Исмаиль Кадарэ

Дворец Сновидений

I. УТРО

Утром было сыро, шел мокрый снег. Тяжелые серые здания с запертыми дверями и ставнями нависали прямо над головами пешеходов, и из-за них утро казалось еще более мрачным.

Марк-Алем застегнул даже самую верхнюю пуговицу своего пальто, ту, которая обычно давила ему на горло, взглянул на редкие мокрые снежинки, крутившиеся вокруг железных уличных фонарей, и поежился от озноба.

Улица, как всегда в этот час, была заполнена сотрудниками столичных учреждений, спешившими, чтобы не опоздать к началу рабочего дня. Пару раз у него даже закралось сомнение, а может, зря он не взял извозчика. Дорога до Табир-Сарая оказалась длиннее, чем он думал; кроме того, по такой слякоти легко было поскользнуться, что грозило самыми скверными последствиями.

Он шел мимо Центрального банка. Вдали виднелось множество покрытых изморосью карет, стоявших перед четырехэтажным зданием, вероятно, какого-то министерства. Прямо перед ним кто-то поскользнулся на тротуаре. Марк-Алем проследил взглядом, как бедолага в последний момент с трудом удержался, чтобы совсем не растянуться плашмя, неуклюже поднялся и, ругаясь сквозь зубы и глядя то на испачканную одежду, то на место, куда он шлепнулся, рванул вперед как ошпаренный. Осторожней надо, пробормотал Марк-Алем, непонятно даже, к кому обращаясь: то ли к незнакомцу, то ли к самому себе.

На самом деле для беспокойства не было причин. Ему не только не назначили какое-то конкретное время, но он не знал даже, нужно ли вообще приходить именно утром. Неожиданно он поймал себя на мысли, что ничего не знает о графике работы Табир-Сарая.

Ему казалось, что на лице его еще играла легкая ироничная усмешка, с которой он, по собственным ощущениям, проснулся сегодня утром. Причиной пробуждения была необходимость спешно отправиться в Табир-Сарай, Дворец Сновидений, знаменитое учреждение, занимавшееся сном и сновидениями, и данное обстоятельство у любого в его стране, помимо некоторого смущения, вызвало бы схожую усмешку. Это была последняя ночь, когда он наслаждался нормальным человеческим сном. Дальше все должно было стать совершенно другим. Как ни крути, это выглядело странно, вот только он был слишком испуган, чтобы усмешка оказалась искренней.

Откуда-то справа ударили часы, бронзовый гул медленно и задумчиво растекался в тумане. Марк-Алем ускорил шаг. Меховой воротник он давно уже поднял, но рука привычным движением попыталась сделать это снова. На самом деле шея у него не мерзла, холод он ощущал где-то в подреберье. Он сунул руку за пазуху, чтобы проверить, на месте ли рекомендательное письмо.

На какое-то мгновение ему показалось, что пешеходов на улице стало меньше. Служащие уже разошлись по своим кабинетам, со страхом подумал он и тут же успокоил себя: в конце концов, ему-то какое до них дело. Он еще не был служащим.

Вдали он вроде бы разглядел одно из крыльев Табир-Сарая. Подойдя поближе, понял, что не ошибся. Это действительно был он, с выцветшими крышами, покрытыми краской, которая некогда, похоже, была голубой.

Марк-Алем обошел полупустую площадь, где возвышалась мечеть с двумя минаретами, казавшимися на удивление тонкими. Оба крыла гигантского здания терялись в пелене мокрого снега, в то время как центральная часть отступала в глубину, словно пятясь перед чем-то. Марк-Алем почувствовал, что его смутная тревога все больше усиливается. Совершенно одинаковые входы длинной чередой возвышались один за другим, но когда Марк-Алем приблизился, то увидел, что это не входы, а наглухо закрытые намокшие ставни, не открывавшиеся с давних пор.

Он долго шел, краем глаза поглядывая на этот ряд безлюдных дверных проемов. Рядом, неизвестно откуда, вдруг возник человек с красным обмороженным носом и такими же руками.

— А где тут вход? — спросил Марк-Алем.

Тот показал рукой направо. Рукав шубы был у него таким широким, что, когда рука показывала направление, участия он в этом не принимал, оставаясь неподвижным. О господи, такого наряда мне только еще не хватало, подумал Марк-Алем, повернув туда, куда направила его тонкая рука из своего чудовищного рукава. Через некоторое время рядом с ним вновь послышались шаги. Это был все тот же человек в шубе.

— Здесь, — сказал тот, — служебный вход здесь.

Марк-Алем почувствовал удовольствие от того, что его приняли за сотрудника. Наконец-то он стоял перед входом. Створки дверей выглядели более тяжелыми, чем оказались в действительности. Их было четыре, совершенно одинаковых, с массивными бронзовыми ручками. Марк-Алем толкнул одну из них, и, к его удивлению, она открылась. Он вошел в холодный коридор, из-за необычайно высокого потолка которого казалось, что ты очутился на дне ямы. Со всех сторон были двери. Марк-Алем толкал эти двери по очереди, пока одна из них не распахнулась и он не очутился в другом коридоре, где было уже не так холодно. За стеклянной перегородкой он увидел наконец людей. Они сидели, склонившись друг к другу; похоже, это были привратники или, по крайней мере, какие-то сотрудники, поскольку одеты они были в бледно-голубую форму, напоминавшую цветом дворцовые крыши. Марк-Алему даже померещилось на мгновение, что он различил на их одежде пятна, похожие на разводы, которые он только что, как ему казалось, видел на стенах дворца. Но внимательно разглядывать всех не получилось, потому что одетые в голубую форму служащие перестали разговаривать и посмотрели на него вопросительно. Марк-Алем собрался было поздороваться с ними, но, заметив в их глазах явное неудовольствие из за прерванной беседы, вместо того, чтобы сказать «Доброе утро», произнес имя сотрудника, к которому он должен был попасть на прием.

— А, по поводу трудоустройства, — сказал один из них. — Первый этаж, одиннадцатая дверь справа.

Как и любому человеку, впервые переступившему порог важного правительственного учреждения, и тем более если сердце у него щемит от волнения, примут его на работу или нет, Марк-Алему хотелось перекинуться хотя бы парой слов с первыми из встреченных там людей, прежде чем идти дальше, но тем так откровенно не терпелось вернуться к их проклятой прерванной беседе, что он торопливо, словно его подталкивали в спину, отправился в указанном направлении.

— Не туда, направо, — раздался позади него голос. Не оборачиваясь, он пошел в нужную сторону. Наверное, он почувствовал бы себя оскорбленным, если бы не волнение и не бившая его ледяная дрожь.

Коридор был длинным и темным. В него выходили десятки высоких дверей, на которых не было никаких номеров. Он отсчитал одиннадцать дверей и остановился. Перед тем как постучать, хотел переспросить кого-нибудь, чтобы удостовериться, действительно ли это тот кабинет, что он искал. Однако в этой длинной галерее не было ни одной живой души. Марк-Адем собрался с духом, протянул руку и тихонько постучал. Изнутри никто не ответил. Осмотревшись по сторонам, он постучал еще раз, уже сильнее. Постучав в третий раз, толкнул дверь, и, к его удивлению, она с легкостью распахнулась. Придя в ужас, он попытался закрыть ее обратно и даже протянул руку, чтобы схватить продолжавшую открываться с жалобным скрипом створку, но в это мгновение увидел, что в комнате никого нет. Он помедлил, сомневаясь, заходить ли ему в этот пустой кабинет. Он не мог припомнить, существуют ли какие-нибудь правила или официальные распоряжения относительно подобных случаев. Дверь наконец перестала скрипеть. Перед его застывшим взором предстали длинные скамьи вдоль стен. Постояв еще немного на пороге, он дотронулся рукой до рекомендательного письма, спрятанного за пазухой, набрался смелости и вошел. Черт бы побрал все это, пробормотал он про себя. Он вспомнил свой большой дом на Королевской улице, свою влиятельную родню, часто собиравшуюся по вечерам в огромной гостиной. Вспомнил, как спускался по лестнице, устланной красной ковровой дорожкой, два часа назад, когда мать и служанка дожидались его к завтраку. Утром, перед тем как пойти в столовую, он заглянул в просторную библиотеку, в которой на полу лежал небесно-голубой ковер, действовавший на него всегда успокаивающе при любых треволнениях. Но сегодня этого оказалось недостаточно. Он подошел к книжным полкам, чтобы достать, как всегда в подобных случаях, толстую тетрадь, на обложке которой под большой, украшенной золотом буквой Q было написано по турецки: «Qyprillinj denbaben». Ниже, с сильным наклоном, словно буквы писала рука, которой многочисленные перстни мешают держать перо, было добавлено французское слово: «Chronigue».

Марк-Алем глубоко вздохнул, словно пытаясь хотя бы ненадолго удержать воспоминание о доме, но оно быстро растаяло, вернув его во власть кошмара. Он уловил какой-то гул голосов, непонятно откуда доносившихся. Огляделся и заметил, что в комнате была еще одна дверь. Голоса, похоже, доносились из-за нее. Он посидел еще немного, прислушиваясь, но гул оставался все таким же невнятным, как и раньше. Теперь все свое внимание он сосредоточил на этой двери, за которой, как ему показалось, было тепло.

Опершись руками о колени, он долго сидел совершенно неподвижно. Что бы ни случилось дальше, сейчас он находился внутри здания, в котором мало кому доводилось бывать. Поговаривали, что даже министры могли входить сюда только по специальному разрешению.

Перед его мысленным взором вновь возникли страницы, которые он там, в домашней библиотеке, перелистывал так стремительно, что кончики его пальцев, казалось, рождали ветер. В его памяти всплывали скорее даже не убористые строчки рукописи, а буквы, менявшиеся в зависимости оттого, чьи руки их писали. Большая часть этих рук, похоже, принадлежала людям преклонного возраста или оказавшимся перед лицом бедствий, когда невольно возникало желание оставить об этом свидетельство для потомков.

Два-три раза он поворачивал голову к той двери, из-за которой доносились голоса, но чувствовал, что, даже если ему придется провести часы или дни в ожидании, он не встанет, чтобы отворить ее. Он будет ждать здесь, сидя на длинной лавке и благодаря судьбу, что смог добраться до этой приемной. Ему и в голову не могло прийти, что все произойдет вот так, настолько просто. Хотя, по правде говоря, не так просто все и было. Да и в самом деле, тут же осадил он себя, а долгий путь сквозь снег, а закрытые двери, а стражники в серо-голубых мундирах в пустынном вестибюле — так ли уж просто все это было?

И, сам не зная отчего, глубоко вздохнул.

В это время дверь распахнулась, и Марк-Алем вскочил на ноги. Кто-то выглянул из-за двери, увидел его и тут же исчез, оставив дверь приоткрытой. Изнутри послышался его голос.

Марк-Алем и сам не знал, сколько времени простоял в ожидании. Дверь оставалась приоткрытой, но теперь из-за нее доносились не голоса, а странное постукивание. Наконец вышел невысокий человек. В руке он держал ворох бумаг, к облегчению Марк-Алема поглощавших, похоже, большую часть внимания сотрудника. Тем не менее тот вопросительно посмотрел на него. Марк-Алему захотелось как-то извиниться за то, что вынудил коротышку выйти из комнаты, где наверняка было тепло, но под его взглядом Марк-Алем даже рта не смог раскрыть. Лишь рука его медленно вытащила рекомендательное письмо и протянула служащему. Тот протянул руку и собирался уже было его взять, но в то же мгновение отдернул ее, словно обжегшись. Он лишь наклонился к письму, мельком глянул и тут же выпрямился. Марк-Алему показалось, что в глазах у того мелькнула усмешка.

— Следуй за мной, — проговорил служащий и направился к двери, которая вела наружу.

Он вышел первым, и Марк-Алем последовал за ним. Какое-то время он пытался запоминать дорогу, но затем понял, что это было не только бессмысленно, но и попросту невозможно.

Коридор был длиннее, чем показалось вначале. Он слабо освещался из боковых проходов, в один из которых они в конце концов и свернули. Сотрудник постучался в какую-то дверь и вошел, оставив створку открытой. Марк-Алем остановился на пороге в сомнении, но тот знаком велел ему следовать за собой.

Еще не успев ощутить тепло, Марк-Алем уловил запах тлеющих углей. Посреди комнаты стояла медная жаровня. За деревянным столом сидел человек с мрачным вытянутым лицом. Марк-Алему показалось, что взгляд у того не только сейчас, но и еще перед тем, как он вошел, был прикован к двери, словно тот предвидел его появление.

Коротышка, теперь уже казавшийся Марк-Алему хорошим знакомым, подошел к сидевшему и что-то прошептал ему на ухо. Длиннолицый по-прежнему не отрывал взгляда от двери, будто в нее кто-то непрерывно стучал. Он послушал шепот подошедшего, затем что-то пробормотал, причем лицо у него осталось совершенно неподвижным. Марк-Алему показалось, что ничего не выйдет: ни его рекомендательное письмо, ни любые другие попытки повлиять на ситуацию ничего не значат для этих глаз, непостижимым образом прикованных исключительно к двери.

И тут ему что-то сказали. Его рука, преодолев враждебное сопротивление полы пальто, извлекла рекомендательное письмо, но, поскольку ему показалось, что от этого движения взгляд наблюдавшего за ним помрачнел, молнией мелькнула мысль, что он неправильно что-то понял, и хотел уже засунуть письмо обратно. Но рука низенького сотрудника потянулась именно за ним. Марк-Алем с облегчением протянул ему письмо. Однако обрадовался он преждевременно. Сотрудник, как и в первый раз, даже не коснулся письма. Рука его лишь очертила в воздухе некий маршрут, словно показывая, как надлежало следовать письму, чтобы прибыть куда нужно. Марк-Алем, совершенно растерявшись, понял наконец, что письмо следовало вручить другому сотруднику, который, вне всякого сомнения, был гораздо выше по своему служебному положению, чем тот, что привел его сюда.

Как ни странно, высокопоставленный сотрудник взял письмо и, оторвав взгляд от двери (Марк-Алем уже и надеяться перестал, что это когда-нибудь произойдет), принялся его читать. Пока тот читал, Марк-Алем не сводил с него глаз, надеясь что-то предугадать по выражению его лица. В этот момент стало происходить нечто, показавшееся Марк-Алему настолько ужасным, что напоминало ощущение кошмарного падения в бездну во время землетрясения, когда почва уходит из-под ног. Происходившее и впрямь имело отношение к падению в бездну, хотя и было его противоположностью. Чиновник с мрачным лицом, продолжая читать, медленно и равномерно поднимался со своего места, и вот это и привело Марк-Алема в ужас. Ему показалось, будто это движение никогда не прекратится и голова ужасного чиновника, в руках которого была его судьба, достигнет потолка, упрется в него, проломит насквозь и, исцарапанная, с осыпающейся по сторонам штукатуркой, станет пробивать этаж за этажом, пока не поднимется над крышей. Марк-Алем был готов уже закричать: «Хватит, не хочу я эту работу, верните мне письмо, только не поднимайтесь», но в это мгновение движение чиновника, словно услышавшего его внутренний вопль, прекратилось.

Росту он, к удивлению Марк-Алема, оказался вполне среднего. Марк-Алем с облегчением перевел дыхание, но, судя по всему, преждевременно. Поднявшись со своего места и выйдя из-за стола, высокопоставленный служащий столь же непрерывно и равномерно принялся перемещаться, направляясь в середину комнаты. Сотрудник, который привел Марк-Алема, похоже, был к этому готов и заранее посторонился, чтобы дать ему пройти. На сей раз Марк-Алем почувствовал облегчение. Это было самое обычное дело, просто со своего места встал человек, тело которого затекло от долгого сидения, а может, страдало от геморроя или судорог, а он сам себя чуть не довел до истерики. Да, с нервами у него действительно в последнее время не все было в порядке.

Впервые за это утро Марк-Алем взглянул с привычной смелостью в глаза другого человека. Чиновник все еще держал в руке рекомендательное письмо. Марк-Алем ожидал, что тот скажет нечто вроде «Да, мне известно о тебе, ты принят на работу», или пусть даже и не так, но хотя бы обнадежит, пообещает что-нибудь через несколько недель или в следующем сезоне. Не зря же его многочисленные двоюродные братья вот уже два с лишним месяца предпринимали все возможное для организации этой встречи. А он, Марк-Алем, раньше времени перепугался до дрожи при виде этого высокопоставленного чиновника, которому, вполне вероятно, гораздо важнее поддержать хорошие отношения с его могущественной родней, чем самому Марк-Алему с ним. В ушах его гулким эхом прозвучали строчки из «Chronique» — семейной «Хроники». Самым первым в нашем роду, то есть основателем его, был Мет Кюприлиу из Рошника рядом с Бератом, в Центральной Албании, родившийся в 1575 году. Он согласился занять пост премьер-министра при условии, что султан не будет оспаривать его декреты. Его старшим сыном был Фазиль Мехмет-паша. Он стал премьер-министром, как и его отец. Завоевал Крит и восстановил там османское владычество. Провел кампанию против Венгрии. Выиграл войну с Польшей, отвоевав у той половину Украины.

Глядя на чиновника, Марк-Алем вдруг совершенно успокоился, и в какой-то момент ему показалось, что у него получится даже растянуть кожу на лице в подобии улыбки. И он наверняка бы так и сделал, если бы не произошло нечто совершенно неожиданное. Стоя перед ним, чиновник аккуратно сложил рекомендательное письмо и, пока Марк-Алем ждал от него каких-то одобрительных слов, разорвал письмо на четыре части. Марк-Алем вздрогнул. Он открыл было рот, собираясь что-то сказать, а может, просто ощутил нехватку воздуха, но тут, словно чиновнику мало было просто разорвать письмо, тот шагнул к жаровне и бросил в нее обрывки. Шустрый огонек весело порхнул над углями дремавшей жаровни, седой от тонкого слоя пепла. Затем огонек исчез, оставив после себя трепещущие обугленные останки письма.

— В Табир-Сарай нельзя попасть по протекции, — проговорил чиновник, и голос его напомнил Марк-Алему полуночный бой одиноких часов в ночной тишине.

Марк-Алем оцепенел. Он не понимал, что ему делать: продолжать стоять, немедленно уйти, рассердиться или же, напротив, просить прощения. Словно прочитав его мысли, коротышка-служащий, который его привел, бесшумно вышел из кабинета, оставив их наедине друг с другом. Они стояли теперь лицом к лицу с двух сторон разделявшей их жаровни. Но продолжалось это недолго. Все так же медленно, как он подошел тогда, когда путь его к жаровне показался Марк-Алему бесконечно длинным, чиновник вернулся обратно на свое место за столом, но не сел. Он только слегка прокашлялся, словно готовясь произнести речь, и, поглядывая то на дверь, то на Марк-Алема, проговорил:

— В Табир-Сарай нельзя попасть по протекции, поскольку подобное явление, то есть протекция, противоречит самой сути Табир-Сарая.

Марк-Алем ничего не понял.

— Не подверженность внешним влияниям, а напротив, борьба с ними, не открытость проникновению извне, но изоляция от него и, таким образом, не протекция, но исключение любых ее видов — вот один из основополагающих принципов Табир-Сарая. Тем не менее ты сегодня принят на работу в этот дворец.

Что все это значит? — спросил себя Марк-Алем. Взгляд его, словно для того, чтобы удостовериться лишний раз, упал на обугленные остатки сгоревшего листка на дремлющих под седым пеплом углях.

— Да, с этого момента ты считаешься нашим сотрудником, — повторил чиновник, похоже заметивший брошенный Марк-Алемом взгляд.

Он сделал глубокий вдох и, опершись на стол (только сейчас Марк-Алем заметил, что вся поверхность стола была покрыта огромным количеством папок с делами), принялся говорить:

— Табир-Сарай, или Дворец Сновидений, как его называют на нынешнем языке, является одним из основополагающих учреждений нашего самодержавного государства.

Он помолчал какое-то время, глядя на Марк-Алема с таким выражением, словно пытался оценить, насколько новичок был в состоянии понять его слова. Речь его звучала настолько странно, что даже на официальном собрании она показалась бы неестественной. У Марк-Алема сложилось впечатление. что он слушал продолжение речи, начало которой терялось в прошлом сезоне, и произноси ли ее не перед новым сотрудником, а словно провожая ветеранов, выходящих на пенсию.

— В мире и раньше осознавали важность сновидений и ту роль, которую они играли в судьбах государств и правителей, — продолжал тот. — Ты, наверное, слышал о Дельфийском оракуле в Древней Греции, о знаменитых римских толкователях снов, ассирийцах, персах, монголах и так далее. В древних книгах обстоятельно рассказывается о том, что они сделали для предвидения и предотвращения бедствий, или о том, чего они не смогли сделать, поскольку им не верили или поверили слишком поздно, — одним словом, обо всех тех событиях, предзнаменования о которых были посланы заранее и ход которых изменился или не изменился в результате толкования этих предзнаменований. Все эти традиции, без сомнения, были очень важны, но все они просто бледнеют при сравнении со всеобъемлющим величием Табир-Сарая. Потому что впервые в мировой истории наше имперское государство подняло на новую высоту толкование сновидений, сделав их частью государственного механизма.

Марк-Алем слушал как завороженный слова высокопоставленного чиновника. Он еще не вполне пришел в себя от всего произошедшего тем утром, и эти фразы, то льющиеся ровным потоком, то обрывающиеся, обрушились на него, чтобы добить окончательно.

— Не отдельные сновидения особенных людей, которые по той или иной причине объявлялись избранными в данной сфере и у которых практически была монополия на предсказания благодаря божественным посланиям, но Тотальный Табир, то есть сновидения всех подданных без исключения, вот что должен был собирать и толковать в качестве поставленной перед ним задачи наш Дворец Сновидений, созданный по прямому указанию самодержавного султана. Это был величайший проект, перед которым все дельфийские оракулы или касты пророков и магов былых времен показались мелкими и смехотворными. Идея самодержца об организации Тотального Табира основывалась на том, что Аллах швыряет вещие сны на земной шар так же небрежно, как бросает радугу или молнию, или как внезапно посылает комету, которую неизвестно из каких таинственных глубин Вселенной он вызвал. То есть он отправляет на земной шар свое предупреждение, не обращая даже внимания, куда оно упадет, потому что с такого расстояния, на каком он находится, ему не до того, чтобы вникать в такие детали. Это уже наша задача — определить, где оказалось послание, обнаружить его среди миллионов и миллиардов прочих сновидений, как можно отыскать жемчужину посреди песчаной пустыни. Потому что подобное сновидение, упавшее, словно одинокая искра, в мозг одного из миллионов спящих, может предотвратить беду для государства или самодержца, помочь избежать войны или эпидемии, способствовать рождению новых идей. Потому Дворец Сновидений отнюдь не сновидение, но одна из основ государства. Здесь лучше, чем из любых исследований, отчетов, научных докладов или донесений полиции либо губернаторов пашалыков, осознается подлинное состояние империи. Ибо на ночном континенте сна есть все: свет и мрак человечества, мед и яд, величие и ничтожество. Все смутное и опасное или то, что только еще станет таким через несколько лет или через несколько веков, впервые проявляется в человеческих снах. Ни одна страсть или низменное побуждение, бедствие или катастрофа, мятеж или преступление не могут не послать заблаговременно собственную тень, перед тем как самим появиться в этом мире. И потому самодержавный падишах требует, чтобы ни один сон, увиденный даже на самой дальней границе государства, даже в самый незначительный день, даже самым ничтожным рабом Аллаха, не избежал пристального внимания Табир-Сарая. Есть и другое, еще более важное требование: чтобы картина, получившаяся в результате сбора и тщательнейшего изучения сновидений за день, неделю или месяц, была точной и неискаженной. Для достижения этой цели, помимо громадной работы по обработке исходного материала, огромное значение придается абсолютной изоляции Табир-Сарая от любых внешних влияний. Ведь именно за пределами Табир-Сарая есть различные силы, которые по тем или иным причинам ждут не дождутся, как бы внедрить в него свой тлетворный дух, чтобы собственные вожделения, низменные умыслы или подлые свары суметь выдать за священные искры, посылаемые Аллахом в спящее человеческое сознание. Вот поэтому в Табир-Сарай нельзя попасть по протекции.

Взгляд Марк-Алема невольно упал на превратившийся в пепел лист бумаги, который прозрачной тенью трепетал над жаровней.

— Ты будешь работать в Отделе селекции, — продолжал чиновник тем же тоном. — Ты мог бы начать свою работу и на менее важной должности, как обычно бывает с новичками, но сразу начнешь работать непосредственно в Селекции, поскольку мы благоволим к тебе.

Украдкой Марк-Алем покосился одним глазом на превратившийся в невесомый пепел листок бумаги: а может, ты вовсе и не рассыпался бесследно?

— Первое и основное требование, предъявляемое к тебе, — продолжал собеседник, — это полное сохранение тайны. Ты никогда не должен забывать о том, что Табир-Сарай абсолютно закрытое учреждение.

Он оторвал руку от стола и, оттопырив палец, ткнул им в воздух угрожающим жестом.

— Многие пытались проникнуть сюда, внедрить чуждые нам идеи, но Табир-Сарай всегда был начеку. В гордом одиночестве высится он среди кипения человеческих страстей, независимый, неподвластный группировкам, грызущимся за власть, изолированный от всего и недоступный для чьего-либо вмешательства. Все сказанное мною можешь забыть, но вот одно не забывай никогда, сын мой; требование хранить тайну. Это даже не требование. Это непререкаемый приказ Табир-Сарая. А теперь приступай к работе. Выйдя отсюда, спроси, где находится Отдел селекции. Когда придешь туда, там уже будут поставлены обо всем в известность. Ну, удачи!

В голове у Марк-Алема царила полная неразбериха, когда он вышел в коридор. Там не было ни одной живой души, и не у кого было спросить, как добраться до Селекции, поэтому пришлось отправиться наобум. В ушах у него продолжали звучать обрывки речи высокопоставленного сотрудника. Да что же это, повторил он пару раз и даже потряс головой, словно пытаясь их вытряхнуть. Но они не стихали, продолжая упорно его преследовать. Более того, в этой пустыне перекрещивающихся коридоров они, многократно отразившись от стен и колонн, казалось, звучали еще более мрачно. Ты сразу начнешь работать в Селекции, поскольку мы благоволим к тебе.

Марк-Алем, сам не зная отчего, ускорил шаги. Се-лек-ция, повторял он про себя слово, которое сейчас, когда он оказался в одиночестве, звучало еще более странно. В глубине коридора он разглядел какой-то силуэт, но не разобрать было, удаляется человек или идет в его сторону. Марк-Алем хотел окликнуть его или, по крайней мере, подать какой-то знак, но тот был слишком далеко. Тогда он ускорил шаги и намеревался даже побежать, закричать, лишь бы догнать этого человека, казавшегося ему теперь единственным спасителем в безнадежном бесконечном коридоре. Он почти уже бежал, когда откуда-то слева послышался тяжелый гул шагов множества людей. Он замедлил ход и прислушался. Шаги доносились из боковой галереи, которая вела к центральному коридору. Звук их был ритмичным и угрожающим. Марк-Алем повернул голову и увидел толпу людей, те шли молча, держа в руках большие папки с делами. Обложки папок были серо-голубого купоросного цвета, такого же, как крыши здания и одежда привратников.

— Простите, пожалуйста, не могли бы вы мне подсказать, как дойти до Селекции? — дрогнувшим голосом спросил Марк-Алем, когда группа поравнялась с ним.

— Иди в обратную сторону, туда, откуда пришел, — ответил ему кто-то хриплым голосом. — Ты тут, похоже, новичок.

Марк-Алему пришлось дождаться, пока его собеседник отдышится после затяжного приступа кашля, чтобы услышать, что ему нужно вернуться назад и дойти до четвертого справа коридора, где он увидит ступеньки на второй этаж, а там уже надо будет снова кого-нибудь спросить.

— Благодарю вас, уважаемый! — воскликнул Марк-Алем.

— Не стоит, — ответил незнакомец. — Кхе, кхе, — услышал Марк-Алем у себя за спиной его кашель и затем бормотание: — Похоже, я серьезно простыл.

Марк-Алему пришлось довольно долго искать Селекцию. А там его тем временем уже дожидались.

— Вы Марк-Алем? — спросил его первый же встреченный в отделе человек, не скрывавший удивления от услышанного необычного имени.

Марк-Алем утвердительно кивнул.

— Следуйте за мной, — произнес тот, — начальник ждет вас.

Марк-Алем покорно последовал за ним. Они прошли через несколько залов, расположенных анфиладой, где за длинными столами сидели десятки людей, склонившихся над папками с делами. Никто не выказал ни малейшего любопытства по их поводу.

Начальник отдела сидел за длинным столом, таким же, как и у всех остальных, на котором лежали две раскрытые папки. Человек, сопровождавший Марк-Алема, приблизился к нему и тихо сказал что-то на ухо. У Марк-Алема сложилось впечатление, что тот не услышал абсолютно ничего. Он сидел, впившись взглядом в исписанную страницу, подшитую в дело, и на мгновение Марк-Алему показалось, что тот пытается разглядеть что-то в тумане, где дрожали, потихоньку угасая, дальние отголоски какого-то кошмара, центр которого был, похоже, очень далеко отсюда.

Марк-Алем ждал, что сопровождавший его сотрудник снова наклонится к уху начальника и прошепчет, как сделал некоторое время назад, но тому, судя по всему, это даже и в голову не приходило. Совершенно спокойно он дожидался, пока начальник оторвется от изучения дела. Ждать пришлось долго. Время от времени Марк-Алему начинало казаться, что начальник вообще никогда не оторвет взгляда от этого дела и они будут стоять здесь часы напролет, возможно до окончания рабочего дня или еще дольше. Вокруг царила глубокая тишина. Кроме легкого шороха перелистываемых страниц, не слышно было ни единого звука. Марк-Алем тем временем заметил, что начальник больше уже не читал. Взгляд его, слегка затуманившись, застыл на открытой папке. Похоже, он обдумывал прочитанное. Это продолжалось столько же времени, сколько и чтение. Наконец начальник потер глаза, словно пытаясь снять с них последнюю застилавшую их пелену, и посмотрел на Марк-Алема. Последний отблеск кошмара окончательно растаял в его взгляде.

— Это ты новичок?

Марк-Алем кивнул. Не говоря ни слова, начальник встал и пошел куда-то между длинными столами. Они оба последовали за ним и миновали несколько помещений, которые то казались Марк-Алему точно такими же, через которые он только что прошел, то немного другими.

Свое рабочее место он увидел еще издали. На столе, за которым никто не сидел, лежала закрытая папка с делом. Начальник остановился рядом с ней и показал пальцем на стол и пустой стул.

— Это твое рабочее место, — произнес он.

Марк-Алем взглянул на закрытую папку с бледно-голубой обложкой.

— В Селекции много таких залов, — продолжал начальник, широко махнув правой рукой. — Это один из важнейших отделов Табира. — Манерой говорить он напоминал предыдущего начальника. Казалось, они нашли где-то древний доклад и, набросившись, разодрали его на части, словно гиены. — Существует мнение, что основой Табира якобы является Интерпретация. Но это не так. Интерпретаторы изображают из себя аристократию Табира. На нас, селекционеров, они посматривают с неким пренебрежением, если не сказать — с презрением. Но тебе нужно знать, что все их тщеславие ничего не стоит. Любому, у кого есть ума хоть на грош, совершенно понятно, что без нас, без Селекции, Интерпретация останется мельницей без воды. Вся их работа базируется на нас.

Начальник махнул рукой.

— Впрочем, неважно, ты тут поработаешь и сам все это отлично поймешь. Основные руководящие указания, насколько я понимаю, ты уже получил. Все я тебе сегодня не буду объяснять, чтобы преждевременно не перегружать в самый первый день. Расскажу только то, что тебе понадобится вначале. Остальное ты и сам усвоишь. Здесь самый первый зал.

Начальник вновь сделал широкий жест, словно обводя окружающее пространство.

— Между собой мы называем его Лущильным Залом, — продолжал он, — потому что тут происходит первоначальный отбор и очистка собранного материала сновидений. Одним словом, тут все и начинается. Тут…

Он прикрыл глаза, будто пытаясь ухватить ускользавшую нить размышлений.

— Неважно, — сказал он чуть погодя. — Если быть совсем точным, я должен упомянуть, что первоначальная очистка производится низовыми отделениями. Их около тысячи девятисот по всей империи, и у каждого из них есть собственные первичные подразделения, и все они до того, как отправлять сновидения в центр, проводят предварительную фильтрацию. Но этого совершенно недостаточно. Подлинная первичная очистка начинается здесь. И как зерно отделяется от плевел, так и сновидения, представляющие ценность, отделяются здесь от бесполезных. Именно этот отсев, эта очистка и составляет самую суть Отдела селекции. Понятно?

Взгляд начальника постепенно оживился. Слова, которые он вначале, казалось, с трудом подбирал, теперь захлестывали его с избытком, выливаясь в количестве даже большем, чем требовалось его мыслям, так что чем дальше, тем быстрее он говорил, точно хотел непременно использовать их все.

— Именно это и есть суть нашей работы, — продолжал он, — вычистить из папок все бесполезные сновидения. Во-первых, сновидения личного характера, не имеющие никакого отношения к государственным делам. Во-вторых, сновидения, вызванные голодом, обжорством, холодом, жарой, болезнями и так далее — короче говоря, связанные с телесной природой человека. В-третьих, фальшивые сновидения, то есть не увиденные в действительности, а сочиненные кем-то в карьеристских целях или вымышленные маниакальными лжецами и провокаторами. Эти три типа сновидений должны быть вычищены из наших досье. Однако легко сказать — вычищены. Хм. Не так-то и просто их распознать. Может случиться, что сновидение покажется тебе обусловленным какими-то бытовыми причинами, такими как голод или почесуха, а в действительности оно имеет самое прямое отношение к государственным вопросам, более прямое, чем только что произнесенная речь члена правительства. Так вот, чтобы все это почувствовать, нужно иметь опыт и политическую зрелость. Одна ошибка в оценке сновидения и все пойдет наперекосяк, понимаешь меня? Короче говоря, мы отнюдь не похожи на погонщиков скота, занятых примитивной работой, как может кому-то показаться.

Скрытую горькую насмешку в его голосе сменили более спокойные интонации, когда он принялся объяснять Марк-Алему, что нужно будет делать. И только в глазах не до конца еще растаял давешний кошмар.

— Кроме этого зала есть и другие, как ты и сам видел, — продолжал он. — Чтобы лучше освоить свою будущую работу, тебе нужно для начала провести день или два в каждом зале. Затем, после того как получишь общее представление о том, что такое Селекция, вернешься обратно сюда, в Лущильный Зал, и увидишь, что работа пойдет совсем по-другому. Но этим ты займешься на следующей неделе. А сегодня начнешь здесь.

Он склонился над столом, дотянулся до папки с делом и открыл бледно-голубую обложку.

— Вот, это будет твое первое дело. Здесь некоторое количество сновидений, собранных девятнадцатого октября. Прочитай их внимательно одно за другим и, главное, не торопись. Если есть хоть малейшее сомнение в том, что сновидение фальшивое, лучше оставь его, не торопись отсеивать. После тебя есть еще другой надзирающий, или, как сейчас говорят, контролер. Он исправит, если ты оставил что-то лишнее. За ним будет другой надзирающий, и так далее. На самом деле весь зал занят только этим. Так что приступай, удачи тебе.

Он взглянул еще раз на Марк-Алема перед тем, как повернуться и уйти. Марк-Алем постоял немного, потом медленно, стараясь не шуметь, чуть отодвинул стул, протиснулся между ним и столом и так же осторожно уселся.

Перед ним лежало открытое дело. Вот, значит, и исполнилось его желание и желание всего его рода. Он был принят на работу в Табир-Сарай и даже сидел за рабочим столом как настоящий сотрудник таинственного Дворца.

«Взаимоотношения нашей семьи с Дворцом Сновидений всегда были чрезвычайно сложными». В домашней библиотеке он читал и перечитывал неоднократно ту часть «Хроники», где впервые упоминался Табир-Сарай. «Вначале, когда существовал еще «Юлдуз-Сарай», который, как понятно из названия, занимался только толкованием расположения звезд, все было намного проще. Позднее, с его расширением и преобразованием в Табир-Сарай, дела пошли хуже».

Марк-Алем глубоко вздохнул, словно ему не хватало воздуха. Затем он склонился над папкой и, когда глаза его начали различать буквы, принялся медленно читать. На толстом листе бумаги были указаны номер дела и дата. Ниже пометка: «Принято от Сукруллаха. Содержит 63 сновидения».

Непослушным пальцем он перевернул страницу. В отличие от первой страницы вторая была плотно исписана мелкими буквами. Три первых строки подчеркнуты зеленым цветом и располагались с небольшим интервалом от остального текста. Марк-Алем прочитал: «Первый сон, увиденный Юсуфом, сотрудником почтовой конторы Аладжа-Хисара, супрефектура Керк-Килия, пашалык Кюстендил, 3 сентября сего года, перед рассветом».

Марк-Алем оторвался от подчеркнутого текста. Третьего сентября, подумал он, словно оцепенев. Да возможно ли, что все происходит на самом деле, что он теперь сотрудник Табир-Сарая, сидящий за своим рабочим столом и читающий сновидение подданного Юсуфа, служащего почтовой конторы в Керк-Килие, пашалыка Кюстендил, чтобы принять решение о его судьбе: будет ли оно брошено в корзину с мусором или отправлено для дальнейшей обработки величественным механизмом Табира?

От нахлынувшей на него волны радости по спине пробежали мурашки. Он снова опустил голову и начал читать текст: «Три белые лисицы на минарете мечети супрефектуры…»

Внезапно прозвучавший звук колокольчика заставил его вздрогнуть. Он резко поднял голову, словно его ударили. Взглянул направо, налево и от удивления раскрыл рот. Все те люди, которые буквально только что казались сросшимися со стульями, словно погруженными в сон над раскрытыми папками, теперь вдруг ожили будто по волшебству, встали, начали шуметь, переговариваться, задвигать ящики столов, в то время как звонок продолжал разноситься по залам.

— Что это? — изумился Марк-Алем. — Что происходит?

— Утренний перерыв, — ответил ему сосед. (А где был до сих пор этот сосед?) — Утренний перерыв, — повторил он, — Ах, да, ты же новичок, еще не знаешь расписания. Это ничего, освоишься.

Утренний перерыв, повторил про себя Марк-Алем. Неужели все еще было утро?

Со всех сторон вставали люди, пробирались мимо длинных столов к выходу. Марк-Алем хотел продолжать чтение, но это было невозможно. Он не был уверен, есть ли у него право на этот перерыв. Его толкали со всех сторон, опирались на спинку его стула. Тем не менее с каким-то упрямством он опустил голову над папкой, притягивавшей его теперь точно магнитом. «Три белые лисицы…», но в это время услышал, как кто-то произнес ему в самое ухо:

— Там внизу есть кофе, теплый салеп[1], наверняка тебе что-то понравится.

Марк-Алем даже не разглядел лица говорившего. Он встал, закрыл папку и направился вслед за всеми к выходу.

В длинном коридоре не нужно было ни у кого спрашивать дорогу. Все шли в одном направлении. Из боковых проходов все оживленнее вытекали ручейки служащих, вливавшихся в основной поток. Марк-Алем тоже нырнул в него. С обеих сторон он ощущал плечи соседей. Он был поражен количеством служащих Табир-Сарая. Сотни, если не тысячи.

Грохот шагов еще больше усилился на лестнице. После первого пролета, по которому они спустились, последовал еще один длинный переход, затем снова лестница вниз. Шум шагов звучал все глуше. Окна постепенно становились меньше. У Марк-Алема появилось ощущение, что они спускаются в подвал. Теперь все двигались практически вплотную прижавшись друг к другу. Когда они приблизились к цели, до них донесся запах кофе и салепа, чем-то напомнивший утро в их большом доме. Марк-Алем почувствовал, как его накрывает волна радости. Вдали он увидел длинную буфетную стойку, за которой десятки буфетчиков подавали чашки с дымящимся кофе и салепом. Марк-Алем отдался на волю потоку. Вокруг него раздавались громкие голоса, можно было расслышать бурление салепа в котлах, кто-то кашлял, кто-то прочищал горло, звенела мелочь. Ему показалось, что многие из присутствующих больны ангиной; по крайней мере, создавалось такое впечатление, поскольку после нескольких часов полного молчания все говорили хриплыми голосами.

Помимо своей воли оказавшись в очереди, Марк-Алем застыл на месте, не двигаясь ни взад ни вперед. Он заметил, что другие его обходят, протягивают руки у него над головой, чтобы взять кофе или передать деньги, но даже и не думал этим возмущаться. На самом деле ему не хотелось ни пить, ни есть. Он словно покачивался на волнах, только бы ничем не отличаться от других.

