Дэвлин Джейд

Трудовые будни барышни-попаданки 2

Глава 1

Сани мчались ровной наезженной дорогой. Мне ни разу не пришло в голову подогнать Еремея — он делал все, что и должен был сделать в этой ситуации кучер-мастак. Гнал коней, но без предельного утомления, чтобы они не то что не задыхались, но даже не захромали и не сбавили скорость.

Спать я не могла, читать — тем более. Вспоминать те самые страшные минуты на волжском берегу не хотелось — они вспоминались сами…

Первый сладостный и малодушный порыв — стадия отрицания.

Не-е-ет! Это шутка! Я приеду в Голубки и узнаю, что пожара не было, а навстречу мне Луша выведет Лизоньку и Степку. За ними на крыльцо выползет Павловна и будет ворчать, что детки плохо одеты и надо не обниматься на холоде, а скорее бежать в дом.

Ванька, Ванечка, скажи, что ты пошутил! Я сердиться не буду, наоборот — награжу!

Нет. Гонец искренен и напуган, он говорит отрывисто и хрипло, пряча глаза. С конских губ падает пена. Коня надо расседлать, пусть отдохнет, бредя за гружеными санями. Перед этим немного поводить — нельзя остановиться после скачки. Еремей этим уже занялся.

Теперь вдохнуть-выдохнуть. И потребовать неторопливый, обстоятельный рассказ, а не поток бессвязных слов. Хуже, чем я боюсь, быть не может.

Пожар в коровнике начался поздно вечером, когда все спать собирались. До сеновала пламя не дошло, иначе сгорела бы вся усадьба. Когда залили и затоптали пламя, обнаружились следы поджога. Кто-то оставил в углу подожженную свечу — осталась грязная лужица несгоревшего воска.

Хоть и Масленица, нашлась трезвая голова, чтобы координировать действия добровольных спасателей — одних отправил на тушение водой и мокрыми рогожами, другим скомандовал выводить скотину. А еще позвать всю прислугу, в том числе Лушу и Аришу, помогать — встать в цепочку, таскать воду. Павловна прошлась по дому, собрала всех.

Ущерб оказался небольшим, лишь две коровы слегка обожглись. Надо узнать, кто распоряжался, не забыть поблагодарить-наградить.

Когда потушили и горняшки вернулись на барскую половину, вот тут-то и выяснилось — дети пропали. Все: и Аришин Прошка, и Лушин Степка… И Лизонька.

Первым спохватился Дениска. Увидел в потемках, как с крыльца выносят шевелящийся мешок, откуда доносится плач. Помчался к воротам, догнал сани, получил кистенем. Не сильно, на излете, уточнил Ванька, голова в крови, но говорит внятно и помнит все, что увидел. Правда, увидел немного: двое похищали, третий кучер. Сани — тройка.

В доме верховодит Павловна. Велела следить за Лушей и Аришей, чтобы не сделали над собой чего, от горя и страха. Хотя и за ней проследить бы не грех.

А больше ничего не известно. Мужики видели тройку, въехавшую в село, поняли, что не барыня вернулась, потеряли интерес, не приглядывались. Тройка остановилась неподалеку от ворот. Верно, ждали крика «пожар!». Кстати, кто же им ворота отворил?

О чем я сейчас думаю?! Какие ворота?! Это — потом.

…Запрокинуть голову, еще раз глубоко вздохнуть. Отогнать картину: теплые, встревоженные дети. Все взрослые куда-то умчались. Прошка просто плачет в колыбельке, Лизонька хмурится, Степка всех успокаивает. Грубый топот в коридоре. И вот кто-то незнакомый врывается в комнату. Бабай из страшной сказки со своим мешком…

Еще раз вдох-выдох — прогнать стылый ужас. Дети были нужны живыми, значит, они и теперь живы. И вернутся домой живыми. Похитителей найдем и оторвем все похищалки.

Когда гонец закончил рассказ, я начала распоряжаться. Одна тройка, без груза и с одним пассажиром — со мной. Вот она-то и помчится в усадьбу. Остальные, неторопливо, следом.

Я случайно оглянулась, посмотрела на вечерний силуэт кремля.

Может, вернуться в Нижний? Искать там защиты и помощи?

Нет, торговые партнеры не помогут. А Михаил Второй, самый полезный в этой ситуации, как выяснилось, позавчера отбыл из города по некоему неотложному делу. Может, ждать его придется день, может — три, может — неделю. Нет времени. Вперед!

— Эмма Марковна, а Эмма Марковна? — Голос кучера был слегка озабочен.

— Что, Еремей?

— Я гоню, как условились, с расчетом, что перемена будет. Если на станции новых лошадей не возьмем, тогда сбавить сейчас придется.

— Не сбавляй, — приказала я. — Будут лошади.

Минут через пятнадцать тройка влетела на станцию. Я заранее подготовилась к непростому разговору с чиновником самого низшего класса — станционным смотрителем, но все оказалось еще сложнее.

— Мне надо немедленно получить свежих лошадей! — твердо и спокойно сказала я, глядя в глаза пожилому рябому чинуше. Одновременно протягивая купюру в уверенности, что она будет взята.

Но бумажка осталась в руке.

— Сударыня, нет лошадей, — ответил чиновник, стараясь избежать моего взгляда.

— Лошади есть, — так же спокойно ответила я, — велите перезапрячь.

То, что свежие кони на станции имеются, я догадывалась и без Еремея. Но он все равно уже выяснил, а заодно договорился с местным конюхом приберечь нашу тройку на пару дней, потом пришлю забрать. Точнее, пришлет Еремей, я дала ему все полномочия и небольшую сумму, чтобы не отвлекаться самой на любые конские нужды. Кроме, конечно, станции и ее властелина в замызганном мундире. Тут могла только я.

— Свежие лошади-то завсегда есть, — вздохнул смотритель, — только вот вы же понимаете…

Я понимала, что своим финансово-волевым прессингом переломила привычную ему модель: барыня должна или пуститься в истеричный крик, или добавить к нему слезы.

Или… Или они прорываются сквозь мое спокойствие и волю. Надо незаметно прикусить губу, повысить тон и победить.

— Понимаю. Но мне. Очень. Нужны. Свежие лошади!

— Беда у вас, барыня, стряслась? — участливо спросил чиновник. Судя по тону, его участие было искренним, а готовность к капитуляции — близкой.

Но тут появилось новое действующее лицо — его супруга.

— Андреич, — проквохтала она, демонстративно не глядя на меня, — главное, чтобы с тобой беда не стряслась. Дашь лошадей, а тут курьер заявится. О, так и есть. Слышишь?

Конечно же, она обращалась к мужу, но и я расслышала приближавшийся звон колокольчика.

— Ну ты, Федоровна, накаркала, — вздохнул Андреич с явным облегчением и обратился ко мне уже официальным тоном: — Сударыня, вам придется обождать-с. Казенные надобности — первое дело, это всем известно.

И мгновенно забыл обо мне, принявшись сбивать пыль с мундира, нуждавшегося, скорее, не в щетке, а в стирке.

Я обежала взглядом стены полутемной комнаты — иконы, портрет государя-императора, пожелтевший лубок про Казанского кота. Надо успокоиться. Кто бы ни оказался пассажиром звенящей тройки, это не беда, а проблема. В худшем случае — задержка. А может, удастся обратить проблему в ресурс?

Только надо отвернуться, глубоко подышать. И проглотить застрявший в горле ком.

Робкая надежда блеснула искоркой и вспыхнула фейерверком, едва я увидела человека на пороге.

Быть такого не может! Но это был он.

Глава 2

— Здравствуйте, Михаил Федорович, — сказала я.

Михаил Второй, он же дядя-котик, растерянно оглянулся, как бывает с каждым человеком, вошедшим в полутемное помещение. Увидел меня, шагнул навстречу.

— Эмма Марковна, здравствуйте. Возвращаетесь в ваши уютные родные пенаты?

— Да, — ответила я, добавив: — И очень спешу.

Попутно взглянула на смотрителя и супругу. Они перебрасывались удивленно-напуганными взглядами. Ох, неспроста барыня себя так круто повела, вот с какими чинами она в знакомствах.

— Вы спешите, — кивнул Михаил Второй. — Простите, если я ошибся как физиогномист, но я уверен, причина вашего желания как можно скорее оказаться в Голубках не радостна.

— Сударыня и правда очень торопиться изволят, — несмело сказала супруга смотрителя и замолкла под испепеляющим взглядом мужа, дополненным злым шипением.

— Был бы весьма признателен, если бы вы временно оставили нас одних, — произнес Михаил Второй засушенным тоном. И добавил чуть резче: — Распорядитесь с лошадьми для двух экипажей!

Тон, в дополнение к мундиру, сделал свое дело. Смотритель с супругой покинули помещение, из-за закрытой двери донеслась тихая ругань.

— Мы торопимся оба, — немедленно сказал Михаил Второй, — поэтому было бы лучше, если бы вы сразу рассказали о случившемся.

За эти несколько секунд я решила — говорить надо. Кратко, сдерживая эмоции, хотя фиг их сдержишь. И только то, что мне известно. Например, не «в усадьбе похитили детей», а «как прошлым вечером сообщил мне слуга».

А еще я не стала скрывать причину. Нашла подходящие слова, вроде «внебрачное дитя», и рассказала всю предысторию.

Собеседник слушал внимательно, без уточняющих вопросов. Первая его реплика меня удивила.

— И почему же вы приняли такое участие в судьбе этой крепостной девки?

— Я своими руками… — начала я и поняла, что не очень-то хочу рассказывать предысторию своего знакомства с жертвой сладострастия родного дядюшки. По крайней мере, всю правду. — Я своими руками готовила для нее лекарство, когда ее вытащили из воды мужики и привели в мою усадьбу. Бросить ее после этого для меня было невозможно.

— Достойное человеколюбие, — заметил дядя-котик. — Понимаю вас: по закону, да по его практическому применению, ситуация для девки была безвыходной. И вы видите прямую связь между произошедшим и вашим филантропическим актом? — спросил собеседник. — Или, может быть, целью была ваша малютка?

Я вздрогнула. Может, так оно и есть? Но кто? Бывший староста Селифан на такое решился бы вряд ли, да и сын бы не позволил так себя подставить. А иных врагов не нажила.

Разве что… Вспомнила своего ухажера, окончившего жизненный путь на березе в моих владениях. Но в этой истории злодей не обнаружен. Если даже и был.

— У меня нет других объяснений, — ответила я.

— Так что же делать-то будем?

Судя по тону, собеседник задал вопрос сам себе, и я не стала мешать ему собираться с ответом. Что делать мне — давно решено: оторвать руки тем, кто похитил, и открутить головы тем, кто задумал. Пусть чиновник по особым поручениям найдет другой вариант.

— Мне необходимо закончить одно важное дело, на это вряд ли потребуется больше двух суток, — наконец сказал Михаил Второй. — Понимаю ваши чувства и волнения…

Понимаешь ты, котик бесчувственный!

Похоже, я лишь подумала, а не сказала, потому что чиновник продолжил:

— Но у меня есть твердая уверенность, что малютка содержится в безопасных условиях. Извините, что я столь отстраненно говорю о вашем ребенке, но она не главная цель похищения, а, как я предполагаю, всего лишь залог того, что вы объявите о своей безучастности к судьбе другого ребенка.

— Михаил Федорович, — твердо сказала я, — надеюсь, вы понимаете, что это невозможно. Я догадываюсь о мотивах похитителей, но, если мне поступит такое предложение, я немедленно откажусь.

Кстати, а почему? «Сударыня, скажите "да", и не пройдет и часа, как Лизонька будет в ваших объятиях…» Почему так нельзя? Неужели я настолько привязалась к этому младенцу… к Проше? Не могу я согласиться, чтобы Прошка, которого я держала в руках, остался у бабая. Даже если тот его и не съест, а просто устроит социальную пакость, которая искалечит судьбу навсегда.

— Понимаю, — кивнул Михаил Второй. — Я, как человек и слуга государев, возмущен этим редкостным злодейством и считаю недопустимым частный договор с его замыслителями. Дети будут спасены, негодяи — наказаны. И все же у меня будет важная просьба к вам.

Я напряглась. Важные просьбы всегда неприятны.

— В таком деликатном деле необходимы спокойствие и тишина. Вы не будете ничего предпринимать сами. А также вы сохраните происходящее в тайне от полицейских властей. И особенно…

Мне показалось, что собеседник приготовился назвать Михаила Первого. Но так этого и не сделал. Или не хотел лишний раз произносить имя, или понял, что я догадалась.

— Я жду от вас конфиденциальности в нашем деле, — закончил он.

«Да!» — хотела я крикнуть в ответ. Но сдержалась. Представила, как будет, если ожидание затянется на три дня или больше. Не свихнусь?

Да и не в этом дело. Луч надежды ослепляет. И я не замечу, как попаду в зависимость. Слушайте меня, надейтесь на меня, никому не говорите обо мне и, что бы ни происходило, помните мои слова. Это страшная паутина, к которой стоит только прикоснуться — и уже не выпутаться.

А я еще не коснулась.

— Михаил Федорович, я понимаю вас, — ответила я, надеясь, что твердым голосом, — я очень благодарна вам за столь живое участие. Но поймите: сейчас для меня каждый час — пытка. Мне предстоит терпеть всю дорогу до дома. Я обещаю вам ничего не делать пару часов по приезде, кроме как расспросить дворню лично. Помня ваше обещание предпринять… спасти детей, я не буду совершать безрассудных шагов. Но терпеть и бездействовать дольше этого срока, особенно если что-то выяснится, я не обещаю. И не собираюсь немедленно обращаться в полицию. Но если слух о произошедшем дойдет до нее, я также не обещаю солгать ей, что мой ребенок находится в Голубках.

На одну секунду взгляд дяди-котика стал страшным. Вернее, пугающим. Напугать он мог лишь одним: «Извините, тогда ничего сделать не могу».

Но он тотчас же потеплел.

— Да, сударыня, я понимаю ваши чувства и согласен с вами. Пахом! — позвал он громко, и его сопровождающий, видимо денщик, живо подскочил и вытянулся в ожидании приказа.

— Передашь его превосходительству пакет лично в руки. И на словах — что меня задержало дело чрезвычайной важности. Вернусь — доложу подробности. Смени лошадей и во весь дух в Нижний. Там все сделаешь и так же быстро — обратно, в Голубки. Понял?

— Есть, вашвыскблагродие! — браво рявкнул дюжий усач. — Будет исполнено!

— Я еду с вами, — отвернувшись от денщика, объявил Михаил Второй. — Не могу отпустить вас в таком состоянии. К тому же вы правы, медлить не стоит. Чем быстрее дети вернутся домой, тем лучше будет всем.

Глава 3

Мой экипаж увеличился на одного пассажира, но скорость не снизилась — сани тянули свежие кони, лучшие из тех, что нашлись на станции. Мои лошадки остались отдыхать в пристанционной конюшне, дожидаясь нашего обоза, чтобы вернуться с ним в Голубки.

Обо всех лошадиных комбинациях договорился Михаил Второй. Он уединился со смотрителем, и разговор был почти неразборчив. До меня только донеслось «никак невозможно-с», а потом — повышенный, ровный и уверенный баритон особого чиновника. Когда смотритель вышел, на его покрасневшей физиономии читались и обида, и радость, и облегчение — неприятная беседа закончилась. Похоже, он был и запуган, и материально стимулирован, но в любом случае согласился ради его высокоблагородия серьезно нарушить должностной распорядок.

Ну и пусть. С той самой минуты, когда я услышала «я еду с вами», меня отпустило. Точнее, я ощутила себя пассажиркой тонущего корабля, вцепившейся в канат и разжавшей руки, едва под ногами оказалась шлюпка. Да, эта скорлупка прыгает на волнах, а буря вокруг не утихла. Но все же — надежда. О моей беде узнал человек, который не ждет от меня распоряжений, а готов действовать сам.

Пожалуй, впервые с той минуты, когда я вынырнула из реки, в моей судьбе участвует кто-то другой, неравнодушный и сильный.

Ну а все наши прежние мелкие смешные недоразумения, например ночные блуждания по спящему дому… Что делать, такая эпоха. Был бы он гусарским ротмистром, приставал бы не так деликатно, не крался бы, не шуршал, а шевелил усами, топал сапожищами, позвякивал саблей. А сейчас помчался бы на коне в усадьбу дядюшки — «где убийца, где злодей, не боюсь его когтей!».

Забавно… ведь Муха-Цокотуха изначально презентована как дама самостоятельная — по полю пошла, денежку нашла, ну, или заработала. Проявила инициативу с самоваром и гостями. Но все же, когда явился паук, не обошлось без Комарика. Вот так и со мной.

От этой мысли я улыбнулась. Наверное, впервые за последние сутки. А так как эти сутки еще и не спала, то решила подремать. И не заметила, как заснула.

В себя я пришла, только когда мы подъезжали к уездному городку. Проснулась и обнаружила, что заботливо укрыта щегольской шубой на чернобурках с Михаилова плеча, сам он тоже дремлет, откинувшись на набитую конским волосом подушку сиденья, но и во сне придерживает меня рукой поверх шубы. Чтобы я не сползла с его плеча, которое нечаянно использовала вместо подушки.

Кажется, здешние понятия о приличиях уже завладели моим мозгом. Я поторопилась отстраниться, чувствуя неловкость от этой совершенно невинной ситуации. Наверное, дело в том, что я понимала: невинность только в моей голове, а здешний мужчина может понять все неправильно.

Мое движение разбудило Михаила Второго. Он приоткрыл глаза и поспешил заверить:

— Не поймите превратно, сударыня. В дороге некоторыми условностями можно пренебречь. Тем более вы устали и встревожены. Я ни в коем случае не намерен использовать ваше состояние вам во вред.

Моих сил хватило только на вежливую благодарную улыбку. А дальше мы разговаривали о пустяках, пока не остановились у трактира, где обычно останавливались путешественники, решившие не заезжать в город. Инициатором стал Еремей, сказавший, что кони хороши, но отдохнуть им немного надо, и особый чиновник спорить не стал.

В чистой половине заведения был лишь один посетитель, и я узнала его сразу.

— Здравствуйте, Михаил Федорович, — сказала и подумала: даже улыбку выдавить больше не могу. Тревога, несмотря на краткий и ненадежный отдых, навалилась с новой силой.

Исправник поднял голову. В его взгляде мелькнуло удивление — он явно ждал кого-то другого. Возможно, полицейского агента.

— Здравствуйте, Эмма Марковна! Здравствуйте… Михаил Федорович, — добавил он после небольшой паузы, как бывает, когда произносят имя-отчество тезки.

Михаил Второй сухо поздоровался. Он явно не обрадовался встрече, но развернуться и уйти было бы странно.

— Самовар, и поскорей, — велел он подошедшему половому.

Я внутренне вздохнула от рефлексивной мысли: надо бы и сюда предложить мой фирменный чай. Но как о таком сейчас думать?

— Присаживайтесь к моему самовару, принесли только что, — пригласил Михаил Первый.

— Мы спешим, — невпопад ответил дядя-котик.

— Потому и приглашаю, — благодушно заметил исправник. — Вашего самовара ждать придется, а к моему — только чашки подать.

Аргумент был неотразим. Я присела за стол Михаила Первого. Показалось, будто особый чиновник хотел что-то сказать. Но он сдержался и последовал моему примеру.

— О вашей беде мне известно, — после того как к столу подали чайные приборы и еще теплый калач, серьезно и даже суховато высказался Михаил Первый. — Цыган поблизости не было, так что их отметаем. Подозреваю дурацкую шутку кого-то из местных, молодых да резвых. Не думаю, что детишкам хотят причинить вред. Но меры к розыску приму самые серьезные, будьте покойны. Езжайте домой и ни о чем не волнуйтесь. Постарайтесь не совершать поспешных шагов.

При этих словах Михаил Первый отчего-то особенно пристально прищурился на Михаила Второго. Словно именно его предупреждал — не лезь.

— Откуда вы узнали? — только и хватило у меня сил спросить. Ванятка-вестник сказывал, что Павловна первым делом закрыла ворота усадьбы и велела дворовым прикусить языки. И наверное, правильно сделала. Хотя не знаю… ничего не знаю. Был бы тут мой Миша, он бы…

— Слухами земля полнится, — туманно заметил капитан-исправник. — Шила в мешке не утаить. Бояться вам не следует, отродясь в нашем уезде такого супостатства не было, чтоб детей воровать. И уж постараюсь, чтобы впредь не случилось. Со дна морского достану аспидов. Главное, сами поперек батьки в пекло не суйтесь.

И снова посмотрел на Михаила Второго.

— А чтобы столичные чиновники неведомо с чего удавливались… или удавливали их и полиция ничего выяснить не могла, такое бывало? — суховато, даже немного презрительно, заметил Михаил Второй.

— Чиновник в могиле, — ответил исправник после небольшой паузы. — Мое дело — живых защищать.

Особый чиновник взглянул на меня не просто с просьбой — с требованием. Мол, скажите ему — я под защитой и в других защитниках не нуждаюсь.

Ну уж нет. Пусть без меня пикируются сколько влезет, лишь бы до дуэли не дошло. Мне они оба нужны. Один отбросил все дела, чтобы мне помочь. Другой спокойствием и фразами «кто-то из местных, молодых и резвых» напоминает Мишу.

— Пока что защищать дворянок, попавших в такую неслыханную беду, приходится другим, — почти без волнения сказал Михаил Второй. — И не забывайте о чинах.

— А вы — о долженствующих обязанностях, — ответил Михаил Первый. — Пока из моего ведомства не придет приказ, запрещающий мне заниматься каким-либо делом, для меня все дела важны будут. Эмма Марковна, вы согрелись?

Вопрос прозвучал немного бестактно, но не врать же. Пока мужчины мерились чинами и обязанностями, я выпила две чашки и съела треть калача. Нехорошо даме демонстрировать голод, но я решила не стесняться.

— И если вы и вправду спешите… — продолжил Михаил Первый.

Лицо дяди-котика пошло пятнами, но он смолчал. Я встала, вежливо попрощалась и направилась к двери. Михаил Второй — тоже. Перед этим остановился, вынул ассигнацию, кинул на стол. Подумал, добавил еще одну. Исправник улыбнулся.

Глава 4

— Не уберегла я их, барышня, голубушка. — Павловна выглядела так, словно разом постарела на двадцать лет. Она еще и попыталась рухнуть мне под ноги ничком, лбом прямо в мокрую снежную кашу у полозьев, щедро сдобренную соломой и навозом с лаптей. — Казни старую, не уберегла…

Я молча бросилась поднимать нянюшку на ноги и, не чинясь, не обращая никакого внимания на застывшего возле возка Михаила Второго, на дворню, на прочих людей, обняла старуху, прижала к себе.

— Ну что ты, нянюшка, — зашептала тихо на ухо, поправив ее сползший с седых волос платок. — Что ты, милая… Ни в чем твоей вины нет, перестань. Разве кто мог угадать супостатов этих?.. Не бойся, найдем детей, Богом клянусь, найдем. Вернутся наши ангелочки живые и невредимые, я тебе обещаю!

Павловна молча заплакала, уткнувшись мне в плечо. Ее шатало от горя и усталости. Такие волнения пожилому человеку точно не на пользу. Найду, кто это сделал, — дважды ноги вырву и спички вставлю! За детей, за себя и за Павловну. Это значит трижды!

Краем глаза я наблюдала за Михаилом Вторым. Он по-прежнему стоял возле возка, не зная, куда податься. Горе горем, а гостеприимство никто не отменял. Велела проводить его в гостиную, предложить чая, подготовить комнату, если задержится.

И тоже пошла в дом, в детскую, навстречу двум другим горестям. И невозможно сказать, какая была тяжелей.

Луша словно окаменела от горя. Сухие глаза, бледные щеки, пустой взгляд. Не понимала, где находится и что барыня вернулась. Просто глядела на меня и молчала, несмотря на то что кто-то из дворни шикнул на нее — как перед барыней стоишь! Я не сомневалась — есть только одно лекарство, которое сразу вернет ее к жизни. Лекарство, которое она прижмет к груди.

А вот Ариша кинулась ко мне, как Павловна. С горящими глазами, нездоровым румянцем на щеках. Подбежала, схватила за еще не снятую шубку. Опомнилась, отступила на шаг, сказала тихо, но жарко:

— Барыня, простите! Спасите Прошеньку! Богом прошу, спасите!

Я поняла ее эгоизм — конечно же, из трех похищенных детей наибольшая опасность угрожала именно младенчику Прохору.

…Или не могла понять. Я любила Лизоньку, я привязалась к ней как к своей, я так долго хотела ее в прошлой жизни. Скучала, только выехав из поместья в Нижний, каждый день вспоминала, готовила подарки, мечтала, как вернусь и обниму малышку. А если бы родила ее сама и помнила, как носила под сердцем, родовые муки и радость? Могу ли понять Аришу? А впрочем… могу. Не я этого ребенка рожала, но он мой, роднее не бывает!

Я просто погладила Аришу по голове.

— Найдем, непременно найдем! Ты водицей студеной умойся и Богородице помолись.

Ариша вытерла слезы и молча отошла.

— Это Дарья-змея, не иначе, — зло прошипела слегка опомнившаяся Павловна. Она по-старушечьи утирала уголком платка беспрерывно текущие по морщинистому темному лицу слезы и мокро шмыгала. — Бога не боится, купецкая стерва! Разве ж можно детей, ангельские душеньки… а дядюшкин Кузьма намедни-то, до пожара, не зря в село к Селифану шлялся! Люди видели, люди рассказали. Сговорились они, каторжники!

Я позволила усадить себя за стол. Наскоро глотнула теплый чай, съела пирожок, поддерживать силы надо. Задумалась и решила:

— Поеду. Попробую поговорить с ней как с человеком. Денег предложу. Глаза выцарапаю, если понадобится. Но без детей не вернусь.

Бабы и девки, набившиеся в горницу, кто испуганно охнул, кто одобрительно кивнул. Ариша вскинулась, явно собираясь последовать за мной. Павловна решительно высморкалась и поджала губы:

— Одну не пущу!

— И правильно, — сказал вдруг, появляясь в дверях, Михаил Второй. — Сударыня, вы забыли, о чем мы с вами говорили всю дорогу? Да и капитану-исправнику вы обещали не делать глупостей и поспешных шагов.

Я сердито взглянула на особого чиновника. Как он может быть таким холодным, видя, как мне плохо? Да и не только мне — одна мать окаменела, другая помешалась с горя. Не замечает?

Но вообще-то я и правда обещала ему не совершать безрассудных поступков, по крайней мере два часа. И поэтому теперь промолчала.

— Братцы, голубчики, — обратился Михаил Второй к дворне, сначала ласково, но потом настойчиво и сурово, — беда у барыни, а помочь только я могу. Не мешайте! Ступайте по делам!

Кто-то возразил, что дела в поместье Эмма Марковна задает. Но я махнула рукой — идите. И народ послушно разошелся. Последней ушла Павловна, не избывшая чувство вины и все же немного успокоенная тем, что такой вельможный чиновник с ней согласился.

Когда мы остались одни, Михаил Федорович подошел к окну и поманил меня пальцем. Я подошла.

— Ну вот вы приехали к дяде, точнее, к его супруге. И что ей скажете?

Пока я думала над ответом, собеседник меня опередил:

— Будете грозить Сибирью? Не ей, конечно, а слугам. Не удивляйтесь, пусть я и не исправник, но весьма и весьма осведомлен о различных инцидентах, связанных с людьми, взятыми мною под покровительство.

Я начала вспоминать — не проговорилась ли случайно, когда, например, мы ехали в санях. Нет, таких подробностей «различного инцидента» я не называла точно.

— Быть может, — сказала я, ругая себя за неуверенность, — я буду апеллировать к материнским чувствам Дарьи Сергеевны?

— Рассмеется или сделает вид, будто не поняла, — вздохнул Михаил Второй. — А дойдет до угроз — испугается, и вот это будет хуже всего. Понимаете, Эмма Марковна, мне больно произносить эти слова. Но когда человек с положением в обществе совершает жестокое и не имеющее оправданий злодейство, ему проще скрыть все следы, чем признаться и рассчитывать на прощение. Извините, предпочту избегнуть подробностей, но вы достаточно разумны, чтобы меня понять.

Ох… Вдохнуть глубоко. Сосчитать до пяти… лучше до десяти. Да, в том мире, точнее, в том особом уютном, но немного специфическом мирке, в котором я существовала прежде, о таких страшных вещах, как похищения детей, говорилось не раз. С моим Мишей. Поэтому психологию похитителей я немного представляю.

А сейчас — особый случай. Заказчик похищения дорожит репутацией не меньше, чем жизнью и свободой. И ему проще при первой опасности, даже при первом подозрении…

Нет, я не могу так даже думать применительно к Лизоньке, Прошке и Степе. И конечно же, подвергать их жизнь опасности.

— Поэтому, — продолжил Михаил Второй, — самое разумное, если я выпью еще чашку чая, ваш кучер — стопку, чтобы не замерзнуть, и мы поедем, пока светло. Я найду правильные слова для вашей тетушки.

— Вверяю свои надежды вам, Михаил Федорович, — только и смогла произнести я. — Надеюсь, вы меня не подведете.

Глава 5

Я знала, что ожидание может быть пыткой, но никогда она не была столь мучительна. И не забыться — я неплохо выспалась в дороге и понимала: буду бодрствовать и на ногах, и в кровати. Требовалось чем-то заполнить неизвестность.

Начала небольшое расследование. Мужика, распоряжавшегося на пожаре, звали Фрол, он был оставлен за главного на конюшне, по рекомендации Еремея. Мужик был здоровый, с окладистой бородой, но, увидев меня, бухнулся на колени:

— Простите, барыня.

Не сразу поняла — он думал, что я велела его позвать, желая взыскать за то, что при пожаре потребовал позвать во двор всех людей и в людской, и в барской половине, поэтому в детской никого не осталось. Я его утешила, дала рубль, мужик от неожиданности расплакался.

Меня интересовали не только заслуги на пожаре. Хотелось понять, кто же отворил ворота похитителям. Дениска, чья рана оказалась совсем легкой, рассказал, что тройка подъехала почти к крыльцу. Разумность этого очевидна: бежать пешком от дома до ворот неудобно. Почему сунули в мешок всех трех деток, тоже понятно: похищал кто-то чужой, и ему приказали похватать всех.

Но ворота могли открыть только свои. В пути я скорее думала, как наградить спасавших добро. Здесь же, в усадьбе, поняла: от этой мысли не избавиться и придется искать.

Увы, реконструировать события того страшного вечера оказалось непросто — каждый помнил только то, что делал сам, и почти не помнил, что делал другой. Исключить удалось лишь половину усадебного народа, да и то условно.

Ладно, когда-нибудь узнаю. И это будет не лучший день для злодея, так как пока не представляю, что оторву, где закопаю.

Начала отвлекаться делами. Посетила коровник и прочие хозяйственные службы, выяснила, что действительно от пожара было больше шума, чем вреда. Поручила подготовить места для хранения припасов, которые должны были прибыть в ближайшие дни.

Сообразила, что надо лечить пострадавших, пока не стали лечиться водкой. Составила успокоительный травяной сбор для Ариши и Луши. Попробовала сама, а потом поручила Павловне проследить, чтобы обе мамаши его выпили. И выпить сначала самой, при них, мол, мне пользительно, значит, и им будет.

Средство оказалось действенным — через полчаса я задремала в гостиной. В полудреме-полусне каждые пять минут звенели бубенчики на тройке вернувшегося Еремея, раздавался голос Михаила Второго, а его заглушали веселые детские голоса.

Вздрагивать, открывать глаза и понимать, что это все — сонный морок, оказалось мучительнее, чем просто ждать. Так что через пару часов я встала и начала мерить комнату шагами, судорожно заставляя мысли идти заданным путем: собирать факты, сопоставлять их, считать еще не заработанные деньги, которые обязательно, обязательно пойдут на образование детей.

Со двора послышался шум, заскрипели ворота. Вернулся мой возок. С Лизонькой, Прошей и Степкой?

Едва накинув на плечи и голову теплый платок, я вылетела на крыльцо, хотела бежать навстречу.

Но Еремей издали замахал на меня руками и закричал:

— Барыня, стойте! Один я! Его превосходительство коня у дяденьки вашего взяли и уехали, а мне возвращаться велели!

— Куда уехал? — Я чуть не села на крыльцо. — Зачем?!

— Не могу знать, барыня. — Хмурый Еремей подъехал к самому дому и закинул вожжи на балясину перил. — Велел передать, чтоб дома ждали, дескать, скоро будет с новостями. Якобы что-то он то ли нашел, то ли выспросил, то ли догадался.

— И не подумаю! — Меня словно ветром на ноги подняло. — Едем обратно, в дядюшкину усадьбу. Сейчас же!

— Да вы ж хоть оденьтесь, барыня! — вздохнул и покачал головой кучер. Понимал, что спорить и держать меня бесполезно. — Не дай бог, застудитесь. Кто ж о детках позаботится, когда они вернутся?

— Да, Ерема, надо одеться, — рассеянно ответила я, стараясь вынырнуть из волны ужаса. Как пассажирка утонувшего корабля, очутившаяся в спасательной шлюпке и узнавшая, что в ней тоже пробоина.

«Велел ждать… скоро будет с новостями». Нет ничего хуже таких обещаний.

Удивительно, во мне жили два человека. Один дрейфовал в прострации, другой — распоряжался. И не только подать мне шубу. Нет, я обязательно поговорю с Дарьей, если не встречу этого… не знаю, как его называть. Героя? Обманщика?

— Нельзя тебе одной ехать, Эммушка, — вздохнула Павловна, от волнения забыв про всю местную субординацию. — Не ровен час, сама пропадешь.

— Твоя правда, Павловна, — вздохнула я.

Задержаться пришлось еще на полчаса. За это время из двадцати добровольцев, готовых ехать спасать «ребенка барынькина и деток остальных», я отобрала четырех, наиболее крепких, вооружив их самым сподручным оружием — дубьем и топорами. Велела обзавестись факелами — уже темнело. Еремей запряг вторую тройку, из лучших коней, оставшихся в усадьбе, чтобы мои помощники не очень отставали от меня.

И мы пустились в путь.

— Хорошо сделали, Эмма Марковна, что оделись тепло, — сказал Еремей, — мести начинает.

Я спросила кучера, кто, по его представлению, мог совершить злодейство.

— Дворовые по барскому приказу — вряд ли. Вы их, барыня, так однажды застращали, что они уж не осмелятся. Разбойников настоящих в уезде давно нет. Но иногда скрываются беглые некруты да каторжники, что до Сибири не дошли, сбежали. Живут, работают за корм. Если такому денег пообещать, столько, что хватит пачпорт выправить, они за всякое дело возьмутся.

Уж не знаю, утешила меня эта информация или нет. Я выглядывала из-под полога, глядя на крутящуюся поземку.

Мы не доехали до дома дяденьки Ивана Платоновича где-то треть пути. Пурга мела уже вовсю, словно зима напоследок решила показать всю свою лютость. И вот из этой снежной круговерти откуда-то со стороны смутно темнеющего леса вылетел всадник и бросился наперерез возку.

— Сударыня! — сердито крикнул Михаил Второй, откидывая полог. — Вы же обещали!

— Куда вы ездили? — Не обращая внимания на его сердитость, я жадно вглядывалась в лицо чиновника. — Вы что-то узнали? Ну не молчите же!

— Может, так и к лучшему. — После секундной паузы губернский чиновник отряхнул воротник шубы от летевшего снега и пригляделся ко вторым саням. — Сколько с вами людей? Четверо и кучер? Достаточно. Я напал на след похитителей.

— Где?! Что с детьми?! — Вопросы рвались сами собой, да и я бы следом из возка выскочила, удержалась последними проблесками сознания. — Как?! Откуда? Дарья призналась?

— Все вопросы потом, — резко мотнул головой Михаил. — Я правильно понимаю, заставить вас ждать здесь в возке не получится? Так и думал. Значит, так. Еремей, мужики, езжайте след в след за мной. У леса спешусь, и вы из саней вон. Не шуметь! Вперед не соваться! — И вынул из-под полы пистолет. Во всяком случае, мне так показалось.

Все по его слову и вышло. До леса по еще не шибко занесенному полю сани домчались вмиг, а дальше пришлось пробираться на своих двоих. Вот где впору было порадоваться шубе и высоким войлочным сапогам на шнуровке, какие в пору моего детства продавались в каждом советском магазине и назывались «прощай, молодость». Лезть через сугробы и кусты пришлось чуть ли не по пояс в снегу. Но я упорно не отставала от мужиков, благо Михаил сразу взял меня под локоть и всю дорогу поддерживал.

Путь казался бесконечным. В завитках пурги и сумерках рассмотреть что-то было сложно. Старая избушка на крохотной поляне вынырнула из-за деревьев неожиданно, когда мы подошли почти вплотную. Часть мужиков уже без команды двинулись в обход, к двери и крохотному оконцу. Михаил Второй пинком распахнул дверь и исчез в темном проеме.

Я прислонилась к мерзлой березе и затаила дыхание. Ну же, ну!

— Пусто тут, — сказал кто-то из мужиков. — Нет никого.

Глава 6

Я рванулась вперед, оттолкнула кого-то и оказалась в домике. В полутьме не очень-то видно было и снаружи, а здесь удавалось разглядеть только то, что избушка пуста.

Скрежетнуло кресало, мелькнули искры, разгорелся факел и осветил убогую избенку без мебели, только солома и тряпье на полу.

А это что?

Да, Амелька, Лизонькина кукла. Моя дочка была здесь совсем недавно. Но где она сейчас?

Михаил Второй что-то говорил о том, что девочка и другие дети непременно живы. Что в избушке все эти дни было тепло — да, я сама разглядела простенькую курную печь. Даже меланхолически тронула ее неостывший бок.

Но каким упавшим голосом говорил особый чиновник! Еще минут десять назад он все понимал, все держал под контролем. А сейчас напоминал сдувшийся воздушный шарик. Всё пошло не так! Он столкнулся с чем-то непонятным, и его отчаяние передалось мне.

— По следам поискать бы, — неуверенно сказал кто-то из мужиков.

— Сейчас наши следы занесет, — ответили ему.

И это было так. За дверью избушки шуршала белая стена. А когда я выглянула, то еле различила нашу недавнюю тропинку. Никогда не увлекалась экстремальным туризмом, но поняла: еще немного — и придется либо остаться в избушке до утра, либо сейчас же спешить к саням.

Что хуже — я не знала. Что делать — не знала тоже.

Поэтому, когда Михаил Второй взял меня за руку, всхлипнула и побрела за ним. Шла, сжимая Лизонькину куклу.

Как мы ехали домой, я просто не помнила. Тяжелая душная хмарь навалилась темным одеялом. Помню только, что было очень холодно. Невыносимо. И мне было все равно, я одна или рядом особый чиновник. Он же ехал верхом. Наверное, привязал лошадь к саням и укрылся под пологом.

Но потом сквозь слегка утихнувшую пургу засветились огни. В поместье никто не спал, там запалили все факелы и зажгли все лампы. Не знаю почему, но сердце забилось сильнее, словно свет в конце пути обещал надежду.

— Кто-то приехал, барыня! — крикнул Еремей, стукнув кулаком в переднюю стенку возка. — Чужие в поместье! Мундиры, вашбродь!

Михаил Второй, о котором я успела позабыть, высунулся из возка, потом и вовсе выпрыгнул. И канул в снег, даже руки не подал. Хотя понятно, понесся проверять, кто там пожаловал.

Но и я не собиралась ждать. Что, по снегу впервые пробираться? А вдруг там…

— Не стоит торопиться, сударыня. — Едва я высунулась из возка, как меня под белы ручки подхватил… Михаил Первый.

Откуда он тут взялся? И почему…

— Не волнуйтесь. Дети живы, они в доме.

Ох… Дурной медведь! Кто же так новости сообщает! Даже хорошие. Самые восхитительные. У меня от его слов мгновенно закружилась голова. Как в дурном французском романчике, колени подкосились, и я упала на руки капитана-исправника, словно созревшее яблоко в шубе.

Злой февраль исчез. Остались только голоса.

— Отпустите даму! Вы что себе позволяете?!

— Мне ее что, на снег положить? Ваше высокоблагородие, вы в этой истории и злодеев постарались спугнуть, и деток чуть не погубили. Так теперь надо и Эмму Марковну заморозить?

О ком это? Обо мне? Почему я двигаюсь, но не чувствую ног? Меня несут?

Исправник не только говорил, но и двигался в сторону крыльца уверенными, хотя и неширокими шагами. Рядом семенил Михаил Второй. Похоже, он порывался схватить меня, но не решался. К тому же если исправник шагал по тропинке, то особый чиновник — по сугробам, то и дело проваливаясь.

Неважно, о чем они спорят. Дети… Дети живы и в доме!

— Михаил Федорович!

Мой голос был командный и резкий. Двое мужчин остановились, каждый решил, что я обращаюсь именно к нему. В другой ситуации я бы улыбнулась. Но не сейчас.

— Благодарю за помощь. Пожалуйста, поставьте меня!

Исправник пожал плечами и выполнил просьбу, благо мы были уже на крыльце. Я ринулась в детскую, не слыша ничего, что говорят за спиной.

В детской было полутемно и пахло мокрым бельем. Луша неуверенно гладила по голове Степочку, а он молча прижимался к ней. Прошка ревел на руках Ариши — она вцепилась в ребенка так, будто его могли отобрать прямо сейчас. Павловна держала на руках Лизоньку, а та тихонько всхлипывала.

Потом крикнула: «Мамочка!» — и дернулась ко мне.

Павловна сразу передала мне дочь. Та потянулась ко мне ручонками, и несколько секунд мы обнимались. Только тут дочка увидела в моих руках свою куклу. Я в забытьи так и сжимала тряпичное тельце, даже позабыв о нем. И теперь моя девочка улыбнулась.

Потом я велела принести еще ламп, нагреть воды и серьезно сказала Лизоньке:

— Милая, я расскажу тебе сказку. А сначала осмотрю Прошу. Ты большая, а он маленький. А ты пока побаюкай Амельку, — показала на куклу, — она ведь еще меньше и очень испугалась.

Дочка внимательно взглянула на меня. Нахмурилась, казалось, заплачет. Я поцеловала ее, и Лизонька опять улыбнулась. Кивнула головкой и принялась баюкать Амельку.

Лампы уже принесли. Я повернулась к Арише, но она продолжала сжимать младенца. В ее глазах были проблески недавнего безумия, а губы шептали: «Не дам».

На миг меня охватила усталая злость. Она что, не понимает, что только я сейчас могу осмотреть ребенка и понять, нуждается ли он в помощи? Хотела даже приказать по-барски. Но сдержалась. Она же почти девчонка. Не знаю, как сама переживала бы такую историю в ее возрасте.

Поэтому я спокойно сказала:

— Положи Прошеньку на стол. Сама раздень. Я должна посмотреть, все ли с ним в порядке. Не выпускай его, держи своими руками. А я его не возьму. Ну, сделай так, — последние слова чуть-чуть повелительно.

Ариша несколько секунд ошалело глядела на меня. Потом осторожно положила Прошку на стол и стала распеленывать.

Все оказалось в порядке и с Прошкой, и с Лизонькой, и со Степкой. Детей как-то кормили, они явно не мерзли. Младенца явно не один раз перепеленали. Носики-курносики — да, сопливые, но это мелочь, и синяков нет. А еще Проша в своих предсказуемо мокрых пеленках был теплый.

Так что купаем, кормим — и спать. Одежду, конечно, не просто стираем — надо посмотреть, чтобы Лизонька и Степка ближайшие дни не носили то, в чем их похитили. В таком возрасте не всё понимают, но очень хорошо запоминают.

Когда купание полусонных деток завершалось, ко мне подошла Матрена, повариха, баба дельная и способная взять на себя функции управляющей, когда Павловна отвлекалась на что-то более важное. Как в нынешней ситуации.

— Эмма Марковна, как распорядитесь с гостями поступить? Его благоро… его высоко… тот чиновник, что с вами приехал, без экипажа. А исправника, что деток привез, в такую метель, да в ночь, отпускать грех. Я, извините, коль не так, велела комнаты господам приготовить, а людям исправника, кучеру да двум служивым, тоже чуланчик нашли на людской половине. Покуда они на кухне щами и чаем греются, а господа — в гостиной, как кот и пес друг на друга глядят. Для них блинов напечь велела и кулебяку налимью погреть.

— Все правильно сделала, Матронушка. — Я всегда хвалила за любую разумную инициативу. — Спасибо тебе.

Сама же чуток погрустнела — придется навестить «кота и пса», накормить ужином. Да, кстати, и поесть самой. Тревога улеглась, и проснулся аппетит.

Но никаких долгих посиделок! Эту ночь мамы проведут рядом со своими детьми. Чтобы, если Лизонька или Степка проснутся, ощутили рядом не холодную пустоту, а родного человека.

Глава 7

Кот и пес уже не сидели молча. Не орали, не дрались — уже слава богу, конечно. Но вполголоса эти господа ругались только в путь!

— Вы, сударь, своей эскападой спугнули всю компанию каторжников. Хорошо, висельники эти просто оставили детей под крышей и скрылись, заметив следы вашей лошади вблизи избушки лесника. А если бы, не приведи Господь, забрали малышей с собой или еще хуже?! — выговаривал капитан-исправник, хмуро катая по салфетке шарик из хлебного мякиша.

Если бы не усталость, я бы даже вспомнила что-то важное… но внимание плыло, цеплялось за незначительные детали. Например, за то, что Михаил Второй удивительно знакомым жестом раздраженно рубанул рукой воздух:

— Оставьте свои инсинуации, сударь! Я сделал все, что было в моих силах, когда след привел меня в это место. Уж поверьте, я успел бы догнать супостатов, и, если бы не вы, сейчас мы бы узнали, кто отважился на это уникальное злодейство.

— Ваше высокоблагородие, — Михаил Первый словно в пику противнику становился все спокойнее, — у каждого в империи свои обязанности. Вы выполняете особые поручения генерал-губернатора, я — ловлю преступников и разыскиваю пропавших. Давайте не будем мешать друг другу. Иначе получится такая вот, с позволения сказать, чехарда-с.

