Джек Гельб

Проклятье Жеводана

Зверь есть зверь.

© Джек Гельб, 2023

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

Часть 1. Nigredo[1]

Глава 1.1

1751 г.

Близ алжирского порта.

Корабль несли лазурные волны, а наполненные тугие паруса охотно расправили свои тела, подставляя себя ослепительным лучам. У нас другое солнце, и мои северные глаза не были готовы к такой щедрости – они щурились от избытка света. Стоя у самого борта, вглядываясь в белеющий вдалеке берег, я вспоминал рассказы о своих предках, которые когда-то давно бесстрашно пересекали океан, покоряя Новый Свет. Эта жажда, эта погоня за горизонтом текла в моих жилах. Оттого моя кровь закипала сейчас, как закипала два века назад у моих праотцов.

По мере того как корабль продолжал свой ход, от скалы будто бы отделился крутой утес. Наверху росла роща кипарисов, укрывая своей тенью побережье дикой бухты. Та враждебно скалилась крутыми камнями, по которым прыгали и горланили крупные вороны. Птицы выискивали, чем поживиться, пожирая падаль, выброшенную морем.

В нетерпении я рвался углядеть больше, чем мне дано видеть от природы, до боли напрягая глаза.

Город уже стал различим и рассыпался множеством белых домиков с плоскими крышами. Моей радости не было предела, что казалось в общем-то не очень приличным и не сочеталось с моим траурным облачением.

Я распустил шнуровку на груди своей рубахи из черного льна, а европейские кальсоны заменил столь расхожими на юге широкими шароварами.

На ноги я надевал мягкие бархатные башмаки, чтобы пройтись, как сейчас, по палубе.

Меня распирала радость от скорого прибытия в чарующий Алжир, и я поспешил спуститься с палубы в каюту.

Мой отец, граф Оноре Готье, сидел с капитаном и пил горький кофе. Они сразу подняли взор. Их разительная непохожесть друг на друга даже заставила улыбнуться. Еще с первого дня мне понравился наш капитан – бронзовый от загара здоровяк с космами жестких усов и бакенбард. В целом капитан был действительно красивым и славным мужчиной, хоть его лицо уже получило отметины в виде темных пятен на лице. За все наше знакомство мне не давали покоя эти пятна, однако воспитание и приличия все же брали верх: пришлось удержаться от подробных расспросов о природе их происхождения. Подобная осторожность позволила мне сделаться его хорошим другом. Сейчас лицо капитана, отмеченное столь причудливо, не теряло своего добродушия, и он приветственно взмахнул рукой.

– Скоро уже прибудем, – торжественно произнес капитан, совершенно верно угадывая причину моего визита.

В ответ я радостно улыбнулся и кивнул, будто без моего заверения сейчас было никак не обойтись. Едва я перевел взгляд на отца, то сразу заметил, что он, в отличие от капитана, выглядел довольно изможденным и отнюдь не таким бодрым. Мое воодушевление скорым прибытием несколько остыло, когда я увидел настрой отца. Он напоминал настоящего проповедника. Блуза из темного льна была застегнута наглухо у самого горла, удушливо обхвативши его шею.

Волосы у него, как и у меня, как и у всех Готье, о которых мне довелось знать, были настолько светлы, что не было приметно даже прядей седины, которые уже проступили к его сорока трем годам. Он собирал волосы на затылке в низкий хвост и туго схватывал их бархатной лентой. Наша северная бледная кожа еще до высадки в Алжире перенесла солнечные ожоги. По зеленым глазам я быстро догадался – он в дороге так и не смог толком отдохнуть. Тяжелый взгляд опустился к часам, которые лежали между ним и капитаном. Излюбленная памятная вещь была настолько дорога отцовскому сердцу, что он носил их, несмотря на крупную трещину посередине стекла.

– Ты не спал все это время? – спросил я.

– Высплюсь во дворце месье Шафака. Сходи пока, проведай кузена. Если он не спит, выходите на палубу, – сказал мне отец.

Он закрыл крышку часов и провел рукой по лицу. Коротким кивком я распрощался с ними и поспешил к каюте своего двоюродного брата.

* * *

Моя рука уже занеслась, чтобы постучать, но, видно, порыв ветра заставил корабль качнуться, и дверь сама приотворилась.

Я вошел легко и тихо – мягкая восточная обувь позволяла мне ступать бесшумно, как кошкам, – ни одна доска не скрипнула подо мной. Мой кузен Франсуа крепко спал в гамаке, который покачивался с тихим тугим скрипом.

Франсуа был старше меня на два года – ему было восемнадцать лет. Я уже видел, как кузен спит, свернувшись, будто бы прижимая к сердцу какую-то ценность, которую у него непременно должен кто-то отнять. Темные брови нахмурились. На корабле было довольно душно, так что ничего удивительного в том, что кузен спал с голым торсом, не было. Я даже мог заметить, как там, под кожей, перекатываются мускулы.

Каждый раз, когда я вижу людей, хорошо сложенных, на ум приходят воспоминания о посещениях анатомических театров. Среди таких же отчаянных маргиналов мира науки я видел достаточно свежеваний. Холодные тела вскрывали прямо на наших глазах, демонстрируя истинное нутро человеческой природы. Возвращаясь с тайных отлучек домой, в поместье, я рисовал по памяти увиденное, чем лучше закреплял эти образы. Теперь мое воображение в точности изображало все то, что скрыто под кожей.

Пока я стоял, скрестив руки на груди и предаваясь раздумьям – будить его или оставить в покое, кузен сам дернулся во сне и бросил на меня быстрый, еще совсем неосознанный взгляд.

– А, Этьен, это ты… – пробормотал Франсуа, потягиваясь и садясь в гамаке, и, чуть коснувшись ногами пола, слегка-слегка покачивался, потирая глаза и ероша свои каштановые кудри.

Подняв на меня зеленые глаза, он последний раз зевнул и мотнул головой.

– Сколько времени? – спросил Франсуа.

Я порядком успел заскучать за плавание. Беспощадно одинаковый горизонт, к какому борту ни подойди, довольно скверно сказался на мне и на восприятии того самого времени, о котором справлялся кузен.

Не будь он таким сонным и потерянным после недавнего пробуждения: кто знает? Быть может, я бы и задался вопросом о ходе времени, о том, как его восприятие смещается. Однако все же я отдавал себе отчет о состоянии своего спутника и понимал, что за такую тираду, которая у меня уже давно бьется запертым зверем, я в лучшем случае просто потеряю собеседника. Так что я попросту усмехнулся и пожал плечами.

– Город уже виден с корабля, – радостно сообщил я, обойдя сам вопрос, но не его суть.

Кузен резко перевел на меня взгляд, и его глаза широко раскрылись.

– Да? – оживился он и вновь сел в гамаке.

Я закивал, и Франсуа, встав на ноги, быстро накинул рубашку на шнуровке, распущенную, как и у меня.

Корабль уже миновал приглянувшийся мне дикий утес и уверенно шел к порту.

– Как граф Готье? – спросил Франсуа, опираясь о борт, заглядываясь на светлеющий вдалеке город.

Я пожал плечами.

– С каких пор ты так называешь родного дядю? – спросил я.

Франсуа свел брови, глядя на меня, а я сделал вид, что не понимаю причину его внезапного смущения.

– Он с тобой не говорил? О тете Арабель? – спросил кузен.

Меньше всего на свете я хотел не то что говорить, но даже вспоминать о покойной тете Арабель. Моей силы воли не хватало, чтобы сдержать мурашки, которые выступали на моей коже от одного только воспоминания об этой женщине, с которой я имел несчастье быть в родственной связи.

Невольно обхватив себя поперек туловища, я глубоко вдохнул морской воздух, несущийся буйными ветрами со всех сторон. Это чуть помогло совладать с воспоминаниями об этой Арабель.

– Упокой Господь ее душу, – произнес я, перекрестившись, как полагается католику, и помотал головой, как будто бы не был в курсе ни о каких секретах своего кузена.

Франсуа поджал губы, явно не желая продолжать этот разговор без моего отца.

А меж тем на корабле началась суета, лучше всего предвещающая скорое прибытие в порт. Матросы шныряли из стороны в сторону, грязно ругаясь, каждый по-своему, но понимая товарища по команде.

Франсуа, будучи крепким юношей с пылким сердцем, исполнился вполне себе своевременным, но неприличным порывом для своего положения. А именно – он уже вознамерился помочь матросам, которые тянули на себя тугие скрипучие тросы, но я пресек этот порыв, положив руку на плечо кузену.

– Не стоит им мешать, братец, – произнес я.

– Мешать? – усмехнулся кузен, хотя смирился с моей правотой, пусть и не целиком ее признавая.

– Этьен прав, – кивнул отец. – Не стоит утруждать себя. Побереги силы, у нас будет много дел в городе.

Франсуа вздохнул, встряхнул плечами и продолжал смотреть за потугами матросов.

Вскоре корабль уже причалил. Не успели мы сойти, как пряный запах, разносимый резвыми ветрами, забил мне нос и волшебным дурманом ударил мне в голову.

Усталость, настигшая меня намного меньше, нежели моих спутников, в миг отступила, когда я сошел на сушу и огляделся по сторонам.

Глаза разбегались от чарующей картины, разворачивающейся прямо передо мной. Солнце уже лениво тянулось к горизонту, и тени становились длиннее.

Плеск волн в вечереющем солнце разливался певучим золотом, и этот звон смешивался с местным гулким наречием.

Нас встретили с десяток слуг из местных, чей внешний облик так сильно разнился от европейцев, что вверг меня в шок. Их темная кожа лоснилась в янтарных ласках вечереющего солнца.

Алжирцы вели на привязи трех ослов. На животных быстро погрузили тяжелые баулы, туго схваченные широкими ремнями.

Своими невероятными тягучими голосами местные подгоняли ослов, которые попросту стали посреди оживленной набережной. Погонщики быстро совладали с длинноухими упрямцами, и вскоре мы двинулись по пыльной дороге вверх.

Я глядел на местный народ, на их одеяния, что струились по длинным черным рукам, в которых они держали плетеные корзины или расписную глиняную посуду. В их ношах, что местные несли сами или водружали на ослов, все плескалось, звенело и глухо гремело.

Меня обуял ненасытный голод, неутолимая жажда ощущений, которые не проходили, а лишь усиливались по мере того, как я заглядывался на каждый жест смуглых рук, что были длиннее, нежели у людей на родине. Стоило мне посмотреть в черные влажные глаза, ответом мне были равнодушие, вражда или взаимный интерес.

Моя зачарованность украдкой притупила всякую бдительность и сыграла со мной дурную шутку: я не заметил черного араба, который суматошно несся прямо на меня. Едва ли он придал хоть какое-то значение, задевая буквально каждого во всей этой единой пестрой толпе, но я едва не повалился с ног. Благо мой любезный кузен очень вовремя подоспел.

– Не отставай, Этьен! – раздался беспокойный окрик отца, чей голос сейчас тонул, бледнел и будто бы растерял любую силу в здешнем дрожащем от угасающего зноя воздухе.

– Не отстаю! – отозвался я, потирая плечо и стараясь держаться своих, что было для меня вовсе нетрудно.

Хоть сердце мое уже начало тревожно колотиться, никак не радуясь беготне сквозь толпу, сейчас выбора особо и не было. Собрав волю в кулак, я продолжил проходить это тяжкое восхождение, обильно обливаясь потом.

Мы пробирались по пыльному городу, полному чарующего дурмана и манящих южных напевов. Я прекрасно знал, что ни один из этих звучных окликов не обращается ко мне, и все же каждый раз мне слышалось, будто бы какой-то алжирец звал меня по имени.

Какому-то неведомому и бесконечно подлому демону удавалось обмануть мой уставший разум снова и снова. В висках гудело от тяжелой дороги и духоты, и мои ребра едва-едва шевелились, как будто придавленные тяжелой плитой.

Наконец мы пришли к белокаменному забору с большими воротами. Несмотря на недомогание, я отдал должное этим стенам, и в особенности четырем нишам с остроконечными арками. Внутри каждой рябили рисунки из причудливых орнаментов, выложенных мозаикой. Ворота со скрипом двинулись, подбирая под собой иссушенную пыль, и перед нами предстала зеленеющая кипарисовая роща.

Прохладная тень стала истинной панацеей для нас, ну, во всяком случае, для меня так точно. Я уже предвкушал, как моя северная кожа обратится сухой змеиной чешуей, которую можно отслаивать прямо руками, – и ждать, судя по ощущениям, оставалось недолго. С предвкушением расплаты за посягательство на проклятое золото коварного восточного солнца, я смотрел сквозь ветки деревьев, любуясь урывками лазурного неба.

Тенистая роща милосердно берегла нас, пока мы совершали свой путь до белого каменного дворца. Здесь царил одурманивающий аромат трав, такой богатый и изысканный, и такой неведомый, что он кружил мою раскалывающуюся от зноя голову.

Великолепное здание вырастало предо мной, гордо вознося свои резные украшения вокруг входа, в то время как высокие стены стояли будто бы равнодушно. Лучи уходящего солнца косо скользили по неровным стенам.

Слуги проводили нас до покоев, где находились кувшин с чистой холодной водой, тарелка пряностей и чистая одежда. Я охотно умыл лицо от пыли. Прохлада приятно коснулась моих пылающих щек. Переводя дыхание, я рухнул на постель, застеленную пестрым покрывалом, в ткани которого сплетались темно-бордовые и белоснежные нити.

Стены были выложены мелкой плиткой, затем шла белая стена с утопленными в нее нишами, а на сводчатом потолке пестрила россыпь мелкой мозаики.

Я лежал на спине, переживая то потрясение, которое на меня произвел Алжир. Перед глазами проносились кирпично-красные деревянные двери, на пороге которых сидели чернокожие мужчины, выглядывая из-под пестрых тюрбанов своими черными глазами.

Коснувшись своего лба, я не на шутку обеспокоился, нет ли у меня жара, зная за собой особую склонность болеть в самое неподходящее время.

Сев в кровати, я на всякий случай вновь умылся прохладной водой из тяжелого кувшина. К моему собственному удивлению, я почувствовал себя намного лучше, хотя, может, я просто обманывал себя.

Уже более спокойным взором я обвел свою комнату, и приятным сюрпризом для меня оказался выход на балкон с тенистым навесом. Только-только унявшееся воодушевление вновь вспыхнуло в моем сердце, и я вышел осмотреться.

Следующим приятным сюрпризом было то, что этим чудесным балконом соединялись наши с Франсуа комнаты. Не преминув воспользоваться случаем, я зашел к кузену и уже хотел было подкрасться к нему со спины, как моя задумка не увенчалась успехом.

Меня выдал серебряный кувшин, стоявший напротив Франсуа. Кузен почти сразу же обернулся, завидев, хоть и искривленное, но вполне ясное отражение.

– На этот раз не вышло, – довольно заявил он.

Я пожал плечами и в качестве награды и утешения за проваленную засаду стянул горсть пряных засахаренных драже. Они стояли на низком столике в расписной эмалевой миске.

– В следующий раз, значит, – ответил я, пожав плечами, хрустя сахаром, который мягко таял на моих зубах.

– Дядя Оноре сказал, что до вечера мы предоставлены сами себе, – сказал Франсуа.

– А вечером? – удивился я.

– А вечером он представит нас месье Шафаку, – ответил кузен. – У тебя снова взгляд, как будто бы ты пьян, но я знаю, что это не так. Но все же, братец, ты не забыл, что прибыли мы сюда по делу?

Я внимательно слушал, хотя, наверное, по мне нельзя было сказать, так как я грыз драже за драже, блуждая взглядом по комнате. Прямой вопрос заставил меня кивнуть, все же дав хоть какой-то ответ.

– Разумеется, серьезный разговор, как будто отец ведет иные? – пожал я плечами.

– И он хочет, чтобы мы оба присутствовали при этом разговоре, – как будто бы было необходимо об этом напомнить, произнес Франсуа.

– Столько слышал от отца про этого месье Шафака… – потянувшись, произнес я, прохаживаясь по комнате кузена и пытаясь определить, кому из нас все же выделили покои попросторнее. – Ты думаешь, он к этому причастен?

Кузен вскинул брови и бросил взгляд на приотворенную дверь. Вполне благоразумно опасаясь лишних ушей, Франсуа прикрыл ее, догадываясь, к чему я клоню.

– К исчезновениям наших людей? Да, вполне, – кивнул Франсуа, говоря четко и уверенно, хоть и понизив голос.

Самодовольно пожав плечами, я лишь удостоверился в собственной догадке, и мне было приятно слышать, что мы с кузеном одного мнения.

– Неужели ему выгодно ссориться с людьми, вроде моего отца? – Я прошелся по комнате, направляясь к тому злосчастному кувшину, отражение в котором меня выдало.

– Скорее всего, он нашел более щедрого покровителя, – ответил кузен.

– И менее белого, – добавил я, касаясь кончиками пальцев холодного металла. – Знаешь, а тогда ведь совсем скверная картинка складывается.

Я слегка постучал ногтями по кувшину, и он отозвался сладким распевным звоном.

Франсуа перевел на меня взгляд.

– Тогда выходит, этот месье Шафак в лучшем случае смотрит сквозь пальцы на эти исчезновения, – протянул я. – А в худшем…

– Ты ужасного мнения о людях, братец, – вздохнул Франсуа.

Я пожал плечами, не имея что возразить.

* * *

Очень скоро терновый венец мигрени ослаб и спал, и я ощутил долгожданную свободу. Новый прилив сил благотворно прояснил рассудок и оживил притупленные чувства. Первым делом, как и подобает пылкому уму исследователя, пробудилась жажда познания.

Было решено провести остаток длинного дня в изучении волшебного дворца, который столь радушно нас принял в качестве гостей.

Внутреннее убранство поражало, пленило с впечатляющим размахом и щедростью. Мы проходили вдоль арок, выложенных мелкой мозаикой. Их хитрые узоры обманывали мое зрение до такой степени, что отпечаток их, извратив все цвета и переменившись на противоположный, стоял пред моим взором, даже если я смотрел на белоснежную стену или пустой потолок.

Пекло остыло, и меня манил свежий воздух, который присущ жарким приморским городам: мягкий и ласковый. Если я закрывал глаза и вспоминал Марсель, в котором часто бывал, терпкие ароматы быстро уверяли меня, что мы на коварном востоке, вдали от родины, и глаза стоит держать открытыми.

Душистые ароматы расплывались незримым облаком, крадясь в прохладных сгущающихся тенях. Прогуливаясь по крытым балкончикам, мы с Франсуа зашли во внутренний сад с алжирскими пихтами и раскидистыми оливковыми деревьями. Сам дворец окружал нас по периметру и состоял из четырех ярусов, которые стояли друг на друге ровными арками. Перила и перегородки, умело вырезанные из дерева, вились искусными решетками. Белые арки окрашивались в бледно-розовый цвет вечереющего солнца, а над каждой капителью колонн тянулась полоса яркой плитки. Нежное благоухание доносилось с тихим ветерком, который трепал гибкие ветви с узкими сочными листьями.

Рядом со мной сидел Франсуа и чиркал в своем альбоме твердым карандашом. Лишь краем глаза я заметил пару набросков раскидистых оливковых деревьев, что стояли чуть поодаль от нас.

Изначально мы хотели лишь пройтись по саду, но жара уже спала, и мы нашли большее удовольствие, находясь здесь, на свежем воздухе.

– Как думаешь, нам разрешат и тут постелить под открытым небом? – спросил я.

– Думаю, это будет не совсем вежливо, – отозвался Франсуа. – Месье Шафак приготовил для нас прекрасные покои, но в первый же день мы просим гамаки, чтобы ночевать под звездами. Как-то некрасиво получается, не находишь? Я сам отнюдь не против самой затеи и при других бы обстоятельствах попросту не стал бы ждать никакого дозволения – взяли бы сами и натянули гамаки, делов-то?

Я улыбнулся, предаваясь приятным воспоминаниям о наших ночевках на тенистых опушках леса. Кроны ласковым шелестом скрывали наши с кузеном беседы. Сейчас оливковые деревья и кипарисы отнюдь не спешили заглушить наши разговоры. Кажется, деревья напротив притаились, слушая гостей с далекого севера.

– Ты смог бы тут остаться жить? – спросил я кузена.

– Мы едва приехали, – ответил он и пожал плечами.

Альбомный лист перевернулся с сухим шелестом, каким наполняются леса нашей родной Франции поздней осенью.

– А ты бы хотел? – спросил кузен, поднимаясь в полный рост и пересаживаясь на другое место, на этот раз обращая свой взор на низкие кусты с маленькими благоухающими белоснежными розами.

– Я же тебя не об этом спрашивал… – вздохнул я, закатывая глаза.

– Вот как? – спросил Франсуа.

Чирканье карандаша по бумаге не стихало.

– Мой вопрос был не о твоем желании, – протянул я. – Смог бы ты жить здесь? Про себя думаю, что вряд ли. Хотя бы по вине этого беспощадного солнца. Не люблю состязаться, но я, кажется, обгорел сильнее вас обоих.

Я коснулся своих щек и лишний раз убедился, что Алжир в самом деле принял меня и беспощадно заклеймил, и, скорее всего, этим вечером я буду походить на ящерицу во время линьки.

– Я думал, – произнес кузен, – тебе нравится город. Ты так завороженно пялился на местных, на эти улочки, и едва ли проходил мимо миски со здешним угощением, чтобы не стянуть неведомое лакомство и сразу же пробовал его на вкус. В целом Алжир вполне в твоем духе, разве я не прав?

На моих губах сама собой занялась мягкая улыбка, и я чуть заметно кивнул.

– Мне нравится Алжир, но боюсь, он мне не по зубам, – произнес я, на самом деле польстившись на внимание кузена.

Не знаю, что мне понравилось больше: сама фраза, которая так легко и к месту сорвалась с моих губ или тихое бормотание кузена, которое сошло вместе со вздохом, вроде «О боже мой…» или что-то в этом духе – пересмешка оливковой рощицы не дала мне расслышать как следует.

– Только таким соперникам и стоит бросать вызов, как говорит профессор Алье, – произнес кузен. – Иначе…

– …какой вкус от победы над слабейшим? – закончил я.

Мы с Франсуа усмехнулись, и повисла тишина, шелестящая тихим вечерним ветерком.

– А ты хотел бы умереть здесь? – спросил я, краем глаза поглядывая на кузена.

– Боже, – глухо усмехнулся Франсуа, отложив рисование. – Ты позер, Этьен.

Я пожал плечами.

– Вы все задумываетесь о красивой смерти, когда уже поздно, – продолжил я. – Когда вы уже скучный обрюзгший старик, окруженный сердобольными сиделками. Уже слишком поздно, время истекло, и шанс уйти красиво выпадает лишь раз, и то не всем. Я презираю осторожность, которая губит вкус жизни. Нет, Франс, не смотри на меня так! Я совершенно серьезно! Именно смерть и дает нам вкус жизни. Уходить надо на высокой ноте. Клеймите меня безумцем или романтиком, если вам так угодно. Я не мог бы жить здесь – ласковый запах чарующих дурманов и пряностей лишь усыпляет, прежде чем Алжир покажет свои клыки. Нет, я точно не смог бы здесь жить, но с удовольствием умер бы тут.

– По-моему, ты перегрелся, Этьен, – вздохнул Франсуа.

Я презрительно прищурился, что отдалось неприятной болью на моем обгоревшем лице, и отмахнулся.

– Ну, если отбросить поэзию, мы толком не видели город, а завтра отец точно заставит нас заниматься его делами, и там уже праздно не послоняешься, – произнес я и решительно встал в полный рост, о чем скоро пожалел.

Чернота заволокла мне глаза, и понадобилась пара мгновений, чтобы прийти в себя.

– По дороге сюда я видел рынок, чуть выше от порта, – наконец, очнувшись от мрачного плена, произнес я.

* * *

На пыльных душных улицах, окутанных пряными благовониями и морскими жаркими ветрами, царила стихийная суета. Такого я не видел ни до, ни после. Толпа была не просто единым существом, она вобрала в себя всю пестроту нарядов, многоголосие окриков и зазываний, тысячи лиц, лоснящихся от влаги в вечереющем янтарном солнце. Смуглые руки алжирцев пересчитывали брошенные на прилавок монеты, и благородный коварный металл пел манящим перезвоном. Слышалась речь, чем-то напоминающая наш родной французский, но притом здешний акцент звучал намного громче, так что ни я, ни кузен не могли разобрать ни слова.

Я сидел на каменных ступенях и облизывал большой палец, который я порезал, желая проверить добросовестность заточки сабли. Франсуа воротился от прилавка, знатно закупившись розовым маслом. Такого глубокого и величественного благоухания не слышали у нас дома. Насыщенный аромат дамасской розы неторопливо и мягко стелился в этом удушливом вечернем воздухе. Неспешно и царственно плыл он по воздуху, стелился и ублажал горячий рассудок. Пленительное очарование еще долго не рассеивалось, даже когда я закрыл стеклянный флакон и отдал кузену, пряный шлейф был добрым спутником, покуда мы брели дальше, вглубь рынка.

Ароматы спелых фруктов расцветали, когда мы приближались к лавочникам с маслянисто лоснящимися смуглыми лицами, и отступали, стоило нам продолжить свой путь. Зачарованный великолепием, я не глядел даже, куда ведет меня Франсуа, и очнулся от грез, лишь когда запахи масел, фруктов и цветов иссякли и перебились откровенной вонью. Я поморщился от этого гнусного смрада, который удушливо воцарился в этом месте. Перед нами развернулся мясной ряд.

Мы переглянулись с кузеном и, не обмолвившись ни словом, зареклись покупать здесь хоть что-то. Мухи гудели, садясь на разделанные туши и потроха. Сочившийся сок, смешанный с кровью, густыми липкими каплями проникал сквозь доски и ящики. Мясники разделывали туши своими тяжелыми ножами на пнях, пропитанных насквозь кровью. Лица свирепели, когда они наносили удары.

Мы уже прибавили шаг, стараясь поскорее покинуть мясной ряд. Кузен ушел немного вперед. Когда он скрылся за поворотом, сердце тревожно забилось. Почему мы не могли разминуться среди благоухающих масел, спелых сочившихся фруктов или столов, уставленных сладостями с золотистыми корочками сладкой карамели? Нет, мы разминулись посреди мерзостного удушливого смрада плоти и липкой крови и сока, которым насквозь пропитался песок под ногами.

Вдруг внимание мое привлек такой рев, который просто не мог исторгаться из человеческих уст. По крайней мере, мне так показалось, и я, щуря уставшие от яркого солнца глаза, обернулся на звук. Тогда я хотел посмотреть, что же за зверское создание так пронзительно вскрикнуло, пересилив весь гул и гомон алжирского базара.

Около уступа собралось так много народа, что я точно понял – если я хочу узреть все своими глазами, я должен протиснуться в этой толпе. Будучи тем еще щуплым пронырой, я ловко подгадал момент и, проскользнув сквозь пыльные одежды, я добился своего. Внизу открылось плато. Драка была в самом разгаре. Притом бой казался неравным.

Четверо алжирцев явно были в свойстве между собой против одного-единственного высокого сутулого голодранца в красно-бордовом тюрбане. Его взгляд исподлобья пронизывал алжирцев, которые явно не спешили с расправой, пользуясь очевидным своим превосходством. Голодранец оглядел толпу, и мне хватило той пары мгновений, чтобы увидеть в его загорелом лице европейца.

– Из-за чего потасовка? – спросил я, уповая, что среди зрителей найдется тот, кто поймет меня.

– Из-за чего, месье? – отозвался смуглолицый мужчина рядом со мной. – Пройдоха Жан решил украсть у мясника кость.

– Кость? – переспросил я, думая, что попросту не расслышал в царящем вокруг оре.

– Кость, месье, кость, – закивал алжирец. – Вот и думай теперь, стоило оно того!

– Кто из них мясник? – спросил я, указывая вниз.

– Кто, месье? Так все пятеро, включая пройдоху Жана, – ответил алжирец. – Как знали, не к добру этот оборванец прибрел к нам с восточного утеса. Дикарь, как есть, да еще и вороватый.

Я закатил глаза, довольно утомившись этим разговором, равно как и шумом. Достав пару монет, я сунул их в руку своему собеседнику.

– Прикрикните, чтобы поутихло, мой добрый друг, – попросил я, махнув на разгоряченных зрителей рукой.

Влажный взгляд черных глаз вспыхнул. Видно, получив много больше, чем стоил этот простенький труд, алжирец охотно присмирил толпу, гаркнув, вероятно, какую-то здешнюю брань. Как только толпа поутихла, я набрал воздуха в грудь и воззвал так громко, сколько у меня было силы:

– Я заплачу за него!

Все пятеро обратили на меня внимание, и я мог разглядеть лицо пройдохи Жана. Нескладный и резкий, со слишком длинными ступнями, обутыми в пыльные потертые сапоги, он сутулился и опирался рукой об огромный валун, где на привязи стояли ослы. Длинноухие упрямцы сторонились всей драки, а может, и именно этого пройдохи Жана. Его опаленные светло-русые волосы грубо свалялись неряшливыми прядями, но когда голодранец поднял взгляд, волосы ниспали назад. Мне открылся взгляд, который я вижу перед собой до сих пор. На его опаленном лице с резкими чертами и сломанным носом один глаз горел светло-серым цветом, который сразу же напомнил мне об одном датском принце, моем близком друге детства. Второй же глаз чуть щурился, и он был черен, под стать алжирским очам.

Думаю, что он старше меня лет так на пять точно, а может, и больше. Вспоминаю его пыльные измятые лохмотья, которые обнажали его обгоревшие плечи, и не идет никакого более подходящего слова, но тогда он показался мне и впрямь конченым пройдохой. Эта ошибка мне много стоила, но сейчас, оглядываясь назад, я ничуть не жалею об этом.

До чего же мне было неожиданно увидеть соотечественника! Растерявшись, я стоял в оцепенении, но шевеление одного из алжирцев заставило меня вновь напомнить, что я не прочь подкинуть им денег.

– Сколько? – вопрошал я, наконец переведя взгляд на окруживших Жана.

Громко харкнув, он сплюнул с кровью на пыльную землю, после чего выпрямился в полный рост. Теперь он был еще выше, чем мне показалось вначале.

– Три пистоля, – ответил один из алжирцев.

– Что же это за кость такая? Рог единорога, не меньше, – пробормотал я себе под нос.

Видимо, на то и был расчет лукавого чернокожего алжирца, но у меня не нашлось монеты ни в один, ни в пол-луидора. К большой радости мясников, я бросил им четыре пистоля одной монетой. Они ругнулись на прощание Жану, сплюнули наземь и оставили долговязого пройдоху, по крайней мере до поры до времени.

Не теряя ни минуты, я ринулся по ступеням сквозь разбредающуюся толпу вниз, к своему соотечественнику. Жан заметил, что его заступник столь охотно ищет его общества, и посему не спешил. Он присел на валун с привязанными ослами и, пощурив свой диковинный взор, обратился лицом к морю.

– Ты же здесь недавно? – спросил меня Жан, вместо приветствия или слов благодарности.

– Недавно, – согласно кивнул я.

Злиться на диковатую грубость мне не было никакого толку. Его простецкое отношение могло сыграть на руку. Этикет, расшаркивание ножкой, обутой в бархатные туфли с большими пряжками и бантами остались там, за морем, в далеком и мною ненавистном Версале. Воздух тут стоял морской, разгоряченный ужасающе щедрым южным солнцем, совсем никак не походил на затхлые болота Версаля, полные комарья и мошек.

– Если и воровать, то отчего кости, а не мясо? – спросил я.

Жан улыбнулся, почесывая затылок, и посмотрел на море.

– Ты скоро обгоришь под этим солнцем. И вообще, тебе тут не место, – ответил Жан, вставая с валуна.

Вот примерно чем-то таким выливается любое христианское деяние на моей памяти.

– Береги себя, – ответил я и собирался было уйти, как Жан резко вцепился мне в плечо.

Наши взгляды встретились, и меня пробрало до дрожи.

– Тебе тут не место, – повторил Жан, и голос его сделался низким, он рокотал басом.

Первая мысль, бежать, тотчас же смолкла. Холодная молния полоснула мой разум, в одно мгновение оживив все слова о пропаже европейцев.

– Ты что-то знаешь? – спросил я, стараясь распознать, о чем именно меня предостерегает Жан.

Догадка заставила его отступить. Его живой подвижный взгляд окинул весь рынок, шустро бегая из стороны в сторону.

– Я знаю, что людям вроде нас тут опасно, – произнес Жан.

– Вроде нас?.. – переспросил я.

– Возвращайся домой, пока не стало слишком поздно.

– Я здесь, чтобы узнать, что происходит с людьми вроде нас. Мы в опасности? – спросил я.

– Ты – да, – усмехнулся долговязый.

Он потянулся и так быстро нырнул в базарную толпу, что я не успел ничего сказать. Вскоре его высокая фигура последний раз мелькнула, прежде чем он скрылся в проеме низкой арки. Жан наклонился, и тень поглотила его.

– Этьен!

Окрик кузена заставил очнуться и даже припомнить, что мы пришли вместе и нам обоим одинаково необходимо воротиться во дворец.

* * *

Ответы были там, на восточном утесе, который виднелся самым-самым краешком отсюда, с балкона дворца Шафака. Сердце бешено билось. Еще днем виной тому я бы назвал жару, но солнце уже зашло, а мое тело омыли от пыли, пота и грязи холодной водой. Теперь мои мучения были не от моей северной природы и не оттого, что моя кожа так скверно обгорела.

Мне не давали покоя мысли о далеком чернеющем мысе. Жалкий вид бродяги, как и его отшельничество говорили о том, что живет он не столь припеваючи. Скорее всего, он скрывается где-то там, на черном утесе, от своего прошлого. Сейчас было важно одно – Жан знает, что случилось с нашими людьми.

В конце концов, меня обуяла доселе неведомая мне решительность. Этот мясник-отшельник, конечно же, неспроста так боязливо озирается среди лукавых черных глаз алжирцев. Пройдоха Жан точно не будет подставляться на улице, где в каждой тени может поджидать изогнутый клинок.

Я знал, что за ответами мне надо идти туда, на черный восточный утес. Если Жан увидит кузена, отца, любого моего спутника – он исчезнет, как призрак на рассвете, а вместе с ним исчезнут и ответы. Сглотнув, я метнулся к своему баулу и быстро развязал его и достал пистолет. Явиться безоружным – конечно, глупость, но идти с гордо поднятым пистолетом в гости к незнакомцу – идея тоже довольно скверная. Пришлось переодеть мягкие туфли на высокие сапоги, чтобы было куда спрятать эту скромную меру самообороны.

Теперь оставалось лишь улизнуть незамеченным из дворца. Отец и кузен не поймут моих намерений, ведь они не видели Жана, не слышали его предостережений. Я должен разыскать правду для нас всех, и по великому счастью мне в этот раз даже не придется никому врать, а всего лишь оставить до поры до времени в неведении. Я не успел так быстро изучить расположения залов, входов и выходов, не говоря уже о том, как часто и какими путями ходят слуги и стража. С другой стороны, прямо у меня под носом был выход на балкон, от которого так великодушно веяло ночной прохладой. Поддавшись на безмолвный уговор манящей южной ночи, я вышел и оказался под роскошным небосводом. Представ перед таким великолепием, невозможно остаться прежним. На коже выступили мурашки. Как только я припал к перилам, все же отведя взгляд от роскошного богатства ночи, быстро понял, что прыгать было высоковато. Для атлета вроде моего кузена, может, и не проблема вовсе, но не для худого болезненного юноши, как я.

Опустив взгляд, я стал рассматривать решетку под перилами. Проверка на прочность прошла успешно: один-единственный жалобный скрип немного смущал, но не настолько, чтобы отказаться от прежнего намерения.

Я перелез через перила, слез по решетке, пока узор позволял цепляться за него, и спрыгнул в сад. Падение пришлось жестче, чем ожидалось, но мягче, чем могло бы быть. Быстро отряхнувшись, я огляделся в сгущающихся сумерках. Свидетелей, по крайней мере зримых, я не обнаружил, и путь к воротам был чист. Благо изнутри они открывались довольно легко. Оказавшись снаружи, я лишь немного прикрыл двери и, не теряя времени, поспешил вниз по южным улицам.

Наступающая ночь разворачивала передо мной совсем иной Алжир. На улицы вышли местные, куря горькие травы. Этот запах бил мне в нос, когда я пробегал по узкой улочке. Я вдохнул слишком много тяжелого дыма, и вскоре мои виски загудели.

Короткая передышка дала волю скверным мыслям. Именно в подобные мгновения душевного, физического истощения, или же обоих сразу, какой-то незримый демон лукаво нашептывает: «А не вернуться ли? А не бросить ли начатое? Ты едва приступил, а уже выдохся. Что же дальше?» Самовольную отлучку уже должны были заметить. Возвращаться сейчас я не мог. Раз я уже проявил грубость, попросту сбежав с приема, то должен был выведать хоть что-то. Нет, ни здравый смысл, ни гордость не позволяли мне вернуться сейчас во дворец.

Восточный утес оказался намного дальше, чем мне представлялось тогда с корабля. По мере того как город оставался позади, я все реже слышал человеческие голоса. Когда меня окружили дикорастущие кипарисы, ютившиеся рощицей, людские голоса вовсе стихли, лишь изредка оживали редким и неясным эхом.

Впереди вилась каменистая дорожка, круто уходящая наверх. Каждый шаг предостерегал от последующего настороженным шорохом. Тяжелое восхождение прервалось, когда раздался заливистый лай, заставивший замереть и прислушаться. Для таких диких мест было бы странно не держать злую собаку, которая была бы натаскана на незваных гостей, коим я, собственно говоря, и являлся. Стыд за самодовольство досадно кольнул сердце, но упаднические настроения быстро сменились куда более ободряющей мыслью.

«Не бывает собак, которым плевать на пули», – подумал я и наклонился к ноге, нащупывая свой пистолет.

Глаза привыкли к мраку довольно скоро, и я вглядывался в промежутки между стволами кипарисов, выискивая что-то похожее на дом, и из-за рощи выглянула хибара.

Конечно, сторожевой пес – обстоятельство пугающее, особенно для незваного гостя вроде меня, но куда больше пугало как раз отсутствие собаки во дворе и в принципе в пределах видимости. Вообще не было ничего видно и слышно. Собака оказалась вовсе не брехливой и больше голоса не подавала. Впрочем, это меня не остановило, и я зашел во двор, ведь на мое счастье хозяин не возвел никакого ограждения.

Боясь издать лишний звук, я ступал дальше, к хибаре. Дверь была раскрыта настежь. По-дикарски, но все же гостеприимный жест. Я внял этому заочному приглашению, переступая порог хибары. Сперва ничего странного не бросалось в глаза. На стенах висели шкуры и трофеи здешних зверей, так же отдельно лапы, хвосты, самодельные украшения из клыков и когтей. Вероятно, тот алжирец, который представил мне всех пятерых как мясников, не очень удосужился прознать о промысле Жана. Эта ошибка становилась еще очевиднее, если здешние видели разноглазого охотника на рынке, когда тот продавал добычу, и, вероятно, разделывал ее прямо на месте. Отсюда, верно, и закрепился за ним промысел мясника, а Жан был слишком угрюм и нелюдим, чтобы разуверить чье-то мнение о себе.

На столе, в углу, стояла убогая утварь из железа, пара котелков, огниво, длинный английский лук с колчаном стрел. Старомодное средство охоты навеяло мысли о том, что я абсолютно без понятия о толке здешней охоты. Приученный к подлым полутеатральным облавам, когда несколько взрослых мужчин гоняют по всему лесу одного-единственного вусмерть перепуганного кабана, могло не иметь ничего общего со здешним миром. Любопытство ошпарило мой ум, когда я представил, на кого же охотится разноглазый мясник, не пользуясь громким порохом. Мысли о пустынных скалистых плато и диких зверях, что пасутся среди редких, колючих и сухих кустов, вдруг померкли. В углу стояло нечто бесформенное, раскоряченное в непонятной мне форме. При всем моем кураже холодок щекотливо скользнул по спине. Сил, по крайней мере сразу, не хватало, чтобы приблизиться к таинству, сокрытому грубой холщовой мешковиной.

Истомленный вереницей самых причудливых образов, что пронеслись в моем сознании, я в нетерпении сорвал ветхий покров и обомлел. Во мраке предстали золотые чаши и блюда. Нити жемчужных бус тянулись из приоткрытых сундуков, обитых грубой жестью. К стене были приставлены гобелены, скрученные в рулоны и перевязанные тугими ремнями с изношенными поржавевшими пряжками.

Все это царственное великолепие посреди убогой хибары обескуражило меня. Сокровища лежали ничком, вповалку, безо всякого разбору. В той груде отчетливо читалось, сколь их хозяин либо вовсе не знает цены собственному богатству, либо напрочь лишен той земной алчности и златолюбия, от которого меня предостерегал священник на воскресной проповеди.

Со временем сокровищница стала нашептывать мне свои тихие и неприглядные откровения. Покуда глаза, по-кошачьи приспособившиеся к темноте, вглядывались в предметы, восторг угасал. Да, дорогая посуда продолжала излучать в манящем полумраке царственное великолепие, поблескивали самоцветы и металлы, но прямо подле валялись старые ботинки. Сразу вспомнились ноги Жана, а именно его длинные ступни, которые так свойственны высоким долговязым людям. Даже той мимолетной встречи хватило, чтобы эта отнюдь не единственная особенность внешности врезалась в память.

Постепенно давали о себе знать и другие незамысловатые и вовсе не жуткие вещицы: кошели, ремни, туфли, очки с разбитыми стеклами и помятыми дужками, компас, три куртки разного кроя и размера, потертая сумка, две тетради для записей, так похожие на банкирские. Все эти вещи по отдельности не были дурными предвестниками, но сейчас, сваленные в одну кучу, имели иной смысл.

В тот миг мне открылись две новости, хорошая и плохая. Хорошая заключалась в том, что я понял, кто именно причастен к исчезновениям европейцев. По иронии, это же обстоятельство являлось и плохой новостью.

Когда я поднял взгляд, почуяв звериным нутром какой-то холодок, я еще не знал, что уже слишком поздно. Моя искаженная тень чернела в овальном золотом подносе, который расположился будто бы специально таким образом, чтобы я смог разглядеть вторую тень, что стояла прямо за мной. Мне не было никакой нужды оборачиваться, чтобы узнать, кто там.

Моя рука крепко сжимала пистолет. Жан точно заметил мое оружие. Сердце бешено забилось, руки похолодели от пота. Резко обернувшись, я взял его на прицел. Рука почти не дрожала. В любом случае с того расстояния разноглазый мясник не мог этого заметить.

Жан стоял, опершись левой рукой на дверной косяк, и выглядел слишком расслабленным для человека под дулом пистолета. Он смотрел мне прямо в глаза, наклонив голову вбок, будто ему попросту лень было ее держать ровно.

Прошло мгновение или несколько минут – я не знал. Счет времени стал иным. Все застыло, сам воздух, само время. Холодный озноб предательски вгрызся мне в руки, терзая их изнутри жгучим азотом. Насилу я совладал с собой, чувствуя, как вот-вот начну стучать зубами. Стиснув челюсть, я не сводил взгляда с мясника. Хозяину дикой хибары было чуждо любое волнение, будто бы это он держит меня на прицеле, а не наоборот.

– На кого ты охотишься? – спрашивал я, оглядывая Жана.

Он постучал длинными пальцами о косяк двери, с улыбкой окинув меня взглядом. Вопрос его явно позабавил. Жан отстранился от косяка и широким шагом приблизился, размашисто всплеснув руками. Они болтались вдоль его нескладного тела расслабленными плетьми, пока его вымораживающий взгляд бегло перескакивал то на меня, то на пистолет, и снова на меня.

– А то ты не знаешь, – произнес он низким, звучным голосом, который запомнился на долгие годы.

Я спустил курок, что стало роковой ошибкой. Слишком сильная отдача и оглушительная вспышка выстрела резко ударили в руку и на время отняли слух. В то же время Жан был полностью готов и к выстрелу, и к тому, что я промахнусь. В мгновение адская боль вспыхнула в виске, и я погрузился во тьму.

Глава 1.2

Я не припомню более болезненного пробуждения ни до, ни после этой ночи. Меня вело, кружило, тошнило. Первый порыв как-то приподняться отозвался такой неистовой болью, пронзительный стон сам собой вырвался сквозь плотно стиснутые зубы. Пульсирующая боль пробуждалась и охватывала всю голову, раскалывая ее с беспощадностью Гефеста.

Отвратное чувство подступило к самому горлу, и я насилу приподнялся на локте и сблевал перед собой. Засохшие губы жгло от потрескавшихся ран и желчи.

Я хотел было вытереть рот, но, опустив взгляд на руки, злобно шикнул. Грубая веревка тугим узлом схватывала запястья, врезаясь до крови.

После нескольких напрасных попыток пришлось смириться. Попросту сильнее сдеру кожу с рук. В голове продолжала разливаться адская агония, и боль заставила меня вновь стиснуть зубы до скрипа. На глазах выступили горячие слезы.

Новый приступ тошноты вновь мутил, но на этот раз рвать было нечем. Сквозь боль проснулся рассудок. Измученные глаза бродили мутным взглядом по сторонам.

Тут к безумной, просто неистовой радости рядом оказалась глиняная миска с водой. Хватило одного залпа, чтобы опустошить ее. Омерзительная желчь в горле поумерила свою едкость. Прохлада целительно прошла по раздраженному горлу, унимая страдания хоть самую малость. Появились силы, чтобы осмотреться. Судя по всему, я находился где-то под землей. Это место напоминало кельи монахов-отшельников. Комната была выдолблена прямо в скале, а проход был заделан решеткой, за которой темнел коридор.

Сверху лился солнечный свет из трех окошек, выбитых в ряд. Доносились отголоски морского прибоя. Я начал прикидывать, как скоро спохватятся отец и кузен, но особо рассчитывать на них было сложно. Жан им не по зубам. Дела оборачивались скверно, и лишь одно обстоятельство не давало окончательно утратить надежду – мое сердце все еще билось, и мне было безумно интересно почему.

Я прислонился спиной к каменной стене, собираясь с силами для встречи с Жаном. Что разноглазый голодранец придет, у меня не оставалось никаких сомнений, лишь вопрос времени. Ожидание и усталость нещадно притупляли рассудок.

– Спишь? – низкий голос заставил дрогнуть всем телом.

Некуда было отстраниться – я уже и так забился в самый угол. Видимо, сон внезапно одолел меня, прямо перед возникновением Жана. Он сидел на корточках, пялясь на меня и не мигая.

Этот взгляд, дикий и нелюдимый, ощущался, как разбойничий нож, приставленный прямо к самому горлу. Застывшие жуткие глаза были чужды роду человеческому. Много больше было родства со сводящим с ума северным сиянием или полнолунием. Я сглотнул, стараясь выдержать этот взгляд на себе, и вместе с тем ужаснулся крови на его скуле. Скверное увечье сильнее безобразило Жана, и тянулось до самой ушной раковины, на которой в самом верху остался уродливый оборванный край. Догадка о происхождении осенила мой изнуренный разум.

В любом другом случае я бы обрадовался, что мой выстрел если не сразил врага, то хотя бы оставил напоминание. Сейчас же, под этим звериным взором, я был готов душу отдать, чтобы вовсе не совершать того выстрела, а еще лучше – чтобы он пришелся прямо в лоб мясника.

– Не спи, – произнес он, хлопнув меня по щеке.

Моя голова невольно отнялась назад в попытке отстраниться, но больно ударилась затылком. Жан усмехнулся, услышав глухое шиканье от боли. Он поднялся, сделал пару шагов и потянулся, разведя руки в стороны. Его роста едва-едва не хватало, чтобы доставать головой до каменистого неровного потолка. Когда он повел плечами, круто тряхнул шею, и в тот миг его позвонки отдали каким-то мерзким щелчком, от которого у меня пошли мурашки.

Сейчас он смотрел на меня, как мы с Франсуа глядели на мясные туши, проходя по торговым рядам. Чутье подсказывало мне: Жан сам еще не решил, что со мной делать. Губы дрогнули, контроль слабел. Сорвавшаяся поневоле усмешка поразила и меня самого, и Жана. Разноглазый кивнул в мою сторону, приказывая поделиться шуткой, ведомой лишь мне одному. Пришлось рискнуть.

– Поздновато, но… Я граф Этьен Готье, – представился я.

Брови мясника приподнялись, ноздри расширились.

– Жан Шастель, – в ответ представился он. – А вот ты зачем вообще сунулся на мой утес?

– Да виды отсюда хорошие, должно быть, – ответил я, пожав плечами.

Разноглазый отшельник наградил мой ответ довольным оскалом, а после и хриплым смешком.

– И как виды? – посмеявшись, спросил Жан.

Я подался вперед, стараясь заглянуть в одно из крохотных окошек. Бесполезно. Мои плечи тяжело опустились.

– Ну, сказать по правде, не видно ни черта, – раздосадованно вздохнул я.

Едва слова стихли, Жан одним резким ударом снова впечатал меня в стену, пребольно отбив мне ребра и спину. Зубы плотно стиснулись до мерзостного скрипа. Только сейчас взгляд скользнул за спину Шастеля, а именно на открытую решетку.

Едва веки приоткрылись, рука Жана обхватила меня за лоб, и он дважды приложил меня затылком о стену. Голова наполнилась жутким шумом, и тошнота вновь подступилась к горлу. Потрескавшиеся сухие губы жадно глотали воздух, хоть каждое движение вскрывало запекшиеся ранки. Мучительный приступ выворачивал изнутри, а гул в голове делался громче и громче. Наконец, милосердное забвение овладело мной вновь.

* * *

Сложно описать свои ощущения в тот момент, когда Жан пришел во второй раз. Он сел чуть поодаль, опершись о стену, и его руки безвольно опустились на согнутых коленях.

– Хочешь погулять? – спросил он, разминая шею.

– Такая любезность, месье, – ответил я, прочистив горло.

Было бы странно ожидать от разноглазого мясника, что он выведет меня на свет божий, заручившись всего-навсего моим честным словом.

Я никогда не мог похвастаться сильным сложением, а потому было даже что-то забавное в тех предосторожностях, которые предпринял Жан: он приковал к своей руке длинную цепь, конец которой застегнул на замок на моем запястье. Звенья обходили мою руку в два оборота, стягиваясь тяжелым браслетом.

Когда я разглядывал цепь, то успел заметить какое-то огнестрельное оружие, заткнутое за широкий красный пояс Шастеля.

Ошибки быть не могло – это точно мой пистолет. Я отвел взгляд так быстро, насколько было возможно, однако это не помогло избежать пристального внимания мясника.

– Туговато, – недовольно вздохнул я, пытаясь поправить тяжелые звенья.

Сейчас я заметил, насколько они неровные, полны зазубрин и глубоких ударов с моего конца.

Видно, другие везунчики, которые оказались в гостях у Шастеля до меня, довольно активно рвались прочь. Эти отметины красноречиво рассказывали о долгой службе старой цепи разноглазому мяснику, службе его охоте.

Полагаться на грубую силу было глупо. Конечно, я прикидывал, как бы наиболее вежливо распрощаться с Жаном, но мой побег никак не мог строиться на физическом превосходстве и уж тем более физическом срыве оков.

– Да? – усмехнулся Жан, тряхнув старой цепью. – Ничего не знаю, до тебя никто не жаловался.

Я удивленно вскинул брови, проявляя на самом-то деле искренний интерес. И хоть мне безумно хотелось послушать о вкусах и пристрастиях мясника, я решил подождать с расспросами.

Он кивнул на дверь, и в этом жесте проявилась уже примеченная мной размашистая свободная манера движений.

Я повиновался и пошел к решетке. Она была грубо врезана прямо в скалу. Местами камень давал трещины, которые забивались клиньями.

Побоявшись, что подобный интерес может раздосадовать Жана, чего я, разумеется, не хотел ни в коем случае, я поспешил идти дальше.

Цепь волочилась по полу, пока я шел мимо таких же врезанных решеток. Всего я насчитал шесть подобных камер – может, их притаилось больше в полумраке катакомб.

Довольно скоро я вышел к грубо выдолбленным ступеням и охотно взошел по ним. Ослепительно яркое солнце резануло мне по глазам, и я невольно зажмурился и отвел взгляд.

Еще не привыкнув к палящему солнцу, я шел вперед вслепую, как вдруг резкий звук заставил меня встать на месте.

В моих ушах еще не стихло злостное собачье брехание. Я насилу приоткрыл глаза, пораженные солнцем, и сглотнул.

Передо мной стояли звери, которых я раньше никогда не видел. Ближе всех эти чудища походили на помесь собаки и волка, но меня сильно смущала косматая черная грива. Также не давали покоя лапы со светло-белыми полосами – подобного я не встречал ни в одном зверинце.

Их было пять, и от шеи каждой тянулись цепи к огромному валуну. Их холки круто дыбились, и поджатые уши вторили общей напряженности, охватившей зверей. Тем не менее цепи не были натянуты. Помимо этого, псины были ограничены намордниками, которые не позволяли им вонзиться в меня здесь и сейчас.

Прямо над моим ухом раздался свист, заставивший меня вздрогнуть от неожиданности и метнуться в сторону, непроизвольно схватившись за грудь.

Едва я поднял взгляд на Шастеля, меня даже задела та издевательская улыбка, которой он меня так радушно одарил.

Я выпрямился, хотя, сказать по правде, спина ныла неистово и дико.

– А я все гадал, что за собака меня облаяла, – произнес я, переводя взгляд на зверей.

– Это гиены, – поправил меня Жан и направился к валуну, овитому цепью несколько раз.

Он отстегнул с пояса связку ключей, среди которой, вполне возможно, был и ключ от моих оков. Но, конечно же, мясник решил вызволить зверей, а не меня.

Открывшийся ржавый тяжелый замок пронзительно скрипнул от поворота внутри скважины. Груда металла грохнулась на камень, жуткое зверье осталось без привязи.

Моя память не очень-то милосердно воскрешала эпизоды из Библии, особенно казни ранних христиан дикими зверьми.

Когда я уже нашел подобную кончину весьма поэтичной, почему-то ничего не произошло.

Гиены топтались, поскребывая длинными когтями по скалистому утесу, но едва ли собирались к броску. Такой расклад дел порядочно меня озадачил.

Тут я заметил, что тонкие губы Жана шевелятся, и мне казалось, даже сквозь шумевший прибой, я едва-едва разбирал его заговорщический шепот.

Я с замиранием сердца глядел, как все пять зверюг следовали воле одного человека. Сам же Жан начал отстегивать тугие пряжки на затылках гиен и бросал намордники прямо на пол.

Звери отряхивали свои морды, иногда потирая лапами, как часто делают коты при умывании.

– Пошли, – кивнул мне Жан, направляясь к тропе, что круто вела вниз, к дикой бухте.

Едва гиены услышали заветное слово, звери ринулись за хозяином.

Я боязливо ступал на камни, рискуя с каждым шагом сорваться и навернуть себе шею.

Жану же, видимо, был знаком каждый уступ, и он ловко шел, даже не глядя себе под ноги.

– Погоди, – произнес я, видя, что цепь, связывающая нас, постепенно начала подниматься.

Шастель обернулся через плечо и сделал ловкий прыжок, развернувшись ко мне вполоборота.

– Не ной, почти пришли, – он указал большим пальцем себе за спину.

Над простирающимся берегом кружили крупные вороны, хлопая черными крыльями. Здешний берег был раздольем для любого падальщика – на камнях под жарким знойным солнцем валялись дохлые рыбы.

Гадкий запах смешивался с царящим вокруг нас жаром и оттого усиливался, и каждый порыв ветра жестче доносил эту мерзкую вонь.

Зверье Шастеля уже рыскало по каменистому побережью, и цокот их когтей доносился до нас, когда они с большим рвением выискивали рыбешку покрупнее.

Шастель сел на поваленный ствол кипариса – судя по всему, дерево было сметено во время стихийного шторма. Я перевел дух и сел на некотором отдалении от Жана. Место было не самое удобное, но всяко удобнее каменистого пляжа.

Мы с Жаном молча смотрели, как гиены носятся по побережью, отбивая добычу у чернокрылых воронов.

Я сложил руки на коленях и уже хотел было прислониться к сухой, но могучей ветви кипариса, как резкая боль от малейшего прикосновения быстро разубедила меня в этой затее.

Вдруг я заметил, где еще я обманулся в отношении этих черномордых чудищ. Сперва мне показалось, что гиены жрут падаль, но мне самому стало дурно, как до меня дошел истинный смысл их метаний.

Носясь из стороны в сторону, зверье тащило в одну кучу рыбешек, дохлых чаек и еще невесть что – мне было отсюда не разглядеть.

Омерзительный запах продолжал щипать нос, особенно сейчас. Не будь я столь истощен, меня бы стошнило.

Жан же пристально вглядывался в падаль, наклоняя голову все круче и круче, я видел шевеления мускул и жил его длинной шеи.

Гиены перестали таскать добычу и, свесив языки, обратили на нас свои глазки, точно бусы из черного стекла, которые мы с кузеном прикупили буквально накануне.

Жан же отвечал не менее, а как по мне, так и более лютым взглядом. Его тонкие губы дрогнули, и у крыла носа возникла складка, присущая скорее оскалу.

Я не знал, чего выжидает Шастель, и сидел рядом, затаив дыхание.

Резкий свист заставил меня вздрогнуть всем телом и невольно сжать кулаки. Для зверей же то было, видимо, самым добрым и желанным знамением их хозяина – они тотчас же ринулись пожирать гору падали, приволоченную со всего побережья.

Приступы отвращения, безусловно просыпались во мне, когда я глядел на этих безобразных горбатых падальщиков, как их пасти вновь и вновь вонзаются в зловонную плоть. Чавканье раздавалось вперемешку с хрустом костей и клацаньем клыков и когтей о друг друга и о скалистые камни берега.

При всей мерзости, которым изобиловало открывающееся мне зрелище, я не мог отвести взгляд ни на минуту. Я не могу назвать это оцепенение состоянием завороженности, но какой-то немыслимый и даже кощунственный трепет овладел моим сердцем.

Мне пришлось отвести взгляд лишь от порыва ветра, который с громким свистом поднял горячую пыль. Я прикрыл глаза рукой и зажмурился, отвернув лицо в сторону. Обжигающий жар пронесся по моей и без того раздраженной коже.

Когда порыв стих, я приоткрыл веки и, сам того не желая, встретился с Шастелем взглядом.

– Как прошла твоя первая охота? – спросил я.

Я рисковал, но в этот раз попал в цель. В мимолетном изменении, в едва-едва заметном шевелении во взгляде промелькнуло удивление и даже замешательство.

– Скверно, – пожал плечами Жан, когда его недолгое оцепенение исчезло. – С тех пор я охочусь намного лучше.

– Это точно, – кивнул я, переводя взгляд на цепь на своей руке.

Жан усмехнулся, поведя головой. Есть жесты, к которым привыкнуть нельзя, и вот это был один из них. То ли дело было в слишком длинной шее, то ли он резко и круто заламывал голову набок, то ли меня отвращал именно этот мерзостный щелчок. Я не мог сказать точно, но эта вымораживающая привычка вновь заставила меня покрыться мурашками.

– И каково это, – спросил я, – отнимать жизнь?

Шастель усмехнулся и свел брови.

– Ты ни разу не убивал? – спросил Жан.

– Не было нужды, – я пожал плечами.

– Вот как… и ты, наверное, решил, что вот так с ходу, с первого раза завалишь меня вот этим? – спросил Жан, вынимая из-за широкого пояса мой пистолет.

Я развел руками и неловко улыбнулся.

– Да уж, стрелок из меня неважный, – вздохнул я. – Хотя моя семья испокон веков была охотниками.

– Может, ты подкидыш, – сказал Шастель, пожав плечами и почесав собственный висок дулом пистолета.

– Может быть, – согласно кивнул я, усмехнувшись, и Жан усмехнулся мне в ответ.

Мы продолжили слушать прибой. Волны обрушивались вновь и вновь на дикие камни. Шум моря смешивался с воплями гиен – они, видно, давно томились на цепи.

Гоняя друг друга по побережью, они вцеплялись друг другу в глотку, пинались когтистыми лапами и отбегали ровно настолько, чтобы уродливый сородич не отстал.

Шастель подался вперед. Ссутулив плечи, он уперся локтями в колени, а его стеклянный взгляд следил за жуткими питомцами.

Наконец Жан окинул меня взглядом, которому я не мог дать описания тогда и не могу дать его сейчас.

– Пошли, – сказал он.

Еще до того, как сам Жан встал с поваленного ствола, его зверюги зашевелили черными ушами и, обернувшись, метнулись к хозяину. Меня тогда удивило, как гиены вообще что-то расслышали сквозь шум прибоя и криков воронья.

Жан присвистнул и окинул скорым взглядом своих сутулых питомцев. Зверье остановилось в нескольких шагах от нас. Они нюхали воздух и поглядывали на меня, даже догадываюсь, с какими целями.

Пришлось подниматься наверх по крутому склону. Шастель взбирался еще быстрее, чем спускался. Я едва-едва поспевал за ним. Что-то мне подсказывало, что если цепь, связывающая нас, натянется, это очень не понравится Жану, в то время как я уже вполне себе рассчитывал на пусть и извращенную, но симпатию к своей скромной персоне.

Мои мышцы дрожали от усталости, но я боялся отстать от Жана. Когда я насилу справился с этим подъемом, Жан ждал меня на небольшом относительно ровном плато, а его твари убежали вверх – по крайней мере, я их не видел.

Я уперся руками о колени, пока переводил сбитое дыхание. Сухие губы жадно глотали горячий воздух.

Мне показалось, что Жан собрался сделать шаг ко мне. Будучи не в силах сказать ни слова, ни попросту разогнуться, я выставил руку пред собой, прося еще пару мгновений, чтобы перевести дух.

Мой жест заставил Жана улыбнуться. Он всплеснул руками, оставаясь на своем месте.

– Дыши, дыши, – произнес Шастель, как будто бы в самом деле пытался меня успокоить. – Мы никуда не торопимся.

Я пару раз кивнул, ибо тоже не видел сейчас ни малейшего повода для спешки. Оставшийся отрезок тропы был куда более пологим, и мы прошли его уже без остановок.

По мере того как мы отдалялись от морского берега, тем жарче и суше казался мне ветер, обдувающий нас редкими порывами.

* * *

Когда я уже завидел здоровый валун, к которому были прикованы гиены, мы свернули от него. Я следовал за Жаном, не задавая лишних вопросов. Когда мы пересекли тенистую рощицу, я смутно узнал эти места, облаченные сейчас золотом щедрых южных небес.

Мы не стали спускаться в подземелье, а направились к хибаре.

Я старался не отставать от Жана, но за его широким шагом поспевать было сложно. Губы трескались от горячего воздуха, который я жадно глотал, не в силах унять эту удушающую жажду.

Где-то вокруг нас рыскали гиены, то подбегая, то вновь устремляясь прочь, по скалистым уступам, поросшим колючими сухими кустами местной флоры.

Мне было бесконечно отрадно увидеть хижину – я был на пределе. Каждый шаг под зноем казался настоящим подвигом.

Едва-едва я переступил порог хижины мясника и едва ее милосердная тень наконец укрыла мою голову, я закрыл глаза и рухнул спиной к стене ветхого жилища и сполз на пол, не будучи в силах стоять на ногах.

Но тут же я вздрогнул, придя в чувство, – Жан резко дернул цепь.

Я суетно оглядел жилище и поразился увиденному еще больше, чем в первый раз.

Прямо посреди хибарки на полу был расстелен узорчатый ковер с бахромой, прямо на земле. На нем стоял низкий столик, грубо смастеренный явно на скорую руку.

Я протер свои глаза, утомленные ярким светом, и вновь принялся разглядывать накрытую на столе роскошную посуду. Я уже видел эти кувшины, кубки и блюда, сваленные в кучу под покровом мешковины.

Сейчас они величаво поблескивали в солнечных лучах, что струились из открытых окон и двери, гордо преподнося здешние яства.

Жан стоял, держа одну руку на поясе, едва касаясь ею заткнутого пистолета. Разноглазый мясник уселся за стол по-турецки и кивнул мне, чтобы я составил ему компанию.

От мучившей меня жажды я находился на грани безумия, поэтому мне хватило короткого жеста как дозволения, чтобы прикоснуться к этим яствам.

Я жадно припал к кувшину с прохладной водой. Уняв дерущую меня изнутри жажду, я глубоко вздохнул, переводя дух.

Это щедрое угощение натолкнуло меня на пару догадок, относительно того, почему я вообще еще жив.

Сам Жан не ел, что меня, конечно, немного беспокоило, но не настолько, чтобы я отказался от трапезы.

Утолив голод, я принялся ожидать дальнейших знаков от Жана, с чем он не спешил.

– Спасибо, – произнес я.

Ответа не было. Вообще, кажется, Шастелю было не до меня – он глядел куда-то на улицу, вдаль, через открытую дверь, верно, приглядывая за своими питомцами.

– Пока отдыхай, – сказал он, даже не обернувшись на меня.

Как будто мое тело лишь и ждало того дозволения. Тяжелые веки закрывались сами собой. Я успел лишь отползти назад и прислониться спиной к стене, как меня срубило в сон.

* * *

Когда я открыл глаза, все тело мое невольно передернулось от страха. Только потом мой разум медленно пробуждался вместе со мной, вспоминая, где я нахожусь, что это за убогая хибара и самое главное – кто ее хозяин.

– Вставай, – услышал я голос Жана и инстинктивно обернулся на него.

Он стоял, прислонившись спиной к стене и скрестив руки на груди. На столе, где днем разложилось роскошное пиршество, сейчас горела лампа из красного стекла.

Свет инфернально очерчивал лицо Жана. Его сосредоточенное выражение встревожило меня, и я оглянулся на выход.

Дверь была открыта настежь.

Воздух успел достаточно остыть, чтобы прохлада мягко прикасалась к моему лицу, растерзанному палящим зноем.

Я принялся насилу подниматься. Несмотря на гнусную боль, мне было лучше – немало сил мне придала трапеза, свершившаяся накануне.

Жан перевел нелюдимый взгляд на меня, и я точно читал – разум его был занят чем-то иным, безмерно важным и далеким.

Я не знал, куда деть себя, как унять ноющую боль, и просто стоял, придерживая цепь, чтобы тяжелые звенья так мучительно не оттягивали мое истерзанное запястье.

– Пошли, – бросил Шастель, направившись к выходу мимо меня.

Я поспешил за ним.

Когда мы вышли из дома, на нас из темноты выбежали гиены, и Жан взвел руку и медленно ее опустил, унимая щенячий восторг своего зверинца.

Глаза быстро привыкли к ночному мраку. Жан брел своим широким скорым шагом безо всякой оглядки на меня.

Я пристально всматривался себе под ноги, боясь споткнуться о корягу или камень, но от моего внимания не ушла перемена в наших черномордых горбатых спутниках.

Гиены, будучи выпущены на волю, не резвились так, как это было днем. Первой моей мыслью было, что звери попросту устали с прошлой прогулки, но, приглядевшись, увидел, что твари поджимают уши и хвосты, и их осторожная походка суетливо семенила.

Вскоре мы снова стали спускаться вниз по пологому склону. По краям узкой тропки чернели кусты дикого шиповника, и сейчас растение напоминало мне морских ежей.

Я точно не знал этой тропы – я бы запомнил эти скорбные силуэты деревьев, которые застыли в неведомой мне и непонятной, но безумно живописной агонии.

От высоты и чистоты небосвода захватывало дух. Над нами открывался купол неба, о котором тоскливо мечтают астрономы на нашей хмурой северной родине. Небо было такого глубокого и непомерно сильного цвета, в который смотришь и не можешь поверить.

Я приметил несколько одиноко стоящих земляничных деревьев, которые тянули свои тела. Их стволы живописно гнулись, как будто бы от скуки, как будто их утомила эта широкая, раскрытая равнина.