— Если не собираешься ничего пить, так зачем тут встал, — услышал он голос за спиной. — Дай тогда хотя бы пройти.

Марк Алем тут же подвинулся в сторону, чтобы пропустить говорившего. Тот, удивленный, похоже, такой готовностью посторониться, с любопытством оглянулся. Лицо у него было вытянутое, широкоскулое, волосы рыжеватые, и вообще он производил впечатление человека добродушного. Какое-то время он внимательно разглядывал Марк-Алема.

— Новичок?

Марк-Алем кивнул.

— Сразу видно.

Он продвинулся еще на пару шагов вперед и снова обернулся к Марк-Алему:

— Ты что будешь? Кофе? Салеп?

Марк-Алем хотел сказать, спасибо, ничего, но тут же подумал, что это покажется странным. Разве он не должен поступать, как все остальные, не привлекая лишнего внимания?

— Кофе, — тихо произнес он, стараясь, чтобы собеседник по губам понял, о чем он говорит.

Марк-Алем стал шарить рукой, чтобы найти мелочь, но тем временем незнакомец отвернулся от него и добрался до буфетной стойки. Пока Марк-Алем стоял там в ожидании, он невольно слышал обрывки чужих разговоров. Они словно сыпались мелкой трухой из гигантского жернова, причем время от времени в этом ворохе попадались слова и даже целые фразы, не перемолотые еще крутящимся жерновом, но которые, без сомнения, не избегут этой участи при следующем обороте жернова. В полном изумлении он ловил эти фразы. В них не было абсолютно ничего о работе в Табир-Сарае. Говорили о каких-то обыденных банальных вещах: о холоде на улице, качестве кофе, конных скачках, государственной лотерее, гриппе, охватившем столицу, но ни единого слова о том, что происходило в этом здании. Скорее можно было подумать, что люди эти служили где-нибудь в кадастровом отделе или в управлении по сбору налогов, а не в загадочном Дворце Сновидений.

Марк-Алем увидел, что из очереди выбирается его благодетель, осторожно неся две чашечки кофе.

— Черт, до чего раздражает эта очередь, — буркнул он и, не пытаясь даже передать чашечку Марк-Алему, двинулся далее все с той же осторожностью в поисках свободного столика. Те были ничем не покрыты, стульев возле них не было, и служили они только для того, чтобы можно было в лучшем случае опереть локти, а главное, оставить на них пустые чашки.

Незнакомец нашел наконец столик и поставил чашки. Марк-Алем смущенно протянул мелочь, которую все это время сжимал в кулаке. Тот отмахнулся.

— Да ладно, не надо, — сказал он, — ерунда.

— Но почему, — пробормотал Марк-Алем, — все-таки…

— Я угощаю, — произнес тот, — хватит уже о такой ерунде.

— Спасибо!

Он протянул руку, взял чашку и отхлебнул.

— Когда тебя приняли? — спросил его служащий.

— Сегодня.

— В самом деле? Поздравляю! Ну тогда, конечно, ясно, почему ты… — Он не знал, как закончить фразу, и поднес чашку к губам.

— В какой отдел? — спросил он чуть погодя.

— В Селекцию.

— В Селекцию? — радостно изумился тот. — Да ты просто великолепно стартовал. Обычно новички начинают в Экспедиции, а то и еще ниже, в Переписке.

Неожиданно у Марк-Алема вспыхнуло желание узнать побольше о Табир-Сарае. Он просто не мог больше сдерживаться.

— Селекция — это ведь важный отдел, верно?

— Да, очень важный. Особенно для новичка.

— Что?

— Я хотел сказать, особенно если речь идет о новичке, только начинающем работать, понимаешь?

Теперь уже Марк-Алем не сводил с него взгляда.

— Конечно, есть и более важные отделы.

— Например, Интерпретация? — спросил Марк-Алем.

— Гляди-ка, да ты не так уж и прост, — улыбнулся собеседник. — Уже в самый первый день успел кое-что разузнать.

Марк-Алем хотел улыбнуться в ответ, но быстро понял, что это было пока что недоступной роскошью для него. Мышцы его лица еще не успели оттаять, оцепенев от перипетий этого необычайного утра.

— Конечно, Интерпретация — это основа Табир-Сарая, — ответил незнакомец. — Это центр, если можно так выразиться, его мозг, потому что там приобретает смысл все, что делается в других отделах, вся подготовительная работа, все усилия…

Марк-Алем с жаром слушал его.

— Их называют аристократами Табира?

Тот задумчиво подобрал губы.

— Ну да, именно так. Пусть не аристократы, но что-то вроде этого… И все же…

— Что?

— Не забывай, что над ними есть и другие…

— Какие другие? — Марк-Алем даже сам удивился собственной смелости.

Собеседник спокойно посмотрел на него.

— Табир-Сарай больше, чем кажется на первый взгляд, — сказал он.

Марк-Алем хотел спросить, что это значит, но побоялся, не будет ли это уже перебором с его стороны, и промолчал.

— Кроме обычного Табира есть еще и Тайный Табир, — продолжал тот, — он занимается не теми сновидениями, что люди присылают сами, а теми, которые государство, при помощи особых средств и методов, подбрасывает населению. Думаю, ты и сам понимаешь, что этот отдел ничуть не менее важен, чем Интерпретация, если не сказать…

— Конечно, — согласился Марк-Алем, — и все же…

— Что?

— Разве не попадают в итоге в Интерпретацию все сны — и присланные как обычно, и те, что из Тайного Табира?

— Да. В отличие от других отделов, которые дублируются, только Интерпретация — единственный общий отдел для всего Табир-Сарая. И все же это не означает, что она стоит вообще выше, чем Тайный Табир.

— Но, возможно, и не ниже.

— Возможно, — согласился собеседник. — На самом деле между ними существует своего рода соперничество.

— То есть они оба могут называться аристократами Табира?

Тот улыбнулся.

— Ну, если тебе так нравится это слово, можно и так сказать.

Он снова поднес к губам чашку, хотя кофе в ней уже не было.

— Только не думай, будто это самая вершина, — проговорил он, — есть и другие над ними.

Марк-Алем поднял глаза, чтобы понять, шутит тот или говорит всерьез.

— И кто же?

— Баш-эндероры, главсноведы.

— Кто?

— Главсноведы, управление Баш-Эндер, или Главного сна. Главсна, как стали говорить в последнее время.

— Что это такое?

Собеседник понизил голос.

— Пожалуй, не стоит тут об этом говорить, — сказал он. Они впились взглядами друг в друга.

Желание Марк-Алема узнать хоть что-нибудь еще было непреодолимым.

— Ну пожалуйста, расскажи еще что-нибудь, — мягко попросил он, — Я, я… В общем… моя мать из семьи Кюприлиу…

— Из рода Кюприлиу?

Изумление, появившееся на лице собеседника, нисколько не удивило Марк-Алема. Он уже привык к этому, стоило лишь кому-то узнать о его происхождении. Удивило его то, что он сам упомянул знаменитое имя, что могло выглядеть хвастовством.

Он даже прикрыл рукой правую щеку, поскольку почему-то решил, что она покраснела первой.

— Едва ты сказал, что тебя сразу назначили в Селекцию, я сразу подумал, что ты из какой-нибудь известной семьи, но, по правде говоря, мне и в голову не пришло, что настолько высокопоставленной.

— Из семьи Кюприлиу моя мать, — пробормотал Марк-Алем, словно пытаясь оправдаться, — у меня другая фамилия.

— Неважно, — произнес тот. — Совершенно неважно.

— Извини, — сказал Марк-Алем.

— Что?

— Я хотел сказать… так что там за история с главным сном?

Собеседник набрал в легкие побольше воздуха, но, словно решив, что его слишком много для приглушенной беседы, выпустил часть, прежде чем заговорить.

— Каждую пятницу, как ты, возможно, уже слышал, из тысяч и тысяч собранных и обработанных здесь в течение недели снов отбирают один, самый важный, чтобы представить его самодержцу во время простой, но очень древней церемонии. Это и есть баш-эндер, или главный сон, главсон, как теперь говорят.

— Я слышал что-то туманное, какие-то легенды, — сказал Марк-Алем.

— Да нет же, это никакая не легенда, а чистая правда, и над этим работают несколько сотен человек, баш-эндероров, или, как говорят теперь, главсноведов. — Некоторое время собеседник пристально смотрел на Марк-Алема. — Главный сон… — пробормотал он немного погодя, — кто бы мог представить, что он, несущий важнейшее предзнаменование, порой более ценен для самодержца, чем многочисленные армии или толпы его дипломатов.

Марк-Алем слушал раскрыв рот.

— Понимаешь теперь, как высоко сидят баш-эндероры по сравнению с нами, всеми остальными?

Боже милостивый, подумал Марк-Алем. Табир-Сарай и в самом деле намного больше, чем кажется на первый взгляд. Он представлял, конечно, насколько тот огромен, но никогда и подумать не мог, в центре какой гигантской паутины оказался.

— Их никто никогда не видит, — продолжал его собеседник. — У них даже свой особый буфет, где можно выпить кофе или салепа.

— Особый, — повторил Марк-Алем.

Сосед открыл рот, чтобы продолжать, но неожиданно звонок, такой же, как и тот, что оповестил о начале утреннего перерыва, прервал все происходившее вокруг.

Звонок еще не успел отзвенеть, как весь этот человеческий рой начал быстро сгущаться у выходов. Тот, кто еще не успел допить свой кофе или салеп, допивал его одним глотком, другие, кто только что получил его и не мог пить из-за того, что кофе был еще слишком горячий, ставили чашки на столы и уходили без оглядки. Собеседник Марк-Алема оборвал разговор на полуслове, кивнул ему и поспешил к выходу. В последний момент Марк-Алем сделал было движение в его сторону, словно пытаясь остановить и о чем-то спросить напоследок, но в это время его толкнули слева, затем справа, и тот потерялся из виду.

Когда он выходил, отдавшись течению потока, то вспомнил вдруг, что даже не узнал его имя. Надо было хотя бы спросить, в каком отделе тот работает, огорченно пробормотал он про себя. Затем успокоился, решив, что найдет его завтра во время утреннего перерыва и они смогут еще поговорить.

Поток служащих чем дальше, тем больше редел, и Марк-Алем понапрасну пытался разглядеть хоть какое-нибудь знакомое лицо из Селекции. Ему пришлось спросить дорогу дважды, пока он отыскал свое рабочее место. Он осторожно вошел, стараясь никого не потревожить. Вокруг стихали последние отголоски шума. Почти все уже уселись за свои столы. На цыпочках Марк-Алем пробрался к своему месту, осторожно отодвинул стул и сел. Несколько мгновений он оставался недвижим, затем опустил взгляд на папку, прочитал слова: «Три белые лисицы на минарете мечети супрефектуры…» — и тут же поднял голову, словно его позвали издали, подав какой-то странный знак, еле слышный, чуть ли не жалобный, напоминающий зов о помощи или просто рыдание. Что это, что это, словно вопрошало все его существо. Сам не зная почему, он поднял глаза и посмотрел на большие окна, которые только сейчас заметил. За стеклами он увидел нечто хорошо знакомое, хотя теперь такое далекое: хлопья мокрого снега. Они потерянно кружились за окном, там, где было утро, такое же от него далекое, словно из какой-то другой жизни пытаясь сообщить ему что-то важное напоследок.

Со смутным чувством вины он оторвал от них взгляд и склонился над папкой, но перед тем, как вернуться к чтению, глубоко вздохнул: о господь всемогущий!

II. СЕЛЕКЦИЯ

Был вторник, послеобеденное время. До окончания рабочего дня оставался еще час. Марк-Алем оторвал голову от папки с делом и протер глаза. Он работал уже неделю, но до сих пор еще не привык к длительному непрерывному чтению. Его сосед справа поерзал на стуле, не прекращая читать. За длинным столом время от времени слышалось шуршание перелистываемых страниц. Никто не поднимал головы.

Был ноябрь месяц. Папки с делами становились все толще. Наступил типичный период обильных снов. Самое важное о своей новой работе Марк-Алем узнал уже в первую неделю. У людей всегда были сновидения, и люди всегда отправляли сновидения, и так будет во веки веков; и все же существовали периоды, когда они прибывали, и были такие, когда убывали. Сейчас как раз начался период обильных снов. Их доставляли десятками тысяч из всех уголков бескрайнего государства. И так будет продолжаться до конца года. Папки будут все распухать и распухать, одновременно с усилением холодов. Затем, после Нового года, к весне наступит некоторое облегчение.

Краем глаза Марк-Алем взглянул еще раз на соседа справа, потом на соседа слева. Интересно, они и в самом деле читали или только делали вид? Он оперся виском на руку и уставился на страницу, но вместо букв видел только каких-то мух, копошащихся в непроглядном тумане. Нет, это невозможно, пробормотал он про себя. Все, кто склонил головы над папками, наверняка прикидывались. Это и в самом деле адская работа.

Упершись лбом в ладонь, он принялся вспоминать все, что услышал на этой неделе от старого сотрудника Селекции о приливах и отливах сновидений, об увеличении или уменьшении их количества в зависимости от времен года, количества осадков и уровня влажности воздуха. Ветеранам Селекции все это было прекрасно известно. Они отлично знали, какую роль в усилении потока сновидений играли снег, сильные ветра или грозы, как знали они и о влиянии землетрясений, лунных затмений или появлении комет. В Интерпретации имелись, несомненно, выдающиеся мастера толкований, подлинные ученые, которые из картинок, на первый взгляд напоминавших видения сумасшедшего, порожденные больным мозгом, умели извлекать странные и тайные смыслы. И все же столь матерых волков, как ветераны Селекции, способные предвидеть изобилие или скудость поступающих сновидений с такой же легкостью, как обычные старики по ломоте в костях предсказывали ухудшение погоды, не было в других отделах Табир-Сарая.

Марк Алем неожиданно вспомнил того незнакомца, с которым общался в самый первый день. Куда он делся? Несколько дней подряд во время утреннего перерыва он напрасно искал его глазами в толпе служащих. Может быть, тот заболел, терялся он в догадках. А может, отправился в командировку в какую-нибудь далекую провинцию. Возможно, это один из контролеров Табира, которые большую часть времени проводят в командировках по всей империи, а может быть, простой курьер.

Марк-Алем представил тысячи отделений Табир-Сарая, разбросанных по бескрайним просторам государства, неказистые здания, иногда просто бараки, внутри которых сидела пара сотрудников, простых бедняков, получавших мизерное жалованье, до земли кланявшихся даже обычному курьеру из Табир-Сарая, когда он появлялся, чтобы забрать собранные сны. Они немели в его присутствии, поджилки у них тряслись — только потому, что тот приехал из центра. В глухом захолустье по утрам, не обращая внимания на дождь и грязь, к этим жалким сооружениям брели, порой еще до рассвета, жители супрефектуры, чтобы сдать свои сны. Обычно они не стучали в дверь отделения, а кричали снаружи: хаджи, ты уже открыл?

Большинство не умело писать, поэтому приходили спозаранку, не заглянув даже в кабак по дороге, чтобы не забыть свой сон. Они пересказывали его вслух, а писец, сидевший с заспанными глазами, проклиная и сон, и его хозяина, заносил на бумагу все услышанное. Эх, иншалла, в этот раз нам повезет, вздыхал после завершения записи хозяин сна. Многие годы ходили легенды о том, как некий бедняк из никому не ведомой супрефектуры благодаря своему сновидению якобы спас государство от ужасной катастрофы и в качестве вознаграждения был вызван в столицу к монарху, который пригласил его во Дворец и сказал, выбирай что хочешь из моих сокровищ, можешь даже взять в жены одну из моих внучек и тому подобное. Эх, иншалла, повторял бедолага и брел обратно по непролазной грязи, конечно же, в сторону забегаловки, в то время как писец провожал его презрительным взглядом и, не дождавшись даже, пока тот дойдет до перекрестка, помечал на листке: «не представляет ценности».

Хотя им и давались самые строгие указания, чтобы они не пытались самостоятельно оценивать сны, опираясь на свои предубеждения и знания о людях, служащие мелких центров именно таким образом и производили первоначальную очистку сырья. Они хорошо знали жителей своей супрефектуры, и не успевали те переступить порог, как уже было известно, стоит ли перед ними обжора, пьяница, лгун или чесоточный. Часто это создавало проблемы, несколько лет назад было даже принято решение лишить местные отделения права осуществлять первичную очистку. Однако сразу после этого количество сновидений, доставляемых в Отдел селекции, выросло в таких невероятных масштабах, что решение отменили и, невзирая на возможные негативные последствия от очистки, проводимой на местах, ее вновь разрешили как единственно возможное решение.

Но сновидцам ничего об этом не было известно. Время от времени они кричали издалека: «Эй, хаджи, пришел какой-нибудь ответ на мой сон? — «Нет, пока еще нет ничего, — отвечал хаджи. — Ты слишком уж нетерпеливый, Абдюль Кадир. Империя у нас большая, и центр, даже работая днем и ночью, не может так быстро разобраться с тем огромным количеством снов, которые туда доставляют». — «Эх, ты прав, — отвечал тот, глядя вдаль, туда, где, по его разумению, находится центр. — Понятно, мы люди маленькие, а это государственное дело». И уходил, волоча свои деревянные опорки, по дороге, ведущей в кабак.

Все это рассказал Марк-Алему накануне один из контролеров Табира, с которым ему довелось пить вместе утренний кофе. Контролер только что вернулся из захолустной азиатской провинции и готовился к новой поездке, но на сей раз в европейскую часть государства. Марк-Алем просто рот от изумления открыл, слушая рассказы контролера. Да возможно ли, чтобы все происходящее начиналось так банально? Но контролер, словно уловив его разочарование, поспешил разъяснить, что так бывает отнюдь не везде, очень часто отделения Табир-Сарая — это солидные здания посреди величественных городов Азии и Европы, и те, кто приносит туда свои сновидения, вовсе не провинциальная нищая голытьба, а люди с положением, со званиями, утонченные, закончившие школы и академии, с глубокими знаниями и высокими устремлениями. Контролер довольно долго говорил об этом, и Марк-Алем почувствовал, что в его сознании восстанавливается величие Табир Сарая. Служащий начал было рассказывать еще что-то о своих путешествиях, но звонок прервал его рассказ, и теперь Марк-Алем пытался дополнить в своем воображении то, о чем его собеседник не успел поведать. Он думал о народах, населявших восточную часть государства, и о тех, кто жил в его западной части, о народах, видевших много снов, и о тех, кто видел их мало, о народах, легко рассказывавших о своих сновидениях, и о тех, которым рассказ о них давался с большим трудом, как, к примеру, албанцам (по причине своего албанского происхождения Марк-Алем невольно обращал внимание на все, что говорилось об этом крае), о сновидениях восставших народов, или ставших жертвой массовых убийств, или страдавших от бессонницы. Именно последние особенно беспокоили государство, поскольку после бессонницы нужно было готовиться к чему-то совершенно неожиданному. Поэтому, едва Табир-Сарай отмечал первые признаки бессонницы, государство принимало срочные меры, чтобы справиться с этой напастью. Марк-Алем с большим удивлением смотрел на своего собеседника, рассуждавшего о бессоннице народов. Я знаю, что это звучит странно, говорил тот, но тебе следует исходить из внутренней логики сравнения. Считается, что у народа наступила бессонница, если количество его сновидений резко сократилось по сравнению с обычным периодом. И кто может сигнализировать об этом точнее, чем Табир-Сарай? Это верно, соглашался Марк-Алем, именно так и есть. Ему вспомнились его собственные бессонные ночи в последнее время, но тут же он подумал, что бессонница народа должна быть чем то совершенно отличным от бессонницы человека.

Краем глаза он снова принялся рассматривать соседей справа и слева. Все, славно зачарованные, сидели, уставившись в открытые папки, как будто перед ними были не исписанные листы бумаги, а привораживающее взгляд мерцание углей в жаровне. Наверное, постепенно и я поддамся влиянию этой магии, подумал он с грустью, и забуду обычный мир и все на свете.

Всю эту неделю он, как и приказал ему начальник, проводил по полдня в каждом из залов Селекции, чтобы ознакомиться с процессом работы. Часами он сидел в каждом зале, рядом с каким-нибудь старым сотрудником, чтобы набраться опыта, и когда освоил наконец весь цикл рабочего процесса, два дня назад вернулся за свой стол, где ему отвели место еще в самый первый день.

В результате путешествия по залам Марк-Алем усвоил в общих чертах, как работает Селекция. После обработки в Лущильном Зале все сновидения, не представляющие ценности, утрамбовывались в мешки и передавались в Архив, а те, что представляли ценность, отправлялись на последующую обработку. Сновидения сортировались по группам, в зависимости от того, к каким вопросам они имели отношение: государственная безопасность и безопасность самодержца (заговоры, предательства, восстания); внутренняя политика (в основном сохранение целостности империи); внешняя политика (политические союзы, войны); общественная жизнь (крупные кражи, вредительство); имевшие признаки главного сна; разное (varia).

Классификация сновидений по типам и подтипам была делом нелегким. Более того, долгое время существовало сомнение, должен ли этой работой заниматься Отдел селекции, или она относится скорее к Интерпретации. Ее и передали бы в Интерпретацию, не будь там все и без того перегружены. В результате приняли своего рода компромиссное решение: классификацию сновидений оставили Селекции, но назвали предварительно-подготовительной работой. Это, без всяких сомнений, было именно так, и даже в сопроводительных материалах к каждому делу с передаваемыми материалами никогда не писали: «Сновидения, имеющие отношение к вопросу X», а исключительно: «Сновидения, которые могут иметь отношение к вопросу X». Кроме того. Селекция полностью отвечала за разделение сновидений на представляющие ценность и таковой не имеющие, а вот за классификацию сновидений ответственность была лишь моральной. Так что действительно базовая работа Селекции, как и Интерпретация, считалась стержнем всего Табир-Сарая. Понимаешь теперь, что тут находятся ворота, через которые все сюда и попадает, сказал Марк-Алему его начальник в день возвращения на первое рабочее место. Ты наверняка подумал сначала, что поскольку в этом сумбуре работа Селекции только начинается и мы тебя сюда направили, то это место самое несущественное. Теперь, полагаю, ты осознал, что это основа всей работы и мы никогда не назначаем сюда новичков, но тебя на значили, поскольку мы к тебе благоволим.

Мы к тебе благоволим. Марк-Алем десятки раз повторял про себя эту фразу, словно благодаря многократному повторению он мог проникнуть в ее суть. И тем не менее она оставалась все такой же закрытой со всех сторон, загадочной, гладкой, точно полированная доска, где и ухватиться-то не за что.

Марк-Алем снова потер глаза. Хотел было снова приняться за чтение, но не смог. Буквы казались ему рыжеватыми, словно освещенными дальним отблеском огня.

Он отложил в сторону около сорока сновидений, не представляющих ценности. Большинство из них было вызвано скучными бытовыми проблемами, в то время как некоторые казались просто выдуманными, хотя полной уверенности в этом не было. На самом деле он прочел их уже по два-три раза, но так и не пришел к окончательному выводу. Начальник велел ему во всех случаях, когда есть какие-то сомнения, помечать сновидение знаком вопроса и оставлять для рассмотрения вторым чистильщиком, но он уже отложил такое количество сновидений, что опасался, не переборщил ли. Он и в самом деле отсеял слишком мало сновидений, и если не вычистит хотя бы эти сорок, начальник с полным основанием вправе будет сказать: Марк-Алем — перестраховщик, чтобы не брать на себя ответственность, он перекладывает все сновидения на других чистильщиков. А ведь он сам работал чистильщиком, и его основной задачей было отсеивать негодный материал, а не передавать дальше. Ну, только представьте, к чему бы привело, если бы все чистильщики, дабы избежать ответственности, сваливали как можно больше сновидений в интерпретацию? Отдел Интерпретации просто перестал бы принимать новые сновидения или пожаловался бы руководству. Руководство стало бы выяснять причины. Ох, этого мне только не хватало, вздохнул про себя Марк-Алем. А, в конце концов, пусть будет что будет, подумал он и с каким-то ожесточением, поспешно, словно боясь передумать, наложил сверху на четырех-пяти листках резолюцию: «не представляет ценности», поставив свою подпись. Продолжая делать то же самое с другими листками, он почувствовал мстительную радость по отношению к тем незнакомым ему идиотам, которые, маясь животом или зубной болью, мучили его два дня своими дурацкими сновидениями, возможно и не увиденными на самом деле, а подслушанными у других. Идиоты, кретины, лжецы, ругал он их про себя, накладывая негативные резолюции и на другие листки. И все же рука его чем дальше, тем медленнее писала, пока не зависла неподвижно над страницей. Угомонись-ка, пробормотал он, что ты спешишь как угорелый. И всего через мгновение нетерпение и гнев уступили место сомнениям.

Все ведь не так просто, и эти незнакомые ему идиоты могут доставить крупные неприятности. Сотрудники всех без исключения отделов, но отдела Селекции в особенности, трепетали от одного выражения «пересмотр дела». Ему рассказывали, что порой сновидцы, услышав о каком-то произошедшем событии, писали письма в Табир-Сарай, уверяя, что предвидели его в своем сне. Тогда поднималось дело, отыскивалось сновидение по входящему регистрационному номеру в Экспедиции, извлекалось из Архива, и, если информация подтверждалась, выявлялись виновные, не принявшие сновидение во внимание. Виновными могли оказаться толкователи, неправильно разгадавшие значение сна, но могли оказаться и отборщики, отсеявшие сновидение в кучу не представляющих ценности. В этом случае их вина считалась даже более тяжелой, потому что ошибка толкователя, не сумевшего правильно понять смысл послания, была простительнее ошибки отборщика, вообще не обнаружившего в сновидении никакого послания.

Проклятая работа, пробормотал Марк-Алем, при этом сам удивившись случившемуся у него приступу сознательности. Да и ладно, пошло оно все к черту. Он наложил резолюцию «не представляющее ценности» на одном из листов, но над следующим вновь задумался. Поскольку он так и не решил, что делать с листком, который держал в руке, он принялся непроизвольно перечитывать написанный на нем текст: «Заброшенный пустырь у основания моста; что-то вроде помойки. Посреди всякого выброшенного хлама, грязи, осколков битой глиняной посуды валяется какой-то древний музыкальный инструмент, доселе невиданный, который играет сам по себе, и молодой бычок, разъярившийся, похоже, от звуков этого музыкального инструмента, злобно фыркает у опоры моста».

Это что-то связанное с искусством, решил про себя Марк-Алем. Какой-нибудь недовольный музыкант, оставшийся без работы. Он начал уже выводить «не представляющее ценности» на листке. Он успел написать только «не», когда взгляд его упал на первые строчки, пропущенные им, где указывались имя сновидца, дата и род его занятий. Как ни странно, хозяин сновидения был не музыкантом, а столичным продавцом цветной капусты. Этого мне еще только не хватало, пробормотал Марк-Алем, не сводя взгляда со страницы. Чтобы возник какой-то чертов торговец овощами и все мне запутал! Да к тому же еще из столицы, а значит, обратиться с жалобой в случае чего ему будет проще простого. Марк-Алем тщательно зачеркнул написанные уже на листке буквы и перевел сновидение в разряд представляющих ценность. Идиот, пробормотал он еще раз про себя, искоса взглянув напоследок на страницу со сновидением, как смотрят на человека, которому делают какое-то совершенно им не заслуженное благо. Окунув перо в чернила и уже не перечитывая во второй раз, написал «не представляющее ценности» на нескольких других листках. Когда раздражение несколько улеглось, он снова взял себя в руки. Оставалось еще восемь сновидений, после первого прочтения которых он просто голову себе сломал. Он пересмотрел их спокойно, одно за другим, и, за исключением одного, переведенного в разряд представляющих ценность, остальные оставил там, где были. Лишь совершенно тупой не разглядит в них отражение семейных дрязг, проблемы с глистами или отсутствие женской ласки. Хотя у него уже начали болеть глаза, Марк Алем извлек еще несколько листов из папки с необработанными сновидениями и положил перед собой. У него появилось ощущение, что он больше уставал, когда делал вид, что читает, чем когда на самом деле читал. Он выбрал те из листков, на которых было поменьше текста, и, даже не взглянув на данные сновидца, стал читать одно из них: «Черная кошка схватила в зубы месяц и убегает от преследующей ее толпы. Везде, где она пробежала, остаются следы раненого месяца».

Ну вот, тут овчинка стоила выделки, это сновидение стоило того, чтобы им как следует заняться. Перед тем как переложить его в папку представляющих ценность, Марк-Алем перечитал его еще раз. Это было действительно серьезное сновидение, вызывающее желание с ним поработать. Марк-Алем подумал, что в любом случае работа толкователей, сколь бы сложна она ни была, приносит гораздо большее удовлетворение, особенно если речь идет о подобных сновидениях. Ему и самому, несмотря на усталость, захотелось разгадать это сновидение. Поскольку месяц являлся символом государства и веры, понятно было, что черная кошка символизировала враждебные силы, действующие против них. Такое сновидение, похоже, имело все предпосылки быть объявленным главным сном, подумал Марк-Алем и взглянул, кто был отправителем. Сон доставлен из далекого города в европейской части государства. Оттуда даже сновидения присылают более красивые, подумал он, перечитал его в третий раз, и оно показалось еще более красивым и полным смысла. Положительным и внушающим надежду моментом было также то, что в сновидении, помимо прочего, присутствовала толпа, которая несомненно должна была догнать черную кошку, чтобы вырвать месяц у нее из зубов. Наверняка ему суждено стать когда-нибудь главным сном, пробормотал он про себя и чуть ли не с улыбкой взглянул на обычный листок бумаги, где оно было записано, как человек смотрит на девушку, до поры до времени ничем не примечательную, но которую, как ему известно, ожидает судьба принцессы.

Марк-Алем удивительным образом почувствовал облегчение, хотел было прочитать еще две-три странички с другими сновидениями, но отложил их, даже не начав, поскольку не хотел портить ощущение радости, оставшееся у него от сновидения с месяцем. Он повернулся и взглянул на большие окна, за которыми уже сгущался мрак. Сейчас уже не хотелось больше ничем заниматься. Он дожидался окончания рабочего дня. Хотя уже заметно смеркалось, головы сотрудников по-прежнему склонялись над папками. У него почти не было сомнений, что, даже если бы наступила ночь и вечный мрак, эти головы не поднялись бы, пока не прозвенит звонок об окончании работы.

Наконец он действительно прозвенел. Марк-Алем быстро собрал листки. Со всех сторон доносился грохот ящиков, открывавшихся и тут же снова закрывавшихся. Марк-Алем тоже запер свое дело на ключ и, хотя и вышел одним из первых из зала, на свежем воздухе оказался лишь спустя полчаса.

На улице было холодно. Сотрудники, покидавшие здание большими группами, расходились в разных направлениях. На противоположной стороне площади, как и всегда по вечерам, на тротуаре собралась толпа зевак. По сравнению с другими важными государственными учреждениями, в том числе дворцом Шейх-уль-Ислама и службами Великого визиря, Дворец Сновидений был единственным, возбуждавшим любопытство людей до такой степени, что сотни прохожих останавливались и дожидались появления на улице его сотрудников. В полном молчании, подняв от холода воротники, люди разглядывали таинственных сотрудников, занимавшихся самой загадочной работой в государстве, следили за ними, не сводя глаз, словно пытаясь разглядеть у них на лицах следы сновидений, и не расходились до тех пор, пока тяжелые двери огромного Дворца не затворялись со скрежетом.

Марк-Алем ускорил шаги. Уличные фонари еще не зажглись. После начала работы в Табире он стал немного побаиваться темноты.

На улицах было полно прохожих. Время от времени проезжали кареты с окнами, завешенными занавесками. За ними наверняка скрывались прекрасные ханум, спешившие на тайные свидания. Марк-Алем вздохнул.

Когда он добрался до своей улицы, уже зажглись фонари. Это была тихая улица, можно даже сказать — с определенным налетом шика, некоторые здания на ней были обнесены тяжелыми железными оградами. Продавцы жареных каштанов собирались уходить. Они уже сложили в мешки каштаны и уголь и, похоже, дожидались, пока жаровни не остынут еще немного. Уличный полицейский почтительно приветствовал Марк-Алема. Из кофейни на перекрестке выходил пьяный в стельку сосед, Беч-бей, отставной офицер. С ним были двое друзей, и он что-то им прошептал, увидев Марк-Алема. Проходя мимо них, Марк-Алем почувствовал, что те уставились на него осоловевшими глазами, в которых явно читался страх, и ускорил шаги. Еще издали он заметил, что оба этажа дома были освещены. Значит, приехали гости, решил он и непонятно почему ощутил холодок вдоль спины. Подойдя ближе, возле ворот дома он увидел карету со знаком семьи Кюприлиу, буквой О, вырезанной на обеих дверцах, и вместо того, чтобы успокоиться, забеспокоился сильнее. Ворота открыла старая служанка, Лёка.

— Что это? — обратился к ней Марк-Алем, кивнув головой в сторону огней, горевших на втором этаже.

— Приехали ваши дядья.

— Что-то случилось?

— Ничего. Приехали в гости.

Марк-Алем облегченно вздохнул. Да что же это со мной, укорял он себя, идя по двору к двери дома. С ним часто бывало, что его вдруг охватывал страх, когда он поздно возвращался домой и вдруг видел зажженные по всему дому огни, но никогда еще не пугался так сильно, как сегодня. Это все из-за новой работы, подумал он.

— Тебя спрашивали после обеда двое твоих дружков, — продолжала говорить Лёка, следуя за ним. — Сказали, чтобы ты приходил с ними нови даться завтра или послезавтра в этот… тгггг… как он называется, проклятый, клоб или клуб.

— В клуб.

— Э, в клуб.

— Если снова будут меня спрашивать, скажи им, что мне некогда.

— Хорошо, — сказала служанка.

До Марк-Алема донесся аромат еды. Перед тем как войти в гостиную, он постоял какое-то время неподвижно, сам не зная почему. Из комнаты доносились голоса. Если уж соль гниет, то чего ждать от рыбы, говорил младший дядя в тот момент, когда Марк-Алем толкнул дверь. В большой комнате, застеленной от стены до стены ковром, чувствовался привычный дух тлеющих в жаровне углей. Приехали два его дяди, старший со своей женой и младший. Были еще два кузена, оба заместители министра. Марк-Алем приветствовал всех по очереди.

— Ты выглядишь усталым, — заметил старший дядя.

Марк-Алем пожал плечами, словно говоря: «Ничего не поделаешь, работа». Сразу стало понятно, что до его появления обсуждали его новую работу. Марк-Алем взглянул на тетку, сидевшую на коленях возле одной из двух больших медных жаровен. Она улыбнулась ему мельком, и только тогда он ощутил, что полностью освободился от чувства тревоги. Он устроился в одном из углов, дожидаясь, когда общее внимание наконец дойдет и до него. Так и произошло.

Старший дядя продолжил свою речь, прерванную, похоже, появлением Марк-Алема. Он был губернатором в одном из самых отдаленных уголков государства, и каждый раз, приезжая по делам в столицу, привозил оттуда множество жареных историй, ничем, на взгляд Марк-Алема, не отличавшихся от услышанных в прошлый раз. Его жена, небольшого росточка, с недовольным выражением на рябом лице, внимательно слушала рассказы своего мужа, время от времени поглядывая на присутствующих, словно говоря: видите, где нам приходится жить? Она постоянно жаловалась на тамошний климат, на перегруженность мужа работой, и в словах ее угадывалась непреходящая тайная неприязнь к своему деверю, среднему брату мужа. Визирю. Так все звали человека, занимавшего самый высокий на данный момент государственный пост среди всех Кюприлиу, пост министра иностранных дел, и который, по ее мнению, не прилагал достаточных усилий к тому, чтобы его брат вернулся наконец в столицу.

Младший дядя слушал все это с беззаботной улыбкой. В то время как старший казался Марк-Алему бронзовым изваянием, слегка припорошенным пылью суровости, фанатизма и провинциализма, младшего он любил все сильнее. Светловолосый, с голубыми глазами, рыжеватыми усами и со своим албанско-немецким именем, Курт, по общему мнению, был своего рода сорняком среди Кюприлиу. В отличие от своих братьев он никогда не стремился занять какие-то важные посты, а напротив, всегда принимался за какую-нибудь странную работу, которую быстро бросал; в институте океанографии, в архитектуре, а в последнее время занимался музыкой. Кроме того, он не хотел жениться, играл в гольф с сыном австрийского консула, состоял, по слухам, в любовной переписке с некоей таинственной ханум — словом, всегда занимался чем-то оригинальным, увлекательным, но совершенно бесполезным. Марк-Алем мечтал хоть в чем-то на него походить, но понимал, что это совершенно недостижимая цель. Уже совсем успокоившись, Марк-Алем, слушая разговор двух дядей, представлял себе карету, стоявшую на улице, в которой те приехали, ту самую карету, при виде которой он испытывал радость, смешанную с ужасом, потому что привозила она всегда или хорошие вести, или страшные известия.

В доме Кюприлиу, или во «дворце», как называли между собой все родственники главный дом династии Кюприлиу, имелось несколько карет, но поскольку все они выглядели совершенно одинаково, то для Марк-Алема сливались в одну: радостно-печальную карету, с буквой Q, вырезанной в дереве, развозившую или радужные, или траурные новости из главного дома во все остальные дома многочисленного рода. Несколько раз речь заходила о замене буквы Q на К, в соответствии с написанием албанской фамилии Кюприлиу на официальном османском языке, Koprulu, но они никогда не соглашались с подобными изменениями и сохранили букву Q и все остальные буквы фамилии, как те писались с использованием алфавита албанского языка: Qyprilliu.

— Ну что же, значит, ты устроился в Табир-Сарай, — обратился к Марк-Алему старший дядя, закончивший наконец свое повествование. — Определился наконец.

— Мы все вместе его устроили, — сказала мать.

— Это вы хорошо сделали, — проговорил старший дядя. — Почетная работа, важная работа. Ну, удачи!

— Иншалла! — ответила мать. — Благословенны будут твои уста!

В беседу вступили два других кузена. Когда Марк-Алем слушал их разговор, ему вспомнились все бесконечные обсуждения его будущей работы перед тем, как было решено устроить его в Табир. Посторонний человек, если бы услышал их, раскрыл бы рот от изумления: да можно ли себе представить, чтобы так дотошно обсуждалось, на какую работу определить племянника из рода Кюприлиу, из знаменитой семьи, мужчины которой приводили возглавляемые ими императорские армии аж к стенам Вены, семьи, которая даже теперь, в период ее упадка, оставалась одной из опор государства, которая первой выдвинула идею перестройки империи и создания СОШ (Соединенных Османских Штатов), которая единственная, кроме императорской фамилии, фигурировала в словаре Ларусса во Франции на букву К — Кoрrиlu — grande famille albonaise dont cinq tnernbres fiirent de 1656 a 1710, grands vizirs de I'Empire ottoman, в ворота которой с трепетом стучались высшие чиновники в поисках защиты, карьеры или милосердия.

На первый взгляд это могло бы показаться удивительным и даже в чем-то невероятным, но у них глубоко изучивших историю рода Кюприлиу, ни малейшего удивления не вызывало. Им было известно, что на протяжении четырехсот с лишним лет в их семье, взрастившей премьер-министров, слава всегда была неотделима от несчастий, и так будет всегда, до скончания их рода. Невозможно было припомнить осыпанную большими почестями семью, которая тут же после этого подвергалась бы столь же ужасным карам, как происходило с ними. Были в ее истории и свет, и мрак, и люди, занимавшие высокие посты, министры, губернаторы, адмиралы, но были и сидевшие в тюрьмах, обезглавленные или пропавшие бесследно в неизвестности. Мы, Кюприлиу, вроде тех людей, что пашут землю и живут у подножия вулкана Везувий, сказал, посмеиваясь, младший дядя, Курт. Словно Везувий, который периодически извергается и сжигает, превращая в пепел, живущих в его тени, по нам время от времени наносит удар самодержец, в чьей тени мы живем. И подобно тем, кто живет у подножия Везувия, несмотря на все неисчислимые беды, которые он время от времени приносит, и после того, как вулкан вновь уснет, там, на плодородных и таких опасных почвах у его подножия, заново обустраивает свою жизнь, так и мы, невзирая на извергаемые самодержцем кары, продолжаем жить в его тени и верно ему служим. С раннего детства в памяти Марк-Алема остались суматошная беготня прислуги по их большому дому задолго до рассвета, перешептывания в дверях, тетки с искаженными смертельным страхом лицами, стучавшие в уличные ворота, долгие дни, наполненные скверными вестями, ожиданием, ужасом, до тех пор, пока все не успокаивалось вместе с тихим оплакиванием осужденного в одной из боковых комнат, а потом жизнь продолжалась по-прежнему, в ожидании нового блестящего возвышения или нового траура. Потому что, как говаривали, в семье Кюприлиу мужчины или поднимались до самых высоких постов, или падали в бездну несчастий, промежуточного пути не было.

