Александр Соболев

Тень за правым плечом

Когда, рукою беспощадной,

Судьба надвинет камень хладный

На сердце бедное, – тогда,

Скажите, кто рассудку верен?

Чья против зол душа тверда?

Кто вечно тот же завсегда?

В несчастьи кто не суеверен?

Кто крепкой не бледнел душой

Перед ничтожною мечтой?

Гоголь

Повсюду нынче ищут драмы,

Все просят крови – даже дамы.

Лермонтов

© А. Л. Соболев, 2022

© Н. А. Теплов, оформление обложки, 2022

© Издательство Ивана Лимбаха, 2022

Пролог

В ноябре позапрошлого года я был на конференции в Вене. Вернее, конференцией это можно было назвать лишь с определенной натяжкой, желая польстить или оправдать задним числом перерасход казенных денег, ассигнованных на командировку: в действительности добрейший профессор П., глава местного славянского отделения, пригласил пятнадцать-двадцать ученых из разных стран, сообразуясь, кажется, больше с личными симпатиями, нежели с интересами академической науки. Получилось на удивление славно и непривычно для занятий такого рода, как будто разом сняли все классические тяготы и обременения, поневоле сопровождающие любые ученые сисситии с симпосиями: не было здесь ни гулко хохочущих зубастых аспиранток в свитерах крупной вязки, ни потеющих студентов в пиджаках, ни густо накрашенной профессорши из дальнего богатого университета с непременной свитой соискателей теплого местечка, ни спортивных напористых доцентов, ни стыдного ажиотажа у столика с вином (красное закончилось, а последняя бутылка белого отставлена в сторону с завязшей в горлышке и сломанной пробкой: штопор унесли).

Напротив, все было на редкость по-домашнему, как в правильной патриархальной семье где-нибудь на итальянском юге, когда по радостному ли, печальному ли поводу съезжается родня со всего света: преуспевающие дядюшки откуда-нибудь с Манхэттена (чьи модные мешковатые костюмы так странно корреспондируют с аффектированной реакцией на громкие звуки), кузины из Брешии и Падуи, племянники из Стронголи и Умбриатико – и даже, под общие аплодисменты, в дверь старого семейного дома входит, опустив глаза, некогда изгнанный оттуда какой-нибудь Гвидо, с горя докатившийся аж до Гваделупы и там преуспевший, невзирая на противодействие китайских и филиппинских товарищей по ремеслу. Все это будет в ближайшие два дня пить, есть, перешептываться, изумляться, плакать и хохотать, делиться новостями, изображать взаимное неузнавание, продолжая пребывать во всепоглощающем чувстве неизменной семейной общности. Что-то в этом роде иногда (очень редко) удается пережить и в профессиональном смысле: как и старое разветвленное семейство, нас объединяет свой язык и свои предания, чуждые, смешные и непонятные профану, который вздумал бы нас изучать – проникнуть в наш цех не так-то просто, а быть извергнутым из него почти невозможно. Но, конечно, за всеми этими необязательными деталями проступает вполне очевидная и по-настоящему важная вещь: мы, вслух говоря, стареем вместе, что роднит похлеще подлинно кровных уз.

Всматриваясь в славные лица драгоценных коллег, я с каким-то сердечным покалыванием вспоминал обстоятельства наших знакомств: той, когда мы впервые увиделись, было двадцать семь, а тому сорок (и он казался нам могучим седобородым патриархом); на этого подвижного старца с ясными голубыми глазами я лет тридцать назад крепко разозлился за сказанное некстати острое словцо; а эту ладную даму, с увлечением показывающую фотографии внуков на экране планшета, я помню застенчивой барышней с легким нервным тиком (придававшим ей, между прочим, особенное очарование) и привычкой всегда, на любую встречу, приходить на полчаса раньше, погружая пунктуального визави в глубокую неловкость.

Научная часть конференции была практически безупречна. Камерная атмосфера, как оказалось, чрезвычайно способствовала гладкости: никто не заикался, не выклянчивал у ведущего лишних пяти минут; не было ни шума в зале, ни перепалки после докладов. Впрочем, и программа была построена так, чтобы участники не слишком утруждались: два доклада с утра – и завтрак, еще три – и обед, еще два – и пора уже честь знать. Общей миролюбивой расслабленности способствовала и атмосфера, сгустившаяся за каменными стенами славянского отделения: в Вене уже вовсю шли приготовления к Рождеству. Город этот странно сочетает немецкую обстоятельность с какой-то шоколадной легковесностью, из-за чего любое преддверие праздников, не говоря про сами рождественские дни, приобретает характер тотальный, если не тоталитарный: хочешь или не хочешь, сообщает тебе Вена, а изволь веселиться, а то худо будет. В принципе, суровость эта напускная, как часто бывает в Австрии, иначе жизнь для человека мало-мальски чувствительного была бы тут невыносимой: разросшиеся дворцы, чудовищные бульвары, гипертрофированные соборы – но все это как-то немного понарошку, вроде батального полотна во всю стену, с киверами, штыками, хоругвями, ядрами и прочей героической атрибутикой, в самом углу которого пририсована маленькая беленькая собачка. Я разглядывал эту картину в Музее истории искусств, особенно, конечно, радуясь собачке: я и вообще к ним неравнодушен, а тем паче в музеях, где они (вернее, их изображения) регулярно приходят мне на помощь.

Программа конференции в этот день была совсем неутомительной даже по снисходительным здешним меркам: с утра мы должны были выслушать два или три доклада, после чего предполагался общий обед. Судя по серьезности, с которой в Австрии относятся к еде, ожидало нас нечто вполне лукулловой утонченности и гомерических масштабов: по крайней мере, опытные участники, не раз пользовавшиеся здешним гостеприимством, говорили о будущей трапезе с особенным загадочным видом. Обед был по подписке – и тут, когда расторопный аспирант, ведавший организационной частью (и несколько дней назад трогательно взволновавшийся из-за сообщения, что я не буду ждать встречающих и сам доберусь из аэропорта до отеля), переспросил меня, я сказал, что на обед не приду, поскольку буду занят.

На самом деле никаких особенных занятий я на этот вечер не планировал, но, с одной стороны, за прошедшие дни скопилась некоторая усталость от постоянного пребывания среди людей, а с другой – раз уж я оказался в Вене, мне хотелось зайти в одну из здешних художественных галерей. Иного времени для этого не находилось: на следующий день с утра нужно было лететь в Москву. Поэтому я решил сразу после дневной сессии забежать в гостиницу, оставить там рюкзак с ноутбуком и налегке поехать в какой-нибудь из центральных музеев, где и провести два-три часа; после чего можно было бы перекусить в ближайшем кафе, выпить для сна и пищеварения рюмочку местного крепкого напитка и спокойно возвращаться домой. Примерно так все и вышло: на метро я добрался до музея, купил красивый цветастый билет и вошел внутрь. Из-за нелепого устройства головы полноценно и вдумчиво я могу разглядеть десяток-другой картин: дальше взгляд начинает скользить по ним, будучи не в силах справиться с обилием впечатлений. Подозреваю, что я такой не один – но при этом кураторы (или как там называются те особенные люди, которые ведают развеской в музеях, галереях и аукционных домах) как будто специально вешают поближе ко входу вещи совершенно незамысловатые, приберегая шедевры для глубинных залов.

Почему так делают в аукционных каталогах, я как раз понимаю: чтобы основная часть публики досидела до конца, когда будут разыгрываться ударные лоты. В школьные годы нас однажды повели на экскурсию по кондитерской фабрике: не понимающие детей и не умеющие с ними обращаться экскурсоводы сопровождали это каким-то постыдным сюсюканьем, заставляющим даже сейчас, несколько десятилетий спустя, ретроспективно чувствовать смущение. Впрочем, в мякоти этих несмешных шуток было скрыто острое жало: нас, на секунду посерьезнев, строго предупредили, что мы можем съедать из тамошних образцов все, что душе угодно, но вот в карманах (а равно и в прочих емкостях, исключая внутренние полости организма) выносить ничего нельзя. Главная взрослая подлость заключалась в том, что нас вели по фабрике, начиная с цехов малоинтересного мармелада и банальной пастилы – и к моменту, когда мы подошли к сокровенному шоколаду, все были уже полностью и даже избыточно сыты.

Что-то в этом роде практикуют и крупнейшие музеи мира: впрочем, поднаторев, я нашел против этого собственный прием. Как только, пройдя первые два-три музейных зала, я чувствую, что новым впечатлениям деваться уже некуда, я начинаю проглядывать висящие вокруг картины с единственной целью – отыскать на них изображения собак. Между прочим, старые мастера (которые мне по преимуществу и любопытны) запечатлели их в огромных количествах, так что дело это оказывается азартным и плодотворным. Я нахожу очередную собачку, разглядываю ее, фотографирую крупным планом, обязательно сняв рядом с ней и табличку-экспликацию, после чего, поглощенный поиском, продолжаю свой путь, пока не добреду наконец до какого-нибудь Рубенса (на мой взгляд – дутая величина) или Веласкеса (совсем другое дело) с очистившимся сознанием и незамутненным взором.

Так было и в этот раз: пройдя первый зал, я почувствовал знакомые симптомы. Интересно, кстати, почему лесом или горами можно любоваться бесконечно, нисколько не наскучив зрелищем, а вот рассматривать картины, вроде бы не в пример более разнообразные, надоедает уже через полчаса? В общем, не успев отвести глаз от ранненемецких портретов, хмуро на меня уставившихся из своих золоченых рам, я почувствовал, что пора заняться собачками, – и медленно побрел вдоль стен. Вскоре, сразу по миновании портретной галереи, они начали обнаруживаться: в основном, в угоду тевтонскому незамысловатому юмору, грызущиеся под столом из-за костей, но не только. И вот примерно на десятой собаке (в погоне за которой мне пришлось миновать три-четыре зала) меня настиг телефонный звонок.

Почему-то в нынешней жизни стало очень много мусора. Если сто или двести лет назад вы обнаруживали в почтовом ящике письмо, то почти всегда оно было адресовано лично вам: при этом оно могло содержать дурные вести или представлять собой роковую повестку, но почти никогда оно не было направленным по ошибке. В телефонной трубке обнаруживался неожиданный и смелый, но при этом несомненно знакомый голос – а если он и был незнаком, то все равно абонент разыскивал лично вас. Сейчас, если у вас в кармане раздается звонок, то почти наверняка это неизвестный хочет выманить часть ваших денег, но в крайнем случае удовлетворится тем, что заставит бездарно потратить две-три минуты вашей короткой печальной жизни. Я посмотрел на экран: номер был незнакомый, с каким-то европейским кодом. Удивительно, кстати, сколько мы за последние десятилетия позабыли того, что знали: вот, например, телефонные номера. Покуда они не утратили актуальность, я знал наизусть, наверное, полсотни – друзей, иных знакомых, присутственных мест, да и еще какие-то случайные, но врезавшиеся в память. При этом мой-то результат довольно средненький: существовали люди, помнившие по нескольку сотен номеров, – и куда, спрашивается, делись все эти умения? Освободив существенный участок мозга от необходимости запоминать вереницы семизначных чисел, стали ли мы умнее или спокойнее? Вопрос риторический, тем более что на смену телефонным номерам пришли пароли, которые тоже нужно запоминать, – и, более того, если забытый телефон грозил нам секундным неудобством (достань записную книжку, да и освежи его в памяти), то утрата пароля, особенно одного из ключевых, обещает куда более значительные неприятности. Характерно, что любой нелепый интернет-магазин, куда ты заходишь единожды в жизни, чтобы заказать, например, гуманную мышеловку (которая не перебьет хребет несчастной любительнице дармового сыра, а ненадолго заточит ее, хватающуюся лапкой за сердце, в комфортабельную клетку), обязательно требует десятизначного хитроумного пароля, который изволь сохранить на случай следующего визита.

Разделяя в полной мере эту всемирную забывчивость, телефонов я не помню и международных кодов тоже – кроме России и Германии. Первая мысль была, что мои конференционные товарищи, огорчившись открывшимся зиянием за пиршественным столом, решили переспросить, не присоединюсь ли я к ним; вторая (паникер, выглядывающий из-за плеча сиротки, если принять концепцию множественных личностей) – что я перепутал день выезда и портье звонит, чтобы выяснить, когда я, доннерветтер, освобожу наконец комнату. Говорят, что время сна настолько отличается от реального, что за несколько наших секунд там можно прожить целую жизнь: не знаю, но за время, пока звонит телефон, человек определенного склада может уйму всего передумать. Пока мне в голову приходили все эти соображения (не исключая, между прочим, и последнего), я держал его в руках, разглядывая экран: звук у меня обычно отключен, так что аппарат лишь содрогался в пароксизмах ярости. На седьмом или восьмом спазме он вдруг, мигнув экраном, отключился вовсе – не только прекратив тщетный звонок анонима, но и превратившись прямо в моих руках в легкий кусок серебристого металла и прочного, хотя и поцарапанного жизнью, стекла.

В человеческой культуре, в одном из бесконечных ее извивов и щупалец, живет устойчивый сюжет о точке уязвимости. Думаю, бо́льшая часть моих сверстников не раз слышали о том, что на человеческой шее есть особенное место, где одна из питающих мозг артерий (sic!) выходит совсем близко к поверхности, так что даже легкое, буквально воздушное нажатие на нее непременно приведет к мгновенной смерти. Иногда к этому прилагался рассказ, явно рожденный, судя по антуражу, в мрачном советском подсознании: про драку в очереди (sic!), во время которой один из участвующих так неловко отпихнул свою конкурентку, что угодил точно в это роковое место, из-за чего она немедленно скончалась. Почему-то, по странной прихоти ассоциаций, при этом рассказе мне вспоминались ряды тушенки в жестяных банках, на этикетках которых была изображена свинья, причем в иконографии траурных портретов, в особенной овальной мемориальной рамке, даром что шеи у нее на портрете вовсе не было.

Другим участником подобного, на этот раз уже не мифологического, казуса оказался в свое время я сам. Будучи ребенком, я любил играть с исполинской стеклянной вазой или тарелкой для фруктов… по крайней мере, с чем-то настолько устойчивым и безопасным, что родители без тени боязни мне ее доверяли. И вот в какой-то момент я, постукивая по ней карандашиком (уж не знаю, что мне мерещилось тогда сквозь розовую дымку младенчества – соло на барабанах?), попал в такое чувствительное место, что она с легким треском облегчения рассыпалась в стеклянную пыль. Сам я этого, конечно, не помню, но мама мне несколько раз пересказывала всю сцену: со временем я мысленно дал свои цвета и положения тогдашним предметам, но покойная ваза (или тарелка) так и осталась в тумане. С появлением компьютеров эти уязвимости вышли, так сказать, на всенародные очи: всякому случалось, набрав что-то на первый взгляд вполне невинное, увидеть вдруг перед собой синий экран, внятно сигнализирующий о том, что работа сегодняшнего дня (и это еще в лучшем случае) пошла прахом. Неудивительно, что нечто подобное определенные звонки способны сделать и с телефоном – либо собственной комбинацией входящих электронов, либо создав резонанс с какими-то внутренними обстоятельствами, как, например, в данном случае. Вероятно, объединение просмотренной страницы музея, загруженной карты Австрии и звонка с особенной комбинацией цифр (редкая, почти исчезающая вероятность!) обязано было привести к тотальной перегрузке аппарата.

Я попытался его включить: вотще, лишь мигала пиктограмма, свидетельствующая об отсутствии заряда. Здесь опять сказалась одна из нелепых примет сегодняшнего дня: последние двадцать лет силовые точки нашей жизни постепенно смещались в сторону телефона, в какой-то момент сделав его средоточием всей обыденной биографии любого из современников. Казалось бы, его временное выключение должно даровать несколько часов полной свободы, вручить что-то вроде шапки-невидимки из страшных сказок прошлого, сделать незаметным для врагов и друзей, позволив сконцентрироваться на окружающих шедеврах (я все еще был в Музее истории искусств). Какое там! Кошмары, один другого язвительнее, обстали меня: я мгновенно представил, как волнуются близкие, не дозвонившись мне; как я упускаю выгоднейшую сделку из-за того, что компаньон мой, зачарованный перспективами, но все-таки колеблющийся, не может получить моего согласия и контракт уплывает в другие руки; как что-то случается с детьми… Человеку вообще свойственно преувеличивать свое значение для окружающего мира: смириться с тем, что после собственного исключения из бытия все вокруг останется по-прежнему, довольно-таки непросто, но мысль эту нужно выносить в себе, как эмбрион, дав ей заматереть, – внезапным прозрением осознать это мудрено. В общем, все это обдумав (хотя, может быть, и не в таких выражениях), я попытался, наперекор порыву, еще походить по музею. Фотографировать собак мне больше было нечем, но мгновенная капитуляция под не слишком разящим ударом судьбы отдавала каким-то позором: как если бы Иов перешел к новому дискурсу немедленно после того, как у него, скажем, сломалась мотыга.

Настроения дальше разглядывать картины не было никакого, тем более что все как один портреты (я опять машинально убрел в зал каких-то кронпринцев и их базедовых суженых) поглядывали на меня насмешливо, демонстративно отводя глаза, когда я встречался с ними взглядом. Наконец, уговорив себя извлечь максимум удовольствия из неожиданной утраты, я кое-как сосредоточился на картинах и демонстративно просмотрел два или три зала: внимательно, неторопливо, тщательно читая этикетки на трех языках и вглядываясь в мазки, – здесь, между прочим, оказалась и живопись поинтереснее, в том числе и прекрасный Босх, как всегда охотно посмеивающийся над зрителем-дурачком. Существуют картины, которые действуют как стакан лимонада со льдом, выпитый в жаркий день: от них как-то на несколько секунд столбенеешь, после чего отправляешься дальше уже отчасти перезагруженный (как видно, тема издохшего телефона меня не отпускала). Так вышло и здесь: «Какого, собственно, черта, – сказал я себе, – если мне не хочется больше таскаться по музею, а хочется перекусить и двигаться домой – кто может мне это запретить?» Быстрыми шагами, чуть не вприпрыжку, я отправился вниз, по парадной лестнице, где группа аккуратных, по росту подобранных китайцев, прилежно внимала экскурсоводу; вызволил из гардероба плащ и вышел вон.

Уже стемнело. Есть городской пейзаж, который неизменно наводит на меня нестерпимую тоску: ночь, легкий дождь, мелкие лужи на тротуаре и красные огни стоп-сигналов, в них отражающиеся. Убери любой из этих компонентов (скажем, замени морось на ливень) – я только надвину капюшон и зашагаю дальше, но именно это сочетание почему-то для меня губительно: выйдя из музея, я немедленно увидел, как с грацией орнамента в калейдоскопе все эти фрагменты складываются воедино. Впрочем, помощь подоспела с неожиданной стороны: очень корпулентная, пышно одетая цыганка вышла мне наперерез из-за колонн музея и, заговорив по-немецки, попыталась взять меня за руку.

Необразованность, что бы нам ни говорили, редко оказывается доблестью, но в такие минуты поневоле благословляешь внутреннего Митрофанушку. Никаких иностранных языков (кроме оскорбительно суконного английского) я не знаю: впрочем, чтобы не обижать иноязычных собеседников, я обычно в ответ на непонятную мне реплику начинаю читать хорошее русское стихотворение (однажды это помогло мне усмирить весьма агрессивного боснийского таксиста). «Отдавай мне свои деньги, и побыстрее», – сказала цыганка (я уверен, что текст был другой, но смысл, если перескочить чрез несколько логических звеньев, без сомнения, этот). «Старик! Я слышал много раз, что ты меня от смерти спас», – отвечал я ей. Она, склонив по-птичьи голову, переспросила, знаю ли я по-немецки. В ответ я сообщил, что «напрасно в бешенстве порой я рвал какой-то там рукой». Беседа только начинала мне нравиться, тем более что удалось, кажется, отбиться от приступа хандры, но звуки, сладостные для уха каждого русского, пришлись моей собеседнице явно не по вкусу, так что она, не попрощавшись, повернулась и вскоре пропала между домами.

Сперва я подумал было двинуться за ней (один из многих инстинктов, гораздо сильнее руководящих нашим поведением, чем кажется), но мигом себя осадил, тем более что передо мной стояла незаурядная задача. Конечно, карта Вены (как и все прочее) была у меня в телефоне: сам я помнил лишь название улицы, на которой жил, и кое-как мог дотащиться туда от ближайшего метро. Таким образом, риск заблудиться в принципе отсутствовал: вдали виднелся знак станции подземки, спустившись в которую и слегка помудрив перед висящей схемой я без всяких затруднений должен был добраться домой. Но тут дух свободы, на меня снизошедший, предложил попробовать отыскать отель самостоятельно, дошагав по наитию до него пешком – как я бы это сделал сто или двести лет назад. Это показалось забавным: прямо сказать, до пересечения Антарктиды на собачьих упряжках такое приключение не дотягивало, но проверить свою географическую интуицию было интересно. Приблизительно представив направление, я свернул с хорошо освещенного проспекта в первый попавшийся переулок и быстро зашагал прочь.

Есть общее свойство, присущее всем городам монархического склада – Ницце, Стокгольму, нашему Санкт-Петербургу: отчего-то прохожих там хватает только на центральные улицы, а стоит отойти немного в сторону, как мгновенно оказываешься в блаженном одиночестве. Так получилось и здесь: за спиной у меня грохотали трамваи и слышался многоголосый шум, а в переулочке, по которому я шел, не было ни одной живой души. Дождь перестал; поздняя волглая листва кое-где лежала неаккуратными кучами на тротуарах и мостовой; отчего-то кругом светилось совсем немного окон, хотя был ранний вечер: может быть, впрочем, в этой части города преобладали офисы, мимикрировавшие под жилые дома. В недвижном воздухе висела странная взвесь запахов – немного от мокрой земли, немного от автомобильного выхлопа, легкая нотка свежевыпеченного хлеба (я вспомнил, что до сих пор не поужинал), потом что-то вроде цветочного аромата, уж совсем неожиданного для поздней осени. За углом обнаружился источник как минимум одного из одоратических компонентов: следующий переулок был полностью перекопан. За довольно хлипким ограждением видна была огромная, доходившая почти до окаймляющих его домов яма, от которой густо тянуло свежеразрытой землей (этот запах я принял за аромат опада); я поневоле задумался, какого рода городские работы могли потребовать такого масштаба разрушений. Яма не была похожа на те аккуратные траншеи, которые время от времени выкапывают, чтобы залатать прорвавшуюся трубу: отнюдь, это выглядело скорее как котлован будущего исполинского здания или, напротив, масштабный археологический раскоп (напоминая, между прочим, отчасти и о воронке, оставленной взорвавшейся от нетерпения авиабомбой). Я сунулся было в карман, чтобы осветить ее дно, но вовремя опомнился; стоявший тут же фонарь с делом не справлялся, доводя свет лишь до первых метров отверстия, явно уводившего глубже. Приглядевшись, я увидел, что с одной из сторон благодетельные копатели оставили-таки маленький проход, выложив его досками (на которых уже успели отпечататься глиняные следы моих предшественников – словно здесь только что промаршировал отряд големов). Аккуратно, придерживаясь за перила, я прошел по самому краю ямы: отчего-то внутреннее чувство недвусмысленно гнало меня дальше по переулку.

Сделав еще несколько шагов, я увидел витрину антикварного магазина: помнится, мне тогда же подумалось, что где-нибудь в Риме или Афинах, особенно столетней давности, соединение раскопок и лавки древностей отдавало бы здоровым практицизмом (заодно свидетельствуя об аутентичности товара). Впрочем, эта венская лавка, кажется, археологией брезговала, держась классического ассортимента: в витрине висело несколько гравюр с мрачными северными пейзажами (камни, скалы, водопады), ниспадающая драпировка прикрывала обязательный череп; перед ним, заодно навевая мысли о тщете учения, теснилось собрание сочинений Гёте, состоящее из какого-то немыслимого числа томов; стояла пара чернильниц с гусиными перьями; слева, укрепленные друг над другом, висели рисуночки с цветастыми попугаями, на мой взгляд, выполненные совсем безыскусной рукой, чуть не фломастерами.

Много лет собирая русские книги и рукописи, я непременно захожу в антикварные лавки по всему миру: вернее, заходил до последнего времени, пока еще в кое-каких забытых уголках удавалось обнаружить что-нибудь замечательное по этой части. С годами, впрочем, находок становилось все меньше, так что заглядывать в случайные магазины я не то чтобы перестал вовсе, но уже не стремился объезжать их сплошь, как бывало еще лет десять-пятнадцать назад.

Конечно, в этот я обязан был зайти: плох тот коллекционер, который, фигурально выражаясь, не готов подставить паруса под ветер судьбы. По счастью, он оказался открыт: дверь поддалась, и прозвенел колокольчик – обязательная принадлежность антикварных лавок по всей Европе, унаследованная с незапамятных времен, когда хозяин, отлучившийся на секунду в задние комнаты (где он обычно и проживал с семейством) успевал, заслышав звон, вернуться в торговое помещение, чтобы обслужить посетителя – или, напротив, сцапать его, выбегающего с второпях схваченным товаром. Сейчас, когда везде развешаны камеры, датчики и небось еще какие-нибудь сканеры сетчаток, этот анахронизм кажется излишним, но традиция больше всего бережет такого рода внешние детали, чтобы не слишком сокрушаться из-за того, что все остальное безвозвратно пропало.

Впрочем, этот хозяин ниоткуда не выбегал, а сидел себе за письменным столом в глубине зала, отчего-то укоризненно покачивая головой: только со второго взгляда я понял, что он в наушниках и, следовательно, вибрирует в такт неслышимой музыке. Лицо его показалось мне знакомым, но потребовалось еще одно, уже второе по счету, умственное усилие, чтобы сообразить, что он был похож – и, вероятно, сознательно культивировал это сходство – на Карла Маркса, только слегка потрепанного жизнью. Увидев, что я эту физиогномическую рифму опознал и отметил (не наговариваю ли я, впрочем, на самозванца: не так уж велика популяция тех, на кого эти характерные черты величественно таращились в детстве со всех сторон), он усмехнулся, снял наушники и поприветствовал меня по-английски: вероятно, что-то выдавало во мне иностранца. Я спросил, есть ли у него русские книги. «Нет». Переводы с русского? «Нет». Какие-нибудь путешествия по России? Он вылез из-за стола и, немного косолапя (вряд ли это было сознательным или тем паче инстинктивным оммажем нашему тотемному животному), углубился в свои стеллажи. Я не стал протискиваться за ним, чтобы мокрым плащом не задеть кожаные переплеты: щепетильность может быть и излишняя, но естественная для книжника. Через минуту он появился, бережно баюкая в руках двухтомник в малую осьмушку. Как я и предполагал, это была «Универсальная Россия» Шопина середины XIX века: книга славная, но отчего-то имеющаяся в каждом европейском антикварном – похоже, напечатали ее в свое время уж очень большим тиражом.

Вежливо отказавшись от Шопина, я попросил припомнить – может быть, есть что-то, связанное с любезным отечеством не прямо, а обиняками (как-то я эти обиняки промямлил по-английски): например, книги с русскими экслибрисами или что-то в этом роде. «О! – отвечал он задумчиво, сделавшись похожим на Карла Маркса, обнаружившего у себя в прихожей русскую делегацию, – сейчас, подождите», – и вновь нырнул в пыльные недра. Появился он оттуда, неся в руке пачку тетрадок, по виду школьных, причем почти современных. «Вот, русская вещь», – гордо сообщил Карл, нежно кладя их на прилавок. Тетрадки были пронумерованы; перебрав их, я отыскал первую и открыл. «Сегодня утромъ на углу Langegasse и Florianigasse…» – было написано аккуратным, как из прописей, русским почерком. Я ощутил как будто легкое дуновение воздуха: дело в том, что этот адрес не просто оказался хорошо мне знаком, а был, по сути, единственным известным мне венским адресом – именно там, на этом углу, располагалась моя гостиница (проверочное слово «Венеция», догадайтесь почему). Вероятно, переживаемое волнение как-то отразилось на моем лице, поскольку Карл уставился на меня встревоженно. «Сколько стоит?» – спросил я, стараясь казаться равнодушным. «Тысячу евро», – сообщил вождь мирового пролетариата, не моргнув глазом. Названная цена (сама по себе неоправданно нахальная) вернула меня в привычную психологическую колею, так что через полчаса ожесточенной торговли я вышел из магазина, обедневший на четыреста евро наличными (антикваров всего мира хруст архаичной купюры завораживает, как дудочка – крыс), но прижимая локтем манускрипт, ловко запеленутый Карлом в старорежимный крафт. Вероятно, если бы не дразнящая случайность с адресом, я был бы и поприжимистее, но долгий опыт собирательства подсказывал мне, что деньги эти потрачены не зря, – да и в любом случае неизвестные русские мемуары (а перелистав наскоро тетрадки, я понял, что речь именно о них) – не такая вещь, чтобы ею пренебрегать.

Как обычно бывает после удачной покупки, эндорфиновая волна, знакомая каждому коллекционеру, пронесла меня по оставшемуся пути без сучка и задоринки. В ближайшем же ресторане я прекрасно поужинал, подняв пару рюмок шнапса за здоровье всех австрийских антикваров, и особенно моего нового знакомого; дальше, повинуясь интуиции, вмиг добрался до отеля и, подключив телефон к зарядке (естественно, оказалось, что за все часы насильственного изъятия из обитаемой вселенной ни одна душа обо мне не вспомнила), погрузился в изучение тетрадок.

Странная это оказалась штука (в чем вскоре вы убедитесь сами): по прочтении первой ее трети я был убежден, что передо мной художественное произведение; потом мне стало казаться, что это странноватая и немного громоздкая мистификация; впрочем, ко второй половине, благодаря некоторым деталям, я пришел с убеждением, что текст предствляет собой сугубо правдивые исторические хроники, хотя и написанные несколько неуравновешенным лицом, – и, наконец, ближе к финалу я уже запутался настолько, что как-то отстранился от этого сочинения. В принципе, начиная с известной временной дистанции (которую я определил бы как среднюю продолжительность человеческой жизни) вопрос о реальности исторического лица делается для нас второстепенным – и даже напротив, если вдуматься, Анна Аркадьевна Каренина или Родион Романович Раскольников для нас отчетливее видны и живее ощущаемы, нежели какие-то скучные старики в вицмундирах, честно топтавшие землю и маравшие бумаги в тех же хронологических пределах. Особенно занятно бывает, когда одно и то же лицо предстает перед нами в обеих ипостасях: если сравнить, например, Наполеона в «Войне и мире» и Наполеона в записях его секретаря (забыл имя, да это и не важно), окажется, что живее, хотя и не в пример неприятнее, тот, что запечатлен суровым толстовским пером, а не тот, что отразился в жалостливо-подобострастных (ужасная смесь) записках его многотерпеливого вассала.

Это совсем не значит, что вопрос о подлинности встречающихся в нижеследующих записках имен не занимал меня вовсе. Вернувшись в Москву, я проверил несколько лиц по «памятным книжкам» Вологодской губернии: часть их действительно там были упомянуты, причем пребывали они именно на указанных должностях; с другой стороны, от некоторых не нашлось и следа. Это же касается и описываемых событий: так, например, всю историю с опростившимся эскулапом, великодушным медведем и нестреляющим ружьем я склонен считать совершеннейшей выдумкой – не знаю, возникшей на стадии сочинения мемуаров или просто передаваемой в описанной там среде. Ну и конечно, в полном тумане пребывает личность автора записок, что, впрочем, неудивительно: с одной стороны, кое-какие ее следы в официальных бумагах обязаны были остаться, но, с другой, сами время и место действия не располагали к тщательности – бывало, что и целые деревни, а то и городки пропадали неизвестно куда, что уж говорить об отдельном человеке. Личность эта, признаться, одно время интриговала меня чрезвычайно: дело, естественно, не в общей занимательности фабулы (хотя кое-кому она может показаться затянутой или примитивной), но скорее во всем складе характера, который по мере чтения и перечитывания как-то шершаво отзывался во мне чувством глубинного подобия. Вряд ли это стоит называть внутренним родством – мне знакомо это чувство и оно не таково: хотя интересно, что, например, изволит чувствовать внук знаменитости, читая опубликованные письма собственного дедушки. Мне кажется, даром что судить об этом я могу только вчуже, что нечто подобное ощущают по отношению друг к другу близнецы, хотя в этом случае (как и в других, касающихся человеческой психологии) мы не можем отличить действительную связь от результатов самовнушения. Но тогда получается, что моего близнеца не только украли в детстве цыгане (в широком, конечно, смысле, миро дэвел![1]), но цыгане с машиной времени, дав ему прожить собственную жизнь (небольшой фрагмент которой запечатлен в печатаемых ниже записках) за век до меня. Впрочем, не удивлюсь, если мы когда-нибудь встретимся.

Конечно, тщательнее всего я отнесся к проверке финального эпизода, который должен был, по замыслу автора, верифицировать или, напротив, поставить под сомнение его, так сказать, онтологический статус. Сделать это было не так-то просто: венские газеты за 1930-е годы представлены в московских книгохранилищах весьма скупо. С другой стороны, поручить это дело кому-нибудь еще было совершенно немыслимо. Пришлось за довольно значительную мзду заказать в одной из немецких библиотек полные цифровые копии номеров Wiener Zeitung, Die Presse и Kronen Zeitung, покрывающие нужные даты (предполагаемый день окончания рукописи и следующие два-три дня на всякий случай). Не зная немецкого, я потратил почти неделю, чтобы, используя достижения технической мысли, полностью перевести все заметки из разделов «Происшествий», не исключая и самых маленьких. Ничего походившего на нужные сведения там не нашлось – к тайному моему, признаться, облегчению.

Хотя я не слишком верю во всякую хиромантию с психографологией, в какой-то момент, исчерпав, так сказать, возможности посюсторонней эвристики, я отыскал профессионального специалиста по почеркам, представителя исчезающего племени. Привыкнув общаться с окружающим миром посредством электронной переписки, я попытался договориться с графологом о заочной консультации с безналичным гонораром: в результате он взбесился так, что отвечал мне сплошным капслоком, сообщив, в частности, что ему не только НЕОБХОДИМО ВИДЕТЬ НАЖИМ ПЕРА (не передаваемый сканером), но и ощущать саму «атмосферу, создаваемую ароматом бумаги» (sic). Все это немного попахивало шарлатанством, но я все-таки поехал к нему. Естественно, как это обычно бывает в таких случаях, он жил на другом конце Москвы, в одном из мерзких юго-восточных районов, построенных в 70-е годы, чтобы быстро расселить очередной трудовой резерв, срочно делегированный в столицу ради немедленного запуска свежевозведенного завода… С тех пор вечности жерло охотно пожрало и завод, и резерв, и все поколение трудяг с лучистыми глазами и мозолистыми руками, оставив лишь россыпь несимпатичных зданий – этакие коралловые рифы средней полосы, заселенные новыми обитателями.

Сообразно с профессией, я ожидал найти замшелого старичка, последнего человеческого игуанодонта, тщетно взывающего к мирозданию на берегу метеоритной воронки, – но, как это регулярно случается с нашими ожиданиями, полностью построенными на стереотипах, просчитался. Сейчас, освежая обстоятельства нашей встречи, почему-то полустершейся из памяти (хотя прошло-то буквально два-три месяца), я попытался было вспомнить, какой у него был дверной звонок. Между прочим, прежде впечатления от человека начинались не с прихожей, а значительно ранее: в деревне, само собой, с палисадника, а в городе – с обивки двери и мелодии звонка. Так вот, припоминая этот несчастный звонок (заливистая трель? деликатное треньканье? настойчивый зуммер, наводящий на мысль о будильнике, или, хуже того, школьном ревуне?), я осознал, что звонков-то мы теперь уже и не слышим: все победил домофон, дающий, впрочем, хозяину квартиры несколько лишних минут на подготовку к визиту.

Выйдя из лифта, я подумал, что встречающий меня юнец с дурной кожей и затейливо выстриженными патлами – внук игуанодонта: более того, пока я возился в прихожей, с отвращением втискиваясь в хозяйские затрепанные тапочки (была зима, так что московские лицемерные чистюли в полной мере практиковали варварский обычай насильственного переобувания), в голове моей наскоро сложился грубоватый сюжет с пропойцей-внучком, ждущим естественного пресечения графологической династии, чтобы выкинуть на помойку наследную библиотеку и завить горе веревочкой (к отложенному трепету соседей). Каково же было мое изумление, когда сам юнец и оказался графологом (и еще, поганец, усмехнулся, заметив и расшифровав мое замешательство), – так что игуанодонтом, как выяснилось, был я сам. Мы прошли в кабинет, обставленный не без уюта: оливковые бархатные шторы, царские жалованные грамоты с красными вислыми печатями в золотых рамах, здоровенный стол с зеленым сукном (весь заставленный компьютерами, сканерами, принтерами и еще какими-то неизвестными мне приборами; посередине стоял микроскоп) и несколько книжных шкафов. Стыдно вспомнить: чтобы скрыть замешательство, я попытался начать какую-то нелепую светскую беседу, что-то вроде «ну и погодка нынче» (даром что всегда был непримиримым врагом всех этих хронофагических рудиментов псевдовежливости), но быстро был деловитым невежей прерван: усевшись за свой монументальный стол и жестом предложив мне занять легкомысленно вертлявое офисное кресло, причалившее к его дальнему углу, он другим, но столь же властным жестом потребовал рукопись.

И без того ощущая себя не в своей тарелке (выражение, отдающее чем-то из быта каннибалов), я собрался заартачиться, но это было бы, конечно, еще глупее, чем сам визит к почерковеду. В самом деле, подумал я мрачно, в иерархии шарлатанов-разгадчиков графология стоит где-то на уровне гипноза, а дальше уже следуют экстрасенсы: отчего-то эта мысль меня порадовала. Из рюкзака (на котором дотаивали самоубийственно легкомысленные снежинки) я достал пластиковый пакет, из него папку со старорежимной надписью «Дело» (специально подобрал такую), из него – тетрадку, извлеченную из середины стопки. Отправляясь сюда, я нуждался в информации, но не был готов сам ею делиться, поэтому довольно долго выбирал фрагмент поскучнее – и даже, честно говоря, собирался вырвать для анализа один-единственный листок, но пожалел манускрипт.

Я протянул ему тетрадку, он как-то небрежно схватил ее своими лапищами и швырнул на стол. Впрочем, последующими действиями он себя отчасти реабилитировал: сперва несколько секунд просто изучающе на нее глядел, потом, уже не в пример аккуратнее, взял обеими руками и несколько раз повернул, осмотрев со всех сторон. Снова положил на стол, теперь уже прямо перед собой. Потом наклонился и понюхал ее, шумно втянув воздух (тут я почему-то успокоился и стал наблюдать более отстраненно). Перевернул спинкой вверх и снова на нее уставился (между прочим, смотреть там было не на что – просто голубоватая плотная обложечная бумага). Опять перевернул, развернул посередине и поразглядывал скрепки (смешно сказать, но я, отнюдь не будучи графологом, тоже проделывал все эти операции, только, может быть, не с таким самоуверенным видом – и хорошо помнил, что скрепок там две, верхняя со следами ржавчины, которые перешли и на бумагу). Опять положил тетрадь ровно перед собой. Открыл и прочел первую фразу.

Тут лицо его как будто закаменело. Не глядя, он протянул руку куда-то вправо: мне даже на секунду почудилось, что тянется он ко мне, и я, кажется, даже слегка отпрянул – впрочем, целью его, как оказалось, было крупное увеличительное стекло в черной оправе. Сцапав его и наведя на хорошо уже знакомый мне крупный разборчивый почерк, он несколько секунд хмуро вглядывался в него, проводя стеклом вдоль строк, потом перевернул страницу и поразглядывал еще. После чего медленно отложил лупу и посмотрел на меня с чрезвычайно мрачным выражением. «Это что, шутка?» – спросил он холодно. Растерявшись, я пробормотал что-то невнятное. «Ясно. Консультация окончена». Он брезгливо, двумя пальцами, поднял тетрадь и протянул ее мне.

Дальнейшие несколько минут я припоминаю с густым чувством неловкости – впрочем, милосердная память стерла бо́льшую их часть: вроде бы, тщательно пакуя манускрипт, я не переставал бормотать что-то вопросительное, пока упрямо молчащий хозяин теснил меня к выходу. Очнулся я уже на улице, под порывами снега, валившего крупными хлопьями. Несколько раз я, несмотря на нелюбовь к этому жанру коммуникации, пытался звонить графологу, но он не брал трубку. Письма мои также оставались без ответа.

Наученный и встревоженный этим опытом (убей бог – я так и не понял, что могло взбесить этого прыщавого тайнознатца), я думал, что иррациональные проблемы ждут меня и при наборе рукописи, но, к своему удовольствию, просчитался. Когда я на пробу перефотографировал первую из тетрадок и отправил ее своей машинистке Даше, то через неделю получил набранный уже по новой орфографии текст – без всяких неожиданностей и каких-нибудь странных комментариев (к которым был внутренне готов). Обрадованный, я переснял и отправил остальное – и вскоре все это необыкновенное сочинение было передо мной в полностью готовом виде. Заканчивая затянувшееся предисловие, я должен признаться, что в некоторых местах моя рука тянулась сделать определенные купюры или кое-что подправить, – и только многолетняя практика текстологического смирения заставила меня отказаться от этой мысли. Мало какая из наук настолько дисциплинирует душу – если она у нас, конечно, есть.

Часть первая

1

Сегодня утром на углу Langegasse и Florianigasse в мое такси врезался грузовик. Водитель, щуплый восточный человек в кепке, почему-то все время ерзавший на своем сиденье, притормаживал на спуске перед улицей, по которой ходит трамвай. Там впереди – комплекс зданий университета, рядом с которыми собирается толпа студентов и студенток – очевидно, ради последнего глотка вольного воздуха перед погружением в спертую атмосферу учености. Сдается мне, что шофер просто засмотрелся на них: то есть инстинктивно он сперва глянул налево – нет ли там трамвая, потом стал переводить свои масленые глазки направо, чтобы поглядеть, не едет ли кто-нибудь оттуда, но траекторию его плавного взгляда вдруг прервала какая-нибудь голенастая валькирия, задержавшаяся в компании подружек. Несколько лишних секунд во славу чужой бескорыстной похоти – и вот мы уже выворачиваем влево, чтобы промчаться по широкому проспекту к здоровенному, недавно построенному мосту, взобраться на него, выскочить на шоссе и выехать наконец из этого проклятого района (а лучше бы и из этого гнусного города), но тут справа я замечаю краем глаза какую-то огромную тень, и в следующую секунду с сухим хряском нам в тыльную часть впечатывается что-то огромное, отчего наш фиат содрогается. Не знаю, что подумал чертов недоумок с переднего сиденья – возможно, что Аллах наказывает его за мысленные прегрешения. Может быть, кстати, он даже успел порадоваться, что возмездие пришло так быстро. У кого-то из американских писателей мне попался афоризм (между прочим, довольно плоский), что безнаказанность – это промежуток времени между преступлением и наказанием. Так, естественно, мог написать только протестант, спаси Господь их кроткие души с их постной неуверенностью. Мусульмане, насколько я понимаю, в лишних знамениях обычно не нуждаются, но тут, думаю, ему могло быть даже лестно: вроде ничего особенного он не сделал, но немедленно получил недвусмысленный предупреждающий сигнал с небес.

Похожий психологический казус мне приходилось наблюдать, кстати, еще во время моего недолгого педагогического опыта. Обычно на вторую неделю знакомства с классом уже знаешь, от кого из учениц будет больше всего хлопот. Здешние (то есть венские) уроженцы объясняют это сейчас какими-то особенными переживаниями, скопившимися с самого детства, а то и с матушкиной беременности и родов: вроде как если подуставший ждать доктор воспользовался щипцами, то объект его усилий, помимо особенной формы черепа, будет награжден еще и некоторыми отклонениями характера. А если уж ему в раннем детстве не повезет сделаться случайным свидетелем каких-нибудь недозволенных сцен из жизни родителей, то все пропало: ходить ему потом всю жизнь к высокооплачиваемому специалисту развеивать туман в помутненном сознании. У нас же пятнадцать лет назад это считалось просто баловством и несдержанностью, подлежащими искоренению. Розгами у нас уже не пользовались (по-моему, кстати, зря), но умелый учитель прекрасно справляется и без них. Тем более что по-настоящему досаждают в классе обычно один-два человека: поневоле ожидая от них подвоха, педагог-практик обращает на них больше внимания, а они, в свою очередь, от этого внимания дополнительно расцветают и начинают шалить с удвоенной силой. Такой вот парадокс: и сдается мне, что везший меня усач (да, физиономия его была отмечена бурно разросшейся растительностью, напоминавшей, если всмотреться, двух мышек, пристроившихся друг к другу спинами над верхней губой) относился именно к этому типу утомительных шалунов, из-за чего мгновенное появление бога из машины (из очень большой машины!) должно было стать для него подспудно утешительным.

Чего не могу сказать о себе. Не говоря уже об отсутствии у меня какой бы то ни было нужды в метафизических откровениях, все, чего мне хотелось, – как можно быстрее выбраться из окрестностей проклятой Картнерринг, но все, кажется, было против меня. Сперва не получалось найти стоянку такси, потом, на обнаруженной наконец, выстроилась очередь из нервничающих пассажиров, которая тянулась еле-еле из-за того, что машины, словно что-то чувствуя, обходили стороной этот квартал. Наконец все мои предшественники с грехом пополам разъехались, причем пара, стоявшая непосредственно передо мной, как-то оскорбительно долго грузилась в доставшийся им миниатюрный опель. Мало того что оба они были весьма пухлыми, но и багаж у них был под стать: какие-то перевязанные лентами картонные коробки, раздувшиеся пакеты – и все это требовало особенно бережного обращения, а часть еще должна была непременно понадобиться в дороге – как будто они собирались в кругосветное путешествие и решали, что пойдет в трюм, а что в каюту. Наконец они убрались, и еще через несколько томительных минут к тротуару лихо подкатил фиат с усачом, который, чертиком выскочив из-за руля, порывался старорежимно распахнуть передо мной заднюю дверь.

И вот стоило мне слегка отдышаться в пыльном, бархатном, но все-таки уютном машинном чреве, как случилась авария. Скрип тормозов, надвинувшаяся тень, треск, лязг, грохот, даже, кажется, чей-то крик – или мне показалось? Бампер грузовика вмял заднюю правую дверь так, что она, по сути, оказалась внутри машины, а стекло оттуда, рассыпавшись на множество мелких осколков, вольготно расположилось у меня на коленях – как хорошо, что я обычно сижу прямо за шофером. Может быть, это привычка, оставшаяся у меня еще с Вологды и тамошних извозчиков? Понятно, мне никогда не приходило в голову колотить какого-нибудь ваньку в его ватную спину за то, что он слишком медленно едет, – ведь все зло, которое седок срывает на возничем, тот немедленно, еще и добавив от себя, переправляет своему несчастному коню, а лошади всегда мне нравились. Но несмотря на это, привычка сидеть за спиной водителя у меня сохранилась – и в этот раз она если не спасла мне жизнь, то, по крайней мере, уберегла от серьезных переломов.

В машине не осталось ни одного целого стекла: вернее, осталось одно, что скорее выглядело как насмешка – уцелела маленькая форточка водительской двери. Боковые стекла рассыпались в прах, заднее пошло трещинами, но удержалось в раме, а переднее просто вывалилось на капот и там разбилось. Водитель был жив, но, вероятно, пребывал в кратковременном шоке. При ударе его голова резко откинулась назад, так что послышался хруст, но, может быть, это мне просто показалось. Впрочем, уже спустя несколько секунд мне представилось, что этот хруст произвели его позвонки, вставшие наконец на место после долгих лет мучений от застарелого люмбаго. Это было бы забавно – страдать, перебирая средства и странствуя по докторам в надежде избавиться от ежедневно грызущей боли (работа-то сидячая!), и получить в результате облегчение от несчастного случая. Если бы это вдруг оказалось правдой и если бы он, мой бедный усатый турок, обладал хоть граном практической сметки, то он бы должен был наладить целую клинику, состоящую из стада ветхих фиатов и одного грузовика с чугунным рельсом на морде, – пациент, держась за поясницу, садился бы на водительское место в очередной рыдван, а добрый доктор, разогнавшись на грузовике, аккуратно таранил бы его в правое заднее крыло ради терапевтического эффекта. Впрочем, если бы грузовик промахнулся и въехал пациенту прямо в голову, то его проблемы решились бы куда более радикально. Удивительно, как работает в такую минуту мозг – не у него, конечно, а у меня.

У него, впрочем, тоже. Он подергал за ручку водительской двери, но никакого эффекта это не произвело – зато по ту сторону отсутствующего стекла показалась вдруг другая, тоже усатая физиономия: очевидно, это был водитель грузовика, чуть нас не прикончивший. В одной немой фильме есть сцена, где мим гримасничает перед своим отражением, которое в какой-то момент перестает повторять за ним все жесты и обретает таким образом самостоятельность. Происходившее далее весьма ее напоминало. Мой шофер подергал ручку – тот шофер подергал ручку со своей стороны. Мой, схватившись за рамку утраченного стекла, порезался осколком и поднес руку ко рту – и другой сделал то же самое. Наконец мой усач, как говорили гимназистки, задал феферу – лег на спину вдоль передних сидений и стал ногами поочередно колотить в дверцу изнутри; выяснилось, между прочим, что этот щеголь разъезжал за рулем в черных лаковых башмаках с какими-то развратными бантиками. Сперва исковерканный металл не поддавался, покуда усач номер два не сообразил повернуть наружную ручку – и тогда наконец дверь вдруг распахнулась, заодно уязвив – судя по всему, довольно чувствительно – виновника всех наших несчастий.

Тем временем вокруг собралась небольшая толпа: эти мастера умудрились не только перегородить бо́льшую часть улицы, но заодно и перекрыть дорогу трамваям, так что те выпускали пассажиров, которые охотно присоединялись к общему веселью. Между шоферами завязалась непринужденная беседа, причем со второй фразы они, без труда распознав друг в друге соотечественников, легко перепорхнули на родной язык – гулкий, гортанный и какой-то угрожающий. Интонации его до такой степени не походили на все известные мне языки, что мне не хотелось даже пытаться распознавать их речь; впрочем, в какой-то момент один из них, как показалось, пообещал другого убить, вырвать из его груди сердце и его сожрать – но тут вдруг оба расхохотались и стали хлопать друг друга по плечам. Судя по нараставшей взаимной радости, оба они оказались чуть ли не односельчанами (хотелось сказать «близнецами», но это было бы чересчур), так что диалог, начавшись, может быть, со взаимных обвинений («ты куда ехал?» «а ты куда смотрел?»), быстро потек по широкой равнине непринужденной беседы. Мне было интересно, что они обсуждали: то мелькали вдруг какие-то восточные имена, причем отчего-то рифмующиеся – Лейла, Абдулла (вряд ли они читали друг другу стихи). То вдруг слышалось какое-то европейское слово, но совсем к делу не идущее: один из них вдруг отчетливо сказал по-французски «patte» (лапа) – уж не знаю, что он имел в виду. Опять смеялись, причем один, кажется, поддразнивал другого, но беззлобно, а тот веселился. В какой-то момент в публике нашлось еще двое их соотечественников (если не земляков), которые не замедлили присоединиться к разговору. Наконец, когда атмосфера восточного базара сгустилась уже до такой степени, что в воздухе, казалось, запахло зирой и имбирем, один из них – кажется, шофер грузовика – вспомнил и обо мне, что-то проговорив, так что взгляды всей компании обратились к нашей изрядно помятой машине. Всей толпой они двинулись к автомобилю, распахнули заднюю дверцу и уставились прямо на меня: миниатюрную даму с очень светлыми, очень голубыми и очень злыми глазами.

2

День этот, хоть и начался с трагедии, закончился вполне приемлемо. Мне все-таки удалось добраться до квартиры, привести себя в чувство и еще раз обдумать сложившееся положение, укрепившись в принятом ранее решении. Людям свойственно негодовать по поводу тех, кто пишет свои имена краской на скалах или, более того, вырезает их перочинным ножиком на коре беззащитных деревьев: помнится, в «Сатириконе» была чуть не серия карикатур – несколько человек наперегонки лезут на какую-то высокую гору, чтобы выцарапать там свое сокровенное «Леонид и Лариса были тут». Мне же подобные порывы никогда не были смешны, а, напротив, вызывали род сочувственной печали: жизнь земнородного, будучи короткой и невеселой, состоит в недолгом сплаве по реке времен среди пейзажей монотонной равнины – где уж тут оставить хоть самый незначительный след. И в самом деле – ну кто вспомнит какого-нибудь Зикаронова после его смерти? Помянут сослуживцы, вздохнут родственники – особенно если Зикаронов успел скопить кое-какое наследство. Через двадцать пять лет после него, когда на сцену взойдет следующее поколение, о нем будут (и то редко-редко) вспоминать лишь внуки, да и совсем не обязательно, что припомнится им что-нибудь особенно хорошее. Звучит как трюизм, но требует осознания: редко кто запоминается потомкам в годы своего расцвета, бодрым, деятельным и полным сил (оттого человечество так любит безвременно почивших героев) – чаще имярек запечатлевается в наследной памяти ходячим мементо мори, вздорным стариком с путаной бородой, скверным запашком и старомодными манерами. Впрочем, полвека погодя в страну, откуда нет возврата, отправятся и внуки. Тело патриарха к этому времени истлеет, крест на могиле покосится… да что крест! В Париже, если не вносить деньги за могилу, через пятьдесят лет мощи должника отправляются в утиль, а на их место заезжает новый постоялец: что-то в этом есть оскорбительно практичное. Так что бедный Зикаронов останется, если переменчивая людская милость не произведет его почему-либо в герои, только в виде нескольких капелек чернил, своевременно нанесенных на бумагу. Не считая, конечно, его бессмертной души.

Если бы люди умели представить это обстоятельство во всей его сокрушающей наготе, то, честно говоря, им стоило бы лишь свернуться клубочком и заскулить – и не переставать скулить до самой смерти. Господь в великой милости Своей приоткрывает им эту простую истину лишь по чуть-чуть, как красавица ножку у любимого русскими Пушкина, – но даже увиденного достаточно, чтобы они пользовались любой, сколь угодно трудоемкой или варварской возможностью процарапать земную кору, оставить по себе какую-нибудь память. В Шильонском замке показывают в подвале камеры, где пятьсот лет назад людей держали взаперти: все их стены снизу доверху исчерчены их именами и записями – демонстрируют даже затесавшийся среди них автограф Байрона, но я бы не удивилась, если бы выяснилось, что это подделка. Когда мы были там со Стейси и ее мамашей, я подумала вдруг, что из миллионов людей, живших триста или четыреста лет назад, мы знаем, за исключением выводка венценосных, только тех, которые не поленились написать свое злополучное имя на этом сером песчанике (или подобном ему). Каждый из людей, по сути, есть несчастный Робинзон на необитаемом острове: виноват ли он, что запечатывает свои каракули в случайно оказавшуюся у него бутылку и бросает в равнодушные волны? Это очень древнее и глубокое человеческое чувство, причем именно человеческое – не инстинкт и не атавизм. Поэтому при виде очередной мазни на девственных скалах я чувствую только жалость и больше ничего – и мысленно повторяю: «Счастья вам, Леонид и Лариса, мира и покоя. Я вас помню».

Проведя по долгу службы с людьми больше времени, чем мне бы хотелось, я понабралась не только их словечек и привычек, но и научилась думать, как они: сперва без этого мне трудно было предугадать их поступки, а после это сделалось отчасти моей собственной натурой – как, говорят, лазутчик, надолго заброшенный в другую страну, привыкает видеть сны на чужом языке. Поэтому чем дальше я обдумывала мысль об этих записках, тем больше она мне нравилась. Конечно, несмотря на определенную убежденность в их благополучной судьбе, такой способ сообщений с неизвестным адресатом может показаться слегка легкомысленным, но это только на первый взгляд. Вряд ли Робинзон, бросая в море бутылку с запиской, столь уж уверен в практическом результате: он прекрасно понимает, что, скорее всего, к моменту, когда его послание попадет в чьи-нибудь руки (да и будет ли грамотным обладатель этих рук?), его собственные кости, обглоданные безутешным Пятницей, давно будут покоиться в песчаных недрах постылого острова. Но что-то – может быть, мой внутренний Пятница – гложет меня и неволит прямо сейчас, заставляя скорее браться за перо. События сегодняшнего дня довольно явственно намекают мне, что времени на это осталось не так уж много: в следующий раз грузовик (или что там будет избрано Божьим орудием) может и не промахнуться. Наивно так считать, но мне кажется, что самое безопасное для меня в ближайшее время место – моя квартира (горячий поклон жителям Помпей), поэтому я решила запастись всем необходимым и не выходить из нее, покуда эти записки не будут окончены.

В результате собиралась я примерно как Амундсен в путешествие. По счастью, в квартале, куда меня занесла судьба, представлены все возможные магазины и лавочки: в аптеке я купила две дюжины тетрадей, пузатую баночку чернил и три ручки-самописки. Почему три? Из-за названия, напоминающего о русских сказках, где вечно действует скатерть-самобранка и гусли-самогуды. При этом известно, что если сказочный герой отправляется в дальний путь, то он непременно износит три пары сапог, сгрызет три хлеба и так далее – вот я и решила, что ручек мне нужно тоже три. Естественно, я понимаю это сейчас, задним числом, а в тот момент, когда я говорила свой заказ коротышке-аптекарю, я ни о чем таком не думала – и хорошо, потому что задумываться перед каждой фразой и анализировать то, что хочешь сказать, – верный путь к душевной болезни.

Итак, что́ писать и на чем писать у меня было. Оставалось озаботиться пропитанием для головы, которая будет вспоминать, и левой руки, которая будет водить пером по бумаге. Я заранее решила, что вся моя повесть должна уместиться в эти двадцать четыре тетрадки по двадцать четыре листа. В гимназии мне приходилось исписывать по нескольку страниц в день, так что я помнила, что руку начинает сводить после четырех-пяти часов непрерывного сидения за столом: правда, тогда мне не приходилось складывать слова в предложения, а предложения – в связный текст. Сперва я собиралась писать по шесть страниц в день, но, посчитав, поняла, что это займет несколько месяцев – таким запасом я вряд ли располагала. А вот если попробовать поставить себе урок в двенадцать страниц, то вся печальная работа над грустной повестью растянется месяца на полтора (мне казалось, что столько времени у меня есть).

Прокравшись мимо швейцара (почему-то мне не хотелось лишний раз с ним встречаться), я принесла тетрадки в квартиру и положила перед собой. Теперь предстояло самое трудное, если не считать, собственно, будущей работы: нужно было сообразить, сколько и каких припасов требуется сделать. Сперва я хотела написать реестр прямо в одной из тетрадок, но остановилась: они лежали передо мной такие красивые, такие новехонькие, в плотных обложках синего полукартона, каждая с квадратной разлинованной наклейкой, куда гимназист должен был вписать свое имя, класс и школу. Зачем? Ну, например, если бы он получил «неуд.» и решил выкинуть свою тетрадку, сказав родителям, что ее потерял, то любой заметивший это взрослый мог бы ее поднять, прийти в школу и отдать прямо в руки учителю, чтобы тот всыпал бедняге-ученику горячих. Люди иногда так жестоки!

Под стать обложке была и бумага: белая, девственная, с еле видными продольными линеечками, отмечающими места, где пойдут строки. Мне по вечной моей избыточной чувствительности стало ужасно жалко этих тетрадей. Я представила, как на далеком севере росла сосна, ее поливало дождем и грело солнцем, в ее ветвях свивали гнездо птички, остроклювый дятел заботливо вытаскивал из-под ее коры червячков… Пришел человек, срубил эту сосну, содрал с нее шкуру, спилил ветки, отвез по реке за тридевять земель, где ее размолотили в пыль и сварили из нее бумагу. Сколько человек в этом участвовало? Лесорубы, сплавщики, грузчики, потом фабричные. А ведь еще откуда-нибудь из Нарвика везли железную руду, чтобы сделать стальную скрепку. И для чего это все? Вряд ли все незнакомые между собою люди, занятые в этой долгой цепочке, действовали чисто механически, надеясь только получить в конце месяца жалованье и упиться до свинского состояния: ведь что-то они думали про плоды своих рук? Представляли, наверное, как тетрадку эту купят какой-нибудь чистенькой гимназисточке, как пойдет она с нею на урок и выведет какие-нибудь важные слова… А вместо этого я буду записывать там свои шесть фунтов капусты (я еще с России все меряю фунтами) и литр прованского масла? В общем, хотя я с этим мгновенно нахлынувшим чувством быстро справилась и пишу все-таки в тетрадках, список пришлось составлять на случайно завалявшемся клочке бумаги.

Лавочники в нашем квартале не успели меня узнать и запомнить, так что все время норовили предложить то яйца, то селедку, то (о ужас!) свежие телячьи мозги, но я быстро поправила им их несвежие и нетелячьи, благодаря чему дальше трудностей не возникало. Сразу перенести в квартиру все покупки я, понятно, не могла – не из-за их тяжести (это-то меня как раз не пугает), а из-за объема: хрупкая дама, в один присест затаскивающая на пятый этаж несколько пудовых мешков, поневоле привлечет излишнее внимание. От предложения послать со мной мальчика я тоже отказалась: конечно, я не боялась, что он неожиданно свихнет с ума и на меня набросится (справиться со мной не так-то легко), но, не зная точно, откуда в следующий раз возникнет опасность, не хотела оставлять лишних следов. Наконец все запасы были перенесены и сложены в прихожей. Я всегда считала себя не слишком прожорливой, но эти груды пищи, хоть и вегетарианской, поистине привели меня в священный трепет: коробки галет, сетки картофеля, вязки лука-порея, пачки шоколада, бутылки с маслом и уксусом – может быть, на запасы для полярной экспедиции это и не тянуло, но перезимовать где-нибудь в таежной заимке с такой кладовой было явно под силу. Впрочем, если вдуматься, мне предстояло провести как минимум полтора месяца взаперти, и какая разница, что за окном – осенний пейзаж с медвежьими следами или узкий серый двор чужого города?

3

Я потеряла своего предпоследнего подопечного летом 1916 года в Вологде. Это была тяжелая история, и я вспоминаю ее со смешанным чувством стыда и сожаления. Был он недоучившийся студент, свежеобращенный эсер и непроходимый болван. Мне в опеку он достался уже таким: не знаю, кто за ним присматривал раньше и почему от него отказались. В принципе, как мне кажется, обычно это не допускается, но… но никакого кодекса правил у нас нет, или я его не знаю. Собственно говоря, я никогда в жизни не видела существа одной породы с собою, хотя просто по статистике должна была встречать их тысячами – но как проверишь? Нельзя же прямо обратиться к незнакомому человеку с вопросом: а вы, случайно, не…? Да, признаться, я совсем не уверена, что мы приставлены к каждому из земнородных: тогда бы получалось, что нас на земле примерно столько же, а это точно не так. Это видно хотя бы по тому, что, когда объявляешь себя вегетарианкой, на тебя смотрят словно на одного из тех сектантов, о которых время от времени пишут в «Русском слове». Будто это вещи одного порядка: кто-то устраивает групповые оргии, кто-то ползет на коленях из Тотьмы в Чухлому, а ты вот, например, не ешь мясо живых существ – ну что же, Россия большая, места хватит для всех.

Один раз у меня возникло твердое чувство, что я узнала про одну свою сестру или коллегу. В московском приюте зимой лет двадцать тому назад произошел большой пожар. Репортажи были во всех газетах, и в каждом отдельно рассказывалось про подвиг одной из нянек. В приюте жили дети от полутора до шести лет; пожар начался ночью на первом или втором этаже, а спальни были на третьем. Учительница и все няньки, кроме одной, растерявшись, схватили по одному ребенку и попрыгали из окон: многие сильно поранились сами; были переломы и у детей. Но одна из них, собрав группу рядом с собой, сначала покричала из открытого окна, а когда под ним собрались зеваки, стала сбрасывать вниз одного ребенка за другим, а там их уже ловили на растянутую шинель. Когда она таким образом спустила девятерых (очевидно, тех, что ночевали в этой спальне), она побежала в соседнюю, но там уже пламя стояло стеной. Тогда она выбросилась из окошка сама. Я не удивилась бы, если бы в газете написали, что после этого она, взмахнув крыльями, улетела, но нет: ее поймали на ту же шинель.

Почему-то – впрочем, понятно почему – я сразу решила, что она – одной со мной породы, и мне страстно захотелось ее разыскать. Я переживала тогда очередной приступ метафизического одиночества, из тех, что время от времени поневоле накатывают на любого, вынужденного подолгу жить на чужбине. Впрочем, по здравом размышлении я увидела два препятствия: устранимое и фатальное. Первое состояло в том, что ни в одной из газет (а я, живя тогда в Москве, специально купила их все) не было названо ее имя. Конечно, с этим можно было справиться – либо отыскав одного из корреспондентов, делавших репортажи, либо найдя сам приют, вернее, его руины и поболтавшись поблизости… В общем, это представлялось мне затруднением в принципе разрешимым. Но вот второе заставило призадуматься: если бы я оказалась в такой ситуации (от чего оборони Господь), то я, конечно, не стала бы организовывать все эти мудрые спасательные работы, а схватила бы одного-единственного ребенка – того, за которым приставлена смотреть, – и убежала бы с ним одним. Так что, может быть, это была просто весьма сообразительная и ответственная особа, но при этом обычная смертная? Тогда, само собой, я со своими распростертыми объятиями и темными намеками смотрелась бы куда как глупо. Ну а со временем и порыв этот угас.

Тогдашнего моего эсера хватать и тащить, по счастью, не пришлось – да я бы, может быть, и не справилась. Едва поступив в университет, он со всем своим юным пылом погрузился в удивительный мир освободительных движений: собственно, мало тогда было в России юношей и девушек, которые не состояли бы в тех или других революционных кружках. Где-то их было меньше, где-то больше, но университеты славились своим вольнодумством еще с середины прошлого века, так что любой вновь поступающий поневоле обязан был либо примкнуть к одному из освободительных клубов, либо оказаться к ним в оппозиции: просто учиться, игнорируя их существование, было нельзя. Собственно, никто обычно и не пытался: участие в забастовках и демонстрациях было почти обязательным компонентом студенческих лет.

Шли они почти сплошной чередой: сперва Министерство просвещения пыталось уволить профессора Такого-то, который, вместо того чтобы читать студентам ботанику, звал их на баррикады (собирая от переполненной аудитории овацию за овацией). Профессор увольняться отказывался, но на само это намерение студенты отвечали забастовкой, причем не только переставали учиться сами, но и не пускали в аудиторию тех своих товарищей, которые и рады бы были позаниматься. Полицейские пытались расчистить проход в университет, занятый бунтующими, и трех-четырех самых отчаянных задерживали. Назначалась демонстрация в честь арестованных студентов. Поскольку демонстранты перекрывали Моховую, разгонять их присылали казаков с нагайками. Теперь объявляли стачку в честь задетых нагайками, а закоперщики позапрошлого призыва, которые покамест оставались в камере, в свободное от пения «Интернационала» время начинали еще и голодовку. Машина эта работала бесперебойно: в ней, конечно, участвовали не только университетские, но и курсистки, железнодорожники, учащиеся сельскохозяйственной академии и прочий студенческий люд.

Многих засасывало туда поневоле: понятно, что приехавший откуда-нибудь из Ельца бедолага, бывший «уездняк», сын школьного учителя, которому родители с огромными трудами скопили денег на университет (а платить надо не только за лекции – жизнь в Москве обходилась как минимум рублей в двадцать за месяц), не очень-то рвался на борьбу за освобождение рабочего класса. Он на этот класс насмотрелся у себя в провинции и от этого класса, в общем, и сбежал. Но вся общественная атмосфера устроена была так, что ты, не участвуя в революционном движении, автоматически ставишь себя на одну доску с презренными белоподкладочниками: с тобой не будут дружить самые бравые ребята и самые бойкие барышни, ты исключен из всех возможных компаний – а белоподкладочники не примут тебя за бедность и провинциализм.

Все это, впрочем, не относилось к моему юному эсеру, который, во-первых, был весьма состоятелен, а во-вторых, с восторгом погрузился в борьбу: печатал в подпольной типографии листовки (и, кстати, сломал печатный стан, за что был подвергнут строгому товарищескому суду), расклеивал их по стенам, состоял связным между университетом и «рогатыми» (так называли кадетов старших классов), вообще был все время на виду – и, конечно, при очередном закручивании гаек попался одним из первых. Его арестовали при получении большой партии какого-то женевского издания: мне до сих пор кажется, что связная, с которой он встречался, чтобы взять заветную посылку (вместо чего взяли его самого) была полицейским провокатором, но сути дела это не меняет. Я смотрела на эту сцену с другой стороны улицы, с тротуара, заглядывая через стекла кондитерской на Никольской, прямо как девочка со спичками. Это было словно в шпионской фильме: вот мой недоумок входит и садится за столик. Дает заказ половому. Вот через некоторое время в кафе заходит юная барышня в шляпке с вуалью и с небольшим расшитым саквояжиком в руках. Идет к его столику. Он с удивительной галантностью встает и целует ей руку: соскучился, вероятно, по бонтонному общению среди шустрых мордатеньких курсисток, своих боевых товарищей. Она садится, тоже что-то заказывает. Им приносят по чашечке, но барышня явно спешит: только пригубливает напиток, после чего встает и идет к выходу. Саквояжик остается лежать на пустом кресле. В ту самую секунду, когда эсер тянет его к себе, вдруг половой, вместо того чтобы принести счет, хватает его за руку, другой останавливает барышню, а с кухни уже бегут повара, которые, похоже, были вовсе никакие и не повара.

Его почти сразу увезли на Каменщики, в тюрьму. Мне следовать за ним казалось бессмысленным, тем более что в тюрьме он был в относительной безопасности – так что я продолжала наблюдать через те же окна, как барышню немедленно освободили и отпустили с поклонами, из чего я и заключаю, что она работала на обе стороны – или на одну, но не ту. Впрочем, меня это не касается. Через месяц его судили и приговорили к трем годам ссылки. Он был из очень богатой семьи: его отец, унаследовав маленькую игольную фабрику, превратил ее в огромное предприятие – вроде как по европейскому образцу, но при этом конкуренты отходили от дел один за другим вполне по-азиатски. Благодаря этому бывший студент отправлялся в ссылку практически царским манером: отец, понятно, пустил бы для него хоть отдельный поезд, но все-таки определенные приличия тогда старались соблюдать. Поэтому ему пришлось ехать в специально зафрахтованном вагоне, прицепленном к тому же составу, где транспортировали остальных ссыльных. Возможно, он и попытался было взбрыкнуть, что, дескать, ему не нужны никакие привилегии, и вообще, «заберите проклятые деньги» – но месяц в общей камере, вероятно, сделал его сговорчивее. А может быть, он взглянул на все свое приключение уже в новом свете: то, что прежде казалось веселой игрой в казаков-разбойников, при безжалостном круглосуточном освещении внутренних покоев Таганской тюрьмы стало выглядеть немного иначе. Впрочем, он с помощью семейных средств постарался скрасить себе будущие три вологодских года. Да, верно, даже не три: понятно, что освободить сразу его не могли никакие тайные рычаги и секретные кнопки, а вот уполовинить срок – вполне. Несмотря на это, багажа у него было с собой столько, будто он переселялся на север навсегда (а ведь так оно и вышло): кованые сундуки, коробки, чехлы с ружьями, ящики с книгами, мандолина – в общем, все, что нужно молодому досужему джентльмену в дальних странствиях.

Устроился он на новом месте куда как хорошо: снял огромную квартиру, где стал закатывать пирушки, по-купечески разгульные, но с либеральным оттенком, звал других ссыльных, приглашал местных интеллигентов позаметнее, завел дружбу и с фрондирующими чиновниками из губернаторской канцелярии – в общем, быстро сделался там своим. Мне же пришлось туговато: если в Москве я могла присматривать за ним достаточно незаметно, не привлекая особенного внимания, то тут он на третий или четвертый день меня вычислил. Я сидела на скамейке в саду, наискось от его дома, читая книгу и поглядывая на его парадное, но так увлеклась романом, что пропустила момент, когда он вышел из дома и направился в мою сторону. «Ваше лицо кажется мне знакомым», – проговорил он, приподняв шляпу (между прочим, я в первый раз слышала его голос). К счастью, мне хватило сообразительности на ходу придумать легенду, которая его не только устроила бы, но была бы для него лестной: я не сказала этого прямо, но дала понять, что меня прислал Центральный комитет, чтобы «к нему приглядеться и за ним присмотреть» (ох, знал бы он, что это был за комитет и насколько он был центральным!). Он оказался вроде бы немного озадачен, что делало ему честь: не всякой мелкой сошке дано понимание того, что она мелкая сошка. Но возражать, понятно, не стал, и переспрашивать тоже, а, снова приподняв шляпу, – что выходило, признаться, у него весьма элегантно, – с поклоном удалился. С тех пор я, хотя и не злоупотребляла этим, но и не гнушалась время от времени попадаться ему на глаза – а он, в свою очередь, с преувеличенным равнодушием отводил их, когда ему случалось встретиться со мною взглядом.

Более того, кажется, он даже шепнул что-то своим друзьям, и, как это обычно бывает, слух быстро дошел до жандармов: по крайней мере, где-то неделю спустя в моем номере в «Золотом якоре» был в мое отсутствие проведен очень аккуратный, крайне профессиональный обыск – вероятно, искали револьвер с отравленными пулями, полпуда шимозы и фотокарточку Савинкова с автографом. А еще через неделю моего бедного подопечного пристрелили на охоте.

Я, конечно, всегда была против этой варварской забавы: более того, если бы его на охоте задрал медведь, я бы, наверное, сквозь профессиональную скорбь ощущала бы кое-что еще. С другой стороны, если бы я присутствовала при этом, то пришлось бы выступить против медведя – и тогда ему точно несдобровать: инстинкт защиты у нас развит сильнее всего, и с этим ничего не поделаешь. Но в этом случае обошлось и без меня, и без медведя: я знала заранее, что компания молодых бездельников собирается в лес стрелять тетеревов, но препятствовать этому не стала. Почему-то люди считают, что мы приглядываем за ними всегда, невзирая ни на какие обстоятельства. В сущности, это не так: мы не всемогущи (но, к счастью, не всемогущи и наши антагонисты с чумазой черной буквы). Если человек захочет ускользнуть от своего хранителя, то он непременно ускользнет – иначе не было бы такого количества самоубийств (между прочим, если бы не мы, не было бы стольких неудавшихся самоубийств). Условно говоря, если человек едет на поезде, наивно думать, что я полечу за ним, размахивая крыльями и дыша смрадом из паровозной трубы: отнюдь нет, я или сяду на тот же поезд, или подопечный на время останется предоставленным самому себе. Так было и тут: наверное, каким-то сверхизощренным способом я могла бы попасть в тот сосновый, дремучий, туманный, где разыгрался последний акт драмы, но в голову мне такой способ не пришел. Кроме того, они были с собаками, которые в хранительском смысле представляют собой нечто среднее между нами и людьми. (Кто-то из древних мудрецов в классификации высших духов отводит отдельную ступень для «хайот-ха-кодеш», священных животных, – вот это как раз они.)

Не сказать, чтобы я отпустила его с легким сердцем: у нас сильно развито предчувствие (еще бы!), так что было мне не по себе, но я попыталась эти напрасные волнения заглушить – хорошая прогулка, добрая книга, крепкий (по возможности) сон. Который был прерван самым неприятным образом – болезненным уколом в сердце на рассвете, аккурат в ту самую минуту, когда один из веселых приятелей моего подопечного по ошибке выпустил разряд крупной дроби прямо в его бестолковую голову.

В поисках несчастных тетеревов они забрели довольно далеко; было их трое, двое ссыльных и егерь, плюс две собаки. На лошади добраться туда было нельзя: им (пока они еще были в полном комплекте) пришлось некоторое время брести по болоту, перепрыгивая с кочки на кочку, а бедное животное там бы и потонуло. Поэтому егерь, сохранивший даже после рокового выстрела присутствие духа, смастерил из срубленных елочек подобие носилок, на которые они вдвоем с убийцей погрузили тело и потащили его в сторону дороги. Характерно, что егерь, суровый ревнитель старинных преданий, внимательно следил, чтобы покойник путешествовал строго ногами вперед (чего добиться в условиях болота было довольно мудрено). Когда несколько отошедший от первоначального шока невольный стрелок переспросил, почему это так важно, словоохотливый егерь с удовольствием пояснил, что это для того, чтобы покойник не вернулся с кладбища, – для этого же рассыпают на дороге еловые лапы. Убийцу снова замутило. В результате шли они чуть ли не полдня – с привалами, остановками, криками «я больше не могу» и огорченными взлаиваниями собак, которым криворукий Вильгельм Телль испортил весь праздник.

Все это, понятно, я узнала не сразу: кое-что принесли на своих накрахмаленных хвостах горничные «Золотого якоря», еще что-то писали в газетах, а основные подробности сообщались на судебном заседании еще две недели спустя. Дело было, в общем, ясное: убийство по неосторожности, за которое из столичных губерний отправили бы в ссылку, но поскольку виновник уже находился в ссылке, то можно было либо продлить ему срок, либо закатать на каторгу. Выбрали второе: возможно, постарался игольчатый фабрикант, чья продукция странно рифмовалась с последним, что, вероятно, видел его бедный отпрыск – стремительно приближающееся переплетение порыжелых сосновых игл, скрепленных попарно.

Связь наша, таким образом, распалась – и некоторое время я чувствовала себя совершенно неприкаянной. Надев глубокий траур, я побывала сперва на похоронах, потом на судебном разбирательстве: поскольку Вологда переполнена ссыльными, к новым лицам там привыкли, так что на меня никто особенно не таращился. Тем более беднягу там успели полюбить, и народу на отпевание и на кладбище пришло довольно много. Но дальше делать мне было, в общем, нечего. Смысл нашего существования в том, чтобы оберегать земнородных: я никогда еще не теряла своего подопечного таким трагическим образом, поэтому совершенно не знала, как себя вести. Может быть, из-за роковой промашки моя работа вообще была окончена, и мне следовало бы ждать – не увольнения, конечно, а, так сказать, возвращения из командировки? Или, напротив, мне нужно было подвергнуться какому-то взысканию, после чего совесть моя снова оказалась бы чиста? Беда в том, что мне совершенно не у кого было это спросить, так что оставалось только плыть по течению.

Почему-то я сразу не собралась и не уехала из Вологды: сперва, наверное, мне хотелось проследить за отпеванием – не то чтобы я не доверяла местному причту, да и уж точно не дерзнула бы вмешиваться в богослужение, но в тот момент казалось особенно важным, чтобы все было сделано как надо. А дальше мне, несмотря на общую подавленность чувств, захотелось немного отдышаться. Все-таки мы заняты работой почти круглосуточно – либо непосредственно приглядываем за объектом, либо беспокоимся о нем, пока его не видим, – в общем, все время как на иголках (опять иголки!). Потребность во сне у нас, конечно, меньше, чем у людей, – мне за глаза достаточно трех-четырех часов, – но получается, что все время бодрствования так или иначе занято службой. Это поневоле отражается и на наших траекториях: почти непрестанно мы двигаемся за подопечным – и если он, например, страстный театрал, то я поневоле стану разбираться в местном репертуаре и узнавать приму по походке, но, скажем, окрестности того места, куда нас забросила судьба, останутся необследованными. Покойный эсер в этом смысле был человеком не особенно любопытным: ежедневно он бывал в ресторанах, довольно часто в кино (которое из-за темноты было бы совсем удобно для нашей профессии, если бы не иные фильмы, вызывающие у меня приступы головокружения), время от времени посещал театры. Не могу сказать, что меня так уж интересовали вологодские древности, но все-таки жить в городе с семисотлетней историей и ни разу не зайти ни в одну церковь казалось мне странноватым: впрочем, если быть ригористом, надо оговорить, что в одну-то он в результате попал, точнее, его занесли.

Поэтому я осталась в том же «Золотом якоре» ожидать, пока моя судьба решается «в небесной канцелярии», как неожиданно прозорливо выражаются люди относительно предсказаний погоды. Образовавшийся избыток времени, о продолжительности которого у меня не было никакого понятия, я решила потратить на осмотр местных достопримечательностей, что, конечно, прежде всего означало древние монастыри и церкви. Не то чтобы я вовсе не интересовалась природными диковинками, но окрестности Вологды – это, признаться, не Амазония и не пустыня Сахара. Местные газеты, движимые особенным северорусским патриотизмом, время от времени помещали заметки о выращенной на берегу Кайсарова ручья царь-тыкве или обнаруженном под Вытегрой исполинском дубе в пять обхватов, но все эти мелкотравчатые рекорды, да еще и приукрашенные перманентно уязвленным свидетельским самолюбием, меня нисколько не привлекали. Напротив, наивные поделки церковной старины я люблю: веет от них той особенной теплотой, которая почти исчезла из обихода в наш железный век. Кроме того, меня всегда интересовало, как люди представляют себе то, чего они никогда не видели и при жизни точно не увидят: как если бы слепорожденному дали кисть, холст и краски и попросили бы нарисовать… не кошку, которую он может ощупать, а, скажем, единорога. Но даже еще сложнее – он должен быть всем сердцем устремлен к этому единорогу, он должен обожать единорога и быть уверенным не только в его существовании (это само собой), но и в том, что если он хорошо его нарисует, то вскоре непременно с ним встретится. Вот примерно так древние живописцы расписывали свои храмы – и смотреть на них мне необыкновенно нравится. В этом нет того умиления, с которым взрослые смотрят на детские художества (хотя, конечно, если бы я в момент работы над иконой тихонько говорила бедному художнику «горячо» или «холодно», изображение выходило бы реалистичнее), – нет, отнюдь: скорее, мне приятно было это видеть, как радостно бывает заметить прекрасный цветок на болоте или в пустыне. Ничего вокруг, в окружающей жизни, не готовило их к созданию такой красоты – а между тем она вышла, выпорхнула из их рук.

Недели две я провела в разъездах и прогулках. Ездила в Кириллов, ходила по дальним церквям, потом просидела два дождливых дня в своем номере за чтением томика Флобера, оставленного или забытого кем-то из моих предшественников. Один день бродила по бульварам (благо вологодские бульвары можно обойти за четверть часа), разглядывала вывески на Кирилловской: «Ишимедовы. Мухаммед и Захир», «Торговый дом Свешников и сын». Мухаммед с Захиром торговали фруктами, Свешников с сыном всем остальным. В магазине «Элегант», без труда выдержав нежный напор приказчика с завитыми усиками (для вологодских красоток, вероятно, неотразимыми), купила себе шляпку. В субботу съездила на ипподром пополнить запасы наличности. Оплатила номер еще на неделю: гостиничное начальство, привыкнув к обилию ссыльной публики, видело в каждой одинокой даме потенциальную бомбистку, так что требовало деньги вперед. Три дня я объезжала кладбища – Горбачевское и Введенское на севере, еврейское на юге.

Я люблю кладбища. Есть в них что-то успокаивающее: ряды выстроившихся памятников, привольно растущие деревья, медленно ветшающие надписи на надгробных камнях. Отсутствие суеты, одиночество, порядок: все то, чего так не хватает в обычной жизни. Побывала я и на могиле моего бедолаги: не то чтобы я боялась, что он разроет свое последнее пристанище и вернется к людям, как намекал злюка егерь, но просто так, для порядка. На еще свежем холмике лежали венки, но свежесрезанные цветы, груды которых прикрывали во время отпевания закрытый гроб из красного дерева, уже убрали: оставался только черный крест с золотыми буквами. Могила была слегка присыпана желтыми листьями с растущей неподалеку березы: осень в этом году обещали раннюю. Я машинально подняла один листок и, держа его в руках, направилась к выходу.

Мне пришлось взять извозчика: случись что, я дошла бы, конечно, и пешком, но слобода, лежащая у Архангельской заставы, – не лучшее место для прогулок. Почему-то он повез меня кружным путем, хотя я сразу пообещала ему полтинник – может быть, принял за иностранку? Свернув на Леонтьевскую, мы проехали до реки, потом вдоль по набережным, опять свернули на Архангельскую – и за мостом, у Гостиного двора, я его отпустила. В момент, когда я не сосредоточена на своем подопечном, я поневоле обращаю особенное внимание на тех, кого встречаю на улице: так и извозчик этот особенно мне запомнился – молодой, с чистым свежим лицом, едва растущей светлой бородкой и слегка косящими глазами. Доро́гой он несколько раз, похоже, порывался завести со мной беседу, оборачивался, но не мог решиться или не знал, с чего начать. Мне, понятно, не с руки было заговаривать с ним, хотя какую-то тень теплого чувства к нему я ощутила – и подумала даже на мгновение, не он ли – следующий мой объект. Я представляю иногда сознание как часовой механизм, с шестеренками и пружинками, – и бывает, как в этом случае, что оно вдруг пускается вскачь (как время проносится мимо, покуда мы спим). Я сразу, лишь на секунду это вообразив, подумала, с какими лишениями будет связан присмотр за извозчиком: как нужно будет поселиться где-нибудь невдалеке от его обиталища, сносить рассветные пробуждения; как обнаружится у него жена, какая-нибудь разбитная бабенка, которая, заметив меня пару раз, непременно захочет выяснить, отчего я слежу за ее сокровищем, – или придется (все эти мысли, напомню, развернулись и сжались у меня в голове за доли секунды), оставшись в нынешнем образе, ангажировать его для ежедневных прогулок по окрестностям. «А барыня-то, похоже, неровно ко мне дышит», – проговорил его несравненно более дошлый двойник у меня во внутреннем театре (меня сразу скрючило), – но тут мы уже приехали, и я с облегчением поняла, что порыв этот был совершенно ложным: так, легкий ветерок, предвещающий дуновение шторма. А вскоре грянул и ураган.

4

В этот день я собиралась пройтись вдоль реки Вологды по левой ее стороне – от Соборной горы и дальше, по Ильинской набережной: почему-то пока в этой части города я не была. Вообще Вологда устроена примерно как Нью-Йорк, только дома пониже: улицы здесь пересекаются в основном под прямым углом и на ровном расстоянии друг от друга – никаких колец и переулочков, как в Москве или Риме. Но одна из них, как выяснилось, не хотела укладываться в систему и, вывернувшись, пошла, как выражаются местные, вкругаля. Я, естественно, отправилась по ней и, не успев пройти и нескольких метров, услышала это. Довольно много лет назад мне пришлось объяснять профессору Корсакову, с чем можно сравнить то, что он упрямо называл зовом (этот эпизод моей здешней жизни не принадлежит к числу приятных). Он – толстый, бородатый, самоуверенный – предполагал, что я слышу голоса, указывающие мне на следующего подопечного. Конечно, если максимально грубо представлять себе эту ситуацию, то можно сказать и так: но слышит ли голоса стрелка компаса, указывающая на север? Наверное, нет – а даже если и слышит, то мы об этом никогда не узнаем. Слышит ли голоса почтовый голубь, который, сделав круг над местом, где его выпустили, берет курс точно на родную голубятню? (Между прочим, люди до сих пор не выяснили, как он это делает: точно не по магнитным линиям земли, не по звездам, не по памяти, а как? Догадайтесь.) Слышит ли голоса лосось, плывущий на нерест в верховья родной реки? Нет, наверное. Вот примерно так же чувствую себя и я. Сначала – легкое дуновение воздуха, как будто вы сидите где-нибудь на берегу моря, на юге: воздух пахнет лавром и лимоном, и вдруг ваших разгоряченных щек касается легкий бриз. Потом как будто тихая торжественная музыка, вроде арфы, где-то далеко-далеко. Затем голова начинает кружиться, причем так сильно, как будто вы сейчас упадете в обморок: помнится, в этот раз я даже схватилась рукой за какой-то пахнущий керосином фонарный столбик, но сразу отпустила его. А потом вы точно понимаете, что нужно делать, – вернее, куда идти.

Внутренний мой компас указал на церковь, которую едва было видно из-за густо разросшихся вокруг деревьев: только золотой каплевидный купол с крестом. В такие минуты, кажется, нужно сосредоточиться на внутреннем чувстве и двигаться как будто в трансе, прислушиваясь… ну ладно, к зову. На самом деле все обстоит прямо противоположным образом: действительно, в эту секунду понимаешь говор древесных листов и чувствуешь прозябание трав (если воспользоваться готовой формулой). Эта кривая дорожка, окружающая пятачок, где стоят почти рядом две церкви, была вымощена грубым булыжником: помнится, я подумала, как тут, должно быть, скользко после дождя. Потом сразу, без перерыва: отчего здесь именно две церкви, как так получилось? Как местный житель решает, в которую идти, и считается ли изменой переход из одного прихода в другой? Сама же я тем временем медленно приближалась к церкви, и внутренний шум мой все нарастал. Кстати, игра в «горячо-холодно», о которой я, кажется, писала в предыдущей тетрадке (или уже в позапрошлой? стопка слева растет, стопка справа тает), немного похожа на то, что мы чувствуем. Даже лучше вот как: представьте, что вы заблудились в лесу. Добавим к этому ночь, а пожалуй что и холод. И вот вы видите вдалеке отблески костра и слышите голоса. Вы не знаете точно, кто там – группа скаутов под руководством улыбчивого педагога с рекламного плаката или парочка беглых каторжников. Но вы ведь все равно туда пойдете, правильно? И по мере того как вы будете приближаться к этому месту, свет и звук будут нарастать.

Против обыкновения, хотя и вполне в соответствии с моей ролью, светом был огонь сотен свечей, а звуком – голос священника. Мне пришлось зайти в церковь, причем это стоило изрядного труда: только что закончилась служба, так что народ валом валил прочь. Судя по его количеству, в богобоязненной Вологде хватило бы прихожан не только для двух этих храмов, а, может быть, еще и для десятка новых: даже если бы губернатор в пароксизме рвения задумал снести окружающие домики и понастроить вместо них еще церквей, в них все равно было бы многолюдно. Сперва я решила, что мой следующий подопечный будет среди тех, кто не без мирского облегчения покидал душную церковь, но нет: почти все уже вышли, а мой сокровенный почтовый голубь столь же истово стремился внутрь. Я вошла и огляделась: священник – низенький, толстенький, уютного и какого-то располагающего вида вполголоса беседовал с маленькой группой прихожан: двое мужчин, две женщины, причем одна из них держала на руках младенца. Разглядывая иконы и медленно приближаясь к ним, я пыталась расслышать, о чем они говорят, когда одна из женщин вдруг всплеснула руками и со словами «ну какой вы, батюшка, недогадливый» приступила к священнику, чтобы что-то прошептать ему на ухо (для этого ей пришлось нагнуться). Через секунду он оторвался и, проговорив «да, это нельзя», отступил на шаг. Я почувствовала, что все они, кроме, пожалуй, младенца, смотрят на меня. Та, которая приставала к батюшке, вдруг оставила свою компанию и направилась ко мне.

– Вы говорите по-русски?

Я привыкла, что меня принимают за иностранку, причем, что любопытно, везде, в любой стране – но все равно это выглядело нелепо. В Вологде бывали, конечно, иноземцы: в основном европейские мастера, приглашенные налаживать какие-то хитроумные машины на местных фабриках, – но, во-первых, они все-таки были мужчинами, а во-вторых, в разгар рабочего дня не шастали по церквям. Впрочем, судовой колокол в моей голове громыхал так, что мне трудно было говорить. (Любопытно, кстати, что ни на долю секунды у меня не возникло мысли, что эта костлявая говорунья может быть тем человеком, которого я ищу.)

– Да, вполне.

– Вы крещеная?

Час от часу не легче. «Если бы ты, голубушка, знала, при каких обстоятельствах я была крещена, ты бы не спрашивала», – хотела я сказать, но не могла. Впрочем, то, что заменяет нам крещение, не идет – в том числе и по переносимой боли – ни в какое сравнение с теплохладным земным ритуалом, но смысл от этого не меняется. Вы можете арендовать вагон-люкс или, как какой-нибудь Поляков, купить железную дорогу, а можете ехать зайцем, спрятавшись под грузовой платформой: вы все равно едете, а это главное.

– Да.

– Не могли бы вы нам помочь?

– С удовольствием, а что нужно сделать?

– Видите, это моя подруга… нет, не так. Мы сегодня собрались крестить дочку моей подруги, я должна была быть крестной матерью, а я не могу.

Я чуть было не спросила «почему», но вовремя вспомнила – и не стала уточнять, чтобы не нарваться на неаппетитные подробности, какая из возможных причин ей помешала. Долго размышлять мне не пришлось: судьба явно вела меня к одному из людей, составлявших эту группу, – и, конечно, отказавшись сейчас поучаствовать в их таинстве, я сильно сужала для себя будущие возможности подойти к ним ближе. Да и оснований отказываться у меня не было. Я кивнула. Костлявая взяла меня за руку (что было довольно-таки неприятно) и повлекла за собой.

С первого взгляда все они мне не понравились: впрочем, я, конечно, была предубеждена и встревожена – вероятно, так чувствует себя крестьянская девушка на смотринах, не зная еще, кто из толпы явившихся пришлецов – бородатых, пахнущих водкой, в вонючих зипунах – получит право мучить ее в любой момент, когда захочется. Ближе всего ко мне стоял тощий, тонкогубый, с коротко стриженными черными слипшимися волосами (впрочем, в церкви было жарковато) малый лет тридцати, одетый так, как одеваются мастеровые по воскресеньям, даже не без некоторого форса: впрочем, видно было, что одежда эта есть скорее дань мимикрии – лицо у него было умное, хотя и злое. Рядом с ним, чуть отстранясь, стоял, с любопытством на меня глядя, мужчина чуть постарше, белокурый, с холеной бородой, одетый, напротив, щегольски; в руках он держал фетровую шляпу и трость, как будто явился не в Божью церковь, а на променад. Когда я подошла поближе, он сунулся было приподнять шляпу, позабыв, что держал ее в руках, стушевался, выправился и церемонно произнес:

– Простите великодушно, что вынуждены вас побеспокоить, и примите нашу глубокую благодарность за ваше согласие.

– Да хватит уже, – перебила его женщина, державшая младенца. Была она высокой, выше своих спутников, дородной, плотно сбитой, с длинной тонкой шеей; лицо ее, в обычное время, вероятно, привлекательное, было искажено гримасой недовольства. Кажется, ей не нравилось, что никто из мужчин не предложил забрать у нее дитя, или раздражала вся ситуация – может быть, впрочем, дело было в неожиданной заминке, вызванной ее приятельницей.

– Так теперь все в порядке? – Она обвела взглядом церковь, причем так энергично мотнула головой, что рыжие волосы ее, собранные в пучок, задели стоявшего рядом бородатого; он чуть подался в сторону, заметил, что я это увидела, и смутился. Между тем было отчего смутиться и мне: колокола гудели в моей голове, стрелка внутреннего компаса крутилась, как стрелка настоящего на Северном полюсе, отчего я чувствовала себя в каком-то бесконечном замешательстве.

– Да, начинаем, – проговорил священник, куда-то отлучавшийся и вновь подошедший. – Позвольте узнать ваше Божье имечко, – обратился он ко мне.

– Се… Серафима. – Я отчего-то запнулась, что, наверное, со стороны выглядело странновато.

– Очень хорошо. Вы, раба Божья Серафима, будете крестной матерью ныне крещаемой Анастасии, а вот Владимир (он показал на тонкогубого, отчего тот еще сильнее скривился) будет, стало быть, крестным батюшкой. Все готовы? С Богом! Володя, возьмите девочку!

Тонкогубый, не переменив гримасы, неумело, но крепко ухватил ребенка (который, между прочим, все время этих переговоров не переставал спать); мне показалось, что державшая его женщина, по всем признакам, мать девочки, избавилась от нее с каким-то поспешным облегчением и теперь растирала себе руки, всем видом давая понять, какой это был неподъемный и неудобный груз. Священник между тем, соскользнув в привычную колею ритуала, забасил слова молитвы. В нужную минуту мы с тонкогубым рабом Божьим Владимиром отреклись от дьявола, засвидетельствовали свою принадлежность к нашей Церкви, после чего наступил торжественный момент: батюшка выдернул девочку из рук Владимира, прижав к себе, содрал с нее пеленку и трижды торжественно окунул в купель, отчего она немедленно заорала – к большому, кажется, его удовольствию. Из-за этого захлебывающегося крика я не сообразила, что от меня требовалось, – между тем он, держа на вытянутых руках надрывающегося младенца, явно обращался ко мне. Наконец откуда-то выбежал дьячок, протянул мне пеленку и объяснил. Кое-как я справилась, ухитрившись не уронить неожиданно тяжелую и мокрую девочку, пока священник смазывал ей миром ручки и ножки, – но все дальнейшее погрузилось для меня в особого рода туман. В ту секунду, когда мокрое и горячее тельце оказалось у меня в руках, колокола в голове утихли, а стрелка перестала вертеться: голубь вернулся в свою голубятню. Моим питомцем, моим объектом, моим подзащитным была она – и как быть дальше, я решительно не понимала.

Кажется, священник мягко попытался ее у меня забрать: я инстинктивно потянула ее к себе и очнулась, только когда стоявшие вокруг стали обмениваться понимающими улыбками. Впрочем, пока мне можно было ее оставить: после пережитого она утихла и сейчас спокойно посапывала у меня на руках. Мы обошли церковь по кругу (это составляло часть таинства) и остановились рядом со входом. «Милости просим вечером к нам», – проговорил бородатый, обращаясь к священнику. Тот кивнул. «И вас, конечно, мы всегда рады видеть, благо мы теперь сродни», – сказал он мне, аккуратно забирая у меня девочку. «Да, приходите пожалуйста», – рассеянно проговорила мать, ища глазами, видимо, свою подругу, которая с началом крещения куда-то ускользнула. После чего той же компанией они вышли из церкви, не сказав мне, между прочим, ни своих имен, ни своего адреса. Я тоже вышла наружу и присела на лавочку: мне было о чем подумать.

Получается, что жизнь моя на ближайшее время определилась. Я странновато себя чувствовала: даже не знаю, с чем эти ощущения можно был бы сравнить – может быть, опять с несчастной крестьянской девушкой, против своей воли выдаваемой замуж. Мне, конечно, не угрожали самые скверные обстоятельства ее кручинной жизни, но само чувство, особенно после двухнедельной вольницы, что я больше себе не принадлежу, было огорчительно. С другой стороны, постоянная пустота, которую я по самому складу своей природы ощущала все эти дни, вдруг заполнилась, и на ее месте клубилась какая-то мягкая теплая субстанция: как если после долгого голодного дня на морозе взять и выпить чашку кофе со сливками. Теперь, конечно, возникал ряд практических вопросов: прежде всего надо было понять, кто такие родители девочки, где они живут, чем занимаются и как можно было бы, не вызывая у них особенных подозрений, устроиться где-нибудь поблизости. Судя по тому, что они явно были знакомы со священником, жили они в самом городе – и прекрасно, потому что чем больше город, тем проще там остаться незаметным, гласит наша выстраданная мудрость. Разыскать их тоже представлялось делом нетрудным: можно было вновь довериться моему внутреннему компасу (хотя мерять шагами одну слободу за другой мне не особенно хотелось), немногим сложнее было проследить за батюшкой, который вечером собирался к ним в гости, но проще всего казалось просто пойти и спросить у него самого – думаю, в сложившейся ситуации это выглядело бы вполне естественно.

Как мне ни жаль было с яркого солнечного дня возвращаться в полутемную церковь, но пришлось: священника стоило перехватить до того, как он соберется домой. Впрочем, это опасение оказалось излишним – он стоял прямо за дверью, как будто специально меня поджидая.

– А, раба Божья Серафима! – воскликнул он, как будто мы были с ним век знакомы. – Как, кстати, вас по батюшке – а то ведь встретимся вечером в светской обстановке, надо будет как-нибудь к вам обращаться.

– Ильинична.

– А я отец Максим. От латинского «максимус», то есть огромный. Приходится соответствовать (он действительно был толст, но не болезненно, а скорее приятно крепок, как гриб-боровик). В миру Максим Андреевич Монахов. Но не монах, отнюдь нет, у меня семья.

Он осклабился, как будто я должна была в ответ на эту шутку залиться хохотом прямо в храме. Впрочем, мне он начинал нравиться.

– Скажите, а вот эти люди, которые…

Он перебил меня:

– Которых вы выручили и с которыми теперь породнились? Ну, это было смело, им с вами повезло. Я уже собирался сказать, что если кого-нибудь прямо сейчас им Бог не пошлет, то они могут отправляться домой. Это все-таки таинство, а не собаку купить. (Он опять выжидающе посмотрел на меня.) И так все удачно получилось. Это Лев Львович Рундальцов, гимназический учитель. И жена его Елизавета Александровна Мамарина. Вы спросите, почему у них разные фамилии? (Я ни о чем таком не собиралась спрашивать.) А этого даже я не знаю, но, может быть, вам они расскажут. (Я снова не оправдала его ожиданий на взрыв непринужденного веселья.) Вы, думаю, познакомитесь еще с ними поближе.

– А удобно ли? Все-таки это случайно получилось.

– Еще как удобно! И, кстати, кухарка у них – совершенный виртуоз, Рубинштейн сковородок и Направник сотейников. Да они вас и звали.

– А адреса-то и не сказали.

– Дмитриевская набережная, собственный дом, там во дворе, спро́сите. Приходите, приходите непременно, часам к девяти.

– Я подумаю.

– Не думайте, не думайте никогда, Серафима Ильинична, – думать вредно, мешает пищеварению.

И, не дождавшись ответа, расхохотался мне в спину. Смех у него был неожиданно тоненький, с подвыванием.

5

Пока все складывалось неплохо. Этот район я знала: здесь река делала изгиб перед тем, как вольно течь через сам город. На обеих ее сторонах довольно близко к воде стояли мещанские дома: на левой (той, где мы сейчас находились) были они пониже и постарее, а на противоположной, напротив, побогаче. Тамошняя не такая уж и длинная набережная была разделена на несколько совсем небольших кусочков, из которых каждый носил свое имя. Во время бесцельных прогулок по городу я заходила и туда – и любопытно, что внутренняя моя стрелка ни разу не указала ни на один из них. Впрочем, тогда девочка еще могла не родиться. Теперь мне предстояло выдумать себе подходящую легенду: конечно, не для того, чтобы объяснить свое присутствие в городе – если они школьные учителя, то, скорее всего, в большей или меньшей степени сочувствуют освободительному движения, а значит, легких намеков на секретную миссию будет достаточно. Но какая бы секретная эта миссия ни была, она все равно рано или поздно должна закончиться, что мне не подходило никак: я теперь была к ним привязана крепчайшей из связей, которая только существует на земле. Чем дальше я размышляла, тем больше мне нравилось, как судьба (или, будем прямо говорить, мое непосредственное начальство) соединила нас с младенцем узами, которые вполне различимы для близорукого человеческого взгляда. Что может быть естественнее, чем интерес крестной матушки к своей крестной дочке? Ей даже позволено быть немного навязчивой – и даже тогда жертвы ее прилипчивости в худшем случае отделаются закатыванием глаз, не рискнув впрямую отказать от дома.

При этом важно понимать, что никаких чувств (в человеческом смысле) ни к самому этому младенцу, ни тем более к его мирским родителям я не испытывала. Если бы мне зачем-нибудь удобнее было зарезать и Льва Львовича и Елизавету Александровну в их постелях, чтобы удочерить юную Анастасию, я бы сделала это не задумываясь: нам запрещено лишь употреблять мясо в пищу, а вот убийство впрямую не порицается (хотя, конечно, и не благословляется) – как бы иначе мы могли полноценно защищать наших подопечных? Соответственно, для меня важно, чтобы сама она спокойно и безопасно прожила свой век, а будет ли она при этом счастлива – дело десятое. Признаюсь, где-то на краешке моего профессионального сознания мелькала мысль, что если бы можно было запереть ее, например, в подвал и кормить через окошко (или вообще обездвижить каким-нибудь другим способом), то я бы, пожалуй, подумала про это минутку-другую, но потом все-таки устыдилась и стала размышлять, что можно сделать, оставаясь в пределах скромного человеческого гуманизма.

Выходило, что прежде всего мне стоило бы найти жилье где-нибудь поближе к ним: ходить туда из «Золотого якоря» было, конечно, не так уж далеко, но, похоже, в Вологде мне предстояло прожить не год и не два, так что стоило обзавестись хозяйством. Вообще я люблю отельный быт с его кочевой беззаботностью, но жить в гостинице больше месяца-двух все-таки утомительно. Чуть спокойнее жилось в меблированных комнатах, но в Вологде их тогда было немного, и часть гостиничных проблем поневоле перекочевывала и туда: шум, чад, непредсказуемые соседи. Кроме того, из-за особенно чуткого обоняния (один из немногих малозаметных признаков, отличающих нас от земнородных) я с трудом переношу кухонные запахи, которые и в гостинице, и в меблирашках не только витают в воздухе, но и зачастую впитываются в сами стены – люди их просто не замечают. Поселившись отдельно, можно было не допускать дома готовки вовсе, а посылать прислугу (куда же без нее!) в кухмистерскую.

Что касается легенды, то покамест я решила остановиться на той, которую обычно использовала, когда на меня кто-нибудь сильно наседал: назовусь детской писательницей. «А что вы написали?» – «Несколько рассказов в „Задушевном слове“». Если попадался совсем уж дотошный собеседник, который пытался выпытать у меня названия, я говорила что-то первое пришедшее на ум, например «Мальчик и воробушек» или «Пропавшие валенки» (надеюсь, «Задушевное слово» не подвело и что-нибудь в этом роде когда-то непременно печатало). После этого задававший вопрос непременно качал головой и сообщал мне (бесценная информация!), что он такого никогда не читает из-за того, что ему жалко времени. Меня всегда поражало – чем уж таким важным заняты эти лысеющие мужчины средних лет? Но, вероятно, это обречено остаться тайной.

В Вологде, как и по всей России, сдаваемые комнаты и квартиры обычно обозначали белой бумажкой, выставленной в окошке: вероятно, раньше на этих клочках писали «сдается» или «комната студентам», но по прошествии времени надписи отмерли за ненадобностью – ну что еще на такой бумажке может быть написано! С Соборной горы я спустилась к воде. Река Вологда здесь была мутной и грязной; течение несло всякий сор, прибивало к берегу крупные клочья какой-то серой пены. Недалеко от меня на небольшом холмике примостился старичок, одетый, несмотря на тепло, в истрепанную фризовую шинель, явно с чужого плеча. В руках у него была бамбуковая удочка, которую он поминутно вытаскивал и забрасывал вновь. Я едва только успела подумать, что вряд ли в этой скверно пахнущей воде водится какая-нибудь рыба, как увидела, что удочка у него без поплавка и крючка, просто бамбуковая палка с навязанной на нее тесемкой. Заметив, что я это поняла, старик смущенно улыбнулся и, подхватив свой бессмысленный снаряд, потрусил прочь. Сперва мне стало его пронзительно жалко и одновременно неловко, что я, не успев вовремя отвернуться, разрушила его примитивную иллюзию, затем новая мысль уколола меня: а что, если он, как и я, приглядывает за кем-то и так маскируется? Пожалуй, по нестерпимости эта мысль могла посоперничать с первой. Впрочем, в качестве наблюдательного пункта это место было не слишком удачным: на нашем берегу не было ни души, а на противоположном, за полосой прибрежных кустов, виднелись крыши тех самых домов, в один из которых мне предстояло заявиться. Мне даже показалось, что я чувствую через реку какое-то легкое дуновение, слабый сигнал, призывающий меня, – но, может быть, это была фата-моргана, напрасно тревожащая мои и без того расстроенные нервы.

Я поняла, что медлю из робости, сама на себя рассердилась и сама погнала себя прочь, чтобы не множить отговорки. На мосту была обычная скверная русская суета: колесо крестьянской телеги попало в щель, телега накренилась, с нее посыпались какие-то подлые крынки, которые везли на рынок, хозяин слез их подбирать, остановив все движение, лошадь объезжавшего его ваньки запуталась постромками в упряжи двигавшейся навстречу архиерейской тройки (хорошо хоть без самого архиерея); немедленно вокруг образовалась компания зрителей, в которой мелькал уже и знакомый мне рыболовный старичок со своей бамбучиной. Протиснувшись вдоль этой гомонящей толпы вдоль самых перил, я спустилась с моста на набережную.

Сперва мне показалось, что вся она застроена казенными зданиями, в провинциальной наивности копирующими своих петербургских старших собратьев: каменные разлапистые дома с пузатыми фальшивыми колоннами, но только не очень большие – по два-три этажа. Потом, стеснительно из-за них вылезая, пошли мещанские кряжистые деревянные домики; в конце квартала белел островерхий храм, который я заметила уже с той стороны реки: вид его странно меня успокоил. Только теперь я поняла, в каком напряжении провела последние несколько часов, с того самого момента, как переступила порог церкви. Конечно, это трудный и тревожный момент: обычный смертный, решаясь, скажем, на новую службу или переезд, сохраняет смешную видимость собственного выбора, мы же никаких иллюзий относительно границ свободы даже не питаем. При этом страхи и переживания у нас принципиально разные: например, то, что человек находится на поверхности шара раскаленной магмы, окруженного тонкой хрупкой корочкой, и что шар этот летит в черном гибельном безвоздушном пространстве с немыслимой скоростью, его в принципе совершенно не трогает. (Хотя, конечно, он был бы немало изумлен, если бы в поле за его окном вдруг взял бы да и вспух вулкан в три версты высотой с огненной шапкой.) Мы же, напротив, не можем об этом забыть ни на секунду, хотя и живем с твердым убеждением, что нас успеют вовремя эвакуировать. Для меня эта тревожная суета с переменой цели была мучительно тягостна, хотя мой личный вклад состоял лишь в разумной покорности: в конце концов, плыть против потока примерно так же перспективно, как пытаться перескочить из сегодняшнего дня во вчерашний.

Первый из мещанских домов темнел заколоченными окнами: это меня на секунду встревожило, но уже второй, двухэтажный, стоявший чуть во дворе, был недвусмысленно живым – сушилось на протянутой веревке белье, у конуры сидела, сосредоточенно вылизывая себе лапу, снежно-белая пушистая собака. Впрочем, в окнах бумажек не было. Я прошла чуть дальше: в Вологде, вопреки тревожным слухам о здешнем климате (с которым, увы, мне предстояло вскоре познакомиться ближе), высаживалось какое-то огромное количество фруктовых деревьев. Мне давно приходилось замечать за русскими склонность к бестолковым вызовам природе и судьбе: впрочем, есть в этом что-то не специфически русское, а вообще азиатское. Я где-то читала про восточного умельца, который вырезал суру из Корана на рисовом зернышке – вот совершенно типичная история, только еще следовало бы потом кинуть это зернышко в казан с пилавом. Тратить месяцы и годы своей единственной, короткой, несчастной жизни на утомительно-однообразный труд, который никто не может оценить, – видится мне в этом или природная ограниченность, или истовая религиозность, или какое-то сверхъестественное упрямство, а чаще все, перемешанное вместе. Казалось бы, если ты не можешь жить без сливового сада, то живи там, где растить его ничего не стоит, где-нибудь под Воронежем или в Сумской губернии. Но нет: этот Иоаким севера специально селится у полярного круга и начинает выращивать свое мастиковое дерево там, где оно расти в принципе не может. Он получает по почте семечки, проращивает их в горшках, поливает специальной фильтрованной водой, держит на окошке, а если побогаче, то строит специальную оранжерею с бог знает каким отоплением и освещением, потом комбинирует удобрения, добавляет в почву золу от ритуального костра, выписывает все существующие на белом свете садоводческие журналы – и все ради чего? Чтобы в какой-то момент торжествующе продемонстрировать хилый блеклый росток, который в двух тысячах верст к югу рос бы просто под забором, как крапива. Отдельная беда в том, что и демонстрировать-то обычно бывает некому: жена уходит, не выдержав этой злокачественной мономании, дети разбегаются, а соседи с библейской алчностью поглядывают на его экзотический сад, надеясь поскорее засадить его плотной бестрепетной картошкой.

Впрочем, несмотря на климатические обстоятельства, яблоневый сад перед следующим домом действительно был отменным и не полностью декоративным: по крайней мере часть деревьев была украшена крупными, наливными и на вид вполне съедобными плодами. Между ними шла дорожка, мощенная шестигранными торцами деревьев, как мостовая в Петербурге, который мне по странной ассоциации сразу и вспомнился – точнее, даже не сам город, а многолюдная перекладка этой мостовой после очередного наводнения, когда Нева, выплеснувшись из берегов, успела за пару дней часть торцов выкорчевать, а часть наполнить влагой до такой степени, что они, разбухнув, выворотились сами.

За садом виднелся темный двухэтажный деревянный дом типичной местной архитектуры; с одной стороны к нему был пристроен небольшой флигелек, с другой стояли сарай и навес с летней кухней; окошки по здешней моде (а скорее даже по необходимости) были небольшие, причем в одном из них виден был характерный белый прямоугольничек, что меня обрадовало. Тот же неведомый, но старательный садовод, который устроил в вологодском палисаднике убедительное подобие эдемского сада, постарался и здесь: дом был довольно тщательно увит девичьим виноградом (который, с присущим ему растительным пессимизмом начинал уже краснеть в предчувствии осени, хотя лето было еще в самом разгаре), а перед входом, наподобие ифритов в восточной сказке, стояли два куста, которые я не смогла опознать – краснолиственные, покрытые мелкими светлыми пахучими цветками; над одним из них жужжала одинокая пчела.

Я позвонила. Раздался звук колокольчика, и в ту же секунду дверь распахнулась, как будто, завидев меня из окна, хозяева поджидали прямо у входа. Сперва мне показалось, что прихожая пуста, а дверь отворена порывом ветра, но это было не так: просто открывшая мне женщина была очень маленького роста, почти карлица, значительно ниже меня. В отличие от большинства своих собратий, она не выглядела уродом: все пропорции ее тела были примерно как у взрослого человека, просто она была, если можно так выразиться, болезненно миниатюрной. Сзади или в полутьме ее, вероятно, можно было принять за подростка, но сейчас, когда яркий дневной свет падал из-за моей спины, истинный возраст выдавало ее хмурое, с чувственными чертами лицо, искаженное печалью и, кажется, даже заплаканное. Тонкое хныканье слышно было и из глубины дома. Что-то поднялось во мне тенью смутного чувства, испытанного сегодня перед церковью, – и вновь опустилось. «Вы за девочками?» – хмуро спросила меня карлица. «Нет», – растерялась я, сперва вдруг на какую-то долю секунды подумав, что она разгадала мою истинную сущность: впрочем, этими делами у нас занимаются другие. «А в чем тогда?..» – «У вас комната сдается?» – «Да, но…»

– Ну что там, Клавдия? – раздался из глубины дома голос, смутно показавшийся знакомым, и следом за ним откуда-то из темных недр показался не кто иной, как Лев Львович, отец моей подопечной. Меня, кажется, внутреннее чувство успело, хотя и подспудно, подготовить к этой встрече, он же был явно изумлен.

– Ангелина? Ой, простите, Серафима… забыл как по отчеству.

– Ильинична.

– Вы извините, Серафима Ильинична, но…

Мне первой удалось взять себя в руки.

– Я пришла не в гости и случайно, простите великодушно. Да и вижу, что не вовремя. Я искала себе комнату и вдруг увидела, что вы сдаете…

Он обменялся с прислугой взглядами, значения которых я не поняла.

– Да. Проходите, пожалуйста.

В доме, как оказалось, было электричество: карлица Клавдия вдавила кнопку, и прихожую залил желтоватый и слегка мерцающий свет. Я сделала шаг вперед: теперь я ощущала явственно, что младенец где-то здесь. Прислуга потянулась закрыть дверь, и мне вдруг на секунду сделалось жутко, как будто я в гондоле воздушного шара, горелка с ревом наполняет его горячим воздухом, и сейчас вот-вот отпустят швартовые канаты. Нервы мои были так напряжены, что я поневоле вскрикнула, когда в закрывающуюся уже дверь (как сейчас помню этот сходящий на нет клин голубого неба) шмыгнул крупный черный кот.

