержаться в чужой столице.

– Мы задержимся здесь настолько, насколько получится, – сказал Гай.

На улице Стадиум он нашел бюро обмена, где обменял румынские леи на драхмы. Обмен был произведен неохотно и по самому невыгодному курсу, но Гай был рад получить хоть какие-то деньги и тут же возжелал их потратить.

– Пойдем в то кафе, про которое ты мне говорила. Любимое место Якимова.

– В «Зонар». Там недешево.

– Это неважно.

Свободные стулья нашлись только на солнцепеке; они уселись среди зажиточных, праздных греков, которые читали английские газеты, сообщавшие: «Семь немецких субмарин утонуло». Этот заголовок привлек внимание Принглов: в Румынии им казалось, что тонут только британские корабли.

Увидев англичан, любезный старый грек подошел к ним и протянул газету. Гай дал ему банкноту, и старик не сбежал с ней и не стал клянчить еще: он аккуратно отсчитал сдачу и положил ее на стол. Когда Гай передвинул несколько монет обратно, старик с поклоном их забрал.

Пока Гай читал газету, Гарриет наблюдала, как между стульями пробираются торговцы, продающие посетителям нугу, орехи и губки. Один из них, поймав ее взгляд, предложил ей огромную губку, желтую, как дыня. Она дернула подбородком, как это было принято у греков, и пробормотала: «Охи»[4]. Мужчина предложил ей другие губки – кремовые, золотистые, бежевые и коричневые, но всякий раз Гарриет поводила подбородком и всё тише отказывалась. В отличие от жутких бухарестских нищих, продавец не разозлился, но улыбнулся, одобряя ее поведение, и пошел дальше. Усевшись поудобнее, она почувствовала, как напряжение спадает, словно невидимый груз, который она несла на своих плечах слишком долго, стал понемногу терять вес. Какой чудесной могла бы быть их жизнь под этим праздным солнцем! Здесь судьба Румынии казалась каким-то незначительным, далеким недоразумением.

В Афинах быть англичанином значило пользоваться всеобщим уважением. Греки и англичане не просто были объединены одной целью – их связывала взаимная симпатия. Если бы они могли остаться здесь, им с Гаем не о чем было бы волноваться. Желая, чтобы он признал, как им повезло, Гарриет сказала:

– Как здесь чудесно!

Подняв взгляд от газеты, он повернулся к солнцу и кивнул.

– Безопасность! – продолжала она. – Как хорошо ощущать, что ты в безопасности. Быть среди людей, которые с тобой на одной стороне.

Они приехали из страны, где всем заправлял страх, поэтому Гарриет особенно сильно ощущала, как спокойны греки. У них было право на это спокойствие: их достоинство не было задето.

Дочитав тоненькую газету, Гай с напряженным любопытством стал разглядывать прохожих. Он хотел узнать их и быть узнанным ими. Гарриет довольно было наблюдать за людьми – Гай стремился к общению. Она подумала, что было бы хорошо увидеть кого-то знакомого, с кем Гай мог бы поговорить. В этот момент они действительно увидели знакомого – Тоби Лаша.

– Боже правый! Гляди-ка! – сказала она.

Гай повернулся, и лицо его вытянулось. Тоби с тревожным видом выбрался из такси, и, пока он протискивался между прохожими, движения его были такими неловкими, что он казался помешанным. Увидев их, он воздел руки и воскликнул:

– Вот вы где! Я так и думал, что застану вас здесь.

Он рухнул на стул и промокнул стекавший по лицу пот.

– Мне надо выпить. А вам?

Он махнул, чтобы подозвать официанта, и выбил у него из рук поднос.

Принглы выжидательно смотрели, как Тоби заказывает узо[5].

– Ну что ж! – сказал он решительно, словно готовясь объявить решение проблемы Гая. – Я поговорил с самим.

– С директором? – спросил Гай.

– Нет, нет. С Дубедатом. И он велел передать, что мы сделаем что сможем.

Тоби уставился на Гая, ожидая благодарностей, но Гай промолчал. Тоби неуверенно продолжал:

– В конце концов, вы же сделали для нас что могли.

– Что, по-вашему, можно будет сделать?

Этот вопрос, казалось, успокоил Тоби. Он развалился в кресле и достал трубку, после чего с важным видом заявил:

– Старик полагает, что мы сможем найти для вас место учителя.

– Какая наглость! – воскликнула Гарриет.

Тоби хохотнул и повернулся к Гаю, словно желая намекнуть, что без женщин жизнь была бы куда проще. Разгневавшись еще сильнее, Гарриет продолжала:

– Гай – официальный сотрудник Организации. Он получил назначение в Лондоне и приехал сюда по контракту. Грейси – директор представительства. Если Гай желает видеть его, Грейси обязан его принять.

– Не думаю, – высокомерно произнес Тоби. – У вашего муженька нет никакого права здесь находиться.

– У него есть право, если здесь для него есть работа. Вы сами говорили, что Грейси просил Лондон прислать преподавателей.

– Это было год назад. С тех пор многое изменилось. В Европу больше никого не посылают. Европу списали.

– Но Грецию же не списали.

– Пока что нет, но кто знает, что будет дальше? Здесь всё непросто. С августа положение очень усложнилось.

– Почему? Что случилось в августе?

– Итальянцы торпедировали греческий корабль. Это вызвало много волнений. Со дня на день всё может вспыхнуть.

– Вот как.

На это Гарриет было нечего ответить. В этом мире только полный невежда смог бы жить счастливо.

Видя, что он наконец-то поставил ее на место, Тоби великодушно похлопал Гарриет по руке и ухмыльнулся. Восстановив свое мужское превосходство, он отхлебнул узо – неразбавленное, какое и полагалось пить мужчинам, – и продолжил:

– Что же! Мы поговорим с мистером Грейси. Завтра мы его увидим. Возможно, даже заглянем к нему сегодня вечером. Почему бы и нет? Как бы то ни было, вы можете на нас положиться. Мы замолвим за вас словечко. Скажем, что на вас можно положиться, что вы достойный парень, хороший учитель, душа компании. Один из лучших, надо сказать.

Гай выслушал перечисление своих добродетелей с непроницаемым видом и ответил только:

– Нам понадобятся деньги.

– Это мы сейчас решим.

Тоби изучил счет, лежавший рядом с его стаканом, и вытащил пригоршню монет.

– Я заплачу, – сказал Гай.

– Ну что ж. Мне надо возвращаться в школу, сегодня непростой день. В полдень у меня еще одна лекция. В общем, ни о чем не беспокойтесь. Мы дадим вам знать.

Тоби подозвал такси и уехал.

– Его послали за нами, – произнесла Гарриет. – Он позвонил Дубедату, и тот сказал: беги за ними, идиот, успокой их, чтобы они не начали действовать самостоятельно. Они не хотят, чтобы мы пошли к Грейси, это очевидно, но почему?

– Что ты, дорогая! – Гай был неприятно поражен ее подозрительностью. – Не заговорщики же они. В самом деле, они мне обязаны, и Дубедат, возможно, вспомнил об этом.

– Они хотят, чтобы мы уехали.

– С чего вдруг?

– По ряду причин. Если Грейси наймет тебя, то может не пожелать их оставить. Кроме того, ты слишком много знаешь.

Гай рассмеялся:

– И что же я знаю?

– Ты знаешь, что они сбежали из Румынии.

– У них не выдержали нервы. Это могло произойти с кем угодно. Не думают же они, что мы будем об этом говорить. Они знают, что могут нам доверять.

– Но можем ли мы доверять им? Мне не кажется, что мы должны дожидаться весточки от них. Надо найти, где живет Грейси, и пойти к нему самим.

– А мы знаем кого-нибудь, кто знаком с ним?

Она покачала головой и вложила свою руку в его.

– Кроме Якимова, у нас нет здесь друзей.

Некоторое время они сидели, взявшись за руки, и размышляли о своем положении. Вдруг Гарриет взглянула в окно кафе и рассмеялась:

– Здесь есть еще один наш знакомый, и более того: он, вероятно, знает Грейси.

– И кто же это?

– Он сидит внутри и поедает пирожные.

Гай повернулся и увидел человечка, который сидел за угловым столиком кафе. Воротник его пальто был поднят до ушей, фетровая шляпа была низко надвинута на глаза. Он вздернул плечи, словно защищаясь от сквозняка; на руках у него были перчатки. Он отламывал кусочки слоеного торта серебряной вилкой и клал их себе в рот, проталкивая в щель между шляпой и воротником. Лица его не было видно, за исключением грубого сероватого носа, – однако несомненно, что это был нос именно профессора лорда Пинкроуза, сбежавшего от ужасов Бухареста.

– Пинкроуз, – пробормотал Гай без всякого энтузиазма.

Пинкроуза послали с лекцией в Румынию, когда там наступили тяжелые времена, и он винил в своих бедах Гая – наряду со всеми остальными. От него вряд ли можно было ожидать поддержки.

Вдруг рядом раздался знакомый голос:

– Дорогой мой!

Пинкроуз был позабыт. Гай вскочил и раскрыл объятия Якимову, который упал в них.

– Какое чудесное зрелище! – восторженно пропел Якимов. – Чудесное! Наш дорогой мальчик – в безопасности – вместе с нами!

Им нечем было заняться. Воздух с каждым днем становился всё холоднее, и Гарриет не желала сидеть в гостинице в ожидании звонка Дубедата.

– Пойдем осматривать достопримечательности, пока у нас есть такая возможность.

Гай боялся отходить от телефона. Они ненадолго зашли в музей. На следующий день он неохотно согласился сходить к Парфенону. Карабкаясь по ступеням между хибарами, которыми застроена Плака[6], он ничуть не радовался их своеобразию, цветным ставням, крохотным садикам и невиданным деревьям. Несколько раз он останавливался и, подобно жене Лота, оглядывался на центр города, где его могли ожидать вести. Нравилось ему это или нет, он не принимал участия в войне и считал, что лишь работа может оправдать его гражданский статус. Теперь же у него забрали даже работу.

Гарриет переживала за него.

– Если эти двое не дадут о себе знать до завтра, – сказала она, – иди в миссию и проси связать тебя с Грейси. Это должно так или иначе решить вопрос.

– Это может решить вопрос самым худшим образом. Если Грейси не пожелает принять меня, мне велят погрузиться на первый же борт до Александрии. Нам придется уехать. А так Дубедат, возможно, сделает что-нибудь для нас. Надо ему верить.

На лице Гая, однако, не было ни малейших следов веры.

Гарриет горячо сочувствовала Гаю, который был принужден взглянуть в лицо реальности и признать, что вера в человеческую доброту – это одно, а зависимость от нее – совсем иное. Когда он в очередной раз остановился, она спросила:

– Ты хочешь вернуться?

Она привела сюда Гая вопреки его воле, и прогулка утратила для нее всякую радость – поскольку он не мог разделить ее.

– Нет, – ответил он. – Ты же хотела увидеть Парфенон. Так давай уже с этим покончим.

Он продолжил подъем. Жара усиливалась. Они молча обошли вокруг основания Акрополя и добрались до входа. Когда они прошли через пропилеи[7] и увидели Парфенон, Гай остановился как вкопанный и что-то восторженно пробормотал. Гарриет, обладавшая отличным зрением, не раз любовалась храмом во время прогулок по Афинам. Это неизменно было поразительным зрелищем: Парфенон напоминал наполовину вышедшую из-за горизонта луну. Близорукий Гай увидел его впервые.

Он поправил очки и прищурился, пытаясь рассмотреть пейзаж, после чего осторожно зашагал по неровной земле. Гарриет побежала вперед, подгоняемая ощущением, что вокруг творится что-то сверхъестественное. Воображая, что колонны, вздымающиеся к кобальтовому небу, наделены волшебными свойствами, она переходила от одной к другой, прижимая ладони к нагретому солнцем мрамору. Издалека колонны ослепляли своей белизной, вблизи же оказалось, что со стороны моря они окрашены в абрикосовый цвет. Она завороженно шла между ними, трогая их, словно старых друзей. Когда Гай подошел к ней, она указала на дымку над Пиреем[8] и спросила:

– Видишь море?

Заметив, что он снова сдвинул очки на кончик носа, она растрогалась. Как-то он рассказал, что в детстве не решался заговорить с родителями о своей близорукости, поскольку у них всё равно не было денег, чтобы купить ему очки. В школе он не видел доску, и его считали неспособным учеником, пока какой-то проницательный учитель не выяснил истину.

– Море так близко, что при необходимости мы сможем сбежать, – сказала она. – Всегда найдется какая-то лодка.

Поглядев в сторону моря, Гай сказал:

– Я не умею плавать.

– Не умеешь?

– Я и море-то увидел только в восемнадцать лет.

– Но разве в городе не было бассейнов?

– Были, но они меня пугали: эхо, странные запахи.

– Хлорка. У этого запаха очень неприятный оттенок желтого. Я тоже его не люблю.

Они уселись на верхнюю ступеньку лицом к Пирею и далекой тени Пелопоннеса[9], и Гарриет с неудовольствием подумала, что Гай, оказывается, не умеет плавать. Нигде в мире не было спасения. Сидя на вершине Акрополя, она представляла, как они терпят крушение в Средиземном море, и гадала, как не дать Гаю утонуть.

Тем временем Гай, проведя в неподвижности четыре минуты, поглядел на часы и сказал:

– Думаю, пора возвращаться. Может, есть новости.

Когда они вернулись в гостиницу, портье вручил Гаю конверт. Внутри была карточка с надписью: «До́ма»[10]. Мистер Дубедат и мистер Лаш приглашали мистера и миссис Гай Прингл сегодня вечером к себе в Колонаки[11].

Квартира, в которой жили Дубедат и Тоби, располагалась на склоне холма над площадью Колонаки. Экономка впустила Принглов и оставила их на террасе с видом на крыши домов и гору Имитос. На мраморной плитке террасы стоял инкрустированный мрамором стол и кованые стулья; аккуратно подстриженные побеги оплетали навес. Глядя на кремово-розовые дома, ярко выделявшиеся на фоне поросшего темными соснами склона, Гарриет подумала, что Тоби и Дубедат неплохо устроились. В атмосфере этого района ощущалось богатство, но без вычурности, – самая дорогая разновидность.

– Похоже, дела у них идут неплохо, – заметила она.

– Замолчи, – сказал Гай.

– Ну могу я хотя бы сказать, что и сама была бы не против так жить?

Тоби Лаш, тихо подойдя к ним, услышал ее слова и рассыпался в благодарностях, но, делая уступку эгалитаристским принципам Гая, всё же добавил:

– Неплохо для рабочего класса, не так ли?

Дубедат явился пятью минутами позже и никакой демократической чуши не изрекал. Он держался с агрессивной самоуверенностью человека, который пережил непростые времена, но добился своего, и как нельзя вовремя. Он сразу же двинулся к Гарриет, словно почитал ее последним бастионом, и предложил ей руку; когда Дубедат заговорил, Гарриет поняла, что он старается избавиться от своего северного акцента.

– Очень рад, – сказал он и улыбнулся, и Гарриет увидела, что зубы его подверглись чистке. Он привел в порядок ногти и вычесал из волос перхоть. Жесты его были полны неги и драматизма.

Гай приветливо двинулся к нему, но Дубедат просто махнул в сторону стула.

– Присаживайтесь, – сказал он новообретенным светским тоном. Все его взгляды, все улыбки предназначались Гарриет, а Гай словно был ее незначительным сопровождающим. Гарриет прекрасно знала, что Дубедат недолюбливает ее (так же как и она его); видимо, он вообразил, что, очаровав ее, сможет очаровать кого угодно. Ради Гая она отреагировала так, как от нее ожидали.

Экономка вкатила столик, уставленный бутылками и бокалами.

– Что мы будем пить? – спросил Дубедат.

– А что у вас есть? – спросила Гарриет восторженно и скромно.

– О, всё что угодно, – ответил Дубедат.

Здесь и впрямь было всё что угодно.

– Я налью? – спросил Тоби.

– Нет, – резко ответил Дубедат. – Иди садись.

Он принялся разливать напитки; стекло позвякивало. Его лицо с огромным носом и крошечным подбородком от напряжения сделалось похожим на крысиную мордочку. Он побагровел и в конце концов уронил пробку от декантера.

– Мне помочь, старина? – услужливо спросил Тоби.

– Не надо, – резко ответил Дубедат, и Тоби отшатнулся, притворяясь, будто его ударили.

– Каков! – сказал он и посмотрел на Принглов, но никто не засмеялся. И Гай, и Гарриет нервничали; все ощущали, как непрочна атмосфера вечера.

Раздав бокалы, Дубедат торопливо уселся.

– Я виделся с мистером Грейси.

Последовала пауза, во время которой он поставил свой бокал на стол, вытащил платок и вытер кончики пальцы. Убедившись, что эффект достигнут, он продолжал:

– Боюсь, что порадовать мне вас нечем.

Принглы молчали. Дубедат нахмурился, глядя на Тоби, который ходил вокруг собравшихся, словно беспокойная старая пастушья собака.

– Сядь же наконец, Лаш, – сказал он резко. Тоби тут же повиновался.

Словно разобравшись с досадной помехой, Дубедат откашлялся и с важным видом сообщил:

– Я обсудил ваш вопрос с мистером Грейси. Он был бы рад вас видеть, очень рад, но он не в состоянии.

– Так, значит, он серьезно болен?

– Он пострадал в результате несчастного случая. Он уже некоторое время плохо себя чувствует. Ему становится то лучше, то хуже. В данный момент он не может никого видеть. Он просил передать, чтобы вы отправлялись в Каир.

– А если мы подождем несколько дней… – начал Гай.

– Нет, – бесстрастно перебил его Дубедат. – Он не желает, чтобы вы ждали… не готов брать на себя такую ответственность. Он хочет, чтобы вы сели на ближайшее судно, следующее в Александрию.

– Но где бы я ни был, мне всё равно придется ждать, – благоразумно заметил Гай. – Египет полон сотрудников Организации, бежавших из Европы, и всем им нужна работа. Отделение в Каире не знает, что с ними делать. Они пытаются изобрести какие-то жалкие позиции в дельте Нила или в Верхнем Египте. Работы очень мало, и всё это напрасная трата времени. Если мне всё равно придется ждать, я бы предпочел ждать здесь.

– Я в этом не сомневаюсь. Но мистер Грейси не хочет, чтобы вы ждали здесь. Вы должны уехать. Это приказ, Прингл.

Последовала пауза, после чего Гай заговорил мягко, но решительно:

– Мистеру Грейси придется сказать мне это лично. Я останусь до тех пор, пока не увижу его.

Дубедат, раскрасневшись, заговорил как прежде: раздражительно и брюзгливо. Голос его повысился и утратил всякую значительность.

– Вы не можете здесь оставаться. Вас здесь быть не должно, и мистер Грейси не желает вас здесь видеть. Вас ожидают в Египте. С точки зрения Каира вы пропали. Поэтому мистер Грейси не может разрешить вам остаться. И он поступает правильно – да, да, правильно! Вы и сами должны это понимать!

Дубедат закончил свою речь на истеричной ноте – точно так же он когда-то проклинал всех, кому повезло в жизни больше его.

Недавняя велеречивость Дубедата встревожила Гая. Он сдержанно ответил:

– Я собираюсь остаться.

Дубедат раздосадованно хохотнул. Тоби шумно присосался к трубке. Некоторое время все молчали. Затем, взяв себя в руки, Дубедат принялся увещевать Гая:

– Послушайте, здесь нет для вас работы. Из-за войны и всего прочего школа уже не та, что прежде. У мистера Грейси недоставало сил ей заниматься. Учеников стало меньше. Если вкратце, то работы просто нет.

– То есть, как и сказала Гарриет, нужны люди, чтобы навести тут порядок.

– Мистер Грейси здесь главный.

– Именно, – согласился Гай. – И я не собираюсь покидать Афины, пока не увижу его.

Дубедат шумно выдохнул, как бы намекая, что полное отсутствие здравого смысла у Гая идет всем во вред, и заявил с видом человека, выкладывающего последние карты:

– Вашу зарплату платят в Каире.

– Я могу связаться с Лондоном.

– Это территория мистера Грейси. В Лондоне вас перенаправят к нему.

– Я в этом не столь уверен.

Дубедат, потрясенный и разгневанный, ерзал на стуле. Ему и в голову не приходило, что Гай, самый уступчивый из людей, может оказаться таким несговорчивым. Он впервые столкнулся с упрямством Гая. Во взгляде его вспыхнул нехороший огонь. Он сунул руку во внутренний карман и достал письмо.

– Я надеялся, что мы сможем обсудить всё дружелюбно, и не думал, что мне придется прибегнуть к этому. И всё же. Можете взглянуть.

Дочитав письмо, Гай передал его Гарриет. Напечатанный на машинке документ гласил, что мистер Грейси на период своей нетрудоспособности назначает своим официальным представителем мистера Дубедата. Гарриет вернула письмо Гаю, и тот уставился на бумагу. Лицо его ничего не выражало.

– Так что сами видите. – Дубедат ликовал, и тон его был категоричным. – Я уже всё сказал. Мистер Грейси не может вас принять. Он не будет с вами встречаться и не будет нести за вас ответственность. Таким образом, если вы будете благоразумны, то сядете на первый же корабль.

Он забрал у Гая письмо, свернул его трясущимися пальцами и положил обратно в карман.

Гай поднял взгляд и ничего не сказал.

Смягчившись, Дубедат подался к нему и сказал серьезно, почти умоляюще:

– На вашем месте я бы уехал. Правда. Ради вашего же блага.

Гай молчал. Ему удавалось держать лицо, но он побледнел, и Гарриет с трудом переносила его страдания. Каким бы невзыскательным он ни был, он уважал власть – законную и честную. Он верил в людей. Он полагал, что его щедрость вызовет ответную щедрость. Помогая другим, он полагал, что и сам при необходимости получит помощь. Ему было тяжело признать, что Дубедат – бездарный человек, которого он взял на работу из жалости, – гонит его из Афин. И – что самое удивительное – имеет на это полное право.

Сказать было нечего. Пока они беседовали, солнце село. Глядя, как последние лучи освещают макушку далекого холма, Гарриет ощутила царящее вокруг ликование, которое, однако, они не могли разделить, как если бы смотрели на город из окна скорого поезда. Так, значит, в Афинах им не было места! Но где же оно было? Где им найти дом?

Дубедат тоже посмотрел на небо.

– Ничего себе, нам уже пора, – сказал он. – Очень жаль! В другой раз я пригласил бы вас остаться на ужин.

– Нас пригласили к майору Куксону, – пояснил Тоби. – Своего рода королевский приказ. Он не любит, когда опаздывают.

Принглы не стали спрашивать, кто такой майор Куксон. Это было неважно. Им он не стал бы отдавать королевских приказов. Гай допил пиво, и они ушли, не сказав почти ни слова.

В магазинчиках и кафе на площади Колонаки зажигались огни. В парке было темно. Вдоль тротуаров росли перечные деревья, и их нежная, словно у папоротника, листва клубилась в темноте, подобно дыму. Из магазинов пахло маринованным укропом.

– А ты в самом деле телеграфируешь в Лондон? – спросила Гарриет.

– Да.

Ее встревожила решимость мужа. Их положение было таким ненадежным, что даже улицы стали казаться враждебными. Гарриет подумала, что, возможно, Каир станет для них убежищем.

– Возможно, нам и вправду лучше сесть на ближайший корабль, – сказала она.

– Нет, – ответил Гай. На его лице была написана решимость. – Я не хочу в Египет. Здесь есть работа, и я намереваюсь остаться.

Деньги у них почти закончились. Они уже не могли позволить себе зайти в «Зонар», поэтому прошлись по улице Стадиум и присели в кафе на площади Омония. Попивая дешевое сладкое, сонное, темное вино, Гарриет подумала о Якимове. Как он выживал в те годы, когда нищенствовал в чужих городах? Рядом с ней был Гай, и худшим, что могло с ними случиться, была высылка в Египет, но ей очень хотелось плакать.

3

Гостиницу, в которой они остановились, Гарриет рекомендовали как самую дешевую из центральных. Это было мрачное и неуютное здание, но англичане предпочитали именно его – благодаря местоположению и высшей степени респектабельности. С 1939 года беженцы шли в Афины плотным потоком, и даже до прибытия поляков тут было множество греков из Смирны и русских белоэмигрантов, которые надеялись обрести здесь дом. Свободные номера в гостиницах были редкостью; квартиры и дома встречались и того реже.

Принглов поселили в комнату, предназначенную для одного постояльца, но пообещали дать номер больше, если таковой освободится. Когда Гарриет напомнила об этом портье, тот сказал, что комнаты здесь не освобождаются. Люди жили в гостинице месяцами. Некоторые и вовсе поселились тут. Миссис Бретт, к примеру, жила здесь уже больше года.

Гарриет знала миссис Бретт, сухопарую англичанку, которая при каждой встрече окидывала ее осуждающим взглядом. Как-то раз, через неделю после приезда Гая, миссис Бретт остановила ее и спросила:

– Так, значит, ваш муж всё-таки приехал?

Гарриет попыталась обойти ее, но миссис Бретт продолжала:

– Вы что же, не помните меня?

Гарриет прекрасно ее помнила. Когда она только приехала в Афины и страшилась вестей из Румынии, она как-то заговорила со своей соотечественницей и призналась, что ее муж остался в Бухаресте.

– Его отправят в лагерь для военнопленных, – ответила ей миссис Бретт. – После войны он к вам вернется. Мой муж умер.

Возможно, она хотела успокоить Гарриет, но ее слова послужили слабым утешением. Теперь Гарриет старалась по возможности избегать ее.

– Мне бы хотелось познакомиться с вашим мужем, – сказала миссис Бретт. – Приводите его ко мне на чай в субботу. Я живу в этой гостинице на первом этаже, третья комната. Приходите к четырем.

Не дожидаясь согласия или отказа, она ушла.

Гарриет поспешила рассказать об этом Гаю:

– Эта жуткая тетка пригласила нас на чай.

– Как мило с ее стороны! – ответил Гай, для которого любое общение было лучше, чем его отсутствие.

– Но это та женщина, которая заявила, что тебя отправят в лагерь для военнопленных.

– Уверен, она не имела в виду ничего дурного, – убежденно сказал Гай.

Принглы жили на последнем этаже. Их крохотная комнатка выходила окном на кирпичную стену; в ней помещались две узкие кровати вдоль одной стены, платяной шкаф и туалетный столик. Комната миссис Бретт выходила на улицу и являлась одновременно и спальней, и гостиной: кресло и обеденный стол теснились рядом с широкой кроватью. Миссис Бретт повесила на стены два натюрморта: на одном были изображены анемоны, на другом – ландыши. К приходу гостей она выставила на стол фарфоровый сервиз и шоколадный торт.

Радуясь тому, что хоть кто-то проявил к ним дружелюбие, Гай держался так мило и любезно, что миссис Бретт, в свою очередь, пришла в восторг и принялась хлопотать вокруг них, приговаривая:

– Садитесь же, садитесь!

В комнате был еще один гость: грузный и коренастый мужчина среднего возраста.

– Надо же, вы оба такие крупные! – пожаловалась миссис Бретт. – Что же мне с вами делать! Да и к тому же, – она повернулась к первому гостю, – Элисон Джей обещала заглянуть.

– Вот это новости, – пробормотал тот.

– Мы справимся. Справлялись же раньше. Миссис Прингл может сесть на тот стульчик – она такая худенькая, – а мисс Джей я отдам кресло. Так, вы двое! Садитесь сюда.

Она усадила мужчин на кровать.

– Сидите здесь, – велела она. – Помощь мне не нужна.

Гостиничный официант внес чайник, и, пока миссис Бретт разливала чай и по несколько раз спрашивала собравшихся, нужно ли им молоко или сахар, сосед Гая обратился к нему:

– Меня зовут Алан Фрюэн.

– Разве я вас не представила? – воскликнула миссис Бретт, раздавая чашки гостям. – Вечно я забываю всех представить.

Крупная голова Алана Фрюэна покоилась на массивных плечах; его лицо казалось изваянным из бурого камня – не высеченным, а, скорее, выточенным водными потоками. На фоне смуглой кожи его светлые глаза казались еще светлее и были необычайно выразительны. Сидя на краю кровати и помешивая чай, он выглядел как человек, который терпеливо переносит какое-то тайное страдание. Представившись, он снова умолк и сконфуженно уставился на миссис Бретт, мучаясь оттого, что она стоит, пока он вынужден сидеть.

– Так, значит, вы только что прибыли из Румынии? – спросила миссис Бретт Гая. – Скажите нам, есть ли там немцы?

Пока Гай отвечал ей, Алан Фрюэн разглядывал его. Широкое лицо его смягчилось, словно сам вид Гая несколько уменьшил его муки. Он наклонился вперед, желая что-то сказать, но миссис Бретт не позволила ему вставить ни слова.

– Так, значит, вы служите в Организации? – продолжала она. – Да, князь Якимов говорил об этом. Я и сама могла бы вам кое-что рассказать об этом заведении. Вы же знали моего мужа? Знаете, что с ним здесь сделали?

Гай ответил отрицательно; Алан Фрюэн издал тихий стон, очевидно предвидя очередное изложение истории, которую он уже слышал.

Не обращая на него внимания, миссис Бретт уставилась на Гая:

– Полагаю, вы знаете, что мой супруг был директором местной школы?

– В самом деле? Я не знал.

– Вот как! – воскликнула миссис Бретт, готовясь изложить эту трагическую историю в полном объеме. Чтобы подразнить аудиторию, она принялась неторопливо расставлять чашки, после чего наконец села. – Мой муж был директором, но его сместили с этой должности. Очень некрасиво сместили. Возможно, вы уже об этом слышали?

– Мы почти никого здесь не знаем, – сказал Гай.

– Это был большой скандал, и об этом много говорили. Слухи разошлись далеко за пределами Афин. Мой муж был ученым, очень образованным человеком. – Она осуждающе уставилась на Гая. – Вы же слышали о нем? Он написал историю Венецианской республики.

– Да, разумеется, – мягко сказал Гай.

Она продолжала:

– Полагаю, вы знакомы с неким Грейси?

– Я…

– Именно Грейси его и выставил. Грейси и этот мерзкий Куксон.

– Мы слышали о Куксоне, – вмешалась Гарриет. – Он, кажется, здесь важный человек.

– Богатый, а не важный. По крайней мере, не из тех, кого я считаю важными людьми. Называет себя майором. Возможно, он и служил когда-то, но сомневаюсь. У него роскошный дом в Фалироне[12]. Он из тех людей, кому не надо работать, но которые при этом всюду суют свой нос. Ему нужна власть, он хочет влиять на людей.

– И он дружит с Грейси?

– Да, Грейси из его компании. Когда мы только приехали сюда, Куксон пригласил нас в Фалирон, но Перси отказался. Он занимался работой и вдобавок еще управлял школой. У него не было времени на пирушки, знаете ли.

– И когда это было?

– В самом начале войны. Мы знали прежнего директора – он был достойный человек. Ученый. Он ушел на пенсию, когда началась война, и предложил свою должность Перси. Я сказала Перси, что надо соглашаться. Это была военная работа. Он уже был немолод, конечно, но надо же было внести свою лепту. Думаю, я была права.

Миссис Бретт умолкла. Алан помешал чай, явно собираясь что-то сказать, но миссис Бретт снова опередила его:

– В общем, Перси начал работу, и всё шло гладко, пока не приехал этот Грейси.

– А откуда он приехал?

– Из Италии. Он жил рядом с Неаполем, был учителем у какого-то богатого маленького итальянца, писал понемногу и всё в таком духе. Чудно проводил время, видимо, но понимал, что долго так продолжаться не может. Он стал нервничать и, к несчастью, решил приехать сюда. Здесь ему понадобилась работа, и Перси принял его на должность старшего преподавателя. Глупец! Перси, я имею в виду.

Она покачала головой и цокнула языком.

– Он же не знал, – заметил Алан.

Миссис Бретт согласилась с ним – так, словно эта мысль раньше не приходила ей в голову:

– Это правда, он не знал.

– А Грейси был недостаточно квалифицирован?

– Напротив, чрезмерно. В этом-то вся беда. Ему не хотелось работать под руководством Перси. Он не желал играть вторую скрипку – он хотел быть директором. Он отправился к Куксону, стал умасливать его и говорить: мол, сами видите, Перси Бретт не в состоянии управлять школой. А Куксон, скажу я вам, больше всего на свете любит интриги. Эти двое разработали план и стали говорить всем, что Перси слишком стар и не подходит для этой работы. И Грейси подговорил Куксона написать в Лондон…

– Вы уверены, что так и было? – мягко запротестовал Алан.

– Естественно. – Миссис Бретт смерила его гневным взглядом. – У меня есть свои осведомители. После этого Лондон отправил сюда инспектора, чтобы проверить состояние дел в школе. Только подумайте! Какой-то инспектор совал свой нос в дела Перси… И что бы вы думали, случилось дальше?

Этот трагический вопрос прозвучал визгливо. Гарриет встретилась взглядом с Аланом и по его сочувственному виду поняла, что за агрессией миссис Бретт крылось несчастье. Алан мрачно опустил голову.

Поначалу Гарриет рассчитывала узнать что-нибудь полезное о Грейси, но сейчас ей стало казаться, что они слушают какие-то безумные фантазии. Однако Гай, очевидно, так не считал. Лицо его порозовело от сочувствия, и он напряженно ожидал продолжения.

– Перси заболел, – сказала миссис Бретт. – Он заболел именно тогда, когда приехал инспектор. Вообразите, каково было мне: повсюду шныряет инспектор, Грейси и Куксон твердят ему что им вздумается, а мой бедный Перси слишком болен, чтобы защитить себя. «Девочка моя, – сказал он мне: он всегда меня так называл, – я и не думал, мол, что они так со мной поступят». Он работал как троянец! Я звала его вечным двигателем. Он преобразил школу. Грейси просто подхватил работающий механизм и испортил его. А бедный Перси! Он болел много недель – девять, десять недель… у него был тиф.

Чувства переполняли миссис Бретт, и ее голос начал слабеть.

– И они от него избавились. Да, избавились! Послали отчет, затем пришла телеграмма: Грейси должен был занять его пост, а Перси посылали в Бейрут на временную должность. Но он так и не узнал этого. Он умер. Умер!

Она посмотрела на Гая и хрипло добавила:

– Я виню в этом себя.

Она сжала широкую ладонь в кулак и прижала костяшки к губам, не отрывая взгляда от Гая, словно только он понимал, о чем речь. Несколько мгновений спустя она уронила руки на колени.

– Он же не хотел сюда ехать. Я его заставила. Я всё устроила… да, я. Написала сюда, предложила кандидатуру Перси. Поэтому ему и предложили эту должность. Понимаете, прежде мы жили в Которе[13]. Я так устала от этого города. Узкие улочки, этот жуткий залив. Я чувствовала себя взаперти. Мне хотелось в большой город. Да, я это устроила. Я во всём виновата. Я привезла его сюда, и он заболел тифом.

Гай положил свою руку на ее и сказал:

– Он мог заболеть тифом где угодно – даже в Англии. И уж точно в любом месте Средиземноморья. Вы читали «Смерть в Венеции»?

Миссис Бретт смотрела на него без всякого выражения, явно озадаченная вопросом, и, чтобы отвлечь ее, он начал пересказывать ей сюжет повести Манна. Приближаясь к кульминации, он сделал драматическую паузу, и миссис Бретт, не то полагая, что он закончил, не то считая, что ему пора бы закончить, заговорила снова:

– Когда Грейси занял пост директора, Перси был еще жив. Они даже не стали дожидаться его смерти.

– Из-за этого два преподавателя попросили о переводе? – спросила Гарриет.

– Вы уже об этом слышали? – Миссис Бретт подпрыгнула от неожиданности и обернулась к Гарриет. – Интересно, кто вам сказал?

– Дубедат и Лаш упоминали об этом.

– Эти! – с отвращением произнесла миссис Бретт. – Та еще парочка!

– В самом деле, та еще парочка, – ответила Гарриет и хотела что-то добавить, но ее прервал громкий стук в дверь.

– А вот и она! А вот и она! – воскликнула миссис Бретт и вскочила резво, словно ребенок. Она так энергично распахнула дверь, что та ударилась о кровать. – Входите же!

В комнату вошла огромная женщина, казавшаяся еще крупнее благодаря белым шелковым одеяниям и накидке, которая от сквозняка раздулась, словно парус. На ней были турецкие шаровары и жилет, обшитый бахромой длиной в ярд. Под одеждой колыхались огромные груди. Она стояла посреди комнаты, и ее жир покачивался вокруг нее.

– Ну что же, – требовательным тоном спросила она, – куда мне сесть, Бретти?

– В кресло, в кресло.

Ликуя от появления гостьи, миссис Бретт пояснила Принглам:

– Мисс Джей правит английской колонией.

– В самом деле? – самодовольно спросила мисс Джей, погрузилась в кресло и опустила взгляд на свои большие туфли из рафии.

Представив собравшихся, миссис Бретт добавила:

– Я как раз рассказывала им, как Грейси обошелся с Перси.

– Вот как, – произнесла мисс Джей. – Я думала, ты успеешь рассказать им об этом до моего прихода.

– Я еще не закончила. – Миссис Бретт повернулась к Гаю. – И знаете, как они поступили после того, как Перси умер?

Пытаясь отвлечь ее, Алан сказал:

– Можно мне еще этого восхитительного чаю?

– Когда принесут воды, – ответила миссис Бретт и решительно продолжала: – После того как Перси умер, я решила устроить небольшой прием… небольшой памятный вечер.

Вошел официант с горячей водой. Миссис Бретт забрала у него чайник, захлопнула за ним дверь и твердо повторила:

– Небольшой памятный вечер.

– Может быть, нальете мне чашечку, прежде чем продолжить? – спросила мисс Джей.

Миссис Бретт раздраженно налила всем чаю, после чего снова повернулась к Гаю.

– Вы же понимаете, почему я вам всё это рассказываю? Я считаю, вы должны представлять, что за люди отравляют это дивное место. Это не только Куксон и Грейси – есть еще и Арчи Каллард.

– Арчи может быть очень утомителен, – вставил Алан. – У него превратное чувство юмора.

– Вы считаете, что их поступок был шуткой?

– Не знаю, – сконфузился Алан. – Возможно, в некотором роде макабрической…

– Макабрической? Да, это верное слово. Как вы думаете, что они сделали? – Миссис Бретт снова обернулась к Гаю. – Когда Куксон прослышал, что я устраиваю небольшой прием в гостинице «Король Георг», он решил устроить собственный прием. В тот же вечер. Очень роскошный. Как вам это нравится? Разумеется, все они были в этом замешаны: майор, Каллард, Грейси…

Мисс Джей вмешалась:

– Я сомневаюсь, что Грейси…

– А я в этом уверена. Три умника устроили заговор против одинокой пожилой дамы! На прием к Куксону пригласили всех – кроме меня, конечно. Куксон никогда больше не устраивал таких пышных вечеров.

– И ваш прием был испорчен? – спросил Гай.

– А его и не было. Никто не пришел. Некоторые из ближайших моих друзей бросили меня, чтобы пойти к Куксону. С тех пор я с ними не разговариваю.

– Это было и в самом деле очень нелюбезно, – пробормотал Алан.

– Вас там не было, вы тогда уехали в Дельфы, – сказала миссис Бретт и кивнула мисс Джей: – А вы были на Корфу.

Она улыбнулась им: ведь они в тот вечер отсутствовали в Афинах и не приняли участия во всеобщем предательстве. Вдруг вспомнив про Гарриет, миссис Бретт повернулась к ней:

– А вы что думаете обо всём этом? Что думаете о местных?

Взглянув на мисс Джей, Гарриет обнаружила, что та смотрит на нее критически, и поняла, что ее слова будут пересказывать – и, возможно, неодобрительно.

– Я с ними незнакома, – сказала она. – До приезда сюда мы жили совсем иначе. Наши приключения не оставляли нам достаточно времени для светской жизни.

– Вам повезло, – сказала миссис Бретт. – Я бы предпочла приключения. Мы все вам завидуем.

На ее морщинистом лице мелькнули проблески доброты, но тут мисс Джей ядовито заметила:

– Приключения! Упаси нас Господь от приключений!

– Принглы только что прибыли из Бухареста, – сказала миссис Бретт. – Они видели, как в город вошли немцы.

– В самом деле! – Мисс Джей смерила их таким взглядом, словно опасалась, что они захватили немцев с собой. – Нам здесь подобного не надо.

Алан, с интересом глядя на Гая, поинтересовался, сколько он планирует здесь пробыть.

– Сколько удастся, – ответил Гай. – Но всё зависит от Грейси. Я приехал сюда в надежде, что он возьмет меня на работу.

– А он не желает? – спросил Алан.

– Похоже на то. Беда в том, что мне не удается с ним встретиться. Говорят, что он серьезно болен и никого не принимает.

– Кто вам это сказал? – вмешалась миссис Бретт.

– Тоби Лаш и Дубедат.

– Как странно! – Алан поглядел на миссис Бретт, затем на мисс Джей; лицо его исказилось, словно у мальчика, который пытается улыбаться во время порки. – Я и не знал, что у Грейси проблемы со здоровьем, а вы?

– Очень в его духе! – сказала миссис Бретт. – Он просто не желает утруждать себя. Оставил всё этим двум невежам. Просто позор, как опустилась школа.

Не переставая улыбаться своей странной улыбкой, Алан сказал:

– Я неплохо знаю Колина Грейси. Мы вместе учились в Королевском колледже. Я мог бы замолвить словечко…

– Я бы не стала вмешиваться, – заявила мисс Джей так решительно, что Алан увял. Улыбка его погасла, и он выглядел таким убитым, что Гай, надежды которого успели воспрять, а затем рухнуть, ощутил необходимость утешить его.

– Наверное, надо предоставить решить вопрос Дубедату, – сказал он. – В конце концов, он официально замещает Грейси.

Миссис Бретт запротестовала, но мисс Джей не желала возвращаться к этому разговору. Ухватив подругу за руку, она сказала:

– Я слышала об одной квартире, которая может вам подойти.

– Да вы что! – восторженно воскликнула миссис Бретт. Проблемы Гая тут же оказались позабыты.

– На Ликавитосе[14]. Сейчас там живут две американки. Они уезжают на ближайшем судне. Обстановку всю оставят. Им нужен кто-то надежный, кто приглядит за их вещами. Много денег они не просят.

– Это меня полностью устраивает.

Пока дамы говорили о квартире, Алан взглянул на часы, а Гарриет посмотрела на Гая и приподняла брови. Все трое встали. Мисс Джей была рада, что они уходят, а миссис Бретт едва ли обратила внимание на их исчезновение.

Остановившись на лестничной клетке, Алан посмотрел на Принглов так, словно хотел что-то сказать, но промолчал. Гай решил узнать, не оставляли ли для него сообщений. Они вместе спустились по лестнице, и их бурно приветствовал черный ретривер, привязанный к перилам.

Алан всё же решился нарушить молчание:

– Это Диоклетиан.

Он отвязал поводок, после чего надел темные очки, готовясь к выходу в сумерки, и застыл на месте. Лицо его было наполовину закрыто темными стеклами, и он по-прежнему никак не мог произнести того, что хотел.

«Какой загадочный человек», – подумала Гарриет, наблюдая за ним.

Сообщений для Гая не обнаружилось, и Принглы стали прощаться. Наконец Алан заговорил:

– Вы знаете, где находится Академия? Раньше это была Американская академия по изучению античности, но с началом войны все американцы уехали домой. Теперь это просто пансион для одиноких постояльцев вроде меня. Может быть, вы бы как-нибудь заглянули туда на чашку чаю?

– С удовольствием, – сказал Гай.

– Как насчет четверга? Это рабочий день, но я не очень занят. Мне не надо будет возвращаться в контору до шести вечера.

– А чем вы занимаетесь? – спросила Гарриет.

– Офицер в информационном бюро.

– Начальник Якимова?

– Именно так.

Алан криво улыбнулся и, поскольку с приглашениями было покончено, позволил собаке утянуть себя прочь.

4

Обычно Гарриет просыпалась от звона трамваев, но в четверг ее разбудил похоронный плач, который то взмывал ввысь, то снова падал. Проснулся даже Гай и, приподняв голову, спросил:

– Господи, что это?

Гарриет уже вспомнила, что это за звуки. Ей доводилось слышать их в кинохронике. Это была сирена противовоздушной обороны.

Она набросила халат и подошла к окну. Магазины уже начали открываться, и лавочники высыпали на улицу. Мужчины и женщины, шедшие на работу, остановились. Все разговаривали и тревожно жестикулировали. По лестницам гостиницы сновали люди. Гарриет хотела узнать, что происходит, но не успела ничего спросить. Сирена, всхлипнув, оборвалась, и с площади побежали полицейские. Они кричали и размахивали револьверами, словно ожидали немедленного бунта. Мгновение спустя ни в чем не повинных прохожих загнали в дома и магазины. Автомобили останавливали и их водителей и пассажиров также отправляли в окрестные здания. Затем полицейские с шумом удалились, оставив позади себя абсолютно пустую улицу.

Утро было ясным и свежим. Гарриет подняла раму и высунулась наружу, но увидела только лица за окнами, пустые тротуары и брошенные автомобили.

Гай, торопливо натягивая штаны и свитер, крикнул:

– Там что-нибудь происходит?

– Полицейские очистили улицу.

– Видимо, начался налет.

– Давай спустимся и узнаем, – сказала Гарриет спокойно, словно старый служака. Она уже давно привыкла к беспорядкам и теперь одевалась с ощущением, что жизнь возвращается на привычные рельсы. Пока они спускались по лестнице, Гарриет в деталях представляла, что их ждет. Она могла бы описать эту сцену, не видя ее, поскольку уже была свидетельницей подобных событий в вестибюле бухарестской гостиницы.

На этот раз они застали знакомое лицо. Раскрасневшаяся миссис Бретт в халате разговаривала с собравшимися, и ее седой хвостик подпрыгивал, когда она мотала головой.

Портье говорил по телефону, перемежая греческую речь английскими словами. Свободной рукой он стучал по конторке, подчеркивая значимость сказанного. Остальные постояльцы – англичане, поляки, русские и французы – взволнованно переговаривались. Вдруг снаружи прозвучал отбой тревоги.

Увидев Принглов, миссис Бретт воскликнула:

– Тут началась война!

Услышав это, портье уронил трубку и раскинул руки, словно желая обнять всех присутствующих.

– Мы ваши союзники! – провозгласил он. – Мы будем сражаться вместе!

– Как прекрасно! – ответила миссис Бретт.

Собравшихся охватил восторг. Казалось, все втайне мечтали участвовать в войне и теперь радовались ее пришествию. Принглов, как англичан, поздравляли даже те, кто раньше на них и не глядел. Они несколько раз выслушали рассказ о том, как греческого премьер-министра в три часа ночи разбудил министр Италии и объявил об ультиматуме. Метаксас[15] спросил, не может ли это подождать до утра, но, узнав, что от Греции требуют принять итальянскую оккупацию, тут же наотрез отказался.

– «Охи», – сказал он, – сообщил портье. – Он сказал: «Охи».

Миссис Бретт объяснила, что Муссолини хотелось добиться личного триумфа. Он выбрал для этого маленькую страну, полагая, что маленькая – значит слабая, и ожидая, что греки подчинятся первому же его требованию. Но Метаксас отказался, а значит, посреди ночи, пока афиняне спали, Греция вступила в войну.

– Что ж! – вздохнула миссис Бретт, утомленная всеми этими радостями и переживаниями, и осуждающе взглянула на Принглов. – Видите, не у вас одних бывают приключения! Здесь тоже кое-что происходит.

Она стала подниматься по лестнице, но на полпути развернулась и окликнула Гая:

– Есть новости от Грейси?

– Боюсь, что нет.

– Не ходите к нему. Будьте как Метаксас. Держитесь твердо. Скажите, что он обязан дать вам работу. Если бы я с ним разговаривала, то сама бы ему так сказала.

Гай сообщил, что днем они собираются выпить чаю с Аланом Фрюэном. Миссис Бретт заметила, что ее тоже приглашали, но мисс Джей ведет ее смотреть обещанную квартиру.

– А вы непременно идите, – добавила она. – Алан представит вас Грейси.

– Я так не думаю. Он даже не упоминал Грейси.

– Обязательно представит, Грейси будет там же. Он живет в Академии. Алан что-нибудь придумает, вот увидите! Куксон убежден, что он всем заправляет, но у меня в комнатке творится масса такого, о чем он и понятия не имеет. – Она визгливо хохотнула. – Я здесь тоже кое-что могу!

Деньги у Принглов почти закончились. Пока их еще хватило бы, чтобы расплатиться в гостинице и купить самые дешевые места на пароходе, отправляющемся в субботу. Заразившись всеобщим воодушевлением, они не в силах были сидеть в гостинице и решили выпить кофе на свежем воздухе. На улицах толпились люди, поздравлявшие друг друга, словно это был первый день праздника, а не войны. Вокруг царила атмосфера веселья – пока Принглы не встретили Якимова, который с мрачным видом катил свой велосипед в гору.

Ранее он преодолевал все кризисы с беззаботностью неосведомленного. Теперь же он служил в информационном бюро и знал всё.

– Греки не протянут и десяти дней, – сказал он.

– Всё так плохо? – спросил Гай.

– Ещё хуже. Армии здесь нет. Воздушных сил тоже. Лишь один корабль, заслуживающий упоминания. А итальяшки обещают всё здесь разбомбить. Что будет с нами? В лагерях для военнопленных людей морят голодом.

– Полагаю, нас эвакуируют? – спросила Гарриет.

– Не знаю. Не могу сказать. Это еще неизвестно.

Добравшись до Университетской улицы, он разбежался, запрыгнул на велосипед, каким-то чудом приземлившись на седло, и, пошатываясь, с горделивым видом уехал прочь.

Зная Якимова, Принглы не особо поверили ему. Они купили английскую газету, в которой с большим воодушевлением сообщалось о новом фронте и особо отмечался тот факт, что британцы обещали грекам свою помощь.

– Что бы ни произошло, я хочу здесь остаться, – сказала Гарриет. – А ты?

Она не сомневалась в ответе Гая и была неприятно удивлена, услышав:

– Мне бы очень хотелось, но…

– Но что?

– Я не могу работать на такого человека, как Грейси.

Гарриет поняла, что проблема была в миссис Бретт. Когда после чаепития она спросила Гая, что он думает о рассказе миссис Бретт, он отказался это обсуждать. Его раздирали противоречия: он хотел остаться в Афинах, но понимал, что это будет возможно только с согласия Грейси. Ему пришлось обдумать услышанное от миссис Бретт.

– Так ты поверил ей? – спросила Гарриет.

– Не верю, что она всё это выдумала.

– Возможно, доля правды в этом есть, но миссис Бретт мне показалась довольно эксцентричной. Уверена, что если бы мы узнали все подробности, то по-новому бы взглянули на эту историю.

– Не уверен. Возможно, она преувеличила, но остальные не защищали Грейси. Он, кажется, и в самом деле недостойный тип.

При одной мысли о Грейси Гай разгневался и начал говорить с вызовом. Гарриет понимала, что в таком настроении он не сделает ни малейшей попытки завоевать расположение Грейси. Сила убеждения Гая работала только с теми, кого он уважал. Он был не способен на лицемерие, мораль его была непоколебима. Если он презирал Грейси или сомневался в собственной правоте, дело можно было считать проигранным.

Гарриет начала опасаться, что через два дня им придется сесть на египетский пароход.

К полудню ликование по случаю начала войны утихло. К тому времени, когда Принглы отправились на поиски Академии, стало известно о нападении на заводы в Элефсисе и прошли слухи о бомбардировке Патр. Афины, пока что нетронутые, погрузились в полуденную дремоту.

Следуя указаниям портье, Принглы вышли на улицу, ведущую в Кифисью[16]. Они были одни на длинной, широкой, залитой солнцем мостовой, когда мимо них проехала колонна грузовиков, везущих рекрутов на вокзал. Пока Принглы махали им и кричали: «Удачи!» – молодые люди, узнав в них англичан, стали восклицать: «Зито британский флот! Зито Эллада!»[17] Один из юношей склонился через борт грузовика, поймал руку Гарриет и сказал по-английски:

– Мы друзья!

От взгляда его темных блестящих глаз ее охватил воинственный восторг, и она обняла Гая, восклицая:

– Как чудесно!

Гай поторопил ее:

– Не глупи. Все они могут погибнуть в ближайшие же дни.

– Я не хочу в Египет, – сказала Гарриет, но Гай не желал говорить об этом.

Впереди показалась Академия – большое здание в итальянском духе, выкрашенное охряной и белой краской. Местность вокруг за лето выгорела до темно-бурого цвета.

Алан ожидал их в общем зале. Он поспешил им навстречу, сопровождаемый собакой. Воодушевленный событиями дня, он держался оживленнее обычного.

– Хорошо, что вы пришли так рано. Меня могут вызвать обратно, хотя этого может и не случиться. В настоящий момент информационное бюро мало что из себя представляет. Но если греки дадут отпор, нам придется засучить рукава.

– А греки способны на сопротивление? – спросил Гай. – Есть ли у них для этого ресурсы?

– Не особо, но у них есть отвага, которая помогла им пережить времена и похуже этих.

Пока Алан говорил, Гарриет огляделась. Ее будоражила мысль, что Грейси где-то рядом, и ей хотелось увидеть других обитателей этого места. Они сидели на полинялых креслах и диване, и между ними ощущалась некая отчужденная близость: это были люди, которые жили рядом, но по отдельности. Сама комната выгорела от палящего солнца, как и окружающий здание сад. Даже корешки книг на сосновых полках приобрели одинаковый цвет, а бюсты, глядевшие со стеллажей, были покрыты пылью и выглядели так же мрачно, как и прочая обстановка. Она шагнула к полкам, но Алан остановил ее:

– Здесь всё заперто. Студенты оставили свои пожитки, но нам не полагается их трогать.

Он вывел их на залитую солнцем террасу, где стояли выцветшие скамьи и шезлонги. Ступеньки спускались в сад, в котором на клумбах торчали одни лишь сухие стебли. Побуревшая лужайка представляла собой целый акр потрескавшейся глины, усеянной розоватой травой. За соснами, оливами и цитрусовыми деревьями виднелись теннисные корты. Ветер доносил своеобразный клейкий аромат – смесь смолистого духа сосен и запаха сухих листьев.

– Так пахнет Греция, – сказала Гарриет.

Алан медленно кивнул:

– Да, полагаю, именно так.

– Мы можем выпить чаю здесь?

– Боюсь, это не позволяется. Мисс Данн, которая всем здесь заправляет, говорит, что это излишне утруждает девочек. Сами девочки не против, но мисс Данн запретила.

Прозвучал колокол, и они вернулись в здание и сели у французского окна. Алан принес чай и тарелку с кексами и сказал:

– Хорошо, что вы поможете мне всё это съесть. Услышав, что последний пароход ушел, я испугался, что вы уплыли на нем.

– Последний? Вы имеете в виду тот, что должен был уйти в субботу?

– Да. Других не будет. Египтяне не будут рисковать своими кораблями, и трудно их в этом винить. Пароход ушел сегодня утром, и портовые служащие закрыли свои конторы и погрузились на борт. Говорят, что несколько ранних пташек успели к ним присоединиться, хотя и не знаю, кто их предупредил.

– Но ведь должны быть греческие пароходы? – спросил Гай.

– Нет. Во всяком случае, не для гражданских лиц. Греция перешла на военный режим.

– Воздушного сообщения тоже нет?

– Воздушного сообщения с Египтом здесь никогда и не было.

Глянув на Гая, Гарриет со смехом заметила:

– Свобода – это осознанная необходимость[18].

– А как же Салоники? – продолжал настаивать Гай. – Должен же оттуда идти поезд до Стамбула?

– Это зона военных действий – или же будет ею в скором времени. Как бы то ни было, уже существует приказ: иностранцам запрещено покидать Афины. Вам откажут во въезде в Салоники.

– Вы уверены?

– В такое время всё возможно. Греческие чиновники очень подозрительны.

– То есть мы не можем уехать? Никто не может?

– Возможно, еще будет эвакуационный пароход. Британская миссия полагает, что следует отослать англичанок с детьми. Не знаю. Еще ничего не решено. Если миссис Прингл желает уехать, я, возможно, смогу организовать ей место.

– Я хочу остаться здесь, если это возможно, – сказала Гарриет.

– Вот это правильно! И вообще, к чему эти разговоры о поездах в Стамбул? Мне казалось, что вы оба хотите остаться.

– Это всё россказни миссис Бретт. Теперь Гай уже не хочет работать на Грейси.

– Вот как!

Алан почесал спину собаки носком туфли и улыбнулся так, словно у него что-то болело. Собака с удовольствием потянулась. Подумав несколько мгновений, Алан сказал:

– Миссис Бретт одержимая. Вечно рассказывает какие-то истории о Куксоне и его компании. Я считаю, что с Бреттом обошлись дурно, но он был старым ретроградом, совершенно неспособным к управлению школой. Всю работу выполняли два лектора, которым он нравился. Они уехали, когда директором стал Грейси, как вы уже знаете.

– А что насчет той истории с приемом?

– Это было некрасиво, но она сама спровоцировала их. Она вела себя с Куксоном непростительно грубо. Практически обвинила его в убийстве мужа. Она немного истерична. Вы и сами видели.

– А если бы вы были тогда в городе, то пошли бы на прием к Куксону?

Услышав этот вопрос, Алан слегка приподнял брови, но затем вновь улыбнулся:

– Знаете, возможно. Это был бы непростой выбор. Куксон всегда устраивает очень пышные приемы.

– Уверен, что вы не пошли бы, – убежденно сказал Гай. – Ни один достойный человек не поступил бы так с одинокой пожилой женщиной.

Улыбка Алана исчезла. Он смотрел на Гая с непроницаемым выражением лица, но прежде, чем он решился ответить, во французское окно вошла дама средних лет в шортах и с теннисной ракеткой в руках. Это была бесформенная женщина в очках, с лохматой ярко-рыжей шевелюрой, раскрасневшаяся, потная и одышливая. Она кивнула кому-то из присутствовавших, после чего, увидев незнакомцев, закатила глаза от смущения и поспешно удалилась.

– Кто это? – шепотом спросила Гарриет.

– Это мисс Данн, наша неистовая спортсменка.

– Она тоже состоит в миссии? Чем она занимается?

– Чем-то очень секретным. Поговаривают, что ее водят на рабочее место с завязанными глазами. Но я не знаю и не решаюсь спрашивать. Она здесь не просто так: ее прислало Министерство иностранных дел. Большинство из нас тут временно, поэтому она рангом выше нас.

– Пинкроуз, – пробормотала Гарриет.

Гай поднял взгляд. Они увидели Пинкроуза, который вошел в зал, держа в руках коробку пирожных. Усевшись за стол, он аккуратно поставил коробку перед собой и открыл ее. Когда ему принесли чай, он вытащил три роскошных пирожных, положил их на тарелку и принялся изучать. Выбрав одно, он переложил его на блюдце, но затем вернул к остальным и вновь погрузился в раздумья.

– Вы с ним знакомы? – спросила Гарриет у Алана.

– Знаком. Он в некотором роде мой коллега.

– Вы хотите сказать, что он уже нашел здесь работу?

– Да, хотя работой это не назовешь. Каким-то образом он пробрался в информационное бюро. Я выделил ему стол в отделе новостей, и он занимается какой-то ерундой. Это дает ему право жить здесь. Он сообщил миссии, что не может позволить себе гостиницу.

– Вы шутите?

– Ничуть. Он мог вернуться в Англию. Был пароход, который шел из Александрии через Кейптаун, но он не пожелал рисковать. Сказал, что у него нежный организм и в хорошем климате он будет меньшей обузой обществу.

– Возможно, он уже пожалел об этом.

– Даже если и так, его аппетиту это не повредило.

После чая они вышли с собакой в сад. Шагая под лимонными деревьями, которые отбрасывали тень на дорожку, Алан робко сказал:

– В разговоре с Грейси я упомянул, что вы будете здесь сегодня. Он предложил вам заглянуть к нему около шести. Разумеется, если вы не хотите идти, я ему передам.

Гай покраснел и после паузы сказал:

– Вы очень добры.

– Ну что вы. Я просто упомянул о вас, уверяю. Это была его идея.

– Я пойду, конечно. Я очень благодарен.

– Я отведу вас к нему в комнату, но сам остаться не смогу. Мне надо вернуться к работе.

Комната Грейси располагалась на втором этаже в конце длинного и широкого коридора. Алан постучал; ему ответил уверенный и очень музыкальный голос.

Отворив дверь, они оказались в угловой комнате, окна которой выходили в сад – на север и на восток. Между двумя окнами возлежал в шезлонге Грейси; рядом с ним стоял столик с несколькими стульями.

Он поприветствовал их высоким голосом:

– Входите же! Присаживайтесь! Как приятно наконец с вами познакомиться! Алан, будь другом, налей нам хереса! Он стоит на комоде.

Раздав стаканы, Алан сказал, что ему надо идти.

– Уже? – Грейси был разочарован. – Ты так занят?

– Боюсь, вовсе нет. Нам было бы неплохо чем-то заняться. Положение дел требует от нас решительных действий, а мы не знаем, что делать. Однако надо хотя бы изображать деятельность. Мне нужно вернуться.

Грейси затянул прощание так, словно был не в силах расстаться с Аланом. Когда тот всё же ушел, Грейси с энтузиазмом наклонился к Гаю:

– Расскажите мне всё о вашем бегстве из Бухареста. Я хочу знать все подробности.

Он говорил так, словно с огромным облегчением узнал об их благополучном прибытии. Принглы растерялись: их «бегство» было позади, и его подробности начали утрачивать важность. Никто не знал, что теперь творилось в Румынии. Та дверь закрылась за ними, и сейчас их волновали совсем иные вещи.

Не доверяя Грейси, Гай держался скованно, но всё же, как смог, рассказал об отъезде из Бухареста. Гарриет в это время наблюдала за человеком, который, как их убеждали, был слишком болен, чтобы принять их. Его длинное стройное тело расслабленно покоилось в шезлонге, словно и в самом деле принадлежало инвалиду, но в общем и целом Грейси казался пышущим здоровьем и, как ни странно, выглядел очень молодо. Его красивое гладкое лицо производило почти отталкивающее впечатление. Прошло некоторое время, прежде чем этот эффект стал развеиваться. Вокруг глаз обнаружились морщины, щеки были слишком полными, а волосы побелели не от солнца, но от возраста. Ему было уже за сорок; возможно, даже пятьдесят. Гарриет начало казаться, что он мумифицировался. Возможно, он бесконечно стар, но процесс старения в нем почти – но не полностью – остановился. Пока он слушал Гая, улыбка словно застыла у него на лице.

Напряженное состояние Гая не облегчало ситуацию. Даже если бы он и не пообщался ранее с миссис Бретт, он бы всё равно не смог показать себя в наилучшем свете. Он принадлежал к числу тех людей, чье обаяние и жизненная сила раскрываются, когда они находятся в положении дающих. Теперь же он зависел от щедрости Грейси, а потому пал духом.

Позволив ему помучаться еще некоторое время, Грейси спросил:

– Вы знакомы с лордом Пинкроузом, я полагаю?

– Да.

– Возможно, он заглянет к нам сегодня вечером. Уверен, что он будет рад вас видеть. Мои друзья так добры. Особенно майор Куксон. После ужина они заходят ко мне, чтобы подбодрить. Иногда тут собирается настоящая толпа.

Грейси отхлебнул хереса и, как будто решив, что момент настал, спросил:

– А чем именно вы занимались в Бухаресте?

Вопрос удивил Гая, но он спокойно ответил:

– Я ассистировал профессору Инчкейпу, который возглавлял английскую кафедру. Когда началась война, он стал директором Балканского бюро пропаганды, а я взял на себя управление кафедрой. Разумеется, к этому моменту ее размеры уменьшились.

– Разумеется. А чем занимался наш друг Дубедат?

Грейси вновь наклонился к Гаю с заговорщической улыбкой. Тот сухо ответил:

– Полагаю, Дубедат вам всё уже рассказал?

Грейси откинулся на спинку шезлонга. Казалось, он размышлял над вопросом.

– Я благодарен Дубедату, – сказал он наконец, – да и Лашу тоже. Они оказались бесценными сотрудниками. Когда со мной произошел несчастный случай, они взяли всю работу на себя, позволив мне восстановиться в тишине и покое. Возможно, вы слышали о том, что здесь произошло? Два лектора уехали. Они были привязаны к Бретту. Директор из него был кошмарный, но он был симпатичным стариканом, и его подчиненные невзлюбили меня. Они уехали, и я остался здесь в одиночестве. Лондон не мог прислать им замену. Когда Дубедат и его друг приехали сюда, я не слишком интересовался их прошлым опытом. Я был рад уже тому, что они здесь.

По тону Грейси было ясно, что он ожидает какой-то реакции. Он выжидающе поглядел на Гая, но тот ответил лишь:

– Понимаю.

– Я никогда не жалел, что взял их на работу, – сказал Грейси чуть резче. – Меня интересует только одно: почему вы с ними расстались?

– Они сами уехали, – ответил Гай.

– Вот как? – Грейси смотрел на него с дружелюбным интересом. – Я понял, что в этом была замешана ревность. Дубедат и Лаш – очень активные ребята и, возможно, склонны брать на себя слишком много. В конце концов, официально они так и не получили должности. Возможно, кто-то хотел от них избавиться? Профессор Инчкейп, наверное?

– Профессор Инчкейп практически не был с ними знаком, – сказал Гай. – Их нанял я.

Не сводя с Гая благодушного взгляда, Грейси продолжал:

– Как бы то ни было, я знаю, что они получили обычный приказ покинуть страну, и никто за них не вступился. Их просто отпустили.

– Это они вам рассказали?

Грейси был озадачен.

– Кто-то рассказал. Это было давно, я уже не помню подробностей.

– Позвольте узнать, упоминал ли Дубедат, что я приехал в Афины в надежде найти здесь работу под эгидой Организации? – спросил Гай.

– Да. Конечно, Дубедат сказал, что вы очень хотите остаться.

Грейси выпрямился и уставился в окно как завороженный. Солнце уже опустилось за оливы, и лучи вынуждены были пробираться сквозь серебристые кроны.

– Я не хочу никого критиковать, – продолжал он. – Вы, конечно, находились в подчинении у своего профессора, и он, разумеется, дал разрешение. Но вам не кажется, что это было не вполне… как бы это сказать… не вполне серьезно? Скажем так, не было ли чуточку, самую чуточку фривольно заниматься театральной постановкой в самые черные дни – дни падения Франции?

Потрясенный этим обвинением, Гай покраснел и начал было говорить:

– Нет, я…

Грейси продолжал, не слушая его:

– И это в то время, когда ваши студенты нуждались в обучении основам английского языка, чтобы попасть в англоговорящие страны?

– Полагаю, Дубедат рассказал вам, что он и сам принимал участие в постановке? – вмешалась Гарриет.

Гай жестом попросил ее молчать. Участие Дубедата в спектакле не имело отношения к делу, и он не желал прибегать к этому аргументу. Он готов был работать больше остальных и отдавал себе отчет в собственной принципиальности. Не привыкнув к критике и считая себя выше ее, тем не менее он был готов согласиться с упреками Грейси.

– Я так понимаю, что именно поэтому вы не желаете брать меня на работу? – спросил он.

– Боже всемогущий, нет, конечно, – рассмеялся Грейси. – Это просто частное мнение. Вопрос вашего найма более ко мне не относится. Я hors de combat[19]. Я передал полномочия и, надо сказать, намереваюсь покинуть Грецию. Один мой друг – очень щедрый человек – полагает, что мне необходимо полноценное лечение. Он предложил отправить меня в Ливан, где есть одна очень хорошая клиника.

– Мистер Фрюэн говорит, что кораблей больше не будет, – сказала Гарриет. – Сообщение с Египтом прекратилось.

– Это ко мне не относится. Я надеюсь получить место на самолете, но это между нами, разумеется.

– Теперь во главе школы стоит Дубедат? – спросил Гай.

– Ну, кто-то же должен всем этим заниматься, – ответил Грейси. – Но я пока что не знаю, кто займет мое место после моего отъезда. На эту должность есть несколько кандидатов.

– Полагаю, Лондон в курсе…

– Ну что вы, разумеется. Телеграммы ходят туда-сюда. Сейчас на всё уходит столько времени.

– Есть ли вероятность, что это будет Дубедат?

– Имя Дубедата упоминалось, но решать не мне. Назначение будет исходить из Лондона.

Гай уставился на дно стакана, приподняв брови и сжав губы. Встреча с Грейси состоялась, и у него теперь не было причин подозревать сговор. Он посмотрел на Гарриет и поставил стакан, готовясь попрощаться.

– Поскольку сообщения нет, нам придется остаться в Афинах – по крайней мере, на какое-то время, – сказал он. – Полагаю, что вам не хотелось бы, чтобы я болтался тут без дела.

Грейси отмахнулся, словно давая понять, что отказывается обсуждать такой тривиальный вопрос.

– Поговорите с Дубедатом. Сейчас он возглавляет школу. Если не обращаться с ним высокомерно, он сможет вам помочь. Просто будьте поуступчивее.

Принглы стали подниматься.

– Останьтесь. Выпейте еще.

Эти слова прозвучали дружелюбно, но тем не менее отчетливо напоминали приказ. Гай и Гарриет с неохотой сели обратно, не теряя, однако, надежды. Им было некуда идти, а оставшись, они могли еще чего-то добиться.

Грейси снова лег, словно этот разговор утомил его. Раздосадованные гости были не лучшими собеседниками, и он, очевидно, ожидал, что придет кто-то поинтереснее.

– Очень приятная комната, – сказала Гарриет.

Грейси с сомнением огляделся.

– Довольно унылая, вам не кажется? Типичная комната студента. Разумеется, раньше это была молодежная гостиница. Зимой здесь очень холодно. И готовят ужасно.

Пока Грейси жаловался, Гарриет с завистью оглядывала просторное полупустое помещение. Солнце садилось, и комнату заполнили тени, но за окном солнечные лучи еще окрашивали оливы в цвет янтаря. Отраженный свет проникал в комнату, и сумерки были теплыми, словно прожилки в апатите.

Мне бы подошла такая комната, подумала она. Некрашеные полы, пыльный травяной запах, простор, удвоенный благодаря открывающемуся из окон виду, – всё здесь казалось знакомым. На мгновение ей померещилось, что когда-то она уже бывала здесь, но потом это ощущение ушло. Она гналась за ним сквозь воспоминания о прочитанных в детстве книжках, но ее размышления прервал какой-то звук.

Кто-то открыл дверь. Грейси, мгновенно оживившись, сел и воскликнул:

– Арчи, надо же!

В комнату вошел молодой человек с застенчивой и равнодушной улыбочкой. Он выглядел так, словно понимал, что его здесь ждут, и потому держался нарочито отстраненно.

– Это Арчи Каллард, – сказал Грейси Гарриет, после чего увидел, что за первым посетителем в комнату вошел второй, и оживление из его голоса исчезло: – А это Бен Фиппс.

Пришедшие посмотрели на Принглов так, как смотрят на людей, которых уже успели обсудить. Во взгляде Бена Фиппса читалось откровенное любопытство, но Каллард всего лишь смерил их оценивающим взглядом и вновь принял отстраненный вид.

– А где майор? – с энтузиазмом спросил Грейси.

– Пошел на вечеринку, – равнодушно пробормотал Каллард. – Потом придет.

Стало очевидно, что Гая и Гарриет задержали ради того, чтобы друзья Грейси могли их увидеть. После того как их представили, им полагалось уйти на второй план, что их более чем устраивало. Обычно Гая радовали новые знакомства, но сейчас он сидел молча, держа стакан у губ, словно маску. Гарриет попыталась смириться с происходящим, отстранившись и наблюдая за присутствующими так, как смотрела бы на актеров в театре.

На первый взгляд было непонятно, почему Грейси воспринял приход Калларда с таким энтузиазмом, а появление Фиппса вызвало обратный эффект. Каллард, конечно, был куда красивее, но в Фиппсе ощущалась жизненная сила и готовность угодить. Когда его попросили «быть другом» и налить всем выпить, он с радостью взялся за дело. Возможно, он чересчур старался. Калларда, однако, никак нельзя было в этом обвинить. Он разлегся на одной из двух кроватей и, когда Грейси продолжил расспрашивать его о майоре, даже не потрудился ответить.

Фиппс ответил за него, очевидно радуясь случаю высказаться. Раздав напитки, он уселся в центре комнаты, словно стремясь упрочить свое положение, и приготовился вести беседу.

Грейси обратился к нему как к знающему человеку:

– Что слышно с фронта? Там что-то происходит?

Коренастый, ширококостный Фиппс с жесткой темной шевелюрой лицом напоминал человека смешанных кровей. Он подался вперед и уверенно сказал:

– Новостей немного. По городу ходят слухи, но на самом деле никто ничего не знает.

– Итальянцы будут здесь завтра, это точно, – вставил Арчи Каллард, уткнувшись лицом в подушку, из-за чего голос его звучал глухо.

Грейси вздрогнул и с укоризной заметил:

– Ничего смешного, Арчи.

– А я и не шучу. Они перешли границу в шесть утра. Они направляются в Афины. Что их остановит?

Грейси повернулся к Фиппсу:

– Но ведь им окажут сопротивление? Метаксас говорит, что они будут драться.

Фиппс глядел на него дружелюбно и снисходительно; это впечатление усиливали толстые очки в черной оправе. Однако Гарриет смотрела на него сбоку и видела, что на самом деле взгляд у него был цепкий и жесткий.

– Окажут, конечно. Греки традиционно не склонны к подчинению. Сопротивление у них в крови, и они будут сражаться до конца, но…

Начав успокаивать Грейси, Фиппс увлекся, и его обширные познания в вопросе увели его в сторону куда менее утешительной истины.

– У них нет оружия. Старик Муссолини готовился к этому много месяцев, но здешнее правительство ни черта не делало. Они видели, что близится война, и сидели сложа руки. Половина из них поддерживает Германию, конечно. Они хотят, чтобы всё побыстрее закончилось. Им хочется, чтобы Греция пала и гитлеровская коалиция одержала победу.

Гай заинтересовался критикой правительства Метаксаса и слушал Фиппса с нескрываемым интересом. Грейси, однако, больше привлекало частное, чем общее, и он начал неловко ерзать и в конце концов вмешался:

– В самом деле, Бен! Ты пытаешься меня напугать. Вы оба просто хотите застращать меня. Я понимаю, что вы это не всерьез, но всё же. Я инвалид. Мне больно ходить. Я не могу передвигаться без чьей-либо помощи. Если сюда придут итальянцы, вы можете сбежать, но что делать мне?

Фиппс расхохотался.

– Мы все в одинаковом положении, – сказал он. – Если будет какой-то корабль, мы тебя на него пристроим. Если его не будет, то никто из нас далеко не уйдет. Итальянцы взорвут мост через Коринфский канал, и мы окажемся в западне!

– Зачем так переживать?

Каллард со смехом сел. Его каштановые волосы были слишком длинными, губы – слишком пухлыми, глаза – слишком большими. Он выглядел очаровательным баловником и явно сознавал это.

– Итальянцы – чудесные ребята и всегда были очень милы ко мне!

– Не сомневаюсь, – раздраженно сказал Грейси. – Но сейчас всё переменилось. Теперь они фашисты и враги. Вряд ли они будут милы по отношению к гражданским военнопленным.

Грейси впервые столкнулся с реальностью войны, и с него мгновенно слетела вся светскость. Он нахмурился, глядя на Бена Фиппса, который, хотя и знал о его страхах, был слишком возбужден, чтобы считаться с ними.

– Должен сказать, что мне нравится образ Метаксаса, в халате встречающего Грацци[20], – сказал Фиппс. – Это произошло около половины четвертого утра. Согласно ультиматуму, у греков было два с половиной часа, чтобы сдаться Италии со всеми потрохами. Метаксас сказал, что за такой срок не смог бы расстаться со своим домом – не то что со своей страной. Я никогда его особо не любил, но должен признать, что в этот раз он выступил неплохо.

– Да, но что делать мне? – нетерпеливо спросил Грейси. – Мне надо ехать в Бейрут на лечение.

Позабыв, как он бахвалился обещанным местом в самолете, Грейси разнервничался и был так очевидно несчастен, что Гарриет, вопреки всему, стала ему сочувствовать.

– Я слышала, что будет еще один эвакуационный борт, – сказала она. – Для женщин и детей, но наверняка…

– Женщин, детей и инвалидов, – перебил ее Арчи Каллард. – Не волнуйся, Колин. Майор тебя вывезет отсюда. Он всё устроит.

Грейси утих и снова заулыбался.

– На майора и впрямь можно положиться.

В этот момент в дверь постучали, и Грейси радостно воскликнул:

– А вот и он! Entrez, entrez![21]

В комнату вошел Пинкроуз.

– А, это лорд Пинкроуз, – произнес Грейси упавшим голосом.

Пинкроуз не обратил на это ни малейшего внимания. Он просеменил по комнате, кивнул Калларду и Фиппсу, проигнорировал Принглов и заговорил:

– Я встревожен, Грейси, очень встревожен. Мы вступили в войну – вы, очевидно, уже в курсе? Да? Что ж, я пошел в миссию, чтобы справиться о перспективах моего возвращения. Можно было поговорить с Фрюэном, но мне хотелось обратиться к кому-нибудь рангом повыше.

– И с кем вы говорили? – спросил Грейси.

– С молодым Бердом.

– Господи! – Арчи Каллард расхохотался и уткнулся в подушку. – Вот как вы представляете себе высокие ранги?

– И что вам сказали?

– Ничего. Ничего особенного. Возможно, будет еще один борт.

Грейси, очевидно, был недоволен тем, что Пинкроуз прознал о планируемой эвакуации, и с упреком произнес:

– Этот борт будет предназначен для женщин и детей, а не для мужчин. Вы не сможете туда пробиться. Так не годится.

– Вот как?

Пинкроуз раздраженно уставился на Грейси. Тот возмущенно смотрел на него. Оба они были охвачены яростью и страхом за себя.

Свет практически померк. В призрачной полутьме иссохшая моложавость Грейси приобрела мертвенный оттенок. Щеки Пинкроуза выглядели серыми и сморщенными, словно кожа рептилии. Видя, что Пинкроуз чуть ли не полыхает от гнева, словно призрак, явившийся прямиком из преисподней, Грейси взял себя в руки и сказал с натянутым дружелюбием:

– Будьте другом, Бен, включите-ка лампу.

Когда стало светло, Грейси словно ожил: он откинулся на спинку шезлонга и объявил:

– Возможно, мне придется воспользоваться эвакуационным рейсом, но, если у меня будет выбор, я решительно откажусь. Средиземное море полно вражеских кораблей, немецких подводных лодок, мин и так далее. Это очень опасное море.

– Вот как, – неуверенно протянул Пинкроуз.

Он собирался что-то сказать, когда в дверь снова постучали, и Грейси радостно объявил:

– Майор, наконец-то!

Дверь приоткрылась, в нее просунулась рука и помахала всем собравшимся. Вслед за ней появилась голова. Широко улыбаясь, майор Куксон поинтересовался комически тоненьким голоском:

– Можно войти?

– Входите же, входите, дорогой мой! – воскликнул Грейси.

Майор принес с собой несколько нарядно упакованных свертков, которые разложил на столике рядом с Грейси.

– Немного лакомств, – сказал он, после чего сделал шаг назад и принялся нежно разглядывать лежащего. – Как мы себя чувствуем?

– Ох уж эти противные итальянцы, – капризно протянул Грейси. – Я так переживаю!

– Не переживайте. Вам не из-за чего переживать. Оставьте эти волнения своим друзьям.

Куксон оказался мужчиной средних лет и среднего роста, с изящным, но непримечательным лицом; его аккуратный темный костюм был застегнут на все пуговицы. Он держался очень скованно. Некоторое время он стоял, сцепив руки, после чего изящно присел на стул и промокнул нос туго скатанным платком.

Арчи Каллард соскочил с кровати, охваченный неожиданным приливом энергии, подбежал к столу и принялся разглядывать и обнюхивать свертки.

– Гадкий мальчишка! – Майор с неожиданной силой шлепнул Арчи, и тот отскочил в сторону, словно танцор балета. Грейси захихикал.

Этих троих, очевидно, объединяло нечто, о чем не принято было говорить на публике. Пинкроуз с озадаченным видом наблюдал за ними, но самым посторонним здесь казался Бен Фиппс.

Грейси желал узнать, что происходило на вечеринке, на которой задержался майор. Пока они с Куксоном и Каллардом беседовали, Фиппс несколько раз пытался присоединиться к их разговору, но всякий раз на него не обращали внимания. Однако это лишь раззадорило его, и он стал говорить слишком много и слишком громко. Остальные смотрели на него утомленно.

Гарриет смущало поведение Фиппса; она начала понимать, что его чрезмерно правильная речь и слишком большие очки были лишь маской, под которой скрывался ничем не примечательный человек. Похоже было, что он сражается с нестабильностью, происходящей от безденежья, и принадлежит к тем, кто вечно требует от жизни больше, чем она может им дать.

Майор начал разворачивать свертки.

– Я решил, что, поскольку приду сюда только к ужину, нам всем приятно будет немного перекусить.

– Какая чудесная идея! – воскликнул Грейси.

Он не потрудился представить Принглов Куксону, и они поняли, что им пора уходить. Когда они встали, Грейси поторопил их улыбкой.

– Обязательно приходите еще, – сказал он.

Когда они выходили из комнаты, оставшиеся продолжали распаковывать свертки.

Где-то внизу прозвучал гонг к ужину. Пусть еда в Академии была невкусной, свет – тусклым, а комнаты – бедно обставленными, но Гарриет была бы счастлива укрыться тут – стать частью общества, получать еду, компанию, защиту.

На улицах было темно. Власти запретили включать освещение. Принглы, держась за руки, пробирались во мраке по неровным мостовым незнакомых улиц. Гай, который в такой темноте почти ничего не видел, вскоре упал со ступеней и вскрикнул от боли.

– Чертов Дубедат! – гневно воскликнула Гарриет, и Гай рассмеялся:

– Он не виноват, что в городе нет света.

– Нет, но зато виноват во многом другом. Интересно, что он наговорил про тебя Грейси.

– Мне тоже интересно, но какая разница? Дубедат мечтал быть не просто учителем. Он спрашивал меня, можно ли ему читать лекции. Я отказал. Видимо, его гордость была задета.

Гарриет впервые почувствовала, что она сыта по горло снисходительностью Гая.