Далекие рощи оливковых деревьев тянулись темно-синими зубчатыми рядочками, а уже за ними величественно восходили пологие склоны небольших гор.

Я от всего сердца любовался этим великолепием величественной вечной ночи, которая расстилалась и царила здесь. Все нутро мое подсказывало, что этот вид, как будто древний, давно забытый сон, будет последним, что я увижу.

Если раньше мне казалось, что звери как-то поубавили прыти, то сейчас я отчетливо видел – Жан преломляет их волю, заставляя следовать с нами.

Зверье робко семенило своими полосатыми лапами, будто бы здесь была огненная земля, и они не могли вовсе ровно стоять на одном месте. Становилось не по себе от этого поведения гиен, но от наблюдения меня отвлек резкий звук.

Мерзкий хруст вновь раздался, я невольно поморщился и обернулся на Жана. Шастель снова круто повел головой, разминая шею, и меня вымораживало от этого.

Мы стояли один на один с бескрайней равниной посреди полночной тьмы. Шастель сделал шаг, на который, видимо, ему было не так-то просто решиться. Ни звезды, ни тонкий месяц никак не могли развеять тот мрак, сквозь который я шел следом за Жаном.

Полагаться мне оставалось разве что на собственное чутье, ступая в кромешной темноте.

Порыв ветра зашуршал в сухом кустарнике, и я невольно вздрогнул всем телом и обернулся. Нервное истощение уже стало много сильнее меня. Мой взгляд скользнул по гиенам – зверье не отводило от нас своих маленьких черных глаз, которые поблескивали влажными бусинками в робком серебре месяца.

Мне не передать, что я испытывал, ступая по проклятой земле, проходя тот путь, которого страшатся дикие звери.

Мое сердце отчаянно и пылко желало, чтобы все уже закончилось. Любой исход был бы милосердным спасением по сравнению с этой мучительной слепой неизвестностью.

И будто бы моя безмолвная мольба была услышана.

Шастель замер, дойдя до какой-то невидимой грани, но я точно знал, что дальше нельзя было ступать ни шагу.

Воцарилась мертвая тишина, и никакой ветер не смел шептаться с сухой травой, ни одна ветвь оливы не дерзнула колыхнуться.

Жан обернулся на меня через плечо левой стороной лица, и сейчас его глаз светло-голубого цвета особенно чуждо гляделся на загорелом лице.

Решимость в его взгляде вспыхнула, и в нем дышала инфернальная сера – мне четко почудился этот запах, что резанул нос.

Его хватка мертвым капканом вцепилась мне в плечо. Он грубо прихватил мою потертую пыльную рубашку. Ткань треснула, но это не помешало ему швырнуть меня перед собой.

Я не успел ничего сообразить, и уже был готов больно упасть наземь, как вдруг раздался сухой треск.

Агония охватила все тело и оглушила мой разум. Несмотря на то что мне посчастливилось грохнуться на бок, я не мог пошевелиться. Дыхание давалось с большим трудом – от падения поднялась горячая пыль, и грудь точно была придавлена неподъемным камнем. Я тщетно пытался вдохнуть.

Когда мой разум, охваченный неистовой лютой болью, постепенно прояснился, я с ужасом увидел Шастеля где-то там, над собой. Он стоял мрачной длинной тенью у самого выступа, глядя на меня сверху. Сам же я валялся в яме, в окружении обломков сухого дерева и земли с пожухлой травой, которые прикрывали эту ловушку.

«Вот каков вид из могилы…» – думал я, и странное чувство наполняло мой разум.

Помимо жуткого страха, подводящего меня к грани разумного, я испытал необычайную легкость от того, что свершилось, хоть я не имел ни малейшего понятия, что происходит.

Наконец моя попытка вздохнуть увенчалась успехом, и я хриплым вздохом жадно глотал воздух, когда до моего слуха донесся свист Жана, а затем последовал звук, которому я до сих пор не могу дать описания.

Это был не рык, никак не рык, нет. Наверное, удар отшиб мне голову настолько, что все мои чувства изменились, иначе я объяснить не мог. Невольно я обернулся на этот гулкий звук, и кровь застыла в жилах.

Я не был один в этой яме. Кто был там, в черном лазу в человеческий рост? Оттуда слышался этот утробный рычащий звук, под стать лишь созданиям самой преисподней.

Нет, Ад бы содрогнулся от ужаса, услышав то, что доносилось до моего несчастного слуха.

Я впал в оцепенение, боясь и страстно жаждая узреть того, кто таился там, во мраке. Затаив дыхание, я просто ждал, когда зверь явит себя. Сердце отбивало каждый удар в распущенном наслаждении. Подобно тому, как вино становится слаще с каждым глотком, каждый миг для меня был полон пьянящего восторга.

Я и сейчас не знаю, был тот зверь порождением тьмы, либо же тьма, вселенская тьма и морские глубины, – вся тьма была порождением того чудовища, что вышло ко мне.

Жуткий оскал окаймлялся черным нёбом. Губы монстра были рассечены много раз, и из-под них выступал вперед кривой и беспорядочный ряд клыков.

По бокам зверя тянулись длинные темные полосы, пересеченные шрамами от ножей и огнестрела. Все мое нутро содрогнулось от мысли, что эту тварь не берет ни штык, ни пуля.

Голова была опущена ниже шеи, и на меня таращились в остекленевшей лютости два черных глаза. Этот взгляд пробивал на холодный пот, и я не мог пошевелиться, лишь биться в неконтролируемой дрожи.

Зверь качал головой, когда совершал свои медленные и неторопливые шаги ко мне. Каждый его шаг отвечал цоканьем длинных когтей по камню.

Оцепенев от ужаса, я был лишь бесправным и завороженным зрителем. Зверь явно вышел на меня.

Я не сразу расслышал зов, а когда расслышал, не мог поверить. Голос доносился откуда-то сверху. Это был Жан. Он что-то приказывал, бросал снова и снова короткое слово, которое выбило у меня из памяти навеки.

Зверь продолжал таращиться на меня не мигая. Я усомнился, что это был зрячий взгляд. Тварь, точно высеченная из камня, чуяла меня, в этом не было сомнения, и ей для того не нужен был свет.

Жан вновь окрикнул монстра ведомой лишь ему одному команде, и зверь едва-едва шевельнул ухом. Я был без понятия, к чему заговаривает Жан, но я не верил, не мог поверить, что безобразная горбатая сущность предо мной готова внять приказу человека.

Но Шастель вновь бросал вызов упрямости зверя, и наконец с его уст сорвался такой резкий окрик, что мое сердце содрогнулось в ужасе.

Я терял самообладание, и каждый вдох мне давался с немыслимым до этого дня усилием воли. Рассудок меня покидал, по крайней мере, я в этом был уверен, когда чудовище, наконец, моргнуло своими черными морщинистыми веками, медленно и неторопливо развернулось и, цокая когтями, скрылось обратно во мраке.

Тому видению я верить не мог, как и всем своим чувствам. Меня продолжала колотить дрожь, а в ушах стоял звон. Я закрыл глаза, желая, наконец, предаться сладостному забвению, чтобы боль и колотящий меня изнутри ледяной ужас наконец-то стихли.

Но моя рука, на которой оставалась цепь, дернулась, ибо с другого края потянули.

– Не спи, – приказал Жан, крикнув мне вниз и начиная тянуть цепь на себя.

Последние капли рассудка заставили меня собраться. Ожидать от Шастеля галантности я не стал. Напротив, страх, что он попросту сейчас поволочет меня и вывернет руку, заставил прийти в себя.

Любое движение пробуждало во мне боль, которая граничила с агонией. Я оставался в сознании буквально чудом. Не меньшим чудом было и то, что я успел внять голосу Жана, и когда он потянул цепь на себя, я оперся дрожащими от усталости ногами о склон. Руками я держался за цепь.

С помощью Жана я вылез из этой ямы и, боясь оглянуться, без сил рухнул бы на колени, но Жан придержал меня за плечо.

– Пошли, – повелел он, оглядываясь на гиен, которые боязливо сторонились той ямы, и я до сих пор не верил в то, что я смог выбраться.

* * *

– Что это было? – спросил я, откладывая пустую миску и вытирая рот тыльной стороной ладони.

Жан сидел напротив меня, как и я, на голом каменном полу камеры. Его задумчивый вид все же давал мне возможность предположить, что Жан сам очень доволен нашей вылазкой.

Все то время, пока я жадно поглощал принесенное мясо, рубленное в рагу, приправленное каким-то кисло-острым маслом, Шастель пялился перед собой на пустой каменистый пол.

Для меня, северного аристократа, даже деловая поездка в Алжир казалась бы огромным потрясением на долгие годы, что уж и говорить об этих злоключениях? Я был потрясен. Я еще не понимал, с явлениями какого порядка я столкнулся, и это осознание медленно приходило ко мне только сейчас, когда мы вернулись в мою камеру.

И я видел, что Жан тоже переменился.

Мой вопрос заставил его поднять на меня свой взгляд, лютый и нелюдимый.

– Зверь, – коротко ответил Шастель.

– Зверь? – переспросил я, прекрасно расслышав голос мясника.

Жан невесело усмехнулся, откинул голову назад, упершись затылком о камень.

– Зверь, – повторил Шастель. – Пираты, с которыми мы бороздили моря, везли его здешнему безумцу. Турецкий паша жаждал иметь в своем зверинце саму преисподнюю. Где отловили звереныша – я не знаю, я был всего лишь юнгой. Паше привели чудище – оно было много меньше, где-то с молодого волка, не более. Выродок. Нет такого, нет даже похожего. Так вот, привести мы-то привели, а вот уже слуги паши удержать не смогли. Ни удержать, ни отловить потом. Так и поселилось это проклятье, и по ночам рыщет меж скал. Мне даже было на руку, что какие-то местные примечали тварь. Теперь мне было на кого валить пропажи.

– И ты решил подкармливать его? – спросил я.

Жан усмехнулся и пожал плечами.

– Ты же его видел, белоручка. Чего спрашивать? – Шастель помотал головой. – Нет, нет… Зверь сам себя прокормит. Зверь засел в катакомбах, которые вырыли пираты для схрона своего добра. Я знаю, по крайней мере, пять лазов, к которым я иногда подстраиваю ловушки. Привожу к нему гостей вроде тебя. Если ночью приведу кого, почти всегда выходит. А так, зверь тут вольно рыщет ночами, ища, чем поживиться и поразвлечься.

Слушая рассказ разноглазого мясника, я боялся шевельнуться, боялся, что мой вдох или выдох слишком громкий.

Перед глазами снова стояла та тварь, уставив пустой взгляд, от которого обдавало обжигающей стужей. От одной памяти о звере, я невольно обнял себя руками, и по телу прокатилась дрожь.

– Я хочу его приручить, – добавил Жан, несколько погодя.

Тут уже усмехнулся я. Это звучало кощунственно амбициозно, даже для типа вроде пройдохи Жана.

– И как успехи? – спросил я.

Жан опустил голову и подался чуть вперед, окидывая меня взглядом с головы до ног. Губы искривились в ухмылке.

– Сегодня зверь впервые отказался от добычи, – удовольствие отчетливо слышалось в его низком звучном голосе, и у меня по спине пробежал холодок.

Воспоминание от той твари, от его замершего, стеклянного взгляда вновь вселило дрожь в мои похолодевшие руки.

– Я приказал, и он не стал жрать, – победоносно и гордо заявил Шастель.

Он явно гордился своей победой, а мне льстила мысль, что я был причастен к этому триумфу. С искренней улыбкой я приподнял дрожащие руки, гремя цепью, которая по-прежнему сковывала нас, и начал аплодировать в меру своих сил.

– Уймись, – хмуро, но все равно с улыбкой и в голосе, и на лице отмахнулся Жан.

– Поздравляю, – молвил я, кладя руку на сердце.

Шастель усмехнулся.

– Кажись, я слишком уж приложил тебя, – бросил Жан и покрутил пальцем у виска. – Вот ты и рехнулся.

– Не вини себя, месье, – произнес я, пожав плечами, и тотчас же тысячу раз раскаялся.

Поведя лопаткой, я, кажется, совершил какое-то роковое шевеление. Всю спину и левую руку пробило неистовой и беспощадной судорогой. Я зажмурился и простонал от боли сквозь стиснутые зубы.

Мои муки проистекали под холодным, но все же уже не презрительным взглядом Шастеля.

Наконец боль унялась, и я перевел дух.

– Пора прощаться, – произнес Жан.

Я кивнул.

– И в самом деле, я у тебя засиделся, – согласился я. – А сколько обычно ты держишь при себе гостей?

– Недолго, – сухо ответил Жан, и, опершись о колено, поднялся в полный рост.

Я поднялся сквозь ломящую боль во всем теле, и мы направились к выходу. Мельком я заметил свой пистолет, который Жан, разумеется, не собирался отдавать. Меня немного оскорбило, что Шастель все еще держал при себе оружие. За все время я ни разу не вынудил его обратиться к нему.

Это выглядело глупо и, если честно, действовало на меня довольно утомительно и удручающе. В конце концов, он мог бы уже поверить в то, что я не сбегу, чтобы я, разумеется, удрал бы при первой возможности. Но, видимо, у Жана были большие проблемы с доверием. В целом мне особенно нет дела до того, как близко люди готовы открыться этому миру, но мнительность Шастеля сейчас стоила мне жизни.

Когда я прошелся по камере до коридора, мои ноги подтвердили мои самые скверные опасения. Шаткость моей походки была пугающей. Я едва-едва переставлял ноги и с каждым шагом так и норовил подвернуть лодыжку.

В коридоре слышался храп – и по углам, в открытых камерах, спали гиены.

Жан бегло оглядел своих питомцев, быстро пересчитав их в уме.

Когда мы вновь взошли по ступеням, нас встретило ласковое закатное солнце. Жара стихала.

Я вдыхал спокойный вечерний воздух. Глубокий вздох напомнил об отбитых ребрах, что заставило поморщиться, а в глазах ненадолго потемнело.

Когда мы развернулись в сторону моря, я тяжело встал на месте и мотнул головой.

– Жан, я не преодолею спуск по утесу, – произнес я.

– Мы пойдем к другому берегу, – заверил меня Шастель.

Я слабо улыбнулся и кивнул.

Жан не обманул меня, и мы в самом деле не стали идти к крутому скалистому утесу и дикой бухте.

Вместо того мы пошли другой тропинкой. Я смотрел себе под ноги, которые едва-едва волочились от усталости.

Мы вышли на другой берег, более длинный и открытый. Жан молча кивнул на старую лодку, которой, судя по ее состоянию, уже не суждено пуститься вплавь. Мы сели, будто бы на весла, и стали смотреть на закат, который догорал в высоком-высоком южном небе.

Водную гладь рассекали шхуны и фрегаты. Отсюда они казались моими игрушками, которые прямо сейчас где-то пылятся уже несколько лет в далекой Франции.

Блеснула первая звезда.

Жан шевельнулся и вздрогнул. Он взял меня за руку, довольно грубо и болезненно развернув ладонью к себе. Мясник снял с пояса ключ, открыл замок и похлопал меня по плечу.

От боли снова потемнело в глазах, и я не понимал взгляда. Я потер запястье, избитое и потертое неровными звеньями.

– Ну что, Этьен? – спросил Жан и глубоко вздохнул.

Цепь грохнула на пол, и Шастель принялся отстегивать собственную руку.

– Спасибо, Жан, – кивнул я, поднимая взгляд на одинокую звезду, что плыла в вечеряющем небе.

Шастель глухо усмехнулся, резко тряхнув головой и убирая жесткие пряди назад.

– Нет, правда, – угадав насмешку мясника, произнес я, прикрывая веки.

Заламывая пальцы, я слушал ласковый прибой и отдаленный крик чаек. Резкий грохот вновь раздался прямо передо мной. Признаться, я был удивлен, когда увидел свое оружие, брошенное мне под ноги.

– Твое, – Шастель кивнул впереди себя.

– А толку? – улыбнулся я, поднимая пистолет.

Жан улыбнулся, вставая со своего места. Потянувшись, он вновь хрустнул шеей.

– Гуляй, – произнес Жан, тряхнув плечами.

Я поднял на него взгляд и сглотнул, хмуро сведя брови.

– Гуляй, – уже приказал он.

Мое недоумение сковывало меня.

– Тебя зверь жрать не стал, – бросил Жан, выступая прочь из лодки. – Что-то с тобой не так, Этьен.

С этими словами он ушел прочь, оставив меня одного на берегу.

* * *

Прошло два дня с того момента, как люди моего отца нашли меня на каменистом берегу, в лодке.

Помню, как я в порыве неутолимой жажды припал к кожаной фляге, выпив за раз больше собственного предела. Люди слишком поздно отстранились, и меня стошнило желчью и кровью.

Я не помнил дороги ко дворцу, но как только меня оставили в покое, я провалился в глубокий сон. В моей памяти живут смутные отголоски разговора с отцом, но никакого содержания в моем сознании не сохранилось.

До сих пор боюсь, что сболтнул чего лишнего о тех видениях, которые мне явились, о звере, что рыскает в здешних краях под покровом беспробудной тьмы и о разноглазом мяснике, чья воля смиряет диких зверей.

Мой сон был крепок и безмятежен, а проснулся я на полу вместо мягкой кровати. Судя по ушибленному боку и синяку на руке, я грохнулся, пока ворочался от забытого кошмара. Мутный разум гнетуще и мучительно обращал меня в реальность.

Мы собирались отправляться со дня на день, как только кузен вернется с охоты. Он прочесывал побережье с группой охотников, выискивая преступника. Я содрогался от мысли, что такой человек, как мой кузен, вышел на охоту на такого человека, как Жан.

Мне было сложно представить, кто из этих смельчаков находится в большей опасности.

В конце концов, я убедил отца, что мы и так задержались в этом проклятом Алжире, и нам пора возвращаться домой любой ценой.

Отец внял моим уговорам, в отличие от кузена, связь с которым мы поддерживали через посыльного, – сам Франсуа не возвращался в город, а жил в лагере, где-то там, на восточном утесе.

Моему отцу хватило решимости отдать приказ, вернуть Франсуа любой ценой. В итоге пришлось буквально притащить его к кораблю, который был готов к отплытию, и мы ждали лишь кузена.

– Я подстрелил его! – негодовал Франсуа, когда я пришел его навестить. – Мы взяли кровавый след, и собаки четко вели нас!

Мой искренний интерес всецело отражался на моем лице, когда я подсел ближе и внимал каждому слову.

Франсуа сокрушенно опустил руки и тяжело вздохнул, мотая головой.

– След четко вел нас до равнины, а потом собаки, верно, почуяли еще что-то… – вздохнул кузен, разводя руками. – Бесполезная скотина… на них нашла трусость, за такое охотничью псину по-хорошему стрелять надо…

– Вы же не… – затаив дыхание, спросил я.

– Нет, – отмахнулся Франсуа. – Еще пулю тратить на этих шавок…

У меня от сердца отлегло.

– Может, они почуяли какого-то хищника, вот и затрусили? – предположил я.

– Какая разница… Этот ублюдок, который похитил тебя, все еще на свободе… – бормотал Франсуа.

Я положил руку на плечо брату.

– Доверь месть Господу Богу и душу свою не отравляй бременем сим, – зачитал я по памяти нашего проповедника.

– Аминь… – устало выдохнул кузен, окидывая меня добрым взглядом.

Мы крепко обнялись, и хоть мое тело заныло разом всеми ушибами, причиненными мне накануне, я закрыл глаза на эту боль, боясь смутить своего любимого кузена. Не знаю, подозревал ли Франсуа в полной мере, чем рискует, прочесывая горы, но этот поступок сильно отпечатался в самой глубине моего сердца. Мы отплыли, оставляя позади Алжир, проклятый утес и того жуткого разноглазого мясника с рынка, которого я вспомню еще не раз.

Часть 2. Albedo[2]

Глава 2.1

1752 год.

Франция.

Поместье семьи Готье.

Дыхание никак не хотело восстанавливаться. Как будто сердце, легкие, все нутро горело, рвало и ломилось в болезненной метаморфозе, а ведь любой значимой метаморфозе следует быть болезненной. Разбудил ли кого-то мой крик – неизвестно. Сердце, хоть и успокаивалось постепенно, все равно жутко колотилось. Руки тряслись и покрылись холодным потом.

Недовольно рыкнув себе под нос, я поднялся с кровати и подошел к окну. До зари было еще далеко, и тяжелый вздох сорвался с моих губ. Недовольно скрестив руки, я поглядел на свою кровать, и чем дольше я любовался изломанным и пластичным рисунком измятых простыней, тем больше уверялся в том, что нынешняя ночь станет для меня бессонной.

Причина горячего полубезумного пробуждения заключалась как раз в излишней мягкости моего ложа. Тело как будто проваливалось сквозь. Подобные «падения» чудятся не мне одному, и исключительного в том ничего нет. Однако, когда я совладал с собой и сел в кровати, надеясь, что проснувшийся рассудок все расставит по местам, меня постигло чудовищное разочарование.

Я так и не решусь утверждать, вещи ли проходили сквозь меня, будто бы не имели никакой в себе материальной структуры, либо я обратился пустым местом, не более чем призрачной тенью. Быть может, кому иному придет на ум еще более вразумительное объяснение, но не мне.

Не чувствуя ни себя, ни окружающей меня реальности, я силился не поддаваться оглушительному приступу ужаса и отчаяния, нахлынувшему на меня ни с того ни с сего. Мне пришлось со страхом хвататься за одеяло и простыню, прежде чем ощущение реальности ко мне вернулось. Я так и стоял, пытаясь все еще совладать с пережитым ужасом, когда в коридоре послышались шаги. Закатив глаза, я поджал губы. Меньше всего мне хотелось перебудить весь замок, а особенно моего папу, который всегда страдал чутким сном.

Именно он, мой дорогой отец и глава семейства Готье, стоял на пороге моей спальни, накинув бархатный халат поверх белой сорочки. Подле него стояла служанка, которая, очевидно, и подняла графа посреди ночи, испугавшись криков из моей спальни.

– Все в порядке, – произнес я, упреждая вопросы родителя. – Прости, что разбудил.

– Ты кричал? – встревоженно спросил отец, заглядывая мне в глаза.

– Нет, я не… В смысле, я не знаю, – пробормотал я.

Кажется, эти слова только, напротив, усугубили его опасения.

– Этьен, мне страшно оставлять тебя одного, – с тяжелым вздохом признался отец. – Эти припадки не прекратились после Алжира, вопреки твоим заверениям.

– Пап, я не рехнулся, – отрезал я.

– Если так продолжится, рехнемся мы оба, – хмуро произнес он.

Я невесело усмехнулся. Отец было жестом пригласил меня сесть на край кровати и сам направился к ней, но я пригласил его сесть на длинный жесткий диван с низкой спинкой, что стоял вдоль стены под растянутым над ним гобеленом.

Я опустился, прислонившись затылком к холодному камню, чувствуя, как прохлада проходит сквозь меня, успокаивая беспокойный ум. Согласившись со мной, он сел подле меня и тяжело вздохнул, сложив руки перед собой в замке, а локти уперев в колени.

– Что с тобой случилось в Алжире? – осторожно спросил он.

По спине пробежал холодок, и я сам не заметил, как мои руки вновь затряслись, как при лихорадке. С губ сорвался резкий хриплый смешок, а плечи дрогнули в каком-то даже мне непонятном жесте.

– Я вам все сказал, – произнес я, проводя рукой по лицу, – но вы не верите.

– Как нам поверить? – спросил отец. – Как? Люди прочесали все побережье, там не было ни хижины, ни катакомб. Ты же был там, Этьен? Ты же сам привел нас к пустым скалам.

– Ага, – усмехнулся я, подавшись вперед и обхватив голову руками. – Запри меня уже в дурдоме среди безумных лунатиков.

– Прекрати, – хмуро возмутился отец. – Не смей так говорить, Этьен. Зря я поднял это…

Я перевел взгляд на отца и совестливо сглотнул.

– Пап, – произнес я и, как только он обернул свой изможденный взгляд на меня, продолжил: – Мы оба слишком устали. Надо отдохнуть.

Он сделал глубокий вдох и кивнул. Может, я обманывал себя в царящем вокруг полумраке, но мне хотелось верить, что отец слегка улыбнулся, самым краешком губ.

– Что бы там ни случилось, пускай забвение сожрет былое, – произнес я, потягиваясь и разминая шею.

– Поэтично, – по-доброму улыбнулся отец.

* * *

Привезя из Алжира диковинные драгоценности, расписанную вручную плитку и яркие краски, которых не мог сыскать в Европе, я привез оттуда и демонических призраков, с которыми мне предстояло теперь как-то уживаться.

Столкновение с разноглазым мясником Жаном и его чудовищами не могло не сказаться на мне, как бы сильно я того ни желал. Но моя жизнь продолжалась здесь, на севере, вдали от проклятого утеса, вдали от каменистого побережья, на котором под палящим солнцем гнила дохлая рыба, а черномордые гиены рыскали с дозволения своего хозяина.

Не зная природы своих страхов, я должен был изобрести от них спасение. Мне пришлось пойти на поводу у собственных предчувствий, ибо я не знал иной борьбы с приступами бессонницы и этого состояния, когда я становился бесплотным призраком. В особо жуткие эпизоды меня вело настолько, что я даже, помнится, мог видеть себя со стороны.

Вот тут я точно понял, что Алжир стал роковой точкой в моей жизни, и я, наивный юноша, даже представить себе не мог, насколько это путешествие определит мою дальнейшую судьбу.

Сейчас же я остался один на один со своими душевными недугами, и решение даже мне казалось причудливым, чего уж говорить о моем несчастном отце?

Я велел постелить мне прямо на холодном каменном полу. По моему замыслу, мое тело, изнеженное мягкими и податливыми перинами, будет много строже относиться к законам реальности, если будет постоянно ощущать более жесткую опору под собой.

На удивление это помогло, хоть и не сразу. Первые несколько ночей я крутился, все избирая позу, как бы не упираться о камень. С раннего детства я был тем самым мальчишкой, о котором говорят «кожа да кости». Сейчас мое сложение несколько поправилось, но худоба, присущая нашему роду, сейчас давала о себе знать.

Ночь на четвертую я подумал – не бросить ли всю затею? Меня почти что одолела стыдливая глупость этой борьбы с врожденной костлявостью.

На пятую ночь я поклялся бросить глупую мысль и спать по-человечески, в кровати, на мягкой перине, как подобает любому юноше моего происхождения, но на шестую ночь остался спать на полу, решившись все завершить поэтично на седьмую ночь.

Когда я проснулся, я сел на полу и тупо смотрел перед собой. Перебрав все тщетные попытки припомнить свой ускользающий, и, видимо, навсегда ускользнувший, сон, я внезапно пришел к озарению.

Вот уже прошла первая неделя с тех пор, как я вернулся из Алжира, чтобы меня, да и несчастных близких, не ужасали мои полуночные вопли и полубезумные пробуждения.

Перемены в моем поведении не могли не радовать отца. Он с большим участием следил за моим самочувствием, стараясь при этом не быть слишком навязчивым.

После обеда мы проводили время вместе в его кабинете. Отец разбирал письма и бумаги, а я, будучи от природы неспособным попросту вести какое-либо дело, полулежал в кресле, закинув ноги на один подлокотник, а голову опустив на другой.

Изредка мы перекидывались парой слов, но не более. Мы оба предпочитали тишину за работой, и даже спокойный умеренный разговор, продолжающийся слишком долго, рядом со мной был способен знатно мне подействовать на нервы.

Отец же обладал большей выдержкой, но это вовсе не был повод испытывать его на прочность.

Я лежал в кресле, покачивая ногой, с которой уже спала мягкая бархатная туфля, но я был слишком увлечен чтением, чтобы даже заметить это.

В моих руках находилось настоящее сокровище, чудом уцелевшее в годы рьяного обострения цензуры, когда его величество Людовик Возлюбленный в приступе особенно богобоязненного настроения уничтожил добрую половину трудов, подобных тому, что сейчас я читал.

Эта книга была посвящена таинству Великого Делания, фундаментального понятия в алхимическом искусстве. Моя душа особенно пылала страстью к подобным откровениям. Будучи человеком по природе отнюдь не расточительным, я не вел счета деньгам, когда речь касалась подобных памятников литературы.

Труд представлял собой сборник эпиграмм, в которых были зашифрованы свойства металлов и веществ.

Помимо текстов меня поражали иллюстрации к каждой из них.

Все мое внимание было приковано к двадцать четвертой эмблеме с изображением волка, пожирающего человека в короне. На заднем плане тот же самый человек выходил из огня невредимый.

Я с пристальным вниманием рассматривал гравюру и, ведомый прильнувшим к моему сердцу порывом, осторожно коснулся кончиками пальцев бумаги.

Вложив закладку, я закрыл книгу, будучи твердо уверенным в том, что стоит пока уложить все, что уже успел прочесть, в своей голове.

Я поднялся с кресла, потянулся, надел обувь, поддев свалившуюся туфлю носком, и принялся прохаживаться по кабинету, держа драгоценную книгу под мышкой.

– Наскучило? – спросил отец, приподнимая взгляд от письма.

Я удивленно вытаращился на него, круто повернувшись на пятках.

– Боже, нет, – сразу же ответил я. – Мне надо перевести дух.

Отец кивнул и вновь опустил голову, склонившись над бумагами.

– Не клади ее на видное место, – предупредил меня он, обмакнув перо в чернила.

– Буду беречь, ценою жизни, – драматично вздохнул я, прижимая к сердцу сокровище.

– Гляжу, ты приходишь в себя, – со слабой улыбкой произнес отец, но сразу же его лоб рассекли хмурые морщины, а взгляд забегал с одного листа на другой. Видимо, где-то там, в расчетах, затесалось несоответствие, которое надо было разрешить как можно скорее.

Я подошел к нему и посмотрел через плечо, проглядывая упорядоченные строчки.

– Погоди, вот здесь, – произнес я, заметив не по смыслу, но по цвету чернил заметную странность.

Общее полотно темно-серого текста разнилось с маленьким куском, в котором говорилось о количестве малолетних работников на фарфоровой мануфактуре во Франкфурте.

Цвет чернил отличался не так уж и рьяно, чтобы замыленный взгляд отца приметил его.

– Вот где настоящая чертовщина, а не эта твоя алхимия, – вздохнул отец.

Я усмехнулся и похлопал отца по плечу.

– Что ж, оставлю тебя наедине с твоими демонами, а меня ждут мои.

Отец отпустил меня коротким кивком, даже не подозревая, насколько я был в тот момент серьезен.

* * *

Сегодня был особенный день и для меня безумно долгожданный. Я с пылким сердцем и чистой душой припадал в молитве, чтобы послать ангелов-хранителей всем, кто причастен к моему делу, ведь им точно не помешало бы ни заступничество земное, ни заступничество небесное.

Пасмурные тучи так и грозились испортить дороги, но благо сбылось милосердное чудо, и мои люди уже сегодня прибыли к нашему замку.

Я стоял на крыльце, накинув на одно плечо сюртук поверх белой блузы с высоким воротником-жабо. Мне даже боязно представить, сколько времени я провел вот так, в тревожном ожидании, когда уже явится мудреная повозка, и вот, вся она прибывала к крыльцу моего замка.

Колеса остановились с пронзительным скрипом. Меня удручил вид лошадей. Им, беднягам, не повезло с такой непомерной тяжестью, которую их запрягли тащить.

От сердца немного отлегло, когда мои конюшие быстро подоспели и приняли на себя заботу о загнанных жеребцах.

Тогда уже я мог без задней мысли предаться своему ликованию, оглядывая ту самую непосильную ношу.

На колеса были поставлены тяжелые клетки, в которых метались уже мои старые приятные знакомцы. Я все ждал, когда невежественная чернь из прислуги спросит, что это за собаки, и я отвечу, что это вовсе не собаки, а гиены из далекого Алжира.

Но моим намерениям было не суждено сбыться – кучеры были сильно загнаны долгой беспрерывной ездой, и уж суть их ноши, какой бы удивительной и экзотической она ни была бы, их ничуть не волновала.

Глубоко вздохнув, я отдал приказания своим здоровякам погрузить клетки на небольшие, но прочные колеса и затащить в замок.

Чего не сказать о двух горничных. Женщины были уже немолоды и, видно, заслышав какое-то оживление в коридоре, вышли поглядеть что к чему. Звонкий визг славно озарил стены замка, едва горничные разглядели через решетку сутулых гиен.

– Мадам, заверяю вас, – с улыбкой произнес я, положа руку на сердце. – Клянусь вам, звери не потревожат вас никоим образом. Те строительные работы, что кипели и днем, и ночью в подвалах, – и есть мои заблаговременные приготовления к приезду этих экзотических питомцев. Боже, мадам, вы так бледны, должно быть, переутомились. Прошу прощения, мне надо помочь там, внизу. Доброго дня, прошу, переведите дух, мадам!

Конечно, эти горничные не были единственными, кто в замке был в ужасе от новых жителей родом прямиком из солнечного рокового Алжира.

Пока мы шли к подвальным помещениям, то и дело доносились вопли и вздохи ужаса. Мне льстила, безмерно льстила подобная реакция.

Моим рассказам о плене у заклинателя гиен никто не поверил. Тогда я решил не биться ни с кем и согласился с тем, что эти видения попросту были навеяны моим разумом, который, очевидно, крайне редко пребывал в здоровом состоянии.

– Какого черта ты приволок в дом этих уродских псин, Этьен? – услышал я голос отца и жестом показал слугам, что они могут взять небольшую передышку.

– Это гиены, – гордо ответил я, указывая на тяжелую клетку. – Из Алжира.

Лицо его сразу переменилось от одного только упоминания этого города. Плечи заметно поднялись и опустились.

– Боже, – пробормотал он, потирая переносицу. – Вот к каким «питомцам» шли приготовления в подвале?

– А я разве не говорил? – как будто бы удивился я.

Отец скрестил руки на груди и абсолютно точно не разделял и крупицы того восторга, который испытывал сейчас я.

Гиены обнюхивали здешний воздух и выглядывали сквозь прутья, так и норовя ускользнуть прочь. Но, будучи безмерно впечатлен своими алжирскими злоключениями, я был решительно готов к любой хитрости, которую бы собрались учудить зверюги.

– Тут их две породы, – продолжал я, чтобы как-то скрасить тишину, ставшую между нами, – которые поменьше – они с юга, а более крупные, с пятнами, они как раз из тех мест, где мы были.

Тяжелый взгляд моего отца безмерно и живописно твердил о недовольстве подобным приобретением.

Вдруг что-то переменилось в его взгляде, и светлые брови свелись еще более хмуро.

– Почему их так много? – хмуро спросил он, оглядывая клетки, – Только не говори, что ты собрался их разводить.

– Тогда молчу, – я пожал плечами, любовно вглядываясь меж прутьев.

К сожалению, зверье было настроено довольно злостно, и стоило мне чуть приблизиться к клетке, как зверюга на меня оскалилась и клацнула так близко, что слюна осела пятнышком на моем рукаве.

Усмехнувшись, я отпрянул назад. Когда я взглянул на отца, с удивлением обнаружил, что он ничуть не разделяет моего восторга относительно партии этих прекрасных экзотических хищников.

– Почему ты не мог увлечься лошадьми или охотничьими собаками? – причитал, верно сам себе, мой дорогой отец.

Я пожал плечами, закатывая рукава.

– Я не такой славный наездник, и охотник из меня тоже скверный. Зачем они мне? – спросил я.

– А на гиен у тебя, боюсь спросить, какие планы? – трагически вздохнул отец.

Эти слова отозвались мягким радостным теплом, какое присуще накануне долгожданного праздника или встречи с любимым человеком после долгих лет разлуки.

Глубокий вздох наполнил всю мою душу радостным и светлым чувством, и я знал, что мне не с кем разделить наконец-то обретенную радость жизни.

Именно в это мгновение я ощутил себя свободным человеком, хоть и холодное отчуждение нависало надо мной бледной тенью.

– Никаких. Они просто мне нравятся, – молвил я, заглядывая сквозь прутья на самую большую отраду своей жизни.

Отец же мучительно вздохнул, возводя глаза к высоким сводам.

– Все же приглядись к андалузским скакунам, – произнес отец. – Но, впрочем, делай что хочешь. Но чтобы в обществе о твоем зверинце не знали. Эти твари опасны, и когда до его величества дойдут об этом слухи, всех гиен пристрелят, Этьен.

Энтузиазм охладился жутким предостережением.

– Не скрою, мне они не по душе, – продолжил мой родитель, положа руку на сердце, и голос его, видимо, смущенный моим испугом, несколько смягчился. – Даже больше, эти твари – прямое доказательство, что ад есть, и твари преисподней бродят по нашей земле.

– Как ты сегодня поэтичен, – с улыбкой ответил я, тихо аплодируя отцу, стараясь переменить тон беседы.

Будь моя воля, я бы попросту развернулся и пошел прочь, так сказать, «на английский манер», и не говори я сейчас с отцом, так бы и поступил.

Он же оставался серьезен, когда отдал мне поклон. Мы посмотрели друг другу в глаза, и меня разобрала веселая, но нервная усмешка – уж настолько меня переполняли ребяческий восторг и радость от этих самых тварей преисподней.

– Прошу, будь благоразумен, – произнес отец, и я услышал редкую для его холодного голоса заботу и нежность. – Даже слухи об этих зверях должны остаться в стенах нашего замка.

– Я буду благоразумен, – пообещал я, положа руку на сердце.

– И ты даже при мне суешься к ним, как к домашним догам. Это звери, Этьен. Прошу, береги себя, – произнес он, заглядывая мне в глаза.

Я обнял отца, как я часто поступаю, когда мне сложно выдерживать чей-то взгляд на себе. Мы обнялись, и я со слугами продолжил шествие вниз, в мрачные подвалы.

От здоровяков требовалось немало сил и ловкости – гиены, истомленные неволей, уже проснулись и метались внутри клеток, доставляя немало проблем. Это неуместное оживление едва не привело к гибели – двое парней чуть не были придавлены своей тяжеленной ношей, но, слава богу, все обошлось.

Я щедро выделил целый погреб для своих новых питомцев. Всего их было шесть особей, две из которых мне быстро полюбились большим размером тела и крепкими белыми зубами.

Размещая всех животных, я лично проследил, чтобы гиен посадили на цепь достаточно длинную, чтобы звери могли спокойно ходить или даже немного пробежаться по камерам.

Увидев своими глазами, что просторы нашего погреба и длина цепей полностью совпали с моим замыслом, я испытал восторг и крайнее довольство собой.

Распорядившись о кормежке, я с удовольствием наблюдал, как теперь уже мои гиены предаются с дороги долгожданной трапезе.

Наверное, я провел многим больше часа и, скорее всего, провел бы еще больше, однако ко мне явился слуга. Он не сразу начал свой доклад, а, замерев на пороге, пытался понять, что за зверье теперь будет соседствовать с ним в этих подвалах.

– Что? – спросил я, стараясь хоть немногим развеять замешательство, охватившее слугу.

Юноша сглотнул, верно, припомнив уроки благонравия о том, как неприлично пялиться, особенно на вещи своих господ. Он поднял взгляд, и я понял, что мальчишка сбит с толку увиденным.

– Ты что-то хотел сказать? – предположил я, пытаясь помочь юнцу припомнить его поручение, и, видимо, мне удалось.

Тот часто закивал.

– Месье де Ботерн, ваша светлость, ваш кузен, прибыл и ожидает в белой гостиной, – доложил слуга.

– Пошли, – произнес я и, окинув своих питомцев прощальным взглядом, взобрался по лестнице, перешагивая через несколько ступеней.

Я направился в белую гостиную, где меня ожидал мой милый кузен Франсуа. Настроение у него было безмерно светлое и радостное. Мы крепко обнялись, поцеловались в щеки и сели за низкий столик с мраморной столешницей.

Нам принесли чай с лавандой, и мне все не терпелось выслушать, что же решил Франсуа.

– Пока что нет, – угадывая мой вопрос, вздохнул кузен.

– Так и знал, – цокнул я, откинувшись со своей чашкой и блюдечком на спинку кресла.

– Если бы решение влияло лишь на мою жизнь – так плевать, – пламенно и вполне справедливо произнес кузен. – Но черт вас всех дери, тут замешаны обе семьи!

– И обеим семьям будет выгоден ваш союз с очаровательной, просто милейшей Джинет, – заметил я, поглядывая в свою чашку.

– Ее происхождение… – начал Франсуа, но я закатил глаза и попросту не дал ему закончить.

– Братец, милый, посмотри на меня, – вздохнул я. – Я здесь, чтобы озвучить твои мысли. Тебе хватает здравого смысла прийти к моим же доводам, но почему-то вы все боитесь произнести это вслух. В общем, я к твоим услугам, Франс.

Кузен глубоко вздохнул, потирая переносицу, но не предпринял никакой попытки перебить меня, и потому я продолжил.

– Джинет де Ботерн будет любящей женой и заботливой матерью, – я старался вложить столько искренней мягкости и заботы в эти слова, насколько я был способен.

Кажется, это произвело славное впечатление на Франсуа – кузен поднял свой сосредоточенный взгляд.

– Я рад, что ты так ответственно думаешь о ее происхождении. Но, право, дорогой, века, когда все решала лишь чистота крови, давно позади, – вздохнул я не без трагичной нотки в голосе и сделал несколько осторожных глотков. – Ее отец – честный делец и пользуется доброй славой в наших кругах. Никто не посмеет осмеять тебя за этот союз. Правда, Франс, не посмеет.

Я знал, почему Франсуа не отвечает ничего, я знал, о чем он молчит. Что ж, ему виднее, стоит ли делиться секретами подобного толка или нет, я продолжу делать вид, что попросту не в курсе.

– В конце концов, мой милый брат, – произнес я, закидывая ногу на ногу и оправляя рукава своей блузы. – По праву происхождения ты, Франсуа де Ботерн, в праве выбирать, а не довольствоваться.

Мои слова попали слишком точно. Кузен поджал губы и решительно кивнул.

* * *

Мы думали провести с Франсуа остаток дня на открытом воздухе. Кузен даже собирался запечатлеть в своих набросках деревья из нашего сада, но пленэр был испорчен силами абсолютно нам неподвластного порядка, а именно – начался дождь.

Мелкая морось довольно скоро сменилась тяжелым ливнем, которым небеса уже грозились с самого утра.

Мы с Франсуа пошли в гостиную, названую мною восточной. Мы кинули большие подушки на пол, который уже был застлан пестрыми персидскими коврами. Рухнув, мы какое-то время просто ждали, когда нам принесут горький кофе в маленьких турецких чашках.

Сильно позже, когда уже перевалило за полночь, к нам присоединился мой отец. Он, конечно же, был безмерно рад видеть ненаглядного племянника.

Мои глаза уже слипались от усталости, и кофе не мог меня больше бодрить.

Я молча сидел и слушал, как отец и кузен начали беседовать о делах. Такие разговоры вкупе с нахлынувшей усталостью легко сморили меня, и я уснул прямо так, не раздеваясь, что было, впрочем, довольно скверной ошибкой.

С утра у меня болела шея, ибо я не нашел ничего лучше, чем подложить под голову первое, что попадется под руку. К несчастью, под руку попался маленький жесткий пуф. Помимо жуткой боли в позвонках, на половине лица отпечатался узор крупного плетения.

Я недолго разминал шею, чтобы она уж так ужасно не ныла. Все же мне повезло, и боль довольно скоро отступила, а вместе с ней и скверное настроение.

* * *

Дозываться кого-то из слуг мне не хотелось, поэтому я сам налил себе холодной фруктовой воды, смочил виски. Голова медленно остывала. Я с облегчением вздохнул, выходя на каменный балкон. Одет я был, скажем, не по погоде, а посему утренняя прохлада ядрено пробрала меня, чему я был несказанно рад.

Немного поразмявшись, я вернулся в замок и, все так же избегая любого общения со слугами, пошел искать отца и кузена, которые, согласно моему предположению, прямо сейчас где-то премило ворковали.

Ступал я в мягких восточных туфлях, которые нравились мне куда больше европейского каблука, и сейчас эта обувь пришлась как никогда кстати.

Гулкие коридоры донесли до моего слуха знакомые голоса, и я, осторожно ступая, разыскал нужную мне комнату. Мне посчастливилось остаться незамеченным.

– Не думаю, – услышал я голос отца.

– Только Господу ведомо, что там случилось, – произнес Франс. – Ведь ты сам не дал мне отловить и…

– Остынь, Франс, и оставь месть Господу, – произнес отец. – Большое милосердие Небес, что наш Этьен вернулся. Что бы там ни было, пусть это останется в Алжире.

На моих губах невольно всплыла улыбка.

Даже я сейчас, оглядываясь назад, с трудом верю, что я действительно провел несколько дней на цепи. Довольно часто я сомневаюсь в своем рассудке и памяти, и история с Алжиром отнюдь не является исключением. Слава богу, у меня есть радостное напоминание о том, что все, случившееся со мной, правда. А именно – на моей руке, на самом запястье остались отметины от той самой цепи, к которой я был прикован.

Но если для меня это доказательство является жестким и неоспоримым, то ни отца, ни моего любезного кузена шрамы, если и впечатлили, то не заверили в правдивости моих слов.

– В нем что-то переменилось, и это пугает меня. В смысле, еще больше, чем обычно, – тем временем продолжал мой отец.

Я невольно приоткрыл глаза от изумления и, затаив дыхание, продолжил подслушивать.

– При всем уважении, дядя, но Этьен всегда был… не таким, как все, – сказал Франсуа.

По этой паузе я понял, что он хотел подобрать словечко поострее, но вовремя одумался.

– Франс, милый, есть «не такие, как все», а Этьен закупился богомерзкими бесами и заполонил ими весь подвал! – голос отца будто бы ожил.

– Ну, – протянул Франсуа, – я все еще считаю, что кузен не изменяет себе. Он всегда был любопытным ребенком, как и его пристрастия… Вы же помните, как он в свое время увлекался алхимией?

– Боже… – протянул отец, и я был готов держать пари, что он закатил глаза и осенил себя крестным знамением.

– Боюсь, ты хочешь верить, что Алжир изменил его, – продолжил Франсуа. – Но давай смотреть правде в глаза.

– Когда речь заходит об Этьене, делать это крайне сложно, – пробормотал отец.

– Ты говорил с ним о случившемся? – спросил кузен.

Я услышал лишь тяжелый вздох.

– Ясно… – с усмешкой произнес Франсуа. – Поговорю с ним.

– О чем же? – произнес я, сделав вид, что лишь сейчас забрел к ним.

– О гостях из Алжира, которых ты запер в подвале накануне, – произнес Франсуа, выйдя мне навстречу.

– Гостях? – Я удивленно повел бровью, когда мы поцеловались с кузеном в щеки. – Нет-нет, они не гости. В том смысле, что они останутся тут с нами жить.

– Если не пожрут друг друга, – пожав плечами, произнес отец.

– Не пожрут, – уверенно заявил я. – Они рассажены по разным клеткам, а цепи на шеях обеспечивают полный контроль над их положением.

– А я даже не догадывался, зачем тебе понадобились трактаты об инженерии из нашей библиотеки. Даже успел порадоваться, – со слабой улыбкой произнес папа.

– Ох, дядя, для тебя новость, что Этьен что-то замышляет там? – усмехнулся Франсуа, потрепав меня по голове, а я, отстранившись, с игривой улыбкой клацнул зубами воздух.

– Понабрался у своих шакалов? – вздохнул отец, подпирая голову рукой.

– Гиен, – важно поправил я, развалившись на диване.

И отец, и Франсуа добродушно усмехнулись и переглянулись меж собой. Я же скрестил руки на груди и слегка поджал губы, что сделать было, к слову, не так уж и легко, учитывая, как меня разбирал смех.

– И все же, мой милый братец, – протянул Франсуа, – я не понимаю тебя.

Я бросил на кузена вопросительный взгляд и развел руками, предлагая открыто и прямо задавать любые вопросы.

– Помнится, ты же с раннего детства зачитывался этими жуткими книжками из мрачных веков, любовно разглядывая жутких чудищ, – размышлял вслух кузен, и мои губы сами собой разошлись в довольной улыбке.

– Все так, кузен, – согласно кивнул я.

– И при всей этой страсти к чудовищному и безобразному ты отказался ехать со мной и дядей в гости к господам де Боше, – Франсуа всплеснул руками.

Я рассмеялся, помня, разумеется, какие же страхолюдские дочери у месье де Боше, и мне стало несколько досадно, что сам так и не нашел возможности сострить на этот счет.

Отец тоже широко улыбнулся, хоть и бросил короткий взгляд с осторожной укоризной в сторону Франсуа.

– Нет, в самом деле, почему именно гиены? – спросил папа, и кузен участливо взглянул на меня.

Я пожал плечами и, лениво потянувшись, зевнул.

– А почему бы и нет?

* * *

Ближе к полудню мы с папой проводили кузена и какое-то время еще стояли на крыльце, глядя на уходящую вдаль карету.

Стояла приятная весна, когда нежное предвестие скорого цветения робко шепчется среди лесов, а молодая трава еще не пестрит сочными лугами, а лишь набирается сил, чтобы выдержать свой пышный летний наряд.

Я глубоко вздохнул, желая наполнить легкие этим трепетным замиранием, охватившим все небо, весь воздух, все прилегающие леса и сады подле замка.

Мы с отцом стояли, разделяя это волшебное оцепенение, и вскоре настало время вернуться в замок. Я скорее направился в подвал, к моим удивительным питомцам с маленькими черными глазками-бусинами.

Наступила светлая полоса моей жизни.

Я приходил каждый день в подвалы, чтобы самому нутром почуять здешний воздух.

Не мог я полагаться и на доклады слуг – эти безграмотные крестьяне дай бог скажут, не сдохли ли там, часом, звери, но не более. Я мог рассчитывать лишь на себя и на собственную наблюдательность.

Так прошло уже чуть больше месяца, и наступила середина апреля, я постепенно знакомился со своими питомцами. Поначалу они встречали меня злобно – рычали и натягивали цепи.

Я решил связать в животном разуме появление в подвалах меня и еду. Не будучи еще настолько безрассудным, чтобы кормить диких зверей с руки, я попросту присутствовал, говорил с ними, чтобы они постепенно привыкали к моему голосу.

За ту весну 1752 года мне похвастаться было решительно нечем. Стыдливость и гордость не позволяют мне лишний раз перечислять все тщетные попытки заставить питомцев хотя бы поднять на меня взгляд этих крохотных диких глаз.

Зверь есть зверь.

* * *

– Не спи.

Когда чья-то рука опустилась на мое плечо, я резко вздрогнул и принялся судорожно оглядываться по сторонам.

– А, это ты, – спросонья пробормотал я, проводя рукой по лицу.

– Как ты можешь спать здесь? – удивился отец, оглядываясь по сторонам.

Конечно, любого непосвященного человека могла смутить камера, которую я приспособил для себя. Я пожал плечами, искренне и, как мне кажется, вполне справедливо сочтя эту комнату если не комфортной, то вполне себе уютной для жизни.

Тяжелая решетчатая дверь не закрывалась вовсе. В углу стоял массивный грубый стол, приволоченный сюда – как сейчас помню! – с жутким скрежетом об пол. До сих пор от одного-единственного воспоминания о нем меня пробирает дрожь.

Кровать была, пожалуй, в самом деле жутковатая. В подвале она, очевидно, оказалась из-за кривизны и общей дряхлости. Однако ее застелили мягкой периной, и я велел переменить на жесткий матрац, иначе бы приступы провалов сквозь кровать, сквозь землю, сквозь этот мир были бы неминуемы.

Свежие простыни пахли лавандовой водой, которую, по крайней мере, мои богобоязненные предки считали средством исцеления от ран не только телесных, но и душевных.

Таким образом, мне не приходилось жаловаться, когда я тут проводил свои ночи. Именно здесь, в стенах мрачного подземелья, я смог обрести покой. Мой разум отдыхал, находя успокоение в глубоком безмятежном сне.

Но я понимаю, с чем был связан вопрос моего отца – как мне вообще удается тут сомкнуть глаза?

Спал я все равно не на кровати, а как раз за столом, укутавшись теплым шерстяным пледом.

Протирая глаза, я потянулся и размял шею.

– Что-то случилось? – спросил я.

– Пойдем наверх? Я ничего не слышу из-за этого адского лая, – предложил отец, и до меня только сейчас дошло, что не все могут спать под шум, вроде воплей диких гиен.

Сперва я попросту не понял смысла в словах своего дорогого родителя, ибо мне ничуть не мешал тот галдеж, который поднимали южные хищники.

Прежде чем подняться наверх, я должен был удостовериться, что мои питомцы в безопасности, имеют доступ к чистой воде, не ранили ни себя, ни друг друга, ведь я уже предпринимал попытку случки.

– Этьен? – окликнул меня отец, уже стоя одной ногой на ступени лестницы.

Я не сразу отмер от своих наблюдений. Бремя ответственности сильно давило на меня, как четкое понимание того, что все в замке попросту мирятся с пребыванием здесь экзотических животных, и никто, ни единая душа не разделяет моего восторга относительно них.

Мои глаза, уже обостривши свое восприятие в подвальном полумраке, пристально вглядывались, выискивая, нет ли на зверях проплешин, выдранных в склоке с сородичем. Более того, мне не раз и не два приходилось слышать рассказы о том, как звери, сломленные невольной жизнью, сами вырывали на себе шерсть.

И пока мой взор был сосредоточен по ту сторону тяжелых кованых прутьев, я вновь услышал свое имя.

– Этьен! – встревоженно воззвал отец.

– Да-да, иду, – произнес я, насилу оторвав свое внимание от клеток.

Поднимаясь по ступеням, я пару раз оглянулся через плечо, и, потирая свой затылок, наконец был готов внять разъяснениям отца.

– Так что случилось? – спросил я.

– Не хотел тебя отвлекать от твоих… – папа прищелкнул в воздухе рукой, пытаясь припомнить слово.

– Гиен, – любезно напомнил я.

– Именно, – согласно кивнул отец. – И их у тебя две породы – с севера, с юга, ведь так?

Я удивленно вскинул брови, заглядывая на отца, тронутый вниманием к своим словам. Как бы граф Готье ни старался сохранить холодную маску на лице, его губы нет-нет, да и расплывались в мягкой улыбке.

– Ты мне нужен. Надо ответить на несколько писем. И нет, – от родительского взгляда не ускользнуло, с каким недовольством я закатил глаза. – Сын, уйми ненадолго свои капризы, прошу тебя! Ты откладывал это настолько долго, что люди уже спрашивают, не отдал ли ты свою душу Господу.

Я уже хотел ответить: «Так отвечай, что я отдал ее Дьяволу», как вдруг меня подвело мое собственное тело. Что-то резко ударило в нос, и я громко чихнул. В груди стукнуло что-то изнутри, со всей дури врезавшись о ребра, и я едва успел прикрыть рот рукой.

Разогнувшись, я встретился с настороженным взглядом отца.

– Тебе стоит согреться, – произнес отец, протягивая белый платок.

– Благодарю, но мне не холодно, – ответил я, утерев нос.

– Тебе напомнить, как много людей из нашей родословной умерли от холодов? – спросил отец.

– Мне на ум приходит намного больше случаев отравлений. Ну, и конечно же, мое любимое – смерть, безусловно, насильственная, а убийца так и не был найден, – протянул я, вероятно, более мечтательно, нежели стоило.

– А еще детоубийство, – добавил отец.

– Ну, это ты совсем далеко взял, что за темные века? – усмехнулся я и все же окликнул мимо проходящую служанку и распорядился, чтобы мне приготовили горячую ванну.

* * *

Я думал, я обрел покой.

Меня перестали мучить пробуждения. Вопреки расхожему недугу в нашем роду, а именно – зловещие сны, что пророчат беду. Каждый раз я как будто пробивался сквозь стеклянный купол в порыве сделать первый глоток воздуха, находясь на грани губительного удушья.

Я стал менее придирчив к шуму.

Проводя время в зверинце, я слышал нескончаемый галдеж и лай. Под этот оглушающий крик мне приходилось проводить свои наблюдения за питомцами. Признаться, справлялся я плохо, особенно поначалу.

Однажды я до позорного поздно заметил старую, уже запекшуюся рану на задней лапе одного из питомцев. Меня сковал ужас, хоть ранение было легкой ссадиной.

Меня шокировало не столько это, а моя преступная невнимательность. Если бы попала зараза и пошло бы воспаление, я был бы уже бессилен и ничем бы не помог несчастному созданию.

Одни только мысли о том, каким страданиям могут подвергнуться мои звери по моей вине, заставляли меня проявить такую четкость действий и строгость планирования, которую я отродясь не проявлял, попросту за ненадобностью.

Животные обходились мне дорого. Настолько дорого, что мне даже пришлось вести счет своим деньгам, что стало для меня в новинку. Я изучил собственные расходы с целью выявить, от чего я смело могу отказаться, и был приятно удивлен.

Я не стал углубляться в статьи своих доходов – они есть, и это славно! Намного больше меня волновали ощутимые траты, о которых я раньше попросту не задумывался.

Оказалось, что за мною числятся несколько вилл в Италии и Португалии, а также небольшое имение на юге Франции. Их содержание обходилось мне во внушительную сумму, а я так ни разу и не бывал в тех краях. Сейчас я вспоминал обрывками, что, скорее всего, то ли отец, то ли кузен, то ли они вдвоем на пару, непременно звали меня развеяться.

Я уже не помню, по какой причине я отказывал своим прелестным родственникам, но решил, раз я каждый раз находил повод, значит он достаточно весомый, чтобы распрощаться с этими убыточными владениями.

Отец был в замешательстве, еще когда я только-только приобщался к экономическому вопросу нашей семьи, так вопрос о продаже земель вовсе вверг его в шоковое состояние.

Не буду вспоминать дословно наши споры, а лишь подведу итог наших пререканий.

Земли – все, кроме небольшого участка охотничьих угодий с шале, – остались в семье, но теперь обременяли не мой карман, а карман моего кузена, который охотно выкупил эти владения.

Получив определенный контроль над ситуацией, мне стало намного спокойней, и я мог посвятить себя своим питомцам.

В самом деле, мне казалось, я впервые за многие годы обрел покой.

Возможно, даже так оно и было, до того самого рокового дня. Сейчас, оглядываясь назад, я отчетливо вижу преломление своей истории именно в этот день.

Стоял теплый, но пасмурный день. Поздняя весна.

Но, впрочем, меня ничуть не заботила та погода, вне стен моего каменного подвала.

Накануне я заметил однозначную перемену в поведении гиен. Они стихали. Мало-помалу, их рёволай, вызванный, вероятно, большим нервным возбуждением, постепенно сходил на нет.

Прошлую ночь я с трудом заснул, и всему виной было как раз отсутствие привычного уровня шума.

Одно я знал точно – мы движемся к переменам, но к каким, мне не было ведомо тогда, неведомо и сейчас.

Я принял решение. День настал.

Я был готов рискнуть и проиграть, но я не ведал, что тогда стояло на кону.

Стражники, которых я определил для работы именно здесь, в мрачном зверинце, славно несли свой караул, когда проходили мимо камеры.

Я был уверен, что день настал.

Стоило мне попросить ключ от клетки, мужчины хмуро свели брови.

«Конечно! – мысленно усмехался я сам себе. – Еще бы кто-то разделял мой замысел!»

– Ваша светлость, при всем уважении и почтении, не посмею, – наотрез отказал мне один из стражников.

Я скрестил руки на груди и недовольно поджал губы. Меня перестала забавлять эта непокорность.

И все же я не имел никакого намерения безо всякой на то причины унижать никого на своей службе, будь то благородный месье или чернь, подобно тому безграмотному мужлану, что стоял сейчас между мной и моим зверинцем.

Наплевав на собственное происхождение и вообще на текущий порядок дел, я пустился в объяснение, имея снисхождение к этому недалекому человеку.

– Они на привязи, – и жестом указал на собственную шею.

Я не был удивлен, что чернь передо мной вовсе не имела понятия ни о каких приличиях и попросту была не в состоянии оценить тот жест, который я проявил, вообще вступая в пререкания.

Вместо того чтобы честно нести свою службу, стражник продолжал упорствовать в преступном, по сути дела, противлении моей воле.

– Зверь есть зверь! – продолжал он. – Я не пущу вас туда.

– Граф, мы просим вас, мы взываем к вашему благоразумию! – взмолился второй стражник.

Мой взгляд медленно перемещался с одного мужика на другого. Мысленно я давал им шанс на искупление, но будучи искренним с самим собой, я точно знал, что эти твердолобые ублюдки попросту не ведают, что творят.

– Я жду, месье, – твердо произнес я, заглядывая стражнику в глаза.

Моего милосердия никак не хватало, чтобы смириться с неповиновением.

– Граф, мы… – пробормотал один из них, и даже звук этого тупого голоса окончательно вывел меня из себя. Я достал пистолет из-за пояса и наставил на здоровяка.

– Открыли, – приказал я. – Живо.

Конечно, что есть моя воля против наставленной железки, добротно заправленной сухим порохом?

Вся стать и упрямство стражника отошли на задний план, и он вместе со своим туповатым прихвостнем боязливо попятился назад, протягивая мне связку ключей.

Стражники продолжали глядеть на меня и, наверное, все еще старались разуверить меня в своем начинании, но все было тщетно. Я попросту их не слышал. Я ничего не слышал.

Сжимая в кулаке холодный металл ключей, наконец решился.

Сам скрежет уже привлек внимание гиены, и на меня уставились черные глаза. Эти же самые неживые черные глаза-бусины, что глядели на меня на проклятом скалистом утесе.

Отворив дверь, я встал на пороге, в твердой уверенности, что я вправе главенствовать над самим адом, если придется. Моим огорчающим открытием было то, что непосредственно тварь преисподней не была солидарна со мной.

Я не спешил делать резких движений. Едва ли я бы сам признал вожака в каком-то суетливом щупленьком создании, которым я, вероятно, и виделся гиене.

Зверюга нюхала воздух, и ноздри ее влажного черного носа активно раздувались, пока я стоял на пороге. Угадать настрой дикой твари было тяжело, но ясно одно – спешить сейчас нельзя.

Я выждал еще несколько мгновений, может, больше – охватившее меня волнение исказило чувство времени. Медленно протянул руку вперед, как поступал всякий раз, видя охотничью собаку.

Гиена продолжала осторожно принюхиваться. Мои опасения стихли в тот момент, когда животное сделало несколько робких шагов назад, отступая от меня.

– Тихо, – приказал я, хотя и без того слуги не проронили ни слова, храня завороженное молчание.

Я оказался один на один со своим зверем. Я испытал до этого неведомый страх и трепет, чувствуя, что я стою на острие.

Наконец-то мне хватило смелости переступить порог, и весь оставшийся вечер я расплачивался за собственную амбициозность.

Оказывается, когда гиена попятилась назад, это был вовсе не испуг, а лишь приготовление к броску. Я не успел ничего сделать, когда зверь вцепился мне в плечо и повалил наземь, прибив когтистой лапой.

Оглушительная боль и обильная кровопотеря смутила мой разум, и я лишился сознания.

* * *

Я еще не знал, что случилось, когда какой-то глубинный приступ из самых недр моего разума заставил меня прийти в себя.

Тяжесть во всем теле пробудилась прежде меня самого. Подранное левое плечо было туго перебинтовано.

Сквозь мутную пелену я пробирался в чудовищную реальность. Сначала я обрадовался, что хоть что-то чувствую, ведь это верный признак того, что я уже жив.

Однако я имел неосторожность пошевелить левой рукой, и, Боже милосердный, я бы в самом деле предпочел бы быть уже мертвым.

Настолько резкая, всепоглощающая боль завладела мной, что я не мог сдержать надрывного крика.

Всего меня повело, в руке разливалось адское пламя преисподней.

– Ваша светлость, вы пришли в себя! – заслышал я сквозь собственный крик.

Меня осторожно придерживали две сиделки. Обе женщины что-то бормотали себе под нос, отирая мне виски холодной водой.

Та, что была помоложе, спешно оправила свое платье и выбежала вон, отдав короткий спешный поклон.

Я приходил в себя, глядя в каменный потолок, восстанавливая задремавшую память.

Когда на пороге появились отец и Франсуа, я не сразу поверил своим глазам. Вполне возможно, я впал в приступ безумия, ибо все признаки лихорадки были налицо. Меня знобило и жгло одновременно, внутри все крутило от голода, но любая мысль о еде вызывала еще больший приступ тошноты.

– Слава богу, Этьен… – хрипло пробормотал отец, бросившись к кровати.

Я уже взвел руку, насколько это было мне посильно, чтобы обняться с отцом, но сиделка упредила наши объятия, придержав отца чуть выше локтя.

– Ваша светлость, вы причините ему боль, – произнесла служанка, и почему-то ее слова полоснули мне по сердцу.

Моя правая, полностью уцелевшая рука поднялась сама собой, и папа взял ее, крепко сжимая своей холодной от пота ладонью. Я сглотнул, продолжая смотреть на отца, и он также боялся отвести взгляд, если не больше.

Франсуа, который стоял все это время чуть поодаль, приблизился ко мне и осторожно положил мне руку на плечо.

«Что-то не так…» – отчетливо пронеслось в моей голове от этого прикосновения, но решил не поддаваться той тревоге, что впивалась холодными когтями в мое сердце.

Я сглотнул ком в горле.

– Надо перестроить… – пробормотал я, ужаснувшись слабости собственного голоса.

– Этьен, – произнес Франсуа слишком быстро, точно у него давно было что-то на сердце, но я замотал головой.

Даже это движение оказалось слишком резким – малокровие удручало мое состояние, и я боролся с новым приступом дурноты.

– Надо по-другому, иначе повторится, – язык едва-едва ворочался.

Моя слабость не оставляла мне иного выбора, как тупо и упрямо гнуть свою линию.

– Не повторится, – произнес отец, сжимая крепче мою руку.

Сведя брови, я посмотрел на отца, затем на кузена.

«Что-то не так», – жуткий приговор четко прозвучал в моей голове.

Я еще мог обманывать себя, как будто бы я не знаю, в чем дело.

Они оба молчали. Не хотели говорить.

Подбородок нервно дрогнул. Мне стало невыносимо больно. Поэты говорят о разбитом сердце, но я не нахожу никаких слов, чтобы выразить тот роковой миг. Мой мир исчез, он был отнят, разрушен, и я хотел уйти вместе с ним.

Сердце неистово колотилось, не приберегая никаких сил на потом, ведь никаких «потом» уже быть не могло.

– Что? – Я не уверен, что это тихое слово в самом деле сорвалось с моих уст.

Я вырвал свою руку и встал с кровати, и чуть не повалился с ног, и все трое разом бросились меня придерживать.

Я не помню, как мое ослабевшее тело вывело меня из комнаты.

Спускаясь по холодной лестнице босыми ногами, я не боялся оступиться, я боялся именно завершить спуск, ведь знал, что меня ждет там, в подвале.

Не успев свыкнуться с правдой, я по старой привычке ожидал услышать лай, рычания и клацанье клыков своих питомцев.

Меня встретила могильная гробовая тишина. В холодном сыром воздухе еще стоял запах зверинца.

Оказавшись перед пустыми клетками, открытыми настежь, я упал на колени.

– Где они?.. – спрашивал я, и ужасающая правдивость разворачивалась прямо передо мной.

Теперь эти своды стихли. Крик встал у меня в горле, и я склонился, обхватывая себя поперек. Жалкие стенания не могли ничего изменить. Мои зрачки сузились от ужаса, когда считал на каменном полу старые следы черной крови. Меня затрясло от ужаса, зубы стучали, как от лютой стужи. На лестнице послышались шаги, но я не обернулся. Даже если бы я хотел, я не смог бы этого сделать. Лихорадка продолжала колотить меня изнутри, сжирая мой разум без остатка. Все заняла пронзительная агония.

– Зверь есть зверь, Этьен, – раздался тихий голос кузена.

