Регина Хайруллова

Гадалкин дар

Скрип-скрип. Противный звук. Мария хотела ускориться, но из интереса остановилась под ржавой вывеской и прочла: «Гадание на свечах. Определю длину жизни. Найду скрытую истину».

«Бред какой. И кто сейчас вешает вывески? Кто вообще ходит к гадалкам?» – подумала Мария и бросила взгляд на приоткрытую дверь, около которой растаял снег. За ней, должно быть, сидит обветшалая старуха, окутанная паутиной и мраком.

Скрип-скрип. Опять скрипит. Надо бы поскорей уйти.

– Входи, – раздался старушечий голос, и Марии показалось, что он исходит то ли из подвала, то ли из глубин ада…

Не до конца понимая зачем, она всё же заглянула в комнату и сама не заметила, как вошла.

Пахнуло мёдом и душицей, как когда-то давным-давно, то ли в детстве, то ли ещё раньше, до появления на этом свете. Дыхание мёда влекло и мягко грело, и тёплое дуновение после зимнего холода чудилось родным и ласковым. В полутёмной комнате трещали огарки, их мягкий свет вытаскивал из тьмы кусочки пространства вдоль стен, будто кто-то вырезал части фотографии и положил её на чёрную бархатную ткань, и вместо лиц теперь зияла пустота, тогда как нетронутые части оставались видимы, и меж островками тьмы плыли стол с десятком свечей, два ветхих стула и гадалка: старушка с треугольником шали на плечах. На полу у двери таял снег.

Было тепло и душно, и кружилась голова.

– Жаждешь познать сокрытое, дитя?

– Да нет… я вообще-то мимо шла.

– Само провидение привело тебя ко мне. Присядь, дитя, – сказала гадалка, указывая на стул напротив себя. Он перестал плыть во тьме и застыл, словно гадалка приковала его к полу своими словами.

Мария невольно села. Неужели и её приковали слова?

– Я зажгу твою свечу, и ты узришь, сколько тебе суждено жить, дитя моё.

Гадалка не глядя оторвала пучок травы, который висел на стене, и вдавила его в желтоватую свечу из вощины.

– Дай волос, дитя, иначе огонь не узнает тебя и не улицезреет.

«И куда я ввязалась?..» – подумала Мария и нехотя вырвала волосок из-под шапки. Больно и жалко. А ещё жарко.

Когда гадалка положила волос поверх свечи и зажгла её, Мария хотела спросить, почему это огонь должен её узнавать, но не успела.

Затрещал фитиль, глаза ослепило.

Всё исчезает, и остаётся только пламя, пламя, одно лишь пламя во всей Вселенной, танцующее, тёплое пламя, оно всё затмевает, оно убивает и порождает, оно танцует древние танцы, поблёскивая то одним бубном, то другим, оно колышется, напевая древнюю песню, поднимаясь ввысь, к небесам, к предкам, что светят из глубин Мироздания, оно влечёт, оно манит к себе, и песня его подобна прибою, и печальной мелодии ветра, и плачу земли, и разуму, что появляется из пламени; разум и есть пламя, такое же поспешное и покойное, созидающее и разрушающее, поистине всепоглощающее. Солнечное пламя солнечной свечи с сухоцветами на воске.

Пламя. Просто пламя на свече.

Мария сняла шапку и встряхнула головой, отгоняя дурман видения. Было невыносимо жарко, и пот стекал на глаза, щипля их, и она расстегнула куртку, после чего посмотрела на гадалку. Её лицо будто помолодело или наоборот постарело – в таком свете не разобрать, – но точно изменилось.

– Что это было? Что это у вас за травы?

– О чём ты, дитя?

– Я видела пламя, и оно танцевало, и что-то мне пело. Мне так показалось, – добавила она, чувствуя себя ужасно неловко и пугаясь тому, что только что дышала какой-то травкой.

– Пламя не могло говорить с тобой, дитя. Оно говорит лишь со мной. Но оставим это, – нервно сказала гадалка и взглянула на свечу. Та и не думала сгорать: оплавился лишь самый верх размером с пятирублёвую монетку.

– Странно, – пробормотала гадалка, низко нагнувшись над горящей свечой. Пламя подскочило и опалило старушкины брови. – Адский потрох! Паразит! – она замахала руками на огонь, но он лишь поднялся выше и едва не сжёг ей волосы. – Гадёныш! Вот же гадёныш! – ядовито закричала она, растягивая слова.

Шипя и ругаясь, гадалка накрыла свечу крышкой и воззрилась на Марию. Ей стало неловко и почему-то стыдно, будто это из-за неё пламя сожгло старушке брови.

