Геннадий Гор

Красная капля в снегу

Геннадий Гор. Первая половина 1930-х годов

© Геннадий Гор, наследники, 2012

© Андрей Муждаба, составление, предисловие, подготовка текста, примечания, 2012

© Книгоиздательство «Гилея», 2012

Поэзия Геннадия Гора[1]

«Форма выражения, манера или стиль у настоящего художника подчиняются не случайной прихоти, а чему-то более глубокому, уходящему своими корнями во внутренний опыт, в глубинное знание жизни»

Этой привычной для современной эстетики истиной в конце 60-х годов Геннадий Самойлович Гор предостерегал советскую аудиторию от скорого суда над «примитивной» живописью ненецкого художника Константина Панкова, чьи красочные пейзажи напрашивались на сравнение с детскими рисунками. Гор не был профессиональным этнографом или искусствоведом, но свои обширные познания и опыт он умел сочетать в оригинальную картину мира, в которой каждая мелочь была непротиворечиво связана с целым и получала в нём своё место и объяснение. Этот особый взгляд был с самого начала заметен у Гора во всём – писал ли он почти сюрреалистический панегирик коллективизации, рассказы о малых народах Севера[2], статьи о художниках и учёных или научно-фантастические романы и повести, благодаря которым и получил наибольшую известность.

Почти сорок лет назад, в 1973 году, вынесенной нами в эпиграф цитатой уже открывалась вступительная статья к книге избранных произведений Гора. По мысли Льва Плоткина, эта формула, спроецированная на безобидные бытописательные и автобиографические повести и рассказы, должна была объяснить победу в творчестве писателя «реалистического» метода над мятежными «формалистическими» увлечениями молодости. Резюмируя результаты почти полувекового на тот момент пути Гора в литературе, критик едва ли предполагал, насколько далеко «что-то более глубокое» когда-то уводило отданного ему на суд писателя от канона соцреализма и какой «форме выражения» мог соответствовать его внутренний опыт. Но что там критики – о самом таинственном и сложном путешествии Геннадия Гора «в глубинное знание жизни» не подозревали даже самые близкие люди вплоть до смерти писателя в 1981 году. Потребовались десятилетия, чтобы стихи, написанные им в 1942–1944 годах, были найдены и опубликованы и там, где виделась долгая и безрадостная история творческих самоограничений и компромиссов, образовался трагический и неожиданный излом.

Спустя почти семьдесят лет сложно уверенно сказать, предшествовали ли этому творческому развороту вокруг своей оси какие-то более ранние опыты Гора в поэзии[3] или нужный язык, нужная форма были найдены им во время войны. Известно только, что в начале апреля 1942 года Геннадий Гор эвакуационным эшелоном покинул Ленинград, где провёл первую, самую тяжёлую блокадную зиму, – а спустя несколько месяцев стали появляться первые стихотворения, в которых осмыслялось пережитое:

Красная капля в снегу. И мальчик

С зелёным лицом, как кошка.

Прохожие идут ему по ногам, по глазам.

Им некогда. Вывески лезут:

«Масло», «Булки», «Пиво»,

Как будто на свете есть булка…

Всего девяносто пять стихотворений, написанных аккуратным почерком на отдельных листках. Под большинством из них даты: июнь, июль, август 1942 года.

Обстоятельствами времени и места своего появления эти стихи так плотно сжаты в единое целое, что без потерь не могут быть отделены друг от друга. Вместе они образуют точку предельной плотности, в которой война и далёкое детство, абсурд и повседневность, беспамятство и ностальгия, блокадный Ленинград и горы Алтая, судьба и творчество смешиваются и переплавляются, порождая абсолютно автокоммуникативное, практически закрытое для внешнего проникновения поэтическое высказывание об одной из самых страшных катастроф XX века. Балансируя на грани нечленораздельности, словно записанные на стадии, предшествующей полному оформлению мысли, они ведут в глубины подсознания самым прямым путём из возможных[4].

Стихи Гора – не только уникальный документ, феномен личной судьбы, «конспект ненаписанного», значительно осложняющий биографический профиль автора, но и литературный факт, обнажающий особый механизм наследования традиции, малоизвестную связь распавшихся, казалось бы, времён[5]. Чем бы ни была обусловлена их тёмная, малопонятная форма, она имеет свою историю и источники, не назвать которые невозможно.

В 1942 году, спустя всего несколько месяцев после смерти Даниила Хармса, Геннадий Гор стал одним из первых унаследовавших поэтический арсенал обэриутов. Причудливые синтаксис и грамматика, неожиданные лексические сочетания, «столбцовая» строфика, минимальная пунктуация – не только эти формальные характеристики прямо указывают на наследие Хармса и Введенского, отчасти Заболоцкого и Олейникова[6]. Зловещие старухи, мрачные дворники, игривые девушки, комичные Гоголь и Пушкин, неожиданные перемещения и превращения – в стихах Гора можно встретить большинство персонажей поэзии Хармса начала 30-х годов (именно тогда у Гора и была возможность с нею всерьёз познакомиться[7]). Не составит большого труда привести исчерпывающий список общих мест, если только подразумевать под ними не цитаты и реминисценции (их локализовать как раз сложнее из-за внешней фрагментарности, алогичности обэриутской поэтики), а концептуальные составляющие поэтического универсума. Ключевая тема времени в поэзии Гора неизбежно вызывает образы движения и текучести (противопоставленной «мёртвой» воде, утоплению), которые, в свою очередь, порождают целый бестиарий оборотней; смерть (как конец времени) рифмуется со сном, а обращение времени вспять апеллирует к мифологической картине мира и натурфилософии, имплицитно выраженной в сценах столкновения цивилизации с природой. Время сжимается, ускоряется – и обнажает казуальную взаимосвязанность событий, или, напротив, останавливается, порождая бессмыслицу и хаос. Используя все самые заметные элементы поэтики ОБЭРИУ, Геннадий Гор как бы обнажает внутреннюю упорядоченность и всеобщую взаимосвязанность столь различных её составляющих.

Методику обэриутов, ставивших перед собой задачу «поэтической критики языка» и, шире, восприятия, Гор использовал с иной целью, объединив десятки текстов субъектом речи, напряжённым говорением от первого лица[8]. В отличие от поздних произведений Введенского, также проникнутых общим субъективным началом, «я» Гора обладает исторической – временной, пространственной, событийной – конкретностью. Это, в свою очередь, означает, что в стихах как основа координат заложено соотношение «нормального» и «ненормального»: не везде прямо названные, война и блокада присутствуют как чудовищное отклонение от естественного течения жизни – не конкретной, но отчуждённой – в глазах невольного свидетеля и соучастника. Качественным развитием той поэзии ОБЭРИУ, которая была известна Гору, стало перенесение абсурдирующего начала в пределы отдельного сознания. Временные и пространственные парадоксы, полиморфизм всего, что попадает в поле зрения героя, нарушение логических и причинно-следственных связей – в стихах Гора всё это становится не способом «обнажения смыслов», но знаком войны в её негосударственном и внеисторическом выражении, следствием всеобщей онтологической катастрофы, обрушившейся на мир и на человека. Хотя Гор и менее радикален, и куда менее последователен в отстаивании идеалов «левого искусства», чем Введенский и Хармс, в какой-то степени эти стихи оказываются ответом русского поэтического авангарда на войну, испытанием и обоснованием его языка в новых обстоятельствах.

Отказ сознания понимать, сбой привычных средств восприятия – один из главных внутренних сюжетов поэзии Гора. В ней внимание сфокусировано не на том или ином эпизоде действительности, иногда очень конкретном (как, например, авианалёт в стихотворении «Любино Поле»), а на реакции сознания, не справляющегося с этой действительностью. Субъекту речи не удаётся сконцентрироваться на сюжете, картина распадается на ассоциации, составляющие хаос:

Ах, небо! Ах, Ад! Ах, подушка-жена!

Ах, детство. Ах, Пушкин! Ах, Ляля!

Альтернатива этому хаосу – буквальный выход за пределы горизонта событий —

И я

Остался без мира,

Как масло.

Пока же сознание ещё работает, герой перебирает несколько «навязчивых» сюжетов, среди которых, например, – «воспоминание» о собственной смерти: от голода, холода, ран; казнь, принесение в жертву, погребение заживо… Получив возможность в стихах забыть на время о существовании цензуры и «социального заказа»[9], Гор перемежает ставшие общеизвестными подробности быта блокадного Ленинграда картинами людоедства и патологического насилия, откровенными сценами, лишёнными всякого эротизма.

Жестокость Гора беспрецедентна в контексте его полувековой литературной деятельности: так, излюбленный приём «монтажного» изображения человеческого тела по частям в стихах реализуется в буквальном методичном расчленении трупов. Казни и убийства напоминают ритуальные жертвоприношения (вновь и вновь возникают мотивы ножа и виселицы). Если у обэриутов подобные сцены даже в таких радикальных вариантах, как написанная незадолго до смерти Хармса «Реабилитация», существовали в контексте традиции чёрного юмора, то Гор – хотя бы в силу обстоятельств – к комическому эффекту не стремился. Предельная степень жестокости – посмертное соседство героя с трупом его беременной жены:

Да крик зловещий в животе,

Да сын иль дочь, что не родятся…

Откровенным контрастом для такого содержания становятся формальные признаки детской и наивной поэзии с её грамматическими и лексическими неправильностями (приём, во всех возможных формах использовавшийся Введенским), просторечными формами слов, редкими и нарочито примитивными рифмами.

У обэриутов Гор перенимает и принцип «иероглифического» письма, когда значение образа определяется не ближайшим контекстом, но совокупностью параллельных мест. Благодаря таким «иероглифам» бессмыслица в стихах Гора на поверку оказывается просто альтернативным способом составления поэтического высказывания. Встречаясь и сталкиваясь в различных контекстах, самые частотные мотивы, многие из которых имеют устоявшиеся мифопоэтические коннотации – река, сердце, дерево, окно и т. д., формируют локальные символические комплексы.

Такие символы не всегда однозначны, но их семантика определяется не произвольно, а в соответствии с внутренней логикой поэтического универсума. Некоторые стихотворения чуть ли не полностью «сконструированы» из таких смысловых блоков:

Сквозь сон я прошёл и вышел направо,

И сон сквозь меня и детство сквозь крик.

А мама сквозь пальцы и сердце. Орава.

И я на краю сквозь девицу проник…

– попытка разобрать этот текст, опираясь на синтаксические и грамматические связи, едва ли принесёт удовлетворительные результаты, но смысловая конструкция на деле очень проста: сон и крик в стихах Гора обычно осуществляют перемещение во времени и пространстве, а детство, мама, сердце, девица (девушка) – составляющие мифического прошлого, личного и общечеловеческого, стремление к которому и составляет «сообщение». Синтаксическая незавершённость стихотворения несущественна – весь «сюжет» заключается в этом прорыве в пространство потерянного мифа.

Не будет большим преувеличением сказать, что попытка вернуться в детство – основной сюжет всей поэзии (и прозы) Гора. Родившийся в 1907 году в Верхнеудинске (точнее, в читинской тюрьме – родители были «политическими»), проживший первые годы своей жизни в Прибайкалье, Гор стремился прикоснуться к этой теме чуть ли не в каждом своём произведении. В новом виде воспоминания детства возникают в стихах, но на этот раз прошлое не становится надёжным убежищем: на глазах у героя идиллическая картина начинает разрушаться, соприкасаясь в сознании с войной и блокадой. Мечта о полумифическом, но спасительном детстве превращается в болезненный кошмар:

Сады умирают там, где ступит нога.

Дома убегают, где рука прикоснётся.

Озёра кричат. Рожают деревья урода…

Как для реконструкции нужного состояния сознания Гор использует язык обэриутов, так для воссоздания мифологизированного мышления он прибегает к хорошо знакомым ему наивным опытам первых писателей народов Сибири (в частности, эвенка Николая Тарабукина). Вместе с тем задействует он и образность поэзии Велимира Хлебникова[10]. Фигура Председателя Земного шара вообще имела для Геннадия Гора особое, эмблематическое значение. Хлебников был для него одним из «победителей времени и пространства»[11] – художников и учёных, в своём творчестве как будто преодолевавших априорные категории восприятия, получивших символическую власть над действительностью. Он писал, что один Хлебников «умел понимать наречье рек, деревьев и скал и переводить с него на наш, человеческий язык». Летом 1942 года это умение потребовалось самому Гору.

Другой «волшебный помощник», участвующий в этом поэтическом бегстве-возвращении в прошлое (своё и человечества), уже упоминался нами выше – это ненецкий художник Константин Панков, с которым Гор познакомился в начале 1930-х годов в Ленинграде[12]. Уникальной «наивной» живописи Панкова писатель посвятил несколько рассказов и статей, небольшую книгу. Именем художника озаглавлено и одно из стихотворений 1942 года. В нём сконцентрировано стремление Гора воспроизвести специфику изобразительного стиля и почти мифологического мировидения художника, психологически не отделявшего изображение от его автора и изображаемого. Стремясь к достижению этого эффекта, ставшего ещё одним способом возвращения прошлого, Гор прибегнул к выстраиванию рядов грамматических и фонетических соответствий, напоминающих хлебниковское «склонение слов»:

Олень бежит, продев себя сквозь день,

Но то не день и не олень, Елена.

Олений рот покрылся пеной.

То человек иль пень,

Панков иль пан

Или в снегу тюльпан.

Значение живописи в жизни и творчестве Гора вообще сложно переоценить – он много писал о художниках, а его домашняя коллекция неизменно поражала гостей квартиры. Буквально населены художниками прошлого и настоящего оказались и стихи – не все имена названы прямо, но уже в самой образности угадывается влияние авангардистов начала века. Каждый – от Тициана до Сезанна, от Веласкеса до Панкова – привносит в текст Гора детали своего художественного мира.

Хотя многому в стихах Гора можно найти объяснение в биографии писателя и предшествующей традиции, в то же время их образный строй – сжатый и невероятно концентрированный пересказ не только уже написанного им к началу войны, но и многого из написанного после. Характерным свойством творческой мысли Гора была своеобразная экономность, практичное стремление раз за разом варьировать одни и те же образы и идеи. Как следствие, ключи к объяснению отдельных «тёмных» мест в стихах 1942–1944 годов рассыпаны по всей прозе и публицистике Гора. Многое из того, что кажется в стихах абсурдом (в частности, многочисленные превращения), на самом деле является предельно краткими реализациями излюбленных Гором метафор, в первоначальном, прозаическом своём виде часто лишённых всякой парадоксальности.

Одно из последних произведений Гора, повесть «Пять углов», – о попытке писателя и искусствоведа (в котором, как и во всех его рассказчиках, угадываются многие черты автора) написать книгу о художнике С. По мере изучения его биографии герой обнаруживает в ней пугающие черты сходства с собственной судьбой. В финале повести в квартиру к С. является корреспондент ТАСС, как две капли воды похожий на Блока.

«– Стихи пишете? – спросил художник.

– До блокады писал… Но сейчас кто же пишет стихи?

– Ольга Берггольц пишет. Как-то по радио слышал прекрасное стихотворение…».

Весь разговор – агонический бред С., голодной смертью как будто избавляющего от этой судьбы своего биографа-двойника, так похожего на Геннадия Гора. Блокадные полотна С., на которых осаждённый город изменяется и словно оживает перед лицом катастрофы, становятся его лучшими и самыми сложными произведениями. Даже в конце 70-х годов Гор не позволил себе ближе подходить к теме собственных стихов. Он никогда не пытался распространять их или готовить к печати. Сорок лет рукописи хранились в столе, и ещё почти двадцать лет после смерти писателя их содержание оставалось известно единицам. И хотя за последние десять лет о стихах Гора вспоминали и говорили неоднократно, печать замкнутости, наложенная автором, как будто до сих пор не вполне с них снята.

Андрей Муждаба

Стихотворения

1. «Красная капля в снегу. И мальчик…»

Красная капля в снегу. И мальчик

С зелёным лицом, как кошка.

Прохожие идут ему по ногам, по глазам.

Им некогда. Вывески лезут:

«Масло», «Булки», «Пиво»,

Как будто на свете есть булка.

Дом, милый, раскрыл всё —

Двери и окна, себя самого.

Но снится мне детство.

Бабушка с маленькими руками.

Гуси. Горы. Река по камням —

Витимкан.

Входит давно зарытая мама.

Времени нет.

На стуле сидит лама в жёлтом халате.

Он трогает чётки рукой.

А мама смеётся, ласкает его за лицо,

Садится к нему на колени.

Время всё длится, всё длится, всё тянется.

За водой на Неву я боюсь опоздать.

Июнь 1942

2. Кулак

Кукла с улыбкой полезной. Сметана.

Самовар в серебре. Амбар прилетевший.

Я избам хозяин, кулак, сатана.

Я бог январю, архангел вспотевший.