Хвала богу, что ты хотя бы не носишь фамилию Кюприлиу, часто повторяла ему мать, хотя и сама не особо верила собственным утешениям. Он был ее единственным сыном, и всю свою жизнь после смерти мужа она только и делала, что ломала голову, как бы защитить его от фатальной участи рода Кюприлиу. Из-за этого ей пришлось стать умнее, решительнее и, на удивление, красивее. Когда-то давно она для себя приняла решение держать его подальше от карьерного продвижения. Однако, когда сын вырос и закончил школу, ее решение чем дальше, тем больше стало казаться не имевшим смысла. В роду у Кюприлиу безработных не водилось; хочешь не хочешь, нужно было найти место для Марк-Алема. Место, где возможности для успешной карьеры были бы максимальными, а шансы попасть в тюрьму минимальными. Вся родня долго это обсуждала, предлагая, отвергая и снова предлагая дипломатию, армию, двор, банки, министерства, разбирая по косточкам все преимущества и недостатки разных вариантов, возможности продвижения и возможности падения, перебирали, обсуждая по пунктам каждую должность, отбрасывая ту из них, которая казалась наименее подходящей или самой опасной, в пользу другой, затем отметали и вторую по тем же прими нам, подбирали третью, которая вначале, казалось, отличалась от первых двух, но затем, при более глубоком размышлении, все приходили к заключению, что именно эта должность, на первый взгляд спокойная, на самом деле была самой опасной из всех, и тогда возвращались снова к первой, к той самой, о которой вначале говорили; «Ой-ой-ой, только не туда!», и снова в том же порядке, пока наконец мать Марк-Алема, уставшая от всего этого, не произнесла: «Да пусть идет куда хочет, от того, что ему на роду написано, не убережешься». И вот когда они уже были готовы предоставить выбор ему самому, средний брат. Визирь, державшийся до этого в стороне, высказал наконец свое мнение. Оно прозвучало вначале неожиданно, казалось, о подобном можно было говорить только с улыбкой, хотя улыбка быстро таяла у всех на лицах, оставляя вместо себя смущение. Дворец Сновидений? Как это? Для чего? Затем мало-помалу чем больше это обдумывали, тем естественнее оно представлялось. А почему бы и не Табир-Сарай? Что здесь плохого? Да не только ничего плохого в этом не было, но напротив, это было лучше всех прочих должностей с их бесчисленными скрытыми ловушками. Ну, а тут нет никаких опасностей, что ли? Да конечно, конечно, но все эти опасности эфемерные, из мира сновидений, понимаешь меня, ведь как сказал один старик, обнаружив, что попал в серьезный переплет, Боже, сделай так, чтобы это оказалось сном!

Так оно и есть. Мало-помалу идея министра совершенно захватила мать Марк-Алема. Как об этом раньше не подумали? — говорила она. Табир теперь казался ей единственным подходящим вариантом для сына. Мало того что это было место, предоставлявшее человеку неограниченные возможности, чтобы проявить себя, вдову привлекала именно его неопределенность, его туманная сторона. Мир там раздваивался, очень быстро начиналось нечто неуловимое, и именно этот туман и представлялся ей самым надежным убежищем, где Марк-Алем мог бы спрятаться во время жестокого ненастья.

И все прочие были с ней вполне согласны. Кроме того, говорили они. Визирь не просто так все это задумал. В последнее время влияние Табир-Сарая на большую государственную политику становилось все сильнее, а Кюприлиу, склонные с легкой иронией относиться к старым традиционным учреждениям, слегка недооценили Дворец Сновидений. Более того, много лет назад поговаривали, что именно Кюприлиу, хотя и не смогли добиться его закрытия, оказывается, весьма чувствительно ограничили влияние Табира. И вот в последнее время самодержец восстановил его былые мощь и авторитет.

Все это Марк-Алем узнавал постепенно, во время долгих разговоров о новой работе. Естественно, когда речь заходила о том, что Кюприлиу недооценили в какой-то мере Табир, это ни в коей мере не означало, что у них там не было своих людей. Кюприлиу давным-давно исчезли бы бесследно, если бы допускали подобное легкомыслие. И все же, замятые, похоже, другими государственными структурами и в надежде на то, что им вновь удастся ослабить этот дряхлый старческий дух, над которым между собой посмеивались, они ослабили внимание к Табиру. Сейчас, судя по всему, предпринималась попытка именно это исправить. У них были там свои люди, исчислявшиеся наверняка десятками, но «люди своей крови — это совсем другое дело», говаривал Визирь своей сестре, матери Марк-Алема. Он слегка нервничал и, по ее впечатлению, был обеспокоен больше, чем дело того на первый взгляд заслуживало. Наверняка ему было известно что-то еще, о чем он ей не рассказал.

Это произошло за два дня до того, как Марк-Алем пошел устраиваться в Табир-Сарай. Все это время в их разговорах Марк-Алем и Дворец Сновидений были неотделимы друг от друга. Да они и теперь оставались нераздельны, и разговор принял направление, беспокоившее Марк-Алема. Он надеялся, что, когда все пойдут на ужин, разговор зайдет о чем-нибудь ином. К счастью, это произошло еще раньше. На самом деле по-прежнему обсуждали Табир-Сарай, но его имя из разговора исчезло.

— В любом случае, теперь уже можно говорить о том, что Табир-Сарай полностью восстановил свое былое значение, — сказал один из кузенов.

— А я, хотя и сам Кюприлиу, никогда не верил, что его влияние может ослабеть, — ответил младший дядя, Курт. — Это не просто одно из старейших государственных учреждений; по-моему, он, несмотря на свое красивое название, является самым ужасным среди всех.

— Ну, есть и другие ужасные учреждения, — возразил кузен.

Курт улыбнулся.

— Да, но только их ужас очевиден, — сказал он. — Вызываемый ими страх чувствуется уже издали, а вот Табир-Сарай — это совсем другое дело.

— И чем же он, по-твоему, так ужасен? — вмешалась мать Марк-Алема.

— О, не в том смысле, как ты могла подумать, — ответил Курт, краем глаза взглянув на своего племянника. — Я совсем о другом. По моему мнению, из всех орудий государства Дворец Сновидений находится как бы вне человеческого волеизъявления, в отличие от прочих. Понимаете, что я хочу сказать? Он среди всех самый непостижимый разумом, самый слепой, самый фатальный и потому государственный в наивысшей степени.

— А вот мне кажется, что и им можно как-то управлять, заставить плясать под свою дудку, как говорится в пословице, — вмешался другой кузен. Он был лысым, с умными глазами, но внешне этот ум выражался особым образом: глаза его казались наполовину угасшими, словно мудрость его утомила и он с радостью поделился бы ею с кем-то другим.

— А я уверяю, что это единственная структура в нашем государстве, посредством которой темная часть сознания всех подданных вступает в прямое соприкосновение с государством. — Курт оглядел всех по очереди, словно пытаясь понять, дошли ли до них его слова. — Бесчисленные толпы на самом деле не правят, — продолжал он, — но у них есть инструмент, при помощи которого они влияют на все дела, авантюры и преступления государства, и это как раз Табир-Сарай.

— Ты хочешь сказать, что все вместе несут ответственность за происходящее и должны испытывать чувство вины? — удивился кузен.

— Да, — ответил ему Курт. — По-своему да, — решительно добавил он.

Тот улыбнулся, но, поскольку глаза у него были полуприкрыты, заметить можно было лишь след от улыбки, словно луч света, выбивающийся из-под двери.

— Несмотря ни на что, для меня это самое бесполезное, я бы даже сказал, самое безумное учреждение в нашем государстве, — проговорил он.

— Оно было бы безумным в каком-нибудь логичном мире, — возразил Курт. — А в нашем мире оно представляется мне более чем обыкновенным.

Кузен рассмеялся было, но, поскольку губернатор сохранял суровое выражение лица, смех его медленно угас.

— А вот многие поговаривают, что все гораздо глубже, — вмешался другой кузен. — Ничто не бывает столь простым, каким кажется. Кто может в наши дни знать наверняка, чем на самом деле занимался Дельфийский оракул? Ведь все его архивы утрачены, разве нет? Даже назначение Марк-Алема не было столь уж простым.

Мать Марк-Алема чрезвычайно внимательно следила за разговором, стараясь ничего не упустить.

— Бросьте вы лучше эти разговоры, — вмешался губернатор.

Мое назначение было непростым? — отметил про себя Марк-Алем. В памяти у него вертелись обрывки событий того первого утра, когда он пришел в Табир, ощущая себя самым ничтожным в мире существом, и переплетались они с последними унылыми рабочими часами в Селекции. А они наверняка воображают, что я пришел туда завоевать Табир, пробормотал он про себя с горькой усмешкой.

— Бросьте-ка эти разговоры, — второй раз повторил старший дядя.

Лёка возвестила о том, что ужин готов, и все поднялись, чтобы идти в столовую.

За ужином жена старшего брата принялась было рассказывать об обычаях в разных уголках провинции, которой управлял ее муж, когда Курт, особенно не деликатничая, перебил ее:

— Я пригласил рапсодов из Албании, — сказал он.

— Что? — послышались два-три голоса.

Сразу стало понятно, что за этим «Что?» скрывалось: «Как это тебе только в голову взбрело? Что еще за новые причуды?»

— Позавчера я беседовал с австрийским консулом, — продолжал тот, — и знаете, что он мне сказал? Вы, Кюприлиу, в наши дни единственный аристократический род в Европе и наверняка во всем мире, у которого есть собственный эпос.

— А, — отозвался один из кузенов, — понятно.

— Он сравнил эпические песни, которые поют о нас, с «Нибелунгами» у немцев и добавил, что, если бы о каком нибудь знатном немецком или французском роде пели хотя бы сотую часть из того эпоса, что ныне поют о нас на Балканах, об этом трубили бы повсюду как о величайшем чуде, и это было бы предметом неописуемой гордости для них. А вы, Кюприлиу, едва помните об этом. Так он мне сказал.

— Понятно, — повторил один из кузенов. — Я только вот чего не понимаю: ты говорил об албанских рапсодах, разве нет? Если же речь идет о том эпосе, с которым мы все знакомы, то при чем тут албанские рапсоды?

Курт Кюприлиу взглянул на него, но ничего не ответил. Разговоры об эпосе в семье Кюприлиу были столь же древними, как и дорогие подарки, пожалованные некогда султанами и передававшиеся у Кюприлиу из поколения в поколение. Марк-Алем помнил об этом с самого детства. Вначале он представлял себе эпос как нечто длинное, что-то среднее между драконом и змеей, сидевшее далеко в горах, покрытых снегом, и в туловище которого, словно в теле сказочных существ, спрятана была судьба всего рода. Однако, подрастая, он понемногу стал понимать, хотя и не вполне отчетливо, что представлял собой этот эпос. Конечно, юноше было непросто понять, как такое могло произойти; Кюприлиу жили и занимали руководящие посты в имперской столице, в то время как далеко, на удивительных Балканах, в провинции под названием Босния, о них сложили эпические песни. Еще более непостижимым представлялось то, что исполнялся эпос не на родине Кюприлиу, в Албании, а в Боснии, да еще не на родном языке Кюприлиу, албанском, а на славянском. Раз в год, в месяц рамазан, прибывали певцы-рапсоды аж из самой Боснии. Они пользовались гостеприимством Кюприлиу несколько дней, чтобы исполнять свои длинные баллады в сопровождении музыкального инструмента, из которого извлекали необычайно грустные звуки. Этот обычай, сохранявшийся сотни лет, новые поколения Кюприлиу не осмеливались ни отменить, ни изменить. Собравшись в большой гостиной, они слушали протяжное пение славянских рапсодов, хотя и не понимали ни единого слова, кроме фамилии Кюприлиу, которую те произносили как Чуприлич. Затем рапсоды получали свое обычное вознаграждение и уходили, оставив после себя ощущение пустоты, вынуждавшее хозяев еще несколько дней беспричинно вздыхать, как бывает зачастую при смене времен года.

Поговаривали, что самодержец завидовал семье Кюприлиу именно из-за этого эпоса. О властителе были сочинены и непрерывно продолжали сочиняться десятки диванов и стихотворений официальными поэтами, в то время как эпос, подобный тому, который имелся у Кюприлиу, о нем никто никогда не сложил. Более того, говорили, что именно эта зависть и была одной из главных причин того, что самодержец регулярно поражал семью Кюприлиу молниями своего гнева. Но почему бы не подарить этот самый эпос королю-султану и не спастись от всех бед? — спросил как-то маленький Марк-Алем, подслушав перешептывания взрослых. Тише, Марк-Алем, ответила ему мать, эпос — это что-такое, что нельзя подарить; понимаешь, это не кольца или украшения, это такая вещь, что, даже если и захочешь отдать, никак не сможешь.

— Это как эпос о нибелунгах, вот что он мне сказал, — продолжал задумчиво Курт. — Последние дни я и сам задаю себе вопрос, который часто звучит в нашем доме. Почему славяне создали о нас эпос, а наши соотечественники, албанцы, молчат о нас в своем эпосе?

— Это просто, — ответил один из кузенов, — они молчат, поскольку чего-то ожидали от нас.

— По-твоему, это своего рода укор?

— Понимай как хочешь.

— А я вполне понимаю, — вмешался другой кузен. — Это древнее недоразумение между нашим родом, Кюприлиу, и албанцами. Им трудно осознать имперские масштабы нашей семьи, не говоря уже о том, что именно это они и не ценят. Им совершенно все равно, что сделали и продолжают делать Кюприлиу для всего великого государства, в составе которого Албания всего лишь одна незначительная часть. Им интересно только, что мы сделали для этого крохотного клочка земли, для Албании. Они и в самом деле ожидали от нас чего-то особенного.

Он развел руками, как обычно делают, когда хотят сказать: такие вот дела.

— Албанию некоторые называют несчастной, другие, наоборот, возникшей под счастливой звездой, — заметил другой кузен. — Я думаю, что она ни то, ни другое. Она чем-то напоминает мне нашу семью Кюприлиу: на нее изливается как благоволение султана-самодержца. так и его немилость.

— И чего же больше? — спросил Курт. — Милостей или злосчастий?

— Трудно сказать, — ответил кузен. — Не могу забыть сказанного мне одним евреем: когда турки напали на вас с копьями и саблями в руках, вы, албанцы, вполне обоснованно решили, что они пришли вас завоевать, а на самом деле принесли вам в дар целую империю.

— Ха-ха, — рассмеялся Курт.

В совсем было потухших глазах кузена, казалось, сверкнула напоследок искра.

— Но, подобно любому подарку безумца, вручен он был насильно и даже с кровью, — продолжал он.

— Ха-ха-ха, — засмеялся Курт в этот раз еще громче.

— Почему ты смеешься? — вмешался старший брат, губернатор. — Все ведь именно так, как сказал еврей. Турки разделили с нами свою власть, и тебе это так же прекрасно известно, как и мне.

— Естественно, — согласился Курт, — пять премьер-министров, вышедших из нашей семьи, — достаточное тому подтверждение.

— С них все только началось, — продолжал старший брат. — Позднее пришли сотни высших чиновников.

— Я не над этим смеялся, — сказал Курт.

— Избаловали тебя без меры, — мрачно произнес старший брат.

— Уж не хочешь ли ты меня объявить инакомыслящим? — спросил Курт. — Это новое слово все чаще употребляется в последнее время.

Старший брат предостерегающе покачал головой.

Будь осторожен, братец. Вот все, что я хочу сказать.

Глаза Курта блеснули.

— Турки дали нам, албанцам, то, чего нам не хватало, — продолжал кузен, чтобы сменить тему разговора, — огромные пространства.

— А заодно огромные проблемы, — сказал Курт. — Жизнь даже отдельного человека безнадежно запутывается, когда сталкивается с механизмом государственной машины, что уж говорить о драме целого народа.

— Что ты имеешь в виду?

— Разве ты не сам говорил, что турки поделились с нами властью? Поделиться властью не значит раздать звания и теплые местечки. Даже более того, я бы сказал, что это все появляется уже потом. Поделиться с кем-то властью означает в первую очередь поделиться преступлениями.

— Курт, нельзя так говорить, — возразил тот.

— Как бы то ни было, они помогли нам осознать наш истинный масштаб, — продолжал кузен после некоторого молчания. — А мы за это их возненавидели.

— Не мы, они, — вмешался губернатор.

— Прости, они, тамошние албанцы.

Наступило глубокое молчание, во время которого Лёка принесла блюда со сластями.

— Когда-нибудь они добьются подлинной независимости, но утратят все эти огромные возможности, — продолжал кузен. — Они потеряют гигантские пространства, по которым они могут лететь подобно ветру, они замкнутся на своем клочке земли, не смогут даже расправить свои крылья, будут биться то об одну гору, то о другую, как птицы, которым никак не удается взлететь, они завянут, они размякнут и наконец воскликнут: «И чего же мы в результате добились?!» Тогда они поднимут глаза, чтобы снова найти утраченное, но будет уже поздно.

Жена губернатора глубоко вздохнула. К сластям никто даже и не притрагивался.

— И все же сейчас они молчат о нас, — напомнил Курт.

— Однажды они о нас вспомнят, — сказал старший брат.

— Нам тоже стоит их послушать.

— Но ты сам сказал, что они молчат о нас.

— Послушаем их молчание, — сказал Курт.

Губернатор громко засмеялся.

— Ты все такой же странный, — заявил он, продолжая смеяться. — Я уже говорил, это тебя столица испортила. Тебе не помешало бы годик послужить где-нибудь в далекой провинции.

— И подальше! — добавила хозяйка дома.

Смех губернатора растопил царившее до этого ледяное молчание.

— Я пригласил албанских рапсодов, — сказал Курт, — потому что хотел услышать, о чем поется в албанском эпосе. Австрийский консул, прочитавший какую-то его часть, уверял меня, что албанские эпические песни показались ему еще более прекрасными, чем песни бошняков.

— В самом деле?

— Да, — Курт прищурил глаза, словно их слепило сверкание снега. — Там говорится о роковых погонях в горах; о поединках; похищении девушек и женщин; свадебных караванах, отправляющихся на опасные свадьбы; о сватах, застывших и окаменевших из-за того, что совершили в пути недостойный поступок; о конях, пьяных от вина; о предательски ослепленных крешниках[2], скачущих на слепых конях по горам, словно в кошмарном сне; о кукушках, предвещающих беду; о странном стуке в ворота; о жутком вызове на поединок, когда живой вызывает мертвеца, крутясь на его могиле в окружении двухсот собак; о жалобах покойника, что не может он никак встать из могилы, чтобы сразиться с врагом; о людях и божествах, сплетенных в одном круговороте событий, негодующих, наносящих удары, вступающих друг с другом в брак; о криках, смертельных схватках, проклятиях, от которых мурашки бегут по коже, и ледяном солнце надо всем этим, которое больше светит, чем греет.

Марк-Алем слушал как зачарованный. Дотоле незнакомая ему рвущая душу тоска по тем далеким зимним снегам, где он никогда не был, пронизала все его существо.

— Вот таков албанский эпос, тот, где нас нет, — сказал Курт.

— Ну, судя по тому, что ты поведал, нам и в самом деле едва ли нашлось бы там место, — заметил один из кузенов. — Он напоминает трагический горячечный бред.

— А вот в славянском эпосе мы есть.

— Может, хватит нам и этого? — спросил кузен, взгляд у него был уже совершенно потухшим. — Ты сам говорил, что мы единственная семья в Европе, а возможно, и во всем мире, о которой народ сложил эпос. Тебе этого мало? Ты хочешь, чтобы о нас сложили эпос два народа.

— Ты спрашиваешь, хватит ли мне этого, — сказал Курт, — и я отвечу тебе: никоим образом.

Оба кузена одобрительно кивнули. Даже старший брат улыбнулся.

— Ты все такой же странный, — вымолвил он, — все тот же, как всегда.

Курт сделал вид, что не услышал его.

— Когда рапсоды приедут, я всех вас приглашу их послушать, — объявил он. — Они исполнят, помимо прочего, и древнюю балладу о Мосте в три пролета, от которого произошла наша фамилия.

Марк-Алем слушал его, сидя по-прежнему в каком-то оцепенении. Много лет назад один из их родственников, Алекс Ура, объяснил ему, что фамилия Кюприлиу не что иное как перевод слова «ига» — «мост» и пошло это от одного древнего моста с тремя пролетами в Центральной Албании, построенного в те времена, когда албанцы были еще христианами, в основание которого замуровали человека. По словам кузена, их прадед в четвертом колене, по имени Гьон, работавший каменщиком на строительстве этого моста, после окончания строительства, как и многие другие, вместе с памятью о совершенном преступлении унес оттуда и свою фамилию Ура, что означает по-албански «мост».

— Они споют нам знаменитую балладу, только на этот раз в албанском переложении, — продолжал Курт. — Визирю я пока еще не говорил об этом, но думаю, что с его стороны не будет никаких возражений по поводу того, чтобы они остановились у нас. Дорога им предстоит долгая, и ехать им придется, припрятав музыкальные инструменты.

Курт продолжал страстную речь. Он снова заговорил о связи их семьи, живущей здесь, с тамошним балканским эпосом, как о связи чиновников и искусства, преходящего и вечного, и даже один раз упомянул тело и душу.

— Как бы то ни было, здесь говори что хочешь, но не вздумай все это где-то в другом месте повторять, — произнес старший брат, снова нахмурившись.

За столом вновь воцарилось неприятное молчание, так всех пугавшее.

— Ты, племянник, похоже, теперь больше ни в каких разговорах не участвуешь, — обратился к Марк-Алему губернатор, чтобы прервать молчание. — Видать, с головой погрузился в мир сновидений.

Марк-Алем почувствовал, что краснеет. Он опять оказался в центре всеобщего внимания.

— Ты работаешь в Селекции, верно? — продолжал старший дядя. — Визирь вчера спрашивал о тебе. По его словам, подлинная карьера во Дворце Сновидений начинается в Интерпретации, поскольку только там настоящая творческая работа, позволяющая человеку полностью проявить свои личные качества. Верно?

Марк-Алем пожал плечами, словно показывая, что не в его воле было выбирать отдел, где приходится работать. Но ему почудилось, что во взгляде дяди он уловил скрытую искорку.

Хотя губернатор и опустил тут же взгляд в свою тарелку, этот необычный отблеск не остался незамеченным хозяйкой дома. Вся исполненная тревожного внимания, она снова завела разговор о Табир-Сарае, разговор, в котором принимали участие теперь все, кроме ее сына.

Кроме него… находившегося в самом центре Табира. Мозг ее лихорадочно работал. Для того ли она столько времени берегла сына, чтобы в итоге бросить его в клетку к тиграм, которая носила столь привлекательное имя, но в действительности была слепой бездушной структурой, как ее совсем недавно назвали?

Украдкой она вглядывалась в осунувшееся лицо сына. И каково же будет ему, ее Марк-Алему, пробираться сквозь клубящиеся облака сновидений, сквозь кошмары, на границе царства смерти? Как же так вышло, что она позволила ему погрузиться в этот хаос?

Вокруг продолжался разговор о Табир-Сарае, но Марк-Алем почувствовал, что устал, и участия в нем не принимал. Курт с одним из кузенов ожесточенно спорили о том, считать ли возрождение влияния Табир-Сарая признаком наступившего кризиса османского сверхгосударства или же просто случайностью, а губернатор все время повторял: давайте не будем об этом.

Наконец все участники застолья встали и пошли пить кофе в соседнюю комнату. Разошлись они поздно, почти уже в полночь. Марк-Алем медленно поднялся в свою комнату на втором этаже. Ему не спалось, но это его нисколько не беспокоило. Его предупреждали, что все новые сотрудники Табир-Сарая обычно страдали от бессонницы в первые две недели после начала работы. Затем сон возвращался к ним.

Он улегся и довольно долго лежал с открытыми глазами. Спокойно все обдумывал. Это была нормальная бессонница, холодная и не вызывающая страданий. Но у него изменилась не только бессонница. Все в его жизни перевернулось, словно после удара землетрясения. Большие часы на перекрестке пробили два часа. Он подумал, что самое позднее в три, в полчетвертого сон придет… Но даже если и придет, из каких папок с делами позаимствует он сновидения для этой ночи?

Это было последней мыслью Марк-Алема перед тем, как сон наконец его поборол.

III. ИНТЕРПРЕТАЦИЯ

Гораздо раньше его ожиданий, даже до того еще, как появились хоть какие-то признаки прихода весны (а он-то полагал, что, по крайней мере, уж эту весну, а возможно, затем и лето проведет в Селекции), в общем, гораздо раньше, чем можно было бы уловить наступление другого времени года, Марк-Алема перевели в Интерпретацию.

Однажды, еще до звонка на утренний перерыв, его вызвали в Генеральную дирекцию. А зачем? — спросил он и в тот же момент осекся, поскольку ему показалось, что у сообщившего ему это известие мелькнула ироничная усмешка. Само собой понятно было, что о таких вещах никогда не спрашивают в Табир-Сарае.

По пути в голову ему лезла всякая всячина. Он переживал, не допустил ли какую-либо ошибку в работе? А вдруг кто-то притащился откуда-нибудь с самого дальнего края страны и стучал во все двери подряд, обходя кабинет за кабинетом, визиря за визирем, чтобы выяснить судьбу своего сновидения, без всяких на то оснований выброшенного в мусорное ведро? Он попробовал припомнить сновидения, прошедшие через его руки в последние дни, по поводу которых у него были сомнения во время селекции, но на память ему ничего не пришло. Возможно, дело вовсе не в этом. Может быть, повод был совершенно другой, да так обычно и происходило: тебя всегда вызывают из-за того, что даже и в голову не придет. Нарушение режима секретности? Но он почти ни с кем из друзей и не встречался после начала работы в Табир-Сарае. Пока он расспрашивал, как туда дойти, ему все явственнее казалось, что он уже был однажды в этом крыле Дворца. Сначала он подумал, что это ему только кажется, поскольку все коридоры были похожи, но когда в конце концов он очутился в комнате с жаровней, где за деревянным столом сидел длиннолицый человек, чей взгляд был неотрывно устремлен на дверь, то убедился, что кабинеты Генеральной дирекции были те самые, в двери которых он стучался в первый день в Табир-Сарае. Углубившись в работу, он совсем позабыл об их существовании, более того, даже сейчас не знал, какую должность во Дворце Сновидений занимал длиннолицый чиновник, принимавший его тогда на службу. Был ли он одним из многочисленных заместителей, или, может быть, сам генеральный директор?

Совершенно оцепенев от ужаса, он стоял перед ним и ждал, когда же тот заговорит. Но глаза чиновника продолжали разглядывать дверь на уровне ручки, и, хотя Марк-Алем уже знал об этой его привычке, в какое-то мгновение он поверил, что тот ждет кого то еще, перед тем как сообщить ему, по какому вопросу его вызвал. Но чиновник в конце концов оторвал взгляд от двери.

— Марк-Алем, — проговорил он еле слышно.

Марк-Алема пробило холодным потом. Он не знал, что ему делать, то ли сказать: так точно, это я, то ли что-нибудь в этом роде, чтобы продемонстрировать свою исполнительность, то ли просто стоять и ждать страшного известия. Теперь он был уверен в том, что ничего хорошего от этого вызова ему ждать не стоит.

— Марк-Алем, — повторил тот. — Как я уже говорил тебе в первый день, когда ты только пришел сюда, мы к тебе благоволим.

О господи, подумал Марк-Алем. Снова эта ужасная фраза, которую, как он полагал, ему уже не доведется услышать после первого дня в Табире.

— Мы благоволим к тебе, — продолжал чиновник, — и потому с сегодняшнего дня ты переводишься в Интерпретацию.

У Марк-Алема зашумело в ушах. Взгляд непроизвольно устремился к жаровне посреди комнаты, где тлеющие угли, подернутые золой, как ему показалось, мерцали с каким-то циничным выражением, как у человека, который посмеивается про себя, прикрыв глаза. Это была та самая жаровня, на которой сгорело его рекомендательное письмо в тот незабываемый день и которая теперь, похоже, презрительно остывала.

— Ты прав, что не выказываешь никаких признаков радости, — услышал Марк-Алем голос собеседника и в то же мгновение подумал: что же я делаю? Он и в самом деле не испытывал никакой радости, и все же нужно было выразить свою благодарность, тем более что пришел сюда перепуганным донельзя. Он открыл было рот, чтобы сказать что-нибудь, но голос чиновника перебил его: — То, что ты не радуешься, доказывает, что ты прекрасно понимаешь, с какой серьезной ответственностью связана твоя новая работа. Интерпретация справедливо именуется мозгом Табира, и зарплата там выше, но и работа более сложная. Порой придется работать сверхурочно, а кроме того, и это самое главное, ответственность там намного выше. Однако тебе нужно ценить то добро, которое мы для тебя делаем. Тебе нельзя забывать, что путь к вершинам Табир-Сарая проходит через Интерпретацию.

Тут он впервые в упор посмотрел на Марк-Алема, но не на лицо, а куда-то в середину туловища, туда, где должна была находиться ручка, если бы Марк-Алем был дверью.

Путь к вершинам Табир-Сарая проходит через Интерпретацию, повторял про себя Марк-Алем. Он собирался уже сказать, что, возможно, не способен к такой сложной работе, как разгадывание сновидений, но собеседник, словно прочитав эти мысли, опередил его:

— Интерпретация сновидений в Табир-Сарае — дело сложное. Даже очень сложное. Оно не имеет ничего общего с толкованиями снов, принятыми в народе: змея обозначает что-то плохое, корона что-то хорошее и все в таком роде. И с вульгарными сонниками оно тоже не имеет ничего общего.

Итерпритация Табира находится на ином уровне, гораздо более высоком, чем это все. Она подчиняется другой логике, оперирует другими символами и сочетаниями символов.

Тем более я тогда неспособен к этой работе, хо тел сказать Марк-Алем. Если уж он трепетал даже при мысли о толковании традиционных символов, то о новых символах и говорить не приходится. Он собрался было уже открыть рот, но тот снова его прервал:

— Ты спросишь, как же тебе научиться правильному использованию ключей для расшифровки. Не бойся, сын мой, ты научишься, и даже очень быстро. Подобно тебе, с трепетом, полные сомнения, не веря в свои силы, приступали к работе и те, кто позднее стал гордостью Интерпретации. Двух недель, самое большее, трех тебе будет достаточно, чтобы все освоить. Затем, — он знаком велел ему подойти поближе, и Марк-Алем сделал шаг к столу, — тебе это больше не понадобится. Дальнейшее обучение принесло бы даже вред, поскольку есть опасность превратиться в механического толкователя. Интерпретация — это в первую очередь творческая деятельность. Не стоит злоупотреблять заучиванием штампов и символов. Главное — усвоить некоторые принципы, как в алгебре. Более того, и они не являются чем-то застывшим, иначе вся эта работа не имела бы никакого смысла. Настоящая интерпретация начинается там, где заканчивается рутина. Сочетание символов — вот чему уделяй внимание в первую очередь. И еще один совет напоследок: вся работа Табир-Сарая — это великая тайна, но Интерпретация — это тайное тайных. Не забывай об этом. А теперь иди и приступай к новой работе. Там уже извещены о тебе. Удачи!

Марк-Алем вышел совершенно потерянный, тихонько прикрыв за собой дверь, в которую немедленно уставились глаза чиновника. Некоторое время он брел, не в состоянии собраться с мыслями, пока не осознал, что нужно найти Интерпретацию. Коридоры были совершенно пусты. Наверняка уже закончился утренний перерыв, пока он находился у высокопоставленного чиновника, ничем другим нельзя было объяснить столь глубокую тишину. По пути ему никто не попадался. Порой ему казалось, что он слышит шаги где-то впереди или сбоку, за поворотом, но, по мере приближения, звук шагов словно начинал отдаваться эхом в другом месте, может быть этажом выше или ниже. А если я проболтаюсь здесь все утро? — подумал он с беспокойством. Скажут, что уже в первый рабочий день опоздал на работу. Чем дальше, тем больше беспокойство нарастало. Нужно было спросить этого замдиректора, генерального директора или кем бы он там ни был, как туда дойти.

Марк-Алем продолжал идти. Коридоры казались ему то знакомыми, то незнакомыми. Не слышно было, чтобы открылась хотя бы одна дверь. Он поднялся на один этаж по широким ступеням, затем спустился вниз, а через некоторое время спустился еще на один этаж. Везде было одно и то же: безмолвие и пустота. Марк-Алему казалось, что еще немного, и он закричит. Теперь, судя по всему, он находился уже в самом дальнем крыле здания, потому что колонны выглядели другими, более приплюснутыми. Вдруг, в тот самый момент, когда он хотел уже развернуться и пойти в обратную сторону, в самом дальнем углу у поворота он, как ему показалось, увидел человека. Марк-Алем направился туда. Человек стоял неподвижно перед какой-то дверью. Не успел Марк-Алем подойти достаточно близко, чтобы заговорить с ним, тот знаком велел ему остановиться. Марк-Алем застыл на месте.

— Что тебе нужно? — спросил незнакомец. — Дальше проходить запрещено.

— Я ищу Интерпретацию, — ответил ему Марк-Алем. — Я уже целый час тут брожу без толку.

Человек посмотрел на него с подозрением.

— Ты работаешь в Интерпретации и не знаешь, как туда пройти?

— Меня только что назначили туда, — сказал Марк-Алем. — Вот я и не знаю еще, где это.

Тот продолжал с подозрением разглядывать его.

— Поверни обратно, туда, откуда пришел, — проговорил он наконец, — иди по главной галерее до большой арки лестничного пролета. Там поднимись на один этаж вверх и сверни направо. И сразу упрешься в Интерпретацию.

— Спасибо! — поблагодарил Марк-Алем и повернул обратно. Про себя он непрерывно повторял, чтобы не забыть: главная галерея до большой арки, вверх на один этаж, свернуть направо.

Кем, интересно, был его спаситель, думал Марк-Алем. С виду похож на часового, но что там охранять, в этом глухом безмолвии? Этот Дворец и в самом деле был полон загадок.

Еще издали, как ему показалось, он разглядел слабый отсвет с верхнего этажа, где сквозь окно в крыше освещался лестничный пролет с закругленным переходом с одной лестницы на другую. Марк-Алем с облегчением вздохнул.

Вот уже почти три недели Марк-Алем работал в Интерпретации. Первые две недели он сидел рядом со старыми мастерами, постигая одну за другой тайны толкования сновидений, пока однажды начальник не вызвал его и не сказал:

— Хватит тебе учиться, Марк-Алем. Сегодня ты получишь дело, чтобы вести его самостоятельно.

— Так быстро? — удивился Марк-Алем. — Разве я уже достиг такого уровня, чтобы работать независимо?

Начальник улыбнулся.

— Не бойся. Все так начинали. Кроме того, вон там в зале есть контролер. По любым вопросам обращайся к нему.

Четыре дня Марк-Алем работал с переданным ему на рассмотрение делом. Голова у него гудела, как никогда в жизни. Работа в Селекции, раньше казавшаяся ему утомительной, теперь вспоминалась как забава. Он и подумать не мог, что нынешняя окажется такой адски сложной.

Ему вручили папку с делом, которое именовалось незамысловато: «Повседневная жизнь, порча», и он порой думал: о господи, если уж от такого простого дела у меня ум за разум заходит, то что же будет, когда передо мной положат дело об антигосударственных заговорах?

Папка была пухлой. Он прочитал уже около шестидесяти сновидений и отложил в сторону около двадцати, которые, как ему показалось вначале, хоть как-то сможет растолковать. Однако после второго прочтения они показались ему, напротив, самыми трудными. Тогда из шестидесяти сновидений он отобрал несколько других, тоже вначале показавшихся ему вполне поддающимися расшифровке, но через час или два их заволокло туманом прямо у него на глазах, они потемнели и почернели, пока не облеклись непроницаемой тайной.

Да это невозможно, снова и снова мысленно восклицал он. Я тут с ума сойду. Прошло уже четыре дня, а он так до конца не разобрался ни с одним сновидением. Всякий раз, когда ему казалось, что нечто проясняется, его тут же охватывало сомнение, и то, что минуту назад было понятным, мгновенно превращалось в полную бессмыслицу. Просто какое-то безумие вся эта работа, повторял он, закрыв глаза руками. Он не мог избавиться от страха перед возможной ошибкой. В какие-то мгновения ему казалось, что в этой работе ничего, кроме ошибок, не бывает и лишь случайно кто-то может попасть в яблочко.

Порой его бросало в жар и по другой причине: он еще не представил ни одного разгаданного сновидения. Его руководители могли счесть его или полной бездарностью, или трусливым перестраховщиком. Но что же делали другие, заполнявшие у него на глазах своими толкованиями страницу за страницей? О господи, как им удается казаться такими спокойными?

На самом деле каждый толкователь имел право достать из своей папки и отложить в сторону сновидения, которые казались не поддающимися разгадке, они впоследствии передавались для толкования особистам — интерпретаторам особо сложных сновидений, подлинным мастерам Интерпретации, но ведь нельзя же было переложить в папку «особо сложной интерпретации» большинство сновидений из рядового дела.

Марк-Алем потер виски, словно разгоняя застоявшуюся, как ему казалось, кровь. В голове у него десятками роились символы: покрытая гнилостными пятнами змея, обвивающая колонну, дым, хромая невеста, снег. Они сплетались в его голове и неслись в страстном танце. Вытесняли из нее привычные образы окружающего мира, пытаясь заменить их своими безумными и бессмысленными движениями. Ну, будь что будет, растолкую как-нибудь вот это, сказал он, положив перед собой один из листков. Ну, вперед, в добрый час! Это был сон ученика столичной религиозной школы: два человека нашли старую, свалившуюся на землю радугу. Они с трудом подняли ее, поставили, стряхнули с нее пыль, один из них принялся заново ее красить, но небесная дуга никак не оживала. Затем эти двое бросили ее и убежали.

Хм, задумался Марк-Алем, сжимая перо в руках. Он собрался уже начать писать, но вся храбрость его испарилась. Тогда он сделал так. Не думая долго или, если выразиться точнее, решив без лишних раздумий подогнать к написанному первое пришедшее на ум толкование, он написал под сновидением: предвещает… Он оторвал перо от бумаги. Предвещает… Предвещает… О господи, что может предвещать эта чушь, чуть не закричал он в голос. Да это же просто бессмыслица, бред сумасшедшего. Он зачеркнул «предвещает…» и яростно кинул листок в кучу сновидений, не поддающихся толкованию. Нет, пусть уж лучше меня выгонят с работы как можно раньше, чем я поддамся этому безумию. Он подпер голову руками и сидел так, прикрыв глаза.

— Марк-Алем, что с тобой? — услышал он вскоре тонкий голос уполномоченного по залу. — У тебя голова болит?

— Да, немного.

— Ничего страшного, вначале со всеми так бывает. Помощь какая-то нужна?

— Спасибо! Я чуть погодя сам к вам подойду, чтобы вы помогли мне кое-что разъяснить.

— А, вот оно что? Очень хорошо. Я все эти дни ждал.

— Не хотелось вас беспокоить раньше времени.

— О, об этом даже и не думай. Это мой долг — помогать тебе.

— Через час, — сказал Марк-Алем, — я непременно кое-что принесу.

Контролер с улыбкой отошел.

— Жду, — сказал он.

Теперь больше откладывать нельзя, подумал Марк-Алем. Теперь, хочешь не хочешь, буду толковать и я, как и все остальные, с наигранной бодростью он подошел к столу со словарями. Он обратил внимание, что большинство сотрудников часто вставали из-за столов, чтобы свериться со словарями. Он поискал в них некоторые встреченные им странные выражения: «узревши внутрилунно» или «внешнелунно» — и не нашел никакого внятного объяснения. Это были древние выражения, смысл которых наверняка сильно изменился по прошествии веков. Точно так же он не смог найти и название цветка, упомянутого как «цветок кукушки». Он сделал пометку на отдельном листке, чтобы спросить уполномоченного, затем какое-то время бился, пытаясь извлечь хоть какой-нибудь смысл из двух сновидений, присланных с берегов Азовского моря. Были там человечек с молельней в руках, две черепахи — мужского и женского пола, гулявшие вместе, подобно мужу и жене тихим воскресным днем. Не отчаивайся, подбадривал он себя, когда не смог справиться и с ними. Другое после них показалось ему более легким. Давай, сказал он себе, будь что будет, и поискал листок с другим сновидением, тем, где толпа одетых в черное мужчин перебиралась через борозду, а потом брела по снежному полю. Смысл сновидения внезапно стал ему совершенно ясен: группа чиновников после совершения некоего вредительского акта против государства преодолевает наконец препятствия и бредет по покрытому снегом полю, что символизирует свержение правительства.