– Дубедат – чванливое ничтожество, и ничего больше. Очень жаль, что ты вообще его тогда нанял. Надеюсь, ты не будешь просить его об одолжении.

– Нет. Подождем и посмотрим, кто займет должность Грейси.

– А могут в Лондоне назначить на это место Дубедата? Это вообще возможно?

– Возможно всё что угодно. Им известно только то, что Грейси им докладывает. Он сказал, что на эту должность есть несколько кандидатов. Выбор на самом деле остается за Грейси, потому что Лондон назначит того, кого он порекомендует. Всё просто.

– Не может же он порекомендовать Дубедата.

– Бывают кандидатуры и похуже… полагаю.

– Вряд ли. Впрочем, посмотрим. Что нам делать с деньгами?

– Не беспокойся. Организация не даст нам помереть с голоду.

– Ты будешь говорить с Грейси?

– Нет. Дам телеграмму в Каир.

– Это можно было сделать еще несколько дней назад.

– Тогда бы нам приказали отправляться в Египет. Теперь же мы застряли здесь. Им придется переслать мне мою зарплату.

Гарриет вдруг пришла в восторг. Она страшилась безденежья и отсутствия перспектив, но теперь ее страхи развеялись. Она бросилась Гаю на шею, ощущая, что само его присутствие – залог решения всех проблем.

– Что бы я без тебя делала?

Возможно, он не был так уверен в себе, как желал показать, потому что обнял ее в ответ – с такой силой, как будто потерялся во мраке города, который ничего не мог ему предложить. Несколько минут они стояли, обнявшись, преисполненные чувства благодарности за эту близость, после чего стали пробираться к главной площади. Дойдя до гостиницы, они поужинали в подвальной столовой: это было единственное место, где можно было оплатить еду потом.

5

Из города стали исчезать молодые мужчины. Портье из гостиницы Принглов уехал после слезного прощания, и его место занял пожилой человек с усами, как у великого Венизелоса[22].

Каждый день по улицам проезжали грузовики, которые везли на вокзал рекрутов, и девушки бросали им цветы. Фермеры приводили в Афины лошадей, которые были нужны армии. Но об итальянцах ничего не было слышно.

Муссолини заявил Гитлеру, что захватит Грецию за десять дней – так же, как Германия захватила Францию. По истечении этих десяти дней его войска по-прежнему стояли у реки Каламас – там, где они встретились с ожидавшими их греками.

По итальянскому радио жаловались на недружелюбный прием. Говорили, что предложение оккупировать Грецию было жестом доброй воли и поддержки и что Италия не ожидала такого сопротивления. Итальянцам потребуется пара дней, чтобы оправиться от шока.

Итальянский министр не стал покидать Афины, но был совершенно потрясен, когда обнаружил, что его телефонная линия работает только внутри города. Он позвонил Метаксасу и спросил, чем вызвано такое обращение. Италия ни в коем случае не воюет с Грецией.

– Сэр, у меня нет времени на филологические дискуссии, – ответил Метаксас и положил трубку.

В этой войне и в самом деле было нечто комическое, но все понимали, что долго так продолжаться не может. За итальянцами стояла махина гитлеровской Германии. За всеми смешками скрывался страх того, что греческая защита внезапно рухнет и враг захватит страну за одну ночь.

Британская миссия объявила, что всем британским подданным надо быть готовыми по приказу покинуть Грецию в течение часа. Каждый мог взять с собой один чемодан, который следовало упаковать заранее. Когда Гай явился в миссию и попросил перевести в Афины его зарплату из Каира, младший секретарь ответил:

– Если вам так удобнее, я напишу записку, но, думаю, пока перевод будет идти сюда, вы уже сами уедете в Каир. Вы готовы рискнуть? Ну что ж! Знаете, как это работает, так? Ваши деньги поступают из фондов миссии. Если хотите, можете получить небольшой аванс, чтобы расплатиться в гостинице.

Они расплатились в гостинице, и Гарриет вздохнула с облегчением, но до получения перевода у них по-прежнему не было ни гроша.

От Грейси они ничего более не слышали, как и от Дубедата. Через несколько дней после их визита в Академию портье объявил, что к ним пришел посетитель.

Гарриет открыла дверь и увидела Тоби Лаша, который с важным видом заявил:

– Я бы хотел переброситься парой словечек с хозяином.

Гай в этот момент разбирал книги. Тоби поприветствовал его с непривычной серьезностью, присел на край кровати и стал разглядывать свою трубку. Принглы ждали. Наконец он заговорил:

– Мы слышали, что вы были у мистера Грейси?

– Да, – сказал Гай.

– Дело обстоит так… – Тоби сунул в рот пустую трубку и стал задумчиво ее посасывать. – Когда мы с Дубедатом прибыли сюда, нам нужна была работа. В конце концов, нам нужно было что-то есть! Поэтому, познакомившись с мистером Грейси, мы не стеснялись. На нашем месте все бы так себя повели.

– И что же именно вы ему сказали?

– Ну, много чего. Что нам доводилось читать лекции в Бухаресте… ну и еще кое-что. Вряд ли вас интересуют все подробности, не так ли? Кое-что приукрасили. Вы же понимаете. Но дело в том, что старикан с чего-то встревожился. Надеюсь, вы нас не выдали.

– Я ничего не выдал.

– Ну, тогда всё в порядке. Но… – Тоби поглядел на Гая испытующе и указал на него черенком трубки. – Что, если мистер Грейси впрямую спросит вас, чем мы занимались?

Придя в состояние крайнего раздражения, Гай заговорил сухо и формально:

– Я отвечу ему, что не готов обсуждать дела моих друзей.

– Прекрасно! Прекрасно! – Тоби с облегчением выдохнул. – А вы не упомянули, что мы сбежали?

– Нет.

– Замечательно. Великолепно! Я так и думал, что вы не проговоритесь.

Успокоившись, Тоби прислонился к стене, вытащил табак и спички и приготовился к светской беседе.

Гарриет, однако, не разделяла его благодушия.

– Теперь мне хотелось бы задать вам пару вопросов, – сказала она. – Что именно вы сказали Грейси? Что Гай напрасно тратил время, занимаясь постановкой «Троила и Крессиды»?

Тоби вскинулся с обиженным видом:

– Что? Я не говорил ничего подобного.

– А Дубедат?

Тоби выпрямился и принялся трясущимися руками собирать курительные принадлежности.

– Откуда мне знать? Он видится с мистером Грейси наедине. Он не всё мне рассказывает.

Тоби встал.

– Побегу, пожалуй. Старина малость распереживался. Я с кажу ему, что вы ничего не говорили. Он будет рад.

– Надо думать.

Тоби удалился, поджав хвост. Когда он ушел, Гарриет сказала Гаю:

– Дубедат хочет быть директором. Он боится, что ты этому помешал.

– Похоже на то, – вынужден был признать Гай, после чего, побледневший и опечаленный, вернулся к своим книгам, не желая продолжать разговор. Гарриет сочувствовала ему, но у нее кончилось терпение. Невозможно изменить реальность, отказываясь признавать факты.

До этого она сидела в номере вместе с Гаем, но теперь ее воодушевило ощущение собственной силы, и она предложила:

– Пойдем прогуляемся.

Он не пошевелился.

– Иди. Я не хочу.

– Но что ты будешь делать тут в одиночестве?

– Работать.

– Разве у тебя есть работа?

– Мне надо подобрать цитаты к лекции по Кольриджу.

– Это же можно сделать в любом время. Возможно, ты еще много месяцев не будешь читать лекции.

Гай покачал головой и стал тихо насвистывать, не поднимая взгляда от книг, – явный признак, что он расстроен. Гарриет стояла в дверях. Ее тянуло на улицу; она не знала, что сказать. Во время прошлых кризисов – падения Франции, вторжения немцев в Бухарест – Гай успешно отвлекал себя сам: в первый раз постановкой, во второй – летней школой. Он погружался в работу, и ему удавалось удерживать тревогу где-то на периферии сознания. Сейчас у него не было ни работы, ни друзей, ни денег, но он пытался действовать проверенными методами. Однако они были недоступны. Ему оставалось лишь сидеть в темной комнате и пытаться утешиться работой.

– Разве тебе не будет удобнее в школьной библиотеке? – спросила она.

– Мне бы не хотелось туда идти.

Как-то раз, в одиночестве прогуливаясь по городу, Гарриет встретила Якимова и, пока они вместе поднимались по Университетской улице, решила расспросить его о тех, с кем успела познакомиться в Афинах.

– Кто такой майор Куксон?

– Очень важный человек, – быстро ответил Якимов.

– Да, но чем он занимается?

Этот вопрос оказался сложнее.

– Занимается, дорогая моя? – Якимов глубоко задумался, но затем просиял. – Я располагаю некоторыми секретными сведениями, дорогая моя. Майор Куксон – важная шишка в СС.

– Господи, вы имеете в виду немецких эсэсовцев?

– Нет. Секретную службу.

Не было смысла обсуждать эти фантазии, и Гарриет спросила насчет Калларда и Фиппса. Вздыхая от необходимости напрягать ум, Якимов отделался от нее, назвав обоих «очень достойными людьми».

– А миссис Бретт и мисс Джей? – продолжала настаивать Гарриет.

– Не спрашивайте меня, дорогая. В городе полно подобных старых куриц.

– Но что они все тут делают?

– Ничего особенного. Просто живут.

Англичане, которые жили в Бухаресте, приехали туда работать. Англичане в Афинах, очевидно, представляли собой совсем другую породу. Гарриет впервые столкнулась с людьми, которые жили за границей без работы, и была потрясена их инертностью.

Не узнав ничего от Якимова, она решила расспросить Алана Фрюэна. Он пригласил их прогуляться воскресным утром: он собирался отвести Диоклетиана в Национальный сад.

Как и договорились, он зашел за ними с утра, но Гай снова сказал жене:

– Иди одна.

– Пойдем с нами, милый, – взмолилась она. – Ему не захочется гулять со мной одной. Может быть, ты возьмешь работу и посидишь в саду, пока мы будем гулять?

Но Гай твердо вознамерился бунтовать против обстоятельств.

– Нет, я посижу тут, – сказал он. – Иди. Алан будет рад поговорить с тобой наедине.

Гарриет этому не верила. Стесняясь, она вышла в вестибюль, где их ждал Алан. Лицо его было скрыто очками, и невозможно было понять, о чем он думает. Он чувствовал себя столь же неловко, поэтому они молчали, пока не вышли на площадь.

Алан хромал и, когда собака тянула поводок, несколько раз едва удерживался на ногах. Он извинился, пояснив, что у него был приступ подагры.

– Мне пришлось побыть дома пару дней, – сказал он. – Впрочем, это неважно. На работе по-прежнему тихо. Нам нечем заняться, кроме новостного листка.

– А чем занят Якимов? – спросила Гарриет.

– Он его развозит.

– И всё?

Алан рассмеялся и ничего не ответил.

Прошел дождь – первый этой осенью. Он лишь слегка увлажнил почву, но небо, украшенное лиловыми и розовыми облаками, выглядело свежо, точно в начале весны. Гарриет жалела, что с ними нет Гая: он не только облегчил бы атмосферу, но и мог бы вместе с ней порадоваться смене сезонов.

Внезапно ее прорвало:

– Гай очень несчастлив. Можно ли для него что-нибудь сделать?

– Значит, вы ни о чем не договорились с Грейси?

– Вообще ни о чем. Он сказал, что сложил с себя полномочия. Предложил Гаю идти просить работу у Дубедата.

Алан нахмурился, размышляя об услышанном, после чего с усилием сказал:

– Так не может продолжаться. Над школой уже все смеются. Студенты пересказывают услышанное на лекциях. Говорят, что Лаш предположил, что Мильтон и Данте могли встречаться на улицах Флоренции. Когда один из слушателей заметил, что их разделяло около трехсот лет, Лаш сказал: «Ой, вот это я ляпнул!» Куксон некоторое время защищал их, но теперь посыпались жалобы. Я знаю, что миссис Бретт писала в Лондон. Уверен, что на смену Грейси поставят разумного человека. Я бы посоветовал подождать.

– Гай согласился бы с вами, но ему очень тяжело.

– Понимаю. Понимаю.

Алан сочувственно кивнул, и после этого между ними воцарилась гармония.

Гарриет пришло в голову, что Алан был первым человеком, знакомство с которым они с Гаем завели одновременно. В Бухаресте она была знакома только с теми, кто знал Гая еще до их свадьбы, и ей казалось, что ее принимают только как жену Гая. Это положение было тем более неудобно, что тогда она еще не привыкла быть женой. Ей казалось, что в Англии она оставила не только своих друзей, но и свою личность. Теперь она начала осознавать всю абсурдность подобных мыслей. Почему бы Алану не быть довольным ее компанией – так же, как он был бы рад обществу Гая?

Они прошли мимо пальм вида Вашингтония крепкая, чьи могучие серебристые стволы высились у входа в сад. Песчаные дорожки извивались под мелколиственными кронами. Солнце выглядывало и вновь пряталось за облака. Бесшумно ступая, они вошли в зону, где воздух был влажным, как в тропиках, и пах землей. Алан спустил Диоклетиана с поводка, и тот тут же бросился изучать темную мягкую землю под кустами, куда почти не доходили солнечные лучи. Все дорожки были похожи одна на другую. Солнце играло в сухой листве деревьев, и песок под ногами был испещрен узорами из света и тени. Они вышли на аллею, обсаженную деревьями с сероватой упругой корой.

– Багрянник, – сказал Алан. – Иудово дерево. Обязательно полюбуйтесь ими весной.

– Они цветут весной?

– На Пасху.

Где же они будут на Пасху? Алан предложил ждать, но более не сказал ничего. Да и что бы он мог сказать? Приехав сюда, они с Гаем сами создали себе проблему, и им предстояло решать ее самостоятельно.

Гарриет казалось, что им нужна лишь более дружелюбная страна, и тогда их жизнь начнется заново; но пока что они вновь застыли в неопределенности. В Бухаресте у них были работа и дом. Был Саша. Возможно, Гай найдет здесь работу, и у них может появиться дом, но Саша, по-видимому, потерян навеки. Даже воспоминания о нем уже растворялись в прошлом. Она уже с неделю не думала о Саше, хотя в душе у нее навсегда осталась тень – словно темнота, в которой он исчез. Видимо, он умер – как и ее любимый рыжий котенок, который выпал с балкона. Если вспоминать погибших невыносимо, следует вытеснить из головы сами мысли о них. Невозможно дать никакого другого отпора горю.

От этих размышлений ее отвлекли крики птиц и детей. Они шли через рощицу, где пахло озером, заросшим и глинистым.

– Где же Диоклетиан? – сказал Алан. – Надо взять его на поводок.

Он подозвал собаку, и они вышли из-под деревьев на солнце. На берегу озера стояли железные стулья. Озеро было маленьким и обмелевшим за лето. Его пересекал мостик, под которым простиралась вода – блестящая зеленоватая жидкость, в которой плескались утки, гуси и лебеди. Дети кормили птиц, а те производили невероятный шум.

Дохромав до пары свободных стульев, Алан сказал, что ему надо присесть. Он осторожно навис над сиденьем и со вздохом опустил на него свое большое тело. Когда они устроились, к ним подошел смотритель и встал в стороне, вежливо ожидая платы. Алан дал ему денег, и старик отсчитал несколько монет сдачи – таких мелких, что они не годились уже ни на что, кроме оплаты права посидеть у воды. Алан побеседовал со смотрителем по-гречески, после чего объяснил Гарриет, что они говорили о войне. Старик рассказал, что два его сына ушли на фронт, но он ничуть за них не переживает: англичане обещали помочь грекам, а все знают, что англичане – сильнейший народ в мире.

– Мы с ним знакомы, – сказал Алан. – Я часто прихожу сюда, чтобы почитать Кавафиса. Вы, наверное, знаете Кавафиса? Нет? Я как-нибудь переведу вам его «Варваров». Очень актуальное стихотворение.

– Англия в самом деле собирается послать сюда подмогу?

– Хотелось бы знать. Посылать-то нечего. Я слышал, что греков не интересуют полумеры, но, боюсь, на полномасштабную кампанию мы не способны.

О войне больше было нечего сказать, и они долго сидели молча. Гарриет гадала, как бы задать Алану вопросы, на которые не смог ответить Якимов. Преодолев наконец свою нерешительность, она спросила:

– Вы давно знакомы с Куксоном?

– Мы неоднократно встречались на протяжении многих лет.

– Значит, вы здесь живете уже давно? А до войны вы тоже были из тех, кто живет за границей и ничего не делает?

Уловив ее неодобрительный тон, Алан рассмеялся и сказал:

– Вовсе нет. Мне приходилось зарабатывать себе на жизнь. У меня была студия на Ликавитосе, и я жил в таких местах, как Микены, Нафплион, Дельфы и Олимпос. Когда я селился где-то, то старался впитать в себя это место, а потом зафиксировать его. Я написал несколько предисловий к альбомам фотографий, но это мелочи. Главным были фотографии. Мне бы хотелось описать всю Грецию.

– А когда с этим будет покончено, чем вы займетесь?

– Начну сначала.

– А Диоклетиан путешествует с вами?

– Конечно. Он такой же эллинофил. Я привез его из Англии, когда был там в последний раз, лет пять назад, – частично ради его же блага, а частично потому, что не хотел больше туда возвращаться.

Увидев ее вопросительный взгляд, он улыбнулся:

– Если бы я привез его обратно, ему пришлось бы отправиться в карантин. Нас разлучили бы на полгода, что совершенно невозможно. Он служит мне защитой. Когда родственники пишут укоризненные письма, я отвечаю, что с радостью приехал бы, но как быть с Диоклетианом?

– А если вам всё же придется уехать? Если нам всем придется уехать? Что вы будете делать?

– Давайте подумаем об этом, когда время придет.

Гарриет воспользовалась моментом, чтобы вернуться к обсуждению Куксона.

– Он здесь, кажется, имеет большое влияние, – сказала она.

– Наверное. Он уже долго живет здесь и знает много влиятельных людей. Он многим нравится. Куксон – довольно обаятельный человек, и у него есть дом в Фалироне, у моря; летом там потрясающе. Он очень гостеприимен и славится своими приемами. Все хотят на них попасть.

– Он женат?

– Когда-то был, по-моему.

– А теперь?

Алан рассмеялся:

– Теперь? Не могу сказать. Он как-то пригласил меня на одну «небольшую и очень любопытную вечеринку». Боюсь, я ушел очень рано: было очевидно, что вечеринка становится всё любопытственнее и любопытственнее.

– Он, по-видимому, очень добр к Грейси.

– Да, они большие друзья. Грейси подлизывается к нему. Все они перед ним пресмыкаются. Только это и требуется.

– Вот бы и Гай этим занялся, – сказала Гарриет. – Но он не способен подлизываться к нужным людям.

– Полагаю, это его достоинство?

– Возможно, но оно вряд ли нам поможет.

Алан рассмеялся. Видя, что он молчит, Гарриет продолжила расспрашивать его о Грейси: в самом ли деле он инвалид?

– Кто знает? Он и вправду упал на горе Пендели и повредил спину. Такое бывало со многими, но я никогда еще не слышал, чтобы кому-то после этого приходилось лежать месяцами. Но он твердо вознамерился уехать на лечение в ливанскую клинику.

– Мне кажется, он устал от всего этого спектакля.

– В самом деле? – Алан с интересом посмотрел на нее. – Вы имеете в виду травму? Думаете, это спектакль?

– Да. Миссис Бретт говорит, что он очень ленив. Уверена, что он никогда не хотел управлять школой – ему хотелось быть номинальным лидером. Он наверняка был очень доволен, когда под руку подвернулись Тоби и Дубедат, а этот несчастный случай был спасением свыше. Это оправдывало его безделие, но теперь игра затянулась. А он обречен продолжать ее, пока не уедет.

– Вы, возможно, правы.

Алан с трудом встал. Загадка Грейси не представляла для него интереса.

– Кажется, будет еще один дождь.

Солнце спряталось за облаками. Взрослые окликали детей, и первые капли создавали на поверхности воды маленькие лунные кратеры.

Шагая под деревьями, Алан молча смотрел перед собой. Если его не донимали вопросами, он, казалось, не чувствовал нужды в беседе, и Гарриет гадала, почему этот сдержанный и молчаливый человек вообще искал чьего-то общества. Поскольку говорить было не о чем, она продолжала свои расспросы. Что насчет Арчи Калларда? Конечно, он являлся другом майора, но был ли он чем-то бо́льшим?

– Он умный молодой человек, – сказал Алан. – Совсем не дурак, уверяю вас, но очень ограничен тем фактом, что его отец богат. У него нет нужды работать, но он вечно жалуется на недостаток денег. Порой он затевает какие-то проекты, надеясь заработать. Ездил на остров Лемнос, чтобы найти лабиринт, которого, возможно, никогда и не существовало. Недавно он некоторое время прожил на Патмосе: хотел написать биографию Иоанна Богослова. Разумеется, потом ему всё это наскучило, и он вернулся обратно. Сейчас как раз такой период.

– А Бен Фиппс? Никогда бы не подумала, что у него богатый отец.

– Это и в самом деле не так. Он работал здесь журналистом и опубликовал несколько работ. Я их не читал, но, насколько мне известно, он обладает некоторой репутацией.

– Что он делает в этой компании?

– Надеется на выгоду.

– Но какую?

– Продвижение по службе, например. Ему надоело кое-как сводить концы с концами своей журналистикой. Ему хотелось бы получить непыльную, надежную, хорошо оплачиваемую работу, которая к тому же определила бы его на видное место в обществе.

– Вы имеете в виду должность Грейси?

– Она подошла бы.

– Понимаю. Если он получит ее, как вы думаете, он наймет Гая?

– Вполне вероятно. Я знаю, что он недолюбливает Розенкранца и Гильденстерна.

– Лаша и Дубедата? Предателей, которые служили королю. Интересно, что получат те, кто служит Грейси?

– Скоро мы об этом узнаем.

Они дошли до гостиницы, и Гарриет остановилась.

– Я встречаюсь с Якимовым в «Зонаре», – сказал Алан. – Не хотите к нам присоединиться?

– С удовольствием, – ответила она. – Пойду узнаю, удастся ли мне выманить Гая.

Она взбежала по лестнице, ожидая, что не застанет Гая: он не умел долго находиться на одном месте, вечно жаждал общения и вряд ли бы смог просидеть в их тесной комнатушке два часа. Однако он лежал на горе подушек, сдвинув очки на лоб и обложившись книгами. В шевелюре его красовался карандаш.

– Ты здесь уже долго сидишь, – пожурила она его. – Тебе надо выпить. Пойдем.

– Пожалуй, нет.

– Да что с тобой случилось? Ты заболел?

– Нет.

Он опустил очки на нос и посмотрел на нее.

– У нас нет денег.

– Пусть Якимов угостит тебя. Ты достаточно поил его, когда у него не было денег.

– Я не могу идти в кафе в надежде, что за меня кто-нибудь заплатит.

– Пойдем. Я заплачу.

– Нет, не волнуйся за меня.

– Тогда пойдем в столовую, и ты что-нибудь съешь.

Они спустились в подвал, и он съел обед, не говоря ни слова. Гарриет надеялась, что, оставшись вдвоем в этом городе, полагаясь лишь друг на друга, они сблизятся. Теперь же ей казалось, что он был ближе всего, когда его не было рядом, – например, в тот момент, когда она воображала его в самолете над Эгейским морем. Он прибыл в Афины, и они сразу же отдалились друг от друга.

Гай не умел закрываться от всего мира в близости. Главными отношениями в его жизни были отношения с внешним миром, и Гарриет гадала, способен ли он воспринять какую-то иную форму отношений. Он был обижен не на нее, а на мир, не сдержавший своих обещаний, и прятался от него. Здесь они были свободны и располагали временем, чего за предыдущий год их брака ни разу не бывало, но Гай ушел в себя, а она ходила на прогулки с посторонним человеком.

6

На следующее утро им позвонили во время завтрака. Гай вернулся к столу преображенным, чуть ли не бегом преодолев ступеньки, ведущие в столовую. Лицо его сияло.

– Доедай быстрей! – сказал он Гарриет. – Мы идем в миссию!

– Правда? Зачем?

– Каир одобрил мое присутствие здесь. Судя по всему, им больше не нужны люди в Египте. Миссия сообщила, что я могу получить деньги.

Гарриет дошла вместе с ним до миссии и подождала в канцелярии, пока Гай общался с бухгалтером и получал деньги из фонда миссии. Она слышала, как радостно звенел его голос; выйдя, он на ходу продолжал запихивать драхмы в старый дешевый бумажник, который обычно держал в нагрудном кармане. Всем своим видом он демонстрировал свое безразличие к деньгам, но Гарриет знала, что к их отсутствию он далеко не так безразличен.

– Представь: сюда посылают из Бухареста нашего старого друга, Добби Добсона. У нас будет друг при дворе.

– Будет ли? – с сомнением спросила Гарриет.

– Разумеется, – уверенно ответил Гай. – Мне нравится Добсон. Очень нравится. Такой искренний, такой дружелюбный.

Гай тоже был искренним и дружелюбным, что было куда более удивительно, учитывая бедность, в которой он вырос. Его подход к жизни, основанный на непритязательности и уверенности в себе, казался Гарриет совершенно уникальным. Однако, как оказалось, непритязательность эта была не абсолютной, а уверенность легко было поколебать. Оставшись без денег, Гай ушел в себя; теперь он повернулся к миру, но Гарриет уже смотрела на него другими глазами.

– Я никогда не могу понять, играешь ты или говоришь серьезно, – сказала она.

– Не думай об этом. Где бы нам сегодня поужинать?

– Где угодно, только не в гостиничной крипте.

– Давай пригласим на ужин Алана. Он и подскажет, куда пойти.

В полдень они обнаружили Алана в «Зонаре». Услышав приглашение, он покраснел и скривил лицо в обычной своей болезненной улыбке. Было очевидно, что он благодарен; Принглы почувствовали, как ему недостает дружеского общения. Как странно, подумала Гарриет, что он так и не обзавелся друзьями и, проведя столько лет в Греции, довольствуется компанией новоприбывших вроде них или Якимова. Возможно, дело было в том, что он предлагал людям дружбу, но не мог сделать следующий шаг. Легко было вообразить, что у него масса знакомых, но никто из них по-настоящему его не знает.

Алан предложил пойти в таверну, где они могли бы посмотреть греческие танцы. Он знал одну неподалеку от Римской Агоры[23]. Тем же вечером он заехал за ними на такси и подарил Гарриет букет лиловых цветов.

– Цикламены! Так рано! – воскликнула она.

– Да, они начинают цвести рано. Всё здесь начинается так рано, что вскоре заканчивается.

– Значит, и зима закончится, не успев начаться?

– Увы, нет. Зима здесь может быть непростой, и она может начаться со дня на день. В горах погода уже переменилась. С фронта сообщают о беспрерывных ливнях. Надеюсь, что итальянцы застрянут в грязи вместе со своей тяжелой техникой.

Их высадили на широкой темной улице, продуваемой холодным ветром. Алан провел их мимо затянутых черными шторами окон в маленькую таверну, где сидел один лишь хозяин – с таким видом, будто он уже утратил всякую надежду увидеть посетителей. При виде Алана он вскочил и предложил им выбрать один из столов, окружавших пустое пространство в центре. Середина зала предназначалось для танцев, но танцевать было некому.

Принглы уселись, а Алан еще некоторое время разговаривал с хозяином. Голос пожилого грека был полон горечи, он трагически воздевал руки, и в целом и без перевода Алана было понятно, что ничего хорошего не произошло. У хозяина таверны было два сына, которые считались умелыми танцорами и состязались в танцевальном искусстве с соседями. Но теперь его сыновья и остальные молодые люди ушли на войну, а он остался один. Впрочем, даже если бы его мальчики были дома, танцев всё равно бы не было: греки отказались от танцев. Как можно танцевать, когда друзья, братья и возлюбленные ушли на войну. Никто не будет танцевать, пока с греческой земли не уйдет последний враг. Но таверна была по-прежнему открыта, и хозяин был счастлив видеть Алана и его спутников. Когда его представили Гаю и Гарриет, он пожал им руки и сказал, что может предложить ягнятину с помидорами и луком, а уж хорошее вино, даст бог, всегда найдется – и белое, и красное.

Он ушел на кухню, и Алан извинился за мрачность обстановки. Видя, как он расстроен, Гарриет стала расспрашивать его о мальчиках, которые раньше танцевали в этой таверне. Что это были за танцы и где им обучали?

Алан тут же оживился.

– Все греки умеют танцевать. Для них это естественная форма самовыражения. Если играет музыка, кто-то непременно выйдет в центр, протянет руку, за нее возьмется другой, и начнутся танцы. А бывает еще и зейбекико! Это танец, в котором участники кладут друг другу руки на плечи: сначала их двое или трое, потом присоединяются следующие, женщины хлопают в такт… Всё вокруг так и бурлит от волнения. Кровь начинает кипеть!

– Хотела бы я это увидеть.

– Возможно, еще увидите. Не будет же война продолжаться вечно.

Когда принесли вино, Алан пригласил хозяина выпить с ними за скорую победу. «Победа, победа!» – воскликнул тот, подняв бокал, после чего сообщил гостям, что итальянцы уже через месяц будут на коленях. Лично он в этом не сомневался.

Когда хозяин вышел, в комнате стало тихо. Эту тишину нарушало только жужжание ламп, под которыми на стенах были развешаны плакаты. На одном красовалась Мадонна в византийском стиле, другой представлял собой военную пропаганду: эпирские[24] женщины, подоткнув юбки, помогали мужчинам подымать пулеметы по склону горы.

Принеся еду, хозяин деликатно удалился и сел за свой столик, пока Алан не окликнул его:

– А где же все посетители?

Хозяин снова вскочил и объяснил, что людям сейчас не хочется развлекаться. Они не желают веселиться, пока молодые люди сражаются и умирают.

Когда он снова сел, Алан посмотрел на него с нежной грустью, и Гарриет спросила:

– Вы очень любите Грецию, да?

– Очень. И саму страну, и ее жителей. В них есть восхитительная энергия и доброжелательность. Конечно, им хочется нравиться, но это не мешает их независимости и индивидуальности. Знаете историю про греческого столяра, которого попросили сделать шесть стульев?

– Нет. Расскажите.

– Заказчик хотел шесть одинаковых стульев, и столяр заломил непомерно высокую цену. Заказчик пришел в ужас, а столяр ответил: за полцены я сделаю вам шесть разных стульев.

Алан еще некоторое время рассказывал им о греках и сельской местности – «идиллической и неиспорченной». Гая интересовали практические аспекты греческой жизни, и его внимание привлекло слово «неиспорченная»: не имел ли Алан в виду неразвитость? Говоря об идиллии, не хочет ли он сказать, что условия жизни крестьян не менялись со времен Оттоманской империи? Как можно наслаждаться красотой страны, жители которой живут в нищете и несчастье?

Алана это нападение застало врасплох. Его мрачное лицо словно потемнело, и он, казалось, утратил дар речи. Несколько мгновений спустя он ответил таким тоном, словно была задета его гордость:

– Я много путешествовал по этой стране, и мне не приходилось видеть, чтобы люди здесь были несчастливы.

В голосе его прозвучали раздражение и вызов, и если бы Гарриет могла, то немедленно сменила бы тему, но Гая так просто было не остановить. Будучи уверенным в том, что такого умного и цивилизованного человека, как Алан, несложно переубедить, он с интересом спросил:

– А разве они счастливы? Можно ли быть счастливым под правлением диктатора?

– Диктатора! – изумленно повторил Алан и рассмеялся. – Это можно, конечно, назвать диктатурой, но всё же очень мягкой. Подозреваю, вы общались с членами коммунистической партии? Что бы они сделали, интересно, если бы пришли к власти? До прихода к власти Метаксаса здесь уже пытались ввести современную политическую систему – в обществе, которое, по сути, находилось на примитивном уровне развития. Результатом был полнейший хаос. Когда-то здесь царила обычная полувосточная коррупция, но при первой же попытке установить демократические свободы эта коррупция утратила всяческие берега. Единственным выходом для Метаксаса было положить этому конец. Эксперимент остановили. Временно, конечно.

– И когда, по-вашему, его возобновят?

– Когда страна станет способна к самоуправлению.

– И когда это случится? Что делается для того, чтобы Греция нагнала более развитые страны? Я, конечно, имею в виду уровень индустриального развития.

– Надеюсь, что ничего, – ответил Алан так резко, что Гай и Гарриет воззрились на него с удивлением. – С Грецией и так всё в порядке. У Метаксаса нет личных амбиций. Он является своего рода патриархальным деспотом, наподобие деспотов прошлого, но по большому счету я считаю, что он неплохо справляется.

– Значит, вам бы хотелось, чтобы крестьяне продолжали жить в живописной бедности? – спросил Гай, оценивая уровень ограниченности Алана.

– Мне бы хотелось, чтобы они оставались такими, как сейчас: любезными, щедрыми, благородными и храбрыми. Афины, конечно, уже не те. Раньше в этом городе каждого приезжего встречали словно гостя. Постепенно приезжих становилось всё больше, и этот обычай постепенно отмер, но не полностью. В этой стране и на островах еще жива великая традиция филоксении[25] – дружбы с чужеземцами. Жива она и здесь, в этой маленькой таверне!

Голос Алана прервался; его душили чувства. После паузы он продолжил:

– Это благородный народ! Зачем кому-то менять его?

– Благородный, разумеется, – кивнул Гай. – Они заслуживают большего, чем голодное существование.

– Не хлебом единым. Вы, молодые радикалы, желаете превратить весь мир в один большой завод и ждете, что это случится за одну ночь. Вы и знать не хотите, что разные страны находятся на разных уровнях развития.

– Это вопрос не только развития, но и свободы, а особенно свободомыслия. В Греции есть политические заключенные, не так ли?

– Мне это неизвестно. Возможно, они есть, но если человек твердо вознамерился мешать всем жить, то ему самое место в тюрьме.

– Эти люди желают улучшить условия жизни своих соотечественников.

– Как и мы все, – произнес Алан с кроткой досадой человека, подвергающегося нападкам за свои идеи. Он вытащил солнечные очки и принялся вертеть их в руках.

Видя, как дрожат его пальцы, Гарриет сказала:

– Дорогой, давай сменим тему.

Но Гай уже полностью погрузился в греческий вопрос. Пока он подробно вещал о хороших школах, больницах, уходе за беременными и детьми, коллективных хозяйствах и фабриках, принадлежащих рабочим, Алан становился всё мрачнее и мрачнее. Наконец он не выдержал:

– Вы родом с промышленной территории. Единственная доступная вам форма прогресса – промышленная. Греция же никогда не была промышленной страной и, я надеюсь, не станет.

– Но сможет ли Греция поддерживать свой народ без промышленности?

Даже не пытаясь ответить на этот вопрос, Алан сказал:

– Я люблю Грецию. Люблю греков. Я не желаю видеть здесь перемены.

– Вы говорите как турист. Страна должна поддерживать свой народ.

– Их поддерживают. Никто не умирает с голода.

– Откуда вы знаете? Голод убивает медленно. Сколько греков эмигрирует каждый год?

За столом воцарилась тишина. Алан положил свои очки, уставился на них и вдруг рассмеялся.

– Вам надо поговорить с Беном Фиппсом, – сказал он. – Думаю, вы найдете общий язык.

– В самом деле? – удивленно спросила Гарриет.

– О да. Бен гордится своими прогрессивными взглядами.

– Вряд ли Куксон это одобряет.

– Фиппса там никто всерьез не воспринимает. Как вы знаете, сейчас модно быть левым. Его считают кем-то вроде придворного шута. Пусть верит во что угодно, только не пытается что-то изменить.

– Мне бы хотелось встретиться с ним снова, – сказал Гай.

– Думаю, это можно устроить.

– Давайте возьмем еще бутылку.

Алан утратил для Гая всякий интерес, но, не зная этого, он оживился, как школьник после уроков. Он снова заговорил о красотах Греции и стал рассказывать им о своих путешествиях по островам и материковой части. Гай, не участвуя в разговоре, слушал с вежливым интересом, придавая Алану не больше значения, чем Куксон – Фиппсу.

Когда они собрались уходить, хозяин так пожимал им руки, словно боялся снова остаться в одиночестве и тишине – в? месте, где раньше играла музыка и танцевали.

Автомобилей на улице было мало, и поймать такси не представлялось возможным. Алан провел их узкими улочками к площади Плаки, где они и услышали сигнал воздушной тревоги. Согласно предписаниям полиции, при ее звуках необходимо было отправиться в укрытие, но тревогу объявляли в Пирее, и афиняне не особо соблюдали эти требования. Алан предложил присесть на стулья рядом с кафе, а при появлении полиции спрятаться внутри.

Луна лихорадочно выглядывала из-за бегущих облаков и освещала старые дома, деревья и табличку, сообщавшую, что где-то неподалеку жил Байрон. Ветви перечных деревьев колыхались на ветру, словно водоросли. Было слишком холодно, чтобы сидеть на темной улице, но всё же прохладный воздух был лучше дымного чада внутри крохотного кафе.

Хозяин кафе, заслышав голоса снаружи, выглянул из окна и спросил, не хотят ли они кофе. Алан объяснил, что они хотят только переждать воздушную тревогу. Хозяин заметил, что ожидание может затянуться, и предложил всё же угостить их. Горячий сладкий кофе подали в маленьких чашечках. Официант не стал задергивать занавеску до конца – своеобразное проявление гостеприимства. Кто-то внутри заиграл на концертино «Типперери» в их честь. Они выпили свой кофе и заказали еще. Луна скрылась за облаками, и их окутала полная темнота – за исключением полоски света, пробивавшейся в щель между занавесками.

– Они отважны свыше сил, способны рисковать свыше меры благоразумия, не теряют надежды в опасностях[26], – сказал Алан.

– Фукидид? – спросил Гай.

Алан кивнул, и Гарриет попросила:

– Прочтите нам ваш перевод Кавафиса.

Подумав немного, Алан начал:

– Чего мы ждем, собравшись здесь на площади? Сегодня в город прибывают варвары…

Он остановился.

– Это очень длинное стихотворение. Слишком длинное.

– Нам всё равно нечем больше заняться, – сказала Гарриет и вдруг поняла, как счастлива здесь, рядом с Гаем, который вылез из своей раковины и стал ее спутником в свободе без прошлого и будущего. Эта свобода была словно паузой во времени, даром, который можно только благодарно принять.

Алан хотел уже продолжить чтение, как прозвучал сигнал отбоя тревоги.

– В другой раз, – сказал он. – Теперь мне надо вернуться и покормить бедного Диоклетиана.

7

Алан пригласил Гарриет снова составить ему компанию на прогулке по саду. Поэтому, когда ей сообщили, что ее ждут в вестибюле, она спросила у Гая:

– Не хочешь присоединиться?

К Гаю вернулось обычное его желание общаться со всеми миром.

– С радостью, – ответил он и поспешил вниз по лестнице, но вдруг резко остановился. – Я не хочу его видеть.

– Кого?

– Это снова Тоби Лаш.

Гарриет пришла в ярость, увидев выражение лица Гая: он был задет и напуган.

– Я с ним разберусь, – сказала она. – Стой здесь.

Тоби, в кожаной куртке, с пышными усами и падающей на глаза шевелюрой, напоминал старую безобидную овчарку. При виде Гарриет он разулыбался, словно принес хорошие новости, и был явно поражен ее резким тоном, когда она спросила:

– Что вам нужно?

– Поговорить со стариной. Он здесь?

– Нет.

– Когда с ним можно будет увидеться? Это срочно.

– Никогда. Можете передать, что хотели, через меня.

– Нет. Я получил приказ лично поговорить с Гаем.

– Он не хочет вас видеть. Если вам есть что сказать, можете сообщить это мне.

Тоби замялся и начал переминаться с ноги на ногу, но в конце концов произнес:

– Планируется эвакуационный рейс. Всё решено. Дубедат просил передать, что забронировал места для вас двоих.

– В самом деле? Зачем?

– Вы что, не понимаете? Это ваш шанс! Здесь для вас ничего нет: ни работы, ни денег, ни жилья, а теперь еще и это вторжение итальянцев. Вам повезло, что появилась возможность уехать.

– А Грейси едет?

– Да, увы, нам придется с ним расстаться.

– А вы с Дубедатом?

– Мы бы с радостью, но кто-то должен остаться на хозяйстве. Эвакуация не для нас. Старик воспользовался своими связями и нашел местечко для вас, поскольку вы на мели.

Тоби нервно хохотнул и подергал усами, намокшими под носом.

– Лично я предпочел бы уехать, – добавил он.

– Вы меня удивляете. Новости с фронта неожиданно оптимистичны. Говорят, что итальянцы ни на что не годны. Целая дивизия застряла в ущелье в Пиндских горах и даже не пытается выбраться.

– Вы совершенно напрасно верите этим россказням. Греки готовы придумать всё что угодно. Может, итальянцев сейчас и остановили, но рано или поздно они прорвутся. У них есть танки, грузовики, пулеметы и так далее. После этого они в два счета окажутся здесь. Мы и сами не хотим здесь задерживаться, но у нас здесь работа.

– У вас была работа в Бухаресте, но вы оттуда сбежали.

– Ну знаете ли! – Тоби наконец нашел в кармане спички и попытался разжечь трубку. – Давайте будем честны! Старик позаботился о вашей безопасности. Вам крупно повезло, что вы уезжаете.

– Мы никуда не уезжаем.

Тоби выпучил глаза.

– Вообще-то уезжаете. Это приказ. Вы сами видели письмо. Дубедат сейчас здесь за главного, и если у Гая осталась хоть капелька разума, он не будет создавать проблем. Если он уедет в Каир, мы ни слова никому не скажем о том, как он явился сюда вопреки приказу. Старина обещает. Будьте же благоразумны. Это единственный корабль. Последний. Отдайте-ка мне свои паспорта, и мы всё оформим.

– Мы никуда не едем, – повторила Гарриет и стала подниматься по лестнице.

Тоби голосил ей вслед:

– Мы позвоним в Каир! Мы будем жаловаться!

Гай успел укрыться в их комнате. Он лежал на кровати и с равнодушным видом читал книгу: опасаясь вестей об очередном предательстве, но тщательно это скрывая.

– Нам приказали эвакуироваться. Дубедат приказал.

– И это всё? – Гай со смехом уронил книгу.

– Это последний борт. Если мы не эвакуируемся сейчас, то застрянем тут.

– Сложно выбрать для этого лучшее место.

8

Накануне отхода эвакуационного судна Куксон устроил прощальный прием в честь Грейси. Среди приглашенных был и Якимов.

– Кто еще там был? – спросила Гарриет на следующий день.

– Буквально все, – ответил Якимов.

Гарриет почувствовала себя уязвленной: она воображала, что они с Гаем уже стали частью местного общества, но оказалось, что это не так. Однако когда последний корабль ушел, в городе воцарилась совсем иная атмосфера. Люди не знали наверняка, кто уехал, а кто остался, и поэтому встречали друг друга с ликованием. Словно ветераны, задержавшиеся, чтобы дать отпор врагу, они смотрели друг на друга с заново обретенной приязнью.

Тем временем ситуация на фронте переменилась. Стоило уплыть кораблю, как на улицах началось ликование: сдалась альпийская дивизия, застрявшая в горах Пинда. Греки взяли пять тысяч военнопленных. «Даже Муссолини не может заставить итальянцев драться!» – говорили люди друг другу. Греки, которые до этого сражались, не веря в свою победу, стали видеть во враге водевильного злодея, который валится с ног от первого же удара.

На фоне всеобщего ликования в Татой[27] и Элефсис начали прибывать британские летчики. Они появились на городских улицах как раз в тот момент, когда греки упивались восторгом и надеждой.

Гай и Гарриет шли в «Зонар», чтобы встретиться там с Аланом, и по пути встречали молодых англичан – робких, розовощеких, окруженных восторженными афинянами. Возле кафе они встретили толпу, которая несла на плечах бородатого английского летчика, направляясь к улице Гермеса. Вокруг гремел греческий боевой клич: «Аэра! Аэра!» – на что пилот, размахивая руками, отвечал: «Йо-хо-хо и бутылка рома!»

– Это старинный английский боевой клич, – пояснил Алан, и окружающие стали передавать его слова дальше. Аплодисменты усилились.

Пилота уже не было видно, но, прежде чем шумное веселье стихло вдали, на углу улицы остановился грузовик с греческими солдатами. Они сидели на горах одеял и теплой одежды: афиняне жертвовали всё возможное в помощь солдатам, которые вынуждены были сражаться под дождем и снегом. При виде грузовика прохожие бросились к солдатам и стали хватать их за руки. Гарриет, заразившись всеобщим возбуждением, взяла бокал Алана, подбежала к грузовику и протянула его солдатам. Один из них с улыбкой принял бокал, но не успел он отхлебнуть, как грузовик тронулся.

– Простите, – сказала Гарриет.

– Это был самый что ни на есть уместный жест, – уверил ее Алан. – Греки любят подобное. И поскольку мы еще не виделись после отхода корабля, давайте выпьем за то, что вы остались здесь несмотря ни на что. И правильно сделали, на мой взгляд. Я верю, что слабейшие одержат победу, а жертвы накажут обидчиков.

Они выпили, и Гарриет спросила:

– Полагаю, Дубедат теперь и в самом деле стал главным?

– Нет, – ответил Алан. – На приеме у Куксона произошла прелюбопытная история. Грейси у всех на глазах потребовал у Дубедата вернуть письмо, в котором назначал его временно исполняющим обязанности директора. Он решил, что до назначения нового директора школу надо закрыть.

– Но ведь директором всё равно могут назначить Дубедата.

– Возможно. Кто знает? А вот и еще один претендент на должность. Гай говорил, что хочет пообщаться с ним.

Бен Фиппс перешел Университетскую улицу; завидев Алана, он помахал ему и устремился к их столику. Он уже выглядел не таким оживленным, как раньше, хотя и пытался держаться с деланой веселостью; казалось, его мысли витают где-то далеко.

– Боюсь, что не смогу задержаться, – сказал он. – Я должен ужинать в Фалироне, а у меня сломался автомобиль. Пришлось оставить его в Психиконе[28].

– Ну, выпить-то у вас хватит времени, – возразил Алан с иронической язвительностью, которая заставила Фиппса попытаться взять себя в руки.

– Не судите меня строго, – попросил он. – Я не в форме. У меня еще осталось небольшое похмелье после Великого Прощания.

Они обсуждали прием у Куксона, когда мимо них прошла миссис Бретт: она направлялась в кафе со своей подругой, мисс Джей, и остановилась, чтобы сообщить, что съезжает из гостиницы.

– У меня теперь своя квартира. Я буду давать приемы, вот увидите! Великолепные приемы. Вы же придете? – спросила она у Алана, после чего повернулась к Принглам с тем же вопросом, не обращая внимания на Бена Фиппса, который смотрел куда-то поверх ее головы. Закончив описывать преимущества своего нового жилья, она бросила на Фиппса ядовитый взгляд. – Значит, мы наконец избавились от Грейси! Слышала, в Фалироне по этому поводу было празднество. Очевидно, не я одна радовалась его отъезду.

Приняв эту реплику на свой счет, Бен повернулся к мисс Джей и любезно поинтересовался:

– А вам понравился прием у майора? Видел, что вы оценили закуски.

Мисс Джей тут же развернулась и удалилась в кафе, но миссис Бретт не желала сдаваться. Возбужденная присутствием врага, она заговорила с еще бо́льшим воодушевлением:

– А что же лорд Пинкроуз? Надеюсь, он не уехал?

Алан, переминаясь на своих больных ногах, смущенно улыбнулся:

– Нет, он не уехал. Он с самого начала колебался и в итоге решил остаться. Полагаю, его убедили новости с фронта.

– И правильно, – заявила миссис Бретт с таким видом, будто Пинкроуз этим поступком выказал невероятную смелость. – Мне говорили, что он претендует на пост директора, и я надеюсь, что он получит его. Здесь нужен ученый, который был бы джентльменом. Таких людей немного. Будет приятно наконец-то заполучить одного из них.

Наконец она ушла, и, пока остальные мужчины неторопливо опускались на свои места, Фиппс рухнул на стул, словно подстреленный.

– Я не знал, что Пинкроуз входит в число кандидатов, – произнес он слабым голосом.

– Это так.

– И каковы же его шансы?

– Кто знает? Но он совершенно определенно ухаживал за Грейси. Я не раз видел, как он таскал ему разные подарочки: бутылку хереса, шоколад, цветы.

– О господи, – сказала Гарриет.

Алан рассмеялся:

– Никогда не забуду, как Пинкроуз, словно влюбленный, крался к Грейси с двумя туберозами в руке.

Бен Фиппс без улыбки посмотрел на часы.

– Я позвал вас, – сказал Алан, – потому что Гай хочет познакомиться с вашими друзьями из числа левых греков.

– В самом деле? – ответил Бен, не глядя на Гая. Черные глаза его заметались за стеклами очков. – Я с ними в последнее время совсем не вижусь.

– Полагаю, большинство из них – студенты? – спросил Гай, которого интересовало всё.

– В основном, – ответил Бен. – Старшие уже ушли в армию.

Последовала пауза. Гай выжидающе смотрел на Бена, а тот, понимая, что от него ждут ответа, приподнял бровь в сторону Алана.

– Вы можете отвести его к «Алеко», – наконец пробормотал Фиппс. – Они вечно там сидят. Познакомьте его со Спиро, он работает за стойкой. Он их сведет.

– Возможно, – неохотно согласился Алан.

Фиппс впервые посмотрел на Гая и попытался как-то объясниться.

– Я сам туда уже не хожу, – сказал он и вскочил, увидев автобус. – А вот мой автобус! Увидимся.

Он поспешил прочь. Глядя ему вслед, Алан произнес:

– Обычно майор посылает автомобиль за самыми важными гостями. Видимо, у бедняги Бена есть все причины нервничать. Кроме того, он, очевидно, старается отмежеваться от своих левых знакомых.

Повернувшись к Гаю, Гарриет внезапно спросила:

– А почему бы тебе не стать директором?

Он изумленно уставился на нее, после чего расхохотался, словно услышал отличную шутку.

– Но почему нет? Ты же единственный член Организации, оставшийся в Афинах. Пинкроуз из Кембриджа, он не имеет ни малейшего представления о работе Организации.

– Дорогая, об этом не может быть и речи, – твердо ответил Гай, желая пресечь этот разговор на корню.

– Но почему?

– У меня нет опыта такой работы, – нетерпеливо объяснил он. – Меня назначили младшим лектором. Если мне удастся получить здесь работу лектора, будет очень хорошо.

– У тебя больше опыта, чем у Фиппса или Дубедата.

– Если один из них получит назначение, – в чем я очень сомневаюсь, – это будет часть некрасивых подковерных игр. Я не собираюсь в них участвовать и пользоваться ситуацией, чтобы получить больше причитающегося.

Отвернувшись от Гарриет, Гай обратился к Алану:

– Я бы хотел сходить в то место, о котором говорил Фиппс.

– «Алеко»? Можно потом туда заглянуть, но… – Алан огляделся в поисках официанта.

Сгущались сумерки; поднялся холодный ветер, и столики на улице стали пустеть.

– Я надеюсь, вы согласитесь со мной поужинать? – спросил Алан и, видя, что Гарриет улыбается в знак согласия, продолжил: – У вас есть какое-нибудь место на примете?

– А могли бы мы пойти в Русский клуб?

Алан рассмеялся. Очевидно, это был очень скромный запрос.

– Конечно могли бы. Он называется клубом, но туда пускают всех.

Клуб состоял из единственной комнаты, которую обставили в начале двадцатых и никогда более не переделывали. Когда они вошли, Алан сказал:

– Мы можем встретить здесь Якимова.

Они и в самом деле тут же его увидели: он сидел за маленьким столиком, а перед ним возвышалась гора блинов.

Он поднял взгляд и пробормотал:

– Дорогая моя! Дорогие! Как я рад вас видеть.

Впрочем, очевидно было, что на самом деле он не рад встрече. Пока они стояли рядом, он размазал по блину красную игру, после чего с сосредоточенной улыбкой оглядел получившийся бутерброд и вывалил на него гору сметаны.

– Да вы гуляете! – сказал Алан.

– Отмечаю кое-что, – ответил Якимов. – Продал автомобиль, мою милую «Испано-Суизу». Немецкий офицер купил его в Бухаресте. Думал, что денег мне не видать, но мой дорогой друг Добсон привез мне пачку купюр. Ваш Яки в кои-то веки при деньгах. Небольших, конечно, только чтобы продержаться. Мне их должно хватить надолго.

Якимов ждал, пока они отойдут. Обзаведясь деньгами, он более не нуждался в друзьях. Когда он мог купить себе еды самостоятельно, он питался роскошно – и в одиночестве.

Они уселись в эркере с видом на Акрополь, который скрывался в темнеющих лиловых сумерках, и тоже заказали себе блинов с икрой и сметаной.

– Восхитительно, – объявила Гарриет.

Гай готов был терпеть Русский клуб – точно так же, как и Алана. Он готов был принять тот факт, что некоторые его друзья аполитичны, как если бы они не различали цветов. Он не винил Алана в этой его ограниченности, но держался рассеянно, и было видно, что мыслями он где-то далеко. Гарриет понимала, что Гай просто коротает время в ожидании похода в «Алеко», где можно будет встретить единомышленников. Алан, однако, позабыл об их планах. Он с довольным видом устроился в кресле, готовясь насладиться ужином. По его виду было ясно, что он не намерен никуда двигаться.

Гай, напротив, только и ждал окончания вечера, но держался терпеливо. Гарриет радовалась происходящему. Что-то в окружающей обстановке пробуждало в ней давно забытые мечты о безопасном убежище. Она стала презирать эти мечты, когда отправилась в Лондон, чтобы зарабатывать деньги наравне с другими незаурядными молодыми людьми. Тогда она с негодованием отвергла бы саму идею упорядоченной супружеской жизни. Замуж она вышла ради приключений.

Когда-то в Бухаресте ее насмешили слова Якимова: «Мы здесь в тихой заводи, мы спокойно переживем войну»: они с Гаем приехали туда, готовые к любым опасностям и даже гибели. Теперь, после всех этих беспокойных месяцев и долгого периода неопределенности, она понимала, что была бы счастлива обрести такое убежище. Но период неопределенности еще не закончился.

– Как вы думаете, итальянцы прорвут оборону? – спросила она.

– Почему вы спрашиваете? – рассмеялся Алан. – Вам бы хотелось этого?

– Нет, но, если мы останемся тут на зиму, нам понадобится теплая одежда. Я всё бросила в Бухаресте, а Гай привез с собой одни лишь книги.

– Вам совершенно точно понадобится пальто.

– Гарриет может купить пальто, если хочет, но я никогда не чувствую холода, – отрезал Гай.

– И нам потребуется какое-то жилье, – продолжала Гарриет.

– Чушь, – возразил Гай. – В гостинице дешево и удобно.

Он не желал тратить время на обсуждение одежды и домов, стремясь как можно скорее покончить с ужином. Когда Алан снова взял меню, Гай сказал:

– Я больше ничего не хочу. Если мы собираемся в «Алеко», думаю, пора идти.

Колеблясь, Алан взглянул на Гарриет:

– Хотите пахлаву? Уверен, вам понравится. Я бы и сам заказал.

Пока они ели пахлаву, Гай улыбался, но Гарриет ощущала его желание уйти и не получила никакого удовольствия от десерта. Когда Алан предложил кофе, она сказала:

– Наверное, пора идти. Уже поздно.

– Ну хорошо.

Алан, покряхтывая, встал и бросил печальный взгляд на кофемашину. Видя, как он старается скрыть разочарование, Гарриет, ранее твердо вознамерившаяся во всём поддерживать мужа, разозлилась на него. Она решила, что не пойдет в «Алеко». Политика наскучила ей, и она уже не готова была терпеть собеседников Гая только ради того, чтобы побыть в его обществе.

Якимов тоже покончил со своим ужином. Он потягивал тминный ликер Kümmel, развалившись в старом плетеном кресле, на которое набросил свое старое пальто, подбитое соболем.

– Уже уходите? – спросил он с куда большим энтузиазмом, чем выказал при их появлении.

– Мы собираемся в «Алеко», – сказал Алан.

– Вот оно что! А где это?

– Рядом с площадью Омония. Небольшое кафе, в котором собираются левые. Хотите с нами?

– Пожалуй, нет. Это звучит опасно. Не для бедного старого Яки.

В поисках такси им пришлось дойти до площади Конституции, и прихрамывающий Алан несколько раз предлагал перенести поход в «Алеко». Гай не желал и слышать об этом. Завидев вдалеке такси, он догнал его и заставил вернуться.

Гарриет, не желая давать ему шанса уговорить ее, объявила:

– Я не поеду. Пойду обратно в гостиницу.

– Как хочешь. Я вернусь не поздно.

Гай нетерпеливо схватил Алана за руку и втолкнул в машину, прежде чем тот тоже успел найти предлог для отказа. Захлопнув дверь, Гай провозгласил:

– Площадь Омония, кафе «Алеко»!

Наблюдая за тем, как удаляется такси, Гарриет подивилась энергии и решительности Гая, когда это касалось его политических интересов. Почему же он не мог подойти с таким же напором к собственной карьере? Он всегда был готов – чрезмерно, как ей порой казалось, – давать, помогать, сочувствовать, работать за других. Но для себя его амбиций не хватало.

Когда они впервые встретились, ей казалось, что ему не хватает лишь шанса проявить себя. Теперь же она начала подозревать, что он не хочет проявлять себя. Он не желал соперничать с кем-то. Он хотел развлекаться. Кроме того, он хотел, чтобы всё складывалось по его желанию, и в стремлении к этому мог проявлять самый банальный эгоизм. Но он всегда был прав. Всегда. Если же ему не хватало оправданий, то можно было прибегнуть к собственной морали.

Она уныло побрела в гостиницу, опасаясь, что в конечном счете он ничего не достигнет и просто-напросто зря растратит себя.

Часть вторая

Победители

9

Как-то раз в сине-стальных ноябрьских сумерках зазвонили колокола. Они молчали уже почти месяц. Пока на греческой земле оставался хоть один чужеземный захватчик, колокола должны были молчать. Теперь же, казалось, звенели все Афины. Люди выбегали на улицы с радостными воплями; Гарриет, выйдя из комнаты, услышала, как перекрикиваются служанки.

Итальянцев вытеснили. Греки пересекли границу Албании. Греческие орудия и раньше стреляли по албанскому городу Корче, греческие снаряды уже падали на его улицы. Но до сегодняшнего дня колокола молчали – что же изменилось?

Гарриет распахнула окно на лестничной клетке и выглянула на улицу в поисках ответа. Завидев ее, одна из горничных крикнула ей что-то по-гречески. Гарриет покачала головой, показывая, что не понимает. Девушка ударила рукой по подоконнику.

– Корча! – крикнула она. – Корча!

Так, значит, Корча пала. Это была победа. Первая победа греков с начала войны. Гарриет засмеялась и захлопала в ладоши, а девушка схватила ее за талию и закружила в приступе почти истерического веселья.

Снаружи почти стемнело, но о затемнении все позабыли. Итальянцы были слишком заняты, чтобы заинтересоваться светящимися окнами. По радио кто-то выступал. Эта стремительная прочувствованная речь доносилась изо всех окон и дверей, и люди на улицах ликовали, когда звучало слово «Корча». С площади доносился другой голос – он заглушал крики, музыку и аплодисменты, а надо всем этим плыл колокольный звон. Гарриет не в силах была оставаться в гостинице, но боялась разминуться с Гаем.

Наступала зима. Еще случались солнечные дни, но в основном небо было белым от холода, а резкий ледяной ветер гнал по мостовым пыль. Накануне ночью прошел ливень. В саду Гарриет увидела, как пальмы трясут своими растрепанными шевелюрами. Дорожки, еще неделю назад теплые и тихие, сейчас представляли собой насквозь продуваемые туннели. Было так холодно, что Гарриет поняла: если она не достанет пальто, то вскоре выйти из дома будет невозможно.

Гай остался в номере и, обложившись книгами, размышлял над лекцией о Бене Джонсоне. Гарриет поспешила в гостиницу, чтобы отправиться с ним по магазинам, но, придя, обнаружила, что он ушел, не оставив записки. Она знала, что он ушел в «Алеко».

Как-то раз Гай взял ее с собой, но тот вечер нагнал на нее тоску. Ей нравились греки, но она стеснялась их: по своей природе она не могла поддерживать разговор более чем с одним или двумя людьми одновременно. Гай, однако, прекрасно проводил время. Он был подростком среди подростков, и все они упивались верой в то, что вместе смогут изменить мир. Ее смущала их вера в некоторых политических лидеров и проклятия в адрес остальных, заговорщическая атмосфера и ее собственная застенчивость. Она была отдельной личностью, а значит, не имела шансов изменить мир. Рассказы о несчастьях и несправедливости, которые так воодушевляли их, ее только угнетали.

– Надо жертвовать своей индивидуальностью! – говорил ей Гай. – Это просто эгоизм. Надо объединяться с другими самоотверженными и благонамеренными людьми – вместе вы сможете достичь чего угодно!

Сама мысль об этом наполняла ее ужасом.

Гай начал учить разговорный греческий и уже мог обсуждать со студентами абстрактные идеи на их родном языке. Они восхищались им. Один из мальчиков сказал Гарриет:

– Он замечательный – такой теплый, сердечный, так не похож на англичанина! Мы избрали его почетным греком.

Будучи почетным греком и всеобщим любимцем, Гай всё время пропадал в «Алеко».

Гарриет не принадлежала к этому братству, немного ревновала и отказывалась ходить в кафе. Гай сказал, что она «аполитична». Этот же диагноз был поставлен Алану. По словам Гая, он был человеком, который считает наилучшим правительством то, которое лично ему приносит меньше всего неудобства. На этом с Аланом было покончено, но тот, не зная о приговоре, продолжал приглашать их, поскольку считал себя другом обоих.

В спальне зазвонил телефон. Это был Алан, который звонил из своего кабинета.

– Я слышал, что Афины en fête[29]. Сегодня не тот вечер, чтобы есть холодную баранину в Академии. Пойдемте в «Бабаяннис»? Туда ходят, чтобы отпраздновать что-нибудь.

– Я беспокоюсь за Гая, – сказала Гарриет. – По-моему, он в «Алеко».

– Я заеду на такси, и по пути мы заберем нашего большевика.

Когда она села в такси, Алан велел водителю проехать через Плаку.

– Я хочу показать вам кое-что, – сказал он Гарриет.

Они повернули на площадь, где из динамиков доносилось: «Анафема, анафема». Проклятия, разумеется, были обращены в адрес тех, кто утверждал, что любовь сладка. Я пробовал ее, говорилось в песне, но любовь оказалась ядом. Но проклятия, помимо этого, были направлены и на тех, кто воображал, что Грецию можно взять силой. Итальянцы попытались, но их ждал яд.

Они пробирались по узким улочкам Плаки, и в какой-то момент перед ними возник залитый светом Парфенон – храм из белого огня на фоне черного неба.

У Гарриет перехватило дыхание.

– Я никогда в жизни не видела ничего красивее.

– А есть ли вообще в мире что-то красивее? – заметил Алан.

В кафе на площади Плака, где они не так давно пережидали воздушную тревогу, отдернули занавески. Сквозь запотевшие стекла лился зеленоватый свет и освещал танцующих на дороге мужчин.

– Это зейбекико! – воскликнула Гарриет в полном восторге.

Алан, дивясь тому, что она запомнила название танца, велел водителю остановиться, и они стали любоваться танцорами, которые двигались под перечными деревьями, положив руки друг другу на плечи. Музыка сменилась. Мужчина, до того стоявший на стуле у окна, выскочил на середину дороги. Он что-то крикнул. Ему закричали в ответ. Кто-то бросил ему платок, и он замер, держа платок перед собой. К нему выбежал еще один мужчина и ухватился за другой конец платка. Оба они были седы, их смуглые морщинистые лица выдавали в них рабочих, но танцевали они, словно юноши.

Город опьянел. Автомобиль пробирался по узким улочкам сквозь движущиеся тени. Вокруг играли на гармошках и аккордеонах; популярные песенки, к которым на ходу придумывали новые слова про Муссолини и его никчемную армию, перемежались взрывами смеха.

Когда они добрались до «Алеко», Гарриет послала внутрь Алана.

– Если мы пойдем оба, Гай уговорит нас остаться.

Алан пробыл в кафе несколько минут, после чего вышел и пожал плечами:

– Говорит, что присоединится к нам позже.

Гарриет была расстроена:

– Я бы так хотела, чтобы он поехал с нами. Я хочу, чтобы он видел это всё и радовался с нами!

Алан со вздохом сел обратно в такси.

– Принимайте его таким, какой он есть, – сказал он. – Его достоинства с лихвой перевешивают недостатки.

В таверне «Бабаяннис» занавески были отдернуты и изнутри доносились аппетитные запахи. Неяркая лампа у входа освещала просторный зал с каменным полом и печью, на которой были выставлены кушанья в медной посуде. Повар был знаком с Аланом; он говорил по-английски и рассказал, что когда-то работал в Сохо. Его печалило, что он так мало может предложить гостям из Англии, но лучшее мясо, как и полагалось, отправлялось на фронт, а ресторанам доставались лишь остатки.

Глядя на нежную мусаку и красно-бурое рагу с перцем, помидорами, баклажанами и маленькими белыми луковичками, Гарриет сказала:

– Не тревожьтесь, нам это отлично подойдет.

Внутри было тесно. Освещение было неярким, но вся таверна оживленно бурлила. Как только Алан и Гарриет уселись, к собравшимся вышел певец Коста, смеясь, словно никак не мог сдержать свою радость. В ответ на его смех публика начала неистово аплодировать и требовать песен, которых не слышала с начала вторжения. Раньше пели печальные песни, в которых говорилось о необходимости сражаться и умирать, о расставаниях и потерянных близких. Но теперь считалось, что всё это позади. Теперь надо было радоваться.

Коста продолжал смеяться посреди всего этого безумия, и зубы его белоснежно сверкали на смуглом морщинистом лице. Он поднял руку, и шум тут же стих. Повисла гробовая тишина: люди практически не дышали, боясь пропустить хоть слово.

– Захватчики сбежали, – сказал он. – Однако на нашей земле еще есть итальянцы, несколько тысяч итальянцев. Но все они в плену!

Последовала всеобщая овация. Люди рыдали от счастья и хохотали одновременно.

– Что мне спеть? – спросил Коста, после чего исполнил «Γιαλό, γιαλό»[30] и все остальные песни, о которых его просили. Сомневаться не приходилось: со скорбью было покончено, люди вновь вернулись к жизни.

– Если бы Гай это видел! – несколько раз повторила Гарриет.

Губы Алана растянулись в обычной его болезненной улыбке.

– Не волнуйтесь, – сказал он. – Коста еще споет позже.

Когда певец ушел, люди, до того толпившиеся у дверей, стали проходить к столикам. Среди них Гарриет увидела Добсона, который раньше служил культурным атташе в Бухаресте, а теперь перебрался в Афины. Она не разделяла веры Гая в добросердечие Добсона, но когда он увидел ее, то тут же бросился к ней и схватил ее за плечо с дружелюбной фамильярностью.

– Какая радость! – воскликнул он. – Мы все оказались здесь. Ну вы и хулиганы, конечно: выбрали Грецию вместо жары, грязи, мух, болезней и прочих прелестей Ближнего Востока! Но кого это волнует? Уж точно не Лондон.

Он с довольным видом провел рукой по младенческому пуху у себя на голове и покачался из стороны в сторону.

– Вы вовремя уехали из Бухареста. Теперь он уже мало напоминает Восточный Париж. А знаете, что там еще произошло вдобавок? Ужасное землетрясение. Помните здание, в котором вы жили, Blocşul Cazacul? Оно просто рассыпалось. Сложилось, точно брошенное полотенце, и погребло под собой всех жителей.

Гарриет уставилась на него, потрясенная таким итогом их бухарестской жизни.

– Надеюсь, домовладелец был погребен вместе с ними, – сказала она наконец.

Добсон распахнул младенчески голубые глазки и расхохотался, словно услышал что-то невероятно остроумное.

– Думаю, так и было! – радостно заявил он и отошел.

Гарриет тоже рассмеялась. Бухарест стал тенью, и царившая в нем разруха уже утратила для нее всякую реальность. Однако, освобождаясь от воспоминаний о прошлом, она вдруг увидела Сашу мертвым среди руин. На мгновение она представила себе его лицо, но потом оно ускользнуло от нее. Саша тоже стал тенью. Пытаясь мысленно восстановить его облик, она обнаружила, что разглядывает совсем другое лицо. За ней наблюдал какой-то молодой мужчина. Поймав ее взгляд, он смущенно отвернулся. На вид он был так юн, что вполне мог бы оказаться школьником, но на нем была английская форма младшего лейтенанта. Она обратила внимание, что за столом с ним сидели Куксон, Арчи Каллард и Бен Фиппс.

– Кто этот офицер за столом Куксона? – шепотом спросила она Алана.

– Офицер? А, это Чарльз Уорден. Он только что приехал с Крита.

– Я думала, что греки не допускают появления английских войск на материке.

– Он служит в управлении военного атташе. Вы знаете, что здесь будет военная миссия? Мне кажется, его готовят к должности связного офицера.

Гарриет некоторое время разглядывала Уордена, после чего заметила:

– Он очень хорош собой.

– В самом деле? – Алан пренебрежительно глянул на Уордена. – Наверное.

Саша не был хорош собой, но своим нежным обликом он напоминал пугливого дикого зверька. В Чарльзе Уордене не было ничего нежного. Один раз он попался на том, что смотрел на нее, но больше этого повториться не могло. Он отвернулся, и его надменный профиль навевал мысли о тяжелом и опасном характере. Алан продемонстрировал, что ему не нравится Уорден, и, возможно, справедливо.

Неприятный молодой человек, подумала она.

Когда им принесли вино, Гарриет поймала на себе веселый взгляд Добсона и сказала Алану:

– Как вы думаете, можем ли мы переехать в Академию? Возможно, Добсон замолвит за нас словечко.

– Вам там не понравится, – сказал Алан. – Это место напоминает какую-то чудовищную школу для девочек. Эта жуткая рыжая карга, мисс Данн, даже не позволяет бедному Диоклетиану спать на креслах.

Сидя в окружении веселых греков, Гарриет не желала слушать о мисс Данн, но Алан пустился в долгий рассказ о том, как мисс Данн тратит всю горячую воду на свою ванну, а потом ругает его за то, что он использовал остатки, потому что она хотела еще постирать чулки.

Гарриет рассмеялась. Она понимала, как невыносимо ему после года свободы и одиночества жить в своеобразном монастыре под покровительством тиранши. Однако его жалобы ничуть не разубедили ее. Ей вспоминалась просторная неухоженная комната Грейси, и она легко могла вообразить, как живет там, как размеренно, ясно и легко текут их дни. Она была по горло сыта неустроенностью. Война принесла с собой постоянную тревогу вместо надежд и усталость вместо успеха. Они тратили свои чувства напрасно, получая взамен лишь нестабильность и страх.

– Мне бы хотелось пожить упорядоченной жизнью ради разнообразия. Избыток хаоса утомляет. Через некоторое время начинает казаться, что только война и реальна – в отличие от остальной жизни.

– Или что война и является жизнью?

Она кивнула.

– Мне сложно было поверить, что здесь все живут так же, как и в мирное время. Когда прозвучали сирены, я практически испытала облегчение. Сразу стало понятно, что делать.

Алан рассмеялся, а несколькими минутами позже спросил:

– Вы бы хотели работать – если бы появилась работа?

– Разумеется.

– Когда прибудет миссия, нам надо будет расширяться. Пока что ничего не решено, но я, возможно, смогу вам кое-что предложить. Посмотрим. О! – вдруг добавил он довольным голосом. – А вот и наш друг.

Гай был не один. Он бурно обсуждал что-то с молодыми людьми в униформе ВВС, среди которых был и бородатый пилот, которого несли на руках мимо «Зонара». По голосу Гая чувствовалось, что он уже много выпил.

Появление этой компании привлекло всеобщее внимание. Даже за столиком Куксона умолкли и уставились на новоприбывших. Шедший во главе Гай помахал Добсону, и тот, сам уже не слишком трезвый, вскочил и пылко обнял Гая.

– Добро пожаловать, – сказал Алан. – Добро пожаловать.

Гай представил собравшихся – многословно, но крайне туманно, поскольку нашел своих спутников бесцельно бродившими по Плаке и сам не знал, кто они такие.

Раскрасневшийся официант, гордый тем, что за его столик пришли британские летчики, притащил им все стулья, какие смог найти, и с подобающей настойчивостью усадил гостей. Он настоял на том, чтобы по одну сторону от Гарриет сел пилот, а по другую – бортовой стрелок. Пока их рассаживали, она взглянула на Чарльза Уордена и обнаружила, что он вновь наблюдает за ней. Он вопросительно улыбнулся ей, но теперь был ее черед отвернуться, что она и проделала с видом, говорившим, что вокруг нее достаточно мужчин и она прекрасно обойдется без него.

Она спросила, как зовут пилота.

– Сюрприз, – ответил он.

В каком смысле? Просто Сюрприз. Но есть же у него другое имя? Он с улыбкой потряс головой. Если оно и было, он позабыл его.

– Почему вас так зовут?

Он рассмеялся и ничего не сказал. Развалившись на стуле, он полуприкрыл глаза и ее расспросы воспринимал как шутку. Он уже ничего не понимал и просто смеялся.

Гарриет повернулась к бортовому стрелку – мужчине постарше по имени Зиппер Коэн.

– Расскажите мне, почему его зовут Сюрприз, – попросила она.

– Когда полковник увидел его, то так удивился, что свалился со стула, – ответил Коэн.

– Но почему?

– Из-за его бороды.

– В воздушных войсках не принято носить бороду, верно? А как ему это удается?

– Да ему всё удается.

Штурман по имени Чу Бакл, худой остроносый парнишка, в мирное время наверняка был угрюм и необщителен. Он и сейчас не говорил ни слова, зато хохотал без остановки.

Гай был пьян, но его спутники были еще пьянее и избегали любых серьезных тем так же ловко, как слепой огибает препятствия. Только Коэн был готов беседовать. Он открыл портсигар и продемонстрировал Гарриет спрятанную в крышке фотографию. Он пристально глядел на нее, пока она рассматривала изображенную на фотографии молодую женщину с ребенком на руках.

– Жена и дочка, – сказал он.

Из всей компании он казался единственным, кто твердо стоял на земле. Когда Гарриет вернула ему портсигар, он некоторое время разглядывал фотографию, которая служила для него связью с реальным миром. Но это мгновение продлилось недолго: он захлопнул портсигар, убрал его и стал спрашивать, что творится с местными девушками. Гарриет была единственной, кто улыбался ему в этой стране!

– Гречанки на нас даже не смотрят, – жаловался он.

– Так они блюдут верность своим мужчинам, находящимся на фронте.

Коэн расхохотался.

– Надеюсь, моя старушка мне так же верна!

Алан, окруженный буйно веселящимися молодыми людьми, попытался поговорить с Баклом, который сидел рядом. Почему их разместили так далеко от линии фронта?

Бакл хихикнул. Он привык к происходящему, но не пытался ни во что вникать. Когда ему задавали прямой вопрос, он понимал, что от него чего-то ждут, но не понимал, чего именно.

Война выбила его из привычных рамок, но не дала ничего взамен. Он посмеивался, качал головой и снова посмеивался.

Зиппер объяснил, что греки, боясь спровоцировать гитлеровскую коалицию, разместили британцев вдали от линии фронта, надеясь, что немцы их не заметят.

– Мы кое-как слетали в Албанию и вернулись. Когда мы приземлились прошлой ночью, у нас не оставалось ни пинты топлива.

– А если вас принудят сесть? – спросил Алан.

– Это дружелюбная страна, – со смехом ответил Зиппер. – Не ущелье Смерти[31].

При упоминании этого ущелья все снова расхохотались, а Бакл глубоким хриплым голосом пояснил:

– Там режут яйца.

Все снова покатились со смеху.

Через некоторое время троим присутствующим за столом гражданским лицам поведали, что при захвате пилота в ущелье Смерти арабы требовали выкуп, а чтобы доказать, что и вправду удерживают пленника, посылали части его тела командиру.

Когда Коста снова вышел, веселье разделилось на два очага. Под всеобщие аплодисменты Коста кланялся и махал летчикам, чтобы показать, что они в равной степени являются центром всеобщего торжества. Британцам послали вина и в качестве особой почести положили в бокалы дольки яблок. Гай и Алан заказали еще несколько бутылок, чтобы ответить на этот жест. Бокалы путешествовали туда и обратно, вино посылали Косте, хозяину заведения и официантам, и вскоре все столы вокруг были уставлены стаканами – пустыми, наполовину полными и налитыми доверху. Весь ресторан покачивался от выпитого, и сам воздух дрожал от восторга, любви и ликования.

Вдруг один из официантов, мужчина средних лет, худой, словно уиппет[32], выбежал в центр зала и пустился в пляс. Окружающие зааплодировали. Куксон и его спутники наблюдали за происходящим; они не хлопали, но вид имели весьма одобрительный.

Гай ликовал. В последнее время он страдал от избытка нерастраченной энергии, тогда как мужчины вокруг были заняты делом, и теперь казалось, что его ничто не остановит. От него словно исходило сияние, которое охватило и соседние столики, и даже летчики постепенно разговорились: они шумно повествовали, как их каждое утро в одно и то же время отправляли летать над Влёрой[33]. Это было задумано как двойной блеф. Предполагалось, что итальянцы сочтут такую тактику невероятной и не будут к ней готовы.

– Но эти черти каждый раз нас ждали! – провозгласил Коэн, а Сюрприз так и затрясся от смеха.

– Храни Господь греческие воздушные силы! – сказал он. – Они готовы летать на чем угодно. Они бы и на подносах летали.

Вино, которое им посылали, предназначалось не только летчикам, но и самому Гаю. Для греков он был почетным греком, для военных – почетным военным. Понимая, что никогда в жизни не сможет привлечь к себе столько внимания, Гарриет тихо гордилась супругом.

Теперь танцевали уже шестеро, и аплодисменты переросли в ритмический аккомпанемент, наполнивший собою весь зал. К несчастью, когда веселье достигло апогея, майор Куксон решил увести свою компанию. Он сообщил окружающим, что это был чудный вечер, но он пригласил друзей на ужин и должен вернуться в Фалирон, чтобы встретить их. Его спутники поднялись с очевидной неохотой. Гарриет почувствовала на себе взгляд Чарльза Уордена, но продолжала смотреть на Коэна.

С уходом Куксона танцы прекратились. В наступившей тишине Бакл запрокинул голову и запел на мотив «Клементины»:

Пролетаю я над Влёрой

Ровно в семь, как по часам.

Те же цели, те же пушки,

Тот же стыд и тот же срам.

Капитан велит стрелять нам,

Чтоб запас не истощить.

Попадешь – пойдешь на небо,

А иначе – не взыщи.

Под всеобщие аплодисменты Бакл медленно взобрался на свой стул, затем на стол, поклонился всем собравшимся, после чего так же осторожно слез и заснул среди бутылок.

Алан сказал, что мальчиков пора везти обратно в Татой. Он пошел искать такси, а Гай разбудил Бакла и начал выводить их на улицу. Тем временем Добсон окликнул их:

– Эй, вы двое! Мы собираемся устроить просмотр кинофильма в помощь греческим войскам. После этого планируется прием.

Гай обернулся к Гарриет:

– Ты хочешь пойти?

– Да, очень.

– Так иди же!

Продолжая пребывать в экстатическом настроении, он приобнял ее за плечи и сказал:

– Ты же знаешь, что если хочешь куда-то пойти, то тебе надо только сказать об этом. Чего бы ты ни захотела – просто скажи мне. Ты же знаешь, да?

Он говорил так убедительно, что Гарриет только и оставалось, что ответить:

– Да, дорогой, разумеется.

10

Поводы для торжества находились каждый день. Пусть это не была однозначная победа вроде той, какой стала Корча, но армия продолжала двигаться вперед, и отовсюду слышались рассказы о героизме и доблести греческих воинов. Люди стояли в очередях, чтобы отправить еду и одежду тем, кто остановил захватчиков и теперь теснил их к морю.

В горах выпал снег. Он завалил перевалы и замаскировал опасные места этого дикого региона, где и так не было дорог. Отступающие итальянцы бросали оружие и тяжелое вооружение. Поговаривали, что одного невооруженного грека достаточно, чтобы обратить в бегство целую итальянскую дивизию. На плакатах изображали, как греки гонятся за врагом, перепрыгивая со скалы на скалу, точно серны. Итальянское радио называло греков дикарями, которые не только сталкивают врагов в пропасть, но и швыряют им вслед дорогое вооружение, ради приобретения которого итальянцы жертвовали всем.

Пока в Албании шел снег, в Афинах лил дождь и дул ледяной ветер. Дома не отапливались. Чтобы согреться, люди ходили в кафе, где теснились за светонепроницаемыми шторами, говоря друг другу, что победа будет одержана если не к Рождеству, то к весне уж точно.

Гай был не в силах более сидеть без дела. Он отправился в «Алеко» и объявил, что хочет открыть курсы английского языка. Не желает ли кто-нибудь предоставить для этой цели комнату у себя дома? Слушатели, заразившись его энтузиазмом, стали наперебой предлагать свои дома.

Гай пришел на первое занятие, ожидая увидеть с десяток учеников, но комната оказалась битком набита людьми. В нем видели не просто учителя, но представителя Великобритании. Некоторые из его новых учеников ходили в английскую школу, пока ту не закрыли, но бо́льшая часть с трудом объяснялись по-английски. Будучи слишком юными, чтобы идти на войну, они желали, по крайней мере, выучить язык своего главного союзника. Воодушевленный их энтузиазмом, Гай составил программу занятий. Он хотел разделить учащихся на классы и проводить уроки каждый вечер. Хозяйка дома, вдова, с юмором восприняла такое вторжение в свою гостиную.

– Сегодня – да. Очень хорошо. Другие вечера в других местах. Да?

Занятия переходили из дома в дом, но ни одна комната не могла вместить всех желающих, и все надеялись, что вскоре им удастся найти какое-нибудь постоянное место.

У Гая вновь не было свободного времени; он пребывал в самом любимом своем состоянии. Ему хотелось работать как можно больше. Как-то вечером, вернувшись в гостиницу, он рассказал Гарриет, что ученики решили поставить какую-нибудь из пьес Шекспира. Он подумывал предложить им «Отелло» или «Макбета».