Это тоже была удача, причем сопоставимая по масштабу: любое домашнее животное почти наверняка было обречено стать если не моими глазами и ушами, то уж точно моим союзником. Конечно, дело не в том, что я понимаю их язык: они, собственно, не говорят ничего членораздельного, у них нет языка в грубом человеческом смысле, когда любое сообщение одного двуногого существа другому как минимум двухслойно – слова, которые сотрясают воздух, и то, что стоит за ними. Животные обходятся без первых, то есть сводят их к вполне механистическому «мяу» или «гав-гав», тогда как речь второго плана, собственно сообщение, у них не менее полнокровно, разнообразно и существенно, чем у людей: просто оно не членится на отдельные фрагменты. Да, понять это для тех, кто привык объясняться бесконечными комбинациями трех десятков звуков, трудно: допустим, это как разница между европейскими буквами и иероглифами, причем разнообразие будет здесь на стороне четвероногих. В конце долгого весеннего дня пахарь скажет, что он устал, утомился, выдохся. Пара волов, на которых он работал весь день, может выразить то же сотней различных способов, причем усталость после вспахивания суглинка или чернозема, под моросью или под ясным небом, под северным или южным ветром всегда будет разная.

Собственно говоря, именно это различение оттенков позволяет мне почти всегда выигрывать на ипподроме: просто перед забегом я полчасика прогуливаюсь у паддока и слушаю разговоры лошадей. Конечно, никогда не бывает, чтобы вороной жеребец прошептал кобыле в яблоках: «Я выиграю этот забег для тебя, дорогая»: он бы не смог это выговорить, а она бы не поняла (да и я тоже). Но сам тон, настроение, задор, та вибрирующая готовность к экстатической вспышке, которая одна позволяет возглавить гонку, слышны в их беседах очень хорошо. Для земнородного, даже имеющего дело с лошадьми, вроде конюха или жокея, то, что представляется мне оживленным гулом голосов, будет звучать какофоническою смесью всхрапываний, вдохов и перестука копыт: ну и прекрасно, тем значительнее будет выдача в тройном одинаре.

В отличие от людей, которых языки в большей степени разделяют, чем сближают (я вспоминаю одну деревушку под Цюрихом, чей немецкий непонятен уже на другом берегу Лиммата), все звери понимают друг друга – ну а я, соответственно, их всех. Кот, конечно, почувствовал меня, но виду не подал, шмыгнув под стоящее в углу кресло. Прихожая была обставлена старой желтой мебелью, на стенах висели какие-то пестрые картины, словно в студенческой столовой: на одной, крупной, в полстены, кентавр, неожиданно похожий на заросшего волосами Скобелева, но только с копытами, куда-то тащил озадаченную полногрудую красотку в лиловом; другие, размером помельче, я не успела разглядеть.

Что-то в доме было не так. Карлица вновь обменялась взглядами с хозяином и скрылась в коридоре, уводящем вправо; через несколько секунд, впрочем, вернулась и закивала. Рундальцов сделал приглашающий жест, пробормотав «милости просим». Проход был узковат, так что ему пришлось практически вжаться в стену, чтобы случайно не прикоснуться ко мне, пока я протискивалась мимо; коридор освещался тремя тусклыми лампочками в жестяных абажурах. Мы прошли мимо нескольких закрытых дверей; у последней (коридор кончался глухой стеной) карлица Клавдия остановилась и жестом королевского батлера распахнула дверь. Скуление, доносившееся оттуда, прекратилось. Рундальцов, стоявший ближе, заглянул внутрь и отвел глаза. «Вот это ваша комната будет», – проговорил он, как будто стесняясь. Я осмотрелась: комната была большой, светлой, в три окна, но была она не пустой – на кожаном диване, стоявшем у правой стены, сидели, прижавшись друг к другу, две темноволосые девочки-подростки с заплаканными глазами и с ужасом смотрели на меня.

6

За прошедшие годы я приучилась к тому, что любая память, и человеческая и наша, устроена совершенно непостижимым образом. Бывает, что человек изо дня в день бьется, стараясь запомнить какое-нибудь греческое спряжение или хоть последовательность ассирийских царей, и никак не может: отвлекся на секундочку – и все Хархару и Мандару просыпались, как горох из дырявого мешка. А бывает, напротив, что какая-нибудь скверная сцена все возвращается и возвращается, хотя ты уже почитал ее навсегда похороненной где-нибудь на погостах забвения, как выражалась в патетическую минуту Елизавета Александровна, госпожа Рундальцова, впрочем совершенно не терпевшая, когда ее так называли. Я прекрасно помню – с диалогами и мизансценами – подробности своей жизни в этом доме; я могу, кажется, восстановить в памяти чуть ли не каждый из порою тягостных обедов, которые я выдержала в их весьма утомительной компании, но почему-то совершенно не помню подробностей переезда.

Сговорились мы очень просто: впрочем, им, конечно, было невдомек, что ради возможности быть поближе к их семейному очагу я готова и пострадать, по крайней мере финансово (представьте, что вы покупаете сторожевую собаку, а она ежемесячно еще приплачивает вам за конуру, цепь и миску). Я пообещала им платить по тридцать рублей в месяц в обмен на комнату и обеды. К этой нехитрой договоренности прилагалось довольно много обременений: так, гостей принимать мне было можно, но оставлять их ночевать нельзя (в этот момент, к чести их надо сказать, оба засмущались); в ту же плату входили и дрова, но растапливал печь самолично дворник, которого они даже собирались мне при заключении договора предъявить – интересно зачем? Оговорка про дворника была, конечно, трогательной: очевидно, предполагалось, что если специально меня не предупредить, то я буду ежедневно, подобрав платье, колуном пластать хозяйские поленья у себя на паркете, после чего топить собственную печь, покуда она не раскалится, может быть даже открыв из вредности форточку, чтобы больше ушло дров. Постельное белье мне должны были менять еженедельно. Обед готовила некая Жанна Робертовна, которая во время первой нашей встречи с Рундальцовыми так и не появилась, хотя, кажется, звенела стеклом и фарфором где-то за закрытыми дверями. Когда я предупредила, что скоромного не ем ни в каком виде, Елизавета Александровна пожала плечами и сообщила, что тогда мне придется регулярно довольствоваться одним гарниром, что меня полностью устраивало. Среди прочего они, конечно, поинтересовались родом моих занятий, и безотказное «Задушевное слово» с «Пропавшими валенками» вновь пришли мне на помощь. Договорились, что я перееду к ним с утра во вторник (дело было в воскресенье). Ребенка мне так и не показали, и речи о нем не было, но присутствие его в доме ощущалось, по крайней мере мной. Из двух последующих дней врезалась мне в память одна-единственная деталь: извозчик, который вез меня из «Золотого якоря» сюда, на Дмитриевскую, был необыкновенно похож на Пьеро – в широких мешковатых брюках, каком-то светлом балахоне и белом картузе. Мне сперва показалось, что он еще и припудрен, что, признаться, для Вологды было совсем уж непредставимо, – но, только сев в его пролетку (куда гостиничный малый, обливаясь потом, погрузил мои вещи), я поняла, в чем тут дело. Вероятно, с утра он вез кого-то с мельницы, так что весь оказался припорошен тонким слоем муки, а остальное уже доделало мое не в меру разыгравшееся воображение: мука стала пудрой, обычный кафтан – балахоном, а Ванька из Грязовца сделался, против всякого своего желания, французом.

Стендаль говорит где-то: «Жизнь поворачивалась к ним лицом, и оттого они не были злы». Даже сейчас, по прошествии почти пятнадцати лет, не могу подобрать других слов и про моих хозяев. Лев Львович Рундальцов (носивший некогда другую фамилию) был родом из Кишинева, из богатой семьи. Я не знала, но он мне объяснил, что любой еврей с тавтологическим именем и отчеством несет на себе, как родимое пятно, отпечаток драмы, осенившей его рождение. Дело в том, что у евреев прямо воспрещено давать младенцу имя здравствующего родственника. Как и большинство их запретов, этот уходит причинами куда-то в седую древность: так, еще за три тысячелетия до того, как Левенгук (тоже, между прочим, не алеут) открыл бактерии, евреи уже соблюдали все гигиенические предписания, как будто зная об их существовании. Лев Львович предположил, что это – в смысле запрет на имя живого родственника – делается, чтобы ангел-хранитель не ошибся (и я, увы, так и не смогла ему потом объяснить, почему я расхохоталась). Единственное здесь, но важное исключение – если отец будущего ребенка умирает, пока его жена еще брюхата, она не только может, но и обязана назвать младенца именем его покойного отца.

Учился он в Харькове или Киеве, где-то, где процентная норма для поступающих в университет соблюдалась не так жестко, как в столицах, занимался прилежно, кончил курс одним из первых и вернулся к себе в Кишинев подающим большие надежды молодым юристом. По закону он был обязан отработать определенное время помощником присяжного поверенного или кем-то в этом роде, на низовых должностях. И получилось, что он так хорошо себя в этой роли показал, что-то такое необыкновенное сделал, что адвокатская палата (я могу путать название) вопреки традиции возвела его в должность в рекордно юном возрасте. В общем, к двадцати пяти годам, когда у его сверстников и коллег только начинали маячить где-то в бесконечном далеке первые профессиональные возможности, Лев Львович уже практически схватил бога за бороду, сделавшись чуть ли не самым модным адвокатом своего богатого города.

Он пытался описать мне это ощущение, которое не отпускало его несколько блаженных месяцев, но не смог – либо у него не хватало слов, либо у меня понимания. «Ну вот когда все у тебя получается, чего бы ты ни захотел». Мне показалось это немного скучным, только и всего: он же толковал об этом времени как о каком-то непрекращающемся опьянении. Он водил дружбу с местными богачами. Был принят в небольшой и державшийся весьма обособлено аристократический кружок. Дверь в особняк генерал-губернатора он открывал без стука, чуть ли не ногой – и пожилая, по тогдашним, конечно, его меркам, рыхлая генерал-губернаторша, по слухам, рыдавшая над романами Клавдии Лукашевич, склонялась постепенно к мысли, что лучшей партии для ее перезревшей единственной дочери, может быть, и не сыскать: конечно, после его крещения. Креститься он, впрочем, пока не хотел, оставляя это на крайний случай: семья его не была религиозной (хотя на еврейскую Пасху в доме не оставалось ни крошечки квасного), но что-то его не то чтобы останавливало, но побуждало отложить на потом, может быть, перед последним, решительным взлетом карьеры – а уж каким тот будет, страшно было и вообразить.

Собралась тогда вокруг него и соответствующая компания – золотая молодежь местного разлива: дети местных виноторговцев, латифундистов, сын владельца городских боен, вернувшийся после четырех лет в университете Гейдельберга; юный хозяин городского элеватора, неожиданно получивший наследство после того, как его бездетный дядюшка, жуир и бонвиван, погиб в первой кишиневской автокатастрофе, врезавшись на только что доставленном по железной дороге «хорьхе» в кирпичную стену собственного склада; очень похожие друг на друга близнецы, сын и дочь полицеймейстера, и некоторые другие юные господа и дамы, чьи потускневшие черты оказались полустерты в памяти Рундальцова воспоминаниями о захватившем их вихре наслаждений. С удовольствием вспоминая эти безмятежные времена, Рундальцов каждый раз выуживал в памяти новые подробности состоявшихся кутежей, причем по большей части совершенно невинные: может быть, впрочем, он инстинктивно щадил мою чопорность. Но все эти воспоминания, как несчастный пловец в водовороте, неизбежно съезжали к увенчавшей их катастрофе.

Среди его свиты был упомянутый выше сын владельца боен, вернувшийся из Германии. Был он, по воспоминаниям Льва Львовича, болван и шалопай, хотя любил цитировать применительно к своей особе строки русского романа: «Он из Германии туманной, – говорил он при первой встрече, уставившись на собеседника своими красными воспаленными глазами, – привез учености плоды». Подразумевалась дурная болезнь, которую местные авиценны с грехом пополам вылечили, но которая наградила его странным симптомом: сперва у него выпали ресницы и брови, а потом он сам вдруг загорелся непреодолимым отвращением к волосам, росшим у него на лице и теле. Из-за этого каждое второе утро он начинал с двухчасовой утомительной процедуры – специально выписанный из Малороссии искусный цирюльник брил его полностью, причем от скуки сам пациент любил в это время беседовать с друзьями и подругами (в последнем случае поставив особую ширмочку, чтобы щадить стыдливость, может быть, мнимую).

Отец, несколько фраппированный таким результатом довольно дорогостоящего европейского обучения, пытался приладить его к семейному делу, но не слишком преуспел: с другой стороны, даже если не брать во внимание приставший к нему гейдельбергский лоск, трудно было вдохновиться кровавыми подробностями их жестокой фамильной коммерции. Как это свойственно всем разочарованным родителям на свете, он склонен был винить в педагогической неудаче нынешнюю компанию своего сына – до появления в ней Льва Львовича. Последний же его совершенно очаровал: оказывается, этот кряжистый коммерсант, не моргнув глазом отправлявший под нож тысячи быков и свиней (о чем мне даже думать тяжело без внутреннего содрогания), был в действительности наивен и сентиментален. Раз-другой поговорив с Рундальцовым, когда тот заезжал за его свежевыбритым чадом по пути к очередной эскападе, он был в высшей степени впечатлен манерами, складом характера и остротой ума юного адвоката. В свою очередь, Рундальцов постарался развить и укрепить знакомство, обещавшее ему в будущем вполне ощутимые блага: как и любое обширное дело, торговля старика регулярно нуждалась в юридических консультациях и услугах.

Собственно, ближайшая оказия для того, чтобы взаимная симпатия (совершенно, конечно, невиннейшая) переросла в деловые отношения, возникла довольно скоро. С тыльной стороны к зданию боен подступал небольшой лесок, издавна принадлежавший небогатой кишиневской семье. Муж и жена Лысогорские, бездетные и не имевшие близких родственников, еще с последней четверти прошлого века подпали под сильнейшее влияние идей графа Толстого: состояли с ним в переписке, участвовали в «Посреднике» и «Маяке», ежегодно совершали паломничество в Ясную Поляну, набираясь впрок мудрости и смирения на весь календарный круг. Существенным было и ежегодное пожертвование, которое отправлялось от их имени кому-то из толстовских распорядителей – например, Черткову – на устроение добрых дел.

С этими Лысогорскими владелец боен имел нескончаемую тяжбу. Для расширения своего безжалостного предприятия ему было совершенно необходимо увеличить земельный надел: с одной стороны владения его были ограничены рекой, с другой – кладбищем (которое он было заикнулся некогда перенести, но на него цыкнули даже весьма благоволившие ему отцы города), с третьей – шоссе, так что ему поневоле требовалось идти на поклон к соседям. Они же, благодаря своим взглядам, не только не готовы были уступить ему хотя бы часть ненужного им в принципе леса, но и, напротив, не пожалели бы сил и средств, чтобы его дело вовсе закрыть. В результате старик нанял каких-то особенно пронырливых ищеек, которые, всласть накопавшись в архивах губернского правления, выяснили, что много лет назад, еще до рождения всех участников истории, оба земельных надела, и его и Лысогорских, составляли одно исполинское имение, некогда поделенное на несколько частей. При помощи масштабных казуистических ухищрений (не обошлось, конечно, и без солидной порции обычной смазки, придававшей подвижность отдельным заржавленным частям бюрократического механизма) удалось извлечь тот самый пыльный первичный договор на свет божий, с тем чтобы попытаться его оспорить. Владелец боен и наголо выбритого наследника в последний раз предложил Лысогорским мировую; те отказались.

Дело должно было рассматриваться в суде. Предстоящий процесс широко освещался в прессе, особенно падкой на скандалы подобного рода: капиталист-мироед против небогатых благотворителей, хорошо известных всей округе. Мироед, благодаря знанию тайных пружин судопроизводства и приобретенному умению заставлять эти пружины музыкально вибрировать, в принципе не сомневался в победе: его непрерывно чихающим от архивной пыли крючкотворам удалось весьма убедительно доказать, что при межевании вековой давности границу между участками провели ошибочно и сейчас ее следует перенести как минимум на полсотни саженей вглубь участка толстовцев. Для того чтобы помочь этому камню сдвинуться с горы, требовалось минимальное усилие – и вот произвести его старик пригласил юного на тот момент Льва Львовича. С одной стороны, расчет его был довольно практичным: допуская молодого адвоката к заведомо выигрышному процессу, он заручался на будущее его благосклонностью. В случае, если тот оправдывал возлагаемые на него надежды, он должен был на всю жизнь сохранить теплое чувство благодарности к доверителю – и неизвестно, в какие еще услуги можно будет впредь эту благодарность конвертировать. С другой стороны (как полагал уже через пропасть лет сам рассказывавший об этом Лев Львович), в этом имелся некоторый подспудный иезуитский мотив: прельстить его достаточно двусмысленной славой, чтобы с юности слегка замарать слишком уж сверкающий образ. Не последнюю роль играл и будущий гонорар, который по традиции должен был отсчитываться от кадастровой оценки имущества, стоявшего на кону.

Лев Львович после секундного колебания принял это приглашение, что сделало его на недолгое время одним из самых обсуждаемых адвокатов если не в России, то уж, по крайней мере, в Бессарабии. Как это обычно бывает, неравнодушные люди (а в России все делаются неравнодушными, когда речь заходит о чужих грехах) поделились на две примерно равные группы: одна жестоко порицала Льва Львовича за нездоровый практицизм (они выражались грубее), другая, напротив, говорила, что закону должно быть безразлично, кто смиренно стоит перед ним, и что даже такой малоприятный субъект, как владелец боен, заслуживает справедливости, и то, что даже еврейчик это понимает (неожиданно давала петуха группа поддержки), только делает ему честь. По мере приближения суда общественный накал становился все заметнее, тем более что дело приходилось на период, когда других развлечений у обывателей обычно бывает маловато. Лев Львович ходил совершеннейшим гоголем, сделавшись не только единственной общепризнанной звездой в своей компании (так было, по сути, и раньше), но и одним из самых заметных лиц города. Дошло до того, что владельцы главных городских ресторанов на Александровской улице ежевечерне наперебой заманивали его и его свиту, отказываясь брать с них деньги, – поскольку замечено было, что их присутствие гарантирует полный зал и очередь у входа (впрочем, после того, как шалун-мукомол, хозяин элеватора, заказывал однажды весь вечер шампанское, почти исчерпав ресторанный погреб, счет за вино стали все-таки приносить).

За день до суда в Кишиневе высадился отряд столичных корреспондентов: таким образом, предстоящий процесс собирался прогреметь на всю страну, может быть, за временным отсутствием более важных новостей. Гости из Москвы и Петербурга прошлись по главной улице, съездили на извозчиках осмотреть спорную территорию, поцокав языками, сытно поужинали и разошлись по номерам Гранд-Отеля, чтобы к десяти утра быть уже в здании губернского суда. Во время ужина многие из них, кому хватило места в «Александрии», могли видеть и компанию золотой молодежи, где солировал Лев Львович, которого городская молва единогласно называла завтрашним триумфатором. Любопытно, как по мере приближения заседания акценты смещались – и уже не владелец боен с защищавшим его юным пронырой виделся захватчиком чужой земли, а, напротив, противостоявшие ему Лысогорские казались «выскочками» и «святошами», «не дававшими городу развиваться».

Наконец наступил долгожданный день, выдавшийся дождливым и промозглым. С утра улица у здания суда была полна экипажей: в межсезонье (а начинался, кажется, и Великий пост) возможностей для развлечения в городе было немного, так что предстоящий процесс поневоле приобретал черты оперной премьеры. Казалось, в самом его сюжете не было ничего, что способствовало бы занимательности, – это не было даже делом об убийстве (хотя, если вдуматься, в сущности, это именно оно и было, поскольку, победив, старик мог бы удвоить и утроить количество казнимых им животных). С другой стороны, сравнение с оперой здесь, может быть, оказывалось не таким уж и натянутым, поскольку обычно и в последней занимательного немного. Нотариус в костюме летучей мыши так напился на маскараде, что заснул на скамейке в городском парке: а ведь тысячи, десятки тысяч ходили и ходят слушать эту искрометную историю! Так что простим и невинные души кишиневских обывателей, с утра стекавшихся к суду.

Наконец в назначенный час судья в мантии и парике величественной походкой выходит из своей каморки и поднимается на кафедру. Полный зал. На отдельной скамеечке сидит погубитель коровьих душ в своем черном макинтоше и читает свежий номер «Бессарабца». На другой скамеечке, поодаль, сидят супруги Лысогорские: она с вязаньем, он с томиком избранных сентенций седобородого учителя и пророка. При них – оробевший стряпчий, неизвестно откуда взявшийся, может быть данный по суду или присланный кем-то из единоверцев. Не хватает только господина Рундальцова, адвоката истца. Судья недовольно хмурит брови, но, снисходя к молодому любимцу всего города, прощает ему желание театрально обставить свое появление в зале. Но вот уже пять минут, десять, пятнадцать: среди зрителей поднимается ропот. Лев Львович блистательно отсутствует. Тогда судья делает то, что предписывает ему традиция, закон и совесть: объявляет заседание открытым, выслушивает заикающегося, но вполне убедительного стряпчего Лысогорских, потом ритуально опрашивает старика, который, отложив «Бессарабца», может лишь что-то взрыкивать, поминутно таская из кармана золотой «Брегет» с четвертным репетиром в несколько языческой надежде, что при каком-то повторении этой манипуляции его адвокат может вдруг воплотиться. Вотще! Процесс завершается полным поражением владельца боен и абсолютной победой Лысогорских, которых городская молва, переменчивая, словно земная женщина, отныне и надолго делает героями и всеобщими любимцами.

Как объяснял мне Лев Львович десятилетие спустя, в то знаменательное утро, которое должно было стать, как выражались кишиневские журналисты, «зарею его торжества», он испытал такой приступ апатии, которого с тех пор не чувствовал даже близко. Злые языки утверждали, что накануне он с друзьями слишком увлекся, отмечая свой будущий триумф, но он с этим категорически не соглашался, даром что прошло уже столько лет и эта запоздалая дискуссия имела сугубо схоластический характер. Накануне он, по его словам, практически не пил, а долго заснуть не мог лишь от понятного волнения. Между тем, когда прислуга пришла его будить, он не мог шевельнуть и пальцем, сам себе напоминая слугу сотника из Капернаума. При этом он не был парализован: по желанию он мог двинуть рукой, ногой и даже сложить известную фигуру из пальцев (что настоятельно советовала ему прислуга, чтобы отогнать черта), но поднятая было рука расслабленно валилась обратно на постель. Он отказался от мысли отправить кого-нибудь из дворни в суд предупредить о сразившем его припадке: матери как назло дома не было, а мысль о том, как старуха-няня будет объясняться с судебным приставом, заставила его даже сквозь апатию почувствовать какие-то особенные спазмы, так что он предпочел пустить дело на естественный ход и даже вновь заснул, а когда снова проснулся и смог, пошатываясь, встать и сделать несколько шагов, было уже поздно.

Кажется, он сам не понимал масштабов постигшего его несчастья, покуда несколько дней спустя не попытался впервые выехать из дома. Вероятно, если бы он просто проиграл этот процесс или, допустим, явившись в суд пьяным, постарался бы посреди юридической дискуссии задушить адвоката противной стороны, общественное мнение нашло бы для него смягчающие обстоятельства. Но он, на свое несчастье, сделался посмешищем – и от него отвернулись не только владелец боен с сыном (этого и следовало, конечно, ожидать), но и все, включая собственную мать, которая на третий или четвертый день, не выдержав, все-таки сообщила ему, что ей стыдно теперь даже показаться в благотворительном обществе, где она играла до этого какую-то немаленькую роль. В результате Рундальцов вновь провалился в депрессию, на этот раз не такую тотальную (он мог вставать и сам себя обслуживать), но гораздо более продолжительную – и, по его словам, два или три месяца пролежал на кожаном диване, уткнувшись лицом в щель между спинкой и ложем. Поскольку часть этого времени он поневоле проводил с открытыми глазами, он успел изучить эту щель очень хорошо, как, может быть, какой-нибудь ботаник изучает розу: со всеми стежками швов, кусочками торчащего из них конского волоса, случайно забравшимися крошками и узором самой кожи. Долгие часы посвящал он размышлению о животных, которые пожертвовали ради него собственной шкурой: впрочем, от этого предмета мысли, как муравей в ловушку муравьиного льва (он, кажется, рассказывая, сам гордился этим каламбуром), съезжали к бойням, от боен – к проигранному процессу и дальше опять увязали в том мучительном болоте, в которое превратился его угнетенный ум.

Наконец, ближе к середине лета, он стал понемногу поправляться и даже попробовал несколько раз выходить из дома поздним вечером, укутавшись в плащ и подняв воротник, чтобы оставаться неузнанным. Случившаяся с ним странная расслабленность полностью переменила его характер: позже, вспоминая ее, он сравнивал свое состояние с ощущением человека, который, спасаясь от какого-то кошмара, забежал в незнакомый дремучий лес и там остановился. Столько лет он провел в непрерывной погоне за ускользающим от него миражом… непонятно даже чего: славы? денег? успеха? – вероятно, всего этого вместе, но взятого как-то в отвлеченных идеях. К деньгам, по скромности привычек, он был в основном равнодушен, да и честолюбивые замыслы влекли его как некоторая абстракция: «Если принято к этому стремиться и если у меня это так легко получается, то почему бы и нет?» Выяснилось же, что это не просто составляло главное дело его жизни, а что, собственно, вся жизнь в этом и заключалась, и, утратив адвокатскую бойкость, он потерял вместе с ней и весь свой сокрытый двигатель.

Так прожил он, скрываясь не только от знакомых, но и вообще от всех, кроме своих домашних, до начала осени, когда у него стал вызревать некий план. Вероятно, как он сам потом догадывался, долгие разглядывания того ничтожного пространства, которое постоянно на протяжении двух месяцев было у него перед глазами, навели его на ощущение, даже скорее на идею о сложном и интересном устройстве мира, которое обычный человек полностью упускает из вида. Как Гулливер среди лилипутов, он стал подолгу всматриваться в окружающие его миниатюрные вселенные: мог чуть не часами следить за мухой, бьющейся в окно; разглядывать в увеличительное стекло букет цветов, поставленный матерью на рояли в гостиной, или, прихватив с обеда ломтик мясного пудинга, положить его в палисаднике близ муравьиной тропы и наблюдать, как сперва один привлеченный запахом шестиногий разведчик, свернув с торной дороги, оглядывает и ощупывает нежданный дар небес, затем, кликнутые им, к нему присоединяются товарищи, и, наконец, к волшебному гостинцу направляются построенные в строгие порядки его соплеменники-тяжеловозы.

Когда пришла зима (впрочем, по-южному мягкая) и бо́льшая часть занимавших его существ попрятались по укрытиям, он выписал через магазин учебных пособий простенький микроскоп и стал повторять опыты, памятные ему еще по гимназии: выводил инфузорий из сенного настоя, растил плесень на дынной корке (к явному неудовольствию матери) и препарировал принесенного с базара карпа, лишив, таким образом, семью пятничного обеда: кухарка категорически отказалась запекать в пироге экземпляр, располосованный его любознательным скальпелем. К весне он твердо решил сделаться натуралистом. Оставаться в Кишиневе было немыслимо – и столь же немыслимо было возвращаться в тот университет, где он кончал юридический: вообще ему хотелось подвести черту под прошлой его жизнью и начать все наново. И в Петербурге, и в Москве его ожидали неминуемые трудности из-за процентной квоты на студентов-евреев: то, что в прошлый раз ему повезло, почиталось почти за чудо. Тогда он решил креститься, чтобы препятствие это преодолеть: в те времена это не только не порицалось, а даже скорее поощрялось, проходя отчасти по ведомству успешного миссионерства, чем многие и пользовались – вопрос об искренности смены конфессии вообще обычно не поднимался. Неожиданно это вызвало глухой ропот недовольства со стороны семьи: одно дело было манкировать обрядами, а другое – вообще отбросить религию предков. Рундальцову пришлось выдержать несколько неприятных бесед, в том числе и с такими родственниками, которых он не видел сроду: откуда-то из Макарова и Бендер приезжали осанистые незнакомые евреи в широкополых черных шляпах, которые с первых слов предлагали звать их дядя Иось и дядя Пинхус, а со вторых обращали на него всю мощь отточенной в многовековых дебатах риторики. Здесь, впрочем, его крепнущий после болезни дух неожиданно отвердел: не придавая до сих пор особенного значения ни отеческой религии, ни ее возможной смене, он оказался в высшей степени возмущен тем, что представлялось ему неуместным вмешательством в его личные дела. Тогда мать пригрозила ему лишением родительского благословения. Он расхохотался ей в лицо. Немедленно последовавшая угроза отлучить его от наследных капиталов подействовала сильнее: несмотря на переменившиеся обстоятельства, к определенному уровню комфорта он привык, и перспектива полного пересыхания денежного ручья встревожила его куда больше, чем талмудические проклятия родственников (между прочим – зря он отнесся к последним легкомысленно, но это уж так, к слову). Тем временем подоспело и решение, неожиданно устроившее всех: один из дальних родственников, плутоватый ходатай по сомнительным делам, мелкий комиссионер и вообще темная личность из какого-то местечка Виленской губернии, состряпал ему фальшивую справку о крещении, взяв за нее весьма скромные деньги с семьи Льва Львовича, но получив какие-то чрезвычайно важные для него обещания с дядей Пинхусов, что его целиком и полностью устроило. Не сказать, чтобы это прямо обрадовало ортодоксальную часть семьи, но все равно по сравнению с действительным крещением представлялось им меньшим из зол.

Той же осенью он без всякого труда поступил на физико-математический факультет Петербургского университета (по архаичности его устройства в нем было всего четыре факультета, и все естественные науки изучались здесь). Среди своих однокурсников он, конечно, немало выделялся – и возрастом, и несопоставимым жизненным опытом (который, впрочем, тщательно скрывал), и особенным угрюмством, отпечаток которого навсегда остался на его личности после той злополучной истории. Снимал он комнату где-то на Петроградской, причем довольствовался весьма скромными условиями жизни, мало чем отличаясь от других студентов, – хотя, конечно, при желании мог бы позволить себе значительно больше. С товарищами он не сходился, ограничиваясь по преимуществу холодной вежливостью; после нескольких попыток втянуть его в общие дела или развлечения, когда он очень аккуратно, но совершенно категорически отказывался от любого сближения, от него отстали, мысленно сочтя сухарем и бирюком. Учился прилежно, хотя и без истовости; знаниями не блистал, на первые роли не напрашивался, но преподаватели (из которых иные были моложе его) отмечали его за явную увлеченность предметом и глубокие ровные познания.

Так он проучился два курса, причем не ездил домой даже на каникулы, оставаясь на лето в опустевшем Петербурге и деля свое время между Публичной библиотекой, где штудировал толстые тома немецкой естественной истории, и долгими прогулками по ближайшим окрестностям. Его плотная фигура с сачком для мелких водных обитателей и набором стеклянных колб, упакованных в особый, на заказ сшитый кожаный ягдташ, не раз пугала нервных дачниц из Озерков и Парголова, чей романтический променад бывал вдруг прерван сопением, топотом и появлением перемазанного в грязи незнакомца из плотных зарослей орешника, за которым скрывалось особенно примечательное с точки зрения гидробиологии болотце. Лишь однажды, во второе свое петербургское лето, несколько одурев от жары и смрада, он предпринял трехнедельное путешествие на север Финляндии: по железной дороге до Куопио и дальше на лошадях, ночуя в чистеньких крестьянских избах, так непохожих на русские, и не перемолвившись за все время с возницей-финном, подряженным на все путешествие, и десятком слов. В какой-то момент, где-то в районе Торнио, где заканчивались последние следы цивилизации и начиналась тысячекилометровая дикая и таинственная Лапландия, после утомительной переправы через бурную реку (во время которой даже молчаливый спутник утратил свою обычную невозмутимость и либо бранился, либо молился по-фински) Рундальцов испытал еще один приступ, отчасти напомнивший ему тот, кишиневский, только как бы с обратным знаком. Он почувствовал вдруг что-то вроде глубинного резонанса с миром, мягкого растворения собственной личности в миллионе происходящих вокруг процессов и явлений. С приобретенной уже натурфилософской сметкой он предположил, что так должна чувствовать себя освобожденная от тела душа, осознающая, что ее бывшая оболочка растворяется в природе, становясь строительным материалом для деревьев и цветов, но в действительности это было нечто большее, какой-то пантеистический экстаз. (Я бы, конечно, могла ему объяснить, в чем тут дело, но предпочла помалкивать.)

Произошедшее произвело на него такое впечатление, что он подумал было остаться там на несколько лет или навсегда и уже построил небольшой практический план (порой Лев Львович становился неожиданно предприимчив). Он думал доехать до ближайшего крупного городка, которым и был пограничный Торнио, выписать по телеграфу из Кишинева небольшую сумму денег, подыскать подходящий домик где-нибудь в окрестностях – достаточно далеко, чтобы до него не добирались случайные гости, но в то же время и достаточно близко, чтобы можно было при необходимости воспользоваться плодами просвещения, – построить там небольшую лабораторию и скоротать пару-тройку лет за написанием масштабного, упоительно подробного исследования «Беспозвоночные приполярных озер» (с цветными таблицами в приложении). Остановил его, как ни странно, возница, с которым он поделился своими планами (опустив, конечно, предшествующее ему руссоистское озарение).

Первым потрясением для Рундальцова оказалось, что тот прекрасно говорил по-русски: до этого он ограничивался какими-то полузвериными взрыкиваниями, обращенными к косматым лошадкам, и несколькими произносимыми со старательной артикуляцией неизбежными «ночуем тут» или «пора вставать». По вечной косности горожанина Лев Львович предположил, что этим и исчерпывается его словарный запас: вообразить, что человек, имея возможность вести беседу, предпочитает молчание, было ему в высшей степени затруднительно. Между тем, когда Рундальцов, выбирая русские слова попонятнее, попросил свезти его к кому-нибудь из местного начальства, чтобы поговорить о своем будущем переезде, возница вдруг оказался носителем совершенно правильной и даже академически отточенной русской речи (бросившись в другую крайность, Лев Львович сразу же предположил, что его собеседник окончил университет в Гельсингфорсе). Этим правильным языком он объяснил изумленному Рундальцову, что тот попал в эти края в наиболее удачную минуту, которая, может быть, и выпадает-то несколько раз в году, а остальное время тут либо лежит снег (почти восемь месяцев), либо идут дожди, и что он, Лев Львович, быстро тут взвоет от тоски. В качестве эксперимента он предложил ему поселиться в Торнио, сняв квартиру у обывателей, только предупредил, что выбирать место нужно подальше от гарнизонных зданий, поскольку барабанный бой в дни усиленных занятий бывает совершенно невыносимым. Вероятно, был он, как теперь кажется, тонким психологом, поскольку сумел выбрать одну из самых уязвимых точек в сознании собеседника – ибо мысль о тягучем, изо дня в день повторяющемся быте гарнизонного городка, с его сплетнями, шагистикой, маркитантами и изнывающими от скуки офицерскими женами – причем все это под моросящим дождем, – немедленно привела его в глубокое уныние. Через три дня их маленькая экспедиция отправилась в обратный путь.

7

Начало его третьего курса в качестве студента-натуралиста ознаменовалось катастрофой. Благодаря существенной разнице в возрасте и уединенному образу жизни ему удалось правильно поставить себя среди однокурсников: его не бойкотировали, но и не докучали. На третий год среди студентов-первогодков оказался один кишиневец, причем стоявший весьма близко к его бывшей компании, – младший сводный брат одного из его постоянных клевретов. Юноша был бойкий, из породы скверных шалунов, особенно склонных к бессмысленным забавам, доходящим до жестокости: эти люди обычно бывают знатоками человеческой натуры и умеют, попав в новую среду, быстро занять там особенную, как будто специально для них приготовленную роль. Не претендуя (по трусости или мелкотравчатости) на главенство, они занимают пост злого духа при главаре, подбивая его, а вместе с ним и всю компанию на подлые дела, от которых каждый по отдельности отшатнулся бы в ужасе и омерзении. Впрочем, даже учитывая эти особенности, сделался он среди студентов-естественников своим как-то чрезвычайно быстро.

Лев Львович, сперва его не признавший, после очередной встречи в легендарном университетском коридоре вспомнил полузабытые черты: тот, заметив, что узнан, осклабился: «Привет, соня» – и пробежал мимо. В ближайшие же недели Рундальцов постепенно стал замечать, что вокруг него как бы образуется дополнительное пустое место: в частности, при лабораторных занятиях, где студентам положено было действовать парами, ему все труднее было подобрать себе товарища. Также и на лекциях: даже когда читали самые популярные профессора и в большой аудитории слушатели стояли в проходах и сидели на полу перед первым рядом скамей, рядом с Рундальцовым с двух сторон обязательно оставалась пустота. Он, хоть и не слишком чувствительный к чужим мнениям о себе, не мог не заметить искоса бросаемых на него взглядов (причем зачастую и вовсе незнакомых людей) или пущенного вскользь шепотка, стихающего при его приближении.

Разгадка пришла с неожиданной стороны: от квартирной хозяйки, которая, давно сдавая комнаты студентам, обзавелась по необходимости самыми причудливыми знакомствами. Постучав однажды вечером в дверь его комнаты (к немалому изумлению постояльца), она попросила уделить ей полчаса для конфиденциального разговора. Конечно, он согласился, продолжая недоумевать и даже, кажется, заподозрив, что здесь замешан какой-то амурный интерес: хозяйка была еще не старой, явно одинокой, а Рундальцов, как и многие молодые мужчины определенного склада ума, склонен был считать себя неотразимым. С первых же ее слов стало понятно, что об амурах, по крайней мере сегодня, речь не зайдет и близко. Дама эта получила совершенно точные сведения, что приехавший из Кишинева юнец широко распространяет в студенческих кругах самые соблазнительные сведения о Рундальцове, недвусмысленно называя его провокатором и полицейским агентом, внедренным в ученическую среду ради наблюдений над нею, и, более того, побуждает руководство социал-демократической студенческой организации казнить Льва Львовича, причем сделать это максимально демонстративно, чтобы, как он выражался, «преподать другим иудам урок на будущее».

Занятно, что сведения эти поступили к хозяйке от хорошо ей знакомого жандармского подполковника, который, в свою очередь, получил их от одного из своих агентов, чуть ли не входящего в руководство этой самой революционной организации. Предупредил он ее, кажется, из чистого альтруизма, поскольку об ее апартаментах, после совершения там акта подпольного правосудия, могла пойти дурная слава. Лев Львович, справившись с понятным волнением, поинтересовался, отчего жандармы не могут прямо сейчас накрыть всю их шайку: хозяйка чуть не рассмеялась (а может быть, впрочем, и рассмеялась), после чего все-таки снизошла до объяснений, что при отсутствии каких бы то ни было улик (а прежде всего самого тела ее собеседника с дымящейся револьверной раной) все эти разговоры не стоили бы для суда и выеденного яйца – и любой, самый неопытный адвокат (Л. Л. клялся, что она посмотрела при этих словах на него со значением – а следовательно, знала она еще больше, чем говорила) добился бы не только оправдания мерзавца-земляка, но, пожалуй, и сорвал бы аплодисмент у собравшихся зрителей. Поэтому, – продолжала хозяйка, – выход у него может быть только один: немедленно, в крайнем случае за день-два, оформить в канцелярии отпуск, собрать вещи и спешно выехать прочь, причем в качестве жеста доброй воли она обещала вернуть ему непрожитую часть квартирных денег.

Для характеристики Рундальцова важно, что, несмотря на спешку, он сумел найти время, чтобы отнести своих водяных питомцев, склянки с которыми составляли основу его угрюмого интерьера, обратно в Озерки и выпустить в родные болота. Остальные сборы были куда менее обстоятельны. В первый же день после бессонной ночи он послал дворника за справкой о благонадежности; получив ее – выправил в канцелярии генерал-губернатора заграничный паспорт и еще через два дня ехал в поскрипывающем уютном плюшевом вагоне «Международных линий» в сторону Варшавы. Одновременно из Петербурга в Кишинев примерно с той же скоростью отправилось его письмо к матери, где с принятой к этому моменту в их переписке сухостью сообщалось, что неотложные дела не позволяют ему оставаться более в Петербурге и что ближайшие месяцы он проведет в Лозанне, куда и предлагает адресовать впредь почту, а пока же просит, ввиду изменившихся обстоятельств и непредвиденных расходов, прислать ему денежный перевод в Вену, на центральный почтамт, poste restante.

Из трехчасовой пересадки в Варшаве ему запомнились только настойчивые вопросы дорожного служащего о том, на какой из семи местных вокзалов отправить сопровождающий его багаж: такое изобилие в обычную минуту позабавило бы его, но он был сосредоточен и отвечал, естественно невпопад, – в результате его дорожным сундукам потребовалось немало времени, чтобы к нему наконец вернуться. Из Варшавы новый поезд, на вид – родной брат предшествующего, – повлек его дальше, к границе, где его ожидал новый сюрприз. Либо проклятый кишиневец изначально действовал в сложной симфонии с полицейскими властями, либо сведения о его (абсолютно мифической) противозаконной деятельности, раз попав в какие-то бумаги, зажили собственной потаенной жизнью – в любом случае на русской стороне границы его поджидал чрезвычайно подробный, а отчасти даже и унизительный обыск и допрос. Покуда пассажиры его поезда, препровожденные в особый барак, ждали паспортного контроля, Рундальцова довольно демонстративно отозвали в сторону двое жандармов, как в водевиле, толстый и тонкий, – и предложили следовать за ними. Заведя его в отдельный кабинет, где сидел, продолжая опереточную тему, их совершенно лысый коллега (на секунду Рундальцову вспомнился полузабытый бывший товарищ-шалопай, жертва алопеции), они обратились к нему с предложением выдать им все запрещенное, что только у него есть с собой. Он совершенно честно отвечал, что ничего, кроме смены белья, документов, пары банковских аккредитивов и взятого в дорогу для развлечения определителя водных насекомых, у него с собою нет. Тут некстати оказалось отсутствие багажа, отставшего в Варшаве: подозрения их удвоились.

Лысый жандарм, который был явно старше своих коллег, в том числе и по званию, ввернул в глаз монокль (чем добавил сцене еще толику театральности) и, достав из валявшегося на столе голубого конверта сложенный вдвое лист почтовой бумаги, поинтересовался у Льва Львовича, точно ли он – господин такой-то, сын почетного гражданина, студент императорского университета. Тот подтвердил, всматриваясь тем временем в листок, который жандарм держал в руках: письмо это было написано, между прочим, явно женским почерком. Жандарм хорошо поставленным голосом сообщил, что, согласно полученным им сведениям, Лев Львович имеет при себе кое-что противозаконное и что сейчас истекает последний шанс для него это запрещенное отдать, поскольку в настоящий момент это еще может квалифицироваться как добровольная выдача, а уже пятью минутами позже приобретет статус обнаруженного при обыске. Рундальцов, который, благодаря своему первому образованию, прекрасно осознавал эти тонкие различия, еще раз подтвердил, что ничего сколько-нибудь предосудительного у него с собою не имеется. Тогда два жандарма, до этого стоявшие у него по бокам, вдруг подхватили его под руки и очень быстро, не давая опомниться, тщательнейшим образом обыскали. Как бывает с людьми некоторого склада в тревожную минуту, он запомнил это очень хорошо, но как-то отстраненно, как будто его душа (это его сравнение, не мое), вдруг перепугавшись, решила ненадолго выпорхнуть из тела и, трепеща крылышками, обозревала происходящее с безопасного расстояния. Почему-то ему приходила при этом на ум сцена из «Одиссеи», когда ослепленный Полифем ощупывает одного барана за другим: ровно таким бараном он себя и почувствовал, даром что у Полифемов в шинелях было шесть глаз на троих.

Не найдя ничего, жандармы нехотя его отпустили, после чего Рундальцов был вознагражден своими минутами славы: его появление в зале ожидания было встречено чуть ли не рукоплесканиями других пассажиров, у которых тем временем как раз успели проверить паспорта. Оставшиеся часы дороги к нему в купе то и дело заглядывали люди из других вагонов, подозревая в нем близость к таинственным волнующим мирам и желая при его посредстве прикоснуться к ним тоже: приглашали его в вагон-ресторан пропустить рюмочку, звали в гости, а одна дама, скрывшая свои черты под густой вуалью, ни слова не говоря, протянула ему рукой, затянутой в лайковую перчатку, карминно-красную визитную карточку с эллинским именем, вытисненным особой вязью. От карточки шел густой аромат асфоделей. В Вене на почте его ждала телеграмма, сообщавшая о скоропостижной смерти матери от приступа грудной жабы.

Странно, но в эту минуту он не почувствовал ничего, кроме, может быть, тени облегчения. Уже потом, припоминая эти венские дни, прожитые им в некотором тумане, он задним числом придумал себе если не оправдание (в котором не нуждался), то хотя бы объяснение. Он представлял себе прожитую жизнь в виде некоего здания. Однажды оно даже ему приснилось – большое, вычурное, похожее на готический собор, но при этом совершенно светское: так могла выглядеть средневековая ратуша в каком-нибудь немецком городе, где все тайны и красоты поручались архитектуре с тем, чтобы обыденной жизни оставались лишь окорока, пиво и булыжная мостовая, по которой так весело маршировать, чеканя ритм подбитыми медью каблуками. Здание это (во сне) было недостроено, как будто возводить его начали, например, с северного фасада, причем сразу целиком, во всю высоту: Лев Львович понимал, что так не делают, но сновидческую его сторону это не останавливало. Дом был с одного боку возведен под самую стрельчатую черепитчатую крышу, и даже приспособлены были какие-то горгульи со знакомыми физиономиями, но кончалось здание пустым проемом, в котором копошились рабочие. И вот мать его, которая была краеугольным камнем всего сооружения, умерла – и здание рухнуло, подняв тучу пыли.

Его практические заботы от этого, конечно, не были решены: напротив, когда он подумал было о возвращении в Кишинев, то понял, что в безопасности там отнюдь не окажется. Если бы он мог отыскать ту организацию или тех людей, которые приговорили его (ежели только юный мерзавец не выдумал все самостоятельно), он мог бы, вероятно, с ними объясниться, хотя не вполне ясно, каковы могли быть свидетельства его невиновности. Более того, вопрос его вины мог вовсе для них не возникнуть: он называл мне русский роман, в котором героя в похожей ситуации убили ни за что, только ради того, чтобы связать участников казни кровавой порукой. Поэтому облегчение это, если оно не почудилось его виноватому (и виноватящему себя) уму, восходило к иррациональному ощущению перевернутой страницы, которая, может быть, означала закончившийся кошмар, гнавший его безостановочно с той бессарабской ночи: как в дурном сне захлопнутая дверь в комнату, где заперто чудовище.

Оставались кое-какие заботы материального свойства. По еврейскому обычаю похоронили мать в тот же день, так что на погребение он в любом случае не успевал – но, по тем же причинам, вряд ли и поехал бы, а так не было и возможности. Управление всеми ее имущественными делами взял вновь вынырнувший из Макарова или Бендер дядя Иось: он же, собственно, и отправил телеграмму Льву Львовичу. Тот обменялся с ним еще несколькими телеграммами, причем его корреспондент, демонстрируя свою рачительность, опускал ради экономии отдельные слова, что в сочетании с обычными телеграфными искажениями давало на выходе какие-то шарады («priluga vse dom zdam»): вероятно, это следовало понимать так, что весь домашний штат рассчитан, а недвижимое имущество предназначается для долгосрочной аренды. Лев Львович, враз оставшийся без семьи и родового гнезда, хотел было переспросить, что станется с его одеждой, микроскопом и скопившейся небольшой библиотекой, но потом, припомнив русскую пословицу про голову и волосы, плюнул и махнул рукой. Как потом он рассказывал с обычной своей сардонической усмешкой, набивая трубочку душистым табаком с добавлением цветов фиалки, отчего-то он эту плачущую голову из пословицы представлял очень хорошо, причем мысленно связывал ее с давним своим кишиневским лысым приятелем, который и вправду имел основания грустить по утраченной шевелюре. В воображении, несмотря на это, голова действительно пускала по щеке горючие слезы, покуда палач, только что совершивший обряд декапитации, искал, как бы ее получше ухватить, чтобы показать народу, и в результате приподнимал за уши, как затравленного зайца.

Телеграфный стиль не располагал к подробным объяснениям, но Лев Львович сумел предположительно удостовериться, что дядя Иось, по крайней мере, не склонен урезать его ежемесячные поступления («kak prezde ne obizu»). Окончательный же расчет по имуществу, равно как и вступление в права наследства, он решил отложить на потом. Несмотря на то что телеграф мог исправно приносить новые сведения в любой уголок Европы, Лев Львович считал, что он должен чего-то дождаться в Вене, не двигаясь дальше: может быть, ему подсознательно хотелось отсидеть положенный недельный траур по матери. Впрочем, в полном смысле слова он не сидел, а скорее ходил, бесцельно бродя по городу, время от времени присаживаясь на какую-нибудь скамейку и бессознательно вперяясь долгим взглядом в прохожих, которые, случайно перехлестнувшись с ним глазами, прибавляли шаг.

Здесь, на каком-то из бульваров, произошла у него знаменательная встреча, истинное значение которой он понял, как это обычно бывает, потом – недели, а то и месяцы спустя. Мне, кстати, кажется, что у нашей породы существует особенный подвид, предназначенный именно для таких случаев. Если в земных армиях, помимо традиционной пехоты, артиллерии и всего в этом роде, имеются, как пишут в газетах, всякие отряды особенного назначения, какие-нибудь британские гуркхи в смешных шапочках или австрийские горные егеря, то, может быть, и среди нас есть те, чья работа состоит не в постоянном пригляде, а в разовых акциях? Вроде стрелки на железнодорожных путях: вот едет поезд по прямой дороге – так человек живет свою обыденную жизнь. И вот происходит событие, а чаще встреча – и он сворачивает в сторону с устоявшейся, уже привычной колеи и направляется куда-то вбок. Ну или оказывается под откосом, так тоже случается.

Лев Львович сидел на скамейке в парке и по явившейся у него в последние недели привычке что-то чертил тросточкой на песке, когда внимание его привлекла суета неподалеку. Причиной суеты оказался довольно звероподобный нищий или сумасшедший (а вероятно, и то и то вместе): вопреки обычаю своих товарищей по ремеслу, он не сидел смиренно на уголке, сложив перед собой картуз с медяками, а обходил одного за другим наслаждающихся променадом венцев, весьма требовательно собирая с них мзду. Народу, по случаю выходного дня, в парке было полным-полно, от бонн или матерей, гуляющих с детьми, до почтенных бюргеров, вкушающих за газеткой утренний кейф между последней порцией кофе со сливками и первой кружкой пива. Нищий – крупный малый, заросший спутанными волосами и такой же, черной как смоль, бородищей, одетый в какую-то диковинную шинель со споротыми пуговицами, самоуверенно подходил к скамье и плюхался рядом с сидящими там господином или дамой, причем делал это в нарушение всех конвенансов – практически бок о бок. Тот или та, естественно, отрывались от своих дел и недоуменно взглядывали на пришлеца, заодно стараясь испепелить его взглядом. Тот что-то такое говорил, отчего его собеседник, как правило, лез в карман и подавал монетку, на чем беседа и заканчивалась, а попрошайка переходил к следующей скамье. Но если оскорбленный вторжением ве́нец медлил, отказывался или просто не имел с собой мелкой монеты, нищий впадал в неудовольствие, которое вполне недвусмысленно выражал. Сперва он поднимался и, скрестив руки в позе Наполеона, нависал над отказавшимся платить господином; потом, видя, что это не действует и тот продолжает читать свою газету, заходил ему за спину и начинал легонько постукивать по скамейке; потом, подобрав с земли ветку, кончиком ее пытался пощекотать бедолагу, все делавшего вид, как будто к нему происходящее никак не относится. Затем, увидев, что и ветка не помогает, удивительный нищий вставал на четвереньки и очень споро бежал к скамейке, так что полы его шинели мели прямо по песку (что задним числом объяснило их белесоватый цвет). Подобравшись поближе к внешне невозмутимому читателю газет, он сперва несколько раз очень натурально гавкал, потом поворачивался к нему спиной и начинал быстро-быстро рыть песок руками, как собака иногда копает землю лапами, так что быстро засыпал несчастному все брюки. Тут, наконец, жертва его не выдерживала и, вскочив и сложив газету, быстрым шагом направлялась к выходу. Сумасшедший, захохотав, вновь вставал на ноги, отряхивал шинель, проверял, не выпали ли из карманов собранные монетки, и отправлялся дальше совершать свой обход.

Лев Львович, сидевший шагах в тридцати от этой сцены, наблюдал за ней сперва довольно холодно, мысленно прикидывая, в какой момент, если бы дело происходило в Петербурге, на сцене показался городовой: по всему выходило, что случилось бы это почти сразу. Однако, по мере того как нищий подбирался к нему, в нем зрела какая-то несвойственная ему ярость – как будто все несчастья, в последнее время на него свалившиеся, воплотились в этой нелепой фигуре. Он сжал трость так, что пальцы его побелели, решив про себя, что если нищий попробует повторить с ним тот же фокус, то пару ударов палкой он точно сумеет нанести, а дальше, может быть, уже вмешается и полиция. Мысль эта отчего-то была ему приятна: как будто возможность выплеснуть силу, хоть и пострадав при этом (нищий был примерно той же комплекции, но явно лучше разбирался в практике уличных сражений), могла отвлечь его от тягостного фона последних недель.

Нищий, физиогномист поневоле, оценил подобравшегося Льва Львовича и, еще подходя, осклабился, но тактику свою не переменил: подошел и плюхнулся ровно посередине его скамьи, после чего, закатив на секунду глаза, как бы в облегчении, вынул из кармана затрепанный картуз и шутовским движением протянул Рундальцову. «Дайте, пожалуйста, монетку на счастье, добрая женщина», – протянул он по-немецки тоненьким голоском. «Пошел вон», – отвечал ему сквозь зубы Лев Львович. «Das verstehe ich nicht», – заныл тот. «Уйди прочь, ублюдок», – повторил Рундальцов. «Не ошибусь ли я, предположив, что вы, сударь, русский?» – проговорил вдруг странный нищий, на этот раз совершенно нормальным голосом. Рундальцов глянул на него: перед ним сидел, хотя и довольно экстравагантно смотрящийся, но совершенно нормальный на вид человек с пронзительными светлыми глазами – и даже бородой своей он больше напоминал народовольца Желябова, чем обычного умалишенного.

8

В маленьком ресторанчике, куда нищий привел Рундальцова, вдоль всей стены шла полка, на которой стояли клетки с непрестанно чирикающими канарейками. В Саратове, Казани или Москве можно было бы предположить, что сделано это в расчете на загулявших купчиков, которые в подражание своим легендарным предкам нет-нет да и закажут зажарить певчую птичку, но тут это было знаком чистой сентиментальности, да еще и непрактичной – ибо из клеток этих летела шелуха, из-за чего драгоценное пространство рядом с ними пропадало для коммерции. Едва поспевая за новым знакомым, Лев Львович не переставал удивляться способности сознания достраивать цельную картину по двум-трем штрихам. Собственно, похожий пример, давно его позабавивший, как-то попался ему в одном из популярных журналов, чуть ли не в «Ниве»: в статье, повествующей о тайнах человеческого мозга, один абзац был набран с множеством специально сделанных опечаток, между тем прочитывался он безупречно: так автор демонстрировал, что глаз при чтении слова видит лишь каждую вторую-третью букву, восстанавливая остальное самостоятельно. Так и здесь: по улице вышагивал статный, прямо держащийся крепкий бородач в осеннем пальто иностранного покроя, хоть и слегка, кажется, припорошенном пылью: все отталкивающие стороны его образа были дорисованы в собственном уме Льва Львовича благодаря необыкновенным обстоятельствам их знакомства.

Биография Семена Федоровича Небожарова, как представился бывший нищий, до определенной степени напоминала историю самого Льва Львовича, с той только разницей, что он спешно бежал из России, спасаясь не от приговора революционного суда, а от назойливого внимания полиции. Дело было лет десять назад: группа студентов придумала остроумную штуку. В тогдашней университетской практике обычно не существовало печатных учебников – профессора читали оригинальные курсы лекций, а студенты их исправно конспектировали, чтобы потом готовиться по конспектам к экзаменам. Но поскольку во все времена и во всех странах студенты склонны пренебрегать посещением лекций, когда их отвлекают более важные дела, конспектов вечно не хватало, так что еще в конце прошлого века был найден выход из положения: лекции размножали на гектографе. Выглядело это так: на бойнях покупался желатин и из него, смешав с глицерином, варили специальную массу вроде желе. Ее охлаждали в специальных жестяных поддонах. На этом подготовка заканчивалась и начинался собственно процесс тиражирования: брали конспект, сделанный кем-нибудь из самых успевающих студентов, зачастую с предыдущих курсов. Лист конспекта переписывался разборчивым почерком специальными несохнущими чернилами, после чего укладывался на поднос со студнем и прокатывался валиком. Дальше надо было изловчиться и аккуратно, не смазав чернила, этот лист снять, после чего можно было положить сверху на поддон чистый листок бумаги и прокатать его: если все было сделано правильно, на нем оставался четкий оттиск. Следом, не мешкая, надо было положить еще листок, за ним следующий… всего удавалось сделать до полусотни отпечатков.

Преимущество этой техники было в том, что для нее, по сути, ничего не требовалось: ни шрифт, как для типографии, ни камни и станок, как для литографической мастерской. И вот трое энергичных юношей, возглавляемых Небожаровым, задумали печатать так не лекции по строению пищеварительных желез, а сочинения Герцена, на тот момент полностью запрещенные в России. Как и во всякой удачной негоции, цели у них были две – приблизить падение царизма и при этом немножко заработать. Но едва успел разойтись первый тираж брошюры «Юрьев день! Юрьев день!» ценою в два рубля за экземпляр, как на след предприимчивых печатников вышли жандармы, повязавшие одного из распространителей с поличным. Двое компаньонов, не дожидаясь, пока он назовет их имена, ударились в бега: один куда-то вглубь России, намереваясь добраться до Сибири и там, как он выражался, «переждать бурю», а Небожаров, напротив, выехал в западные губернии, где тайком перешел границу.

Сперва он добрался до Мюнхена, где находился тогда центр русской политической эмиграции: отчего-то Небожаров пребывал в полном убеждении, что стоит ему назваться и объяснить, при каких обстоятельствах он покинул любезное отечество, как о нем непременно позаботятся. В действительности оказалось, что до него здесь нет решительно никакого дела и судьба его никого не занимает, но если бы вдруг он задумал отправиться обратно в Россию, то ему охотно дали бы с собой некий пакетик, который нужно было бы отдать верному человеку в Петербурге. Такая перспектива не устраивала его категорически. После неуспеха в Мюнхене он попытал счастья у другой, враждующей с мюнхенской, группировки, оккупировавшей Лозанну (попутно отметив, что, вопреки прокламируемой неприхотливости в быту, социал-демократы весьма придирчиво выбирают места для резиденций). Жившие в Лозанне были поприветливее, накормили его обедом в ресторане-поплавке, пришвартованном к набережной озера Леман, и подарили автограф Рубакина, но помочь также ничем не смогли, ритуально, впрочем, посокрушавшись о жестокосердости мюнхенских оппонентов.

В результате Семен Федорович оказался в положении, которое он сам охарактеризовал как «пиковое» – посередине Европы, в полном одиночестве, с малой толикой взятых из дома и стремительно тающих денег – и без всяких идей о дальнейшем существовании. Сперва он подумывал вернуться в Россию, сдаться полиции и отправиться в тюрьму, но эти перспективы, живо ему рисовавшиеся, так контрастировали с открывавшимися вокруг картинами (он все еще был в Лозанне), что его решимость поневоле затухала, не успев разгореться. Тем более, как выяснилось, Европа, по крайней мере эта ее часть, была буквально наводнена русскими, находившимися в сходном с ним положении. Бо́льшая их часть оказались за границей при похожих обстоятельствах – и, когда первый шок бегства проходил, все они оказывались более или менее на одной линии: и даже Небожаров имел по сравнению с большинством своих товарищей по несчастью изрядное преимущество, поскольку знал по-французски и по-немецки. Это сильно расширяло его возможности – в поисках грошового заработка он мог не замыкаться в рамках русской колонии, а соперничать в борьбе за кусок хлеба с автохтонными бедняками. Кроме того, он был здоров и силен физически.

Несколько лет он провел, на манер какого-нибудь португальского батрака, нанимаясь в сезонные рабочие – сперва на сбор лимонов и апельсинов на юге Франции, а после – сдвигаясь по мере созревания плодов земных все дальше и дальше на север, иногда прибившись к компании таких же, как он, – немногословных, жилистых, пропыленных парней, по субботам просаживающих половину недельного заработка в кабачке папаши Трюдо и заведении мадам Мадлен; иногда странствовал неделями один, ловя настороженные взгляды местных крестьян и заинтересованные – их раздобревших на здоровой пище дочерей. С окончанием сезона, где-нибудь среди голландских картофельных полей, он опять скатывался вниз – где на поезде, а иногда и просто «легкими стопами», по его собственному выражению, – а на юге между тем наливались под робким, но ласковым солнцем плоды нового урожая.

Однажды этот календарный круг был прерван болезнью, заставшей его в Париже, где он оказался случайно, вроде как заснув на платформе товарного поезда, куда пробрался, естественно, тайком. И там, пролежав две недели в жестокой лихорадке, и потом, впервые выползя на улицу под блеклое небо (было начало мягкой парижской зимы), обнаружил, как разоблаченный Черлоком Гольмсом мошенник, что старое доброе нищенство на голову выгоднее всех других доступных ему занятий. Он сидел на скамейке где-то недалеко от парка Монсо, поглядывая одним глазом, чтобы не попасться на глаза ажану, – и вдруг задремал, а когда проснулся, спустя полчаса или час, обнаружил, что упавший с его головы картуз до половины наполнен мелочью. Сосчитав ее и поменяв в ближайшей лавочке на несколько купюр (которые было проще зашить в подкладку пальто, чтобы не рисковать, ночуя среди таких же оборванцев), он крепко задумался и, по здравом размышлении, переменил свою жизнь. Теперь он кочевал лишь между крупными столицами (в мелких городках, не говоря о деревнях, подавали скудно), причем следовал в их выборе больше своему внутреннему зову, нежели логике, хотя какие-то рудименты прежних привычек сохранял: зимой откочевывал в Мадрид, Толедо, Порту, а летом, напротив, поднимался к северу. Эскапады, подобные той, что застал Рундальцов, предпринимал довольно редко и под настроение – это он называл «погонять бюргеров, чтобы не зажирели», – обычно же просто пристраивался на людном месте и подремывал, положив рядом шляпу: было в его облике нечто такое, что поневоле заставляло обывателей раскошеливаться. Рундальцова он окликнул и угостил, несмотря на его легкие протесты, затем, что ему понадобилась от него небольшая услуга.

– Почте я не доверяю, – говорил он, уплетая ароматную похлебку из глиняной тарелки, которую ему подала хозяйка (здесь его знали и явно привечали). – А переписку кое с кем веду. Но лишь посредством почтовых голубей.

Рундальцов, быстро прикончивший свою порцию и пощипывавший бриошь, внимал.

– Люди изводят бумагу, чернила и собственное время совершенно нерационально. Я же пишу только при самой неоспоримой оказии. Вы сейчас куда?

– Собирался в Швейцарию.

– А точнее?

– В Лозанну.

– А еще точнее?

– Пока не знаю, отыщу пансион на месте.

– Тогда отвезете письмецо? – сообщил тот полувопросительно-полуутвердительно. Лев Львович кивнул. Небожаров подозвал вертевшуюся неподалеку хозяйку и велел принести писчих принадлежностей. На сцену тут же явились несколько листочков бумаги, перышко-вставка и бронзовая чернильница, в которую Семен Федорович сперва брезгливо заглянул, после поболтал там кончиком пера, извлек его, поглядел и остался, видимо, удовлетворен осмотром. После чего, плюхнув локти на стол и как-то весь искривившись от старания, стал быстро покрывать лист бумаги крупными, съезжающими к краю строчками. Лев Львович спросил себе еще кружку пива, но не успел допить ее и до половины, как дело было сделано. Подув несколько раз на листок, чтобы просушить, нищий сложил его вдвое, потом еще раз, потом аккуратно упаковал в конверт. Дальше он сделал то, что снова удивило Рундальцова: из наружного кармашка шинели, где, по замыслу портного, должно было храниться что-то смертоносное, вроде капсюлей или хоть капсулы с ядом, он достал массивное золотое кольцо с блеснувшим в полутьме бриллиантом и вложил в тот же конверт. Тщательно заклеил его, показав на секунду красный мясистый язык, ворочавшийся у него во рту, как шпорцевая лягушка в подводном гроте, и крупными буквами надписал адрес и имя.

Насколько основательно конверт был запечатан отправителем, настолько небрежно, не прерывая разговора, его вскрыла та, кому он предназначался. Лев Львович, поселившись почти в первой попавшейся гостинице, выбрав ее за близость к озеру, вид на развалины замка и малолюдность, поспешил исполнить поручение недавнего знакомца. В Лозанне, несмотря на глубокую осень, погода была почти летняя, так что он решил пройтись и вскоре, поднявшись на очередной холм, буквально изнемог от жары. Летнее свое пальто он давно уже нес в руках, но, даже оставшись в легком сюртуке, чувствовал себя неуютно. Между тем решительность, с которой он желал поскорее отделаться от конверта, удивляла его самого. По всему выходило, что сперва стоило подобрать себе пансион, распорядиться насчет прибывшего малой скоростью багажа и вообще обдумать свою будущую жизнь: напротив, все, чего ему хотелось, – это выполнить поручение странного знакомца и во вторую очередь взять ванну. Елена Михайловна, чье имя было написано на конверте, жила на улице, обладавшей странным свойством: каждый житель Лозанны знал это название, но при этом у каждого было свое представление о том, где она находится. В обычное время это позабавило бы Рундальцова, как и всякое вторжение легенды о святом Граале в обыденную жизнь, но сейчас, тащась в жару по вымощенным булыжником улицам, он предпочел бы осязать вокруг более линейную реальность. Наконец, слегка ошалев от разноречивых указаний прохожих, он купил в табачной лавочке за два франка карту, чья обложка была украшена лаконичным красно-белым местным гербом (который показался ему похожим на бокал, до половины налитый портвейном). Вопреки всем предшествующим инструкциям, отыскалась улица – короткая, заканчивающаяся тупиком, на ней – нужный дом, а в доме – высокая, черноволосая, смуглая Елена Михайловна, по-русски всплеснувшая руками, когда он сообщил ей, что привез конверт от Небожарова.

«Проходите, голубчик. Ну вот стоило так…» – не докончив фразы, она провела его в большую комнату, где на разномастных стульях за большим столом сидело еще несколько барышень, разложивших перед собой тетрадки, как на уроке. «Присядьте, пожалуйста». Одна из барышень, низенькая, почти карлица, бросилась в соседнюю дверь за табуреткой. Лев Львович попробовал было откланяться, но был почти насильно остановлен и усажен. «Мы все равно собирались прерваться и выпить чаю», – проговорила Елена Михайловна, открывая конверт. Кольцо выпало и покатилось по столу, произведя движение в собравшихся: кто-то смотрел заинтересованно, кто-то изумленно, а карлица, неожиданно для Рундальцова, уставилась на него с неприкрытой неприязнью. Елена Михайловна, вся залившаяся краской, вытащила письмо и, пробежав глазами, как-то нарочито рассмеялась. «Ах, ну вот глупости. Впрочем, похоже, сегодня мы спасены». «Клавдия, душка, – проговорила она, наклоняясь и подбирая застрявшее в ворсе ковра колечко, – отнеси это, пожалуйста, в заклад, а то и попробуй продать, да не дорожись особо. И купи нам чего-нибудь поснедать». Карлица, подхватив кольцо, вышла, бросив на Рундальцова торжествующий взгляд.

За следующий месяц Лев Львович, снявший комнату в соседнем пансионе, приблизительно разобрался в устройстве этой своеобразной коммуны, сочетавшей в себе признаки фаланстера и женского монастыря. Все его обитательницы были родом из России, кто-то из Петербурга, две барышни с Волги, еще три – из каких-то маленьких городков в черте оседлости. Приезжали они в Швейцарию учиться в здешних университетах по разным причинам: кого-то смущал скудный выбор российских учебных заведений, куда принимали девушек, кое у кого примешивались и политические мотивы. Жили в основном в страшной бедности: иная ушла из семьи со скандалом, а у некоторых родители хотя и снисходительно относились к беглянкам, но не имели практической возможности помогать. Вообще по Западной Европе, и особенно в Швейцарии, насчитывалось несколько десятков, а то и сотен коммун подобного рода. Были не только пансионы, но и целые улицы, специализировавшиеся на русских постояльцах, – собственно, и сама русская община жила очень отъединенно, почти не смешиваясь с окружающей ее иноязычной средой. В Лозанне это как раз было устроено немного по-другому: именно в эти годы на деньги, завещанные местным русским богачом, строился новый университетский корпус, что заведомо давало землякам благодетеля если не прямое преимущество при поступлении, то, по крайней мере, небольшой заряд предварительной благожелательности.

Между прочим, этой толикой приветливости, ожидавшей любого русского, немедленно воспользовался и Лев Львович, предъявивший свои петербургские верительные грамоты на естественный факультет, где его, против ожидания, зачислили сразу на последний курс. На правах соседа и студента он порой захаживал к Елене Михайловне и ее подругам: сидел подолгу в гостиной, пил остывший чай под аккомпанемент обычных разговоров о том, что во всей Швейцарии невозможно найти обычный человеческий самовар, а у воды, вскипяченной на спиртовке, появляется неприятный, ничем не устраняемый привкус; листал чудом забравшуюся на берега Лемана и прочитываемую тщательно, от заголовка до объявлений, русскую газету. Иногда встречал он там и других студентов-мужчин, но в таких случаях, отсидев молча достаточное время, чтобы не показаться совсем уж неучтивым, собирался и откланивался. С барышнями же, напротив, был не то чтобы говорлив, но достаточно любезен и приветлив, чтобы поддерживать ни к чему не обязывающую беседу.

Состояние его духа было далеко от тщательно изображаемой безмятежности. В разгульной жизни «до катастрофы» (как он привык называть про себя годы своего первого студенчества и кишиневской карьеры) он легко и быстро сходился с женщинами и так же легко расставался; в Петербурге вел совершенно монашескую жизнь – и только тут, на берегу Женевского озера, в окружении ласковой природы, стал постепенно оттаивать. Как вылупившийся из яйца птенец признает в первом крупном живом существе, попавшемся ему на глаза, собственную мать и доверчиво следует за ней (такие картинки любили печатать в «Живописном обозрении»: собака выводит на прогулку цыплят), так и сердце Льва Львовича, впервые за несколько лет почувствовавшее потребность в любви, обратило весь свой нерастраченный жар на Елену Михайловну. Сперва он, припоминая куртуазные повадки своей, казавшейся далекой, юности, пробовал выражать симпатию обычными для Кишинева способами: приносил роскошные, перевитые архиерейскими лентами, густо пахнущие коробки конфет (благо в Лозанне на каждом углу был их превеликий выбор), пышные букеты роз; приглашал кататься на лодке (от чего Елена Михайловна либо отказывалась, либо тащила с собой всю компанию).

Самое трудное было оторвать ее от подруг, и особенно от карлицы Клавдии, которая липла к ней как банный лист. Путем хитроумных расспросов, обиняками, направляя разговор в нужное русло и притормаживая его при любой попытке отступления от единственной темы, он выяснил, что Елена Михайловна давно хотела посмотреть одно особенное место в горах неподалеку. Оно было не слишком примечательным в туристическом или альпинистском смысле: в горах кантона Во таких десятки, если не сотни – альпийский луг, озеро, вид на заснеженные горные пики. Но один из властителей русских интеллигентских дум, популярнейший публицист, уснащавший своими непомерных размеров рассуждениями третий отдел «Современного мира» и «Русского богатства», однажды имел несчастье провести на этом самом месте три дня в пастушьей избушке, о чем потом написал пару юмористических абзацев. Для меня это всегда составляло глубокую тайну: что заставляло тысячи умных, образованных, чувствительных юношей и девушек покупаться на претенциозную, унылую, многословную чепуху либеральных публицистов. Во всех этих многостраничных суждениях (страдавших среди прочего от первородного греха русской журналистики – полистной оплаты) не было ни живого слова, ни человеческой эмоции, а только бесконечное пережевывание прописных истин, перемежающееся грубыми выпадами в адрес оппонентов. Один из этих пыльных мерзавцев, сумевший чем-то досадить даже швейцарской полиции (по традиции смотревшей сквозь пальцы на мелкие эмигрантские усобицы), вынужден был спешно покинуть свое убежище в деревушке Морж и отправиться в Невшатель, но что-то у сопровождавших его лиц пошло не так, из-за чего ему пришлось отсиживаться в горах. Не теряя времени даром (или просто имея нужду выплеснуть скопившийся яд), он успел набросать за эти три дня заметку «Кубарем… в объятия левой буржуазии», впоследствии прославленную. (Между прочим – не подсказало ли ему идею заглавия какое-нибудь маленькое происшествие по пути наверх? Жаль, что при этом он не свернул себе шею.)

В этой заметке в качестве примера неотвратимости работающего механизма упоминался рассвет в горах: смысл был таков, что с решимостью встающего солнца рано или поздно рабочий народ поднимется на борьбу со злокозненной властью. Но тут, вдруг увлекшись, он выскочил пером из привычной дорожки и успел исписать три десятка строк, прежде чем вернулся обратно: о том, как он ночует в сложенной из камней хижине, где ночью сквозь редкую черепицу видны звезды, как стоит здесь легкий успокаивающий молочный запах от многих поколений парнокопытных, пережидавших непогоду, как посвистывают, перекликаясь, ранним утром сурки и как огненный диск солнца поднимается точно между двух зубьев горы, сперва подсвечивая их красно-оранжевыми лучами и вдруг зажигаясь огненной точкой прямо в разделяющей их ложбине. Именно эту хижину, быстро сделавшуюся популярным местом русского паломничества, хотела посмотреть Елена Михайловна.

Рундальцов, хитроумный стратег, арендовал для прогулки изящный кабриолет с запряженной в него косматой пегой лошадкой, намереваясь править сам: владелец снабдил его подробнейшей инструкцией по обращению с конем (сам француз, он почему-то почтительно именовал его по-немецки, der pferd). О его привычках и фобиях хозяин мог, вероятно, говорить часами, как о хворях близкого родственника: конь любил груши, боялся крупных белых собак, не любил ехать под горку, обожал песок, который подбрасывал в воздух копытами, страшно злился, когда его пробовали подбодрить вожжами, не говоря про кнут, etc. Лев Львович, занятый своими мыслями, машинально кивал, покуда лошадь, явно понимая, что речь идет о ней, иронически посматривала на беседующих, слегка переминаясь от нетерпения. Докатив до пансиона и провозившись несколько минут в поисках, куда бы привязать капризное животное, он – облаченный в новый песочного цвета альпийский костюм – позвонил в дверь, чтобы вызвать Елену Михайловну. И велико же было его удивление, огорчение и даже гнев, когда она (в обычном своем платье и шляпке) явилась вдвоем с карлицей, одетой, кстати, вполне по-походному и даже с альпенштоком.

В результате вместо грезившейся ему романтической прогулки вышел многочасовой кошмар. Клавдия, после попытки втиснуться между ними, в результате уселась на колени к Елене Михайловне, причем та не только не пыталась протестовать, а даже как будто была этим обстоятельством довольна. Беспрестанно ерзая, карлица время от времени ударяла Льва Львовича по щиколотке тяжелыми горными ботинками. Прохожие поглядывали на их действительно необыкновенную троицу, с трудом сдерживая улыбки. Конь, увидев третьего седока и немедленно затаив обиду в сердце своем, вез их, как будто специально выбирая ямки поглубже и булыжники помассивнее, из-за чего кабриолет непрерывно ходил ходуном, словно лодка в бурю. От этого ближе к вершине карлицу укачало, так что Рундальцову и Елене Михайловне пришлось наблюдать ее трагически содрогающуюся спину, погрузившуюся до половины в заросли дрока. В довершение всего, когда они были совсем рядом с хижиной, набежали вдруг тучи и полил дождь, вынудив их, по примеру легендарного марксиста, спрятаться прямо там, – и выяснить, что описанный им легкий молочный аромат представляет собой в действительности почти нестерпимый козий смрад.

Не лучше был и обратный путь. Дорожка, по которой еще два часа назад капризный Росинант бодро катил наверх, превратилась в широкий, красный от глины ручей, плещущий по камням. Рундальцову, и без того удрученному неудачей давно задуманного плана, то и дело приходилось выскакивать из коляски, скользя по грязи и безнадежно марая выходной костюм, чтобы где понукать, а где придерживать лошадь, которая склонна была винить в происходящем именно его. Елена Михайловна тем временем обнимала недужащую Клавдию, которая, как оказалось, боялась высоты. Через несколько часов, когда они добрались наконец до пансиона, выяснилось, что бедняжка заснула, и Льву Львовичу пришлось нести ее – грязную, костлявую, пышущую жаром, но очень легкую – наверх, на второй этаж. И только уложив Клавдию на постель в спальне Елены Михайловны (где он оказался в первый и последний раз) и оставив их вдвоем, он с изрядным запозданием понял, что постоялиц в пансионе было на одну больше, чем спален, и, следовательно, широкая эта кровать с медными гнутыми прутьями и старомодными шишечками на изголовье и изножье – обычное ее место.

Не сказать, чтобы это открытие его поразило: прислушиваясь к себе, он понял, что наличие счастливого соперника одного с ним пола уязвило бы его значительно сильнее. Вмешательство же сапфических страстей выводило всю историю в какое-то другое измерение: одно дело – когда прекрасная дама меняет храброго рыцаря на храбрейшего, и совсем другое – когда ее уносит в когтях огнедышащий дракон. Тем более что после того случая в их отношениях что-то переменилось в лучшую сторону – связавшая их тайна, несмотря на свой сравнительно некрупный калибр, придала им какую-то особенную близость заговорщиков. Интересно, что особенно радикально помягчела к нему Клавдия, может быть до последнего момента беспокоившаяся, что Елена Михайловна может безвозвратно выскользнуть из ее объятий. Убедившись в обратном, она сделалась, напротив, даже излишне заботливой, подкладывая при общих трапезах в тарелку Льва Львовича особенно лакомые кусочки и вызвавшись однажды пришить ему оторвавшуюся пуговицу (что он категорически отклонил). Другой не без труда преодоленной неловкостью стал денежный вопрос: Елена Михайловна была родом из какого-то волжского городка, из старообрядческой семьи, причем в свое время она буквально бежала из дома в чем была. Отец, вычеркнувший ее из завещания и из сердца, прямо запретил домашним посылать ей деньги, а поскольку неприкосновенность купеческой мошны обеспечивалась всеми патриархальными обычаями, матери или тетке редко-редко удавалось отправить ей скромный перевод. Клавдия же вовсе была сиротой. Поэтому, невзирая на первоначальные весьма решительные протесты, со временем Льву Львовичу милостиво было позволено брать на себя общие расходы – весьма, впрочем, незначительные по крайней скромности обеих.

Совместные трапезы, между прочим, выпадали им не так уж редко: после памятного фиаско они регулярно предпринимали дальние прогулки, в которых, наученные опытом, пользовались в основном поездом, а то и шли пешком. Выглядело это на сторонний взгляд довольно комично: высокая, стройная Елена Михайловна вышагивала своими крепкими, длинными ногами, обутыми в козловые сапожки; рядом, держа ее под руку, а то и за руку, семенила Клавдия, которая была чуть не вдвое ее ниже. Немного поодаль, непременно в особенном английском костюме для занятий спортом, шагал Лев Львович. При переправах через ручьи он подхватывал карлицу на руки: она, дурачась, обнимала его за шею, картинно откинув руку, он делал вид, что, потрясенный до головокружения, готов уронить ее в воду; Елена Михайловна хохотала.

Так побывали они в ближних и дальних горах, ездили в Женеву и Монтре, плавали по озеру на рыбацкой лодочке, ужинали втроем в маленьких ресторанах, облепивших берег. Уклонялся Лев Львович только от посещения публичных мероприятий, устраиваемых колонией, – от лекций заезжих политэкономов до чаепития в русском стиле – и даже язвил по этому поводу, что упомянутый стиль подразумевает сперва питье скверной водки, а после танцы под гармошку, завершающиеся дракой, а то и оргией. Вспоминая эти сравнительно безмятежные месяцы, Рундальцов удивлялся, насколько мало времени по сравнению с Петербургом занимала у них учеба: две, много три лекции в день, а с начала весны исчезли и они – началась подготовка к экзаменам. Чтобы не мешать другим пансионеркам, Елена Михайловна с Клавдией иногда приходили готовиться к нему, в его большую и казавшуюся пустынной комнату с видом на дворик со стоящим в глубине гаражом, перед которым ежедневно, с утра до вечера, двое серьезных усатых мужчин чинили один и тот же автомобиль на тонких высоких колесах. Усевшись за большой круглый стол (Лев Львович заранее озаботился наличием достаточного количества стульев), они часами просиживали за книгами и конспектами. На жестяном подносе стояла бензиновая машинка, купленная в скобяной лавке неподалеку; на ней медный закопченный чайник; рядом – четыре чашечки костяного фарфора и пузатый заварник с изображением недоумевающей коровы с колокольчиком на шее. Клавдия готовила очень крепкий, шоколадного цвета чай и, дав ему настояться, разливала по чашкам. В картонной коробочке, на хрустящей коричневой бумаге, оплывшей пятнами масла, лежало внавалку круглое печенье с глазками изюма; в золотой фольге, наломанная на дольки, таяла в жарком сухом воздухе шоколадная плитка. Запечатлевшая эту картину фотография (которую Лев Львович показывал мне тайком от жены) была сделана одной из подружек Елены Михайловны, получившей на именины «Кодак» и педантически фиксировавшей все детали их эмигрантского быта. Она, конечно, черно-белая – но я почти уверена, что печенье было желтым, этикетка шоколада – красной, а чайник – медным. Через всю фотографию падает длинная, черная, неловкая полоса: начинающая кодакистка (как тогда выражались) стала по инструкции спиной к свету, не сообразив, что сама она при этом выдаст тень на полкадра: что-то вроде грозного предзнаменования.

Которое так или иначе обязано было сбыться. Поздней весной все трое заканчивали университет. Лев Львович, впервые за несколько последних лет обретший не только подобие семьи, но и сравнительную умиротворенность духа, готов был остаться в Лозанне еще на год, два или покуда придется – до такой степени был ему по душе сложившийся у них образ жизни. Некоторое неудобство доставляло затянувшееся монашество, которое после оттаивания всех чувств начало его слегка тяготить, но и тут, как он доверительно в свое время сообщил мне, нашелся кое-какой выход. (Он явно ждал соответствующего вопроса, но мне совершенно не хотелось выслушивать гусарскую историю о покоренной модистке или цветочнице.) Предстоящее безделье его не угнетало: более того, он предлагал своим подругам (а по сути одной лишь Елене Михайловне, поскольку Клавдия последовала бы за той куда угодно) несколько планов разной степени соблазнительности, как то: поступить всем троим на какой-нибудь новый факультет того же или, допустим, Берлинского университета, либо отправиться в кругосветное путешествие, либо даже купить клочок земли где-нибудь в горах над Монтре и заняться сельским хозяйством. Он был, в общем-то, неисправимым романтиком, воображая Елену Михайловну в каком-нибудь швейцарском сарафане с подойником, Клавдию, раскрасневшуюся от огня очага, и себя самого в смазных сапогах, наигрывающего на свирели какие-то особенные бержеретты (которые еще только предстояло выучить, а то и собственноручно написать) для чистеньких, отмытых овечек, декоративно пасущихся на благоухающих лугах.

Елена Михайловна тоже была романтик, но другого рода. Для этого поколения русских студентов святыней высшего разбора был народ: причем понимали они под этим, конечно, не совокупность соотечественников, а некоторую отвлеченную идею, не имевшую никакой вещественной проекции в окружающей жизни. Льву Львовичу, практически не вкусившему этих партийных искушений, виделось в таком мировоззрении что-то суфийское. Эти юноши и девушки, встречавшиеся ему еще в Петербурге, но особенно часто попадавшиеся здесь, практически поклонялись народу: вся реальная деятельность, которой они были готовы не только посвятить жизнь, но и, при необходимости, отдать свою кровь до последней капли, имела своей целью и объектом народ – но каждый из них затруднился бы этот народ описать. При изредка возникавших дискуссиях на эту тему Лев Львович пытался было действовать апофатически, спрашивая: «А вот я – народ?» – «Нет». – «А вы – народ?» – «Тоже нет». Смысла в этом было немного: по всему выходило, что существуют какие-то гипербореи или аримаспы, буквально не познаваемые человеческими органами чувств, – и именно они, взятые в совокупности, представляют собой объект усилий, единственно возможный для всякого честного человека. Для этих аримаспов печатались революционные газеты, ради них взрывали правительственных чиновников (не щадя при этом и случайно подвернувшихся представителей другого, неправильного, народа), с мыслями о них умные, чистые, образованные люди шли на каторгу и на эшафот – притом что сами аримаспы, может быть, и не подозревали о масштабах жертв, которые ради них были принесены.

На этом фоне Елена Михайловна казалась чуть не образцом практичности: сочувствуя всем сердцем революционной борьбе, она, по врожденной мягкости характера, хотела не разрушать, а строить (за что была клеймена соглашательницей и даже почему-то эмпириокритицисткой). Она хотела уехать куда-нибудь на север России, чтобы поступить в земскую больницу. Мечтой ее было сделаться врачом, как легендарная Дора Аптекман, но начать восхождение к этой вершине она была согласна и с должности фельдшера. Лев Львович старался ее отговорить: северный быт он представлял себе с трудом (и не ждал от него ничего хорошего), но земские врачи ему встречались и на юге. По большей части это были пожилые мужчины, махнувшие на себя рукой и вяло барахтающиеся в угнетающей рутине провинциального быта. Соответствующим было и отношение к ним со стороны пациентов: недоверие, скандалы, грубость (зачастую обоюдная) – и порой пароксизмы злобы, вплоть до эпизодов кровной мести со стороны безутешных родственников какого-нибудь безнадежного больного. Лев Львович пытался вообразить себе Елену Михайловну вправляющей вывих смрадному пьянице, объясняющейся с базарной торговкой или просто идущей мимо кабака пятничным вечером – и его тошнило от болезненных предчувствий; она же была непоколебима.

Единственным светлым пятном во всех этих прелиминариях (а уже шныряли туда-сюда письма с казенными штампами Министерства здравоохранения, и кто-то из местных либеральных бонз, чуть ли не сам Плеханов, писал рекомендательное письмо знаменитому Шингареву) была история с венчанием. Справедливо предполагая, что состав их небольшой компании (а в том, что Рундальцов и Клавдия последуют за ней, никто и не сомневался) нуждается в объяснении для внешнего зрителя, Елена Михайловна решила соединиться с ним фиктивным браком, после чего путешествовать в качестве семейной пары, взяв с собой Клавдию в мнимой должности домоправительницы. При этом решался еще один попутный, но немаловажный вопрос: Лев Львович имел таким образом основание принять ее фамилию – собственно, так он и стал Рундальцовым (прежнюю, еврейскую, он сообщил мне под большим секретом, взяв с меня клятву никогда ее не произносить). Несмотря на сугубо формальный характер предстоящего венчания, Лев Львович отнесся к нему со всей серьезностью: внутри его вновь парадоксальным образом ожили былые надежды, и ему стало где-то в глубине души казаться, что таинство, которому предстояло их связать, станет первым шагом на пути к действительному союзу. Он даже решил креститься, тем более что матери больше не было, а дядьям Пинхусам, несмотря на их не раз демонстрировавшееся могущество, скорее всего, узнать об этом было неоткуда. Ближайшая православная церковь была в Веве, но своего причта у нее не было: служил батюшка из женевского Крестовоздвиженского храма, так что Рундальцову пришлось ради непростых переговоров съездить туда, навестив заодно и консула. Несмотря на довольно деликатную ситуацию (например, отсутствие благословения родителей), и священник, и консул охотно согласились на его просьбу: уже потом он понял, что на фоне действующей русской колонии, сплошь состоящей из атеистов, он смотрелся освежающе старомодно.

Дело взяло два дня: в первый из них Лев Львович был окрещен, причем воспреемниками, о которых он вспомнил в последнюю минуту, согласились стать секретарь консульства с женой. Тремя днями позже состоялась скромная свадьба. Стоя перед аналоем и искоса посматривая на безмятежное лицо Елены Михайловны, рассеянно бродившей взглядом по богатому убранству церкви, он поневоле воображал, что дело происходит в действительности – и сейчас, после скромного пиршества, они отправятся куда-нибудь вдвоем, в путешествие на край земли. Исподволь проникнувшись торжественной атмосферой, он представлял себе лишь целомудренную сторону их семейной жизни: гостиничные завтраки, романтические прогулки, катание на кабриолете, плоскодонке, собачьей упряжке. Впрочем, взгляд на стоявшую рядом Клавдию его отрезвил.

Совершившийся брак ничего не изменил в их обычном быте, если не считать того, что исчезло последнее существенное препятствие перед готовившимся отъездом. Тем временем пришел ответ из Петербурга: Елену Михайловну ждало назначение фельдшером в город Тотьму. В день получения письма они втроем отправились в русскую читальню, чтобы отыскать Тотьму в словаре Брокгауза и Ефрона. Барышни были перевозбуждены – возможно, из-за того, что нечто, много лет существовавшее в форме прожекта, вдруг начало сбываться. Особенно их почему-то повеселило, что, согласно словарю, в городе было пять тысяч без трех жителей: «Только нас не хватает до ровного счета!» – повторяли они и заливались совершенно ребяческим смехом. Рундальцов же, пребывавший во власти мрачных предчувствий, успел прочесть, что город стоит на реке с названием Песья-Деньга. Представилась ему крупная ушастая собака, сжимающая в пасти монетку, причем представилась так ярко, что, казалось, можно протянуть руку и ее погладить.

9

Удивительно, что собака, очень похожая на ту, что пригрезилась ему в лозаннской читальне, встречала их прямо на тотемской пристани. По общему согласию через Петербург проехали почти не останавливаясь, только переночевав в гостинице недалеко от вокзала. Путешествовали везде вторым классом: компромисс между неисправимым сибаритством Льва Львовича и демократическими устремлениями его спутниц (каковые устремления, впрочем, сильно съежились, когда по пути к своему вагону понадобилось протискиваться сквозь зловонную толпу, с боем забиравшуюся в третий). В Вологде пришлось два дня ждать отправления парохода, и таким образом только на восьмой день путешествия они добрались до его конечной точки.

Помимо собаки встречал их на пристани еще и доктор Петр Генрихович Веласкес, заранее уведомленный о приезде нового фельдшера, причем сразу из двух источников: официальным циркуляром из губернского правления и частным письмом, явившимся из Женевы с прошлым пароходом. Неизвестно, что содержало в себе последнее и что вообразил он себе самостоятельно, но, судя по всему, сложность семейного устройства будущей фельдшерицы нисколько его не смутила. По внешности его трудно было что-то прочитать: он был очень молод, едва ли не моложе Рундальцовых, невысокого роста, сухощав, со смуглым лицом восточного типа, неподвижностью своей больше напоминавшим маску. Единственной уступкой стереотипному взгляду на обычный докторский облик было золотое пенсне, смотревшееся на его бесстрастной физиономии весьма нарочито, – как будто степной кочевник, разграбивший вместе со своей шайкой караван, решил для смеха поживиться этой деталью из багажа выпотрошенного им купца-европейца. Поприветствовал он их с аффектированной сухостью и сразу начал деловито распоряжаться по поводу багажа: состоявшие при нем двое дюжих молодцов (приписанные, как позже выяснилось, к больнице) перетаскали сундуки и саквояжи в докторский возок и отправились прочь; самим же свежеприбывшим доктор предложил пройтись.

«На первое время-с, – говорил он, увлекая их за собой вверх по булыжной мостовой, поднимающейся сразу от пристани, – я взял на себя смелость расположить вас в пустующем ныне флигеле, но в ближайшие же дни вы, вероятно, наймете себе собственное жилище-с». Доктор слегка прихрамывал, но передвигался бы крайне быстро, если бы каждый третий встречный не считал долгом с ним поздороваться. «Смею верить-с, что служба вас не разочарует, – обратился он персонально к Елене Михайловне, – и что вы не будете скучать». Вероятно, какие-то сведения он получил и о Клавдии, поскольку обращался к ней тем же почтительным тоном, несмотря на то что формально она состояла кем-то вроде горничной. «Вы же, – заключил он, переводя свои колючие глаза с нее на Льва Львовича, – надеюсь, найдете себе дело, сообразное вашим-с душевным склонностям-с. Многие советуют здесь рыбную ловлю-с, а некоторые пишут даже романы-с». В менее формальной обстановке и произносимое не с таким ледяным выражением это могло бы сойти за шутку, хоть и не слишком остроумную, но здесь прозвучало почти как оскорбление: впрочем, портить с порога отношения с доктором было бы весьма нерационально.

Тем временем и пришли. На диво ухоженное здание уездной больницы было, вероятно, построено в том же году: стояло оно буквой «П», к правой ножке которой лепился собственный дом доктора. Левый флигель был еще не обжит, но в будущих палатах уже стояли простые деревянные топчаны. Три первые палаты, которые в скором времени должны были вместить два десятка больных, оказались отведены путешественникам: сюда принесены были их сундуки, а краснощекая молодайка, весело поздоровавшаяся с доктором, расправляла и взбивала густо пахнущие сеном матрацы. На столиках были приготовлены спички и свечи в простых шандалах, а в двух из трех комнат стояли букетики васильков, воткнутых, за недостатком посуды, в лабораторные колбы. Доктор пригласил всех троих (чем еще раз подчеркнул полноту переданных ему предуведомлений) пожаловать к нему к восьми часам, предупредив, что ложится и встает он рано, так что визит будет недолгим. Рундальцов хотел и вовсе манкировать приглашением, сославшись на усталость, но Елена Михайловна частью уговорила, а частью усовестила его, так что пошли втроем.

Квартира доктора была устроена с таким холостяцким шиком, что, если бы не виды из окошек (по-северному весьма небольших), можно было бы счесть ее находящейся в Тюбингене, Лионе или Манчестере: два больших шкафа с медицинской литературой на нескольких языках, изрядная коллекция курительных трубок, непременный череп, используемый под пепельницу, скрещенные палаши на стене и здоровенная медвежья шкура, лежащая перед русской печью, которая одна во всем доме была ответственной за национальный колорит. Кое-что, впрочем, было и наособицу: на темных, как будто закопченных, бревенчатых стенах висели в простых рамах многочисленные картины весьма ядовитых оттенков.

За хозяйку была та же румяная девица, что готовила постели гостям, – доктор представил ее как Марию Пантелеймоновну; в разговоре она участия не принимала. Впрочем, и разговора, по сути, никак не завязывалось. После ритуальных расспросов про дорожные тяготы (причем часть их повторилась уже по второму кругу, будучи впервые опробованной по пути с пристани) беседа зашла в тупик. Лев Львович попытался было оживить ее, справляясь о практических предстоящих им заботах, как то: где лучше отыскивать себе дом или как нанять кухарку, но доктор отвечал отрывисто, почти грубо, в том смысле что жилье его казенное, а всеми домашними делами ведает Маша, так что советом в этих делах он никак помочь не может. Попытались было разговорить и Машу, но она, по робости или косноязычию, отделывалась и вовсе односложными ответами, поглядывая на гостей своими сильно косящими глазами. Положение спасла, причем вовсе не желая этого, Елена Михайловна: встав из-за стола, чтобы размять ноги, не отошедшие еще от вынужденной скованности в путешествии, она стала разглядывать висящие по стенам картины. Были они замечательны если и не по исполнению, то по сюжетам: на одной, например, стая русалок, окружив рыбачью лодку, пыталась ее перевернуть, к ужасу и изумлению скорчившегося на скамье пожилого бородатого рыбака, неловко защищающегося веслом; на другой сатир танцевал со свиньей, вставшей на задние ноги, причем на голову свиньи был залихватски накинут венок из васильков, съехавший с одного уха и державшийся на другом; на третьей представлен был оседланный кентавр, причем в седле, на манер леди Годивы, сидела совершенно обнаженная барышня, но почему-то с моноклем в глазу…

«А чьи это картины? Очень похоже на Бёклина», – спросила Елена Михайловна, и оказалось, что, как в жестокой сказке братьев Гримм, именно эти слова требовались, чтобы растопить лед в сердце доктора. «Вы знаете Бёклина? – произнес он с одушевлением, – не только „Остров мертвых“, а вообще?» Поскольку все трое недавно были в Базеле на его большой выставке, ответ был утвердительным. «А в России о нем слыхали только по скверным олеографиям и гнусной брошюре болвана Булгакова, – продолжал Петр Генрихович с невиданной до этого живостью (и позабыв, между прочим, про словоерсы), – а ведь это действительный гений, живший в одно время с нами. Представьте, что явился бы вдруг откуда-то с неба новый Тициан – и мир бы совершенно спокойно продолжал существовать, принимая как должное, что раз в полгода-год где-то очень далеко из-под его кисти выходит новая картина». «Так это его работы?» – переспросила Елена Михайловна. «Вообще-то, мои, но быть принятым за Бёклина – честь, доступная немногим», – проговорил доктор, и что-то вроде непривычной улыбки свело его до этого неподвижные черты.

С этого момента Петр Генрихович сделался им близким другом и деятельным покровителем. Поскольку значительная часть города была ему тем или иным обязана (врачом он был превосходным), всякий старался ему угодить – если не в рассуждении признательности за уже совершенные благодеяния, то авансом – в счет будущих. Буквально через несколько дней нашелся превосходный купеческий дом с окнами на Песью-Деньгу, уже второй год пустовавший. Владелец его, начитавшись столичных газет, а пуще того – переводных романов, отправился мыть золото на другой конец земли, и после лаконичной открытки, отправленной из Сиэтла прошлой весной, о нем не было ни слуху ни духу. Его жена с тремя детьми (двое девочек-близнецов были прощальным подарком от золотоискателя, родившись ровно через девять месяцев после того, как он сел на пароход, двинувшийся вниз по Сухоне) переселилась к родителям. Доктор, принимавший роды всех троих, пользовавший соломенную вдову и ее мать от нервов, а ее отца от ишиаса, был своим человеком в семье, так что покинутый дом, узнав о нужде его друзей, хотели предоставить бесплатно, в обмен на присмотр, но Лев Львович настоял, что будет платить какую-то весьма скромную сумму. Так же просто нашлась кухарка (впрочем – прескверная), а еще – мальчик для помощи кухарке и ночной сторож. Последнее было сугубой данью традиции: никто в городе не тронул бы друзей доктора – но иметь собственного сторожа было так же ритуально необходимо, как полувеком раньше в Москве ливрейного лакея на запятках. Поэтому был по специальной рекомендации нанят особый зверовидный мужик Поликарп, с наступлением темноты каждый час обходивший дом и сад, взревывая и колотя в особенную чугунную доску. Первое время эти глухие удары в сочетании с издаваемым им медвежьим рычанием сильно беспокоили обитателей домика, которые вместо чаемого спокойствия, напротив, каждый раз начинали паниковать, но вскоре привыкли к этим ежечасным шумам, тем более что удалось синхронизировать их с боем старомодных тяжелых часов, висевших в гостиной. Клавдия на правах домоправительницы долго возилась с этими часами, которые сперва наотрез отказывались работать и только после специальных усилий, тяжело вздохнув, наконец пошли со звонким скрежетом. Днями сторож спал в сарайчике, наполняя всю его атмосферу своим особенным звериным запахом, так что та же Кладвия, приходившая туда, чтобы взять грабли, лопату или еще что-то, нужное для ухода за палисадником (от садовника она отказалась наотрез), вынуждена была зажимать нос надушенным платочком.

Складывалась работа и у Елены Михайловны. Сперва Веласкес, полагая, что швейцарские теории могут небезупречно лечь на тотемскую практику, старался ее беречь, используя лишь для простейших манипуляций, и то в основном под собственным контролем. Она раздавала порошки, мерила температуру, придерживала младенцев, когда доктор при помощи специальной трубки заглядывал им в ушки и ротики, и помогала больничному провизору, мечтательному юноше, немедленно в нее влюбившемуся, готовить препараты при большом наплыве пациентов. Позже, убедившись в ее выучке и хладнокровии, доктор стал доверять ей и более серьезные дела, переложив на нее, в частности, бо́льшую часть тягот первичного приема и сосредоточившись на операциях и сложных случаях. В результате хуже всего, как это ни парадоксально, приспособился к сложившейся ситуации сам Рундальцов. С одной стороны, он, если рассуждать формально, получил именно то, что хотел: соединившись браком с возлюбленной, оказался с ней вдвоем почти на необитаемом острове – предел романтики, который, применительно к русским условиям, можно было вообразить. С другой, все это было фарсом и притворством: возлюбленная ночевала в отдельной спальне (порой принимая там гостью, так что Лев Львович, снедаемый ревностью и возбуждением, до утра прислушивался к звукам, доносящимся из-за дощатой перегородки), а сам он был лишен возможности завести себе интрижку на стороне – в маленьком городке это немедленно сделалось бы известным. Не находил он себе места и в практическом смысле: после пары попыток сыскать необременительной работы у Веласкеса он убедился, что его мутит от вида крови и больничных запахов, так что доктор, бесстрастно за ним наблюдавший, счел его для фельдшерской карьеры непригодным. Он подумал было вернуться к своим гидробиологическим исследованиям, но короткое северное лето заканчивалось, так что он не успел бы даже получить по почте выписанные приборы. Несколько раз он ходил в земскую библиотеку, покорно уплатив членский взнос и старательно проглядывая свежие номера журналов, поступавшие в Тотьму хотя и с большим опозданием, но исправно. Пытался даже, вспомнив слова Веласкеса, сказанные им при знакомстве, сам кое-что писать, но тоже быстро приуныл: события собственной жизни, представлявшие, кажется, интерес для романиста, выходили под его пером какими-то сухими строками безжизненной хроники, в которые он никак не мог вместить пережитые им, живым человеком из плоти и крови, ощущения и мысли. Тогда, сдавшись наконец, он, как давно советовали ему Елена Михайловна с Клавдией, отправился в учительскую семинарию искать места преподавателя естественных наук. Но и тут его ждала неудача: штат был укомплектован полностью, вакансия ожидалась разве только следующей осенью – и то хлопотать о ней стоило в Вологде. Несмотря на портящуюся погоду, он помногу гулял, исполнял мелкие хозяйственные дела, встречал и провожал Елену Михайловну до больницы, хотя идти там было немногим более десяти минут, перечел дважды Полное собрание сочинений Григоровича, чудесным образом сохранившееся в покинутом доме (кроме седьмого тома, отдельную судьбу которого он иногда старался вообразить), – и все время беспрестанно скучал.

Единственное событие, которое хоть немного позволяло разредить единообразие его будней, – еженедельный чай у доктора, на который по традиции отправлялись втроем. В основном говорили доктор с Еленой Михайловной, причем чаще по делу, заканчивая в спокойной обстановке обсуждения, начатые на работе. Иногда, очень редко, доктор рассказывал о себе, причем биографические подробности обходил очень старательно, но от бесед об искусстве удержаться не мог. В живописи он был самоучкой, никогда не брал уроков, но при этом обладал удивительными познаниями в истории искусств, причем, кажется, достигнутыми не по книгам, а въяве. Хотя он уклонялся от прямых вопросов о совершенных им заграничных путешествиях, было очевидно, что человек, не видевший своими глазами галерею Уффици или Скуолу Гранде деи Кармини, ни при каких условиях не может говорить о содержащихся там шедеврах с такой отчетливой ясностью. Однажды он не меньше часа рассказывал о маленькой картине Карло Кривелли из венецианской Академии, изображавшей четверых святых, – одного из них, святого Роха, который невозмутимо демонстрировал зрителю чумной бубон, означавший бы для обычного, не святого, близкую и мучительную смерть, доктор, кажется, почитал отчасти своим покровителем – не только из-за его безусловных медицинских заслуг, но и – парадоксальным образом – потому, что названная в его честь скуола была в живописном смысле едва ли не самой богатой в Венеции. Странными были эти собеседования о пышном европейском Возрождении, происходившие за тысячи километров от Италии в темной и мрачной Тотьме, прерывавшиеся порой визитами кого-то из больничной прислуги или стуком в дверь, возвещавшим срочный вызов к пациенту.

Иногда, придя к доктору, обнаруживали расставленный посередине гостиной мольберт с сохнущей на нем новой его работой: то диковинную бабочку с женским лицом, медленно парящую на фоне узнаваемой излучины Песьей-Деньги, то трех крупных летучих мышей в вицмундирах, чинно едущих куда-то на шестилапой росомахе со шкиперской трубкой в белоснежных зубах. Выставлены холсты были вроде как случайно, в ожидании пока высохнет лак, но видно было, что доктору буквально не терпелось узнать, какое впечатление они производят на его новых друзей. Рундальцовы и Клавдия были, судя по всему, единственными в Тотьме, кто видел его свежие картины. Кое-что он иногда посылал на столичные выставки: понять по названиям, которому из новомодных художественных объединений могут подойти прихотливые плоды его музы, было мудрено: смелый по имени «Треугольник» отвечал отказом, а, напротив, вполне традиционный по звучанию «Венок» принял две работы (в прах, кстати, разбраненные критикой). Понятно, что под своим именем доктор выставляться не хотел ни при каких условиях – покойный немец-аптекарь, наградивший его при рождении фамилией Веласкес, не мог, конечно, предполагать, насколько некстати она окажется для повзрослевшего сына. «С другой стороны, – говорил рассудительно сын, – Рафаэль было бы еще хуже». В минуту находившей на него временами угрюмой веселости он взял себе псевдоним Некрофилин – сперва, кажется, посылая картину на конкурс изображений дьявола, проводившийся московскими «Аргонавтами», а позже использовал в качестве основного. Дьявол в его изображении был девочкой-гимназисткой с длинной косой и смотрящими прямо на зрителя круглыми желтыми глазами с едва проработанными зрачками: на левом плече у нее сидела маленькая сова-сплюшка. Только приглядевшись, можно было увидеть у девочки еле видный из-под черного гимназического платья кончик хвоста с кисточкой, как у льва. Работу на конкурс не приняли.

Моделью для портрета послужила одна из двух приемных дочерей вологодской дамы, Елизаветы Александровны Мамариной, наследницы небольшого состояния, составленного ее бережливым отцом на розничной торговле. Среди вологжан определенного класса было принято, в подражание москвичам и петербуржцам, заводить себе дачу для летнего отдыха (хотя, конечно, никакой прямой нужды в этом не было) – и у Мамариной был выстроен небольшой домик в нескольких верстах от Тотьмы, на берегу реки. Некоторое время назад она по какому-то случаю послала за доктором: тот приехал, прописал лекарство, утешил, успокоил и произвел на нее настолько сильное впечатление, что несколько дней спустя она явилась к нему сама. Ездила она обычно верхом, амазонкой, хотя и в мужском костюме, к изумлению и неудовольствию женской части обывателей: высокорослая, бледная, плотная, длинношеяя, с развевающимися рыжими волосами, которыми особенно гордилась. Для хмурой чопорной Тотьмы даже что-нибудь одно из этого было бы чересчур, но доктор, понятно, и ухом не повел: помог ей слезть (он как раз в момент ее прибытия был на улице), подождал, пока она привяжет лошадь, и пригласил в дом.

Как сам он не без смущения признавался годы спустя, он недооценил требовательность ее натуры и глубину вологодской эмансипации. Мамарина писала стихи, рисовала акварелью, музицировала, читала душещипательные романы на трех языках – и при этом изнемогала от скуки и осознания зазря проходящей жизни. Ей все и всегда казалось не так: устроившись чудесным летним утром в шезлонге с книгой, она переживала из-за слишком яркого солнца, которое могло сжечь ее чересчур светлую кожу; из-за несделанных дел по дому; из-за того, что книга слишком глупа, что в ней написана неправда, и что ей, Мамариной, скоро будет тридцать и она все еще не замужем. Главная ее беда была в неумении быть удовлетворенной нынешней минутой – причем постоянно сопровождающее ее тягостное недовольство доходило даже до озлобления, заканчиваясь истерическими припадками. В Вологде у нее был постоянный круг друзей и поклонников, шумно восхищавшихся каждым новым ее стихотворением и каждой новой акварелью: то принимая эти знаки восторга за чистую монету, то погружаясь, напротив, в пароксизмы неприязни к собственной персоне, она держала себя с ними до болезненности переменчиво. Созвав полтора десятка гостей на импровизированный праздник по случаю, например, написания сонета в честь расцветшей сирени, она могла посреди восторженных ахов и охов вдруг встать из-за стола и запереться, рыдая, в собственной спальне – и напрасно гость за гостем стучали в дверь и вкрадчиво просили вернуться: ответом им было молчание, прерываемое редкими всхлипываниями. Впрочем, вино у нее, хоть и самое дешевое, лилось рекой, так что посетители не переводились, невзирая на перспективу неожиданного неврастенического финала, нависавшую над каждым пиршеством.

Несколько лет назад она, находясь под влиянием очередного порыва (все, что она делала, происходило всегда на волне вдруг возникшего чувства), взяла из приюта двух девочек-погодок, сестер, чьи родители утонули в грозу во время переправы через Сухону. Теоретически для этого требовалось получить особенное разрешение в каких-то губернских бюрократических глубинах, но ей, благодаря связям, удалось оформить опекунство так просто, как если бы она покупала двух породистых щенков. Впрочем, и отношение у нее к девочкам было скорее как к бессловесным питомцам: из-за обычной переменчивости ее натуры она переходила от судорог восторга, когда часами могла наряжать их, кутать, укачивать на коленях и покрывать поцелуями, к долгим периодам хмурой неприязни, когда девочкам крепко доставалось за любую, даже мнимую провинность. Иногда настроения эти чередовались несколько раз на протяжении нескольких часов: вот малышки, наряженные как ангелочки, поют и танцуют под аккомпанемент приемной мамаши, которая со слезами умиления на глазах любуется на их потешные ужимки; а четвертью часа позже она визгливо кричит, упрекая во всех грехах и сдирая с них кукольные одежки. Можно себе представить, каково жилось у нее девочкам. При этом в присутствии чужих она старалась вести себя с ними нежно до слащавости, так что многочисленные приятельницы и особенно приятели считали ее образцом великодушия. «Знали бы вы, каких жертв потребовало от меня материнство, – любила она говорить, покачивая головой (девочки стояли тут же), – но чего только не сделаешь ради моих милых крошек». (Крошки же, до сих пор не отошедшие от крушения всей их прежней благополучной жизни, боялись ее до дрожи.) Все заботы о детях были, естественно, переложены на плечи прислуги, в дополнение к штату которой была нанята горничная. Из соображений высокого тона горничная обязательно должна была быть француженкой. В Вологде, прямо сказать, наблюдался определенный дефицит француженок, но одна все-таки нашлась: дама, состоявшая в должности помощницы повара в одном из городских ресторанов и охотно сменившая кухонный чад на должность воспитательницы. Читать и писать их выучили еще в приюте – и к какому-то из званых вечеров Мамарина приготовила для гостей замечательный сюрприз: одинаково одетые сиротки исполняли на два голоса ее собственные стихи из недавно выпущенной книги (раз в два-три года она печатала за собственный счет в губернской типографии очередной сборничек).

Тогда это было модно: по всей России пользовались удивительным спросом омерзительно приторные открытки бездарной Елизаветы Бем, где умильного вида детишки поставлены были в нарочито взрослые и при этом какие-то похабные положения, все это сопровождалось грубыми и пошлыми виршами. Что-то в этом роде вышло и у Мамариной: ее пряные стишки, где обнаженная героиня удирала от каких-то перевозбужденных фавнов, путаясь в камышах, делались невыносимо скверными в чистых детских устах. Впрочем, для ее обычной компании подобный эстетический мезальянс означал прямо-таки высшую точку новейшего искусства и был от этого неподсуден.

Эта-то дама почтила в прошлом году доктора своим тяжеловесным вниманием. За первым визитом последовал другой, третий, потом вызов по случаю мигрени (пациентка принимала врача дезабилье, в полутемной спальне, так пропахшей восточными благовониями, что голова в ней разболелась бы и у деревенского кузнеца), потом приглашение на чай, переданное в надушенном лиловом конверте. Как он объяснял Рундальцовым, запинаясь и путаясь, атака на него велась по всем правилам крепостной осады: долгие разговоры об искусстве, о венецианской архитектуре, о его картинах, о здоровье девочек, о стихах; потом прогулки вдоль берега Сухоны («Доктор, но вы же сами предписали мне дышать свежим воздухом!»). Мамарина долго и со знанием дела расспрашивала о его собственных картинах; интересовалась, принимает ли он сторонние заказы, пишет ли портреты – и наконец, для виду замявшись, изъявила желание позировать ему обнаженной (он, по его словам, отказался). Потерпев неудачу с этой стороны, она зашла с другой: стараясь возбудить сочувствие, долго рассказывала о своих болезнях, о неудачной наследственности (тогда было модно все объяснять наследственностью), о тяжелой любовной драме, пережитой в юности; с этого она соскользнула на тему приемных дочерей – жаловалась на их неуживчивость, на грубую речь, на то, что они ее не любят, а только боятся; на то, что младшая кажется ей тайной эротоманкой, засматривающейся на садовника, конюха, повара. Именно тогда была написана картина для конкурса, неудачно скатавшаяся в Москву и обратно: под впечатлением от рассказов Мамариной, из которых выходило, что в девочку вселился дьявол, он набросал несколько эскизов, благо фотография обеих дочек вместе с их приемной матерью висела у него на стене (в один из визитов она привезла ее в подарок и настояла, чтобы он повесил на видном месте: «Эскулапу от его эскулапочки»). Увидев наброски, она вцепилась в него как клещ и буквально заставила перенести их на холст: до того ей понравился сам образ девочки-Люцифера с совой – что-то в этом, вероятно, было и патологическое. Наконец, одним летним вечером она предприняла решительную атаку на докторово целомудрие, так что ему пришлось спасаться из ее пригородного домика чуть ли не через окно и пешком добираться до больницы, отбиваясь от комаров, особенно свирепых в это время года, и проклиная необузданный темперамент своей пациентки.

Именно поэтому, когда 4 октября прибежал мальчик от Мамариных и подал записку, призывающую доктора срочно к ним пожаловать, он первым делом вообразил, что у нее набрались силы для новой атаки, и отправил мальчика назад, в коротком ответном письме сославшись на крайнюю занятость. Через час явилась одна из служанок, на дрожках, с новым посланием, к которому было добавлено кое-что и на словах, а именно что у одной из девочек второй день жар и что подозревают скарлатину. И тут Веласкесу что-то такое привиделось в понимающем взгляде служанки или в особенных ее интонациях, а может быть, смутило его, что записка вновь была в лиловом конверте и снова пахла все тем же приторным густым цветочным ароматом, памятным ему по предыдущим визитам, что он придумал, как ему казалось, остроумный выход, а именно – попросил Елену Михайловну съездить на вызов вместо него и, как он выразился, «разведать обстановку», с тем чтобы в случае чего-нибудь действительно серьезного отправиться самому.

Елена Михайловна, мигом собравшая чемоданчик с самым необходимым, уехала на тех же дрожках и спустя несколько часов прислала записку: у старшей девочки действительно сильный жар и сыпь, так что она, не дожидаясь доктора, сделала ей впрыскивание сыворотки, от чего почти немедленно произошло улучшение. Сейчас, – писала она, – температура спала, краснота в горле сильно уменьшилась, сыпь бледнеет и девочка в сознании, но сама Мамарина умоляет ее переночевать вместе с ними, опасаясь рецидива. На другой день с утра Елена Михайловна вернулась в Тотьму – причем пешком, по берегу реки, помахивая тяжеленьким докторским саквояжем, – поскольку, как объяснила она своему фиктивному мужу и подлинной супруге, голова ее после ночи в благоухающей обители Мамариной была тяжелой, и ей хотелось пройтись. Через день у нее поднялась температура и выступила сыпь на языке и груди. Явившийся Веласкес, увидев это, нахмурился и попросил ее задрать рубашку, чтобы ощупать живот. Она взглянула на стоявшего у изголовья Льва Львовича и еле заметно ему улыбнулась. Доктор несколько раз слегка надавил на кожу сбоку от пупка: от его пальцев (смуглых, крепких, с квадратными ногтями) остался белый, не розовеющий след. На бензиновой машинке (той самой, еще швейцарской) прокипятили шприц, и Веласкес, сохраняя по-прежнему весьма мрачный вид, сделал впрыскивание.