Он быстро записал это толкование и, не успев закончить последнюю фразу, воскликнул про себя: да это же фактически государственное преступление. Он перечитал еще раз толкование и увидел, что на самом деле так и получается; нечто вроде вражеского заговора. А ведь ему дали дело о повседневной жизни и мелкой порче. От отчаяния у него ослабели руки, и он положил перо. Вот и опять, едва ему показалось, что он сумел что-то сделать, как потерпел поражение. Но погоди-ка, сказал он себе. Может, все не так и безнадежно. В конце концов, от порчи один шаг до антигосударственной деятельности, если речь идет о чиновниках. И кроме того, ах, какой же он дурак, что не подумал об этом сразу, ну да, ведь сортировка сновидений по разным категориям проводится лишь приблизительно, и никто никогда не говорил, что в папке о повседневной жизни не обнаружатся сновидения о важных государственных делах. Более того, им не раз говорили, что особенно почетна работа сотрудника Табира, смело отыскивающего важные предзнаменования даже там, где, казалось бы, нет ничего, кроме самых банальных примет. Да, да, он отлично помнил это руководящее указание. Рассказывали даже, что подобно тому, как невзрачные девушки часто оказывались в конце концов в гаремах визирей, так и немало главных снов вышло из самых обычных папок.

Марк-Алем почувствовал, что немного оживает. Пока пыл у него не остыл, он взял одно за другим четыре сновидения, прочитанных уже несколько раз до этого, и тут же написал под ними толкования. Он остался доволен собой и собирался уже достать листок с пятым сновидением, когда нечто необъяснимое толкнуло его найти среди листков первое сновидение и перечитать толкование, написанное под ним. Его снова охватило сомнение. Не ошибся ли я, а вдруг все совсем не так, повторял он про себя. Через некоторое время он решил, что толкование наверняка было ошибочным. На лбу у него выступил холодный пот, и совершенно потухшим взглядом он уставился на те самые строчки, которые его собственная рука так бойко вывела совсем недавно и которые теперь казались ему чужими и враждебными. Что же делать? Он уже сказал было, да пошло оно все к черту, кто обратит на него внимание среди десятков тысяч других сновидений, обрабатываемых здесь, и хотел оставить все как есть, но в последний момент рука у него вновь замерла. А вдруг кто-нибудь выявит ошибку? Тем более что сновидение направлено против государственных деятелей. Кроме того, оно могло дойти до официальных кругов и, что самое скверное, кто угодно мог решить, что обвиняют его лично или его окружение. Стали бы копать, кто выдал такое толкование, и, все выяснив, сказали бы: ты только посмотри, к нам, оказывается, устроился в Табир-Сарай некий Марк-Алем, неоперившийся птенец, который в первом же истолкованном им сне захотел бросить грязь в высоких сановников. Будьте осторожнее с этой змеей.

Марк-Алем поднял листок со стола так поспешно, словно боялся, что кто-нибудь увидит написанное им. Нужно было что-то предпринять, чтобы исправить это безумие, пока не поздно. Но что можно сделать? Сначала ему пришла в голову мысль уничтожить это сновидение вообще, но он сразу вспомнил, что на обложке папки каждого дела указывалось количество сновидений. Не хватало еще отправиться в тюрьму в качестве злоумышленника. Не то, подумал он, не то. Не то нужно делать. Ах, если бы он так не спешил и не схватился за перо как сумасшедший, то мог бы дать теперь совсем другое толкование этому сновидению. Его же обуяла какая-то дьявольская поспешность, заставившая лихорадочно замарать эту страничку, себе на беду. И теперь все чертовски усложнилось. Ну-ка, погоди, сказал он себе, не сводя глаз с собственной записи, казавшейся ему просто ненавистной, постой-ка, а может, не все еще пропало. Он бегло проглядел текст и вновь подумал, что не все потеряно. Перечитав листок в третий раз, удивился, как ему сразу это в голову не пришло. Он почувствовал неожиданное облегчение — сначала отпустило виски, прокатилось волной по горлу, прямо в легкие. В конце концов, исправления в тексте — это самое обычное дело. Он так все сделает, что и понять ничего будет нельзя. Это будет выглядеть как обычная правка предложения, в самом крайнем случае чисто стилистический вопрос. Достаточно добавить другой глагол. Он перечитал в который раз фразу «группа сановников, осуществив враждебные действия по отношению к государству…» и наконец дрожащей рукой перед словом «осуществив» добавил слово «помешав», а само слово исправил на «осуществить». Фраза приобрела абсолютно противоположное значение: «группа сановников, помешав осуществить враждебные действия по отношению к государству…» Марк-Алем перечитал ее раз, другой, и теперь, похоже, все было в полном порядке. Исправления не слишком бросались в глаза. А если кто-то их и заметит, то примет за обычную описку, немедленно исправленную после первого же прочтения. Марк-Алем вздохнул с облегчением. Вот и это дело в конце концов закончено. (Марк-Алем, осуществив антигосударственное деяние…) Он в ужасе оглянулся. А вдруг кто-то заметил? Бред, пробормотал он. Ближайший к нему сотрудник работал настолько далеко, что даже названия дела на обложке папки не смог бы разглядеть, не говоря уже о написанных им строчках. Как хорошо, что у меня такой убористый почерк, подумал он через некоторое время и снова вздохнул с облегчением. Теперь можно было немного отдохнуть после всех потрясений. Черт бы побрал эту работу.

Краем глаза он оглядел зал. Все работали тихо, погруженные в свои дела. Даже скрипа перьев не было слышно. Время от времени кто-то покидал рабочий стол и легкими шагами, стараясь не шуметь, выходил за дверь. Наверняка отправлялись вниз, в Архив, чтобы свериться с толкованиями схожих сновидений, сделанными раньше, порой еще в незапамятные времена, выдающимися толкователями. Господь всемогущий, вздохнул Марк-Алем, глядя на все эти десятки голов, склонившихся над страницами.

В этих папках был сон всего мира, тот океан ужаса, над бездонной пропастью которого они пытались разглядеть какие-то теряющиеся во мраке очертания, какие-то тающие на глазах следы. Бедные мы, несчастные, вздохнул он про себя.

Он принялся читать другие страницы, но чувствовал, что работа не идет. Глаза читали, однако мысли витали где-то в другом месте. Солдаты с лицами, закрытыми челками. Тысячи пар обуви на площади и отруби и слепая курица. Снова снег, но в этот раз сложенный в большие сундуки вместе с приданым… какого-то мужчины. Что за извращенный мозг, подумал он и вдруг со странным чувством, схожим с грустью, вспомнил свое самое первое сновидение в этом Дворце. Три белые лисицы над мечетью супрефектуры. Красивый сон, чистый. Где был он сейчас, среди всего этого моря кошмаров? Эх, вздохнул он и подтянул к себе один из листков. Он хотел растолковать хотя бы еще пару сновидений до перерыва, но звонок прозвенел раньше, чем он думал, и закрыл папку.

В подвальном помещении, где пили кофе и салеп, царило обычное оживление. Это было единственное место, где Марк-Алему доводилось поболтать со знакомыми или незнакомыми ему людьми. В Селекции он проработал недолго, так что тамошних знакомых у него было немного, и в буфете он их видел совсем редко. Но даже когда встречал их, они казались ему какими-то далекими, принадлежавшими к минувшему этапу его жизни. Ни одного радостного дня у него в Селекции не было. В Интерпретации дни были столь же тусклыми, за исключением сегодняшнего, когда ему удалось наконец что-то сделать, поэтому в отличие от прошлых разов, когда он обычно спускался в буфет в самом мрачном настроении, сегодня он ощущал себя чуть раскованнее.

— Ты где работаешь? — небрежно спросил он человека, напротив которого ему удалось найти свободное место за столом, уставленным множеством пустых кофейных чашек. Тот сразу напрягся, как перед начальником.

— В Переписке, господин, — ответил он.

Марк-Алем не ошибся. Сразу было видно, что перед ним новичок, такой же, каким был и он сам всего месяц назад.

— Ты болел? — спросил он его, отхлебнув кофе и удивившись собственной уверенности. — Ты выглядишь очень бледным.

— Нет, господин, — ответил тот, тут же поставив чашку с салепом на стол. — Но… у нас много работы и…

— Понятно, — произнес Марк-Алем все тем же снисходительным тоном, который появился у него непонятно откуда, — наверное, сейчас время самого прилива сновидений.

— Да, да, — тот кивнул головой так живо, что Марк-Алему показалось даже, что еще несколько таких кивков — и его тонкая шея не выдержит и переломится.

— А вы? — уважительно спросил тот.

— В Интерпретации.

В глазах у того мелькнула искра, что-то вроде улыбки удовлетворения, говорившей: я прямо как сердцем чуял.

— Пей салеп, а то остынет, — сказал он, заметив, что тот оцепенел.

— Мне впервые довелось разговаривать с господином из Интерпретации. Я так рад!

Два-три раза он поднимал чашку с салепом, но снова ставил ее на место.

— Ты давно работаешь во Дворце?

— Два месяца, господин.

За два месяца от тебя остались только кожа да кости, подумал Марк-Алем. Каким же станет он сам спустя некоторое время?

— У нас очень, очень много работы в последнее время, — сказал тот, отхлебнув наконец салепа. — Каждый день работаем сверхурочно.

— Это заметно, — кивнул Марк-Алем.

Тот улыбнулся, словно говоря: разве я в этом виноват?

— Рядом с нами как раз камеры изолятора, — продолжал он, — и, когда во время допроса есть надобность в писаре, они вызывают нас.

— Камеры изолятора? — спросил Марк-Алем. — Это какие?

— Разве вы не знаете? — изумился тот, и Марк-Алем тут же пожалел, что задал этот вопрос.

— Мне с ними не приходилось иметь дело, — пробормотал он, — хотя кое-что я слышал.

— Они почти что впритык к нам, — сказал писарь.

— Это не те, что в дальнем крыле Дворца, где стоит охрана? — спросил Марк-Алем.

— Точно, — радостно подтвердил тот. — Часовые стоят прямо перед их дверями. Да вы, значит, там были?

— Я проходил там мимо по другому делу, — сказал Марк-Алем.

— Буквально в двух шагах дальше за ними наши кабинеты, вот следователи и приходят к нам, едва появляется надобность в писарях. О, вот действительно адская работенка. В последнее время там держат одного человека, которого вот уже сорок дней непрерывно допрашивают.

— Что он такого натворил? — спросил Марк-Алем и, чтобы подчеркнуть небрежность, с которой был задан вопрос, притворно зевнул.

— То есть как это — что натворил? Известно что, — сказал тот, пристально глядя на Марк-Алема. — Он сновидец.

— Сновидец, и что с того?

— В этих камерах запирают только сновидцев, которых, как вам, возможно, известно, Табир-Сарай считает необходимым вызвать для дачи уточняющих разъяснений по поводу сновидений, присланных ими сюда.

— А, ну да, я что-то такое слышал, — сказал Марк-Алем и хотел снова зевнуть, но в этот момент заметил, что прежний энтузиазм во взгляде собеседника немного поостыл.

— Наверное, мне не следовало болтать тут о вещах, являющихся секретными, как и все остальное здесь, но поскольку вы, по вашим словам, работаете в Интерпретации, я думал, что вам все это известно.

Марк-Алем засмеялся.

— Пожалел, что наговорил лишнего? — сказал он. — Я и в самом деле работаю в Интерпретации, и мне известны секреты намного более важные, чем те, о которых ты мне рассказал.

— Конечно, конечно, — кивнул тот, несколько успокаиваясь.

— Кроме того, — проговорил Марк Алем, понизив голос, — я из семьи Кюприлиу, так что не бойся, что…

— О господи, — изумился писарь, — я как сердцем чувствовал… О господь всемогущий, какое счастье для меня, что вы удостоили меня своей беседой.

— И как обстоит дело с этим сновидцем в камере изолятора? — перебил его Марк-Алем. — Продвигается? Ты ведь там писарем состоишь, верно?

— Да, господин, я там все эти дни работал. Даже сюда пришел прямиком оттуда. Как продвигается дело? Ну, как сказать? Уже заполнены сотни страниц протоколов. Понятно, он совсем уже одурел и ничего не понимает, да это не его вина. Он маленький человек, из какой-то супрефектуры, затерянной на восточной окраине. Ему и в голову не приходило, что он может оказаться в Табире, отправив свой сон.

— И что же такого важного в том сне? — спросил Марк-Алем.

Тот пожал плечами.

— Даже я не знаю. На первый взгляд все очень просто, но наверняка там что-то есть, раз ему придается такое значение. В Интерпретации говорят, его вернули для разъяснения. И вот, сколько уже времени прошло, а ничего не разъясняется, и только еще хуже запутывается.

— Не понимаю, что же нужно от этого сновидца?

— Трудно сказать, господин. Мне и самому не совсем ясно. От него требуются какие-то мелкие уточнения, довольно странные. Понятно, он не в состоянии их предоставить. Прошло уже столько времени с того момента, как он видел этот свой сон. Кроме того, проведя столько дней здесь взаперти, он совсем рехнулся. Ясное дело, от того сна у него в памяти вообще ничего не осталось.

— И часто такие поступают? — спросил Марк-Алем.

— Не думаю. Два-три раза в год, не чаще. Иначе люди боялись бы, и это препятствовало бы отправке сновидений.

— Естественно. И что теперь с ним будет?

— Будут продолжать допрашивать до тех пор, пока, пока… — писарь развел руками. — Я и не знаю, до каких пор.

— Хм. Странно, — покачал головой Марк-Алем, — непростое это, оказывается, дело — посылать сновидения в Табир-Сарай. Однажды можно и повестку с вызовом получить.

Тот, возможно, хотел еще что-то сказать, но в это время прозвенел звонок, извещавший об окончании перерыва, и они, попрощавшись, разошлись.

Пока Марк-Алем поднимался по лестнице, из головы у него никак не выходил рассказ писаря. Что же это за камеры изолятора? На первый взгляд все казалось чем-то совершенно безумным, абсолютно бессмысленным, но так быть не могло. Это было, без сомнения, своего рода тюремное заключение. Но почему? Понятно, что от того сновидения уже ничего не осталось в его памяти, сказал писарь. Наверное, именно это и было подлинной причиной заключения сновидца: чтобы он забыл свой сон. Изматывающие круглосуточные допросы, заполнение бесконечных протоколов, требование каких-то якобы уточнений о том, что по сути своей никогда не может быть точным, о сновидении, до тех пор, пока то не растает и не пропадет бесследно и окончательно из памяти сновидца. Одним словом, промывка мозгов, подумал он. Десонизация или обессонивание, если позволительно употребить такие слова по аналогии со словом «безумие» как антонимом слова «ум». Чем больше он об этом думал, тем больше ему казалось, что это единственное объяснение. Бывают, похоже, отражения идей настолько опасные, что государству по той или иной причине нужно их изолировать, как изолируют микроб чумы до полного его исчезновения.

Марк-Алем поднялся по лестнице и шел в потоке десятков других служащих, непрерывно втягивавшихся открытыми с обеих сторон дверями. Чем ближе он подходил к кабинетам Интерпретации, тем сильнее ощущал, что временная уверенность в себе, которую он демонстрировал в буфете, рожденная лишь благодаря унижению другого, все явственнее его покидает. Вместо нее он вновь ощутил усиление страха, медленно и равномерно нараставшего, по мере превращения его в рядового служащего, затерянного в гигантском механизме.

Еще издали он увидел свой рабочий стол с лежавшей на нем папкой и пошел к нему, чтобы занять место у его края, словно возле берега океана мирового сна, из мрака которого вылетали черные и угрожающие брызги, поднятые неизвестно из каких глубин. О господи, вздохнул он, спаси и сохрани меня, о господь всемогущий!

Погода испортилась — похолодало еще больше. Коварное время, из тех, что неожиданными изменениями лишает людей остатков уверенности, тянулось уже две недели. Ну вот, снова как вчера, вздыхали они, глядя изнутри на переменчивую погоду. Хотя кирпичные печи растапливали с утра пораньше, в залах Интерпретации царил пронизывающий холод. Порой Марк-Алем даже и кафтан не снимал. Он не понимал, откуда тянет этим холодом. Не понимаешь? — сказал ему один тип, с которым ему довелось пить кофе в буфете. Из папок с делами просачиваются этот холод и ледяной ветер. Все беды придут к нам оттуда, парень. Марк-Алем сделал вид, что не расслышал. А что другое, по-твоему, может появиться из царства сна? — продолжал тот. Это почти то же самое, что и царство смерти. Та же вселенная, о господи. Угораздило же нас, несчастных, иметь с ней дело. Марк-Алем ушел, не сказав ни слова. Может, у того дурной глаз, не хватало еще, чтобы он накаркал какую-нибудь беду. Он все больше убеждался в том, что в Табир-Сарае было полным-полно разных опасных личностей.

Чего он только не наслушался за это время о Табире и о том, что там творилось. На первый взгляд казалось, что сотрудники не говорят о нем ни слова, по проходили дни, и из одной фразы, которую кто-то прошептал в буфете, из другой, подслушанной случайно у входа, в дверях или за соседским столом, кусочки мозаики мало-помалу и совершенно неосознанно складывались в полную картину, и их уже было не стереть из памяти. Так, например, были голоса, уверявшие, что индивидуальный просмотр сновидений был всего лишь переходной фазой человечества и что придет время, когда сновидения утратят это свойство и, подобно движениям или другим действиям человека, станут видны кому угодно. Одним словом, как некое плодоносящее растение, которое до определенного срока растет под землей, пока не придет ему время выйти на поверхность, так и человеческое сновидение до поры до времени находится внутри сна спящего человека, но это вовсе не означает, что так будет всегда. Однажды оно выйдет на солнечный свет, займет свое место среди мышления, опыта и человеческой деятельности, и хорошо это будет или плохо, изменится мир из-за этого к лучшему или к худшему, это одному богу известно.

Другие говорили, что Апокалипсис — это не что иное как день, когда сновидения выйдут на волю из тюрьмы сна, потому что воскрешение мертвых, которое люди представляли себе в метафизическом смысле, может осуществиться только в такой форме. Разве сновидения — это не послания обитателей загробного мира? — говорили они. Эта их многовековая мольба, жалоба, просьба, это их требование, назови как хочешь, однажды будет принята во внимание и удовлетворена.

Были и другие, те, кто, соглашаясь с этим, объяснение предлагал совершенно противоположное.

Выход наружу сновидений, говорили они, в суровый климат нашего мира, приведет лишь к их увяданию и смерти. Это и станет подлинным расставанием с кошмарами покойных, то есть с прошлым; расставанием, которое одними именовалось несчастьем, а другими — освобождением и подлинным обновлением мира.

От всех этих рассуждений разум Марк-Алема изнемогал. Но все же самыми непереносимыми были те длинные и бесцветные дни, когда никто ни о чем не говорил, когда ничего не происходило, а он должен был работать, склонившись над делом, перебираясь из одного чужого сна в другой, словно в тумане, который иногда, казалось, немного рассеивался, но все равно в целом оставался мрачным и полным тоски.

Была пятница. У баш-эндероров, сотрудников Главсна, в этот день должно царить особое оживление. Наверняка был уже выбран главный сон и они готовились отправить его во дворец самодержца.

На улице давно дожидалась карета с королевским гербом и стражниками. Главный сон будет отправлен, но и после его отправки в отделе будет по-прежнему царить оживление, напряженное ожидание или, по крайней мере, любопытство, как встретят его во дворце. Обычно отклик становился известен на следующий день: падишах был доволен им или падишах не сказал ничего, и иногда: падишах был огорчен главным сном. Но такое случалось редко, очень редко.

Как бы то ни было, дни там текли радостно и совсем по-другому. Неделя пролетала быстро в ожидании пятницы. А в других отделах все было серым и унылым.

А ведь все мечтают работать в Интерпретации, думал Марк-Алем. Если бы они только знали, как томительно тянутся здесь часы! И словно этого мало, еще и бесконечный страх, висящий в воздухе повсюду (из-за горящих жаровен Марк-Алему казалось, что у страха запах тлеющих углей).

Он склонился над папкой и продолжил читать. Руку он более или менее набил, и теперь толкования давались ему намного легче. Через несколько дней можно будет сдать папку с его первым делом. В ней осталось совсем немного листков. Он прочитал несколько скучнейших сновидений, в которых фигурировали черная вода, больной петух, увязший в луже, и ревматизм, оказавшийся вне человеческого тела, причем на какой-то гяурской свадьбе. Что за дрянь, пробормотал он и положил перо. Похоже, напоследок остались совсем уже какие-то отбросы. Воображение вновь унесло его в кабинеты баш-эндероров, так утомленные серыми буднями люди представляют себе праздничный дом, где готовятся к свадьбе. Этих кабинетов он не только никогда не видел, но даже не знал, в каком крыле Дворца они находятся, и все же был уверен, что там все по-другому, там непременно должны быть большие окна до самого потолка, из которых изливается мрачное сияние, облагораживающее людей и вещи. Там даже страх, пусть по сути своей и ужасный, поскольку исходил из самого центра своего зарождения, должен был принимать, без сомнения, величественный вид. Подобно солнцу он изливал на всех несчастья, а иначе чем можно было объяснить то, что даже с петлей на шее осужденные кричали: да здравствует султан!

Эх, вздохнул про себя Марк-Алем и вновь занес над страницей перо. Он старался работать не отвлекаясь, пока не прозвенел звонок, извещавший об окончании рабочего дня. У него оставались еще два сна. Неплохо было бы разделаться и с ними, чтобы закрыть дело и сдать.

Со всех сторон до него доносился шум, служащие вставали из-за столов и направлялись к выходу. Через некоторое время, когда вновь воцарилась тишина, в зале остались только те, кто решил поработать сверхурочно. Марк-Алем ощущал, как пустота, образовавшаяся после ухода сотрудников, проникает прямо ему в душу. Каждый раз, когда он оставался сверхурочно, у него появлялось это ощущение пустоты, но ничего с этим нельзя было поделать. Всем сотрудникам рекомендовалось время от времени добровольно работать сверхурочно. Ну что же, пусть и сегодня будет как будет. Подавив чрезмерно долгий вдох, который на самом деле был вздохом печали, он принялся читать первую страницу. Хм, удивился он после первой же строчки. Где-то ему уже попадался этот сон? Пустырь с мусором возле моста и какой-то музыкальный инструмент… Марк-Алем чуть не вскрикнул от изумления. Впервые он столкнулся со сном, которой прошел через его руки в Селекции. Он обрадовался, словно встретил знакомого, посмотрел по сторонам, чтобы поделиться с кем-нибудь таким удивительным совпадением, но людей в зале было слишком мало, и ближайший сидел в добрых десяти шагах от него.

Все еще испытывая оживление от небольшого происшествия, он принялся читать описание сновидения, вначале слегка рассеянно, потом со все большим вниманием. Он не мог пока извлечь никакого смысла из него, однако это его не беспокоило. Многие сновидения на первый взгляд казались не имеющими смысла, напоминали закрытые ворота, но достаточно было найти небольшую трещинку, и сновидение неожиданно поддавалось. Вот и у этого он тоже зацепится за какую-нибудь щепочку. И сразу после этого, благодаря накопленному опыту, вскроет его и выпотрошит до самого дна. Ему доводилось слышать, что именно так, с жарким пылом, словно рассказывая об овладении девственницей, мастера делились историями сложных сновидений, которые вначале не поддавались, безжалостно мучили их до тех пор, пока внезапно, когда никто уже и не ждал, уступали и признавали свое поражение.

Марк-Алем принялся читать чуть ли не вслух. Пустырь с мусором, древний мост, неизвестный музыкальный инструмент и разъяренный бык. Символика сновидения была богатой, только вот связать между собой все эти символы никак не удавалось. А ведь в сновидении связь между символами обычно имела большее значение, чем сами символы. Он попробовал соединить их попарно: мост и быка, музыкальный инструмент с помойкой, затем мост и музыкальный инструмент, помойку с быком, снова быка с музыкальным инструментом.

Похоже, какой-то смысл могло иметь последнее противопоставление: бык — музыкальный инструмент и мост, хотя логики в этом не было; бык (примитивная необузданная сила), возбужденный музыкой (хитрость, тайна, скрытая пропаганда), хочет разрушить старый мост. Если бы вместо моста фигурировала колонна или крепостная стена, или другой символ государства, в сновидении можно было бы отыскать смысл, но мост не олицетворял ничего подобного. Обычно он символизировал оказываемые людям благодеяния в самом широком смысле, также как родники, дороги… Погоди-ка, пробормотал про себя Марк-Алем, и у него перехватило дыхание. Мост был связан с их фамилией… Уж не беда ли какая-нибудь…

Он перечитал еще раз текст и вздохнул с облегчением: бык вовсе не нападал на этот мост. Крутился на помойке и ничего больше.

Безумное какое-то сновидение, решил он. Радость от обнаружения этого сна в текущем деле сменилась чувством презрительной неприязни. Теперь он припомнил, что и тогда, когда он прочел его в Селекции, сон показался ему бессмысленным. И почему было сразу не отправить его в корзину! Марк-Алем занес было перо над листком, чтобы наложить резолюцию: «толкованию не подлежит», но рука его замерла в воздухе. Оставить пока, чтобы завтра взглянуть еще разок? Посоветоваться с уполномоченным? На самом деле обращение за советом допускалось, хотя могли посмотреть и неодобрительно, если этим злоупотреблять. Марк-Алем занервничал. Хорошо бы закрыть это дело сегодня, он и так уже слишком долго его рассматривал…

Он взялся за другое сновидение, последнее, быстренько его растолковал и вернулся к отложенному. Его вновь охватили сомнения, и тут в зал вошел начальник Интерпретации. Он о чем-то пошептался с уполномоченным, потом оглядел помещение, словно пересчитывая оставшихся, и снова что-то сказал уполномоченному.

— Ты и ты, — раздался голос уполномоченного, когда начальник вышел. Марк-Алем посмотрел в его сторону, — и вы двое там. И ты, Марк-Алем, вам всем сегодня нужно поработать сверхурочно. Начальник только что сообщил мне о срочном деле, толкование которого нужно закончить сегодня вечером.

Никто не проронил ни слова.

— Пока не принесли дело, сходите в буфет, перехватите что-нибудь на скорую руку, — продолжал контролер. — Возможно, придется задержаться надолго.

Один за другим они вышли из зала. Кое-где слышны были звуки захлопываемых дверей и поворачиваемых ключей. Уходили последние задержавшиеся.

Буфет казался мрачным в столь поздний вечерний час. Немногочисленные буфетчики с изможденными лицами, отодвинутые к стене столы, чтобы освободить место для уборки, — все это навевало тоску. Марк-Алем заказал чашку салепа с маленькой булочкой и нашел местечко в самом дальнем углу. Ему не хотелось, чтобы кто-то нарушил его одиночество. Он медленно выпил салеп, с трудом проглотив булочку, затем, еле поднимая ноги и не глядя по сторонам, вышел.

Какое-то время он словно в обмороке шел по бесконечной галерее первого этажа. Еще не стемнело, но начинало смеркаться. Из большого узкого окна в конце коридора падали последние лучи угасающего дневного света. Спешить было незачем, и вполне можно было пройтись, чтобы не запирать себя раньше времени в тошнотворном рабочем зале. Изредка до него доносился скрип припозднившейся закрываемой двери. Галерея была совершенно безлюдной, и он почувствовал своего рода удовлетворение, что мог идти в полном одиночестве сквозь пустое пространство, в конце которого узкая бойница окна испускала тусклый сам по себе, даже если бы стекла и не были покрыты слоем пыли, свет.

Марк-Алем дошел до поворота, где, подняв голову, взглянул вверх, словно в бездонную пропасть, и собирался уже возвращаться, когда ему почудилось, что он услышал какой-то шум посреди этого безмолвия. Он замер и прислушался. Похоже на звук приближающихся шагов. Наверное, это были сотрудники, ответственные за входные ворота, и он собрался уже было идти дальше, но что-то удержало его на месте. Теперь шум приближался, он доносился из бокового прохода, пересекавшегося с главной галереей. Марк-Алем замер у стены и ждал, что же произойдет. О господи, вырвалось у него, когда на перекрестке показалась толпа людей, несущих на плечах черный гроб. Они не заметили его и тут же скрылись за поворотом. Провинциальный сновидец, пробормотал он про себя, в то время как звуки шагов растаяли вдали. Марк-Алем огляделся. Это как раз рядом с тем местом, где он тогда увидел часового перед комнатами изолятора. О боже, наверняка это был он.

Грызущая душу тоска становилась все сильнее и охватила все его существо, пока он брел по ступенькам лестницы. Раньше ему доводилось вспоминать иногда о бедолаге сновидце, но даже и в голову не могло прийти, что тому уготована такая судьба. Он даже несколько раз пытался высмотреть в буфете, не встретится ли ему снова тот самый писарь, чтобы спросить у него, как идут дела у того несчастного, отпустили его наконец или все еще держат там. Однако бедняга так и не смог, кажется, полностью забыть свое сновидение. Или, возможно, с самого начала предполагалось, что все получившие приглашение в Табир-Сарай заканчивали именно так. Чудовище, пробормотал он, сам удивленный охватившим его гневом. Мало тебе всего прочего, ты еще и людей пожираешь.

На столе он увидел новую папку, которую уполномоченный, похоже, положил во время его отсутствия. Он перелистал ее почти с ненавистью и увидел, что там не больше пяти-шести страниц. Все их нужно было обработать этим вечером. В зале зажглись лампы. Стало еще холоднее, поскольку с самого обеда никто уже не подбрасывал уголь в печки. Марк-Алем взялся за первое сновидение и, не успев начать чтение, увидел, что текст доходил до конца страницы и даже, что случалось крайне редко, продолжался на следующей. Он перевернул страницу, чтобы посмотреть, насколько же длинным оказалось изложение этого сновидения, и обнаружил, что оно не заканчивалось и на второй странице, и даже на третьей, к его несказанному изумлению, оказалось, что все шесть страниц в папке содержали описание одного-единственного сновидения. Еще никогда ему не доводилось сталкиваться с таким длинным описанием. Это наверняка какой-то очень странный сон, подумал он и стал проглядывать его одним глазом, даже не посмотрев служебные отметки об имени сновидца и месте, откуда сновидение было доставлено. Сегодня вечером ему, похоже, придется разбираться с этим бесконечным бредом из чьей-то кошмарной ночи.

Сновидение и в самом деле оказалось совершенно безумным. Обычно кошмары, часто именуемые также сверхснами, передавались для толкования самым лучшим интерпретаторам. Более того, поговаривали, что раньше, как в Селекции, так и в Интерпретации, они выделялись в особое дело, которое так и называлось: «Досье кошмаров». Однако позднее, по соображениям не вполне ясным (говорили, будто чья-то попытка выделить это досье и сделать его особым и стала подлинной причиной), оно было расформировано, и с тех пор кошмары распределялись в соответствии с их содержанием по группам других сновидений. Тем не менее при распределении рабочих заданий уполномоченные залов следили затем, чтобы кошмары передавались для расшифровки самым опытным толкователям. Марк-Алем не знал, как следует понимать тот факт, что кошмар передали ему: как чрезмерное доверие руководителей Интерпретации к его способностям или как чей-то недоброжелательный выпад. Он тем временем со все возраставшим напряжением вчитывался в текст. Сновидение казалось действительно экстраординарным. Начиналось оно так: несколько марионеток брели по степи, заваленной трупами больных тигров, умерших в девятнадцатом веке. Всю первую страницу текста занимало описание того, как шли марионетки, проклиная вулкан Кртох… рто… крт… (название все время обрушивалось на его скользком западном склоне), в то время как над степью сверкала сумасшедшая звезда. Затем кошмаровидец, который находился где-то поблизости, пытаясь спрятаться под землю, наткнулся там на краешек сверкающего дня, яркого, как бриллиант, упрятанного неизвестно кем в землю, дня из времени вечного, неистребимого, неподвластного тлению и забвению. От сверкания краешка дня, показавшегося из земли, он на какое-то время ослеп и вот так, с огненным пятном перед глазами, оказался в аду.

Сумасшедший, пробормотал Марк-Алем. Совсем чокнутый. Как бы то ни было, он продолжил чтение. Следующую часть текста занимало описание ада, особенного ада, не для людей, а для погибших государств. Их застывшие тела валялись рядом друг с другом: империи, эмираты, республики, парламентские монархии, конфедерации. Хм, пробормотал Марк-Алем, ну-ка, ну-ка. Сновидение, помимо всего прочего, вопреки первому сложившемуся впечатлению, было опасным. Он перевернул страницу, чтобы прочесть имя отважного отправителя. «Сновидение, увиденное во второй половине ночи 19 декабря постояльцем X на постоялом дворе двух Робертов (пашалык Центральной Албании)». Ага, голубок-то, небось, упорхнул, не без облегчения подумал он. В воображении у него мгновенно обрисовался гроб, обитый темной тканью, который в данный момент наверняка двигался по направлению к большому городскому кладбищу. Небось, почуял западню и в последний момент — фить! — и нет его. Он поудобнее устроился на стуле и продолжил чтение. Погибшие когда-то государства, низвергнутые в ад, не подвергались никаким карам из тех, что выпадали, как считалось, на долю людей. Кроме того, у этого ада имелась одна особенность: его можно было покинуть и вернуться на землю. Таким образом, однажды мог прийти день, и давно уже погибшие государства, которые все считали трупами, могли медленно подняться наверх и вновь показаться на поверхности земли. Вот только для этого им нужно было, совсем как актерам, гримировавшимся перед выходом на сцену в новой роли, сделать кое-какие необходимые изменения, поменять название, гербы и знамена, а по сути это по-прежнему были они, те же самые, древние. Ты только посмотри, пробормотал Марк-Алем. С самого детства наслушавшийся разговоров о государстве и государственных делах, он сразу уловил, куда метил сновидец. С первого взгляда понятно, что сновидение, за исключением начала, было выдуманным. Странно даже, как ему удалось проскочить Селекцию. Или, может быть, такое провокационное сновидение пропустили умышленно. Но с какой целью? И почему его дали именно ему? Да еще в такой спешке, сверхурочно. У Марк-Алема по спине побежали мурашки. Глаза тем временем продолжали читать текст. Увидел я государство Тамерлана, которое красили в красный цвет, чтобы замазать пятна крови, поскольку оно готовилось вновь подняться наверх. Увидел чуть дальше государство Ирода, с которым делали то же самое и которое, как мне сказали, уже в третий раз поднималось на землю, и кто знает, сколько еще раз поднимется снова после того, как покажется, будто оно уничтожено.

Марк-Алем дрожащими пальцами закрыл папку. Это была откровенная провокация. Но он не попадется в ловушку. Уж он-то сумеет ее избежать. Он возьмет перо и напишет в сопроводительном документе: «Фальшивое сновидение, созданное с антигосударственным враждебным умыслом, с такой-то и такой-то целью, намекающее на то-то и то-то». Именно так и напишет. Современные государства, включая и Османскую империю, были, с точки зрения отправителя кошмара, не чем иным, как древними греховными остовами, давным-давно погребенными и возродившимися вновь в виде призраков.

Марк-Алему понравилось это определение, и он даже поднял перо, чтобы немедленно его записать, но в этот момент засомневался. А что, если спросят: откуда ты так хорошо разбираешься в подобных вещах, Марк-Алем? Он положил перо на место. Ни в коем случае нельзя было раскрываться до такой степени. Лучше придумать какое-нибудь более простое объяснение: сфальсифицированный сверхсон, от которого попахивает злонамеренной провокацией, что подтверждается и фактом отправки без имени и прочих данных сновидца.

Вот именно так и напишет, только спешить ему совершенно незачем. Из тех, кто остался работать сверхурочно, еще никто не ушел. Марк-Алем огляделся вокруг. В тусклом свете фонарей зал с сидевшими кое-где редкими сотрудниками выглядел еще более унылым. Становилось все холоднее. По-хорошему, не надо было снимать шубу. И сколько же им нужно тут сидеть? Он заметил, что только двое из сотрудников писали. Остальные, как и он, подперев головы руками, погрузились в глубокие раздумья. Им, интересно, достались обычные сны или, как и ему, кошмары? Возможно, только у него был такой. Кошмары попадались редко, словно акулы, случайно угодившие в сети, полные обычной рыбы. Хотя, не исключено, и у остальных то же самое. Это их внезапное появление под самый конец рабочего дня… Что-то за всем этим скрывалось. У Марк-Алема по телу вновь пробежала дрожь.

Один из двух писавших сотрудников наконец встал, подошел к уполномоченному и, вручив ему папку с делом, удалился. Марк-Алем взял перо, подумал, что время еще есть, и положил его обратно. Написание сопроводительной записки не займет много времени. Лучше потерпеть еще немного. Разнообразные мрачные мысли вертелись у него в голове.

Через полчаса ушел еще один сотрудник. Марк-Алем чувствовал, что ноги у него стали ледяными и мысль о том, что и руки замерзают чем дальше, тем сильнее и, просидев так еще какое-то время, он рискует не управиться с пером, заставила его в конце концов выйти из оцепенения. Пока он писал, услышал, что ушел еще кто-то, но даже не поднял головы. Закончив, он увидел, что в зале, кроме уполномоченного, остались три сотрудника. Подожду, пока уйдет еще один, а потом встану, решил он. Мысль по непонятной причине вернулась вдруг к тому постоялому двору со странным названием «Постоялый двор двух Робертов», где привиделся или был придуман этот кошмар. Он попытался представить себе постояльца с бледным лицом, который рано утром, бросив запечатанное письмо в почтовый ящик, приколоченный, наверное, к облупившейся двери, удалился с дьявольской ухмылкой на лице.

Скрип стула мгновенно оторвал его от раздумий. Еще один ушел. Теперь, когда их осталось всего трое, ему показалось, что было бы лучше, если бы он, как самый молодой, ушел если не последним, то хотя бы предпоследним. И вот он дождался, пока не ушел еще один. Теперь встану, решился он наконец, когда и в самом деле остался предпоследним. Возможно, и контролер ждал, чтобы оставшиеся закончили работу поскорее.

Он встал и захлопнул папку. Наверняка было уже очень поздно. Лицо уполномоченного казалось таким же изможденным, как и у всех остальных. Марк-Алем подошел к нему, передал папку и тихо проговорил:

— Доброй ночи!

— Доброй ночи, Марк-Алем, — ответил контролер. — Ты знаешь, где нужно выходить? В такое позднее время все двери Табир-Сарая уже заперты.

— В самом деле? — Он впервые слышал о чем-то подобном. — И где же тогда выходить?

— С заднего двора, — ответил контролер, — через Экспедицию. Ты наверняка там никогда не был, но найти очень легко. В это время зажжены фонари только в тех коридорах и галереях, которые туда ведут, так что, следуя по зажженным фонарям, легко найдешь дорогу.

— Спасибо! — поблагодарил его Марк-Алем.

Он вышел из зала и увидел, что все действительно так и было: фонари горели только в одном крыле. Он пошел в том направлении, прислушиваясь к звуку собственных шагов, звучавших, казалось, совершенно по-другому в полном одиночестве. Не заплутать бы мне тут, пробормотал он про себя пару раз. Наверное, было бы лучше выйти вместе с кем-нибудь другим, знающим дорогу. Чем дальше он шел, тем сильнее его охватывало чувство неуверенности. Следуя все время за горящими фонарями, он повернул в какой-то боковой проход и вновь вышел в очень длинную галерею. Повсюду пустыня. Тусклый свет фонарей терялся вдали. Он спустился на пару пролетов и попал в очень узкую галерею с арочными сводами. Фонари, все более редкие и тусклые, вели еще дальше. И сколько же еще так идти, пробормотал он про себя. В какой-то момент ему показалось, что на повороте галереи перед ним сейчас возникнет толпа людей с гробом сновидца, возможно так и не выбравшихся из огромного здания и все еще плутавших по его внутренностям. Если буду и дальше так бродить, то еще совсем немного — и я свихнусь, пробормотал он. Замереть на месте в надежде, что придет кто нибудь и покажет ему дорогу, или вернуться назад, к Интерпретации, чтобы выйти вместе с остальными? Последняя мысль показалась ему более разумной, но тут же его охватило сомнение; а если он не найдет Интерпретацию? Черт его знает, действительно ли эти тусклые фонари ведут туда, куда нужно.

Марк-Алем продолжал идти. Во рту у него пересохло, как ни пытался он себя успокаивать. В конце концов, даже если он и впрямь заблудится, даже если всю ночь тут проведет, невесть какая беда. Он ведь не в поле и не в лесу, а во дворце находился. Так он уговаривал себя, хотя испытывал настоящий ужас. Ну как бы он провел ночь среди этих стен, залов и пещер, переполненных сновидениями и сонными вскриками? Лучше уж в ледяном поле или в лесу, полном волков, чем тут. Стократ лучше.