Пожитки мои – быки где, стаканы?

Я лес закую. Море спрячу в сундук.

И горы мне горки, реки мне речки,

Поля не поля и волки – овечки.

Стану я рано с арканом

В руке чтоб на шею кому-то накинуть.

Но чу! Обернулся уже комаром

Опившимся крови. Паук

Прижатый к тоске. Топором

Утонувший на дне, угоревший, бессонный всеми покинут,

Безгневный, беспалый как жук.

Июнь 1942

3. «Здесь лошадь смеялась и время скакало…»

Здесь лошадь смеялась и время скакало.

Река входила в дома.

Здесь папа был мамой,

А мама мычала.

Вдруг дворник выходит,

Налево идёт.

Дрова он несёт.

Он время толкает ногой,

Он годы пинает

И спящих бросает в окно.

Мужчины сидят

И мыло едят,

И невскую воду пьют,

Заедая травою.

И девушка мочится стоя

Там, где недавно гуляла.

Там, где ходит пустая весна,

Там, где бродит весна.

Июнь 1942

4. «Речка с тоской в берегах…»

Речка с тоской в берегах.

Пушкин в солдатской шинели.

Няня на птичьих руках.

Сказка на цыпочках возле постели.

Вологда. Иволга. Остров.

Мама – осока. Свист на губах непросохший.

И сосны торопятся остро,

Как Пушкин спешат к маме-осоке

С водой на плечах. Лес и лиса

Вся природа, корова, осина, оса

Заплакало всё поперёк.

Речка узкая выбеги, выкинься на берег,

Утопись от стыда, Пушкин уж ждёт.

Утро молчит и дождь не дождётся.

Июнь 1942

5. «Сердце не бьётся в домах…»

Сердце не бьётся в домах,

В корзине ребёнок застывший.

И конь храпит на стене,

И дятел ненужный стучится,

Стучит, и стучит, и долбит,

Долбит, и стучит, и трясётся.

Иголка вопьётся и мышь свои зубы вонзит,

Но крови не будет. И примус, и книги, и лампа

И папа с улыбкой печальной,

И мама на мокром полу,

И тётка с рукою прощальной

Застыло уныло, примёрзло как палка

К дровам. И дрова не нужны.

Но лето в закрытые окна придёт

И солнце затеплит в квартире.

И конь улыбнётся недужный

И дятел ненужный,

На папе улыбка сгниёт.

Мышь убежит под диван

И мама растает, и тётка проснётся

В могиле с рукою прощальной

В квартире, в могиле у нас.

Июнь 1942

6. «Я немца увидел в глаза…»

Я немца увидел в глаза,

Фашиста с усами и с носом.

Он сидел на реке

С котлетой в руке,

С папиросой в губах,

С зубочисткой в зубах

И левой ногой обнимая полено.

Вдруг всё мне открылось

И осветилось немецкое тело,

И стала просвечивать

Сначала нога,

А после рука.

И сердце открылось кошачье,

Печёнка щенячья

И птичий желудок,

И кровь поросячья.

И тут захотелось зарезать его,

Вонзить в него нож,

Сказать ему – что ж!

Но рука испугалась брезгливо,

Нога задрожала

И взгляд мой потух.

То птица сидела с человечьим лицом,

Птица ночная в военной шинели

И со свастикой на рукавах.

Взмах и она улетает.

Июнь 1942

7. Любино поле

Люба любила, потела

И чай пила с мёдом в овсе.

Когда-то помещик случайный

Ушкуйник и поп. Но время ушло

И их унесло.

И вот мы в окопах сидим,

На небо глядим

И видим летят

То ближе то дальше

И бомбы кидают.

Любино Поле расколото вдрызг

И Луга-речонка поднята к самому небу.

Ах, небо! Ах, Ад! Ах, подушка-жена!

Ах, детство. Ах, Пушкин! Ах, Ляля!

Та Ляля с которой гулял,

Которой ты всё поверял.

Ах, сказки! Ах, море и всё!

Всё поднято, разодрано к чёрту

И нет уже ничего.

Деревья трещат. Дома догорели.

Коровы бредут и бабы хохочут от горя.

Лишь старик один озабочен

Зовут его Иванов.

Он выменял пару ботинок

За десять штанов,

А штаны отдал за телёнка.

Телёнок убит.

И дом лежит на траве с отрубленным боком.

А по полю прыгает Иванов, улыбаясь

И ищет, и ищет, и свищет,

И спрашивает и каждого, где они —

Те что заплатят ему за убыток.

Июнь 1942

8. «Сани, кадушка, кровать…»

Сани, кадушка, кровать

Речка, избушка, корова.

Тёплое выморозь, жеребцов и мужчин оскопи

И землю сделай плешивой немецкой луною.

Сады умирают там, где ступит нога.

Дома убегают, где рука прикоснётся.

Озера кричат. Рожают деревья урода.

Сани, кадушка, кровать

Речка, избушка, корова.

Где дети? Уже не играют, уже не рисуют

И детские кости белеют, тоскуют,

И детская плоть в обломки, в кирпич

Впилась на радость кому-то.

Было иль не было —

Чтоб в речке плясала вода,

Чтоб мама смеялась

И яблоня кидала весною цветы?

Но будет.

И будет корова – коровой, избушка – кукушкой,

И станет снова землею луна,

Соловьи захохочут в лесах

И Гитлер увянет безротый

Бесплотный с птичьей улыбкой.

И Геббельс станет повозкой.

И дым завитками над крышей уже

Как на детском рисунке. Утро встаёт.

Июнь 1942

9. «Солнце простое скачет украдкой…»

Солнце простое скачет украдкой

И дети рисуют обман.

И в детской душе есть загадка,

Хариуса плеск и роман

Воробья с лешачихой. Как жёлуди

Детские пальцы. Рисунок опасный —

Обрывок реки. Крик. И люди

Не поймут, не заметят напрасно

Привет с того света, где у реки

В рукаве не хватает руки,

Где заячьи руки скачут отдельно

От зайца, где берег – не сказка,

А бред на птичьих ногах. И замазка

В глазах у меня, у тебя, у него как короста

И нет у природы прироста.

А к дереву приросли три девичьих руки, три ноги.

Смеётся прохожий, упав на колени.

Телеги трясутся. Косулю обнявши олень,

Вонзается в день как в ухо верёвка. Миноги,

Артисты, козлы, петухи по-рыбьи кричат.

И ночь улетает уже на качелях в Пекин.

Мышата, крысята, цыплята, щенята, волчата

Ворчат. И я остаюся один

Как колодец.

Июнь 1942

10. «Мне отрубили ногу, Руку и нос…»

Мне отрубили ногу, Руку и нос.

Мне отрезали брови и хвост.

Хвост я взял у коровы.

Руку я взял у соседа.

Ногу я занял на время.

Но где я возьму подругу?

Подруга лежит под забором.

Где друга сыщу?

Друг сохнет в земле.

Где найду я врага?

Враг мокнет в реке.

Где зиму увижу?

Зима превратилася в лето,

А лето в весну.

И время идёт.

Лишь один я стою под забором,

Где подруга закрыта землёй.

Июнь 1942

11. «Хохот в лесу. Мзда на мосту…»

Хохот в лесу. Мзда на мосту.

Свист вонзившийся в похоть.

Ночной птицы плач.

Девушка – кукиш, унылый калач.

Колесо по руке, поцелуй палача.

Топором по плечу. Полечу к палачу.

Смешалося всё, румынка с ребёнком

И кровь, и рябина, и выстрел, и филин,

И ведьма двуперстая вместе с телёнком,

И мама, и ястреб безумьем намылен,

И брюхо, и ухо, и барышня – срам

С тоскою, с доскою, с тобой пополам.

Я море прошу, но море – молчальник.

Я ухо держу, но ухо – начальник.

Я маму хватаю, но мама кипит.

Я папу за лапу, но папа сопит.

Подушкой у чёрта, убитый клюкою

Я с Вием, я с Ноем, я вместе с тобою.

Я с дедушкой в яме, с женой на краю,

Я в щёлке, я в дырке, в лохматом раю.

Я – сап, я кукушка, чахотка и сон.

Я – веник, я – баня, я – тыква, я – сом.

Я пень королю. Я помощник тюрьме.

Я поп без ноги, я помещик в суме

С доскою, с тоскою с лягушкой в уме.

<Июнь> 1942

12. «Лист не играет на дудке. И речка…»

Лист не играет на дудке. И речка

Струится. Папа в гости идёт.

В испуганном доме нету ответа.

И девичьи ноги растут,

И девичьи груди трясутся.

Но Гойя уж тут.

Людоеды корову едят не умея.

И ведьмы насилуют папу.

Природа повернулась трамваем,

Где кости стучат и кричат,

Где ноги тоскуют по Оле.

Но Гойя уходит и реки навстречу ему.

И мир оглянулся корзиной

И воды к водам на спину,

Ивы на ивы, сосны на сосны.

Деревья как люди, как дёсны

Без стыда.

И дождик о речку, как небо о небо,

Как мы друг об друга, как муж о жену,

Змея о змею, жеребец о кобылу, козёл об козу.

И трутся, и пляшут, и бьются,

И прыгают как под ножом,

Пронзённые страстью на вылет.

<Июнъ> 1942

13. «Кошачье жаркое. И гости сидят…»

Кошачье жаркое. И гости сидят

За тем же столом.

На хлеб я гляжу, кости считаю

И жду, когда гости уйдут.

Но вот входит тесть (смерть, сон).

Гостей на салазках везут.

Меня на салазки кладут и везут.

Навстречу идёт почтальон.

Телеграмма от жены: «жду».

Стекла сияют. Солнце кричит.

Деревья стоят, утонув навсегда.

Дома утонули. И люди в подштанниках

В пустоте, где воздух съедят.

И сердце стучит и зовёт к жене,

А санки скрипят, всё скрипят и скрипят.

И вот уж… но тёща устала и сбросила в снег

На дороге я синий лежу.

<Июнь> 1942

14. Тоня-река

Белые ноги в траве.

Дерево в юбке большое

Обнимет. Ветвями подымет.

То девушка Маня берёза,

То девушка манит меня

И с собой уведёт.

Но девичьи ласки мне не по нраву

И девушка-дерево мне не по праву.

Чтоб руки упали, чтоб ноги поплыли

Зарежу жену. И сердце утонет.

Заплачет река и застонет —

Тоня-река.

Июль 1942

15. «А девушка тут где смеялась, любила…»

А девушка тут где смеялась, любила

Но смех уж застыл и остыла любовь.

И нож уж ползёт по руке, где скользила,

Где радость текла и гремела весёлая кровь.

И нож уже в теле как скрежет

Идёт не спеша и всё глубже и режет

И нож по груди где ласка – тоска.

Где милое, страшное, Люда, Людмила?

Ты девочкой прыгала, папу любила,

Ты девушкой стала и вот ты доска.

А нож всё ползёт, и всё режет

И режет и нежит и режет,

А нож всё ласкает жестокий

Как дети, острый и нежный.

И двое стоят и смеются бесстыдно

И смотрят в тебя как будто им видно

Душу твою, светлую ветку.

То ветку живую срубили бездушно.

Зарезали девушку. Плачет воздушно

Небо тоскует по той что Людмилой

Звалась. Что была певуньей, девчонкой

Застыло, обвисло стало синей печёнкой,

Что было девчонкой, что прыгало, пело

Что речкой гремело о камни так смело

Что девочкой Людой девчонкой звалось.

Июль 1942

16. «И девушка вошла в меня…»

И девушка вошла в меня,

И девушка в меня врубилась,

И девушка схватив меня,

И на бегу в меня влюбилась.

Её размашистый напор

В меня ударил как топор.

Её взволнованный удар

Меня уносит как угар.

Ту девушку зовут река.

В её руке ворчат века.

И бьёт ногами по плоту

И та не та и ту не ту,

Себя уносит налету.

Её рука на берегу,

А берега не берегут.

Она меня бегом схватив

С собой уносит как мотив.

И я как стон давно во рту

Вода в крови и налету.

Июль 1942

17. «Плыл кораблик на боку…»

Плыл кораблик на боку

Из Китая, из Баку.

Видит, поп лежит на брюхе

С самоваром на полу.

Видит, поп с ногами в ухе

И с женою пополам.

Плыл кораблик на боку

Из Тамбова, из Баку.

Видит он, лежит карась

И девица словно князь.

У девицы в моче Вали

Три кобылы ночевали.

У девицы между ног

Треугольник и пирог.

У девицы между рук

Сдох зажаренный петух.

У девицы между плеч

Ждёт с запиской меня меч.

У девицы между перьев

Спят Ловушкин и Савельев.

У девицы между ляжек

Я сижу с руками тож

И точу ногами нож.

Плыл кораблик на боку

Из Парижа, из Баку.

Видит он, сидит корова

И руками вертит блюдо.

– Здравствуй Вера. Как здорова?

– Я здорова как верблюд. —

Отвечает Вера. Бьют.

Бьют её. Плюют. И режут.

А она с ногами в тесте,

А её ногою тесть:

– Негде, милая, мне сесть.

Плыл кораблик на боку

Из Европы, из Баку.

Видит он, спешит красотка

А у ней в руке чесотка.

А у ней в ноге кинжал.

Черт её меж ног зажал.

Плыл кораблик на боку

Из Китая, из Баку.

Июль 1942

18. «С воздушной волною в ушах…»

С воздушной волною в ушах,

С холодной луною в душе

Я выстрел к безумью. Я – шах

И мат себе. Я – немой. Я уже

Ничего и бегу к ничему.

Я уже никого и спешу к никому

С воздушной волною во рту,

С холодной луной в темноте,

С ногою в углу, с рукою во рву

С глазами, что выпали из глазниц

И пальцем забытым в одной из больниц,

С ненужной луной в темноте.

Июль 1942

19. «Лежу с женой вдвоём в квартире…»

Лежу с женой вдвоём в квартире,

Дастол, дастул, далампа,

Да книги на полу.

И нет уж никого. Лицо жены. Открытый рот.

Глаза закрытые глядят.

Но где же то живое, робкое? Где милое?

Людмила где? Людмила!

Я кричу во сне и так. Но нет жены.

Рука, нога, дарот.

Ещё беременный живот,

Да крик зловещий в животе,

Да сын иль дочь, что не родятся.

И не поднять мне рук и ног,

Не унести. Она лежит и я лежу.

Она не спит няне сплю.

И друг на друга мы глядим

И ждём.

Я жду, когда пойдёт трамвай,

Придёт весна, придёт трава,

Нас унесут и похоронят.

И буду лживый и живой

В могиле с мёртвою женой

Вдвоём, втроём и на полу не будет книг.

Не будет лампы. Но буду думать я —

Где ты? И что такое тут лежит?

Чья рука? Чья нога? Моя? Твоя?

И буду лживый и живой

В могиле с милою женой.

Вдвоём мы будем как сейчас.

В квартире тускло. Я сижу.

Гляжу на мёртвую жену.

Нога в могиле. А рукою

Она не трогает меня. Рука в раю

И взгляд угас. И рот уже отъели крысы.

Но вот нешумною рекою

Потекли. И снится лето. Я с женою

Вдвоём, втроём течём

Бежим, струимся. Но входит дворник.

Нас несут в подвал. И я кричу:

– Живой! Живой!

Но мне не верят. А жены уж нет.

Давно растаял рот. Скелет

И я вдвоём, втроём течём, несёмся.

И нет квартиры.

Лишь лампа гаснет, то горит,

Да дворник спит не умолкая.

<Июль> 1942

20. «Завяли глаза у девчонок и руки намокли…»

Завяли глаза у девчонок и руки намокли,

И ноги завязли, завяли глаза.

И груди не тронет рука. Руки умолкли.

И солью стала вода, крапивой слеза.

И рот уже не поёт молодой и открытый.

И реки умрут, но не так, а уснут в берегах.

Ребёнок заплачет в мёртвых руках

И друг рассмеётся забытый, зарытый,

Успев стать отцом, но мужем не став.

И друг рассмеётся зарытый, не зная

Где ноги твои, что ласкал, не устав,

Где руки твои, свои руки ломая.

Завяли глаза и руки засохли давно.

<Июль> 1942

21. «И Гоголь уже не течёт, не стремится рекою…»

И Гоголь уже не течёт, не стремится рекою,

Где Плюшкина племя посеяно птичьей рукой.

Вот Ганс Кюхельгартен с верёвкой

Повесит меня и тебя и жену.

Вот Ганс Кюхельгартен, обнявшись с воровкой

Ножом в животе, пилой по ноге, ногами на мне.

Вот Ганс Кюхельгартен и ведьмы.

И Гиммлер дремучий с трескучей губою,

И сон уже тут петухом в глубине,

Где Гоголь уже не течёт,

Где Гоголь уже не течёт.

И плач Достоевского, где Старая Русса таится,

Где Ловать по-русски стремится,

Где Гоголь уже не течёт.