Почти сразу больной сделалось лучше, но к утру болезнь вернулась. Снова поднялась температура, сопровождающаяся на этот раз учащенным дыханием. По совету доктора Клавдия каждые четверть часа протирала ее с головы до ног полотенцем, смоченным в уксусе. Лев Львович, которого уже не прогоняли из комнаты, сидел у нее в ногах, впервые ощущая так близко ее крепкое, пышущее жаром тело. К полудню она впала в забытье. Начался странный бред: она перечисляла каких-то диковинных рыб, вероятно всплывших из глубины ее горячечного подсознания: макроподы, макрурусы, морские собачки… Лев Львович, слушавший в прошлой жизни ихтиологию, в какой-то момент опознал этот список, но не мог даже вообразить, откуда он мог быть ей известен. После некоторого колебания он предложил послать за священником: Клавдия зашипела на него, но Веласкес неожиданно взял его сторону и отправил Машу к батюшке, который обычно приходил в больницу. Тот явился: тяжелый, одышливый, деловитый – и с неожиданной галантностью пропустил в дверях Клавдию, демонстративно вышедшую из комнаты. Больную, хотя и бывшую уже почти без сознания, удалось причастить – и Лев Львович, приложившись уже после ухода священника к ее горячим губам, почувствовал вкус вина. К вечеру началась агония. Все трое не отходили от ее постели. Время от времени на цыпочках входила Маша, поправляя свечу или зажигая новую. К утру Елена Михайловна умерла.

10

Я встретила уцелевших участников этой истории несколько лет спустя: если точно, через три года и одиннадцать месяцев. Много событий произошло за это время. Мамарина не пришла на отпевание и похороны, но прислала несколько сотен белых роз (плод исступленных телеграфных переговоров с Петербургом и Вологдой). Церемония вышла многолюдная: Елену Михайловну в городе не успели узнать, но общая приязнь к доктору поневоле перенеслась и на нее. Сам доктор так и не смог оправиться после несчастного случая, хотя от человека его профессии стоило бы ожидать большего фатализма: очевидно, скорость, с которой вместо незваного Эроса на сцену явился Танатос, оказалась нестерпимой для его художественной натуры. После нескольких дней бездействия он пробовал было вернуться к работе, но некоторое время спустя подал в отставку и поселился вдали от людей, где-то на Сухоне, в старой, оставленной прежними жильцами избе, где и пребывал до сих пор.

Лев Львович и Клавдия задержались в Тотьме на несколько недель: сперва их удерживало какое-то иррациональное чувство: как будто, оставив Елену Михайловну одну, в земле, на кладбище, они поставили бы окончательную точку в их общей истории. Не то чтобы они питали какие-нибудь несбыточные надежды на ее возвращение – вовсе нет, – оба они были взрослыми людьми, не склонными к мистике: но немедленно собрать вещи и уехать казалось для них немыслимым. Тем временем на Сухоне начал становиться лед, и сообщение с материком прекратилось. И в эти же дни в их дом впервые пожаловала Мамарина.

Несмотря на всю свою неврастению (с которой мне предстояло познакомиться весьма и весьма близко) или, наоборот, благодаря ей, она была феноменально тонким психологом. Выбрала она момент, когда Клавдии не было дома (впрочем, может быть, это как раз вышло случайно), – и, явившись, представившись и принеся ритуальные извинения, сразу перешла к делу. Она хотела увековечить память Елены Михайловны, к которой испытывала бесконечную признательность и благодарность, и по этому поводу желала посоветоваться. Она решила организовать стипендию ее имени для недостаточных студенток, но колебалась: назначить ее ученицам московских или петербургских Высших женских курсов – или, например, целиком оплачивать обучение за границей? Лев Львович, изнывавший к этому времени от скуки и тоски, охотно включился в обсуждение, так что когда Клавдия вернулась, она застала уже самый разгар дискуссии. Поскольку обсудить нужно было довольно много подробностей, часть из которых требовала сторонних справок, договорились встретиться на другой день. Еще через несколько встреч Мамарина пригласила Льва Львовича к себе – все для тех же обсуждений, но заодно и желая узнать его мнение по поводу познаний девочек в естественных науках. Лишь побывав в ее надушенном, ухоженном особнячке, напоминавшем кукольный домик из «Мюра и Мерелиза», только увеличенный в несколько раз, Лев Львович ощутил, насколько он за годы своих скитальчеств соскучился по обычному мещанскому уюту с кухонными запахами, детскими голосами, геранями на окнах и хозяйкой в чем-то кружевном, розовом, домашнем, разливающей консоме из фарфоровой супницы.

Как опять-таки мне пришлось вскоре убедиться, Мамарина была переменчива, как греческий бог Протей: если бы она своим звериным чутьем почувствовала, что Лев Львович нуждается не в плюшевом уюте, а в твердой женской руке, то предстала бы перед ним в амазонке и с хлыстиком. При этом, по крайней мере в начале, у нее не было, вероятно, никаких особенных целей в его отношении: ее инстинкт и желание было нравиться. Добившись своего – не в каком-то грубо плотском смысле, а в самом что ни на есть возвышенном, – она обычно полностью теряла интерес к человеку, просто присоединяя его к своей свите и, может быть, записывая в какую-нибудь книжечку сердечных побед. Но с Львом Львовичем дело пошло по-другому: то ли в глубине своей истерической души она действительно ощутила какие-то спазмы, отличающиеся от того, что чувствовалось по отношению к его предшественникам, то ли взяла верх рациональная сторона – но, расположив и покорив, она не перевела его, по примеру прежних своих увлечений, в разряд друзей. Уже в Вологде зимой (куда все они переехали, как только установился санный путь) было сделано формальное предложение – сделано, и сразу принято.

Единственным пунктом преткновения на фоне блаженного согласия будущих супругов оказалась Клавдия. При жизни Елены Михайловны Лев Львович, хотя и совершенно смирился с ее существованием, не переставал воспринимать ее как неизбежную помеху, досадную тучку на горизонте их союза. Формально их отношения были почти превосходными, пройдя первоначальную ревность и последующую настороженность и добравшись до теплого добрососедства. В обыденной жизни люди, не являющиеся кровными родственниками и не спящие в одной постели, редко по собственной воле уживаются под одной крышей, – но здесь, благодаря свойствам характера всех троих (и прежде всего Елены Михайловны), им удалось найти тон и манеры, примирявшие всех участников трио с этим коммунальным существованием. Клавдия неожиданно охотно приняла на себя новую отведенную ей роль, с некоторым азартом вступив в управление их совместным хозяйством: вызывала прачку, обсуждала с кухаркой меню, сама иногда ходила на рынок и вообще проявила себя настолько заправской домоправительницей, что никто и не угадал бы в ней вчерашнюю эмансипированную студентку.

При таком раскладе выходило, что одновременно с гибелью Елены Михайловны связующая их сила должна была исчезнуть: вышло же в точности наоборот. Уже на следующий день после похорон, сидя у себя в комнате за книгой и прислушиваясь к тому, как Клавдия шуршит и возится в гостиной, машинально наводя там порядок, Лев Львович почувствовал, что она – что-то вроде живого сувенира, полнокровное свидетельство его исчезнувшей бесплотной любви. Вероятно, он так же чувствовал бы себя, если бы после покойной жены ему остались собака или ребенок: нечто, впитавшее чувства покойницы и скопившее их в себе, как лейденская банка – электричество. Может быть, дело было и в том, что Клавдия свободно пользовалась тем, в чем было отказано ему: впрочем, это скорее моя собственная интерпретация – сделанная, как я понимаю, вполне в духе места, где я сейчас нахожусь.

Поэтому когда Мамарина (которая была уже для него не Елизавета Александровна, а Лиза, а в редкие минуты и Лизонька) проворковала что-то в том духе, что Клавдию, конечно, придется рассчитать, он неожиданно возроптал – едва ли не впервые за все время их знакомства. Кажется, таким она его еще не видела: выпроставшись из ее объятий, он со всей возможной твердостью сообщил, что Клавдия останется жить с ними (для характеристики момента любопытно, что мнением самой Клавдии он не счел нужным поинтересоваться, будучи твердо уверенным, что она точно никуда не денется). Елизавета Александровна, в очередной раз доказав свои познания в практической психологии, поняла, что сейчас, пока Лев Львович находится на кураже, любой ультиматум в жанре «тебе нужно выбрать – она или я» заведомо обречен, и, очевидно затаив некоторую обиду, смирилась. Характерно также, что она, до сих пор явственно ревнуя мужа к памяти Елены Михайловны, не испытывала вовсе никаких тревог по поводу его отношений с Клавдией, вообще, кажется, не воспринимая ее как существо женского пола (хотя, опять же, какие-то особенные сапфические эманации она, вероятно, должна была чувствовать). Кстати, вмешалось тем временем еще одно обстоятельство: то ли из-за не вполне радивого управления, то ли по каким-то иным причинам, но доходы Мамариной, позволявшие ей до этого вести привычный образ жизни, сильно сократились, а в будущем обещали уменьшиться еще, так что брак с Рундальцовым был не только желанен ей в лирическом смысле, но и весьма необходим в практическом.

В остальном Лев Львович полностью положился на волю Мамариной, лишь иногда вяло возражая против каких-то особенно экстравагантных приобретений, но быстро капитулируя под напором превосходящих сил. Так, хотя Рундальцову втайне и хотелось перебраться куда-нибудь поюжнее, но она твердо заявила, что «для детей полезнее северный воздух» – причем имелись в виду вполне гипотетические на тот момент их будущие общие дети, а не приемные дочери, о которых она в пылу приготовлений к свадьбе как-то даже и позабыла. Она же выбрала дом на Дмитриевской набережной – достаточно большой, чтобы там можно было разместиться всем наличествующим домочадцам, да еще и принимать гостей. Впрочем, дом неожиданно понравился и Рундальцову: в частности, тем, что ему доставался в нем большой отдельный кабинет, перед окнами которого росла старая рябина, при сильном ветре бившая прямо в стекло своими разлапистыми ветвями.

Сперва он подумал было устроить там же и лабораторию, имея в виду продолжать свои естественно-научные штудии, но жена решительно возражала против того, чтобы он «приносил в дом всякую склизкую мерзость», так что от давно лелеемых планов монографии по гидробиологии севера опять пришлось отказаться. Зато другой, позже вызревший план был встречен ею скорее благосклонно: Рундальцов вновь решил попробовать устроиться на работу в гимназию. Помня о неудаче с тотемской учительской семинарией, он заранее был настроен на отказ, но оказалось, что среди многочисленных знакомств его общительной свежеиспеченной жены есть инспектор народных училищ, чья протекция в этих вопросах была решающей. Как-то в один осенний вечер инспектор с женой были приглашены на «маленькое суарэ с шампанским», как выражалась Мамарина, – и приглашение охотно приняли. В городе давно ходили самые увлекательные слухи о романтической истории, случившейся в Тотьме: подогревала интерес к ней и загадочная личность мужа, и то, что Мамарина, ведшая до того жизнь открытую и веселую, после свадьбы замкнулась и из дома почти не выходила. В назначенное время гости явились: инспектор, Иван Клавдиевич Шамов, крупный, мужиковатый, с седой окладистой бородой, страстный собачник (сам слегка припахивавший псиной), великий любитель медвежьей охоты, написавший о ней книгу, выдержавшую три издания, постоянный корреспондент всех охотничьих журналов, – и его миниатюрная, светская до оскомины, темноволосая и темноглазая жена.

Нанятая некогда для девочек горничная-француженка, тем временем опять разжалованная в поварихи, приготовила для гостей изысканнейший ужин по рецептам своей далекой родины. Иван Клавдиевич, втайне всем прочим блюдам предпочитавший жареного гуся с яблоками, еле слышно вздохнул, но быстро утешился настойками, которые подавались в доме, несмотря на галлицизированное меню, в русских масштабах. Дамы завели обычный светский разговор, в котором обе были великие мастерицы: Лев Львович, понятное дело, его не запомнил, но мне, много раз слышавшей, как Мамарина умеет ворковать и очаровывать, не составляет никакого труда его вообразить. Действовала она обычно в беседе по принципу подкидного дурака – новости театра кроют новости из модной лавки, свежий номер «Живописного обозрения» ложится на очередной выпуск «Мира Божьего», нерадивость прислуги пасует перед сплетней из жизни царствующего дома. Побеждает же, конечно, вековечный козырь – злословие по отношению к ближнему: такого-то видели пробирающимся к черному ходу театра с огромным букетом хризантем, а дочь такой-то, даже не скрываясь, бегает на свидания к приказчику из москательного магазина. («Но знали бы вы, голубушка…» – и дальше шепотом, так что слов не разобрать.)

Иван Клавдиевич, слегка раскиснув от водки и попытавшись вывести беседу на излюбленную тему, встретил со стороны Льва Львовича самое жаркое одобрение, так что спустя полчаса, с позволения дам сняв пиджак и приотпустив галстук, очень натурально изображал своего любимого Ругая в момент, когда тот, надсадно гавкая и бросаясь на крупного медведя, заставляет того остановиться, чтобы потерять несколько фатальных секунд, пока сам Иван Клавдиевич выходит на огневую позицию. Как часто бывает с мономанами, от собеседника, чтобы прослыть глубоким знатоком вопроса, требовалось лишь молчать и в нужных местах поддакивать, так что уже к кофе и портвейну инспектор настолько был растроган подробностью познаний Льва Львовича (который знал про медведей примерно то, что написано у Брэма – и не более), что не захотел и не смог отказать ему в пустяковой просьбе. «Я завтра же – подчеркиваю – завтра! – заверну к Маркову (подразумевался директор гимназии) – и пре-ду-пре-жу, что у них будет новый учитель. А то, может, лучше в женскую, а? Ха-ха-ха». Наконец жена увела его.

Вопреки ожиданию, Шамов ничего не забыл и не перепутал, так что Льва Львовича действительно в самом скором времени приняли на должность преподавателя естествознания. Опасения, что гимназическое начальство или сослуживцы будут смотреть на него косо из-за швейцарского диплома или – особенно – благодаря экстравагантной протекции, оказались вполне беспочвенны: выяснилось, что ни одно ни другое не имеет для его новых коллег никакого значения. Работать ему скорее нравилось – впервые за свою жизнь он чувствовал, что занимается безусловно правильным и хорошим делом. Сам себе он казался подобием гида или экскурсовода: не одним из комических персонажей, европейских ярмарочных зазывал, которые в эпоху перед мировой войной в изобилии паслись в главных туристических городах, отлавливая легковерных туристов и вымогая у них несколько франков за неграмотный пересказ Бедекера, а тех настоящих проводников особенной породы, ведущих экспедиции по труднодоступным уголкам земли. Развешивая на доске старые, еще с прошлых курсов оставшиеся пособия с изображениями тропических цветов и птиц, он чувствовал себя кем-то вроде фокусника перед завороженной аудиторией: даром что гимназисты, как и все дети на свете, первоначально относились ко всему, что предлагают взрослые, а особенно учителя, со сдержанным скепсисом. Инстинктивно ему сразу удалось найти нужный тон в обращении с ними: без лишней мягкости, но и без особенной суровости (в гимназии хватало таких примеров – первых обычно презирали, а вторых ненавидели). Начал он курс, повинуясь далекому инстинкту, унаследованному, может быть, от теряющегося в кишиневской глуби прапрадедушки-меламеда, с эффектного номера: показал несколько гравюр (вспоминая при этом бедолагу-доктора) с изображением сущих чудовищ – клыкастых, лупоглазых, с кровожадным выражением поросших жесткой шерстью морд – и предлагал угадать, когда, в какую геологическую эпоху такие страшилища водились на Земле. Выслушав версии (от десяти тысяч до десяти миллионов лет назад), он с видимой натугой достал из-под стола тяжелый черный ящик и сообщил, что одно из них, случайно дотянувшее до наших дней, находится здесь, в этой коробке, и сейчас он его, пожалуй, выпустит. При этих словах он открывал крышку – и из ящика с жужжанием вылетала обычная муха.

Так он учил детей видеть за привычными предметами их скрытую суть, понимать предназначение и связь явлений, проницать логику сцепленного устройства мира. Начатое в классах продолжалось на экскурсиях: скудная северная природа, с рождения привычная и успевшая обрыднуть ученикам, оказывалась полна тайн и изящества, словно какой-нибудь готический собор с сокровищницей в дальних комнатах и тайником под плитами пола. На некоторые экскурсии он, испросив на всякий случай разрешения от гимназического начальства, брал и своих приемных дочерей, которые хотя и дичились немного, но слушали его объяснения как завороженные.

Удивительно, но его педагогические успехи в гимназии не смогли помочь ему завоевать их доверие. Может быть, дело было в глубине их собственной взаимной связи: погруженные с детства в общее горе, они, как близнецы (даром что были погодки), имели свой собственный язык, недоступный для чужих. С самого начала поставленные в доме Мамариной в положение вроде домашних зверьков, находясь под постоянной угрозой ее истерических припадков, они отгородились от всего мира исключительно плотной, пусть и прозрачной стеной. Хотя они и называли Мамарину, по ее требованию, «мамой» и «мамочкой» и, вероятно, по необоримому инстинкту даже испытывали к ней что-то вроде болезненной любви, они постоянно держали в голове возможность мгновенной перемены ее настроения. Похоже, она по-своему любила их: у женщин подобного склада чувства заплетены в какую-то косичку, так что не поймешь – где искреннее переживание, а где желание покрасоваться в роли. Да, собственно, на известной глубине эти эмоции сливаются до неразличимости. Но любовь ее, если она и была, выбивалась наружу в череде запретов и придирок, причем в какой-то особенно патологической форме. Если, например, одна из них, делая уроки, имела несчастье запачкать чернилами платьице, то Мамарина заставляла ее же изрезать ножницами платье сестры: якобы чтобы та не чувствовала своего превосходства из-за того, что у нее одной будет хорошая вещь.

Лев Львович несколько раз пытался вмешиваться в эти семейные сцены, но быстро осознал, что от его попыток делается только хуже: девочки, заранее записав его во вражеский лагерь, заступничества совершенно не оценили, а вот Мамарина, напротив, заметила и, как обычно, истолковала самым неудобным образом. Отчего-то, может быть по собственному болезненному отношению к вопросам пола, она все время подозревала девочек, особенно младшую из них, в особенной распущенности, хотя та не давала никаких поводов к подобным подозрениям. Когда Лев Львович попытался было поговорить об этом с женой, она сначала рассказывала с жаром, что в деревне относятся к этим вопросам с простотой, которая заставила бы зардеться и солдата, что дети, живя с родителями в одной избе, с младенчества становятся свидетелями недозволенных сцен, что для них к моменту вхождения в сознательный возраст нет уже никаких секретов и что, несмотря на ритуально оберегаемую невинность, вещественные признаки которой положено демонстрировать urbi et orbi наутро после свадьбы, в действительности ни о каком целомудрии, за исключением чисто технического, применительно к деревенскому быту и речи быть не может. Выслушав ее, Лев Львович переспросил, какое отношение очерк деревенских нравов имеет к этим конкретным сироткам, которые ни жестом, ни словом никогда не давали повода заподозрить наличие у них повышенного интереса к помянутой сфере человеческой жизни. Мамарина, внимательно посмотрев ему в глаза несколько секунд (она любила такие театральные паузы), молча вышла из комнаты, аккуратно хлопнув дверью, но с этой минуты ее подозрения приобрели новое направление, в общем вполне ожидаемое, – ей почудилось, что не только младшая из девочек пытается отточить свои чары на Льве Львовиче, но и что он сам воспылал к ней противоестественными чувствами, дать волю которым мешает только бдительность жены.

Понятно, что существа нашей породы – физиогномисты и человековеды, так сказать, по долгу службы, и поэтому мои ссылки на собственный опыт наблюдения могут показаться неубедительными, но, боже мой, видели бы вы Льва Львовича. По этой нелепой крупной физиономии с обилием поперечных морщин на лбу, изобличающих вечную задумчивость (некогда снизошедшую на него в достопамятный кишиневский вечер и с тех пор так и не отпускающую), очевидно было, что все его выгоревшие страсти упрятаны под таким спудом, который может (и то не факт) преодолеть только избыточная женственность Мамариной, прущая, напротив, как тесто из квашни. Но подозрительность обычно не в ладах с логикой, особенно у таких кипучих натур, так что на некоторое время она, со своим желанием застать их на месте преступления, сделала жизнь в доме совершенно невыносимой. Попросив Льва Львовича повторить с девочками уроки по арифметике, она, выждав паузу, на цыпочках подкрадывалась по коридору, чтобы заглянуть в полуоткрытую дверь – не слишком ли близко они сидят друг к другу? И не пытается ли он, чего доброго, посадить их на колени или, на правах хоть и неродного, но все-таки отца, как бы машинально приласкать, не прерывая при этом речи о квадратных корнях и прочих сомнительных сущностях? Характерно, что Лев Львович, которому и в голову не могло прийти отнестись к сироткам иначе, как с сочувственной печалью, довольно долго не мог даже вообразить, в какой удивительной гнусности его подозревают, – и, когда она, в какую-то особенную минуту, высказала ему свои страхи открытым текстом, он не расхохотался ей в лицо, как сделал бы иной на его месте, а погрузился в меланхолическую растерянность.

Это не развеяло вполне ее подозрений, но на время снизило их накал. С новой силой они разгорелись, когда Мамариной через три года брака удалось наконец забеременеть. В журналах «Дамский мир» и «Женское дело», которые она выписывала, рассказывалось, что в этот период дама, готовясь исполнить «главную свою жизненную задачу» и «предчувствуя появление в своей жизни кое-кого особенного», делается чрезвычайно нежной и чувствительной, «испуская (sic!) чудесное сияние, благодаря которому она как бы светится изнутри». Мамарина, даром что читала эту приторную дребедень, сдобренную, впрочем, щепоткой гражданского пафоса, от корки до корки, изнутри отнюдь не светилась, а, напротив, превратилась в совершеннейшую фурию. Беременность, несмотря на ее почтенный для роженицы возраст, протекала хорошо, если не считать находивших на нее все чаще приступов почти неконтролируемой ярости, главным объектом которых сделались несчастные сиротки. Казалось, сам их вид вызывал у нее непобедимое раздражение: она могла посередине чинного воскресного обеда, сидя во главе стола (чуть отодвинувшись от его края, чтобы поберечь округлившийся уже живот), вдруг запустить фарфоровой чашкой, целясь в голову одной из девочек. Когда же та, кое-как увернувшись, вся в брызгах выплеснувшегося из чашки молока, прятала глаза, чтобы не встретиться с ней взглядом, Мамарина выходила из-за стола и, тяжело ступая, удалялась к себе в спальню, где и запиралась, к тайному облегчению домашних, до позднего вечера.

Роды прошли благополучно – и на свет появилась девочка, которой предстояло сыграть столь значительную роль в моей судьбе (как, впрочем, и мне – в ее). Месяца за три до торжественного события Мамарина сговорилась со знаменитейшим из вологодских докторов, Францем Францевичем Риттером, за которым послали с началом потуг – и выяснили, что накануне вечером, возвращаясь после приема, почтенный старик зацепился на набережной Золотухи за вывороченный камень булыжной мостовой, упал, потерял палку, сломал ногу и выбил себе два передних зуба. Случившееся так подействовало на него, что он на некоторое время задержал отправленную за ним повариху Жанну Робертовну, шепеляво объясняя ей, до какой степени в случившемся несчастье виноваты отцы города, не озаботившиеся вовремя освещением улиц и ремонтом мостовой, и до какой степени неповинен сам доктор, который, несмотря на преклонный возраст, все еще совершенно молод душой и телом. Все это он произносил, пока молодой коллега и ассистент хлопотал, упаковывая в гипс его поврежденную ногу, – и только потом, выведя Жанну Робертовну в коридор, извинился за чрезмерную разговорчивость патрона, которому ради анестезии пришлось дать ударную дозу опия. В результате, поскольку медлить было нельзя, послали за первой попавшейся акушеркой, чуть ли не простой бабкой-повитухой, жившей где-то неподалеку, которая и помогла Мамариной разрешиться от бремени, даром что не только, в отличие от Риттера, не заканчивала Мюнхенский университет, но, кажется, и вовсе была неграмотной.

На третий день после родов Мамарина послала ту же Жанну Робертовну с запиской в Александровский приют, откуда пять лет назад взяты были ее приемные дочери. В записке содержалось вежливое, но недвусмысленное требование как можно скорее забрать их обратно в казенное заведение, поскольку их (особенно младшей) скверные характеры и дурное поведение заставляли ее, Мамарину, беспокоиться не только о будущем влиянии, которое они могут оказать на ее новорожденное дитя, но даже и испытывать опасение по поводу его, дитяти, физической безопасности. Директриса приюта, несколько фраппированная таким оборотом (за двадцать три года работы ей не приходилось сталкиваться с тем, что ребенка сдают обратно, как лошадь с запалом вернули бы заводчику), явилась на другой день к Мамариной самолично: та ее не приняла. В последующие несколько дней они обменялись несколькими письмами: что в них было, я так и не знаю, но, вероятно, какие-то доводы в пользу своего решения она привела – либо просто пригрозила директрисе навлечь на нее или на ее учреждение какие-нибудь неприятности. Вряд ли она обладала достаточными для этого связями в столице (где, кажется, и не бывала никогда, разве что в юности), но губернские знакомства были у нее самые широкие, так что противником она могла оказаться опасным. В результате, как и следовало ожидать, директриса сдалась и пообещала прислать приютского сторожа забрать девочек.

Для характеристики момента замечательно, что никто из домашних до самого последнего дня не знал о принятом ею решении: она сообщила о нем только в тот день, когда за девочками должны были приехать. Собственно, тем самым утром, когда мы познакомились, незадолго до того, как отправляться в церковь крестить новорожденную, она приказала Клавдии собрать их вещи и приготовить все к отправке в приют. Несколько ошеломленная таким оборотом Клавдия, которая была к ним по-своему привязана, дважды переспросила: сперва она, чистая душа, предполагала, что девочек переселяют на какое-то время, покуда не спадет первая суета с малышкой, – и пыталась даже Ма-марину успокоить, убеждая, что все вместе, да еще с приглашенной кормилицей, они без труда справятся. (За кормилицей ездили накануне в родовспомогательное заведение для бедных, расположенное при том же приюте, – и Мамарина, словно на невольничьем рынке, обходила искательниц места, оценивая их потенциальную пригодность каким-то подспудным крепостническим чутьем, даром что сама была из простых.) Выяснилось, однако, что бедняжек отправляют навсегда – и поэтому к моменту, когда я так несвоевременно заявилась в их дом, атмосфера там была тревожной и накаленной.

Впрочем, ко вторнику (девочек увезли в воскресенье) все уже успокоилось. Рундальцов был на службе, так что принимала меня Клавдия, к внешнему виду которой я почти успела привыкнуть. Моя просторная комната была чисто выметена, причем отмыты были даже окна; вероятно, ради особенного уюта туда снесена была со всего дома лишняя мебель, отчего парадоксальным образом она стала напоминать лавку старьевщика, в которой после смерти владельца-банкрота приставы описывают имущество. Впрочем, в быту я неприхотлива, а все нужное в комнате было: платяной шкаф, трюмо, кровать, секретер с откидывающимся столиком и три разномастных стула. Отдельно стояла ширма с изображением китайских сеятелей риса: по широкой, теряющейся в тумане водной глади они шли в смешных коротких штанах и широкополых шляпах. Заглядевшись на ширму (исполненную действительно с большим изяществом), я не сразу увидела на стене невыгоревший прямоугольник: очевидно, в воскресный визит, отвлекшись на девочек, я не заметила, что там висела картина либо гравюра. Клавдия в ответ на мой вопрос как-то замялась, но пообещала спросить, как она выразилась, у хозяйки. Мне нужно было выйти на улицу и скомандовать извозчику заносить мои вещи, но я все медлила, не знаю даже почему. Присутствие моей крестной дочери теперь явственно ощущалось – не только тем особенным, присущим нам чутьем, благодаря которому я знала даже примерное расстояние, на котором она от меня находилась, но и благодаря растворенному в воздухе какому-то специальному запаху: как молния, прорывая небесную поверхность, оставляет за собой терпкий озоновый след, так и младенец, явившийся в мир из инобытия, окружен некоторой эманацией, которая спустя несколько дней растворится в атмосфере. Не это останавливало меня! Как будто структура момента ненадолго наделила меня диковинной свободой выбора, которая пропадет, стоит мне сделать следующий шаг – и стронутый мною камень, а точнее, даже несколько камней неостановимо покатятся с горы. Я вышла на крыльцо и сделала распоряжение. Мир, замерший на секунду, вновь со скрипом завертелся.

Изначально я планировала первое время безвылазно сидеть у себя в комнате: мне было достаточно того, что я нахожусь в том же помещении, что и младенец, – случись что непредвиденное, я буду у его колыбели за несколько секунд. Беда в том, что я никогда не имела дел с детьми и не понимала, с какой стороны им может грозить опасность, и на всякий случай полагала, что со всех разом. Положим, если бы она, упаси Господь, заболела каким-нибудь дифтеритом, я бы знала, что делать; аналогично в случае пожара или, допустим, если бы скромная Вологда, текущая у нас под окнами, вдруг взяла бы и вышла из берегов. Все эти стихии были мне понятны, а некоторые, кажется, и до определенной степени подвластны – но вот что делать, если, например, на кормилицу найдет приступ помешательства и она попробует с недосыпа ее придушить, я не понимала. То есть последовательность нужных действий (истребить кормилицу и сделать девочке искусственное дыхание) как раз была ясна – но как в этот момент оказаться на месте? Вся надежда была на то, что внутреннее чутье в нужную минуту меня не подведет. Тут, кстати, мои размышления прервала Клавдия, которая, постучавшись и ни слова не говоря, внесла довольно массивную картину, точно подошедшую по размерам к выгоревшему пятну на обоях. За ней вбежал уже известный черный кот по имени Отелло, который немедленно запрыгнул ко мне на колени и начал мурлыкать. Надо сказать, что хозяева, третий год страдавшие от его неуживчивого нрава, были немало удивлены тем, как быстро и крепко мы с ним поладили.

Когда Клавдия, повесив картину, вышла, я приблизилась, чтобы разглядеть, что там изображено. Это была излучина реки, крутой ее поворот, увиденный сверху, как будто художник стоял на мысу, вдающемся в воду. Река была явно северная, бурная – либо недавно где-то в верховьях прошли дожди. С фотографической тщательностью были выписаны детали: бурунчики на стрежне, длинные пряди водяной травы, змеящиеся по течению, редкий обгоревший лес на дальнем берегу. В центральной части реки, там, где был ее «самый выпуклый изгиб», как пелось в романсе, плыл человек – причем, может быть, уже не плыл даже, а тонул: по крайней мере, руки он держал так, как пловцу, особенно умелому, держать их незачем: обе они были подняты вверх, как бы в жесте отчаяния. Впрочем, присмотревшись, можно было увидеть, что к пловцу снизу, против течения, приближается под водой какая-то крупная продолговатая тень, так что жест этот, может быть, был последней и явно тщетной попыткой защититься. Если бы сцену не окружал безусловно северный пейзаж, можно было бы счесть тень каким-нибудь кайманом, но в здешних реках, кажется, не водилось ничего крупнее щук – разве что в шведских сказках вскользь упоминается некое подводное чудовище. Для щуки же эта тень явно была великовата. Еще одно живое существо было на картине: спиной к зрителю, чуть левее центра, прямо на берегу стояла крупная белая лошадь со свислым крупом и саблистыми задними ногами. Она, вероятно, пила воду в момент, когда засмотрелась на происходящее, так что морда ее уже была поднята от реки, но брызги еще летели. Каким-то тяжелым духом веяло от картины – или, впрочем, у меня было в этот день такое настроение.

Тут меня позвали обедать. Когда мы договаривались о комнате, я, встревоженная происходящим, упустила эту деталь: почему-то мне показалось, что еду должны приносить прямо ко мне. Я даже специально купила спиртовку, кастрюльку и чайник, чтобы иметь возможность сделать себе чаю, не теребя лишний раз хозяйскую прислугу. Но, с другой стороны, если мне предстояло прожить здесь неизвестное количество лет, не стоило отказываться от возможности поближе сойтись с хозяевами. Первое, что я увидела, войдя в столовую (где, между прочим, не было образо́в), была ровно такая же картина, что висела у меня на стене, только большего размера: так же тонул посередине реки одинокий бедняга, так же тянулась к нему непонятная тень, и та же лошадь взирала на это с конфуцианским безразличием. Подумав про Конфуция, я вспомнила почему-то, что, по преданию, он просидел в утробе матери так долго, что родился седым (может быть, масть лошади навела меня на эту мысль?), но начинать с этого беседу с недавней роженицей было явно неуместно, так что я, поздоровавшись, прошла на отведенное мне место. Обедали втроем: Клавдия, как я потом убедилась, обычно принимала участие в общей трапезе, но в этот день к столу не вышла. Мне почему-то было приятно, что кто-то из них запомнил, что я не ем скоромного, из-за чего мне подавали отдельно. Прислуживала за столом повариха, которую я видела впервые. Разговор сперва не ладился: я чувствовала себя довольно скованно, а хозяева были в каком-то хмуром расположении духа, как будто поругались прямо перед моим приходом. Мне слегка удалось их расшевелить, лишь спросив про картины. «Это одного нашего друга, – отвечал Рундальцов, – он сумасшедший». Елизавета Александровна хихикнула. «Он был врачом и замечательным художником. Но потом пережил тяжелое потрясение – и все, сломался. Все бросил, ушел из больницы и…» В этот момент откуда-то издалека раздался детский плач, и Мамарина, извинившись, вышла. Вернулась она через пять минут, неся с собой запеленутую девочку.

Второй раз я видела ее так близко. Мне до этого, кажется, никогда не приходилось иметь дело с новорожденными (кажется – потому что кое-какой период собственной биографии я не помню вовсе): разве что мельком, если не повезет попасть в один вагон с молодой семьей. Не могу сказать, что юная Анастасия (или Стейси, как на иностранный манер называла ее мать) особенно отличалась от всех остальных младенцев на свете, но мне она казалась чем-то вроде цыпленка, по ошибке забравшегося в лисью нору: так много явных и скрытых опасностей ее подстерегало. Кажется, Мамарина заметила мой взгляд и инстинктивно полуотвернулась от меня, как бы прикрывая девочку своим внушительным плечом. Мне это не понравилось. Помню свое замешательство: какой с самого начала взять тон, говоря о ней? Натужное сюсюканье, которое я, потренировавшись, могла бы из себя выдавить, кажется, не годилось, да и внутреннее чувство против этого восставало. Излишняя холодность жилички – старой девы могла бы помешать мне впредь, когда понадобится сопровождать девочку на прогулках (я, как мне казалось, предусмотрительно заглядывала далеко вперед). Тем временем вопрос решился сам собой: малышка, проснувшись, пискнула; на этот звук, как конь на голос боевой трубы, примчалась, косолапо ступая и топая, кормилица и девочку унесла. Жанна Робертовна подала кофе.

11

Сперва мне казалось, что жизнь в чужой семье на подобном положении должна оказаться большим испытанием. Приглядывая за взрослым человеком, ты поневоле повторяешь все его траектории, что само по себе служит изрядным развлечением, плюс ты должна, как в шпионской фильме, держаться в тени и настороже. Здесь же мне первое время предстояло проводить день за днем запертой в своей комнате, разве что Мамарина, начитавшись книги «Мать и дитя» профессора Жука, большого энтузиаста прогулок на свежем воздухе, выпишет себе из Петербурга колясочку и начнет прогуливаться со Стейси туда-сюда по набережной, так что мне придется под каким-нибудь предлогом их сопровождать. Чтобы не скучать, я даже съездила на извозчике в книжную лавку, дабы запастись каким-нибудь чтением впрок. Удивительно, кстати, как у некоторых земнородных развито особенное тайное чутье: большинство людей, проходя мимо меня или вступая со мной разговоры, не ощущают ровным счетом ничего, как будто я вовсе ничем от них не отличаюсь. Но бывают среди них экземпляры, которые чувствуют при виде меня что-то такое, чему, вероятно, и сами не могут дать название. Сперва меня это пугало – не то что я боюсь разоблачения, которое, если разобраться, ничем особенным мне не грозит: вряд ли меня рискнут запереть в клетку и показывать в балагане. Впрочем, наверное, шум в газетах не пошел бы на пользу ни мне, ни другим существам одной породы со мной. Но к этому мне не случалось подходить и близко: максимум понимания, который мне встречался, – это твердое ощущение собеседника, что со мною что-то не так. Подобным образом встретил меня приказчик книжной лавки на Кобылкиной улице. Когда я вошла в магазин, прогремев обязательным колокольчиком, он стоял на верхней ступеньке деревянной лестницы, расставляя книги на стеллаже. Взглянув на меня, он поздоровался и сообщил, что через минуту спустится. Я подошла к полкам. За спиной у меня раздавалось сперва шуршание, потом скрип складываемой стремянки, затем шаги. Я продолжала разглядывать книги, но мне все попадались почему-то сплошь учебники – сперва две полки Малинина и Буренина, потом полка Кайгородова в разных видах – часть в бумажных обложках, потом в обычных папочных переплетах, а дальше – уже в настоящих, тяжелых, тисненных золотом. Меня заинтересовало, отличаются ли они по содержанию – бы было забавно, если бы повадки описываемых там зверушек менялись в зависимости от толщины мошны покупателя, – но нет, насколько я могла судить, внутри книги были совершенно одинаковые. Получается, подумала я, что вся эта разница остается сугубо внешней? Нет ли, впрочем, связи между ценой книги и будущей радивостью гимназиста, которому она предназначена? Ведь если в дорогой гимназии учат лучше, то, может быть, и учебник в дорогом переплете тоже более действенный? От этих размышлений я была отвлечена странным звуком, чем-то вроде кряканья, за моей спиной: как будто кто-то вдруг решил проиллюстрировать учебник естествознания, так и покоившийся у меня в руках.

Я обернулась. Есть русское выражение «разинуть рот», подразумевающее крайнюю степень изумления, но я ни разу не видела, чтобы человек действительно так делал: мне всегда казалось это преувеличением вроде замечания про бревно в своем глазу. Вообще живописные метафоры Евангелия меня всегда задевали своим восточным размахом: вот что это, право, за бревно – как человек может не замечать в своем глазу даже и соринку, не говоря про соломинку? Или верблюд, который не может пройти в игольное ушко… Нужно вовсе не иметь воображения, чтобы не попытаться представить этого несчастного верблюда: с его копытами, измазанными в песке, а то и чем-нибудь похуже, его глупую морду, оттопыренные уши с впившимися в них гроздьями клещей, обвислые горбы – и как он тупыми своими глазками вглядывается в иголку, которую держит перед ним неумолимый некто. А то, что ни один волос человека не упадет с головы без воли Божьей? Как, собственно, они представляли себе это практически? Я, немного зная небесную механику, понимаю, насколько все это бесконечно преувеличено. Дело, конечно, в первой аудитории проповедников: люди, воспитанные на восточных сказках, были испокон веков приучены к цветистости – чтобы их по-настоящему впечатлить, нужно было перещеголять имеющихся басенников. Как в соревновании рыбаков победит тот, кто будет показывать наибольшим размахом рук свою добычу, так и конкурс проповедников выиграет оратор, который не станет скромничать, расхваливая свой товар – в духовном, конечно, смысле.

Впрочем, я отвлеклась: бедный малый смотрел на меня, именно разинув рот, что придавало ему вид хоть немного и глуповатый, но, несомненно, искренний. «А как это вы?» – пробормотал он, весь как-то подергиваясь, как будто перед припадком. Смертная женщина сочла бы, что он сражен ее неземной красотой (каламбур почти невольный), но у меня иллюзий на этот счет нет: я, прямо сказать, тут для другого. Значит, юношу поразило что-то еще. «Помогите мне выбрать книги, пожалуйста», – сказала я по возможности скучающим тоном, чтобы помочь ему вернуться в колею. Это, кажется, подействовало. «Вам, наверное, что-нибудь божественное?» – «Да нет, с чего вы взяли». (Между прочим, этот разговор начинал несколько нервировать и меня.) – «А что же? Вы ведь…» – «…Писательница, – продолжила я. – Пишу в „Задушевном слове“. „Пропавшие валенки“ не читали?» Он затряс головой. «Ну пожалуйста, покажите, что у вас есть из новинок, что сейчас модно». Признаться, я уже несколько раскаивалась в самой идее, но просто выйти из магазина, оставив его при его подозрениях, было бы совсем глупо. Да и не хотелось возвращаться домой без книг, лишившись заодно возможности прийти сюда вновь: кажется, это был единственный книжный в городе. Приказчик с трудом отвел от меня взгляд и сделал несколько шагов вглубь магазина. «Вот здесь все свежие собрания. Шеллер-Михайлов, Немирович-Данченко, Мамин-Сибиряк». Полки были плотно уставлены ровными книжечками, которые как-то умудрялись одним видом своих переплетов наводить тоску. «А что вы посоветуете? Вот вы сами что любите?» – спросила я, но, кажется, вновь ступила на опасную почву, потому что он снова задрожал. «Я? Собственно я? Метерлинка». – Он почему то криво ухмыльнулся. «Ну вот и дайте мне, пожалуйста, Метерлинка, если у вас есть». – «А знаете, – вдруг осенило его, – я вам еще предложу Ибсена, очень интересно. Вам может понравиться. Особенно „Пер Гюнт“». Я согласилась и на Ибсена, радуясь про себя, что привычное дело помогло моему собеседнику справиться с шоком. Четыре тома Ибсена и четыре Метерлинка составили две довольно увесистые пачки: он запаковал каждую отдельно в плотную бумагу и перевязал тесемкой. Расплатившись (пять или шесть рублей), я отказалась от предложения прислать их мне домой и вышла на улицу. Извозчик как будто специально дожидался меня: впрочем, может быть, так оно и было.

Следующим вечером мне уже представился случай блеснуть прочитанным (первый том Метерлинка я одолела за полдня). К моим хозяевам пожаловали гости, и они решили позвать к столу и меня – может быть, чтобы продемонстрировать свой демократизм, а может быть, просто чтобы избавить прислугу от лишних хлопот. Как потом оказалось, обоих гостей я уже видела в церкви, хотя и мельком. Первый из них, тощий тонкогубый Владимир Павлович, оказался Шленским, преподавателем ремесел из городского училища. Был он чрезвычайно мрачен и неразговорчив: сперва я подумала, что он чем-то расстроен или у него болят зубы, но потом выяснилось, что это его обычное расположение духа. Почти постоянно пребывая в состоянии глухого недовольства, он оживлялся очень редко, но тогда впадал в обратную крайность, погружаясь в аффектированную ажитацию. Обычно же он сидел за столом, весь перекосившись и скрючившись, нервически теребя пальцами нижнюю губу (бороду он брил) и бросал на говоривших злобные или пренебрежительные взгляды. Менялось выражение его лица только при взгляде на Мамарину, становясь приторно-ласковым. Хозяева мои почему-то его любили. Мамарина меня в этом смысле не удивляла: для женщин ее склада любой поклонник, покуда он не требует многого, автоматически получает небольшой кредит привлекательности, даже если внешне похож на Квазимодо, только-только выздоравливающего после встречи с черной оспой. Их потребность нравиться сильнее любых барьеров, классовых или эстетических: тем более что со Шленским они были чуть ли не друзья детства (он тоже был местным уроженцем). Жил он где-то на окраине Вологды со своей двоюродной сестрой, с которой – как позже, сладко улыбаясь, сообщила Мамарина, имея в виду, вероятно, меня шокировать – состоял в кровосмесительной связи: именно ее мы тогда встретили в церкви, пребывающей в обстоятельствах, препятствующих совершению таинства. К Рундальцовым он ее никогда с собой не брал.

Гораздо любопытнее было то, что к нему благоволил Лев Львович: мужчины вообще обычно не слишком любят друзей детства своих жен, а особенно тех, у которых под пеплом времени еще тлеют угли страсти (как сказали бы Мамарина с Метерлинком). Между тем оснований сомневаться в его приязни не было: Рундальцов действительно радовался его визитам, старался его разговорить, хотя порой над ним и подшучивал. Звал он его, кстати, Альцестом – и прозвище Шленскому явно нравилось. Он даже взял себе этого Альцеста в качестве псевдонима – как выяснилось, был он, несмотря на непрезентабельную внешность и манеры, весьма популярным в определенных кругах публицистом. В самой Вологде газет либерального и демократического направления не водилось, так что он печатался в ярославском «Северном крае» до самого его закрытия, причем к этому моменту разящие бумажные стрелы Альцеста успели набрать такую популярность, что его позвали даже в какие-то столичные издания. Как раз в день нашего фактического знакомства ему прислали из Петербурга номер газеты с его очередной статьей, которую он с плохо скрываемым торжеством поднес Рундальцову. Тот, водрузив на нос очки, сильно его старившие, и, поглаживая правой рукой с тускло блестящим обручальным кольцом свою холеную белокурую бороду, погрузился в чтение.

Это возмутило второго гостя, также памятного мне по встрече в церкви, – священника Монахова, отца Максима.

– Ну послушайте, голубчик, – обратился он к Шленскому, – это же, в конце концов, неучтиво по отношению к дамам. Если бы мы собирались на вечер, данный в вашу честь, то нас стоило бы предупредить об этом, а вы могли бы озаботиться тем, чтобы все получили по экземпляру вашего шедевра. А так выходит, что почтенный Лев Львович будет наслаждаться вашими пламенными строками, а мы с Елизаветой Александровной, Клавдией Альбертовной и Серафимой Ильиничной будем на него завистливо поглядывать?

Насколько Шленский был с первого взгляда неприятен, настолько Монахов сразу располагал к себе. Толстенький, кругленький, с красной сосудистой сеточкой на лице, неминуемой предвестницей грядущего апоплексического удара, с отвисшими щечками, напоминающими отчасти брыли мопса, но мопса, обросшего рыжей курчавой бородой, он был окружен каким-то ладным запахом: смесью ладана, пыли и еще чего-то теплого и домашнего. Был он большой добряк и великий оригинал: жил в двухэтажном доме рядом с той церковью, где служил, во главе большой семьи. В юности он, окончив семинарию, попал каким-то чудом в православную миссию в Филадельфии, в Соединенных Штатах, где прослужил при Свято-Андреевском соборе три года, – и очень любил порой вспоминать некоторые колоритные эпизоды из той поры. На обратном пути (по каким-то таинственным соображениям он был вскоре отозван на родину – без всякой, как ему казалось, вины и причины) их корабль попал в ужасный шторм, так что он и матушка его приготовились было к худшему. «И вот читаю я особенную молитву, – рассказывал он, – „возведи Твою тварь к единственному чину, покажи нам обычную великия сея пучины тишину, и надлежащую бурю и смятение воздуха разсеки“, а сам думаю: а вдруг в эту секунду омар на корабельной кухне тоже читает молитву, только прямо противоположного смысла – ведь для него, если мы пойдем ко дну, это будет как раз означать спасение». Любопытно, что его жена, которую я потом несколько раз мельком видела (к Рундальцовым она не ходила), прожив бездетной три американских года, после того, как Монахов получил приход и осел в Вологде, стала рожать одного ребенка за другим, не пропустив, кажется, ни одного сезона, так что теперь их было девять или десять.

Предусмотрительный отец Максим, чтобы не запутаться, называл их по буквам алфавита: Анна и Борис, Варлаам и Гавриил, Дарья и Емельян… Дальше вышла трудность – мужского имени на «Ж» он подобрать не мог, а родился мальчик, которого пришлось окрестить Иосифом, чтобы звать дома Жозеф (отказаться от своей остроумной идеи ему было невмоготу). Дальше были Зинаида и Иван, родившийся совсем недавно, незадолго до – чуть не написала моей – Анастасии. Когда его спрашивали, что он будет делать, если плодородие матушки иссякнет позже, чем закончатся буквы, он обещал начать второй круг, хотя, сокрушаясь, и признавал, что это, скорее всего, не понадобится. Было у него, помимо чадородия, еще одно увлечение – он собирал народные предания о северных святых, написав несколько лет назад книгу, хорошо принятую ученым обществом, – и сейчас работал над ее продолжением. Это было жизнеописание самого загадочного и при этом самого сурового из подвизавшихся на севере молитвенников – Варлаама Керетского.

– Вы, должно быть, обратили внимание, в чью честь освящен наш храм, – говорил он мне вполголоса, убедившись, что речи его не действуют ни на Шленского, ни на Льва Львовича, так и впившегося в газету. – Это Варлаам Хутынский, новгородский святой, большого благочестия и остроумия монах. У меня второй сын его именем крещен. А вот одноименник его Варлаам Керетский праведником отнюдь не был.

Он стал пересказывать мне его житие, которое больше походило на шекспировскую драму, чем на главу из патерика. Будущий этот монах был рожден в семье простого рыбака где-то на Белом море, в тысяче верст к северу от Вологды. Впрочем, может быть, рыбак этот был не так-то прост: деревня, даже, точнее, городок, где он родился, был из богатейших в то время – с тех пор он успел зачахнуть. Юный Василий (так он был крещен) был с детства научен грамоте, что сообразно времени и месту было редкостью, – так что отец Максим полагал, что учил его кто-то из монахов-миссионеров, у которых неподалеку – по северным, конечно, меркам, то есть верстах в двухстах – был перевалочный пункт, скит на реке, где они отдыхали, набираясь благодати, перед тем как отправляться крестить диких лопарей по всей необъятной Лапландии. Эти смертельно опасные странствования по заснеженной пустыне были овеяны для них такой же романтикой, как для героев Жюля Верна их кругосветные путешествия, с той только разницей, что выдуманные герои совершали их вынужденно или по велению азарта, а монахи – с глубоким чувством собственного предназначения. Неудивительно, что Василий, будущий Варлаам, сам захотел стать одним из них – но наставлявший его старец дал другое послушание: жениться, принять сан и идти в мир.

– Про жену его, – говорил отец Максим, отбросивший в увлечении свои слегка гаерские манеры, – мы не знаем даже имени – лишь то, что она была красавицей и «голубицей». Жили они бездетно, так что хоть Варлааму и не было благословения сделаться монахом, но образ жизни черного духовенства он соблюдал. Первым его подвигом было единоборство с бесом на Абрам-мысе – там издревле жил могучий и коварный злой дух, который любил топить карбасы (это такие местные лодочки, – пояснил он как бы в скобках), проплывавшие мимо. И местные рыбаки, чтобы откупиться, приносили ему небольшие жертвы, как их пращуры, еще до всякого крещения: или выливали в воду немного ворвани, или откладывали порцию какой-то еды – в общем, пытались его ублажить. И Варлааму это ужасно не нравилось: конечно, ему не жалко было той ерунды, что доставалась бесу, но сама идея, что рыбаки, вместо того чтобы помолиться Господу нашему, тайком ублажают черта, была ему как ножом по стеклу. Тогда он добрался до этого Абрам-мыса, только неизвестно как – на лодке или посуху, об этом предание молчит – и беса этого изгнал.

– А как изгнал? (Кое-что про эти дела я знала, думаю, лучше, чем отец Максим, но история меня увлекла.)

– Об этом тоже молчок. Вероятно, как положено: стал, прочитал молитву. Тот конечно: «Кто таков?» А Варлаам ему: «Твоя погибель, крест животворящий». В общем, бес этот с мыса убрался, но злобу на батюшку затаил и задумал ему отомстить. И вскоре случай ему представился.

– Вы понимаете, – тут он прямо поглядел на меня своими серыми умными глазками, – у нас нет его официального жития, как у Франциска Ассизского или Алексия человека Божия, – это все просто живет в тамошнем народе, причем они совершенно не рвутся вам ничего рассказывать, особенно мне, учитывая сан. Им так вбито было в голову, что шаг в сторону – и впадаешь в ересь, что они все дедовские предания на всякий случай почитают за таковую. То есть венчание-отпевание – это в церковь, где бачка (так он произносил «батюшка») за рубль все сделает в лучшем виде. Ну а для серьезных дел, чтобы живым с тони вернуться, есть собственные святые, такие же мужики, как и они сами, которых просят по дружбе, вроде как сосед соседа. Я однажды там, в тех местах, ждал лодку, чтобы переправиться на остров, а на море лег туман. И стоявший рядом, такой же ожидающий, говорит: «О, русский поп жену привез». Я спрашиваю: «Какой поп? Какую жену?» Он сперва отнекивался, а потом рассказал мне про Варлаама.

– Так и что жена?

– А вот что. Кереть, где они жили – городок на большом торговом пути: ладьи из Швеции и Норвегии плывут с товаром в Поморье и обратно. Там варили соль, ловили рыбу, добывали жемчуг: в общем, житье там было, как в любом месте, где не пшеничку сеют, а полагаются на удачу. Плюс приезжих много. И вот однажды выходит Варлаам из церкви, где он служил обедню, а навстречу ему нищая старушка. Он этой старушке подает копеечку, а старушка ему, чувствуя, вероятно, что теперь ему обязана – тут тонкая психология, которую не ждешь от грубой сказки, – рассказывает, что сперва была у него дома и его жена тоже подала ей милостыню, но просила не рассказывать, что у нее в гостях любовник. И знаете, что интересно? (Я не знала.) Жена у Варлаама всегда безымянная, старушка тоже, а вот любовник всегда с именем: зовут его то Олаф, то Фарлаф. Варлаам бежит домой – и тут варианты предания расходятся. Самое суровое и, похоже, древнее просто сообщает: «Дьявол простре сеть во уловление праведного, яко же древле на Адама, вложив бо его во убийство супружницы его». В более поздних и цветистых об этом говорится в стихах: сперва Варлаам спрашивает у прихожан: «Не видали ли миряне, где девалась госпожа?» А миряне ему с удовольствием отвечают: «Госпожа твоя за гульбой ушла… Она теперь пьяна, боса и без пояса». Или даже «Она боса и пьяна, с корабельщики целуется, со фарлафами валяется…»

Увлекшись, отец Максим произносил это нараспев и довольно громко, специально изображая как бы противный голосок деревенской сплетницы: выходило у него, надо признаться, довольно натурально. Кажется, Мамариной, которая во все время нашего разговора о чем-то вполголоса говорила с Шленским, это не понравилось, и она с натужным смешком его перебила:

– Батюшка, кажется, опять сел на своего любимого конька, неверную жену.

– Ну это, голубушка, даже какое-то неприличие выходит, – охотно отозвался тот, прервав свою былину и посмеиваясь. – Но поскольку наш любезный хозяин увлекся новыми плодами музы Владимира Павловича, мне поневоле пришлось взять на себя роль балагура, а то бы мы так и сидели, как поповны в гостях.

– Простите великодушно. – Лев Львович отложил наконец газету. – Очень уж любопытное оказалось чтение. Альцест наш тут выходит совершенным конем Апокалипсиса.

– Это в каком-нибудь высшем аллегорическом смысле? – заинтересовался отец Максим.

– В самом что ни на есть прямом. «И я взглянул, и вот, конь бледный, и на нем всадник, которому имя „смерть“; и ад следовал за ним; и дана ему власть над четвертою частью земли – умерщвлять мечом и голодом, и мором и зверями земными».

– Глава шестая, стих восьмой, – проговорил машинально священник.

– Именно так. И вот Владимир Павлович утверждает здесь (он показал газету), что любая эпидемия, недород, война – всякое стихийное бедствие в нынешний момент есть благо и что не просто надо радоваться, если случается что-то в этом роде, а напротив, надо это любым способом приближать и усиливать.

– Володенька, вы и правда пишете такие ужасы? – жеманно проговорила Мамарина, но на нее как-то никто не обратил внимания.

– А как вы это объясняете? – обратился отец Максим прямо к Шленскому, но тот не успел ответить, как Лев Львович продолжал.

– Владимиру Павловичу представляется, что народ сейчас слишком хорошо живет, несмотря на войну, и если специально не подпортить ему жизнь, то он не станет слушать агитаторов и революции не устроит. Вот хорошо было при холерных бунтах, когда ополоумевшая толпа убивала докторов за то, что они колодцы отравляют. И если бы тогда поставить дело на правильную ногу и вовремя направить бунтовщиков не на несчастных, никому не мешающих врачей, а прямо на губернскую власть, то даже тогда могло что-нибудь хорошее получиться. Хорошее в том смысле, который вкладывает в него Альцест, конечно. А впрочем, пишет он далее, и врачам поделом, как и всем, кто сотрудничает с царской властью. Но главное выходит то, что Россия остро нуждается в бедствиях, причем чем сильнее они будут, тем лучше получается для дела. Даже если треть перемрет от болезней, а еще треть от голода, оставшихся пятидесяти миллионов вполне хватит, чтобы снести всю, как тут написано, подгнившую систему государственного подавления и угнетения. Да и друзья нам помогут, которыми мы окружены, – например, немцы.

– Да какие же они нам друзья? – воскликнул отец Максим.

– Про это Альцест объясняет дальше, – продолжал Рундальцов. – Он пишет, что война – это выдумка правящих классов, что с нашей стороны она выгодна Путиловым и царю, а с той – Круппам и кайзеру, а стоит нам избавиться от первых, а немцам от вторых, как наступит совершенный мир и благорастворение воздухов. Впрочем, сейчас нам, то есть им, Альцесту и его друзьям, и война на руку, особенно если Россия в ней проиграет.

– А это почему?

– Объясняю. – Лев Львович, кажется, наслаждался, излагая воззрения Шленского, тогда как тот сидел насупленный, но вместе с тем немного и гордый. – Во-первых, потому, что, как мы доказали выше, для дела революции, которая сейчас единственная наша цель и спасение, любое бедствие есть благо. Народ беднеет, народ болеет, с войны возвращаются калеки и контуженые, а также привыкшие к обращению с оружием – это одно достоинство. Во-вторых, воодушевляются наши инородцы и немирные окраины. Слыхали про дикую дивизию? А про латышских стрелков? Это десятки тысяч хорошо вооруженных и натренированных нашими офицерами бойцов, которые в любую секунду готовы повернуть свои штыки против нас… Впрочем, я запутался, кто есть мы и кого это – нас. Говоря короче, любая заварушка на окраине России тоже на пользу делу революции. Третье – национальная гордость. Любое ее ущемление, считает Альцест, это очень хорошо, потому что только она делает миллионы людей, проживающих на одной территории, полноценным государством. Если изо дня в день долбить, какие русские глупые, что терпят царя-недоумка и царицу – развратную немку, безмозглых и жадных губернаторов и прочее, – рано или поздно люди взбунтуются. А у дорогого нашего Альцеста уже ушки на макушке.

– Ну полно, – проговорил вдруг Шленский. – Достаточно.

– Разве я что-нибудь не так пересказал из вашего сочинения?

– Какой-то дар у вас есть специальный – вечно вы все передернете так, что я выхожу идиотом.

– Ну помилуйте, Владимир Павлович, я же излагаю почти прямо по тексту, разве нет?

– Так, да не так.

– А что не так?

– Вовсе мы не считаем, что хорошо, если вымрут миллионы. То есть вымрут они по вине царского правительства и самого царя, но все равно лучше бы они остались живы, а царь бы отрекся от власти и передал ее народу.

– Когда вы выступаете от лица каких-то «нас», вы имеете в виду конкретную группу лиц? – переспросил отец Максим.

– А вы бы, торговец религиозным дурманом, вообще помолчали бы, – огрызнулся Шленский.

– Дурман дурманом, а молебен о здравии ко мне прибежали заказывать.

– Что, правда? – развеселился Рундальцов. – А о чьем, если не секрет?

– Не могу сказать-с, – сладко улыбаясь, сообщил священник, – разве что Владимир Павлович сам решит вам поведать.

– Не решу, – отрезал тот. – Но на вопрос отвечу. Да, говоря «нас», я имею в виду не просто всех здравомыслящих лиц, которым небезразлична судьба отечества, но и вполне конкретную группу, которая сделала честь избрать меня своим членом.

– Неужели членом? – простодушно протянул отец Максим, и я краем глаза заметила, как Мамарина прыснула в ладонь. Шленский, увлекшись, продолжал.

– Вы считаете, что мы – просто сердитые молодые люди, которые ничего не могут сделать, а только болтают и пописывают в газетах? – Он обвел всех гневным взглядом. – Ошибаетесь, у нас уже идет самая серьезная подготовка к тому моменту, когда власть зашатается и надо будет только легонько ее подпихнуть, чтобы все обрушилось. У нас уже готовы все назначения: кто будет губернатором, а кто полицеймейстером и так далее, до самого верха.

– А вы, Володенька, кем будете? – не удержалась Мамарина.

– Тогда увидите, – огрызнулся тот, но видно было, что вопрос ему приятен.

– А как вы примерно датируете наступление этого нового золотого века? – поинтересовался Рундальцов. – Это еще мы увидим или уже только наши дети? Кстати, – проговорил он, обращаясь к жене, – что там девочка, ты давно ходила наверх?

– Ты так намекаешь мне, что нам пора бы уже расходиться?

Тут снова вмешался Шленский.

– Если все будет складываться для нас удачно – буквально лет пять-десять, так что вы точно доживете. И дети ваши будут жить уже в новую эпоху.

– Удачно – это чтобы эпидемий было побольше?

– Не передергивайте, – разозлился Шленский. – Эпидемии – это хорошо, поражение в войне – хорошо, подорожание хлеба, каторжники на улицах, засуха – все это, конечно, на пользу. Сытый рабочий – ленивый рабочий. А нам ленивые не нужны. Просто перестрелять жандармов достаточно отряда в двадцать человек, но зачем? Из Петербурга введут войска, которые устроят тут кровавое побоище. Нам нужно, чтобы половина города вышла на улицу, причем не с требованием остановить эпидемию или дать хлеба, а только ради отставки правительства. И тогда дальше все пойдет как по писаному.

– А вот я слышал, – начал опять отец Максим, – что у вас в фаланстере вашем, в котором мы через пять лет окажемся, все будет общее – и посуда, и одежда…

– И жены, и дети, вы хотите сказать? – перебил его Шленский. – Это всегда так, когда хотят посмеяться, сводят на тему общих жен и мужей.

– Ну, если так, я категорически не согласна к вам в фаланстер, – хихикнула Мамарина.

– Да здесь это вообще ни при чем. Вы будете жить примерно как живете: учителя-то нам все равно понадобятся. Никто вас насильно в коммуну загонять не будет. А вот отца Максима, товарища Монахова, мы слегка поднаправим на нужную тропинку, он у нас будет дороги мостить или, например, петрушку выращивать.

– А если не захочу? – поинтересовался будущий моститель дорог.

– Тогда вот, – и Шленский изобразил будто стреляет из револьвера.

– Мрачные перспективы. Ну, Бог милостив, авось и не придется.

12

Историю про святого Варлаама Керетского отец Максим дорассказал мне в один из следующих вечеров, когда мы сидели втроем: Лев Львович с газеткой, а мы просто за чаем. У Мамариной болела голова, так что к нам она не вышла, Клавдия выпила чашку и удалилась, а Шленский отсутствовал по каким-то своим таинственным делам.

Прибежав домой, священник увидал, что подлая старушка действительно была права и жена его – босая, пьяная и в объятиях заезжего скандинава. Здесь, в этот кульминационный момент, версии снова расходятся. По одной, самой цветистой, священник прикончил неверную жену, мерзавца Олафа, всех его спутников и вдобавок еще захватил их ладью, но это, как считал отец Максим, уже поздние дополнения, навеянные лубочным чтением «Прекрасной Магилены» и «Адольфа, принца Лапландийского». Наиболее древним и, следовательно, правдивым ему казалось ответвление сюжета, в котором описывалось, как будущий Варлаам, сразу понявший, что это мстит ему злопамятный бес, стал изгонять его из жены, но от волнения вышиб его вместе с ее некрепким духом. В любом случае, дело кончилось ее гибелью. Священник, точнее, бывший священник, поскольку убийца извергается из сана, похоронив ее, ушел на покаяние к блаженному Феодориту, в городок Колу. Феодорит этот тоже был личностью замечательной, принадлежа к нередкому на Руси типу монахов-путешественников. Прожил он девяносто лет и за это время изъездил не только всю Россию и Скандинавию, но бывал в Константинополе, на Афоне, в Иерусалиме, не говоря о Норвегии и Финляндии: по пути же, чтобы не скучать, создал карельскую письменность и написал историю Лапландии. Но Варлаам застал его на месте – и тот наложил на него чудовищное послушание.

Варлааму предписано было выкопать тело убиенной им жены, перенести на лодку и плавать с ним на этой лодке, пока оно не истлеет. Жития не рассказывают о том, как он это делал – вез ли, например, гроб на санках, если все это происходило зимой, или на телеге. Что думали его соседи, видя, как их бывший священник в мирской одежде копается на кладбище. То есть весь этот сюжет, если не принимать его за выдумку или какую-то комбинацию отвлеченных идей, должен был обрасти десятком деталей, которые по их макабрической силе значительно превосходили саму фабулу. При этом лодка, на которой плавают поморы и на которой должен был исполнять свое послушание Варлам, вообще не предназначена для одного: даже на самых маленьких карбасах ходили вдвоем, под парусом или на веслах. Но спрятаться там было решительно негде – так что убийца был обречен находиться не просто в соседстве, а непосредственно напротив своей истлевающей жертвы ежедневно, круглосуточно. А ведь нужно было как-то жить: иметь с собой запасы еды и пищи, ложиться спать, хоть ненадолго, где-то пережидать непогоду. Так проплавал он вдоль побережья долгих три года (море там не замерзает). В преданиях такого рода, как объяснил отец Максим, время течет по-особенному: житие вообще ничего не говорит о том, что происходило все эти годы, переходя сразу к следующему эпизоду – когда Варлаам совершил свое первое чудо, избавив моряков от каких-то водяных червей, грызущих их корабли, и поняв по тому, что молитва его услышана, что он прощен Богом и что послушание его выполнено. В этом-то, говорил он (не Варлаам, естественно, а отец Максим) и есть истинная сила предания – в том, что оно образует такие полости, которые любой читатель или слушатель может наполнить собственным, близким ему содержанием. Мирянин не в состоянии представить, каково находиться три года сряду наедине с телом убитого тобой человека, который был тебе самым близким на земле, но именно в попытке это вообразить и состоит главный урок жития. Он привел такой пример: никому не нужна чашка с содержимым, которое, будучи раз налитым туда, навсегда застынет. Нет: главное в чашке – то, что она может быть наполнена любой жидкостью, которую можно после вылить, а можно и выпить…

– А кстати, не попросить ли нам возобновить самоварчик, – вмешался не вовремя Лев Львович.

Батюшка аж крякнул от досады:

– Подождите минуту со своим ублажением пороков, а? Позвольте уж дорассказать.

Лев Львович сделал шутовской жест, показывая, что не смеет перебивать.

– Вот так и здесь: старинный поэт, сложивший эту историю, специально оставил самые страшные места вне повествования – как, знаете, дети боятся «черной руки» или «красной простыни» – так и тут. Поэт не в том смысле, что истории такой не было – нет сомнений, что Варлаам существовал. Потом он прославился, да и известно, где он умер, где был похоронен, где обретаются мощи, – но ведь любой пересказ этого жития поневоле примет на себя часть личности сказителя: как вы услышали это от меня. И, как в любой великой истории (а для меня она на линии Шекспира и Гомера), здесь есть и дополнительный, особенный смысл, который, может быть, окажется самым важным. Он – об избавлении от плоти. Не случайно наш наивный сказочник подчеркивает, что бедная матушка покойная, в которую вселился бес, – босая. Это ведь не просто чтобы описать глубину ее распутства: достаточно того, что мужняя жена целуется с чужим человеком, да еще еретиком. Вовсе нет: нужно, чтобы сначала представили ее живой, во всех подробностях, как ее чистая ножка, не привыкшая, наверное, к дорожной грязи, становится прямо в лужу – и как на белой-белой коже появляются брызги…

– Вы, батюшка, в синематограф, наверное, часто ходите? – вновь не утерпел Лев Львович.

– Бывал-с, – с достоинством отвечал отец Максим.

– А вам это не запрещено?

– Специального синодального указа не было, а по постным дням я и не хожу. А с чего вдруг вы заговорили о синематографе?

– Потому что очень уж вы живо это воображаете, словно съемка идет крупным планом: сначала – лужа, в луже лежит свинья. Рядом дом священника. Из него выглядывает простоволосая красотка. Смотрит направо, налево…

– Так, значит, это вы для вида «Биржевые ведомости» читаете, а на самом деле слушаете, о чем мы тут шепчемся с Серафимой Ильиничной?

– Голос у вас, батюшка, чисто иерихонская труба. Иерихонцы тоже, наверное, отвлеклись от своих «Ведомостей», когда евреи у них под стенами затрубили.

– Ну это лестное сравнение. Прощаю вас, голубчик, за то, что вы меня перебили, хотя и не стоило. Еще одну фразочку последнюю – и займемся наконец вашим чаем. Так вот: эта воля воображению, особенно мужскому, нужна для контраста – чтобы потом лучше представлять, как плоть эта, совсем еще недавно живая, теплая, прелестная, известная убийце лучше, чем собственная, медленно тлеет у него на глазах. Плывет он, бедненький, по Белому морю: серое небо, серая вода, туман, барашки пены на волнах, холодно невыносимо. Где-то за туманом кричат птицы: знаете, там водятся какие-то такие особенные чайки – крупные, с желтым изогнутым клювом. Я их почему-то терпеть не могу, хоть и тоже Божье создание. И вот – кричат чайки, свистит ветер, бьет в парус (вы помните, что лодка была с парусом?), волна качает – и один этот несчастный гребет веслами и не сводит глаз с дубового гроба, где тлеет его любимая. Вот ужас-то. Все, я кончил, давайте ваш чай.

Чаще всего, впрочем, бывало, что к вечеру никто не приходил, так что в доме оставались Рундальцовы с девочкой, Клавдия, повариха, кормилица и приходящая служанка Агафья, которая выполняла всю работу, от которой отказывались остальные: мыла полы, перестилала постели, выносила ведра и вытирала пыль. Передвигалась она совершенно бесшумно, как будто была не вологодской крестьянкой, а дочерью вождя индейского племени, так что мне не раз и не два случалось вздрогнуть, внезапно обнаружив ее у себя за спиной с метелкой из страусиных перьев и загадочной улыбкой на устах. Житье в доме Рундальцовых было самое размеренное. Лев Львович вставал ранним утром, кипятил сам себе по студенческой привычке стакан молока (которое молочница еще затемно успевала оставить на крыльце), выпивал его и, облачившись в вицмундир и фуражку, отправлялся пешком в гимназию. Следом просыпалась Клавдия и начинала хлопотать по хозяйству: подбивать счета из лавок, обсуждать предстоящий обед с поварихой, разбираться с приходящими водоносом и истопником. Клавдия оставалась для меня загадкой: маленькая, крепкая, феноменально молчаливая, она казалась мне существом какой-то другой породы, не людской. Иногда минутами мне представлялось, что она сродни мне, но по здравом размышлении я решила, что она бы, вероятно, попыталась как-то намекнуть на связывающие нас узы. Впрочем, я же не попыталась. Мы с ней почти не разговаривали: так, изредка и все по делу – например, о рецептах приготовления брюссельской капусты. Никогда, за исключением дня нашей встречи, когда она явно злилась на Мамарину за изгоняемых из дома сироток, я не видела на ее лице отражения каких бы то ни было эмоций: даже когда при гостях в ответ на очередную шутку отца Максима все реагировали по-своему – утробно ухал Шленский, хихикала Мамарина, а Рундальцов в своей особенной манере отбивал ровные «га-га-га», Клавдия оставалась совершенно невозмутимой – лишь иногда, обычно слушая Шленского, она слегка прищуривалась. Временами, ловя взгляды, бросаемые ею на Льва Львовича, я думала, что она тайно в него влюблена – может быть, не в грубом человеческом смысле, а скорее в высшем, чистом, не подразумевающем скверное животное копошение. Но позже, узнав связавшую их историю, я решила все-таки, что он для нее (что, кстати, было верно и в обратном смысле) лишь живой сувенир, память об утраченной возлюбленной. Может быть, впрочем, я слишком много читала Метерлинка.

Короче говоря, с Клавдией я считала нужным держать ухо востро (прекрасная русская поговорка). Не то чтобы я боялась разоблачения: вряд ли хозяин дома немедленно примет меры, если домоправительница вдруг заявится к нему с сообщением, что его жиличка спустилась к ним в квартиру прямиком с серого северного неба. Точнее, принять-то он меры примет, но будут они совсем не те, которых мне следовало бы опасаться. Но таинственность сильно въелась мне в кровь, так что хотя бы теоретическую возможность подобного срывания покровов я должна была иметь в виду.

Примерно в то же время, что и Клавдия, просыпалась девочка, Анастасия, Стейси – предмет моих беспрестанных, хотя и несколько умозрительных забот. Беда в том, что я не могла проявлять к ней слишком много интереса – Рундальцовы, хорошо подкованные в модных психологических теориях (в шкафу у них подряд стояли Плосс, Герцеги, Ломброзо), немедленно решили бы, что я, повинуясь развившемуся у меня стародевическому комплексу, хочу похитить их малютку. И были бы, что особенно обидно, недалеки от истины: так псевдонаучная банальность, сама себя покусав за хвост, вдруг неожиданно становится похожей на те легендарные выдохшиеся часы, которые дважды в сутки показывают точное время. Полка эта, кстати сказать (я уж отвлекусь от описания нашего обычного дня), однажды пополнилась в моем присутствии и при характернейшей сцене.

В этот вечер у нас был полный комплект гостей – и никого сверх обычного числа. Шленский, Клавдия и Рундальцовы играли в стуколку: я отказалась, но с удовольствием наблюдала за игрой. В этот момент в дверь позвонили. Клавдия, положив карты, отправилась открывать и вернулась с мокрым от дождя и при этом сияющим отцом Максимом. Зонтик он оставил в прихожей, но, похоже, ливень был такой, что ряса его промокла насквозь, в штиблетах хлюпало, а с волос и бороды просто текло. Мамарина и Клавдия захлопотали, попеременно предлагая ему полотенце, растопить печку, переодеться в сюртук Льва Львовича (по поводу чего сам владелец сюртука немедленно запротестовал) или даже облачиться в того же Льва Львовича шлафрок, покуда Клавдия просушит его одежду (все это время Шленский, как назло выигрывавший, метал на него злобные взгляды). Батюшка согласился лишь на печку да попросил еще маленькую рюмочку «для согрева», настояв, чтобы играющие докончили партию. Явилась и рюмочка, приняв которую он стал аккуратно распеленывать книжку, извлеченную им откуда-то из-под рясы: вероятно, чтобы не промокла. Доставая ее, он, не в силах удержаться от взрывов душащего его смеха, рассказал, что, проходя по какому-то своему делу мимо книжного магазина на Кобылкиной улице, он увидел в витрине книгу, название которой сослепу прочел как «Поп и характер».

– Я, как вы знаете, и есть поп, – продолжал он, – а характер у меня о-го-го. И я подумал: вдруг там что-то о том, как священнослужителю вспыльчивую свою натуру обуздать, – и сам полистаю, и матушке дам прочитать, чтобы она меня, как сарептская вдова, усмиряла своей кротостью. Дай, говорю приказчику, раб Божий, вот ту книжицу с витрины. А он на меня так странно глядит и говорит: «Вы, батюшка, уверены?» – «Да, – говорю, – вполне уверен. Или цена ее непотребная?» – «Цена подходящая, один целковый двадцать копеек». Завернул он ее мне, приезжаю домой, разворачиваю – Господи, помилуй! Хорошо, что не дал сперва матушке – это не «Поп и характер», это «Пол и характер» какого-то немецкого грешника. Полистал я ее, полистал и решил, что вам такая необходима.

Лев Львович расхохотался.

– Ну, благодарите Бога, что не архиерею вы ее в подарок поднесли. И много, батюшка, узнать нового изволили?

– Да, честно сказать, на исповеди иногда такого наслушаешься, что ни один немец не придумает. Но здесь дело же не в фактах, а в выводах. И все сводится к одному – если человек не знает Бога, то плохо его дело. Это вкратце, но это самое главное семечко: все, что нужно, из него прорастет, когда придет пора. Ум человеческий – как почва: она может быть засушливой, глинистой, плодородной – так и человек может быть поглупее или поумнее, это, в общем, не так уж важно. Но даже самый лучший чернозем не даст урожая, если его не засеять хорошим зерном. Так и человеческий ум: немец этот, меня обманувший, – судя по всему, умнейший человек, образованнейший, но растут у него между ушами одни сорняки. О женщинах он там отзывается не только без всякого почтения, но даже с грубостью почти неприличной. Как так можно? Зачем? Но в предисловии написано, что это самое наиновейшее сочинение, и вся Европа уже пятнадцать лет его из рук не выпускает, и только мы, лапотники, лишь сейчас приобщиться соизволили. А по мне, могли бы и еще потерпеть. У нас в деревнях тоже бывают такие философы: от баб, говорят, только вред и суета. А этот Пантелей-пастух, оказывается, не просто дурачок, а крупный мыслитель с трагической судьбой, как пишут. Впрочем, вы такое любите – вот я и решил вас порадовать.

Я, кстати, полистала эту книгу – несколькими неделями позже, когда ее успели уже прочесть и Лев Львович, и Мамарина. Общее впечатление у меня осталось довольно тягостное: больше всего автор напоминает слепца, ночующего в большой комнате многоквартирного дома и вдруг слышащего отдаленный запах дыма. Он понимает, что где-то поблизости пожар и надо спасаться, но из-за испытываемого им волнения не очень знает, что делать, – и начинает руками ощупывать стены в поисках двери. Более того, наш автор в результате вместо двери находит окно и благополучно в него выходит (я знала уже, что он покончил жизнь самоубийством). Но одно место в книге, где он рассуждает об общих свойствах еврея и женщины (равно ненавидя тех и других), показалось мне очень неглупым. Выводит он это из того, что в еврействе нет представления об ангеле (как и о черте), а женщина, в свою очередь, по своей природной нерелигиозности не способна ни ангела, ни черта вообразить. Все это грубо, мелочно, нерассудительно, но чувствуется, что кое-какой отблеск истины он своими глупыми бельмами увидал – и вроде бы достаточно было еще немножко пройти в том же направлении, но те, кого не могут вообразить евреи и женщины, его совлекли с верного пути. Не подумайте, что я об ангелах.

Вернемся, впрочем, к нашему распорядку. Девочка просыпалась и, будучи прекрасным образцом здорового младенца, немедленно оглашала весь дом своими криками. Кормилица, ночевавшая с ней в одной комнате, ее подхватывала, перепеленывала и прикладывала к своей исполинской груди, но за эти несколько секунд весь дом уже успевал проснуться. À propos de исполинская грудь: несчастный автор «Пола и характера», который как-то не идет у меня из головы, очень бы порадовался тому странному круговороту причуд, который связан был в то время с грудным вскармливанием. Сама Мамарина кормить девочку не хотела, поскольку это, по ее мнению, сказалось бы на ее фигуре – да и было это среди сливок вологодского общества (прошу прощения за каламбур) не принято. При этом молоко у нее все прибывало и прибывало, так что ей приходилось перебинтовывать и утягивать грудь, бешено завидуя собственной кормилице, которая у нее на глазах кормила ее дочь, явно и совершенно недвусмысленно наслаждаясь этим занятием. Собственный же ребенок кормилицы был отдан в приют (муж ее был в солдатах, а младенца она прижила благодаря какой-то романтической истории), она его там навещала и даже, полагаю, подкармливала тайком, даром что была законтрактована Рундальцовыми. Конечно, самым естественным и желанным для Мамариной было бы, рассчитав явно раздражавшую ее кормилицу, кормить Стейси самостоятельно, к чему рвалось все ее естество, но столь же животный страх утратить собственную привлекательность волил ее от этого отказываться.

С первым детским писком, а иногда до него просыпалась и я. По первоначальным условиям завтрака мне не полагалось, но в какой-то момент то Клавдия, то повариха Жанна Робертовна стали приносить мне по утрам чайник с кипятком, чайничек с заваркой и либо бублик, либо сайку; сахар у меня был свой. Иногда я, не дожидаясь, шла на кухню, где уже растоплена была печь и Жанна Робертовна, необыкновенно мрачная с утра, гремела какими-то сковородками или на ломаном русском препиралась с мясником, пришедшим с черного хода и ухмылявшимся в свои густые пшеничные усы. Опровергая национальные стереотипы, была она ужасно неразговорчива – не только с утра, но и вообще. Сперва мне казалось, что ее давит какая-то мрачная тайна или трагедия, случившаяся в прошлом, но потом, сблизившись с ней, я поняла, что она была не то чтобы глупа, но как-то отстранена от мира. Мне иногда казалось, что происходящее вокруг скользит по поверхности ее сознания, оставляя там совсем ничтожные следы: поток событий подхватил ее из родной Тулузы или Дижона, перенес в далекую Россию, поставил к плите, убрал от плиты и сделал воспитательницей, потом опять пригнал к очагу – и на каждом новом месте она, не успев оглянуться по сторонам и вдуматься в произошедшее, приступала к работе.

Сама она была, кажется, не слишком чистоплотной, но при этом все кухонные принадлежности у нее не просто содержались в идеальной чистоте, но хранились в специальном, чуть не ювелирном порядке: например, одиннадцать ножей (я специально посчитала) висели на одиннадцати крючках, выстроившись по размеру – от маленького, для вырезания картофельных глазков, до самого длинного, предназначенного не знаю для чего, да и знать не хочу. Вы думаете, что я так подробно рассказываю о ножах из-за того, что один из них несколько глав спустя станет орудием убийства? Нет, опасность придет с другой стороны. Работала она с механическим повторением движений, словно у заводной куклы, мягкими, размеренными жестами: три раза провела масляной тряпочкой по сковородке в направлении по часовой стрелке, три раз против – никогда не сбивши ритма и не переменив число повторений. В минуты, когда у нее наступал перерыв в делах, она просто сидела, уставившись в одну точку, и иногда шевелила губами, как будто считая или молясь: может быть, она отсчитывала минуты отдыха? Сидеть так могла буквально часами, но по первому зову без признаков раздражения выходила из транса и снова принималась шваркать ножами и греметь сковородками. Ела она всегда у себя, спала в каморке у кухни. Странное она была существо! Интересно, кстати, на что она тратила свое жалованье: за все время, что я провела в доме Рундальцовых, она никогда не купила себе ни одной обновки, а ходила всегда в одном и том же затрапезе.

Ко мне она, кажется, благоволила: сперва я думала, что из-за моего знания французского языка, но позже сообразила, что все обитатели этого дома тоже должны его знать. Более того, когда я как-то попробовала разговорить ее на французском, она немедленно замкнулась, как будто захлопнула створки раковины, и после продолжительного молчания заговорила уже на русском. Выговор у нее был странный: она не только грассировала, но и целиком заимствовала французский синтаксис – например, когда я предложила ей помочь убрать чашки после вечернего чая, она отвечала: «Это я – та, кто унесет и вымоет посуду». Впрочем, и вообще разговаривала она весьма редко.

Позже всех просыпалась Мамарина, о чем на весь дом возвещал звон колокольчика: это значило, что через час-полтора она пожалует в гостиную завтракать. Несмотря на всю свою эмансипацию, в бытовых привычках она была подлинной наследницей своего отца-купчины: утренняя трапеза подразумевала не только бесконечное число чашек черного кофе с жирнейшими сливками, но и груды лакомств из французской кондитерской: мазуреки, миндальные венчики, петишу, пышки, попатачи – и прочие воздушные и не очень изделия, которые в специальной, украшенной голубым бантом золотистой коробочке раз в два или три дня приносила Клавдия, кажется втайне злорадствовавшая на счет хозяйки с ее заметной склонностью к полноте (по крайней мере, так я истолковывала перехваченные порой ее насмешливые взгляды). За столом она обычно читала свежие газеты (Рундальцовы выписывали «Биржевку», «Русское слово» и «Речь») и пришедшие с утра письма: корреспонденцию она вела весьма обширную. Иногда она посылала за мной Клавдию или, пройдя по коридору, сама стучала в мою дверь, приглашая, как она выражалась «немножко посекретничать». Разговор за столом шел самый свободный: как обычно бывает со всеми самовлюбленными и не слишком далекими людьми, она, задав пару ритуальных вопросов, начинала долгий рассказ о каком-нибудь эпизоде из своей биографии: например, как в детстве она ходила с влюбленным в нее двоюродным братом на речку удить пескарей. Ее разбухшая память хранила тысячи нелепых деталей, которые она по своей внутренней убежденности считала необходимым встроить в рассказ, вся фабула которого, и без того, признаться, не слишком острая, вязла в бесконечных и к делу не идущих подробностях. Сперва она описывала, во что был одет кузен, потом – подробно, со вкусом и чувством, какое у нее самой было платье, какого цвета и как сшитое; отсюда она съезжала к истории своих поездок с давно покойной матерью к недавно отправившейся в небесное ателье портнихе (а по ходу дела выяснилось, что и влюбленный кузен утоп где-то под Цусимой вместе со своим миноносцем «Безупречный»), так что после часового рассказа мы с ней еще не добирались до речки, и бедные обреченные пескари продолжали резвиться на своих отмелях, не думая о грядущем. Но и в дальнейшем рыбешкам угрожало не так уж много, поскольку, только прибыв на берег и не успев толком распутать снасти, юные удильщики начинали долго и старательно целоваться в тени прибрежных ив, заранее оплакивавших будущее грехопадение. Почему-то именно во все тонкости их трогательного сближения с любвеобильным покойником она считала необходимым меня посвятить – может быть, в надежде, что я вставлю эту историю в какую-нибудь душещипательную повесть. Иные из сообщаемых ею деталей казались мне просто смехотворными, иные глуповатыми, а кое-что и пугало: например, эпизод, когда юная Мамарина, приоткрыв вдруг глаза посреди особенно жаркого лобзания, видит непосредственно перед собой комара с красным пульсирующим брюшком, прихлебывающего кровь прямо из закрытого века ее возлюбленного, – и нахлынувший на нее в этот момент приступ ревности к несчастному насекомому. Мне кажется, что даже если бы прогрессивный редактор «Задушевного слова» и пропустил бы эту главу в печать, то потом журналу долго пришлось бы разбираться с цензурным комитетом. Этот же юный гардемарин позже сорвал цветок ее невинности, о чем тоже мне было при случае рассказано, но, к счастью, без слишком уж откровенных подробностей: очевидно, даже Елизавете Александровне было понятно, что для читателей «Задушевного слова» они точно не пригодятся.

Любила она рассказывать и о Льве Львовиче, причем почему-то особенно – о прежней его жизни, до встречи с ней. Вероятно, в какой-то момент бедолаге пришлось перенести такую серию допросов с пристрастием, перед которой побледнел бы и осунулся любой узник Шлиссельбургской крепости, не говоря уже о Пьомбо, но зато в результате этих цепких собеседований в ее памяти хранились бесчисленные подробности, может быть уже намертво забытые им самим. В ее изложении жизнь его представлялась чем-то вроде биографии грешника и язычника, который успел много натворить дел до перевернувшей его жизнь и даровавшей прозрение встречи: подразумевалось, естественно, первое рандеву с нею самой. Не знаю, удалось ли ему сохранить в душе и архиве какой-нибудь заповедный уголок: было впечатление, что она имела полное представление не только о содержимом его почтового ящика, но и о тайниках его мыслей, – причем, не обинуясь, делилась со мною подробностями о том и о другом, может быть, впрочем, понимая своим звериным инстинктом, что к сплетням я не склонна.

Рассказывала она, хотя и без интимных подробностей, о ближайших друзьях дома. В частности, об отце Максиме сообщила, что вместе со всем выстроенным по алфавиту семейством проживает его престарелый отец, отставной профессор-филолог, автор учебника старославянской грамматики, по которому училось уже второе поколение студентов. Как известно, над лицами такого рода тяготеет особенное проклятие: ответ мироздания на многоголосый ропот их учеников, хотя бы и заочных. Профессор этот, Монахов-старший, несколько лет назад, еще занимая кафедру в Воронежском кадетском корпусе, оказался в центре громкой истории: в одном из местных монастырей он обнаружил древнюю пергаментную рукопись с поэмой, которая по художественному и историческому значению должна была если и не затмить «Слово о полку Игореве», то как минимум сравняться с ним. Выменяв у практичного настоятеля драгоценный (хотя и совершенно невзрачный с виду) манускрипт на украшенный яхонтами и сапфирами оклад для монастырской святыни, иконы Александра Невского, профессор, торжествуя, возвратился к себе домой. Любопытно, кстати, что монастырь этот был пещерным, то есть основные его помещения (не считая домов для приезжих и хозяйственных служб) располагались под землей, в гигантских катакомбах, вырытых монахами: между прочим, так объяснялось и происхождение рукописи – якобы завернутая в тряпицу и несколько слоев бычачьей кожи, она сохранялась в подземной полости и была обнаружена при земляных работах.

Воодушевленный профессор работал над ее расшифровкой несколько месяцев и наконец представил результаты своих трудов ученому сообществу: сперва он сделал доклад на заседании собственной кафедры, следом напечатал статью в местных «Филологических записках» и отправил краткий отчет о находке с приложением копии нескольких листов рукописи в редакцию «Журнала Министерства народного просвещения». На следующий год новость о появлении нового памятника, озаглавленного первооткрывателем «Княжий суд» (изначально рукопись не имела названия), прогремела по всему ученому славянскому миру. Тогда же, впрочем, нашлись и скептики, утверждавшие, что древнерусскому автору (на роль которого старик Монахов прочил «премудрого книжника» Тимофея из Галича) неоткуда было знать такие-то и такие-то речевые обороты, появившиеся лишь двумя веками позже. Монахов сносил эти нападки с полным стоицизмом, объясняя их обычной завистью, столь распространенной среди ученых определенных специальностей, и твердо помня, что появление «Слова о полку» сопровождалось ровно такими же сомнениями. Слегка его смущало лишь то, что настоятель пещерного монастыря настрого запретил ему упоминать о совершившейся негоции, якобы опасаясь наказания от Синода за слишком вольное отношение к монастырской собственности, – поэтому и в докладе, и в статье о происхождении рукописи говорилось уклончиво: она-де была извлечена из подземного тайника при некоторых не подлежащих оглашению обстоятельствах.

Годом позже в том же «Журнале Министерства народного просвещения» вышла статья прославленного Ф. Ф. Фортунатова, где он совершенно недвусмысленно, с десятками непобедимых аргументов, утверждал, что «Княжий суд» есть весьма искусная, но безусловная подделка, причем, вероятно, изготовленная совсем недавно, с привлечением новейших археографических данных. Монахов-старший, едва разрезав листы свежего номера журнала и осознав масштабы случившейся катастрофы, отправился к настоятелю, который, казалось, был потрясен не меньше его, так что профессор, от природы человек желчный, насмешливый и скептический, полностью поверил в его невиновность. Произошел ужасающий скандал. Директор корпуса вызвал Монахова к себе и, глядя на него тем легендарным немигающим взглядом из-под густых бровей, от которого, случалось, падали в обморок не только воспитанники, но и офицеры низших чинов, в недвусмысленной форме потребовал печатного покаяния. Монахов, как человек штатский и гипнозу поддающийся с трудом, отвечал какой-то дерзостью, так что был немедленно, с оскорбительно поспешной торопливостью, отправлен в отставку.

К этому времени он успел скопить – может быть, не только педагогической деятельностью – небольшой, но вполне достаточный капиталец, так что голод ему не грозил, но вся его ученая репутация была полностью разрушена. Запершись дома, он еще раз перепроверил свою расшифровку несчастной рукописи и сделанные из нее выводы: все по-прежнему сходилось, хотя, как он видел теперь, для осознания тех новаций, которые ее данные вносили в сложившиеся представления о древнерусской словесности, нужно было сделать один небольшой, но совершенно необходимый логический шажочек – и дальше вся картина складывалась безупречно. Он написал язвительное письмо в «ЖМНП», перечитал его, вычеркнул отдельные особенно острые пассажи и отправил. Через несколько дней пришел ответ, в котором сообщалось, что он навсегда выведен из числа авторов журнала и что впредь пришедшая от него почта распаковываться не будет. Тогда, слегка укротив собственную гордыню, он написал самому Фортунатову: тот ответил сухой короткой запиской, в которой предлагал корреспонденту сменить род деятельности за полной его неспособностью к нынешней. Пережив и это, Монахов, прихватив оригинал «Княжьего суда» (для которого местный переплетчик сделал особый ковчежец из красного опойка), отправился в Москву и Петербург искать правды. Об этом его хождении по бывшим коллегам Мамарина не знала подробностей, но, кажется, с какого-то момента его просто перестали принимать – и он слегка помешался.

Следующие несколько лет профессор посвятил деятельности, беспрецедентной в русской исторической науке по масштабу и направлению. Он десятками выписывал по каталогам Клочкова и Шибанова старинные книги, после чего наносил на них – подражая древним почеркам, с использованием орешковых чернил, которые варил сам, – вкладные и дарственные надписи известных лиц. Дальше эти книги через особенного, заведшегося у него маклера сбывались в лавки обеих столиц, зачастую (но не всегда) с убытком. Поднаторев в этом, он стал, запасшись чистой бумагой нужного времени, писать исторические документы, особенно почему-то полюбив Екатерину II и ее окружение: из-под его пера выходили письма ее к Потемкину, Орлова к ней (с чудовищными ошибками), рескрипты ее к Суворову и ответные задиристые записочки… Дальше, наскучив кабинетной работой, он закупил через того же маклера (который вряд ли был посвящен в планы патрона, но благоразумно помалкивал) несколько фунтов древних восточных монет, в основном по дешевке, поскольку, не будучи нумизматом-коллекционером, не гнался за качеством. После этого, объезжая места археологических раскопок, он, под покровом ночи пробираясь к шурфам и котлованам, аккуратно разбрасывал там эти монеты, к будущей невинной радости ученых, которая в дальнейшем оборачивалась и его собственным маленьким торжеством: ежеосенний отчет общества под покровительством князя Урусова вызывал у него пароксизмы смеха и довольства, поскольку существенной частью выводов о миграции древних народов князь был обязан именно ему.

У одного воронежского ювелира он заказал монгольскую серебряную пайсу (по иллюстрации из книги того же Урусова) и довольно долго раздумывал, куда бы ее приткнуть, пока не решился и не подложил ее в один из крымских раскопов недалеко от Бахчисарая. Обычно, рассыпав крупный урожай монет и слегка припорошив их песком, он на другой день скрывался с мощным цейсовским биноклем где-нибудь неподалеку, чтобы наблюдать за счастливыми лицами ученых: здесь же он, к гневу и возмущению своему, увидел, что один из копателей, заметив краешек пайсы в горе вчерашнего отвала, улучив момент, спрятал ее в карман, вместо того чтобы сдать своему начальнику, – следовательно, для ученого мира она была потеряна навсегда.

Пробовал он и открыть полностью новое направление в оставленной им неприветливой науке: нарезав в одном из окрестных лесов березовой коры, изготовил несколько записок, используя бересту вместо пергамента, а буквы не рисуя, а процарапывая. Несколько таких он закопал в землю в каком-то из губернских городов, где археологическое общество только начинало свою деятельность, а еще парочку засунул под переплет древней «Триоди», добавив туда от щедрот вкладную запись патриарха Никона, – и в таком виде сдал ее (через маклера, конечно) в московскую лавку Шибанова.

Эта деятельность могла бы продолжаться довольно долго, если бы его помешательство этим и ограничилось, – но и бытовые его привычки с годами сделались слишком экстравагантными. Профессор жил бобылем; готовила и убирала ему приходящая прислуга, которая в какой-то момент, обеспокоившись странностями патрона, написала его сыну (взяв адрес с пасхальной открытки) большое, в высшей степени искреннее, хотя и совершенно неграмотное письмо. Отец Максим, расшифровав ее каракули и разволновавшись, прилетел, найдя отца в состоянии чрезвычайного умственного повреждения, которое, благодаря его учености, приобрело особенные патологические формы. Монахов-fils, повидавший (а тем паче слышавший на исповеди) за годы служения всякого, был почти шокирован тем, какие стройные ажурные конструкции успел возвести могучий ум его рушившегося в помешательство отца. Обычный бред преследования порождал у него сюжеты, которым позавидовал бы и сочинитель Ната Пинкертона: якобы враги и завистники не только старались похитить у него главное его открытие, но хотели и вовсе сжить его со свету. Опасаясь отравления, он заставлял свою стряпуху пробовать наперед все приготовленные ею кушанья; за водой ходил самолично, причем, по ветхости своей, мог принести разом не более трети ведра. Выходя по крайней нужде из дома, оставлял на входе сложную систему примет и сторожков, чтобы помешать неизвестным врагам тайком проникнуть в квартиру и пропитать его одежду смертельным ядом.

Оценив масштабы бедствия, отец Максим вызвал телеграммой свою жену, которая, оставив тогдашних двух или трех детей на попечение двоюродной сестры, приехала к мужу на помощь. Завидев сноху (которая вновь была брюхата), профессор как-то немного подобрался и отчасти даже пришел в себя: стройная картина мира, которой он себя окружил, при виде молодой и чрезвычайно практичной родственницы дала вдруг трещину, обнаружив свою искусственную природу. В несколько дней они устроили консультацию у доктора Вырубова, главного воронежского психиатра, который после доверительной беседой с пациентом хоть и прописал ему какие-то порошки, но прежде всего посоветовал сменить обстановку и жить с семьей. В результате в Вологду они вернулись втроем: багаж их состоял из семьдесяти трех деревянных ящиков с библиотекой профессора.

С тех пор он жил в окружении любимых книг на втором этаже их просторного дома, проводил целые дни за учеными трудами (которые никуда не посылал и нигде не печатал); иногда рассеянно играл с внуками, которых так и не смог, несмотря на алфавит, запомнить по именам. Несколько странностей, которые вполне можно было провести по разряду чудачеств, у него осталось, но абсолютно невинных. Он был, в частности, совершенно заворожен текущей водой: мог часами стоять на берегу реки, наблюдая за ее движением. Весной, когда таял снег, он прогуливался вдоль бегущих по улицам ручейков, от самого истока до устья, когда они, устремившись вниз по крутому берегу, находили свой вечный покой, растворяясь в мутноватых водах Вологды. Из всех его масштабных фальсификаций он оставил лишь одну привычку, до наших дней непобежденную: он очень любил рисовать географические карты, делать на них загадочные пометы, запечатывать в бутылки и отправлять вниз по течению. Всякий раз, когда ему удавалось ускользнуть из-под присмотра (так-то его старались одного на улицу не выпускать), он, неся заготовленную заранее бутылку в кармане пальто, стремился к реке, чтобы, неожиданно сильным движением размахнувшись, запустить ее на самую середину. Впрочем, его быстро ловили и отводили домой. Шел он совершенно безропотно, хотя и загадочно улыбаясь.

Так за разговорами (имеющими отчасти одностороннюю форму, поскольку я в основном помалкивала) проходило несколько часов, когда Мамарина вспоминала вдруг о своем родительском долге и при помощи все того же колокольчика вызывала кормилицу, которая и являлась с малюткой на руках. Удивительно, но, проведя несколько лет в обществе бедных сироток, ныне возвращенных в приют и, кажется, полностью ею забытых, Мамарина не понимала, что ей делать с ребенком. Животный инстинкт велел ей ее кормить, держать в чистоте, не давать ей замерзнуть (как тигрица, вылизав малыша, обогревает его своим телом): но дочь ее была накормлена, вымыта и одета другой женщиной, хоть и состоявшей у нее на жалованье, но телесно полностью от нее отъединенной. Видно было, как эти внутренние позывы крупной здоровой самки пытаются покорить ее несчастное, все изломанное, искусственное человеческое сознание, которое с трудом удерживает их в узде. Приняв из рук кормилицы спеленутый сверток, она несколько минут держала его на руках, слегка покачивая. Занятие это быстро, впрочем, ей надоедало. Иногда она потом передавала девочку мне, вроде бы намекая этим жестом, что статус крестной дает мне некоторые права, но наделяет при этом и несомненными обязанностями.

Должность моя (не крестной, а истинная, о которой Мамариной знать было неоткуда) была покамест совершенно необременительной. Справившись с первоначальной неврастенией и убедившись, что кормилица, как и никто другой в доме, не подвержена приступам безумия, я понимала, что функции мои, по крайней мере в ближайшем будущем, носят сугубо формальный характер: в действительности, кроме болезней, реальную опасность представляла лишь возможность пожара – вечный бич городов с преимущественно деревянной застройкой. В обоих случаях я знала, что делать, но вот с чем справиться было действительно трудно – это с чудовищной, все обволакивающей скукой. Час-другой отнимало у меня чтение, но нельзя же, право, читать по нескольку часов в день. Мамарина до дрожи любила пасьянсы и подолгу их раскладывала, но мне, отчетливо понимающей, какие силы стоят за картами, абсолютно не хотелось тратить свой небесконечный запас удачливости на то, чтобы сошлась «могила Наполеона». Ко всякому рукоделию я в тот момент не слишком была способна (хотя идея связать что-нибудь для малютки мне нравилась). Я пробовала вести дневник и даже заполнила целую тетрадку довольно однотипными записями, но и это мне надоело. Наконец, уверившись в относительной безопасности Стейси, я стала совершать небольшие прогулки, не отдаляясь, впрочем, от дома более чем на полчаса, – и благодаря этому мне удалось слегка разнообразить монотонное течение времени.

В доме становилось оживленнее лишь ближе к вечеру. Возвращался со службы Лев Львович, и сонное царство, возникшее за время его отсутствия, начинало просыпаться: из своего будуара спускалась Мамарина, кормилица приносила Стейси, как раз в этот момент не спящую, откуда-то из глубин появлялась Клавдия, а с кухни доносилось бодрое звяканье посуды и тянуло невыносимым для меня, но лакомым для всех остальных запахом опаленной плоти. Затем до самой ночи центр жизни перемещался в столовую. Позже жаловали и гости – обычно Шленский пораньше, а отец Максим (бывавший, впрочем, реже) после вечерней службы. Вечера тоже проходили по очень похожему сценарию: ужинали, долго, по-купечески основательно пили чай, иногда играли в карты, музицировали (Мамарина на удивление неплохо играла и пела), просто беседовали. Однажды вечером, когда уже полностью стемнело (по-осеннему рано), выяснилось вдруг, что в доме кончился чай. Хотели было послать Клавдию, но вызвалась я: с утра протапливали печи и, кажется, в моей комнате рановато закрыли вьюшку, так что у меня от угара разболелась голова. Лавка Зикеева была на соседней улице, буквально в двух кварталах, а мне хотелось пройтись, так что я отправилась туда кружным путем – по набережной и еще дальше, мимо церкви. Освещались тогда в Вологде только центральные улицы, но я хорошо вижу в темноте. Купив полфунта чаю, я пошла обратно другой дорогой: так, что подходила к нашему дому со стороны моста, – и еще издалека увидела его через темные заросли кустов. Почти все окна были темными, только наверху, в детской, теплился огонек ночника или свечка. Но ярко сияли три больших окна столовой: Клавдия забыла опустить шторы, так что за стеклами виднелась вся сцена: откинувшийся в креслах Рундальцов, оплывший отец Максим, держащий в огромной лапе свою особенную чашку, вмещавшую, по его выражению, «малый четверик», подобравшийся и быстро жестикулирующий Шленский и снисходительно прислушивающаяся к нему Ма-марина, наливающая чай из самовара. Выглядели они как актеры на освещенной сцене – или даже, учитывая что весь зрительный зал состоял из одной меня, как рыбки в аквариуме: это лучше передает ощущение хрупкости их мира (и нашего, поскольку я через минуту уже была внутри). Ибо за стенками аквариума происходили печальные и тревожные события.

Ежедневные газеты были полны ужасных новостей: после летнего наступления в Галиции, где русской армии удалось прорвать оборону немцев и выйти к Ковелю, начались затяжные бои, ежедневно уносившие жизни десятков и сотен солдат. Своим умом я видела в этом не просто ненормальное, но совершенно противоестественное положение дел, когда живой, теплый, непохожий на других, совершенно особенный человек должен преодолеть несколько тысяч километров, чтобы быть убитым ради сущего фантома, в попытке овладеть городком, само название которого ничего ему не говорит. До нашей глуши эти трагические волны докатывались потоками раненых, несчастных человеческих обрубков, уполовиненных шальным немецким взрывом вкупе с небрежным искусством фронтовых хирургов. Под госпиталь было отдано одно из общественных зданий, где из залов с пышной лепниной и хрустальными люстрами были вынесены стулья с гнутыми ножками, а вместо них поставлены близко, почти без зазора, сотни одинаковых кроватей, на которых корчились в полубреду зерна человеческой пшеницы, случайно угодившие в жернова истории.

Тревожные вести доносились и из Петрограда, где чуть не ежедневно шли демонстрации и забастовки, жестоко разгонявшиеся правительством. С разных концов России приходили известия о неурожае, специально испорченных посевах, отравленном скоте, железнодорожных крушениях. Иногда мужикам удавалось задержать кого-нибудь подозрительного – например, местного аптекаря-немца, которого порой и успевали повесить, словно в Америке, на ближайшем же дереве до приезда полиции.

Все эти новости приводили обычно неразговорчивого Шленского в состояние, близкое к восторгу.

– Мне нравится, что от колосса отрезают по кусочку, – говорил он. – Там утонет кораблик, там холера начнется, там случайно забудут патроны подвезти, – вроде пустяки для такой громадины, а на самом деле нет. Когда-нибудь количество станет качеством.

– Но Владимир Павлович, ведь это наша с вами родина, – возражал ему кто-нибудь.

– Николаевская Россия для меня не родина, – быстро воодушевлялся тот. – Чем быстрее Николай и его окружение окажутся в тюрьме, тем лучше.

– Вообще беда России в том, что она такая большая, – любил он иногда, особенно после пары рюмок, поразглагольствовать. – От этого и древние чудовища вымерли: маленькая голова не способна была управлять таким огромным телом.

– И что же вы, голубчик, предлагаете? – осведомлялся Лев Львович.

– Разделить. – И Шленский рубил ребром ладони по столу, показывая, как он будет делить. – Волынь, Грузию, Финляндию, Польшу отпустить, Туркестан и Степной край – вон, дальше – посмотрим. Если кто еще захочет отсоединиться – собрались, проголосовали, подсчитали голоса – и все, прощайте. Никого против воли держать не нужно. Да и потом хорошо бы для того, что останется, пригласить кого-нибудь со стороны управлять, вот как Рюрика и Синеуса позвали в свое время. Но пока рано решать, что делать потом, сейчас нужно эту власть скинуть. И здесь главное – всем вместе навалиться, как древние охотились на мамонта, потому что нынешняя Россия – это и есть мамонт: огромный, дряхлый, неповоротливый. Казалось бы, что́ маленькие хилые людишки могут ему сделать?! Но здесь важно действовать сообща. Можно даже себе представить, как этот самый мамонт удивлялся, когда в него попадала первая стрела: «Это же вроде комариного укуса, что за пустяки». Но за ней вторая, пятая, десятая, сотая – и в результате он валился навзничь, а добивают его уже каменными топорами.

– Господи, что вы говорите такое на ночь глядя, – не упускала случая Мамарина напомнить про свои больные нервы.

– Извините, Лиз. – На правах друга детства он иногда, как бы обмолвкой, называл ее без отчества. Но остановить поток его красноречия было уже невозможно.

– И сейчас происходит такая же охота на мамонта, только в планетарном масштабе: одну стрелу пускают немцы, другую японцы, третью путиловские рабочие, четвертую наши железнодорожники.

– А удержат они в руках стрелу-то? – иронически спрашивал отец Максим.

Дело в том, что в Вологде, к глубокому огорчению Шленского, не было ни одного крупного завода, где он мог бы развернуть в полной мере свои таланты пропагандиста: на маленьких предприятиях, устроенных по семейному образцу, эффект от прокламаций был совсем не тот. Главной его в этом смысле гордостью и надеждой были огромные железнодорожные мастерские, где было много сезонных рабочих и вообще пришлого народа, который гораздо сильнее оседлого склонен к бунту. Там его нехитрое учение пользовалось большим спросом: собственно, любая группа живущих вместе молодых мужчин, оторванных от своих семей (или вовсе их не имеющих), оказывается очень подверженной всякого рода гипнозу. Покойный автор «Пола и характера», чуть не подведший под монастырь отца Максима, объяснил бы это, вероятно, подавленным половым чувством, которое, не находя привычного выхода, вредным образом влияет на мозг, стремительно его оглупляя, но, может быть, дело в вечной практичности природы. Эти же самые первобытные люди, которых так любил Шленский, никогда не завалили бы своего мамонта, если бы в азарте охоты не превращались (по крайней мере, часть из них) в ослепленных жаждой крови идиотов: ведь любая, хоть самая ничтожная толика рациональности не дала бы каждому из них броситься первым на смертельно опасное раненое существо размером с двухэтажный дом. И так, постояв все вместе напротив несостоявшейся добычи и не найдя в своей среде смельчака, они разворачивались бы и шли домой к женам учиться земледелию.

Но природа распорядилась иначе, чем безнравственные люди и пользовались в своих целях. Шленский ходил в эти мастерские, как на свидание с любимой, и переживал там, очевидно, сходные чувства, поскольку являлся потом в дом Рундальцовых разгоряченным и с блестящими глазами. (И я, между прочим, не раз замечала, что в эти часы и Мамарина, видимо, инстинктивно старалась держаться к нему поближе: что-то он такое, неощутимое для меня, излучал.) Из самих мастерских, впрочем, начальство быстро попросило его вон, но было уже поздно: там завелись у него преданные друзья и ученики, с которыми он вел нескончаемые беседы, раздавал брошюры, газеты и прокламации и готовил к тому, чтобы в нужную минуту пустить свою стрелу. Иногда (с чем и связана была ирония отца Максима), не дожидаясь приказа таинственного центра, стрела пускалась самостоятельно, но, кажется, не вполне в цель: вдруг в какое-то, как правило, понедельничное утро объявлялась забастовка, так что на работу выходила едва треть смены, а остальные пускались в угрюмый загул. Бродили по улицам большими компаниями, задирали прохожих (которые, впрочем, старались, заслышав вдали гармошку и пение, обойти их стороной), иногда били окна в какой-нибудь лавке или разоряли купеческий склад. Требований никаких, тем паче политических, не предъявляли, а спустя несколько дней, сбросив пар, со столь же угрюмыми лицами выходили на работу, сжимая кулаки и грозя кому-то невидимому, которого на всякий случай считали виновником всех своих несчастий.

Шленский в эти дни, хотя и зримо страдая от аполитичности своих воспитанников, которые на поверку оказывались обычными хулиганами, причем скверного пошиба, где-то на заднем плане своего ума восхищался их разрушительной силой, которую не оставлял надежды обуздать: так строитель плотины, только приступая к своему делу, восхищен мощностью потока, с которым ему предстоит вступить в единоборство. «Ребята гуляют, – говорил он, как-то особенно поводя головой. – Ну что же делать, настрадались. Систему будем ломать, большие дела впереди, пусть пока отдохнут». Сам, впрочем, не только не принимал участия в их пьяных проделках, но и явственно их опасался, боясь, кажется, попасть под горячую руку. Зато с возвращением их к работе сам немедленно оказывался поблизости с новой порцией брошюр и листовок. Он был совершенно искренне убежден в том, что его обычный низколобый питомец, в пьяном угаре швыряющий камнем в обывательское окно, после нескольких собственноручно сделанных конспектов из Маркса и Каутского отложит булыжник, бросит пьянствовать и по первому его, Шленского, сигналу отправится штурмовать губернское правление.

На наши тихие улицы хулиганы, как правило, не забредали, так что тревожные новости попадали в дом обычно или запечатленные на газетных страницах, или с визитерами. Однажды, вернувшись из гимназии, Лев Львович предупредил, что позвал на следующий вечер в гости инспектора народных училищ Ивана Клавдиевича Шамова, который некогда помог ему получить нынешнее место: они случайно столкнулись на улице, и в разговоре вдруг возникла такая особенная пауза, которую можно было заполнить только приглашением. Не состоя формально у него в подчинении (вернее, все-таки состоя, но в очень отдаленном и косвенном), Рундальцовы готовились к его визиту с каким-то особенным старанием, что показалось мне сперва странным, а после трогательным: из-под всего европейского и прогрессивного лоска вылезало все-таки старинное, русское, милое – столоначальник на крестинах у писаря. Впрочем, дано это было в таких мягких формах, что, может быть, никто другой бы и не заметил, а уж они сами – тем более. Общим духом ожидания прониклись и остальные домочадцы: Клавдия дважды в этот день бегала на рынок, поскольку в первый раз забыла что-то совершенно необходимое для вечерней трапезы, да и Жанна Робертовна хоть и не поменяла своих обычных манер, но зато повязала вдруг себе какой-то особенный, явно французского происхождения галстучек, который, впрочем, смотрелся на ее затрапезе как остаток веревки на вовремя срезанном из петли удавленнике. Поглядев на эту суету, я хотела было спрятаться вечером у себя в каморке наедине с Метерлинком, который был уже давно прочитан, но которого я теперь для забавы мысленно разыгрывала по ролям: например, один голос за Игрен, другой за Тентажиля (Метерлинк, может быть, тоже был из наших – по крайней мере, ход его мысли был мне как-то заранее понятен). Как бы не так! Оба они (не Игрен с Тентажилем, а супруги Рундальцовы) настоятельно попросили меня присутствовать, может быть побаиваясь оставаться с Шамовым наедине или предполагая, что, увидев свежего человека, он вновь начнет рассказывать, как ходит на косолапого с рогатиной, и вечер пробежит незаметно.

Вышло примерно так, хотя и не совсем. Иван Клавдиевич был один, без жены, сославшись на ее нездоровье (что, кажется, отчего-то обеспокоило Мамарину: как будто тень скользнула по ее лицу), но при этом в настроении самом приподнятом. Жанна Робертовна в этот день была в ударе, яства сменяли друг друга, рюмки и бокалы наполнялись своевременно, и беседа лилась рекой. Говорили о новостях с фронта, об очередном призыве ратников второго разряда, о настроениях в городе, о спиритизме, о выборе щенка для медвежьей охоты, о вишневой настойке, о романе «Санин», о том, что доктор Риттер, поскользнувшись, сломал обе руки, о бродячем цирке, гастролировавшем в городе. По странной цепочке ассоциаций, характерной для хорошо разогнавшегося разговора, Шамов съехал на революционные настроения в учебных заведениях губернии и, в частности, ругательски ругал Шленского (в тот вечер отсутствовавшего: ужинали вчетвером), обещая его при первой оказии из народного училища вытурить. Вина его была не только в том, что он бунтовал других учителей и что писал статьи в газеты (за которые сам Шамов получал уже выговоры из министерства), но, оказывается, вел пропаганду даже и непосредственно на уроках. Ученики его, как ни странно, обожали с каким-то экстатическим надрывом, причем не только нынешние, но и прошлых лет, и готовы были по первому его слову броситься в огонь и воду. Меня, признаться, это тогда поразило, и я даже решила, что Шамов преувеличивает: мне приходилось видеть выступления ораторов, которые при помощи особенного дара как бы гипнотизировали публику, но в Шленском, насколько я его знала, не было ничего от этого животного магнетизма. Может быть, дело было в простоте прокламируемых им идей («Россия – зло, все, кто против, – молодцы») или же он включал свое обаяние только при особенной аудитории, экономя его при нас, – но совсем не вязался этот образ могучего трибуна и прирожденного вожака с тем легко потеющим заикой, которого я видела почти каждый вечер.