Марк-Алем ускорил шаг. Сколько времени он уже так шел? Вдруг ему показалось, что он слышит какой-то отдаленный шум. Он замер. Наверное, мне мерещится, пробормотал он и пошел дальше. Чуть погодя гул повторился вновь, на этот раз более отчетливо, хотя было совершенно непонятно, откуда он доносился.

Ориентируясь по горящим фонарям, он спустился еще на пару пролетов и очутился в другом переходе, очевидно, на первом этаже. Гул то пропадал на какое-то время, то вновь возникал, теперь уже ближе. Марк-Алем, обратившись в слух, зашагал быстрее из страха упустить это жужжание, казавшееся ему теперь единственной надеждой. И действительно, оно то ослабевало, то усиливалось, однако не пропадало. Более того, в какой-то миг оно послышалось совсем рядом, но затем опять зазвучало приглушеннее. Марк-Алем уже почти бежал. Он не мог оторвать взгляда от конца галереи, где виднелся смутный прямоугольник, освещенный снаружи. Господь всемогущий, взмолился он, хоть бы там был выход.

Это и в самом деле был он. Марк-Алем подошел поближе и окончательно убедился, что это ворота. Он глубоко вздохнул и почувствовал, как все члены его расслабились, освободившись от сковывавшего их напряжения, ему даже показалось, что у него ноги подкашиваются. И вот так, вроде бы даже слегка покачиваясь, он подошел к воротам, сквозь которые вместе с холодным воздухом проникал и услышанный им ранее гул. Зрелище, ошеломительно распахнувшееся перед его глазами, когда он остановился на пороге, было более чем удивительным: задний двор Дворца, залитый светом фонарей, совсем не таких, как те, что висели внутри, беспокойным открытым светом, который где-то был немного приглушен туманом, а где-то, наоборот, лишь усиливал свое ледяное сверкание, оставляя яркие пятна на мокрой земле, по которой крутился ураган людей, лошадей и повозок, кто-то с горящими фонарями, а кто-то без них, все это в полном беспорядке, так что можно было подумать, что ты очутился посреди кошмара. Вся эта туманная дымка производила какое-то почти потустороннее впечатление из-за рваных отсветов фонарей и особенно из за конского ржания в тумане.

Он застыл словно пригвожденный к воротам, не веря собственным глазам.

— Что это? — спросил он кого-то, проходившего мимо с охапкой метел в руках.

Тот удивленно повернул голову, но заметил вышитую на одежде эмблему Табира и вежливо ответил:

— Это, уважаемый ага, перевозчики снов, разве не видишь?

Это и в самом деле были они. Как он сразу не понял? Вот же они, ходили повсюду в своих коротких кожаных куртках и перемазанных грязью сапогах, а на всех повозках, у которых колеса облеплены той же грязью, виднелись эмблемы Табира на облучке.

Взгляд Марк-Алема остановился на освещенной изнутри пристройке, справа во дворе, у входа в которую не прекращалось движение — входили и выходили перевозчики снов. Там, должно быть, и находилась Экспедиция, про которую говорили, что работа в ней не прекращается ни днем ни ночью. Сам не зная зачем, пробившись через круговерть людей и повозок, искавших место для стоянки, Марк-Алем добрался до помещения и зашел внутрь. Там на него обрушился оглушительный шум. На длинных скамейках сидели десятки перевозчиков снов, судя по всему, завершившие свои дела у окошечек приемки корреспонденции или ждавшие, пока подойдет их очередь, пили салеп или кофе, другие ели бюреки, приятный аромат которых заполнял все вокруг.

Марк-Алем протиснулся дальше сквозь толпу людей в кожаных куртках, беззаботно вертевшихся вокруг, чавкавших, смеявшихся и ругавшихся во весь голос. Так вот, значит, какие они, знаменитые перевозчики снов, которых с самого детства Марк-Алем представлял какими-то полубогами, легендарные курьеры, покорявшие дороги империи на своих голубых повозках. У многих из них были заляпаны грязью не только сапоги, но и локти, а у некоторых даже и спины, испачканные, возможно, во время попыток поднять завалившуюся повозку или упавшую лошадь. А на изможденных лицах виднелись следы усталости и бессонницы. Даже манера говорить, сродни всему остальному, у них была совершенно другая, не такая, как у внутренних сотрудников Табира, — острая, в чем-то даже бесстыдная, полная крепких выражений, словно блюдо, приготовленное с обжигающими приправами. Совершенно потерявшись среди всей этой суматохи, Марк-Алем принялся ловить обрывки разговоров. Здесь можно было узнать новости со всей империи. Курьеры рассказывали о дорожных приключениях, о сварах с тупоголовыми провинциальными чиновниками, с пьяницами — хозяевами постоялых дворов и с охранниками на пропускных пунктах.

Чей-то хриплый голос привлек внимание Марк-Алема. Не поворачивая головы и не пытаясь что-нибудь разглядеть, он просто старался разобрать слова. А кони мои с места не трогаются хоть тресни, рассказывал незнакомец. Стоят как вкопанные, ржут, на пену уже все изошли, и ни шагу вперед. Я был совершенно один, на выезде из Енишехира, захолустного городишки, где принял в доставку совсем немного сновидений, всего пять общим счетом, и это все, что они собрали за целый месяц, сами можете представить, какая это глухомань. Ну вот, а кони ни с места. Я им всыпал плетки, спины все в крови уже, а они не трогаются с места, как бывает, когда перед ними покойник. Огляделся вокруг. Голая степь, ни могил, ни могильных знаков нигде нету. Пока я ломал голову, что же делать, вдруг вспомнил о папке со сновидениями, которую только что забрал в Енишехире. Может, это из-за них лошади с места сойти не могут, думаю. Ведь сон и смерть это одно и то же. Не откладывая в долгий ящик, открыл сумку и достал енишехирскую папку. Слез с повозки и положил папку прямо на землю, на поле, залез обратно, взгрел лошадей, и они понеслись как ветер. Черт бы все это побрал, говорю себе, вот в чем, оказывается, дело. Остановился, вернулся на повозке туда, где оставил папку, но стоило мне ее поднять и положить в повозку, кони опять застыли на месте, удила в пене, ржут, всё как и раньше. Ну и что же мне делать? Я доставил тысячи сновидений, но такого со мной никогда не случалось. Решил вернуться в Енишехир, без папки. Оставил ее прямо посреди степи, так и сделал. А там началась грызня с начальником местного отделения Табира. Я ему говорю: никак не могу взять твои сновидения, пойдем, сам посмотришь, стоит только положить твою папку в повозку, как лошади шагу ступить не могут, а тот дуболом орет: уже пять недель как никто у нас не забирает сновидения, а теперь еще и ты хочешь их у нас оставить, я буду жаловаться, напишу прямо в Генеральную дирекцию и самому Шейхуль-Исламу. Пиши письма и жалобы кому хочешь, говорю ему, у меня кони с места тронуться не могут, и я не могу бросить без доставки другие пакеты из-за твоих задрипанных пяти снов. Ну, от таких слов эта краснорожая скотина просто взбеленился: ну конечно, вот, значит, как вы относитесь к нашим сновидениям, вам по душе только сновидения столичных разукрашенных барышень и артистов, а наши для вас, значит, слишком неотесанные. А вот правительство провозгласило, что именно как раз эти, наши, и являются подлинными народными сновидениями, поскольку происходят из самой основы государства, а не от этих изнеженных модников. Орет и орет эта погань, так что у меня уже никаких нервов не осталось, и господь только знает, как я вообще сдержался и не приложил его палкой. Нет, бить я его не бил, но уж чего только ему не наговорил. Я уже озверел и от дороги, и от задержки и нашел повод облегчить душу. Обложил как следует и его самого, и его городишко, и его вонючую супрефектуру, которую даже деревенским кварталом не назовешь, где живут только пьяницы и свихнувшиеся придурки, которые даже нормальных снов увидеть не могут, а от их сновидений лошади шарахаются. Была бы моя воля, продолжал я, после всего этого лишил бы Енишехир права на рассмотрение их сновидений по меньшей мере лет на десять. Он совсем взбеленился и пеной брызжет почище моих коней. Я, говорит, доложу о твоих словах, а я ему пригрозил, что, если только попробует это сделать, я тоже сообщу куда надо об оскорблениях, которыми он осыпал Табир Сарай. Что? — завопил он, я оскорблял священный Табир-Сарай? Да как ты смеешь такое говорить? Оскорблял, говорю я, назвал его скопищем барышень и разукрашенных артистов. Тогда этот тупица бросает орать и начинает плакать и умолять. Не губи меня, ага, у меня, говорит, жена и дети, не делай этого.

Громкий хохот заглушил на мгновение слова курьера.

— А потом, что потом-то было? — спросил кто-то.

— Тут в самый разгар всего этого являются супрефект и имам, которым кто-то донес о происшествии. Когда услышали, в чем дело, стали репы чесать, не знают, что делать. Заставить меня забрать папку они опасались, потому что это было бы все равно что удерживать меня там насильно, поскольку ясно было — кони с этой папкой с места не тронутся. Признать, что сновидения их супрефектуры настолько дрянные, что препятствуют передвижению курьеров, — этого они тоже не могли. А для меня время дорого. У меня больше тысячи сновидений из разных областей, и за опоздание отвечать мне. Тогда я им режу напрямую, без шерсти на брюхе, как говорится. Предложил им проехать вместе со мной до того поля, на котором я оставил папку, чтобы они посмотрели собственными глазами на всю эту чертовщину. Согласились, хотя носы и воротили; и вот так, набившись всем скопом в повозку, добрались до выезда из Енишехира. Папка лежала там. Я поднял ее с земли, положил в повозку, стеганул коней, а они ни с места — только ржание и пена летит во все стороны, словно в повозку сам дьявол забрался. Достал папку из повозки, дал им в руки — и кони рванули во весь опор. Я уж говорил, что оставил бы их так, с разинутыми ртами, с папкой в руках, да и дал бы деру, но побоялся осложнений и повернул повозку обратно. Видите, говорю им, поняли наконец? Они только шепчут «Аллах!» как полудурки и не знают, что делать.

Пока мы пытались найти хоть какой-то выход, начальнику отделения, который перепугался до мозга костей, решив, что в этом деле может пострадать первым, поскольку допустил отправку в Табир такого дьявольского сновидения, пришла в голову мысль — вынимать сновидения из папки одно за другим и выяснить, от какого из них вся эта дурь происходит, чтобы из-за него не пострадали другие. Мы все обрадовались этой выдумке и, не откладывая в долгий ящик, начали проверку, доставая из папки то одно сновидение, то другое. Особого труда не составило найти то самое, скверное, сновидение. Вытащили мы из папки эту заразу, и я поехал дальше.

— Да это прямо не сновидение, а чертовщина какая-то, — проговорил кто-то.

— А что теперь с ним будет? — спросил другой. — Его ведь ни на какой повозке не увезешь, разве нет?

— Да хоть бы никогда и не привозили, — сказал перевозчик с хриплым голосом.

— А может, это какое-то важное сновидение, тем более оно оказалось таким необычным.

— Да какое бы оно ни было, — проговорил курьер, — Пусть даже из чистого золота. Если уж кони отказываются его везти, значит, что не сновидение, а сам черт. Понимаешь, черт с рогами, вот что это!

— И все же…

— Никаких «все же»; если кони не могут его везти, значит, там оно и сгниет, в этом проклятом Енишехире.

— Ну нет, — сказал старый курьер, — не знаю, как оно сейчас, а вот раньше в таких случаях использовали пеших гонцов, сноносцев.

— Что, в самом деле такие были?

— Ну конечно, — ответил старик. — Были известны случаи, хоть и редко, когда кони не могли везти сновидения. Для этого были пешие курьеры, грязедавы, как когда-то их называли. Раньше все-таки порядка больше было.

— И сколько же надо времени пешему курьеру, чтобы доставить аж оттуда сновидение?

— Зависит от расстояния. Если мне память не изменяет, то из Енишехира понадобится примерно года полтора.

Несколько человек присвистнули от удивления.

— Удивляться тут нечему, — сказал старый курьер. — Не зря говорят, что правительство зайца на телеге догонит.

Они переключились на другую тему, а Марк-Алем протиснулся дальше. Везде стоял тот же оглушающий гул разговоров: у входа в помещение, на лавках и у окошек Экспедиции, в которые курьеры по очереди, регулировавшейся совершенно непостижимым для Марк Алема образом, сдавали доставленные дела.

Один из курьеров, про которого Марк-Алем услышал, что тот потерял сумку, поскольку напился по дороге, сидел в сторонке, с глазами красными, как горящие угли, и продолжал пить, что-то про себя бормоча.

Снаружи, со двора доносился непрерывный гул голосов, скрип колес повозок, которые только что прибыли издалека или, наоборот, уезжали после сдачи документов, и время от времени раздавалось ржание коней, от которого у Марк-Алема внутри все дрожало еще сильнее. И вот так будет продолжаться до самого утра, подумал он, оцепенев. До самого утра, о господь всемогущий, повторял он, продираясь сквозь весь этот хаос, чтобы уйти оттуда поскорее.

IV. ВЫХОДНОЙ

Два-три раза Марк-Алем в ужасе просыпался от страха, что опаздывает. Рука его уже готовилась сдернуть одеяло, но в этот миг его затуманенный мозг пронзала мысль, что сегодня на работу идти не надо. Это был его первый выходной с момента устройства во Дворец Сновидений.

Наконец он открыл глаза. Полоски света, пробивавшиеся сквозь белые тюлевые занавески на окне, мягко легли на край его подушки. Он полежал еще немного, затем откинул одеяло и встал с постели. Должно быть, уже поздно. Он подошел к зеркалу и взглянул на свое опухшее лицо. Голова была тяжелой, будто налита свинцом. Никто бы не поверил, что в свой первый выходной он встанет после сна более утомленным, чем обычно по утрам.

Он никогда не был ранней пташкой, и все же ему всегда нравилась первая часть дня, утренняя, которую его мозг воспринимал как время девичества дня. Еще не проснулись грабители банков, предсказатели, фонарщики и шлюхи с утомленными влагалищами.

Когда он умыл лицо, ему показалось, что он немного взбодрился. У него даже появилось ощущение, что, приложив некоторое усилие, смог бы припомнить пару незамысловатых сновидений, увиденных на рассвете. С тех пор, как он начал работать в Табир-Сарае, сны он видел редко, словно те не осмеливались сниться ему — тому, кто насквозь видел все их тайны и кто мог им сказать: идите дурите кого-нибудь другого, только не меня.

Спускаясь по лестнице, он уловил приятный аромат кофе и поджаренного хлеба. Мать и Лёка ждали его к завтраку.

— Доброе утро! — сказал он.

— Доброе утро! — ответили они ему с нежностью. — Хорошо спал? Выглядишь отдохнувшим.

Он утвердительно кивнул и сел возле жаровни, рядом с которой стоял низенький столик с чайной посудой. Уходя каждое утро очень рано и в спешке, он почти позабыл это чудесное утреннее время, когда сияние серебряных чашек, мерцание углей и меди старой домашней жаровни создавали, вместе с робким еще светом нового дня, ощущение вечно длящегося и полного грустной нежности утра.

Марк-Алем не спеша поел, а затем выпил кофе вместе с матерью. Сделав последний глоток, мать, как всегда, перевернула чашку, и Лёка подошла, чтобы погадать на кофейной гуще. Раньше именно в это время обычно кто-нибудь делился увиденным ночью сновидением, но теперь, после того как Марк-Алем устроился на работу, никто даже и не заикался ни о чем подобном. Это случилось уже в самую первую неделю, когда одна из его теток явилась в страшном возбуждении, чтобы пересказать ему сновидение, увиденное прошлой ночью. Вот нам теперь счастье-то привалило, заявила она, у нас теперь в роду свой собственный толкователь имеется, теперь не надо нам бродить по всяким гадалкам да арапкам. Марк-Алем вышел из себя, разгневавшись, как редко с ним случалось. С какой стати осмеливается эта пустоголовая приносить ему для толкования свои дурацкие сны? Да за кого она его принимает? Тетка открыла рот от изумления, потом ушла надувшись.

Марк-Алем смотрел на остывающие угли, подернувшиеся белым пеплом.

— Погода сегодня хорошая, — сказала мать. — Выйдешь прогуляться?

— Да, пожалуй, — ответил он.

— Солнца нет, но все равно тебе пойдет на пользу подышать немного свежим воздухом.

Марк-Алем кивнул.

— Давно я уже никуда не ходил, — проговорил он.

Он еще немного посидел молча, уставившись на жаровню, затем встал, надел кафтан и, попрощавшись с матерью, вышел.

Солнца и в самом деле не было. Он поднял голову, словно пытаясь отыскать хоть какие-то его следы на этом жалком небе, пустота которого вдруг показалась ему просто невыносимой. Он уже давно не видел неба над городом в это время дня, и оно показалось ему удивительно бедным, с несколькими невыразительными облаками и редкими птицами, оно навевало уныние. После начала работы в Табире этой дорогой он ходил по утрам, обычно в скверную погоду и очень рано, с головой, гудящей от недосыпа, а возвращался, когда уже начинало темнеть, почти ничего вокруг не замечая. Так что сегодня он разглядывал город как человек, вернувшийся из дальних стран. Взгляд его с каким-то изумлением блуждал по сторонам — налево, направо. Теперь не только небо, но и все остальное: стены зданий, крыши, повозки и деревья в парках — казалось ему выцветшим и безвкусным. Да что же это, пробормотал он про себя. Весь мир казался ему бесцветным и бледным, словно после изнурительной болезни.

Марк-Алем почувствовал какой-то холодок в груди, в то время как ноги сами несли его в центр города. На тротуарах с обеих сторон улицы было полно народу, но движения у всех были заторможенные, с какой-то скверной нарочитостью, и такими же жалкими казались скрипящие повозки, и скучный глашатай на площади Ислама, который, казалось, оповещал всех об унылости этого мира.

Да что же произошло здесь с жизнью, с людьми, да со всем вокруг? Там… (Марк-Алем улыбнулся про себя, как человек, хранящий священную тайну) там… в его папках, все было по-другому, там все сверкало красотой и лихорадочным блеском. Разноцветные облака, деревья в саду, снега, мосты, дымоходы, птицы — все было ярко и наполнено жизнью. И перемещения принадлежащих людям предметов были более свободными, плавными и гармоничными, как у оленей, бегущих в тумане, движения которых не ограничены законами времени и пространства. И каким же пакованным в кандалы, уродливым и ужасно скучным казался этот мир по сравнению с тем, сотрудником которого он теперь был.

Словно очумевший, Марк-Алем продолжал разглядывать город. Все было потерянным и унылым в своей нищете. Хорошо хоть, что в течение этих месяцев после начала работы он вообще никуда не выходил и не встречал никого из внешнего мира. Возможно, это и было причиной того, почему сотрудникам Дворца Сновидений очень редко давали выходные. Теперь стало понятно, что никакие выходные вовсе и не нужны ему были. И не нужно было ему вообще выходить в этот уродливый город.

Глаза Марк-Алема продолжали холодно разглядывать все вокруг. Он все больше убеждался в том, что это не случайное ощущение и что тамошний мир, хотя и был часто для него источником раздражения, больше подходил ему, чем этот мир здесь. Он никогда и подумать бы не мог, что отвыкнет от него так быстро, всего после нескольких месяцев отсутствия. Доводилось слышать о старых сотрудниках Дворца Сновидений, которые заживо теряли связь с жизнью и, если им доводилось вдруг появиться случайно в обществе, казались сомнамбулами. А не превратится ли и он через несколько лет в подобное создание? Ну и что, подумал он. Только взгляните, какой прекрасный мир придется ему покинуть! Люди подсмеивались над чудаками, но им даже в голову не приходило, какими голыми и жалкими казались они сами и их жизнь толкователям снов из Табира.

Он дошел наконец до кофейни «Хаджилелек»[3], куда обычно приходил пить кофе, когда… был… (мозг его мгновенно отмел слово «живым», затем «бодрствующим»). И вот, он дошел до кофейни, куда обычно приходил пить кофе, когда был обычным молодым столичным парнем без определенных занятий. Толкнул дверь и зашел внутрь.

Не глядя по сторонам, он пошел прямиком в левый угол, где ему нравилось обычно сидеть, и занял место. Ему нравилась эта кофейня, потому что, в отличие от какой-нибудь старомодной чайханы, вместо традиционного возвышения вдоль стен, покрытого шкурами, здесь были низкие табуреты, обитые кожей, на которых было очень удобно сидеть.

У хозяина кофейни, как ему показалось, лицо было какого-то пепельного цвета.

— Марк-Алем? — удивленно воскликнул тот, подходя к нему с кофейником в руках. — Где же ты так долго пропадал? Я уж думал, не заболел ли ты, потому что, по правде, не хотел верить, что ты стал завсегдатаем у кого-нибудь другого.

Марк-Алем не стал вдаваться в объяснения, ограничившись улыбкой. Хозяин кофейни тоже улыбнулся и, наклонившись к нему, тихо проговорил:

— Но затем я узнал, в чем дело… Кофе, как всегда, немного сахара? — тут же добавил он, увидев, что тот нахмурился.

— Да, кофе как всегда, — подтвердил Марк Алем, не глядя на него.

Он постарался сдержать вздох, следя за струйкой кофе, лившейся в толстостенную чашку. Затем, когда хозяин отошел, внимательно огляделся вокруг, чтобы увидеть, собрались ли уже завсегдатаи кофейни. Почти все были здесь, мулла из соседней мечети вместе с двумя высокими мужчинами, всегда хранившими молчание, канатоходец Али, окруженный, как обычно, группой поклонников, лысый коротышка, склонившийся, как всегда, над какими-то старыми документами, которые хозяин кофейни описывал по-разному, в зависимости от своего душевного состояния. То он говорил, что это древние рукописи, которые его постоянный клиент пытается переводить, то — что документы судебного процесса, проигранного им, а то и просто пустые бессмысленные каракули, найденные в неизвестно каком заплесневелом сундуке выжившего из ума маразматика.

А вот и слепые, пробормотал про себя Марк-Алем. Они сидели на своих обычных местах, справа от входа. И что за напасть мне с ними, как-то плакался на свою судьбу Марк-Алему хозяин кофейни. В мою кофейню наверняка приходили бы другие, солидные посетители, а эти, со своей кошмарной внешностью, лучше бы не приходили и не занимали, как назло, лучшие места. Но ничего не могу с ними поделать, тут уж нашла коса на камень. Их охраняет государство, и я их выгнать не могу. Марк-Алем переспросил, что это значит «охраняет государство», и тогда хозяин, ожидавший этого вопроса, поведал ему такое, от чего у него от изумления открылся рот. Слепцы, приходившие в кофейню, были не какими-нибудь там обыкновенными слепыми, ставшими инвалидами из-за болезни или травмы, или в результате ранения на войне. Будь они такими, он со всем удовольствием принимал бы их в своей кофейне. Но они — совсем другое дело, и ослеплены были по причине, у нормального человека с трудом укладывающейся в голове. Со времен детства Марк-Алем припоминал, хотя и смутно, знаменитый декрет о дурном глазе — «Ослепительный фирман», в котором государство объявило о необходимости ослепления десятков тысяч человек, чей «дурной глаз» угрожал безопасности империи; но только от хозяина кофейни узнал, как все происходило на самом деле: о бесконечном ужасе, охоте на обладателей дурного глаза и, наконец, о пенсиях, назначенных государством тем, кто добровольно сдался, чтобы освободиться от собственных глаз. Понимаешь теперь, почему я не могу их выгнать из своей кофейни? Они важничают потому, что пожертвовали своими глазами. Кем они, интересно, себе кажутся, уж не героями-ли.

К его собственному удивлению, теперь, не то что раньше, у него не вызывали никакого страха эти их черные повязки, криво повязанные на лбах. Каких только глаз он не видел там, от них бросало в дрожь даже сейчас, при воспоминании о них, величественных и при этом угрожающих, расположенных не у человека на лице, а прямо на небесном склоне или посреди горы, а иногда погруженных в лунную грусть, поднимающуюся у них по бокам подобно водопадам из воска.

Мысль его вновь вернулась, на сей раз почти ностальгически, к тамошним открытым пространствам, бескрайним ореховым садам, в которых его соседка могла оказаться и невестой, и девственным муллой. Иногда он думал, что пройдет еще несколько лет, и на него не смогут произвести никакого впечатления ни красоты, ни ужасы этого мира, представлявшие собой, в конце концов, всего лишь бледные копии созданий мира тамошнего, которым удалось перейти разделяющую их границу.

Ад и рай, они ведь там вместе, говорил он про себя всегда, когда слышал слова «о чудо» или «о ужас».

Дверь кофейни распахнулась, и в нее вошло несколько сотрудников иностранного консульства из стоявшего напротив здания. Они, оказывается, все еще продолжают пить кофе здесь, подумал Марк-Алем. За столом акробата на какое-то мгновение воцарилось молчание. Раньше и Марк-Алем с каким-то радостным оживлением встречал приход иностранцев и разглядывал их украдкой, восхищаясь европейской одеждой, но сегодня, как ни странно, и они показались ему лишенными какой бы то ни было тайны.

Было послеобеденное время, когда в кофейне многолюднее всего. Марк-Алем узнал сотрудников «Вакыф Банка», который находился в двадцати шагах отсюда, затем вошел полицейский с перекрестка, похоже только что закончивший службу, и за ним несколько незнакомцев. Из-за стола акробата и его поклонников послышался приглушенный взрыв смеха. Почему бы им и не смеяться, подумал он, для их куриных мозгов весь мир вроде цветочной поляны.

Время от времени, словно черная туча, в памяти его всплывало воспоминание о позавчерашнем ужине у его влиятельного дяди, Визиря. Почти год они не встречались, и, увидев после возвращения с работы возле ворот дома его карету с вырезанной буквой О, он испытал привычное волнение. Но еще сильнее удивился, когда мать сказала, что Визирь прислал карету за ним и ожидает его у себя дома.

Хотя Визирь и встретил его со всей сердечностью, он показался ему усталым и мрачным. Взгляд у него был пронзительный, как от бессонницы. Речь его часто прерывалась, словно большую часть того, что нужно было сказать, он проглатывал. Тяготы власти, подумал Марк-Алем. Тот спросил его о работе, и Марк-Алем, вначале довольно неуверенно, затем все свободнее, принялся рассказывать о ней, хотя, пока он говорил, у него сложилось впечатление, что Визирь слушал его, думая о чем-то другом. Позднее Марк-Алем мысленно покраснеет, вспомнив этот момент, но тогда он думал, что делится чем-то интересным с Визирем, который, как он потом понял, не просто все это и так уже знал, но знал о Дворце Сновидений гораздо больше, чем было известно им всем, там работавшим. Он принялся не спеша, с частыми остановками, рассказывать о Табир-Сарае, и из этого разговора Марк-Алем вынес о Табире намного больше, чем за все время своей работы в нем.

Они сидели вдвоем, дело совершенно невиданное ранее, с чашками кофе перед ними, и Марк-Алем никак не мог понять, для чего тот его позвал. Визирь говорил тихо, помешивая иногда горящие угли в жаровне, присутствие которой в комнате ощущалось значительно сильнее, чем присутствие Марк-Алема. Визирь рассказывал что-то о взаимоотношениях рода Кюприлиу с Дворцом Сновидений, взаимоотношениях, которые в течение сотен лет, как племянник мог уже слышать, были крайне запутанными. Он хотел было добавить еще что-то, возможно о попытках Кюприлиу уничтожить Дворец Сновидений, о чем Марк-Алем и раньше слышал какие-то перешептывания, но, похоже, передумал и довольно долго помешивал угли, причем его рука, державшая металлическую лопатку, слегка дрожала. Это не секрет, что раньше много лет Табир-Сарай находился под влиянием банков и торговцев бронзой, проговорил он, но в последнее время снова сблизился со сторонниками Шейх-уль-Ислама. Ты скажешь, какое это имеет значение? Имеет, и даже очень большое. Не зря в последнее время поговаривают, что у кого в руках Дворец Сновидений, у того ключи к управлению государством.

Марк-Алем слышал и об этом, но не в такой резкой форме и тем более не от столь высокопоставленного правительственного чиновника. У него просто рот открылся от изумления, но, словно этого было мало. Визирь спросил его, а знает ли он, что происходит с подавляющим большинством сновидений, обрабатываемых в Табир-Сарае? Марк-Алем, покраснев, пожал плечами и ответил «нет». От стыда он готов был провалиться сквозь землю. На самом деле однажды он задался таким вопросом: а что с ними происходит дальше, и тут же, с поистине детской наивностью, решил, что после того, как извлекается башэндер, главный сон, как из соломы извлекается зерно, груда ненужных сновидений сваливается в мешки и уносится вниз, в Архив.

Как только Визирь задал ему этот вопрос, он понял, что безумием было бы думать, что вся эта гора сновидений отправляется туда, вниз, произведя на свет редкий цветок, баш-эндер. Визирь коротко объяснил ему, что извлечение главного сна было одной из обязанностей баш-эндероров, глав-сноведов, и, без сомнения, основной их обязанностью, о чем, конечно, свидетельствует само наименование всего этого отделения. Однако, кроме того, на баш-эндероров была возложена также тяжесть работы по составлению секретных докладов, направлявшихся напрямую в различные службы самодержца.

Марк-Алем лихорадочно впитывал его слова. Естественно, главный сон всегда остается главным направлением их работы, подчеркнул тот, особенно в настоящий момент и особенно если речь идет о нашей семье. Визирь долго смотрел ему прямо в глаза, словно для того, чтобы убедиться, понимает ли ом, что Кюприлиу всегда имели дело не с какими попало сновидениями, а преимущественно с главными сновидениями. Ты меня понимаешь? — спросил он. Глаза его подернулись темной мерцающей дымкой. Все намереваются при помощи главного сна… Слова Визиря вновь стали туманными, с многозначительным молчанием между ними. О нем много чего болтают, продолжал он, но неважно, я не собираюсь тебе говорить, что из этого правда, а что нет; скажу лишь, что баш-эндер способен предвидеть важные изменения в государственной жизни. В глазах Визиря сверкнула ослепительная искра. Один главный сон подсказал идею большой резни, когда главы офисов Албании были убиты в Манастире. Ты слышал об этом массовом убийстве? И точно так же другой главный сон обусловил изменение политики по отношению к Наполеону, и падение великого визиря Юсуфа. А сколько еще было других случаев… Не зря говорят, что ваш директор, с виду довольно простой и без пышных титулов, может потягаться своей властью с нами, самыми могущественными визирями.

Он с горечью улыбнулся. И потягаться может, продолжал он неторопливо, потому что у него ужасная власть полного отсутствия фактов.

Марк-Алем не отрываясь глядел в рот своему родственнику. Ужасная власть полного отсутствия фактов, повторил он про себя, оцепенев, пока Визирь продолжал объяснять, каким образом получилось так, что из Табир-Сарая никогда не исходили и никогда не могут исходить никакие приказы, но Табиру это и не нужно. Он выдвигал идеи, которые его странный механизм мгновенно облекал вредоносной мистической силой, потому что идеи эти извлекались, по его мнению, из предвечных глубин общего османского духа.

Как я уже сказал, нам, Кюприлиу, часто приходилось иметь дело с главными сновидениями. Слова Визиря с каким-то присвистом выходили сквозь его плотно сжатые губы. Они часто наносили нам удары… Марк-Алему вспомнились ночи в его большом доме, наполненные перешептываниями и страхом. В его представлении главные сновидения превратились теперь в жалящих гадюк. Он чувствовал, что речь Визиря чем дальше, тем больше становилась спутанной. Что-то прорывалось время от времени сквозь его беспокойство, но он спешил снова все затуманить. Раньше нужно было отправить тебя в Табир-Сарай, проговорил он, но, может, и теперь еще не слишком поздно… Разговор становился все более мрачным, полным пауз и недомолвок. Марк-Алем не понимал, что требовалось от него. Чувствовалось, что Визирь не хотел быть откровенным до конца. О господи, он имеет на это полное право, подумал Марк-Алем, он государственный деятель, а я — ничего из себя не представляющий мелкий служащий. Но он дал понять, заявил практически открыто, что Марк-Алем был туда отправлен совершенно неслучайно. Ему следовало продвигаться по службе, суметь понять внутреннее устройство механизма и, самое главное, держать глаза открытыми, когда придет момент… Но с какой целью? Какой момент? — хотел спросить Марк-Алем, но не осмелился. Все было окутано туманом. Мы еще обсудим это, проговорил Визирь, но понятно было, что и он сомневался, стоит ли раскрывать все до конца или нет. Он возвращался к прерванному разговору, чтобы прояснить какие-то вещи, но тут же умудрялся все еще сильнее затемнить.

Я думаю, ты слышал, что в периоды кризисов власть Табир-Сарая или ослабевает, или еще больше усиливается. Сейчас как раз время такого кризиса, и, к сожалению, Табир на подъеме.

Марк-Алему вспомнились ужасные выражения: «узрены внутрилунно» или «внешнелунно». От ужасов Табира и впрямь волосы вставали дыбом, а ему так и не удалось ничего выведать. Во время полнолуния так начинается обострение у сумасшедших. Он хотел спросить дядю, о каком кризисе идет речь, но не осмелился. Он что-то слышал краем уха о неких серьезных реформах, которые вызвали ожесточенное сопротивление клерикалов и касты военных, но ничего определенного об этом не знал. Возможно, Кюприлиу были каким-то образом в этом замешаны.

Время сейчас напряженное, продолжал Визирь. Баш-эндер может ударить вновь. Марк-Алем старался не упустить даже малейших деталей сказанного. Теперь Визирь говорил совершенно откровенно, чтобы раскрыть ему глаза на происходящее. Нужно было отправить тебя туда раньше, бормотал он сквозь зубы. Ну да ладно, это была моя ошибка. Возможно, еще и сейчас не поздно… Вопрос в том, какой из миров управляет другим, продолжил Визирь после долгого молчания. О господи, снова он перевел разговор на высокие материи, подумал Марк-Алем. Только показалось, что он заговорил откровенно. Некоторые полагают, что мир кошмаров, сновидений, словом, ваш мир управляет этим миром здесь, продолжал Визирь. А я думаю, что всем управляет этот мир, здешний. И сновидения, и кошмары, в конце концов, именно он выбирает, чтобы поднять на поверхность, словно деревянное ведро, которое достает воду из глубокого колодца. Ты понимаешь, что я хочу сказать? Именно он выбирает в этой бездне то, что ему… нужно.

Визирь наклонился к нему еще ближе. В глазах его трепетал страшный отсвет горящей серы. Поговаривают, что иногда главное сновидение подделывают, тихо проговорил он. Тебе когда-нибудь приходило такое в голову?

Марк-Алем застыл от ужаса. Поддельное главное сновидение?! Он даже мысли никогда не допускал, что мозг человеческий осмелится хотя бы подумать о таком святотатстве, не говоря уже о том, чтобы позволить своему рту произнести это вслух. Визирь продолжал объяснять, какие ходят разговоры о главном сновидении, и пару раз Марк-Алем воскликнул про себя: о господи, да он явно и сам так думает. Марк-Алем не успел еще опомниться от потрясения, и голос дяди доносился до него словно сквозь грохот обвала. Так вот, поговаривали, что некоторые из главснов были фальшивыми, подделанными в Табир-Сарае баш-эндерорами во имя интересов могущественных конкурирующих группировок во власти, или чтобы угодить душевному состоянию самодержца. Ну, может, если и не полностью подделаны, то наполовину уж точно, это всем известно.

Марк-Алем почувствовал неудержимое желание припасть к коленям Визиря с мольбой: позволь мне уйти оттуда, дядя, родной, не губи меня. Но при этом прекрасно понимал — он никогда не попросит этого, даже если будет уверен, что становится соучастником и его ждет плаха.

Этот жалобный вопль повторился несколько раз у него в груди, пока он возвращался из дома Визиря поздно ночью. Карета ехала по улицам с погашенными фонарями, и Марк-Алему казалось, что запертый в этой черной карете, заклейменной с обеих сторон роковой печатью в виде буквы О, одинокой серой кукушкой странствовал он в пограничном пространстве меж двух миров, и неизвестно, какой из них управлял другим.

Нужно держать глаза открытыми, когда настанет момент… Но какой знак будет ему дан, и какой ангел или дьявол подаст его, и как он поймет, к кому взывать среди клубящегося тумана Табир-Сарая?

Все это вспомнил Марк-Алем в кофейне, пока вертел в руках пустую чашку. Кошмар леденил ему сердце даже сейчас, через несколько дней. Что-то заставило его повернуть голову и посмотреть в сторону: за столом поклонников акробата Али беседа вдруг стихла, и все они таращились на него как ненормальные.

Марк-Алем рассердился. Хозяин кофейни, кажется, все-таки проболтался им, что он работает в Табир-Сарае. Он знал, что тот болтун, но не до такой же степени. Хотя, в конце концов, пошел тот к черту вместе с прочими любопытствующими. Он зайдет, если зайдет, в эту кофейню пару раз за сезон. А может, еще реже, или же вообще никогда.

Приближалось обеденное время, и кофейня пустела. Ушли иностранные дипломаты, ушли и сотрудники банка. Поднимались один за другим и поклонники акробата, бросая напоследок в сторону Марк-Алема пристальные взгляды. Только слепые и не думали вставать из-за своего стола, хотя давно у них закончились все темы для разговоров; и сидели они с высоко поднятыми головами, как делают те, кто испытывает ненависть и презрение ко всему миру. Эти молчаливые головы, казалось, говорили: ну что, пошли дела у государства лучше после того, как наши глаза, якобы вредившие ему, были вырваны? Судя по тому, что мы слышим, мир остался, каким и был, если не стал гораздо хуже.

Марк-Алем наконец поднялся и вышел. Обратно до дома он добирался долго, жалея, что не взял ландо. Когда он дошел до своего переулка, до него донеслись вдруг приглушенные голоса: «Он работает теперь в Табир-Сарае». Сделав вид, что ничего не слышал, он пошел дальше, глядя прямо перед собой. Продавец жареных каштанов и местный полицейский приветствовали его с подчеркнутым уважением. Наверняка и они уже узнали, и теперь в их глазах появились растерянность и холодок, словно они удивлялись, что по-прежнему видят во плоти, из мяса и костей, того, кто должен был уже состоять наполовину из тумана.

За занавеской на окне здания напротив его дома виден был чей-то силуэт. Он знал, что там жили две сестры-красавицы, часто становившиеся объектами его фантазий, но теперь даже эта занавеска, столь всегда привлекательная, показалась ему неинтересной.

Ну, вот и подходит к концу твое первое появление в мире живых, пробормотал он про себя, толкая железную створку ворот, ведущих во двор. Когда он шел, движение его сопровождалось каким-то подобием шороха опадающих листьев, словно к туловищу прилепились потусторонние вихри. Несколько ночей назад, у Визиря, сама мысль, что он может погибнуть, раздавила его, ну а теперь ему было все равно. Мир был настолько серым, что не стоила овчинка выделки — убиваться из-за его потери.

Марк-Алем толкнул внутреннюю дверь и, даже не повернув головы, чтобы увидеть, что он оставляет позади, вошел внутрь. Завтра, подумал он, представляя прохладные залы с папками на столах, дожидавшимися его. Завтра он снова будет там, в удивительном мире, где время, порядок вещей и все остальное были совершенно другими. И если ему вдруг снова дадут выходной, покидать дом ему больше незачем.

V. АРХИВ

Сразу после утреннего перерыва Марк-Алему передали, что его ищет контролер. Медленно, чтобы не шуметь, он подошел к его столу, на котором узнал папку с делом, сданную этим утром.

— Марк-Алем, — обратился к нему тот, — я думаю, хорошо было бы, наверное, по поводу одного из этих сновидений, — пальцы контролера быстро перелистали дело, — да, вот оно где, — проговорил он, обнаружив нужный лист, — я думаю, что как раз по его поводу, — он вытащил лист из груды бумаг, — тебе надо спуститься в Архив и свериться с толкованиями, которые давались сновидениям такого рода в прошлом.

Марк-Алем разглядывал какое-то время листок, в нижней части которого была записана его собственная интерпретация сновидения, затем поднял глаза на контролера.

— Это на твое усмотрение, — заметил тот, — но, думаю, так будет лучше. Мне данное сновидение кажется важным, и обычно в таких случаях рекомендовано свериться с опытом предыдущей работы.

— Разумеется, — проговорил Марк-Алем, — я абсолютно с этим согласен. Вот только…

— Ты еще никогда не был в Архиве? — перебил его контролер. Марк-Алем отрицательно покачал головой. Контролер улыбнулся.