Он сделал паузу, во время которой тяжело и внимательно посмотрел на Михаила Второго. Показалось даже, придавил взглядом. И продолжил:

— Эти шаромыжники слухов нахватались, якобы голубковская барыня отцов клад в доме нашла, целый сундук золота. А то и два. Вот и решились душу сгубить для наших краев злодеянием невиданным — деток выкрасть, выкуп потребовать. Я через своих соглядатаев на след вышел, все подготовил, взял бы на горячем. А тут вы-с. Налетели, нашумели. Дарью Сергеевну запугали. Она дама недалекого ума и весьма дурного характера, признаю. Но ничем, кроме злых сплетен и тех самых слухов о кладе, не замаралась. Сама сидит с детьми взаперти, трясется. Злодеев опасается. Да, и кстати, ваше высокоблагородие, если вы и вправду чаяли в одиночку этих мизераблей догнать да повязать или несвязанными за собой идти заставить… тогда ваше счастье, что сейчас живы. Это в городе губернском всяческая шушера, увидя мундир, в струнку тянется или бухается на колени. В наших лесах иначе обернуться может. Тут, доложу вам, такие бестии встречаются, что с младенчества мундира не видели и могут полковника от пожарного не отличить…

Дядя-котик словно бы раздулся и ощерился. Еще секунда — и, казалось, он прыгнет на собеседника или хотя бы злобно зафырчит.

Только битв на выживание мне здесь не хватало! Я вошла, специально стукнув дверью, и обратилась к Михаилам, сделав вид, будто не заметила конфликта:

— Уважаемые господа! Хочу вас обрадовать — детишки здоровы, злодеи им не навредили. Очень вам обоим признательна за участие, за помощь, за то, что оторвались от всех ваших прочих дел, особенно вам, Михаил Федорович, благодарна за последнее.

И одарила дядю-котика таким взглядом, что он сменил гнев на прежнее сдержанное презрение.

Другой Михаил Федорович не обиделся, что сугубый комплимент достался тезке. Только тихо ухмыльнулся в усы — понимаю, успокоили дитятю.

— Устали мы все, — продолжила я таким тоном, что попробуй не согласись, — сейчас поужинаем, уж не взыщите, что скромно,

и спать пойдем. И не спорьте. Ночевать останетесь оба, пурга в ночи только еще пуще разыгралась, никого в такую погоду не отпущу.

Ужин был накрыт быстро и прошел молчаливо. Мужчины поглядывали друг на друга, порываясь что-то сказать, но возобновлять спор при мне не стали. Выпили пару рюмок смородиновой настойки. Я тоже позволила себе немного наливки — простой и надежный антидепрессант. Наконец-то можно расслабиться за эти страшные два… или три дня, уже не понимаю, не считаю. Потом.

Когда допивали чай, вошла Павловна и сказала, что комнаты для господ готовы. Я встала из-за стола.

— Что ж, время позднее, милостивые судари. Пойду спать, да и вам советую.

Гости мгновенно подхватились и раскланялись. Михаил Первый по своему обыкновению слегка суховато и неуклюже, Михаил Второй — элегантно и любезно.

Эх, путаники. Ни одного, ни второго уверенно опознать или отринуть не могу. Уже подумаю уверенно, мол, чужие, не помнят меня, не знают, никак не могли из будущего прийти. И вдруг мелькнет жест, слово проскочит, как искра. И снова выбьет почву из-под ног, снова лишит печальной уверенности, что в этот мир я попала одна и в нем надо все начинать сначала.

Но сегодня я так устала и перенервничала, что стало все равно. Если кто-то из них мой Миша, который меня не помнит и не узнал… ну что же, у нас еще есть время вспомнить друг друга. Если нет — и думать тут не о чем.

Да и узнал бы меня Миша сам. Всегда узнавал, с самых первых дней знакомства. В любой толпе — у метро, у концертного зала, на пляже, если морской отдых, в незнакомом иностранном городе я ждала его, глядела по сторонам и внезапно слышала громкий голос:

— Где мой страусенок эму?

Прочь прошлое, прочь любые посторонние мысли! Сейчас я больше всего хочу обнять мою маленькую девочку, вопреки всем нынешним правилам взять ее к себе в кровать и спа-а-ать… всю ночь. А может, и утро. Или день. Пусть кому-то покажется капризом, но организму нужно восстановиться.

Видимо, даже у Павловны этим вечером не нашлось слов и духу, чтобы высказаться о «баловстве». Мне показалось, будь ее воля, она бы и сама нас с Лизой обняла и не отпускала до утра.

Но я уже давно перестроила наш быт так, чтобы Павловна спала не на войлоке в моей комнате, а в своей собственной кровати, у себя. Так что потискать ребенка, рассказать ему сказку и спеть песенку мне никто не помешал. Точнее, попытаться осуществить эту вечернюю программу. Для сказочки сил еще хватило, я выбрала короткую и, конечно же, не тревожную, не остросюжетную, даже не конфликтную — про горшочек, заполнивший кашей весь городок. И постоянно повторяла, что, когда вкусная каша текла по улицам, все были счастливы.

Заодно хотела понять — сыта Лизонька, или эта гастрономическая история пробудит ее аппетит. Нет, все в порядке, дочка хорошо поела и обрадовалась, когда горшочек перестал варить.

А вот какую песенку промурлыкала, уже и не помнила. Только запомнила, как Лизонька сказала мне серьезным и взрослым тоном:

— Мама, тебе было страшно?

И я честно ответила:

— Да, очень. Спи, доченька.

Но, похоже, уснула сама раньше нее. И успела запомнить, как мое солнышко накрывает маму сбившимся одеялом.

Глава 8

К своему удивлению, проснулась я не очень поздно. Будто сознание мне сказало: «Головушка отдохнула, деткам — спать, а тебе вставать и за дела. И так запущены».

Сначала надо проститься с гостями, потом заняться своими делами. Поднакопилось. И пожар же был, и вообще.

Первым удалился дядя-котик. В усадьбу примчалась тройка с колокольчиками, Михаил Второй допил кофе, докушал сайку с маслом и попрощался. Если он и разочаровался своей «неудачей», то никак этого не показал. Вроде бы столько трудов, столько риска, и все насмарку, детей спас другой. К тому же, судя по перешептыванию с прибывшим на той тройке денщиком, незапланированный перерыв в служебных делах не очень-то понравился начальству.

Но к чести Михаила Второго — он искренне радовался, что все обошлось так хорошо, дети живы и со мной. Поэтому я тоже искренне ему улыбнулась и подчеркнула, что говорю «до свидания», а не «прощай». Он очень явно обрадовался. И еще раз заверил, что счастлив за меня и за Лизоньку. Осведомился о здоровье дочери и деликатно напомнил, что надо бы вернуть дядюшкину лошадь. Передал Ивану Платоновичу свои извинения.

Михаил Первый тем временем выспался всласть, явно не стремясь к встрече с тезкой. Потом неторопливо напился чая, убедился, что и его люди накормлены-напоены, и стал прощаться.

— Спасены детки, теперь надо и злодеев поймать. Может, этот… его высокоблагородие и правда пользу принес, что дети отдельно от каторжников оказались. Что придет в голову отпетой головушке, если такового в угол загнать, одному Богу ведомо.

— Где же вы их искать будете? — спросила я. — В лесах?

— Нет, сударыня, сейчас леса так занесены, что ни для какой охоты не годятся. И прятаться там несподручно — не медведи, чай, людишки, хотя и препаршивенькие. Ждать их надо там, куда человек из леса выходит, — на постоялых дворах, в деревнях дальних, где их встретить могут. У меня, считайте, в голове карта есть своего уезда, и понятно, где злодей крышу над головой найти может.

— Удачи вам, Михаил Федорович, — от всей души пожелала я. Мне, конечно, хотелось бы узнать, что за тайна стоит за этим похищением, в приблудных каторжников верилось с трудом. Но в этих делах я привыкла доверять профессионалам. Сколько раз Миша мой внушал: дилетанты только путаются под ногами, мешают работе и создают опасные ситуации на пустом месте. Никакой шерлокхолмсщины!

Поэтому я и здесь просто сказала:

— На всю жизнь я перед вами в долгу. И полностью вам доверяю.

— Бросьте, сударыня, — усмехнулся капитан-исправник. — Работа у нас такая. Ничего сверх. Ну, прощайте!

И опять знакомая фраза про работу. Верно, совпадение. То один, то другой, как сговорились. А когда я за завтраком как бы невзначай спросила у подававшей на стол Павловны, не было ли весточки от Юстаса Алексу насчет славянского шкафа, оба глянули на меня одинаково коротко и удивленно. Как и сама Павловна. Наверняка решили, что барыня от волнений слегка не в себе. И деликатно сделали вид, будто ничего не произошло.

Эх…

Между тем исправник стремительно сошел с крыльца и уселся в свои сани. Отдохнувшие кони бодро взяли с места, Павловна, с неожиданной проворностью рванувшая вдруг следом, едва успела вбросить в руки «хорошему человеку» сверток с пирогами и зефиром.

— Побалуйте себя в дороге, батюшка барин! — крикнула она вслед саням.

Я тихо улыбнулась — «батюшка барин» был как минимум вдвое моложе самой Павловны. Но так уж тут принято.

В этот день никаких хозяйственных дел все равно не вышло. Сначала проснулась Лиза, и я как подхватила ее на руки, так и не могла отпустить. Она не возражала, сама вцепилась в меня обеими ручками. Кукла Амелька составила нам компанию.

Луша и Ариша от меня не отставали. А Павловна, словно квочка, нарезала круги то с плюшками, то с кашками, то норовила укутать нас своим собственным платком.

А к обеду прибыл дяденька Иван Платонович. На выведенную тут же к крыльцу его одолженную лошадь только рукой махнул, меня быстро обнял, поцеловал в щеку и перекрестил Лизоньку.

— Ох, беда-беда, — едва усевшись за стол и посмотрев на пыхтящий самовар, высказался он. — Одно счастье — Бог миловал. Дарьюшка-то моя перепугалась насмерть. Ты, племянница, не держи зла на нее за длинный-то язык. Купеческое лезет, все никак не привыкнет, что ныне она дворянка, должна вести себя подобающе. Ну да не было бы счастья, но несчастье помогло. Так испугалась жена, что перед иконами поклялась мне: зло таила, но не умышляла, и впредь зареклась даже в мыслях пакостное держать. Свои дети, чай, есть. Понимает.

Я слушала дядюшку и благодарила судьбу, что вчера не доехала со своим вооруженным эскортом до его поместья и не наломала дров, в смысле, не сломала двери и не устроила скандал, если не драку. В те самые минуты, когда сани с детьми приближались к моему дому. Создала бы проблему на пустом месте, да еще с непредсказуемыми последствиями.

Со вчерашнего вечера кухня функционировала в режиме «барыня в доме», поэтому дядюшку ожидал настоящий обед, с закусками. У меня были интересные импровизации, о которых я гостям дворянам пока не говорила и на прошлые Святки никого не угощала. Например, «людские» щи подогревались в особой толстостенной кастрюле, заправлялись нарезанной и поджаренной с луком солонинкой, а также смесью различных трав. Получилось вполне себе «господское» блюдо, от которого такой запах шел по всей кухне, что только ходи да облизывайся.

Дядюшка оценил и его, и картофель с грибами. Я везла хороший семенной из Нижнего, купив там десять мешков у местных немцев-огородников. А здешний, который по осени взяла у мужика, почти весь решила пустить в еду. И самой вкусно, и дворню с крестьянами приучу. Вон, тесто на картофельном отваре для хлеба и пирогов кухарники мои вполне оценили.

Дядюшка ел, нахваливал, опробовал одну настойку, другую, повторил. Размяк, развеселился, пустился в болтовню.

— Вообще-то, племяшенька, хорошо вышло с этой девкой, как ее, а, неважно! Осталась бы она в поместье — неведомо как стала бы Дашенька на младенчика посматривать, да и меня им попрекала бы. А так, видишь, с глаз долой — из сердца вон. Ну, не то чтобы совсем из сердца, но ничего, изгладится. Как назвали-то мальца?

Глава 9

Я ответила, что ребенка крестили Прохором, и предложила попробовать зефира с земляничной отдушкой, меняя тему.

Увы, фокус не прошел.

— Прохором, — вздохнул дядюшка, выпивая пятую рюмку. — Ну да, мужицкая судьба и имя, значит, мужицкое. Хоть, как говорят, в барском доме растет. Племяшенька, а вели его принести! Посмотрю на личико, все же как-никак….

Тон был не столько требовательным, сколько задушевно-просящим. И самое простое — исполнить просьбу, уговорю как-нибудь Аришу. Или отложить под каким-нибудь предлогом и услышать в ответ: «Что из того, что спит ребенок?»

Нет. Проблему надо решить прямо сейчас.

— Дядюшка, — сказала я, не сухо, но твердо, — девица Арина чуть умом от тоски и страха не тронулась, да и младенчик напуган. Отдыхать им надо сейчас, от пережитого лечиться. Не буду я Аришу тревожить.

— Так это же девка, — не столько рассерженно, сколько удивленно сказал дядюшка. — Была она в моей власти, стала в твоей. Прикажи, да и дело с концом.

— Дядюшка, — сказала я еще тверже, — Арина — человек. Пусть и в моей власти. Для чего царь позволяет нам людьми владеть? Налоги собирать для казны, в армию поставлять рекрутов, нас самих содержать? Чтобы мы за людьми присматривали, наказывали, если они виноваты. А вот совсем по-честному, — мой голос стал задушевнее, — случилось бы такое приключение в ваши совсем юные годы, да стало бы известно батюшке Платону Сергеевичу, он кого виновным признал бы, вас или девицу?

Дядюшка выслушал монолог внимательно, даже настойку наливать не стал. Поначалу казалось, рассердится. Но потом усмехнулся.

— Да, крутоват был твой дедушка, мой папенька. С девицы бы взыскал, да и с меня. Арапник носил не только для собак и псарей. Ладно, воля твоя, пусть девка отлежится, чтоб умом не тронулась. Потом покажешь малого как-нибудь.

«Повременим — самая надежная и жестокая форма отказа», — с облегчением подумала я. И мысленно поблагодарила «дедушку» Платона Сергеича за крутость и годную отмазку. Пусть дяденька считает, что я характером в сурового и упрямого деда пошла. Меньше вопросов станет задавать.

— А что, племянница, хорошо ли в Нижний съездила? — Разобравшись в главном вопросе, дядюшка принялся любопытствовать по другому поводу. — Небось, лампами своими торговала да конфектами? Или в лавку какую сдала? Ты смотри, осторожнее со спиртом-то, не дай бог, от казны начнут интересоваться, замучаешься ту прорву ненасытную кормить, чтоб отстали. Налетят, что твоя саранча, одними взятками разорят!

Я только покачала головой — дяденькины наставления запоздали. Впрочем, делиться новостями тоже не спешила, мне пересуды среди соседей и крестьян без надобности.

Но и таиться не следует: начнешь секреты разводить — народ больше придумает и такого наболтает, вон как с кладом. Предчувствовала, что несколько золотых превратятся в сундуки, — как в воду глядела! Толку, что велела мужикам помалкивать. Не помогло.

Мы с дяденькой Иваном Платонычем неспешно пили чай, я демонстративно отправила девку в погреб, нацедить родственнику большую бутыль светильного зелья, наверняка у него дома кончилось. Выделила также два десятка стеариновых свечей в отдельный подарок. Неторопливая беседа переливалась как вода по камушкам, с ярмарочных диковин на цены в лавках и городские сплетни.

Я передала подарки и для Дарьи, и для ее старшей дочери, и для недавно родившейся младшей. Здесь так принято, а мне не в нагрузку было. Эти мелочи остались в санях, на которых я мчалась домой, недосуг было подчистую выгружать. Вот и пригодились.

Дяденька, поглядывая на синеющие за окном сумерки, наконец собрался домой. Кликнул кучера, честь честью расцеловал меня на крыльце и уже отправился к своим саням, к которым была привязана позаимствованная Михаилом Вторым кобыла. И тут за воротами послышался свист, конское ржание, мужские голоса.

Прибыл обоз из Нижнего во главе с Алексейкой. Гнали, что ли, коней без жалости? Всего-то на сутки позже приехали. Или это нормально?

Да, они. Еремей пустился ругать Алексейку и всех возниц за то, что лошадок не берегли. Пусть и перепрягали время от времени — использовали тройку, оставленную на почтовой станции, — но все равно кони были в поту. Поэтому Еремея останавливать я не стала.

Но тем более не спешила присоединяться к его упрекам. Понимала — все хотели поскорее прибыть в Голубки и присоединиться к поискам детей. Немедленно соскочили, бросились ко мне…

— Эмма Марковна, как с Лизонькой? — хором крикнули Алексейка и Ванька, едва не поскользнувшись на утоптанном снегу, так что Алексейка чуть в меня не врезался.

— Дома все детки, живы и здоровы, — улыбнулась я.

А сама немного удивилась. Ладно Алексейка, не слуга, а помощник с первого дня в усадьбе. Но Ванька, просто симпатичный паренек лет пятнадцати, по-детски гордящийся, что барыня доверяет ему гостей встречать и объявлять о них. Когда прыгал с облучка, его лицо было безлунно-беззвездной ночью, а при вести, что с детьми все в порядке, будто на мордашке лампочки зажглись.

Видимо, как любой плохой вестник в старые времена, считал себя виновным. Ну и обрадовался.

Ладно, сейчас не время разгадывать психологические загадки. Для начала надо распрощаться с гостем.

— Да, любят, племяшенька, тебя твои людишки-то, — молвил Иван Платонович, размякший от чая и настоек и осторожно пробиравшийся к своему экипажу мимо саней. — Чего там у тебя? Реторты какие-то, колбы, бочки даже. Пол-ярмарки купила. Я такие обозы только в ту пору видал, когда москвичи от Бонапарта разбегались. Ну, прощай, милая, да поскорей к нам в гости приезжай. Кровь-то родная.

Я скоренько поцеловала дядю в теплую небритую щеку, помахала рукой и принялась распоряжаться. Еремей уже вовсю хлопотал о лошадях, чтобы их поводили да напоили, непременно теплой водой. А я работала оператором, направляя одни грузы в дом, другие в амбары, третьи в подвал.

Работали весело и быстро. Уже скоро сани опустели, и мужички с прибаутками потянули их под навес. Потом я обратилась к маленькой толпе со сверкающими лицами:

— Спасибо, люди. Всем спасибо, кто помогал и переживал. Ступайте в людскую, там четверть полынной настойки мужикам и четверть наливки бабам. Закусите калачиками да окороком, пока пост не начался. А не хватит, — я лукаво улыбнулась, — добавлю бутылочку-другую. Только помните: на работу завтра.

Мужики с бабами возрадовались, а я наконец-то выдохнула и пошла в дом. Завтра и мне на работу.

Глава 10

Великий пост тянулся сорок два дня, со Страстной неделей — сорок восемь и дал нам всем выдохнуть. Никаких увеселений не положено, так никому и не хотелось. Жили тихо, спокойно, проедали прошлогодние запасы, разбирали привезенное с ярмарки. Снег засыпал губернию с предсказуемой щедростью, хотя по календарю вовсю настал март, а потом и апрель начался.

Насколько я помнила из истории, в России никаких особых погодных аномалий в предстоящие три года не должно быть. Но это если сравнивать с катастрофой, накрывающей Европу и Северную Америку. А еще следовало быть готовой к незваной и неведомой здесь беде: небывалая засуха и несвоевременные муссоны в Индии разбудят спящую в стоячих водах смерть.

Холера. Именно погодную аномалию после вулканических извержений ученые в мое время считали причиной того, что холерный вибрион покинул места своего рождения и отправился в смертоносное путешествие по миру. Вспомнить бы еще, когда он дойдет до России. Вроде бы из-за этой заразы Пушкин оказался заперт в своем имении, где, возмущенный происходящим, создал несколько шедевров.

Самое то после минувшего страха подумать о грядущем. Чтобы сразу сойти с ума от тревоги. Но я не такой человек, чтобы долго паниковать. Знаю об опасности? Сделаю все, чтобы ее предотвратить или побороть.

Насчет холеры, например, прекрасно помню рассказы деда. Он у меня был инженер-электрик, работал после Второй мировой на Ближнем Востоке — наша страна там строила многое. И с большим интересом отнесся к тому, как в Стамбуле, например, справились с очередной эпидемией. Там сложная история вышла, помню главное: холерный вибрион можно победить не только антибиотиками, которых у меня нет. Есть средство попроще: так называемая серебряная вода.

В те времена, из которых я здесь вынырнула, это словосочетание слегка потрепали рекламными слоганами и коммерческой выгодой. Простейшие приборчики продавали по цене космического двигателя. И обещали с его помощью вылечить все, от подагры до СПИДа.

Врали, конечно. Но полезность у этого ионизированного коктейля несомненно есть. Просто он не волшебный и помогает, если применять правильно.

Чтобы сделать прибор для производства серебряной воды, мне первым делом нужно электричество. Помимо химических опытов пришлось каждый вечер садиться с тетрадкой к лампе и старательно вспоминать все, чему меня учили в школе, техникуме и институте. А также по крупицам восстанавливать в памяти то, как дедушка мастеровал дома. Он у нас умел сделать и починить все, от стиральной машинки до магнитного маятника.

У дедушки-то были разные преимущества — под рукой все нужные инструменты, да еще старая техника, чтоб раскурочить на запчасти. Мне же все детали и элементы создавать с нуля, точнее, со схемы, которую я должна объяснить кузнецу. Вспомнила милейшего Константина Васильевича, учителя физики, объяснившего нам, как сделать простейший элемент питания из лимона: разрезать фрукт, присоединить к каждой дольке кусочки медной и цинковой проволоки, потом соединить их другой проволочкой… Лимонов я привезла ящик, медную проволоку достать можно, а как быть с цинком? Впрочем, изводить дорогой заморский фрукт там, где годится обычная соляная кислота или даже просто вымоченная в соленой воде бумага — излишнее барство.

Еще помнила, что батарею можно сделать из медных монет и кусочков железа. Вариантов много.

Кроме теоретической электротехники у меня были и другие, более актуальные хлопоты. Очередной гонец, посланный на почту в уездный город, привез не только долгожданное письмо от петербургской кумушки-всезнайки Авдотьи Петровны, но и новость о том, что наследник имения с сахарным заводом наконец-то вступил в права собственности и готов продать ненужное оборудование. Наличные деньги у меня были, поэтому уже через три дня в Голубки прибыл обоз с измельчителем, варочным котлом и прессом. Я знала, что свеклосахарное производство создает не очень аппетитный аромат, поэтому изучила местную розу ветров и разместила производство так, чтобы запах относило на поле.

Появилось и сырье — покойный помещик успел засеять прошлой весной свои пашни сахарной свеклой. Мужички, скажем честно, расправившись с барином, мстить овощу не стали, выкопали его и, пользуясь следственной сумятицей, растащили по погребам. Не очень понимали, как использовать это достояние, и с радостью продавали его мне, точнее, меняли на рожь в пропорции 4:1. Еремей, с его постоянной заботой о конском поголовье, убедил меня, что пусть привозят свеклу сами, пока зимник держится.

У меня в голове тут же всплыла статья из журнала «Наука и жизнь». О том, как закладывать в траншеи свекловичный жом и использовать на корм скоту. Надо сесть и записать, а то такие проблески в голове как вспыхивают, так и гаснут. Можно криво вспомнить, можно правильно, да тут же и забыть.

Завела себе блокнот, сшив его из нескольких купленных в Нижнем тетрадей. К блокноту — карандаш на веревочке. В любой момент, в любом месте — как только воспоминание возникло — тут же записать, сию секунду.

Снег все сыпал и сыпал, весна по всем приметам, о каких толковали старики из крестьян, обещала быть поздней и мокрой. Не то чтобы крестьяне беспокоились, пока было рано. Но я все чаще задумывалась.

Я намеревалась посеять рожь там, где она росла и в прошлом году. Зерно к осени вздорожает вдесятеро не только в Европе, но и в наших краях. У меня почти не тронут давешний урожай, можно сделать на этом неплохие деньги. Но помимо ржи надо поднимать пустоши, под картошку и сахарную свеклу. Даже если из-за дождей хлеб, вопреки послезнанию, плохо уродится, у овощей больше шанса на выживание.

Инструменты для работы на пустошах — преимущественно выпасах, выкорчевать лес я не успею — готовились заранее. Одной из главных тяжестей в обозе был плуг — хорошо скованный, как раз под наши суглинки с вкраплениями чернозема.

Здешние земли крестьянство до сих пор обрабатывало сохой. Это сказывалось и на качестве вспашки, и на посеве, и на урожае. Кузнецу уже дано задание по образцу привозного сковать два аналогичных плуга. Пока достаточно, в них и лошади не всякие сгодятся.

Дворовые ворчали, а через них и барщинные подхватили было: работали прадеды в поле с сохой, и незачем что-то придумывать с барских фокусов.

Но я твердо пообещала: те мужики, что научатся пахать плугом и обработают господские поля нужным образом, потом забесплатно могут взять ту «железяку» и работать брат на брата.

Настроение в крестьянской среде мгновенно изменилось. Плугом пахать тяжелее. Но и продуктивнее. Об этом мужики хорошо знали. У экономических, из богатеев которые, плуг не в новинку. А мужицкий взгляд — он приметливый.

Снег продолжал падать и подтаивать, я готовилась к непростому летнему сезону и, конечно же, каждый вечер радовала Лизоньку и Степку новой сказкой.

Но как-то вечером детишки, нагулявшись в редкий погожий день — правда, солнышко было не ярким, — быстро заснули. Возиться над динамо-машиной или гальванической батареей не хотелось, и я вдруг вспомнила про письмо.

Почему подзабыла-то? Михаил Первый меня не беспокоил, и я хотела выкинуть из головы эту неприятную историю с чиновником на березе. Теперь же конверт попался на глаза. Надо бы прочитать наконец.

Я приступила к чтению. И некоторое время спустя присвистнула от удивления.

Глава 11

Авдотья Петровна оказалась болтушкой не только в устном разговоре. Конверт содержал четыре листика, исписанных мелким почерком, так что я раза три делала гимнастику для глаз. Главная сплетница питерской окраины извинялась передо мной, раскрывала тайны неизвестных мне семейных пар, пока не дошло до Анатоля. И вот тут началось самое странное.

Нет, с самим «щеголем» она не знакома. Зато сестра ее знакомой прачки гуляла с лакеем «франтика». И лакей рассказал, что однажды, в начале прошлой осени, барин заявился домой пьяным, плясал, махал какой-то бумагой, поил прислугу французским вином и кричал, что теперь он миллионщик. И добавлял, что, хоть миллион от него укатил, теперь-то он за ним сам последует.

На другой день протрезвел. Запретил всем говорить о вчерашнем. После чего уехал сам, по казенной подорожной, чтобы быстрее. Уехал и пропал.

«К тебе он точно направился, Эммочка, — писала Авдотья Петровна, — вот только, говорят, не доехал, помер в дороге».

И еще две странички такой же убористой болтовни, которые пришлось проскочить через строчку — вдруг и там чего-нибудь полезное.

Да, похоже, горячая и страстная лубовь здесь ни при чем. Поехал он не за Эммочкой, а за миллионом. Но я-то тут каким боком? Можно предположить, что десять отцовских золотых монет были превращены уездными сплетниками в сундук, а до Питера докатилась легенда про клад Али-Бабы или графа Монте-Кристо — если этот роман уже написан.

Разгадка ближе не стала, поэтому я прогулялась и пошла спать. Но про бумагу, которой размахивал несчастный — задумалась.

А еще не могла забыть историю с похищением детей. Детки-то в усадьбу вернулись и уже не помнили те страшные дни. Только лишь раз Лизонька, гулявшая со мной по двору, вздрогнула при виде большого мешка.

Но мне не давала покоя простая мысль — злодеи-то не пойманы. Или, пойманы, только Михаил Федорович-Первый об этом мне сообщить не соизволил.

Поэтому, теперь просто так в усадьбу не войти, не въехать. У ворот — постоянный привратник, с добродушным, но, если надо — злым Кудлашом. В прогулках Павловну или Лушу, сопровождает дворовый. Чаще всего Ванька — гости в усадьбу в Великий пост не жаловали, и он наблюдал за игравшими детьми с таким усердием, что я невольно улыбалась.

* * *

Обоз от купца Никитина успел добраться до Голубков еще по зимнему пути. Обратно сани уезжали хоть и не налегке — было мне что отправить на продажу, — но все же не десятипудовыми бочками груженые. Так что начавшая раскисать весенняя дорога не слишком пугала ездовых и приказчиков.

Нефти привезли двадцать здоровенных бочек. Двадцать баррелей то бишь. Керосину наделать — хоть залейся. И себе на год, и на продажу хватит. Как раз по моим чертежам жестянщики в уездном городе приготовили резервуары, механизмы для прокручивания фитиля, приспособления, чтобы поднимать и опускать стеклянный колпак. Сами колпаки выдули на ближайшем стекольном заводике — не все ж из бутылок кустарничать. Даже и дешево вышло, ибо процесс несложный. Если стекло где чуть маленькой волной пошло, не страшно, главное — форма и прозрачность.

Фитили бабы изо льна наплели широкими плоскими жгутами. Очень кстати вспомнила я детскую забавку соседей по даче — диск кумихимо. Девчата на нем плели фенечки да прочие безделицы. Устройство — проще некуда. Деревянный круг с дыркой посередине и намеченными прорезями по внешнему краю. А шнур получается любого диаметра и плотности, знай нитки подбирай да количество регулируй.

Очень хорошие фитили вышли, на спиртовках я проверила — работают. На керосине будет еще лучше.

Помимо бочек с нефтью обозники привезли других нужных вещей. А также вместе с ними прибыл очень важный человек, которого я настоятельно просила для меня подыскать в Нижнем.

Собственно, приехал он не один. К последней телеге обоза были привязаны четыре кобылы, три из которых были жеребые, а одна уже ожеребившаяся. Жеребенок весело бежал рядом с матерью.

На самой телеге стояло что-то вроде кибитки, обтянутой толстым войлоком. В кибитке обнаружился худой малорослый мужик с восточными чертами лица и сивыми усами. Его жена, такая же худая и обветренная. И мал мала меньше штук пять ребятишек.

— Хей-хой, барыня, — поприветствовал меня гость, ловко перепрыгивая через борт телеги. — Здоровья! Большой купец сказала, ты меня искал? Работа дать хотел? Адучи мой имя. Это Баяр, жена мой.

— И тебе здравствовать, добрый человек, — улыбнулась я. — Есть работа. И для тебя, и для твоей жены. Хочу кумыс делать. Чтобы самим пить и людей своих поить.

— Нешто кобылье молоко пить станешь? — удивился Адучи.

Я только вздохнула про себя. Да я черта лысого пить и есть стану, а самое важное — детей приучу, лишь бы уберечься от главной болезни этого времени — чахотки. Кумыс — не панацея. Но! Но. Как профилактика легочных болезней — отличное средство! Барсучий жир у нас есть, пусть и это зелье будет в доступе. А что люд здешний не привык к такому питью — так крепостное право. Должна ж от него хоть какая польза быть? Мне в доме и окрестностях кашляющие разносчики палочки Коха без надобности.

Адучи, его жена и их шумное потомство отправились на постой во флигелек, совсем недавно пристроенный позади основного дома. Флигель утеплили проверенным глиняно-соломенным методом и протопили, всего там получилось шесть небольших комнат по одной стороне коридора и три просторных по другой. В маленьких я рассчитывала селить мастеровых, из тех, что найму, а в больших сделать мастерские. А заодно подобрала площадку для еще одного общежития, для сельхозрабочих. И не только из экономического села. Кто знает, как сложится с сельским хозяйством этим летом и не переведут ли помещики-соседи своих мужиков с барщины на оброк, хоть и временный.

Калмыцкой семье, оценив размер их плодовитости, я хотела было выделить большое помещение, ограничившись пока двумя мастерскими. Но мои новые жильцы сами выбрали комнату поменьше. Насколько я поняла из немного путаных и не совсем грамотных объяснений Адучи, в маленькой комнате и привычнее, и уютнее, и теплее.

Ну, хозяин — барин. Оставила людей обустраиваться, показала, к кому бежать, если что понадобится, и велела отдыхать. О делах завтра поговорим.

Еще задумалась, как познакомить селян с новыми сотрудниками, иноземцами-иноверцами. Последний татарский набег в этих краях был два с половиной века назад, пока Иван Грозный не взял Казань, но предрассудки не исключались.

Как раз настало Благовещение. Отец Даниил по моей просьбе в праздничной проповеди сказал, что Господь терпит и милует даже некрещеные народы, и так увлекся красноречием, что соединил два праздника и сказал, что волхвы, возможно, пришли с подарками к младенцу Христу из страны калмыков.

Это впечатлило Павловну, никогда не дремавшую во время чтения Библии в храме и хорошо запомнившую, как путешествовали волхвы. Поэтому первым делом она спросила Адучи:

— Скажи, желтый человек, в твоих краях верблюды есть?

— Есть, белая баба, — ответил калмык, — но их молоко — плохой кумыс.

Это культурное открытие так поразило старую няньку, что, когда кто-то из дворни обозвал гостей «татарвой», она сказала:

— Да не татарва это, дурак, а волхвы.

Глава 12

На столе лежали россыпью медные монетки и плоские кривоватые кусочки железа. Я смотрела на них как на личных врагов. Физику в школе надо было лучше учить, Эмма, физику! А не только химию.

В целом-то ничего сложного в таком источнике тока нет. Теоретически. А на практике без твердых знаний электротехники голову сломишь. Сила тока, напряжение, сопротивление… я помню, что это такое. Даже кое-какие формулы со школьной линейки, некогда лично разрисованной этими нужными значками, еще болтаются где-то на задворках памяти. Но понятия не имею, как рассчитать, достаточно ли металла, электролита и глиняного горшка средних размеров для того, чтобы заставить ионы серебра насыщать воду.

М-де… С одной стороны, холера доберется до России нескоро — только в двадцать третьем. А настоящая трагедия и вовсе в тридцатом произойдет. Чего ж я сейчас-то голову ломаю?

А того. Пока помню еще хоть что-то, пока не затерлось повседневностью мое школьное образование, надо все это перенести в реальность, на практику.

Не могу просто рассчитать? Будем экспериментировать.

Поэтому я направилась в кузницу и заказала Федору изготовить медную проволоку. Молодой кузнец так и не понял, для чего барыне нужна «медная бечева», но сказал, что займется завтра-послезавтра, как только докует новый плуг. Он уже понял, что даже если барская затея непонятна, то результат будет самый неожиданный и интересный. Например, однажды я велела отнести кузнецу корзиночку с котлетами и передать, что они сделаны благодаря тому странному винту, что в прошлом году заказан был.

Когда я собиралась уходить из кузницы, там появился дед Егорыч — вполне еще крепкий старик, живший на окраине деревни. Поздоровался со мной, несмело спросил: можно ли к старому кузнецу обратиться?

Я позволила. В кузне недавно появился второй горн, так что можно было одновременно работать и по моим сложным заказам, и по простейшим крестьянским потребностям. Спросила Егорыча, что привело его в кузницу.

— Да вот уключины совсем поржавели, обновить надо, — сказал дед.

— На рыбалку собрался? — улыбнулась я. — Лед еще не сошел, подождать можно.

— Так, Эмма Марковна, вода ждать не будет, она сама ко мне придет, — грустно пошутил старик и добавил: — В этом-то году снега выпало, как никто не упомнит. Значит, и вода будет высокая, как не бывало. Как бы и вашу усадьбу-то не подтопило.

Я вспомнила, что видела на окраине села, на крышах сараев, пару лодок. Тогда не придала этому значения, только удивилась — как же мужики на речку Голубку их тащат? Значит, это местная предусмотрительность. Как там у поэта, жившего не так и далеко от этих мест: «В нашем болотистом, низменном крае…» Там-то у него пришлось спасать зайчиков, но во время большого весеннего половодья и людям может прийтись очень несладко.

Наша речка скромная, к середине лета, по словам мужиков, мелеет так, что и брод искать не надо — везде перейдешь и рубаху не намочишь. Но берега низкие. И надо быть готовым, что недели через две она станет Невой во время наводнения.

Что значит «быть готовым»? Это значит срочно освоить азы геодезии, если не инструментальной, то наблюдательной — понять, какие участки точно не будут затоплены, а куда вода придет непременно. Проверить, сколько лодок в селе, чтобы не пришлось кататься на половинках ворот. Подготовить сухие хранилища для моего добра, а может, и крестьянского.

Вот с такими мыслями я возвращалась в усадьбу.

Заодно наскоро инспектировала почти угасшую детскую память оригинальной Эммочки. Она с матерью почти все время жила в поместье дяди, которое совершенно точно не затапливало. Но там и реки поблизости не было.

Вернувшись на хозяйственный двор, я принялась деловито оглядываться, а потом едва не хлопнула себя по лбу: первым делом надо расспросить тех, кто здесь давно живет!

Так и выясним, какие места точно топит в половодье. А от них и будем прикидывать, что окажется в опасности, если коварный далекий вулкан подарит не только год без лета, но и новый всемирный потоп. Хотя бы в масштабах уезда.

Как задумала, так и сделала. Лучшим источником топографических сведений оказалась Матрена. Потому что она помнила прошлое наводнение, которого Алексейка, например, не застал по младости лет.

— Давно было, еще до того года, когда царь Павел мужиков заставил себе присягать, — обстоятельно докладывала старшая кухарка, заложив руки под фартук. — Барский дом сух остался. И те службы, что справа по двору, тоже на пригорке. А вот сараи, что по левую руку, затопило по мой фартук. Помню, до середины лета там вода стояла, плесенью все стены изошли, погреба затопило и ледники. В деревне — совсем беда. Половина изб сгнила, что с дальнего конца, ближе к низинке. Зерно намокло у дураков-то, что не смекнули на чердак поднять. Так-то с полей вода к Вознесению сошла, но не везде. На пашне у Федотки Лысого до Троицы карасей руками ловили. Плохо было с зерном в тот год, зато сенокос знатный выдался.

— Понятно. — Я наскоро стала вспоминать географию собственного двора и соображать, почему слева все так плохо, хотя справа вроде как не сильно выше. И вдруг сообразила, что с той стороны у нас прямо за забором довольно глубокий овраг, склоны которого, по словам дворовых, прежде регулярно укрепляли кустами, кольями, проводили прочие нехитрые противооползневые работы. Хм…

— Вот что, Матрена, передай Алексею, чтобы к завтрашнему утру собрал всех взрослых мужиков из барщинных. И стариков позовите, из тех, кто разумные и уважаемые на селе. Будем готовиться от половодья спасаться всем миром. Заодно лопаты подсчитаем, сколько есть у мужиков да сколько у нас в чулане хранится. Мало окажется — велю изготовить сколько нужно, прочие кузнечные дела отложив.

Ну да, а что мне еще оставалось? Только копать дренажные канавы и отводить воду. Дамбы построить ни сил, ни времени.

Разговор с мужиками оказался печально-оптимистичным. Седобородые дедушки согласились с Матреной — да, было дело, в лодках по селу плавали, а в хлевах телята тонули. Но половодье — дело Божье. Как придет вода, так и сойдет через пару недель. Если барыня, уважаемая Эмма Марковна, знает, как сделать, чтобы вода быстрей сошла да не затопила, — тогда и сделаем.

К тому времени я уже произвела учет наличествующего инструмента и велела кузнецам в первоочередном порядке сделать еще дюжину лопат из остатков железа.

Ничего хорошего в надвигающейся проблеме нет, но все не так страшно. Из рассказов стариков я поняла, что половодье на Среднерусской равнине — не катастрофический сель на горных реках, когда милый ручеек за несколько часов превращается в убийственный грязевой поток. Снег тает медленно, вода не торопится, так что время что-то сделать есть всегда.

Действительно, в последние дни на пригорках появились проплешины, а придорожные канавы стали набухать водой. Зимнику жить считаные дни. Надо сообразить, что успеть отправить в город или что получить из него. Ну а потом готовиться к тому, что Голубки, как и больше половины селений уезда, временно станут автономны. Ни санями, ни телегой не проехать, а вертолеты еще не изобретены.

Глава 13

Кто бы знал, что половодье послужит нам на пользу, а не во вред. Обоз с зефиром и новым невиданным лакомством, «птичьим молоком» на желатине (пришлось вываривать и очищать самой), уехал в Нижний по остаткам зимнего тракта. Алексейка даже успел вернуться до того, как дороги окончательно развезло.

— Ну, сударыня, вот уж дива наделали вы со своим вонючим земляным маслом! — с ходу принялся докладывать он, блестя глазами. — Лампа-то на нем светит ярче, а горит дольше! Вот купец рот открыл, и так и эдак колесико крутил, чтоб огонь то больше делать, то меньше. И даже стекло не закоптил совсем, как от масляных-то лампадок! А ту горелку, какую вы для походных дел придумали, сразу себе забрал и честь по чести побег в канцелярию совместный патент делать, без обману. Только беспокоился, чтоб другие промышленники про вас не узнали да не переманили. Даже процент себе меньше взял!

Я только устало улыбнулась. Ректификационная колонна вовсю работала в дальнем сарае, и ни капли нефти не уходило у меня в отходы. Когда сырье везут гужевым транспортом, а до этого — бурлаками по Волге, то даже мазут на вес золота.

— А что, барыня, говорят, вы теперь дворовых как-то по-особому приневолили? — выпустив первый заряд радости и обстоятельно, с бумагами доложив обо всех городских делах, осведомился Алексейка. — Я не понял, но Ванятка успел какой-то ерунды нашептать про «поганую простоквашу» и «адское зелье».

— Вот сейчас сам и узнаешь, — усмехнулась я. — После дороги пожалуй в баньку. Там тебе все и расповедают про наши новые порядки.

М-да, битва вышла эпическая, с привлечением батюшки и серебряных рубликов на новый колокол для церкви. А все дело в том, что мне надоели вши. Блох в доме мы вывели, постели мои и детей регулярно стирались и прожаривались, полы мыли с травами. Но в головах дворовых и особенно деревенских, что приходили по делам в поместье, зоопарк процветал во всей красе. И даже не зоопарк, а сафари-парк, обитатели которого любят знакомиться с туристами.

Вот и пришлось соединять оздоровление с обеззараживанием. Устраивать всеобщий банный день с керосином в волосах, причем строжайше следить, чтоб никто не набедокурил и близко к огню не сунулся, особенно дети или их бородатые папеньки. А потом сообщить о предстоящей кумысотерапии.

Правда, пока кумыса хватало только по стакану в день детям до четырнадцати лет. Ну не было у нас в поместье столько жеребых кобыл, а из воздуха Баяр кумыс делать не умела.

С отцом Даниилом оказалось легче всего. Ему самому не очень нравилось во время исповеди покрывать головы грешной паствы епитрахилью, а потом грешить самому, мысленно и словесно, очищая элемент священного одеяния от коварных гостей.

— Надо, дочь моя, Эмма Марковна, эту насекомость вывести, — согласился он. И во время очередной проповеди напомнил о приближении Чистого четверга. Начал, как водится, с чистоты духовной и необходимости посетить службы этого дня. Но тут же перешел к чистоте жилищной и телесной. Напомнил Евангельскую притчу о печальной судьбе гостя, пришедшего на званый пир в непраздничной одежде и выброшенного во тьму внешнюю. А также историю из Ветхого Завета, как Моисей повелел воздвигнуть медного змия, чтобы иудеи, укушенные змеями в пустыне, глядели на него и исцелялись.

Ради вящего убеждения прихожан батюшка провел дополнительный обряд освящения плодов земных — как и положено, пшеницы, вина, елея — льняного масла, добавив скляницу с маслом земляным — керосином. Мужички и бабы поглядывали с печальной недоверчивостью, но все же важный шаг сделан был.

Сложнее оказалось с другим «земным плодом» — кумысом. Тут уж отцу Даниилу пришлось напомнить прихожанам об апостоле Павле — «чистому все чисто», а также его соратнике-антиподе, апостоле Петре, которому было поучающее видение: сосуд с разными гадами, которых однако дозволено употреблять в пищу. Была освящена небольшая крынка с кумысом. Как позже выяснилось, попадья дерзнула защитить мужа от «непотребства» и велела дьячку подменить «мерзостный сосуд» крынкой с коровьим молоком. Позже диверсия раскрылась, но осталась тайной четырех: попа, попадьи, дьяка и меня.

Однако даже и таким аргументом народ не проникся. Кто-то из дворовых, хлебнув кумыса, закричал на весь двор:

— Ры-гы-гы-гы… Иго-го-го-го!

И заржал уже в другом смысле слова. Этого хватило для слухов, будто от «поганой скислятины» человек конем становится. И я решила заменить быстрый натиск многоходовкой.

Для этого использовала Антиповну — сельскую знахарку и ведунью. Я и прежде консультировалась с ней по разным травкам, так что визиту старухи в усадьбу никто не удивился.

Несмотря на почтенные лета и радикулитное покряхтывание, бабка оказалась сметливой и недолго думая указала объект для лечения. У бондаря Ивана до недавней поры рождались одни дочери. Лишь на пятый раз появился парень, но оказался очень уж болезным. Тяжко дышал, плохо ходил. В этот Великий пост его соборовали, и опытная бабка считала, что в последний раз. Вроде и хвори явной нет, а все не жилец.

— А ты скажи родителям, что тайну открыла: барское дитя тоже недужное, — сказала я, подавив внутренний вздох, — для того и завели татарских кобыл — молоком поить. Еще скажи, барыня узнала: такой табун, только большой, есть при царском дворе. Пусть Лукерья, жена Ивана, сходит тайно к барыне, попросит молока. Верно, барыня даже давать его не будет, там же и пить заставит.

Антиповна согласилась. Эта идея ей понравилась, хотя бы потому, что сняла с нее ответственность за судьбу маленького Илюши.

А я мысленно перекрестилась, хотя отродясь была атеисткой. Но тут, как говорится, любая подмога в строку, даже и божеская. Видела я того Илюшу — прозрачный ангелочек. Во вред ему ни кумыс, ни молоко с медом и молодыми еловыми-сосновыми почками не будут.

Не знаю уж, что помогло. То ли кумыс, то ли другое лекарство, то ли и вправду высшие силы. А только за две недели на кумысе и прочих питательно-лечебных делах Илюша из призрака мальчика превратился в настоящего бузотера. И первым делом подрался со Степкой за коня на колесиках.