– Но я же совсем не буду тебя видеть, – запротестовала Гарриет.

– Дорогая, мне надо работать. Ты же не хочешь, чтобы я сидел тут без дела, пока другие мужчины сражаются?

– Нет, но я и сама не могу сидеть без дела. И уж точно не в этой жуткой комнатушке.

– Ты всегда можешь пойти в кафе.

– Одна?

– Алан будет рад составить тебе компанию.

Гай низвел Алана до должности друга Гарриет.

– Мне не всегда хочется проводить с ним время. Кроме того, пойдут разговоры.

– Господи, да какая разница?

– Если ты поговоришь с Добсоном, он наверняка устроит нас в Академию. Может быть, нам даже достанется комната Грейси.

Ей удалось уговорить Гая обратиться к Добсону, но этот разговор ничего не дал. Добсон объяснил – очень любезно, как сказал Гай, – что комнаты следует держать пустыми на случай приезда сотрудников Министерства иностранных дел.

– Дело в том, что у самого Грейси не было никакого права там жить, – сказал Добсон. – Не знаю, как ему это удалось, но подозреваю, что это устроил майор. Как бы то ни было, останься он в Афинах, его бы попросили найти другое жилье. Так что, сами понимаете, тут ничего не поделаешь.

– Вот так, – сказал Гай, довольный тем, что эта неприятная беседа осталась позади.

Гарриет пришлось смириться с тем, что в Академию их не пустят.

– Он хотя бы передал нам билеты на фильм, – сказала она.

– Какой?

– Тот, про который он говорил. Сюда прислали новый английский фильм. Это будет первый новый фильм, который мы увидим со времен падения Парижа!

Она вручила Гаю билеты на показ кинофильма «Пигмалион». Гай вернул их.

– Извини. Никак не получится. Этим вечером я пообещал выступить перед учениками с докладом о левой политике в Англии.

– Но ты же обещал. Когда мы были в «Бабаяннисе», ты сказал, что мы обязательно пойдем.

– Боюсь, что я забыл. Как бы то ни было, доклад намного важнее. Я не могу подвести учеников.

– А меня ты можешь подвести?

– Не глупи. Это всего лишь фильм.

– Но я так его ждала. Я уже много месяцев не видела английских фильмов.

– Пусть тебя сводит кто-нибудь еще. Отдай мой билет Алану.

– Ему не нужен твой билет. Он идет со своими греческими друзьями.

– Так попроси Добсона отвести тебя.

– Я бы не стала его об этом просить.

– Это всего лишь фильм! Почему бы тебе не сходить одной?

– Там будет прием, и я не хочу идти одна. Одной мне там не понравится. Пойми же, ты обещал меня отвести и должен сдержать свое слово. Я так ждала этого вечера. Попроси учеников перенести занятие.

– Не могу. Это невозможно. Если ты нарушишь слово, данное англичанам, то можешь объясниться с нами. Иностранцы другие. Они решат, что здесь что-то не так. Они не поймут.

– Что же, ты ждешь, что я тебя пойму?

– Разумеется.

Гай воспринял этот разговор легко и тут же позабыл о разочаровании Гарриет, не придав ему никакого значения. Но для нее это была катастрофа. Она не верила, что Гай может поступить так. Она была уверена, что, поразмыслив, Гай решит перенести свой доклад и сообщит ей об этом, чтобы показать, как они важны друг для друга. Однако ничего подобного не произошло.

Шли дни. Она стала гадать, вспоминает ли он вообще об этом разговоре. Он совершенно о нем позабыл и страшно удивился, когда она в последнюю минуту вновь напомнила ему о фильме.

– Но мы же уже всё обсудили! – сказал он. – Я говорил, что мне надо пойти на встречу с учениками. Не было и речи о том, чтобы я что-то отменил. Если выбирать между фильмом и политической встречей, то надо понимать, что встреча намного важнее.

Гарриет этот выбор казался гораздо более серьезным.

– Ты же обещал, – напомнила она.

– Я сказал, что тебе надо найти другого спутника.

– Мне постоянно надо искать другого спутника! Почему? Замужем за тобой я чувствую себя вовсе не замужней. Пойми же мои чувства. Я хочу, чтобы ты пошел сегодня со мной – просто чтобы показать, что понимаешь меня. Ты же мой муж.

– «Мой муж»! – повторил он. – Беда в том, что ты слишком цепляешься за вещи. Когда помер твой котенок, ты рыдала в три ручья. Ты бы и над ребенком так не плакала!

– Что ж, это был не ребенок.

Не обращая внимания на ее слова, он продолжал:

– «Мой муж! Мой котенок! Ты обещал мне!» Что за эгоизм!

С упрямым видом он стал собирать книги, торопясь уйти, прежде чем она скажет еще что-нибудь.

Гарриет более ничего не сказала. Она подумала, что этот доклад так важен ему даже не из политических соображений. Таким образом Гай получал самое желанное для него: внимание окружающих. Он всеми силами стремился привлечь к себе людей. Читал ли он лекции или вел семинары, ставил ли пьесы или консультировал студентов – всё это давало главное: он находился в центре всеобщего внимания. Это было для него куда важнее, чем Гарриет.

Когда он ушел, на лице его была написана решимость. Гарриет злилась, но прежде всего она ощущала себя покинутой. Она долго сидела на кровати. Чувства ее были притуплены, но одиночество ощущалось остро. Упоминание котенка вновь всколыхнуло притихшее было горе. Она потеряла котенка, Сашу, веру в Гая. Вдруг силы покинули ее, она рухнула ничком и горько зарыдала.

Возможно, она и вправду могла бы попросить кого-нибудь отвести ее на показ кинофильма, но ей казалось, что таким образом она публично признает несостоятельность Гая. Ей казалось, что она станет объектом благотворительности и всеобщей жалости, пострадавшим и униженным существом. То же произошло бы и в том случае, если бы она пошла одна. Гай раньше смеялся над этим, как он выражался, гаремным комплексом: умная женщина просто не может руководствоваться подобными соображениями! Однако нечто в ее воспитании делало поход в одиночестве абсолютно невозможным.

Был вечер полнолуния. Не зная, чем заняться, она вышла из дома и, повинуясь внутренней тяге, прошла мимо зала, где должны были демонстрировать фильм. Возможно, она подспудно надеялась, что кто-то из знакомых увидит ее и уговорит присоединиться к нему; но она шагала так быстро и целеустремленно, что всякий, увидевший ее, решил бы, что она идет по делам.

Однако такой человек и вправду нашелся. У входа в зал стоял Чарльз Уорден; тоскливо глянув в ту сторону, Гарриет увидела его лицо, бледное в свете луны. Удалившись на безопасное расстояние и скрывшись в тени, она обернулась. Он разочарованно глядел ей вслед, и она разочарованно пошла дальше.

Расстройство придало ей сил, и она стала взбираться по склону холма, пока не добралась до высшей точки города, где ветхие домишки, толпившиеся среди деревьев и кустарников, образовали отдельную деревушку. Студия Алана располагалась именно здесь. Тропинка вела на пустырь на макушке холма; пройдя по ней, Гарриет обнаружила, что оказалась в совершенно заброшенной местности и всё дальше удаляется от человеческого жилья. Ее единственной спутницей была луна: она висела в небе странно низко, чуть ли не над плечом, и от вида ее белого, молчаливого лица в сизом небе становилось еще более одиноко.

Город простирался внизу и напоминал карту, нарисованную серебром. Она перешла на другую сторону холма и увидела Пирей; в этот момент раздалась сирена воздушной тревоги. На такой высоте эти истерические вопли звучали слабо и, казалось, вовсе не имели отношения к городу, который в серебристом свете напоминал игрушку из хрусталя и лунного камня.

Гарриет привычно огляделась в поисках убежища. Впереди стоял киоск, где летом продавали прохладительные напитки. Встав возле него, она увидела, как со стороны моря летят бомбардировщики. С земли начали стрелять, но самолеты продолжали свой путь. Один из них уронил звезду, которая воспарила в воздухе, нелепо и театрально. Если не обращать внимания на грохот орудий вдалеке, можно было подумать, что наблюдаешь за пантомимой. Но вдруг всё вздрогнуло от взрыва. Вспыхнул огонь.

Всё это время серебристый город бессильно лежал, словно распятая жертва. Воздушная атака была короткой. Через несколько мгновений бомбардировщики повернули обратно, сверкнули в лунном свете и исчезли. Огонь продолжал гореть и казался единственным живым существом посреди игрушечных белых домов.

Окончание воздушной тревоги всё не объявляли, и Гарриет, устав и замерзнув, снова пустилась в путь. Тропинка вывела ее к веренице домов, а когда она стала спускаться к Университетской улице, в воздухе наконец прозвучал освободительный сигнал отбоя. Навстречу ей попался Тоби Лаш, и после одиночества на вершине холма даже он показался ей другом. Она рассказала ему, где была, и он принялся кряхтеть и охать, после чего заявил:

– Ужас-то какой! Я бы и за деньги туда не пошел ночью.

– Но что же там опасного?

– Вот уж не знаю. Во всех городах есть дурные люди. Мне говорили, что не стоит ходить на Ареопаг после заката.

– Вот как!

Осознав, что по незнанию сильно рисковала, Гарриет встревожилась. Вспоминая, как выглядел пустырь в призрачном свете луны, она стала думать, что опасность кроется повсюду. Она пошла обратно в гостиницу, радуясь, что благополучно пережила самую долгую и самую одинокую прогулку в своей жизни.

11

В честь взятия Воскопои[34] колокола зазвонили вновь. Звонили они и в честь Конисполя[35]. А в первый день декабря, пока на Афины сыпался дождь, они звонили в честь великой победы в Поградце[36]. Битва за него длилась семь дней и сопровождалась непрекращающейся снежной бурей. Старый портье, поджидавший постояльцев с новостями в вестибюле, воспроизвел битву в лицах. Он проковылял, демонстрируя, как итальянцев ослепил снег, после чего выпрямился и с решительным лицом продемонстрировал, как Тиносская Богородица даровала грекам чудесное прозрение.

– Но почему Тиносская Богородица? – спросил кто-то.

Дело в том, объяснил портье, что его жена, родом с острова Тинос, всего за два дня до битвы послала их сыну Тиносскую икону Богородицы.

Одна победа следовала за другой. Когда колокола начинали звонить, незнакомцы с хохотом говорили друг другу: «Еще один!» Афиняне танцевали на улицах. Старики плясали, словно мальчишки, а женщины аплодировали. Поговаривали, что греки взяли в плен половину армии Муссолини, а военная техника, которую они захватили, изменит весь мир.

Когда кто-нибудь входил в кафе и выкрикивал неизвестный ранее город, не было нужды спрашивать, о чем речь. Это означало очередную победу. Вскоре все запоминали это название и повторяли его повсюду: оно становилось самым часто употребимым словом в Афинах. На следующий день этот город становился вчерашней победой, и на смену ему приходил другой.

После Поградца взяли гору Островица, затем настал черед Пермети, Саранды, Гирокастры и Дельвины[37]. Эвзоны[38] во время метели захватили окрестности Охрида. Атака длилась четыре часа, и гречанки, сопровождавшие своих мужчин, босиком взбирались по горному склону, чтобы доставить им еду и боеприпасы.

Колокола звонили в честь каждой победы. «Ну что на этот раз?» – радостно спрашивали люди. Греки захватили маленький город, который никому не удавалось найти на карте. Затем последовала пауза. Греки взяли всю албанскую границу и, не будучи готовы к такому успеху, обогнали свои же отряды обеспечения. Это был большой успех. К такому следовало относиться серьезно.

В тот день, когда пришли вести о взятии Саранды, – это было важное достижение, поскольку грекам необходим был порт, через который можно было бы получать снабжение, – Гай рано вернулся на обед. Кто-то из учеников упомянул, что назначили нового директора. Школа должна была снова открыться. Ученики уже устали бегать от одного дома к другому и послали одного из своей среды сообщить Гаю: «Мы очень благодарны вам, сэр, но теперь нам надо вернуться к занятиям. У нас уже не осталось комнат, где можно было бы проводить занятия. Наши родители велят нам вернуться в школу, потому что там есть место».

– А кого назначили директором? – спросила Гарриет. – Не Дубедата же?

– Нет.

– Пинкроуза?

– Нет.

– Так всё же Бен Фиппс?

– Нет.

– Но никого больше не осталось.

– Арчи Калларда.

Гарриет восторженно воскликнула:

– Но это же куда лучше, чем мы думали! От Дубедата и Пинкроуза мы бы ничего не добились, но с Арчи Каллардом еще неизвестно. Возможно, он сделает что-нибудь для тебя.

– Да.

Они отправились в столовую, где теперь кормили не хуже, чем в остальных местах, поскольку продуктов не хватало повсюду. Гай вел себя так, словно ничего особенного не произошло, но вид у него был рассеянный и он постоянно отвлекался от еды.

– Когда, по-твоему, Каллард узнал о назначении? – спросила Гарриет.

– Вчера, полагаю.

– Тогда он, наверное, еще свяжется с тобой.

– Конечно, я и не волнуюсь.

– А если этого не произойдет, что ты будешь делать?

– Не знаю. Я еще не думал об этом.

– У тебя теперь есть право обратиться к нему. Он же директор.

– Да, – с сомнением сказал Гай. Его тревожила мысль, что придется именно так и поступить.

Глядя на то, как нерешительно держится Гай в момент, когда приходится отстаивать свои интересы, Гарриет подумала: как же мало они знали друг друга, когда второпях женились в преддверии войны. Разумеется, тень эта нависала над ними уже много лет, но в те пыльные, теплые летние дни, когда они впервые встретились, она преобразилась в тень лавины, которая грозила вот-вот обрушиться на них. Людям некуда было бежать, и они хватались друг за друга. Гай казался ей воплощением уверенности. Вырасти он под защитой богатства, и тогда он не мог бы относиться к жизни более безмятежно, добродушно и щедро. Предлагая себя, он, казалось, предлагал взять ее под защиту своего тепла, надежности и здравомыслия. В определенном смысле он и впрямь был наделен всеми этими качествами, но, с другой стороны, представлял собой клубок неожиданных причуд, страхов и сомнений.

– Он обязан назначить тебя старшим преподавателем, – заявила Гарриет. – Здесь нет никого, кто годился бы на эту работу. Пинкроуз и Бен Фиппс могли бы еще быть директорами, но если речь идет о преподавании, то кто, кроме тебя?

– Дубедат.

– Не говори глупостей, дорогой.

Единственным источником тепла в гостинице являлась керосиновая печка в столовой, вокруг которой были расставлены столы, поэтому гости с неохотой возвращались в свои комнаты. Принглы всё еще сидели над чашками жидкого серого кофе, когда портье принес им письмо. Гай открыл его, рассмеялся и непринужденно сообщил:

– Это от Калларда. Приглашение на чай в Фалирон. Он сейчас живет у Куксона. Тебя тоже приглашают.

– Но это же замечательно, милый.

– Возможно. Мы еще не знаем, чего он хочет.

– Знаем, конечно. Он занял пост директора, и теперь ему нужен кто-то, кто будет работать.

– Пойдем. Куплю тебе настоящего кофе в «Бразилиане».

Бар был настолько маленьким, что людям негде было сесть, и они стояли вплотную друг к другу, попивая крепкий черный кофе, который был редкостью и в лучшие времена, а теперь стал настоящей роскошью. Разглядывая посетителей, Гарриет вдруг увидела Бена Фиппса. Он стоял в углу у двери в полном одиночестве, с горечью глядя куда-то на улицу. Неужели должность директора так много для него значила?

Если бы он больше ей нравился, она бы указала на него Гаю, а тот, разумеется, бросился бы его утешать. Однако Гай был слишком близорук и не увидел его, а Гарриет слишком нервничала, чтобы думать о посторонних людях.

День был серый. Когда они вышли из автобуса перед Фалироном, то увидели желтоватое море, вяло растягивающее по песку пенные кружева, – так картежник лениво показывает, какие бесполезные карты ему пришли. На берегу было пусто, словно это был Северный Ледовитый океан, и почти так же холодно. Вдаль уходила серая эспланада, по бокам которой, однако, росли пальмы.

– Средиземное море, – сказала Гарриет.

Гай поправил очки и пригляделся.

– Не очень-то похоже на море мечты, – сказал он.

Однако тем днем их волновали другие вопросы. Шагая мимо вилл, где, казалось, не было ни единой живой души, Гай что-то напевал, чтобы продемонстрировать свою уверенность в успехе предстоящего собеседования. Он шел слишком близко к Гарриет, но она безропотно семенила рядом. Они спешили приблизить тот момент, когда их сомнительное положение будет наконец разрешено.

Виллу Куксона оказалось легко найти. Это была самая большая из прибрежных вилл, и ее название – «Порфировые колонны» – было написано не греческими буквами, а латиницей. Вилла была отделана белым мрамором, и коричнево-красные колонны – о которых, как сообщил Алан, даже упоминалось в «Бедекере»[39] – выглядели на этом фоне не лучшим образом.

– Похожи на гигантские сардельки, – прошептала Гарриет, и Гай нахмурился, предлагая ей помолчать.

Дворецкий провел их в круглый зал, также украшенный колоннами, на сей раз белыми, а оттуда – в? огромную гостиную, уставленную мебелью с острова Корфу и отделанную атласом цвета янтаря.

Посреди всего этого золотистого мерцания майор поднялся им навстречу и протянул руку.

– Как приятно снова видеть вас, – сказал он, хотя они едва ли были знакомы. Он усадил Гарриет на почетное место на обитой атласом софе и извинился перед Гаем. – Мне очень жаль, но Арчи пока нет. У него в обед была встреча в Афинах, и он еще не вернулся.

Гай принялся извиняться, что они пришли так рано, но майор запротестовал:

– Нет-нет, это Арчи опаздывает, несносный мальчишка. Он у нас с чудинкой, боюсь. Но это неважно. У нас с вами есть немного времени наедине, и я прошу вас рассказать мне про Бухарест. Я был там когда-то и познакомился с десятком князей и княгинь; все они были, разумеется, само очарование. Надеюсь, что с ними всё будет в порядке. Что за катастрофа! Как вы это пережили?

Гай говорил с Куксоном охотнее, чем с Грейси. Слушая его анализ румынской катастрофы, Куксон издавал восклицания восторга и ужаса, после чего стал настойчиво расспрашивать, как же Принглам удалось сбежать.

– А как же вы, – заботливо повернулся он к Гарриет, – вы же, полагаю, ужасно тревожились? И даже, наверное, немного боялись? Вам, наверное, было невероятно грустно уезжать!

Майор переводил взгляд с Гарриет на Гая и обратно и излучал такую симпатию и такое внимание, что Гарриет растаяла. Он вел себя как любезный и щедрый хозяин, принимающий новоприбывших в круг своих друзей. Как же повезло этим друзьям! Теперь Гарриет прекрасно понимала, почему в этом светском соревновании у бедной миссис Бретт было мало шансов.

Но Гая было не так легко очаровать, и он не готов был позабыть миссис Бретт. Хотя он и отвечал на расспросы майора – не мог не ответить, – он не откликался, как обычно, всем сердцем на предложение дружбы. Несколько раз где-то в глубине дома раздавался шум, и он тут же оглядывался, надеясь на появление Арчи Калларда. Майор, казалось, не замечал его невнимательности и продолжал задавать один вопрос за другим, отвлекая их от волнений. Атмосфера царила самая дружелюбная, но Гай был рассеян, и майор в конце концов пробормотал:

– Куда же подевался Арчи?

Наконец дверь распахнулась, и в гостиную вошел Каллард. Хотя уже смеркалось, Гай и Гарриет поняли по его лицу, что он совсем позабыл о них. Арчи был не один: с ним был Чарльз Уорден.

Гарриет и Уорден обменялись потрясенными взглядами, и Гарриет ощутила, что ей вдруг стало холодно. Казалось, что с ними сыграли какую-то шутку.

Каллард оставил свою прежнюю игриво-безразличную повадку и, осознавая свою ответственность, держался серьезно и сдержанно.

– Как любезно с вашей стороны было приехать, – сказал он. – Вы все знакомы друг с другом?

Сочтя это достаточным представлением, Гарриет и Уорден на расстоянии кивнули друг другу и стали ждать, что будет дальше.

Майор, которого, казалось, волновала новоприобретенная должность Калларда, встал и заявил:

– Дорогой Арчи, думаю, я отведу миссис Прингл и Чарльза в сад, а вы пока можете тут побеседовать. Сейчас еще светло, и мы сможем пройтись. Не задерживайтесь. Думаю, всем нам до смерти хочется чаю.

Он открыл французское окно. Гарриет с радостью последовала за мужчинами, но, оглянувшись напоследок, увидела искаженное от напряжения лицо Гая и почувствовала себя виноватой, поскольку покинула его с такой готовностью. Она поспешила к майору, держась так, словно они были в саду вдвоем. Он провел ее вокруг клумб, описывая, какие цветы расцветут здесь после весенних ливней, и, хотя пока любоваться было нечем, она восторженно восклицала, слушая его рассказы. Польщенный ее интересом, Куксон сказал:

– Посмо́трите еще на них в апреле; но, разумеется, я надеюсь, что вы еще не раз побываете здесь до того.

Лужайка была засажена цитрусовыми деревьями, которые стояли на некотором расстоянии друг друга, напоминая балерин, готовых пуститься в пляс. Гарриет всё время поворачивалась спиной к Чарльзу Уордену, но в какой-то момент остановилась, чтобы разглядеть мелкие зеленые лимоны, и невольно глянула через плечо. Он наблюдал за ней с иронической улыбкой. Она тут же догнала майора и демонстративно продолжила восхищаться всем вокруг.

Когда они обошли дом и вышли к морю, облака слегка разошлись, демонстрируя вишнево-розовые краски. Сияние заката было скрыто. На мгновение весь сад озарился осенним светом, но затем облака вновь сгустились, и вокруг воцарились зимние сумерки.

– Да, нам уже пора, – с сожалением сказал майор. – Но вы же еще приедете, не так ли? Обещаете? Зимой я иногда даю приемы, просто чтобы скоротать сезон дурной погоды. Нам всегда не хватает красавиц – я имею в виду английских красавиц, конечно же. Гречанок у нас вдосталь, и они бывают великолепны! Но англичанки – это совсем другое: такие стройные, бело-розовые, такие естественные! Обещайте, что вы приедете.

Скромно улыбаясь, Гарриет пообещала.

В золотой гостиной зажгли свет. Майор постучал в стекло, открыл дверь и спросил:

– Можно к вам присоединиться?

– Разумеется, – ответил Каллард таким тоном, словно не понимал, что они делали в саду всё это время.

Очевидно, их разговор закончился уже некоторое время назад. Гарриет радостно вошла в гостиную, но встретила взгляд Гая и тут же пала духом. Он предостерегающе посмотрел на нее и мрачно опустил глаза. Ей сразу же захотелось покинуть эту подлую компанию, но тут майор объявил:

– Пойдемте. Раз вы покончили с делами, давайте выпьем чаю.

Столовая располагалась по другую сторону от входа. Чай подали на инкрустированном мрамором столике с позолоченными ножками в духе рококо. Инкрустация складывалась в композицию из фруктов и дичи и золотую надпись: «Радости изобилия». По самому центру изображения стояло блюдо с крошечными пирожными.

– Вы только поглядите на них! – воскликнул майор. – По мере роста цен пирожные становятся всё меньше. Боюсь, однажды они и вовсе исчезнут.

– Тогда вам не придется за них платить, – сказал Арчи Каллард таким тоном, будто замечание майора показалось ему вульгарным или неуместным.

Майор с виноватым видом рассмеялся и умоляюще произнес:

– Арчи, они же и в самом деле выглядят нелепо! Взгляни, их же невозможно съесть! Мне неловко, но… – Он повернулся к Гарриет. – Сейчас непросто достать еду, даже на рынке. Вы не находите, что сейчас очень тяжело с продуктами?

– Мы живем в гостинице, – ответила она.

– Как благоразумно! Но не в «Гранд-Бретани», я надеюсь? Я слышал, что военная миссия завладела нашей любимой «Гранд-Бретанью» и всех наших друзей выставили на улицу. Как тяжело, когда в такие времена тебя выгоняют из апартаментов! Кто знает, где они разместились. А какие мы устраивали там коктейльные вечеринки! Разумеется, с тех пор как дам эвакуировали, это случалось реже. Но всё же нам не подобает жаловаться. На их место прибыли другие.

– В самом деле! – сказал Арчи. – Вы словно намекаете, что правомочные жители Афин эвакуировались, а остались одни лишь жертвы кораблекрушения.

– Арчи, довольно!

Радуясь тому, что смог шокировать майора, Арчи повернулся к Чарльзу Уордену. Он хотел знать о миссии всё. В чем заключалась ее задача? Сколько там было офицеров? Какое положение занимал сам Чарльз?

Молодой человек отрывисто сообщил, что ничего не знает. Миссия только что прибыла в город.

Гарриет подумала, что голос его звучит высокомерно, и мысленно прибавила к общей его неприятности излишнее самомнение.

Где-то в доме зазвонил телефон. В столовую вошел слуга и сообщил, что вызывают мистера Калларда.

Арчи раздраженно дернул головой и спросил, кто звонит. Услышав, что звонят из Британской миссии, он охнул. Майор вздохнул, словно сообщая, что так теперь выглядят их дни.

Каллард вышел; остальные молча дожидались его возвращения. Взглянув на Чарльза Уордена, Гарриет обнаружила, что он уставился на нее, и тут же отвернулась.

– Боюсь, мне пора возвращаться в контору, – сказал он.

– Но вам-то никуда не надо, верно? – улыбнулся майор Гаю и Гарриет. – Прошу вас, останьтесь, выпейте хереса!

Прежде чем они успели ответить, в столовую стремительно вошел Арчи. Теперь он выглядел совсем по-другому: исчезли и наигранная важность, и ирония. Он уже не играл роль. С исказившимся от ярости лицом он, не обращая внимания на гостей, обратился к Куксону:

– Вы знали, что Бедлингтон сейчас в Каире?

– Бедлингтон? Нет, не знал. – Майор встревоженно потер нос. – Но почему вы спрашиваете? Что произошло?

– Вы должны были знать.

– Возможно, но мне никто не сообщил. Все слишком заняты, чтобы держать меня в курсе, а здесь я далек от происходящего. Почему вы так раздражены? Что случилось?

– Потом расскажу.

Каллард снова вышел и хлопнул дверью.

– В чем может быть дело? – спросил майор расстроенно. – Арчи такой темпераментный! Возможно, это какой-то пустяк.

Херес больше не предлагали. Майор был так встревожен, что едва заметил уход гостей.

Чарльза ожидал служебный автомобиль, и он предложил подвезти Принглов. Тронутый его любезностью, Гай тут же взбодрился и, пока они катили по темной Пирейской дороге, подробно рассказывал о вечере, который задумал устроить для летчиков в Татое. Возможно, он только что придумал этот проект, – Гарриет, во всяком случае, не слышала ни о чем подобном, – но, говоря о нем, он воодушевлялся на ходу. Собеседование в Фалироне было позабыто. Если он и пал духом, это было позади, и Гарриет в очередной раз восхитилась его способностью мгновенно восстанавливаться.

Пусть ему так ничего и не предложили, пусть перспективы его были (как она опасалась) туманны – он уже готов был строить новые планы. Вечер в Татое был всего лишь одним из них. Он сказал, что подумывает поставить «Отелло» или «Макбета». И почему бы не повторить постановку «Троила и Крессиды»?

Стоило ли вообще сочувствовать ему? Неудачи не загоняли его в тупик – в? отличие от Гарриет, с которой это происходило слишком часто. Он просто поворачивался к ним спиной.

Гарриет заметила, что Чарльз Уорден смеялся вместе с ее мужем, а не над ним. Слушая воодушевленную речь Гая, он поддакивал, словно никогда раньше не встречал такого жизнелюбивого человека. Ей стало очевидно, что причиной сдержанности, с которой Чарльз отвечал Калларду, было не высокомерие, но всего лишь неодобрение беспардонности последнего. Пришлось признать, что этот молодой человек был не так неприятен, как ей казалось.

Автомобиль остановился у главного входа в «Гранд-Бретань».

– Давайте как-нибудь повидаемся, – сказал Гай.

– Да, обязательно, – согласился Чарльз Уорден.

Пока они шли к гостинице, Гай был не в силах говорить ни о чем ином, кроме этого нового знакомства, пока Гарриет не прервала его:

– Дорогой, расскажи же, что предложил тебе Каллард.

Гай не желал отвлекаться от радующей его темы и ответил равнодушно, словно речь шла о чем-то неважном:

– Ничего. Он вообще не может ничего обещать.

– Но была же причина, по которой он послал за тобой?

– Он просто хотел меня увидеть.

– Он тебе ничего не рассказал?

– Он рассказал… ему хотелось сказать мне об этом лично, и это, конечно, очень благородно с его стороны… что его принудили назначить старшим преподавателем Дубедата. У него не было выбора. Грейси заставил его дать обещание.

– Понятно.

Разочарование охватило ее с такой силой, что она ничего больше не смогла сказать.

Гай продолжал оправдывать Калларда. Гарриет понимала, что это свидетельствует о его собственном разочаровании, но могла лишь слушать и сердиться вместо него. В конце концов она сказала:

– Так, значит, Арчи Калларда назначили только на том условии, что он вознаградит Дубедата за его услуги Грейси?

– Судя по всему, да. Надо сказать, Каллард очень сожалел. Он сказал, что ему очень жаль, и он надеется, что я не буду против работать под началом Дубедата.

– Он хочет, чтобы Дубедат тобой командовал? Он что, ненормальный?

– Он сказал, что работа будет, но не прямо сейчас. Он надеется пристроить меня, когда всё придет в норму. Честно говоря, мне понравился Каллард. Он неплохой парень.

– Возможно. Но ты лучший английский преподаватель в этом городе, и при этом тебе предлагают сидеть без дела в надежде, что Дубедат предложит тебе несколько часов в неделю! Это чудовищно!

– Я приехал сюда вопреки приказам. Мне придется согласиться на любую работу.

– А что это за история с лордом Бедлингтоном в Каире? Ты не мог бы написать или телеграфировать ему? Ты приписан к Лондону, и у тебя есть право требовать лучших условий.

– Возможно, но какая от этого будет польза? Бедлингтон ничего обо мне не знает. Грейси, Каллард и, подозреваю, Куксон поддержали кандидатуру Дубедата. Меня поддержать некому. Я здесь всего лишь незваный гость. То, что меня послали из Лондона, не дает мне никакого приоритетного права на выгодную должность. Я мог бы устроить скандал, но если я не выиграю, то на всю жизнь испорчу отношения с Организацией.

Гай обнял безутешную Гарриет за плечи.

– Не печалься. Дубедат занял эту должность – так удачи ему. Мы прекрасно сработаемся.

– Вы не сработаетесь. Ты будешь работать, а Дубедат – изображать важную птицу.

Безропотность Гая раздражала Гарриет едва ли не больше, чем сложившаяся ситуация. Казалось, его амбиции ограничились получением образования. Его душевная леность могла сделать его жертвой более амбициозных людей, и он даже не заметил бы этого. В конце концов, куда проще быть использованным, чем самому кого-то использовать.

– Неужели так будет всю жизнь? – спросила она с горечью.

– Как?

– Ты будешь работать, а окружающим будут доставаться все почести.

– Господи, милая, ну чего ты от меня хочешь? Тебе бы хотелось, чтобы я стал чиновником? Эдаким умником, который кормится талантами других?

– Почему бы и нет, если это более выгодно? Почему тебе за твои таланты платят меньше, чем другим – за их отсутствие? Почему ты готов с этим мириться?

– Я не готов. Но такова природа вещей в существующем строе. Когда у нас будет народное правительство, всё переменится.

– Сомневаюсь.

Они подошли к гостинице. Гай взял ее за сжатые в кулаки руки и улыбнулся, глядя в ее бледное и сердитое личико.

– «Прикрой ее от ужаса в душе»[40], – повторил он свою обычную цитату.

– Кто-то же должен беспокоиться, – возразила она и вспомнила поговорку, которую слышала в детстве: – «Если не будешь стоять за себя, тебя растопчут».

Гай рассмеялся.

– Кто же меня растопчет?

– Люди. Жизнь. Весь мир.

– Неужели ты правда так думаешь?

Гарриет промолчала. Она переживала за него больше, чем он сам переживал за себя. Ей всегда казалось, что он преуспеет благодаря своей доброте, но теперь стало ясно, что вперед вырываются другие, не обладающие ни добротой, ни какими-либо талантами. Она чувствовала себя обманутой, но решила попытаться примириться с положением дел.

– Всё же нам повезло, что мы здесь и мы вместе. Если ты готов работать под началом Дубедата, то и говорить больше не о чем.

– Я готов работать. Неважно, кто будет начальником. Мне повезло, что у меня есть работа. Мой отец полжизни был безработным, и я видел, до чего это его довело. Нам не на что жаловаться. Другие сражаются и умирают за таких, как мы.

– Да, – сказала она и обняла его, поскольку он был с ней – и жив.

В английской газете объявили, что школа возобновит свою работу под управлением мистера Арчибальда Калларда. Мистера Дубедата назначили старшим преподавателем, а мистера Лаша – его помощником. Однако возникла заминка.

Ученики вернулись в школу и ждали начала занятий в библиотеке и аудиториях, но мистер Каллард, мистер Дубедат и мистер Лаш так и не пришли. Библиотекарь сказал, что их нет в здании. Принять учеников было некому. Кабинеты были закрыты и оставались закрытыми в течение следующих недель.

12

Декабрь был мрачным. Успехи греческих войск прекратились. В газетах объясняли, что эта пауза необходима: нужно было укрепить пути снабжения, доставить подкрепление и перегруппировать части. Не было причин расстраиваться. Но людям не хватало побед, колокольного звона, танцев и ликования, и город приуныл. Их не развеселил даже вид итальянских военнопленных: в домах было так же холодно, как и на улице, а магазины пустовали.

Пленных провели по главным улицам; солдаты в потрепанном обмундировании нестройно шагали, склонив непокрытые головы, и по их волосам стекал дождь. Они потерпели поражение, но в каждой группе находились такие, кого, казалось, не волновала их судьба: они поглядывали на прохожих с потаенными дружелюбными улыбками или вовсе держались так, словно принимают участие в каком-то фарсе.

– Куда их ведут? – спрашивали люди, опасаясь, что у греческого народа появились новые нахлебники. Но пленников высылали из Греции: из Пирея их отправляли в лагеря в Западной пустыне[41].

Неудивительно, что некоторые из них улыбались. Им предстояло питаться куда лучше греков, а залитая солнцем пустыня была куда приятнее албанских гор, где приходилось передвигаться по пояс в снегу.

Для британских военнослужащих открыли столовую, и Гай мыл там посуду, а Гарриет работала официанткой. Туда преимущественно ходили летчики, но встречались среди них и саперы, и связисты. Военно-торговая служба Великобритании поставляла продукты и топливо, и гражданские в те зимние ночи радовались не только наличию работы, но и теплу.

В столовой заправляли жены английских дипломатов, и было принято решение, что вся еда предназначается только военным. Женщины считали своим долгом даже не пробовать ее: страдая от непривычного голода, они жарили бекон, сосиски, яйца и помидоры и подавали их мужчинам, которые принимали угощение как должное, не сомневаясь, что работницы столовой питаются так же, как они сами.

Как-то вечером Гарриет чуть не расплакалась, пока несла к столу две жареные сосиски. Один из солдат, проницательно глядя на нее, заметил:

– Больно вы тощая. Как по-вашему? – повернулся он к своим спутникам. – Не видал таких тощих с тех пор, как папаша мой постриг кому-то газон за полшиллинга, а у него возьми да отбери пенсию.

Гарриет рассмеялась, но мужчины были встревожены:

– Вас же тут кормят, верно?

Она объяснила, какие порядки установлены в столовой, и первый солдат запротестовал:

– Что за глупости. Продуктов-то вдоволь. Ну-ка, давайте закусите.

Он пододвинул к ней тарелку. Она снова рассмеялась, покачала головой и сбежала, боясь, что поддастся искушению. Никому не хватало духу нарушить установленные правила, и особенно Гарриет, которая и без того стеснялась дипломатов.

Несколько вечеров спустя в столовую пришла всё та же компания саперов и вручила Гарриет сверток.

– Мы его выиграли, – сказали они. – Это вам.

Развернув сверток на кухне, она обнаружила там ногу кентерберийского барашка[42]. Остальные женщины смотрели на нее с неодобрением.

– Они ее выиграли, – пояснила Гарриет.

С ответом нашлась только миссис Бретт, которая работала у плиты.

– Надо думать, – сказала она. – У них вечно там то лотереи, то еще какие-то игры.

Она оглядела мясо, после чего доверительно шепнула Гарриет:

– Баранина-то недурная.

– Да, но что мне с ней делать?

– Вам-то она без пользы, верно? Где вам ее готовить? Это мне ее должны были подарить.

Миссис Бретт получила мясо в подарок, с деловым видом упаковала его и положила к своему пальто. Вернувшись, она с пугающим дружелюбием обратилась к Гарриет:

– Значит, Арчи Калларда назначили директором? Что же он сделает для Гая?

– Ничего. Он сказал, что обещал Грейси назначить главным Дубедата.

– Гадость какая. – Несколько мгновений миссис Бретт смотрела на Гарриет, после чего словно бы решилась. – Вы же хотели съехать из гостиницы, так? Я знаю одну греческую пару, которая хочет сдать свою виллу. Там никаких роскошеств, сразу предупреждаю, но сейчас выбирать не приходится.

Гарриет начала благодарить, но миссис Бретт резко ее прервала:

– Не надо. Вы же отдали мне мясо. Идите и договоритесь насчет виллы, пока еще кто-нибудь о ней не прослышал.

Вилла располагалась на окраине, между дорогами, ведущими в Пирей и Фалирон, следовательно, цена должна была быть невысокой. Гай позволил отвезти его туда, но, увидев две комнаты и старую мебель, ничего не сказал. Ему довольно было и гостиницы. До свадьбы он месяцами обходился безо всякого дома: его вещи хранились в рюкзаке, и он ночевал у друзей, зачастую на полу. Экстравагантность виллы претила ему, а долгие поездки на автобусе или метро претили еще больше.

Хозяин виллы, господин Диамандопулос, был художником – très moderne[43], как сообщила его жена. Он сам спроектировал виллу. Госпожа Диамандопулу ушла на террасу, оставив Принглов принимать решение.

– Мы можем ее снять? – спросила Гарриет.

– Ты в самом деле этого хочешь?

– Лучше мы ничего не найдем.

– Так почему не остаться в гостинице?

– Потому что так у нас будет свой дом. Наш первый дом.

– Первый? А как же квартира в Бухаресте?

– Это совсем другое. Дом должен быть домом. Квартира – это не то.

– Почему?

– В доме душе спокойно.

Мысль о собственном доме, даже таком, приводила ее в восторг, и Гай согласился. Причуды Гарриет казались ему признаком незрелости. Обычно он не обращал на них внимания, но сейчас решил, что в этом стоит ей уступить.

13

Ближе к Рождеству Гай сказал:

– У меня нет работы уже три месяца. Я деградирую.

Отсутствие работы – даже при наличии зарплаты – казалось ему попранием его человеческих прав. Отчаявшись, он пошел в школьную библиотеку, надеясь, что своим видом напомнит Арчи Калларду о необходимости найти для него место. Но Арчи Калларда в школе не было. Секретарши сказали, что никогда не видели мистера Калларда. Ученики утратили надежду на продолжение учебы и разбежались. Библиотекарь, очарованный дружелюбием Гая, признал, что происходящее «крайне странно». Если всё будет продолжаться в том же духе, неминуем un scandale.

Гаю пришло очередное письмо, но на сей раз не от Калларда или Дубедата. Его написал профессор лорд Пинкроуз. Сообщив, что он стал директором школы, Пинкроуз вызвал Гая в Академию. Гарриет позвонила Алану и спросила, что происходит.

– Я знаю только, что Пинкроуз заступил на место Арчи, – сказал он. – Мне и самому интересно, как это случилось.

Эти перемены их не обрадовали. Арчи демонстрировал хоть какое-то расположение к Гаю, но от Пинкроуза ничего хорошего ждать не приходилось. При встречах с Принглами он вел себя так, словно не видел их.

Дождь ненадолго стих, и они дошли до Академии. Когда впереди показалось охряное здание, словно горящее на фоне грозового неба, они увидели, что навстречу, прихрамывая, идет греческий солдат. Его забинтованная левая нога была втиснута в незашнурованный ботинок; повязка на правой ноге была слишком толстой, чтобы влезть в какую бы то ни было обувь. Правой рукой он опирался на костыль. Каждые несколько метров солдат останавливался, чтобы передохнуть, опершись свободной рукой на стену дома.

Все знали о блистательных успехах греческой армии, но одними успехами дело не ограничивалось. Понемногу становилась известна правда. Рассказывали жуткие истории о бедах, которые происходили из-за неподготовленности войск. Многие солдаты становились калеками из-за долгих переходов в обуви, которая не подходила им по размеру, а у других не было вовсе никакой обуви, и они принуждены были сражаться босиком в снегу. Из-за горных метелей форма не просыхала сутками и замерзала прямо на солдатах. Они отмораживали руки и ноги, после чего страдали от воспалений, поскольку у них не было сульфаниламидов. За ранами никто не ухаживал. Случаи гангрены исчислялись тысячами – как и ампутации.

Принглы глядели на солдата с восхищением и сочувствием. Он остался совершенно безразличен к их жалости. Его осунувшееся лицо было искажено от боли, и все его мысли были сосредоточены на ходьбе.

На другой стороне улицы стояла больница, по двору которой бродили раненые. Гай возмущенно заговорил о министрах, которые поверили Германии и воспрепятствовали закупке медикаментов, хотя знали, что война неизбежна. Гарриет молчала, боясь, что расплачется.

Дверь Академии была распахнута. Они прошли в общий зал, где воздух отсырел от холода. Их никто не встретил. В это время все обитатели были заняты работой, и в здании было тихо. Не зная, что делать, они сели и стали ждать. По-видимому, Пинкроуз наблюдал за ними. Он заставил их прождать десять минут, после чего они услышали шаги его маленьких ножек.

– Вы уже пришли! – сказал он. Его тон показался Принглам странным. Он, конечно, не был дружелюбным, но голос звучал так, словно Пинкроуз собирался что-то им предложить.

Гай встал. Пинкроуз быстро глянул на него и уставился на пустой камин. Он был закутан в пальто и шарфы, и, хотя шляпы на нем не было, на прилизанных пегих волосах был заметен след от тульи.

Пинкроуз вытащил из кармана письмо и принялся медленно его разворачивать.

– Я послал за вами… да, послал. Лорд Бедлингтон… кстати говоря, вы знакомы?

– Нет, – сказал Гай.

– Что ж, как ни странно… он выбрал вас старшим преподавателем. Вас примут на эту должность. Это прямой приказ. Можно даже сказать, что вас уже приняли. Так говорится в этом письме. Можете прочесть его, если желаете. Да-да, можете прочесть.

Он сунул письмо Гаю в руки, словно открещиваясь от происходящего.

Его неучтивость смутила Гая, и он неловко спросил:

– Могу я узнать, что произошло? Недавно меня вызывали в Фалирон на встречу с мистером Каллардом.

– Я знаю об этом. Да, знаю. Мистер Каллард получил известия из Каира, что его собираются назначить директором, но это не было подтверждено. Да-да, не было. В итоге это назначение отменили. Мистер Каллард преждевременно и, на мой взгляд, совершенно напрасно сообщил всем о своем назначении. Лорд Бедлингтон счел, что на эту должность требуется человек постарше. Директором назначили меня, и я попросил мистера Калларда взять на себя протокольные вопросы. Это, на мой взгляд, в большей степени соответствует его талантам.

Гай всем своим видом выражал непонимание. После паузы Пинкроуз решил всё же объясниться:

– Я связался с лордом Бедлингтоном… сам написал ему. Мы вместе учились в Кембридже. Он не знал, что я в Афинах. Боюсь, что мистер Грейси не пожелал… не сообщил ему. По недосмотру, разумеется. Как бы то ни было, вопрос решен, и в соответствии с пожеланием Бедлингтона я назначаю вас старшим преподавателем.

– Это вы были так любезны, что порекомендовали меня?

– Нет. Нет, не я. Я никого не рекомендовал. Так решил Бедлингтон.

– А что насчет Дубедата и Тоби Лаша? Мне следует их нанять?

Пинкроуз не подал виду, что вообще знает о существовании Дубедата и Лаша.

– Вы можете нанимать кого пожелаете, – сказал он.

– Когда школа откроется?

– Предлагаю первое января. Да, отличная дата.

– Могу я начать набирать учеников?

– Вы можете делать всё, что сочтете нужным.

Пинкроуз, не попрощавшись, вышел из зала. Гай и Гарриет остались в одиночестве. Они спустились в сад, где свежая зелень уже пробивалась сквозь ковер засохших прошлогодних растений. Удалившись на безопасное расстояние от здания, Гарриет заметила:

– Очень интересно. Надо думать, что в чрезвычайных условиях Пинкроуз крепче, чем мы думали.

– Понятно, как он получил свою должность, но как мне досталась моя – ума не приложу, – сказал Гай, ухмыляясь.

– Досталась – вот что самое важное! – Гарриет тоже ликовала. – Несмотря на все твои причуды, тебе повезло.

14

За пару дней до Рождества колокола зазвонили вновь. Греки взяли Химару[44]. Наступление продолжалось, и надежды на победу облегчили зимнее уныние. Все преисполнились уверенности в том, что через несколько недель враги сами попросят о перемирии. Войну сочли завершенной.

Однако Рождество вышло скудным. В магазинах было пусто, но хозяева старались как могли, украсив витрины пальмовыми и лавровыми листьями в честь героических солдат, а также ветвями оливы в честь долгожданного мира.

Повсюду были свечи и ленты – бело-голубые и красно-бело-голубые. В сумерках магазинам разрешалось включать праздничное освещение. Все высыпа́ли на улицы, чтобы полюбоваться огнями, но, когда наступала темнота, начинало действовать затемнение, и те, кто мог себе это позволить, набивались в кафе. Остальные шли домой.

Гарриет пошла по магазинам, чтобы отметить другую победу – взятие города, который можно было найти только на их собственной карте. Гая взяли на работу. Они нашли дом. Они могли остаться там, где хотели. Она купила шелка-сырца, чтобы сшить Гаю летний костюм. Это был один из последних отрезов в магазине, который открыла одна англичанка, чтобы поощрить местных ремесленников. Сама хозяйка вернулась в Англию, а у греков больше не было времени на то, чтобы изготавливать шелк, ковры из козьих шкур и глиняные горшки для меда.

Принглов пригласили на две рождественские вечеринки: к миссис Бретт и к майору Куксону. Приглашение майора пришло первым, но Гай счел, что они должны пойти к миссис Бретт.

– Мы ей обязаны, – сказал он. – Она не простит нас, если мы пойдем к Куксону.

– А чем это мы ей обязаны? – спросила Гарриет, которой хотелось поехать в Фалирон.

– С ней так несправедливо обошлись.

– Вполне заслуженно, возможно. Я бы предпочла пойти к Куксону.

– Об этом не может быть и речи. Миссис Бретт будет оскорблена.

В конце концов – как обычно – Гарриет сдалась, и вопрос был решен.

Рождественский день выдался облачным. Празднования начинались не раньше восьми вечера, и им предстояло пережить пустой и печальный день чужестранцев.

Отправившись на прогулку по пустым улицам, они встретили Алана с собакой. Он присоединился к ним, и они вместе направились в «Зонар», где нашли Бена Фиппса, который сидел и смотрел перед собой. Увидев их, он подскочил и с энтузиазмом спросил:

– Куда собираетесь?

Они и сами не знали. Впереди простиралась Университетская улица – прямая и серая. Единственным человеком на ней был Якимов; его длинное, худое тело сгибалось под весом подбитого мехом пальто. Увидев знакомых, он заторопился к ним и несколько раз споткнулся о полы пальто.

– Как радостно видеть ваши милые лица! – объявил он, расплывшись в восторженной улыбке. – Чем нам заняться в этот радостный день? И где бы бедному Яки перекусить?

Алан сказал, что обещал Диоклетиану на Рождество полноценную прогулку. Почему бы им не поехать на автобусе к морю и не погулять по пляжу?

Якимова это предложение не обрадовало, но, когда все тронулись к автобусной остановке, он со вздохом последовал за ними.

На побережье они оказались единственными гуляющими. Воздух был влажным, но ветер стих, и холод не бросался им в лицо, но словно бы стекал из желтоватых облаков.

Море застыло, словно желе мрачной расцветки: светлое у берега, густо-лиловое вдали и индиго у горизонта.

В сумрачном свете эспланада казалась серой, но розовые и желтые дома сияли неожиданно ярко. Вилла майора, окруженная пальмами и темными соснами, была белоснежной, словно череп.

Диоклетиана спустили с поводка, и он умчался вдаль, словно ракета, и теперь носился взад-вперед, вздымая клубы песка и счастливо гавкая. Алан с улыбкой пожурил его, а затем принялся бросать ему камни, чем раззадорил еще сильнее.

В автобусе Бен Фиппс молчал, словно был не уверен, что ему рады в этой компании. Когда собака принялась кружить вокруг него, он нахмурился.

– Вчера вечером я услышал одну новость, – сказал он.

– Хорошую, надеюсь, – заметил Гай.

– Не очень. А возможно, и очень плохую.

Услышав это, Алан перестал возиться с собакой. Убедившись, что все слушают, Фиппс продолжал:

– Один из наших отправился на разведку к болгарскому фронту, и ему показалось, что он увидел в снегу что-то подозрительное. Он пригляделся и едва не помер со страху. У фрицев там обнаружился целый парк: танки, пулеметы, грузовики, все виды тяжелого вооружения. Всё закамуфлированное. Белое.

– Вы хотите сказать, что эту технику доставили туда недавно? – спросила Гарриет. – Ее же могли покрасить на месте.

Фиппс глянул на нее, удивленный, что она ухватила суть происходящего, и явно не слишком этим довольный.

– Это вряд ли, – сказал он. – Такие вещи красят не кистью, а пульверизатором. Это делают на заводе.

– А на месте их могли обработать из пульверизаторов?

– Возможно.

Бен Фиппс считался в Афинах большим интеллектуалом, и разумные замечания Гарриет, очевидно, раздражали его.

– Откуда вы об этом узнали? – спросил Алан.

– Услышал в Татое. Я пишу о британском вмешательстве в происходящее в Греции. Всё должно держаться в секрете, но там только об этом и говорят. Когда я туда пришел, пилот только вернулся. Его еще не успели утихомирить, и все обсуждали новости.

– Вы полагаете, что немцы готовят вторжение?

– Доподлинно мне это неизвестно. Возможно, это неизвестно даже самому д’Альбиаку[45]. Никто ничего не знает. Но не стоит об этом распространяться.

Понимая, что сказал лишнее, Бен Фиппс строго взглянул на Принглов и повернулся к Якимову, но тот тащился где-то позади.

Все были и так подавлены, но, размышляя о возможности немецкого вторжения, приуныли еще больше. Каким вероятным оно казалось! С чего бы вдруг самому сильному участнику коалиции стоять в стороне, когда слабейшие терпят постыдное поражение? Но мысль о том, что греки страдали напрасно, была непереносима.

– Болгарские дороги – худшие в Европе, – сказал Гай. – Через Дунай перекинут только один мост. Как им удалось доставить всю эту тяжелую технику на границу? Вам не кажется, что это некоторое преувеличение?

– Что ж… – После такой информации Фиппс счел нужным преуменьшить значение сказанного. – Пилот, конечно, что-то видел, но, возможно, это было не то, что он подумал. Это могла быть фальшивка, чтобы напугать греков или, кстати говоря, югославов. В Югославии тоже всё не просто: Петр и Павел, кто из них сбежит?[46] Регент представляет прогерманскую фракцию, остальные поддерживают короля. Если Павлу предоставят свободу действий, немцы вмешиваться не будут. Им и так не хватает войск. Они не захотят удерживать за собой бесполезную территорию.

Алан пробормотал что-то в знак согласия. Надежда была слабая, но в последнее время приходилось довольствоваться малым. Кроме того, человеку свойственно верить в лучшее. Понемногу освобождаясь от охватившего их страха, они вдруг обнаружили, что Якимов успел нагнать их и услышал последние слова Фиппса.

– О чем это вы, дорогой мой? Сюда идут нацисты?

Глядя в огромные испуганные глаза Якимова, Бен Фиппс рассмеялся:

– Я этого не говорил.

– Но если они придут, что же будет с нами?

– В самом деле, что же!

– У нас есть море, – вмешалась Гарриет. – Меня это успокаивает.

– Бессмысленная масса бесполезной воды! – Фиппс взглянул на море. – Я бы чувствовал себя в большей безопасности, если бы его не было.

– В этом я с вами соглашусь, – сказал Гай, и они рассмеялись – словно над шуткой, понятной только им одним.

Фиппс держался с Гаем так, будто между ними существовало некое взаимопонимание, зарождающаяся близость. Гай же, зная, что у них общая цель, вел себя так, словно их сотрудничество – всего лишь вопрос времени. Гарриет это тревожило. Они напоминали влюбленных в самом начале романа. Она стала более настороженно относиться к Фиппсу, подозревая, что он принадлежит к тем мужчинам, которые, будучи совершенно нормальны, в целом всё же предпочитают свой пол. Фиппс недолюбливал ее и, возможно, недолюбливал женщин вообще. В нем было что-то проблемное; он, очевидно, был прирожденным противником брака. Такие мужчины делают вид, что соблюдают традиции, и вместе с тем сбивают мужей с пути истинного и подрывают авторитет жен.

Она шла между ними, но на повороте Фиппс перестроился и зашагал рядом с Гаем.

– Слышал, вас назначили старшим преподавателем, – сказал он. – Я очень рад! Этот олух Дубедат никогда мне не нравился. А как насчет Калларда? Подозреваю, с ним договорились?

– Его назначили секретарем по протокольным вопросам.

– По протокольным вопросам! – с отвращением повторил Фиппс. – Мы все работаем не покладая рук, а ему платят за то, что он полеживает в Фалироне.

Гай рассмеялся. Этот разговор подтвердил взаимопонимание между ними. Неудачная встреча в «Зонаре» была позабыта, и Гай утратил остатки сдержанности.

– Не буду притворяться, что не мечтал об этой должности, – доверительным тоном продолжал Фиппс. – Мечтал, конечно. Мне нужно что-то посерьезнее случайной журналистской работы. Грейси заставил меня думать, что у меня есть шансы. Водил меня вокруг пальца. Как и Дубедата с Пинкроузом. Мы все участвовали в гонке, как вы знаете. Он заставлял нас бегать по своим делам, приносить ему подарки и вертеться вокруг него, словно планеты вокруг Солнца. Когда он говорил, мы слушали с открытым ртом. Всё ждали, что корона вот-вот выпадет из его ослабевших рук и кому-нибудь из нас удастся ее подхватить.

– Вы знали, что Каллард среди претендентов?

– Нет. Это был маленький секрет Арчи и Колина Грейси. И майора, разумеется. Нас же просто ввели в заблуждение. У меня есть некоторая репутация – возможно, вы слышали, что я пописываю на досуге. Мою книгу опубликовал «Левый книжный клуб»[47]. Я не совсем неизвестен. Я попросил лондонских друзей походатайствовать за меня. И тут из Каира сообщают, что работа досталась Арчи. Грейси меня одурачил. Я был зол. Очень зол.

– Но почему Грейси выбрал Калларда?

– По дружбе. Грейси нравится вращаться в правильных кругах.

– А есть у Калларда хоть какая-то квалификация?

– У него есть какая-то степень. Третий по истории или что-то в этом духе. Это очень модно. Один из его оксфордских поклонников говорит, что Каллард «транжирит свое интеллектуальное достояние». Если это достояние и существует, он держит его под замком. Я его не видел. А вы?

Фиппс говорил торопливо, словно чаша его терпения переполнилась.

– Я бы лучше справился с этой работой, – сказал он. – Вы бы справились лучше. Даже Дубедат справился бы лучше! Но ее вручили Калларду, словно у него есть на нее какое-то врожденное право.

Гай кивнул, разделяя возмущение Фиппса.

– Возможно, он как раз и полагал, что обладает врожденным правом. Правом своего класса. Определенный тип богатых, привилегированных молодых людей полагает, что рожден для того, чтобы занимать главенствующие позиции повсюду, даже в искусстве. Если он пишет или рисует, то должен оказаться гением. В противном случае некоторые из них очень страдают. Вы не поверите, но находились недовольные тем, что Лоуренс, сын шахтера, оказался так талантлив. Некоторые из них так и остаются дилетантами, полагая, что если бы они взялись за дело, то добились бы невероятных успехов; просто не захотели.

Бен Фиппс так расхохотался, что вынужден был остановиться. Он запрокинул голову и воскликнул:

– Как вы правы! В этом весь Арчи: гений по праву рождения, который выбрал позицию дилетанта. Великий скрытый потенциал. – Смех Фиппса внезапно оборвался. – Скажу вам так: если бы его назначение подтвердили, я бы написал жалобу.

– Думаю, Пинкроуз так и поступил.

– Правда? Очень правильно. Однако его я тоже не вижу в роли директора. Он слишком узколоб, слишком привержен Кембриджу. Эта должность для человека помоложе. Она должна была достаться мне.

– Я тоже так считаю, – горячо заявил Гай.

– Лучше не передавайте этого Пинкроузу, – сказала Гарриет, глядя на Фиппса.

– Кем вы меня считаете?

Фиппс сердито уставился на нее, но Гарриет не отвела взгляда, не желая отступать. Гай счел нужным декларировать свою поддержку, но она была готова в любой момент объявить войну. Фиппс повернулся к ней спиной и спросил Гая:

– Правильно ли я понимаю, что назначение Пинкроуза тоже было своего рода сделкой? Как ему это удалось?

– Он дружит с лордом Бедлингтоном. Знакомы с Кембриджа.

– Ха!

Они ускорили шаг, согласно обсуждая что-то вполголоса. Уловив несколько слов, Гарриет поняла, что они вместе возмущаются тем, как в других странах подавляют левую оппозицию, что для них значило единственно допустимый образ жизни.

– Вы только посмотрите на них! – сказала она Алану. – Словно школьницы, которые узнали, что такое секс.

Алан улыбнулся, видя ее ревность, но не желая сопереживать ей. Он стал выискивать под ногами плоские камни и швырять их в волны, чтобы развлечь Диоклетиана. Пока пес носился вдоль линии прибоя, Гарриет заметила, что его позвоночник и тазовые кости болезненно выпирают под шкурой. Однако он не терял бодрости и весело скакал по песку, плескался в воде и нетерпеливо пыхтел, когда Алан останавливался.

– Думаю, дорогая моя, вы уже несколько проголодались, – доверительно произнес Якимов. – Я вот, например, очень даже. Где же мы будем обедать? Нам с вами надо серьезно над этим поразмыслить.

– Да, пожалуй.

Они надеялись перекусить в одном из прибрежных ресторанов, которые до войны славились лангустами и кефалью, но теперь все они были закрыты. Рыбы было довольно – не хватало рыбаков.

– Можно попробовать поискать в Пирее, – сказала Гарриет. – Должны же где-то питаться люди, которые работают в порту.

– Думаете, это лучшее, на что мы можем рассчитывать? – мрачно вопросил Якимов. – Я знаю, дорогая, сейчас нельзя жаловаться. Нехорошо. Надо думать о тех, кто на фронте. Но вашему бедному старому Яки это дается непросто. Я тоже занят важной работой. Мне нужно хорошо питаться. Мне, конечно, платят немного, зато регулярно. Впервые за много лет Яки удалось получить доход, но здесь невозможно достойно поесть ни за какие деньги.

– Это, конечно, тяжело, – согласилась Гарриет. – Но не забывайте, что вы приглашены к майору.

– Это правда. Там я планирую закусить. – Якимов повернулся к Алану. – А вы как, дорогой мой?

Алана, как и Принглов, пригласили на обе вечеринки. Он сказал, что решил поддержать миссис Бретт.

Гарриет взглянула на Гая и Фиппса, которые шагали, склонив друг к другу голову.

– Почему бы нам всем не поехать к майору? – сказала она.

Алан был шокирован:

– Нет, что вы, это невозможно.

С неба посыпалась мелкая морось, окутывавшая их лица, словно ледяная пыль. Со стороны эспланады кто-то шел – это был человек с рыбной корзиной, первый человек, встреченный ими после выхода из автобуса. Все они были голодны: это был еще не настоящий голод, но доставляемый им дискомфорт уже вошел в привычку. Пока человек шел им навстречу, Гарриет, хотя и говорила о чем-то другом, выжидающе смотрела на него. Он просто должен был идти к ним. В корзине у него должна быть рыба, и он непременно откроет свой ресторан – просто ради того, чтобы накормить их. Повинуясь (казалось) ее мысленному приказу, он подошел к дощатой хижине, отпер ее и вошел внутрь.

Алан вздохнул, словно думал о том же, что и Гарриет, и сказал:

– Кажется, нам всё же что-нибудь перепадет.

Охваченные тем же возбуждением, что и остальные, Фиппс и Гай поднялись по ступенькам и постучали в дверь хижины. Алан, Гарриет и Якимов с надеждой ожидали их внизу. Человек с удивленным видом выглянул наружу, но, когда Фиппс объяснил, что им нужно, улыбнулся и сказал, что прибыл из Турколимано[48], где ему удалось купить барабульки. Он жестом указал на стоящие на песке столы: сама хижина была всего лишь кухней.

Столы стояли под навесом и были загорожены ширмами, поэтому гости были укрыты от дождя, хотя и не от холода.

Из кухни запахло жареной рыбой. Якимов сгорбился и прижал руки к груди, словно молился. Остальные, нетерпеливо сглатывая, уставились на море, которое утратило все оттенки фиолетового и зеленого. Вдоль горизонта всё еще тянулась темно-синяя полоса, но бо́льшая часть водной поверхности приобрела желтовато-серый цвет. Дождь набирал силу; он стучал по крыше и мочил песок. Диоклетиан еще некоторое время носился по берегу, но вскоре принялся искать хозяина. Обнаружив его, он бурно отряхнулся и с энтузиазмом втянул ноздрями воздух.

– Полежи пока, – сказал Алан, и пес лег на песок. В его глазах был тот же голод, что и у них всех.

Разговор не клеился. Гарриет спросила Якимова, подают ли еще блины в Русском клубе. Он вздохнул:

– Что вы! Никакой больше икры, никакой сметаны, никаких блинов. Но иногда там подают осьминога. Вы любите осьминога?

– Не слишком.

Она боялась этих восьминогих чудовищ, но теперь была готова съесть всё что угодно: в армию стали посылать не только мясо, но и сердце, почки и печень, а гражданским оставались одни кишки, серые и скользкие. В городе тут же началась эпидемия дизентерии.

Наконец рыба была готова. Хозяин выбежал из кухни, чтобы накрыть на стол, и Алан спросил, не осталось ли каких-нибудь обрезков для собаки. Тот нагнулся и потрепал Диоклетиана по ушам, после чего, сочувственно качая головой, жестами прокомментировал болезненную худобу собаки. Раздав им барабульку, он положил перед собакой три кальмара. Диоклетиан распахнул пасть, и кальмары исчезли. Они были небольшими – как и рыба, которая исчезла с той же скоростью.

– Так у нас всё же случился рождественский обед, – сказал Гай.

– Повторить бы, – заметил Якимов. – Как думаете, он согласится поджарить нам еще?

– Мы уже съели свою долю.

Хозяин вышел и сказал, что уходит, но гости могут оставаться, пока дождь не стихнет. Он отказался брать деньги за кальмаров и взял очень мало за рыбу. После того как все расплатились, он еще некоторое время говорил с Аланом по-гречески и так оживленно смеялся, что Гарриет и Якимов, не знавшие греческого, решили, что он рассказывает какой-то анекдот. Когда он ушел со своей корзиной, предварительно пожав всем руки, Алан сказал:

– Он сказал, что вообще не собирался открываться сегодня. Он пошел в Турколимано на рассвете и всё утро ждал рыбы. Она предназначалась его собственной семье. Он зашел сюда за ножом, но, видя, что мы англичане, не смог нам отказать.

– Так, значит, мы съели его рыбу? – спросила Гарриет.

– В корзине наверняка что-то осталось, – заметил Фиппс.

Гай принялся превозносить греческую щедрость и традиции гостеприимства. Он говорил долго, и в конце концов Гарриет перебила его:

– К тому же они бедны. Если ты по-настоящему беден, то не можешь отказаться от денег.

– Он же не взял деньги за кальмаров.

– Да, бедняки могут продавать товары или дарить их. Вот только они не могут оставить их себе.

Гай поглядел на нее с удивлением:

– Почему ты не прогрессистка? Ты же видишь правду, просто отказываешься признавать ее.

– Не соглашусь. Истина куда сложнее политики.

Гай посмотрел на Фиппса, но тот не был готов спорить с Гарриет. Вместо этого он принялся декламировать:

Один мещанин

Не следовал заветам партии,

Хотя мыслил он верно,

Но был проклятым троцкистом,

Несмотря на мучившие его раздумья

И склонность к левакам.

Он упирался, пока наконец

Не присоединился к лейбористам.

Мораль сей сказки такова:

В любой непонятной ситуации

Читай Ленина.

Гарриет заподозрила, что это была шпилька в ее адрес, но Гай пришел в восторг. Приободренный Фиппс развеселился и стал развлекать собравшихся. Он ухватил полу пальто Якимова и, оглядев подкладку, присвистнул:

– Так это соболь! Я был уверен, что кролик.

Ничуть не обидевшись, Якимов с улыбкой сообщил:

– Недурное пальто. Когда-то оно принадлежало царю. Тот подарил его моему бедному батюшке.

– Я думал, вы англичанин.

– Конечно. Типичный англичанин. Мать – ирландка.

– А отец?

– Русский. Белый, конечно.

– То есть вы против нынешней власти? Советской?

Якимов встревожился:

– Не могу сказать, дорогой мой. Всё не так однозначно.

Фиппс с комической строгостью уставился на Якимова, после чего спросил:

– А как насчет этих слухов о вашей шпионской деятельности? Полагаю, это всё вранье?

Воодушевленный интересом Фиппса, Якимов заявил, что он не вправе об этом говорить.

– На вашем месте я бы опроверг эти слухи.

– Но почему, дорогой мой?

– Просто так. Британская разведка не пользуется здесь особенной популярностью. Итальянцы очень недовольны их деятельностью. Как по мне, если бы этих олухов выставили, то и войны бы не было.

Глаза Якимова увлажнились от беспокойства.

– Поясните свою мысль, дорогой мой, – попросил он, но Фиппс молча кивнул с многозначительным и зловещим видом. Якимов пришел в ужас.

– Не задирайте его, – сказал Алан.

Их охватили скука и уныние. Они наблюдали за тем, как дождь хлещет по песку, а волны лениво наползают на берег и столь же вяло отступают. День тянулся так же медленно и лениво. Хотя они замерзли и заскучали, никто и не думал вставать: им нечего было делать, некуда идти.

– Афины – южный Эдинбург! – воскликнул вдруг Якимов. Он так давно не находил в себе сил для своего обычного остроумия, что остальные потрясенно на него уставились. Он улыбнулся, но больше ничего не сказал, и за столом повисло долгое молчание.

Паузу прервал Алан. Он рассказал, что его друг Вуракис сообщил ему кое-что любопытное. Греки поговаривают, что один человек принес в Афины весть о победе в Корче и, воскликнув: «Неникиамен!»[49] – рухнул замертво.

– Я уже где-то слышал эту историю, – сказал Бен Фиппс.

– Все мы ее слышали, – ответил Алан. – После битвы при Марафоне воин Фидиппид принес весть о победе в Афины, вскричал: «Неникиамен!» – и тут же умер.

– Возможно, история о Марафоне – это такая же ложь, как история про Корчу, – заметил Гай.

– Возможно, – кивнул Алан. – Но дело не в том, правда это или ложь. Эта война, как и предшествующие ей, уже обрастает легендами.

Дождь барабанил по навесу, и каждые несколько минут его ритм нарушался всплеском воды, которая вытекала из переполнившейся трубы. Наконец стук капель прекратился. Смеркалось; им надо было двигаться обратно.

Когда они подошли к автобусной остановке, рядом прогудел автомобиль. Он остановился у обочины, и из окна высунулась чья-то белокурая шевелюра.

– Эй, вы там!

Это был Тоби Лаш.

– Что вы делаете в Фалироне?

Он бросился к Гаю, в спешке поскользнулся на мокрой дороге и чуть не упал.

– Как я рад, что встретил вас! Давайте залезайте. Места всем хватит!

Якимову и Бену Фиппсу повторное приглашение не требовалось, и они тут же забрались на заднее сиденье. Гай, однако, совершенно не желал куда-либо ехать с Тоби.

– Места для собаки не хватит, – сказал Алан. – Я поеду на автобусе.

Он захромал прочь. Гай посмотрел ему вслед.

– Давайте забирайтесь же. – Тоби схватил Гая за руку и втолкнул его на переднее сиденье. – Впереди поместятся трое!

Он взял Гарриет под локоть.

– Ну, давайте же садитесь рядом с Гаем.

Тоби был куда оживленнее обычного. Когда они тронулись, он сообщил, что помогает майору в устройстве приема.

– Они накрывают столы. Боже, видели бы вы это! Вы же все там будете, правда?

Он ликовал, словно выиграл главный приз. По сути, так оно и было. Призом был Гай, и Тоби не просто так стремился завладеть им.

– Как хорошо, что эта должность досталась вам, – сказал он. – Никто бы не справился с ней лучше. Очень рад. Мы оба очень рады. Старина, конечно, был расстроен. Сами понимаете. Но он сказал: мол, если не я, то это должен быть Прингл.

– Вот как! – произнес Гай иронически, но ирония его была добродушной, и Тоби, ободрившись, продолжал:

– Вы открываетесь с нового года, так? Вам понадобятся учителя? Я хотел сказать, что можете положиться на нас обоих. Мы вам поможем.

Его дружелюбный тон как бы намекал, что всё должно быть прощено и позабыто.

– Вот как! – повторил Гай и рассмеялся. Гарриет подумала, что с открытием школы Дубедат и Тоби Лаш наверняка получат работу.

– Возможно, вы полагаете, что мы повели себя как последние сволочи, – продолжал Тоби. – Но это не так. Мне бы хотелось, чтобы вы это знали. Мы бы сделали для вас всё возможное, но Грейси был против. Так что мы ничего не могли поделать.

– Даже несмотря на то, что всем руководил Дубедат? – спросила Гарриет.

– Это всё полная чушь. – Тоби возмущенно фыркнул в усы. – Старик был связан по рукам и ногам. Он не осмеливался и шагу сделать без разрешения Грейси.

– А почему же Грейси был так сильно против? Не потому ли, что кто-то сказал ему, будто Гай пренебрегал работой ради постановки спектакля?

– Слушайте! – Тоби был возмущен. – Мы сказали ему, что постановка имела огромный успех, что его превосходительство был на премьере и что все места были проданы! Он был недоволен, и я знаю почему. Он завидовал! Ему невыносимо, что кому-то удалось то, на что сам он не способен!

– Что же, он не мог поставить пьесу? – спросил Гай.

– Ему бы не хватило духу. А вдруг постановка провалится? Кроме того, он слишком ленив.

– А почему вы не рассказывали этого раньше? – поинтересовалась Гарриет.

– Есть, знаете ли, такая вещь, как лояльность.

– А сейчас зачем рассказываете?

– Ну знаете ли! – Теперь Тоби был одновременно возмущен и обижен. – Нас нельзя винить. Посмотрите, как обошлись с Дубедатом. Он работал вместо Грейси, как негр, и что он получил взамен? Мы лояльны, конечно…

– Вы не были лояльны Гаю, – перебила его Гарриет, однако Гай счел, что этому противостоянию следует положить конец, и успокоил ее, после чего пообещал Тоби, что после открытия школы и у него, и у Дубедата будет та работа, какую они пожелают.

Высадив Гая и Гарриет у гостиницы, Тоби протянул им руку широким жестом, предполагающим, что все размолвки теперь ушли в прошлое.

– Увидимся вечером, – сказал он.

Гай объяснил, что они не могут пойти на прием к Куксону, потому что обещались миссис Бретт.

– Почему бы вам не посетить обоих? – предложил Лаш. Бен Фиппс и Якимов стали упрашивать Гая, и тот в конце концов согласился:

– Что ж, почему бы и нет.

– Хорошо, я заберу вас позже, – сказал Тоби, раздуваясь от важности. – Боюсь, я не могу отвезти вас к старушке Бретт. Это автомобиль майора. Мне его дали, чтобы я сделал пару дел. Тогда до встречи.

Гая удивило, что Гарриет не слишком обрадовалась изменению планов.

– Ты согласился не для того, чтобы порадовать меня, – сказала она. – Ты хотел порадовать Тоби Лаша и этого мерзкого Фиппса.

Он рассмеялся:

– Дорогая, ну не будь же такой неразумной.

Когда Тоби вернулся за ними, на переднем сиденье автомобиля обнаружился Дубедат. Гай, чтобы приободрить его, дружелюбно поздоровался, но Дубедат продолжал сидеть сгорбившись и не издал ни звука. Он отбросил свою прежнюю учтивость и вернулся к обычной мрачности. В автомобиле он даже не пытался поддерживать разговор, и, когда они оказались в ярко освещенном доме майора, Принглы увидели, что на лице Дубедата залегли морщины недовольства. Тоби, который радостно щебетал с Гаем, хотел остаться рядом с ним, но Дубедат не мог этого допустить. Подозвав Тоби, он удалился в соседнюю комнату.

– Этот, похоже, не переменил своего мнения, – заметила Гарриет.

– В самом деле. Боюсь, он считает, что я каким-то образом украл у него работу.

– Он считал ее своей по праву. Он всё считает своим по праву. Если ему чего-то не достается, значит, это у него украли. Отсюда и мрачная физиономия.

Гай рассмеялся и сжал ее руку.

– Ужасная ты особа! – сказал он.

Принглы приехали рано, но в комнатах уже толпились люди. К ним протиснулся мрачный Якимов.

– Очень мило, – пожаловался он. – Я пришел первым, а дворецкий заявил, что еду нельзя трогать, пока майор не произнесет речь. Вон он, сторожит продукты. Это всё совсем не похоже на майора. Если мы будем дожидаться, пока все соберутся, то нам не хватит.

Ранее он возмущенно покинул столовую, но теперь его неудержимо тянуло обратно.

– Пойдите и взгляните, что нам предлагают, – сказал он Гарриет. – Должен сказать, выбор впечатляет.

Гай уже встретил Бена Фиппса, поэтому Гарриет охотно проследовала в столовую, где голодные гости, с трудом скрывая нетерпение, толпились возле буфета.

Якимов, притиснутый толпой к Гарриет, прошептал ей на ухо:

– Большинство прибыло минута в минуту. Обычно больше достается тем, кто приходит раньше, но в прошлый раз они всё подъели в первые же пятнадцать минут. Видимо, были жалобы. Рекомендую оставаться тут, у тарелок. Как только разрешат, хватайте и накладывайте себе.

– Откуда здесь вся эта еда? – пораженно спросила Гарриет.

– Не задавайте лишних вопросов, дорогая моя. Ешьте и будьте благодарны. Господи, вы только посмотрите, это же сливки!

По мере того как прибывали новые гости, толпа у буфета становилась всё плотнее, так что люди с трудом удерживались на ногах. Дрожа от предвкушения, Якимов сказал дворецкому:

– Дорогой мой, сейчас подымется бунт.

Тот принялся искать майора.

Гарриет заметила, что Гай машет ей от двери. Когда она двинулась к нему, Якимов воскликнул:

– Куда вы! Не уходите! Сейчас будет речь.

– Я скоро вернусь.

Гай схватил ее за руку и возмущенно спросил:

– Знаешь, кого я сейчас встретил?

– Понятия не имею.

– Японского консула!

– Откуда ты знаешь, что это он?

– Бен показал мне его.

Самого Фиппса происходящее, казалось, скорее забавляло, чем возмущало.

– На прошлое Рождество майор пригласил немецкого министра, своего давнего друга, – сказал он. – Всё ходил и твердил, что друзья, мол, не могут воевать. Британские дипломаты были в ярости, и Куксон получил по рукам.

– Мы уходим, – заявил Гай и потащил Гарриет прочь из комнаты.

– Давай подождем. Мы еще не ели. И ничего не видели.

Она огляделась, рассматривая роскошные платья гречанок, цветы из теплиц, лавровые гирлянды на мраморных колоннах.

– Я не хочу уходить, – сказала она и вдруг увидела Чарльза Уордена. Он смотрел прямо на нее и, поймав ее взгляд, шагнул к ней. Она инстинктивно отодвинулась от Гая, который тем временем говорил:

– Бери свое пальто. Я здесь не останусь.

– Но мы же не воюем с Японией.

– Я не могу находиться в одной комнате с представителем фашистского правительства. Кроме того, нас ждут у миссис Бретт.

Бен Фиппс смотрел в другую сторону. Прежде чем Гарриет успела запротестовать, Гай решительно подвел ее к алькову, где она оставила пальто. Майор, который всё еще встречал гостей, был крайне озадачен внезапным уходов Принглов.

– Вы что же, уходите? Так рано?

– Боюсь, нам пора, – сказал Гай. – Миссис Бретт ждет нас к ужину.

При упоминании миссис Бретт майор фыркнул, но крайне недовольно. Ему невыносимо было, что кто-то – пусть даже такие молодые люди, как Гай и Гарриет, – предпочитают его приему какой-то другой.

Едва оказавшись в доме, они тут же его покинули. Гарриет была так же недовольна, как и майор, и ядовито заметила:

– А наш двуликий друг остался.

– Кто?

– Твой друг Фиппс.

– Вечно ты ошибаешься в людях.

– Вовсе нет. Дубедат мне никогда не нравился, и я оказалась права. Я сомневалась в Тоби Лаше…

– Ты во всех сомневаешься.

– Что ж, ты водишься с сомнительными людьми.

Ничего не ответив, Гай повел ее к остановке, откуда как раз должен был отойти автобус. Они уехали, но мысленно Гарриет осталась на великолепной вилле, посреди роскошных нарядов – и с Чарльзом Уорденом.

В квартире миссис Бретт, расположенной на склоне Ликавитоса, обнаружилось два электрических камина. Это было невиданной роскошью, поскольку их невозможно было купить ни за какие деньги. Гай и Гарриет застали гостей за обсуждением каминов: все радовались тому, что оказались в теплом помещении.

– Ну разве я не счастливица? – восклицала миссис Бретт. – Такое везение! Предыдущие жилицы оставили их, когда уезжали. Я открыла шкаф и обнаружила их. Какие разумные девочки: потратили деньги на такие полезные вещи вместо всякой ерунды!

Протянув костлявые руки к одному из каминов, она вся дрожала, пребывая в эйфории от всеобщего внимания. Когда Принглы попытались заговорить с ней, она оттолкнула их и прошествовала на кухню, где что-то готовилось.

Компания состояла из людей среднего и пожилого возраста. В основном это были женщины, которые остались в Афинах, поскольку им некуда было ехать. Не найдя никого из знакомых, Гарриет подумала, что эта вечеринка без них не много бы потеряла. Никто не обращал на них внимания, пока миссис Бретт не вернулась в комнату. Заметив их, она подбежала к Гаю, словно давно его ждала.

– Внимание! – провозгласила она. – Внимание! Я хочу представить вам нового старшего преподавателя Английской школы мистера Гая Прингла!

Это объявление прозвучало так значительно, что все зааплодировали, не успев даже подумать, о чем речь. Несколько мгновений миссис Бретт стояла, подняв руку и наслаждаясь всеобщим замешательством, после чего всё же решила просветить собравшихся:

– Все вы слышали, что Арчи Калларда назначили новым директором школы! Возможно, не все вы знаете, что он всё же не будет директором. Назначение так и не утвердили. Нет. Лорд Бедлингтон решил, что лорд Пинкроуз будет лучшей кандидатурой на роль директора такого важного культурного центра, и, думаю, все вы с ним согласитесь. Лорд Пинкроуз кое-что из себя представляет, в отличие от… что ж, не будем называть имен. Как бы то ни было, лорду Пинкроузу было велено взять Гая Прингла старшим преподавателем, и знаете почему? – Она улыбнулась ничего не понимающим гостям и повернулась к Гаю. – Вы знаете почему?

Гай покачал головой.

– А знает ли лорд Пинкроуз, почему так произошло?

– Не думаю, – ответил Гай.

– Я расскажу вам. Я всем вам расскажу. Я сыграла в этом роль. Да-да. У моего Перси были друзья в самых высших кругах. У нас было много знакомых. У бедной старой вдовы еще осталось кое-какое влияние. Мы были знакомы с лордом Бедлингтоном много лет назад, еще когда он был всего лишь молодым Бобби Фишером, который путешествовал по миру и как-то раз остановился у нас в Которе. Его недавно назначили председателем Организации, и, узнав, что он в Каире, я написала ему письмо. Очень строгое письмо, знаете ли. Сообщила ему, что здесь происходит, рассказала про Грейси, Калларда и Куксона. Я сообщила, что все мы шокированы деградацией школы, и дала ему знать, что при Калларде ситуация вряд ли исправится. Сказала, что Каллард вряд ли справился бы с управлением тележкой мороженого. Да-да, так и написала. Я называю вещи своими именами. А еще я написала, что здесь есть очень приятный молодой человек, Гай Прингл, с которым очень несправедливо обошлись. Я открыла глаза Бобби Фишеру, знаете ли. В итоге наш друг Гай Прингл получил должность, которую он заслуживает.

Она воздела руки над головой и зааплодировала сама себе.

– Тайна раскрыта, – ядовито заметила мисс Джей. – Словно в последнем акте пантомимы.

Даже если ее замечание и вызвало сомнения в публике, все они были рассеяны, когда Гай обнял миссис Бретт со словами:

– Спасибо вам. Спасибо! Вы великая женщина.

После чего он расцеловал ее в обе щеки.

Румяная и утомленная своей речью миссис Бретт, которая уже успела немало выпить, исполнила в его объятиях небольшой танец, прищелкивая пальцами.

– Вот тебе, Грейси! – восклицала она. – Вот тебе, Каллард! И тайная рука Фалирона! Можете сообщить Куксону, что старушка еще кое на что способна!