Гоголь! Чудовище милое, сказка

С глазами уставшими, полночь!

Не надо! Теки. Уже можно.

Теки и беги, и стремись и разлейся

И Ганс Кюхельгартен рассмейся

С червями во рту и с железом в глазницах,

С землею в груди и с травой в бороде.

<Июль 1942>

22. Гоголь и Пушкин

Вот Гоголь сидит.

Вот Пушкин идёт.

Олень выбегает из леса.

И детское солнце вприпрыжку.

А няня завязла в снегу.

Вот Пушкин сидит.

Вот Гоголь идёт.

А няня стала водою

И с гор потекла.

Плавают утки, ныряя.

Гуси, вытянув шею, летят.

Вот Гоголь сидит.

Вот Пушкин идёт.

И няня стала оленем.

То выбежит из лесу,

То снова растает, как звук.

И слушает Гоголь

Как утро и Пушкин играют на дудке.

Август 1942

23. «Лес мне руку подаёт…»

Лес мне руку подаёт,

Лес мне открывает двери.

Вот и сени. Сени – сон.

В окна смотрят гости-звери.

А хозяин кислый сом

Рыба с головою дамы

То вильнёт бедром, намаслен

То укусит без обмана,

То ударит, то пихнёт

То поджарит с луком в масле.

А хозяин сонный сом,

Вот уж душу прячет в жмурки,

А хозяин скользкий сон

В уши, в нос храпит в затылке.

Август 1942

24. Речка

Девочкасветлая, речка, окно.

Девочку вижу я, небо и ветер.

Девочка-липа, свечка в лесу,

Девочка, глаз мой, прыжок на весу.

Девочка, прорубь, ветер на ветке,

Девочка-дождик, об воду вода

Девчонкой об камни, струится, течёт,

Рукою то машет, то ножкою пляшет,

То бьётся об камни, о берег сечёт.

То окна текут по камням, то ветер,

То ветви струятся.

Девочка-липа, нас срубят

И окна доскою забьют,

Колодец засыплют и речку убьют

Девочка светлая, речка шалунья,

Липа ночная с ветвями в грозе

Руками об камни, толкая по мне

Спешит и не может, бежит, не бежит

Об берег поплачет, об лес позвенит

То вовсе умолкнет, то в сердце гремит.

1942

25. Мельник Федя

Филин ухнул и погас.

Мельник Федя дочку спас.

Заяц прыгнул мне в стихи.

Конь заржал в последней строчке.

Закричали петухи.

День простил мои грехи.

И поставил в речке точку.

1942

26. Ласточка

Ласточка залетела в глаза мне.

Качается липа тяжёлые ветви развеся.

Речка неглупая смотрит прозрачно.

Белка летит и хочет упасть.

Ласточка залетела в глаза мне

И бьётся, не может, не вылететь ей.

А в речке неглупой охотится щука

За окунем. И небо широко высоко,

Но ласточки нет. Она бьётся в сердце у нас.

1942

27. «Гиляк, обнявшись с морем…»

Гиляк, обнявшись с морем

Смотрит в лодке,

Как кит прозрачный плачет

И мчится к тётке,

А тетка – смерть, и горе

Уж море принесло.

Касатка ест кита.

А Гиляку Китай

Приснится у весла.

И бьёт волна волной

Толкая сон зелёною рукой.

1942

28. Избушка

Избушка не спорит с хозяйкой старушкой.

Подружки, две сказки, два добрых лица.

Козлик трясётся и плачет. Кукушка

Погаснет, то снова. То снова погаснет опять.

А утро-петух вдруг скок на крыльцо.

Избушка к старушке идёт —

Посидеть и чаю попить из стаканов.

И бревна несёт, мохом ребра заткнув

И стены и окна и всех тараканов.

Но вот старушка избушку ведёт —

– Умирать. Кукушка то плачет, то нет.

Считает старушка, сколько осталось ей лет.

И в крике кукушкином ищет ответ

Для будущей жизни отмеренной скупо кукушкой.

Как будто старушке стоит жить без подружки

Без дряхлой, чёрной, но тёплой избушки

Как будто нельзя умереть.

1942

29. «Дерево раскрыло двери…»

Дерево раскрыло двери,

Дерево раскрыло окна,

Дерево раскрыло ноги,

Дерево раскрыло щели,

Дерево раскрыло губы.

В дерево я вхож как нож.

В дерево я влез как бес.

В дерево я впился, въелся.

В дерево я втёрся, вполз.

Дерево меня обняв,

Мною жажду утолив,

Бросило меня в залив.

1942

30. Панков

Панкову помогает рисовать зима.

Лиса хвостом в снегу ему рисует танец.

И лес отдал часть чувств своих и часть ума.

Река ведёт его великая, как тот испанец

Кого Веласкесом зовут.

Но имя трудное не высказать Панкову.

Панков счастливец что нашёл подкову.

И нет художника умнее чем зима.

А на картине застыли воды

И горы уж не пишут оду.

Олень бежит, продев себя сквозь день,

Но то не день и не олень, Елена.

Олений рот покрылся пеной.

То человек иль пень, Панков иль пан

Или в снегу тюльпан.

1942

31. «Глаза себе выткну чтоб не видеть такое…»

Глаза себе выткну чтоб не видеть такое:

Кондуктора в зоб целует жена.

Иль разум мой врёт, увидя жену мою Настю

С кондуктором вместе, объятую страстью.

Вот бешенством пьяным заражена

Кондуктору сына рожает жена.

1942

32. «Туча песню застучала…»

Туча песню застучала.

Лес к избушке сделал шаг.

Утро людям замычало.

Бабка сказки заворчала.

Лес к избушке сделал два.

Утка в воду сесть успела.

Шишка с кедра смотрит спело.

Утро туче нос утри!

Лес к избушке сделал три.

Смотрит бабка и не верит,

Лес стоит и мерит дверь.

1942

33. «Невеста моя, поляна…»

Невеста моя, поляна,

И яма как рана моя.

Положат меня туда рано

Невеста, поляна моя.

1942

34. «Эдгара По нелепая улыбка…»

Эдгара По нелепая улыбка,

Сервантеса неловкая походка,

Ненужная, но золотая рыбка

Тревожная, опасная находка.

Меня убьют, я знаю, в понедельник

И бросят тут же, где и умывальник.

И будет мой убийца умываться,

И удивляться там, где целоваться,

И умываясь, будет улыбаться.

1942

35. «В такую минуту как эта…»

В такую минуту как эта,

Когда кровь Людмилы разлита,

Когда стынет ум у поэта

Природа зарыта, убита,

Доскою забита, забыта,

Ногами тяжёлыми смята.

Тоска у окна и примета

И душу в снегу у омёта

Метель замела незаметно.

1942

36. «И Тассо рот открыл чтобы сказать мне слово…»

И Тассо рот открыл чтобы сказать мне слово

И Рембрандт огорчил меня печалью.

А слово стало девушкою снова,

А время стало бурей и качелью.

И Тассо рот открыл чтобы сказать мне снова,

И снова словом стала девушка и сразу

С руками круглыми как ваза,

С ногами тонкими как роза.

И Тассо рот открыл, но нету слова,

И Рембрандт закричал, но нету крика.

И что мне девушка, что слово, что мне слава,

Я снова у разбитого корыта.

1942

37. «Я отгадать хотел улыбку Джиоконды…»

Я отгадать хотел улыбку Джиоконды,

Но даже девушек простых не мог понять.

Я им любовь и жизнь и ум всё отдал,

Они не захотели взять.

Я отгадать хотел улыбку Моны Лизы,

Я вырвал бы язык чтоб не сказать любовь.

Но выстрел прост и это вызов.

И в жилы мёртвые уж не вернётся кровь.

1942

38. «В стихи забежала волчиха…»

В стихи забежала волчиха,

В стихи залетела сорока,

В стихи, ковыляя старуха

Вошла не дождавшися срока.

Волчиха сказала сороке,

Сорока смолчала со страха.

Увидя – медведь на дороге

Старуха осталась в берлоге

Мыть свои синие ноги.

Но ветер приходит летая.

И звонко как льдина Алтая

Запели слова молодея.

1942

39. «Поцеловал меня палач…»

Поцеловал меня палач

И дал мне чаю и калач.

И я целуя палача,

Его не тронул калача.

1942

40. «В саду играет музыка…»

В саду играет музыка,

Судьба желает ножика,

Язык примёрз к губам.

Слова на смысл сердятся.

И нету в слове сердца.

1942

41. «А Гамлета испуганного тень…»

А Гамлета испуганного тень

Прошла сквозь день как ночь.

И не заплачет зарезанная дочь

И не разбудит догоревших деревень.

1942

42. «Мне липы машут девичьей рукой…»

Мне липы машут девичьей рукой.

Мне реки говорят что я другой.

1942

43. «Ему в Перми приснилась Луизиана…»

Ему в Перми приснилась Луизиана.

Его поцеловала обезьяна.

И голос обезьяний милый

Сказал что звать её Людмилой.

Она его безумно полюбила

Зато что он бесстыдный и отважный,

А то что обезьяна то неважно.

1942

44. «В душе моей уксус и тленье…»

В душе моей уксус и тленье

Тоска у виска и мороз,

И нет ни любви, ни терпенья,

И ветку мне ворон принёс.

В душе моей дуб и осина.

И осень давно утекла.

И филин не плачет. И Нина

В могилу с сестрёнкой легла.

И филин не плачет. И эхо

Как сон и как крик, как прореха,

Как рана, как яма, как я.

1942

45. «Анна, Анна я тебе не ванна…»

Анна, Анна я тебе не ванна

Чтоб в меня ложиться, чтоб во мне купаться.

Анна, Анна ты найди болвана

Чтоб над ним глумиться, чтобы издеваться.

1942

46. «И падая, по льду…»

И падая, по льду

Тристан бежит за Изольдой.

И сердце оленье Тристаново

Любовью простужено наново.

1942

47. «Догоняет Гайавата на олене…»

Догоняет Гайавата на олене

И зовёт меня в леса к Алёне.

Дует ветер с солонцов солёный

Голосом Алёниным оленьим

Просит к ней дорогу позабыть

И другую полюбить.

1942

48. «Люди которые снятся…»

Люди которые снятся,

Деревья которым не спится,

Реки которые злятся,

Руки в которых влюбиться.

Мне бы с горы бы сгорая

Или в прорубь с сарая.

Мне бы как поезд об поезд,

Птицей об птицу разбиться.

1942

49. «Друг мой, Дон-Кихот…»

Друг мой, Дон-Кихот

Приди ко мне сквозь годы.

И побегут наивные воды

Светлые как твоя речь,

И затопится радости печь.

Друг мой, Дон-Кихот,

Пронеси весну сквозь осень

И скорбную радость сквозь грусть

Пусть это трудно, пусть!

Пусть это трудно очень Вычеркни осень.

И пусть по-птичьи

Запоют деревья и дети,

И весёлый гром

Озарит наш дом.

Принеси нам своё величье

И губы пившие правду,

И мы простим тебе смешное обличье,

И то что ты принял мельницу за великана.

Приди Дон-Кихот,

Мы выпьем из одного стакана.

Ручей твоих речей

Живой водою мёртвого оживит.

Мне сказала сосна:

Дон-Кихот это весна.

1942

50. «Как яблоко крутое воздух летний…»

Как яблоко крутое воздух летний

И вздох как день, и шаг – тысячелетье.

Я в мире медленном живу и любопытном

И конь как Тициан рисует мне копытом

То небо, то огромную Венеру, то горы

То деревья большие и прохладные

И я смотрю и взоры мои в море,

А море моё мир немирный и доклад.

1942

51. «Здесь одинокий Тассо ставил таз…»

Здесь одинокий Тассо ставил таз

Чтоб золото промыть в ключе и песню.

Здесь Ариосто пел в последний раз

И песню превращал в Уипикан

В проток весенний что гремит бессонно,

И это было никогда во время оно

И время жизни ставило капкан,

И плакала тайга и камень – век,

И каменный всё видел человек

Но выразить не мог он безъязычный,

И пас оленей безразличный

Тунгус, и трубку он курил

И молча он с тайгою говорил.

1942

52. «Ворона взмахом крыла пишет в небе картину…»

Ворона взмахом крыла пишет в небе картину.

Гинсбург в длинный бинокль смотрит в кустах на Арину.

Вот уж раздела белое тело Арина похожее на перину,

Вот уж сорочку сбросила пухлой рукою в корзину,

Вот уж рукою другою чешет жирные бёдра,

Вот уж в воду идёт, неся с собой вёдра,

Вот уже колыхаясь и фыркая бодро,

Из речки на берег выходят и вёдра и бёдра.

Ворона летая всё пишет и пишет на небе картину.

Гинсбург в длинный бинокль смотрит в кустах на Арину.

1942

53. «Я девушку съел хохотунью Ревекку…»

Я девушку съел хохотунью Ревекку

И ворон глядел на обед мой ужасный.

И ворон глядел на меня как на скуку

Как медленно ел человек человека

И ворон глядел но напрасно,

Не бросил ему я Ревеккину руку.

1942

54. «Его оленье величество…»

Его оленье величество,

Его осеннее высочество

Из леса вмиг

И смотрит гордо лик

В воде нога и губы,

Но выстрел вдруг и груб.

Олень ногою пенит воздух.

Мутнеет глаз.

И реже взмах.

Нож режет пах.

1942

55. «Не корми меня хрустящими грибами…»

Не корми меня хрустящими грибами,

Не целуй меня солёными губами.

Я Алёна променял тебя на лён

Я Алёна утонуть хотел да лень.

1942

56. «Сестра твоя залаяла напрасно…»

Сестра твоя залаяла напрасно,

Бесстыдные деревья улыбнулись,

Гора сошла с ума опасно

И реки к рекам не вернулись.

Жених сидит и ест невесту,

Старик сосёт козу безлюдный.

И тёща высунула тела тесто,

И тёща показала свои груди.

А тёща предложила свои груди

И юбку подняла безумно.

А в окна к нам глядели люди.

1942

57. «Я Овидия увидел…»

Я Овидия увидел,

Пел Овидий под сосною,

Под сосною пел со сна.

Я Овидия обидел

Песню я сравнил с овсом.

1942

58. «Снопы как девки в поле с песней…»

Снопы как девки в поле с песней

Идут и нет, стоят и снятся.

И осень с лесом в гости вместе

Не знают плакать иль смеяться.

И неба чистого как речка

Подняв гора, вот-вот уронит.

А вот раскрыв свой рот овечий

Глядит овца как будто ей понять.

1942

59. «Он сердце продал на орех…»

Он сердце продал на орех

Как будто сердце прореха.

Неряху постигла проруха

И он не увидел порога.

Его укусила старуха

Приняв в темноте за пророка.

1942

60. «И в нас текла река, внутри нас…»

И в нас текла река, внутри нас

Но голос утренний угас.

И детство высохло как куст

И стало пусто как в соломе.

Мы жизнь свою сухую сломим

Чтобы прозрачнее стекла

Внутри нас мысль рекой текла.

1942

61. «Глаз олений замер…»

Глаз олений замер.

Ум тюлений умер.

Гром трясётся в небе.

Кровь несётся в бабе.

1942

62. «Парень озеро обняв…»

Парень озеро обняв,

Сел в траву с усами.

То не сон, то явь,

Тоне парень, то мы сами,

Тоне озеро, а снег.

У оленя длинный бег.

1942

63. «Овидий, завидующий белке…»

Овидий, завидующий белке

Овидий, мечтавший о булке,

О горе поёт и зиме.

Вдруг ветер подул и речное наречье

Покрылося льдом,

К песне примерзли слова.

Накинув шкуру овечью

Озябший Овидий идёт по дрова.

1942

64. «Её пролили на поляне…»

Её пролили на поляне

Чтоб кровью быстрой напоить деревья.

И небу поклялись древляне

Беречь деревья на здоровье.

1942

65. «Приятеля след…»

Приятеля след.

Озеро плещет о берег прекрасно.

Приятеля нет.

И я по следам. Лес сумрачный открываю

И в лес я открытый вхожу за собою закрыв.

Евгений! Кричу я.

Борис! Отвечает мне эхо.

Почуя

Меня в темноте, приятель хохочет.

Но раз! И на мне и вынул уж нож.

И хохот безумный, как будто олень недобитый

И озеро плещет о берег весь день.

1942

66. «И он отведал человечины…»

И он отведал человечины

Адольф с овечьим взглядом.

Жена стояла рядом

В воде и стуже,

Глядя как ели мужа.

1942

67. «Двое меня на поляну к осине попросят…»

Двое меня на поляну к осине попросят,

А третий наденет на шею верёвку.

И девушки будут смеяться воровки

Глядя на ноги мои что так странно висят.

1942

68. «Крик зайца и всё…»

Крик зайца и всё

То не заяц, то режут ребёнка в лесу.