Со мной Шамов заговорил только после второй перемены блюд (мы, конечно, были представлены друг другу в самом начале вечера). Расспрашивая меня о прошлой жизни, он, кажется, быстро почувствовал, что эти разговоры мне не слишком приятны, и, извинившись, пояснил, что интерес его сугубо практический: заметив по моему выговору, что «дама я образованная» (ну спасибо), он хотел выяснить, есть ли у меня диплом Бестужевских или иных Высших курсов, чтобы предложить мне место в гимназии. Дело было в том, что одна из незамужних преподавательниц чистописания вдруг оказалась беременной, причем срок ее был уже такой, что это явственно бросалось в глаза. Хотя это и не было воспрещено правилами en toutes lettres («у нас не Англия»), но очень не благословлялось, так что Шамову хотелось, учитывая деликатность предмета, найти ей временную замену. Впрочем, он достаточно прозрачно намекнул, что работа эта может сделаться и постоянной, если мне понравится, а гимназическое начальство будет моим преподаванием удовлетворено.

Я задумалась. С одной стороны, мой инстинкт (или, если угодно, догмат моей профессии) заставлял ни на шаг не отходить от девочки, а если уж удаляться, то совсем недалеко и ненадолго. С другой – гимназия была менее чем в версте отсюда, так что в случае какого-нибудь чрезвычайного происшествия я успела бы вернуться буквально за десять минут. Практический же смысл согласия был весьма велик: я не только избавлялась бы от чрезвычайной скуки дома Рундальцовых, где все равно мне позволялось видеть Стейси по пятнадцати минут в день, но и закладывала важное основание на будущее – ведь уже через несколько лет ей придется ходить в гимназию, и будет весьма уместно, чтобы ее сопровождала в обе стороны крестная мать, которая все равно там служит. В противном же случае пришлось бы изобретать для этого какие-то особенные причины, которые не факт, что выдержали бы проверку под суровым взглядом Мамариной (которая, даром что изображала рассеянную и возвышенную натуру совершенно не от мира сего, была зорка, как орел, и подозрительна, как Торквемада). По всему выходило, что предложение это надо принять, о чем я, хотя, конечно, и опустив промежуточные звенья рассуждений, сообщила Ивану Клавдиевичу. Тот, явно обрадовавшись, спросил, как у меня с почерком (на мой взгляд, несколько запоздало). Почерк у меня, как вы видите, если дочитали до этой страницы, превосходный, о чем я ему и сообщила, но он, может быть, под влиянием пропущенных уже рюмочек рундальцовских настоек, загорелся сделать пробу.

Вызвали Клавдию, которая явилась недовольной и как будто заспанной. Шамов отчего-то особенно обрадовался ей:

– А вы, Клавдия Альбертовна, все худеете и молодеете, время над вами совершенно не властно. Не хотите к нам в гимназию в качестве наглядного пособия? Точнее сказать, ненаглядного, хе-хе. На уроках анатомии на вас можно показывать, как работает каждая жилочка и мышца (у Клавдии действительно был тот особенный тип худобы, при которой заметны все движения под кожей), а на уроках рисования – просто пытаться перенести эту красоту на бумагу.

– А как здоровье Анны Францевны? – поинтересовалась медовым голосом Клавдия, – мы с ней давеча столкнулись в Гостином дворе и чудно поболтали. (Не странно ли, кстати, что дама из самых верхов чопорного местного общества охотно беседует с домоправительницей? Тогда мне так не показалось, а теперь уже не у кого спросить: все умерли.)

Шамов сразу стушевался. Мамарина, чтобы перебить неловкость, отправила ее за бумагой и письменными принадлежностями, которые вмиг и явились. Перья у них были простые бланзипуровские, но бумага хорошая. Я приготовилась и вопросительно посмотрела на Шамова.

– Что будем писать? Диктуйте.

– Вот в такую минуту ничего в голову не идет, как назло. А впрочем, давайте вот: Движенья крыл неторопливы…

– Это что, стихи?

– Да, строки будут короткие.

Я написала.

– Дальше.

– И равнодушен мрачный взор. Он направляется лениво к отрогам невысоких гор. Как темный ромб средь звездной пыли скользит беззвучно. И видна сквозь перепончатые крылья кроваво-красная луна.

– Это какого-нибудь нового поэта? – встрепенулась Мамарина, которая сама пописывала и оттого относилась к чужим стихам с особенною ревностью.

– Не знаю. В Александровском училище отобрали у гимназиста, думали прокламация. Но там директором такой опасливый господин служит, что на всякий случай доложили мне. Я велел дело закрыть и забыть, листок выкинул в корзинку, а слова весь день в голове кружатся.

– Так это может быть у вас новый Скиталец растет в гимназии, а вы его в корзинку.

– Только нам Скитальцев не хватало, тогда как все прочее у нас есть. А, кстати, полюбуйтесь, как Серафима Ильинична написала.

Все посмотрели на мой несчастный листок. Вышло, прямо сказать, действительно неплохо.

– А что там дальше после перепончатых крыльев? – спросил вдруг Рундальцов.

– Сейчас, сейчас. Жалко, правда, что выбросил. А, вот:

И жалким скудельным сосудом

Себя увидит человек,

Когда его заденет чудом

Огонь, бушующий под спудом

Его полупрозрачных век.

– Гм. Хорошие у вас в Александровском ученики, – проговорила Мамарина после паузы.

– Ну а вы говорите Скиталец, Скиталец… Ну что, Серафима Ильинична, – обратился он ко мне. – Считайте себя принятой. Давайте уж с понедельника, приходите к восьми утра: Глинковская набережная, дом Катранова. Я сам, наверное, приеду, чтобы вас представить Екатерине Константиновне.

– Нет, погодите, – запротестовала вдруг Ма-марина. – А нельзя это отложить хоть на неделю? Дело в том, что мы собирались, только не говорили Серафиме Ильиничне, но хотели ее пригласить…

Тут она смешалась, и дальше объяснять стал Лев Львович. Оказалось, что они планировали на следующей неделе, если будет пароход, отправиться вниз по Сухоне далеко, за памятную им обоим Тотьму, на дальнюю заимку, где уже почти четыре года безвылазно жил доктор Веласкес, слегка повредившийся умом после смерти первой жены Льва Львовича и с тех пор так и не пришедший в себя. Первый год они вовсе не получали от него никаких сведений – и только на второй, весной, когда вскрылся лед и очистилась река, его бывшая помощница Маша, отправившаяся с ним, привезла Рундальцовым от него записку. Тогда же они подробнейшим образом расспросили ее об их с доктором уединенной жизни. Выяснилось, что далеко за Тотьмой, на берегу Сухоны, был некогда монастырь, заброшенный еще в XVIII веке. Вообще на севере России, особенно на побережье Белого моря, заброшеных деревень, монастырей, а то и простых избушек было довольно много: в старину, когда зарабатывали в основном охотой, люди поневоле расселялись широко, чтоб не мешать друг другу, но поселения эти выходили недолговечными и через несколько поколений вымирали. Отчего забросили этот монастырь, никто не знал: но монахи, в отличие от всех прочих, потомства не имеют, так что, если братия не будет пополняться мирянами, обречены на исчезновение. При монастыре этом, как водится, было какое-никакое хозяйство, включавшее среди прочего несколько бревенчатых, срубленных еще по-старому домов, стоявших по внешнюю сторону монастырской стены. Откуда-то, вероятно, доктор знал об этом месте – может быть, рассказывал кто-то из путешественников, задержавшихся в Тотьме, а может быть, прочитал в каком-то археологическом отчете: по крайней мере, он без всяких колебаний отправился туда и занял одну из пустующих изб.

Несмотря на всю меланхолию, прибыл он туда хорошо подготовленным, имея с собой ружье с запасом пороха, пыжей и дроби, кое-какие сельскохозяйственные инструменты, семена, одежду на все времена года, рыболовные принадлежности, лекарства… то есть, по сути, от Робинзона он отличался тем, что, зная о своем предстоящем уединении, имел время, силы и средства подготовиться к нему самым обстоятельным образом. В том, что Маша (она же Мария Пантелеймоновна) последует за ним, он был как-то заранее уверен, причем настолько, что, не спросивши ее, собрал и женские вещи, причем с большим запасом. Отвезли их туда на карбасе двое местных рыбаков, отец с глухонемым сыном, у которых был перед доктором должок: жену сына пару лет назад укусила гадюка, причем очень неудачно, в шею, когда та, устав от сбора ягод, прилегла отдохнуть на казавшийся таким симпатичным замшелый взгорок. По счастью, дело было недалеко от города, так что сын успел довезти уже потерявшую сознание молодую женщину до больницы, где Веласкес ввел ей порцию сыворотки.

Прибыв на место и тщательно пересмотрев оставшиеся избы, доктор выбрал одну, наименее разрушенную и обладавшую стратегическим преимуществом: восемь ее маленьких окошек-бойниц смотрели на реку. Несколько недель потребовалось на то, чтобы привести ее в пригодное к зимовке состояние: поскольку добраться до ближайшего жилья пешком было довольно затруднительно, если не вовсе невозможно, новые поселенцы могли рассчитывать только на собственные силы и запасы – например, у них не было с собой стекол, из-за чего окна приходилось закрывать холстом, вымоченным в масле (конечно, краски, кисти, холсты и даже маленький складной мольберт доктор с собой взял).

Лес, подступавший к самому дому, оказался очень щедрым на дары: пока доктор готовил дом к будущим холодам, конопатя мхом щели в бревнах, поправляя и перекладывая покосившуюся печь и даже заново перестелив прогнившую часть пола, что потребовало недюжинных усилий, его спутница занималась заготовкой грибов, суша их на нитке, натянутой прямо между двумя росшими у самого дома рябинками, благо погода стояла превосходная. Ближе к осени, когда ударили первые, пока еще ночные заморозки, доктор начал заготавливать дрова, причем не рубил, что было бы проще, ближайшие к заимке деревья, но находил уже поваленные ветром или старостью и разделывал их прямо в лесу, перетаскивая отдельные бревнышки при помощи постромок, в которые впрягался, как бурлак. Разобрал он, впрочем, с той же целью и две почти полностью разрушенные избы, стоявшие неподалеку: жить в них все равно было никак невозможно, а своим безнадежно запущенным видом они отравляли ему, неисправимому эстету и аккуратисту, впечатление от окружающего ландшафта.

Так же быстро он освоил рыбную ловлю. В нескольких десятках метров от их дома, где река плавно поворачивала, образуя что-то вроде вдававшегося в воду мыса (на котором, собственно, и стоял монастырь), была небольшая заводь: в ней можно было расставить на кольях небольшую сеть, прихваченную из Тотьмы. В первую же ночь она оказалась до такой степени набита рыбой, что колонисты с трудом смогли вытащить ее на берег: лещи, жерехи, голавли и несколько крупных щук могли бы обеспечить их едой на несколько недель, а то и месяцев, если бы удалось придумать, как их хранить. Запасы соли, важнейшие для любого человека, живущего вдали от цивилизации, у них были, но доктору пришлось срочно сооружать постоянную коптильню, чтобы справиться с добычей.

Хуже было с мясом: собираясь хоть и без особенной спешки, но в состоянии глубокой меланхолии (вызвавшей к жизни и осенившей все предприятие), доктор не сообразил, что ему непременно понадобится собака, без которой рассчитывать на успех в охоте на крупную дичь не приходилось. Птицы же, пролетной водоплавающей и оседлой боровой было полным-полно, так что практически каждый день, не без угрызения совести оторвав час-другой от хозяйственных дел и отправившись побродить со старым «ивер джонсоном», доктор возвращался, приторочив к ягдташу то отъевшуюся на черничных ягодах тетерку, то пару рябчиков, а то и гуся-гуменника – крупную, шумную и чрезвычайно опасливую птицу. В ту осень стаи гусей то и дело проносились над их домиком в направлении ближайшего болота, начинающегося в двух верстах к северу. Вспоминая когда-то прочитанные книги и прислушиваясь к внутреннему чувству (поколения предков-кочевников давали о себе знать), доктор задумал выстроить у кромки болота маленький шалашик-скрадок, чтобы, заблаговременно туда засев, подстеречь гусиную стаю и постараться одним картечным выстрелом убить несколько птиц. Несмотря на робкие протесты Маши, боявшейся оставаться дома одной, он, выйдя пораньше и сразу отыскав примеченный накануне исполинский выворотень, организовал себе засидку: срезанными ветками орешника закрыл с трех сторон образовавшуюся полость, натаскал внутрь пересохшего кукушкина льна и, поместив ружье на сошку, забрался внутрь, задвинув за собой ветки.

До обычного времени прилета птиц оставался еще час или два, так что доктор погрузился в задумчивость, тот род особенного транса, который иногда настигает деятельных по характеру людей, вдруг по какой-нибудь нужде оставшихся в праздности наедине с природой: в штиль посередине моря или в безветрии в лесу. Он, кажется, начинал уже задремывать, причем по вечному самоконтролю сам себе это позволил, справедливо полагая, что шумный грай гусиной стаи разбудит его лучше любого камердинера, – и, находясь уже на границе сна и яви, услышал шаги, приближающиеся к его убежищу.

Здесь надо сказать, что лес, который первоначально Веласкес считал вовсе необжитым людьми, в действительности оказался почти многолюдным: время от времени появлялись какие-то таинственные мужики-странники с берестяными пестерями, спрашивали иногда разрешения переночевать в избе (особенно в дождливую погоду) и, получив таковое, устраивались где-нибудь на лавке. Предложенную трапезу охотно разделяли, но от всякой беседы, кроме светских (применительно к условиям) разговоров о погоде, решительно уклонялись. Проходили иногда монахи из каких-то далеких скитов, шедшие берегом реки собирать на ремонт церкви или на новый колокол; бывали и визитеры, в которых по аккуратной звериной повадке и настороженности доктор подозревал – вероятно, вполне обоснованно – беглых каторжников. Иногда, проснувшись на рассвете, доктор обнаруживал, что в одной из соседних изб кто-то ночевал: у входа была примята трава, и светлый след на росном лугу уводил к ближайшим кустам – но печь не топили и никаких других следов пребывания не оставляли. Со временем он инстинктивно понял и усвоил умом простую северную истину: лес большой, его хватит на всех, а человеческие законы действуют здесь лишь с поправкой на обстоятельства. Таким образом получалось, что с точки зрения здешней самозарожденной этики никакой принципиальной разницы между ним, законопослушным медиком в отставке, и каким-нибудь зверовидным Лехой Кистенем, пробирающимся в стороне от людских дорог, нет, покуда оба готовы соблюдать неписаные правила.

Поэтому, заслышав шаги, он не испугался и не встревожился, а лишь тихонько посвистал сквозь зубы, чтобы не напугать своего нечаянного гостя. Визитер, впрочем, и не думал пугаться, а, напротив, скорее прибавил шагу: если до этого он старался ступать потише, то, услышав свист, перестал таиться, а прямо зашагал к Веласкесу. Тот почувствовал раздражение: по его расчетам, авангарды гусиной стаи должны были уже вот-вот появиться над болотом, а по опыту он знал, что если спугнуть первых, самых настороженных птиц, то следующие просто проследуют мимо в поисках более безопасного места, так что выдать сейчас свое присутствие означало неуспех всей охоты – причем, может быть, и на несколько дней вперед, до конца осеннего пролета. Впрочем, все мысли вылетели у него из головы, когда из кустов выдвинулась и стала перед ним, заняв, казалось, все свободное место, туша огромного бурого медведя, который и производил эти раздосадовавшие доктора звуки.

Его одноствольный «ивер джонсон» был заряжен картечью, поскольку стрелять предполагалось с дальнего расстояния, так что дробь, даже крупная, могла не пробить крепкое перо приготовившейся к долгому перелету птицы – или, чего доброго, застрять в ее подкожном жире. Самое обидное, что в патронташе у доктора были два пулевых патрона именно на подобный случай, но с тем же успехом он мог оставить их дома, а то и в Тотьме. Времени на то, чтобы перезарядить ружье, у него не было, так что он, выпрямляясь в шалаше и вздергивая ствол к морде вставшего на задние лапы зверя, спустил курок.

Какой-то немец-психиатр, труды которого тоже стояли у Рундальцовых на той самой полочке, описывает постоянный лейтмотив сна одного из своих пациентов, связанный со стрельбой, – только, кажется, из пистолета. Из ночи в ночь бедняге снилось, что он стреляет в кого-то из своих злейших врагов – например, в собственную мать, – а пистолет, вместо сочного звука и весомого подергивания в ладони, откликается каким-то хриплым покашливанием, пока из ствола его бессильно выкатываются пуля за пулей. Профессор связывал это, естественно, с неудачами пациента по гусарской линии и, не помню уже как, собирался его лечить – наверное, шпанскими мушками. В Германии и Швейцарии страдалец в таких случаях нашептывал доброму доктору свое наболевшее, полулежа на специальных креслах, – и потом небось бывал немало удивлен, прочитав в очередном ученом журнале историю о герре Таком-то, носителе первобытных комплексов и нескромных фантазий. В России же, по обычной здешней общинной манере, обходы докторов проходили соборно, при студентах и других больных, а особенно интересных среди сих последних мучитель-психиатр любил, читая лекцию, вытащить на сцену, окруженную с четырех сторон лавками для студентов, и задавать им вопрос за вопросом, комментируя ответы.

Что же доктор? Сон сделался явью: курок честно щелкнул, но дальше дело не пошло – очевидно, либо порох отсырел, либо капсюль оказался бракованным, но выстрела не последовало. Медведь, как бретер на барьере, не повел и ухом, продолжая стоять навытяжку и смотреть на доктора своими умными карими, чуть скошенными к носу глазками. Время в такие секунды течет наособицу, так что, сколь долго длилась немая сцена, доктор сказать не мог, а медведь уж тем более – но на каком-то вдохе Веласкес заметил, что на левой передней лапе зверя что-то тускло поблескивает. Присмотревшись, он увидел, что медведь случайно влез своей шуйцей в заячий силок: естественно, остановить тот его не мог и на мгновение, да зверь и сам, очевидно, сперва просто не заметил ловушку, но проволока, перекрутившись, стиснула ему лапу до такой степени, что почти перекрыла ток крови. Очевидно, сначала он пытался снять ее зубами или когтями правой лапы, но почти сразу начался отек, так что сейчас проволока была глубоко утоплена в кожу, покрытую сверху высокой клочковатой шерстью. Веласкес осторожно опустил на землю ружье и протянул руку к левой лапе. Когда его пальцы прикоснулись к шерсти, зверь вздрогнул всем телом – не от боли, поскольку опухшая конечность должна была практически потерять чувствительность, но скорее от невозможности самой ситуации. Казалось, он с трудом удерживается от того, чтобы, повернувшись, броситься опрометью в лес. Нащупав место, где проволока, оборвавшись, закрутилась узлом, доктор попробовал ее разогнуть, но не хватало силы в пальцах. Медведь осторожно опустился на задние лапы, продолжая держать левую переднюю на весу. У доктора на поясе висел небольшой клинок в сыромятных ножнах («Как раз снимать шкуру», – подумал он некстати, и зверь, как будто прочитав его мысли, тихонько зарычал). Очень аккуратно, стараясь не делать резких движений, он потянулся за ним, отстегнул ремешок и плавно поднес к больному месту. Медведь закрыл глаза – очевидно, чтобы не видеть тусклого блеска стали в такой близости от своей кожи. Крайне осторожно, разобрав шерсть, доктор подцепил торчащий хвостик проволоки кончиком ножа и отогнул его в сторону. Проволока поддалась и ослабла, но она настолько въелась в кожу, что пришлось практически вытягивать ее из борозды. Еще через минуту полностью освобожденный зверь, медленно ступая, скрылся в лесу, а доктор, пропустивший тем временем всю вечернюю зарю, отправился при свете последних лучей заходящего солнца к себе в избу. Уже подходя к дому и решив проверить копошившуюся где-то на обочине сознания мысль, он зарядил ружье (как раз одним из двух пулевых патронов) и выстрелил в воздух, до полусмерти напугав Машу, которая не ждала его так рано – и уж тем более с таким необычным предуведомлением.

Так прожили они в уединении почти четыре года: доктор за это время не выбирался ни разу даже в Тотьму, а Маша раза два в году бывала и в Тотьме, и в Вологде, чтобы пополнить запасы того, что нельзя было вырастить или добыть в природе, – соли, шведских спичек, пороха, лефрановских красок (кисти доктор делал сам из беличьей шерсти), рыболовных крючков, холстов, мелкого плотничьего инструмента. В первые два года освежали они и запасы лекарств: Веласкес отправлял Машу к знакомому аптекарю с запиской-рецептом, заполненной хорошо узнаваемым, профессионально неразборчивым почерком, и фармацевт, чувствительный горбатый пожилой еврей с кустистыми бровями и пучками седых волос, торчащих из ушей, готовил по этому рецепту порошки и пилюли, сглатывая слезы обиды и огорчения – ему было досадно, что доктор, с которым они в свое время почти приятельствовали, не счел нужным адресовать ему хоть маленькую записочку.

Впрочем, года два назад визиты в аптеку прекратились. Среди книг, захваченных Веласкесом в добровольное изгнание, были не только «Метаморфозы», «Божественная комедия» и «Дон Кихот», с чьих страниц он черпал вдохновение еще на прежнем этапе своей жизни, но и несколько сугубо медицинских сочинений, в ряду которых каким-то чудом оказался «Учебник тибетской медицины» Позднеева. Прочитав его впервые, доктор только усмехнулся, отметив, впрочем, что кое-какие древние суждения не только не противоречат современным открытиям в физиологии и фармакопее, но даже скорее опережают их, причем на века. В следующем году он заказал привезти из вологодского книжного все, что там бы нашлось касающееся этого предмета. Приказчик предлагал выписать из столицы по каталогу хоть целую библиотеку, но Маша, не знавшая, когда она в следующий раз будет в городе, отказалась, купив лишь случайно (но очень кстати) там завалявшуюся брошюру Дамбо Ульянова – перевод трактата «Зави-Джюд» 1903 года. Как выяснилось, этого было достаточно: в отличие от западной лечебной мудрости, которая, по выражению нынешнего Веласкеса, складывалась из книг, как из кирпичей, скрепляемая раствором – собственным опытом практикующего врача, восточная прорастала из зернышка, как дерево, нуждающееся лишь в солнечном свете (благородстве целителя) и орошении (его усердии). В эти два года доктор полностью освоил тибетскую врачебную мудрость, слегка приноровив ее к местным реалиям: колол пациентов специальными иголками (которые по его собственным чертежам изготовил вологодский ювелир из переплавленных екатерининских серебряных рублевиков), делал прижигания полынными папиросами, определял диагнозы по пульсу и лечил прикладыванием своих горячих рук к больному месту. Некоторое время он практиковался только на себе и на Маше, но однажды к ним попросились на ночлег трое крестьян из деревни Звегливец, что была в нескольких десятках верст: заросший по самые глаза черной разбойничьей бородой мужик, его тихая высокая жена с испитым, рано подурневшим лицом и ее младшая сестра, представляющая собой ее как бы улучшенную версию – очень на нее похожая, но нетронутая еще тем неизбежным распадом, который одолевает русскую крестьянку к тридцати годам. Они плыли с похорон «дяди Петряки», приходившегося им дальним родственником, но были застигнуты непогодой. Быт доктора, но в особенности – многочисленные плоды его затейливой кисти, развешанные по стенам избы, произвели на них глубокое впечатление: с момента удаления от дел Веласкес рисовал всегда одно и то же – излучину реки, тонущего посередине ее человечка, приближающуюся к нему продолговатую тень и белую лошадь, смотрящую на эту сцену. Иногда положение героев немного менялось: так, лошадь, например, могла пить из реки, стоять на взгорке или даже валяться на берегу, задрав вверх ноги, – тогда непременно луч солнца искорками отражался от ее подков.

За полночь все обитатели избы были разбужены стонами старшей из женщин, давно мучившейся приступами боли в нижней части спины, которые необыкновенно усилились именно в эту ночь, сделавшись под конец невыносимыми. Верный чувству долга, доктор зажег свечу и, прокалив в ее пламени иголки, приступил к лечению почечной колики. Особенная крестьянская стыдливость по отношению к чужим не позволила пациентке, хотя и не находившей себя от боли, допустить его к собственной пояснице, так что ему пришлось ограничиться лишь теми точками, доступ к которым не тревожил деревенской чопорности: на руках, щиколотках, затылке и левом ухе. Через несколько минут боль прошла почти полностью, а еще через полчаса (доктор запалил полынную папиросу и прогрел ей спину сквозь слой крашенины) пациентка с облегчением заснула.

Эта история, которую доктор забыл уже на следующий день (осталось только воспоминание о том, как зверовидный пытался вручить ему двух нехорошо пахнущих крупных соленых жерехов в качестве гонорара), имела для его репутации далеко идущие последствия. Оказалось, что в местном языке «звегливый» означает болтливый, так что жители одноименной деревни уже по самому своему положению никак не могли удержать язык за зубами. Весть о чудесном исцелении (притом что крестьянину проще было поверить в старое доброе колдовство, чем в тибетскую мудрость, – да Веласкес и не снисходил до объяснений) быстро разнеслась по окрестностям – и в уединенную избушку потянулся хоть и слабый, но постоянный поток страждущих.

Для доктора это составляло череду психологических коллизий: когда он говорил, что оставил практику, и советовал обратиться к своему преемнику в Тотьму, его несостоявшиеся пациенты погружались в какую-то метафизическую обиду. Уже только решаясь прибегнуть к его услугам, они вступали в предварительный конфликт с совестью, твердо предполагая, что пришлый ведун знается с нечистой силой, и почитая обращение к нему хоть и по обстоятельствам простительным, но все-таки грехом. Когда он вдобавок еще и отказывался от лечения, выходило, что грех этот был совершен зазря: так, вероятно, вызывающий злого духа был бы печально изумлен, если бы Иблис, явившись, сообщил бы прямо над теплым телом принесенной в жертву черной кошки, что дел с ним иметь не хочет. Происходили сцены, порой безобразные, причем однажды в результате одного такого разочарования парализованного («расслабленного» на местном наречии) пациента его семья оставила прямо у порога доктора, уплыв прочь в своей лодочке, так что им с Машей пришлось затащить его в дом и поневоле начать процедуры (не знаю, кстати, чем там кончилось дело). В конце концов ему пришлось уступить общему напору и хоть неохотно, но вернуться к практике. Благодаря малолюдности окрестных мест поток посетителей был серьезно ограничен, да и по пустякам его обычно не беспокоили, ограничиваясь в несложных случаях либо услугами местных бабок-знахарок, либо уж уездным врачом.

Рундальцовы впервые посетили его два года назад: тогда Маша, вновь приехавшая в Вологду за красками Лефрана (все остальное она могла найти и в Тотьме), привезла им очередную записку. В ней с неожиданной выспренностью (которой они раньше за ним не замечали) говорилось, что если они еще не забыли своего старого друга, то могут «осчастливить его, сделав ему честь своим посещением». За этим следовала подробная инструкция, написанная уже обычным языком, без дополнительных фиоритур.

Естественно, в месте, где находилась нынешняя резиденция доктора, не было пристани, да и приблизиться к берегу из-за рельефа дна крупное судно никак не могло, поэтому обычный путь к нему выглядел так: надо было заранее договориться с капитаном парохода, идущего из Вологды в Великий Устюг (он советовал «Внучат» братьев Варакиных), чтобы тот, замедлив ход напротив развалин монастыря, дал гудок. Тогда доктор на своей лодке подплывал к пароходу и забирал пассажиров с багажом. Поскольку он не мог дежурить в ожидании этого момента постоянно, заранее назначались дни, в которые он будет поджидать гостей: например, все сентябрьские понедельники. Одновременно следовало договориться с капитаном и об обратной дороге, поскольку иначе, не сбросив заранее скорость, он рисковал не заметить лодку с пассажирами.

То самое первое путешествие прошло на редкость удачно: доктор к этому времени привел в порядок еще один домик, стоявший наискось от его собственного, так что гостям было обеспечено некоторое уединение. Неделю Рундальцовы провели, гуляя по окрестностям, играя в стуколку и бридж, собирая малину и наслаждаясь тишиной и спокойствием долгих августовских дней. Возвращались они, нагруженные несколькими картинами доктора, снятыми с подрамников для удобства транспортировки: в избе некуда уже было деваться от однообразных холстов с рекой, лошадью и человечком, а Рундальцовы, унаследовавшие после бегства Веласкеса основной массив его работ, рады были пополнить свою коллекцию новыми образцами.

После этого они плавали туда еще один раз, год спустя, причем по особой просьбе Веласкеса, также поданной через бедную Машу, брали с собой и отца Максима: отчего-то – может быть, чтобы самому избавиться от подозрений в сношении с нечистой силой, – доктору хотелось исповедаться и причаститься. Священник, знакомый ему по Тотьме (тот, который соборовал Елену Михайловну), умер два года назад, а Рундальцовы еще в первый визит много рассказывали ему про своего, в сане сущего, приятеля. Отец Максим с удовольствием составил им компанию – отчасти, вероятно, ведомый пастырским долгом (все-таки нечасто в практике встретишь овцу, настолько отбившуюся от стада), а отчасти – по собственной любознательности и тяге к приключениям. Жертвой последней он чуть не сделался: при высадке дул сильный ветер, река была бурной, так что толстенький отец Максим уже было почти промахнулся мимо лодки, спускаясь прямо в серую воду Сухоны, но доктор рывком вытянул его, так что оба повалились кубарем на дощатое просмоленное дно. За исключением этого маленького происшествия, грозившего, впрочем, большой бедой, все остальное было безупречно – и долго еще Монахов, бывший, вопреки сану, убежденным, хотя и стеснительным чревоугодником, вспоминал приготовленные Машей паштет из налимьей печени с можжевельником и закуску из маслят с маринованными хвощами.

Нынче из-за интересного положения Мамариной они вынуждены были пропустить свой визит, но больше всего их насторожило то, что Маша в этом году в Вологде не появлялась. Клавдия даже ходила на пристань и просила того же самого капитана «Внучат» накануне рейса обратить внимание на то, что происходит рядом с монастырем: вернувшись, тот доложил, что из трубы вился дымок, но ни одной живой души на берегу он не видел. Поэтому решено было, пока не встал лед (а осень в этом году была на удивление теплая), организовать все-таки поездку к доктору: не в виде спасательной экспедиции (Рундальцовы, зная о постоянном потоке пациентов, понимали, что в экстренном случае полностью без помощи он бы не остался), а просто ради связного течения времени. Кроме того, Мамарина, по старой памяти не доверяя никаким другим представителям врачебного сословия, хотела показать ему новорожденную – ну и, раз уж все равно подвернулась оказия, показаться и сама. Сперва, услышав про эти планы, которые излагались мне в присутствии Шамова и в вынужденно скомканном виде, я было обрадовалась, что останусь как минимум на несколько дней наедине со Стейси и кормилицей, – но, услышав с третьей фразы, что их участие в поездке также предполагается, с облегчением восприняла известие, что я приглашена тоже. Какими соображениями руководствовалась Мамарина, бывшая мотором всего предприятия, я не знаю: забавно думать, что просто из симпатии ко мне (я-то к ней, признаться, ничего, кроме досады, не испытывала), но скорее ей просто не хотелось оставлять меня в доме одну – если, конечно, не считать Жанну-повариху. Планам этим грозило помешать мое спонтанное устройство на работу, но Шамов без восторга, хотя и без напряжения дал мне двухнедельную отсрочку. Более того, давно наслышанный о докторе и его житье, он воодушевился было идеей отправиться с нами, надеясь на богатую охоту в тамошних угодьях, – и только мысль о грядущем визите министерского начальства (которое ехало инкогнито со строгой внезапной инспекцией и заранее изволило предупредить о точном дне и часе прибытия, чтобы ни в коем случае не оказался занят лучший номер в «Золотом льве») не позволила ему это сделать.

Следующим утром начались сборы. Пока Лев Львович был в гимназии (где среди прочего должен был договориться о подмене на несколько дней), Клавдия сходила на пристань узнать расписание: оказалось, что пароход «Братья Варакины» (живой символ честолюбия владельцев, назвавших его в свою честь) отходит послезавтра ранним утром. Мамарина, разбуженная по ее собственному распоряжению спозаранку и оттого злая и невыспавшаяся, составляла списки закупок, руководствуясь прежде всего воспоминаниями о прежних нуждах: холсты и краски, папиросные гильзы и соль, лампадное масло и свечи. Потом, вспомнив о прошлогодних сетованиях Маши, добавила в списки семена крученых панычей, клубеньки дряквы и сама спустилась в палисадник нарезать черенки роз. Примыкавший к дому сад достался Рундальцовым от предыдущего владельца, мирно покоившегося уже шестой год на Глинковском кладбище. Забавно, что в своих прогулках по погостам в те недели, пока я оплакивала (впрочем, без неистовства) своего покойного эсера и ожидала встречи со Стейси, я несколько раз проходила мимо его надгробия, запомнив не только удивительно подходившую к месту фамилию (Владимир Александрович Могильда), но прежде всего – прихотливейший цветник, занимавший все десять квадратных аршин места его упокоения. Основу его составляли четыре растущих по краям куста роз, подобных которым я до этого никогда не видела: крупные оранжевые цветки с желтой пестриной. Убедившись, что за мной никто не следит, я, перевесившись через ограду, понюхала один из них: пахли они, впрочем, неубедительно. Как я потом выяснила, нынешний могильный житель, который собственноручно вывел этот сорт, верноподданнически назвав его в честь наследника престола «В. К. Алексей Николаевич», сам приобрел для себя участок на кладбище и сам заранее посадил по углам четыре куста, чтобы к моменту, когда придет его пора, они уже как следует разрослись под его неустанным приглядом. Более того, он завещал похоронить себя вовсе без гроба, только завернув в холщовый саван, чтобы побыстрее послужить пищей для своих возлюбленных растений (долгие годы наблюдений привели его к убеждению, что самым лучшим удобрением для роз является истлевающая плоть), но выполнением этого пункта семья манкировала.

Ровно такие же розы, а также множество других растительных чудес оставалось и в палисаднике дома, позже приобретенного Рундальцовыми. Сперва они собирались было нанять садовника, чтобы ухаживать за своим вологодским Эдемом (как не без вызова называл его бывший владелец), но Лев Львович решил взяться за дело самостоятельно, совмещая гимнастику, в которой нуждался, с углубленным изучением ботаники, до которой как натуралист был особенно охоч. На практике же получилось, что за его постоянным недосугом сад медленно хирел и зарастал, почти не теряя при этом своей исконной декоративности, – впрочем, Клавдия иногда проводила там час-другой, рыхля землю тяпкой или обрезая слишком разросшиеся кусты. Теперь Мамарина вспомнила, что Маша каждый раз вздыхала, видя розы покойного Могильды, и решила среди прочих презентов привезти ей черенков, завернув их в мокрую холстину.

Тем же вечером я вышла в гостиную чуть позже, когда оба обычных гостя были уже там, – и почти сразу почувствовала чуть изменившуюся атмосферу в комнате. Есть такой момент перед грозой, когда бушевавший до этого ветер вдруг стихает у самой земли, хотя по небу продолжают с прежней скоростью бежать иссиня-черные косматые тучи, и в воздухе потрескивает что-то сухими щелчками, как иногда трещит фитиль свечи. Лев Львович не сидел, как обычно, в кресле с газетой, а с каким-то аффектированным вниманием прислушивался к словам отца Максима, который долго и подробно рассказывал о сложной византийской интриге, возникшей в окружении епископа по случаю издания православного календаря в юбилейном 1913 году: тема не сказать, чтобы вовсе пустая, но и все-таки не бесконечно захватывающая. Мамарина, раскрасневшаяся, с поджатыми губами, разливала чай, Клавдия просто сидела на своем особом стуле с подушечками, поверх голов присутствующих смотря в уже темное окно, а Шленский с демонстративно независимым видом писал что-то в маленькой записной книжке, которую вечно таскал с собой.

Из дальнейшего общего разговора я поняла, что Рундальцовы почему-то не хотят, чтобы Шленский знал о предстоящей поездке, – и Мамарина даже весьма невежливо цыкнула на отца Максима, когда он завел было разговор о том, успеет ли он до отъезда заварить калоши. Чтобы сгладить впечатление от возникшей неловкости, она предложила показать свои новые акварели, которые после общего согласия и принесла в папке. Странные это были рисуночки: как будто внутри Мамариной – светской, хитрой, самовлюбленной, истерической самки, нуждающейся в мужском внимании и общем восхищении, как алкоголик в сивухе, жила глуповатая, но бесконечно несчастная девочка-подросток, которая водила ее кистью, когда та садилась за мольберт. Рисовала она, как часто рисуют в психиатрической больнице (ненавижу выражение «сумасшедший дом») – схематические фигурки, яркие краски, никаких понятий о перспективе, – на одном листке явно женский силуэт (с гипертрофированными символами плодородия), встав на колени, гладил маленькую собачку, рядом виднелся почти квадратный домик с непременным дымом из трубы, зеленые елки, голубое небо, желтое солнце. При этом рисунки не были полностью детскими, не было в них той специфической невинности взгляда, скорее напротив: в самом расположении силуэтов чувствовалась не то скрытая угроза, не то просто внутренняя червоточина, неописуемая словами. На другом рисунке мужской и женский силуэты стояли рядом и, кажется, крепко прижимались друг к другу: это могло бы сойти за объятие или танец, если бы не какой-то продолговатый предмет, зажатый в мужской руке, нависшей над спиной женщины.

– Это нож? – простодушно спросил, указывая на него, отец Максим, кажется почувствовавший то же, что и я.

– Огурец, – мрачно отвечала Мамарина. Шленский захохотал, отчего Мамарина, снова вспыхнув, собрала свои акварели в папку и унесла прочь.

13

Первая неудача подстерегала нас на пристани, где мы ждали начала посадки на «Братьев Варакиных». Народу скопилось видимо-невидимо, так что мы нашей пестрой группой чувствовали себя немного потерянно: впрочем, толпа, как нарочно, обтекала нас, оставляя вокруг до сажени открытого пространства. Мамарина, не привыкшая к ранним подъемам, стояла мрачно, держа в руках нераскрытый зонтик и пересчитывая штуки багажа; кормилица баюкала на руках Стейси, недавно проснувшуюся и с интересом оглядывавшую своими серенькими глазками происходящее вокруг. Клавдия, сжимая в руках маленький саквояж, доверенный ей Мамариной, быстро стреляла взглядами по сторонам, как бы готовясь отразить неизвестно откуда исходящую опасность; Лев Львович в черном дорожном макинтоше и отец Максим в рясе, похожие на двух пингвинов, вполголоса обсуждали что-то; я просто стояла, приглядывая, чтобы квашня-кормилица не уронила ребенка.

Вид людей, сбившихся в группу и смиренно ожидающих поезда или парохода, всегда приводит меня в особенно печальное чувство. От большинства из них через несколько десятилетий не останется и следа – лишь записи в церковных книгах о крещении и погребении. В массе своей неграмотные, не имеющие интересов, кроме самых примитивных, больше всего они по сути своей напоминали тех, кого ежедневно отправляли на бойни, – такой же безмолвный, бестолковый, погруженный в собственные гуляющие по кругу тяжеловесные мысли скот. В каком-то недавнем рассказе, попавшемся мне в доме Рундальцовых, крестьянка-скотница, выкормившая теленочка и отправляющая его на убой, крестит его на прощание: конечно, рассказ писала не скотница, которая в лучшем случае и читала-то по складам, а мужчина с бородой, но мысль здесь видна не по-человечески глубокая. Собственно, формально вся разница между крестьянином и его лошадью заключается в том, что лошадь до самой смерти не успевает нагрешить: но, с другой стороны, я не могу вообразить, чтобы кого-нибудь одной со мной породы отправили присматривать за щенком или поросенком, – значит, есть в людях кое-что, возносящее их над прочими теплокровными. От этих вязких мыслей меня оторвало маленькое происшествие: бравый парень в фуражке, сошедший, вероятно, с нашего парохода (сам этот момент я упустила), протиснувшись к нам через толпу, заговорил о чем-то с Клавдией, которая жестом попросила нас приблизиться. Оказалось, помощник капитана прибыл с тревожным известием: неожиданно на этот рутинный рейс явился один из владельцев парохода в сопровождении какого-то неизвестного господина – вдвоем они заняли капитанскую каюту и намереваются проследовать до Великого Устюга. Помимо очевидной досады капитана, которому придется всю дорогу делить помещение со старшим помощником, в этом была для нас еще и дополнительная угроза: капитан без разрешения владельца мог не отважиться на незапланированную остановку, чтобы высадить нашу компанию. Спросить же у него заранее он тоже не мог, поскольку тот заперся со своим спутником, настрого запретив их беспокоить.

Наши засовещались: если бы хозяин не разрешил остановиться у монастыря, пришлось бы плыть до Великого Устюга и там поджидать обратный пароход – но этот же план и так был у нас запасным на случай, если бы доктор не смог нас встретить на лодке или просто отсутствовал на месте. Поэтому после недолгих колебаний было решено грузиться на борт с тем, чтобы Мамарина, пустив в ход, смотря по обстоятельствам, кнут или пряник, переговорила с таинственным владельцем, убедив его сделать ей (и всем нам) это одолжение. Выслушав это, парень (который, очевидно, и был тем самым помощником, обреченным на насильственное гостеприимство) несколько раз энергично кивнул и устремился на пароход, откуда вскоре вернулся с двумя крепкими матросами, в три приема перетаскавшими весь наш немаленький багаж.

Нам дали четыре каюты по левому борту: одна для четы Рундальцовых, вторая для Клавдии и кормилицы с девочкой, третья для отца Максима и четвертая для меня – с остальными пассажирами мы практически не встречались. Собственно, не слишком часто встречались мы и друг с другом: стоило пароходу отчалить от пристани, как Клавдию немедленно укачало, из-за чего она бо́льшую часть времени провела на узкой корабельной койке, повернувшись лицом к стене и лишь тихонько постанывая (перегородки на пароходе были чуть не из папье-маше, так что, едва только машина сбрасывала ход, я слышала из-за стены каждое слово).

Следующим утром мы прибыли в Тотьму. Насколько я могла понять из обрывков долетающих до меня разговоров Мамариной с мужем (они жили в следующей каюте, но спорили на повышенных тонах), он хотел, пока пароход разгружался и запускал новую партию пассажиров, успеть доехать до кладбища, чтобы навестить могилу своей первой жены. Мамарина же, либо бессознательно ревнуя его к покойнице, либо всерьез беспокоясь, что он опоздает, предлагала вместо этого добиться-таки аудиенции у таинственного владельца, который, по ее расчетам, должен был уже покинуть свое убежище. Победила, естественно, она: получасом позже, когда я стояла на верхней палубе, разглядывая город (благодаря обилию церквей он выглядел каким-то сказочным – как будто, покинув Вологду, мы попали не в Сухону, а в реку-Смородину), чета Рундальцовых под руку выплыла на палубу: нахмуренный щеголеватый Лев Львович, может быть чуть бледнее обычного, и длинношеяя Мамарина с полуопущенными веками и красными пятнами на щеках. Тут нас ждал удивительный сюрприз: сопровождаемый капитаном, который от угодливости то забегал вперед, то почтительно отставал, на палубу вышел владелец, больше всего похожий на карикатурного купца из «Будильника» – толстый, одутловатый, в смазных сапогах и засаленном сюртуке, с жидкой бородой и шевелюрой, щедро смазанной льняным маслом. Сопровождал же его, в качестве таинственного гостя, наш старый знакомый Шленский, не только не смущенный, но даже и внешне обрадованный нашей встречей.

– Господа, приятнейшая неожиданность! – воскликнул он, протягивая навстречу руки, как будто ожидал, что кто-нибудь бросится ему в объятия. – Изволите совершать речной променад-с?

Он продолжал паясничать, поглядывая краем глаза на своего жидкобородого спутника, но глаза его оставались холодными: кажется, он что-то быстро прикидывал в уме. Мамарина, увидев его, на секунду оцепенела, но, справившись с собой, поздоровалась весьма холодно; Рундальцов же, напротив, скорее обрадовался, по крайней мере внешне. Шленский познакомил нас со своим спутником, который, вопреки демонстративно купеческой внешности, оказался не одним из братьев-купцов Варакиных, а их компаньоном, причем шотландцем по происхождению. Много лет назад приехав в Россию, он не только русифицировал свое имя, сделавшись Архипом Архиповичем, но и мимикрировал сам, причем до такой степени, что перещеголял в колоритности других совладельцев: те одевались в европейские костюмы, брили бороды и любили французскую кухню, тогда как бывший Арчибальд Мак-Грегор всем прочим блюдам предпочитал редьку с квасом, а в ответ на предложение посетить кафешантан сплевывал через левое плечо и крестился двумя перстами. Какие дела связывали богатого промышленника с учителем Шленским, из дальнейшего разговора так и осталось неясным, но наша маленькая проблема была решена мгновенно: тот не только распорядился, чтобы капитан выпустил нас в нужном месте, но и велел, если возникнут проблемы с встречающими, доставить нас на берег на пароходной спасательной шлюпке, которую почему-то называл тузиком.

Это удачное стечение обстоятельств было омрачено тем, что Шленский настойчиво напросился сопровождать нас в нашей экспедиции, ссылаясь на чрезвычайный интерес к личности доктора (с которым он не был знаком) и желание получить у него консультацию, – и при этом демонстративно и очень ненатурально хватался за сердце. Сперва мне показалось, что назойливость эта была вызвана амурным интересом к Мамариной, может быть, в надежде, что на лоне природы она окажется податливее, но, наблюдая, как та тихо свирепела, покуда он разглагольствовал, я переменила мнение: даже самый прекраснодушный Ромео сообразил бы, что дело его гиблое. Ситуация же сложилась так, что категорически отказать ему было никак нельзя – после хоть и непрямой, но все-таки достаточно очевидной протекции. Характерно, что он, судя по всему, не только заранее был уверен в успехе, но и с самого начала оказался на пароходе, зная о наших планах и единственно с целью к нам присоединиться – не настолько он был подвержен мгновенным порывам, чтобы вдруг изменить цель своего путешествия, да и в гимназии ему явно пришлось отпрашиваться заранее. Окончательно меня убедил в этом его багаж: когда через пять часов после Тотьмы мы все столпились на палубе, он появился последним с маленьким, обитым по углам жестью чемоданчиком и ружьем в щегольском кожаном футляре – вряд ли он собирался плыть с ним в Великий Устюг или Архангельск.

Пароход, подходя к нужной нам излучине реки, сбавил скорость, отчего однообразный гул сделался тише и сквозь него прорезались другие звуки: плеск воды, легкие скрипы колеса, шум ветра, крики потревоженных нами птиц, голоса пассажиров. Лев Львович стоял, держа дочь на руках (я сунулась было ее перехватить, но он, поблагодарив, отказался); кормилица и Мамарина поддерживали с двух сторон Клавдию, бледную, как лист бумаги, – бедняжка совсем не переносила корабельную качку. Наконец, двигаясь на самом тихом ходу, пароход повернул и передо мной открылось место, десятки раз виденное на картинах доктора, развешанных по всему дому, в том числе и у меня в комнате. Я отчетливо узнавала левый высокий берег с характернейшим абрисом возвышающихся над ним деревьев: одна, самая высокая, высохшая ель доминировала своим рыже-коричневым memento mori над зубцами растущих в ряд более приземистых, но зато живых сестер; постепенно никнущие грани холма, изумрудная мурава, спускающаяся к самой воде, где ее заслонял густо разросшийся рогоз. На правом берегу видны были окруженные оплывшим валом развалины монастыря: еще целая, не покосившаяся даже каменная колокольня, чья первоначальная белизна была почти полностью смыта веками непогоды; четырехглавая зимняя церковь, лишившаяся трех куполов и готовая расстаться с четвертым, обветшалым до такой степени, что держаться он мог только Божьим чудом; полуразвалившиеся палаты для братии и несколько почерневших от времени изб неподалеку, над одной из которых действительно вился дымок, а скорее даже просто виднелось колыхание прозрачного воздуха.

Внезапно пароход исторг из себя чудовищный звук, от которого, казалось, мирно спящие в своих последних обителях монахи должны были встрепенуться и выйти из могил (вот, кстати, была бы картина!). Когда слышишь пароходный гудок с берега, он ощущается чем-то вроде прощального стона, который издает корабль перед тем, как отправиться в полное опасностей странствие: напротив, когда он раздается прямо над твоим ухом, да еще когда ты того не ожидал, в нем звучит такое бесконечное звериное торжество, что просто захватывает дух. Не видя на берегу никакой реакции, матросы начали снимать парусину с одной из двух шлюпок, готовясь спустить ее на воду, но тут кто-то из сочувствующих (а на палубе, привлеченная неожиданной остановкой, собралась уже целая толпа) заметил человеческую фигурку, спешно спускающуюся к берегу.

«Это он, – прошептала Мамарина где-то у моего плеча. – Слава Богу». Невысокий щупловатый человек, одетый в крестьянское платье, быстро, несмотря на видимую хромоту, добрался до берега, где, наполовину вытащенная из воды, стояла небольшая плоскодонка, похожая на рыбацкие лодки, в изобилии встречавшиеся нам по пути. Очень ловко он столкнул ее в воду, запрыгнул сам и, стоя, орудуя шестом, как гондольер, повел к пароходу. Вскоре, впрочем, лодка вышла на глубину, так что, отставив шест, он сел на банку и резво заработал веслами. Через две-три минуты лодка была уже под пароходным бортом, с которого ему подали канат. Матрос подтащил ее поближе к нашему кораблю и закрепил их борт о борт; на носу тем временем, судя по доносящимся звукам, спускали якорь.

В докторе Веласкесе прежде всего поражали глаза: небольшие, серые, колючие, которыми он быстро обмеривал собеседника, словно прикидывая, как его нарисовать (или как набить из него чучело). Их быстрые движения странно контрастировали с полной неподвижностью совершенно бесстрастного лица, тем более полускрытого сейчас клочковато росшей белокурою бородою. Движения его были скупы, но точны – вообще он больше всего напоминал хищного зверька, какого-нибудь хорька или горностая – небольшого, подвижного и смертельно опасного. Впрочем, при виде Мамариной, самозабвенно машущей ему с палубы, он все-таки улыбнулся, отчего его жесткие черты мигом смягчились.

К счастью, на воде почти не было волнения, иначе наша высадка грозила бы затянуться. Сперва в лодку спустился (между прочим – неожиданно грациозно) Лев Львович, обменявшись с доктором каким-то медвежьим рукопожатием: не ладонь о ладонь, как здороваются взрослые мужчины (диковинный обычай, первое время крепко меня изумлявший), а сцепившись на секунду руками с полусогнутыми пальцами. Далее, стоя вдвоем в лодке, они перегрузили в нее весь наш багаж, который им подавали матросы, после чего помогли спуститься Клавдии. Она, покачиваясь и хватаясь за руку помогавшего ей Рундальцова, прошла на корму, где плюхнулась на скамью и так вцепилась в борта, что у нее побелели пальцы. Лев Львович пристроился на носу, а доктор, ловкий, как обезьяна, двумя движениями отцепив лодку, споро погнал ее к берегу. Там мужчины вдвоем подтянули ее повыше, мигом перекидали все вещи на траву, вывели Клавдию, которая в изнеможении присела на один из чемоданов и, судя по всему, погрузилась в транс. Следующим рейсом доктор перевез Мамарину, Стейси и кормилицу: я собралась было с ними, чтобы не разлучаться с девочкой, но Мамарина со своей ядовитой слащавой улыбкой смерила меня взглядом и попросила остаться, как она выразилась, «до следующей ходки». Мне это показалось актом чистого самоутверждения: лодка, несмотря на кажущуюся хрупкость, явно была рассчитана на больший груз, да и была я гораздо субтильнее Елизаветы Александровны (о чем я ей, понятно, говорить не стала). Наконец, в третий и последний раз доктор вернулся за отцом Максимом, Шленским и мной: может быть, кстати, я была несправедлива к Мамариной и ей хотелось остаться с доктором наедине, чтобы предупредить его на наш счет – хотя он и был знаком со священником, но наше с Альцестом прибытие было для него совершенным сюрпризом.

Мы погрузились в лодку и двинулись в сторону берега; пароход немедленно зашумел якорной цепью, взревел машиной и, выпустив клубы дыма, двинулся дальше по реке. Из-за этого шума начало разговора с доктором вышло скомканным, но я зато смогла без помех рассмотреть его вблизи. Из широких рукавов его кафтана виднелись крепкие, мускулистые, странно безволосые руки с коротко обрезанными чистыми ногтями, как будто он не вел жизнь отшельника в лесной заимке, а только что окончил тщательный туалет в своем особняке где-нибудь на бульваре Осман. Запах, впрочем, шел от него вполне лесной, но не неприятный – вроде как от свежеразрытой земли, но еще и с легкими тонами дыма. Шленский, кстати, так и не выпустивший из рук своего ружья, порывался было помочь грести, но Веласкес успокоил его одним жестом, да и лодка между тем уже приближалась к берегу. Проворный доктор, опершись на секунду на плечо сидевшего на носу священника, перемахнул через борт и, подхватив лодку за привязанную к кольцу веревку, без видимого напряжения протащил через полосу распластавшихся в воде темно-зеленых водорослей. Помог сойти отцу Максиму, который, подобрав по-бабьи полы своей рясы, долго примеривался, куда бы ступить, потом подал руку мне, колюче взглянув при этом прямо мне в глаза, затем попытался было помочь Шленскому, но тот, проигнорировав протянутую руку, спрыгнул на берег сам – и тут же, нагнувшись к воде, вытащил что-то, блеснувшее изумрудным блеском.

– Изволите здесь шампанское охлаждать к ужину? – произнес он ерническим тоном, протягивая доктору запечатанную бутылку изумрудного стекла.

– Первый раз вижу, – отвечал было доктор, но любопытный отец Максим, протиснувшись к ним, перебил:

– А гляньте, голубчик, она не красным сургучом запечатана?

– Точно так.

– А на печати грифон?

– Кто-то крылатый.

– Тогда это батюшки моего произведение. Вот привел Господь встретиться! Пускает он их, как хлеб свой на лице воды, но ни разу не было, чтобы опять обрел его.

– А внутри что?

– Обычно карта с обозначением сокровищ, но это не обязательно, может быть и записка протопопа Аввакума или что-нибудь в этом роде.

Шленский перехватил бутылку за горлышко, чтобы разбить о тут же лежащий камень, но доктор перехватил его руку.

– Сразу видно горожанина, – проговорил он без усмешки. – У нас любая посуда на вес золота. Пойдемте наверх, там достанете аккуратно свое сокровище, а бутылочка нам пригодится.

Шленский ничего не сказал, только нахмурился, но повиновался. Доктор велел оставить вещи на берегу, захватив пока только самое необходимое, и добавил, что после сам вернется за остальным. В результате дамы шли вовсе без поклажи, причем Клавдия, до сих пор не пришедшая в себя, цеплялась то за меня, то за кормилицу; Лев Львович нес девочку, и только священник со Шленским (у которого на плече болталось ружье) прихватили по корзинке из привезенного нами добра.

Тропинка поднималась изгибом по крутому берегу, который выглядел как иллюстрация из учебника геологии: он весь был поделен разноцветными горизонтальными пластами, соответствующими разным эпохам, так что восходящий по вырубленным в нем аккуратным ступеням как бы повторял весь путь человеческого развития (если верить Дарвину) от каких-нибудь усоногих до современного прямоходящего состояния. Это была очень странная минута – конечно, только для меня, потому что вряд ли мои тяжело сопящие спутники могли думать о чем-нибудь еще, кроме подъема. А между тем, если верить, как это делают на востоке, в колесо сансары, то они сейчас быстро прокручивали, как в кинематографе, свои прошлые воплощения: вот, весело стукаясь хордовыми панцирями, они резвятся на дне первобытного океана, а вот, топоча чешуйчатыми ногами, гоняются друг за дружкой между гигантских хвощей, потом вдруг раз – и самые прогрессивные из них начинают кормить своих детенышей грудью под завистливыми взглядами консерваторов, и тут – стоп! – какая-то мохнатая крупноголовая тварь, подвывая от собственной смелости, распрямляется, держась за поясницу, и встает-таки на задние лапы. Занятно, что я, которой не было никакого дела до генеалогии моих подопечных, ощущала при виде этого многослойного бутерброда, живого воплощения времени, особенную возвышенную тревогу, тогда как эти праправнуки неандертальцев сосредоточенно тащились вверх, не чувствуя при этом, кажется, ничего. А между тем история человечества все-таки, как мне представляется, нелинейна: смешно считать, что современный грек, беззаботно пасущий своих козочек на развалинах Акрополя, представляет собой истинный плод двадцатипятивековой эволюции Софокла и Эсхила. Значит, в какой-то момент эволюция двинулась обратно, обратившись в регресс, а люди это пропустили – разве не так?

Мне это, конечно, совершенно безразлично: если хозяин нанимает свинопаса, то ни он сам, ни его работник вовсе не берут в рассуждение, насколько сообразительны вверенные ему животные, – для обоих важно, чтобы они не разбежались, оказались сыты, не наелись белены и чтобы ни одно из них не унес волк. Поэтому лично я буду присматривать за своим питомцем вне зависимости от его ума и красоты, но при этом мне, как, впрочем, и некоторым из людей, интересно представлять общую картину. Так вот, если современный человек настолько ниже по уму, развитию и таланту своего предка двадцативековой давности, то не может ли оказаться, что и сами Софокл с Еврипидом – это тоже регресс по сравнению с одной из предыдущих эпох, которую мы не представляем себе лишь из-за отсутствия дошедших до нашего времени рукописей? Не может ли в действительности вершиной творения быть какой-нибудь питекантроп, после которого история вида покатилась уже вниз? Допустим, питекантропы (хотя бы не все, а некоторые) могли лечить наложением рук, двигать предметы взглядом, гипнотизировать добычу, вызывать рыб из озера пением и говорить с птицами – откуда бы нам было об этом узнать? И в дальнейшем человечество развивалось, теряя и забывая один за другим эти навыки и получая взамен какую-то утешительную, хотя и ярко блестящую мишуру – вроде несчастных американских индейцев, которым безжалостные колонисты всучили пару стеклянных бус в обмен на всю их вотчину. Газета «Новое время», граммофон и железная дорога вместо дара предвидения и телекинеза – каков обмен! Впрочем, кое-какие из даров цивилизации, по мере того как мы приближались к дому доктора, начинали казаться мне вещью совсем недурной.

Это был большой приземистый дом, серый от времени и непогоды. Похлопывая одно из исполинских растрескавшихся бревен, из которых были сложены его стены, доктор сообщил, что до XVI века в России делали выемку в верхней части бревна, чтобы положить сверху следующее, что было неправильно: в этом ложе застаивалась вода, из-за чего за сто или сто пятьдесят лет стены начинали гнить. Но примерно три века назад народился на севере какой-то гений, который придумал протачивать ложе в нижней части, – и дома сразу сделались долговечнее. Впрочем, именно эта докторова изба сделана была по-старинному, и никакая гниль ее не брала.

– Видно, рубил ее благочестивый человек, – вылез отец Максим. – На Онеге до сих пор стоит церковка, которую Лазарь Муромский построил, а тому уж пятьсот годков.

– Может быть, и так, – миролюбиво согласился доктор, – Милости просим.

И сам прошел вперед, распахнув дверь и пропуская всю нашу компанию. Через узкие сени, где висели какие-то тулупы и густо пахло дегтем, мы прошли в большую комнату, показавшуюся после дневного света полутемной. Слева у противоположной стены, занимая чуть не пятую долю ее немаленького пространства, стояла огромная выбеленная русская печь; левей, в красном углу, висели потемневшие от времени иконы и теплилась лампадка; на некотором расстоянии от них – очевидно, демонстрирующем авторские понятия о предписанной благочестием дистанции, – начиналась почти сплошная череда разнокалиберных картин, представляющих хорошо уже известный мне сюжет с тонущим человечком и лошадью. Здесь они производили другое впечатление, не как в доме Рундальцовых: там оставалось ощущение, что массовое их производство – результат какого-то таинственного урока, где группа учеников с пугающе сходной манерой талантливо копирует, хотя и с вариациями, один и тот же образец. Здесь, в виду той самой излучины и того самого леса на другом берегу, это казалось своего рода заклинанием, где бесконечное повторение одного и того же мотива выражено средствами живописи.

Картины были в основном укреплены прямо на стенах, но в некоторых местах, где (вероятно, еще прошлыми хозяевами) сделаны были широкие полки для утвари, они громоздились прямо на полках, отчасти заслоненные какой-то хозяйственной ерундой. Слева от плиты стоял большой темный стол, вокруг которого видны были широкие лавки, используемые, наверное, и для сна. На столе в простом подсвечнике горела единственная толстая, как будто самодельная, свеча, свет которой мешался с тусклыми лучами, пробивавшимися через окошки (я вспомнила рассказ Рундальцовых про то, что в первые годы их просто затягивали холстом: сейчас там были вставлены стекла, причем чисто отмытые). Путь на правую половину избы был перегорожен цветастой занавеской, из-за которой слышалось будто шуршание.

– Жить вы будете не здесь, – сказал отрывисто доктор, кажется слегка стеснявшийся примитивности своего хозяйства. – У нас теперь есть избушка для гостей. Но на городской комфорт не рассчитывайте. Маша! Выйди к гостям, будь добра (возвысил он неожиданно голос).

Занавеска подалась в сторону, и Маша (которую я видела впервые в жизни) шагнула в комнату. При первом взгляде на нее было понятно, почему в этом году она обошлась без поездки в Вологду – несмотря на свободное платье (сшитое, кажется, из той же ткани, что и занавеска), казалось очевидным, что она была на последнем месяце беременности. Аккуратно ступая босыми ногами, с играющей на губах смущенной полуулыбкой, она приблизилась и тихо поздоровалась, поочередно оглядев нас и явно отдельно обрадовавшись отцу Максиму, который восторженно закивал ей и чуть не зааплодировал. Она подошла к нему под благословение, после чего обратилась к нам.

– Милости просим, – проговорила она чуть нараспев. – Присядьте пока за стол, вы, батюшка, туда (она показала ему почетное место под иконами), а вы как удобнее, я пока самоварчик поставлю.

– Да какой уж самоварчик, посиди уже, – проговорил доктор, и голос его как-то надорвался от нежности, которую он явно не привык демонстрировать прилюдно. В этот момент Мамарина, садившаяся уже за стол, вдруг громко взвизгнула.

– Вы их не предупредили, Петр Генрихович? – укоризненно обратилась Маша к доктору, но в глазах ее, готова поклясться, заплясали веселые искорки.

– Хм, – смущенно откашлялся доктор. – Это Люська, наше домашнее животное. Лис. Лисенок, точнее, но уже выросший.

При этих словах из-под стола высунулась и немедленно юркнула обратно небольшая острая лисья мордочка с торчащими ушами: очевидно, зверь, не справившись с любопытством, приблизился понюхать Мамарину и тем ее напугал. Оказывается, после той самой истории с медведем к доктору повадились выходить из леса разные звери. Сперва, как и в первом, самом памятном случае, они наведывались к нему ради срочной надобности: косуля с загноившимся копытцем; барсук, изнемогавший от старости (который так и помер у доктора на руках и был им похоронен где-то за домом). Потом же они начали являться просто так – не часто, но регулярно доктору случалось просыпаться оттого, что кто-то стучит когтями или копытцами по крыльцу и деликатно пыхтит под дверью. Он даже стал подумывать, не одомашнить ли для пользы кого-нибудь из крупного лесного зверья: лося, например, можно было бы использовать вместо лошади – запрягать его в телегу (которую, впрочем, пришлось бы строить из подручного материала), ездить на нем верхом или даже пахать. Но еще больше воодушевила доктора идея приручить медведя, а лучше даже медвежонка, чтобы воспитать его в собственном вкусе. Вряд ли на медведе можно бы было прокатиться, как на ослике, но для того, чтобы тянуть плуг по полю, он вполне бы подошел – а кроме того, под его охраной нестрашно было бы оставить дом, куда-нибудь уходя. Летом он мог бы питаться тем, что сам раздобудет, а о зимнем пропитании нечего было и беспокоиться, поскольку он все равно впадал бы в спячку. Впрочем, весь медвежий проект пока оставался в области фантазий.

В одну из ночей доктор обнаружил у себя на пороге маленького лисенка: сам ли он пришел к людям, или приволок его в зубах кто-то из зверей покрупнее, так и осталось загадкой. Веласкес рассказывал, что на песке рядом с домом отпечатались какие-то крупные лапы, но появились они там в эту же ночь или раньше, сказать он не мог: дождя не было уже несколько дней. В отличие от прежних четвероногих визитеров, просто вылечить его и отправить обратно в лес не представлялось возможным: слишком он был мал – хотя питаться уже мог самостоятельно. Маша, которая давно мечтала о собаке, быстро к нему привязалась, так что они решили оставить его себе. Сперва она, думая, что это лисичка, назвала питомца Люськой, а позже, когда его мужская природа стала недвусмысленной, переменять имя было поздно. Сделался он действительно чем-то вроде собаки: непременно сопровождал доктора по всем хозяйственным делам – и тот даже планировал со временем приучить лиса апортировать из воды подбитую дичь (выстрелов тот привык не бояться). Днем он чаще дремал, лежа под столом на специальной подстилке, но к вечеру преисполнялся бодрости и требовал прогулки или хотя бы подвижных игр: если людям было не до него, то развлекал себя сам, носясь по избе и стараясь ухватить собственный длинный пушистый хвост. Пришлых людей он обычно опасался, но быстро осваивался – и уже через пять минут охотно подставлял нам свою голову, чтобы мы чесали у него за ушами. Любопытно, что я никак не могла проникнуть в его мысли: то, что легко выходило с лошадью, собакой или котом, вовсе не работало с диким, хотя и прирученным зверем – я не слышала ровным счетом ничего. Это было странно и непонятно. Не то чтобы у меня были особенные амбиции на этот счет, но чувство было неловкое: обнаружить вместо книги на понятном языке книгу, отпечатанную иероглифами, – неприятная вещь, но увидеть полностью белые страницы – совсем другое дело.

Доктор вышел, чтобы разжечь самовар. Маша, явно смущаясь, односложно отвечала на вопросы Мамариной и Рундальцова, силившихся завязать разговор. Кормилица попросила разрешения перепеленать девочку, которая тем временем проснулась и заплакала; Маша, явно обрадовавшись случаю оставить тяготившую ее беседу, повела ее за занавеску. Как это часто бывает у беременных при взгляде на чужого младенца, ее лицо как будто покрывала пелена чувства, слишком сложного для нее самой: она и предугадывала появление собственного дитяти, и испытывала род зависти к уже прошедшей через родовые тяготы, и боялась, сама себе не отдавая отчета, что по какому-нибудь несчастливому стечению обстоятельств ее ребенок будет не таким розовым, чистым, ладным (Стейси и вправду была очень хороша). Я инстинктивно отвлеклась, провожая их взглядом (как правильная дворовая собака, я постоянно настороже), а когда мысленно вернулась за стол, оказалось, что Мамарина шепотом выговаривает Шленскому за то, что он увязался с нами к доктору. Тот, опустив глаза, водил пальцем по столу, как будто писал покаянную записку, но то, что при этом он молчал, раззадоривало ее еще сильней. Наконец он выдавил из себя:

– У меня дело к Петру Генриховичу.

– Какое у вас еще может быть дело?

– Никому не скажете? – Он обвел нас глазами, отдельно остановившись на мне.

– Ну что еще за детские секреты, – торопила она. – Никому, никому, естественно.

– Мне поручено серьезными людьми (при этих словах он показал глазами куда-то на потолок) договориться, чтобы здесь можно было на некоторое время сложить ценный груз.

– Это в каком смысле серьезными? – проговорила Мамарина. – У купцов говорят «серьезный», когда имеют в виду, что пьет много: «мужчина серьезный».

Шленский посмотрел ей прямо в глаза и прищурился: очевидно, он вспомнил (а она как раз в пылу разговора и забыла), что Мамарина сама была дочерью лавочника, так что шуточка эта в той же мере относилась и к ней самой. Она вспыхнула и прикусила язык. Тут весьма своевременно вернулся доктор с кипящим самоваром в руках.

– А Маша пошла свое имущество показывать, всякие пеленки-распашонки? – спросил он, ни к кому особенно не обращаясь. – Ну-ну. Тогда давайте я сам накрою. Снисходя к нашему натуральному хозяйству, не побрезгуйте.

На столе явилось блюдо с шаньгами, горшочки с вареньем и медом (очевидно, у доктора имелись и ульи), тарелка с грубо нарубленной соленой рыбой, еще какие-то соления. Веласкес явно старался продемонстрировать, что и вдали от какой бы то ни было цивилизации человек способен упорядочить свою жизнь, не скатившись в скотское опрощение. Лисенок вновь зашевелился под столом, выбрав на этот раз объектом своего любопытства меня; я погладила его между торчащих ушек (на ощупь он был словно меховая горжетка).

– Вы только не кормите его, э… – обратился ко мне доктор, явно позабыв, как меня зовут (нас представили еще на берегу).

– …Серафима Ильинична, – услужливо подсказал отец Максим. – А почему не кормить?

– Да мы его отучаем воровать со стола.

Лис, как будто поняв, что говорят о нем, тихонько тявкнул, словно маленькая собачка. Доктор, явно недоумевая, куда делась его спутница, двинулся было к занавеске, как вдруг из-за нее выскочила перепуганная кормилица, держа Стейси в руках.

– Что-то плохо с Марией, – пробормотала было она, но доктор уже вбегал в помещение, не задернув даже за собой занавеску: там, в глубине избы, видна была постель, составленная, кажется, из двух или трех лавок, и навзничь лежащая на ней Маша. Ноги у нее сгибались и разгибались, как будто в судороге. Доктор подбежал к ней и, бросившись на колени, провел одной рукой над ее головой, а другую положил на выпирающий живот. Мне показалось, что между правой рукой и лбом пациентки как будто пробежали искры или показалось ненадолго лилово-сиреневое свечение. Судороги сразу прекратились, а еще через несколько секунд больная пришла в себя и попыталась встать.

– Полежи пока, – проговорил доктор, продолжая медленно водить рукой над ее головою.

Спустя несколько минут оба они вернулись к нам: Маша была чуть бледнее, чем раньше.

– Эклампсия, – пожал плечами Веласкес. – Болезнь беременных. Один случай на сто тысяч. Отчего возникает – неясно, как лечить – тоже.

– А вы как ее лечите? – спросил Лев Львович.

– Я лечу не болезнь, я лечу пациента, – сентенциозно откликнулся доктор. – Примерно так, как вы видели. У человека есть запас внутренних возможностей победить любую болезнь: если он ей поддается, это значит, что либо он устал жить, так тоже бывает, либо на пути его собственной целительной энергии возникло какое-то препятствие. Вот это препятствие мне и нужно разрушить, а дальше он уже сам справится. В университете нас учили, что лучше это делать скальпелем и пилюлями, но мне кажется, что в большинстве случаев достаточно травок и иголок.

– Да, мне тоже так кажется, – экзальтированно воскликнула Мамарина, глядя на него восторженными глазами. – Вы посмотрите меня и дочку?

– Конечно, но давайте сперва все-таки перекусим, потом я вам помогу устроиться, а дальше уже и откроем нашу маленькую амбулаторию.

После обеда Маша, уже оправившаяся, убрала со стола, мужчины (кроме отца Максима) закурили, и доктор приступил к священнодействию. Сперва распеленали девочку, которая, сразу проснувшись, смотрела с интересом своими серенькими глазками и не плакала. Веласкес несколько раз, проверяя рефлексы, провел пальцем по ее ступням и ладоням, слегка пощекотал, отчего она сразу разулыбалась, после чего взял за запястье и на некоторое время замер. Потом переместил руку ей на голову, куда-то в район уха: я подумала, что сейчас она, испугавшись, разрыдается, но она лежала тихо. Лицо его выражало высшую степень сосредоточенности, глаза были полузакрыты – и я только сейчас обратила внимание, что его верхние веки как будто не доходят до нижних, то есть даже при закрытых глазах он как будто тайком наблюдал за окружающими: выглядело это очень неприятно. Молчание продлилось минуты три, после чего он, улыбнувшись, отнял руку и велел запеленывать малышку обратно, сообщив, что перед нами совершенный образец полностью здорового младенца, не нуждающегося ни в каких медицинских манипуляциях.

У него потребовали пояснений. Он отвечал сперва весьма неохотно, но после разговорился. По его словам выходило, что каждый из органов человеческого тела сообщает биением пульса о своем состоянии: он сравнил это с перекличкой в тюремной камере, где при поверке каждый откликается, когда называют его фамилию. И по тому, что сообщает пульс, можно судить не только о том, как работает та или иная часть человеческого тела, но и, если она неисправна, в чем заключается болезнь. Клавдия, тем временем пытавшаяся нащупать пульс на своей истонченной лапке, сообщила, что никакой разницы между несколькими ударами она не видит. Доктор, усмехнувшись, сказал, что ему больше года пришлось по нескольку часов в день тренировать чувствительность подушечек пальцев, что было особенно трудно, учитывая, сколько хозяйственной работы ему приходится делать теми же самыми руками. Но в результате он добился того, что может на ощупь отличить год, прочеканенный на монетке в половину или четверть копейки.

Почему-то это сообщение вызвало немедленную ажитацию среди гостей: я много раз замечала, что у русских мужчин (между прочим, и у англичан тоже, но в меньшей степени) ужасно развито это стремление к соперничеству в нелепейших и непрактичнейших занятиях – мне случалось видеть, как четверо седобородых врачей, позабыв прочие дела, прочесывали густо пахнущие кусты сирени в поисках пятилипесткового цветка, чтобы его немедленно съесть под завистливым взглядом остальных. Шленский, отец Максим и даже Рундальцов потащили из карманов свои портмоне, чтобы отыскать там монетки помельче и поистертее. Мамарина и Клавдия смотрели на них с тем снисходительным выражением, с которым девочки-подростки обычно смотрят на младших братьев. Даже кормилица, постоянно сохранявшая на лице выражение тупой покорности судьбе (отчего всегда казалась мне похожей на не полностью ожившую статую Будды) как-то осклабилась: очевидно, половое превосходство было выше сословных чувств. Из груды медяков были извлечены несколько копеек и полушек. Сперва собирались завязать доктору глаза, но на это он не согласился, пообещав, что подсматривать не станет. Первые две монетки он определил безупречно, назвав не только номинал и год, но еще и прокомментировав степень истертости. На третьей, впрочем, застрял, проговорив, нахмурившись: «Нет, тут что-то странное, это, похоже, вообще не наша» – и точно: как выяснилось, Шленский тайком подсунул финскую монетку в одно пенни, откуда-то у него завалявшуюся. Тем игра и кончилась.

Следующей в очереди явно была Мамарина. Доктор предложил ей пойти в другую половину комнаты, имея, очевидно, в виду деликатные детали, которые могли выплыть в разговоре, но она отказалась, сунув доктору под нос свою пухловатую руку с такой силой, что он даже немного отшатнулся. Впрочем, он быстро одумался и аккуратно, как бесценный дар, принял ее ладонь в свою изящную кисть с длинными, тонкими, какими-то музыкальными пальцами. Мамарина закатила глаза, всем своим видом изображая блаженство. Доктор слушал ей пульс несколько минут, лишь слегка передвигая пальцы вдоль тыльной стороны запястья, как будто проводя ими по клавишам флейты.

– Головные боли бывают, – наконец проговорил он, скорее не спрашивая, а утверждая.

– Ох, да, – охотно откликнулась Мамарина.

– А дыхание в этот момент не затруднено?

– Нет, но вообще бывает, э-э-э, при других обстоятельствах… а можно я вам на ухо скажу?

Доктор покорно подставил ухо к ее полным губам. Сцена выходила не то чтобы неловкая, но какая-то тягостная: этой женщине до такой степени было необходимо постоянно быть в фокусе чужого внимания, что даже неаппетитные подробности собственной физиологии она готова была обсуждать практически при всех – лишь бы не сойти хоть на минуточку со сцены. Впрочем, может быть, это ее и возбуждало. Все остальные старались не смотреть друг на друга, а тем более на то, как Мамарина делилась с бедным отшельником своими интимными бедами: собственно, если бы не наличие тут же рядом беременной отшельниковой любовницы (которая вместе со всеми старалась делать такой же невозмутимый вид), выходило бы чистое искушение святого Антония, хотя и в русском северном изводе. Наконец повесть ее закончилась, и доктор с видимым облегчением отодвинулся.

– Ну, в общем, что я вижу, – проговорил он. – Дела наши совсем неплохи, но пугающую вас слабость я сейчас полечу. (Нотабене: не знаю, где он там усмотрел слабость – по-моему, она была полна жизни, как орловский тяжеловоз.) Тут я все-таки настаиваю, чтобы вы прошли в ту комнатку и улеглись – не только из соображений скромности, но и ради успеха терапии.

Доктор, сняв с одной из темных полок красивую резную шкатулку, стал готовиться к процедуре. Мне никогда раньше не приходилось видеть инструментов тибетской медицины, так что я пододвинулась поближе; другие тоже, образовав вокруг него живое кольцо. Из шкатулки он достал темную склянку, вынул притертую крышку, отчего в комнате сразу запахло карболовой кислотой. Затем из лаковой маленькой коробочки, также содержавшейся внутри шкатулки, он достал пучок серебристых иголок странного вида: длинных, очень тонких, заканчивающихся с одной стороны серебряными шариками или витыми спиралями.

– Это вы будете втыкать в меня, Петр Генрихович? – ужаснулась Мамарина, но Веласкес заверил ее, что она, скорее всего, ничего не почувствует.

– Так вы меня сначала загипнотизируете? И сможете делать со мной все, что захотите? – кокетничала она напропалую.

Доктор сухо сообщил ей, что гипноз при этом не нужен, а ничего не почувствует она потому, что он будет применять иголки в таких местах, где нет пучков нервных окончаний, и притом под самой поверхностью кожи.

На маленькое блюдечко, неизвестно откуда явившееся, он положил комок корпии, слегка пропитав ее карболкой, и сверху поместил десяток игл. Затем из той же шкатулки добыл толстенькую бумажную трубочку, густо набитую какой-то травой – вроде сигары, но завернутой не в табачные листья, а в обычную промокательную бумагу.

– Это полынь, – пояснил Веласкес. – Я раньше делал папиросы, но неудобно: бумага рвется. А так – идеально.

– А есть научное объяснение этому? – спросил Шленский. – Ну вот всей этой восточной мудрости: иголки, полынь и прочее? Потому что на фоне современных открытий и европейского прогресса все это выглядит, мягко говоря, диковато. То есть это еще не шаманское камлание у костра, но близко к тому…

– Вы уверены, что хотите именно мне рассказать про современные открытия в медицине? – поднял глаза доктор. Шленский смешался.

– Нет, но…

– Я учился в Париже и Цюрихе, стажировался в Милане, – размеренно продолжал Веласкес. – И прекрасно представляю себе, что может современная медицина, а чего не может. Скажем, все достижения хирургии в Европе, безусловно, на две головы выше того, что умеют, как вы выражаетесь, восточные шаманы. Но на востоке задача доктора – не дать болезни дойти до такой стадии, когда понадобится хирург. И с этим она, будучи на двадцать веков старше, справляется превосходно. Научное объяснение? Объясните мне сперва, по возможности научно, откуда вы взялись на земле, куда уйдете после смерти, какая цепь случайностей привела вас ко мне, почему вам бывает весело, а бывает грустно, – и тогда, может быть, мы сможем научно поговорить о тибетской медицине.

На Шленского, вовремя прикусившего язык, было жалко смотреть, но доктор его оставил и, мягчея, обратился к Мамариной.

– Все готово, проходите туда, ложитесь, сейчас я приду.

Мамарина прошла за занавеску, не до конца задернув ее за собой.

– А все с себя снимать? – раздался ее голос. Доктор начал страдальчески закатывать глаза, но, опомнившись, снова их опустил.

– Нет, только туфли и чулки.

Доктор взял блюдечко с иглами, полынную сигару, прихватил с печи коробку шведских спичек и проследовал за занавеску, также не позаботившись тем, чтобы закрыть ее за собой. В просвет видно было лежащую на спине Мамарину, босую, подобравшую юбку, как баба, переходящая через ручей, и рядом с ней – доктора, старательно зажигающего сигару огоньком спички. Наконец клубами пошел горький, но ароматный дым, скоро достигший и нашей половины. Получалось, что уединились они совершенно зря, поскольку все мы – по крайней мере те, которые со своего места могли видеть происходящее за занавеской, – сосредоточенно наблюдали за ходом лечения: только вечно индифферентная кормилица продолжала укачивать Стейси, как-то по-звериному тихонько взрыкивая, и отец Максим, сидевший на противоположном конце стола, листал свой карманный требник, очевидно, чтобы не соблазниться предосудительным зрелищем.

Которое, впрочем, было, на мой непросвещенный в этих вопросах взгляд, вполне целомудренным. Сперва доктор плавно поводил рукой вдоль ее ноги дюймах в пяти от кожи, потом, как будто услышав или почувствовав какой-то сигнал, аккуратным резким движением воткнул под острым углом первую из иголок. Мамарина пискнула, но как-то неубедительно. Не доставая первой иглы, он снова поводил немного рукой и воткнул вторую. Вид у него при этом (он стоял вполоборота к нам) был серьезный и сосредоточенный, так что мелькнувшую было мысль, что он собирается превратить ее в подушечку для иголок просто так, из озорства, пришлось отогнать. В результате он поставил их ей чуть не два десятка: две (по одной на каждую ногу) в районе щиколоток, две чуть повыше, пару воткнул где-то в районе больших пальцев ноги. Потом переключился на руки, которые Мамарина по его просьбе вытянула вдоль тела. После того как все иголки были воткнуты, доктор взял разгоревшуюся уже сигару и стал медленными движениями проводить ее вдоль рук и ног пациентки почти над самой кожей: на мой взгляд, жар от тлеющего уголька должен был ощущаться почти болезненно, но она лежала тихо. Со стороны это выглядело словно какая-то кощунственная пародия на миропомазание, с той только разницей, что вместо мира использовались здесь клубы дыма: впрочем, не думаю, что кому-нибудь, кроме отца Максима, могла бы прийти в голову такая параллель, а он как раз за процедурой не следил.

Когда сигара прогорела (что взяло минут пятнадцать), он выбросил то, что от нее оставалось, накрыл Мамарину лежавшим там же большим шерстяным платком и вышел к нам. «Спит, – лаконично сообщил он. – Минут через двадцать сниму иголки и разбужу».

– А можно у вас попросить ножик и что-то вроде штопора? – вновь вылез Шленский. – Вы обещали.

Оказывается, все это время он держал где-то под столом ту самую бутылку, которую вытащил из воды. Сейчас он за нею полез, вспугнув заодно спавшего там же лиса, который, потягиваясь, вышел на середину комнаты. Доктор подал ему маленький ножик, явно бывший скальпель с какой-то узорной самодельной рукояткой. Тот, сковырнув сургуч с горлышка, стал возиться с пробкой.

– А что вы, собственно, думаете там найти? – поинтересовался отец Максим. – Я же вам сказал – это батюшки моего изделие, он такие изготавливал раньше десятками. Внутри будет или письмо запорожских казаков из турецкого плена, или записка лейтенанта Брусилова, или что-то в этом роде. Все сделано в родительской мансарде и прямо так, что не подкопаешься.

– Ну вот это и думаю найти, мне интересно, что там, – отвечал ему Шленский, который тем временем раскрошил пробку и пытался вытащить содержимое через узкое горлышко. Посмотрев на его старания, Маша принесла вязальный крючок, которым он и извлек лист пожелтевшей бумаги, скатанный в трубочку.

– Вот ваша бутылка, Петр Генрихович, – проговорил он, протягивая доктору опустошенный сосуд и делая попытку спрятать свою добычу в карман. Тут уже запротестовали все, не исключая и отца Максима, так что Шленскому пришлось покориться и развернуть ее на столе. Маша зажгла еще свечу и поднесла огонь поближе. Перед нами был небольшой, в четверку, лист плотной, явно старой бумаги с неровными краями. По краям он был обведен затейливым орнаментом, как будто перевитые побеги винограда с висящими на них гроздьями, оживленные кое-где птичьими гнездами и бабочками, причем выписанными очень тщательно и явно с большим знанием дела. В правом верхнем углу, как на старинных картах, крупными буквами с завитушками было написано двустишие: «Подобный их сердцам Борей, подняв пучину, Навел их животу и варварству кончину». Ниже две русалки, сплетясь хвостами, трубили в раковины. Еще ниже шла собственно карта: река, вырисованная мелкими волнистыми линиями и даже со стрелкой, обозначающей течение, и на ней два острова, похожие больше всего на кита и китенка. На первом острове, который покрупнее, были тончайшими линиями нарисованы какие-то развалины, рядом с которыми на всякий случай было подписано «здесь руины». Рядом с развалинами, судя по схеме, росло дерево (надпись гласила «дуб вроде Маврикийского»); рядом с деревом был поставлен крестик и написано «копать тут». Снизу, в правом углу, где на гравюрах обычно пишут имена художника и гравера, была нарисована маленькая собачья мордочка в профиль.

Несколько минут мы разглядывали эту карту в молчании, пока Стейси вдруг, всхлипнув, не проснулась и не разразилась плачем. Тут доктор спохватился, что Мамарина так и лежит с иголками, и ушел ее будить; через минуту они явились вдвоем, и она немедленно вцепилась в карту.

– Да я знаю, где это, – первым делом заявила она. – А вам, Володенька, не скажу, потому что вы со мной не поделитесь своим сокровищем. И что вы, кстати, станете с ним делать? Вы человек холостой, идейный, вам деньги ни к чему.

– Все на нужды революции, – проговорил серьезно Шленский, не поддерживая взятый ею игривый тон.

– Господа, я хотел бы напомнить, что вы делите шкуру не просто неубитого медведя, а медведя, никогда не существовавшего, – вмешался отец Максим: – Это просто громоздкая шутка, своего рода игра ума…

– А вдруг все-таки?

– Я тоже знаю, где это, – сказала вдруг Маша и покраснела. Шленский сделал движение, как будто собирался помешать ей говорить, но она сразу продолжила. – Это два островка в Вологде, чуть выше города, мы туда детьми плавали щеглов ловить. Там не живет никто давно.

В комнатке как будто сгустилась атмосфера: Шленский волком смотрел на Машу, пока она, залившись краской, пыталась поймать взгляд доктора, чтобы понять, сделала ли она неловкость. Тот пришел ей на помощь.

– А ведь точно, похоже на то. Ну если это работа вашего батюшки, – обратился он к священнику, – то передайте ему, пожалуйста, мое глубокое восхищение: сделано просто изумительно, особенно рисунок. Верх изящества и, насколько я могу судить, абсолютно в духе того времени. А интересно: там, где карта указывает, будет какая-то следующая находка в этом же роде? Или это, так сказать, однозарядная шалость?

– Вот чего не знаю, того не знаю, – отозвался отец Максим. – Но думаю, что ничего там нет. Мы стараемся следить, чтобы он из дома не убегал, сами понимаете. «И бияше во врата града, яко в тимпан, и падаше на руки своя, и паде у врат града, и слины своя точаше по браде своей». Чтобы он успел найти где-то лодку, добраться до острова, там что-то закопать и вернуться – нет, не думаю.

– Ну хорошо, – примирительно продолжал доктор. – Кстати, пока я в лечебной форме, может, кого-нибудь еще посмотреть? Серафима Ильинична, может быть, вы? – неожиданно обратился он ко мне.

– А кстати, – подхватила Мамарина, – вы же жаловались на головные боли несколько раз. Петр Генрихович сейчас уколет вас – и все пройдет. Не отказывайтесь!

(Нотабене: меня действительно довольно часто мучают мигрени, и я пару раз уходила пораньше из гостиной, сославшись на головную боль, но удивительно, что Мамарина, думавшая только о себе и о своих удовольствиях, могла это запомнить.)

Доктор уже садился за стол, приглашая меня устроиться рядом с ним. Отказываться было неудобно, да и, признаться, мне было интересно, что именно сможет он сказать, не стукая мне по суставам резиновым молоточком и не привязываясь ко мне с оскорбительными вопросами. Я присела напротив, по другую сторону стола, и протянула руку, как будто мы с ним собирались мериться силой, словно борцы в бродячем цирке. Еще раз меня поразили его кисти: изящные, крепкие, сильные, совершенно лишенные гнусной растительности. Он протянул ко мне руку и аккуратно взял за запястье, положив три пальца туда, где у меня под кожей просвечивают голубые ниточки вен. Ладонь у него была сухая и горячая, но мне все равно неприятно было это прикосновение, так что я перевела взгляд на его лицо – как раз вовремя, чтобы увидеть, как с него медленно отливает краска. Рука его дрогнула, и он уставился прямо на меня своими колючими глазами. Я улыбнулась ему, как приказчику из книжной лавки. Он первым опустил взгляд, и я скорее почувствовала, чем услышала, как сбилось и снова восстановилось его дыхание: больше, кажется, никто ничего не заметил. Минуту или более мы просидели в таком положении, после чего он наконец отнял руку.

– Серафима Ильинична, к счастью, совершенно здорова, – объявил он, – а против головных болей, которые есть непременный атрибут всякого думающего человека, мы сейчас кое-что предпримем. Можно вам предложить пройти в другую половину? – продолжал он, обращаясь уже ко мне.

Мы перешли в правую часть избы, и он задернул за собой занавеску. Маска невозмутимости немедленно с него слетела:

– Вероятно, это вы должны меня лечить, а не я вас… нет, подождите, не возражайте… они ведь ничего не знают? (Он весь был в какой-то ажитации, но говорил шепотом.) Да, конечно, понимаю. Давайте я сейчас все-таки поставлю вам иголки, но потом я бы хотел непременно с вами поговорить. Может быть, когда все уснут? И вы вообще здесь зачем-нибудь? Нет, вы к нам приехали? Именно к нам? (Он явно выделил это интонацией.)

Мне все это, признаться, очень не нравилось. Доктор, несмотря на сотворенные им чудеса (ну, почти чудеса), совершенно не казался мне существом одной со мной породы, хотя и обычным человеком он явно не был. Но уж откровенничать с ним мне точно не хотелось.

– Я приехала с моими друзьями Рундальцовыми, – проговорила я по возможности холодно. – И если вы поможете мне справиться с мигренями, я буду очень вам признательна. Что же до разговора… извольте, можно и поговорить, хотя я, признаться, не знаю, чем могла бы быть вам полезна.

– Да, хорошо, ложитесь, пожалуйста.

Я улеглась на широкую лавку, покрытую верблюжьим одеялом, причем что-то острое немедленно впилось мне в поясницу. Засунув руку, я вытащила маленькую куколку, вырезанную из дерева, с каким-то некукольным злобным выражением схематически намеченного лица.

– Ну вот видите, это ерунда, оставьте, оставьте, – бормотал доктор, выхватывая куколку у меня из рук и откладывая в сторону. – Лежите ровно, расслабьтесь, смотрите в потолок, а лучше закройте глаза.

Веласкес снова взял меня за руку, причем на этот раз прикосновение было не так неприятно – может быть, потому, что я уже была слишком встревожена, чтобы обращать на это внимание. Скосив глаза, я увидела, как он, проведя рукой там, где заканчивается складка между большим и указательным пальцем, прикладывает к этой точке серебряную иголку и легким движением вгоняет ее едва ли не на дюйм. Надо сказать, что никакой боли и даже никакой ее тени я не почувствовала – может быть, легкий зуд или озноб. Наше ухо, как и человеческое, не способно слышать тот тончайший звук, которым сопровождают свой полет летучие мыши, но я не могу сказать, чтобы мы его вовсе не ощущали – так, какое-то мелкое досадное дрожание барабанной перепонки, вроде затухающего звона струны, когда самой ноты уже не слышно, но вибрация еще не кончилась: вот в такой связи с болью было это чувство. Мне досталось меньше иголок, чем Мамариной, – по одной в каждую руку и две около правой щиколотки: он не стал просить меня раздеваться, да я бы, думаю, и отказалась. Сигарой, впрочем, он окуривал меня весьма энергично. Я не стала закрывать глаза, как он мне настоятельно советовал, а продолжала глядеть на его манипуляции: как он, мягко ступая вдоль лавки, на которой я лежала, то приближал пылающий огонек в обрамлении седого пепельного кружка к моим рукам, то рисовал им в воздухе крест над моим лицом, то подносил к ногам, и тогда я, не видя его, ощущала лишь волну теплоты, пробивающуюся сквозь ткань платья. Мне пришло в голову, что, вероятно, с того же ракурса лежащий в гробу покойник мог бы наблюдать отпевающего его священника – и следом, почти сразу, что я в первый и последний раз вижу нависающего надо мной мужчину: грязное и скверное зрелище, которое земным женщинам приходится выносить по нескольку раз в месяц, если не чаще. Он не был особенно неприятен, сам доктор Веласкес, но природа, как будто в насмешку, сотворила человека так, чтобы он делался особенно омерзителен при взгляде снизу вверх.

Может быть, это был дополнительный сигнал опасности для всяких мелких зверушек, чтобы они обращались в бегство всякий раз, завидя рядом с собой двуногую образину? Или специальным наказанием Еве, назначенным ей за неуместное любопытство? Я видела его поросший курчавым волосом подбородок, желтые крупинки в уголках глаз, остро торчащий кадык, две крупные ноздри, из которых в беспорядке росли волоски, крупные поры смуглой кожи, обметанные лихорадкой губы, кустистые брови, какие-то складчатые уши – всю эту невыносимую телесность, даже дальнее подобие которой ужасало бы меня во мне самой, если бы я не была уверена, что в собственном моем случае это лишь неизбежная маскировка, досадный карнавальный костюм, который я вынуждена носить, не снимая, во избежание разоблачения.

Наконец полынная сигара догорела, и он от меня отступил. Прошло еще несколько минут. «Все, достаю иголки, – проговорил Веласкес и действительно собрал их быстрыми движениями. – Вставайте. Помните – вы обещали мне пятнадцать минут разговора» (между прочим, ни о каких минутах он до этого не упоминал). Вернувшись к остальным, мы застали там самый разгар горячего спора: дискутировали, как обычно, Шленский с отцом Максимом, причем речь шла ни много ни мало о бессмертии души.

– Все ваши выдумки про воскресение, – вещал Шленский, – представляют собой смесь египетских и еврейских сказок, только адаптированную для совсем невзыскательных умов. Если египтяне, которые были поистине высокоразвитой цивилизацией, представляли себе загробный мир в живописных деталях, то ваши пыльные законоучители не смогли даже как следует описать тот рай, к которому следует стремиться. Я читал книжку про Древний Египет: там каждый житель прекрасно знал, что будет происходить с его телом и его душой. Когда он помрет, из его трупа вынут печень, легкие, желудок («Володенька!» – укоризненно пискнула Мамарина), разложат их по специальным сосудам, а само тело забальзамируют. Душа покинет его той же ночью, но, проснувшись, выйдя из тела, она не будет знать, кто она и что, – и поэтому рядом с гробом рисовали подробнейшие инструкции, буквально как для человека, потерявшего память: ты такой-то, был тем-то, вот тебя похоронили – полезай-ка в эту узкую щель – и действительно, рядом с гробом делали специальную дверь с узенькой щелкой и трогательным валиком наверху, чтобы душа ни в коем случае не приложилась потылицей, как говорят хохлы. Отсюда, кстати, все ваши истории про верблюда и угольное ушко – от этой щели. Так вот, душа пролезала в щелку и оказывалась перед специальным судом: какой-то бог, не помню его имени, взвешивал ее грехи, а на другой чаше весов было перышко – и если грехи перевесят, то специальная землеройка утаскивала душу в ад, а если перевесит перышко, то душа садилась на кораблик и плыла вместе с солнцем в ваше селение праведных. А у вас что? Иди в рай и больше не играй? Чем там заниматься-то будут, в этом самом раю? А жить где? У вас там фаланстер специальный для ангелов?

– Ангельский чин еще надо заслужить, – улыбнулся отец Максим, во все время этой тирады поглаживавший лисенка, который свернулся клубком у его ног.

– Нет, действительно. Как в практическом смысле устроена загробная жизнь? Как будет воскрешен каждый человек в соответствующий день? Если его похоронили целиком – это я кое-как понять могу, а если прах развеяли по ветру? А если он вообще некрещеный – он так и будет лежать в своем гробу, пока все его соседи станут, охая, шевелиться и выкапываться? А вот, например, если человек пережил одну жену и женился во второй раз – как он в раю будет с обеими? (Тут он взглянул на Рундальцова и осекся.) Вы знаете ответы на все эти вопросы?

Отец Максим кротко, но в то же время насмешливо улыбнулся.

– Нет, Владимир Павлович, я не знаю. Я думал, конечно, об этом – вы ведь, надеюсь, не считаете, что этого рода духовные затруднения возникают только у вас. Никаких подробных инструкций и объяснений в наших священных книгах, как вы знаете, нет. Но знаете, что принесло мне в этом смысле сильное духовное облегчение? Радио.

– Что-о?

– Радио. Вы знаете, конечно, про изобретение радиоволн и про то, что теперь можно, хоть и на небольшие расстояния, передавать даже человеческий разговор? Ну так вот: это ведь, в общем, опровергает все, что мы до этого знали, – оказывается, что пространство, разделяющее людей, не беспощадно, что его можно преодолеть за долю секунды. Не знаю, как для вас, а для меня это было какой-то поворотной точкой – узнать, что мир совсем не такой, каким мы его видим, что рядом с нами есть непознанное, причем совсем поблизости. Может быть, прямо в эту секунду через меня проходят радиоволны, посредством которых говорят два человека на расстоянии ста миль друг от друга. Об этом даже подумать было нельзя еще тридцать лет назад. И это значит, что мы можем сейчас не знать и не понимать чего-нибудь такого, что через полвека будет совершенно ясным для всех. Поэтому если вы чего-то не можете понять – просто подождите, может быть, человечество поумнеет, и мы вместе с ним.

– Может быть, вы покойников собираетесь вызывать по радио? – насмешливо проговорил Шленский.

– Ну это просто глупости и грубости, голубчик, – примиренчески отозвался отец Максим. – Вы ведь поняли, что я хотел сказать.

– Понял. Но для меня это невозможно – всю жизнь сидеть и ждать в ожидании, что наступит раньше – я помру или что-нибудь такое изобретут. Лично я хочу действовать, причем немедленно. Это провинциальное уныние и смирение меня угнетает, слышите?

Доктор вмешался, чтобы прекратить сцену, и попросил всех пройти в другую избу, им очищенную и подновленную, где предполагалось, что мы будем ночевать. Внутри она была очень похожа на его собственную, только поменьше, и так же перегорожена посередине занавеской: нам была отведена правая сторона, а мужчинам левая. Пока доктор и Маша хлопотали, передвигая лавки и устраивая нам спальные места, я заметила одну странность: Шленский совершенно явно старался оттеснить остальных, чтобы остаться с доктором наедине, а тот столь же явственно этого избегал. Наконец, когда мы вернулись обратно и доктор стал зажигать свечи (на улице уже стемнело), Шленский, поняв, что уединиться им не удастся, начал откладываемый разговор:

– Скажите, пожалуйста, Петр Германович… – начал он.

– Генрихович, – поправил доктор без улыбки. – Германн – это в «Пиковой даме».

– Простите великодушно. – Шленский был сама кротость. – Можно ли вас спросить прежде всего, сочувствуете ли вы нашему общему делу?

– Какому делу?

– Освобождению народа, естественно. (Он как бы даже недоумевал, что такая простая вещь нуждается в объяснении.)

– До определенной степени, – осторожно отвечал доктор.

– Поясните.

– Видите ли – когда я, вернее, мы жили в Тотьме – там был один юродивый, Фома или Фотий, не помню: прибился к Церкви входа в Иерусалим (была у нас такая) и при ней существовал. Обычно он ходил в одной посконной рубахе, засаленной до невозможности, босой, с нестриженой бородой и волосами, и напевал: «С дворянином поиграла – с руки перстень потеряла». Но иногда на него находил стих, так что он вдруг сбрасывал рубаху и во всей своей красе носился по улице, гоняясь за курами. Выглядел он, кстати, совершенно как человек-солнце на обложке книги Бальмонта – видели, наверное? Плюс борода. Вот это был полностью освобожденный человек. Впрочем, обыватели не понимали мужества, с которым он сбрасывал оковы, ловили его и били, чтобы детей не смущал. Вот такому освобождению я никак сочувствовать не могу.

У Шленского заходили желваки по щекам, но он, хоть и не без труда, сдержался:

– Вы же сами понимаете, что речь не об этом. Государственная ложь дошла до последнего предела наглости, опричники действуют все более жестоко, на войне гибнут лучшие наши люди, пока правительство коснеет во взяточничестве и разврате…

Доктор перебил его:

– Когда я еще читал газеты, я многократно сталкивался с подобными… э-э-э… филиппиками и успел к ним притерпеться. А что бы вы хотели от меня по этому поводу?

– Вы живете в очень удачном месте: не слишком далеко от города, но и искать тут не станут. Мы бы хотели сложить у вас несколько ящиков, привезем на этом же пароходе.

– Нет.

– Но почему же?

– Вы знаете, что такое «подводный брак»?

– Нет. А при чем тут это?

– Повремените. Когда ваши предшественники победили во Франции сто с лишним лет назад, у них тоже были похожие лозунги – помните? Свобода, братство, равенство. И царствующий дом тоже там погряз в разврате, ровно как у нас. Но после победы почти сразу начались массовые казни – сперва рубили головы тем, кто успел себя запятнать при короле, потом тем, кто недостаточно энергично поддерживал революцию или просто был подозрителен. Кое-где палачей и гильотин не хватало, так что приходилось этих несчастных просто топить в реке – загоняли на лодку, выводили ее на середину Луары и топили. Но это им было скучно – поэтому придумывали особенные забавы. Одной из них была «подводная свадьба» или «подводный брак»: насильно раздевали догола священника и монашку, связывали их спинами друг с другом и под хихиканье и улюлюканье бросали в воду. Вот этим и кончается всякая революция. Да, нынешняя власть нехороша – но ваши, придя к власти, станут совершенными чудовищами. Поэтому, уж простите, помогать я вам никаким образом не готов. Если вы приехали только для этого – очень вам сочувствую и приношу свои извинения. Но предлагаю воспринимать пребывание здесь не как невыполненное задание, а как возможность отдохнуть. Кстати, господа, – проговорил он, обращаясь уже ко всем вместе, – ложимся мы здесь по-деревенски рано, так что прошу вас располагаться. Утром будить никого не стану – как проснетесь, милости просим к нам.

14

При распределении лавок мне выпала та, что стояла ближе всего ко входу, и я еще порадовалась, что смогу защитить Стейси в случае, например, нападения диких зверей. Устраивались долго: Мамарина сначала ныла, что ей что-то мешает, потом беспокоилась из-за клопов, потом тревожилась, что девочка может упасть с лавки, хотя спавшая с ней кормилица, сдвинув две скамьи вместе и придвинув их к стене, улеглась с краю. Наконец, покормив напоследок ребенка, она захрапела, да так, что спать сделалось решительно невозможно. В редкие перерывы между ее хриплыми фиоритурами врывался доносящийся со второй половины тоненький посвист отца Максима, который время от времени начинал бормотать сквозь сон какую-то рифмованную благочестивую ерунду, например: «и на Меркурии будут наши курии» или «как у нас в обители попика обидели».

Старый дом жил своей жизнью: скреблись мыши, шелестели жуки-древоточцы, где-то настраивал свой нехитрый инструмент сверчок. Ночь шумела за маленькими окнами-бойницами нашего домика: злыми голосами кричали ночные птицы, насмешливо посвистывал ветер; мне казалось, что я слышу и плеск реки, но, верно, это была иллюзия – все-таки от нее нас отделял высокий берег. Люди обычно погружаются в сон, чтобы избыть страх будущей смерти – это вроде как репетиция, временное погружение в инобытие, из которого потом выныриваешь. Крупные морские животные хоть и способны обходиться без воздуха часами, а все-таки должны время от времени всплыть и сделать вдох – так и душа хоть и может подолгу сидеть в тесном и скверном теле, но должна порой сходить погулять. Мне, понятно, все эти упражнения ни к чему, но поневоле, пожив с людьми, я тоже привыкла подремывать, хоть и недолго – даром что здесь, как и во всякой непривычной обстановке, я была дополнительно настороже.

Поэтому, когда в какой-то момент дверь чуть скрипнула, впуская бледный свет луны, я мгновенно проснулась и подобралась. Невысокая фигура в светящемся проеме могла быть только Веласкесом, но меня поневоле охватила дрожь. Дверь распахнулась пошире: свет падал на него со спины, так что я видела только силуэт, как в китайском театре теней, причем в руке у него, как на рисуночке Мамариной, было зажато что-то длинное и тонкое. Он мягко поманил меня рукой, другой, свободной, – и я вспомнила, с какой настойчивостью он вчера просил меня уделить ему время. Чем-то это походило на дневную историю со Шленским: получалось, что каждый из нас, кроме, может быть, простоватого батюшки, посапывавшего сейчас в дальнем углу нашего домика, нуждался в другом, но при этом взаимные потребности не совпадали. Собственно, примерно так и устроена вся горькая человеческая жизнь: Мария любит Петра, Петр мечтает об Анне, Анна без ума от Ильи, а Илья думает только о чине статского советника. Спали мы все одетыми, так что собираться мне не пришлось – я пригладила волосы, горько тоскуя о гребне, лежащем в несессере, накинула полушалок и вышла на улицу.

Расстилавшийся вокруг пейзаж был точь-в-точь как в романтической фильме: из-за яркого света луны он сделался черно-белым и таинственным – и доктор, с его героической фигурой и резкими чертами лица, был ему под стать. Волновался он, кстати, тоже совершенно как фильмовый герой, только я никак не подходила на роль, предписанную антуражем.

– Спасибо, что согласились поговорить со мной, – почти прошептал он, боясь, очевидно, разбудить моих спутников. – Пройдемтесь немного, мне нужно кое-что вам показать. Это под землей, но у меня свеча с собой, только не испачкаетесь ли вы? Я расширил вход.

Был он как будто немного в бреду – и точно, сжимал в руках длинную и толстую свечу, на манер венчальной. Мне вновь показалось, что я играю какую-то не свою роль – может быть, из-за того, что он принимает меня за кого-то еще, а может быть, и в более широком смысле. Меня порой охватывает ощущение внутреннего недоумения, свойственного, кажется, и людям, – вдруг, видя себя как бы со стороны, я не понимаю, почему и зачем я оказалась в эту минуту в этом месте; какая цепь событий, какое течение жизни привело меня в эту точку времени и пространства. Говорят, в океане есть особенные невидимые струи, которые могут отнести даже опытного пловца прочь от берега и затянуть в водоворот – и я все чаще, особенно когда события выбивали меня из привычной колеи, чувствовала себя таким пловцом.

– Вы уверены, что нуждаетесь именно во мне? – проговорила я по возможности мягко.

– Да, да, да, – как будто даже разозлился он. – Я понимаю, кто вы. Нет, молчите, не надо ничего отвечать и тем более меня разубеждать. Если вы просто досужая дамочка, случайно здесь оказавшаяся, то станете вспоминать это все как неловкое, но совершенно безопасное приключение. Но ставки слишком высоки. Про себя я уверен в вас, но понимаю, что вы должны быть связаны… связаны… В общем, я не жду от вас подтверждения своей догадке, а просто хочу, чтобы вы уделили мне полчаса времени. Это полностью, абсолютно безопасно (снова подчеркнул он), но я совершенно уверен, что этот аспект волнует вас меньше всего. Итак, вводный тон, как говорят музыканты: я очень люблю Машу и очень боюсь за нее. Или следует сказать «рабу Божию Марию» (вдруг как-то скривился он, но тут же опомнился) – впрочем, это неважно. Теперь идемте.

Свечу он так и нес в руке, как будто машинально полагая, что окружающий нас свет исходит от нее: между тем она даже не была зажжена. Мы шли от реки в сторону развалин монастыря по хорошо видной тропе: очевидно, доктор сам же ее и протоптал за годы своего изгнанничества. Прошли за ограду. Когда-то раньше тут были ворота, но потом их сломали, причем с особенной жестокостью, словно здесь бушевал в ярости великан: их измочаленные створки до сих пор лежали поодаль – отчего-то доктор, прибравший все вокруг изб, не стал их распиливать на дрова. Показалось несколько могильных камней и крестов – очевидно, здесь, по обычаю, хоронили братию, а может быть, и некоторых прихожан, хотя, по уединенности положения монастыря, вряд ли последних было много.

Мы подошли к небольшой часовенке, стоявшей среди могил: мне сперва даже показалось, что это обычный склеп, на манер тех, что строят иногда в Европе – в надежде, что по ту сторону роковой черты вся семья снова соберется вместе в отдельном домике. Доктор отомкнул дверь и, держа свечу в левой руке, захлопал правой по карманам, как птица с перебитым крылом, пытающаяся взлететь. Наконец он вытащил коробок шведских спичек и, передав мне свечку, зажег ее: сизые тени легли на его лицо, как будто он за ночь состарился на несколько лет.

– Здесь вход, – проговорил он. – Осторожнее, спускайтесь за мной.

Часовня, как оказалось, была воздвигнута над широким лазом в земле: земляные его ступени были дополнительно выложены каменными плитами, так что выглядело это словно спуск в лондонский ундерграунд, разве что не пахло дымом. Доктор шел впереди, стараясь освещать мне дорогу; пламя плясало по кирпичным полукруглым сводам, которыми было укреплено помещение. Лестница заканчивалась уходящим вдаль, насколько хватало света, узким коридором: в нем можно было стоять, выпрямившись, но разойтись даже вдвоем было бы непросто. Стены его были обложены грубо обожженными кирпичами; справа и слева в нем были сделаны длинные выемки, в которых что-то лежало. Присмотревшись, я увидела, что это человеческие скелеты, разложенные как на уроке анатомии. Большинство из них были неполными: у кого-то не хватало руки, у кого-то обеих ног, а кто-то и вовсе обходился без черепа.

– Когда мы только здесь поселились, – начал свой рассказ доктор, – мне рассказывали местные, что в этом монастыре жили несколько монахов-пещерников, которые десятилетиями не покидали своих убежищ. Сам я на развалины эти не ходил, хватало других дел, но Маша еще в первый же год привела все здешние могилы в порядок, говорила: «Кто еще о них позаботится, если не я», – потомков-то у них нету, значит, и приехать убрать некому. Она же и открыла заколоченную дверь в часовню: хотела, если там икона есть, лампадку перед ней поставить. Икона там была, но был и этот ход – только заваленный землей. И почему-то ей почудилось, что там под землей кто-то есть, причем живой – то слышался ей стук, то стоны, а то вдруг вообще детский плач. Вы знаете, что такое общая галлюцинация?

Я кивнула.

– Дело кончилось тем, что я и сам стал что-то такое слышать. В общем, Маша убедила меня взять лопату и начать этот ход откапывать. Я выбрасывал землю на большой кусок холста, она оттаскивала его в сторону и рассыпала среди могил. Честно сказать, я готов был поклясться, что слышу эти голоса, которые, по мере того как мы к ним приближались, не рыдали уже и не стонали, а только пели гимны. Копали тогда мы почти сутки без сна и практически без отдыха. Умом-то мы понимали, что там никого живого не может быть, за столько-то лет, но сами представьте – эти мистические развалины (доктор усмехнулся), ночь, луна тоже была, как сейчас. И главное – мы оба совершенно точно слышали идущие из-под земли звуки, вот как я сейчас вас слышу, а вы меня. К концу мы уже были совершенно не в себе: вроде и выбились из сил, и при этом из-за спешки остановиться не можем, сердце колотится. Это потом уже я сообразил, что там внизу скапливался углекислый газ, как в собачьей пещере в Неаполе. Знаете про собачью пещеру?

– Нет.

– Это такое известное место в Италии, недалеко от Неаполя. Большая пещера, в которой где-то внутри есть источник смертельно опасного газа. То есть на самом-то деле он не слишком опасен, только в нем концентрация углекислоты, которую мы выдыхаем, сильно выше, чем в воздухе. Углекислый газ тяжелее, так что он скапливается у поверхности земли. Но лаз устроен так, что ему до определенного уровня некуда деваться. И в результате человек, пока стоит на ногах, может там находиться сколько угодно. А вот собака умирает через несколько минут от удушья. Ну и естественно, если человек сядет или ляжет, будет с ним то же самое – газ без вкуса и запаха. Так вот, думаю, что здесь было что-то в этом роде, и мы слегка поотравились, пока копали: Маше полегче, поскольку она отходила выбрасывать землю и могла отдышаться, а я в яме стоял без перерыва. Уже утром мы наконец пробили дыру, я еще, помню, крикнул как идиот: «Выходите!» Никто, конечно, не вышел, только скопившийся воздух эдак хлопнул по-особенному: похоже, закупорены они там были лет сто, а то и больше. Тогда здесь все выглядело немного по-другому. А потом я нашел поляну с костями.

На этих словах он поднес свечу поближе к моему лицу, как будто ожидая, как я отреагирую. Годы среди людей научили меня, что для беседы с ними нет лучше выражения лица, чем понимающая печальная полуулыбка: тогда собеседник, сочтя вас тонко чувствующим существом, продолжит излагать свое наболевшее. Здесь я даже сочла возможным слегка покачать головой, как бы приговаривая «ну и ну» или «да что вы говорите», сама же пытаясь в это время сообразить, чего, собственно, он от меня хочет. Все эти подземелья замка Мадзини были довольно любопытны, но во мне крепло ощущение, что доктор принимает меня за кого-то другого. Впрочем, не думаю, что мне бы очень понравилось, если бы он принимал меня за то, что я на самом деле есть.

– Здесь у нас вся жизнь, по сути, теплится вдоль реки. Зимой и летом это главная местная дорога: в принципе можно идти и по берегу, там натоптанная тропа, но вот отдаляться в сторону мало кто решается, да и зачем? Все равно человеку нужна вода, и все равно проще всего не сбиться с дороги, следуя вдоль воды, тем более что Сухона здесь течет прямо, не виляет. Поэтому в местах, отстоящих от нее на несколько миль, люди уже почти не бывают. Этой весной я случайно забрел в одно такое место: тут недалеко начинается болото, которое тянется бог знает куда, там ни дорог, ни жилья, ничего. Вдоль границ этого болота мы довольно часто бываем – собираем клюкву, например. Но тут я случайно увидел остатки древней гати: бревна за это время успели истлеть, хотя и не полностью, но главное, чего я не мог понять, это зачем было тут ее мостить, все равно за ней ничего нет – Большое Ничего, как говорили у нас в Париже. Ну и я, конечно, выломал что-то вроде посоха и решил по ней немного пройти. Уж не знаю, что я там ожидал увидеть, но точно не это. Сначала она вела по долгому редколесью, потом, когда я уже готов был повернуть назад, впереди показался большой сосновый бор. Это было странно: сосна у нас вообще встречается довольно редко, а на болоте и вовсе не растет. Оказалось, что посередине болота стоит что-то вроде каменного острова правильной формы: весь он порос сосняком, а на самой его середине была ровная круглая площадка. Вероятно, когда-то тут жили местные племена, русские индейцы, какая-нибудь белоглазая чудь, о которой столько сохранилось рассказов и которую никто не видел. Здесь не было ни разрушенных зданий, ни землянок, ничего – но вся поляна была покрыта человеческими костями и черепами. Сначала я не понял, в чем дело: мне показалось, что они разбросаны просто так, в беспорядке, как будто смерть застала здесь большую группу людей, вроде как в Геркулануме. Но, внимательно рассмотрев, я понял, что из костей были сложены большие знаки, вроде букв, но не нашего алфавита и не латиницы, а какие-то иероглифы. Как вы понимаете, Серафима Ильинична, я человек не слишком пугливый: такие обычно в медицину не идут, а кто идет, тот отсеивается после первого занятия в анатомическом театре. Но тут меня охватил какой-то древний ужас, что-то совершенно первобытное. Умом я понимал, что бояться надо не мертвых, а живых и что последний живой исчез отсюда триста лет назад, но вот знаете чувство, про которое англичане говорят «кто-то прошел по моей могиле»? Я чувствовал себя так, как будто сам стою на чьей-то могиле и одновременно кто-то другой стоит на моей, – и все это в одну и ту же секунду.