И это весной! Когда взрослые крестьяне выглядят так, будто их зимой в сарае вместе с лопатами и вилами держали, а теперь высыпали во двор под первое солнце, малость просохнуть и расправиться.

Зимний авитаминоз и конец прошлогодних запасов — еще бы они хорошо выглядели. Хоть с дровами в этом году проблем не было — мои «навозные блины» здорово сократили расход драгоценной лесовины.

Короче говоря, наглядный пример бондарского Илюшки послужил на пятерку. Уже через две недели бабы у меня во дворе поскандалили, чьему ребятенку кислого кобыльего молока и полстакана хватит, коню здоровому, а какому два мало.

Под этот скандал вторую санобработку от вшей я провернула шутя — больше никто и не думал брыкаться. В том числе и наемные работники, каких еще прибавилось. Калмыцкая семья тоже обезвошилась полным составом. А их кибитка с тряпьем отправилась в прожарочную целиком, как есть.

Если кто и хотел увильнуть, половодье не оставило ему шансов. С помощью глубоких канав талую воду мужики от усадьбы и деревни успешно отвели в овраги и низины, а в одном таком урезе было решено на лето даже большой пруд для птицы устроить.

А вот дороги и поля с лугами развезло в такую кашу, что даже хотел бы кто из крестьян убежать от излишне заботливой барыни — не смог бы. Разве что крылами обзавестись, но это не про крестьянский мир.

А я вплотную задумалась об искусственном каучуке. Потому что без галош не пробежишь и не пройдешь по местным красотам природы.

Глава 14

Крекинг нефти мне пока не нужен. Зачем мне высокооктановые бензины? А керосин легко отобрать на среднем уровне ректификационной колонны (громко сказано, но я предпочитаю это название ради ностальгии), которую по моему чертежу устроили в самом дальнем сарае. Ее, кстати, тоже пришлось освятить, потому что дворовые после первой же перегонки принялись креститься и пенять на чертячий запах. Зато пропитанные мазутом «лепешки» из опилок и мусора жгли в печках с большим удовольствием.

И лампы на керосине народ оценил высоко. Тем более что я не жадничала и все дворовые отныне не сидели долгими вечерами в потемках. Если не лампа, так свечка, если не стеариновая — жиру не напасешься, даже если скупать скотину у соседей, — так парафиновая.

Точнее, парафин я теперь подмешивала в тот самый стеарин. Потому как его было на самом деле мало — настоящее производство вот так с кондачка не настроить. Максимум — небольшое количество путем охлаждения некоторых фракций. Зато свечи стали выглядеть совсем так, как я привыкла в будущем. Деревянные формы, которые изготовили мужики в столярной мастерской, не простаивали ни одного дня — свечи лились десятками и сотнями. И расходились среди своих. Дворовым по списку, по норме в виде премии за хорошую работу. Остальным — за умеренную цену, потому что нечего народ баловать. Больше радоваться станут.

А вот спирт, который теперь не тратился на освещение, нужен был мне для других целей. Потому как искусственный каучук приготовляется вовсе не из нефти.

Был такой профессор Лебедев, без малого гений. Мы про него и в техникуме, и в институте не просто слышали — заучивали факты биографии наизусть. А сам процесс производства от зубов отскакивал, если хотели сдать госэкзамены.

Это профессор Лебедев в 1932 году разработал метод получения синтетического каучука по схеме «этиловый спирт —> бутадиен —> полибутадиен».

Процесс, конечно, очень не простой, особенно для деревни начала девятнадцатого века. Но с чего-то же надо начинать?

Первым делом построить отдельный сарай и обзавестись еще пятью перегонными аппаратами. А еще — наладить производство именно технического спирта из непищевых отходов. Зерна на такое дело не напасешься. Даже если это рожь, часто пораженная спорыньей.

Попутно пришлось решать еще одну проблему, уже не связанную с суевериями. Нефтехимия, да и вообще любая индустриальная химия, — вредное производство. «Чертячий запах» требует не только святой воды, но и индивидуальных средств защиты, хотя бы простейших тканевых масок. Да и работа возле нефтяной перегонки — не в поле, на весеннем ветерке. Поэтому я решила засчитывать два дня «химической» барщины за три и угощать работников молоком. Мужики, правда, говорили, что «вино, оно пользительней, а молоком малых робят да телят выпаивают», но я была непреклонна: водка только в праздник.

Не успела я наладить каучуковое производство, как обзавелась ценным специалистом. На двор пришел незнакомый дядька с сыном-подростком и спросил при мне Алексея, сразу признав в нем управляющего:

— Работы у вас не найдется?

Оказалось, это оброчный мужик из Ивановки, заглянувший в родную деревню отдать заработанное барину. Задержался — хоронил отца, а когда отправился в город, с сыном, приучать к сапожному ремеслу, то застрял в Голубках — дорога стала временным филиалом реки. Возвращаться тоже было опасно, вот и решил найти работу здесь. Тем более среди крестьянства обо мне шла слава не только как о чудачке, но и как о хозяйке, у которой можно найти дело, а с оплатой она не обманет.

Вот и первый зайчик нынешнего половодья, подумала я. А профессия актуальная. Жестянщик.

Настоящей жести тут еще нет. Прокатные станы, во всяком случае в Российской империи, неизвестны. Но вот работа по мелкому с металлом — ее хватает. И название профессии уже есть. Как и профессионал.

Самое то, чтобы повторить нехитрую придумку из моего детства. Тогда у нас не было электрического миксера, зато был ручной. И сбивал он сливки да яичные белки не хуже гэдээровского.

А сделан был так просто, что даже девчонка, которая часто готовила с бабушкой простенькое безе, прекрасно запомнила его устройство.

Не помню, кто его изобрел, но, кажется, это было в конце девятнадцатого века. Приспособление представляло собой два вытянутых венчика, параллельно соединенных между собой. В движение конструкция приводилась вращающейся ручкой, как у мясорубки. Она заставляла вертеться большую шестеренку, причем не литую, а сделанную из металлического круга с выгнутым волнами краем. А та, в свою очередь, раскручивала венчики. Принцип понятен: чем быстрее вращение, тем выше скорость взбивания. Чтобы было удобнее обращаться с миксером, сверху был предусмотрен небольшой деревянный держатель.

(Картинка со стока)

Собственно, один такой миксер наш кузнец сделал мне еще осенью — им девки на кухне взбивали яблочное пюре с яичными белками для зефира. И «птичье молоко», опять же, без этой машинки не обошлось. А во время больших приемов гостей особенно впечатлили взбитые сливки и пирожные безе, готовить которые взбивая яичные белки вручную — еще то мучение…

Но одной такой приспособы для нашего разросшегося хозяйства было мало. Это во-первых. Во-вторых, гораздо выгоднее продать патент тому же Никитину, чтобы он на своих заводах с помощью пресса и станков клепал машинки сотнями. Стоить они будут недорого, те же ремесленники в городе или крестьяне позажиточнее смогут себе позволить. А штука полезная не только для баловства со сластями. То же чухонское масло пахтать — милое дело!

Вот я пришлого жестянщика и наладила делать составные части из луженого листа меди. И лишний раз похвалила себя за то, что в марте, будто предугадав нынешние островные приключения, пополнила запасы металлов. И из Нижнего пришли трое саней с медью, латунью, сталью и прочими металлами, кроме расхожего в мои дни и драгоценного в ту эпоху алюминия. Да и кузнец Федор подсуетился — понял, что, с одной стороны, барские причу… барские заказы не прекратятся, а с другой, крестьянство будет его часто навещать с мелкими заказами, столь важными в весеннюю пору. И закупил у коллег по соседним деревням излишки металла, конечно же черного. Я узнала про инициативу почти одновременно с прогнозом по половодью, одобрила, обещала компенсировать расходы — когда усадьба будет отрезана от внешнего мира, не купишь и гнутого гвоздя.

Металлу частично предстояло вернуться в Нижний Новгород. Алексейка в мае, когда дорога станет дорогой, поедет туда и отвезет и собранную машинку-миксер, и ее же по частям, и техническое описание с чертежом и указанными размерами. Это уже мои компаньоны отправят после чертежи в далекий Санкт-Петербург, в патентное бюро, или палату, не знаю, как называется это учреждение.

Заодно, памятуя прежний опыт взаимодействия с Никитиным, я подготовила проект сопроводительных писем и рекламы. Предполагала, что значительная часть продукции не останется в Нижнем, а будет продана в Москве и Санкт-Петербурге. А там ею заинтересуются и заграничные кулинары — вот когда патент окажется особенно нужен. Пусть Европа по-прежнему поглядывает на нас с превосходством, но уже скоро войдет в моду, да и останется навсегда, «сервировка а-ля рюсс» — привычная нам последовательная подача блюд, от салата до десерта.

Кстати, о салатах… Элементарная вещь, над которой я не задумывалась: а чем чистят овощи на кухне? Я в очередной раз почтила кухарок визитом, и, как и следовало ожидать, они использовали ножи. Спасибо, что острые. Когда однажды пирог задержался из-за того, что не могли быстро нашинковать начинку, я велела постоянно держать на кухне точильный камень.

Что же, значит, опять рисовать, опять идти к кузнецу. Если бы его работа не была такой громкой, хоть открывай кузнечный филиал в усадьбе. Ничего, объясню, а потом буду объяснять на кухне, причем, плюнув на все барские приличия, сама возьму в руки картофелечистку. Конечно, девицы будут ругаться, но потом поблагодарят, увидев, как ускорилась работа и осталось больше дополнительного времени на точение лясов и переливание из пустого в порожнее. Или сон. Или другое какое дело, если десятичасовой рабочий день, твердо установленный мной, не закончился. Меньше было нельзя — меня бы просто не поняли.

Глава 15

(Глава 14 исправлена и дополнена, кому интересно, гляньте;)

Интерлюдия третья

— Это что ж за штуковина? — недоумевал жестянщик, получив заказ на дырявый медный цилиндр с ручкой. Хорошо хоть, хозяйка поместья изобразила на бумажном листе, как должно выглядеть изделие, а мастер такие схемы понимал.

— Да кабы я знал, — вздохнул Алексейка. — Но ты делай, делай, барыня плохого не закажет. И платит по-честному. Глядишь, как вода спадет, отправишься ты в город на себя работать. Ну или останешься, если здесь тебе понравится, а главное, твоя работа Эмме Марковне приглянется. Барский оброк с одних тутошних заработков отдашь, гуляй, душа!

— Так-то оно так, — вздохнул жестянщик, не глядя отвесив подзатыльник сынку, крутившемуся тут же, в оборудованном под мастерскую сарайчике. Он по звуку напильника определил, что малец начал корчить заготовку, и прикрикнул: — Глаза разуй, окаянная душа! За оплошку бьют шибче, чем за отмашку, слышал?! Вот передумаю тебя сапожнику в ученье отдавать, краснеть еще за косорукого!

Пацан даже не пригнулся, но скрежетать сталью по меди стал в другой тональности, правильно зашлифовывая кромку.

— Тебе-то что не нравится? — спросил меж тем барский управляющий. — Накормлен, напоен, лапти сухие.

— Да странно это все, — сморщил бороду жестянщик. — Чтобы баба… барыня в таких делах разумела? А вонючка энта ее? Вошь — она зверь Божий. Со странниками ходит, всегда при человеке живет. А ее зельем бесовским.

— Сам ты балабол бесовский! — окончательно разозлился Алексей. — Вот я батюшке скажу, поставит тебя на поклоны, безбожника! Ту банку пахучую сам отец Даниил святил! И он же проповедь сказал, чтоб чистоту блюли. Тоже мне нашелся богослов, искать бесов, где их нет. Работай лучше!

Жестянщик прикрыл рот, а сам задумался.

И еще больше задумался три дня спустя, когда его поделку ребристую, дырявую да с ручкой, вставили в положенную на бок бочку и соединили ременным шкивом с большим колесом. У бочки был прорезан бок, через ту дырку сверху туда натолкали грязной одежи, налили воды горячей да щелока со странным порошком, какой барыня сделала в своем «лабатором» сарае.

А потом приставили к колесу дворового мальчишку Петьку и велели у колеса ручку вертеть что есть сил.

Он и вертел, гордый, словно барин. И воду в специальную канавку сливал грязную, через вынутую затычку внизу бочонка. И новую налил, чистую, без щелока. И снова вертел… и без воды вертел, еще быстрее. А потом вот чудо — вынули из бочки одежу чистую, прополосканную да почти насухо отжатую! Вешай, баба, на веревку и забот не знай варить в том щелоке, руки до крови стирать, палкой бить да с мостков в ледяной воде полоскать!

— Эк ладно придумано, — пробормотал жестянщик. Но тихо, чтобы его сынок-подсобник не услышал и не стал смеяться над батькой.

* * *

— Митрич, ты-то сам этой чудной барыни не боишься?

— Чего бояться-то, Матрена? Это нам нашего барина бояться надо, что со двора прогнал. Я ему в ноги: «Аркадий Полонович, куда же нам-то?!» А он: «Куда глаза глядят! Развелось хлебогадов, завели привычку трескать, будто день без жратвы не прожить! И без оброку не возвращайтесь!» По правде, сам-то он еще тот хлебогад: продал зерно, когда оно после Крещения вздорожало вдвое. У мужиков припасы, а нам-то, оброчным, хоть ворон лови. А еще бояться надо было, когда шли дорогой, как через море Чермное переходили, и вода выше колен была. Хорошо, тебя не послушал, назад не повернул, в голодное поместье.

— Да я уж и не чаяла, что выйдем. Кузька-скотник говорил — не пройдете мимо Голубков, там на усадьбе чудной фонарь, издали виден.

— Потому и добрались. Так чего же бояться-обижаться? Что маслом земляным велела барыня затылкт смазать? Так объяснила — вошь поубивать. Наш-то барин тоже чудачил: как-то девчонкам и паренькам раздеться велел, венками из листьев украситься, будто Адам с Евой, как в грех впали, да плясать медленной пляской. Пастушок на дудке гудел, девчонки стыдились, а он с гостями глазел да смеялся — мол, Олимп это зовется. А так-то видно, у него в штанах этот Олимп зудел. И какой прок дворовым от такого чудачества, только простыли! А здесь — забота.

— Все равно, Митрич, странно у нее в поместье. Все чего-то мастерят, звон, гудеж, а в сарае особняком это самое земляное масло гонят из черной жижи. И барыня сама службы обходит, ко всему присматривается. Вроде не ругается, только в книжку поглядывает. Ох, чует мое сердце, не доверяет приказчику людские вины записывать. Потом станет на конюшне сечь. А может, осерчает и еще хуже накажет: молоко кобылье скисшее пить заставит.

— Не шепчись, Матрена, все тут знают про это молоко. Не наказание это, а питье больным малым детям. Я и про книжку спрашивал — там у барыни только расчеты и рисунки всех ее диковин. Да и с чего ворчать-бояться? Ты — при деле, овощи перебираешь, смотришь, какие на посев, какие на снедь. Я — новую службу строю, где будут свеклу варить и на сахар давить. Угол нам как мужу с женой выделили, харч сытный, да еще пятак в день. Как-нибудь осмелюсь, спрошу у барыни, можем ли мы у нее совсем остаться, если нас наш барин прогнал. Чай, пять рублев ему, аспиду, на оброк в год соберем, он в полицию розыскной лист не подаст, беглыми не заявит.

— А говорят, еще ктось пришедши вечером?

— Да соседские это, из экономических.

— А этим чего надоть? Сами себе хозяева!

— Вольным тож жрать надо. Из бедняцких, видать. Батрачили на богатеев да свой хлеб поели, а новый не купить, как цена задралась. Теперь с голоду на лебеде пухнут. Вот и нанимаются. Ажно по воде дошлепали, гляди ты!

— А барыня-то что?

— А барыня больно добра. Денег, сказала, нет свободных, а вот по три четверти ржи на каждого работника до сева обещала. Сталбыть, детишки с голоду не помрут, а батьки да мамки ту рожь на подворье отработают. Вона, велено весь дровяной мусор собирать, за сечками в корыте, как капусту, рубить. Всем бабам работа нашлась. А мужиков всех новые канавы копать поставили да на строительство.

— Ну дай бог, дай бог… странная барынька, а добрая. Глядишь, и мы подле нее прокормимся. Всякому занятие находит. А то я ить спугалась поначалу — белье ейное бочка стирает, до огородов далеконько, в поле работу барскую работать тоже не надо. Думала, отправит с богом в люди, хоть с голоду вешайся.

— Хватит болтать, баба. Спать давай. Свечку-то задуй! Чай, дорогая, барская… ежели сбережем из нормы-то, сказывали, себе забрать можно, и ворами не ославят.

Глава 16

Простейший пиролиз древесины я наладила с помощью двух бочек, пяти саженей медной трубки, выгнутой в здоровенный змеевик, двух затычек и банки.

В одну бочку — из толстого, неровно прокованного листа железа (самая дорогая покупка за полгода!) с продухами возле днища — засунули герметичный толстостенный бачок поменьше, в который плотно набивали опилки и другой мелко измельченный древесный мусор. Поскольку неподалеку от Голубков было аж три лесопилки, еще осенью и зимой я договорилась с хозяевами и возами закупала отходы. Частично они пошли на отопление, потому как топливные «блины» ладить из чистого навоза нельзя. Вонь, высокая зольность и дефицит основного сырья. Мне еще поля удобрять. Навоз был просто связующим для всякого мусора вроде опилок и стружек. Который я накапливала, так что основная масса лежала по сараям, тонны три собралось.

Вот и пришло время ими заняться. Загружали в герметичный бак с закручивающейся крышкой, от которого трубка шла к змеевику, засунутому в другую большую бочку с холодной водой. На дне той бочки труба змеевика выходила в еще один резервуар, в который стекал конденсат и одновременно попадал тот газ, который сконденсировать не удалось. Этот газ пока, за неимением лучшего применения, по еще одной трубке отводился под первую же бочку, в которой горело жаркое пламя, нагревающее опилки в герметичном баке.

Короче говоря, с двух ведер древесного мусора я получала примерно четыре литра грязно-коричневой жижи с запахом спирта.

Эту жижу затем следовало перегнать. На выходе я рассчитывала получить не только спирт, но и другие полезные вещества. Из самых простых, например, уксусную кислоту и жидкий эфир. Весьма небезынтересные жидкости.

Полученный при первоначальном пиролизе метанол отстаивался около недели, сам собой разделяясь на две фракции. Более светлую и прозрачную на дне сосуда и более темную, мутную и густую ближе к поверхности. Аккуратно слив верхние слои в отдельную посуду, нижние я сразу пустила в перегонку на второй, только что отстроенной ректификационной колонне. Ох и намучилась я с нею… Собственно, без некоторых необходимых приборов устроить эту полезную конструкцию было невероятно сложно. Если бы не многолетний опыт работы именно практиком — ничего бы не вышло.

Я и сейчас называла этот агрегат колонной больше по старой памяти. На самом деле это больше всего было похоже на все тот же самогонный аппарат, просто модифицированный.

Результат давал — и ладно, хотя о тонких настройках оставалось только мечтать.

Что поделать, я химик-технолог, а не приборостроитель.

Верхние фракции продукта пиролиза предстояло еще раз отстоять и отцедить, а потом тоже отправить на перегонку.

Через неделю у меня уже было несколько бочек чистого технического спирта, уксусная кислота, эфир, ацетон и несколько ведер пиролизного кокса. Плюс так называемый пёк — густая масса, похожая на солидол. Она прекрасно горела, и я ее пускала пока в те же древесные брикеты в качестве связующего — вместо навоза.

До каучука было пока далеко, как до луны. Но первый шаг сделан.

Мужики-подсобники, как всегда, не понимали, для чего барыне надо «опилки варить», но уже не сомневались, что какой-то толк будет. На дымные работы шли с охотой: обещание засчитывать два барщинных «химических» дня за три соблюдалось. Контора, погоревшая при Селифане в прошлом году, была восстановлена. Я не пожалела нескольких бумажных листов, наклеила их на стену, предварительно разграфив. Теперь смышленый малец Митька, сын дьячка, работавший за копейки и пряники, ежедневно вел учет «трудодней», конечно же карандашом, чтобы каждый месяц стирать и заносить новые данные. И дублировал чернилами в тетрадь. Благодаря настенному графику я с первого взгляда понимала, сколько сегодня трудилось работников. И с каждой неделей их число увеличивалось.

Кстати, бумага… Не такая она и дешевая, в отличие от древесины. А потребность в ней в стране велика и будет возрастать с каждым годом: новые учебные заведения, книги и журналы, канцелярский оборот. Вывести на рынок дешевую бумагу — будто золотой рудник открыть.

* * *

Кроме рабочего графика на стене был и церковный календарь — помнить, когда праздники. Народ к ним привык, ну и пусть. Только чтобы в них не участвовали сторожа и надсмотрщики над перегонкой.

Настала Страстная неделя. Чистый четверг подразумевал повышенный расход свечей, я сделала небольшую партию тонких парафиновых свечек для отца Даниила, он их освятил, а потом, не сдержав восхищения, заметил — «как ровно горят».

Со священником, утверждавшим, что в этот день надо блюсти чистоту в душе, я не спорила. Но большой уборке в усадьбе это не помешало. Я, как всегда, подавала пример, в том числе и деткам: они вместе со мной убрали детскую.

Надо бы и свою спальню прибрать. Помоют ее, пыль протрут девицы, специально приглашенные для этого в усадьбу. Но перед этим надо осмотреть комнату — что там пылится?

Оказалось, что я за семь месяцев сделала немало свершений, или свершила немало дел: удивительные лампы, новые блюда, невиданные свечи и лакомства. Эфир гоню из опилок. А вот в своей комнате порядок не навела. И немудрено: прихожу, ложусь, сплю. Встаю, умываюсь, бегу по делам.

Между тем багаж барышни Эммы Марковны чуток запылился. Понятно, баулы с бельем я раскрыла. А вот в этом чемодане ничего полезного не нашлось.

Открою-ка его, впервые с прошлого сентября. Вещей там немного, и все бесценные — то, что осталось от Эммочкиного супруга, павшего в последний день войны на окраине Парижа. Эх, барышня, вспомнила бы того человека, что передал этот чемодан тебе, а не его родителям.

Обычные бритвы-ложки, рубашки, пахнущие теперь не походом, а прошлым. И письма. Их, кстати, надо непременно прочитать. Боярина Михаила в храме поминают на каждой службе, но я сама должна что-то сделать ради его памяти.

Обязательно почитаю. А пока — переложить бумаги в секретер под ключ и пустить в комнату девиц со швабрами.

Пасха пролетела по весне как легкокрылая голубка с невиданными цветными крылышками. Анилиновые красители я еще не синтезировала, как и ванилин. Хотя была уже в начале этого пути. А вот брильянтин зеленый, тот, что в будущем по-простому будет называться зеленкой, у меня уже был.

Ярко-изумрудные яйца на Пасху наделали в округе шуму. Я не жадничала, потому в такой цвет покрасили не только барские яйца. Дворовые детишки возле церкви играли в битки этими диковинками и стали звездами среди соседей, у которых, кроме коричневых, желтых и свекольных расцветок, никаких других не было. Не то что у наших! Издалека видать невиданные писанки!

С Лизой, Степкой и Дениской мы и вовсе разрисовывали наши яйца кисточками в красивые узоры. Конечно, ангелочки и зайчики вышли слегка кривоватые, но улыбчивые. Батюшка сам умилялся, когда святил. И куличи у нас были на редкость в здешних краях — с помадковой верхушкой, с изюмом, курагой, орехами и целым пряным букетом, будто пекли их где-нибудь в Александрии. Я опять не стала жадничать и велела Пасху праздновать широко: приготовить угощение и для дворовых, и для барщинных, которые пришли на службу сначала в церковь, а потом и в усадьбу — разговляться.

А после Пасхи настало время пахать и сеять. Снег стаял окончательно, но весна выдалась дождливой и мокрой. Мужики уже начали потихоньку тревожиться за урожай.

Глава 17

Оказывается, на Пасху существовал замечательный обычай: первое воскресенье и всю последующую неделю каждый желающий мог подняться на колокольню и звонить в колокола. По словам отца Даниила, старый барин так развлекаться любил, а вот барыня не очень — подниматься ей было тяжко.

Я не поленилась и отчасти поняла свою неродную мать: несколько ступеней нуждались в ремонте. Еще в воскресенье я попросила плотника проснуться завтра не очень поздно: узнала, что в тогдашней России Пасхальная неделя — неофициальный отпуск. Он уважил просьбу, и я получила не только музыкально-ритмичное развлечение, но и смотровую площадку. Ходила наверх даже с Лизонькой, посмотрели с высоты на имение, и я запомнила, что надо поблагодарить плотника за то, что еще укрепил ограду.

Среди не пропавших вещей старого барина нашлась подзорная труба, привезенная из какого-то военного похода. Я протерла стекла и впервые смогла разглядеть свои владения, лишь поворачиваясь на месте. Картина, правда, напоминала один из этапов всемирного потопа — бескрайнее буроватое море там, где положено быть полям, небольшое течение там, где протекала Голубка, превратившаяся в аналог Волги. С селом почти все в порядке — подтопило только часть огородов, но это, может, и на пользу.

Стала разглядывать более отдаленные пейзажи, благо погода была редкой для этой весны — почти ясный день, с видимостью на много километров вперед. Или верст, как говорят сейчас.

Дальние, соседские поля тоже стали водным миром. Можно не сомневаться — и в лесу тоже плещется вода. Может, за исключением нескольких пригорков.

Я сосредоточилась на одном из них — прогалина давала обзор. Что там за шевеление? Коровы? Похоже, так.

Дьячок, поднявшийся на колокольню, подтвердил мое предположение.

— Дак это скотинка из Егорово. Деревушка бедная, всегда сена вдосталь не запасают и гонят коровушек на первую травку. Ну а нонче-то не сообразили, что вода прибудет быстро, выгнали, а коровки возвращаться забоялись и стали бродить, где суше, пока на пригорок не вышли. Может, вода завтра на спад пойдет, а может, поднимется и их затопит, бедных.

Мне стало жалко коров, пусть и чужих. Для крестьянина корова — без всяких шуток кормилица. Потерять ее — настоящее горе. Егорово — не мое село, но по-людски надо было помочь. К тому же мои мужички, не занятые на технических работах и стройке, отдыхали. Пусть-ка потрудятся.

Спасательная экспедиция началась на другой день, когда все убедились, что вода и не думает убывать, вовсе даже наоборот. Я сама решила в ней поучаствовать, одевшись максимально просто, а на ногах — сапоги барина-отца.

Вышли пораньше, на пяти лодках, к которым сзади крепились два плота. Все это было спущено в мутные воды на околице. Еремей сначала бурчал, что он конюх, а не лодочник, но, так как езда временно прекратилась, стал капитаном одной из лодок, а потом — адмиралом эскадры. Не мне же орать: «Чего веслом по кустам елозишь?» Он время от времени промерял шестом глубину и докладывал: два аршина, полтора.

Я, не просто запомнившая, но и нарисовавшая схему маршрута, стала штурманом. Нашей задачей было добраться до горки, не сбиваясь и не кружась среди полузатопленных полей и рощиц, и мы ее выполнили.

Наконец лодки стали не только задевать кусты, но и скрести килем почву. Парни отправились на разведку, и уже скоро донеслись их удивленные крики:

— Эмма Марковна, тут не только коровы!

Действительно, на возвышенной полянке наблюдалось подобие то ли Ноева ковчега, то ли рая, в котором Адам и Ева еще не успели нагрешить. Кроме десятка коров с двумя телятами, на поляне спасались несколько лис, множество зайцев и даже один волчок. Он сидел у кромки воды и поглядывал на коров не столько с аппетитом, сколько со страхом.

Детали спасательной операции мы обговорили еще в пути. Телят и трех самых бессильных скотин подняли, заставили добрести до плотов и туда повалили. Остальным, более здоровым, предстояло идти своими ногами — передовая лодка постоянно проверяла фарватер, чтобы коровам было по брюхо или чуть выше. Стимулировали их краюхами хлеба, кроме того, в замыкающей лодке двигалась спасательная команда из парней, готовых прыгать в воду и вытаскивать коров, если они завязнут или запутаются в кустах.

Тут возникла непредвиденная ситуация: когда плоты приблизились к кромке тверди, один заяц прыгнул и замер рядом с теленком на первом бревне. За ним последовал еще десяток зверушек, потом потянулись лисы.

— Кыш, окаянные! — крикнул какой-то мужичок, замахнувшись веслом. Несколько заек перепрыгнули на соседний плот подальше от него.

Я остановила мужика и прочла импровизированную лекцию о том, что Господь каждую тварь со смыслом создал и велел Ною в ковчег этих тварей поместить. А что они сейчас костлявые и шубы свалявшиеся — это тоже Божье указание. Трогать их не след, а надо помочь и ждать, когда к осени войдут в норму.

Мужики покивали, повздыхали и начали обмениваться шутками. Настроение удивительным образом поднялось у всех участников экспедиции. А я подумала — вот и правильно. Так и должно быть. Человек в базовой, так сказать, комплектации любит осознавать себя существом добрым и великодушным. В повседневной жизни, каждый день, особенно когда живешь трудно и впроголодь, это становится роскошью.

А тут мы не только помогаем людям из бедной деревни. Не только коров спасаем, что мужикам само по себе понятно и близко. Простых тварей не бросили, от которых ни пользы, ни прибытка. Даже волчка, накинув на морду веревочную петлю, затащили в последнюю лодку и прижали под лавку, чтоб не огрызался.

И труда немного, и осознание себя существом милосердным, а еще того краше — имеющим возможность эту милость дарить — дорогого стоит. Особенно для человека подневольного.

Так и вышло, что молва о доброй барыне пошла по уезду от одного крестьянского двора к другому. И рассказывали люди в охотку, поминая не только барыню, но и ловких да умных мужчиков, которым барыня приказала, а они и спроворили. Неудивительно, что Голубки-то при сорока душах так богато жить стали, как другим на трех сотнях не удается.

Я тогда еще не знала, что даже такой маленький кирпичик в репутацию мне скоро ой как понадобится. Сделала и сделала, коров с телятами разместили по коровникам, причем я приказала первые дни обеспечить усиленное питание. Диких зверей, когда вода спала, выпустили в лесок на возвышенности. Оставила только хромого зайку для Лизоньки. Впрочем, и деревенские детишки глядели с интересом. Они-то видят зайца, только когда он в лесу даст от них стрекача или зимой как мертвую добычу. А тут — живой.

Между тем забот прибавлялось. Хоть бы с сахарной свеклой. Это в следующие сто лет ее до ума доведут всякие новаторы от ботаники. А нынче она не того сорту, выхода полезного с нее в разы меньше, а забот больше. Например, сера нужна в больших количествах. И известь еще. И сложный технологический процесс…

Хорошо хоть, изобретать его мне нет нужды. Здесь все известно. Надо только дождаться, когда дороги восстановятся и пригласить немца-инженера из Нижнего.

Глава 18

После Пасхи прошло больше недели, но я все равно иногда поднималась на колокольню — своими глазами посмотреть на неторопливое и неохотное отступление воды. Полюбоваться удавалось не каждый раз — почти каждый день шел дождь и иногда затягивался на сутки. Но пашни и луга все равно понемногу освобождались, а мужики готовились к севу.

Часто лезть на колокольню было лень, да и не всякий раз разглядишь. А что, если создать карту всех моих угодий? Опять пришлось не пожалеть белые листы, нанести на них схему села и усадьбы, моих и крестьянских земель, а также принадлежащего мне леса. Когда она была готова, собрана и пришпилена к стене булавками, я стала ее корректировать с привлечением отца Даниила как человека, имеющего хотя бы зачаточные топографические знания, и более-менее понимающих мужиков. Кто-то из бородатых экспертов ничего не понимал в черточках и линиях, а кто-то, наоборот, сразу уточнял: «Эта рощица, Эмма Марковна, еще ваша, а там — Егоровский перелесок».

Кстати, схема помогла разобраться в недавней истории со спасенными коровами — лесной пригорок, где они нашли убежище, был хоть и пограничным, но моим. Когда дорога пришла в относительную норму, мужички явились за скотиной и получили ее обратно, кроме трех телят — их я купила, все равно прежним хозяевам было не прокормить. Но так как свои корма я поиздержала, мужикам пришлось поработать на укреплении стены оврага. Узнав, что я буду их кормить, они были готовы работать хоть месяц, тем более их пашни были в низине и пока оставались болотом.

— А как же ваш барин? — спросила я.

Мужики махнули рукой и ответили, что он рад — не ходим в усадьбу, хлеба не просим. Это дворня бедствует.

Я понимала и без карты, где будет посеяна свекла, где картошка, а где рожь, как обычно. Но все равно наглядная картинка всегда дополняет запомненную или записанную информацию.

У меня появился неожиданный помощник. Точнее, помощница. Я решила, что ежевечерняя сказка и песенка для Лизоньки — это хорошо. Но надо общаться с ребенком и днем. Пусть гуляет со мной по поместью, наблюдает за работой. А если дождь, то может посидеть и в конторе, тем более Степка баловаться ей не даст.

Впрочем, Лизонька не баловалась. Наоборот, взяв карандаш, и заштриховывала квадраты, и прочерчивала линии. Эти геометрические развлечения ей нравились не меньше, чем попытки рисовать человечков и котиков. И когда мы прикрепляли к стене размеченный нами лист, радовалась и хлопала в ладоши, будто посадила семечко и увидела росток.

Надо бы заняться с ней и математикой. Может, у нее склонность к этой «мужской» науке. Впрочем, в ту эпоху все науки — мужские. Барышня, если что-то рисует в альбоме, балуется, а художник — мужчина. Попробую-ка сломать этот стереотип, сначала индивидуально — если у Лизоньки душа лежит к точным наукам, а потом и социально.

А пока настало время перейти от схемы посевных площадей непосредственно к посевной. Наступил май, и я поговорила с мужичками-невезунчиками, чьи полоски крестьянского поля оказались ниже, чем у соседей. Не приказывала, просто предложила передать на год эти земли мне: «Сами видите, что рожь посеять не успеете». Конечно же, оформила все на бумаге, со свидетелями, чтобы мужики без сомнений ставили крестики. Все же овощи не такие требовательные, как злаки. Значит, им здесь и место. Рассада в двух теплицах, которые всю зиму чистили и чинили, давно посеяна. Я туда нос сунула, поняла, что бабы-огородницы еще и меня, дачницу, поучить могут, как плоды земные проращивать, и успокоилась. Разве что подсказала использовать дрожжевую подкормку. А еще велела указать, где прошлые годы сеяли горох. Его ботву традиционно под зиму перекапывают вместе с землей, возвращая ей питательные вещества и обогащая азотистыми соединениями.

Заодно и вредителей поменьше будет. Чересполосица здесь не в новинку, но в основном капусту сажали всегда в одном месте, морковку в другом и огурцы в третьем. А репу где попало.

Я велела в этом году присмотреть и подумать, как бы эти участки поменять местами. И лично запарила прошлогоднее сено с дрожжами в двух больших бочках, добавив в каждую по ковшику перепревшего куриного помета.

Бабы-огородницы через три дня одобрили. И явно потащили рецепт по деревне, секрета я из него не делала, бодяжила удобрение прямо в теплице, на глазах у работников-зрителей.

При такой подкормке рассада пошла в рост заметно бодрее, так что никто в накладе не остался. А мой авторитет возрос еще на ступенечку.

Теперь можно было приступать и к картофельному перевороту. Лакомиться им в праздники народ привык, в пост так и вовсе оценил. Хотя картоху я не транжирила — берегла посевной материал.

Настало время расчищать под этот корнеплод новые поля и опять же правильно удобрять землю.

А заодно я решила повторить наш с мужем эксперимент. Все в том же журнале «Наука и жизнь» в конце восьмидесятых высмотрели мы интересный способ выращивания картофеля — четыре мешка с четырех квадратных метров и четырех кустов. Если коротко, то с помощью опалубки вокруг картофельного куста по мере роста подсыпается земля, поднимаясь все выше и выше. В результате к осени получается не так много ботвы и метр корней с клубнями.

Не сказать, чтобы мы собирали с этого новшества обещанные четыре мешка. Но результат был. Вот и тут можно позабавиться, поэкспериментировать, а дальше видно будет. У тех же крестьян огороды не безразмерные, да и у меня землицы не так много, как хотелось бы.

Землицы-то мало, а работников прибавлялось. И не только работников, но и ртов. С одной стороны, после спасения коров и лесного зверья обо мне пошла добрая слава. С другой, как говорится, ни одно доброе дело безнаказанным не остается. Крестьяне в том же несчастном Егорово уразумели, что их соседка не бедствует. Мужики иногда предлагались в работники, но чаще вместе с детишками «ходили в кусочки» — прохаживались по нашему селу, выпрашивая немножко хлеба. Я уже выяснила, что такая мелкая натуральная милостыня в этих краях зазорной не считается. Сегодня ты с хлебом, а сосед погорел, завтра у тебя будет неурожай. Поэтому иной ребенок мешок кусочков собирал.

И тут в один прекрасный день ко мне пожаловал сам владыка нищих мужиков, сосед-помещик — Аркадий Аполлонович Бородуйцев.

Глава 19

Жил он давно бобылем, характер имел скверный, пил, играл на биллиарде, сам с собой или с управляющим. Прошлой зимой пытался подкатить как кавалер, но прокатился мимо лузы и даже не обиделся, так как трезвым сохранял адекватность. Жаловался на жизнь, мол, у брата, в Саратовской губернии, и двести душ, и земля чернозем. А он тут с сотней душ мыкается на болоте и суглинке.

На этот раз сосед прибыл с коммерческим предложением.

— Эмма Марковна, — сказал он, печально поглядывая на самовар — водкой я его решила пока не угощать из принципа, — дело такое… не откажите дворянину. У вас, говорят, хлеб сохранился. Я знаю, зерно плохо лежит — взопревшее или со спорынью. Продайте пудов пять. А то ваш человек продавать отказался.

Я вздохнула еще глубже. Действительно, недавно с той же просьбой пожаловал тамошний управляющий, но не прошел дальше Алексейки, и я согласилась с парнем. Во-первых, порченого хлеба у меня нет, во-вторых, я догадалась о смысле просьбы. Деликатно спросила и услышала ожидаемый ответ.

— Да вот, дворня совсем охамела. Уже в уезд жалобу послала, мол, барин не кормит. Я пересек всех грамотеев, да толку. Пусть, если явится крапивное семя чиновное, хоть какой хлеб увидит в людской на столе и поймет, что оклеветали меня людишки.

— Нет, Аркадий Аполлонович, — ответила я, — зараженного хлеба у меня не найдется. Зато есть вот такое предложение…

Сама идея пришла мне в голову еще неделю назад. Конечно, в первую минуту она показалась мне авантюрой. Но альтернатива выглядела очень уж удручающей: до нового урожая терпеть по соседству этот рассадник социального негатива? Да и лучше ли будет осенью — что посеют бедные егоровские мужички, если, по слухам, они смололи и съели даже семенное зерно? И на каждого батрака будут двое попрошаек, которым я вряд ли смогу отказать в хлебе, да и мои люди не откажут.

Безумная идея перешла в стадию проработки. Я вспомнила сумму, привезенную из Нижнего, а также толстый запечатанный сверток, доставленный позже Алексейкой. Должно хватить!

— Куплю я у вас имение, даже и с долгами в опекунском совете, о которых давно слух идет, — сказала я уверенно и спокойно. — Вы же сами говорили, что этот климат вам вреден, а брат будет рад вас принять в своем доме. И вы поблизости от него именьице небольшое себе присмотрите, вот и сладится. Родная все ж таки душа поблизости, земли хорошие, сами сказали. И заживете краше прежнего.

«Если по пути не промотаете все деньги», — хотела добавить я, но промолчала.

Реакция Аркадия Аполлоновича была просчитанной и предсказуемой. Сперва — активное неприятие и печаль о драгоценных минувших днях и дорогих могилах. Я деликатно заметила, что на скромном сельском кладбище могилы будут прибраны, ухожены и сохранены, а если прежнему владельцу не понравится саратовская жара, то он всегда найдет пристанище в помещичьем доме. Правда, уточнила, на некоторое время.

Между тем я вспомнила, что чай особо хорошо идет с вишневой настойкой. На столе появился графинчик и рюмочки. И без них гость уже согласился вытерпеть разлуку с родным домом. Правда, начал с суммы в пятнадцать тысяч, а когда я ахнула и, сделав испуганное лицо, прошептала: «Золотом?» — Аркадий Аполлонович покраснел и уточнил: «Предлагали ассигнациями».

Чашка наполнялась чаем, рюмка — настойкой, я глядела в глаза гостю, он продолжал краснеть. Выяснилось, что предлагали меньше десяти и даже не ассигнациями, а векселями, да еще в рассрочку. Я мгновенно сочиняла занятные истории, как наивный барин с векселями жил в Петербурге на извозчичьем постоялом дворе, питаясь вечерним черствым хлебом, и никак не мог обналичить бумажки, на которые так надеялся.

Наконец мы договорились на две тысячи золотом и три ассигнациями, а также право оставить за собой пять дворовых людей по выбору, коляску и две телеги с лошадьми — уехать в Саратовскую губернию. Отдельно оговаривалось, что Аркадий Аполлонович увезет биллиардный стол.

Уф-ф! Гость удалился, поддерживаемый своим камердинером и Ванькой-привратником. Еще раз пересчитав оставшиеся финансы, я чуть не впала в малодушие и не размечталась, что он проснется и все забудет.

Однако на следующий день из Егорово прибыл гонец с сообщением, что барин собирает имущество и ждет чиновников, чтобы оформить купчую.

Еще расходы! Впрочем, с чинушами оказалось легко. Дорога достаточно просохла, чтобы выдержать их пролетку, они очень хорошо выпили и закусили, да так, что даже не могли сдержать изумление: «Кто же так хорошо мясо в пирог вам измельчил?» Получили удивительные лампы с запасом топлива и указкой, что на будущее за хорошую цену, как для своих, буду тот припас продавать, свечи, невиданное мыло с запахом и на фоне таких натуральных радостей скромное денежное вознаграждение. Так как Аркадий Аполлонович, кроме биллиардных шаров, ничем угостить их не мог, а ко мне явиться в гости еще раз они были бы рады, то, припечатав сделку, чинуши стали его деликатно поторапливать.

Биллиардный самодур оказался еще и хитер. Напоследок попытался сдать несколько парней в рекрутское депо, получить квитанции и продать. К счастью, после победы над Наполеоном царь Александр велел два года в России наборов не проводить, так что плутовство не состоялось. Я помахала с пригорка платочком удалявшемуся унылому обозу и отправилась осматривать новую собственность.

— Эмма Марковна, вы сапоги наденьте, как в тот день, когда волка на лодке привезли, — серьезно сказал Еремей. И это оказалось не шуткой. Уже скоро я удивилась — как же могла обозвать Голубки бедным, запущенным поместьем? Настоящей социально-экономически-феодальной катастрофы я до этого дня не видела.

Не было у бабы забот, купила баба еще одну деревню… Черти меня под локоток толкали, не иначе. Весна, сев вот-вот, дел столько, что я, как мои крестьяне, ложусь за полночь, встаю с петухами.

А по-другому как? Разбаловала нас жизнь в другом веке. В том числе приучила к тому, что все люди равны и помогать им надо, даже если трудно.

Тут же не дворовые, а как есть зомби с кладбища — бледные, синюшные, подглазья черные, глаза потухшие. А дети? Матерь Божия! Это я еще уперлась в последний момент и не дала прежнему хозяину увезти мальчонку-лакея сверх пятерых самых крепких дворовых мужиков.

Надавила на то, что он уже моя собственность, и да, я такая мелочная. Только глянула на задохлика, аж сердце едва не остановилось. Видно, что колотили мальчонку почем зря. И голодом морили — ему еды просто не оставалось.

Я еще на Селифана тогда вызверилась за Дениску. Да прежний управляющий на фоне здешнего барина — сам агнец божий как есть!

— Алексей, пришли сюда наших. Баню истопить, людей помыть. Сварить похлебки на курином мясе, пожиже, и ближайшие три дня только ею и кормить всех. Чтоб ели да спали. Неделю. Как оживут, так о работе и станем разговаривать. Да! Из дому весь хлам вон, в сарай пока сложите, и шпарить стены кипятком, пока не побелеют.

Глава 20

Когда первый шок прошел, я посмотрела на свое приобретение более спокойным взглядом, учитывающим не только проблемы, но и активы. Во-первых, душ здесь вдвое больше, чем в Голубках. Ну а то, что к большинству относится присловье «еле-еле душа в теле», это поправимо, и меры уже приняты.

Во-вторых — скотина. Она нуждалась в реабилитации не меньше, чем люди, но и это вопрос решаемый. Главное — его решать. Алексейка, молодой управляющий, и Павловна, его неофициальная наставница, смотрели с печалью, как несколько возов сена уезжают из Голубков в Егорово, но это необходимо. На три дня была командирована скотница Матрена, посмотреть, как работает местный персонал.

Сено в новом поместье было и свое, но начало сгнивать еще с осени. Причем сгнило не только сено. Я рискнула осмотреть сама все погреба, амбары и кладовые и почти сразу пожалела, что, кроме лесных сапог, не обзавелась и самодельным респиратором. Но нос возмущался, а глаза наблюдали. И видели не столько пропавшие кожи, холсты, заплесневелые квашеные овощи, засахарившееся варенье и прочее, прочее, прочее, сколько исходное сырье. В худшем случае — для топливных брикетов и удобрения.

Забавно вышло с деревенской кузницей. Старый подслеповатый коваль сохранил умение только подковывать лошадей, да и то при участии юного помощника. Я оставила старика в покое, а парнишку отправила в свою кузню на учебу. Заодно обнаружила в поместье целый склад заржавленных инструментов и просто заброшенного металла. По моим дилетантским представлениям, безвозвратно пропало не больше двадцати процентов, а остальное годилось в перековку. Или, между прочим, в переплавку. Я уже выяснила, что у моих торгово-промышленных партнеров Никитиных есть несколько железных заводов, разбросанных по селам. Работают, конечно, не столько на черном ломе, сколько на местной руде. Топливо — древесный уголь. Может, и мне немножко подкоптить небо таким производством, только вынеся подальше от жилья?