— Все очень просто, — сказал он. — Там есть сотрудники, специализирующиеся как раз на этом. Ты им только скажешь, какого рода сновидение требует углубленного анализа. В данном случае для тебя никаких сложностей не будет: все сновидения, увиденные накануне кровавых столкновений, собраны в одном месте. Я уверен, что стоит хотя бы бегло просмотреть некоторые из них, это поможет тебе уточнить толкование вот здесь, — контролер постучал пальцем по листку.

— Разумеется, — согласился Марк-Алем и протянул руку, чтобы взять листок.

— Архив внизу, в подвале, — сказал контролер. — Спроси там, и легко найдешь дорогу.

Марк-Алем, осторожно ступая, вышел. За дверью он сначала глубоко вздохнул, прежде чем определить, в каком направлении ему двигаться. Наконец решил, что нужно сначала спуститься на первый этаж, а там уже начинать поиски.

Так он и сделал. Ему понадобилось почти полчаса, чтобы добраться наконец до подвалов Дворца. А теперь? — спросил себя Марк-Алем, обнаружив, что стоит в полном одиночестве в низкой галерее с каменными сводами, стены которой освещались тусклыми фонарями. Ему показалось, будто он слышит чьи-то шаги неподалеку, и пошел быстрее, чтобы догнать незнакомца, но и у того шаги ускорились. Марк Алем застыл на месте, и тот тоже остановился. Тогда он понял, что это были его собственные шаги. О господи, пробормотал он, вечно одна и та же история с этим проклятым Дворцом. Что им стоит разместить хоть какие-то указатели, чтобы обозначить направления? Теперь ему показалось, что галерея идет по кругу. Порой он слышал отзвуки далеких шагов, но это могло быть эхо, отразившее эхо его собственных шагов, или шаги людей на других этажах. Марк-Алем, как ни странно, оставался совершенно спокоен. В любом случае он туда доберется, как добирался и прежде. Теперь у него уже был опыт. Идя по круговой галерее, он обнаружил, что ее пересекали другие проходы, некоторые были более широкими, иные более узкими по сравнению с ней, но не осмелился свернуть ни в один из них, опасаясь, как бы не заблудиться совсем. Иду по кругу, как лошадь на току, сказал он себе примерно через полчаса, когда ему показалось, что круговая галерея привела его к той точке, откуда он начал движение. Он постоял немного на месте, глубоко вздохнул и снова пошел дальше, теперь быстрее. На сей раз он свернул в первый же попавшийся ему боковой проход. И не ошибся. Пройдя всего несколько шагов, он разглядел дверь. Чуть дальше еще одну. Так вот вы, оказывается, где, подумал он с облегчением, не решив еще, в какую из дверей постучать. Не входить же вот так, даже не узнав, где он находится? Марк-Алем стоял, не зная, что предпринять. А если кто-нибудь будет проходить мимо и, увидев его застывшим как столб, спросит: а ты, что ты тут делаешь? Эх, где наша не пропадала! — пробормотал он и сделал шаг. Вечно одна и та же история. Ему уже казалось, что с самого первого момента, едва устроившись на работу в это здание, он ничем другим не занимался, лишь плутал по хитросплетениям его закоулков, не в силах найти то, что ищет. Сделано это было, похоже, умышленно, чтобы никто не забывал, где находится. И все же ни к чему было доводить всех до полного изнеможения. Достаточно было бы сделать кое-где предупредительные надписи: сотрудник (или табировед, или эндерор), не забывай ни на мгновение, где находишься… Не просыпайся… Да пошло оно все к черту, пробормотал он наконец, будь что будет, и, не медля более ни секунды, постучал в первую же дверь, которая оказалась перед ним. Он сразу отдернул руку, и если бы можно было вернуть обратно и стук, он так бы и сделал, поскольку тот своим грохотом заполнил все окружающее пространство. Он подождал какое-то время, но изнутри никто не отозвался. Он постучал во второй раз и подергал ручку, однако дверь не отворилась. Да она наверняка заперта, подумал он. Он прошел дальше и уже не так деликатно постучал в другую дверь. Та тоже была заперта. Он стал проверять по порядку остальные двери. Все были наглухо законопачены. Да что же это такое? — подумал он, может, и нет тут никакого Архива?

Нарастающее раздражение заставило его ускорить шаги, и на всем ходу, резкими движениями, уже без стука, но с гневом, который появился непонятно даже для него самого откуда, он навалился на тяжелые ручки. У него появилось безумное желание начать колотить ногами в эти безмолвные двери. И наверняка дошло бы и до этого, если бы в какой-то момент, совершенно для него неожиданно, одна из дверей вдруг не распахнулась, поддавшись его напору. Марк-Алем еле на ногах устоял, так сильно он на нее навалился. Рука его на лету протянулась, чтобы схватить ручку и потянуть ее обратно, но было уже поздно. Дверь распахнулась настежь, и мало того, на него холодно смотрела пара совершенно изумленных глаз, принадлежавших человеку, к которому в кабинет вот так неожиданно, сумасшедшим прыжком, ворвались.

— Что там? — донесся чей-то голос из глубины помещения.

— Простите, — пробормотал Марк-Алем, попятившись, — Простите, пожалуйста! — Лоб у него покрылся холодным потом. — Прошу прощения!

— Шаин-ага, что там такое? — вновь спросил голос из глубины.

— Ничего такого, не беспокойтесь, — ответил тот. — Что тебе надо? — спросил он, не сводя с Марк-Алема глаз.

Марк-Алем совсем потерялся и открыл рот, не понимая даже, что будет говорить, но тут, к счастью, рука его наткнулась на лист бумаги, спрятанный за отворотом мундира.

— Я пришел, чтобы проконсультироваться с делами… как обычно приходят… об одном сновидении. Но мне кажется, я к вам по ошибке зашел. Вы меня простите, я впервые…

— Ну, возможно, ты и не ошибся, — услышал он второй голос, тот, что с самого начала доносился откуда-то из-за сундуков, на которые он только что обратил внимание. Наконец появилось и лицо, показавшееся ему смутно знакомым, со светлыми улыбающимися глазами.

— Вы… — тихо пробормотал Марк-Алем и в тот же миг вспомнил свое незабываемое первое утро в буфете Табир-Сарая, где он познакомился с этим человеком. — Вы работаете здесь?

— Да, я здесь работаю. Значит, ты меня вспомнил, — проговорил тот, доброжелательно глядя на него.

— Конечно. Хотя и не видел вас с тех самых пор.

— Я тебя видел однажды на выходе, но ты меня не заметил, — сказал тот.

— В самом деле? Не знаю, как это получилось. Я бы с удовольствием…

— Похоже, ты чем-то расстроен, — заметил тот. — Как работа?

— Хорошо.

— В Селекции, по-прежнему?

— Нет, — сказал Марк-Алем. — Теперь я работаю в Интерпретации.

— Вот оно как?! — удивился тот. — Как ты быстро делаешь карьеру. Поздравляю! Я очень рад, честное слово.

— Спасибо! — проговорил Марк-Алем. — А тут что, Архив?

— Ну да, Архив. Ты же пришел проконсультироваться, верно?

Марк-Алем утвердительно кивнул головой.

— Я тебе помогу.

Архивариус что-то тихо сказал своему коллеге, в глазах которого холодность сменилась жадным любопытством.

— В каком отделе хочешь порыться? — спросил архивариус.

Марк-Алем пожал плечами.

— Откуда я знаю? Я впервые сюда спустился.

— Тогда я пойду с тобой, — предложил тот.

— Буду вам очень благодарен.

Архивариус вышел первым, и Марк-Алем последовал за ним.

— У меня было предчувствие, что я тебя еще увижу однажды, — проговорил архивариус, пока они шли по галерее.

— В буфете я вас ни разу не видел, — сказал Марк-Алем.

— Да где же там меня увидишь? Там всегда такое столпотворение…

Звуки их шагов вразнобой отдавались гулким эхом.

— И все это Архив? — спросил Марк-Алем, обведя головой многочисленные галереи, перекрещивавшиеся друг с другом.

— Да, — подтвердил архивариус. — Это целый лабиринт, где можно запросто заблудиться. Но ты не бойся. Я тебе покажу тут все закоулки.

— Правда? — обрадовался Марк-Алем, и его захлестнула новая волна благодарности, лишившая его остатков сил. — Но вы можете потерять много времени, — тихо добавил он, — может быть, вас это утомит.

— Нисколько, — оборвал его тот. — Мне доставляет удовольствие, что появилась возможность сделать такую малость для своего друга.

Марк-Алем не знал, что на это сказать.

— Если сам Табир-Сарай — это сон по сравнению с жизнью. Архив — это еще более глубокий сон внутри самого Табира, — продолжал архивариус, толкая дверь. — Одним словом, это как сон внутри сна.

Марк-Алем зашел следом за ним в длинную и узкую комнату, стены которой во всю длину были заставлены высокими шкафами.

— Здесь десятки таких комнат, — продолжал архивариус, показав рукой на шкафы. — Видишь дела? Их тысячи, если не десятки тысяч.

— И все заполнены документами? — спросил Марк-Алем.

— Естественно, — ответил со смехом архивариус. — Людей можно обвинить во многом, особенно в лености. Но в недостатке сна их не обвинишь. Все спят, дорогой друг, с сотворения мира и так и будут спать до конца света.

Марк-Алем хотел было из вежливости засмеяться, но у него не получилось.

Они шли по узкой галерее, показавшейся ему темноватой. Несколько фонарей в отдалении, наверняка из других галерей или из главной круглой, давали слабый свет.

— Здесь есть все, — проговорил архивариус, замедляя шаги. — Понимаешь, что я хочу сказать? Если бы земной шар однажды исчез, другими словами, если бы мир столкнулся с какой-нибудь кометой, рассыпался на части, испарился или просто провалился бы в тартарары, ну вот, если бы наша планета исчезла бесследно, достаточно, чтобы уцелели эти подземные норы, набитые папками, чтобы можно было понять, что из себя представлял этот мир. — Архивариус повернул голову, словно желая убедиться, дошли ли до сознания собеседника его слова. — Ты понял, что я хотел сказать? Никакая история, энциклопедии, священные книги или любые другие книги, собранные вместе, все академии, университеты или библиотеки не смогут дать такую полную истину о нашем мире, какую дает этот Архив.

— Но она ведь здесь в довольно извращенном виде, разве нет? — осмелился возразить Марк-Алем.

На обращенной к нему стороне лица архивариуса появилась улыбка, которая произвела, возможно, даже более сильное впечатление, чем если бы они стояли лицом к лицу.

— Кто сказал, что увиденное нашими глазами не является извращенным, а как раз здесь, напротив, не открывается истинная суть вещей? — Архивариус замедлил шаги перед одной из дверей. — Слышал, наверное, как старики вздыхают: «Эх, мир — это сон!»

Он толкнул дверь и вошел первым. Комната оказалась необычайно длинной и, так же как и другие, была битком набита папками. Более того, целая груда сундуков, возможно из-за нехватки места, стояла прямо на земле. Двое сотрудников копошились в отдалении.

— О чем ваше сновидение? — спросил архивист.

Марк-Алем потрогал рукой листок бумаги, лежавший за пазухой.

— В сновидении говорится о предчувствии многочисленных жертв во время войны.

— Ага, речь идет о сновидениях, увиденных накануне больших столкновений. Они в другом секторе, дальше, но не бойся, мы дойдем и туда. Вот здесь, — архивариус показал рукой на шкафы, стоявшие слева, — «мрачные народы», а вон те, там — «радостные народы».

Марк-Алем хотел было спросить, что это значит, но не осмелился. Архивариус шел посередине комнаты, и Марк-Алем следовал за ним. Тот остановился перед полкой, прогибавшейся под тяжестью папок.

— Здесь конец света в представлении народов, у которых очень ветреные зимы. — Он дотронулся рукой до полки, словно пытаясь выпрямить ее, затем повернулся к Марк-Алему: — Иногда толкователи, спускающиеся в Архив, ведут себя высокомерно и разговаривают сквозь зубы. Ты мне нравишься, помимо прочего, своей вежливостью.

— Спасибо, — сказал Марк-Алем.

Из длинной комнаты в соседнюю вела очень низкая дверь. Запах старой бумаги становился чем дальше, тем все сильнее; казалось, от него спирало дыхание.

— Восстание мертвых, — архивариус показал рукой на одну из стен. — Аллах, ну и ужасы тут… Но неважно, пойдем дальше. Хаос: земля, смешавшаяся с небом, — продолжал объяснять он. — Вот эти все сундуки, стоящие тут. Жизнесмерть или смертежизнь, называй как хочешь. Замыслы жизней женского происхождения. С мужской закваской. Идем дальше. Любовные сновидения. Вся эта комната и еще одна, смежная, битком ими набиты. Экономические кризисы, обесценивание валюты, рента владельцев чифлигов, банки, это все собрано тут. А вот и заговоры. Государственные перевороты, подавленные в зародыше. Хулы на веру.

Марк-Алему казалось, что голос архивариуса начинал звучать откуда-то издалека. Порой, особенно когда они шли по галереям, переходя из одной комнаты в другую, он уже плохо различал слова. Каменные арки заглушали их дребезжащим эхом.

— Теперь… перь… перь… увидим… дим… дим… сновидения о рабстве… стве… дения… стве…

Скрип дверей, сквозь которые они проходили, вызывал дрожь, пробирая Марк-Алема до мозга костей.

— Сновидения первоначальной эпохи рабства, — архивариус обвел рукой стены, — или, как их еще называют, «сновидения первичного рабства», чтобы отличать их от более поздних, то есть глубокого рабства. На самом деле они совершенно разные. Это как с первой любовью, которая отличается от остальных, хе, хе. А вот отсюда и до самого конца комнаты папки с великими кошмарами.

Великие кошмары, повторил про себя Марк-Алем, не сводя глаз с сундуков. Доколе же ему бродить по этому аду?

— Вчера тут рылись до самой поздней ночи баш-эндероры, — архивариус понизил голос. — Удивляться нечему, потому что здесь можно найти самые жуткие кошмары, начиная с тех, что некоторые народы в последнее время называют своим «национальным возрождением», ты понимаешь, воскрешение не одного мертвеца, а целого народа, и заканчивая такими, что и язык не повернется рассказать. Ну да ладно, пойдем дальше. А вот и комната, которая нужна тебе. Сновидения накануне кровопролитий, если не ошибаюсь, верно?

— Да, — подтвердил Марк-Алем.

— Вот в этом ряду их папки. Здесь вообще все сны, увиденные ночью накануне великих битв, частично даже на рассвете. Битва при Керк-Килии, битва Баязида Молниеносного с Тамерланом. Две венгерские кампании.

— А Косовская битва здесь? — совсем тихо спросил Марк-Алем.

Архивариус широко открыл глаза.

— Та древняя, тысяча триста восемьдесят девятого года, против объединенных Балкан?

— Именно, — сказал Марк-Алем.

— Наверняка где-то тут. Подожди немного.

Он повернулся спиной и исчез между шкафами, едва ли не разваливавшимися от тяжести своего содержимого, чтобы найти сотрудника, работавшего в этой комнате. Он быстро вернулся вместе с ним.

— Здесь примерно семьдесят снов, увиденных на рассвете того фатального дня, — пояснил архивариус, глядя то на Марк-Алема, то на обслуживающего этот отдел сотрудника, кивавшего в знак согласия сухощавой головой.

— Их должно было быть больше, но значительная часть, скорее всего, утрачена, — проговорил сотрудник тонким голосом. — И даже из тех, что сохранились, часть представлена обрывочно, как уж получилось записать в спешке рано утром.

— Вот как?! — воскликнул Марк-Алем, не сдержавшись. Дома он часто слышал разговоры об этой битве.

— И главное сновидение тоже выбрали в спешке, чтобы успеть доставить в шатер султана на рассвете, — продолжал сотрудник.

— Они даже успели выбрать главное сновидение? — изумился Марк-Алем.

— Без сомнения. А как же иначе?

— И оно находится здесь?

— Нет, оно в комнате главных сновидений, вместе с остальными.

— Мы пойдем и туда, не переживай, — сказал архивариус.

Сотрудник стоял рядом в ожидании. У Марк-Алема создалось впечатление, что о битве, произошедшей пятьсот лет назад, он рассказывал как о чем-то, что случилось на прошлой неделе. Словно прочитав его мысли, архивариус тихо пояснил:

— Папка с делом Косовской битвы одна из самых запрашиваемых здесь.

— В самом деле?

— Именно за ней часто приходят высшие руководители Табира и даже иногда люди, присланные сверху. Ты спрашиваешь почему? — он еще больше понизил голос, хотя сотрудник уже отошел в глубь комнаты. — Политика по отношению к России и к славянам в целом — вот одна из причин. Как только наступает охлаждение отношений с Москвой или начинаются волнения на Балканах, все несутся за этой папкой. Есть еще и другая причина, — продолжал он. — Но такая, что лучше о ней не знать ни мне, ни тебе…

Уже во второй раз Марк-Алем слышал что-то о загадке, таившейся в Косовской битве. Много лет назад на ужине у Визиря он слышал, как вскользь упоминали эту тайну, но был тогда слишком маленьким и ничего не понял.

Архивариус подал знак сотруднику, чтобы тот подошел.

— Хотите, чтобы мы открыли шкафы с папками? — спросил тот.

— Не сейчас, — ответил архивариус. — Мы вернемся через некоторое время, верно? — повернулся тот к Марк-Алему. — Мы пока осмотрим весь Архив, а затем ты можешь вернуться и сидеть здесь сколько хочешь.

Они вновь вышли в галерею, в которой голос архивариуса дробился из-за эха.

— Теперь… перь… посмотрим… от… рим… от… от… от… рим… археосны… сны… османские… анские…

— Что? — переспросил Марк-Алем, когда они вошли в дверь и к архивариусу вернулся его обычный голос.

— Древние османские сновидения, — ответил тот. — Изначальные сновидения, как называются сновидения основателей империи, или археосно-видения, как выражаются ученые.

— Неужели они сохранились? — спросил Марк Алем.

— В некотором смысле да, — сказал архивариус, — насколько могут сохраниться древние рисунки на стенах. Они вот там, в тех папках.

Марк-Алем поприветствовал кивком головы безмолвного сотрудника, который появился словно тень.

— Их мало, поэтому они и самые ценные, — продолжал архивариус. — Говоря по правде, из них не так много можно понять, настолько поврежденными они дошли до наших дней. Несмотря на то что их несколько раз реставрировали, как реставрируют древние фрески, они такими и остались, несколько обрывочных образов, не связанных между собой. И все же они священны, поскольку были первыми камнями в основании нашего государства. К ним часто приходят и обращаются современные толкователи, чтобы вдохновиться опытом предков. Верно ведь, Фузули? — обратился он к сотруднику.

— Именно так, — подтвердил сотрудник. — И вчера вечером допоздна сидели тут.

— Из нашего отдела? — спросил Марк-Алем.

— Баш-эндер. Вы ведь там работаете?

Марк-Алем покраснел.

— Нет, — сказал он, — я работаю в Интерпретации.

— Баш-эндероры вчера вечером тут повсюду были, — заметил архивариус, и Марк-Алему показалось, что голос у него звучал озадаченно.

— Спасибо, Фузули, — поблагодарил он сотрудника и первым вышел из двери. — Из этих архео-сновидений трудно понять что-нибудь даже после реставрации, — продолжал архивариус. — Я видел некоторые, и мне они показались совершенно обесцветившимися, словно старинные ковры, на которых уже не разглядишь узоры. И тем не менее толкователи сидят над ними часы напролет. — Архивариус усмехнулся. — Но я абсолютно уверен, что и они там ничего не понимают. Сидят попусту, ломают голову над их тайным смыслом, а на самом деле мысли их бродят вокруг домашних забот, задержки жалованья или кто знает, каких еще скучных вещей. Ну вот наконец и главные сновидения.

Марк-Алем вздрогнул, словно тот показал ему змеиное гнездо. Яд они отдали уже давно. Но все равно, даже такие, они вызывали ужас.

— Их всего около сорока тысяч общим счетом, — сказал архивариус и вздохнул: — Господи! — Марк-Алем тоже вздохнул. — А теперь посмотрим сновидения самодержцев, — продолжал тот.

Марк-Алем ждал, что они зайдут в какую-то особенную комнату, однако она ничем не отличалась от других. И даже сундуки, как и все остальное, были точно такими же, с единственным отличием — на каждой папке сверху красовалась императорская печать. Под ней перечислялись имена венценосцев. «Сон султана Мурата I», «Сон султана Баязида», «Сон султана Мехмета II», «Сон султана Сулеймана Великолепного», «Сон султана Азиза» и так далее.

— Эти папки не могут быть открыты без приказа самодержца, — тихо проговорил архивариус. — Кто нарушит порядок, заплатит головой. — И он чиркнул раскрытой ладонью перед собственным горлом.

Выйдя оттуда, они прошли через другие комнаты, где хранились сновидения народов неверных, сновидения глубокого рабства, кошмары, которыми битком были набиты три комнаты, фантазии, по поводу которых довольно долго сомневались, стоит ли их рассматривать или нет в Табир-Сарае, а также сны сумасшедших, последняя комната Архива.

— Ну вот, теперь ты примерно представляешь, что такое Архив, — подвел итог архивариус, когда они выходили из последней комнаты.

Марк-Алем взглянул на него, словно прося пощады. Они вернулись в ту комнату, где хранилось досье Косовской битвы, и там расстались.

— Когда закончишь работу, иди по этой галерее, пока не выйдешь в круговую галерею, — сказал ему архивариус. — Там все равно, в каком направлении идти, лестница сама перед тобой появится.

Сотрудник, обслуживающий этот отдел, предложил ему сесть за маленький столик и положил перед ним дело. Непослушными пальцами Марк-Алем принялся перелистывать старинные толстые листы, давно уже вышедшие из употребления. Почти все они были повреждены. Чернила тоже выцвели, многие слова с трудом можно было прочесть. Марк-Алем внезапно почувствовал острую головную боль, словно получил удар топором. В глазах у него потемнело. Он закрыл папку на какое-то время, чтобы перевести дух, затем вновь открыл. Не спеша начал читать, но никак не мог сосредоточиться. Что-то не давало ему уловить смысл текста, заставляло тот дрожать и распадаться на части, как это происходило со звучанием слов архивариуса, когда они проходили под гулкими сводами каменной галереи. И все же ему удалось заставить себя сосредоточиться. Язык был древним, значения многих слов он не понимал, да и порядок слов в предложениях казался неестественным, напоминая хаотичное движение раков. Но приходилось довольствоваться тем, что было. Впервые ему доводилось читать столь древние рукописи. И не просто какие-нибудь старинные, а такие, которым было почти пять веков. Мало-помалу, воодушевившись тем, что ему удалось что-то разобрать, Марк-Алем погрузился в чтение, и дело пошло легче. Большинство сновидений были совсем короткими, лишь две-три строки. Были даже и такие, что состояли всего из одной строчки, так что чтение досье оказалось не таким ужасным занятием, как ему показалось вначале. Более того, если бы не толкования, написанные под текстом, то он управился бы всего за каких-нибудь полчаса.

К своему удивлению, Марк-Алем больше не чувствовал усталости. Глаза все больше привыкали к написанию букв, давно уже не употреблявшемуся. И даже неестественный порядок слов казался теперь привлекательным. Понемногу скупые строчки, поврежденные и обрывочные, засасывали его в свой мир. Косовское поле в Северной Албании, где он никогда не бывал, медленно разворачивалось в его воображении, иллюзорное и зыбкое, каким и должно было быть изображение, извлеченное из нескольких сотен погруженных в сон мозгов. Мало того, туманные и бессмысленные видения этого поля сопровождались так называемыми толкованиями, от которых все становилось еще более призрачным. Тем не менее получившийся коллективный продукт погруженных в сон и не связанных друг с другом сознаний то ли по причине овладевшего всеми сновидцами кошмара перед рассветом фатального дня, то ли, возможно, из-за страха тех, кто по долгу службы спешно записывал увиденное во сне, имел некую странную общность, несмотря на пестроту картины. Еще до того, как все началось, когда лишь роса увлажняла поле, в сновидениях солдат оно уже было сплошь покрыто огромными лужами крови, густевшей и черневшей с наступлением дня, в то время как в самых древних заводях на поверхность пробивались ключи свежей крови, более яркой, понемногу темневшей, но все-таки не настолько, чтобы не отличаться от более древней крови. Затем окончание битвы, уже в сумерках, разгром балканцев и убийство ими султана, дождь в тот момент, когда уже праздновали победу. И шатер, в который занесли тело убитого султана, чью смерть сохранили в тайне от армии, и визири, склонившиеся головами друг к другу, затем гонец, отправившийся позвать одного из двух сыновей султана, Якуба Челеби. То, как принц шел к палатке, где, он думал, ждет позвавший его отец, то, как зашел он в шатер, где визири хладнокровно зарубили его топорами, чтобы избежать возможной борьбы за власть…

Марк-Алем потер глаза, словно отгоняя дремоту. О реальных ли событиях шла речь, да и как можно это понять, если начиналось все в сновидениях? Мало того что не было никакой границы между сновидением и реальностью, так и все вообще на этом поле, его карта, время, свидетельства, имена — все перемешалось. Неиссякаемым белым снегом кружились и кружились души семидесяти тысяч балканцев над землей, в последнем усилии пытаясь покинуть этот мир. Для чего бежал, словно во сне, великий султан посреди этой сумасшедшей круговерти, словно хотел улететь вместе с ней? Куда ты идешь, падишах, опомнись, вскрикнул во сне янычар Селим и, проснувшись, побежал, чтобы пересказать свое сновидение. Чуть дальше медленно брел по полю окровавленный принц Якуб Челеби в обличье коня с выпавшей гривой. А еще и кровавый чеснок, и лето, и зима, и перемешанные времена, и были на этом поле и дождь, и солнце, и снег, и нежная травка, и цветы, и суровая зима, и все одновременно. И дождю нужно было идти недели напролет, и даже месяцы, и ему никак не удавалось смыть эту кровь, а затем нужно было, чтобы покрылось поле снегом от края до края, чтобы показалось наконец, будто кошмар этот скрылся под снежной пеленой. Но следующей весной, когда побежали под снегом ручейки, они вымывали и несли с собой куски замерзшей крови, так что снег казался покрытым ранами. И вот так, о аллах, каждый год, и вот так и зимой и летом, под ветром и немым дождем, то самое поле, там, в Северной Албании…

Марк-Алем внезапно вспомнил, что этим вечером приглашен вместе с матерью на ужин к Визирю. Это был ежегодный ужин, на котором всегда слушали рапсодов, приехавших с Балкан. Наверняка вместе с бошняками будут и албанские рапсоды.

Марк-Алем закрыл папки и встал. Голова у него болела от чтения, а может, от угольного чада, под землей ощущавшегося сильнее. Он кивнул, попрощавшись с сотрудником, и вышел. Шаги его одиноко зазвучали в галерее. Интересно, который час? Он понятия не имел. Там, наверху, могло быть обеденное время, или разгар дня, или уже вечер. На мгновение он даже забеспокоился: а вдруг он опоздает на ужин? Затем успокоил себя: не может быть, чтобы время пролетело так быстро. Ужин, казалось ему, находился где-то наверху, в другом мире, чуть ли не на облаках. А с обеих сторон вздымались глухие стены галерей, за которыми в тысячах и тысячах дел хранился сон мира. Марк-Алем почувствовал, что у него отяжелели веки. Да что же это? — пару раз он спросил себя. Что это за сонное оцепенение, сковавшее его члены? От ужаса у него мурашки пошли по телу, но он тут же постарался успокоить себя: наверняка это чад угольных жаровен нагонял на него сон. Нас здесь так много. Что ты делаешь там, одиночка, почему ты не с нами…

Марк-Алем ускорил шаг, чтобы выйти побыстрее в кольцевую галерею, но ее нигде не было видно. Чем дальше он шел, тем больше ему казалось, что он заблудился. А если он устанет и его одолеет сон в одной из этих пустынных галерей? Ему снова показалось, что веки у него словно налиты свинцом. Угораздило же меня сюда спуститься, закралась в голову мысль. Он ускорил шаг еще больше, затем побежал. Звук его шагов, умноженных гулким эхом, вызвал у него еще больший ужас. Я не усну, пробормотал он. Я не попадусь в твою ловушку.

Неизвестно, как долго продолжался бы этот сумасшедший бег, если бы на перекрестке он не наткнулся на человека.

— В чем дело? — обеспокоенно спросил тот. — Что случилось?

— Ничего, — ответил Марк-Алем. — Где тут выход?

— На тебе лица нет, ты совсем бледный. Уже разузнал о том, что происходит?

— Что? — не понял Марк-Алем. — Я ищу выход.

— Я говорю, тебе наверняка что-то известно. Ни кровинки в лице.

— Это, наверное, от угольного чада, — сказал Марк-Алем.

— А я говорю, что…

— Выход где?

— Вот здесь, — ответил тот.

Марк-Алем хотел было сказать ему: да у тебя самого лицо как восковая свеча, чем тебя так удивило мое, но он не хотел задерживаться ни на одно лишнее мгновение в этом месте. Выбраться отсюда как можно скорее, о господи, вздохнул он про себя. Подняться из этого колодца.

Наконец перед ним возникла лестница, и он взбежал по ней, перескакивая через три и даже четыре ступеньки. Когда он оказался на первом этаже, у него перехватило дыхание. Ему показалось, что слышен какой-то шум. Обернувшись, он, к своему удивлению, увидел группу людей в длинных кафтанах, удалявшихся в глубину коридора.

На втором этаже он столкнулся еще с одной группой людей с мрачными лицами. Издали из галерей доносился шум шагов. Что это за оживление такое? — задумался он и вспомнил человека, встреченного в галереях Архива. Похоже, в Табир-Сарае что-то действительно происходило. Он ускорил шаг, чтобы побыстрее добраться до Интерпретации. Посеревшие стекла окон свидетельствовали о том, что день склонялся к закату.

— Где ты был? — спросил его сосед, работавший с ним за одним столом. — Где тебя носило весь день?

— В Архиве, — ответил ему Марк-Алем.

Глаза у того просто сияли. Неделю назад его посадили работать рядом с Марк-Алемом, успевшим за это время убедиться, что главным смыслом жизни у того было собирание сплетен, особенно политических, слухов, передаваемых на ушко, из уст в уста, запрещенных и опасных, и именно опасность была соусом, придававшим им вкус. Было даже удивительно, как это он до сих пор не разнюхал, что Марк-Алем принадлежит к семейству Кюприлиу.

— Что-то происходит, — поделился он, придвинувшись слева к нему всем своим телом. — Не замечаешь?

Марк-Алем пожал плечами.

— На лестнице какая-то суета, больше ничего не знаю, — ответил он.

— Трижды вызывали нашего шефа, и все три раза тот возвращался, перепуганный до смерти. Совсем недавно его вызвали в четвертый раз, и он до сих пор не вернулся.

— И что это значит? — спросил Марк-Алем.

— Да кто его знает? Все что угодно, — ответил тот.

Марк-Алем хотел было рассказать ему о человеке с испуганным лицом, которого увидел в Архиве, но это вызвало бы новую волну перешептываний между ними. Он припомнил слова архивиста о баш-эндерорах, рывшихся всю ночь в Архиве. Стало совершенно ясно: что-то действительно происходит.

— Все что угодно может произойти, — услышал Марк-Алем шепот соседа. Чтобы никто не заметил, он старался говорить, не поворачивая головы в сторону Марк-Алема и кривя уголок рта, как бы придавая нужное направление своему бормотанию. — Может произойти все что угодно, — повторил он, — от увольнения сотрудников до закрытия Дворца.

— Закрытия Табир-Сарая?

— А почему бы и нет? Вся эта суета… Эта подозрительная беготня… Я не первый год работаю в Табир-Сарае, всю подноготную знаю… Все, что сегодня происходит, мне совершенно не нравится. В такой день можно ожидать чего угодно…

— А что, когда-нибудь бывало такое, что Табир закрывали? — дрогнувшим голосом спросил Марк-Алем.

— Хм, ну и вопросик, — процедил тот сквозь зубы. — Если до такого дойдет, то тут уж пиши пропало… Ну, лично мне довелось видеть нечто подобное в те черные дни, когда самодержец особым декретом повелел прекратить рассмотрение снов. Такое происходит редко, крайне редко, понимаешь? Рассматриваются исключительно сновидения самого самодержца. Табир-Сарай тогда просто погружается в траур. Он напоминает развалины, по которым туда-сюда, словно тени, бродят сотрудники. Кажется, все вокруг словно тает на глазах, испускает душу. И все, оледенев от ужаса, дожидаются его закрытия. Хотя такую ужасную ситуацию от закрытия отделяет всего один волосок.

Марк-Алем почувствовал, как от ужаса у него холодеет под ложечкой. Он смутно припоминал слова Визиря. Не было ли все это тем самым моментом, о котором тот упоминал в разговоре, так ни разу откровенно и не высказавшись до конца? Сосед продолжал что-то говорить, но он уже не слушал его. В висках у него стучало, мысли путались… Из бесконечных разговоров о Табир-Сарае, как и из туманных откровений Визиря, Марк-Алем понял, что чем хуже идут дела у Дворца Сновидений, тем это лучше для рода Кюприлиу. И, следовательно, чем более мрачные дни наступают для Табир-Сарая, тем радостнее он должен себя чувствовать. Должен был бы чувствовать… И вот, ничего подобного. Эта окружающая его неуверенность не приносила ему ни малейшей радости, напротив, его пробирало до мозга костей.

Он прислушался к бормотанию соседа, но из него трудно было хоть что-то разобрать. Казалось, тот разговаривает больше с самим собой, чем с ним. Он вспомнил свою бабушку, у которой спросил однажды: бабуля, почему ты вздыхаешь так громко? Чтобы меня стало две, внучек, ответила она, чтобы не чувствовать себя одинокой. Марк-Алем ощутил острое желание громко вздохнуть, как его бабушка когда-то. Они все были так одиноки за этими холодными столами, заваленными полубезумными видениями чужих мозгов, никак между собой не связанными.

— Но почему? — перебил он совершенно ослабевшим голосом монотонное бормотание соседа. — Почему это все происходит?

— Почему происходит? — Марк-Алему показалось, что искривленный уголок рта собеседника вместо слов послал в его сторону ледяную ухмылку. — О господи, как ты можешь спрашивать «почему» в этом Дворце? — ответил тот.

— А что, здесь никогда ни о чем нельзя знать — «почему»?

Марк-Алем вздохнул. Судя по темным окнам, понятно было, что на улице наступила настоящая ночь. Свет фонарей слабо освещал лбы людей, склонившихся над столами.

— Вот и шеф, — услышал он голос соседа. — Шеф вернулся.

Марк-Алем взглянул в ту сторону.

— С виду он не кажется расстроенным, не больше тебя, по крайней мере, — еле слышным голосом произнес он.

— Вот как? — Сосед помолчал какое-то время. — А знаешь, похоже, ты прав. Мне тоже он больше не кажется расстроенным. Господь милостивый, наверное, у него хорошие новости.

Марк-Алем ощутил, как ужас когтями впивается ему в желудок.

— Похоже, скорее радуется чему-то, — заметил он.

— Ну, я бы так не сказал, но лицо у него вроде бы прояснилось.

— Быстрей бы закончился этот день. — Марк-Алем не сводил глаз с лица своего начальника, во взгляде которого, как ему показалось, он заметил какой-то лихорадочный блеск. Господи, спаси! — пробормотал он про себя.

— День-то закончится, а вот удастся ли нам уйти, вот вопрос, — заметил сосед.

— Как это? — не понял Марк-Алем.

— В такой день, сам понимаешь, мы тут и до утра можем просидеть.

Марк-Алем вспомнил об ужине и чуть не воскликнул: но я сегодня приглашен к Визирю. Что бы там ни было, попрошу разрешения уйти. Да и в самом деле, разве они осмелятся задержать того, кто идет на ужин к своему могущественному дяде? Марк-Алем потер лоб рукой. А может, все это чистая ерунда? В конце концов, речь идет всего лишь о пустых догадках, «какие-то люди на лестнице», выражение лица начальника, то мрачное, а то вдруг просветлевшее. О господи, ну как можно всерьез верить таким приметам! Сосед у него просто настоящий сумасшедший, которому удалось заразить его своими подозрениями.

Звонок об окончании рабочего дня заставил Марк-Алема вздрогнуть. Они с соседом переглянулись, и Марк-Алему внезапно захотелось дать тому по физиономии: идиот, сколько крови мне испортил почем зря, это самый обычный день, ничем не отличающийся от прочих, и звонок звенит в положенное время, как всегда, и что это на тебя нашло такое, чего ради ты нагнал на меня страху, идиот.

Сосед первым закрыл дело и, бросив взгляд, словно говоривший: «Сваливай поскорее, ноги в руки!», мгновенно испарился. Марк-Алем вышел вслед за ним. В коридорах и на лестницах было полно народу. Глухой звук шагов, казалось, потрясал все здание до самого основания. Шаги Марк-Алема влились в общее движение множества ног, и он испытал облегчение испуганного человека, спрятавшегося в толпе. Пару раз ему казалось, что это совершенно обычный конец рабочего дня, и тут же ощущение менялось на противоположное. Краем глаза он присматривался к лицам людей, и ему казалось, что лихорадочный румянец на их скулах — это всего лишь отблеск лихорадки, горящие угли которой прятались у них глубоко в черепах. Это была не просто радость, а скорее дрожь нетерпения перед неизвестным. С ума можно сойти, пробормотал он чуть погодя, ничего подобного не было в этих лицах, серых от усталости и разгадывания сновидений. Это всего лишь плод его расстроенных нервов.

Выйдя из ворот на улицу, он отделился от толпы служащих, и чем дальше удалялся от Дворца, тем более вздорными казались ему собственные подозрения. Нагнал на меня страху этот придурок, повторил он про себя несколько раз. Это просто смехотворно, все, что они на пару между собой напридумывали.

Марк-Алем огляделся по сторонам, нет ли поблизости какой-нибудь повозки, чтобы добраться побыстрее. Он боялся опоздать на ужин. Пару раз поднимал руку, чтобы остановить карету, но проносившиеся мимо извозчики то ли не замечали его, то ли были заняты. Марк-Алем был не из тех, кто может заорать с тротуара: «Эй, извозчик!» Он скорее предпочел бы проделать остаток пути пешком, под дождем и снегом, чем кричать подобным образом. На его счастье, прохожих на тротуаре было немного, так что он мог идти быстрее обычного. Если вся улица по пути домой будет такой же пустынной, то у него хватит времени не только переодеться к ужину, но и принять ванну.

Погрузившись в эти раздумья, Марк-Алем почти позабыл свой недавний страх, когда нечто, он и сам не понял, что именно, чей-то легкий возглас изумления, ускорившийся шаг прохожего или шепот рядом с ним, заставило его поднять голову и взглянуть на перекресток. Военный патруль — двое солдат — стоял прямо посреди него, мрачно вглядываясь в прохожих. Что бы это могло означать? Марк-Алем не успел даже ничего еще подумать по этому поводу, как взгляд его поймал еще один патруль, чуть дальше, а потом еще один. Да на улице полным-полно военных, подумал он. Ужас, от которого, как ему казалось, он сумел в конце концов избавиться, выйдя из Дворца Сновидений, вновь сковал его. Другие прохожие краем глаза тоже поглядывали на солдат. Некоторые, пройдя мимо, даже оборачивались на ходу, чтобы взглянуть еще раз.

Может быть, это случайность, пробормотал он немного погодя, не видя больше патрулей. Люди входили и выходили из небольших забегаловок, расположенных вдоль улицы, и нигде не видно было ничего подозрительного. Вот и кофейня «Ночи Рамазана», где, как всегда, играла музыка. Да это наверняка просто какое-то совпадение, повторял он уже в десятый раз. Он припомнил, что на той улице и раньше видел однажды военный патруль. А ему-то почудилось, что они смотрели на него с подозрением. Да, да, конечно, это просто случайность. Тем более там рядом здание Центрального банка, и, кто знает, может быть, это связано с попыткой предотвратить кражу или с каким-нибудь доносом…

Возле Министерства финансов Марк-Алему показалось, что караульных прибавилось, но он не осмелился повернуть голову, чтобы рассмотреть получше. Фонари светили тускло, и он пробормотал: да пошло оно все к черту, сам не зная толком, в чей адрес выругался. Нервная дрожь, от которой он так пытался избавиться, вновь охватила его. Когда он оказался перед дворцом Шейх-уль-Ислама, то окончательно убедился, что все это не случайность и что на самом деле происходит нечто необычное. Большая толпа солдат и полицейских, чуть ли не половина батальона, чернела перед железной оградой. Что-то происходит, повторил он вполголоса. Что-то… но что же это может быть? Отставка правительства? Попытка государственного переворота? Чрезвычайное положение? Он хотел ускорить шаг и не смог. Какая-то часть охватившего его страха проникла в колени. Быстрее, повторял он про себя, иди быстрее, но чувствовал, что все понапрасну. Он вспомнил об ужине и о древнем обычае, упомянутом даже в эпосе: ужины у Кюприлиу не откладывались никогда.