– Та-ак, – выдохнула гадалка, потирая виски. – Вы, собственно, кто?

– В смысле?

– Кто такая, я спрашиваю? Кто? – громко и грубо повторила гадалка.

Мария оскорбилась и встала.

– Маша я.

– Иди-ка ты, Маша, отсюдова. Чтоб духу не было! Кыш! – закричала старуха и замахала на неё руками.

Мария сконфузилась, надела шапку и вышла наружу. Свежий морозный воздух ледяными когтями вцепился в горло и отрезвил её. «Что за глупости?» – подумала она и отправилась домой.

Гадалка же осталась наедине с огнём. Как только Мария ушла, пламя поднялось под самый потолок, подкоптило его и рухнуло вниз, прямо на шаль. Шерсть вспыхнула и сгорела.

– Ах ты мерзавец! – закричала гадалка, обливая себя водой. – Как ты смеешь?! Паршивец, а! Паршивец! – причитала она, стряхивая с плеч мокрый пепел. – Ты очумел, что ли? – уже спокойнее спросила она, когда огонь еле теплился на одной единственной свече – на её собственной, маленькой, оплывшей и дурно пахнущей. Гадалка осторожно взяла огарок в руки и села с ним за облитый стол. Она внимательно смотрела на слабый огонёк, но не видела ничего, кроме собственной жалкой комнаты и жалкого огарка. Сколько она ни всматривалась, пламя с ней не говорило.

– Ну что это такое? А? – вздохнула она. – Обиделся, что ли? Та-ак, – протянула она спустя пару минут. – Я делаю вид, что ничего не было, а ты больше не дуришь. Согласен?

Огонь промолчал. Аполлинария – так звали гадалку – вздохнула и стала прибираться. Не успела она закончить, как в дверь постучали.

– Можно к вам? – тоненьким голосом спросила женская голова из дверного проёма.

Аполлинария вгляделась в лицо и решила, что женщине должно быть лет тридцать. На всякий случай она уточнила и узнала, что пришедшей и вправду ровно тридцать.

– Дитя, я не могу тебя принять. Ты в том возрасте, когда пламя не способно узреть будущее и долготу твоей жизни, ибо ты на распутье, на сложнейшем этапе своей жизни, когда надо сделать важный выбор, о котором знаешь только ты, дитя моё. Ты на экваторе, на развилке, ты должна сама определить свою жизнь, а после, лет через пять или лучше десять, придёшь ко мне, и пламя с радостью тебе поможет, дитя моё. А пока ступай, ступай по нелёгкому пути, что тебе предстоит выбрать, ступай осторожно, но ничего не бойся, – сказала гадалка и захлопнула дверь, едва не оторвав женщине нос.

– Ну и денёк, – пробормотала она, садясь в кресло-качалку, которое стояло в неосвещённом углу. – Ты как? – бросила она огоньку. Тот затрещал в ответ. – Вот и чудненько. Уйдёт эта и отопрём.

Огонь затрещал сильнее.

– Да ты не злись, я ж для нас стараюсь. Этой-то тридцать, а ты сам всё знаешь… Кто?! – воскликнула она, вскочив с кресла, и тут же согнулась, потирая поясницу. – Сам ты трус, – обиженно сказала она. – Я оберегаю тебя, ну и себя, конечно, а ты вон как… Тьфу на тебя.

Аполлинария прошаркала к двери, осторожно выглянула – никого – и оставила её приоткрытой. Она зажгла облитые водой свечи, накрылась платком и уселась за стол. «Как бы… – со страхом подумала она. – Да нет, нет, не должна. Хотя… Чёрт их разберёт. Маски, ботоксы, подтяжки… Тьфу! Не поймёшь. Вот когда я была…»

Аполлинария, которую когда-то давным-давно звали просто Полей, получила свой дар от матери. Как сейчас перед глазами: стоит седая матушка и молвит что-то про огонь, а сама плачет и утирается, и всё объяснить чего-то хочет, а Поля смотрит на неё и трясётся вся от слёз. Закончила матушка говорить, зажгла новую свечку в руках Полиных и вспыхнула, будто поджёг кто. Мигом сгорела, один пепел остался.

– Да-а-а, да, – вздохнула Аполлинария и поглядела на огонь. Тот спокойно потрескивал и, кажется, больше не дулся. – Дикий ты, огонёк. Эх и дикий. Хуже волка, что в лес смотрит.

В дверь осторожно постучали.

– Входи, дитя моё.

Вошла девочка лет шестнадцати. Робкая, но любопытная.

– Я к вам за советом. Вы, может, знаете, как быть?

– Входи, дитя, помогу, коль смогу.