И сердце раскрытое криком

От жалости сжалось.

1942

69. «Лось забежавший с испуга во двор…»

Лось забежавший с испуга во двор,

Иль девушка пришедшая к речке топиться,

Иль девичье сердце, а в сердце вонзился топор.

Заплакать по-девичьи, горя напиться

Или как лось, увидя людей задрожать.

1942

70. «Сон соболю приснился не соболий…»

Сон соболю приснился не соболий

И тополю не топал тополь.

И плакала волна в Тоболе

О Ермаке, что не увидит поле.

И плакала волна в Тоболе

О соболе что не услышит боли

О Ермаке что не увидит воли.

И соболю не снился сон соболий.

1942

71. «Дедушка с ногой вороны…»

Дедушка с ногой вороны,

Бабушка с лицом Адама

Девушка кричит Арона,

Дом молчит. Стекло без рамы.

Девушка зовёт Арона.

Едет к ней Арон без раны.

Ворон ворону в ответ:

Бабушка, тебе привет.

<1942>

72. «У девушки птичья губа…»

У девушки птичья губа.

Сервантес идет в сельсовет.

В двенадцать завыла труба.

Заике не дали обед.

В двенадцать завыла труба.

И парень по девушке грубо.

На крыше желтеет трава,

Да девушка – птичья губа

На поезд враскачку без груза.

А в озере гром и осока

Да гуси на небе высоко,

Сервантес, обед и труба,

Да девушки птичья губа.

<1942>

73. «Сквозь сон я прошёл и вышел направо…»

Сквозь сон я прошёл и вышел направо,

И сон сквозь меня и детство сквозь крик.

А мама сквозь пальцы и сердце. Орава.

Ияна краю сквозь девицу проник.

И я здесь проник сквозь девицыну ногу,

Плоть и сквозь ум и сквозь рот

И сквозь плечи, сквозь стены и бога

Сквозь дыры и море как крот

И я здесь как крик, как иголка, как мама

Сквозь пот. И я здесь безумец бездумный

Я – ум чтоб иголкой сквозь сон и сквозь дуб

Сквозь годы и утро, как светлая рама

И ум мой неглупый сквозь девичий пуп.

<1942>

74. «Срубили сестру как осину…»

Срубили сестру как осину

И брата срубили, свезли,

И бросили руки в корзину

И ноги с собой унесли.

И сердце по-птичьи смеётся,

Воркует, тоскует в доске.

А ум под тобою трясётся

В кровати, в палате, в Москве.

Сестрою едят и воруют,

А братом гребут как веслом.

И доски давно уж тоскуют

По яме, по маме-весне.

Дерево стало квартирой,

Задвижкой, кроватью, окном,

Амбаром, дверью, сортиром

Но думает всё об одном,

Качаясь в далёком сосною

И видя брата во сне.

<1942>

75. «Открытое лето к нам в окна идёт…»

Открытое лето к нам в окна идёт,

Безбровые реки и горы без смеха.

По воздуху умный журавль плывёт.

И белка на кедре желает ореха.

Попросят напиться и Моцарт, и Бах,

Да Пушкин весёлый на ветке сердитой,

Зелёная мысль на мокрых губах

И песня о матери сыном убитой.

В безумные окна к нам лето,

Да дятел стучит, улетев без ответа.

Июнь 1944

76. «На улицах не было неба…»

На улицах не было неба.

Природа легла – отдохнуть.

А папа качался без хлеба,

Не смея соседку толкнуть.

А папа качался без хлеба,

Стучался в ворота судья,

Да в капле сидела амёба

В амёбе сидела судьба.

1944

77. «Гоголь шёл по Фонтанке…»

Гоголь шёл по Фонтанке,

Гоголь с кувшином.

Пушкин ехал на трамвае.

– Глядите артист!

А возле Пассажа дежурили бабы,

Дежурили бабы за шёлком.

И Гоголь с кувшином,

И Пушкин с аршином,

Пушкин влюблённый в милиционершу

И не умевший ей объяснить на беду.

1944

78. «Вдруг не горе изба…»

Вдруг не горе изба,

В избе – избач.

Газету ласточки клюют.

И речка не спеша – Меланья

Уж возвращается с гулянья.

А в коридоре – Пошляков

И три Дыры.

И три Дыры.

Одна Дыра – Стеклова.

Одна Дыра – Стеклова.

Газеты ласточки клюют,

В воде две рыбы воду пьют.

И говорит Дыра Стеклова:

– Почём теперь судьба?

1944

79. «Мне ветер приснился сугубый…»

Мне ветер приснился сугубый

Германия, зоб и чума,

К сороке примерзшие губы

В природе сошедшей с ума.

Мне реки почудились, снова

К любимой приросший поляк.

И к слову приделано слово,

Вдруг ласково входит пошляк.

Вдруг ласково входит, приносит

Цветы, стекло и компот,

У птиц извиненья попросит

И вдруг улыбнётся, —

В улыбке поля и пирог.

В природе безумной до гроба

Нам птичье сердце – судьба

Поляк и любимая – оба,

Примёрзшие губы к губам.

1944

80. «Слепая, целуя урода…»

Слепая, целуя урода,

Сверкала белками от страсти.

В окошко плясала природа

То горы, то зимы, то Буг.

В окошко плясала природа,

А поезд то влево, то вдруг.

Слепая, целуя урода

Зубами об зубы без губ,

А поезд то вправо, то вдруг.

Слепая целуя урода

Шептала губами в вагоне

В окошко вприпрыжку природа

Стремглав от какой-то погони.

А Левин начальник дороги.

Рукою закрыл пироги.

А Левин начальник дороги.

Не знала: стоять иль идти.

Слепой вдруг отрезало ноги

Стрелой на запасном пути.

1944

81. «Лидин рот. И мамин волос…»

Лидин рот. И мамин волос.

Речка милая о камни.

Лес от нас, как птичий голос.

Лида, умная, запомни.

А на горке, улетая

Дом присел и вновь погас.

И задерево, болтая

То о камни, то от нас.

1944

82. «С верёвкой на шее человек в огороде…»

С верёвкой на шее человек в огороде

Он ноги согнул и висит.

И вошь ползёт по его бороде.

И жалость в раскрытых настежь глазах

В закрытых ладонях зажата,

Жалость к весне что убита,

К жене что распята

И к дочке что с собой увели.

А дочка смеётся от страха

И плачет от смеха в постели.

И сердце остывшее от стыда

От боли, от воли, с тоски

Безумное сердце бесстыдно.

И дочка смеётся лаская

Того кто убил её мать.

И дочка хохочет с руками на шее

У того, кто на шею отцу примерил петлю.

С верёвкой на шее уже не качаясь

Висит он ноги поджав.

И некому плакать и горькие ноги обнять.

А вошь всё ползёт и растёт на мёртвой его бороде.

И время не тает как ворон у глаз, как вор на окне

И время не тает навеки закрыто.

83. «Не ешьте мне ногу…»

Не ешьте мне ногу,

Оставьте язык.

Молиться я богу,

Ей-богу, привык.

Не ешьте мне руку,

Оставьте бедро

И вместе с наукой

Не бросьте в ведро.

Не ешьте мне глаз,

С презреньем бес зренья

Он смотрит на вас.

Не ешьте мне ухо

Не трогайте нос.

Мне ухо, что брюхо,

Вам нос, что навоз.

Не трогайте Веру,

Мне Вера жена.

И знайте вы меру

Вам мера не Вера

И Вера не мера,

Мне мера жена.

Вы немцы, не люди

Ваш Гитлер – творог.

Пред вами на блюде

Протухший пирог.

И в том пироге

Я с женою лежу

На немцев с тревогой

С пироги гляжу.

84. «И скалы не пляшут, деревья схватив…»

И скалы не пляшут, деревья схватив

И речка летит, устремляясь в залив,

И речка стреляет собой сквозь года,

И речка гремит, и машет вода.

И берег трясётся, разлуку отведав

И берег несётся с водою туда,

Где вода и беда и с бедою вода,

А в воде невода, в неводах лебеда,

В лебеде человек тишиной пообедав,

В лебеде человек, человек этот я.

Как попал я сюда? Как попался с водою?

Как возник в тростнике? Как познался с бедою?

Человек этот я. А вода та беда,

А с бедой лебеда, в лебеде невода.

А скалы уж пляшут, деревья схватив.

И речка летит, стреляя в залив,

И речка стреляет сквозь годы собою,

И речка гремит, и машет водою.

И берег тоскует, бедой пообедав,

И берег трясётся разлуку отведав.

И вместе с бедою стремится туда,

Где вместе с бедою несётся вода,

Где вместе с разлукой трясётся беда.

85. «Камень камню сказал…»

Камень камню сказал,

Ветер ударил об ветер,

Наклонился вокзал

Ничего не заметив.

Камень камню – нахал

Ветер ветру – покойник,

Гусь Петрову махал,

Мать мычала в подойник.

86. «Пермяцкой Альдонсы лицо…»

Пермяцкой Альдонсы лицо,

Воровка с рукою в квартире,

Но вышел уж вор на крыльцо,

Шаги Дон Жуана в сортире.

Корова плетётся под поезд,

На рынке творог и трава,

Идет Дон-Кихот по дрова

Корова плетётся под поезд.

87. «О мальчик, огурчик, Залупа…»

– О мальчик, огурчик, Залупа!

Сказала какая-то дама

И засмеялася глупо.

У дамы не все были дома.

В трамвае безумном урод

Спешит воровать в огород,

Да супчик с рукой по карманам.

По улицам ночь без обмана

И спит Рабинович с женой

К стене повернувшись спиной.

Вдруг на углу у киоска

Прижав к себе недоноска

Красавица рыжая блядь

Кого-то ведёт на кровать.

Как сука завыла труба.

Озябли в тревоге дома.

В трамвае безумный урод

То уши закроет, то рот

Рукой на меня показал

И что-то неслышно сказал.

88. «Хам, ну-ка, подь…»

– Хам, ну-ка, подь, —

Баба бабьим ртом.

– Что тебе, господь,

Лучше я потом.

На лбу таракан.

Баба подняв подол

Напустила целый стакан.

Баба подняв подол

– Ну-ка, ты, нахал

Иди-ка сюда, подь.

– Что тебе, господь

Лучше я потом.

89. «У реки заболела рука…»

У реки заболела рука

И сердце заныло.

И запела нагая река

О том что немило.

И запела нагая Ока.

А воды по водам текут

И камни на камни бегут.

В неводе девичье сердце

Как блюдце.

Речное скользкое сердце

В руке у меня

И не бьётся.

А воды о воды стучат,

А камни с камнями молчат.

Два берега сжались

Оку прищемив.

90. «А над папой провода…»

А над папой провода.

Вдруг кобыла в поворот.

Нина – чёрная вода.

Гоголь белый у ворот.

Гоголь белый у ворот.

Губы синие в компоте.

На кобылу криво рот.

Нос во мгле, ноздря в заботе.

91. «У рыбы есть ум…»

У рыбы есть ум,

У птицы лицо,

У мамы Наум,

У папы яйцо.

92. «Девушка рыжая как собака…»

Девушка рыжая как собака

Облизала меня недалёко:

– Я люблю тебя, человека,

Ты мой милый, ты мой Алёко.

93. «Ручей уставши от речей…»

Ручей уставши от речей

Сказал воде что он ничей.

Вода уставшая молчать

Вдруг снова начала кричать.

94. «Сезанн с природы не слезая…»

Сезанн с природы не слезая,

Дома и ветви свежевал.

Вот в озере с волны снял кожу.

И дуб тут умирая ожил.

Трава зелёная в слезах.

И в тополе большая рана

Кричала голосом барана.

С домов на камни боль текла

И в окнах не было стекла.

А в рамах вечно ночь застряла

И всё как гром и как стрела.

Душа и человечье тело

И небо вдруг окаменело.

95. «Какая тревога на сердце простом…»

Какая тревога на сердце простом.

Умерли гуси в ветре густом.

Остались без веток пустые кусты.

Висели без рек бесстыдно мосты.

Вдруг море погасло.

Ия

Остался без мира,

Как масло.

Примечания

Все тексты, кроме специально оговорённых случаев, печатаются по автографам. Рукописи со стихами Г.С. Гора были обнаружены родственниками после смерти писателя в 1981 г. Автографы были перепечатаны его дочерью, Лидией Гор, а машинопись в нескольких копиях распространена среди знакомых литераторов – так, стихи получили Д.А. Гранин, Л.Н. Рахманов, С.Б. Ласкин; одна из копий этой машинописи хранится в ОР РНБ[13].

В 1984 г. четыре стихотворения были включены Л.Н. Рахмановым в журнальные воспоминания, посвящённые Г.С. Гору[14]. В 2002 г. подборка из двух десятков стихотворений со вступительной статьёй А.С. Ласкина, получившего машинопись от своего отца и близкого друга Гора, С.Б. Ласкина, была опубликована журналом «Звезда». В 2007 г. в Вене вышло двуязычное издание стихов Геннадия Гора с немецким переводом и комментариями Петера Урбана[15], опиравшееся на эту же копию машинописи и, частично, рукописи Гора. Кроме того, в 2011 г. подборка из 13 стихотворений с иллюстрациями Г. Кацнельсона и статьёй А.С. Ласкина опубликована в журнале Toronto Slavic Quarterly. Наконец, ещё до первых публикаций некоторые стихотворения приводились в романе С.Б. Ласкина «Вечности заложник», где их пишет персонаж по фамилии Фаустов, прототипом которого является Геннадий Гор.

Помимо машинописи в РНБ хранится тетрадь с автографами 17 стихотворений, озаглавленная «Геннадий Гор. Стихи 1942–1943»[16]. Все остальные сохранившиеся автографы находятся в архиве внучки писателя, Киры Гор (Роквилл, США)[17]. Кроме исправления немногочисленных ошибок и опечаток, допущенных при перепечатке в 1981 г., работа с автографами позволила восстановить некоторые разночтения и варианты, которые оговариваются в примечаниях.

Так как автографы сохранились в виде разрозненных листков и не содержат указаний на авторский порядок (кроме тетради, хранящейся в РНБ и недостаточной для решения этой задачи в отношении всех текстов), в настоящем издании стихотворения расположены хронологически, насколько это позволяет датировка, в лучшем случае содержащая месяц и год. Судя по всему, большая часть текстов была написана Гором летом 1942 г. и только несколько – в 1944 г. Из 95 стихотворений 14 не имеют датировки и, вероятно, написаны в том же промежутке (между июнем 1942-го и концом 1944 г.). Хотя тетрадь, хранящаяся в РНБ, указывает в качестве крайней даты 1943 г., все содержащиеся в ней тексты датированы 1942 г.

Судя по тем случаям, когда сохранилось два или три автографа одного стихотворения, при переписывании и внесении правки Гор иногда полностью снимал датировку либо оставлял только год. По этой причине неполную датировку мы считаем частью авторского текста. Если более подробная датировка указана не на том варианте, по которому публикуется текст, она указывается в угловых скобках: <июль> 1942.

Стихи Гора, в отличие от поэзии Хармса или Введенского, не содержат регулярных нарушений орфографических и грамматических норм (за исключением нескольких просторечных форм типа «остаюся», «развеся»). Немногочисленные очевидные описки и орфографические архаизмы («время онно», «мущины») были исправлены. Что касается пунктуации, то она, по-видимому, сознательно во всех списках была оставлена Гором в «черновом» виде, поэтому в соответствие со всеми современными нормами не приводится.

Помимо текстологической информации в примечаниях содержится краткий реальный и интертекстуальный комментарий, а также указатель наиболее значимых мотивов, встречающихся в стихах и прозе Гора (см. вступительную статью).

1.

Впервые: [Гор, 2002]. Автограф в РНБ, два варианта (с менее подробной пунктуацией и датировкой) в архиве Киры Гор.

снится мне детство… – Мотив возвращения в детство различными средствами, от простого воспоминания до использования волшебства или фантастических изобретений, проходит через всю прозу Гора и по-новому реализуется в стихах (см. № 8, 9, 22, 60, 73). Поскольку собственное детство Гор провёл в Бурятии и Прибайкалье, среди коренных жителей этого региона, эта тема в его творчестве оказалась связана с их историей и мировоззрением, а через это – с идеей мифологизированного «детства человечества». Оба варианта в стихах реализуются как чаемая альтернатива катастрофическому настоящему, в котором линейное течение времени (см. примеч. к № 3 и 15) становится основным препятствием на пути героя к спасению. Кроме того, мотив сна как особого состояния сознания, позволяющего «преодолевать» время и пространство (в т. ч. вернуться в детство), – один из самых частотных в стихах Гора (см. № 2, 13, 19, 21, 23, 27, 44, 48, 51, 57, 58, 62, 70, 73, 74, 79).