Ее выступление смутило присутствующих, но безыскусная радость Гая очаровала всех, и смущение утонуло во всеобщем хохоте. Все присоединились к аплодисментам миссис Бретт, даже мисс Джей. Гарриет, стоя в углу, наблюдала, как все толпятся вокруг Гая, а он с улыбкой протянул ей руку. «Я был прав, желая прийти сюда», – мог бы сказать он, но ему просто хотелось, чтобы она разделила всеобщее веселье.

Ликование утихло, когда миссис Бретт вдруг вскрикнула: «Жаркое!» – и убежала на кухню.

– Очень вовремя, – сказала мисс Джей. Плотное платье из белой шерсти с бахромой висело на ней, словно на вешалке. Тяжелые времена сказались на ее внешности: полное лицо ее обвисло и стало напоминать унылую морду борзой. Но дело было не только в количестве ее плоти: ее зловещая самоуверенность утратила всякую силу, и ее замечания больше никого не задевали.

Гарриет знала, что теперь она могла бы что угодно говорить об английском обществе в Афинах. С мисс Джей можно было более не считаться. Местное общество съежилось, словно проколотый воздушный шар, и мисс Джей усохла вместе с ним. Гарриет могла говорить, что ей вздумается.

Пока миссис Бретт произносила речь, Гарриет заметила среди гостей Алана. Подойдя к нему, она спросила:

– А мисс Джей богата?

Алана позабавил такой прямой вопрос.

– Полагаю, что она, как сказала бы мисс Остен, располагает скромным содержанием.

Располагая этим содержанием, мисс Джей управляла своей жизнью по своему желанию, но теперь окружающий мир переменился, и она напоминала заброшенную крепость с устаревшим оружием; ее можно было только пожалеть.

Алан предложил познакомить Гарриет с художником по фамилии Папазоглу. Молодой бородатый мужчина в форме рядового прижался к стене, словно хотел слиться с ней. Алан рассказал, что сейчас все стараются поддержать греков, и миссис Бретт провозгласила себя покровителем искусства. Она развесила работы Папазоглу по стенам гостиной и указывала на них собравшимся так страстно, что некоторые из гостей решили, что она сама их написала.

Папазоглу не говорил по-английски, и Гарриет принялась рассматривать его картины – небольшие пейзажи, изображавшие красную землю, темную листву и фигурки людей в окружении колонн и капителей разрушенных храмов. Эти сценки тронули ее, и она спросила Алана:

– А чем заняться мне? Есть ли работа для меня?

– Нам выделили помещение в «Гранд-Бретани», – ответил он. – Теперь у нас больше места, и я найду вам работу.

С кухни доносился запах тушеного мяса. Миссис Бретт распаковывала одолженные по случаю приема тарелки. Она объявила, что ужин готов, после чего рассказала, как накануне взяла такси и поехала в Кифисью, где, по слухам, один землевладелец, желая нажиться при растущих ценах, резал к празднику своих коз. Ей не удалось найти его, ее посылали от одного человека к другому, но в конце концов ей всё же удалось приобрести целую ногу козленка.

– И что, как вы думаете, я приготовила? Настоящее ланкаширское жаркое! Я, знаете ли, родом из Ланкашира…

Пока миссис Бретт говорила, запах жаркого всё крепчал, пока наконец мисс Джей не перебила ее:

– Заканчивай, Бретти. Я помогу разложить еду.

Мисс Джей с жадным видом накладывала жаркое. Тарелки быстро опустели, и миссис Бретт принялась уговаривать всех взять добавки:

– Положите себе еще! Еды довольно.

Когда мисс Джей собирала ложкой остатки подливки, в дверь позвонили. Это были три женщины, которые задержались за сматыванием бинтов, – румяные, замерзшие и очень голодные.

– Я совсем о вас позабыла, – сообщила миссис Бретт. – Но не волнуйтесь! На закуску у нас чудные булочки.

Гай, готовый есть всё что угодно, протянул свою тарелку и сообщил, что лучшего жаркого в жизни не пробовал. Голодные гостьи восприняли произошедшее с юмором и, уминая булочки, шутили, что так и не причастились козленка миссис Бретт.

– Какой великолепный вечер! – громогласно сообщил Гай пустым улицам, когда они возвращались домой. – У майора и вполовину так хорошо не было.

В темноте он практически ничего не видел и крепко держался за Гарриет, пока они шагали по узким мостовым, то и дело поскальзываясь на мокрых камнях.

– Миссис Бретт просто чудо! Благодаря ей я получил работу там, где хотел.

Гарриет сжала руку Гая, радуясь его радости, и сказала:

– Алан думает, что война может кончиться уже в этом году.

– Может, наверное. Немцы захватили бо́льшую часть Европы. Остались только мы. Нас могут склонить к перемирию.

– Но может ли она в самом деле так закончиться?

– Нет, и не стоит обманывать себя. Это не будет концом. Это будет постыдной и мучительной паузой, после чего нам придется вернуться к сражению.

– А настоящий враг так и остался нетронут. На самом деле реальная война даже не началась.

– Она может продлиться лет двадцать, – сказал Гай.

Возбуждение после вечеринки спадало. Тепло вина улетучивалось, и, свернув на продуваемую сырым ветром главную улицу, они крепче прижались друг к другу, понимая, что, возможно, не доживут до окончания всей этой вражды и хаоса. Война могла поглотить их жизни без остатка.

На следующий день Якимов с восторгом сообщил, что Принглы, так рано покинувшие вечеринку у майора, пропустили «настоящий скандал». Все только об этом и говорили. Вечером Фиппс (по определению Якимова, «чуточку поддавший») напал на майора с обвинениями, потому что тот поддержал назначение Арчи Калларда и ввел в заблуждение самого Фиппса касательно его перспектив.

– Каллард и дня в своей жизни не работал! – сообщил он Куксону и всем собравшимся. – Каким директором он мог бы стать? Он стал бы бессмысленной марионеткой! Жалкий плейбой и фигляр!

Якимова такая прямота потрясла и привела в полный восторг. Каллард выслушал это выступление с равнодушным видом, но майор очень расстроился. Он хмыкал, дергал себя за нос и старался утихомирить Фиппса, но в итоге «кое-что ему высказал». Он сказал, что, когда спросили мнение Грейси, тот написал в Лондон и сообщил, что Фиппс замешан в политике, в прошлом водил знакомство с нежелательными персонами и в целом легковесен, а следовательно, совершенно не подходит для руководящей должности.

– И я совершенно согласен! – визгливо подытожил майор. – Совершенно!

– Тогда вы сами знаете, куда вам пойти, – заявил Фиппс, вылетел из дома и так хлопнул дверью, что стекло выпало и разбилось на множество осколков.

– Как хорошо, что мы этого не застали, – сказал Гай, но Гарриет была с ним не согласна.

Часть третья

Романтики

15

Под Новый год, когда пришла пора переезжать, Гай был так занят, что отказывался даже говорить о переезде. Он вернулся к работе, подобно тому как пьяница, бросивший было пить, вновь припадает к бутылке. Он упивался собственной занятостью.

Иногда он даже не дожидался завтрака. Когда Гарриет спрашивала, чем он занят целыми днями, Гай рассказывал, что составляет расписания, пишет планы курсов, принимает учеников и организовывает библиотеку. Но что же задерживало его в школе допоздна? Он встречался с учениками и помогал каждому выбрать оптимальный план занятий. Вскоре его загрузка должна была стать еще больше, поскольку начиналась подготовка к вечеру, который он обещал организовать для летчиков в Татое.

– Этот проект еще в силе?

– Разумеется.

– Твоим делам нет конца.

– Естественно, – бодро подтвердил Гай. – Это и есть работа учителя.

Когда Гарриет попросила его помочь с переездом, он только рассмеялся.

– Можно устроить это в обед или вечером, – предложила она.

– Дорогая, это невозможно.

Она погрузила их пожитки в такси. Автомобилю не удалось протиснуться в узкий проулок, ведущий к вилле. Госпожа Диамандопулу увидела, как Гарриет тащит чемоданы к двери, и весело спросила:

– А где же милый мистер Прингл?

– На работе.

– Бедняжка!

Госпожа Диамандопулу уже была готова уйти, но ей надо было дождаться мужа, который уехал в Афины по какому-то делу. Это была маленькая обаятельная женщина, которая умудрялась оставаться пухленькой несмотря на нехватку продуктов. Когда они познакомились, она держалась бесцеремонно и казалась раздраженной; теперь же перспектива отъезда привела ее в хорошее расположение духа.

Она настояла, чтобы Гарриет поднялась на крышу, которую нагрело полуденное солнце.

– Видите, как тут хорошо, – сказала она. – Весной вы увидите, как тут хорошо.

Под сетчатым навесом, оплетенным растениями, стоял мраморный столик. Госпожа Диамандопулу прикоснулась к листве, которая рассыпалась от прикосновения, словно сигарный пепел.

– Мой цветочек, – вздохнула она. – Как грустно оставлять его здесь. Сюда, садитесь сюда! Сейчас же не холодно, правда? Мы выпьем кофе и подождем моего мужа.

Она торопливо принесла поднос с чашечками, похожими на выеденные яйца, и медной туркой с кофе. Пока они потягивали сладкий черный кофе, она указала на дорогу, ведущую в Пирей, и на каменистый склон, защищавший крышу от морского ветра.

– С другой стороны река. Сейчас она маленькая, но когда пойдет дождь, река станет больше. Это Илисос. Знаете такую реку? Нет? О ней говорится у классических писателей. Это древнее место. Перед вторжением здесь было строительство, но теперь всё остановилось. Здесь тихо, словно в деревне. – Она снова вздохнула. – Как грустно уезжать!

– Но почему же вы уезжаете? – спросила Гарриет.

Госпожа Диамандопулу смерила ее испытующим взглядом, после чего решилась открыть истину.

– Мне снятся вещие сны.

– Вот как?

– Я расскажу вам. Вы знаете, par exemple[50], старуху, которая просит подаяние на улице Стадиум? Вся в черном, с искривленными пальцами?

Гарриет кивнула:

– Меня она пугает. Говорят, что она прокаженная, но это же неправда, так?

– Не знаю. Мне она не нравится. Сейчас расскажу. Мне снился сон. Мне снилось, что она бежит ко мне по улице. Я убегаю от нее… и вбегаю в аптеку. Она бежит следом. Я кричу, она тоже кричит. Такой ужас! Она сошла с ума. На следующий день я забыла этот сон. Сны забываются! Я иду по улице и вижу эту женщину, и когда она видит меня, то бросается ко мне. Мне это снилось, говорю я, и захожу в магазин. Это аптека – та же самая аптека! Люди внутри напуганы, и это те же самые люди! «Помогите, она сумасшедшая», – кричу я, и кто-то запирает дверь. Хозяин звонит в полицию. Я сажусь на стул, и меня всю трясет. Это было ужасно!

– И вправду ужасно. Но вы же не из-за этого уезжаете?

– Нет. Это был один-единственный сон. Мне часто такие снятся. Некоторые я забываю, но другие помню. Мне снилось, что сюда пришли немцы.

– В этот дом?

– Да, в этот дом. Я просыпаюсь и говорю мужу: пора уезжать. У меня в Спарте есть брат. Мы поедем к нему.

– Вы уверены, что это были немцы? Может быть, итальянцы?

– Немцы. Я видела свастику. Они спустились по дороге. Они стучали в дверь.

– А что было потом?

– Больше я ничего не видела.

– Но Греция же не воюет с Германией.

– Это правда. Но мы всё равно поедем в Спарту.

– Если сюда придут немцы, вы думаете, они не дойдут до Спарты?

– Об этом я ничего не знаю.

Гарриет впечатляло всё сверхъестественное, и этот рассказ встревожил ее, но госпожа Диамандопулу приняла ее уныние за безразличие и заявила:

– У вас, англичан, крепкие нервы!

Прежде чем Гарриет успела запротестовать, с дороги послышался автомобильный гудок, и госпожа Диамандопулу радостно вскочила.

– Это мой муж! Нам пора ехать!

Она побежала вниз, где господин Диамандопулос уже начал грузить вещи в машину.

Захваченная веселой суматохой отъезда, Гарриет позабыла об этом рассказе, но вскоре хозяева уехали, и она осталась в одиночестве – и в непривычной тишине.

Распаковав одежду, она вышла посмотреть на Илисос. Через холм вела серая глинистая дорога, из которой торчали камни, напоминавшие кости. По другую сторону холма между высокими глинистыми берегами пробирался ручей, над которым нависали сосны. Казалось странным, что об этой унылой речушке писали классики, что она существует так давно. Вокруг виднелись недостроенные дома в окружении гор цемента и песка, но в целом район казался заброшенным.

Ей снова вспомнился сон госпожи Диамандопулу, и она поняла, что совершила ошибку, заставив Гая переехать сюда. Здесь не было телефона. Они были слишком далеко. Про них все позабудут, и однажды они проснутся оттого, что в дверь стучат немцы.

Похолодев от страха, она вернулась в дом и обнаружила в гостиной Гая.

– Как хорошо! – радостно вскричала она. – Почему ты приехал?

Она бросилась к нему и обняла его, но он не отреагировал. Он разбирал книги и так и застыл, глядя на книгу в руке и выпятив нижнюю губу.

– Что случилось?

С минуту он молчал, после чего сказал:

– Школу закрыли.

– Кто? Кто закрыл? Куксон?

– Куксон? Не говори глупостей. Власти закрыли. Они не знали, что мы собираемся снова начать занятия. Когда стало известно, что мы набираем учеников, школу приказали закрыть.

– Но почему?

– Видимо, всё тот же страх спровоцировать немцев. Видимо, культурную деятельность Великобритании можно рассматривать как провокацию!

– Мне очень жаль.

Она обняла его, но он был так убит, что просто стоял и ждал, пока его отпустят. Когда она убрала руки, он вернулся к книгам.

– Что ты будешь теперь делать?

– Что ж… – Он задумался и слегка приободрился. – У меня куча дел. Например, мне надо устроить вечер для летчиков. Теперь можно приступать к репетициям.

Разбирая книги, он повеселел и заявил:

– Переезд был неплохой идеей!

– Ты так думаешь? Правда?

Она испытала облегчение, поскольку холодная и пустая вилла в сумерках казалась не просто ошибкой, а настоящей катастрофой.

– Разумеется. У нас теперь есть кухня, ванная и две комнаты. Мы можем устроить прием!

– И правда.

Она не собиралась рассказывать Гаю о сне госпожи Диамандопулу, но не смогла удержаться.

– Ты же не поверила ей, правда? – спросил Гай.

– Ты хочешь сказать, что она всё выдумала? Но почему?

– Люди что угодно скажут, чтобы произвести впечатление.

Гарриет не готова была с этим согласиться.

– Тебе кажется, что всё на свете можно объяснить с материальной точки зрения?

– А тебе так не кажется?

– Нет, – рассмеялась она. – Беда в том, что ты боишься непонятного и потому говоришь, что его не существует.

Пока они разбирали вещи, Гарриет охватило ощущение праздника, и она сказала:

– Давай что-нибудь устроим вечером! Пойдем ужинать в «Бабаяннис»!

– Ну что ж!

Гай видел воодушевление Гарриет, и ему сложно было отказать ей, но было ясно, что существует какое-то препятствие. Оказалось, что он договорился поехать в Татой. Бен Фиппс должен был отвезти его: их пригласили выпить в офицерской столовой.

– Нам надо обсудить предстоящий праздник, – пояснил Гай.

Гарриет почему-то захотелось обвинить во всем Фиппса, и она сердито заметила:

– Не знаю, что ты в нем нашел. Он привязался к тебе только потому, что поссорился с Куксоном.

– Разве тебе не хотелось бы, чтобы у меня был друг?

– Ну не такой же. Ты бы мог найти кого-нибудь получше. Как насчет Алана?

– Алан? Он приятный парень, но безнадежный реакционер.

– Ты имеешь в виду, что он не во всём с тобой соглашается? По крайней мере, он честен. Не такой жулик, как Фиппс.

– В Бене есть что-то жуликоватое, – рассмеялся Гай. – Но он человек умный и интересный. В таком маленьком обществе нельзя относиться к людям слишком критично, иначе рискуешь остаться в одиночестве.

– Тогда почему ты был так критичен по отношению к Куксону?

– К этому фашисту? Что бы ты ни говорила о Бене, он придерживается прогрессивных взглядов. Он правильно мыслит.

– Готов ли он пожертвовать собой ради этих взглядов?

– Кто знает? Люди и похуже Бена Фиппса жертвовали собой.

– Думаешь, человека определяют обстоятельства?

– Иногда человек сам определяет обстоятельства.

– Удивительно, что ты вообще счел нужным приехать, – ядовито сказала Гарриет.

– Ты же сказала, что хочешь, чтобы я помог с переездом.

– Не смею тебя больше задерживать.

Гай благодушно согласился, что ему пора идти на автобус.

Ночью Гарриет, встревоженная непривычной тишиной, лежала без сна и ожидала возвращения Гая. После полуночи она услышала, как он радостно распевает под окнами:

Если над ущельем Смерти отказал мотор,

то тебе уже готовят погребальный хор!

Ему посчастливилось увидеть, как отряд вылетает атаковать острова Додеканес[51]. Бен Фиппс отправился домой, чтобы написать об этом аналитическую статью, а Гай в знак благодарности намеревался устроить лучший праздник в истории Королевских военно-воздушных сил.

На следующее утро их разбудили чьи-то шаги. Выйдя из спальни, они увидели старуху, напоминавшую птичий скелетик, одетую в черное хлопковое платье и черный платок. Она накрывала стол к завтраку. При виде Принглов она заулыбалась, демонстрируя полное отсутствие зубов. Она указала себе на грудь и сказала:

– Анастея.

Гай, как смог, расспросил ее по-гречески. Предыдущие хозяева забыли сообщить ей о своем отъезде, но она не слишком волновалась. На место прежних работодателей пришли новые. Она сказала, что по утрам прибирается и ходит за продуктами, а вечером приходит, чтобы приготовить ужин.

– Пусть остается, – сказал Гай. – Мы можем себе ее позволить.

Гарриет с сомнением заметила:

– Можем, если я найду работу.

Пока Принглы переговаривались на своем странном наречии, Анастея стояла, скромно сцепив руки, уверенная, что сильные мира сего позаботятся о ней. Когда Гай кивнул, она вновь заулыбалась и без лишних слов вернулась к работе.

16

Информационное бюро, ранее являвшееся малозначительным придатком Британской миссии, теперь обрело независимость. Войдя в гостиницу «Гранд-Бретань», Гарриет обнаружила цепочку указателей: «Информационное бюро (бильярдная)», которые привели ее к нужной комнате в задней части здания, – как оказалось, она имела прямой вход с улицы. Из-за двери бильярдной не доносилось ни единого звука. Она представила себе, что там сидят Алан и Якимов, склонившись над работой, но, открыв дверь, увидела только двух неизвестных ей пожилых женщин.

Они восседали за столами друг напротив друга в сероватом мглистом свете, падающем сквозь стеклянный потолок. Других источников освещения в комнате не было. Обитые темными панелями стены терялись во мраке. Стоя у двери, Гарриет подумала, что женщины выглядят совершенно одинаково, но, подойдя поближе, она увидела, что одна из них, постарше, встревожена ее появлением, тогда как вторая – помоложе – встрепенулась, словно сторожевой василиск.

– Что вы хотели? – вопросила молодая.

– Я ищу мистера Фрюэна.

– Его здесь нет.

– А князь Якимов?

– Нет.

Обе женщины прервали свои занятия. Старшая нависла над пишущей машинкой; ее влажные темные губы приоткрылись, в глазах, некогда карих, но вылинявших до бледной сепии, застыло полное непонимание. Младшая сестра – очевидно, это были сестры, – чей взгляд сохранил цепкость, уставилась Гарриет куда-то в область груди.

– А когда мистер Фрюэн вернется? – спросила Гарриет.

Младшая сестра, казалось, задрожала от ярости.

– Не могу вам сказать, – отрезала она, и от нее исходили волны такой силы, что Гарриет показалось, что ее выталкивают из комнаты. Женщины догадывались о причинах ее появления и не желали делиться с ней информацией. Признав свое поражение, Гарриет вышла, а старшая тем временем склонила голову над пишущей машинкой и стала медленно и размеренно бить по клавишам, словно выстукивала похоронный марш.

Алан и Якимов часто сидели в «Зонаре». Придя туда, Гарриет застала только Якимова. Он сидел в зале; ему как раз подали каких-то необычных моллюсков, разложенных на серебряном блюде с четвертушками лимона и тонкими ломтиками темного хлеба. Увидев Гарриет, он встревожился, словно не желая делиться своим лакомством, и сообщил:

– Утром я чуть не упал в обморок. Недостаток питания, знаете ли. Вам, молодым, легко, но годы уже сказываются на бедном Яки. Хотите попробовать?

– Нет-нет, спасибо. Я ищу Алана Фрюэна.

– Он ушел покормить собаку.

– А когда его можно будет застать на работе?

– Не раньше пяти. Бедняга, кажется, расстроен. Как мне кажется, его огорчил лорд Пинкроуз. Школу закрыли – как вы, полагаю, уже знаете, – и лорда Пинкроуза вернули нам.

– И Алан этому не рад?

– Только никому не повторяйте моих слов, дорогая моя. Алан очень сдержан, знаете ли. Скрытен, можно сказать. И я ничего не имею против лорда Пинкроуза. Очень достойный человек, занимается важной работой…

– Важной работой какого рода?

– Секретной работой, дорогая моя. И у него очень влиятельные друзья. Утром он сказал, что здесь требуется директор Бюро пропаганды, и он дал телеграмму своему другу в Каир – очень влиятельному другу…

– Лорду Бедлингтону?

– Возможно. Бедлингтон! Звучит знакомо. Как бы то ни было, лорда Пинкроуза, кажется, ждет повышение. Алану это не понравилось. Он не сказал ни слова, но мне показалось, что он расстроен.

– Его можно понять, – заметила Гарриет.

– Что ж.

Якимов, не желая говорить ничего определенного, что-то невнятно пробормотал. Когда Гарриет вошла в кафе, он встал из вежливости, и теперь он жалобно взмолился:

– Садитесь же. Я бы предложил вам узо, но не уверен, что смогу расплатиться и за этот скромный пир.

Гарриет села; Якимов устроился поудобнее и выжал лимон на моллюска.

– Может быть, и вы себе закажете? Побалуете себя?

Гарриет была уверена, что, съев хотя бы одного моллюска, тут же свалится с тифом.

– Что это такое? – спросила она.

– Морские ежи. Их раньше собирали в Неаполе. Своего рода деликатес. Я предложил старшему официанту подавать их здесь, и он сказал, что никто не будет есть такое. Сами подумайте, сказал я ему, чего только не едят в наши дни!

Он жадно набросился на морских ежей и, причмокивая от удовольствия, уговаривал Гарриет попробовать, но она, опасаясь незнакомой еды, заказала сандвич с сыром.

– А кто были эти женщины в бильярдной? – спросила она.

– Глэдис и Мейбл Тукарри. Мейбл – это та, что не в своем уме. Две старые карги.

– Чем они занимаются?

– Это загадка, дорогая моя.

– Алан говорил, что для меня может найтись работа.

– Почему бы и нет? – Якимов расправился с морскими ежами так же стремительно, как Диоклетиан с кальмарами, и теперь подбирал остатки сока хлебом. – Это отличная идея!

– Но мне не хотелось бы работать на Пинкроуза.

– Война, дорогая моя, – выспренно заявил Якимов. – Сейчас не время выбирать. Взгляните хотя бы на меня. Вношу свою лепту.

Покончив с едой, он посидел некоторое время, прикрыв глаза, после чего объявил, что настала пора «спатеньки», завернулся в пальто и уснул.

Гарриет, не зная, уходить ей или оставаться, огляделась в поисках официанта и увидела Чарльза Уордена, который спускался с балкона. Вопросительно глядя на нее, он подошел к ним с Якимовым и сказал:

– У меня есть пропуск в Парфенон. Не желаете прогуляться со мной? – Он повернулся к Гарриет. – Вы оба.

Пробудившись, Якимов вздохнул:

– Без меня, дорогой мой. Ваш Яки не в форме… избыток труда и недостаточное питание… годы сказываются.

Он устроился поудобнее и снова заснул.

Чарльз Уорден глянул на Гарриет с улыбкой, которая казалась вызывающей. Она встала.

Они пересекли Плаку, не произнеся ни слова. Пока каждый ожидал, что другой заговорит первым, Гарриет краем глаза наблюдала за своим спутником: четко очерченный профиль, голова чуть запрокинута, словно Чарльз погрузился в какие-то мрачные раздумья. Однако было ясно, что он ощущает ее присутствие рядом. Ей хотелось сказать что-нибудь, что застанет его врасплох, но она так ничего и не придумала.

Пока они шагали по узким запутанным улочкам, стало ясно, что он без тени сомнения прокладывает путь к лестнице на Акрополь. Когда они поднимались, он коротко спросил:

– Где вы живете в Афинах?

– Рядом с Илисосом. Античное место.

Это сообщение позабавило его.

– Илисос протекает через весь город.

– Неправда!

– Уверяю вас. По большей части под землей, конечно.

– Мы живем далеко. На полпути к Пирею. Довольно заброшенные места, но не такие дикие, как мне показалось поначалу. На другой стороне реки стоят несколько домишек, и, разумеется, люди живут вдоль дороги. Они вполне дружелюбны: нас приняли, поскольку мы взяли на работу Анастею. Теперь мне там больше нравится. Это место в некотором смысле стало нам домом.

– Я был бы счастлив обрести дом.

Он рассказал ей, что когда только приехал, то остановился в «Гранд-Бретани». С прибытием миссии там стало слишком тесно, и ему нашли комнату в «Коринфе».

– Вам не на что жаловаться, – сказала она, но от волнения ее голос прозвучал слишком резко.

Он помрачнел, услышав в ее словах намек на то, что молодые военные обычно устраиваются в лучших отелях. Гарриет поняла, что ей надо срочно что-нибудь сказать, иначе между ними вновь воцарится напряженное молчание.

– Вы, кажется, очень хорошо знаете Афины, – заметила она.

– Я бывал здесь до войны.

– Вы уже тогда были знакомы с Куксоном?

– Мои родные дружили с ним. Я был у него, когда началась война.

– Здесь, должно быть, очень хорошо летом.

– Да, но над нами нависла угроза войны.

– Я знаю. Но лето было чудесным. У вас был отпуск?

– Не совсем. Я приехал сюда учить димотику[52].

– Вы занимались языками?

– Классическими.

– Так вы получили образование в этой области?

– Нет. Не успел. Я вернусь к этому после войны.

Она поняла, что он моложе ее на два или даже три года – немногим старше Саши. В его молодости было нечто блистательное, словно его только что произвели на свет. Ей казалось, что он ничего еще не испытал и ничего не совершил. Вся его жизнь была впереди. Чтобы продолжить разговор, она спросила:

– Вас, наверное, послали сюда, потому что вы говорите по-гречески?

– Да.

Он хохотнул, словно находил ее расспросы неуместными или наивными, и с улыбкой посмотрел на нее, ожидая продолжения, но ей уже не хотелось поддерживать разговор.

Обходя вокруг Акрополя, оба они ощущали напряжение, которое могло в считаные секунды перерасти в стычку.

С тех пор как Гарриет была здесь в прошлый раз, каменистые склоны переменились. Первые дожди пробудили землю к жизни. Каждый клочок почвы был покрыт крошечными побегами, такими нежными, что даже самый легкий шаг раздавил бы их.

Отсюда покрывающая Ареопаг зелень казалась не смесью желтого и синего, но первичным цветом – живым и ясным.

Когда они повернули за угол, им открылось море, и Гарриет поразило, сколько кучевых облаков клубилось над Пелопоннесом. Снизу между крышами Плаки они казались серыми лоскутами. С высоты же становилось видно, что облака отливают жемчужным, сизым и грозовым лиловым, будто в космосе что-то взорвалось. На востоке тоненькое светящееся облако плыло по небу, словно оторвавшаяся подкладка, и сияло золотисто-розовым на фоне голубого неба.

Гарриет любовалась открывшимся зрелищем и всё же ощущала какую-то непонятную отстраненность. Казалось, надо было остановиться и насладиться пейзажем, но Чарльз шагал дальше, словно это была досадная помеха. Когда они подошли к воротам Беле, он так торопливо забрался на камни, будто весь этот поход выводил его из себя.

Привратник-эвзон осмотрел пропуск Чарльза, после чего смерил Гарриет одобрительным взглядом. Вернув пропуск, он так энергично взял на караул, что всё его обмундирование забряцало.

Видя, как он рисуется, Гарриет позабыла о своем стеснении и со смехом спросила:

– Это вам полагается так салютовать?

Чарльз покраснел, после чего тоже рассмеялся.

– Они особенно стараются, если видят девушек, – пояснил он.

Гарриет была очарована. Оставив позади все ограничения повседневной жизни, она словно перенеслась в мир поэзии, где Чарльз был не обычным молодым человеком, одним из многих, – она, в конце концов, знавала множество молодых людей, и многие выглядели не хуже его, – но воином, которому полагались почет и слава. Она же играла свою роль – роль девы, само присутствие которой дополняло и возвышало миф. Однако следом почти сразу же наступило разочарование, и она подивилась тому, что на нее так подействовали военные чары. Она всегда была против войны и ее уловок. Она радовалась, что вышла замуж за мужчину, который не мог участвовать в войне, пусть и сам был этому не рад. Игра, основанная на уничтожении противника, не могла ее увлечь, – а в этой игре Чарльз Уорден был совершенно рядовой фигурой. Глянув на него искоса, Гарриет уже готова была поднять его на смех; но, поймав на себе его взгляд, она смягчилась и обрадовалась, и сам воздух вокруг них, казалось, наполнился обещанием чего-то нового.

Они были здесь одни. Свежий ветер гулял между колоннами, а красочный пейзаж вдали с приходом зимы словно обрел дополнительную резкость. Плиты, которыми был вымощен пол, сверкали. Последние недели их неоднократно омывал дождь и высушивал ветер, и теперь в мраморе отражалось золото, серебро и синева неба, и он казался перламутровым.

Гарриет побродила вокруг, восхищаясь блестящим мрамором, в сколах которого еще сохранились лужицы после утреннего дождя, и сказала Чарльзу:

– Если бы вы не привели меня сюда, я бы и не знала, как тут может быть красиво.

Его обрадовало ее удовольствие, и Гарриет впервые разглядела, как же он безыскусен. Она считала его тщеславным и надменным, а оказалось, что он не просто молод, но и наивен – почти так же наивен, как Саша. Они гуляли по Акрополю, отделившись от внешнего мира своей радостью, и эта радость делала внешний мир еще более ярким. Гарриет то и дело восторженно ахала. Осенью этот пейзаж был выжжен солнцем и казался пыльным и плоским, но теперь панорама уходила вдаль до иссиня-черных и лиловых холмов Арголиды[53] и сизых вод пролива, на которых тени казались мазками чернил.

– Почему Акрополь закрыт для посетителей? – спросила Гарриет.

Этого Чарльз не знал. В семнадцатом веке в Парфенон попало венецианское пушечное ядро. Возможно, греки опасались дальнейших разрушений.

Она обратила внимание на золотистую патину, которой были покрыты колонны, и спросила, почему мрамор кажется темнее с той стороны, которая обращена к морю. Пока Чарльз изучал колонны, она наблюдала за ним. С серьезным видом он положил руку на камень, словно надеясь прикосновением постичь его суть. У него были квадратные кисти: пальцы такой же длины, как и ладони. Это были умные и деловые руки, пусть и не слишком изящные. На смену неприязни внезапно пришло влечение. Ее позабавило и встревожило это чувство: в нем было что-то сверхъестественное.

Не отнимая руки от колонны, Чарльз сказал, что, по-видимому, соленый ветер заставил какой-то минерал проявиться на поверхности мрамора.

– Возможно, дело в железе. Это что-то вроде ржавчины. Мрамор окислился со временем.

Она наблюдала за ним, не вслушиваясь в его слова. Он повернулся, встретил ее пристальный взгляд и удивленно улыбнулся; эта внезапная непроизвольная улыбка преобразила его лицо. Пока они смотрели друг на друга, в воздухе прозвучало: «Люби меня».

Гарриет не знала, сказал ли это он, или слова сами возникли у нее в мыслях. Как бы то ни было, этот призыв словно повис между ними, и, ощущая его, они были тронуты и взволнованны.

– Мне пора возвращаться, – сказала она. – Я встречаюсь с Аланом Фрюэном в пять.

– Мне тоже пора.

Они вернулись тем же путем, не говоря ни слова, но теперь их молчание как будто светилось и было тревожно хрупким. Верно выбранные слова могли бы подкрепить их ожидания. Ни один не желал рисковать – не сейчас, не в этот момент.

Когда они подошли к центру города, Гарриет ощутила, что не в силах больше выносить это ожидание. Опасаясь увязнуть еще сильнее, она стала планировать отступление на улице Гермеса. Допустим, ей нужно что-нибудь купить, – но что? Ей пришла на ум писчая бумага, но не успели они дойти до канцелярского магазина, как воздух завибрировал – так обычно бывало перед сигналом воздушной тревоги. Она остановилась. Чарльз вопросительно посмотрел на нее. Мгновение они не двигались, словно дрожь в воздухе стала осязаемым воплощением снедающего их беспокойства, но тут взвыли сирены.

– Мне надо идти в укрытие, – сказала Гарриет.

На Чарльза приказ не распространялся, но он взял ее под руку и огляделся в поисках убежища. Улица пустела. Они последовали за другими прохожими в подвал какой-то недостроенной конторы, которую забросили с началом войны. Спустившись по ступеням, они толкнули дверь и оказались в темноте.

В темноте ощущалось дыхание и присутствие других людей; не зная, чего ожидать, Гарриет и Чарльз остановились у самой двери. Чтобы предотвратить панику, во время налетов запрещалось разговаривать, но убежище было полно невнятных тихих звуков, словно по полу бегали мыши. Движение остановилось, город замер. Внезапно раздался страшный грохот. Взрывы следовали один за другим; казалось, бомбы разрывались прямо у них над головой. Стены содрогались; в темноте кто-то заскулил от ужаса. Гарриет ощутила какое-то движение и, боясь, что начнется давка, протянула руку и встретила ладонь Чарльза, который потянулся к ней.

– Ничего страшного, – прошептал он. – Это орудия на Ликавитосе.

– А там есть орудия?

– Да, новая противовоздушная установка.

Налет был долгим. Стало жарко. Когда стреляли с Ликавитоса, все ахали, и по толпе, словно ветерок, пробегал страх. Гарриет облокотилась на дверь, и та приоткрылась. Увидев пробивавшийся снаружи тусклый свет, она прошептала:

– А мы не можем постоять там?

Они тихо выскользнули наружу. На лестнице обнаружились еще двое: женщина средних лет, на коленях у которой сидел маленький мальчик. Спрятав лицо ребенка на своей груди, она прижималась щекой к его затылку. Глаза ее были закрыты, она словно не заметила появления Гарриет и Чарльза. Не видя и не слыша вокруг ничего, кроме своего ребенка, она обнимала его нежно и самозабвенно, будто хотела укрыть сына всем своим телом.

Не желая мешать им, Гарриет отвернулась, но ее то и дело тянуло на них посмотреть. Видя двух живых людей, укрывшихся в любви друг к другу, она ощутила, как глаза ее наполнились слезами.

Она совсем позабыла про Чарльза. Когда он спросил: «Что случилось?» – ее оскорбил его легковесный тон. «Ничего», – ответила она. Он коснулся ее локтя, она отодвинулась, но тут прозвучал сигнал окончания воздушной тревоги. Они были свободны.

Когда они оказались на улице, он снова спросил, что случилось, и неловко прибавил, стараясь говорить сочувственно:

– Вы что же, не счастливы?

– Не знаю. Не думала об этом. Разве обязательно быть счастливым?

– Я не это хотел сказать. «Счастливы» – не то слово. Не знаю, что я имел в виду.

Она прекрасно знала, что он имел в виду, но промолчала.

– Гай – прекрасный человек, – сказал он наконец. – Разве вы не думаете, что вам повезло быть за ним замужем?

– Вы едва с ним знакомы.

– Я знаком с теми, кто знает его куда лучше. Кажется, все здесь знают его, и все его превозносят. Элеко Вуракис сказал, что Гай Прингл пойдет на всё, чтобы помочь кому-то.

– Да, это так.

Чарльза ее согласие не успокоило. Он хмыкнул, – это был короткий раздраженный смешок человека, который подозревает, что его обманывают. Гарриет подумалось, что первое ее впечатление о нем оказалось не совсем ошибочным. Кем бы он ни был, простодушным его нельзя было назвать. Когда они подошли к «Гранд-Бретани», она испытала облегчение.

– Вы сейчас встречаетесь со Фрюэном? – спросил он.

– Да. Возможно, мне дадут работу в Информационном бюро.

– Тогда мы с вами будем соседями.

– Ничего еще не решено.

– Выпейте чаю со мной завтра.

– Завтра не получится.

– А когда?

– Возможно, в четверг. Мне надо будет узнать, какие планы у Гая.

Он открыл дверь гостиницы, и в льющемся из вестибюля свете стало видно, что он расстроен.

– Может быть, вы дадите мне знать? – сказал он.

– Да, хорошо.

Она вошла в гостиницу, не вполне понимая, отчего испытывает такое ликование, и направилась в бильярдную. На этот раз госпожи Тукарри даже не взглянули на нее. Над столами висели лампы с зелеными абажурами – так низко, что видны были лишь поверхности столов и силуэты женщин. Гарриет спросила мистера Фрюэна, и младшая махнула в сторону двери, словно была слишком занята, чтобы произнести хоть слово.

Алан и Якимов обнаружились в комнате, на двери которой висела табличка: «Отдел новостей». Некогда постояльцы гостиницы писали в этой комнате письма, и она по-прежнему была уставлена изящными секретерами и позолоченными креслами, обитыми гобеленом. С каждого предмета мебели свисали газетные листы, исчерканные пометками «Важно» и крестами.

Алан восседал за огромным столом, который, вероятно, принесли из кабинета директора. Он трудился над газетами, вычеркивая или обводя напечатанное угольным карандашом, после чего передавал листы Якимову, который сидел перед столом с рассеянным и скромным видом. При виде Гарриет Якимов с трудом поднялся, довольный, что она не просто застала его за работой, но и прервала ее.

Алан был неразговорчив. Позиция начальника, казалось, угнетала его, но он был готов к приходу Гарриет. Перед ним лежали книги, карты, вырезки из газет и докладов, и он тут же принялся объяснять, как следует сортировать материал, чтобы составить из всего этого руководство для отрядов, которым предстояло вторгнуться на Додеканес. Он был погружен в объяснения, когда в комнату вошла мисс Глэдис Тукарри и принялась разбирать письма, лежавшие на подносе. Алан тут же умолк и, едва Гарриет принялась расспрашивать его, жестом велел ей молчать. Когда мисс Тукарри наконец осознала, что не услышит здесь ничего интересного, она вышла.

Алан никак не прокомментировал это явление. Вместо этого он сказал Гарриет:

– Я собирался посадить вас здесь, вместе с Якимовым, но, очевидно, тут устроится директор Бюро пропаганды.

– Лорд Пинкроуз?

– Да. Миссия сообщает, что его назначение произойдет в ближайшее время. Он решил занять мой кабинет, поэтому мне пришлось перебраться сюда. Вам будет удобнее в дальнем кабинете. Не позволяйте никому расспрашивать вас о работе. Просто говорите, что вам запрещено это обсуждать.

Он собрал бумаги, с которыми Гарриет предстояло работать, и отвел ее обратно в бильярдную, где включил свет, обнажив тем самым беспорядок, обычно скрываемый дневным полумраком или вечерними тенями. Мисс Глэдис Тукарри поцокала языком, словно была возмущена этим.

Алан прошел мимо, не глядя на нее. Бильярдные столы с массивными ножками и вязаными карманами для шаров были придвинуты к стенам и спрятаны под чехлами, которые сползли, обнажая пыльное зеленое сукно, на котором громоздились неразобранные бумаги. За бильярдными столами стояли обеденные столы, бюро, походные столы на козлах и ломберные столики; каждая горизонтальная поверхность была завалена письмами, отчетами, новостными листками, газетами, планами и плакатами. Все эти бумаги, пожелтевшие от времени, громоздились в полнейшем беспорядке. На одном из открытых бюро высились рулоны чертежной бумаги, которая от жары стала ломкой. Алан смахнул рулоны на пол, и они захрустели. Мисс Глэдис снова зацокала языком, уже громче.

– Можете работать здесь, – сказал Алан. – Если вам что-нибудь понадобится, дайте знать.

Он вышел из комнаты.

Раскладывая книги и бумаги, Гарриет спиной чувствовала, как женщины наблюдают за ней. Пишущая машинка мисс Мейбл молчала. Мисс Глэдис, казалось, не дышала. Вдруг мисс Глэдис встала и сделала несколько шагов; Гарриет окутало облако ее запаха, напоминавшего запах застарелого бараньего жира. Мисс Глэдис уставилась на руководство по движению в водах Средиземного моря, которое Гарриет оставила на столе открытым.

– Что вы здесь делаете? – спросила она гневно.

– Работаю. Меня наняли.

– Что вы говорите! И над чем же вы работаете?

– Этого, боюсь, я вам сказать не могу.

– Что вы говорите! – Голова мисс Глэдис возмущенно затряслась. – Кто вас нанял? Лорд Пинкроуз?

– Меня принял на работу мистер Фрюэн.

– Вот как!

Сочтя, очевидно, что она обнаружила оплошность противника, мисс Глэдис повернулась и с решительным видом вышла из комнаты.

Гарриет с тревогой ожидала ее возвращения, хотя и понимала, что все ее опасения безосновательны. Если Пинкроуз не одобрит ее кандидатуру, максимум, что он может сделать, это уволить ее. А поскольку он еще не вступил в должность директора Бюро, то пока он не мог сделать даже этого.

Дверь снова распахнулась. До Гарриет донеслись пыхтение и кашель Пинкроуза, и, глянув через плечо, она увидела, что он остановился на безопасном расстоянии и разглядывает ее, словно желая убедиться, что услышанное от мисс Глэдис – правда.

– Добрый вечер, лорд Пинкроуз, – сказала Гарриет.

Он откашлялся и пробормотал: «Да-да», после чего подошел к стеллажу, взял какую-то книгу, перелистнул несколько страниц, захлопнул ее и сунул обратно. Он еще несколько раз пробормотал: «Да-да». Мисс Глэдис выжидающе стояла рядом. Гарриет вернулась к работе. Перебрав еще несколько книг, Пинкроуз отошел от шкафа и принялся шарить в бумагах, энергично повторяя: «Да-да». Вдруг он резко повернулся и вышел. Мисс Глэдис возмущенно вздохнула. Гарриет впервые пришло в голову, что Пинкроуз опасался ее так же, как и она – его.

На следующее утро, вскоре после того, как она пришла на работу, в дверь постучал военный посыльный.

– Положите сюда. – Мисс Глэдис величественно указала на пол рядом с собой.

– Это для миссис Прингл, – сказал посыльный.

Гарриет взяла записку, которая гласила: «Вы пообедаете со мной сегодня?» Подписи не было. Она написала на записке: «Да» – и вернула ее. Мисс Мейбл продолжала стучать по клавишам, но мисс Глэдис потрясенно наблюдала за происходящим, словно вопрошая, до каких пределов может дойти подобное нахальство.

Чарльз Уорден ожидал у бокового входа. Он стоял с таким непринужденным видом, словно остановился всего лишь на мгновение и готов был уже идти дальше. При виде Гарриет он словно бы удивился, и она сказала:

– Кто-то пригласил меня пообедать. Я думала, что это вы.

– Так вы не были уверены? Это мог быть и другой человек?

– Я знакома и с другими людьми.

– Разумеется, – согласился он, но вид у него был серьезный и задумчивый, будто на самом деле он был не вполне согласен.

Она рассмеялась, и манера его тут же переменилась. Он словно сам подивился себе, после чего спросил:

– Куда мы пойдем? В «Зонар»?

Она согласилась, хотя ей не хотелось туда идти. Алан обычно обедал именно там и брал с собой Якимова. Туда также ходил и Бен Фиппс. Красота Чарльза и царившее между ними взаимопонимание могли привести к тому, что их дружба будет превратно понята. Дать повод для подобных заблуждений значило бы поступить несправедливо по отношению к Гаю. Но объяснить это Чарльзу непросто. Кроме того, Гай говорил, что ему безразличны заблуждения окружающих, – так зачем же ей мучиться сомнениями, юлить, скрываться и чувствовать себя виноватой?

Когда они подошли к «Зонару», заколебался уже Чарльз.

– Вы и в самом деле туда хотите? – спросил он. – Мы наверняка встретим знакомых. Пойдемте в «Зению»! Там всё еще прилично кормят.

– Да, я не против.

Никто из их знакомых туда не ходил. При мысли о шикарном ресторане Гарриет приободрилась, но «Зения» оказалась обшарпанным кафе. Стены были оклеены коричневыми обоями, на которых красовались павлины и древние египтянки, с потолка свисали люстры «Лалик»[54]. Гарриет была разочарована.

Все свободные столики были забронированы, и Чарльзу пришлось ждать, пока старший официант, не желая упускать английского офицера, сверялся со своим списком. В конце концов для них поставили еще один столик – прямо рядом с занавеской, отделявшей обеденный зал от знаменитой кондитерской, где майор Куксон покупал свои крошечные пирожные.

– Это место – словно пережиток двадцатых годов, – заметила Гарриет.

– Здесь хорошее вино, – обиженно сказал Чарльз.

В основном здесь обедали предприниматели, но попадались среди них и военные: греки, получившие увольнительные, и англичане из миссии. Атмосфера царила унылая, и, хотя вино и в самом деле оказалось неплохим, призванная имитировать французскую кухню еда показалась Гарриет куда хуже простого рагу из таверны.

Чтобы избежать пристальных взглядов Чарльза, Гарриет наблюдала за посетителями кондитерской за шифоновой занавеской кофейного цвета. Некоторые заходили в магазин украдкой, другие держались непринужденно или всем своим видом демонстрировали, что торопятся. Они выбирали пирожные, которые им подавали на блюдце с маленькой вилочкой, а потом жадно поглощали их – со скоростью, которая выдавала постоянный голод. В присутствии Чарльза Гарриет мутило от тревоги, и она стала спрашивать себя, к чему это всё и зачем поощрять то, что привело ее в такое состояние?

Она сидела, положив руки на стол, и вдруг ощутила прикосновение: Чарльз провел по краю ее ладони мизинцем.

– Скажите мне, почему вы вчера плакали?

– Не знаю. Особой причины не было. Наверное, я испугалась.

– Налета? Вы же знаете, что Афины не бомбили.

– Меня испугали выстрелы.

Он снова раздраженно хохотнул. Это, по-видимому, было его привычкой. Он не стал даже притворяться, что поверил ее объяснениям. В Гарриет снова всколыхнулась былая неприязнь, и ей захотелось уйти и больше с ним не видеться.

Обоих охватило вялое ощущение неудачи. Чарльз был мрачен. Гарриет ощущала, что он мысленно корит ее – за то, что привлекла его, за то, что молчит. Глядя на нее светлыми глазами, он спросил:

– Сколько вы уже замужем?

– Мы поженились прямо перед войной. Гай приезжал домой в отпуск.

– Вы были давно знакомы?

– Всего несколько недель.

– Вы поженились в спешке?

Вопросы звучали иронически, почти насмешливо, и ей захотелось вывести Чарльза из себя.

– Не совсем. Мне казалось, что я знаю его всю жизнь.

– А на самом деле? Вы знали его?

– Да, в определенной степени.

– Но не до конца?

Понимая, что он мстит ей за недостаток откровенности, она преисполнилась ощущением собственной силы и сдержанно ответила:

– Не до конца. Невозможно познать кого-либо до конца.

– Но вы по-прежнему находите его прекрасным?

– Да. Возможно, чересчур прекрасным. Он воображает, будто может сделать всё и для всех.

– Но только не для вас?

– Меня он полагает частью себя самого. Он не считает, что должен что-то для меня делать.

– И вас это устраивает?

Вокруг толпились люди, ожидавшие, пока один из столиков освободится, и Гарриет воспользовалась этим, чтобы предложить:

– Может быть, нам пора?

– Вы же почти ничего не съели.

– Я не очень голодна.

Они вышли на улицу, залитую ярким дневным светом. Впереди было еще два свободных часа.

– Чем бы вам сейчас хотелось заняться? – спросил Чарльз.

Этот вопрос был задуман как проверка, и по его тону Гарриет поняла, что ей полагается ответить тем же.

– Я еще никогда не была в церкви на Ликавитосе, – сказала она непринужденно. – Давайте сходим туда.

– Как пожелаете.

Он не стал скрывать своего разочарования и, зашагав к холму, даже не попытался изобразить интерес к предстоящей экскурсии. Гарриет почувствовала, что между ними разверзлась пропасть, и испытала мрачное облегчение, поняв, что ее это не расстраивает. Этим отношениям не суждено было зайти дальше.

Она спросила, какова вероятность нападения немцев. Он отделался общими словами: такая вероятность, мол, существует. Она существовала с самого начала.

– Ходят слухи, что немцы стягивают вооружение к границе, – заметила Гарриет.

– Всегда ходят такие слухи.

– А если нападения не будет, что, по-вашему, произойдет? Греки могут одержать победу?

– Не знаю. Сомневаюсь. У греков кончаются боеприпасы. Они говорят, что нынешних запасов не хватит и на пару месяцев.

– Но мы же можем послать им подкрепление?

– В этом не будет толку. Греки закупали оружие компании «Крупп»[55]. Наши снаряды просто не подойдут.

– А мы не можем послать им и оружие, и боеприпасы?

Он отвечал ей коротко, всем видом выражая скептицизм. На его лице проступила присущая ему мрачность; было очевидно, что он не разделяет воззрения Гарриет.

– У нас нет лишнего оружия. В Каире наши люди сидят без дела, потому что оружия не хватает. Будь у нас все ружья мира, всё равно остается проблема транспортировки.

– У нас не хватает кораблей?

– Мы понесли довольно серьезные потери, знаете ли!

Она искоса взглянула на него и увидела, что он держится отстраненно и сурово. Гадая, не пытается ли он напугать ее, она мягко спросила:

– Ну не может же всё быть так плохо? Вы что же, хотите сказать, что мы можем проиграть войну?

Он ответил с обычным своим саркастическим смешком:

– Думаю, мы всё же справимся. Как обычно.

Подъем был долгим. Дорога заканчивалась у дома Патерсонов, а дальше начиналась неровная тропа. Когда они дошли до церкви, солнце уже склонилось к горизонту и беленые стены порозовели в свете зимнего заката. По церковному двору гулял холодный ветер. Никого не было – только мальчик, торговавший лимонадом, собирал свои пожитки. Чарльз с недовольным видом ждал, пока Гарриет, опершись о стену, разглядывала безбрежное море домов, теряющееся в тени покрытой свежей зеленью горы Имитос. Она повернулась и спросила Чарльза, приходилось ли ему раньше бывать в этой церкви.

Он отвернулся. Казалось, что он оставит ее вопрос без ответа, но после паузы он всё же сказал, что бывал здесь на Пасху. В эту ночь греки устраивали паломничество к церкви со свечами, и издалека казалось, что по склону холма навстречу друг другу движутся две светящиеся реки.

– И что же, вы видели все церемонии? Погребение Христа, крестный ход?

– Разумеется.

– А в этом году их будут устраивать?

– Возможно, если всё будет хорошо.

Он отвечал неохотно, словно Гарриет вынуждала его, но, видя, что расспросы прекратились, он продолжил:

– Эвзоны воюют в Албании. Без них праздник будет уже не тот. В пасхальное воскресенье они надевают полное обмундирование: фустанеллы[56], шапочки с кистями, ботинки с помпонами. – Он вдруг рассмеялся. – Шествие оканчивается на площади… У девушек на веранде гостиницы были бенгальские огни, и они пытались стряхнуть их на юбки солдат.

Гарриет улыбнулась и протянула ему руку.

– Если в этом году будет праздник, мы можем посмотреть его вместе.

Он взял ее за руку. Всё же что-то было не так. Опустив взгляд, он сказал:

– Мое назначение здесь – временное. Меня может и не быть здесь на Пасху. Вы же знали об этом, да?

– Нет, я не знала…

Она отошла от стены. Пейзаж утратил всякий смысл. Она вдруг ощутила, как холоден ветер, заметила, что солнце почти село. Они принялись спускаться.

Она представляла себе эти отношения долгими и постепенно развивающимися, в то время как он – теперь это было ясно – был одержим мыслью о том, как мало у них времени. Ее захватила фантазия о ленивой близости, совместном ожидании общей участи. Но это была лишь фантазия. Какая бы судьба ни ожидала их с Гаем, Чарльз ее не разделит. Возможно, им и самим не удастся спастись, но они могут хотя бы попытаться.

Чарльз же принадлежал к иному роду людей. Его целью было не спасение собственной жизни, но охрана окружающих. Сейчас, возможно, он был не в большей опасности, чем сама Гарриет, ему не грозила немедленная смерть, и всё же в этом сумеречном свете его облик поэтически преобразился. Теперь он напоминал ей одного из тех безвременно погибших героев прошлой войны, чьи портреты так мучили ее в юности. Его неиспорченная красота не годилась для жизни. Ему не суждено было выжить. Ей полагалась жизнь, в то время как он был романтическим персонажем, помеченным смертью.

У них не было времени.

Когда они дошли до конца дороги, воцарились сумерки. В магазинах горел свет, но шторы для затемнения еще не задернули. Они прошли мимо продуктовой лавки, полки которой были пусты. Гарриет заглянула внутрь – скорее по привычке, но здесь было нечего купить, кроме банки маринованных огурцов.

Когда они перешли дорогу и подошли к «Гранд-Бретани», Чарльз сказал:

– Мы можем встретиться с вами позже? Можем поужинать в «Коринфе».

Просьба прозвучала настойчиво, почти как приказ, но Гарриет пришлось отказаться:

– Я иду на репетицию к Гаю.

– Это обязательно?

– Я обещала ему.

– Понятно.

Они подошли ко входу в гостиницу, и он уже собирался молча войти внутрь.

– Вы придете к нам на обед в воскресенье? – спросила Гарриет.

– Куда?

– К нам домой. Вилла рядом с рекой Илисос.

– Приду, если получится.

Он повернулся, чтобы уйти, потом остановился и добавил более мягко:

– Мне бы этого хотелось.

– Так приходите же, – сказала она нежно, и он с улыбкой ответил:

– Тогда я обязательно приду.

17

Гай не сидел без дела. Он обратился к греческим властям и убедил их вернуть ключи от школы. Услышав его искреннюю, полную энтузиазма речь, они согласились открыть библиотеку и разрешить использовать территорию школы в качестве клуба. Теперь он готовил представление для летчиков в Татое. Репетиции проходили в лекционном зале.

Пинкроуз не возражал – поскольку ничего об этом не знал. Его назначение на должность директора Бюро пропаганды было подтверждено. Когда Гай попросил его разрешения на возобновление деятельности школы, Пинкроуз ответил, что слишком занят. Гай мог делать что угодно.

Пинкроуз приходил в Бюро несколько раз в неделю и запирался в кабинете, который раньше принадлежал Алану.

– Чем он там занимается? – спросила Гарриет.

– Пишет лекцию, – мрачно ответил Алан. – Тема лекции – Байрон: поэт и заступник Греции.

– И когда он будет ее читать?

– Это пока неизвестно.

Репетиции шли полным ходом. Главную песню написал сам Гай, и когда он приходил домой – что бывало нечасто, – то распевал ее, пока Гарриет не начинала умолять его умолкнуть.

– А я что, пел? – спрашивал он извиняющимся тоном. – Я и не заметил.

Минуту спустя он затягивал вновь:

– Вечер полон шуток, смеха и чудес, – всё для Королевских ВВС!

Утром того дня, когда Гарриет обедала с Чарльзом в «Зении», Гай упомянул, что сегодня планируется первый прогон спектакля «Мария Мартен»[57], который должен был стать апофеозом праздничного вечера.

– Приходи посмотреть, – попросил он. – Можешь даже присоединиться к хору.

Гарриет удивило это приглашение. Раньше Гай не звал ее на репетиции. Он не разрешил ей участвовать в своей постановке «Троила и Крессиды», чего она до сих пор ему не простила, а на ее протесты заявил, что не может с ней работать. Проблема была в том, что она недостаточно серьезно его воспринимала.

– Ты правда хочешь, чтобы я пришла? – спросила она. – Разве я не приношу в твой выдуманный мир свою неуместную реальность?

Нимало не смущенный ее насмешкой, он ответил:

– Это же совсем другое дело. В этой постановке нет ничего серьезного. Это будет шуточный спектакль. Почему бы тебе не прийти?

– Посмотрим.

Вспоминая, что в прошлом ее уже один раз отвергли, она не хотела сразу принимать приглашение, однако вечером вспомнила о своем обещании и сказала Чарльзу, что идет на репетицию к Гаю.

Гарриет сочла, что дала обещание, и после ужина отправилась в школу, желая сдержать слово и продемонстрировать свою верность. Шум репетиции был слышен еще с улицы. Казалось, что сотня голосов распевает: «Вечер полон шуток, смеха и чудес, – всё для Королевских ВВС!» Заглянув внутрь, она увидела, что поет и в самом деле никак не меньше сотни человек.

В Афинах у Гарриет было с десяток знакомых. У Гая, конечно, намного больше: соревноваться с ним в общительности заведомо бесполезно. Хотя она и привыкла к этому, ее всё же поразило: где же он взял столько народу? Разглядывая толпу, она поняла, что среди поющих присутствовали почти все женщины, встреченные на приеме у миссис Бретт. Там было столько гостей, что Гарриет даже не пыталась различить и запомнить их, но для Гая каждый человек был индивидуален: он обратился к каждой лично, и все они пришли, чтобы помочь ему, и теперь пели – в меру своих возможностей.

Она увидела саму миссис Бретт, которая горланила что есть мочи, а за роялем сидела – надо же! – мисс Джей.

В центре зала выстроились девушки – в основном студентки и несколько младших машинисток из миссии. За ними высились импозантные юноши. Но пели все присутствующие, а Гай выступал в качестве дирижера: он вдохновлял, побуждал, полностью отдаваясь делу и требуя от окружающих такой же полной самоотдачи.

– Давайте же! – взревел он, не желая уступать, требуя от поющих всей возможной громкости и энергии.

Единственными, кому позволено было не петь, были актеры, занятые в «Марии Мартен»: Якимов, Алан и Бен Фиппс сидели у стены и «берегли голоса».

Немногочисленные знакомые Гарриет были слишком погружены в происходящее, чтобы заметить ее. Она вошла и присела рядом с Беном Фиппсом, который наблюдал за хором с сардонической усмешкой, сунув руки в карманы.

Песня подошла к концу. Гай был недоволен. Он промокнул лицо платком и сообщил хористам, что им надо потрудиться. Всем остальным тоже предстояло работать! Пусть они всего лишь поддерживают главных певцов, всё равно им надо превзойти самих себя. А теперь начнем сначала! Он убрал платок, махнул мисс Джей, и все запели первый куплет.

Гай сбросил пиджак. Распевая во весь голос, он стащил галстук и расстегнул воротничок, после чего засучил рукава, но они тут же сползли, и, когда он размахивал руками, манжеты развевались в воздухе.

– Еще раз! – потребовал он, хотя хор еще не закончил. – Нам нужен пыл! Дайте мне больше пыла. Мы стараемся ради татойских летчиков. Им там, знаете ли, веселиться не приходится! Вложите в пение всю душу!

Видя, как Гай одной силой духа управляет поющими, Гарриет задумалась: как же ее угораздило выйти замуж за человека, с которым у нее так мало общего?

И всё же они были женаты; и, возможно, не отдавая себе в этом отчета, она вышла за него замуж именно благодаря их различию.

Хотя ее не тянуло к новым знакомствам и в компании она быстро уставала, Гарриет всё же гордилась широким кругом знакомств мужа и даже радовалась этому: ей казалось, что так она проживает эту жизнь – пусть и не напрямую. Но подобный подход означал отдаление. Не желая принимать участия в этом изматывающем деле, она отдалялась от Гая. В этом заключалась его суть. Если она не желала тянуться за ним, то тогда ей предстояло наблюдать за ним издалека, словно за смерчем. Она боялась, что однажды ей придется попрощаться с ним.

Хор исполнял песню снова и снова, пока молодых людей, едва держащихся на ногах от усталости, не распустили, после чего неутомимый Гай вызвал занятых в постановке. Оглядевшись, он увидел Гарриет и помахал ей, но времени разговаривать не было: Бен, Алан и Якимов уже встали.

Когда репетиция закончилась, Гай во главе шумной компании отправился на площадь Омония. Девушкам пора было возвращаться домой, и юношей отправили провожать их. Однако для Гая вечер еще не закончился. Он настоял на том, чтобы все остальные пошли выпить.

Миссис Бретт с подругами, опьяненные атмосферой вечера, позволили увлечь себя в «Алеко», куда обычно побоялись бы зайти. Когда они набились в безликую комнатку, окна которой были наглухо скрыты черными шторами, миссис Бретт пребывала в том же ликовании, что и на Рождество. Заметив Гарриет, она схватила ее за руку и прокричала:

– Вы счастливая девушка!

Гарриет улыбнулась:

– Пожалуй.

– Как же вам повезло! – Миссис Бретт огляделась и повторила, перекрикивая шум. – Какая счастливица!

Она была уверена, что выражает общее мнение. Наверняка так и было. Устроившись у стены, Гарриет наблюдала, как Гай ликует и сияет в центре компании. Она поняла, что для него не было ничего дороже такого бессмысленного дружеского веселья. Разумеется, она видела это и раньше. Ей вспомнилось, как его окружили восхищенные румынки в поезде, идущем в Бухарест; лицо его тогда вспыхнуло, словно от вина, он пытался обнять всех одновременно. Но способен ли человек, так зачарованный идеей общего, ценить что-то частное?

Встретив ее задумчивый взгляд, он протянул ей руки и втянул ее в общий круг.

– Как тебе «Мария Мартен»? – спросил он.

– Очень забавно. Летчикам наверняка понравится.

– Правда же?

Будь это великий труд, память о котором останется в веках, он и то не мог бы быть счастливее. Он не желал ее отпускать и, приобняв за плечи, втянул в общую беседу, словно она была всего лишь стеснительным ребенком.

Но она не была ребенком и стеснялась, только когда ее принуждали общаться со множеством малознакомых людей – как сейчас. Ему хотелось, чтобы она разделила его радость, а ей – только сбежать отсюда. Вынужденно оставаясь в средоточии веселья, она старалась улыбаться, а потом высвободилась, не в силах больше терпеть. Он поглядел ей вслед – озадаченно, немного печально, гадая, чего же еще ей не хватает. Но этот вопрос мучил его недолго. Ему задали какой-то вопрос о постановке, и он вновь погрузился в бурное море беседы, суетное и требовательное: реальную жизнь можно было отложить до завтра или послезавтра – или же до тех пор, пока за ним не явится сама смерть.

18

Когда Гарриет сказала Гаю, что пригласила на обед Чарльза Уордена, он ответил:

– Прекрасно! Но мне надо будет уйти.

– Я думала, ты будешь рад его видеть.

– Буду, конечно, но у меня во второй половине дня репетиция.

Гарриет также пригласила Алана. Узнав, что ожидаются двое гостей, Анастея воздела руки к небу и спросила, что же они будут есть. Ее муж служил ночным сторожем, и иногда ему удавалось занять очередь на рассвете и купить продуктов и на свою семью, и на Принглов. Но это становилось всё сложнее: иногда он простаивал в очереди по три часа и уходил с пустыми руками. Видя, в какое отчаяние пришла Анастея, Гарриет сказала, что купит что-нибудь в Афинах.

Вилла строилась в расчете на лето, и зимой там было очень холодно. Масла для обогревателей не было, и в солнечные дни в саду было теплее, чем в доме. Воскресенье выдалось солнечным и ветреным. Когда Алан пришел со своей собакой, Принглы отвели его на крытую террасу, чтобы выпить узо. Глядя на дорогу, где вот-вот должен был появиться служебный автомобиль, Гарриет сообщила:

– К нам присоединится Чарльз Уорден.

– В самом деле?

– Он же вам нравится, не так ли? Вы, должно быть, познакомились еще до войны.

– Да, мы были немного знакомы. Довольно избалованный юноша, вам так не кажется?

– Я бы так не сказала.

Такой ответ обескуражил Алана: он решил, что невежливо высказался о друге хозяев, наклонился и некоторое время возился с ошейником Диоклетиана.

По дороге проехал военный автомобиль. Гарриет посмотрела ему вслед, не веря, что он проехал мимо не по ошибке, но автомобиль так и не вернулся. Гай посмотрел на часы и сказал, что репетиция начинается в половину третьего.

– Думаю, нам пора обедать, – сказала Гарриет.

– А как же Уорден?

– Не можем же мы весь день его ждать.

В Афинах Гарриет удалось найти только картошку, и она велела Анастее запечь ее. Сев за стол, они обнаружили, что картошку превратили в пюре и подали в виде огромного белого пудинга.

Алан только рассмеялся, слушая извинения Гарриет.

– Для меня сейчас картошка в любом виде – настоящая роскошь. В Академии нам теперь подают только салат из листьев хризантем.

– А что, они съедобны?

– Если это не хризантемы, то я даже не могу предположить что!

Когда они положили себе пюре, Гарриет поставила блюдо с остатками на пол для Диоклетиана. Когда пес расправился со своей порцией, в комнату вошла Анастея и вскрикнула. Обычно она держалась кротко и спокойно реагировала на причуды хозяев, но теперь с искаженным от гнева лицом двинулась к Диоклетиану. Алан побледнел, у него перехватило дыхание.

Гарриет совсем позабыла об Анастее.

– Что же нам ей дать? – спросила она, но ответа на этот вопрос не было.

Гай сунул руку в карман.

– Дам ей денег.

– Зачем ей деньги? Она хочет есть.

Сама Анастея ничего не сказала. Махнув рукой, она собрала посуду и унесла на кухню.

После этого происшествия Гай торопливо ушел, а Алан и Гарриет отправились на прогулку. Они перешли Илисос и принялись бродить по сосновой рощице. Под влиянием морского ветра деревья здесь вырастали мелкими, стволы их были искривлены. На земле уже прорастала трава. Январь близился к концу, и лужи на глинистых берегах заблестели по-новому. Гарриет сказала, что воздух пахнет листьями. Алан ответил, что чувствует только ароматы пивоварни на Пирейской дороге.

Гарриет решила, что ей надо изменить отношение к жизни. Ей нужно было обрести независимость, порвать с прежними увлечениями и вместо этого погрузиться в работу и общение. Чарльз был позабыт; но, вернувшись на виллу, она спросила Анастею, не приходил ли кто в их отсутствие.

– Канис, канис![58] – только и сказала Анастея.

Так тому и быть, решила Гарриет.

19

«Извините за вчерашнее. Пообедаем сегодня?»

«Нет», – ответила Гарриет.

Посыльный вернулся через десять минут. Второе послание гласило: «Простите меня и соглашайтесь!» «Нет», – снова ответила Гарриет. В третьей записке говорилось: «Ужин и объяснения?» «Это невозможно», – написала Гарриет прямо на записке и отослала ее обратно.

– Нельзя, чтобы этот юноша тут целый день топал, – заявила мисс Глэдис Тукарри. – Он мешает моей сестре.

– Он нужен мне для работы, – отрезала Гарриет.

– Если это будет продолжаться, я пожалуюсь лорду Пинкроузу, – пригрозила мисс Глэдис, но посыльный больше не возвращался.

У мисс Глэдис тоже была пишущая машинка – новее и изящнее, чем у мисс Мейбл. Машинка стояла на бильярдном столе, и дважды в неделю конторский мальчик на побегушках переносил ее на стол мисс Глэдис. На этой машинке создавался трафарет для выходившего раз в две недели бюллетеня, который Якимов потом развозил на велосипеде. Создание трафарета было главным занятием мисс Глэдис, и эта деятельность расценивалась как священная. Обыкновенно мимеограф[59] стоял в углу, накрытый тканью. Мальчик снимал ткань и доставал краску. Затем мисс Глэдис, громко цокая языком, вздыхая и отдуваясь, прилаживала трафарет, после чего мальчик поворачивал ручку и аккуратно складывал копии. Когда их количество достигало двадцати, их передавали мисс Мейбл; та складывала бюллетени и убирала их по конвертам. Затем конверты передавали мисс Глэдис, которая крупным ученическим почерком надписывала адреса в соответствии со списком. На заключительном этапе вызывали Якимова, и тот появлялся в состоянии полной боевой готовности: в пальто, на брюках – велосипедные зажимы[60].

Все участники процесса вели себя так, словно совершали священнодействие. Все беседы велись исключительно шепотом.

Якимов, складывая конверты в сумку, тоже говорил шепотом и отправлялся в свое путешествие с крайне серьезным видом.

Когда последний бюллетень был сложен, упрятан в конверт и доставлен, все валились с ног от усталости, но более других – Якимов, который возвращался в кабинет и падал в кресло с видом Фидиппида, погибающего от чрезмерных усилий.

Всего печатали около пяти сотен экземпляров бюллетеня. Некоторые доставляли грекам, но бо́льшая часть уходила англичанам, живущим в Афинах или неподалеку от города. Гарриет была поражена, узнав, сколько британских подданных осталось здесь и какие расстояния Якимову приходилось преодолевать на велосипеде. Перевязанные бечевкой стопки конвертов предстояло доставить не только в центр города, но и в Кифисью, Психикон, Патисию, Каламакион, Фалирон и Пирей.

Когда она впервые увидела готовые к отправке бюллетени, то сказала, надеясь расположить к себе мисс Глэдис:

– Я и не знала, что бедному Яки приходится столько трудиться.

– Бедному Яки?! – От ужаса у мисс Глэдис перехватило дыхание. – Вы что же, имеете в виду князя Якимова?

Гарриет рассмеялась, чем окончательно испортила дело. Пусть для нее Якимов и был всего лишь комическим персонажем – сестры Тукарри относились к нему со всей серьезностью. На их взгляд, ее непринужденное обращение с титулованным лицом выдавало в ней зазнайку. Мисс Глэдис имела обыкновение вворачивать в свою речь обороты вроде «возьму на себя смелость» и «не в моем положении» – и ее самоуважение, очевидно, основывалось на том факте, что среди ее коллег были лорд и князь.

Впрочем, сестры Тукарри были не единственными, кто уважал титул Якимова. Кое-кто из оставшихся в городе англичан был счастлив, что на его приемах напивается до полусмерти не кто-нибудь, а настоящий князь.

Алан рассказал Гарриет, как вскоре после приезда в Афины Якимов на одной из вечеринок вышел на балкон и, что-то мрачно напевая себе под нос, извлек на божий свет орган, предназначенный в том числе и для опустошения мочевого пузыря, после чего послал хрустальную в лунном свете струю прямо на головы посетителей расположенной на первом этаже кофейни. Рассказывая эту историю, Алан снисходительно посмеивался.

В Румынии было слишком много князей, и большинство из них были бедны. Там подобную историю пересказывали бы с гневом и возмущением. Если бы Гай не приютил Якимова, тот умер бы от голода и холода, словно нищий попрошайка. В те дни Якимов презрительно отзывался о греческой кухне – однако именно в этой стране он вновь обрел себя и нашел друзей.

Гарриет часто видела его и уже не помнила, за что когда-то недолюбливала. Он стал ей не просто другом, но старым другом. Их сблизили общие воспоминания.

Когда Алан и Якимов шли в «Зонар» или «Яннаки», они звали с собой Гарриет.

– Пойдемте же, дорогая моя, мы будем вам рады, – упрашивал Якимов, словно угощал он, а не Алан.

Якимов никогда никого не угощал. Эта привычка была навсегда утрачена в период нищеты. Иногда, если стаканы пустели, он вдруг начинал ерзать, словно готов был вспомнить былое. Но этого ни разу не произошло. Алан предлагал повторить, и Якимов после секундной паузы с облегчением соглашался.

Порой Якимов старался развеселить собравшихся, но, единожды придумав удачную шутку, он стремился выжать ее до последней капли. Последняя его присказка родилась в результате общения с расшифровщиками и требовала тщательного планирования. Необходимо было дождаться, когда официант примет повторный заказ, после чего заявить: «Остались неясности, требуется повтор».

Когда Алан наконец взбунтовался и спросил, сколько можно повторять одно и то же, Якимов печально пробормотал: «Старею, старею, бедный Яки теряет хватку», после чего как ни в чем не бывало продолжал в том же духе.

За обедом Алан и Якимов обсуждали постановку и пересказывали сплетни с репетиций; от них Гарриет узнавала больше, чем за всё это время от Гая. Именно Якимов рассказал, что Дубедат и Тоби Лаш обратились к Гаю с вопросом, можно ли им поучаствовать в представлении. Гай ничего не стал им обещать, но позже они узнали, что репетиции продолжились без их участия.

– Они были малость раздосадованы, – заметил Якимов. – Говорят, Дубедат расстроился. Не ожидал, видимо. Теперь он твердит всем, что без него наш спектакль в Бухаресте – как бишь его? – провалился бы. Говорит, что всех спас. Даже майору это сказал. Это не вполне честно по отношению к нам, как вы думаете?

Якимов с тревогой воззрился на Гарриет, и та постаралась уверить его, что на самом деле именно его игра стала залогом успеха постановки.

– Вы были воплощенным Пандаром, – сказала она.

Якимов был благодарен:

– Мне пришлось потрудиться. Гай меня заставил.

Его лицо вдруг приняло раздосадованное выражение.

– Но вышло ли что-нибудь из этого? Ничего. После премьеры о вашем Яки позабыли.

– Глупости, – сказала Гарриет.

– А я говорю, позабыли, – мрачно ответил Якимов. – Наш Гай – милейший человек. Лучший в мире. Соль земли. Но чуточку беспечный. Не понимает, как мы все устроены.

Гарриет была поражена: она воображала, будто единственная способна критиковать Гая. Еще сильнее ее удивило, что критика эта исходила от Якимова. Когда Якимов остался без дома и голодал, они приютили его, и он прожил у них семь месяцев. Теперь же Гарриет рассердило, что Якимов смеет критиковать Гая, да еще и в присутствии Алана.

Но как бы она ни была поражена и рассержена, обида Якимова всё же была оправданна. Гай превозносил его, а затем – после премьеры – совершенно позабыл. Гай полагал, что может всем угодить, но знал ли он, что нужно людям на самом деле? Знал ли он что-либо о своей жене? Вряд ли. У нее тоже начинали копиться обиды.

Якимов пострадал оттого, что слишком близко подошел к Гаю. Гарриет начала подозревать, что Гай тяготился близостью с людьми, поскольку это ограничивало его свободу. Неужели он тяготился и их браком? Почему, например, он сам не рассказал ей, что Лаш и Дубедат просили дать им роли в постановке и получили отказ? Возможно, он забыл; но, вероятнее всего, просто решил не говорить. Гаю не хотелось признавать, что теперь он относится к ним так же, как и она. Он предпочел оградить их от ее осуждения.

Гарриет чувствовала, что подобное поведение является предательством самой идеи взаимоподдержки, на которой и основан брак.

Возможно, впрочем, что эта идея существовала только в ее воображении. Убедить Гая, что он предает некую идею, в существование которой не верит, было бы невозможно. Он списал бы это на обычный эгоизм. Гарриет сомневалась, что у него вообще существовали какие-то теории касательно брачных уз. После свадьбы он перестал видеть в ней отдельную личность. Как-то раз Гарриет обвинила его в том, что он считается с ней меньше, чем с любым из своих знакомых.

– Но мы же с тобой одно целое, – ответил он удивленно. – Зачем мне с тобой считаться?

В Бухаресте Гай, не обращая внимания на фашистские демонстрации, продолжал давать уроки еврейским студентам. «Они нуждаются во мне, – говорил он, – у них никого больше нет, я должен поддерживать их». Однако он не понимал, что его жена тоже нуждается в поддержке. Гарриет преодолевала все кризисы в одиночку, и постепенно ей стало казаться, что ее увезли во враждебный мир и бросили там.

Здесь у нее хотя бы была работа, а также дружба с Аланом и Якимовым. Теперь они виделись с Аланом каждый день, и он стал держаться с ней более непринужденно. Он говорил свободнее, хотя оставались темы, которых он не касался. Одной из таких тем был лорд Пинкроуз и всё, что с ним связано.

– Он не возражает против моего присутствия? – спрашивала Гарриет, но Алан только молча пожимал плечами. Пинкроуз самовольно вторгся в их жизнь. Как бы он ни был бесполезен, он стал начальником Алана, а следовательно, не подлежал обсуждению. Однако его можно было обсуждать в связи с сестрами Тукарри.

– Стоило Глэдис увидеть Пинкроуза, она тут же назначила себя его главной подпевалой, – рассказывал Алан. – Подозреваю, он вскружил ей голову.

Гарриет хотелось знать, как сестры вообще получили место в Информационном бюро.

– Когда мы начинали, у нас не было ни гроша, – поведал Алан. – Мне приходилось принимать любую помощь. Позже мы получили грант, и я мог бы взять настоящую секретаршу – какую-нибудь прелестную англоговорящую гречанку. Но я оставил старушек Глэдис и Мейбл. Они нуждались в деньгах, и у меня не хватило духа выставить их. Теперь Глэдис шпионит за каждым моим шагом и по любому поводу бежит жаловаться Пинкроузу. Мораль этой истории такова: не позволяйте сердцу взять верх над разумом.

– Теперь-то вы могли бы от нее избавиться.

– Пинкроуз этого не допустит. На днях он сказал, что она «незаменима».

– Подозреваю, платят им немного?

– Да, немного. На двоих они едва ли получают одну зарплату; но и работы у них немного. От Мейбл, на мой взгляд, вообще больше вреда, чем пользы.

Письма, которые отдавали Мейбл для перепечатывания, писались очень разборчиво, дюймовыми буквами. Гарриет редко слышала ее голос и всякий раз находила его неприятным; ее речь могла разобрать только Глэдис. Мейбл никогда не поднималась со стула самостоятельно. Если ей надо было навестить уборную, она принималась тревожно что-то лопотать, и Глэдис уводила ее. Когда наступало время уходить, Глэдис надевала пальто, после чего поднимала сестру, ухватив ее за плечи. Пока Мейбл что-то бормотала, стонала, вопрошала и протестовала, Глэдис одевала ее. Обе они носили выгоревшие на солнце соломенные шляпы. Пальто Глэдис было темно-зеленым, а Мейбл – бордовым, вылинявшим до бледно-розового. Мейбл была слаба здоровьем, и перед выходом на улицу ей полагалось надевать рыжую меховую горжетку.

Куда они шли после работы? Как они жили? Как вообще подобные женщины оказались в Афинах? Алан рассказал, что они были дочерьми художника – о вдовевшего романтика, который накопил денег, чтобы уехать со своими девочками в Грецию. Они сняли две комнаты на Плаке; пока отец был жив, он зарабатывал на жизнь тем, что рисовал афинские пейзажи и продавал их туристам. Это было еще в восьмидесятые годы, но сестры до сих пор так и жили на Плаке. До войны Глэдис работала в Археологической школе: она собирала разбитые горшки. Каждый день она приводила с собой Мейбл, и директор школы, не зная, чем ее занять, запирал ее в комнате с пишущей машинкой. Несколько недель спустя из-за двери стали доноситься загадочные звуки. Она сама научилась печатать. Когда началась война, Археологическая школа закрылась, и сестры оказались не у дел. Алан спас их.

– Теперь вы знаете их историю, – сказал Алан и болезненно улыбнулся.

– Так, значит, вся их жизнь состоит из работы.

– Сомневаюсь, чтобы у них была какая-то иная жизнь.

Гарриет сомневалась, что у нее самой было что-то иное. И, однако, это всё же была жизнь. Какой бы незначительной ни была ее позиция в Бюро, ее признавали. Ее даже пригласили на прием к греческому министру информации. Ей хотелось разделить свою радость с Гаем, и она тут же спросила Алана, можно ли привести с собой мужа. Алан позвонил в министерство, и оттуда пришло новое приглашение, адресованное господину и госпоже Прингл. Увидев приглашение, Гай сказал, что не сможет пойти. Вечер в Татое должен был состояться на первой неделе февраля, и репетиции шли полным ходом. У него не было времени на вечеринки. В конечном счете всё это оказалось неважным. Метаксас, за время войны успевший стать из диктатора героем, умер в конце января – от диабета, сердечной недостаточности и чрезмерных нагрузок. Прием отменили.

20

Репетиции продолжались – как и война. Смерть стала обычным делом, и нужды солдат ставили на первое место. В последнюю неделю перед концертом Гарриет почти не видела Гая. Единственная их встреча при свете дня состоялась в английской церкви на отпевании одного из пилотов. Гай выглядел обезумевшим, почти бесплотным: он уже несколько дней не спал и не ел. После церемонии они провели вместе всего несколько минут, и Гарриет заявила, что Гай перегибает палку. Он же сам говорил, что это будет шуточное представление. Летчики – не слишком взыскательная публика. Но Гай был способен только на лучшее. Он собирался ехать в Татой на примерку костюмов и не знал, доберется ли вечером до дома. Где же он будет спать? Если получится, он переночует на полу у одного из греческих студентов, живущих неподалеку от летного поля. Нельзя было сказать, что Гай вновь переживал свою юность, – Гарриет стала понимать, что его юность так и не закончилась.

Весь вечер она представляла себе, как он увещевает хор, поет и размахивает руками, одержимый желанием вознести труппу на вершины совершенства. Ложась в постель в тишине их пустой окраины, она представляла, что однажды Гай окажется так занят, что вовсе перестанет появляться дома. Они будут иногда встречаться, но он исчезнет из ее жизни, более не будет ее частью. У него уже не будет времени ни на что важное для нее.

На следующий вечер служебные автомобили отвезли артистов и их друзей в Татой. Главный ангар переоборудовали в театр. Из темноты летного поля дул ледяной ветер и проникал мокрый снег. Женские наряды оказались неподходящими для промозглого ангара, и дежурный офицер, видя, как гости дрожат от холода, послал на склад за подбитыми мехом летными куртками.

Занавес взлетел, и хор, разгоряченный репетициями, грянул:

Вечер полон шуток, смеха и чудес, —

всё для Королевских ВВС!

Видно было, как Гай неистово размахивает руками перед хористами – именно так, как и представляла себе Гарриет.