Ладно, это потом. Пока — новое хозяйство. И самый актуальный вопрос — местный управляющий, сперва показавшийся агнцем. Но благодаря Голубкам взгляд у меня уже был наметан, и я предполагала, что в этом мирке гнили и разрухи есть островок личного благополучия.

Даже с первой поездки по деревне стало очевидно, что это — дом управляющего.

Я решила обойтись без записок, подложенных в мешки, с надписью «украдено у ЭМ». А просто вызвала в контору «агнца», не очень старого мужика с аккуратно подстриженной бородкой, в купеческом сюртуке. Зла у меня на него не было — управитель, как сообщили мне, стал инициатором письма дворни в полицию и был наказан бывшим барином как бесспорный грамотей.

Он протянул мне амбарную книгу и несколько других тетрадей. Я открыла ее, печально вздохнула…

Уже настал май, но первые дни оказались холодными, и топилась печка. Я не поленилась своей барской рукой отправить туда всю финансовую документацию несчастного поместья.

— Степан, — сказала я тоном вежливым и добродушным, — какая молва идет обо мне среди ваших мужиков?

— Вы, Эмма Марковна, барыня… интересная, — растерянно-напуганный управитель не сразу подобрал нужное слово, — много новинок у вас в поместье странных и полезных.

— Новинки — ладно, а как я с народом? — продолжила я.

— Много говорят… мол, молодая барыня голубковская справедлива и милосердна.

— Так вот, Степан, давай-ка начнем с милосердия. Оставь себе четверть всего добра, что за семь лет скопил на службе, а остальное — верни. Выяснять, подсчитывать, чтобы по справедливости, не хочу. Но увижу обман — за мной вникнуть дело не станет. Ты, мил человек, другого слуха то ли не захотел упомянуть, то ли и правда не дошел он до тебя. Голубковская барыня и справедлива, и милосердна. Но к ворам да потатчикам — строга.

Управляющий подавил печальный вздох. Но уже к вечеру в амбары, сараи, коровники, стены которых были ошпарены и окурены, стало возвращаться добро — сено, зерно, были пригнаны пять коров и полтора десятка овец. Причем и скотинка здорова, и зерно не порчено.

Затем у нас дальнейшая беседа и пошла:

— Вот что, Степан. Вижу, человек ты разумный. И рачительный — свое добро в порядке соблюдаешь. А вот барское… — Я выразительно повела глазами по запущенному двору. — Впрочем, то дело прошлое. Теперь у вас тут по-иному пойдет. Алексей мне и в Голубках надобен. Сюда гонять его что ни день — не с руки. Так что есть у тебя шанс послужить новой хозяйке на только за страх, но и за совесть. А также за свои кровные.

Степан, который стоял передо мной в чисто выметенной и вымытой девками горнице и неловко переминался с ноги на ногу на расстеленной рогоже, чтоб грязи поршнями не нанести в дом, встрепенулся.

Я кивнула и продолжила:

— Хочу, чтоб ты в амбарах да овинах порядок навел, как на своем дворе. А также приготовил мне подробный отчет: сколько чего и где вы в те года сеяли, сколько собирали. Кому старый барин луга в кортому сдавал, почем, как те деньги собирали, либо сеном брали. Сколько с тех лугов самим скосить можно. По скотине, опять же, сколько молодых коров, сколько старых, какая как доится. Ты человек грамотный, вот возьми тетрадь и подробно все опиши. Ежели сумеешь, нарисуй мне вот такой чертеж егоровских земель, — тут я подвинула мужику лист с нарисованной картой Голубков. — Видишь, помечено, где господское подворье, где деревенька, где поля, луга и лесок. Вот внизу список, какой меткой какая земля покрашена. За это отдельно награжу. Ежели слишком затруднишься, не страшно, ругать не стану, но и награды не будет. Скажешь Алексею, он над тобой теперь старший, пришлет нужного человека, чтоб нарисовал. Дальше…

Я ненадолго задумалась, перебирая в голове хозяйственные дела.

— По оброчным-то у меня уже список есть, — робко воспользовался паузой староста. — Подать-с?

— Не надо, к остальному отчету приложи. — Я одобрительно кивнула. — И наперед скажу тебе одну вещь, Степан. Твое богатство отныне напрямую зависит от моего. Будет в имении порядок да прибыток — будет у тебя и награда частицею от того прибытка. Чем больше заработаем, тем больше к себе в закрома унесешь, и никто слова тебе дурного не скажет. А там, глядишь, лет за десять хорошей работы скопишь себе и на вольную.

Степан где стоял, там и обмер. Выпучил на меня глаза, что тот рак. Еще бы! Такое щедрое предложение. Нынешние баре не привыкли делиться прибытком с крепостными, будь они хоть сто раз преданными людьми и талантливыми управляющими. Если и мог подневольный человек что-то скопить, то либо воровством, либо отхожим промыслом.

И вольную такому ценному работнику никто в здравом уме не обещал. Одна я такая… малахольная.

Глава 21

Голова пухла и болела неделю подряд. Какими только я себя словами ни изругала за самонадеянность и легкомысленность!

Избаловали меня Голубки. Уж не знаю почему, то ли с батюшкой в церкви мне так повезло, то ли люди здесь особенные. Но я, наивная, до сих пор считала, что просто шутя переломила крестьянский менталитет о собственную коленку, внедряя новшества направо и налево.

Дура, что еще сказать. Мои-то крестьяне и дворовые на фоне егоровских оказались не «хамы», как тут принято называть крепостных, а чистой воды ангелы.

И кумыс пьют, и бороды керосином мажут, и полы в избах вениками и горькой травой метут… и на вонючий сарай, где чокнутая барыня чертячьи мази гонит, не пеняют.

Барский дом в Егорово еще как-то отмыли, хотя тамошняя кухарка бухтела не переставая, что черные тараканы в дому — к прибытку и здоровью, а вонять тут бесовскими зельями — дурная затея. Но на ее ворчание присланный из Голубков десант баб не слишком обращал внимание.

А вот заставить новых «подданных» извести блох и вшей оказалось почти непосильной задачей. Ну не пороть же, право слово, всех подряд за то, что они шарахаются от керосина как черт от ладана. Еще и крестятся с таким видом, словно их в геенну огненную живьем тащат.

И силком мазать — тоже не годится. Только драки и бабского воя на всю деревню мне не хватало.

М-да, тут думать придется, как их добром к гигиене приучить.

Хотя бы одна затея оказалась удачной. Я решила провести небольшой обмен персоналом. Пока голубковские бабы, командированные в Егорово, приводили в порядок барский дом — надо же мне ночевать в комфортных условиях, — два десятка егоровских мужиков отправились в Голубки. Поначалу мои новые работники отнеслись к этой идее как собаки, которых академик Павлов пригласил в лабораторию и имел неосторожность сказать зачем. Но когда выяснилось, что харчи с собой брать не надо, зато будут кормить на месте, причем горячим, дважды в день, группа укомплектовалась мгновенно. Кому-то предстояло работать на стройке, кому-то — начать посевную на прогретых и просохших возвышенностях.

Кстати, насчет лаборатории. Социальный эксперимент состоялся и был удачен. Первыми покорились «барской причуде» те, кто работал на стройке. Уже на другой день они обратились к Алексейке, зашедшему взглянуть, как работается:

— Разрешите кыросыном помазаться. А то местные над нами смеются, мол, барин с псами на охоту, а вы — с вошью на работу. Ругаются, сидеть рядом не хотят.

Конечно же, дезинфекция состоялась. А потом по примеру земляков и пахари поняли, что без нательных и одежных кровососов жизнь гораздо комфортней.

Впрочем, самым важным сейчас было событие, связанное с крестьянской гигиеной в последнюю очередь, — посевная. Я немного изучила новоприобретенные угодья и поняла, что проблемы егоровских мужиков связаны не только с дурным характером прежнего барина. Здешние луга и пашни — чуть ниже, чем в Голубках. В обычный год это бонус: почва накопит влагу для жаркого лета. Но нынче на двух третях местных земель вода задержалась на две дополнительные недели.

Ладно, пусть пока мои плуги закончат работу в Голубках, а потом будут доставлены к соседям. Кстати, я изучила дорогу между моими новыми владениями, да не одна, а в сопровождении двух пожилых мужиков, зарабатывавших зимой извозом и поэтому экспертов в дорожном деле. Я уже слышала от работников из экономического села, что головная боль казенных крестьян — это постоянное отвлечение их на починку дорог. Ну и чиновников, удивляющихся, почему мужики ленятся.

Теперь поняла почему. Мужиков заставляют засыпать ямы на протяжении пяти-семи верст, хотя трудяги прекрасно знают, что после половодья, а то и ливня, в этом месте дорога «поплывет». И не стараются — через полгода их опять заставят явиться сюда и заняться мартышкиным трудом.

Мои же эксперты сразу указали, где и что подправить, сделать отводную канаву, подмостить. А где — смысла не будет. Поэтому две бригады подкормившихся егоровских мужиков до сева успели произвести точечный дорожный ремонт, чтобы в поездках между двумя имениями возницам не слишком ругаться, а коням — не надрываться.

И это я еще не рассказала про гати. Зимний путь эту проблему временно ликвидировал, вот я про нее и забыла. Гать — это когда дорога идет через болото. Недолго, краешком, там, где в объезд ну очень далеко, а трясина неглубока и неширока.

Гать, или, как еще тут говорили, мостовики, являла собой печальное зрелище. А уж ездить по ней… Доски, укрепленные на вбитых в болото сваях, посередине сгнили и образовали выбоины-ловушки почище открытых канализационных люков на шоссе. Случалось, что запряженная в телегу лошадка ступала на один конец плохо утвержденной мостовины и тяжестью своей приподнимала другой конец, который запросто мог сломать налетевшее на него колесо или даже ось. И не объехать — в обе стороны мокрое кочковатое болото, усеянное кривыми кустами и низкорослыми березками.

Сейчас было еще мокрее, но хоть тучи гнуса пока не поднялись в воздух, чтобы вдосталь пить кровь невезучих путников.

Все это хозяйство надо было менять. Но где взять деньги? Тут прорва целая нужна — и работа, и лес, и много еще чего, тот же щебень…

А я все потратила на Егорово. Умница такая. Сколько жизнь учила — не спускай последнюю копейку, держи запас! Нет, почуяла себя самой удачливой, решила, что сам черт не брат. А ведь мне еще с осени учителей Лизе с другими детишками нанимать, и не каких попало. Это дорогое удовольствие. И дом все же нормально перестраивать. Крышу надо перекрыть обязательно.

Картофель сажать… ох ты господи. Продохнуть некогда. Это ж только сказать легко: каучук сделаю из опилок, завалю всю планету галошами. На практике — ой как далеко до конечного результата. Или вот ванилин… теорию тоже знаю. Только чтобы в руках диковину подержать, нормальная лаборатория нужна, а не сарай. Приборы…

Ладно. Что-то меня на нытье пробило. Глаза боятся, руки делают. Для начала прикинем, где леса купить для самых сгнивших мостовиков. Те, которые еще дыбом не встали и не провалились окончательно, подождут. Асфальта у меня на них все равно нет…

А еще на днях немецкий инженер же приедет из самой Казани! С протекцией купца Никитина. Будет заниматься оборудованием для сахарного производства — его ведь надо не только купить, но еще и смонтировать и запустить… хорошо хоть, на его визит деньги заранее припасены.

Инженер прибыл через два дня. И первым делом поломал мне почти все сахарные перспективы.

Глава 22

Иван Федорович, или, как я поняла, Иоганн-Теодорих Блюменхольц, оказался специалистом широкого профиля. Вообще-то он был командирован на чугунолитейные заводы Никитиных, но по просьбе моих партнеров сделал небольшой крюк, превратившийся в условиях еще не закончившегося половодья в полноценную экспедицию. Был он швейцарец из наполеоновских солдат, решивших остаться в России, но по-русски говорил если не хорошо, то понятно.

Из всего, связанного с моим заводом, специалист одобрил только его расположение.

— О, это есть гут. Один барин поставиль фабрик рядом парк. Запах летель дом, жена хотель его убит. Вы правильно унес сарай далеко в поле.

А вот к сырью у него возникли вопросы.

— Это плохой, красний свекол. От него процент цукер ошень маль. Очистка очень сложно. Дорого. Нет выгода.

Для надежности тут же начертил «3 %» на листке из блокнота и показал мне.

Я понимающе кивнула.

— Цукер-трава любить солнце. Цукер-свекла любить солнце, — убеждал меня Иван Федорович, оглядывая наши хмурые, облачные небеса.

— И я любить солнце, — ответила я, — только где его взять?

Швейцарца, правда, обрадовало, что среди оборудования, перевезенного в Голубки, были мешки с известью, а также упаковки желтого порошка — серы. На нее он долго цокал языком, нюхал, пересыпал из плошки в плошку и уверенно заявил, что без этого ингредиента и возиться не стоило. Но запас мал — на один урожай, не больше. А новую серу я в Российской империи буду искать долго и покупать задорого.

Дела…

Блюменхольц дал разумный совет: переработать существующий запас красной свеклы, а потом или найти семена белой — сахарной — свеклы, или, что гораздо разумнее, продать завод. Причем он тут же предложил логистику: довезти до Ветлуги, там погрузить на баржи, спуститься в Волгу и продать в Самарской или Саратовской губернии вместе с баржами. Даже покупателей обещал подсобить найти.

— Сколько вы заплатить за этот оборудование?

Я ответила.

— О… — швейцарец задумался, потом уверенно заявил: — два цена я уверенно торговать вам Самара и Саратов. За процент. Десьять!

Я обещала подумать. А насчет процента даже торговаться не стала, отличное предложение, как по мне. Мы уговорились вернуться к этому разговору на Нижегородской летней ярмарке в августе, куда я непременно приеду.

Зато запасы картофеля, готового к посадке, немца вдохновили. Он долго распинался, какой это полезный овощ, а самая главная его польза — возможность переработать урожай в спирт. Я и прежде в этом не сомневалась, но, как говорится, второе врачебное мнение — решающее. Вот про крахмал он не вспомнил, но тут я и без чужих советов обойдусь, дело нехитрое. Бабы на кухне справятся.

Иван Федорович остался на три недели, поприсутствовать при монтаже завода и пробном пуске. Все следовало отладить, никто не сомневался, что оборудование поначалу десять раз заклинит, перекосит и заколдобит.

Работу с ним поручили егоровским мужикам, еще не способным приступить к севу из-за низменности их земель. Взаимопонимание более-менее наладилось, только к вечеру егоровский управляющий Степан, командированный наблюдать за работой, обратился ко мне:

— Эмма Марковна, позвольте спросить: я-то понимаю, «майн гот» — это он божится, а «тойфель» что значит?

— Что-то вроде помощника при тяжелой работе, — усмехнулась я.

Степан понимающе крякнул. А через час я услышала, как он со знанием дела объяснял мужикам, что умные люди, немцы которые, даже матерятся по-ученому. Нет бы мать твою помянуть, они только туфлю ее обругают.

* * *

При всем при этом я понимала, что все ремонты и установки в мае месяце для крестьян выглядят и понимаются как никчемные дела по сравнению-то с главным.

Сев. Весенний день год кормит, пусть в этом году дни и сместились из-за поздней весны и затянувшегося половодья.

Вот таким макаром посевная кампания стала отчасти военной. Как положено — с фронтом работ, штабом, где военачальники мудровали над картами сражений, а также над победами и поражениями.

Я заранее определила, на каких барских землях будет посеяна рожь, где — овес, а где — картошка. С моими голубковскими мужиками оказалось просто. Особенно с теми, чьи личные земли я изъяла из их пахотного надела, пообещавшись в сентябре обменять картошку на зерно — три к одному. Порадовалась, что у меня репутация честной барыни и мужики спокойно согласились. Да к тому же они за зиму привыкли к «мучной репице», как прозвали картофель среди себя.

Сложнее оказалось в Егорово. Сначала управляющий, а потом и я сама объяснили мужикам, что семенного зерна на все поля у них не хватит, поэтому частично они пойдут под картошку. Был и молебен с освящением глазков, предназначенных к посадке, был и отдельный разговор со стариками.

На словах-то егоровские соглашались. Или просто не решались перечить барыне-чудихе. Но за глаза — ругались и даже выкапывали по ночам посаженную картошку. На своих землях, конечно. Влезали в долги, покупали хоть несколько картузов ржи и сажали ночью.

Я посмотрела-посмотрела, поняла, что с наскоку этот бой не выиграть, и махнула рукой на саботаж. Надо действовать примером. А для этого и в Голубках, и в Егорово появился показательный картофельный огород, или, как я его называла, картофельный полигон, на котором я и решила применить все памятные мне технологии будущего века.

Для первой посадки опытного барского картофельника выбрали солнечное место, чтобы земля к моменту сева как следует прогрелась. Мужики ее вскопали еще осенью, добавив измельченные остатки с горохового поля. За зиму этот компост хорошо перепрел и добавил в почву азотистых соединений, которые мне пока негде было больше взять.

Клубни бабы предварительно разрезали на несколько частей так, чтобы в каждой оставалось несколько глазков. Полученные кусочки как следует обваляли в золе — дезинфекция и еще одна прививка удобрений.

И высадили рядами, совсем как на колхозных полях моего детства. Мы на дачу с родителями ездили мимо них не один год. И у бабушке в деревне я такое видела.

Огородники, ответственные за картофель, получили строгое наставление: следить за погодой и чуть что — присыпать ростки землей так, чтобы покрыть листья.

По четырем углам каждого поля я устроила опытные «опалубочные» грядки, в которых собиралась растить картофель методом из «Науки и жизни».

Ну что ж… можно считать, начало положено. Картофель и рожь мы посеяли. Капустная рассада сплошь усеяла склоны оврагов, те, на которые постоянно светит солнце. Этим по обычаю занимались незамужние девки из барщинных. Капустная рассада — их способ подзаработать на ленты и душегреи, крытые праздничным сукном. И приданое, опять же, каждая собирала.

Я наметила съездить в уездный город и забрать почту, в том числе и выписанные с зимы газеты. Мне нужны были объявления — обзавестись садовником. Насмотрелась я, как тут в оранжереях даже лимоны и персики вызревают. Насчет продажи пока не загадывала, а самим поесть и детей витаминами обеспечить — милое дело.

В общем, будем ждать, что принесет нам первое вулканическое лето.

Глава 4

Интерлюдия 4

— Катерина Алексанна, я теперь поняла — не в кладе дело. Откуда клад в Голубках? Старый барин не прибыльщик, не миллионщик был. Пьяница и игрок, такой только пыль в глаза пускать умеет да приданое жены проматывать.

— Неужто она и вправду разбогатела, лампами и свечами торгуя?

— Душенька, в твои года думать надобно. Ну какие свечи? Женишка она взяла в ощип, как Патрикеевна петуха.

— Ой, я чего-то слышала…

— Ты слышала, а я — знаю. В Петербурге подцепила красавца-столоначальника. Верно, задурила ему голову теми же свечами. Обвенчалась, получила хозяйскую власть, продала мужнино добро и к нам в губернию. А свадьба-то фальшивой оказалась. Сама же слышала, так гусарики делают: найдут друга, чтоб волосы до плеч, бороду наклеят, тот споет, якобы в домашней церкви. Вот и венчание. Царь за шутки такие в монастырь отправляет. Марковне там самое место, а жених-дурак сюда помчался, мол, хочу жить с тобой, иначе удавлюсь!

— А она?

— Алексанна, сама знаешь, что потом вышло. Взял несчастный и удавился за околицей. А эта лиса будто хвостом в пыли — свечи делает, картошку сажает, травополье какое-то затеяла. Кто такое слышал — травополье? Сеяли деды рожь, как веками заповедано, слава богу, сам-три, а в хороший год и сам-семь собирали. Сытехоньки! А эта придумывает, придумывает чего-то. Лишь бы насчет денег не догадался никто.

— Неужто правда, сестрица? Страсти какие! Я же гостила у нее на Рождество — так и не скажешь сразу, что злодейка. Куда же полицейские власти смотрят?

— Как свиньи — носом в землю, пятачок не поднять. Наша полиция уездная только мужиков защищать горазда. Еще спасибо сказать надо, что резать нас не дозволяет.

* * *

— Муженек, свет мой любезный, это по твоему приказу Савельич полпуда овса дворне отпустил — смолоть и кашу варить?

— По моему, женушка.

— А надо ли, свет мой? Лебеда уже вымахала, сныть вытянулась, крапива. А что в муке, чтоб щи загустить, червие обитает, так Петров пост еще не настал, пусть хамы такое мясцо поедят.

— Женушка, когда к нам исправник явится, он не тебя — меня потребует. Пусть ты поместьем заправляешь, помещик-то я.

— В Сибирь ведь не сошлет.

— Не сошлет. Но такого наслушаешься, чего не хотелось бы. Будет корить, как мальчишку: почему дворня голодная, почему ходит в кусочки? Еще и барыню голубковскую начнет в пример ставить — она и своих кормит, и чужих нанимает.

— Это та самая, которая то ли клад нашла, то ли мужа извела, а когда чиновник из столицы прикатил разбираться, так его повешенным нашли?

— Она самая. Понимаешь теперь, женушка, почему исправник ее на чистую воду вывести боится, зато все уездное дворянство ею попрекает? Потому пусть хамы овсянку и полопают — мы не обеднеем, зато спокойней.

— Охти, матерь Божия… а не полюбовник ли он ей? Молодежь-то и греха не боится нонеча. И встает, и ложится у своих любезных.

— Да кто его знает. Может, и так. Тогда тем более не с руки с сильненькими спорить. Чай, не обеднеем.

* * *

— Антошка, это ты, грамотей конюшенный, на боку Гнедка написал: «Карми миня барин, не то в Галубки уиду».

— Тише, Федька, совсем сдурел.

— Сдурел не сдурел, а все равно, кроме тебя, некому. Ох, счастливый ты парень.

— Ну да, Андрей Ильич как увидел, так со смеху покатился и не стал допытываться, кто написал.

— Везуха твоя, что барин чуток пьян был и в веселье душевном.

— Ну ты, Федька, еще громче про пьяного барина скажи — на конюшне, сам знаешь, не только коней кормят, но и нашего брата потчуют березовым лакомством. А что написано, так верно. Если Гнедок и другая скотинка из тела выйдет, барин со скотников и конюхов взыщет больше, чем за любую надпись. Андрей Ильич увидел, посмеялся, велел и сена прибавить, и через день овса подсыпать. И Гнедку, и прочим коням. Так что не зря написано.

— Он бы дворне в людскую хучь того овса подсыпал. Какой день пустые щи, даже залежалой солонинкой не побалуют. Иль конюхам тоже на спине азы-буки малевать?

— Вот на спине тебе барин-то живо всю азбуку намалюет. Ты чего сел? Пошли, стойла надо почистить! Заодно по горсточке из кормушки зачерпнем, чай, коники не обхудают. А мои на месячине-то хоть похлебку загустят. Ребятишек уже ветром шатает…

* * *

— Ишь ты, целый воз той горчицы, говорят, в Голубки привезли. Кой толк с той травы? Галантир есть? Дык с хреном вкуснее!

— А бес ее знает, барыню-чудиху. Но пока от ее придумок ни одна борода у мужика не облезла. Говорят, та горчица до́бро землю-матушку голубит, рыхлит да жирнит. И сажать ее она везде собирается. А ты слыхал? Ездила она в уездный, как дорожки просохли. Так скандал на постоялом дворе подняла! Увидала клопа на своем подоле и едва трактирщика самого не прищелкнула, как того клопенка!

— Ишь, чистоплюйка. Клоп — он божья тварь. Как и воша. Куда ты его денешь? От века с людьми живет…

— Барыня отказалась в трактире ночевать, на квартиру, говорят, съехала. И своим наказала в том трактире, пока чистоту не наведут, даже щей не заказывать.

— Ну, чай, Васька-трактирщик перекрестился да не обеднел без одной барыни.

— Не скажи. Свечей она ему не продала, лампу тож. А Пахому Пузатому, который сообразил девок наемных заставить весь трактир с подпола до чердака кипятком шпарить да щелоком мыть, подарила с барского плеча. И велела керосин ему продавать по своей цене. Теперь к нему в заведение полгорода вечером бежит, на яркую лампу дивится. И в картишки перекинуться, и о делах поговорить. А Васька локти кусает да голубковскую барыню последними срамными словами частит.

— Ишь ты, стало быть, голубковская барыня и его зацепила. Будет другой раз клопов заранее морить.

* * *

— Брат Георгий, откуда в трапезной такая лампа яркая?

— От Ивана Колесова, управителя Никитиных. Он обитель на днях посетил, колокол привез в дар, от великой радости: отрок у него провалился под лед на Оке на Масленицу, да спасся. Колесов на своем заводе колокол отлил, подарил, а еще — лампу невиданную на земляном масле. Ее делать придумала барыня, что в нашей губернии живет. Еще сказал: барыня эта, раба Божия Эмилия, как раз тогда по льду проезжала и отрока вытащила, с другом. Заказал эту боярыню, рабу Божию Эмилию, вечно за здравие поминать. А еще у отца-эконома попросил для боярыни семена разных овощей и трав с нашего огорода. Барыня эта странная не только лампы невиданные делает, но и овощи заморские выращивает.

— А ей травы еще не послали?

— Нет, завтра Колесов за ними заедет.

— Надо отца Ираклия спросить, грузинца. Он любитель между трудом молитвенным на грядках повозиться. Травки разные выгоняет, с чудными названиями… Вроде бы травка простенькая, а если в щи покрошить — такая услада, что боишься в гортанобесие впасть. Кинза называется, и еще орех-трава, пажитник.

— Ну, от травки-то не впадешь. Спроси его, брат Георгий, пусть даст семян и своих травок. А я у настоятеля спрошу — не грехом ли будет такое паникадило заказать?

— Ежели та боярыня Эмилия добрая христианка, посты блюдет и к обедне без пропусков ходит, причащается… чего ж грешного?

Глава 24

Вулканическое лето было идеальным для тех, кто мечтает сохранить белизну кожи. Солнце пригревало через облака, помогало вытянуться злакам и созреть овощам, но не пекло. Мужики поначалу считали такую антипляжную погоду даром Господним, да и я, проводившая весь день между полями и службами, поняла, что прямые лучи совсем не радость. Не поэтому ли в старину слово «прохлаждаться» было синонимом слова «отдыхать»?

Пока же прохлаждаться не удавалось. Сев закончился, пусть и позже обычного. Старики поглядывали на рожь с опаской — успеет ли налиться и вызреть к осени, зато овощи, как привычная капуста-морковка, так и картофель, таких опасений не вызывали. Главная польза от половодья оказалась в том, что травы на заливных лугах выглядели так сочно и аппетитно, что самому хотелось ненадолго стать травоядным. Предстоял большой сенокос. Вот только к нему крестьяне просили у бога ведренной погоды, потому как косить в дождь еще можно, а сушить копешки? Сопреет сено — беда!

Я, глядя на это дело, постановила ставить справа от двора балаганы — так тут назывались высокие, с двухэтажный дом, сооружения без стен, но с соломенной крышей. Жерди и лесины на это дело шли любые — хоть сырые, хоть кривоватые. Ветер между ними гулял свободно, а вот дождем снопы замочить не должно было. Так себе выход, лучше бы на солнышке траву сначала подвялить, потом сметать в стоги… но тут уж как получится. Заранее отстроенные балаганы успокаивали и крестьянскую душеньку, и мою собственную.

Тем более что я заранее готовила рвы под сахарный жом. А еще из Нижнего мне прислали семян кукурузы, которой я и засеяла несколько полей. Точнее, не я, конечно, а крестьяне. Которые не преминули высказать мне, что сия диковинная дурь этим летом точно не вызреет. И зачем под нее землю-то горбатить?

Пришлось объяснять: вызревания и не предполагается. Не будет зерна кукурузного — и ладно с ним. А вот силос… другое дело. Правильно его загуртовать — на всю зиму коровкам, овечкам и свиньям хватит.

Не то чтобы я была таким великим специалистом по заготовке кормов. Но телевизор-то смотрела с детства. А бабушка моя очень уважала передачи про деревню, тот же «Сельский час», а также немногочисленные, но насыщенные информацией советы дачникам или колхозникам в журналах и радиопередачах. Я вообще проводила все лето у бабушки в деревне. Там сезонные друзья и подружки на мои вопросы отвечали запросто: «Что за башня?» — «Силосная». Ну и поясняли дальше в меру своего разумения. Иногда, кстати, проще и понятнее, чем взрослые.

Я еще зимой и ранней весной, когда потрошила свою память на всякое полезное и записывала малейшие проблески в тетрадочку, старательно зафиксировала в нее и про рвы для свекловичного жома, и про кормовой буряк, о котором много читала в той же «Педагогической поэме» Макаренко, и про невызревшую кукурузу.

Силос из нее следует делать, когда початки уже налились, но до вызревания еще далеконько. Скашивать всю зелень, рубить ее не слишком мелко и закладывать в ров, выстеленный сухой соломой. Одним разом накладывать слой резаного стебля толщиной не менее метра, иначе воздух таки попортит ценное сырье. А укрывать это богатство рекомендовалось пленкой.

Пленки у меня не предвидится пока. Зато просмоленные рогожи и торф в наличии, они вполне себе годны в дело. Торфа вон в тех же балаганах, пока там сена еще нет, насушить можно и на покрытие силоса, и на удобрение огорода, и на добавку в топливные «блины».

Рецептуру, кстати, этих «печных блинов» мои крестьяне постепенно выработали и без меня. Сколько опилок, сколько мусора разного, торфа подсушенного, навоза совсем малую частичку, и лучше конского, барыниной «вонючей мазюки» — отходов от перегонки нефти и технического спирта.

Короче говоря, уже и спецы по этому делу сами собой образовались — три бабы из дворовых, Дарья, Марья и Степанида.

Так-то они числились скотницами, но, поскольку лучше них никто «месило», из которого потом прессовали топливо, заготовить не умел, от другой работы их почти совсем освободили. И бабы эти вполне довольны были — вставать с рассветом не надо, хлевы чистить тоже. Все, что надо, люди сами принесут, а они знай запаривай «месило» да прессуй брикеты на просушку. Уже целые стены во всех амбарах заставили пирамидами из своей продукции.

— Эко бабы, никак крепость строят! — шутили дворовые.

А ребятишки, те вовсе повадились из тех блинов, как из кубиков, городить лабиринты, башни и укрепления. Я велела не препятствовать — считай, добровольно перебирают и перекладывают, чтобы лучше сохло. И в других местах не бедокурят, по огородам чужим не лазят, на речку не бегают, пока еще студено. Весь день в тех амбарах крутятся, да и помогают по собственной воле, лишь бы потом разрешили очередную вавилонскую башню соорудить.

А еще мои работники потрудились на сахарном заводе, потратив практически все запасенное сырье. Главное, с ветрами я угадала — мужики хоть и ворчали на непривычный запах, но соглашались, что в селе он не ощущается. Бабы-огородницы засыпали землей картофельные листья на высоких опалубных грядках. Тот, кто излишне ворчал от такой непривычной работы, занимался делом привычным, но, пожалуй, занудным — боролся с сорняками на всех грядках. Незваные гости охотно лезли из влажной теплой почвы — только выдергивай. Правда, не везде. Там, где я велела между грядками высеять горчицу, сорняков было в разы меньше, а полезные растения бодрее тянулись к солнцу. Крестьяне это видели да примечали. Скоро за дополнительный день барщины стали выдавать запасенных мной семян этой травки, на которую еще и медоносные пчелы летели с радостью, и дело пошло. Человеко-часов у меня прибавилось, и самим работникам польза.

Я не забывала идею с оранжереей — хоть это и зимний сад, но готовить его лучше летом, причем со специалистом. Во время очередного визита в уездный город прочла губернские газеты. Печально вздохнула, вспомнив царский указ, запретивший публиковать объявления о продаже крепостных. Теперь их просто «отдают в наем», даже не приписывая, что речь идет о бессрочном контракте. Такой умелец нашелся, и даже ехать за ним надо было не так и далеко.

Правда, покупка Егорово нанесла серьезнейший урон моему бюджету. Понемножку он восполнялся — я доставила в уезд очередную партию опечатанного спирта, продала на казенную винокурню, так что средства для приобретения садовых дел мастера появились. Вот только возник один непростой вопрос, и прояснить я его могла лишь на месте.

Глава 25

С девкой Ариной, выкупленной у дядюшки, все было просто: круглая сирота, потому и взята в дворовые, потому-то барин столь легко решился на приключение с ней, без ласок и уговоров. А вот семейный статус садовника непонятен. Половина объявлений, пять из десяти, «отдавали в наем» мужа с женой, в одном случае — кухарку с малолетним сыном. Хотелось надеяться, что в остальных — холостяки или вдовцы. В том числе «садовник, 40 лет от роду, нраву доброго, в оранжерейной, садовой и огородной работе сведущий».

Все эти объявления я прочла в почтмейстерской конторе, подарив чиновнику коробочку зефира и получив право ознакомиться со всеми газетами, предназначенными для другого получателя. Чиновник рассыпался в благодарностях, велел заварить чаю, сам угостил меня моими же зефирками и стал знакомить с новостями, о которых не упоминали газеты.

— Московский-то наш выскочка отличились-с! Вот уж фанфарон фанфароном, а дельный, тут ничего не попишешь. Хорошо задумал-с, теперь Владимира получит, как я слыхивал.

Я слушала равнодушно, пока не поняла, что «московский выскочка» — Михаил Федорович Второй, он же дядя-котик. Заслуга оказалась вот какой. Когда стало ясно, что у помещиков не только в уезде, но и в губернии хлеб заканчивается к началу лета, чиновник предложил губернатору починить казенные склады, отремонтировать улицы, разбить бульвар на набережной. И для этих работ командировать дворовых мужиков за небольшую плату и бесплатное пищевое довольствие. Часть заработанного получали владельцы, так что у них был свой интерес. Кроме того, если мужик был женат, его семье выдавали хлеб из казенного магазина-склада.

Я вспомнила, что и к нам заглянул мелкий чиновник, спросить, нуждаются ли мои дворовые и есть ли у них работа. Конечно же, лишних людей у меня не нашлось, но я так и не поняла, для какого проекта.

Хорошо придумано, между прочим, и орден по заслугам. Вот почему уже недели три ко мне не приходят за «кусочками» — в соседних деревнях появился казенный хлеб. Дядя-котик — хороший менеджер. Словно из будущего. Ох… дело в том, что мы с моим Мишей когда-то очень любили такого писателя, как Михаил Евграфович Салтыков-Щедрин. А этот достойный человек, кроме литературных талантов, имел весьма впечатляющие таланты управленческие. И за свою жизнь успел побыть не только ссыльным писателем, но и вице-губернатором, а потом и просто губернатором. Так вот, в его биографии мы и вычитали когда-то такой ход, какой нынче применил дядя-котик. Правда, это произошло много позже, но и сейчас прекрасно сработало. А мое сердце заставило больно стукнуться о ребра.

Пока я так рассуждала, в контору заглянул и получатель газет — Михаил Первый. Ну как по заказу!

— Здравствуйте, Эмма Марковна. Никак опять в Нижний собрались? Или просто за почтой пожаловали да новостями?

— За почтой и новостями, — покривила я душой. Не знаю почему, но вот этому медвежеватому исправнику не хотелось говорить о целях моей поездки. Сказать просто: еду покупать садовника — язык не повернется. А газетный эвфемизм, мол, беру в наем, не годился тем паче.

— Похвальное дело, — улыбнулся в усы Михаил Федорович. — Я вот тут разъезжаю, тружусь. Защищаю крестьян от помещиков и помещиков от крестьян. За то спасибо, что ваших не приходится. А за Егорово — спасибо сугубое. Вот уж было то ли болото Лернейское, то ли конюшня Авгиева. И жди, что раньше — мужички владельца на рога поднимут или перемрут с голодухи.

В голосе собеседника ощутилась мелкая недоговоренность, и я спросила:

— А за что-то — не спасибо?

— Ох, Эмма Марковна, — ответил капитан-исправник после небольшой паузы, — ни одно доброе дело не должно безнаказанным остаться. Уж не знаю, где эту иноземную шутку слышал, но так оно и есть. Вы Егорово купили, мужичков подкормили, дали что посеять. Теперь слухи ходят о вас не только по уезду, но и по губернии.

— Я еще один клад нашла?

— Если бы… — ответил исправник. — Да чего о глупостях. Сплетня — не донос. С другой стороны, я слыхал, что московский губернатор Ростопчин к домам сплетников посылал тройку с фельдъегерем: мол, язычок не придержите — в Сибирь. У меня таких прав нет.

Мы оба замолчали. Я понимала, что Михаил Федорович не хотел говорить подробности о помещичьей болтовне, а мне сказать было нечего.

— Кстати, — продолжил беседу Михаил Первый, — тезка-то мой каким молодцом. Я, каюсь, после той истории тревожной всяко о нем думал. Как у баснописца Крылова: «Зубастой щуке в мысль пришло за кошачье приняться ремесло».

Я еле сдержала фырканье. Объяснить ли Михаилу Федоровичу, что Михаил Второй и есть дядя-котик?

— Молодца, молодца, — повторил капитан, — облегчил мой труд. А вот мне на днях пришлось побывать цирковым антрепренером. Послушайте и посмейтесь. Откомандировали меня на Макарьевскую ярмарку, подсобить. Тоже дело со слухами связанное, да поопаснее. Вы же сами видите, какое небо в этом году странное, с густой желтой поволокой. Если в такое небо долго пялиться, всякое узреть можно. Например, нашелся в Макарьево пророк-толкователь, разглядел в облаках Жену, от Дракона убегающую. Сюжет-то вспомнили?

Я кивнула — что-то такое было в Апокалипсисе. Причем в начале книги.

— Ну и продолжение понятно — явится Змий на землю грешную, и начнутся страсти. Пророку — почитание и гроши, начальству — головная боль. Ведь любые бедствия за грехи начальства посылаются. Молодчика под вечер заарестовали, вот только дальше как? Своя паства у него собралась, узнает — станет бунтовать. Мне говорят: придумаешь чего? Я сначала его винцом угостил, расслабил немножко, потом зыркнул, гаркнул — все знаю про тебя! Тот признался, мол, солдат беглый, еще с двенадцатого года. В бурлаки подался, надоело лямку тянуть, сперва воровал, потом понял, что голосок бойкий, вот и стал лжепророком. Тогда я ему еще вина поднес и говорю по-доброму: хоть ты и прощелыга, но если сделаешь, как я прикажу, то помилую. Отправлю в монастырскую тюрьму, молиться, работать, потом выйдешь, коль не станешь буйствовать. Без кнута, клейма и Сибири, как за все твои дела полагается. Плут умный попался, согласился.

— Так что вы ему приказали? — спросила я.

— Народ потешить, — ухмыльнулся исправник. — На другой день все спрашивают: где человек, что небесные знамения видел и толковал? Тут медвежий поводырь появился, с медведем на цепи, а рядом — «коза» идет. Видали?

Я кивнула — наблюдала в Нижнем это простое представление, с живым мишкой и актером, одетый в костюм козы. Даже вспомнила присловье: отставной козы барабанщик.

— Вот мы лжепророка козой-то и нарядили. Угостили, конечно, перед выходом. Он барабанит, пляшет и несет про знаки небесные, про блины с неба и что чёрта в Волге поймали и засолили. Народ сперва затылки чесал, потом полицейской команде пришлось дурака защищать, чтобы не побили всей ярмаркой за обман. Вот и вышел весь лжепророк. Это-то просто оказалось. Вот мне потом пришлось потрудиться — и умолял, и со службы уйти грозился, лишь бы мое обещание дураку выполнили. Добился…

Михаил Федорович даже снял фуражку, будто сейчас стало жарко от воспоминаний.

— Пойду я, Эмма Марковна. Верней, поеду. Все к вам заглянуть охота, так вы, злодейка, не даете повода. Еще раз за это благодарствую.

Я улыбнулась. Да, забавные эти Михаилы. И хоть тресни, вот этот медведь, с виду неуклюжий, больше на моего Мишеньку похож. Да только разве он бы меня не узнал? Не верится…

А так-то впору совсем запутаться. Михаил-котик своим задором и нахрапом похож на моего в молодости, когда кипело да бурлило между нами. А Михаил Второй, медведь который, — это уже зрелость наша, спокойная, надежная, переполненная взаимным теплом и таким пониманием, когда даже слова не нужны, по одному взгляду все ясно.

Грустно, тоскливо — одна осталась… и не порадовать мужа тем, что теперь у нас и дочь есть. Но что поделаешь?

Нет времени унывать. Дела никуда не денутся.

* * *

Князя Озерского, в имение которого я направлялось, тоже звали Михаил, правда Александрович. За неполный год барской жизни я научилась ничему не удивляться. Но на этот раз пришлось. Да еще как.

Глава 26

Например, любопытную характеристику владельцу дал почтенный дедушка, двигавшийся со скоростью грузовой черепахи. Когда выяснилось, что его деревушка в двух верстах впереди, я из человеколюбия взяла его в пролетку, а из любопытства расспросила о самом знаменитом барине в округе.

— Так вы к нему, сударыня? — ужаснулся старик. — Ох, простите темного мужика, а напрасно затеяли. Князь-то с нечистой силой знается.

— Это как? — спросила я.

— Да по ночам духов злобы поднебесной призывает. Молнии с неба сводит, себе в дом. Да еще кощунствует. Глупая дворня его ученым считает, спросила как-то — за какие грехи всю весну дожди шли и солнца не видать. Он стал говорить словами нечистыми. Оттого и нелады в хозяйстве — нет помощи от Господа тем, кто с нечистью водится да над Господними карами смеется.

Дедушка до того, как доехать до развилки, еще долго убеждал меня не ехать в «сатанинское логово». Я отшучивалась, а сама предвосхищала встречу с человеком, который, как и я, похоже, занят электротехническими опытами. Может, разживусь еще чем полезным, кроме садовника?

* * *

Потом начались владения «маркиза Карабаса» — поле за полем, пастбище за пастбищем, принадлежавшие одному человеку. Прежде я только бы удивлялась этим территориальным богатствам. Теперь же, на основе нового опыта, я соглашалась с суеверным дедушкой: да, в этом хозяйстве неладно. Запашка кривовата, где-то озимые еле вытянулись, а где-то — вообще проплешины. Будто пахарь тянул ровную борозду лишь под присмотром, а сеятель, едва надсмотрщик отвернулся, быстренько стал ссыпать барскую рожь в потаенный мешочек, себе на посев.

Наконец мы доехали до самой усадьбы, на горке. Не просто особняка — голубоватого дворца. В композиции и цветах было что-то знакомое, пока я не поняла: это Большой Екатерининский дворец в Пушкине, тогда — в Царском Селе. Конечно, его копия, но не совсем миниатюрная. Строитель не пожалел ни камня, ни бесплатного труда. Пожалуй, единственным отличием от дворца была высокая башенка в центре.

Перед зданием, конечно же, располагался уменьшенный царскосельский парк. Ворота тотчас же открылись, мне предложили проехать к крыльцу, а мальчишка-скороход, загримированный под арапчонка, кинулся предупреждать владельца.

По моей просьбе Еремей не торопился — если не прогуляюсь, так хоть рассмотрю парк из пролетки. Он был прекрасен и запущен. Некоторые деревья явно пережили свой век и ждали бури, чтобы рухнуть. Почерневшие статуи покосились, были видны и пустые постаменты. Все равно, после прочих скромных усадеб я ощущала себя сельской школьницей в том же Пушкине или Петергофе.

У крыльца нас встретил уже взрослый «арап» в екатерининском парике и пригласил войти. Хозяин был в гостиной — парадно одетый, что только оттеняло щечную щетину.

— Сударыня, премного рад вашему визиту. Эмма Марковна Шторм, наслышан, уважаю. Чем обязан?

Я поняла, что мою фамилию он слышит впервые, и пояснила, что прочла объявление о найме работника. Князь сразу поскучнел.

— Ах вот оно что. Очаровательная сильфида снизошла к земным суетам. О низменном: хлебах, хлевах, скотских шкурах, скотниках и прочих людишках — к моей дражайшей супруге. А вас, сударыня, после приглашаю к обеду. И не возражайте, не откушавши, не отпущу-с.

Увы, супруга оказалась в отъезде, но управитель был проинструктирован.

— Садовника Андрюшку купить желаете? Если хотите на товар взглянуть, то он сейчас в теплице с рассадой возится. Старается, остаться хочет, но барыня права: многовато для нас трех садовников.

Я пошла следом, понемногу соглашаясь с правотой встреченного дедушки — пожалуй, в поместье заезжать не стоило.

Еще издали мы увидели «товар» — безбородого мужичка среднего возраста в темной рубахе, изучавшего ящики с саженцами. Рядом вертелись две девчонки пяти — семи лет.

— Семейный он? — задала я давно запланированный вопрос.

— Да, — подтвердил управляющий. — Баба, тоже огородных дел мастерица, парнишка двенадцати годков, уже в поле трудится, да две девки мелкие. Барыня наша, Нина Сергеевна, готова его одного отдать, а если со всеми — двойная цена. В другой год побольше бы запросила, но нынче, — указал он на девчонок, — любой лишний рот — убыток.

М-да, история. На садовника денег наскребу, на семью — нет.

Между тем Андрей заметил нас. Аккуратно вытер руки, отряхнулся, подошел. С первого взгляда я поняла, что ему в Голубках самое место. Но как быть с семьей?

— Андрюшка, за тобой барыня приехала, — сказал управитель.

— Барыня, дорогая, — сказал садовник дрожащим голосом.

— Эмма Марковна, — уточнила я.

— Барыня, Эмма Марковна, дорогая, — сказал садовник уже спокойней, — я господской воле не прекословлю. Только вот…

— Что «вот»? — резко спросил управитель.

— Только, если на стороне работать буду, а Маша, да Марфушка с Нюрочкой, да Ванечка здесь останутся, у меня, Эмма Марковна, инструмент станет из рук валиться, света белого не увижу.

Было видно, что садовник хочет упасть на колени, но то ли не хотел при дочках, то ли не был уверен, что на меня это подействует.

— Ты барыню чужую не стращай, не то оркестр для тебя сыграет, — прошипел управляющий.

— Да пусть хоть каждый день играет, лишь не разлучаться бы, — тихо сказал садовник и вернулся к работе.