Витимкан — река в Бурятии. Слияние Витимкана и Чины образует Витим, левый приток Лены. Неоднократно упоминается в прозе Гора, см. повести «Картины», «Контора слепого».

Входит давно зарытая мама… – В одном из вариантов: забытая. Ср. в «Чревоугодии» (1932) Н. Олейникова: «Зарытый, забытый / В земле я лежу / попоной прикрытый / От страха дрожу». См. сходное семантическое чередование мёртвый-зарытый-забытый в № 10, 20, 35.

Времени нет… – О теме времени у Гора см. примеч. к№ 3.

На стуле сидит лама в жёлтом халате… – В бурятском варианте тибетского буддизма монахи – ламы – носят традиционные одежды жёлтого цвета. Ср. в автобиографической повести Гора «Рисунок Дароткана»: «В каюте кроме нас с тётей было ещё два пассажира: глухонемой… и плосколицый бурятский лама в жёлтом халате. Лама за весь день не произнёс ни одного слова, а неподвижно сидел на койке, подложив под себя ноги и перебирая чётки» [Гор, 1973, с. 67].

За водой на Неву я боюсь опоздать… – В декабре 1941 г. в Ленинграде из-за перебоев в электроснабжении замёрз и перестал функционировать водопровод.

2. КУЛАК.

Автографы в РНБ и в архиве Киры Гор без отличий.

Кулак — Образ кулака-эксплуататора неоднократно встречается в ранней прозе Гора. Ср. в романе «Корова» (начало 30-х гг.): «Вот кулак свирепеет. Он меняет выражение лица, как меняют рубаху, с подобострастного на нахальное, и вот он уже не идёт, он топает и кричит, он машет руками и кричит, он машет руками, точно хочет полетать, и вот всем кажется, что он летит» [Гор, 2001, с. 37].

Но чу! Обернулся уже комаром… – Мифопоэтический мотив оборотничества и связанный с ним «обэриутский» мотив неожиданных превращений в различных вариантах неоднократно возникают в прозе и поэзии Гора, см. № 3, 4, 6, 8, 11, 14, 15, 22, 23, 24, 42, 56, 63, 71, 74, 85. С учётом пушкинского контекста (см. № 4, 7, 22, 75, 77), можно предположить здесь аллюзию на «Сказку о царе Салтане»: «Комаром оборотился, / Полетел и запищал…».

Топором / Утонувший на дне… – См. глагол «тонуть» в сходном контексте в № 4, 13, 14, 55. По своему значению этот сравнительно редкий мотив антонимичен мотиву течения (см. примеч. к № 15) и связан с обездвижением, остановкой времени. Ср. также стихотворение Хармса «Иван Тапорышкин» (1928): «А пудель в реке утонул, как топор…».

3.

Автографы в РНБ и в архиве Киры Гор без отличий.

Здесь… время скакало… и далее: Он время толкает ногой… – Вопрос о линейности времени и обусловленности его восприятия – одна из ключевых тем всего творчества Гора. В идее «преодоления времени» он видит возможность возвращения к прошлому – личному (детство в Сибири) и общечеловеческому (миф), причём эти два временных измерения мыслятся как взаимообусловленные (см. примеч. к № 1 и вступительную статью). Категорию времени считал одной из трёх главных тем своего творчества Александр Введенский; в поэзии Даниила Хармса отразились размышления над природой времени в круге «чинарей»; в публицистике Гор особо отмечает интерпретацию этой темы «королём времени» Велимиром Хлебниковым. Специально тему времени в блокадном Ленинграде Гор комментирует в «Блокадной книге» А. Адамовича и Д. Гранина: «Прошлое как бы исчезло. Осталось только настоящее, это облегчало жизнь. Жили как бы частями – обогреться, попить, съесть, дождаться обеда…» [Адамович, Гранин, кн. 2, с. 299]. См. № 1, 7, 8, 10, 36, 49, 50, 51, 73, 82, 84.

Вдруг дворник выходит… и далее: И спящих бросает в окно… – П. Урбан [Гор, 2007] предполагает здесь связь с «Упадением» (1940) Д. Хармса. Следует отметить также сходство образа дворника у Хармса и у Гора: этот персонаж связан со смертью и не подчинён течению времени, см. «Постоянство веселья и грязи» (1933), «жил был в доме тридцать три единицы…» (1933) и др. произведения Хармса. В начале XX в. в Петербурге шутили, что «дворники делают в городе весну».

Мужчины сидят / И мыло едят, / И невскую воду пьют, / Заедая травою… – Ср. у Введенского в «Святой и его подчинённые» (1930): «мы оба / у гроба / как люди / сидим / и дым / от орудий / и груди / едим». Согласно воспоминаниям родственников, во время блокады Гор лишился продовольственных карточек, а в эвакуации продолжительное время страдал от дистрофии, вызванной пережитым голодом. См. тему голода в № 1 и 13, связанный с ней мотив людоедства в примеч. к№ 12.

4.

Два автографа в архиве Киры Горе отличиями в последней строке.

Пушкин в солдатской шинели… —А.С. Ласкин указал на сходство этого и др. подобных образов (см. № 12, 21, 22, 34, 36, 51, 57, 63, 75, 77, 86) со следующим местом в статье Е. Замятина «Я боюсь» (1921): «Писатель, который не может стать юрким, должен ходить на службу с портфелем, если он хочет жить. В наши дни – в театральный отдел с портфелем бегал бы Гоголь; Тургенев во «Всемирной литературе», несомненно, переводил бы Бальзака и Флобера; Герцен читал бы лекции в Балтфлоте; Чехов служил бы в Комздраве» [Ласкин 2002, с.133]. В то же время, ср. с послевоенной заметкой самого Гора: «Но вспомним Ленинград 1942 года. Время до такой степени необычайно, что самый простой будничный процесс – доставка воды или дров – стоит где-то рядом с поступками Амундсена или Седова. Даже самая простая прогулка до булочной сопряжена с близостью к смерти и близким знакомством с такими тайнами жизни, которые открывались раньше только людям гениальным, как Лев Толстой или Эдгар По».

Как Пушкин спешат к маме-осоке… – П. Урбан [Гор, 2007] видит здесь аллюзию на песню, цитируемую Л. Добычиным в рассказе «Конопатчикова» (1926): «Ветер воет, дождь идёт / Пушкин бабу в лес ведёт». Гор был хорошо знаком с Добычиным и его творчеством (см. эссе «На канале Грибоедова, 9» [Гор, 1983]). См. также примеч. к№ 22.

Вся природа… – См. о природе у Гора примеч. к№ 76.

Заплакало всё поперёк… – Ср. у Введенского в «Две птички, горе, лев и ночь» (1929): «куда несётся злой тушканчик / и что он значит поперёк».

Речка узкая выбеги, выкинься на берег, / Утопись от стыда… – См. примеч. к№ 2.

Утро молчит и дождь не дождётся… – Вариант: Заря над тобою в прохладном халате.

5.

Два автографа (черновик и исправленный вариант) в архиве Киры Гор.

В корзине ребёнок застывший… – Было: А в банке ребёнок застывший. Ср. финальную иллюстрацию в сказке В. Буша «Ледяной Петер» (благодарим А. Кобринского за указание). Иллюстрированные рассказы Буша были чрезвычайно популярны в России в начале XX в. в частности, их читал и переводил Хармс.

Но лето в закрытые окна придёт… – Ср. в № 75: Открытое лето к нам в окна идёт.

В квартире, в могиле у нас… – Во время блокады Гор жил в знаменитой «писательской надстройке» на канале Грибоедова, 9.

6.

Автограф в архиве Киры Гор.

Я немца увидел в глаза… – С июля по начало осени 1941 г. Гор состоял в рядах народного ополчения. В своих стихах Гор создаёт мифологизированный, ирреальный образ немецких захватчиков, в ряде случаев пользуясь при этом приёмом умолчания, см. № 7, 8, 21, 66, 83.

Сначала нога, / А после рука… – См. примеч. к№ 18.

Вонзить в него нож… – Нож у Гора отсылает к имплицитно присутствующему в стихах мотиву ритуального жертвоприношения, см. № 12, 14, 15, 17, 21, 29, 40, 41, 54, 65, 68.

То птица сидела с человечьим лицом… – Ср. мотив частичного превращения человека в птицу (и наоборот) в № 4, 8, 9, 11, 21, 72, 91. Подобные существа с телом птицы и лицом (головой) человека присутствуют в древнекитайской, греческой, славянской и др. мифологиях и обычно имеют характер хтонических монстров.

7. ЛЮБИНО ПОЛЕ.

Автограф в архиве Киры Гор.

Любино Поле — деревня в Новгородской области к западу от р. Волхов. В декабре 1941 – апреле 1942 гг. в этом районе проходили ожесточённые бои, в ходе которых 2-я ударная армия РККА предприняла попытку наступления и попала в окружение. Во время Любанской наступательной операции в окрестностях дер. Мясной Бор и Любино Поле погибли десятки тысяч советских солдат.

Ушкуйник — участник новгородских вооружённых дружин, формировавшихся для захвата земель на Севере и разбойных операций на Волге и Каме в XIV–XV вв. Потомком новгородских ушкуйников называл себя поэт-заумник А.Н. Туфанов, чья третья книга также была озаглавлена «Ушкуйники» (1927).

время ушло… – О теме времени у Гора см. примеч. к№ 3.

И видим летят… – См. об образе немецких захватчиков примеч. к№ 6.

Луга-речонка… – Луга – река в Новгородской и Ленинградской областях, берущая исток в 30 километрах от деревни Мясной Бор и впадающая в Лужскую губу Финского залива.

Ах, Пушкин!.. – Ср. тот же возглас в финале «где? когда?» (1941) Введенского. См. также примеч. к № 22.

8.

Два автографа в архиве Киры Гор без отличий.

Садыумирают там, где ступит нога… – См. примеч. к№ 6.

Было иль не было… Но будет… – О теме времени см. примеч. к№ 3.

И Гитлер увянет безротый / Бесплотный с птичьей улыбкой… – См. мотив сравнения немца с птицей в № 6.В этом стихотворении наиболее показательно изображение войны как морока, заклятия, временного искажения действительности, разрешающегося возвращением к нормальному состоянию мира как «детского рисунка». Ср. в след, стихотворении обратный процесс его разрушения, абсурдизации.

9.

Два автографа в архиве Киры Гор без отличий.

И дети… – О теме детства в стихах Гора см. примеч. к№ 1.

где у реки / В рукаве не хватает руки, / Где заячьи руки скачут отдельно / От зайца… – См. примеч. к № 18.

бред на птичьих ногах… – См. примеч. к № 8. Прямое развитие темы безумия, бреда, имплицитно присутствующей в большинстве стихотворений Гора, см. также в № 11, 31, 35, 37, 56, 61, 65, 73, 74, 75, 79, 82, 87.

у природы… – См. о природе у Гора примеч. к № 76.

три девичьих руки, три ноги… и далее: Миноги… – Ср. у Введенского в «Больной который стал волной» (1929): «…в ноге наблюдаю миногу…».

10.

Автограф в архиве Киры Гор.

Мне отрубили ногу, /Руку и нос… – См. примеч. к№ 18.

Друг сохнет в земле… и далее: Где подруга закрыта землёй… – См. примеч. к№ 1.

Зима превратилася в лето, / А лето в весну… – Мотив наступления весны (№ 3, 19, 49, 51, 74, 82) в стихах Гора связан с идеей спасения, будущего избавления (реализованного в действительности эвакуацией) и в основном синонимичен мотиву наступления утра (№ 4, 8, 22, 25, 28, 32, 73) и лета (№ 5, 10, 19, 75), а также противопоставлен настоящему времени, зафиксированному в зиме (№ 1, 5, 13, 30, 35, 40, 44, 46, 62, 63, 66, 79, 87). Значимость явлений сезонного цикла здесь также имеет мифопоэтические основания.

И время идёт… – О теме времени см. примеч. к№ 3.

11.

Два автографа в архиве Киры Гор, более поздний вариант без указания месяца.

С тоскою, с доскою, с тобой пополам… – Тоска – чаще всего упоминаемое психологическое состояние в стихах Гора. Слова «тоска» и «доска» встречаются в близком контексте также в № 15, 35, 74. Введенский использует эту рифму в стихотворении «Больной который стал волной» (1929), а также в «Значенье моря» (1930): «кто упал на дно морское / корабельною доскою / тот наполнился тоскою».

Я море прошу, но море – молчальник / Я ухо держу, но ухо – начальник… – Ср. «Месть» (1930) Хармса: «фауст: я в речку кидаюсь / но речка шнурок / за сердце хватаюсь / а сердце творог… – , и т. д. Сходный мотив подмены или неспособности правильно опознать предмет неоднократно встречается у Введенского и Хармса, см., например, у последнего трактат «О том, как меня посетили вестники» (1937): «”Вот вода!” – сказал я себе. Но это была не вода, это просто зачесалось у меня ухо». Ср. также с образом моря у Введенского, имеющим мифопоэтическое значение первородной стихии, хаоса.

Я маму хватаю, но мама кипит… – Ср. с превращением героя в чайник в одноимённом рассказе Гора. См. также мотив оборотничества, превращения в№ 2, 3, 4, 6, 8, 14, 15, 22, 23, 24, 42, 56, 63, 71, 74, 85.

Я папу за лапу, но папа сопит… – В более раннем варианте: Я папу за лапу, но лапа сопит. Ср. также в «Чревоугодии» (1932) Н. Олейникова: «Я ногу хватаю – / Нога не бежит, / Я сердце сжимаю – / Оно не стучит…».

с женой на краю… – См. также различные варианты развития сюжета потери (поиска) жены в № 12, 13, 14, 17, 19, 21, 31, 66, 82, 83, 87.

С ап — Инфекционная болезнь лошадей и некоторых других животных, передающаяся человеку.

12.

Два автографа в архиве Киры Гор, более поздний вариант без указания месяца.

Лист не играет на дудке… – Ср. в№ 22: …Как утро и Пушкин играют на дудке. Персонажи музыкантов, художников и поэтов у Гора попеременно помещаются в пространство блокадного города (см. примеч. к № 4) и противопоставленный ему мифопоэтический топос.

Но Гойя уж тут… – В автографе: «Гоя». Образы стихотворения отсылают к нескольким произведениям Франсиско Гойи, в частности, «Шабаш ведьм» и «Каннибалы готовят своих жертв».

Людоеды корову едят не умея… – Мотив людоедства, связанный с темой голода и блокады, становится у Гора одним из средств абсурдизации, доказательством катастрофического нарушения норм существования. См. № 53, 56, 66, 83.

Природа повернулась трамваем… – См. о природе у Гора примеч. к № 76. См. упоминания трамвая также в № 19 (с примеч.), 77, 87.

Где ноги тоскуют по Оле… – В более раннем автографе три исправления в конце строки: над зачёркнутым первоначальным вариантом надписано «Коле», зачёркнуто, надписано «Вале», зачёркнуто, наконец, надписано: «Оле».

И дождик о речку, как небо о небо… – См. о мотиве столкновения подобного примеч. к№ 48.

13.

Автографы в РНБ и в архиве КирыГор. Более поздний (публикуемый) вариант в РНБ с подробной пунктуацией и без указания месяца.

На хлеб я гляжу, кости считаю… – См. тему голода в № 1 и 3 (с примеч.).

Но вот входит тесть (смерть, сон)… – В более раннем варианте перечисление без скобок: Но вот входит тесть, смерть, сон. Ср. в№ 27: А тётка – смерть, и горе…

Меня на салазки кладут и везут… – Зимой 1942 г. жители блокадного Ленинграда были вынуждены самостоятельно перевозить и хоронить тела умерших. В повести Гора «Пять углов» [Гор, 1983] во время блокады рассказчик встречает на улице бывшую возлюбленную, везущую на салазках тело её мужа, художника С., имеющего черты двойника главного героя. Предвидение и описание вариантов собственной смерти см. в № 5, 18, 19, 33, 34. Ср. эту же тему у Введенского в «Четырёх описаниях» (1934) и других произведениях.

Деревья стоят, утонув навсегда… – См. примеч. к№ 2.

В пустоте, где воздух съедят… – См. примеч. к № 50.

14. ТОНЯ-РЕКА.

Автографы в РНБ и в архиве Киры Гор без отличий.

Тоня — Пространство реки или другого водоёма, на котором производится ловля рыбы неводом, см. у Хлебникова в «О! А может, удача моргнёт…» (1916): «…Нас рыбой поймали у тони…». Омонимическое совпадение с женским именем – один из вариантов превращения девушки в реку (см. примеч. к № 16 и ниже о подобном в отношении дерева).