Я кивал головой не в состоянии мириться с жестокостью, обращенную против меня людьми, которые были мне семьей по крови и праву.

– Кто спустил курок? – хрипло спросил я.

– Я, – ответил кузен.

Я склонил голову, уткнувшись кулаком в переносицу, и до боли закусил нижнюю губу.

– Это были мои звери, – моляще, глухо и убого прошептал я.

– Они могли убить тебя, – произнес Франсуа.

– У тебя не было права на них, ублюдок! – огрызнулся я и тотчас же злостно усмехнулся.

Оглушительная боль затмевала мой разум, мне было плевать на все, на любую осторожность. Пусть как хочет, так и понимает мои слова. Кузен оторопел, не произнося ни слова. Я продолжал пялиться в пустые клетки, надеясь, что все это бредовый сон, что моя семья попросту не могла так со мной поступить, они не могли забрать мое единственное спасение.

– Если тебе хватит милосердия простить нас с дядей… – проговорил кузен, но остановился, едва я обернулся на него.

– Милосердия? – переспросил я, хотя мой голос едва слышно хрипел, не будучи подвластным мне.

– Этьен… – тихо произнес Франсуа и хотел приблизиться ко мне, но я упредил его одним только взглядом.

Если до этого мгновения я находился на грани помешательства, то сейчас я перешел Рубикон.

* * *

Дверь со скрипом приоткрылась, нарушив мое целительное уединение. Внутри все сжалось, но я не хотел подавать виду. Я попытался расслабить руку, иначе бы перо попросту треснуло бы в моей руке. Меня заранее предупредили о визите отца, но я не стал отрываться от письма и не удостоил его даже взглядом.

До моего слуха донесся тяжелый вздох, и высокая фигура графа приблизилась к моему столу. Повисшая пауза натолкнула на мысль, что прямо сейчас Оноре – мне, правда, сложно сейчас называть этого человека своим отцом, – смотрит на поднос с обедом, к которому я так и не притронулся.

– Этьен, пожалуйста, посмотри на меня, – раздался тихий голос.

Я глубоко выдохнул и вытер кончик пера. Откинувшись назад в глубоком кресле, уставился на гостя как на чужого. Слова подобраны скверно, ибо в тот миг предо мной стоял в самом деле чужой человек. Я никогда не думал, что мое сердце будет способно так рьяно ненавидеть кого-то. Меня ужасала та злость, которая инфернально овладевала мной, и еще больше пугало то, что у меня не было ни малейшего желания бороться с этим.

– Не вини меня в том, что я убил тварь, которая посмела напасть на моего единственного сына, – произнес он.

Я пожал плечами, невесело усмехнувшись себе под нос.

– Тогда и вы меня ни в чем не вините, граф, – бросил я, особенно подчеркнув обращение.

– Тебе надо есть. – Оноре опустил взгляд на поднос.

Поджав губы, я посмотрел вниз и помотал головой. Мне стало тяжело дышать, как часто бывало в моменты мучительных пробуждений от кошмара. Моя рука оперлась о стол, иначе бы я попросту грохнулся на пол. Сердце трепыхалось болезненно и неровно, точно птица с поломанным крылом, что силится взлететь, но тем лишь больше ранится.

Пришлось ждать, ждать и надеяться, что этот кошмар растает, пока рассудок с холодной жестокостью твердил, что видения никуда не исчезнут, ибо сейчас наяву. Я взялся за ручку подноса и продолжил идти, будто бы ничего не случилось.

Будто бы посуда с грохотом не рухнула на пол, и будто бы немецкий фарфор не разбился в белые черепки, и будто бы осколки не торчали своими кривыми зубьями кверху, точно пики, затаившиеся в волчьей яме. Все еще держа поднос в руке, я вышел в коридор и, насвистывая, со всей дури швырнул его в стену. Металл погнулся от удара, а гулкий звон разнесся злобным пением по коридорам всего замка.

* * *

Наступило удушливое горячее лето. Травы и луга не успевали ожить, обжигаясь сухими жаркими ветрами. Цветы не успевали передать свой сочившийся нектар и угасали на глазах, сморенные аномальной жарой.

Сидя под тенью деревянной беседки, я бесцельно пялился перед собой, глядя на наш сад, увядающий раньше срока. Рядом со мной лежала книга, которая живейшим образом волновала меня, но сейчас мой разум сделался мутным болотом, а сердце было разбито, и посему месье Рене Декарт пока что откладывался до лучших времен, до той поры, когда оглушительное горе вымотается настолько, что я вырвусь из его пасти.

Я дышал пустым, как будто бы горным воздухом. К вечеру у меня из носа пошла черная кровь. Будучи один в своей спальне, я не придавал этому никакого значения, ибо такая заурядная нелепость, как перепачканная кровью сорочка была ничто по сравнению с той утратой, которая тоскливо скоблила мне сердце.

* * *

Я встретил рассвет на балконе. С тех пор как моих питомцев не стало, я не мог нормально спать. Как я уже говорил, бессонница – наше родовое проклятье. Но, видимо, на мне этот недуг решил с лихвой отыграться, представ поистине в извращенной форме.

Это не была бессонница в привычном понимании. Я легко мог уснуть сидя, стоя, как угодно. Мне пару раз вменяли сон с открытыми глазами, но я все же больше чем уверен, это люди неверно трактовали приступы моей задумчивости, когда разговор наталкивает меня на какие-то мысли, уводящие далеко-далеко, я продолжаю беседу одним лишь своим физическим присутствием.

Я мог легко уснуть, но пробуждения давались мне все тяжелее и тяжелее. Мои простыни промокали насквозь от пота, и во всем теле стояло ощущение, что меня всю ночь нещадно били палками.

Подлые мысли именно в этот момент тотальной разбитости норовили полоснуть мой ослабленный разум. В эти мучительные пробуждения из самых недр неведомого мне сознания возникали порывы проверить моих зверей, ведь это непременно развеет мои страдания, как всякий труд очищает.

Я смотрел на рассвет, боясь сомкнуть глаза, боясь, что вновь очутиться в этой ловушке между сном и явью. Мне всегда было страшно однажды не преодолеть эту черту, и сейчас этот страх лишь возрос, пока моя душа была разбита и ослаблена горем.

И сегодня, глядя на бледный занимающийся рассвет, я точно понял, что пора уже что-то делать. Звезды начали гаснуть. Я пошел вниз, к завтраку. Отец в этот ранний час уже должен бодрствовать. Мы с ним не разговаривали все это время, и я не настолько обезумел от горя, чтобы не понимать, что в случившемся нет моей вины. Видимо, он был удивлен моему раннему появлению в столовой. Его взгляд метнулся на часы, которые лежали прямо перед ним на столе. Верно, хотел проверить, уж взаправду ли столь ранний час. Мы оба не знали что говорить.

Тишина между нами должна была быть разрушена.

– Я вел себя недостойно, – произнес я.

– Ох, Этьен… – глубоко вздохнул отец, проводя рукой по своему лицу. – Нет-нет, все хорошо…

Он радушным жестом пригласил меня к накрытому столу. Когда я сел, меня слегка качнуло в сторону – будто бы мы находились на корабле.

– Пап, я не ищу с тобой ссоры и никогда не искал, – продолжил я. – Прости, что не прислушался к твоим советам, пока не стало слишком поздно.

– Я так волновался за тебя, – тихо пробормотал он, мотая головой. – Мы с Франсуа не находили себе места, пока ты лежал без сознания. Я все еще не смирился с тем, что Господь призвал к себе мою сестру, и вот уже ты оказался на волосок от смерти…

Услышав о тете Арабель, я осенил себя крестным знамением. Мысли о ней, о матери Франсуа, сразу натолкнули меня на мысли и о кузене.

– Я сгоряча написал Франсуа много писем, – вздохнул я.

– Он все понимает, – отмахнулся отец. – Кузен не держит на тебя зла.

– Мне все еще хватает совести поступить по чести, – произнес я. – В моей спальне лежит письмо, которое я еще не в силах вручить лично. Я рад, пап, я безмерно рад слышать, что Франс простил меня. Но я сам не простил себе тех слов, которые в пылу сорвались с моих уст и выскользнули из-под моего пера. Я прошу тебя помочь мне.

– Чем же? – спросил отец.

Его пронзительный взгляд заверил меня, что я могу продолжать.

– Прочитай это письмо и скажи мне, положа руку на сердце, – принял бы ты на месте Франсуа такие извинения? – спросил я, сокровенно заглядывая в глаза отца.

Мне всегда тяжело было оставаться один на один с кем-то и смотреть в глаза. Что-то дрожало во мне и хотело отвернуться, но сейчас я знал – нельзя прятать взгляд.

– Это так много для тебя значит? – пораженно произнес отец.

– Да, – кивнул я и спешно отвел взгляд, прикусив нижнюю губу. Мой план шел слишком хорошо, чтобы засмеяться сейчас.

– Я тронут до глубины души. И Франсуа, я уверен, тоже будет в безмерной радости, едва увидит тебя на пороге. Он звал тебя на вечер в честь помолвки, как и на свадьбу, которую они будут играть. Правда, в извинениях нет нужды, Этьен, – произнес отец.

Боже, он испытывал меня. Нет, я останусь невозмутим. Переведя дыхание, я все же смог справиться.

– Прошу, – произнес я. – Мне в самом деле это очень важно.

– Давай просто не будем об этом? Лучше скажи, как твоя рука? – обеспокоенно спросил отец, оглядывая меня с головы до ног с живейшим беспокойством, и мне стало даже совестно за все время нашего с ним молчания.

– Я жив, и это главное, – произнес я, и мы приступили к завтраку.

Прошло слишком много времени. Пора действовать.

* * *

Не думаю, что я смог бы заснуть накануне того вечера, а потому я не ложился вовсе. Передо мной раскрывались тайны «Elementa chemiae» Германа Бургаве[3], занимая мой разум наиболее полезным и благотворным образом.

Пока я погружался в сакральные глубины устройства мира, созданного Великим Архитектором Мироздания, слуга, приготовивший мой наряд с вечера, уже, наверное, дрыхнет себе в каморке, меньше четверти моих покоев. Не знаю, почему я сейчас думал о черни, до которых мне никогда не было и не будет дела.

Когда мои глаза, утомленные многочасовым чтением в полумраке, попросту начали подводить меня и чтение стало невозможным, я отложил «Elementa chemiae», пообещав себе обязательно вернуться к этой мудрой книге.

Встав с кресла, я как следует потянулся и размял шею. Кровь щекотливо пощипывала все тело, вновь горячо и охотно прильнув к затекшим конечностям.

После короткого, а может, и не такого уж и короткого, помутнения в глазах, я оглядел приготовленный костюм, касаясь аккуратной вышивки на белом жилете самыми кончиками пальцев. Во внутреннем кармане покоился мой тайный козырь, который, вероятно, и натолкнул меня мыслями на тот самый вечер шесть лет назад.

Мягкий запах тающего пчелиного воска. Гулкий присвист сквозняков, которыми дышит наш большой и старый замок. Свечи, скорбящие в холодном одиночестве в тисках серебряного канделябра, и слезы льются горячим воском.

Послюнявив палец, я приложил немало стараний, чтобы разъединить старые слипшиеся страницы большой толстой книги, написанной каким-то безымянным монахом. Шелест бумаги размножился, разносясь по просторному залу.

Я оставался один. Будучи совсем еще юным мальчиком, со стороны, по крайней мере слугам, я мог казаться бесстрашным юношей.

Но дело было отнюдь не в этом. Более того, сам я, положа руку на сердце, не имея привычки к хвастливости, признаюсь – я тот еще трус.

Я боялся оставаться один. Меня пугали тени и то, что в них, – а в них точно кто-то стоял или, скорее, припал своим мрачным телом к стене, взобравшись по ней как ящерица.

Все, что я мог сделать против этих созданий, которые наполняли буквально каждый угол нашего мрачного замка, это не думать о них. Или хотя бы постараться.

Но эти страхи меркли перед иным, намного большим.

Я наотрез отказался ехать куда бы то ни было с отцом и, самое главное, с тетушкой Арабель.

Мне никогда не нравилась ее костлявость, и ей не помогали пышные платья. Когда я смотрел на ее лицо, меня ужасал ее слишком широкий рот и узкие губы. Ее холодные глаза, как будто бы рыбьи, никогда не смотрели прямо. Она точно косоглазила, но я все не мог понять, они расходятся или, напротив, устремлены в одну точку.

Страшные мысли едко впивались в мой разум, и когда я смотрел на это лицо, меня охватывало жгучее желание содрать эту тонкую пергаментную кожу, ведь Господь не мог создать по своему образу и подобию такое жуткое существо.

Побуждения мои были вызваны отнюдь не жестокостью, а лишь пылким рвением к жизни, я чувствовал себя загнанным и зажатым в самый угол, едва этот рыбий взгляд касался меня.

Хоть тетушка и была добра и любезна, редко приезжала без гостинца или подарка, я не мог глядеть на нее без дрожи, и сейчас, будучи взрослым юношей, мне с трудом дается сохранить лицо, когда папа говорил о своей сестре Арабель.

Меня обливало холодным потом и трясло в лихорадке, когда я знал, что тетя у нас в гостях. Конечно, я не выходил к ней и, запершись на несколько оборотов в своих покоях, ужасался, что в наших с ней жилах течет одна кровь, кровь Готье.

Вспоминая все эти ужасы, которые неизменно тянулись за мной от одной только мысли о тете, я просто был готов употребить всю свою власть, присущую мне в моем возрасте, чтобы любой ценой остаться дома.

Отец, уже знакомый с моим отчаянным нравом и громкими заверениями, вплоть до самоповреждений, смирился с моей волей и оставлял меня наедине с моими мрачными томами прямиком из темных веков.

Стал я затворником поневоле, из-за собственной слабости, из-за немощи пред этим леденящим душу ужасом, который завладевал мной, подобно злому гению.

На старинных страницах рядом с житием Святого Варфоломея соседствовал рецепт трески с луком. Те иллюстрации, что уцелели, вызывали во мне смешанные чувства. Больше всего на свете я мечтал захлопнуть эту толстенную книгу и швырнуть ее в огонь, чтобы больше ни я, ни один из смертных не увидел этих чудовищ, что вились своими телами меж раскидистых деревьев.

Я тщетно пытался разгадать, где же все-таки начинается хвост змея, а где могучий дуб протягивает свои ветви, усеянные крупными желудями.

– Чего… – смутился я, завидев на одной из ветвей… ну, видимо, лист очень странной формы.

Не мог же средневековый безымянный творец на дубе запечатлеть растущее яблоко? В этот миг, когда мое юное сердце пылко трепетало в ярой жажде познать, как на дубе оказалось яблоко, раздался громкий стук. Невольно я отпрянул назад и может даже вскрикнул – я редко не отдаю себе в том отчета.

Я поспешил по коридору, боясь, кого же это занесло в такую ночь в наше поместье. В моей памяти медленно просыпались с десяток хмурных лиц, которые являлись абсолютно точно знакомыми папы, но я ни под какими бы пытками не вспомнил бы их имена, а это притом, что нас представляли друг другу. В конце концов, оставалось надеяться, что юному мальчишке простят его рассеянность в этот поздний час.

– Я сам встречу, – властно приказал я жестом отойти слуге, который потирал глаза спросонья, уже подорвавшись отворять двери.

Как я и ожидал, на пороге стоял кто-то даже не из тех знакомых, а из их слуг.

– Граф Готье дома? – спросил тот, заглядывая за меня, как заглядывают за плечо слуги.

Видно, принял меня за пажа, раз не протягивает мне письмо, прислоненное к сердцу.

– Прямо перед тобой, – произнес я, хотя мой голос был еще по-детски звонок и едва ли мог звучать как угроза.

Я выхватил письмо у него прямо из рук.

– Доброй ночи, – ответил я, и на этом моя любезность закончилась.

Я приложил все свои силы, чтобы резко и разом захлопнуть дверь. Получилось довольно недурно, и я был доволен собой.

Я пошел в кабинет отца, ведомый долгом благородного сына. Стараясь идти быстрее, чтобы мрачные тени не успевали за мной, я перепрыгивал через несколько ступеней сразу. Причем я делал это настолько ловко, что ни одному созданию ночи до сих пор не удалось меня поймать.

Преодолев большую каменную лестницу, я окинул проход победоносным взглядом и продолжил путь к кабинету папы.

Поскольку я сильно спешил, немного пролетел с дверью, и когда я дернул ручку на себя, замок оказался запертым.

Досадливо цокнув, я продолжил свой пусть по коридору, точно уверенный, что кабинет – одна из немногих комнат, которая была всегда открыта для меня.

Это сыграло значимую роль в том, что это было одно из моих любимых помещений, ведь именно здесь я проводил больше всего времени с отцом. Он был вечно занят, уткнувшись во многие-многие письма, наподобие того, какое я сейчас принес.

Помниться, мы сидели как-то прямо здесь, и я разглядывал проиллюстрированный атлас. С шелковых на ощупь страниц на меня глядели могучие крылатые хищники, птицы-падальщики из далеких южных стран. Мне они напоминали драконов из средневековых гравюр.

Когда я поднял взгляд и увидел своего отца, ссутулившегося за столом, одетого полностью в черное, все это, вкупе со светлой головой, вызывало у меня ассоциацию с этими южными птицами. Признаться, я не могу отделаться от такой мысли до сих пор.

Все, что у меня было сейчас, – это воспоминания об отце и надежда, что он вернется поскорее, ведь когда настоящий хозяин замка возвращается в свои владения, подлые тени прячутся по углам и не смеют распускать свои лапы, когти и щупальца.

Я положил письмо на стол отца и, клянусь Богом, вознамерился коротать эту длинную ночь в большом зале, читая старые книги, как коротенькое словечко заставило меня замереть.

– Серж… – вслух прочитал я.

Это имя значилось на конверте. Не было в принципе ничего странного в том, что дядя Серж де Ботерн, муж той самой жуткой тети Арабель, писал моему отцу – друзьями они сделались в незапамятные времена.

Но я точно помню причину своего резкого отказа – это была тетя Арабель.

Я залез на край кресла и задумался, почему дядя Серж писал моему папе, ведь они должны появиться на одном вечере?

Не в силах больше гадать что к чему, я взял письмо и осмотрел его. Мне повезло, и сургучная печать застыла в такой форме, будто бы ее нарочно делали с мыслями о том, чтобы мне было удобно снять ее без повреждений.

Я привстал на цыпочки и оглядел стол в поисках ножа для писем.

Из-за кип бумаг на меня глядела золотая рыбка-чернильница. Я с большим удовольствием смахнул пальцем ее верхнюю подвижную часть, со звонким щелчком закрывая ей рот.

Приятный мелодичный звук заставил меня улыбнуться.

А потом я вспомнил, что искал нож для писем – его лезвие идеально подходило сейчас для моих целей.

Тогда, будучи ребенком, я еще не знал, какие откровения меня ждут, и уж тем более не мог знать, что эти самые откровения придется хранить в молчании целых шесть лет, прежде чем я найду им должное применение.

И вот я, взрослый юноша, пронес с собой этот секрет, о котором знали я и ныне покойные супруги де Ботерн.

«Наконец-то мое терпение будет вознаграждено», – думал я, обхватив себя руками.

То ли порыв ночного ветра, то ли давние, давно забытые воспоминания о жуткой тете заставили пойти мою кожу мурашками.

Небо светлело. Что ж, этот день настал.

* * *

Лето смягчило свой нрав, и удушливый жар отступил. Если беспощадный зной и нагрянет в эти угодья, то уже много позже – к августу, крадя немного дней у хмурой осени. Летняя алхимия уже занялась вовсю, распушив пышные кроны могучих дубов и каштанов.

Мы с отцом пересекали в карете благоуханный летний лес, который, пережив жуткий удар палящих лучей, теперь ласкался в мягком солнце, открывая ему изумрудную листву, которая полнилась соками, струившимися в крохотных жилках. Отцу было очень важно в этот день поспеть вовремя. Он то и дело поглядывал на циферблат своих карманных часов, тех самых, с трещиной посередине. Раскол, напоминающий своей формой раздвоенный змеиный язык, удивительным образом ничуть не мешал родителю проверять, укладываемся ли мы в заложенный срок.

Я заглядывался на мельтешащие перед моими глазами стволы, пока мы не выехали на открытую равнинную местность близ деревушки без какого бы то ни было внятного названия.

Люди уже собрались у небольшой каменной церквушки, возведенной здесь в незапамятные времена. Меня привлекала наивная и первозданная кладка камня, устроившая стихийный узор мазков-кирпичиков.

Избрать такое место для венчания было так в духе моего кузена, что у меня сложилось впечатление, что я уже с доскональной точностью пережил это событие. Мы еще не вышли из кареты, а Франсуа уже вышел нас встречать, оторвавшись от толпы его приятелей, которые горячо и от всего сердца чествовали жениха.

Франсуа де Ботерн весь светился от счастья в тот день. Мы обнялись и поцеловались, едва-едва я спрыгнул с высоких ступенек на землю. С моих уст сорвалось одинокое едкое шиканье, как будто его объятие причинило мне боль.

Кузен тотчас же боязливо отступил назад, всерьез испугавшись собственной грубости ко мне.

– Ничего, – отмахнулся я и улыбнулся будто бы сквозь боль. – Просто будь поосторожней. Я еще не совсем оправился.

– Прости, ради бога, прости, Этьен, – сразу же забормотал он, положа руку на сердце. – Я просто очень рад, что ты приехал, до последнего не знал что и думать… Я получил твое письмо, и я просто теряюсь…

– Мы не властны над нашим прошлым, – вздохнул я.

Франсуа кивнул и потер затылок, оглядываясь через плечо.

– Мне правда очень жаль, – сглотнул кузен, заглядывая мне в глаза, и этот пронзительный взгляд больно полоснул мою душу.

То откровение, которое способны передать глаза, но не слова, заверило меня абсолютно точно и безоговорочно – кузен искренне не желает ничего, кроме мира и примирения. Мне стало совестно, но ничего не мог поделать с холодом в своем сердце, где я не мог отыскать прощение за отнятое у меня.

Почему мой благородный кузен не додумался хотя бы утаить, что именно его рука спустила курок, забравшая жизни моих питомцев? Вдруг тогда бы я оставил свою злость, свою обиду и прочее проявление собственной трусливой слабости?

Но Франсуа не оставил мне выбора. Праздник продолжался своим чередом. Мне рассказывали о каком-то особом значении именно этого местечка для его невесты, Джинет, но, правда, я все прослушал.

Пусть Бог будет судить меня, но мне было уж точно не до сентиментальных подробностей этой безродной, право, зажиточной девчушки со здоровым румянцем и упругими кудряшками темно-каштановых волос. Будь я хотя бы врачом, меня бы беспокоили веснушки на ее вздернутом носике и лбу. Все свидетельствовало о болезненной чуткости юной особы к солнцу.

Но, право, мне было абсолютно плевать, как долго эта чудная Джинет будет хранить свою вполне посредственную красоту.

Гости только прибывали, создавая толкотню и непрекращающийся гомон из представлений, вежливостей их светлостей и благородий. Одна карета мне запомнилась особенно сильно – она была запряжена пятью роскошными скакунами с широкой грудью, крутой шеей и длинными ногами. Лошади вели себя под стать своей великолепной наружности и давали волю своему нраву, не слушая жалкий лепет кучера.

Когда стало ясно, что остановить карету окончательно пока что не предоставляется возможным, слуги решились открыть томящегося пассажира на свой страх и риск, игнорируя, что животные порываются туда-сюда и притом вразнобой.

Боязливо оглядываясь на них, долговязый паж подавал руку, позволяя гостям сойти из этой злосчастной кареты.

Вышедший толстоватый мужчина в расшитом камзоле обтирал кружевным платком свое раскрасневшееся потное лицо.

Здоровяк прикрикнул на кучера и нерадивого пажа, что меня позабавило до глубины души.

– Вас, смотрю, что-то забавляет, месье? – обратился он ко мне с удивительным добродушием в голосе.

Я оглянулся, нет ли подле меня отца, либо же Франсуа. К моему большому счастью, представить меня было некому, и посему я с большой охотой занялся этим сам.

– Граф Этьен Готье, ваше благородие, – молвил я, положа руку на сердце.

– Граф Арно де Боше, – мужчина ответил мне поклоном. – Смотрю, нынче я, как и все явившиеся, удостоен большой чести? Так вот как выглядит сын Оноре?

– А каким же вы меня представляли, граф Боше? – удивился я, даже польщенный таким вниманием к собственной персоне.

– По правде, так и представлял, – улыбнулся здоровяк, оглядывая меня с ног до головы, – вы в самом деле похожи на своих благородных родителей.

– Правда, месье? – оживился я пуще прежнего. – Благородные родители – большой дар, но и большое бремя! Вы весьма недурно сказали, граф де Боше, очень красиво! Позвольте я покину вас с тем, чтобы взять бокал и выпить эти прекрасные слова!

Мы раскланялись и разошлись, кажется, оба оставшиеся безмерно довольными выполненным долгом к светской беседе.

Здоровяк де Боше, скорее всего, безо всякого на то умысла, вернул мои мысли к непосредственной цели моего визита.

Мне все не терпелось поговорить с кузеном наедине, но царящее вокруг оглушало и сводило с ума и ставило мне задачку отнюдь не из легких.

Громкий раскатистый смех показался мне хуже любого лая, который мне доводилось слышать. Я в ужасе озирался на мужчин, что явно были пьяны, по-свойски и от большой радости толкали друг друга, а я боязливо сторонился этого общества.

Когда я проглядывал промежутки меж многих расшитых камзолов, белоснежных блуз и сорочек, я встретился с кузеном взглядом. Право, он оказал мне существенную услугу, когда отложил свой бокал, вытер губы и направился ко мне.

– Нам надо поговорить, брат, – бросил я кузену в ответ на его вопросительный кивок.

Франсуа уже выпил, и выпил знатно, но его едва ли могло сморить за пару часов. Он был крепкий малый, и потому его разум оставался достаточно чутким к тому, чтобы расслышать в моем голосе всю серьезность моего тона. Правда, я напряг голос настолько, что не смог сделать его по-настоящему суровым или сколько-нибудь жестким.

Франсуа был истинным хозяином торжества, и ему единому повиновалась вся прислуга, бегающая на этом гулянии.

Я молча наблюдал, как кузен использует собственную власть, точно такой же инструмент, как долото или молот. Мне понравился жест, когда кузен кивнул и тем самым отдал поручения своим людям, явно желая, чтобы праздник продолжался и в отсутствие жениха.

Кузен был лишен моего природного пустословия, и его движения, короткие, четкие и понятные, были лучшими тому иллюстрациями.

Другим жестом он пригласил меня проследовать в охотничье шато, что стояло, распахнув двери и окна настежь.

Мы зашли со двора и оказались в просторной столовой. Комната показалась нам обоим слишком «проходной» – мы не успели и переглянуться меж собой, когда грохот посуды заслышался где-то совсем близко. То была рослая краснорукая кухарка, которая несла громоздкую посуду, и путь ее лежал в непременной близости к столовой.

Не обмолвившись ни словом, мы с кузеном решили избрать иное местечко для разговора по душам и поднялись по деревянной лестнице наверх, вдоль охотничьих трофеев.

Под ногами тоскливо поскрипывали доски. Со стен на меня пялились безобразные высушенные головы, уродливые и кривые. Стеклянные глаза таращились из-под сухих век. Проплешины и редеющий мех делали их вовсе не предметом гордости.

Франсуа же, вероятно, не был ничем смущен во время нашего восхождения.

То ли для меня лестница оказалась слишком крутой, то ли попросту захватывало дух от грядущего и неведомого даже мне. Проходя последнюю ступеньку, я несколько задержался, опершись о перила, и, положа руку на грудь, сделал несколько глубоких вздохов, приминая воротник.

Франсуа обернулся на меня через плечо – моему крепкому кузену, разумеется, все было по плечу, даже в такой духоте какая-то лестница вовсе не была подвигом. Мой спешный жест заверил его, что все хорошо. Я выпрямился, и мы прошли в комнату, больше всего похожую на гостевую спальню.

Занавески трепетали от дуновения ветерка, который веял нежной прохладой.

– Да? – спросил Франс наконец, скрестив руки на груди и прислонившись спиной к стене, рядом с окном.

– Я давно хотел поговорить об этом, – произнес я, прикрывая дверь.

– Нет-нет, оставь, – попросил меня кузен. – Иначе будет нечем дышать.

– Франс, боюсь, ты еще скажешь спасибо за это, – произнес я и, вопреки просьбе кузена, закрыл дверь.

Кажется, он начал постепенно осознавать, дело какого порядка нынче намечается.

– Что стряслось? – хмуро спросил он.

Я глубоко вздохнул и, пройдясь к дивану, жестом приманил к себе кузена, а он все не решался подойти. Мне стало несколько досадно, что я уже с этого момента насторожил двоюродного брата своим поведением.

– Что ж… – вздохнул я, вынимая из внутреннего кармана жилета сложенное несколько раз письмо, и положил его рядом с собой.

Если Франсуа раньше имел хоть какие-то догадки, сейчас его недобрые подозрения укреплялись с каждой минутой. Он метнулся, схватил листок и резко развернул его, едва не разорвав.

Я сложил руки замком, откинулся на спинку дивана и закинул ногу на ногу. Кузен бросил короткий взгляд на меня и развернулся таким образом, чтобы солнечный свет, лившийся от окна, освещал написанные мною строки.

Я был готов предоставить кузену хоть целую вечность, и даже больше. Все это время я бы покорно ожидал его, сидя на диване, превозмогая духоту, которая наполняла комнату. При том, какой я нелюбитель нудных ожиданий, это доставило мне немало удовольствия.

Глаза моего кузена забегали часто-часто по неровным строчкам моего почерка, но, я думаю, он прекрасно улавливал суть.

Он резко оторвался от чтения и обратил хмурый и растерянный взгляд на меня.

– Это… – Франсуа тряхнул бумагой, не находя никаких слов.

Я улыбнулся и пожал плечами.

– Что? – спросил я. – Я переписал письмо своей рукой. Я не так глуп, чтобы отдавать тебе в руки подлинник. Ты бы его сразу же уничтожил, ведь… ну, ты сам все прекрасно понимаешь. Узнаешь, кто бы мог сказать такое?

– Дядя сохранил подлинник? – сглотнув, произнес он.

– Нет, – я мотнул головой. – Папа даже не видел подлинника. И не знает о его существовании. Ну и, конечно же, он не должен узнать. Присаживайся, у тебя ближайшие пару лет не будет дел важнее этого.

Он сел напротив меня в кресло и будто бы все еще не мог поверить собственным глазам. До отчаяния было далеко, но он предпринимал к нему все шаги, вновь осознанно вглядываясь в строки.

– В тот вечер отца не было дома, когда принесли это письмо. Мне, разумеется, отдали его безо всяких вопросов, – усмехнулся я. – Знаешь, в тот вечер нутро мне подсказало, что стоит рискнуть.

– Как давно ты следил за перепиской наших отцов? – хмуро спросил кузен, откинувшись назад.

– А, ты все еще считаешь графа Сержа де Ботерна своим отцом? – прицокнув, я замотал головой и кивнул на письмо. – А вот покойный граф так, видимо, не считал…

– Как давно? – упрямо повторил Франсуа.

Я засмеялся, помотав головой.

– Ох, веришь нет – я всего выкрал то ли два… да, у своего отца я выкрал два письма за всю свою жизнь. Первое я стащил из какого-то жгучего азарта. Мне хотелось вкусить чего-то запретного, но притом вполне безобидного. С этим письмом от покойного дяди Сержа дело обстоит совсем иначе.

– Ты все еще зол на меня из-за тех зверей, – тяжело вздохнул Франсуа, но вдруг нахмурился больше прежнего и опустил взгляд на самый низ письма.

– Погоди-ка… погоди-ка, братец… – произнес кузен, как-то слишком быстро сбросив ту растерянность, которой я даже не успел вдоволь насладиться.

Я свел брови, не радуясь этой необъяснимой и непонятной перемене в его лице.

– Ты хранишь его… – пробормотал кузен, закинув голову куда-то вверх, точно на потолке кем-то заблаговременно были начертаны ответы.

– Больше шести лет? – спросил он, обратив взгляд на меня.

Вот сейчас мне окончательно разговор перестал доставлять удовольствие. Более того, нутро подсказывало мне бросить какую-нибудь колкость и спешно покинуть Франсуа, оставив его один на один с позорным секретом на руках. Незримый экватор был вероломно нарушен, и мои стороны света не просто перепутались, а исчезли вовсе, не оставляя никаких ориентиров.

– Все это время ты хранил это письмо от моего чертова папаши?.. – спрашивал кузен, тряхнув бумажкой.

Не ожидая такого выпада, я все равно не растерялся.

– Я не такой уж и болтливый, каким кажусь, – широко улыбнулся я, но отвел взгляд к окну.

В самом деле, из-за закрытой двери становилось невыносимо душно.

– Даже когда я рисковал своей жизнью, выискивая ту мразь по скалистым утесам Алжира, даже тогда ты не счел нужным уничтожить это письмо? – спросил Франсуа.

Я сохранял хладнокровие, желая ничего не отвечать вовсе, что заметно раздражало кузена.

– Перейдем сразу к делу? – спросил я.

– Шесть лет? – нервно усмехнулся Франсуа, проводя по лицу. – Не может быть. Не верю, братец… Я был готов умереть за тебя, и ты знал об этом!

– Ну, если я обманываю тебя сейчас, попросту уничтожь ту бумажку у себя в руках и возвращайся на торжество. Я уверен, по благородному месье твоего статуса все уже соскучились.

– Этьен, – твердо произнес Франс, заглядывая мне в глаза.

Я чуть вздернул подбородок, научившись таким образом смотреть сверху вниз, даже когда собеседник превосходил меня в росте.

– Мы же были совсем детьми… – произнес кузен, мотая головой. – Я понимаю, что сейчас ты зол на меня. И мне искренне жаль. Но… тогда? Ты решил сохранить это письмо? Уже тогда у тебя было желание разрушить мою жизнь?

Я сглотнул, насилу выдержав этот взгляд.

– Ты уже тогда ненавидел меня настолько? – последнее слово он произнес невыносимо.

Это поганое «настолько» до сих пор превосходит в своей омерзительной противности и скрежет металла по стеклу, и любые животные вопли. Я до сих пор не знаю слова более гадкого и искать не собираюсь.

– Получается, так, – ответил я, не в силах отвести взгляда, я бы не простил себе такой слабости.

Он грубо скрутил письмо, плотно стиснув зубы. Я молча наблюдал.

– Да пошел ты, – Франсуа бросил мне под ноги смятый комок бумаги.

По правде сказать, я был обескуражен его дерзостью в своем отношении, особенно учитывая все открывшиеся ему обстоятельства.

– О чем еще ты молчал годами? Подумать только… Десять? Ты с десяти лет мечтаешь со мной расправиться?

– Не льсти себе, – бросил я, резко вставая с дивана. – Ты говоришь слишком нагло со мной.

– Что с тобой не так? Ты явился на мою свадьбу с этим письмом… И я не поверю, что дело в наследстве, – тут что-то другое. И даже не эти твои псины… Шесть лет… серьезно?

Я сглотнул, скрестив руки на груди.

– Ладно, – Франсуа поджал губы. – Ладно, Этьен. Чего же ты хочешь? – спросил он, разведя руками.

И мне стало не по себе. Я снова увидел ее.

Я увидел свою тетю Арабель. Франсуа, особенно сейчас, будучи в нервном возбуждении растянул рот в улыбке, хотя это никак нельзя назвать улыбкой, но никакого другого слова мне не приходит на ум.

Он смотрел на меня этим жутким косым взглядом, заставляя меня замереть от ужаса. По виску спустилась холодная струйка пота.

– Чего? – переспросил кузен, видимо, действительно ожидая какого-то ответа, которого я не мог дать.

Тот жуткий образ будто бы растаял в воздухе, но мое сердце продолжало бешено колотиться, и я все еще стоял, оцепеневший перед призраками прошлого.

Тот кошмар, который буквально зарыт в землю на моих глазах, ожил передо мной в лице сына Арабель.

– Я дам тебе знать, – произнес я, едва ворочая языком.

В горле стояла сухость, и я боялся поднять взгляд на кузена, ведь я мог увидеть Арабель.

Как будто чувствуя мой страх, кузен сделал шаг ко мне и положил руку на плечо. Когда мы встретились взглядами, меня выворачивало изнутри от этого снисходительного сочувствия.

Я убрал его руку и коротко кивнул в знак окончания нашего разговора.

– Ах да… – протянул Франсуа, оглядывая меня с головы до ног. – Ты ведь и сам не знаешь.

* * *

Прошло несколько дней с того разговора, но я все еще прокручивал его раз за разом, пытаясь понять, когда именно все пошло не так.

Я лежал в горячей воде, рассматривая гобелен на стене. Оттуда, с тканого полотна на меня взирали нежные лица дев с миндалевидными глазами и волнами медных волос. Их руки ласково гладили оленят, а ноги ступали на душистый луг меж цветов и ягод.

Пейзаж, сложившийся из множества нитей, манил, чаровал, и будто бы до меня доносился свежий душистый запах хвои и мокрой земли. Эта искусная работа на какое-то время могла меня отвлечь, но, право, ненадолго.

Как будто бы та душная комната с мягко вздымающимися занавесками не отпускала меня, и я снова оказался перед Франсуа один на один. В моих руках крутится кусок бесполезной бумажки, который, казалось бы, должен был привести кузена в оцепенение, но вместо этого сам Франс безо всяких усилий выбил мне почву из-под ног.

«А ведь в самом деле… шесть лет», – тяжело вздыхал я, проводя горячим полотенцем по лицу.

Сейчас я сам себя мучил теми вопросами, которые так некстати мне задавал Франсуа. Я был уверен, что, поставив кузена в зависимое положение, я смогу испытать удовольствие превосходства над соперником, который постоянно обыгрывал тебя. Но вместо этого я чувствовал себя лишь еще более разбитым и жалким.

Мое тело слишком расслабилось в ванне, и потому, когда я собрался уже вставать, гнусная тяжесть навалилась на меня. Преодолев это ощущение, я предстал перед большим зеркалом в резной деревянной раме. Прищурив взгляд, я пристально вглядывался в собственное отражение, боясь найти ответы, с которыми потом придется как-то жить.

На левом плече до самой шеи тянулся кривой рваный шрам от укуса, который навеял мне грустные воспоминания о моих питомцах, которым я оказался недостойным хозяином. Вздохнув, я заметил шевеление своих ребер, проступающих под тонкой бледной кожей. Рука сама потянулась коснуться этого шрама, этого позорного напоминания.

Едва я дотронулся до загрубевшей кожи, тотчас же отдернул руку, точно обжегся о каленый металл. Прижав кулак к плотно поджатым губам, я зажмурился и употребил всю свою волю, чтобы не думать о моих гиенах.

Наконец, мне хватило сил снова взглянуть на свое отражение, я внимательно вгляделся в собственные черты лица. После нескольких минут волнительного созерцания я облегченно вздохнул, чуть прикрыв веки. Мое родство с тетей Арабель было, безусловно, проклятьем, но, по крайней мере, природа пощадила меня и не стала клеймить меня этим родством, прямо запечатлев хоть какое бы то ни было сходство в моем облике.

* * *

Прощаясь с отцом, я сослался на заботу о собственном подорванном здоровье. Да я и не врал по большей части. Нападение зверя и дальнейший период восстановления знатно потрепали меня. Я лишь умолчал о душевных ранах, которые я не был в силах явить миру, а мир не мог мне дать исцеления.

Лето уже перевалило за добрую половину, и я сослался на холодную сырость, неизменно царящую в нашем замке с каждым приходом сентября. Боясь, что нынешняя осень будет хотя бы такая же холодная и дождливая, какую мы привыкли видеть в здешних краях, я принял решение уехать в охотничьи угодья на юге лесов Оверни.

Отец не возражал, хотя и был несколько опечален моим отъездом. Я же его уверил, что непременно буду заглядывать к нему и, конечно же, буду с большим нетерпением ждать в гости.

– Решил совсем сделаться отшельником? – со слабой улыбкой спрашивал отец.

Мы вдвоем стояли на крыльце и смотрели, как грузят мои вещи в повозки, проворно скрепляют тугими ремнями, а лошади воротят морду прочь и бьют копытами о сухую землю.

Сейчас я не мог разом вывезти все, и в спешке не было никакой необходимости. Первоочередной задачей я назначил переезд своей библиотеки – если я в чем-то и был уверен, так это в том, что мрачные книги средневековых монахов и их древние проклятья едут со мной, и это не обсуждалось.

Припоминая, как обошлись с моими гиенами, больше всего я боялся, что в мое отсутствие эти книги будут либо выброшены, либо уничтожены.

Подобное отшельничество было единственным способом сохранить то, что мне дорого.

– Я многое понял, пап, – произнес я.

– Да? – Отец обернулся на меня и своим взглядом просил продолжить.

– Я никогда не был вправе рисковать здоровьем, просто потому, что оно не принадлежит мне, – произнес я. – И прости, что мне пришлось потратить так много времени на очевидную истину.

– Этьен, тебе не за что извиняться передо мной, – произнес отец, положа руку на плечо. – Ты же не только по здоровью решил уехать?

Я поджал губы и подернул плечами.

– Вот-вот, – довольно кивнул Оноре. – Вижу, вижу. Скрывать не буду, есть в сердце моем грусть, но грусть эта светлая.

– Хочешь, можешь ехать со мной, – предложил я. – В южном поместье мягче воздух, и, если верить картам, прямо рядом с домом расстилается живописное озеро. Тебе тоже может пойти на пользу на какое-то время оставить холодные стены нашего замка.

– Нет-нет, я рад, что ты решил взять судьбу в свои руки. Тебе это пойдет на пользу, не слушай мою старческую тоску, – вздохнул отец.

У меня отлегло от сердца, ведь если бы отец согласился ехать со мной, мне пришлось бы срочно как-то изгаляться, чтобы скрыть истинный мотив моего отъезда.

К тому же, если мои питомцы уже прибыли в шато, едва ли у меня бы получилось скрыть от отца, что я не то что не отрекся, а лишь больше уверился в своей идее о выведении собственного зверя.

Теперь я знаю, что мой зверинец должен быть тайной, даже от моей семьи. Вернее, тем более от моей семьи.

Глава 2.2

На охотничьи угодья у меня были грандиозные планы, и исполнять их пришлось в кратчайшие сроки.

Я прибыл на новое место за несколько дней до наступления той самой холодной смурной осени, с ее косыми дождями и мерзостными ветрами.

Выбирая, каких брать слуг, я выбирал максимально угрюмых и тихих, которые уже доказали, что умеют держать язык за зубами.

Теперь я на горьком опыте знал цену молчанию и до сих пор не могу простить гибель своих питомцев.

Я пытался винить отца или кузена, но это попросту глупо. Меня предупреждали, и не раз, а я, наивный мальчишка, принес домой настоящее чудо! Истинную волю Господа, воплощенную в этих изумительных созданиях! Но приговор был объявлен, и объявлен заранее. «Зверь есть зверь». Так же они говорили? Но я не хотел слышать этого, и самое страшное, что за мою ошибку поплатились мои питомцы. Но теперь все будет иначе.

Забота о здоровье скорее была предлогом, но в самом деле такая перемена мне, безусловно, пошла на пользу. С восточной стороны двухэтажного шале открывался живописный вид на долину и озеро. Вдалеке тянулись нити речушек, которые неслись сюда с утопающей в голубой дымке гор. Шале было выстроена внизу из камня, а сверху уже из дерева. Мне сразу полюбились и планировка, и уютная обстановка. Ветхость красноречиво и душевно рассказывала о долгих годах, которые вынесли эти толстые деревянные балки и холодные камни, и будто бы обещала стоять еще столько же лет. Новые здания никогда не внушали особого доверия. Кажется, что малейшая трещинка – как первая морщинка у молодых людей, которые так привыкли полагаться на свою цветущую юность. Любые следы старения выглядят убого и гнусно на зданиях, отделанных согласно последнему писку моды, которые подкрашиваются и реставрируются несколько раз в месяц. Почти сразу я стал называть это место своим домом. Чего никак нельзя сказать о величественных замках. Они выносят свои расколы, поросшие северными мхами или вьющимися плющами, как великое украшательство, преподнесенное самим временем. Древние руины, которые дремали в здешних окрестностях в забытьи, как будто бы и возводились с учетом уготованного предназначения – пройти сквозь само время, точно буйный и оглушительный поток, и стать царственными величественными останками, которым уже ничего не страшно.

Восторг мой распространялся не только на охотничье шале, но и на здешние окрестности, по крайней мере, по первому впечатлению, которое, как и первая любовь, имеет право быть обманчивым. Я поспешил проверить воду озера, которое так заманчиво серебрилось вдали, но меня постигло разочарование. Живописная гладь оказалась тухлым болотом, и я приказал вычистить и его, сославшись на необходимость в быстром доступе к чистой воде.

Но это была мелочь по сравнению с реальной задачей, которую мне предстояло решить, притом однозначно с посторонней помощью. В доме был погреб, и еще к моему приезду его разделили на шесть отдельных камер. К сожалению, места для меня уже не оставалось, и сами клетки получились слишком маленькими для моих питомцев.

Скрепя сердце, мне пришлось смириться с временными трудностями, и пока что разместить зверей в такой тесноте, а сам принялся искать скорейшего решения вопроса. Я догадывался, что буду не в силах найти ответы на те вызовы, которые на меня обрушиваются вновь и вновь, и пламенно благодарю Небеса за то, что они любезно послали мне настоящее спасение.

Мне посчастливилось выйти на архитектора по имени Ганс Хёлле из Франкфурта. Ведомый каким-то внутренним порывом, я сразу же написал ему письмо с приглашением к работе. Немец с лихвой оправдал все мои предрассудки относительно его строгих и трудолюбивых соотечественников и приступил к работе, буквально только-только выходя из кареты. Его холодный оценивающий взгляд принялся считывать здешнюю местность и меня, вероятно, как часть пейзажа.

Когда я озвучил задачу – а именно, возведение на этой земле госпиталя, мне показалось, что герр Хёлле уже ехал сюда, прекрасно понимая, что ему предстоит проектировать. Все такой же холодный взгляд, окативший меня после высказывания идеи о здании, как будто бы просил избавить от такого пустословия – тут и так все очевидно.

Ганс стал моим дорогим гостем и тут же приступил к работе. Его проект мне сразу понравился, и фактически я отдал все руководство над строительством этому деловому немцу. Денег было достаточно, и у нас с Гансом был одинаково практичный к ним подход. Наверное, это единственное, в чем мы с ним были схожи. Всего за полтора года здание уже красовалось чуть восточнее моего швейцарского домика.

Притом Ганс приятно меня удивил, сдав мне госпиталь раньше намеченного срока, и к маю 1754 года здание уже было полностью готово к принятию страждущих больных. Моей радости не было предела – я любовался строительством на всех его этапах. Здание выглядело живым организмом, которое формировалось из безликой и бесформенной массы бетона, груды камня. Длинные доски подчинились человеческому замыслу и выстроились согласно порядку и структуре. Шаг за шагом возводился скелет и начинялся неживой плотью, а разрозненные материалы вставали каждый на свое место, в нужное время. Моей радости не было предела, когда метаморфоза завершилась, и из разрозненного стало целое. На радостях, я, разумеется, не спешил прощаться с герром Хёлле.

Несмотря на то что немец закончил свой проект чуть не вдвое раньше отмеченного мною срока, меня не переставала терзать мысль о том, что мои питомцы томятся в тесном погребе.

Ночью, а гиены были именно созданиями ночи, я выпускал их прогуляться по прорытой траншее, тянущейся от погреба почти километр. Такая аллея была небольшой ширины, но два зверя спокойно могли разминуться в коридоре. Над их головами чернели прутья решетки, которые я сначала вовсе не хотел ставить. Однако будучи знакомым с людской нерадивостью, я решил, что непременно кто-то свалится в эту траншею, а лишних злоключений мне, конечно же, не хотелось. Я заплатил за уже проделанную работу, и был удивлен вновь – немец отказался брать деньги сверх выше оговоренного гонорара.

– Я человек слова, граф, – произнес он.

– Вот как? – даже растерялся я.

Ганс едва-едва кивнул. Архитектор в целом был довольно скуп на эмоции, держался холодно. Конечно, это не могло не подкупить меня, и я решил рискнуть.

– Есть еще одна задача, герр Хёлле, – произнес я. – Причем задача не из легких. Она касается шале, а именно – его подвала.

– Что за задача? – спросил Ганс.

– Видели ли… – произнес я и слабо улыбнулся, положа руку на сердце. – Я сам никак вам не изложу, что именно я прошу от вас. У меня нет ни малейшего понятия о том, как должно выглядеть некое преобразование, чтобы оно полностью отвечало всем моим запросам.

– Месье, ближе к делу, – просил архитектор.

По его лицу я все-таки заключил, что месье Хёлле не из тех, кого легко удивить.

Еще мгновение я колебался и все же решился.

– Пошли, – произнес я, ведя герра за собой.

Шаг за шагом, ступень за ступенью, мы приближались к страшному откровению, которое я готовился разделить.

Мое сердце отчаянно билось, когда Ганс не отрываясь смотрел на алжирских гиен. Затем его холодные глаза перевелись на высокие каменные подпоры.

– Так, что за задача, граф Готье? – спросил Ганс.

Меня оглушил порыв неописуемой радости. Я сорвался с места и, наплевав на все мыслимые нормы приличий, крепко обнял его.

* * *

Ганс сотворил чудо, устроив прямо под охотничьим домиком зверинец, угодив всем моим желаниям, и более того, решил ряд проблем, о которых я сам бы и не подумал.

Во-первых, что являлось для меня значимым аспектом: немец вел строительство в строжайшей секретности. Время от времени он брался «ремонтировать» то крыльцо, то одну из комнат основной части дома тогда, когда отобранный круг его рабочих трудились в подвале, работая на износ.

Причем гиен со стройки я убрать никуда не мог, разве что они могли отойти от пыли и шума в траншею, которую я заранее оградил от посторонних глаз. Сначала меня радовали темпы стройки, а потом эта нечеловеческая скорость начала меня ужасать.

За все это время, с 1752 по 1754 год, мы виделись с отцом где-то раз в полгода – иногда чаще. Отец собирался как-то приехать ко мне, но я ничуть не лукавил, говоря о том, что сейчас нет никакой возможности.

В доме постоянно стояла белая пыль от штукатурки, и при выходе во двор можно было ужаснуться, мол, посреди лета снежный покров щедро прятал сочную зелень и цветущие луга. Мое доверие к Гансу было безграничным, и только лишь поэтому я мог совершать свои короткие отлучки, чтобы видеться с отцом и напоминать обществу, что я все еще жив и славно здравствую.

В любом случае мне надо было вернуться в фамильный замок несколько раз, ведь тут остались мои вещи. После долгого отсутствия в родных стенах я отвык от них. Каждый шаг по старым ступеням, каждое прикосновение к холодному мшистому камню будили во мне старые воспоминания, которые не находились в сердце.

Я бесчувственно взирал на дом, который стал мне чужд, и древние коридоры отвечали гулким дыханием сквозняков. Как когда-то мои предки брели сквозь вечно царящий здесь полумрак, я дошел до своего кабинета и опустился в кресло. Оглядывая эту комнату, я невольно навлек на себя призраков далекого прошлого своего ученичества.

Как это часто у меня случается, мои воспоминания обернулись против меня, навевая одинокие годы непримиримого страха перед всем миром, и даже перед своей семьей – чего только стоит покойная тетушка Арабель с ее жутким, кривым и неправильным взглядом.

Я собрался и приступил к делу, ради которого и совершил этот визит. Взяв листок бумаги, я по памяти перечислил предметы, которые снес в подвал еще в пору, когда там жили питомцы. Воспоминания о том времени настолько тяготили меня, что я не нашел в себе сил спуститься, а отправил слуг, на словах подчеркнув, что из всего списка самое ценное – мои рукописи. В замке я не проводил много времени, а сразу, исполнив хоть в какой-то мере долг благородного отпрыска, спешил вернуться домой.

Ганс знал толк в обращении с моими гиенами, дело было не в том, что я не доверял ему. Напротив, этот угрюмый немец, упорядочивающий формы, подчиняя себе законы физики и механики, был единственным, кому бы я вверил мало того что свою собственную жизнь – но и жизнь моих питомцев. Строгий нрав и то, как реальность покорно переменяется по его воле, заставляло меня усомниться в его человечности.

Разумнее мне было бы остаться подольше с отцом – хотя бы на неделю, чтобы мое затворничество не породило лишней болтовни. Мои увлечения уже сложились таким образом, что если обо мне и говорили, то что-нибудь неприятное. Но сейчас разум и здравый смысл не имели никакой власти над ситуацией, как не имел ее и я.

В завывании ветров, что жалобно стенали по залам, я слышал своих зверей. Перед глазами как будто вставала пелена. Мне сразу чудилось, будто бы прямо сейчас на этой стройке, в плотных облаках белой пыли какой-то рабочий, замученный и изможденный, валится с ног, припадая в опасную близость к клеткам.

«Зверь есть зверь», – вновь пронеслось в моей голове, и запах пороха с жуткой отчетливостью ударил мне в ноздри. Я зажал рот кулаком, сдерживая подступающие рыдания. Едва подобные приступы накатывали, меня уже ничего не волновало. Будь я на аудиенции у самого его величества, чего, к слову, я через несколько лет взаправду буду удостоен, тотчас же встал бы и бросился своими руками запрягать лошадей, чтобы скорее умчаться прочь.

Каждая секунда в таком припадке обретала ценность, неведомую доныне. Я не щадил ни себя, ни лошадь, мчась домой, к своим зверям по пыльным прибитым дорогам. С влажными глазами одержимого я вбегал в подвал, перемахивая несколько ступенек.

– Где мои звери?! – кричал я, ослепленный и безвольный перед собственным безумием.

И будто глоток свежей воды, который целительной прохладой расстилается по изодранному от сухости горлу, с таким же спокойствием меня встречал Ганс, неизменно пребывающий на стройке. Никакие бы слова сейчас не подействовали, и, кажется, архитектор это знал и поэтому безмолвно и четко указывал на клетки с питомцами.

Я припадал к решеткам и сразу отшагивал назад, боясь навредить им. Обхватив себя поперек, я переводил дыхание, глядя на гиен сквозь стальные прутья.

– Все на месте, – заключал флегматичный строгий голос, и мое дыхание постепенно успокаивалось.

– Все на месте, – повторил я, пересчитав своих питомцев по головам.

От сердца отлегло, но я не сразу мог вздохнуть полной грудью. Воздух тут был слишком тяжелым и душным.

Выйдя на улицу, я сам того не замечая, побрел к озеру. Стояла мягкая июльская ночь. Вода казалась черным стеклянным диском. В ней отражался небесный купол, мерцая рассыпанным бисером где-то высоко-высоко, в темном эфире. Обернувшись на свой дом, я положил руку на грудь, будто бы тот жест мог унять волнение моего сердца.

Эти угодья преобразовывались с невероятной скоростью. Без лишнего хвастовства можно упомянуть и доныне чуждый мне порыв – я делал все возможное, чтобы обеспечить рабочим достойную жизнь. Сперва мы договаривались, что они будут жить в госпитале – здание стояло полупустым. Вскоре мне удалось убедить Ганса в целесообразности переселить его людей в гостевые комнаты шале.

Ганс и его строители делали непостижимое, так что я не скупился в их отношении. Я познал новое удовольствие, будучи полноправным и единоличным господином здешнего поместья. В новинку была роль покровителя и жертвователя во благо людей своих, и мне нравилось это созвучие с историями о великомучениках, которые, происходя из благородных семей, отдавали душу и тело свое во служение Господу и не знали никакой иной награды, как служение Ему.

Я делил с ними кровь и пищу, разламывая горячий хлеб, и мое сердце наполнялось доселе неведомой радостью и трепетом. Та близость, что породнила нас, хотя мы не знали речи друг друга, была настоящим чудом, и до сих пор греет мое сердце. В тот единственный раз, когда Ганс пресек мой порыв, дело касалось спиртного.

– Нет, – строго отрезал архитектор, попросту не пустив на порог ни меня, ни моего слугу, который тащил ящик с вином.

Я не смел перечить. В один из вечеров, когда я спустился раздавать рабочим еду, пыли стояло столько, что резало глаза, и я думал, что вот-вот задохнусь. Протерев глаза, я огляделся по сторонам, попросту не узнавая подвала. Пространство расширилось каким-то необъяснимым образом, потолки стали выше, а стены разъехались дальше, точно древний заклинатель преломил законы природы в угоду своей воле.

Ганс соорудил систему печей, которые можно было легко топить и вычищать золу, не тревожа лишний раз моих питомцев. Либо это была авторская конструкция, либо я попросту в силу собственного невежества не видел ничего подобного прежде. Говоря совсем грубо, это были четыре высокие печи, которые восходили могучими столбами вверх. Соединяясь в единый поток, они объединялись трубами, выводящими весь скопленный угарный газ через небольшое прямоугольное окошко на улицу.

Сейчас стоял жаркий август, и нужды топить не было абсолютно никакой, но мне прямо-таки не терпелось затопить это жестяное чудовище. В самом полу были продолблены желоба, что существенно облегчало уборку за гиенами. Для этого тут, в подвале, был установлен с феноменальной мощностью насос, приумножающий приложенные к нему усилия.

Уборкой помещения мог заниматься один-единственный человек, не обладая сколько-нибудь выдающимися физическими данными. Каждая из клеток имела несколько дверей, внешнюю и внутреннюю. Если внешняя не представляла из себя чего-то сверхпримечательного и выразительного, то внутренняя меня поразила. Она открывалась наподобие средневековой двери, которая уходила вертикально вверх. Тяжелое колесо приводило механизм в действие, что абсолютно предвосхитило самые смелые мои ожидания.

– Признайтесь, Ганс, вы продали душу силам по ту сторону черного зеркала? – спросил я, проводя рукой по каменистым стенам, стараясь выявить шов между новой и старой кладкой.

– Вовсе нет. Просто есть задача, и ее нужно решить, – отвечал архитектор, и я не рисковал оспаривать его слова.

Я все не мог налюбоваться случившимся преобразованием. На глазах, скорее всего от пыли, снова выступали слезы. Дух захватывало все от той же пыли, не иначе.

Одна из гиен, крупная сука, уже месяц как обремененная случайной, а не запланированной случкой, уже обитала в окончательном своем убежище.

Остальных зверей приходилось еще держать в тесноте, но в самом деле мой замысел воплощался намного быстрее, нежели я того ожидал.

– Вы чудо, Ганс, – произнес я, и мой голос дрогнул.

Сейчас я не боялся своей слабости. Я охотно признавал превосходство и гений Ганса.

– Отдохните, граф, – сказал архитектор, и в его голосе впервые послышалась такая непривычная, странная мягкость. – Эта пыль пагубна для человека.

Я не смел перечить до, а после увиденного и подавно. Никаких слов не хватало, чтобы передать это окрыляющее чувство осознания, что реальность не так уж и упряма, и порой даже идет с тобой на уступки.

– Спасибо, – поблагодарил я, поклонившись, и взошел по лестнице наверх.

* * *

К моменту официального и публичного открытия, которое пришлось на сентябрь 1754 года, госпиталь Святого мученика Стефана уже был известен не только в высшем свете, но и среди низших кругов населения. Именно доверия черни я добивался более прочего.

Я отдавался весь своему делу, по большей части проводя время в операционной, совершая искусные манипуляции, которые были не под силу большинству врачей.

Мое самообладание разлетелось доброй вестью по обоим крылам госпиталя. Каждый страждущий пребывал в ужасе не только от исхода собственной болезни – многие страшились больше самого врачевания. Я видел собственными глазами, как обращаются с бесправными больными, особенно с бедняками, и после увиденного я не мог винить своих пациентов в откровенном страхе.

Мне и моим людям следовало заслужить доверие, и я не видел ничего зазорного в этом. Врачи беседовали меж собой при больных, истинно и достоверно рассказывая о том, что мои руки не дрожат при проведении операций – это обстоятельство имело особенную приободряющую силу на всех обитателей Святого Стефана. Седовласые ученые наук из академий были здесь желанными гостями. Они оказывали почтенную услугу, очень похвально отзываясь о моих умениях, тем более для моего возраста – мне, к слову, было всего-навсего девятнадцать лет.

Однако, если я и заслужил доверие больных – а у меня вполне есть все основания полагать именно так, – то отнюдь не только разговорами. Редкую ночь мне удавалось поспать больше четырех часов – все время занимали мои подопечные. И я говорю, конечно же, и о тех, что жили в подвале моего дома.

Отец был настолько удивлен моему приступу человеколюбия, что приехал сам удостовериться, не нужно ли моему телу или душе исцеление. Скверная дождливая погода не была никакой помехой для нашего воссоединения. Я с большой радостью встретил отца – мы крепко обнялись и поцеловались в щеки.

– Я не узнаю этих мест… – Отец несколько растерянно оглядывался по сторонам.

– А ты еще ничего не видел, – гордо ответил я, оправляя кружева на своих рукавах.

Здание из белого камня представляло из себя центральный трехэтажный корпус, который был увенчан куполом. Прямо по центру вилась стройная стрельчатая арка, огибающая центральный вход с крыльцом и трехступенчатой лестницей. Ряд прямоугольных вытянутых окошек четким ритмом прорезался сквозь монотонный хмурый камень. От него тянулись короткие соединения с левым и правым крылом, каждое из которых было по два этажа. На каждом тянулся высокий шпиль, возвышаясь над зелеными скатными крышами.

Я упивался гордостью, глядя на удивление отца, но мне нравилось делать вид, будто бы ничего особенно примечательного тут и не устроилось. Зайдя внутрь, мы оказались в просторном зале. На полу плитка выкладывалась геометрическим узором. На первых двух этажах стены были обнесены деревянными панелями где-то на треть. Оставшуюся часть стены и сводчатых потолков заштукатурили и расписали избранными мною мотивами.

Мне удалось сыскать достойных живописцев, способных приоткрыть завесу в мир грез. Росписи имитировали то, что всегда окружало меня во сне, а теперь и наяву. По стенам тянулись дубовые ветки, на которых рядом с желудями соседствовали наливные яблоки. В рощицах, под мягкой тенью раскидистой листвы, которой никогда не суждено осыпаться, прятались единороги и паны с кучерявыми бородами.

Если говорить о главном большом зале, с рядом скамеечек, чем-то напоминающим церковь, то сразу со входа открывалась довольно светлая и беззаботная картина. Отец довольно быстро понял, что раз я дал волю своей фантазии, значит, где-то в тени притаилось что-то позубастее.

Зоркий взор его был брошен к небольшому закоулку, который вел к подсобному помещению. Кто-то из нарисованных обитателей госпиталя оттуда следил за нами – это было видно по пальцам волосатой лапы с небольшими тупыми коготками, которые выглядывали из-за угла.

Отец сделал несколько шагов по направлению к тому неприметному закоулку, и я следовал за ним, с каким-то игривым трепетом ожидая его реакцию на горбатого карлика, покрытого полностью черной шерстью.

На его голове висел белый ночной колпак, который надвигался карлику на самые брови его уродливого лица. Кривые маленькие зубки виднелись в лукавой улыбочке. Одной рукой он держался за угол, а во второй держал ночной горшок. Я стоял, скрестив руки на груди, переступая с ноги на ногу, ожидая вердикта папы по поводу этого чертенка.

– Опять твои чудовища? – тяжело вздохнул отец.

Я лукаво улыбнулся.

– Что, и этого бесеныша уничтожишь? Велишь отскрабить их вместе со штукатуркой? – усмехнулся я.

Отец оторопел и посмотрел на меня с каким-то хмурым недоумением. Я улыбнулся, желая, чтобы мой мимолетный упрек растаял, как звезды поутру.

– Пошли, – махнул я, приглашая за собой на второй этаж главного корпуса.

Росписи успели оживить только первый этаж, так что, взойдя выше, мы оказались среди белых отштукатуренных стен, обитых где-то чуть меньше чем наполовину деревянными панелями.

Пройдя по коридору, мы зашли в мой кабинет. Сразу по левую руку возвышались три арочные ниши по два метра высотой. Центральная была несколько шире боковых. Прямо в этих нишах был устроен шкаф – толстые дубовые доски покорно несли свой немалый груз. Ниши поменьше имели внизу систему ящичков, которые я закрывал на ключ. Вся моя библиотека не поместилась в кабинет – мне пришлось выбирать среди бесценных трудов только те, что имели наибольшее отношение к врачеванию души и тела.

Помимо книг на полках стояли мои любимые образцы скелетов под стеклянными колпаками, некоторые из которых я собрал сам. Рядом с протянутой полосой из острых ребер скелета гадюки стояла банка с заспиртованной рептилией, которую мне так и не удалось идентифицировать по причине либо плохой сохранности препарата, либо врожденного патологического уродства этой ящерицы. Ее тело было непропорционально вытянутое и худое, а морда не походила ни на одну иллюстрацию из моих атласов. Эта аномалия и привлекла меня, когда я с большой охотой приобрел ящерицу в свою коллекцию.

Я с большим удовольствием предложил отцу сесть на диван из красного дерева со светло-кремовой обивкой с едва заметным узором, который стоял напротив моего, прямо скажем, жутковатого архива. Сам же я занял место за столом, который был сделан из той же породы дерева.

– Вот как теперь все поменялось? – улыбнулся отец, оглядывая мой кабинет.

– Скорее, каждый остался при своем, – ответил я, пожав плечами, и поправил на столе мою любимую чернильницу в виде рыбки.

– Я не узнаю этих мест, – усмехнулся отец, всплеснув руками. – До тебя оно было безликим.

– Что ж, надо же позаботиться о потомках? – спросил я, постукивая пальцами по столу.

Как и рассчитывал, разговор о детях вызвал у отца оживление, присущее любому родителю.

– Так-так? – спросил он, поведя бровью.

– Нет-нет, – усмехнулся я, замотав головой. – Если ты боишься, что где-то по местным деревням бегают мои бастарды, то спешу развенчать твои опасения. Я был слишком занят созданием настоящего наследия. Этот госпиталь станет колыбелью новой легенды, пап. Ну-ну, ухмыляйся!

– Ты очень изменился, Этьен, – вздохнул Оноре. – Или мы просто давно не виделись.

– А может, и то, и то, – я пожал плечами и откинулся на спинку кресла, заложив руки себе за затылок и прикрыл веки. – Больше всего мне хочется, чтобы потомки нашей семьи шли по галерее, с удивлением и трепетом глядя на портреты в тяжелых рамах. Я хочу, чтобы все указывали на мой портрет, и кто-то, может, даже кто знал меня при жизни, мог гордо произнести мое имя. И даже малолетние дети знали бы, кто такой Этьен Готье.

– А вы не хотите, легендарный граф Готье, почаще появляться на балах? – спросил отец.

Я поморщился от явного неудовольствия и издал какой-то невнятный звук.

– Я подумаю, – сказал я из вежливости, прекрасно понимая, что это место устроено настолько совершенно, что не оставляло никакого шанса на то, чтобы я покинул эти края, и уж тем более не ради болотистого Версаля, кишащего пискливым и голодным комарьем.

* * *

Ноги и спину ломило от усталости, а разум был охвачен пьяным восторгом. Без сил, но в неимоверном довольстве собой я рухнул в глубокое кресло своего кабинета, откидывая голову. В уголках глаз теплились горячие слезы, а уста безмолвно бормотали, не подчиняясь разуму, а лишь неуемной жажде, исходящей из самой глубины души.

Руки дрожали, но не от усталости – их охватила восторженная лихорадка, и я бы заплатил любую цену, чтобы вновь причаститься к этому состоянию.

Сегодня мы – я и врачи, которые служили в Святом Стефане, а такой отверженный труд я не могу назвать работой, лишь службой, – мы вырвали из пасти безобразной болезни бесценную жизнь.