— Нашла придурь на человека, — вздохнул управитель. — Вы бы, Эмма Марковна, и вправду его с семьей взяли. А то был такой же дурак, портной. Продали его одного, он у хозяина нового сперва пил, потом — в петлю. Половину денег вернуть пришлось.

Я еле-еле подавила вздох. Ситуация…

* * *

До обеда я в сопровождении мальчонки-слуги, одетого уже не под арапчонка, а под средневекового пажа, осматривала усадьбу. Мальчонка подробно рассказывал о здании, о театре, об оранжерее с ананасами и кофейными деревьями, о парке и статуях. Если речь шла о господах, старался не говорить и то и дело останавливался — не сболтнул ли чего-то лишнего?

Некоторое время спустя мы зашли в службы, где я встретила Еремея. Кучер угостил табачком и моей настойкой местных коллег, чтобы лошадям дали вдоволь сена. И конечно же, узнал о хозяйственных нюансах поместья намного больше меня.

— Отец барина у старой царицы вельможей был, близким вельможей. — Еремей понизил голос, понимая, что речь идет об интимных тайнах Екатерины Великой. — Оттого и дворец построил как у царицы. Сын почти не служил, тут поселился. Женился на царской фрейлине, или женили его. Сам-то чудит понемногу, а барыня боится — муженьку иногда бес в ребро прыгает. Живут широко — с феатром, с балами, а доходов все меньше. Вот барыня-то дворовых и распродает. А еще барин не любит, когда людей секут, потому-то, едва барыня управителю прикажет человека взгреть, оркестр эту самую репутицию начинает.

Тьфу ты! Ханжа чертов. Не нравится ему, когда людей мучают, крики, видишь ли, для слуха неприятны. То есть нет бы прекратить безобразие, так он, подлец, просто заглушает его для себя любимого. Трижды противно. И не сделаешь ничего. Хоть революцию затевай, право слово.

* * *

Обед накрыли в огромной зале, за столом на двадцать гостей, хотя мы присутствовали втроем. Подавали на фарфоровом сервизе с вензелями Людовика XV. Все было изящно, но я бы сделала повару пару замечаний — в салате немножко яичной скорлупы, недоваренные овощи, прочие мелкие проблемы.

Хозяйка только что явилась с объезда, но переоделась к обеду. И не только переоделась. Я давно не видела столько косметики на одном лице. Наложенной грамотно, умело, тут ничего не скажешь. И все же изначально некрасивая основа была очевидна. Видимо, исключение из императорских фавориток сказалось на даме не самым лучшим образом.

Поначалу она оказалась дружелюбной собеседницей, особенно когда узнала, что я веду хозяйство и сама надзираю за работами. Правда, Нина Сергеевна не только не знала о покупке мною Егорово, но и обо мне фактически не имела представления: другой уезд, отсутствие интереса к слухам. Но с интересом узнала о моих новшествах — о картофеле, о топливных брикетах, об овощечистках и измельчителях. Ей понравился мой учет барщинных дней, правда, с неожиданным выводом.

— Хорошо-то как вы придумали. Теперь ни одна подлая душа с бурмистром не сговорится, будто бы работал, а сам — с барского двора. Всегда проверить можно.

Я надеялась окончательно подружиться с хозяйкой и попросить или скидку с покупки, или хотя бы рассрочку на семью бедного садовника. Но тут разговор принял совершенно неожиданный оборот.

Глава 27

Мы с Ниной Сергеевной обсуждали сроки сева и странную погоду этой весны. Супруг, почти все время молчавший, внезапно заметил:

— А я предполагаю, что все хозяйственные бедствия этого лета связаны с сильными ветрами в пустыне Сахара, которые вознесли в небо мельчайшие песчаные частицы и создали желтоватый покров над землей.

Жена махнула рукой — болтает так болтает. Я, конечно, не стала говорить о вулкане — тогда самые великие научные умы не связывали два события. Но решила поддержать разговор, не связанный с ценами на овес:

— Мне приходилось читать об этой гипотезе. Впрочем, не менее вероятна другая версия, поддерживаемая академиком Алессандро Вольтой: препятствием для солнечных лучей стал пепел от лесных пожаров в южном полушарии нашей планеты.

Вот. И беседу поддержала, и не очень уж далеко ушла от научной правды. Вольта, надеюсь, жив.

Реакция супругов была разной. Нина Сергеевна взглянула на меня со смесью ужаса и неприязни, как на беглянку из сумасшедшего дома, долго изображавшую нормального человека, а потом пустившуюся в пляс на столе с куриным кудахтаньем.

Зато Михаил Александрович возликовал и даже, можно сказать, взорлил, чуть не взлетел над креслом.

— Так вы, Эмма Марковна, значит…. Удивительно! Согласны ли вы, что Вольта — не менее знаменитый из здравствующих умов, чем титан словесности Гёте?

Я согласилась, внутренне обрадовавшись. После чего несчастная Нина Сергеевна даже не пыталась вернуться ко ржи, овсу, капусте, коровам, свиньям и прочим предметам прежнего разговора. Мы обсуждали лесные пожары, наводнения и засухи прошлого, их природу и влияние на мировой климат. Михаил Александрович — на основе данных тогдашней науки, я — на основе всего, что запомнила из школьных учебников и популярных передач. И конечно же, обоим было интересно.

Потом разговор зашел о том, может ли быть польза от лесных пожаров.

— Всё, всё существующее в природе может быть обращено во благо! — восклицал Михаил Александрович. — Даже небесные молнии. Впрочем, их возможно даже создавать! И я этим занимаюсь! Буду польщен, если вы согласитесь посетить мою лабораторию!

Нина Сергеевна издала печальный вздох. Но уже был подан и съеден десерт, так что правила приличия не помешали хозяину встать из-за стола и пригласить меня в башенку, казавшуюся издали дисгармоничной пристройкой.

Башенка оказалась настоящей старинной физико-электротехнической лабораторией, с гравюры из учебника. Правда, неприбранной, что картинки обычно не отображают. Хозяин показывал гальванические батареи, лейденские банки, провел несколько простеньких опытов и улыбнулся, когда я демонстративно ойкнула, ощутив небольшой разряд. Окончательно же восхитился, когда я, порывшись в памяти, немного поговорила с ним о Гальвани и Вольте.

— Ах, а мне известно только то, что Наполеон, увидев в Парижской академии венок с надписью: «Великому Вольтеру», стер последние буквы, сделав его посвященным Вольте. Да, Фернейский мудрец, безусловно, велик, но слава итальянского мудреца превзойдет славу французского. Электрическая сила гармонизирует мир лучше любых философских изречений! Эти молнии, заключенные в прозрачные сосуды, осветят дома, будут двигать машины и передавать известия на расстоянии.

Я только поддакивала этим пророчествам, не решаясь сказать, что для гармонизации мира можно также перестать разлучать семьи при продаже.

Или сказать в свое время?

Между тем ученый-любитель входил в просвещенческий экстаз. Наверное, таким восторженным был его отец, когда на него обратила внимание матушка Екатерина.

— Эмма Марковна, как символичен ваш визит! С вами пожаловало ясное небо, такая редкость в этом году. Мы непременно дождемся темноты, поднимемся в мою обсерваторию и уединимся со звездами!

Этого еще не хватало!

— Михаил Александрович, до того, как взойдут звезды, можно ли нам обсудить один вопрос?

— Безусловно, Эмма Марковна! Всё, что вы пожелаете!

Но тут в дверь лаборатории постучали и вошли, не дождавшись разрешения. На пороге стояла горничная, явно не тихая горняшечка, а из тех, что иногда возражают барам. Я не сразу поняла этот типаж, а потом сообразила — классическая суровая медсестра, работница психушки из комедийного сериала, способная в одиночку надеть смирительную рубашку на баскетболиста.

— Михаил Александрович, ужин накрыт, барыня ждут-с.

— Лампушка! — прижал барин руки к сердцу. — Сейчас…

— Михаил Александрович, барыня вас и гостью в столовой видеть желают, — ровным, но чуть повышенным тоном повторила горничная. Князь ответил, что мы быстро поужинаем, после чего вернемся к разговору.

Я предвкушала сцену ревности, но ее не было и в помине. Супруга приветливо глядела на меня, а уж вокруг мужа вилась, как бабочка вокруг лампочки или муха вокруг медовой банки. То и дело наклонялась к нему, мурлыкала, сама наливала чай, подкладывала бисквиты. Такой душевной экстравагантности в барских домах я не встречала, но, если барин чудак, почему бы и барыне не почудачить?

— Как все замечательно, — наконец произнес супруг, — жаль только, я утомился. Любезная Эмма Марковна, если я засну на полчаса, мы ведь непременно продолжим нашу беседу под звездами? Ах, Морфей, почему ты столь нетерпелив?

После чего ткнулся лицом в скатерть — предусмотрительная горничная убрала тарелку.

Нина Сергеевна немедленно переменилась в лице. Теперь это была уже не милая кошечка, а пантера, застывшая у своей пещеры с потомством.

— Михаил Александрович ошибся, — произнесла она спокойным тоном, почти скрывавшим высочайшее напряжение, более высокое, чем то, что создавал в лаборатории супруг, — он заснул до утра. Что же касается вас…

— И причины моего визита, — спокойно сказала я, начиная понимать, что внезапный сон барина как-то связан с чаем, собственноручно налитым супругой.

— …то садовник уже собрал свои вещи. Как и его семья, причем она является безвозмездным приложением к вашей покупке. Как вы понимаете, любезность всегда подразумевает ответную любезность. Я очень надеюсь, что вы в будущем ни разу не появитесь в наших владениях. Извините за не совсем вежливую прямолинейность, но это не просто просьба, а обязательное условие…

Ага. Иначе я буду растерзана собаками, растворена в кислотах, произведенных мужем. Или испепелена драконьим огнем, который того и гляди брызнет из глаз собеседницы.

— Уважаемая Нина Сергеевна, — сказала я с улыбкой, — благодарю вас за любезность. Буду тоже прямолинейна — во время электротехнических опытов вашего мужа мне больше всего был любопытен не он, а его замечательная лаборатория. Не удивляйтесь — еще с института я заинтересовалась электричеством и, пожалуй, впервые после выпуска удовлетворила свое любопытство, но, впрочем, не отказалась бы создать такой же опытный кабинет в своем поместье.

Барыня взглянула на меня то ли с презрительной злобой, то ли с облегчением.

— Эмма Марковна, если вас так интересуют натуральные опыты, то вы можете прислать своего человека. Дайте ему список всего необходимого, и ваш слуга увезет все, от медной проволоки до гальванизированной лягушки. Но только…

— Мне понятно ваше условие, — я опять улыбнулась, — прибудет мой человек, а моей ноги в ваших владениях отныне не будет. Это я могу твердо пообещать.

Когда я вышла во двор, уже смеркалось, рядом с моей пролеткой стояла телега, а в ней — садовник Андрей, его жена с заплаканными глазами, мальчишка, гладивший двух девчонок-близняшек, и кошка, жавшаяся к ногам девочек. Казалось, что все, включая кошку, поглядывают на свою госпожу со страхом, а на меня — с надеждой.

— Благодарствую, Нина Сергеевна, — улыбнулась я. — Доедем — телегу сразу отпущу. Еремей, трогай. Не темно ехать-то?

— Темновато, — вздохнул кучер, — нут-ка ничего. Ночь ясной обещается быть и лунной. Дорожку разгляжу. Н-но!

Глава 28

Лето понемногу подвалило к середине. Деды и бабки ворчливо замечали, что год какой-то странный: рожь еле-еле в колос сметалась, а колосовики идут и идут. Я знала по прежней жизни, что колосовики — сезонная грибная генерация, выскочившая на опушки, которая пройдет к середине июля. Нынешнее лето, дождливое и теплое, закономерно оказалось грибным. По моим детским воспоминаниям, первых подосиновиков и подберезовиков едва хватало на суп, а нынче девчонки и мальчишки таскали из леса целые корзины и были избавлены от прочих работ: не баловство это, а поход за добычей, которую можно сушить на зиму.

Номинально грибы, как и прочие лесные богатства, были моей собственностью, но я присваивала лишь десятину. А чтобы ребятишки из леса сперва шли на барский двор, придумала систему поощрений — простенькие леденцы-сосульки на палочках, из сиропа. Если другие баре, по моим сведениям, вымогали свою долю едва ли не карательными усилиями, то мне приходилось умерять пыл юных сборщиков, готовых оставить мне треть, если не половину, за дополнительные леденцы. Ведь как ни сладка земляника-малина, но такой сласти в лесу не найдешь. Землянику детишки собирали тоже. Ягода шла на варенье с медом и засушку для чая. Варенье — малая толика, потому что такой припас, увы, имел обыкновение портиться. А вот сушеная — то на две трети минимум. Заодно с начала весны девки-прачки, из тех, которых освободила от большинства работ стиральная машина во дворе, занимались сбором молодых листьев — та же малина, земляника, вишня, яблонев цвет… Черничники обобрали едва не в лысуху. Все это они уже умели правильно подвяливать, потом крутить каждый лист между ладоней в трубочку и помещать в полотняные мешки в особое место для ферментации. Чаи будут к зиме на славу. И на прибыль.

Иногда и я прогуливалась по грибы с Лизой и Степой. Нельзя сказать, что «ходила», потому что доезжала в пролетке до рощи на холме. Конечно же, не той, где прошлой осенью обнаружилась страшная находка. Ходили два-три часа, собирали грибочки. Лизонька не расставалась с блокнотом и зарисовывала их, а я радовалась этим простеньким рисункам как Степка, обнаруживший большой гриб. Иногда он их не срывал, а просил Лизоньку нарисовать.

А еще дочка возилась в будущей оранжерее. Поездка во дворец князя Озерского вышла еще той нервотрепкой, но результаты того стоили. Садовник Андрей оказался идеальным работником — трудолюбивым, инициативным, понимающим. Если бы у меня был ботанический сад, я не раздумывая назначила бы его директором.

Кроме того, выяснилось, что, услышав приказ собираться в дорогу, Андрей захватил свои любимые инструменты, а также запас семян, целую коллекцию. В этом ощущался не только профессионализм, но и мелкое возмездие прежним хозяевам. Я вспоминала анекдот про низкую зарплату: «За такие деньги ты не должен "ничего не делать", ты должен вредить». Зарплату ему не платили, но жизнь под властью взбалмошной ревнивой барыни и вороватых управителей была очень уж нервной. Звездно-электрический барин ничего про него не знал, барыне были нужны только ягоды, овощи и плоды. Если требовалось расширить оранжерею, то он должен был попросить втрое больше древесины, чем нужно, чтобы две трети украл управляющий, а спрашивали с садовника.

Теперь Андрей планировал и строил оранжерею, при участии своей жены и сына. Я спросила мальчишку, что ему больше по душе — полевая работа или садовая? Он удивился вопросу, но искренне ответил: «Конечно, рядом с тятей» — и теперь подсоблял, а рядом вертелись две дочки и Лизонька, решившая посадить ноготки и бархатцы. А перед этим разметила клумбу, геометрически почти безупречно.

Я попросила садовника аккуратно проследить за юной помощницей, чтобы у нее все получилось и цветы проклюнулись, взошли, вытянулись и распустились. Сама помню детскую радость, когда ранним утром приходишь на грядку и там, где несколько дней назад ты посадил семена, проклюнулся зеленый росточек.

А еще мне нравилось, как Лизонька общается с Марфушкой и Нюрочкой — дочками садовника. Конечно, они относились к юной барыне с почтением, но, если нужно, ей руководили, причем как взрослые. Марфушка брала совок, специально изготовленный для Лизы, и говорила:

— Посмотрите, Лизавета Михайловна, как надо копалку держать. Теперь сами копните.

Павловна ворчала, а я одобряла. Пусть дворянская дочка с детства привыкает, что кто-то лучше нее может выполнить работу.

Сам Андрей Степанович — я несколько раз не удержалась и уважительно назвала садовника — тоже внес небольшие коррективы в мои огородные труды, но почти всегда восхищался, извинялся и спрашивал: «Эмма Марковна, как вы узнали, что так сажать можно?»

Помидоры решили выращивать в теплице и эту культуру среди крестьянства не распространять — без парников могут не вызреть. Впрочем, если в деревне пойдут разговоры об удивительном красном барском овоще, поделюсь семенами, пусть попробуют посадить.

Оранжерея пока что планировалась, а вот строительство откладывалось. Сенокос требовал всех рабочих рук в деревне. Так то сено еще и ворошить надо было постоянно, потому как погода сырая, вот-вот все добро сопреет.

Волнений и радостей хватало. Я уже робко строила планы на предстоящую осень. А то и зиму. Много куда съездить надо, в тот же Нижний на ярмарку. Потом насчет продажи оборудования похлопотать. А к санному пути и в Москву бы… Все же я, несмотря на все свои знания химика-технолога, вовсе не гений. И не целый комбинат, чтобы осуществлять множество исследований и доводить их до практического применения.

Мне нужно как-то искать выходы на людей из здешних, с учеными поговорить, пересилить их предвзятость к моему женскому полу, просто объяснить, чего хочу… пусть открытия с моей подачи, но без меня сделают, плоды их для всех на пользу послужат.

Но увы. Все эти планы полетели в тартарары одним непрекрасным утром, когда с сенокоса прибежала девчонка-босоножка в линялом сарафане и заорала на весь двор:

— Барыня! Барыня, там Демьянка помирает! Как есть падучая его взяла, щас помрет! Попа зовите! Чай, успеет грехи-то отпустить!

— Что ты городишь, окаянная? — напустилась на нее Павловна с крыльца. — Барышень перебудила! Вот я тебя хворостиной!

Но девчонка только махнула на старуху платком и помчалась дальше — в деревню, нести свою весть. А через пять минут в дом внесли самодельные носилки из двух жердей и мешков. На них лежал молодой парень из дворовых, Демьян. По тому, как его скорчило в пароксизме боли, а также по зеленовато-бледному лицу стало понятно: дело плохо.

Глава 29

Дилетантская диагностика, проведенная мною, привела к неутешительным выводам: у бедняги не «падучая», как называли в те времена эпилепсию, а, скорее всего, аппендицит. Не ел с вечера, тошнило, а главное — новые и новые волны боли в животе, с раннего утра — выше пупка, потом — в правой нижней части. Думали даже, что змея укусила, но ранок от зубов не обнаружили.

История была не просто безрадостная, а ужасающая. Молодой, крепкий, умный мужик был обречен умереть от болезни, которую в мое время лечили наипростейшей операцией, поставленной на поток даже в районных больницах. Но именно полостной операцией — вскрытием живота. И никакие самые лучшие таблетки альтернативой не являлись.

Если проблему решить невозможно, надо ее отложить. В данном случае это могло означать продление мучений человека. Но пока есть хотя бы теоретический шанс, пусть помучается.

Для начала я ушла в себя, отрешившись от всех сует, звуков и запахов. И попыталась вспомнить, что же я читала-слышала об этой беде.

Так. Так… что это было? Кажется, документальный фильм, который я не смотрела, скорее слушала, безмятежно сидя в садовом кресле на собственной веранде со спицами в руках. У меня почему-то всегда лучше получалось понять и запомнить любую информацию, когда руки заняты какой-нибудь простой механической работой. Вот тогда я даже не считала петли, медитативно постукивая спицей о спицу и слушая интересную передачу.

Кажется, это было что-то про историю медицины. И что-то подходящее к ситуации. Вот! Вот оно!

Консервативное лечение, применяемое на кораблях, когда судовой врач не решается взяться за скальпель. Воспоминание оказалось, с одной стороны, плодотворным, а с другой… где взять спазмолитические и антигистаминные препараты? Оставались вневременные приемы: постельный режим, пузырь со льдом на правый бок, неограниченное питье и полное отсутствие пищи.

Дворня Демьяна любила и уважала, поэтому лед с ледника принесли мгновенно. Также позвали и отца Даниила. Он соборовал пациента, исповедовал, причастил. Потом сказал мне:

— Свое дело, Эмма Марковна, я сделал. Может, и вы к земным средствам прибегнете? Сказано же в книге Сираховой: «Господь создал из земли врачевство, и благоразумный человек не будет пренебрегать им».

Я спорить с Ветхим заветом не собиралась и тем более пренебрегать врачевством. Только что делать-то?

Тут и еще один аспект: не только отец Даниил глядел на меня с надеждой. Уж такая у меня репутация: если человек жив, то любую проблему можно решить. И как объяснить, что не любую и что мои консервативные методы хотя и уняли приступы, но лишь перевели стрелку часов назад. А так-то они хоть замедленно, но тикают.

Впрочем, все, что могла, я и по этому поводу уже сделала:

— Алексей верхом ускакал в уездный город. Велено без доктора не возвращаться. Хоть силком, хоть за большие деньги, но привезет.

Дворня, столпившаяся в сенях и в людской, услышав эти слова, взволнованно и благодарно загудела. Еще бы! Мало кто из нынешних-то господ станет недешевого «дохтура» из города вызывать, к крепостному особенно! Спасибо, ежели знахарку деревенскую допустит, да и то на семейный кошт самого крестьянина. А дворовому так и вовсе попа позовут сразу — ежели Всевышний решит, что пришла пора человеку на небеса отправляться, так и противиться ему не след.

Ну, я так не считала, конечно. Только поможет ли здесь доктор? Из той же передачи я смутно помню, что первую резекцию аппендикса сделали еще в прошлом, семнадцатом, веке где-то в Англии. А вот в Российской империи это произойдет дай бог лет через семьдесят, если память меня не подводит. А без операции Демьян не жилец. Только если настойку опия городской доктор привезет, облегчить страдания умирающему. Да есть ли сейчас и здесь та настойка? Не помню…

Часы ожидания потянулись вязкой патокой с привкусом отчаяния. Хорошо, отец Даниил не допускал истерики среди набежавшей родни Демьяна. Я могла бы и сама прикрикнуть, да не пришлось. Священник мигом пресек начавшийся было бабий вой, велев не орать сдурна, а молиться за здравие раба Божьего Демьяна. Чем жена и мать болящего и занялись в людской, откуда их по моему указу никто гнать не стал.

Всех остальных я разогнала заниматься своими делами. Лето в деревне — оно в любом случае идет своим чередом, хоть ты ложись да помирай.

Я сама тоже постаралась занять руки и голову. Разобрала деловую переписку — тут у меня царил строгий порядок, иначе недолго так запутаться, что черт ногу сломит. Переписка с каждым адресатом связана в особую пачку, да еще письма сложены конверт к конверту так, чтобы по порядку, по датам, ответ к запросу приложен.

Руки машинально перебирали листы бумаги с сургучными блямбами, а голова работала своим чередом. Детей увели от греха в дальние комнаты и заняли там игрой на весь день, нечего им рядом с умирающим делать. Все равно Лизонька пару раз спрашивала: «Демьян поправился?» С эмпатией у дочки все в порядке, но что отвечать? Так что сижу, бумажки перебираю… вместо того чтобы… чтобы что? Я не хирург. Даже если я усыплю Демьяна эфиром — дальше что?

Вот именно. Ладно, лучше сейчас об этом не думать. Вечереет уже. Вся деловая переписка проверена трижды — не забыла ли чего, может, какой вопрос лежит неотвеченный? Или очередной отчет от никитинского приказчика? Нет, переписка в полном порядке. Ах да! У меня же еще бумаги покойного мужа не разобраны. Вот. Самое время заняться.

Я даже встала из-за своего рабочего стола и почти пошла в спальню, где в шкафчике стояла плоская шкатулка с бумагами Шторма. Но именно в этот момент со двора послышался какой-то гвалт. Заскрипели ворота, затарахтели колеса конной пролетки по сухим выбоинам дороги. Отвлекусь-ка, не буду ждать доклада, сама выйду.

— Вот и свиделись, Эмма Марковна, — поприветствовал меня Михаил Первый, ловко спрыгивая с подножки своего пропыленного экипажа. — А теперь буду премного благодарен, коль объясните, что же у вас приключилось и зачем вам доктор понадобился, который резать умеет? Из доклада вашего управляющего я ничего толком не понял, однако переполох этот малый устроил знатный. По городу метался, доктора искал. Заскочил в расположение полка, что в городе остановился. Повезло, что я его знаю, а то под арест отправил бы, а не я, так офицеры бы сами отделали. Это ж надо, чуть не штурмом лазарет решил в одиночку брать!

У меня аж руки опустились. То есть вместо хирурга Алексейка, уже мелькнувший во дворе позади исправниковской пролетки, привез мне полицейского? Да толку-то мне с него?! Демьяну же, снова застонавшему от боли в одной из чистых комнат, и того меньше…

Глава 30

И тут выяснилось, что в пролетке исправника наличествует еще одна персона, в состоянии чего-то среднего между пассажиром и грузом. Человек приподнялся, взялся за фуражку нетвердой рукой.

— С премногим, сударыня…

И сел обратно, да еще свесив голову за бортик.

— Аркадий Пахомович Пичугин, полковой лекарь, — представил его исправник. — Из мещанского сословия, с университетским прошлым, умом и трудом выслуживший чин, но уверенный, что на службе русского всегда немцы обойдут, и эту печаль постоянно запивающий доступными напитками. Я соблазнил его обещанием, что в вашем поместье водятся настойки, прежде им не пробованные, но Аркадий Пахомыч в радостном предвкушении по пути злоупотребил своим прежним запасом. Каюсь, не доглядел.

Аркадий Пахомыч кивнул, попытался покинуть пролетку, и опять неудачно.

— Человек ваш, — продолжил Михаил Первый, — хоть и трезвый, но клялся, что или с врачом вернется, который умеет больных людей резать, или в поместье больше не покажется. Тоже, между прочим, мое дело — беглого искать. На его счастье, с полковником я хоть третий день знаком, но подружились — выручил я Сергея Дмитриевича из мелкой неприятности… ну, или не из мелкой. Полку у нас еще два дня стоять, он лекаря отпустил. Так что же случилось?

Я взглянула на Аркадия Пахомовича. Другого подарка судьбы ожидать не следовало.

— Чемодан-то хирургический при нем?

— Обижаете, сударыня, — ответил лекарь почти трезвым голосом. — Как сабля при его благородии.

Приподнял, показал чемоданчик, даже сумел выйти из пролетки, но покачнулся и схватился за бортик. Свои лекарские принадлежности, впрочем, аккуратно поставил.

— Я вам все объясню, Михаил Федорович, — сказала я уверенным, почти командным тоном, — но сначала небольшая медицинская процедура. Разрешите подиктаторствовать?

Михаил Первый усмехнулся в усы и кивнул, а я принялась распоряжаться. Аркадий Пахомыч протестовал, обзывая моих людей «темными бестиями» и «дурными грубиянами», но это не помогло. Сначала отобрали чемоданчик, с обещанием сохранить и вернуть. Потом лекаря увели в баню и начали интенсивно протрезвлять. Среди проверенных веками средств был и предложенный мною нашатырь, оказавшийся едва ли не самым действенным лекарством.

Что же касается капитана-исправника, он был приглашен к ужину, где и услышал рассказ о происшествии, которое погнало Алексея в город. Мне кусок в горло не лез, и я рассказывала, почти не отвлекаясь на еду.

— Интересно, — сказал Михаил Федорович, кушавший с обычным своим аппетитом, — как же вы к человеку этому, дворовому, душой-то прилепились? В поместьях и детки барские, и жены-мужья помирают, не говоря уж о родителях, а чтоб за врачом послали — это редкость.

— Демьян хороший работник, — ответила я, — а главное, я, не зная, в чем заключается болезнь, обнадежила его родню. Люди надеются, что я помогу, а значит, я обязана помочь… Хотя бы попытаться помочь.

Думала, собеседник удивится. Но Михаил Первый взглянул на меня с пониманием.

— Сотник капернаумский, сиречь офицер римский, — заметил отец Даниил, присутствовавший на ужине, — к Спасителю послал, чтобы тот его слугу исцелил. Просил, чтобы Царь царей даровал здравие рабу.

— Да, был случай, — кивнул Михаил Федорович, — и хоть мои познания в медицине скудны, подозреваю, что при горячке в брюхе только чудо и спасет. Эх, Эмма Марковна, мне вас всегда навестить радостно, но сейчас немножко сожалею.

И я поняла, по тому и по глазам, что действительно сожалеет.

— Это почему? — спросила я.

— Потому как я лицо официальное. И дальше уж простите мой служебный цинизм — вот помер бы бедолага, как и все, кто от такой горячки помирает, записали бы в приходскую книгу, и все. Или лекарь бы приехал, стал бы его резать, да неудачно бы вышло. Мог бы потом сказать, что больной помер уже, я тело вскрывал. Да и вы вряд ли бы стали возражать — к чему человека губить.

Я кивнула. Будь сейчас в поместье царский лейб-медик, трезвый как стеклышко, такой исход операции все равно был возможен.

— А сейчас кроме лекаря здесь я, лицо официальное. У врача свои соображения могут быть, но Демьян — человек ваш, и окончательное решение за вами. Если что — мне протокол составлять о неудачной операции и ее последствиях.

— А если все хорошо будет, тоже протокол составите? — резко сказала я.

— Об удачном врачевании полицейских протоколов не составляют, так же как и о благочинном трактирном застолье, в котором без драки обошлось, — спокойно заметил Михаил Федорович и отхлебнул чаю. — Понимаю вас, Эмма Марковна, попали вы в историю. Впрочем, если врач, когда протрезвеет, резать откажется, а вы его уговаривать не будете, то тогда и протокола составлять не о чем.

— А он что, согласился по дороге? — спросила я.

— Не то чтобы согласился, но на каждые четыре версты пришлось по его словесному мемуару, как он резал при Бонапартовом нашествии и в походе заграничном. И резал, и сшивал, и чуть ли не ядра пушечные доставал из груди. Кто из пациентов жив остался — не уточнял.

Тут постучалась горничная Татьяна.

— Эмма Марковна, дохтор очнулся и спрашивает, где пациент.

Я заглянула в комнату к Демьяну. Лед подействовал: он спокойно спал, ровно дышал и казался почти здоровым, если бы я не знала про мину замедленного действия в животе несчастного.

Утро вечера мудренее — вернее, светлее. Ночное небо было безоблачным, и по всем приметам следующий день сулил хорошую погоду. А солнечный луч мои лампы не заменят.

— Постелите доктору, пусть поспит, но поднимется с петухами. И проследите, чтобы, кроме кваса, ничего не выпил. На рассвете и прооперируем.

— Эмма Марковна, — серьезно сказал капитан-исправник, — значит, вы, как помещица, настаиваете на хирургической операции для своего человека? В этом случае велите и мне постелить — я должен и лекаря вернуть полковнику, и присутствовать до окончания этой истории.

— Да, — сказала я. — Я, как хозяйка этого поместья, считаю, что моему человеку, Демьяну Заплаткину, должна быть сделана операция на брюшной полости, потому что не вижу иных путей спасения его от смертельно опасной болезни. И прошу вас, Михаил Федорович, в этом лекаря убедить. Всю полноту ответственности принимаю на себя.

Глава 31

Прежде всего я заставила себя лечь спать. Как ни странно, мне удалось заснуть и быть на ногах в пятом часу утра. То самое бодрое время, когда в ту эпоху начинались генеральные сражения и проводились казни.

Михаил Федорович уже был на ногах и, самое главное, поднял лекаря. Уж не знаю, какую работу он успел провести, но лекарь был трезв, бодр и, похоже, даже побрит. Для них уже сварили кофе, и я даже ощутила легкую ревность: умеет этот Михаил распоряжаться в чужом доме!

— Доброе утро, Эмма Марковна, — приветствовал меня исправник. — Я уже пояснил Аркадию Пахомычу, что тут творится. Больного он осмотрел.

— Очень сожалею, сударыня, — скорбно поджал губы доктор. — Сие есть воспаление слепого отростка кишки. Смертельный диагноз. Увы, помочь я ничем не смогу. Вы правильно сделали, что приложили лед к боку вашего человека, это облегчило его мучения. Теперь я могу дать несчастному лауданум, и он уйдет без боли.

— Вы главное-то вспомните, Аркадий Пахомыч, — кивнул ему Михаил. — Сударыня предлагает вам невиданную операцию совершить, за какую и немцы не берутся, да вот пока что-то не раззадорило вас.

— Да вы с ума сошли, милостивая государыня! — Окончательно протрезвевший к утру доктор смотрел на меня такими глазами, словно ему предложили пришить отрубленную голову и оживить пациента. — И вы туда же, господин капитан-исправник! А кто будет отвечать, если этот несчастный умрет у меня под ножом?! Да, я видел сию резекцию, и не единожды, даже был участником вскрытия, но в анатомическом театре, за границей! На трупе, на мертвом теле, понимаете вы или нет? Живому человеку ее сделать невозможно! Вы представляете, что нам всем будет за такой, с позволения сказать, эксперимент?!

— Вам — ничего не будет, — сухо ответила я. — Вся ответственность на мне. Вот Михаил Федорович засвидетельствует.

— На каторгу пойдете, сударыня? — ядовито уточнил доктор. Сегодня с утра этот средних лет человек выглядел не легкомысленным пропойцей, каким показался с вечера, а очень даже интеллигентным и строгим товарищем, чем-то похожим на доктора Борменталя из незабвенного булгаковского «Собачьего сердца». Не внешне, конечно, если сравнивать его с актером, сыгравшим роль, а, скорее, по духу и интонациям.

— Придется — так и пойду. — Честно говоря, у меня при этих словах сердце в пятки ушло, а родной тихенький голос здорового эгоизма в голове набрал громкость. Мол, ты что творишь, дура?! А как же дочь? А дела твои, начинания новые? Столько сделать еще можно! Стольким людям жизнь облегчить! Да бог с ними, с людьми, о себе подумай! Только устроилась вроде, привыкла, ребенок опять же. Не твоя вина, что здесь аппендицит — смертный приговор. Чего ты лезешь поперек судьбы? Чего неймется?

А того… не сумею я дальше прогрессорствовать и наслаждаться дочкиным взрослением, если сейчас руки опущу и буду смотреть, как умирает человек, которому можно помочь. Вот такой характер дурацкий. Сама не рада. Но и поперек себя идти не могу.

— Сударыня, — голос доктора стал вкрадчивым, — вы подумайте сами. Вот дам я вашему мужику лауданум, отойдет он, душа горемычная, спокойно. Но коли резать его по живому — это ж какие муки несчастный примет! А успех сомнителен. Заражение. Перитонит. Зачем? Да, я слышал, что такую операцию уже делал некий доктор в англицкой земле, даже и давненько, в прошлом еще веке. Но…

— Барыня, — послышался из комнаты, возле которой мы неосмотрительно затеяли спор, голос самого Демьяна, — дохтур дело говорит. Не дамся резать, лучше помру, как доброму христианину, значит, на роду написано.

— Сударыня, пациент может умереть от болевого шока, — поддержал Демьяна Аркадий Пахомыч. — Поверьте войсковому хирургу, эта участь гораздо хуже спокойной кончины под лауданумом.

Из людской, где, естественно, подслушивали, послышалось тихое оханье, а затем и приглушенный бабий вой.

Я закрыла глаза и мысленно посчитала про себя до десяти и обратно. Все может прахом пойти от одного моего слова… Собственная дворня возненавидит, скажет, барыня ради своих вонючих опытов человека живого не пожалела. Мигом забудут все добро и удобство…

И все равно. Все равно.

— Михаил Федорович, если вдруг что — богом прошу, позаботьтесь о Лизоньке, — только и сказала я исправнику. — Слово дайте.

— Клянусь, — коротко поклонился мужчина, взявшись рукой за нательный крестик, который вытащил из-под мундира. — Но вы все же подумайте, Эмма Марковна. Конечно, господин лекарь немножко приукрасил — не каторга это, а опека над поместьем, да и то вряд ли. И все же…

Я глубоко вздохнула и начала объяснять всем окружающим про наркоз. В красках. Врач удивленно посмотрел на меня. Спорить сразу не стал, и слава богу. Вспомнил, должно быть, студенческие забавы: добавляя спирт в серную кислоту, молодые олухи на развеселых вечеринках получали так называемое сладкое купоросное масло, парами которого дышали вместо недоступной за неимением у нищих пацанов денег водки.

В общем, дал мне возможность развивать аргументацию.

— Вы сами подумайте, Аркадий Пахомович, — убеждала я. — Если вы боевые ранения лечили, и в живот тоже, неужто тут не сдюжите? И ответственности никакой — вы сделали что смогли, выполнив свой долг. Зато в случае успеха эта операция войдет в историю! И в дальнейшем средство для искусственного сна во время операции столь многим жизнь спасет, неужели вы не хотите оказаться у истоков этого открытия? Мало ли, что выделила я сию субстанцию во время любительского опыта, нести его людям должен только настоящий врач!

Кажется, этот аргумент стал решающим, судя по тому, как вдруг выпрямился и расправил плечи доктор. Теперь главное ему еще про пользу антисептики внушить…

Операционной должна была стать комната по соседству с той, в которой лежал Демьян. Ночь для него прошла относительно легко, он даже дремал временами, как доложила Павловна. Ничего не ел он уже пару дней, но пил вволю, и прямо перед приездом доктора мужики его на руках относили в нужный чулан.

Я не знала, сладится ли с доктором, но девкам все равно приказала вымыть комнату со щелоком три раза — и полы, и стены, и даже потолок. Стол выскоблить. Воды с разными травами (по подсказке бабушки-знахарки из моей деревеньки) накипятить и держать горячей. Простыню, которой застелили стол, взяли из чистого кипяченого белья и тщательно прогладили.

Я еле подавила желание дать наркоз прямо сейчас, ничего не спрашивая и не объясняя. Просто положить ему на лицо платок, смоченный эфиром, и…

Но риск был действительно велик, а это — человек. А не подопытное животное. Тем более про операцию говорили только что, и мнение он высказал.

— Барыня, так меня сейчас все же резать будут? — спросил напряженным голосом Демьян. — Не дамся! Вчера и то прихватывало, будто крыса грызла изнутри. Будь так на берегу — в омут бы кинулся, да грех это. А вы еще и резать надумали? Нет, не дамся! — добавил он еще раз, увидев лекаря, вернувшегося с сундучком инструментов и в буром халате. Который я у него, кстати, перед операцией отберу, потому что невооруженным взглядом видно, сколько на нем неполезной заразы. Выдам из своих лабораторных запасов, что мне девки из белого полотна пошили. Халаты те регулярно стираны, и кипятят их перед этим на совесть. И прогладят сейчас еще раз, только Павловне про это шепну. Она уже давно не спорит, даже если не понимает моих экзерсисов.

— Ты, голубчик, погоди, — задумчиво произнес Аркадий Пахомыч, обращаясь к Демьяну, — ничего еще не ясно. Барыня твоя обещала лекарство тебе дать, от которого ты заснешь и ничего чувствовать не будешь. Ни боли, ни тоски земной. А там как Бог рассудит. Это хорошо, если из брюха горячую гниль вырезать получится, считай, в рубашке родился. А коли судьба у тебя на тот свет уйти — так ты исповедался, причастился, сейчас заснешь, а там и не заметишь, как апостолы святые тебе ворота прямо в царствие небесное откроют.

Глава 32

Убедил-таки. И поскольку маски для эфира у нас все равно не было, пришлось обходиться все тем же платком на лицо и капать капельки по счету. Благо, сколько времени действует определенная доза, я примерно помнила все из того же документального фильма про историю медицины. Очень примерно — слишком много факторов влияет. Сам Демьян, качество эфира, сколько доктор работать будет… ох, господи, во что я ввязалась, дура?! Это ж подготовить все надо было, рассчитать, опыты провести. Куда я лезу к волку в пасть?

— Вообще-то, — философски заметил доктор, убедившись как следует, что пациент уснул, — с ранениями в живот встречался я не раз, да. Но исцелял лишь штыковые и сабельные, от холодного оружия. Дважды выживали пациенты с пробитием грудины пулей навылет. А вот если пуля в животе осталась да нагноилось…

— Значит, у вас впервые получится! — прервала я философствования. — Только вот еще… инструменты в спирте я уже велела вымыть, халат сейчас вам принесут чистый. И маску на лицо, чтобы с дыханием заразу в рану не занесли. И шелковые нитки, чтобы шить, тоже в спирту замочили.

— Это кто ж вас такой ереси-то научил?! — Я боялась, что лекарь вспылит, но он, скорее, искренне изумился.

— Аркадий Пахомович… вещество мое для искусственного сна подействовало? Вы сами убедились? Давайте и в остальном не будем спорить, коли уж я рискнула своей ответственностью за все здесь устроенное.

Ох… а только ли своей? Что-то кажется мне, в случае смерти пациента доктор еще отмажется, а вот капитан-исправник за то, что не пресек, получит по полной. Чего ж он тогда молчит и не останавливает меня?

Хорошо, отец Даниил вчера с ночевкой не остался, отбыл к себе. И сегодня еще не появлялся, ибо у него свои обязанности есть. А то даже не знаю, может, получила бы анафемой по макушке, не отходя от операционной. За самоуправство.

Но деваться все равно некуда. Аркадий Пахомыч наскоро выслушал «ересь» про аппарат Левенгука, в коем ясно можно рассмотреть поганых мелких зверушек, и даже подтвердил, что видел их, еще будучи студентом. И скептически выгнул бровь на мое заявление, дескать, немецкими да англицкими докторами учеными уже доказано — именно сии звери есть причина воспаления и горячки. Я, конечно, безбожно наврала, но разоблачить меня здесь было некому. И раз уж ненормальная барыня уперлась — доктор позволил и халат себе сменить, и руки промыл сначала с мылом, потом спиртом.

— Что ж, приступим, помолясь, — заявил он. — Вы, сударыня, ступайте, подождите где-нибудь… там. Не женское это дело.

Я ушла, конечно. И вполне искренне молилась следующий час, пока шла операция. Кому молилась — да всему на свете.

И встретила доктора с исправником в дверях, когда они закончили.

— Ну, госпожа Шторм, загноившийся отросток слепой кишки я удалил и кишку ушил. А также промыл рану, как вы настояли, слабым соляным раствором кипяченой воды. Шрам будет даже не большой. Если, конечно, этот несчастный выживет.

Честно говоря, когда пару дней спустя, глядя, как уверенно идет на поправку Демьян, довольно дует в усы Аркадий Пахомыч, оставшийся при больном даже вопреки тому, что его часть уже покинула уездный город и отправилась дальше, как каждый вечер наезжает в Голубки и остается ночевать Михаил Первый, еще больше похудевший от всех этих треволнений и забот, я сама не верила в то, что мы это сделали.

Это же верх безумия! На ходу, перед самой операцией, готовить хирургические инструменты (для гарантии бабы их сначала прокипятили по моему приказу, а потом и в спирту выполоскали). Маску из легкого рядна соорудили доктору, и он, то ли с похмелья, то ли умученный моими распоряжениями, не спорил, когда и ему, и взявшемуся помогать («Воевал-с. Приходилось с ранениями сталкиваться») Михаилу Федоровичу надели эти «намордники». Тут же и наша бабушка-травница подоспела, но ее в операционную не пустили, она после взялась выхаживать да над швом, аккуратно наложенным на живот Демьяна, шептать молитвы…

Если трезвой головой подумать — шанс у нас был хорошо если один из пяти. Или грудь в крестах, или голова в кустах, как говорится. Антибиотиков у нас нет…

Зато есть чайный гриб. Смешно, конечно… но, поскольку заварки у меня теперь было без экономии, как-то она застоялась, и я заметила на поверхности густого коричневого настоя легкую пленочку. Подкормила заварку сахаром, и через два месяца в банке на окне разжилась вполне приличная склизкая медуза.

Почему я сейчас о ней вспомнила? А была в моем прошлом-будущем занятная история. И одна интересная женщина, Ирина Филиппова. Она написала хорошую книгу, которую я читала. Называлась книга, если правильно помню, «Грибы, которые лечат».

Вот в ней я и вычитала об истории чайного гриба и о том, что его серьезно исследовали в пятидесятых годах двадцатого века. И даже сделали из него первый натуральный антибиотик — медузин. Он подавлял патогенные микробы в кишечнике, лечил колиты и энтериты. Ему прочили большое будущее. Но посчитали производство слишком дорогим.

Уж не знаю, может, и чайный гриб помог. Может, травки бабушки Лукерьи. Диета — легкие кисельки да кашки. Никакой грубой пищи. Еще месяц как минимум.

Но Демьян поправлялся. Заражения не случилось.

Аркадий же Пахомыч после операции и, главное, быстрого уверенного прогресса в выздоровлении пациента пришел в сугубую ажитацию.

Когда-то давно, еще до войны с французом, он служил приват-доцентом на кафедре в Московском университете. Что такого произошло, отчего начинающий ученый оказался в армии на должности полкового лекаря, мужчина умолчал, а я не любопытствовала. Потому что главное было в другом. В проснувшемся заново научном рвении Аркадия Пахомыча. И в его былых знакомствах среди московской профессуры.

И вот теперь мой внезапный сообщник по прогрессорству горел энтузиазмом: он собрался уволиться со службы и срочно, срочно ехать в Москву, в университет, а меня везти с собой. Вместе с банками-склянками и самодельной химической лабораторией.

Он даже от наливочки за обедом отказывался, заявив уверенно: с дурными наклонностями покончено навсегда, дело жизни зовет. Прямо так высокопарно и высказался.

— Не так скоро, Аркадий Пахомыч, — остужал его рвение спокойный и усталый Михаил Первый. — Не так скоро. Спешка нужна при ловле блох, но не в таком ответственном деле. Вы сами подумайте, милостивый государь. Отпуску вам дали всего ничего, а вы даже прошение об отставке еще не подали на высочайшее имя. Пусть вы считаетесь лишь военным чиновником, дезертировать-с со службы вам никто не позволит, а будете своевольничать — отправитесь вместо Москвы в Сибирь. Вам это надо? Нет. К тому же, — он повелительным жестом остановил готового взвиться доктора, — хозяюшка наша, несравненная госпожа Шторм, тоже не свободна. Дите у нее, хозяйство, усадьба, дела. Лето в разгаре, да и лето не самое простое. Что ж, все бросить?

Глава 33

— Ради науки и пользы человеческой!.. — начал было распаляться Аркадий Пахомыч.

— Ради науки и пользы человеческой все делать следует по уму да по порядку. Эмма Марковна никуда не убежит, зелье сонное для операций — тем более. К тому же секрета из его состава наша благородная дама не делает. А уж как там профессура московская новшество примет, то вопрос сложный… Подготовиться надобно, — степенно и неторопливо увещевал Михаил Федорович.