То девушка Маня береза… – Образ девушки-дерева неоднократно встречается в стихах и прозе Гора (чаще всего в составе метафоры или сравнения, см., например, в повести «В городке Студёном»: «С синей ленточкой бурятская берёза, как девочка…») и является одним из примеров своеобразного художественного анимизма, воспринятого Гором, вероятно, из верований народов Восточной Сибири и Сахалина. Мифопоэтический мотив человека-дерева, укоренённый в русской лирической традиции, неоднократно встречается у обэриутов: см. «Столкновение мудреца с дубом» (1929) Хармса; пьесу «Куприянов и Наташа» (1931) Введенского; «Искушение» (1929) Заболоцкого и др. Что касается образа дерева, то он является одним из самых частотных в стихах Гора, см. № 7, 8, 9, 13, 26, 29, 42, 48, 50, 56, 64, 70, 73, 74, 81, 84, 94. В повести «Пять углов» последняя картина художника С., написанная в блокадном Ленинграде, называется «Деревья»: «Мысль повисла на ветвях изображённых им деревьев возле одного из мостов на Мойке, человеческая мысль, словно беда, очеловечила даже деревья» [Гор, 1983, с. 86]. Также Маня – героиня одноименного рассказа Гора (1938). Ср. у Введенского в «Святой и его подчинённые» (1930) реплику, начинающуюся с «ты знаешь Маня / я вся вниманье…».

Чтоб руки упали, чтоб ноги поплыли… – См. примеч. к№ 18.

И сердце утонет… – См. примеч. к№ 2.

Заплачет река и застонет… – Ср. сходные олицетворения уН. Заболоцкого в «Прогулке» (1929): «Речка девочкой невзрачной / Притаилась между трав / То смеётся, то рыдает / Ноги в землю закопав»; у Хармса в стихотворении «Ехал доктор из далёка…» (1929): «Тётя Катя не хохочет /только плачет как река…».

15.

Автограф в архиве Киры Гор.

А девушка тут где смеялась, любила… – Девушка (девочка) – самый распространённый персонаж в творчестве Гора, одновременно девушка (дева белая) – постоянный образ в поэзии Хармса и Хлебникова, имеющий мифопоэтические коннотации, связанные с темой жизни, чистоты и непорочности. См. этот образ также в № 3, 12, 14, 16, 17, 24, 36, 37, 42, 53, 67, 69, 71, 72, 73.

Где радость текла… – Мотив течения у Гора связан с понятием текучести у А.Н. Туфанова и обэриутов (см. об этом: [Жаккар]). У Гора он также связан с особыми свойствами времени в его поэтическом универсуме. См. № 15, 19, 21, 22, 24, 44, 94.

И режет и нежит и режет… – В автографе второе «и режет» на месте зачёркнутого слова.

Как дети, острый и нежный… – В автографе «дети» на месте зачёркнутого слова.

Люда, Людмила… – См. имя Людмила также в № 19, 35, 43. Имена в поэзии Гора в большинстве случаев не имеют реальных референтов. Подробная номинация персонажей также является элементом поэтики ОБЭРИУ.

16.

Автограф в архиве Киры Гор.

Ту девушку зовут река… – В раннем рассказе Гора «Изображение деревьев» (1933) дочь тунгусского шамана зовут Река. См. также примеч. к № 14.

17.

Автограф в архиве Киры Гор.

Видит, поп лежит на брюхе… – В ранней прозе Гора поп – парный кулаку однозначно негативный персонаж (см., например, роман «Корова»).

Видит он, лежит карась… – П. Урбан [Гор, 2007] считает упоминание карася аллюзией на одноимённое стихотворение Н. Олейникова (1927). Вообще в этом стихотворении Гора заметно формальное подражание шуточной поэзии или поэзии для детей.

Здравствуй Вера… – См. то же имя в№ 83.

18.

Два автографа в архиве Киры Гор. Более поздний вариант содержит исправления, перенесённые из раннего.

С воздушной волною в ушах… во рту… – См. примеч. к№ 50.

Я уже / Ничего и бегу к ничему… – См. о мотиве собственной смерти в примеч. к№ 13.

С ногою в углу, с рукою во рву… – Мотив разделения человеческого тела на части многократно в различных вариантах используется в прозе Гора, становится монтажным приёмом (когда тело изображается по частям) или развёрнутой реализацией метафоры.

В стихах этот мотив чаще всего реализуется в буквальном расчленении трупов, см. № 6, 9, 10, 14, 19, 20, 53, 74, 80, 83. См. также мотив «стирания» частей тела у Хармса в стихотворении «Где я потерял руку?» (1930) и др.

С глазами, что выпали из глазниц… – Было: С глазами, упавшими из глазниц…

19.

Два автографа в архиве Киры Гор, более поздний вариант без указания месяца в датировке.

Лежу с женой вдвоём в квартире… – Ср. сходство образов этого стихотворения с «Авиацией превращений» Хармса («Лежим. Открыли форточки / и дышим тяжело…»). Сходный сюжет (смерть жены) см. в стихотворении Введенского «Всё» (1929): «…там мёртвый труп везут пока / то труп жены моей родной…».

Да стол, да стул, да лампа… – П. Урбан [Гор, 2007] отмечает здесь параллель с перечислением предметов в стихотворении Хармса «Откуда я?» (1929).

Людмила где? Людмила!.. – В более раннем варианте: Людмила! Людмила!; см. примеч. к№ 15.

Я кричу во сне и так… – В более раннем варианте: Я кричу во сне и наяву.

Но нет жены / Рука, нога, да рот… – См. примеч. к № 18. В данном случае возникает также параллель с рассказом Гора «Маня» (1938), в котором жена постепенно исчезает, «уходя» таким образом от мужа.

И друг на друга мы глядим… – В более раннем варианте после этой строки: Я да ты, мертвец с живым.

Я жду, когда пойдёт трамвай, / Придёт весна, придёт трава… – Трамвайное движение, прерванное в блокадном Ленинграде из-за отсутствия электричества зимой 1942 г., было частично восстановлено в апреле. См. упоминания трамвая также в№ 12, 77, 87.

И буду лживый и живой… – В более раннем варианте оба раза: И буду я живой, живой…

Вдвоём мы будем как сейчас… – В более раннем варианте: Вдвоём я буду как сейчас…

Но вот нешумною рекою… – В конце строки зачёркнуто ещё одно слово, отсутствующее в более раннем варианте.

Я с женою / Вдвоём, втроём течём… – О мотиве течения см. примеч. к№ 15.

Но входит дворник… – См. примеч. к№ 3.

И нет квартиры… – В более раннем варианте: Меня уж нет. И нет квартиры.

Лишь лампа гаснет, то горит… – См. мотив переменного «угасания» звуков или предметов в№ 25, 28, 81, 95.

20.

Автографы в РНБ (без указания месяца в дате) и в архиве Киры Гор.

Завяли глаза у девчонок и руки намокли… – В более раннем варианте: Завяли глаза у девчонок и руки засохли.

И груди не тронет рука. Руки умолкли… – В более раннем варианте: И груди не тронет рука, забыли есть вздох ли.

И реки умрут, но не так, а уснут в берегах… – См. сближение мотивов смерти и сна в № 13 и в поздней повести Гора «Пять углов». Отметим сходство с мотивом мёртвой воды у Введенского, см., например, «Кончина моря» (1930).

И друг рассмеётся зарытый, не зная… – См. примеч. к№ 1.

Где ноги твои, что ласкал, не устав, / Где руки твои, свои руки ломая… – См. примеч. к № 18.

21.

Два автографа в архиве Киры Гор, более поздний без даты.

Гоголь — См. также № 22 (с примеч.), 77, 90, примеч. к№ 4. уже не течёт… – О мотиве течения см. примеч. к№ 15.

Ганс Кюхельгартен — Герой одноимённой «идиллической поэмы в картинах», первого известного сочинения Гоголя, опубликованного в 1829 г. под псевдонимом В. Алов. Здесь гоголевский персонаж – немец – предстаёт в виде захватчика-мародёра, см. примеч. к№ 6.

И плач Достоевского, где Старая Русса таится… – Старая Русса – город в Новгородской области на р. Полнеть (левый приток р. Ловать). Город был оккупирован немецкими войсками в августе 1941 г. В деревне под Старой Руссой находилась летом 1941 г. Наталия Акимовна, жена Геннадия Гора, с детьми. Вынужденные бежать в Ленинград, они были эвакуированы из города до возвращения Геннадия Гора из рядов ополчения. Достоевский приезжал в Старую Руссу на лето в 1872–1880 гг.

Ловать — Река в Белоруссии, Псковской и Новгородской областях России; впадает в оз. Ильмень. В VIII–XIII вв. по Ловати проходил волжский торговый путь и путь «из варяг в греки».

22. ГОГОЛЬ И ПУШКИН.

Автографы в РНБ и в архиве Киры Гор (без заглавия).

Гоголь и Пушкин — Ср. со «случаем» «Пушкин и Гоголь» (1934) и рассказом «О Пушкине» (1936) Хармса. Как и другие подобные образы (см. примеч. к № 4), Гоголь и Пушкин здесь не обладают сходством с прототипами (за исключением имён) и выступают в функции культурных знаков-символов. Сходный принцип мифологизации был характерен для молодых национальных авторов, творчество которых внимательно изучал Гор. Ср. у эвенского поэта Н.С. Тарабукина стихотворение «Пушкин» (1936, подстроч. пер.): «Запоёт – и тают / Девушки, влюбляются, / И сердце у них трепещет, / И волосы они поправляют, / Повторяя: «Пушкин, Пушкин»». См. также № 77.

детское солнце… – О теме детства в стихах Гора см. примеч. к№ 1.

А няня стала водою /Ис гор потекла… – Ср. у Хармса в стихотворении «Тюльпанов среди хореев» (1929): «Так сказал Тюльпанов няне: <…> убежишь моя красотка / няня глупая вода / няня глупая вода». О мотиве течения см. примеч. к№ 15.

Как утро и Пушкин играют на дудке… – Совмещение пушкинской темы с натурфилософскими мотивами см. у Н. Заболоцкого в стихотворении «Вчера, о смерти размышляя» (1936): «И голос Пушкина был над листвою слышен / И птицы Хлебникова пели у воды». См. также № 12 (с примеч.): …Лист не играет на дудке…

23.

Автографы в РНБ и в архиве Киры Гор без отличий.

Вот и сени. Сени – сон / В окна смотрят гости-звери… – Ср. в стихотворении Хармса «Утро (пробуждение элементов)» (1930): «Мы проснулись. Вышел сон. / Чуем утро. Слышен стон. / Это сонный зверь зевнул». См. также примеч. к№ 1и56.

24. РЕЧКА.

Автограф в РНБ.

Речка — В прозе и поэзии Гора река – один из самых распространённых образов (см. № 1, 2, 3, 4, 6, 7, 8, 9, 11, 12, 15, 16, 20, 25, 26, 30, 42, 48, 49, 51, 52, 56, 58, 60, 64, 70, 72, 75, 78, 79, 81, 84, 89, 93), проникнутый чертами своеобразного художественного анимизма, часто соотносимый с образом молодой девушки (см. примеч. к № 14, 15, 16). Те же мотивы сам Гор в статье «О лирике» подчёркивал в поэзии Н. Заболоцкого (см. [Гор, 1983, с. 262]).

Девочка-липа… – См. примеч. к № 14.

То окна текут по камням, то ветер… – О мотиве течения см. примеч. к № 15.

То вовсе умолкнет, то в сердце гремит… – Ср. в № 26: Но ласточки нет. Она бьётся в сердце у нас.

25. МЕЛЬНИК ФЕДЯ.

Автограф в РНБ.

Мельник Федя — В европейской традиции мельник связан с нечистой силой, его обличье может принимать чёрт. Ср. образ мельника в стихотворении Хармса «Жил мельник…» (1930) и др.

Филин ухнул и погас… – Ср. в № 28: Кукушка / Погаснет, то снова…

Заяц прыгнул мне в стихи… – Ср. в № 38: В стихи забежала волчиха…

26. ЛАСТОЧКА.

Автограф в РНБ, два варианта (без заголовка) в архиве Киры Гор.

Ласточка — Ср. одноимённое стихотворение О. Мандельштама (1920), в творчестве которого образ ласточки связан с темой поэзии, скоротечностью жизни, смертью. Гор был знаком с Мандельштамом по Союзу писателей (см. повесть Гора «Картины»), хорошо знал его творчество.

Она бьётся в сердце у нас… – Ср. в № 24: …То вовсе умолкнет, то в сердце гремит…

27.

Автограф вРНБ.

Гиляк — старое название нивхов, малочисленной народности, населяющей устье р. Амур и о. Сахалин. В 1935 г. Гор посещал Сахалин в качестве корреспондента, неоднократно описывал жизнь гиляков в своей прозе, см., например, рассказы «Старуха» (1936), «Старик Тевка» (1938), повесть «Ланжеро» (1937), роман «Юноша с далёкой реки» (1955).

28. ИЗБУШКА.

Автограф вРНБ.

29.

Впервые: [Гор, 2002]. Автографы в РНБ и в архиве Киры Гор (с исправлениями). В машинописи (РНБ) другой вариант, не подтверждённый автографом.

Дерево раскрыло щели… – В машинописи: Дерево раскрыло всё.

Дерево меня обняв, / Мною жажду утолив, / Бросило меня в залив. – В машинописи: Дерево меня в себя / Приняв, обняв, мною жажду утолив / Бросило меня в залив.

30. ПАНКОВ.

Впервые: [Гор, 2002]. Автографы в РНБ и в архиве Киры Гор (без заголовка).

Панков Константин Алексеевич (1910–1942) – ненецкий художник, один из самых известных участников Экспериментальных художественных мастерских при Институте народов Севера в Ленинграде (1930-е гг.), в которых занимался под руководством А.А. Успенского и Л.А. Месса. На протяжении многих лет Гор был единственным активным пропагандистом творчества Панкова в печати: см. его повесть «Панков» (1940), искусствоведческие публикации, включая книгу (1968) и альбом (1973). С начала 1930-х гг. в коллекции Гора хранилось несколько картин Панкова. В своей книге о Панкове Гор упоминает, что в 1942 г., незадолго до гибели художника, получил от него письмо с фронта.

Река ведёт его великая, как тот испанец / Кого Веласкесом зовут. / Но имя трудное не высказать Панкову… – Согласно сообщению Гора, А.А. Успенский на первых этапах обучения не поощрял знакомства северян с классической живописью, опасаясь, что это помешает развитию в их творчестве самостоятельного «северного изобразительного стиля». См. также о мотиве затруднённого говорения в примеч. к№ 36.

И горы уж не пишут оду… – Антропоморфизация гор неоднократно встречается в поэзии (см. № 56, 58, 75, 80) и прозе Гора, становится частью его недекларированной натурфилософии. Кроме того, в его прозе распространён мотив визуального ощущения движения, «танца» гор, ср. название одной из картин Панкова «Горы играют». Здесь вероятно также введение в текст авторского имени.

Олений рот покрылся пеной. / То человек иль пень, / Панков иль пан… – Ср. у Хлебникова в стихотворении «Пен пан» (1916): «Над озером сидя на пне / Со мной разговаривал пен пан…».

31.

Автограф вРНБ.

Кондуктора в зоб… – В машинописи (РНБ) вариант, не подтверждённый автографом: Кондуктора в рот целует жена.

Кондуктору сына рожает жена… – Здесь действует особый режим течения времени, которое многократно ускоряется, проявляя казуальную взаимосвязанность событий, см. схожий приём у Хармса в стихотворении «Старуха» (1933). См. также о времени в стихах Гора примеч. к№ 1.

32.

Автографы в РНБ и в архиве Киры Гор с небольшими отличиями в пунктуации.

33.

Впервые: [Рахманов]. Автограф в архиве Киры Гор.

Положат меня… – См. о мотиве собственной смерти примеч. к№ 13.

34.

Впервые: [Гор, 2002]. Автограф в архиве Киры Гор.

Эдгара По нелепая улыбка, / Сервантеса неловкая походка… – См. примеч. к№ 4.

Ненужная, но золотая рыбка… – См. примеч. к№ 36.

Меня убьют, я знаю, в понедельник… – См. о мотиве собственной смерти примеч. к№ 13.

35.

Впервые: [Гор, 2002]. Автограф в архиве Киры Гор.

Когда кровь Людмилы… – См. примеч. к№ 15.

Природа зарыта, убита… забыта… – См. примеч. к № 1. Об образе природы у Гора см. примеч. к№ 76.

Омёт — сложенная в кучу солома, скирд.

36.

Впервые: [Гор, 2002]. Автограф в архиве Киры Гор.

И Тассо рот открыл чтобы сказать мне слово… А слово стало девушкою… и далее: И Тассо рот открыл, но нету слова… – Мотив затруднённого говорения, овеществления слова см. также в № 30, 40, 63, 79. Ср. этот же мотив у Введенского в стихотворении «Мне жалко что я не зверь» (1934): «и вот за кончик буквы взяв / я поднимаю слово шкаф» и в других произведениях («Две птички, горе, лев и ночь», «Очевидец и крыса»).