Порой мой эгоизм затмевает мне взор, не позволяя увидеть чуда в обыденных его проявлениях. Едва ли я бы обратил внимание на этого несчастного лесничего вне стен Святого Стефана – что может быть примечательного в рослом мужичке с усами и короткой курчавой бородкой, седоватыми волосами и бакенбардами на загорелом и несколько осунувшемся лице?

Звали бедолагу Жорж, и он был добродушным малым, и охотно рассказывал байки и небылицы, чтобы поразвлечь нас и приободрить. Наверное, в жизни добряка и в самом деле приключилось немало превеселого и интересного, но я все пропустил мимо ушей.

Но сегодня мы исполнили Божий промысел, и я до сих пор не верю, что это случилось со мной, что Господь позволил мне приоткрыть завесу великого таинства жизни. Мышцы и органы, оплетенные сеткой жил и сосудов приводили меня в неописуемый и богобоязненный восторг пред Всевышним. Открывшийся мне мир поразил меня до самой глубины души, и все мое естество замирало от мысли, с явлением какого порядка я имею дело.

Я беспрекословно внимал наставлениям и указам хирургов, с которыми служил бок о бок. Мне было абсолютно наплевать на их происхождение – если им были открыты сакральные таинства жизни и смерти, – я был готов служить под их началом и с великим благоговением принимал сам шанс прикоснуться к истинному чуду. Мы одолели то кощунственное извращение, которое долгие годы червоточило несчастного лесника Жоржа.

Отбросив пустое красноречие – сегодня я впервые оперировал, и сейчас настало блаженное время триумфального и победоносного отдыха. Меня настолько потрясло все действо, что я даже не заметил, что дверь моего кабинета отворилась, а более того – скорее всего, перед этим громко стучались и спрашивали дозволения войти.

Я перевел мутный взгляд на вошедшую служанку, которая трудилась вместе с нами в госпитале. Ее губы шевелились, но слов я не слышал, оглушенный свершившимся чудом накануне. Путеводный образ медленно возвращал меня, и в том отношении она была подобна ярчайшей звезде на небосводе Сириус, который находится в созвездии Большого Пса. Мои предки, бороздившие моря, не сбивались с пути, глядя на нее, сверяя карты и выходили из черных буйных вод. Мне сейчас было суждено отыскать дорогу назад, заручившись этой лучезарной помощью.

Моя спасительница, скорее всего, и понятия не имела, как ее – случайное? – появление позволило мне сохранить рассудок, вернуться духом обратно в тело, в котором горячая кровь до сих пор стучала в ушах, а руки были во власти восторженной лихорадки.

И все же я вернулся. Точнее, случайное появление этой девицы вернуло меня. Она молча смотрела, уже смолкнув, и убрав рыжую кудряшку, выбившуюся из-под косынки, за ухо.

Я, тяжело вздохнув, понял, что девушка ждет ответа на вопрос.

– Ты не могла бы повторить? – спросил я, поддаваясь вперед и поглядывая на золотую рыбку-чернильницу на столе по правую руку.

– Я говорю, ваша светлость, что прибыла почта, – произнесла девушка. – Ее доставили вам домой.

Раздался беззвучный смех, и я пару раз слабо ударил по столу, настолько мне было плевать на любую почту. Мои руки не остыли от горячей крови, которой я окропился, причастившись к таинству жизни и смерти, а эта рыжая дура говорит мне о посылке из какого-нибудь душного Парижа, приглашения в болотистый вонючий Версаль или что-то настолько же тупое и противное.

– Потом, потом, – пробормотал я, оглядывая служанку с головы до ног.

Впрочем, я был благодарен ей. Появление постороннего человека в кабинете заставило собраться с мыслями – кто знает, сколько бы я просидел вот так, одурманенный, точно любитель дьявольского дыхания опиума.

Я решительно был настроен посвятить остаток дня тому таинству, которое открылось мне. Предо мной желтела бежевая бумага, замерев и ожидая. Руки еще не унялись от лихорадки, были безвольны и неподатливы. Сейчас писать на чистовую не было никакой возможности, но писать непременно было надо.

– Подай мне карандаш, он в левом ящичке, – произнес я, кивая на высокое бюро подле служанки.

Казалось, девушку почему-то смутила такая простенькая и незамысловатая просьба. Однако вскоре она обратилась к бюро, открыла ящичек и извлекла тонкий карандаш с жестким грифелем.

Подойдя к столу, она протянула его мне, и я уже было потянулся, как вдруг почувствовал холодное дыхание прямо над своим ухом. Ощущение было настолько устойчивым и верным, что я невольно обернулся через плечо, и мой взгляд уперся в темно-зеленые занавески.

Моя резкость заставила девушку вздрогнуть и отнять руку. Пока я выискивал призраков, она осторожно положила карандаш на край стола, подле той самой чудесной золотой рыбки, отдала поклон и удалилась, прежде чем я успел вновь обратиться к ней хотя бы взглядом.

* * *

Домой я вернулся настолько поздно, что смысла ложиться спать никакого не было. Я засиделся допоздна, накидывая в кабинете свои заметки относительно хода операции. Оставив спутанные и слишком лиричные наброски о случившемся, я брел к своему шале, все еще пребывая под неимоверным впечатлением от операции.

Холодный воздух взбодрил меня, очистил мысли. Зайдя домой, я встретил слуг, которые только-только проснулись, и сочувственно заглядывали мне в глаза, которые, скорее всего, полнились стеклянным безумием.

Мне жаль, что я, пребывая в неописуемо радостном порыве божественного откровения, пугал своих слуг, но я попросту был не властен над собой.

Все же пришлось мельком проглядеть почту, и не зря. Я выхватил одно-единственное письмо, которое сейчас могло на меня произвести хоть какое-то впечатление. Рухнув в кресло поближе к окну, я сорвал печать, и бледного нарождающегося света хватало, чтобы прочесть стройные строки.

«Дорогой кузен.

Все, что случилось между нами со дня моей свадьбы, до сих пор не укладывается в моей голове.

Мое молчание эти два года продиктовано лишь тем, что я попросту не знаю, что сказать. Даже сейчас эти слова на бумаге выглядят глупой издевкой.

И тем не менее, если ты читаешь это письмо, а не бросил не глядя в огонь, у меня есть шанс если не на оправдание и прощение, то хотя бы на высказывание.

Я бесконечно дорожу тобой. Ты мой брат, и нашего родства не отменит ни ссора, ни молчание, никакое горе и никакая радость.

Дядя ничего не знает, я не говорил ему и говорить не собираюсь. Пусть старый граф не мучается еще и распрями внутри семьи.

Скорее всего, когда ты будешь читать эти строки, я уже буду на корабле плыть в Америку. Я не могу разглашать ничего более.

Лишь скажу, что вверяю свою жизнь в руки Господа. Если я не вернусь – то была кара Небес за мои преступления против тебя.

Я буду просить у тебя не изменять себе и верить в знамения судьбы, которые видишь ты и которые сокрыты ото всех нас.

Если Господь разрешит мне вернуться домой – прошу, прими это добрым знаком.

Франсуа, твоей милостью нарекаемый и доныне де Ботерн».

Я отложил письмо и глубоко вздохнул, прижав кулак к губам. Валящая с ног усталость тем не менее не давала забыть причиненное мне зло. Не знаю, было ли в моем сердце желание в самом деле забыть. Мои глаза вновь пробежались по письму и, может, пробежались бы еще раз, но я пресек этот порыв или хотя бы отложил до поры. Убрав послание от кузена в долгий ящик, я бросил короткий взгляд на рассветные небеса.

Пунктуальность – вежливость королей, и я не мог позволить себе опаздывать в госпиталь. Но и оставить своих питомцев без внимания я тоже, разумеется, никак не мог.

Спустившись в подвал, я затворил за собой дверь. Той короткой передышки, которую мне удалось выкроить для чтения письма, хватило, чтобы я мог снова стоять на ногах и проведать зверинец. За чистотой приглядывали посменно четверо людей, уже посвященных в мою тайну, – это были строители герра Хёлле.

Они спускались днем в это подземелье, и, пока хищники, создания ночи, мирно дремали по своим углам, мои люди по двое приступали к уборке. В саму клетку заходить не было никакой нужды – как я уже говорил, Ганс Хёлле обеспечил в подземелье насос поразительной мощности, и подаваемого напора хватало, чтобы смывать любые нечистоты в продолбленные в полу желоба, которые тянулись к выходу из шале и сливались в проток к югу от дома.

Спустившись, я поглядел на своих питомцев, а они на меня. Пересчет уставленных на меня глаз-бусин заверил, что все на месте. От сердца отлегло. Письмо Франсуа навеяло довольно скверную хандру, и от нее надо было избавиться. Неудивительно, что меня, если в данном случае уместно такое слово, как заводчика, всей душой занимал молодняк. Даже я сам не столько верил, сколько надеялся на то, что они выживут. Разведение гиен – задача не из простых, разведение гибридов – едва ли возможнее. Я много слышал о том, как одомашненных охотничьих собак скрещивают с дикими волками. Не имел счастья лично видеть этих особей, но эта мысль не давала мне покоя долгое время. В окрестных лесах водились волки, и местные охотники оказались очень сговорчивыми славными малыми. Они приволокли мне трех крупных хищников, двух сук и одного кобеля. Наконец, когда волки более-менее свыклись с новыми обителью и соседями, я, ведомый надеждой и верой в лучшее, смог провести первые случки гиены и волка.

Среди самого юного поколения имелся один щенок, вызывающий у меня большие опасения. Он был намного крупнее своих сородичей, и на этом его превосходство заканчивалось. Щенок был медлителен и неповоротлив. Мне казалось, ему тяжело открывать и закрывать свою пасть, которая была слишком большой для него, слишком неуклюжей. Всякий зверь справится без лапы, или, скажем, без хвоста, но со слабой пастью он обречен. Помимо этого, глазки были до сих пор закрыты темным морщинистым веком, хотя все звери из его помета уже успели прозреть.

Его медлительные движения оставляли его далеко позади, и даже сейчас, за эту кормежку, он едва-едва успел подъесть жилистый обрывок плоти. Глядя на этого нелепого выродка, ковыляющего на запах крови и плоти, я понял, что этому крохе нужна особая защита.

Превосходство в массе никак не помогали малышу пробиться к брюху матери – более проворные братья и сестры опережали его. Он слепо ныкался, ища сосок, но его незрячесть вынесла бы жестокий приговор, будь он в дикой природе.

Но я хотел дать ему шанс. Отселив поначалу его в отдельную клетку, я лично кормил его подогретым о здешнюю печь козьим молоком. Он охотно лакал его, и еще с большей охотой кушал мелко порубленные кусочки мяса. В этом плане он обошел своих сородичей – пока другие щенки только-только отсасывались от мамаши, мой зверь уже задорно глодал косточки.

Через два месяца, когда я уже отчаялся ждать, у моего щенка прорезались глазки. Я не сразу это заметил, и долго вглядывался – не кажется ли мне это чудо? Когда я отчетливо увидел, как черное морщинистое веко приоткрывает влажные глаза, и зверек с большим интересом оглядывает жилище, построенное для него, моему счастью не было предела. Господь благословил этого выродка и мое желание вскормить его, вот так бесцеремонно нарушив порядки дикой природы.

И сейчас, в этот вечер после прочтения довольно скверного по своему духу письмеца кузена, я под пристальный взгляд здоровенной суки приблизился к клетке с молодыми щенками. Мой Слепыш, как я прозвал здоровяка, вместе с прочими вышел поглядеть, что за чужак нарушил их покой.

На звонкий лай молодняка оживилась и их мамаша.

– Тихо, тихо, я пекусь о них побольше твоего! – заверил я гиену, заходя к щенкам.

Огромная зверюга не спешила верить мне на слово: злобно скалясь, она пристально всматривалась в каждое мое движение.

– Да брось тебе! – отмахнулся я, приседая на корточки к молодняку.

Двое самых резвых и любопытных детенышей обнюхали меня и, кажется, все же признали. Они смелели, приученные ко мне, к моему запаху, и уже через несколько минут край моих белых кальсон был изрядно потреплен этой ребятней.

Мы славно порезвились, и я старался умотать их, извиняясь за вынужденное их заточение. Щенки при всем своем желании не могли бы причинить мне таких ран, которые бы я не залатал сам, безо всякой посторонней помощи и ведома.

Оттого игра наша складывалась легко и свободно – я ловко прибирал пальцы, чтобы кровожадный молодняк не откусил мне их на радостях, пока мы перетягивали друг на друга их любимую корягу, которую я нашел в здешних окрестностях.

Стоит ли говорить, что Слепыш был моим фаворитом? Ради него я нарушил законы природы, позволив ему жить, и теперь он заметно обходил своих сородичей, не уступая в игре, активно толкаясь мускулистыми лапками, которые уже обросли массой тугих мускул.

Как далеко это все зайдет, мне было неведомо тогда. Я помню лишь, что заночевал прямо там, в подземелье, выстроив три деревянных ящика, оставшиеся еще со стройки, и застелив их грубой мешковиной, надеясь на пару часов поверхностного сна без кошмаров и лихорадочных пробуждений.

* * *

Вскоре случилось два события, одно за другим. Первое меня довольно скверно огорчило. Тогда я не был научен, что теряя малое, порой обретаем бесценное. Тогда я просто с досадливой подозрительностью поглядывал на слуг, особенно на тех, кто убирался в моем доме. У меня испортился сон, и это подрывало мои силы.

Причиной моего скверного расположения духа была пропажа бритвы. Серебряная с резной деревянной ручкой в именном футляре, на котором были вытеснены мои инициалы и герб, изображающий рысь, что гордо вздымает передние лапы вверх. Уже не помню, куда я спешил накануне – очевидно, в операционную, и, побрившись наспех и вполне закономерно порезавшись под ухом, я не обращал внимание на кровь. В то утро я последний раз видел бритву. Сама по себе вещица не была особенно примечательна. Тем более что дома и в кабинете на видном месте лежали драгоценности, которые представляли куда большую ценность.

Проверка людей была практически невозможной. Пришлось расплачиваться за подход, которым я руководствовался при найме, а именно – никаких лишних вопросов, если человек честно мне служит и не вызывает нареканий. Таким образом, я не имел понятия о прошлом доброй половины своих людей. Насколько в подобных обстоятельствах это были «мои» люди – вопрос, конечно, занимательный, однако в тот момент мало меня волновавший. Разумеется, у меня были запасные бритвы, которые не уступали первой ни в удобстве использования, ни в красоте резьбы, ни в стоимости. Намного больше меня беспокоил сам факт, что в моем доме появился вор.

Пойдя со своей совестью на сделку, я решил для себя поступить следующим образом, казавшимся мне разумным тогда, кажущийся мне верным и сейчас. Внутреннее расследование я доверил двум людям, о которых знал хоть что-то. Один был аристократом, который разругался со своей именитой родней. Ссора эта была отнюдь неблагоразумна, учитывая весьма удручающий масштаб его личности. Однако он был грамотен, и нареканий у меня не было ни к нему, ни к его слуге, который какими-то узами все еще оставался верен своему господину, что вполне похвально. Я настаивал и много раз подчеркнул, что главным приоритетом является безопасность и спокойствие Святого Стефана.

– Незачем тревожить их души, и без того ослабленные тяготами плоти, – говорил я.

В сердце горела надежда, что кражу совершил мелкий и несильно разборчивый воришка, уже удравший прочь по разбитым сельским дорогам. Он наверняка прямо сейчас пьет теплое пиво в какой-то придорожной хибарке. Пока не совершилось никакой новой кражи, я по-детски наивно держался этой версии событий.

В любом случае о полноценном расследовании не могло быть и речи – мой питомник, конечно же, обрадовался новым изумленным лицам солдат, которые непременно спустились бы, обыскав госпиталь и принявшись за дом. Вот только ни солдаты, ни я, разумеется, этого восторга не разделили бы. Таким образом, как это часто бывает, мне пришлось сидеть и ждать ответов, которые дались довольно скоро.

Ко мне явился тот самый аристократ с каким-то благозвучным именем, которое никак не вязалось с его невзрачным и даже жалким обликом и грубоватыми повадками черни, а посему я не запомнил его. Впрочем, это сейчас не имело значение, ведь его доклад заставил меня действовать. Захлопнув с мелодичным звоном рот рыбки-чернильницы, я спешил вниз, в морг, где велся допрос, который, по всем моим ощущениям, проводился куда более сурово, нежели виновный заслуживал. В конце концов, тайное хищение без угрозы, насилия и разбоя – грех простительный, по крайней мере в моих глазах.

Едва я подошел к жестяной двери, по одному только крику я понял, что дело совсем плохо. Наспех я вставил собственный ключ в замочную скважину, совершил оборот, рискуя сломать замок. Мои жуткие догадки подтвердились – посреди комнаты сидела хрупкая фигура, опустив голову вниз. Рыжие волосы кудрями ниспадали вперед, закрывая лицо.

Двое мужчин нависали рядом, и один охранник сторожил дверь. Все трое отдали мне короткий поклон, когда заметили меня на пороге. Только сейчас опущенная и обессиленная голова приподнялась, и я увидел женское лицо. Нос кровоточил, а губы были разбиты в двух местах. Я совестливо сглотнул, глядя, что ей пришлось перенести.

По спине пробежал холодок, и мне не нравилось это знамение. Я узнал девушку – та самая рыжая дурочка, которая явилась ко мне в тот триумфальный день, когда я причастился к истинному откровению. Тогда она глупо неуместно доложила о почте и подала мне карандаш, и как будто этот цокающий звук прямо сейчас стукнул дерево о дерево прямо у меня над ухом.

– Люди его величества скоро будут здесь, – доложили мне. – Пусть они и разбираются с этой упрямой сукой.

– Нет, – четко отрезал я. – Боже, нет! Ради всего святого! Я же предупреждал, и не один раз! Репутация госпиталя не оправится! Категорически нет, месье!

– Но ваша светлость, дело… – Тупица еще вступал со мной в пререкания, но я остановил его жестом.

– Как прибудут офицеры, ведите их к любому полоумному лунатику, желательно к тому, который мнит себя каким-нибудь родственником покойного «короля-солнца». Скажите, что он никак не может быть бастардом или каким-то далеким сродником, что это противоречит здравому смыслу, но его речь настолько убедительна, что это дело все равно требует разбирательства. Будьте дотошными, насколько это в ваших силах. И ни слова об этом деле. Это больше не ваша забота. – Я обошел девушку со спины и принялся развязывать ей руки. – Все вон. Заприте дверь с той стороны.

Моим людям ничего не оставалось, как подчиниться приказу.

– Прошу прощения за подобное обращение, мадемуазель… – произнес я, насилу расправляясь с тугими ремнями.

– Равель, ваша светлость, – пробормотала она дрожащим от боли и ужаса голосом.

– Мадемуазель Равель… А ваше имя? – участливо спросил я, пододвигая стул, приставленный к стене прямо напротив этой несчастной девушки.

– Сара, – ответила она, опуская взгляд и потирая запястья, стертые в кровь жестким ремнем.

– Сара, слушайте меня, ладно? – произнес я. – Меня зовут граф Этьен Готье…

– Я знаю, кто вы, – закивала она со слабой ухмылкой, которая далась ей с режущей болью.

Если бы эти слова были правдой, если бы хоть одна живая душа в самом деле знала меня, может, мне было бы не так одиноко на своей стезе. Но сейчас стоило оставить неуместную лирику. Мои слова в самом деле показались слишком глупыми. Какой толк представляться пред ней?

– Что ж… тогда почему вы так напуганы? – спросил я.

Ее брови свелись, кажется, причинив ей боль.

– Я уже во всем раскаялась, – дрожащим голосом прошептала она.

– Сара, прошу вас, – произнес я. – Я христианин, и мой Бог велел мне прощать. Поверьте, я не обнищаю.

Она слабо усмехнулась.

– Они скоро найдут тело, и меня повесят, – пробормотала Сара, едва ворочая языком.

Холод обдал меня от этого признания, и черная змея удавкой обхватила ее тонкую шею. Память с подлой проворностью оживила во мне образы тех немногих казней, которые мне суждено было видеть. Я точно помню ощущение струны, натянутой до предела. Именно такое состояние взведенной одержимости способно породить звук, который в своем отчаянном надрыве затмит любой правильно настроенный инструмент. И треск, с которым проваливается дно под ногами приговоренных, шея омерзительно хрустит, и веревка туго поскрипывает. Эта картина, имеющая сейчас лишь косвенное отношения ко мне и к Саре, становилась все более близкой по мере того, как я думал о неясном, но уже жутком признании.

– Чье тело? – спросил я, сведя брови.

Сара поджала губы и подняла на меня взгляд, полный страшного отчаяния. Пробрало до мурашек.

– Я не знала, чего он хотел, когда подкрался и… – пробормотала она, мотая головой. – Я затачивала бритву, и… черт, она просто оказалась в моих руках, я не знала, у меня не было времени подумать, ваша светлость!

К этому я не был готов. Простить воровство намного легче, я попросту имел на это право, ведь до известной степени именно люди решают, кому принадлежит та или иная вещь. Я бы подарил ей эту бритву. Такая небольшая формальность нивелировала бы состав преступления, ведь я не искал расправы. И если в воле человека распоряжаться бездушным, то с отнятой жизнью дело обстоит иначе.

Ее раскаяние пришло слишком поздно. Сара не пришла ко мне, ее привели, уличенную и схваченную за руку. Все очарование и сострадание к несчастной таяло на глазах. Дело набирало обороты, и на мои плечи давила ответственность. Все еще милосердие моего сердца упрямо боролось с холодным, но справедливым рассудком.

Я сделал этот страшный выбор. Поджал губы, чтобы не выдать раньше времени ни одной своей эмоции. Сара была настолько истощена, что я легко справлюсь с ней, даже если она прямо сейчас на меня набросится. Одна из кистей была заметно изуродована – моя самая жуткая догадка, – ее пришибли дверью.

Мысли об этой угаданной жестокости захлестывали меня. Сейчас я раскаиваюсь в том зверском порыве, который обуял мою душу. Преступница, и без того претерпевшая побои, заставила мое сердце гореть лютой злобой. Не было на земле человека, которого взаправду можно ненавидеть так яро, и этим человеком уж точно не могла быть Сара Равель. Злой гений лукавым шепотом напоминал, как мне давно хотелось дать хищникам проявить себя. Я думал, как им устроить встречу с живой добычей, чтобы звери сами вонзились в живое, теплое тело. Мое сердце саднило от гнусности моих мыслей, но это досадное недовольство не могло перечеркнуть моих планов.

Если бы преступником оказался взрослый мужчина с развитым телом и крепким строением, да к тому же какой-то работяга, привыкший к долгому и регулярному физическому труду, мои шансы на успех были бы минимальны. Даже вооружившись, я не обладал искусством угрожать, и это серьезное упущение, так и не восполненное со времен той злосчастной поездки в Алжир.

Сара, как назло, идеально подходила для моего замысла, мне это было очевидно уже тогда, но я и думать не мог, насколько девушка превзойдет любые мои ожидания. Меньше всего мне хотелось применять физическую силу, но все же я рассматривал этот вариант как последнюю крайность, если она не согласится со мной идти добровольно. Сейчас мне стоило убедить ее пойти со мной добровольно. Младшие поколения животных вовсе не знали настолько свежего мяса, чтобы сердце жертвы еще билось к моменту кровавой жатвы.

В глубине души я ужасался собственным мыслям. Они были чужды мне, ибо никогда в своей жизни я не причащался к тому черному пламени, которым были объяты мое сердце и разум в тот миг. Мое предчувствие четко твердило мне о какой-то особой связи между нами, которая прямо сейчас крепла с каждым мгновением. Хоть девушка и сидела прямо передо мной, я читал видимые лишь мне отметки в ее судьбе, и я не был в силах помочь ей, но, скорее напротив, я был готов просить, умолять ее о помощи.

– Сара, милая, вы говорите, что знаете, кто я? – Я осмелился прикоснуться к ее лицу с той осторожностью, которую я наработал, общаясь с больными.

Я бережно приподнял девичье лицо, чтобы она смотрела на меня, широко раскрыв влажные от слез глаза.

– Я волен простить тебе это, – произнес я, глядя прямо на нее.

До моего слуха донесся легкий и преждевременный вздох облегчения. Сара уже было улыбнулась краем губ.

– Мне безумно совестно, что я, как здешний хозяин, не обеспечил вам должной защиты, подведя к такому гнусному преступлению, – произнес я, кладя руку на сердце. – Мадемуазель Равель, прошу принять мои извинения.

– Ваша светлость. – Она лишь кивнула, и копна упругих кудряшек вторила этому движению.

Радость и неописуемое облегчение, настигшие девушку, заметно преобразили облик рыжей служанки, и мне открылось ее очарование. Мне стало еще более скверно смотреть на побои, оставленные беспробудно тупой чернью на моей службе. Однако меня беспокоили и старые раны на ее руках, которые я много видел у кухарок и мясников, но чем дольше я вглядывался в длинные полосы шрамов, тем больше убеждался в иной догадке.

– Где вы служили до Святого Стефана? – спросил я.

– На псарне у месье де Дюссон в Париже, – ответила она.

Наконец, сомнений не оставалось – это были следы от когтей и укусов. Видимо, девушке было суждено и жить, и умереть среди диких зверей. От таких совпадений пахло поэзией с дурным вкусом, что мне виделось забавным, по крайней мере, в тот момент.

– Что ж… – Я подал руку этой чудесной Саре. – Прошу, в знак того, что вы простите то зло, которое было допущено, вы согласитесь со мной разделить трапезу?

Сара подняла на меня свое удивленное лицо. Всем сердцем я хотел, чтобы она приняла мое приглашение, и у меня не было никакой нужды тащить ее в свой дом силой.

Оглядывая ее багряные подтеки от ударов, я знал, что даже атлет вроде меня легко справится с девчушкой. Но другое дело, у меня не было никакого желания применять к ней силу – мне было едва ли не физически больно смотреть на ее изуродованную руку.

К счастью, ее голова пару раз кивнула, и у меня отлегло от сердца.

– Сочту за честь, ваша светлость, – произнесла она.

* * *

Когда мы зашли в дом, я оповестил слуг о своей очаровательной гостье и просил накрыть на нас двоих. Мы же с Сарой направились в самую светлую комнату в шале – просторную гостиную, большие окна которой были распахнуты настежь. Мы с Сарой сели на диван, и я убедил ее доверить мне свои раны.

– Граф, в самом деле! – препиралась она.

– Мадемуазель, это меньшее, что я могу для вас сделать, – настаивал я.

Все же Сара согласилась принять мою помощь, и мне была прекрасно понятна та неловкость, которую ей пришлось испытать. Взгляд преступницы бегал из стороны в сторону, стыдливо опускался и отводился прочь, пока я с должным старанием и необходимым для целителя хладнокровием промывал ее раны в растворе.

Девушка было, как обычно случается с людьми, оказавшимися в крайне неловком положении, принялась осматривать интерьер, но и тут ей, видно, пришло на ум какое-то из наставлений, что вот так оглядываться – дурной тон.

– Ваша светлость, мадемуазель, – с поклоном доложил слуга, явившись настоящим спасением для Сары.

Мы проследовали в столовую, где уже было накрыто для нас. Та очаровательная неловкость, которая поначалу меня забавляла, начала раздражать. К слову, раздражительность моя была вызвана и тем планом, который я вынашивал в своем разуме, одержимом и смущенном демонами. Сара глядела на приборы, и ее глаза суетно разбегались. Рука потянулась сперва к ложке для первого, но почему-то девушка очень скоро одернулась, отказавшись от своего порыва.

– Мой друг, не будьте так строги к себе, – произнес я, расправляя салфетку. – Мне становится не по себе от одной мысли, что моя гостеприимность обернулась для вас нестерпимой пыткой. Прошу, восстановите силы, вам необходимо поесть.

– Простите, ваша светлость, – произнесла она, потирая левую бровь. – Мне так неловко, ведь вы…

– Я должен искупить свою вину перед вами, – настоял я, положа руку на сердце.

– Ваша светлость, я не вправе… – пролепетала Сара и тут же умолкла.

Даже сейчас мне интересно, что же она хотела сказать. Она была смущена моим обращением с ней, с преступницей и убийцей.

– Прошу, не думайте об этом скверном деле, – просил я, как будто бы ничего странного вовсе не сделалось. – Набирайтесь сил.

Преступница кивнула и приступила к еде. Ко мне аппетит едва-едва шел. Чтобы не вызывать каких-то подозрений, я ел безо всякой охоты, и каждый кусок был безвкусным и пустым. Все чувства извратились, вели себя иначе, нежели я привык. Я глубоко вздохнул, отложив столовые приборы, что заставило Сару поднять взгляд на меня. Сложив руки замком, я уперся локтями о стол и припал губами к рукам, задумчиво сведя брови. Струна была натянута, и я слышал смычок, я слышал этот звук.

Слышала ли она это тоже? Или просто угадала по моему лицу – не знаю. Я сам не помню, что прошептал ей, это было одно-два слова, точно не больше. Голоса почти не подавал, это было не нужно. Сара была умна, слишком умна, но сейчас я был сильнее, хоть до последнего не хотел применять грубой силы и волочь ее в подвал.

* * *

Она оказалась сильнее, чем выглядела. Что, впрочем, не составило мне особенного труда затолкнуть ее за решетку и закрыть за ней дверь.

– Я клянусь вам, я сохраню вашу тайну! – кричала она, припав и яростно колотясь о железные прутья.

Мои питомцы оживились, чуя нового человека в этом подземелье. Сара оказалась в небольшом помещении меж решеток, и ее от зверей отделяла дверца, которую проектировал Хёлле, внимая моему замыслу.

– Охотно верю, мадемуазель, – произнес я, направляясь к большому колесу, которое приводит в движение преграждение, поднимая его вверх, подобно старому механизму средневековых ворот.

– Граф, умоляю! – вопила она, срывая голос, но я был самонадеян и уверен в своем намерении, не подозревая, чем мне обернется случившееся.

В полном ощущении власти и контроля я обратил механизм в действие, снимая преграждение меж нерадивой девчонкой и дикими зверьми. Я обратил пристальный взор на гиен, которые стали громко лаять, и я удивился, до чего ж их раззадорило живое мясо. Сара замерла как вкопанная, не отрываясь глядя в глаза моих чудовищ. Но следующее мгновение холодным лезвием полоснуло мой разум, и я встал как вкопанный.

Гиены кричали не от голода, не в предвкушении. Их уши и хвосты трусливо поджались, а лапы семенили, не смея преступить черту, как будто преграда все еще стояла между ними. Я с ужасной отчетливостью осознал, что зверье стращает своими кривыми выпирающими зубами из трусливости.

Медленно я перевел взгляд на Сару. Она стояла, пронзительно и дико глядя в глаза зверям. В мгновение ее взгляд перевелся на меня, и я невольно отшагнул назад.

– Что это за звери? – спросила она, вытянув руку вперед и шагая навстречу моим гибридам.

У меня отнялся дар речи. Я стоял, абсолютно сбитый и потерянный, не зная, что говорить.

– Я таких не видела, – произнесла Сара, давая животным обнюхать ее руку.

– Ты повелеваешь ими? Любой тварью? Они видят тебя впервые… – бормотал я, проводя рукой по своему лицу и не веря собственным глазам.

– М? – Она повернула ко мне голову, ласково трепля гибрида за ухом.

Зверье опасливо скалилось, некоторые вовсе отступили настолько, что уперлись в стену. Прочий мой зверинец, рассаженный по другим клеткам, как и я сам, пребывали в оцепенении.

– С ними не так уж и сложно поладить, ваша светлость. – Сара вложила столько едкой насмешки в эту «светлость», что мне стало жутко. Я ощутил горький яд проклятья из уст этой ведьмы у себя в груди.

– Как? – вопрошал я, не будучи в силах принять никакой разумный ответ.

Она издевательски и оценивающе окинула меня таким презрительным взглядом с головы до ног, будто бы выискивала во мне хоть какое-то достоинство и не нашла.

– Если тебе не трудно, опусти решетку между нами, – кивнула Сара, глядя на моих питомцев.

Гибриды продолжали трусливо поджимать уши, а холки дыбились в преддверии угрозы. Стоило мадемуазель Равель обратить к ним свой беспечный взор, тихий рык сменился на скулеж, и в этот момент мое сердце в ужасе содрогнулось. Лишь единожды я видел, чтобы дикое зверье так смирнело, и дело было в проклятом Алжире. Я повиновался, и преграда вновь отделила Сару от моих питомцев.

– Выпустишь, может? – спросила она, постукивая ногтями по решетке.

Я нервно усмехнулся, абсолютно сбитый с толку, не в силах сдвинуться с места. Мой замысел обернулся для меня жуткой ловушкой. Мы оба видели, кто из нас встрял в западню, кто над кем господствовал.

– Открой, – уже приказала она.

Я метнулся к замку, но мне не сразу хватило духу сейчас отворить дверь. Все обернулось слишком резко против меня, и, пока новые доводы не завладели моим сердцем, я отворил дверь и по привычке оказал мадемуазель любезность и приглашающе указал ей дорогу.

– Спасибо, граф, – ответила она, медленно расхаживая по помещению и заглядывая в другие клетки.

– Прошу, научи меня, – просил я.

Ее лукавый взгляд скользнул по мне, когда девушка обернулась через плечо.

– Тебе не дано, – ее слова холодно и резко полоснули мою душу.

Я снес этот удар и, сглотнув, совладал с собой.

– Почему? – продолжал я.

Сара заулыбалась еще шире и пожала плечами.

– Этому не учатся, граф. Просто тебе не дано, – бросила она.

Повторив свою жестокость, она прибрала юбку своего простенького платья и присела на корточки напротив клетки с детенышами. К моему сердцу приступило мучительное отчаяние, в которое я не собирался верить, с которым я не собирался мириться.

– Посмотрим, – сказал я, скрестив руки на груди.

Стайка щенков оживилась, встревожилась, увидев чужую. Самые бойкие осмеливались обнюхаться, но тотчас же неловко отбегали прочь, забиваясь в угол подальше. Меня встревожило, что слеповатый здоровяк не проснулся от лая своих старших сородичей, и сейчас, когда прочее зверье металось в тревоге, пристально зыркая на чужого человека, щенок крепко дрых.

– Вон тот странный, – сказала Сара, поведя голову вбок.

Я присел рядом с ней на корточки и принялся разглядывать своего звереныша.

– Да, он альтернативно одарен с самого рождения, – грустно вздохнул я.

Мадемуазель Равель кивала головой, разглядывая щенков. Внутри меня растекалось ядовитое пятно гнусного сожаления. Я проклинал себя за то, как обошелся с Сарой.

Я видел, как она смотрит на зверей, как она повелевает ими. С момента возведения Святого Стефана я с большим рвением, чем прежде, припал к лону науки, уповая на здравый смысл и выверенные законы.

Увиденное мной сейчас не поддавалось никаким описаниям. Прямо передо мной сидела сущность, которую Божий замысел вел в обход законов природы.

Она была творением иного порядка, нежели я. Многие годы мне лелеялась мечта познать, как же совладать с волей зверей, как приобщиться к тому таинству, к которому причастились разноглазый Жан и Сара. Я готов был изодрать себя изнутри от одной только мысли, что все это время в стенах Святого Стефана обитало истинное чудо, но моя непростительная невежественная тупость не давала мне даже разглядеть его.

Сказать, что я корил себя, – кощунственная насмешка над этой горестной ошибкой. Но действовать надо было прямо сейчас – стыд жег и жрал меня изнутри.

– Сара, – наконец я набрался смелости.

Девушка подняла на меня взгляд. В нем все еще читалась эта жуткая снисходительность.

– Я осмелюсь просить твоей помощи, – произнес я.

– Вот как? – с улыбкой произнесла она, убирая прядь за ухо.

– Я буду умолять тебя, – твердо продолжил я, положа руку на сердце. – Прошу, взгляни на мой зверинец. Каждое дыхание хвалит его Создателя, а значит, и эти звери прямо сейчас возносят хвалу нашему Господу и Спасителю. Я умоляю тебя помочь мне взрастить зверинец. Не взываю к справедливости, ведь поступил с тобой подло и жестоко, непростительно жестоко. Я увидел твое искусство, и я преклоняюсь перед ним. Нет такого преступления против Бога и человека, на которое я не пойду, если на кону будет стоять та сила, которой ты причастилась, которой ты повелеваешь дикими зверьми. Я прошу, я умоляю тебя о помощи. Позволь мне хотя бы видеть то, как ты заклинаешь их.

Холодная надменность на лице Сары чуть смягчилась. Я был жалок, и она это видела. Знала ли Сара, что сейчас она может в самом деле просить, подобно Саломее, принести мою голову на блюде, и я покорно подал бы меч своему палачу, если бы она согласилась поведать мне перед смертью таинство, что возносило ее над всеми прочими.

– Зачем тебе вообще сдались эти твари? – спросила Сара, поднимаясь в полный рост и оправляя свое платье, беглым жестом указывая на клетки.

Я глубоко вздохнул, вскинув взгляд к потолку и проводя рукой по лицу. Мне было нечего ответить ей.

– Что бы я ни сказал, это не искупит моего прегрешения перед вами, – тяжело признался я, чувствуя встающий ком в горле, собственная ничтожность душила меня. – Ваше право не верить мне после этой подлости. Но, правда, Сара: этот зверинец – моя жизнь.

Я развел руками, ведь это признание было честнее любых нагромождений, которые я мог бы соорудить из красноречия и фокусов риторики.

К моему счастью, слова вызвали на ее лице улыбку. Что именно ее позабавило – сказать сложно, но я был рад этому от всего сердца.

Усмешка не сходила с ее милого личика, но мне очень хотелось верить, что что-то дрогнуло внутри ее.

– Я дам тебе все, что в моих силах, – тихо произнес я, чувствуя, что глухое отчаяние подкашивает меня. – Прошу, помоги.

– Ты мне противен, Этьен, – с искренним презрением бросила она.

Я сглотнул ком в горле, будучи уже на грани.

– Ты жестокосерден и вместе с этим ничтожно жалок, – цокнула мадемуазель Равель, поглядывая за прутья решетки. – Пока они это чуют, даже не надейся на послушание от этих зверей. Граф привык подчинять своей воле людей – и это немудрено, ведь это положено по закону и так сложилось само собой. Едва ли прикладывал усилие, чтобы убедить слуг, что они взаправду слуги. Но здесь же все иначе. С самого начала твоя затея была пропащей. У тебя не было ни шанса в этой схватке со зверем, в тебе нет этого духа.

Молча внимая этим словам, я угадывал за ними еще что-то. Все ожидал, когда эти дерзкие унижения прервутся «но» или «однако», когда Сара, наконец, закончит упиваться своей силой, которой благословлена, этой властью над зверинцем и надо мной. Я ждал с замиранием сердца, и в тот момент, когда ее грудь только-только наполнилась воздухом, и губы не успели полностью разомкнуться, я уже угадал это долгожданное «однако».

– Однако, – произнесла Сара, – ты слишком отчаянно просишь, чтобы этот дух снизошел на тебя. Кто знает, каких дел ты наворотишь, если твои молитвы продолжат пребывать в забытьи, неуслышанные и неотвеченные?

В тот миг я был спасен. Я закрыл лицо руками, не в силах не то что совладать с охватившим меня порывом, но и описать его. В моих руках оказался дар, много больше нежели я сам, это прощение, дарованное мудрой прекрасной Сарой, захватывало мой дух.

* * *

Я ликовал над тщетностью попыток разума объяснить то, что мне приходилось видеть.

Сара была благословлена силами иного порядка, силами, к которым я взывал в детстве, и, положа руку на сердце, взываю до сих пор.

То, к чему я жаждал причаститься, было в ее крови, в самом ее естестве.

Разумеется, милосердная и добрая Сара была освобождена от любой работы в госпитале, а жалованье возросло вдвое.

Это было меньшее, что я мог сделать, взамен на то чудо, которым Сара Равель одаривала меня, спускаясь в подвал.

Она бесстрашной поступью перешагивала пороги одной двери за другой, пока я боязливо оставался снаружи.

Мой болезненный опыт нападения вынуждал быть осторожным – если со мной что-то случится, питомцам точно придет конец.

Сара приседала на корточки и о чем-то ворковала с животными – ни слова разобрать я не мог. Сперва мне казалось, что с ее милых губ срывается что-то неразумное, подобно той нерадивой детской речи. Но вскоре мне открылись закономерности ее голоса, ее речи. Я не мог бы объяснить смысла ни единого слова, которое глуховато срывалось с ее уст, но я понимал общую суть, общий посыл, и самое поразительное – зверь все понимал.

Гиены, новоприбывшие волки и первое поколение гибридов внимали ее речи и как будто бы ждали, когда она явится поведать им свои сокровенные тайны.

Я с Сарой не хотел говорить по-человечески – мне намного больше хотелось познать их речь. Мы сидели на втором этаже шато и пили кофе. Я пытался повторять эти звуки, которыми Сара заговаривала зверье. Ее звонкая насмешка кольнула мое самолюбие, но я пробовал вновь и вновь воспроизвести то самое глухое твердое словечко, которое выбрасывала Сара, заглядывая в темно-стеклянные глазки гиен.

– Ты неправильно это делаешь, – произнесла Сара, мотая головой.

Я развел руками, признавая за ней полное право отчитывать меня за произношение.

– Научи же меня! – просил я.

– В этом твоя ошибка, граф, – несколько разочарованно вздохнула она, и ее плечи весело дрогнули. – Этому не научиться, и я уже об этом говорила. И каждый вопрос, взывающий к разуму, а не к сердцу, будет все больше и больше отдалять тебя от ответа.

– Не говорите мне такой жестокости, – я сокрушенно мотал головой.

– Вы не были готовы испытать жестокость по отношению к себе? – спросила она, убирая кудряшки с открытого лба.

Под ее тонкой кожей все еще виднелись синяки, которые сходили ужасно долго.

– Мне была оказана великая честь, и я едва ли не был скормлен зверю. Он был намного больше, нежели мои питомцы, поверьте, дорогая Сара, – похвалился я.

– И что же спасло вас от неминуемой гибели? – спросила она, помешивая серебряной ложечкой кофе в высокой медной чашке.

– Чудо, – честно признался я, пожав плечами. – Иного объяснения у меня нет.

– Ты слишком суеверный, – разочарованно бросила она, пренебрежительно махнув ручкой в мою сторону.

Она сделала несколько обжигающих глотков и отпрянула.

– И это ты мне говоришь? – заулыбался я, любуясь, как она припадает тонкими губами к горячей чашке кофе.

– Да, я, – важно ответила она и кивнула на кофейник, тем самым повелевая, чтобы я добавил еще, и, если честно, эта беззлобная Сара была вправе требовать от меня что угодно.

Меньшее, что я мог сделать, чтобы искупить свою грубость перед ней, – это игривая услужливость, которую я совершал под растерянные взгляды моих слуг. Я налил ей кофе, пока она пристально наблюдала за моим жестом. Думаю, ей доставляло удовольствие моя покорность.

– То есть этой силе невозможно причаститься, если ты не был одарен с рождения? – спросил я, на что очаровательная Сара качнула головой.

Мои пальцы несколько раз постучали по столу.

– Когда ты открыла в себе этот дар? – спросил я, откидываясь на спинку кресла.

Сара на меня удивленно взглянула, вопросительно поведя бровью. Я почувствовал себя несмышленым ребенком, который ляпнул какую-то пошлость, не зная того.

То снисхождение, которое холодно и величественно воцарилось в мягком взгляде Сары, льстило мне. Я был счастлив находиться в такой близости к непостижимому созданию, и я все больше убеждался в том, что искомый вопрос не разгадается так просто. Мадемуазель Равель вздохнула, как будто бы в предвкушении долгого и очевидного разъяснения, но, видимо, сочла эту затею безнадежной.

– Какое высокое слово – дар… – протянула девушка, довольно пренебрежительно окрашивая последнее слово.

– Я преклоняюсь перед волей Всевышнего, что наделяет людей, подобных тебе, высшими дарами и дарует им власть заклинать диких зверей, – произнес я, положа руку на сердце.

– Людей, подобных мне? – спросила Сара, сложив руки замочком и опустив на них свою голову.

Ее взгляд подозрительно прищурился.

– Что же это за «люди, подобные мне»? – спросила мадемуазель Равель.

– Такого я встречал лишь однажды, – вздохнул я, грустно заглядывая в собственную чашку, в которой остывала кофейная гуща.

Призраки Алжира никогда не оставят меня, и я решил во что бы то ни стало подчинить их своей воле.

– До сих пор я пытаюсь разгадать его тайну, – вздохнул я, проводя рукой по лицу. – И надеюсь, что ты поможешь.

– Граф, ты не поймешь этого, – произнесла она, отставляя чашку от себя. – Пока ты разгадываешь, тайна будет лишь отдаляться.

– Я не такой уж и безнадежный ученик, мадемуазель, и я помню твои слова про сердце и разум. Мое сердце открыто, – пламенно бросил я, кладя руку на грудь. – Я уже принес жертву на пути к этому познанию. И готов зайти как угодно далеко – сколько потребуется.

– И думаешь, твоя жертва дает тебе какую-то гарантию? – усмехнулась Сара.

– Нет, – я развел руками. – Но я научился терять.

– Ну-ну… – протянула она, окинув меня скептичным взглядом.

Я слабо усмехнулся, не желая ничего доказывать ей, и мы просто продолжили нашу трапезу, пока за окном начали выть осенние ветра.

* * *

Широты человеческого взгляда не хватало, чтобы увидеть всю гладь целиком. Ровная поверхность озера казалась бескрайним океаном, расстилающимся черным стеклом шире, намного шире, нежели человеку дано увидеть.

Звезд не счесть, весь далекий зодиак, казалось, разом предстал передо мной: половина – от Овна до Девы, располагались на небе, но озеро, вместо того чтобы отвечать небесам, решило поведать мне об иных звездах, сейчас сокрытых от моего взора, и на непогрешимо ровной глади застыли отражения всех остальных созвездий.

От такого зрелища захватывало дух, и, пока я пытался разгадать эту открывшуюся мне тайну, я даже не заметил корягу на противоположном берегу озера, вернее, заметил слишком поздно.

Она уже чуть выпрямилась и ковыляла к воде, переставляя свои сухенькие корешочки. Коряга медленно и неуклюже добралась до воды и с головой ушла ко дну, не потревожив глади ни единым кругом, не нарушая поверхности бескрайнего черного диска.

Я приблизился к берегу, не ведая, куда ступаю, и я наклонился на водой, не зная, что на меня посмотрит в ответ. То самое мучительное пробуждение, которого я страшился все это время, настигло меня. Я лежал в кресле, облитый липким холодным потом, не в силах сделать ни вздоха: мои губы тщетно глотали воздух, точно жабры рыбешки, выброшенной на берег, бесполезно вздымаются, припорошенные горячим песком.

Тяжелые шторы колыхались от сильного осеннего ветра. Я цеплялся за это колотящее безумное трепыхание, как за путеводную нить, чтобы выйти из охватившего меня леденящего кошмара. Как будто мне пришлось учить свое тело вновь биться в едином ритме, и ритм надо было откуда-то позаимствовать.

Бешено бившееся сердце все же согласилось повиноваться моей воле, и вскоре начало подобиться ритму приоткрытых ставень и штор, которые издавали шум, похожий на хлопанье крыльев стаи огромных птиц.

Я медленно возвращался в норму. Хоть у меня была под рукой моя тетрадь, в которую я записывал свои сны, в этот раз я нарочно изменил своей привычке, желая ни за что не воскрешать в памяти тот жуткий образ, который посмотрел своим не то раскосым, не то сходящимся взглядом на меня по ту сторону черного озера.

В комнате стоял удушливый жар. Тому виной – переносная печь, которую меня убедили поставить старшие хирурги, наслышанные о моей семье и ее слабости к простудам, и я не перечил им.

Меня трясло. Это была не просто лихорадка.

Мне нужна была помощь. Мне нужна была Сара.

* * *

Хоть я и считал это большой дерзостью, но у меня не оставалось выбора: я вновь постучал в дверь спальни Сары. Мне было плевать на поздний час. Дверь со скрипом приотворилась, и ее лицо осторожно выглянуло в щель.

– О господи… – пробормотала Сара, и голос ее красноречивее всего говорил о том, какого скверного я был вида.

Милосердная мадемуазель Равель впустила меня в свои покои, и я рухнул на кресло, пряча лицо в руки. Мой остекленевший взгляд уставился на догорающие угольки в камине.

Вдруг тепло, спасительное тепло, от которого буквально зависели моя жизнь, мой рассудок, это самое тепло снизошло на мои плечи таким нежным прикосновением, которого я не знал ни до, ни после.

С моих губ сорвался звук, который я не в силах описать, но сердце будто бы было выпущено из мертвой хватки и забилось свободно, наконец-то свободно. Она все знала. Я не понимаю как, но она знала.

– Не отзывайся, – тихо прошептала она, чуть подавшись к моему уху. – Не отзывайся на их зов.

– Она не зовет, – пробормотал я осипшим слабым голосом, взяв Сару за руку, – Если бы звала… Но нет, она не зовет, она явилась ко мне, снова явилась…

– Тут никого нет, Этьен. – Как же мягко она произнесла мое имя! – Пока ты сам не призовешь, пока ты сам не отзовешься – тут никого нет.

Я крепче сжал ее руку, и мое сердце дрогнуло от знакомого чувства. Лихорадка охватила меня вновь, с большей горячностью, с большей жестокостью. Мне придется однажды отпустить эту руку, эту теплую руку, которая дарует покой и дарует исцеление, ту, что даровала мне и новый страх, неистово пробравший меня насквозь.

Мне вновь было чего бояться.

Мне вновь было что терять.

* * *

Наступили первые заморозки. Я хотел, чтобы эта зима, хотя до декабря оставалась пара дней, была особенной.

Святой Стефан дал мне больше, чем я мечтал вообразить, и меньшее, что я мог сделать, – это порадовать своих подопечных разной степени обреченности каким-нибудь событием, которое придется изобрести на ходу.

До Рождества было далековато, а осенние праздники уже ускользнули, как песок сквозь пальцы. Посему я решил учредить бал-маскарад без повода, ведь эта самая что ни на есть христианская благодетель – простая радость, безо всяких привязки и повода.

Объявив о своей идее почетным хирургам, я сыскал искреннее одобрение и заручился посильною поддержкой. Эти благородные месье отправили с десяток писем своим множественным потомкам, приглашая высший свет навестить мою обитель – до чего же любезно!

Воодушевившись, я занялся прочими приготовлениями, и в нынешней закупке мяса, кажется, втрое превосходящую предыдущую, никто не углядел ничего дурного или подозрительного.

Когда я возвращался в госпиталь, я встретил Сару на крыльце. Хоть девушка была и освобождена от любого труда, ей самой в радость работалось, и, кажется, ее любопытство к природному человеческому естеству было сродни моему.

Очаровательная и милосердная Сара стояла, закутавшись в накидку, отделанную мехом, и прятала раскрасневшиеся щеки в мягкий воротник.

– Мадемуазель, – я отдал поклон, пребывая нынче в прекрасном расположении духа.

– Граф, – ответила мне девушка.

– Что бы вы хотели видеть к столу? – спросил я, останавливаясь на крыльце подле Сары.

– Не боитесь, что подобное поведение посеет страх и тревогу среди пациентов? – спросила девушка, с лукавой ухмылкой заглядывая в глаза.

– Что? – Пораженный, я опешил и даже несколько отстранился. – Моя дорогая, вы стали для меня непостижимой загадкой и с достоинством вновь и вновь отстаиваете этот статус. Прошу, давайте зайдем в тепло, и вы истолкуете хотя бы эту тайну?

– Тогда лучше зайти в дом, – пожала плечами мадемуазель Равель и кивнула в сторону шале. – Боюсь, в стенах госпиталя о таком шептаться не стоит.

– Ты пугаешь меня, дорогая Сара, – глубоко вздохнул я, и, собственно, мне ничего не оставалось, как повиноваться ее воле.

– Страдания – своего рода здешняя валюта, – произнесла она, едва мы переступили порог, и я даже не успел снять ее верхнюю одежду.

– Как тебе удается так легко меня сбить с толку? – недоумевал я.

– При твоей-то внимательности? Помилуй, это проще простого, – просто заявила Сара, пожав плечами.

Я с нетерпением пригласил девушку жестом в столовую, где нам подали соленые печенья с лавандой и горький кофе – излюбленный напиток нас обоих, лично я пристрастился к нему именно после работы в госпитале.

Сложив руки в замке, я принял вид послушного ученика, готовый внимать ее словам.

– Даже сейчас ты продолжаешь извиняться за те страдания, которые были принесены мне, – сказала Сара, помешивая ложечкой горячий кофе.

– Ох, и мне никогда не отплатить свой долг, – всплеснул я руками.

– Кто знает, кто знает, – она пожала плечами, лукаво блеснув короткой улыбкой.

– Будешь любезна, продолжишь свою мысль? – просил я, добавляя себе три кубика сахара в напиток.

– Ты не заметил, насколько скверно стали себя ощущать наши подопечные? – спросила Сара.

Я размешал сахар и сделал глоток, чтобы скрыть улыбку от этого коротенького и сказанного как бы между делом «наши».

– Суровая и хмурая погода, холодные ветра… Я сам склонен хандрить, а когда моя душа слабеет, слабеет и тело, – просто ответил я. – Не вижу ничего странного в том, что к зиме у нас добавилось работы. К тому же не каждая жалоба имеет под собой должное научное обоснование – накануне мерил температуру у особо «безнадежного» чада Святого Стефана. И что же думаешь, моя дорогая? Все в пределах нормы. Его жар был надуман либо и взаправду случился, но краткосрочным приступом.

– А ты не думал, что больные намеренно сгущают краски? – Она потянулась к фарфоровой тарелке с печеньем.

– Думал, – кивнул я. – Конечно же, я проявляю особую любовь к самым нуждающимся и страждущим. И я не вижу ничего в этом странного, моя дорогая. Разумеется, самый слабый ребенок в потомстве нуждается в большей заботе со стороны матери. Думаешь, что больные надумывают себе, как ты выразилась? Валюты?

– Все именно так, – кивнула Сара, – Но все же не так просто. Не скрывай, тебе нравится биться над неразрешимыми загадками, потому ты и уделяешь большее внимание даже не тяжело больным, а непонятно чем больным. Поэтому такая милость, граф, может сильно взволновать, встревожить, даже напугать ваших подопечных. Они явно углядят в этом желание скрыть какую-то жуткую новость.

– Вот как? – В большом удовольствии я забарабанил пальцами по столу. – Моя дорогая, клянусь, никто до тебя не понимал меня и вряд ли поймет. Чувствую себя разделанным на холодном столе в нашем неуютном и мрачном морге. Мне нравится эта беспомощность перед тобой. И ты совершенно права: мне нравится биться над неразрешимыми задачами, ведь горечь поражения попросту невозможна – неминуемый провал, а меня провалы постигают один за другим, стали закономерностью, ожидаемой реакцией. А когда ученый выдвигает гипотезу, и все его пророчества оправдываются в ходе эксперимента… понимаешь, к чему я клоню?

– Конечно, понимаю – ты любишь стучаться не просто в закрытые двери, а в те, к которым ключа попросту не существует. Настолько боишься провала, что попросту не оставляешь себе выбора, – ответила она, пожав плечами. – Да, понимаю. При таком раскладе у тебя всего один итог, и называй его хоть провалом или, напротив, победой…

– Мне нет дела до слов, мне нет дела до того, как вы это назовете, – отмахнулся я. – И впрочем, теперь ты мне ответь на куда более важный вопрос, моя дорогая.

– Ну-ка? – спросила Сара, отставляя эмалевую чашечку на блюдце.

– Ты так и не ответила, что хочешь видеть на столе к предстоящему вечеру, – повторил я свой вопрос, которым встретил очаровательную рыжекудрую мадемуазель Равель.

Она вскинула бровки, а глаза пробежались по столу.

– Вот эти печенья просто прелестны, – ответила Сара, надламывая еще кусочек.

* * *

Мои старания были вознаграждены восторженными взглядами в тот день, когда двадцать восьмого ноября мои подопечные, даже самые обреченные, спустились в обеденные залы с расписными потолками. Мое сердце трепетало от восторга. На этот вечер я отменил столь гнетущие меня условности, в том числе и в отношении слуг.

Я несколько раз публично объявил о необходимости отбросить формальности, чтобы все, обязательно все, разом наплевали на достопочтенное «вы», на «ваши светлости и благородия», на графства и прочее. Сегодня я вершил реальность, и этой ночью я хотел, чтобы по моей воле отступили порядки, много старше меня и моих предков.

И, конечно же, я хотел, чтобы в этот вечер под аккомпанемент живой музыки я мог публично танцевать с милосердной очаровательной Сарой Равель.

Накануне я заказал платье у славной мастерицы из Юбака. Моя память и славный глазомер позволили добиться поразительной точности относительно объема, и, славно приплатив свыше меры и наперед, я обеспечил свою милую подругу платьем на этот вечер.

Мне противила современная мода, когда платья напоминали чудовищно-истеричное нагромождение оборок. Поболтав с мастерицей, я проявил все посильное красноречие, чтобы изложить видение не только собственного вкуса, но и самое главное – вкуса моей очаровательной спутницы.

Получился славный наряд нежно-вишневого цвета, и когда Сара получила анонимный подарок, с присущим ей высокомерием не подала мне никакого знака. Она не изменяла себе, чем лишь больше укореняла мое очарование ею.

Ведомый именно этим самым очарованием, я пригласил мадемуазель быть моей партнершей по танцам на этот вечер, мой голос почти не дрожал. Ее короткое согласие было очередным милосердным подарком, на которое я не мог отплатить в той же мере.

На самом балу я надел белый камзол, на пышном воротнике блестел круглый наследный изумруд в золотой оправе.

В тот вечер мне казалось, ничто не могло омрачить моего счастья, пока на бал не явился гость из самой преисподней. Меня ничто не отвлекло бы от танца, но на пороге обеденного зала стоял человек герра Хёлле, один из четырех, что следил за моими зверьми.

Мужчина оглядывался, выискивая в пестрой круговерти меня.

– Прошу прощения, – произнес я, оставляя Сару, но она была слишком умна и сразу поняла, в чем дело, поэтому последовала за мной.

Покинув праздник, мы пробежались по каменистой тропинке, жадно вдыхая промозглый, почти зимний воздух.

В подвале меня ждало подтверждение тех ужасных слов, которые едва слышно прошептал мне на ухо один из строителей Хёлле.

В клетке с молодняком лежал Слепыш. Его бок неровно вздымался. Малыш хрипел, а из открытой пасти шла пенистая слюна. Его лапы бодали воздух, и, кажется, будь у него еще силы, он бы скулил.

Мне не хватало мужества смотреть на моего Слепыша без содрогания сердца, и не было сил отвести взгляда.

Я с ужасом припоминал сейчас, как мой Слепыш мог запыхаться во время игры, неужели я был так глуп и не видел этих знамений?

Я закрыл рот рукой, чувствуя охватывающий меня приступ.

– Нет, нет, нет, нет… – бормотал я, представ один на один с угасающей жизнью безмерно дорогого мне существа.

– Уйди, – услышал я жесткий голос Сары.

До этого момента я беспрекословно подчинялся воле Сары, подчинился бы и сейчас, но тело замерло. Я лишился власти над своими конечностями, силы покидали меня, как и рассудок.

– Не могу, – тихо прохрипел я.

– Тебе незачем это видеть, – сказала Сара, подходя к рычагу, открывающему перегородку.

Мой мутный взор едва скользил по царившему вокруг полумраку.

– … что? – я с трудом ворочал языком, пока Сара решительно и уверенно привела механизм в действие, отворяя себе дорогу к питомцу.

Пока я не был в силах сдвинуться с места, Сара сняла ключи и зашла в клетку, замарав подол своего платья.

– Тебе незачем это видеть, – повторила она. – Уходи.

«Что ты хочешь сделать?» – немой вопрос встал у меня в горле, когда я вытаращил свой стеклянный взгляд на нее, приближающуюся к моему безнадежному питомцу.

И острая мысль вонзилась в мой мозг наточенной спицей: чем больше спрашиваешь, тем дальше от ответа.

На меня сошло осознание, заставившее меня продрогнуть, будто бы я ночевал на голой земле в февральскую стужу. Я не хотел знать ответов.

Насилу отвернувшись от Сары, от хрипло издыхающего Слепыша, я обратил свой взор на лестницу, ведущую наверх. От одного вида ступеней мне стало дурно, и ватные ноги дрожали в разбитости.

Мне неведомо, как я преодолел подъем, преодолел ли я сам, или кто-то из слуг поднял меня на полпути, или вовсе у самого подножия.

Хотя бы частичная ясность наступила лишь через несколько часов, когда я открыл глаза, лежа на спине, четко по центру своей кровати, сложив руки на животе. Глаза, не видя, уставились в потолок, а разум милосердно безмолвствовал.

* * *

Шаги заставили меня содрогнуться.

Я зажмурился, не готовый сносить новый удар судьбы.

Сидя на краю кровати, я упер локти в колени, сложив ладони, будто бы в молитве, но ни в голове моей, ни в душе, не было ничего христианского и в помине.

Одежду я не переменил со вчерашнего вечера, так и оставшись в нарядном камзоле с расшитыми рукавами и изумрудом на груди.

А меж тем шаги все близились.

Я так сидел в безумном рвении и ужасе пред грядущей вестью, к которой я не был готов.

На пороге отворенной настежь двери появилась Сара в своем простеньком платье, а ее волосы были спрятаны в чепец.

Наши взгляды встретились, но девушка, наученная уже общению со мной, наверное, решила, что я дремлю с открытыми глазами. Осторожно сжав кулачок, она постучала по дверному косяку.

– Я тут, – тихо и не сразу отозвался я, поразившись собственному голосу, до того он был мертвецки хриплым и скрипучим.

– Пошли, – произнесла Сара и поманила за собой.

* * *

Я был прав. Я не был готов к увиденному.

Мой Слепыш твердо стоял на четырех чуть косых лапках, резво и живо уплетая принесенную ему пищу.

Я не мог верить увиденному.

– Прошло меньше суток, прошла одна ночь, – бормотал я, припав к решетке. – Всего одна-единственная ночь, это меньше суток…

Сара стояла позади меня, и когда я обернулся через плечо, предстал один на один перед ее снисходительным победоносным взглядом.

В тот миг она покорила меня, и я упал на колени, как падают пред Чудом, и дальше память подводит меня.

* * *

Даже сейчас все, что случилось между мной и Сарой, кажется сном. Явь не могла породить такого образа, никак не могла.

Мне изменили все чувства разом. Руки жгло от огня этих мягких кудрей, к которым мне было дозволено прикоснуться, мягкая кожа трепетала от моих прикосновений.

Страх и преклонение пред этой сущностью иного порядка, облаченной в ласковое тело милосердной и величественной Сары Равель, слились в едином порыве. Мне было позволено преступить черту, и я лежал без сна, распростертый на своем ложе, не в силах заплатить за то откровение, которого исполнился.

Она лежала тут, подле меня, и я слышал в ночной тишине сквозь завывания холодных ветров ее теплое дыхание. В тот миг я не был уверен ни в чем, кроме того, что я хочу связать свою жизнь с Сарой Равель.

* * *

– Отправьте это письмо немедленно, – произнес я, протягивая через порог запечатанный конверт.

Мой слуга, явно спавший в это время, как и полагается любому нормальному человеку, спешно протер глаза и принялся собираться в деревню.

Я же направился обратно в спальню, ступая уже изученною манерой: тихо-тихо, по-кошачьи.

Письмо моему отцу с намерением о женитьбе было написано, может, и путано – мой рассудок не скоро придет в трезвое, так называемое здоровое состояние, но это было честное откровение, которого мой старик, безусловно, заслуживает.

Я поспешил запечатать письмо и скорейшим образом его отправить, чтобы лукавый разум не заставил меня надумать каких-нибудь трусливых отговорок и не пойти на подлость.

Отрезав себе пути для злодеяния, я вернулся в спальню, которую покинул часа на полтора: примерно столько времени у меня ушло на то, чтобы накинуть халат и восточные бесшумные туфли, дойти до кабинета, который располагался в шале, написать письмо, скорейшим образом запечатать его, даже не перечитывая, и отдать заспанному слуге.

За это время Сара решила покинуть спальню. Досада горько полоснула мое сердце.

Преодолев мучившую меня усталость с помощью горького кофе, я сразу направился в госпиталь разыскать милосердную трудолюбивую Сару, чтобы объявить и ей о своих намерениях.

Я слонялся по полупустому каменному зданию, которое с этого дня пришлось топить еще сильнее, ибо в стенах воцарился холод, не виданный прежде.

Обращаясь к врачам и слугам, я спросил трижды: «Где Сара Равель?» – и трижды не получил никакого ответа, прежде чем холодный и снисходительный голос ожил в моей голове.

И каждый вопрос из этих трех все больше и больше отдалял меня от ответа.

Глава 2.3

1763 год.

Я не представлял, какого масштаба событие завершилось в этом году. Наверное, не представляю до сих пор.

Сейчас, как и все время, что шла недавняя война, я вспоминаю, и чего греха таить, – в порыве одолевающей меня сентиментальности даже перечитываю письмо моего дорогого кузена Франсуа де Ботерна.

Быть может, не будь я так поглoщен заботами Святого Стефана и, разумеется, своими питомцами, я бы мог считать знаки судьбы, затесавшиеся между строк.

Меня не волновали стычки где-то за океаном, и теперь я расплачивался за собственное невежество. В конце концов, мне было бы не под силу осознать, что именно случилось в эти семь лет.

Меня не покидало ощущение, что я стою вплотную, едва ли не касаясь носом, расписной стены. Я мог видеть мельчайшие трещинки в темперной краске, мог разглядеть дрожание руки живописца, которая оживляла линии темных контуров, делая их то уже, то шире, то прерывая и возобновляя уже немного отличным оттенком.

При всем многообразии удивительных недочетов и оплошностей я видел саму жизнь, которой способно дышать искусство, но мне, вероятно, к большому счастью, попросту было не суждено узреть всю фреску целиком.

Говоря же простыми словами, наконец-то закончилась война с Англией, и, к большому сожалению, война эта не оказалась победоносной. Мне пришлось смирить гордые порывы горечи за отчизну и исполниться уже переживаниями о своей семье.

Отец и кузен оказались на одной войне, но на разных фронтах. Франсуа прямо сейчас лежал на лечении за океаном, не в силах преодолеть полмира в силу тяжелого ранения в живот. Я не получал от него никаких вестей, вернее, правильнее сказать, непосредственно от него. И все же до меня доходили слухи о службе моего кузена, и притом, что я никогда не чаял сыскать успеха в ратном деле, слава Франсуа досадно саднила мою гордость.

Но мне ничего не оставалось, как мириться с успехом кузена, и, положа руку на сердце, признать за ним его заслуги. Я охотно верил в то, что Франсуа действительно мог сделаться самым что ни на есть героем, способным проявить силу духа даже среди пылающего адского пекла.

Тем же временем у меня и Святого Стефана дел заметно прибавилось. До сих пор поразительно, сколь удачно судьба свела меня с герром Хёлле, как быстро и как уместно был возведен госпиталь, точно само Провидение вело меня к этому свершению.

Я был польщен той поддержкой, которую благородные месье и мадам оказывали моему богоугодному предприятию. Будучи столь увлеченным безродными бедняками, которые представляли для меня вполне себе практичный интерес, я совершенно забыл и о господах моего окружения.

Как выяснилось с их же слов, я многим спас жизнь и здоровье, хотя, признаться, мне сложно ложились на память случаи без каких-то аномальных примечательных курьезов. Так что я каждый раз будто бы знакомился заново с людьми, которые находились в моем попечении долгий срок – один офицер вообще заявил, что лечился лично у меня больше года, а мне уже было неловко как-то спорить.