Публика принимала артистов со сдержанным дружелюбием. Несмотря на все труды, первая часть представления оказалась не лучше и не хуже, чем большинство подобных затей. Главным триумфом вечера стала постановка «Марии Мартен».

Марию в исполнении Якимова встретили потрясенным молчанием. В белокуром парике, цветастом платье и чепце, с наклеенными ресницами, он напоминал волка, наряженного бабушкой Красной Шапочки. Но этот волк изображал распутную, эпатажную барышню. Когда он просеменил к рампе, приложил палец к подбородку и сделал книксен, в задних рядах взвыли. Летчики вежливо аплодировали настоящим женщинам, но подобный шарж привел их в неистовый восторг. Якимов невозмутимо выслушал вопли и свист и захлопал ресницами. Публика взревела вновь. Прежде чем представление удалось продолжить, прошло добрых три минуты.

Алан в роли нелепой и суровой матери произнес:

– Что-то ты нынче сама не своя, дорогая моя! Что же тебе докучает?

На это Мария жеманным фальцетом ответила:

– Ох, матушка, вы не поверите!

Эта реплика вызвала новую бурю восторга. Из зрительного зала неслись выкрики: «Давай-давай!», «Я б ей показал!» и «Приходи за ангар, потолкуем!».

Исходный текст пьесы был довольно скабрезным, но в ходе репетиций артисты изрядно его дополнили. Пока на сцене был Якимов, публика участвовала в представлении сальными шуточками. Трагическая смерть Марии расстроила всех собравшихся.

Пока Уильям Кордер в исполнении Бена Фиппса хоронил Марию, в зале стояла напряженная тишина. Бен отчаянно переигрывал, копая могилу, но когда он принялся забрасывать тело землей, то заявил: «Эта работенка полегче будет!» – и публика смягчилась. «Камуфляж не забудь!» – выкрикнул кто-то, и все расхохотались вновь. Злодей обнаружил, что потерял пистолет, и злобно прищурился, но вдруг в ужасе осознал: пистолет похоронен вместе с телом. Зрители заохали. «Ты его под расписку брал?» – спросили из публики. Не решившись вновь раскопать могилу, Кордер сбежал.

В следующем акте Кордер предстал перед всеми в элегантном сюртуке и с цилиндром в руках. Стоя рядом с пальмой в горшке, он сообщил зрителям, что прибыл в Лондон и у него всё прекрасно. Однако его счастью не суждено было продлиться сколько-нибудь долго. Гай заявил, что он сыщик, и предъявил Кордеру доказательство его вины – найденный в могиле пистолет. Кордер принялся открещиваться, но Гай мрачно объявил: «Тут на заду ваши инициалы». Дальнейшие реплики потонули в возгласах зрителей. Взойдя на виселицу с веревкой на шее, Кордер произнес последнюю речь. Ее встретили молчанием: персонаж не вызвал ни у кого ни ужаса, ни жалости.

В офицерской столовой устроили прием для зрителей. Во время представления Гарриет видела Чарльза Уордена, сидящего в первом ряду. Не зная, ушел ли он, она держалась поближе к выходу, чувствуя, однако, что он где-то рядом. Она слушала миссис Бретт: та собрала вокруг себя пилотов и демонстрировала им свои глубокие познания в летном деле.

– Ужасно, что вам не позволяют устроить взлетную полосу у границы! Такой длинный путь – двести миль, не так ли? – с таким снегом и облачностью! Не удивительно, что батальон действует не в полную силу!

Пилот по прозвищу Сюрприз рассмеялся:

– А он действует не в полную силу?

– Разумеется, – уверила его миссис Бретт. – И мне сообщили, что нам недостает запасных частей. Их недостает?

– Мы справляемся.

– Возможно, но ситуация всё равно серьезная.

Миссис Бретт негодующе покачала головой, но Сюрприз – настоящий аристократ войны, которому нечего было отдать делу, кроме жизни, – лишь рассмеялся в ответ.

Кто-то тронул Гарриет за плечо. Она была готова к этому и повернулась к Чарльзу с приветливой улыбкой.

– Как вам понравилось представление? – спросила она.

– Что ж… очень забавно. Я никогда не видел ничего подобного.

– Даже в школе?

– Особенно в школе. Я хотел извиниться: у меня не получилось прийти к вам на обед. Меня задержали дела. Я хотел позвонить, но никто не знал вашего номера.

– У нас нет номера.

– Я не мог отлучиться, к сожалению. Кое-кто прилетел из Каирского отделения.

– Важный человек?

– Очень важный.

– Полагаю, мне не стоит спрашивать, кто он?

– Мне не стоит говорить; впрочем, все и так скоро узнают.

– Что-нибудь происходит?

– Похоже на то. Вы можете встретиться со мной завтра?

– Что же, вы завтра мне всё расскажете?

– Это невозможно, – ответил он, явно раздраженный ее легкомыслием. – Я здесь недолго пробуду.

– И куда вы отправитесь дальше? Обратно в Каир?

– Нет. Вы пообедаете со мной завтра?

– Боюсь, это невозможно.

– А послезавтра?

– Пожалуй, нет.

Он начал спорить, но она ускользнула от него и подошла к Гаю, который пребывал в благостном расположении духа и развлекал старших офицеров описанием репетиций «Марии Мартен». Он обнял ее за плечи и с гордостью представил собравшимся:

– Это моя жена.

Она обернулась к Чарльзу, но тот уже ушел. Его нигде не было видно. Ей тут же стало скучно. Вечеринка утратила всякую привлекательность. Пора было идти домой.

Когда в бильярдную вошел Тоби Лаш, мисс Глэдис кокетливо захихикала:

– Какая честь для нас, мистер Лаш! Вы так редко к нам заглядываете!

Тоби ухмылялся и что-то бормотал, стараясь ответить в том же духе, но при виде Гарриет приуныл, и Глэдис пришлось спросить:

– Вы к его светлости?

– Ну как вам сказать…

Тоби, казалось, сам не знал, чего хочет. Чтобы выиграть время, он присосался к своей трубке, но на вопрос надо было ответить, и он в конце концов промямлил:

– Если у него есть минутка… если он не слишком занят.

– Присядьте же. Я сейчас посмотрю, как там идут дела.

Мисс Глэдис вышла, и Тоби присел на край стола Гарриет.

– Не знал, что вы здесь работаете. Это вас старина Пинкроуз нанял?

– Нет. Алан Фрюэн.

– Вот как!

Гарриет не общалась с Лашем и Дубедатом с закрытия школы, но слышала, что они работают на Куксона, и видела их разъезжающими по Афинам.

Она спросила, отказались ли они от квартиры.

– Скорее, там отказались от нас. Старина снимал ее у Арчи Калларда. К несчастью, Арчи захотел ее обратно, а теперь даже не живет там. Вечно торчит в Фалироне. Ему осточертели Афины. Говорит, что хочет заняться серьезным делом… поехать в Каир, воевать, заняться дальней разведкой пустыни. Майор этим занимается.

– А майор-то что может сделать?

– Что вы! Он может сделать всё что угодно.

– Не может же он достать из ниоткуда транспорт.

– Напрасно вы так в этом уверены. Сюда летают самолеты из Каира. Если кому-нибудь важному потребуется улететь на таком самолете, это можно будет устроить.

– И что же, Арчи Каллард настолько важен?

– Он, может, и нет, а майор – да. И неизвестно еще, что учудит Арчи! Он поговаривает, что хочет организовать собственную армию.

– А что, сейчас еще такое бывает?

– Разумеется. Сплошь и рядом.

– Слышала, вы теперь работаете на майора?

– Помогаем ему немного. В Фалироне осталось не так много рабочих. Шофер ушел на фронт, поэтому я теперь за него. Майор очень щедр. Отдал нам квартиру над гаражом.

– А чем занимается Дубедат?

– Разными делами. – Тоби понизил голос, словно собираясь поделиться постыдной тайной. – Старина возится в саду, чистит серебро, застилает постели. Недавно дворецкий велел ему вымыть плитку в вестибюле. Настоящее падение, не так ли? Такой человек – и моет полы! Если бы справедливость восторжествовала, он бы стал директором. Невозможно с этим смириться. С ним чертовски несправедливо обошлись!

Тоби мрачно опустил взгляд и пребывал в таком состоянии, пока не вернулась мисс Глэдис.

– Пойдемте, – сказала она, и Тоби, слезая со стола и пытаясь привести себя в порядок, чуть не рухнул на пол.

Алан всегда говорил, что в Академии кормят отвратительно, но в воскресенье он пригласил Принглов на обед, обещая некий особый повод. Никаких пояснений он не дал, опасаясь, что не сможет оправдать их ожиданий.

Шагая по широкому проспекту Василисис-Софиас, продуваемому всеми ветрами, Гай восторженно рассказывал, что они планируют повторить свое представление в Афинах. Новая постановка должна была стать еще масштабнее, веселее и ярче. Времена стояли мрачные, но Гаю в очередной раз удалось укрыться от них.

Побед больше не было. Колокола перестали звонить. Афиняне жили в условиях, напоминавших осадные, и не видели в будущем ничего утешительного. Греческие войска застряли в горах. Дойдя до границы с Албанией, они остановились. Поговаривали, что надежды взять Влёру уже нет. Солдаты выбились из сил. Продовольствия не было. Боеприпасы заканчивались.

Когда они свернули к Академии, Гарриет заглянула во двор военного госпиталя. Там всё так же бродили раненые.

– Надо будет поработать с начальной песней, – продолжал Гай. – Лично мне она нравится, но нельзя же всё время петь одно и то же.

– Наверное.

В прежние годы февраль приносил с собой первые признаки весны, но в этом году холода затянулись. Солдаты в горах страдали и жаловались, что им не шлют провиант. Замерзшим и полуголодным афинянам просто нечего было слать.

– Им придется подписать перемирие, – сказала Гарриет.

– Что?

– Ты только погляди на этих людей. Так греки долго не продержатся.

Лицо Гая исказилось, и после длинной паузы он сказал:

– Возможно, британцы пошлют им помощь.

– Эта помощь, кажется, никому не нужна.

Слухи о том, что британские войска уже выступили, вызвали не только радость, но и тревогу: все боялись, что это лишь ускорит наступление немцев.

– И всё же, – сказал Гай. – Всё лучше, чем эта патовая ситуация.

В здании Академии оказалось холоднее, чем на улице. В общем зале растопили маленький камин, но сырость витала в воздухе, подобно туману. Бо́льшая часть стульев, однако, была занята, и голоса присутствующих звучали на удивление бодро. На столе Алана стояла бутылка узо, и, увидев Гая и Гарриет, он тут же начал разливать его по стаканам.

– Так у нас и в самом деле есть повод? – удивилась Гарриет.

– В самом деле, – подтвердил Алан.

Они уселись, и узо тут же согрел их. Алан рассказал, что одному из обитателей Академии, некоему Теннанту, офицер с проходящего мимо судна обещал передать кусок говядины.

– Это обещание привело к некоторому недопониманию. Мисс Данн, как обычно, решила распорядиться всем сама и, прежде чем говядину успели прислать, повесила объявление: мол, в это воскресенье гостей приглашать запрещается. Я пошел к Теннанту – в? конце концов, ему было решать. Он сказал, чтобы я приглашал кого хочу. Мясо еще могут и не прислать. А если и пришлют, местный повар наверняка всё испортит.

Потерпевшая неудачу мисс Данн сидела у камина, уставившись в книгу, и не участвовала во всеобщем голодном оживлении.

Заглушая разговоры, из какого-то дальнего угла доносился поучающий голос Пинкроуза. К нему тоже пришел гость, которому он и излагал содержание своей лекции о Байроне.

Гадая, уж не мисс Глэдис ли была адресована эта речь, Гарриет спросила:

– Как вы думаете, младшая мисс Тукарри строит планы на Пинкроуза?

Алан кивнул с серьезным видом:

– Уверен в этом. И согласитесь, из нее вышла бы очень качественная леди Пинкроуз.

В ожидании сигнала к обеду они волей-неволей выслушали монолог Пинкроуза, который продолжался, пока не затихли все разговоры вокруг. Когда наконец прозвенел гонг, по комнате прошелестел общий вздох. Жильцы старались неторопливо покидать зал, пропуская женщин вперед. Увидев, что здесь есть и другие женщины, мисс Данн поторопилась выйти первой. Гарриет удалось разглядеть, кто пришел в гости к Пинкроузу. Это был Чарльз Уорден.

В Академии было принято обедать за большим круглым столом. Так повелось с тех пор, когда за этот стол садились студенты, которые жили одной большой семьей.

– Боюсь, наша застольная беседа скорее приличествовала бы траппистской трапезной[61], – заметил Алан. – Иногда кто-нибудь заговаривает о работе, но не в присутствии гостей, разумеется. Боюсь, вас ожидает гробовое молчание.

Подали обед. Все, включая Диоклетиана, получили по куску мяса – сухому и пережаренному, но всё же. Собравшиеся одобрительно хмыкали и причмокивали, а кто-то даже рискнул воскликнуть: «Ну знаете ли!» Чарльз сидел, не поднимая глаз, и держался настороженно.

К мясу подали салат. Изучив плотные темные листья, Гарриет сказала:

– Похоже на листья маргариток.

Алан передал ей масло и уксус.

– Щедро полейте их, – посоветовал он. – Мы выживаем здесь только благодаря оливковому маслу.

Сидевшая напротив мисс Данн приподняла брови.

Гая не так-то просто было смутить, и он спросил соседа, правдивы ли, по его мнению, слухи о возможном вмешательстве британцев на греческом фронте. Сосед был потрясен таким вопросом и прошептал:

– Не думаю.

– В самом деле? А я слышал, что британские войска уже высаживаются на Лемносе.

Мисс Данн, обычно розовощекая, порозовела еще сильнее, после чего взорвалась, не в силах сдерживаться:

– У вас нет никакого права повторять подобные слухи!

– Да их все вокруг повторяют, – заметил Алан и, чтобы отвлечь Гая, предположил, что Наксос будет куда более удобным перевалочным пунктом для войск, идущих к Пирею.

– Но точно ли они движутся к Пирею? – запротестовал Гай. – Возможно, они направятся в Салоники.

Мисс Данн, возмущенная предметом их обсуждения, таращила глаза и пыхтела так, словно ее душили. Видя ее недовольство, Гай наклонился к ней и дружелюбно спросил:

– А вы чем занимаетесь в миссии?

– Я не привыкла обсуждать свою работу, – резко ответила она.

Даже Гаю должно было стать ясно, что разговор окончен, подумала Гарриет, – но не тут-то было. Заносчивая неловкость мисс Данн только раззадорила Гая, и он принялся умащивать ее, словно сложного студента. Он рассказал ей о представлении и о том, что планируется его повтор, – не желает ли она прийти?

Пока он говорил, мисс Данн так ерзала на стуле, что отъехала от стола на добрую пару футов. Когда Гай умолк в ожидании ответа, она яростно затрясла головой. Окружающие с наслаждением наблюдали за этой сценой.

Тогда Гай сообщил, что он тоже играет в теннис. Не желает ли мисс Данн сыграть с ним партию-другую?

Услышав это, мисс Данн побагровела от корней рыжих волос до выреза изумрудно-зеленого платья. Вместе с тем ее алое лицо исказила многозначительная усмешка.

– Я подумаю об этом, – лукаво произнесла она.

Гарриет умоляюще посмотрела на Алана и случайно встретилась взглядом с Чарльзом. Он сочувственно ухмыльнулся, она улыбнулась в ответ. Жизнь тут же утратила мрачные краски. В комнате посветлело.

Алан сообщил, что попросил подать им кофе у него в комнате. Гарриет, с неохотой поднимаясь по лестнице, чувствовала себя так, словно ее увели от единственного, кого она здесь желала видеть. Когда за ними закрылась дверь, она повернулась к Гаю.

– Эта кретинка решила, что ты с ней заигрываешь.

– Дорогая, в самом деле! Что за чушь!

Он посмотрел на Алана в надежде на поддержку, но тот был согласен с Гарриет.

– Я восхищен вашей решительностью, – сказал он. – Уверен, вам удалось завоевать сердце мисс Данн. Это уже немало. Только бесчувственный мизантроп мог бы отвергнуть столь безыскусное и благожелательное предложение дружбы.

Алан недавно отобрал самые удачные фотографии, которые делал во время путешествий по Греции. Теперь он принялся вынимать их из папок и передавать Гаю и Гарриет, предварительно с нежной ностальгией осматривая каждый снимок.

Видя, как Алан радуется возможности разделить с ними свой восторг от любимых мест, Гарриет была тронута и попыталась выкинуть Чарльза из головы. Разглядывая каменистые острова, оливковые деревья, классические церкви на фоне моря и белоснежные дома, тени на которых сияли отраженным полуденным светом, она сказала:

– Мы так хотели сюда приехать. Больше всего мы хотели оказаться в этой стране – и так ничего и не увидели. Мы живем словно в тюрьме.

Поддавшись внезапному порыву, Алан заявил:

– Я никогда не покину Грецию.

– Но если сюда придут итальянцы, вы не сможете остаться.

– Спрячусь на островах. Я говорю по-гречески, у меня всюду друзья. Меня приютят. Совершенно точно.

Слушая Алана, Гарриет понимала, что этот молчаливый, нудный и язвительный человек на самом деле обладает мягкой, терпеливой и многострадальной душой. Ей казалось, что в целом мире он любит только Грецию и свою собаку, но теперь стало ясно, что Греция была для него не просто любовью – это была святыня. Но желание укрыться здесь всё равно казалось ей всего лишь романтической фантазией. В Бухаресте жили англичанки, бывшие гувернантки, у которых не было ни денег, ни друзей за пределами Румынии. Они твердо намерены были остаться, но в итоге уехали вместе со всеми остальными.

Пока Алан говорил, она услышала доносящийся из сада голос Пинкроуза и с непринужденным видом подошла к окну. Закутанный до ушей Пинкроуз прощался с Чарльзом. Тот отдал честь, повернулся и зашагал к черным воротам. Лимонные деревья скрыли его из виду, но Гарриет продолжала стоять у окна, глядя ему вслед.

Гай и Алан были погружены в разглядывание фотографий. Алан подробно описывал свой фотографический метод. Гарриет знала, что Гай не понимает ни слова, а ей самой эти рассуждения казались бесконечно далекими от жизни. Всё в этой комнате было далеко от жизни. Она едва скрывала свое нетерпение – ей хотелось проследовать за Чарльзом и оказаться в центре города, где он, возможно, сейчас гадал, чем она занята.

Вдохновленный восторгами Гая, Алан принялся стряхивать пыль с очередных папок.

– Вы же останетесь на чай? – спросил он. Это была просьба одинокого человека.

У Гая были другие планы на остаток дня, но он не смог устоять.

– С радостью, – ответил он.

21

Гарриет была уверена, что на следующее утро Чарльз даст о себе знать. Ее охватило лихорадочное возбуждение; но посыльного всё не было. Шли часы, однако ничего не происходило; ее возбуждение улеглось. Она ошиблась. Всё это было ошибкой. Надеяться не на что.

Когда в полдень она вышла на улицу, Чарльз как раз проходил мимо двери. Он на ходу улыбнулся ей и, не оборачиваясь, стремительно пересек площадь и вошел в «Коринф».

Придя в уныние, она бесцельно побрела по площади. В тот момент, когда она проходила мимо «Коринфа», оттуда вышел Чарльз и остановился на ступенях с телеграммой в руке. Увидев ее, он вприпрыжку спустился с крыльца, словно это всё была игра, и беспечно спросил:

– Где собираетесь обедать?

– Я еще не решила.

Казалось, он ждал от нее чего-то, но чего – она не знала. Ее охватило раздражение, и она двинулась дальше, но лицо его горестно исказилось.

– Не уходите.

– Я думала, вы заняты.

– Сейчас – нет. Мне надо было получить эту телеграмму. Она могла оказаться важной.

– Но не оказалась?

– Не очень. Во всяком случае, может подождать.

– Я ждала от вас весточки, – сказала Гарриет растерянно.

– Вы же сами отвергли меня в Татое. Теперь ваш ход.

– В самом деле? – рассмеялась она и удивленно оглядела его, словно сделав мысленно шаг назад. За безукоризненными манерами скрывалась требовательная надменность – за это Алан назвал его «избалованным юношей». Теперь эта надменность растаяла. Возможно, он просто осторожничал, но в его манере держаться появилась кротость. Своим умоляющим взглядом он напомнил ей Сашу, и она с улыбкой протянула ему руку. – Тогда давайте пообедаем вместе.

На втором этапе их отношений Гарриет стало казаться, что у нее нет никакой иной цели, кроме как видеть Чарльза. Однако она не утратила рассудка. Она помнила, что подобная одержимость когда-то влекла ее к Гаю. И совершенно напрасно. Если бы Чарльз спросил ее, она бы ответила, что считает свой брак безнадежным.

– Не вините меня, – сказала бы она. – Всё это слишком сложно.

Чарльз ни о чем не спрашивал. Очевидно, он решил, что она объяснится, если захочет. В отсутствие вопросов она ничего не говорила. Ею двигало своеобразное чувство верности.

Иногда шел дождь. В такие дни они пили чай в «Коринфе». Когда небо прояснялось, они бродили по Афинам, ощущая приближение весны в электрической свежести воздуха.

Деревья на площади Конституции подернулись зеленой дымкой. На протяжении зимних недель Алан избегал дальних маршрутов и выгуливал Диоклетиана в окрестностях Академии. Теперь погода наладилась, но он чувствовал, что Гарриет отдалилась, и не претендовал на ее общество. Если она днем присоединялась к ним с Якимовым, ей были рады, но Алан больше не приглашал ее прогуляться. Пару раз он встречал Гарриет с Чарльзом на улице и отворачивался, не желая ничего знать о ее новых отношениях.

Парадоксальным образом эта скромность Алана задевала Гарриет. Когда она увидела, что Национальный сад вновь оживает, то предложила Чарльзу прогуляться там и навестить водных птиц.

– Каких птиц? – спросил он.

– Тех, что живут на пруду в центре сада.

– Вот как.

Он улыбнулся, но более ничего не сказал. Когда они проходили мимо пальм, несущих стражу у ворот, Гарриет заметила:

– В этой стране даже деревьям приходится изображать колонны.

– Вам не кажется, что первоначально именно колонны должны были изображать деревья?

– Да, наверное. Какой вы умный. После окончания учебы вы будете археологом?

– Не думаю.

– А чем же вы займетесь?

– Честно говоря, даже не представляю.

Его уклончивость ставила Гарриет в тупик. Добрая половина ее знакомых рассматривали будущее как непрерывную схватку с жизнью и готовились зарабатывать себе на пропитание задолго до наступления двадцати лет. Если Чарльза подобные вопросы не волновали, то это значило, что его происхождение сильно отличается от ее. В нем было что-то непривычное – как у человека, выросшего в богатстве. Однако она не расспрашивала его. Он не задавал вопросов о ее семье и не рассказывал о своей.

Их сходство поражало их. В этом было нечто волшебное. Им казалось, будто они находятся под воздействием заклинания, и они боялись разрушить его неверным словом. Хотя Гарриет не могла бы назвать ни одной их общей черты, ей всё же порой казалось, что из всех людей в мире он более других похож на нее – ее двойник.

Боясь исчезновения этих чар, они инстинктивно подавляли свои различия. Их беседы были короткими и принужденными. Порой они просто бродили в молчании.

Несмотря на войну, холод, недостаток продуктов и надежды, началась весна – мелкими красными побегами глицинии, почками на абрикосах. Из семян, которые всё прошлое лето пролежали невидимыми, словно пыль, проросли зеленые ростки и выкинули мелкие листочки самых разнообразных форм. Гарриет прислушивалась, ожидая, что вот-вот раздастся шум, производимый детьми и птицами, но его не было. Они шагали под деревьями, и тишина становилась всё более гнетущей.

– Вы уверены, что мы не заблудились? – спросила она.

Он кивнул, и, прежде чем она успела сказать еще хоть слово, они очутились на берегу. Это был всё тот же пруд. Зимние дожди заполнили его до краев. Из-за облаков вышло солнце, и вода заблестела. На песке стояли покосившиеся кованые стулья. Все декорации были на месте – но сцена была безжизненна. Не было ни птиц, ни детей, ни взрослых, ни старика, собиравшего плату. Вода была неподвижна. В воздухе повисла тишина.

– Но где же все? Что случилось с птицами?

Чарльз издевательски усмехнулся.

– А вы как думаете?

Ей показалось, будто ее смятение развеселило его, – но его улыбка не была веселой. Она казалась мстительной, словно он мстил Гарриет за какую-то давнюю обиду. Она промолчала, решив не выказывать своих чувств. Через рощу они дошли до ухоженного парка рядом с «Заппионом»[62]. Солнце не грело, а низкий кустарник не защищал от ветра. С моря надвигались почерневшие от скопившегося снега тучи. В конце парка на фоне темного неба блистали монструозные колонны храма Зевса Олимпийского.

Гарриет остановилась и заявила:

– Дальше я не пойду. Мне надо возвращаться. У меня много работы.

– Давайте сначала выпьем чаю, – сокрушенно предложил Чарльз, словно это должно было всё исправить.

– Нет. Мне надо возвращаться.

Гарриет повернулась и решительно зашагала прочь. Когда они подошли к «Гранд-Бретани», Чарльз спросил:

– Вам уже пора?

– Да.

– Давайте выпьем чаю!

Она ничего не ответила, но, когда они подошли ко входу в Бюро, она прошла вместе с ним дальше, в гостиницу.

«Коринф» всё еще сверкал новизной. Он выглядел современно, поскольку в эти дни ничто не могло вывести его из моды. Вестибюль был выстлан сливово-красными коврами и уставлен тяжелыми квадратными креслами. За карнизами скрывались неоновые лампы. Основным источником освещения были витрины – правда, теперь пустые. Остались только драгоценности, которые никто не желал покупать.

Хотя в гостинице было множество беженцев и рабочих, здесь всё же поддерживали определенный уровень, и это было одно из немногих мест, куда юные гречанки могли прийти без сопровождения.

Несколько гречанок сидело за столиками – некоторые с женихами, получившими увольнительную. Шагая вслед за Чарльзом по сливово-красному полумраку, Гарриет заметила Арчи Калларда, который пил чай с Куксоном. Она поймала взгляд Калларда: тот посмотрел на Чарльза и прошептал что-то Куксону. Последний демонстративно глядел в другую сторону, недоверчиво ухмыляясь.

Сев рядом с Чарльзом, Гарриет спросила:

– Вы часто видите Куксона?

– Время от времени. Иногда он угощает меня ужином.

– Он приглашал вас на свои маленькие любопытные вечеринки?

– Нет. А что, он устраивает подобное? И что в них любопытного? Что там происходит?

Подобная невинность огорошила Гарриет, и вместо ответа она задала встречный вопрос:

– Откуда вы знаете Пинкроуза?

Чарльз расплылся в насмешливой улыбке.

– Он был моим наставником. Не воображаете ли вы, что я хожу на подобные вечеринки с Пинкроузом!

Она покраснела и промолчала, но после паузы сказала:

– Если я вам настолько неприятна, почему вы проводите со мной время?

Его улыбка тут же исчезла – на смену ей пришло беспокойство. Он пододвинулся к ней и хотел что-то сказать, но тут вестибюль огласил встревоженный крик Гая:

– Милая!

Чарльз отшатнулся. К ним спешил Гай; очки его сползли на кончик носа, волосы были взъерошены, в руках он сжимал огромную стопку бумаг. Его обычная неряшливость была усилена расстройством. Что-то было не так. Решив, что он пришел предъявить ей обвинения, Гарриет застыла, но дело оказалось в другом. Уронив на стол свои книги и бумаги, Гай воскликнул:

– Знаешь, что случилось?

Она покачала головой.

– Пинкроуз отменил наше представление!

– Какое представление?

– Ну как же, то, что мы устроили для летчиков в Татое. Он запретил его повторять.

– Я не понимаю…

– Говорит, что это всё неприлично. Мы репетировали в школе, когда нам принесли письмо из Информационного бюро. Пинкроуз говорит, что получил жалобы и не может разрешить использовать школу для репетиций. Кроме того, он не разрешает участвовать в этом Алану, Якимову и мне. Словно без нас представление можно устроить!

Гарриет собралась с мыслями и сказала:

– Видимо, проблема в «Марии Мартен». Может быть, обойтись без спектакля?

– Но это же гвоздь программы. Все только о нем и говорят, мечтают его увидеть. Якимов был настоящей звездой. Мы уже продали бо́льшую часть билетов.

– Мне очень жаль.

Гарриет хотелось сказать что-нибудь еще, но Гай настолько вывел себя и свою деятельность из поля ее зрения, что ей оставалось только гадать, почему он пришел к ней со своей бедой. Она взглянула на Чарльза – тот успел подняться и теперь стоял с неловким видом. Гай, словно видя его впервые, поздоровался.

– Вы не хотите чаю? – спросил Чарльз.

– Да, пожалуйста.

Гай пододвинул стул и тут же завладел разговором, не подозревая, что присутствующих может интересовать что-то помимо спектакля и возмутительного поступка Пинкроуза.

Гарриет спросила, не может ли коммодор авиации в Татое вразумить Пинкроуза.

– Бленхеймских летчиков там уже нет, – вставил Чарльз.

Гай кивнул:

– Бен говорит, что попробует связаться с начальником, но это займет время.

– Теперь ясно, зачем Тоби Лаш приходил к Пинкроузу, – сказала Гарриет.

– Ну, он-то не стал бы жаловаться.

– Кто-то же пожаловался. Якимов говорит, что Дубедат возмутился из-за того, что его не взяли в спектакль. Готова поспорить, что он пошел плакаться Куксону, после чего Тоби Лаша отправили жаловаться Пинкроузу.

– Ты думаешь?

– Да, думаю.

– Возможно, ты права, – признал Гай с убитым видом – как обычно бывало, когда Гарриет приоткрывала перед ним прозаическую изнанку жизненных радостей. Чарльз тоже был мрачен, но по другим причинам, и Гарриет попыталась отвлечь его просьбой.

– Вы же видели «Марию Мартен». Это всего лишь шуточная постановка. Вы знакомы с Пинкроузом. Вы не могли бы поговорить с ним?

На лице Чарльза появилась детская обида.

– Не думаю, что он меня послушается, – сказал он и отвернулся. Ему пора было возвращаться на работу.

Хотя Гарриет и самой нужно было идти, она осталась, чтобы поддержать Гая.

– Откуда ты знал, где я? – спросила она.

– Бен Фиппс видел, как ты сюда заходила.

Вот как! Гарриет обернулась к столику, за которым сидели Куксон и Каллард, и с радостью отметила, что они ушли. Вдруг она поняла, что ее раздражает растерянность Гая: он был вполне способен справиться со случившимся без ее помощи. Она заявила, что ей пора, но, к ее удивлению, Гай сказал, что встретит ее в семь вечера, чтобы вместе пойти домой. Она подумывала встретиться с Чарльзом, который робко предлагал ей послушать певицу в ресторане «Гранат». Но если Гай в кои-то веки желал идти домой, ей не оставалось ничего иного, кроме как согласиться.

На следующее утро стало казаться, будто что-то начало происходить. Пинкроуза и Алана вызвали в миссию. Они уехали в отдельных такси. В бюллетене, который готовили к печати, говорилось только о бомбардировках Кёльна и боях в Ливии. Никто не знал, что случилось, но Якимов и мисс Глэдис передвигались по бильярдной на цыпочках и общались исключительно шепотом, словно обязаны были работать под покровом секретности.

В полдень, встретившись с Чарльзом, Гарриет не дала ему возможности продолжать дуться, а сразу же встревоженно спросила:

– Что происходит?

– Ну как сказать… что-то.

Он пытался держаться отстраненно, но тоже был возбужден.

– Похоже, что наши прибудут через пару дней.

– И что же, вы уедете из Афин?

– Не знаю. Не сразу же. Приходите обедать в гостиницу. Мне нельзя отлучаться.

Дойдя до «Коринфа», они с неудовольствием встретили Гая и Бена Фиппса, которые сидели за одним из уличных столиков. Гай вскочил, словно только и ждал их, а Бен с необычной для него учтивостью усадил Гарриет рядом с собой и спросил, чего она желает выпить.

Это приглашение не распространялось на Чарльза, который продолжал стоять рядом со столиком, не зная, может ли он еще рассчитывать на общество Гарриет. Бен Фиппс ухмыльнулся ему.

– Ну вы и мерзавцы, конечно! Устроили нам проблемы.

– В самом деле?

– А вы как думаете? Гитлер только и ждет, чтобы вторгнуться в Болгарию. Стоит нам двинуться, и он будет тут как тут.

Стараясь сохранять вид человека, который полностью в курсе дела, но при этом держаться отстраненно, Чарльз сказал:

– Вероятно, они сделают первый шаг.

– Вероятно, – а вы тогда что будете делать? В прошлый раз предлагалась «небольшая, но смертельная сила». Такая смертельная, что она и котенка бы не испугала. Неудивительно, что ничего не вышло. Что, есть что-то получше?

Чарльзу удалось сохранить самообладание, но он был слишком молод и неопытен, чтобы противостоять Фиппсу, и не мог сделать вид, что знает что-то, неизвестное окружающим.

– Поскольку Бенгази уже захватили, у нас должны были освободиться люди, – сказал он в замешательстве.

– Несколько подразделений. А боеприпасы?

Чарльз неловко попытался уйти от разговора:

– Руководство знает, что делает.

– Вы совсем не в себе, если так считаете.

Чарльз холодно и сердито улыбнулся Гарриет и торопливо взбежал по ступенькам гостиницы.

– Слава богу, мы избавились от этого чванливого кретина.

Бен Фиппс заговорщически улыбнулся Гаю, но тот не выглядел довольным. Он взял Гарриет за руку и стал поглаживать ее, словно надеясь стереть воспоминания о грубых и бессмысленных нападках Фиппса. Гарриет похудела, и руки ее, и прежде тонкие, стали выглядеть совсем нежизнеспособными.

– Обезьянкины лапки, – сказал Гай.

Гарриет смотрела на двери гостиницы. Когда Чарльз скрылся за ними в прошлый раз, он почти тут же вернулся. Сейчас этого не произошло. Ей хотелось броситься за ним и оправдаться, но это, разумеется, было невозможно.

Гай тоже понимал, что это невозможно. Он нежно пожал ей руку и отпустил. Чарльза прогнали, и теперь мужчины могли вернуться к разговору на интересующие их темы.

За этим эпизодом, очевидно, стоял Фиппс. Гарриет в этом не сомневалась: он был умен и подозрителен, он видел их с Чарльзом и посоветовал Гаю принять меры. Гай вполне мог решить воззвать к ее жалости. Фиппс был явно доволен собой, и всё же: почему он вообще решил вмешаться в дела Гая? Что-то подсказывало ей, что причины крылись в нем самом. Бен Фиппс привык находиться у руля. Его отлучили от Фалирона, и он завладел Гаем – и не желал, чтобы Гарриет отвлекала его.

Если держать друзей на расстоянии от их жен не удавалось, Фиппс мог, по крайней мере, проследить за поведением этих жен и положить конец их «выходкам». Гарриет была уверена, что он не видел в ней самостоятельную личность, у которой могут иметься объективные причины для недовольства. Она была всего лишь докучливым обременением, которое следовало задвинуть на задний план.

Поймав ее недовольный взгляд, Гай сказал:

– Нам надо накормить Гарриет.

Фиппс тут же угодливо вскочил:

– Как насчет «Зонара»?

По пути в кафе Фиппс и Гай держались с Гарриет с преувеличенным вниманием, словно она пребывала на грани душевного или физического коллапса. Фиппс поговорил с одним из официантов по-гречески, тот ушел на разведку, после чего сообщил, что может принести им омлет. Мужчины пришли в восторг. Когда Гарриет принесли маленький ярко-желтый омлет, они явно успокоились – очевидно, полагая, что тем самым решили все ее проблемы и не оставили ей поводов для жалоб. Уже не волнуясь за нее, они вернулись к более насущному делу – спасению мира.

Хотя когда-то Гай признал, что в Фиппсе есть «что-то жуликоватое», он уважал его за познания в области политики. Находись они в более разнообразном обществе, Гай забавлялся бы компанией Фиппса, но не стал бы водить с ним дружбу. Сейчас же они оба ощущали, что им крупно повезло встретить человека, который разделяет те же радикальные взгляды. Каким бы жуликом ни был Бен, Гай полагал, что он полезнее для мира, чем кто-то наподобие Алана Фрюэна, который всего лишь желал жить своей тихой жизнью.

Бен Фиппс был старше Гая на десять лет, и его признавали в среде лиц, разделяющих левые взгляды. Он умело выискивал злоупотребляющих властью и в любой момент был готов поддержать разговор о загадочных силах, которые привели мир к царящему ныне хаосу. Некоторые из этих сил – некий банк «Зоиппус», Бунд[63] и ряд евреев с Уолл-стрит, которые финансировали действия Гитлера, надеясь принудить весь еврейский народ переехать в Палестину, – стали открытием для Гая. Фиппс утверждал, что набрел на них в ходе частного расследования. Он не раз заявлял в присутствии Гарриет, что может доказать: если бы не махинации банкиров, крупных компаний, финансистов, держателей акций сталелитейных компаний и некоторых интриганов из числа союзных стран, которые при пособничестве Ватикана до сих пор поддерживали отношения с немецкими картелями, – если бы не всё это, то не было бы никакого casus belli[64] и никакой войны. Гарриет стало казаться, что эта идея обрела для Бена Фиппса религиозный ореол и сама жизнь была всего лишь рядом сопутствующих ей факторов. В этой идее можно было найти ответы на все вопросы. Возможно, в ней и содержались фрагменты истины, но на этих фрагментах Фиппс построил собственные фантазии; а фантазии о политике наскучили Гарриет еще сильнее самой политики.

Когда с омлетом было покончено, Гарриет начала томиться. Ей хотелось прогуляться. Гай накрыл ее руку своей, словно говоря: «Послушай Бена».

Заметив это, Бен перевел взгляд на Гарриет, но не в силах был долго фокусировать его на одном объекте. Обычно он держался уверенно и непринужденно, но, когда увлекался собственными идеями, его зрачки принимались метаться за толстыми стеклами очков, точно две ягоды черной смородины.

Воспользовавшись паузой в беседе, Гарриет спросила, как продвигаются дела с представлением. Гай ответил, что Алан обещал поговорить с Пинкроузом. Гарриет хотела спросить еще что-то, но Гай жестом попросил ее не перебивать Фиппса. Наконец Фиппс пришел к своим обычным выводам и умолк, дав Гаю возможность сообщить, что если бы силы, приведшие к началу войны, можно было бы употребить на претворение в жизнь идей Маркса, то на земле уже воцарился бы рай.

И Бен, и Гай гордились своим непоколебимым материализмом, но Гарриет считала, что Бен наделяет высшие финансовые круги мистическим ореолом, а Гай держится за «Капитал» так же, как падре за свою Библию. Видя, как они преклоняются перед политическими тайнами, как иные пред Господом, она не могла считать их никем иным, кроме как неисправимыми романтиками. Их разговоры не имели никакого отношения к реальности. Ей было скучно. Бен Фиппс наскучил ей. Неужели настанет тот день, когда ей наскучит и Гай?

Когда-то ей хотелось, чтобы Гай завладел всей ее жизнью. Этот период быстро прошел. Вскоре она решила, что Гай, возможно, куда начитаннее и образованнее, но в реальной жизни она разбирается намного лучше. Гай обладал моральной силой, но эта мораль напоминала одно из викторианских чудес инженерной мысли – впечатляющее, но абсолютно устаревшее. Он верил в окружающих, но эта вера держалась на избегании фактов. Жизнь в его представлении была нежизнеспособна: ее необходимо было подпитывать фантазиями. Он был материалистом, но нереалистичным, а значит, по мнению Гарриет, сочетал в себе недостатки обоих подходов.

Спохватившись, что уже поздно, Бен Фиппс прекратил свои речи. Ему надо было возвращаться и писать репортаж. Гай с видом человека, который только что вспомнил о своих новых обязанностях, предложил вечером отвести Гарриет в кафе «Элатос».

– А у тебя какие планы? – спросил он Бена.

– Я присоединюсь, – ответил тот, – но сейчас мне нужно держаться поблизости от телефона.

Гарриет поняла, что Гай всё же решил завладеть ее жизнью. Но было уже поздно. И теперь в нагрузку к нему шел Бен Фиппс.

– Дорогой, я не понимаю, как ты выносишь его общество, – сказала она.

Гай был потрясен.

– Он невероятно интересный собеседник.

– Что ж, я не желаю его слушать. Особенно в нынешнем положении.

– Если бы его слушало больше народу, мы никогда не пришли бы к подобному.

– Что за ерунда!

Гарриет начала опасаться, что вышла замуж за человека, которого не в состоянии будет воспринимать всерьез.

– Кроме того, Бен знает, что происходит, – добавил Гай. – Он знает побольше многих. Он сказал, что британские войска высаживаются на Лемносе, и так и вышло. Теперь он узнал, что они движутся на материк. Не думаю, что твой друг Алан мог бы рассказать о подобном.

– Не сомневаюсь, что мог бы, но не стал. Полагаю, это конфиденциальная информация.

– Так вот, лучший источник конфиденциальной информации – это Бен.

В Афины прибыли важные гости. Для них открыли Парфенон. Бен Фиппс должен был освещать это мероприятие; он приобрел билеты и взял с собой Принглов. У ворот Беле стоял министр иностранных дел Великобритании; он улыбнулся Гарриет, когда она проходила мимо[65]. Гарриет улыбнулась в ответ этому моложавому, обаятельному, такому знакомому человеку и ощутила, словно сама Англия навестила их в изгнании.

Бен Фиппс молчал, пока они не поднялись на плато, после чего ухмыльнулся; глаза его иронично сверкали, всё его тяжелое, квадратное тело подергивалось – так ему не терпелось разрушить волшебство происходящего.

– Надо полагать… – начал он, но Гарриет перебила его:

– Молчите.

– Ваша жена из консерваторов! – недовольно сказал Бен.

– Ну что ты. – Гай приобнял Гарриет. – Она просто романтик.

– Это одно и то же.

– Я бы так не сказал. Романтики относительно безвредны.

Гарриет вывернулась из-под руки Гая и стала пробираться сквозь толпу офицеров и чиновников, которые собрались на верхушке холма, освещенного последними лучами вечернего солнца. Чарльза среди них не было. Она взбежала по ступеням Парфенона и остановилась между колоннами, глядя, как Гай и Фиппс шагают внизу; Фиппс в коричневом пальто тяжело топал по камням и напоминал бурого медведя.

Они решили пойти в музей. Пока они бродили по Парфенону, по ступеням с восточной стороны поднялся Чарльз в сопровождении двух офицеров. Он увидел Гарриет, после чего посмотрел на ее спутников, отвернулся и улыбнулся своим мыслям. Ни Гай, ни Бен Фиппс его не заметили. Когда они подошли к ступеням, Гарриет удалось украдкой обернуться, но Чарльз уже ушел.

В музее сохранилось немного экспонатов – достаточно, чтобы развлечь посетителей. Гарриет долго разглядывала изящно изогнутые шеи древних лошадей и думала: «Всё это неважно. Ситуация была совершенно невозможной».

Теперь это было позади.

Когда они вышли наружу, солнце уже село и все важные гости уехали. Последние офицеры брели в сумерках к воротам. За воротами они встретили Алана, который осторожно шагал по каменистому склону, и Бен Фиппс спросил:

– А что здесь делал главный?

Алан рассмеялся:

– Думаю, вы знаете не хуже меня.

– Он бы согласился дать интервью?

– Возможно.

– А где он сейчас?

– Вероятно, на полпути к Кипру.

– Спасибо, что сказали. Пойдемте, я вас подвезу.

Когда Бен высадил Гарриет и Алана у Бюро, Гай сказал, что заберет ее в семь вечера. Они с Беном поведут ее на ужин в «Бабаяннис».

Даже осьминог в последнее время стал редкостью. В «Бабаяннисе» подавали рагу из легких и мешанину из кишок, от которой Гарриет маялась несварением.

– И что с того? – говорил Гай. – Тут полно вина!

Оба ее спутника предпочитали выпивку еде, но Гарриет хотелось поесть, а не выпить. Голод сделал ее раздражительной, и ей казалось, что она слишком много времени проводит под стражей Фиппса и Гая. Кроме того, ее злило сумасбродство Гая. Каждое его слово, казалось, только подтверждало это. В прошлом она жаловалась, что ей недостает его общества. Теперь же его было слишком много.

Ковыряя вилкой серые скользкие кишки, она слушала, как Фиппс повторяет слова Хемингуэя, сказанные в ответ на замечание Фицджеральда: «Богатые люди не похожи на нас с вами».

– На это он сказал: «Да, у них больше денег!» – с восторгом объявил Фиппс.

Гарриет сердито на него уставилась:

– Полагаю, вы с ним согласны?

– А вы нет?

– Нет. Я считаю, что такой ответ больше говорит о самом Хемингуэе и его неведении. Он просто не понял, что имел в виду Фицджеральд.

– Вот как! – Бен снисходительно улыбался. – И что же он имел в виду?

– Он имел в виду, что подобное отношение к жизни можно купить только за деньги.

– Мне так не показалось.

– А должно было бы. Вы достаточно времени проводили с Куксоном.

– Он меня развлекал.

– А вы – его. Говорили, что вы были придворным шутом Фалирона.

– Во всяком случае, я смеялся над ним и его деньгами.

– Что ж, можно защищаться и так.

– Защищаться?

– Вы же знаете, что смех – это механизм самозащиты? Мы смеемся над тем, чего боимся.

– Она шутит, – вмешался Гай, но Бен Фиппс прекрасно понимал, что Гарриет не шутила. Он утратил всю свою снисходительность и явно с трудом удерживался от того, чтобы нагрубить ей.

Она не нравилась ему в той же степени, в какой он не нравился ей, – так зачем же тратить свою жизнь, выступая публикой для человека, которого презираешь? Что же до Гая, который сидел рядом с ними, неловко улыбаясь, то сейчас он казался Гарриет надзирателем, удерживающим ее рядом с ненужными ей людьми за неинтересными разговорами. Брак не стал для нее отдушиной, только глубже загнал ее в тюрьму собственного рассудка. Теперь она остро ощущала течение времени: ей казалось, что вместо жизни ей подсунули какую-то подделку.

Вечер продолжался, и Фиппс, как и следовало ожидать, вернулся к теме мировых зол. Чаша терпения Гарриет переполнилась. Услышав в очередной раз про загадочный банк «Зоиппус», она взорвалась:

– Нет никакого банка! Нет и никогда не было. Уверена, что евреи не финансировали Гитлера. Ватикан совершенно точно не имел дела с концерном «Крупп», Уолл-стрит и «Бетлехем Стил»[66]…

– Да ни черта вы не знаете! – перебил ее Бен Фиппс.

Гарриет увидела ненависть в его маленьких глазках и с такой же ненавистью сказала:

– Какой же вы уродец!

Челюсть Фиппса отвисла. Было видно, что эти слова его задели.

Гай был тоже потрясен.

– Дорогая! – с упреком сказал он.

Гарриет вскочила, чуть не плача, и поспешила прочь из ресторана. Гай перехватил ее в вестибюле.

– Вернись, – сказал он.

– Нет! – Гарриет была в ярости. – Почему ты заставляешь меня слушать Бена Фиппса? Ты же знаешь, что я его не переношу!

– Он же мой друг.

– Чарльз Уорден был моим другом.

– Это совсем другое…

– А я так не считаю. Тебе нужно общество Фиппса, а я предпочитаю Чарльза.

– Но он же не нужен тебе. У тебя есть я.

Гарриет ничего не ответила.

Задетый и озадаченный Гай попытался ее урезонить:

– Почему тебе не нравится Бен? Он куда интереснее тех, кто тебе нравится! Алан Фрюэн ужасно скучен, а Чарльз, конечно, приятный малый, но очень уж серьезно к себе относится. Он совсем незрелый.

Гай смотрел на нее, ожидая, что она согласится с его словами. Когда этого не произошло, он добавил:

– Хотя он, конечно, хорош собой. Полагаю, это важно.

– Хорош, это правда, но это здесь ни при чем. Когда мы впервые встретились, я подумала, что у него надменное, неприятное лицо.

– Теперь ты так не думаешь?

– Нет.

Гай склонил голову и нахмурился, пытаясь скрыть тревогу.

– Ты хочешь от меня уйти? – спросил он.

– Господи, нет, конечно, об этом и речи нет.

Гай опустил голову еще ниже и, умирая от смущения, продолжал:

– Полагаю, ты хочешь завести с ним роман?

– Ну знаешь ли!

Этот вопрос шокировал Гарриет. Ответить на него, впрочем, было невозможно.

– Об этом не может быть и речи. Как будто это возможно сейчас. Всё так переменчиво, у людей нет ни времени, ни возможности… Но дело было не в этом. Мне просто было одиноко.

– Теперь же тебе не одиноко. Мы всё время куда-нибудь ходим с Беном.

– Бен мне опостылел.

– Дорогая, ты же знаешь, что я не хочу тебя чего-либо лишать.

– Лишать чего? Чарльз здесь ненадолго. Мне просто хотелось бы с ним видеться.

– Очень хорошо. Но пока что вернись за стол. Будь дружелюбнее с Беном. Он знает, что уродлив, так что незачем говорить об этом. Будь хорошей девочкой и извинись перед ним.

– Я и правда сожалею. Мне не хотелось его оскорблять.

– Пойдем же.

Гай взял ее за руку и повел обратно в обеденный зал.

22

Налеты случались всё чаще; по словам Бена Фиппса, это означало скорые перемены. В некоторые дни в перерывах между сигналами воздушной тревоги сложно было добраться до Афин. В один из таких дней Гарриет, идя от станции метро, встретила в районе Монастираки два британских танка. Они остановились рядом с улицей Гермеса. Солдаты стояли возле своих машин.

Ночью выпал снег. Мостовые были мокрыми; темное сырое небо испускало синеватое сияние, сулившее новые снегопады. Однако над стеной сада выглядывало дерево в цвету.

Гарриет была не единственной, кто остановился, чтобы поглядеть на танки. Некоторых прохожих, казалось, озадачила песочная камуфляжная раскраска и маркировочные элементы в виде верблюдов и пальм. Гарриет это зрелище было знакомо; оно смутно тревожило ее, словно принадлежало какой-то давно позабытой жизни. Молодые англичане тоже словно явились из прошлого. Они казались похожими друг на друга: не такие высокие, какими она запомнила своих соотечественников, коренастые, с выгоревшими волосами и обветренными лицами. Увидев ее, они умолкли. Все они в этот момент вспомнили мир, из которого попали сюда, но от смущения ничего не сказали.

Вдруг Гарриет повернулась и зашагала дальше. В Бюро было оживленно, и даже мисс Глэдис разговорилась. Всем приходящим, включая Гарриет, она сообщала:

– Наши ребята прибыли! Наши ребята! Как чудесно! Я знала заранее, конечно. Уже давно знала. Лорд Пинкроуз упоминал между делом – намеренно, конечно. Он часто сообщает мне подобные вещи, чтобы продемонстрировать свое доверие.

Пришедший в Бюро Бен Фиппс не стал слушать эту речь до конца. Он сразу же бросился в отдел новостей, забыв закрыть за собой дверь, благодаря чему все услышали его громкий голос:

– Ну всё, мы бросили вызов бошам!

Бен только что вернулся из Пирея; по его словам, там разгружали корабли и сваливали груз прямо на ступени немецкого консульства.

– А миссия в курсе? – спросил Алан.

– Я позвонил им, но что они могут сделать? Греция не воюет с Германией; по крайней мере, пока что. А груз лежит у всех на виду. Итальянцы бомбардируют, военный атташе Германии ведет учет. Когда я приехал, он считал пулеметы. Кивнул мне и сказал: мол, wie gewöhnlich – zu wenig und zu spät[67].

– В самом деле? – спросил Алан.

– Было бы дьявольски смешно, не правда ли?

– Я хочу сказать, правда ли, что немцы наблюдают за разгрузкой?

– Абсолютная. Пойдите да убедитесь сами.

Алан положил руку на телефонную трубку, помедлил и убрал руку.

– Ничего уже не поделаешь, – сказал Фиппс. – Типичный военный провал. Но что с того? У нас нет ни малейших шансов.

– Я бы не был так уверен, – сказал Алан. – Просто удивительно, на что способен загнанный в угол человек. Но, как бы то ни было, лучше уж сражаться вместе с греками, чем бросить их на произвол судьбы.

Гарриет поддалась всеобщему возбуждению перед лицом грядущих событий и решила, что вправе написать Чарльзу. «Хочу вас видеть, – написала она. – Встретимся в час». Записку она отдала посыльному.

Чарльз ждал ее у бокового входа – напряженный, неулыбчивый. Опасаясь, что она поступила неразумно, Гарриет сказала:

– Я иду на Плаку. Пойдемте со мной?

Он молча последовал за ней сквозь толпу, высыпавшую поглядеть на британские грузовики и пулеметы.

– Потрясающее зрелище, не так ли? – сказала Гарриет.

– Для вас – возможно.

– Но не для вас?

– Для меня это означает лишь то, что я скоро должен буду уехать.

Они вышли на площадь, где когда-то жил Байрон. Перед маленьким кафе выставили столики, но посетителей разогнал ветер, который безжалостно трепал нежные ветви перечных деревьев. Здесь Чарльз внезапно спросил:

– Куда вы идете?

– К портнихе. Я надеялась, что вы поможете мне с переводом: я плохо говорю по-гречески.

Он побледнел и возмущенно уставился на нее.

– Так вы за этим меня вызвали? Просто хотели воспользоваться моими услугами?

– Нет!

Ее задела такая реакция. Ей казалось, что он воспримет ее просьбу как подтверждение их близости и сразу же поймет, что она всего лишь нашла предлог встретиться с ним.

– Разве вам не хочется что-нибудь для меня сделать?

Выражение его лица не переменилось. Несколько минут он молчал, словно утратил дар речи, после чего спросил:

– И где эта портниха?

– Здесь. Но это неважно. Пойдемте в «Зонар», посмотрим, не найдется ли там для нас бутербродов.

Не выражая ни согласия, ни несогласия, он пошел вслед за ней в сторону Университетской улицы. Будучи понятой неправильно, Гарриет не решалась заговорить снова. Поглядывая украдкой на суровый профиль Чарльза, она гадала, почему ее так влекло к этому холодному, отстраненному и гневливому незнакомцу. Это был бы идеальный момент для прощания с ним – но притяжение никуда не девалось. Даже видя, как он беспричинно закрывается, она всё же не находила в себе сил разорвать эти отношения.

На углу рядом с кафе стояло около полудюжины австралийских грузовиков. Некоторые пассажиры уже выпивали со своими новыми греческими друзьями, другие сновали между уличными столиками, иногда опрокидывая стулья, но в целом производя впечатление трезвых. Греки, казалось, радовались новой компании, но Чарльз, завидев солдат, резко остановился и, нарушив обиженное молчание, объявил:

– Мы туда не пойдем.

– Почему же?

– Мы с ними в разных чинах, будет неловко. Кроме того, они пьют, а значит, могут быть проблемы. Я не хочу, чтобы вы в этом участвовали.

– В самом деле! Что за ерунда!

Он подхватил ее под руку и увел прочь. Смеясь над ним и уже не желая подыгрывать его дурному настроению, Гарриет сказала:

– Тогда мы идем к портнихе!

Она отвела его обратно на Плаку, где молодая гречанка шила ей два летних платья. Чарльз кое-как перевел ее указания, после чего сказал:

– Я подожду вас снаружи.

Гарриет боялась, что он уйдет, но, выйдя от портнихи, увидела его рядом с цветочной лавкой. Он купил букет фиалок и протянул ей. Гарриет прижала цветы к губам и сказала сквозь сладость лепестков:

– Мы не должны ссориться. На это нет времени.

– Это правда, времени у нас нет, – согласился Чарльз со смешком. – Куда теперь пойдем?

– Мне всё равно, только не сердитесь больше.

– Можно попытаться поесть. Для обеда уже поздно, но я знаю одного официанта в «Коринфе» – он нам что-нибудь найдет.

Они поспешили обратно на площадь, уворачиваясь от прохожих. Чарльз то шагал следом, то вел ее за собой – был рядом в бодрящем городском воздухе, бурлящем от событий. Оба они ликовали оттого, что их близость была восстановлена.

Сколько еще он рассчитывал пробыть в Афинах? Он не знал. Миссия должна была стать частью Экспедиционного корпуса, но у него всё еще оставалась работа в конторе военного атташе – пока не придет назначение. Это могло произойти через несколько дней или через пару-тройку недель. Никто не знал, когда прибудут те или иные части. Всё устраивалось в спешке, военнослужащих призывали из различных мест, и в целом кампания пребывала в состоянии хаоса.

Одно было известно наверняка: времени оставалось мало, а уверенности в происходящем – еще меньше.

Из Пирея чередой шли грузовики, направлявшиеся в лагеря под Афинами. Некоторые водители заблудились и приехали на улицу Стадиум, где их встречал Чарльз и указывал дорогу. Всякий раз, когда англичане говорили между собой, вокруг собирались греки. Какая-то девочка бросила мужчинам в кузове букетик цикламенов. Те принялись окликать прохожих, и в кузов снова полетели цветы. На улицах установилась праздничная атмосфера. Вдруг оказалось, что все вокруг забрасывают грузовики цветами и приветствуют солдат по-гречески и по-английски. На короткое время страх исчез. Британское вмешательство могло привести к поражению Греции, но эти люди были гостями страны, а значит, с ними надо было вести себя соответственно. До этого момента солдаты были встревожены неприветливой встречей, неожиданно промозглой погодой и девичьей холодностью, но такой прием их успокоил: они приветливо заговорили с местными.

Вокруг восклицали, махали руками и бросали цветы. Гарриет взяла Чарльза под руку и сказала:

– Как хорошо быть не одной.

Чарльз недоверчиво ей улыбнулся:

– А разве вы бываете одна?

– Довольно часто. Гай всегда чем-то занят. Он…

Ей хотелось сказать, что Гай слишком занят, чтобы жить, но она осеклась. В конце концов, вопрос в том, что считать жизнью.

– У него свои интересы, – сказала она вместо этого.

– А вы не разделяете эти интересы?

– Зачастую я и не могу их разделять. Взять хотя бы его постановки: он не желает, чтобы я в них участвовала. Его можно понять, конечно. Это его мир, и он царит в нем, а я словно не принимаю его всерьез. Мое присутствие всё портит. И он слишком уж этим увлекается. Когда он ставил «Троила и Крессиду» в Бухаресте, это занимало все дни и ночи. В то время немцы как раз вторглись в Париж. Я почти не видела Гая. Он просто исчез.

– А чем вы были заняты? Были одна?

– Как правило, да.

Чарльз с серьезным видом глядел на нее, ожидая какого-то вывода, который бы порадовал его, но Гарриет молчала. Он ободрительно сказал:

– Вам, наверное, было очень одиноко – в чужой стране, в такое время…

– Да.

– Вы вышли замуж за незнакомца и уехала в незнакомую страну. Чего же вы ожидали?

– Ничего. Мы и не думали, что останемся живы. Именно это и сбило нас с толку. Но мне казалось, что в Гае кроется огромный потенциал. Теперь я уже не так в этом уверена. Потенциал в нем есть, но он тратит его понапрасну. И зачем? Вам не кажется, что он боится столкнуться с настоящим испытанием?

Чарльз не знал ответа на этот вопрос.

– Он кажется уверенным в себе человеком, – сказал он.

– Уверенность Гая проистекает из его оторванности от реальности. Он застрял в своих фантазиях и боится выйти наружу.

Пытаясь как-то нащупать собственный контакт с реальностью, Чарльз спросил:

– А чем он сейчас занят?

– Снова репетирует постановку. Они решили пойти наперекор Пинкроузу. Падре разрешил им использовать церковь. Возможно, сейчас Гай там.

Но Гарриет ошибалась. Они шли мимо кафе. Облака расступились, и за уличным столиком грелись на солнце Гай с каким-то британским военным.

– Посмотри-ка, кто здесь! – окликнул Гай жену.

Но Гарриет уже узнала его спутника. Перед ней был Кларенс Лоусон – один из их бухарестских друзей, облаченный в мундир подполковника. Кларенс с улыбкой встал – он казался выше и стройнее, чем раньше. Склонив голову к плечу, он словно старался сделаться незаметнее, но Гарриет прекрасно понимала: он всё видит и не одобряет. Он смерил ее оценивающим взглядом и, очевидно, сделал свои выводы.

Кларенсу не везло с женщинами, но он принадлежал к той породе мужчин, жизнь которых посвящена противоположному полу. Такие люди переходят от одной любви к другой и предпочитают несчастную любовь полному ее отсутствию.

– Вот это да! – воскликнула она, надеясь своим радостным тоном отвлечь Кларенса от той близости, которую он подметил между ней и Чарльзом. Она протянула руку. Кларенс пожал ее, но взгляд его остановился на другой ее руке, в которой она сжимала букет фиалок.

Гарриет принялась поддразнивать его продвижением по службе. Кларенс помрачнел и пробормотал:

– Это всё не имеет значения.

– Вы как раз вовремя! – ликующе сообщил Гай. – Кларенс здесь всего на несколько часов. Он только приехал. Я собирался на репетицию и встретил его. Прекрасное совпадение, не так ли? Садитесь. – Гай пододвинул два стула. – Устраивайтесь. Что вам заказать? Кофе?

– Мы еще не ели.

– Еды здесь уже нет, но, возможно, вам сделают бутерброд.

Посмотрев на Чарльза, Гарриет увидела, как закрылось его лицо. Не глядя на нее, он обратился к Гаю, словно ее не было рядом:

– Боюсь, мне пора. Сейчас очень непростое время. Мне надо вернуться на работу.

Прежде чем его успели остановить, Чарльз резко повернулся и перешел на другую сторону дороги. Видя, как он уходит, Гарриет испытала столь острое чувство потери, что не сдержалась:

– Надо догнать его, нельзя же, чтобы он так ушел. Мне надо объяснить…

– Разумеется, – сказал Гай безо всякого выражения. – Если ты так считаешь…

– Да. Считаю. Я сейчас вернусь. Я быстро.

Она бросилась вслед Чарльзу и отыскала его среди толпы. Он зашел в лавку, где торговали газетами и папиросами. Гарриет остановилась, отдышалась и, дождавшись его, сумела спокойно произнести:

– Чарльз, мне очень жаль.

Он резко обернулся, не ожидая увидеть ее рядом.

– Кларенс здесь ненадолго. Мне надо будет с ними остаться. У меня нет выбора.

– Полагаю, он – часть вашего прошлого?

– Нет. Во всяком случае, не в том смысле, который вы в это вкладываете. Почему вы так говорите?

– Когда он нас увидел, ему чуть дурно не сделалось.

– Он всего лишь друг – как мне, так и Гаю.

– Однажды вы так скажете и обо мне.

Она рассмеялась и взяла его за руку. Он был всё еще мрачен, но руки не отнял.

– Мы встретимся завтра? – спросила она.

– Пообедаете со мной?

– Да.

Она попыталась отпустить его руку, но он несколько мгновений продолжал удерживать ее пальцы. Теперь, когда следующая встреча была назначена, они могли расстаться спокойно. Гарриет вернулась к Гаю и Кларенсу. Кларенс держался сдержанно, всем своим видом демонстрируя неодобрение, и Гарриет попыталась подразнить его:

– Я думала, вы не участвуете в войне по принципиальным соображениям.

– Я по-прежнему против.

– Но вы пошли в армию.

– Ну… в некотором роде.

Кларенс, как обычно, развалился на стуле, скрывая неловкость под маской непринужденного безразличия. Он не желал поддаваться на ее провокации. Несмотря на всё свое неодобрение, он, как всегда, был настороже.

– Так вы служите или нет?

Кларенс пожал плечами, предоставив Гаю объяснить, что на самом деле Кларенс – не настоящий подполковник. Он всего лишь принадлежал к военизированной организации, которая защищала деловые интересы Британии в районах боевых действий. Сейчас он направлялся в Салоники, где должен был следить за табачными фабриками.

– Вот как! Какое сокрушительное падение! Словно простой агент Бунда, Уолл-стрит и банка «Зоиппус»! Лучше ему не встречаться с Беном Фиппсом.

Кларенс вновь пожал плечами, не желая оправдываться. Гарриет спросила, чем он занимался после того, как уехал из Бухареста вместе с Софи – румынской еврейкой, которая когда-то мечтала выйти замуж за Гая. Кларенс собирался отправиться в Анкару и работать в Британском совете, но Софи запротестовала. Она решила, что Анкара ей не подходит. Когда они сошли с поезда в Стамбуле, она потребовала, чтобы они сели на корабль до Хайфы и оттуда отправились в Каир.

– Так вы там и остались?

– Да.

– А как же Совет? Они не могли вас удержать?

– Нет, я же работал там по контракту. Меня отпустили.

– А теперь вы подполковник! Стремительное продвижение.

– Именно. Сегодня ты лейтенант, к концу недели – майор, а на следующей уже подполковник. – Кларенс презрительно фыркнул. – В Каире полно таких симулянтов вроде меня.

– А как дела у Софи?

– Всё в порядке.

– Вы поженились?

– Да.

– Рада за нее. А теперь она еще и жена подполковника! Полагаю, ей это по вкусу?

Кларенс молча склонил голову.

Сочтя, что Гарриет и Кларенс достаточно погрузились в беседу, Гай счел возможным их оставить. Он поручил Кларенса Гарриет, сообщив, что его ожидали на репетицию к половине третьего и он не может более заставлять артистов ждать.

– Я вернусь в семь, – сказал он. – Встретимся здесь. Подумай, где бы тебе хотелось поужинать. Проведем вечер вместе.

Собрав свои бумаги и книги, он удалился.

– Гай не слишком переменился, – сказал Кларенс.

– А вы думали, что он изменится?

Гарриет положила на стол фиалки. Кларенс нахмурился.

– Гай – потрясающий человек, – сказал он.

– Что ж… пожалуй.

Они уже говорили об этом раньше, и Гарриет нечего было добавить. В Бухаресте она проводила с Кларенсом много времени: он составлял ей компанию, когда Гай, по своему обыкновению, исчезал. Она принимала щедрость Кларенса и не давала ничего взамен. Главным образом он вызывал в ней раздражение. Казалось, что Кларенс был рожден для страданий. Он желал страдать. Если бы она не обращалась с ним дурно, этим пришлось бы заняться кому-то еще. Но Кларенс был способен на мстительность. Он поощрял ее откровенность и часто сочувствовал ей, но точно так же мог и огрызнуться: «Не жалуйтесь, вы сами вышли за него замуж» или «Если бы вы дали ему отпор, он бы не вешал на вас этих бедолаг».

Теперь Гарриет была настороже. Кларенс мог бы – с присущей слабым людям злопамятностью – отыграться на ней за Чарльза. Представься ему такая возможность, он не преминул бы напасть на нее с каким-нибудь возмутительным откровением.

– Потрясающий, – повторил Кларенс твердо. – Бескорыстный. Щедрый. Великий человек.

– Да, – сказала Гарриет.

– Вам чертовски повезло быть за ним замужем.

– Пожалуй… в некотором роде.

– Что значит «в некотором роде»? Вам невероятно повезло!

Гарриет промолчала. Ей принесли бутерброд. Солнце ушло, и сразу похолодало. Хотя влажный ветер пах весной и кругом цвели абрикосы и миндаль, с наступлением вечера воздух становился ледяным. Ночью случались заморозки.

Она вернулась на работу раньше, чем собиралась. Вечером она застала Кларенса внутри кафе. Он пил коньяк, и настроение его улучшилось. Теперь он держался с ней как с предметом былой любви.

В восемь вечера в кафе зашел Бен Фиппс, направлявшийся в агентство «Стефани»[68]. Он подошел к их столику с видом человека, который нехотя выполняет возложенное на него обязательство. Он равнодушно передал сообщение от Гая:

– Он говорит, что ему надо еще порепетировать с хором и чтобы вы шли в «Гранат», а он к вам присоединится.

– Но почему «Гранат»?

– Понятия не имею. Так он сказал.

– И когда он освободится, по-вашему?

– Одному богу известно. Вы же знаете Гая.

Кларенс предложил Фиппсу выпить, но Фиппс, всем своим насмешливо-снисходительным видом давая понять, что не воспринимает звание подполковника всерьез, ответил отказом:

– Никак не могу, старина. Мне-то надо зарабатывать на жизнь.

Ночной клуб «Гранат» был странным выбором. Возможно, Гай счел, что Кларенс сможет себе это позволить и это станет роскошным подарком для Гарриет.

– Боюсь, там очень дорого, – сказала она.

– Что ж, если кормят прилично…

– Сейчас хорошей еды уже не найти.

– Как, и задорого?

– И задорого. Но в «Гранате» очень хорошая певица; и там всем заправляет евнух. Самый настоящий – один из реликтов Османской империи.

– Уже неплохо!

Кларенс неловко поднялся на ноги.

Вестибюль ресторана тускло освещался лампами, упрятанными в бумажные гранаты. Здесь сидел евнух и собирал плату за вход. Он был не столь тучен, как полагалось его собратьям, но выглядел крайне своеобразно; на землисто-бледном матовом лице, испещренном сетью тончайших морщин, словно старинный фарфор, застыло выражение глубочайшей меланхолии. Он казался совершенно неприступным. Между колен он зажал трость, которая напоминала о его увечье. Гарриет как-то видела, как он ковыляет по Университетской улице, словно раненый краб. Смотреть на него было столь же мучительно, как и на искалеченных родителями детей-попрошаек в Румынии. Прохожие обходили евнуха – не потому, что он с трудом двигался, но из-за его недостатка, отделявшего его от остального человечества. Он не был частью общества, словно человек, переживший скандал в свете и не рискующий более соприкасаться с бомондом. Однако своя жизнь у него всё же была. Он открыл ночной клуб, ставший самым популярным в Афинах, и сидел у входа в плетеном кресле, наблюдая за приходящими и уходящими.

Войдя, они оказались в небольшом унылом зале с танцплощадкой. Бо́льшая часть столов была занята, на остальных стояли таблички «Занято». Одну из них убрали, освободив столик для Кларенса и Гарриет, и Кларенс сказал:

– Надеюсь, никто не собирался сюда сесть. Мне бы не хотелось пользоваться привилегиями только на основании моего звания.

У него был такой высокомерный вид, что Гарриет ответила:

– Не беспокойтесь, вас привечают не потому, что вы фальшивый подполковник, а потому, что вы друг и союзник. В Греции армия профессиональная: звание здесь означает опыт, а не класс. Греческие солдаты ходят всюду, куда могут себе позволить, так что, надеюсь, британское командование положит конец всему этому бессмысленному чинопочитанию.

– Нет, конечно.

– Почему же?

– Это же очевидно, – брюзгливо ответил Кларенс. Такой поворот беседы пришелся ему не по душе. Улицы Афин заполонили новоприбывшие солдаты, которые бродили повсюду и заглядывали в любую дверь, которая могла бы скрывать за собой прибежище. В «Гранат» им попасть не удалось: стоимость входа была слишком высокой.

– Вы что, хотели бы, чтобы они явились сюда? – спросил Кларенс. – Здесь бы не хватило места!

Места и правда было мало. Присутствующая публика напоминала гостей Куксона. Пары толпились на танцплощадке. Среди них был и Добсон: он танцевал с вдовой кораблестроительного магната, на которой как раз пытался жениться.

– Что мы будем пить? – спросил Кларенс, твердо вознамерившись перевести беседу на более приятную тему. Он заказал рецину, и, когда открыли третью бутылку, улыбка его стала мягкой, снисходительной и несколько приторной.

– Давайте потанцуем, – предложил он, но Гарриет не была одета для танцев и отказалась. – Тогда я пойду танцевать вон с той красоткой.

– Она вам откажет. Гречанки не танцуют с иностранцами.

– Почему это?

– Они верны своим мужчинам на фронте.

– Верны? – Кларенс задумался над услышанным. – Да. Верность. Именно. Ее-то нам и не хватает.

Он помрачнел, и Гарриет поняла, что теперь-то его удастся разговорить.

– Как дела между вами и Софи? – спросила она мягко.

– А вы как думаете? Когда я видел ее в последний раз, она выходила из «Сикурель»[69]. Накупила там платьев на тысячу фунтов.

– Шутите? Вы что же, настолько богаты?

– Богат? Я? Не я же за них платил.

– А кто?

– Какой-то богатый дуралей с титулом. Он платит и за платья, и за всё прочее, я полагаю.

– Вы хотите сказать, что она вас бросила?

– Именно. Впрочем, ничего удивительного, верно? Что я мог ей предложить?

– И сколько вы были женаты?

– Неделю. На то, чтобы выправить ей паспорт, ушла неделя, после чего она огляделась, тут же заприметила кого-то поперспективнее и была такова – словно борзая. Признаю, дела наши шли не очень. Работы у меня не было. Мы занимали комнатушку в каком-то чудовищном пансионе. Софи меня ненавидела.

– Ну что вы!

– Ненавидела меня, – повторил Кларенс с мрачным удовлетворением. – Как бы то ни было, она сбежала и в мгновение ока завела себе какого-то беднягу майора. Не то чтобы я жалел его, конечно. Какой-то чертов пижон, который чистит себе перышки, пока куда более достойные мужчины мрут в пустыне. Надолго Софи с ним не задержалась. Она ушла к египетскому хлопковому королю, но и он был всего лишь интерлюдией. Ей не хотелось терять ценный паспорт только ради того, чтобы поселиться у реки. Не знаю, кто был следующим… я потерял ее из виду. Каир – это идеальные угодья для девушек вроде нее. Там они вольны выбирать.

– И что же, вы разведетесь?

– Полагаю. Она говорила, что, возможно, выйдет замуж за последнего кавалера. Ей всё же очень нравится наряжаться. Когда она выходила из «Сикурель», то просто светилась от счастья. Я никогда раньше не видел ее в такой радости.

– Но что ей делать с таким количеством нарядов? Неужели в Каире есть куда пойти?

– Ну что вы, разумеется.

Кларенс критически взглянул на простой наряд Гарриет, после чего перевел взгляд на женщин в линялых платьях на танцплощадке. Глаза его затуманились. Погрузившись в воспоминания, он вдруг рассмеялся.

– В Софи всё же было что-то такое, – сказал он одобрительно. – Конечно, она настоящая потаскушка.

– Ну вы же знали об этом, когда женились на ней.

– Знал, конечно.

Кларенс развалился в кресле, смягченный и вместе с тем разгоряченный вином, и улыбнулся своим мыслям. Он уже достиг той стадии философской шаткости, которая даровала ему божественное озарение буквально по всем вопросам.

– Вы просто не понимаете, – заявил он. – Вы чрезмерно упрощаете жизнь. Всё очень сложно… запутанно… пугающе… Мы поступаем как хотим, потому что так хотим. А вы так умны, что не понимаете, о чем я. Но всё же, какая судьба! Если задуматься. Я ей не завидую.

– Кому?

– Софи. Он же на ней не женится. Такие никогда не женятся. Она застрянет там со своим паспортом. Через несколько лет она будет одной из этих потасканных левантийских женушек, которых оставили в Каире после предыдущей войны. Будет жить на пенсию…

– Вечная история.

– Да. Вся жизнь – вечная история. Это-то и дурно. Но она меня всё же увлекает. Я сам себя увлекаю.

– Никогда бы не подумала.

– О!

Кларенс поднял на Гарриет влажный, лирический взгляд.

– Вы – стерва, – заявил он. – Софи была обычной потаскушкой, но вы – стерва. Мне нужна стерва.

– Не думаю. Вам нужен кто-то, кто разделит ваши заблуждения…

– Продолжайте. Вы мне полезны. Вы всегда меня презирали. Помните тот вечер, когда я пришел пьяным от поляков, а у вас сидел Дэвид Бойд? Вы раздели меня. Вы трое. Гай и Дэвид держали меня, а вы стащили с меня штаны.

– В самом деле? Какой ужасный поступок. Но мы были еще молоды.

– Господи, да это было всего лишь прошлой зимой. А перед отъездом – помните? – я потребовал вернуть рубашки, которые одолжил Гаю, и вы пришли в ярость. Совершенно справедливо. Они не были мне нужны. Я просто заупрямился. А вы были в гневе! Выбросили их с балкона на улицу.

– Очень глупо.

– Нет-нет, совсем не глупо. Вы всегда поступали по-своему. Мне это нравилось. Готов поспорить, если вас попросить, вы заберетесь на этот стол, разденетесь и спляшете канкан!

– Готова поспорить, что этого не произойдет.

– Ну давайте же!

– Не говорите ерунды.

Гарриет гадала, неужели Кларенс всегда так заблуждался на ее счет. Или это с течением времени она стала для него мифом?

Кларенс был задет и разочарован ее отказом, но тут пришел официант с едой, и канкан был позабыт. Кларенс попробовал принесенное блюдо и положил вилку.

– Какая гадость, – сказал он.

– Лучше, чем где бы то ни было.

– Тогда нам понадобится выпить куда больше. Давайте выпьем шампанского.

Танцоры разошлись, и к гостям вышла певица – коренастая, немолодая, некрасивая; но сюда приходили именно ради нее. Она запела «Проклятие», и Кларенс спросил:

– Что это за песня?

– Будь проклят тот, кто говорит о сладости любви. Я испытала на себе, любовь – всего лишь яд…

– Господи, да!

Кларенс глубоко вздохнул и налил себе еще. Еда его более не интересовала.

– Тебе открою я секрет: люблю тебя, люблю тебя…

Красавица, которая некоторое время назад привлекла внимание Кларенса, закрыла глаза. Из-под прикрытых век выкатилась слеза. Кларенс долго смотрел на нее, после чего с мрачным видом повернулся к Гарриет:

– Вы сегодня были с каким-то юношей, кто он такой?

– Занимается связью. Он здесь ненадолго.

– Надо думать, – злорадно согласился Кларенс и выпрямился, готовясь к нападению, но в этот момент к ним подошел Гай.

– А вот и он наконец! – воскликнул Кларенс.

Гай шел по залу, и с ним здоровались незнакомые Гарриет люди. Он останавливался, чтобы переброситься парой слов с кем-то, кого она никогда в жизни не видела. Добсон, танцевавший со своей вдовой, протянул руку к проходящему мимо Гаю и похлопал его по плечу.

– Великий человек! Выдающийся! – заявил Кларенс растроганным голосом.

Вслед за Гаем шагал Якимов, волоча по полу подол пальто.

– Черт! – сказал Кларенс. – Впрочем, неважно. Старый добрый Якимов!

Он был настроен принимать всё и вся. Выговор Гарриет откладывался: надо было поприветствовать новоприбывших, заказать еще еды и сладкого, ядреного шампанского. Когда все наконец расселись, Кларенс сердито посмотрел на Гарриет и заявил:

– У вас лучший муж в мире.

– Да, – согласилась Гарриет.

– Вам повезло – чертовски повезло – выйти за него замуж.

– Вы мне уже говорили.

– И говорю снова. Очевидно, вам стоит напомнить об этом. С чего это вы разгуливаете, вцепившись в этого солдатика?

– Ничего себе. Вы и сам теперь солдатик, кажется.

– Эй, вы двое, замолчите, – вмешался Гай.

– Я объясняю ей, что она замужем за лучшим из известных мне мужчин… великим, святым человеком. И всё равно чем-то недовольна. Подцепила какого-то сопляка…

– Кларенс, довольно, – сказал Гай. Но Кларенс не умолкал. Он продолжал клеймить Гарриет и Чарльза. У него было мало общего с Чарльзом, но их объединял вкус к интригам. Оба они заподозрили что-то неладное, едва увидев друг друга, и Кларенс счел само собой разумеющимся, что Гарриет чувствует себя виноватой.

Она была разгневана, но еще сильнее удивлена. Особенно ее шокировало то, что все эти обвинения звучали при Гае, который в ту секунду казался ей кем-то вроде старичка, которого надо оберегать от всего вульгарного. Когда Кларенс наконец закончил, Гарриет повернулась к Гаю:

– Ты же знаешь, что всё не так.

– Разумеется. Кларенс просто говорит глупости.

Гай встал на ноги, оглядываясь в поисках убежища, увидел, как Добсон уходит с танцплощадки, и тут же бросился к его столику.

– Поглядите, что вы натворили! – сказала Гарриет.

– А мне плевать, – промямлил Кларенс. – Кто-то же должен был это сказать.

Он принял самодовольный вид, но тут же задремал.

Якимов не слышал ни слова из происходящего. Он был занят тем, что ждал еду. Когда ее принесли, официанта послали за Гаем; тот оглянулся, помахал им, кивнул и продолжил говорить с Добсоном.

– Пожалуй, начну, – сказал Якимов вкрадчиво и тут же опустошил свою тарелку, после чего стал приглядываться к порции Гая. – Как вы считаете, наш мальчик будет есть?

Это было что-то вроде жаркого из легких, серого и холодного. Гарриет, с ее чувствительным желудком, такая еда казалась несъедобной, но для Якимова не существовало ничего несъедобного.

– Можете съесть, – ответила Гарриет.

Когда Гай наконец вернулся к их столику, она сказала:

– Я отдала Якимову твою порцию.

– Неважно.

Кларенс пытался подозвать официанта.

– Мне пора, – сказал он суетливо.

– Еще рано! – запротестовал Гай. – Я же только пришел.

– Ты пришел почти час назад, – сердито возразила Гарриет, – и всё это время провел за другим столиком.

– Так почему вы не подошли?

– Нас не приглашали.

– А тебя надо приглашать?

Кларенс настаивал, что ему пора.

– У меня заказано место в ночном поезде. Нельзя его упустить.

– Ну хорошо, но мы же совсем не поговорили.

– Не из-за Кларенса.

– И я ничего не съел.

– Ты сам виноват, – заметила Гарриет.

– Дорогая, тебе обязательно ворчать? Кларенс здесь всего на один вечер.

– Мне пора, – простонал Кларенс.

– Ну хорошо. Не стоит волноваться. Мы с Гарриет проводим вас.

Якимов с радостью остался в одиночестве.

Евнух покинул свой пост. В его кресле сидел какой-то австралийский солдат и плакал. Возможно, его выгнали из клуба, или же у него не хватало денег на вход.

– Что случилось? – спросила Гарриет.

– Никто меня не любит, – всхлипнул он. – Никто меня не любит!

– Он пьян, – высокомерно сообщил Кларенс. Выйдя на улицу, он с деловым видом остановил такси, но, усевшись на заднее сиденье, тут же упал и заснул.