Первым моим побуждением было просто повернуться и уйти. Но после я понял, что теперь не смогу ни на минуту забыть, что в нескольких километрах от моего дома творится такое. Я решил вернуться домой, взять бумагу и карандаш, зарисовать все эти таинственные знаки, после чего собрать кости и захоронить по-человечески. Вопрос был в том, говорить ли про это Маше, которая уже была брюхата, или постараться сделать все тайком, но к тому времени, как я вернулся, она была на грани истерики – тоже, бедняжка, что-то почувствовала. Она же и предложила не зарывать их в землю, а сложить в пещере – и сразу стало понятно, что это правильно. Сдается мне, что это останки именно тех монахов, которые тут жили, и что их зачем-то унесли туда, чтобы использовать в каком-то ритуале, и теперь они наконец обрели покой. Мы разложили их как положено, Маша прочла над ними молитву, которую разрешено читать мирянину… в общем, все сделали. И вот являетесь вы – я так понимаю, с инспекцией и чтобы забрать у меня Машу, поскольку роль ее выполнена. Так вот, сделка: вместо Маши я предлагаю вам забрать меня. Ей-богу, куда как более завидная добыча. Представьте охотника, который идет охотиться на перепелку, а получает глухаря, а? – И он уставился на меня своими колючими глазками.

Видно было, что обратить это в шутку мне уже не удалось бы: отчего-то Веласкес твердо вбил себе в голову, что я явилась к ним не просто так, а в качестве какого-то русского Азраила. Входить в полное объяснение мне уж точно не следовало, так что пришлось подыграть.

– Хорошо, – сказала я, лихорадочно припоминая: что-то такое было про солдата и смерть в русских сказках, но, кроме «батюшка-служивенький», ничего вспомнить не могла, а это было явно не к месту. – Я никак вам мешать не буду, никого из вас не заберу и вас не обеспокою.

Он продолжал смотреть на меня и даже как-то поскрипел зубами:

– А младенец?

С ужасом я подумала, что он говорит о Стейси, но секунду спустя сообразила, что речь о его еще не рожденном отпрыске.

– И с младенцем все будет в порядке. Все у вас вообще будет хорошо. Живите спокойно и долго.

Кажется, он так мне и не поверил, но, по крайней мере, больше не старался уговаривать, а жестом пригласил к выходу. Я похожим жестом пропустила его вперед: не хватало еще подниматься прямо перед ним по крутой лестнице. По моим ощущениям, уже должен был начинаться рассвет, но небо было такое же иссиня-черное, как раньше, только ветер полностью стих, так что огонек свечи, оставшейся в руках Веласкеса, горел совершенно ровным светом, будто цветок папоротника в ночь на Ивана Купалу. Похоже, что вся эта горячая исповедь уложилась в несколько минут, хотя по оставшемуся у меня тягостному ощущению она должна была занять не меньше часа. В полном молчании мы дошли до гостевого домика, где расстались: он хотел оставить мне зажженную свечу, но я, поблагодарив его, отказалась. Не успела я прикоснуться щекой к подушке, как провалилась в тяжелый сон без сновидений.

Разбудил меня странный звук, который я спросонья приняла за детский плач. Кстати сказать, все разговоры про материнский инстинкт, благодаря которому якобы женщина сквозь тройные стены ощущает третьим чувством, что ее ребенок проголодался, представляют собой нелепую легенду: все зависит исключительно от личного темперамента. Только заслышав это скуление, я вскочила с лавки и была готова защищать Стейси, тогда как Мамарина, не говоря про Клавдию и кормилицу, продолжали мирно спать – равно как, впрочем, и сама девочка. Комната была наполнена блеклым рассеянным светом, лившимся из маленьких окон; на улице, кажется, совсем уже рассвело. Между тем звук не утихал – теперь он казался уже не плачем, а каким-то подвыванием, наводящим мысли о душах грешников, томящихся в аду. Шел он откуда-то с улицы.

Отдернув занавеску, отделявшую нашу половину, я вышла в общую часть избы, заметив, кстати, что отец Максим тоже проснулся и натягивает сапоги. Он вопросительно посмотрел на меня. Я пожала плечами и вышла на улицу. Источник звука обнаружился сразу же: это был ручной лис Люська, который вчера еще беззаботно носился по докторовой избе, ластясь к гостям и выпрашивая кусочек чего-нибудь съестного. Он сидел на задних лапах прямо у нашего крыльца и, закинув острую голову к небу, время от времени оглашал воздух совершенно душераздирающим звуком, который, не будучи приглушенным толстыми стенами дома, проникал в самое сердце. Я даже не знала, что лисы умеют так выть.

На крыльцо вышел отец Максим, хмуро уставившись на животное.

– Что это с ним?

– Не представляю, – отвечала я. – Я проснулась от этих звуков.

– Мудрено тут не проснуться. Может, он проголодался?

– Да непохоже.

Он спустился по ступенькам и наклонился к лису, протягивая руку, чтобы его погладить. Тот щелкнул зубами у самой руки священника, отбежал на несколько шагов и снова завыл.

– Ну, пойдемте будить доктора. Что-то тут не так.

Лис, кажется, только этого от нас и ждал: он забегал вперед, садился, останавливался, подвывал, как плакальщица на похоронах, и снова отбегал. Не успели мы подойти к дому, как дверь распахнулась, и из нее выглянула встревоженная Маша. Увидев нашу странную компанию, она негромко вскрикнула и стала оседать на землю. С неожиданной прытью отец Максим подскочил к ней, чтобы не дать упасть. Я тоже подбежала.

– Давайте занесем ее в дом.

Он как-то неловко ухватил ее за плечи, явно стараясь не прикоснуться ни к груди, ни к животу. Я взялась за ноги: тонкие, твердые, холодные, покрытые редкими светлыми волосками: несмотря на тревогу, я заметила про себя, что, кажется, впервые так близко прикасалась к обнаженной плоти взрослого человека. Мы внесли ее в дом и положили на сдвинутые лавки справа. Отец Максим несколько раз позвал доктора, сперва тихонько, а потом и в полный голос, но как-то неуверенно, как будто ожидал, что тот с хохотом выскочит из-за печки, Маша с улыбкой очнется, и все пойдет как по-прежнему: так человек, разбив чашку, сперва пытается сложить вместе две половинки в надежде, что они вдруг срастутся. Я где-то читала, что рабочий на лесоповале, случайно отрубивший себе руку, перед тем как потерять сознание от кровопотери, тоже безнадежно пытается приставить культю обратно, покуда милосердное забвение не охватит его. Нам, впрочем, до забвения было еще далеко: мы стояли оба с отцом Максимом над одром несчастной Маши и, как выяснилось, оба пытались вспомнить название болезни, которое вчера произнес доктор. Я успела первой:

– Эклампсия!

– Болезнь беременных, – подтвердил отец Максим, что твой Боткин. Замолкнувший было лис, стоявший рядом и смотревший на нас умными глазками, снова заскулил.

– Как вы думаете, – сказал священник, – есть шанс, хотя бы малейший, что он просто вышел, например прогуляться, и скоро придет?

Я покачала головой. Наверное, надеяться было можно, но ночные его речи, поведение лиса и обморок Маши, особенно взятые вместе, недвусмысленно сообщали, что дело наше плохо.

– Давайте разбудим Льва Львовича с Владимиром Павловичем и попробуем организовать поиски, – проговорила я и заметила, что отец Максим посмотрел на меня каким-то странным взглядом. Конечно, про ночной наш разговор ему знать было неоткуда, но, очевидно, то, что я оставалась спокойной, а не билась в истерике, как-то его задело.

Когда мы вернулись в наш домик, там все уже были на ногах: вероятно, подвывание лиса или наши разговоры разбудили Стейси, которая плачем способна была надолго лишить сна любого не полностью глухого человека. В результате мы застали живую сцену, которую с удовольствием изобразил бы какой-нибудь голландский художник: в правом углу растрепанная кормилица, невинно вывалив тугую грудь, кормила малышку; рядом Мамарина в голубом пеньюаре, влюблено глядясь в зеркальную крышку походного погребца, укладывала свои рыжие локоны; Клавдия в простом охотничьем костюме сидела на лавке и по-детски болтала ногами, не достающими до пола. С мужской половины слышался кашель и какое-то бормотание. Отец Максим, вбежавший вместе со мной, крякнул и ушел туда. Мне очень не хотелось вступать в объяснения с Ма-мариной, но вовсе обойтись без них было невозможно, поэтому я по возможности сухо сообщила, что у Маши приступ вчерашней болезни, что ей, судя по всему, ничего не угрожает, но мы собираемся пойти поискать доктора. Клавдия, ни слова не говоря, спрыгнула с лавки и отправилась к выходу. Мамарина покосилась ей вслед и вернулась к своим занятиям.

Вероятно, отец Максим, так же как и я, не стал поднимать панику, но сообщил самое главное, поэтому к моменту, когда мы с Клавдией вышли на улицу, рядом с крыльцом уже стояли все трое мужчин, причем у Шленского на плече висела охотничья двустволка. Наша компания, очевидно, смотрелась бы странно со стороны: как всегда, щеголеватый Рундальцов, насупленный Шленский, которого, если бы не его костюм, можно было бы принять за фабричного; толстенький священник; Клавдия в охотничьей шляпке-котелке, ну и я – выглядели мы так, словно собираемся ловить беглого негра где-нибудь в Луизиане. Картину несколько смазывал лис, бродивший между нами с потерянным видом и иногда снова порывавшийся подвыть.

Мне, признаться, хотелось сперва осмотреть подземный оссуарий, в котором я провела с доктором часть ночи, но я не понимала, как можно было бы направить туда поиски, не выдав себя. Не первый раз мне пришло в голову, что для нашей работы мы все-таки недостаточно оснащены – если бы я умела управлять волей других людей, дело быстро пошло бы на лад. Точно в эту секунду, как будто откликаясь на эти внутренние сетования, Шленский, коротко пошептавшись со священником, сообщил:

– Клавдия Альбертовна, можно будет вас попросить посидеть… с Машей (он явно забыл ее отчество) на случай, если она проснется?

Клавдия кивнула.

– А мы тем временем осмотрим ближайшие окрестности. Начнем, пожалуй, с развалин.

Есть такой сорт людей, которые, едва освоившись в любой ситуации, немедленно начинают изображать из себя начальника штаба. В немецком языке для этого есть специальное слово, склеенное, по местному обычаю, из нескольких маленьких – и означает оно козла, которого специально поселяют в овечьем стаде, чтобы им, стадом, было легче управлять: достаточно убедить их пряморогого предводителя. Собственно, для одной отдельной, вдумчивой и слегка непохожей на других овечки нет ничего проще, чем переложить все свои обязанности на дурно пахнущего вожака: остается только внимательно приглядывать за тем, куда он в этот раз ведет стадо – пока речь идет лишь об альпийских лугах со свежей травкой, можно не тревожиться, но когда вдали появится странное приземистое здание, от которого исходит слабый, но недвусмысленный железистый запах, – тут уж надо будет покуситься на авторитеты.

Шленский настолько уверенно чувствовал себя в развалинах монастыря, что я даже подумала, не подсматривал ли он за нами ночью или не бродил ли тут раньше, но, кажется, все-таки нет: сперва мы оглядели полуразвалившуюся церковь (вся она была изнутри облеплена уже покинутыми птичьими гнездами), потом колокольню. Наверх не полезли: лестница была разрушена, а приставной нигде не было видно. Потом его взгляд упал на часовню, к которой я пыталась мысленно его направить все это время. Обнаружив лаз, уводящий под землю, он извлек из кармана коробку спичек и, спустившись, докуда хватало дневного света, зажег первую из них. Ружье так и висело у него на плече.

– Ого, да тут целый коридор, – воскликнул он, быстро спускаясь по ступенькам. – Подождите меня, не ходите.

Зажигая спичку за спичкой, он удалился довольно далеко – так, что нам видны были только дальние тени, то появлявшиеся, то опадавшие. Похоже, я его недооценивала: я ожидала, что, завидев первый же скелет, он выскочит с воплем, но просчиталась – он вернулся минут через пять, совершенно хладнокровно сообщив, что место это служило монахам кладбищем, что там полно, как он выразился, мертвяков, но никаких следов доктора нет.

– А давайте спросим лисенка, – предложил вдруг Рундальцов. Во все время наших блужданий по развалинам лис следовал за нами, как собачонка, периодически легонько подвывая. Сейчас он сидел поодаль и смотрел на нас, слегка наклонив голову, как бы пытаясь разобрать, о чем идет речь. Лев Львович, мягко ступая, подошел к нему и присел рядом на корточки. «Ну, показывай, где хозяин». Лис посмотрел ему в лицо и чихнул. «Веди нас к хозяину». Шленский поинтересовался, долго ли еще Лев Львович собирается изображать из себя укротителя диких зверей. Тот встал, шумно хрустнув коленями, но лис как будто сообразил, что от него требуется, и потрусил обратно к домам. Тем временем там установилась атмосфера как в первом акте итальянской оперы: на нашем крыльце в картинной позе стояла успевшая переодеться Мамарина; из двери докторовой избы выглядывала Клавдия. Выяснилось, что Маша продолжает лежать без чувств, но Клавдия от нее не отходит и вообще бдит; я хотела было спросить, может ли она, если что, принять роды, но посовестилась. Доктор не появлялся.

Между тем лис, не обратив на них никакого внимания, пробежал еще десяток метров, сел и вновь заскулил. «К реке зовет», – проговорил как бы про себя отец Максим, но я его услышала – и, кажется, не только я. Не сговариваясь, мы пошли в сторону обрыва. Добежав до его края, лис, не останавливаясь, стал вприпрыжку спускаться по тропе; мы шли за ним. Лодка с шестом и веслами стояла на месте. Лис сел рядом с нею и завыл в полный голос. Мы собрались рядом.

– Кажется, придется плыть. Кто может управлять лодкой? – поинтересовался Шленский. Рундальцов, как на уроке, поднял руку.

– Хорошо. Лодка у нас четырехместная, так что все поместимся. Проклятье, как заставить его замолчать? – проговорил Шленский, с ненавистью глядя на лиса, который продолжал завывать. Шленский топнул ногой; лис отбежал на несколько шагов и опять завыл. Шленский стал снимать с плеча ружье.

– Стоп-стоп-стоп, – проговорил Рундальцов, становясь между ним и животным, – вот этого я вам точно не позволю. Не говоря уже о том, что нам скажет доктор, если мы все-таки его отыщем. И, кстати, – вы, кажется, настроены пессимистически: куда же мы посадим Петра Генриховича, когда его найдем?

Шленский явно смутился. Мы, конечно, могли изображать надежду на то, что Веласкес найдется целым и невредимым, но уже с момента, как мы спустились к реке, явственно, как призрак на пиру, между нами вставала убежденность, что живым его не отыскать.

– А вы думаете… – начал Шленский, но не договорил.

– Ну, например, пошел на рыбалку вдоль берега, – проговорил Рундальцов с ненатуральной бодростью. – Но в любом случае место для него нужно оставить. Может быть, вы, Серафима Ильинична?..

– Смотрите, манекен, – воскликнул вдруг отец Максим, показывая куда-то влево, где вокруг зарослей рогоза на волнующейся воде гуляли красноватые отблески яркого утреннего солнца. Действительно, среди выхваченных светом, как на японской гравюре, стволов виднелся силуэт лежащей в воде человеческой фигуры. Вода была покрыта цветными бликами от солнца, травы, отражающихся облаков. Отец Максим перекрестился.

– Так. Ну, попробуем… – не договорил Шленский, забираясь в лодку.

– Подождите, надо сперва ее спустить, – мертвым голосом сказал Лев Львович, не отрывая взгляда от куп травы, где темнело чужое, страшное. Облако на несколько секунд прикрыло солнце, так что темный абрис стало видно совершенно отчетливо; только в глазах еще плясали красные и зеленые пятачки, оставшиеся от солнечного ожога. С воды сразу потянуло прохладой с легким запахом болота, рыбы, тления. Шленский послушно вылез, и они вдвоем, тяжело упираясь мысками в волглый грунт, стащили лодку в воду.

– Нам нужен третий. Батюшка? – вопросительно проговорил Лев Львович.

– Да я плавать-то не умею, – не вполне к месту потерянно отвечал отец Максим. Странно, что его уютная округлость, казавшаяся мне совершенно непроницаемой для внешнего воздействия, таяла прямо на глазах. Я была уверена, что он, по роду деятельности привычный в равной степени к тайнам смерти и рождения, должен быть плотно защищен от эмоций – как хирург вряд ли станет проливать слезы над каждым пациентом. Но вероятно, мертвое тело, покоящееся в гробу под бумажной иконкой, и оно же, но плашмя лежащее в воде, а может быть и прибрежном иле, должны были производить совсем разное впечатление. Я машинально прислушалась к своим чувствам: мне было слегка тревожно за Стейси, от которой я уже отлучилась чуть ли не на час, но у меня были все основания надеяться, что Мамарина вдвоем с кормилицей сумеют за ней присмотреть. Священника тем временем била мелкая дрожь: похоже было, что он совсем сник. Лис молча сидел рядом с ним.

– Серафима Ильинична, вы? – позвал меня Рундальцов. Шленский уже вскарабкался в лодку и устраивался на корме, примащивая ружье между колен, как будто собирался на утиную охоту. Лев Львович помог мне залезть: рука у него была необыкновенно горячая, словно он был в жару. Впрыгнув последним, он ногой оттолкнулся от берега; лодку тут же подхватило и понесло течением. Ловко перехватив шест, он, не садясь на скамью, погнал ее к зарослям, где покачивалось тело. Отец Максим потерянно стоял на берегу и шептал про себя молитву.

Это действительно оказался наш бедный доктор. Его тело лежало на мелководье лицом вниз, запутавшись среди водных растений; он был в том же сюртуке, в котором вчера сперва ставил нам иголки, а после старался убедить меня поменять Машину душу на свою. Лев Львович подвел лодку совсем близко к нему. Отложив шест (течение здесь было слабое, благодаря чему мертвец и не уплыл вниз), он встал на колени и попытался подхватить его под мышки, чтобы перевалить через борт. Лодка наша опасно накренилась. Тогда он велел Шленскому взять шест и, упираясь им в дно, наклониться в противоположную сторону, чтобы ее уравновесить. Оказалось, что глубина здесь всего ничего, меньше аршина. Вцепившись доктору в плечи, он стал затаскивать его, буркнув мне, чтобы я подхватила тело за ноги: почему-то Веласкес был бос. Объединенными усилиями мы перевалили его через борт, изрядно зачерпнув при этом воды. Окоченение даже не началось; казалось, что он был еще теплым, хотя это, может быть, ощущалось по контрасту с ледяной водой. Голова доктора тяжело стукнулась о дно лодки, заставив Рундальцова болезненно поморщиться. К щеке успела присосаться черно-зеленая пиявка: Лев Львович двумя пальцами оторвал ее и выбросил за борт. Доктор лежал на дне, как будто задремав: если не считать мокрых волос и одежды, он выглядел совершенно живым, и даже глаза его были открыты – правда, поперек одного из них протянулась водяная какая-то травинка, и только она давала понять, что все уже произошло. Отобрав у Шленского шест, Рундальцов снова встал и резкими движениями погнал лодку к берегу.

У отца Максима хватило духу ухватить лодку за висевшее на носу кольцо и немного подтащить ее на берег, чтобы Лев Львович мог выскочить, не замочив ног. Следом, по возможности аккуратно обходя тело, вылез Шленский, затем я. Лис молча метался по берегу, опасаясь замарать лапы, но стараясь заглянуть в лодку.

– Он? Мертв? – спросил отец Максим, как-то искательно заглядывая в лицо то одному, то другому.

– Увы. Давайте его вытащим. И надо понять, как сказать Маше и что нам делать теперь. Проклятье.

Втроем, уже без моей помощи, они кое-как выволокли тело на берег и положили его на песок. Голова доктора свесилась набок, и изо рта вытекла струйка воды. Лис подбежал к нему, облизал ему лицо и замер рядом, как собака, уложив свою морду между передних лап.

– Он теплый совсем, – прошептал отец Максим. – Может, попробовать искусственное дыхание?

– Попробуйте, – пожал плечами Рундальцов, напряженно о чем-то думавший.

Священник, тяжело закопошившись, бухнулся на четвереньки рядом с телом. Лис поднял голову и посмотрел на него с надеждой.

– Может быть, вы? – с мольбой произнес отец Максим, глядя на меня.

На секунду мне показалось, что он просит меня оживить несчастного Веласкеса: на это я, по всей вероятности, была не способна, но само обращение ко мне с подобной идеей меня встревожило. Оказалось, что он всего-навсего предлагает, чтобы я попробовала сделать бедняге искусственное дыхание: почему-то ему казалось, что мне это занятие приличествует больше. Я, естественно, отказалась. Он со вздохом вытащил из своего кармана большой клетчатый платок, положил на лицо покойника и приник губами к его рту. Выглядело это, как будто толстый и маленький царевич целует спящую принцессу в спектакле по сказке Жуковского, поставленном в кадетском корпусе. Впрочем, тамошним обитателям, да и большей части преподавателей это не в новинку. Я отвернулась. Несколько минут слышно было сопение и какое-то бульканье, наконец отец Максим произнес сдавленным голосом:

– Безнадежно. У меня не получилось.

Обернувшись, я увидела, что он медленно встает и обтирает губы тем же платком. Положение тела не изменилось, только несчастный лис опять приник к нему, как живая несостоявшаяся муфта, брошенная рядом.

– Так, – веско проговорил Шленский. – Нам надо бы выбираться отсюда, а хорошо бы и сообщить в полицию. С трупом нас отсюда никакой пароход не возьмет.

– Но Машу мы же не можем здесь оставить одну, – перебил его Рундальцов.

– Машу не можем. Давайте мы с вами отнесем доктора наверх, здесь ему тоже лежать не годится. Звери объедят.

– А похоронить его?

– Вы на каторгу, Лев Львович, может быть, хотите? Чтобы впечатлений набраться? Пока его пристав с доктором не осмотрят, к нему и прикасаться-то нельзя. Будь это кто-то чужой, вообще проще всего было бы столкнуть его обратно в воду – и пусть плывет.

– Уж с утра погода злится, ночью буря настает, и утопленник стучится под окном и у ворот, – продекламировал Лев Львович.

– Как-с? – Шленский даже растерялся.

– Не обращайте внимания. Хорошо. Относим доктора наверх, а дальше?

– Дальше поставим тут дневального. Пойдет пароход – подадим сигнал, хоть в воздух стрелять будем, чтобы остановить. Сейчас попробуем всех там собрать и объяснить, что произошло. А пока Максима Андреевича попросим посторожить, все равно нам втроем на этой тропинке не справиться.

– Вы, вижу, все продумали, Владимир Павлович, – с расстановкой проговорил Рундальцов. – А ведь, если вдуматься, все вышло, как вам хотелось.

– В каком это смысле?

– Ну, теперь никто не мешает, и вы можете хранить здесь ваши боеприпасы в любом количестве.

– Неужели вы всерьез полагаете, что я мог бы что-то сделать с доктором ради… (он не договорил).

– Честно сказать – сомневаюсь. Но, вспоминая ваши речи, даже не знаю, отчего я сомневаюсь. Подождите, я сам попробую.

Прожив некоторое время бок о бок с Рундальцовым, я так и не имела случая заметить, насколько необыкновенна была его физическая сила. Он аккуратно подхватил доктора и, прижав к себе, как младенца-переростка, понес по тропинке вверх. Мокрая мертвая голова доктора как-то особенно интимно склонилась на его плечо. Мы со Шленским плелись следом. С нами отправился было и отец Максим, но Шленский цыкнул на него, приказав следить за пароходами и, если что, махать рукой, призывая шлюпку. От ружья (которое Шленский предложил «для убедительности») тот отказался. Лис, сперва отставший, обогнал всю процессию, путаясь у нас в ногах, и побежал вперед. Уже наверху, когда Рундальцов, тяжело дыша, прибавил шагу, баюкая на руках свою страшную ношу, я чуть отстала и обернулась: внизу, у самой кромки воды, отчетливо видна была белая лошадь из картин Веласкеса. Вид ее был как никогда печальный: склонившись мордой к воде, она понуро застыла, как постаревшая модель на Монмартре, вдруг осознавшая, что художник, тысячу раз изображавший ее дряхлеющее тело, не придет сегодня в кафе за утренней рюмкой пастиса. Солнечные зайчики просвечивали сквозь ее шкуру. Отец Максим, не замечая ее, стоял рядом, вглядываясь вдаль.

Завидев мертвое тело (Рундальцов отнес доктора в наш домик, чтобы успеть подготовить Машу) и услыхав короткий рассказ мужчин, Мамарина, вероятно, сперва собиралась упасть в обморок, но, поразмыслив, решила повременить. Шленский сбегал в соседнюю избу и, вернувшись, сообщил, что больная находится в том же состоянии, Клавдия состоит при ней неотлучно, но, по крайней мере, роды еще не начались. Мы собрались вокруг стола, как заговорщики, причем, что любопытно, кормилица, до тех пор гулявшая в статистах и вообще полунемая, вдруг вдвинулась в наш круг на общих правах (Прасковья! ее звали Прасковья! имя совершенно лишнее для дальнейшего рассказа, но невозможность его вспомнить язвила меня несколько последних дней): как будто вся субординация рухнула вместе с привычным укладом. Вслух говоря, нам ничего непосредственно не угрожало, если не полагать всерьез, что бедный доктор стал жертвой внезапной хвори или третьих сил. Запасы, которые мы, впрочем, пока не удосужились осмотреть, наверняка были весьма значительны, погода стояла превосходная, все мы, кроме Маши, были вполне здоровы, причем я, в качестве последнего презента от нашего бедного хозяина, медленно остывающего в красном углу, избавилась от своих головных болей. Но при этом мы все, не сговариваясь, хотели как можно скорее отсюда убраться, заодно передоверив кому-нибудь заботу о мертвом теле.

По всему выходило, что вариант, впопыхах предложенный Шленским, был не только самым правильным, но, по сути, и единственным: установить дежурство внизу у причала с тем, чтобы остановить первый же идущий к Вологде пароход и договориться с капитаном. Мамарина, правда, предложила, на случай если первой появится лодка, отправить ее в Тотьму, а то и в Вологду с запиской к местному начальству, содержащей просьбу о немедленной спасательной экспедиции. Мне это сразу напомнило манию отца нашего спутника рассылать послания в запечатанных бутылках, но я сдержалась, тем более что вреда от этого точно быть не могло. Вероятно повинуясь той же ассоциативной цепочке (благоразумно им скрытой), Шленский неожиданно вызвался проведать отца Максима: странная заботливость, учитывая, что они друг друга терпеть не могли. Мы не стали его останавливать. Через несколько минут раздались подряд два выстрела и неразборчивые крики. «Боже, он убил его», – воскликнула Мамарина, прижимая руки к щекам. Мы высыпали на улицу.

Оба участника не только были живы, но и не пострадали: Шленский с двустволкой в руках возвышался над обрывом, что твой Натти Бумпо, отец Максим с неожиданной прытью взбирался вверх по тропе, а вниз по течению стремительно удалялась лодка с бешено работающим веслами гребцом. Оказалось, что отец Максим, уставший бесплодно вглядываться вдаль, присел на нос докторовой лодки и глубоко задумался. Из оцепенения вывел его только легкий ритмичный звук, вмешавшийся в привычное уже журчание воды, и птичьи крики. Источником его была медленно плывущая вдоль нашего берега плоскодонка с местным рыбаком, вероятно проверявшим сети или переметы. Отец Максим вскочил и бросился к воде, размахивая руками, чтобы привлечь его внимание, но явно перестарался, поскольку рыбак, вскрикнув, стал стремительно выгребать на середину реки. «Он принял меня за черного монаха», – сокрушенно сообщил священник, и Шленский неожиданно хихикнул. Мамарина потребовала объяснений.

Выяснилось, что в Вологодской губернии среди обычных страшилок про банника, гуменника и петушиное яйцо бытует история про черного монаха. Давным-давно в одном из здешних монастырей, чуть ли не в том самом, на развалинах которого мы сейчас находились, жил некий старец, известный своим благочестием. Этим он сильно отличался от остальной братии, которая, напротив, несмотря на уединенное положение монастыря и неприветливую северную природу, умудрялась находить себе всякие развлечения, по монашескому уставу неблагословляемые, а иногда и просто воспрещенные, причем вся эта изнеженность нравов совершалась с ведома, а порой и при участии самого о. игумена. Бедный этот монашек, который по ветхости деньми не мог уже выйти из обители и удалиться куда-нибудь в уединенный скит, пытался в меру своих сил, к неудовольствию других монахов, с этими безобразиями бороться, и часто бывал за это гоним, а иногда даже и бит. Несмотря на это, регулярно во время какого-нибудь особенно скверного в нравственном смысле пиршества его темная фигура с громовым «покайтесь, порождения ехидины» выступала из дальних углов, приводя пирующую братию в замешательство, а порой присутствовавших там мирянок – в полное оцепенение. Наконец, когда Господь призвал несчастного о. Нектария к себе, другие монахи вздохнули с облегчением и, отпев его и похоронив, решили отметить долгожданное освобождение лукулловым пиршеством. И вот, когда все они, а также заранее приглашенные Фамари и Гомари, сидели за столом и, утолив первый голод и жажду, затянули было веселую песню, через незапертую дверь бесшумно влетела темная фигура покойного монаха в развевающейся ризе, и громовое «покайтесь» огласило каменную залу… С тех пор он так и странствует в этих краях, вступаясь за сирот и вдов, а сугубых грешников иногда строго наказывая.

– В наших местах, – заканчивал рассказ Шленский, – ему иногда, как домовому, оставляют немножко еды, чтобы задобрить, особенно на Пасху: кусочек кулича, рюмочку вина. Дикость, конечно.

Он пожал плечами.

– Из чего мы делаем вывод, что отца Максима в дежурство лучше не посылать, – сказал Рундальцов. – А палили-то вы, кстати, зачем?

– Хотел заставить его вернуться, – сокрушенно проговорил Шленский. – В азарте был.

– И что бы вы с ним делали, если бы он вернулся? Расстреляли на берегу за суеверие?

– Не знаю, Лев Львович, – неожиданно миролюбиво отвечал его собеседник. – Но готов идти на берег первым, чтобы искупить свою вину.

15

Шансов на то, что именно в светлое время суток мимо будет проходить пароход, который, завидев наших спутников, послушно остановится и вышлет шлюпку, было совсем немного, но человеку ведь вообще свойственно верить в странное. Игрок в казино раз за разом ставит на 29; молодой поэт изводит все свои скромные доходы на конверты и марки, рассылая плоды своей трепетной музы по редакциям; несчастная жертва кораблекрушения запечатывает письмо в бутылке, а перезревшая красавица изливает душу «привлекательному холостяку, предъявителю кредитного билета такого-то, желающему познакомиться с молодой девушкой без вредных привычек на предмет создания семьи». Каждого из них предшествующая жизнь приучила к здравомыслию, так что им ничего не стоит заглянуть в эпилог собственного романа: выстрел в висок на террасе казино в Монте-Карло, там, где пахнет кошками и лимоном и слышен шум прибоя, беснующегося далеко внизу; тетрадь беловиков, идущая на оклейку стен под обои; выбеленная тропическим солнцем кучка костей; растерянно-надменная морда подлого визави с гаерскими усиками, не могущего скрыть разочарования при первой и единственной встрече. Вера человека в лучшее неистребима – и, чтобы поддержать ее, специальный небесный департамент, ведающий случайностями, иногда посылает бедняжкам крошки с барского стола.

Капитан парохода «Михаил», шедшего из Котласа в Вологду, не только приказал остановиться и выслать шлюпку при виде нашей троицы мужчин, бешено размахивавшей руками, но и согласился подождать, пока вся компания переправится на борт. Правда, как и предполагалось, он решительно возражал против мертвого тела, но мы не слишком и настаивали. Не пытались мы взять с собой и лиса, который как свернулся под столом с покойным хозяином, так и перестал реагировать на внешние раздражители. Лев Львович тем же манером перенес в лодку Машу, до сих пор не пришедшую в себя. Матросы, присланные с парохода, нам почти не помогали. Капитан, как специально, отрядил, вероятно, самых тщедушных из тех, что нашлись на корабле: очень похожих друг на друга, невысоких, тощих, причем один еще и в серебряных очках, что делало его больше похожим на семинариста или студента, чем на моряка. Только потом я сообразила, что руководствовался он тем же инстинктом, который заставляет вожака волчьей стаи высылать вперед самых дряхлых и больных волков: если с ними что-нибудь случится, будет не так жалко. При виде объемистого багажа Мамариной они как-то испуганно переглянулись, но не сказали ни слова. Для женщин на пароходе спешно опростали каюту, занятую какими-то усатыми офицерами, которые, радуясь случаю продемонстрировать свою удаль, мгновенно собрали свои пожитки и вышли, звеня шпорами и оставив за собой резкий запах кельнской воды, грубого табака и конюшни. Мужчинам предложено было временно поселиться в третьем классе, но Рундальцов, незаметно принюхавшись, выбрал палубу, тем более что погода была превосходной.

Меня поразило, как быстро за треволнениями дня все забыли о покойном докторе. Мы положили его на столе в нашей избе, все в той же мокрой одежде. Я заметила, что Мамарина избегала приближаться к нему и даже на него смотреть, но Клавдия – не знаю, с бабьей или врачебной бесстрастностью, – обобрала с него какие-то прилипшие обрывки водорослей и даже накрыла одним из наших одеял. Вероятно, она же прикрыла ему глаза, так что он снова мог бы показаться спящим, если бы не мокрые волосы и не мертвенная бледность, тем временем окрасившая его черты. Мне все казалось, что мы не сделали все для него возможное, а, напротив, сбежали, оставив его в беде, как будто он был не мертв, а покалечен. Обсудить это мне было не с кем: Клавдия, даром что качка была совсем небольшой, вновь скользнула в свое мутноватое забытье, Мамарина, раскрыв несессер, с тревогой вглядывалась в морщинку над бровями, явно упрекая себя за чрезмерную раздумчивость, а кормилица, уложив ребенка и тяжело угнездившись рядом, немедленно задремала. Эта звериная способность при любой оказии свернуться и начать похрапывать сильно меня раздражала. Находясь в состоянии вечной встревоженности, я поневоле завидовала чужой гармонии, не обретенной в результате усилий (как у буддийских монахов после десятилетнего созерцания собственного пупа), а данной от рождения, прилагавшейся в качестве дополнительной премии к набору рук, ног и срамных мест, как собрание сочинений Метерлинка бесплатно давалось к годовой подписке на «Ниву». Холодным своим умом я понимала, что эта животная гармония, одутловатое равенство самой себе подразумевает неотъемлемо связанную с ней череду качеств – от туповатой самоуверенности до, возможно, какой-то особенной половой прожорливости: девственницы кормилицами не бывают. Но сердцем я чувствовала какую-то сосущую зависть к той ладной ухватке, с которой она, не колеблясь ни секунды, распеленывала девочку, меняла ей подкладную салфетку, без видимой неприязни обтирала ее чистой тряпицей и одевала обратно (по настоянию Мамариной Стейси пеленали по французскому образцу, не туго, оставляя ручкам и ножкам простор для движения). Перепеленав ее и по-звериному к ней принюхавшись («берложкой пахнет»), она одним движением выпрастывала одну из своих бледных, покрытых венами грудей и прикладывала к ней девочку. Поневоле отводя глаза от самой сцены, я смотрела на лицо кормилицы, которое от явно подступающего блаженства казалось почти привлекательным: иногда в эту минуту я перехватывала взгляд Мамариной, также старавшейся не глядеть и также с трудом скрывающей особенный, гложущий тип нутряной зависти, охватывающий нас обеих.

Маша пришла в себя еще на пароходе, просто проснувшись и открыв глаза, как будто после легкой полудремы. Мамарина в нескольких прямых фразах объяснила ей текущее положение дел, как-то особенно вглядываясь в ее лицо и стараясь понять, как она отреагирует: то ли сухость, то ли раздражение ее, умело скрывавшиеся на берегу, сделались почти заметны, и не только мне. Мне показалось, что какая-то ретроспективная ревность к Маше, вяло хранившаяся на глубине души Мамариной, вдруг дала ростки именно в момент невольного торжества последней: так, едва ли не всякая земнородная женщина втайне рада бедам бывшего любовника. Но здесь психологический извив был еще тоньше и сложнее. Доктор некогда отверг Мамарину: на внешнем плане она с этим смирилась и даже вернула себе его дружбу и внешнюю приязнь, имея, может быть, в виду позже еще ему это припомнить (хотя, между прочим, по всем человеческим законам Рундальцов выглядел более привлекательной партией). Но теперь, когда Веласкес ускользнул из подвластного ей мира, накопленный для него яд оказался неиспользованным – и ей инстинктивно хотелось уязвить им доктора через его возлюбленную.

Реакцией Маши она была явно разочарована: та не стала биться и причитать, как, вероятно, сделала бы сама Мамарина, окажись она на ее месте, а вдруг как-то разом обмерла и подурнела, как будто из нее выпустили немножко воздуха – словно монгольфьер, получивший пробоину. По мнению Мамариной, хотя и не высказанному вслух, но явно читаемому в ее блестящих, чуть навыкате глазах, это свидетельствовало о грубости или фальшивости чувств: кажется, она искренне не понимала, как человек может сдерживать свои эмоции. Хотя надо признать, что с практической точки зрения она вела себя безупречно и даже предложила Маше остаться на первое время у них, но выяснилось, что у той в Вологде живут сестра с мужем, которые рады будут ее принять. Ее стоицизм был, конечно, оборотной стороной зверовидного спокойствия кормилицы – но, в отличие от последнего, меня он не раздражал, а восхищал: единомоментно лишившись всего – любовника, дома, расчисленного будущего, очнувшись на корабле среди чужих людей и не имея даже смены белья, чтобы переодеться, она, не подсчитывая убытков и не тратя времени на отчаяние, вновь повела свою нить в ткани общей жизни, соображаясь с новыми обстоятельствами. Вероятно, эта фантастическая (для меня) способность перелистнуть страницу жизни была оборотной стороной бесцельного существования, как дикое животное не задумывается над смыслом своей жизни, а только, ведомое инстинктом, сосредотачивается на трех вещах: уберечься, прокормиться, завести потомство. Но вот бедный лис Люська, с тех пор как сделался домашним, собственный смысл жизни получил – и лежал теперь, свернувшись мертвым клубком, под столом, на котором остывал этот самый смысл. Так, может быть, не стоило и иметь его вовсе?

Лев Львович прямо с пристани отправился в канцелярию генерал-губернатора, чтобы сообщить о происшествии; Шленский, наскоро откланявшись, куда-то растворился, а мы на двух извозчиках поехали домой. Несмотря на то что отсутствовали мы всего два полных дня, в них вместилось столько событий, что хватило бы и на несколько недель: не ожидавшая так скоро нашего возвращения кухарка мигом растопила печь и загремела посудой, так что течение жизни быстро вошло в прежнюю колею. Кот Отелло вспрыгнул мне на колени, чтобы поделиться новостями. Еще через неделю, выполняя обещание, данное Шамову, я вышла на работу.

Почему-то месяцы, которые я провела в гимназии, запомнились мне хуже прочих. В моем классе оказалось двадцать девять девочек: впрочем, не случилось, кажется, ни одного раза, чтобы они собрались все. Занимали мы здание, в котором раньше жил русский поэт Батюшков: об этом почему-то принято было сообщать с гордостью, причем рассказывающий особенно напирал на то, что последние четверть века пребывал он в полном расстройстве ума и чувств, беспрерывно рисуя одну и ту же белую лошадь (тут я насторожилась). Пока в здании располагался пансион для учениц из дальних уездных городов, здесь порой замечали и его тщедушную тень, бродящую по дортуарам как бы со свечой в руке, – и только присмотревшись, видели, что огонек исходит из кончика его указательного пальца, которым он любил грозить пансионеркам. Со временем из-за нехватки места пансион пришлось ликвидировать, так что не очень понятно, куда делся его печальный призрак.

В первые же дни моей новой работы сделалось известно и о еще одной сопоставимо таинственной пропаже: уездный врач и судебный следователь, отправленные из Тотьмы в компании двух дюжих полицейских, чтобы запротоколировать смерть доктора, не нашли на месте его тела. Подробности стали известны несколько недель спустя, когда этот самый следователь, некто Дагин, действительно похожий отчасти на рыбу, прибыл по каким-то делам в Вологду, где был отловлен Рундальцовым и настойчиво приглашен им в гости. Оказалось, что, получив телеграмму губернского правления, местные власти, хорошо помнившие доктора, немедленно снарядили экспедицию, которая должна была, произведя все формальности, предать тело несчастного Веласкеса земле. Родственников у него, похоже, не было, Маша формально оставалась ему чужой, так что требовался лишь протокол вскрытия, которой подтвердил бы, что смерть его наступила не вследствие какого-нибудь преступления. Удостоверить это должен был доктор, который, собственно, и сменил Веласкеса в Тотьме: наслушавшись, особенно в первый год, рассказов о своем предшественнике, он давно уже лелеял надежду рано или поздно с ним познакомиться. Понятно, что предания подобного рода, особенно исходящие от бывших пациентов, всегда создают довольно своеобразное представление о предмете: в десятый раз выслушав, что Петр Генрихович в два счета поставил бы на ноги расслабленного и заставил бы прозреть слепца, новый врач напитался по отношению к нему каким-то завистливо-недоверчивым чувством, которое сейчас, хоть и парадоксальным образом, должно было быть удовлетворено. Вряд ли он признался бы в этом даже самому себе, но наконец-то он получил по сравнению с Веласкесом одно-единственное, при этом совершенно неоспоримое преимущество: он по-прежнему оставался живым.

В компанию доктору и следователю были отряжены двое младших полицейских чинов: по каким-то внутренним соображениям в уезде решили не везти мертвое тело в Тотьму, а похоронить его прямо там, на месте, – может быть полагая, что упокоение в намоленной монастырской земле в техническом смысле эквивалентно отпеванию. Впрочем, все эти теоретические построения оказались совершенно излишними: когда команда прибыла на место, оказалось, что все там сохранилось абсолютно в том же виде, в котором было нами оставлено – они нашли даже жемчужную сережку, впопыхах оброненную Мамариной (следователь сообразил захватить ее в Вологду и был вознагражден ее аффектированной признательностью: «Ангел! Как мне вас благодарить?» – отчего-то даже в этой невиннейшей фразе чувствовалось густое неприличие, отчего всем собравшимся тотчас сделалось неловко). Более того, этот провинциальный Гольмс, внимательнейшим образом осмотрев место происшествия, обнаружил на столе, на котором мы оставили тело доктора, засохшие водоросли и потеки воды; не хватало лишь безделицы – самого мертвеца. Дедуктивный метод не подкачал и тут: несмотря на то что дверь избы была плотно закрыта, под столом имелось, как выразился Дагин, множество следов диких животных, которых он смутно подозревал в исчезновении доктора, – выходило так, что они не только каким-то образом вынесли труп, но и заперли за собой дверь (которую мы, между прочим, оставляли просто прикрытой). По поводу животных мы быстро его разубедили, рассказав про лиса (который, кстати, тоже пропал), но он, уже разогнавшись мыслью, не мог затормозить – да и сказались тут, видимо, и обильно подававшиеся напитки. «Может быть, – предположил он, – какие-то его пациенты из окрестных деревень, приехав по лечебной надобности и обнаружив тело, сами его похоронили». Спорить с этим было трудно, хотя, конечно, и вообразить это было нелегко: в России даже младенцы знают, чем грозит самоуправство подобного рода, а русский мужик с его стихийной практичностью вряд ли пошел бы на сознательный риск ради одной признательности за прошлые благодеяния. Впрочем, несмотря на версию про диких животных, следователь и доктор тщательно осмотрели ближайшие окрестности, особенное внимание уделив кладбищу, – и никаких следов свежих могил не нашли. Заходили они и в склеп – но, как с хохотком сообщил Дагин, если среди тамошних останков и наличествовали следы преступления, то совершено это преступление было не позже восемнадцатого века, а следовательно, в его, Дагина, компетенцию не входило. К концу вечера он, под соединенным воздействием чар Мамариной (включившей в благодарность за сережку свой животный магнетизм на полную силу) и настоек купца Коковашина, пришел уже в совершенно поэтическое расположение духа, так что был отправлен на извозчике в гостиницу. Утром он – вероятно, в знак извинения – прислал букет белых роз без всякой записки.

Прибытие букета происходило уже без меня: я в это время диктовала бедным детям из «Азбуки», чтобы потом, собрав тетрадки, поправить их погрешности в письме. Поскольку я перехватила (как выразилась бы составительница этого букваря) факел знаний прямо из рук не вовремя согрешившей просветительницы, я не могла повлиять ни на выбор учебника, ни на сам ход урока, который вдобавок строго регулировался министерскими инструкциями. Вряд ли бы мне, конечно, удалось отыскать среди дозволенных учебников что-нибудь поприличнее – вероятно, потайная цель их всех состояла в том, чтобы сызмальства не только отвратить деток от всякого учения, но и заодно привить им чувство глубокого презрения к миру подлых сюсюкающих взрослых. «Скажи мне, батюшка, как счастия добиться?» – спрашивал в стихах недоумок-крошка у своего умудренного папаши. «Дороги лучше нет, как телом и умом трудиться», – отвечал тот, заодно греша против ритма, не говоря уже о здравом смысле. Содрогаясь от омерзения, я диктовала эти липкие слова; девочки, печально постукивая перышками о дно чернильниц, записывали.

Я смотрела на сидящие аккуратными рядочками фигурки в коричневых платьях (в старших классах их разрешено было поменять на черные) с тяжелым чувством: все происходящее с ними было как-то особенно против природы и совести. Их еще затемно выхватывали из теплых кроваток, наряжали в глупое, неудобное платье и отправляли в гимназию, где стайка потрепанных взрослых самым обидным и неудобным образом учила их лицемерию. Конечно, грамота нужна, и просвещение есть благо, но беда в том, что цинические картины, ежедневно ими наблюдаемые в обыденной жизни, бесконечное число раз опровергали то, что мы вместе с авторами прописей пытались им внушить. Если бы мы все, учителя, вдруг напоены были особенным эликсиром, заставляющим нас говорить правду, разве этому мы учили бы бедных детей? «Пока маленькая – старайся не злить родителей, а как подрастешь – стремись завлечь мужчину, чтобы выйти за него замуж. Будешь терпеть его гнусные забавы и в муках рожать других детей. Потом станешь его обманывать, чтобы поменьше работать, а побольше отдыхать, но все равно скоро состаришься и умрешь, хорошо, если не в нищете» – вот, собственно, и вся абевега их существования. Может быть, в каких-нибудь сияющих далях окажется, что праправнук одной из них – новый Александр Македонский, но, право, нельзя же сводить смысл жизни всех этих бедных розовых деток к тому, что кто-то из них в далеком будущем невольно поучаствует в появлении на свет какого-нибудь нового героя в дивном пернатом шлеме, который прославит себя особенно изощренными убийствами.

Тяготящее меня устройство земной жизни предлагает, если отбросить все маскирующие его фантазии, очень скромное вознаграждение за тяжелые многолетние мучения. Ни человека, ни теленка никто не спрашивает, хочет ли он родиться на свет: эта сделка заключается за его спиной, как в Америке продают раба. Дальнейшая судьба теленка очевидна: он, кормясь, будет получать свою долю животного наслаждения, за что рано или поздно расплатится быстрой смертью. Человек тоже будет получать маленькие доли удовольствия – от игры, от еды, от праздности, от вина: это, конечно, зависит от того, в какой семье ему повезло родиться. Но, в отличие от теленка, который вряд ли задумывается о своем месте в мире, человек вынужден тащить за собой груз печальных мыслей, которые отравят ему каждое из столь немногочисленных ожидающих его наслаждений.

Я несколько раз читала про сиамских близнецов: сросшихся телами двойняшек, которые вынуждены сосуществовать круглосуточно, всегда чувствуя рядом неотделимого чужого. Но ведь каждый человек таскает за собой такого близнеца внутри: злого, критичного наблюдателя, который всегда, в самую мирную минуту, подпустит капельку яда. Я видела, как девочек моего класса, которым по возрасту положено быть невиннейшими в мире существами, гложут и язвят эти внутренние сущности. С детства наблюдая вокруг себя жизнь в ее неприкрытой наготе, они поневоле привыкали к зависти и наушничеству, лицемерию и подобострастию, насмешке над слабым и грубой лести в адрес сильного. Только в какой-нибудь утопии могут сосуществовать рядом полностью равноправные граждане, но в обычной земной жизни это кажется совершенно недостижимым. Мне достался класс с уже полностью сложившимися внутренними отношениями, как будто, собрав детей, им раздали роли от какой-то злой пьесы, где героев было ровно по числу актеров. Если бы я проработала там подольше, то, может быть, застала бы в другом классе сам процесс распределения: ты будешь «сливкой», а ты «подлипалкой» (собственные их выражения), ты станешь тиранить подружек, а тебя, напротив, будут обижать одноклассницы, да так, что ты света белого не взвидишь. Я не могла поверить, что дети могут быть не просто такими жестокими, но изобретательно жестокими: вероятно, обрушивавшаяся на них в обыденной жизни несправедливость копилась в каких-то таинственных внутренних хранилищах, чтобы при случае быть излитой на существа еще более беззащитные. Конечно, так устроена и взрослая человеческая жизнь: какой-нибудь мерзавец, выслуживший себе чин в канцелярии, тиранит чиновников-подчиненных; те, придя домой, отыгрываются на женах, от которых уже щипки и шлепки, а то и розги достаются детям – и всю скопившуюся у них обиду они несут в гимназию, чтобы излить на еще более несчастную однокашницу.

Несколько дней пронаблюдав за тем, как они шпыняют и мучают безответнейшую Тоню Шаломытову, чье симпатичное личико было изуродовано следами какой-то кожной болезни, я попыталась вмешаться: они просто не поняли меня, как будто я попробовала отменить силу тяготения. Их небольшие собственные миры были устроены совершенно гармонично, причем любая возникавшая на их краю трещина немедленно залатывалась усилиями их сознаний. Щеточка у входа в гимназию была предназначена для того, чтобы отряхнуть пыль с сапожек; парта – чтобы за ней сидеть; Тоня – чтобы ее «цукать» и «форсить»: когда я, отозвав на перемене двух главных мучительниц, спросила у них, зачем они издеваются над бедной девочкой, они даже не нашли, что мне ответить. Впрочем, полностью без последствий этот разговор не остался, поскольку одна из них, бывшая, как выяснилось, дочерью преподавательницы словесности Натальи Борисовны Быченковой, передала наш разговор своей матушке, и та вызвала меня на беседу.

Отношения между учителями гимназии были до смешного уподоблены сложной иерархии учениц. Поскольку заведение наше обучало исключительно девочек, бо́льшая часть учителей также были женского пола, но, по воле Шамова или министерства, полностью переложить такое сложное дело в хрупкие женские руки было никак нельзя, так что математику, педагогику и естественную историю преподавали мужчины. Мужчинами же, само собой, были и законоучители – о. Александр и о. Иоанн. Последний из них, приходивший в гимназию почти ежедневно, произвел на меня впечатление человека, находящегося не просто в неуравновешенном состоянии, но чуть не в помешательстве: на ходу он что-то бормотал, причем не молитву, как можно было подумать, а что-то сугубо светское, вроде стихов. Тем же вечером я пыталась выспросить о нем у отца Максима, но тот решительно уклонился от разговора.

При этом учителя-мужчины вели себя так, словно в гимназию они забежали на минутку по срочному делу (как оно, собственно, и было) и никогда не оставались в доме покойного Батюшкова дольше, чем было необходимо, чтобы дать урок. Напротив, для преподавательниц гимназия была явным средоточием всей жизни, и они находили какую-то особенную отраду в сложности здешнего внутреннего устройства. Здесь, будто в трактире для извозчиков, непрерывно пили чай и разговаривали: самоваром заведовала суровая толстая баба, похожая на ожившую глиняную свистульку из тех, что продают за копейку на русских базарах. Звали ее не то Анфиса, не то Авдотья, и обращались к ней с аффектированной вежливостью, чтобы подчеркнуть принятый здесь демократизм: «Анфисушка (или Авдотьюшка), а что-то у нас самовар остывает» – и она с каменным своим монгольским лицом, шумно втягивая воздух, тащила его во двор, где раздувала чуть не при помощи старого сапога. Психологически она была для учительниц чем-то вроде точки отсчета, гринвичского меридиана женской судьбы: в сравнении с ней все они чувствовали себя счастливицами, так что ежедневное зрелище неопрятной пыхтящей Авдотьи (или Анфисы) обеспечивало каждой из них маленький заряд упоения собственной персоной.

Гораздо больше, впрочем, разрастанию этой гордости способствовало внутреннее устройство учительской общины. Когда-то, еще в эпоху, когда я присматривала за юным эсером, его компания, неожиданно изменив своим привычным траекториям, после скетинг-ринга (тогда остромодная столичная забава) отправилась не в турецкие бани, а в цирк. Естественно, у входа в бани я сочла бы свою дневную миссию выполненной, но тут пришлось, купив билет, проследовать внутрь. Представление мне не понравилось категорически: дрессированных зверей было очень жаль, тем более что я понимала их эмоции не только гораздо сильнее остальных зрителей, но и отчетливее, чем укротитель. Клоуны были не смешные, а изнанку фокусов я знала наперед благодаря нашему особенному устройству зрения. Но один номер показался мне забавным: на сцену выбежала вороная лошадь, на спине которой нелепо трепыхался небольшой крепыш. Сделав круг по арене, он неожиданно подобрался и встал на седле, широко раскинув руки, словно для объятия с кем-то невидимым. И тут с разных сторон к нему кинулись другие гимнасты, которые, карабкаясь по его плечам и голове, а после и друг по другу, образовали подобие человеческой пирамиды в три или даже четыре ряда: один стоял у него на плечах, еще по одному на каждой из рук, другие громоздились на плечах у тех, на них сверху – еще кто-то; в общей сложности получилось человек десять, если не больше – к счастью, весьма субтильных. Безучастная лошадь провезла всю эту компанию вокруг арены, после чего они поспрыгивали прочь, раскланялись и убежали за кулисы, откуда уже выводили трясущегося от ярости и отвращения невыспавшегося серого слона. Через несколько дней я прочла в «Речи», что этот же самый слон все-таки вырвался и растоптал насмерть одного из мучителей – и помню мгновенное ощущение тайного с ним родства: конечно, он понимал, что родная Африка от него безнадежно далека и что он никогда не вернется к собственной счастливой жизни – но блаженство совершённого воздаяния оказалось для него важнее доводов логики. Речь, впрочем, не об этом: пирамида из гимнастов мгновенно возникла и мгновенно исчезла, – и самое замечательное в ней было то, с каким покорным автоматизмом каждый из участников занял в ней свое место. Конечно, в цирке оно было предписано режиссером, так что было бы странно, если бы гимнаст из ее основания вдруг попытался, сбежав, влезть на самый верх. Но выяснилось, что и в жизни – по крайней мере, в женской гимназии, – все устроено точно так же, и учительницы без всякого видимого режиссера мгновенно образовывали точно такую же цирковую пирамиду, разве что не вставая действительно друг другу на плечи.

На самом верху этой педагогической пирамиды располагалась упоминавшаяся уже Наталья Борисовна Быченкова. Формально состоя в скромной должности преподавательницы словесности, она была совершенным гимназическим диктатором, в одинаковой степени повелевая и самоварной Анфисой (Авдотьей), и директором Барминым, нервным худощавым господином в очках с дымчатыми стеклами, которые делали его похожим одновременно на авиатора и на слепца. Внешне Быченкова смахивала отчасти на Мамарину, напоминая ее статью и габаритами, но в дополнение к ним имела исполинских размеров бюст, приводивший на ум рекламу чудо-притираний, которая из номера в номер печаталась на обложке «Нивы» («Если Размер Вашей Груди Вас не Удовлетворяет» – и так далее). Она была женой одного из вологодских толстосумов, из тех хрестоматийных бывших приказчиков, что сызмальства, натерпевшись обид, не просто решают разбогатеть, чтобы рассчитаться с гонителями, но делают эту идею центральной осью своего существования, завивая все прочие элементы собственной личности вокруг нее, как плющ вдоль ствола дерева. Оборотной стороной этой мономании делается не только патологическая жадность (а про месье Быченкова говорили, что он бы и блоху освежевал ради ее шкуры и жира), но и какая-то общая деформация души. К своим пятидесяти годам он сколотил изрядное состояние, причем действуя как-то исподволь – давал деньги под верный заклад (с грабительскими, конечно, процентами), входил в долю во всяких импортно-экспортных негоциях (в частности, поставлял в Данию местное коровье масло), но главным его делом, не только пополняющим мошну, но и врачующим старые раны, было участие в аукционах по продаже заложенного имущества.

Особенно он любил разорять старые помещичьи гнезда, кое-где сохранившиеся еще в Вологодской и особенно Костромской губерниях. Его агенты, шныряя по уездным судам, специально разыскивали дела о просроченных займах, взятых под залог недвижимости, и, обнаружив таковое, аккуратно наводили справки о владельцах. Идеальной комбинацией была какая-нибудь старушка – божий одуванчик, полковничиха или майорша, да еще, например, и с засидевшейся в девках дочерью, запутавшиеся в долгах. В таких случаях Быченков порой выезжал на место и сам. Сперва, сопровождаемый агентом, осматривал имение, внимательно изучал дом и сад, держась с замершими от страха и тоски обитательницами особенно учтиво, даже с аффектацией скромности и вежливости. Здесь психологически важно было (поскольку за всеми его гешефтами стояла еще и патология) вызвать в будущих жертвах прилив иррациональной благодарности, как будто горечь утраты от предстоящей потери родового гнезда могла быть чуть-чуть компенсирована, если бы разорителем оказался приятный, вежливый, слегка застенчивый мужчина «нашего круга». Он особенно любил пить с хозяевами чай, слушать рассказы размякшей владелицы о былых временах, листать старые фотоальбомы, в нужных местах охать и ахать, но, главное, постоянно напоминать о своем совершенном ничтожестве по сравнению с родовитыми владельцами здешних мест. Обычно после этого трогательного чаепития мать и дочь сходились в мыслях о том, какой он удивительно образованный и деликатный молодой человек. Более того, Быченков, несмотря на преклонный возраст, от природы довольно смазливый, умел, кажется, внушить и кое-какие весьма отдаленные, но недвусмысленные надежды романтического свойства, так что и мать и дочь, засыпая в своих узеньких постелях, где-то на заднем плане вынашивали совсем уж соблазнительную мысль, что, может быть, и дом-то продавать не придется и переезжать на старости лет не понадобится.

Надежды эти рушились в день торгов, на которых Быченков непременно выходил победителем. У подъезда уездного суда, где проходил аукцион, переминалась уже заранее нанятая извозчичья тройка, в которой скучали верные его помощники, заранее выписанные из Вологды: два брата-близнеца, бывшие крючники, некогда им примеченные и взятые на службу за исключительную физическую силу и личную преданность. Едва получив бумагу, свидетельствующую о переводе земли и всего на ней сущего на собственное имя, он выскакивал из здания суда и, мигом расплатившись с помогавшими ему крючкотворами, прыгал в тройку. (Бывало, впрочем, что и крючкотворы, предчувствуя потеху, отправлялись за ним – но уже на своих.) Гнали на всех парах, только что не загоняя лошадей: практического смысла в этом, конечно, не было никакого, но, очевидно, азарт, овладевавший от скорости, только подпитывал будущее наслаждение. По закону выходило, что прежним хозяевам, только что лишившимся всего своего имущества, милосердно оставлялись какие-то дни, а то и недели, чтобы собраться и покинуть родовое обиталище, но Быченков и не думал это оспаривать: собственно, его торжество зиждилось на двух моментах – во-первых, предъявить своим бледнеющим знакомым бумаги, свидетельствующие о том, что отныне вся их недвижимость принадлежит ему, и, во-вторых, немедленно начать специально уродовать все изящное, что перешло ему во владение. Есть ли при доме сад, а в нем беседка – крушить беседку и рубить деревья; течет ли ручей, на берегу которого любил удить рыбу покойный хозяин, – так сносить запруду, жечь мост, а то и специально потравить всю рыбу известью: в общем, любым способом изгадить и изничтожить все, что хотелось бы сохранить в памяти навсегда покидающим вотчину бедолагам. Для этих целей и служили его мамелюки: разбив армейскую палатку в непосредственной близости от купленного и покуда охраняемого законом дома и его владельцев, они специально делали жизнь его обитателей невыносимой – разводили костры, готовили какую-то дурно пахнущую снедь, орали песни, водили девок из ближайших деревень – и на все это была у них выписанная патроном охранная грамота. И только потом, когда бывшие хозяева наконец покидали свое опозоренное пепелище, начиналось уже собственно практическое использование новых приобретений – которое, конечно, не требовало никаких дополнительных измывательств. Кое-какой прикладной смысл в этом, несомненно, был: чем раньше удавалось спровадить владельцев, тем быстрее вложенные капиталы начинали приносить прибыль, но главный его внутренний профит состоял все-таки именно в садистическом элементе.

Если на внешних орбитах своего существования Быченков таким образом мстил миру за свое поруганное детство и нищую юность, то, в свою очередь, в семейном быту он, напротив, сам был отчасти объектом возмездия. Наталья Борисовна, номинально преподававшая у нас словесность, а фактически державшая всю гимназию в своих руках, вышла за него замуж как-то чрезвычайно рано, чуть ли не семнадцати лет (он был ее десятью годами старше). О причинах, по которым она решилась на такой неочевидный шаг, говорили как-то смутно: выходило только, что так почему-то было непременно нужно. Первые годы, пока его коммерческие дела пребывали еще все больше в проектах, выносить ей пришлось существование самое скудное: поглощенный своей идеей, он на домашнее хозяйство, кажется, средств не выделял вовсе, хотя главой семьи был весьма требовательным, так что молодой жене приходилось то объясняться с не получившей жалованья кухаркой, а то и переменять зеленную лавку по случаю закрытия кредита. Позже она как-то по-особенному взматерела, как иногда случается с русскими ширококостными женщинами, и не успел муж опомниться, как оказался полностью у нее в руках, как будто в результате дворцового переворота: то ли приберегла она доказательства каких-то его совсем уж неблаговидных дел, которые, вскрывшись, грозили ему Сибирью, то ли действовала одной психологией – но в любом случае с той поры все его вычуры и зверства были направлены исключительно вовне, тогда как дома он бывал кротче ягненка.

Она же, напротив, почувствовав вкус деспотической власти, понемногу распространила ее и на всю гимназию. При этом у нее явно не было никаких особенных меркантильных целей, отнюдь: она просто сумела себя поставить так, что каждое ее слово вдруг оказывалось не просто непререкаемой истиной, но каким-то перлом красноречия, лишь по ее необыкновенной щедрости дарованным простым смертным. Как она смогла этого добиться, я решительно не понимаю: все, что она изрекала с видом дельфийской пифии, было набором трюизмов самого последнего разбора – и истерически восторженная реакция ее аудитории казалась бы мне изощренно издевательской, если бы я не смогла убедиться в ее полной искренности.

Представлена я ей была в первый же день, удостоившись мягкого увещания – вроде «добро пожаловать в наш монастырь», что-то в этом роде: тогда еще я удивилась особенно покровительственному тону (так, вероятно, императрица Екатерина принимала даже не иностранных послов, а новую фрейлину). Первое наше столкновение произошло через несколько дней, когда у меня был перерыв между уроками, и я поневоле должна была провести пятьдесят минут до следующего занятия в общей учительской зале. Когда я вошла, Быченкова как раз вещала: как потом выяснилось, она любила, собрав вокруг себя группу из нескольких коллег, одарять их цветами своей мудрости – при этом смотрела она немного поверх их голов, как бы разговаривая с равновеликим невидимым собеседником, но милостиво разрешая простым смертным тоже подставить свои уши. Разговор в этот раз шел о литературе.

– …-ский (фамилии я не расслышала) писал только и единственно для денег, это же понятно. Таких героев, как у него, просто не бывает: ну скажите, вы разве встречали кого-нибудь похожего в жизни? Ну нет же. А объясняется это его биографией: он был игрок, он был бедняк, он брал деньги в долг и не отдавал. Когда он женился в очередной раз, он буквально грабил свою жену, буквально грабил. А как он с ней обращался! Все это объясняет его поздние романы. И вы знаете, что начинал-то он иначе, он был членом революционного кружка и подавал надежды. В его ранних вещах правильно показаны страдания маленького человека. Но потом он, можно сказать, перешел на службу силам реакции, которые, конечно, сумели его щедро отблагодарить. Он оклеветал революцию, практически плюнул на могилу своих вчерашних друзей и отдался во власть самой темной поповщины. Попросите, милочка, себе чаю и присоединяйтесь к нам, – вдруг обратилась она ко мне.

– Спасибо, милочка, – ответила я ей в тон. Она остолбенела; в кружке ее почитателей вдруг вспыхнул и погас шепоток, как будто легкий порыв ветра пробежал по полю. К чести ее надо признать, что справилась она почти мгновенно:

– Хе-хе. Да у нас, я вижу, острый язычок. Так вот (она снова обратилась к пастве): все его так называемые романы, смысл которых я объяснила вам выше, написаны прежде всего ради гонораров, которые к концу жизни стали просто огромными. Принято рассуждать о его особенном каком-то знании психологии – чушь, глупости, да это и не важно. Надо понять, кто и зачем платил ему эти баснословные, немыслимые деньги, да еще полистно – именно поэтому его романы настолько невыносимо длинные. Конечно, это не просто так. Его сюжеты полностью искусственные, герои какие-то картонные. Немного оживает он, только когда ему нужно оклеветать революционеров, – о, вот тут проявляется его хваленая наблюдательность, но только зачем? Чтобы лишний раз подтвердить свою преданность правительству?

Вероятно, этот вопрос не требовал ответа, либо он подразумевался – ибо, когда она закончила на этой высокой ноте, слушательницы ее молча закивали, как бы подавленные масштабом снизошедшего на них откровения. Тут, кстати, прозвенел и звонок. Среди тех, кто слушал ее особенно внимательно и кивал чрезвычайно истово, была одна молоденькая учительница, на вид почти девочка, чье лицо показалось мне смутно знакомым: коротко стриженная (по введенной суфражистками моде, принятой среди образованных женщин), светловолосая, с маленьким красноватым носиком-пуговкой, она больше всего походила на беленькую мышку, вдруг разросшуюся до человеческих (хотя и довольно скромных) габаритов. Фамилия ее была неожиданно пышная – звали ее Елена Константиновна Копейкина-Серебрякова: этой смеси купеческого с равноапостольным она, кажется, сама немного стеснялась. Выяснилось, что запомнила я ее неслучайно: она жила неподалеку, на Багровской улице, так что мы явно несколько раз встречались. Когда я вышла, чтобы идти домой (хотя я и боролась со своими инстинктами, уговаривая себя, что в мое отсутствие ничего со Стейси не произойдет, мне хотелось поскорее оказаться на месте), мышка-Копейкина догнала меня и, словно гимназистка, взяла под руку.

– Скажите, вы ведь не обиделись на Наталью Борисовну? – она на ходу старалась забежать вперед и заглянуть мне в глаза.

– Нисколько.

– А то вы так грубо ей ответили… – протянула она.

– Не люблю фамильярности.

Пахло от мышки чем-то чуть-чуть кисленьким, как будто непропеченным хлебом.

– Ну это же не фамильярность! – горячо запротестовала она. – Напротив, Наталья Борисовна хотела вас подбодрить и немножко к себе приблизить. Надо бы радоваться.

– Да чему же тут радоваться? Она – простой учитель, я тоже, да я и не ищу покровительства.

Разговор этот начинал меня забавлять.

– Что вы! Как это – простой учитель. (Она даже как будто засмеялась.) Это же Наталья Борисовна. Она богиня.

Мне показалось, что я ослышалась.

– Это в каком смысле богиня? Как в Древней Греции были?

– Ну при чем тут Греция. (Она притопнула ножкой, что на ходу было не так-то просто сделать.) Вы смеетесь, а у нас все ее действительно почитают за нечто высшее. Да и как не считать! Вы ведь слышали сегодня, как она объясняет. Это сегодня про литературу было, но она ведь и про все остальное тоже рассказывает. Вы как послушаете, так сами поймете, что не может простой обычный человек, вроде нас с вами, так во всем разбираться. Вот буквально, что бы ты ни спросила у нее, она, если у нее есть время, секундочку подумает и скажет: «Так, Леночка, слушай и запоминай». Она на «ты» ко мне обращается иногда, – похвасталась Копейкина совсем уж детским манером.

– Так а что она говорит-то такое? – Я продолжала искренне недоумевать, чем приводила мою собеседницу в какое-то исступление. Чувство это, между прочим, было не такое уж банальное: что-то в этом роде, вероятно, ощущали какие-нибудь туземцы, когда пришлые люди недоумевали по поводу их шамана. Для аборигенов это был вершитель судеб, напрямую связанный с духами внешнего мира, а для этнографической экспедиции – просто взявший слишком много власти немолодой неуравновешенный мужчина.

– Ну как же вы не слышите! – восклицала Копейкина. – Она понимает буквально, буквально про все. И про новости из газет, и про народ, и про «производительные силы» (это она произнесла чуть не по слогам), и про царя. И про мужчин (добавила она после паузы и слегка покраснела).

– А погоду она может предсказывать? – произнесла я почти машинально, втайне забавляясь тем, какой тут в Вологде, оказывается, бьет источник мудрости.

– Да вы все смеетесь! – воскликнула Копейкина, останавливаясь и вырывая у меня руку. Мне сразу захотелось погладить ее по голове и утешить. Я, как могла, объяснила, что никоим образом не хотела обидеть ее кумира, а только выяснить, как далеко простираются ее замечательные возможности. Нескольких фраз хватило, чтобы она оттаяла и вновь взяла меня под руку. О своей патронессе она, кажется, была готова говорить часами, превознося ее гениальность (буквально) и утверждая, что если бы она правила Россией, то большей части нынешних проблем государственного масштаба удалось бы избежать. На это я мягко заметила, что, кажется, единственный шанс спланировать из вологодской гимназии на всероссийский трон – это брак с членом правящей династии, к чему есть препятствия не только морганатического свойства (история знает случаи, когда они бывали преодолены), но и чисто практического, ибо Наталья Борисовна, несмотря на свой легендарный ум, если и может соперничать с какими-нибудь богинями, то точно не с Венерой. Оказалось, что я вновь сделала ошибочный шаг и допустила кощунство: вновь была вырвана рука, и снова слезы готовы были показаться на окаймленных белесыми ресничками глазках, но тут мы уже и пришли – и, сказав несколько слов извинения и утешения, я покинула свою спутницу и устремилась домой.

В ближайшие месяцы я много наблюдала за тем, как устроены отношения Быченковой с ее паствой: сперва с нарастающим недоумением, а потом просто с некоторой печалью. Все эти беспрекословно слушающие ее женщины принадлежали к образованному сословию, что налагало на них бытовавшими в России неписаными правилами кое-какие обязательства. Со стороны это казалось довольно забавным, но, например, ни одна из них никогда не готовила пищу самостоятельно: непременно должна была быть нанята кухарка. Это было похоже на какое-то древнее табу: семья могла едва подниматься из нищеты, почти голодать, но прислуга обязательно должна была быть – самой встать к плите было так же позорно, как, например, выйти на улицу простоволосой. Едва же в такой семье появлялось хоть немного денег, как штат прислуги непременно бывал расширен: к детям нанималась няня, для хозяйки горничная – и так далее. Средств на это уходило немного: в прислугу шли крестьяне, совершенные бедняки, для которых и несколько рублей в месяц были завидным жалованьем, но сама привычка непременно помыкать живым человеком не только действовала на общество развращающе в нравственном смысле, но и приучала образованные классы к мысли, что кое-какие обыденные дела можно и должно делегировать третьим лицам.

Удивительно, но к этим отдаваемым на сторону функциям принадлежала и мыслительная. Как в учительских семьях принято было нанимать на колку дров деревенского мужика, а на стирку белья деревенскую же бабу, так всякого рода умственные усилия они совершенно бесплатно передоверили Быченковой и похожим на нее лицам. Для того чтобы осознать этот удивительный парадокс, мне потребовалось некоторое время: на первый взгляд это выглядело столь же нелепо, как идея ангажировать специальных лиц для того, чтобы они ужинали за своего нанимателя. Но чем больше я погружалась в обыденную жизнь русского образованного класса средней руки, тем очевиднее становилась полная и абсолютная зависимость принадлежащих к нему лиц от указки их самоназначенных оракулов.

Кое-что подобное, конечно, существовало и в древнем мире: известно, что римские, кажется, правители не предпринимали никаких серьезных шагов, не посоветовавшись с авгурами, которые с важным видом наблюдали за поведением цыплят. Но вряд ли даже им могла бы прийти в голову мысль беспокоить авгуров ради того, чтобы они научили их, как относиться к новой комедии Теренция: цыплята приберегались ими для более важных оказий. Кроме того, обращались они в среброблещущих своих шлемах все-таки не к авгурам и не к цыплятам, а непосредственно к богам, предполагая, что те выразят свою волю особенным, хотя и темным образом, а уж авгур-расшифровщик понадобится для того, чтобы ее прочесть.

Напротив, в России, по крайней мере в этом кругу, было принято обращаться в поисках заемной мудрости по любому, самому ерундовому поводу: если бы это делалось тем же римским способом, то к авгурам стояла бы очередь, а цыплята бы дохли от ожирения. Существовали, как я успела со временем понять, определенные первичные понятия: условно говоря, читать «Новое время» было не просто неприличием, а почти каиновой печатью; таким же несмываемым пятном было любое одобрение любых действий правительства, даже губернского. (Замечательно при этом, что главные законодатели умственных мод были зачастую с этим же правительством связаны многочисленными тонкими нитями или, на худой конец, как Быченкова, состояли на государственной службе.) Делу революции следовало сочувствовать, причем поощрялась даже и некоторая фронда, вроде портрета Веры Фигнер, повешенного на видном месте. Любая забастовка, стачка, демонстрация, террористический акт априори были благом, вне зависимости от целей, задач и личностей, их совершающих. Это были альфа и омега умственной жизни образованного класса, но вокруг этих спасительных буйков расстилалось бурное и безбрежное житейское море, в котором этим робким душам требовался лоцман.

Вопросы, с которыми на моей памяти обращались к Быченковой, касались всех хоть мало-мальски важных сторон человеческой жизни – от того, какое время года благоприятнее для зачатия ребенка («Это уж вы сами, милочка, решайте, но самое главное это не когда, а с кем»), до того, как относиться к новой пьесе модного тогда Арцыбашева («Я, милочка, такого не читаю и другим не советую. Но вот я на Фоминой в женском клубе буду читать лекцию про Вересаева – приходите, если билет достанете»). Но больше всего любила она вопросы про политическую жизнь, причем особенно – европейскую. Личный врач бедного Ллойд Джорджа мог, наверное, голову себе сломать, расследуя внезапные приступы икоты своего патрона, а между тем секрет был прост: в это время за тысячи миль к северо-востоку мадам Быченкова объясняла затаившей дыхание аудитории тайные и явные мотивы его поступков. Упоминала она главных действующих лиц европейской политики так, как будто всю жизнь прослужила у них на кухне: с той особенной лакейской восхищенной фамильярностью, которая вообще отличает русских ораторов либерального склада. Выглядели они в ее изображении людьми недалекими, весьма предсказуемыми и крайне прямолинейными – впрочем, в тех случаях, когда им удавалось сделать что-то во вред России, они удостаивались ее мягкой похвалы. С другой стороны, симпатии к немцам, с Россией прямо воевавшим, она тоже, по крайней мере внешне, не испытывала, внося в простые души своих поклонников легкий диссонанс: если любое поражение России есть благо, приближающее революцию, то как же не радоваться всяким новостям об отступлении русских? Но в этом отношении она была непоследовательна, опасаясь, может быть, что гимназическое начальство, смотревшее сквозь пальцы на все ее вольнолюбивые проповеди, прямого выступления на стороне немцев все-таки не простит.

Замечательно, что сама она настолько уверовала в собственную гениальность, что совершенно свободно упоминала ее как что-то вполне общепризнанное, вроде изобилия снега зимой: фразы наподобие «ну этого даже я понять не могу» или «мы, великие люди» употреблялись ею походя, как ни в чем не бывало, что при некотором авансе доброжелательности могло бы показаться даже умилительным.

Ученицы ее, несмотря на аффектированное дружелюбие, терпеть не могли – и несколько раз на моей памяти проделывали над ней довольно жестокую шутку. У Быченковой был один странный пунктик: она была почти помешана на чистоте. Не говоря уже, что ее собственная одежда была всегда идеально вычищена и выглажена (дома у нее, несмотря на демократизм, обретался целый штат отлично вышколенной прислуги), но даже и ее классная комната специально прибиралась прямо перед уроками. Шутка же была такова: накануне гимназистки пробирались в класс и приклеивали гуммиарабиком в щель между дощечек, которыми была крыта кафедра, малюсенький клочок бумаги. Заметить его даже с двух шагов было мудрено, так что подслеповатый гимназический уборщик обычно его пропускал. Утром Быченкова начинала первый урок: «С своей волчихою голодной выходит на дорогу волк. Что это значит? Почему волчиха голодная, а волк – нет? Так поэт, может быть сам того не желая, хочет указать нам на неравноправие женщины, процветавшее в николаевскую эпоху» – и тут вдруг замечала бумажку. Руки у нее вечно были вытерты кельнской водой, а ногти выскоблены специальной пилочкой, так что сперва она пыталась его просто сдуть, что, конечно, не удавалось. Отвлекшись от волка-узурпатора, она норовила этот клочок подцепить, но и это было тщетно. Наконец, благодаря каким-то особенным усилиям, она задирала его край, но теперь на месте одного клочка виднелось два, хотя и меньшего размера. Тут, сдавшись, она звала уборщика, но, поскольку на мужские роли ради сбережения нравственности учениц набирали лиц весьма преклонного возраста, а оттого слегка глуховатых, приходилось идти за ним самой. Так проходило пол-урока, что, собственно, и было нужно озорницам.

Кстати, помимо гимназического, имелось у нее и еще одно начальство, может быть не прямо ею распоряжавшееся, но по крайней мере имевшее над ней значительную власть. Выяснилось это в нашу третью встречу, спустя несколько дней после истории с «милочкой» и увещеваний мышки-Копейкиной, когда юная Быченкова, собственная дочь властительницы умов, нажаловалась ей, что я вступилась за несчастную девочку Тоню. После уроков, когда я уже складывала тетрадки, чтобы проверить их дома, Быченкова прислала за мной ту же самую Копейкину с просьбой зайти к ней в кабинет (у нее, между прочим, был в гимназии свой собственный кабинет – роскошь, для обычной учительницы непредставимая). Встретила она меня суховато, но скорее приветливо – хотя, казалось бы, почувствовав, что я не поддаюсь ее чарам, должна была сразу меня невзлюбить. С ходу заговорила она о несчастной Тоне Шаломытовой, причем в несколько поразившем меня смысле. По ее словам выходило, что всякое здоровое общество нуждается в каком-то определенном, очень небольшом проценте отстающих, аутсайдеров. Необходимы они сразу для нескольких вещей: во-первых, чтобы нормальные (по ее словам) члены общества имели перед глазами наглядный отрицательный пример, а во-вторых, чтобы (опять же по ее выражению) было куда выплеснуть недовольство, поскольку ничто так не сближает, как наличие общего, желательно неопасного врага. Последнее уже прямо сказано не было, но подразумевалось. И вот, как оказалось, я, вступаясь за Тоню, нарушаю уже сложившийся в классе иерархический баланс, который, получается, образовался не только с ведома, но как бы и с поощрения учителей.

Теория эта показалась мне какой-то уж чересчур жестокой, хотя, несомненно, известная бесчеловечная логика в ней была. Мне же, на время забыв о судьбе несчастной Тони, нужно было как-то выбраться самой: понятно, что спорить с Быченковой по вопросам теоретической педагогики было чистым самоубийством – она бы отыскала способ выдворить меня из гимназии, и на этом бы все и закончилось; мне же все-таки хотелось попробовать дослужить до момента, когда Стейси отправится сюда учиться. То, что ей достанется роль и судьба несчастной Тони, казалось мне почти невероятным, но, с другой стороны, кто-то же должен, как следовало из быченковской теории, попадать в эту статистическую погрешность и оказываться навечно в париях, чтобы подкреплять своей жертвенной ролью здоровую обстановку остального класса? Похожим образом, в общем-то, устроена и человеческая жизнь в целом: какие-нибудь несчастные клошары, выползающие поутру из-под моста Каррузель, вряд ли предназначены были судьбой для такого неопрятного существования. У Стейси было одно явное преимущество в моем лице – и я, само собой, намеревалась сделать все, что было в моих силах.

Быченкова продолжала говорить: явно наслаждаясь модуляциями собственного голоса (между прочим – довольно писклявого), она успела несколько раз обосновать с разных сторон свою теорию социального эгоизма, пока я в поисках вдохновения разглядывала картины и фотографии на стенах. Наиболее часто, естественно, попадалась там собственная физиономия владелицы кабинета: вот она кормит голубей на площади Святого Марка в Венеции, вот стоит с царственным видом в окружении других учительниц на каком-то гимназическом празднике. Прямо над ее головой, там, где в присутственных местах висел портрет царя, виднелось в золотой раме ее собственное изображение – она надменно куталась в какой-то горностаевый палантин, явно подражая позой и выражением лица героине классического портрета, но какой именно – я запамятовала. Ниже и слева, напротив окна, видна была фотография, на которой она совсем не с таким величественным видом позировала рядом с мужчиной, показавшимся мне странно знакомым. Здесь она выглядела молодой, счастливой, почти застенчивой, в отличие от своего тонкогубого спутника: тот, напряженно скосив глаза к углу, явно старался не смотреть в объектив.

– Шленский! – невольно воскликнула я, узнав его, и это словечко, как в «Синей птице», словно распахнуло запертую дверь. Она как-то вся сразу подобралась.

– Вы знаете Владимира Павловича?

Тут я сообразила, что случайно нащупала важную точку.

– Альцеста-то? Шленского? – произнесла я как можно небрежнее. – Ну конечно. Давеча еще в стуколку играли.

Дальнейшая наша беседа больше всего напоминала встречу двух котов, случайно столкнувшихся на нейтральной территории: как они, медленно обходя друг друга, пытаются улучить выгодный момент для начала драки, одновременно страшась поражения и наливаясь внутренним гневом, так и мы, ведя непринужденную, хотя и несколько отрывистую беседу, пытались обиняками кое-что друг у друга выведать. Быченкова явно хотела понять, что означает вдруг вскрывшееся мое знакомство со Шленским, а мне, в свою очередь, было любопытно, чем подкреплена его несомненная влиятельность. Обе мы, кажется, разошлись ни с чем: я сообщила ей, что квартирую у Рундальцовых (что она могла бы без труда выяснить и сама); она же выдавила, что чрезвычайно высоко ценит полемический дар Шленского и принадлежит к числу поклонников его публицистики. О том, зачем она меня, собственно, вызывала, было, кажется, забыто, но, вероятно, она перешепнула новости кое-кому из своих клевретов, так что с этого дня я была окружена в гимназии чем-то вроде невидимого круга, препятствующего тому, чтобы ко мне приближались. А мне только это и было нужно.

Часть вторая

1

Четырнадцать лет спустя в «Русской библиотеке» в Праге, ожидая у кафедры заказанные мною книги, я от скуки разглядывала витрину с новыми поступлениями. Библиотека, как и музей, представляет собой род парадиза, только для экспонатов – под одним стеклом там могут мирно сосуществовать челюсть саблезубого тигра и наконечник копья, при помощи которого от него думал защититься наивный первобытный юноша. Так же было и здесь: среди толстеньких эмигрантских журналов и скромных сборничков стихов нахально пестрели обложками большевистские брошюры, выглядевшие тут словно распоясанные пьянчуги на балу у губернатора. Не очень понятно, зачем вообще библиотека тратилась на скверные совдеповские изделия, хотя многие еще жили с прекраснодушной надеждой, что большевики – дело временное и вскоре Россия, очнувшись, сбросит их владычество и вернется к прежнему существованию. Самое замечательное было то, что бо́льшая часть эмигрантов, по крайней мере из той среды, с которой я была мало-мальски знакома, совершенно не ощущали своей личной ответственности за случившуюся катастрофу. Многолетние восторги по поводу цареубийц всех мастей, азартные перепрятывания революционных агиток, сборы «на революцию» и «на политических», стачки и забастовки – все это коллективное подгрызание дуба русского государства оставалось в их сознании как бы само по себе и никак не было связано с вдруг ниоткуда взявшимися Советами.

Среди этих книг, каким-то странным ветром занесенных в светлые залы недавно открывшейся библиотеки, мне бросилась в глаза знакомая фамилия: все прочие были украшены обычными советскими псевдонимами, больше похожими на каторжные клички – Бедный и Бездомный, Горький и Приблудный, – но одна, ничем внешне не отличающаяся, была написана Н. Б. Быченковой. Это надменное notabene, пришедшее из прошлой жизни, меня заинтриговало, тем более что название ее было – «Триумфальное шествие советской власти по Вологде». Мне сразу почудилось какое-то огромное чудовище, как у Уэллса, которое бредет по несчастной Вологодской земле, попирая своими огромными лапами все, до чего может дотянуться, – домики, людишек, телеграфные столбики: вряд ли, впрочем, авторша подразумевала что-то в этом роде. На обложке, в окружении непременных геральдических серпов с молотами, виднелись какие-то невразумительные избушки, без всяких признаков триумфа: впрочем, на крыше одной из них полоскался красный флаг. Рука у вологодского печатника дрогнула, так что красное полотнище парило чуть поодаль от своего контура.

Конечно, я эту книгу мгновенно заказала: девушка-библиотекарша, легким движением брови показавшая свое отношение к моему спонтанному любопытству, отомкнула витрину и мне ее подала. Что ж, за время, что мы не виделись, бывшая владычица гимназии сделала значительную карьеру. Представлялась она теперь не скромной учительницей, а заведующей агитационно-пропагандистским отделом Вологодского губкома: вероятно, скрывавшиеся внутри пышного титула губки призваны были напомнить о ее женской природе. Особенной нужды в этом не было – по ее тягучей дидактике, неистребимому многословию, беспрестанному любованию собственной персоной и чувству глубокого презрения к людям ее можно было узнать буквально по двум-трем фразам. На всякий случай в книге был и ее портрет, причем напечатанный в особенном стиле рекламного плаката к приключенческой фильме: Быченкова в кожаной тужурке вдохновенно позировала на трибуне, окруженной трудноразличимыми увальнями в шинелях и с винтовками, причем по ее тщательной, волосок к волоску, прическе видно было, что вся сцена постановочная.

В книге повествовалось о вологодских событиях с февраля 1917-го по декабрь 1920-го, когда, вероятно, триумфальное шествие уже завершилось полной победой. Начиналась она с долгого рассказа о плачевном состоянии, в которое губерния была ввергнута предыдущим историческим периодом: рабочие и крестьяне делались все беднее, чиновники воровали все разнузданнее, в тюрьме томились политкаторжане, а служители культа безжалостно дурили простой народ (я, конечно, сразу вспомнила бедного отца Максима). Но в феврале 1917 года, писала она далее, «у простых людей как бы пелена спала с глаз, и творящаяся несправедливость предстала перед ними во всей своей плачевной наготе. Первыми восстали железнодорожники».

Не знаю, как насчет плачевной наготы, но по поводу железнодорожников мадам Быченкова писала чистую правду. В один из последних дней февраля Шленский прибежал к Рундальцовым с каким-то особенным торжествующим и вместе напуганным видом: приехали эмиссары из Петрограда и Ярославля, на завтра намечалась большая стачка, так что он советовал всем сидеть дома и на улицу носа не совать. Клавдия, пересчитав резервы в кладовой и что-то прикинув в уме, собралась в лавку, откуда вернулась через час, сопровождаемая тяжело пыхтящим посыльным, нагруженным бутылями прованского масла, сахарными головами в хрустящих обертках, изрядным мешочком соли и прочими припасами. Все это время Шленский просидел в гостиной, нервно потирая руки и как-то отрывисто рассказывая о завтрашних планах. Мне показалось, что он был слегка уязвлен тем, что его вроде как немного оттеснили от руководства надвигающимися событиями. До этого он твердо примеривал себя на роль главного вологодского революционера, явно имея и некоторые виды на дальнейшее признание собственных заслуг: чувствовалось, что прибытие столичных отрядов его отчасти деморализовало. Более того, выходило, что он сунулся к «товарищам из Петрограда» (как он сам их величал) с намерением «ввести их в курс дела» (тоже его выражение), но был ими как-то отставлен, может быть, даже не без некоторого пренебрежения: выходило, что либо у них есть здесь другие информаторы, либо они просто не нуждаются в тех сведениях, которые он мог им предложить. Несмотря на это, он был завтрашним днем страшно воодушевлен и потел даже больше обычного, хотя у Рундальцовых было не жарко. Почему-то этот последний мирный вечер так и запомнился мне: мы сидим вокруг стола; Стейси спит у меня на руках (мне удалось подловить момент и на правах крестной матери перехватить ее у кормилицы), Рундальцов читает свою вечную газету, Клавдия, примостившись на подушечках, пьет чай с принесенными из лавки баранками, волоокая Ма-марина попеременно оглядывает всех, а Шленский, зажав руки между колен, мрачно уставился в никуда, и крупные, как виноградины, капли пота наливаются у него на лбу.

На следующий день с утра Рундальцов как ни в чем не бывало отправился в гимназию. У меня день был неприсутственный, но я в любом случае из дома бы не вышла: вчерашние слова Шленского меня встревожили, да и предчувствия у меня были самые дурные. Приходившие в последние недели вести из столицы ввергали всех, кого я здесь знала, в совершеннейший восторг. Мальчишки-газетчики кричали на улицах: «Новая стачка в Петрограде!», «Восставшие требуют республику!», «В Петрограде погромы!», «Царь бежал!» (Николай действительно уехал тогда в Могилев) – и каждая из этих новостей приводила лиц образованного сословия в состояние какого-то захлебывающегося счастья. С психологической точки зрения это меня поражало: только, может быть, в эти минуты я вполне ощущала свое особенное происхождение, поскольку никаким умственным усилием не могла это объяснить. Из опыта французских революций следовало, что их выгодоприобретателями оказывается крайне ограниченный круг лиц: с одной стороны, это верхушка самих заговорщиков; с другой – мародеры, либо ловящие свою рыбку в мутной от крови воде, либо впрямую успевающие попользоваться имуществом казненных. (Крайние случаи, вроде изобретателя гильотины, я в расчет не беру.) Вполне вероятно, что Шленский или Быченкова предполагали войти в узкий круг будущих правителей губернии, а то и России в целом, хотя Быченкова, благодаря капиталам мужа, и так жила припеваючи. Для них же двоих мог иметь значение и фактор отложенной мести, наподобие того, каким тешил себя мосье Быченков: любой достаточно памятливый человек влечет за собой такой груз накопленных обид и огорчений, что даже призрак их будущего удовлетворения может его увлечь. Можно предположить, что какие-то детские или юношеские уязвления, нанесенные, может быть нехотя, некими случайными людьми, способны были лежать, не распускаясь, черными плевелами в их душах и расцвести только в видах возможного воздаяния. И в таком случае, кажется, это была бы патология – но хотя бы патология, имеющая в основании своем что-то человечески понятное, хотя и непохвальное.

Но все наши учительницы, бесконечно восторгающиеся тем, как общий наш корабль получает все новые пробоины, приводили меня в тоскливое недоумение. У одной из них муж был экзекутором губернской канцелярии, другая жила на ренту, третья получала пенсию по утрате кормильца; большинство имели детей, иные совсем малюток – словом, ни одна не относилась к тому редкому, но регулярно встречающемуся русскому типу перекати-поля, готовому в любую секунду подхватить свой узелок и отправиться прочь, не оглядываясь на оставленное пепелище. Напротив! Они любили (особенно в отсутствие Быченковой, следившей за возвышенностью бесед) посудачить о клумбах и палисадниках, о театральных новинках, о заготовке варенья и воспитании детей. И все это теплое, нежное, уютное, хрупкое они готовы были отдать ради каких-то суконных пропагандистов, которые, не моргнув глазом, пустили бы их под нож, если бы это им хоть на йоту помогло захватить власть.

Конечно, все это, как и среди швейцарских прекраснодушных эмигрантов, прикрывалось заботой о народе – еще бы! «Народ» был каким-то особенным паролем, священным Граалем, в высшей степени отвлеченным понятием. Каждая из этих образованных кумушек пришла бы в изумление, если бы ей сказали, что те Матрены и Авдотьи, с которыми она ежедневно сталкивается у себя дома и на улице, – это и есть народ, и что если бы она лично хотела сделать народу доброе дело, то достаточно было бы не так истово торговаться на базаре, а то и накинуть двугривенный прачке, вместо того чтобы выговаривать ей за неотстиранное пятно на кринолине. Но благодаря особенному устройству зрения, истинный народ – нарядные мужики и бабы, целыми днями ходившие в кокошниках по цветущему лугу и напевавшие что-нибудь из «Золотого песенника» – никак не пересекался с неопрятными кухарками и подвыпившими дворниками, встречавшимися им ежедневно. Ради первых можно было и потерпеть, тем более что терпеть предполагалось совсем немного: неправедные судьи, погрязшие в лихоимстве чиновники и упоенные собственной жестокостью полицейские должны были легко уступить место улыбчивым и благородным строителям новой революционной России.

В доме Рундальцовых, надо сказать, восторги эти разделяли не вполне, хотя и по разным причинам. Мамарина, падкая на всякое неприличие, представляла себе будущую Россию по каким-то гусарским перепевам Фурье, интересуясь, по крайней мере внешне, лишь идеей обобществления жен. (При этом я была вполне уверена, что если бы совершенно случайно ей довелось оказаться в настоящем фаланстере, то ее неврастеническое целомудрие мгновенно взяло бы верх и заставило бы еще, чего доброго, этот фаланстер поджечь, лишь бы не пришлось и в самом деле обобществиться.) Рундальцов, кажется, вообще не ждал от жизни ничего хорошего и с ровным спокойным скепсисом смотрел на все, что выходило за пределы его домашнего круга. При этом он не казался человеком вовсе бесчувственным или оживляющимся лишь от какого-то особенного раздражителя, как бывают убежденные флегматики, преображающиеся лишь, например, за ломберным столом или при чтении страницы некрологов. Он с несомненным удовольствием принимал гостей, безусловно симпатизировал Шленскому, отцу Максиму, да, кажется, и мне; явно любил дочь и жену; с интересом читал газеты – но все равно производил впечатление человека, постоянно прислушивающегося к чему-то неслышному для окружающих и отдающего этому чему-то бо́льшую часть времени и внимания. Отвлеченные идеи его, кажется, не занимали вовсе: когда Шленский, уж очень увлекшись, доказывал, например, что показательная казнь нескольких судей поможет в будущем создать новый, независимый суд, Рундальцов любил, как-то особенно потянувшись и хрустнув пальцами, сообщить, что по случаю нынешних морозов хорошо бы попросить Жанну Робертовну исполнить селянку – «самое зимнее блюдо». Шленский мгновенно вспыхивал, но как-то сразу и обмякал – возможно, кстати, вообразив ту самую селянку, до которой также был охотником.

Что думала про все это Клавдия, я, честно сказать, не знаю. Вообще эволюция ее от швейцарской студентки-медички до, по сути, приживалки в семье фиктивного мужа своей бывшей любовницы была для меня загадочна. Я знала о ней в прежний ее период только по рассказам, так что не могла судить о том, насколько она изменилась, прибившись к дому Рундальцовых, но было очевидно, что все ее жизненные амбиции и планы, если они у нее когда-нибудь и существовали, умерли вместе с ее покойной подругой. С другой стороны, я, имея в жизни вполне очевидную цель и смысл, поневоле ищу чего-то подобного в других, тогда как бо́льшая часть людей, может быть девятьсот девяносто девять из тысячи, живут, вовсе не задаваясь мыслями о каком-то свершении, а просто вяло барахтаясь в жизненном потоке. В понедельник они думают о пятнице, в субботу о том, что скоро снова на работу, в жаркий день – о том, что хорошо бы выпить холодного кисленького кваса, – и, получив этот квас, как бы замыкают свое желание, ощутив то, хоть и плохонькое, блаженство, которого мне, например, не достичь никогда. Это оборотная сторона мономании: снедающее меня беспокойство за Стейси не дает мне шанса ощутить те простые удовольствия, которыми, как камешками Мальчика с пальчик, размечена жизнь земнородных.

В один из январских дней, еще до начала революционных событий, я решила сходить в кино. Если попытаться проанализировать это мое непривычное желание в манере любимых Рундальцовыми препараторов человеческих душ, то, наверное, окажется, что я пыталась слегка отделить свою личность от функции – не бежать из гимназии сразу домой, как требовало все мое существо, а попробовать прожить остаток этого дня просто как обычный, не слишком обремененный делами человек. Забавно, но до этого я ни разу не была в электро-кинотеатре просто так, для удовольствия – только следя за подопечным. Естественно, когда ты высматриваешь в полутьме через несколько рядов развалившегося в креслах человека, тебе недосуг наблюдать за происходящим на экране – да и того, что я замечала краем глаза, мне было достаточно, чтобы не слишком интересоваться предметом. Помню виденную мною еще в Петрограде особенно гнусную фильму «Сумерки женской души», или как-то в этом роде, – с невинной сироткой, похотливым бедняком и великосветским шалопаем, ценителем невинности: скверная история, рассказанная ради соблазнительных сцен и животного гогота в зале. Но в этот раз сюжет фильмы, к моему изумлению, захватил меня: что-то в нем было необъяснимо правильное. Думаю, что если бы вдруг существо моей породы захотело написать рассказ – вероятно, он был бы в этом роде. Начинался он до оскомины банально – и мне даже на миг показалось, что это будет еще одна вариация «Сумерек женской души»: одинокий угрюмый ученый вдруг влюбился в драматическую артистку, случайно встреченную им в одном великосветском салоне. Она, в свою очередь, тоже, кажется, не осталась к нему равнодушной – и однажды анонимным письмом назначила ему свидание. Пока все это выглядело вполне банально, и я порой посматривала на свои часики от Мозера с фосфоресцирующими стрелками, чтобы понять, сколько еще осталось до конца: я твердо решила высидеть сеанс. Свидание вышло неудачным, он отвечал ей сухо, она обиделась – и через несколько месяцев выяснилось, что она отравилась, причем от несчастной любви. Обычная фильма на этом бы и закончилась, но в действительности именно тут и началось настоящее действие, потому что благодаря утрате герой получает дар особенного зрения – и ежедневно встречает свою возлюбленную, являющуюся к нему в виде призрака. Их чистые, невинные и совершенно бесплотные свидания продолжаются еще долго – покуда он не решает оставить мирскую жизнь ради того, чтобы перейти роковой рубеж и больше уже не расставаться со своей подругой.

Не могу сказать, что я в самые драматические минуты действия полностью забывалась, отрешившись от себя самой (а, собственно, для этого-то людям и служит искусство): конечно, чем дольше я не видела Стейси, тем беспокойнее мне становилось. К прочим нашим дарованиям нам остро не хватает возможности предсказывать будущее, но почему-то Господь нас им не наделил: значит, надо быть всегда готовым к любому повороту. О том, что день выдался хорошим, мы узнаем, когда он уже кончился, а ничего дурного не произошло, – и, конечно, это неумение отступить на шаг и осмотреть происходящее с некоторой дистанции обходится нам весьма дорого.

Сейчас даже без помощи хроники Быченковой я очень хорошо вижу цепь событий, приведших к катастрофе. Понятно, что на фоне масштабов свершающегося катаклизма семья Рундальцовых была даже не песчинкой, а тысячной долей песчинки: никто специально не прицеливался, чтобы разрушить наш маленький мирок – как крестьянин, катящий на телеге по проселку, вовсе не думает о муравье, которого переехало колесом, – отчего муравью, конечно, ничуть не легче. Через день или два после той самой железнодорожной забастовки восставшие арестовали губернатора и разоружили жандармов: об этом сообщил Шленский, забежавший к нам вечером этого же дня. Был он в своей обычной серой альмавиве, но при этом в сапогах, перемазанных грязью, даром что на улице был легкий морозец. Мамарина, прицепившаяся к его обуви, вырвала-таки у него признание, что утром этого дня он переправлялся на остров, указанный на карте сокровищ, и пробовал там копать: как и предполагалось, ничего не нашлось. Но самое главное, что тут же отметил Рундальцов, – то, что арест губернатора и фактический захват власти в городе был для Шленского полным сюрпризом, иначе он вряд ли выбрал бы этот день для своих кладоискательских забав. Выходило, что его не только не позвали возглавить этот процесс или хотя бы в нем участвовать, но даже не поставили в известность: либо он как-то оплошал в первые дни после прибытия в Вологду эмиссаров из Петрограда, либо вообще его роль пропагандиста и провозвестника закончилась одновременно с началом мятежа.

В ближайшие несколько дней, несмотря на то что город фактически остался обезглавленным (ходили слухи про какой-то Временный комитет управления губернией), он по инерции продолжал жить по-прежнему, как гильотинированная курица, которая делает еще несколько неверных шагов. Интересно, что она чувствует: верно, ощущает какую-то особенную свободу после того, как ее отпустили грубые руки кухарки и, может быть, холодок в районе шеи – поскольку прочие органы чувств уже ей недоступны. Для нас же, напротив, главные изменения фиксировались слухом: через выкрики газетчиков: «восстание в Кронштадте», «революция в Москве», «отречение царя», «резня на улицах». Последнее было уже местным фактом: первым делом группа мятежников захватила здешнюю тюрьму, выпустив оттуда заключенных. Среди них малая часть действительно была «политическими» – они быстро примкнули к основной группе боевиков и растворились в ней. Остальные же – убийцы, насильники и воры – просто разбрелись по городу, что прямым образом, благо жандармы были уже разоружены и низложены, отразилось на его обычной жизни.

Как ни странно, несмотря на все эти новости, наша гимназия продолжала работать. Быченкова ходила гоголем и таинственно намекала на свое участие в происходящих событиях, причем оказывалось, что где-то там, на самом верху новой власти, подвизался и ее муж, что, на первый взгляд, вообще ни в какие ворота не лезло: что это за революция рабочих депутатов, которую возглавляет крупный латифундист и ростовщик! Остальные наши учительницы хоть и были по-прежнему настроены восторженно (в частности, в первые же дни они чуть не поголовно нацепили красные банты), но где-то на периферии их честных душ мелькали маленькие оппортунистические мыслишки, проносилась какая-то тень разочарования. Все они считали себя в той или иной степени приближавшими революцию: они исправно разносили полудозволенные книжки, на собраниях пели «Марсельезу» и презрительно кривились при виде городового – и вот, когда революция победила, они не то чтобы хотели немедленной награды, но, по крайней мере, ждали признания своих заслуг. Вместо этого первыми несомненными эффектами новых событий было то, что подорожала провизия и по улицам сделалось небезопасно ходить. На робкий вопрос, долго ли надо будет это терпеть, адресованный Быченковой чуть ли не через месяц, она разразилась целой отповедью, так что несчастная «милочка» (не помню, кто это был) сидела во все ее продолжение пунцовея и теребя красный бант. «Как вы можете думать все время только о себе, – вещала Быченкова, – когда страна впервые после тысячелетнего рабства сбросила оковы и готовится вздохнуть полной грудью! Как вы смеете говорить о какой-то несчастной говядине и жалких копейках, когда происходят события планетарного масштаба. Посмотрите на себя – это ветхость говорит вашими устами!» (Между прочим – сама она теперь ездила в гимназию в сопровождении мамелюка из подручных мужа.) По всему выходило, что думать в такую минуту о том, чем накормить собственных детей и как не быть ограбленной по пути домой, – это страшная пошлость и ренегатство, а надо, милочка, напротив, продолжать учить деточек, потому что они уже будут жить в новой коммунистической России. При этом внушающая сила ее тоненького голоса была такова, что вся эта набившая оскомину из раза в раз повторяемая чушь действовала на аудиторию совершенно гипнотически. На протяжении этой речи я несколько раз замечала, как ближайшие соседки той неосторожной, что посмела задать неловкий вопрос, тихонько, хоть на пару дюймов отодвигались от нее как от завшивленной: казалось, что стоит Быченковой щелкнуть пальцами, как они набросятся на нее и растерзают.

В своей книге она перечисляет главные вологодские происшествия ближайших месяцев: оказывается, летом 1917 года у наших местных революционных небожителей происходило множество удивительных событий: стачка сменяла забастовку, за конференцией рабочих депутатов следовал съезд тоже депутатов, но уже солдатских – и так далее. У Рундальцовых, которые берегли и холили библиотеку книг о всяких половых патологиях, а к остальным книжкам относились легкомысленно, валялась где-то на отшибе годовая подшивка старого «Живописного обозрения», которую я со временем утащила в свою комнату. Среди прочего там был рассказ о крысином короле. В старину, когда корабли уходили в дальние экспедиции, сроки которых измерялись годами, крысы составляли для них существенную проблему: в ситуации, когда новых припасов взять негде, меньше всего хотелось делиться ими с расплодившимися грызунами. Тогда моряки выводили крысиного короля: они ловили несколько десятков, а то и сотню крыс и запирали их в один большой ящик. Каждый день им давали воду – но не оставляли никакой пищи. От безысходного голода крысы начинали пожирать друг друга, покуда из всего поголовья не оставались лишь две крупные, злобные, привыкшие к диете из себе подобных крысы. И наконец одна из них делала какой-то особенно тонкий политический ход – и низвергала другую. Тогда последнюю оставшуюся в живых просто выпускали – и она в течение недолгого времени изводила всех оставшихся крыс на корабле.

Что-то в этом роде и происходило в политической жизни Вологды, да и всей России, тем достопамятным летом: еще в феврале все свободолюбцы действовали заедино, но уже к маю или июню успели перегрызться между собой. Для нас, обывателей, существенной разницы не было: время от времени появлялись на улицах скверно пахнущие, тяжело вооруженные крепыши в засаленных бушлатах, проходили парами и тройками, задирали базарных девок, лузгали семечки, сплевывая прямо на свои дивно начищенные сапоги. Потом сменяли их стайки каких-то южных мужчин в шинелях со споротыми знаками отличия. В книге Быченковой это запоздало объяснялось борьбой фракций и прибытием партийных отрядов для дискуссии, но въяве все эти праздные вооруженные агрессивные люди выглядели теми, кем они и были – расхристанными мародерами. Много раз читая в газетах про еврейские погромы на Украине, я всегда пыталась вообразить себя на месте их несчастных жертв, думая, каково это – сидеть за запертыми ставнями, не зажигая света, прислушиваясь к топоту и голосам на улице, и с замиранием сердца ждать приближения убийц. Теперь я это почувствовала въяве, поскольку вновь прибывавшие отряды, если у них не было лоцмана из местных, хаотично бродили по городу, заходя порой и на нашу тихую набережную. Вероятно, что-то в этом роде ощущал и Лев Львович, который, несмотря на принятое крещение, все-таки оставался по крови евреем. В один из дней он вернулся припозднившись и, собрав нас в гостиной, попросил задернуть шторы, после чего достал из портфеля и распаковал маленький, черный, пузатый, поблескивающий масляными боками револьвер. «На всякий случай», – проговорил он веско, убирая его на книжную полку, за пухлые волюмы трехтомной «Истории российской словесности» Полевого. Черные ее кожаные корешки блестели ровно тем же металлическим тоном.

Конечный успех большевиков, о котором так любили потом посудачить оставшиеся в живых и сумевшие удрать русские интеллигенты, был обеспечен прежде всего тем, что они апеллировали к худшим и оттого первичным сторонам человеческой натуры. Солдат они призывали сложить оружие и дезертировать, крестьян – захватывать чужую землю и рубить казенный лес, рабочих – бросать осточертевшие станки и идти громить кабак. Всякий человек (но не мы) внутри устроен как боевая единица войска Птолемея: на огромном слоне (животном аспекте личности) сидит, едва удерживаясь, хилая душа, маленький голем (человеческий аспект), которая пытается этим животным управлять. Пока все идет по плану и оседланный слон шествует в отряде себе подобных, он послушно выполняет все ее приказания. Но стоит произойти чему-то необычному, как он немедленно рвет узду и выходит из-под контроля. Это может быть любая из монопольно завладевающих личностью эмоций – половая страсть, сильный голод, страх, но может быть и общий пример: собственно, если стадо слонов долго уговаривать сбросить наездников и вместо сражения отправиться пастись на поле сахарного тростника, то рано или поздно уговоры подействуют.

К осени оказалось, что крысиный король победил, причем по всей России. «Собрание районной группы РСДРП, – писала Быченкова, – решило размежеваться со всеми небольшевистскими партийными течениями и созвать городское собрание большевиков. Вооруженный отряд Красной гвардии разогнал эсеро-меньшевистский совет и комитет Временного правительства. Активные эсеро-меньшевистские деятели арестованы». Дату она не ставит, ограничиваясь «ноябрем», но тут как раз я готова была прийти ей на помощь. Это был вечер субботы 17 ноября, день памяти мученика Платона, который в свое время отказался от славы мудреца, соизмеримой с величием своего тезки, а заодно отверг уж совсем ни в чем не повинную красотку, которой вздумал его искушать ее собственный папаша. Обо всем этом нам рассказал о. Максим, забежавший после вечерней службы: назавтра, помимо собственно воскресенья, отмечался День мученика Варлаама, а значит, для его церкви, тоже Варлааму, хоть и другому, посвященной, это был особенный праздник, ну и так далее – отец Максим принадлежал к числу тех особенных ораторов, которые могут часами объяснять, что они торопятся до такой степени, что никак не могут остаться у вас на вечер.

Между прочим, рассказал он и интересное: оказывается, он время от времени навещал Машу, о которой в доме Рундальцовых было как-то забыто. Она тогда еще благополучно разрешилась от бремени здоровым младенцем мужского пола, окрещенным в честь покойного отца Петром (на этих словах он не удержался и взглянул на Рундальцова, как бы проверяя, оценил ли тот рифму судьбы). Ее сестра с мужем, сами бездетные, не чают души в младенце и его матери, и даже, более того, сослуживец ее свояка, некто Каульбарс, весьма положительный мужчина, имеющий свой капитал и, что называется, крепко стоящий на ногах, слишком зачастил к ним в последнее время.

– Каульбарс – что-то фамилия нерусская, – проговорил Шленский, тоже явившийся тем вечером. Был он в последнее время по-особенному деловит, забегал раз в неделю-другую, на вопросы отвечал невнятным мычанием и предложениями читать местную большевистскую газетенку: «в ней все написано». По всему судя, нынешние городские властители вновь приблизили его к себе и использовали для каких-то таинственных местных справок, чему он был явно рад.

– Видите ли, Владимир Павлович, – охотно переключился священник. – Для иных неподготовленных слушателей и ваша благородная фамилия прозвучит слегка по-польски, но ведь ваши вожди учат, что в революции нет ни эллина, ни иудея.

– Иудеев как раз хватает, – буркнул Шленский и искоса глянул на Рундальцова. Тот усмехнулся.

– А кстати, – проговорил вдруг он. – Я все думаю про нашего бедного Веласкеса. Недавно я случайно вспомнил, как недалеко от нашего дома, еще там, где я раньше жил, утонул один еврей. Поплыли вчетвером кататься на лодке – они вдвоем с приятелем и две барышни. На середине озера стали меняться местами, потому что кому-то тоже захотелось погрести, двое встали, и лодка перевернулась. Вроде бы когда они все попадали в воду, он еще получил удар по голове – или бортом, или веслом. Плавать никто из них не умел, но трое остальных уцепились за лодку, хоть и перевернутую, и дождались, пока их спасли. А его утянуло на дно. Совсем молодой юноша, единственный сын у матери, стихи писал… Я его знал немного, но у нас все друг друга знают. И тело его никак не могли сыскать, привозили даже каких-то ныряльщиков, чуть не ловцов жемчуга. Но это все не помогло. Не знаю, кто вызвал из наших – приехали с юга, из местечка, шесть или семь евреев: знаете, настоящие, вы тут таких поди и не видели, все в черном, все как положено. Кого-то они у нас знали, с кем-то поговорили – в общем, следующим утром выплыли они на лодке кое с кем из наших, все вместе. Сами гребли, никого чужих не допустили. И была у них с собой только краюха хлеба, завернутая в полотенце. И что-то они такое знали или что-то нашептали, что бедняга этот сам всплыл им навстречу.

– Мертвый? – азартно спросил отец Максим, прислушивавшийся к рассказу, как ребенок к сказке.

– Ну а какой же еще, – усмехнулся Рундальцов. – Окончательно и бесповоротно. Но это все совершенно не объясняет, куда пропало тело Петра Генриховича.

– Мне до сих пор кажется, что я вот-вот встречу его на улице, – сказала вдруг Клавдия.

– Да, мне тоже, – подтвердил Рундальцов. – Собственно, весь этот сложный похоронный ритуал, начиная с отпевания (извините, батюшка), нужен, чтобы окончательно провести черту между покойником и живыми. Замечали, кстати, наверное, как во время деревенских похорон, пока гроб везут на кладбище, за ним бросают еловые лапы. Знаете зачем?

– Я знаю, – оживился отец Максим. – Чтобы покойник домой не вернулся по своим следам. Вроде как соберется идти, а ноги уколет. Хотя логики в этом немного – не босиком же их хоронят.

– На какую-то мрачную тему мы съехали, – недовольно произнесла Мамарина. – И без того на улице темень и дождь, а тут еще разговоры.

– Подожди, Lise, на самом деле это важно. Не знаю, как у вас, а у меня есть твердое ощущение, что мы все сейчас находимся словно на границе между жизнью и смертью: как будто всё, что мы считали твердым и незыблемым в нашей жизни, вдруг разрушается, как при землетрясении. Все было сцеплено друг с другом, как… мне трудно это объяснить. Как в человеке: каждая часть отвечает за свое: желудок переваривает, легкие дышат, мозг думает. Они, условно говоря, незнакомы между собой, но каждый делает свое дело: если умрет один из органов, остальные тоже погибнут. Для меня сейчас Россия – такой человек, я никогда о ней так не думал, но вот уже год или полтора я просто физически чувствую ее обиду и боль. Вы можете смеяться.

Никто не смеялся, только Шленский смотрел на него прищурившись.

– В первые же дни революции, еще в феврале, арестовали губернатора и полицмейстера, помните? Я почувствовал тогда что-то вроде злорадства, как, впрочем, и все мы. Почему? Непонятно. Сам я лично их не знал, губернатора только видел единственный раз на каком-то празднике. Недоволен я ими был, как по инстинкту русский студент, хотя и бывший, ненавидит власть: у нас есть еще кое-какие собственные счеты, вроде процентной нормы при поступлении и черты оседлости – знаете небось? У моего старого приятеля так родителей выгнали в двухнедельный срок: у них был в Москве цветочный магазин, прожили они там лет тридцать. И вдруг в один момент им не продлевают разрешение на пребывание – и всё. Ходи, кланяйся, хлопочи, а будь добр все распродать и выехать, а то пойдешь в тюрьму. Это я к тому, что нежных чувств никаких у меня ко всей этой машине нет и быть не может. Монархия вообще кажется мне в принципе явлением устаревшим. Но вот уже полгода у нас вместо Аратова Совет рабочих комиссаров или что-то в этом роде…

– Депутатов, – подал голос Шленский.

– Депутатов. И мы живем, делая вид, что ничего не происходит: ходим в гимназию, учим детей, думая, что и дальше будем жить в своем пузыре, покуда вокруг все будет постепенно меняться к лучшему, потому что хуже уже вроде как придумать невозможно. Но на корабле, получившем пробоину, не может спастись палуба второго класса, когда первый уйдет ко дну, так не бывает.