Вот так вот я, ставши большим отшельником, чем прежде, стал вхож в салоны, и на балах шептались, не явится ли молодой граф Готье? Что было в общем-то настолько лестно, что я даже пересиливал себя, стараясь укрепить не столько свою репутацию, сколько репутацию Святого Стефана.

К слову, о роскоши и былом размахе празднеств Франция на время должна была забыть. Но, разумеется, должна – не значит, что в действительности так и происходило.

Отчаянная жажда былого великолепия толкала мое окружение к неистовым безумствам. Расточительность достигала поистине пугающих масштабов. Это походило на отчаянную предсмертную лихорадку, как больные на смертном одре чувствуют прилив сил, неведомый ими при жизни. Подобная деятельность вспыхивает с прощальной торжественностью. Люди, окрыленные таким воодушевлением, радуются и ликуют, видя, как наступает светлая полоса. До чего же горько мне, врачу, наблюдать за их счастьем, ведь кому, как не мне знать, что смерть ночует у его кровати каждый день. Да, смерть стала самым частым гостем, которого принимали днем и ночью, на улице и дома, в бедности и грязи или в особняках, дворцах и залах, увитых лепниной, золотом и расписанных фресками.

Так Франция свыклась с этим мрачным гостем, умалчивая о его очевидном присутствии. Балы шумели, несмотря на разруху, несмотря на то, что люди падали замертво от голода и болезней. И речь сейчас не о черни, которая всю свою жизнь тянула унылое полускотское существование, и любое волнение экономического устройства милосердно останавливало их страдания.

Волею судьбы я оказался на улицах этого и без того ненавистного города, так теперь еще каждый второй прохожий был истощен настолько, что мне хватало одного взгляда, чтобы считать вероломное отречение от всего человеческого.

У меня были смутные догадки, что горожане, доведенные голодом до отчаяния, теперь невольно причастились к зверским порокам и день ото дня теряли человеческий облик. Я видел в их глазах что-то похожее на опустошенные стеклянные шары, вложенные в глазницы уродливым чучелам, а любое чучело уродливо, с этим спорить глупо.

Эти пустоты вместо живых взглядов провожали меня во время моей короткой отлучки в Париж. Мне пришлось все же посетить этот ненавистный городишко, ибо мой волшебный алхимик соглашался на свидание лишь в своей лавке, которая укромно притаилась в грязном и зловонном переулке.

Разумеется, меня не ожидал никакой сказочный персонаж – волшебным алхимиком я его обозначил за незнанием имени этого торговца. Скорее всего, его звали Якоб, Ноа или что-то в этом духе. Он был бескомпромиссен в торговле – я это сразу понял и выложил ту цену, которую он назвал с самого начала.

Он поблагодарил меня, и в голосе зазвучал ближний восток. Я коротко кивнул и поспешил вернуться домой, ведь жизнь моих людей в госпитале Святого Стефана буквально висела на волоске.

Будучи истинным хозяином своего поместья, я не скупился на лекарства и еду, переплачивая втридорога. Когда я был мальчишкой, я был уверен, что призраки и мрачные тени отступают, когда отец находится в замке, признавая в нем истинного хозяина. Теперь я с доброй улыбкой вспоминал это наивное убеждение. После стольких лет это бремя, бремя настоящего хозяина поместья, легло на мои плечи, и едва ли я бы носил королевскую мантию с такой же гордостью.

Я видел Божье знамение в том, как славно сложилось у меня дело с этим госпиталем. Врачи, отобранные лично мной, проявили неожиданный для меня и, вероятно, для них самих героизм. Льстивые языки уверяли меня, будто бы я подавал благородный пример, берясь за врачевание собственноручно.

Мне наплевать, как это выглядело в глазах общественности, но я точно знал: сейчас лучшее время, чтобы насытить хоть на какое-то время мою врожденную страсть к человеческому телу, к его глубинным хтоническим таинствам.

Материала присылали настолько много, что мне физически было тяжело сдерживать собственный восторг. От такого разнообразия гнойников, язв, переломов, ожогов и ранений, не поддающихся никакому словесному описанию, я не мог и мечтать, и вот мое сокровенное желание угадывалось и представало предо мной.

Тела, живьем или уже падалью, прибывали и прибывали. Речь шла не только о солдатах – мирская жизнь тоже несет в себе немало угроз. И, разумеется, нельзя забывать о спящих проклятьях, которые просыпаются время от времени в наших телах, передаваясь от поколения к поколению.

Скрепя сердце, я объявил о том, что госпиталь Святого Стефана переполнен выше любой меры и его стены не в силах принять новых прихожан – в разговоре такие эпитеты производили должное впечатление.

Несмотря на все это красноречие, мои слова были больным ударом для многих и многих просителей, но я знал и с чистой душой заверял, что очень скоро место освободится.

По-прежнему никто не догадывался о моих питомцах, которые фривольно разгуливали под землей. К концу войны мои звери уже произвели пять поколений, и милый Слепыш породил целую династию.

Мой фаворит дал потомство, обладающее рядом отличительных черт, позволяющих говорить о какой-то зачаточной стадии целой породы. Притом, что я добился существенных и даже впечатляющих результатов на поприще разведения, мне удалось смирить их дикий нрав. Я отбирал для случек спокойных особей, которые гордо несли бы наследство славного предка.

Больше всего я боялся, что неведомая хворь, чуть не сгубившая Слепыша еще в детстве, вернется страшным родовым проклятьем, сразит его потомков. Но небеса пока что были милосердны к моим питомцам, которые не переставали меня удивлять.

* * *

Дело было под конец зимы. Это было чудовищное время. Неведомая хворь гуляла по городам и селам, скашивая честной народ. Работы было невпроворот, я боролся за каждую жизнь, что была вверена мне. Весь госпиталь и окрестности были охвачены неведомой чумой. Мы нашли исцеление и теперь примешивали лекарственный порошок, проявивший свои свойства, в еду и питье, подаваемое в госпитале.

Насилу я управлялся с людьми, вверенными мне, но я не имел никакого права забывать о зверях. Будучи так обременен врачеванием, я даже не стал глядеть, что именно я несу своим питомцам под покровом ночи, перекинув кожаный мешок через плечо.

Когда я спустился в подвал и ослабил шнурок, мешок приоткрылся с порывом удушливой трупной вони. Я с отвращением заглянул внутрь, и меня едва не стошнило от резкого запаха. Мне стало поистине совестно перед зверьми, которые уже сглатывали слюну, привыкшие к регулярной кормежке и пристрастившиеся уже к излюбленному лакомству.

Мои колебания не могли разрешиться так быстро. Возвращаться в основное здание, спускаться в морг, зажигать везде свет, чтобы найти более подходящее мясо, было слишком рискованным делом. Хоть у меня и были ключи от всех дверей, и я допускал, что весь персонал, изнуренный своей тяжкой службой, уже спит крепким сном на втором этаже основного корпуса, сомнения не оставляли меня.

Более подходящего куска попросту могло не быть в морге. Я держал в голове учет тел, и на моей памяти не было никакого подходящего случая. Тяжелый вздох сорвался с моих уст, и плечи смиренно опустились. Делать нечего, и я решил отдать на этот раз своему зверью гнилое мясо.

Каково же было мое удивление, когда гибриды буквально накинулись на эту падаль, как не набрасывались ни на какое другое свежее мясо! Оцепенев, я не мог отвести от них взгляда и, ударив себя по лбу, вспоминал о побережье Алжира, об их повадках падальщиков.

Я корил себя, что мне пришло это в голову так поздно, но с любопытством наблюдал, особенно за самым молодым поколением.

– Конечно же… – думал я и отныне носил питомцам лишь поддетую зловонным гниением падаль.

* * *

Март в этом году, как уже можно было понять, выдался скверным, и погода решила соответствовать настроению, царящему в умах и сердцах французов.

Промозглым утром я вышел на крыльцо, завершив утреннюю работу в подвале. Я взял с перил немного талого снега, который уже не был по-зимнему мягок и пушист. Сейчас я был лишен каких-то ребяческих восторгов, вроде порыва покидаться снежками или взгромоздить крепость – моя уже стояла взгроможденная и строго взирала на меня рядом прямоугольных темных окон.

Я продолжил умывать руки в снегу, смывая кровь, поглядывая на черные пятна проталин, как вдруг одно из пятен шевельнулось. Глубоко вздохнув, я уже принялся было корить свой слабый изможденный ум. А пятно тем временем все приближалось ко мне, заставив широко-широко улыбнуться.

Ноги ныли от усталости после более чем часовой игры с молодняком гибридов. Посему же, когда я присел на корточки, колени поблагодарили меня стрельнувшей болью и характерным хрустом.

Однако эта досадная неурядица не омрачила моего настроения, и я протянул руку новому гостю моего дома.

– Ну, привет, – я погладил вовсе никакую не проталину, а роскошного черного кота с медовыми глазами.

Черныш мяукнул и боднулся мордочкой, а я улыбнулся, придумав имя своему новому питомцу.

Часть 3. Сitrinitas[4]

Глава 3.1

Весенний дождь тоскливо постукивал в окна шале. Этим вечером почтенные хирурги осчастливили меня своей компанией. Столовая утопала в уютном полумраке. Мы пили чай с шоколадными пирожными с ягодками голубики и земляничным вареньем. Я был самым молодым за столом, и, сказать по правде, мне довольно льстило уважение коллег.

– И все-таки столь справедливо и милосердно, – произнес один из седовласых хирургов, который меня в свое время очаровал приятным голландским акцентом. – Что всякий больной полностью располагает всеми силами для борьбы с собственными недугами. Недавняя трагедия для нашей славной родины дала понять, как многое человеческое тело способно выдержать, самоисцелиться или, на худой конец, приспособиться к новому своему бытию.

Это был доктор Питер Янсен. Пожалуй, самый достойнейший из всех, кто трудился в Святом Стефане.

– Но ведь не всем приходит смирение, – молвил я.

– А каков же выбор? – отвечал Питер. – Или вы о тех невежах, что пренебрегают дарованным чудом самой жизни?

– Я предпочитаю говорить о них «решил уйти пораньше», доктор, – пояснил я, пожав плечами.

В любом парижском салоне эти слова посеяли бы такой раздор, который не унялся бы в течение долгих часов. Но здесь, в моем доме, собрались иные умы, с куда более высокими точками сборки.

Вместо возгласа ужаса я услышал сдавленное довольное хмыканье себе под нос. Немецкий хирург кивнул и сделал одобрительный жест рукой, прежде чем взяться за фарфоровую чашку.

– Да даже так, – сказал Питер еще раз. – Даже на такой, как вы остроумно выразились, «уход пораньше» нужна сила воли, отнюдь не присущая здоровому человеку. С немощью и слабостью приходит и неимоверная звериная сила. Чувства могут милосердно притупиться, либо же, наоборот, возвыситься до доселе неведомых вершин. Здоровый человек радуется каждому вздоху так же, как простуженный? Нет, отнюдь. Как много надо здоровому человеку, чтобы хоть наполовину исполниться того восторга, который испытывает больной всего-навсего вздохнув полной грудью!

– Но полноте, – встрял другой мой коллега. – Но ведь здоровому человеку неведомы и горести больного. Вы говорите о болезни как о великой благости, что довольно кощунственно для людей нашего рода деятельности.

– Отнюдь, я не считаю это какой-то благостью! – ответил голландец, беззлобно, но вполне заметно возмутившись. – Как раз я сторонник мысли, что болезни – тяжкое, а в ряде случаев и вовсе великое испытание. Мои долгие годы службы явили мне откровением некий закон мироздания: что всякая болезнь порождает если не лекарство, то такие же великие пути принятия неизбежного и жестокого рока. С того же я и начал: каждый недуг несет и страдание, и способствует исцелению.

– Как славно сказано, – заметил я.

Доктор Янсен благодарственно кивнул, опустив руку на грудь.

– Я вот что интересное заметил, – молвил другой врач, один из «Стефанов», как о нас, о врачах госпиталя, уже говорили в деревне. – Вы никогда не думали, как славно порой сочетаются недуг и его носитель?

– Сочетаются, позвольте? – просил уточнить я.

– Ну взять даже болезни душевные, с которыми нам есть несчастье иметь дело в Святом Стефане. Вот, положим, как на демонические образы реагируют люди здоровые? – спросил другой «Стефан».

– Что за демонические образы, что являются здоровым? – спросил я, разумеется, ведомый не лишь врачебным, но и сугубо личным интересом. – Положим, что уже выявлена закономерность с тем, как человек переживает удар по голове и, травмируя таким образом тело, искажает дух, и вот, нам явлен новый пророк, терзаемый, как вы поэтично выразились, демоническими образами. Но ведь едва ли несчастный имел какую-то особую предрасположенность к своему недугу? Вы же утверждаете, что болезнь под стать своему носителю, или наоборот?

– Граф, вы меня пугаете, – с какой-то отцовской заботой вмешался Питер, как раз имевший больше всех из нас сношений с душевнобольными прихожанами госпиталя.

– Какая же крамола вас смутила, мениэр[5]? – обратился я не без удивления и замешательства.

– Отчего же в вашей речи промелькнуло словцо-то такое, «пророк»? – лукаво прищурившись, спросил мой седовласый наставник.

– Разве?.. – пробормотал я и сделал несколько глотков.

Мои брови чуть нахмурились.

– Так и сказали – пророк, – заверил меня и, к сожалению, всех присутствующих в том, что это слово прямиком из восточных мифов и сказов очутилось рядом с нами и невидимым гостем восседало на одном из мягких кресел с медово-золотистой обивкой.

– В самом деле, ежели и так, то, прошу простить мою пустословную тягу к красному словцу, – сказал я и поспешил отвести разговор от себя. – Что ж вы говорили, мениэр, о подобии хозяина и болезни?

– Так то и говорю, – спасительно быстро собрался Питер. – Образы по той или иной причине могут явиться, скажем, во сне. Абсолютно здоровый человек, или, выразимся иначе, менее склонный к сакрализации ночных кошмаров, попросту их забудет. Ведь так и говорят: «забыть, как страшный сон».

Я отхлебнул еще чая и отвел взгляд в сторону, отрекаясь от мелькнувшей затеи показать достойным мудрецам свой дневник снов, который я трепетно вел большую часть своей жизни, или хотя бы объявить о его существовании.

– Верно, верно, – кивнул я.

Притом, что я вполне владел собой, я не мог быть избавлен от трогательного замечания «Стефана»-голландца.

– А наш дорогой граф, замотанный делами не только научного и философского толка, часом, сам не желает пройти обследование? – спросил он.

Первый порыв какого-то стыдливого ужаса быстро сменился пламенной радостью. Я с большим рвением дал на то согласие.

* * *

Я довольно быстро и с охотой проходил все процедуры осмотра и сбора анализов. Меня даже удивило, что за все эти девять лет с момента основания Святого Стефана и усердной службы в этих стенах я ни разу даже не задумывался о собственном здоровье.

И это притом, что я окружил себя умнейшими людьми, которые абсолютно и безоговорочно завоевали мое доверие. С раннего детства я остро нуждался в подобного рода присмотре, будучи особенно болезненным ребенком, даже имея в виду нашу славную родословную. Восполняя давнее упущение, я охотно и покорно проходил все процедуры, и сегодня настал последний день обследования.

– На этом все, – произнес доктор Янсен, и я принялся надевать сорочку. – Из того, что можно сразу предположить: у вас, ваша светлость, глаза дрожат.

– Что-что вы сказали? – переспросил я и метнулся к круглому зеркальцу, которое покоилось на столике подле кровати.

Пока я пристально вглядывался в отражение, Питер лишь развел руками.

– Зная ваш образ жизни, – произнес он, – то явно не от пьянства или каких-либо прочих дурманящих веществ. И ваша светлость имеет завидную тягу к чтению.

На этих словах врач посмотрел на темно-бордовый томик Антона де Гаена[6], где тиснеными буквами было написано «Ratio medendi in nosocomio practico Vindo bonensi»[7]. Я с гордостью кивнул, как бы хвастаясь своим сокровищем, и потом вновь обратился к зеркалу, стараясь подловить свой взор на той самой дрожи, о которой говорил голландец.

– Полноте, граф! – всплеснул руками мудрый «Стефан». – Я же говорю, с вашей страстью к чтению вряд ли можно говорить о слабом зрении. И, положа руку на сердце, подобный недуг вовсе не бросается в глаза, а как раз-таки напротив. Я же вглядывался долго и внимательно и в непосредственной близости, призывая всю свою врачебную наблюдательность, и лишь тогда заметил движения ваших зрачков.

– В самом деле незаметно? – спросил я, откладывая зеркало.

– И более того, – продолжил он. – Судя по тому, что от вас поступали жалобы совсем иного толка: та же простуда, неизменно следующая с каждым порывом осенних ветров, следует положить, что о ваших глазах нет никакой нужды беспокоиться.

– В самом деле… – вздохнул я, продолжая одеваться.

Обследование еще не завершилось, а уже подало мне немало пищи для ума.

– Забавно-забавно, – произнес я, поглядывая в окно.

Оно впускало мягкий аромат весны.

Нежная оттепель постепенно раскутывала сад, близлежащую рощицу и далекий голубеющий лес.

– Что именно? – спросил Питер, убирая медную трубку, которой меня прослушивал, в футляр.

– Как будто впервые исполняю ведомую партию, – произнес я, шагая к креслу, через спинку которого был перекинут атласный жилет горчичного цвета. – Мне знакомы и ритм, и мелодия, я исполнял все фигуры с закрытыми глазами много раз, однако есть разительное отличие: ведь я всегда вел, а теперь ведомый.

– Врачи – тоже люди, дорогой граф, – отвечал мениэр Янсен. – И нет в том ничего странного, что порой вам стоит занимать иную позицию в этой партии. Более того, дорогой друг, – я бы настоятельно рекомендовал вам более трепетное отношение к себе и своему здоровью. Тем более, учитывая вашу непосредственную близость с болезнями всех видов и мастей.

– Если какая болезнь и позарилась бы на меня, за эти годы было столько возможности! – улыбнулся я, застегивая пуговицу жилета.

– Вам нравится испытывать судьбу? – спросил мой врач, что в общем-то довольно непривычно думать о человеке, над которым я главенствовал по праву основателя Святого Стефана.

– Мне нравится быть подле заразы, – ответил я. – В такой близости, чтобы не бояться ее.

– Болезням плевать, боитесь вы их или нет, ваша светлость, – пожав плечами, положил Питер.

– Вы совсем отрицаете силу духа? И его способность к исцелению? – удивился я.

– Вы неисправимый романтик, граф, – вздохнул голландец, беспомощно разводя руками.

– Кто-то же должен, – гордо заявил я.

– Не стань вы врачом, вы бы сделались славным поэтом, мой друг, – таковы были спокойные и разумные напутственные слова.

Уже у самого порога я оперся рукой о дверной косяк и обернулся через плечо.

– А мне вас сложно представить где-либо еще, доктор, – произнес я.

Питер сдержанно, но искренне поблагодарил за эти слова, и на том мы разошлись.

* * *

До меня медленно доходило, какие возможности меня окружали все это время, и столь позднее обследование было прекрасным тому подтверждением.

Когда я сидел, подобно очередному пациенту, и стойко терпел щекотливые прикосновения холодного металла к своей коже, меня осенила навязчивая идея.

Я самолично прослушивал прочих подопечных, и потому точно знал, что по ту сторону трубки врач внимает каждому хрипу, сокрытому от человеческого слуха.

Приятное озарение сподвигло меня совершить лишь частичное обследование, в силу порядочной аномальности моих подопечных. Конечно же, речь шла о питомцах. Наконец-то выдался свободный вечер, что большая удача и редкость: еще засветло я спустился в подвал.

Игры с молодняком моих зверей уже выматывали меня порядком сильнее, нежели в начале моего тернистого пути. Старик-Слепыш, а по звериным меркам он был уже самый что ни на есть старик, тихо сопя глядел на эту возню.

И вновь я вынужден оговориться, что «глядел», конечно же, слишком громкое слово. Его морда с отвисшими черными брылями и торчащими из-под них желтыми клыками тяжело поворачивалась на особенно громкие взвизгивания щенков.

Колесо его жизни дало оборот, и как Слепыш был незряч первые месяцы с рождения, так сейчас глаза его вновь заволокло пеленой. Когда щенки утомились достаточно, я проявил немало ловкости и сноровки в обращении с этими косолапыми непоседами, а затем отловил относительного мирного и спокойного щенка.

Не знаю, чего ожидал, прикладываясь к полосатому боку маленького гибрида, и когда я, затаив дыхание, напряг весь свой слух. Крохотное сердечко еще не отошло от забавы и бешено колотилось, отчего я даже немного забеспокоился. Влажный язык выкинулся на плечо, и зверек быстро смотрел из стороны в сторону своими живыми черными глазками.

Щенки меня радовали, но радость моя была огорчена своенравием молодой особи, которая подала голос.

– Нет, все же вставил свое слово! – вздохнул я, опуская щенка наземь и подходя к клетке зверя с характером. Он, будучи худым и долговязым, с лихвой восполнял эти уступки своим собратьям в свирепой злости.

Он часто вгрызался в драки, притом не имея никакого превосходства, и мне пришлось его отселить в одиночную клетку, несколько стеснив мирных обитателей зверинца.

Так же этот гордец отличался каким-то неистовым аппетитом. Я-то глупец, думал, это Слепыш тот еще прожора! Остервенению этой псины мог позавидовать сам черт, и я, несколько грея сердце определенными успехами в отношении его сородичей, впадал в исступление при одной мысли об этом звере. Каждое следующее поколение все лучше привыкало ко мне: приятный опыт со Слепышом, уродцем, которому я решил дать шанс, заставил меня поверить в то, что я смогу отыскать подход к дикому зверью.

Господь решил осадить мой гордый порыв и послал мне испытание в виде этой твари. Его скверный нрав сочетался с особенно мерзким многоголосьем, на которое было способно это существо. Ни один щенок на моей памяти не визжал так звонко, а рык долговязого зверя взывал в моей памяти к той самой ночи в далеком Алжире, когда я познал лик истинного зверя, вышедшего из тьмы.

Кроме привычных звуков, ожидаемых от собаковидных гибридов, волков и даже медведей, это чудище однажды разразилось утробным рыком, природу которого я до сих пор не могу разгадать.

Я отвлекся от чтения томика Декарта в песчано-желтой обложке и, отложив книгу, приблизился к клетке, вглядываясь в вечно царящий полумрак подвала. Как и при выявлении болезни легких, в этих холодных стенах приходилось полагаться на слух.

Хитрый гибрид точно чувствовал мое любопытство, оттого дальше забился в темный угол и продолжал не то отхаркиваться, не то взвывать, срываясь в звонкий визг, чем-то напоминающий бойкий свист.

Пока я стоял в нерешительности, зверь посмотрел на меня, харкнул последний раз и унялся так же резко, как разразился своим жутким приступом.

Он вперевалку прошелся по клетке туда-сюда несколько раз, поглядывая на меня, и, напоследок оскалив зубы на меня, улегся посреди клетки. Он закрыл морщинистые черные веки, оставив меня в полном непонимании перед его выходкой.

* * *

Молчание становилось все более тревожным.

Я не получал писем от отца, и меня это начало сильно беспокоить.

Сейчас стоял конец марта 1763 года, но память о своей глупой наивности до сих пор меня саднит.

Никому не было ведомо, отчего я с такой тревогой в глазах и нервной суетливостью собирался каждую неделю в деревню близ поместья.

У меня, лишь у меня одного, было неоспоримое доказательство, что на почте какой-то перебой и послания попросту теряются.

И началось это не сейчас – еще далекой зимой 1754 года, в тот день, когда я накануне устроил праздник просто так, без повода и причины, когда я написал глупое и амбициозное письмо отцу с намерениями жениться.

Письмо волей Провидения затерялось: нерадивый слуга, которому я передал послание в руки, божился, что в то утро я не то что не передавал письма, но даже не покидал своих покоев до полудня. Малой точно врал, ведь моя работа в госпитале начиналась самое позднее к одиннадцати часам утра.

Я не стал отчитывать паренька, ведь так даже все лучше устроилось. Я гнал прочь из своей памяти и из своего сердца ту рыжеволосую мадемуазель, и мне не было никакой нужды ворошить прошлое.

Однако это прошлое настигало меня против моей воли: два моих письма остались неотвеченными, что не могло не волновать меня как любящего сына. Тем более что крайнее послание отца содержало более чем скверные знамения.

Я хотел винить либо перебои на почте, либо попросту занятость своего дорогого родителя. Ожидание становилось все мучительнее и тревожнее с каждым днем, и я повадился выбираться в деревню с тем, чтобы проверить почту.

Путь занимал около получаса в хорошую погоду и до бесконечности в скверную. Я дорожил собственным временем, и потому я не мог тратить как минимум час на путь, получить короткое: «Для вас ничего, ваша светлость», и сразу ехать обратно домой.

Тут в жизни Святого Стефана зародилась новая традиция: моя врачебная практика расширилась за пределы белокаменных стен госпиталя. Обездоленная и убогая деревенщина с алчностью взирала на меня, видимо, ожидая как минимум чуда и мгновенного исцеления всех недугов и скорбей их души и тела.

Я уже был не тем юнцом, который легко переносил изнуряющий труд и бессонные ночи. К тому времени мне исполнилось уже двадцать восемь лет, и я чувствовал это в пробуждениях, которые становились тяжелее, чаще ныла спина, и восхождения по крутым лестницам уже требовали больше сил, большей выносливости.

И тем не менее телесные страдания не могли перевесить той потребности в труде, которую я взрастил в себе до чудовищных размеров, служа в Святом Стефане. Я гасил обуревающие меня страхи в беспрерывном потоке уродств, ран и болезней.

Притом, что я видел нашу – мою и «Стефанов» – власть над плотскими недугами бренного тела, внутри меня поселилась какая-то новая, неведомая до этого жажда.

* * *

До этого дня я был уверен, что призраки прошлого безобразны.

Они являлись ко мне во снах, уродливо топорща свиные рыла с выступающими желтыми клыками, заставляя меня просыпаться посреди ночи в холодном поту.

Призраки являлись ко мне и наяву, и когда я был совсем еще молодым юношей, и даже сейчас, в пору уверенной зрелости. Но, кажется, то ли я заслужил милосердие Небес, то ли попросту там случился какой-то недосмотр, право, – мне знать не дано.

Однако сегодня я познал, что у призраков прошлого может быть доброе и открытое лицо с густыми, пусть и седоватыми усами, светлыми глазами с морщинками в уголках от радостной и искренней улыбки, которая практически не сходит с лица, и мягкой речью, полной заботы и живейшего участия.

Речь идет о лесничем по имени Жорж, в котором самом по себе нет ничего примечательного, но это был мой первый пациент. Прошло уже почти десять лет, и этот добряк решил навестить меня, ну и заодно поправить здоровье.

Бедолага угодил в капкан, который оставил какой-то нерадивый егерь на прогулочной тропе в лесах. Само по себе ранение, разумеется, скверно отразилось на старике, но большую угрозу несло заражение крови. Лесничий хотел было уже сам как-то выкарабкаться, но все же добрая память о Святом Стефане и обо мне лично сподвигла его вернуться сюда.

– И ведь ни одна зараза не признается! – даже ворчал он как-то мягко и добродушно во время нашей прогулки.

После моих недолгих уговоров я убедил лесничего занять кресло-каталку, которая свободно могла обеспечить ему безопасную прогулку по каменистым дорожкам сада близ госпиталя.

Скорее всего, этот глуповатый старик даже не знал, какую роль играл в моей жизни, в становлении меня тем, кем я есть. Мы прогулялись вдоль тонких деревьев, которые ласковыми кронами шептались под окнами Святого Стефана, и направились к живописному озеру.

Стоял приятный апрель, и я снял туфли, закатал край кальсон, насколько это было возможно, и бродил туда и обратно вдоль берега, позволяя холодной воде пробирать меня до мурашек.

– Ваша светлость, вот простудитесь же, и лечить вас кто будет? – спрашивал добряк, поудобнее устраиваясь в своем кресле и подставляя лицо апрельскому солнцу.

– Так оттого и закаляюсь, – отвечал я, чувствуя, как под моими ступнями расходится мягкий податливый песок. – Коллеги это очень рекомендовали, особенно в силу слабости не только моей, но и моей семьи к холодным осенним ветрам.

– Да что ж вы, ваша светлость! – отмахнулся лесничий, беспомощно разводя руками.

Добродушная забота старика Жоржа не оставила мне выбора, кроме как в самом деле выйти из холодной воды – озеро действительно было еще не готово для купаний. Мои ступни быстро раскраснелись от холодной воды, и я уже хотел было обуться, но обнаружил подлую пропажу.

– Алжир… – пробормотал я с улыбкой под нос, ринувшись босиком в погоню.

Алжир уже был на полпути к камышовой заросли, держа в зубах мою туфлю. Обувь касалась земли, но этот здоровый кот был настолько упрям, что решил во что бы то ни стало уволочь мою вещь.

И все же я успел настигнуть его и поднял на руки тяжеленную зверюгу.

В самом деле, я никогда не видел таких больших котов!

Забрав его добычу, я опустил Алжира на землю и хотел погладить, но черныш, конечно же, обиделся на меня и удрал в камыши.

– Ну и больно-то хотелось! – всплеснул я руками, глядя, как пушистый черный хвост мелькнул и исчез в приозерной поросли.

Обувшись, я вернулся к старику Жоржу.

– Ну что? Отвоевал свое у зверя? – усмехнулся лесничий.

Я победоносно указал на туфлю.

– Как видишь, старина, – объявил я в ответ.

Солнце перевалило за полдень, и тени начали удлиняться. То было знаком мне и Жоржу, что пора вернуться в госпиталь, если мы хотим успеть на обед.

* * *

Моя природная бережливость, даже отличительная, если мельком пробежаться по моему родословному древу, позволяла Святому Стефану пережить потери, нанесенные проигранной войной.

Мне удалось покрывать все расходы на лекарства и еду. Капитального ремонта, слава Господу, не требовалось. С какими же добрыми словами я вспоминал этого удивительного архитектора Ганса Хёлле из Франкфурта! До сих пор слышу его по-немецки четкое: «Есть задача, и ее надо решить».

Его трезвый холодный расчет доказал сквозь года свою непогрешимость.

Самые заметные следы увядания отразились на моих любимых фресках. Сетка трещинок придавала старинный шарм, присущий старым зданиям, и я не сильно печалился на этот счет. Пусть история оставляла свои необратимые следы прямо на стенах и потолках Святого Стефана, мои двери были открыты для всех, в том числе и для самого хода времени.

Забот в госпитале было достаточно, но все они были разрешимы, и к апрелю стало понятно, что мы в общем-то очень славно пережили недавнюю войну.

Эта благая весть сподвигла меня больше служить в деревне. Я не только врачевал, но и проповедовал. Моя просветительская деятельность была избавлена от надменного снобизма и высокомерия.

Я развеивал наиболее губительные народные мифы, которые бытовали даже в стенах моего госпиталя. Забыв о сложных терминах, я сделался скорее проповедником, нежели человеком науки.

Хоть мои слова, простые и бесконечно искренние, коснулись сердец моих страждущих слушателей, я читал в их глазах совсем иную жажду.

Как бы ни были успешны мои проповеди, им нужно было Чудо во плоти, и очень скоро их прошение будет услышано, как было услышано и мое прошение.

Наконец-то я получил письмо от отца и открыл его прямо на улице, в нетерпении сорвав нашу семейную печать. Пробежавшись уже по первым строчкам, еще не вникая в суть, лишь в родительский почерк, я невольно сглотнул, предвещая недоброе. С большой нерадостью в собственной правоте, я прочитал долгожданное послание, в котором мой дорогой отец поведал о горестях не только своего тела, но и души.

Он приносил свои извинения за ту безмолвную отдаленность, которую проявил в отношении меня и кузена.

С этого места я принялся читать еще более бегло, ибо наши отношения с Франсуа так и повисли в воздухе, и после грянувшей недавней войны я попросту не знал, что чувствовать по его поводу.

И все же письмо было не о кузене, а о моем отце. Он подробно и убедительно разложил причины своего безмолвия и некоторого отшельничества, и кто-кто, а я точно не мог винить его в этом.

Папа честно признался, что не столько недомогание и раны не давали ему сесть за перо и написать пару строк. Его душу одолевало страшное уныние, пред которым он, в оказавшемся физически уязвленном состоянии, был попросту бессилен.

Говоря простыми словами, отец не мог никого видеть, и даже эти строки дались ему с большим трудом. Родительское сердце обливалось кровью, но поделать он ничего не смог. Отрешенность вскоре восстановит его силы, и как только он будет готов преодолеть дорогу, непременно навестит меня в Святом Стефане.

* * *

Я долго не мог понять, рад ли я полученной весточке или нет. В любом случае благо, у меня была работа и были силы на ее исполнение. Спасительный труд помогал отвлекаться от неурядиц более мрачных, нежели эта, и я продолжил трудиться бок о бок с прочими «Стефанами», чтобы жизнь госпиталя шла своим чередом.

Вечера выдавались все теплее и все приятнее. Наверное, я даже слишком сильно сблизился со своими коллегами. Мы оставались на веранде, и я уже был намного осторожнее с высказанными суждениями. Коллеги очень тепло поддержали мои начинания и согласились с положением о том, что следует укреплять у обитателей Святого Стефана не только плоть, но и дух.

Речь шла не о том, что по вопросам телесных немощей мы достигли каких-то небывалых высот – отнюдь нет, скорее, напротив. При всей моей щедрости в адрес всего Святого Стефана я не мог преодолеть ту чудовищную реальность, которая обрушилась на всю Европу в ходе недавней войны.

Лекарств не хватало, а количество прибывающих больных вынуждало их размещать теснее в палатах, хоть я и пытался как-то совладать с потоком страждущих. Все это столкнуло нас с очевидной и жестокой беспомощностью перед телесными муками, и приняв поражение на одном поприще, решили вступить в бой на другом.

В целях борьбы с упадническим настроением мной были приглашены музыканты из округи. Они славно отыграли концерт, устроенный после ужина, который несколько оскудел с начала войны, но в целом об острой нужде говорить не приходилось.

В тот вечер мы со «Стефанами» сидели на последних рядах, предоставляя лучшие места нашим подопечным, среди которых было немало и глуховатых.

Приятное безволие овладело мной. Если и говорить о том, что искусство эксплуатирует человеческое сознание, то больше всего в этом преуспела, конечно же, музыка, обогнав даже подлую литературу.

Это был славный весенний вечер, по-своему уютный и торжественный.

* * *

Только-только дослушав концерт, мне пришлось распрощаться с коллегами и поспешить в шале, в подвал. Когда я брел по скользкой от талого снега каменистой дорожке, в воздухе все еще стенала безутешная скрипка.

Этот вечер растрогал меня, и я дал волю чувствам, которых не в силах описать. Я взмахивал рукой в прохладном воздухе, дирижируя уже закончившимся концертом, а с уст беззвучно срывались отголоски стихнувшей мелодии.

Несколько раз, когда я слишком расходился, я взмахивал рукой так сильно, что во внутреннем кармане раздавался глухой стук – то бились мои часы на цепочке с медной трубкой для прослушивания, которую я решил прихватить в этот вечер с собой.

Спустившись в подвал я перво-наперво оглядел того злющего долговязого зверя, с которым мы ладили скверно. Кормежка закончилась чуть меньше часа назад, и, вероятно, пока это живое и уродливое воплощение греха чревоугодия набивало брюхо потрохами с рыбьего рынка, оно на время поумерило свою злость. Едва ли его взгляд можно было назвать добродушным или сколько-нибудь приятным.

– Я тоже не в восторге от тебя, – я посчитал нужным донести это до его сведения, на что он ворчливо фыркнул.

Эту выходку я игнорировал, ведь сейчас я пришел не к нему и даже не к молодняку, который охотливо играл со мной и с большим задором и резвостью ободрал мне уже не один и не два наряда. Сейчас я хотел повидать Слепыша, который притаился в темноте.

– Могу? – спросил я, поднимая преграду меж нами и отворяя дверь.

Зайдя, я сразу затворил ее за собою.

Слепыш поднял тяжелую громадную морду и смотрел не на меня, а скорее на скрипучие петли, на которых держались тяжелые двери. Он не проявил никакой враждебности, лишь напротив: тихое его оживление стало мне приглашением войти.

– Ты так вымахал, друг мой, – произнес я, оглядывая своего седоватого здоровяка.

Он самодовольно выдохнул. Не понадобилось никаких хитроумных приспособлений, чтобы услышать тихий хрип.

Я опустился перед Слепышом на колено, не ослабляя внимания ни на секунду. Малейшего одергивания черного неба хватило бы, чтобы в тот же миг отпрянуть назад, и я не посмел бы приблизиться к нему.

Но Слепыш оставался спокоен. Настолько, что я прикоснулся к его шерсти. Лохматые клочья разнились на ощупь, будто бы шкура его была соткана из множества разных ошметков, что оказались у Создателя под рукой в час прилива вдохновительной идеи.

Осторожно и с опаской я гладил Слепыша, чувствуя, как под моей рукой вздымается горячий бок, сопровождаемый хриплым дыханием.

Уступка зверя сподвигла меня зайти дальше. Я прислонился ухом к плешивому полосатому боку. Глубокое, уже угасающее дыхание. Сердце билось через силу, и я слышал в этом грузном мерном ритме годы, проведенные здесь, в заточении.

Я совестливо сглотнул, оглядывая подземелье. Этот подвал был всем миром для Слепыша. До своей глубокой старости он не видел ничего вне мрачных стен. Никогда подвал не казался таким гнетущим.

– Устал тут, наверное? – пробормотал я, прислонившись к зверю, заверившись в его доверии.

Он тяжело выдохнул.

– Понимаю, – я провел по своему лицу рукой. – Не хочешь об этом говорить… И уж точно не со мной…

Горько усмехнувшись, я пожал плечами. И я решился. Лучшего шанса быть не могло.

– Пошли, – произнес я, вставая на ноги.

Траншея, вырытая мной по наитию, давно пустовала. Долгие годы, снега и дожди размывали ее, и теперь она настолько поднялась к уровню земли, что мне пришлось запереть на замок выход к траншее, а верхнюю перегородку попросту снял за ненадобностью, и отдал герру Хёлле для строительства.

Слепыш поднялся на своих косолапых ногах и по-собачьи отряхнулся. Я потрепал здоровяка по холке, и мы пошли к траншее.

Как будто он знал, зачем я отворяю тяжелый замок, поэтому боднул меня в локоть, словно поторапливая.

– Я делаю, что могу! Тут все заржавело! – бормотал я, борясь со старым закостенелым механизмом.

Недовольство Слепыша осело горячим дыханием в руку.

Наконец я справился, и ключ повернулся с омерзительным скрежетом, который до сих вызывает у меня мурашки. Замок разжал свою пасть, и я распутал цепь. Дело оставалось за малым.

– Береги себя и не делай глупостей, – пробормотал я, трепля седой загривок.

Слепыш дал мне обещание, и оно так же окатило мое плечо жарким дыханием.

– Ага, – кивнул я, отпуская его.

Он взбежал мелкой рысью, переваливаясь с одной косолапой ноги на другую. У самого выхода на божий свет он боязливо осмотрелся по сторонам, и лишь тогда удрал.

Я не собирался провожать его взглядом. Вместо этого я поспешил запереть выход из траншеи, чтобы молодняк не ускользнул.

Возвращаясь к лестнице, я услышал какой-то незнакомый до этого мгновения звук. Звонкая стрекотня быстро заполнила тишину. Это был тот самый злющий пес. За эти долгие годы я не слышал ни разу, чтобы зверье издавало что-то подобное.

При всей романтичности моей натуры я не рехнулся до такой степени, чтобы очеловечить каждый порыв обитателей зверинца, но как описать этот издевательский прерывистый звук, как не смех, – других идей не было.

– Тебе не светит, – с самодовольной улыбкой я подошел к клетке.

Долговязая зверюга смотрела на меня не мигая и затем резко тряхнула головой, содрогнулась всем телом, вновь издав короткий смешок.

– Серьезно, – холодно произнес я, – Слепыш славный и покладистый. Он заслужил побродить на воле на старости лет. Мы оба ему сильно обязаны. Потому он на воле – он не доставит проблем ни себе, ни нам, и в этом я готов поклясться на распятии. А когда у тебя еще зубы не прорезались, ты уже намеревался загрызть весь молодняк!

Кажется, зверь то ли чихнул, то ли в самом деле хихикнул.

– Будь здоров, – произнес я и на всякий случай проверил, исправно ли топят.

Жар печей успокоил мое сердце – опасаться за тепло не приходилось. Тем временем зверь отошел в дальний угол, и я его понимал: кому будет приятно, если вменять ему в упрек заслуги предков? Конечно, эта тварь затаила на меня обиду, это было мне так же очевидно, как и то, что зверье сменит гнев на милость, едва настанет час кормежки.

Поднявшись наверх, я хотел провести хотя бы несколько минут за чтением, но когда я увидел, что из-за приближающейся утренней зари нет никакой нужды в источнике света для чтения, я все же решил предаться сну.

* * *

Меня разбудил пронзительный звук и ритмичный тихий скрежет.

– Что такое? – сквозь сон бормотал я, проводя рукой по лицу и насилу садясь в кровати.

Это был Алжир. Он сидел на окне и настойчиво скребся лапой о стекло. Я закатил глаза и, проведя рукой по затылку, попытался размять скверно затекшую шею.

Порыв все же покинуть постель был скоро прерван удивительным осознанием того, что окно-то открыто, и Алжир может преспокойно выйти на прогулку безо всякой посторонней помощи, и в общем-то никакого толку меня будить у него и не было. И тем не менее кот настойчиво и громко мяукал.

– Да боже ж ты мой! – Я рывком поднялся с кровати, и пока подходил к окну, в глазах потемнело.

Пришлось подождать, чтобы кровь вновь прилила к глазам, которые, как говорил “Стефан”, возможно, прямо сейчас дрожат. Я прислонился лбом к холодному стеклу и ждал, когда смогу вновь видеть.

«Бедный Слепыш…» – подумал я, пребывая лишь несколько мгновений в такой темноте, которая была спутником моего любимца и в раннем детстве, и на старости лет.

Наконец я прозрел.

– Ну и что ты орешь? – спросил я, поглаживая Алжира.

Мои брови резко свелись. Я наспех сбежал вниз, натянув на босые ноги сапоги и накинув на плечи сюртук.

– Ваша светлость, какое счастье, что вы уже проснулись! – всплеснули руками две служанки Святого Стефана.

– Да уж, счастье неописуемое, – усмехнулся я и, протерев глаза, оглядел всех троих.

Помимо двух служанок тут был, собственно, тот, кто заставил меня с такой поспешностью покинуть постель и сбежать едва ли одетым. Мальчишке было около восьми лет. Кудрявый блондин внимательно озирался по сторонам, растирая руки в это промозглое весеннее утро. Кроха глядел широко открытыми голубыми глазами, хлопая светлыми, почти незаметными ресницами, переводя взгляд то на служанок, то на меня. Его щеки раскраснелись, свидетельствуя о долгом пребывании на холоде. На мальчике была теплая шерстяная куртка, а за плечом мешок, сродни какому-то солдатскому.

– Как тебя зовут? – спросил я, присев на корточки перед мальчишкой.

Он прищурился на странный манер и, кажется, глядел не в глаза, а чуть ниже.

– Он не проронил ни слова, ваша светлость, – доложила одна из служанок.

– Вот как? – Я повел бровью.

Мальчик вновь принялся вертеть головой, и тут зародилась догадка о причине его непоседливой вертлявости.

– Откуда он? Кто привел его? – спросил я, поднимаясь во весь рост слишком резко, и колени благодарно стрельнули.

– Вот право, без понятия, граф, – залепетала служанка. – Он бродил по саду близ госпиталя, озираясь по сторонам. Видать, с деревни кто отправил малютку.

Пока служанка тараторила, я обхватил себя рукой поперек, а второй зажал рот и, сам того не замечая, пребольно прикусил костяшку.

Я прервал сердобольную докладчицу жестом.

– Хорошо, хорошо, я о нем позабочусь, – пробормотал я, потирая свой щетинистый подбородок, еще не имея на руках никаких доказательств, кроме простого совпадения сроков.

Я вновь обратился взглядом к мальчику, наклонившись к нему и подав руку.

Он охотно взялся за нее, и мы пошли к дому, где на пороге нас ждал Алжир, торжественно и победоносно взирая на меня, плавно взмахивая пушистым черным хвостом.

* * *

Я решил провести обследование ребенка у себя дома. Сразу же были отданы поручения нагреть воды. Мальчик, очевидно, продрог. Лишь Господу было известно, сколько времени этот крохотный странник блуждал по размытым неровным дорогам, которые лукаво уводили в топи и дремучие дебри.

Пока слуги готовили ему воду, мы сели в столовой пить горячий чай с печеньем. Малютке безумно полюбилось угощение, но верно дело не только в славных и безоговорочных заслугах моей кухарки: боюсь, кроха просто оголодал.

– После ванны будет полноценный обед, потерпи немного, – произнес я, отряхивая с краешков губ крошки.

Он не слышал, но кивнул. Ребенка быстро заняло убранство моего дома. Его живой и любопытный взгляд перекидывался с картины на картину, очень скоро гостя заняла моя коллекция препаратов, выставленная в столовой.

Речь шла о цельном скелете змеи, притом не просто вытянутым вдоль – крепления искусно удерживали форму, сохраняя пластичность изгибов, присущую лишь живым существам.

Когда гости меня, как они думали, едко и колко попрекали моей нелюбовью и даже омерзительным отвращением к чучелам, мне оставалось лишь вздыхать и закатывать глаза.

Такая глупость – объяснять невежественным «острякам» разницу между чучелом, которое бесконечно уродливо по исполнению: я не видел ни разу, чтобы его действительно можно было сравнить с той красотой, которую Создатель вдохнул в свои творения. Больше всего меня раздражает абсолютно ублюдское стремление этими раскошенными, передутыми и пересушенными мордами к какому-то правдоподобию.

Совсем иное дело – анатомические препараты, скажем, вот этот скелет, который так зачаровал мальчика. Сама суть создания чего-то подобного зиждется не на глупой погоне за Божественным гением, а скорее что-то вроде конспекта. Разбирая великий роман на цитаты, анализируя их, сначала в отдельности, потом и в контексте, – это милосердная мера, позволяющая осторожно, шаг за шагом, букву за буквой изучить великое писание, которое окутывает всю землю с незапамятных времен.

Мы так и сидели молча, пока не явился слуга и не доложил, что ванна готова. Я подал руку ребенку, и он ловко и беззвучно спрыгнул на пол. Когда мы поднялись в ванну, мальчик сел на корзину с плоским верхом и подманил меня к себе жестом.

– Что такое? – спросил я, садясь на корточки.

Кроха глубоко вздохнул, расстегнул верхние пуговицы своей сорочки и извлек круглый медальон размером не больше его собственной ладошки. С трепетом ребенок протянул мне свое сокровище и не отводил своих ясных голубых глаз.

Сглотнув, я нашел в себе силы и открыл медальон. Короткий звонкий щелчок, и изнутри вспыхла давно угасшая искра.

Я выронил медальон на пол, не в силах совладать с охватившим меня жаром, который исходил от той кудрявой пряди, пряди огненно-рыжих волос, трепетно вложенной в медальон и переданной мне удивительным посланником. Все сомнения растаяли, как тает воск от пламени.

* * *

Я провел самолично обследование Лю[8]. К сожалению, мои самые скверные страхи подтвердились, и мой мальчик был нем и глух. Несмотря на свои недуги, он оказался жизнерадостным малым. Он резво бегал по госпиталю. Особенно забавно он бегал по лестницам, опускаясь на четвереньки, точно дикий звереныш.

В первый же день он очень быстро освоился в госпитале, оббежав его несколько раз вдоль и поперек. Для него не было закрытых дверей, и его любопытство я удовлетворял полностью.

Когда Лю натыкался на запертый замок, он какое-то время упрямо и настойчиво дергал ручку, и если я не подходил сам и не отпирал дверь, то юный исследователь уверенно подходил ко мне и тянул за одежду, подводя к двери. Убедившись, что я точно смотрю, он дергал за ручку еще несколько раз, четко и демонстративно.

– Конечно, конечно, – кивал я, перебирая связку ключей.

Лю деловито стоял и выжидал, когда я открою ему очередной затхлый чуланчик, в котором нет абсолютно ничего примечательного. И тем не менее требования его я был обязан уважить, и я стоял, как страж со связкой ключей, пока этот проказник заглядывал в каждую корзинку, взбирался на бочку ногами и проглядывал содержимое полок.

Завершая свой обыск, кроха кивал мне, и его золотые кудряшки вторили кивку. Лишь после этого я имел право запереть чулан, в то время как Лю уже бежал на поиски новой запертой двери.

Этот день меня знатно умотал, но, к счастью, дитя умоталось не меньше, а наверное, и больше моего. Я решил оставить мальчика в шале. Слухи меня не волновали раньше, с чего бы они волновали меня сейчас?

Выбор для комнаты Лю пал на гостевую спальню, самую ближнюю к моей. Уложив его, я погасил свечу, как вдруг мальчик резко подскочил с кровати и принялся тихо мычать и озираться.

– Тише, тише, прости! – Я сразу метнулся к нему и взял за руку, слишком поздно опомнившись, как много для бедняги значит свет.

Отпустить его руку я не мог, как не мог и зажечь вновь огонь.

– Прости, прости, иди сюда! – Я взял мальчика на руки и вынес в коридор, где еще было светло, и, к моему огромному облегчению, Лю быстро успокоился.

– Все хорошо, – говорил я и, погладив ребенка по голове, повел его в столовую, чтобы угостить чем-нибудь, пока в комнату несли новые свечи.

* * *

Прошло три дня, и Лю отчаянно дергал единственную на тот момент запертую дверь. Я вышел на этот шум и, еще не найдя мальчишку, с леденящим трепетом догадался, куда он так стремится попасть. Тяжелая дверь подвала не спешила поддаваться, как и я не спешил отворять замок. Единственный запрет вобрал в себя силу прочих. Нужно было решиться.

– Такой любопытный, в кого же это? – спросил я, погладив мягкие кудряшки своего исследователя.

Борьба с оцепенением продолжалась еще какое-то время. Вероятно, для ребенка прошла как минимум вечность – мальчик в нетерпении вновь постучал кольцом о дверь. Нарастающий шум не прекращался, пока я не потянулся к связке ключей.

– Что ж, перед тобой отворятся все двери, мой мальчик, – произнес я. – Но сперва позволь взять фонарь: боюсь, там недостаточно света.

Глава 3.2

Решение открыться своему сыну, заставило сердце замереть. Мы вместе переступили порог подвала. Моя рука почти не дрожала, держа руку Лю. Что-то странное было в том янтарном свете, который освещал путь. Он струился через полумутное стекло, подчеркивая все уступы и сколы на старой каменной лестнице. Долгие годы приучили ориентироваться едва ли не в тотальной темноте. Свет был чуждым гостем в этом подземелье, как и в любом другом. Мы преодолели лестницу, и Лю ловко спрыгнул на каменный пол, бесшумно и осторожно.

Проходя вдоль клеток, мальчик заглядывал туда, по ту сторону тяжелых прутьев. Свет бегло касался черно-рыжеватой шерсти, случайно и резко очерчивались морды. На одной из балок торчал резким когтем крюк, на который вешался фонарь.

– Ну что? – спросил я, сжав ручку Лю крепче.

Мальчик широко раскрывал глаза, таращась в изумлении на зверинец. Пришлось удержать Лю, предостерегая наивный чистый порыв подойти ближе. В памяти ожила моя собственная глупость, и тут же горечь расплаты омрачила ум.

– Осторожней, и не подходи слишком близко, – молвил я, придерживая своего мальчика за плечо.

Зверинец, привыкший ко мне, к моему запаху и голосу, пришел в тихое оживление, завидя юного гостя. Особенно проснулся молодняк, все поджидающий, когда придут с ним поиграть. И тут какой же славный сюрприз их встретил в виде гостя: новых лиц они не знали уже много лет. В золотистом свете фонаря мой сын отвечал чуть ли не большим интересом, нежели заскучавшие щенки.

Лишь сейчас становилось очевидно, как долго и отчаянно мне не хватало разделить хоть с кем-то тот трепет, то неописуемое влечение, сродни одержимости. Чуть ли не большим поводом для радости стало то, что это мой сын, моя плоть и кровь.

Именно в эту минуту, полную озаряющей светлой радости, раздался резкий оглушительный лай. В этот миг я позавидовал глухоте Лю.

Заорал тот самый проблемный зверь, отселенный прочь ото всех. Причем «заорал» – слово непомерно скудное, по сравнению с тем, что за звук вновь изрыгнулся из этой вытянутой, как у гончей, пасти.

– Уймись, – злобно шикнул я ему, и он оскалился и клацнул зубами.

* * *

Зеленая дымка наполнила рощи и леса. Мягкая земля напитывалась влагой, чтобы потом передать ее лугам, которые зацветут со дня на день. С восточной пестротой расстелились ковры полевых цветов, застрекотали сверчки.

Особенно четко слышались их перещелкивания, когда мы сидели на балконе со «Стефанами» и Лю. Будучи абсолютно глухим, в чем я, к сожалению, заверился при повторном осмотре, мальчик часто сидел с нами, ну или вился где-то неподалеку.

Он с осмысленным вниманием и истинным научным рвением заглядывался на нас, особенно на говорящих, иногда повторял наши жесты, но еще чаще попросту стягивал со стола не печенье или пирожное, а всю тарелку сразу, и, усевшись на ступенях, выбирал себе лакомство с удивительной для подкидыша привередливостью.

Часто нам составлял компанию и Алжир, незаметно скользнув под деревянный столик, вынесенный по случаю слишком уж славной погоды, либо неспешно прогуливаясь по деревянным перилам.

Мне нравился этот здоровый наглый кот, и его присутствие ощутимо скрашивало мою жизнь. Июньским вечером мы все вместе сидели на веранде, вдыхая мягкий остывший воздух, который уже успевал исполниться нектаром цветущих лугов.

Я поглаживал тяжелого Алжира, который оказал большую честь, запрыгнув мне на колени. Его глубокое урчание мерно утопало в текущей беседе. На краю крыльца сидел Лю, болтая своими ногами в воздухе и воровато таская с миндального печенья засахаренный орешек, красовавшийся в центре.

Уже тогда я был счастлив, что Господь милосердно послал мне эти летние вечера. Оглядываясь назад, я все же считаю, это было самое счастливое лето в моей жизни.

* * *

Лето 1763 года выдалось настолько благодатным, что вынудило меня больше проводить времени на свежем воздухе, и речь идет не только о моих вечерах на веранде шале за беседой в кругу моих друзей-«Стефанов».

Днем я решился больше уделять времени прогулкам, что активно рекомендовал пациентам, которые имели возможность передвигаться сами без какой-либо посторонней помощи.

Эти прогулки, конечно же, очень полюбились Лю. К тому времени, когда жаркий июль уже догорал, предвкушая плодоносный август, мой мальчик очень скоро стал всеобщим любимцем.

Хоть было и очевидно мое расположение к Лю, на мое удивление, никаких слухов не ходило, ну, или я был для того не слишком уж и любопытен.

Недуг Лю, его глухота и немота, быстро породнил его с подопечными Святого Стефана, и посему никто не мог попрекать мальчика моей милостью.

Лю оказался до глупого жизнерадостным ребенком. Он продолжал бегать туда-сюда по всему госпиталю, иногда опускаясь на четвереньки, когда надо было взбежать на лестницу.

Однажды сидя в своем кабинете, я услышал приближающийся частый топот и увидел пробегающего Лю через открытую дверь. Лишь мельком блеснула его златокудрая голова и тотчас же исчезла.

Опустив взгляд на бумаги, я услышал, как дверь очередной каморки открылась, и потом я никак не ожидал, что мой мальчик заявится на порог моего кабинета.

Я отложил перо и закрыл золотую чернильницу-рыбку, что стояла мне по правую руку, и она задорно звякнула своей крышкой.

– Иду, иду, – заверил я, поднимаясь из-за стола и уже держа связку ключей наготове.

Лю подвел меня к той самой каморке, о которой я и думал, что меня в общем-то удивило. Это была деревянная дверь, покрытая лаком. Хранимое за ней белье и подушки покоились ровными рядами на длинных дубовых полках.

Смутило меня то, что я точно распоряжался держать эту дверь открытой. Однако Лю упрямо схватился за изогнутую ручку из латуни и принялся толкать ее.

Тут я окончательно запутался, потому что дверь отворилась, и мальчик ее тут же закрыл, даже не заглянув туда.

– Открыто, – произнес я и, разведя руками, пытался угадать, зачем же он вообще привел меня сюда.

Мальчик надул щеки и выразительно посмотрел на связку ключей, потом на меня, как будто бы уже злясь моей тупости.

– Да вот же, – сказал я, открывая дверь. – Открыто!

Лю ухватился двумя руками за дверь и захлопнул со всей силы, аж подняв шум в коридоре.

– Так… – Я отдернул свою руку, боясь сделать еще какую-то глупость.

Лю уже откровенно был недоволен мной и настойчиво мыкнул, что случалось с ним очень редко.

Кажется, у меня была последняя попытка как-то оправдаться перед ним.

– Так, погоди, кажется, понял, – произнес я, выискивая в связке нужный ключ.

Лишь когда я плотнее прикрыл дверь и повернул ключ, как раз напротив, запирая дверь, лишь тогда Лю, безумно довольный собой, с большой радостью навалился на ручку и принялся так рьяно ее дергать, что я испугался, что замку точно уже несдобровать.

– Действительно, иначе неинтересно, – усмехнулся я, и, погладив сына по голове, отправился обратно в свой кабинет.

* * *

Август радовал пылающим великолепием крон.

Не помню, чтобы я когда-то так много гулял. Мы взяли карету с открытым верхом: Лю безумно нравилось глядеть вокруг по сторонам, и я смотрел на обрушившуюся на нас пестроту нашего чарующего волшебного леса и всем сердцем разделял то детское очарование, которое всецело овладело моим славным отпрыском.

В деревне нас узнавали почти сразу, и я был счастлив, по-доброму и беззаветно счастлив, видя эти глаза, выглядывающие из-под шляп, которые бедняки спешно стягивали со своих загорелых голов и с благоговением засматривались на нас с мальчиком.

Лю быстро полюбились вылазки в деревню. Мой любопытный мальчик подходил к домам, особенно с каменной кладкой, и с большой охотой и трепетом касался неровностей.

Я прогуливался по главной, ну, и, если честно, единственной улочке, когда Лю вновь подбежал ко мне, дергая меня за рукав.

По привычке рука сама собой стала искать связку ключей, которая осталась висеть в бюро кабинета. Слава богу, Лю не просил открыть или, как приключилось совсем недавно, закрыть дверь. Сейчас мальчику нужна была не помощь, но внимание.

Лю опустил мою руку на особенно полюбившийся ему угол каменного дома, и мягкий притаившийся мох осторожно защекотал ладонь. Кажется, сын был оскорблен недостаточным моим восторгом и стал при мне прощупывать старый камень, сколотый и шершавый от лишайника.

– Будем почаще выбираться сюда, – усмехнулся я, поднимаясь в полный рост и чуть потянувшись – моя спина тихо ныла еще с дороги.

Эта чудаковатая привычка ощупывать приглянувшиеся штучки показала себя дважды за прогулку. Второй раз Лю очаровала скромная лавочка резчика. Мальчик взял фигурку медвежонка и с огромным любопытством разглядывал ее с пристальностью еврейского ювелира, пока я стоял чуть поодаль, подставляя свое бледное лицо щадящему вечереющему солнцу.

– Дай научу, – добродушно произнес лавочник, и полилась простенькая мелодия.

Эти слова заставили меня улыбнуться и подойти к ним.

– Боюсь, месье, эта затея глупая, – я взял в руки ту самую дудочку, на которой так славно разыгрался лавочник и которую так любезно протянул моему сынишке.

– Да отчего же, ваша светлость? – Лавочник сорвал соломенную шляпу с головы, обнажая лысину и седеющие виски.

Я лишь улыбнулся и опустил взгляд на славные безделушки.

– Ты славный умелец. Как твое имя? – спросил я.

– Аим, ваша светлость, Аим Тома, – с поклоном ответил лавочник.

– Славная работа, Томас, очень славная, – сказал я, покупая того медвежонка, который приглянулся Лю.

– И позвольте дерзость, ваша светлость, – с еще более низким поклоном, произнес Аим. – Мальчику стоит поупражняться: чуйка есть в нем!

Лавочник стал щелкать своими пальцами, иссеченными старыми рубцами, и Лю сперва попросту вторил за ним, а затем, что повергло меня прямо-таки в оцепенение, мой мальчик продолжил отщелкивать заданный ритм с такой безукоризненной точностью, что мне стало не по себе.

Казалось, он бы щелкал и щелкал еще целый день, но, когда его живой и юркий взгляд наткнулся на медвежонка, Лю прекратил ненужное отбивание ритма и требовательно протянул ко мне руку.

* * *

Визгливый заливистый лай разносился под каменными сводами подземелья. Молодняк безумно полюбил Лю, а он его. Сын играл со щенками, и радости мальчика не было предела. До чего же тепло и отрадно моему сердцу было слышать, как глухонемой Лю мычал, смеялся и как будто бы пытался говорить.

Но был среди нас и тот, кого к игре не приглашали из-за скверности его нрава. Приходилось делать вид, что попросту незаметно, как долговязый ублюдок скалит свою морду, поскуливает и зазывает к себе в игру. Этот гад решил, что все уже позабыли, как он грызся со своими сродниками в детстве, так что о том, чтобы пустить Лю поиграть, не могло быть и речи.

* * *

Благодатная погода продолжалась вплоть до конца сентября. Царящее раздолье, особенно когда грянул бордовый листопад, просто не оставило мне выбора. Практически все время я проводил вне стен госпиталя, хоть и трудился на его нужды.

Мы с Лю гуляли в лесу. Любование здешними красотами отрадно врачевало душу и разум. Длинные стволы чернели в стоявшем осеннем зареве. Нет-нет, я и оглядывался: не ковыляет ли где вразвалку горбатый Слепыш, и, положа руку на сердце, был рад не найти никаких его следов.

Лю не терял своего любопытства ни на секунду, и подобно тому, как аппетит разгорается от долгих прогулок, так же и исследовательское начало пробуждалось во всей мере.

Мой мальчик охотно находил ягоды и цветы, причем даже не собирался их срывать, просто хватал меня за бежевый рукав сюртука и подводил к кустику или скоплению мухоморов, чьи шляпки ярко пылали. Сын не отпускал меня до тех пор, пока доподлинно не убеждался в том, что я внимательно оглядел со всех сторон его находку и в полной мере восхитился ей. В таком и только таком случае Лю отпускал меня, но все равно лишь до поры до времени, и спешил уже переворачивать какой-нибудь камень в поисках здоровых слизней горчично-болотных цветов.

Воздух пьянил. Сон сделался крепче. Пробуждения стали легче, намного легче. Все чаще мой ум либо милосердно безмолвствовал, позволяя предаться всерасстилающемуся покою, либо дарил добрые мирные сновидения.

Одно из таких я записывал, сидя в кабинете и распахнув окна настежь. Что-то мне подсказывало, что никакие резкие осенние ветра, несмотря на свою правомерность и своевременность, не обрушатся сегодня на мои угодья.

Моя вера была вознаграждена – за окном разливалась чудная заря, сверкая драгоценным янтарем в небесах. Торжество, разыгрывающееся над нами, лилось мерным мягким светом в открытые окна.

Мы с сыном решили завтракать прямо в кабинете. Мальчик стянул лимонную тарталетку и направился в дальний угол к креслу с желтой обивкой, где на нас глядели все это время два медовых глаза.

Лю показал невозмутимому и величественному Алжиру пирожное, на что кот отреагировал вполне под стать своей природе. Ловким захватническим движением кот смахнул дольку на пол, и та упала плашмя. Алжир победоносно взирал сверху на добытую им и абсолютно ненужную дольку, которую он хотел цапнуть просто так, безо всякой на то причины. Исполнив свой искренний кошачий порыв, Алжир продолжил оставаться гордым и отчужденным наблюдателем.

Лю, к слову, ничуть не огорчила порча пирожного. Напротив, мальчик, кажется, даже обрадовался, что кот с ним согласился немного поиграть. Широко улыбаясь, сын подошел к столу.

Лю потянулся к чернильнице-рыбке и пресек мне возможность закончить мысль. В любой другой случай я был бы раздосадован: довольно неловко изложить свои впечатления, которые тебе привиделись в мире грез, когда ты тут, сидишь в своем теле и вынужден слушать оглушительно наглый глас разума.

Если я и садился за личные записи, меня приводило в досадное раздражение любое отвлечение. Но не сейчас, как я мог?

Мальчик схватился за край стола и опустил голову поверх своих рук и глядел прямо мне в глаза, чуть наклонив голову набок. Я глубоко вздохнул, ощутив, как веет доброй спокойной прохладой из окна. Под золотистой зарей в рощах и в некоторых отдаленных уголках сада.

Я потянулся, наслаждаясь живописным благолепием, которое было даровано нам. И в тот момент, когда я разминал шею, я, верно, повел слишком резко, отчего у меня что-то щелкнуло. Притом, что звук в самом деле заставил даже покорежиться, скорее от громкой резкости, боли это не вызвало никакой, и посему я не обратил на это никакого внимания.

* * *

Есть некоторое счастье в бессилии. Время неподвластно, и у меня попросту нет никакой воли вернуться в прошлое и иначе разыграть карты. Будь у меня такой шанс, терзания выбора бы разодрали душу, подобно той жуткой казни, при которой провинившегося четвертуют, привязав его конечности к резвым лошадям.

К счастью, мысли о том, как стоило бы поступить в тот осенний день, оставались лишь пустыми мечтами, не требующими от меня никакого решения. Ближе к вечеру мы с Лю спустились проведать наш зверинец.

В этот раз кормежку я брал на себя, ничего особенно сложного для меня не было, тем более если брать в расчет ту многолетнюю уже наработанную практику.

Выдвижные лотки наполнялись грубо рубленным мясом. Молодняк преохотно скучковался и припал своими забавными мордочками к еде, а я чуть медлил перед тем, как покормить своего самого проблемного питомца.

Тогда я недостаточно удивился, когда, вынув лоток, обнаружил содержимое нетронутым. Не ведая, к чему клонит это подлое животное, я переменил ему пищу, ибо долг хозяина обязывал меня заботиться даже о такой твари.

На второй день еда осталась нетронутая, что вызвало у меня уже куда большую тревогу. Я не знал, что и думать. Одна из самых убедительных догадок отталкивалась от того аномального аппетита, которым зверь уже успел отличиться. Исходя из особого чревоугодия, я предположил, что, скорее всего, зверь уже пресытился дешевой жирной свининой.

Мои поиски должного угощения не принесли никаких результатов: зверь не вкушал ни баранины, ни говядины, ни рыбы, и никакая птица не вызывала в нем того аппетита, который меня волновал, пожалуй, все это время.

– Что с тобой не так?! – негодовал я, видя, как меж тем неделя уже подходила к концу.

Чудовище изнуряло себя голодом до такой степени, что медленно теряло силы. Его позвонки и ребра уже стали выпирать сквозь полинявшую шкуру. Зверь забился в угол, лежа темно-коричневым пятном в глухой тени.

Лю с настороженностью выглядывал из-за меня, посматривая на темное очертание неведомого зверя, что томился там, во мраке.

Прозорливость сына поражала меня, настолько четко он, мой бедный калека, угадывал настроение. Мальчик был встревожен не меньше моего, заглядывая сквозь стальные прутья решетки. Пока я стоял в тотальной нерешительности, без понятия, что мне должно предпринять, как хозяину, мой сын взялся за дело.

Лю взял в руки сырой кусок тухловатой свинины и сделал шаг к клетке. Тут я как будто отошел ото сна, метнулся вперед и остановил мальчика за плечо, но, едва встретившись с его взглядом, оторопел.