На вокзале действовала светомаскировка. В темноте высился поезд, который некогда был частью Восточного экспресса. Железнодорожные служащие носили при себе фонари или керосиновые лампы. Один из них принял Кларенса за британского офицера, который ранее потерял свой чемодан. Кларенса грузили в купе всем вокзалом. Не забыли и два чемодана, возможно также принадлежавших ему. Из окна спального вагона выглядывал еще один британский военный. Казалось, что они с Кларенсом – единственные пассажиры этого поезда.

Гай потряс Кларенса за плечо, пытаясь разбудить.

– Мы уходим, – сказал он. – Давайте попрощаемся.

Кларенс сбросил руку Гая и отвернулся к стене.

– Мне плевать, – пробормотал он.

– Мы можем что-нибудь для него сделать?

– Ничего, – ответила Гарриет. – Это всё тот же случай: «Никто меня не любит!»

Смотритель сообщил, что поезд сейчас отправится, и Гай неожиданно печально сказал:

– Возможно, мы никогда больше его не увидим.

– Ничего страшного. Эти отношения следует оставить в прошлом.

Но Гай был не в силах оставить какие-либо отношения в прошлом. Пока они шли обратно в Монастираки, он с сожалением говорил о Кларенсе, терзаясь, что так мало провел времени со старым другом, который так ценил его.

– Мне очень нравился Кларенс, – сказал он, словно говоря об умершем.

Гарриет и вправду казалось, что Кларенс давно исчез из их жизни и затерялся где-то в прошлом.

23

Март становился всё более весенним и приносил с собой чудеса. Британских военных было всё больше: они заполнили улицы новыми голосами, и вместе с ними в город пришло всё великолепие нового сезона. Военные были прекрасны в своем разнообразии. Из Пирея ехали грузовики с австралийцами, новозеландцами и англичанами, и греки кричали им с тротуаров:

– Итальяшкам конец! Когда растает снег, мы утопим их в море!

К полудню становилось по-летнему тепло. Каждый пустырь зазеленел, а почки на деревьях в мгновение ока обернулись цветами. Цветы были повсюду. Старые оливковые рощи на проспекте Кифисьяс, серые берега Илисоса, пустые глинистые земли вокруг дома Принглов – все эти места вспыхнули анемонами и маками, гиацинтами и люпинами, акантами и асфоделями. Афинские пустоши превратились в сады.

Цветочные магазины были забиты товаром, а улицы полны ароматов. Пусть не было еды – зато вокруг всё в цветах. Британским военным повсюду дарили бутоньерки, а в барах их угощали вином.

Раньше люди боялись прихода британцев. Поговаривали, что они не успеют сделать и выстрела: стоит им ступить на греческую землю, как на них падет гнев Германии. Однако они прибыли, а от Германии пока ничего не было слышно.

В Македонии таял снег. У греческих солдат открылось второе дыхание, и они возобновили наступление. Каждый день приносил с собой вести о новых победах. Тот факт, что немцы оккупировали Болгарию, ничего не значил. Этот праздник филоксении в разгар весны разбудил былые надежды. Стали говорить, что Муссолини свалял дурака. Зачем немцам открывать еще один фронт только ради того, чтобы спасти репутацию дуче? Вероятно, немцы наслаждались происходящим так же, как и греки. В Афинах обещали, что к Пасхе будет одержана победа, а к лету наступит мир.

Британские военные ходили, где им вздумается. Хозяева кафе не желали соблюдать правила, обязывавшие не допускать смешения офицеров и низших чинов, а военная полиция была не в силах уследить за всеми.

Сами греки не жаловались. Они ждали этой суматохи и теперь наслаждались ею. Что же до потерь – этого следовало ожидать в городе, полном иностранных военных. Они считали все расходы своим участием в общем деле. Когда австралийцам запретили покидать бараки, греки негодовали. Негодовала и миссис Бретт. В столовой она рассказала Гарриет, как ее взбудоражила встреча с мужчинами, которые вели себя «сообразно своей дикой натуре».

Они заявились в английскую чайную, где миссис Бретт пила чай со священником. Их было трое; каждый нес в руках по горшку с цветком, которые они стащили с чьих-то подоконников. Очевидно, они пили с утра, поскольку нетвердо держались на ногах, и один из них, завидев миссис Бретт, пригласил ее потанцевать. Он опасно наклонился над столиком, и священник указал ему на тот факт, что в чайной нет ни музыки, ни места для танцев. Он предложил австралийцу сесть, но тот закричал: «Заткнись, английский ты ублюдок!»

– Разумеется, я знаю, как обращаться с мужчинами в подобном состоянии, – сказала миссис Бретт. – У меня есть соответствующий опыт, и в данном случае правильнее всего не перечить им. Поговорить с ними, заинтересовать их. Поэтому я предложила ему присесть и выпить с нами прекрасного чаю.

Австралиец уселся, послушный, «как ягненочек», но, к несчастью, уронил стул, после чего стал бранить официантов за то, что ему подсунули сломанную мебель. Миссис Бретт, опасаясь неприятной сцены, попыталась втянуть его в разговор, спросив, как ему нравятся Афины. Он не знал, что такое Афины. «Ну как же, – сказала миссис Бретт, – это город, в котором мы находимся. Прекрасный, не так ли?» – «Не могу сказать, мэм, – ответил он, – я в жизни не видел городов, пока нас не привезли в Сидней, а тогда мы были все пьяны».

– И как вам подобное? Какая рассудительность и честность!

Чаю австралиец не желал, но миссис Бретт убедила его взять чашку. Тогда он объявил, что даже готов выпить эту жидкость из уважения к ней.

– Мы чудесно поболтали. Он показал мне все фото в бумажнике: маму, папу, сестру и так далее. Он, знаете ли, очень расположился ко мне. В тот вечер мне надо было дежурить в столовой, но могла ли я уйти? Это было невозможно. Каждый раз, когда я вставала, он усаживал меня обратно. «Не уходите, мэм, – говорил он, – останьтесь, поговорите со мной». Это всё было очень трогательно, но священник стал беспокоиться. Я сказала ему: «Не тревожьтесь, отец. Я хорошо понимаю мужчин. Этот бедный мальчик просто скучает по матери». А мой австралиец ответил, что, мол, вы совершенно правы, мэм, у меня и матери-то никогда не было. «Ну как же, – говорю я, – ты же мне только что показал снимок!» – «Это вторая жена старика, – ответил он, – редкая корова». Удивительный лексикон, конечно! На это я ему твердо сказала, что мне пора, но он должен прийти ко мне на следующий день выпить чаю и рассказать о своих бедах. «Как скажете, мэм», – ответил он, и я записала ему свой адрес. Вы и не представляете, как я жду его визита.

Но на следующий день австралийцев в Афинах уже не было, и новый друг миссис Бретт не пришел к ней на чай. Впоследствии стало известно, что весь батальон сочли угрозой мирной жизни Афин и отправили в лагеря на север. Греки протестовали: «Они нам понравились! Они такие человечные! Вели себя как хотели, не то что вы, англичане!»

Тем не менее веселье продолжалось. Английские военные, преодолев первоначальную неловкость, оказались не менее человечными. Уважительное отношение перенеслось и на гражданских лиц, и англичан угощали в барах и ресторанах вином, украшенным дольками яблок и апельсинов, – просто за то, что они были англичанами. Когда Гарриет ходила куда-нибудь с Чарльзом, с ней обращались с особым пиететом: она была не просто англичанкой, но спутницей английского офицера, который, по словам греков, напоминал юного Байрона.

В один из дней афиняне были поражены, увидев на улицах солдат шотландских горных полков: это были мужчины в юбках, вроде эвзонов, с волынками в руках, как у эпирских пастухов. В подвальном кафе «Элатос» двое таких солдат положили на пол ножи и с серьезными лицами пустились в пляс – без музыки, под ритм килтов, которые колыхались вокруг них подобно веерам. Они слаженно подпрыгивали и поворачивались, а греки молча напряженно наблюдали за ними, понимая, что видят ритуальный танец против их общего врага.

– Что, сюда прислали горные полки? – спросила Гарриет Чарльза.

– Бог знает, – ответил тот. – Могут прислать кого угодно. Нам сказали не называть это кампанией. Так, неразбериха какая-то.

Гарриет больше не встречала горцев. Никто не знал, откуда они взялись и куда пропали. Многие появлялись в Афинах всего на день и исчезали на следующее утро. Остальные так долго жили в пригородных лагерях, что их начинали узнавать в барах, словно местных; но все знали, что рано или поздно они уедут. Всюду царила атмосфера ожиданий и приготовлений. Слух о том, что итальянцы хотят заключить договор, не пользовался популярностью. Никто не желал договора с итальянцами. Все ожидали решительной битвы, которая покончила бы с ними раз и навсегда.

Гай остановил работу над постановкой. Теперь требовалось развлекать военных в лагерях: развлечений там было немного. Он тут же предложил свои услуги танковым частям, расквартированным в Глифаде[70]. Его предложение немедленно приняли.

Пока Гай проводил репетиции, Чарльзу было нечем заняться. Подобно остальным, он ожидал вызова, не зная, когда ему придется уехать. Он числился в Нортумберлендском полку, который посылал свои подразделения в Грецию, и до сих пор не знал, куда и когда ему велят отправиться.

– Так вы родом из Нортумберленда? – спросила Гарриет.

– Да.

– Как это далеко!

– От Греции, вы хотите сказать? Не дальше Лондона.

– Гораздо, гораздо дальше.

Они шли по фалиронскому пляжу – тому самому, по которому Гарриет гуляла на Рождество совсем в другой компании. Весенний свет преобразил это место. Море стало нежным, и волны, наползая на песок, блистали на солнце. С побережья Средиземного моря, синие воды которого простирались вплоть до сизых и лиловых очертаний Пелопоннеса, Нортумберленд казался таким же далеким, как Арктика.

– Далекая страна, – пропела она. – Край земли. Темная, тихая, загадочная и далекая.

Он рассмеялся:

– Больше похоже на Сибирь.

– Возможно. Когда уже потеплеет так, чтобы можно было купаться?

Она сняла туфли и чулки, но морская вода была ледяной.

Чарльз надеялся, что им попадется открытый ресторан, хотя Гарриет сказала, что на Рождество всё было заколочено. Рождество – это зима, ответил он, теперь наступила весна, и рестораны открылись заново. Но он ошибся. Всё по-прежнему было закрыто.

Гарриет шла босиком по мелкому белому песку, ощущая ступнями края ракушек и черные высохшие водоросли. Ей вдруг представилось, что она сейчас снова встретит человека, накормившего их на Рождество, и Чарльз обрадуется так же, как и она тогда. Когда они подошли к той самой хижине, она взбежала по ступенькам и заглянула в окно, но домик был заброшен. Она постояла там, держась за перила и ощущая тепло дерева. Чарльз наблюдал за ней с пляжа, очевидно озадаченный ее поведением.

– Тут никого нет, – сказал она.

– Это было очевидным. Если мы не вернемся, нам вообще не удастся поесть.

На обратном пути она рассказала ему о человеке, который накормил их рыбой, которую наловил для своей семьи. Чарльз молчал. Он не желал слушать о ее прошлом, в котором не участвовал сам.

Прежде чем они ушли с пляжа, она подобрала ветку, которая долго плавала в море, а зимой была выброшена на сушу. Она высохла, выгорела и стала такой блестящей, словно была сделана не из дерева. Когда они подошли к автобусной остановке, Гарриет всё еще держала ветку в руке. Подъезжал автобус. Чарльз пошел к дороге, говоря, что в крайнем случае они еще могут выпить чаю в «Коринфе». Гарриет подошла к кромке воды. Ей не хотелось покидать берег.

Увидев, что она не идет следом, Чарльз побежал за ней.

– Как нам повезло! Летом здесь будет просто чудесно, – произнесла она, словно их дружба должна была продолжаться вечно.

– Идет автобус.

Он забрал у нее ветку и швырнул ее в море – одним ловким движением, словно игрок в крикет, посылающей мяч. Она вздрогнула и сказала:

– Вы словно школьник. Вы напоминаете мне Сашу.

Его внутренние противоречия вдруг показались ей всего лишь юношескими защитными механизмами.

Чарльз притворился, что не расслышал. Он велел ей обуться, вернулся к остановке и попросил водителя подождать. На обратном пути он казался спокойным, но, когда они весело беседовали в «Коринфе», он вдруг прервался и напал на нее:

– Полагаю, что за вами вечно таскался кто-то вроде меня.

– Почему вы так говорите?

– Но это правда, не так ли?

– Нет. Это просто глупость.

– Тогда кто такой Саша?

Когда они встретились после вечера, проведенного с Кларенсом, Чарльз спрашивал ее, кто такой Кларенс и что он здесь делает. Гарриет ответила, что он уехал в Салоники, а прибыл в Грецию для того, чтобы защищать торговые интересы Великобритании.

– А, из этих!

Презрительно хмыкнув, Чарльз позабыл о Кларенсе. Объяснить, кто такой Саша, было куда труднее. Она совершенно зря упомянула его, но теперь надо было объясниться.

– Это был мальчик, которого мы знали в Румынии. Его отец был банкиром. Отца арестовали по сфабрикованному обвинению, а сына силой забрали в армию. Ему было очень тяжело, и, что самое ужасное, его могли убить из-за того, что он еврей. Он дезертировал и обратился за помощью к Гаю. Он был одним из его студентов. Мы приютили его на несколько месяцев. Вот и всё.

Чарльзу этого было недостаточно. Она сравнила его с Сашей и произнесла это имя особенным тоном; всё это возбудило подозрения Чарльза, и их требовалось полностью развеять.

– Если хотите, я расскажу вам эту историю целиком, – сказала она.

– Хорошо. Рассказывайте.

Голос его был холоден от недоверия.

Она описала невинную мягкость Саши, привязанность, которую она чувствовала к нему, и их план вывезти его тайком из Румынии, которому помешало внезапное исчезновение Саши. Чарльз был утешен. Как странно, думала она, что человек, которому даровано так много, всё равно нуждается в утешении!

– Вы так и не знаете, что с ним стало? – спросил Чарльз.

– Боюсь, что нет. Нашей последней надеждой была миссия, но теперь отношения с Румынией разорваны. Это вражеская страна.

С Сашей было покончено, и Чарльз мог ей посочувствовать. Он покаянно коснулся ее руки и сказал:

– В тот день, когда вы зашли за мной в магазин, я понял…

– Что?

– Что вы нуждаетесь во мне.

– Но вы должны были понять это с самого начала…

– Почему? Откуда мне было это знать? Зачем я мог бы вам понадобиться? Вы замужем, и, кажется, вполне счастливо. Вашего мужа все любят, восхищаются им. Зачем я вам?

– И что вы думали?

– Я… мне казалось, что вы просто играете со мной. Развлекаетесь, пока Гай занят.

Она улыбнулась и отрицательно покачала головой.

– Некоторым девушкам надо покорять всех встречных. Просто чтобы доказать себе, что они это могут. Вы могли оказаться одной из них.

– Но я не такая. Вы же знаете, как важны для меня.

– Да, но почему? Я не понимаю.

– Вы мой друг.

– И всё?

– Особый друг. Вы мой компаньон, а это для меня важнее всего.

– И только это? Ничего более?

Он подался к ней. Ее тронул его вид, его пылкость. Сам воздух между ними словно переменился. Ее губы приоткрылись; она отвернулась и сказала:

– Если бы это было возможно…

– Вы хотите сказать, что это невозможно?

– Вы же сами знаете. Мне надо думать о Гае.

Он воспринял это как кокетство. Взяв ее за руку, он посмотрел в сторону широкой лестницы, застланной ковром, и сказал:

– Здесь неудобно говорить. Давай поднимемся ко мне в комнату.

Ей так хотелось порадовать его, что она почти начала вставать, но, отвернувшись, увидела повсюду знакомые лица. Здесь была подруга Добсона, девочки, которые ходили в школу или пользовались школьной библиотекой. Осознав вдруг, как легко она может стать предметом всеобщих сплетен, Гарриет поежилась и забрала руку.

– Что подумают люди, если увидят, как я иду с вами наверх? – сказала она с неловким смешком.

– Какая разница?

– Это глупый вопрос. Я здесь живу. Гай здесь работает.

Пока она говорила, официант принес им поднос с чаем, и, чтобы скрыть смущение, Гарриет принялась разливать чай. Ей казалось, что Чарльз сейчас надуется и, возможно, будет винить ее за такую осторожность, но, повернувшись, чтобы передать ему чашку, она увидела в его взгляде мольбу. Это удивило и тронуло ее куда сильнее любовного пыла, но все слова, приходящие в голову, казались банальными и бесчувственными, поэтому она промолчала. Они выпили чай в тишине.

Прошло несколько дней, прежде чем он упомянул об этом инциденте. Они шли по парку, и, подойдя к беседке, оплетенной глициниями, он сказал:

– Τα καημένα τα νιάτα τι γρήγορα που περνούν…

Она посмотрела на него вопросительно.

– Вы наверняка слышали эту песню. Бедная молодость, как быстро она пролетает: словно песня о любви, словно падающая звезда; а уйдя, она более не возвращается…

Гарриет понимала, что он винит ее в напрасной трате чувств и времени.

– Нам лучше больше не видеться, – сказала она.

– Вы серьезно?

– Я не знаю.

– А должны знать.

– Я знаю только, что это совершенно невозможная ситуация.

– Если хотите, я больше не буду вас беспокоить.

– Если вы хотите уйти, я не могу вас удерживать.

– Но я не хочу уходить.

Этот бессмысленный спор отравлял их, и они оба понимали, что он ни к чему не приведет.

24

Гай перестал распевать про вечер, полный «шуток, смеха и чудес». Теперь по утрам, пока он принимал ванну, брился, одевался и готовился к непредсказуемым поворотам грядущего дня, несмотря на полное отсутствие слуха, он заводил энергичную песенку:

– Какой сюрприз для дуче: греки ничуть не лучше!

Поначалу Гарриет забавляло это новое сочинение, но вскоре оно невыносимо приелось.

– Это теперь единственная песня в вашей постановке? – мрачно спросила она.

Гарриет возненавидела постановку и редко ее упоминала. Гай всегда был чем-то занят, но она убедила себя, что, если бы не этот его прожект, она бы ни за что не стала искать компании другого мужчины. Воодушевленный Гай не дал ей добавить, что она предпочла бы послушать что-нибудь другое: он тут же сообщил, что постановка стала куда лучше с тех пор, как она видела ее в Татое. Тогда это было всего лишь любительское представление, но с тех пор, как в Афины прибыли британские военные, местные британцы стали воспринимать греческую войну как свою собственную и массово присоединяются к труппе. Хор увеличился вдвое и теперь поет вдвое громче, а военные подпевают всем песням: это и греческие песни, переведенные на английский, и написанные одним из английских дельцов в честь греческо-британской дружбы специально для представления. Все лагеря требовали, чтобы им показали знаменитое представление. Это был ошеломительный успех.

– А что думает Пинкроуз?

– Молчит как рыба. Понимает, что проиграл.

– Вижу, ты наслаждаешься происходящим.

– Тебе понравится. Приходи сегодня. Мы играем в Кифисье. Нас накормят в столовой. Приходи же.

У Гарриет были свои планы на этот вечер.

– У меня вряд ли получится, – сказала она, но Гай склонился над ней, взял ее за плечи и пристально заглянул ей в глаза.

– Мне бы очень хотелось, чтобы ты пришла.

– Тогда я, разумеется, приду.

– Хорошо.

Он тут же отпустил ее и принялся что-то искать в комнате.

Артисты и гости вечера должны были прибыть в Кифисью на военных грузовиках, которые отправлялись с площади Колонаки.

– Ты же сможешь пораньше уйти с работы?

– Наверное. Я собиралась встретиться с Чарльзом. Ты не против, если я приведу его?

– Приводи кого хочешь. Главное – приходи сама.

Он ушел. Гарриет глядела ему вслед – он хлопнул дверью и поспешил навстречу всем планам этого дня.

Якимов сказал как-то, что Гай – хороший человек, но не понимает, что чувствуют люди вокруг него. Тогда ей показалось, что Якимов прав. Теперь же она думала, что Гай видел и понимал больше, чем можно было подумать; но он не позволял этим наблюдениям мешать ему. Он был щедр – во всяком случае, в том, что касалось вещей. Он любил ее, но его любовь следовало принимать как должное. Если она пыталась подвергнуть его чувства испытанию, потому что ей было нужно убедиться в их истинности, ею всякий раз жертвовали в пользу более важных, с его точки зрения, планов. Он нуждался в свободе поступать по своему усмотрению. Он всегда мог объяснить свои поступки. Эмоциональной ответственности он не признавал и, в отличие от людей чувствительных, не позволял чувствам управлять собой. Гарриет порой страдала от угрызений совести, Гай – никогда. Именно уколы совести – совершенно неожиданные – заставили ее огорчить Чарльза, который заказал в тот вечер столик в «Бабаяннисе». Вместо этого она попросила его поехать с ней в Кифисью. Она знала, как он любит пировать в «Бабаяннисе», но туда они могли пойти в любой вечер. Когда Чарльз отказался ехать в Кифисью, Гарриет была потрясена.

В Бюро всё бурлило: Германия выдвинула Югославии ультиматум. Судьба Югославии, казалось, предвещала участь Греции; однако перед лицом нового кризиса Чарльз и Гарриет всё равно продолжали ссориться из-за планов на вечер.

Они пошли в парк «Заппион», залитый весенним солнцем, однако на душе у обоих было мрачно. Оба были сосредоточены на своих обидах, твердо вознамерившись не уступать ни на дюйм.

Чарльз говорил отвернувшись от нее и таким дружелюбным тоном, который сам по себе был хуже угроз:

– Не волнуйтесь за меня. Мне есть чем заняться. Я давно не виделся с друзьями. Мне надо написать несколько писем. Вообще-то, я даже рад освободившемуся вечеру.

– Надо подумать и о Гае, – сказала Гарриет. – Я пообещала ему…

– И мне, причем мне – раньше. Но это всё не важно. Не беспокойтесь. Я прекрасно проведу время.

– Гай не возражает, чтобы мы виделись. Он не гневается и ничего не требует; мы должны уступить ему сегодня. Мне кажется, нам надо поехать…

– Вам – разумеется.

– Будут и другие вечера.

– Возможно – или же нет.

– Что вы хотите сказать?

Бледный и неприступный, он опустил взгляд и пожал плечами.

– Вся эта история с Югославией. Если они отвергнут ультиматум, всех свободных мужчин пошлют на фронт.

Спор не был разрешен, но прекратился. Они прошли под деревьями и вышли к пруду. В воде плескались дети. Вокруг всё цвело и зеленело, но в этом не было никакого смысла. У пруда они повернули и пошли обратно к площади Конституции.

Хотя возвращаться на работу было еще рано, Гарриет остановилась у двери. Чарльз, не говоря ни слова, двинулся дальше.

– Чарльз! – окликнула она. Он оглянулся, она подбежала к нему и взяла его за руки. – Пожалуйста, поедем в Кифисью.

Он нахмурился, после чего недовольно сказал:

– Хорошо.

– Дождитесь меня здесь. Приходите пораньше, хорошо?

Он ушел с мрачным видом, но она не сомневалась, что увидит его вечером. Так и оказалось: выйдя с работы, она застала его у двери. По пути в Колонаки он молчал. Там их ждали грузовики; вокруг толпились артисты во главе с Гаем. Некоторые были знакомы Гарриет, но большинство – нет.

По пути они проехали мимо Югославской миссии. Вокруг нее собрались греки, чтобы выразить свое сочувствие стране, которой угрожали так же, как и им. Насколько было известно, Югославия всё еще обдумывала ультиматум. Бен Фиппс заявил, что верит в благоразумие принца Павла, но Гай считал, что югославы будут сражаться.

Гай попросил водителя остановиться и выскочил из грузовика, чтобы поддержать митингующих. Когда в окнах миссии показывался кто-то из чиновников, греки аплодировали, но югославы выглядели мрачно.

Бен окликнул Гая, свесившись через борт кузова:

– Поехали, мы опоздаем!

Когда Гай вернулся, Бен добавил:

– Утри слезы, они-то всё равно уступят.

Гай печально кивнул.

– Возможно, ты прав.

Кифисья полнилась ароматами весны. Медовый закатный свет золотил дома и сады, уходившие вверх, к горе Пендели, и его отражение падало на уже погруженную в тень дорогу как обещание скорого лета. Грузовик проехал под перечными деревьями и остановился. Деревья трепетали под первым вечерним ветерком.

На этот вечер столовую разместили в зале, который не использовался с начала войны. К заднему входу тащили коробки с бутербродами и пирожными для артистов. Пассажиры грузовика тронулись вслед за носильщиками через узкий заброшенный сад, полный аромата цветущих цитрусовых деревьев. В темном зале пахло пылью. Чарльз коснулся руки Гарриет:

– Нам обязательно заходить внутрь?

– Мне нужно посмотреть хотя бы часть постановки.

– Давайте подождем, когда всё начнется.

Они остановились у входа, вдыхая сладкий вечерний воздух, и Гарриет улыбнулась Чарльзу, понуждая его улыбнуться в ответ. Откуда-то издалека донесся сигнал вечерней зари; Гарриет уже слышала его в Бухаресте. В приступе ностальгии по ушедшим временам она сказала:

– Вы знаете эту мелодию? Коней напои да коней накорми, дай сена, травы и зерна. А если не сможешь, мы сразу узнаем, придем и накажем тебя.

– Кто вам об этом рассказал? – ревниво спросил Чарльз.

– Не знаю. Кажется, Гай. Есть и другой сигнал: К черту офицеров, к черту офицеров.

– Да, офицерский.

Чарльз всё еще был мрачен. Услышав, как мисс Джей бьет по клавишам фортепиано, Гарриет взяла Чарльза под руку и повела в зал. Они сели в последнем ряду, прямо за Аланом, Якимовым и Беном Фиппсом: им идти на сцену предстояло только после перерыва.

Все первые ряды были заполнены солдатами. В Аттике осталось не так уж много британских военных. Среди них были новозеландцы – высокие, смуглые, серьезные, словно они черпали силу в самообладании.

Летчики – вроде пилота Сюрприза и его друзей – приспособились к полной опасностей жизни благодаря тому, что ничего не воспринимали всерьез. Пехотинцы же прочно стояли на земле: пусть жизнь порой и казалась им забавной, но они воспринимали ее очень серьезно.

Воображая далекие мирные острова, с которых прибыли эти люди, Гарриет гадала: что привело новозеландцев в Европу? За что они сражались? Они казались совершенно безобидными – зачем же они преодолели такое расстояние, чтобы умереть здесь? В присутствии военных, которых держали в лагерях, словно обученных убивать собак, Гарриет казалась себе обузой. Как бы ты ни был им близок, они сохраняли дистанцию. Чарльз предупреждал ее, что рано или поздно ему придется уехать. А вскоре уедут они все.

Когда военные заняли первые десять рядов, в зал впустили гражданских, которые ожидали своей очереди у входа. Многие греки и англичане уже прослышали о знаменитой постановке и поехали в Кифисью специально, чтобы увидеть ее. Через несколько минут зал был полон. Занавес раскрылся, и тут же грянул хор: предполагалось, что впечатление должно быть мгновенным. Мисс Джей ударила по клавишам, и мужчины в тужурках и женщины в бело-голубых балетных пачках запели «Коридо Муссолини» – песню, в которой говорилось об итальянцах на войне:

Сидят весь день под крышей

И шлют депеши в Рим.

Здесь холодно и страшно,

Мы дома посидим!

Гай тоже пел и дирижировал поющими – в позаимствованной у кого-то белой тужурке, которая не сходилась на нем. Он пригласил публику присоединиться, и зрители радостно затянули песню вслед за хором. Гай размахивал руками, понуждая сидящих впереди так же самозабвенно отдаться пению, как и он сам, и довел весь зал до неистовства.

Бен Фиппс сидел, сунув руки в карманы, откинувшись назад так, что его стул опирался только на задние ножки, и взгромоздив ноги на спинку стула перед собой.

– Вы только поглядите! – сказал он вроде бы насмешливо, но в голосе его звучало невольное восхищение. – Вы только поглядите! Каков! Это на что же он, получается, способен?

И в самом деле, на что? Гарриет было тяжело смотреть на пляшущего на сцене Гая. Ей вспомнилось, как он руководил рабочими сцены в Бухаресте, сжигая себя, подобно радию, ради любительской постановки, которой предстояло быть забытой через неделю. Тогда она подумала, что, если бы ей удалось направить энергию Гая в полезное русло, он мог бы оставить след в вечности. Теперь же ей казалось, что она переоценила его. Он напрасно транжирил жизнь. Его силам, его уму, которые для нее были бесценным сокровищем, предстояло сгореть зазря. Его невозможно было остановить – с тем же успехом она могла бы попытаться сдержать ураган. Глядя на него теперь, она испытывала отчаяние.

Первая половина вечера подошла к концу, и актеры, занятые в «Марии Мартен», отправились переодеваться.

– Ты же не хочешь снова смотреть эту пьесу? – спросил Чарльз. – Давай прогуляемся.

На самом деле Гарриет хотелось еще раз увидеть пьесу, но она вышла вслед за Чарльзом в сумеречный сад, где мотыльки порхали в сыром и уже прохладном воздухе. Перечные деревья терялись в бирюзово-лиловом тумане. Из окна таверны между штор пробивался свет. Перед таверной стояло несколько мужчин – единственный признак жизни на заброшенной улице.

Темнело. Чарльз предложил пройти по тропинке, ведущей вверх по склону между садами и утопающей в ароматах цветущих лимонов и апельсинов. Здесь тишину нарушало только кваканье лягушек. Поднявшись над садами, они вошли в оливковую рощу, где трава, усеянная белым конфетти цветов, уже выросла выше колен. От их шагов в воздухе горько запахло маргаритками, а кузнечики с треском разлетелись в стороны.

Хотя Чарльзу и удалось увести ее от остальных, разговаривать он был не расположен. Гарриет говорила что-то и задавала вопросы, но ей не удавалось добиться от него ни слова. Его вечная мрачность вызывала у нее чувство поражения. Зачем столь бездарно тратить время? Он был так придирчив и так мелочен – и, однако, при мысли, что через несколько дней он уедет и они могут никогда больше не встретиться, ее охватывало отчаяние.

Война означала, что жизнь постоянно приходилось откладывать на потом. Но люди не переставали стареть. Когда началась война, Гарриет был двадцать один год. Сколько ей будет, когда всё закончится – если это когда-нибудь закончится? Зачем упрекать Гая в том, что он впустую тратит свои силы, если сама жизнь проходит впустую? Чем еще ему заняться? Во время войны посредственности достигали невиданных вершин, в то время как поистине выдающиеся люди гнили без дела или умирали на поле боя.

Что же до Чарльза, располагавшего куда большими возможностями, – каково ему было осознавать, что его молодость тратится зазря? Разумеется, он не жаловался: воспитание и образование не позволяли ему жаловаться. Но не были ли его вспышки гнева или периоды молчания выражением какого-то тайного несчастья?

Гарриет молчала, пока Чарльз не сказал:

– На вершине горы Пендели есть тропа, по которой очень приятно гулять. Надо будет нам как-нибудь туда сходить.

Гарриет посмотрела на черневшую на фоне звездного неба вершину.

– А нам можно туда подняться?

– Думаю, да. В любом случае я могу достать разрешение.

– И когда мы туда пойдем?

– Надо подождать, пока погода не наладится. На вершине может быть холодно, и там нет никакого укрытия от дождя.

Казалось, их ссора была позабыта. Несмотря на полную неопределенность, они планировали эту прогулку, веря, что всё получится. Гарриет предположила, что Гай тоже заинтересуется этим маршрутом, и они стали обсуждать, кто еще может к ним присоединиться.

За разговором они вернулись обратно и порешили назначить прогулку на начало апреля.

– Например, первое воскресенье апреля, – сказал Чарльз.

– А вы еще будете здесь?

Чарльз промолчал и, только дойдя до конца тропинки, пробормотал:

– Откуда мне знать?

В зале хор, выходя в очередной раз на бис, пел:

Какой сюрприз для дуче: греки ничуть не лучше!

Гарриет и Чарльз пошли за сцену, где должны были подать угощение. Деревянные подносы, накрытые оберточной бумагой, были составлены башней. Актеры, занятые в постановке «Марии Мартен», уже переоделись в повседневную одежду и ждали еды. Хористы прощались с публикой, и, когда зал наконец опустел, Бен Фиппс хлопнул в ладоши и заявил:

– Ну что ж, закусим. Mein Gott, ich habe Hunger![71]

– Как и мы все, – ответил Якимов, буквально подвывая от радостного предвкушения. Он шагнул к подносам, но миссис Бретт оттолкнула его:

– Значит, так, князь Яки. Я здесь главная. Церемонию открою я.

Она сняла верхний поднос и убрала бумагу. Поднос был пуст. Поднос под ним тоже оказался пуст. Пустыми оказались все подносы. Судя по крошкам, оброненным вишенкам и смятым бумажным стаканчикам, когда-то там всё же была еда.

Местные жители, которых наняли, чтобы таскать стулья и помогать на сцене, толпились со своими женами у черного входа. Они молча, безо всякого выражения на лицах наблюдали за происходящим. Миссис Бретт налетела на них, сыпля упреками на смеси греческого и английского.

Смущенно ухмыляясь, они качали головами и разводили руками, показывая, что у них ничего нет, они ничего не знают.

– Они были голодны, – сказал Гай. – Не будем больше об этом.

– Мы все голодны. И мы непременно поделились бы с ними.

Миссис Бретт вновь налетела на рабочих:

– Если вы съели не всё, то где остальное?

Местные недоуменно переглядывались. Кто знает?

Их удивление было таким убедительным, что некоторые стали подозрительно поглядывать на Якимова, но он был совершенно очевидно разочарован. Он собрал и съел все крошки и закусил вишней. Облизав палец, он собрал последние крошки и пробормотал:

– Это был кекс.

– Надо было охранять еду, – сказала миссис Бретт. – Но подобные идеи вечно приходят в голову слишком поздно.

Усталые артисты отправились за своими пальто. Бен Фиппс, увидев телефон, схватил трубку. Телефон оказался подключен.

– Минутку! – крикнул он Гаю. – Давайте выясним, нет ли новостей.

Он позвонил в «Стефани». Остальные толпились вокруг, пока Бен, оглядывая их, кричал в трубку:

– Подписали, да? Подписали!

Он с важным видом кивнул Гаю:

– Ну, что я говорил? Пока вы демонстрировали свою солидарность, всё закончилось. Павел заключил очень выгодную сделку. Немцы будут соблюдать суверенитет территории Югославии.

Они залезли в грузовик и устроились поближе друг к другу: ночной воздух был холодным. Гай всё распространялся о своей вере в югославов:

– Они никогда не заключат союз с Гитлером.

– Не будьте ребенком, – сказал Бен. – Если они удержат немцев на расстоянии, то спасут свою шкуру и, возможно, нашу. Если Гитлер не сможет пройти через Югославию, он останется на болгарской границе. Она меньше трехсот километров длиной, и всё сплошь горы. Хорошо, что есть Олимп. Мы могли бы захватить этих мерзавцев перед рекой Альякмон и удерживать их там несколько месяцев.

Несмотря на голод и холод, несмотря ни на что, пассажиры грузовика вдруг ощутили проблеск надежды. Их новый враг мог в конечном счете оказаться их спасителем.

Часть четвертая

Похороны

25

На следующее утро после вестей из Югославии лорд Пинкроуз вызвал к себе посыльного, и тот вернулся в бильярдную с записями, которые требовалось напечатать на машинке.

Все подобного рода материалы сначала попадали к мисс Глэдис, которая проглядывала их, после чего объясняла сестре, что от той требовалось, и сажала ее за работу. Если же материалы оказывались особенно интересными, она занималась ими сама.

В этот раз принесенные бумаги заставили ее взвизгнуть от восторга, и она приказала мальчику поставить машинку на ее стол. Мисс Глэдис всегда подолгу готовилась к работе, но этим утром ее приготовления казались бесконечными. Пока она заправляла бумагу, Гарриет по ее оханью и пыхтению поняла, что к ним в кабинет принесли какие-то необычайно важные сведения. Она полагала, что сведения эти могут быть связаны с Югославией. Алану позвонили из миссии и сообщили, что в Грецию едут беженцы из Белграда. Ему предстояло организовать их прием.

Когда раздался этот звонок, Гарриет как раз сидела в отделе новостей. Пока она дожидалась, чтобы Алан освободился, в комнату вошел Пинкроуз и жестами показал, что желает сообщить нечто куда более важное, чем какие бы то ни было поручения от Британской миссии. Его серое лицо было покрыто каплями пота. Он барабанил пальцами по столу, пребывая в слишком сильном возбуждении, чтобы заметить, что за ним наблюдают Гарриет и Якимов.

Уяснив наконец, что потребности Пинкроуза куда важнее, чем нужды беженцев, Алан извинился перед собеседником, положил трубку и обратил мученический взгляд на директора Бюро пропаганды.

Пинкроуз ткнул пальцем в карту на стене:

– Знаете, что случилось, Фрюэн? Знаете?

Алан медленно повернулся к нему. Гарриет и Якимов подняли головы. Все они смотрели на изображенный на карте греческий полуостров, который напоминал изодранный флаг, летящий в сторону Африки.

– Всё захвачено, – пыхтел Пинкроуз. – Итальянцы в Албании. Немцы захватили Болгарию и Югославию. Они захватили всю границу!

– И впрямь, и впрямь, – промурлыкал Якимов завороженно.

– Что же будет теперь здесь? Надо что-то предпринять. Меня послали сюда по ошибке. Я прибыл на Балканы в полнейшем неведении. В полнейшем! Никто не знал, какие опасности тут ждут. И до сих пор не знает! Иначе меня уже давно выписали бы обратно. Совет обязан вернуть меня на родину, так говорится в контракте. И сейчас самое время. Самое время! Я хочу, чтобы это было устроено безотлагательно.

– Я не имею никакого отношения к Британскому совету, – терпеливо сказал Алан. – Это вы возглавляете местное отделение. Наверное, вы сами должны организовать свое возвращение.

– Вот я и организовываю его. Прямо сейчас. Да-да, здесь и сейчас. Я возлагаю всю ответственность на вас, Фрюэн. Я рассчитываю на вас.

– В самом деле? Не знаю, чем могу вам помочь, но попробую поспрашивать. Регулярного сообщения, как вы знаете, нет. Я слышал, что гражданских лиц высшего ранга могут в случае нужды доставить в Египет силами ВВС.

– Я прибыл на Балканы на грузовом самолете! – с готовностью заявил Пинкроуз. – В бомбовом отсеке!

– Надо же. Хорошо, узнаем, что можно сделать.

– Да-да, узнайте. Как можно скорее. Это важнейший вопрос. Через час дайте мне знать, как обстоят дела.

– Через час? Хорошо, если мне ответят через неделю. Возможно, следующий самолет будет недель через шесть.

– Шесть? Шесть недель? Да вы шутите!

– Ничего подобного. Быстро такие вопросы не решаются.

Лицо Пинкроуза исказилось, он шумно втянул в себя воздух.

– Так что же, я в ловушке? – вопросил он трагически.

– Как и мы все. Но я не вижу причин для паники. Ситуация не стала хуже – можно даже сказать, что она немного прояснилась. Германия согласилась соблюдать суверенитет Югославии и не посылать войска через ее территорию. Я знаю, вы не доверяете немцам, но они всё же застрянут там на некоторое время.

Пинкроуз уставился на Алана, после чего тихо спросил:

– С чего это вы взяли?

– Это общеизвестная информация. И, кстати, как насчет вашей лекции? Вы ее отмените?

Пинкроуз сглотнул и опустил взгляд.

– Нет, – сказал он после долгого молчания. – Я поторопился, Фрюэн. Поторопился. Погодите пока.

– Так что, пока не искать вам самолет?

– Нет. Меня здесь держит долг. Это невероятно важная лекция. Ее нельзя отменять. Да, нельзя. Есть и другие дела…

Он резко повернулся и покинул комнату – очевидно, чтобы заняться другими делами.

Одно из этих дел лежало сейчас на столе мисс Глэдис. Она как раз начала печатать, когда в комнату ворвался Пинкроуз с еще одним листком.

– Здесь остальное, – сказал он, после чего вполголоса подозвал мисс Глэдис к столу возле стены. Раздвинув лежавшие на нем карты и разложив свои листы, он прошептал: – Прочтите всё и скажите, если что-то непонятно.

Последовала долгая пауза. Пинкроуз, бормоча что-то себе под нос, вел карандашом по строчкам.

– Я всё поняла, лорд Пинкроуз, – прошептала мисс Глэдис. – Я всё поняла.

Гарриет почувствовала себя лишней и решила уйти в отдел новостей. Она поднялась со стула, и остальные вдруг вспомнили о ее присутствии. Шепот прекратился. Они повернулись, чтобы увидеть, куда она пойдет. Проходя мимо стола мисс Глэдис, Гарриет остановилась. В машинке торчал лист, на котором Глэдис успела напечатать: «Отзыв о работе Гая Прингла. По моему мнению, Гай Прингл не подходит для работы в организации…»

Гарриет схватила лежащий на столе лист.

– Да как вы смеете! – возмущенно воскликнула мисс Глэдис. – Это конфиденциальный отчет!

Гарриет читала дальше. По мнению Пинкроуза, Гай проявлял опасную склонность к левым взглядам. Он был возмутителем спокойствия и поддерживал отношения с греками, имеющими дурную славу. Он был заправилой у мятежников, и все разумные жители Афин относились к нему неодобрительно.

– Что за вранье! – сказала Гарриет.

Кроме того, Гай организовал постановку непристойного спектакля, и на него много жаловались видные представители британской колонии. Директор запретил эту постановку. Несмотря на запрет, Прингл объезжал военные лагеря и демонстрировал свое произведение, которое деморализовало всех, кто его видел…

– Лорд Пинкроуз!

Мисс Глэдис повернулась к своему начальнику, возмущенная тем, что не получила никакой поддержки, и Пинкроуз послушно залопотал:

– Положите на место. Немедленно. Положите отчет на место.

Гарриет спросила:

– Что еще вы написали?

– Вас это не касается.

Когда Гарриет подошла, Пинкроуз выхватил у нее бумагу трясущимися руками.

– Очень даже касается, – сказала Гарриет. – Конфиденциальные отчеты здесь запрещены. Если вы пишете отзыв о работе Гая, вы обязаны показать ему этот отзыв. Он должен подписать его.

– Какая наглость! – воскликнула мисс Глэдис.

– Обязан! Обязан! Я здесь директор, я ничего не обязан!..

Пинкроуз, вне себя от ярости, так повысил голос, что мисс Мейбл начала постанывать и повизгивать от ужаса.

Мисс Глэдис набросилась на Гарриет:

– Уходите! Вы расстроили мою сестру!

Гарриет подошла к своему столу и собрала вещи.

– Прежде чем я удалюсь, – от ярости она заговорила высокопарно, – хочу сказать, как я удивлена, что в такое время кто-либо – даже вы, лорд Пинкроуз, – способен опуститься до интриг с Куксоном, Дубедатом и Лашем, чтобы навредить человеку, который сто́ит больше, чем вы все, вместе взятые!

Она вышла. Алан с Якимовым мирно пили первую порцию узо за день.

– Я ухожу! – объявила Гарриет.

– Куда?

– Пинкроуз уволил меня; но я бы всё равно ушла.

– Выпейте с нами.

– Нет.

Чуть не плача, она выбежала в вестибюль гостиницы. Там было пусто. Она поехала на такси в школу. Никто там не видел Гая с раннего утра. Она отправилась в «Алеко». В кафе никого не было. Она отправилась обратно по улице Стадиум, заглядывая во все бары и кафе, пока не добралась до «Зонара». Гая нигде не было.

Гарриет и Чарльз договорились встретиться в «Коринфе». Когда она шла к гостинице, до нее вдруг донесся голос Гая, громкий и бодрый.

Она увидела, как он помогает таксисту выгрузить чемоданы из автомобиля. Эти чемоданы громоздились рядом с огромным человеком в меховой шапке, подбитом мехом пальто и сапогах с меховой опушкой. Он напоминал какого-то сказочного героя. Но Гарриет было всё равно – она яростно набросилась на Гая:

– Где ты был?

– На вокзале, встречал поезд из Белграда.

– Зачем?

Гай удивленно уставился на нее, словно ей полагалось и самой знать ответ на этот вопрос.

– Я надеялся, что встречу Дэвида Бойда.

– Вот как! – Гарриет присмирела. – И что же, ты его встретил?

– Нет. Он еще не приехал. Но…

Гай жестом продемонстрировал, что прибыл не с пустыми руками. По его виду было понятно, что он раздобыл трофей.

– Это Роджер Танди, – сообщил он, показывая на великана в мехах.

Гарриет слышала о Танди. Когда он заезжал в Бухарест, в газетах писали о «знаменитом путешественнике». Это было еще до приезда Гарриет, но Гай успел с ним познакомиться, и Танди – каким бы знаменитым он ни был – обрадовался, увидев знакомое лицо, когда прибыл в Афины вместе с белградскими беженцами. Они с Гаем встретились, словно старые друзья. Теперь Гай в роли хозяина выгружал и пересчитывал его багаж.

– Сколько должно быть чемоданов? – спросил он.

– Всего семь, – ответил Танди. – Я путешествую налегке.

Из других такси тоже выгружались беженцы; среди них были те, кто бежал из страны по политическим, религиозным или расовым мотивам, а также англичанки с детьми. Гостиница наверняка уже была переполнена, но Роджер Танди, казалось, не беспокоился. Он уселся за уличный столик и любезно обратился к Гарриет:

– Присаживайтесь, моя дорогая. Надо пропустить по стаканчику.

– Может быть, вам лучше сперва узнать насчет комнаты?

– В этом нет нужды. Я заранее заказал себе комнату. В моем возрасте учишься понимать, куда дует ветер.

– Лучше проверить, – возразил Гай и поспешил в гостиницу.

Танди похлопал по стулу рядом с собой.

Гарриет, пораженная и внешним видом путешественника, и его прозорливостью, села за стол. Его лицо было ярко-алым, а усы полыхали, словно огонь. Эти цвета так бросались в глаза, что лишь через несколько минут Гарриет заметила, что курносый нос Танди, узкие губы и маленькие светло-карие глаза были совершенно непримечательными.

Полуденное солнце было жарким. По лицу Танди поползли крупные капли пота. Он распахнул пальто и расстегнул саржевый пиджак цвета корицы, под которым обнаружился жилет, покрытый изумрудно-золотым шитьем, ярко заблестевшим на солнце. Пуговицы на жилете представляли собой шарики из золотой филиграни. Прохожие невольно останавливались взглядами на жилете Танди и буквально цепенели, когда видели, что его пальто подбито великолепным медово-золотистым мехом. Одним из этих прохожих оказался Якимов. Он ехал на велосипеде, подоткнув полы своего пальто – также подбитого мехом, который, впрочем, состарился еще тогда, когда сам Якимов был юн.

Велосипед Якимова завилял по мостовой. Кое-как ему удалось остановиться и слезть.

– Дорогая моя, всё в порядке? – обратился он к Гарриет.

Она вдруг вспомнила, как переживала сегодня утром, но это был, очевидно, не лучший момент для обсуждения ее негодования. В любом случае было ясно, что Якимов остановился только по одной причине: он хотел познакомиться с Танди.

Представив их, Гарриет сделала ударение на титуле Якимова. Глаза Танди заблестели от интереса.

– Садитесь, mon prince, – сказал он. – Не желаете ли выпить с нами?

Якимов тут же уселся. Его огромные глаза без малейших признаков зависти оглядывали Танди: сытого, роскошно одетого – так, как в лучшие времена одевался он сам. Вновь подозвали официанта, и Якимов попросил бренди. Его тут же подали, и Якимов с очевидным восторгом приложился к бокалу. Их встреча, казалось, была предопределена самой судьбой.

– Мне надо найти Гая, – сказала Гарриет и оставила мужчин в обществе друг друга.

Гай стоял в толпе перед конторкой.

– Мне надо кое-что тебе рассказать.

– Слушаю, – произнес Гай, чуть развернувшись к ней, но не переставая следить за происходящим вокруг.

– Нет, иди сюда. Это важно.

Ее выводило из себя то, что Гай печется о благополучии Танди больше, чем когда-либо заботился о своем. Пока Гарриет говорила, Гай смотрел на улицу: его манила компания Танди и Якимова, к которым как раз присоединился Алан. Гарриет удержала его и быстро изложила суть отчета Пинкроуза.

– Это всё ерунда, – сказал Гай, нахмурившись. – Никого не волнует, что говорит Пинкроуз.

– Почему же? Его назначили директором. Не для того же, чтобы игнорировать его.

– Возможно; но они должны знать, что он за человек. Я видел отчеты о моей работе, которые посылал Инчкейп. Они были хвалебными. Просто высший класс. Если Пинкроуз и пошлет свой отчет, – а после вашего разговора он может осознать, что ошибается, – его будут сравнивать с предыдущими. Они слишком расходятся. Выходит, что кто-то говорит чушь, и это не Инчкейп.

– А откуда им знать, что это не Инчкейп?

– Ему позвонят. С ним посоветуются.

– Он может быть уже мертв.

– Не думаю. Старина Инч всегда умел о себе позаботиться. У него всё хорошо, и я уверен, что он за меня вступится.

– Уверен?

– Ты придаешь этому слишком много значения. – Гай нетерпеливо похлопал ее по плечу: ему прискучили ее страхи. – Пойдем поговорим с Танди. Я всегда хотел с ним пообщаться.

– Иди. Я скоро подойду.

Не спрашивая, что может удерживать ее в вестибюле, Гай поспешил прочь – словно ребенок, которого отпустили поиграть. Когда он вышел, Гарриет отправилась в столовую, где договорилась встретиться с Чарльзом. Она уже сильно опоздала.

Чарльз был занят обедом; увидев ее, он встал, ожидая ее оправданий. Не дав ему времени для обвинений, Гарриет объявила:

– Я потеряла работу.

– Я и не знал, что в наше время кто-то может потерять работу.

– Дело в другом. Я поскандалила с Пинкроузом.

Чарльз невольно рассмеялся и жестом пригласил ее сесть.

– Я не могу остаться, – сказала она. – Меня ждет Гай.

Его смех тут же оборвался.

– Вот как.

Он с непроницаемым лицом выслушал рассказ об отчете Пинкроуза.

– Это может повредить карьере Гая, – сказала Гарриет напоследок.

– Уверен, что не повредит. Сейчас куда больше работы, чем людей.

– Я думаю о будущем – когда людей будет больше, чем работы.

– Будущем? – Чарльз был озадачен, словно она упомянула какой-то неизвестный ему термин, после чего отвернулся. – Да, вам нужно думать о будущем. Вы жалуетесь на Гая, но не собираетесь уходить от него.

– Разве я жалуюсь на Гая?

– Если не жалуетесь, то зачем тратите со мной время? Вы же не станете притворяться, что любите меня?

– Я вообще не притворяюсь. Может, я и правда вас люблю. Мне бы хотелось знать, что мы всегда будем друзьями.

– Ну конечно! Вы хотите держать меня на коротком поводке. Муж у вас есть, и теперь вам нужен cavaliere servente[72]. Таких женщин полно.

Он швырнул салфетку на стол и встал.

– Я так больше не могу. Я возвращаюсь к себе в комнату. Если вы захотите увидеть меня, то найдете меня там. Если вы не придете, я буду знать, что вы больше не хотите меня видеть.

– Что за глупости…

– Если вы не придете, вы больше никогда меня не увидите.

– Это ультиматум? – спросила Гарриет.

– Да, ультиматум.

Он вышел из столовой. Все оборачивались ему вслед – с восхищением и даже с нежностью. Можно было представить, что для этих людей он воплощал некий идеальный образ союзника, который безо всякой выгоды для себя отправился воевать плечом к плечу с греками. Она и сама раньше видела в нем поэтический символ всех бездарно растраченных в войну жизней. Теперь же она знала его лучше и вовсе его не понимала. Он удалился, разгневанный и оскорбленный, чтобы лелеять свои обиды.

Одно было ясно наверняка: она не пойдет за ним следом. Чтобы быть в этом уверенной, она присоединится к Гаю и остальным, – но не сию секунду. Перед ее мысленным взором вновь пронеслись стремительные движения Чарльза, и ее потянуло вслед за ним. Не зная, что делать, она продолжала сидеть за столом, словно ожидая, что решение примут за нее. Возможно, Чарльз вернется пристыженным и обратит произошедшее в шутку.

Вместо этого за ней пришел Алан и сообщил, что они все идут в «Зонар». Он не стал спрашивать, что она делала в столовой и почему сидела за столом одна, напротив чьего-то недоеденного обеда. Гарриет поняла, что ему не нужно ничего объяснять. Он ничего не спрашивал и ничего не говорил. Он не желал критиковать своих близких – как и вовлекаться в их проблемы.

– Гай думает, что вы захотите к нам присоединиться.

– Да, я пойду с вами.

Когда они шли через вестибюль, Гарриет взглянула на лестницу, воображая, как Чарльз спешит ей навстречу. Но лестница была пуста. Чарльза не было.

– Вы же не насовсем покинули Бюро? – спросил Алан. – Мне нужен кто-то, кто будет редактировать мои заметки о немецком радиовещании в Греции.

Гарриет уже начала жалеть о потерянной работе, но всё же сказала:

– Я не могу работать в бильярдной вместе с сестрами Тукарри.

– Я думал, что вам там будет удобнее, но вы можете присоединиться к нам с Яки в отделе новостей.

– Это было бы прекрасно, – сказала Гарриет.

26

Принц Павел заявил, что вместе со своими сторонниками спас Югославию. Возможно, попутно они спасли и Грецию. Времени выяснять не было. Принц-регент исчез за одну ночь, и на следующее утро только и говорили, что о революции. Регентству пришел конец. На место Павла пришел Петр. Министров-коллаборационистов арестовали. На улицах Белграда приветствовали англичан, американцев и русских, и вся Югославия лихорадочно праздновала и выступала против стран «оси».

– Поразительно, – сказал Бен Фиппс. – Но что же будет дальше?

– Поразительно то, что они не подумали, что будет дальше, – заметил Гай. – Немецкое управление они принять не могли. Они восстали против него, не просчитав все риски. Это и впрямь поразительно. Да и что бы произошло, в самом деле? Неужели немцы выполнили бы условия договора?

– Это вряд ли, – пробормотал присмиревший Бен. Гарриет заметила, что в последнее время Гай всё чаще поправляет Бена, а тот всё чаще с ним соглашается. В результате Гарриет по-прежнему недолюбливала Бена, но уже не так переживала из-за его влияния на Гая.

– И всё же, – сказал он. – Что дальше?

Танди хмыкнул. Гай и Бен повернулись к нему. Танди говорил редко и очень медленно, перемежая речь паузами и хмыканьем, которые должны были предвещать какое-то мудрое изречение. Наконец, собравшись с силами, он объявил:

– Со временем будет видно.

Это время им предстояло коротать в обществе Танди, проводившего бо́льшую часть дня в «Зонаре», обычно за уличным столиком, который он объявил своим. Здесь его мог найти всякий, кто нуждался в его компании. Хотя он прибыл совсем недавно и мог в любой момент уехать, тем не менее он уже стал частью афинского общества. В постоянно меняющемся мире его величественная фигура казалась символом чего-то незыблемого. Вокруг него собирались так же, как в деревне собираются вокруг векового дуба.

Появление Танди стало даром небес: он прибыл в тот момент, когда на смену робким мартовским надеждам пришли сомнения. Его открыл Гай, но Фиппс тут же принял его, а Якимов вился вокруг него, словно влюбленный. Несмотря на всю славу Танди, о нем почти ничего не было известно. Из случайно оброненных замечаний стало ясно, что в начале войны он с большим комфортом жил в Триесте, но, опасаясь застрять там, переехал в Белград незадолго до того, как итальянцы вступили в войну против стран-союзников.

– Не годится слишком засиживаться, – сообщил он.

– Вы вовремя покинули Белград, – заметил Бен Фиппс.

Танди взглянул на него с укоризной. Он ничего не ответил, но позже дал понять, почти без слов, что его отъезд из Белграда вовсе не был необдуманным. Не был он и преждевременным, хотя со стороны могло казаться иначе.

– Я не вполне себе принадлежу, – пробормотал он. – Так было приказано.

– В самом деле? Кем же? – спросила Гарриет.

Танди ответил ей всё тем же укоризненным взглядом. Позже, когда они остались наедине, Гай и Бен Фиппс сказали ей, что задавать такие вопросы не принято. Посовещавшись, они решили, что Танди бежал из страны, так как оказался в опасности из-за своих радикальных левых убеждений. Получив приказ, он, очевидно, должен был снова присоединиться к югославским революционерам в роли духовного лидера.

– А мне он кажется очередным Якимовым, – возразила Гарриет.

Это замечание было воспринято с неудовольствием.

– Это всего лишь видимость, – ответил Бен Фиппс.

Якимов был комическим персонажем, тогда как Танди выглядел его противоположностью. Хотя Танди говорил мало, ему удавалось сохранять серьезный и интеллектуальный вид. На его фоне Якимов казался бледной тенью. Когда кто-нибудь высказывал свое мнение или развивал какую-либо теорию, Танди давал понять, что заранее знает, что будет сказано далее, но не станет портить окружающим удовольствие. Порой он сбивал с толку говорящего, опуская веки, – так, что было непонятно, согласен он со сказанным или нет.

Пока все обсуждали революцию в Югославии, Танди, казалось, разделял энтузиазм Гая и вместе с тем сомнения Бена Фиппса. Все ждали, что он предпримет теперь. Прошло два дня, но он по-прежнему находился в Афинах и сидел за своим столиком у «Зонара».

– Непохоже, чтобы он собирался обратно, – заметила Гарриет.

– Не знаю, что у него на уме, но непохоже, чтобы много, – фыркнул Бен Фиппс.

Гай со смехом согласился и добавил:

– Это неважно. Мне он нравится. Пусть он и в самом деле очередной Якимов, но он хотя бы платит за свою выпивку.

Обнаружив, что Танди неразговорчив, когда выпьет, и молчалив в трезвом виде, Гай и Бен перестали обращаться к нему с политическими вопросами и теперь говорили поверх его головы, не замечая даже, опустил ли он веки. Пусть первоначальный восторг сменился разочарованием и скукой – он был им по душе. Он стал центром компании и, как заметил Гай, исправно платил за выпитое. Так же исправно он следил, чтобы не платить за других. Он был единственным, с кем Якимов пил на равных. Хотя Танди доставал деньги из толстого бумажника крокодиловой кожи с золотыми застежками, а Якимов, когда приходил его черед, искал монеты по дырявым карманам, Танди наблюдал за этим процессом совершенно спокойно. Он терпел Якимова – не более того. Он не делал никаких уступок, и это, казалось, заставило Якимова уважать своего нового друга еще больше. Якимов был совершенно очарован Танди и порой бормотал себе под нос: «Выдающийся человек!» – а также то и дело упоминал его в беседе, словно постоянно о нем думал.

– Нам повезло, что он приехал сюда, – сказал Якимов.

– Почему? – спросила Гарриет.

Якимов покачал головой и восторженно вздохнул.

– Он путешественник, дорогая моя. Ваш покорный слуга и сам кое-где бывал, но он – ОН – объездил весь мир.

– Но разве сами по себе путешествия – это достижения? Они требуют лишь денег и сил. Была ли у него какая-то цель? Может быть, он писал о своих путешествиях? Мне так не кажется.

– Это и неудивительно. – Якимов улыбнулся ее наивности. – Наш друг не может разглашать государственную тайну.

– Вы хотите сказать, что его посылали за границу? Что он секретный агент?

– В этом не приходится сомневаться, дорогая моя.

– Я в это не верю. Какой агент стал бы одеваться подобным образом?

– Думаю, дорогая моя, мне можно верить в этом вопросе.

– А вам откуда знать?

Якимов вновь покачал головой. У него не было слов от восторга.

Бену Фиппсу он сказал:

– При первой же встрече я распознал в Роджере видного агента разведки.

– И как вам это удалось? – спросил Фиппс.

– Есть признаки. Бумажник его набит деньгами – откуда-то же они поступают. Но дело не только в этом. Он и сам признал вашего покорного слугу. Ничего не было сказано, конечно; но мы поняли друг друга.

– Что, подмигнули друг другу? Как вы это делаете? Расскажите. Особое рукопожатие, как у масонов?

– Не имею права распространяться, дорогой мой.

Гай и Фиппс уже посмеивались над Танди, но Якимов отказывался присоединиться к ним.

– Выдающийся человек, – твердил он. – Самый выдающийся. Под прикрытием, конечно.

– Странное у него прикрытие, – заметил Фиппс.

– Так полагается, – с мягкой укоризной ответил Якимов.

Гарриет ничего особенного не ждала от Танди, а потому не разделяла разочарование Гая. Танди понравился ей при знакомстве и нравился до сих пор, даже несмотря на то, что миф был развеян. Он ничего не требовал – просто присутствовал; его столик был местом встреч, надежным укрытием и местом обмена новостями.

Чарльз, очевидно, вознамерился держать свое слово. Она отвергла его ультиматум, а значит, не должна была больше его видеть. Словно осиротев, Гарриет потянулась к Танди – большому, спокойному, нетребовательному.

– Могу я удочериться к вам? – спросила она, подойдя к его столику. Вместо ответа он встал и поклонился.

Благодаря своим размерам он казался добродушным. Но выдержало бы это добродушие проверку? Возможно, это было обычное дружелюбие человека, понимавшего, что такое поведение наиболее выгодно. Она не желала знать, кем Танди был на самом деле. У них было слишком мало времени. Он второпях прибыл в Афины, был тут же принят в общество и тут же это общество разочаровал. Какова бы ни была истина, Гарриет подозревала, что Танди так часто был вынужден приспосабливаться к самым разным ситуациям, что давно утратил свое истинное лицо. Но что с того? С таким компаньоном можно было сидеть и наблюдать за течением жизни.

Как она и ожидала, как-то раз мимо них прошел Чарльз. Он утверждал, что больше они не встретятся, но они находились в одном обществе, а значит, встречи были неизбежны. Гарриет знала, что стоит им увидеться, как их вновь потянет друг к другу.

Сперва он заметил Танди, потом Гарриет. Он отвернулся и прошел мимо.

На следующий день он появился вновь. На этот раз он искоса глянул на нее и улыбнулся себе под нос, дивясь тому, какого спутника она себе выбрала.

Когда Гарриет увидела его в третий раз, с ней были Якимов и Алан.

Алан окликнул Чарльза и помахал тростью. Чарльз остановился, чуть порозовев, и заговорил с Аланом, в то время как Гарриет всецело погрузилась в беседу с Танди и Якимовым. Когда разговор был окончен, Чарльз ушел, не взглянув на Гарриет.

– Мы обсуждали прогулку по горе Пендели, – сказал Алан.

– Горе Пендели? – переспросила Гарриет тоненьким голосом.

– Вы же пойдете, не так ли?

– Да, конечно. А что, Чарльз тоже пойдет?

– Пойдет, если сможет.

На прогулку собирались Алан, Бен Фиппс и Принглы. Алан пригласил Якимова и Танди присоединиться к ним. Якимов взглянул на Танди, знаменитого путешественника по всему миру, но тот покачал головой.

– Ваш бедный Яки на такое не способен, – сообщил Якимов.

На солнце стало теплее, и Танди сбросил пальто, надежно придавив его спиной к стулу. Якимов сбросил свое пальто тем же движением и обратился к Танди:

– Не помню, дорогой мой, говорил ли я вам, что сам царь подарил это пальто моему бедному папаше?

– Говорили, – ответил Танди и фыркнул. – Неоднократно. Монархическое пальто, так?

Якимов улыбнулся. Его пальто – линялое, потрепанное, расходящееся по швам – Бен Фиппс описал следующим образом: «Похоже не на соболя, а на портовых крыс, умерших от холеры». Но сам Якимов не видел в нем ни единого изъяна. У него было пальто – как у Танди. Путешественник и тайный агент Танди, обладатель крокодилового бумажника, набитого стодрахмовыми банкнотами, был тайным воплощением Якимова. И у него тоже было пальто, подбитое – чем, кстати?

– Я всё хотел спросить вас, дорогой мой, каким мехом украшено ваше пальто?

– Лесная куница.

Якимов одобрительно кивнул:

– Недурно.

Он с радостью проводил бы целые дни в тени Танди, но ему надо было зарабатывать себе на жизнь. Собравшись с духом, он говорил:

– Мне пора, дорогой мой. Вынужден проститься. Надо заняться делом.

Он уходил со вздохом, но втайне гордился своей работой. Его радовало, что Танди знает о его занятости.

Британские войска покинули Афины, сопровождаемые аплодисментами и цветами; лагеря закрылись. Якимову больше не приходилось изображать Марию Мартен. Поговаривали о пышном представлении в поддержку греческих солдат, но Пинкроуз пожаловался Британской миссии, и Добсон позвонил Гаю: «Лучше пока что выждать». Якимов продолжал всем рассказывать о своем un succès fou[73] в роли Марии и о Пандаре, которого он играл перед «сливками бухарестского общества».

Но эти триумфы были в прошлом; теперь же он работал в Бюро.

– Я нужен лорду Пинкроузу, – говорил он. – Надо помочь бедняге.

Увидев Гарриет в отделе новостей, Пинкроуз пробормотал: «Чудовищно!» – после чего неизменно делал вид, что слишком занят, чтобы замечать ее.

Об отъезде из Греции речь больше не заходила. Он поверил доводам Алана и, судя по всему, даже не подозревал, что в связи с революцией они более не имели под собой никакого основания. Возможно, он ничего не знал о революции. Новости его не интересовали. Его теперь интересовал лишь доклад, который, как он сообщил Алану, должен был состояться в начале апреля. Точную дату нельзя было назначить до выбора подходящего помещения. Алану требовалось найти это помещение, и Пинкроуз каждый час заглядывал в отдел новостей, чтобы спросить, как продвигаются дела.

Это была непростая задача. Бо́льшую часть афинских залов отдали под нужды армии. Зал при английской церкви был слишком мал. Алан посоветовал устроить лекцию в университете, но Пинкроуз ответил, что планирует светский вечер, а не мероприятие для студентов.

– Не представляю, как афинские благородные дамы будут находиться в обществе студентов, – сказал он. – Это не положено.

– Если вы планируете устроить подобное мероприятие, боюсь, я ничем не могу вам помочь, – заявил Алан. – У меня нет нужных связей. Вы лучше справитесь сами.

– Ну-ну, не стоит падать духом, Фрюэн. Не сдавайтесь! Как вам известно, у меня множество других дел.

Появившись в отделе новостей следующий раз, Пинкроуз обнаружил, что у Алана не появилось никаких новых предложений.

– Вы не очень-то помогли мне, Фрюэн, – сказал он гневно. – Да-да, не очень-то. Я еду в Фалирон. Я обращусь к майору.

– Прекрасная идея.

Пинкроуз уставился в широкое, мрачное, равнодушное лицо Алана, после чего сердито удалился в бильярдную. Через некоторое время за ним приехало такси. Закутавшись в шарфы, он отбыл в Фалирон.

Майор смог предложить ему только собственный сад, но, как сказал Пинкроуз, «весной он стал настоящим раем». В конце концов он согласился на этот вариант и сообщил об этом Алану:

– Лекция будет совмещена с приемом в саду. Гостям будет подан легкий обед. Зная майора, я могу с уверенностью предположить, что мероприятие будет достойным. Да-да, достойным. Я опытный докладчик, и меня не пугает перспектива выступления под открытым небом. Такова греческая традиция, Фрюэн, она восходит к Ареопагу и Пниксу[74]. О да, майор был очень добр. Как я и предполагал, конечно. Как я и предполагал.

Пинкроуз поспешил прочь, но через пятнадцать минут вернулся.

– Я решил, Фрюэн! Да, я всё решил, – объявил он хриплым от возбуждения голосом. – Моя лекция состоится в первое воскресенье апреля.

Алан мрачно кивнул. Когда Пинкроуз вышел, Алан вернулся к работе, не глядя на Гарриет и Якимова. Через минуту Пинкроуз вернулся вновь.

– Думаю, списком приглашенных займется сам майор. С моей помощью, разумеется.

Список приглашенных составляли так долго, что на гравировку приглашений не осталось времени. Пинкроуз отказывался печатать их. Приглашения следовало написать вручную. Пинкроуз предложил, чтобы Алан сам написал те, которые предназначались самым важным лицам. Стопку карточек сложили на стол к Алану, где они лежали до тех пор, пока Пинкроуз не забрал их и не надписал самостоятельно. Приглашения лицам не столь важным писала мисс Глэдис. Остальные отпечатала мисс Мейбл – после того, как оказалось, что ни Якимов, ни мисс Мейбл не способны писать разборчиво.

– Фрюэн, – сказал Пинкроуз, когда последние приглашения наконец были убраны в конверты. – Я хочу, чтобы приглашения доставили на велосипеде. Афинской почте нельзя доверять. Кроме того, такие вещи полагается доставлять лично. Это производит куда лучшее впечатление, и они прибудут вовремя.

– Сколько их?

– Около двух сотен. Не больше. Немногим больше.

– Их можно развезти вместе с бюллетенем.

– О нет. Нет, Фрюэн, нет. Письмо, пришедшее вместе с бюллетенем, легко не заметить. Кроме того, это совсем другой список адресатов. Среди присутствующих будут англичане, но в основном это будет греческий вечер. Приглашены очень важные лица. Приглашения надо вручать лично.

– Очень хорошо.

Якимов дремал во время этого разговора и не осознавал, что произошло, пока ему не вручили список и конверты. Он безропотно принял задание, но, проглядев список, негодующе воскликнул:

– Меня не пригласили!

Якимов всегда держался с Пинкроузом очень почтительно. Когда клеветники отпускали неуважительные замечания в адрес Пинкроуза, Якимов улыбался, но нехотя, а если вокруг смеялись, он тревожно оглядывался, словно опасаясь, что тот скрывается где-то неподалеку.

– И всё же это благородный человек, – говорил он. – Нельзя не признать. Ученый и джентльмен, знаете ли. Сейчас таких немного.

Он вновь проглядел список, обнаружил в нем Алана Фрюэна и обеих Тукарри, но не себя. Так, значит, его уважение никак не вознаграждено! Он ворчал, пока Алан не взглянул на часы и не сказал:

– Вам пора отправляться в путь.

Якимов взял себя в руки и стал раскладывать конверты стопками, но вдруг взвыл:

– Здесь есть приглашение для Роджера Танди! А вдруг он увидит меня? Что он подумает?

– Я иду в «Коринф», – сказал Алан. – Могу передать ему.

– И… дорогой мой, это уж вовсе не честно. Я должен ехать в Фалирон, чтобы отдать приглашения Лашу и Дубедату!

– Так выезжайте же. Ходят слухи, что Дубедат придет в костюме лорда Байрона. Возможно, вы застанете репетиции.

Но Якимову было отнюдь не весело. Он сложил конверты в сумку и молча удалился.

Лекция была назначена на тот самый день, когда они планировали поход на гору Пендели.

– Что же, вас не ждать? – спросила Гарриет Алана.

– Ну почему же. Мы идем на Пендели, чтобы поприветствовать весну. Я лучше прогуляюсь с Диоклетианом, чем буду слушать Пинкроуза.

Чарльза также пригласили на лекцию. Гарриет надеялась, что он тоже предпочтет прогулку по горе – если еще будет в Афинах.

Якимов три дня развозил приглашения на своем стареньком велосипеде. Его видел весь город; панама со сломанными полями закрывала его лицо, словно маска. Танди равнодушно наблюдал за ним. Когда Якимов вернулся в Бюро с заплаканным от горя и истощения лицом, то швырнул список гостей Алану на стол.

– Бедного старого Яки совсем не ценят! – провозгласил он.

27

В воскресенье было ясно. Выйдя из дома ранним утром, Гай и Гарриет услышали сирены. Они замерли на пороге, ожидая налета. Небо было чистым. Солнце – теплым. Пчела неловко виляла над лужайкой, словно это был первый полет в ее жизни. Некоторое время воскресную тишину нарушало лишь ее жужжание, потом стихло и оно. Других звуков не было. Тишина продлилась еще несколько минут, после чего прозвучал сигнал отбоя воздушной тревоги.

Только дойдя до центра Афин, они поняли, что что-то не так. День был безоблачным, это был церковный праздник, но люди вокруг – в? нарядных воскресных одеждах – казались мрачными и взволнованно и гневно жестикулировали. Вокруг церкви Капникареи собралась толпа: мужчины в темных костюмах, женщины под черными вуалями. Казалось, службу прервали новости о какой-то природной катастрофе.

Компания, собравшаяся на гору Пендели, договорилась встретиться перед «Коринфом», где в лучах утреннего солнца сидел Роджер Танди, поедающий свой завтрак. К нему уже присоединился Якимов. Рядом стояли Бен Фиппс и Алан, которые, завидев Принглов, тут же направились к ним, поскольку им не терпелось поделиться новостями.

Германия объявила войну Греции. Накануне немецкое радио сообщило на греческом о готовящемся налете, подобных которому еще не видели: это должна была быть сокрушительная атака, которая уничтожила бы всю власть во вражеской стране и позволила бы войскам войти в Грецию без каких-либо препятствий. Однако немцы не назвали город. Все полагали, что речь шла об Афинах, но голубое небо оставалось пустым. Сирены оповещали не об атаке, а о том, что Греция вступила в войну с Германией.

Все присоединились к Роджеру Танди и принялись наблюдать, как он намазывает мармелад из хурмы на кусочек серого черствого хлеба.

Что же делать? Разумно ли будет подниматься на гору в такое время? Это может выглядеть как паническое бегство из Афин. Однако зачем им здесь оставаться? Не было смысла весь день сидеть и ждать катастрофы. Решили подождать прихода Чарльза.

– Как вы думаете, прием в Фалироне состоится? – жалобно спросил Якимов дрожащим голосом.

– Почему нет? Это же не конец света, – ответил Фиппс.

Никто не согласился с ним. Они сидели за столом под нежными лучами весеннего солнца посреди города, который, казалось, затаил дыхание, готовясь к концу.

Якимов сидел с задумчивым и меланхоличным видом и молчал. Вдруг он наклонился к Гарриет:

– Дорогая моя! Я только что видел нечто поразительное. Просто потрясающе. Ничего подобного не видел уже много лет.

– И что же это было?

– Это за углом. Пойдемте взглянем. Я и сам с удовольствием полюбуюсь.

Хотя Гарриет стало любопытно, что же так распалило Якимова, она не двинулась с места, пока Гай не сказал:

– Иди и посмотри. Потом расскажешь нам.

Якимов вывел ее на улицу Стадиум и остановился перед памятником Теодоросу Колокотронису[75], в канаве рядом с которым на корточках сидел человек, разложивший перед собой какие-то предметы.

– Что это? Бобы?

– Бананы! – восторженно объявил Якимов.

Это действительно были бананы, пусть и зеленые, покрытые пятнами и едва ли двух дюймов в длину. Гарриет задумалась, как же продавцу удалось вырастить банановое дерево и сколько ему пришлось пройти, чтобы доставить этот редкий и ценный фрукт в Афины к празднику. Увидев иностранцев, продавец зашевелился, готовясь заговорить и в то же время боясь открыть рот слишком рано.

– Я уже много лет их не пробовал, – сказал Якимов. – На Балканах их и не было, кажется. Здесь это роскошь. Не хотите ли приобрести?

Когда Якимов жил у Принглов в Бухаресте, то часто предлагал Гарриет купить что-нибудь, что приглянулось ему в магазине. Тогда его нищета была общеизвестной. Теперь же Гарриет ответила:

– А вы сами почему их не купите?

Якимов был потрясен.

– Вообще-то, я мог бы, наверное, – пробормотал он. – Но не уверен, что хочу.

Он наклонился и пригляделся к бананам, мучимый жадностью и сомнениями, после чего всё же решился.

– Я лучше выпью узо, – сообщил он и отвернулся.

Продавец со вздохом уселся обратно, и Гарриет, чтобы утешить его, предложила ему монетку. Продавец удивленно и гордо вздернул подбородок. Он не был попрошайкой.

Когда они вернулись на площадь, то обнаружили, что Чарльз уже присоединился к компании. Услышав голос Гарриет, он резко обернулся, и она весело спросила:

– Ну что же, пойдемте?

– Боюсь, у меня не получится. Мне нельзя отлучаться.

– Тогда пойдем! – Бен Фиппс бодро вскочил на ноги. – Мы уже потратили достаточно времени.

Видя, что остальные не шевелятся, он принялся их понукать. Чарльз уныло наблюдал за происходящим. Он только что пришел от военного атташе.

– Что там говорят? – спросил Алан, вытаскивая Диоклетиана из-под столика. – Есть у нас шанс?

– Разумеется. – Чарльз немедленно принял профессионально-бодрый вид. – Греки твердо намерены дать отпор. Эту страну не так-то просто завоевать. Она победила итальянцев, может победить и немцев.

– Может, но у греков была тяжелая зима.

– Они пережили ее. Это чего-то да стоит.

– Согласен.

Гай и Бен двинулись в путь. Ожидая, пока Алан возьмет собаку на поводок, Гарриет взглянула на Чарльза и обнаружила, что он смотрит на нее, приподняв брови, словно спрашивая: «Вам обязательно уходить?» Но что еще она могла сделать?

– Тогда пойдемте, – сказал Алан.

Чарльз сделал умоляющий жест. Гарриет замешкалась, и он прошептал:

– Завтра за чаем.

Она кивнула и пошла за остальными. Следуя за Аланом в бессмысленный и пустой день, она ощущала, что все ее мысли остались позади.

В Колонаки ее мрачные раздумья нарушил какой-то шум. Диоклетиан зарычал. Алан схватил его за ошейник. Они повернули за угол и увидели, как разъяренные греки громят Немецкое бюро пропаганды. Это было маленькое здание, которое уже практически разнесли. Один юноша выставил из окна второго этажа портрет Гитлера, чем вызвал взрыв возмущения в толпе. Портрет упал на землю, и греки бросились топтать ненавистное лицо. Улица была усыпана осколками стекла и обломками досок. Разорванные книги собирали в кучу, чтобы поджечь.

– Костер против культуры, – сказал Бен Фиппс.

Единственными наблюдателями происходящего были новозеландцы, которые смотрели на всё отстраненно.

У ног Гарриет упала одна из книг с оторванной обложкой. Она подняла ее, и к ней тут же подлетел молодой грек, взъерошенный, словно драчливый пес. Он схватил Гарриет в охапку, будто поймал врага.

– Отпустите ее, она англичанка, – сказал кто-то из новозеландцев.

– Англичанка? – с отвращением повторил грек, но выпустил Гарриет, и она осталась с книгой, ненужной и непонятной ей.

– Дайте поглядеть! – Алан посмотрел на книгу и рассмеялся. – Мораль господ и мораль рабов! Бедный Ницше. Знал ли он, чем они отличаются?

Он сунул книгу в карман.

– Будет служить напоминанием, – сказал он.

– О чем?

– О человеческой ненависти к своему виду.

На автобусе они доехали до склонов Пендели и пустились в путь по заросшей дикими цикламенами тропе в окружении пиний. Гай и Бен Фиппс ушли вперед, увлеченные обсуждением очередной недавно вскрывшейся политической махинации.

На неровной дороге Алан начал хромать, но скорости не сбавлял. Теперь, ясным днем, когда ничто не отвлекало, Гарриет видела, как он переменился. Раньше он был грузным, но за голодную зиму исхудал. Он туго затянул пояс, но брюки всё равно болтались мешком, а пальто то и дело норовило соскользнуть с плеч. Ботинки стали ему слишком велики, но он балансировал на здоровой ноге и подтаскивал больную, упорно шагая вперед, словно твердо вознамерился преодолеть дистанцию.

Диоклетиан весело носился между сосен. Он стал напоминать призрак. Его тревожили черепахи, которые сотнями ползали по сухой каменистой земле. Черепахи были единственными созданиями, которым в последнее время жилось привольно. Интересно, подумала Гарриет, пытался ли кто-нибудь их есть? Очевидно, Диоклетиану пришла в голову та же мысль: он обнюхал черепаху и вопросительно взглянул на Алана, виляя хвостом. Было больно смотреть, как у него под шкурой ходят кости. Он безостановочно сновал взад-вперед, снедаемый любопытством и голодом. Он то и дело приносил на тропу черепах, но что толку? Он ронял их, и черепахи, почувствовав, что опасность миновала, беспечно уползали прочь.

Диоклетиан озадаченно посмотрел на Алана, потом на черепаху. Что это – живой камень?

Алан помахал собаке; лицо его исказилось от нежности.

– Не смог одолеть черепаху, глупая ты псина!

Они остановились у хижины, где торговали рециной. Рассевшись на лавке, они разглядывали раскинувшийся перед ними город. Парфенон на фоне ржаво-розовой дымки напоминал птичью клетку из перламутровой кости. Налета не было. Бен Фиппс ожидал, что перед ними откроется вид на пожары и разрушения, и взял с собой полевой бинокль, который сейчас протянул Гаю. Двое близоруких мужчин передавали друг другу бинокль, пока им не принесли рецину.

Диоклетиан лежал пузом кверху, высунув алый язык между зубами. Алан попросил хозяина дать миску и наполнил ее рециной.

– Господи, он что, будет пить?

– Подождите.

Они в восторге увидели, что Диоклетиан тут же вылакал всю миску.

Вдруг Бен Фиппс, подняв бинокль, вскричал:

– Глядите же, глядите!

С юга приближалось с полдюжины самолетов, но никто не предупредил об их появлении. Не было ни выстрелов, ни взрывов; самолеты развернулись над городом и принялись кружить, словно дельфины в воздушном море.

Даже Алан и Фиппс никогда не видели ничего подобного. Разомлев от вина, прислонившись к теплой стене хижины и вдыхая аромат сосен, они долго наблюдали за тем, как самолеты порхают в гиацинтовом небе. Цикады стрекотали так мерно, что этот звук словно бы равнялся тишине. На таком расстоянии самолеты летели беззвучно; если они и сражались друг с другом, то это сражение происходило так далеко, что утратило всякое значение.

– Может быть, они из будущего, – сказала Гарриет. – Мы и не заметили, что пробыли здесь сто лет, и война уже давно окончена и позабыта.

Алан хмыкнул и выпрямился. Диоклетиан, который не сводил взгляда с хозяина, тут же вскочил. Они тронулись в путь и поднялись по склону над соснами. Теперь они с трудом продвигались по серому сланцу. Гай предложил Алану руку, но тот упорно шел сам, балансируя и оскальзываясь на острых, неровных камнях. Наконец они оказались на верху горы. Ветер яростно набросился на них, и стало ясно: настало время возвращаться домой.