– Куда-то вы, Лев Львович, в дебри заехали, – проговорил Шленский. – То у вас организм, то у вас корабль.

– Да, с метафорами я, кажется, переборщил, – миролюбиво отвечал Рундальцов. – Но вот послушайте, кажется, я понял. Вы хорошо сказали про дебри, теперь я все понимаю. Я объясню. Сейчас…

В этот момент раздался звон колокольчика и сразу вслед за ним, без перерыва, звуки ударов в дверь. Клавдия спрыгнула со стула, чтобы идти открывать, но Шленский, нахмурившись, жестом остановил ее и пошел сам. Вернулся он в компании троих молодых людей довольно расхристанного вида. Удивительно, насколько меньше чем за год разрухи мы привыкли к тому, что все вокруг пошло вразнос, переломалось и грохнулось, как в русской плясовой – «пляши, изба, пляши, печь». В прежде устоявшемся порядке можно было по внешнему виду определить если не профессию, то, по крайней мере, сословие, к которому принадлежал собеседник. Да, впрочем, люди каждого сословия двигались по своим орбитам, особенно не забредая в чужие угодья: мастеровой мог явиться в господский дом, только если зачем-нибудь потребовались его услуги – приколотить книжные полки или натереть пол. Сейчас же все как будто смешалось.

Трое эти были явными провозвестниками нового мира. Один с простым крестьянским открытым лицом, но обезображенным старым шрамом, идущим из-под низкого лба куда-то за ухо. Одет он был по-мещански (хотя и с обязательным красным бантом, пришпиленным на пиджак и уже несколько замызганным), но перепоясан широким солдатским ремнем. Поглядывал он на нас с каким-то чувством изумленного превосходства, как бывает иногда на ярмарке, когда по таинственному замыслу организатора простофиле из публики достается вдруг первый приз. Второй – единственный из них, явно чувствовавший себя неловко и озиравшийся, как будто в ожидании, что его сейчас прогонят, и он вынужден будет подчиниться, – был чуть не вдвое его старше, с испитым лицом, которое показалось мне смутно знакомым: невысокого роста, еще и слегка горбившийся, сухощавый, смуглый, в затрепанном плаще. Он держал винтовку, на которую иногда взглядывал, как бы не понимая, каким образом она оказалась у него в руках. И наконец, третий, в котором сразу чувствовался предводитель: выше двух остальных, худой, с длинными поповскими светлыми волосами, чисто выбритый, с глубокими морщинами, почти безбровый. Он, по последней революционной моде, был одет в кожаное пальто. Все трое прошли в дом, не отряхнув сапог, так что рядом с каждым натекла грязная лужа.

– Отряд рабочей самообороны, – представился длинноволосый, налегая на «о». – Вы, товарищи, кто здесь есть?

Тогда мне показалось странным, что, настороженно осматриваясь кругом, они вообще не обращали внимания на Шленского, который, приведя их в гостиную, так и остался стоять сзади. Выражение лица его было каким-то хмуро-растерянным.

– А чем, собственно, обязаны?.. – проговорил Рундальцов, поднимаясь с кресла.

– Сидеть спокойно, – взвизгнул вдруг маленький, хватаясь за свою винтовку.

– Я привык, чтобы глаза собеседника находились на одном уровне с моими, – отвечал Рундальцов, опускаясь, впрочем, обратно в кресло, – а пригласить вас присесть я по понятным причинам не могу.

– При старой власти бы пригласили сесть, конечно… – протянул длинноволосый, усмехаясь. – Фамилии ваши назовите.

– Мою фамилию вы могли прочесть на табличке у входной двери, если научены грамоте.

– Да уж пограмотней некоторых, – подал голос молчавший до этого пейзанин с шрамом.

– А остальные?

– А остальные – мои гости, которых я не вижу необходимости представлять.

– Я – Шленский, – вдруг подал он голос из-за спин пришлецов.

– Да тебя-то я знаю, – протянул длинноволосый. Шленский вспыхнул, рванулся было что-то сказать и замолк. – Я про остальных.

– Я Монахов, иерей.

– Еврей? – Все трое захохотали.

– Нет, священник.

Мы с Мамариной и Клавдией тоже назвались. При каждом имени длинноволосый кивал, как китайский болванчик.

– Еще в доме есть кто?

– Прислуга и ребенок.

– Всех сюда приведите быстро. Вы сходите (показал он на Клавдию), а остальные оставайтесь здесь. Клавдия вышла и через несколько минут вернулась с кормилицей и Жанной Робертовной. Они уселись рядом на диван.

– Девочка спит, мы не стали ее будить.

– Сколько лет девочке?

– Год.

– Ладно. Бутырин, обыскать дом. А ну, куда! – прикрикнул он на Мамарину, которая стала подниматься с кресла. Тут мне показалось, что пора вмешаться.

– Ребенок может испугаться, увидев чужого. Позвольте одной из нас сопровождать вашего… подчиненного.

– Я-то думал, что вы за вещи боитесь. Не тронет он ничего. Но нервничаете так – пусть кто-нибудь из женщин сопровождает. И запомните: подчиненных у нас нет. Есть товарищи.

Смуглый маленький Бутырин сунулся на кухню, в мою комнату, после чего затопал на второй этаж, закинув винтовку на плечо; приклад ее бился о балясины лестницы. Я шла за ним, поневоле ощущая исходящий от него запах: что-то звериное, но с нотами дегтя и еще чего-то горького; чувствовалось, что он слегка напуган и сам смущен своим испугом, – в такой ситуации люди склонны к нелепым поступкам, так что я была настороже. Между прочим, я первый раз оказалась на втором этаже, в собственных покоях Рундальцовых. Выглядели они как меблированные комнаты средней руки: коридор, по стенам которого были развешаны картины покойного Петра Генриховича – здесь была не только хорошо знакомая мне лошадь, но и другие сюжеты. Рабочий депутат машинально постучал в первую дверь, спохватился, исподлобья глянул на меня, чтобы проверить, заметила ли я его оплошность, дернул ручку и заглянул внутрь, после чего снова захлопнул дверь и двинулся к следующей. Тут-то, по особенной угодливой ухватке, с которой он открывал двери, я его и узнала: это был лакей из «Золотого якоря»; меня, конечно, он запомнить не мог. Все это он проделывал так быстро, что я даже не успела заметить, какая комната кому принадлежит. Внутрь он не входил. Пока он осматривал левое крыло, я стояла у лестницы; проходя мимо, он посмотрел на меня в упор, так что я заметила его расширившиеся зрачки: возможно, перед визитом к нам он принял что-нибудь для храбрости, либо сама ситуация действовала на него возбудительно. Наконец мы спустились вниз, и он отрапортовал длинноволосому, что во всем доме больше никого нет. Тот кивнул.

– Ладно, господа хорошие. Значит так: час назад кто-то из вас обстрелял из окна второго этажа красноармейский патруль. Легко ранен один боец. Раз дома больше никого нет, то выбирать приходится из присутствующих здесь. Дамочки, я полагаю, вне подозрений. О товарище Шленском не может быть и речи. Служитель культа вызывает у меня определенное беспокойство, но я почему-то думаю, что это не он.

Забавно, что чем дальше, тем интеллигентнее становилась его речь: пропало оканье, исчезли рубленые фразы и повторяемые через слово «товарищи», так что выглядеть он стал естественнее, а оттого опаснее. Почему-то любая маска, добровольно надеваемая человеком, дополнительно сковывает его действия: так, актер, играющий на сцене палача, как бы он ни хмурил брови из-под красного капюшона и ни размахивал топором, никогда не будет столь же страшен, как незаметный серенький мужичонка, деловито и без всякого выражения инспектирующий эшафот, установленный на базарной площади. Так и сейчас: пока длинноволосый выламывался, изображая простолюдина из Усть-Сысольска, нас разделяла эта сценическая условность – но вот из-за маски выглянуло его собственное лицо, куда как страшнее предыдущего.

– Это мы рассуждали индуктивным методом, по Миллю, – сообщил нам бывший крестьянин, явно наслаждаясь происходящим. – Но есть и дедуктивный метод, по Боклю. И оба они указывают нам на одного и того же подозреваемого, бывшего гимназического учителя, известного провокатора и предателя рабочего движения, разыскиваемого социал-демократической партией, гражданина Льва Львова Рундальцова.

– То есть мою фамилию вы все-таки запомнили, – криво усмехнулся Рундальцов. Кровь отлила от его лица, так что белокурая его борода вдруг как-то разом потемнела.

– А фамилию вашу я и не забывал, – в тон откликнулся длинноволосый. – Но, между прочим, и Бокль, и Милль поинтересовались бы, где орудие преступления. А мы на это, не смущаясь, ответили бы: сейчас найдем и продемонстрируем. Бутырин, посмотри-ка…

Он театрально закатил глаза и, поводив длинным указательным пальцем, вдруг уставил его точно на полку с «Историей русской словесности»:

– А посмотри-ка вот здесь!

Бутырин как-то боком подбежал к полке и так неловко дернул за верх книги, что надорвал корешок. Рундальцов поморщился, как от физической боли. Со второй попытки Бутырин откопнул в сторону том Полевого и достал из-за него револьвер. Держа за ствол, он показал его длинноволосому. Тот торжествующе заулыбался.

– А вот и оружие, совершенно лишнее для скромного учителя естествознания, но абсолютно необходимое для матерого провокатора. Загадка наша решена. Пойдемте, Лев Львович.

– Тут явно какая-то ошибка, – сказал, поднимаясь, отец Максим. – Мы все были в этой комнате и все готовы засвидетельствовать, что Лев Львович никуда отсюда не отлучался. Мы уже больше двух часов здесь сидим…

– Хотите вступиться за товарища? – поинтересовался длинноволосый. – Кто душу свою положит за други своя? Похвальное дело, батюшка, но совершенно бесполезное. Там разберемся.

– Владимир Павлович, – вдруг требовательно произнесла Мамарина, обращаясь к Шленскому. – А вы же что молчите? Вы ведь тоже здесь были? Что же вы не скажете, что Лев Львович никуда не отлучался и ни в кого не стрелял?

– Да, да, – проговорил Шленский, как будто очнувшись. – Лев Львович все время был тут с нами.

– И что с того?

Почему-то с Шленским длинноволосый говорил значительно грубее, чем со всеми остальными, хотя явно знал его лично.

– Дальше-то что, товарищ? Может быть, он на секунду отлучился, вроде как в отхожее место, а вы и не заметили. А может быть, вообще он куклой себя подменил. В дружине разберутся. Там отлично умеют таких на чистую воду выводить. Все, господа, дискуссия закончена. Рундальцов, на выход.

Лев Львович стал медленно подниматься из кресла. Мамарина, не вставая, схватила его за руку:

– Подожди, не ходи с ними. Нужно за Шамовым послать или к их начальнику.

– Да нет уже ни Шамова, ни начальника, никого. Ничего нет. Оставь, Лиза.

Он почти грубо вырвал у нее руку.

– Можно смену белья и книгу взять с собой? – обратился он к длинноволосому.

– Ничего нельзя. Вам все потом передадут. Пойдемте.

Лев Львович обвел нас каким-то нерешительным взглядом, как будто что-то хотел сказать или попрощаться. Мамарина, сидя, начала всхлипывать.

– Ну давай уже, – хриплым голосом вдруг сказал молчавший до этого детина со шрамом и, грубо схватив Рундальцова за плечо, дернул его так, что тот чуть не упал. – Пошел, *** (он грязно выругался).

В эту секунду с каким-то полукриком-полувизгом Жанна Робертовна сорвалась с дивана и набросилась на него, царапая ему лицо когтями. Маленький Бутырин, почти не замахиваясь, с хрустом ударил ее в висок рукояткой револьвера, который так и держал в руках. Она упала на пол, несколько раз дернулась и затихла.

– Ну вот видите, – укоризненно проговорил длинноволосый. – Выводите арестованного.

Быстро, почти бегом, двое его подручных вытащили Льва Львовича, длинноволосый шел следом. Я вышла в коридор, чтобы запереть за ними дверь.

2

Сундучок Жанны Робертовны, который пришлось разбирать нам с Клавдией, представлял собой музей ее безнадежной любви к Льву Львовичу: обрывки записей, сделанных его рукой, оттиск его статьи «О редком случае наблюдения Acanthobdella peledina в ледниково-подпрудном озере Санкт-Петербургской губернии», открытка, надписанная им какому-то знакомому и так и не отправленная (не Жанну ли Робертовну посылали с ней на почту?), фотография-визитка, носовой платок с монограммой – и даже пара истертых лайковых перчаток, одна из которых лопнула по шву. Собственных ее вещей оказалось там совсем немного: затрепанная кулинарная книга на французском, несколько пар белья, букетик лаванды от моли, бутылочка темного стекла с непонятным, сладко пахнущим содержимым, перевязанная лентой стопка открыток из города Ванса и паспорт французской подданной, девицы Жанны Робертовны Руо, позволяющий ей невозбранно пребывать на территории Российской империи (тоже уже покойной). Отец Максим, готовившийся ее отпевать, просил нас обратить особенное внимание на свидетельства ее конфессиональной принадлежности: при жизни она не ходила в церковь и не соблюдала постов – впрочем, в сундучке не нашлось ничего, что указывало бы на ее какие бы то ни было отношения со Всевышним.

Услышав это, Мамарина вдруг забеспокоилась, что отец Максим откажется хоронить ее по христианскому обряду, но тот, усмехнувшись, напомнил, как служил в 1906 году панихиду по невинно убиенному депутату Герценштейну и как потом, по его собственному выражению, получил взбучку от епархиального начальства. Интересовался же он ее религиозной жизнью, поскольку, как вдруг выяснилось, всегда подозревал, что она была тайной монахиней. В этом смысле мы могли его совершенно разуверить. Сами похороны прошли на третий день после ее смерти: за гробом, кроме домочадцев, шел еще приблудившийся по дороге старичок в странном желтом коротком плаще, время от времени принимавшийся бормотать какие-то стихи и поглядывавший на нас неожиданно ясными карими глазами. Мамарина сперва хотела его прогнать, но отец Максим за него вступился, так что ему было позволено даже, вслед за остальными, бросить горсть земли на крышку гроба, после чего он потерял интерес к происходящему и, не переставая бормотать, скрылся среди могил.

В тот же день кормилица попросила расчет. Практической нужды в ней к этому времени было уже немного, поскольку Стейси, в полном соответствии с учением доктора Жука (который, из-за постоянных ссылок на его авторитет, представлялся мне чем-то вроде гигантского добродушного насекомого, лежащего на спине и, будучи не в силах перевернуться, изрыгающего полезные советы), кормили уже взрослой пищей, хоть и приготовленной особо. Но при этом неожиданный ее уход произвел на всех какое-то ошеломительное впечатление – как будто кошка, десять лет прожившая в доме и исправно ловившая мышей, вдруг сообщила бы о намерении уволиться – не говоря уже, что ни Мамарина, ни тем более мы с Клавдией не обладали должной сноровкой для обращения с ребенком. Сама она производила впечатление человека, решительно не способного ни к чему, кроме покорного следования течению жизни, но, как выяснилось, за несколько дней до этого она получила письмо из родной деревни. В письме (прочитанном по ее просьбе Клавдией: сама кормилица грамоты не знала) сообщалось, что ее односельчане, вдохнувшие пьянящий воздух свободы, захватили обширные угодья кого-то из местных латифундистов, попутно разграбив его усадьбу, – и оттого рекомендуют ей, оставив отхожий промысел, вернуться к истокам (выражения они, конечно, использовали другие). Это заставило и меня взглянуть на экс-кормилицу немного по-другому. Для меня она, к моему стыду, казалась каким-то неопрятным скопищем примитивных инстинктов: одно звериное чувство повелело ей быть покрытой самцом ее же породы, другое – сдать новорожденного в приют и обменять продукцию своих желез на стол, кров и скромное жалованье. То, что она оказалась готова отринуть это безбедное существование в относительном комфорте ради довольно сомнительной выгоды, означало присутствие в ней каких-то нелинейных чувств и ощущений. Для нас же, оставшихся, это, фигурально выражаясь, значило новую пробоину в корпусе нашего и без того тонущего корабля. Примерно в те же дни от нас сбежал кот Отелло, мой верный, хотя и несколько глуповатый товарищ. Традиционно пользуясь полной свободой, он обычно возвращался домой ночевать, время от времени принося с собой трофеи в виде собственноручно задавленных мышей или птичек: тут же, выбравшись, как обычно, через форточку, он исчез навсегда. Обнаружив его отсутствие, мы с Клавдией пытались ходить по окрестным дворам, ожесточенно кискиская, но так его и не нашли.

В первые дни после ареста Рундальцова и гибели Жанны Робертовны Мамарина развила кипучую и совершенно бессмысленную деятельность. С детства привыкнув к особенному положению среди вологодской знати, она была абсолютно убеждена, что любая проблема решается запиской к Петру Николаевичу или визитом к Ивану Лаврентьевичу, а уж если почему-нибудь не помогут и они, то остается через Елену Петровну подействовать на Николая Николаевича – и тогда все уж точно пойдет как по маслу. Но когда вдруг оказалось, что та особенная невидимая сфера, которая позволила ей дожить до осени, почти не замечая происходящего кругом, все-таки не выдержала и лопнула, выяснилось, что мир вокруг за это время изменился до неузнаваемости. Петр Николаевич умер от апоплексического удара, Иван Лаврентьевич уехал в свою крымскую усадьбу, и о нем ничего не было слышно, Елена Петровна велела никого не принимать, а Николай Николаевич еще в августе отправился удить рыбу и до сих пор не вернулся. Дома́ кого-то из ее знакомых оказались заняты отрядами спящих вповалку на драгоценных коврах странных смуглых людей, вооруженных чуть ли не луками и копьями; какие-то квартиры стояли с закрытыми даже днем ставнями (из-за чего дом выглядел как многоочитое существо, сплошь поросшее бельмами), а некоторые семьи сочли за благо временно перебраться в свои летние дома в наивной, почти детской надежде, что произошедший переворот каким-то волшебным образом нивелируется, жизнь войдет в прежнюю колею, а мертвецы воскреснут.

Из прежних знакомых, которые могли иметь хоть минимальное влияние на новую власть, ей удалось найти лишь инспектора народных училищ Шамова, который, даром что был мужчина крупный, сам добровольно съежился и самоумалился и даже вошел на скромных правах в свежеорганизованный ревсовет народных учителей. Хотя среди происходящих событий о его сравнительно скромном начальствовании вроде покамест позабыли, он понимал, что это дело времени, и стремился сам, пока не поздно, добровольно оставить пост и раствориться в толпе своих бывших подчиненных. Ма-мариной, которая, отыскав наконец хоть кого-то из прошлой жизни, вцепилась в него как клещ с требованием немедленно идти освобождать Рундальцова, он признался с полувсхлипом, что в новой власти никого не знает, лишний раз напоминать о себе боится и никуда не пойдет. Две полезные вещи удалось у него узнать: что всеми делами заправляет там какой-то Шалва с грузинской фамилией (которую трясущийся от страха Шамов боялся даже выговорить, как еврей не смеет произнести имя Всевышнего) и что в большую силу при нем вошла Быченкова. «Медведица, сущая медведица», – восклицал Шамов, трясясь и даже как-то приседая от почтительности.

Тем временем Шленский, который теоретически представлял собой идеального парламентера для переговоров с большевиками, пропал и несколько дней уже не показывался. Сразу после того, как вывели Рундальцова, пока мы все были заняты бездыханным телом Жанны Робертовны, он незаметно выскользнул в дверь и был таков. Не явился он и на похороны. Мамарина несколько раз посылала к нему Клавдию с запиской, потом ходила к нему сама, но квартира его была заперта, и даже сестра куда-то пропала: дворник с соседнего постоялого двора, по новой моде украшенный красным бантом, заговорщицки сообщал, что товарищ Шленский изволят находиться на кооперации, – эти бесценные сведения вопроса о его судьбе отнюдь не проясняли.

Тюрьма, ненадолго опустошенная восставшими несколько месяцев назад, вновь была заполнена заключенными, но теперь теми, кто не сумел потрафить новой власти: по преимуществу бывшей мелкой жандармской и полицейской сошкой, не угодившей победителям. Кто-нибудь из теперешних властителей вспоминал вдруг о непереносимой обиде, испытанной пять или десять лет назад от полицейского урядника или городового, после чего брал с собой пару подручных и отправлялся этого городового арестовывать – для народного суда подобных обвинений оказывалось более чем достаточно. Гораздо более организованно действовали революционеры рангом повыше: выяснилось, что они еще с незапамятных времен, чуть ли не с прошлой революции, вели особенные списки лиц, относившихся к делу восстания без должного восторга, – и тут опять возникала, как чертик из коробочки, фигура Быченковой. Поговаривали (причем с каким-то пугливым восхищением), что именно она вела и хранила эти самые заветные списки, по собственной воле внося в них и вычеркивая разные имена – при этом урядники с жандармами ее не слишком интересовали, а прежде всего – лица образованных сословий, не сочувствовавшие (или недостаточно истово сочувствовавшие) революционному движению. Так, считалось, что по ее непосредственному приказанию были закрыты местные газеты «Северная заря», «Губернские ведомости» и «Вологодский листок», причем после закрытия последовали и аресты. Вообще, как выяснилось, степень злопамятности русских интеллигентов (среди которых по преимуществу и вербовались революционеры первого призыва) превосходила все возможные ожидания – в вину ставилась не только служба по ведомству Министерства внутренних дел, но и, например, в губернском земстве или государственном контроле: все это ныне именовалось «сотрудничество с царской властью» и подлежало суровому наказанию.

Тюрьму, в которой содержались заключенные, охраняли петроградские матросы. Их отряд еще летом прибыл в сонную недоумевающую Вологду и разместился в Свято-Духовом монастыре, изгнав оттуда его законных обитателей. С местными новыми властями они состояли в каких-то особенных отношениях: формально им, может быть, и подчиняясь, но в действительности вовсе не принимая их во внимание. Когда Мамарина на другой день после ареста Льва Львовича попыталась выяснить, в какой камере он находится и можно ли ему передать носильные вещи и книги, стерегущий главный вход матрос сначала грубо с ней заигрывал, а после вовсе прогнал, замахнувшись штыком.

Главная беда была в том, что у новой власти не было не только очевидного главаря, перед которым можно было ходатайствовать о нашем заключенном, но и единого центра. Еще существовала антибольшевистски настроенная городская дума, но ее влияние практически ограничивалось границами ее собственного здания; одновременно заседала земская управа, осмелившаяся даже робко слать в столицы телеграммы о непризнании большевистской узурпации; явной властью обладал таинственный исполнительный комитет, исполнявший, впрочем, неизвестно что и заседавший неизвестно где – так что отыскать его было совершенно невозможно. Во всех учреждениях, в которые ходили Мамарина с Клавдией, покуда я оставалась дома со Стейси, происходила чрезвычайно бурная и совершенно бессмысленная деятельность: висел клубами табачный дым, стучали «ундервуды», бегали заполошные курьеры, тяжело грохоча подбитыми железом каблуками; бритые мужчины в кожаных пиджаках выкрикивали в телефонные трубки приказания, которые некому было не только исполнить, но даже, кажется, и выслушать. В каком-то из коридоров им попался вдруг маленький убийца Бутырин, смиренно дремлющий на коридорной оттоманке в обнимку со своей винтовкой, но, будучи разбуженным Мамариной, сделал вид, что не узнал ее, и на все вопросы отвечал мычанием и покачиванием головы.

Удивительно, но доставшаяся мне роль бонны оказалась для меня совершенно впору. Стейси начала ползать и ходить, чуть опережая прогнозы доктора Жука (который, впрочем, истово заклинал родителей не слишком тревожиться, если ребенок по лености или задумчивости помедлит с этими признаками взросления), так что раньше я, сидя в своей каморке за привычным Метерлинком, все изводилась, что рохля-кормилица за ней не уследит. Теперь же, имея возможность расставаться с ней только на ночь, я вдруг почувствовала, что привычное свербящее беспокойство совершенно сходит на нет, пока мы вместе: так, вероятно, человек, страдающий хроническими болями, вдруг замирает в блаженстве, обнаружив, что при каком-то особенном положении тела ущемленный нерв освобождается.

Около девяти утра Мамарина приводила мне Стейси уже одетую (оказалось, что, лишившись помощи кормилицы, она легко освоила сама это несложное мастерство), после чего они с Клавдией отправлялись хлопотать, оставив меня с девочкой. Мы с ней вдвоем сперва шли к черному ходу, где молочник до сих пор, несмотря на все происходящие события, продолжал оставлять ежеутреннюю бутылку с молоком (напоминая мне тем самым оркестр с «Титаника», продолжавший играть, покуда корабль шел ко дну). Захватив эту бутылку, мы – топ-топ-топ – топали на кухню, где я разжигала «Грец» (запасы керосина у нас еще оставались), кипятила молоко и запаривала ей американскую овсянку. Дворник, топивший нам печи, еще приходил по утрам и вечерам, но что-то мне подсказывало, что это ненадолго: впрочем, запас дров у нас был приличный, а с самим этим искусством мы, полагаю, справились бы и сами – по крайней мере, пока в доме было тепло.

Завтракали мы со Стейси в столовой, да там же и оставались. По заветам доктора Жука (который всегда на правах призрака присутствовал в жизни образованных родителей, незримо и укоризненно качая головой при отступлении от его строгих канонов), игрушек у Стейси был немного: пара кукол с фарфоровыми головами, сделанными так натурально, что они походили на младенцев в каталепсии; набор кубиков с буквами и плюшевый медведь, на морде которого застыло выражение плутоватого отчаяния. Национальный вклад был представлен несколькими глиняными, аляповато раскрашенными птичками-свистульками. Поутру, перебрав их все и обнаружив, что ни одна из них за ночь не ожила и не пропала, Стейси начинала явственно скучать. Сперва я попробовала разбудить ее фантазию, придумывая сюжетные ходы, которые способны были объединить наш небогатый имеющийся инвентарь: например, медведь у нас с помощью кубиков учился грамоте, а одна из кукол пыталась этому помешать, потому что иначе он прочитал бы газету и смог убежать из своей клетки. Потом он (уже в другой сказке) пытался утащить другую куклу к себе в берлогу, потому что очень скучал в одиночестве, а стайка птиц-свистулек на него нападала. Тут я поняла, что, во-первых, истории получаются какие-то слишком затейливые для годовалого ребенка, а во-вторых, даже и они при исходном наборе персонажей скоро закончатся. Тогда я попробовала читать ей Метерлинка вслух – и оказалось, что это действует на Стейси просто завораживающе: как будто до того бедняжке никто никогда не читал.

На шестой день после ареста Рундальцова (о котором до сих пор не было никаких известий) мы сидели в гостиной и читали «Синюю птицу» – и вот как раз в ту минуту, когда Тильтиль собрался отомкнуть очередную пещеру с бедствиями, в дверь нашей пещеры позвонили. Поскольку я по долгу службы находилась в постоянной тревоге за Стейси, я быстро решала, что лучше: оставить ее в полной опасностей комнате (высокие окна, раскаленная дверца печки, острые углы мебели) или захватить с собой к непредсказуемым визитерам? Удивительно, как можно много всего передумать за долю секунды: я мысленно продолжила каждую из линий – например, что будет, если меня сейчас арестуют и отправят вслед за несчастным Львом Львовичем? Или если я пойду одна, а дверь тем временем захлопнется намертво? Говорят, что время во сне течет с такой скоростью, что спящий успевает прожить несколько часов за действительную секунду, но я-то точно в этот момент не спала. Впрочем, решение за меня приняла сама Стейси, затопав в сторону коридора. Подхватив ее на руки и втайне надеясь, что к женщине с ребенком, хоть и буржуйке, красные отнесутся помягче, я пошла открывать. На пороге стоял Шленский.

Сперва я даже не узнала его: за несколько дней, что мы не виделись, он похудел и как-то осунулся, а кроме того, теперь он был одет в большевистскую униформу, которой я раньше у него не видела – на нем было черное кожаное пальто военного покроя. Вероятно, как первобытному человеку для демонстрации собственной сноровки требовалось ожерелье из зубов собственноручно добытых им хищников, так и красным для перманентного подтверждения своей непреклонности нужно было таскать на себе шкуры убитых животных. Вид у него был измученный, но глаза сверкали каким-то тяжелым торжеством. Причина этого быстро выяснилась – оказывается, за минувшие дни он успел, несмотря на прерванное регулярное сообщение, добраться до Петрограда, попасть в высшие большевистские круги и, нажав на какие-то тайные рычаги, выхлопотать себе особенный мандат, который должен был резко повысить его личный вес в вологодских революционных иерархиях. То легкое пренебрежение, с которым захватившие власть боевики сдвинули его на обочину, оказывается, больно язвило в последние месяцы его чувствительную душу. Давно считая себя (непонятно на каких основаниях) кем-то вроде будущего тайного революционного губернатора, он был сперва потрясен, а после взбешен тем, что его многолетняя деятельность по подготовке будущего бунта не была конвертирована ни в какие материальные блага. Отдельно, кажется, он ревновал к стремительному возвышению Быченковой, которую привык полагать кем-то вроде женского апостола при собственной персоне: выяснилось же, что благодаря особенным интригам ныне ее положение в новой власти было не в пример выше его.

Сейчас это все должно было прекратиться: в руках он сжимал портфель (тоже, кстати, из кожи какого-то несчастного существа), содержащий в себе, по его выражению, «бумагу совершенно бронебойную», откозыряв которой он, в качестве первого чуда, собирался немедленно освободить Рундальцова. Предвкушение его торжества было слегка подпорчено скудостью аудитории: Стейси, никогда его не любившая, быстро заскучала и потянула меня обратно в гостиную, а я, вероятно, не слишком энергично выражала свое восхищение его успехами. Получив от меня разрешение дождаться Мамариной, он устроился в кресле и, аккуратно достав из портфеля, вероятно, тот самый мандат, благоговейно им залюбовался. Было в этом что-то детское, но меня, против ожидания, это не умилило: может быть, из-за того, что я по своей природе лишена того странного квазиматеринского инстинкта, который заставляет иных женщин десятилетиями заботиться о дряхлеющем капризном подростке, по нелепому извиву судьбы угодившему к ним в мужья. Шленский принадлежал именно к этому весьма распространенному в русской интеллигентской среде типу: ему нужно было постоянное восхищенное одобрение, без которого он чах, как забытый комнатный цветок.

Долго ждать ему не пришлось: не успела я покормить Стейси, как явились Мамарина с Клавдией, вновь потерявшие день в тщетных попытках добиться каких-нибудь сведений о Льве Львовиче. Шленский с удовольствием повторил для них свой рассказ и на этот раз был сполна вознагражден – Мамарина, несмотря на усталость, восхищенно ахала в нужных местах и один раз, в особенно патетический момент, даже тихонько взвизгнула, к явному одобрению оратора. Занимаясь с ребенком, я смотрела, как они явно распаляют друг друга, – и даже Клавдия, сквозь свое обычное отстраненное спокойствие, кажется, поддалась стремительно преображающейся атмосфере. В какой-то момент это стало напоминать лучшие вечера из прежней, спокойной жизни: более того, когда раздался звонок, я (а может быть, и не я одна) решила, что это вернулся отпущенный Лев Львович и что сейчас мы снова рассядемся по обычным местам, достанем карты, а листки календаря, слетевшись с шуршанием из той особенной загробной области, куда они деваются по минованию дней, вернутся на свои места, и снова сделается тысяча девятьсот шестнадцатый. Но, увы, это был один из старших детей отца Максима – Гавриил или Варлаам, который сообщил, что батюшка заболел и лежит в жару, но просит сообщить ему, нет ли сведений о нашем арестанте. Удивительно, но даже это известие не снизило общего градуса какого-то лихорадочного веселья. Мамарина сама, своими непривычными руками, приготовила какие-то закуски из остававшихся в кладовой яств, прихватив еще бутылку шустовского коньяка. Мне было немного не по себе из-за того, что зияние на месте изъятого из жизни Льва Львовича так быстро затянулось, что было, конечно, вполне иррационально – хуже бы пришлось, если бы все оставшиеся на свободе домочадцы сидели и рыдали в три ручья. С другой стороны, для чего бы я ни была к ним приставлена, уж точно не для того, чтобы втуне их осуждать, так что, прогнав это чувство, я сосредоточилась на малышке, которая уже зевала и явно была готова ко сну. Зайдя к себе в комнату за томиком со «Смертью Тентажиля», я отвела ее наверх, переодела, немного почитала вслух и, дождавшись, пока она заснет, прошла к себе, не заходя в гостиную.

Разбудил меня детский плач, доносившийся со второго этажа. В прежние дни кормилице случалось иногда настолько погрузиться в сон (который у нее, невзирая на все звериные инстинкты, был по-человечески нечуток), что Стейси приходилось ждать минуту или две, пока она с грохотом спрыгивала со своей лежанки и шла ее утешать. Но кормилицы не было, а Мамарина, похоже, не спешила подойти к дочери. Я оделась, зажгла свечу (электричество уже несколько дней подавалось с перебоями) и поспешила наверх. Входя на второй этаж, я запнулась о краешек ковра и чуть не упала. Девочка продолжала кричать. Когда я проходила мимо спальни Рундальцовых, дверь распахнулась, и на пороге появилась Мамарина со спутанными волосами и каким-то отечным лицом, тоже со свечой в руках, как будто мы обе были в церкви. За ее спиной стоял Шленский в одной рубахе: увидев, что я его заметила, он, отходя в тень, как-то криво улыбнулся, одновременно смущенно и торжествующе. Ступив одновременно в комнату ребенка, мы с Мамариной столкнулись локтями и обе отпрянули; от нее тянуло темным лесным запахом, звериным мускусом, сырой землей, тлением: но, кажется, чувствуя это, она стеснялась взять на руки собственного ребенка. Вместо нее, поставив подсвечник на стол, это сделала я, и девочка мягко прижалась ко мне, жмурясь от яркого света, как котенок: вероятно, ей приснился дурной сон или взрослые, шумно возясь в соседней комнате, разбудили ее.

3

Оказалось, что Льва Львовича расстреляли ранним утром следующего дня где-то за городом: вывезли нескольких заключенных на конфискованной у купца телеге, доехали до укромного места, ссадили в чистом поле, построили и дали залп. Произошло это из-за дурного соединения случайностей: местным властям, чтобы обратить на себя благосклонное внимание петроградских руководителей, требовалось срочно раскрыть какой-нибудь заговор против дела революции. Властвовал тогда в Вологде один из приезжих главарей, местных дел вовсе не знавший, но кто-то из его здешних подпевал назвал ему несколько фамилий, чуть ли не по адрес-календарю. Начальник губернского жандармского управления, просидевший с весны в тюремной камере и выпущенный в конце лета, уже благоразумно сбежал, как и большинство его бывших подчиненных, но бедный ротмистр Матвеев, который не мог двинуться с места из-за жены, много лет лежавшей в параличе, был схвачен и препровожден в узилище. Заодно сцапали значившихся на той же странице «Памятной книжки» Кичина и Неуступова, не смущаясь тем, что подвизались они по статистическому ведомству. Для представительности выявленному заговору не хватало делегата от просвещения – и тут как нельзя кстати оказался Лев Львович, уже несколько дней к этому моменту находившийся в их руках. Вероятно, Быченкова могла бы за него вступиться как за коллегу (а может быть, они были и шапочно знакомы), но отчего-то этого не сделала, а Шленский как раз в эту минуту подъезжал к вокзалу, лелея в сердце своем надежды на мщение.

Кажется, сначала о расстреле никто и не думал: предполагалось, что в столицу отправится подробный, да еще и изрядно приукрашенный отчет о том, как местные власти сумели выявить, разоблачить и обезвредить контрреволюционный заговор, после чего на них елеем прольется начальственная благосклонность. При этом будущая судьба самих заключенных как-то выносилась за скобки: как никого не интересует, что станет с героями фильмы после ее окончания. Но депеша не успела еще отправиться даже на вокзал, как в дело вмешалась стихия: свежепоставленный комендант тюрьмы, бывший матрос, совершенно ошалевший от водки и конфискованного у дантистов кокаина, услышав о заговоре (полностью рожденном фантазией его коллег), велел немедленно судить его участников пролетарским судом, что и было исполнено – в одном из помещений тюрьмы состоялась эта пародия на правосудие, где и за адвоката, и за прокурора, и за судью были такие же матросы. Отчего-то красные очень любили все эти глумливые кощунственные подражания: вряд ли так после прихода к власти преломилась их врожденная страсть к Петрушке и Акулине, главным героям русского бродячего театра. Напротив, если что и могли внушить эти спонтанные представления, дававшиеся под открытым небом, то как раз бесконечное почтение к верховной воле, поскольку в них Петрушка, выходивший гоголем из нескольких испытаний подряд, все-таки попадал в лапы безобидного с виду барашка, который оказывался чертом. Здесь было что-то более глубокое – может быть, не без основания ощущая вначале самих себя жалкой пародией на исчезнувшую вдруг по всей России власть, они остро нуждались в существовании рядом хоть умозрительных, но еще менее легитимных явлений, чтобы пародия, так сказать, второго порядка придавала тень основательности своему сомнительному оригиналу. Так, совсем уж непотребное самостийное судилище в Вологде должно было по высшему замыслу или по дьявольскому инстинкту стать контрастом к большевистскому суду в Петрограде, который по сути был столь же беззаконным балаганом.

Этот матросский суд быстро приговорил всех подсудимых к смертной казни, в последний момент отчего-то помиловав Кичина (причем внезапное это милосердие пропало втуне, поскольку следующим вечером он, натерпевшись за ночь страха, умер от приступа грудной жабы). Еще находясь на кураже и, может быть, опасаясь, что к утру в дело войдут внешние силы, решили немедленно привести приговор в исполнение. Для храбрости еще пили, посылали за привычными уже девками в соседнее село, но те, что-то почувствовав, заартачились и не пришли, несмотря на посулы и угрозы. Некоторые сладострастники подбивали своих товарищей ехать за непокорными сабинянками, но революционное самосознание взяло верх, и решили сперва покончить с арестованными. Наконец, уже на рассвете запрягли пасшуюся в тюремном дворе лошадь (хозяин которой за несколько дней до того приехал проведать арестованного зятя и сам был захомутан), вывели троих связанных заговорщиков, погрузили их в телегу и двинули прочь.

Застоявшаяся лошадь весело трусила по черной подмерзшей земле (осень в этом году была бесснежная); матросы шли следом пешком. Почему-то мне особенно жалко, что Лев Львович не мог в это последнее свое путешествие как следует разглядеть так любимые им милые живые детали, бесконечные пленительные хитросплетения природы; не сумел проститься со всеми травинками и цветами, бо́льшую часть которых он знал по имени. Земля была голой и пустой, на горизонте серо-коричневыми купами громоздился облетевший лиственный лес с мокрыми ветвями, светлые будылья высохшей травы кое-где топорщились над жнивьем, и только откуда-то издалека, где вставал на горизонте зеленый бор, тянувшийся уже без перерыва на десятки, если не сотни верст, доносилось посвистывание клеста.

Через полчаса они добрались до каких-то развалин. Русская жизнь, особенно народная, вся проходит в интерьерах навязчивой ветхости, уютного старья: как будто одежда, попавшая в крестьянский обиход, немедленно становится лохмотьями. Меня всегда этот свершившийся распад трогает до боли – сильнее, чем зрелище человеческого старения. Глядя на какую-нибудь скрюченную ведьму, я могу мысленно размотать назад клубок ее жизни, вообразив ее налитой жизненными соками бабою или бойкой молодайкой. Но при взгляде на гнусные тряпки, в которые она кутается, чтобы отгородиться от подступающего холода, мне тошно понимать, что когда-то это был новенький, выбеленный шерстяной платок. Ей-то предстоит вечная жизнь по ту сторону роковой черты, а вот изношенные ею вещи так и канут в небытие. Раньше, еще полвека назад, по дорогам бродили тряпичники, скупавшие лохмотья, чтобы продать их на бумажные фабрики: так ничтожная тряпочка при легком везении могла сделаться частью новой книги, обеспечив себе вечную жизнь. Но с тех пор (могу себе представить, какие невидимые глазу битвы могучих сил стояли за этим) эту привилегию выторговали деревья, которые, между прочим, и так умели, обратившись в перегной, вырастать из него вновь, – и у тряпья эти шансы отняли.

Человек, сам того не замечая, ежеминутно входит в соприкосновение с тысячами вещей, существ, сил и явлений. Бо́льшая часть этих встреч не оставляет на их участниках никакого следа: как беглый взгляд, которым пеший путник провожает, стоя на переезде, проехавший мимо поезд, никак не затронет его пассажиров. Но какие-то шестеренки в этом гигантском механизме сопряжений иногда вдруг входят в зацеп. Русская природа немилосердна и к живым существам, и к вещам предметного мира, так что развалины, у которых остановилась телега с заключенными, могли стоять на этом месте и пятьдесят, и пятьсот лет. Кто-то когда-то выстроил здесь домишко – у самой дороги, далеко от всякого жилья. Был ли это отвергнутый обществом бирюк, разоблаченная колдунья, стихоплет-мечтатель? Или, напротив, какая-то предприимчивая душа, вроде Быченкова, задумала некогда поставить здесь кабак, но вдруг отменили откупа и пришлось переключаться на иные источники дохода? К нашему времени от домика осталась одна наполовину разрушенная стена с выбитыми окнами и массивная, на полкомнаты, печь, какую обыкновенно кладут в мещанских домах на севере: тоже полуразрушенная, с осыпавшейся штукатуркой, но продолжающая безнадежно грозить небу своей покосившейся трубой. Заключенным велели слезть и стать к стене. После бессонной ночи все трое пребывали в каком-то сосредоточенном оцепенении. Со связанными руками, неловко ступая, они подошли к развалинам. Густо поросшие уже прибитой морозом крапивой, руины были окружены грудами невидного под ее покровом мусора, так что приблизиться к самой стене было почти невозможно. В группе матросов возникло замешательство: разобрав винтовки, ехавшие кучей в той же телеге, они обнаружили, что их на одну меньше, так что кому-то из палачей оружия не доставалось – по какому-то инстинкту каждому вдруг жгуче захотелось оказаться этим единственным. Наконец разобрались, зарядились, построились. Время убыстрилось и пошло вскачь. С неба посыпались вдруг не снежинки даже, а белая крупка, отдельные льдистые шарики. Рундальцов, приоткрыв рот, умудрился поймать один, как собака ловит брошенный ей орешек, и разжевать. Он был свежий и твердый, с каким-то особенным мятным, что ли, или солоноватым привкусом, который привел на память Льву Львовичу что-то давно забытое, но что – вспомнить он так и не успел.

Мы узнали об этом около полудня: Шленский, отправившийся с утра в бывшее губернское правление, где хозяйничали красные, чтобы торжествующе предъявить свой революционный патент, вернулся через час. Растрепанный, с прыгающей челюстью, он не с первого раза смог выговорить свою роковую фразу – а сказав, как новичок на сцене, остался стоять столбом в своей нелепой кожанке, пока Мамарина, хищно растопырив руки, медленно подбиралась к нему, чтобы, вероятно, казнить на месте. Клавдия, подскочив и грубовато дернув за плечо, привела ее в чувство, так что она, бросившись в кресла и закрыв руками лицо, тихо зарыдала. Совершенно бесстрастная на вид Клавдия переспросила, не может ли быть ошибки (ни малейшей) и когда можно будет забрать тело. О последнем Шленский, поспешивший сразу к нам, спросить позабыл, но, как оказалось, привезенная им бумага произвела на здешние революционные круги совершенно магическое действие, так что с этим трудностей не ожидалось. Сообщив это, он с явным и каким-то неприличным облегчением выбежал вон.

Ближайшие несколько дней прошли как будто в тумане. Отец Максим по-прежнему находился в тяжелом забытьи, так что нам пришлось искать другого священника, что было совсем не просто. Заниматься всем этим приходилось нам с Клавдией, поскольку Мамарина так и не пришла в себя: иногда, вернувшись после дня хлопот, мы заставали ее беспечно и задумчиво глядящей в стену рядом с надрывно плачущей дочерью – она не то чтобы не обращала на нее внимания, а просто существовала в каком-то другом мире, отделенном от нашего непроницаемой, хотя и прозрачной стеной. Так же бесстрастно держалась она и на похоронах, которые вышли очень уж многолюдными: были не только коллеги Льва Львовича по гимназии, но и десятки его бывших учеников; вероятно, все, кто остался в городе. Опасаясь, может быть, что прощание с невинно убиенным учителем может принять политическое звучание (сами большевики еще при прежних порядках всегда старались превратить любые похороны в демонстрацию), новая власть прислала отряд бойцов: якобы для охраны, а в действительности – чтобы не допустить никаких выступлений. Краснолицые, белобрысые, в новых, только что со склада, шинелях, они сопровождали процессию с двух сторон, как будто конвоировали нас к кладбищу. Под их постоянным немигающим взглядом (только позже выяснилось, что они едва понимали по-русски) надгробные речи вышли какими-то скомканными: невозможно было говорить о добродетелях безвременно оставившего нас покойника, не подразумевая, что пожравшая его бездна в эту самую минуту смотрела через серые и голубые глаза взявших нас в кольцо автоматонов с винтовками. Несколько слов, сбиваясь и запинаясь, проговорил Шамов, потом один из бывших гимназистов прочитал стихотворение собственного сочинения. Далее появилась вдруг Быченкова, державшаяся до этого где-то в толпе. Своим писклявым голосом она сообщила, что хотя Лев Львович и пострадал (она так и сказала) от силы, олицетворяющей революцию, но жертва его была не напрасна, поскольку погиб он не от революции, а во имя ее. (Между прочим, я снова убедилась, насколько феноменальна была ее власть над аудиторией – эти обидные трюизмы, низводящие покойного до функции какого-то жертвенного животного, были выслушаны не просто сочувственно, а почти восхищенно.) После нее выступать уже никто не взялся. Гроб опустили в землю, каждый бросил по горсти земли, после чего могильщики довершили начатое.

Вероятно, каждый живший тогда в России время от времени задавался мыслью, как получилось, что тысячелетняя империя, разлегшаяся на шестой части земной поверхности, рухнула как подкошенная под напором небольшой шайки болтунов, мерзавцев и заговорщиков. Невозможно представить, чтобы это произошло оттого, что Шленскому хотелось отомстить, а Быченкова мечтала поцарствовать – как смешно представлять переползающего через рельсы жука виновником железнодорожного крушения. Даже если вообразить сотни и тысячи Шленских и Быченковых, действующих одновременно в разных уголках страны, все равно они вряд ли могли бы не только нарушить спокойствие этого колосса, но даже добраться до его сколько-нибудь чувствительных мест – казалось бы, чего стоят провинциальные учителишки перед лицом сотен тысяч солдат и полицейских. Сопоставимо наивным кажется и рассуждение о том, что корень произошедших бедствий был в нерешительности царя, мистических настроениях царицы, сластолюбии Распутина, трусости Керенского или либеральных шорах Милюкова: все эти в действительности наличествовавшие обстоятельства сами по себе перед лицом истории не значили ничего или очень мало – на моей памяти Америкой правил человек, любивший сам, лично, вешать заключенных, и это никоим образом не помешало существованию страны. Дело было совершенно в другом – если продолжать энтомологические аналогии (которые, думаю, могли бы понравиться покойному Льву Львовичу), как сотни или тысячи жуков или муравьев не способны остановить мчащийся поезд, так небольшая стайка ос или пчел вполне могут зажалить до смерти любое, сколь угодно крупное живое существо. Россия с самого начала была живым организмом, а не големом, слепленным из глины и крови, как некоторые иные страны, – и поэтому оказалась уязвимой. Быченковы и Шленские не атаковали ее напрямую, поскольку в лобовом столкновении непременно бы проиграли – нет, размножившись и расползшись по ней, они беспрестанно жалили ее, впрыскивая в сознание всех, до кого они могли дотянуться, свои простые и прямо действующие яды. Они учили смеяться над святынями, презирать свое отечество, видеть в любом действии или мысли их грубо-циническую подкладку; всегда, в любой ситуации сочувствовать врагу или противнику России; отказывать собственной стране не только в праве на существование в нынешней своей форме, но и в какой бы то ни было еще. Поскольку косное человеческое сознание с трудом может жить вовсе без идеала, они приучали восхищаться своими товарищами, случайно угодившими в жертвы: изловленными провокаторами, неудачливыми террористами, подстреленными экспроприаторами – недаром, захватив власть, они первым делом переименовали сотни и тысячи улиц в честь идолов своего подлого пантеона. И оказалось, что эта тактика, придуманная каким-то сумрачным гением, а то и самозародившаяся, как мыши в грязном белье, оказалась убийственно верной: если бесконечно вдалбливать любому человеку, что совесть – пережиток, душа – миф, идея отечества смехотворна, а единственная доступная святыня – покойный ветеринар-недоучка Бауман, павший в единоборстве с дворником, то рано или поздно эффект окажется налицо – хотя и не всегда именно в той форме, в которой мечталось пропагандисту. Иногда адресат их речей, доселе покорный, вместо того чтобы плавно перейти с косных прежних рельсов на новые, революционные, просто останавливался и оглядывался вокруг, как бы впервые видя переменившийся пейзаж.

Что-то в этом роде, хотя и по другой причине, произошло с Мамариной. Ею овладела полная апатия, превратив ее в подобие живой куклы в человеческий рост. Часами она сидела, вперив взор в пространство, почти бесчувственная к внешним раздражителям – если бы мы с Клавдией не хлопотали вокруг, то она бы, вероятно, не ела бы и не пила до полного истощения. Это не было прямым проявлением глубокой скорби: за месяцы знакомства она вообще не показалась мне способной на сильные эмоции, направленные вовне, – и уж тем более они с покойным Львом Львовичем никак не напоминали пару влюбленных воркующих голубков. Конечно, человеку свойственно, почти не замечая присутствие кого-то или чего-то в собственной жизни, вдруг болезненно ощутить утрату этого предмета или субъекта, но даже сама ее прежняя нецельная натура никак не должна была подпасть под власть этого чувства. Она перестала расчесываться и умываться; от нее стало попахивать, так что Клавдии пришлось, самостоятельно вскипятив воду, отвести ее в бывшие владения покойной Жанны Робертовны и там, раздев догола, обтереть мокрым полотенцем, причем на протяжении всей процедуры она стояла с растерянно-задумчивым видом, кажется не осознавая, что с ней происходит. Так прожили мы несколько недель: Клавдия кое-как вела наше хозяйство и занималась Мамариной, которая, впрочем, требовала совсем небольшого ухода; я целыми днями возилась со Стейси и уже рисковала даже выходить с ней на небольшие прогулки. Шленский не показывался, а вот отец Максим порой забегал, причем в первый раз я его не узнала: он не только исхудал, но был и наголо обрит после тифа, что придало его привычному круглому лицу некоторую выписанную авансом античную твердость черт. Он, благодаря говорливости прихожан, знал все наши новости и служил уже сорокоуст по покойному Рундальцову. Впервые увидев Мамарину, он сунулся было к ней с какими-то утешительными словами, но был остановлен ее тупым равнодушным взглядом: она явно его не узнала, что произвело на него еще более гнетущее впечатление, чем на нас, – мне даже подумалось вскользь, не был ли он к ней более неравнодушен, чем пристало его сану и статусу. Впрочем, вскоре, благословив ее, он ушел: ему предстояли какие-то таинственные хлопоты перед новыми властями, покушавшимися закрыть его храм.

Одним темным, уже почти зимним утром я услышала в прихожей странный шум, как будто хлопнула входная дверь. Кроватку Стейси мы давно переставили в мою комнату, так что спала я относительно крепко, но тут все равно проснулась и вышла в коридор. Наш без лести преданный истопник продолжал свою ежедневную службу, так что в спальнях было тепло, но по прихожей гулял какой-то холодный ветерок. Я подошла к двери: она была закрыта, но не заперта (хотя я перед сном сама проверяла ее и накидывала цепочку). Выглянув на улицу, я увидела, что от самого нашего крыльца по свежевыпавшему снегу начинается цепочка неуверенных следов, уходящих в сторону Сретенской набережной. Уже понимая, что произошло, я сбегала наверх, проверила свою догадку, разбудила Клавдию и велела ей присматривать за Стейси, после чего быстро оделась и отправилась по следам: Мамарина сбежала.

Если бы я не знала совершенно твердо, как происходит отделение души от тела, я бы заподозрила, что ее смятенная сущность, вернувшись в свою миловидную оболочку, не смогла в нее втиснуться целиком – так странно выглядел ее побег. Хотя прошло уже более месяца, как она погрузилась в полную кататонию, вынырнув из нее, она вернула себе как минимум часть прежних способностей: то есть смогла одеться, обуться, найти выход из дома и им воспользоваться! Притом что еще вчера нам приходилось кормить ее с ложечки, как очень крупную новорожденную. Конечно, – думала я, спеша по набережной, – вряд ли умственные способности вернулись к ней полностью: в таком случае, даже если бы у нее вдруг обнаружились какие-то неотложные дела, она объявила бы об этом нам – но в любом случае по сравнению с предыдущими неделями это был очевидный прогресс. Чувствовала я себя словно какой-нибудь джеклондоновский персонаж, выслеживающий не в меру шуструю добычу: здесь она потопталась на углу, соображая, куда идти, здесь поскользнулась и чуть не упала. Рассуждая логически, мне, собственно, вообще не было нужды спешить за ней, тем более оставляя Стейси хоть и в надежных, но все-таки слишком человеческих руках Клавдии, – но, кажется, прожив столько времени среди людей, я стала постепенно проникаться их рефлексами. Кстати сказать, двигалась она, несмотря на многонедельную отвычку, чрезвычайно быстро, так что мне тоже приходилось спешить: пока на свежем снегу ее следы были видны очень хорошо, но если бы она повернула в центр, где другие люди, лошади, а главное, полозья саней быстро превращали снег в месиво, я могла бы ее потерять. Кроме того, я по-прежнему не имела никакого понятия о цели ее похода: не исключено, впрочем, что об этом не знала и она сама. Кроме естественной опасности свалиться где-нибудь в сугроб и замерзнуть, ее подстерегали и другие: например, она могла просто заблудиться, а городовых, один из которых заметил бы потерявшуюся дамочку из благородных и отвел бы ее в участок согреться, больше не было.

Еще одна опасность сгустилась прямо за следующим углом: там прямо на мостовой был разведен костер, у которого грелись несколько мужчин, негромко разговаривая между собой. Увидев меня, они замолчали. Следы, кажется, вели мимо, но из-за бликов костра (были еще утренние сумерки) я могла ошибиться. В любом случае, просто молча проследовать мимо было неправильно – вне зависимости от того, относились ли сидящие у огня к какому-нибудь революционному отряду или были простыми забулдыгами. Я поздоровалась и спросила, не видели ли они проходившую мимо женщину… тут я замялась, потому что не могла сразу сообразить, в какой одежде Мамарина выбежала из дома. Впрочем, вряд ли тут проходило в последнее время так много одиноких женщин. Один из сидевших у костра, крупный бородач в каком-то нелепом кафтане, явно с чужого плеча, переглянувшись со своими собеседниками, медленно стал подниматься.

– Да, что-то такое тут пробегало давеча, – проговорил он, в упор глядя на меня. – Мы с товарищами просили остаться с нами посидеть, а она даже не ответила. Обидно это было, госпожа хорошая.

Он медленно приблизился ко мне, обдавая меня запахом лука, алкоголя и своей отвратительной плоти.

– А обижать нас никому не след, потому что время нынче наше. Позвольте, как говорится, пригласить вас разделить с нами…

Тут он протянул ко мне свою грязную лапищу. Разведя два пальца на правой руке, я, не замахиваясь, ударила его в глаза – не чтобы выбить их, но чтобы ослепить на несколько часов, а левой сжала ему кадык, после чего отступила на шаг назад. Он, хрипя, упал на снег, стараясь свернуться калачиком и сделаться поменьше. Неплохая идея: к сожалению, лоно его матери не приняло бы обратно эмбриона такого размера, сколь бы она ни была в свое время любвеобильна. Его друзья сидели тихонько, как католики во время проповеди. Я наклонилась сгрести немного снега: хотелось вымыть руки после контакта с гнусной растительностью на его морде.

Настигла я беглянку только минут через сорок, уже в конце Леонтьевской набережной – и, кажется, вовремя: она явно прикидывала, как бы перебраться через реку в отсутствии моста. Лед встал буквально два-три дня назад, прямо перед нашим берегом виднелись большие зажоры, так что, скорее всего, эта попытка окончилась бы катастрофой. Уже потом я сообразила, что прямо напротив, за скудными рядами давно облетевших берез, находится кладбище, на котором мы похоронили Льва Львовича, – может быть, его одинокая могила, на которой, должно быть, довяли уже принесенные нами венки (Клавдия, ревнительница традиций, настояла, чтобы все цветы были непременно живыми: задача почти непосильная по тому времени), служила для нее точкой притяжения. Я подбежала к ней, окликая – но, между прочим, отметив про себя, что одета она вполне прилично: по апатии, снедавшей ее последние недели, я не удивилась бы, обнаружив у нее на одной ноге ботинок, а на другой сапожок. Она повернулась ко мне – и меня поразил ее совершенно живой разумный взгляд, сменивший ватную муть, кутавшую его все последнее время. «Да, Серафима Ильинична? – спросила она меня участливо, будто я попросила скостить мне месячную плату за комнату. – Кстати, должна предупредить, – продолжала она, не дав мне вставить и слова, – я вынуждена буду в ближайшее время расторгнуть наше соглашение – мы с дочерью переезжаем в Петербург».

У русских есть пословица про бабушку и трагика Юрьева из Александринского театра: не понимаю, в чем там соль, но произносится она в момент, когда одна докука сменяется другой, еще горшей. Не могу сказать, что Мамарина, пребывавшая в полной расслабленности, особенно была мне по душе, но, по крайней мере, до того самого утра трудностей с ней было немного. Но сейчас, внезапно излечившись – от прогулки по морозцу или от какого-то таинственного перебоя в ее кудлатой рыжей голове, – она перешла в новую стадию, которая нравилась мне куда меньше. Пока мы шли домой – причем она двигалась таким широким шагом, что мне приходилось чуть ли не семенить за ней, – я выяснила, что она прекрасно помнила все трагические события, за исключением последних недель – как будто она легла спать в день после похорон Льва Львовича и проснулась только сегодня. Единственный раз мне понадобилось потянуть ее за рукав, чтобы обойти угол, на котором, вероятно, еще лежал наказанный бродяга, – и то она упиралась, так что мне пришлось вкратце пересказать бывшую там сцену (причем она мне, кажется, еще и не поверила). Откуда взялась решимость относительно петербургской поездки и что она, собственно, собиралась там делать, я так и не смогла выяснить. Отвечала она отрывисто, как-то по-особенному хмурясь (этой манеры я у нее еще не видела) и явно раздражаясь: из отдельных реплик я поняла, что она хочет найти там некую управу на убийц Льва Львовича, чтобы непременно их наказать.

Мне эта мысль с самого начала представлялась совершенно химерической. Скорее всего, в Петербурге не имеют даже отдаленного представления о том, что происходит здесь, – не говоря уже о том, что все эти спонтанные казни явно не согласовывались ни с какими вышестоящими народными депутатами, или как они себя называют. Если уж действительно была охота вершить собственное ветхозаветное правосудие, проще было попробовать через Шленского выяснить имена тех, кто участвовал в пародии на суд и непосредственно входил в расстрельную команду. После этого оставалось ангажировать кого-нибудь из передового класса, вроде моего бородатого обидчика, чтобы тот прирезал их по одному или, если угодно, доставил нам связанными. Все это я, стараясь несколько смягчать краски, сообщила Мамариной, которая осталась к доводам разума совершенно равнодушна, а только дополнительно озлилась. Поскольку последние недели я следила за ее ребенком и кипятила воду, чтобы стирать ее исподнее, мне эта реакция показалась слегка неуместной, но, понятное дело, спорить с ней я не могла: если бы она отказала мне от дома и самостоятельно отправилась в Петербург вместе со Стейси, мне пришлось бы следовать за ними тайком, что сильно осложнило бы дело. Я даже не могла особенно расспрашивать о деталях предстоящей поездки: нужно было выбрать удобное время, чтобы сообщить о своем намерении их сопровождать (предлог для чего мне еще предстояло изобрести).

Кроме того, у всех этих дел и планов имелась и материальная сторона: еще в начале беспорядков мне удалось кое-что снять со своего счета в Волжско-Камском банке и даже перевести часть наличных в золото, но в ближайшее время никаких новых поступлений ждать мне было неоткуда. Насколько я могла судить о финансовом быте Рундальцовых, основу их благополучия составляло медленно проедаемое наследство Льва Львовича, которое при нынешней инфляции должно было если не полностью обратиться в пыль, то, по крайней мере, усохнуть до крайне скромных размеров. Конечно, если бы у Мамариной кончились деньги, мне пришлось бы принять их с дочерью на иждивение, но и моих средств, особенно учитывая ее привычки, хватило бы ненадолго. Все это весьма меня тревожило – и оставалась только надежда, что, вернувшись домой, Мамарина если не впадет в свое прежнее состояние, то, по крайней мере, ненадолго отложит поездку.

Увы, надежды эти оказались тщетными. Как бы в компенсацию за несколько недель полной расслабленности, Мамарина сделалась вдруг необыкновенно энергичной. С лихорадочным блеском в глазах, разрумянившаяся, она бегала по двум этажам, то и дело зовя то Клавдию, то меня, а то и давно уже отсутствующую кормилицу (которая, вероятно, с новообретенным революционным пылом уже потрошила перины какого-нибудь бедолаги-помещика, а то, может быть, и его самого). Самостоятельно и с помощью Клавдии стащив вниз груду чемоданов и дорожных сундуков, она стала набивать их вещами. Мне пришлось остановить ее и постараться объяснить, что железнодорожное сообщение с Петроградом нарушено, оставшиеся поезда ходят не по расписанию, а как в голову взбредет, и все они заполнены под завязку. Поэтому путешествие в привычной ей манере, когда извозчик передает сундуки носильщику, тот катит их на тележке в багажный вагон, покуда барыня в перчатках, пряча лицо от дурных запахов в букетик тубероз, шествует к вагону первого класса, – такое путешествие, закончила я, по нынешним условиям невозможно. Не говоря уже, что носильщики давно разбежались, начальник станции в качестве прислужника кровавого режима сидит в тюрьме, а вагоны первого класса загажены классом передовым (за этот каламбур мне стало немедленно стыдно), но даже само наше появление на вокзале с грудой чемоданов от Деринга (покойный Лев Львович знал толк в дорожной утвари) будет выглядеть как визит четырех овечек в резиденцию волчьей стаи.

– Четырех? – тупо переспросила Мамарина.

Это был тонкий момент. Почему я решила, что Клавдия соберется ехать с Мамариной, не понимаю, но особенных сомнений у меня в этом не было. Логически это выглядело, конечно, странновато – если в ее решении поселиться в семье мужа покойной любовницы какой-нибудь козлобородый доктор из Вены мог найти хотя и патологические, но твердые основания, то теперь, после гибели этого самого мужа, не оставалось даже и их. Между тем я была совершенно убеждена, что Клавдия их с дочерью не оставит. Но даже если бы я, ссылаясь, например, на феодальную верность или лучшие чувства, смогла бы растолковать это Мамариной, то совсем уже непросто было бы объяснить, отчего я, безработная жиличка, тоже собираюсь ехать вместе с ними. На секунду у меня появился соблазн объявить все прямо и посмотреть, что будет: дескать, я приставлена небесами присматривать за вашей дочерью, так что, уж извините, буду следовать за вами в горе и радости. Остановила меня непредсказуемость мамаринской натуры: она с одинаковой вероятностью могла юркнуть обратно в каталепсию, назначить мне жалованье, распахнуть объятия и прогнать меня вон. Поэтому я не слишком убедительно сообщила, что, не получая уже два месяца гонорара из редакции, хотела бы лично ее посетить, чтобы выяснить, как обстоят дела с публикацией моей повести.

Удивительно, что мои доводы (поддержанные и Клавдией) относительно количества багажа дошли до ее спутанного сознания: она настолько была нацелена на скорейший отъезд, что ради него была готова, кажется, отправиться хоть вовсе без вещей. Более того, она рвалась ехать на вокзал в тот же самый день, так что мне вновь пришлось пуститься на всякие дипломатические ухищрения, чтобы отложить поездку хотя бы на сутки. Помогая ей разбирать и перепаковывать чемоданы (в результате мы решили ограничиться четырьмя, плюс портплед и шляпная картонка), я обнаружила, что она засовывала в них вещи совершенно хаотически: так, например, один из сундуков оказался по большей части занят походной лабораторией Рундальцова и частью его коллекции. Пришлось аккуратно достать оттуда цилиндрические колбы с печально таращащимися вовне, плавающими в спирту гадами и водрузить их обратно на стеллажи. Я иногда думаю, что с ними случилось после нашего отъезда: скорее всего, конечно, спирт выпили, а гадов выкинули, но вдруг нет? И они до сих пор смотрят своими мертвыми глазами на каких-нибудь посетителей вологодского музея естественной истории.

Втайне я надеялась, что этот внезапный приступ энтузиазма Мамариной ограничится одним днем, но вотще: когда на следующее утро мы проснулись (Стейси так и осталась ночевать в моей комнате), она уже вновь металась по дому, бестолково стаскивая и перекладывая вещи. Растрепанная, с лихорадочным румянцем на щеках и запекшимися корками в уголках рта, она производила впечатление полубезумной, но при этом продолжала твердо держаться овладевшей ею идеи. На Стейси она практически не взглянула, да и та, кажется, почувствовала, что мать не в себе. Против обыкновения, Клавдия не вышла к завтраку, а когда я отправилась ее будить, на мой стук в дверь она пробормотала что-то невнятное. В комнате у нее окно было настежь открыто, но, несмотря на это, чувствовался кисловато-затхлый запах, а сама она лежала, свернувшись, под одеялом; была она такой маленькой, что казалось, будто на кровати расположилась кукла. С трудом разлепив глаза, она проговорила, что нехорошо себя чувствует и выйдет позже, – это само по себе должно было меня насторожить (я до этого никогда не видела ее больной), но больше всего меня поразили ее глаза: белки ее были совершенно красными. Мне показалось, что я где-то читала про подобные симптомы, но не могла вспомнить где. Слабым голосом Клавдия попросила пить; я принесла ей воды, и она жадно выпила полную чашку.

Трудно поверить, но даже это не заставило Ма-марину отложить отъезд. Выслушав мой рассказ о болезни Клавдии, она опять по-новому нахмурилась и сообщила, что в таком случае нам придется ехать без нее. «Но если вам, Серафима Ильинична, угодно, вы можете оставаться за ней ухаживать – тогда мы со Стейси отправимся вдвоем». Об этом, конечно, не могло быть и речи. Кое-как мне удалось уговорить ее выезжать вечером: собственно, расписание давно уже не действовало, но считалось, что петроградский поезд отправляется ежедневно вскоре после захода солнца, – удивительно, как быстро общество вернулось к первобытному распорядку, приноравливаясь не к искусственным распоряжениям циферблата, а к природным явлениям. За эти несколько часов я хотела вызвать Клавдии врача, сбегать к Шленскому, чтобы потребовать у него хоть какую-нибудь официальную бумагу (ходил слух, что всех, не командированных совдепами, а едущих по собственной надобности, ссаживают где-то на подступах к Петрограду), и к отцу Максиму, чтобы попросить его присмотреть за Клавдией: мысль о том, что мы оставляем ее в совершенно беспомощном состоянии, меня изрядно тяготила. Стейси я, после некоторых раздумий, решила взять с собой в коляске: конечно, это слегка связало бы мне руки, но оставлять ее наедине с полубезумной матерью мне совершенно не хотелось.

Адрес Шленского у меня оказался чудом: в прихожей у Рундальцовых стояло зеркало в раме из красного дерева, и под эту раму были засунуты несколько бумажек с какими-то напоминаниями. Одна из них представляла собой пустой конверт от адресованного Шленскому письма, на котором его почерком было написано несколько фамилий: Горнфельд, Иванов-Разумник и еще какие-то. Одев Стейси в кроличий тулупчик (на улице было холодно) и положив ее в коляску (где она немедленно и задремала), я отправилась по этому адресу куда-то на дальнюю окраину. Дверь мне открыла его двоюродная сестра (а по слухам – еще и жало в плоть), с которой мы после достопамятной встречи в церкви так и не виделись, – и, конечно, меня не узнала. Как и любая замужняя (или живущая во грехе) дама, завидев у своего порога незнакомку с коляской, она сперва пришла в некоторую ажитацию. Позже, после того как я представилась и напомнила об обстоятельствах нашего знакомства, она слегка прищурилась – вероятно пытаясь сообразить, каким образом я за это время успела зачать и выносить младенца, – и только после второй порции объяснений лицо ее просветлело. Толку от этого было немного, поскольку Шленский был на службе и неизвестно когда собирался вернуться.

Что ж, нам, одиноким матерям, не привыкать к лишениям. Я пошла, толкая перед собой коляску по раскисшему снегу, к зданию городской думы, которое заняли заговорщики. Если мое появление в доме Шленского больше смахивало на сцену душещипательной трагедии (из тех, что особенно любили ставить в те годы в провинциальных театрах), то визит в большевистское присутствие был обставлен сугубо комически. Охранявшая вход бледная, с темными кругами под глазами, накокаиненная красотка в кожаном, услышав, что я разыскиваю Владимира Павловича, сначала несколько секунд пыталась сообразить, о ком идет речь, а потом, поняв, расхохоталась. «К товарищу Шленскому гражданка с младенчиком, – проводи, Витюх». Насупленный и небритый Витюх отвел нас на второй этаж (коляску я оставила под присмотром большевистской Коломбины), где без стука распахнул дубовую дверь, на которой еще светлел прямоугольник от скрученной таблички с именем предыдущего владельца. (Мне сразу подумалось, что в логике современных дел было бы сразу переносить табличку с присутственного кабинета на могильный крест.) За большим дубовым столом в клубах табачного дыма сидел Шленский и что-то писал. Я много раз замечала, что, привыкнув видеть какого-нибудь человека в одной обстановке, мы всегда теряемся, встречая его в переменившихся обстоятельствах: Шленский показался мне маленьким, старым, растерянным; он же меня на какую-то секунду и вовсе не узнал. Витюх, предчувствуя или, по крайней мере, надеясь на скандал, замешкался в дверях. В глазах у Шленского мелькнул тревожный огонек.

– Что-то с Елизаветой Александровной? Эппель, выйди.

Витюх, оказавшийся Эппелем, обиженно засопел и нас покинул.

– Садитесь, пожалуйста. Что случилось?

Я села на стул, причем проснувшаяся Стейси, которую я усадила на колени, немедленно потянулась к монументальному пресс-папье с ручкой в виде головы пуделя: тоже, вероятно, остатки имущества прежнего владельца. В нескольких фразах я пересказала то, что уже известно читателю, – про временное помешательство Мамариной, про ее вчерашнее исцеление и про нынешний идефикс, а в заключение попросила выдать какое-нибудь предписание о казенной надобности, включив туда на всякий случай и Клавдию – хотя в нынешнем своем состоянии она не добралась бы и до вокзала.

– Эппель, войди, – проговорил он вдруг вполголоса, – и, насупленный, явно подслушивавший за дверью, тот немедленно явился.

– Глушакову вызови.

Через несколько минут он вернулся, ведя с собой секретаршу, которая, порхнув за стоявший в уголке монументальный «Ундервуд», мигом застрекотала, как пулеметчик, отбивающийся от вражеской конницы. Шленский, полуприкрыв глаза, диктовал – причем выяснилось, что он даже знал (интересно откуда) фамилию Клавдии: я, например, не сразу сообразила, что за «тов. Воскобойникова К. А.», которая входит в состав делегации, командируемой в распоряжение Государственной комиссии по народному просвещению.

Впрочем, свою собственную фамилию мне пришлось ему напомнить (услышав ее, он на секунду поднял бровь и почему-то переглянулся с секретаршей). Наконец, та, с хрустом выкрутив бумагу из «Ундервуда», поднесла ее Шленскому, который, вытащив из стола печать и нежно на нее подышав, пристукнул ею бланк. Стейси, заинтересовавшись, протянула ручки к печати, и Шленский, поколебавшись мгновение, вручил ей эту главную из своих инсигний, так что девочка мигом вымазалась в чернилах. Несмотря на то что остальные участники этой сцены были вполне взрослыми людьми, меня не оставляло ощущение, что все это делается как-то понарошку, словно в отсутствие путешествующего по Европе барина лакей и служанка решили вдруг вырядиться от скуки в хозяйскую одежду и на вечер перевоплотиться. Это сочетание аффектированной неестественности с подспудным опасением, что сейчас вдруг зазвонит колокольчик, вернется хозяин, и новоявленных аристократов поведут на конюшню, чтобы дать им плетей, осеняло собой все большевистские действия этого времени, накладывая отпечаток и на поступки, и на нравы (потом-то, войдя в роль, они начали чувствовать себя увереннее).

Получившаяся командировочная бумага выглядела вполне солидно – но ведь и дети, условившиеся, допустим, играть в магазин, уговариваются, что пуговички у них будут служить разменной монетой, а листки календаря – ассигнациями, а раз в нынешнюю игру было поневоле вовлечено все взрослое население России, то и пуговички, выданные кухаркой и учителем, должны были сойти за деньги среди других кухарок и учителей. В общем-то, вся обыденная жизнь состоит из подобных условностей: деньги сами по себе (я имею в виду настоящие деньги) представляют собой жалкие клочки бумаги, которые нельзя съесть и которыми нельзя прикрыться от стужи, но раз люди договорились придать им какую-то ценность, то теперь любой, отступившийся от этого уговора и начавший, например, топить ассигнациями печку, будет смотреться дико.

Если весть о будущем нашем отъезде как-то затронула Шленского, виду он не подал: только осведомился о том, когда мы едем, и посоветовал с тем же самым предписанием обратиться к начальнику вокзала, чтобы он попробовал разместить нас на местах получше. Оглянувшись на секретаршу и Эппеля (последний вновь материализовался в кабинете и стоял, подпирая стену, у самой входной двери, всем своим видом выражая услужливость), он хотел было что-то еще сказать, но передумал. Я откланялась.

Доктора Риттера застать у меня не получилось: на мой стук выглянула какая-то простоволосая баба, которая сообщила, что Франц Францевич мучается животом и пациентов не принимает. Я оставила для него записку с просьбой немедленно прийти в дом Рундальцовых и отправилась дальше.

Так получилось, что, прекрасно зная дом отца Максима (он жил недалеко от нас) и много раз проходив мимо него, я никогда не была внутри. Массивный двухэтажный особняк старой постройки, весь посеревший от непогоды, был отделен от улицы сплошным, выше человеческого роста, забором с заложенными изнутри воротами и узенькой дверкой. На острых планках забора, словно головы непрошеных гостей, торчали несколько горшков и чугунков. У дверки не было ни колокольчика, ни молотка; постояв в недоумении, я просто толкнула ее, и она легко поддалась. Двор был засажен, вероятно, плодовыми деревьями, которые стояли облетевшими и оттого сделались неразличимы; в углу виднелся огромный старый вяз с припорошенными снегом ветвями, который при других обстоятельствах сошел бы за скандинавское волшебное дерево, вокруг которого вращается весь мир: сейчас же между ним и забором была протянута веревочка, на которой висело какое-то тряпье. В углу, у распахнутой двери сарая, стояла покосившаяся на один бок старинная бричка, непонятно как сюда попавшая (лошадей отец Максим не держал). Из-под брички, завидев меня с коляской, вылезла крупная коричневая собака со светлыми подпалинами и стала потягиваться и отряхиваться, поглядывая на нас умными карими глазами. Мысли ее, спросонья спутанные, были сугубо миролюбивые: кажется, она тщетно пыталась припомнить, видела ли нас прежде.

Вдруг из глубин сарая послышалось хлопанье крыльев, и на площадку перед ним с громким гоготанием вылетел огромный гусь. Через секунду оттуда же, широко шагая, показался удивительный незнакомец: высокий, тощий, с длинной спутанной седой бородой и в роговых очках. Был он одет в черное бобриковое пальто, страшно засаленное, продранное в нескольких местах и густо облепленное птичьим пухом. На голове у него несколько наискось сидела фиолетовая скуфейка. Глянув на меня сердитыми глазками из-под кустистых бровей, он прошипел «дверь закройте» и стал, широко расставив руки, обходить гуся. Я послушно закрыла калитку и осталась стоять рядом. «Пальмовая с оранжевым живопись, большие царские врата, а олень и есть над ней, над девичьей комнатой, – обратился он к гусю густым басом, после паузы пояснив: – Горничная не простая, а оленья горничная». И тут он выкинул такую штуку, от которой у меня мурашки пробежали там, где должны быть крылья: «Ах, что вы говорите, мальчик принес три яблока, на столе еще три яблока, а вы уши тащите», – проговорил он тонким, писклявым голосом, как бы вступая в диалог сам с собой. Не знаю, что в этот момент почувствовал гусь, но, похоже, он был заворожен не меньше моего, так что пропустил роковой бросок. Старик кинулся на него, и через долю секунды добыча уже грузно билась у него в руках. Широко ступая, он дотащил гуся до стоявшей у сарая деревянной колоды (при этом собака, увидев, что он направляется в ее сторону, шарахнулась и отбежала от двери), взгромоздил на нее бешено сопротивляющуюся и орущую птицу и прижал ее всем телом к колоде. Одной рукой он придерживал ее за шею, не давая ей клеваться, а другую запустил куда-то под крыло. Гусь истошно орал и дергался. Через несколько секунд старик распрямился, держа в руке два крупных пера. Гусь, соскочив с колоды, метнулся обратно в сарай. Собака плюхнулась в песок и принялась вылизывать себе под хвостом.

– Второе и четвертое из левого крыла, – сообщил нам старик, подходя. – Самые лучшие и единственные пригодные для моих целей. Позвольте отрекомендоваться: Андрей Константинович Монахов, бывший профессор, бывший ученый и вообще бывший человек.

Тут-то я сообразила, что это был отец нашего отца Максима, трагически знаменитый публикатор древних рукописей и автор письма в бутылке, наказавший Шленского за алчность и легковерие. Удивительно, что если обычно природа старается хоть как-то потрафить верующим в наследственность и придать минимальное сходство предкам и потомкам, то здесь она действовала от противного: отец Максим внешне был абсолютным антиподом своего отца. Впрочем, сравнить их, поставив рядом, мне не пришлось: экс-профессор объяснил, что вся семья отправилась в какую-то Бушуиху, где в монастыре скончалась их родственница, – его же, как он не замедлил мне сообщить, не взяли за атеизм и неумение вести себя в обществе. Произнеся все это, он шутовски наклонил голову набок, явно ожидая, что я либо попрошу у него подробностей, либо стану его разубеждать, свидетельствуя, что на всем протяжении нашего пятиминутного знакомства он вел себя как джентльмен и рыцарь, – но мне, признаться, уже осточертели уязвленные мужские самолюбия. Я по возможности сухо спросила его о возможности передать записку отцу Максиму. Как-то получалось, что я оказалась стиснута обстоятельствами двух безумий – я не могла отговорить Мамарину от отъезда и, следовательно, обязана была ехать с ней, но при этом должна была вверить жизнь ни в чем не повинной Клавдии исполнительности этого шута, который, как мне показалось, мог с равным успехом передать мою записку сыну или, запечатав ее в бутылку, отправить прочь по речке Тошне. Помешанный же тем временем, глядя на Стейси, корчил ей гримасы, надувал щеки и даже как-то по-особенному шевелил крыльями носа, отчего она весело смеялась.

Я попросила у него карандаш и клочок бумаги, но тут он удивил меня по-настоящему.

– Вы сегодня едете? Никак ее не остановить? – произнес вдруг он совершенно серьезным тоном, глядя на меня в упор острыми глазками (видит Бог, я ни словом, ни намеком не успела об этом обмолвиться).

Я кивнула.

– Тогда зайдите в дом и подождите, я вам кое-что вынесу. Записочку извольте написать, но я и на словах все про Клавдию вашу передам. (Нотабене: я еще ни слова не сказала ему про Клавдию.)

Массивный двухэтажный дом внутри оказался просторным и светлым: сейчас, в отсутствие многочисленных детей, он выглядел бы заброшенным (как любое опустевшее здание, привыкшее к многолюдству), если бы не его крылатые обитатели: на широких полках первого этажа стояли десятки клеток с птицами, оглашающими воздух своими трелями. Удивительно, что весьма словоохотливый отец Максим ни разу не обмолвился о том, что в доме у них живет такое множество питомцев: здесь были желтые канарейки, голубые и зеленые попугайчики, наши рыжеватые клесты с забавно перекрещенными клювами, скромные щеглы с красными грудками, пестрые синички, еще какие-то неизвестные мне птицы – и все это непрерывно пело, пищало, клевало зерна, перепархивало с жердочки на жердочку. Стейси смотрела на них совершенно завороженно.

Увлекшись птицами, мы не заметили, как наш хозяин ускользнул куда-то вбок и вскоре громко затопал по невидимой лестнице. Почему-то именно здесь, среди птиц, в чужом доме наедине с его неуравновешенным жильцом, на меня снизошло вдруг особенное спокойствие, которого я не чувствовала долгие месяцы. Наша (я имею в виду существ, подобных мне) жизнь состоит из сплошной тревоги: ежесекундно мы прокручиваем в своей голове десятки трагических сюжетов, заканчивающихся увечьем или гибелью объекта нашей заботы. Представьте, что вы находитесь в крестьянской телеге, которая с бешеной скоростью мчится по булыжной мостовой, – и у вас в руках драгоценная хрустальная ваза, которую вы должны сохранить: тогда вы почувствуете десятую часть того, что мы ощущаем ежеминутно. Жизнь человека настолько хрупка, а мир вокруг настолько опасен, что любая, самая маленькая оплошность или отлучка грозит трагедией. Маленький ребенок может задохнуться, захлебнуться, обвариться кипятком, упасть с кроватки, быть укушенным бешеной собакой или угореть – и все это без единого предупреждения, односекундно, из-за нелепого совпадения простейших обстоятельств – и если его хранитель отвернется. Каждый раз, отлучаясь из дома, я ощущала нараставшее беспокойство, избавиться от которого могла, лишь вернувшись и обнаружив, что моего отсутствия никто толком-то и не заметил. Чуть-чуть полегче стало, когда из-за болезни Мамариной Стейси стала ночевать в моей комнате: мне достаточно было среди ночи открыть глаза и прислушаться, чтобы различить в темноте ее силуэт и услышать ровное дыхание. И вот теперь, днем, в доме отца Максима на меня вдруг опустилось подобие мягкой блаженной темноты, которая окружает с двух сторон жизнь обычного человека. Здесь было сильно натоплено, так что я расстегнула Стейси тулупчик и сняла теплую шапку: впрочем, завороженная птицами, она вовсе не обратила на это внимания. Сложив одежду на лавку и взяв ее на руки, я медленно ходила вдоль клеток, показывая и называя ей тех птиц, которых знала сама. Некоторые из них прекращали клевать и смотрели на нас. Очевидно, старик не закрыл входную дверь, поскольку через некоторое время к нам протиснулась собака, которая, виляя хвостом, присоединилась к экскурсии. Завидев собаку, Стейси потянулась к ней, и мне пришлось сесть на лавку, чтобы дать ей ее погладить. Собака положила морду мне на колени и зажмурилась от наслаждения. В эту минуту вернулся старик.

В руках он нес несколько конвертов из плотной бумаги.

– Вот это вам пригодится, – проговорил он как бы задумчиво. – Смотрите, я их пронумеровал. Первый отнесете в Петербурге в лавку Клочкова, если она еще открыта. Сам-то он помер еще года два назад, но наследники… Второй – с ним, кстати, аккуратнее, не сломайте – в магазин Мейера, в Гельсингфорсе. Третий, четвертый и пятый – куда придется. Выбирайте магазин побогаче, дело имейте только с хозяином, никаких приказчиков. Торгуйтесь, не дешевите, но за каждую копейку не цепляйтесь. На комиссию не соглашайтесь, только деньги на бочку. Это понятно?

– А почему Гельсингфорс? – только и успела я спросить и сразу поняла, что вопрос мой выглядит глуповато: собственно говоря, Гельсингфорс был таким же абсурдом, как и все остальное, но почему-то именно он изумил меня больше прочего. Старик усмехнулся.

– Вас только это удивило? Это хорошо. Потому что вы там окажетесь с вашей малышкой.

Он нагнулся и аккуратно погладил Стейси по голове. Рука у него была удивительно изящная: длинная, узкая, с тонкими пальцами музыканта.

– И еще одну историйку на прощание. У одного мужика жил в батраках ангел (тут я насторожилась). За какую провинность он туда попал – неизвестно: может быть, за грехи послан был, а может, просто места другого не нашлось. Знаете, как у нас старцы говорят: скоро в монастыре будет как в миру, а в миру тогда станет как в аду. Так вот, может быть, его и послали вниз, к нам, грешничкам, чтобы он посмотрел, каково в миру бывает. В общем, работал он у мужика – не сказать, чтобы лучше всех, но и не хуже других. Но однажды в него словно бес вселился – это в ангела-то. Шел он мимо церкви, да как начал вдруг в нее камнями бросать! Поднимает с земли и мечет, один за другим, только что ничего не разбил, а все они сбоку да сверху летели, но народ напугался, кто-то даже попрятался. Потом надоело ангелу кидать камни, пошел дальше и видит – кабак, а в нем мужики сидят и беленькую пьют – день-то праздничный. Тогда он при виде кабака на колени повалился, кланяется ему в землю, крестится, молитву читает. Тут мужики выбежали, богохульства такого не стерпели и погнали его оттуда, да еще тумаков надавали. А дальше встречает он нищего, который в той деревне был вроде юродивого, а кое-кто вообще его за святого почитал: всегда старались ему дать копеечку, а у кого копеечки нет – хоть ситного кусок. Так ангел наш как увидел его – прямо с бранью накинулся и даже погнался за ним, пока тот нищий через забор не перемахнул в чужой двор, только тут от него отстал.

Ну, мужики пошли к попу и говорят – дескать, ангел-то наш сбесился, а может, он и не ангел никакой. Поп говорит: приведите его. Сбегали, привели – тот идет спокойно, как ни в чем не бывало, даже усмехается. Поп у него спрашивает: что это ты, такой-рассякой собачий сын, в церковь Божью камни бросаешь, на кабак молитву творишь, а юродивого нашего Силуана, человека Божия, норовишь обидеть? А ангел так посмотрел вокруг, улыбнулся и отвечает. В Божью церковь, говорит, я кидал камни оттого, что над ней нечисть вилась и на крышу уже садилась, а я ее отгонял. На кабак молился потому, что там крестьяне сидели и душу свою топили в вине окаянном, так я за спасение их души и молился, и о вразумлении заодно. А нищий ваш никакой не нищий и не юродивый – специально кривляется, а деньги копит и под матрасом своим прячет, у честных нищих хлеб отнимает. Призадумались мужики.

– А дальше что?

– А дальше ничего. Может быть, пошли и под матрасом у нищего пошарили, а может, и нет. Об этом, как у нас говорится, источники умалчивают. А вам, между прочим, уже и пора, мамочка нас заждалась, верно? (обратился он к Стейси). Не завидую я вам, если честно. Мир вы, конечно, повидаете, но спокойствия не дождетесь. А что еще нужно человеку, кроме спокойствия и свободы? Напишите вот записочку, да и на словах я все передам.

Он протянул мне огрызок карандаша и четверть листа бумаги, явно старинной, с водяными знаками в виде грифонов. Посадив Стейси на лавку и краем глаза поглядывая, чтобы она с нее не упала, я быстро написала несколько слов – что Мамарину неостановимо тянет в Петроград, что мне приходится ехать с ней, и что у Клавдии, похоже, тиф, так что к ней надо вызвать врача. Сложив листок вчетверо, я подала его Монахову. Он его немедленно развернул и прочитал.

– Какой великолепный почерк, – проговорил он задумчиво. – Ну, с Богом, ступайте.

– Гауффф, – сказала собака.

4

Втайне я надеялась, что Мамарину наконец отпустит этот порыв негаданной ажитации, который гнал ее с неизвестной целью за тридевять земель (а в глубине души шевелилась смежная мысль – что она тем временем соберется и уедет одна, оставив дочку мне). Обеим этим надеждам сбыться не пришлось: я застала ее внизу, в прихожей, одетой в какую-то кротовью шубку, которую я раньше у нее не видела, и буквально притопывающей от нетерпения. Когда я спросила ее, как себя чувствует Клавдия, она уставилась на меня так, как будто впервые слышала это имя: похоже, она даже ни разу к ней не заходила. Доктора тоже до сих пор не было. Раздев Стейси, я оставила ее матери, попросив покормить, а сама побежала к Клавдии. Почему-то я была уверена, что она умерла – вероятно, профессиональная привычка для каждого события представлять его наиболее трагическую концовку – но, по счастью, ошиблась. Она была в том же положении – очень слабая, но живая и в сознании. Глаза у нее были по-прежнему красные, а к прочим симптомам добавилась еще и сыпь на животе и груди. Воду она всю выпила, так что мне пришлось бежать на кухню, где я обнаружила пустой чан: отчего-то мужик-истопник, аккуратно приносивший по утрам воду с колонки, сегодня этой частью обязанностей пренебрег (хотя печи были протоплены). Мамарина тем временем и не думала кормить ребенка, а, напротив, что-то ей, как взрослой, втолковывала: «Вот приедем в Петроград, найдем там дядю Гавриила, он добьется аудиенции у обер-прокурора…» – завидев меня с ведром, она начала строго мне выговаривать, дескать, из-за того, что я «копаюсь», мы рискуем не успеть на поезд. С трудом сдержавшись, я надела сапожки, накинула пальто и отправилась к колонке за водой. По пути я размышляла, как быстро вдруг все эти невероятные прежде вещи сделались для меня обыденными: еще год назад мысль о том, чтобы самой отнести чемодан в отель или, например, помыть посуду после ужина показалась бы мне совершенной нелепицей – и вот я, как кухарка, бегу чуть не с коромыслом по грязной мостовой и не вижу в этом ничего противоестественного. Очереди, к счастью, не было, так что, набрав воды, я быстро вернулась и хотя бы напоила больную.

Отобрав Стейси у Мамариной, которая посмотрела на меня волком, но не сказала ни слова, я отвела ее на кухню и накормила бисквитами с молоком и яблоком. Несколько бисквитов я отнесла и Клавдии, но та категорически отказалась есть. Я рассказала ей о моей неудачной попытке вызвать доктора Риттера, о визите к Шленскому, о том, что мне страшно не хочется ее оставлять, но отпускать полубезумную Мамарину с девочкой мне не нравится еще больше… В какую-то минуту я даже думала, не открыться ли ей – мелькнула у меня мысль, не была ли она приставлена к Рундальцову так же, как я к Стейси, но все-таки многолетняя привычка к скрытности меня остановила. Конечно, я совершенно не боялась от нее заразиться: человеческие хвори к нам не пристают. Рассказывая ей о своем сегодняшнем дне и объясняя, почему я оставляю ее в беспомощном состоянии, я присела на краешек кровати. На какой-то моей фразе она взяла меня за руку своей горячей обезьяньей лапкой и поднесла ее к своим запекшимся губам. В этот момент Мамарина позвала меня. Поцеловав Клавдию в пышущий жаром лоб, я спустилась в прихожую.

Оказывается, пока я была наверху, Мамарина со своей новой предприимчивостью успела сбегать за извозчиком, что было по нынешним временам не так-то просто: теперь они водились только в основных точках притяжения вроде вокзала и на главных улицах. Не знаю уж, сколько она ему пообещала, но я застала его уже с самодовольным видом волокущего последний чемодан (вещи Клавдии были аккуратно отставлены в сторону). Дверь мы оставили незапертой – в надежде, что доктор или отец Максим успеют раньше возможных грабителей. Я уезжала отсюда с тяжелым сердцем, успев привязаться и к самому дому, и к его обитателям; Мамарина, поглощенная своей мономанией и вся устремленная вперед, кажется, вовсе не обращала внимания на эти лирические пустяки, а Стейси если что-то и чувствовала, то виду не подавала.

До вокзала мы добрались необыкновенно быстро: улицы были пусты и темны (уже смеркалось), только несколько раз нам встречались какие-то явно источавшие опасность группы вооруженных людей – или революционные патрули, или мародеры. Наш возница втягивал голову в плечи в трогательной попытке сделаться незаметнее и начинал нахлестывать бедную, ни в чем не повинную лошаденку, как бы подсознательно намекая встречным, что по части жестокости он им не уступит: мне даже пришлось, наклонясь к нему, шепотом пообещать отрезать ему ухо, если он не перестанет бить животное. Он посмотрел на меня ошалелыми глазами и, видимо, решил, что ослышался, но кнут все-таки убрал.

Насколько пусты были вечерние улицы, настолько многолюден вокзал, как будто все оставшиеся в живых обитатели Вологды вдруг разом решили ее покинуть. Извозчик, опасливо на меня поглядывая, сгрузил наши вещи: думаю, что он сбросил бы их и прямо в грязный снег, но неожиданно среди хмурой толпы нашелся носильщик – трогательный привет из ушедшего времени. Еще год назад мы бы отправили его в кассу за билетами первого класса, а сами ждали бы звонка в здании вокзала, но что-то подсказывало, что теперь так сделать не получится. На счастье, он оказался толковым (хотя и весьма алчным, судя по сумме запрошенного гонорара) малым и разом объяснил нам, что надо делать: «Вы, дамочка, в кассу бежите хвоститься (это мне), а вы с дитем постойте вещи посторожите, а я побежу до машиниста, узнаю, когда подавать будут».

За неимением лучшего, мы согласились с этим планом; я только предложила отвезти тележку с вещами куда-нибудь в уголок, чтобы Мамариной со Стейси не пришлось стоять на проходе. Это оказалось неожиданно счастливой идеей: когда мы огибали угол станции, нам встретился носатый смуглый господин очень деловитого вида в форменной тужурке и фуражке, который, завидев Мамарину, вдруг остановился и воскликнул:

– Елизавета Александровна, вы ли это? Вас ли имею счастье лицезреть?

Мамарина, весь день с утра бывшая в озабоченно-нервическом состоянии, немедленно расцвела и заворковала: я лишний раз задумалась о силе тех особенных внутренних эманаций, которые способны мгновенно преобразить женщину определенного склада. Носач оказался бывшим начальником станции, а ныне зампредревкома железных путей или что-то в этом роде – в общем, достаточно влиятельным лицом, чтобы избавить нас от всех вокзальных тягот. Носильщик, вытянувшись в струнку, трепетал, пока тот, разбойничьим свистом подозвав кого-то из своих подручных, быстро давал ему отрывистые распоряжения. Кое с чем справиться он все-таки не мог: так, все залы были давно превращены в какие-то простонародные лежбища и безнадежно заплеваны, но он приютил нас в собственном просторном кабинете и даже напоил горячим чаем. Когда подали поезд, он самолично сопроводил нас в вагон и провел в отдельное купе, причем носильщик затащил вещи в него же: история, для прежней жизни совершенно невообразимая. На прощание носач настоятельно рекомендовал немедленно запереться на замок и цепочку и никому ни под каким видом не открывать до самого Петрограда, после чего раскланялся.

Стучать в дверь начали буквально через полчаса после того, как поезд, тяжело содрогаясь, отошел от платформы. Сперва какой-то лакейский тенорок, легонько побарабанив, протянул «чайку изволите ли?», но мы, помня о строгих напутствиях благодетеля, продолжали сидеть молча, как мышки. Видя, что это на нас не подействовало, волк скинул овечью шкуру и заколотил в дверь изо всех сил с криком «открывай». Стейси, до того дремавшая на пыльном плюшевом сиденье, проснулась и заплакала. Больше скрываться смысла не имело, так что я по возможности твердым голосом спросила, что угодно стучавшему. «Отряд по борьбе с контрреволюцией, спекулянтов ищем». «Надо открыть», – прошептала мне Мамарина. Она сидела на своей полке, сжавшаяся в комок, бледная, как лист бумаги, и теребила какую-то тряпицу. При взгляде на нее меня затошнило от злости: она сама по себе достаточно меня раздражала еще в прежнее время, но теперь, когда только благодаря ее порывам мы оказались заперты в этой квадратной клетке, несущейся боком со скоростью пятьдесят миль в час, ее горестный вид вызвал во мне прилив ярости. «Сидите тихо», – сказала я еле слышно. За дверью завозились, еще подергали ручку, и новый голос объявил, что если мы не откроем через десять секунд, они будут стрелять через дверь. Стейси рыдала. Мамарина, спохватившись, пересела к ней и стала шепотом ее утешать. Быстро прикинув наши небогатые возможности (вылезти в окно? спрятаться под сиденье?), я все-таки решила приоткрыть дверь на цепочку, чтобы оценить обстановку: в конце концов, если бы врагов было двое или трое, я могла бы попробовать, заведя их внутрь, убить по одному и засунуть тела в рундук – пока бы их спохватились, пока начали бы искать, мы бы вышли в Череповце и наняли бы лошадей до Пешехонья или Весьегонска. Крикнув: «Я открываю, не стреляйте», я приотворила дверь на длину цепочки – и увидела перед собой хорошо знакомую бородатую рожу моего недавнего обидчика. Судя по его воспаленным векам и покрасневшим белкам, последствия нашей вчерашней встречи у него до сих пор не прошли. Он меня тоже узнал, но, против ожидания, не попытался, пользуясь случаем, до меня добраться, а как-то почтительно осклабился. «Ну, бой-баба, – проговорил он, усмехаясь и качая головой. – Ловко ты меня тогда. Ты только не дерись больше. Муку, масло, сахар не везешь?» «Нет», – отвечала я, не покривив душой. «Хорошо, что у тебя ногти короткие, – продолжал он думать все ту же вчерашнюю мысль. – А то бы учиться мне сейчас на шарманке играть». «Хорошо», – согласилась я. «Да ведь с шарманкой еще обезьянка нужна, а где ее взять». Тут я не нашлась что ответить и только пожала плечами. «Ну лежите тут, отдыхайте, как барина́ (он сделал ударение на последний слог). – И главное, не открывайте никому – а то, знаете, народ». Меня распирал какой-то судорожный, из груди рвущийся смех, но мне хватило сил молча кивнуть ему и тщательно закрыть дверь.

Метаморфозы Вологды настигали нас исподволь, так что у нас всегда было время привыкнуть перед новой порцией дурных новостей: вот подорожала мука, вот пропало масло, вот исчезло уличное освещение. Петроград же я в последний раз видела еще в сравнительно благополучные дни лета 1916-го, так что произошедшие с ним за полтора года перемены поразили меня до глубины души. Самое замечательное было то, что он сделался необыкновенно красив – еще прекраснее, чем был всегда: оказалось, что люди, лошади, вся суетливая обыденная жизнь была ему не к лицу, только отвлекая от его строгой и стройной сущности. Насколько Вологда напоминала в эти месяцы опустившуюся бабу, махнувшую на себя рукой и равнодушно плывущую по течению жизни, настолько Петроград был похож на какого-то Дон Кихота, бестрепетно глядящего в лицо надвигающейся гибели.

Как я и предполагала, запал Мамариной иссяк, стоило нам оказаться на площади Николаевского вокзала. Вся ее самоуверенность как-то разом пропала вместе с лихорадочным возбуждением, не оставлявшим ее последние дни, – возможно, она до последнего надеялась, что тот же слепой счастливый случай, который помог нам устроиться в поезде, еще раз повторится в Петрограде, но увы – этого не произошло. Носильщики здесь, впрочем, водились: плечистый мрачный малый с обвисшими сизыми усами побросал наш скарб на свою тележку, вывез с платформы и скинул в снег рядом с центральным входом. Стейси мы усадили на чемоданы. Мамарина с рассеянным видом осматривалась, как бы не узнавая города. Я понимала ее: в прежние годы плавность путешествий была такова, что, начиная с определенного (очень небольшого) достатка, можно было следовать за несущей тебя волной, практически не прилагая никаких усилий. На привокзальной площади вас ждали зазывалы главных городских гостиниц, наперебой выкликавшие свои условия: достаточно было внять доводам любого из них, чтоб дело сладилось почти автоматически – носильщик перекладывал багаж в коляску (а то и таксомотор), зазывала подсаживал вас под локоток – и через несколько минут езды отельная челядь приступала к деликатнейшей разгрузке.

Нынче эта же никуда не девшаяся деловитость изменила свои формы, как бы отторгнув нас. На вокзальной площади продолжалось ее вечное движение – серая толпа валила из вокзальных ворот, приходя в клубящееся соприкосновение с другой такой же толпой, гомонившей на открытом пространстве, взгляд выхватывал отдельные болезненно запоминавшиеся лица: расстрига с пегой бородой, краснолицая баба с черными гнилыми зубами, солдат с ввалившимся носом – каждый из них, ведомый инстинктом, знал свое место в мире, в отличие от нас. Сколь бы примитивны ни были их желания, у них была отправная точка и конечная цель, как минимум – утолить голод и найти приют. Поразмыслив, я подумала, что для начала этого довольно было бы и нам. На заданный Мамариной прямой вопрос, куда она намеревается прямо сейчас ехать, чтобы покормить и уложить ребенка, я получила столь же прямой ответ, что она не знает и у нее болит голова. Беда была еще в том, что я не представляла, что тем временем сделалось с петроградскими гостиницами: впрочем, судя по отсутствию зазывал, похоже было, что они провалились в ту же тьму небытия, что и все прочее. В любом случае, с нашими финансами (я почему-то предполагала, что Мамарина если и захватила с собой какие-нибудь средства, то самые скромные) лучше было вести себя поэкономнее. В бесконечное отчаяние меня приводило то, что все прежние привычки и навыки улетели в тартарары: я не могла пойти в вокзальное бюро, не могла спросить совета у городового, не могла пролистать «Весь Петроград» – а только стояла, трясясь от злости при виде моей нелепой спутницы, с коровьей невозмутимостью разглядывавшей привокзальную жизнь.

Больше всего мне хотелось выхватить у нее Стейси и уйти с ней, не оглядываясь: наверное, даже в новых условиях уж как-нибудь я справилась бы с тем, чтобы прокормить и ее и себя. Но, как и раньше, что-то слишком человеческое мне мешало. Все равно надо было действовать – и я, строго-настрого наказав ей держать Стейси и не спускать ее с рук, попробовала взять два из трех наших чемоданов. Мамарина, мелко закивав, подхватила девочку и с испугом воззрилась на меня. Удивительно, но чемоданы оказались не такой уж неподъемной ношей: скорее неудобной и непривычной. Оттащив два чемодана на двадцать саженей, я вернулась к Мамариной, взяла чемодан и картонку и велела ей следовать за собой. Таким неповоротливым манером мы продолжали двигаться вдоль вокзальной площади, пока не добрались до относительно безлюдных улиц. Ощущения у меня были странные: сквозь физический неуют, неприятные ощущения от волглой одежды (от напряжения я покрылась каким-то липким потом) и общее чувство нелепости ситуации пробивался какой-то особенный нутряной азарт. У каждого русского, принадлежащего к одному из привилегированных сословий, есть чувство первородного греха перед братом усталым, страдающим братом, который несет за ним чемоданы в номер и получает за это гривенник в подставленную лодочкой ладошку. «Что там гривенник, – думает русский барин, оставшись один, открывая несессер и разглядывая свое пухловатое привлекательное лицо в зеркало, – поможет ли гривенник, когда все так подло устроено, что один вынужден таскать чемоданы за другим». Так вот, ничто не избавляет так от этих вековых угрызений совести, как необходимость самому волочить собственный багаж: так, говорят, писатель Толстой выходил в поле с плугом, чтобы излечиться от вековечной вины перед собственными крестьянами.

Никакой цели у меня не было: мне просто хотелось убраться прочь от вокзала, но я почти не удивилась, когда на втором или третьем углу нам бросилась в глаза небольшая вывеска «Меблированные комнаты Лион» (в Петербург пришла московская мода называть меблирашки иностранными именами: там были «Америка», и «Мадрид», и «Тулуза»). Для нас там нашлись две комнаты – и я с большим удовольствием передала багаж на попечение шустрого малого в грязноватом сюртучке, который мгновенно его перетаскал к нам на этаж. Он же доставил нам обед из ближайшей кухмистерской (причем не забыл, что я не ем скоромного) и распорядился насчет самовара: собственно, если не считать немыслимых цен, которые он затребовал за свои услуги, было полное ощущение, что мы пересекли на поезде не только границу губерний, но и вернулись в то прежнее, не ценившееся нами время.

Мне казалось, что, покормив Стейси и перекусив сами, мы станем обсуждать, зачем мы, собственно, приехали в Петроград: раньше я не могла добиваться у Мамариной ответа, опасаясь, что она, вспылив, откажется от того, чтобы я ее сопровождала, но теперь стоило поговорить об этом напрямую. Когда после обеда мы сидели в их со Стейси комнате (девочка задремала на кровати, а Мамарина задумчиво смотрела в окно), я вновь попробовала завести разговор.

– Вот вы, Серафима Ильинична, все суетитесь, – как-то даже томно проговорила она, – а посмотрите, как красиво, как идеально ровно сложена стена дома напротив. Вы только гляньте. Аккуратно, твердо – кирпич к кирпичику. И ведь клали небось простые мужички, коломенские да рязанские. Сложили ее до нашего рождения, и будет она стоять еще и после нашей смерти. Иногда я думаю – а что, собственно, останется после меня? От художника остаются его картины, от писателя – книги, но для всего этого нужен талант, которого у меня, как вы знаете, нету или почти нету. Я же понимаю, что все, что я делаю, – это так, капризы, от лености и праздности. Так, значит, никто и не вспомнит меня? Я иногда завидую этим каменщикам: вот какой они себе памятник возвели! Что вы спрашиваете, простите? А то мне как-то нехорошо.

Меня снова затрясло от ярости, но я постаралась сохранить спокойный тон.

– Послушайте, Елизавета Александровна. Вам надо было по какой-то самонужнейшей причине поехать в Петроград – и вот мы здесь. Это потребовало, как вы помните, значительных усилий, но мы с вами справились. Теперь нам нужно решить, что делать дальше. Вы помните, зачем вы хотели сюда попасть?

– Да, – отвечала она совершенно определенно, – чтобы наказать убийц моего мужа.

– У вас уже есть план, как действовать?

– Ну конечно. (Она посмотрела на меня так, как будто я спросила, как она будет есть куриный суп.) Через дядю моего. Я пожалуюсь своему дяде.

Про дядю я слышала в первый раз, но какой-то проблеск логики в ее словах меня скорее порадовал. Впрочем, из дальнейших расспросов выяснилось, что родство ее с подразумеваемым дядей было весьма запутанным и приходилось на самые дальние ветви раскидистого генеалогического древа. Оказалось, между прочим, что Мамарина, несмотря на весь демократизм, любовно следила за своей родословной, охотно перескакивая через несколько поколений кряжистых вологодских купцов к моменту трагического мезальянса вековой давности, от которого тонкая, но непрерывающаяся линия вела в самую глубь истории, к каким-то мрачным бородачам в горностаевых шубах, которые то слепили, то скопили друг друга в борьбе за обладание маленькими растерзанными городами с названиями, кончающимися на «-славль». Где-то в глубине лет, хотя и относительной, эта ветвь, которой Елизавета Александровна явственно кичилась, пересекалась с другой, на конце которой в качестве спелого яблочка болтался последний представитель рода, Гавриил Степанович Викулин. По коммерческим делам он некогда входил в сношения с отцом Мамариной, для чего несколько раз приезжал к нему в Вологду. По ее воспоминаниям, занимал он в Петербурге какую-то крупную должность по судебной части.

На мой взгляд, протекция эта была не просто сомнительной, а вовсе безнадежной: прежде всего мне казалось совершенно невероятным, что после всех произошедших катаклизмов дядя мог сохранить прежнюю влиятельность – если он и не был вовсе сметен революционной волной, то уж должность свою, скорее всего, потерял. Более того, даже если допустить хоть в теории, что он каким-то чудом остался при своих (что сделало бы, конечно, честь его изворотливости), то еще более невозможным мне представлялось, чтобы он стал предпринимать какие-то усилия ради полузабытой дочери своего бывшего компаньона, хоть и дальнего родственника. Доводы эти я, конечно, придержала при себе: гораздо лучше, чтобы Мамарина сама убедилась в тщете своих надежд, и мы бы спокойно отправились обратно.

В Петербурге, как и в Вологде, темнеет рано, и день уже клонился к вечеру, так что мы решили отложить визит к дяде на завтра: я только сходила поискать кого-нибудь из местной прислуги, чтобы раздобыть адресную книгу. Попавшийся мне в коридоре все тот же расторопный малый мигом мне ее предоставил. Затрепана и засалена она была до неприличия, но в переплете еще кое-как держалась; страницы тоже были почти все, хотя один из разделов – а именно «меблированные комнаты» – на всякий случай был изъят: вероятно, чтобы не вводить в соблазн постояльцев объявлениями конкурентов. Это был последний выпуск, изданный еще в 1916 году на следующий, 1917-й, недоброй памяти. Увидев стройные ряды реклам («Элегантные детские наряды мадам Зина», «Художественное ателье Идеал») и долгие вереницы людских имен, я еще раз задумалась о том демоне чудовищной разрушительной силы, которого русские общими усилиями извлекли из темных углов преисподней, где он отдыхал почти сто тридцать лет.

Любое сверхъестественное явление подразумевает вызывающий его ритуал. Индейцы в Южной Америке выбивают мальчику передний зуб, чтобы злые духи, видя его ущербность, им пренебрегали. Негритянка лепит из жира и грязи фигурку своей врагини, после чего втыкает в куклу иголки в надежде, что демоны, ведающие болезнями, с той же прытью вцепятся в ее оригинал. Кое-что в этом же роде умеем делать и мы – без всякой, естественно, крови и грязи. При этом индейцам и прочим невдомек, что вся их возня с предметами предметного мира – это по большей части ерунда, простое балаганное действие, предназначенное только для того, чтобы впечатлить профанов, а самое главное – то, что они при этом проговаривают (или хотя бы думают про себя). Для христианина это разделение очевидно: важна не бумага, на которой напечатан молитвослов, не дерево, из которого она сделана, не коленкор обложки, не свинец типографского набора, а только и единственно слова, которые произносит молящийся. Буквы, из которых они сложены, – что-то вроде шифра: ошибиться нельзя ни в одной, иначе пропадет та сверхъестественная сила, которая делает молитву молитвой. Это немного напоминает телефонный номер: если вы перепутаете одну цифру и будете просить барышню соединить вас с номером «11306» вместо «11406» – вы просто попадете не туда. Может, конечно, случиться, что тот, кто владеет номером «11306», для вас окажется более важным, и это само мироздание направляет вас в нужную сторону – но в случае с молитвой эти шансы, прямо сказать, невелики: скорее всего, ваше письмо, не попав к своему адресату, просто будет сожжено в качестве невостребованного во дворе почты.

Итак, о заклинаниях. Я не переставала думать о том единственном, смертоносном, совершенно убийственном сочетании частных воль и единичных обстоятельств, которое привело к гибели России. Мне никогда не казалось, что за этим стоит один злой гений – время полубогов и героев ушло вместе с последними нимфами и фавнами; не могла я поверить и в то, что за событиями семнадцатого года стоит заговор, даже и подпитанный немецкими деньгами (ходили такие слухи). Но именно тогда, над затрепанным экземпляром «Всего Петербурга», мне подумалось, что революционеры каким-то образом смогли овладеть словом, сложить ту особенную комбинацию букв, которая буквально передала им в руки власть над Россией. Здесь, конечно, есть какая-то мрачная тайна. В обыденной жизни такие ситуации бывают: вот в дальний отряд приезжает вестовой из штаба. Никто не знает его в лицо, так что опознают его единственно по паролю, заключающемуся в каком-нибудь нелепом слове, о котором уговорились наперед. И вдруг в одну секунду это несчастное слово наливается совершенно убийственной силой, потому что именно от него, от такой последовательности звуков, которые сами по себе любой человек произносит ежедневно по многу раз, начинает зависеть судьба десятков и сотен людей. Или, например, гипнотизер, погружая в транс своего пациента (я видела такие сеансы), сообщает ему единственное слово, которое его разбудит, – и снова происходит удивительное чудо, когда обычное, ничем не примечательное словечко становится вдруг судьбоносным – но в очень ограниченном пространстве и очень ненадолго.

Тогда я обдумала эту мысль и как-то сохранила ее про запас: не с Мамариной же было ее обсуждать. Но потом, по мере того как из России доходили все новые и новые известия, я все больше убеждалась в своей правоте. Как в одной злой немецкой сказке (они там по большей части все злые) карлик-колдун больше всего беспокоится, чтобы кто-то не узнал его заветного имени, так большевики убрали своим декретом саму подобную возможность, отменив орфографию и переведя всю страну на какое-то упрощенное наречие. (Между прочим – не значит ли это, что в то самое большое заклинание непременно входили упраздненные буквы?) Далее – или даже перед этим – они переменили календарь: вероятно, чтобы усложнить расчеты, ибо далеко не каждое заклинание одинаково действует в разные дни и недели. Но главное, что меня убедило в моей правоте, – это жестокость, с которой они расправлялись прежде всего с теми, кто имел дело со словами.

Казалось бы, после того, как революционеры добрались до власти, они в первую очередь должны обратить свой долго лелеемый гнев на тех, от кого больше всего натерпелись: на жандармов, судей, прокуроров, полицейских чинов. Действительно, в первые дни февраля 1917-го кое-кому из них, особенно тем, кто был в форме, пришлось туговато, но далеко не всем. Кто-то, переодевшись в штатское, успел сбежать, кого-то по доносу революционно настроенной молодежи схватили и расстреляли, хотя многие и смогли спастись, просто вовремя уйдя в тень. Но это преследование не идет в сравнение с той садистической оттяжкой, с которой большевики казнили тех, кто и мухи в жизни не обидел и чья вина состояла исключительно в работе на газеты правого направления. Одного, шестидесятилетнего старика, из месяца в месяц наполнявшего своими тягучими передовицами (которых, кажется, сроду никто не читал, кроме наборщика и корректора), расстреляли на берегу Валдайского озера на глазах у его шестерых детей. У прогрессивных модных молодых людей, убивавших его, так тряслись руки от наслаждения и кокаина, что с первого залпа они не смогли его умертвить, и главарю пришлось добивать его выстрелами в висок. Другого, филолога и поэта, расстреляли в Петрограде, а тело скормили хищникам в зоопарке – и тоже сделали это на глазах у его жены: почему-то подобного рода мучительство было у них в особенной чести. Впрочем, третьего, одного из лучших русских тогдашних поэтов, убили тайком, где-то под городом, лишив близких последнего утешения – прийти на родную могилу.

5

Следующим утром мы все втроем отправились проведать Гавриила Степановича. Сперва я думала, что Мамарина пойдет одна, оставив мне Стейси, но она отчего-то заупрямилась и пожелала непременно взять ее с собой – может быть, в надежде дополнительно того разжалобить, а отпустить их вместе я, конечно, не могла. По пути я со все возрастающим изумлением осматривала хорошо знакомый город. Вчера он показался мне опустевшим, но это было не так: просто в нем как будто полностью сменилось население. По Невскому, по бывшему праздничному, чистому, цветному Невскому катилась серая, мрачная, дурно пахнущая толпа. Сотни и тысячи людей пришли вдруг в какое-то общее возбуждение и двинулись в путь, попирая сложившийся порядок вещей: как если бы вдруг население всех ульев на пасеке бросило бы труд и прокорм и стало бы виться в какой-то бессмысленной и безнадежной предсмертной воздушной пляске. Это общее движение, если всмотреться в него, распадалось на отдельные несмешивающиеся фрагменты: крестьянские телеги двигались вместе с щегольскими шарабанами; на огромной скорости, с пулеметными трелями мотора, пролетала мотоциклетка, которой правил, лихо откинувшись, кто-то черный, чумазый, кожаный, в авиационных очках; маршировал шинельный отряд, поблескивая сталью штыков; брели какие-то непонятные, невообразимые лица, словно ожившие персонажи фантасмагорий – что заставило их сняться с места? В поисках чего оказались они этим холодным утром на главной улице погибшей страны? Мне показалось на секунду, что, как черви, появляющиеся в покойнике, они вывелись вдруг из кем-то отложенных яиц, чтобы довершить истребление России, но Мамарина, по-школьному подергав за рукав, вывела меня из транса.