У моста Полумесяца он снова увидел солдат в касках, но был уже в таком состоянии, что ни хуже, ни лучше ему стать не могло. Вот и его улица, темные стволы каштанов, огни в окнах второго этажа его дома. Перед воротами еще издали увидел силуэт кареты и, подойдя ближе, различил большую букву О, вырезанную на дверцах. Он с облегчением перевел дух и вошел внутрь.

VI. УЖИН

Марк-Алем ничего не сообщил матери, чтобы не беспокоить ее. И все же, когда через час они оба забрались в карету, чтобы ехать к Визирю, не смог удержаться:

— Сегодня в Табир-Сарае была какая-то непонятная суета.

— Да? — переспросила она, схватив его за руку. — Что за суета? Из-за чего?

— Я больше ничего не знаю. И на улице мне попались на глаза военные патрули.

Он почувствовал, что ее рука дрогнула, и сразу пожалел, что завел этот разговор.

— Да может, это ничего и не значит, — сказал он. — Может, то, о чем все перешептываются, это просто глупости.

— О чем перешептываются? — еле слышно спросила она.

— Глупости! — Марк-Алем постарался, чтобы голос его звучал как можно более беззаботно. — Говорят, что самодержец отверг вчерашний главный сон. Но, может, это и не так. Может, причина всей этой суматохи в чем-то другом.

В наступившей тишине скрип колес кареты казался совершенно непереносимым.

— Если самодержец отверг главный сон, это вовсе не ерунда, — возразила мать.

— Но я уже сказал, может, это и неправда.

— Тем хуже, тогда, значит, это что-то другое, еще ужаснее.

Не надо мне было ей это говорить, подумал Марк-Алем.

— Да что может быть ужаснее? — спросил он все тем же беззаботным голосом.

Мать вздохнула.

— Кто знает?! Я не очень хорошо разбираюсь в этих ваших делах. Но ты мне сам рассказывал о возможных ошибках в толковании, о неожиданных расследованиях. Марк-Алем, скажи честно, ты ни в чем таком не замешан?

Он постарался рассмеяться.

— Я? Я вообще ничего не знаю, клянусь тебе. Сегодня весь день просидел внизу в Архиве. Только когда поднялся наверх, узнал, что там что-то происходит.

Сквозь шум колес он вновь расслышал ее тяжелый вздох, а затем произнесенные вполголоса слова: господи, спаси нас!

За стеклами кареты при слабом свете фонарей едва можно было различить в полумраке мрачные здания с обеих сторон улицы и редких прохожих. А что, если ужин перенесли на другой вечер? — задался вопросом Марк-Алем. Он со все возрастающим беспокойством думал об этом, пока они приближались ко дворцу Визиря. Но такого не могло произойти ни при каких обстоятельствах, убеждал он себя, тем более что ужин этот был связан с эпосом, то есть с самыми глубинными корнями рода Кюприлиу. Нет, ни при каких обстоятельствах его не могли отложить. В действительности он и сам не мог никак понять, хотел он или нет, чтобы ужин перенесли на другое время. И все же когда он различил вдали фонари, зажженные на наружных воротах дворца, затем кареты гостей у тротуара, то почувствовал какое-то облегчение. Ему показалось, что и мать перевела дух. Вот и стражники Визиря вдоль всей стены, окружавшей дворец, да и все остальное было как всегда во время званых ужинов: подсвечники с зажженными свечами по обеим сторонам прохода от внешних ворот к внутренним дверям, старик дворецкий у входа, аромат блюд внутри. Сразу возникало ощущение, что никакие треволнения прошедшего дня не могли проникнуть во дворец.

Марк-Алем вместе с матерью вошли в большую гостиную. Две огромные серебряные жаровни, стоявшие посреди зала, наполняли воздух приятным ароматом горящих углей. Казалось, ничто другое не подошло бы лучше красному цвету ковров и журчанию непринужденной беседы, чем этот аромат.

Там были близкие родственники, занимавшие высокие посты, несколько старых друзей семьи, высокий белобрысый парень, сын австрийского консула, с которым Курт Кюприлиу разговаривал по-французски, и парочка других гостей, не известных Марк-Алему. Он услышал, как мать тихо спросила кого-то из слуг, где Визирь, и тот ответил, что Визирь наверху, в своих комнатах, и скоро спустится. Марк-Алем почувствовал, что совершенно расслабился. Тот ледяной ужас, что терзал его весь день, испарялся из его тела, словно промозглая сырость.

Слуги разливали ракию в маленькие серебряные рюмки. Марк-Алем попытался в общем разговоре расслышать, как дядя Курт разговаривает по-французски с австрийцем. После рюмки ракии, выпитой им до дна, он почувствовал, как его охватывает волна радости. Через некоторое время он поймал взгляд матери и отвел глаза, поскольку ему показалось, будто она хочет укорить его: и что за ерунду ты мне рассказывал в карете?

Появление Визиря обдало всех волной холода. Дело было не только в суровом выражении его лица, к которому большинство присутствующих давно привыкли, но скорее в какой-то отстраненности, словно хозяин дома удивился, увидев их всех, и ждал объяснений, зачем они тут собрались. Поприветствовав их, он остановился перед одной из жаровен и протянул к ней руки, будто пытаясь согреться. Сейчас, на этом незабываемом ужине, морщины у его глаз казались более глубокими, чем обычно.

Курт Кюприлиу, решивший, похоже, что нужно вмешаться и восстановить в гостиной беззаботную атмосферу, только что царившую среди гостей, ожидавших ужина, что-то сказал старшему брату, и хотя Марк-Алему не удалось ничего толком расслышать, это, похоже, имело отношение к австрийцу, потому что Визирь ответил им обоим, и австриец начал почтительно кивать, пока Курт переводил ему слова брата. Это несколько разрядило обстановку. Гости снова стали беседовать, разбившись на пары, в то время как австриец, при помощи Курта, что-то продолжал говорить Визирю. Марк-Алем хотел было подойти поближе послушать, но один из его кузенов, лысый, приходивший к ним на обед в самый первый день его работы во Дворце Сновидений, тихо спросил его:

— И как твои дела в Табире?

— Хорошо, — ответил Марк-Алем, но уголки его рта приняли выражение, обозначающее обычно «так себе».

— Ты теперь работаешь в Интерпретации?

Марк-Алем кивнул, уловив, как ему показалось, в глазах кузена отблеск насмешки. Но ему было все равно. Все мысли у него сосредоточились на обожаемом дяде, Курте. Никогда еще он не казался таким красивым, с твердым воротником белой рубашки, придававшим его лицу выражение прекрасной усталости, словно у новобрачного. И в самом деле, Марк-Алему все больше казалось, что центром званого ужина был именно он, Курт, организовавший необычайное событие — приглашение албанских рапсодов. Марк-Алему не терпелось услышать наконец, как звучит по-албански эпос, который раньше оставался неизвестным, подобно невидимой стороне луны.

Вошел приглашенный, судя по всему, последний из тех, кого дожидались, и извинился за опоздание.

— Там происходит что-то непонятное, — сказал он. — На улице проверки.

Некоторые из присутствующих попытались поймать взгляд Визиря, но тот словно не расслышал эти слова. Ему наверняка известно, что там происходит, подумал Марк-Алем, иначе он не отнесся бы настолько безразлично к словам опоздавшего. Да и на Марк-Алема он не обращал ни малейшего внимания, будто того ужина, несколько недель назад, со странным, напоминавшим бред разговором, и не было вовсе. Часом раньше, в карете, у Марк-Алема возникло сомнение: стоит ли рассказывать Визирю о том, что происходило в Табир-Сарае? Не пришел ли тот самый момент, который упоминался тогда? Но теперь, увидев его равнодушие, Марк-Алем почувствовал облегчение, освободившись от своих сомнений.

Успокоившись, он разглядывал узоры большого персидского ковра, подарка султана ко дню рождения Визиря, самого большого и самого прекрасного ковра из всех, какие только Марк-Алему довелось видеть в своей жизни. Это была одна из немногих вещей, сохранивших свою красоту и теперь, после начала его работы во Дворце Сновидений, когда весь мир поблек в глазах Марк-Алема.

Он оторвал от него взгляд, когда понял, что в гостиной воцарилось молчание. Говорил Визирь. Он объявил приглашенным, что немного погодя те услышат рапсодов, приехавших из Албании, а затем, во время ужина и после него, по обычаю, они послушают славянских рапсодов, которые будут петь отрывок из эпоса о роде Кюприлиу.

— Пусть войдут, — обратился он к дворецкому.

Немного погодя, в наступившей глубокой тишине, они вошли. Их было трое, в тамошней одежде, двое среднего возраста, третий помоложе, с музыкальными инструментами, которые легко несли в руках. Все внимание Марк-Алема сосредоточилось сначала на этих инструментах, «ляхутах», как они их называли, очень похожих на гусли славянских рапсодов. Он испытал такое же удивление, если не сказать разочарование, какое испытывал и при виде славянских гуслей. Поскольку он слышал так много разговоров о знаменитом эпосе, ему представлялось, что музыкальные инструменты, под аккомпанемент которых он исполняется, должны быть какими-то необычайными, такими, что рапсоды с трудом тащили бы их за собой, величественными и ужасными. А гусли были всего лишь простым деревянным инструментом, легко удерживаемым в одной руке, и с одной-единственной струной. Представлялось совершенно невероятным, что гигантский древний эпос оживал вновь и вновь при помощи этого куска дерева с натянутой струной. Теперь, увидев ляхуту, он испытал, как ему показалось, еще большее разочарование. После рассказа Курта о воплощении эпоса на албанском языке он думал, сам не зная почему, что вид албанской ляхуты изменит ощущение разочарования, испытанное при виде реальных гуслей. Не только величественной и тяжелой, но чуть ли не покрытой пятнами крови от всего этого безжалостного эпоса — вот какой, в его представлении, должна была выглядеть ляхута. А она оказалась столь же простой, как и гусли, такая же деревяшка с дырой посередине и единственной струной.

Рапсоды продолжали стоять между двумя группами гостей, на которые те разделились сами собой по обе стороны от них. Волосы у рапсодов были светлые, как и глаза. Глаза эти смотрели не просто презрительно, а так, что возникало ощущение, будто они не пропускали внутрь увиденное, отражая все обратно.

Слуги подали рапсодам ракию в таких же рюмках, как и всем остальным гостям, но те едва их пригубили.

— Ну, тогда можете начинать, — сказал по-албански Визирь.

Один из рапсодов сел на маленькую скамеечку, принесенную дворецким, положил ляхуту на колени и какое-то время сидел молча, не сводя глаз с ее единственной струны. Затем его правая рука подняла смычок и дотронулась до струны. Первые звуки инструмента были низкими и однообразными, с какой-то упорной настойчивостью возвращавшимися к той точке, с которой и началось звучание. Они были подобны долгому стону, такому долгому, что после него в груди возникала пустота. Марк-Алему показалось, что если это будет продолжаться, то все они начнут задыхаться от нехватки воздуха. И что, неужели эти надрывные звуки не будут сопровождаться пением? Этот вопрос, казалось, застыл в глазах у всех присутствующих. Эти звуки нужно было обязательно чем-то прикрыть, иначе струна ляхуты будет стонать до тех пор, пока не раздерет их души до кровавых ран своим несмолкаемым визгом.

Когда рапсод наконец открыл рот и начал петь, Марк-Алем почувствовал некоторое облегчение, но ненадолго. Как и в звуке ляхуты, в голосе певца тоже таилось что-то нечеловеческое. Казалось, с этим голосом провели специальную хирургическую операцию, удалив все обычные звуки и заставив ею звучать странным, потусторонним образом. Это был голос, услышав который сразу становилось понятно, что человеческое горло и горное ущелье так долго перекликались друг с другом, что исчезли все различия между ними. И после этого они продолжали переговариваться с другими голосами, все более далекими, добираясь даже до звездных рыданий. К тому же голос и произносимые им слова сполна могли принадлежать не только живым, но и мертвым, установив связь и с ними, и вот как раз с ними она была более осязаемой.

Марк-Алем не сводил взгляда с единственной тонкой струны, дрожавшей над отверстием в корпусе. Именно она порождала жалобный стон, и отверстие отвечало ей, усиливая эту жалобу до неимоверных масштабов. И внезапно Марк-Алему стало совершенно ясно, что отверстие это было дырой в душе народа, к которому он принадлежал. Рыдание, вырывавшееся оттуда, было вековечным, ему и раньше доводилось слышать обрывки этого плача, но только теперь он слышал его полностью. Дыра ляхуты зияла теперь прямо посреди груди Марк-Алема.

Второй рапсод начал исполнять балладу о мосте, и в воцарившейся глубокой тишине Марк-Алему показалось, что он слышит стук молотков каменщиков, под холодным небом возводивших мост, окропленный жертвенной кровью, который вместе с именем передал роду Кюприлиу свое проклятие.

И хотя страх сжимал его грудь, он внезапно ощутил неудержимое желание отбросить половину своего имени, его восточную часть, и назваться новым именем, таким, какие носят в его родной стране: Гьон, Гьергь или Гьорг.

Марк Ура, повторял он про себя, Марк Гьон Ура, словно пытаясь привыкнуть к своему возможному имени, каждый раз, когда слышал слово «мост», единственное понятное ему в словах рапсода.

И тут же в мозгу его мелькнуло смутное, как при попытке припомнить сон, воспоминание о сновидении, увиденном неким продавцом овощей, о каком-то музыкальном инструменте, упавшем на пыльную почву. Он не помнил подробности этого сна, помнил только, что хотел когда-то выбросить его в корзину, но затем пропустил. Теперь ему вдруг подумалось, что упомянутый в нем музыкальный инструмент удивительным образом напоминал ляхуту.

Рапсод продолжал петь все тем же резким голосом. Курт Кюприлиу, с горящим как в лихорадке лицом, не сводил с него взгляда. Время от времени он тихо переводил что-то австрийцу. Визирь, с запавшими глазами, мешки под которыми, казалось, все больше темнели, сидел, скрестив руки перед собой. Марк-Алем разбирал иногда какие-то строки, произносимые рапсодом. Большинство их понять было трудно.

Тебя могила забрала, а как же беса [4]  что ты дал…

Осторожно ступая, Марк-Алем приблизился к младшему дяде. Курт пытался перевести австрийцу именно эту строчку. Марк-Алем понимал немного по-французски и попытался прислушаться

C’est tres difficile а traduire, — говорил Курт, — C’est presque impossible.

Пытаясь уловить что-то из тех строк, которые ему удалось понять самому, а что-то из перевода Курта, Марк-Алем старался следить за содержанием рапсодии.

— Живой пришел на могилу погибшего врага и вызывает его на поединок, — объяснял Курт австрийцу. — Cest macabre, n'est-cepas?

— C’est magnifique! — отвечал тот.

— Покойник страдает, что не может встать, бьется в могиле, стонет, — продолжал объяснять Курт.

Все ведь совершенно ясно, о господи, пробормотал про себя Марк-Алем. Все ведь действительно было совершенно ясно. Дыра в ляхуте как раз и была той самой могилой, в которой бьется покойник. Это его стоны поднимались оттуда, вызывая дрожь ужаса, не сравнимого ни с чем на свете.

— А вот теперь кукушки, предвещающие беду, — тихо пояснил Курт.

Австриец кивал головой после каждого его слова.

— Это крешник Зук, предательски ослепленный матерью и ее любовником, скитается по зимним плоскогорьям, на коне, тоже ослепленном.

— Ослепленный матерью! Моп Dieu! Да это же почти Орестея! — воскликнул австриец. — 1st das Orestiaden…

Марк-Алем подошел совсем близко к ним, чтобы не пропустить ни единого слова. Курт Кюприлиу собрался было продолжить объяснения, но в этот момент где-то снаружи раздался необычный шум. Большинство гостей обернулось, одни смотрели на дверь, другие — на окна. Стук повторился, теперь к нему добавились резкие крики, затем послышались сильные удары.

— Что это, что происходит? — заволновались гости. Рапсод прервал песню, отчего наступившая тишина стала еще глубже. Удары послышались снова, теперь громче.

— О господи, что же это? — воскликнул кто-то.

Все повернулись и посмотрели на Визиря, лицо которого вдруг стало похоже на восковую маску. Слышно было, как распахнулась дверь, и прозвучало еще одно, на сей раз очень короткое восклицание, затем звук приближавшихся тяжелых шагов. Гости окаменели, не сводя глаз с дверей. Те наконец распахнулись от удара, и на пороге показались вооруженные люди. Что-то остановило их у входа, возможно золотая эмблема О, вырезанная над очагом, вид собравшихся или резкий крик, который испустил неизвестно кто. Только один из ворвавшихся вышел вперед и, словно незрячими глазами поискав что-то, чего он так и не смог найти, проговорил, ни на кого не глядя:

— Полиция султана.

Никто не ответил.

— Визирь Кюприлиу? — проговорил офицер, похоже нашедший наконец то, что он искал. Он сделал еще два шага в сторону Визиря и глубоко поклонился. — Ваше Превосходительство, у меня приказ султана. Позвольте мне выполнять.

Офицер достал из-за пазухи декрет и развернул его перед лицом Визиря. Лицо у того окаменело еще раньше, так что теперь восковая маска осталась совершенно застывшей.

Но для офицера этой ледяной неподвижности оказалось вполне достаточно в качестве одобрения.

— Документы, — крикнул он, резко повернувшись к гостям и одновременно дав знак головой своим людям войти. Их было около полудюжины, все вооружены, с эмблемами полиции султана на шлемах.

— Я иностранец! — раздался посреди легкого гула голос австрийца. Марк-Алем безуспешно пытался найти взглядом мать. Сердитый голос, может быть слишком тихий для той суровости, с которой он звучал, непрерывно повторял: «Сюда! Сюда!»

Открылась боковая дверь в одну из соседних комнат, куда выпроваживали часть приглашенных.

— Курт Кюприлиу, — громко произнес один из полицейских, повернувшись к офицеру. — Вот этот.

Офицер направился к нему. Наручники он достал, еще не успев до него дойти.

Марк-Алем увидел, как быстрым и уверенным движением офицер одной рукой соединил вместе руки Курта, а другой надел на него наручники. Курт, как ни странно, не сопротивлялся, разве что продолжал смотреть на наручники с каким-то удивлением. Некоторые из гостей, и Марк-Алем среди них, повернулись к Визирю, чтобы увидеть, как тот остановит наконец безумие, чересчур уже затянув шееся, но лицо Визиря по-прежнему оставалось неподвижным. Кто-то другой мог бы подумать, что это оцепенение всемогущего Визиря перед лицом насилия, творящегося прямо в его доме, было вызвано страхом, но Марк-Алем сразу понял, что дело совсем в другом. Это был древний механизм рода Кюприлиу, который в такие моменты, повторявшиеся десятки и десятки раз в их семье, выражался в маске расставания с миром. Были в ней фатализм, отрешенность и усталость. Марк-Алему хотелось закричать: «Очнись, опомнись, Визирь, дядя мой, ты не видишь, что ли, что происходит?» Но взгляд Визиря, хотя и был направлен, как и у всех прочих, на кандалы, в которые заковывали Курта Кюприлиу, казался нарисованным на его глазах. Сразу становилось понятно, что истинный его взгляд смотрел куда-то очень далеко, в неведомые таинственные бездны, откуда, возможно, и приводилась в действие государственная машина, источник этой беды. О господи, может быть, он как раз думает о том, как остановить машину, пробормотал про себя Марк-Алем и подошел ближе к Визирю, словно для того, чтобы в этом убедиться. И то ли по причине того, что подошел он слишком близко, то ли по чистому совпадению, но на какое-то мгновение глаза Визиря поймали его взгляд. В это короткое мгновение, под взглядом, который скорее можно было назвать внезапно возникшей во лбу трещиной, Марк-Алему показалось, что ярким светом понимания осветились детали сумбурного разговора во время того незабываемого ужина, и внезапно весь его мозг, с острой болью, как от удара ножом, пронзила мысль, что все это, без сомнения, было связано с Дворцом Сновидений, с ним самим, с Марк-Алемом, и что Кюприлиу в чем-то опоздали…

Марк-Алем почувствовал, как две руки грубо толкают его к двери соседней комнаты. В то мгновение, когда он выходил, на глаза ему попались рапсоды, стоявшие, как и раньше, отдельно от толпы приглашенных.

— Марк-Алем, — донесся до него тихий голос матери, когда он оказался в соседней комнате. Он ожидал услышать вопль или плач, но голос был на удивление довольно спокойным.

— Что там происходит?

Он пожал плечами, ничего не ответив.

— Я беспокоилась о тебе, — сказала она все так же тихо. — Господи, и что за напасть такая!

Только сейчас Марк-Алем заметил, что большинство приглашенных были здесь. Время от времени кто-нибудь спрашивал, что там происходит. Сколько же это будет продолжаться?

— Они забрали Курта? — спросила мать.

— Похоже, что да.

Она хорошо держится, подумал он. Недаром она из Кюприлиу. И все же лицо у нее было совершенно белым.

Внезапно за дверями, разделявшими две комнаты, послышались отчаянные крики, затем какой-то шум и громкий стон.

Как и некоторые гости, Марк-Алем непроизвольно хотел сделать шаг к дверям, но мать удержала его за рукав.

С той стороны вновь послышались крики и шум падения.

— Was ist los? — воскликнул австриец.

— Двери заперты.

Лица у всех застыли от ужаса.

Марк-Алем чувствовал, как пальцы матери, словно когти, вцепились в его рукав. Из-за двери донесся еще один душераздирающий вопль, тут же оборвавшийся.

— Кто кричал? — спросил кто-то. — Этот голос…

— Это не Визирь.

За дверями вновь послышался звук падения тела и ужасный крик «а-а-а».

— Господь всемогущий, что же там происходит?!

На какое-то время наступила тишина. Затем чей-то голос нарушил ее:

— Они режут рапсодов.

Марк-Алем закрыл лицо руками. В соседней комнате послышались удаляющиеся шаги. Кто-то подергал ручки дверей:

— Откройте, во имя господа!

Но эти двери никто не отпирал. Открылась другая дверь, которая вела во внутренние покои. Кто-то торопил: сюда, сюда выходите!

Гости выходили один за другим, словно тени, за исключением одного, упавшего в обморок. Слабо освещенный проход наполнился звуком шагов. Они не убили Курта? — спросил кто-то. Нет, забрали его с собой. Сюда, господа, говорил слуга. Выход здесь. Wo ist Kurt?

Цепочка гостей перешла в другую комнату, рядом с гостиной. Оттуда видны были все еще мелькавшие за матовым стеклом дверей тени. С силой, чуть ли не сердито, Марк-Алем вырвался из рук матери и подошел поближе, чтобы посмотреть, что там происходит. Одна из дверей была приоткрыта почти на ширину ладони, и в образовавшуюся щель он увидел часть подвергшейся разгрому комнаты. Затем взгляд его упал на трупы двух рапсодов, лежавших вплотную один к другому. Третье тело было чуть дальше, возле опрокинутой жаровни, и лицо у него наполовину было засыпано пеплом. Полицейских не было, лишь слуги бесшумно ходили по ковру, усыпанному осколками битого стекла. Прежде чем увидеть Визиря, он заметил на стене его неподвижную тень. Приоткрыв дверь еще немного, буквально на один палец, он заметил и его самого, застывшего все в той же позе, что и раньше. О господи, все произошло прямо у него на глазах, подумал Марк-Алем. В глазах Визиря было нечто, напоминавшее осколки стекла, разбросанные по всей комнате.

Марк-Алем почувствовал руку матери, настойчиво тянувшую его, и не смог ей сопротивляться. Его мутило.

Прихожая практически опустела. Из главных дверей, оставленных открытыми, видны были огоньки карет, разъезжавшихся одна за другой.

— Все уехали, — бесцветным голосом проговорила мать. — А нам что делать?

Марк-Алем не ответил.

Один из слуг гасил большие фонари. На стеклах дверей гостиной продолжалось все то же скольжение липких теней. Спустя какое-то время слуги вынесли тела рапсодов, держа их за руки и за ноги. Лицо третьего убитого, наполовину засыпанное пеплом, выглядело особенно ужасно. Мать Марк-Алема отвернулась. Его чуть не вытошнило, он с трудом сдержался, но чувствовал, что это может случиться в любой момент. Один из слуг вышел последним, с музыкальными инструментами в руках. Через некоторое время слуги вернулись.

— Что же нам делать? — прошептала мать.

Он не знал, что ответить.

Двери гостиной были теперь распахнуты, и они увидели, как слуги скатывали большой ковер с многочисленными пятнами крови.

— Не могу больше это видеть, — сказала она. — Не могу.

Везде тушили свет. Марк-Алем заламывал пальцы, не в состоянии что-либо предпринять. Гости наверняка уже все разъехались. Очевидно, им тоже нужно было уезжать. Или же остаться, чтобы поддержать близких в беде. Но если бы они даже решили уйти, уехать им было не на чем. Дом их был далеко, да и не пойдешь пешком в такую ночь. А попросить карету им даже в голову не приходило.

Большинство фонарей уже были погашены. Светились только редкие огни кое-где. Огромный дом наполнился вздохами. Слуги входили и выходили с подсвечниками в руках, и желтые огоньки свечей мелькали в темных закоулках дома.

— О господи! — вновь и вновь повторяла мать Марк-Алема. — Что же это за напасть!

Одна из дверей скрипнула, и из полумрака гостиной неожиданно показался Визирь. Широкими шагами, словно сомнамбула, он быстро поднялся по темной лестнице.

— Визирь, — сказала мать, дотронувшись до руки Марк-Алема, — ты видел?

Чуть погодя сверху, перепрыгивая через несколько ступенек, мимо них вихрем пронесся один из слуг, выбежал на улицу, и через мгновение они услышали звук отъезжающей кареты.

Марк-Алем с матерью довольно долго стояли еще в полумраке, следя за огоньками свечей, которые мелькали то тут, то там, появляясь и исчезая в закоулках огромного дома. Но о них так никто и не вспомнил. Молча они вышли через полуоткрытую дверь и направились к воротам на улицу. Стражники, как и раньше, стояли на месте, с обеих сторон железных створок. Марк-Алем с трудом смог припомнить дорогу домой, а его мать вообще не имела о ней ни малейшего представления, поскольку всегда добиралась сюда в карете.

Через час они все еще брели, не вполне уверенные в том, идут ли они в правильном направлении к своему дому или заблудились.

— О господи, что же это за ночь такая, — бормотала мать. — Ни единой живой души.

— Что? — переспросил Марк-Алем. — Не накличь беды.

— Ничего я не накличу. Я лишь говорю, что же это за чертовщина такая.

Издали до них донесся грохот приближающейся кареты. Они посторонились, прижавшись к стене. Когда карета проехала мимо, Марк-Алему показалось, что он различил на ней в полумраке букву О.

— Мне показалось, что это карета Визиря, — тихо проговорил он. — Наверное, та, что тогда выехала.

Мать ничего не ответила. Она дрожала от холода и непрерывно молилась.

Через некоторое время они столкнулись еще с одной каретой, промчавшейся мимо них так же стремительно, и хотя улица вообще не была освещена, Марк-Алему показалось, что он вновь разглядел букву О на ней и даже протянул руку во мрак в надежде, что карета остановится и подвезет их до дома. Но та пролетела мимо, скрывшись в тумане. Марк-Алем понял, что это просто безумие — надеяться на чью-либо помощь этой ночью, наполненной страхом, самым наглядным символом которого были резные буквы О, летавшие мимо них, словно кукушки, вестницы несчастья.

До дома они добрались уже после полуночи. Лёка будто предчувствовала беду и не ложилась спать. Ей в двух словах рассказали о произошедшем и попросили приготовить кофе, чтобы прийти в себя. В жаровне оставался еще жар, который Лёка присыпала золой, чтобы утром, как всегда, раздуть огонь в очаге, но его было слишком мало для того, чтобы победить озноб.

Затем Марк-Алем отправился в свою комнату и улегся в постель, но заснуть не смог. Когда он встал перед рассветом, то обнаружил их обеих там, где и оставил, склонившихся над почти совсем уже потухшей жаровней.

— Куда ты собираешься идти, Марк-Алем? — испуганным голосом спросила его мать.

— На работу, — ответил он, — куда же еще?

— О господи, ты в себе? — воскликнула она. — В такой день…

Вместе с Лёкой они пытались убедить его, чтобы в этот день, хотя бы только в этот день, он не ходил на эту проклятую работу, сказался бы больным, отыскал, возможно, какую-то еще более серьезную причину для отсутствия, только бы не ходил, ни за что, ни в коем случае. Но он уперся, и им никак не удавалось его переубедить. Они умоляли его снова и снова, особенно мать, она целовала ему руки, обливала его слезами, убеждала, что в такой день, наверное, Табир-Сарай и не открывался вовсе, но чем сильнее она умоляла, тем непреклоннее он становился. Наконец ему удалось оторваться от нее, и чуть ли не бегом он выскочил на улицу.

Утро было необычайно холодным. Он быстро шел по улице, как всегда почти совершенно пустой в столь ранний час. Даже те редкие прохожие, что встречались порой, из-за укутанных лиц выглядели так, словно все еще спали. Его мучила тупая боль в голове, будто его ударили по затылку обухом ножа. Он до сих пор не мог прийти в себя после случившегося. Словно морские гады, создававшие вокруг себя черное защитное облако, мозг его, похоже, нашел способ не позволить проникать в себя четко сформулированным мыслям. Время от времени он даже сомневался, на самом ли деле что-то произошло. Случались короткие мгновения, когда ему казалось, что все это было всего лишь кошмарным сновидением, одним из тех, которыми переполнены папки Табир-Сарая. Но реальности удавалось на какой-то миг пробиться в его сознание и уколоть его острой иглой, пока мозг вновь не цепенел, чтобы опять, после короткого перерыва, страдать от режущей боли. Он заметил, что при страданиях такого рода первое утро сразу после пробуждения особенно невыносимо. Но сейчас он находился в странном промежуточном состоянии — не сна и не бодрствования. И таким же представлялся мир вокруг, стены зданий с пятнами сырости, прохожие с серыми лицами, которых становилось все больше по мере того, как он приближался к центру города. Нетрудно было различить среди них сотрудников министерств и центральных учреждений, одновременно ускорявших шаги в какой-то особенной единообразной манере, вероятно обусловленной одинаковым служебным графиком.

А вот и гвардейцы перед дворцом Шейх-уль-Ислама, их даже больше, чем вчера. На мокрых от ночной росы касках играли размытые блики. На перекрестке перед банком тоже было полно солдат. Похоже, все еще действовало чрезвычайное положение. Нет, это не было кошмарным сном. И Курт находился в тюрьме… если только… Окровавленный ковер, который скатывали слуги, упорно не выходил у него из головы. Как теперь ему встать на какой-нибудь ковер и не сойти при этом с ума. До сих пор у него во рту ощущался тошнотворный привкус.

Дворец Сновидений, оказывается, открыт, пробормотал он, увидев еще издали входные двери и плотную толпу сотрудников перед ними. Большинство были незнакомы друг с другом, поэтому они даже не здоровались друг с другом и уж тем более не разговаривали. Даже перед Интерпретацией он не встретил никого знакомого. Но, благодарение господу, сосед его был там, за столом.

— Ну, — окликнул он, едва Марк-Алем уселся рядом. — Ты что-нибудь слышал?

— Пока ничего, — соврал Марк-Алем. — Я только пришел. Что случилось?

— Я и сам толком ничего не знаю, но, похоже, стряслось что-то серьезное. Видел солдат на улице?

— Да. И вчера вечером, и сегодня.

Сосед, делая вид, что занят открытой папкой, наклонился к нему еще ближе.

— Говорят, это связано с родом Кюприлиу, хотя никто не знает, что именно произошло.

Марк-Алем почувствовал, как замерло у него сердце.

Идиот, обругал он себя. Тебе и так все известно, что же ты пугаешься полунамека от постороннего? И все же спросил:

— И что именно?

Голос у него сел, словно он боялся, что произошедшее окончательно воплотилось бы в реальность, если кто-то со стороны подтвердил бы это.

— Толком ничего не знаю. Просто об этом перешептываются. Может, сплетни.

— Возможно, — сказал Марк-Алем и склонился над папкой, повторяя про себя: идиот, неужели ты думаешь, что таким образом можно что-то исправить?

Читать он не мог. Перед ним лежало чье-то безумное сновидение, которому он, в десять раз более безумный, должен был дать какое-то осмысленное толкование. Другие сотрудники склонились над своими папками. Время от времени раздавалось шуршание перелистываемых страниц.

— Сегодня снова ощущается какое-то напряжение, — прошептал сосед. — Что-то наверняка произойдет.

Куда уж больше! — подумал Марк-Алем. Что должно было случиться, уже случилось.

— И что же может произойти? — спросил он совсем тихо.

— Да кто его знает, — сказал сосед. — Может, во время перерыва что-нибудь выясним.

Ах да, во время перерыва, подумал Марк-Алем. Голова у него была тяжелая, словно налитая свинцом. Ему казалось, что еще немного — и сон сморит его прямо тут, над открытой папкой, выпустив сновидение прямо в нее, свеженькое, словно только что снесенное яичко. Безумие, повторил он пару раз, потирая лоб рукой. Безумие и больше ничего. Наверное, и правда лучше было вовсе не появляться сегодня на работе.

Никогда еще он не дожидался перерыва с таким нетерпением. Глаза у него то и дело слипались над чужим сновидением, описанным на страницах дела. Еще чуть-чуть, и их сны сольются в один, как вслепую сливаются судьбы людей.

Звонок на перерыв заставил его вздрогнуть. Медленно поплелся он в потоке людей, спускавшихся в подвальные помещения. Там стоял обычный шум, как в самый обычный день, словно ничего и не произошло. На самом деле у всех остальных ничего и не произошло. Он попытался уловить хоть что-нибудь в чужих разговорах, но те не имели никакого отношения к происходящим событиям. Да мне-то что до них, подумал он. Ему было известно больше всех, и какое ему тогда дело до их пустопорожней болтовни?

Он выпил кофе и стал медленно подниматься по лестнице. Рядом с ним продолжали болтать о всякой всячине. Пару раз ему показалось, что он услышал слова «чрезвычайное положение», «видел вчера вечером стражников?», но он прошел дальше, повторяя про себя, да мне-то что.

Он полагал, что у него нет ни малейшего желания что-либо узнать, даже из чистого любопытства, и все же, усевшись на свое рабочее место, почувствовал, что с нетерпением дожидается возвращения соседа.

Тот наконец показался в дверях. Даже по тому, как он шел, сразу было понятно, что его распирает от новостей.

— Оказывается, все произошло из-за одного сновидения, — прошептал он, подойдя ближе.

— Что произошло? — спросил Марк-Алем.

— Как это что? Злоключения, которые выпали на долю Кюприлиу.

— Вот как? То есть это правда?

— Да. Все совершенно точно. С ними произошло что-то ужасное. О господи, если бы я знал! Более того, мне еще вчера вечером показалось…

— И что же это за сновидение? — перебил Марк-Алем.

— Странное сновидение, которое увидел какой-то торговец овощами. Хм, на первый взгляд такие вещи всегда выглядят довольно невинно: капуста, лягушки, пастбища, а потом выясняется, что за всем этим скрывается черт знает что. И тут то же самое, сновидение с мостом, с флейтой или со скрипкой, или не знаю, с каким-то там музыкальным инструментом.

— Мост, музыкальный инструмент… — вполголоса повторил Марк-Алем. — А потом? Что там еще было?

— Еще какое-то животное там вертелось, но главное — это мост и скрипка, понимаешь?

Марк-Алем почувствовал в груди рвущую боль, словно туда вонзился тигриный коготь. Это было именно оно, то проклятое сновидение, дважды прошедшее сквозь его руки.

— Да что с тобой? — спросил сосед. — Мне кажется, тебе нехорошо.

— Ничего, — сказал Марк-Алем, — вчера вечером я приболел. Меня тошнило всю ночь.

— Сразу видно. Так вот, о чем я говорил?

— О том сновидении.

— Ну вот, оно как раз и дало всему толчок. Оказывается, удалось растолковать его смысл, и вот тут-то все и стало ясно. Слово «мост» связано с именем Кюприлиу, понимаешь, «мост», именно от него оно образовано, и вот, как только это связали одно с другим, весь клубок сам собой и распутался.

Так вот, значит, в чем тут дело. Марк-Алем почувствовал, что в горле у него пересохло. Теперь он вспомнил, что безуспешно пытался тогда найти связь между мостом и разъяренным быком, который, несомненно, символизировал разрушительную силу, и в результате отправил его в папку сновидений, не поддающихся толкованию. Теперь, когда кто-то другой его разгадал, да еще с такими оглушительными последствиями, вполне вероятно, у него потребуют отчет, почему он так поступил. Заподозрят, что сделал он это умышленно, чтобы замести следы, вполне естественно, поскольку он из рода Кюприлиу, и хотя он мог бы сказать в свою защиту, что в Селекции при желании мог бы уничтожить это сновидение, а не передавать в Интерпретацию, но, скорее всего, подобные оправдания никто и слушать бы не стал.

— Кроме того, там упоминалась скрипка или, не знаю даже, какой-то другой музыкальный инструмент, — продолжал сосед, — которая, оказывается, имела отношение к балканскому эпосу, посвященному Кюприлиу. Да что с тобой? Тебе опять нехорошо?

Марк-Алем утвердительно кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Скорее, чтобы отвлечь внимание собеседника, нежели потому, что хотел слушать, он дал ему знак продолжать. Теперь, когда тот упомянул эпос, у него исчезла любая надежда, что это может оказаться плодом чьей-то фантазии. Арест Курта, зарезанные рапсоды — все указывало на то, что центром всего действительно был эпос и сновидение послужило причиной всего случившегося. Теперь это казалось ясным, как солнечный свет: Кюприлиу (мост) при помощи эпоса (музыкального инструмента) предпринимали действия против государства (разъяренный бык). Как ему сразу это не пришло в голову? Все было в его руках, он мог предотвратить беду и не сделал ничего. Ужин у Визиря, его туманные предупреждения о том, что нужно быть наготове, все было неспроста, но он показал себя неспособным понять знаки, его сморил сон над папками с делами, и злая судьба колесом проехала по его родным.

— Ну что, тебе лучше стало? — спросил сосед.

— Да. Немного лучше.

— Ну, слава господу. Не переживай, пройдет. Так вот, этот самый эпос, оказывается, давно уже был причиной напряженности между Кюприлиу и султаном, — продолжал сосед. — Не зря доброжелатели Кюприлиу давным-давно, оказывается, советовали им отречься от этого эпоса, да те никогда с этим не соглашались, хотя не единожды страдали из-за него. Да мало того. Словно им не хватало славянского эпоса, они, представь, пригласили еще и албанских рапсодов, ты меня понимаешь, ой-ой-ой! — сами себе выкопали яму. Именно это и вызвало гнев султана. Он просто вышел из себя. Решил покончить с этой историей раз и навсегда. Принял решение с корнем вырвать этот проклятый эпос. И даже назначил без промедления группу чиновников, которые отправляются на Балканы именно с этой целью.

— Вот как? — только и делал, что непрерывно повторял Марк-Алем, а про себя думал: да когда же ты успел все это разузнать?

— Ну что, полегчало тебе? — спросил сосед, — я же говорил, пройдет. О чем это я? Да, кроме того, из-за всех этих событий ожидается охлаждение отношений с Австрией и, наоборот, сближение с Россией. Вчера вечером на приеме русский посол с трудом скрывал свою радость.

Марк-Алем вспомнил перепуганное лицо сына австрийского консула во время вчерашнего кошмарного ужина. О господи, так это все правда, пробормотал он про себя. Но, не удержавшись, все же шепнул соседу:

— А какое отношение имеет Россия к несчастным рапсодам?

— Какое отношение имеет Россия? Хм, я тоже задавался таким вопросом, но все намного глубже, голубчик. Дело тут не только в стихах и прочих развлечениях, как могло бы показаться на первый взгляд. Да если бы речь шла только об этом, великий султан даже не снизошел бы тратить время на подобную ерунду. Так что все куда сложнее. Это связано с возникновением и исчезновением народов на Балканах, с враждебностью между славянским населением и неславянским, к примеру албанцами; словом, это напрямую связано с картой Балкан. Поскольку эпос этот, как я говорил уже, поется на двух языках: на албанском и на славянском, ситуация имеет прямое отношение к вопросу этнических границ внутри империи. Я тоже вначале сказал: при чем тут Австрия и тем более Россия, ан нет, оказывается, суют свой нос и та, и другая. Австрия защищает неславянские народы, а вот Россия, батюшка-царь, как называют славяне русского императора, наоборот, постоянно предъявляет претензии нашему султану из-за положения славян. У него везде свои люди, которые докладывают ему обо всем. И эпос имеет отношение именно к этому. Говорят, албанских рапсодов на куски порезали там, в доме у Кюприлиу, вместе с их музыкальными инструментами. Тебе опять нехорошо?