Лю был взволнован, не напуган. Светлые брови решительно были сведены. Я отступил и позволил действовать.

Под моим встревоженным взглядом мой мальчик осторожно подобрался к клетке. До моего слуха доносилось хриплое дыхание зверя. Лю промычал, как будто звал кого-то или что-то, гибрид же и ухом не повел, даже когда мой мальчик воззвал второй раз.

– Он тебя не слышит, – сказал я, будто бы сын мог внять этим словам.

Резкий шлепок заставил меня вздрогнуть – то брошенный кусок баранины пал плашмя на каменный пол туда, через решетку.

Мускулы заходили под кожей с рыжеватой линяющей шерстью. Зверь насилу приподнял голову, исполосованную морщинами, которые протянулись сетью по этой безобразной морде из-за чудовищного истощения.

Мне казалось, его зрение отнялось, и он, подобно своему благородному предку, ныне ушедшему Слепышу, попросту водит незрячими глазами в той стороне, откуда слышит звуки.

Шевеление гибрида повторилось, на этот раз сделалось более явным. Во тьме сутулый зверь вставал на дрожащие от усталости лапы. Мы с сыном не отводили взгляда, глядя по ту сторону.

Глухой хриплый звук сорвался из черной пасти, после чего неровные лапы поковыляли на нас. Поступь вразвалку заставляла животное покачиваться из стороны в сторону, и пару раз оно едва не рухнуло наземь. Казалось, сейчас падение будет фатальным.

Зверь насилу приблизился к брошенному куску, притом, что его жратва стояла нетронутая. Несколько дней порубленное мясо оставалось у него прямо под носом, но зверь упрямо держался своего намерения. Не было тому объяснения, но пасть разверзлась, и чудовище впервые за время своей упрямой голодовки вкусило пищу.

Я терялся, беспомощно пялясь перед собой, в то время как мой сын не мог нарадоваться своей победе. Мой добрый мальчик, слава богу, никогда не нуждался в сокрытии своих душевных порывов и сейчас широко улыбался и даже подсмеивался, издавая глубокий звук, что прерывисто исходил из его горла. В безмерной радости ребенок взял меня под руку и подвел, как спящего лунатика, к клетке.

Вдруг я пробудился, опомнился, покрепче прихватил за плечи сына и отвел от клетки. Может, мне и померещилось – полумрак подвала лукаво играл своими тенями. И все же мне почудилось, будто бы подлая тварь дергано метнулась к нам и буквально за мгновение опомнилась.

– Что с тобой не так? – вновь вопрошал я, слабо качая головой.

* * *

Я пытался отвлечься от странностей своего питомца. Как обычно, желая отделаться от дурных мыслей, я погружался в тяжелую изнуряющую работу. Мои руки дрожали от усталости, и пальцы застыли не в силах держать перо, из-за чего я не смог сделать ни одной заметки в тот день.

С трудом мои кисти вытирались о мягкое полотенце с золотой тесьмой по краю. Терзания, которых мне удавалось избегать, наваливались с новой силой, стоило мне лишь на мгновение застыть, чтобы перевести дыхание.

Я смотрел в холодное отражение прямоугольного зеркала в резной раме бело-желтого цвета. Краска местами облупилась и пошла кракелюром[9], и я с большим удовольствием припал бы разглядывать сколы и потертости на старом красочном слое, но память меня вновь возвращала в подвал, к тому несносному зверю и его очередной, боюсь, отнюдь не последней выходке.

Тяжелый усталый взгляд пялился на меня оттуда, из зазеркалья. Нервная ухмылка разломала мой рисунок рта, и всего меня передернуло. Я оперся руками о длинную полку, что стояла напротив меня и свесил голову, попросту не будучи в силах держать ее ровно.

Резко отстранившись, я насилу сорвался с места и вышел в коридор. В шале еще не стихла жизнь, и прислуга не спала. Я приказал подать мне кофе и зарядить охотничий карабин.

– Ваша светлость?.. – переспросили меня, но я лишь закатил глаза и провел рукой по лбу.

– Карабин, – произнес я по буквам.

Слуги, явно обеспокоенные моим резким наплывом столь решительного настроя, все же исполнили свой долг. От маленькой эмалевой чашки поднимался ароматный дым, пленяющий, погружающий во тьму, из которой ты отталкиваешься, словно от долгого погружения под воду, в тот самый миг, как ты наконец достигаешь песчаного дна.

Отстранившись от чашки, я сделал вздох, точно вынырнул. Выжидая около минуты, я дал стремительному потоку оживить, пробудить мое тело. Едва я ощутил, что я готов, что моей прильнувшей решительности с лихвой хватит, так я сразу схватил карабин и поспешил вниз, в подвал, предстать лицом к лицу со зверем.

Сейчас со мной не было Лю, и в большом количестве света я не видел никакой нужды. Полумрак подступил со всех сторон, но дух не покидал меня.

Послышался рокот из клетки самого несносного чудища, которое попадалось мне в жизни. Оживление его меня поражало – цокот лап по полу давал понять о добром и игривом настрое. Гибрид выдал себя, звонко тявкнув, совсем по-щенячьи, как молодняк зазывает в свою игру.

Рука все крепче сжимала карабин. Кажется, в этот миг зверь заметил, что я пришел один, и тотчас же перестал. Короткий глухой вздох вознесся в стенах подвала, и на меня блеснули глаза чудовища и застыли, неживые и холодные.

– Чего ты задумал? – спросил я, насилу храня самообладание.

Мои руки медленно приподняли карабин. По стальному стволу медленно ползали и трепетали янтарные отблески далекого фонаря.

– Ты же не знаешь, что это? – спросил я, кивнув на карабин.

Зверь усмехнулся и презрительно фыркнул. Любопытство, угасшее в нем, вспыхнуло вновь. Гибрид приблизился к клетке и внимательно изучал оружие своими жуткими глазенками, окаймленными морщинистыми веками. Зверь принюхивался, верно, впервые почуяв запах пороха.

– Уймись, – строго пригрозил я. – Не то узнаешь, что это такое.

* * *

Этому не было объяснения.

Когда я поднялся наверх и затворил за собой тяжелую дверь подвала, я зарекся не пускать туда сына, но не был достаточно тверд в своем решении. Едва ли существовало что-то сильнее звериного голода. Даже самые подлые твари отступят от своих замыслов, когда от голода мучительные боли скрутят им кишки.

Так я думал до того, как зверь придумал кормиться лишь с руки моего сына. На иной кусок чудовище даже не смотрело. Мерзкая морда кривилась, и новые морщины выступали на носу, когда это животное принюхивалось. И лишь почуяв, что пищу принес именно Лю, гибрид приступал к еде. Раздавалось отвратное чавканье, с которым пасть смаковала каждый кусок, брошенный его избранником.

Чудовище смотрело то на меня, то на сына, выглядывая оттуда, из темноты. Мое сердце чуяло подвох от этой скотины, и теперь я повадился держать карабин в подвале.

Мне и в голову не приходило умертвлять плод своих многолетних трудов – у меня попросту не хватило бы на то сил. Однако недалек был тот час, когда эта скалозубая скотина дерзнет на какую-то выходку, и будет очень кстати припугнуть ее резким выстрелом.

Меня печалило, что Лю не видел и не разделял моей настороженности относительно зверя, а мне не хватало жесткости в общении с ним.

* * *

Это была долгая зима. Время тянется дольше, если чего-то ждешь, а уж когда ты сам без понятия, чего именно, – оно вовсе встает на месте. Упрямо оно упирается, как толстобокий осел, груженный плетеными корзинами, подгоняемый чернокожими мужами далекого Алжира.

Этот образ пришел мне, когда я записывал очередной свой сон. Истории в привычном понимании я не мог сложить ни в голове, ни на бумаге. Мне не понравилась та заметка, что вышла из-под моего пера, просто пустая писанина.

Глубоко вздохнув, я откинулся назад и закрыл глаза, прислушиваясь к скулящим ветрам, что скреблись в окна. Я не собирался их впускать, и мне бы не дали так поступить мои заботливые коллеги-«Стефаны», особенно в свете легкой простуды, как думалось им.

Я-то знал, что ослабление моего тела было вызвано в первую очередь моей душевной тревогой относительно той хитрющей твари, запертой у меня в подвале.

Мое сердце покоробила скверная мысль – я остыл к своему зверинцу. Я не думал ни о молодой суке, которая должна была разродиться где-то к марту, ни о резвом молодняке, с которым я уже толком и не играл. Теперь все мои мысли занимал только тот скверный долговязый зверь с ублюдским оскалом и мерзким смехом.

Этой зимой Лю намного реже бывал в подвале. Скорее всего, мальчику было обидно, но я не мог рисковать. Больше всего я боялся, что мне придется пустить оружие в ход. Я не смогу объяснить сыну, что ружье не заряжено, что выстрел этот лишь для того, чтобы приструнить зверя.

Я ни за что не простил бы себе, если бы мой мальчик взглянул на меня и счел бы охоту славным ремеслом. Лю спускался со мной только при крайней необходимости, для кормежки злостного пса, который тихо хихикал себе под нос. Зверские выходки на какое-то время прекратились. Нутро этой твари подсказывало, что нынче наступила зима, и стоит поубавить аппетит.

Животное вело себя покладистее, и на какое-то время я мог вздохнуть спокойно. Природа брала свое. Зверь есть зверь, и от этого никуда не деться.

Сонливость, неведомая мне доныне, нахлынула на меня, будто бы я сам был медведем или какой-то прочей лесной тварью. Пробуждения давались тяжело, насилу, а засыпал я без задних ног. Пришлось на какое-то время отложить работу в госпитале, вернее, в морге и операционных. Я по-прежнему нес свой долг здешнего хозяина, обходил больных, следил за протеканием их болезней, охотно внимал советам «Стефанов» и сам давал наставления, ежели кто и спрашивал.

Такое утомление было для меня в новинку. Я спал достаточно, даже больше, чем следовало, но сон перестал давать мне силы. Сомнений не оставалось, я истощен не телом, а разумом и душой. С горбатым долговязым ублюдком надо было что-то делать. Я боялся упустить то время, как зверь был ослаблен этим гнетущим февралем, сырым и склизким. Удрученный и немощный, мой разум твердил простую истину: этот зверь мне не по зубам, и давно стоило смириться.

Однако, если бы я так быстро и легко предавался скверным порывам отчаянной меланхолии, я бы еще в юном отрочестве, как у нас принято говорить, «ушел бы пораньше». Я жил вопреки, я жил упрямо и не внимал этому невидимому подлому демону, который нашептывал мне подобные мысли.

Впервые за эти долгие годы я спустился в подвал и ужаснулся своей немощи. Мои глаза не различали во мраке предметов. Я точно знал наизусть их устройство и расположение, мне не было нужды их видеть. Однако ледяной ужас пробил всего меня насквозь. Я был готов к любой измене, но не к тому, что мое собственное тело воспротивится мне. Будучи человеком науки, разумеется, я был готов к старению, что глаза мои ослабнут, как и всякий орган, они изнашиваются покуда служат своему хозяину.

Это было иное чувство. У меня довольно часто случалось работать ночью, когда Лю уже спал. Никакой нужды жечь свечи и фонари у меня не было, и я преславно справлялся в кромешной темноте, и мог угадать даже очертания черношерстного Алжира. Что-то абсолютно иного порядка преломилось во мне. Я был истощен.

Мне все отчетливей виделось, как я сам себя загоняю в ловушку, и выход из нее кажется таким простым и очевидным, но это лишь сейчас. В ту зиму я был потерян.

* * *

Так больше продолжаться не могло.

Близился теплый май, благодатный, душистый. Не припомню такой щедрой весны давно. Ветра ласково несли пряные ароматы с лугов и дразнили чистую гладь озера. Вода уже достаточно прогрелась, чтобы открыть сезон купания. Больные, не имевшие особых на то противопоказаний, с большим удовольствием ходили сюда на берег.

Цветуще-медовое великолепие лугов царственно плыло в здешнем воздухе. Каждый вдох давался легко и свободно. Цветочные островки оживили Святого Стефана. На подоконниках стояли вазочки, горшки и стаканы. Подопечные и мои коллеги, видя мое самое что ни на есть искреннее одобрение этой затеи, охотно приносили луговые букетики. В одной палате даже красовалась морская лилия. Большая кувшинка не могла довольствоваться узкими горлышками и плавала в большой медной миске, окаймленная греческим узором. Вот так поэтично преобразился Святой Стефан накануне своего юбилея, ведь со дня основания госпиталя уже минуло десять лет.

* * *

Отголоски недавней войны все еще скверно сказывались на деревне. Еды было мало, и она была дурная. Чтобы сыскать доброго мяса, мне пришлось пойти против совести и разрешить охотникам из деревни раздобыть дичи. Эта мера была исключительной. Покуда Господь дал мне владеть этими лесами, земля не будет обагрена кровью на потеху или для забавы.

Все не было напрасно. Двадцать восьмого марта 1764 года Святой Стефан открывал свои двери. Праздничные огни освещали здание и улицу. Дети под предводительством Лю совали в фонари, к самому пламени, сухие травинки. Никто не посмел бранить моего сына, и эта шалость им сходила с рук.

Судя по количеству ответов на разосланные приглашения, ожидалось много гостей. К вечеру эта тихая, мирная и отрешенная обитель наполнилась доныне неведомым оживлением. Гости все прибывали, радостно целовались со мной и со «Стефанами». Столько добрых благословлений едва ли слышали мои уши за всю мою жизнь. Пригубив бойкого шампанского, я с особой теплотой принимал похвалу в адрес собственного детища.

Сейчас, в сгущающихся по-летнему медленно сумерках, золото, что лилось от фонарей, становилось богаче, как насыщается вино с годами. Дрожащие от легкого ветерка язычки пламени шутливо раскачивали длинные тени. Тогда, стоя на каменном крыльце и любуясь игрой огня и ночи, я не догадывался о госте, чья карета уже неумолимо близилась.

Ловкий парнишка-кучер спрыгнул со своего места и, отряхнув дорожное пальто, поспешил открывать дверь своему господину. Узнать прибывшего раньше времени не было никакой возможности. Когда же петли тихонько скрипнули, мне показалось, что зрение решило вновь жестоко подшутить.

Франсуа де Ботерн, мой дорогой кузен, видимо, заметил меня раньше, чем я его. Поверх его темно-бордового камзола белело пышное жабо с крупным аметистом в золотой оправе посередине. Волосы были убраны назад в хвост и схвачены лентой, наподобие того, как носил мой отец. Он отпустил каштановые усы, что красили его мужественное загорелое лицо. Щеки немного впали, что жестче очертило скулы. Больше всего мне не давал покоя его взгляд – вот тут перемену я однозначно уловил, но никак не хватало слов описать ее.

Какое-то время мы глядели друг на друга, удивляясь тем переменам, которые так щедро преподнесли годы. Ни у одного из нас не было слов, чтобы начать разговор. Кучер сел обратно на свое место, чтобы отогнать карету. Видимо, из всего семейства де Ботерн приехал лишь Франсуа. Моя рука сама собой поднялась в приветственном жесте. Губы кузена дрогнули слабой улыбкой. Я стал спускаться с крыльца, а Франсуа, напротив, спешно поднялся. На середине мы крепко обнялись.

* * *

Вечер дышал покоем. Цикады стрекотали, притаившись среди сочных трав и цветов. Пока в стенах госпиталя играла музыка и занимался бал, мы с кузеном пошли на опустевший пляж, в деревянную беседку. Спинки стрекоз переливались в слабом отсвете далеких фонарей.

– Это место преобразилось благодаря тебе, – вздохнул Франсуа.

– Ты застал Святого Стефана в благоухающем благолепии, – ответил я. – Сейчас луга принарядились. Приезжай как-нибудь в конце октября или даже в ноябре. Вот тогда тут не будет ничего, кроме промозглых косых дождей и голых деревьев. Я рад, что ты прибыл в самом преддверии лета. Но поверь, моей заслуги в этом нет никакой.

Кузен усмехнулся и помотал головой.

– Ты не меняешься, – пробормотал он.

– Но ты изменился. Даже слишком.

Франсуа провел рукой по усам и глубоко вздохнул.

– Было бы странно, – продолжил я, – если бы на тебе не сказалось твое ремесло. Твои подвиги дошли даже до здешней глуши.

– Только не об этом, хорошо? – просил кузен, переведя на меня хмурый взгляд.

– Прости, – кивнул я.

Цокнув, Франсуа закинул голову к небу. Дальше разговор не шел. Далекое золото звезд мягко светило. Незаметно тихой черной тенью к нам пробрался Алжир. Кот пристроился на широких перилах и пристально смотрел на гостя медовыми глазами. Пушистый хвост беззвучно бился.

– И ты меня прости, – произнес Франсуа.

Его слова неожиданно нарушили воцарившуюся тишину. Старая горечь хоть и была жива в моем сердце, теперь не имела надо мной никакой власти.

– Оставим прошлое в прошлом, – предложил я.

– Аминь, – кивнул кузен.

Кажется, только сейчас в его поле зрения попался черный кот. Франсуа протянул к нему руку, и животное дало себя погладить. Золотые глаза прикрылись, раздалось тихое мурчание.

– Это Алжир, – сказал я.

Кузен поднял на меня недоумевающий взгляд. Очевидно, его смутили мои слова, а затем и позабавили.

– Вот как? Алжир, говоришь? – переспросил Франсуа.

Я кивнул, прикрывая от усталости веки. Эта ночь была такая отрадная и мягкая, что даже сам Господь Бог не заставил бы ночевать под крышей. Мы вынесли два гамака и натянули их на крыльце шале. Сон не шел ни мне, ни кузену. Купол небосвода сиял драгоценной россыпью созвездий. Томная древность ночного неба безмолвно шептала откровения вечности, и все земное внимало, затаив дыхание.

* * *

Утро ласково щекотало тонкие веки золотым светом. Занималась благодатная заря. На груди лежал тяжелый Алжир и тихонько мурлыкал. Стоило мне шевельнуться, как кот слабо вонзил когти в грудь, коварно выпущенные из мягких лап, продев жилет и сорочку насквозь. Шикнув, я погладил кота по голове, потрепал за ухом и постарался осторожно отнять его когти от себя.

Гамаки располагались на крыльце таким образом, что отсюда было видно, даже не поднимая головы, как отдыхается моему кузену. Франсуа, верно, спать на открытом воздухе было уже привычней, нежели в доме. Брови сурово свелись, а руки обхватывали самого себя.

– Спасибо, – едва слышно шептал я. – Если бы не ты, Франс, где бы мы были? Не знаю. Мне не было места дома, и именно твой смелый поступок, пускай и жестокий, дал мне потерять, но обрести намного больше. И жестокость-то твоя не из злости ко мне, но от любви. Мщение твое благословенно. Я проклинал тебя, со всей злобой, на которую только была способна моя душа. Я хотел уничтожить тебя, ввергнуть в ту пучину, в ту бездну, которая обрушилась на меня. Должно быть, моя злая воля все же обрушила на тебя тот ад, который ты пережил там, за океаном. Боже, как я был жесток к тебе… И твоего доброго сердца хватило, чтобы приехать ко мне? Боже, Франс, есть ли прегрешения, которые твоя добрая душа не сможет простить?

Все то время бормотания, все больше напоминающее молитву, мои руки проводили по черной спине и голове Алжира. Кот довольно щурился, иногда выпуская свои когти.

Вдалеке раздавались шаги из сада. Кого-то уже несло в этот чудный час. Спешное шарканье все приближалось, пока в поле зрения не оказалась девчушка, что прислуживала в Святом Стефане. Еще до ее приближения я поднес указательный палец к губам, призывая к молчанию.

Служанка оправила передник и прибрала выпавшую прядь под косынку. Отдав молчаливый поклон, она удалилась, оставив нас. В самом госпитале были приготовлены покои, которые ничуть не уступали бы гостеприимству и удобствами усадьбам и замкам именитых родов. Многие гости остановились лишь на одну ночь, и я до последнего хотел оттянуть час шумных сборов и суматохи, связанный со всеобщим отъездом.

Короткий дрем без сновидений милосердно коснулся рассудка, дав мыслям покой и порядок. Оттого к десяти часам утра бодрость овладела моим телом, точно могущественный гений. Оставив Франсуа, я в самом добром расположении духа, с окрыляющим чувством обновления и радости, направился к крыльцу госпиталя. Большинство гостей спешили домой, к родным, близким либо их ждали дворы могучих господ и принцев, кому-то посчастливилось опаздывать в сам Версаль. На мне, как на хозяине этих земель, лежала ответственность проводить дорогих месье, мадам и мадемуазелей, которые почтили Святой Стефан своим присутствием.

– Как же так, граф Готье? – журил меня старик граф Арно де Боше.

До чего же странно было слышать укор от человека, с которым мы виделись лишь однажды. Во всяком случае, я не припомнил ни одной нашей встречи со дня свадьбы Франсуа. Мне посчастливилось вообще признать его, спустя столько лет.

– При всей вашей щедрости, – продолжал он, – вы так и не почтили нас своим присутствием на балу!

– Каюсь, каюсь, – добродушно улыбнулся я и пожал плечами.

– Ладно передо мной, – усмехнулся Арно.

Здоровяк оглянулся, будто бы искал кого-то в саду.

– Тебя искала очаровательная мадемуазель, – пробормотал Боше, прищурившись.

Эти слова меня смутили донельзя.

– Как ее имя, ваша светлость? – осведомился я.

– Если бы мне было известно, я бы первым делом не преминул бы сообщить его. Увы, она пожелала остаться неизвестной.

Мои брови свелись сами собой.

– Я в самом деле ожидаю приятельницу, – кивнул я. – Мадемуазель же была белокура?

– Нет-нет, месье, – возразил Арно, – Я не видел ее лица, ибо мадемуазель воспользовалась правом маскарада и сокрыла лицо маской. Едва ли я могу описать ее внешность, ибо виделись мы так мимолетно. Но одно сказать могу однозначно: волосы ее не были светлыми. По правде сказать, мне сперва подумалось, что это парик, ибо такую огненную медь в волосах я видел лишь на солнечных портретах флорентийцев. Вижу, вас, мой юный друг, утомила моя болтовня?

В самом деле, мне не было никакого дела до слов Арно.

– Прошу меня простить… – пробормотал я.

Взгляд судорожно выискивал ее.

– Ох, любезный граф, мне так жаль, что смутил вас своими словами… – произнес старик Боше. – Но, боюсь, мне вновь придется разочаровать вас, притом еще сильнее. Ваши поиски ныне тщетны. Рыжеволосая мадемуазель покинула Святого Стефана еще вчера вечером.

Мои глаза не поспевали за разумом. Рассудок четко понял, что Сары Равель тут нет, даже если вчера вечером она взаправду прибыла на бал, но глаза все еще выискивали обжигающий огонь ее локонов. Совладав с собой, я обернулся к Арно.

– Что вы, – ответил я, – вы ничуть не расстроили меня. Вы же сами слышали, что вам посчастливилось встретить, безусловно, очаровательную рыжую красавицу, но это отнюдь не ожидаемая мною белокурая приятельница.

– Все так, все так, – кивнул старик Боше. – Если, разумеется, верить вашим словам. Здесь вы, граф, безусловно, преуспели, и это похвально.

Но старик Арно привык верить глазам и тому, сколь оживленно они забегали.

– Врачи открыли мне, что мои глаза всегда дрожат, – ответил я. – И это неизлечимо. Так что прошу не глумиться над моим недугом.

– Хорошо, хорошо, – добродушно усмехнулся Арно. – Не стану же я спорить с вами об этом? Вы, как врач, обойдете меня.

И тут меня полоснуло будто холодным ножом.

«Где Лю?»

Прошлым вечером мой сын играл с детьми. Должно быть, с наступлением сумерек он пошел в госпиталь, увлеченный, не музыкой, конечно же, но угощениями и причудливыми нарядами взрослых и детей. Если бы он пошел домой, мы бы обязательно с Франсом его заметили, ибо не смыкали глаз чуть ли не до самой зари. А если слова Боше правдивы и мадемуазель Равель в самом деле была этой ночью гостьей Святого Стефана? Сердце судорожно колотилось, не было сил об этом даже думать.

Сорвавшись с места, я помчался к шале, расталкивая всех на пути. Вся надежда была на то, что Лю просто вернулся уже на заре в шале, боясь кого-то разбудить. Должно быть, утомленный праздником, он просто спит прямо сейчас в своей кровати, и слуги исполняют строгий наказ – всегда оставлять его в той комнате.

Не помня себя от ужаса, я влетел домой и едва не сшиб с ног кузена. Он не только устоял на ногах, но и придержал меня за плечо.

– Этьен? Что стряслось? – спросил Франсуа.

Он обхватил меня за плечи, пытаясь унять мою тревогу, которая была налицо.

– Ты уже проснулся? – спросил я, проведя рукой по лицу и делая шаг назад. – Ты завтракал?

– Что стряслось? – он повторил свой вопрос.

Я прикусил губу.

– Пожалуйста, не спрашивай. Иди в столовую или в госпиталь – многие гости остались на завтрак, – просил я.

Франсуа был задет – видно по глазам.

– Этьен, – произнес он. – Я не знал, как ты меня примешь. Поэтому не привез семью. Моей радости не было предела, когда мы обнялись там, на крыльце. Я не мог поверить своему счастью, будто бы одним добрым порывом мы преодолели ту зияющую пропасть, те годы мучительного безмолвия. Они изводили меня, Этьен, равно как и моя вина перед тобой. Ты дал намного больше, чем я ожидал, и ты дал намного больше, чем я заслуживаю. Пожалуйста, брат, скажи мне, что случилось? Позволь мне помочь тебе, позволь мне сейчас быть на твоей стороне.

Моя спина ударилась о стену, когда я бессильно прислонился к ней, слушая слова кузена. Внутри все жгло. Кулаком зажав рот, я бросил короткий взгляд на лестницу, на которую мне не хватит сил взойти. Франсуа отследил это.

– Там, четвертая дверь по коридору, слева, сразу после моего кабинета, – прошептал я неподвластным мне голосом. – Проверь, нет ли там кого. Если есть, приведи в столовую.

Франсуа ужаснулся и отпрянул – до того голос звучал осипшим и жутким.

– Будем завтракать, – сказал я напоследок и побрел в столовую.

Дом как будто не стоял на земле, а в мгновение ока обернулся по прихоти подлого демона судном в шумном, неспокойном море. Пол будто бы вело то в одну сторону, то в другую. Через силу дойдя до столовой и рухнув в кресло, я поставил локти на стол и спрятал в ладони лицо.

Мои губы шевелились, но сдавленное невидимыми клещами горло не давало издать ни звука. Раздалось поскрипывание лестницы. Донеслись шаги лишь одного человека. Пока незримое удушье сильнее окольцовывало горло, подступившая к глазам влага прожигала веки насквозь. Мой насилу поднятый взор был затуманен, когда на пороге встал Франсуа с ношей на руках.

Мой сын, мой мальчик был здесь. Лишь сейчас, видя его славную голову с золотистыми кудрями, которую тот сонно опустил на плечо Франсуа, моя грудь наполнилась воздухом. Радостный смех вырвался будто бы из плена. Я хотел ударить по столу от обрушившегося на меня доброго восторга и торжества, но, видя сонность малютки, сдержался, сжав кулаки. Шмыгнув носом, я пригласил их обоих сесть подле меня.

Франсуа усадил Лю рядом со мной. Мальчик потирал глаз кулаком, но по мере того, как его взгляду попадались сладости, уже расставленные на столе, сон постепенно отходил. Трепетного прикосновения к его мягким золотым кудряшкам хватало, чтобы окончательно увериться, что это не дурной сон, не лукавое видение, не призрак. Глубокий вздох облегчения вторил тому, как я подался назад, ввалившись вглубь кресла. Сложив руки домиком, я ждал, когда нам подадут завтрак. Прежде чем поведать кузену историю мальчика, нужно было собраться с мыслями, хотя бы с тем, чтобы изложить, как было дело, не упоминая зверинец. Сразу два откровения было бы непростительной и даже жестокой расточительностью.

Кузен слушал рассказ о Саре, о том, как ее уличили в преступлении, но как дошло дело до наказания, мне был явлен божий знак. Моя торопливая манера позволила ускользнуть от расспросов Франсуа, которые, безусловно, у него возникли. И вот мы подошли к зимнему балу-маскараду и к тому, что в тот вечер она вдохнула в меня жизнь, она отворотила мою душу от преступного отчаяния. Но она исцелила мою плоть и дух. И с тех пор я проклят, причастившись однажды к той силе, которой горели ее волосы.

– Кто-то в госпитале знает о том, что Лю твой сын? – спросил Франсуа.

– Нет, – я качнул головой. – И узнать не должен. Такое знание не принесет никому блага. Прости, но тебе ли не знать?

Франсуа горько усмехнулся и отпил горького кофе, который нам подали с засахаренными дольками апельсина с корицей.

* * *

Моя голова опиралась на сложенные на карабине руки. Люди герра Хёлле наводили порядок в зверинце. Все замки и механизмы работали исправно, но тревога заставила снова перепроверить каждую петлю, каждый засов. Все лотки для еды и воды вынесли во двор шале и отмывали от крови до тех пор, пока стекающая вода не стала абсолютно чистой. После этого длинные лотки проскоблили песком и снова промыли.

Подобные гигиенические меры стоило проделывать куда чаще, но сейчас известие в виде слухов о некой рыжей мадемуазель, которая искала меня на балу, вынудили действовать. Гадать, чего она хотела, – испытание не из простых. Сара не просто знала о моем зверинце, она имела над ними власть, мне недоступную. Я терялся в догадках и, тяжело вздохнув, провел по своему лицу.

Пока проделывались эти приготовления, все звери вели себя мирно, за исключением, разумеется, остервенелого дурного выродка. Он грыз зубами, ладно бы прутья! Он взялся за стены. Ужасаясь силе его челюстей, я был свидетелем того, как уродливая пасть вновь и вновь бьется, вгрызается в камень. Когда с его рта начала капать кровавая слюна, я просто в отвращении отвел взгляд. Рисковать людьми, а уж тем более своей жизнью ради этой особи я не был готов. А даже если и рискнул бы – я был бессилен перед людскими безумствами, что уж говорить о безумии зверя?

Зверь есть зверь.

…

Франсуа остался на неделю и вызвал большую радость, попросив обследовать его. Такая честь была приятной неожиданностью. Кузен еще с детства казался мне существом, уму которого чужды даже волнения о собственном здоровье. Как часто он сидел у моей кровати, пока рядом на столике дымилась нетронутая тарелка лукового супа. По сути дел, Франсуа и был моим врачом, оттого нынче и была особая гордость принять его пациентом в Святом Стефане. Роли сменились, и я находил в этом зеркальном отражении порядка вещей стройность чудесного узора.

Было бы удивительно, если бы тело знаменитого своими ратными подвигами Франсуа де Ботерна не было бы исполосовано рваными шрамами и ожогами. Старые ранения затягивались, но великодушно оставляли напоминания о себе. Впрочем, внешние следы тяжкой службы были видны невооруженным глазом, а обследование подразумевало взгляд иного порядка. Кузен сидел ко мне спиной, оголенный по пояс, и я слушал его легкие, ровно ли бьется его сердце.

– Говоришь, куда пришлась дробь? – спросил я.

– Черт его знает, куда-то по ребрам. Мне было немного не до этого, – ответил Франсуа.

– Мне не нравится твое дыхание. Мне кажется, Новый Свет для нас проклят. Но ты пошел по стопам наших славных предков, – я отстранился от кузена и убрал медную трубку для прослушивания.

– Ты правда веришь в проклятья? – спросил Франсуа.

– Не делай вид, что удивлен, – я развел руками.

Кузен тряхнул плечами и стал одеваться.

– Когда до меня доходила твоя слава на поприще врачевания, я удивился, как ты смог освоить эту науку, не отринув свое увлечение демонологией, алхимией и чем там еще? – спросил Франсуа.

– Я больше скажу, – усмехнулся я в ответ. – Напротив, я лишь прочнее укоренился в том, о чем ты так мило ухмыляешься, братец.

– Как у тебя это уживается в голове?

– А как это вы видите мир ровно наполовину? – спросил я, положа руку на сердце. – Меня с детства окружали знамения, сокрытые от прочих глаз. Ты знаешь, Франс, что я не вру. Помнишь, как я нашел закатившиеся за кровать часы? Отец обыскался их, велел перевернуть весь дом. И мне, конечно же, никто не поверил бы, расскажи я свой сон накануне, что я видел, как они притаились там, ближе к изголовью, и от удара стрелки замерли без четверти двенадцать, и пошла трещина, похожая на раздвоенный змеиный язык, рассекающая стекло, но, слава богу, не фарфоровый циферблат. Ты же помнишь? Я лишь с тобой поделился тем сном. Даже от отца умолчал.

Взгляд кузена все глубже уходил в далекое прошлое. Добрая улыбка мягко скользнула на его губах.

– Помню, помню… Как такое забыть? – ухмыльнулся Франсуа. – Ты меня тогда славно напугал.

– Да я сам был в ужасе, – всплеснул я руками.

* * *

Вечером я, Лю и Франсуа пошли на берег озера. Ласковый закат пестро раскрасил окрестности. Клочки облаков заволокли все небо и сейчас ловили своими пуховыми волокнами благородное розовое золото закатного солнца. Все царственное великолепие, столь щедро занимающееся на небе, отражалось в озерной глади. Безветрие сохраняло тихую ее и позволяло глядеться точно в зеркало.

Невесомые объятия холодной воды охватили все мое тело сразу. Дыхания хватало надолго. Мое собственное сердцебиение отчетливо раздавалось здесь, под водой. Оттолкнувшись от дна, я вырвался вверх. Первый глоток воздуха был самый жадный, но именно он и заставляет чувствовать саму жизнь на вкус, это давление в груди, когда распирает от слишком глубокого вдоха. Насладившись ободряющим заплывом, я вышел на берег. Там на тканом ковре с иранским узором сидел Франсуа, а рядом с ним дремал Лю. Мальчик лежал на боку, поджав под себя ноги, подложив под голову сложенные руки. Едва я умилился, что, впрочем, вполне свойственно для любящего родителя в схожих обстоятельствах, как улыбка сама собой сошла на нет. Взор кузена был чем-то встревожен. Он уставился куда-то на противоположный берег, заросший соснами. То было дикое место, совсем не пригодное ни для рыбалки, ни тем более для купания – слишком крутой утес. Франсуа что-то выглядывал там вдалеке, и я кивком спросил, в чем дело. Де Ботерн поднялся с ковра, видимо, не желая нарушить сна моего сына.

– Какие дикие звери тут бродят? – спросил кузен, когда мы сделали несколько шагов прочь.

– В непосредственной близости к госпиталю – никаких, – ответил я. – Здесь слишком шумно, новый народ то приезжает, то уезжает. Ты помнишь, какая толкотня была наутро после юбилейного вечера? Никакой крупной дичи я тут не видал, сколько себя помню.

– Значит, почудилось, – вздохнул Франсуа, обернувшись через плечо.

Его взгляд вновь обратился к дикому берегу.

– Что за зверь тебе почудился? – спросил я, сдерживая волнение и дрожь своего голоса.

– Да вот, самому бы знать, – кисло усмехнулся кузен. – Не то волк, не то…

Он умолк, собираясь с мыслями, и, надеюсь, не замечал моего пристального взора.

– Должно быть, почудилось, – повторил он.

Мой взгляд уже искал там, среди сосен, объятых вечерним заревом, здоровую горбатую фигуру Слепыша. Его шерсть, должно быть, неистово горит в свете позднего солнца, а маленькие глаза никак не реагируют на свет. Но тепло, он не может не чувствовать тепла.

– Если вдруг что увидишь, дай знать, – вздохнул я.

* * *

Никто из «Стефанов» не возражал против отъезда кузена. Его отменное здоровье, по крайней мере, физическое, не подвергалось никакому сомнению. Что же касается его душевных терзаний – все было много проще. Франсуа спешил домой, к своей дорогой семье. Мы простились на ранней заре, еще до восхода солнца. Напоследок мы пообещали друг другу беречь себя и обнялись намного крепче, чем при нашей встрече.

Каменистая дорожка постепенно зарастала мхом, травой, и самые бойкие цветы упрямо пробирались сквозь просветы меж плит. Не помню, от каких именно дум меня отвлек шум кареты. С удивлением я оглянулся через плечо, будучи на полпути к шале. Первой мыслью было то, что Франсуа забыл какую-то вещь у меня, но даже сквозь ранний сумрак было видно, что это другие лошади и другая карета.

Не ожидая никаких гостей в этот час, я решил было встретить гостя уже днем, поспав хотя бы несколько часов. Где-то за лесом уже золотилась заря. Однако врожденное любопытство взяло верх. Неспешным шагом я вернулся назад, к крыльцу, и, скрестив руки на груди, ожидал столь припозднившегося гостя.

Дверь со скрипом отворилась, и фигура, облаченная в строгий черный сюртук с высоким воротником, сошла на землю, не дожидаясь помощи пажа или кучера. Старомодная треуголка была надвинута, закрывая лицо. Наконец гость поднял на меня взгляд.

– Прости, что не поспел на торжественный вечер, – произнес отец, снимая шляпу.

Голос вырвал меня из охватившего оцепенения. Я медленно спустился по ступеням, боясь упасть, ведь ноги мои дрожали от волнения.

– Ты приехал? – спрашивал я, ибо с трудом верил своим глазам.

Намного проще было поверить, будто бы Франсуа де Ботерн забыл все наши многолетние обиды, учиненные по глупости, нежели тому, что мой отец взаправду стоит передо мной. Не столько годы, сколько тяжелые переживания души сказались на нем. Он выглядел уставшим, ибо дорога всегда давалась ему скверно. И все же он нашел в себе силы обняться со мной. Отчего-то этот добрый жест заставил содрогнуться, и внутреннее волнение щекотливым холодком коснулось моей груди.

Первый же мой порыв идти в шале тут же стих. Я не был готов, чтобы отец знал про Лю, который прямо сейчас спал дома. Скверные вести прямо-таки роились на бледном изнуренном лице отца, и новые тревоги в виде бастарда-калеки сейчас были ни к чему. Из этих доводов я принял отца в кабинете госпиталя. Мы сели на диванах, и, когда принесли завтрак, слуги оставили нас наедине.

Каждое безмолвное мгновение сгущало ту тишину, которая повисла в воздухе. Не решаясь заговорить первым, я глядел на сквозящий из-за плотных занавесок робкий луч золотого утра, которое с опаской, вопреки запрету, пробиралось в кабинет. Отец оставался мрачен, пока собирался с мыслями. Его руки были плотно сложены замком. Пальцы заметно исхудали, подчеркнулись вены и узловатые суставы.

– Я уезжаю, – произнес наконец отец.

– Что? – вздрогнул я.

– Я уезжаю в Фару, – продолжил он. – Ты был прав, когда уехал. Сейчас я это вижу. Твой отъезд пошел тебе на пользу. Да, ты был прав, наш замок сыр и холоден, а наше северное небо уныло и нагоняет тоску, а с ней и болезни. Хоть на старости лет я хочу каждый день видеть солнце.

– Пап, подожди! – Мне пришлось его перебить жестом. – Но наш замок? Кто останется в замке Готье, кто будет следить за ним?

Тут он ухмыльнулся и качнул головой. То была гримаса, какую я не видел ни разу на его лице и от которой становилось не по себе.

– А что с нашим замком? – спросил отец.

Я отупело уставился на него, не узнавая своего родителя. Что-то в нем оборвалось.

– Это просто стены, притом ветхие и холодные, в которых бегают крысы, – продолжал отец. – Это наше наследие, твое и мое. Даже, скорее твое, если пересчитать мои седины. Я пришел не с тем, чтобы просить тебя вернуться – Боже упаси! Просто хотел поделиться с тобой. Я никогда не был так тверд в своих намерениях, как теперь.

– Почему ты покинул замок только сейчас? – спросил я, подавшись вперед. – Что, стены стали ветхими за эти десять лет, которые я провел здесь? И крысы завелись вчера?

Он колебался.

– Пап, прошу тебя, – кротко просил я.

Отец шумно выдохнул, проведя по лицу. Он сдался, но еще собирался с силами. Опущенный утомленный взгляд пялился на ковер. Его рука потянулась к внутреннему карману, из которого извлек те самые часы, с трещиной на стекле в виде раздвоенного змеиного языка. Пульс самого времени, тихое тиканье, наполнили мой кабинет. Заря настойчивей пробивалась сквозь узкий просвет упрямо плотных штор.

Его рука дрогнула, протягивая мне это памятное сокровище. Приняв часы в свои руки, меня пронзил такой холод, который никак нельзя было списать на волнение или страх. Мои глаза в порыве надежды оглядели кабинет, нет ли где термометра, чтобы увериться, будто бы и впрямь холод воцарился здесь, что это не обман злого гения. Но, увы, доказательств тому не было никаких. Это крохотное золотое сердечко продолжало тикать удар за ударом с упрямой и неумолимой точностью.

– А если ты был прав и проклятья существуют? – спросил отец.

Невольно моя рука сжала часы с такой силой, что стекло скрипнуло, а не совладей я с нахлынувшим волнением – треснуло бы еще сильнее.

– Что ты видел? – спросил я не своим голосом.

– Что ты был прав, что уехал, – ответил отец.

– Это не ответ, – хмуро процедил я.

– Другого не будет, – ответил он.

Мои зубы стиснулись до скрипа. Ничего не оставалось, как принять волю отца. В тот же день мы простились, и он покинул Святого Стефана и более не переступал порога сей обители. Его прощальный подарок до сих пор отмеряет пульс времени, и мне так и не выдалось возможности заменить стекло, так что и по сей день там красуется трещина в виде раздвоенного языка змеи.

* * *

Настал роковой день, 31 мая 1764 года. Карета отца скрылась в тенистой рощице. Святой Стефан еще не проснулся. Живописная заря отыграла воинственную увертюру, но никто тогда не внял этому знамению. Не внял и я, быстро скрывшись в подвале.

На моем плече поблескивал металлический ствол карабина. Молодняк приветствовал звонким лаем, хвостики поднялись вверх и игриво виляли. Даже если бы у меня было желание сейчас резвиться со щенками, резкий запах ударивший мне в нос, вмиг отбил ту охоту. Трупная вонь и тишина, воцарившаяся в клетке долговязого ублюдка, того самого, с остервенелым характером, заставили меня встать как вкопанного. Сведя брови, я вглядывался в пустоту. Зверь не шевелился, распластавшись в неестественной позе. Его здоровенная голова почти полностью сводила на нет даже подобие шеи, оттого и удивительна та гибкость, с которой она была сейчас повернута вбок. Чем больше я вглядывался, тем больше становилось не по себе.

На морде запеклась кровь, по кривым желтоватым губам ползали здоровенные черные мухи, ехидно потирая своими лапками. Хмуро сведя брови, я смотрел на его тело, безжизненно валяющееся на земле. Клочья шерсти, испачканные черной кровью, уже успели прилипнуть к полу.

Не знаю, сколько времени я простоял вот так, с карабином наперевес. Точно знаю, зверь не дышал. Его тощие бока не шевелились, как и стеклянные глаза, на которые садились мухи.

– Вот так?.. – спросил я, не знаю у кого.

Ноги подкосились, спина больно ударилась о стену. Тщетная попытка опереться о карабин не увенчалась успехом. Я прислонился лбом к холодному стволу, раздираемый изнутри одновременно знакомой болью, но притом сила ее была доселе неведомая. Даже когда мрак окутывал мои глаза, даже когда я гнал от себя эту голову, неестественно и круто повернутую, слышалось жужжание мух, слетевшихся на падаль.

Некого было винить. В этот раз некого. Не было никакой жестокой воли, не было никакого злодеяния против меня. Я и был этим злом. Моя воля принесла смерть существу. Единственной виной зверя было рождение в стенах этого подземного зверинца. С того момента он и был обречен.

– Тебе-то повезло, – процедил я, скрипя зубами от злости.

Пришлось насилу подняться на ноги.

– Ты-то отмучился! – злобно бросил я, ударив кулаком о шершавую стену. – А вот, молодняк, только-только прозрел! И жить ему всю жизнь здесь, в этих сводах!

Гнев закипал во мне. Гнусная мысль скользнула в моей голове, и, ужаснувшись ей, я отбросил прочь карабин, боясь того губительного порыва, который вспыхнул в больном рассудке. Оружие с грохотом упало наземь, подле клетки с тремя молодыми особями.

Не знаю, что за сила вела мои ноги и заставила вновь предстать перед Зверем. Моей воли на то однозначно не было. Сняв перегородку рычагом, я уже хотел было отворить дверь, но в последнее мгновение рука одернулась прочь от замка. Шикнув, я повиновался чутью и обратил взор на отброшенное оружие.

Под жужжание мух я все же взял карабин, и уже с ним зашел в клетку к зверю. На его искривленной шее выступил заметный отек, и я в ужасе отвел взгляд. Лучшего момента было не подгадать. Лапы оглушительно ударили о камень, и зверь метнулся прочь, сшибая меня с ног. Раздался глухой удар и омерзительный хруст – чудовище ударилось головой с невероятной силой, вправляя скрученную голову. Мой выстрел пришелся мимо и ничуть не напугал зверя. С рыком он рванул к траншее и врезался в закрытую решетку со всей силой.

– Место, тварь! – приказал я, перезаряжая оружие.

Зверь украдкой оглянулся, не прекращая снова и снова таранить запертую решетку. Ствол уже был наставлен на гибрида, но оледеневшие и дрожащие руки не слушались. Гарь от предыдущего выстрела еще стояла в воздухе, и я терял рассудок. Очередной удар чудища о решетку – и петли с лязгом слетели. С оглушительным ударом дверь рухнула, и мой Зверь сбежал.

Часть 4. Rubedo[10]

Глава 4.1

«1 июня 1764 года.

Дорогой кузен!

Я безмерно был рад тебя видеть в стенах Святого Стефана. Это место для меня многое значит. То отшельничество, которому я придался, возводя госпиталь, мучило меня намного больше, чем я был готов признаться сам себе. Спасибо, что ты скрасил мое одиночество. К сожалению, ты разминулся с отцом – он приехал буквально спустя несколько минут после твоего отбытия. Думаю, вы даже пересеклись на дороге, но просто не придали тому значения. В любом случае я был счастлив видеть вас обоих.

Пишу эти строки после ужина с коллегами. Врачи удивляются твоему здоровью. У тебя славный ангел-хранитель, пусть он и впредь бережет твою душу, ибо тело у тебя прямо-таки в отменном порядке.

Буду рад видеть тебя гостем, но в другое время. Твой ангел тебя уберег, но прежде чем вернешься, проверься, у нас тут лихорадка, о которой я преступно умолчал. В следующий раз обязательно предупреждай, прежде чем приехать. Или даже я к тебе приеду.

Твой брат Этьен.

P.S. Ты как-то обмолвился, что видал волка поблизости. Я бы и не вспомнил о твоих словах, если бы охотники накануне не принесли бы тревожную весть. Если соберешься гостить у меня либо просто выберешься на охоту в этих лесах, прошу, держи оружие наготове и следи за своими людьми. Думаю, это просто толки суеверной черни, которой постоянно надо чего-то бояться, особенно сейчас, чтобы забыть тяготы недавней войны. В любом случае береги себя».

* * *

На следующий же день окрестности содрогнулись от ужасного известия. Некая пастушка вывела свои стада из городка Лангонь. Как давно в лесах Меркуар не видали хищников? Седовласые старики сокрушались – до войны, задолго до войны не видали они таких борзых волков. Всякий зверь знает, что человек пахнет порохом, и его нужно сторониться.

Ни ворчливые старики, ни тщеславные юнцы не стали задаваться вопросом, отчего же хищник не напал ни на скот, ни на собак, а непременно на человека и уж тем более почему не поживился добытой едой. Есть что-то милосердное в том притуплении рассудка, которое настигает в минуту истинного ужаса. Ведь будь народ сметливей, им бы открылась та страшная правда, с которой мне приходилось жить, а именно – что Зверь жесток, насколько может быть жестока бездушная тварь.

Таково было начало душистого лета, так встретил меня солнечный июнь. Мы с сыном больше не выходили ни к озеру, ни к лесу. Резкая перемена неприятно удивила Лю. Он хмуро дулся на меня, пока мы сидели в кабинете. Мальчик брал меня за руку и подводил к окну, указывая на цветущее великолепие первого летнего месяца. Мычание призывало снять эти непонятные детскому уму запреты.

– Подожди немного, – просил я, садясь перед сыном на корточки. – Кровавый след потянется вдоль рек вниз, на юг, к морю. Зверь есть зверь, и он ведом голодом. Вот увидишь, мой мальчик. Его добыча – рыба, не люди. Видно, время от времени он ради забавы будет бросаться и на людей, богомерзкая тварь…

С глубоким вздохом я поднялся в полный рост и потянулся. Тягостное ожидание сковывало меня, но работа не ждет. Как только я вновь опустился обратно в кресло, сына охватило еще большее неистовство. Лю все играл со шторами, стучал по столу, дергал меня за рукав блузы, отбегал к окну и снова возвращался к столу. Под конец он ударил по нему так, что чернила вылились из горла золотой рыбки. Я отпрянул назад, и мальчик схватил меня за блузу и потянул с такой силой, что вызвал тот самый звук, с которым расходится ткань.

В следующий миг Лю упал на пол с обрывком моего рукава в руке.

– Тебе не больно? – сразу же метнулся я к нему.

Глаза мальчика быстро наполнились горькой влажной обидой. Он шмыгнул носом, бросил обрывок ткани мне в лицо и выбежал из кабинета прочь. Я отпустил его. Все равно никого из обитателей Святого Стефана не выпустили бы праздно шататься за пределы сада.

* * *

К 30 июня 1764 года в окрестностях Лангоня, то есть совсем недалеко от Святого Стефана, пропавших без вести заочно приписывали проклятью здешних лесов. Оттого-то ни у кого не возникло вопросов, какое же исчадие преисподней разорвало в клочья девчушку, то ли Жанну, то ли Сюзи, которая уже шла домой с тугой вязанкой хвороста за спиной.

С одной стороны, у страха глаза велики. Не было никакого проку верить на слово обезумевшим от увиденного охотникам, ведь согласно их словам, несчастную растерзали с маниакальной жестокостью, и ее внутренности разбросаны были на два туаза[11], не меньше. Если так оно и есть, то дело обстоит и впрямь так же скверно, как я и полагал. Ведь Зверь не тронул внутренности, оставив пиршество чернокрылым воронам и подлым крысам. До этого страшного известия где-то в глубине моей души теплилась надежда, что Зверь, вырвавшись из заточения, уймет свой голод и примет осторожность, как меру для собственного выживания. Чем дольше я слушал очевидцев, тем бледнели мои надежды.

* * *

Мысли о невезучей девочке из Юбака рассеялись от резкого стука, причем стучали не в дверь и даже не в дверной косяк. Гость, мой глубоко почитаемый мениэр Питер Янсен, стоял прямо передо мной и стучал о стол.

– Простите, задумался, – сказал я, проведя рукой по лицу и приглашая Питера сесть в кресло подле меня.

– Не вы один, – произнес мениэр Янсен, охотно принимая мое приглашение. – Многие коллеги озадачены.

– Чем же? – спросил я, сложив руки замком.

– Отчего вы запретили купаться на озере? Многим больным идет на пользу физическая активность, в особенности плавание. Даже в благодатный, но все еще прохладный май вы позволили всем посещать берег, исключая уж самых пропащих. Что же переменилось?

Я глубоко вздохнул и, прикрыв веки, подался назад, впадая глубоко в кресло. На меня смотрела рыбка-чернильница, а подле нее тикали часы с памятным расколом.

– Мне показалось, в воде какая-то зараза. Я не могу пока что рисковать, – ответил я, не поднимая взгляда на своего учителя.

– Прикажете не брать из озера воды? – спросил Питер.

Неровная ухмылка сама собой искривила мои губы.

– У нас нет других источников, – пожал я плечами.

– Вы же сами говорите – она отравлена, – развел руками мениэр.

– Вода пригодна для питья, я сам ее пью, – отрезал я.

– Не сочтите за грубость, граф, но после ваших слов… Как вы тогда выразились? «Уйти пораньше»? Помнится, речь шла, конечно же, о пациентах. Но вам ли не знать, коллега, как больных легко увлечь, рассказывая об их недуге.

Я сдался и поднял руки.

– Вы слишком проницательны, доктор Янсен, – признался я. – Врать я не буду, но и всей правды, поверьте, вам тоже знать не стоит. Не волнуйтесь за меня. При всех своих недостатках, которых у меня, как и подобает любому грешному смертному, в избытке, все же я человек исполнительный. У меня появилось дело, требующее разрешения. Пока я не закончу с ним, я никуда не уйду.

– Как знаете, ваша светлость, – улыбнулся Питер, всплеснув руками. – Уж простите мне старческое беспокойство.

* * *

Дело обретало намного более скверный оборот, нежели предполагалось. Уже к августу стало известно о двоих детях, белокурых мальчике и девочке, убитых Зверем. В деревне слышали их крики – до того близко подобрался свирепый хищник, до того близко было спасение. Смерть омерзительна, когда вторгается во время, совершенно не положенное для нее.

Я был на похоронах, и это было нестерпимо. Мужчины, женщины и самые старшие дети держали при себе простецкие оружия или, кому бедность не позволяла, попросту вилы или примитивные штыки.

Так внимательно разглядывать толпу мне было просто необходимо, чтобы не смотреть на гробы. Когда все же мой взгляд ненадолго и вскользь коснулся юных погибших, самообладание, не отходившее ни на шаг все долгие годы практики, растаяло в воздухе. Холодный пот выступил на лбу, а руки тряслись, даже насилу сжатые в кулак. Когда закрыли гробы, я думал, что смогу ровно смотреть на плоские крышки из грубо отесанных досок. Но один только размер этих крохотных могил вверг меня в ужас.

Помню, как я уже сидел, опершись на свой карабин. С этого пологого склона открывался вид на низину, на топкие болота, на коварную поросль ив. Путник, пришедший издалека, верно, обознается, и, порешив, что там под деревьями пролегает твердая земля, на которую можно смело положиться. Не может же обманывать тонкий слой дерна с цветами и мелкими кровавыми капельками волчьей ягоды? Не может же там прятаться гиблая топь? Я знал, что может. Так я и глядел на эту низину, стараясь перевести дух.

Самообладание медленно возвращалось, проясняя рассудок, и тем горше были мои мысли. Жестокость Зверя меня не удивила. Увиденное потрясло до глубины души, ужасало и до сих пор колотилось леденящей лихорадкой где-то в глубине моего сердца. Но куда более страшная мысль нависла надо мной чернокрылой птицей, паря, точно над падалью. Зверь никуда не спешил.

Он мог уйти куда угодно, и я предполагал, что кровь алжирских гиен взыграет в нем, и тварь двинется на юг, к скалистому побережью. Отыскать направления несложно даже тупоумным ласточкам. Глупые птицы, не различающие, когда пред ними стеклянное окно, а когда нет, все равно безошибочно знают, в какой стороне находится юг. И то не одна, не две особи порешили между собой так поступать, а целые стаи перелетают каждый год и возвращаются в наши родные леса, вьют гнезда, чтобы вылупились птенцы, которых следует научить тому немногому, что знают сами родители.

Сбежавший же Зверь был ужасающе умен. Он бы без труда определил стороны света, чтобы держать свой путь, будь у него цель. Тут-то и таилось самое жуткое открытие. Он не шел никуда, он сделал крюк и попросту блуждал в окрестностях.

– Уже смеркается, ваша светлость! – окликнули меня.

Карабин сослужил как посох, когда я вставал с земли. Глаза сами поднялись к небу. Густела благостная, добрая ночь, так и созданная для того, чтобы провести ее на свежем воздухе. Занялся рокот цикад.

* * *

– Слава богу! – две служанки встретили меня прямо на пороге моего шале. – Мальчик никак не хочет ложиться спать!

Мои плечи невольно опустились.

– Спасибо, что попытались совладать с этим сорванцом, на сегодня вы свободны, – молвил я, кладя карабин на стойку в прихожей.

Женщины поклонились и пошли прочь. Я поднялся к сыну и осторожно заглянул к нему в комнату. Он стоял на подоконнике в ночной сорочке и упирался руками и лбом в стекло. Прошло время, прежде чем Лю заметил меня.

– Злишься на меня? – спросил я.

По его хмурому лицу было очевидно: злится – это еще мягко сказано.

– Понимаю, – кивнул я. – Я бы сам злился.

Лю жестом велел идти мне прочь.

– Хорошо, хорошо… – вздохнул я. – Потом поговорим об этом. Спокойной ночи.

Я обернулся через плечо посмотреть, хватит ли света до утра, чтобы, даже если Лю проснулся бы посреди ночи, его не застал кромешный мрак.

* * *

Страшно представить, как круто поменялась жизнь моего мальчика. Он смышленый малый, намного смышленее, чем следовало от него ожидать. И все же, при всей своей родительской любви мне следовало признать – Лю не знал и половины той беды, которая обрушилась на нас. Он привык, что закрытых дверей попросту не бывает, и я, не дав никакого объяснения, фактически запираю своего мальчика дома.

Это было жестоко, и я до сих пор корю себя за то, что не придумал тогда иного пути. Тогда мне казалось, что единственно верный путь – ждать. Зверь рано или поздно разведает здешние угодья – куда же подевалось его любопытство?

Сын со мной почти не проводил время. Я закрывал глаза на все его пакости, которые он делал в досаде на своего властного и бессердечного родителя. Он выливал чернила на мои врачебные записи, резал мне одежду, срывал шторы, царапал гвоздем деревянный пол, стол, панели на стенах, упорно вырезая глубокие отметины. К счастью, все его проделки касались только меня, поэтому не было никакой проблемы в том, чтобы попросту из отцовской любви и милосердия простить свое чадо.

В тот день я вышел из кабинета довольно удрученный – Лю вырвал три страницы из энциклопедии. Моя память скорее хорошая, чем плохая, и до возрастного слабоумия мне далековато, но восстановить интеллектуальным усилием содержание тех страниц я не мог никак. Стоило ли быть жестче по отношению к сыну – возможно, но я не мог.

В таком упадническом духе я прибыл обследовать или скорее следить за обследованием бледной, насмерть перепуганной шатенки-пастушки. Она заикалась, все не расставшись с тем неистовым ужасом, который настиг ее и жениха. Опершись боком о дверной косяк, я старался внимать ее спутанному рваному рассказу. На свой главный вопрос я ответа, видимо, не получу и посему направился прочь.

Едва ли не сразу, как я оставил палату, в коридоре раздалось неторопливое шарканье, заставившее меня обернуться.

– Доктор Янсен? – улыбнулся я и поклонился.

– Ваша светлость, вы нашли что-то, что смутило ваш ум в речах той уцелевшей мадемуазель? – спросил Питер.

Я скрестил руки на груди.

– Скорее, я точно понял, что вразумительного ответа на свои вопросы я не получу, – просто ответил я. – А вопросов у меня слишком много.

– Какой же больше прочих терзает вас? – спросил Питер.

Несколько секунд колебаний повисли меж нами.

– Почему Зверь не тронул ее? – наконец спросил я.

– Чудовище уже напало на юношу, который был подле. – Он озвучил довольно банальную и, казалось бы, очевидную версию. – Зверь уже не был голоден.

Нервный смешок сорвался с моих губ.

– Вот тут вы правы. – Моя голова согласно качнулась.

Питер вопросительно приподнял бровь. Я развел руками.

– Что касается Зверя – вы правы, доктор, – произнес я, указывая пальцем куда-то вверх. – Он не был голоден, это очевидно. Только вот мне сдается, что Зверь был сыт еще до нападения на несчастного юношу. Куда смотрят эти охотники – без понятия, но они не видят очевидного. Потроха остаются на полях, на радость падальщикам.

Хладнокровное и величественное спокойствие не покидало мениэра Янсена ни на мгновение. До чего же меня поразила та мягкая улыбка, которая добродушно озарила его лицо, пока я так увлеченно живописал кровавое зрелище, раскинутое едва ли не под самыми окнами Святого Стефана.

– Большая отрада, – произнес Питер, – слышать, что вы, граф Готье, говорите намного меньше, нежели вам доподлинно известно.

– Вот как? – смущенно удивился я.

– Не лишайте мою седую голову того спокойствия, которое дарят ваши слова, – продолжил Питер. – Абсолютно очевидно, что вы что-то знаете об этом Звере, чего не знает никто. Я верю, что вы, как единственный посвященный в сокрытые от меня тайны, сможете защитить Святого Стефана.

Слова ошеломили меня. Попросту не зная, что ответить, я произнес какую-то формальную заученную благодарность и, поклонившись доктору, покинул его. Мое сердце было тронуто той верой, на которую я сам никогда не был способен, но которую мой мудрый наставник высказал своим мирным и царственно спокойным голосом. Мной завладело страстное желание причаститься к той вере, ведь, как известно, и любовь, и надежду много проще питать к ближнему, нежели к самому себе.

* * *

Зверинец жил своей жизнью. Я почти не спускался в подвал. Люди герра Хёлле исправно несли свою службу, и у меня не было ровным счетом никаких оснований полагать, что что-то пойдет не так, ведь самое страшное уже случилось. Ничто не сравнится с этим блаженным выдохом долгожданной свободы, когда страшный рок обрушивается своим чугунным неподъемным телом, но твоя душа упрямо и вопреки ликует: «Свершилось». В глубине души я опасался, что кто-то из питомцев вытворит что-то подобное. Так что мне было даже за что благодарить Зверя, ибо он своим дерзким побегом и дальнейшими нападениями прервал тягостное ожидание чего-то ужасного и неотвратимого.

Посещения зверинца стали какой-то пустой формальностью. Я даже не помню, сколько раз за лето я спустился по старым каменным ступеням. Что-то мне подсказывает, что пальцев одной руки хватит для полного пересчета.

* * *

Робкий стук в дверь моего кабинета едва ли не потонул в шуме бури, разыгравшейся за окном. Глубокая ночь меня не смутила, ибо накануне я был предупрежден. Я встретил на пороге ту самую девушку, выжившую после нападения. Ее голову и плечи укрывал черный платок.

– Прошу. – Я тихо пригласил жестом войти.

– Ваша светлость. – Она поклонилась и вошла в кабинет, любопытно осматриваясь по сторонам.

Дав ей вволю наглядеться, я не спеша вернулся к столу. За окном огрызнулась буря, блеснув далекой молнией. Сыскав небольшую записку, я подглядел ее имя, написанное мне как напоминание, и лишь тогда послышался раскат грома.

– Шарлотта Моро, – произнес я наконец, поднимая на нее взгляд. – Для меня большая радость, что твое доброе сердце не ожесточилось после страшной трагедии. Твоя помощь Святому Стефану будет щедро оплачена.

– Благодарю, ваша светлость, – с поклоном молвила она, кутаясь сильнее в свой платок.

– Ты уже ухаживала за больными? – спросил я.

– Да, ваша светлость. Я ухаживала за немощными родителями Робера… Ныне покойного…

Когда она добавила последние слова, ее и без того тихий голосок смолк.

– Каким он был? – спросил я, не поднимая взгляда.

Кажется, мои слова застали ее врасплох. Когда молчание затянулось, я все же обратился к ней взором. Ее глаза не знали ни сна, ни покоя, ни утешения.

– Прости мое любопытство, – коротко извинился я.

Шарлотта стиснула губы, и из ее груди сорвался пылкий и горестный смешок.

– Он всегда знал, что делать, – пробормотала она, прикрыв веки. – А без него я потеряна и не знаю, куда идти. Отчасти потому и пришла к вам, что вы напоминаете мне о нем. Простите, ваша светлость, что говорю вам такое! Мой Робер – простолюдин и бедняк, но я не с тем сказала о вашей схожести! Как я увидела вас, так оторопела, до того вы похожи на Робера, особенно вот тут…

Девушка аккуратно коснулась своей переносицы, будто бы проверяла, сошел ли синяк.

– Как вы появились, – продолжила Шарлотта, – так у меня замерло сердце! Мне впрямь почудилось, что мне уже мерещится покойный, что зовет меня с собой! Как стала вглядываться, все больше ужасалась и верить не верила – одно лицо… Простите, что говорю вам такое, простите!

Она зажала свой рот двумя руками.

– Завтра приступишь к работе. Иди, – произнес я, указывая на дверь.

– Ваша светлость, – напоследок пролепетала она, прежде чем скрыться.

Раскат грома озарил комнату, инфернальная вспышка пробилась сквозь приоткрытую щель меж плотных занавесок. Небесный огонь оживил в памяти самое жуткое видение, которое мне привелось узреть, а именно – два крохотных гробика с изуродованными белокурыми детьми. Сердце безумно колотилось, и всего меня пробил лютый холод.

Я не вспомню их черты лица, я их попросту не видел, но все нутро вопило в жуткой агонии, ибо коварный разум живописал, что оба ребенка совершенно точно походили на моего сына, на белокурого Лю. Посему же за эту роковую схожесть расплатились несчастные дети, и этот чертов бедняк Робер, и еще многие, которых Зверь затащил с собой в ад.

* * *

Этим утром, как всегда бывает после грозы, воздух был напоен пьянящей свежестью. Тяжелый туман боязливо прижался к земле, стелясь низким серым полотном. Каменистую дорожку едва-едва было видно, и мне приходилось напрягать глаза, вглядываясь под ноги. Этим сырым утром как будто сам воздух замер, боясь шевельнуться. Ни одно дерево не шелестело ветвями, не шепталось со своими длинноствольными сродницами.

В безлюдном безмолвии я обыскал сад и вышел к озеру. Уже наработанная привычка не позволяла мне выходить из дому без оружия, карабин был со мной. Вглядываясь в пустое побережье, первым делом мне бросились круги на воде. Такую рябь не подала бы водомерка – ровный рядок блинчиков сопровождался четырьмя ритмичными шлепками.

– Вот ты где, – выдохнул я, увидев Лю.

Мой сын сидел прямо на земле и кидал гладкие камешки на озеро. Он довольно поздно заметил меня либо просто не подавал вида. Скорее всего, второе. Я сел недалеко от сына.

– Лю, Зверь не просто так не покидает эти места. Он ведет охоту, понимаешь? На нас с тобой. Он запомнил нас, пока глядел оттуда, из-за толстых прутьев решетки. В своем заточении он озлобился на нас, как не озлобилась ни одна тварь из моего зверинца.

Лю кинул очередной камушек, который по форме никак не подходил. Вместо ровных блинчиков раздался одинокий всплеск.

– Ты злишься на меня? – спросил я. – Я сам на себя злюсь. Из-за того, что втянул тебя в это. Я прошу тебя, Лю, лишь об одном. Я знаю, что ты не слышишь моих слов, но ты умный, умнее многих детей, и ты все прекрасно понимаешь. И я прошу тебя – пожалуйста, просто поверь мне. Я обещаю все исправить. Эти леса снова станут нашими, и не будет никаких запретов, и все двери отворятся вновь. Ты мне веришь?

Лю глядел на меня, чуть закинув голову набок. Губы были плотно стиснуты, а взгляд сосредоточенно пялился на меня. После недолгого ожидания его белокурая голова все же согласно кивнула, безмерно обрадовав меня в то туманное утро.

* * *

Наступила осень 1764. Кровавая слава Зверя дошла до самого военного губернатора, графа де Монкан. Имя, выведенное изящным почерком на полученном письме, звучало знакомо. Вполне возможно, увидь я его, по привычке улыбнулся, припоминая, как отец или кузен непременно представляли нас друг другу. Так или иначе, в моих руках был лишь сухой лист бумаги.

Оттуда я и узнал, помимо довольно убедительных и дельных предостережений относительно прогулок в лесу, что в наши проклятые угодья едет капитан Жак Дюамель, а в его подчинении целый отряд насчитывает свыше полусотни драгун. Такая новость застала меня, едва я поднялся с кровати. Скверный сон и без того скорее изматывал, нежели придавал сил, а тут еще и такие «славные» известия.