И все поневоле прислушивались.

— Все обдумать как следует. Предусмотреть. Может, вам самому попробовать популяризовать эту новую методу не среди штатской медицины, а в одном из госпиталей. Мундирные эскулапы, по моим наблюдениям, эскулапов фрачных похрабрее будут, да и вы это доказали только что. Так что не надо ехать с бухты-барахты за семь верст киселя через забор хлебать. Нет-с, никакой поспешности.

Я вспомнила, что Пирогов, разработчик и применитель наркоза, был военным медиком, и поддержала Михаила Федоровича. Госпиталь — идеальная площадка для подобных разработок, да и, учитывая, как мучаются пациенты на операциях, бесчеловечными такие эксперименты не назвать.

Аркадий Пахомович сначала опечалился и даже слегка обиделся, как любой человек, чью идею отвергли, к тому же коллективно. Но потом встряхнул головой, будто перезагружаясь, и сказал:

— Эмма Марковна, слыхал я, будто у вас кроме лабораторных экспериментов еще и буфетные процветают, а настойки ваши лучше немецких. Отныне в меру и на пользу здоровию. Уж поверьте, себя соблюду.

Что же, человек старался, руки его не дрожали — заслужил свою простенькую радость.

Минут через пять на столе был дегустационный настоечный сет. Лекарь оказался консерватором, особо отметив хреновуху и клюквянку. Михаил Первый его поддержал, а потом, чтобы дегустация не затянулась, намекнул, что пора ехать. Не успел лекарь погрустнеть, как просветлел ликом, увидев, что пара бутылочек будет ему презентована.

Напоследок я перемолвилась с исправником наедине.

— Михаил Федорович, а если бы… если был бы худший вариант, то тогда до каторги бы дошло?

Собеседник взглянул на меня, усмехнулся в усы.

— Анекдот есть, Эмма Марковна, про лису — сторожа в курятнике, волка — в овчарне и медведя — в бараке для фабричного наемного люда.

— …Да кто их считает, — невесело сказала я и только тут удивилась: неужели этот циничный анекдот знали и в XIX веке?

— Мужиков считают, конечно, — продолжил исправник, — только как мужиков. Вы велели мужика резать с газовым сном, а помещик Долгопятов тоже оказался опытник великий: решил проверить пословицу «где раки зимуют» и мужиков заставил под Рождество за раками нырять. Двое от горячки померли, помещику — покаяние церковное. Ну, подмазал моего предшественника, не без того, денег не пожалел. Каторга — это вряд ли, но вы, конечно, смелая. Одно оправдание — жизнь человеческую спасали.

Помолчал, добавил:

— Вы все равно, Эмма Марковна, с такими опытами осторожней. А если совсем без них не обойтись — меня предупреждайте. Ну и зовите, — произнес, как показалось мне, смущенно.

— Милостив к вам Господь, Эмма Марковна, — только и сказал отец Даниил, когда вся эта эпопея с Демьяновым аппендицитом закончилась. — Риск, оно, конечно, дело благородное… да только вы не гусарский корнет, чтобы так с судьбой играть. Сам понимаю, просил за раба Божьего, чтоб за доктором послали. Но что живого человека резать надумаете да все у вас получится — в страшном сне предвидеть не мог. Епитимию вам придется назначить — прочесть акафист Богородице. Примите со смирением!

— Приму, батюшка, — склонила голову я. А что было еще сказать? Здесь и сейчас мои взгляды советской атеистки никого не интересуют. Мало того, по заслугам и награда. Возгордилась прогрессорством, с чужими жизнями заигралась. Только невероятным везением все вышло к лучшему, мне ли не понимать.

Нет уж. Хватит. Это в книгах у попаданцев все легко и просто. Захотела — вот тебе завод, захотела — химкомбинат. А на деле-то не знаешь, какой рукой за что хвататься, чтобы с ежедневными заботами совладать да еще прогресс двигать. Особенно летом, в самую страду.

Но раз такое дело, пора подвести промежуточные итоги. Июль стелет под ноги ковер трав, малина уже отходит, рожь начинает наливаться, поздненько в этом году, ну так не до жиру. Пшеничка поспеет еще позже, да и сажают ее тут немного, яровые хорошо родят южнее.

Сахарное сырье, и свое, и у мужичков купленное, уже переработано. И прав был заезжий швейцарец — овчинка выделки не стоит. Я даже на продажу ничего не отправила — весь запас конечного продукта остался в Голубках. Переработаем в варенья, наливки, настойки, зефир и птичье молоко. А что и съедим — в леденцах. Оборудование, выражаясь привычным мне языком, надо законсервировать, а как тогда бы сказали — укрыть рогожами от дождей и пыли, чтобы металл не испортился. Потом отправить в края, где свекла слаще зреет. И забыть.

Покупателя с самовывозом не найдется, впрочем, можно Никитина спросить. Возить такие грузы на своих телегах на дальние расстояния — лошадей портить. Думала организовать сплав по Голубке, в Ветлугу и дальше, в Волгу. Но баржи придется строить самой, так что добавлять к прежним занятиям судостроительство и навигацию не хотелось.

Зато сахарное производство одарило меня отходами — под жом пришлось копать дополнительные рвы. И, глядя на это богатство, мы с Алексеем и Павловной, забравшей в свои руки бразды правления на правах барыниной любимой ключницы, уже прикидывали, какую скотину по осени колоть, а какая и до Масленицы доживет. Свининка весной, сразу после поста, ой как в цене, потому как осеннюю в мясоед кончили.

Скотинка была в добром теле, бескормица ей не угрожала, и дело было не только в свекольном жоме. Для травы лето оказалось благоприятней, чем для злаков, потому коровы и овечки паслись вдоволь. Чуть сложнее вышло с сеном — частые дожди портили сенокос. И тогда я решилась на эксперимент с силосом.

Тут крестьянское мнение разделилось. Кто-то опять заговорил о барских причудах, а кто-то — что Эмма Марковна и прежде всегда права бывала, и нынче окажется. Кто-то даже нашел забавный аналог с силосованием — мол, квашеную траву запасать будем. Ну, квашеную так квашеную, лишь бы не болтали, что барыня траву хоронит.

Конечно, пришлось приноровиться к технологиям, возможным в XIX веке. Создать измельчитель на ручной тяге, заказать в кузне острые лопасти для него. А для утрамбовки — ручные катки, видела их на старинной фотографии. На силос пошло чуть больше четверти всей травы вперемешку с чистой сухой соломой — чтобы закладка не оказалась совсем уж влажной. И я надеялась, что эта четверть сенокоса не пропадет.

С деньгами стало чуть полегче, хотя по здешним местам это в редкость — обычно и крестьяне, и помещики до осеннего обмолота считают каждую копейку. Но тут меня и оброки выручали, а пуще того — мои собственные отхожие промыслы. Свечи, керосин, лампы, доходы с патентов. Было на что снаряжать обоз до Макарьевской ярмарки.

Летом в Нижнем торги не проводятся по нынешнему времени. Надо плыть вниз по Волге еще несколько верст, к Макарьевскому монастырю — вот уж где раздолье для торговцев. Со всего света, говорят, народ съезжается.

Никитин туда собирался и уже прислал мне письмо с приглашением. Я тотчас ответила и запросила информацию насчет сахарного оборудования. Кстати, письма здесь ходили на удивление споро: через два дня на третий Алексейка уже забирал в уездном ответ. Так что торг за процент от сделки шел бойко. Сговорились на пяти. «Чисто для порядку, среди своих», — как написал мой деловой партнер.

Глава 34

Сборы были близки к завершению, когда появилась неожиданная проблема. Или, наоборот, очень даже ожидаемая, если бы я подумала о ней заранее.

Лизонька смотрела-смотрела на мои хлопоты, хмурилась. А потом без предупреждения заплакала. Именно стала лить слезы, почти без хныканья — самый плохой вариант детской печали.

— Маменька, не уезжай, пожалуйста, — просила она. — Мне страшно, бабай придет и снова украдет!

Полгода я делала все, чтобы ужасная история была забыта. Ребенок легко засыпал по ночам и перестал бояться огромных мешков, а также быстрых шагов в коридоре. Но предстоящий отъезд мамы стал триггером.

Вариант с тем, чтобы взять Лизоньку в дорогу, я обдумала и отвергла. Дорога жаркая, пыльная, а на месте будет торговая суета. Плюс плохая вода и возможные инфекции.

Пришлось потрудиться. Привлечь к уговорам Павловну. Она согласилась, что негоже дитя в дорогу брать, и стала уговаривать.

— Мы тебя, золотце ты наше, всем поместьем беречь будем. Я глаз не сомкну, от тебя не отойду. Пес Трезор рядом ходить станет. А Ванечка обещал ночами не спать и никому ворота, кроме маменьки, не открыть.

— Ванечка обещал для меня охраняй-траву вырастить, — улыбнулась Лизонька.

Оказалось, речь шла о двух разных Иванах. Никому не открывать ворота, кроме барыни, обещал Ванька-привратник, а вырастить удивительную траву, что никакого ворога не подпустит, — младший сын садовника.

А потом я прибегла к последнему средству. Тихо сказала на ухо дочке, и та запрыгала от радости.

— Правда привезешь, маменька?

— Правда-правда, — сказала я.

Лизонька-то обрадовалась, а вот у меня на душе осталось неизбывное беспокойство, когда я попрощалась с дочкой.

Обещанный акафист я отстояла предыдущим вечером, в присутствии множества мужиков, а главное, их баб и, конечно же, родни Демьяна. Спели красиво, а потом по моей просьбе отец Даниил прочел молитву о путешествующих, я же мысленно добавила: «И никаких приключений».

Увы, приключения начались в первый же вечер, на первой же ночевке. Ко мне подбежал Алексей — я давно не видела его столь удивленным.

— Эмма Марковна! — крикнул он. — Тут у нас оказия!

Алексей мог бы и не продолжать. Я расслышала издали знакомый звонкий смех, от которого у меня сжалось сердце. На секунду мелькнула безумная мысль про игрушку из прежнего мира, но я только печально вздохнула: нет, это не аудиозапись.

Это Лизонька.

Ну да, маленькая плутовка слишком часто гуляла по поместью и прекрасно разбиралась в его планировке. Дождалась, когда я на рассвете зайду к ней в спаленку поцеловать-попрощаться, выбралась во двор черным ходом и спряталась в фуражной телеге с запасом сена — взяли побольше, чтобы не искать лошадям корм в дороге. Мягко, уютно и незаметно. Спряталась вместе со своей куклой любимой, поиграла с ней да и заснула. Обнаружилась лишь под вечер — проснулась и захотела сделать пи-пи.

Для начала я похвалила себя, что одна из лошадей шла в поводу, да еще под седлом — мало ли что понадобится. Не прошло и трех минут, как самый молодой конюх Митяй уже несся в Голубки — спасать Павловну, да и не только ее, от вполне вероятного инфаркта.

Потом началось самое сложное. Ответы на два знаменитых русских литературных вопроса. Пусть еще не заданных, но мне от этого не легче.

Кто виноват — понятно. Правда, Лизонька пыталась перенести вину на меня.

— Маменька, — говорила она, так четко и понятно, что в иной ситуации я умилилась бы, — ты мне обещала бизянку или попу-гая. Я хотела их выбать.

— Вот и выбрала, — строго ответила я. — Не будет тебе ни обезьянки, ни попугая!

А как еще наказать? Игнором? Нет, и часа не выдержу.

Ладно, с виной понятно. Что делать-то? Вариант отправить верхом исключался. Значит, или в моей пролетке, или возвращаться самой, не на телеге же.

Впрочем… Я ведь и вправду долго обдумывала тот вариант. Решила оставить, а Лизонька перерешила. И мне почему-то стало легче. Засну сегодня рядом с девочкой, обнимая ее, а не буду ворочаться до утра, как со страхом представляла. Да и, судя по глазам ребенка, не обезьянка была ему нужна, не попугай, а мамочка рядом.

* * *

Действительно, выспались мы хорошо, на походном матрасе с антиблошиной присыпкой, заложенной заранее. Я решила не торопиться с выездом, тем паче с утра накрапывал дождь. И не прогадала — еще до полудня в придорожную деревню вернулся гонец. К счастью, Павловна не столько испугалась, обнаружив исчезновение Лизоньки, сколько разгневалась — на Степку. Оказалось, что беглянка посвятила его в свои планы и попросила помочь. Степа отказался, но и не стал доносить. Я многократно повторяла самым решительным и императивным тоном, что любые наказания подопечных мне детей возможны лишь с моего личного разрешения. Пока ни разу не разрешила. Поэтому Павловна ограничилась тем, что запретила бедняжке выходить из дому, зато нещадно выбранила ни в чем не виновную Лушу.

К счастью, перед стартом гонец получил все необходимые инструкции. И первая — всех простить, ни на кого гнева не держать, так как барыня сама не доглядела, и со Степки был снят домашний арест. Кроме того, Митяй захватил узелок со всеми необходимыми детскими вещами — их перечень я тоже успела дать. Так что Лизонькина авантюра пока что развивалась без вредных последствий.

Само же путешествие оказалось сложнее предыдущего, зимнего. Тогда сани бодро скользили по заснеженной дороге, только кутайся да согревайся чаем на остановках. Сейчас же и сам путь был значительно дальше — Макарьев монастырь оказался вовсе не пригородом Нижнего, как думалось раньше, — и дорога тряской. Да и сопутствующие пейзажи были пусть и не столь однообразны, как в феврале, но зато нерадостны.

Я лишний раз убедилась, что Голубки не были таким уж депрессивным селом, как показалось с первого взгляда. К тому же за прошедший год крестьянские дворы обновились от кровель до заборов — я бесплатно отпускала древесину избенку подправить. Да и мои придумки с глинобитным наполнением камышитовых стен сыграли роль.

На этом фоне половина встречных деревень была сплошным Егорово.

Неказисто выглядела и рожь. До осенней страды оставалась еще пара недель, но уже сейчас было видно — урожай выйдет скудней, чем в прошлом году. И он, еще в поле, в колосе, уже продан. Исторические знания меня не подвели — хлебные трейдеры заранее скупали зерно, зная, насколько увеличилась на него цена в Европе.

Я тряслась в пролетке, рассказывала Лизоньке о море и морских путешествиях, чтобы она не так боялась морской болезни, если приключится. И размышляла о цели путешествия.

О Макарьевской ярмарке я помнила с детства. Не из учебника экономики, а из русской классики. Бывает же так: даже хорошие стихи, которые, хоть тресни, надо выучить, в голову не ложатся. Например, сколько я мучилась с письмом несчастной Татьяны. Зато другие эпизоды из «Онегина» засели в память с первой же прочитки. Например, про ту самую ярмарку:

…Пред ним

Макарьев суетно хлопочет,

Кипит обилием своим.

Сюда жемчуг привез индеец,

Поддельны вины европеец,

Табун бракованных коней

Пригнал заводчик из степей,

Игрок привез свои колоды

И горсть услужливых костей,

Помещик — спелых дочерей,

А дочки — прошлогодни моды.

Всяк суетится, лжет за двух,

И всюду меркантильный дух.

Глава 35

Ну, насчет меркантильного духа понятно: странно, если бы на оптово-розничном торжище процветал дух благотворительности. Что же касается всего остального, то да, я слышала, что Макарьевская ярмарка — место встречи восточных и западных товаров и всех сопутствующих явлений вроде спелых, даже переспелых, дочерей и крапленых карточных колод.

Вот только что мне-то надо на этом празднике предприимчивости?

Я уже ответила на этот вопрос. Никитин и его купцы-партнеры — замечательно, и сотрудничать я с ними буду. Но стоит ли собирать все яйца в одну корзинку? Такая корзинка всегда имеет признак монополии. Даже самые замечательные контрагенты будут пользоваться своим положением. Так что надо поискать еще кого-то. И предложить им как образцы продукции, так и теоретические наработки. Чтобы понимали купчины: вас много, а я такая — одна.

Для начала у меня в обозе невиданного тут цвета ткани. Прошлогодний лен уже расчесали, спряли, соткали и даже выбелили девки по деревням. А я окрасила. Например, в фиолетовый, а потом и ярко-зеленый цвет с «брильянтиновым» оттенком.

Да зеленка это, все та же зеленка, полученная из анилинов. Как ее закрепить, придумали те же бабы-красильщицы — у них к своим, природным, краскам много ухваток есть, то же замачивание в уксусе. Я не сильно вдавалась в этот процесс, но фоценила результат: ткань ровно прокрасилась, хорошо переносила стирку и глажку, а на фоне местных блекленьких красок выглядела попугайски ярко. То есть так, что глаз не оторвать.

Несколько штук этого крашеного полотна — от тончайшего до такого, из которого и зимний кафтан пошить можно, поскольку оно с шерстью, — я везла на пробную продажу. И уж этот секрет пока продавать не собиралась. Зато твердо намеревалась искоренить краску с мышьяком из этого варианта русской истории.

Собственно, зеленку я получила, уже проведя опыты с каменноугольной смолой и получив анилины. Ну и ярко-фиолетовый краситель заодно — он образовался от смешивания полученного вещества со спиртом. Им тоже окрасили часть полотен, но, на мой вкус, вышло не так красиво, как с зеленым. Поэтому и ткани такой я везла меньше.

Еще одним козырем был керосин и керосиновые лампы. Я уже договорилась у нас в уездном, в одном месте мне успешно клепали части корпусов, в другом резали винты, в третьем — на стекольном заводике — выдували очень приличные абажуры. Фитили взялись за неплохую плату плести девки из Егорова. Пока их продукции хватало и на текущие лампы, и в запас, на предмет расширения производства. А целиком лампы собирались только в Голубках, и на них даже ставился товарный знак — выгравированная стилизованная птичка на основании.

Ну и по мелочи баловалась я в свободную минутку. Сделала несколько видов особого мыла с ароматическими добавками. С бабушкой Лукерьей, нашей травницей, мы настояли луговых трав на разных растворах спирта — отличные вышли лосьоны и для дам, и для господ, после бритья. Красивые флаконы с притертыми фигурными крышками мне выдули на том же заводе, что и стекла для ламп.

А кроме того, я между делом и по баловству для детей придумала не просто леденчики-лепешки на соломинках, а настоящих сахарных петушков, как в моем собственном детстве. Нетрудно было вместе с Лизой и Степкой вылепить из глины простейших зверушек — того самого петушка, в пару ему курочку, а потом еще белочку, зайчика и мишку.

А уже с этих простеньких зверят наш кузнец снял форму и отлил ее в олове. Уж какой восторг был, когда я впервые сделала конфеты в этой новой забаве! И не только у детей.

Так что десяток оловянных форм, запас собственного сахара, свежих ягод да варений ехали в одной из телег. Будем опробовать торговлю народными сластями на ярмарке.

И не только леденчиками побалуем зевак. Кто в детстве не любил сахарной ваты? А кто из родителей не шутил про способ продать ложку сахара по цене мешка?

Сделать же эту забавку, имея в голове само понятие о таком лакомстве, совсем не трудно. Мне в детстве папа делал из старой кастрюли и консервной банки. Вот и тут склепали сразу пять аппаратов, спрятанных в деревянные расписные футляры. При них ехали доверенные бойкие парни из дворовых. Будут торговать. Я не зря устроила в своих деревнях едва ли не кастинг — заставляла парней выкрикивать частушки и скороговорки, а также придумывать складные стишки про петушков и сладкую вату. В нынешнем времени это ходовой рекламный трюк — какой зазывала громче да задорнее орет, к тому люд праздный и бежит, тому деньги и оставит. А кроме того, будущий продавец должен был быть расторопным, ловким и сообразительным. Лихой народец на ярмарках не дремлет, облапошат или обкрадут за недорого. А парни у меня на проценте работать будут. За свой карман, не только за барский. Вовсе не надобно, чтобы вместо мошны тугой они потом до дому долги притащили.

Любопытно, что лучшими торговыми кадрами оказались парни не из Голубков, а егоровские. Видимо, жизнь под властью помещика-самодура способствовала быстроте реакций, сообразительности, да и вообще житейской сметливости.

Надо только про разрешение на торговлю с Никитиным проконсультироваться. Не думаю, впрочем, что будут проблемы. Ярмарка на то и придумана, чтобы всяк продавал что душе угодно. Лишь бы покупали.

Ну и непременно проинструктировать людей, из которых не каждый бывал даже на простеньком уездном торжище, а если и сталкивались с коммерцией, то лишь в лице прасола или коробейника, заглянувшего в деревню. Я догадывалась, что впереди встреча не только с меркантильным, но и с криминальным духом. Поэтому на каждом привале начиналась подготовительная работа. Среди захваченной всячины нашлась карточная колода. Я показала дворовым несколько фокусов, обыграла в дурака, а потом продемонстрировала, что рубашки были крапленые — обнаружь-ка. Потом взяла три наперстка, блестящую пуговку и опять явила ловкость рук. Сама себе удивилась: чего в девяностые не пошла в наперсточницы? А мужикам, и в первую очередь дворовым, кто помоложе, объяснила, что я любительница, а вот на ярмарке ждут настоящие черти азартных игр, которые разденут их до обувки. Обувка, между прочим, была приличной у всех — лапотников на ярмарку я не взяла.

Еще указала насчет вина: по трактирам не ходить, а вечерний утешительный шкалик пить у меня в становище — и качественней, и бесплатно. Кто будет меня слушаться, с тем по возвращении поделюсь прибытком в качестве премии, а неслухов беру в такую поездку последний раз.

Так мой обоз превратился в подобие пиратского корабля, где каждый участник экспедиции имеет долю в добыче. Оставалось понять — мы ли возьмем на абордаж знаменитую ярмарку, или она нас.

Одно успокаивало: Лизонька ни на секунду не оставалась одна. Поскольку с нами поехал наш уважаемый кумысодеятель с женой и старшей дочкой, в няньки к молодой барышне было кого определить. Баяр с ходу приставила собственную дочь развлекать малышку и присматривать за ней. А Гульнуз и не возражала, поскольку в свои двенадцать лет привыкла возиться с остальными братиками и сестричками, пока мать занята. Конечно, с одной Лизой ей было гораздо проще.

А для пущего спокойствия я отрядила дюжего и довольно сообразительного парня из Демьяновой родни осуществлять общую охрану «женского батальона».

Глава 36

Интерлюдия 5

— Егорыч, опять дежурство с приключением да с добычей?

— Да уж, Михалыч, у меня иначе не бывает. Ну, обычных-то купчишек-рублишек было вдоволь. И диковинок тоже. Вот, Браминогад, например…

— Откуда такой?

— Человек земли индийской, с дудкой и гадами учеными, чтоб под эту дудку кривляться. Один сразу из корзины полез со мной знакомиться, шею раздул, язык высунул. Этот индиец его обратно в лукошко загнал, а все равно боязно.

— Ты гадов-то сосчитал ли? А то еще по ярмарке расползутся.

— Сам таких считай. У него кроме малого лукошка большой короб был, а уж там гад шевелился — всем гадам гадский папа. Я сперва хотел с индийца мытное взять как с торговца курами — гады, как и куры, яйца несут. Потом того гада углядел, рукой махнул — проходи, человече.

— Вот прибыль у человека — гадов казать. А что за дворянин был, без товара?

— Ктот Какоевич Импогнутов. Так и велел себя записать. Говорит, мой товар — надежда людская и веселье. Вынул карточную колоду да перекинул в пальцах, от пояса до плеча.

— Это веселье до кулаков и ножей доводит.

— А что с ним делать прикажешь? Преступления нет, дашь ему поворот — все равно пролезет, в твою смену. Так хоть рожу запомнил этого Импогнутова…

— Ну и красненькой разжился небось за то, что записал, пачпорта не потребовав. Что, и правда Импогнутов?

— Ну, или Инкогнутов — неважно. А чудней всех барыня была, что под вечер прикатила.

— Тоже Сильфида Гризельдовна?

— Нет, все чин по чину, вдова капитана гвардии Эмма Марковна Шторм. На шести груженых возах пожаловала.

— Ух ты, небось поместье выгребла до последней холстины.

— Не, если б так, ничего диковинного не было бы. Товар у нее странный. Холсты тоже были, только крашеные — таких и у французов не видел. Не будь она капитанша, да еще гвардейская, не пропустил бы, пока штуку, а то и две таких холстов не отдаст, Маше на сарафан. А так только облизнулся.

— Как же она, дворянка, торговать станет?

— От Никитиных, верно, не она сама, а ейный приказчик. Никитины — большой корабль, не нашим челнам у него на пути вертеться. Еще лампы у этой капитанши диковинные, на земляное масло. Если совсем лень не поборет, прогуляюсь, когда стемнеет, посмотрю, как горят эти лампы.

— Да уж, самому забавно. А еще чего?

— Ты не поверишь — машины малые сахар крутить. Да ты не смейся, сам не поверил бы, когда бы не угостила. Дала коробку, там нити сахарные. Сейчас, на закуску к чаю поставлю.

— Может, она и чай верченый привезла?

— Не смейся, и его. Тоже чай забавный — с особой отдушкой. Я не заваривал еще, а и через мешочек чую: такого еще не пивал.

— Вот такой махонький мешочек дала? Экая скареда!

— Не, мешочков с десяток. Его на раз заварить, ну, на два-три. А еще мыла духмяного кусок дала да притирку щёчную, вроде французской. Но тут и не спрашивай — сама делала. Будто муженек не офицером был — фабрикантом. И завод оставил в наследство, да не один. Я притирку эту на свою рожу тратить не буду, а его благородию подарю, чтобы нашу службу ценил-уважал.

— Ты, Егорыч, смотри, какому благородию. Если Дмитрию Лексеичу, то, конечно, кланяйся, дари. А вот если тот самый Михаил Федорович опять явится, что недавно начальству услужил, тут держи ухо востро. Возьмет подарок или не возьмет… скорей не возьмет, а уж вызнавать, с чего мы раздарились, будет точно.

— Знаю я таких, Михалыч. Воротит нос от склянок, сукна да балыков, честнягу корчит, а на самом-то деле барашка в бумажке ждет. Или тельца.

— Ох, не знаю я, Егорыч, стоит ли к нему и с бумажками подкатываться. Начальство таких чудаков, что служат якобы за страх и совесть, терпит до поры. Как бы нам самим от него не потерпеть. Сейчас чай заварим, отведаем сахар крученый.

* * *

— Сергеич, ты за мальчишками-то присматривай.

— А что такое, Тит Иванович, на карусель повадились или в паучий балаган?

— Новая беда — сахар, на палке верченый. В балаган-то они мастаки за так пробраться, так что тут без убытка, разве хватишься — сбегай, Петька, а его нет. Вот сахар этот без копейки не получишь. Ну, дадут куснуть на пробу, чтоб приохотить. Если же побольше, на палочке, — тогда плати. Парнишки и лыняют от дела, ищут, где копейку раздобыть, и сразу на сахар.

— Кто же эту сладость привез? Персияне?

— Слыхал, что барыня. И не привезла, а велела своим людям крутить да торговать. Сходи-ка, Сергеич, ее люди ближе к пристани стоят. Не ошибешься, там народу — как мух на пролитом меду. Торговцев порасспроси, что за барыня. Нам сахара к чаю отведать принеси, не на копейку, на пятак. Увидишь там Ваньку — предупреди. А Петьку — сразу за ухи, он уже предупрежденный.

* * *

— Бархам, ты узнал тайну удивительно яркого фонаря и его масла?

— Да, мирза Амид. Ты был прав — в нем горит измененная нефть.

— А узнал ли ты истинную тайну торговки?

— Мой господин, все мои труды и вопросы приводили к одному-единственному ответу — удивительные светильники продает ханума-вдова, и неведомо, кто стоит за ее спиной. Если некий купец по непостижимой мудрости и доверил ей торговлю, то умело прячется за ней, как скорпион за ковром. Но я услышал имя этого купца — его зовут Патент.

— Как ты это узнал?

— Я дождался, когда ханума-торговка посетит свою лавку, и пытался вызнать, за сколько денег она отдаст секрет удивительного масла. Я не понял все ее слова, но она несколько раз произнесла имя Патент.

— Бархам, продолжай следить за ханумой-торговкой. Ищи подходы к ней и как к женщине, и как к купцу — ведь она ведет себя как купец. Предложи ей со скидкой мускат, шафран и другие пряности. Ты должен узнать имя ее мужчины-покровителя. После этого я решу, что необходимо сделать.

* * *

Дорогой мистер Дэниэлс, продолжаю присылать вам отчеты о путешествии по русскому Дунаю. После Нижнего Новгорода, где Волга приняла в себя воды Оки, это сравнение не кажется мне чрезмерным, а после впадения Камы единственным достойным сравнением станет Нил.

Вчера я наблюдал коммерческий, а не гидрологический феномен — Макариавская ярмарка, рандеву европейских, западных и русских торговцев. Немало глупо романтичных колбасников и болтунов-лягушатников посвятили бы страницы восторженных описаний шелкам, жемчугам, фарфору, змеям и обезьянам, но меня, видевшего базары Калькутты и Бомбея, непросто очаровать блеском подобной мишуры. Меня по-настоящему удивили цены на древесину и зерно, а также несколько забавных чудес. Например, невиданное даже в Индии восточное лакомство, произведенное из сахара, — облако, взбитое из сиропа и намотанное на очищенную деревяшку. Утверждение, что этот оригинальный, но простой деликатес изобретен даже не русским купцом, а некоей мисс Шторм, вряд ли может быть принято к рассмотрению. Не могла эта достойная юная дама одновременно производить удивительные лампы с жидким газом и ярко окрашенные зеленые и пурпурные холсты. При мне торговец-лягушатник (удивляюсь наглости этого народа, обратившего Москву в пепел, а ныне опять бродящего по России) приобрел несколько отрезов этой удивительной ткани. Он еще ворчал из-за якобы дорогой цены, но не сомневаюсь: уже скоро новинка сия будет продана втрое дороже, с клеймом Лионской мануфактуры, в Санкт-Петербурге, а то и в Германии.

Тайну сахарных облаков, ламп и тканей я не разгадал. Пока же продолжаю наслаждаться главным русским чудом этого года — булками из чистейшей белой муки, десяток которых стоит столько же, сколько один хлебец в Лондоне, испеченный с примесью ячменя.

Продолжаю путешествие.

Ваш мистер Ройс

* * *

— А барынька-то эта всерьез расторговалась. И тканями, и притираниями, и лампами чудными. Сахарок ее крученый копеечки приносит, да таким ручейком, что рублями оборачивается, а там-то уж, поди, на сотни счет. Откуда взялась-то такая бойкая барынька?

— Откуда — неведомо, торгует от Никитиных. Это дело серьезное.

— Перед Никитиными пусть крапивное чиновное семя шапку ломит. Наше-то начальство — простор волжский да степь широкая.

— Ты что, Федяга, думаешь ее балаган ночью подломить да капиталы посчитать?

— Не погоняй, Хрятка. Рассуди: подломаешь сейчас, а возьмешь немного. Не хватать же сахарные крутилки. Надо, когда она отторгуется и собираться начнет. Да еще насчет этой барыньки был у меня один разговор интересный. Пока за ней присмотреть надо. Ну, наше дело вольное: смотреть будем, а решим, как нам лучше.

Глава 37

Уф-ф-ф. Я еще не понимала, кто кого взял на абордаж, но погода на ярмарке была явно штормовой. Зимой, как я теперь поняла, в Нижнем было сезонное торжище, вялая распродажа оставшихся товаров. Здесь же все кипело на узком пространстве между монастырскими стенами и берегом Волги.

По пути я все пыталась вспомнить, почему старинную ярмарку перенесли в Нижний, и только сейчас поняла. Пусть место и привычное, но никакой перспективы к расширению. Вроде было какое-то событие, ставшее триггером для смены места, но вспомнить я его не смогла, да и надо ли?

Все оказалось непросто. Помогало только магическое имя «Никитины». На ярмарке была их контора, обо мне знали и помогли устроиться в убогую гостиницу. Я объяснила хозяину, что буду чудить, и подкрепила объяснение красненькой. После этого две мои комнаты подверглись беспощадной дезинфекции. Пришлось доплатить, так как два тюфяка были приговорены к незамедлительному сожжению на задворках. Хозяин охал и вздыхал, будто в пламени гибли не клопы и вши, а его лучшие друзья. Впрочем, когда вечером на окне загорелась установленная мною лампа, он пришел к выводу, что плюсы моего поселения превышают неудобства. Смотреть невиданный светильник собирались зеваки, в том числе богатые, и явно запоминали непритязательное название отеля — «Волга».

Вообще же, большинство купцов в отличие от меня не прикатили, а приплыли, поэтому ночевали, как яхтсмены, на своих причаленных или вытащенных на берег суденышках. Там же шел торг серьезными товарами: зерном, тканями, кожами, лесом и добычей волжской дельты — только тут я поняла, что икра и балыки, увиденные мною зимой, были дороги, а здесь стоили копейки. На берегу же торговали мелочью и по-всякому увеселялись.

В первый же день я встретилась с Колесовым, явившимся проведать ярмарку. Как это ни банально звучит, наше общение оставило двойственное ощущение. Или тройственное, чтобы не банально.

Во-первых, Иван Ефимович непритворно обрадовался, и мы долго пили чай в лучшем кабинете лучшего трактира ярмарки. Во-вторых, он настойчиво спрашивал, надолго ли я и нет ли у меня дел в поместье. Говорил, что, небось, ребенок по вам скучает, да с таким выразительным взглядом, что я поняла: драма с похищением ему известна. Узнав, что ребенок здесь, понимающе кивнул, но добавил тут же:

— С таким-то дитем малым да на торгу бойком ох как непросто быть. Подумайте, Эмма Марковна, может, мои приказчики помогут вам товар продать, а что-то могу скопом у вас купить, по розничной цене. Правда, подумайте, Эмма Марковна, зачем вам жара и теснота? Да и урожай уже скоро убирать надо.

«Купить скопом» я поняла как аналог «купить оптом». Поняла, хоть и не сразу, мотивацию подобной заботы. Конечно, Иван Ефимович не делал тайну из нашего сотрудничества. Ну, как не делал? Спросят купцы-партнеры «откуда чай такой ароматный», «откуда такое мыло душистое да свечи невиданные», тут что Колесов, что главные капиталисты торгового дома улыбнутся в усы: «Одна гвардейская вдова секрет открыла». Среди почтенного купечества прижимать собеседника вопросами не принято — сказал «вдова», значит, и вправду так. А сомнение в душе осталось: небось какой-то свой умница приказчик все это выдумал, вдову же столичную-гвардейскую с фамилией Шторм придумали для красоты.

Ну а я, пожаловав на глаза купечества, всю эту тайну рушу. Не сами Никитины эти свечки придумали, а женщина, хоть и дворянка.

Я эти намеки считывала и вежливо ответила Ивану Ефимовичу, что все же сделаю все задуманное и тогда вернусь в поместье.

Ну а в-третьих, Колесов, конечно же, очаровался моими свежими новациями и даже забыл душевный дискомфорт. Я уже поняла, что секрет сахарной ваты дольше одного сезона не сохраню, поэтому без сомнений его продала и даже дружественно продешевила. Оговорив, что в монополии Никитиных будет одно исключение: я могу торговать, через своих людей. Зеленую и фиолетовую ткань и одеколоны просто подарила, с советом прикинуть коммерческую перспективу.

Это окончательно возвеселило Ивана Ефимовича. Он не только сразу же рассчитался за сахарный патент, но и вручил мне дивиденды за полгода от чайного и прочих проектов. А еще сделал неожиданный и разумный подарок — послал мускулистого гонца-богатыря в свой железный магазин, и тот уже скоро вернулся, пыхтя под тяжестью несгораемого шкафчика средних размеров.

— Это, Эмма Марковна, вам самый надежный кошелек. Видите стальные петли? Велите его деревянными клиньями прибить к стене, хоть на время. И храните там доходы.

— Совсем-совсем никому не взломать? — улыбнулась я, поблагодарив приказчика.

— Ночной мастер найдется, но повозиться придется, — серьезно ответил Иван Ефимович. — Как орешек не расколет, будет трудиться, ну а тут главное — вашим людям не оплошать и поспешить на скрежет. Люди-то у вас с собой есть.

Люди у меня были, но уже в первый день я поняла, что кое-кому лучше не стоять за прилавком или ходить с корзинами, а сторожить имущество. Торговля оказалась подобием войны или театра: одно дело готовиться и репетировать, другое — оказаться на сцене. Уже в первый день я сняла двух парней с сахарных точек: один, вроде бы грамотный и сметливый, путался в цифрах; в стрессовой ситуации и когда требовалось дать сдачу или хотя бы суммировать три сахарные палочки, начинал, как в классике, приносить или стыд, или вред. Другой парень то и дело отходил от аппарата полюбоваться на диковинки соседних торговых рядов, а однажды вообще ушел за кукольником. К счастью, Алексей, контролировавший точки, успел явиться и не позволил двум оборванцам утащить аппарат. Ну а перехожий торговец леденцовыми зверушками удачно расторговался, все продал с небольшой наценкой для себя, от радости заглянул в разливочную под навесом, выпил три кружечки, с кем-то поссорился, подрался, и мне пришлось его выручать из участка.

Иван Ефимович помог и тут: командировал своего приказчика, а тот выделил для меня трех торговых молодцов из своей конторы с небольшой поденной оплатой и хорошим процентом от выручки. Один оказался таким коммерческим умельцем, что я его дополнительно премировала и велела провести мастер-классы для моих людей.

И все же самой главной моей проблемой на ярмарке оказались не коммерческие неудачи дворовых.

Глава 38

— Очень неосторожно с вашей стороны, Эмма Марковна, — сердито выдал Михаил Первый вместо приветствия. — Даже не предупредили. Стороной пришлось узнавать, куда вы подевались. И радоваться, что начальство меня опять на ярмарку командировало, местную полицию усилить.

Я только изумленно хлопала глазами, глядя на капитана-исправника, возникшего посреди трактирного зала, куда я спустилась попить чаю перед первыми утренними делами.

Михаил Первый был похож на разбуженного среди зимы, схуднувшего и встрепанного медведя-шатуна. Во всяком случае, взгляды, какими он награждал трактирных половых и прочую почти приличную публику в зале, сделали бы честь любому голодному хищнику.

— Добрый день, сударь, — наконец-то пришла в себя я. — Не соблаговолите ли присесть? Я прикажу заварить моего нового чаю, особого, с бергамотовым запахом. Уверяю, весьма полезно для нервов.

— Вы, сударыня, меня раньше до апоплексического удара доведете, — уже спокойнее выдохнул Михаил Федорович и действительно присел за мой столик. Снял фуражку и промокнул белоснежным платком лоб и виски. — Несся сюда, лошадей не жалел.

— Зачем, милостивый государь? — Я постаралась, чтобы в моем голосе было больше доброжелательного интереса, чем раздражения. Давно меня не отчитывали как девчонку. С какой стати вдруг капитан-исправник решил, что имеет на это право? Нет, я ему очень благодарна за Лизоньку и Демьяна, но…

— Затем, милостивая государыня! — снова рассердился урядник. — Вы уже забыли, что те супостаты, что натворили бед давешней зимой, на свободе? Сами поехали, еще ребенка потащили! Да тут полна ярмарка всякого люда, ни чести ни совести, того и гляди обжулят, ограбят, напугают хотя бы, еще как-то навредят! Да легенды, что про вас уже по всей губернии ходят, слыхали? Мол, клад нашли, да не один. Разве можно так вот, без всякой оглядки да осмотрительности?

Я оторопело моргнула. Что это? Откуда такая забота обо мне и моей дочери? Видно ведь, что не по долгу службы.

— Сударь, уверяю вас, я приняла все меры предосторожности. — Попробуем зайти с другого конца. — Я приехала не одна, а в сопровождении, а значит — под охраной верных людей. И не в неведомую пустыню, а к приказчику своего компаньона, уважаемого купца Никитина. Поселилась в приличном месте…

В ответ разбуженный злой медведь только фыркнул:

— Знаем мы этих купцов и эти приличные места! В этом-то, между прочим, постояльца месяц назад зарезали. А насчет ваших людей, дражайшая Эмма Марковна, не в обиду вам будет сказано, ворота в Голубках в прошлый раз не по щучьему велению распахнулись. Кто-то из своих злодеям открыл. Так-то.

Я начала терять терпение. Ладно, ругается, ладно, ворчит, словно его силком из берлоги вытащили. Но не смеет на моих людей напраслину возводить!

— Вот и ищите супостатов, Михаил Федорович. А я своими делами буду заниматься. Мне ребенка поднимать, поместье, деньги копить. За людей я отвечаю. И под лавку от мира прятаться не собираюсь. Приятного аппетита!

Встала и ушла к себе. Быстро пожалела, что вспылила. Ну дурочке же ясно, что этот мужчина не просто так разворчался, а от волнения за меня. Поговорила бы подольше — может, узнала бы подробней, с чего такая ненаигранная тревога. Спасибо бы сказать, а я напустилась…

Но извиниться не вышло. По словам трактирного мальчишки, которого я отправила посмотреть, здесь ли еще исправник, того в трактире не было. Ушел-с. Сразу, как я изволила подняться к себе.

Неловко вышло, конечно… но что поделать. При следующей встрече извинюсь. А пока надо делами заняться. И Лизой.

— Эмма Марковна, какая встреча! Юная барышня, и вас приветствую.

Нет, они точно сговорились. Едва я вышла на крыльцо, держа за руку возбужденно подпрыгивавшую дочь, как нам навстречу из пролетки буквально вылетел дядя-котик, Михаил Второй. И так разулыбался, словно из-за тучи ясно солнышко ему в лицо рассветилось. Поневоле разглядишь контраст между этим веселым приветливым человеком и другим, хмурым и сердитым.

— Правильно я понимаю, сударыня, вы вновь решили совершить коммерческий феномен? — разливался соловьем дядя-котик, ненавязчиво так беря меня под руку.

Я настолько удивилась, а пуще того — оторопела, что сразу не отстранилась, а потом поняла, что это будет выглядеть смешно: молодая барыня отбивается от кавалера на глазах у всех. Но и прогуливаться по ярмарке под ручку с Михаилом Вторым… так себе перспектива. Это ведь чуть ли не признание намерений!

Быстро соображать я все же умею.

— Добрый день, сударь. Рада вас видеть. — Нейтрально приветливая улыбка, спокойствие в жестах, никакой резкости. — Простите великодушно, но я, кажется, забыла перчатки в номере. Вы позволите? Я тотчас вернусь, и мы с вами всласть побеседуем.

Конечно, Михаилу Второму не оставалось ничего, кроме как отпустить мой локоть. При этом мы не дошли еще даже до ворот. А я про себя порадовалась, что не надела перчатки еще в трактире, положила в ридикюль. Так что предлог вышел — не подкопаешься.

Уже с крыльца я велела Демьянову родственнику, Семену, пригнать к крыльцу мою коляску. Да, я ее купила, причем очень недорого, зато сразу подняла свой статус на ярмарке с неизвестной, хотя чудаковатой и богатой барыни до почти «настоящей княгини».

Ну а когда вернулась во двор с перчатками, любезно пригласила Михаила Второго нас с Лизой сопроводить. И шустро устроила девочку рядом с собой на сиденье. А дяде-котику пришлось сесть напротив.

Надо отдать должное Михаилу, он и бровью не повел. Был все так же радостен и приветлив. Шутил с Лизой, а мне сказал:

— Сударыня, слухи о вас по всей ярмарке. Не скрою, я выпросил направление сюда, прослышав о ваших чудесах. Сразу понял, что и вы сами почтите сие событие своим несравненным присутствием.

— Спасибо за комплимент, сударь. — Я слегка замешкалась с ответом. Опыта в этом мире я уже поднабралась. И знала: такие комплименты, с одной стороны, достаточно невинны. А с другой — вполне красноречивы. Михаил Второй пытается начать ухаживания.

И что с ним делать? Он приятный мужчина. И полезный, чего скрывать. Но… но. В том-то и дело. Он не мой Миша. А как ему отказать так, чтобы не обидеть, я не знала.

Благо тему удалось быстро сменить: мы подъехали к той части ярмарки, где не только продавали, но и показывали разное экзотическое по здешним меркам зверье.

И буквально через минуту Лиза, всю дорогу вертевшая головой по сторонам, испуганно вскрикнула, дергая меня за рукав.

— Мама! Мамочка! Он его съест!

Глава 39

Я обернулась и увидела галдящую толпу, образовавшую полукруг. Она спорила, била по рукам, заключая какое-то пари и показывая в середину. Спокойным был лишь один участник — восточный человек в чалме.

В центре неторопливо извивался удав средних габаритов. А перед ним барахтался щенок двух-трех недель от роду. Он пытался встать на лапки или хотя бы уползти от опасности, но чернобородый мужичок в бархатном жилете подталкивал его палкой в сторону змея.

Удав вряд ли был очень голоден, да и пасмурная, нежаркая погода не способствовала его активности. Но все же он явно разглядел добычу и готовился к обеду. Судя по репликам зрительской сволочи, суть пари была не в том «съест или не съест», а «съест сейчас или подождет».

Кроме возмущения, я осознала ясную и объективную вещь: если сейчас мы тронемся и уедем, Лизонька запомнит увиденное сильнее, чем свое похищение. Даже если щенок исчезнет в утробе змеи не у нее на глазах.

Так, спокойно! Отставить эмоции! Вот какая-то бабенка из толпы кричит, что грех это — Божию тварь гаду скармливать. Слышат ее, ага. Неизвестную барыню азартная толпа тоже не послушает. Зато напротив меня сидит человек — административный ресурс. Его-то и использую.

— Михаил Федорович, как можно допустить такое отвратительное зрелище?! — с чувством сказала я.

— Вы правы, сударыня, — ответил Михаил Второй, хотя, как мне показалось, глядевший не без интереса, — для ребенка это лишнее. Лучше уехать.

— Михаил Федорович, — повторила я с еще большим нажимом, надеясь, что не срываюсь в истерику, и молясь, чтобы удав не поторопился, — как администрация ярмарки допустила такие…

Я на миг остановилась. Какое же слово использовать, чтобы было понятно, почему я считаю происходящее недопустимым? В то время и на казнь любили посмотреть, да и животных мучили.

— …допустила такой Колизей? В следующий раз какой-нибудь прощелыга и гладиаторские бои устроит.