К вечеру Афины оправились от шока. Погода стояла восхитительная. Не приходилось сомневаться, что зима осталась позади и началась летняя свобода. Все высыпали на улицы и бродили в розово-лиловом сумраке. Люди толпились на мостовых под закатными лучами, и в руках у них были цветы и флаги – греческие и английские.

Четверо спустившихся с горы путников бродили по городу, узнавая его заново: они словно побывали в некоем раю, свободном от войны. Афиняне вновь воспрянули духом. Когда Алан остановил знакомого и осведомился о загадочных самолетах, тот рассказал, что это были британские истребители, прибывшие из Египта, чтобы защищать Афины. Налета так и не произошло, но теперь, даже если на горизонте появятся люфтваффе, далеко они не продвинутся. Все вокруг чуть ли не радовались, что произошло худшее. Да, теперь им противостоял новый враг, сильнее прежнего, но он будет повержен так же, как и прочие.

На Университетской улице, где люди сновали с одной стороны на другую, кого-то из английских моряков подняли на плечи. Он сидел на плечах двоих греков – в фуражке и с гвоздикой за ухом – и радостно махал всем прохожим. Ему вручили бутылку, он отхлебнул, запрокинув голову, и фуражка упала на землю. Прохожие аплодировали и кричали от радости.

– Где же Сюрприз? – спросил Гай, но этого никто не знал. Пилот Сюрприз исчез, не сказав никому ни слова. Теперь на руках несли другого англичанина, с бородой, как у Аякса или Ахилла. Он хлебнул из бутылки, и процессия растворилась в толпе – так же, как растворился Сюрприз. В последнее время герои вспыхивали на небосводе и так же стремительно исчезали, казалось – навсегда.

Бен Фиппс ушел на работу, а остальные решили, что надо поужинать в «Бабаяннисе», потому что там-то и будет средоточие веселья. Однако никакого веселья не вышло. Прошел отрезвляющий слух, что налет всё же состоялся – именно такой, как предвещали немцы. Пострадал Белград. Сегодня Белград, а завтра Афины, повторяли все вокруг. В «Бабаяннисе» не танцевали и звучала печальная музыка. Когда к ним присоединился Бен Фиппс, он сообщил:

– Это были «спитфайры», новый вид истребителей. Они прилетели, чтобы подбодрить нас. Когда стемнело, они улетели обратно.

Завыли сирены. «Началось!» – говорили за столиками, но это был обычный налет на Пирей. Он продлился долго. Когда Гай и Гарриет добрались до дома, над заливом стелился розоватый дым. На холме за виллой собрались люди, но Принглы слишком устали после целого дня на свежем воздухе и, будучи не в силах полюбопытствовать, что происходит, тут же легли. На рассвете их выбросило из постели взрывом.

Гай тут же поднялся на ноги, но Гарриет так и осталась лежать на полу. Вокруг всё тряслось и грохотало, и она представляла себе, как гибнет под массой воды, хлынувшей через взорванную плотину. Гай попытался поднять ее, но она упорно цеплялась за пол – единственный надежный элемент в рушащемся мире. Дом дрожал. Второй взрыв заглушил эхо первого, и откуда-то, словно из другого мира, к нему присоединился тоненький звон разбитого стекла.

Гаю удалось поднять Гарриет и усадить ее на постель. Главным образом она негодовала.

– Это уже слишком, – сказала она, и Гай расхохотался. Она рухнула на постель, слушая, как вслед за последними отзвуками взрыва где-то воют собаки. Когда грохот наконец стих, вокруг раздались панические крики.

На холме всё еще стояли люди, наблюдавшие за происходящим. Гай сказал, что пойдет и узнает, что случилось.

– Ты пойдешь? – спросил он.

– Я слишком устала, – прошептала она, уткнулась лицом в подушку и тут же уснула.

Анастея явилась к завтраку, чуть ли не лопаясь от желания рассказать о виденных ею ужасах. Оказалось, что во время налета загорелся и взорвался корабль. Анастея сообщила, что взрывом уничтожило весь Пирей. Гавань была в руинах. Все погибли. Да, все до единого. В городе не осталось ни единой живой души. Если бы они с мужем в прошлом году не переехали бы в Таврос, они бы тоже погибли. Но они переехали. Им пришлось уехать, потому что их дом должны были снести. Власти не пощадили их, но оказалось, что Господь защитил их таким образом. Это было настоящее чудо, и Анастея, перекрестившись, объявила, что ее вера восстановлена. После этого она рассказала всё еще раз.

Гай ничего не понимал. Что же это за корабль, который, взорвавшись, разрушил город?

Гарриет покачала головой. Она ощущала, что не участвует в происходящем.

– Кажется, взрывом меня вышибло из тела, – сказала она. – Я еще не вернулась.

По Пирейской дороге бродили оставшиеся без крова люди с мешками и тележками. Те, кто уже сдался, расселись вокруг автобусной остановки, и Гай попытался расспросить их, но они были слишком потрясены, чтобы говорить, и просто качали головами в ответ. Принглы присоединились к беженцам, шагавшим по разбитому стеклу фонарей, окон и автомобильных фар. День был туманный, словно такой же оцепеневший от шока, как и люди вокруг.

В районе Монастираки они расстались. Гарриет отправилась в Бюро, тогда как Гай пошел в сторону школы. Каждому из них удалось кое-что выяснить о событиях прошедшей ночи.

Взорвался корабль, нагруженный тротилом. Его должны были разгрузить в воскресенье, но по неизвестной причине разгрузка затянулась. Он стоял у пристани и во время налета загорелся. Британский миноносец пытался отбуксировать его в море, но канат лопнул.

Два корабля всё еще находились в порту, когда начались взрывы. Миноносец был уничтожен вместе со всей командой.

– Это был саботаж! – воскликнул Бен Фиппс, войдя в отдел новостей.

Алан печально покачал головой, но спорить не стал.

Гарриет вспомнился моряк, который восседал на плечах греков с бутылкой в руках и гвоздикой за ухом. Вероятно, он был из команды погибшего миноносца. Он был обречен, подумала она. Человек на пороге смерти. Как и Сюрприз. Он помнился ей доблестным, но словно бы бестелесным – как будто уже начавшим исчезать из жизни. Но все они стояли на пороге смерти. Ей казалось, что взрыв слишком сильно вышиб ее из колеи. Возможно, теперь она вовсе не сможет вернуться к реальности.

– Канат порвался трижды, – продолжал Фиппс. – Трижды! Вы только подумайте! Специально предназначенный для подобных случаев канат. Порвался трижды.

Якимов, изможденный страхом и недосыпанием, спросил слабым голосом:

– Но кто же на такое способен, дорогой мой?

– А вы как думаете? Прогермански настроенные горожане, конечно. Пятая колонна. Их тут полно. Сейчас они обзванивают всех подряд и говорят, что будут и другие взрывы. Куда сильнее. Вечером увидите, говорят они. Люди так напуганы, что готовы поверить чему угодно. Вся работа встала. Существует вполне реальная угроза паники.

Якимов был потрясен услышанным.

– Но откуда же взялись эти прогерманские жители?

– Они были тут всё это время.

– Всё это время, – повторил Якимов. Все они одновременно ощутили, что на самом деле Греция была куда более чуждой страной, чем им казалось. Они жили среди союзников, все улыбались им и, казалось, любили их. Но не все друзья оказались настоящими друзьями, не все союзники – союзниками. Некоторые из них улыбались так же тепло, как и другие, но втайне шагали под другим флагом и втихомолку радовались успехам другой стороны.

– Как всё прошло в Фалироне? – спросил Бен. – Прием отменили?

– Напротив, прием имел бурный успех, – ответил Алан. – Почему бы и нет? Полагаю, многие гости майора надеются при случае пожать Гитлеру руку.

– А как прошла лекция?

– Мне известно лишь, что мисс Глэдис выглядит так, будто пережила некое мистическое откровение. О взрыве она и не упоминала. Взрыв – ничто по сравнению с выступлением Пинкроуза. Я спросил ее, как ей понравился доклад, и она прошептала: «Грандиозно!» А Пинкроуз совсем поник. Глэдис сообщила, что он на несколько дней останется в Фалироне, чтобы прийти в себя.

Гарриет и Чарльз договорились встретиться в обед. Всё утро она держалась за эту мысль, как сомнамбула держится за стену. Она не выходила на охваченные паникой улицы, а вместо этого отправила посыльного за бутербродом и сидела в отделе новостей до четырех. В «Коринф» она пришла рано, не надеясь застать там Чарльза, но он уже был на месте.

– Я пришла слишком рано, – сказала она.

– Я этого ожидал.

Она села за столик и спросила:

– Какие новости?

– О взрыве, думаю, рассказывать не стоит.

– Да, я слышала, как всё произошло. А еще? Есть ли какие-то слухи?

– Ничего хорошего.

В руках он держал книгу. Она потянулась, чтобы взять ее, но он захлопнул ее и отложил подальше. Он слегка хмурился и разглядывал лицо Гарриет, словно пытался вспомнить нечто важное.

Глядя друг на друга, они оба, казалось, были готовы что-то сказать. Но сказать было нечего. Если бы они начали разговор, он продлился бы вечность, а у них не было времени.

Вдруг у Чарльза вырвалось, словно у него вынудили признание:

– Я люблю тебя.

Она молчала.

– Ты, наверное, знала? Ты же знала?

Не в силах вымолвить ни слова, она кивнула, и лицо его просветлело. По нему было видно: теперь он полагал, что дал ей всё возможное, и никакие отговорки или проволочки более невозможны.

Он взял ее за руку и нежно повел за собой вверх по лестнице.

Их наверняка кто-то заметил, но Гарриет не видела, кто оставался в фойе. Когда она потом пыталась вспомнить, как поднялась на второй этаж, ей казалось, что она взлетела туда, словно во сне. Они шли по коридору с пронумерованными дверями. Было тихо, словно в гостинице больше никого не было, – во всяком случае, никого, кто имел бы хоть какое-то значение. Однако, когда одна из дверей вдруг распахнулась, Гарриет резко остановилась. Ее охватило какое-то предчувствие. Чарльз попытался увлечь ее дальше.

За открывшейся в конце коридора дверью видно было окно. На фоне этого окна на мгновение нарисовался силуэт высокого юноши, и Гарриет тут же узнала его. Она высвободила руку из ладони Чарльза. Юноша закрыл за собой дверь и пошел к ним со смущенной улыбкой.

– Саша, – сказала Гарриет.

Юноша – худой, сутулый, со всё той же улыбкой – опустил голову и попытался пройти мимо них.

– Это Гарриет, – сказала она.

– Я знаю, – ответил он.

– Ты что, забыл меня?

– Нет.

– Так что случилось?

По-прежнему улыбаясь, он покачал головой. Ничего не случилось, он просто хотел уйти.

– С тобой что-то сделали? – спросила Гарриет. Она была задета и озадачена.

– Нет. Со мной ничего не сделали. Всё в порядке.

Выглядел он и впрямь прекрасно. На нем был костюм из тонкой английской шерсти – в? этой части света такой костюм стоил дорого. На его лице с крупным носом и близко посаженными темными глазами не видно было следов дурного обращения или душевной травмы. Однако он переменился. Теперь Саша более не казался кротким домашним зверьком, не осознающим враждебности окружающего мира. Лицо его выглядело настороженным и неопределенным. Эта встреча должна была принести им обоим столько радости, но он, казалось, был лишь смущен.

Не понимая, что делать, она повернулась к Чарльзу:

– Это Саша.

– Вот как?

Чарльз сардонически улыбнулся. Прежде она подумала бы, что его позабавило это происшествие, но теперь она знала его куда лучше. Он смог скрыть свой гнев, но его выдавала бледность. Он воображал себя обманутым и униженным, и на смену страсти пришла ярость. Гарриет вдруг поняла, что гнев был его основной движущей силой. Как близко она узнала его за столь недолгое время! Проживи они вместе полвека, она и то не знала бы его лучше.

Даже не пытаясь остановить Чарльза, Гарриет повернулась к Саше и спросила, куда он идет. Он с несчастным и смущенным видом ответил, что шел на первый этаж.

– Я здесь с дядей, он скоро придет.

– Давайте все вместе выпьем чаю.

Она послала Чарльзу умоляющий взгляд, который означал: позволь мне сперва разобраться с этим, а потом мы поговорим.

Он рассмеялся.

– Боюсь, без меня, у меня слишком много дел.

Он вошел в свою комнату и хлопнул дверью. Всё кончено, поняла Гарриет. Она спустилась на первый этаж. Саша послушно шел следом. Она упомянула взрыв. Он ответил, что ударной волной выбило окна на верхнем этаже, но это было сказано совершенно равнодушно. Это его не касалось.

Она подвела Сашу к дивану, где всё еще лежала книга Чарльза. Они уселись, и Гарриет принялась расспрашивать мальчика с пылом, который проистекал из ее собственного болезненного замешательства.

Он сказал, что приехал из Белграда с дядей – братом его матери. Как он попал в Белград? Румынские власти снабдили его билетом и усадили на поезд. Будущее интересовало его куда сильнее прошлого, и, как только ему удалось перебить ее расспросы, он сообщил, что дядя пытается устроить их отъезд из Греции. Им всё равно, как ехать, главное – как можно скорее покинуть Европу. Власти сказали, что британцы будут эвакуировать югославов, которые находятся в Греции или на пути туда. Предположительно их посылали в Египет, но дядя поддерживал связь с сестрами – тетками Саши, которые сейчас жили в Южной Африке. «До Кейптауна немцы еще нескоро доберутся», – сказал дядя. Поэтому они собирались улететь туда при первой же возможности.

Когда с этим было покончено, Гарриет сказала:

– Гай несколько раз ходил встречать белградский поезд. Видимо, вы не встретились?

– Я его видел. Он меня – нет. Он говорил с кем-то.

– И ты даже не окликнул его?

Саша молчал.

– Почему? Я не понимаю, честное слово. В чем дело? Почему ты не заговорил с Гаем?

Саше, очевидно, было нечего сказать. Когда им подали чай, Гарриет принялась расспрашивать более напористо.

– Итак, в ту ночь, когда в нашу квартиру вломились, – когда ты исчез, – что произошло? Туда пришли гвардисты, так?

– Да.

– Они что-нибудь сделали с тобой? Они били тебя, запугивали?

– Нет, они знали, кто я. У них была моя фотография. Они сказали, что искали меня. Они заставили меня подписать бумагу… для швейцарского банка. Сказали, что, если я подпишу, меня отпустят.

– И ты отдал все свои деньги?

Он выразительно пожал плечами, смущенно опустив голову. Казалось, что это он утешает ее: ему не причинили физического вреда, поэтому Гарриет не стоило себя корить.

– И что же, тебя отпустили?

– Тогда – нет. Когда я подписал бумагу, меня посадили под замок. Я спрашивал, когда меня отпустят, и мне отвечали, что всё устроят. Меня держали там так долго, что я уже думал, что меня вовсе не отпустят. Я думал, что меня посадят в тюрьму, как отца, но как-то вечером меня посадили в автомобиль и отвезли в Жимболию[76]. По другую сторону границы ждал мой дядя. У одного из гвардистов было разрешение перейти границу, и мой дядя дал ему кучу денег – три миллиона леев, кажется. Тогда меня отпустили. Мне выдали документы, и я перешел границу. Это было просто невероятно. Гвардисты оказались неплохими ребятами. Как только им принесли деньги, они стали веселиться, смеяться и пожимали мне руку на прощание. Потом я встретил дядю на таможне, и он отвез меня в Белград.

– Я и не знала, что твой дядя живет в Белграде.

– Я не знал, где он. Они знали. Они знали местонахождение всех моих родственников.

– Так они потребовали за тебя выкуп! Мне это и в голову не пришло. А что твой отец? Ты узнал что-нибудь о нем?

– Мне сообщили, что он умер, – сказал Саша решительно.

– Боюсь, так и есть.

– Я надеюсь, что так и есть.

Гарриет сделала паузу в расспросах и стала разливать чай. Передав Саше чашку, она спросила:

– Когда гвардисты тебя забрали, что они тебе сказали?

Он вдруг глянул на нее искоса, но промолчал.

– Они говорили про нас с Гаем?

Он пожал плечами и снова опустил голову.

– Ты же не думал, что мы виноваты в том, что они тебя нашли?

– Откуда мне было знать?

– Ты думал, мы тебя выдали?

Он резко поднял голову и улыбнулся ей – одновременно покровительственно и недоверчиво.

– Что они тебе сказали?

– Они сказали: посмотри, мол, что сделали твои друзья-англичане.

– Будто это мы тебя выдали?

– Да, это они и имели в виду.

– Но ты же им не поверил?

– Откуда мне было знать?

Гарриет поняла: Саша не просто поверил гвардистам, но ему даже в голову не пришло им не верить. Она была так поражена, что не знала, что сказать. Как бы то ни было, говорить уже было нечего.

Когда он жил у них, то казался ей своего рода домашним зверьком – слишком невинным и доверчивым, чтобы выпускать его одного во внешний мир. Он вырос в надежном убежище влиятельной и богатой семьи, и, хотя до него наверняка доходили семейные истории о гонениях на евреев, от недоверия окружающему миру его хранила собственная безыскусность. Однако единственной лжи – даже не лжи, а всего лишь намека на предательство друзей – хватило, чтобы вызвать к жизни всю присущую его народу подозрительность. Гарриет знала: никаких доводов не хватит, чтобы убедить Сашу, что они с Гаем не имели ни малейшего отношения к его аресту. Ему хватило одного урока. Он убедился в вероломстве мира и согласился с ним – и это знание осталось с ним навечно.

– Если ты думал, что это мы донесли на тебя, то не кажется ли тебе странным, что они разгромили нашу квартиру?

– А что, ее разгромили?

– Ты что же, сам не видел?

– Нет. Им открыла Деспина. Они тут же пришли ко мне в комнату и зажгли свет. Я лежал в постели. Они велели мне встать и одеться, потом меня увели.

– То есть ты не видел, как они выворачивали ящики и рвали книги?

– Нет, не видел. При мне ничего подобного не было.

– Значит, это произошло после твоего ухода. Когда мы вернулись, в квартире царил бедлам. Там невозможно было находиться, мы ушли в «Атенеум».

– Вот как! – вежливо ответил Саша, и стало ясно, что убедить его не получится. Хотя он держался по-прежнему кротко и вежливо, мнение его уже сложилось, и изменить его не представлялось возможным.

Глядя на его лицо – то же самое лицо, которое она знала в Бухаресте, и всё же совсем иное, – Гарриет видела, как он понемногу превращается в пронырливого финансиста наподобие тех евреев из Черновцов, которые до сих пор украшали головной убор лисьим мехом – так же, как их заставляли ходить много лет назад в обозначение их хитрости. Не приходилось сомневаться, что Саша вернет себе потерянное состояние. Это и станет его ответом жизни. Гарриет не винила в случившемся себя, но ей хотелось обвинить хоть кого-нибудь.

Она была совершенно права, оплакивая Сашу. Она и вправду потеряла его – и человек, которого она встретила теперь, был не просто чужаком: он был чужаком, которого она не могла любить.

– Гай очень хотел бы с тобой встретиться, – сказала Гарриет. Саша молчал. – Ты же рад был бы его видеть? Разве нет?

– Мы скоро уезжаем.

– Да, но не прямо сейчас. Сообщения нет…

– Мы съезжаем из гостиницы, – нетерпеливо и встревоженно перебил он ее. – Мы остановимся… у друзей моего дяди.

– Может быть, Гай навестит тебя там?

– Я не знаю, где они живут.

– Если я дам тебе наш адрес, ты свяжешься с Гаем сам?

– Да, – ответил Саша покорно и взял бумажку с адресом. Видя, как он убирает записку в нагрудный карман, Гарриет подумала: что ж, теперь дело за ним.

В гостиницу то и дело кто-то заходил, и Саша беспрерывно поглядывал на дверь, ожидая возвращения дяди. Гарриет видела, как не терпится ему уйти, и понимала, что он не хочет видеть Гая. Даже если бы ей удалось убедить его в их невиновности, он уже оставил их в прошлом и не желал возвращаться к ним. А ей не хотелось его возвращать. Зачем? В конце концов, он был уже не тем, кого они знали.

В гостиницу вошел незнакомый мужчина.

– Это мой дядя. – Саша произнес эти слова громче от облегчения. – Мне пора.

– Разумеется.

Он тут же отошел, забыв попрощаться. Гарриет наблюдала за ними. Дядя – сутулый мужчина, втянувший голову в каракулевый воротник пальто, – был на добрых полвека старше племянника, однако их сходство было совершенно явным и казалось еще сильнее из-за понимания, которое, очевидно, существовало между ними. Они принадлежали не к какой-то стране, но к международному братству, члены которого были более похожи друг на друга, чем на граждан тех стран, где им выпал шанс родиться.

Евреи всё же совсем иные, подумала Гарриет. Однако, когда Саша зашагал вслед за дядей по лестнице, ее охватило острое чувство потери.

Допивая чай, она увидела, как из гостиницы вышел Чарльз. Он сбежал по лестнице, не оглядываясь, всё еще бледный и злой. Она понимала, что ей, возможно, никогда не исправить случившегося и всё это было напрасно. Саша прекрасно знал, что они с Гаем в Афинах, но даже не попытался встретиться с ними. Он мог уехать, и они бы так никогда и не узнали, что он был здесь. Однако он выбрал именно этот момент, чтобы появиться – и разлучить ее с другом.

Она взяла книгу, оставленную Чарльзом, и увидела, что она написана по-гречески. Тот факт, что он читал по-гречески ради удовольствия, сделал его еще более далеким.

Печаль завладела ей – ощущение расставания, окончания. Друзья покидали ее, и ей казалось, что сама жизнь движется к концу. Она подумала о Гае. Несмотря на все свои недостатки, он был постоянной фигурой в ее жизни.

Гарриет решила не говорить ему о встрече с Сашей. Он мог бы попытаться достучаться до Саши, заставить его понять – или же притвориться, что он всё понимает, что всё в порядке. Это было бы невыносимо. Теперь Саше предстояло решать, и если он не предпримет попыток увидеться с ними, то Гай останется в благостном неведении.

Однако дни шли, и в конце концов Гарриет поняла, что не может скрывать от Гая, что Саша жив.

– Как ты думаешь, кого я недавно встретила? – спросила она как-то.

– Сашу? – тут же ответил Гай.

– Ты тоже его видел? Где?

– На улице.

– Ты ничего мне не говорил.

– Он сказал, что уезжает. Его дяде удалось зафрахтовать частный самолет, который летит в Лидду[77]. Я хотел рассказать тебе, но забыл.

– Как по-твоему, он изменился?

– Да. Конечно, после таких событий любой переменится. Я рад, что он жив и здоров.

– Да. Да, я тоже.

По негласной договоренности они больше не упоминали Сашу.

Немцам понадобилось сорок восемь часов, чтобы прорвать линию греческой обороны и оккупировать Салоники.

Знакомый журналист Алана, Вуракис, сообщил им, что на юге югославская армия отступила, оставив греческий фланг без защиты.

– Но наступление было прервано греческой кавалерией. Понимаете, настоящей кавалерией! Людьми на лошадях!

– И насколько? – спросил Алан.

Вуракис печально покачал головой.

– К чему этот вопрос? Это всё равно что выйти на гаубицу с голыми руками. Там были две крепости, которые должны были удерживать проход, пока всех не эвакуируют. В крепостях осталось сто человек. Они знали, что никто не придет к ним на помощь и что все они погибнут. Они погибли. Крепости были разрушены, и они погибли. Это были настоящие Фермопилы. Новые Фермопилы.

Все были тронуты историей о самопожертвовании воинов в ущелье Рупель, но немцев оно не впечатлило. Они прошли сквозь защитников, которым предстояло войти в легенды, и беженцы впоследствии описывали немецкое вооружение как «величайшее в истории человечества».

Никто ничего не знал наверняка. Новости не поступали. Чтобы предотвратить панику, власти решили не давать никакой информации. Падение Салоников было ожидаемым, сообщили они. Это было неизбежно. Возможно, даже запланировано. Как бы то ни было, никого не предупредили, и англичане, которым удалось спастись, покидали город, когда туда уже входили немецкие танки.

– Один наш знакомый недавно отправился в Салоники, – сказала Гарриет Алану. – Офицер. Как вы думаете, что с ним будет?

– Он сообразит, что к чему. Найдет способ уехать.

Гарриет сомневалась в этом. Легко было представить, как Кларенс со свойственным ему самоубийственным безразличием задержится в городе, пока не станет слишком поздно. Возможно, впрочем, найдется кто-то, кто затолкает его в автомобиль и отвезет к линии Олимпа[78]. Оттуда его пошлют в Афины, и они, возможно, еще встретят его – человека, спасенного вопреки его воле.

Истории беженцев сильно разнились. Поскольку полагаться приходилось лишь на слухи, отличить правду от лжи было невозможно. Некоторые говорили, что немецкие танки будут в Афинах через неделю, другие – что через пару дней. Все твердили, что Югославия не продержится до утра.

Гай встречал поезда, забитые беженцами, и видел югославских военных в расшитых золотом мундирах. Он то и дело замечал кого-то из знакомых, но ему никак не удавалось узнать, что стало с его другом Дэвидом Бойдом.

Пинкроуз вернулся в Бюро в прекрасном настроении. Он вошел в отдел новостей, демонстрируя в улыбке мелкие бурые зубы, которые мало кто на свете видел. Никто не улыбнулся ему в ответ. День не располагал к веселью.

Он обратился к Алану:

– Я был крайне удивлен, да-да, крайне удивлен вашему отсутствию на лекции.

Алан не стал ни извиняться, ни оправдываться – он просто промолчал.

– Что ж, – продолжал Пинкроуз. – Вам же хуже, Фрюэн, вам же хуже. Вы пропустили роскошный прием. Да-да, роскошный. Стол радовал глаз. Майор не поскупился. И это был блестящий вечер. Блестящий! Майор так и сказал мне: «Поздравляю, мой дорогой Пинкроуз, вы собрали здесь сливки общества». И это правда! Не буду лгать, не все гости были мне знакомы, но я был счастлив видеть там нескольких красавиц, и от их комплиментов я зарделся, буквально зарделся. Даже если мой скромный доклад и не заинтересовал вас, Фрюэн, вы могли бы насладиться едой. Она была великолепна. Я уже давно так роскошно не ужинал.

Якимов глубоко вздохнул. Лицо его исказила злобная голодная гримаса.

Пинкроуз хихикнул и повел плечами.

– Думаю, я поднял дух греков, – совершенно точно, поднял дух.

– И очень вовремя, – заметил Алан.

– Надо думать.

– Вчера ночью немцы захватили Салоники.

– Ну что вы. Это что, официально подтверждено?

– Еще нет, но…

– Значит, обычный слух.

– Не думаю. В миссии сообщили, что кто-то звонил им днем и сказал, что по улице идут немецкие танки. После этого связь прервалась.

– Господи! – Пинкроуз перестал улыбаться. – И вправду, новости печальные.

Якимов всё еще грустил о гостеприимстве майора, которого он был лишен, и ничего не слышал, но Гарриет и Алан обратили внимание на то, что Пинкроуз на удивление спокойно воспринял эту новость. Они ждали, что он осознает происходящее и, как это уже было, начнет в истерике требовать немедленного возвращения на родину. Вместо этого он твердо заявил:

– Сделать мы ничего не можем, так что надо сохранять спокойствие. Да-да, нам следует сохранять спокойствие. Наши друзья из Австралии удерживают береговую линию, а уж лучше их никто с этим не справится. Их немцы так просто не одолеют.

Он вновь улыбнулся, но, увидев мрачные лица Гарриет, Алана и Якимова, внезапно утратил терпение:

– Я сделал свой вклад! Теперь настал черед других. Несколько леди сообщили, что мой доклад был весьма вдохновляющим. Они считают, что он сподвигнет мужчин на подвиги. Должен сказать, что не знаю, что еще могу сделать!

– Поехать в Месолонгион[79] и умереть там.

Пинкроуз уже направился прочь, но, услышав это, остановился, повернулся и в полном изумлении уставился на Якимова. Тот пришел в ужас.

– Шутка! – умоляюще сказал он.

Пинкроуз вышел, не проронив ни слова.

– Вы думаете, он обиделся? – спросил Якимов. Губы его дрожали, глаза увлажнились.

– Кажется, не обрадовался, – заметил Алан.

– Это же просто шутка.

– Я знаю.

– Как вы думаете, что он теперь сделает?

– Ничего. Что он может сделать? Не беспокойтесь.

Но Якимов беспокоился. Он всё утро размышлял о содеянном и твердил:

– Не хотел сказать ничего дурного. Просто шутка. Как он обошелся с бедным старым Яки! Все эти разговоры о еде, когда я уже много месяцев не видел нормальной еды!

– Не принимайте это так близко к сердцу. На фронте творятся вещи и похуже. Я в сё вспоминаю старую пословицу: лучше потерять корабль или жениться на ирландке, чем иметь дом в Македонии.

Якимов был оскорблен:

– Не очень-то это любезно с вашей стороны. Моя матушка была ирландкой.

– Вы правы. Там говорилось не об ирландке. Не помню о ком. Может быть, об албанке?

Якимов был безутешен и не слушал ничьих уговоров. Что-то в лице Пинкроуза возбудило его худшие подозрения – и, как оказалось, небезосновательно. В полдень к ним пришел посыльный и сказал, что лорд Пинкроуз ждет мистера Фрюэна у себя в кабинете. Алан был удивлен, но молча поднялся и вышел. Якимов в ужасе глядел ему вслед. Алан вернулся еще мрачнее обычного, но на Якимова не глядел и ничего не сказал. Через некоторое время, размечая на карте расположение британских войск в Греции, он как бы между делом заметил:

– Яки, боюсь, что ваша работа здесь закончена. Пинкроуз хочет, чтобы вы ушли.

– Но не может же он!.. – взвыл Якимов, заливаясь слезами.

– Боюсь, что дело уже сделано. Он позвонил в миссию и сказал, что для вас здесь нет работы. Выпуск бюллетеня мы вынуждены остановить, поэтому доставлять нечего. Кроме того, – Алан повернулся к Гарриет, – боюсь, он сказал, что вам тоже придется уйти. Работа здесь сведена к минимуму. Это и в самом деле так. У меня не нашлось контраргументов.

Якимов всхлипывал:

– Я умру с голоду!

– Ну-ну, возьмите себя в руки, – сказал Алан. – Вы же знаете, что мы не дадим вам голодать.

– А как же Танди? Я сказал ему, что незаменим. Что он подумает?

Алан достал пятидрахмовую монету.

– Пойдите выпейте чего-нибудь, – посоветовал он.

Гарриет и Якимов вышли вместе. Гарриет предполагала, что работа скоро закончится, и восприняла увольнение равнодушно: ей и без того было о чем волноваться. Однако Якимов так неистово оплакивал свою горькую участь, что на улицах оборачивались им вслед.

– Ужасно, дорогая моя, просто ужасно. Оказаться на улице после такого успеха! Как они могли, дорогая, как?!

Это продолжалось до тех пор, пока на горизонте не показался «Зонар». Завидя Танди на его обычном месте, Якимов тут же притих. В нем взыграла былая стойкость, с которой он превозмогал все перемены и лишения последних десяти лет; он взял себя в руки и стал строить новые планы.

– У меня есть один друг в Индии – очень близкий, между прочим. Местный магараджа. Очень привязан к вашему Яки. Всегда был. Когда началась война, он написал и пригласил меня к себе во дворец. Дескать, если в ваших краях будет неспокойно, знай, что в Мукибалоре тебе всегда рады. Душевный человек. Очень ко мне привязан. Говорит, что я мог бы смотреть за его слонами.

– И что, вы готовы этим заняться?

– Тоже своего рода карьера. Интересные животные, как мне рассказывали. Надо же думать о будущем. Ваш Яки уже слишком стар, чтобы терпеть неудобства. Но я не знаю, конечно. – Он вздохнул. – Слоны, как вы знаете, довольно большие. Это же какой труд – вымыть их.

– У вас наверняка были бы для этого помощники.

– Вы думаете? Возможно. Я выполнял бы в некотором роде административные обязанности. С этим бы я неплохо справился. Сначала туда надо добраться, конечно. Как вы думаете, меня могут отправить на самолете как важную персону? Вряд ли, конечно. Надо переговорить с Танди. Он-то кое-что смыслит в таких делах.

Они остановились на углу. Воодушевившись, Якимов расщедрился.

– Пойдемте пропустим по стаканчику, дорогая моя.

– Только не сейчас.

Оставив приободренного Якимова, Гарриет отправилась бродить по улицам. Ей было нечего делать, некуда идти, но ей не давала покоя какая-то внутренняя тревога, словно она потеряла нечто важное и еще надеялась найти. Чарльз так и не дал о себе знать, и на сей раз она понимала: всё кончено. Он не простит ее. Их встреча ничего бы не изменила. Их отношения рухнули безо всякой причины, и всё же она мечтала увидеть его. Хотя она и высматривала Чарльза в полуденной толпе, но, наконец заприметив знакомую фигуру, была так потрясена, что ей стало дурно.

Он стоял на улице Стадиум рядом с военным грузовиком. Вдоль домов выстроилась целая колонна, готовая к отправлению. Гарриет, оказавшаяся на другой стороне улицы, наблюдала за тем, как Чарльз изучает какую-то карту, и ожидала, что сейчас он ощутит ее присутствие и перебежит дорогу. Вскоре, однако, стало понятно, что на подобные тонкости времени нет. Один из водителей заговорил с ним. Мужчины стали собираться. Еще мгновение – и он уедет. Она бросилась через дорогу и в отчаянии окликнула его. Он резко обернулся.

– Ты уезжаешь?

– Да. С минуты на минуту.

– Куда вы поедете? Вам сообщили? Алан говорит, что английские войска стоят в Монастире[80].

– Стояли, но теперь и там неспокойно. Мы будем знать больше, когда доберемся до Янины[81].

Он говорил ровно и равнодушно и вежливо улыбался, а договорив, чуть отодвинулся, словно собирался уйти в эту же секунду. Но Гарриет понимала, что он не уйдет. Это был их последний момент здесь – возможно, самый последний. Он не уйдет, пока не будет сказано нечто финальное.

– Есть ли шанс, что ты вернешься в Афины?

– Кто знает? – ответил он со смешком. – Если дела пойдут хорошо, мы отправимся прямиком в Берлин.

Он наклонился к ней и тут же отшатнулся, не доверяя себе: между ними до сих пор искрило, и он не желал поддаваться этой коварной магии.

– Значит, мы можем больше не встретиться? – сказала она.

– Что тебе с того? У тебя столько друзей.

– Они не имеют значения.

– То есть это только так кажется?

Это был совершенно нелепый спор, и Гарриет не могла продолжать его.

– Это очень тяжело, – сказала она. – Невозможно иметь хоть какую-то частную жизнь посреди всех этих постоянных тревог и угроз. Когда это кончится…

Она осеклась. Когда это кончится, было неизвестно, и время было против них. На расстоянии связывающее их заклинание утратит силу. Суждено им еще встретиться или нет, но это был настоящий конец.

Колонна готова была тронуться. Водитель первого грузовика забрался на свое место и хлопнул дверью. Это был сигнал Чарльзу: ему следовало закончить с прощаниями и вернуться к работе.

– До свидания и удачи, – сказала Гарриет и положила руку ему на плечо. На секунду его защита рухнула, и он с мукой посмотрел на нее. Было удивительно видеть его таким ранимым.

Времени больше не было.

– До свидания, – сказал он, забрался в грузовик рядом с водителем и захлопнул дверь. Теперь, с безопасного расстояния, он мог взглянуть на нее сверху вниз и спокойно улыбнуться.

Вокруг собрались греки, чтобы посмотреть, как уходит колонна. Первый грузовик тронулся с места, и кто-то из женщин бросил в кабину цветок. Прощание с героями. Чарльз поймал его и воздел над головой, словно приз. Грузовик покатил прочь. Последним, что видела Гарриет, была рука Чарльза с цветком. Второй грузовик заслонил первый. За ними последовали и остальные; они направлялись к главной дороге, ведущей на север.

Она зашагала вслед за грузовиками, тем же путем, что и пришла, и глядела им вслед, пока они не исчезли вдали. Когда последняя машина скрылась из виду, ей уже не было нужды идти в ту сторону – но идти куда бы то ни было тоже не было никаких причин. Она осталась одна, ей нечего было делать, и ни в чем не было смысла.

Чувство утраты переполнило ее и выплеснулось наружу. День стоял серый и вялый, люди и здания вокруг утратили свои лица и слились в единую пресную массу. Из города словно ушла жизнь. Улицы казались пустыми, и Гарриет, оставшись без цели и надежды, ощущала себя такой же пустой.

Обнаружив, что дошла до площади Конституции, она остановилась, не понимая, что делать дальше. Зачем куда-то идти? Она стояла на месте, пока не увидела Гая. Ей захотелось спрятаться, но он уже заметил ее и спросил:

– Что случилось?

– Чарльз уехал.

– Мне очень жаль.

Он взял ее за руку и сжал пальцы, глядя на нее с сочувственным любопытством, словно ее расстройство было чем-то бесконечно чуждым. Он жалел ее. Гарриет, однако, претила подобная жалость, и она решительно убрала руку.

Гай спросил, куда она идет. Гарриет не знала и вместо ответа предложила:

– Давай сходим посмотрим, не зацвел ли багрянник.

У Гая, разумеется, были другие планы.

– Я должен встретиться с Беном. Он пытается связаться с Белградом. Если не выйдет, будет звонить в Загреб. Возможно, ему удастся узнать, что случилось с сотрудниками миссии.

– От Дэвида так ничего и не слышно?

– Нет, никаких вестей. Я встречал почти все поезда. Дорога за школой ведет прямо к вокзалу, поэтому я могу добраться туда в два счета. Поезда набиты битком. Я много с кем говорил, но царит такая паника, что сложно понять, что на самом деле происходит в Югославии. Наверное, сотрудники миссии останутся там до конца.

– Но у Дэвида нет дипломатической защиты?

– Нет. Что ж, мне пора.

Перед уходом Гай хотел убедиться, что Гарриет пристроена, поэтому он предложил:

– Почему бы тебе не выпить чаю с Танди и Якимовым? Они сидят в «Зонаре».

– Нет. Я не буду сегодня возвращаться на работу. Я вообще туда не вернусь. Моя работа закончилась. Думаю поехать домой на метро.

– И правильно. К ужину я не успею, но буду не поздно.

И Гай радостно зашагал прочь, сочтя все ее проблемы решенными.

Ползучее растение на крыше виллы покрылось листьями, перебралось на беседку и укрыло ее от солнца. На нем стали распускаться мелкие белые цветочки, напоминавшие восковые и пахнущие шоколадом. Анастея сообщила Гарриет, что в летние месяцы хозяева имели обыкновение завтракать и ужинать за мраморным столом в беседке и вскоре Принглы смогут последовать их примеру.

Покрывшись зеленью, окрестности совершенно переменились. Гарриет порой гуляла вдоль ручейка, которым здесь притворялся Илисос, или поднималась к соснам, нависавшим над руслом. Вилла наконец стала казаться ей домом – но домом тревожным, неустойчивым. Хотя она и не попадала в зону обстрела, но стояла достаточно близко к порту, чтобы сотрясаться от взрывов, а во время ночных налетов супругам приходилось браться за книги: не было никакой надежды уснуть, пока не прозвучит сигнал отбоя воздушной тревоги.

Среди сосен Гарриет встретила кошку: та проследовала за ней до опушки, но дальше идти отказалась. Это была черная худенькая кошка; сквозь мех просвечивали розовые соски, что указывало на наличие где-то неподалеку котят. Гарриет решила, что кошка устроилась в одной из окрестных хижин. Еды там было не найти, но еды в последнее время не было нигде. Кошка, очевидно, была так дружелюбна именно потому, что проголодалась. Дома ничего не нашлось, кроме серого, сухого, безвкусного хлеба, который остался с завтрака. Гарриет отнесла хлеб под сосны, и кошка жадно проглотила его.

Гарриет спросила Анастею, чья это может быть кошка, но та отнеслась к вопросу неодобрительно. Видя, как Гарриет кладет хлеб в карман, она что-то заворчала. Гарриет не поняла сказанного, но смысл был очевиден: если оставался лишний хлеб, его следовало отдать людям.

Как-то раз Гарриет нашла и котят. Она дошла до хижин и обнаружила, что все они заброшены. Следовательно, это была дикая кошка. Котята были тощие, один полосатый, другой белый, но они вполне счастливо резвились в лучах солнца, не подозревая о своей несчастливой доле. Однажды Гарриет пришла к хижине, чтобы накормить их, но котята исчезли. Кошка бродила вокруг, озадаченная, встревоженная, но котят нигде не было.

Вернувшись домой в день отъезда Чарльза, Гарриет сразу же вспомнила о кошке. Эта кошка словно была связующим звеном между ней и жизнью. Прежде она кормила ее из жалости и чувства долга; теперь же она поняла, что любит ее, и тут же забеспокоилась: не случилось ли с ней чего? Первым делом она отправилась в большой магазин на Университетской улице и выстояла очередь за хлебом. В мирное время в этом магазине торговали только лучшими европейскими продуктами. Сейчас же полки были пусты. За кассой стояло несколько коробок с сушеными фигами и мешок лимской фасоли. Гарриет позволили купить всего понемногу, и, поскольку она была англичанкой, продавец вытащил из ящика полоску соленой трески, отрезал кусочек и протянул ей. Гарриет приняла подношение, хотя и чувствовала, что не имеет на него права.

Вернувшись домой, она нашла Анастею в кухне. Эта женщина напоминала скелет в черном хлопковом платье и платке. Она сидела на табурете, положив на колени руки ладонями вверх, так что можно было разглядеть загрубевшую розовую кожу ладоней, испещренную линиями, словно поверхность старой школьной доски. С работой было покончено, и она вольна была идти домой, но предпочитала оставаться здесь, наслаждаясь роскошью богатого дома.

Гарриет отнесла покупки в ванную, нарезала рыбу ножницами и вымочила в воде. Избавив ее от соли, она отнесла треску в лес и накормила кошку.

28

Ночью на холме прямо за виллой появилась зенитная пушка.

На следующее утро Гай уже был на автобусной остановке, когда взвыли сирены. Тут же загрохотала новая пушка – так близко, что от грома можно было сойти с ума. Он бросился домой. Когда он уходил, Гарриет принимала ванну; теперь она нагишом скорчилась под лестницей, а Анастея стояла рядом на коленях и билась головой об пол, крестилась и шептала молитвы. Обе женщины совершенно обезумели от страха. Гай в панике уставился на них, и Гарриет, завидев его, бросилась к нему на шею:

– Что это? Что происходит?!

– Господи, да это всего лишь противовоздушная оборона.

Сам он ни чуточки не испугался, но спустя два часа непрерывной пальбы – это был самый длительный налет за всю войну – Гарриет привыкла к постоянному грохоту, а Гай, не имея возможности покинуть дом, ощутил, что больше не выдержит.

– Мы не можем жить в таком шуме, – сказал он. – Тут больше жить нельзя. Придется найти другое место.

Гарриет не в силах была и думать о переезде. К тому же она ощущала ответственность за кошку.

– Сейчас уже нет смысла переезжать, – сказала она. – Мы жили здесь так долго, что можем дожить и до конца. Да и куда нам идти?

Многие гостиницы забрали под нужды британской армии, а оставшиеся были забиты постоянно прибывающими беженцами.

– «Коринф» или «Короля Георга» мы всё равно себе позволить не сможем, да и маленькая гостиница обойдется бог знает во сколько.

Когда налет закончился, они поднялись на крышу и наблюдали, как вздымается дым из черных и жирных туч, которые медленно стелились вдоль берега. Анастея сказала, что этот дым – из Элефсиса, где был военный завод. Это зрелище, казалось, воодушевило ее, и она заговорила очень быстро, призывно жестикулируя в сторону Гая. Очевидно, она просила его о чем-то, но лишь через некоторое время ему удалось понять, что местные мужчины вырубают в скалах подле Илисоса бомбоубежище. Места в этом бомбоубежище были платными – так Анастее сообщили строители. Когда она сказала, что у нее нет денег, ей посоветовали попросить Гая, чтобы тот выкупил для нее место. И сколько же оно стоит? Тридцать тысяч драхм, ответила Анастея. Гай с Гарриет расхохотались. Для них эта сумма была фантастической, но для Анастеи она просто не имела никакого отношения к реальности. Ей казалось, что иностранцы, которые могли позволить себе арендовать виллу с ванной и кухней, способны купить всё что угодно.

– Как ты думаешь, над ней подшутили? – спросила Гарриет. – Наверное, речь шла о тридцати драхмах.

Но Анастея продолжала настаивать, что ей нужно тридцать тысяч. Когда Гай объяснил, что у него нет и не может быть такой суммы, она впала в уныние.

– Сколько ей лет, по-твоему? – спросил Гай, когда Анастея ушла.

– Выглядит она на все восемьдесят, но, возможно, ей не больше семидесяти.

Сколько бы Анастее ни было на самом деле, она так постарела от тяжелого труда и голода, что ее возраст уже не измерялся годами. Гарриет гадала, будет ли она так печься о своей жизни через полвека. Еще не так давно она утверждала, что жизнь – это величайшее благо и ее ценность превыше всего; теперь она словно лишилась этой ценности: не потеряла, не растратила, а просто упустила по ошибке. Казалось, что эту ошибку уже не исправить – да она и не знала как.

Собравшись уходить, Гай спросил, не нужно ли ей в Афины. Гарриет не видела причин возвращаться в город: работы у нее не было, делать ей было нечего, оставалось лишь бродить по улицам, которые ничего ей не обещали. По крайней мере, здесь у нее была кошка.

– Я буду рано, – сказал Гай, как часто говорил в последнее время.

Гарриет недоверчиво усмехнулась и увидела, что он смотрит на нее с сочувственным любопытством – так же, как в тот день, когда уехал Чарльз.

– Обязательно буду. Попроси Анастею найти что-нибудь к ужину. Мы же поужинаем дома, так?

– Хорошо.

Гарриет была рада, но уверения Гая, что он непременно вернется не поздно, смутили ее, словно запоздавшее решение вопроса. Ее больше не тревожила эта проблема: она не была решена, но словно ушла в прошлое. В последнее время ее куда больше волновало, чем накормить кошку. Она послала Анастею за продуктами и, убедившись, что та ушла, отправилась на кухню и собрала объедки. Кошки в лесу не было. Она дошла до хижины, где жили котята, но там было пусто. Она долго окликала кошку, но в конце концов сдалась, решив, что животные отправились на поиски пропитания.

Это был один из тех редких вечеров, которые они провели у себя в гостиной. Обстановка была простая и безрадостная, лампа светила тускло. Гарриет завесила окна плотными шторами и принялась штопать вещи. Гай сидел над книгами, обдумывая лекцию.

– «Произведение искусства должно таить в себе ответ на вопрос, почему оно именно таково, каким является», – процитировал Гай.

– Кто это сказал?

– Кольридж.

– А в жизни есть ответ на вопрос, почему она именно такова?

– Если этого ответа нет, то ничто не имеет смысла.

– А смысл есть, по-твоему?

– По-моему, да.

– Ты становишься мистиком, – сказала Гарриет и после долгой паузы продолжила: – В руинах Белграда столько трупов, что люди перестали их хоронить. Их просто накрывают цветами.

– Кто тебе это сказал?

– Слышала в Бюро перед уходом. Это была последняя информация, которую мы получили из Югославии.

Гай покачал головой, но ничего не ответил. Некоторое время они сидели в тишине, как вдруг услышали чье-то фальшивое пение. В одном из недостроенных домов собрались люди и принялись петь в темноте.

Вдруг звук их голосов показался Гарриет невыносимым.

– Пусть они замолчат! – вскричала она и, прежде чем Гай успел ее остановить, побежала на кухню и потребовала, чтобы Анастея разобралась с певцами. Та крикнула что-то в темноту, и песня тут же оборвалась.

– Как ты могла? – спросил потрясенный Гай.

Гарриет не смотрела на него. Она была близка к тому, чтобы расплакаться.

– Это могли быть солдаты в увольнительной, среди них, возможно, были раненые. Как ты могла?

Гай так редко гневался, что его укоры огорошили Гарриет. Она покачала головой. Она и сама не понимала, что на нее нашло и почему. Ей хотелось, чтобы Гай поскорее забыл о произошедшем, но, когда он снова склонился над книгами, лицо его было искажено беспокойством. Видя, что он продолжает думать об этих певцах, Гарриет вдруг разрыдалась, не в силах справиться с захлестнувшими ее чувствами вины, раскаяния и горя.

Некоторое время Гай наблюдал за ней: он и сам был слишком расстроен, чтобы пытаться утешить ее. Затем он собрался с духом и сказал, словно только сейчас смог себя заставить это произнести:

– Мы переезжаем. Алан говорит, что сумеет устроить нам комнату в Академии.

– Я не могу уехать. Не могу бросить кошку.

– Это необходимо. Дело даже не в налетах, не в том, что здесь невозможно спать. Алан говорит, что нам надо жить там, где до нас смогут дозвониться в случае необходимости.

Гарриет выпрямилась. Ее тут же охватила тревога, которая постоянно сопровождала ее в Румынии.

– Положение ухудшилось? Что случилось?

– Я не знаю. Никто не знает. Новости не доходят.

– Но есть же какие-то слухи?

– Да, но на слухи нельзя полагаться. В общем, нам следует переехать – просто на всякий случай. И только. Алан завтра скажет, удалось ли ему получить комнату.

У них были только книги и одежда, но Гарриет была так измотана, что сбор вещей казался ей непосильной задачей.

– Ты поможешь мне с переездом? – взмолилась она.

– Ну разумеется, – удивленно ответил он. – Почему же нет?

– Обычно ты слишком занят.

– Сейчас я ничем не занят. Постановок больше не будет, в школе никого не бывает.

Гай тоже выглядел уставшим, словно он наконец признал свое поражение. Гарриет хотела спросить, чем же он теперь занят в Афинах, но в этот момент заглянула Анастея, чтобы попрощаться, и Гарриет сказала:

– Пожалуй, я лягу спать.

Налет продолжался всю ночь. Пулеметчики трудились без передышки, и никому в округе так и не удалось заснуть. К утру Гарриет готова была переехать куда угодно, если там можно будет выспаться.

Гай договорился встретиться с Аланом за обедом; он сказал, что вернется, как только узнает, каковы их перспективы. Он вытащил свои рюкзаки и принялся снимать книги с полок. Анастея давно ожидала чего-то в этом духе. Увидев, чем он занят, она ушла на кухню и вернулась с чайником, который Гарриет купила пару месяцев назад. Кухня здесь была оборудована скудно; чайник был единственным, что принадлежало Принглам. Анастея нежно прижимала его к себе, поглаживая морщинистой рукой. Она сказала, что чаю в магазинах не было уже несколько недель. Гарриет кивнула и велела ей оставить чайник на столе, но Анастея не желала с ним расставаться: она гладила фарфор, словно это была необычайная ценность. Она стала упрашивать подарить ей чайник, показывая то на него, то на свою грудь.

Гарриет удивилась:

– Она же не пьет чай. Она даже не знает, как его заваривать. Лучше отдать его кому-нибудь, кто будет им пользоваться.

– Чаю больше не будет, – заметил Гай. – Пусть забирает.

Гарриет уступила, и Анастея заторопилась домой со своей добычей, забыв причитающиеся ей деньги, так что ее пришлось звать обратно.

Гай вернулся к вечеру. К этому времени Гарриет уже закончила паковать вещи и несколько раз сходила к реке в поисках кошки. Это была грязная, лишайная кошка, но Гарриет неожиданно для себя привязалась к ней. Она лихорадочно искала ее, твердя себе, что животные – единственные, кого можно любить без опаски, и ей никто не нужен, кроме этой кошки. Прекрасно понимая, что в Академии им будут не рады, Гарриет всё же твердо вознамерилась найти кошку и забрать ее с собой.

Она раз за разом выходила в лес на поиски, но тщетно. Она была там и когда вернулся Гай: он застал ее мечущейся между деревьями и отчаянно зовущей кошку. Мрачные лесные тени пришлись ему не по вкусу, и он позвал жену с берега. Их уже ждало такси.

– Я никуда не поеду без кошки, – сказала Гарриет и снова скрылась в лесу. Теперь Гай казался ей всего лишь препятствием на пути к основной цели, которая была куда важнее, чем всё, что он мог ей предложить.

Тем временем Гай озадаченно глядел ей вслед, гадая, не помешалась ли она. Втайне он был уверен, что кошку поймали изголодавшиеся крестьяне, но вслух он сказал:

– Ее напугали выстрелы. Она где-то спряталась.

– Скорее всего, – согласилась Гарриет, не оставляя поисков.

– Пойдем, – твердо произнес Гай. – Нас ждет такси. Уже темнеет. Ничего не выйдет.

– Я не могу, – ответила она. – Видишь ли, у меня больше никого нет.

– Милая моя!

В его голосе было столько боли и изумления, что она остановилась, однако его протест казался ей совершенно неоправданным. Он сам выбирал вместо нее кого угодно – и вот результат. Каждый раз, когда он пренебрегал ее чувствами, чтобы угодить кому-то постороннему, между ними рвалась очередная нить. Теперь ей казалось, что их уже ничто не связывает.

Гай снова окликнул ее, но она не ответила. Он не двигался с места – темный силуэт на краю леса. Ее раздражало его вмешательство. Когда-то ей казалось, что этот большой, уютный мужчина защитит ее от окружающего мира, но оказалось, что он сражается на другой стороне. Он ни в чем не желал ей уступать. Семейный долг – если он вообще признавал его существование – был для него всего лишь одним из множества долгов. Ко всем своим обязанностям, реальным и воображаемым, он относился одинаково, но воображаемые, очевидно, были куда привлекательнее.

– Милая, ну иди же сюда!

Гарриет неохотно двинулась к нему. За последние недели она почти забыла, как он выглядит: его образ был вытеснен другим. Теперь же она увидела его словно впервые и поняла, что он страдал так же, как и все вокруг. Он похудел, кожа его стала бледной. Наконец-то он столкнулся с проблемой, от которой не мог сбежать. Он должен был разделять с ней ее переживания, но теперь всё это было неважно. Она научилась справляться со всем в одиночку. И всё же ей было жаль его. Ему было нечего делать. Последнее его дело подошло к концу, и от реальной жизни больше негде было спрятаться. Они оба оказались в этой ловушке.

Было больно видеть, как он переживает. Она взяла его за руки, и он заключил ее в объятия – такие теплые и знакомые.

– Прости, – сказала она. – Я не хотела тебя бросать.

– Я так и не думал.

– Видишь ли, Чарльз любил меня.

– Ты что же, думаешь, что я тебя не люблю?

– Ты любишь всех.

– Это не значит, что тебя я люблю меньше.

– Думаю, что значит.

Гай не привык спорить. Он ожидал, что окружающие понимают его, – возможно, напрасно.

– Нам пора, – сказал он. – Нас ждут к ужину в Академии. Если снова начнут стрелять, мы застрянем здесь еще на пару часов.

Они вернулись, чтобы забрать вещи и запереть дом. Гарриет уже не надеялась найти кошку, и ей казалось, что их разговор ничего не изменит.

29

Принглам досталась комната, некогда принадлежавшая Грейси. Казалось, что после его отъезда там никто не жил.

Гарриет выглянула в окно, за которым раскинулся сумеречный сад; из сухой листвы вставал молодой акант, и альстрёмерия уже выбросила бутоны. Аромат сада – сухой, смолистый, казавшийся запахом самой Греции, – обогатился свежим и сладким запахом цветущих лимонных деревьев.

В комнате было пусто, но всё же рядом со своими покровителями Принглы ощущали себя в безопасности. У Гарриет полегчало на душе.

– Мне здесь нравится, а тебе? – спросила она.

– Очень.

Гай принялся распаковывать книги и расставлять их на шифоньере, словно они поселились здесь надолго.

Спрятавшийся в саду дом казался надежным убежищем от ужасов войны, но, когда они спустились в столовую, это впечатление рассеялось. Алан не вышел к ужину. Хотя Пинкроуз и сохранил за собой комнату, бóльшую часть времени он проводил в Фалироне. Остальные жильцы тихо перешептывались, но умолкли, завидев посторонних. Гарриет ощутила, как они насторожились. Атмосфера была напряженная.

Гаю хотелось немедленно стать частью этого места, и он напомнил мисс Данн, что хотел бы сыграть с ней в теннис.

– Подумаю, – сказала она, явно давая понять, что у нее есть дела поважнее.

Гай принялся предлагать ей назначить партию на тот или иной день, и мисс Данн нетерпеливо передернула плечами, но тем не менее зарумянилась.

Им подали козий сыр с какой-то зеленью, пробудившей в собравшихся вялый интерес. Теннант сказал даже, что никогда не пробовал подобного.

Гай предположил, что это морской укроп, и процитировал:

– «Над обрывом человек повиснул и рвет укроп – ужасное занятье!»[82]

Теннант улыбнулся, но было ясно: это не место для дружеской болтовни.

После ужина Гаю не терпелось вернуться в центр города и найти своих товарищей. Сад был залит молочно-белым светом луны. Гарриет хотелось побыть под открытым небом, и она повела упирающегося Гая по Плаке. Она шагала быстро, всё еще движимая азартом поиска, хотя и понимала, что ничего не найдет. Вместе они дошли до Акрополя.

Небо было ясным. Пока они карабкались по склону, их взорам открылся Парфенон; одна его стена всё еще была окрашена розовыми лучами заката, другую уже посеребрил лунный свет. По мере того как солнечные лучи меркли, мрамор словно начинал светиться изнутри, подобно алебастру, и вся Плака была озарена этим сверхъестественным сиянием.

Афиняне хорошо понимали, что такая теплая звездная ночь может принести с собой смерть и разрушение. В темных дверных проемах двигались черные силуэты. Они недоверчиво и выжидающе смотрели на проходящих мимо незнакомцев.

Гай плохо знал этот район и опасался, что они заблудятся в темноте. Гарриет начала уставать и согласилась вернуться.

Танди уже ушел из «Зонара». Было так тепло, что можно было оставаться за уличным столиком и после захода солнца. Танди вместе с остальными сидел на верхней террасе «Коринфа». Они устроились за столом рядом с балюстрадой – в смятении, как и другие обитатели этого черно-белого города, которому предстояло утонуть в крови. Была у них, впрочем, и другая причина для беспокойства.

Бен Фиппс – у него были свои источники – сообщил, что британские войска уже отступают.

– Если эвакуируют тех, кто сейчас на дороге во Флорину[83], Греция останется беззащитной.

– Думаете, сюда идут немцы? – спросил Танди.

– Весьма вероятно. Я практически уверен в этом – хотя, конечно, сейчас ни в чем нельзя быть уверенным. Я склонен винить греческое командование. Папагос[84] согласился вывести греческие войска из Албании и усилить линию фронта. Этого сделано не было. Он утверждал, что, если бы солдатам приказали оставить взятую территорию, они бы пали духом. Я в это не верю. Я знаю греков. Что бы ни случилось, они будут защищать свою страну. И что мы имеем теперь? С греческой армией, по всей видимости, покончено. Половина отрезана и находится в Албании, другая потеряна во Фракии.

Они долгое время сидели молча, размышляя о возможном поражении.

– Но мы еще не побеждены, – сказал Гай, пытаясь развеять уныние.

Фиппс саркастически хохотнул, после чего неожиданно согласился:

– Да, это верно. Британцев не так-то просто победить. И мы вынуждены держаться за Грецию. Это наш европейский плацдарм, мы просто не можем позволить себе потерять ее. Особых талантов у нас нет, но обычно нам всё же удается задуманное.

– Если мы продержимся, то еще можно будет всё исправить, – сказал Алан.

– Бывали и такие чудеса, – подтвердил Бен.

Чудеса внушали больше надежды, чем соображения здравого смысла, и Якимов энергично закивал. Его широко распахнутые глаза так и сверкали в свете луны.

– Нам остается только верить! – воскликнул он.

– Господь всемогущий! – Танди с отвращением поежился. – Не настолько же всё плохо.

– Разумеется, – сказал Алан.

Последовала пауза. Затем Гай спросил:

– Есть ли новости из Белграда?

– С ними нет связи, – ответил Бен. – Это дурной знак. По слухам, два дня назад немцы уже были в пригородах.

– Это известно наверняка?

– Это слухи, но в последнее время слухи, к сожалению, оказываются верны.

– Значит, Дэвид Бойд уже покинул город. Он наверняка приедет сегодня. Поезд вот-вот прибудет.

Гай посмотрел на часы, готовясь немедленно отправиться на вокзал. Бен Фиппс остановил его:

– Вы же не думаете, что поезда еще ходят? Немцы захватили пути к югу от Белграда. Если ваш друг застрял, он может добраться до побережья. Возможно, ему удастся попасть на борт в Сплите или Дубровнике.

– Это возможно?

– Вероятно.

Бену уже прискучили переживания Гая за пропавшего друга, и он запрокинул голову и уставился на луну. Лицо его ничего не выражало, в очках отражался лунный свет.

– Не волнуйтесь, – сказал он насмешливо. – Даже если ваш Бойд – не дипломат, его не оставят в беде. Попадет в плен – МИД его выкупит. С такими ребятами есть кому возиться. Здесь вот, например, есть яхта, которая заберет всех, кого нужно.

– А остальных? – спросил Танди.

Бен Фиппс смерил его ироническим взглядом:

– Чего вам бояться? Вы что же, не умеете ходить по воде?

Хотя Танди рассмеялся вместе с остальными, взгляд у него оставался холодным и задумчивым. Он уже описывал свою методику выживания: нигде не задерживаться подолгу. На этот раз судьба завела его в тупик. Как же ему поступить теперь?

Поскольку ответа на этот вопрос не знал никто, они заговорили о другом. Бен Фиппс рассказал, что Дубедат и Тоби Лаш часами простаивают в очередях за продуктами. Он видел их в разных кварталах: они скупали консервы, которые для большинства были слишком дорогими.

– Они готовы платить сколько угодно, – сказал он. – Если запасы майора подошли к концу, это дурной знак. А как наш Пинкроуз? Как он ведет себя в трудную минуту?

– Блистательно, – ответил Алан. – Его заботит только одно: кто переведет его лекцию на греческий? Он хочет, чтобы ее опубликовали на обоих языках. Твердит, что ему подойдет только ученый, и каждый день предлагает кого-нибудь нового. Когда этот вопрос будет решен, – если он будет решен! – нам придется выбирать, кто напечатает этот труд, затем искать продавца…

– Вы серьезно?

– Мой дорогой Бен, вы полагаете, что главный вопрос сейчас – дойдут ли сюда немцы. Если бы вы работали в отделе новостей, то вам бы пришлось заниматься куда более важным вопросом: как быстро мы сможем отправить труд Пинкроуза в книжные магазины?

– То есть он больше не тревожится за свою жизнь?

– Он больше не говорил об этом.

– Как думаете, у него есть какой-то туз в рукаве?

– Если и есть, то мне хотелось бы знать какой. Из Греции надо вывезти немало народу: британских подданных, находящихся под стражей греков, еврейских беженцев. Четыреста-пятьсот человек, и среди них немало детей.

– Мне казалось, детей вывезли на эвакуационном судне?

– Не всех. Некоторые женщины отказались покидать мужей. К тому же жизнь продолжается. С тех пор родилось еще несколько английских ребятишек.

– И что же об этом думает миссия?

– Поживем – увидим.

В комнате Принглов стояли две узкие кровати. Гай и Гарриет ни разу не спали по отдельности с тех пор, как поженились, но теперь их разделяла целая комната. Оба мерзли поодиночке: одеяла были тонкими, а сквозь рваную сетку в комнату проникали москиты.

В середине ночи Гарриет проснулась от стонов Гая. Перед сном он читал, облокотившись на подушку, и уснул, не выключив свет. Во сне он боролся с кем-то. Гарриет подбежала к его кровати, стоявшей под одним из окон, и увидела, как над ним кружат москиты. Гай почувствовал сквозь сон ее появление и пробормотал:

– Убери их.

Гарриет как раз купила новую упаковку пластинок от насекомых. Она разложила пластинки на столе и подоконнике и подожгла. Гая окружила дымовая завеса. Гарриет подобрала упавшую подушку и положила ее Гаю под голову, после чего встала рядом с кроватью, наблюдая, как разлетаются москиты.

– Дэвид так и не приехал, – сквозь сон пробормотал Гай.

– Может, он приедет завтра, – сказала Гарриет.

С какой-то отдаленной границы сна – такой далекой, что она не подчинялась ограничениям времени, – Гай грустно ответил:

– Он уже не приедет. Он потерян.

– Мы все потеряны, – ответила Гарриет, но Гай уже не слышал ее.

Вернувшись в постель, Гарриет вспомнила первые дни их брака. Тогда ей казалось, что она знает его. Ей до сих пор так казалось, но теперь это был уже не тот человек, за которого она выходила замуж. Теперь стало ясно, что Гай с самого начала был неизвестной величиной. Порой ей казалось, что он настолько переменился, что их уже ничто не связывало. Воображая, что все нити между ними порваны, она думала, что ей остается только уйти. Теперь же она не была в этом уверена. При одной мысли о побеге она ощущала, как ее тянут в разные стороны соображения долга, привязанности, необходимости. С каждым разрывом нити вместо нее вырастала новая. Попытайся она сбежать, ее удержала бы на месте паутина, о существовании которой она раньше и не подозревала.

Власти не делали попыток выступить с опровержением, и слухи набирали силу, а к воскресенью стали выглядеть правдоподобно. Это было Вербное воскресенье. С понедельника начиналась Страстная неделя, но в этом году никто не думал о Пасхе. День был серый и холодный, и ледяной ветер разносил тревогу, словно бациллы. Все высыпали на улицы и бесцельно бродили по округе, спрашивая друг у друга, что происходит.

Пока Алан шел по улице вместе с Принглами, его несколько раз останавливали англичане, которые жили в Кифисье или Психиконе и обычно проводили воскресенья дома.

Однако в это воскресенье всех охватил тревожный зуд. Людей тянуло в центр города, словно там им могли что-то сообщить. Алан, как сотрудник Информационного бюро, по мнению окружающих, должен был знать, что происходит. Его раз за разом просили опровергнуть слух, что немецкие танки движутся по Греции, почти не встречая сопротивления. Это не могло быть правдой. Все понимали, что Салоники обречены. Северный порт располагался слишком близко к границе. Удержать его было невозможно. Но что это за слухи об отступлении британцев! Британское сопротивление так просто не сломить. Наверняка это выдумки пятой колонны?

Алан выслушивал всё это серьезно и сочувственно и подтверждал, что пятая колонна вконец распоясалась. В самом деле, британские войска покинули Флорину, но это, скорее всего, был спланированный ход. По его мнению, бояться было нечего. Британия еще сражалась.

Люди принимали его утешения, понимая, что он старается как может, но знает не больше их самих. Они сердечно благодарили его и удалялись в поисках других источников информации.

Один из англичан, Плаггет, рябой, со щетинистыми усами и с голосом пронзительным, словно у терьера, отреагировал хуже других. Принглы раньше его не видели. Он работал на английскую компанию, но был женат на гречанке и в основном общался с греками. Теперь же он, подобно остальным, вышел на улицу в надежде узнать, что происходит. Соображения Алана он отверг сразу же.

– Я в это не верю, – заявил он. – Выглядит это всё неважно, а на деле, полагаю, еще хуже. Мне это всё не нравится. Что теперь будет с нами? И зачем сюда приехали наши ребята? Отступить без единого выстрела! К чему это всё? Наворотили дел, а нам теперь расхлебывать. Без единого выстрела! Весь город об этом говорит.

Его жена стояла рядом, явно стыдясь поведения мужа.

– Если об этом говорит весь город, значит, слухи исходят от пятой колонны, – сказал Алан.

– Вы обманываете себя, Фрюэн. Пятая колонна не так уж и велика. Мы сейчас навещали в больнице родственника жены. Его прислали с полевого склада. Говорит, там настоящий хаос.

Наконец Алан и Принглы, сами нуждаясь в утешении, добрались до «Зонара». Танди спрятался внутри кафе, спасаясь от ветра. С ним были Якимов и Бен Фиппс. Неподалеку от них устроилась компания англичанок, среди которых восседали миссис Бретт и мисс Джей. Завидев Алана, миссис Бретт вскочила на ноги и бросилась к нему:

– Есть новости? Говорят, наши ребята сбежали. Скажите мне правду. Я англичанка, я всё вынесу!

Алан сочувственно глядел на нее сверху вниз, пока она повторяла:

– Я не боюсь. Нет-нет, совсем не боюсь. Если положение затруднительное, так мне и скажите.

Улучив паузу в ее речи, Алан медленно и четко произнес:

– Это запланированное отступление. Стратегический ход. Они решили укрепить линию Олимпа.

Миссис Бретт издала ликующий вопль.

– Я так и знала! Я всем говорила, что так и есть! На линию Олимпа можно положиться, не так ли? Там же австралийцы!

Она вернулась к подругам, твердя, что всё в порядке и волноваться не о чем, но держалась при этом чересчур уверенно – как и положено англичанке, которая ясно видит грядущую катастрофу.

Бен Фиппс смерил ее мрачно-одобрительным взглядом и спросил у Алана:

– У вас были причины так утверждать?

– Надо сохранять надежду.

– То есть так ничего и не известно?

– Ничего. А вам?

– Ничего. Возможно, мы уже ничего и не узнаем. Нас могут держать в неведении, пока сюда не явятся немцы. Так произошло в Салониках. Там был польский лагерь, и им ничего не сообщили. Кому-то из англичан удалось сбежать в последнюю минуту, но поляков никто не предупредил. С нами может произойти то же самое.

– Сомневаюсь, – сказал Алан.

Однако все они боялись, что их застанут врасплох. Инстинкт велел им держаться вместе. Если кому-то из них удастся что-то узнать – сразу узнают и остальные. Если их захватят, то, по крайней мере, не поодиночке. Даже Гай не искал, чем отвлечься, признавая, что им оставалось только ждать.

Хотя никто, кроме Якимова, уже не питал иллюзий касательно Танди, всё же именно Танди выступал в роли их связующего звена. По крайней мере, у него был богатый опыт эвакуации. Даже Фиппс признавал, что Танди в этом деле мастак. Если кому-то и удастся сбежать, то это будет он; возможно, остальным удастся за ним последовать.

Менее чем через неделю после отъезда Чарльза Гарриет увидела, как в Афины возвращаются первые английские солдаты. Прибыло два грузовика; они остановились перед гостиницей, которую реквизировали под нужды армии, но пассажиры даже не попытались выйти.

Гарриет подошла к ним, полагая, что они-то должны знать, что происходит. Заднюю стенку кузова первого грузовика опустили, и было видно, что внутри лежат мужчины – на полу, прислонившись к мешкам, свесив головы. Казалось, что они пребывают в подобии транса.

– Откуда вы приехали? – спросила Гарриет. – Есть ли новости?

Ей никто не ответил.

У двоих головы были перевязаны грязными бинтами. Через некоторое время один из них поднял взгляд и посмотрел куда-то сквозь Гарриет. Она поспешно отступила. Они были совершенно измотаны, но дело было не только в этом. От них пахло поражением – очевидным, как запах гангрены. Они выглядели так безнадежно, что Гарриет чуть не расплакалась.

Прохожие неодобрительно смотрели на новоприбывших. Еще совсем недавно британских солдат провожали песнями, цветами и смехом. Теперь они вернулись – в таком отчаянии, что вокруг них клубилось марево смерти, подобно ледяной дымке вокруг айсберга.

Собирался дождь, и над холмами змеились набухшие от влаги черные тучи. Ветер трепал деревья, и на мостовой среди пыли и обрывков бумаги кружились белые и розовые лепестки.

Из гостиницы вышел какой-то офицер, и к нему обратился по-английски пожилой господин из толпы:

– Нам ничего не говорят. Мы хотим знать, что происходит.

– Не вы одни, – ответил офицер и подошел к грузовику. – Давайте двигайтесь!

Солдаты кое-как поднялись и вылезли из грузовиков, двигаясь словно старики. Пока они шли, кто-то положил руку на плечо одному из раненых. Тот сбросил ее – не раздраженно, но так, словно вес чужой руки был для него неподъемным.

Они зашли в гостиницу, но Гарриет так и осталась стоять на мостовой, не помня уже, куда шла. Она оставила Гая в книжном магазине на площади Конституции, чтобы обойти аптеки в поисках аспирина. Теперь аспирин был позабыт. Она побежала обратно на площадь: у нее были все доказательства того, что катастрофа свершилась. Гай был поражен ее видом. Поначалу она не могла говорить, а когда попыталась описать увиденное, то разрыдалась. Он обнял ее. Его тепло, воспоминания о том, как храбро он держался, пока их дом сотрясался от выстрелов, их взаимная нужда друг в друге – всё это захлестнуло Гарриет. Она прижалась к нему.

– Я люблю тебя, – сказала она.

– Я знаю, – ответил он беспечно – так же, как и в первый раз, когда она произнесла эти же слова в поезде, идущем в Бухарест.

Она вдруг разгневалась и вырвалась из его рук.

– Нет, не знаешь, ты ничего не знаешь! Ничего!

Он поймал ее за руку и укоризненно сжал.

– Я знаю больше, чем ты думаешь.

– Возможно.

Она сердито вытерла глаза, как ребенок, которому пообещали новую куклу взамен разбитой, и он не может решить, что важнее: потеря или надежда на возмещение.

– Пойдем, тебе надо выпить, – сказал Гай, подхватил ее под руку и повел прочь.

На протяжении дня в город прибывали всё новые грузовики с солдатами, отупевшими от усталости. Поначалу прохожие при виде них замирали в недоумении. Потом стало ясно, что слухи оказались правдой. Битва была проиграна. Англичане отступили. И всё же люди продолжали толпиться на улицах, ожидая хоть какого-то объяснения. Должно же быть сделано объявление. Их страхи будут развеяны. Но никакого объявления не было. Афиняне уже не в силах были терпеть неизвестность. Катастрофа произошла: они увидели ее своими глазами.

В сумерках Алан сказал, что хочет выгулять собаку, – его тянуло прочь из города, оцепеневшего от столкновения с реальностью. Он предложил доехать на автобусе до побережья и прогуляться до Турколимано.

В отличие от остальных, Бен Фиппс пребывал в восторженном состоянии, поскольку только что чудом избежал гибели. По пути из Психикона он попал под обстрел и вместе с еще несколькими людьми укрылся в дверном проеме. Два бомбардировщика спикировали, словно летучие мыши, и принялись стрелять по дороге, усеяв ее пулями. Никто не пострадал, и, когда самолеты улетели, Бен выбежал и поднял одну из пуль, завернув ее в носовой платок: она была еще горячей. Теперь он не в силах был говорить ни о чем другом, кроме своего приключения, и на пляже вытащил из кармана пулю и подбросил ее в небо.

– В меня стреляли из пулеметов!

Его восторг забавлял Алана, который наблюдал за ним так же, как за игрой Диоклетиана.

– Вы не пошли на войну, но она явилась к вам сама, – заметил Алан. – Чего еще желать журналисту?

К вечеру облака разошлись, открыв ало-лиловую закатную панораму. Когда цвета поблекли, над морем поднялся нефритово-серый туман, который словно светился изнутри, напоминая о долгих летних сумерках. Алан принялся рассказывать об островах и о предстоящих днях на пляже.

С наступлением темноты они добрались до Турколимано, пребывая в ностальгической меланхолии.

– Нас лишили рая, – сказала Гарриет.

– Он еще вернется, – ответил Алан. – Даже война не длится вечно.

Они пробирались по разрушенным взрывом улицам, перелезая через горы кирпичей и досок. Им нужно было найти автобус, который шел из Пирея. Завидев лучик света, пробивавшийся между светонепроницаемыми шторами, они остановились, радуясь укрытию. В крохотном кафе, освещенном свечными огарками, стояло несколько простых столов. Хозяин, в одиночестве сидевший в дальнем углу, поприветствовал их так мрачно, что на фоне всеобщей тишины стало казаться, будто они угодили в царство мертвых.

В последние несколько дней мужчины завели привычку рассказывать лимерики и анекдоты и обсуждать жизнь в целом, постепенно напиваясь до полного забытья. В такой тесной компании чувство опасности отступало, и иногда о нем удавалось забыть. Устроившись в кафе со стаканами греческого бренди, они попытались вспомнить хоть один анекдот или стишок, который еще не рассказывали.

– Расскажите ту историю, которую вы вспоминали, когда мы познакомились, – сказала Гарриет Якимову. – Про крокет.

Якимов улыбнулся себе под нос, довольный такой просьбой, но не торопясь ее исполнять. Он опять остался без средств к существованию, и ему покупали выпивку окружающие, однако он не желал возвращаться к тяжкому труду конферансье. Опустив тяжелые бледные веки, он заглянул в свой стакан, – тот оказался пуст, – подвинул его и спросил:

– Как насчет капельки бренди?

Гай окликнул хозяина, и перед Якимовым поставили бутылку. Тогда он удовлетворенно вздохнул и заявил:

– Ну что же, крокет!

Этот рассказ насмешил всех в Бухаресте. Но здесь, в темном уголке на краю потерянного мира, он казался просто уморительным. Каждый раз, как Якимов слабым голосом повторял слово «шары», его слушатели хохотали до умопомрачения, пока наконец не сползли со стульев, всхлипывая от смеха. Хозяин потрясенно наблюдал за ними: он никогда еще не видел, чтобы англичане так себя вели.

Когда им не удалось припомнить более ни одной истории, они умолкли, заново ощущая тишину разрушенного города.

После долгого молчания Алан сказал:

– Как-то раз, когда я ночевал в палатке на поле битвы в Марафоне, ночью меня разбудил звон мечей о щиты.

Казалось, что он признается в чем-то, о чем не заговорил бы в обычное время, и окружающие, впечатленные, поверили ему. Бен сказал, что вырос в Кинтоне[85] и часто слышал, что местные фермеры отказывались выходить на Эджхилл[86] ночью.

Роджер Танди несколько раз фыркнул и наконец изрек:

– Все слышали подобные истории. В Ирландии есть поле, на котором в четвертом веке состоялась битва, и крестьяне утверждают, что там до сих пор рубятся.

Все рассмеялись, но даже Гай, непоколебимый материалист, проникся общим настроением и дал вовлечь себя в обсуждение теории, согласно которой страдание, гнев, страх и другие сильные чувства подобного рода запечатлеваются в эфире, так что их можно ощутить даже много веков спустя.

Гарриет представила себе, как их чувства оставляют след в земной атмосфере, и задумалась, сколько еще лет ее тень будет бродить по саду «Заппион» рядом с другой тенью.

Бен вытащил пулю из кармана и прокатил ее по столу. Не думают ли они, спросил он, что его чувства навеки остались в том дверном проеме, где он стал мишенью для немецких стрелков?

Якимов поцокал языком.

– Это должно было быть ужасно, дорогой мой. Полагаю, вы переменились в лице?

– В лице? Да я чуть пол не переменил!

Алан расхохотался, откинулся к стене, утер лицо руками и что-то простонал. Они находились в таком состоянии, что даже страх стал казаться крайней формой абсурда. Оставалось только смеяться. Они продолжали хохотать, когда хозяин виновато сообщил им, что ему пора закрываться. В лучшие времена он с радостью поил бы их всю ночь, но теперь – он повел рукой – взрывом разрушило его дом, и ему предстояло пешком идти к брату в Амфиали[87].

В кафе так никто, кроме них, и не пришел, и Алан спросил у хозяина, зачем он вообще держит заведение открытым. Тот ответил, что днем к нему заходят рыбаки и портовые рабочие, а иногда кто-то бывает и вечером. В остальном район был заброшен.

– Куда же все ушли?

Хозяин выразительно развел руками. Многие погибли, это было ясно, – их было так много, что никто не знал сколько. Остальные стояли лагерем в лесах под Афинами.

– Сохрани нас Господь, – пробормотал Танди. – Война уже есть, голод тоже, дальше жди чумы. Дизентерия в наличии, и будет чудо, если мы не заболеем тифом.

Притихнув, они вышли в холодный ночной воздух и под светом убывающей луны добрались до автобусной остановки.

В барах вновь стали попадаться английские солдаты, но они утратили всю свою общительность. Понимая, что они в Греции ненадолго, солдаты старались избегать местных жителей, поскольку хорошо знали, сколько бед принесли самим своим появлением.

Один из студентов Гая, завидев его на улице, крикнул:

– Зачем они приехали? Мы их не звали!

Но таких жалоб было немного. Солдаты стали жертвами поражения. Видя их в грязных, рваных мундирах, измученных долгим отступлением под огнем, девушки снова бросали им цветы – но теперь это были цветы утешения.

В среду вечером Гай отправился в школу и увидел, что она опустела. Гарриет пошла вместе с ним; на обратном пути они заглядывали в бары, надеясь встретить кого-нибудь, кто сообщит им последние новости. В одном из баров они встретили британского капрала – он в одиночестве сидел за стойкой и распевал:

Когда закончится война,

О, как я буду рад!

Я выброшу мундир в окно

И не вернусь назад.

Забуду о парадах,

Забуду о траншеях,

Забуду о проклятых батареях…

При виде Принглов он умолк, а когда Гай пригласил его выпить, выпрямился и взял себя в руки.

– Англичане? – спросил он. Вежливость не позволяла ему проявлять смятение в их присутствии в этом осажденном городе. Он смерил их осторожным взглядом.

Они принялись расспрашивать его о произошедшем. Он потряс головой.

– Забавно вышло. Говорят, их там миллионы.

– Правда? Миллионы кого?

– Немцев на чертовых мотоциклах. Австралийцы отстреливали их так споро, что скопилась целая гора, через которую пришлось пробиваться динамитом. А вокруг жужжали юнкерсы[88], будто чертовы осы. В жизни не видел ничего подобного. У нас не было шансов. Ни единого.

– И где теперь немцы? – спросила Гарриет.

– Где-то на дороге.

– Далеко?

– Если их никто не остановил, то недалеко.

– Говорят, что новозеландцы еще держатся у Альякмона[89].

– И когда так говорили?

– Вчера.

– Вчера! – фыркнул капрал. – Вчера всё было иначе. – Гай заказал ему еще выпивки, после чего капрал вновь оглядел Принглов и заставил себя заговорить: – А вы что здесь делаете? Не застряли здесь?

– Мы надеемся, что положение переменится. Всё еще может перемениться, не так ли?