С одной стороны, сколь бы романтично я ни был настроен, я четко осознавал, что прибывают, безусловно, мои сторонники, нежели противники. С другой стороны, меня тревожило, как тревожит любого порядочного хозяина, когда незнакомец переступает порог твоего дома.

Уже к обеду я отчетливо видел корень моих опасений. Сперва мне виделся положительный исход, что славный капитан вместе со своими не менее славными драгунами изловят Зверя, тем самым избавят меня и, самое главное, моего сына, от нависшей над нами опасности. Разумеется, есть шанс, что охотники, а уж тем более ратные люди, видали всякое, и внешний вид Зверя не натолкнет их ни на какие экзотичные теории относительно его происхождения. Ведь очевидно, что Зверь – не волк. Я подробно расспрашивал Шарлотту, которая даже в сгущающихся сумерках подметила странные особенности Зверя. Если бы начали искать, где же зародилось это проклятье, я окажусь в опасности, ничуть не меньшей, нежели сейчас.

Потому-то я и ехал с замирающим сердцем на встречу к капитану Жаку Дюамелю, чтобы от всей души предложить всяческую помощь и пособничество и, самое главное, отвадить от себя все подозрения, когда Зверь испустит дух.

* * *

Лагерь притаился на туманной опушке. Небо хмурилось и иногда роняло одинокие редкие капли. Я стоял спешившись, ожидая, когда какой-то рыжеусый драгун сыщет капитана. Наконец послышались шаги тяжелых сапог по влажной земле, и показалась здоровая фигура капитана. Дюамель был облачен в простой и неприметный сюртук, что, как по мне, казалось разумным решением. На голове не было ни шляпы, ни парика. Он был шатеном, на вид ему перевалило за четвертый, если не за пятый десяток лет, и тем не менее я не видел седины. Широкие усы и бакенбарды шли его общему образу вояки. Единственное, что отсюда выбивалось, – глаза. Они были слишком открыты, и брови располагались так высоко, что сперва я порешил, что капитан безумно удивлен увидеть меня. На это же впечатление работали и морщины на лбу.

Когда драгун представил меня, в этом не было необходимости. Я помнил Жака, мой отец охотился с ним. Мне было, кажется, около тринадцати, но уже тогда все нутро противилось охоте. Тогда мы гостили как раз в поместье семьи Дюамель, где-то под Тулузом.

Когда отец и Жак вернулись, я, полный радости от долгожданной встречи, побежал их встретить. К сожалению, вопреки окрикам, я подбежал слишком близко. И дело было вовсе не в том, что меня могла задеть лошадь своими сильными ногами, или оружие, привязанное к седлу, заехало бы мне по голове. Пока отец, загонщики и, может, сам Дюамель волновались за сохранность моего тела, мой взор поравнялся с добычей Жака. До сих пор в моей памяти стоит черный кролик со стеклянными, навсегда застывшими глазами и темной влагой у носа.

Пронзительно вскрикнув, я отпрянул прочь и, оступившись, упал наземь. Наверное, будь у меня сверстники, они бы не преминули подтрунивать над этой историей. К счастью, у меня никого не было.

Это неприятное воспоминание огорчило мое осознанное знакомство с капитаном.

– Ты возмужал, Этьен, – улыбнулся капитан. – Вот жаль Оноре не с нами! Как бы он порадовался увидеть, как ты вернулся в лоно охоты!

Это приветствие смутило меня.

– Вернулся? – переспросил я. – Когда же, дорогой Жак, я был охотником?

– До того, как стал врачом, – ответил Дюамель. – Ты родился Готье, а значит, охотником. Покуда ты не стал доказывать иную судьбу, в глазах общества ты был охотником. Более того, Этьен, – как бы ни были велики твои успехи на поприще медицины, а успехи твои настолько велики, что даже до старика Жана дошли, приди ты в высший свет, держу пари, тебя скорее спросят о силках и облавах, нежели о симптомах очередной проказы или лихорадки. Так уж сложилось – прежде всего, ты охотник.

– Прежде всего я господин и хранитель Святого Стефана, – осадил я капитана. – И раз в моих окрестностях бродит злостная шавка, это большая опасность для всех обитателей госпиталя. Так что сейчас участие в охоте – вынужденная мера, и то только из-за того, что я врач.

Дюамель отвлекся, едва я начал говорить. Такая невежливость, впрочем, не была вполне намеренной. Драгун стоял чуть поодаль от нас, ожидая, когда капитан переговорит. Вот только самому Жаку ничуть не мешало прервать наш разговор, подозвать солдата жестом и раздать приказания относительно приманки.

– На что вы ловите? – спросил я.

– Вот тут не поскупились – баранина и коза, – ответил Жак.

– Это неправильно, – вздохнул я. – Тут недалеко есть река. А если проехать к Святому Стефану – озеро. Надо наловить рыбы.

Жака разобрал смех.

– Этьен, дорогой, я вижу в тебе гордость, под стать гордости твоих отцов, – молвил он, положа руку себе на грудь. – И я ничуть не хочу задеть ни тебя, ни здешние красоты. Уверен, в самом деле, в реках и озерах полно рыбы, но волки много больше падки на баранину.

– Так это волк? Слава богу! – вздохнул я и закинул голову к небесам, окрестив себя крестным знамением. – Прошу прощения. Наслушаешься здешних слухов, что не то медведь, не то рысь, не то еще какой зверь! Вы же уверены, что это волк? Вы же видели собственными глазами?

– А откуда у тебя-то уверенность, что этот неведомый Зверь непременно клюнет на рыбу? – спросил капитан с хитрым прищуром.

В этот момент я осадил себя, позволив слишком многое.

– Прошу прощения, капитан, если мой тон звучал слишком резко, – произнес я. – Этот Зверь любопытен. Мы сможем на том сыграть. Будь по-вашему – и если это волк, пусть ловим на баранину. Но стоит ли класть все яйца в одну корзину? Хотя бы на пару ловушек закрепите несвежих потрохов, которые разве что выкинуть и осталось бы. Испытаем удачу? Она непременно на нашей стороне, капитан.

Жак развел руками, да огляделся.

– А что-то в этом есть, – согласился Дюамель.

* * *

Сырое дерево плохо горело, но все же драгуны развели огонь и огородили его от ветра, который выл довольно сурово, чтобы робкое пламя безвозвратно не погасло. Мы молча сидели с Жаком у огня. Настроение мое было под стать скверной погоде, которая гнусно нависала тяжелыми тучами, напускала сырые туманы и редко, как будто бы нарочно, выводила из себя, капала то тут, то там на плечо.

– Сдается мне, приехал ты куда с большим расположением духа, – вдруг произнес Жак, шевеля горящие поленья мыском сапога.

Я поднял на него удивленный взгляд. Все, что я смиренно погасил внутри себя, чтобы не мешать общему делу, вновь поднималось. Жак был глуп и упрям, и долго выносить его общество я мог с большим трудом. Если его радушие продолжится в том же духе, как оно давало о себе знать при нашем разговоре, я просто встану и завтра же утром уеду.

– Уж прости, что вот так тебя встретил, – будто бы уловив мой порыв, произнес Дюамель. – Хотел проверить, каким же вырос сын Оноре.

– И каковы же ваши выводы, капитан? – усмехнулся я.

– Боец, – коротко доложил Жак. – Это сразу было видно. Что в вас, Готье, мне всегда нравилось, так то, что вы упрямые. Упрямее любого зверя. Вот этого у вас не отнять.

Я усмехнулся и помотал головой.

– Уж не знаю, с какой моей родней тебе пришлось знаться, – протянул я, пожимая плечами. – Сам я никогда не считал себя похожим ни на кого из них.

– И зря, – Жак пожал плечами.

– Может быть, – согласился я.

Огонь упрямо теплился, хватаясь слабыми угасающими язычками за поленья.

– Как прошла твоя первая охота? – спросил я.

– Скверно, – пожал плечами Жак. – С тех пор я охочусь намного лучше.

Меня пробрало до мурашек. Где-то вдалеке послышался плеск воды. Я вздрогнул и проснулся.

Продрогшее тело неохотно шевелилось. Я растер покрасневшие руки, размял шею. Спина, которая на всю ночь прислонилась к стволу дерева, гнусно ныла. Потухший костер чернел мокрой сажей. Моросил дождь.

С трудом я поднялся на ноги. Голова ныла удручающей тяжестью. К огромному счастью, я успел сесть с солдатами за стол, когда раздавали горячую уху. Потроха как раз унесли расставлять по капканам.

Запах доброй полевой кухни навеял славные воспоминания о походах, в которые мы ходили с отцом и кузеном. Добрая уха была сварена на славу, и удача осталась на стороне рыбаков. Либо просто мне попадались или же нарочно подкладывались предупрежденным поваром куски побольше. Пару раз я едва не поперхнулся, чихнув прямо за едой. Мне пришлось насторожиться, когда драгун подле меня резко поднялся с места и, оставив свою трапезу, ушел прочь.

– Ты, часом, не простыл? – спросил меня Жак, подсаживаясь ко мне.

– Пройдет, – ответил я, шмыгнув носом.

Кажется, капитан был в добром настрое и с удовольствием поболтал бы со мной, но явившийся солдат доложил страшную весть – мы потеряли человека. В своем спешном докладе драгун изложил, как его соратник отправился с рыбьими потрохами к востоку от лагеря, проверить ловушки, а заодно поставить два капкана, чтобы уже ловить на иную приманку. Зверь возник из ниоткуда, пасть разверзлась и вонзила желтые клыки в плоть. Чудовище уволокло солдата в низину, в гиблые топи.

Капитан слушал доклад, и, верно, драгун хотел было что добавить, но резкий удар пресек его. Дюамель расправил плечи и громким басом приказал готовиться к облаве.

Дождь продолжал накапывать, стуча по еще не опавшим листьям. Дороги и любое подобие троп, что остались далеко позади, и те размывало занимающимся дождем. Капитан Дюамель был человеком суровой воли, но даже он не мог подчинить себе угрюмый лес, который пожирал нас. Земля размякла под копытами лошадей, превращаясь в грязное скользкое месиво. Любой след терялся.

До меня доносились рваные окрики драгун, которые спешили замыкать кольцо, но дождь топил в своем монотонном барабанном стуке любые звуки. Жуткий холод пронизывал меня, и я не знал, чего я страшусь больше – встречи со Зверем или того, что он улизнет от нас.

Бежать было некуда – лагерь капитана засел в низине и быстро замкнул кольцо. Мы стремительно пробирались дальше, вопреки собственным страхам. Каждое поваленное дерево проносилось смазанным горбатым силуэтом. Облава прервалась так же резко и горестно, как началась. Капитан Дюамель встретил часть своих людей дикой бранью. Кольцо замкнулось, так и не встретив Зверя.

* * *

Прошло три дня. Недомогание, разбившее меня после первой же ночевки в сыром лесу, несколько расходилось, но не исчезло вовсе. Меня весь день клонило в сон, и к вечеру лоб горел. Больше всего меня удручала не скверная погода и не солдатские условия, к которым я не был предрасположен физически. Со мной не было никаких принадлежностей для письма. Тетрадь и перо испортятся от здешней грязи и сырости еще до того, как будет выведена первая пометка с датой. Тревога и волнение сотрясали мой разум, и я прилагал немало усилий, чтобы удерживать все происходящие со мной события, чтобы потом перенести на бумагу.

Прогуливаясь по стоянке, я незаметно подслушивал слухи о Звере. Глупо было ожидать чего-то поэтичного и возвышенного от людей военных, но не до такой же степени? Драгуны и впрямь уже готовились выискивать оборотня, который сошел из старинных преданий и служил орудием Господа, прогневанного на народ Франции. Никогда не думал, что я кого-то буду упрекать в суевериях.

Размявшись, я решил проведать Жака. Капитан, под стать обстоятельствам, пребывал в тревожном ожидании. Когда Дюамель завидел меня на пороге, его и без того высокие брови поднялись еще больше.

– Выглядишь паршиво, – такими словами капитан встретил меня.

– Как раз под стать самочувствию, – улыбнулся я.

Жак рассмеялся и приказал подать нам вино, хлеб, сыр и рыбу.

– Скажи как есть – ты сплетник? – спросил я.

Капитана явно рассмешил вопрос и та непосредственная прямота, которую я уже, после такого короткого знакомства, мог себе позволить. Однако тут, на отшибе, ни ему, ни мне собеседника выбирать не приходилось. Эта вольность расположила его.

– Да не особо, – пожал плечами Жак.

– Стало быть, – вздохнул я, – не слышал, о чем твои люди болтают?

– Слышал, – кивнул капитан. – Пусть болтают.

– Не боишься, что слухи о нечистой силе и о каре Господней наведут панику? – спросил я.

– А то будто паники нет, – ухмыльнулся Жак. – Им скучно, Этьен, вот и сочиняют себе невесть что. Ну сам посуди! Солдаты сидели в своих городах, где с наступлением ночи начинались попойки, драки и любовные утехи, зачастую все разом. Знаю я этих пройдох, не были они в Новом Свете, в колониях. Их сорвали с такой славной службы, отправили в глушь. Вот стоят они по пояс в холодной вязкой тине, вскинув оружие над головой, да высматривают – не пробежала ли где-то бешеная дворняга. Пусть себе сражаются хоть с самим дьяволом, если им так угодно.

– А с кем тогда сражаешься ты? – спросил я.

– В основном – с пьянством. Но в этот вечер, тем более что ты решил составить мне компанию, можно проиграть одно сражение.

С этими словами он налил два деревянных стакана с резьбой по ободу терпким вином. Конечно, у меня под рукой не было термометра, но я готов держать пари, в тот вечер мой жар был спокойнее, нежели накануне. Когда мы вышли из палатки капитана, приятная прохлада обдала все мое лицо. Кожа покрылась мурашками, и я слышал замирающее дыхание ночного леса. Где-то угукали коварные совы.

Завораживающая картина глубокой влажной ночи все же отошла чуть назад. Капитан ушел дальше и прямо сейчас принимал доклад драгуна. Когда я подошел, смог уловить лишь обрывок разговора, и то он не принес мне никакой новой вести. Ловушки пустовали, лишившись наживок, но не поймав Зверя. Капитан отпустил солдата, а сам злобно сплюнул наземь.

– Лишь клок шерсти! – процедил он сквозь зубы. – Стало быть, это точно дворняга.

– Капитан? – спросил я.

– Говорю, это точно пес кого-то из здешних охотников, – сказал Дюамель. – Тварь знает, и что такое ружье, и капкан, и нападает на детей и женщин. Вот же трусливая ублюдина!

– Крупноват для пса, – вздохнул я, пожав плечами.

– Как знать. – Жак почесал щеку, вновь сплюнул на землю.

* * *

В октябре 1764 года двое охотников, случайно наткнувшись на Зверя у лесной опушки, сделали по нему выстрел с расстояния не более десяти шагов. Выстрел поверг чудовище на землю, но оно тут же вскочило на лапы; второй выстрел снова заставил его упасть, однако Зверь все же сумел подняться и побежать в лес. Охотники следовали за ним по кровавым следам, однако все, что им удалось найти, – растерзанное тело жертвы Зверя – юноши 21 года, убитого ранее в тот же день. После этого на некоторое время нападения Зверя прекратились, но ближе к зиме возобновились снова.

* * *

Наступил октябрь. Я привыкал к солдатской жизни, если так это можно было назвать, учитывая очевидное и в целом очень даже полезное расположение капитана ко мне. В облавах я участвовал скорее как зритель. Мне сложно было угнаться за стремительной погоней. Когда погода делалась совсем невыносимой, а это день ото дня становилось все чаще, я оставался в лагере.

Дни тянулись уныло, и вскоре уныние это вылилось в жестокость. Люди Дюамеля со скуки начали попросту отстреливать волков, но Жак, к моей большой радости, быстро пресек это и сильно выпорол зачинщиков самовольной охоты.

Мы с Дюамелем сидели в его палатке, укрывшись от моросящего холодного дождя, и оба пребывали в скверном расположении духа, когда доложили о прибытии двух охотников. Жак хмуро кивнул. Мы с ним переглянулись, и все же капитан велел зайти просителям.

Это были двое рыжих мужчин из деревни. Вдвоем они поведали свою историю. Раскаявшись в нарушении всяческих предостережений, братья пошли охотиться в лес. Ни у кого не было и в мыслях их бранить, но они упорно клялись в собственной безысходной бедности. Это начало порядком утомлять. Как только я ослабил свой интерес к истории, они как раз подобрались к моменту встречи со Зверем.

– Он был огромным, точно медведь! – говорил охотник. – Ковылял на нас вразвалку, так, не торопясь. Шел себе и шел, и как встанет, и пялится на нас. Мы ружья наготове, а сами думаем: да черта с два такого зараз уложим, а вот разозлить – как пить дать будет! Вот мы и стояли, пока Зверь, кажется, не почуял где-то добычу помясистее. Развернулся и ушел прочь с опушки.

Сперва я решил, что эти два бедняка попросту выклянчивают себе на выпивку. Капитан Дюамель, судя по его снисходительной ухмылке, тоже не шибко верил беднякам. Скорее всего, Жаку не терпелось от них откупиться, чтобы они уже ушли прочь со своими небылицами, но я с замиранием сердца слушал этот рассказ.

Братья невольно лукавили. Как я могу их винить, что они приняли Слепыша за кровожадного Зверя? А что им попался именно Слепыш у меня сомнений не было. Сердце мое наполнилось радостью, ведь до сего дня я не получал никакого доказательства, что мой здоровяк все еще жив, что он попросту способен выжить в дикой природе. Однако сладкая отрада быстро переменилась ядовитой горечью.

Охота, которая велась на Зверя, скорее убьет именно Слепыша. Ведь медлительный здоровяк, размеренно бредущий вразвалку, при всем своем грозном и пугающем виде, так-то легкая добыча. Медлительного и непроворного, в отличие от его ублюдочного потомка, Слепыша уже считают тем самым нашумевшим проклятьем.

От этой мысли мне стало не по себе. Как будто оказавшись под водой, я не слышал, что капитан сказал в качестве напутствия двум братьям, выпроводив их под холодный дождь.

– Во дают, – усмехнулся Жак, возвращаясь за стол.

– Ага, – кивнул я, не поднимая взгляда.

– О чем призадумался? – спросил капитан.

– Мы только приучаем Зверя не бояться ружей, – решительно произнес я, обернувшись к Дюамелю. – Мы должны остановить охоту.

Жак уставился на меня как на умалишенного. Видимо, не понимая, смеюсь я над ним или нет, на всякий случай он бросил добродушную ухмылку и громко выдохнул носом.

– Что, – заметно удивившись, переспросил капитан, – быть может, выйдем к нему, вооружившись словом Божьим, взывая к вечным благодетелям?

– Не юродствуй, – хмуро ответил я. – Ружья не помогают.

– Плохо целимся, – вздохнул Жак. – Слишком плохо, черт его дери. Скажу как есть – это самая скверная охота на моей памяти. В любой другой раз я бы послал все к дьяволу! Да вот же, это не просто трофей на стену! Тварь явно убивает просто так, для наслаждения.

Сглотнув, я в ужасе представил, что вся ненависть против Зверя может обрушиться на Слепыша.

– Не хочу казаться излишним скептиком… – усмехнулся я.

– Не переживай, у тебя этого не получится при всем желании, – усмехнулся Жак.

Сжав кулак, я продолжил:

– … думаю, легенды о Звере зашли слишком далеко.

Жак хмуро свел брови.

– Что на тебя нашло? – спросил капитан.

– Охоту надо прервать, – произнес я.

Дюамель глубоко вздохнул, а его пальцы забарабанили по столу.

– Говоришь, ты врач, а не охотник? – произнес капитан, проведя рукой по лицу и оглядывая меня с каким-то странным сожалением.

– Этими словами я вас и встретил, – согласился я, переходя на формальное «вы».

– Вот ты все открещиваешься от своей родни, но вот она – ваша порода! – сокрушенно воскликнул капитан. – Твое лицо изменилось с тех пор, как эти двое бедолаг попрошайничали своей байкой. Не будь ты сыном Оноре, я бы выяснил, в чем же тут дело. Но я знаю уже этот взгляд, и бесполезно там биться. Не хочешь говорить начистоту – не надо. Но уж старик Жак будет с тобой откровенным – тебе здесь не место!

Ударив рукой о стол, я резко поднялся, не в силах обуздать поднимающийся гнев.

– Да, не место! – вспылил я. – Но я прибыл, потому что в лесах погибают наши дети!

И эта ошибка меня захлестнула. Дыхание стало неподвластным. Горло сжалось, и голова раскалывалась из-за приступа ярого гнева. Моя тоска и страх из-за сына были так велики, что я не позволял себе ни на мгновение предаться воспоминаниям. Как только появилась малейшая брешь, вся стойкость и самообладание покинули меня. Дюамель что-то говорил – его губы шевелились, но я не слышал ничего, будто бы прямо над ухом раздался выстрел и оглушил меня. В нос ударила едкая сера. Я оперся рукой о стол, чтобы не упасть наземь.

Капитан поднялся с места и помог мне опуститься. Слишком поздно я ощутил, как щеки горят от слез, пролитых от неконтролируемого страха за свое дитя. Жак продолжал что-то говорить, но я не слышал его.

– Удачи в охоте, – сиплым и сорванным голосом произнес я.

Это последнее что я помню из тех дней, проведенных в лагере.

* * *

18 ноября 1764 года я вернулся в Святого Стефана и сразу слег. Простуда разбила меня. Первые несколько дней лихорадка не отпускала, все тело обливалось холодным липким потом. В ту тяжелую пору мук и испытаний мой милосердный ангел-хранитель в лице мениэра Янсена заботился обо мне с поразившим меня усердием.

Однако был еще один постоянный посетитель, который хмуро супил свои брови. Хоть он и сидел несколько поодаль от нас обоих, забравшись на стол и болтая ногами в воздухе. Он не шибко радовался моему возвращению, но мне все равно было большим успокоением видеть своего сына живым и здоровым. На его коленях лежал Алжир и бил хвостом.

– Думал, вы ненавидите охоту, – говорил Питер, сидя на крае моей постели.

– Я тоже так думал, – отвечал я, придерживая тарелку лукового супа перед собой. – Но, как выяснилось, я ненавижу охотников.

Питер добродушно усмехнулся в бороду.

– Поправляйтесь и возвращайтесь к нам, – произнес мениэр.

Я кивнул и продолжил трапезу, сидя в кровати. Именно в это время Алжир решил размяться и бесшумно прыгнул на пол. Лю глядел то на меня, то на доктора Янсена, затем скучающим взором обходил мою спальню. Такому непоседе явно опротивела жизнь взаперти. Пока я предавался тягостным мыслям об участи сына, Алжир прыгнул мне на кровать, боднув локоть с такой силой, что тарелка опрокинула все содержимое до последний капли прямо на меня. Лю рассмеялся, быстрее болтая ногами. Питер метнулся ко мне с опаской, но я отмахнулся.

– Все в порядке, – заверил я своего ментора. – Он уже не был горяч.

Алжир, видимо, до крайности довольный своей проделкой, вышел прочь, и Лю спрыгнул со стола, поспешив за ним.

– Все равно перестилать пора… – с неохотой я встал с кровати.

– Найдите какие-то другие развлечения для мальчика, ваша светлость, – молвил Питер, наполовину высунувшись в проем двери и жестом подозвав служанок.

* * *

Забота и уход доктора Янсена не могли дать иного результата, кроме как скорейшего выздоровления. Уже через три дня я был на ногах, а через неделю болезнь отступила настолько, что я мог позволить себе забыть о ней.

Помимо своих подопечных людях, я беспокоился и об иных, томящихся в подвале невесть сколько времени. Коря себя как скверного хозяина, я спустился в подвал, оглядывая свой зверинец. Любые перемены кажутся разительными, если долгое время пустить все на самотек, а в какой-то момент торжественно сорвать покров. Подобное чувство охватывало меня в тот день.

Особое внимание привлекла здоровая кормящая сука. По размерам она почти могла сравниться с прародителем породы, с моим любимцем Слепышом. Однако я не помню никакой мороки с этим животным, какая сопровождала самые первые дни и месяцы жизни Слепыша. Здоровая и крепкая, она кормила месячных щенков. Опросив своих угрюмых и в меру нелюдимых работников, я заверился в ее спокойном нраве. Закончив осмотр клеток, я с большой охотой приступил к той рутине, по которой успел соскучиться.

Приятная усталость накатила на меня, когда перевалило за полдень. Разумеется, в подземелье не было никакой возможности узнать, как там решило идти время – спешит ли оно или, наоборот, замедляется, прижимаясь всем грузным телом к земле. Каменные своды только и могли, что повторять за кем-то, отзываясь гулким эхом.

Я сидел на деревянном ящике напротив клетки той особи, у которой я разглядел все предпосылки для того, чтобы стать новой фавориткой. В целом новые поколения намного лучше шли на контакт, не считая одного чудовищного исключения.

В этот раз я явился без ружья – настолько мне опротивела жизнь в солдатском лагере. Единственный Зверь, в которого я готов стрелять, находился вне стен подземелья, да и к нему заявляться вооруженным было моей ошибкой, за которую сейчас расплачиваются капитан Дюамель и его драгуны. Именно от меня Зверь выучился, что человек даже с ружьем – не опасен.

Подобное происходит с болезнями, ведь самые уязвимые две группы. Первая – неженки и белоручки, бледная кожа которых никогда не знала прикосновения сквозняка. Когда такой искусственный мир пошатнется, а ему следует пошатнуться хотя бы ради соблюдения драматического клише, организм оказывается беззащитен к вредоносным факторам, для которых он становится самой простой, а оттого и желанной мишенью.

Вторая же – лютые дикари, которые едят коренья и ягоды прямо с земли и не брезгуют сырым мясом. Вопреки расхожему романтическому поверью, я никогда не разделял идею закаливания. Как часто такие люди будут бросать вызовы судьбе, рискуя своим здоровьем, отправляясь в дальние походы безо всякой нужды или приказа, – знает только Бог.

Я пришел к этим рассуждениям, раздумывая о двух пограничных крайностях, имеющих уже более очевидное отношение к Зверю. Судя по всему, для самого свирепого и бесстрашного хищника так же предусмотрены два диаметрально противоположных сценария.

Первый озвучил Дюамель. Возьмем, к примеру, охотничью собаку. Она привыкла к выстрелам, привыкла к своему хозяину, который ходит с ружьем наперевес. Едва ли такая собака испугается вооруженных людей. С чего бы ей бояться чего-то такого знакомого?

Второй же сценарий равно противоположный. Зверь из дремучих чащ, где никогда не ступала нога человеческая, древняя обитель, на которую не в силах посягнуть воля и не будет в силах посягнуть еще много веков. В тех глубинах, сокрытых от глаза людского, вполне, быть может, и обитает что-то сродни волку или собаке – сейчас это не суть важно. Такое существо, каким бы ни был его внешний облик, попросту не будет иметь ни малейшего понятия о человеческом оружии. А по сему обстоятельству, там страху – заведомому страху от вида оружия – тоже взяться неоткуда.

Так что едва ли есть моя вина в том, что Зверь не боится карабинов, ружей и штыков. Кто знает, быть может, мое приобщение, если это допустимо в таком контексте, Зверя к едкому запаху пороха и оглушительной вспышке сделала его более осторожным.

Короче говоря, нет моей вины в том отчаянном бесстрашии, которое Зверь явил несчастным охотникам и местным жителям.

* * *

Наступила зима, тихо и незаметно. Святой Стефан отметил и Рождество, и Новый год. Насколько уместно было танцевать, слушать музыку и угощаться в это проклятое время – пусть рассудит Бог. Единственное, что я как господин и хранитель Святого Стефана мог противопоставить кошмару и ужасу, поселившемуся не только в лесах, но и в деревне, и даже в стенах госпиталя – это упрямая жизнь вопреки. Именно жизнь, а не вынужденное существование жалким, вечно дрожащим существом. Жизнь с ее светлыми праздниками, которые так легко забываются, если о них не напоминать.

Январь выдался мягким. Окна подделись морозными узорами, и я самыми добрыми словами вспоминал гений Ганса Хёлле. Его колдовство не покидало эти каменные стены, которые вопреки козням погоды оставались теплыми, притом не требуя сверхмерных расходов на отопление.

Несмотря на тепло, царящее внутри, я кутался в шарф из темно-бордовой шерсти, который связала Шарлотта. По настоянию Питера Янсена, мне и впрямь стоило бы позаботиться о себе и не спешить отвергать ее подарков. Эта усердная труженица поселилась в моих стенах и с утра до ночи ходила неслышной тенью от одного больного к другому.

Мы ни разу не обмолвились ни словом с того разговора, когда она призналась в моей схожести с ее женихом, разорванным Зверем. Сама того не зная, она открыла тайну куда более важную для моего сердца, нежели она сама думала.

Когда я вошел в палату, Шарлотта заботливо склонилась над деревенским мальчишкой. Сегодня накануне шайка оборванцев из последних сил добралась до Святого Стефана. Как только до меня дошла весть, которую они принесли с собой, я пожелал немедля воочию увидеть их.

Шарлотта поднялась и отдала поклон, и мой жест, просящий отставить расшаркивания для Версаля, увы, не поспел. Мне сразу не понравились эти дети. Четыре мальчика и две девочки в общей сложности заняли две койки. Их лица были еще красны от зимнего мороза, а одежда намокла от растаявшего снега. При одном взгляде на них в памяти сразу промелькнуло, что у меня ценного есть в карманах.

– Поздравляю вас, – тем не менее дружелюбно произнес я, не спеша садясь подле них.

В глубине внутреннего кармана жилета тикали памятные часы, и я отнюдь не горел желанием проверять порядочность детворы, ставя на кон семейную ценность.

– Как же вы отбились? – спросил я, искренне удивляясь.

– Мы играли на опушке, когда чудище выскочило к нам, – заговорил самый бойкий мальчик.

Видимо, он был их главарем.

– Он бросился, но мы не растерялись, и Сюзи первая кинула в него камень, – рассказывал мальчик. – И я не растерялся и тоже подобрал камень. И так каждый, и мы отбились.

– Как тебя зовут? – спросил я.

– Жак, – кивнул мальчишка.

Мое сердце сразу почуяло, что он либо и сейчас лжет, либо попросту волнуется, что его предыдущий обман раскроется.

– Идти можешь сам? Хочу с тобой поговорить, – я кивнул на коридор.

Свора оборванцев сразу же переглянулась меж собой. Видимо, Шарлотта уже успела предупредить, что я здесь главный, а потому Жак, или как бы его ни звали на самом деле, спрыгнул с койки, чуть поморщившись от боли. Мы с ним вышли через коридор и пошли в столовую. Нам принесли чай с лавандой. Жак выждал совсем чуть-чуть и припал разбитыми губами к чашке.

– Мне сложно поверить, что дети способны в самом деле отбиться от Зверя, – признался я, положа руку на сердце.

– Я говорю правду! – возразил Жак, в то время как его глазенки суетливо заметались.

– То есть ты хочешь сказать, что на вас выбегает красноглазый Зверь три фута в холке с черными пятнами на серой шкуре, а вы вот так просто кидаете в него камни? И даже не испугались? – спросил я.

– Испугались! – воскликнул лгунишка, не зная, как сильно сейчас зарывает себя. – Вот и стали метать, что под руку попалось!

– Вот что, – я пресек этот вздор. – Ты и твои друзья могут остаться здесь. Я христианин и выгонять детей на стужу, пока там рыщет дьявол, не буду. Ты христианин, Жак?

Мальчик робко кивнул.

– Тогда не ври мне, – требовал я.

– Мы беглецы, – прошептал он, подавшись ко мне.

Я чуть отпрянул назад, не давая ему даже заглянуть во внутренний карман.

– Ясно, – вздохнул я. – Это останется между нами и Богом. Не говори ничего. До весны можете остаться здесь и прислуживать Шарлотте – той доброй девушке, которая прямо сейчас врачует раны твоих друзей.

– Спасибо, ваша светлость… – пробормотал Жак.

– Байку свою оставь, если хочешь, – продолжил я. – Но сперва хоть вычитай, как Зверь выглядит.

– Я не умею читать, – признался мальчик.

Ничуть не удивившись, я пожал плечами и поднялся из-за стола.

– У него вовсе не красные глаза и пятен нет, – сказал я напоследок и направился на выход.

Жак послушно кивнул.

* * *

Как и было сказано в разговоре с маленьким обманщиком – он со своей сворой остался чисто из христианской добродетели, но, разумеется, Жак не знал, о чем именно идет речь. Дело обстояло очень просто: Лю нужны были друзья. Мне эта детвора не нравилась тогда, не нравится и сейчас, но я не мог прогнать их, не дав Лю хотя бы увидеть их.

Очевидно, моя уступка сильно сблизила меня с сыном. Лю, хоть и был моей кровью и плотью, аристократ по рождению, нельзя было отрицать его диковатости, на которую я с родительской любовью закрывал глаза. Жак и его шайка не знали о происхождении глухонемого калеки. Шарлотта попросту представила им Лю, бедного подкидыша. К счастью, дети, существа довольно жестокие сами по себе, нашли в убогом себе друга, а не мишень.

Жак и его друзья ели с Лю за одним столом. Мой мальчик, уже привыкший к абсолютной вседозволенности, швырнул в одну из девочек краюху хлеба. Какое же смятение охватило кухарок, подающих в тот день еду к детскому столу!

Они переглянулись между собой, пока занималось большее веселье. Жак вылил воду за шиворот кому-то из своих, обиженная девчушка не оставалась в долгу и стукнула ложкой по лбу не Лю, к счастью, а его соседа. Прислуга так и стояла в оцепенении, пока детвора веселилась. Только когда стайка оборванцев повыскакивала из-за стола и убежала прочь, играть в саду, я понял, насколько в Святом Стефане тихо без детей.

* * *

Питер не разделял моего восторга относительно юных обитателей госпиталя. Стоило этой резвой стайке пронестись по коридорам или их звонкий смех слышался где-то во дворе, Янсен был заметно опечален.

– Хотя бы Лю есть с кем играть, – Питер находил хоть какой-то оптимизм в сложившейся ситуации.

– Вам так досаждают эти дети? – интересовался я.

– Вы, мой дорогой, слишком дорожите нашей дружбой, так что скажу как есть, – ответил Питер. – С самых первых дней Святой Стефан был полон чудачества, и вы тому виной, граф Готье.

– Какие же чудачества вам бросились в глаза в первые же дни? – удивился я.

– Да хотя бы росписи внизу, – добродушно улыбнулся доктор.

Я опешил и сделал несколько глотков поостывшего чая. Взгляд уставился на однотонную скатерть и металлические блюдца с ребристыми завитками сливочного масла.

– Жизнь и без того щедро преподносит нам разного рода неожиданности, – меж тем продолжал Питер. – И дети являются самим воплощением этого сумбура. Не думаю, что вы примете это на свой счет, но ради всех святых, граф, будем откровенны? Дети поступятся своими интересами, лишь бы бунтовать против воли наставника. Такова уж их природа, хроническая и необузданная. Лю на удивление способный и понимающий мальчик, несмотря на его глухоту. Из него выйдет толк, чего я совершенно не могу сказать об этой шумной шайке.

– Никогда не думал, что вам не нравятся росписи, – обескураженно пробормотал я.

* * *

Я сидел в своем кабинете и записывал наблюдения относительно больных, когда явилась Шарлотта и принесла чай.

– А, это ты, – пробормотал я, потирая переносицу и убирая перо.

– Ваша светлость хотели со мной говорить? – чуть удивленно спросила она.

– Да, это не займет много времени. Прошу, – я указал на место перед собой.

Шарлотта приняла приглашение, прибирая черное сукно своего теплого платья.

– Эта детвора еще не выпила из тебя всю кровь? – осведомился я.

На губах девушки мелькнула добрая улыбка, взгляд смущенно опустился.

– Нет-нет, что вы! – ответила она. – Они славнее, чем кажутся на первый взгляд. У них доброе сердце, и они заботятся друг о дружке. И о Лю заботятся.

– Вот это меня волнует больше всего, – кивнул я.

– Их излюбленная игра – прятки. Вот тут Лю обставляет их всех. Как где запрячется – так Жак с друзьями зовет меня, чтобы я помогла отыскать. Все вверх дном перероем, как сквозь землю провалился! Как же в первый раз мы страху натерпелись! А он сам выходит. Видно, заждался. Когда же Лю водит, находит ребятню в два счета. Сперва мы чуть-чуть, лишь самую малость журили его, плотнее завязывали шарф, скрывая глаза. А ему хоть бы хны – все равно находит. Вот придумали новую забаву – найдем какую-нибудь пуговку, монетку – мелочь, которую не сыскать, и прячем от Лю.

– И что же? Находит? – Я внимал ее рассказу с откровенным наслаждением.

– Каждый раз, ваша светлость! – поклялась Шарлотта.

– До чего же славно. – Я радостно развел руками.

* * *

Зима перевалила за половину. На дворе стояло 27 января 1765 года, когда мне пришло письмо, сбившее меня с толку. Капитан Жак Дюамель подал в отставку, и ныне его место займет кто-то другой. Капитан сейчас с семьей остановился в доме неподалеку от Лангедока. Он сам не преминул написать об этом, и мои глаза отказывались верить написанному. Будто бы прямо сейчас передо мной стоял здоровяк, от которого веет терпким вином из Тулуза. Его напористость и упрямство не были сломлены ни гиблыми топями, ни проливными холодными дождями.

Боясь потеряться в догадках, я тотчас же набросал ответное письмо, которое послал вперед себя, а сам спешно отдал приказания готовиться к отъезду. На следующий же день я был в пути.

* * *

Прибыл я поздно ночью. Все вокруг замерло. Мягкая зима устлала здешний скромный дворик ровным, аккуратным полотном снега, которому суждено растаять уже завтра. Одинокий огонек тихо дышал в окошке на первом этаже. Стараясь не разбудить домочадцев, я ступал бесшумно, когда морозящий душу ужас пронзил меня.

Повинуясь порыву, я резко обернулся, чувствуя, что за мной следят. Там, в тени крыльца, я не заметил, не мог заметить узенькую скамью. На ней сидел человек. Я напряг глаза просто до физической боли, прежде чем признал капитана. Жак был в том же походном сюртуке и тяжелых сапогах. В руках его покоилось ружье.

Опустившись подле него, я перевел дыхание. Его угрюмый мрачный вид был обусловлен и поздним часом, и скверной его тяжбой со Зверем, в которой капитан поверженно отступил.

Этот взгляд, разбитый и пустой, красноречивее прочего поведал мне о том, что Дюамелю не суждено вернуться в строй еще долго. Оставалось только надеяться, что капитан поделится со мной своим страшным откровением, которое застыло на его лице, которое выгнало его посреди ночи из теплой постели, из объятий жены на зимнюю стужу. От него несло пойлом. Эта вонь не имела ничего общего с тем душистым запахом вина, который разливался богатым букетом в палатке, когда за окном моросил холодный дождь. Сейчас пахло отчаянием, слабостью и болезнью.

– Тогда луна была больше, – произнес Жак.

Я свел брови и обернулся на него.

– Когда я столкнулся со Зверем, луна была еще больше, – говорил капитан. – Волк?

Нервная усмешка разорвала застывшую тишину. Жак сплюнул наземь.

– Я видел волков и убил их немало, – продолжил Дюамель. – Не меньше тысячи. То был не волк. Просто бес во плоти. У него голова набекрень… Сперва я гадал – мне чудится или нет? На что Зверь косится? Так нет, не чудится… Как у совы голова повернута…

Я тут же ринулся к капитану, физически не дав ему совершить намеренное. Он обхватил свою голову руками, и ему с лихвой хватило бы сил зараз свернуть собственную шею. Когда я помешал сделать, что бы он ни намеревался выкинуть, раздался сиплый смех, под конец много больше напоминающий горестное стенание.

– Эта тварь не должна быть живой, – бормотал несчастный Жак, очевидно, утративший всякий рассудок.

* * *

Страшная ночь осталась позади, и я еще не знал, как страшен будет грядущий день. Мы просидели с капитаном на крыльце. Кроваво-красное солнце залило багряным светом небеса. Снег сделался румяным. Затишье, скверный предвестник беды, уже окружил этот дом. Жак все сидел, пялясь перед собой, так и не вымолвив больше ни слова. В те дни, когда я жил в том лагере, бок о бок с драгунами, мне правда было сложно представить, будто бы буду скучать по той грубой наглой манере Жака.

Под светом кровавого зарева я переступил порог их дома. Жак шел впереди. Он взошел по лестнице, не разуваясь и не снимая сюртука. Когда я остался один в гостиной на первом этаже и уже решил, что хуже дело уже не будет, за окном послышался шум прибывшего экипажа.

Мое любопытство на секунду остыло, а взгляд опасливо метнулся на лестницу. Пока я ждал, чтобы Дюамель, хозяин дома, спустился и встретил гостей, эти самые гости сами уже отворили дверь, зашли внутрь и, увидев меня, застыли на месте, даже не закрыв за собою.

Семейство Дюамель стояло в растерянности. Мадам Дюамель и двое детей – девушка постарше и вихрастый мальчонка. Они смотрели на меня, я на них. За спинами Дюамелей уныло скулил ветер.

– Граф Этьен Готье, – произнес я, чтобы нарушить тишину.

– Ах, точно, вы сын Оноре? Я Кристина, жена Жака, – представилась она. – Наши дети – Луиза и Ален.

Я поклонился. Алену было на вид около двенадцати, а его сестре, думаю, около двадцати или чуть больше. Их угрюмый вид вполне себе вязался с обстоятельствами. К тому же, если прочие семейства дрожали в страхе перед чудовищем из лесов, у семьи Дюамель был повод печалиться о горестях внутри семьи.

Жак не спустился. Сначала я подумал, что он спит, ибо эту ночь он провел без сна или в жутком состоянии полусна. Сам я клевал носом от холода, не раз и не два вздрагивая и пробуждаясь, не помня, когда начал засыпать. Слышал ли капитан, как его семья вернулась домой? Я хотел верить, что нет, что он попросту провалился в глубокий крепкий здоровый сон, так нужный для его личного спокойствия и спокойствия его домочадцев.

Мы сели в гостиной, пока по поручению мадам Дюамель служанка накрывала на стол.

– Прошу прощения, если вопрос мой покажется вам, мадам Дюамель, бестактным, но откуда вы вернулись в такую рань? – спросил я.

Это было слишком дерзко. Кристина своим взглядом дала понять, что вопрос мой и вправду был довольно непристойным.

– Благодарю за вашу заботу, граф, – холодно поклонилась она. – Вы правы, час и вправду ранний.

– Прошу прощения, мадам, я ни в коем случае не хотел испортить наше знакомство, – извинился я. – Меня мучает лишь один вопрос – не опасно ли вам с детьми гулять одной?

Либо мне очень хотелось в это верить, либо ее гнев в самом деле сменился на милость. Брови сделались менее хмурыми, и она глубоко вздохнула.

– Вы так добросердечны, граф, – произнесла она. – Вы, верно, клоните, что в лесах небезопасно? И лишь безумец не согласится с вами. Посему же спешу успокоить ваше доброе сердце – мы не были одни.

– Сколько людей вас сопровождает? – спросил я.

– Один, он наемник, – ответила Кристина.

– Вы в нем уверены?

– Вполне, – кивнула мадам Дюамель. – Хотя, признаться, когда я впервые его увидела, мне стало не по себе. Даже сейчас мурашки, как вспомню эти глаза.

Я замер.

– А что с его глазами? – спросил я, силясь совладать с дрожью в голосе.

– Вы, должно быть, в Святом Стефане видели и не такое, – ответила Кристина. – Вы когда-нибудь видели, чтобы глаза по рожденью были разными?

Стиснув зубы, я отвел взгляд, будто бы припоминая что-то.

– Лишь однажды, – ответил я.

– Жутко, не правда ли?

Я согласно кивнул.

– Я не был так предусмотрителен, как вы, мадам, – произнес я. – Вы не будете так любезны познакомить меня с этим наемником? Где он сейчас?

– Он здесь, в домике для слуг, – ответила Кристина. – Но, граф, у него довольно скверный характер. Не думаю, что это будет приятное знакомство для вас.

– Когда проклятье обрушилось на эти леса, мы не вправе рассчитывать исключительно на приятные встречи, – ответил я. – Мне просто хочется посмотреть, каков ваш наемник, сколько он берет с вас и как несет службу. С ваших слов я заключил, что он исправно охраняет вас и детей, но ведь платит ли ему Жак? Ну вот, так я и думал. Я лишь гость и не хочу тревожить вашего дорогого супруга такими мелочами.

Я встал с дивана и подошел к большим окнам, выходящим во двор. Средь белой пелены мягкого снега чернело строение.

– Он там? – спросил я, и голос чуть не подвел меня.

– Да, – ответила мадам Дюамель.

Я кивнул и отпрянул от окна. Решительность могла пошатнуться в любой момент, надо действовать быстро. И, как назло, буквально предо мной возникла служанка Дюамелей.

– Мадам, месье, завтрак готов, – доложила она.

– Спасибо, я не голоден, – позволив себе подобную грубость, я спешно покинул их дом.

Накинуть пальто попросту не было времени. Единственное, что как-то грело мое слабое горло – бордовый шерстяной шарф. Холодное дыхание вскоре стало жечь рот и нос. Когда я приблизился к домику, как и в прошлый раз, меня встретил оглушительный лай. Я застыл на месте, переводя дух. Клубы дыма срывались с моего рта. Кажется, этим вечером снова поднимется жар. Цепной косматый пес продолжал надрываться, зовя хозяина.

В доме послышался шум, дверь резко отворилась.

– Шкуру спущу, шавка! – огрызнулся хозяин, вышедший на крыльцо.

Когда он поднял взгляд, гора спала с плеч.

– Месье? – спросил он, видя мою растерянность.

– Простите, обознался, – молвил я, очнувшись от охватившего меня оцепенения. – Я думал, вы мой старый друг.

* * *

Как и ожидалось, к вечеру поднялся жар. Кристина великодушно предложила остаться на пару дней, пока не пойду на поправку, и я принял приглашение. Не сказать, что я был самым желанным гостем семейства Дюамель, но, видимо, им хотелось видеть какие-то новые лица. Семья была разделена незримой гранью. Жак не садился за один стол с женой и детьми. Нелюдимый и угрюмый, он слонялся без дела, иногда выходил на крыльцо и сидел так же, как я его застал в ту ночь.

Дни тянулись медленно. Как мне тогда казалось, моя болезнь, которая, заручившись холодными сквозняками, с новой силой огрела меня страшным жаром, не спешила никуда. Время зачастую бывает в сговоре с подлой хворью, и посему дни болезни тянутся особенно долго.

Отлеживаясь после приступов горячей лихорадки, я предавался памяти о далеком Алжире. Наемник Дюамелей попросту где-то поранил глаз, и тот затянулся бельмом. В том взгляде не было ничего, чтобы роднило с разноглазым мясником из Алжира. Лежа в холодном поту, я все гадал, были ли рождены его гиены под крышей человеческого жилища – той же хибары? Мне хотелось в это верить. Не мог же Жан Шастель просто взять и приручить диких зверей, которые не повинуются никакому зову, кроме зова собственной плоти? Это просто не в силах рода человеческого. Вот так мне хотелось верить в одну из бессонных ночей, которую я провел у Дюамелей.

Наконец настал тот день, переломивший ход истории, пусть это не так уж и очевидно было в тот момент. На небе догорал красный закат. Я гулял по участку дома с Аленом, молчаливым и угрюмым мальчишкой. Уже вошло в привычку, чтобы за плечом болтался ствол ружья. Остальные домочадцы уехали в город вместе с тем самым наемником.

То чувство, пронзившее меня, до сих пор заставляет все тело покрыться мурашками, и холод приступает к самому сердцу, заставляя его биться вдвое чаще. Замерев на месте, больше всего я боялся, что Ален обернется раньше, чем будет готов к увиденному.

– Не шевелись, – тихо прошептал я, придерживая мальчика за плечо.

Мальчик сразу метнул на меня испуганный взгляд, а затем обернулся. Лицо Алена неописуемо исказилось, и глаза постепенно теряли проблеск любой живой мысли. Оставался лишь ужас, пустой и кричащий. Не знаю, что за чувство заставило и меня обратить взор назад – точно не смелость.

Я предстал на расстоянии ста футов перед Зверем. Опьяненный волей и раздольем дремучих лесов, он укрепился в лапах и в полтора раза прибавил в размере. На горбатой холке щетинилась полоса жесткой черной шерсти.

Пасть отвратительно скалилась, как будто разорванная Самсоном, но из-за какого-то кощунства все еще держалась на толстой шее. Морда криво склонялась влево, и черные морщинистые брыли отвисали вниз, еще больше обнажая желтые кривые клыки. Господь не мог допустить, чтобы по его земле рыскала такая тварь.

Ален шевельнулся, как и черные глазенки чудовища.

– Нет, – тихо пресек я, видя, как Зверь готовится к рывку, едва бы мальчик ринулся бежать.

Я медленно потянулся к ружью. Зверь разразился гадкой усмешкой.

– Думаешь, не смогу? – прошептал я, беря оружие в руку.

Зверь посеменил на месте и чуть прижался к земле, как часто молодняк зазывает к себе в игру.

– Ален, будь готов бежать, – произнес я, надеясь, что мальчик слышит.

Алену ружье было нужнее. Зверь смотрел мне в глаза, и я отвечал тем же. Ни черта я не смогу сделать, и тварь знает это.

– Бери, – я медленно передал Алену ружье.

Мы оба стояли один на один со Зверем, затаив дыхание. Ален медленно отступал в сторону, его зубы стучали то ли от холода, то ли от пронизывающего насквозь ужаса. Зверь уставил на меня свой взгляд, полный непробудной и глубокой тьмы. Я сглотнул, не понимая, что за дрожь охватывает тело, почему к горлу подступает ком. Это немыслимое и необъяснимое чувство колотилось, ревело внутри моего сердца, металось и рвалось наружу. Чем дольше я смотрел в глаза Зверя, тем нестерпимее становилась эта лихорадка.

И в тот момент, когда я стоял напротив чудовища один на один, под его взглядом, холод пробил меня насквозь. Хотелось кричать, но не было ни сил, ни голоса. Оцепенение, и больше ничего.

«Это все из-за тебя», – подумал я, почему-то уверенный, что тварь все понимает. Моя догадка была сродни помешательству, но Зверь резко выдохнул воздух, подняв облако пара из пасти. Сомнений не оставалось, он понимает меня. Прояснение давалось до того болезненно, что голова пошла кругом, меня вело от удушья и подступающей тошноты.

Чем дольше я смотрел на Зверя, тем невыносимее мне становилось. Я видел следы от дробей и силков, на двух лапах загрубевшие шрамы от укусов капканов. Он не был порождением Ада, но Ад обрушился на него, и то была моя вина. Я осквернил законы природы, я не дал ему защиты. Но не это было самым страшным открытием. Кошмары, что мучили меня в стенах родного дома, отступили, и я был так рад долгожданному облегчению, что и не задумывался о причинах душевного исцеления.

«Ты забрал мои кошмары», – подумал я, ощущая, как горячая влага подступает к глазам, и Зверь ответил. Мне не описать этого тихого глубокого звука, который издал он. Глубокое утробное урчание не оставило ни сомнения – Зверь понимает меня и всегда понимал.

В момент все перестало. Меня всего обдал мертвенный холод, и я не слышал ничего. Просто в какой-то момент шум растерзал мои уши пронзительным писком, а на щеках и ноздрях горело что-то, как обычно оседает вспышка пороха после выстрела.

Не помню, чтобы я обернулся. Почему-то помню нас троих со стороны: я, Ален, чертов охотник, который участвовал в облаве, который знал, что Зверь где-то здесь. Ален ли подал знак или это все роковая случайность, я не знал. Рассудок оставлял меня.

Сам я стоял в оцепенении перед телом поваленного Зверя. Между нами было не больше десяти футов. Мой Зверь вновь лежал бездыханно предо мной, и я вновь был скован ужасом. Почему так разительно жгло мне глаза это красное на белом? Если бы снег сошел, не было бы так жутко видеть вышибленные из уродливой богомерзкой морды мозги и кровь, если бы они впитались в черную землю, и без того уже проклятую и покинутую Господом. И без того кривая и безобразная голова лежала ничком на земле, блестя своими открытыми внутренностями, напоминая разломанный плод граната.

Хриплый вздох. Нет, мне не почудилось. Зверь шевельнулся, дрогнул всей мордой, вернее, уцелевшей ее частью. Отхаркнувшись, монстр стал подниматься на ноги. Я не верил своим глазам. Между нами было около двух шагов, и я явственно видел, что выстрел снес как минимум треть головы, если не больше. Тем не менее чудовище поднялось на ноги и смотрело на меня залитыми кровью глазами. В шерсти оставались обломки черепа и мозгов, но Зверь отряхнулся от них, как отряхивался от прочего мусора. Схаркнув наземь, он медленно повернулся ко мне боком и пошел прочь, обернувшись пару раз.

Я так и стоял, не в состоянии поверить увиденному, и даже кровавое месиво, оставшееся на снегу, не добавляло моей вере никакой силы.

* * *

На следующий вечер я покинул семейство Дюамель, ибо ничем помочь я не мог. Я нужен был в Святом Стефане. Всю дорогу меня не покидало жуткое чувство, которое вспыхнуло в моем сердце, когда чудовище, вопреки всем мыслимым и немыслимым законам мироздания, встало на ноги. Лишь сейчас я осознал весь ужас, с которым столкнулся Жак Дюамель. В моем сердце был жив страх перед Зверем, но в тот день, когда мы стояли один на один, когда мне было послано откровение, я знал, что я в долгу перед ним. И если его сердце остановится, кошмары вновь вернутся и с новой силой вопьются в мою душу и разум, и отыскать спасения второй раз я не смогу.

– Этого Зверя нельзя убить, – с такими словами я распрощался с семьей капитана.

Единственным утешением были догадки. Никто в том лагере не знал, с каким кошмаром они столкнутся. Особенно не знал самоуверенный вояка и охотник старик Жак. Никто не мог догадываться, что пока Зверь безнаказанно пожирает жен, братьев и детей – это не самое страшное. С какой прытью охотился Жак, не зная, какой разверзнется пред ним ад, едва он настигнет цели. Видимо, капитан встретил Зверя, нанес ему увечье не меньше, а может, и больше, нежели я увидел накануне. В тот-то момент Жаку и открылось страшное знание – Зверя не берет ни штык, ни пуля, и он благословлен неведомо какими богами. Вот такая жестокая расплата постигла капитана, который охотился на взбесившуюся шавку-переростка, а угодил в пасть самой преисподней. Если раньше и была надежда расправиться со Зверем, в этот день она пресеклась и в моем сердце. До этого момента никогда бы не подумал, что надежда и истинный глубинный ужас будут так близко соседствовать в моем сердце.

С такими мыслями я въехал в ворота Святого Стефана. Стоял пасмурный день. Из окна кареты было видно, как шкодливая детвора играет в снежки. Жак макал какого-то из своих друзей лицом в грязный снег, в то время как девочки пытались оттащить его. Лю стоял ногами на заснеженной лавочке и закидывал снежками всех четверых, пока его самого не повалили и не затеяли беззлобную драку, без ломания носов, выбивания зубов и вырывания волос друг у друга. Посему же мое отцовское сердце было спокойно. Лю улыбался и не оставлял обидчиков в долгу.

Придя домой, я переоделся и принял горячую ванну, после чего отправился в госпиталь, в свой кабинет.

– Доктор Янсен, какая встреча! – Я обрадовался столь же искренне, сколь был и удивлен.

– Мои старые глаза меня обманывают или ваши глаза вновь блестят нездоровой влагой? – прищурился проницательный Питер. – Как ваше самочувствие, граф?

Я отвел свои наверняка дрожащие глаза, которые вот так вот с порога выдали меня.

– Мне, право, неловко уже за собственную немощь. Мне нет и тридцати, представляете, сколько со мной мороки будет в старости? – вздохнул я, рухнув в кресло.

– При всем уважении, ваша светлость, если вы продолжите в том же духе, едва ли вы доживете до старости, – любезно заметил доктор Янсен.

Я шумно выдохнул через нос и улыбнулся.

– Что ж, – мои руки сложились замком передо мной на столе. – Тогда не будем терять времени, мой дорогой друг? С чем вы пожаловали ко мне?

– В деревне неспокойно, – доложил он.

– Да ну? Разве что-то стряслось? – театрально изумился я, но Питер не разделял моего настроения.

– По-видимому, да, – вздохнул доктор Янсен. – Челядь уже готова к концу света. Писание сбывается, и явился Зверь.

– Зверь придет с моря, – ответил я, пожав плечами.

– Откуда нам знать, что чудище не было привезено с островов или из Нового Света? – как бы между делом заметил Питер. – Граф, все хорошо? Вы побледнели.

– Вы были правы, мне нездоровится, – вздохнул я, пряча лицо в руки. – Спасибо, мой друг. Прошу, оставьте меня и, если встретите Шарлотту, пришлите ее ко мне.

* * *

До самой весны мое самочувствие не позволило мне съездить в деревню. Даже будь я здоров, я не знал, что говорить этим людям, ожидающим конца света, ведь я был с ними скорее согласен, чем нет, особенно учитывая тот ужас, который навис мороком в последний месяц зимы. Нападения участились раза в два, если не больше, однако жертвам чаще удавалось выжить. Зверь по-прежнему избирал себе детей и женщин, но даже они могли отбиться, и никто не мог предположить, что стало тому причиной. Никто, кроме меня, разумеется. Все же была какая-то добрая весть в том, что чудище не так уж и безболезненно перенесло прямой выстрел в голову. Видимо, он оправляется от раны. Вполне возможно, именно февральские нападения были спровоцированы голодом – челюсть Зверя могла пострадать от моего выстрела, а значит, ел и пил он с трудом. Но монстр оставался верен себе и, даже будучи серьезно раненым, не преминул все же сохранять и даже усиливать воцарившийся террор.

Обо всем этом я думал, когда в Святом Стефане прибывало все больше и больше людей, разодранных Зверем. На обход одной из палат я взял Лю и Жака. Мальчики помогали мне обрабатывать раны. После пары часов работы мы вышли на крыльцо. Прежде чем отпустить ребятишек играть, я придержал Жака за плечо.

– Вот так выглядят люди, отбившиеся от Зверя, – произнес я, все еще припоминая ту ложь, с которой мальчик пришел в мой дом со своими друзьями.

Жак виновато опустил взгляд и провел по затылку. Похлопав мальчика по плечу, я отпустил их играть.

* * *

Снег сходил, и земля, может, и проклятая Богом, но все равно просыпалась и была готова цвести. Робкая зелень выглядывала из своих укрытий, деревья окуривались зеленоватой дымкой. Едва-едва луга украсились маленькими белыми цветочками, эти же цветы появились в тонком веночке в волосах Шарлотты, которая все чтила свой траур и не снимала черного.

Она выглядела непривычно и очаровательно с этим чудным украшением. Еще до того, как она пришла в кабинет, я догадался, какая шайка, находящаяся здесь с весны на птичьих правах, приложила к этому ручонки.

– Тебе к лицу эти цветы, – заметил я.

Она смущенно опустила взгляд.

– Благодарю, ваша светлость, – молвила она. – Их собрали Жак и его друзья.

– Вот как? – Я сделал вид, что улыбнулся, и никак не мог ожидать, будто бы разговор коснется именно их.

– Они славные, – добродушно улыбнулась Шарлотта. – Они просили замолвить перед вами словечко. Дети просят остаться.

Я вздохнул и потер подбородок.

– Почему они просили тебя? – спросил я, чуть прищурив взгляд.

– Думаю, дети больше никому не доверяют, – ответила Шарлотта.

Весь этот разговор был пустой формальностью. Мне достаточно было видеть счастливое лицо Лю, который дерется на палках с мальчишками, обдирает коленки и без единой слезинки сразу же поднимается на ноги, чтобы продолжить игру. Ради счастья своего сына я был готов мириться с личной неприязнью к нищим голодранцам и врунам, сбежавшим из прошлого своего пристанища. Это решение созрело задолго до этого разговора.

– Хорошо, – кивнул я. – Пусть остаются.

* * *

На почте, очевидно, были перебои. Мои подозрения, что нерадивые гонцы попросту решили свалить собственные потери и огрехи на здешнего Зверя-людоеда. Так или иначе, это лишь домыслы, которые возникли уже после обстоятельства, ознаменовавшего для меня лето 1765 года.

23 июня мы с Питером закончили операцию по удалению злокачественного образования в шее одного солдата. Первый час наш пациент держался мужественно, вероятно, насколько это вообще возможно, но ровно по истечении этого часа солдат, измученный и обезумевший от боли, взбесился. К сожалению, нам не хватило сил его удержать, и один из его порывов едва не стоил ему жизни. Солдат резко дернулся в сторону и напоролся на скальпель. Горячая кровь хлынула с таким напором, что даже седовласый доктор Янсен поразился, как он потом признался в дружеской беседе.

Вопреки всем скверным ожиданиям, солдат пережил и операцию, и этот внезапный инцидент, который едва не обескровил его подчистую. От боли он потерял сознание, и мы смогли спокойно закончить. Я умыл руки и лицо с куском едкого дегтярного мыла, которое за это время сделало мои руки грубыми и сухими. Крохотной раковины никак не хватало, чтобы нивелировать последствия случившегося инцидента.

Выйдя из операционной весь в крови, с ног до головы, я направился к себе домой. Сейчас мне даже жаль, что я не оборачивался на лица обитателей Святого Стефана, особенно на наших подопечных, которые только пришли.

Когда я вышел на крыльцо, прибыла карета, и мой гость заставил меня застыть на месте, как, впрочем, он делал, к слову, не так уж давно, кажется, всего лишь около года назад.

– Мой дорогой кузен! – радостно улыбнулся я, на тот момент позабыв о своем внешнем виде.

Настороженный взгляд Франсуа, полный растерянности и замешательства, весьма вовремя напомнил мне об этом.

– Не обращай внимания, никто не умер, – заранее упредил я всякие расспросы. – Что ты тут делаешь? Пойдем домой, мне в любом случае надо переодеться.

– Я прибыл из Ле Мальзье так быстро, как смог. Почему ты не ответил на мое письмо? – спросил он, когда мы направились в сторону шале.

– Что? – удивился я.

– Ты не получил его?

– От тебя? Нет, я не получал ничего от тебя. Иначе бы непременно ответил бы, – молвил я, положа руку на сердце.

– Слава богу… А я боялся, что ты нарочно игнорируешь мою просьбу, – выдохнул он, проводя рукой по лицу.

– Боже, Франс, это не в моем стиле! – поморщился я.

– Ты игнорировал меня десять лет, – любезно напомнил мне кузен.

– О чем ты просил? – Я пропустил его замечание мимо ушей.

– О помощи в охоте. Я носитель королевской аркебузы и Лейтенант Охоты. Меня определили в эти края, чтобы наконец избавить эти леса от проклятого Зверя, – произнес он.

Я застыл на месте. Мы были на полпути к дому, но дальше идти я не мог и тем более не мог вести за собой Франсуа после тех слов, которые он сказал.

– Почему ты приехал к Святому Стефану? – спросил я, скрестив руки на груди и обратив свой взгляд на холодные стены госпиталя.

– Я приехал к тебе, – ответил кузен.

– Почему? – упрямо спросил я, заглядывая в глаза кузена.

Кузен тяжело вздохнул.

– Брат, мне страшно от мысли, что нас снова будут разделять годы безмолвия, – признался он. – Я был и остаюсь с тобой честным. Пожалуйста, скажи мне, что ты знаешь о Звере?

– С чего бы мне знать что-то больше, нежели то, что пишут в газетах? – спросил я.

Франсуа беспомощно развел руками.

– Я хочу быть на твоей стороне. – Кузен ударил себя в грудь. – Я готов пойти против короны, я пойду на это преступление. Что происходит? Что это за Зверь?

Злобно цокнув, я стоял перед ним потерянный и смущенный. Получи я его чертово письмо, у меня было бы время подумать. Лишь Господь знает, какое решение я принял бы тогда. Сейчас времени не было. Я поднял взгляд на кузена и велел следовать за мной.

– Сперва я приму ванну, не то кровь въестся, и ее уже так просто не смыть, – предупредил я.

Франсуа кивнул, лишь смутно угадывая, какого откровения он исполнится этой ночью.

Глава 4.2

Вечерело. Когда я закончил свой рассказ, солнце уже было низко-низко, готовое окончательно скрыться за черной кромкой деревьев. За все это время Франсуа ни разу не перебил меня, даже когда я заверял его, что Зверь, проклятье здешних краев, является и моим спасением. По взгляду было очевидно, что Франсуа не то чтобы верит мне, но готов выслушать. Когда я смолк, он тяжело вздохнул. Тишину наполняло пение цикад. Мы молча сидели на крыльце и смотрели куда-то вдаль. Какое-то странное чувство легло на душу. Не знаю сейчас, не знал и тогда. Что-то похожее на прикладывание холодной примочки к зудящему раздражению кожи.

– Вот значит как… – наконец протянул он.

– И теперь все, вплоть до его Величества, желают уничтожить Зверя, – с тяжелым сердцем признался я.

Франсуа взглянул на меня горестно, но вместе с тем с большой заботой.

– Я на твоей стороне, – молвил он, положа мне руку на плечо.

Моя рука опустилась поверх его, а на губах затеплилась улыбка. Нет, это не была ошибка открыться кузену сейчас. Это теплое прикосновение отринуло все сомнения.

– Охотник из меня некудышный, – вздохнул я. – И если со мной при облаве что-то случится – упаду с лошади, попаду под пулю или Зверь все же доберется до меня, не смотри так! Это вполне вероятный исход, и давай не делать вид, что я этого не заслужил! Словом, если со мной что-то случится, я прошу тебя… по правде сказать, о невозможном.

– Говори, – кузен кивнул с полной готовностью.

– Возьми Зверя живьем, – произнес я.

– Ты прав, – после некоторого смятения ответил брат. – Ты просишь о невозможном.

– И все же я прошу тебя, – повторил я.

Брат поджал губы и нехотя кивнул.

– Я клянусь, что сделаю все, что в моих силах. Но, Этьен, я не могу обещать, что я не… – Он умолк, не в силах подобрать слова.

– Спасибо, – я согласился и на такое обещание. – И еще.

Франсуа поднял взгляд, очевидно, ожидая еще одну невыполнимую просьбу.

– Позаботься о Лю, – просил я.

– Обещаю, – поклялся Франсуа, положив руку себе на грудь.

* * *

До июля 1765 года даже я не догадывался о новой чудовищной особенности Зверя. Мы с кузеном прочесывали лес. Собаки взяли след и уверенно вели нас сквозь лесную чащу. Задолго до прибытия к жуткой находке, даже наше с кузеном человеческое обоняние уловило мерзкий трупный запах. Мы переглянулись, не сбавляя ходу, продолжили ехать верхом. Собаки подняли лай, возвещая, что мы близки к цели, и, наконец, вывели нас к жуткому зрелищу.

– Боже праведный… – прошептал Франсуа, прикрывая рот и нос шейным платком.

Меня же разразил тошнотворный порыв, я быстро спешился и успел опереться о ствол сосны, когда рвотный позыв пересилил любую мою волю. Франсуа обернулся на меня, скорее, отвел взгляд от увиденного.

Небольшой овраг был заполнен доверху изуродованными трупами животных. Ни я, ни кузен никогда не видели ничего подобного. Вспоротые тела громоздились друг на друге, их конечности, перебитые и изломанные, уродливо торчали. Паразиты, мухи и воронье охотно предавались жатве. Очевидно, что эти звери гниют тут не день и не два. Когда мне хватило духу вновь взглянуть на эту богомерзкую кучу падали, сердце мое пронзил истинный ужас. Там, в овраге, были лишь волки. Мы с кузеном переглянулись вновь. Кажется, эта догадка одновременно осенила нас обоих. Франсуа совладал с собой, подойдя к самому краю, опустился на колено.