– Давайте здесь пройдем, – прошептала она, показывая направо, вдоль Фонтанки.

Нам это было не по пути, но спорить с ней мне не хотелось, да и выглядела она не лучшим образом: вероятно, нынешний Петроград совсем не был похож на те картины, которые она, по собственным воспоминаниям или по фотографиям в «Ниве», успела сложить у себя в голове. Дома стояли неживые; парадные по большей части были заколочены, многие окна выбиты. Когда мы свернули с Невского, людей и экипажей стало попадаться меньше. Вдруг Мамарина взвизгнула и залепетала что-то, указывая вниз, на лед реки. Там, раскинув руки, лицом вниз лежал человек; чуть поодаль валялся его картуз. Ноги в рваных сапогах были нелепо сведены носками внутрь, как будто он собирался показывать балетное па.

– Это он, он! – истерически кричала Мамарина. – Это доктор. Петр Генрихович, вставайте! Эй, эй, помогите ему.

Она стала перелезать прямо через решетку набережной, что казалось чистым самоубийством: после недавних оттепелей лед, особенно рядом с берегами, вряд ли выдержал бы ее вес. Не помню, упоминала ли я ранее, что Мамарина, благодаря крупному телосложению, обладала значительной силой: так бы я ее, конечно, перехватила, но, поскольку я держала Стейси (тем временем проснувшуюся и немедленно зарыдавшую), я могла действовать только одной рукой. Ее крики и сама нелепая сцена, в которую мы оказались вовлечены, привлекли лишнее внимание, так что вокруг нас уже начала собираться разношерстная толпа.

– Допилась барынька, – пробасил кто-то сочувственно.

– Сей год многие пьють без просыпу, – подхватил писклявый бабий голос.

Мамарина обернулась.

– Да поднимите же его! Он простудится!

Помощь прибыла с неожиданной стороны: к нам быстрыми шагами приблизились двое в штатской одежде, но с красными нарукавными повязками и с оружием: очевидно, это была какая-то красная полиция, заведенная большевиками, чтобы поддерживать в городе хотя бы видимость порядка. Были они совсем молодыми, почти мальчиками, хотя на их юные лица легла уже какая-то особенная печать неправедно доставшейся и во вред используемой власти, которая бывает иногда у докторов, привратников или сторожей.

– Что тут происходит? – обратился один из них ко мне. Судя по особенному петербургскому выговору, был он из благородных – может быть, студент или гимназист восьмого класса.

– Моей спутнице показалось, что вот тот мужчина на льду – ее старый знакомый.

– Вот этот мертвец?

– Да.

– Ох эти расстроенные нервы… – насмешливо протянул юноша и, сняв с плеча винтовку, вдруг выстрелил прямо по лежащему на льду телу. Ма-марина завизжала. Даже сквозь окутавший нас кисленький дымок видно было, как дернулась нога покойника, когда в нее попала пуля, – но очевидно, что никакой живой человек не мог бы вынести такого. По льду побежали несколько сизых трещинок.

– Уводите-ка свою подругу, – сказал мне гимназист с красной повязкой. – Народ сейчас как будто не в себе, не приведи чего на вас набросится.

Мамарина, потерявшая после выстрела весь свой запал и только взглядывавшая с ненавистью заплаканными глазами на стрелявшего, дала себя увести. Я понимала, что затишье это ненадолго, так что лихорадочно соображала, где бы нам отсидеться: возвращаться домой она, скорее всего, отказалась бы, а являться в таком состоянии для разговора с ложным дядюшкой было бы неразумно. К счастью, вскоре справа показалась небольшая церковь, и я, ни слова не говоря, повела Мамарину к ней. Не знаю в точности, на что я рассчитывала – может быть, на особенное умиротворение, снисходящее обычно в храме на всякого крещеного человека, а может быть, мне просто хотелось ненадолго присесть и дать отдых руке: хоть Стейси и весила совсем немного, но к исходу второго часа даже это легкое бремя начинало тяготить.

Как я и надеялась, в церкви нашлась небольшая скамеечка, где мы со Стейси смогли передохнуть, пока Мамарина рассеянно бродила внутри, машинально крестясь перед огромным, резным, к самому потолку уходившим иконостасом. Людей было мало, так что я могла присматривать за ней, не спуская с нее глаз. В какой-то момент она подошла к батюшке под благословение и, кажется, сумела ему сказать что-то, что его удивило, но, секунду помешкав, он отпустил ее, перекрестив. Стейси вновь задремала.

До дома на Большой Морской мы добрались без всяких приключений. Это был старый двухэтажный особняк в самом конце улицы: раньше это означало, что настой богатства и пресыщенности, явственно разлитый в здешнем воздухе, начал немного выдыхаться (министры и промышленники старались селиться поближе к Невскому), теперь же это не значило ничего. Таблички у двери были предусмотрительно скручены, но пытливый представитель какого-нибудь ревкома быстро бы сообразил, что дело тут нечисто: судя по следам, их было всего две, так что внутри жили типичные буржуи. Входная дверь была не заперта, швейцар отсутствовал, а когда мы вошли внутрь, то убедились, что и жители – по крайней мере те, что некогда занимали квартиру на первом этаже, – тоже куда-то подевались. Впрочем, немудрено – защищавшие их квартиру тяжелые дубовые двери были даже не взломаны, а как будто выдавлены внутрь, словно крепостные ворота под натиском стенобитных орудий. Для приличия постучав, мы вошли внутрь.

Хотя мне и казалось, что за минувшие полгода-год я повидала всякого, увиденная картина поразила меня до глубины души. Вероятно, вломившиеся туда большевики искали какие-то ценности, спрятанные хозяевами: это могло бы объяснить, почему вскрыт паркет или выпотрошены стулья. Но в какой-то момент, похоже, демон разрушения овладел ими, полностью их себе подчинив, ибо в большей части содеянного нельзя было найти никакого практического смысла. В первой комнате, вероятно столовой, шкафы стояли нараспашку с выломанными дверцами, а пол был покрыт осколками фарфора и стекла; большая хрустальная люстра была сорвана, разбита и брошена тут же, посередине. Стол, скособочившись, стоял в углу – у него была выломана ножка, которой, используя ее как дубинку, крушили остальное. Примечательно, что варвары не тронули висевшие тут же семейные портреты: очевидно, им доставляло особенное удовольствие бесноваться под взглядами, хоть и нарисованными, бывших владельцев.

Из столовой вел коридор, все двери вдоль которого также были распахнуты. В комнате, служившей, очевидно, будуаром хозяйки (вся она была некогда обтянута розовым шелком, обрывки которого по-прежнему кое-где свисали со стен), пол был завален осколками большого зеркала, деревянная опустевшая рама которого валялась тут же. В следующей комнате, библиотеке, на полу лежали груды книг, причем нападавшие не просто вывалили их из шкафов, но и, собрав в кучи, вероятно, прыгали на них, чтобы сильнее испортить. Книги были в основном старые, еще прошлого века, в коричневых телячьих золототисненых переплетах. Некоторые из них были просто разорваны пополам. Судя по стоявшему в воздухе тяжелому запаху, закончив разрушение (книги, между прочим, не так хрупки, как кажутся на первый взгляд), они еще и дополнительно их осквернили.

В спальню мы даже не стали заходить: вероятно, революционеры выпотрошили там все перины и подушки, так что она чуть не по щиколотку была завалена перьями (при виде которых я не могла не подумать о тех бедных птицах, которым они некогда служили украшением – уж о них-то точно никто никогда не вспомнит). А вот в детской, очевидно, все семейство пряталось, пока налетчики продвигались по их квартире. По всему любовно устроенному уюту, который виден был даже сквозь смертельные нанесенные ему раны, мне казалось, что жившая здесь семья была бездетной, но нет – последняя перед кухней комната свидетельствовала о том, что как минимум один ребенок (вероятно, мальчик) у них все-таки был. Выглядела она как картинка из модного журнала (или витрина универсального магазина) – будто комната воображаемого сказочного юнги на волшебном корабле: кроватка в виде лодочки со штурвалом, лазурные с золотом обои, ковер цвета морской волны с длинным ворсом. Наверное, будь я человеком, я могла бы стать сыщиком: у меня есть особенный дар восстанавливать минувшее по сохранившимся деталям. Я мысленно видела, как мать сжимает в объятиях своего ребенка – щуплого, бледного, может быть не оправившегося еще после болезни. Они забились в дальний угол в нелепой надежде, что нападающие, чьи обезьяньи крики и грохот приближаются по коридору, их не заметят. Мать закрывает ладонью рот ребенку, чтобы он невольным криком или всхлипом их не выдал. Отец семейства пытается загородить их своим телом, лихорадочно оглядывая комнату в поиске хоть какого-нибудь предмета, который может сойти за оружие: даже (в другой момент это показалось бы смешным) пытается оторвать игрушечный штурвал. Крики и топот то приближаются, то затухают, что каждый раз дарит мгновения дикой, несбыточной надежды. Нападавшие говорят как будто по-русски, но слов пока не разобрать. Наконец один из них кричит: «Товарищи, а вот же еще», – и дверь начинает открываться. Вот сколько можно всего извлечь из одного густого бурого пятна, замаравшего половину ковра в дальнем углу.

Уже в этой комнате, отвязавшись наконец от терзавших мне мозг предсмертных криков и всхлипов, я поняла, что мы вполне могли развернуться и выйти сразу после столовой: Мамарина утверждала совершенно твердо, что ее дядюшка – старый и убежденный холостяк.

Дверь квартиры второго этажа была заперта. Я покрутила ручку звонка, и он отозвался гулкой мелодичной трелью. Мамарина, снова впавшая от зрелища, открывшегося нам в предыдущей квартире, в какой-то род каталепсии, предложила возвращаться и попробовать позже, но я совершенно твердо знала, что в квартире кто-то есть. Не могу объяснить, как я это ощущаю: между прочим, кое-что подобное я заметила, когда покойный доктор окуривал меня своей полынной сигарой – как будто чувствую невдалеке невидимый источник тепла. Этот источник находился в квартире – и, более того, медленно, стараясь остаться незамеченным, приближался к двери. Я подумала, что он, может быть, боится возвращения тех, кто устроил погром внизу, и женский голос его успокоит. «Гавриил Степанович», – позвала я негромко и вновь покрутила ручку. Этот незамысловатый психологический расчет оказался верным: загремел замок, зазвенела набрасываемая цепочка, и дверь приоткрылась. Из щели на нас смотрел испуганными глазами невысокий старик, одетый в какой-то пыльный бархатный шлафрок. Прихожая была абсолютно темной, но в руке он держал потрескивающую свечу, которая, освещая его крупные черты, придавала им какой-то оперный вид: кустистые брови, бородавка размером с виноградину у кромки носа, набрякшие вены на высоком лбу и закрывавшая пол-лица разбойничья угольно-черная борода.

– Что вам угодно? – проговорил он высоким скрипучим голосом, какой бывает у долго молчавшего человека, который как будто отвык разговаривать.

– Мы ищем Гаврилу Степановича Викулина.

– Товарищ Викулин давно тут не живет, – прошамкал старик, остро поглядывая на нас. – Товарищ Викулин как изволили минувшей весной переехать в Териоки, так и не изволили возвращаться, только справиться присылают о том, что кругом делается, и, получив свежие известия, изволят оставаться в дачном своем обиталище, на лоне, как говорится, северной природы.

Смотря на оперного старичка, который как-то особенно двигал нижней челюстью, когда говорил, я вдруг услышала со стороны Мамариной какое-то странное повизгивание – и, только взглянув на нее в смутном свете подъезда, поняла, что она бьется в припадке истерического хохота.

– Борода, борода… – проговорила она, показывая пальцем на старика. – Уголок отошел…

Тот мгновенно посуровел, сбросил дверную цепочку и буквально затащил нас в квартиру.

– Ну здравствуй, Лизанька, – проговорил он, кривясь и жмурясь, но уже нормальным человеческим голосом. – С чем пожаловала?

По долгу, так сказать, службы я столько раз видела людей в разной степени перепуганных, что могла бы, кажется, их классифицировать, но Гавриил Степанович не попадал ни в одну из категорий. Скорее всего, он не вскакивал ночью с тяжко бьющимся сердцем и уж точно не седел от ужаса за одну ночь, как бывает с увидевшими привидение, – но страхом как будто извлекло становой хребет его воли, так что он впал в ту особенную апатию, которая часто сопровождает смирение с непредставимым, вроде несомненных симптомов роковой болезни.

Внешне его жизнь как раз казалась, по сравнению с другими, почти завидной: хотя департамент, в котором он прежде служил, закрылся еще весной, сам он, как человек основательный и предприимчивый, сохранил изрядную часть своих сбережений. Вообще цинизм, так часто выручавший его в финансовых делах, не позволил ему разделить общие восторги еще в феврале: покуда большинство его знакомых и приятелей, нацепив красные банты, приветствовали падение проклятого царского режима, он спешно избавлялся от акций «Каспийского товарищества», «Угольных копей Победенко», «Бакинского нефтяного общества» и прочих, переводя деньги в надежнейшие банки Франции и Англии. Оставалось еще ликвидировать несколько наиболее трудных для продажи активов, включая жемчужину его владений: роскошную усадьбу где-то на Волге, которую он, купив несколько лет назад, любовно обустраивал, надеясь, выйдя в отставку, поселиться там на склоне лет. Тут-то его и подстерегала, как он сам выражался, «проклятая психология»: ему до такой степени было жалко даже не саму усадьбу (в которую между тем были вложены многие десятки тысяч), но скорее свою мечту о ней, да даже и не о ней, а о себе самом, в ней пребывающем, что он фатально затянул с продажей.

Здесь, конечно, сошлись несколько корневых черт человеческой психологии. Каждый двуногий, сколь бы мрачен он ни был и каким бы печальным голосом ни рассказывал о себе, по природе – неисправимый оптимист. Конечно, невозможно, немыслимо было поверить, что привычный уклад жизни поломался навсегда и безвозвратно – и казалось, что, немного повихляв, жизнь вдруг вскочит обратно в старые рельсы. Другая особенность момента состояла в том, что в первых месяцах революции было не так уж много пугающего: ее лозунги (особенно февральские) были настолько правильными, возглашавшие их предводители такими симпатичными, что большинство обывателей никак не могли предположить, какие клыки и когти мгновенно вырастут у всех этих славных господ в самом непродолжительном времени. Гавриил Степанович отнюдь не настолько был ими очарован, как большинство его современников, но даже он не осознавал вначале всей серьезности момента.

Твердо решив к весне, что посвященную гедонизму старость можно провести вместо Волги где-нибудь под Сен-Рафаэлем, он дал телеграмму самарскому маклеру, с которым несколько раз имел дело и через которого, собственно, и приобреталось несколькими годами ранее будущее Монрепо. И тут, на беду, маклер продемонстрировал какую-то излишнюю, необычную даже для своего опыта торопливость, немедленно ответив телеграммой, что на примете есть покупатель, очень интересующийся усадьбой и готовый мгновенно раскошелиться. Тут-то «проклятая психология» и поднялась в полный рост – все долго лелеемые мечты вдруг возникли снова, но только, словно в комической фильме, во всех прельстительных сценах вместо Гаврилы Степановича фигурировал вдруг совершенно другой герой остро отталкивающей наружности: он катался на лодочке по Волге, он вытаскивал судака на уду, он нюхал розовый куст и прогуливался в летнем костюме под ручку с красоткой, чьи черты казались одновременно чужими и знакомыми. Викулин затаился – не отвечал на телеграммы, которые слал встревоженный маклер, и вообще впал в какой-то род анабиоза, а когда очнулся – в Поволжье крестьяне, науськиваемые эсеровскими агитаторами, уже вовсю захватывали землю, барские дома горели один за другим, и продать ничего и никому было уже совершенно невозможно.

Тут бы ему собрать все, что было к этом моменту скоплено и собрано, и все-таки уехать хоть в Финляндию, но – как, покряхтывая, он говорил нам, – «все мы задним умом крепки». Все лето, пока отъезд в практическом смысле не представлял особенных трудностей, он возился с остававшимися делами: то договаривался с Публичной библиотекой о передаче ей семейного архива, потом, уже договорившись, начинал сам его пересматривать, чтобы не допустить обнародования каких-то древних интимных тайн, то обходил лавки антикваров с фотографией картины, некогда купленной им во Франции, – в общем, как будто специально тянул время, пока, наконец, выезд за границу не сделался практически невозможным.

А уже в октябре, после переворота, он и вовсе почти перестал выходить из дома. О событиях, которые напугали его до такой степени, что ввергли в неизлечимую агорафобию, он рассказывать не стал: кажется, даже и собирался, но как-то слова застряли в горле. Нам, побывавшим сперва в нижней квартире, это как раз было понятно, но по молчаливому уговору мы с Мамариной не стали говорить ему об этом. Кстати, Мамарина во все протяжение его рассказа делалась все живее: как будто опыт горя и безумия впускал его в наш круг, одновременно облегчая наше бремя. В результате, когда, спохватившись, он переспросил, что, собственно, нас к нему привело, Мамарина смогла как-то вывернуться, не добавляя ему печали воспоминаниями о былом могуществе. Довольно сухо она рассказала, что недавно овдовела и что собирается переехать в Петербург, чтобы обдумать свою дальнейшую жизнь. Про меня выразилась как-то мельком: «Серафима Ильинична была так любезна, что согласилась меня сопровождать», оставив у Викулина, может быть, впечатление, что я – что-то вроде компаньонки или экономки. Не могу сказать, что меня это задело – скорее наоборот, тем более что Викулин, сам того не сознавая, навел меня на одну мысль.

Видно было, что, разговаривая с нами, он немного отходит от долгого заточения: в его речи, жестах и мимике появлялось что-то более человеческое. Дело дошло даже до того, что он сходил в соседнюю комнату (принимал он нас в безликом и почти пустом кабинете) и принес для Стейси какой-то особенный колокольчик, к которому она сразу и потянулась своими ручками. Еще более оттаяв, он, извиняясь за свое скромное хозяйство, вскипятил спиртовку и приготовил для всех чаю. Знаком еще большего доверия было то, что он повел нас в гостиную смотреть на ту самую картину, которая, как оказалось, была одной из причин его фатального промедления с отъездом: психологически смирившись с тем, что все прочее его хозяйство будет безвозвратно разрушено и утрачено, а то и осквернено варварами, он хотел уберечь от этого лишь семейные бумаги и эту одну-единственную вещь.

Автора ее он если и назвал, то я не запомнила: купил он ее лет десять назад в Париже, где проводил как-то зиму после одной особенно удачной негоции с «Угольными копями Победенко» или чем-то в этом роде – устроил себе, как он выражался, «небольшой променад для поправки расшатанного здоровья». В те годы при русских туристах во Франции подвизалось немалое число гидов-лепорелло, которые не только получали условленную (очень небольшую по курсу тогдашнего рубля) плату с самих путешественников, но и весьма существенные комиссионные с владельцев магазинов, куда они заманивали своих легковерных компатриотов. Для русских, особенно одиноких состоятельных мужчин, были там свои классические маршруты со всяким щекотанием нерв: оперетки, театры-варьете, клубы – и прочие вечерние и ночные заведения, доходящие для иных ценителей до самого последнего разбора. Утонченности и шика (тоже, конечно, с поправкой на специфику аудитории) программе добавляло посещение нескольких артистических кабачков на Монмартре: заведенные там (с помощью лепорелло) знакомства иногда заканчивались в мастерских, где и совершалась иногда – не слишком часто – какая-нибудь сделка, к чрезвычайному удовольствию всех присутствовавших. Жили там художники чрезвычайно бедно: Викулин, как-то особенно прикашливая он нахлынувших воспоминаний, рассказывал, что в одной из посещенных им коммун живописцев у четверых или пятерых мужчин был один приличный сюртук на всех, надевавшийся ими попеременно для встречи с возможным покупателем или для выхода в город. Вот в одной из таких полунищих общих мастерских, служивших одновременно и галереями, он купил эту картину, занимавшую ныне половину стены в его гостиной. Уже в Петербурге он снес ее в мастерскую, где для нее сделали резную чудовищную золотую раму (сказалась наконец и череда густобородых предков заказчика), но даже несмотря на нее, впечатление выходило самое сильное.

На картине двое мальчиков, по виду лет двенадцати-пятнадцати, держали в руках носилки, на которых сидел раненый ангел. Фоном служил суровый северный пейзаж, похожий отчасти на нашу Вологду – серо-ржавый берег озера, каким он бывает поздней осенью и ранней весной: здесь была весна, поскольку видны были несколько растущих тут и там куп белых цветов. Букет таких цветов, уже поникших, был зажат в правой руке ангела. Светловолосый ангел был одет в какую-то белую тунику, не только не скрывавшую, но даже подчеркивавшую два огромных белых крыла у него (на самом деле, конечно, у нее) за спиной; одно из крыльев было окровавлено. Ее светлые, полудетские черты были почти скрыты от зрителя: он (она) опустила глаза долу, так что мы видим ее только в профиль. Так же в профиль виден и первый из мальчиков: одетый в черную простую одежду, грубые сапоги и шляпу-котелок, он угрюмо смотрит вперед, словно прикидывая, долго ли еще осталось идти. Второй мальчик, облаченный в посконную рубаху, напротив, смотрит прямо на нас с туповатым, злым, но в то же время явно виноватым выражением лица. Картина эта и сейчас стоит у меня перед глазами, так что я могу продолжать описывать ее с любыми подробностями, но вот чего я не могу – это передать впечатление, которое она производила на зрителя. Я спустила Стейси на пол и придерживала ее за руку, пока мы молча стояли перед картиной, разглядывая ее, – но вдруг заметила, что и Викулин, и Мамарина как-то странно на меня смотрят.

– А вы бывали в Париже, Серафима Ильинична? – спросила у меня Мамарина своим особенным сладким голосом, всегда меня раздражающим.

– Случалось, – буркнула я, не понимая пока, в чем подвох.

– А с какими-нибудь художниками там знакомились?

– А что, собственно, навело вас на эту мысль?

Тут взял слово Викулин:

– Лизочка, верно, подразумевает известное и даже в некотором роде чрезвычайное сходство между вами и тем, кто нарисован на картине. Поскольку счесть это случайностью совершенно невозможно, остается предположить, что вы для нее позировали, хотя это, конечно, тоже за гранью всякой вероятности.

Никто, конечно, не помнит своей внешности до такой степени, чтобы сразу опознать ее в случайных чертах на картине, но, присмотревшись, я должна была признать, что Мамарина и Викулин правы и что явное родство между мной и ангелом на картине действительно присутствует. Конечно, я никогда не была знакома с этим художником, кем бы он ни был (да, кажется, и вообще ни с каким художником), а просто ему где-то удалось разыскать существо одной породы со мной и изобразить его на холсте, а уж как он понял, какова его, этого существа, природа – неясно: может быть, угадал тем особенным чувством, которое в свое время продемонстрировал приказчик из книжной лавки, а может быть, и заслужил каким-то образом его, ангела, доверие (хотя в последнее, признаться, мне верилось с трудом). Забавно, что я, прямо побаиваясь разоблачения, не допускала и на секунду, что Викулин и Мамарина сообразят, в чем тут дело.

– Ну не знаю… – протянула я, изображая раздумье. – Сама я точно никогда ни для каких картин не позировала, да и с художниками знакома не была. Может быть, конечно, он с фотографии рисовал, но зачем?

– Что же это за фотография такая в профиль? – насмешливо сказала Мамарина.

– А, например, из полицейского дела, – парировала я и посмотрела на нее прямо. Она как-то стушевалась: еще несколько лет назад для любого интеллигента намек на нелады с полицией заведомо подогревал интерес к собеседнику – сейчас, конечно, все смешалось.

– Но скорее всего, – продолжала я, – это просто случайность: у меня очень распространенный тип внешности.

Мамарину, кажется, это объяснение удовлетворило: для натуры, подобной ей, признать собственную неуникальность, особенно с точки зрения внешности, было равносильно поражению – как в какой-то японской борьбе проигравший особенным образом стучит по полу, чтобы быть отпущенным зажавшим его в клещи соперником. Но вот Викулин, кажется, не поверил мне, и еще несколько раз на протяжении последующего разговора я ловила на себе прищуренный взгляд его острых глазок. Рассказывал он по преимуществу о том, как пытался эту картину продать: сделав кодаком несколько фотографий, он предлагал ее в разные столичные галереи, которые, вопреки ожиданию, не только не закрылись, но, напротив, расцвели с чрезвычайной пышностью – оказалось, что время смуты на эту торговлю действует в высшей степени освежающе. Многие лица, как и наш собеседник, старались спешно избавиться от движимого имущества; другие, пребывавшие в плену собирательской страсти, напротив, увидели лучшие за все обозримое время шансы пополнить свои коллекции. Но при этом отчего-то никто из антикваров не хотел связываться с этой картиной – либо из-за ее действительно немаленьких размеров, либо из-за очень уж необыкновенного сюжета. По словам Викулина, если ему и предлагали хоть какие-нибудь суммы, то самые незначительные, причем только после продажи, что его никоим образом не устраивало.

Но для меня главным во всей этой истории было то, что она напомнила о пакетах, переданных мне стариком Монаховым. Не сказать, чтобы я связывала с ними особенные ожидания, но внутреннее чутье совершенно недвусмысленно подсказывало мне, что это не просто злая шутка или выверты его болезненной фантазии. В конце концов, выполнив хотя бы первую часть его инструкций, касающуюся петроградского магазина, я ничего не теряла. Поэтому на следующий день, строго-настрого наказав Мамариной никуда не отлучаться из наших меблирашек, я взяла нужный конверт и отправилась в лавку Клочкова. Сердце мое, как это говорится по-русски, было, конечно, не на месте: хотя Мамарина, кажется, и вернулась наконец в свой прежний (впрочем, невеликий) разум, я понимала, что в любую секунду она может, повинуясь внезапному порыву, забыть про меня, про дочь, про все прочее и уйти, например, с цыганским табором – оставалось только уповать на то, что этот стих найдет на нее не в мое отсутствие. Тащить их с собой мне не слишком хотелось: если я правильно догадывалась, что именно находится в пакете, предстоящее мне занятие требовало особенной деликатности.

В действительности все оказалось проще, чем представлялось. Магазин Клочкова я нашла без всякого труда – и даже изумилась, как много раз в прежние годы проходила мимо, не обращая внимания на вывеску. Его стеклянная дверь была заперта, но сквозь нее выглядывал какой-то маленький чернявый господин с усиками, отчасти похожий на кота: удостоверившись, что я пришла одна, он с хрустом отпер замок и, ни слова не спрашивая, угодливо пригласил войти. Там было на удивление многолюдно и сильно накурено, как, вероятно, бывает в клубах: сходство усугублялось тем, что все посетители были мужчинами, причем какого-то особенно затрапезного вида – вряд ли сюда допускались исключительно холостяки или при вступлении брался особенный зарок пореже переменять платье и избегать брадобреев, но впечатление было именно такое. На прилавке темного дерева лежала небольшая книжка в зеленом переплете, и над ней, отчасти прикрывая ее руками, склонился лысый толстяк в косоворотке; с другой стороны прилавка, спиной ко мне, стояли еще двое. Один из них, заслышав, видимо, звук открывающейся двери, обернулся: был он мучнисто-бледен, с тоненькими усиками щеточкой и моноклем в глазу; быстро смерив меня взглядом, он вернулся к своим собеседникам. Еще двое разглядывали, медленно переворачивая, гравюры с портретами каких-то бородатых старцев, вываленные большой стопкой на полированный деревянный стол; они даже не отвлеклись от своего занятия.

Покуда я оглядывалась, впустивший меня котовидный господин смиренно стоял рядом, но когда я, осмотревшись, вновь обратила на него внимание, он вопросительно поднял бровь. Я сообщила ему, что хотела бы кое-что предложить на продажу. Он коротко кивнул и показал мне жестом следовать за ним. Нырнув в неприметную дверь за шкафами, мы прошли полутемным коридором и оказались в большом кабинете без единого окна. Вполне возможно, что когда-то, при прежних хозяевах, окна здесь и были, но теперь все стены до последнего квадратного дюйма были заняты плотно забитыми книжными полками. Более того, книги неаккуратными стопками высились на нескольких стоящих тут же разномастных стульях и столах. Недовольно кряхтя, антиквар освободил один из стульев, сняв с него несколько тяжелых по виду волюмов, и пригласил меня присесть; сам же остался стоять как бы в замешательстве, с книгами в руках; потом, спохватившись, опустил их на пол и, извинившись, меня покинул.

Ожидание затянулось. Я не то чтобы нервничала, но чувствовала себя как-то неуютно; кроме того, меня не оставляло ощущение, что за мной все это время наблюдают. Интересно зачем: может быть, они ожидали, что я выдерну с полки какую-нибудь особенно редкую книгу и спрячу ее под блузку? Чтобы не разочаровывать возможного наблюдателя, я потянулась к ближайшей стопке и взяла верхнюю из лежащих в ней брошюр. Удивительно, но это оказалась пьеса Метерлинка «Пеллеас и Мэлизанда». Не успела я ее открыть, как дверь распахнулась и вошли двое – похожий на кота и с ним толстяк, который прежде стоял за прилавком. Он кивнул мне (довольно, между прочим, небрежно) и прошествовал к единственному, не считая моего, незанятому стулу.

– Что бы вы хотели нам предложить? – спросил он совершенно бесцветным голосом.

Вместо ответа я протянула ему полученный от Монахова конверт. Он покрутил его в руках и передал своему подручному, который метнулся куда-то вглубь кабинета, вернувшись с маленьким изогнутым клинком разбойничьего вида. Аккуратно поддев уголок, он хирургическим движением открыл конверт и заглянул внутрь, после чего засунул туда руку и достал листок желтоватой бумаги, с двух сторон исписанный коричневыми чернилами. Бегло взглянув на него, он, аккуратно держа за самый краешек, передал его толстяку. Со своего места я видела, что это, вероятно, чье-то письмо: по крайней мере, начиналось оно с короткой строки. Толстяк посмотрел на листок как будто в некотором замешательстве, перевернул его и уставился на подпись, после чего переглянулся со своим коллегой. Со стороны это выглядело так, как будто я сажусь играть в вист с двумя шулерами, причем не слишком умелыми: им явно хотелось что-то быстро обсудить, но в моем присутствии они на это не решались.

Толстяк положил письмо на столик, внимательно посмотрел на меня, потом почему-то вздохнул; опять взял рукопись и теперь стал разглядывать ее на просвет, как будто прикрываясь им от довольно тусклой электрической лампочки, горевшей под потолком. Что-то он там увидел, что его удовлетворило, потому что на безмолвный вопрошающий взгляд котообразного он ответил утвердительным кивком и еле слышно пробормотал «двадцать девятый».

– А принеси саитовский трехтомник, – приказал он вдруг. – И любой ефремовский том с факсимиле.

Второй, мягко ступая, исчез в коридоре, а я вновь потянулась к отложенному было Метерлинку, но не успела прочесть и половины страницы, как толстяк заговорил со мной:

– А позвольте полюбопытствовать, откуда у вас этот документ?

К этому вопросу я была готова.

– Я выступаю как доверенное лицо одной особы, которая по причинам личного характера хотела бы сохранить инкогнито. Ее имя, если бы я могла его вам назвать, объяснило бы все – но, увы, я лишена возможности это сделать.

(Удивительно, насколько человеческий язык приспособлен для лжи и уверток и насколько он бывает замечательно результативен: ведь я, по сути, сказала только «не суй свой нос куда не следует, все равно ничего не скажу», – но мой собеседник был полностью удовлетворен, как будто услышал самые правдоподобные объяснения.)

Его подручный вернулся, притащив с собой четыре книги: три потоньше и одну потолще. Мне, признаться, стало уже самой любопытно, что за листок содержался в монаховском конверте, но хитрец успел обернуть все тома в газетку, так что разглядеть названия у меня не получилось. Выбрав из трех томов один, они раскрыли его и начали торопливо листать, поглядывая то в книгу, то на принесенное мною письмо. В какой-то момент толстяк потянулся за ножом, которым до этого вскрывали конверт, но оказалось, что ему просто нужно разрезать страницы. Наконец они явно нашли там то, что искали, и снова посмотрели друг на друга. Мне, признаться, эта пантомима начинала надоедать.

– Так что, господа, – проговорила я скучающим тоном. – Что скажете?

– Нас бы это могло заинтересовать, – чуть разлепляя губы, проговорил толстый. – А что бы вы хотели получить?

– У меня инструкция – выслушать ваше предложение, – отвечала я, ничуть не кривя душой. – И действовать по обстоятельствам. А кстати, Молчанова магазин тут недалеко, кажется? – сымпровизировала я (фамилию я запомнила из вчерашних горестных рассказов Викулина) – и, по всей видимости, весьма удачно: оба моих собеседника дернулись так, словно через них пропустили электрический ток.

– Ну что сразу Молчанов, – проворчал толстый. – Позволите нам минутку пошушукаться?

– Но именно минутку, – отвечала я, почувствовав, что нащупала болезненную точку.

Вернулись они, по моим ощущениям, минут через пять, причем с торжественным видом. Толстяк, откашлявшись, начал:

– Вы, наверное, понимаете, что время для антикварной торговли сейчас не слишком удачное. Все продают, никто ничего не покупает, на рынке – полный разброд, покупатели наши по большей части за границей…

– …то есть денег для покупки у вас нет? – докончила я в тон.

– Не совсем так. Позвольте мне высказаться. Но несмотря на это…

– Нет уж, позвольте мне, – вновь перебила я его. – Сколько вы предлагаете?

– Шестьдесят.

Тут настала моя очередь прийти в недоумение. Понятно, что речь шла не о шестидесяти рублях, на которые можно было купить разве что два мешка картошки, но о чем? Шестьдесят тысяч, несмотря на невиданный рост цен, представлялись мне вполне серьезным кушем, но точно ли речь шла о них? В любом случае, как советовал Монахов, я решила поторговаться.

– Как-то маловато, – протянула я задумчиво.

– Семьдесят пять. Больше уже никак.

– Даже не знаю…

– Ну слушайте, ну семьдесят пять арапчиков, – вылез вдруг похожий на кота, – ну побойтесь Бога.

Ах вот оно что. Слово это я откуда-то знала: так в определенных кругах называли золотую монету номиналом в десять рублей. Это было значительно выше моих ожиданий: шла я сюда скорее ради любопытства, и хотя, увидев тщательно скрываемое возбуждение антикваров, в глубине души отчасти уверовала в дары старика, на такую сумму вовсе не рассчитывала. Теперь важно было не показать этого и их не спугнуть: впрочем, проводя бо́льшую часть жизни в скрытности, вряд ли я могла бы спасовать перед этими простоватыми натурами. Еще немного поломавшись для вида, я с видимой неохотой согласилась. Толстый полез вдруг куда-то себе под пиджак, так что я подумала было, что у него от собственной щедрости прихватило сердце, но он всего-навсего извлекал из своих потаенных пазух ключ от несгораемого сейфа. Сам сейф, как оказалось, скрывался тут же, за одним из книжных шкафов, легко скользнувшим, несмотря на всю свою внешнюю незыблемость, вбок по незаметным рельсам. Оттуда были извлечены семь небольших увесистых колбасок и еще одна в половину прочих, после чего негоция совершилась, и я с удовольствием вышла наконец в морозный сумрак.

6

На вырученные деньги мы прожили в Петрограде несколько месяцев, ведя самую тихую и размеренную жизнь, которую только можно себе представить. Из меблированных комнат мы, конечно, съехали и наняли маленькую квартирку на Васильевском, рядом со Смоленским кладбищем. Удивительным образом оказалось, что одно из самых безопасных мест в неприветливой империи находилось неподалеку от главного логова дракона: по всей стране тысячи людей убивали, грабили и преследовали друг друга, в центре Петрограда демонстрации шли одна за другой, а у нас на Камской улице время как будто застыло в одном из последних годов перед несчастьем.

Прогуливаясь со Стейси по дорожкам кладбища, я размышляла о том, насколько совершающаяся история воспринимается по-разному свидетелями и потомками. Для нас эпоха Французской революции, как мы ее себе представляем, – это беспрерывно работающая гильотина, беснующаяся чернь, реки крови, самообладание Людовика и предсмертная мольба Жанны Дюбарри. Обыватель же, если бы мы каким-нибудь чудом смогли его расспросить об этих годах, вспомнил бы, как подорожала соль и что папаша Бриссо приноровился подавать в своем кабачке кислятину, сберегая хорошее вино доселе, как описано в Евангелии. Сейчас, когда о постигшей Россию катастрофе написаны десятки, а может быть, уже и тысячи книг, мне бы просто из принципа хотелось добавить в качестве свидетельницы что-то свое – но все вспоминается лишь о том, как безобразно вздорожала соль.

Но вот, впрочем, характерный эпизод. В первые дни после переезда на Камскую нам нужно было выправить какие-то особенные справки: прежде мы послали бы за тем же самым дворника в полицейский участок, но теперь непременно нужно было явиться самолично. Нужное учреждение (название которого было составлено по тогдашней моде из каких-то гавкающих слогов – «ряв», «рев», «губ» – и еще парочки) располагалось в милом двухэтажном особнячке на одной из линий того же Васильевского острова. Посещая его, важно было не только не думать о судьбе прежних хозяев (это само собой), но самое главное – найти того особенного чиновника, который был ответствен именно за ваш вопрос. Мыкаясь, как обычно, в клубах табачного дыма от одного кабинета к другому, мы вышли вдруг в полукруглую ротонду, каким-то чудом втиснутую архитектором в строгие формы типичного петербургского здания. Вдоль всей ротонды был натянут кумачовый лозунг; с места, на котором мы стояли, видно было лишь окончание фразы: «она ждет его».

– Вот смотрите, – остановилась вдруг Мамарина. – Вот вы говорите – большевики… но как же это романтично придумано: они здесь заключают браки вместо церкви и, чтобы поддержать, если кто-то в разлуке, напоминают… Ах, как хорошо.

Глядя на ее сияющее лицо, мне не хотелось ее разочаровывать, но поверить во внезапный пароксизм революционного прекраснодушия мне было мудрено. Мы обогнули круглый зал и стали между колонн. На красном полотнище было написано: «Буржуй хочет гильотины – она ждет его».

Чего мы ждали в Петрограде, я не понимала тогда, не понимаю и сейчас. Несколько раз я предлагала Мамариной вместе вернуться в Вологду, где, по крайней мере, у нас было несколько знакомых и, вероятно, крыша над головой – если дом не успели конфисковать местные власти. Почему-то это предложение каждый раз отзывалось в ней болезненным всплеском – глаза ее наполнялись слезами, и она шептала что-то вроде «нет, Серафима Ильинична, я туда не поеду ни за что, но вы, если хотите, конечно, можете отправляться». Удивительно, но оставались без ответа и все письма, которые сначала Мамарина, а после и я посылали нашим оставшимся в Вологде знакомым: открытка, отправленная по собственному адресу Рундальцовых на имя Клавдии, вернулась с пометой «адресат выбыл», письма отцу Максиму просто пропали, а Шленский (или кто-то из его подручных) прислал заполненный на машинке лист бумаги, в котором «тов. Мамариной» предлагалось «и впредь повышать свою профессиональную квалификацию», что, учитывая известный эпизод, выглядело – по крайней мере, на мой вкус – верхом неприличия.

Единственная пришедшая за эти полгода человеческая весточка была от Маши, вдовы доктора Веласкеса. Не совсем понятно, как она узнала наш адрес: может быть, все-таки письма, отправленные отцу Максиму, дошли до адресата? Но в один из дней почтальон передал нам голубоватый конверт, надписанный крупными полудетскими буквами, причем со старомодной учтивостью – «ее высокородию», все как в письмовнике Курганова. Впрочем, ничего о прочих наших знакомых в письме сказано не было: на двух листах, исписанных той же старательной рукой, рассказывалось лишь о собственной ее судьбе. Жила она с сыном Петром (о появлении которого нам уже рассказывал отец Максим) вместе со своими бездетными родственниками, помогала им по хозяйству и даже ходила на какие-то курсы машинисток – в общем, принимая во внимание ее печальное положение и общую смуту, можно было считать это вполне недурной участью. Но все это касалось дневной стороны жизни, а еженощно ее мучали тяжелые сны. Все они были так или иначе связаны с покойным доктором, отцом ее ребенка. Иногда он снился ей за какими-то обыденными делами, причем теми, которые обычно в их общие годы выполняла она сама: то стирающим одежду, то штопающим белье. Она во сне говорила ему: «Зачем ты это делаешь, давай лучше я», – и он поднимал на нее глаза, быстро наполняющиеся слезами (в прежней жизни он ревой совсем не был). Порой он появлялся из каких-то темных закоулков и манил ее за собой: она покорно шла, но натыкалась вдруг на тупик или запертую дверь. Иногда – и это были самые лучшие сны – он ставил ей иголки и окуривал своей полынной сигарой, после чего Маша просыпалась отдохнувшей и посвежевшей.

Сперва, когда доктор только начал ей являться, она подумала, что он выражает недовольство ее (совершенно невиннейшими) встречами с одним из сослуживцев зятя, «скромным и воспитанным человеком», как отзывалась о нем сама Маша, – и она, опасаясь этой загробной ревности, прекратила с ним всякие сношения, раз за разом сказываясь больной при его визитах. Но призрак доктора, похоже, если и испытывал какие-то недобрые чувства к Каульбарсу (Мамарина, чья память вечно была набита пустяками, вспомнила его фамилию, хотя Маша ее и не называла в письме), то являлся все-таки не ради их демонстрации, потому что посещения его не прекратились. Начиная с какого-то момента он стал являться каждую ночь, едва только голова Маши касалась подушки, но формы его визитов сделались разнообразнее. Иногда он стоял спиной к ней у своего собственного мольберта, причем вместо привычного уже пейзажа с лошадью рисовал что-то настолько необыкновенное, что невольная зрительница не бралась даже это описать. Один раз он пришел как будто с рыбалки, в высоких сапогах, с удочкой и садком, но высыпал из садка не лещей и щук, как обычно, а нескольких черепах с блестящими панцирями, которые мигом, с несвойственной этим животным прытью, разбежались по углам комнаты. Иногда их свидания происходили не в обычном их доме и даже не в Вологде, а в каком-то огромном замке на вершине горы, где на стенах висели перекрещенные алебарды, а из-за окна слышался стук копыт, звон мечей и тянуло кислым дымком.

Сновидицу, как следовало из письма, беспокоили не сами сны (ставшие для нее чем-то вроде личного синематографа), а то, что доктор, может быть, хочет их посредством сообщить что-то важное, чего она никак не может расшифровать. Поэтому она не то чтобы впрямую спрашивала у нас (поскольку письмо было адресовано нам обеим) совета, но явно намекала на его желательность: иначе вряд ли стоило так подробно пересказывать нам все эти хитросплетенные сюжеты.

Мне не очень верилось, что доктор, даже в своем нынешнем потустороннем пребывании, способен досаждать своей возлюбленной этими визитами, так что мне скорее казалось, что дело в расстроенном состоянии собственных нервов Маши. Будь на то моя воля, я бы предписала ей полностью отказаться от мяса, побольше гулять на свежем воздухе и, между прочим, поблагосклоннее отнестись к воспитанному Каульбарсу: думаю, кстати, что все это (кроме, может быть, последнего) посоветовал бы ей и сам доктор, если бы неожиданно восстал из мертвых. Напротив, Мамарина, несмотря на всю эмансипированность, знавшая наизусть снотолкователь Бен-Зуфа и сонник Мильчевского, пустилась в долгие объяснения таинственных значений виденных Машей снов. Особенно почему-то ее раззадорила черепаха: выходило, что главный смысл сновидений был именно в ней, но при этом само ее значение от Мамариной как-то ускользало – выходило лишь, что видеть ее во сне было необыкновенно хорошо. Получилось так, что мы написали Маше два письма: Мамарина все больше о черепахе, а я, напротив, с практическими вопросами: цел ли дом, жив ли отец Максим и прочее. Впрочем, ответа ни на одно из этих писем мы так и не получили.

За прожитое в Петербурге время мы несколько раз встречались с Викулиным – сперва, едва только переселившись на Васильевский, Мамарина захотела сообщить ему наш новый адрес; через две-три недели он и сам пожаловал к нам: явился как-то под вечер, приодетый, принеся с вышедшей уже из обихода учтивостью коробочку конфект от Крафта, явно пролежавшую у него в закромах не год и не два. С видимым удовольствием оглядев нашу обстановку, он тяжеловесно пристроился в гостиной и просидел часа три, толкуя сплошь об отвлеченных понятиях: вспоминал о парижской поездке, рассказывал о былых негоциях, в том числе и с участием мамаринского папаши (отчего она неявно, но приметно для меня конфузилась), пытался вести разговоры со Стейси, которая, отвыкнув от мужчин, сперва дичилась, но после, сочтя его представителем хоть и чудного, но безопасного подвида человечества, согласилась переместиться к нему на колени и повадилась даже дергать за пожелтевшие от курения усы.

С того первого визита приходил он к нам три или четыре раза – и, между прочим, каждый раз с новой коробочкой конфект, что вызывало, по крайней мере у меня, некоторые смутные подозрения. Сама кондитерская была уже год как закрыта – неужели Викулин, предчувствуя это, в свое время сделал запас сладостей? О своих делах он рассказывал как-то скупо, да мы особо и не рас-прашивали. Не знаю, отыскал ли он в мутной воде наступившей жизни какие-то новые источники дохода, либо продолжал существовать на старых запасах (что, учитывая его предусмотрительность относительно сластей, было бы неудивительно), но практической стороны жизни мы до определенного момента вовсе в разговорах не касались. Единственный раз он упомянул, что ему удалось выхлопотать охранную грамоту на квартиру как ученому: оказалось, что по какому-то свежему большевистскому закону, по ходатайству Академии наук можно было получить право на добавочные две, а то и три комнаты. Хотя он никакого отношения к наукам, кажется, не имел, но смог, очевидно, нащупать и нажать какие-то таинственные рычаги, сложная работа которых увенчалась вожделенной справкой.

В очередной раз он пришел к нам в двадцатых числах мая. Было лучшее время года в Петербурге: длинные, светлые дни, сменившие наконец затянувшиеся дожди этой поздней, неуютной и безрадостной весны восемнадцатого года. Как раз накануне я снесла меняле очередной золотой червонец и сходила на рынок за припасами, так что у нас к чаю было и деревенское масло, и творог, и баночка меда. В этот раз Викулин, вручив традиционное приношение, не стал по обычаю прежних визитов погружаться в воспоминания, а сразу перешел к делу: оказывается, все это время он продолжал разыскивать способ выехать из большевистской России – и наконец такая возможность отыскалась. Один его знакомый, бывший прежде ходатаем по всяким не вполне законным делам, в нынешние времена совершенно расцвел, сделавшись в определенных областях лицом чрезвычайно влиятельным. Темные его дела требовали, в частности, свободного перемещения через государственную границу, которое ему обеспечивала семья финских крестьян, обитавшая вблизи Валкесаари. Жившие там испокон веку и знавшие в окрестностях каждый кустик и овражек, сметливые финны быстро сообразили, что в переменившихся условиях, когда государственная граница вдруг пролегла в нескольких верстах от наследной мызы, их знания представляют исключительный практический интерес, – и очень осторожно, соблюдая чрезвычайную конспирацию, стали переводить избранных лиц из Совдепии в свободную Финляндию и обратно.

Войти к ним в доверие было чрезвычайно трудно, почти невозможно, но знакомцу Викулина это удалось – и, несколько раз воспользовавшись их услугами, он, в свою очередь, сам получил право рекомендовать новых соискателей. Викулин собирался в ближайшие дни эту границу пересечь и настоятельно рекомендовал нам составить ему компанию.

Несмотря на сильный козырь в лице корыстолюбивых финнов, на этом пути нас, если бы мы согласились, подстерегали некоторые существенные трудности. Во-первых, не так-то просто было добраться до самой границы: поезда, бывшие дачные, еще иногда ходили, но в них бесчинствовали красные патрули, которые на этой линии не только отлавливали спекулянтов, но и пытались выявить (о, эти стихийные физиогномисты с наганами!) пассажиров со слишком благородной осанкой или интеллигентными лицами, подозревая их в стремлении нелегально покинуть большевистский рай. Их следовало обмануть, причем Викулин – не знаю, по совету своего знакомца или благодаря собственным умственным усилиям – придумал для этого целый маскарад. Мы должны были вырядиться в мещанскую одежду, причем изображать одну семью: одна из нас должна была сыграть роль молодой жены Викулина, а вторая – ее сестры; соответственно, Стейси доставалась роль викулинской дочери. Подразумевалось, что мы всей дружной семейкой ездили в Петроград, чтобы обменять на рынке продукты на что-нибудь нужное для хозяйства: отвезли, допустим, бочонок меда со своей пасеки и взамен приобрели ковер, который и транспортируем в семейное гнездо в Белоострове. Настоялись мы на базаре, пока ждали покупателя, потом спрыснули удачную сделку самогонкой, поплясали под гармошку и, стало быть, едем до дому. Реквизит, изображавший ковер, у нас уже имелся: как ни смешно, им была пресловутая картина, с которой бедолага так и не смог или не захотел расстаться, – с кровью сердца он извлек ее из роскошной рамы и закатал в трубочку, так что она действительно стала точь-в-точь похожа на ковер – главное, чтобы патрульные не захотели им полюбоваться.

Этим возможные трудности не исчерпывались: как раз в эти дни в Финляндии шла собственная братоубийственная война между югом (условными «красными», состоящими в тесных связях с новой петроградской властью) и севером, где держали оборону «белые» и где пребывало беглое правительство. К маю «красные» при участии немецких войск были в основном разгромлены – но среди условий, поставленных немцами, была депортация русских, в том числе новых эмигрантов, обратно в Совдепию, что для кое-кого из них означало смертный приговор. При этих обстоятельствах переходить границу казалось делом совершенно самоубийственным – стоило ли, рискуя жизнью, скрываться от красных, чтобы немцы немедленно выдали нас прямо им в лапы? Но приятель Викулина предусмотрел это, придумав остроумный ход: через какие-то свои таинственные связи он раздобыл чистые бланки паспортов Автономной Эстляндской губернии, в которые и собирался вписать наши имена. Сама Эстляндская губерния успела пробыть независимой несколько месяцев, после чего была поглощена Германией, но ее документы выглядели весьма убедительно и, как показало несколько уже произведенных проб, охотно принимались финской полицией.

Рассказавший все это Викулин не ждал от нас немедленного ответа, но советовал с ним не затягивать: предварительно отъезд был назначен на следующую неделю. Я попробовала было заговорить о материальной стороне дела, но он замахал руками в том смысле, что все расходы собирается взять на себя. Наконец он ушел. Пока Мамарина пошла укладывать Стейси, я стала убирать со стола (прислуга у нас была приходящая), раздумывая о том, как отнестись к этому предложению.

При обычных обстоятельствах собственная наша воля почти атрофирована: рядовой солдат может сколько угодно втайне предпочитать роскошный юг суровому северу, но служить он будет только там, где ему прикажет начальство. Так и мы: безусловно, нам не воспрещено иметь собственные склонности, но все они меркнут перед главным нашим инстинктом, который и составляет стержень нашего существования – следовать за объектом и охранять его. Куда бы Мамарина ни потащила Стейси – хоть в тундру, где лопарь печально оглядывает своего единственного друга, последнего северного оленя, прикидывая, с какой его части начать прощальную трапезу, – я все равно буду рядом и настороже. Но сейчас, когда, как мне кажется, я вполне могла принять за нее решение, я с непривычки растерялась.

Не знаю как другим (да мне толком и не с кем было об этом поговорить), но мне казалось, что власть большевиков установилась надолго, если не навсегда. Первые месяцы их хозяйничанья показали, что лучшее положение по отношению к ним – оказаться по ту сторону государственной границы, так что с точки зрения безопасности воспользоваться этим, может быть, единственным шансом и уехать прочь было бы весьма неплохо.

Было здесь и еще одно немаловажное обстоятельство. Мамарина, привыкшая существовать на свою ренту, вовсе не задумывалась над тем, что делать, когда наши финансы иссякнут, – меня же это очень беспокоило. Вероятно, детей не перестанут учить в гимназиях, так что какой-то кусок хлеба у меня будет – но вряд ли его окажется достаточно, чтобы прокормить троих: шансы же, что Мамарина устроится на работу, представлялись мне ничтожными. До сих пор нас спасал прощальный дар Монахова-старшего: между прочим, второй из его конвертов мы должны были использовать именно в Гельсингфорсе – и это, конечно, был весьма существенный довод в пользу отъезда.

Смущала же меня абсолютная необратимость того, что должно было произойти. Саму меня, как того самого солдата, в прошедшей жизни ничего не удерживало – но все равно, чтобы провести эту черту, требовалось какое-то особенное душевное усилие, на которое я не могла решиться. Даже, думаю, Эвридика, покидавшая преисподнюю, замедлила на секунду шаги – не потому, что ей не хотелось ее покидать, а просто так, повинуясь неизбежному чувству. Несколько безоблачных месяцев, проведенных в Вологде, запомнились мне настолько теплой и светлой чередой дней, что невозможно было поверить, что они навсегда сметены потоком безжалостного времени. До сих пор я могла тешить себя иллюзией, что мы вернемся в наш дом на набережной, осколки разбитого срастутся, больные выздоровеют, покойники встанут из могил, и все будет по-прежнему – но, покидая Россию, окончательно признавала бесплодность этих наивных мечтаний.

– А что вы думаете, Елизавета Александровна? – спросила я Мамарину, которая тем временем вернулась, уложив дочь.

– Это о чем? – рассеянно отвечала она. Мне сразу захотелось ударить ее по голове супницей, которую я как раз домывала.

– О предложении Гавриила Степановича.

– Ах это… Ну я, право, не знаю. Вы заметили, как он смотрел на меня, когда был тут в последний раз?

– Нет, не заметила. А как?

– Ну как-то эдак… с поволокой. Как вы думаете, может быть, он немножечко влюблен в меня?

– И если так?

– Тогда, конечно, надо отправляться вместе с ним.

Таким образом, вопрос решился сам собой – и очень повезло, что мне удалось сэкономить на этом душевные силы, которые вскоре понадобились мне, когда между нами развернулась битва из-за багажа. По условиям предстоящей мимикрии мы никак не могли ехать с чемоданами, не говоря уже о шляпной картонке: хороши бы были подгулявшие мещанки с дорожными принадлежностями от Деринга. Сама я готова была пожертвовать всем собственным имуществом, кроме двух смен белья и заветных конвертов профессора Монахова, к которым после истории в лавке Клочкова стала испытывать куда большее почтение. Довольно много места занимала детская одежда – тут уже деваться было некуда. Но когда Мамарина с вернувшейся к ней томностью начала перебирать свои платья, вслух стеная о невозможности отдать их хорошей прачке, мне пришлось вмешаться.

– Это все, Елизавета Александровна, придется оставить до лучших времен.

– Но как же? Не могу же я ехать с одним платьем?

– Ну что значит не можете! Еще два года назад нам бы казалось немыслимым все то, с чем нам пришлось столкнуться, – и ведь справились же. Значит, и с этим справимся.

Но еще большее потрясение ожидало бедняжку, когда Викулин откуда-то приволок и торжествующе вывалил нам на стол раздобытый им узел с совершенно невообразимым тряпьем, предлагая, чтобы мы в него облачились. Как выяснилось, отыскал его все тот же тороватый комиссионер, который заведовал нашей переправкой через границу: кажется, он, не долго думая, сделал налет на ближайшую лавку старьевщика, похитив там два условно женских комплекта одежды. Признаться, из мелкой мстительности мне втайне было бы любопытно посмотреть, как будет выглядеть Мамарина со своими барскими повадками в этих лохмотьях, но человеколюбие взяло все-таки верх – не говоря уже о том, что и мне самой пришлось бы одеваться в нечто подобное. Поэтому я не стала сдерживать праведный гнев своей спутницы, которая, с отвращением тряся принесенными тряпками, сообщала Гавриилу Степановичу, какие муки она, Мамарина, готова принять ради того, чтобы не облачаться в этот «кромешный срам, которым побрезговала бы и самая затрапезная уличная девка» (откуда что взялось! – я и не подозревала, что она способна на такие риторические фиоритуры).

В результате договорились, что мы сами сходим на ближайший рынок, где теперь торговали всем вперемешку – от пайковой селедки до старинных книг, – и подберем себе одежду попроще, но хотя бы отчасти пристойную. Викулин вызвался нас при этом сопровождать, либо считая себя знатоком дамских простонародных нарядов, либо для развлечения. Мамарина, для вида посопротивлявшись, согласилась – и мы пошли все вместе. Против ожидания, справились мы быстро и вполне удачно, купив два светлых гродетуровых платья («фасон „учителка из земской школы“», как – не вполне, на мой взгляд, учтиво – пошутила Мамарина) и еще кое-каких мелочей. Викулин, даром что добровольно оказался в нашей компании, по-холостяцки стеснительно отводил глаза и все брался постоять со Стейси где-нибудь в сторонке.

Наконец день отъезда был назначен. С тоскливым чувством оглядывала я наши опустевшие комнатки (остававшиеся вещи мы снесли в квартиру Викулина на тот случай, если планы наши будут нарушены и придется возвращаться). Несмотря на все ухищрения, багажа все равно вышло немало, причем из соображений маскировки мы не могли разместить его в чемоданах – только в корзинах и узлах. Впрочем, в том, что мимикрия наша удается, мы смогли убедиться почти сразу, когда попытались подрядить извозчика, чудом заехавшего в наше тихое захолустье. «Что, девки, к чухне собрались?» – миролюбиво поинтересовался у нас ванька, отчего Мамарина сперва вспыхнула и хотела было что-то ответить резкое, но благоразумно сдержалась.

На Финляндском вокзале, нервно разгуливая по перрону, нас встречал Викулин – снова в накладной бороде, но еще и одетый каким-то оперным пастушком. На мой взгляд, гораздо меньше внимания он привлекал бы, если бы был в своем обычном костюме и с бритым лицом; также он был выряжен в какую-то суконную поддевку и смазные сапоги. Хотя, поглядев на окружающую нас толпу, я готова была признать свою неправоту – в ней встречались персонажи гораздо более примечательные внешне. Из багажа у Викулина имелась здоровенная корзина, обвязанная сверху пестрой тряпицей, и пресловутый фальшивый ковер, в нескольких местах перетянутый бечевкой. Завидев нас, он заторопился к вагону: по всему выходило, что поезд, против обыкновения, будет отправлен по расписанию. Билеты у него уже были куплены на всех.

Ехать нам предстояло третьим классом: для меня, как и для Мамариной, это был первый в жизни опыт подобного рода. Вопреки ожиданиям, все оказалось не таким ужасным: хотя вагон был заполнен народом, нам вчетвером удалось пристроиться вместе на широких дощатых лавках. Рядом с нами, несмотря на выразительно недовольные взгляды Викулина, уселся еще один пассажир: мужчина лет пятидесяти, по виду – грек или армянин, одетый с некоторым щегольством в черный новый сюртук и прекрасное белоснежное белье, на руке у него был тяжелый золотой перстень-печатка; вообще, судя по одежде, не очень понятно, почему он решил ехать именно третьим классом. Лицо у него было красноватым, как случается у людей, много времени проводящих на свежем воздухе. Багажа у него не было. Едва усевшись на скамейку и слегка поклонившись нам, он извлек из кармана столь же щегольскую записную книжку в сафьяновом переплете, золотой карандашик и начал что-то записывать мелким почерком, невольно хмурясь, когда вагон подбрасывало на стыках.

Кругом ходили, разговаривали, ели, перетаскивали с места на место узлы и тюки – и, главное, бесконечно курили, отчего у меня вскоре разболелась голова. Викулин сидел напряженный, явно что-то просчитывая в уме, Мамарина глядела за окошко, время от времени бросая на него томные взгляды, я читала Стейси книжку, купленную накануне.

Русалка подо льдом страдает.

Лощину снегом засыпает.

Ложится мгла…

Что-то такое было в этих стихах, что она, не понимая, может быть, вовсе ничего, притихла и только слушала, болтая ножками.

Доносится с вершины ели

Прощальный посвист свиристеля.

Не то щегла…

– Господи, что это вы читаете такое, – прервала вдруг меня Мамарина, оторвавшаяся от созерцания заоконного пейзажа. – Девочке потом кошмары будут сниться. Кстати, Гавриил Степанович, вы не знаете, что это за нарядные домики?

Мы действительно проезжали в этот момент россыпь небольших домишек, больше всего напоминавших бы английские cottages, если бы не церковка в русском стиле, притулившаяся среди них.

– Это мы где, в Парголове?

– Нет, – покачал головой Викулин, сразу, впрочем, вспомнивший свою роль, и торопливо добавил: – Не ведаю, голубушка.

– Это дом призрения душевнобольных, учрежденный Александром III, – проговорила я машинально – и, не успев докончить фразу, поймала на себе внимательный взгляд Викулина.

– А неплохо они там устроились, – восхищенно протянула Мамарина, разглядывая нарядные домики посреди идиллического пейзажа и казавшиеся небольшими фигурки, прогуливающиеся между них.

– Да, я кое-что про это слышал, – отвечал Викулин, по-прежнему смотря на меня. – Там неопасных сумасшедших отпускают одних гулять по территории и в церковь, причем доступ туда настолько свободный, что на большие праздники в больничную церковь набиваются дачники со всех окрестностей, и иногда даже не поймешь, кто тут пациент сумасшедшего дома, а кто снимает особняк по соседству за триста рублей. Но вообще это очень прогрессивная больница, там не бьют никого, в ледяную ванну не опускают, и вообще…

Рассказ его был прерван появлением патруля: двое вооруженных мужчин в шинелях без знаков различия молча шли по центральному проходу, вглядываясь в лица пассажиров. У наших лавок они остановились, и я почувствовала, как Викулин задержал дыхание, но заинтересовали их не мы, а наш сосед-южанин.

– Васи документи, – тонким шепелявым голосом проговорил один из патрульных.

Сосед, досадливо усмехнувшись, спрятал записную книжку и потянул из кармана сложенную вчетверо бумагу. Патрульный развернул ее, несколько секунд молча на нее смотрел и передал товарищу. Глаза того слегка расширились, и он чуть не с поклоном вернул ее незнакомцу. Тот снова ухмыльнулся, достал из другого кармана томик стихов, раскрыл его и уже не отрывался до самой конечной станции.

Поезд, последний раз содрогнувшись, остановился, и все пассажиры нашего вагона высыпали на перрон. Мне очень хорошо знакомо это острое чувство неприкаянности, с особенной силой одолевающее в таких ситуациях: только что, волею слепого случая соединенные под одной крышей, мы, несколько десятков мужчин и женщин, ехали в одном вагоне, представляя собой хоть эфемерную, но общность: например, если бы наш паровоз сошел с рельсов, синхронность наших судеб получила бы фактическое подтверждение, но это, конечно, крайний случай, нужный лишь для наглядности. Но вот путешествие окончилось, и жизни наши снова разрознились: бо́льшая часть пассажиров просто подобрали свои узлы и укладки и двинулись прочь, кого-то встречали непосредственно на перроне, кто-то, слегка помешкав, с фаталистической простотой полез прямо под вагон, ленясь обойти вставший поезд, – и через несколько минут на дощатой платформе остались лишь мы четверо с нашим незамысловатым багажом, только в дальней части, у самого здания станции, видны были несколько вооруженных мужчин.

Был чудесный майский день. Паровозная гарь осела, и природа вокруг нас вновь предстала в каком-то первобытном безразличии к нашему существованию: по ту сторону рельсов росло несколько крупных берез в окружении молодой зеленой поросли; судя по их величественному виду, им в свое время пришлось наблюдать, как их невезучих товарок рубят топорами, чтобы проложить ту самую дорогу, по которой сейчас приехали мы. Из кроны одной из них свистал соловей, но как-то неуверенно, словно дебютант, впервые приглашенный солировать в большой концерт и, снедаемый робостью, репетирующий днем накануне особенно коварное место будущей программы.

Я усадила Стейси на корзину Викулина как самую большую и удобную; он сердито посмотрел на меня, но ничего не сказал. Мамарина мягким голоском поинтересовалась, чего мы, собственно, ждем. Викулин буркнул, что проводник должен был встречать нас на перроне, и лично он не понимает, почему этого не произошло. В эту самую минуту я заметила у соседнего вагона, внизу у самых рельсов, странное шевеление, как будто какая-то темная фигура пряталась там от нас, но старалась при этом не терять нас из виду: то вроде выглянет на секунду, то опять уберется в тень. Только я хотела обратить внимание своих попутчиков на это странное поведение, как фигура отделилась от темной ниши и отправилась к нам. Это оказался наш недавний сосед, армянин или грек с записной книжкой и таинственными верительными грамотами. Подойдя снизу к краю довольно высокой платформы, он одним движением и без видимой натуги забрался на нее и предстал перед нами. Прячась, он успел замарать свой костюм и руки и теперь досадливо вытирался светлым платком. В крупных, тяжелых чертах его красноватого лица было что-то собачье: без улыбки он оглядел нас четверых, после чего произнес с утвердительной интонацией: «Гавриил Степанович со спутниками?»

– А вы-то, собственно, кто? – не очень любезно отвечал Викулин, явно раздосадованный тем, что все идет не по его плану.

– Ваш проводник.

– Финский крестьянин?

– Именно он. Может быть, у вас есть какие-то предубеждения на этот счет?

Викулин явственно смешался, но покачал головой.

– Между прочим, они могут появиться у наших простоватых, но злопамятных друзей с той платформы (он показал кивком на патрульных), так что, если вы не против, мы можем двигаться в путь.

Он взял наши с Мамариной вещи, я подхватила Стейси, и мы пошли; сзади топал недовольный Викулин со своей драгоценной картиной. Кем бы ни был наш таинственный проводник, местность он явно знал: после третьего поворота, когда мы, повинуясь его указанию, нырнули в совершенно незаметный проход между домами, я полностью потеряла представление о том, откуда мы вышли и куда направляемся. Приминая траву, раздвигая доски в чужих заборах, переходя через неглубокие канавки по замшелым мосткам, мы шли минут двадцать, пока не оказались наконец у крупного, потемневшего от времени одноэтажного дома, от нижних венцов до крыши полностью увитого девичьим виноградом. Извинившись, проводник оставил нас на улице, а сам зашел внутрь и вполголоса переговорил с кем-то невидимым, после чего вышел и пригласил нас зайти.

Большая комната, служившая, вероятно, гостиной, была обставлена по-городскому: посередине темный, тяжелый овальный стол, на полу – сильно истертый, но настоящий ковер, несколько стульев с гнутыми спинками и одно старинное кресло, в котором спала крупная старая собака: при виде нас она подняла голову, внимательно посмотрела на каждого и снова заснула. Прислушавшись к ее мыслям, я поняла, что в доме живут трое взрослых и двое детей, что вчера с ней долго гуляли и что ее вековечный враг спрятался сейчас на кухне на печи. Проводник предложил нам располагаться, сообщив, что выйдем мы только с наступлением сумерек. Викулин не слишком галантно выбрал себе лучший из стульев, устроился на нем и стал просматривать какие-то бумаги, извлеченные из корзины. Его лицо сразу приняло сардоническое выражение, что никак не шло к его простонародному наряду. Ма-марина сидела с недовольно-недоуменным видом и шумно вздыхала, оглядывая незамысловатую обстановку. Я, пока хозяин не ушел, попросила что-то вроде кушетки, чтобы уложить ребенка, имея при этом и тайную мысль взглянуть на кого-нибудь еще из его семьи: очень уж он был не похож на финна. Однако он, может быть эту мысль почувствовав, притащил, хоть и с натугой, кушетку самолично, баюкая ее в руках, как похищаемую горцем невесту. Усадив на нее Стейси, которая всю дорогу вела себя, словно ангел, я попыталась накормить ее взятыми из дома бисквитами, но тут проснулась собака, живо заинтересовавшаяся происходящим, так что в последующие минуты мы честно делили бисквиты поровну, причем Стейси сама, не боясь огромной, ростом с нее, псины, аккуратно давала ей половинки, которые та нежно слизывала своим розовым языком.

Время тянулось тяжело: через маленькие окна с мутными стеклами видны были только зеленые листья и ветки, отчего свет падал внутрь тоже с зеленоватым оттенком. Дом жил своей жизнью: где-то вдалеке слышался женский тонкий голосок, но слов было не разобрать; скрипели половицы, посвистывал сверчок, шумел ветер в дымоходе, храпела наевшаяся собака. Обычные домашние милые шумы словно огибали нашу комнату, как будто специально, чтобы дать почувствовать нашу чужеродность. Ближе к вечеру, когда зеленый воздух за окном стал темнеть, проводник принес две зажженные свечи и сообщил, что вскоре будет обед. Я, естественно, сказала ему, что скоромного не ем, на что он усмехнулся и ответил, что сегодня на всякий случай все будут есть постное, как и положено перед ответственным делом. Мне, конечно, очень хотелось узнать, кто он такой, но прямо спрашивать было неловко, а на вопрос, давно ли он тут живет, он пробормотал «о, много-много лет, сударыня» – и был таков. Спустя недолгое время он явился вновь, принеся на тарелках четыре порции рисовых котлет со свекольным соусом. Не успели мы закончить с ними, как явился крепкий обжигающий чай в простых белых чашках. Между котлетами и чаем хозяин наш успел переодеться: теперь, облаченный в простую полотняную рубаху и картуз, он стал больше похож на цыгана. Викулин тоже, кажется, это отметил, взглянув на него с прищуром.

Во дворе дома нас ждала простая крестьянская телега с запряженной в нее понурой рыжей лошадкой с белыми пятнами на морде: она была раздосадована тем, что ее на ночь глядя вывели из конюшни, где она наслаждалась двойной порцией запаренного ячменя, подозревая, что это угощение неспроста, но до последней минуты отказываясь этому верить. Манеры нашего проводника, надо сказать, поменялись вместе с одеждой, как будто он надевал их и снимал вместе с ней.

– А теперь, господа хорошие, – сообщил он нам нараспев, – вы сейчас тихохонько залезете в тележку и ляжете ей на самое дно, а я вас чуть закрою рогожкою, чтобы, не ровен час, не заметили вас те, кому не надо.

Мамарина, естественно, запротестовала, на что проводник с каким-то оскорбительным спокойствием объявил, что тогда он считает договоренность нашу расторгнутой по нашей вине, но готов в качестве компенсации разрешить нам остаться у него дома до утра, после чего сесть на поезд и отправиться обратно в Петроград. Викулин, мрачно на него посмотрев, отвел Мамарину в сторону и что-то зашептал ей на ухо. Проводник демонстративно глядел в сторону, поигрывая кнутовищем. Я объясняла Стейси, что сейчас мы будем играть в новую интересную игру: ляжем в тележку и притворимся, что спим. Собака вышла, потягиваясь, из дома и, еще раз нас оглядев, подошла поздороваться с лошадью. Мамарина объявила, что она согласна.

Кое-как мы улеглись, после чего проводник действительно укрыл нас с головой какими-то холстами, впрочем довольно чистыми. Багаж наш положили в ноги, за исключением пресловутой картины, которую Викулин не хотел отпускать от себя ни на секунду, так что уместил ее рядом с собой. Стейси лежала между мной и Мамариной тихо как мышка, лишь тихонько повторяя «ба-ка, ба-ка» – так поразила ее встреча с проводниковой собакой; впрочем, судя по отчетливому запаху, возможно, она сама тоже решила нас сопровождать. Наш провожатый влез на телегу, отчего она заметно покачнулась, и негромко свистнул. Лошадь пошла шагом, колеса заскрипели.

Такого рода путешествие должно располагать к задумчивости. Лежа на спине и наблюдая глубокое звездное небо, поневоле начнешь думать о чем-нибудь ему под стать: о Божьем величии, о тщете человеческих желаний, о судьбе России. Но если перед глазами вместо блистающей тьмы видно лишь переплетение грубых нитей, трудно настроиться на соответствующий лад. Та, кого я назначена была охранять, лежала теплым клубочком у меня под левой рукой: в эту минуту мне не нужно было ни беспокоиться о ней, ни следить, чтобы она не нанесла сама себе какого-нибудь ущерба; подобного рода мысли и заботы, не оставляющие меня в обычное время ни на секунду, как оказалось, занимали уж очень много места в моей бедной голове. Сейчас, когда я могла сосредоточиться на чем-то другом, я поняла, что ничего другого во мне просто нет – ни собственных чувств, ни собственных желаний; ничего, кроме моего единственного дела. Такую мономанию я встречала и среди людей, причем предмет их страсти, по крайней мере на мой взгляд, был более ничтожен и постыден, нежели, как в моем случае, судьба одной девочки: уж лучше служить небесной нянькой при чужом младенце, чем тратить свою единственную бесценную жизнь на ловлю рыбы, выращивание орхидей или коллекционирование спичечных этикеток. Но все равно это осознание внутренней, ничем не заполняемой пустоты меня как-то задело. Я стала придумывать, какого рода сравнением можно было это описать – мерещилось мне что-то вроде формы для отливки или подпорки для диковинного цветка – но кем была я, подпоркой или самим цветком? Погруженная в этот водоворот образов, я не заметила, как задремала – и проснулась, только когда телега остановилась.

– Можете вылезать, – негромко проговорил проводник, и я с удовольствием откинула надоевшую рогожу. Оказалось, что проснулась из нас четверых только я: и Стейси, и Мамарина с Викулиным продолжали спать, словно они всю жизнь провели в движущихся телегах. Шум ночного леса окружал нас: соловей, еще днем деликатно примеривавшийся у станции, был в каком-то экстатическом ударе, ему робко и немузыкально вторил дрозд, из соседней кроны раздавались кошачьи крики иволги – и все это вплеталось в могучий хор птиц, которых я не умела различить ни по голосу, ни по имени. Комары, не веря своему счастью, пронзительно жужжа, слетались к нам со всех сторон, по-сестрински сзывая друг друга на кровавый пир. Легкий шум ветерка, тяжелые вдохи лошади, какие-то гулкие звуки из-за деревьев – все это составило такую лавину впечатлений, что я даже не успела спросить у нашего вожатого, где мы, собственно, находимся.

За меня это сделал Викулин, тоже тем временем проснувшийся. С заметным усилием оторвав уже ненужную накладную бороду, он сел в телеге и осмотрелся вокруг: ночь была ясная, по-северному светлая настолько, что можно было бы читать; соединенное мерцание полной луны и ненадолго спрятавшегося солнца освещало небольшую поляну, окруженную густым лиственным лесом. Вероятно, недавно она была скошена: в воздухе сильно пахло свежим сеном, а в дальнем ее конце громоздился небольшой стожок.

– Где мы? – спросил Викулин хриплым от сна голосом.

Мамарина, тоже проснувшись, резко села и, пропищав «не смотрите на меня, Гавриил Степанович», потянулась за зеркальцем.

– Мы почти на месте, – негромко отвечал проводник, закуривая трубку. – Сейчас комариков отпугнем и пойдем с Божьей помощью.

От клубов пахучего табачного дыма комаров и вправду стало, кажется, поменьше.

– Смотрите, господа. – Проводник ловко спрыгнул с телеги и прошелся вокруг. – Там, меньше чем в миле отсюда, – река с двумя названиями: у нас ее называют Сестра, а на том берегу уже Райайоки, что по-фински значит не райская река, как вы могли бы подумать, а всего-навсего пограничная. Поэтому мы сейчас тихонечко пойдем по кабаньей тропке к самой реке, потом вы переправитесь на другой берег – и дело в шляпе.

– А как переправимся? – хмуро поинтересовался Викулин.

– Ножками, – в тон ему отвечал проводник. – Там неглубоко, разве что сапоги замочите. Но если начистоту, из возможных неприятностей, которые могут нас ожидать, эта наименьшая.

– А какая наибольшая, – влезла Мамарина, – кабаны?

– Уверяю вас, мадам, кабаны, как и другие дикие звери, гораздо сильнее испугаются вас, чем вы – их. А поскольку они лучше, чем вы, видят и слышат, не говоря уже про обоняние, то можете быть уверены: они заранее узнают о нашем приближении и постараются тихохонько отступить. А вот красные патрули – напротив. Им-то как раз лучше не попадаться. Но хорошая новость состоит в том, что ходят они тут крайне редко, так что если мы не будем особенно шуметь и если нам выпадет хоть крохотная доля везения, то мы им не попадемся. Ну или они нам.

– А если попадемся, то что?

– Давайте не будем об этом думать, – мягко сказал проводник. – Но если что – можете читать молитву. Все готовы? Вы можете, если понадобится, отвлечь девочку, чтобы она не заплакала? – обратился он ко мне. – Звуки в лесу разносятся далеко, не хотелось бы, чтобы нас услышали.

Я кивнула.

– Тогда с Богом. Берите ваш багаж и медленно идите за мной.

Он выпряг и стреножил лошадь, закинув сбрую на ту же телегу. Тут только я заметила, что чутье (на недостаток которого у людей совсем недавно сетовали) меня не подвело: действительно, собака, которую Стейси кормила печеньем, все это время пряталась под телегой, но теперь, заслышав слова хозяина, вылезла и потянулась.

– Иди, Пеника, вперед, – сказал ей проводник. – Показывай дорогу.

И мы пошли.

Кажется, я никогда в жизни не видела кабана, так сказать, в натуральном виде – разве что кабанью голову со свирепо загнутыми желтоватыми клыками и неожиданно смиренным выражением стеклянных глазок, висевшую на стене в какой-то швейцарской гостинице. Несмотря на это, я была совершенно убеждена, что животные это крупные, сильные и не слишком грациозные, однако проложенная ими тропинка (если проводник не лукавил) была настолько узка, что по ней, кажется, могли свободно разгуливать только зверьки не крупнее кошки. Мы пробирались по очень густому молодому лиственному лесу; сомкнувшиеся над головой кроны еле-еле пропускали свет белой ночи, так что ступать приходилось с осторожностью. Стейси я несла на руках, причем шепотом уговаривая ее прижаться ко мне: я очень боялась, что какая-то из веток хлестнет ей по лицу. Собака, втихомолку посмеиваясь, вероятно над нашей неуклюжестью, медленно вышагивала впереди: я видела ее как подвижное светлое пятно, время от времени останавливающееся, чтобы подождать отстающих. За ней бесшумно, как индеец у Купера, шествовал проводник с нашим багажом. За мной, производя, даже на мой взгляд, излишний шум, тащилась натужно вздыхавшая Мамарина, а уже за ней, замыкая нашу маленькую колонну, плелся нагруженный Викулин, шепчущий сквозь зубы проклятия каждый раз, когда картина зацеплялась за ветки.

Несколько раз невдалеке от нас раздавались таинственные звуки – то хруст ветки, то как будто тяжелое дыхание или легкий перестук копыт; несколько раз свежий ветерок, долетавший от реки, приносил с собой острый звериный запах: впрочем, кажется, мои спутники его не чувствовали.

Наконец вышли к самой реке. Собака, приблизившаяся к ней первой, с видимым удовольствием полакала воду, потом залезла в нее целиком, вылезла и отряхнулась, разбросав фонтан брызг. Проводник, прихвативший где-то по пути двухаршинный прут, прошелся вдоль берега, меряя глубину. Найдя место, где прут еле-еле погружался в воду, он жестом подозвал нас.

– Вот тут брод. Здесь мы расстанемся: переходите на ту сторону – и вы в Финляндии. Постарайтесь до рассвета пройти подальше вглубь страны и сдавайтесь на милость победителя. Документы подходящие у вас, как я понимаю, имеются?

Викулин кивнул.

– Ну и ладно. Тогда на этом прощаемся.

Он отвесил общий полупоклон, повернулся и пошел в сторону леса, собака побежала за ним.

Было уже почти светло; птицы стихли, так что слышно было только легкое журчание воды и жужжание насекомых. Мы стояли над кучей нашего багажа и медлили, хотя это и было неразумно – несмотря на ободряющие слова покинувшего нас спутника, ничего не мешало страдающему бессонницей или излишним рвением красноармейскому патрулю вдруг появиться из-за кустов. Стейси дремала у меня на руках: несколько раз уже я с тоской думала о том, как русские крестьянки умеют особенным образом повязывать платок, чтобы вес спящего в нем ребенка приходился на ключицу и плечо – девочка, даром что весила немного, успела крепко оттянуть мне руки.

Наконец Викулин, еще немного потоптавшись и повздыхав у самой кромки реки, подхватил две корзины, сунул под мышку свой ложный ковер и сделал шаг в воду. Похоже, он промахнулся мимо показанного нам брода, поскольку немедленно погрузился в воду выше колена, так что с трудом удержал равновесие и не выронил поклажу. Выругавшись сквозь зубы (на мой взгляд – весьма неучтиво), он все-таки выправился и, не оглядываясь на нас, зашагал к другому берегу. Мамарина собиралась что-то пискнуть, но я жестом попросила ее помолчать: не хватало еще, чтобы они начали переругиваться через всю ширь пограничной реки. Оказалось, что остатки рыцарства все-таки не были смыты потоком: вывалив поклажу на том берегу, он, шагая уже более уверенно, вернулся к нам, захватил оставшиеся узел и корзину и протянул руку Мамариной.

– Мне разуться? – нервно прошептала она, с тоской глядя на мирные воды Сестры.

– Не советую, могут быть пиявки, – ответил ее кавалер, чем, кажется, не добавил ей уверенности.

Кое-как они вдвоем переправились на тот берег, после чего Викулин собирался было вернуться за нами с Стейси, но я обошлась без его помощи. Разобрав вещи (причем Мамариной все-таки пришлось самостоятельно тащить одну из корзин), мы, как нам и советовал проводник, пошли прочь от реки по еле заметной тропке.

Не знаю, как это может быть, но лес на той стороне значительно отличался от нашего. Покойный Лев Львович, конечно, мог бы назвать по именам те маленькие синенькие, растущие крупными купами, и большие беленькие, чьи соцветия были собраны в зонтики, цветы, которые, обстав с двух сторон тропинку, наполнили воздух ароматом, словно в парижской модной лавке, но мне трудно было вместить это умом: почему две чащи, разделенные несколькими десятками саженей, столь не похожи друг на друга. Может быть, границы стран, проведенные в далекой древности, имеют в своей основе более глубокие и значимые межи, чем просто пределы амбиций и решимости каких-то полузабытых царьков прежних лет? Вряд ли эти синие и белые опасались переправиться через реку, страшась административного гнева; семена их равнодушный ветер явно переносил на ту сторону Сестры, но они, не умирая, оставались в земле – здесь же продолжали цвести пышным цветом.

Другое бросившиеся в глаза отличие пейзажа – вдруг чередой пошедшие все более крупные валуны. Откуда-то я помнила, что их принес гигантский ледник, некогда здесь истаявший, но все равно вообразить это было мудрено: я могла представить мир без людей, населенный сплошь диковинными животными и растениями, но что тогда делали мы? Или было время, когда и нас не существовало? Эти замшелые гранитные громады, лежавшие здесь с начала времен, были самим воплощенным временем, какой-то массивной точкой отсчета, по сравнению с которой равно ничтожными выглядели и люди, и мы, и даже вздымающиеся кругом дубы с узловатой корой, чья биография тоже насчитывала не по одной сотне лет.

Вдруг Викулин остановился и прислушался. Мне, признаться, казалось, что при таком шуме, который производил он сам, топоча и вздыхая, услышать какой-нибудь сторонний звук было бы непросто, но, очевидно, он каким-то образом смог выявить его среди собственного постоянного фона. Тропа в этом месте чуть расширялась и, перевалив через небольшое возвышение, ныряла за один из таких валунов: серо-черный, с неровным зазубренным верхним краем, как будто древний великан в сердцах бросил его оземь и отколол кусок. Мамарина с блаженным вздохом облегчения положила свою корзину и выпрямилась. Викулин обернулся к нам, чтобы что-то сказать, – и в это время из-за валуна вышли трое финских пограничников.

7

До этой истории я ни разу не бывала в Гельсингфорсе, так что не могла сравнить его образца 1918 года с ним же самим в прежней жизни, но что-то мне подсказывает, что никаких особенных отличий я бы не увидела: разве что вывесок на русском языке почти не стало. Но после изможденного Петрограда (да и России вообще) сама мысль о том, что где-то еще продолжается нормальная, непрерывавшаяся жизнь, была чуть не оскорбительной – как вышедший из болезни после тяжелой операции и долгого восстановления человек подсознательно враждебен ко всем, кто не пережил ничего подобного.

По чистым широким улицам бегали зеленые трамвайчики; сытые рыжие лошадки (явные родственники той, что везла нас из Белоострова к границе) весело тащили простые извозчичьи коляски с кожаными пологами; скромно, но чисто одетые обыватели спокойно шли по своим делам или просто фланировали по особенной, выводившей к порту улице, сплошь засаженной высокими деревьями, а то и сидели с чашкой кофе или рюмкой настойки в стеклянном высоком кафе за столиками, стоявшими прямо на улице, пока затянутые в черные платья официантки, все как на подбор белокурые, с высокой грудью, без тени улыбки разносили переплетенные, словно бревиарии, книжки меню на шведском языке.

После первой волны недоброго чувства, когда я пыталась мстительно вообразить, как Быченкова, Шленский и их питомцы могли бы за несколько недель залить кровью и грязью этот кукольный мир, я погрузилась в долгие, бесплодные и совершенно русские по сути размышления о том, почему Господь в великой мудрости Своей, уничтожая Россию, как какую-нибудь Гоморру, пощадил этот ее уголок – неужели из-за живущих здесь праведников? Чем больше я думала об этом, тем чаще понимала, что сам взгляд нищего, оскорбленного, исстрадавшегося человека на сытую и благополучную жизнь также представляет собой вещь, чрезвычайно русскую по духу. Та же, если не бо́льшая, пропасть, которая сейчас разделяла нас, бежавших от большевиков, с местными счастливцами, испокон веков пролегала между теми, кто избавлен он необходимости физического труда, и крестьянами, рабочими, евреями и прочими, кто изначально, по факту своего рождения, был поражен в правах. Сколько раз мы проходили мимо нищего калеки, бросая ему мелочь и про себя восхищаясь своей мимолетной филантропией, – а ведь каждый из них, глядя на разгуливающих кругом баловней, не осознающих своего изначального, природного, имманентного везения, явно чувствовал ту же надменную презрительную неприязнь, которая теперь охватывала нас при виде праздных финнов.

Это еще притом, что положение наше хотя и пошатнулось, но вовсе не сделалось бедственным. Задержавшие нас хмурые солдаты отконвоировали всю нашу компанию в ближайшую деревню, где сдали с рук на руки какому-то военному чину с усиками подковкой, прекрасно говорившему по-русски. Викулин немедленно уединился с ним в его кабинете, пока мы ждали в коридоре, где отчего-то пахло свежим сеном и смолистой древесиной, как будто были мы не в штабном помещении, а в крестьянской избе. Судя по довольной ухмылке нашего спутника (отражение которой, словно в зеркале, мерцало и на физиономии усача), наши верительные грамоты, к которым, может быть, прилагалось и что-то повесомее, произвели на принимающую сторону самое приятное впечатление. Нам предлагалось в сопровождении двух солдат (слово «конвой» никто не произносил) отправиться в Гельсингфорс, где подождать в специальном карантинном лагере, пока закончится какая-то особенная проверка наших личностей, после чего мы сможем быть предоставлены сами себе.

Вопреки ожиданию, карантинный лагерь оказался вовсе не так страшен, как рисовало воображение: больше всего он напоминал тот самый дом призрения душевнобольных, который мы видели из окна вагона близ Парголова – несколько десятков домиков, расположенных в живописном местечке среди зеленых холмов. Несмотря на шумные протесты Мамариной, которые были мягко проигнорированы неулыбчивым финским увальнем, принимавшим нас у конвоя, нас разделили: Викулина отправили к другим мужчинам, а нас со Стейси и ее матерью поселили в женской палате – в комнате, где, кроме нас, были еще две русские дамы. Одна из них, жена аптекаря из-под Боровичей, растерявшая по пути до Гельсингфорса всю свою семью, мучилась еженощными видениями, развивавшимися по одному и тому же сценарию: в середине короткой майской ночи, когда свет за окном сменялся наконец ровной полутьмой, и даже птицы, шумно переговаривавшиеся весь вечер, наконец замолкали, она начинала что-то бормотать сквозь сон, причем с такими интонациями и паузами, как будто читала стихи с необыкновенно длинными строками; повторив эти строки (среди которых слышались порой и отдельные слова) раз двадцать или тридцать, она ненадолго затихала, после чего начинала столь же ритмически постанывать, что-то приборматывая, а потом вдруг разражалась душераздирающим криком, отчего просыпались все обитательницы комнаты – и в последнюю очередь она сама.

Вообразить незамысловатый сюжет этого повторяющегося сна не составляло бы особенного труда (разночтения могли быть только в финальной части – кем на самом деле оказывался привлекательный поэт), но что делать с этой сластолюбивой сновидицей по сю сторону границы яви, было решительно непонятно: я пыталась будить ее еще на первом четверостишии, но она, сердито похлопав глазами, засыпала вновь, после чего, выждав полчаса, отправлялась в то же сентиментальное путешествие, которое, таким образом, просто начиналось и оканчивалось позже. Тем сильнее было наше общее облегчение (Викулин, хотя и попал в относительно спокойное окружение, явственно томился от, как он выражался, «вынужденной соборности»), когда на восьмой день нашего заключения мы были отпущены – и немедленно переехали в гостиницу.

Следующие несколько недель прошли размеренно и тихо – собственно, так, как и проходит бо́льшая часть жизни у тех, кому повезло не угодить в «счастливую эпоху восстановления попранной справедливости», – как выражалась Быченкова в предисловии к своей вологодской книге. По утрам Викулин уходил по каким-то своим таинственным хлопотам: насколько можно было понять из неохотных оговорок, его хоть и пощипанное, но все равно немаленькое состояние было распределено по нескольким банкирским конторам в разных странах Европы. Несчастный опыт России и самонадеянная уверенность большевиков в том, что другие страны охотно последуют за нею в пропасть, привели к тому, что ему постоянно мерещились грядущие революции в Англии, Швеции, Испании – поэтому сразу после чтения за табльдотом утренних газет он спешил на телеграф, чтобы отбить распоряжение о срочной продаже акций угольных копей в одной стране и покупке железнодорожных бумаг (к которым он питал нежную привязанность) в другой. Слушая эти объяснения – сперва недовольно-отрывистые, но по мере воспоминаний об удавшихся негоциях все более напыщенные – которые по вечерам он разворачивал перед млеющей Мамариной, я думала о таинственных темных токах, бегущих по дну океана, посредством которых передавались его распоряжения. Для поколения Мамариной телеграф был всегда существовавшей данностью; Викулин, который, по моим подсчетам, родился в конце 60-х (он молодился и, кажется, даже подкрашивал усы, которые так и норовили в припадке напрасной откровенности обнажить свой седой испод), должен был застать его появление – и неужели ему даже на секунду не было совестно, что труд стольких людей, тянувших кабель через бурный океан, был посвящен лишь тому, чтобы он мог вдоволь тешить свою финансовую мнительность?! Дело даже не в этом: в конце концов, у людей (если это не были североамериканские рабы) была иллюзия выбора собственной судьбы – но отчего-то мне было бесконечно жалко эти обреченные на вечную темную муку электрические частицы, которые мчались с бешеной скоростью по подводному железному шнуру, чтобы сообщить, что нужно купить еще «Магма Купера» по двадцать долларов за штуку.

Впрочем, моя собственная маленькая коммерция тоже оказалась на высоте. Несмотря на то что запас золотых червонцев, полученных в Петрограде, еще не полностью истощился, я решила отправить по назначению и второй конвертик из врученных мне Монаховым-старшим, тем более что он так точно указал мне на Гельсингфорс. Поэтому, улучив момент, когда Стейси уснула после обеда, а Мамарина с где-то раздобытым томиком Нагродской пристроилась рядом, я ненадолго ускользнула из отеля в поисках названной тем же Монаховым лавки Мейера. Оказалось, что сам Мейер уже несколько лет как отправился в большой антикварный магазин на небесах (где небось ему другие ангелы изо дня в день приносят что-нибудь необыкновенное), но лавка его находится на прежнем месте, только заправляет ей его вдова. Не успела я подумать, что монаховские талисманы и обереги, нацеленные на отдельное лицо, могут не сработать применительно к другой особе (как сыворотку от гадючьего яда бессмысленно вкалывать при укусе бешеной собаки), как уже сидела в уютном плюшевом кабинетике напротив черноволосой, коротко, как после тифа, остриженной дамы с мелкими чертами лица, внимательно в меня вглядывающейся. Все вокруг нее было окутано сильным сладким ароматом каких-то восточных благовоний, что, может быть, было призвано не только скрыть ее природный запах, но и вскружить голову случайному посетителю; на нас, конечно, такие ухищрения не действуют.

Дальше все развивалось примерно как при первом моем подобном опыте в Петрограде, лишь с поправкой на европейскую утонченность: дама с самого начала, едва заслышав о том, что мне хотелось бы расстаться с кое-какой семейной реликвией, вызвала колокольчиком своего подручного. Был он похож на какого-то немецкого фильмового актера – высоченный, худой, с глубокими залысинами и оттопыренными ушами. Наклоняясь из-за спины хозяйки, чтобы разглядеть извлеченный ею из конверта кусок пергамента (мне бросилась в глаза готическая вязь и частично раскрошившаяся красная сургучная печать, висевшая на пестром витом шнуре), он, кажется, случайно прикоснулся к ней: по крайней мере, она отпрянула от него слишком демонстративно, чтобы не задуматься об их истинных отношениях. Это вообще мне свойственно, увы – вцепившись мысленно в какую-то незначащую детальку, раздуть ее значение до космических масштабов. Увидев этот жест (а может быть, и жеста-то никакого не было, а лишь случайное движение), я сразу стала размышлять, служил ли тут этот синематографический злодей при покойном старике Мейере (к которому, конечно, я сразу почувствовала иррациональную симпатию) и, чего доброго, не явилась ли его кончина результатом объединенных усилий крепко пахнущей вдовы и ее ушастого подручного.

Из этих мыслей, лившихся как ниспадающая вода каких-нибудь дворцовых фонтанов, я была выведена покашливанием злодея. Был он, очевидно, немец или швед, но по-русски говорил правильно, хотя и с густым акцентом. Спросив меня, сколько я хочу получить за свой рескрипт (знать бы еще, что это такое!), и услыхав ожидаемый уклончивый ответ, он склонился к розовому уху своей нанимательницы и что-то зашептал. По лицу ее медленно пополз румянец – не знаю только, от сообщаемых им сведений или от волн теплого воздуха, идущих от его оттопыренных губ. Занятно, что сговорились мы в результате примерно на той же сумме, что и в Петрограде, только у меня осталось твердое чувство, что обманута я здесь была куда значительнее – при том маловероятном условии, конечно, что полученные мною от Монахова документы были подлинными.

С мягко позвякивающим тяжеленьким свертком я отправилась домой, где, к своему облегчению, застала ровно ту же картину с одним только дополнением: Мамарина, вместо того чтобы следить за приключениями любвеобильной героини (я, признаться, тоже перелистала эту книжку), сидела на диванчике и рыдала в три ручья. Первая моя мысль, конечно, была о том, что что-то произошло с девочкой, и я с замиранием сердца бросилась к кроватке, где и обнаружила ее сладко спящей. Что же случилось? Оказалось, что Гавриил Степанович не мог выбрать лучшего момента, чтобы сообщить Мамариной полчаса назад, что какая-то особенно лакомая сделка срочно требует его личного присутствия в Гамбурге, куда он завтра же и отплывает на пароходе. Вот уж, казалось бы, повод для огорчения! Он (на мой взгляд – вполне справедливо) решил, что его долг перед дальней родственницей к этому моменту отдан уже сполна, и собирался, похоже, поскорее вернуться к своим гедонистическим планам, позабыв, как страшный сон, последний год или два. Моей же безмозглой компаньонке, как выясняется, примерещилось тем временем бог знает что: природная мечтательность, воспаленная чувственность и нервные потрясения привели ее к полному убеждению, что Викулин до такой степени ею очарован, что только косная робость старого холостяка не дает ему до времени распахнуть перед нею свое истосковавшееся без женской ласки сердце. Более того, прыгающее вскачь ее женственное воображение построило уже целую галерею соблазнительнейших картин их будущего совместного быта: не знаю, кстати, нашлось ли там место для ее маленькой дочери, не говоря уже про ее старомодную крестную матушку.

Я не раз замечала за подобными пылкими натурами это странное свойство: главенство фантазии над действительной жизнью. Принято считать, что женщина удаляется в мир грез лишь от невыносимости нынешнего ее бытия – как какая-нибудь швея, изнемогая от монотонной работы, мечтает о том сладостном, трудновоображаемом месте, где нет ни иголок, ни холста, ни печали, ни воздыхания. Думать так – значит изрядно упрощать и огрублять человеческую натуру. Мамарина в обыденной жизни не имела прежде, в общем-то, отказа ни в чем, так что бежать ей было не от чего: но при этом ее душа до изнеможения требовала иного. Добро бы, если бы это иное было чем-нибудь одним – бывают такие мономаны, у которых вся цель жизни вдруг фокусируется на обладании каким-нибудь редкостным ружьем или, например, на путешествии в Цейлон. Иногда – по вине обстоятельств или по собственной аморфности мечтателя – эта мечта остается недостижимой и все дело кончается пшиком, но при известном сочетании предприимчивости и везения цель оказывается достигнутой. У Мамариной же ее жгучие желания постоянно менялись: когда она читала про экспедицию Амундсена, ей хотелось пробираться на собачьих упряжках сквозь снежную тьму; когда она замечала у маленькой черноволосой гостьи, жены инспектора Шамова, золотую брошку в виде скорпиона с бриллиантовыми глазками, ей самой хотелось такую брошку; если она узнавала про конкурс красавиц, ей до страсти желалось в нем участвовать и, конечно, победить; слыша за обедом рассказ про какого-нибудь вологодского земледельца, заведшего у себя новую бельгийскую картофелекопалку, за считаные часы убиравшую столько-то квадратных саженей, она до дрожи хотела сделаться помещицей, причем самой передовой. Эти сменявшие друг друга острые потребности были совершенно искренними – и каждая из них обрастала в ее воображении каким-то хрустальным дворцом мечты, явственно видным до последней детали, так что болезненное обрушение его от столкновения с серо-белой действительностью отзывалось бесконечным горем в ее душе.

Вряд ли она успела за эти несколько месяцев после возобновления знакомства всерьез полюбить Викулина. Я, конечно, не могу считать себя знатоком человеческих чувств, поскольку сама не способна их испытывать, – то, что я чувствую к своим подопечным, может быть, отчасти сродни тому, что ощущает пастушья собака применительно к вверенному ей стаду: как ни крути, любовью это не назовешь. Более того, вся скверная откровенность людской, особенно мужской, физиологии, все эти забившиеся поры, топорщащиеся волоски, воспаленная кожа, гной в уголках глаз, не говоря уже про тошнотворные запахи – все это настолько меня отвращает, что мне нелепа и невыносима сама мысль, что для кого-то это может оказаться привлекательным. Мамарина, конечно, будучи совершенно земнородной, явно могла от этих обстоятельств отрешаться. Вообразить при этом, что она напрямую видела бессмертную душу и оттого готова была пренебречь скверностью той оболочки, в которой она временно заключена (как, идя на свидание в тюрьму, мы не оцениваем ни архитектуру, ни интерьер), было бы все-таки слишком щедрым авансом. Скорее для нее, как для носительницы тех же анатомических обременений (хотя и в женском, менее пакостном варианте), было проще просто вынести их за скобки, признав их несуществующими. Так вот, трудно было вообразить, что Викулин способен был бы вызвать у нее (да и у кого бы то ни было другого) какие-нибудь романтические чувства – но, может быть по непобедимому инстинкту нравиться, ей была болезненна сама мысль о том, что ее неотразимость (в которой она была накрепко уверена) кому-то удалось преодолеть. Не исключено, что на дне этого чувства шевелились и вполне прагматические мысли: все-таки союз с Викулиным означал бы для нее полное отсутствие материальных забот, а в не такой уж и далекой перспективе – и безбедное вдовство. (Хорошо ее зная, я была уверена, что за минувшие недели она успела не только обдумать фасон двух-трех траурных платьев, но и отрепетировать пару особенно скорбных жестов – и все это совершенно невинно.) Во всяком случае, всем этим мечтам и планам пришел конец – и сейчас она лежала, громко всхлипывая, повернувшись лицом к стене и ковыряя розовым пальцем отставшие обои.

Мне трудно было сказать ей что-нибудь утешительное: доводы разума, наподобие приведенных выше, вряд ли на нее бы подействовали; наверное, имело бы смысл побранить Викулина – причем не за жестокосердие, а за неспособность оценить бриллиант, случайно ему попавшийся на пути, но вышло бы это, боюсь, неискренне, поскольку я его понимала очень хорошо. Поэтому, пробормотав что-то из запасов русской фаталистической мудрости (например, «перемелется – мука будет»), я занялась девочкой, которая как раз только что проснулась. Получасом позже Мамарина успокоилась уже достаточно, чтобы пойти с нами на эспланаду погулять, а уж когда мы зашли в кафе и купили себе по бокалу оранжада, она и вовсе вернулась в свое обычное состояние духа и, достав из сумочки зеркальце и быстро себя осмотрев, издала тот особенный звук, который означал одновременно и недовольство, и восхищение собой.

Вечером Викулин, одетый в дорожный костюм из светло-серой фланели и успевший где-то обзавестись черной тростью с рукояткой в виде обезьяньей головы (раньше я ее у него не видела), зашел к нам проститься. Мамарина к этому моменту была уже в совершенно ровном настроении – и попрощалась с ним хоть и учтиво, но достаточно высокомерно, сообщив среди прочего, что она чрезвычайно благодарна ему за все, что он для нее сделал, и что она вечно будет вспоминать его как второго отца (судя по кисловатому выражению его лица, этого можно было и не говорить). Пришел он не с пустыми руками: Мамариной достался замечательный шелковый платок с изображенной на нем райской птицей, мне – новая коробочка конфект, на этот раз, по счастью, свежих, а Стейси он принес маленькую игрушечную собачку с вислыми ушками и черным носиком пуговкой. Сейчас, когда все пропало, от всего прошедшего у меня уцелела только эта собачка – и вот в эти самые минуты она стоит на столе прямо напротив меня и смотрит с добрым укоризненным видом, как я дописываю одну из последних тетрадок.

8

Некоторое время после отъезда Викулина мы прожили в Гельсингфорсе. Каждый день, если не было совсем уж сильного дождя (что из-за морского климата здесь не редкость), мы со Стейси отправлялись гулять одним и тем же привычным маршрутом: по короткой, точь-в-точь петербургской улице, застроенной доходными домами в пять-семь этажей, разглядывая витрины лавок, мы доходили до маленькой русской библиотеки, где неразговорчивая, болезненно полная дама с большими коралловыми бусами переменяла мне книгу, после чего отправлялись в парк, где я, сидя на лавке, перелистывала какой-нибудь роман, покуда Стейси играла с другими детьми. Русских здесь было довольно много, но по обычной их заграничной настороженности, сильно разросшейся в последние месяцы, взрослые старались между собой без крайней нужды не разговаривать, дети же, словно ангелы, объяснялись как-то поверх языков – я не раз была свидетельницей того, как Стейси без всякого труда вступала в беседу со шведским малышом, не знавшим ни слова по-русски, что не мешало им понимать друг друга самым чудесным образом.

На обратном пути мы заходили в ближайшую овощную лавку, где маленький улыбчивый азиат, полностью лишенный примет возраста, проворно собирал наш обычный заказ, обязательно добавив от себя подарок для Стейси – или горсть стручков горошка, или свежую, тщательно отмытую морковку, которую немедленно можно было грызть, держа за зеленый хвостик, или хоть леденец. Знал он, кажется, все языки на свете: один раз я была свидетельницей того, как он объяснял что-то белобрысому жилистому англичанину, из той особенной породы, которая в девятнадцатом веке, расплодившись вдруг, как саранча в южной степи, окутала собой весь мир, а к началу нашего времени уже постепенно схлынула. Один из них, отбившийся от стаи себе подобных, оказался в Гельсингфорсе, где столкнулся с каким-то из типичных англичанских затруднений: например, не мог найти себе слугу, чтобы вычистить пробковый шлем, или просто заблудился в поисках собственного отеля – и наш мистер Танг объяснял ему дорогу своим певучим голосом на совершенно правильном, чистом, безукоризненном английском, так что даже его красномордый собеседник, привыкший, что весь мир к его услугам, вынужден был уважительно приподнять свою мохнатую бровь. Ожидая, пока этот разговор закончится (зеленщик, заметив нас, приветливо помахал своей узкой кистью), я размышляла о том, какое удивительное совпадение обстоятельств должно случиться, чтобы человек смог в полной мере использовать свой полученный от Бога талант, – еще хорошо (думала я), что нашего полиглота судьба забросила туда, где он может если не быть профессором языкознания, то хотя бы практиковаться в разных языках с пользой для своего дела: вряд ли его дарования пригодились бы ему, если бы он на всю жизнь остался у себя на Формозе или откуда он родом (спрашивать у него мне, конечно, было неловко). С другой стороны, вряд ли от хорошей жизни он пересек полмира и осел в печальной северной стране, где о далекой родине ему напоминают лишь апельсины и лимоны, появляющиеся в сезон в его лавке. «Высокородная Серафима Ильинична и юная Анастасия, – прервал он мои мысли, – что могу вам предложить?»

Если бы с этим же вопросом ко мне обратился Тот, Кто ведает нашими судьбами, я просила бы его оставить все как есть. Не могу сказать, что Гельсингфорс воплощал собой мое представление об идеальном месте: если уж совсем начистоту, то я предпочла бы вовсе не существовать, но из известных мне земных городов он был далеко не худшим. Мне нравилась отстраненная сухость местных жителей, влажный морской запах, тщательно оттертые булыжные мостовые, разлапистые липы на бульваре и дребезжание маленьких трамвайчиков, вяло ползущих по отполированным рельсам, утопленным между серыми камнями. Иногда мы вместо парка ходили в район порта, где рыбаки разгружали лодки со своим серебристым, крепко пахнущим, бессильно бьющимся уловом и вечно кружили чайки, оглашавшие воздух своими отвратительными криками.

Однажды здесь мы сделались свидетелями тяжелой сцены. Во второй половине лета в Гельсингфорсе стали появляться большие стаи новых птиц, которых я до этого никогда не встречала (покойный Лев Львович наверняка знал, каково их Божье имечко). Видом они отчасти напоминали обычных домашних гусей, разве что были чуть поменьше и другой расцветки – черно-серо-пестрой. Однажды утром, когда мы со Стейси вышли погулять в парк, они вдруг оказались сразу везде: расхаживали с деловитым видом по лужайкам, точь-в-точь курортники где-нибудь в Карлсбаде, но, в отличие от тех, время от времени подбирали что-то клювами с земли. Позже они освоились и как-то растворились в пейзаже, а еще спустя несколько недель вывели птенцов. Как и всякие детеныши (не исключая и человеческих), птенцы эти были гораздо симпатичнее их надутых гогочущих родителей: серенькие, с пухом вместо перьев и черными точеными, будто лакированными, клювиками.

Людей они совершенно не боялись, так что мы со Стейси частенько наблюдали за их хлопотливой общественной жизнью, очень напоминавшей мне заседание какого-нибудь русского комитета или кружка по интересам. Взрослые гуси с утробным курлыканьем прогуливались по свежей мураве, выклевывая время от времени из нее лакомые кусочки, а их попискивающие детки семенили кругом, также стараясь раздобыть какое-нибудь немудреное пропитание. Замечательно, что, при полном внешнем сходстве всех этих птенчиков (а собиралось их вместе до полусотни), их вздорные мамаши без всякого труда отличали своих – это было видно по тому, что время от времени они отгоняли прочь тех, кто случайно приблудился к чужой стайке. В этот день, сидя на лавочке близ порта, мы разглядывали их хлопотливую жизнь: я рассказывала Стейси про то, как некоторые птицы летят на зимовку за тысячи верст, как находят они дорогу домой, как каждый год, выведя и вырастив птенцов, собираются с ними в обратный путь, – и при этом сама наблюдала за копошащимися гусятами, восхищаясь точно дозированным сплавом хаоса и гармонии в их обыденной жизни. При внешней полной беспорядочности устройства их общества все в нем было твердо подчинено базовым вещам – чтобы все оказались живы и сыты. Приглядевшись, я заметила кое-что странное: один из птенцов как будто потерялся – он пытался пристать то к одной стайке, то к другой, но каждый раз взрослые гусыни с громкими криками отгоняли его прочь. Сперва я думала, что его собственная мать лишь ненадолго замешкалась и вот-вот найдется, но за те несколько минут, что я за ним наблюдала, она так и не появилась, а несчастный этот птенец так и продолжал в тщетной надежде метаться от одной группы к другой. Из-за печального собственного положения в мире я всегда с особенным чувством отношусь к таким эпизодам – но тут я даже не знала, чем бедняжке можно было помочь: разве что отловить и постараться выкормить его самостоятельно. И тут, в эту самую минуту, когда я прикидывала, как можно будет его поймать, в чем его нести и что скажет Мамарина, если мы заявимся домой с вопящим гусенком, в этот самый момент крупная белая чайка с желтым клювом спланировала вниз, схватила его своими когтистыми лапами и понесла прочь. Последнее, что я заметила, – вдруг обвисшее тельце птенца и два мощных крыла проклятой твари, уносящей его на верную погибель. И в эту секунду Стейси, видевшая все это вместе со мной, вскрикнула нечеловеческим голосом и забилась в каком-то истерическом припадке.

Странно, что она сразу догадалась, что произошло нечто непоправимое, и не оставила мне возможности легкомысленных уверток из тех, которыми обычно взрослые отделываются от горестного любопытства детей: «твой папа сейчас на небесах», «твоя кукла непременно найдется», «твоя кошечка вернется к тебе». Ее горе было абсолютно искренним и совершенно полным: уже потом я сообразила, что она впервые так близко столкнулась со смертью. Наверное, окажись на моем месте земнородная женщина, она каким-то недоступным мне чутьем нашла бы нужные для утешения слова, но я, признаться, была столь же подавлена увиденным – настолько неожиданным было это вторжение зла. Снова я почувствовала страшную хрупкость вверенной мне маленькой жизни, окруженной со всех сторон сонмами катастрофических опасностей, дремлющих до поры под внешне безвредными личинами: взбесившийся автомобиль, обрушившаяся кровля, какая-нибудь нелепая болезнь, убивающая, может быть, всего полсотни людей по всей земле – но где гарантия, что она не попадет в эту полусотню? Стейси успокоилась и только тихонько всхлипывала; меня еще немного трясло, но тоже постепенно отпускало. Помнится, больше всего меня поразило равнодушие окружающего мира – так же шли люди, дребезжали трамвайчики, большое облако ненадолго закрыло солнце и, повисев немного над нами, вновь двинулось прочь. Даже проклятые гуси, на которых я теперь смотрела со смесью злобы и презрения, точно так же копошились в траве, погогатывая – и ничто не напоминало о том, что только что из этой единой картины было изъято живое существо.

У меня, естественно, нет никаких амбиций относительно собственной персоны: странно было бы ожидать честолюбия от кинжала или молотка, а я представляю собой что-то в этом роде, только облаченное в живую плоть – слепое орудие высших сил, присланное на землю. Но наверное, даже кинжалу должно быть небезразлично, закалывают им злодея в ванне или выковыривают грязь из-под ногтей: так и во мне, где-то на периферии сознания, начинала позвякивать мысль – именно о том, как будет выглядеть мир, из которого буду изъята я. Евангелия учат нас тому, что нет незначащих вещей и незначительных деталей – даже пресловутый волос, который без Божьего соизволения не упадет с чьей-нибудь головы, даже несчастный волос что-то да значит – иначе не стоило бы тратить на него хоть миллионную долю секунды Его времени. Мое предназначение было для меня очевидно, и роптать по его поводу я никогда не стану, но отчего-то, по какому-то нелепому капризу, мне было до боли обидно, что без меня естественный порядок вещей продолжится точно так же; что никто, может быть, и не заметит, что на месте, где только что была я, возникнет вдруг пустота, подует некоторый инфернальный сквознячок, который быстро затихнет.

Именно в этот печальный день, вернувшись домой, мы обнаружили, что Мамарина вновь засобиралась в дорогу. Не могу передать, до какой степени эти пароксизмальные всплески, которые чем дальше, тем больше приобретали над нею власть, были мне тяжелы и неприятны: для иллюстрации момента скажу, что несколько минут я снова всерьез обдумывала возможность схватить Стейси и удрать. Сесть в порту на пароход, плывущий куда-нибудь в Любек, и раствориться там. Если подгадать со временем отплытия, то Мамарина начала бы беспокоиться только вечером того же дня, когда мы были бы уже где-нибудь в шведских водах. Допустим, она пойдет в полицию – беженка из России с сомнительным эстонским паспортом – и заявит, что ее дочь пропала вместе со своей крестной матерью. Наверное, сперва будут искать где-нибудь в больницах, потом… не знаю даже, что потом, но в любом случае вряд ли первым делом они начнут рассылать телеграммы по всем европейским городам с описанием нашей внешности. Уехать куда-нибудь в Швейцарию, купить там маленький домик в горах, как некогда собирался несчастный Лев Львович, и остаться там лет на десять-пятнадцать. Выезжать время от времени на ближайший ипподром, где играть по маленькой; выписать учебники для гимназического курса и учить Стейси дома самостоятельно… весь этот план, который воображение развернуло передо мной, как приказчик в лавке разворачивает штуку ситца перед купчихой, побледнел и съежился – я совершенно не могла представить, что я отвечу Стейси на вопрос о ее матери. Поэтому, собрав все смирение, я вновь завела свои скучные здравомыслящие речи – о том, что здешний климат полезен для девочки, о том, что наши средства не позволяют путешествий, о том, что, если большевики падут (а вся эмиграция продолжала жить этими мечтаниями), то хорошо бы быть поблизости, чтобы поскорее вернуться, – и прочее, и прочее, и прочее.

Среди других раздражающих меня черт Мамариной была удивительная способность игнорировать чужие не нравящиеся ей речи. Я приводила довод за доводом, причем, как мне кажется, была довольно убедительна: она слушала меня, даже чуть-чуть склонив голову набок, с каким-то демонстративным вниманием – и наконец, когда я кончила, тряхнула головой и произнесла: «И все-таки нам нужно ехать». Кое-как я выторговала у нее две недели – не знаю сама, зачем они мне понадобились, если все равно вопрос был окончательно решен. Знакомых здесь у нас не было (если не считать тех, с кем мы раскланивались на прогулках в парке), прощаться было не с кем, багаж наш по-прежнему был достаточно скромен, так что нас не держало ничего, кроме моих дурных предчувствий, а с ними считаться никто не собирался.

В одном из пышных золототисненых волюмов многотомника «Человек и земля», стоявшего некогда в шкафу Рундальцовых, на цветной вклейке из плотной бумаги был пунктиром отмечен путь одной из легендарных экспедиций прошлых веков: выплыв откуда-то из Португалии, которую и не на всякой карте найдешь, мореплаватели прошли несколько дюймов вдоль извилистого побережья желто-коричневой Африки, отклонились от берега под воздействием неотмеченных на бумаге влиятельных сил, после чего зигзагом вошли в какую-то бухту и там пришвартовались. За этим рядом маленьких точек – череда трагедий, которые подскажет любое воображение, настроенное на должный тон: беды трюма и печали капитанского мостика, смрад от испортившейся солонины и тревога от темной тучки на горизонте, не говоря уже о той череде обоюдных злодейств, которая начинается после высадки на берег. Как гомеопаты лечат веществом в десятом разведении, так и сконцентрированную грусть любой человеческой истории можно препарировать, разглядывая ее до бесконечно малых степеней – и почему, например, несчастье какой-нибудь рыбы, подцепленной для забавы на стальной крючок, должно быть на небесных весах меньше, чем страдание гильотинированного венценосца? Может быть, Господь с бо́льшим сочувствием относится к тем, кто хоть и не создан по Его подобию, но зато никогда от Него не отрекался и не отвергал Его бесценных даров.