— Забавно было бы взглянуть на такие римские игры, — заметил попутчик. — Увы, змея — собственность этого восточного гостя, а собачка — купца второй гильдии, и я решительно не представляю…

— А вы представьте! — Я зло и резко оборвала этот монолог о праве собственников распоряжаться живым имуществом. — Представьте, что мой ребенок никогда не забудет это омерзительное варварство. И полновластного мужчину, созерцавшего его, но не остановившего. Ну а я…

Еще несколько слов — и начнется истерика. Оставался взгляд.

Но его хватило. Михаил Федорович все понял. Вздохнул, оправил мундир, вылез из пролетки. Мгновенно превратившись из учтивого попутчика в человека при исполнении.

Быстрым шагом прорезал расступившуюся толпу и изрек, демонстративно не глядя на удава у своих ног, будто чиновников они не едят.

— Так-с, кто это скоп собрал? Кто главный?!

Я знала, что термин «скоп» не только коммерческий, но также синоним «несанкционированного собрания» — «действуя незаконным скопом». Молодец, дядя-котик, правильный заход!

Толпа молчала, но расступалась. Парень в желтой рубахе, видимо русский антрепренер гадовладельца, несмело сказал:

— Да вот, ваше благородие, змеюку кормим щенком ненужным.

— Не слепой! — повысил голос дядя-котик. — А кто толпу собрал без дозволения начальства? А ну, покажи полицейское разрешение на спектакль в неположенном месте!

— Ваше высокоблагородие, — вежливо сказал пожилой купчина, опиравшийся на трость с золотым набалдашником, напоминавшим средневековое оружие дробящего действия, — вы уж простите, мы на зрелище собрались, вроде казни.

— Вроде казни? — изумился Михаил Федорович. — Вот что, почтенный, когда начальство приговорит этого щенка кнутом бить или змею скормить, вот тогда приходите и смотрите. А то собрались своевольно! Вот так-то бунты и начинаются! — резко закончил он.

Толпа, не без ворчания, принялась расходиться. Индус, все понявший, подхватил удава короткой рогулькой, сунул в мешок и куда-то понес.

Первая часть сделана. Но не оставлять же щенка хозяину-живодеру. Мы уедем, а эта паразитская морда подождет, мальчишку пошлет проверить, далеко ли отбыли. А потом сызнова устроит «казнь».

— Э-э-э, сударыня, змей не съест, так в Волгу кину, рыбам на корм, — с ходу ощетинился толстопузый купчина, воинственно выпятив бороду и при этом опасливо косясь на вернувшегося в пролетку Михаила Федоровича Второго. И только из-за его присутствия, видимо, купчина все же пустился в объяснения. Еще бы! У дворян к купцам здесь и сейчас отношение как к быдлу. И власть в руках — могут устроить серьезные неприятности.

— Бесполезная сучка, все одно сдохнет! У меня породистая кавказка семерых принесла, эта последка, да самая мелкая, хилая. Остальные-то от титьки оттирают, а она пищит без пользы. Кавказка слабую сама задавит рано или поздно, чего тянуть? Хотел в речку выбросить, дык вон хоть гаду на пропитание — и то смысел.

— Сколько? — просто спросила я, ни секунды не колеблясь. Выживет маленькая кавказочка или нет — потом разберемся. Но не выкупить ее сейчас — никак невозможно.

— Да у вас денег столько нет небось, — уже с большей осторожностью и заметной хитринкой в глазах начал торговаться купец. — Да и не хочу я ту сучку продавать. У меня породистые псы, красавцы, больших денег стоят. Редкость по здешним местам, с самого Кавказу собаки. И репутация-с. Три лавки колониальных товаров — не кот чихнул. А такими выщенками торговать, чтоб они, коли выживут да размножаться начнут, породу портить стали, — себя не уважать.

С ним все было ясно. Лиза, цеплявшаяся за мой подол, все это время молчала. Умница, доченька. Но я чувствовала, как малышка дрожит. Да и сама не оставила бы извергу щенка ни за что на свете. Но не тысячу же рублей платить за собаку? Даже не денег жалко (хотя жалко, они не с неба упали!), просто обидно толстомордого так ублажать. Будет потом рассказывать про бабу-дуру, которая за бешеные деньги негодную псицу купила.

Зато его три лавки — с колониальным товаром. Значит, и с сахаром. Значит…

— Ты, любезный, сахарных петушков на ярмарке видывал? — спросила я после короткого размышления.

— Детская забавка, — фыркнул купчина, но под густыми бровями явно загорелся огонь алчности.

— Забавка — не забавка, а хорошие деньги приносит. Недосуг мне до конца ярмарки людям своим ноги бить на конфектах детских. А формы оловянные, какие только у меня есть, думала продать. Даже интересанты из купцов уже наметились. Ярмарка, чать, не последняя. Хороший куш взять можно.

— Так это ваши, что ли, сударыня, людишки сахар на палки вертят? — сообразил купец.

— Мои. Но верченый секрет торговый дом Никитиных у меня уже выкупил. А вот петушков да белочек я пока не пристроила, замешкался Колесов.

— По рукам! — заспешил вдруг мой собеседник. — Все формы мне — и забирайте псину! Может, и выкормите на забаву девчушке.

Я незаметно оглянулась и заметила, как внимательно прислушиваются к нашему разговору подтянувшиеся обратно зрители. И среди них явно не простые зеваки — такие же купцы, как «заводчик» кавказцев. И явно еще минутка-другая — кинутся мне коммерческие предложения делать. Так и упустить можно хороший-то кус.

— Э, барыня! — подтвердил купеческие опасения чей-то голос. — Не торопитесь!

Глава 40

— Я вам, барыня-сударыня, таких кутят с десяток достану, коли мне формы и секрет, как цветных петушков делать, продашь, — высунулась из толпы еще чья-то борода.

Это словно послужило сигналом для остальных — торговый народ загалдел, то и дело выкрикивая новые предложения. Судя по ним, мой благородный порыв оказался непонятым. Мне сулили столь же беспородных и болезных щенят и котят, негодных кляч, сломанные тележные колеса, порванную упряжь, прохудившиеся лодки без уключин, дырявые зипуны — всё, что, по мнению купчишек, ценности уже не представляло, а вот чудаковатая барыня, может, и приобретет. Спасибо, хоть не хватило фантазии предлагать мне рукава от жилета.

Положение отчасти спас дядя-котик. Михаил Федорович, окончательно вошедший в образ грозной власти, приподнялся в коляске и гаркнул:

— Что такое, опять? Аукцион неразрешенный?!

Толпа не то чтобы разбрелась полностью, но сбавила активность, превратившись в обычных зевак. Разве что ворчали полушепотом: «Всегда начальство всё испортит».

Что же касается меня, то я сделала вид, что растерялась, а потом и задумалась. Посмотрела на давешнего купца, на совсем уже затихшую псинку.

— Сдохнет, небось, до балагана донести не успеете, — поддержали мои «сомнения» из толпы.

— Кто сдохнет, кто?! — громко завозмущался бородатый заводчик и живо подхватил щенка под пузико. — Смотри, лапы какие толстые! У меня даже последки в помете — не то что у некоторых, шавки подзаборные! Вы, сударыня, не сомневайтесь, — теперь уже не я уговаривала купца, а он меня. — Токмо твердую пищу сразу не давайте и молоком коровьим не поите, козье надобно, и маленько теплой водой развести. Тогда выкормите. Я вам способ подскажу. Будет хорошая охранница, к дочке вашей ни единого супостата не подпустит!

Я держала паузу, одновременно обняв Лизу за плечи и легонько ее поглаживая — мол, все будет в порядке. И не зря держала.

— А за формы те не грех честную цену заплатить, — сам проявил инициативу купчина. — Сколько спросите? Собачку, считайте, подарю вам!

— Деньгами не возьму, — решила наконец я. — А вот сахару тростникового продашь мне по оптовой цене пудов сто для начала. И чтоб без обману — сам понимаешь, я сахарное дело у нас в губернии знаю, в цене не ошибусь. А там, глядишь, постоянно у тебя покупать стану, если не пожадничаешь да с качеством не подведешь. Договоримся. У меня еще секретов много. Тот же цвет для конфектов.

— По рукам! — Купец так торопливо протянул мне широкую, словно лопата, ладонь, что я поняла — если и не продешевила, то убытка выжиге все одно не нанесла. Ну, так и я не без прибытка.

— По рукам — для вашего сословия, — решила я немного поиграть в классовую спесь, — мне дворянского слова достаточно. Весомо ли оно, можешь у никитинского приказчика спросить.

Как и ожидалось, подход был верный. В глазах купца чудаковатая барыня окончательно стала настоящей барыней, с коммерческими талантами и мелкими причудами.

Собственно, с сахаром на ярмарке было интересное положение. Как раз сейчас производители и торговцы тростниковой сладостью старались удушить свекольщиков. А посему зверски демпинговали. Тростниковый коричневый сахар стоил на треть дешевле местного, белого. И завезли его на ярмарку с заметным избытком.

Ну а я свое оборудование уже не без пользы пристроила астраханскому фабриканту, задумавшему в тех землях производством заняться. Ждет ли успех эту затею в тамошних жарких, но засушливых краях — его дело. В любом случае сырье для всяких своих кондитерских разностей мне теперь предстояло покупать. Почему бы не выбить постоянную скидку со стороны даже не симпатичного контрагента?

— Филька, — крикнул купчина своему приказчику, — бумагу сюда!

Тон был столь императивным, что не прошло и минуты, как Филимон — бородатый дядька средних лет — уже был рядом, с бумагой, чернильницей и тощим парнишкой, явно слугой низшего ранга. Парень оказался ходячим пюпитром: согнулся, приказчик положил ему на спину лист и начал записывать договор. Мы диктовали поочередно, и я тщательно следила, чтобы каждый мой пункт становился строчкой. Сговорились, что для начала я приобрету полсотни пудов сахара — купец сообразил, что ближе к концу торга в его лабазах сотня может не найтись. Да и я сообразила, что мне столько сахара в вату не провернуть. Зато сгодится в прочую кондитерку и наливки.

Краем глаза я поглядывала на дядю-котика. И, несмотря на подогретые эмоции, еле-еле сдерживалась от смеха. Особый чиновник сидел не то чтобы как на горячей печке, но на очень уж горячей банной полке, на шляпке одинокого гвоздя. Терпимо, но как хочется соскочить!

Я его понимала. Взять да и уйти чиновнику неудобно. Хотя бы потому, что он сюда приехал. Начальство без особой надобности пешком не ходит. Да и было бы странно удалиться от меня, так и не побеседовав.

Кстати говоря, о чем? О прогрессах или у Михаила Федоровича Второго есть какие-то иные соображения? Вот бы это понять…

Лизонька между тем поодаль уже подхватила на руки щенка. Псинка была белой, с едва заметным кремовым подпалом. Совсем как дворняжка, которая прожила у нас с Мишей девятнадцать лет без малого. Тоже слепую подобрали…

— Лизонька, неси Зефирку в коляску, детка. Ее надо помыть и устроить в корзинку. Собака — живое существо, не игрушка.

Мне показалось или Михаил Второй как-то странно посмотрел на меня, когда я озвучила имя собаки?

Нет, не мой он Миша. Хотя всю дорогу обратно в гостиницу дядя-котик очень искренне интересовался Лизой, мной, нашими делами и мыслями, а про Зефирку слова плохого не сказал, все равно было заметно, что это полуслепое бесполезное существо, извазюканное в пыли, ему не то что не нравится, но внушает легкую брезгливость. Он, конечно, правильно настоял положить щенка в услужливо подаренную купцом Карасьевым (заводчиком кавказов) корзину. Но сдается мне, его больше волновал собственный сюртук и перчатки благородного цвета слоновой кости, чем гигиена моей дочери или здоровье кутенка. Сам даже и настоял на этом, намекнув купчине: «Чего собака без корзинки?»

А мой Миша когда-то вытащил мокрую полумертвую Зефирку-первую из грязной лужи и нес до самого дома под курткой, которую потом сам и стирал, пока я сушила и отпаивала наше неожиданное приобретение…

Увы, моему спутнику сегодня не везло с начала и до самого конца. Я непременно собиралась пригласить Михаила Федоровича к обеду, поблагодарить как следует, просто поболтать с приятным собеседником. Тем более мне было о чем его расспросить и для пользы дела, не только ради праздной беседы.

Но нет. Едва коляска въехала во двор постоялого двора, чуть ли не под колеса нам кинулся один из моих сахарных разносчиков, егоровский Сережка:

— Барыня! Барыня, беда!

Глава 41

— Какая беда? — со вздохом задала я неизбежный технический вопрос.

— Федька в карты проигрался, и его в бурлаки продали! — крикнул запыхавшийся Сережка.

— Уже продали? — уточнила я.

— До заката денег ждать будут, а потом по Волге отправят.

Я посмотрела на неторопливое дневное светило. Уф-ф. Беда, по крайней мере, не требует немедленного реагирования. Можно хотя бы перевести дух и отдать все необходимые приказания. В первую очередь насчет Зефирки-второй… нет, просто Зефирки. Для Лизоньки она Зефирка первая и единственная.

Я быстро распорядилась насчет помещения и теплой воды — сперва умыть дочку, потом отмыть щенка. Вообще-то, можно и пообедать. А операцию по спасению Федьки, хотя бы подготовительную составляющую, поручить Алексею-приказчику…

Но я видела, как при словах Сережки на лице дяди-котика сначала появился интерес, а потом скептически-выжидательная улыбка. Мол, сударыня, а сейчас что делать будем? Ради спасения неведомой ледащей собачки вы проявили дипломатические таланты. Меня даже мобилизовали, или, как говорили в те времена, ополчили. Теперь же не собачка — человек в беде. И как вы?

Не беда, что подумает дядя-котик. Лизонька — вот что важнее всего в этой ситуации. Она-то слушает так же внимательно, даже носик насупила. И ей важно, брошусь ли я сейчас спасать Федора.

Когда-нибудь она усвоит, что человек, в отличие от песика и котика, должен прогнозировать свои поступки. И винить в проблемах только себя. Но мне не хотелось знакомить ее с этой мудростью на примере несчастного Федьки. Хотя бы потому, что он человек подневольный. Потом-то поругать его можно. А может, и всыпать горячих подальше от посторонних глаз. И оштрафовать — все, что проиграл моего, пусть возмещает. Но сначала — выручить.

Отдав команды и особо наказав дворне пуще глаз беречь Лизу, занятую собачкой, я вернулась в коляску и сказала Михаилу Второму:

— Как вы, видимо, уже догадались, у меня возникла необходимость еще одного путешествия. Если нам окажется по пути, буду признательна.

Конечно, в такой открытой эксплуатации административного ресурса была несомненная толика нахальства, но тут человека спасать надо.

— Предполагаю, что окажется, — ответил дядя-котик с наигранной интонацией утомленного рыцаря — только спас девицу от дракона, а на нее нагрянул лев или василиск. — Кстати, а путь-то куда?

Правда, кстати…

— У трактира название иноземное, — ответил Сережка на мой вопрос. — Я побегу покажу, недалеко отсель.

По пути я думала о незадачливом Федьке, пыталась на него сердиться, но не могла. Опрятный, вежливый, добродушный, но с хорошим голосом — непоставленный баритон. Потому-то и продавал сахарной ваты и леденцов побольше остальных. При этом простоватый. Из тех милых душ, которые ко всем людям по-доброму, и мир к ним тоже добрый… до поры.

Между тем коляска свернула.

— Так это в «Бристоле»? — спросил Михаил Федорович. Столь беспечным тоном, что я уловила немножко беспокойства.

— Так и есть, «Брыстол», — слегка запыхавшись, сказал Сережка, державшийся рукой за край коляски.

— Пожалуй, в таком заведении показаться мне нежелательно, — сказал дядя-котик механическим тоном, и я опять уловила тень беспокойства. — Эмма Марковна, я бы посоветовал и вам… Если считаете нужным, я чуть позже пришлю вам подобающий эскорт, но для этого мне необходимо вернуться во временное губернское присутствие, — торопливо закончил он.

— Считаю нужным прибыть в этот трактир как можно скорее, — вздохнула я.

— К сожалению, вам предстоит сделать это без меня. Велите остановиться. Эй, стой!

Дядя-котик опять применил профессионально-начальственный тон, так что Еремей непроизвольно сказал «тпру!». Пара остановилась, и особый чиновник почти немедленно соскочил на пыльную мостовую.

Что бы это значило? Сначала решился, а потом струсил? Непохоже. Такое ощущение, будто дядя-котик выскочил из коляски, едва услышав название трактира. Интересно…

Но гадать загадки не имело смысла. Кучер возобновил движение без моего приказа, и мы уже почти подъехали к заведению.

* * *

Версия о том, что дядя-котик решил избегнуть трактира из-за его одиозной задрипанности, была отвергнута сразу. «Бристоль» оказался чистым и пристойным заведением, с нижним этажом для купцов третьей гильдии с приказчиками и вторым, с более пафосным залом и кабинетами. Я догадалась, как сюда пустили Федьку. Мои разносчики в чистых рубахах и сапогах явно смахивали на менеджемент, пусть и самого низкого ранга.

Перед тем как войти, я расспросила Сережку о случившемся. Они расторговались, причем сбыли остаток товара оптом, но по розничной цене, да еще с приплатой. Решили выпить чаю в ближайшем трактире — увы, им оказался «Бристоль». Понятно, не только чаю, но я, несмотря на прежние приказы и угрозы, относилась к чарочкам с пониманием: хотят подневольные люди немного посидеть как вольные — пусть посидят.

Увы, главной проблемой трактира оказались не чарочки.

— Я решил за Петрушей сбегать, он, верно, тоже все распродал, к нам пригласить, — пряча глаза, говорил Сережка. — Пока шел, не нашел, тут-то все и случилось. Вернулся, а Федьки уже нет. Мне говорят: он сто рублей бумажных проиграл в долг. Бежать хотел, мы не дали и не пустили долг принести, веры теперь ему нет. Пусть сто рублей принесут, тогда его отпустим, а нет — посадим на беляну бревна считать, пустим по Волге, и пусть от Астрахани бурлаком идет, долг отрабатывать, тогда и отпустим.

В «Бристоле» все оказалось не только чисто и вежливо, но и мафиозно. Меня, конечно же, сопроводили на второй этаж за отдельный столик, и половой, едва я принялась объяснять, за чем пришла, кивнул и умчался. Через несколько минут принес кофе, пояснив, что за счет заведения. Потом к столику направился субъект в бархатном жилете, но с красной, плохо выбритой рожей. Приблизился, услышал окрик, вернулся. А еще через пару минут половой поставил вторую чашку, и явился настоящий милсударь. Безукоризненно одет, безупречно выбрит, с такими холеными ногтями, что я застыдилась своего простенького маникюра. Если бы не бегающие крысиные глазки — эталонный кавалер.

Беседу начал непринужденно — сперва о погоде, потом немножко комплиментов моей предприимчивости. Дожидался, зараза, когда я сама перейду к делу.

— Я, обыграл мужика? Сударыня, такое предположение можно вынести, только услышав от такой прекрасной дамы, как вы. Да, игра имела место, но играли… как бы сказать, сударыня. Я бы унизил себя, назвав этих людей своими учениками. Так, сопутствующая стайка. Разве можно запретить людям с восхищением глядеть на других и подражать?

— Ваша свора обученных шулеров, которых вы спускаете с поводков, — уточнила я.

— Если вам нравится так говорить, я не могу лишить вас этого удовольствия, — улыбнулся собеседник, отхлебывая кофе. — Но я же не виноват, что ваш торговец оказался столь нерасчетлив и неудачлив. Ему везло, пока игра шла на копейки и пятаки. К сожалению, он не расслышал, что с этого момента ставки повышены в квадрате. А обвинять игроков во лжи, а потом махать руками и пытаться уйти, не расплатившись… Это само по себе достойно наказания…

— По законам Российской империи, — резко сказала я, — этот человек может быть наказан или государственным судом, или мною.

От такого официоза собеседник опешил, но тут же взял себя в руки.

— Не буду отрицать вашей правоты, сударыня. Но на этом человеке долг, который не принято взыскивать по суду. И дело в том, что сейчас этот человек не у вас. И не в этом трактире. Он может вернуться, чтобы вы воспользовались вашим правом милости или наказания. Но для этого требуется компенсация.

Вот мерзавец! Но, как говорится, «слава Господу, взял деньгами». Отдать, а несчастный Федька, увидев лицо барыни, сам попросит горячих.

— Я готова заплатить карточный долг моего человека.

— Похвально, сударыня, — ответил негодяй после короткой паузы, — но я тщательно все обдумал, и, пожалуй, денег будет недостаточно.

Глава 42

Злость маскирует отчаяние. Надеюсь, в моем случае было именно так. Во всяком случае, именно от злости у меня на мгновение потемнело в глазах. Ах ты падаль смердючая! Мало я вас навидалась в свое время, стервятников с наперстками и картишками возле Сенного рынка! Мало вас потрошили рыбы покрупнее… ничего. Справлюсь.

Быстро уходя, я кивнула в ответ на слова «я вас жду». Типа услышала, приняла к сведению, может, и вернусь.

Вот только вернуться я должна была с лампой, керосином и инженером, который расскажет, как нефть — товар, известный князю шулеров, — следует превратить в этот продукт. После того как инженер — в данном случае я, о чем, надо сказать, гнида эта пока не догадывается, поскольку требует правильного человека — все расскажет и запишет, будет подписан документ, что данная «наука», как сказал шулер, передана ему в собственность.

Совсем просто: за свободу Федьки я должна была отдать патент на керосин. Станет ли мерзавец им пользоваться или перепродаст — не имело значения.

Все это шулер изложил мне медленно и неторопливо, пересыпая предложения комплиментами моим торговым талантам. Но в его крысиных глазах читалось удовлетворение: он думал, что поймал меня. Уловил мое желание вытащить своего человека если не любой, то очень высокой ценой. Начал со мной свою партию и решил, что я из игры не выйду.

Под конец добавил:

— Еще, сударыня. Мне известно, что вы не так давно удостоили своим обществом одну достаточно высокопоставленную персону. Скажу прямо и без обиняков: если этот чиновник явится сюда в полицейском сопровождении, я, хотя и потомственный дворянин, позволю себя обыскать. Но он не найдет вашего человека ни у меня в карманах, ни в этом здании.

Так бы и врезала по гладкой морде! Но уж что-что, а держать себя в руках Эмма Марковна Шторм умела всегда. И не сдаваться до последнего тоже умела.

Ты, плесень, знаешь лишь об одном моем знакомце. А про другого не подумал. Или не донесли.

Как я смогу обратиться к капитану-исправнику после того, что произошло утром? Очень просто. Тут не до мелочных угрызений. Извинюсь, расскажу. И уверена, этот не сбежит, едва заслышав название трактира, где окопался супостат.

А иначе что? Отдать патент, забыть Федьку? Ну нет!

— Эмма Марковна, — услышала я вдруг знакомый голос, — вы на меня еще сердитесь?

Я оглянулась, велела остановиться, выскочила из коляски. Конец сомнениям!

— Наслышан про недавний инцидент с собачкой и змеюкой, — продолжил Михаил Федорович, — и могу только засвидетельствовать свое восхищение. Будошника ближайшего слегка прижучил — чего он не вмешался в такое безобразие? Но так как щенок спасен, а вы расстроены, что-то еще приключилось?

— Да, — ответила я и без всякого жеманства поведала историю злоключений Федьки.

Михаил Федорович посерьезнел.

— Тут рота нужна, трактир оцепить, да не только его и обыскать. А здесь полицейское малолюдство. И это полбеды. Беда в том, что, если начну собирать полицейскую команду, через четверть часа сообщат мерзавцу, что по его душу собрались. Ненадежные тут людишки…

Я кивнула и с надеждой глядела на капитана-исправника, а он думал чуть ли не со скрежетом, как старый процессор.

— Вот что, — наконец сказал он, — есть одно средство. Если у вас смелый человек найдется. И будет у меня к вам, Эмма Марковна, дополнительная просьба.

Ни слова о том, что помогать не будет.

* * *

Смелый человек нашелся — Алексей. Михаил Федорович посоветовал его приодеть, но это не понадобилось. Если мои торговцы выглядели приказчиками, то мой управитель — купчиком второй гильдии, а может, и сынком купца из первой. Свою премию на ярмарке он потратил с толком, приоделся — любо поглядеть. С легендой тоже проблем не было: поругался молодец с отцом-купцом — тот не дал жениться на бедной дворянке. Пошел молодец гулять, горе вином заливать.

Михаил Федорович оглядел Алексейку, не нашел к чему придраться, заметил: точно, ни одна дворянка не устоит. Парень покраснел. А потом и чуток разрумянился — выпил стакан красного вина. Не то чтобы охмелел, но желательный запах появился. Оставалось надеяться, что вместе нас не видели и разведка у шулеров не настолько хороша, чай, не абвер какой. Или как там оно правильно называлось?

Когда стало известно, что надо Федьку выручать, нашлось немало добровольцев. Только контингент был бракованный — мужички, что не справились с торговлей, потому проводили время в импровизированном таборе возле гостиницы, где им всем нашли дело, дабы глупостями не занялись. Двух человек я все же отобрала. Это были пожилой дядька Ефим и калмык. Роль последнего была опасна, но он согласился без всяких уговоров.

— Княгиня, — сказал он, — тебя обидели — меня обидели. Буду кого скажешь нож резать.

Я улыбнулась такой клановой верности и уточнила, что хотя нож и нужен, резать им никого не надо. Разве что пригрозить.

Одно плохо: мне самой было велено держаться в стороне от операции.

— Если вас увидят вблизи, — сказал Михаил Федорович, — господин Инкогнито прекратит игру. Тогда лучше и не начинать.

— Шантаж продолжается, — вздохнула я и продолжила, не дав собеседнику обидеться: — Конечно, я согласна.

Легко сказать, «согласна». Нет ничего труднее, чем догонять и ждать. И это ожидание стало мучением, которое не смогли смягчить различные заботы, в первую очередь о Зефирке. Да и Лизонька, хоть и сосредоточилась на щенке, пару раз спросила:

— Мама, а Федя вернется?

Я отвечала, что об этом она может помолиться. Малышка молилась так искренне, что мне хотелось плакать.

У подъезда стояла запряженная коляска, на козлах — Еремей. Именно он первым услышал крик пешего гонца — «можно ехать».

К счастью, мы по пути никого не задавили.

Еще издали я увидела у трактира множество людей, из которых почти половина была мне знакома. Алексей, Ефим, наш калмык Адучи и Федька, с подбитым глазом и смесью радости и испуга на лице. А также Михаил Федорович и стоящий перед ним почти навытяжку князь шулеров.

— Я готов также закрыть глаза и на попытку подкупа должностного лица, — продолжал речь капитан-исправник, — если вы покинете ярмарку в ближайшие два часа, а пределы губернии — за двое суток.

Шулер выдавил неуверенное «да», потом поторопился его повторить. На меня взглянул с приглушенной ненавистью, все же понимая, что я под покровительством и зря он понадеялся на свою лихую удачу.

— Всё, всё, барыня, получилось, как вы задумали, — захлебываясь, тараторил Ефим. — Алексейка зашел…

Мог бы и не рассказывать. Я не сомневалось, что все прошло по разработанному нами плану.

Алексей завалился в трактир, жалуясь на жизнь и обещая угостить лучшим вином того, кто поймет его горе. Парочка выпивох-утешителей нашлась сразу, но их быстро оттер мотивированный хищник — господин, сообщивший мудрость: кому не повезло в любви, везет в игре. Алексейка слегка пожеманился, сказал, что ему на дам неохота смотреть даже в картах, но все же сел играть с благородной компанией, подливая вина и повышая ставки. Тут заглянул Ефим, удостовериться, что наживка проглочена.

А еще через полчаса заявился Адучи в калмыцком халате. Показал с порога огромный нож и пообещал проглотить его за десять рублей. Хозяин трактира велел выставить незапланированного артиста, но выпивохи принялись кричать, мол, хотим это увидеть… В суматохе все уставились на калмыка, включая шулерскую команду. Тут-то Алексей вскочил, схватил колоду и направился к дверям, сперва шагом, потом бегом. Шулерские шестерки помчались следом, вернуть и проигравшуюся жертву, и крапленые карты. Но калмык в дверях стал махать ножом, и погоня приотстала. Нагнала на улице, и тут включились другие игроки…

— На мне шинель была простенькая, — усмехнулся Михаил Федорович. — Один дурачок не сообразил, на меня ножом замахнулся. Пришлось ему руку повредить. Потом я шинель скинул, дурак мундир увидел, про руку забыл, пал на колени: «Не погубите, ваше высокогенеральство». Я: «Помилую, коль правду скажешь». Он и стал топить и главаря, и братьев-разбойников, а те тоже запираться не стали. Вот так я без мордобоя и прочего пристрастья все вызнал. Главарь-то из окна смотрел, так я к нему мелкого жулика послал: мне все известно, приходи, а если сам приду — хуже будет. Главарь разум проявил, явился, выручку принес — она уже Макарьевскому монастырю пожертвована, прослежу, чтобы на сирот. И добычу велел привести. Известный у них фокус, у голоштанников — на долговую расписку дурака ловить. Бумажку я уже порвал.

«Добыча» — Федька — еще не верила в свое спасение. Он глядел на меня и шептал:

— Барыня, виноват, простите.

Пожалуй, я впервые поняла аргумент крепостников: «Мужики как дети». Сердиться на такого — как на ребенка, впервые попавшего в беду. Тут хоть ругай, хоть ударь, хоть ни того ни другого — уж точно скорее уксус выпьет, чем в кабак пойдет, и гадюку скорей возьмет в руки, чем карточную колоду. Но от греха в другой раз на ярмарке ему делать нечего. Что я и сказала строгим голосом, пообещав окончательные разборки дома, в Голубках. Чтобы не решил, будто хозяйка у него размазня. Дома-то и на конюшню послать может.

— Из-за тебя, дурака, его зарезать могли, — сказал Михаил Федорович Федьке, указывая на Алексея. Федор опять пал на колени и повинился.

Теперь я точно на него сердиться не могу. Хотя надо бы. Ведь мое обещание Михаилу Первому остается в силе.

Впрочем, судя по взглядам дворни, Федьке они и сами тумаков навешают подальше от барских глаз. «Ума вложат», как это тут называется. Но и хорошо, не буду вмешиваться и запрещать.

Глава 43

Интерлюдия шестая

— А барынька-то наша птица непростая! Это из-за нее вчерась в «Бристоле» переполох случился. Дворянчик-прощелыга хотел ее крепостного охомутать да денег взять с хозяйки… Такой ему окорот вышел, еле ноги унес. У барыньки-то шуры-муры то с одним благородием, то с другим, а может, и с двумя сразу — у господ так принято. Потому-то я велел ватаге из «Бристоля» убегать. Мало ли, начнет благородие, что взяток не берет, заведение шерстить. А Гараська попадется с клеймом несчищенным, он и таким уловом не побрезгует.

— Что же, совсем от барыньки отстать, раз у нее такие миленки?

— Труса празднуешь — иди в крючники аль в бурлаки. Тем паче один миленок… Ладно, не твое дело. Меньше знать будешь, меньше ответишь, коль попадешься.

— Так мы сегодня ее барахлишко пощупаем?

— А вот этому не бывать. У нее же на постоялом дворе всегда толпа народу, даже днем, да собаки. По-другому сотворим, как заказано. Деньги получим да тугаменты такие справные — никакому караулу не придраться. С таким пачпортом любой караул пройдешь, хоть и клеймо несмытое.

* * *

— Стало быть, решили твердо — еще денек тут — и, конца ярмарки не дожидаясь, в Нижний? — еще раз переспросил Никитин. И когда драгоценная барыня кивнула, собрал лицо в ласковые морщины и взялся приговаривать: — Вот и ладушки, вот и правильно, сударушка. Народец тут больно лих, а на всякие чудеса вы, чать, насмотрелись с дочкой. Оно ведь как Господь наш заповедал: делу время, потехе час! И опять же, не след молодой вдове дворянской слишком честь свою ронять, со всякой голью якшаться. Что надо — мы вам сами в лучшем виде предоставим, верно, Ефимыч?

Иван Колесов с готовностью кивнул и вежливо предложил подлить драгоценной барыне еще чаю да блюдо с пирогами пододвинул.

«Драгоценной барыней» купец Никитин со своим приказчиком, а ныне и компаньоном, начали называть Эмму Марковну Шторм еще по зиме, когда она первый обоз с чудовинами новыми в Нижний с приказчиком своим прислала. Эко везение, что именно Ванькиного неслуха тогда сударушка из проруби-то выудила.

А то ведь, глядишь, разговаривать бы не стали да упустили бы птицу-жар из самых-то рук! Птичка-то натрясла перьев золотых, так что чистый доход торговому дому вышел не в половину десятины, как под Рождество считали, а в две.

Как уж Бог рассудил, не купеческого ума дело, а раз дал светлую голову женщине, да еще дворянке, стало быть, воля Его на то была. Этим рассуждением Никитин раз и навсегда успокоил свое мировоззрение, в котором от бабы дела ждать не следовало.

Уж такие-то барыши упустить — дураком быть надо! Одни лампы чудесные чего стоят. Уже в губернаторском доме на пасхальном балу не только свечи штормовские в подсвечниках сияли, но и лампы с подсказанными той же чудной барыней особыми отражателями.

И бал тот, будьте покойны, на всю губернию прогремел. Потому как давно уже их благородия начали на освещении экономить в своих развлечениях. Иной раз в частном доме на балу лица приглашенной девицы не разглядеть, не то что в другом конце зала красотку высмотреть!

А тут сияние! Простой народ сбежался, к окнам льнул — зрелище! И лампы чудесные, и кавалеры-то с дамами во всех подробностях! И губернатору слава от таких новинок, и купцу, их подарившему, почет. Да и подарил-то лампы, а керосин покупать придется.

Правда, учить пришлось слуг-то губернаторских и прочих. Чтобы масло то керосиновое с осторожностью наливали и заправляли лампу ни боже мой в зале или жилой комнате. Токмо во дворе, на черной лестнице или кухне — и то проветривали потом как следует. И никакого огня рядом!

Но эти мелочи успешно затмевал небывало яркий, ровный и не самый дорогой свет. Вон, конопляное-то масло — в разы дороже, а коптит!

И это чудо оказалось мелочью на фоне других новинок, что словно из рога изобильненского, какой малюют у богинь языческих, сыпались из чудо-барыни. У Никитина, опытного купца, почти миллионщика, прожженного, не склонного к пустым мечтам и разлилеям, голова кружилась от перспектив.

Одни краски ее! Это ж такие деньги! У немцев таких красок нету! А забава детская — вата сахарная? Копеешное дельце, а с одной ярмарки по первым подсчетам барыня еще два-три сельца прикупит и не обеднеет!

А чай?! Бог с ними, с листьями малиновыми и черничными. Но вот это чудо, кое сама барыня обозвала на англицкий манер «Эрл Грей», — это же золотое дно! При дворе государя-императора не побрезгуют, когда распробуют. До того благородный вкус становится даже у самого дешевенького китайского чая, в пути от Кяхты подмоченного да просушенного!

Благо никто отследить не успел, чего там молодая вдова в колониальных лавках покупала — большой список вышел бы и травок, и порошков разных, и прочего. И вслух говорить про того бергамота Ванька барыню вовремя упредил. Патент надо брать, причем за границей. Коли не врет драгоценная барыня, именно на англицких островах тот чай будут за серебро брать и еще просить!

И это означало одно:

— Эмма Марковна, разговор у меня к вам серьезный. Уж откладывал, сколько мог. Дольше нельзя. Больно дела затеваются у нас с вами серьезные. Нельзя вам более так свободно ходить да так небрежно своими товарами разбрасываться. Тем паче ненароком тайну какую вашу оброните, или кто вытащит ее у вас. Сами понимаете, большие дела береженья требуют.

В ответ на это услышал Николай Аграфенович подтверждение, что Эмма Марковна уже завтра собирается в обратный путь, после чего окончательно возвеселился душой. Надо, конечно, патент на чай с англицким именем оформить, да и на другие диковины. Это Ефимыч сделает. Успеет — на ярмарке, нет — в поместье у барыньки. Давно хотел умница-приказчик побывать там в гостях, посмотреть, откуда эти чудеса исходят. Ну а там, может, и за границу отправится, англицкий патент выправлять. Уже узнал, как имя свое переиначить на тамошний манер — Джон Роулинг.

Правда, барыня, как услышала, отчего-то долго смеялась. Потом рукой махнула — годится!

* * *

— Мирза Амид, мои уста рады дать ответ на твои вопросы.

— Говори, Бархам, а потом и я порадую твои уши.

— Я узнал, что такое патент. Это не человек, а торговый фирман. Если падишах неверных дал патент торговцу, который печет лепешки с медом, другие торговцы не могут печь такие лепешки или могут печь, но постоянно платят деньги владельцу патента-фирмана.

— Прекрасен мир Аллаха, удивительны чудеса неверных. Узнал ли ты, кто покровительствует хануме-торговке?

— Да, мирза Амид. Их двое — бег при паше-губернаторе и бег — начальник стражи, но не главный начальник. Они ей не родня и не любовники, хотя их взгляды на нее не укрылись от моего взора. Они умело скрывают свое вожделение и хотят помочь. У них разные чины, но равная власть. Они ищут повод для беседы с ней, но никто из них не господин для нее.

— Но она уже продала патент-фирман на то, как сделать светильное масло из нефти?

— Да, мой господин. Его хозяином стал урус-купец Никитин.

— Что же, мы будем чтить закон этой страны. Но он бессилен в нашей. Радуйся, Бархам, я получил письмо от принца. Он говорит, что если мы принесем великую пользу нашему падишаху, то будем вознаграждены больше, чем любые купцы. Я стану сардаром, а ты — бегом.

— Всевышний велик.

— Но мы должны потрудиться. Перед тем, как облачиться в халат бега, найди одежду попроще и вступи в презренные разговоры с презренными людьми.

* * *

— Шостый лист порчу, а тебе все не по нраву.

— А и сёмый испортишь, и осьмый. Лишь бы письмо вышло как по обрывку-образцу. Старайся, не ерепенься, пока я другого грамотея в кабаке не нашел. Гривенник за лист бумажный — кто же тебе заплатит столько?

— А и правда, с чего бы так?

— Поспрошай, поспрошай. На все вопросы у меня ответ один — видишь?

— Ох, не пугай, добрый человек.

— А ты не дури. Кабы я грамоту знал да им писать можно было, а не резать-колоть, уж давно сам бы написал. Уж поверь, с ним я обращаться мастак, не как ты с пером своим.

— Гляди, так ладно?

— Ладно, теперь рука та же. На, держи, молись за меня да хвали, что медяком тебя одарил, а не сталью булатной. Прощай, мне пора, и так с тобой замешкался.

Глава 44

Мой маленький обоз, напоминавший цыганский табор, выкатился за пределы ярмарки. Слышалось ржание, гусиный гогот, визг, мемеканье, гавканье и громкие, нечеловеческие выкрики: «Дур-рак, чар-ку!» И еще кое-какие слова, от которых я надеялась держать Лизоньку подальше, да вот не судьба. Окончательно прощенная дочка все же выклянчила под конец ученого попугая, а что его лексикон оказался непроверен — вина непутевой мамаши. Надо было думать, каким путем попугаи попадают на русскую землю. Уж явно не сам прилетел. А на корабле еще и не таким словам могли научить, особенно если русская команда.

Впрочем, обоз был не такой уж и маленький. Прибавились четыре телеги, а из персонала также портной и кондитер. Оба вольные, оба умеренные пьянчужки, а главное — мастера своего дела.

Я решила улучшить свиноводство, закупив поросят ландрасов и беркширов. А также породистых козочек и гусей. Гуси тревожно гоготали, хотя я им сказала, что они в первую очередь предназначены на развод. Козлятушки-ребятушки пытались шалить — например, прокусить мешки с сахаром, поэтому ругался не только попугай.

Прибавилось и лошадей. После истории с мастером крапленых колод я решила и дальше пройтись по Пушкину: купила жемчуг то ли индийца, то ли араба для ювелирных занятий. Несколько бутылей вина, пусть не поддельного, но не самого лучшего сорта — добротное, столовое, на глинтвейн. Вместе с Еремеем добралась до табуна бракованных коней, по мнению заводчика столь хороших, что завтра он собирался гнать их в столицу, продавать в гвардейские полки, а тут — так, по пути. Еремей осмотрел лошадок, выбрал пять штук, которых, по его мнению, можно откормить и вылечить. После чего выдал столь квалифицированную критическую тираду, что заводчик тихо выругался и продал пятерку по цене трех, лишь бы знаток отдалился от табуна и не смущал других покупателей.

К спелым дочкам интереса у меня не было, но они проявили интерес сами. К Алексейке. Юноша после героической операции по спасению Федьки вжился в имидж то ли дворянского, то ли купеческого сына. И гулял по ярмарке в парадном сюртуке с золотыми часами в нагрудном кармане — их я купила в тот вечер, дала Алексею, да и подарила-оставила. Пусть мальчик покрасуется. Он и покрасовался до того, что ко мне явился незнакомый барин и предложил выдать дочь за моего сына. Я даже не сразу поняла, о ком идет речь. Потом барин разгневался, но я сказала, что мои приказчики будут одеваться так, как хотят, а я согласна.

* * *

Отъезду с ярмарки предшествовал не очень легкий и приятный разговор с Михаилом Федоровичем, конечно же капитаном-исправником. Он сопроводил меня до гостиницы, а там спросил достаточно прямолинейно:

— Эмма Марковна, решайте: на людях будем говорить или в номере. Тогда могут слухи пойти, но беседа может оказаться неприятной.

Я предпочла толки с кривотолками и оказалась права. Такую беседу моим людям было лучше не слышать.

Михаил Федорович дверь закрыл, потом защелкнул. Потом шагнул к окну, чтобы ничего не услышало лукавое ушко, прислонившееся к внешней скважине.

— Да, Эмма Марковна, умеете вы удивлять, хотя меня удивить непросто. Вы же женщина самообладания и ума высокой пробы. Куда же все делось-то, когда к жуликам устремились свою живую собственность выручать? Ладно, не собственность, душу человеческую… все равно, как смогли-то?

Говорил он медленно, но густо и неразрывно, будто по шоссе тек автомобильный поток, не дающий шанс пешеходу перейти. Мне — вставить слово.

Иногда осуждал с адвокатской интонацией. И все равно завершил прокурорским словом.

— Да, понимаю, «Бристоль» — заведение с внешне пристойной репутацией, и хозяин скорее закроет его, чем позволит причинить оскорбление дворянскому сословию в своих стенах. Да и главарь — на самом деле хозяин шулерской банды — имеет свои принципы и никогда не прибегнет к насилию… первым. Да, ваш визит чем-то напоминал морское купание в спасательном круге… или в обнимку с бревном. Но будем честны — вы подумали об этом, переступая порог вертепа?

И что мне ответить? Разве удивиться — были ли тогда спасательные круги? Хотя, раз он их упоминает… Эх, нет у меня гугла под рукой. А жаль!

Вообще-то мне было что сказать. Даже самый праведный, пылающий гнев никогда не отключает во мне чуйку. Внутреннее предвидение, сгустившееся, сконцентрировавшееся за полвека жизни и выдававшее оперативный прогноз с 90 % вероятностью. И в этой бристольской истории он мне не отказал.

Но как это сообщить Михаилу Федоровичу? Если он услышит про полувековой опыт, то, пожалуй, назовет не сумасбродкой, а сумасшедшей. А еще — прав он, капитан-исправник. Чуйка чуйкой, только наработана она в другом мире, в другом времени. Здесь же я сглупила. С самого начала сглупила — когда не развернула обоз и не отвезла Лизу обратно в Голубки. Нечего такому маленькому ребенку на ярмарке делать, вот и весь сказ. А мне в сто раз осторожнее нужно себя держать.

Поэтому я решила вести себя как школьница в кабинете директора. Глядела вниз, заодно решая — велеть подмести-помыть паркет моим людям или требовать от хозяина? Благодарила за помощь, радовалась, что все обошлось хорошо — повезло.

— Раз везение, два везение, а когда умение? — вздохнул Михаил Федорович. — Умение избегать опасных поступков. Вот что, сударыня, помните, обещали вы просьбу мою исполнить? Покиньте завтра ярмарку.

Я кивнула. И тут застучались, да так знакомо, что пришлось открыть.

За дверью стояла Лизонька, еле-еле удерживая на руках щенка.

— Маменька, мы с Зефиркой тебя ищем, — сказала она.

Я не удивилась. Зато удивился Михаил Федорович. Как будто на моих глазах вскрыл пакет с секретным донесением, полностью изменившим его представление о некоем уголовном деле.

— Эмма Марковна, это вы так изволили назвать собаку? — спросил он.

— Понимаете, у меня…

Что я говорю? Когда, в какой прежней жизни у меня могла быть Зефирка? В благородном пансионе? Когда жила у свекра со свекровью в столице?

— …большие успехи в кондитерской торговле, и я решила дать это имя собаке.

Теперь смущены были мы оба. Простояли несколько секунд молча. Михаил Первый увидел, что Лизоньке трудно держать щенка, и подставил руки. А дочка взглянула с секундной тревогой, но улыбнулась и положила.

После этого я сказала, что мы завтра с утра уезжаем. Лизонька напомнила про обещанные подарки. Не говорить же при госте, что она наказана!

Оштрафую-ка я сама себя за безрассудство — подарю дочке то, чего она желает! Заодно и выторгую отсрочку отъезда.

Итак, мы все добились своего. Михаил Федорович сплавил меня с ярмарки, Лизонька получила попугая, а я — время собраться и завершить свои дела.

Можно подводить итоги. Заработала четыре тысячи, да еще вдвое больше придет от патентов. Что хотела, то и купила. Сделала некоторые выводы насчет торговых талантов своих мужичков. Первый блин хоть вышел и комом, но вполне съедобным. И никаких особых бед не стряслось.

И вообще, дорога — время расслабиться. Отдохнуть от недавних дней, когда утром приходилось спасать щенка, сейчас мирно сопящего в руках Лизоньки, а вечером — мужика. Федька, в итоге не получивший ничего, кроме словесного нагоняя, трудился за троих, чуть ли не отбирая работу у прочей челяди.