– Вот уж не знаю. Не могу сказать.

– А вы? Что вы будете делать?

– Нам велели двигаться к мосту.

– Какому мосту?

– На югах. Мы идем на юга.

Сообразив, что сказал лишнего, капрал одним глотком осушил стакан, взял фуражку и попрощался:

– Увидимся.

Из услышанного они сделали вывод, что британские войска намеревались удерживать Морею. Они отправились в «Зонар», чтобы поделиться новостями с остальными, но Бен Фиппс пришел туда первым и был так возмущен, что они сразу же позабыли о капрале.

– Что бы вы думали? – вскричал он. – Вы не поверите! Я только что из миссии. У них нет никакого плана. Ни капельки. Ни крошечки. Ни единой лодки. Мы пропали, понимаете? Мы пропали.

– Кто вам это сказал? – спросил Танди.

– Сами они и сказали. Я спросил, как они планируют эвакуировать английских беженцев, и они совершенно спокойно ответили, что таких планов нет. Якобы они не знали, что всё так сложится. Теперь-то вы знаете, говорю я. Все волнуются. В панику никто не впадает, но люди хотят знать, что им помогут. Не могут же они сидеть и ждать немцев. А мне и отвечают: мол, кораблей нет, мы ничего не можем сделать.

– Но ведь должен быть хоть один корабль, – сказал потрясенный Якимов.

– Нет. – Бен яростно затряс головой. – Ни единого.

– Югославы говорят, что их заберут, – заметил Танди.

– О да, о них-то позаботились. Да и о поляках. Кто-то им всё устроил, а вот о британцах все позабыли. Я спросил, не могут ли нас отправить вместе с югославами и поляками, но мне ответили, что корабли и так, дескать, переполнены.

Танди задумчиво уставился на улицу. Только Бен Фиппс всё никак не унимался:

– Обычная британская невнятица! Я спросил, понимают ли они, что немцы могут явиться сюда уже завтра, – и что, по-вашему, мне ответили? Всё это, мол, так неожиданно! Неожиданно! Да, всё и впрямь произошло довольно неожиданно, только вот очевидно это было с самого начала. Не надо было нам вообще в это лезть. Толку не было никакого, а если бы мы держались в стороне, всё могло бы сложиться иначе. Послали туда несколько человек на древних танках, а потом и говорим: мы, мол, не знали. Да о чем они вообще думали?

– Они думали, что мы дойдем до Берлина, – сказала Гарриет.

Фиппс горько рассмеялся.

– Никакого планирования. Никакой подготовки. А теперь еще и никаких кораблей.

Он принялся грызть палец и бормотать сквозь зубы проклятия с яростью человека, который осознал, что ничто ранее сказанное в адрес правительства не было достаточно суровым.

Последовала долгая пауза. Наконец Гай мягко спросил:

– А есть ли какие-то новости?

– Мы признали стратегическое отступление вдоль линии Альякмона.

– И что это значит, по-вашему?

– То, что немцы сломя голову несутся по берегу.

Танди хмыкнул и вытащил свой роскошный бумажник. Он положил на стол купюру в счет своей доли выпитого и сказал:

– Что толку теперь держаться за драхмы. Они более нигде нам не пригодятся. Не желаете ли проследовать в мою гостиницу на прощальный ужин?

– Более чем! – радостно воскликнул Якимов. Они с Танди тут же начали собираться, но Алан еще не пришел, а остальные не желали уходить без него.

Якимову не терпелось уйти, и он принялся их уговаривать:

– Мы застанем его в Бюро и заберем по пути.

Они направились к западному входу в «Гранд-Бретань», но тот оказался закрыт. Они пошли к «Коринфу», где беженцы готовились к отъезду. Хотя польский и югославский корабли отходили только утром, пассажиры – среди них югославские офицеры в сверкающих мундирах – уже стащили сюда свои чемоданы. Пробираясь сквозь толпу, англичане увидели Алана, который сидел в углу со своей собакой.

Гнев Фиппса распространился и на Алана:

– Вы только поглядите на этого мерзавца! Он нас избегает!

Он схватил Гая за руку, чтобы тот не подошел к Алану, но Гай уже спешил к нему, огибая столы и стулья, чтобы скорее спасти его от одиночества.

Завидев друзей, которым не мог предложить никакого утешения, Алан смутился, но тут же принял уверенный вид, когда Бен набросился на него с обвинениями:

– Вы понимаете, что мы в ловушке? Что ничего не готово?

– Завтра что-нибудь подвернется, – ответил Алан успокаивающим тоном.

– А, значит, сегодня ничего нет, но завтра непременно будет? Что, например? И откуда?

Алан тихо и спокойно ответил:

– Вам не хуже меня известно положение дел. Взрыв разрушил порт. Тысячи тонн ушли на дно, и сейчас кораблей не хватает. Миссия в этом не виновата. Береговая линия была уничтожена. Добсон говорит, что там царит абсолютный хаос.

– И что же, Добсон будет руководить эвакуацией, если она произойдет?

– Нет, его послали в Пирей оценить обстановку. Он делает всё возможное.

– Слишком поздно. Это надо было предвидеть еще несколько недель назад.

– В этом случае мы наняли бы корабли, и они пошли бы ко дну вместе с остальными.

– Так, значит, ничего не было сделано и уже не будет? Вы это хотите сказать?

– Сделано многое. – Алан взглянул на бледное лицо Гарриет и снова посмотрел на Фиппса. – Возьмите себя в руки!

Танди не стал останавливаться и слушать этот разговор, словно его не интересовало происходящее. Он направился прямиком в столовую, и Якимов, не в силах расстаться с ним, взмолился:

– Пойдемте же! Мы все приглашены. Наш друг Танди угощает!

Алан кивнул, и Якимов поспешил прочь. Он не был храбрецом, но единственный из всех сохранил аппетит и, очевидно, полагал, что под сенью могучей фигуры Танди бояться нечего.

Им подали что-то вроде тушеной требухи, не имевшей вкуса. Алан оглядел тарелку и поставил ее перед собакой.

– Ну что же вы! – протестующе пробормотал Якимов, но тарелка уже была вылизана до блеска.

Второе блюдо представляло собой несколько кусочков сыра и сухой хлеб. Алан отдал свою порцию Якимову.

– Как поживает наш благородный лорд? – спросил Якимов, весело жуя сыр.

– Понятия не имею, – ответил Алан. – Он не показывался уже неделю. В Бюро сидят одни сестры Тукарри. Мейбл, разумеется, не знает, что творится: Глэдис ей не говорит.

– Так вы остались за главного? Может быть, возьмете Яки обратно?

Лицо Алана исказилось свойственной ему болезненной улыбкой.

– Посмотрим, – пообещал он.

Прозвучал сигнал воздушной тревоги, и все замерли в ожидании налета, который сровняет Афины с землей. Так прошло несколько минут, но слышен был лишь отдаленный грохот орудий в Пирее.

Алан вздохнул:

– Это всего лишь разведка.

– А что они надеются найти? – спросил Танди.

– Думают, что мы пошлем подкрепления. Они не знают, как нас мало.

– Возможно, что-нибудь и пошлют.

– Нечего посылать.

Они вышли на террасу в ожидании отбоя. Убывающая луна отбрасывала неверный свет на крыши домов, между которыми виднелись черные пятна садов. Весь город замер. На площади было тихо – видно было только, что в тени стоит группа полицейских.

Танди решил размяться. Он маршировал из одного конца террасы в другой. Якимов семенил рядом. Танди раскурил одну из своих турецких сигарет. Якимов ненавидел турецкие сигареты, но, желая во всем подражать другу, последовал его примеру. Они вместе ходили по террасе, наполняя воздух густым восточным ароматом.

Сидя у перил, Гарриет наблюдала за тем, как они дошли до края, одновременно повернулись и зашагали в ее сторону. За ними развевались полы их длинных пальто. Их силуэты напомнили ей другие войны, уже почти забытые, и благородных генералов, которые навещали фронты, державшиеся дольше одного дня.

Оба они были высокого роста, но Танди, в меховой шапке, которая в бою наводила бы ужас на врага, казался настоящим гигантом. Гарриет стало жаль Якимова, который, словно истощенный призрак, пытался не отставать от своего чудовищного компаньона. Когда они подошли ближе, Гарриет окликнула Якимова. Он остановился. Она взялась за полу его пальто, любуясь подкладкой.

– Какое чудесное пальто, – сказала она. – Такого на всю жизнь хватит.

– На две жизни, дорогая моя, если не на три. Его носил еще мой бедный батюшка, а до него – сам царь. Не помню, говорил ли я, что именно царь и подарил его моему батюшке?

– Кажется, говорили.

– Великолепное пальто.

Якимов погладил меховую опушку и повернулся к Танди, который стоял рядом. Стремясь разделить с ним радость, он сказал:

– Ваше пальто тоже прекрасно, дорогой мой. Где вы его достали? В Будапеште?

– В Азербайджане, – ответил Танди.

– Азербайджан, – выдохнул Якимов и сунул в рот сигарету.

В окружающей тишине их голоса звучали громко, и полицейские посмотрели в их сторону. Якимов затянулся, и полицейские что-то крикнули – никто, кроме Алана, не понял, что именно. Якимов затянулся вновь, и окрик повторился.

Алан приподнялся со стула и настойчиво сказал:

– Они требуют затушить сигарету!

Но было уже поздно.

Полицейские были вооружены. Один из них вытащил револьвер и выстрелил. Танди отшатнулся, а Якимов медленно согнулся. «Дорогой мой!» – прошептал он удивленно и протестующе и рухнул на землю. Лицо его сохранило то же удивленное выражение. Казалось, он сейчас снова заговорит, но, когда Гарриет упала на колени рядом с ним, он уже не дышал. Она распахнула пальто и положила руку ему на грудь.

– Кажется, он мертв, – сказала она.

Услышав ее слова, Гай, который до того потрясенно наблюдал за происходящим, вдруг пришел в ярость, бросился к перилам и воскликнул:

– Убийцы! Вы понимаете, что наделали? Вам что же, наплевать? Кровожадные твари!

Полицейские наблюдали за ним без всякого выражения. Они понимали его не более, чем Якимов – их.

Гости высыпали на террасу, привлеченные звуком выстрела. Среди них был и управляющий гостиницей; его так утомила суматоха внутри, что времени и сил сочувствовать произошедшему снаружи уже не осталось. Взглянув на тело, он велел унести его, но, поняв, что во время налета никто не может покинуть гостиницу, в раздражении удалился.

Гарриет накрыла Якимова его пальто. Официант положил салфетку ему на лицо. Поднявшись на ноги, Гарриет ощутила, как у нее кружится голова. События вечера совершенно подкосили ее, и она упала в кресло. Какие-то далекие часы пробили полночь.

Бен Фиппс спросил Алана, где жил Якимов. Никто не знал наверняка, но Алан предположил, что это была одна из маленьких гостиниц на площади Омония.

– Нет смысла нести его туда, – сказал Алан с тем спокойствием, что иногда является одним из последствий потрясения. – Вообще не надо его никуда нести. Если нам позволят, лучше всего оставить его здесь. Завтра его надо похоронить. К вечеру нас может уже не быть тут. Где Танди? Он живет в гостинице, пусть поговорит с управляющим.

Но оказалось, что Танди незаметно для окружающих удалился спать.

– Вот и доверяйся ему, – с горечью сказал Бен. – Нам-то отдохнуть не удастся. На это уйдет вся ночь. Когда уже закончится этот чертов налет?

Управляющий, позабыв свой гнев, привел на террасу полицейского. Они поговорили с Аланом, сокрушенно и озадаченно воздевая руки к небу. Оказалось, что стрелявший хотел лишь напугать Якимова. Его смерть была несчастным случаем. То, что погиб англичанин, было особенно прискорбно, но всё же он проигнорировал дважды повторенный приказ. В наше время случается так много смертей!

Они осмотрели тело, желая видеть carte d’identité Якимова, его permis de séjour, permis de travailler[90] и паспорт. Когда все эти бумаги были найдены в карманах, длинный худой труп Якимова снова завернули в пальто, а лицо вновь прикрыли салфеткой.

Один из полицейских вернул паспорт Якимова, отдал честь и слегка поклонился. Англичан более не будут беспокоить. Покойный может спокойно отправляться в могилу.

Управляющий согласился, чтобы тело до утра оставили в одной из ванных комнат. Когда его вынесли с террасы, друзья пошли следом; когда ванную заперли, прозвучал сигнал отбоя тревоги. Управляющий высказал соболезнования, пожал им по очереди руки, и они покинули гостиницу. Алан решил переночевать в Бюро: он с минуты на минуту ожидал приказа об эвакуации. По пути в Психикон Бен Фиппс высадил Принглов у Академии.

В блокноте у телефона было записано сообщение для Гая. Ему полагалось позвонить лорду Пинкроузу в Фалирон – во сколько бы он ни явился. Гарриет встала рядом с Гаем, пока он набирал номер. Трубку тут же сняли, и Пинкроуз возбужденно заверещал:

– Это вы, Прингл? Немцам уже менее шести часов до Афин! Они будут здесь к утру! На вашем месте я бы немедленно покинул город.

– Но как же мы его покинем? Кораблей нет.

– Езжайте в Пирей. Садитесь на первый попавшийся борт. Заставьте их вас отвезти.

– Нам велели ждать… – начал Гай, но Пинкроуз уже бросил трубку.

– Интересно, он сам так и собирается сделать? – спросила Гарриет. – Поедет в Пирей и попытается погрузиться на какой-нибудь корабль?

– Бог знает. Давай уложим вещи и подумаем.

Коридор был погружен во тьму. Ни в одной из комнат не горел свет. Попросить совета было не у кого. Тишина стояла такая, что здание вполне могло оказаться пустым.

Пока они паковали вещи, Гарриет спросила:

– Как ты думаешь, почему он нас предупредил?

– Возможно, он ощущает своего рода ответственность за нас. Всё же он мой начальник.

– Зря он это сделал.

Невозможность решиться мучила их. Гай погрузился в разбор книг, откладывая те, что можно было оставить и забрать когда-нибудь после завершения войны. Гарриет без разбору пошвыряла вещи в чемодан, после чего упала на кровать. Лежа с закрытыми глазами, она ощутила, как погружается во тьму.

– И что нам теперь делать? – спросил Гай.

Гарриет села и увидела, что он стоит посреди просторной пустой комнаты: воротник рубашки расстегнут, рукава засучены. В руках у него была знакомая ей книга – именно ее он поднял с пола, когда они полгода назад вошли в свою разоренную бухарестскую квартиру. Гай пытался держаться так, будто происходящее ничуть не заботит его, но лицо его осунулось, и Гарриет видела: он устал не меньше ее и так же не понимает, что им делать. Он старался предъявлять миру хладнокровие и решимость, но на деле был так же растерян, как и она.

Теперь они знали сильные и слабые стороны друг друга. Время очаровываться и разочаровываться давно прошло. Не было толку просить у другого больше, чем он может дать.

Война заставила их понять друг друга. Хотя, как говорил Гай, они поженились в спешке, опасаясь войны, вся их совместная жизнь проходила на фоне войны, которая пока что так и не закончилась, и неизвестно было, закончится ли она на их веку. Однако они были живы и оставались вместе, а потому им следовало исполнять свой долг. Гарриет сознательно связала свою жизнь с Гаем и не собиралась идти на попятную. Самое важное, думала она, в конце концов не подвести друг друга.

– А ты как считаешь? – спросила она. Гай вздохнул, и она протянула к нему руки. Он сел рядом с ней на кровать.

– Ты хочешь поехать сейчас в Пирей? Пробраться на какой-нибудь корабль? Там сейчас сотни англичан, многие с детьми, и у них не меньше прав на эти места. Если все передерутся за югославский и польский корабли, наступит хаос. Не хотим же мы усугублять проблемы других. Я считаю, надо попытать удачи с остающимися. Я не верю, что нас бросят.

– И я не верю.

Она обняла его, и он лег рядом. Они слишком устали, чтобы раздеваться, и так и заснули на узкой кровати, крепко вцепившись друг в друга.

На следующее утро обитатели гостиницы собрались за завтраком еще мрачнее обычного.

– Ночью нам сообщили, что немцы через шесть часов будут в Афинах, – сказал Гай. – Предположительно, они будут здесь к утру.

– Их здесь нет, – сказал Теннант с улыбкой, понимая, что время споров прошло. – Но ваш информант был не вполне не прав. Сообщают, что немецкие парашютисты высадились в Ларисе[91], но это еще не значит, что они немедленно окажутся здесь. Им еще придется преодолеть Фермопильский проход. Он издревле задерживал захватчиков. Разумеется, он уже не так узок, как прежде. Когда спартанцы обороняли его от Ксеркса, его ширина в самом узком месте составляла всего двадцать пять футов[92]. Теперь же… как по-вашему, какой ширины проход? – Теннант повернулся к одному из своих коллег.

– Но вы полагаете, что они в Ларисе? – спросила Гарриет.

– Возможно. – Теннант наклонился к Гарриет и неожиданно ласково улыбнулся ей. – Прошу, не думайте, что я скрываю от вас истину. Никто ничего не знает. Железнодорожное сообщение обрывается в Македонии. Телефонная связь с линией фронта нарушена. Мы пребываем в таком же неведении, как и вы.

Скорбящие уговорились встретиться в кабинете Алана. На проспекте Василисис-Софиас мимо них прокатили Тоби Лаш и Дубедат в автомобиле майора. Тоби радостно помахал им.

– Тебе не кажется, что эти двое подозрительно бодры перед лицом опасности? – спросила Гарриет.

– А что еще им остается делать?

– Пинкроуз ночью велел нам бежать. Почему они не бежали?

– Не знаю. Очевидно, не пожелали. Возможно, рассудили так же, как и мы.

– Возможно.

– Они неплохие ребята, в сущности.

Гарриет не стала спорить. Она понимала, что Гай вырос без веры и потому в тяжелые времена нуждался в объекте преклонения; именно поэтому он вопреки всему продолжал верить в дружбу. Если он решил позабыть об их предательстве, то так тому и быть.

Бен Фиппс уже ожидал их в отделе новостей. Он сидел на месте Якимова, пока Алан говорил по телефону, очевидно повторяя кому-то в сотый раз:

– Не беспокойтесь, вам позвонят, как только будет транспорт. Разумеется, мы делаем всё возможное.

Он положил трубку и воскликнул:

– Можно ли взять с собой лошадей, собак, котов, рыбок? Я не знаю! Я не знаю, что делать, если человеку приходится бежать из дома и бросать тех, кто зависит от него.

Он потер лицо и огляделся с видом человека, который не понимает, где находится. Глаза его слезились от недосыпания.

– Так, значит, еще ничего не решено? – спросил Гай.

– Нет. Пока что нет.

Бен поднялся на ноги.

– А что нам делать с нашим другом в ванной?

– Да, надо с этим разобраться, – согласился Алан, после чего выбрался из кресла и встал в ожидании Диоклетиана, который, фыркая, вылез из-под стола.

По пути из Бюро Принглы рассказали о паническом ночном разговоре с Пинкроузом. Уехал ли он?

– Нет, он звонил утром, – ответил Алан. – И не показался мне особенно встревоженным.

– Очень странно, что он не встревожен, – заметила Гарриет. – Еще более странно то, что Лаш и Дубедат так спокойны.

Гай и Алан промолчали, но Бен вдруг резко остановился, морщась от яркого солнца, и уставился на свой автомобиль. Затем он резко повернулся и посмотрел на Гарриет.

– И вправду странно, – пробормотал он. – Чертовски странно.

После чего бросился к автомобилю и умчался.

Алан в недоумении поглядел ему вслед.

– Куда это он?

– На работу, скорее всего, – ответил Гай. – Он еще вернется.

– Лучше бы ему поторопиться. Добсон заказал катафалк на десять часов.

Они медленно дошли до «Коринфа», вокруг которого толпились отъезжающие поляки и югославы. Хотя корабли уходили только в полдень, путешественники уже покрикивали на носильщиков, торопили таксистов и в целом вели себя куда более суматошно, чем англичане, эвакуация которых всё еще была под вопросом.

Шесть югославских офицеров, сверкая мундирами, сбежали со ступеней гостиницы, запихали свои пальто в такси и с криками: «Скорее! Скорее!» – забрались следом и тут же уехали.

Несколько греков молча наблюдали за происходящим. В их черных глазах читалось уныние.

Танди обыкновенно завтракал на улице, но сегодня его не было в числе сидящих за столиками. Гай предложил найти его, и Алан ответил:

– Попросите его поторопиться. Уже почти десять.

Алан и Гарриет решили, что не пойдут в кафе, и когда Гай вернулся, то застал их на том же месте. Он был один.

– И что, он идет? – спросил Алан.

Гай указал на ближайший столик. Гарриет и Алан сели, озадаченные выражением лица Гая. Несколько мгновений он собирался с силами, чтобы сообщить новости, после чего наконец сказал:

– Танди уехал.

– Куда?

– В Пирей. Он уехал рано утром. Говорят, что он спустился в семь утра, попросил счет, велел собрать свой багаж и вызвать такси. Он сказал кому-то из носильщиков, что собирается сесть на «Варшавию».

Гарриет взглянула на Алана:

– А его пустят?

– Возможно, он ведь один. И он специально поехал пораньше, не так ли? – Алан рассмеялся. – Не хотел, чтобы мы его обременяли!

– Он забыл вот это. – Гай с извиняющимся видом протянул им счет за прощальный ужин Танди. – Боюсь, у меня не хватит денег, чтобы оплатить всё. Я дал им половину и подумал…

Алан кивнул и забрал у него счет.

– Я оплачу остальное.

Побег Танди оглушил их. Помимо того, что им не хватало его общества, их охватил нелогичный, суеверный страх – будто без него они были обречены. Они молча ожидали, пока приедет катафалк и вернется Бен Фиппс.

Прошел час, но ни тот ни другой не появились.

– Возможно, Бен тоже отправился на «Варшавию», – заметила Гарриет.

Гая и Алана потрясло такое недоверие к другу.

– Я уверен, что это не так, – заявил Гай. Алан пробормотал что-то в знак одобрения, и Гарриет умолкла.

Мимо них проходили знакомые и останавливались поговорить. Один сказал, что немцев задержат в Фермопилах. Другой утверждал, что немцев не остановить и они скоро будут в Афинах. Как обычно, никто ничего не знал.

К ним подошел Вуракис с корзиной для покупок.

– От сопротивления союзников осталась только крохотная линия от Фермопил до Амфисы[93].

– Но это очень важная линия, – возразил Алан. – Мы можем продержаться там еще несколько недель.

– Можете, но не продержитесь. Вам скажут: отступайте, спасайтесь, больше вы нам здесь не нужны. Нам нечего более сказать нашим союзникам. – Вуракис трагически воздел руки. – Это конец.

Остальные молчали, не зная, что ответить.

– Я слышал, – не знаю, правда ли это, – что некоторые члены правительства требуют немедленной капитуляции. Только это, говорят они, спасет наш город от участи Белграда.

– Роялисты, полагаю? – уточнил Гай.

– Нет. Вовсе нет. Сам король выступает против капитуляции и отказался покинуть Афины, хотя многие говорят ему: бегите! Поверьте мне, господин Прингл, храбрецы есть во всех партиях.

Гай с готовностью согласился, и Вуракис сообщил, что жена послала его купить всё, что он найдет. Все знали, что немцы заберут не только продукты, но и лекарства, одежду, предметы быта и всё что угодно. Поэтому люди скупали всё подряд.

Он ушел. Наступил полдень. Ни катафалк, ни Бен Фиппс так и не явились.

Алан отправился звонить в похоронное бюро. Ему сообщили, что катафалк послали на похороны жертвы воздушного налета. Спрос на ритуальные услуги в последнее время значительно превышал предложение. Алан вернулся и объявил:

– Катафалк, как и смерть, явится, когда настанет его час.

– Уместная метафора, – заметил Гай.

Гарриет не сиделось на месте, и она пошла за цветами, сообщив мужчинам, что идет в цветочную лавку за Королевским дворцом. Завернув за угол, она торопливо зашла через боковую калитку в Национальный сад и поспешила в рощу багрянника. Как Алан и обещал, деревья зацвели к Пасхе. Она целую минуту стояла неподвижно, разглядывая покрывшие голые ветви розетки лиловых цветов. Гарриет пожирала их взглядом, словно голодный, глядящий сквозь окно на накрытый в комнате стол. Затем она отправилась в лавку и купила гвоздики для Якимова.

Жизнь в городе прекратилась, и заняться было нечем. Они сидели втроем и наблюдали за тем, как солнце движется над площадью. Ближе к вечеру к гостинице подкатил катафалк.

– Его провожают с почестями, – сказал Гай.

Четыре вороные лошади в серебряной сбруе, с длинными, до земли, хвостами, тянули черный катафалк из резного дерева и стекла, на котором восседали печальные черные херувимы с черными свечами и черными страусиными перьями в руках. Это великолепное зрелище призвано было утешить скорбящих, но служащие гостиницы были от него не в восторге. При виде катафалка один из портье сбежал по лестнице и приказал переместить процессию к заднему входу.

Алан и Принглы встали рядом с кухней. В это время на такси приехал Добсон и присоединился к ним. Носильщики отнесли хлипкий гроб в ванную, и живые слышали, как его со спорами и треском тащат по мрачной серой лестнице.

Добсон втянул ноздрями запах кулинарного жира, печально взъерошил волосы и сказал:

– Это совсем никуда не годится.

– Могло быть и хуже, – заметил Гай. – Чехов умер в гостинице, и его вынесли оттуда в корзине для белья.

Вынесли гроб. Носильщики поставили его на пол и сняли крышку, чтобы все могли убедиться, что Якимов на месте.

– Мы забыли опустить ему веки, – встревоженно сказала Гарриет и, заглянув в глаза Якимова в последний раз, увидела, что они утратили свой блеск. Несмотря на всю свою жадность, неблагодарность и вечные долги, он всё же выглядел крайне невинно, и Гарриет тронул вид его тела, укутанного в царское пальто, – при жизни он никогда не вызывал у нее таких чувств. Он умер, протестуя, но это был очень мягкий протест, и ее встретил спокойный взгляд – чуть встревоженный, но смирившийся перед финальной неудачей. Гарриет прослезилась и отвернулась, чтобы никто не видел ее лица. Гроб накрыли крышкой, сверху положили гвоздики, и кортеж тронулся в путь.

Добсон попросил провести службу английского священника, отца Харви.

– В конце концов, – сказал он, – Яки, должно быть, был православным.

– Русским православным, полагаю? – спросил Алан.

– Его мать была ирландкой, – заметила Гарриет. – Он мог быть и католиком.

– Ну что ж, – сказал Добсон. – Харви добряк и не будет против.

Они медленно и печально проехали мимо «Заппиона», мимо храма Зевса и прибыли в район, где никто из них, кроме Алана, раньше не был. Над стеной кладбища на фоне вечернего неба возвышались кипарисы. Отец Харви уже ожидал их – в? рясе, со светлой бородой и длинными светлыми волосами, завязанными узлом под клобуком. Он провел процессию через ворота на тихое кладбище.

Выкупить место для Якимова было некому. Миссия оплатила похороны, но гроб погружали в землю только временно. Алан рассказал, что ему пришлось указать место захоронения знакомого, который когда-то умер во время отдыха в Афинах.

– И что от него осталось? – спросил Добсон.

– Совсем немного. Тела на сухой летней жаре разлагаются быстро, и вскоре остается только прах, несколько костей и обрывки ткани. Всё это кладут в коробку и ставят ее в склеп. Мне это по нраву. Не хотелось бы лежать и гнить годами. И какая экономия места!

– Якимова опознать будет некому, – сказала Гарриет.

Алан печально согласился.

Не останется никого, кто знал его при жизни и помнил, что обрывки ткани, лежащие среди его длинных хрупких костей, когда-то были подбитым соболем пальто, которое некогда носил обреченный русский царь.

Пройдя мимо деревьев и кустов, они вышли к небольшому скоплению надгробий, напоминавших компанию друзей, умолкших при появлении незнакомцев. Когда похороны подошли к концу, Гарриет отстала от остальных и, бесшумно шагая по траве, принялась разглядывать памятники и фотографии покойных. Ей не хотелось покидать этот уединенный безопасный уголок, где охряные лучи солнца светили сквозь кипарисы и золотили листья.

Среди окружающей ее густой зелени она чувствовала себя спокойно. Когда голоса мужчин стихли вдали, на кладбище спустилась бархатная тишина, и Гарриет вообразила себя мертвой и бестелесной – в краю, где ее уже не тревожили бы ни прошлые, ни нынешние беды. Она двинулась прочь от ворот, не желая покидать это место.

Гай окликнул ее. Она остановилась рядом с каменным мальчиком, сидящим на стуле. Гай снова позвал ее, нарушая мирную тишину, и Гарриет ощутила, как ее тревога нарастает от этого враждебного и тщетного вторжения.

Гай показался среди деревьев.

– Дорогая, ну пойдем же, – упрекнул он. – Добсону пора возвращаться в миссию. У нас много дел.

На обратном пути Гарриет спросила, чем они заняты в миссии.

– Жжем бумаги! – весело ответил Добсон: его забавляли причудливые повороты судьбы. – Разбираем то, что копилось столетиями. Все важные и секретные документы, составленные самыми важными и секретными личностями в истории, летят в костер в нашем дворе.

Алан сказал, что поедет с ним, чтобы помочь, так что Гая и Гарриет высадили в центре города, и они остались одни.

Гай был уверен, что Бен ожидает их в «Коринфе», но там его не оказалось.

– Давай заглянем в «Зонар».

Они быстро зашагали туда, вопреки всему надеясь, что застанут там Танди. Но его не было, как и Бена Фиппса. Их столик был свободен. Гай и Гарриет безутешно смотрели на него. Больше всего им недоставало принятия Танди. Чувствовалось, что они ему нравятся; ему вообще нравились люди в целом: так некоторые любят собак. Он прожил в Афинах всего десять дней, но окружающие привыкли к нему. Теперь же он уехал, и казалось, будто срубили старое дерево – привычный элемент пейзажа.

Без Танди им не хотелось садиться за столик. Пока они стояли на углу Университетской улицы, туда пришли несколько английских солдат и начали собирать пулеметную установку.

– Господи, что это? – спросил Гай.

– Военное положение, – пояснил сержант. – Я бы не болтался по улицам на вашем месте. Ходят слухи, что пятая колонна планирует уничтожить всех британцев.

– Я в это не верю.

Сержант расхохотался:

– Да я и сам не верю, признаться.

Сидящие в кафе греки апатично наблюдали за происходящим. Они заранее смирились со всем, что могло произойти в вышедшем из-под контроля городе.

Осознавая, что им нечего делать и некуда пойти, Гарриет глядела на Гая. По его задумчивому лицу она поняла, что он пытается найти себе какое-нибудь дело, которое позволило бы ему укрыться от мрачной атмосферы. Боясь остаться в одиночестве, она схватила его за руку:

– Только не покидай меня, пожалуйста.

– Мне надо пойти в школу, – сказал он. – У меня там остались книги, и студенты могут зайти попрощаться.

– Хорошо. Пойдем вместе.

Солнце опустилось за дома, и по улицам протянулись длинные лиловые тени. Принглам некуда было торопиться, и они неторопливо дошли до улицы Стадиум, где на углах также стояли пулеметы. Солдаты вышагивали по мостовым с ружьями наготове. Бо́льшая часть магазинов закрылась, а некоторые были заколочены: хозяева опасались восстаний или уличных сражений. Однако в остальном жизнь, казалось, шла своим чередом. Никто не дрался и не протестовал: все занимались своими делами.

Город погрузился в сон. Даже в подобные времена люди рождались и умирали. Якимов погиб и был похоронен, но смерть его произошла словно бы в другом измерении. Теперь же вид катящегося по улице трамвая вызывал изумление. Когда трамвай со звоном проехал мимо, пешеходы непонимающе уставились ему вслед, дивясь, что у кого-то еще остались силы работать. Большинство, казалось, бродило по улицам без всякой цели. Делать было нечего, и ничего нельзя было поделать. Люди выходили из домов и молча стояли на тротуарах, парализованные ужасом.

Неподалеку от площади Омония Гарриет увидела туфельку, забытую в распахнутой витрине: обтянутая ярко-зеленым шелком, каблук украшен стразами. Заглянув в окно, она увидела, что магазин пуст: шкафы распахнуты, ящики выворочены, по углам валяются коробки и оберточная бумага. Осталась только туфелька на сверкающем каблуке.

На площади они снова встретили Вуракиса, по-прежнему с корзиной, хотя покупать уже было нечего. Несколько магазинов еще оставались открытыми, но хозяева их бесцельно сидели и глядели в пустоту, понимая, что привычка покупать и продавать ушла в прошлое вместе со всей остальной жизнью.

Вуракис устал. Веки его покраснели, смуглое узкое лицо обвисло, словно за последние несколько часов старость завладела им. В прошлом они с Гаем говорили всего несколько раз, но теперь он настойчиво схватил его за руку и сказал:

– Уезжайте же скорее. Спасайтесь, пока еще есть время.

– Для нас никак не могут найти корабль, – ответил Гай.

Вуракис сочувственно покачал головой.

– Давайте присядем, – сказал он и подвел их к кафе, где крепко пахло анисом. Здесь подавали только узо, и, пока они пили, Вуракис пересказывал им героические истории, которые слышал от раненых, заполонивших полевые госпитали. Даже теперь, сказал он, когда всё уже потеряно, греки твердо намерены сопротивляться до последней капли крови.

Истории о подвигах на фоне всеобщего краха повергли Гарриет и Гая в глубочайшую печаль – как и всё вокруг в этом притихшем городе.

Вуракис вдруг вспомнил, что его ждет жена.

– Если вам не удастся сбежать, приходите к нам, – сказал он и ушел, прощаясь так, будто их связывала многолетняя дружба.

Они пошли дальше, к площади Омония. На улицы спускались бледные сумерки. По мере наступления темноты общее настроение, казалось, менялось от отчаяния к ужасу. Объявлений никаких не было. Вуракис сказал, что телефонная связь с фронтом нарушена. Насколько было известно в Афинах, никаких перемен не произошло, но весь город тем не менее пребывал в необъяснимой и непреходящей панике.

Школьное здание закрыли на Страстную неделю. Гай предполагал, что там будет пусто, но входная дверь была распахнута, а внутри несколько учеников таскали мебель, несмотря на протесты швейцара Георга. Они сгрудились вокруг Гая, разрумянившиеся от возни:

– Сэр, сэр, мы думали, что вы уехали, сэр!

– Я еще не уехал, – сказал Гай, пытаясь принять строгий вид.

– Сэр, вам пора уезжать, сэр. Завтра здесь будут немцы. А может, и раньше.

– Мы уедем, когда сможем. Раньше никак не получится. А что вы здесь делаете?

Мальчики объяснили, что хотели забрать школьную мебель к себе домой, чтобы она не досталась врагу.

– Мы всё сбережем, сэр. Когда вы вернетесь, всё будет на своих местах. Мы всё вернем, сэр.

На лестнице показались еще трое юношей, которые тащили картотечный шкаф. С первого этажа им начали выкрикивать указания, а низкорослый, смуглый и большеглазый мальчуган подскочил к Гаю и, запыхавшись, сообщил, сверкая зубами:

– Мне сегодня один товарищ сказал, что мои идеи самые лучшие!

Гай настоял, чтобы работы были остановлены.

– Завтра можете забирать всё, что хотите, – сказал он. – Но сегодня мне бы хотелось разобрать свои вещи.

На прощание юноши жали ему руку и громко сожалели о его отъезде. Но молодость ветрена, и они покинули здание, громко смеясь. Это был единственный раз за последние дни, когда Принглы слышали, как смеются греки.

Георг, чьи седые кудри обрамляли смуглые впалые щеки, схватил Гая за руку и уставился на него полными слез глазами. Гай был глубоко тронут, пока не осознал, что все эти переживания, собственно, не имеют никакого отношения к его отъезду.

Георг занял эту должность, когда предыдущий швейцар, молодой юноша, ушел на фронт. Теперь он вернулся.

– Что будет со мной? – вопрошал Георг. – Меня выбросят на улицу!

В подвале вместе с Георгом жили его жена, дочь и двое внуков. Школа была их домом, им было некуда идти. Господину профессору следовало написать письмо, подтверждавшее законное право Георга на владение подвалом.

Гай был крайне сконфужен, поскольку предполагалось, что Георг прекрасно знал о временной природе своей службы.

– А как же молодой человек, который так храбро сражался на фронте? – спросил он.

Швейцар ответил, что он тоже когда-то храбро сражался на фронте.

Гай предложил обратиться с этим вопросом к лорду Пинкроузу, и старик издал трагический вопль. Все знали, что загадочный и неприступный лорд Пинкроуз никогда даже не приближался к школе. Нет, помочь должен был добрый господин профессор.

Гай в панике поглядел на Гарриет, но она не желала вмешиваться. Гаю хотелось только давать, а куда менее приятную задачу отказывать он обыкновенно перекладывал на других. В этом случае, решила она, ему придется отказывать самому.

Гарриет сказала, что подождет мужа во дворе. Выйдя из здания, она увидела, как по улице шагают греческие солдаты, и подбежала к стене, чтобы поглядеть на них. Они шли с вокзала. Ей хотелось поприветствовать их, но было видно, что они не настроены выслушивать приветствия. Как и британские солдаты, которые недавно возвращались в Афины, эти люди были совершенно раздавлены поражением. Некоторые из них были «легко ранены» – это значило, что им предстояло самостоятельно добраться до врача. У других ноги были перетянуты обмотками. У всех был совершенно больной вид. Они казались невесомыми: от голода плоть их истаяла, как и у городских жителей, однако солдаты двигались так, будто их кости стали полыми, словно птичьи. Из-под рваной формы остро выпирали плечи и локти.

Один из мужчин, увидев ее, подошел и сказал:

– Дос му псоми[94].

От него пахло дезинфицирующим средством. Гарриет не понимала, чего он хочет, и развела руки, чтобы показать, что у нее ничего нет. Он молча удалился.

Дойдя до главной улицы, они остановились и принялись оглядывать окрестности, освещенные последними лучами солнца. Некоторые застыли, не понимая, что делать, после чего один за другим разбрелись, словно им неважно было, куда идти.

Последний солдат скрылся вдали, но Гарриет продолжала стоять, опираясь на стену и глядя на пустую улицу.

В воображении простых людей солдаты выглядели так же, как на военных плакатах, где греков изображали неистовыми и непокорными, преследующими врагов по заснеженным скалам. Теперь Гарриет увидела этих героев своими глазами.

Говорили, что у многих солдат не было оружия, однако они бросались в бой, повинуясь инстинкту, словно лошади на бегах. Они голодали, страдали от обморожения и вшей, цепенели от мороза и всё же терпели – просто потому, что их товарищи так же терпели и страдали. Как правило, они погибали не от вражеской пули – их убивал мороз.

Те солдаты, что прошли сейчас мимо, остались в живых – и пережили куда больше, чем мог вынести человек. Они праздновали победы, а теперь потерпели несправедливое поражение и вернулись, чужие в родном городе, моля о хлебе.

На Университетской улице было непривычно светло. Налеты прекратились, что само по себе уже было зловещим знаком, и хозяева кафе, понимая, что конец близок, уже не трудились опускать светонепроницаемые шторы.

В льющемся из кафе свете люди узнавали друг друга, и Гая и Гарриет то и дело окликали знакомые. Так они узнали, что оборона Фермопил слабела. Немцы могли войти в город уже ночью. Что могло их остановить? Отступление продолжалось. По главным улицам ехали грузовики. Когда они оказывались на свету, становилось видно, что они покрыты грязью, словно деревенские телеги, а солдаты в кузовах спят вповалку или бессмысленно глядят на прохожих. Об отступлении рассказывали разное. Кто-то из солдат говорил, что оно происходило совершенно хаотично. Пытаясь вернуться из Албании, греки обнаружили, что для них открыта лишь одна дорога. Остальные удерживали немцы. Эта единственная дорога, проходившая к западу от гор Пинда, была запружена отступавшими, беженцами, подводами с быками, которые везли подкрепление на фронт, караванами мулов и телегами мирных жителей. Всю эту паникующую, беспорядочную толпу постоянно бомбардировали и обстреливали из пулеметов.

Кто-то из греков оказался отрезан от остальных и остался в Албании; кто-то из англичан застрял в Фессалии. Британским солдатам, проходящим через Афины, важнее всего было пересечь Коринфский канал[95], прежде чем мост будет взорван или его захватят вражеские парашютисты. Постоянно проживающие в Афинах англичане уже не верили чиновникам и твердили друг другу, что если утром не будет эвакуации, то им придется взгромоздиться на грузовики и ехать на юг вместе с солдатами: они предполагали, что британский флот доставит их в какой-нибудь портовый город вроде Неаполиса или Монемвасии. Настали последние времена, и надо было проявлять изворотливость. Если власти не могут спасти их – что ж, придется спасаться самим.

В коридоре Академии распахнулась дверь, ведущая в ванную, и в коридор вышел Пинкроуз в кимоно, расшитом оранжевыми и желтыми подсолнухами. Гай поспешил к нему, но Пинкроуз торопливо засеменил прочь. Гай окликнул его, но Пинкроуз поспешно открыл дверь своей комнаты, юркнул внутрь и заперся.

Алан Фрюэн уже вторую ночь оставался у себя в кабинете. Бена Фиппса никто так и не видел. Никаких вестей об английском корабле тоже не было – как и любых других.

На рассвете Гарриет проснулась. Она побежала к окну и увидела автомобиль майора. Тоби Лаш устраивал чемоданы на заднем сиденье.

Гай спал, уткнувшись в подушку и закрывшись рукой, словно крылом. Возможно, ему снилось, что он защищается от кого-то, но в ледяном утреннем свете он выглядел ранимым и беззащитным.

Понимая, что больше не заснет, Гарриет надела халат и вернулась к окну, чтобы посмотреть, что происходит. Тоби успел сбегать в Академию и теперь тащил по дорожке холщовую сумку, в которой Пинкроуз носил книги. Сам Пинкроуз следовал за ним, прижимая к груди одеяла. Оба молчали. Хотя у Пинкроуза был необычайно оживленный вид, он не говорил ни слова и двигался столь осторожно, что Гарриет вспомнился Бен Фиппс, который хоронил свою жертву в «Марии Мартен». Пинкроуз и Лаш вели себя так, словно участвовали в некой секретной операции. Можно было бы предположить, что они бегут, – но бежать было некуда и не на чем. Гарриет решила, что ее подозрительность – следствие усталости. У Пинкроуза и Тоби было не больше шансов спастись бегством, чем у Гая и Гарриет, но, когда их автомобиль скрылся вдали, Гарриет почувствовала, что их словно бросили. Вечером они взбодрились, пока строили планы, но теперь всё это казалось напрасным. Возможно, было уже поздно.

По саду стелился туман. Прошло меньше двух месяцев с того дня, когда она наблюдала, как Чарльз уходил прочь под сенью лимонных деревьев. Тогда казалось, что всё только начинается. Жизнь долгое время не оставляла у Гарриет шрамов, но теперь, кажется, их время пришло. Мрачный холодный рассвет заставлял поверить, что жизнь подходит к концу.

В коридоре зазвонил телефон. Гай, казалось, крепко спал, но при первом же звонке он подскочил.

– Началось, – сказал он и принялся натягивать через голову кардиган, не расстегивая пуговиц.

Кто-то снял трубку. В дверь постучали. Гарриет открыла и увидела мисс Данн в розовом халате и пушистых розовых тапочках. Она посмотрела на Гарриет и тут же опустила взгляд. Всем своим видом она показывала, что принесла важные вести.

– Вы должны немедленно отправиться в Информационное бюро.

– Всё же есть корабль?

– Похоже на то. Каждый человек может взять с собой один чемодан. Не больше.

В голосе мисс Данн слышалась нотка великодушия. Возможно, подумала Гарриет, Британская миссия всё же ощущала некую вину перед брошенными соотечественниками.

– Вы едете с нами? – спросила она.

– Нет, что вы!

Мисс Данн даже сделала шаг в сторону, после чего объяснила, что некоторым сотрудникам миссии придется воспользоваться тем же бортом, но людям вроде мисс Данн уготована иная участь.

Принглы отправились в путь с одним чемоданом и с рюкзаком, набитым книгами. Остальные вещи и книги убрали в шкаф.

– Заберем их, когда кончится война, – сказал Гай.

Они вышли на улицу, надеясь найти такси, но в итоге пешком дошли до площади Конституции, где англичане кротко выстроились в очередь в ожидании транспорта до Пирея. Те, кому удалось найти такси, уже уехали. Остальных должен был забрать грузовик.

Мисс Бретт, возглавлявшая очередь, окликнула Гая и Гарриет.

– Прекрасно, не так ли? Нас эвакуируют!

– Вы же не хотели ехать? – спросила Гарриет.

– Нет, конечно. Здесь похоронен Перси. Разумеется, я предпочла бы остаться. Но всё равно неплохо было бы повидать мир. И мы едем в Египет, а там обстановка получше. Наши войска захватывают всё новые и новые территории в Египте.

На площадь въехал старый грузовик, прежде перевозивший уголь, в кузове которого стоял Бен Фиппс.

– Кто следующий? – крикнул он.

Из дверей Бюро вышли сестры Тукарри: мисс Глэдис в зеленом пальто и мисс Мейбл в бордовом. Мисс Глэдис с недовольным видом повела сестру по мостовой. Возможно, она ожидала, что своими хлопотами вокруг Пинкроуза заслужила к себе особое отношение. Вместо этого ей приходилось лезть в грузовик вместе со всеми остальными. Мисс Мейбл кое-как подсадили в кузов и устроили на чемодане, пока она недовольно бубнила что-то про угольную пыль на полу.

Когда грузовик тронулся, на площади осталось всего семеро человек. Бен Фиппс присоединился к Принглам. Глаза его так и сверкали от радости – он, очевидно, упивался властью. Он потирал руки, но не спешил что-либо рассказывать. Наконец Гай спросил, куда он подевался вчера.

– Я мог бы рассказать такую повесть![96] – воскликнул Бен Фиппс. – Где я, по-вашему, был? Куда подевался Бенни? Так вот, Бенни съездил в Пирей, чтобы одним глазочком подивиться на происходящее, – и что же он там увидел? Он увидел два корабля, которые должны были отвезти майора Куксона, его друзей и его вещи в какое-нибудь тихое уютное местечко. Бенни был не один, знаете ли! Я встретил там старого падре, которому пришла в голову та же идея, что и мне. Так что мы объединились и всё там обыскали. Под каждый камень заглянули. И нашли две эти посудины – всё остальное было разрушено. Нам удалось разыскать одного из кочегаров, и он рассказал, что их нанял какой-то английский джентльмен. Он не желал говорить, но мы с падре поднажали, и кем же оказался этот английский джентльмен? Самим майором! Его вещи уже погрузили на борт. Он готовился к этому несколько недель. Они с друзьями собирались путешествовать в полном комфорте и со всеми своими вещичками. Тут падре заявил, что это мы еще посмотрим, и мы с ним вернулись в миссию. Надо сказать, падре был великолепен. Он потребовал, чтобы каждому британскому подданному и каждому греку, находящемуся под угрозой из-за связей с британцами, предоставили место на одном из этих судов. Наши дипломаты не слишком обрадовались такой идее. Майор-то нанял эти корабли. Так, глядишь, могут пострадать его права.

– Право собственности, да? – поддакнул Гай.

– Именно. Но падре, каким бы прожженным тори ни был, стоял насмерть. Заявил, что человеческие права важнее, и не двигался с места, пока не получил согласие: корабли задержат до тех пор, пока не погрузят всех британских подданных. Как только майор узнал, что происходит, он попытался ускорить отправление. Хотел выйти в море на рассвете, но, прибыв в Пирей, обнаружил, что суда уже задержаны.

– И что же, он едет с нами?

– Да, его здесь не бросят. Придется ему путешествовать с простым людом. Говорят, он уже забаррикадировался в каюте. Его уже укачало.

Это свидетельство поражения майора привело Гая в восторг, и он пожал Бену руку.

– Победа морали! – заявил он. – Победа прав человека!

Бен горячо с ним согласился. Видя злорадство Бена, Гарриет не могла не задаться вопросом: а что было бы, не поссорься Бен с майором? Предположим, что он оказался бы в числе немногих избранных на борту! Ненависть, конечно, была мощной силой, а Бен, очевидно, был способен зайти далеко.

Раньше Гарриет питала надежды относительно будущего Гая, но теперь понимала, что права та пословица, которая говорит, что сыны века сего догадливее сынов света в своем роде[97]. Вечная благотворительность Гая, скорее всего, означала, что он далеко в жизни не продвинется.

Грузовик вернулись, и оставшиеся беженцы тронулись в путь.

Это была Страстная пятница. Город пребывал в бездействии, но жители высыпали на улицы: тяжелые предчувствия не давали им спать.

– Здесь появилось множество сторонников Германии, – сказал Бен.

Однако греки, которые махали проезжавшему грузовику, выглядели точно так же, как и греки, которые накануне бродили в мрачных сумерках. Среди них были и солдаты.

Бен Фиппс гневно указал на них:

– Всю греческую армию распустили. Очередное проявление саботажа. Пападемас говорит, что это было сделано, чтобы предотвратить бессмысленную бойню на последней линии обороны; но если бы они объединили усилия в Марафоне, то могли бы положить немало немцев. А теперь немцы просто войдут в город.

Когда они выехали на длинную и прямую Пирейскую дорогу, пустую и залитую солнцем, Гарриет спросила:

– Алан Фрюэн уже на борту?

Бен Фиппс покачал головой:

– Нет.

– Нет? А где он?

– На пути в Коринф, полагаю. Ему нужен был автомобиль, так что я продал ему свой. Он убедился, что эвакуация идет своим ходом, посадил собаку на заднее сиденье и уехал.

– Но куда?

– Не спрашивайте. Он торопился успеть на мост, пока его не взорвали. Больше мне ничего не известно.

– Так он хочет остаться в Греции? Он выживет здесь?

– А где он выживет? Он из тех, кто роет себе могилу с самого дня своего рождения.

– Собака будет голодать, – сказала Гарриет.

– Господи! – Услышав такую нелепицу, Бен Фиппс расхохотался. Гарриет разгневанно повернулась к нему:

– Вы отпустили его! Продали ему автомобиль!

– Он, кажется, свободный человек? – парировал Бен, оскорбленный такими неожиданными нападками. – Если он хочет ехать, то не мое дело задерживать его.

– Разумеется, вы же не сторож брату своему.

Бен Фиппс снова рассмеялся. Он был слишком зол, чтобы найтись с ответом.

Гарриет печально размышляла об Алане – одиноком человеке, который любил Грецию и греков и не смог их покинуть. Они как раз проезжали мимо их виллы, и Гарриет встала в кузове, чтобы увидеть дом, рощу и реку.

– Бедная моя кошка, – прошептала она.

Женщина, сидевшая за ней, сказала:

– Мы оставили собак. Не успели ничего, кроме как запереть дверь. Отвели их к соседу, он обещал приглядеть за ними и вернуть их нам.

– Лучше было их пристрелить, – заметил ее муж. – По крайней мере, так мы бы знали, что с ними стало.

– Денис! – воскликнула она, а муж набросился на нее.

– Ты что, не понимаешь, что здесь будет? Что ждет этих людей?

Остаток пути они молчали.

Над поверхностью воды возвышалось всего два судна: грузовые корабли «Эребус» и «Нокс».

Небо было ясным, вода – черной. В ней плавали обломки дерева, торчали мачты и трубы затонувших кораблей, сломанные остовы. Все портовые постройки были разрушены. Среди почерневших руин, разбитого стекла и обгорелых досок уже пробивалась зелень. Пирей напоминал древние развалины, словно вернулся в состояние разрухи, царившей здесь в течение восемнадцати веков после Пелопоннесской войны.

Единственными яркими элементами в этом пейзаже были «Эребус» и «Нокс», порыжевшие от ржавчины. В прошлом их употребляли для перевозки итальянских военнопленных, и, по словам Бена Фиппса, они не только разваливались на ходу, но и были чертовски грязными.

– Таласса![98] – воскликнул Гай бодро. – Ты говорила, что здесь тебе спокойнее, поскольку море рядом. Вот же оно!

Гарриет уже позабыла, почему море когда-то дарило ей ощущение безопасности.

Английских солдат направили помогать беженцам. Они уже подняли автомобиль майора и его багаж на борт и теперь таскали вещи его гостей. Одинокие чемоданы тех, кто не входил в число привилегированных лиц, вызвали всеобщие насмешки.

– И это всё? – спросил один из солдат, когда нехитрую поклажу спустили из кузова грузовика. – Немного же вам разрешили взять.

Кто-то из прибывших ранее еще стоял на берегу. Супруги Плаггет как раз выбирались из толпы. Миссис Бретт и мисс Джей поджидали Принглов, и, завидев их, миссис Бретт поспешила к ним с негодующей речью:

– Что бы вы думали: Арчи Каллард уже оскорбляет всех вокруг!

Гай и Гарриет уже позабыли про Арчи, который, как ни странно, так и не присоединился ни к какой пустынной армии, а продолжал болтаться без дела в Фалироне.

– Вы знаете, что он сказал мисс Джей? – вопросила миссис Бретт.

Мисс Джей, некогда пышная плоть которой обвисла и болталась на костях, словно тряпье, сердито сказала:

– Хватит уже об этом, Бретти.

Но миссис Бретт было не остановить.

– Он сказал, что женщин, которые выглядят так, как мисс Джей, следует прикончить из жалости!

Бен Фиппс расхохотался от восторга.

– Неужели? Ладно, пойдемте. Если он еще хоть пискнет, мы с ним разберемся.

Они поднялись на судно, готовясь к столкновению с Каллардом, который вместе с Дубедатом стоял, опершись на борт, но тот никак не отреагировал на их появление. Он смотрел на Плаггета, который шел за ними.

– Теперь-то все вылезли из нор, – произнес Каллард. – Взгляните-ка на этого слюнтяя Плаггета. Родственники жены содержали его двадцать лет. Теперь он спасает собственную шкуру и бросил их голодать.

Плаггет, который до этого момента с важным видом шагал следом за женой, ахнул, но ничего не сказал. Чуть позже Гарриет встретила его на палубе. Рядом с ним стояли родители его жены и их старшая незамужняя дочь. Она держала в руках чемодан; на лице ее было написано стоическое отчаяние.

– Она едет с нами? – спросила Гарриет.

– Нет, – решительно ответил Плаггет. – Хотела поехать, но родители начали рыдать, и она растерялась. Жена считает, ей надо остаться. Да и я так считаю. Сказал, что это ее долг.

– Бедняжка! Что же с ней будет?

Плаггета раздосадовало сочувствие Гарриет.

– Всё будет в порядке. Нельзя же увезти всех. А я бы что делал с двумя женщинами?

Он повернулся спиной к убитым горем родственникам и спросил:

– Вы нашли место для ночлега?

Самые большие каюты занял майор со спутниками, а палуба была завалена его вещами. Все оставшиеся места разобрали приехавшие ранее. Гай и Фиппс разошлись по кораблю в поисках укрытия, но Гай тут же погрузился в беседы со знакомыми, в результате чего именно Фиппс, с его неукротимой энергией, первым вернулся и объявил, что обнаружил свободную каюту на нижней палубе.

Подозвав Гая, миссис Бретт и мисс Джей, они отправились вниз, где было темно и пахло маслом и фекалиями. Все выходы были заколочены, чтобы предотвратить побег заключенных. Плаггет, который увязался за ними следом, принялся жаловаться:

– Если в борт угодит торпеда, нам отсюда не выбраться!

Однако он не отставал, пока они не дошли до узкой каюты на три койки рядом с машинным отделением. Заглянув внутрь, Плаггет объявил:

– Вы, леди, залезайте сюда, – он похлопал по средней койке, – а Принглы устроятся наверху. Вы молодые и ловкие. Мы с супругой ляжем внизу. Она слаба здоровьем. Договорились?

Никто не стал спорить, только Гай спросил:

– А как же Бен?

– Лягу на полу, – ответил Фиппс. – Там чище.

Никаких матрасов и покрывал на койках не было – это были обычные деревянные полки, липкие и покрытые кровавыми следами раздавленных клопов.

– Похоже на гробы, – заметила миссис Бретт. – И, однако же, это настоящее приключение!

Единственным источником света была грязная желтоватая лампочка. Миссис Бретт огляделась и заявила:

– Надо бы отмыть раковину.

Мисс Джей вытащила из-под койки три ночных судна, покрытых многолетним желтым налетом.

– Роскошный парфюм, – объявила она. – Надо послать это Куксону.

Пока они наводили порядок, в дверном проеме возник недовольный Тоби Лаш. Увидев, кто занял места, он замялся.

– Мне нужна эта каюта, – сказал он неуверенно.

– Для чего же? – спросил Фиппс.

– Майору могут понадобиться места для багажа. А если он захочет что-нибудь распаковать, я думал…

– Если у майора будут какие-либо вопросы, отправьте его ко мне, – ответил Фиппс.

Тоби Лаш затянулся трубкой. Нерешительно потоптавшись, он произнес:

– Рад, что вы благополучно погрузились.

– А что, вы нас не ждали? – спросила Гарриет.

– Ну что вы! Это вы зря! – Тоби с деланым испугом прикрыл лицо рукой. – Вы же не думаете, что это моя вина? Мы со стариной здесь ни при чем. Всё устроил майор. Он с нами не советовался.

– И вы ничего не знали?

– Почти ничего. Как бы то ни было, вы добрались, так что к чему эти придирки? Вам же сказали захватить с собой еды на три дня?

– У нас не было никакой еды.

Прозвучал сигнал воздушной тревоги. Тоби раздраженно цокнул языком.

– Очередные магнитные мины, – сообщил он и удалился с таким видом, словно собирался лично с ними разобраться.

– Мы здесь словно в ловушке, – сказал Плаггет и поспешил вслед за Тоби. Остальные заторопились следом. Когда они поднялись на главную палубу, береговые пулеметы загрохотали, словно свора собак. Началась паника. Женщины хватали детей на руки и спрашивали, что им делать. На берегу было бомбоубежище, но, видя, как пассажиры спешат к трапу, Дубедат крикнул с высоты шлюпочной палубы:

– Мы отплываем с минуты на минуту! Если вы сойдете с корабля, то останетесь в Греции.

Бомбы падали в гавань, вздымая водяные колонны, и на корабль сыпался дождь из плававших в воде обломков. Пассажиры сгрудились в коридорах главной палубы. Заслышав испуганные голоса и детский плач, Тоби Лаш высунул голову из каюты и скомандовал:

– А ну-ка тише! Вы мешаете майору.

После чего он захлопнул за собой дверь, прежде чем кто-либо успел ему ответить.

В полдень посреди очередного обстрела в порту появился Добсон. Он привез сотрудников миссии.

– Встретимся на земле фараонов! – крикнул он Гаю высоким голосом.

– Милый старый Добсон, – с чувством сказал Гай, глядя, как его автомобиль разворачивается и уезжает обратно в Афины.

– Раз уж нас благословил сам Добсон, нам, возможно, позволят отчалить, – заметил Фиппс. Однако жаркое солнце поднималось всё выше, в небе кружили самолеты-разведчики, а «Эребус» и «Нокс» по-прежнему оставались недвижимы.

Студенты приехали на такси, чтобы попрощаться с Гаем, и сообщили, что умер премьер-министр Александрос Коризис[99].

– Отчего он умер? – спросили пассажиры. Никто не удивился: казалось, что в мире уже не осталось ничего, что могло бы удивить людей.

– Немецкое радио сообщает, что его убили британцы.

– Вы же не поверили?

Студенты качали головами. Они ничему не верили и ничего не понимали: жизненные драмы окончательно сбили их с толку. В Пирей приехали и другие греки. Глаза их покраснели от бессонницы и слез. Вместе с ними в порт проникла царившая в городе атмосфера мучительного ожидания. Англичане снова стали расспрашивать про Коризиса. Греки и сами казались обреченными. Они качали головами, пораженные тем, как уместно эта смерть вошла в сценарий общей трагедии.

Англичане на борту не знали, доживут ли они до отплытия, и состоится ли это отплытие вообще. День для них тянулся, словно какое-то мучительное видение. Оставалось только ждать. Единственным событием стало появление торговца апельсинами. Несмотря на окрики Дубедата, женщины поспешили на берег, поскольку на борту не было питьевой воды.

Со шлюпочной палубы был виден Акрополь. Гарриет несколько раз поднималась на палубу, чтобы полюбоваться им. Глядя, как сияют в закатном солнце колонны, она вспоминала Чарльза, уже не в силах отделить свои фантазии от реального образа. Ранее она порицала стремление Гая жить в мире грез, но теперь ей казалось, будто грезы – это неотъемлемая, необходимая часть жизни. Она вспоминала, как Чарльз поймал цветок, и девочку, которая раздавала цветы, чтобы почтить доблесть воинов и утешить поверженных.

Пелопоннесские холмы, залитые закатным солнцем, порозовели, затем побагровели и наконец скрылись во тьме. Парфенон еще долго сиял на фоне неба, ловя последние лучи, но затем и он растворился в ночи. Более Афины им были не видны.

Вскоре после полуночи двигатели «Эребуса» заворчали и завибрировали.

– Сейчас мы беззвучно исчезнем во мраке, – заметил Бен Фиппс, сидя на дрожащем полу каюты.

Корабль стонал, трясся и, казалось, вот-вот развалится от напряжения, но кое-как ему всё же удалось тронуться с места.

На следующее утро, выйдя на палубу, они увидели вздымающийся над облаками серебряный пик горы Ида[100]. Бок о бок с «Эребусом» шел «Нокс», а с другой стороны находился ранее не виденный ими танкер. Он был покрыт ржавчиной, как и его спутники, но в этих трех старых посудинах присутствовало своеобразное достоинство: они уверенно шли вперед, никуда не торопясь и спокойно пребывая в родной стихии.

Большинство пассажиров воспринимали скорость передвижения как должное, но Бен Фиппс и Плаггет, посовещавшись, отправились к старпому и потребовали ускориться. Им ответили, что суда экономят силы перед опасным проходом вдоль побережья Киренаики[101].

Фиппс, упрочив свой авторитет в глазах Плаггета, отправился в обход по кораблю. Бессонная ночь ничуть не повлияла на его энергию: никому не удалось заснуть из-за рева мотора, клопов и тараканов. Плаггет чувствовал себя обязанным не отставать, но Гай уселся на шлюпочной палубе, прислонившись к борту, и перечитывал материал к лекции о Кольридже. Женщины, пребывая в каком-то оцепенении, расселись вокруг.

Бен то и дело подходил к этой группе, надеясь расшевелить Гая и пробудить в нем живое негодование, но Гай отказывался признавать испытания и опасности, которым они подвергались, и не двигался с места.

Бен Фиппс обнаружил, что спасательные шлюпки приржавели к креплениям и воспользоваться ими при необходимости вряд ли удастся.

– Эти двое бойскаутов, Лаш и Дубедат, пытаются обучить всех пользоваться шлюпками. Если увидите их, передайте от меня лично, что шлюпок у нас, считай, нет.

Он удалился, вернулся вновь и сообщил, что на борту нет ни одного радиста, но ему удалось справиться с передатчиком самостоятельно и поговорить с постом на острове Суда.

– Приятно знать, что у нас есть связь с миром, – заявил Фиппс, взглядом ища у Гая поддержки и одобрения. Гай, как и полагалось, одобрительно улыбнулся, но в этой улыбке проскальзывала ирония. Гарриет начала подозревать, что Фиппс утрачивает для Гая былую привлекательность. Когда он попытался уговорить Гая прогуляться и увидеть всё своими глазами, тот лишь покачал головой и вновь погрузился в книги. Так он и просидел весь день, словно студент в библиотеке. Единственным отличием было то, что он тихонечко бубнил себе под нос – так тихо, что только Гарриет знала, что он напевает:

Если пролетаешь над Ущельем смерти,

Ружья не помогут в этой круговерти.

Иногда он переходил к припеву:

Попрощайся с яйцами, яйцами, яйцами,

Коль мотор откажет, то прощайся с яйцами.

Разомлев под ласковым весенним ветром, Гарриет наблюдала, как из-за облаков проступает Крит. Вышло солнце. Два сторожевых корабля из бухты Суда покружили вокруг их каравана и дали им пройти. В небе над ними кружил разведывательный самолет, порой опускаясь так низко, что на крыльях отчетливо были видны черные кресты, а некоторые даже божились, что видели лица вражеских пилотов. Но более ничего не произошло. Гражданские корабли не представляли никакого интереса.

Они обогнули западный мыс Крита; этот маршрут был непопулярен в судоходстве. Из воды поднимался остров – каменная глыба без единого признака жизни, необитаемый остров в пустынном море. Чуть позже, однако, они увидели какой-то корабль; это оказалось госпитальное судно, которое медленно прошло мимо, словно парящая в воздухе чайка. Пассажиры еще долго видели его вдали: солнце отражалось в его серебристых бортах.

Ближе к вечеру люди понемногу стали сбрасывать с себя оцепенение и выходить на палубу. Среди них был и Пинкроуз, по обыкновению закутанный до ушей. Поняв, что погода стоит жаркая, он начал раздеваться и вдруг сорвался с места, скрылся в каюте и вернулся уже без фетровой шляпы – на ее месте красовалась большая соломенная. На некоторое время он успокоился, после чего вдруг ощупал тулью и снова убежал куда-то. Когда он появился на палубе в третий раз, фетровая шляпа возвышалась поверх соломенной.

– Господи, почему он надел две шляпы? – прошептала мисс Джей.

– Всё потому, что он безумен, как два шляпника, – объяснил Фиппс, ненадолго присоединившийся к остальным.

На шлюпочную палубу вышел старик с игрушечной собачкой, которую он тащил за собой на поводке, маневрируя между людьми, коробками и чемоданами. Гарриет была потрясена. Это был тот самый мистер Ливерсейдж, который сопровождал ее по пути из Софии в Афины. Она едва ли вспоминала о нем с тех пор и полагала, что он эвакуировался еще осенью. Однако он был здесь, всё такой же бодрый, с желтовато-седыми волосами, носом картошкой и водянистыми глазами. Игрушечная собака также была уже немолода, бока ее поистерлись, но она имела столь же бодрый вид, как и ее хозяин.

Мистер Ливерсейдж тут же узнал ее.

– Опять вытурили! – воскликнул он. – Вот потеха, а?

Он устроился рядом с ними, и Гарриет спросила, где он провел зиму.

– Сидел взаперти. Приболел неудачно. Бронхит, знаете ли.

Выяснилось, что мистер Ливерсейдж жил в Кифисье у своих друзей – пожилой английской четы. Они и ухаживали за ним.

– Чертовски благородно было с их стороны принять старика. Повезло мне! Дом у них чудесный.

Вслед за этим он описал, как хозяйка накануне разбудила его на рассвете со словами: «Вставайте, Виктор, немцы уже здесь».

– Старушка держалась очень храбро. Им всё пришлось побросать, но она не жаловалась. Что поделать, говорит, война. Поэтому все мы погрузились вместе с майором. Очень благородно с его стороны!

Увидев, что над ним возвышается Фиппс, мистер Ливерсейдж обратился к нему:

– Взгляните-ка на собаку! Это лучшая собака в мире.

– Вот как?

Фиппс слегка наклонился к старику, не переставая, однако, обводить взглядом палубу в поисках развлечения получше.

– Эта собака собрала уже тысячи фунтов.

– Да что вы! И для кого же? Для вас?

– Для меня?! – Мистер Ливерсейдж поднялся на ноги. – Моя собака собирает деньги на нужды больниц!

Он был глубоко оскорблен. Гай и женщины попытались умилостивить его, но он был непреклонен и удалился, подхватив собаку. Прежде чем кто-либо успел упрекнуть Фиппса, он тоже ушел, но в другом направлении.

Час спустя корабли замедлили ход, а потом и вовсе остановились. Прошел слух, что вокруг ходит вражеская подводная лодка и «Нокс» готовится выбросить глубинную мину. Тем временем к компании на палубе вернулся Бен Фиппс, за которым семенил Плаггет. Фиппс пребывал в состоянии крайнего возбуждения: слухи о подводной лодке были ничем по сравнению с его потрясающими новостями.

– Я нашел запертую каюту, – сказал он. – Попросил Лаша открыть, но он весь затрясся и отказался. Я сказал, что у нас есть право знать, что внутри. Что если он не откроет, то я сообщу о поведении майора в каирское посольство и потребую расследования. Тут-то он струсил, уверяю вас. Я собираю свидетелей. Пойдем, Гай, поднимайся.

Гай устроился поудобнее, но с места не двинулся.

– Уверен, что внизу только багаж.

– Уверен, что ты не прав. Пойдем!

Гай с улыбкой покачал головой и обернулся к Гарриет:

– Сходи ты.

Гарриет успела соскучиться и была рада развлечению. Она встала и пошла вслед за Фиппсом, который по пути увлекал за собой всё новых и новых свидетелей.

Когда они вошли в главный коридор, Фиппс прошел мимо каюты майора и потряс дверь следующей каюты. Обнаружив, что она всё еще заперта, он пнул ее и проревел:

– Открывайте!

Из каюты майора донесся встревоженный голос Арчи Калларда:

– Ну сколько можно! Откройте уже малышу Фиппсу.

– Плевать мне на него, – ответил майор. – Я хочу только сойти с этого проклятого корабля.

Тоби вышел с побитым видом и, шмыгая, открыл запертую каюту. Внутри было темно. Фиппс ворвался внутрь, раздвинул шторы, и их взорам предстали ряды консервов.

– Как я и думал, – заявил он и резко повернулся к Тоби. – Остальные ничего не ели уже два дня. На борту есть дети и беременные женщины. Мы немедленно раздадим эти продукты – по банке каждому.

Тоби потрусил обратно в каюту майора, в ужасе восклицая:

– Майор, майор, они разоряют склад!

– Помоги нам Господь, – сказал Фиппс. – Вы только поглядите, как Лаш побежал ябедничать!

Гарриет вернулась на палубу с банкой мясных консервов. Когда с раздачей еды было покончено, Бен Фиппс обошел всех с туалетной бумагой.

– Угощайтесь, леди, – заявлял он, комически кланяясь и вручая всем по три квадратика бумаги. – Один спереди, один сзади и заполировать.

– А что же завтра? – спросила мисс Джей.

– Завтра может и не наступить, – бодро ответил Фиппс.

Солнце садилось. Прислонившись головой к борту и наблюдая за блестящей морской гладью, переливающейся аметистовыми и изумрудными оттенками, Гарриет думала о Чарльзе, который остался с отступающей армией, о ставшем чужим Саше, о потерянном в Салониках Кларенсе, об Алане, которому предстояло разделить участь греков, и о погибшем Якимове.

Из всех их друзей остался только Бен Фиппс – «самый пустой и самодовольный», подумала Гарриет.

Всегда найдется тот или иной Фиппс, который уведет от нее Гая в очередные вымышленные миры. Однако песенка Бена Фиппса была уже почти спета. Увлечение Гая иссякало, и Бену Фиппсу вскоре предстояло отправиться искать внимания у кого-то другого.

Гай был постоянной фигурой в ее жизни – что ж, ей следовало стать для него тем же. Другой стабильности им ждать не приходилось.

Крит по-прежнему виднелся в последних закатных лучах – темная земля, на которой не горел ни один огонек. Той ночью корабли набрали скорость; старые моторы грохотали, всё скрипело, и пассажиры, цепляясь за мебель, лежали без сна и слушали эту какофонию. К рассвету шум утих: опасность миновала.

Первым делом они вспомнили о своих спутниках и поднялись на палубу. «Нокс» и танкер всё так же тихо шли рядом. Три старых корабля пережили ночь, и их путешествие подходило к концу.

Пассажиры проснулись в египетских водах, удивляясь тому, каким белым здесь был свет. Слишком белым: он лежал на предметах, словно белая пыль. Гарриет встревожило это странное зрелище: она подумала, что и жизнь их здесь будет тяжелой и странной.

Кто-то крикнул, что видит землю. Она вложила руку в ладонь Гая, и он ободряюще сжал ее пальцы.

– Пойдем посмотрим, – сказала она.

Они покинули Грецию как изгнанники, пересекли Средиземное море и теперь, на другой его стороне, стали беженцами. Однако они сохранили жизнь, а это было немало. Они были вместе и знали только то, что будут вместе и в будущем.

Они вышли на палубу, чтобы увидеть новую землю: прибыв сюда не по своему желанию, они всё же были благодарны ей. На горизонте лежал плоский и белый африканский берег.

Примечания

1

Парнис – горный хребет, расположенный к северу от Афин. – Здесь и далее – примечания переводчика.

2

Здесь – разгром (франц.)

3

Под Организацией подразумевается представительство Британского совета.

4

Охи (греч. όχι) – нет.

5

Узо – анисовая водка, традиционный крепкий напиток в Греции.

6

Плака – старейший район Афин, расположенный у склонов Акрополя.

7

Пропилеи – парадный вход или проход куда-либо, оформленный колоннами.

8

Пирей – греческий город, стоящий на побережье залива Сароникос.

9

Пелопоннес – полуостров в Греции к югу от Афин.

10

В Англии такие карточки посылали, приглашая кого-то в гости: эта традиция восходит к XIX веку и считается привилегией высших слоев общества.

11

Колонаки – фешенебельный район в центре Афин.

12

Фалирон – пригородный район Афин, расположенный на берегу одноименной бухты в заливе Сароникос Эгейского моря.

13

Котор – город на берегу Адриатического моря на территории современной Черногории.

14

Ликавитос – холм в центре Афин.

15

Иоаннис Метаксас – премьер-министр Греции с 1936 по 1941 год.

16

Кифисья – северный пригород Афин.

17

Ζητώ – живи (греч.). Здесь: «Да здравствует британский флот! Да здравствует Греция!»

18

Это утверждение Гегеля цитирует Фридрих Энгельс в своем труде «Переворот в науке, произведенный господином Евгением Дюрингом» (1878), более известном как «Анти-Дюринг».

19

Вышел из строя (франц.).

20

Эмануэле Грацци – посол Италии в Греции с 1939 до конца 1940 года.

21

Входите, входите! (франц.)

22

Имеется в виду Элефтериос Венизелос (1864–1936) – один из самых известных политических деятелей Греции, неоднократно занимавший пост премьер-министра и традиционно изображаемый на монетах, памятниках и прочем с большими пышными усами.

23

Римская Агора – рыночная площадь в Афинах, расположенная к северу от Акрополя.

24

Имеются в виду жительницы Эпира – региона на северо-западе Греции.

25

Филоксения (греч. φιλοξενία) – гостеприимство, буквально: любовь к иностранцам.

26

Фукидид. История. I. 70. Пер. Г. Стратановского.

27

Татой – бывшая загородная резиденция королевской семьи Греции, расположенная неподалеку от Афин.

28

Психикон – северный пригород Афин.

29

Торжествуют (франц.).

30

«Γιαλό, γιαλό» – «По берегу» (греч.), название греческой народной песни.

31

Имеется в виду горный перевал Хальфая на северо-западе Египта. Его название звучит схоже с английским словом hellfire, то есть преисподняя, геенна огненная и т. п.

32

Уиппет – порода собак, небольшая английская борзая.

33

Влёра – город на юге Албании.

34

Воскопоя – город в округе Корча на юго-востоке Албании.

35

Конисполь – самый южный город Албании.

36

Поградец – албанский город в округе Корча на берегу Охридского озера.

37

Пермети, Саранда, Гирокастра, Дельвина – города на юге Албании.

38

Эвзоны – подразделение легкой пехоты греческой армии.

39

«Бедекер» – серия путеводителей, выпускавшихся немецким издателем Карлом Бедекером (1801–1859) и его наследниками. Высокое качество и достоверность сведений сделали это название нарицательным.

40

Шекспир. Гамлет. Акт III. Сцена 4. (Пер. А. Цветкова).

41

Западная пустыня Египта – территория к западу от реки Нил.

42

Кентербери – самый крупный регион Новой Зеландии, откуда в Великобританию с конца XIX века транспортировались большие объемы баранины.

43

Очень современным (франц.).

44

Химара – город на юго-западе Албании на побережье Ионического моря.

45

Сэр Джон Генри д’Альбиак (1894–1963) был главнокомандующим Военно-воздушных сил Великобритании во время Второй мировой войны.

46

Фиппс имеет в виду правившего с 1934 по 1941 год принца-регента Павла Карагеоргиевича (1893–1976) и короля Петра II (1923–1970), пришедшего к власти 27 марта 1941 года в результате государственного переворота, организованного сербскими офицерами при поддержке Великобритании.

47

Британское издательство, которое с 1936 по 1948 год публиковало и распространяло по подписке книги преимущественно левой политической ориентации.

48

Турколимано (сейчас Микролимано) – гавань в Пирее.

49

От греч. νενικήκαμεν – «мы победили».

50

Например (франц.).

51

Острова Додеканес – архипелаг в Эгейском море, в 1912–1947 годах принадлежавший Италии.

52

Димотика – разговорная форма греческого языка; вплоть до 1976 года существовала как народный вариант, противопоставлявшийся официальной форме – кафаревусе. В 1976 году был принят закон о признании димотики языком образования. Современный новогреческий язык в основном представляет собой димотику с элементами кафаревусы.

53

Арголида – местность на северо-востоке Пелопоннесского полуострова, к юго-западу от Афин.

54

Lalique – компания, созданная Рене Лаликом, ювелиром и стеклянных дел мастером, в 1888 году. Выпускала изделия из стекла, в том числе люстры и светильники.

55

Krupp – основанный в 1860 году немецкий концерн, производивший оружие.

56

Фустанелла – элемент официальной формы эвзонов, шерстяная плиссированная юбка.

57

Мария Мартен – молодая англичанка, в 1827 году погибшая от рук своего любовника, с которым они собирались тайно обвенчаться. История получила огромный резонанс и легла в основу множества песен и театральных пьес.

58

Собака, собака! (греч.)

59

Мимеограф (или ротатор) – машина трафаретной печати, которая позволяет размножать документы небольшими тиражами.

60

Чтобы избежать попадания широких штанин в велосипедную цепь, велосипедисты иногда надевают на лодыжки тонкие металлические обручи.

61

Трапписты – католический монашеский орден, отличающийся особой строгостью правил. Трапписты, в частности, воздерживаются от разговоров и принимают пищу в полном молчании.

62

«Заппион» – выставочный зал в Афинах; во время Второй мировой войны в нем размещался военный госпиталь.

63

Бунд – еврейская социалистическая партия, основанная в конце XIX века.

64

Сasus belli (лат.) – формальный повод для объявления войны.

65

В описываемый период министром иностранных дел Великобритании был сэр Энтони Иден (1897–1977), впоследствии ставший премьер-министром.

66

Bethlehem Steel – американская сталелитейная компания, во время Второй мировой войны поставлявшая корабли странам антигитлеровской коалиции.

67

Как обычно – слишком мало и слишком поздно (нем.).

68

Агентство «Стефани» – крупнейшее информационное агентство Италии, существовавшее с середины XIX века до окончания Второй мировой войны и имевшее ряд представительств за рубежом.

69

Семья Сикурель вплоть до 1956 года владела сетью роскошных универмагов в Египте (Les Grands Magasins Cicurel). Они были вынуждены покинуть страну в связи с ростом антисемитских настроений, и их магазины были национализированы, после чего утратили былое великолепие.

70

Глифада – южный пригород Афин.

71

Господи, как я проголодался! (нем.)

72

Верный паж (итал.).

73

Безумном успехе (франц.).

74

Ареопаг и Пникс – афинские холмы, места общественных собраний в Древней Греции.

75

Теодорос Колокотронис (1770–1843) – лидер Греческой войны за независимость от Османской империи.

76

Жимболия – город на западе Румынии, на границе с Сербией.

77

Лидда (ныне Лод) – город на юго-востоке Израиля.

78

Имеется в виду участок между горами Вермион и Олимп.

79

Месолонгион – город на западе Греции. Среди прочего прославлен тем, что там скончался лорд Байрон. В мавзолее Месолонгиона по-прежнему хранится сердце поэта.

80

Город на юго-западе Македонии, недалеко от границы с Грецией. С Первой мировой войны и до 1945 года входил в состав Сербии.

81

Город на северо-западе Греции.

82

Шекспир. Король Лир. Акт IV. Сцена 6 (пер. А. Дружинина).

83

Флорина – город на северо-западе Греции в 370 километрах от Афин.

84

Александрос Папагос (1883–1955) – греческий политик. Во время описываемых событий был главнокомандующим греческой армией.

85

Кинтон – деревня на юго-востоке графства Уорикшир, Англия.

86

На Эджхиллском поле 23 октября 1642 года состоялась первая битва английской Гражданской войны.

87

Район Амфиали находится примерно в шести километрах от Турколимано.

88

Junkers – авиастроительная компания в Германии, производившая военные самолеты. Юнкерсами называли немецкие грузовые самолеты и бомбардировщики.

89

Альякмон – самая длинная река Греции.

90

Удостоверение личности, разрешение на проживание, разрешение на работу (франц.).

91

Лáриса – город в двухстах километрах к северо-западу от Афин.

92

Теннант имеет в виду битву при Фермопилах – самое известное сражение Греко-персидской войны (480–479 годы до н. э.), в ходе которого небольшая греческая армия три дня противостояла во много раз превосходящей ее по численности персидской.

93

Амфиса – небольшой город в 132 километрах к северо-западу от Афин.

94

Дайте мне хлеба (искаж. греч.).

95

Узкий судоходный канал, соединяющий Эгейское и Ионическое моря.

96

Шекспир. Гамлет. Акт I. Сцена 5 (пер. Д. Аверкиева).

97

На самом деле Гарриет вспоминает слова из Евангелия от Луки (16:8).

98

Богиня моря в древнегреческой мифологии. Согласно легендам, этим возгласом греческие воины приветствовали море (называемое тем же словом), когда возвращались на родину.

99

Александрос Коризис (1885–1941) – пробыл на посту премьер-министра Греции восемьдесят дней, со дня смерти предыдущего премьер-министра, Иоанниса Метаксаса. 18 апреля 1941 года Коризис покончил с собой.

100

Ида – самая высокая гора на острове Крит.

101

Киренаика – исторический район в Северной Африке, сейчас входит в состав Ливии.

Content

Оливия Мэннинг
Друзья и герои
Роман

Часть первая Антагонисты

1

2

3

4

5

6

7

8

Часть вторая Победители

9

10

11

12

13

14

Часть третья Романтики

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

Часть четвертая Похороны

25

26

27

28

29

Примечания