– Зверь-каннибал… – тихо произнес он.

У меня не было сил смотреть на это. Отойдя прочь, я оперся плечом о дерево и, скрестив руки на груди, перевел дыхание.

– Не совсем, – пробормотал я сорванным голосом.

Франсуа встал в полный рост и сделал несколько шагов ко мне, как я слышал.

– В каком смысле? – спросил кузен.

Новый порыв рвоты уже стоял у самого горла, желчь скверно сжигала меня изнутри. Давно не бывало настолько дурно. Проведя рукой по лицу, я собирался с силами.

– Зверь же не волк, – пробормотал я. – Гибрид, выродок. Словом, единственный в своем роде. Он не каннибал, не ест себе подобных, ибо ему подобных попросту нет.

Под конец мой язык уже заплетался, и едва ли речь мою можно было разобрать.

* * *

Одна облава проваливалась за другой. К августу более сотни королевских солдат и более пятисот добровольцев среди местных жителей вели отчаянную и безуспешную охоту. Деревенщина свято верила, что охотятся они на оборотня или самого дьявола, и, право, несправедливо говорить, что такие суеверия укоренились исключительно среди черни. Солдаты, подчиненные кузену, больше о том говорили в шутку, но когда очередной маневр проваливался, они переглядывались, как бы молча делясь своими подозрениями.

Даже когда я не участвовал в облаве, вести о ней довольно быстро доходили до Святого Стефана. Как-то раз я лично помогал вынуть ногу из капкана. С Божьей помощью мы сохранили несчастному и саму конечность, и возможность ходить, несмотря на то как безнадежно выглядел прибывший.

– Рехнувшийся старик Антуан! – причитал раненый. – Мало того что не участвует в охоте, так еще ни в какую не считается с нами!

– Сейчас в лесах сотни людей, – произнес я. – С чего вы взяли, что вы угодили в капкан именно… как вы сказали? Антуан?

– Да черта с два я перепутаю капкан этого полоумного! – огрызнулся тот в ответ. – Он сам, чертов пройдоха, их мастерит и ставит в лесу безо всякого спросу! В вашем лесу, ваша светлость!

– Вам нужен покой, – я пытался успокоить раненого. – А о старике этом вашем я доложу Лейтенанту Охоты.

* * *

На следующий же день я доложил Франсуа о самовольных капканах. В тот же вечер кузен взял отряд в двадцать человек, включая меня, и мы отправились наведаться к старику. Я настаивал, что лучшее решение сейчас лишь пригрозить штрафом или арестом, и Франсуа был согласен в разумности такого решения.

Перевалило за полдень. Тени становились длиннее. Найти хижину было труднее, чем нам казалось, благо с нами было двое парней из деревни, и они знали этого чертова старика, который поселился тут сразу после недавней войны. Эти же люди предупредили, что к старику пусть пойдет человека два-три, не больше.

– От рехнувшегося всякого можно ожидать, тем более если к нему нагрянет толпа, да еще в форме.

Франсуа тяжело вздохнул и спешился.

– Вот уже чего не ожидал на службе его величества… – пробормотал он, оправляя мундир.

– Ты пойдешь туда? – спросил я, и, судя по выражению лиц всего отряда, не я один был как минимум удивлен.

– Если мне поручили искоренить проклятье, уж со стариком я совладаю, – ответил де Ботерн.

– Я иду с тобой, – произнес я, тоже спрыгнув с лошади и тут же шикнул, ибо ствол ружья, что болтался на ремне за спиной, при приземлении больно стукнул мне затылок.

– Нет, – возразил Франсуа, но я просто прошел вперед него.

Кузен закатил глаза, оказавшись бессильным перед моим упрямством, как я оказался бессилен перед собственным влечением ко всему неизведанному, за которое я поплатился в следующую же секунду. В двух шагах от меня поросль скрывала уступ к крутому обрыву, и я готов клясться небесами – либо куст ожил сам собой, либо какая-то тварь не просто притаилась, но готовилась к прыжку.

– Этьен! – окрикнул меня кузен.

Вот уже больше года привычка всегда быть наготове не прошла даром. В наработанной сноровке я достал ствол и выстрелил, отшагнув назад из-за сильной отдачи. Быть может, моего выстрела было достаточно, но кузен, видимо, тоже завидел что-то в овраге, и вслед за моим раздался его выстрел. Раздались бы и еще – отряд уже был готов открыть огонь, когда кузен упредил их жестом.

– Отставить огонь! – произнес де Ботерн, видя, что опасность миновала.

Из любопытства я все же заглянул в овраг, надеясь увидеть спину удирающего животного, но, увы, тому не суждено было сбыться.

– Ничего, – произнес я не то самому себе, не то кузену и его людям.

– Ну и слава богу, – ответил де Ботерн.

Наконец я перевел взгляд на хижину. Дверь была отворена настежь, и на пороге стоял сгорбленный косматый старик. Его руки, окутанные грязным тряпьем, дрожали, сжимая ружье, которое, вероятно, с ним прошло недавнюю войну и еще пару до этого.

– Вы стреляли в меня! – сразу же он огрызнулся своим сиплым старческим голосом.

– Месье Антуан? – спросил Франсуа, очень умело скрывая свое презрение к этому безумцу.

– Вы, вы! – Старик ружьем указал сперва на меня, потом на де Ботерна. – Вы оба стреляли, сперва ты, потом ты!

– Я Франсуа де Ботерн, Лейтенант Охоты, – представился кузен. – Это граф Этьен Готье. Вы расставляете капканы в этом лесу безо всякого на то разрешения?

– Еще мне у тебя разрешение просить! Тьфу! – харкнул безумец. – Забрался от вас в глушь самую, живу, чем Бог пошлет! Потом приходят, думаешь, не вижу ваших людей? Все видит старик Антуан, все видит!

– Вы нарушаете закон, месье, – Франсуа говорил с поразительным спокойствием.

– Вы оба стреляли в меня! – повторил Антуан. – Ставлю я капкан, а что ж мне, землю жрать и коренья, как свинье? Но я-то охочусь на дичь, а вы по человеку стреляете!

– Что ты несешь? – уже не сдержался я, – Мы стреляли в овраг!

– Конечно-конечно! – рассмеялся Антуан и под конец уже хрипло задыхался. – Для того своих людей и привели? Чтобы по людям стрелять, а чуть что, так правда за вами будет!

– Месье, мы приехали с добрыми намерениями. Мы хотим вас предупредить о том, что ваш отрешенный образ жизни весьма опасен.

– Для кого? – ехидно ухмыльнулся старик.

– В первую очередь для вас. Предупреждение вы получили, притом в присутствии свидетелей. Если еще раз хоть кто-то попадется в ваши ловушки – лучше вам бежать с этих земель.

С этими словами Франсуа де Ботерн дал знак отряду садиться по коням. Я напоследок все же глянул в овраг, обернулся на старика и, коротко кивнув, запрыгнул на лошадь.

* * *

Все оставшееся время мы с кузеном боялись обмануться. Наконец, сомнений быть не могло.

– Почему сейчас? – спросил Франсуа, потирая подбородок.

Я бросил карандаш на стол, прямо поверх карты, на которой мы делали отметки все время, пока кузен возглавлял охоту на Зверя.

– Не все ли равно? – спросил я, откидываясь в кресле назад.

На карте роились беспорядочные точки, которые так или иначе клубились вокруг Святого Стефана с временными отлучками Зверя в соседние графства. И, наконец, потянулась линия на восток. Мы отмечали не только покушения на людей, но и на хищников, в большей степени – на волков. Позже смерти животных припишут ружью де Ботерна или его людей. Такая дикость до сих пор повергает меня в шок. Но в тот вечер нам обоим не могло даже в голову прийти нечто подобное.

– Сейчас он просто взял и решил уйти? – спросил кузен.

– Не забывай, ему полголовы снесли, – ответил я и пожал плечами. – Вполне возможно, что здешнему кровавому королю перестали так легко даваться его победы.

– Опять эта твоя поэзия… – улыбнулся Франсуа.

– Могу прозой. Он ушел, Лейтенант, – ответил я.

– Если он действительно бежит из-за собственной слабости, сейчас-то и есть решающий момент, – кузен тыкнул пальцем в карту. – Мы должны преследовать его и взять, пока он не оправился. Если его и возможно захватить живьем, как ты того желаешь, сейчас лучший шанс.

Я хмуро поглядел на кузена из своего кресла, сложив руки замком на груди.

– Все эти годы он избегал любую облаву, – заметил я. – А это притом, что он даже не знал горечи поражения. Теперь же он сделался еще осторожнее и умнее, чем был прежде.

– А можно поменьше восхищения монстром-людоедом? – спросил кузен.

– Нельзя, – нервно усмехнулся я, всплеснув руками и поднявшись с кресла. – Он – существо иного порядка, нежели те, кто заперты у меня в подвале! Даже больше – нежели те, кто бродят по земле или, возможно, когда-либо бродили! Каждый раз, когда мне приходится слушать о человеке, о венце творения, в моих ушах стоит этот лай, с которым он смеялся надо мной!

– Этьен, ты рехнулся?! – вспылил Франсуа. – Сколько крови должно пролиться на потеху этой твари? Наверное, совсем немного, не правда ли? Или ты забыл, что монстр давно хочет сожрать твоего сына?

– Видно, там, на востоке, куда он идет, – я указал на карту, – Зверь нашел что-то повкуснее.

– Даже если так, Зверь может вернуться! И ты готов рисковать? Родным сыном?

– Тебе какое дело до этого? – издевательски усмехнулся я.

Де Ботерн в ужасе отпрянул.

– А как еще призвать хоть к чему-то человеческому в тебе? – спросил кузен.

Я вскинул брови.

– И это ты мне говоришь? – спросил я. – Как будто я избрал своим ремеслом убийство, что людей, что животных. Тебе же это нравится? Не ври, не ври мне про доблесть, про долг, про то, что у тебя нет выбора. Ты – аристократ, и ты выбираешь, а не довольствуешься. Я уже это говорил, кажется. И ты выбирал убивать всю свою жизнь. Ты убивал там, на другом материке, и, вернувшись сюда, снова убиваешь. И говоришь мне, основателю больницы для нищих и убогих, что во мне нет ничего человеческого?

– Не юродствуй, братец, – хмуро отозвался кузен. – Не надо читать мне мораль. Ты клянешь меня убийцей не из-за войны и не из-за охоты.

– Возможно, – я развел руками. – Если ты о той маленькой неурядице из детства, так это даже и не охота была. Они были заперты, прикованы на цепь, а у тебя было ружье и, конечно же, твое желание убивать, которое ты ничуть не растерял за эти годы, а сохранил и приумножил.

– Ты так и не простил, – Франсуа глубоко вздохнул и провел рукой по лицу.

– Мое прощение не изменит ничего, – я пожал плечами, рухнув обратно в кресло.

– Ошибаешься. – Кузен замотал головой и спрятал лицо в ладони.

Мы сидели молча. В моем кармане тикали часы отца. Стекло я так и не заменил.

– Я виню себя за это до сих пор, – вздохнул кузен.

– Славно, – равнодушно бросил я.

– Я виню себя, что ты пропал тогда, в Алжире. Я виню себя за то, что не был рядом с тобой тогда, в подвале нашего замка, когда гиена набросилась на тебя. И я винил себя все те десять лет, которые ты провел здесь, а я в Новом Свете.

Мой равнодушный взгляд не шевелился. Когда кузен смолк, мои плечи чуть дрогнули.

– А ты винишь себя? Что не смог их защитить? – спросил он, подавшись вперед.

Я с размаху огрел его, наотмашь ударив тыльной стороной ладони, и ринулся к выходу, но кузен схватил меня выше локтя за предплечье и сам поднялся с кресла.

– Поэтому ты не хочешь смерти Зверя? – спросил он, заглядывая мне в глаза, а я нарочно отводил их.

– Я не хочу смертей вообще, – я вырвал свою руку из его хватки. – Тебе, Лейтенант Охоты, не понять.

– Этьен, прошу тебя, подумай о сыне. Сейчас, пока не поздно. Мне не понять почему, но я вижу, что Зверь для тебя много значит, как и все твои питомцы. Но, Этьен, ничто не сравнится с потерей ребенка. Твое сердце, израненное мной, отцом, бог весть кем, не выдержит, если ты потеряешь Лю. Прошу, сделай так, чтобы эта чаша тебя миновала.

Меня пробрал холод, пока я слушал слова кузена. Я боялся спросить почему, откуда он так много знает об этом горе. Ком встал в горле. Глаза Франсуа никогда не выглядели такими живыми. В них горел огонь, которому не страшны ни сырые ветра, ни стужа. В них горел огонь, в котором древние пророки в пустынях читали знаки. И этот огонь не разгорается без жертвы. Я не был готов услышать ответ и потому не спрашивал.

– Оно сильнее меня, – тихо признался я, – Зверь сильнее меня. Он сбежал из подвала, он пережил прямое попадание. Я не знаю, какими темными богами он благословлен, но они могущественнее меня. И, черт возьми, я уже говорил тебе. Я обязан ему.

Кузен глубоко вздохнул и опустил взгляд на карту.

– Испытаем его богов, – предложил Франсуа. – Две недели, и будь, что будет. А там сделаем по-твоему. Идет?

Он протянул мне руку, и у меня не было права отказать.

– Идет, – ответил я, прежде чем до разума дошел смысл его слов.

* * *

27 сентября 1765 года я вместе с Лю вернулся в замок Готье, а 2 октября мой дом был открыт для гостей. Из пыльных ларей вынули гербы с рысями, стоящими на задних лапах, и весь замок преобразился. На мне был мой любимый белоснежный камзол с золотыми узорами, который я надевал незаслуженно и непростительно редко. Большей радостью для меня было увидеть Питера Янсена, который проделал довольно серьезный путь для его возраста, чтобы почтить прием своим присутствием. Едва я его увидел, так прямо и сорвался с места, чтобы обняться и поцеловаться с ним.

– Безумно рад вас видеть, доктор, – облегченно вздохнул я.

– Как я мог упустить такое? – добродушно молвил мой учитель, чуть прищурив взгляд. – А где же наш герой?

– Франсуа? Он только что где-то тут был. Минутку, вот его супруга! – произнес я, углядев в толпе Джинет.

Она изменилась ровно настолько, чтобы при взгляде на нее не ужасаться, что время замерло на месте. Все перемены в ее добродушном открытом личике за эти десять с лишним лет происходили настолько робко и незаметно, что я бы узнал ее, даже если мы бы не виделись и двадцать, и тридцать лет.

– Мадам де Ботерн, я украду у вас лишь мгновение! – просил я. – Это доктор Питер Янсен, и он ищет общества вашего супруга. Не подскажете, где Франс?

– Боже правый, доктор Янсен? Даже я наслышана о вас! – Она сделала реверанс. – Что же насчет моего мужа – видела его в саду, ему сделалось несколько душно.

– Что ж, тогда стоит прислать к ним пару слуг с чем-нибудь охлаждающим, ибо сегодняшнее торжество никак невозможно, если наш обожаемый де Ботерн будет чувствовать себя неважно, – улыбнулся я.

В то время моего общества искал старик Арно де Боше.

– Безмерно рад вашему возвращению, граф Готье, эти стены скучали по хозяину! – произнес де Боше.

По его красному лоснящемуся лицу было видно, что он-то сам скучал по винам из нашего погреба.

– Как жаль, что хозяин никогда до этого не задумывался, что холодный камень может настолько растрогаться, чтобы взаправду скучать, – ответил я.

– Браво, мой друг! – засмеялся Арно. – Если вам когда-нибудь надоест заниматься медициной, попробуйте себя в поэзии.

– Что ж, ваши слова мне близки, – кивнул я. – Наверное, я и впрямь оставлю врачебное дело на какое-то время. Пока я здесь, в родном замке, скорее всего, я буду что-то читать об устройстве нашей плоти, но, скорее, как дань привычки.

– Вот как? И что же вас сподвигло, граф? – удивился Арно.

Я пожал плечами.

– Мне надо отдохнуть от Святого Стефана. То место, кажется, и впрямь было проклято, – вздохнул я.

– Сегодняшнее торжество как раз и провозглашает, что оковы долгого проклятья спали, Зверь мертв, и его уродливое чучело выставлено в Версале, так выпьем же за это!

Мы сомкнули бокалы и выпили, а у меня все равно горел вопрос на кончике языка.

– Простите, де Боше, вы сказали – уродливое чучело? – спросил я.

– Я видел своими глазами, и поверьте мне, граф, более отвратительного зрелища нам милосердный Господь еще долго не пошлет! – усмехнулся здоровяк Арно.

– Меня немного смутило, что вы назвали чучело уродливым, ведь, как вы, безусловно, слышали, сам Зверь красотой-то никогда не блистал, – сказал я. – Так отчего же вы ожидали, будто бы чучело будет красивым?

– Неужели этот охотник, который разделывал монстра, не знал, что это на его работу будет глядеть сам его величество Людовик Возлюбленный? Неужели охотник не мог хоть немного приукрасить эту пасть, эту уродливую морду? Да, пускай при жизни она и висела набекрень, но ведь подношения королю не могут быть настолько безобразны!

– Может, мастер попросту не хотел обманывать его величество? – спросил я.

– Может, ему стоило это сделать. Король нашел этот подарок, безусловно, ценным трофеем, но все же слишком омерзительным и посему повелел скрыть его с глаз.

– А вы уверены, граф де Боше, что король убрал его, скажем, не из-за скверного запаха или разложения?

– Нет-нет, я точно помню, что никакой вони не стояло, чему, к слову, все вельможи премного удивились. Тут работа была безупречная, чучело получилось на славу. Тем более учитывая долгий путь, который оно преодолело по разбитым деревенским дорогам из Шаза до самого Версаля. Так что мне было бы даже интересно взглянуть на этого умельца, который и не подумал хоть как-то облагородить королевский подарок.

– Ваше желание легко исполнимо, – с лукавой улыбкой произнес я.

– Да? – Де Боше повел бровью.

Я снисходительно дал ему еще время подумать, и, право, старик очень скоро смекнул, что к чему, и залился смехом.

– Да бросьте, вы меня подловили, граф! – журил меня здоровяк.

– Все так, все так, – самодовольно ухмыльнулся я.

– Помнится, кто-то из вашей семьи, если не вы сами, презирали это ремесло? – спросил Арно.

– Я и сейчас презираю, – ответил я. – Но сейчас не было выбора.

– Признайтесь, граф, вы нарочно подсунули такое уродство к Версальскому двору потехи ради? – ухмылялся Арно.

– По правде сказать, граф, я сильно облагородил ту тушу. Поверьте, при жизни Зверь был еще более омерзительным.

– Какое счастье, что с этим покончено! – перекрестился Арно, и я последовал его примеру. – Вот что! Дорогой граф, я же так бездарно потратил ваше, мое, а главное, ее время впустую!

– Ее? – спросил я, ощущая необъяснимый холодок на спине.

– Помните, еще до этого жуткого кошмара – пусть он забудется как страшный сон! – вы устроили чудесный бал, но так и не почтили его своим присутствием?

– Что-то припоминаю, – я сохранял улыбку на губах, чувствуя, как сердце забилось чаще, а кончики пальцев начали охладевать.

– А я вам все рассказывал про огненноволосую деву, которая искала вас? Вижу по вашему лицу, граф, что вы что-то такое припоминаете. Так вот, спешу вас обрадовать, она нынче здесь.

– Как? – прошептал я. – Здесь? В замке?

– Все верно, все верно! – продолжил де Боше, заглядывая за мое плечо. – Более того, она, видимо, поняла, что я ищу ее, и прямо сейчас очаровательная незнакомка прямо за вашей спиной.

Не знаю, откуда во мне было столько решимости, раз мне хватило духу тотчас же обернуться. Секунда промедления была бы фатальной, и оцепенение сковало бы меня. В тот миг, когда я обратил свой взгляд на нее, все вмиг растаяло. Все волнение, трепет, биение сердца – все исчезло. Это была не она. Не моя Сара.

С непередаваемым облегчением я слушал, как Арно представил нас друг другу, и я в следующий же миг забыл ее имя. Дождавшись, когда они оба скажут все, что хотели, я ответил пустой любезностью и выразил безмерную радость нашему знакомству.

С тем я пошел искать Франсуа. Нашел я его в саду, в красном нарядном мундире с пятью золотыми медалями, четыре из которых он получил в недавней войне, а пятую – за убийство Волка из Шаза. Это было единственное знамя победителя. Весь остальной его облик – усталые плечи, пустой и равнодушный взгляд – явственно указывал, что герою чуждо торжество в его честь. Я сел подле него и какое-то время молчал.

– А я ведь подстрелил его, – горестно вздохнул Франсуа. – Он так хромал, что я его и пешком нагнал бы, не то что верхом…

Я вздохнул, глядя перед собой на увядающий плющ, обвивший беседку, а за ее оградой дрожали фонари, отбрасывая длинные тени вокруг себя черными лучами.

– Он в самом деле не просто Зверь, – обреченно признался кузен и поднял на меня взгляд.

– Вспоминаю слова профессора Алье, – слабо улыбнулся я.

Кузен свел брови.

– Только таким соперникам и стоит бросать вызов, – произнес я. – Иначе…

– …какой вкус от победы над слабейшим? – с горькой усмешкой закончил кузен.

Я улыбнулся шире.

– Наверное, вкус от поражения тем горше, чем ближе была победа. Может, Зверь и в самом деле не вернется. Но за что меня чествуют? – спросил кузен. – Вся заслуга – твоя, мой хитрый братец. От и до, весь план твой. И это ты сделал чучело, чтобы даже те, кто выжил после нападения, в один голос твердили: это точно тот самый Зверь! Я попросту подстрелил волка, едва-едва крупнее обычного. И все.

– Франс, перестань посыпать себе голову пеплом, – просил я, положа ему руку на плечо. – Этот праздник в твою честь.

– Мне не нужны ни праздники, ни слава, – пробормотал он. – Я хотел сделать мир лучше, и у меня все для этого было. Просто я не смог.

– Это никуда не годится, – хмуро отпрянул я, скрестив руки на груди. – У тебя настроение совсем не праздничное.

– А ты только сейчас это заметил, мой внимательный братец? – усмехнулся Франсуа. – Ты, наверное, единственный, кому по сердцу, что тварь выжила.

– Давай как в детстве жечь ветки и траву? – предложил я, поглядывая на фонари за его спиной.

– Боже, – пробормотал он.

– У меня вроде что-то было, – я принялся похлопывать себя по карманам. – Точно, где-то здесь.

Франсуа скептично и холодно следил за мной.

– Вот, – я достал какой-то смятый клочок старой бумаги. – Оторви и мне кусочек.

Кузен вздохнул и все же принял бумагу. Еще бы мгновение, и де Ботерн в самом деле разорвал бы бумагу не глядя, но вовремя заметил мой пристальный взгляд. Тогда любопытство подсказало все же глянуть, хотя бы мельком, что же у него в руках. Его глаза широко открылись, когда распознали хотя бы пару строк.

– Подлинник, – кивнул я, угадывая вопрос кузена.

После оцепенения Франсуа нервно усмехнулся и, громко присвистнув, провел рукой по лицу. Уставившись на меня, он долго пытался что-то сказать – его рот открывался и закрывался, не вымолвив ни слова, а взгляд метался, точно искал где-то подсказку. Наконец он снова насвистел что-то себе под нос и опустил взгляд на письмо. Строки серели выеденными временем полосами, написанными кем-то давным-давно, будто бы еще в прошлой жизни.

Он порвал письмо пополам, отдал мне большую часть, и мы пошли жечь бумагу сквозь узкие отверстия в фонарях. Когда от этого прошлого остался лишь пепел, кузен поднял на меня взгляд и все же спросил.

– Все это время? – протянул он. – Ты все еще хранил это письмо?

Я развел руками.

– Какое? – спросил я. – О каком письме ты говоришь, о, герой Франции, Лейтенант Охоты, Франсуа де Ботерн?

Кузен добродушно усмехнулся и толкнул меня в плечо.

– Видимо, я никогда не пойму, что у тебя на уме, Этьен, – вздохнул он. – И не завидую тому, кто в самом деле решится на такую авантюру.

– На самом деле попыток было довольно мало, – ответил я и пожал плечами. – И если тебе так сложно угадать, что у меня на уме, позволь же дать тебе прямой совет?

– Сочту большой удачей, – кивнул кузен.

– Ты теперь де Ботерн, и никто при всем желании не сыщет ни слова против твоего происхождения, – сказал я. – Но подумай о Джинет. Буду краток – она любит тебя и заслуживает правды.

По лицу кузена я видел – эта мысль не раз и не два посещала его голову даже сейчас, во время этого торжества. Он подался вперед, и мы крепко обнялись, как после долгой разлуки или как на прощание.

* * *

Эти стены помнили многое. Вернуться в них сейчас со своим сыном – все равно что начать новую главу своей жизни. Наверное, мне очень хотелось в это верить. Еще долго газеты писали о Волке из Шаза, рассказывая, будто бы Зверя до сих пор видят в лесах Оверни. Такие новости я читал с мягкой улыбкой, думая о Слепыше. Теперь это кажется далеким сном, разве что жалованье людям герра Хёлле я платил исправно, ни в коем случае не забывая о своем зверинце. Я много думал о том, как мне лучше поступить с ними в свете последних событий. Вспоминая, как Зверь изменился на воле, мне хочется верить, что и Слепышу свобода пошла во благо.

Не будь Зверь заперт в четырех стенах, если бы он давал волю своей свирепости с самого начала, вел бы он себя иначе? Как знать! Ведь Слепыш тоже не знал свободы, не бегал по лесам и долинам, не купался в реках и озерах, пока я не дал на то дозволения. И разве Слепыш не вырос спокойным и мирным зверем? Разве он посягал на жизнь своих сродников? Такими вопросами терзался я в бессонной ночи.

Ответов не было, а если и было, то в Святом Стефане, в который мне было суждено вернуться намного быстрее, чем мне казалось, а именно 3 марта 1767 года, спустя всего лишь полтора года после триумфа Франсуа де Ботерна над Волком из Шаза.

* * *

Оставив сына в замке Готье, я ехал искупать свои грехи в Святого Стефана. Почему Зверь вернулся, что это было за затишье и как теперь совладать с чудовищем – мне было неизвестно. Все эти полтора года я ни разу не посещал госпиталь, хоть и поддерживал частую переписку с доктором Янсеном и другими «Стефанами».

Эта обитель, ставшая для меня много большим, чем я мог выразить словами, приняла меня замирающей чарующей тишиной. Меньше всего я хотел, чтобы мое прибытие как-то вязалось с новыми нападениями. На самом крыльце меня ждала Шарлотта в своем неизменном черном платье, скорбный призрак этой обители.

– Какое счастье, что вы прибыли, ваша светлость! – молвила она в коротком поклоне.

Такое оживление скорее пугало.

– Видимо, мой отъезд был все же преждевременный, – ответил я.

– Простите, что столь торопливо приступаю к делу и сразу же прошу вас о милости, – произнесла она, когда мы зашли в госпиталь и оказались под потолком с расписными фресками.

– О какой же милости? – спросил я.

– К Святому Стефану пришла девушка, говорит, что из деревни, но ни я, ни кто-то из местных ее там отродясь не видели. Я не стала отвергать просящую, и она осталась на ночь. Доктор Янсен должен был отправить вам письмо еще вчера, но, видимо, что-то случилось, раз оно не дошло до вас. Я хотела просить вашу светлость просто поговорить с ней, как вы милосердно поговорили со мной в моем горе.

– Она тоже хочет служить здесь? – спросил я.

Шарлотта кивнула.

– Что ж, тогда не стоит медлить. Отведи меня к ней.

Мы пошли коридорами, которые были возведены по моему замыслу и приказу, в которых я провел более десяти лет и которые успели стать чужими и незнакомыми за какие-то полтора года. В тот момент я понял, что без Шарлотты либо другого здешнего провожатого попросту заблужусь в стенах, которые не так давно назвал бы родными. Мы подошли к небольшой палате на восемь человек, которая располагалась в женском крыле.

Все койки были пустыми, у одной из них, у самой ножки, стоял старый потертый чемодан. У окна виднелась фигура в темном платье. До того как она обернулась, я знал, что увижу то самое лицо. Я помнил эти черты. Я помнил свою Сару.

Она молча и с лукавым прищуром смотрела на меня. В ее глазах дрожала очаровательная жестокость. Конечно, она упивалась моей растерянностью, которую я и не скрывал, глядя на нее, как на призрак, боясь, что она вот-вот растает.

– Я скучал, – добродушно признался я.

Она улыбнулась.

– И я, граф. – Она села на край кровати.

– Что ты тут делаешь? – спросил я.

– Я просто зашла проверить, чтобы ты не привез сюда Лю, – ответила Сара.

– Не беспокойся об этом, он в безопасности, в замке, – заверил я.

– Слава богу! Это самое главное, – облегченно вздохнула мадемуазель Равель, и ее плечи, окутанные траурно-черным, мягко опустились.

Чем больше я вглядывался в это платье, тем меньше оно мне нравилось. Это было точь-в-точь платье Шарлотты. Что-то было не так. Обернувшись назад, я посмотрел на дверь, а точнее – на ее номер. Каждая палата была пронумерована. Глядя в окно за плечом Сары я не узнавал сада. Я помню эти яблони, но их уже давно погубила засуха, обрушившаяся летом не помню какого года – точно помню, что это было не то, что до Зверя, но и до войны.

Так мы и смотрели друг на друга в этой комнате без номера. Она догадалась, что я догадался.

– Ты видел это, – произнесла она. – Как ему попали в голову. Ты не сделал тогда ничего – была его очередь бить. Но еще один выстрел – и победа за тобой. Сделай это. Решайся, Этьен.

Я вздрогнул, проснувшись в карете. Кучер, стучавший мне в окно и пробудивший меня ото сна, доложил, что мы прибыли в Святого Стефана. Мне пришлось заставить себя выйти из кареты. Шарлотта вновь ждала меня на крыльце.

– Какое счастье, что вы прибыли, ваша светлость! – молвила она в коротком поклоне.

– Верно, кто-то ждет моего визита? – спросил я.

– Да, ваша светлость, – кивнула Шарлотта. – Доктор Янсен очень просил зайти к нему. Разумеется, после того, как отдохнете с дороги.

– А кроме доктора Янсена? У нас были гости за это время? – спросил я.

– Так и не припомнить всех… Велите принести записи?

– Нет-нет… – пробормотал я себе под нос. – Передайте доктору Янсену, что я прибыл, и если он не занят, пусть зайдет в шале. Ступайте, ступайте.

* * *

Раздавшийся стук заставил руку дрогнуть, отчего вся страница залилась чернилами. Все равно ничего связного написать не получалось, так что невелика потеря.

– Да, войдите, – отозвался я, вытирая руки носовым платком.

Было жалко марать, но ничего другого под рукой не было.

– Вы звали, ваша светлость? – спросила Шарлотта, поклонившись.

– Да, – я кивнул с тяжелым вздохом на кресло перед собой.

Она села, подмяв тяжелую ткань юбки.

– Помню, как давно, пару лет назад, даже больше, – протянул я, – ты робко поделилась неким откровением своей души. Ты сама помнишь, о чем я говорю?

По ее лицу, смущенному и растерянному, я точно видел – конечно, помнит.

– Ты сказала, – продолжил я за нее, – что я напоминаю тебе твоего убитого жениха. Прости, не помню имени. Я скверно запоминаю имена – пожалуйста, не бери на свой счет.

– Ваша светлость, я…

– Ты не должна ни в чем передо мной оправдываться. Ты честная девушка, я доволен твоей работой. Я хотел тебя попросить о небольшой услуге.

– Чем могу вам служить, граф? – Она сглотнула.

Я не сразу решился говорить дальше.

– Не знаю чем, но ты мне напомнила человека, много лет назад покинувшего меня, – наконец произнес я.

Ее глаза широко раскрылись, а взгляд метнулся на дверь. Я нарочно молчал, давая ей возможность уйти.

– Если тебя пугают мои слова, ты вольна уйти в любой момент, – сказал я, разведя руками. – Клянусь, я знаю, что моя просьба будет выглядеть странно, и развращенные души смогут найти в этом что-то непристойное. Твой отказ сейчас будет принят и никак не скажется на твоей работе в Святом Стефане.

– Я теряюсь в догадках, пока вы говорите так пространно, граф, – проговорила Шарлотта.

– Просто скажи «прочь», и я отступлю, – пообещал я.

Ее грудь стала в волнении вздыматься, и взгляд ланьих карих глаз вновь метнулся на открытую дверь. Мои слова испугали ее, должны были испугать, но она не двинулась с места, даже когда я оказался совсем подле нее. Сглотнув, она позволила мне сесть рядом на диване и коснуться ее волос. Нет, это были совсем другие, тяжелые волны, по-своему прекрасные и величественные, как спокойное ночное море. Мою руку не жгло, как жгли те кудри. Нет, это была не она, но я все равно хотел и прикоснулся губами к светлому лбу.

– Все, что есть во мне человеческого, – прошептал я, прикрыв глаза, – вдохнула ты.

Еще мгновение этого обмана, этой тихой ласковой колыбели, которой убаюкивает лютая стужа сбившегося с пути путника. Еще мгновение, и я отпрянул. Больше мы ни разу об этом не обмолвились. Не то чтобы мне было суждено еще долго оставаться в Святом Стефане.

* * *

Наступило лето 1767 года, мое последнее в Святом Стефане. Страшные слухи прошлого ожили вместе со Зверем, который вернулся, однако сейчас все было по-другому. Самое главное, как сказала Сара – во сне или наяву, все равно, – что Лю был далеко, я получал письма от слуг. За свою жизнь, я, разумеется, боялся, но как-то через силу. С такой же искренностью вдовы носят траур по нелюбимым мужьям, но ради приличия выжимают из себя какие-то слезы, ибо мероприятие ну хоть немного должно же быть скорбным. Так же и я, чувствуя, что все вокруг вновь безумно боятся за свою жизнь, решил, что стоит обеспокоиться и мне. Конечно, я мечтал приехать домой, воссоединиться со своим сыном, обнять Франсуа, карьера которого ничуть не пошатнулась после воскрешения Зверя. Просто долгие годы облав и охоты слишком долго заставляли меня бояться одного и то же, так что искренний страх мне было тяжело выдать в силу, попросту говоря, невыносимой усталости.

Итак, я ехал верхом в деревню на встречу с добровольцами, которым был абсолютно чужд мой образ мысли и чувств. Деревенская чернь как раз с большей яростью желала смерти Зверя, и, справедливости ради, эта озлобленность не взялась на пустом месте. Нападения совершались чаще, и за этот год не было ни одной выжившей жертвы. Более того, Зверь теперь нападал не только на детей, женщин и безобидных стариков, но и на взрослых мужчин с оружием, которые вполне добросовестно исполняли все предписания, начиная от губернатора Монкана, который в 1764 году предупреждал эти окраины, даже приблизительно не представляя, о какой напасти.

Мой путь пролегал через лесистую местность, которая мне хорошо запомнилась, когда я жил в лагере Дюамеля. Полюбившиеся мне красоты так пленили мой взор в этот нежный цветущий июнь, что я едва-едва не рискнул жизнью. В последний момент я притянул лошадь к себе, чтобы та не налетела на припрятанный капкан. То, что я заметил капкан, вообще было большим и добрым чудом Господа, которое он послал мне в это тяжелое время.

– Тише, тише! – я пытался успокоить лошадь, которая взбесилась больше, чем обычно.

– Я тебя сразу узнал! – раздался гулкий крик откуда-то сверху.

Сноровка была при мне, как и ружье. Мы наставили дула друг на друга – я и безумный старик Антуан.

– Ты стрелял по мне, и твой братец затем следом! – кричал горбатый старик, окончательно надрывая свой немощный старческий голос.

– Месье, вы не в себе! Не делайте глупостей, и разойдемся по-мирному! – предложил я.

– Ты стрелял, сучий ты потрох, и не помнишь уже? – Как же много было в этом досады, но, что меня поразило намного больше, как голос переменился.

Старик резко выпрямился в полный рост, не снимая меня с прицела. Я стоял внизу, но даже будь мы на равных, он все равно показался бы слишком высоким. Вся дряхлая старость спадала с него. Буквально он сдирал с себя спутанные космы, и с каждым жестом во мне просыпались старые воспоминания о далекой стране, залитой солнцем, о самой жуткой и таинственной ночи в моей жизни. И наконец скинув с себя эти грязные тряпье и балахоны, он размял шею, круто поведя ею, и тот щелкающий звук донесся до меня и покоробил хуже, чем скрежет железа по стеклу.

– Ты стрелял, – провозгласил торжественно чертов разноглазый пройдоха с рынка, указывая на старый шрам на своем лице.

* * *

Конечно, ни о какой деревне не могло быть и речи. Жан Шастель, долговязый пройдоха, спустился ко мне. До последнего мгновения мы оба не знали, чем закончится столь неожиданная встреча. Мы держали друг друга на прицеле, рассматривая каждый своего визави, а потом крепко обнялись. Я громко рассмеялся, ведь буквально до этого самого мгновения я не мог точно сказать, что все мое злоключение в Алжире не было сном или выдумкой. И вот он, разноглазый Жан, смотрит на меня, вероятно, с не меньшим удивлением.

Мы пошли в его дом, и только сейчас я удивился собственной тупости, ибо эта хибара была едва ли отличима от той, что ютилась там, на далеком черном утесе. Мы сели, как сидели тогда – прямо на полу, и Жан накрыл. В тот момент я даже не догадывался об истинной причине его гостеприимства и радушия.

– Я так и знал, что с тобой что-то не так, – оскалившись, молвил Жан.

Его волосы отросли ниже плеч, и они лежали жесткими лохмами.

– Знаешь, если ты мне это говоришь, значит, в самом деле, я делаю что-то не то, – усмехнулся я.

– Делаешь? – И тут он впился в меня своим взглядом, который я больше не нашел нигде, который я даже не искал, ибо знал, что подобного ему нет, ведь не может природа дважды сочинить такое хитросплетение кровей.

Холодок пробежал по спине, но было рано тревожиться настолько, чтобы хвататься за оружие.

– Не делаешь. – Он мотнул головой. – С тобой, в твоей крови что-то не то.

– Сложно спорить, – я пожал плечами. – Знаешь, в прошлый раз… Боже, сколько времени минуло? Просто с ума сойти! Так вот, тогда, в Алжире, ты толком ничего не рассказывал о себе. И я как-то боялся докучать расспросами…

– А теперь не боишься? – перебил он.

– Тогда я был прикован к тебе цепью, и подле тебя рыскали гиены, – ответил я.

– Про цепи – ладно, – согласился Жан и умолк.

Я ждал, что он продолжит, а долговязый все надеялся, что я пойму его намек. Его надежда сбылась первее.

– Вот как… – усмехнулся я, сохраняя самообладание.

– Я все долги помню, – с теми словами Жан почесал щеку.

– Отчего не убил раньше? – спросил я.

– Так ты мне долг отплатил, – просто ответил Шастель.

– И чем же? – в замешательстве вопрошал я.

– Зверем.

Дыхание замерло. Сердце в ужасе застыло.

– А ты, – усмехнулся Жан, – как думал, где он раны зализывал? Отчего у него пасть сама собой срослась?

– Он у тебя? – дрожащим от нетерпения голосом спросил я.

Шастель кивнул.

– Но он не слушается, – досадно признался Жан.

Эти слова поразили меня. Не столько, что Шастель действительно пытался подчинить себе местное проклятье, сколько то, что его постигла неудача. Если дух Зверя и склонится перед волей человеческой, то этим человеком точно будет Жан.

– … возможно ли его приручить? – спросил я.

Его взгляд вспыхнул инфернальным пламенем. Все это дело он вел к этому.

– Если это кому и под силу, то тебе, белоручка, – ответил Жан. – У вас с ним особые счеты.

Я бы рассмеялся в лицо кому угодно, услышь я подобное, но это говорил Шастель, разноглазый охотник, способный повелевать дикими тварями в диких скалах.

– О чем ты? – затаив дыхание, спросил я.

Впервые в моем сердце забилась вера. Отчаянная жажда того, чтобы слова Жана оказались правдой, удушающе подступила к моему горлу. Шастель должен был поделиться со мной тем знанием насчет моей связи со Зверем, которым обладал, но разноглазый не спешил. Он приглядывался ко мне, как будто все еще проверяя, я ли перед ним или какой-то самозванец.

– Рискнем, – наконец заключил Жан.

Я был весь готов внимать.

– Чем же? – осведомился я, как будто какая-либо цена, названная Шастелем, могла быть свыше того, что я готов ставить на кон.

– Я – рукой, ты – жизнью, – ответил Жан и поднялся в полный рост. – Пошли.

* * *

Мы вышли из хибары. Сейчас я боялся еще больше отстать от Жана, который быстро пересекал чащу, перешагивая через поваленные деревья.

– Не отставай, – крикнул он куда-то вперед себя, и его слова донеслись до меня гулким эхом.

Мы все глубже уходили в дремучие заросли нелюдимой чащи. Тут не было ни тропы, чтобы туда ступала нога человеческая. Когда начался крутой спуск, даже Жан, что говорить обо мне, прилагал какие-то усилия, чтобы не сорваться. Он так стремительно уходил вперед, что меня уже несколько раз обдавало холодным потом от одной мысли потерять его из виду. Обратный путь мне был не по силам, не в одиночку. Когда я с ужасом понимал, что разрыв меж нами вот-вот оставит меня одного в лесу, Шастель взбирался на камень, поваленный ствол или попросту расправлял плечи, вытягиваясь в росте еще больше. Так он будто бы выискивал нужную тропу, хотя я-то знал, что он отыщет путь, даже будь сейчас кромешная ночь и проливной ливень.

Дремучая чаща поглотила нас. Тяжелое дыхание раздирало мне грудь. Мои ноги уже дрожали от усталости, когда мы прибыли к подножию оврага. Жан оглянулся по сторонам, пока я стоял, упершись руками в колени, и переводил сбитое дыхание. Кругом ни души. Лишь при таком раскладе Жан и открыл свой тайник, скрытый тяжелым валуном, тремя бревнами и ветками, накиданными сверху. Обнажились прутья решетки, заросшие мхом и лишайником. Затаив дыхание, я вглядывался туда, во тьму, как вглядывался уже в ту беззвездную ночь в Алжире.

Но теперь по ту сторону решетки таилось не чудище, неведомое мне доныне. Там, сложив лапы, а поверх положив свою морду, томился Зверь, мой Зверь. Чудовище никак не реагировало ни на свет, ни на появление Жана, ни на меня. Скольких же сил мне стоило не прильнуть к клетке. Мое сердце разрывалось на части. Первый мой порыв – животный ужас пред уродливым богомерзким злом, которое изводило меня столько лет. Кузен клял меня, что я не желаю смерти Зверя? Никто так не желал ему смерти, как желал я. Но вместе с тем я замирал, как замирает человек, столкнувшись в природе с жестоким напоминанием о собственной ничтожности. Как замирает человек перед величественными водопадами, своим шумом пожирающими любую болтовню или крик, перед великим морем, его черными пучинами, в которых сокрыто само время, окутанное холодным тяжелым мраком вод, как замирает человек при виде звезд и комет, при виде затмений и полярного сияния. С таким же завороженным чувством я трепетно отступал, пряча любую ненависть и злобу, ибо видел сущность иной природы, неподвластной мне.

– Рискнем, – повторил Жан свои же слова, брошенные еще в хижине, и закатал свой рукав. – Повели ему не жрать мяса. Я дам ему свою руку.

Я уставился на Шастеля, широко вытаращив глаза. Чем дольше я смотрел на него, тем отчетливей было понятно, что он не шутит. Мой взгляд метался между Зверем и разноглазым охотником. Сглотнув, я обхватил себя попрек тела и прикрыл рот рукой.

– Допустим… – протянул я. – Но ведь при таком раскладе я ничем не рискую.

– Я с одной рукой за себя постою, а вот за тебя… – Шастель окатил меня снисходительным насмешливым взглядом.

– Ясно, – усмехнулся я.

Тогда мне казалось, что я еще решаюсь, что у меня еще есть выбор, что хоть какая-то частичка моей души не жаждет рискнуть, не жаждет подчинить Зверя. Как обычно, Жан не спрашивал, готов ли я, более того, я даже своего согласия никаким образом не выразил, когда Шастель пошел отпирать Зверя. Мое ружье было наготове. Мой мозг затмили мысли о предстоящем действе. Меня не волновало ничего, ни то, что Зверь почти наверняка сбежит, что и я, и Жан почти наверняка не справимся, подставившись так сильно под свирепые когти и клыки Зверя. Я уже так сильно желал развязки, что принял бы любой финал, лишь бы он поскорее настиг нас троих.

Омерзительный лязг старого замка пронзительно заревел, идя неохотно и туго. Зверь поднялся на ноги и встряхнулся. Слишком поздно я задумался о том, как же Шастель вообще загнал Зверя вновь в клетку? Тут же ответом пришло все, что я видел в Алжире, и теперь в моем разуме не было ничего невозможного, что касается Шастеля и его власти над дикими хищниками.

Еще бы мгновение, и я бы вскрикнул, прося Жана не открывать монстра и вообще бросить наше дерзновение против проклятых сил темных богов. К счастью ли? – но я опоздал, и Шастель открыл дверь. Истомленная неволей, тварь, как и ожидалось, бросилась на Жана, который только этого и ждал, подставив омерзительной пасти правую руку. Меня сковало оцепенение, и все стихло. Я не слышал ни рыка, ни крика, никаких звуков борьбы. Медленное эхо осторожно подступалось к моим ушам, как будто нахожусь глубоко под водой, но медленно всплываю к поверхности, чтобы наполнить грудь первым вздохом, который переломит ход.

– Брось, – мои губы едва шевелились.

Если кто видел наш уговор со стороны, то точно решил бы, что я просто хочу клыками Зверя разорвать Жана за то злоключение много лет назад. Но нет. Все мое нутро твердило, что крик не будет услышан, в отличие от тихого шепота. Тот, кому я повелевал, услышит именно тихое, но твердое повеление. Наверное, сон продолжался, не знаю. У меня нет иного объяснения тому, что борьба стихла. Зверь разжал зубы, поднимая на меня взгляд. Мы глядели друг на друга впервые с того дня, как я выстрелил, у дома Дюамель. Теперь Зверь глядел иначе, наклонив свою уродливую голову, которая со временем не выправлялась, а кривилась больше.

– Место, – тем же тихим шепотом приказал я, мельком глянув на тайник Жана, и Зверь повиновался.

* * *

Рука Жана чудом уцелела. Так думал я, склонившись над его разодранным до мяса предплечьем и закрывая рану тем, что сыскалось в охотничьей хибаре Шастеля. Сам Жан, побледневший от потери крови, переживал из-за руки намного меньше, чем следовало. Когда я накладывал очередной стежок, Шастель очень некстати дернулся, разразившись хриплым смехом.

– Уймись, пока не закончу, – просил я.

Взгляда я не поднимал, но догадываюсь, что Жан был по меньшей мере удивлен моим тоном. Наконец, я сделал все, что мог, и протер рану настойкой с едким острым запахом. Шастель поднял руку, которая, по моему скромному заключению, вообще шевелиться не очень-то и должна была. Тем не менее Жан принялся рассматривать мою работу.

– Так значит, он понимает меня, – пробормотал я, потирая переносицу и усталые глаза. – Притом так, как люди понять не в силах.

Шастель бросил на меня короткий взгляд с каким-то невысказанным укором, но не сказал ничего. Мне было не до него. Перед моими глазами все висела та уродливая морда набекрень, которую Зверь сам додумался свернуть, чтобы притупить мою бдительность. Определенно, он превзошел любую тварь, которая когда-либо обитала в моем зверинце, ибо он навязал мне свою волю, вырвался вопреки моим планам. Эта сущность не была мне подвластной, она вообще не признает никакой власти над собой. Так мне думалось до этого момента. Передо мной сидел человек, живое доказательство того, что я ошибался, что Зверь способен внимать моей воле. Знал ли Шастель, какое откровение он открыл мне своей жертвой? Знал ли, как долго я искал эти ответы? Я терялся. Я даже не мог внятно ответить, какой толк был Шастелю вообще идти на какой-то риск. Кажется, разноглазый дикарь попросту жаждал схватки, только и всего. Сейчас мои мысли вновь и вновь возвращались к Зверю, к тому обману, до которого чудовище само додумалось, томясь в заточении моего подвала, и который нам придется повторить все с той же целью – чтобы освободить Зверя.

– Ты был прав, – произнес я.

Шастель не сразу понял, что я обращаюсь к нему, а не к самому себе.

– Насчет? – прищурился он.

– Мне тут не место. – По мере того как я проговорил это, что-то менялось, эта истина, обращалась настоящим предсказанием.

Шастель принял слова коротким упрямым кивком.

– Мне нужна твоя помощь, – сказал я Жану.

* * *

Наступило 19 июня 1767 года, что запомнится как последняя охота на Зверя. Уже тогда чутье подсказывало – сегодня все закончится, но мне не было ведомо, с каким исходом. Я прибыл вместе с охотниками к лесной опушке близ Жеводана. Бессонная ночь, на удивление, не ломила, не ложилась тяжелой ношей на плечи. Вопреки очевидным ожиданиям, окрыляющая легкость очень кстати бодрила меня. Первым делом на сборах я выискивал старика Антуана, который на этот раз примкнул к добровольцам.

Солнце пробиралось сквозь сочные кроны. Ветки шептались между собой, быть может, о нашем с Жаном плане. Деревья же все слышали и видели все приготовления. Я никогда так не радовался людской слепоте к знакам между строк, к языку ехидных сплетниц со стройными стволами. Таких свидетелей нечего было бояться.

– Тварь снова восстанет из могилы, ворвется в ваши спальни! Она сожрет ваших жен и детей, ибо вы противитесь воле Господа, глупцы! – ворчливый проповедник, старик Антуан, начал свою речь.

То был знак, что действо начинается. Как бы охотники ни крутили пальцем у виска, заручиться помощью Господа было отнюдь не лишним. Мы собрались в круг и положили оружие на землю. Видимо, Жану нравилась роль проповедника – какой же запал был в его словах! После молитвы он предложил всем зарядить ружья серебряными освященными пулями.

– То ясно, как день! – провозглашал Антуан, и теперь я слышал, как его старческий хриплый голос то и дело срывался на сильный, твердый бас. – Тварь не берет простая пуля, ни нож, ни штык! Все потому, что плоть его из скверны соткана, и пускай же святое оружие поразит скверну и очистит ее, умертвив, придав земле, на сей раз уж навеки вечные!

Тут старик перегнул. Охотники, как и полагается добрым христианам, уже прочитали должные молитвы, просили заступничества небесного, помолились за упокой души растерзанных Зверем. Пора было пускаться в охоту, а не перезаряжать ружья.

Как то было и в прошлые облавы, я никогда не стремился оказаться в авангарде. Сейчас, когда старик Антуан нарочно у всех на глазах зарядил свое ружье серебряными пулями, я сложил руки и прислонил их к лицу. Как же колотилось мое сердце! Пылко, отчаянно, безумно – не те слова. Это была агония, последняя агония, когда силы поднимаются с таких глубин, о которых ты попросту не ведал до этого самого момента. Переведя дыхание, я в самом деле вознес короткую и тихую молитву и, воззвав к Богу, заранее испросив прощения за все безумства, я воззвал к Зверю.

Мои веки были прикрыты, и лишь по возгласам, полным неистового ужаса, я понял – Зверь внял моему тихому зову. Раздался залп ружей. Порох затмил все благоухание душистого июньского леса.

Раздался последний выстрел.

– Умри, – прошептал я, ужасаясь, как много могущества в том слове и как же много в нем долгожданной свободы.

– Он мертв?… Мертв? – раздавались крики охотников.

В тот миг я смотрел на себя со стороны. Такого изможденного вида у меня не было давно. Я брел пустым невольным призраком к Зверю, который лежал бездыханно на земле. Старик Антуан не давал охотникам приблизиться к нам, пока я склонился над этим созданием, явившимся на свет согласно моей воле. Пульс не прослушивался. Я встал в полный рост и обернулся к толпе, которая на меня завороженно смотрела, выжидая моего слова. Самый пристальный взгляд принадлежал разным глазам, которые не покидали меня с той самой поездки в Алжир.

– Мертв, – ответил я и жестом пригласил, чтобы любой проверил подлинность моих слов.

Часть 5. Lapis philosophorum[12]

Глава 5.1

Я понял, что довольно скоро я буду на месте. Этот удушливый смрадный дух болот ни с чем не перепутать. Всю дорогу меня не покидало ощущение, что я что-то забыл, что мне надо вернуться домой за какой-то необходимой вещицей, ведь лучше сделать крюк и потратить несколько часов, чем явиться и вспомнить, что цель твоего визита и была передать письмо или посылку. Что-то было не так, и я догадывался об этом, но не мог объяснить своего предчувствия самому себе.

Меня отчего-то не мучило и не терзало волнение, которое стоило бы испытывать перед аудиенцией с его величеством. В силу опустошающего истощения мое сердце решило оставить любые тревоги – и добрые, и злые, для других времен. В поразительном для моих обстоятельств спокойствии я прибыл в Версаль и дожидался его величества, стоя у окна, сложив руки у себя за спиной. Мне нравился вид на сад.

В коридоре послышались шаги, и я обернулся, представ перед владыкой. Людовик XV Возлюбленный поразил меня, явившись, вопреки моим ожиданиям, в черном камзоле, который еще сильнее подчеркивал и без того выразительную природную бледность. Конечно, одежда короля изумляла даже меня искусной вышивкой и изяществом, а от драгоценных камней, которые украшали перстни и золотой романский крест на груди, у меня вовсе сорвался короткий вздох восхищения, когда я припал к ним в поцелуе. Руки у короля были сухие и белые, мне даже сперва показалось, что он явился в перчатках. Мои примерные подсчеты подсказывали, что его величеству уже пятьдесят лет, может, больше, я вполне мог ошибаться. Особенно сейчас, глядя на его бесстрастное бледное лицо с глубокими серыми глазами, я терялся в догадках об истинном возрасте короля.

И все же черный не мог быть королевским цветом. Если бы я не так рьяно пренебрегал бы приглашениями в Версаль и вместе с отцом чаще появлялся бы при дворе, эта встреча для меня сейчас не была бы наполнена таким разительным несоответствием образов и реальности.

– Значит, – произнес король, медленно расхаживая по комнате, остановив на мне взгляд своих холодных серых глаз. – Вы и есть тот самый граф Готье?

– Большая честь, что ваше величество удостоило меня аудиенции, – ответил я с поклоном. – И, право, я теряюсь в догадках. Вам служит ваш добрый народ, прозвавший вас своим Возлюбленным. При всех своих заслугах, я готов назвать с десяток имен честных людей, которые заслужили вашей милости намного больше, нежели я.

Холодная бледная маска шевельнулась, и на крае губ пробилась едва-едва заметная ухмылка.

– Милость невозможно заслужить, граф Готье, – произнес король, проходя к дивану.

Я не стал дожидаться, когда владыка укажет, где мне сесть, и избрал такое место, чтобы одновременно видеть его величество и мимолетом поглядывать на цветущий сад.

– Скажите мне, – произнес король, – есть ли в этом десятке имен некто по имени Франсуа де Ботерн?

– Разумеется, – охотно кивнул я. – Будет лукавством и большим прегрешением говорить, что я никогда не завидовал ему. Тем более в свете последних событий. Мне отрадно было слышать из ваших уст его имя.

– Неужто вы завидуете его трофею из Шаза? – спросил король.

– Кровь дает о себе знать, – пожал я плечами, глянув на сад, а затем вновь вернувшись ко владыке. – Готье – охотники. Были ими испокон веков, а какой охотник не будет завидовать такому трофею?

– Это правда, что вы начиняли чучело Волка из Шаза?

– Да, ваше величество. И меня уже упрекали в том, что оно получилось слишком безобразным.

Людовик улыбнулся вновь, что было хорошим знаком.

– У вас большой талант, граф, – сказал король. – Подумайте о том, чтобы жить согласно заветам вашей семьи и родовому признанию. У вас большое будущее на этом поприще. Это никак не умаляет ваших успехов в Святом Стефане, но все же вы зря завидуете кузену.

Он умолк, и его пальцы стучали по спинке дивана, унизанные роскошными камнями, которые я до сих пор не могу описать – едва ли мне знакома такая порода, руда или минерал.

– В конце концов, – произнес Людовик, – на его счету, безусловно, ценный трофей – Волк из Шаза. Но на вашем – Зверь Жеводана.

Я сглотнул и продолжил смотреть на сад.

– Прошу прощения, ваше величество, – произнес я, положа руку на сердце. – Но вас ввели в заблуждение. Да, я и впрямь присутствовал на облаве на Зверя, но сразил его не я, а охотник по имени Жан Шастель.

– Вот как? – спросил король. – Мне доложили, что именно вы, граф, спустили курок.

– Оградите свои уши от этих слухов, ваше величество, – замотал я головой. – Думаю, все дело в том, что я был единственным аристократом на той охоте. Намного красивее исход великой охоты, ежели Зверь падет от руки аристократа, да притом потомственного охотника, нежели от руки какого-то бродяги. Хоть этот обман мне был бы на руку, но все же придется его развеять.

– Я вижу ваше благородное сердце, – вздохнул король. – Не скрою, я сам бы ратовал за то, чтобы присудить победу вам, а не этому Шастелю. Подыграйте вы мне, все бы так и было.

Я улыбнулся и опустил взгляд.

– Если ваше величество прикажет – да будет так. Но если владыка, Возлюбленный народом, внемлет моей просьбе, то не будет идти против того исхода, который был уготован и который свершился.

– Аминь, – вздохнул король и перекрестился. – Раз это был Шастель, то пусть так и будет.

* * *

Из Версаля я ехал домой, в замок Готье. Мне надо было закончить все как можно скорее. Лю выбежал меня встречать, едва мой экипаж въехал в ворота. Я открыл дверь прямо на ходу, подхватил своего сына и крепко-крепко обнял его. Помню, еще тогда поразился, какой же тяжелый мой мальчик. Спина гнусно заныла, и пришлось опустить сына на землю.

Суетливые метания не справлялись со своей главной задачей – заглушить мысли, ведь мыслей было слишком много, так много, что они, томимые в тесноте, так озлобились друг на друга, что принялись грызться между собой. Давно мой разум путался разными демонами, и я не внимал им. Чему меня и научили порывы безумств, которые я видел со стороны, в том числе в Святом Стефане, которые испытывал и на своей шкуре, так это слушать свое сердце. Пусть зов его и лукавый, и неправедный, и глупый, но сердце лишено того оглушительного многоголосья, которое стояло неуемным гомоном в такой ответственный и роковой момент.

Перерыв свой кабинет, поставив все с ног на голову, я в ярости пнул деревянный короб, который вытряхнул из дубового шкафа.

– Ваша светлость? – спросила служанка, робко стоящая на пороге.

– Где часы моего отца? – запыхавшись от бесполезных поисков, спросил я.

Бедная женщина свела брови, как будто я просил чего-то невозможного.

– Часы отца, золотые, с откидной крышкой и фарфоровым циферблатом, и разбитым стеклом, – я тряхнул пару раз рукой в воздухе, пытаясь пробудить в нерадивой прислуге память об этой памятной вещи.

– Ваша светлость, этих часов точно тут нет, – сглотнув, пробормотала она.

Каждое слово служанки напоминало робкие шаги по скрипучему льду, который покрывается все новыми и новыми трещинами.

– А где они? – спросил я, стоя посреди учиненного бардака, как гордый победитель на поле боя, и уперев руки в боки.

– С вашим отцом, ваша светлость, – сказала она.

Мой гнев в следующее же мгновение обрушился бы на служанку, как вдруг стих, а затем и вовсе сменился волной холода, окатившего меня с ног до головы. Я попятился назад и, едва не споткнувшись, сел на край дивана.

– Уйди, – тихо попросил я.

Служанка тотчас же удрала прочь, оставив меня один на один с жестокой истиной, которую она мне и открыла. Прямо сейчас тиканье, пульс самого времени раздавался в этой комнате, из внутреннего кармана. Загвоздка была в том, что на мне была лишь блуза. Ни жилета, пиджака или камзола, ничего, где могли бы лежать эти часы. Но они тикали, я же отчетливо слышу их, главное, не опускать взгляда. Проведя рукой по лицу, я вытер выступивший холодный пот, вспоминая наше прощание с отцом, как он передал мне в руки те самые часы, которые сейчас куда-то исчезли, породив своим исчезновением вереницу вопросов.

Почему отец не написал ни одного письма из Фару? Почему я не написал ни одного ему письма? Почему кузен ни словом не обмолвился о делах отца или, в конце концов, не спросил меня о нем? Почему я не удивился, не увидев отца на триумфе в честь Франсуа? Почему этому не удивился Франсуа? Почему все называли лишь меня графом Готье и никто не спрашивал: «Граф Готье? Отец или сын?» Почему служанка стала бледнее фарфора, когда я заговорил об отце?

Так я просидел до поздней ночи среди разбросанных книг и коробов под жуткое тиканье часов, раздающееся из внутреннего кармана. Наконец, когда луна робко заглянула в мою разбитую обитель, очередной шаг, очередной тик, дал понять, что уже пора. Эти часы были единственной вещью, которой я дорожил, какую я собирался брать с собой. Поняв, что их нет, или вернее, что и так всегда со мной, я поспешил вниз и в последний миг вернулся в свой кабинет. На столе золотая рыбка-чернильница разевала свой рот. Я последний раз закрыл его, наслаждаясь этим звоном, которым так часто ознаменовывался долгожданный отдых, когда большая и важная работа была исполнена. Переставив чернильницу на ее законное место, я вновь покинул кабинет, в этот раз уже окончательно.

Самое нежеланное в тот миг настигло меня. Когда я вышел на широкую каменную лестницу, внизу стоял Лю. Предстояло тяжелое прощание.

– Почему ты не спишь? – спросил я, спускаясь к нему и садясь на предпоследней ступеньке.

Моя слабая улыбка дрожала, как и мой голос, как, наверное, и мои зрачки. Хватка мальчика была слишком крепкой, когда он держал меня за воротник. Ткань скрипнула. Я прикусил губу, чтобы сдержаться и мягко обхватил руки сына и убрал их. Осторожно обняв его за плечи, я последний раз взглянул в его умные глаза, которые всегда говорили намного больше, чем я, по своей глупости был готов понять. Я поцеловал его в лоб. Мой мальчик все понимал, и то, как раньше это вызывало отцовскую гордость, сейчас жгло изнутри страшной горечью. Мы обнялись, и, когда оторвались от сердца друг друга, я поднялся в полный рост, благословил его. Ни разу не обернувшись, я покинул замок Готье.

* * *

Прибыв к хижине Жана, я не стал спешиваться, хоть меня морили голод, жажда, усталость и тоска. Любая передышка заставила бы меня вернуться, а этого делать было нельзя.

Шастель был готов. Был готов и Зверь. Больше не было нужды ни в каких подвалах и клетках. Я не знал, куда мы держим путь, но там точно не будет людей. А даже если одинокий путник, будь то ребенок или беззащитный старик, будет брести себе по дикой чаще, опасаться было нечего, теперь Зверь был подчинен не своей воле, а моей.

Так, на заре мы тронулись прочь от этих мест, где зародилось, окрепло и переродилось Проклятье Жеводана.

Конец

– Месье де Ботерн! – растерянно воскликнула служанка.

– Прошу вас, не называйте меня так, – устало вздохнул Франсуа.

Слова гостя, как и вообще его появление, смутили прислугу, но женщина все равно робко отступила, впуская гостя в дом. Навстречу гостю вышел Лю, глухонемой мальчик, с которым сам хозяин замка обращался всегда нежно и трепетно, что даже вызывал нарекания, ведь дитя, выросшее во вседозволенности, будет иметь скверный нрав. Вопреки этим слухам, скверного нрава юный гость замка не проявлял, а напротив, будучи вежливым и гостеприимным юношей, вышел встречать своего двоюродного дядю. Франсуа, разумеется, был рад увидеть своего племянника, но все же рассчитывал повидать кузена.

– Ты один тут? Где Этьен? – спросил Франсуа.

Лю взял дядю за руку и повел к широкой лестнице, затем наверх, по коридору до отворенной настежь двери, за которой открывался интерьер, переживший как минимум разбойное нападение.

– Мда… – вздохнул Франсуа, проведя по лицу и оглядываясь по сторонам.

Лю лег животом на пол и, подперев голову руками, продолжил разглядывать иллюстрации к астрологическому атласу, иногда трогая линии созвездий, которые, согласно легендам и старым поверьям, взаправду могут предопределять судьбу человека.

Франсуа уже понимал – что-то случилось. С этим предчувствием и щемящим сердцем он оглядел стол, за которым так часто сидел кузен, и, позабыв про еду, сон и развлечения, переписывал древние манускрипты алхимиков и демонологов, либо, в более уже осознанном возрасте, труды по зоологии, ботанике, химии или медицине.

Сейчас что-то было не так, и Франсуа все не мог понять, что именно. Наконец, он заметил золотую чернильницу в виде рыбки. Ее пасть, больше напоминавшая птичий клювик, открывалась и закрывалась со сладким звонким звучанием. Зачастую Этьен просто ради этого благозвучного звона открывал и закрывал его. Словом, эта была излюбленная вещица графа, но сейчас она стояла не на своем месте.

Отношения кузенов складывались по-разному, но все же двоюродные братья были достаточно близки, чтобы Франсуа точно помнил, что его кузен правша. Сейчас же рыбка стояла по левую руку.

Франсуа перевел взгляд на мальчика Лю, который неторопливо болтал ножками, а левой рукой проводил по созвездию Большого Пса, касаясь левой рукой самой яркой звезды, Сириуса.

Примечания

1

С латинского буквально «чернота». Алхимический термин, обозначающий полное разложение. Является первым этапом создания философского камня. (Прим. ред.)

2

С латинского буквально «белый цвет». Алхимический термин, символизирующий очищение и начало сознания. Является вторым этапом создания философского камня. (Прим. ред.)

3

Нидерландский врач, химик и ботаник. Внес большой вклад в развитие медицины в XVIII веке. (Прим. ред.)

4

Алхимический термин, обозначающий третий этап создания философского камня. Буквально: «превращение серебра в золото», или «пожелтение лунного сознания». Подробного описания этой стадии не сохранилось. (Прим. ред.)

5

В Нидерландах так уважительно обращаются к мужчине. Эквиваленты: «господин», «сэр». (Прим. ред.)

6

Придворный австрийский врач. Ученик Германа Бургава. (Прим. ред.)

7

Главный труд Антона де Гаена, представляющий собой ежегодник его двадцатилетней врачебной практики. Состоит из 15 томов. (Прим. ред.)

8

От французского «loup», что переводится как «волк». (Прим. ред.)

9

Трещина поверхностного слоя краски или лака. (Прим. ред.)

10

С латинского буквально «краснота». Алхимический термин, обозначающий слияние духа и материи. Является последним этапом создания философского камня. (Прим. ред.)

11

Мера длины во Франции до Французской революции, равная примерно 12 метрам. (Прим. ред.)

12

Философский камень. В легендах средневековых алхимиков – это некий предмет, пятый элемент, способный превращать любой металл в золото. С помощью него можно приготовить эликсир бессмертия. (Прим. ред.)

Content

Джек Гельб
Проклятье Жеводана

Часть 1. Nigredo

Глава 1.1

Глава 1.2

Часть 2. Albedo

Глава 2.1

Глава 2.2

Глава 2.3

Часть 3. Сitrinitas

Глава 3.1

Глава 3.2

Часть 4. Rubedo

Глава 4.1

Глава 4.2

Часть 5. Lapis philosophorum

Глава 5.1

Конец

Примечания