Так, а что там за верховой? Эммочка, успокойся — он от ярмарки, а не поместья. Да и вообще, мало ли зачем понадобилось человеку скакать верхом, когда чаще пользовались тройками.

Нет, въехал в обоз, кричит, ищет меня.

Глава 45

«И лорд этот, сударыня, как есть дельный человек, — писал Никитин. — Я по своим каналам узнавал, фамилие его на острове, стало быть, на слуху. Не из первеньких, понятно, но связи имеет. Кои и готов предоставить нашему с вами предприятию с условием, что получит в нем пай. У него и в морской кумпании, что в сам Китай через Индию плавает, доля малая есть. И тут, видать, хорошие барыши учуял, коли так загорелся. Хочет он тот "Эрл Грей" единолично на остров завозить и с того большие деньги иметь. Потому как с указки вашей заговорил я об оплате мастерами, патентами англицкими, станками всякими да другим оборудованием. Китайцы-то с англичан едино серебро хотят, товары им заморские не нужны. Так и казну опустошить недолго. А мы по-своему с узкоглазыми торгуем, нам есть чем расплатиться помимо серебра».

Вот так.

Посыльный, что догнал обоз, оказался от партнеров. И привез он не только хорошую весть, но и десять тысяч рублей. Огромные деньги! Привез, слава богу, не наличными в мешке, а именным векселем, зашитым не в шапку и не в подол, где разбойники ищут первым делом. Умный, взял да и вложил бумагу в книжку с картинками, якобы для дочки подарок от благодарного купца.

Книга оказалась богато иллюстрированной азбукой, кстати. И я приняла ее с удовольствием.

«Деньги, сударушка, не англицкие, наши, расейские, кровные. Раньше времени вы уехали, дык и по уму поступили. Только вот у меня вся наличность на тот момент в обороте была, а вексель именной из Нижнего еще не прибыл. Хотел лично вручить, да не успел, посылаю вслед гонца. Заодно с вестью и отчитаюсь: как ярмарка началась и отдали вы мне ту крутильную машинку, тотчас я нарочного с нею послал в город, в мастерские. Уже через два дня на каждом рынке, у каждого гуляния мой человечек с той машинкой стоял. Знал я, сударушка, что золотое дно, да не рассчитывал, сколь оно глубоко. Конечно, через месяц, через два, через полгода уже найдутся умники нас даже и с патентом обойти. Машинка-то нехитрая. Но покуда сливочки снимем. Я уже в московскую контору отрядил своих людей с машинками, да в Ростов, да в Ярославль, да в Питербурх с Ригой направлю. Оттудова и в другие города работников найдут послать. До зимы хорошие деньги поднимем. А это — ваша доля с Нижнего Новгорода с пригородами».

Вот так вот. Ну и ушлый же купец! И ведь прав. Сообразил. Машинка простенькая, и хоть зашита в короб так, чтобы не видно было, как она сахарные нити вертит, продавец вынимает на палочке уже готовое сладкое облако, все равно русский народ умный да изобретательный. Быстро сообразят, что к чему. С Макарьевской ярмарки о моих заработках весть разойдется в момент. А Никитин все одно первый успеет самый сок получить.

И в пути от коммерции не отдохнуть. Ну ладно, хоть заботы приятные — считать обильный урожай. В письме еще сообщалось, что хорошо бы выяснить, чего еще англичанам предложить можно, и для этого Колесова на остров послать. Ну и легкое сомнение, что приказчик справится. Намек — не хотите ли сами туда отправиться?

Намек пока что не пойму — подумаю.

С таким вот кратким ответом-письмом посланец и ускакал. Мне же пока и здесь дел хватает. Мужикам через неделю собирать свой урожай, не такой и обильный в этом году. По разговорам сам-два, сам-три с трудом вытянула землица. Мне — в конце концов разобраться с бумагами покойного мужа, к которым я подступалась, подступалась, да не подступилась.

Лень-матушка? Понимание, что информация из писем заставит меня немедленно отправиться в Москву, начать знакомиться с незнакомой родней, на голову которой внезапно свалилась столь же незнакомая наследница?

Не только. Я наконец-то смогла привести в порядок свои чувства и поняла, почему эти месяцы натыкалась на бумаги из прошлого и избегала их. За мной и так-то тащился груз воспоминаний о прежней жизни, о прежнем Мише. А если я впущу в душу еще и память легкомысленной Эммочки, с ее на самом деле очень красивым, очень чистым рома… да не романом — любовью! Выдержу ли я двойной груз, когда незнакомые пожилые судари и сударыни начнут при мне вспоминать Мишеньку, погибшего на окраинах Парижа? А значит, это событие хорошо бы отложить… Глупость, эмоции, сама понимаю. Но я живой человек.

Как всегда, насущные дела спасают от нерадостных предстоящих забот. Мы остановились на ночлег. Все прошло по отработанной схеме: посланник Алексея заранее подыскал постоялый двор, в двух верстах от большака, убедил хозяина хорошим задатком, что других гостей ему не надо, заодно проверил помещение на наличие клопов. Когда же доехал обоз, то расположился легко, без споров и брани, каждый понимал, где стоять, где ночевать. Так что мне оставалось только благодарить за грамотный походный менеджмент да перенести в комнату задремавшую в пути Лизоньку.

Благодарность для моего подневольного персонала была простая — вечерняя чарка, о которой в очередной раз напомнил попугай. Половина мужичков, помня мои наставления, удержалась от горячительного на ярмарке. За это потом награжу сугубо, но сегодня выпьют все. Кроме Федьки, наказавшего себя зароком воздержания, и сменного охранника Лизы. Эта должность — ходить рядом, когда дочка гуляет, сидеть у дверей, когда спит, считалась выгодной и почетной, поэтому было из кого выбирать.

Мужички выпили за ужином и принялись укладываться, как полагается после долгого пути…

— Эмма Марковна, к вам опять вестовой.

— Может, прожект на миллион? — улыбнулась я Алексейке. — Впускай, только скажи, чтобы тише.

Взглянув на нового гонца, я сразу поняла, что на этот раз дело пойдет не о коммерции: судя по мундиру — рядовой полицейской команды.

— Ох, счастье, сударыня, сыскал наконец ваше становище. Послал меня Михаил Федорович, вот записка от него, а как прочтете, на вопросы отвечу.

Письма от капитана-исправника мне приходилось читать пару раз, но почерк я запомнила легко. Уж больно он напоминал… не надо на это отвлекаться. Как и на мысли о служаке. Его лицо показалось мне знакомым, что даже успокоило: наверняка видела этого человека с Михаилом Первым.

«Милостивая сударыня, подробности вам Данила расскажет. Был бы рад, чтобы вы приехали сами, а не можете — пришлите потребное да напишите подробно, как пользовать. Благодарен вам заранее».

Гонец, уже выпивший ковш кваса, рассказал, зачем он послан. Тяжко ранен полицейский чин, доктор, что на ярмарке нашелся, боится за операцию браться — может человек от боли помереть. Предлагает оставить как есть, а Бог разрешит — заберет душу православную или еще пожить оставит. Но если ему дать тот чудесный дым, от которого в забытье приходят, тогда капитан вынудит врача пулю извлечь.

Вот и отдохнули от забот. Нет, это доброе дело я не совершу — не помчусь врачом-анестезиологом обратно в Макарьево. А вот эфир дам. Конечно же, с инструкцией.

Все это сказала Даниле. Заодно поняла, что парень, верней служака средних лет, с сабельными шрамами на щеках, по-настоящему утомился, пока искал мой обоз, свернувший с большака. Коню тоже надо дать роздых, а операция, как говорил врач, до завтрашнего вечера потерпит. Так что пусть поест, отдохнет немного — и в путь.

Хорошо, что Лизонька заснула, положив руку на Зефирку. Вместо вечерней сказки я достала письменную шкатулку и принялась за тяжкий труд: сочинять импровизированную инструкцию, стараясь оставить как можно меньше клякс. Почему ленюсь заняться капельной ручкой? Ну или каким-то ее прототипом.

Ох, эти чернильные письма. Хоть самой одеться калмычкой и поскакать на операцию. Нет, это даже не глупость, а что-то очень неправильное. Та самая чуйка подсказала мне: Макарьево для меня исчерпано, закончено и хорошо, что я его покинула. Нет смысла возвращаться во вчерашний день, да еще неосознанно тревожный.

Трудилась я долго. Пожалуй, весь мой табор отправился на боковую, кроме Лизонькиного сторожа. Да еще внешнего сторожа, явно не дремавшего, так как он развернул каких-то посторонних путешественников — до меня донесся его голос, что все здесь занято, разворачивай тройку.

Инструкция вышла длинная и подробная, исключающая разность толкований. Уф, наконец-то… Да, еще надо упаковать скляницу. И пора будить вестового.

Впрочем, сослуживец Михаила Федоровича не спал. Едва я вошла в большую комнату, сразу вскочил с лавки.

— В путь, с богом! Одно запомни: делать, как тут написано, не отступать.

— Благодарствую, сударыня. Шкалик бы мне на дорожку — ночь холодна. Да еще надо мне вам кое-что от Михаила Федоровича на словах передать, — сказал Данила, повесив сумку на плечо. — Нет, сударыня, хоть и спят ваши люди, лучше выйти на крыльцо, вот там и скажу.

Я накинула шаль, открыла дверь и шагнула в августовскую ночь.

И эта ночь упала мне на голову пыльным мешком.

Глава 46

— Не гони, Гараська, не было у них переполоху. Да мы на большаке уже, отколь им знать, что в Макарьев едем.

— Ты сторожа-то вусмерть уходил?

— Зачем? По башке вполсилы да спеленал. Я всегда знаю, какой грех на душу брать.

— Вусмерть надежней будет.

— Вот ты следующим разом сам и бей вусмерть, да только сам и признайся, коль поймают.

— Типун те на язык, Данила!

Разбойный спор не утихал. Дошел до сословно-юридических тонкостей: не один ли ответ будет, убили дворового или нет, коли барыню украли?

Меня такие нюансы не интересовали. Радовало, что Митяй-сторож в живых остался. Вот только его дозор до третьих петухов, почти до рассвета. Тогда и хватятся. Если Лизонька раньше не заплачет — «где маменька?».

На этот раз Лизоньку не украли. Надо подумать, чему еще порадоваться.

Например, что не били по голове. Обморок был вызван недолгой остановкой дыхания. Лжеполицейский и его сообщник орудовали по-разбойному грамотно: быстро, надежно, без излишеств. Мешок на голову, рот зажать, горло слегка сдавить. Руки связать уже в своем экипаже — не в той ли самой тройке, что явилась недавно и была развернута? Недалеко отъехала…

Итак, разбойники меня берегут. Остается понять: чего они хотят?

Судя по говору, народ был простецкий, поэтому и не порождавший такого гнева, что циничный комедиант-шулер из «Бристоля».

Из «Бристоля»…

Ох, Эмма Марковна, надо же так! Кинулась на письмо, не подумав, где же на самом деле видела письмоносца. В том же «Бристоле», на первом, «простом», этаже! Не в мундире, конечно. Да и, кстати, шрамы на щеках — слышала, что их иногда нарочно делают поверх клейма. Мол, вояка заслуженный, а не каторжный беглец.

Была в тот день еще одна странность. Но сейчас меня должны интересовать вещи более актуальные. Куда везут меня, например.

Ладно, себя, бедную, поругали, думаем дальше о насущном. Нет у меня большого зла на каторжников. Посулю им золотые горы, может, и дам. Какой-то древний герой, Цезарь вроде бы, попал по молодости в плен к пиратам. Отдал за себя двойной выкуп — мол, не ту цену просите. Напоследок обещал поймать и казнить. Они — «ха-ха», а он — поймал и казнил. Так что денежки отдам и постараюсь, с Михаилом Федоровичем, полицейским, чтобы они в Сибирь отправились.

Вот только для этого с ними надо сперва побеседовать.

Что не совсем просто — на голове прежний мешок. С прорезью для носа, но говорить, даже кричать, из него несподручно. Придется ждать остановку.

Ожидание было мучительным скорее психологически — разбойники подложили мне под голову какую-то сумку, похоже даже ту, что я снарядила доктору. Накинули сверху грязную рогожу, небесполезную в прохладную ночь.

Наконец тройка остановилась. Перед этим особо потряслась, и я поняла, что мы свернули с большака.

— Жива, сударыня?

Я не стала отвечать и не ошиблась с последующим действием — с головы стащили мешок, удостовериться.

Судя по звездам и прохладе, ночь подходила к концу. Удалось если не разглядеть похитителей, то сосчитать — трое. Разумно: двое украли, третий был у коней.

Я продышалась, прочистила горло. От первого контакта будет зависеть многое.

— Жива. Коли меня сударыней величаете, обращаетесь как с сударыней.

— Что угодно, сударыня? — спросил ближайший разбойник с насмешливым уважением.

— Ноги по траве поразмять. Сами знать должны и не бояться: барыни по полям не бегают.

— Ножки размять — дело важное. Только знаем мы, что барыня вы необычная, мало ли что. Так что не обессудьте.

Обычная барыня после этого закричала бы что-то вроде «не прикасайтесь ко мне, хамские отродья!». Но в моем положении это значило бы плакать по волосам. И я безмолвно позволила надеть на себя настоящий ошейник, да еще с добротной цепью, длинной и позвякивающей. Зато развязали затекшие руки.

— Прогуляйтесь, барыня. Мы зырить не будем, но и вы не шуткуйте.

На секунду, видно от радости, что руки свободны, мне захотелось гавкнуть в знак согласия. Нет, ни шутковать не буду, ни шутить.

Конечно же, я сразу проверила сбрую. Без иллюзий — технология явно отработана, и кожу с медной прокладкой, и цепь ножом не срежешь. Так что пока без технических попыток. Разминаем ножки у кустов и думаем, глядя на блеклые звезды.

Барыня я необычная — похитители знают. Еще бы, недаром лжеслужака выдал подробный рассказ об эфирном наркозе. Что бы мне сделать с репутацией «необычной барыни»? Вообще-то, как супруга следователя я могла бы их просветить не хуже, чем любого другого контрагента, медика или фабриканта. Хоть стать атаманшей неуловимой шайки, что не берется за дело меньше чем на миллион.

Легкий, но все же ощутимый рывок. Что-то размечталась на свежем воздухе. Пока что надо узнать, чего они хотят от «атаманши».

Двое лиходеев — Данила и Гараська — вполголоса что-то обсуждали, отдалившись от повозки. Донеслось неразборчивое: «Так и они тугаменты сулят, да надежные, а золото завсегда бумажек получше… первый уговор важнее… второй посул больше».

Они что, не определились с заказчиком? Не стоит им мешать. А вот почему не побеседовать с третьим, похоже не допущенным к серьезному разговору?

— Слышь меня, добрый молодец? — молвила я свистящим шепотом.

— Ась? — чуть испуганно произнес разбойник — по фигуре и голосу парнишка не старше Алексейки.

— Добрый молодец, хочешь миллион? — произнесла я столь же маняще-свистяще.

— Чаво? — переспросил парень. Я поняла, что переборщила: эта шестерка за всю свою недолгую несчастную жизнь ни разу не слышала такое число.

— Золотом десять тысяч рублей. И паспорт. И подорожную — уехать, куда хочешь.

— Как же ты это дашь, ты же на привязи? — удивленно и не совсем тихо ответил парень. — Это ж мы тебя украли.

Да, понимаю, почему этого юношу не допустили к стратегическому планированию. Только упрощенные прямые приказы.

— Вы меня украли, а я тебя — покупаю! — произнесла я страстно-ожесточенным шепотом. — Тебя и тройку. Трогай, гони, до заката будешь богач…ом!

Никогда не представляла ощущение собачек на поводковом выгуле. Жизнь полна новых опытов.

Данила накрутил веревку на руку, подошел, спросил:

— Чего те сулила?

— Мильён, десять тысяч, паспорт, подорожную. Меня самого с тройкой купить хотела, — затараторил парень. Без страха, искренне, как послушные дети отвечают на вопросы взрослых.

— Ясно, — вздохнул Данила. — Вот что, сударыня, еще слово от вас — мешок на голову и рот заткну. Уж не обессудьте.

— Скажи, атаман, что вам за меня обещали? — с невинной улыбкой спросила я, постаравшись посмотреть одновременно и на Данилу, и на Гараську.

Данила вздохнул, достал мешок и неторопливо натянул на меня.

— Это на первый раз. Еще слово — кляп.

Не прошло и минуты, как экипаж тронулся.

М-да, серьезные ребята. Как же быть? С кем же договариваться?

Глава 47

Меня еще немного потрясло, а потом поехали ровнее и быстрее — опять большая дорога. Несмотря на дискомфорт, я задремала. Сквозь сон доносились обрывки неоконченной дискуссии.

«Мутный ховрей… Думал, к нему вондырить, да и делу конец — ан нет…. Вондырить, покантать ховрейству, опять вондырить, куда скажет, да караулить… За караул — сары юхтить надо… ох, неладно… надо вондырить — потом шайтанам пропулать».

Слова незнакомые, зато грамматика понятная. Что-то вроде «глокой куздры». Самое же неприятное — бокрячить, в данном случае вондырить и кантать, предполагалось меня. Разбойнички оказались сообразительны: сперва говорили обо мне на понятном языке, но после моей попытки к бегству, через подкуп, перешли на жаргон. Не очень-то им самим понятный — говорили с паузами, вспоминали нужные лексемы. Но мне они были понятны еще меньше.

Что-то запомнила, и грамматика в помощь. «Мутный ховрей» — видимо, заказчик, причем заказ на непривычных условиях — не просто «вондырить», а «вондырить, покантать», потом «вондырить, куда скажет». И неведомые шайтаны, каким теперь решили меня перепродать, совсем не радуют.

Словарь, если вспомнить, немножко знаком — торговцы так говорят. Слышала на ярмарке: «кантай шабар» — и продавец, озираясь по сторонам, развязал мешок, показал покупателю какой-то, похоже, запрещенный товар. Мне тогда пояснили, что безакцизную соль. Значит, меня хотят кому-то показать. «Вондырить» — надеюсь, не резать… Может, возить? И кто «ховрей»-заказчик? И что значит «ховрейство»?

Так вот я и дремала, ненатужно пытаясь разгадать лингвистические загадки. Благо я хоть за Лизу пока не беспокоилась. Девочка осталась с моими людьми, ее первым делом отвезут к родной Павловне. И Михаил Первый обещал позаботиться о ребенке. Пока я не найду способ вернуться, с Лизой ничего не случится. Я на это очень надеюсь.

С этими мыслями и заснула, так крепко, что даже сумка с укутанной склянкой с эфиром показалась подушкой. Проснулась, когда край мешка нагрелся от солнечного луча.

Блин, я же в этой дерюге ужарюсь.

Этого не произошло. Повозка остановилась.

— Покантать шабар надо, — сказал Данила.

Вы бы сказали, сколько «шабар» стоит, я бы сама заплатила!

После чего мешок с моей головы стянули. В лицо брызнуло солнце, но не успела я что-то рассмотреть, как слепящая яркость сменилась обычной слепотой: мне не просто надели повязку на глаза, но забинтовали их в несколько слоев, будто ожидалась вспышка сверхновой звезды.

Неподалеку заржал конь. Именно что неподалеку, а не вблизи. Значит, тот самый таинственный ховрей решил на меня взглянуть, а так как кот в мешке его не устраивал, велел показать товар лицом. Но с дистанцией, чтобы я не услышала его голос, тем паче не успела разглядеть.

Смотрины продолжались минут десять. Обсуждение тоже. Донеслась реплика Данилы: «Сторожить денег стоит, барин». Вот что значит «ховрей». Одно обидно: сам ховрей тон повышать не стал, и я его голос не услышала.

Видимо, злодеи получили ожидаемую доплату, и мы продолжили путь. Похитители общались вполголоса, и я радовалась, что им не пришло в голову заткнуть мне уши. Из разговора поняла, что каждый ховрей — кульмас, потому его окульпашить не грех.

Ну ладно, кульмас так кульмас, пусть его окульпашат, или, по созвучию, облапошат. Что меня-то ждет?

— Дядя Данила, а это тот ховрей, что сказал ребенков…

Говорил тот простенький парнишка, не поддавшийся на мои посулы. Точнее, пытался сказать, так как получил затрещину и приказ повторить правильно.

— Тот ховрей, что лащенков слемзал уклимать? — не без труда сообразил юный кучер.

Разбойники пустились в воспоминания. Несмотря на жаргон, я поняла — да, тот самый. Не о детишках ли из усадьбы идет речь? Ничего себе! То есть это похищение не связано с событиями на ярмарке? Кто-то плетет вокруг меня паутину с давнего времени, а я, дуреха такая, увлеклась хозяйственными заботами и в ус не дую? Ох… дура ты, Эмма Марковна, дура!

Повозка тем временем опять покинула относительно ровную дорогу. Остановилась, меня достаточно аккуратно сгрузили. Я инстинктивно подхватила сумку, отбирать не стали. Куда-то повели, поддерживая за локоть. Ошейник почти не ощущался, но я понимала — никуда он не делся.

Послышалась возня, пыхтение, потом скрип. Я по своему опыту барыни-хозяйки знала, что так скрипят неухоженные двери, которыми редко пользуются.

— Барыня, ножку поднимите, порожек, — послышался вежливый голос.

Спасибо, заботливые мои. Отпустили бы меня — назвала бы вас золотыми, добрыми, хорошими.

Вместо этого с глаз сняли повязку. Не то чтобы от этого стало лучше: мрак сменился полутьмой. Окна были забиты досками, и лишь через несколько крупных щелей пробивались лучики.

Мелькнула безумная мысль: не та ли это лесная избушка, где держали Лизоньку? Нет, конечно, она осталась за триста верст. К тому же эта изба побольше будет. Хоть и кривовата, да и свет не только из щелей — один угол обвалился.

Окончательным ответом стал уже привычный монастырский колокольный звон. Эх, чуяло сердце, не надо в Макарьев возвращаться, ну так не по своей воле. Судя по звуку, до ярмарки не больше версты.

Разбойники тем временем обустроили мой нехитрый быт. Кинули к стене охапку прелой соломы, поставили ведро с ковшом и пустое ведро. Заодно намотали цепь на печную трубу, так что моя свобода передвижения ограничилась тремя-четырьмя шагами.

Сначала — напиться. Потом еще одна попытка коммуникации.

— Данила, слово молвить можно? — сказала я, злясь на себя за покорность.

— Молви, барыня, напоследок, — ответил разбойник.

Я чуток струхнула, но сообразила, что лжеполицейский всего лишь прощался.

— Сколько вам за меня предложили? — спросила я как можно спокойней.

— Перекупить хочешь? — не столько спросил, сколько констатировал разбойник. — Не выйдет, барыня. Ты уже мильён сулила. На языке — горы златые, а в душе видишь нас в цепях в остроге. Нет уж, не будет с тобой уговора. Сиди, жди, молись.

И вышел. До меня опять донеслись разбойные разговоры на том же языке. Я даже название вспомнила — офеня. Часто звучало «хилая мастыра». Судя по тону, похитители пришли к консенсусу.

После чего вернулись в мою темницу.

— Собирайтесь, сударыня, — с ухмылкой сказал Гараська. — Из усадьбы во дворец поедем.

— Не трепли, — заявил Данила.

Мне собраться — только сумку взять. Увы, меры предосторожности были приняты по полной программе. Мне опять завязали глаза, да еще надели на голову мешок: не видно и не слышно. Надоевший ошейник, правда, сняли. После чего столь же осторожно вывели и посадили в экипаж.

М-да. Оставалось только переступать знакомый порожек и размышлять, что же это было за интермеццо с избенкой. Меня, что ли, велел привезти сюда этот барин-ховрей? Ну а разбойники оказались номинально честны: привезли куда надо, как договорено, а потом — сами и увезли, не нарушив ни слова из обещанного.

И самое главное — радоваться мне таким событиям или нет?

Размышлять пришлось не так уж и долго. Мы опять остановились. Донеслись слова новых разбойничьих контрагентов с явным восточным акцентом.

Потом меня вывели из экипажа, освободили от мешка и повязки. На этот раз под ярким солнцем, и я на миг зажмурилась. Когда же открыла глаза, увидела низенького полного человека в бирюзовом халате и с длинной ухоженной бородой.

— Почтенная ханум, — сказал он, прижав руку к сердцу и слегка поклонившись, — эти люди не сделали вам вред?

Я удивленно кивнула. И удивилась еще больше, увидев рядом странный предмет.

Глава 48

Что это за предмет, я поняла сразу — паланкин. Он не очень-то гармонировал с окрестной березовой рощей, но вполне — с группой незнакомцев. Это были персы, главный иностранный торговый контингент Макарьевской ярмарки. И неудивительно, путь по Волге свободен, Стенька Разин не шалит, княжон не топит, вояжам не препятствует. Я не раз любовалась их яркими халатами и ухоженными бородами, пока гуляла по ярмарке. Кое-что из специй купила в их лавке. Кто бы знал тогда…

Но что им надо от меня? Не те ли это «шайтаны», которым меня следовало продать?

Я не успела сообразить, как себя вести с этой публикой, как двое иранцев, явно обслуга, вежливо взяли меня под руки и подтолкнули к открывшейся занавеси паланкина. Я успела разглядеть удалявшуюся тройку, и, судя по радостному гомону разбойников, их не обсчитали.

Паланкин был закрыт, завязан, и несколько секунд спустя меня понесли. М-да, всегда хотела понять, что чувствует кошка, которую транспортируют в ветеринарку в котоноске, — мечта сбылась.

Меня явно несли какими-то закоулками — я слышала конское ржание, людские голоса, но все вдали. Так что сообщать окружающему миру, что в паланкине тащат похищенную российскую подданную, дворянку Эмму Марковну Шторм, пожалуй, не следовало.

Потом паланкин остановился, и полог был открыт.

— Можете выйти, почтенная ханум, — раздался знакомый голос.

«По какому праву?!» «Вы знаете, кто мои друзья?!» «Да я вас в Волгу отправлю, княжну искать!»

Это не поможет. Похищение спланированное, риски вроде влиятельных друзей должны быть учтены. Покричать лучше перед более подходящей аудиторией. Удивлю-ка я этих восточных гостей непредсказуемой реакцией.

Я вышла, сразу осознав превосходство паланкина над экипажем — он позволял доставлять груз прямо в комнату. Комната напоминала скромный восточный дворец — ковры, светильники. Люди в халатах и высоких шапках. Один из них выжидающе глядел на меня.

Дудки! Не дождется удивления или истерики! Пусть сам начнет речь.

— Почтенная ханум, мое имя Амид. Тебя приглашает наш принц мирза Аббас, да продлит Аллах его годы!

— Здравствуйте, почтенный. Ваш принц мирза Аббас приглашает меня… в Тегеран? — спросила я почти беспечно.

— В Тебриз, — уточнил перс.

Про Тебриз, или Тавриз, я слышала немного. Как поняла, он чуть ближе к России, чем Тегеран. Отчего, конечно, ничуть не легче.

— Почтенный мирза Амид, — сказала я, — это долгий путь. Люди, пригласившие меня, не позволили мне взять большинство нужных вещей.

Перс удивленно взглянул на меня так, что качнулась его черная борода. Да, он не ожидал такой прагматичной покорности.

— Почтенная ханум, назовите всё, что вам нужно, — наконец сказал он.

Список дамских необходимостей я называла неторопливо. Хотя бы потому, что тут же его и составляла. Попала в восточную сказку, так стоит ли ограничивать себя в пожеланиях?

— Гребенка, расческа, кусок зубной фланели, шелковый халат, настой корня валерьяны…

Перс сначала демонстрировал мнемонические таланты. Потом позвал секретаря, тот стал записывать.

Я называла и называла требуемые предметы, а мой визави слегка кивал, писака же записывал. Лишь когда я потребовала вчерашний номер «Московских ведомостей», он попросил пояснений, что это такое, а потом сказал:

— Почтенная ханум, эта легкая книга не успеет прийти из Москвы. Мы отплываем завтра.

Да уж… Вот тот случай, когда добилась чего хотела, вызнала планы недругов, а чему радоваться? Разве что «отплываем завтра», а не «через час».

Могла бы и сама догадаться, что персиянам нет смысла держать меня в каком-нибудь походном зиндане, а самое разумное — сплавить по матушке Волге, да поскорей. Все равно нерадостно.

Да, Михаил Федорович, конечно Первый, будет землю рыть и через день-другой выйдет на разбойников, а уж те выведут на персиян. Вот только где я буду, в Казани? Или еще ниже? Телеграфа нет, про хорошие шоссейные прибрежные дороги я не слышала. Катером на подводных крыльях этот мир еще не осчастливила. Так что у похитителей будет фора дня в три, и они ей, конечно, воспользуются.

Значит, надо что-то соображать этим вечером и ночью. Я категорически не хочу превращать свое уже привычное попадание в прошлое в эротическую сказку о восточном гареме. Страшную, если отвлечься от медовой сладости адаптированного для детей варианта «Тысячи и одной ночи» и вспомнить настоящий текст этой занимательной книги…

Ладно, пока что это еще не гарем, да и надеюсь, я в статусе не красавицы, а технического консультанта. От этого не легче, но все же…

Меня поместили в небольшой комнате по соседству с залом. То, что само здание — дворец лишь по сравнению с разбойничьим притоном, я поняла сразу. Зал, в который внесли паланкин, судя по уличным звукам, прямо выходил на улицу, так что в случае побега блуждать по коридорам не пришлось бы. Да и комнату не заперли. Но ее охранял страж, и я догадывалась, что попытка будет лишь одна — потом цепи, веревки и прочие нюансы строго режима.

Чего бы такое придумать? Для этого лучше прилечь на небольшую кровать — думаете, я выспалась в разбойничьей телеге, на сумке вместо подушки? Сумка — она здесь, и скляночка целая. Но лучше положить голову на мягкий валик, закрыть глаза и подумать, подумать, подума…

* * *

Проснулась я в легком блаженстве, быстро превратившемся в ужас, когда секунды через две вспомнила, где нахожусь и что случилось.

Ладно, хоть в голове легко. Вот тазик, кувшин, полотенце. Умыться и думать, как покинуть этот уютный уголок восточного мира.

Все мои заказы были внесены в комнату. Подготовились персидские гости от души. Спасибо, надеюсь, ничего не пригодится.

Так. Хватит сидеть сиднем. Для начала надо установить контакт с охранником. Официально он пыхтит у дверей, чтобы исполнять мои просьбы. Вот сейчас и попрошу.

Среди прочих скромных комплиментов от тюремщиков была тарелка с фруктами, благоразумно лишенная ножика. А как же раскрыть гранат?

Охранник понимающе кивнул, достал устрашающий нож — надеюсь, прежде им барана или вообще неверного не резали — и стал чистить фрукт. Это дало мне возможность рассмотреть его мордашку и сделать выводы. Простенький парнишка, почти симпатичный, если бы не жесточайшие последствия оспы — частая история в эте времена. Даже в его умвельте, где невест покупают, это не может не привести к затруднениям и комплексам.

Будет вот такая комбинация. Господи, помоги!

— У меня еще одна просьба, — беспечно сказала я.

— Я слушаю, госпожа, — ответил парень, явно не первый раз торговавший в России и говоривший почти без акцента.

— Мне нужна бумага, чернила или карандаш, а также чтобы ты отнес мое письмо, куда я скажу.

— Я спрошу бега, — сказал юноша и сделал вид, что хочет уйти. Но так лениво, что я успела сказать «тсс, подожди!».

Рябой парнишка с интересом взглянул на меня, ожидая интересное предложение.

И я постаралась его не разочаровать. Рассказала почти правду, точнее, просто правду: меня похитили как премудрую ханум-знахарку, изобретательницу удивительных зелий. Одно из них у меня в сумке. Это дым любострастья. Тот, кто вдохнет его, на год станет самым привлекательным мужчиной.

— Принеси мне бумагу, карандаш и маленькую склянку, — закончила я, — и ты получишь средство, перед которым не устоит ни одна женщина.

На простоватом рябом лице, едва прикрытом бородой, появилась хитрая улыбка, которая без слов отражала его мысли: если эта женщина меня хочет обмануть, то я знаю, что делать.

— Ханум-госпожа, это правда, что не устоит ни одна женщина? — сказал он, безуспешно пытаясь скрыть предвкушение торжества.

Я мило похлопала ресницами и ответила — да, ни одна.

— Конечно, я исполню вашу просьбу. Но позвольте мне проверить ваш удивительный дым, — застенчиво сказал юноша.

Ага, рассчитывает, что сейчас вдохнет и будет стряхивать меня со своей шеи, а я примусь гладить его оспины, приговаривая: «Мой принц». А если это уловка — разоблачит он ее сразу, потому что увидит результат. Что ему, трудно зелье понюхать? От этого никакого вреда. Даже хитрые яды надо либо выпить, либо коснуться голой кожей. Зато если вдруг…

Я осторожно вынула склянку. Объяснила, какое это серьезное снадобье, что оно терпкое и резкое, как настоящая любовь. Намочила платок…

Глава 49

Через минуту юноша, имя которого я так и не узнала, лежал на диване. Его лицо выражало не только удивление, но и восторженную мечтательность. Похоже, во сне перед ним не устоял целый гарем.

Я еще раз намочила платок и направилась к выходу. Честное слово, если бы действовала по обдуманному плану, то успела бы перепугаться и отказаться. А так — пьянящая импровизация.

Вперед и наружу. И не терять темп. А то испугаюсь.

У прикрытых дверей на улицу был еще один сторож, разморенный прощальной августовской жарой мужик гораздо старше и серьезнее моего первого охранника.

Конечно же, он страшно удивился, увидев меня. Конечно же, еще больше удивился, когда я сделала испуганное лицо, притопнула ногой и протянула ему ткань, ткнула в нее пальцем — приглядись! Это что за безобразие? Меня тут для принца украли или для водоноса?!

Сторож даже рот открыл, но все же склонился к тряпице.

Это был самый сложный момент. Он здоровый мужик с бородищей, в которой я вся целиком могу запутаться, не только моя рука с платком. И если доза эфира окажется мала, он отбросит меня как кутенка, без всякого труда. Помогут только ловкость, быстрота и неожиданность.

Когда ткань соприкоснулась с его лицом, он удивился еще больше, даже поднял руки, оттолкнуть меня, но я другой рукой вцепилась в черную с проседью бороду и напрочь перекрыла ему дыхание на такие нужные пару секунд.

Сама не знаю, как у меня все получилось, но охранник сполз по стене, погруженный в сон.

Теперь — наружу, из полупрохладной духоты темницы в ветреную, наверное предгрозовую, жару. Сначала надо убраться подальше от этого караван-сарая, потом сообразить, куда именно спрятаться.

Пожалуй, не стоит мудрить, а поскорее в полицейскую контору. Или обратиться к первому же мужчине в форме, даже просто будочнику, заявить о попытке похищения потомственной русской дворянки. И поскорее организовать конного вестового к моему обозу — успокоить всех, начиная с Лизоньки.

А не встречу полицию — бегом в контору Никитиных. Там-то уж меня узнают и помогут с экипажем. Потому как никакие весточки не сравнятся с моим личным появлением.

С этими мыслями я спешила в центр ярмарочного городка. Улочки были безлюдны — торги окончились, да и кому охота шастать по такой жаре. Кроме меня, такой умной.

Кому-то еще, впрочем, охота. Даже не шастать, а бегать. Передо мной из-за складской стены выскочил мужичок в неприметном сером армяке и устремился по проулку. Гонится за ним кто-то?

— Пожар, пожар!

Я не успела удивиться — мужичок шуструет здесь, а кричат где-то вдали. И тут почуяла запах, услышала треск и увидела клубы черного дыма и высокие языки, яркие даже днем.

Полыхнуло так полыхнуло! И жарища, и сушь — дождей две недели не было. Деревянные лавки, склады, в которых полно соломы, обрывков бумаги, мешковины, прочего мусора. Самое горючее топливо.

Как-то я поторопилась со своим везением, да и не поблагодарила все ведомые и неведомые силы. Мои товары далеко, но в буйстве огненной стихии полицейским чинам будет не до жалоб похищенных дворянок. Тем более самоосвободившихся. Придется спасаться своими силами.

Зато окончательно сложился исторический пазл. Да, я вспомнила — Макарьевская ярмарка переместилась в Нижний, потому что погорела. Ее и так хотели переносить, за это ратовал сам всесильный канцлер Румянцев. Но бросить наторгованное место непросто. А тут — случайный пожар. Или совсем не случайный. Были тогда подозрения, были кляузы, прошения на высочайшее имя. Сам князь Грузинский, чьи владения граничат с территорией Макарьевского монастыря, хлопотал и даже, кажется, судился. Он, если мне не изменяет память и рассказы Мишеньки, увлекавшегося историей, был личным врагом всесильного канцлера, стараниями которого и лишился поста предводителя нижегородского дворянства…

А еще купцы первой гильдии составили ходатайство, по пунктам перечислив, почему перенос ярмарки принесет много проблем и никакой пользы. Что интересно, представителей нижегородского купечества среди подписантов не было. Еще бы! В основном протестовали московские да ростовские купцы. Им на территории конкурентов было не слишком сладко.

Ничего не помогло.

Ох, не время об этом вспоминать! В любом случае мои проблемы здесь и сейчас никому не нужны, а вот о себе любимой надо позаботиться. Самой. Дощатая стена склада как-то очень быстро превратилась в стену огня. Надо выбираться — да в центр. Подальше от амбаров и фактории персов.

Нет, туда не пройдешь. Проулок, ведущий краткой дорогой, оказался таким узким, что забор загорелся от забора. Придется обратно.

Возвращаться я, конечно же, не собиралась — даже при всеобщем переполохе не хотелось проходить мимо персидского двора. Значит, в обход, к Волге.

Шла я быстро, потом и побежала, но и огонь не медлил. Впрочем… Не постарался ли и тут тот самый мужичок? Ну, который мимо меня пробежал. Похоже, я ушла от одного очага, чтобы прийти к другому. И этот был куда опаснее — здесь же стояли баржи и хранилась нефть. Точнее, не сама нефть, а то, что появилось в этом мире благодаря мне. Я не могла не узнать свои же собственные бочки с керосином. Печать-голубок, стилизованная птичка.

Это же хранилище Никитиных. Закупивших еще и мой керосин — четыре бочонка в начале ярмарки и еще десяток к концу. И, что уже совсем плохо, устроивших тут же небольшой разливочный цех: наполнять лампы, а также бутыли, про запас. Конечно, мой новый продукт — премиум-класса и разливают его из бочек бережно, как какой-нибудь виски или кальвадос. Что, увы, не гарантирует герметичности. А значит, пары и протечки, которые полыхнут от одной искры.

Да, мои торговые партнеры — те, кого бедствие не застало врасплох. Выскочили, принялись окатывать сараи водой. Но пламя из нового очага пожара приближалось. И не просто языками, а с горящим мусором, подхваченным ветром. Одного летящего лоскута хватит, чтобы запылал керосин и ускорил воспламенение нефти. И начнется такой ад, какой в моей прошлой истории и представить не могли.

Кстати, я вспомнила, что тот, реальный исторический пожар обошелся без жертв. Ну да, горели в основном деревянные стены, тряпье, остатки товаров. А вот если полыхнут керосин с нефтью, да главное — рядом с людьми, не ожидающими такого жуткого сюрприза… Вот и внесу вклад в историю, наихудшим, смертоносным образом.

Бежать, пока не поздно? Нет! Тем более люди Никитиных сдаваться не собираются — старший крикнул трех проходящих мужичков, что-то им посулил, и они присоединились к работам.

Но средство здесь одно. И своими силами им не справиться…

А тут еще в конце проулка показались знакомые бороды, кто-то закричал на гортанном незнакомом наречии. Точнее, уже немного знакомом.

Персы. Погоня. Если заметят меня, в общей суете спеленают и утащат так, что хоть кричи я в голос — никто не поможет. Так бросить все и бежать? Успею. Но тогда…

Глава 50

— Эй! Ты старшой? Приказчик?

Высокий лысоватый мужик в коленкоровом жилете обернулся ко мне. К счастью, узнал — мы встречались на складе.

— Судары…

— Нет времени! Вели бочки в Волгу катить!

— Добро хозяйское… — растерянно моргнул мужик.

— Очумел? Не спасете! Сейчас все это полыхнет, мать родная не узнает! Рванет как порох. Я это делала, я знаю! Вели скатить, иначе сгорим! — Я даже ногой притопнула от гнева и нетерпения. Подействовало. Ну, не только это, конечно.

…Когда-то я ходила в кружок пения. Вокальные данные — так себе, увлеклась танцами. Но пожилой музрук успел меня прозвать «Эмка-заглуши-трактор».

И сейчас я талант применила к месту: приказчик на долю секунды замер, шалыми глазами окинул дым со всех сторон. Тихо произнес:

— Ивану Ефимовичу потом это скажете, хорошо, барыня?

И наконец тоже заорал во всю глотку:

— Эй, там! Навались, ребятушки! Катай в Волгу бочки с земляным маслом, с маслом светильным!

Я с давних пор, со студенческой практики, поняла: главное — не лингвистическое качество приказа, а понятен ли он адресату. В данном случае мужички все поняли правильно, отбросили мокрые ведра и начали выкатывать бочки.

Я было чуть выдохнула, только рано. Крик привлек внимание кого не надо, до нас таки добежала толпа восточных гостей. Броситься бы от них в дымные клубы. Но я на драйве, на кураже сама кинулась к ним и заорала:

— Помогай! Хватай! Катай! Все сгорим!

Персы затормозили на полном скаку, начали удивленно переглядываться. На меня, на мужиков, на бочки с нефтью… Потом поняли. Их главарь начал кричать по-своему, и они присоединились к работе.

А дальше я только успевала увертываться. Да еще делать вид, будто сейчас собираюсь схватить именно эту бочку — конечно же, мне это не позволяли, едва не отталкивали, саму бочку опрокидывали и толкали к деревянному спуску, где уже они катились сами и плюхались в реку. Спасибо, что отталкивали — со своей холщовой сумкой на плече работница я была никакая. Зато могла лишний раз проверить, чтоб, не дай бог, какую горючку в дальнем углу не забыли.

Огонь шел за нами по пятам и уже хозяйничал на складе, когда последняя бочка загромыхала в Волгу. Не герметичные, они, конечно, воду попортят, но если сравнить с тем, что могло произойти на берегу…

— В Чебоксарах выловят! — весело крикнул приказчик и добавил уже серьезно: — Сударыня, не забудьте хозяину сказать, что иначе нельзя было.

«Конечно, скажу, проводи меня в контору, если она не погорела», — хотела потребовать я.

Но тут за спиной раздался рев и треск. Пламя дорвалось до керосина, разлитого по меньшим емкостям, и произошло то, чего я боялась, правда в скромном масштабе.

Все равно, к берегу если не хлынула огненная река, то потек ручеек. И мы, не сговариваясь, кинулись от него по тропинке между рекой и пламенем.

Какие только глупости не лезут в голову! Я вспомнила старую советскую мультяшную заставку, как волк из «Ну, погоди!» вместе с зайцем и другими мультгероями бегут толпой смотреть кино. Так и мы бежали по берегу.

Но так — в сказке. Между прочим, в этой толпе я зайка, а рядом, среди других, несутся волки.

Между тем нас накрыло особо одиозное дымное облако. Я споткнулась, упала. Закашлялась, но поднялась, заодно подхватив сумку-спасительницу. Повреждений нет, только группа сопровождения вперед унеслась, что твои сайгаки.

…Увы, не вся. Работники Никитина убежали, а вот персы — остались.

— Ханум, — настойчиво и укоризненно сказал самый представительный иранец, — вам идти с нами.

Что делать-то? Кричать «караул»? Беда в том, что монастырь раззвонился всерьез. То ли звонари лишь сейчас сообразили, что надо сообщить о бедствии. То ли я прежде просто не слышала. Сейчас же осознала — не услышат.

Я оглянулась и поняла, что оказалась в полукольце на почти пустом берегу среди барж и лодочных сараев. Скорее инстинктивно сунула руку в сумку, достала тряпку.

— Сейчас пойду… — медленно ответила, лихорадочно нашаривая пробку и надеясь, что химикат еще остался. Выхватила платок и договорила: — К себе! Кто меня тронет — заснет! Насовсем!

Хватать меня не спешили, но и кольцо не разжималось. Оставался один путь — к причалу.

Я пятилась туда, персы осторожно приближались. Бросаться на меня никто не решался, вот только и убираться прочь они не торопились. А вот и причина промедления — у них свои спецсредства, которые надо достать. Сеть и аркан. И большущая шаль — завернуть добычу.

К счастью, я уже допятилась до мостков, перескочила на пустующую баржу. Отвязать, поплыть по Волге вслед за бочками? Сил не хватит справиться с узлом. Да и не могу действовать двумя руками. Мое спасение — что меня не хватают…

От аркана я сумела увернуться. На первый раз. Метатель сделал пару шагов, приготовился к повторному броску.

И тут я увидела группу людей в лодке. А среди них знакомое лицо. Должна была бы крикнуть: «Михаил Федорович!» Или просто: «Караул!»

Так и сделала, конечно. Вот только всполошные колокола заглушили просьбу о помощи.

И тогда я что было сил закричала:

— Ми-иша-а-а-а!

На этот раз все же перекричала пожарный трезвон.

И увидела, как вздрогнул, а потом медленно обернулся капитан-исправник. Один взгляд, короткий приказ — и лодка резко сменила курс, гребцы налегли на весла. Мои преследователи начали растерянно переглядываться и медлили снова бросать аркан или сеть. Их гортанные переговоры уже не звучали так угрожающе и уверенно.

Лодка уже была совсем близко, когда я встретилась глазами со своим спасителем и услышала то, чего уже никогда не рассчитывала услышать:

— Мушка! Держись, слышишь? Я сейчас!

Конец второй книги

Дорогие друзья, до встречи 1 июня в последнем томе трилогии;)

Nota bene

Опубликовано Telegram-каналом «Цокольный этаж», на котором есть книги. Ищущий да обрящет!

Понравилась книга?

Не забудьте наградить автора донатом. Копейка рубль бережет:

https://litnet.com/book/trudovye-budni-baryshni-popadanki-2-b429993

Content

Дэвлин Джейд Трудовые будни барышни-попаданки 2

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 4

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Nota bene