Марк-Алем прикрыл глаза.

— Не бойся. Пройдет. Со мной тоже такое было как-то раз. Такие вот дела, голубчик, все намного сложнее, чем кажется. Мы тут думаем, будто знаем что-то, а на самом деле ничего нам не известно, кроме каких-то туманных сновидений…

Он продолжал еще говорить какое-то время, но голос его становился все тише, и наконец он уже просто шептал что-то себе под нос. У Марк-Алема из головы не выходило услышанное. Ах, если бы он уничтожил это сновидение еще тогда, в Селекции, словно гадюку, которой нужно раздавить голову, пока она еще маленькая. А он позволил ему проделать весь этот путь, скользить из папки в папку, из отдела в отдел, вырастая и накапливая яд, пока оно не закончило свой путь, став главным сном. Сожаление рвало ему душу на части. Порой он пытался успокоить себя: возможно, сновидение в любом случае нашло бы дорогу туда, куда ему было нужно, раз уж такие могущественные кланы и даже целые государства отслеживали шаг за шагом его движение. Кроме того, если бы сновидение и на самом деле исчезло, разве не могло… быть сфабриковано другое? Визирь говорил ему практически в открытую, что подделывались не только сновидения, но даже главные сновидения. Нет, гораздо лучше, что он не оказался замешанным в эту историю, стократ лучше. Позднее могли провести самое тщательное расследование, нашли бы его, того, кто уничтожил улики, и страшное наказание (пугавшее его даже сейчас из-за того, что он не растолковал сон) ожидало бы не только его, но и всю семью. Возможно, это и было причиной того, что Визирь не дал ему ясных указаний на то, как нужно поступить. Похоже, даже он колебался, он и сам не знал, лучше будет или хуже, если действовать таким образом. Ох, простонал про себя Марк-Алем. И надо же мне было впутаться в эту чертову историю.

— Сегодня все ждут официальных награждений, — послышался голос соседа.

— Награждений? За что?

— Как это — за что? За сновидение, из-за которого все произошло. Да ты с луны, что ли, свалился, Марк-Алем? О чем мы все это время говорили?

— А, да, да… — проговорил тот.

— Ну да ладно, тебе позволительно. Ты сегодня явно не вполне здоров. Неважно… Селекции объявили благодарность еще утром. Наверняка наградили и все остальные отделы, начиная с Экспедиции, и, возможно, отправили официальную благодарность вместе с премией тому самому продавцу овощей. Одного я только никак не могу понять, все ломаю голову: почему же опаздывают с награждением Интерпретации?

— Опаздывают?

— Я разве не говорил тебе о какой-то растерянности, ощущавшейся с самого утра? Кажется, причина как раз в этом: задержка с поощрениями.

— И почему же? — спросил Марк-Алем.

— Да кто его знает? — сказал сосед. — Я слежу за начальником. Ом явно обеспокоен. А тебе так не кажется?

— Да, — согласился Марк-Алем.

— Ему и в самом деле есть от чего волноваться. Если речь о наградах, то Интерпретация заслуживает их в первую очередь. Разве что…

— Разве что…

— Разве что было сделано ошибочное толкование.

— Но тогда как стало возможным, что сновидение было заново истолковано правильно? После Интерпретации нет других отделов, которые этим занимались бы. Баш-эндероры занимаются ведь только уже отобранным для них материалом, разве нет?

— Ты прав, — согласился сосед, несколько удивленный внезапным оживлением собеседника. — Действительно, что-то подобное даже трудно себе представить. Но ведь и задержку с награждением тоже никак не объяснить.

Некоторое время оба занимались своими папками. Но ни тот, ни другой ничего не читали. Знал бы он, что я из рода Кюприлиу! — думал Марк-Алем. Хотя однажды, рано или поздно, он узнает, как и начальник, который наверняка знал, хотя не подавал виду, даже сегодня, когда злосчастья Кюприлиу стали новостью дня. Но сегодня у него, пожалуй, своих проблем хватает. Позднее, конечно же, будут на все смотреть по-другому, и как бы меня вообще не выкинули с этой работы.

— Шефа снова вызывают, — прошептал сосед. — Лицо у него просто посерело, видишь?

— Вижу, — сказал Марк-Алем.

— Я же говорил. Это очень нехороший знак, что нас не стали награждать. Ясно уже, что никаких наград теперь не будет, теперь речь о том, как бы нас не…

— Что? — спросил Марк-Алем еле слышно.

— Теперь речь о том, как бы нас тут всех не наказали.

— В самом деле? Но за что… за что?

Тонкая нить надежды болезненно задрожала внутри Марк-Алема. Но такой тонкой она была, что казалось, вот-вот оборвется.

— Да кто его знает за что, — ответил сосед, — ничего не известно. Не зря ведь предки говаривали: и в солнце бывает дождь, и в дождь бывает солнце…

— Что? Что? — переспросил Марк-Алем.

Тот посмотрел на него с укором, словно хотел сказать: совсем недавно сидел как мокрая курица, и когда только успел ожить?

Было ясно, что он начинал нервничать. Сама мысль, что нечто происходит без его ведома, похоже, была непереносима для него. Он нетерпеливо вертел головой — смотрел то на внутреннюю дверь, за которой скрылся начальник, то на другую дверь.

— Что-то происходит. Нет никаких сомнений. Ужасно, ужасно, — бормотал он.

Он настолько откровенно выражал свое нетерпение, что нельзя было понять: ужасно то, что происходит или что он не может ничего разнюхать.

Никогда еще Марк-Алем так страстно не желал, чтобы слова соседа оказались правдой. Он, раньше испуганно вздрагивавший, если разговор начинался со слов «слышали, что творится», теперь молился в глубине души, чтобы и на самом деле что-нибудь произошло. Если поощрения за то проклятое сновидение задерживались, если, наоборот, их ожидало наказание, это могло означать, что в последние часы что-то изменилось… Марк-Алем оборвал нить пробуждающих надежду рассуждений из суеверного страха, что стоит об этом подумать, как ничего не сбудется. Кроме того, не верилось, что может произойти такое чудо!

— Да тут все яснее ясного, только слепой не заметит, — бормотал его сосед уже громко и чуть ли не со злостью, словно Марк-Алем пытался возражать, опровергая его рассуждения.

Кое-где сидевшие за столами люди перешептывались, а работавшие возле окон вытягивали шеи, чтобы выглянуть наружу. Похоже, какие-то отголоски происходящего долетали и сюда.

Марк-Алем вспомнил вдруг кареты с буквами О на крышах, которые носились как сумасшедшие всю ночь, и впервые поверил, что действительно что-то могло произойти. Визирь не сидел сложа руки. То, как он яростно вышел из комнаты, когда все закончилось, как он поднимался по лестнице с видом сомнамбулы, все это было не просто так. Затем карета, отправившаяся куда-то ночью, другие кареты, на которые они с матерью натыкались, пока бродили во мраке, неизвестно куда мчавшиеся или неизвестно откуда возвращавшиеся. О господи, только бы это было правдой!

Нет, больше не могу, — сказал сосед. — Пойду узнаю, что происходит. Если меня будут искать, скажи, что я спустился в Архив.

И, не медля ни секунды, он легкими шагами, чтобы не привлекать к себе внимание, заскользил, словно тень, к выходу. Провожая его взглядом, Марк-Алем почувствовал, как в нем поднимается волна радости. По меньшей мере, скоро он что-то узнает.

Какое-то время он еще просидел, уткнувшись в папку с делом, ничего, разумеется, не читая. Нетерпеливое желание услышать поскорее новости переплеталось со своего рода удовлетворением оттого, что сосед задерживался: верный признак, что новости будут самыми подробными. Марк-Алем сделал внутреннее сверхчеловеческое усилие, чтобы не позволить зародиться у себя в душе чрезмерной надежде. Он чувствовал, что новое разочарование нанесло бы ему сокрушительный удар.

Теперь уже не только сидевшие возле окон непрерывно тянули шеи, пытаясь разглядеть, что творится снаружи, но и, дело в этом зале ранее небывалое, из-за соседних столов другие сотрудники подходили к окнам с той же самой целью. В самом деле, происходило что-то необычайное. Марк-Алем перевел взгляд с окон на дверь, из-за которой ожидал появления своего соседа. Уж не отвергли султан избранное сновидение, как возвращают на следующее утро опозорившуюся невесту?

Сволочь, выругал он про себя главный сон. И ты наконец получил свое, да что толку, если ты сожрал уже столько людей.

Он старался никогда не лелеять преждевременных надежд, но творилось нечто действительно невообразимое. Не только из-за столов, стоящих у окон, но и в центре зала, и даже в самом дальнем его конце начинали подниматься люди. К окнам подходили те, кто никогда не осмеливался встать со своего места, кто казался частью стола, кому не только в голову не приходило, что можно подойти к оконному стеклу, чтобы выглянуть наружу из чистого любопытства, но кто даже не задумывался о том, что в этом зале вообще есть окна.

Марк-Алему показалось, что все тело у него горит от нетерпения. Он держался до последнего, а затем и он сделал то, что часом раньше ему самому показалось бы сумасшествием: прошел прямо через зал к одному из больших окон.

Сердце у него, наверное, билось бы куда спокойнее, подойди он к краю пропасти. И словно из бездны лился на него из окна дневной свет. Несколько сотрудников, опираясь локтями на подоконник, смотрели вниз.

— Что там? — шепотом спросил Марк-Алем.

Один из них бросил на него быстрый удивленный взгляд и прошептал в ответ:

— Там внизу, во дворе, не видишь, что ли?

Марк-Алем взглянул вниз, в том направлении, куда смотрел его собеседник. Впервые он понял, что эти окна выходят в один из внутренних дворов Дворца Сновидений. Во дворе были солдаты. Сверху они казались приплюснутыми, но их каски блестели удивительно ярко.

— Солдаты, — сказал Марк-Алем.

Тот не ответил.

— А для чего? — спросил Марк-Алем чуть погодя, но тот уже ушел.

Марк-Алем смотрел вниз на солдат, казавшихся отлитыми из свинца. Мысли у него застыли. Он снова вспомнил кареты с вырезанной на них эмблемой — буквой которые всегда вызывали у него ассоциацию с кукушками, по большей части именно из-за того, что слово это начиналось на «ку». Теперь его помутненному сознанию казалось почти естественным, что в памяти они всплывали то как кареты, то как кукушки, летящие во мраке.

— Что там? — услышал он чей-то голос. Говоривший тяжело дышал рядом с ним.

— Там внизу, во дворе, не видишь, что ли? — ответил ему Марк-Алем.

Дыхание спросившего, казалось, вот-вот затуманит все замерзшее стекло. Марк-Алем и сам не знал, как долго там простоял. Холод, исходивший от окна, привел его в чувство. Он медленно вернулся на свое место. Сосед уже был там.

— Где ты был? — спросил он. — Я тебя заждался.

Марк-Алем кивнул в сторону окна.

— Это все глупости, — сказал тот. — Что там можно узнать? Слушай скорее, у меня ужасные новости: говорят, что чуть ли не половину баш-эндероров арестовали.

— А?

— Подожди, это еще не все. По слухам, аресты будут и в Интерпретации. Начиная с нашего шефа.

Марк-Алем с трудом сглотнул.

— Во дворе полно солдат, — пробормотал он.

— Да погоди ты, они там совсем для другого. Говорят, что арестуют часть руководителей Табира.

— О господи, а это что значит?

— Кюприлиу нанесли ответный удар. Чего и следовало ожидать.

— Какой ответный удар? — пробормотал Марк-Алем. — Как? Каким образом? Против кого?

— Да погоди же, какой ты нетерпеливый! Я сейчас все расскажу. Только наклонись ко мне поближе. Иначе и мы тем же закончим вместе с ними. Табир-Сарай весь трясет как в лихорадке. Вчера ночью или, точнее, перед рассветом начался просто кошмар.

Кареты в виде кукушек, подумал Марк-Алем. А есть еще и неотличимые во мраке от кукушек хищные ястребы и стервятники.

— Так вот, получив удар, Кюприлиу, похоже, не сидели сложа руки. Не зря говорят: кольца пропали, да пальцы остались. Ведь понятно, насколько длинные пальцы и руки у Кюприлиу. Что-то они за ночь успели сделать, предприняли в срочном порядке нечто такое, о чем ни я, ни ты, и никто вообще и догадаться не может, по крайней мере в данный момент. Перед рассветом, похоже, сумели и они нанести свой удар. Но я уже говорил, это все покрыто тайной. Произошел обмен ударами, ужасная схватка, беззвучная, в неведомых глубинах, там, где скрыты основы государства. До нас докатилась только глухая дрожь, как бывает во время землетрясения, центр которого находится очень-очень глубоко. Так что в течение ночи, оказывается, произошло ужасное столкновение двух противоборствующих группировок или уравновешивающих друг друга сил, называй это как хочешь, внутри государства. Из-за этого столица парализована, словно ее удар хватил, и никто толком ничего не знает, даже мы, сидящие тут, где началась вся эта таинственная история.

Марк-Алем хотел было сказать, что и в его руках дважды оказалось это проклятое сновидение, но одного мгновения хватило понять, что с его стороны это было бы откровенной глупостью. В памяти всплыли длинные пальцы Визиря во время того незабываемого ужина, и траурное сверкание колец на них. Одному господу известно, какие кольца носили Кюприлиу, часть которых давным-давно похоронена под землей вместе с носившими их пальцами.

— Еще задолго до рассвета видели кареты послов, мчавшихся к Министерству иностранных дел или возвращавшихся оттуда, — продолжал сосед монотонным голосом. — Но и это не все. В этой истории, говорят, замешаны главные банки империи, а также крупнейшие предприятия по добыче меди. Даже пошли слухи о девальвации денег.

— Ты только посмотри! — не удержался Марк-Алем.

— Такие вот дела, все запутано, и все совсем не так, как кажется на первый взгляд. Глубокие и сверхглубокие колодцы. А мы, как я тебе сказал уже когда-то, не знаем ничего, кроме каких-то снов и туманов…

Весь этот день прошел очень беспокойно во Дворце Сновидений. Сразу после полудня действительно арестовали начальника отдела Интерпретации, а также часть руководителей Табира. После обеда все ожидали новых задержаний. Но до самого вечера больше ничего не произошло.

Марк-Алем вернулся домой, в нетерпении дожидаясь того момента, когда можно будет все рассказать матери. И он изложил ей все по порядку, слегка удивленный тем, что не увидел, вопреки ожиданию, радости в ее глазах.

Послали человека в дом Визиря в надежде, что тот передаст какую-нибудь добрую весть о Курте, но посланный вернулся, не принеся никаких известий.

Хотя он и был измучен недосыпом, Марк-Алем никак не мог заснуть. В какой-то момент ему показалось, что он задремал, но тут же очнулся от какого-то далекого шума. Он встал, подошел к окну, но никак не мог понять, что происходит. Затем разглядел вдали слабое зарево, и у него мелькнула мысль: не горит ли Дворец Сновидений? Но тут же сообразил, что огонь был в другой стороне. Он снова улегся и еще долго вертелся, не в силах заснуть.

Рассвет еще только забрезжил, когда он встал, тщательно побрился и раньше, чем обычно, собрался идти в Табир-Сарай.

VII. ПРИБЛИЖЕНИЕ ВЕСНЫ

О событиях той ночи так никто никогда и не узнал. Туман по-прежнему окутывал не только мелкие подробности, но и самую суть событий, более того, с прошествием дней он лишь сильнее сгущался.

Всю неделю во Дворце Сновидений шли аресты. Основной удар пришелся на баш-эндероров. Тех из них, кто избежал тюрьмы, выгнали из отдела Главного сна и перевели в Селекцию, Экспедицию, а кого-то даже в Переписку. Одновременно из Селекции и Интерпретации стали отбирать людей, которые смогли бы занять освободившиеся места в опустевших кабинетах разгромленного отдела. Марк-Алем был одним из первых, кого выбрали для работы там. Спустя два дня, когда он еще не успел прийти в себя от произошедших изменений, его вызвали в дирекцию (где часть кабинетов тоже совершенно опустела, поскольку их обитатели отправились в тюрьму), чтобы объявить ему о назначении начальником баш-эндероров.

Марк-Алем был застигнут этим врасплох. Никому и в голову не могла прийти мысль, что возможны такие прыжки в карьере. Ясно было, что Кюприлиу старались наверстать упущенное.

В то же время от Курта не было никаких известий. Визирь был постоянно занят. Марк-Алем никак не мог взять в толк, почему тот, сумевший пошатнуть государственные основы, не мог освободить из тюрьмы собственного брата. Но, возможно, у него есть причины не спешить с этим, думал Марк-Алем. Наверное, он знал, что так будет лучше.

Марк-Алем и сам с головой погрузился в работу, и у него оставалось не так много времени для досужих размышлений. Отдел нужно было перестроить с самого основания. Папки с нерассмотренными делами лежали грудами. А пятница, день отправки султану главного сна, приближалась так быстро.

Марк-Алем становился все более мрачным и необщительным. Хотя он и предпринимал сверхчеловеческие усилия, чтобы оставаться прежним, он чувствовал, что во всем его существе, в манере разговора, даже в походке что-то неотвратимо менялось. Он принимал облик тех людей, которых в прежней жизни терпеть не мог, — высокопоставленных чиновников.

На самом деле по мере того, как дни пролетали на новой работе, он все отчетливее осознавал, насколько важный пост занимает во Дворце Сновидений. Теперь его карета, с дверцами и облучком, выкрашенными в бледно-голубой цвет, каждый день дожидалась перед домом, и он чувствовал, что не только карета, но само его присутствие распространяло вокруг благоговение, молчание и страх. У него это вызывало усмешку, поскольку и действительно невозможно было представить, что именно он, страдавший больше всех от таинственности и важности, исходящих из чиновничьих кабинетов, теперь и сам стал источником страха и таинственности. Но, может быть, это естественно, задумывается он иногда. Может быть, именно потому, что он был чувствительнее других к их воздействию, в нем накопилось столько слоев мрака и страха, что теперь излишек их выплескивался наружу.

Погруженный в работу, он не заметил, что зима начала смягчаться. Дворец Сновидений работал круглые сутки. Как один из его главных руководителей, Марк-Алем читал каждое утро специальную ежедневную особо секретную сводку. После убийства рапсодов в Албании заметно усилилась бессонница. Степень нормальности сна других народов менялась в зависимости от событий, происходивших на их землях, а вот о бессоннице в Албании готовился особый доклад. Торговец овощами, отправивший фатальное сновидение, уже несколько дней содержался в одном из изоляторов для дачи необходимых пояснений. Протоколы его допросов занимали уже более четырехсот страниц. В целом ожидался сезон беспокойного сна и увеличение процентной доли кошмаров.

У Марк-Алема появилась привычка долго тереть глаза, словно образовавшаяся на них от чтения пленка никак не стиралась.

Однажды вечером, вернувшись, как обычно, с работы домой, он увидел белое, как известка, лицо Лёки. Знакомая, привычная некогда сосущая пустота, вызванная охватившим его ужасом, пустота, о которой он уже подзабыл за несколько прошедших недель, тут же возникла вновь где-то под ложечкой.

— Что? — тихо спросил он. — Курт?

Лёка утвердительно кивнула головой.

— То есть его не выпустят, — пробормотал он. — Сколько лет?

Глаза, готовые, казалось, раствориться от вытекавшей из них влаги, застыли в скорбном оцепенении на лице Леки.

— Сколько лет тюрьмы ему дали, я спрашиваю, — повторил Марк-Алем, но та вновь промолчала. Только глаза ее глядели все так же безнадежно, как и раньше. Он схватил ее за плечи, яростно встряхнул и захлебнулся рыданиями сам, медленно начиная понимать, что произошло. Курта приговорили к смерти. Только что пришло сообщение о том, что ему отрубили голову.

Часы напролет он сидел, запершись в своей комнате, в то время как его мать плакала в одиночестве у себя, в дальней комнате на втором этаже. Да как такое возможно, вновь и вновь спрашивал он себя. Да как же такое вообще было возможно, что именно в тот момент, когда освобождение казалось вопросом дней, его приговорили к смерти и приговор был приведен в исполнение в такой спешке. Марк-Алем сжимал виски руками. Выходит, что ответный удар Кюприлиу, возвращение их к власти, его головокружительная карьера — все это было лишь обманом, хитрой проверкой, возможно организованной с целью нанесения нового удара. Но теперь ему было все равно. Пусть наносят удар, жестокий и безжалостный, и как можно скорее, чтобы покончить со всей этой историей раз и навсегда.

На следующее утро, когда он отправился в Табир Сарай, лицо у него было смертельно бледным, он абсолютно был уверен, что его ожидает приказ о снятии с должности и возвращении туда, где он работал раньше, в Интерпретацию, а то и в Селекцию. Подчиненные, однако, встретили его с прежним уважением, более того, его бледное лицо вызвало у них страх. В то время как они подавали ему различные докладные, он пытался высмотреть, нет ли в их глазах или словах притворства, и когда убедился, что ничего подобного нет и в помине, несколько успокоился. Но успокоение пришло ненадолго. Мысль о том, что даже если и принято решение о его снятии, то подчиненные не могли узнать об этом так быстро, вызвала у него новый приступ страха. Он нашел повод сходить в Генеральную дирекцию, и когда ему сказали, что директор сегодня не пришел на работу по болезни, ему и это чуть было не показалось частью игры.

Ужас не покидал его несколько дней, пока однажды рано утром (он заметил, что все происходило тогда, когда меньше всего ожидаешь) генеральный директор не вызвал его к себе в кабинет. Ну наконец-то, воскликнул он про себя, вставая. Как ни странно, он не испытывал волнения. Он словно оглох и не слышал ничего, кроме гула собственных шагов. Лицо директора выражало откровенную радость. Естественно, подумал Марк-Алем, ведь снимают с должности одного из Кюприлиу. В их семье и взлеты, и падения были наполнены внутренней торжественностью. Он не слушал слова директора. В конце концов, в этом и не было необходимости.

Ему хотелось покинуть побыстрее этот кабинет и отправиться в отдел, куда его назначат, в Селекцию или в Переписку, и занять свое жалкое место среди сотен безымянных сотрудников. Он даже хотел перебить директора. Почему бы не сказать все покороче, не бродя вокруг да около, ему совершенно не требовалось такое длинное вступление. А вот директору, кажется, нравилось играть с ним как кошке с мышью. Кто знает, возможно, он радовался, что может свернуть шею этому отродью Кюприлиу. Может быть, считал его угрозой занимаемому им положению. И он даже что-то сказал именно об этом. Марк-Алем нахмурился. Да возможно ли, чтобы тот так прямо и заявил в открытую, будто он, Марк-Алем… воспользовавшись слабым здоровьем директора… занял бы его место… то есть мечтал занять его место?.. Но цинизм его дошел до такой степени, что Марк-Алем не поверил собственным ушам: директор говорил ему «поздравляю!». Почему бы тебе и не пошутить, пробормотал он про себя, и немного погодя подумал: с ума можно сойти от этого.

— Марк-Алем, вам нехорошо? — мягко спросил директор.

— Я слушаю вас, господин, — холодно ответил Марк-Алем.

Теперь уже была очередь директора изумиться. Он испуганно улыбнулся.

— Сказать по правде, мне и в голову не могло прийти, что подобную новость вы встретите так…

— Что? — переспросил Марк-Алем все так же холодно.

Дирекгор развел руками.

— Естественно, это право каждого — реагировать в своей собственной манере на такие известия, тем более что вы, будучи членом семьи, знаменитой премьер-министрами…

— Вы могли бы выразиться и покороче по поводу всего этого, — сказал Марк-Алем, чувствуя, что лоб у него покрывается холодным потом.

Директор смотрел на него, вытаращив глаза от изумления.

— Мне кажется, я выразился вполне ясно, — тихо проговорил он. — И, сказать по правде, просто не понимаю, как такое может быть, что вызываешь человека в свой кабинет, чтобы сообщить ему…

У Марк-Алема гул стоял в ушах. Услышанное и вообразить было нельзя. Мало-помалу, хотя и с большим трудом, в его сознании начала складываться обш, ая картина. Действительно были произнесены слова «назначение», «слабое здоровье», «исполняющий обязанности директора», «должность директора», но все это употреблялось совершенно в ином смысле. Уже почти четверть часа генеральный директор Табир-Сарая объяснял Марк-Алему, что тот, не оставляя должности начальника отдела Главного сновидения, назначается одновременно, по прямому указанию свыше, первым заместителем директора Дворца Сновидений, то есть непосредственным заместителем его самого, генерального директора, а сам он по причинам, связанным со здоровьем, о которых Марк-Алему прекрасно известно, часто будет отсутствовать и не сможет руководить работой.

Медленно повторив все это с таким выражением, словно хотел сказать собеседнику, что не понимает, почему сказанное им могло вызвать столь негативную реакцию, генеральный директор продолжал смотреть на Марк-Алема все с тем же удивлением, к которому теперь примешивалось какое-то подозрение.

Марк-Алем потер глаза и, не убирая рук от лица, тихо проговорил:

— Простите, пожалуйста, я сегодня действительно плохо себя чувствую. Простите!

— Ничего, ничего, Марк-Алем, — сказал директор. — По правде говоря, ты мне сразу показался немного утомленным. Нужно больше о себе заботиться, особенно теперь, когда у тебя будет столько работы. Вот, я сам относился к своему здоровью легкомысленно, и теперь приходится за все расплачиваться. Еще раз поздравляю! Самые сердечные поздравления! Желаю удачи!

В последовавшие за этим дни он, вспоминая свой визит к директору, испытывал почти физическое страдание. Работы у него стало еще больше. Генеральный директор и в самом деле отсутствовал по болезни все чаще и чаще, и Марк-Алему приходилось замещать его дни напролет в его кабинете. Погрузившись во множество дел, он стал еще мрачнее. Ужасная машина, которой на самом деле руководил теперь он, работала и днем и ночью. Только сейчас Марк-Алем смог осознать подлинные масштабы Табир-Сарая. Высшие государственные чиновники со страхом входили в его кабинет. Сам заместитель министра внутренних дел, с которым Марк-Алему часто приходилось иметь дело, старался никогда ему не перечить. В его глазах, как и в глазах других чиновников, несмотря на улыбку доброжелательности, всегда ощущалась застывшая в глубине льдинка. Там всегда таился один и тот же вопрос: а есть какое-то сновидение о нас? Потому что они могли быть могущественными и наслаждаться в жизни почетом, занимать высокие посты и иметь важные связи, но всего этого было недостаточно. Помимо того, кем они были в жизни, имело значение, какими они представали в снах других людей, в каких таинственных каретах разъезжали там, с какими непонятными эмблемами или знаками на них.

Каждое утро, когда ему приносили доклад о событиях прошедшего дня, у Марк-Алема складывалось впечатление, что неведомым образом в руки к нему попала только что закончившаяся ночь миллионов людей. И он, державший в руках человеческий мрак, без сомнения, обладал огромной властью, и немногие обладали властью большей, чем у него. С каждым днем Марк-Алем осознавал это все яснее.

Однажды, совершенно неожиданно, он встал из-за рабочего стола и медленно спустился вниз, в Архив. Там стоял все тот же тяжелый угольный чад, как и тогда. Сотрудники стояли перед ним, словно тени, готовые услужить. Он потребовал папку с главными снами за последние месяцы и, когда ее принесли, велев сотрудникам оставить его одного в покое, принялся медленно ее перелистывать. Пальцы его дрожали все сильнее по мере того, как он переворачивал листы. Биение сердца совсем замедлилось. В верхней части каждого листа, справа, стояли дата и прочие служебные пометки. Последняя пятница декабря. Первая январская. Вторая январская. Вот наконец и то, что он искал, фатальное главное сновидение, которое привело его дядю в могилу, а его на должность директора Табира. Он с трудом прочитал его, словно на глазах у него была повязка из белой кисеи, едва пропускавшая свет. Это было то самое сновидение столичного торговца овощами, что дважды прошло через его руки, и примерно с тем самым толкованием, как он и ожидал: Мост — Кёпрю — Кюприлиу. Музыкальный инструмент — албанский эпос. Рыжий бык, возбужденный им, должен был атаковать государство. О господи, воскликнул он про себя. Ему все это было уже известно, и тем не менее, когда он увидел записи, у него по всему телу пробежали мурашки. Он закрыл папку и так же медленно ушел.

Многие ужасные тайны узнал он с тех пор, как оказался во главе Табира, и все же тайну той ночи, тайну удара по Кюприлиу и их ответного удара, ему узнать так и не удалось.

В камерах изолятора продолжался допрос торговца овощами. Протоколы его допросов перевалили уже за восемьсот страниц, и конца им не предвиделось. Однажды он приказал принести их и часами в них разбирался. Впервые ему довелось знакомиться с подобными протоколами. Сотни страниц были заполнены всякими мелкими подробностями повседневной жизни торговца. Там было записано все без исключения: сорта овощей и трав, цветная капуста, перец, салаты, капуста, их доставка, разгрузка, степень свежести, потери, вызванные гниением, длительность хранения до момента увядания, стычки с селянами по всем этим вопросам, колебания цен, капризы покупателей, разговоры с ними, семейные проблемы, о которых стало известно в результате этих разговоров, экономические трудности, скрытые заболевания, достижения, кризисы, сватовство, обрывки подслушанных краем уха слухов, ночные фразы пьяниц, дворников, бродяг, слова неизвестных пешеходов, непонятно почему застрявшие в памяти, и снова доставка зелени, шпината, их вкус в начале и в конце сезона, обрызгивание водой для сохранения свежести, тупое упрямство крестьян, которые их привозят, ругань по поводу цен, потерь, капельки воды, роса на листьях салата, добавляющая им вес, прихоти супруг, разговоры, сплетни, и все снова с самого начала, и чему, казалось, конца не будет.

Когда Марк-Алем закрыл толстую папку с делом, ему показалось, что он покинул бесконечное зеленое поле, покрытое утренней росой, при виде которого никогда не подумаешь, что посреди него прячется гадюка. И все же, помимо усталости, у него появилось и некое ощущение прохлады и, как ни странно, своего рода сочувствие к этому торговцу, кажется и понятия не имевшему, какие последствия он спровоцировал своим сновидением. Но еще до того, как дело дойдет до его толкования, чему наверняка будут посвящены следующие сотни страниц протокола, возникал вопрос: а видел ли он на самом деле этот сон? Но в конечном итоге даже и это было не столь важно. Что должно было случиться — случилось, и вернуть теперь ничего было нельзя.

В последующие дни Марк-Алем даже и не вспоминал больше о продавце овощей. Приближалась смена сезонов, период очень напряженный для Дворца Сновидений, и у него не оставалось времени на всякие мелочи. Папки прибывали, битком набитые проблемами, требовавшими немедленного решения. Бессонница в Албании продолжалась в масштабах, никогда ранее не виданных. Да, действительно, в обязанности Дворца Сновидений не входила ее нейтрализация, но все же, поскольку положение оставалось напряженным, от Табира требовалась самая безукоризненная обработка папок, связанных с ее сном, а те становились все тоньше. И если бы только это. Несколько дней назад директор Центрального имперского банка во время продолжительной аудиенции у Марк-Алема объяснил ему возникшую опасность девальвации валюты, что может вызвать новые трудности в экономике. Это означало, что Дворец Сновидений, взяв это на заметку, должен был несколько более внимательно относиться к сновидениям, имевшим отношение к экономике, которых, как было известно Марк-Алему по его опыту непродолжительной работы в Селекции и Интерпретации, насчитывались сотни в обрабатываемых папках. А другие важные государственные учреждения туманно намекали, что хорошо бы обратить внимание на оживление кругов еврейских и армянских интеллектуалов (о господи, уж не требуют ли они устроить новую резню?), на скрытое стремление крупных пашалыков к большей самостоятельности по отношению к центру, и выражали свою постоянную озабоченность, сотни раз уже высказанную, по поводу ослабления религиозных чувств у молодого поколения, озабоченность, исходившую, понятное дело, от Шейх-уль-Ислама.

С головой погруженный во все это, Марк Алем даже не заметил приближения весны. Воздух не много прогрелся, возвращались аисты, но он ничего этого не замечал.

Однажды вечером, практически на том же самом месте и в то же самое время, как и в прошлый раз, он увидел гроб, который тайком выносили из камер изолятора. Продавец овощей, подумал он, не повернув головы, чтобы задать вопрос, и даже смотреть не стал. Под покачивание кареты увиденное вновь возникло у него в памяти, но он тут же отогнал от себя эти мысли. Сквозь стекла кареты, в пурпурном отсвете заката, уже можно было разглядеть первые ростки травы в голых еще парках.

Дома обсуждали его помолвку. Приехал старший дядя, губернатор, не бывавщий в столице с момента ареста Курта, вместе с женой и несколькими близкими родственниками. Глаза матери были на мокром месте, словно весне удалось добраться и до нее. Марк-Алем молча выслушал их, но мысли его были далеко. Внезапная мысль поразила его, словно он совершил открытие: ему исполнилось двадцать восемь лет. С тех пор, как он пришел во Дворец Сновидений, туда, где время текло по другим законам, он практически забыл о своем возрасте.

Обеспокоившись его молчанием, все принялись с еще большим энтузиазмом расхваливать девушку. Девятнадцатилетняя блондинка, в его вкусе… Они вели разговор предельно осторожно, словно держа в руках хрустальную чашу. Марк-Алем не говорил ни да, ни нет. В последующие дни, будто опасаясь потерять то, чего уже удалось добиться, они старались пореже упоминать об этом.

Если не считать двух ужинов, организованных в честь приезда дяди, неделя в их доме прошла спокойно. Пришел камнетес, отделывавший их семейные надгробия, чтобы показать, какими буквами и бронзовыми украшениями будет украшена могила Курта.

Однажды вечером он взял из библиотеки семейную хронику — «Chronigue». Последний раз он перелистывал ее тем холодным утром, когда впервые отправился в качестве простого сотрудника Дворца, которым теперь руководил. Пальцы его скользили по страницам, хотя он и сам не понимал, что хочет там найти. Потом осознал, что ничего не ищет, а просто собирается долистать до конца, где начинаются белые страницы… Впервые в голову ему пришла мысль добавить что-нибудь в многовековую хронику. Он долго неподвижно сидел над ней. Произошло много важных событий, закончилась война с Россией. Греция откололась от империи, а остальная часть Балкан непрерывно бурлила. А вот Албания… Словно далекая холодная звездочка, она вновь потускнела, ускользая от него, и он задавался вопросом, а знает ли он вообще, что в ней происходит. А если понимает это, то вправе ли об этом говорить… Так он сидел, погруженный в сомнения, в то время как перо его становилось в руке все тяжелее и тяжелее, пока наконец не коснулось бумаги, и на ней вместо слова «Албания» он написал «там». Он взглянул на это слово, заменившее название его родины, и внезапно ощутил всю тяжесть того, что тут же окрестил «тоской Кюприлиу», выражением, которого нет ни в одном языке мира.

Там сейчас, наверное, лежит снег… Он больше ничего не добавил и лишь с усилием поднял перо, как будто опасался, что оно прилипнет, словно пойманное в капкан. Ему пришлось дождаться, пока пройдет мимолетное помутнение, чтобы написать затем совсем коротко, фразами, выдержанными в стиле хроники, об осуждении Курта Кюприлиу и своем назначении главой Дворца Сновидений. Затем перо его вновь замерло в руке, а мысли вернулись к тому далекому пращуру по имени Гьон, который много веков назад зимним днем принимал участие в строительстве некоего моста и вместе с мостом строил свою фамилию. В этой фамилии, словно тайное послание, была предсказана судьба рода Кюприлиу, из поколения в поколение. Чтобы мост стоял, в основание его потребовалось замуровать жертву. Сколько уже времени прошло, а брызги пролитой тогда крови из немыслимой дали долетели до них. Чтобы мост стоял… Чтобы стояли Кюприлиу, те, кого должны были бы звать Ура…

Может быть, именно по этой причине, подобно древним грекам, которые, провожая похоронную процессию, обрезали свои волосы для того, чтобы дух покойного, если его чем-то разгневали, не смог бы их узнать и причинить вред, так и Кюприлиу сменили фамилию, чтобы мост их не узнал.

Он это понимал и все же, как и во время того фатального ужина, вновь почувствовал жгучее желание сорвать защитную маску, эту восточную кожуру, чтобы взять себе древнее, христианское имя, из тех, какие навлекали опасность и преследовались беспощадной судьбой: Пьетер, Зеф, Гьорг.

И, как и тогда, он повторил про себя: Марк Ура, Гьорг Ура, а перо при этом продолжал держать в руке, словно сомневаясь, стоит ли поставить свою подпись или нет в древней «Хронике».

Всю следующую неделю Марк-Алем возвращался домой поздно. Султан потребовал предоставить подробный доклад о сне и сновидениях в масштабах всей империи. Все отделы Табира работали сверхурочно. Генеральный директор снова оказался болен, и Марк-Алему нужно было самостоятельно составить окончательный текст доклада.

Время от времени голова его наливалась тяжестью над рабочим столом. Иногда он с удивлением смотрел на им самим же исписанные листы, словно не узнавая. Перед ним был кошмарный сон одной из величайших империй мира. Сорок с лишним народов, все религии, почти все человеческие расы. Если бы понадобился доклад во всемирном масштабе, и то едва ли что-то важное добавил бы сон остальной части человечества. По сути, это был сон почти всей планеты, тот ужасный мрак без конца и без края, из бездны которого Марк-Алему удавалось извлекать крупицы истины. Бог сна древних греков, Гипнос, знал не больше, чем он, о снах и сновидениях.

Был вечер в конце марта, когда он закончил наконец доклад. Он отдал его в переписку и, ощутив некоторое облегчение, забрался в карету, чтобы отправиться домой. В карете он сидел обычно в глубине, в тени, где глаза любопытствующих, которых всегда было полным-полно на улицах, не могли его разглядеть. Так он сел и в этот раз, но, проехав немного, почувствовал, что желание выглянуть в окно было сильнее, чем когда-либо. Что то такое там, снаружи, неудержимо манило его. В конце концов, вопреки обыкновению, он наклонился к окну и сквозь легкий туман, оставленный на стекле его дыханием, увидел, что они проезжают вдоль Центрального парка. Распустились цветы миндаля, с грустью подумал он. Ему захотелось откинуться назад, в глубину кареты, как делал всегда, когда его что-то привлекало снаружи, но не смог пошевелиться. Прекрасная погода, тепло солнечных лучей, аисты и любовь, он знал, что все это рядом, в двух шагах от него, но делал вид, что не замечает их, из опасения, как бы они не вырвали его из магической власти Дворца Сновидений. Ему казалось, что он спрятался там именно затем, чтобы защититься, и в тот момент, когда жизни удастся выманить его из этого убежища, то есть в момент предательства, морок развеется, и именно тогда они придут его забрать, когда враждебный ветер подует в сторону Кюприлиу, в конце такого же вечера, как тогда Курта, может быть только с меньшим шумом, чтобы отправить его туда, откуда никто больше не возвращался.

Все эти мысли промелькнули у него в голове, но он не отодвинулся от окна. Ветку цветущего миндаля — вот что я закажу прямо сейчас резчику для своей собственной могилы, подумал он. И хотя он вытер ладонью запотевшее стекло, взгляд его остался по-прежнему туманным, все блестело и искажалось. Тогда он понял, что в глазах у него стоят слезы.

Тирана, 1976–1981

Примечания

1

Салеп — турецкий молочно-белый ароматный напиток из корня орхидеи. — Здесь и далее примечания переводчика.

2

Крешник — герой албанских легендарных эпических песен, всадник, проявляющий невиданный героизм и бесстрашие. Слово входит в состав устойчивого словосочетания «эпос крешников».

3

«Хаджилелек» — игра слов, название кафе составлено из слова «хаджилек», то есть хадж и «лелек» — аисты; то есть что-то вроде «аисты-хаджи», аисты, слетавшие в хадж.

4

Беса — ритуальная клятва, слово чести, которое нельзя нарушить ни при каких условиях. Одно из основополагающих понятий албанского менталитета, имеющее отношение в том числе и к обычаю кровной мести.

Content

Исмаиль Кадарэ
Дворец Сновидений

I. УТРО

II. СЕЛЕКЦИЯ

III. ИНТЕРПРЕТАЦИЯ

IV. ВЫХОДНОЙ

V. АРХИВ

VI. УЖИН

VII. ПРИБЛИЖЕНИЕ ВЕСНЫ

Примечания