См. также № 51, где образ Торквато Тассо так же, как и здесь, связан с устной речью (пением).

А время стало бурей и капелью… – О теме времени у Гора см. примеч. к№ 3.

что мне слава… – «Слава» – ранний рассказ Гора, в большой степени определивший негативную реакцию печати на его дебютную книгу «Живопись» [Гор, 1933].

Я снова у разбитого корыта… – Аллюзия на «Сказку о рыбаке и рыбке» Пушкина. Можно предположить, что три попытки Тассо заговорить, после каждой из которых происходят метаморфозы, соответствуют чудесам золотой рыбки. См. также № 34.

37.

Впервые: [Гор, 2002]. Автограф в архиве Киры Гор.

38.

Автограф в архиве Киры Гор.

В стихи забежала волчиха… – Ср. в № 25: …Заяц прыгнул мне в стихи…

39.

Впервые: [Гор, 2002]. Автограф в архиве Киры Гор.

40.

Автограф в архиве Киры Гор.

Судьба желает ножика… – Тема судьбы здесь связана с постоянным мотивом ножа, см. примеч. к № 6. Судьба у Гора, как и речь (слово), подвержена овеществлению через внешнее воздействие – убийство, покупку, локализацию в каком-либо предмете (см. № 76, 78, 79).

Слова на смысл сердятся… – Тема противопоставления слова и смысла входит в состав центральной темы бессмыслицы в творчестве обэриутов, см. например у Хармса в «Молитве перед сном» (1931): «Разбуди меня сильного к битве со смыслами, быстрого к управлению слов…». См. также примеч. к № 36.

41.

Автограф в архиве Киры Гор.

А Гамлета испуганного тень… – Ср. у О. Мандельштама в цикле «Восьмистишия» стихотворение «И Шуберт на воде, и Моцарт в птичьем гаме…» (1934): «И Гамлет, мысливший пугливыми шагами…».

42.

Автограф в архиве Киры Гор.

43.

Автограф в архиве Киры Гор.

Ему в Перми… – В эвакуации Гор проживал в дер. Чёрная под Пермью; см. также № 86.

Сказал что звать ее Людмилой… – См. примеч. к № 15.

44.

Впервые: [Рахманов]. Автограф в архиве Киры Гор.

И ветку мне ворон принёс… – См. упоминания воронов и ворон также в № 52, 53, 71, 82. Здесь возможна контаминация библейского сюжета о потопе: выпущенный Ноем с ковчега ворон не мог найти суши и возвращался назад, а голубь принёс масличный лист как знак того, что вода сходит с поверхности земли. Ср. также сюжет «Ворона» Эдгара По.

И осень давно утекла… – О мотиве течения см. примеч. к№ 15.

Нина — См. то же имя в № 90. Нина – героиня повести Гора «Ланжеро» (1937); кроме того, в рассказе «Горячий ручей» (1938) убитая мать героя носит то же имя.

45.

Автограф в архиве Киры Гор.

Анна, Анна я тебе не ванна… – С. Львовский (НЛО. 2009. № 96. С. 262) отметил здесь отсылку к детскому стихотворению Льва Квитко «Анна-Ванна бригадир» (1939, рус. пер. С. Михалкова). См. также примеч. к № 86.

46.

Автограф в архиве Киры Гор.

И сердце оленье Тристаново / Любовью простужено наново… – Ср. в романе Бедье «Тристан и Изольда» (рус. пер. 1903): «Но как могли быть бдительными их опьянённые сердца? Любовь гонит их, как жажда гонит раненого оленя к реке». Ср. также у Хлебникова в стихотворении «Трущобы» (1910): «Олень, олень, зачем он тяжко / В рогах глагол любви несёт?».

47.

Автограф в архиве Киры Гор.

Гайавата — легендарный вождь и пророк у ирокезов, мифы о котором приобрели известность благодаря поэме Генри Лонгфелло «Песнь о Гайавате» (1855).

к Алёне… – См. имя Алёна также в № 55.

с солонцов… – Солонцы – тип почвы в полупустынных и степных зонах, характеризующийся высоким содержанием натрия. Используются дикими животными, в т. ч. оленями, для восстановления запасов соли в организме.

48.

Впервые: [Гор, 2002]. Автограф в архиве Киры Гор.

Мне бы как поезд об поезд, / Птицей о птицу разбиться… – Мотив столкновения, взаимного соударения или, напротив, разделения подобного с подобным (см. № 12, 56, 70, 79, 85, 89) у Гора – одно из свидетельств распада, ненормального состояния реальности. Ср. у Введенского в «Четырёх описаниях» (1934): «Луна с луной, / звезда с звездой / и снег с водой, / и снег седой, / и хлеб с едой, / – везде как будто бы видны сраженья…».

49.

Автограф в архиве Киры Гор.

Приди ко мне сквозь годы… – О теме времени у Гора см. примеч. к№ 3.

Запоют деревья… – Ср. образ поющих деревьев в «Осени» (1932) Заболоцкого.

50.

Автограф в архиве Киры Гор.

Как яблоко крутое воздух летний… – Мотив «сгущения» воздуха, восприятия его как плотной материи или предмета, сходный с этим же мотивом у О. Мандельштама, см. также в № 13, 18, 54, 75, 94, 95.

И вздох как день, и шаг – тысячелетье… – О теме времени у Гора см. примеч. к№ 3.

как Тициан рисует мне копытом / То небо, то огромную Венеру^ — «Венера Урбинская» – одно из известнейших произведений Тициана.

51.

Впервые: [Гор, 2002]. Автограф в архиве Киры Гор.

одинокий Тассо… – См. № 36. Ср. в драме Гёте «Торквато Тассо» (рус. пер. 1926): «Блуждать не будет Тассо средь деревьев / И средь людей, печальный, одинокий!». В «Блокадной книге» А. Адамовича и Д. Гранина Геннадий Гор вспоминает, что во время блокады читал книгу Георга Зиммеля «Гёте».

Чтоб золото промыть в ключе… – Описание работы золотодобытчиков в Бурятии неоднократно встречается в автобиографической прозе Гора, см., например, рассказ «Горячий ручей» (1938), повесть «РисунокДароткана» (1972).

Здесь Ариосто пел в последний раз… – См. примеч. к№ 57.

Уипикан — Возможно, имеется в виду Ципикан – река в Бурятии. И это было никогда во время оно… – О теме времени у Гора см. примеч. к№ 3.

Тунгус — устаревшее название эвенков, малочисленного народа, проживающего на территории современных России, Китая и Монголии. Тунгус Дароткан – мудрый пастух и охотник – персонаж, упоминающийся в нескольких прозаических произведениях Гора, в частности, в повести «Рисунок Дароткана» (1972).

52.

Впервые: [Гор, 2002]. Автограф в архиве Киры Гор.

Ворона… – См. примеч. к № 44.

Тинсбург — распространённая еврейская фамилия, имеющая несколько вариантов в различных языках. Тема еврейского воспитания и образования затронута Гором в повести «В городке Студёном» (1936), реализующей один из вариантов полуавтобиографического описания детства, проведённого в Прибайкалье. Герою повести, мальчику, попавшему в город из таёжного поселения, не удаётся сжиться с еврейской общиной и принять её нравы, несмотря на обучение в Древнееврейском училище. В других повестях, так или иначе связанных с прибайкальским детством, Гор не касается темы еврейского воспитания. См. также еврейскую тему в№ 53,71,87.

53.

Впервые: [Гор, 2002]. Автограф в архиве Киры Гор.

Я девушку съел… – См. о людоедстве примеч. к № 12. См. также примеч. к№ 15.

Ревекку… – Ревекка – распространённое еврейское имя. В Пятикнижии Ревекка – одна из библейских праматерей, жена Исаака и мать братьев-близнецов Исава и Иакова. Имя упоминается в стихотворении Хармса «Ревекка, Валентина и Тамара…». См. также примеч. к№ 52.

И ворон глядел на меня… – См. примеч. к № 44.

Не бросил ему я Ревеккину руку… – См. примеч. к№ 18.

54.

Автограф в архиве Киры Гор.

Олень ногою пенит воздух… – См. о мотиве сгущения воздуха в примеч. к № 50.

55.

Автограф в архиве Киры Гор.

Я Алёна утонуть хотел… – См. примеч. к № 2. Имя Алёна см. также в№ 47.

56.

Автограф в архиве Киры Гор.

реки к рекам не вернулись… – См. о мотиве столкновения подобного примеч. к№ 48.

Жених сидит и ест невесту… – См. о людоедстве примеч. к№ 12.

И тёща высунула тела тесто… – Ср. в автобиографической повести «Рисунок Дароткана» (1972) среди запомнившихся герою эпизодов переезда через Байкал: «…баба, с трудом выволокшая из кофточки грудь – комок колыхающегося теста с фиолетовым соском, – чтобы накормить заревевшего младенца» [Гор, 1973, с. 68].

А в окна к нам глядели люди… – Ср. в № 23: В окна смотрят гости-звери. Мотив окна (стекла) регулярно встречается и в стихах, и в прозе Гора (см., например, рассказ «Окно» (1933)), сохраняя универсальное символическое значение границы между различными пространствами. В ряде случаев рама окна у Гора по значению приближается к раме картины, границы которой также могут быть преодолены. М. Мейлах в примечаниях к ПСП Введенского отмечает эсхатологический характер этого мотива у Введенского и Хармса. В стихах Гора этот мотив см. в № 1, 3, 13, 23, 24, 28, 29, 35, 60, 71, 73, 74, 75, 78, 79, 80, 82, 94.

57.

Автограф в архиве Киры Гор.

Я Овидия увидел / Пел Овидий под сосною… – Образ поэта-певца, состоящего в активной связи с окружающим миром (природой), Гор неоднократно использует в прозе и поэзии (Пушкин в № 22, итальянские поэты эпохи Возрождения Лудовико Ариосто и Торквато Тассо в № 51, Овидий здесь и в № 63). Источник этого образа – в представлении о песенном происхождении лирической поэзии; в статье «О лирике» Гор писал, что «лирическое стихотворение невозможно отделить от самого поэта, оторвать от его гражданской личности, от его живого голоса» [Гор, 1983, с. 261].

58.

Автограф в архиве Киры Гор.

59.

Печатается по машинописи (РНБ). Автограф не сохранился.

Его укусила старуха / Приняв в темноте за пророка… – Мотив голода и людоедства (см. примеч. к № 12) здесь приобретает коннотации ритуально-магического каннибализма, теофагии.

60.

Автограф в архиве Киры Гор.

И детство высохло… – О теме детства в стихах Гора см. примеч. к№ 1.

Мы жизнь свою сухую сломим… – Пример параллельного переноса и противопоставления значений постоянных мифопоэтических мотивов в стихах Гора: жизнь-вода (ср. у Введенского в «Пять или шесть» (1929): «…вот без горя без заботы / речка жизни ихлилась…»), смерть-сухость.

61.

Автограф в архиве Киры Гор.

62.

Автограф в архиве Киры Гор.

Сел в траву с усами… и далее: …Тоне парень, то мы сами… – Ср. у Хлебникова в стихотворении «Судак» (1908): «Облаки казались алыми усами. / Мы забыли, мы не знали, кто мы сами…».

63.

Впервые: [Гор, 2002]. Автограф в архиве Киры Гор.

К песне примёрзли слова… – См. примеч. к № 36.

Озябший Овидий идёт по дрова… – См. примеч. к№ 4.

64.

Автограф в архиве Киры Гор.

65.

Автограф в архиве Киры Гор.

66.

Автограф в архиве Киры Гор.

отведал человечины… – См. о людоедстве примеч. к № 12.

Адольф с овечьим взглядом… – См. об образе немцев в стихах Гора примеч. к№ 6.

67.

Автограф в архиве Киры Гор.

68.

Автограф в архиве Киры Гор.

69.

Автограф в архиве Киры Гор.

70.

Впервые: [Гор, 2002]. Автограф в архиве Киры Гор.

Сои соболю приснился не соболий / И тополю не топал тополь… – См. о мотиве столкновения подобного примеч. к № 48.

И плакала волна в Тоболе / О Ермаке… – Тобол – река в Казахстане и России, левый приток Иртыша. В 1582 г. неподалёку от устья Тобола состоялось решающее сражение дружины Ермака с войсками сибирского хана Кучума.

71.

Впервые: [Гор, 2002]. Автограф в архиве Киры Гор. В машинописи (РНБ) указана не подтверждённая автографом дата: 1942.

Дедушка с ногой вороны… – Ср. с немцем-оборотнем в № 6. См. также примеч. к№ 44.

Арон (Аарон) – еврейское мужское имя. В Пятикнижии Аарон – старший брат Моисея, первый еврейский первосвященник и родоначальник священнической касты. См. примеч. к№ 52.

72.

Впервые: [Гор, 2002]. Автограф в архиве Киры Гор. В машинописи (РНБ) указана не подтверждённая автографом дата: 1942.

У девушки птичья губа… – Частичное оборотничество здесь, как и во многих других случаях, имеет фольклорные источники, ср. у Ремизова в «На море-Океане» (1908): «…птичья губа – Боли-Бошка».

Сервантес идёт в сельсовет… – См. примеч. к№ 4.

73.

Печатается по машинописи (РНБ). Автограф не сохранился.

детство сквозь крик… – О теме детства в стихах Гора см. примеч. к№ 1.

Сквозь годы и утро… – О теме времени см. примеч. к№ 3.

74.

Печатается по машинописи (РНБ). Автограф не сохранился.

И бросили руки в корзину / И ноги с собой унесли… – См. примеч. к № 18.

И сердце по-птичьи смеётся… – Ср. в № 79: Нам птичье сердце – судьба.

75.

Впервые: [Гор, 2002]. Два автографа в архиве Киры Гор. Печатается по варианту, содержащему датировку.

По воздуху умный журавль плывёт… – О мотиве «сгущённого» воздуха см. примеч. к№ 50.

И белка на кедре желает ореха… – В автографе без даты после этой строки следует: То Моцарт – топиться, попросит напиться, / То Шуберт у входа, то в двери к нам Бах; см. примеч. к№ 4.

Да Пушкин весёлый… – См. примеч. к№ 22.

Зелёная мысль… – В автографе без даты: Летучая мысль.

76.

Автограф в архиве Киры Гор.

Природа легла – отдохнуть… – Сходна интерпретация природы как самостоятельно действующего в поэтическом универсуме персонажа в поэзии Заболоцкого. Того же эффекта добивается и Введенский, в стихах которого природа оказывается в гипонимических, а не гиперонимических отношениях с предметами, составляющими это понятие, см. в «Четырёх описаниях» (1934): «…и одобрять лес, реки и природу». См. эту тему у Гора в № 4, 9, 12, 35, 79, 80, 94.

В амёбе сидела судьба… – О мотиве судьбы см. примеч. к № 40.

77.

Автограф в архиве Киры Гор.

Гоголь шёл по Фонтанке… и далее: Пушкин ехал на трамвае… – См. примеч. к № 22. О трамвае см. также № 12, 19 (примеч.),87.

И Гоголь с кувшином, / И Пушкин с аршином… – П. Урбан [Гор, 2007] отмечает рифму «кувшин-аршин» в «Элегии» (1940) А. Введенского: «Осматривая гор вершины, / их бесконечные аршины / вином налитые кувшины…».

78.

Автограф в архиве Киры Гор.

Избач — деревенский культработник, руководящий работой избы-читальни. Ср. у Хармса в детском стихотворении «Кто из вас прочитал…» (1929): «Как трубач без трубы, / Как избач без избы – / Вот таков пионер без “Ежа”».

Газеты ласточки клюют… – См. № 26 (примеч.).

Почём теперь судьба?.. – О мотиве судьбы см. примеч. к № 40.

79.

Впервые: [Гор, 2002]. Автограф в архиве Киры Гор.

Германия, зоб и чума… – В автографе слова «Германия» и «чума» вписаны над зачёркнутыми.

В природе сошедшей с ума… – См. о природе у Гора примеч. к№ 76,о теме безумия примеч. к№ 9.

к слову приделано слово… – См. примеч. к № 36.

Нам птичье сердце – судьба… – Ср. в № 74: …И сердце по-птичьи смеется… и другие «птичьи» образы. О мотиве судьбы см. примеч. к № 40.

80.

Автограф в архиве Киры Гор.

В окошко плясала природа… – См. о природе у Гора примеч. к № 76.

То горы, то зимы, то Буг… – Западный Буг – река в Восточной Европе, на территории Украины, Белоруссии и Польши. 22 июня 1942 г. форсированием немецкими войсками Западного Буга началась война гитлеровской Германии с СССР.

А Левин начальник дороги… и далее: Слепой вдруг отрезало ноги / Стрелой на запасном пути… – Аллюзия на роман Л.Н. Толстого «Анна Каренина». См. также примеч. к№ 18.