Но речь не об этом. Если нанести подобным пунктиром на карту Европы тот путь, что проделали мы со Стейси и Мамариной за последующие без малого полтора десятка лет, то получится очень странная геометрическая фигура. Мы провели несколько месяцев в развеселом Гетеборге, прожили зиму в скучнейшем Гданьске, бежали из неприметного Биллунда, когда Мамариной вдруг почудилось, что за ней следят (в газетах тогда много писали о безжалостных советских агентах), провели почти год в надменном Нюрнберге, где на улицах пахло имбирем и корицей и где Стейси чуть не умерла от тяжелого коклюша, – и это не считая множества мелких городков, где мы останавливались на неделю или месяц. Каждый раз, когда Мамарину вновь тянуло прочь от того места, где мы едва успели освоиться, я всегда надеялась, что на этот раз таинственные силы, управлявшие ее поведением, погонят ее в Италию или хотя бы во Францию, но этого почему-то никогда не случалось: впрочем, в наши сомнительные нансеновские паспорта (сменившие совсем уж никчемные эстонские) получить итальянскую или французскую визу было труднее, чем шведскую или чехословацкую.

Последнее обстоятельство и определило финальный финт нашего маршрута. Хорошо говоривший по-русски немецкий врач (он был родом из Риги) рассказал нам о большой гимназии для детей беженцев, организованной в чехословацком городке Моравской-Тршебове. По его словам выходило, что туда отдают детей русские эмигранты со всей Европы: настолько хорошо было поставлено обучение. По сути, на ограниченном пространстве там была полностью воспроизведена русская классическая гимназия – со старыми учебниками, с программами, составленными еще Министерством народного просвещения, и даже с учителями, напрямую спланировавшими туда из учебных заведений нашей потонувшей Атлантиды. Мамарина, давно уже беспокоившаяся, что девочка не получает систематического образования (мои уроки она, кажется, за таковые вовсе не считала), загорелась мыслью ее туда отдать. Поскольку я, естественно, не могла оставить Стейси одну, подразумевалось, что я попробую устроиться в эту гимназию на службу – хоть преподавательницей чистописания, как это было в Вологде.

Это имело еще и дополнительный смысл, поскольку денежные дела наши были – хуже некуда. Прощальные дары Монахова закончились еще несколько лет назад, причем каждый следующий конверт приносил нам все меньше денег: не знаю, из-за большей прижимистости европейских антикваров или из-за их нараставшей подозрительности. Неудача преследовала меня и при обычных моих ипподромных ставках, что было совсем уж удивительно. Точно так же, как всегда прежде, я подходила к паддоку в момент, когда лошадей выводили перед забегом, и внимательно прислушивалась к их – не словам (они не умеют говорить), не мыслям (я не умею их читать), а к чему-то среднему, к каким-то таинственным эманациям – и, кажется, даже разбирала их чувства и настрои перед забегом, но либо языковой барьер разделял не только людей, но и коней тоже, либо я, прожив столько времени среди двуногих, начинала утрачивать этот волшебный дар, но нечленораздельные животные голоса казались мне невнятицей, а если среди них вдруг и проскакивал явный смысл, то я, похоже, не могла его разгадать – и бо́льшая часть моих ставок безнадежно проигрывала.

Я пробовала искать работу, но лишний раз убедилась, что терять надолго Стейси из виду для меня немыслимо: на второй час отлучки мною постепенно овладевали мрачные предчувствия, которые вскоре превращались в твердую убежденность, что с ней что-то произошло. При этом воображение никогда не готово было довольствоваться травмой, раной или болезнью – мне никогда не представлялось что-то вроде прищемленного пальца или вдруг разыгравшейся инфлюэнцы: отнюдь нет, я была совершенно убеждена в том, что она погибла. Злые силы, пользующиеся моим отсутствием, были многолики и коварны: в моем сознании она выпадала из окна, ее убивало током, растяпа-мамаша обливала ее кипятком, тихоня-сосед, обнаруживавший вдруг свою патологическую природу, похищал ее, чтобы, надругавшись, удавить в каком-нибудь подвале, – и эта карусель ужасов продолжала безостановочно крутиться у меня в мозгу, покуда я с наклеенной улыбочкой сидела за кассой, пробивая сытные завтраки в заведении фрау Безевихт.

Получалось, что никакая работа вне дома для меня не подходила. Оставались домашние занятия: одно время я давала уроки французского языка какому-то шведскому господину таинственной профессии – представлялся он коммивояжером, но при этом имел сплющенные уши, какие бывают у цирковых борцов, и таскал в кармане пиджака что-то тяжело бугрившееся. Успели мы с ним изучить немного – примерно в середине первого из прошедших времен он, извинившись, отменил ближайшее занятие, после чего благополучно канул в Лету. Мамарина, которая вообще по привычке смотрела на все мои попытки раздобыть денег с особенным надменным любопытством, однажды подрядилась написать серию статей для маленького эмигрантского журнальчика, робко проклюнувшегося в одном из захолустных польских городков и по неопытности вербовавшего себе сотрудников где ни попадя. Несколько дней она пребывала в муках сочинительства, извела кучу бумаги (причем по вологодской памяти она была уверена, что ее прихотливая муза согласится снизойти лишь на особые вержированные листы ручной выделки), изгоняла с самого утра нас со Стейси из дома, чтобы мы не спугнули вдохновение, – и в результате, перебелив и отдав ремингтонировать свой шедевр («Горячие советы о красоте дамам и мужчинам» или что-то в этом роде), выяснила, что журнальчик почил, не успев толком расправить свои бумажные крылья.

Шить я не умела, равно как штопать или вязать; брать на дом чужое белье для того, чтобы стирать его и гладить, казалось мне уже каким-то совсем низменным занятием, да и, решившись на него, пришлось бы вступить в конкуренцию с мириадами туземных женщин, в которой я заранее была обречена на поражение. Неожиданное происшествие несколько лет назад подсказало мне утомительный, но постоянный источник довольно скромного дохода. Мы жили тогда в швейцарском Веве, поселившись в маленьком пансионе на улице Палю (солнце действительно жарило в те дни немилосердно). Поскольку в любом месте, куда бы ни заносила нас судьба, я старалась непременно выводить Стейси как минимум на двухчасовую прогулку, в первый же день, едва распаковав вещи, мы отправились пройтись – и буквально через несколько шагов вышли к кладбищу. Я уже, кажется, упоминала выше, что всегда очень любила гулять среди могил: не говоря уже, что от людей меньше всего бывает беспокойства, когда их тела оказываются в двух метрах под землей, но и само умиротворяющее сочетание живого дерева и мертвого камня хорошо врачует мою вечную тревожность. Мамарина, пытавшаяся прежде протестовать против того, чтобы маршруты наших прогулок пролегали через кладбища, в какой-то момент махнула на это рукой, так что мы со Стейси, хоть и не разыскивая погосты специально, всегда пользовались случаем туда заглянуть. Между прочим, по надписям на могильных камнях мы практиковались в чтении на разных языках, так что, едва пройдя аллеей пирамидальных тополей и углубившись в геометрически расчерченные кварталы надгробий (есть, конечно, внутренняя связь между планировкой города и разбивкой кладбища, куда со временем переселяются его жители), Стейси стала читать вслух высеченные на камнях имена. Мне показалось, что, может быть, как-то похоже будет выглядеть картина Страшного суда – ангел или агнец, возглашающий своим детским голоском имена покойников. Впрочем, в этот раз никто не пытался встать из могилы.

Здесь лежали целыми семьями, раскидистыми генеалогическими древами, начиная чуть не с пятнадцатого века: если вдуматься, странной кажется ситуация, когда прабабка знакомится со своим потомком, лишь когда он оказывается в соседнем гробу. С другой стороны, был в этом и след какой-то успокоительной убежденности – когда на здоровенном сером гранитном камне значится чуть не полсотни имен, причем последние – лишь с годом рождения и оставленным прочерком. Для нас, беглецов из погибшей страны, в этом виделась самоуверенность, граничащая с наглостью, – а они лишь воспользовались оптовой скидкой у каменотеса и попросили перечислить на надгробии всю наличную семью, чтобы потом не переплачивать.

Веве находится во франкоязычном кантоне, так что имена попадались нам сплошь французские, но когда мы отошли уже на порядочное расстояние от входа, Стейси вдруг остановилась: вместо очередного Ксавье или Франсуазы на камне значилась совершенно несомненная Алевтина Семеновна, причем записанная кириллицей. После этого русские могилы пошли все чаще – оказалось, что здесь, на берегу Лемана, выросла целая русская мертвая деревня. Как мне показалось, основными ее обитателями становились две категории лиц из тех, что в обычной жизни вряд ли могли бы встретиться, разве что случайно столкнувшись на улице: с одной стороны, помещики и аристократы, лечившиеся или просто жившие в Швейцарии и нашедшие здесь свой земной предел, а с другой – студенты и политические эмигранты наподобие тех, с которыми якшался покойный Лев Львович и из среды которых происходила его первая жена.

Почти немедленно у меня появился и еще один повод вспомнить его рассказ. Мы медленно шли по узкой тропинке между двумя рядами надгробных плит. Был жаркий день, и над кустами бирючины, густо росшей на могилах, вились с тяжелым жужжанием пчелы и шмели. Опасаясь, чтобы кто-нибудь из них не ужалил Стейси, я, несмотря на ее протесты, прошла вперед, поглядывая по сторонам, когда на одной из могил вдруг заметила собственное имя. Точнее сказать, видно было только слово «Серафима», а отчество уже, не говоря про фамилию, было закрыто густо разросшейся травой. Отворив скрипнувшую калиточку (даже ограды были здесь сделаны по русскому обычаю) и наказав Стейси стоять на месте и ни в коем случае не отмахиваться от насекомых, я попыталась пройти поближе, чтобы разглядеть выбитые на камне буквы. Весь участок густо зарос сорной травой вперемешку с молодым подлеском: видно было, что здесь давно уже никто не бывал: очевидно, Серафима была одинокой. Перед самым надгробием молодые березки и осинки сплелись в вовсе непроходимую завесу, так что мне пришлось буквально продираться сквозь нее, словно зверю, преследуемому охотниками. И как раз в тот момент, когда я наконец подобралась к самому камню, Стейси за моей спиной сдавленно вскрикнула.

В первую секунду мне показалось, что над девочкой навис огромный бурый медведь, но, повернувшись, он обнаружил свою человеческую природу: это был огромный детина с черными спутанными волосами и клочковатой, век не стриженной бородой, одетый в какое-то подобие солдатской шинели. «Заслышав русскую речь, – пророкотал он, – не мог не отрекомендоваться. Семен Федорович Небожаров, к вашим услугам».

Сквозь сердцебиение, вызванное неожиданной встречей, я лихорадочно соображала, откуда мне известно это имя, – и быстро вспомнила: это был тот самый нищий, который много лет назад отправил Рундальцова с письмом к его будущей жене, определив тем самым всю его судьбу. Если бы он не полюбил Елену Михайловну и не последовал бы за ней в Тотьму, он не встретил бы Мамарину, не зачал бы с ней девочку и, вполне возможно, не был бы расстрелян взбесившимися матросами. Покуда я размышляла, стоит ли рассказывать ему о том, какую роль он сыграл, он всмотрелся в Стейси (которая тем временем совершенно успокоилась и с интересом его разглядывала) и сообщил, что ее «благородные черты кажутся ему смутно знакомыми». Я подтвердила, что он, хотя никогда ее и не видел, был знаком с ее отцом, и назвала его. Как будто тень воспоминания пробежала по его лицу, но, вопреки моим ожиданиям, он ничего не сказал на этот счет, а только как-то рассеянно покивал.

О себе он сообщил, что, оставив во время войны свои разъезды, он осел здесь, в Швейцарии, сделавшись смотрителем на этом самом кладбище – в конторе как раз требовался человек, владевший русским. Работа эта оказалась ему весьма по сердцу: не говоря уже, что у него накопилась многолетняя усталость от вечной дороги, он считал очень предусмотрительным накануне переселения по ту сторону роковой черты заручиться благосклонностью как можно большего числа тамошних обитателей. «Я ему тут могилку приберу, – говорил он, как-то по-особенному жмурясь, – а он за меня там походатайствует». Когда я намекнула ему, что для бывшего вольнодумного студента он настроен чересчур мистически, он расхохотался (продемонстрировав, между прочим, превосходные зубы) и сказал, что долгая жизнь хороша тем, что успеваешь забыть, каким недоумком был в юности.

– И, кстати, о мистике, – произнес он, отсмеявшись. – Вы ведь сейчас в несколько стесненном положении находитесь?

Я запротестовала, подозревая, что он хочет сейчас преподнести нам, как некогда Елене Михайловне, очередной поликратов перстень. (Любопытно, кстати, что если бы мне нужно было для пропитания Стейси украсть это кольцо, я бы не задумалась ни на минуту, но вот получить его в дар мне было бы совестно и неприятно – какая-то это логика слишком человеческая, если вдуматься.)

– Нет-нет, – сказал он, – вовсе нет. Я предлагаю вам не подарок и не заем, а лишь верный источник дохода, который будет кормить вас везде, куда бы вас не забросила судьба. Посмотрите-ка, что вы видите вокруг?

– Могилы.

– Правильно. А на них что?

– Камни.

– Верно. А также трава, гравий, песок, кусты, деревья. Но главное, чем они украшены?

– Вы имеете в виду цветы? И предлагаете мне их выращивать?

– Вовсе нет. Посмотрите внимательно: в основном это искусственные цветы – и вы решительно недооцениваете то их количество, которое требуется на кладбищах. Может быть, сейчас вы скажете мне: «Совсем вы, Семен Федорович, с дороги съехали» (он принадлежал к числу людей, которым доставляло особенное удовольствие тщательно выговаривать свое имя и отчество), но в будущем вы непременно вспомните мой совет. Где бы вы ни были, где бы ни оказались – там непременно будут умирать люди, их станут хоронить, а значит, вы с вашим ремеслом окажетесь куда как кстати.

И с этими словами он протянул мне потрепанную книжку – я даже не заметила, откуда он ее достал – наверное, из кармана.

– Держите. Полистайте, когда будет время, попробуйте, попрактикуйтесь – потом вспомните меня и спасибо скажете. Держите-держите.

После чего, потрепав Стейси по волосам, он развернулся и, хрустя гравием дорожки, скрылся за углом.

9

Чтобы самостоятельно изготавливать искусственные цветы, вам понадобятся:

1) пинцет или щипчики с расходящимися ручками и пружинкой между ними. Это будет ваш основной инструмент, при помощи которого вы будете брать отдельные части будущего цветка, гофрировать его лепестки, собирать и склеивать все его части вместе;

2) деревянные или железные бульки, или, проще сказать, шарики разных размеров, – вы будете прокатывать ими бумажные лепестки, чтобы добиться их скругления;

3) маленькие щипцы для сгибания тонкой проволоки;

4) кусачки для откусывания проволоки;

5) несколько видов ножниц для бумаги;

6) шило;

7) каучуковая подушечка, на которой можно закруглять бумажные лепестки крупных цветов;

8) металлическая гофрировка с деревянной рукояткой;

9) клей, который вы будете варить сами из гуммиарабика и муки.

Кроме того, вам понадобится сургуч (и спиртовка, на которой вы станете его плавить), песок разных цветов, бумага и, конечно, краски. Последние я делала обычно сама: темно-красный получался из настоя бразильского дерева, к которому я прибавляла немного винного камня. Розовый – из водного раствора кармина. Синий – из растворенного в воде кобальта с добавлением маленького количества едкого кали. Желтая – из спиртового раствора куркумы или шафрана, на худой конец – авиньонских зерен. Для голубой я брала лионскую или парижскую синь. Зеленую делала, смешивая гуммигут с английской лазурью.

Для крупной искусственной розы понадобится приготовить не менее пятидесяти лепестков. В качестве образца проще взять одну настоящую живую розу и, оторвав у нее несколько лепестков разных размеров, положить их на бумагу или батист и обвести контуры. Вырезав, нужно смазать их крахмальным клейстером и дать просохнуть. Дальше начинается окраска: я слегка разводила настой бразильского дерева так, что он приобретал нежно-розовый цвет; в другой емкости я готовила кислую воду, распуская в теплой воде немного кремортартара. Дальше я на секунду опускала лепестки в кислую воду, слегка отжимала их между полотенец и еще сырыми погружала в розовую краску, причем так, чтобы цвет ложился не слишком равномерно: для этого я старалась, чтобы верхняя часть лепестка меньше пробыла в стакане. После этого надо разложить лепестки на промокательной бумаге и дать им подсохнуть, но не до конца, потому что придавать им выпуклую форму удобнее, пока они влажные. Для этого я клала их на подушечку и прокатывала булькой, поправляя, чтобы не было складок. Те лепестки, которые будут в середине бутона, нужно плиссировать, чтобы они выглядели как у живого цветка – для этого их несколько раз складывают в длину, а потом расправляют.

Для тычинок я брала толстые нитки и опускала их в клейстер, а затем просушивала: так они становились плотными и жесткими. Потом я складывала их в несколько раз, скрепляла проволочкой и обрезала, придав им вид кисточки: после этого достаточно смочить их в растворе аравийской камеди и посыпать желтой пудрой. Дальше начинаем собирать сам цветок: берем кусок проволоки, обвитый ватой и обмотанный зеленой бумагой, прикрепляем к его концу зеленую шелковинку и скрепляем ею пучок тычинок. После этого постепенно прикрепляем лепестки – сперва мелкие плиссированные, потом более крупные, распределяя их так, чтобы цветок принял круглую форму. У последнего ряда края́ отгибаем щипчиками чуть-чуть наружу.

Стол, за которым я занималась этим ремеслом, стоял у самого окна в нашем флигеле в Моравской-Тршебове. Чехословацкое правительство пожертвовало для нужд русской гимназии стоявшие без толку и разрушавшиеся здания бывшего лагеря для русских военнопленных. Это был целый маленький городок: несколько двухэтажных бараков, в которых, собственно, не так давно содержались заключенные; они были переделаны в дортуары для учеников. Вокруг них в хаотическом порядке были расставлены бараки поменьше: прежде в них располагались хозяйственные службы, мастерские, казармы охраны и прочее – сейчас они вновь были перераспределены между теми, кто обеспечивал нормальную работу гимназии. В одном из зданий поселилась кухня, в другом – столовые, в третьем – амбулатория, в четвертом – баня и так далее: до известной степени нынешняя гимназия унаследовала бо́льшую часть прежней лагерной структуры, разве что охраны у нас не было.

Дело в том, что отсюда совершенно некуда было бежать. Нельзя, конечно, сказать, что бараки наши располагались посередине глухого леса – совсем нет, до станции железной дороги было сорок минут неспешным шагом: дело было в другом. Эта часть Чехословакии была населена исключительно немцами, так что сама Моравска-Тршебова была совершенно неотличима от любого средненемецкого городка – те же вывески, те же заведения – и та же совершенно неискоренимая неприязнь к русским. Как и в большинстве стран Европы, обыватели никак не разделяли тех, кто захватил власть в России, и тех несчастных, которые вынуждены были бежать от их свирепого владычества. Особенно это касалось немцев, для которых свежи были еще впечатления недавней войны, в которой мы были непримиримыми врагами. На неостывшие еще чувства наложились и свежие обиды – отчего-то устройство гимназии именно в этом месте было воспринято местным населением с особенной враждебностью, так что наш директор Светозаров предостерегал не только воспитанников, но даже и взрослых сотрудников от того, чтобы те поодиночке выбирались в город.

Находились, конечно, и те, кто нарушал эти запреты: среди наших семи сотен гимназистов (мальчиков было значительно больше, примерно три четверти от числа воспитанников) были и совершеннейшие оторвы – неудивительно, учитывая что многим из них пришлось пережить. Так, например, двое гимназистов четвертого или пятого класса были задержаны на рынке при попытке сбыть казенное гимназическое белье: то ли было оно такого качества, что даже местные хозяйки на него не польстились, то ли блюстители порядка подоспели раньше, чем успела состояться негоция, но обоих наших злоумышленников привез местный полицейский чин на отчаянно тарахтящем и дымящем автомобиле. Случай этот был и остался из ряда вон выходящим: в основном же контакты с местным населением ограничивались закупкой у него продовольствия – как не без гордости сообщалось в гимназическом отчете (существуя в основном на пожертвования, дирекция весьма трепетно относилась к рапортам о расходовании средств), в гимназии ежемесячно съедалось шесть тонн картофеля, полторы тысячи яиц и выпивалось пять с лишним тысяч литров молока.

Несмотря на многократные предупреждения директора, для взрослых работников гимназии Моравска-Тршебова казалась совершенно безопасным местом. Наверное, если громко заговорить по-русски в местной пивной пятничным вечером, можно было бы напроситься на открытый конфликт, но при соблюдении очевидных мер предосторожности нам ничего не угрожало. По крайней мере, я раза два-три в месяц пешком проходила через весь город к станции и на весь день уезжала на поезде в Прагу, увозя с собой груду сделанных за это время цветов, упакованных, чтобы не помялись, в особые картонки. Там я сдавала их в специальный магазин при Ольшанском кладбище, получала свой скромный гонорар, с которым ехала в Градчаны, где в полуподвальной лавке покупала запасы бумаги, проволоки и красок. Хозяин-горбун, всегда сам обслуживающий посетителей, вечно покашливал так, как будто вы сказали какую-то неловкость, и он старался деликатно обратить на это ваше внимание. Сперва меня это смущало, но после я привыкла; впрочем, в лавке было сыровато – сказывалась близость Влтавы.

Иногда оттуда я сразу ехала на вокзал и обратно в Моравску-Тршебову, но чаще задерживалась в Праге. В дурную погоду я проводила несколько часов в русской библиотеке, листая подшивки «Последних новостей» или «Возрождения», свежий номер «Современных записок» или просто взятые наугад тома из марксовских собраний. Иногда заходила в маленькое кафе, содержавшееся русским беженцем, некогда отправившимся куда-то на американский север мыть золото и как раз возвращавшимся с добычею домой, когда с хрустом упали вдруг между бывшей Россией и всем остальным миром непреодолимые завесы. Если же погода была хорошей, я обычно отправлялась бродить по городу – гулять вдоль набережных, взбираться на холмы, кружить по лесным тропинкам Петршина. С какого-то момента, особенно когда я выбирала маршруты вдоль реки, ко мне стал присоединяться покойный доктор.

Впервые я встретила его на Карловом мосту, рядом со скульптурой «Видения святой Луитгарды». Между прочим, житие этой Луитгарды понравилось бы, думаю, отцу Максиму, хотя оно совсем и не напоминало биографии его любимых суровых северных монахов. Она была дочерью богатого крестьянина. С самого детства ей не повезло, она родилась с небольшим недугом, искривлением шеи – это сейчас, в двадцатом веке, ее в два счета могли бы вылечить, но тогда, в четырнадцатом, это было безнадежно. С двенадцати лет она поступила в общину бегинок, где провела почти четверть века, когда наконец Христос явился ей во сне и приказал основать монастырь с тридцатью четырьмя послушницами – по числу лет его земной жизни: новшество состояло в том, что он велел ей прибавить к своему традиционно считаемому возрасту год, проведенный в утробе. Место для монастыря недалеко от деревни, где она родилась, подобрал ее крестный, а необходимые для этого средства ей удалось собрать, странствуя по всей Европе. Была она поэтессой, сновидицей, предсказательницей; в частности, провидела предстоящую эпидемию чумы, от которой сама же и умерла (впрочем, как сказал бы Шленский, в Средние века, чтобы предсказать чуму, необязательно было быть провидцем).

Так вот, одним пасмурным днем, когда я шла от своего горбуна, раздумывая, не потратить ли мне небольшую часть недельной выручки на чашку кофе с трдельником, я вдруг заметила идущую мне навстречу хорошо знакомую фигуру. Как я теперь понимаю, с того самого момента, как мы узнали о том, что тело Петра Генриховича так и не было обнаружено, мне подсознательно казалось, что мы еще увидимся, – и когда Мамариной в Петрограде пригрезилось, что именно он лежит на грязном льду Фонтанки, я только укрепилась во мнении, что встреча наша еще впереди. Одетый в европейскую одежду, еще более загорелый, с тем же самым золотым пенсне, он скользнул по мне равнодушным взглядом своих колючих глазок и собирался было пройти мимо, когда я совершенно неучтиво попробовала схватить его за рукав плаща. То ли он ловким движением вывернулся, то ли рука моя прошла сквозь ткань, но в любом случае задержать его мне не удалось, но жест мой без внимания не остался: он развернулся и пошел рядом со мной.

– Это вы, Петр Генрихович? – спросила я.

Он усмехнулся, не говоря ни слова.

– Как же я рада, что вы живы и что вы здесь. (Я действительно была рада.) Вы, наверное, хотите узнать про наших?

Он продолжал молча идти рядом, никак не показывая, что слышит мои слова, – только поигрывал каким-то серебристым колечком, как будто продолжал тренировать чувствительность пальцев.

– Послушайте, Петр Генрихович, это как-то даже невежливо. Вы не хотите мне что-нибудь ответить? (Произнося это, я начинала чувствовать себя какой-то Мамариной, вечно ко всем подходившей с претензией, но остановиться уже не могла.) Да вы ли это вообще?

На этих словах он еще раз взглянул мне в глаза и усмехнулся, но все-таки ничего в ответ не произнес. Поскольку он продолжал идти рядом, явно подстраиваясь под мой шаг, я не могла считать это случайностью – он не забегал вперед и не отставал, поворачивал вслед за мной, когда я меняла направление движения – в общем, во всем вел себя как нормальный спутник, если не считать полного и абсолютного молчания. В тот первый раз он дошел со мною до Вышеграда, но когда я, повернув налево, стала подниматься на холм, он, секунду помешкав, остановился, приподнял свою шляпу-котелок и, отвесив учтивый полупоклон, развернулся и отправился прочь к реке. Первым моим побуждением было догнать его, схватить и добиться наконец ответов, но каким-то задним чувством я понимала, что ничего этого мне не удастся, так что не стоило и пробовать.

Со временем я стала его встречать почти в каждый свой приезд в Прагу. Обычно он возникал как будто ниоткуда где-нибудь неподалеку от Влатвы: однажды вывернул из какого-то сомнительного кабачка, в другой раз сидел на каменном парапете, качая ногами, как мальчишка, в третий – поднялся от пристани, где были пришвартованы лодочки наподобие той, в которой он некогда встречал нас у парохода. Порою рядом с ним, у правой ноги, бежал его верный лисенок, с которым мы расстались в то трагическое утро, – и меня сперва изумляло, что прохожие не обращают на него внимания, а потом я решила, что они принимают его за чрезмерно остроухую собачку. Одет Веласкес был всегда очень щеголевато, в темном летнем пальто или черном плаще. Бывало, что он пропускал раз-другой, но потом снова исправно появлялся, показывая жестами, что он приносит свои глубочайшие извинения за то, что вынужден был манкировать нашей встречей, но неотложные дела не позволили ему – и так далее. Иногда мне хотелось пригласить с собою в Прагу Мамарину и посмотреть, как она отреагирует на появление покойного Веласкеса, но опять-таки я была практически уверена, что если мне и удастся притащить ее с собою, то он, скорее всего, просто не выйдет из того места, где он все это время находился.

Да у меня и не было уверенности, что она с такой уж охотой отзовется на мой призыв. Прошедшие годы не лучшим образом отразились на наших отношениях, и хотя я вынуждена была по понятным причинам выносить ее капризы, перемены настроения, приступы апатии, сама-то я понимала, что у нее никаких особенных причин терпеть меня нет – за исключением материальной зависимости. Временами я ощущала себя кем-то вроде старого нелюбимого мужа при вздорной молодой жене, которую до поры остатки рациональности останавливают от того, чтобы подмешать в послеполуденный супружеский кофе добрую порцию мышьяку. Формально я оставалась чем-то вроде домоправительницы, так что при чужих Мамарина пыталась иной раз даже отдавать мне распоряжения по хозяйству, но при этом уже много лет мы втроем существовали исключительно на то, что мне удавалось заработать.

В гимназии я вела то же самое чистописание – не из-за их нищенского жалованья (мои цветы приносили куда больше), а ради двух важнейших вещей: чтобы Стейси продолжала там учиться и чтобы нас оставили жить в казенной квартире. Под учительское жилье были отведены несколько одноэтажных бараков, окружающих дортуары (в которых прежде содержались заключенные). Наш домик, самый маленький из них, был разделен фанерными выгородками на две квартиры: в одной, ближней к дортуарам, жили мы втроем, в другой – Михаил Дмитриевич Гродецкий, преподаватель истории.

Стейси, кажется, слегка тяготило то, что она ночует не в общих спальнях, вместе со всеми соученицами, а со своей семьей, хотя и несколько своеобразной. Мамарина, может быть, и не возражала бы против того, чтобы отпустить ее к подругам, но я была категорически против: не говоря уже о том, что мне было бы гораздо труднее за ней присматривать, меня дополнительно тревожила царящая там антисанитария: гимназисты мылись раз в десять дней, и то по желанию, так что кое-кто из младшеклассников мог месяцами не бывать в бане. Впрочем, если это ограничение свободы и тревожило Стейси, она не слишком подавала виду: нравом она явно пошла во Льва Львовича, унаследовав у него не только тонкие черты лица и густые светлые вьющиеся волосы, но и флегматичный характер, ничуть не похожий на материнский.

Ей было четырнадцать лет – возраст, в котором человеческая личность уже полностью сформирована, но она оставалась для меня абсолютной загадкой. Может быть, я позже, чем нужно, стала видеть в ней отдельное существо, привыкнув воспринимать ее лишь как объект моей защиты: так, полицейский в музее, приставленный охранять бесценную античную диадему, вряд ли думает о том, чьи руки ее изготовили, что чувствовала та, кто получила ее в дар, и сколько крови пролили за прошедшие века за обладание ею – он лишь оглядывает зал, держа руку на рукояти пистолета, и считает минуты до момента, когда можно будет уйти домой. Я была настолько сосредоточена на грозящих Стейси опасностях извне, что оставила без внимания то, что вызревало внутри ее. Вернее, не так: бо́льшая часть встреченных мною за время пребывания на земле двуногих была для меня открытой книгой – у человека изначально не так-то много возможных свойств, да и комбинации их обычно типические: завистник вряд ли будет чревоугодником, но с большой вероятностью лжецом. Стейси же, даром что я наблюдала ее с рождения, сама учила читать и писать и вообще проводила с ней бо́льшую часть суток, была для меня непостижима. Иногда мне казалось, что дело в общей скрытности ее характера: она, например, с младенческих лет никогда не плакала, даже терпя сильную боль (однажды она прищемила себе палец ящиком комода так, что ноготь сделался синим, – и даже тогда она не проронила ни слезинки). Другой случай был, когда управляемый придурковатым чехом грузовик, привозивший в интернат продукты, насмерть задавил кота Мурека, бывшего ее любимцем: она попросила на кухне картонную коробку, положила туда труп бедного животного, нарвала букет из донников и колокольчиков, после чего, взяв лопату в дворницкой, похоронила его за бараками под липой – и все это с совершенно невозмутимым выражением лица, как будто она делала домашнее задание по древнегреческому.

Особенно меня, признаться, занимало ее отношение ко мне: не то чтобы я впрямую ждала благодарности за то, что посвятила ей свою жизнь, но где-то в глубине моей души порою все-таки вспыхивало это типичное человеческое чувство – слишком уж много времени я провела среди людей. Ожидание это неприятным образом роднило меня с Мамариной, но если та могла порой воскликнуть в сердцах: «Да в кого ж ты бесчувственная такая уродилась», то мне не оставалось и этой эмоциональной отдушины. Стейси всегда была со мной безукоризненно вежлива: она называла меня на «ты» и по имени (или «крёсочка»), благодарила за выстиранное и выглаженное платье или приготовленный завтрак, терпела мое беспокойство и старалась лишний раз его не будоражить, но этим дело и заканчивалось. Порой, глядя на то, как другие ученики и ученицы бегут со счастливыми лицами навстречу приехавшим их навестить родственникам, я даже жалела, что мы живем здесь же, и потому Стейси не имела физической возможности без нас соскучиться. Впрочем, отчего-то мне кажется, что даже если бы мы приезжали к ней раз в год, она оставалась бы такой же спокойной, говоря нам с полуулыбкой: «Здравствуй, мама, здравствуй, Серафима» – и больше ничего.

Было и другое обманутое ожидание: отчего-то мне казалось, что чем старше она будет становиться, тем меньшую тревогу я буду испытывать по ее поводу. Где-то я читала, что крабы и раки, как и другие обладатели твердого хитинового панциря, не могут расти вместе с ним и поэтому должны время от времени прятаться в укромном месте ради процесса, называемого линькой. В эти несколько дней краб (или рак) выползает из панциря, сбрасывая его с легким вздохом облегчения, словно красавица, оказавшаяся после бала у себя в будуаре и расшнуровывающая корсет. Прячется он на это время в каком-нибудь укромном уголке, поскольку совершенно беззащитен – и в эти несколько дней он быстро и невозбранно растет, одновременно отращивая себе новый панцирь. Так вот, мне всегда казалось, что эта беззащитность у детей сохраняется лишь определенное, самое раннее время, а потом они постепенно окружают себя панцирем, способным предохранить их от большинства несчастий. Самое страшное, – думала я, – первые два-три года, когда девочка уже может самостоятельно двигаться, но еще не понимает, насколько окружающий мир ощерен на нее тысячей своих смертоносных пастей. Поэтому мне казалось, что, пробыв на бесконечной и круглосуточной вахте первые несколько лет, я потом смогу перейти на режим истинной крестной, разве что чуть более внимательной, нежели предписывают традиции.

Оказалось же, напротив, что по мере взросления ребенка одни опасности сменяются другими, стократ горшими: если до этого смертоносными мне казались только предметы внутри дома (от кипящего чугунка до крысиного яда), то с момента, как Стейси начала ходить в гимназию, к этому адскому реестру добавились еще целые компендиумы ужасов, собрания страхов – от автомобилей до бешеных лисиц. Панцирь и не думал держаться на своем месте, а бедный мой крабик пребывал в состоянии перманентной линьки. Конечно, будь моя воля, я бы продолжала находиться при ней круглосуточно, но умом я понимала, что это немыслимо – даже если Стейси и вытерпела бы мое присутствие не взбунтовавшись, могли бы возроптать окружающие, прежде всего Мамарина, да и коллеги мои по гимназии вряд ли были бы счастливы, если бы заметили, что я таскаюсь на их уроки. Поэтому я ограничивалась тем, что по утрам будила ее, собирала, следила, чтобы она умылась, вычистила зубы порошком и причесалась; кормила ее завтраком и отправляла на уроки. Идти ей было минуты две: обогнуть двухэтажный барак, в котором располагались дортуары, и войти в школьное здание, но беда в том, что часть этой дорожки я не могла увидеть из окна – поэтому приходилось придумывать себе какие-нибудь дела, чтобы подольше оставаться на крыльце. Мне даже пришлось подписаться на «Возрождение» – и изображать жгучий, прямо-таки непобедимый интерес к зубодробительным передовицам тошнотворного Струве: настолько сильный, что я не могла терять даже несколько лишних секунд и буквально впивалась в свежий номер прямо на крыльце, едва вытащив его из почтового ящика.

Главным зрителем этого маленького спектакля был наш сосед Михаил Дмитриевич Гродецкий. Появился он в гимназии на четвертый или пятый год нашего пребывания в Моравской-Тршебове: до этого в смежной квартирке жил повар, готовивший (конечно, вместе с помощниками) завтрак, обед и ужин для всей гимназии. Повар был соседом совершенно идеальным: поскольку просыпаться, чтобы испечь хлеб и сделать завтрак на несколько сотен детей, ему нужно было затемно, мы с ним почти никогда не виделись. Он приходил сразу после общего ужина, отдав распоряжения посудомойкам, уборщице и еще каким-то помогавшим ему женщинам, и немедленно ложился спать; просыпался же и уходил задолго до того, как Стейси, не говоря уже про Мамарину, успевали разомкнуть глаза. Только по субботам, когда не нужно было с вечера ставить тесто и оттого появлялось немного свободного времени, он любил негромко завести граммофон, из которого лились печальные песни, исполняемые тонким мужским голосом.

В отличие от большинства представителей своей профессии, повар был невысок, болезненно худ и бледен – либо всегда осыпан мукой – так что в окружении плечистых, рослых и краснощеких женщин, помогавших ему на кухне, он смотрелся каким-то дитятей из пословицы про семь нянек. Очевидно, все эти годы его подтачивал таинственный недуг, который в результате и свел его в могилу: однажды дождливой осенью он слег в постель, и через несколько дней те же самые гренадерши, рыдая в унисон, снесли его миниатюрный гроб на кладбище (погост, пополняемый объединенными усилиями туберкулеза, чехословацкого климата и неумехи-доктора, у гимназии был свой).

В его-то недолго пропустовавшей квартире и поселился Михаил Дмитриевич. Внешне, между прочим, он был слегка похож на покойного повара, словно состоял его дальним родственником и получил его квартиру по наследству, а не благодаря прихоти гимназического начальства: был он невысокого роста, крепко сбитый, с крупными оттопыренными ушами и удивительно пустыми глазами свинцового цвета – бывают такие куклы, особенно в немецких землях, которые, даром что изображают младенцев, наделены волею создавшего их мастера недетскими, безразличными ко всему глазками с темно-серой радужкой и редкими ресницами. Неприятной особенностью его облика был своего рода нервный тик: время от времени, зачастую посередине разговора, он вдруг замолкал на полуслове, закрывал глаза и с каким-то болезненным содроганием высовывал длинный, отвратительно мокрый красный язык с тонким кончиком. Показывался он у него изо рта на какие-то секунды, после чего убирался прочь, и он продолжал фразу ровно с того же места, где остановился.

Родом Гродецкий был откуда-то из Полтавской губернии (он называл городок, но я не запомнила), служил в гимназии, имел жену и двоих детей. Был он, кажется, в то время совершенно счастлив – иногда, когда на него нападал особенный стих, он любил подробно и многословно рассказывать о каких-то вещах, которые в обычное время и вовсе не замечаешь – как, например, в один год был необыкновенный урожай вишни и как его жена («моя Галиночка Павловна», – как он ее называл) наварила много варенья. Казалось бы, трудно вдохновиться этой историей! – но у него она выходила с таким наивно-поэтическим напором, что я поневоле сочувствовала всем участникам, тем более что итог в виде пузатых, в ряд стоящих глиняных горшочков был результатом действительно недюжинных усилий по спасению вишневых деревьев от заморозков, дроздов, соседских мальчишек и прочих подстерегающих их опасностей.

Нравилось ему порой рассказывать с невинным хвастовством, как, получив гимназическое жалованье, любили они с той же самой Галиночкой отправиться в лавку купца такого-то, чтобы купить ей на платье отрез самого лучшего муслина, и как потом заказывали это платье особенно искушенной портнихе, и как Галиночка любила, уединившись сперва с портнихой для примерки, выйти потом в гостиную в обновке и ошеломить его объединенным действием собственной красоты и портнихиного искусства. Удивительно, каким образом этакий безобидный телепень мог попасть в эмиграцию: казалось бы, никакие бури, веющие над несчастным отечеством, не должны были поколебать спокойствие его уютного мирка. Но оказалось, что он, даром что семейный, подпадал под правила какого-то из призывов 1916 года, когда в отчаянии от непрекращающейся мясорубки посылали на фронт уже всех подряд – калечных, увечных, многодетных – всех, до кого могли дотянуться. Так и бедного Михаила Дмитриевича выдернули, будто окуня, из его мещанского полтавского пруда, натренировали обращаться с винтовкой, обучили песне «Ночи темны, тучи грозны» и отправили куда-то под Барановичи.

А дальше он оказался заложником своей законопослушности – выйдя из юрисдикции одного начальства, педагогического, он мгновенно вплыл в область подчинения начальства военного – и смотрел, должно быть, с обожанием в рот своему командиру с той же любовной покорностью, что прежде – директору гимназии. Если бы судьба распорядилась иначе, и он попал бы в полк, перешедший впоследствии на сторону большевиков, то стал бы он красноармейцем, а может быть, уже и вернулся бы к своей Галиночке, но ему повезло (или не повезло) оказаться под началом старого служаки, который еще в самом начале волнений взял да и расстрелял двоих большевистских агитаторов прямо у стены казармы, после чего во вверенном ему подразделении надолго воцарилась тихая аполитичность. Постоянно уменьшающийся отряд, где служил Гродецкий, отдрейфовал на юг, где влился в Добровольческую армию, вместе с которой его изрядно помотало между Кубанью, Крымом и Центральной Россией, – и два года спустя он оказался без всяких средств существования в на тот момент наполовину русском Константинополе.

Рассказывая о своих злоключениях, он как будто пересказывал виденную им фильму – настолько его повествование было лишено каких бы то ни было эмоций: словно прежняя, довоенная жизнь, закончившись с призывом, забрала с собой и все его человеческие чувства. Любопытно, каким он был до этого момента – вполне допускаю, что таким же автоматоном, как сейчас: кстати, может быть, для школьного учителя это не такое уж дурное качество. Мы застали его уже совершеннейшей марионеткой: он всегда в одно и то же время просыпался (о чем, благодаря тонкости стен, я была осведомлена раньше прочих), со свистом разжигал примус, щеткой чистил свой единственный костюм, дважды уже, кажется, перелицованный и безобразно затрепанный на локтях, полировал на нашем общем крылечке свои ботинки, содержавшиеся, напротив, с офицерским щегольством, и ровно в шесть сорок пять отправлялся на уроки, помахивая в такт своему строевому шагу порыжелым кожаным портфелем с тяжелой бронзовой накладкой.

Позже сделалось понятным, что его умственное устройство в точности повторяет неукоснительную упорядоченность его внешнего быта. По пятницам он ходил в баню и переменял белье (о чем с военной прямотой не преминул сообщить нам при первой же встрече); по субботам днем, сидя дома, читал газеты, а вечером шел в Моравску-Тршебову, высиживал сеанс в кинематографе, после чего высаживал кружку пива и возвращался в гимназию. Если бы кто-нибудь сказал ему, что в баню можно ходить по вторникам, а то и дважды в неделю, он бы, вероятно, вытаращил на него свои серые глаза и проговорил бы что-то вроде «вылечился Ваня, помогла ему баня» или отделался каким-нибудь другим русским рифмованным трюизмом, которых имел в запасе великое множество. Подобным образом были у него систематизированы и все прочие понятия: детей надобно было учить и не давать им баловаться и лениться, а при провинностях – наказывать; из жалованья следовало откладывать на черный день; азартные игры порицались строго; солнце вставало на востоке; животные делились на полезных и вредных – и так далее. Ко всем нациям, кроме русской, относился с насмешливым презрением, только почему-то ужасно уважал индийцев за тайное знание – собственно, единственной книгой, кроме учебников, которую я видела у него в руках, была «Карма-йога, или Путь к совершенству посредством деятельности», прошедшая с ним всю войну и вывезенная в эмиграцию. «Карму-йогу» эту он мог перечитывать часами, наморщив свой узкий лоб и шевеля губами, как будто читая молитвы, – какой-то там, видимо, имелся ключ к его незамысловатому уму. Впрочем, была в его скромной библиотеке и еще одна книга, которую он чуть ли не при первом знакомстве ссудил Мамариной, – это был седьмой том из собрания сочинений Григоровича, неизвестно как к нему приблудившийся.

При этом в обычной жизни он был настроен довольно-таки скептически: бывает такой глубинный русский ощеренный цинизм, который заставляет его носителя воспринимать окружающий мир через призму готовности не оказаться облапошенным. Всюду ему мерещились посягновения на его душу, сознание или кошелек. Религию он считал «поповской выдумкой», направленной на обман низших классов (к которым, понятно, себя не причислял); литературу пустым делом и сказками для взрослых; щадил лишь кинематограф и легкую музыку – первый за увлекательность, а вторую за то, что способствовала пищеварению. К последнему же относился с удивительной серьезностью: в дополнение к общему обеду, подававшемуся в общей столовой, варил лично для себя какие-то особенные питательные смеси, отмеряя по часам время для наиболее благоприятного их приема. Столь же истово относился он и к гимнастике, считая ее делом почти религиозным, – и каждое утро посвящал около получаса упражнениям с пудовыми гирями, благодаря чему из-за стенки доносилось хриплое дыхание, редкие всхрапывания и тяжелые удары, как будто там содержался бьющий копытами жеребец.

Интересно, как такой человек мог преподавать историю – кажется, эта наука требует известной умственной гибкости, чтобы заменить понятие Божьей воли какими-нибудь построениями, хотя бы внешне выглядящими логичными. Несколько раз я пыталась навести его на разговор, спрашивая, как в будущем учебнике будет выглядеть наше время, – и в какой-то момент с изумлением поняла, что он вообще не осознает произошедшее и происходящее с нами как предмет своей науки. Для него история была нагромождением дат, имен и понятий, которые требовалось выучить наизусть и уметь расположить в хронологическом или любом другом порядке, – и всё. То есть в его сереньком сознании все исторические персонажи были полной и несомненной абстракцией, черными буквами на белой бумаге, а не людьми из плоти и крови. Это было явление прямо противоположное распространенной (особенно среди гимназисток) манере мысленно оживлять героев беллетристики: для русской девушки было привычно и естественно точить слезу над горем какой-нибудь княжны Джавахи, рыдающей, в свою очередь, над трупом юного брата, – получалось в результате, что для русского духа живые создания творческого ума оказывались куда реальнее, чем засушенные поколениями Гродецких персонажи всемирной истории.

Разница между ними была как между школьным гербарием и цветущим лугом, как будто одновременно существовали две России: одна – сухая, плоская, одноцветная, где, не запомнив год смерти какого-нибудь зверовидного князя Василия Косого, можно было добиться угощения березовой кашей (тоже гимназическая шуточка), и другая – светлая, яркая, нарядная, где пахло лимоном и лавром и где действовали живые люди со своими страстями и чувствами. И эта вторая Россия была полностью выдумана.

Но тогда получалось, что в этом большом и гармонично устроенном мире у Гродецкого и таких, как он, оказывалась важная, хотя и разрушительная роль: для того чтобы заставить целые поколения людей уйти в мир фантазий, требовалось не только сделать невыносимым их текущее существование (с чем успешно справлялся русский климат), но и дезавуировать осознаваемое ими собственное место в потоке жизни. Человек не может быть внутренне сведен к удовлетворению его простых потребностей: одна из важнейших констант человеческого ума – осознавать небессмысленность своего пребывания на земле. Редко кому достается участь, подобная моей, – когда чувствительно ощущаемый смысл жизни присутствует в непосредственной близости: чаще человеку требуется для этого самосознания известный уровень абстракции. И здесь живое чувство истории могло бы оказаться очень к месту – и именно его как раз был полностью лишен наш сосед, обязанный им обладать, так сказать, по долгу профессии.

Слегка он оживлялся лишь от сальных подробностей: однажды, по какой-то причине заговорив о Екатерине Великой, он вдруг пустился в довольно путаный, хотя и подробный очерк ее интимной жизни, явно при этом выйдя за пределы учебника Иловайского. Вообще, как это принято в полуобразованной русской среде, к женским персонажам он питал подобие снисходительной симпатии (окрашенной, конечно, пошлым чувством) – Елизавету Петровну называл вздорной бабенкой, а жену последнего царя – распутной немкой. Иногда меня по-настоящему занимало, как может существовать в одной голове вся эта каша, обычная для русского мелкотравчатого интеллигента: он, в общем, прямо говоря, остался до конца верен присяге, данной государю (иначе небось мог бы найти способ дезертировать), но при этом был по отношению к покойной уже России настроен бесконечно скептически, по привычке поругивая и «толстопузых попов», и «чиновников-казнокрадов»: впрочем, с той же, если не большей, силой презирал он и приютившую нас Чехословакию и местных жителей. И в этакого-то болвана умудрилась влюбиться Мамарина.

Здесь надо признаться, что обычная моя проницательность (говорю без хвастовства) дала сбой: очевидно, этот нелепый роман развивался прямо у меня перед глазами довольно долго, пока я продолжала ничего не замечать. Думаю, дело в том, что для меня представить этого ничтожного мучителя детей объектом хоть самого жалкого вожделения было совершенно невозможно. Понятно, что я сама вообще не способна испытывать к другому существу какие бы то ни было чувства, но, прожив некоторое время среди людей, я насмотрелась на их странные повадки в этой области и, кажется, составила общее представление о том, что именно может привлечь их друг в друге. На этой умопостигаемой для меня шкале Мамарина должна была располагаться весьма высоко: она была крупнотелой, с правильными чертами лица, пухлыми руками и высокой грудью – да, кроме того, я и сама несколько раз видела, что ее манеры и речь (казавшиеся мне иной раз невыносимо пошлыми) действовали на взрослых и разумных мужчин как флейта индийского факира на кобру. С этим я успела смириться: очевидно, эта недоступная мне область чувства земнородных настолько сильна и иррациональна, что постичь ее совершенно невозможно, не будучи одной из них. Многие поступки живых существ выглядят для нас непостижимыми, вроде миграции леммингов или самоубийства китов: к этой же области я относила и периодические вспышки увлечения моей вздорной спутницей со стороны разных лиц.

Но на той же самой шкале привлекательности Михаил Дмитриевич должен был располагаться значительно ниже! Если бы мне нужно было описать его одним-единственным словом, это было бы слово «неказистый». Весь он был какой-то нелепый: маленький, по полголовы ниже Мамариной, яйцеголовый, с пробивающейся уже плешью (которую наивно пытался замаскировать, зачесывая редкие пряди поперек темени), с костистыми крупными руками. Белье у него было застирано и перештопано, не удивлюсь, если им самим (как-то он не без гордости сообщал, что солдат все обязан делать собственными руками). Иногда пробивающееся у него наивное щегольство имело какие-то извращенные формы: так, он лелеял и берег свой чудовищного размера криво загнутый ноготь на мизинце левой руки, утверждая, что у Пушкина был такой же. Сбежавшие у него с макушки волосы разбрелись по всей голове, поселившись крупными пучками в ушах и носу, а те, которым не хватило места, разрослись на руках. Усы и бороду он брил, обнажая бугристую, как у земноводного, кожу, покрытую шрамами от чирьев, уснащавших, вероятно, в юности его непривлекательные черты. Вдобавок ко всему от него исходил тонкий, едва ли ощущаемый кем-то, кроме меня, затхлый запах, но это как раз меня слабо беспокоило: вечное проклятие существа с тонким обонянием, обреченного жить среди людей.

Если бы я могла хотя бы вообразить, что их потянет друг к другу та странная сила, которой история человечества обязана таким количеством бед, я бы, конечно, была повнимательнее. Теперь-то, глядя назад, я нахожу в прошлом предательские знаки, которые должна была заметить ранее – но, с другой стороны, и что бы я стала делать, опознав их вовремя? Состоя при Мамариной на шатком положении полуприслуги, я могла лишь, не подавая виду, мешать их предосудительным свиданиям – комическая фигура нянюшки, вечно появляющейся не вовремя, чтобы, прервав преступное лобзанье, разогнать по углам раскрасневшихся любовников. Мамарина была вдовицей; Гродецкий, хотя и состоял официально в браке, тоже небось считал себя свободным – по крайней мере, на моей памяти он не делал никаких попыток связаться с оставленной семьей. За исключением этой самой полумифической Галиночки, так и оставшейся в Полтавской губернии (которая по нынешнему нашему положению оказывалась чем-то вроде страны гипербореев), ничто не должно было препятствовать их сближению.

Первая замеченная мною странность была в том, что изменился характер самой Мамариной. В последние годы она как-то преждевременно обрюзгла и обабилась: полагаю, что завсегдатаи ее прежнего вологодского салона не признали бы в нынешней сорокапятилетней беженке с потухшими глазами былую властительницу дум, утонченную поэтессу и художницу. Читала она теперь только переводные романы, печатавшиеся где-то в Риге, причем особенно налегала на неизвестного мне французского автора по имени Морис Декобра (из-за своей фамилии он представлялся мне довольно-таки колючим на вид): по всей нашей квартире были раскиданы его книжонки с завлекательными названиями (вроде «Улицы накрашенных губ» или «Сфинкс заговорил») и обложками с изображенными на них томными пухленькими дамочками, пригубляющими что-то веселящее из фигуристых бокалов. И вот вдруг в какой-то момент Декобра получил отставку и был сослан в чулан, а на смену ему пришли сочинители из прошлой жизни: однажды, например, я обнаружила, что Елизавета Александровна экспроприировала том моего Метерлинка и внимательно его читает. Более того, когда я в следующий раз собиралась в Прагу сдать свои цветочки, она, явственно смущаясь, попросила взять для нее в библиотеке «Творческую эволюцию» Бергсона – уж не знаю, зачем она ей понадобилась.

Изменилась к лучшему и ее внешность: она вновь стала следить за собой и даже вытребовала у меня немного денег на посещение госпожи Дестиновой, парикмахерши из соседнего городка, о которой с восторженным придыханием отзывалась женская часть гимназии. Если бы меня хоть в малейшей степени занимала личность Мамариной и ее внутренние эволюции, я могла бы уже тогда задуматься, что, собственно, заставило ее вдруг перемениться, а так я просто мимоходом удивилась этому обстоятельству, да и забыла о нем.

В другой раз я застала ее в совсем уж странном положении: с рукодельем, в котором я с изумлением узнала отвратительно истрепанный пиджак нашего соседа. Мамарина сосредоточенно и бестолково тыкала иголкой в края особенно досадной дыры на локте, пытаясь ее залатать, но от ветхости ткани лишь дополнительно ее обтрепывая. Для меня особенным потрясением было не само появление этой тряпки в нашем доме (хотя я не удивилась бы, если бы в швах ее подкладки водились бы и незваные гости), а то, что Мамарина где-то раздобыла иглу: с ее расслабленностью ей ничего не стоило оставить ее где-нибудь на стуле или диване, так что Стейси могла уколоться. Довольно резко я спросила, с каких это пор наш дом превратился в лавку старьевщика. Она вспыхнула и, ничего не ответив, ушла в свою спальню, хлопнув дверью. Если б она оставила этот злосчастный пиджак, я бы его немедленно сунула в печурку, как в сходной ситуации поступил какой-то дурак-царевич из русской сказки, но она утащила его с собой и потом дулась на меня несколько дней.

Сам владелец пиджака, как я уже потом поняла, тоже к нам зачастил, благоразумно выбирая для этого время, когда я была в гимназии или в Праге. Обладал он, как многие неприкаянные русские мужчины, особенным даром оставлять свои трудносмываемые следы: то я случайно находила в горшке с драценой забытый там отвратительно размокший окурок папиросы, то вдруг пропадала одна из наших чашек («а я разбила», – отвечала мне Ма-марина, нахально глядя прямо в глаза), то обнаруживался вдруг беспорядок в моих письменных принадлежностях – это, оказывается, Михаилу Дмитриевичу вдруг потребовалось что-то записать (не вполне понятно, почему для этого нельзя было обойтись собственным пером и чернилами – вряд ли на него нахлынуло вдохновение прямо в нашем доме). Интересно было бы знать (но сейчас уже не выяснишь), как ко всему этому относилась Стейси, – или он старался в своих посещениях избегать и ее? Вообще при мысли о том, что она могла видеть это сладострастное воркование двух голубков, у меня сжимаются кулаки – но опять-таки теперь сделать уже ничего нельзя.

Хорошо помню тот день, когда я, вернувшись из Праги после очередного рандеву с покойным доктором и смертельно уставшая после дороги (мы опоздали из-за того, что наш поезд сбил зазевавшегося оленя, о чем машинист счел нужным передать через кондуктора пассажирам), я обнаружила Гродецкого, мирно попивающего чай у нас на кухне. Редко бывает, чтобы все в облике одного человека вызывало у меня такое болезненное раздражение. Его физиономия с порезами от бритья, залепленными комочками пипифакса, его закамуфлированная лысина, его запашок, его манерно отставленный при чаепитии мизинец с отвратительным ногтем, его желтоватые от табака зубы и пальцы, его манера шумно проглатывать чай – все это возбуждало во мне какие-то пароксизмы ненависти, с которыми я еле могла справляться. Ко всему прочему в этот раз он смотрел на меня с какой-то жалкой и одновременно победительной ухмылкой, которая несколько раз искажалась разыгравшимся тиком: на протяжении нескольких минут он трижды высовывал свой мерзкий язык, словно специально меня поддразнивал. Я поздоровалась с ним и с Мамариной, суетившейся тут же, погладила по голове Стейси, которая что-то писала в тетрадке, и налила себе чаю. Разговор не клеился: очевидно, что-то они такое обсуждали, о чем не хотели говорить в моем присутствии. Гродецкий пробормотал какие-то банальности о погоде, но никто его не поддержал, так что он, громко глотая, допил свою чашку и ушел к себе. Мамарина, поглядев на часы, сообщила дочери, что пора ложиться спать. Я мысленно запротестовала – мне хотелось еще проглядеть с Стейси домашнее задание – но, чтобы не схлестываться с ее матерью по пустякам, решила промолчать. Стейси собрала свои тетрадки, аккуратно уложила перышко в пенал, попрощалась с нами («Спокойной ночи, мама. Спокойной ночи, крёсочка») и ушла к себе. Мамарина, убедившись, что мы остались одни, повернулась ко мне и сообщила, что Гродецкий сделал ей предложение и она намерена его принять.

10

Сперва я даже не поняла, в чем дело, и, стыдно сказать, несколько раз переспрашивала, покуда раскрасневшаяся Мамарина с явным удовольствием рассказывала свою немудрящую повесть. Оказывается, этот мерзавец, даром что притворялся рохлей, успел развить за моей спиной бойкую деятельность – и не только завлек недалекую Елизавету Александровну, но и спланировал для себя с ней такое будущее, в котором никак не находилось для меня места. Один из его родственников, покинувший Россию еще лет двадцать назад, купил ферму в Аргентине, где разводил какую-то рогатую скотину и благодаря этому невероятно преуспел, – и вот теперь, накануне очередного расширения своего процветающего дела, он решил выписать к себе Гродецкого, чтобы тот поступил к нему в подручные. Михаил Дмитриевич весьма самонадеянно, если не сказать – нагло, спросил у этого скотовода, не возражает ли тот, если он явится с молодой женой и юной падчерицей. Тот отвечал в том духе, что Аргентина славится своим гостеприимством – и, таким образом, к предложению его нечистой руки и черного сердца добавлялся еще бесплатный билет на пароход в Южную Америку.

– Вы, конечно, понимаете, Серафима Ильинична, что я не могу вам предложить ехать с нами. Мне будет очень вас не хватать, да и Стейси очень к вам привязана, но, к сожалению, мой жених против, – сказала она, глядя мне прямо в глаза и еще попыталась, мерзавка, взять меня за руку. Я, естественно, руку выдернула, лихорадочно соображая, что же мне делать. Между тем Мамарина, приняв мое остолбенелое молчание за сочувственный интерес, продолжала делиться своими планами, столь же аляповатыми и скудоумными, как она сама: с окончанием семестра ее будущий муженек подаст в отставку в гимназии, после чего они, забрав с собою Стейси, отправятся в Брно, где русский священник в церкви Святого Вацлава обвенчает их по православному обряду. Немного придя в себя, я, кажется, довольно ядовитым тоном осведомилась, не помешает ли святому Вацлаву тот факт, что где-то в далекой Полтавской губернии уже здравствует одна мадам Гродецкая. На это Мамарина, не моргнув и глазом, объяснила мне, что по старым законам отсутствие супруга в течение пяти и более лет было достаточным основанием для развода, а поскольку Галиночка Павловна за последние пять лет никак себя не проявляла, брак с нею считается ничтожным. Так вот, продолжала она, – после совершенного таинства новоиспеченные супруги отправятся в Вену, где проведут две недели, лакомясь кофе со сливками и прочими яствами для разжигания любовного пыла, потом доедут поездом до Генуи, откуда и отплывут в сторону Буэнос-Айреса.

Успела она обдумать и дальнейшую их судьбу: в ее мечтах родственник непременно заметит, какими талантами обладает ее избранник, и в самом скором времени приблизит его к себе, сделает компаньоном, после чего деликатно скончается, не забыв отписать им в завещании все свое имущество (ладно, последнее я все-таки додумала самостоятельно). Сама Мамарина всегда будет рядом со своим мужем, станет помогать ему и поддерживать, работая с ним вместе везде, куда их ни забросит судьба. Мне, конечно, хотелось переспросить у нее, хорошо ли она умеет доить коров и приходилось ли ей перегружать навоз вилами (что-то мне подсказывало, что именно это будет входить в круг обязанностей ее суженого), но вновь сдержалась – толку от возможных препирательств с ней не было бы никакого, а ситуация требовала скорейшего разрешения. Я спросила, что они собираются делать со Стейси, – и она, даже слегка гордясь своей ниоткуда взявшейся обстоятельностью, поведала мне, что у того самого родственника есть собственные дети, два сына и дочь, к которым ходит учитель, эмигрант из России, обучающий их всем наукам, – и ему вовсе не трудно будет добавить к этому маленькому классу еще одну ученицу. Более того, аргентинский благословенный климат в сочетании со свежими овощами и фруктами… – тут я уже не слушала, поскольку мысли мои приобрели новое направление.

Труднее всего было решить, куда можно спрятать трупы. Вблизи гимназии не было никаких водоемов – только несчастная река Тршебувка, в которой нельзя было утопить и кролика. Правда, в нашем доме имелся погреб, но втайне вырыть там достаточно вместительную двуспальную могилу, которая заменила бы моим голубкам брачное ложе, я никак не могла. Хорошо подошла бы какая-нибудь заброшенная шахта, но тогда пришлось бы мучительно придумывать предлог, чтобы их обоих туда заманить: впрочем, это умственное упражнение осталось сугубо схоластическим, поскольку шахт никаких поблизости не было либо я о них не знала. Можно было призвать их на лесную прогулку и там, заведя подальше в чащу, прикончить обоих, а тела забросать ветками в надежде, что лисицы и барсуки доберутся до них раньше, чем случайно обнаружит какой-нибудь досужий человек. Недостаток плана был в том, что оба они совершенно не интересовались никакими походами на природу – да и Стейси мне не хотелось оставлять надолго одну. Где-то я читала, что некоторые кислоты очень хорошо способны растворять живую плоть, но опять-таки для этого требовалось слишком много вещей: допустим, при некотором усердии я могла бы их разделать, как мясник корову (на дальнем плане заиграло аргентинское танго), но где взять достаточную для этого емкость и такое количество кислоты? Кроме того, я не могла рисковать тем, что меня поймают: оставить Стейси вовсе без присмотра было совершенно немыслимо.

К моменту, когда я осознала, что Мамарина все еще продолжает рассказывать о своих планах, она дошла уже до цвета занавесок в детской, в которой, как она надеялась, вскоре по прибытии в Южную Америку поселится новый житель, пребывающий, впрочем, пока лишь еще во вполне умозрительном статусе. Есть у некоторых особенно пылких натур такое отталкивающее свойство – увлекаться своими мечтами до такой степени, что первый этаж выстроенного ими в мыслях замка кажется уже до такой степени отвердевшим, что можно громоздить на него второй, третий и так далее. За прожитые бок о бок пятнадцать лет я и не подозревала, что в этой стареющей клуше сохранился такой запас романтических восторгов, и, оказывается, ошибалась. Примечательно, что, развивая передо мной эти тщательно выписанные картины будущего благополучия, она время от времени посматривала на меня острым глазком, словно курица, которая, поклевывая зернышки, все-таки скашивает взгляд на хлопочущую кухарку, поскольку слышала с утра краем своего укрывшегося среди перьев уха, что на обед ожидается консоме: что-то ей, кажется, подсказывало, что так просто от меня будет не отделаться. В эту минуту на помощь ей подоспело подкрепление – деликатно постучав, к нам явился сам Ромео, с порога продемонстрировавший мне свой подло извивающийся язык: очевидно, мерзавец нервничал, и не без основания.

Влюбленные обменялись взглядами, смысл которых был для меня совершенно прозрачен: Гродецкий хотел выяснить, успела ли мне сообщить Мамарина радостную весть; она это подтвердила кивком, еще и зардевшись, словно девственница перед алтарем. Он отрывисто сообщил мне, как они (они!) благодарны мне за многолетнюю помощь и как они надеются, что мы впредь будем время от времени видеться. Я подтвердила, что если случайно окажусь по ту сторону Атлантического океана, то буду счастлива ненадолго воспользоваться гостеприимством мадам и месье Скотоводовых. Он, кажется, слегка опешил, что привело меня в какое-то веселое недоумение – не ожидал же он, что я брошусь выцарапывать ему глаза? Пробормотав, что у меня болит голова, я ушла к себе.

Между тем в душе моей было темно и тихо – и я совершенно не понимала, как мне быть дальше. Единственный смысл моего существования состоял в том, чтобы охранять девочку от подстерегающих ее опасностей, – и теперь, когда между нею и мною становилась непреодолимая преграда, мне делалось вовсе незачем жить. Из-за стены я слышала какие-то обрывки разговоров, причем меня особенно задело, что Гродецкий совершенно не счел нужным убраться на свою половину, а что-то успокоительно басил в нашей гостиной: может быть, еще раз обсуждал с Мамариной, как весело им будет играть на дудочке среди тучных стад. Как там говорится у Софонии? «За высокомерие их будут они избиты мечом моим, и обращено будет их жилище в пустыню, и покоиться будут среди нее стада и всякого рода животные; пеликан и еж будут ночевать в резных украшениях его». Почему пеликан и еж? Что может объединить ежа и пеликана, кроме пророчества? С этими мыслями я забылась тяжелым сном, в котором грузный бородач, стоявший на вершине полуразрушенной башни, грозил кому-то невидимому мечом, а оттуда бил длинный красный луч – и над равниной, озаренной сполохами дальнего огня, летели и летели бесконечные стаи пеликанов.

Удивительно, но утром все выглядело так, как будто никакого разговора накануне не было. Я, по обычаю, проснулась еще затемно, дождалась шести утра, разбудила Стейси, приготовила ей завтрак и отправила на уроки. Вновь какой-то бесплотный голос зашептал у меня в голове, что сейчас, пока Ма-марина и Гродецкий спят, нет ничего проще, чем зарезать их в постелях, свалив это хоть на какого-то местного беглого каторжника. Человеческий обычай предписывает поплевывать через левое плечо, чтобы отвадить мелкого искусителя, подбивающего на недозволенные поступки: предполагается, что существа нашей породы находятся за правым. Но кто тогда пытается искушать меня? И кто поможет мне? В любом случае, успеха этот темный визитер не имел, так что я спокойно уселась за свою работу в ожидании, покуда проснется Елизавета Александровна, которая, в свою очередь, ни словом не обмолвилась ни о своих планах, ни о нашей беседе.

Если бы какой-нибудь сторонний наблюдатель мог видеть нас в ближайшие несколько недель, то он, думаю, и не заметил бы того напряжения, которое исподволь копилось в нашем домишке. Внешне все было совершенно как обычно: я делала свои цветы, Стейси училась, Гродецкий начищал свои ботинки и топал в них на работу, но какие-то мелкие детали постоянно указывали на то, что хрупкий наш мирок вновь пошел трещинами, причем на этот раз не по воле злого рока, а исключительно силами одной из обитательниц. Однажды в почтовом ящике обнаружился вдруг пухлый конверт с цветастыми марками – это родственник-благодетель прислал последние инструкции. Мамарина дневала и ночевала у местной портнихи, которая шила для нее разного рода обновки, среди которых выделялось неуместной монументальностью кипенно-белое свадебное платье, которым она, не удержавшись, передо мной похвасталась. По врожденной моей деликатности, мне пришлось даже выдавить из себя что-то одобрительное, хотя выглядело это, конечно, довольно-таки смешно: изображать из себя девственную овечку, переменив несколько любовников и имея почти взрослую дочь. Впрочем, если Гродецкого это положение успевшего лишь к шапочному разбору устраивало, то мне уж тем более не следовало придираться: мне-то вчуже кажется, что в жизни земнородной женщины имеет значение лишь один, первый ее мужчина, который открывает для нее саму идею греха, а все последующие лишь идут по проложенному им следу. Хотя, конечно, рассуждать об этом мне бы вовсе не стоило.

В одну из суббот я неожиданно встретила Гродецкого в поезде, идущем в Прагу: сперва мы с ним, кажется, по молчаливому уговору собрались сделать вид, что не узнали друг друга, но он, подумав, все-таки подошел ко мне с вымученной приветливостью. Оказалось, что он едет в посольство, получив извещение, что в их с Мамариной и Стейси паспорта проставлены все необходимые транзитные визы. Сообщив мне эти бесценные сведения, от которых у меня, несмотря на внешнюю невозмутимость, опять заныло сердце, он еще немного потоптался рядом, а потом, спросив разрешения, сел напротив и закурил: в вагоне как раз было немноголюдно. Его неприятное лицо выражало явственное смущение – уж не знаю, из-за того, что он собирался разбить мне жизнь, или просто потому, что не знал, о чем со мной говорить, а экспортированные из-под Полтавы правила приличия утверждали, что говорить о чем-то надо. Уж в этом-то я точно не собиралась ему помогать, тем более что у меня с собой была книжка. Продолжая перечитывать хорошо мне памятный диалог Старика и Незнакомца, я поглядывала на своего визави, воображая, как было бы славно, если бы он прямо тут, на моих глазах, свалился от приступа грудной жабы, и уж какие бы я подобрала особенные, единственные слова, чтобы рассказать Мамариной о постигшем нас всех несчастье. Но он сидел передо мной, выпрямившись (русские говорят «как аршин проглотил»), опираясь на зонтик, и явно терзался, не зная, с чего начать. «А как вам кажется, Елизавета Александровна не будет скучать по Европе?» – подарил вдруг он. Почему-то этот нелепейший вопрос расстроил меня необычайно: я даже не знаю, в чем тут было дело, как будто он, словно японский борец джиу-джицу, нащупал самую болезненную точку и нанес в нее короткий разящий удар. Слезы сами собой полились у меня из глаз – я сидела перед этим тупицей в его обтерханном пиджаке и рыдала в три ручья: кажется, никогда до этого не оказывалась я в таком отчаянии, да еще и по такому ничтожному поводу. Он и сам, понятно, не ожидал такого эффекта от своих слов, так что явственно перепугался и сунулся было меня утешать, но этого уже я снести никак не смогла и, подхватив свою книжку и картонку, ретировалась в другой вагон, благо поезд был нового образца, с двумя входами. Этот симплициссимус потащился было за мной, но, по счастью, навстречу ему попался кондуктор, как видно из военных, с браво загнутыми усами, у которого при виде плачущей дамы и преследующего ее господина сработал правильный рефлекс. Гродецкий, не знавший ни по-чешски, ни по-немецки, остался объясняться с ним жестами, а я, к счастью, смогла забиться в пустующий отсек и там кое-как успокоиться.

Почему-то я искренне, изо всех сил надеялась, что доктор в этот раз явится ко мне из своей небесной или подводной обители, и я смогу рассказать ему о своих печалях. Быстро справившись с деловой частью своего визита, я вышла к набережной и, не поднимая головы, поплелась в сторону Вышеграда. Хотя я и старалась не оборачиваться, но спустя несколько минут почувствовала, что доктор где-то рядом – может быть, по еле слышному запаху тины. Словно стараясь захватить его врасплох, я резко обернулась – и точно, вот он, Петр Генрихович собственной персоной, идет в нескольких шагах от меня с отсутствующим видом, только слегка улыбается загадочно. Как обычно, я замедлила шаг, чтобы он мог меня догнать и пойти со мною рядом. Когда он только появился, я почувствовала поднимающуюся во мне волну какого-то теплого спокойствия: то, чего мне так не хватает в обыденной жизни. Дело в том, что я по условиям собственного существования лишена того, что у обычных людей подразумевается само собой и ощущается ими как данность, а не как благо. Это как с руками и ногами: вряд ли кто-то, кроме калеки, воспринимает свои руки и ноги как великую награду судьбы, а калека, понятно, может уже лишь роптать на их отсутствие. У обычного человека есть жена или муж, дети, родители, друзья, плюс еще он выносит за скобки существование на небесах некоего благосклонного бородача, который внимательно за ним присматривает, а в случае особой нужды отправит вниз кого-нибудь вроде меня. Мне же надеяться не на что: не говоря уже, что истинное положение дел я ощущаю с малодоступной для людей ясностью, я еще и полностью лишена возможности подобных утешений – разве что могу попробовать завести собаку.

Вероятно, из-за этого я особенно ждала встречи с доктором – и, кажется, подсознательно связывала с ней какие-то напрасные надежды. Не произошло же ровным счетом ничего – абсолютно как обычно, он приноровился к моему шагу и беззаботно пошел рядом.

– Послушайте, Петр Генрихович, – сказала я ему. – Мне нужен ваш совет. Да более того, мне нужна ваша помощь. Не думала я, кстати, что когда-нибудь обращусь к человеку с такими словами, но вы, как я думаю, все-таки не вполне человек. Вы слышите меня?

Он продолжал идти рядом ровно с тем же отсутствующим видом, даже не взглянув в мою сторону.

– Мамарина уезжает! Мамарина уезжает и увозит с собой дочь! Вы понимаете, что это значит?

На самом деле мне было ужасно неловко. Людская молва приписывает нам сверхъестественные способности, но сами-то мы знаем, что отнюдь не всевластны: мы можем отогнать бешеного волка или лишний раз проверить задвижки на окнах, но, скажем, оживить мертвого мы не в силах. При этом – кажется, это слишком человеческая черта – мне было невыносимо стыдно признаваться в своей слабости. Стараясь не смотреть на доктора, я быстро изложила ему события последних дней. Вероятно, я говорила при этом с излишней горячностью, так что краем глаза заметила, что прохожие обращают на меня внимание, но чувства земнородных не слишком меня ранили: в конце концов, птичница редко задумывается о том, насколько ее манеры нравятся курам. Наконец я закончила, остановилась и подняла глаза. Доктора не было, а вокруг меня собралась уже небольшая толпа любопытных. Какая-то старушонка с умным сморщенным обезьяньим лицом подступила ко мне и что-то залопотала по-чешски, протягивая ко мне свою скрюченную лапку в кружевной перчатке. Мне показалось, что если она дотронется до меня, я закричу, или брошусь в реку, или вцеплюсь ей в лицо – в общем, сделаю что-то непоправимое, но она, каким-то средним умом это почувствовав, остановилась. «Немочни? Немочни?» – спрашивала она, и я сперва подумала, что она интересуется, не немка ли я, а только потом сообразила, что это от слова «немочь» или «немощь». Я потрясла головой. Старушонка, словно передразнивая меня, тоже потрясла головой, очевидно не веря. Выглядело это, должно быть, довольно комично, потому что кто-то в толпе засмеялся сытым, довольным смехом. Отвернувшись прочь от них и снова опустив голову, я медленными шагами пошла вдоль реки и спустя некоторое время поняла, что все они от меня отстали и что слезы продолжают катиться по моим щекам.

Очевидно, Мамарина понимала, как сильно меня ранит происходящее – вряд ли она, при всем своем зверином чутье, осознавала это в деталях, но определенно испытывала по отношению ко мне род щекочущего неудобства: как бывает от неразношенных туфель, но только применительно к душе. Внешне выражалось это в несколько преувеличенной заботливости, которую она демонстрировала по отношению к моей особе: то и дело осведомлялась о моем здоровье, переспрашивала, не налить ли мне чаю, не устала ли я на работе, – и даже раз предложила проводить меня до станции, чтобы поднести картонку, в которой я возила готовые цветы, – даром что была она совершенно невесомой. Другой стороной этой нахлынувшей деликатности было то, что от меня, по возможности, маскировались приготовления к предстоящему отъезду – но, конечно, в нашем устоявшемся быту вовсе скрыть это было никак нельзя, так что все появляющиеся у нас дома портпледы, рекламы пароходного общества и самоучители «Русский в Испании» немедленно попадались мне на глаза и вызывали во мне какое-то особенное замирание сердца, которое бывает, когда прыгаешь с высоты.

Гродецкий в эти дни появлялся у нас довольно редко и держался очень официально; о нашем несчастливом свидании в поезде не вспоминал вовсе, да и вообще в моем присутствии почти не заговаривал. Если я возвращалась, когда он был у нас, он почти немедленно уходил к себе.

Стейси вела себя ровно так же, как обычно: мне показалось в какой-то момент, что она переняла у своей матери особенную нарочитую щепетильность, с которой та последнее время обращалась со мной, но, может быть, мне и причудилось. Училась она по-прежнему прилежно, никак не подавая виду, что это ее последний семестр в школе: я даже не уверена, что она сообщила о предстоящем отъезде своим гимназическим друзьям. Впрочем, тех было подобными новостями не удивить: в каждом классе могли вспомнить двух-трех, а то и более учеников, которых, зачастую прямо посередине учебного года, забирали родители, чтобы вернуться с ними в Советский Союз. По сравнению с этим Аргентина представлялась чем-то существенно более близким – по крайней мере, почта туда ходила хоть и медленно, но исправно.

По вечерам, сидя за своими цветами и глядя на чистый профиль Стейси, склонившейся над тетрадками (точными копиями тех тетрадок, в которых я пишу мою горькую повесть), я пыталась представить наше раздельное существование – и никак не могла. Конечно, я понимала, что совсем скоро она вырастет, может быть, уйдет из семьи, переедет в другой город или другую страну, выйдет замуж, родит ребенка или двух – но я должна, я обязана была следовать за ней неотступно, как тень, чтобы охранять, отстаивать, оберегать. Мне всегда было свойственно в высшей степени рациональное мышление: я обожаю расписания, списки, планы (хотя лучше многих осознаю их тщетность), но тут картины ближайшего будущего затуманивало какое-то серое марево – или просто на мои глаза наворачивались слезы.

При отъезде Мамариных (а точнее, уже без пяти минут Гродецких) я даже не сочла нужным эти слезы скрывать – и с облегчением разрыдалась, попеременно обнимая их обеих, пока будущий глава семейства отдавал отрывистые приказания носильщикам. Провожать их пришло неожиданно много людей: наши общие коллеги из гимназии, несколько учеников (которым, между прочим, строго-настрого было запрещено выходить с территории гимназии) и даже пара-тройка выпускников, приехавших ради такого случая из Брно и Праги: для меня было удивлением, что простоватый и плосковатый Михаил Дмитриевич пользовался такой приязнью среди воспитанников (впрочем, вспомнив единодушные восторги по поводу Шленского и Быченковой, я изумляться почти перестала). Я до сих пор не могла привыкнуть, что на европейских железных дорогах вместо нашего громогласного свистка, возвещающего отправление, кондуктор просто выкрикивает что-то невразумительное. В ожидании этого сигнала посланца судьбы я оглядывала нашу пеструю толпу, собравшуюся полукругом вокруг уезжающих. Вещи их уже давно были отвезены носильщиками под неусыпным присмотром Гродецкого к багажному вагону; редкие пассажиры с интересом смотрели на нас, гадая, очевидно, кто эти чужестранцы, почему они едут первым классом и чему они обязаны столь пышными проводами.

Еще больше бы они удивились, если бы сосредоточились не на очевидном центре нашей компании, то есть не на Мамариной, Стейси и Гродецком, а на одной из провожающих. Согласитесь, не так часто бывает, что кто-то из толпы, собравшейся, чтобы отметить чей-то отъезд, тайком пробирается в тот же поезд! А между тем я проделала именно это: последний раз обнявшись с Мамариной, я сделала вид, что не в силах сдержать нахлынувших чувств, отступила немного назад, потом еще и еще – и, наконец махнув рукой с характерным русским жестом «все равно все пропало», пошла неверными шагами прочь: туда, где народ попроще набивался в вагоны второго и третьего класса. Там, достав зеркальце, чтобы проверить, не пострадала ли прическа от медвежьих объятий моей неверной кумы (а Мамарина вцепилась в меня так, словно пыталась задушить), я заодно проверила, не смотрит ли кто-нибудь мне вслед: не хватало мне только сочувствующих доброхотов («Василий, надо поддержать нашу бедную Серафиму Ильиничну, на ней лица нет – пойду-ка я побуду с ней»). К счастью, на меня никто не обратил внимания, так что я быстро опустила вуаль и поднялась в вагон второго класса.

Не могу сказать, что решение это было минутным, хотя и обдуманным его не назовешь. У меня не было с собой никаких вещей, даже белья, все оставалось в нашей осиротевшей квартирке: я сообразила взять лишь свой нансеновский паспорт, чековую книжку, игрушечную собачку-талисман (с которой не расставалась) и немного денег. Мыслей и планов у меня не было никаких, только голый инстинкт: я чувствовала себя героиней одного из душещипательных рассказов Сетона-Томпсона (сколько их я перечитала Стейси!), какой-нибудь сторожевой собакой, отставленной за ненадобностью после того, как она потеряла слух и чутье. Я-то ничего не теряла, но история была похожей: четырнадцать лет я верой и правдой охраняла хозяйскую избу, после чего меня не просто сослали в конуру на улице, а скорее даже завели в лес и там привязали к дереву. Да, с точки зрения жильцов этой избы – которые, например, собираются перебраться в другую губернию, – чувства и мысли собаки вряд ли стоят особенного внимания и не берутся в расчет при мысли о переезде, но для нее-то самой это означает полное крушение не только ощущаемого ею мира, но и всей предыдущей жизни, которую, получается, она прожила вовсе напрасно. Собака в этой ситуации может хотя бы повыть на луну, но я была лишена и этого утешения.

У меня, если продолжать эти собачьи аналогии, вовсе не было желания пробраться к ним ночью и перегрызть им горло, отнюдь; мне даже не хотелось в решительную минуту появиться откуда-то из-за кустов и отогнать вдруг пожаловавшего волка. Мне просто нужно было быть рядом со Стейси: эта необходимость составляла первооснову моей личности, которая без нее просто распрастывалась в прах. Я не думала о том, чем я буду заниматься, где я буду жить и во что переоденусь утром, – точнее, эти мысли вяло болтались на периферии моего сознания, тогда как сосредоточена я была лишь на двух вещах: как не упустить Мамариных и как не попасться им на глаза.

И то и другое оказалось довольно простым делом: вероятно, они были настолько перевозбуждены предстоящим путешествием, что не сочли даже нужным оглядываться. С другой стороны – чего им было опасаться? Как бы ни сложилась их жизнь по ту сторону Атлантики, они, единожды спасшись от погибшей России, теперь во второй раз вытащили счастливый билет – и покидали не слишком приветливую Европу. Вся жизнь расстилалась перед ними. И только у меня в этой жизни не было больше ничего.

Почему-то мы все, живя второй десяток лет в Чехословакии, никогда не учили чешский: в нашей Моравской-Тршебове жили одни немцы, так что он не был и нужен, а в Праге обычно удавалось обходиться смесью из немецких, французских и русских слов. Но в сумочке у меня на всякий случай всегда лежал маленький разговорник, в котором, по уверению его авторов, содержались уже готовые чешские фразы на все возможные случаи. Заплатив за билет, я достала книжку и стала ее перелистывать. Автор действительно хорошо знал жизнь: почти все фразы там были с жалобами – и все прекрасно подходили к моему нынешнему состоянию. «У меня болит голова», «мне плохо», «я чувствую жар», «у меня болит живот», «я умираю» – все это я могла теперь сказать по-чешски, но кому? Зато одну крайне необходимую мне фразу я оттуда извлекла: хоть она и звучала практически по-русски, но все равно было очень приятно, сев рядом с вокзалом Брно в таксомотор и показывая на отъезжающий автомобиль Мамариных, бросить шоферу «едьте за тим аутем».

Очевидно, таксист читал те же сыщицкие рассказы, что и я, разве что в других переводах, поскольку вел себя так, чтобы возбудить максимум подозрений: горбился за рулем, натягивал свою шляпу по самые уши, резко обгонял машины, имевшие несчастье влезть между нами и мамаринским такси, и в результате тащился прямо за ним, чуть не упираясь ему в хвост – при этом внимательно изучал меня в зеркале заднего вида, так что каждый раз, поднимая взгляд, я видела в нем его круглые от возбуждения глаза под низкими полями шляпы. Хотелось бы, чтобы его не разочаровывать, достать револьвер и прокрутить барабан, но револьвера у меня не было, так что пришлось с суровым видом покопаться в сумочке; надеюсь, он был удовлетворен. К счастью, в переулке, где они поселились, было полно и других гостиниц, соперничавших между собой затейливостью подъездов и величием швейцаров: мне же, собственно, хотелось одного – найти номер с видом на улицу. Без труда его раздобыв, я провела очередную бессонную ночь, глядя на постепенно пустевший переулок. После полуночи пошел дождь. Отражения редких фонарей дробились на мокрых булыжниках; под навесом гостиницы наискосок (не той, в которой жили Мамарины) курили три или четыре проститутки, либо не нашедшие покупателей на свои прелести, либо уже ублажившие их и вкушавшие заслуженное освобождение. Я сидела, не зажигая огня, покуда не начало светать: сперва картина в окне как будто помутнела, словно на неудачной фотографии, после поблекла, и наконец волглый, мокрый день полностью осветил узкую неприветливую улицу.

Из-за дурной погоды или по отсутствию любопытства (Мамарина, сколько я ее знала, не интересовалась ни музеями, ни архитектурой) они просидели в гостинице бо́льшую часть дня, так что я даже стала беспокоиться, не вышли ли они черным ходом. Тревоги мои оказались тщетными: ближе к трем часам швейцар распахнул перед ними дверь (не дождавшись, увы, от прижимистого жениха даже скромного подношения) – Мамарина в пышном, уже знакомом мне коротком белом платье, Гродецкий в новом, очевидно, специально пошитом для этой оказии сюртуке, и Стейси в чем-то темном, чуть не в гимназической форме – я не могла разглядеть, поскольку слезы снова выступили у меня на глазах. Здесь мне не нужно было следовать прямо за ними, опасаясь быть узнанной: я заранее выяснила у портье, где расположена единственная в городе православная церковь, и не торопясь отправилась туда, держась на приличном расстоянии от них, хотя и не теряя полностью из вида.

Церковь выглядела так, словно ее построили из детских кубиков, причем только что, буквально несколько дней назад: вокруг еще стояли строительные леса, а внутри пахло краской. Еще идя туда, я беспокоилась, что в церкви, кроме меня, не окажется никого постороннего. Наше знакомство с Ма-мариной началось пятнадцать лет назад при таких же обстоятельствах: я не думала, что, увидев темную фигуру под вуалью, она немедленно вспомнит об этом, но не понимала, что делать, если у них снова не окажется нужного человека для совершения таинства. Может быть, где-то в глубине души я была бы и рада выскочить, как ангел из коробочки, чтобы посмотреть на их изумленные лица, но для этого нужно обладать большей тягой к сценическим эффектам, чем есть у меня: нам же предписано оставаться в тени.

Страхи мои оказались тщетными: в церкви было полным-полно народу – не пришедшего специально на свадьбу, а просто оставшегося после утренней службы. Очевидно, для русского прихода она была и клубом, и общественным собранием, и бог знает чем еще. На меня никто не обратил внимания, когда я, проскользнув в дверь, стала за колонной, откуда мне было хорошо видно все происходящее. Пока Мамарина и Гродецкий о чем-то говорили с местным священником – высоким, крепким, бритым, похожим на католика общей твердостью черт, – я с тоской вспомнила нашего отца Максима, вечно расхристанного, нелепого, с клочковатой бородой и смущенной ухмылкой, который даже в полном облачении не имел и десятой части той победительной самоуверенности, что была у здешнего батюшки: впрочем, улыбка и у этого была хороша.

Сперва я не заметила Стейси, но почти сразу отыскала ее: она стояла по диагонали от меня и смотрела не отрываясь на мать и отчима. Почему-то я думала, что Мамарина, с обычной своей озорной безвкусицей, захочет сделать ее своей посаженной матерью, но, очевидно, ей это в голову не пришло или священник ее отговорил. Мне страстно хотелось подойти к Стейси, заговорить с ней, погладить ее по голове: все это, казавшееся еще совсем недавно простым и естественным, как дыхание, было ныне для меня строжайшим образом запрещено, к чему мне еще только предстояло привыкнуть. Взволнованная ходом этих мыслей, я не заметила, как началось венчание: в церкви стало тихо так, что сделался слышен треск горящих свечей, – и только вверху, в куполе, металась и попискивала какая-то птица, влетевшая, очевидно, через слуховое окно и не находившая выхода.

Происходящее таинство, хотя я и старалась следить за ним, казалось мне каким-то ненастоящим, как будто дело происходило не в церкви, а в театре: бритый актер, играющий попа, говорил слова своей роли; двое актеров держали толстые белые зажженные свечи и отвечали на вопросы первого; четвертый актер, длинноволосый, в шитом золотом костюме, подносил первому разные предметы. На сцене было еще несколько человек, но каждый знал, что ему делать – двое держали венцы, трое пели; зрители стояли вокруг и с улыбками наблюдали за происходящим. Хуже всех знали свои роли двое со свечами: отвечали невпопад, путались, переспрашивали, и в результате один из них уронил кольцо, откатившееся в сторону, – зрители бросились его искать, нашли, вернули – и в наступившем замешательстве мне показалось, что Стейси меня узнала или, по крайней мере, обратила на меня внимание, так что мне пришлось, придерживая вуаль, спасаться бегством.

Здесь есть важная тонкость. У любого существа – у человека или ангела – есть небольшой, данный ему от природы, конечный запас удачливости. Он возобновляем, то есть он не дается сразу на всю жизнь, а медленно конденсируется, как, например, молоко у коровы или березовый сок у березы: это таинственное вещество собирается по капле, но может быть использовано сразу. Количество его у разных лиц различно – это уж как на роду написано. Но самое главное – если вам предстоит ответственное дело, для которого понадобится все ваше везение, важно по пути не расплескать на пустяки все его запасы. Представьте себе игрока в Монте-Карло или Баден-Бадене. Шанс победить фортуну у него есть, только если всю дорогу к игорному столу его преследовали одни неприятности: он забыл шляпу и возвращался в свой номер, управляющий с гадкой улыбкой напомнил о долге, на улице лил дождь, проезжающий экипаж обрызгал грязью – и только тогда, добравшись до сияющих огней и зеленого сукна, он использует свой нерастраченный запас, и шарик выпадет точно на занятую им клетку.

Совсем другое дело, если с самого утра у него все ладится: еще на заре лакей приносит телеграмму с известием, что в театре Корша пойдет его пьеса; за табльдотом ему улыбается дочь губернатора Кюрасао, заехавшая сюда развлечься на денек и четвертый месяц ждущая оказии, чтобы отправиться дальше; горничная вернула безупречно выглаженный смокинг; на улице сияет осеннее ласковое солнце – можно быть уверенным, что он профукал свое везение по пустякам и вечером его ждет несомненный и окончательный проигрыш, так что маленький лоснящийся «бульдог», изнемогающий от безделья в кармане того самого смокинга, сможет наконец хрипло откашляться ему прямо в висок, над беззащитно бьющейся синей жилкой.

Вообще, люди привыкли наделять свойствами бесконечности отдельные явления и сущности. Вот, например, буквы. Умом можно понять, что запас слов в каждом языке ограничен: допустим, мы обходимся двумя-тремя тысячами слов, знаем (при случае можем объяснить значение) еще двадцать или тридцать тысяч. Дальше идут слова специальные. Покойный Лев Львович знал несметное число всяких животных и растений – раз побывав с ним на загородной прогулке, я была ошеломлена тем, что ровная зеленая мурава, растущая кругом, распадается под внимательным взглядом на сотни былинок, каждая из которых имеет собственное имя: бодяк, подмаренник, пастернак, череда, повой, недотрога. («А это наша Серафима Ильинична», – сказала тогда Мамарина и расхохоталась.) Но требует особенного умственного усилия понимание того, что и запас букв, находящихся в обороте, небезграничен. Проще всего это осознать на примере губернской типографии: когда очередной номер, например, «Вологодских епархиальных ведомостей» сверстан и напечатан, этот набор литер, с которого делались оттиски, нужно разобрать и отправить опять в кассу – иначе на следующий номер не хватит буквочек. Что-то в этом роде происходит и с языком, только эта надмирная типография несравненно больше, и разных газет там ежедневно печатается уйма – но все равно содержащиеся в ней литеры близки к исчерпанию. Кроме того, там заканчивается бумага, ибо я пишу эти слова уже в последней из моих тетрадок. Быстро прошли эти безрадостные недели! Начинала я в мае, а сегодня, если я не ошибаюсь в календаре, последняя суббота июня – и работы у меня еще на день-два: рассказывать осталось совсем немного.

Из Брно на следующий день они отправились через Братиславу в Вену. Я чувствовала себя дурно: две ночи без сна, которые, быть может, доконали бы смертного, даже для меня оказались тяжеловаты. Кроме того, я не взяла с собой никакого багажа, так что мне не во что было переодеться. В довершение всего, возвращаясь из церкви, я попала под дождь, не пощадивший ни мою прическу, ни туфли. Вообще в этот день все не ладилось – швейцар в моей гостинице оказался тугоухим тугодумом, так что, пока я объясняла, что мне нужно такси, беглецов простыл и след: к счастью, они прямиком поехали на вокзал, где я их и настигла. В Братиславе было попроще: я твердо помнила, куда они направляются, так что приглядывала за ними уже просто по привычке – ну и конечно, на случай каких-то неожиданных опасностей. А вот в Вене мне нужно было держать ухо востро: Мамарина не говорила мне, в каком отеле они собираются остановиться, так что требовалось проследить за ними от самого вокзала, но тут-то моя и без того сомнительная удачливость изменила мне окончательно – одновременно с нашим поездом прибыл еще один или два, так что толпа плечистых бюргеров с их женами, похожими на расфуфыренных свиней, разгуливающих на задних лапах, оттеснила меня, а когда я, прорвавшись через их благоухающий пивом и луком строй, добралась до стоянки, молодожены уже успели уехать.

Конечно, я и не думала сдаваться. Гончая собака, потеряв след зайца или лисы, бегает кругами, принюхиваясь, покуда не захватит его заново: что-то похожее предстояло сделать и мне. В Вене несколько десятков, если не сотен гостиниц, но самые дорогие, равно как и самые дешевые, можно было отбросить, а остальные – обойти, придумав какую-нибудь подходящую легенду. Прежде всего мне, впрочем, надо было позаботиться о себе самой: до этого дня вовсе невосприимчивая к земным болезням, я впервые в жизни чувствовала что-то вроде приближающейся лихорадки, причем того особенного типа, от которого слегка мутится сознание – нелепее всего было бы лишиться чувств где-нибудь на скамейке в парке и угодить в лечебницу для бездомных. Кроме того, у меня была надежда, что мой встроенный компас, который так хорошо путеводительствовал мною в Вологде полтора десятилетия назад, вдруг включится вновь. Поэтому я, растолкав, может быть не слишком учтиво, толпу ожидающих такси, двинулась прочь, куда глаза глядят.

Эта надежда не оправдалась: я гуляла, наверное, часа четыре, прислушиваясь к своим ощущениям и стараясь следовать самым неочевидным указаниям, как будто внимая шепоту в своей голове. То я загадывала, что если до того угла будет нечетное число шагов, я поверну налево, а иначе пройду прямо; то пристраивалась за каким-нибудь прохожим в надежде, что он приведет меня прямо в нужное место, но он, как будто специально смеясь надо мной, забегал в подъезд жилого дома и там исчезал… Поняв, что я уже два дня ничего не ела, я зашла в первое попавшееся кафе и заказала кофе со сливками и пуншкрапфен, но когда старик-кельнер принес его, я с трудом заставила себя проглотить кусочек. Даже такого скромного обеда оказалось достаточно, чтобы меня стало еще сильнее клонить в сон, – и я собиралась уже, выйдя из кафе, искать ближайшую гостиницу, как вдруг заметила листочек с надписью «Zimmer», пришпиленный прямо на тяжелой деревянной двери ближайшего подъезда.

Швейцар, немедленно откуда-то появившийся, подтвердил, что здесь сдается маленькая комнатка в мансарде и что посмотреть ее можно прямо сейчас, если меня не смущает путешествие на пятый этаж без лифта. Сквозь общий фон отчаяния, владевший мною уже несколько недель, проступила его забавная внешность: больше всего он был похож на сурка-мармота, вставшего на задние лапы и натянувшего жилет с бриллиантовыми пуговицами.

Я не собиралась оставаться в Вене достаточно долго, чтобы обзаводиться своим жилищем, но игнорировать этот явный знак судьбы в моем положении было бы неразумно: в конце концов, хоть скромную плату здесь брали и понедельно, мне ничего не стоило убраться отсюда в любой момент. При этом, пока я медленно подымалась вслед за одышливым швейцаром, во мне зрело внутреннее убеждение в неслучайности моего появления тут: может быть, Мамарины и в самом деле остановились где-то рядом – вряд ли в этом доме, да это и было бы некстати, но, может быть, из окна открывается вид на их отель? Я сразу представила себе широкий балкон, на котором Елизавета Александровна в позе тинтореттовской Венеры принимает солнечную ванну, – и следом, без секундного даже перерыва, вообразила с подступающей тошнотой, как Стейси, опершись спиной о балконную решетку, теряет равновесие и летит вниз. Очевидно, я издала при этом какой-то сдавленный звук, так что швейцар, замедлив свое пыхтящее восхождение, повернулся ко мне с каким-то никчемным вопросом, но я жестом показала, чтобы он не останавливался.

Комнатка, по правде сказать, была не из лучших: маленькая, неуютная, со скрипучими половицами и отстающими от стен обоями. Из-за причуд архитектора или строителей вышла она какой-то многоугольной: узкой и высокой, словно поставленный на попа гроб, но еще и сужающейся кверху. Любое помещение несет в себе следы живших там прежде людей – я говорю, конечно, не о пыли, пятнах, завалившейся под тахту игрушечной машинке и прочих предметных вещах предметного мира, а скорее об эхе ощущавшихся там чувств и эмоций, бесконечно резонирующих, затухая, между ее стен. Конечно, я не могу слышать фразы и даже слова, которые там говорились, но волны пережитых чувств не пропадают полностью, а продолжают еле слышно жить, впитавшись в стены или завихрившись где-то под потолком. Я слышала их – тоже не ушами, а каким-то седьмым чувством: женские стоны и мужское клокотание, детский плач, скулеж собаки, безмолвное смятение и тихий нарастающий гнев – громкий, смешавшийся вне времен хор несчастных душ, обитавших здесь в последние десятилетия.

Швейцар стоял, поблескивая своими неестественно крупными резцами и тяжело дыша, пока я оглядывалась и прислушивалась, но сделал попытку мне помочь, когда я попыталась открыть окно. Нет, из него не было видно ни отельного балкона, ни цветущего луга, ни реки, ни дальнего леса, ни всей моей прошедшей жизни, а только небольшой четырехугольный двор и два невысоких деревца с пустыми птичьими гнездами в ветвях. Створки окна рассохлись, но мне удалось кое-как их растворить, так что воздух хлынул в комнату, добавляя к здешним запахам пыли и плоти горький аромат скошенной травы, кислый жар автомобилей, кухонный чад и еще что-то, чему названия я не могу подобрать.

Я сказала, что комната мне подходит и что я сама распоряжусь багажом, который якобы пока оставался на вокзале, после чего швейцар, приняв непременную мзду в свою лопатообразную когтистую лапу, удалился, пообещав прислать женщину застелить кровать и вытереть пыль. В ожидании ее я прилегла и немедленно забылась беспокойным сном.

Проспала я часа три и проснулась, вся в испарине, когда за окном уже начинало темнеть: между прочим, прислуга так и не пришла. Разыскивать Гродецких сегодня было уже поздно, но сидеть на месте мне тоже было невмоготу, так что я решила пройтись, тем более что надо было попробовать купить хотя бы самое необходимое из одежды. Попеняв по пути швейцару на нерадивость, я вышла на заполненные народом улицы. Празднично одетая, бурлящая, веселящаяся толпа обплывала меня с двух сторон, заставляя еще острее чувствовать собственное бесконечное одиночество: они шли парами и компаниями, вовсе не замечая меня, а если кто-нибудь и скользил равнодушным взглядом по моему лицу, то сразу отворачивался, словно увидел привидение. Эта несчастная моя особенность, которая скорее забавляла меня в прошлой жизни, показалась вдруг нестерпимой: я чувствовала себя кем-то вроде крестоносца, который, вернувшись с войны, не может слезть с коня и совлечь свои тяжелые доспехи. Впервые за четырнадцать лет расставшись с Стейси более чем на несколько часов, я чувствовала не освобождение, как мог бы предположить любой земнородный, а больное зудящее зияние на том месте, где был центр моей души и основа моей жизни. Умом я не теряла надежды, что осколки разбитого каким-то чудом срастутся, но сердцем понимала, что это – несбыточное мечтание, вроде грез о том, что пуля сама собой вылетит обратно из раны.

Убедиться в этом мне пришлось уже следующим утром. Началось оно с недурного предзнаменования: еще на Рингштрассе, покуда я искала книжный магазин, чтобы купить бедекер и начать обход отелей, мне повстречался покойный доктор. По пражским нашим встречам мне всегда казалось, что он обычно держится поблизости от реки, так что я сперва даже удивилась, увидев его в части города, которая мнилась мне совершенно сухопутной, но, пройдя еще немного, я поняла, что он не изменил своим привычкам: из-за просвечивающей рощицы каких-то неубедительных дубков пахнуло вдруг свежестью, топью, тиной – и за нею показалась вяло текущая река, отделенная ажурной решеткой. Был он на вид непривычно озабочен, все время не то поправлял, не то придерживал свою шляпу, как будто дул сильный ветер, грозивший ее сорвать, – между тем никакого ветра не было, а, напротив, стоял удушливый зной. Временами мне казалось, что он хочет мне что-то сообщить: его обычно спокойные восточные черты, напоминавшие маску, вдруг искажались какой-то гримасой, значение которой я не могла понять – он сжимал губы, как будто силился что-то выговорить, но слова его, не родившись, вновь замирали. Я просила его написать карандашиком то, что он хочет сообщить, или хоть показать жестами, но он никак внешне не отреагировал на мои слова. Впрочем, он явно меня услышал, поскольку, постоянно на меня оглядываясь, углубился в какие-то совершенно петербургские по виду переулки и, несколько раз повернув, остановился перед книжным магазином.

Рядом с магазином красовалась огромная яма, словно здесь не просто прокладывали водопровод, а старались докопаться до центра земли, чтобы услышать вопли грешников в аду, – или, например, прорыть самый короткий путь в Австралию. Я попросила доктора подождать меня, и он, кажется, понял: по крайней мере, подняв воротник плаща, притулился рядом со входом так, чтобы не мешать прохожим. Еще с Вологды я подозревала, что приказчики книжных лавок как-то особенно чутки к существам моей породы, но здесь это не сработало – по крайней мере, венский жовиальный бородач, смутно похожий на какого-то немецкого философа, не проявил никакого особенного интереса к моей персоне, а с совершенно равнодушным видом продал мне красный аккуратный томик, отсчитав сдачу медяками из жестяной коробочки. Может быть, впрочем, равнодушие это было и наигранным: выйдя из магазина и оглядываясь в поисках доктора, который тем временем успел исчезнуть, я скорее почувствовала, чем увидела, что бородач внимательно смотрит за мной через витринное стекло, аккуратно выглядывая между томами Гёте, чернильницами и безглазым черепом, столь же иронически на меня воззрившимся.

Впрочем, мне это было почти безразлично: вот бегство доктора, даром что я была внутренне к нему готова, ранило меня сильнее, хотя и не смертельно – тем более что у меня вновь появилась цель. Где-то в ладненьком темно-красном томике, который я так и держала в руках, хранился адрес моих беглецов – и только от меня зависело, насколько быстро я смогу их отыскать. Сперва я думала вновь попытать свою скудеющую интуицию – распахнуть книгу наугад в надежде, что с ходу попаду на нужную страницу: так мои гимназистки в Вологде любили гадать на Библии, раз за разом вытягивая смутные пророчества какого-нибудь Малахии. Мне тоже не повезло: сперва открылся перечень скеттинг-рингов, потом адрес зоологического сада, а дальше я решила не испытывать судьбу, а просто обходить отели в том порядке, в каком они значились в путеводителе. И в третьем по счету я их нашла.

Это был отель Хартман на углу Картнерринг и еще какой-то улицы, которую я не запомнила, охваченная странным ознобом: может быть, у меня действительно начиналось что-то вроде лихорадки, несмотря на то что мы устойчивы к земным болезням. Еще в первых двух посещенных гостиницах я испробовала подходящий тон и предлог: подходила с деловитым видом к портье и говорила ему, что я принесла из конторы Тома Кука пакет для мадам и месье Гродецких. С одной стороны, конечно, я не слишком подходила на роль мальчика-рассыльного, с другой – кто знает, что было в том самом конверте и какую весть я должна была им сообщить! Собственно, архангел Гавриил тоже бывал посыльным особого рода, что не смущает ни богословов, ни иконописцев. В первом же отеле к моей миссии отнеслись со всей серьезностью: заросший седой шерстью портье, не доверяя своей памяти, листал книгу записей гостей и даже зачем-то смотрел ее страницы на свет, как будто ожидая, что имена Гродецких вдруг выступят там, как «мене текел фарес» на стене. Во втором просто отмахнулись – «у нас такие не останавливались», а вот в третьем бойкая дамочка в чепце, чудом державшемся на ее кудряшках, показала куда-то за мою спину: «Так вот же они!»

В светлом, наполненном электрическими огнями холле отеля по австрийской моде во все стены и колонны были вделаны десятки зеркал, что привело к устрашающему эффекту: как будто десятки знакомых лиц разом обступили меня со всех сторон. Смешавшись, я сперва даже не могла понять, кто из них – единственный оригинал, а кто – возникшее отражение. Из этого затруднения они вывели меня сами, решительно направившись ко мне. Первым, широко шагая, шел сам Михаил Дмитриевич, таща за собой своих спутниц, – и я с нарастающей волной тошноты увидела, что лапка Стейси доверчиво лежала в его ручище, покуда он сам ее не отнял. Дамочка-портье, на которую я машинально взглянула, продолжала еще по инерции улыбаться, радуясь удачному совпадению, но черты ее понемногу каменели, затуманиваясь: очень уж недовольными выглядели постояльцы.

– Я решительно просил бы вас, Серафима Ильинична, оставить меня и мою семью в покое, – проговорил Гродецкий, подходя. – Не будь вы дамой, я нашел бы способ наказать вас за привязчивость, но, если это невыносимое преследование будет продолжаться, ей-богу, я могу и забыть про то, что вы дама.

Он стоял передо мной, нервно потирая руки и смотря куда-то на носки своих ботинок. Мамарина, рассеянно улыбаясь, взглянула на меня и снова отвела глаза. Дама за стойкой, поняв, что происходит что-то странное (Гродецкий, естественно, говорил по-русски), спросила, все ли в порядке и не нужно ли позвать швейцара. Мамарина покачала головой. Стейси сделала шаг вперед, и на долю мгновения мне показалось, что она хочет заступиться за меня.

– Право, крёсочка, – сказала она, дотронувшись до рукава моего платья. – Не надо. Оставь нас.

Больше всего мне хотелось умереть прямо там: по крайней мере, для всех, кроме, может быть, владельца отеля, это было бы лучшим выходом. Но вместо этого я как будто оцепенела – наверное, что-то похожее чувствует рыба, вытащенная из воды, или, напротив, утопленник в те последние минуты, когда легкие его уже заполнены водой, но мозг еще продолжает работать. Про последнее я могла бы спросить своего безмолвного друга, если бы он на этот раз счел нужным мне ответить. Как сквозь сон или туман я видела, как Гродецкий уводит свою жену и падчерицу, как сотни их двойников поворачиваются в многочисленных зеркалах ко мне спиной, входят в лифт, уезжают прочь; как дама в кудряшках и чепце ведет меня под руку к бархатной кушетке и звонит в колокольчик; как другая, точное ее подобие, словно вышедшее из зеркала, подносит мне стакан с водой. Просидев несколько минут, я вышла через крутящиеся двери на улицу, на негнущихся ногах дошла до бульвара и вновь опустилась на скамью.

Для меня было очевидно, что нынешняя моя роль сыграна. Конечно, при некоторой доле везения я могла бы продолжать шпионить за Гродецкими: укутавшись платком, опустив вуаль, держась на безопасном расстоянии – но слова Стейси, как выяснилось, обладали для меня могуществом приказа. Она как будто отпустила меня: впервые за полтора десятилетия я не чувствовала ничего – ни долга, ни нужды, ни желания; я была словно свечка в доме, где проведено электричество. Чувство это разительно отличалось от того, что я ощущала, когда погиб мой предыдущий подопечный: да, там мне было странно, грустно, неловко, но я была твердо уверена, что это лишь очередной этап и что в ближайшие же дни я так или иначе получу новый объект для охраны. Здесь же ничего подобного не было и в помине – я осознавала, что дело мое закончено и нового уже не будет.

Наверное, меня должны были тем или иным способом забрать отсюда: за прошедшие годы у меня были причины усомниться в гармоническом устройстве мира, но ни при каком положении дел я не могла вообразить, что в замысел Творца входит населить его толпами безработных ангелов. В этом смысле история с грузовиком скорее подтвердила мои подозрения – возможно, это тот самый возвещающий о грядущем отправлении поезда первый звонок, который должен направить мои мысли на нужный лад: надоумить собрать вещи, уложить шляпки в картонку и попрощаться с провожающими (последнее, вероятно, я уже проделала). Но при этом на заднем плане моего сознания билась, не угасая, как пламя в неисправном газовом рожке, простая и непобедимая мысль: а в самом деле ли я та, кем себя считаю?

На чем держится мое убеждение в моей особенной природе? Я очень мало сплю, я сильна и вынослива, я слышу голоса животных – но, вероятно, как результат некоторой игры природы это может быть присуще и обычному, человеческому, ничем не примечательному существу: как снисходит вдруг на совершенного тупицу абсолютный музыкальный слух или талант живописца. Но тогда, если допустить, что я – обычный земной человек, лишь внушивший себе ощущение собственной необыкновенности, то дело мое выходит еще хуже, чем кажется: получается, что я истратила всю собственную жизнь на какую-то фантазию, нелепую выдумку, фантом. За это время, пока я осознавала себя хранителем и вела себя соответственно, я прожила чью-то чужую биографию, растеряв свою – и теперь, расставшись с иллюзией, оказываюсь вдруг посередине большого Ничего, как говорил доктор, цитируя какого-то француза. Эта мысль ударила меня, словно камень, слетевший с крыши, и на некоторое время ошеломила полностью. И чем дольше я думала, тем яснее для меня становилось, что все мои переживания в последней простоте сводятся к необходимости одной-единственной проверки, особенной пробы, которую я вполне в силах осуществить.

Не то чтобы я ожидала, что мои собратья подхватят меня и повлекут в серое австрийское небо – известно, кто любит такие искушения, приговаривая «да не преткнешься о камень ногою»; отнюдь нет, – но, в конце концов, не зря же нас от века изображают крылатыми! Почему-то я была убеждена, что наша особенная природа предусматривает такое испытание, как, например, всякая собака от рождения умеет плавать и не нуждается в том, чтобы ей преподавали уроки. Первым моим порывом было отправиться обратно к себе в убежище и устроить пробу немедленно, в тот же день: я, конечно, не боялась, что у меня пропадет решимость, но просто не видела толку в том, чтобы затягивать время. Но пока я, поднявшись со скамейки, медленно шла вдоль Дуная (сама не заметив, я оказалась рядом с рекой), мне пришли на ум новые соображения.

До этого мне представлялось, что моя единственная цель – обеспечить физическую безопасность вверенного мне человека. Но даже если бы не произошло того, что случилось, если бы мне удалось оставаться при Стейси еще год, два, десять, двадцать, нянчить ее детей, а то и внуков – все равно при всем своем старании я не смогла бы сделать ее бессмертной. Оградив ее от всех возможных случайностей, я все равно осталась бы бессильной перед тифом, холерой, а пуще того аневризмой: я могу отбить занесенную руку убийцы, но не могу фехтовать с микробом или с опухолью. После этого я оказалась бы в положении хуже нынешнего: сейчас хотя я и была ею отвергнута, но оставила ее живой и на первый взгляд здоровой; в случае, если бы я состояла при ней до ее последних дней, она оставалась бы только в моих воспоминаниях.

Есть такое чувство, когда ты забыла и не можешь вспомнить нужное слово – чаще на чужом языке, чем на родном, но и на родном тоже: какой-то особенный трепет в сознании, когда оно, словно попавшая в сеть рыбка, бьется под мутной пеленой неразборчивого шума – и вдруг высвобождается. Шаг за шагом проходя эти мысли, я чувствовала этот нарастающий зуд озарения, разрешившийся особенной умственной судорогой, от которой положение дел предстало передо мной в сверкающей ясности. Не только Стейси, но и другие – Лев Львович, Клавдия, доктор, отец Максим, Мамарина – все они, вне зависимости от того, по какую сторону роковой черты пребывали ныне, были бессмертны в моей памяти – и только от меня зависело, чтобы они остались таковыми навечно.

Так, вероятно, мог бы чувствовать себя хрустальный бокал, налитый драгоценным вином: то острое чувство уязвимости, которое я привыкла ощущать в моей подопечной, пронизало вдруг меня саму – страшно вообразить, какие бесконечные миры погибли бы, не родившись, если бы меня в ближайшие минуты раздавил автомобиль или задело шальной пулей при ограблении ювелирной лавки. Эта мысль влекла за собой другую, почти кощунственную: я привыкла ощущать себя орудием в руке Всевышнего, солдатом небесного войска – но теперь, когда дело мое было закончено, я не хотела возвращаться в казармы немедленно. Я требовала отпуска! Для самоуспокоения мне было необходимо место, где я могла бы прожить те несколько недель, пока буду писать свою печальную повесть: безопасное убежище, где до меня не добрались бы ни чужие, ни свои, – и тогда, закончив, я сделаю свою пробу и так или иначе сойду со сцены.

Если бы знать наперед, я бы, наверное, уехала куда-нибудь в Швейцарию, в горы, в пастушью избушку: правда, тогда возникли бы естественные проблемы с припасами, которые пришлось бы затаскивать вверх на себе. Да и опасности, подстерегавшие меня, были бы другие, куда более экзотические: взбесившийся бык, неожиданный камнепад. «Никто не пострадал, только завалило старый пастуший домик, где поселилась эта полоумная русская». Характерно, что я совсем не переживаю за судьбу этой рукописи: оставшегося у меня дара предвидения хватает, чтобы быть уверенной в ее судьбе – старик Монахов вообще отправлял свои послания в бутылке, брошенной в воду, и, как я видела, они исправно добирались до адресатов. Вообще по мере окончания книги заботы мои постепенно отступают. Может быть, не так уж глупы были дикари, считавшие, что часть души человека переходит в его фотокарточки: я чувствую, как с каждой новой страницей моя земная оболочка истончается, слабеет, исчезает. Расплывается память, которой незачем держать то, что уже попало на бумагу, обесцвечивается кожа, бледнеют проступающие под ней вены. Первые дни, переживая заново какой-нибудь эпизод, я, не в силах усидеть на стуле, вскакивала и металась по комнате из угла в угол, как зверь в клетке: теперь у меня еле хватает сил подойти к окну, чтобы в очередной раз осмотреть обрыднувший уже пейзаж – квадрат двора, качающие ветвями липы с птичьими гнездами, темные фигуры доктора и его лисенка в углу. Небывалое, незнакомое спокойствие снисходит на меня: я сделала все, что было в моих силах, и больше ничего не должна. Окно распахнуто, свежий, холодный воздух, пахнущий дымом и сладостью, врывается в него, луч солнца с пляшущими в нем пылинками повисает в комнате: книга моя окончена.

КОНЕЦ

Примечания

1

Бог мой! (цыг.). Ред.

Content

Александр Соболев
Тень за правым плечом

Пролог

Часть первая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

Часть вторая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

Примечания