81.

В автографе (архив Киры Гор) под датой зачёркнуто: «1942».

Лида, умная, запомни… – Лидии Гор, дочери писателя, в 1942 г. было десять лет.

Дом присел и вновь погас… – См. мотив угасания также в № 19, 25, 28, 95.

82.

Печатается по машинописи (РНБ). Без даты. Автограф не сохранился.

И время не тает навеки закрыто… – О теме времени у Гора см. примеч. к№ 3.

83.

Впервые: [Гор, 2002]. Печатается по машинописи (РНБ). Без даты. Автограф не сохранился.

Не ешьте мне ногу… – См. о людоедстве примеч. к№ 12.

Не трогайте Веру… – См. то же имя в№ 17.

Вам мера не Вера… – Ср. у Хлебникова: «Мирожки делал Бог. / Почитать велел Рок. / Пирожки пекла Вера. / Полюбились срок имера» (1907).

Вы немцы, не люди… – См. об образе немцев примеч. к№ 6.

Ваш Гитлер – творог… – Ср. цитату из «Мести» Хармса в примеч. к№ 11.

84.

Автограф в архиве Киры Гор без даты.

И речка стреляет собой сквозь года… – О теме времени у Гора см. примеч. к№ 3.

А с бедой лебеда… – Ср. у Введенского в «Святой и его подчинённые» (1930): «Вдруг заспорили соседки / о еде / о беде / о себе / и лебеде».

Как возник в тростнике?.. – Возможно, аллюзия на известное сравнение человека с «мыслящим тростником» Блеза Паскаля («Мысли о религии и других предметах»). Ср. четырёхкратное вопрошание в стихотворении Хлебникова «Русалка телом голубым^» (1907): «Но где же цель? Но где же тело? / Но где же плен? Но где полон?».

85.

Автограф в архиве Киры Гор без даты.

Камень камню сказал, / Ветер ударил об ветер… – См. о мотиве столкновения подобного примеч. к № 48.

Мать мычала в подойник… – Ср. в № 3: Здесь папа был мамой, / А мама мычала… Корова – центральный образ одноимённого романа, одного из первых самостоятельных произведений Гора. В мифологии корова – символ материнства, плодородия, изобилия.

86.

Впервые: [Гор, 2002]. Автограф в архиве Киры Гор без даты. После восьмой строки зачёркнуты два слова, возможно, начало третьей строфы.

Пермяцкой… – См. примеч. к№ 43.

Альдонсы… – Двоякий образ Альдонсы-Дульсинеи из романа Сервантеса «Хитроумный идальго Дон Кихот Ламанчский» (см. № 49) у Гора, во-первых, реализуется как один из вариантов девушки-оборотня, и, во-вторых, дополняет ряд «сниженных» изображений известных авторов и их персонажей (см. ещё один пример ниже).

Шаги Дон Жуана в сортире… – Возможно, «обращённая» аллюзия на стихотворение А. Блока «Шаги Командора» (1912) (ср. также у Блока восклицание «Анна! Анна!» с № 45). О юношеском увлечении Блоком Гор неоднократно упоминал в своей прозе, см., например, повесть «Картины».

Идет Дон-Кихот по дрова… – См. примеч. к№ 4.

87.

Автограф в архиве Киры Гор без даты.

У дамы не все были дома… – О теме безумия в стихах Гора см. примеч. к№ 9.

В трамвае безумном… – О трамвае см. также № 12, 19 (примеч.), 77.

Рабинович — распространённая еврейская фамилия, от укр. рабин (раввин). См. примеч. к № 52.

88.

Автограф в архиве Киры Гор без даты.

89.

Автограф в архиве Киры Гор без даты.

И запела нагая Ока… – Вероятно, имеется в виду река в Восточной Сибири, левый приток Ангары. Ср. с упоминаниями других бурятских рек в № 1 и 51. Воспроизводящийся в стихотворении топос у Гора обычно отсылает к этому региону, хорошо известному ему по детству, проведённому в Бурятии.

А воды о воды стучат, / А камни с камнями молчат… – См. о мотиве столкновения подобного примеч. к № 48.

90.

Автограф в архиве Киры Гор без даты.

Нос во мгле, ноздря в заботе… – В автографе «во мгле» вписано вместо зачёркнутого «сюда»».

Нина — См. то же имя в№ 44 (с примеч.).

Гоголь белый… – устар, наименование лутка – водоплавающей птицы семейства утиных, обитающей в Сибири и на Дальнем Востоке. В некоторых мифах белый гоголь участвует в создании поверхности Земли. О Гоголе как персонаже у Гора см. также примеч. к№ 21.

91.

Автограф в архиве Киры Гор без даты.

Наум — еврейское имя (ивр. «утешенный»); один из библейских пророков, автор входящей в Ветхий завет «Книги пророка Наума», в которой предсказывается осада и падение Ниневии, столицы Ассирии. См. примеч. к№ 52.

92.

Автограф в архиве Киры Гор без даты.

Алёко — Аллюзия на поэму Пушкина «Цыганы».

93.

Впервые: [Рахманов]. Автограф в архиве Киры Гор без даты.

94.

Впервые: [Рахманов]. Автограф в архиве Киры Гор без даты.

с природы не слезая… – См. о природе у Гора примеч. к № 76. боль текла… – О мотиве течения см. примеч. к№ 15.

И небо вдруг окаменело… – См. примеч. к№ 50.

95.

Автограф в архиве Киры Гор без даты.

в ветре густом… – См. примеч. к№ 50.

Вдруг море погасло /Ия/ Остался без мира, / Как масло… – См. мотив угасания также в № 19, 25, 28, 81. Ср. у Введенского в финале поэмы «Кругом возможно бог» (1931): «Мир потух. Мир потух…», а также в «Приглашении меня подумать» (1934): «рыбы плавали как масло / по поверхности воды, / мы поняли, жизнь всюду гасла…».

Библиография

Публикации стихов Г.С. Гора:

Рахманов Л.Н. Из воспоминаний. Геннадий Гор // Нева. 1984. № 6. С. 110–117.

Гор Г.С. Стихи II Звезда. 2002. № 5. С. 135–139.

Gor Gennadij. Blockade. Gedichte / Aus dem Russischen übersetzt und herausgegeben von Peter Urban. Wien: Edition Korrespondenzen, 2007.

Gennadi Gor. Блокада. Стихи 1942–1944 гг. // Toronto Slavic Quarterly. 2011. № 38. С. 239–247.

Избранная библиография Г.С. Гора:

Студенческие повести. М.—Л., 1931 (в соавторстве с Л.Н. Рахмановым).

Живопись. Л.,1933.

В городке Студёном. Л., 1936.

Ланжеро. Л., 1938.

Большие пихтовые леса. Л., 1940.

Домна Моховой. Л., 1945.

Юноша с далёкой реки. Л., 1955.

Ошибка профессора Орочева. Л., 1957.

Победители пространства и времени. Размышления писателя. Л., 1960.

Университетская набережная. М.—Л., 1964.

Ненецкий художник Константин Панков. Л., 1968.

Замедление времени // Звезда. 1968. № 4.

Фантастические повести и рассказы. Л., 1970.

Изваяние. Л., 1972.

Повести и рассказы. Л., 1973.

Волшебная дорога. Л., 1978.

Геометрический лес. Л., 1980.

Пять углов. Повести, эссе. Л., 1983.

Корова: Роман, рассказы. М., 2001.

Гор Г.С., Рахманов Л.Н., Слонимский М.Л. Факультет чудаков: Сборник. СПб., 2004.

Использованная литература:

1. Жаккар Ж.-Ф. Даниил Хармс и конец русского авангарда. СПб., 1995.

2. Ласкин А.С. Гор и мир // Звезда. 2002. № 5.С. 131–134.

3. Юрьев О.А. Заполненное зияние – 2// Новое литературное обозрение. 2008. № 89. С. 260–272.

4. Мифологический словарь. / Гл. ред. Мелетинский Е.М. М., 1991.

5. Адамович А.М., Гранин Д.А. Блокадная книга. В 2-х кн. М., 2005.

6. Ласкин А.С. Время, назад! Документальные повести. М., 2008. С. 310–319.

7. Ласкин А.С. Квадратура круга // Toronto Slavic Quarterly. 2011. № 38 (в печати).

8. Ласкин С.Б. Вечности заложник. Л., 1991.

9. Северный изобразительный стиль. К. Панков. 1920-30-егг. / Авт. – сост. Н.Н. Фёдорова. М., 2002.

10. Кобринский А.А. Поэтика ОБЭРИУ в контексте русского литературного авангарда. В 2-хт. М., 2000.

11. Тарабукин Н.С. Моя жизнь. Якутск, 2009.

12. Хлебников В.В. Собрание сочинений: Вбт. М., 2000–2006.

13. Введенский А.И. Полное собрание произведений: В 2-х т. М.: Гилея, 1993.

14. Заболоцкий Н.А. Полное собрание стихотворений и поэм. СПб., 2002.

15. ХармсД.И. Полное собрание сочинений. Т. 1–3. СПб., 1997.

16. Олейников Н.М. Стихотворения и поэмы. СПб., 2000.

1. Геннадий Гор. 1940 год

2. Автограф стихотворения «Дерево раскрыло двери…»

3. Обложка книги Г. Гора «Большие пихтовые леса» (Л., 1940)

4. Автограф стихотворения «Красная капля в снегу…»

5. Автограф стихотворения «Ласточка залетела в глаза мне…»

6. Автограф стихотворения «Лес мне руку подаёт…»

7. Обложка книги Г. Гора «Живопись» (Л., 1933)

8. Автограф стихотворения «Вот Гоголь сидит…»

Примечания

1

Выражаем благодарность А.А. Кобринскому за помощь и рекомендации; Александру, Геннадию и Кире Гор – за отзывчивость и неизменную благожелательность; А.С. Ласкину – за ценные замечания.

2

За последнее десятилетие ранняя проза Г. Гора дважды переиздавалась – см. раздел Библиография.

3

О чём как будто может свидетельствовать ранний рассказ «Вмешательство живописи», уже в 1990-егг. расценённый А.А. Александровым как злая карикатура на Д. Хармса.

4

А.С. Ласкин назвал эти стихи «прямой, ничем не сдерживаемой речью подсознания». Развивая эту мысль, можно предположить, что многое в них можно было бы прояснить средствами психоанализа.

5

«Первым большим поэтом “ленинградского неомодерна”» назвал Гора Олег Юрьев (см. его статью, содержащую ряд существенных замечаний о поэзии Гора, в разделе Библиография).

6

Повышенное «интертекстуальное напряжение» поэзии Гора позволяет продолжить этот ряд не только участниками ОБЭРПУ, однако их роль представляется первостепенной.

7

Некоторые стихотворения Хармса этого периода известны именно в списках Гора.

8

Строго провести теоретическую границу между лирическим субъектом, лирическим героем и ролевой лирикой в этом случае сложно, да и едва ли необходимо. Можно даже предположить, что стихи представляют собой своеобразную «полифонию» голосов многих безымянных персонажей – так часто меняются имена возлюбленных и близких, места действия, судьба самого героя, умирающего разными смертями, и т. п.

9

Свобода эта особое значение имела именно для Гора, после ряда критических статей ещё в 30-е гг. в значительной степени подчинившего своё творчество влиянию автоцензуры.

10

На связь поэзии Гора с традицией Хлебникова первым указал её немецкий переводчик и комментатор Петер Урбан.

11

Риторическая формула, регулярно появлявшаяся в статьях Гора, посвящённых самым различным вопросам.

12

Экспериментальные художественные мастерские при Институте народов Севера под руководством Л.А. Месса и А.А. Успенского и творчество их выпускников, среди которых одним из самых известных стал Константин Панков, – уникальное, но ныне малоизвестное культурное явление 30-х гг. См. об этом: Северный изобразительный стиль. К. Панков. 1920-30-е гг. / Авт. – сост. Н.Н. Фёдорова. М., 2002; Фёдорова Н.Н. Константин Панков и живопись 1930-х гг. // Наше наследие, 2002, № 61; Гор Г.С. Ненецкий художник Константин Панков. Л., 1968.

13

ОРРНБ.Ф.1311.Оп.1.Ед.хр.101.

14

См. эту и другие публикации в разделе Библиография.

15

Поскольку большинство текстов впервые было опубликовано в этом издании, в примечаниях к отдельным стихотворениям ссылку на него мы опускаем, указывая место первичной публикации только в случаях, когда она состоялась в другом издании.

16

ОРРНБ.Ф.1311.Оп.1.Ед.хр.100.

17

Благодарим Киру Гор за предоставленную возможность ознакомиться с автографами и ценные замечания.

Content

Геннадий Гор
Красная капля в снегу

Поэзия Геннадия Гора

Стихотворения

1. «Красная капля в снегу. И мальчик…»

2. Кулак

3. «Здесь лошадь смеялась и время скакало…»

4. «Речка с тоской в берегах…»

5. «Сердце не бьётся в домах…»

6. «Я немца увидел в глаза…»

7. Любино поле

8. «Сани, кадушка, кровать…»

9. «Солнце простое скачет украдкой…»

10. «Мне отрубили ногу, Руку и нос…»

11. «Хохот в лесу. Мзда на мосту…»

12. «Лист не играет на дудке. И речка…»

13. «Кошачье жаркое. И гости сидят…»

14. Тоня-река

15. «А девушка тут где смеялась, любила…»

16. «И девушка вошла в меня…»

17. «Плыл кораблик на боку…»

18. «С воздушной волною в ушах…»

19. «Лежу с женой вдвоём в квартире…»

20. «Завяли глаза у девчонок и руки намокли…»

21. «И Гоголь уже не течёт, не стремится рекою…»

22. Гоголь и Пушкин

23. «Лес мне руку подаёт…»

24. Речка

25. Мельник Федя

26. Ласточка

27. «Гиляк, обнявшись с морем…»

28. Избушка

29. «Дерево раскрыло двери…»

30. Панков

31. «Глаза себе выткну чтоб не видеть такое…»

32. «Туча песню застучала…»

33. «Невеста моя, поляна…»

34. «Эдгара По нелепая улыбка…»

35. «В такую минуту как эта…»

36. «И Тассо рот открыл чтобы сказать мне слово…»

37. «Я отгадать хотел улыбку Джиоконды…»

38. «В стихи забежала волчиха…»

39. «Поцеловал меня палач…»

40. «В саду играет музыка…»

41. «А Гамлета испуганного тень…»

42. «Мне липы машут девичьей рукой…»

43. «Ему в Перми приснилась Луизиана…»

44. «В душе моей уксус и тленье…»

45. «Анна, Анна я тебе не ванна…»

46. «И падая, по льду…»

47. «Догоняет Гайавата на олене…»

48. «Люди которые снятся…»

49. «Друг мой, Дон-Кихот…»

50. «Как яблоко крутое воздух летний…»

51. «Здесь одинокий Тассо ставил таз…»

52. «Ворона взмахом крыла пишет в небе картину…»

53. «Я девушку съел хохотунью Ревекку…»

54. «Его оленье величество…»

55. «Не корми меня хрустящими грибами…»

56. «Сестра твоя залаяла напрасно…»

57. «Я Овидия увидел…»

58. «Снопы как девки в поле с песней…»

59. «Он сердце продал на орех…»

60. «И в нас текла река, внутри нас…»

61. «Глаз олений замер…»

62. «Парень озеро обняв…»

63. «Овидий, завидующий белке…»

64. «Её пролили на поляне…»

65. «Приятеля след…»

66. «И он отведал человечины…»

67. «Двое меня на поляну к осине попросят…»

68. «Крик зайца и всё…»

69. «Лось забежавший с испуга во двор…»

70. «Сон соболю приснился не соболий…»

71. «Дедушка с ногой вороны…»

72. «У девушки птичья губа…»

73. «Сквозь сон я прошёл и вышел направо…»

74. «Срубили сестру как осину…»

75. «Открытое лето к нам в окна идёт…»

76. «На улицах не было неба…»

77. «Гоголь шёл по Фонтанке…»

78. «Вдруг не горе изба…»

79. «Мне ветер приснился сугубый…»

80. «Слепая, целуя урода…»

81. «Лидин рот. И мамин волос…»

82. «С верёвкой на шее человек в огороде…»

83. «Не ешьте мне ногу…»

84. «И скалы не пляшут, деревья схватив…»

85. «Камень камню сказал…»

86. «Пермяцкой Альдонсы лицо…»

87. «О мальчик, огурчик, Залупа…»

88. «Хам, ну-ка, подь…»

89. «У реки заболела рука…»

90. «А над папой провода…»

91. «У рыбы есть ум…»

92. «Девушка рыжая как собака…»

93. «Ручей уставши от речей…»

94. «Сезанн с природы не слезая…»

95. «Какая тревога на сердце простом…»

Примечания

Библиография

Примечания