Девчушка расстегнулась, села за стол, оглядела комнатку и начала:

– Я насчёт мамы. Она у меня художница. Настоящая, – громким голосом сказала девчушка, словно ей кто-то перечил, – но она заболела. У неё дар ушёл, понимаете? Взял и ушёл! Улетучился! Вот так, – она взмахнула руками. – И мы не знаем теперь, что делать нам. Вообще не знаем. Мама говорит, что всё хорошо, что он сам вернётся, папе вообще всё равно, а я волнуюсь. Мне всё кажется, что это он обиделся, – тараторила она. – Обиделся и ушёл. Мама у меня ведь никогда его не ценила. Она им и не пользовалась толком. Так только: разок порисует и бросит на месяц. Вот дар и обиделся. Вы как думаете, может такое быть?

– Отчего же не может? Всё может быть, дитя.

– Вот. Я и хотела у вас спросить – вы же сами с даром – можно его вернуть как-то? Взять бы его и того – обратно. Всадить внутрь. Мы его любить будем, ценить будем, честно, – тараторила девчушка, и у Аполлинарии от этого кружилась голова.

– А ты, дитя, чего так волнуешься за дар-то? Небось сама хочешь рисовать?

– Что вы! – воскликнула она, и даже в тусклом свете было видно, как щеки её запылали. – Я так, я из страху, я за маму.

– Вот что, дитя моё. Погляди на свечу, а я всё тебе расскажу. И сколько жить будешь, и где дар ваш, всё расскажу, – устало сказала Аполлинария. Голова у неё совсем шла кругом от этой болтовни и от тревожных мыслей.

Девчушка положила на стол купюру и вгляделась в свечу.

Аполлинария по обыкновению вздохнула и стала ждать, пока пламя само всё сделает. Но вот прошла минута, а ничего. Вообще ничего. Пламя горело, свеча таяла, девчушка ёрзала на стуле, а ничего не виднелось. Аполлинария встряхнула головой. «Что за фокусы?» – злобно подумала она и начала быстро говорить:

– Я вижу, дитя моё, что дар твоей матери перешёл к тебе. Он перебрался в твоё сердце, ведь лишь ты замечала его и ценила. Храни сей дар и развивай его, и будет вам всем счастье.

– А мама?

– Она не нуждалась в нём, она не замечала его, он и покинул её, дитя моё. А теперь ступай. Тебе предстоит нелёгкий путь: путь художника, великого, быть может, самого великого. Ступай-ступай, давай.

Она вскочила, уронила стул и радостная выбежала на улицу.

– Тьфу ты! Гадёныш, а! Гадёныш! Я что наплела ей, а? Как же так-то? А если она вообще криворукая? А всё ты виноват! – напустилась она на огонь. – Бесстыжий! А! Смотри-ка на него! Ты что же, в девку ту перебрался, а?

Огонь молчал и слабо потрескивал.

– Господи! Вот же горе! Дожила! Всю жизнь берегла – и вот те на! Получай, Аполлинария, поделом тебе! Конечно, не жить же мне вечно, не надо же мне есть, не надо же мне платить за комнату, ходи ты, Аполлинария, без гроша! Сволочь ты, а не дар!

Аполлинария прикрыла свою свечу, погасила остальные и вышла, заперев комнатку.

На улице вьюжило. Снег метался из стороны в сторону, прямо как заблудшая душа, лез в глаза и мешал идти. Аполлинария опустила голову и, придерживая платок руками, пошла туда, куда вели ноги. Только так можно добраться до лекаря. Она шагала по заснеженным тропам, спотыкалась, падала в сугробы, всё шла и шла, борясь с ветром и стыдом. Пойти к лекарю для гадалки – хуже некуда, да куда деваться?

Когда Аполлинария огляделась вокруг, она не узнала ни зданий, ни улиц – то было невиданное прежде место. Сбоку, отдельно от кирпичных домов, стоял бревенчатый домишко, на двери висела прибитая табличка: «Помогу г-ке. Стучите».

– Ну и срам! – пробормотала Аполлинария. – «Гэ-ке»! Гадюке, что ли? Тьфу!

Она постучала кулаком.

– Входи, Аполлинария.

«И имя помнит, змеёныш. Всё помнит», – подумала она и вошла.

В комнатке, похожей на её собственную, сидел старик, даже старикашка: маленький, сгорбленный, страшный, как чёрт, только без рожек и хвоста. Ещё и с обвисшими усами. Последний раз Аполлинария видела его перед самой смертью матушки, тогда он был точно такой же.

– Ну садись, чего встала?

– Ты повежливей, чёрт старый, – огрызнулась она. Обида за матушку до сих пор не отпускала: тогда этот старик заявил, что ей не помочь, что смерть от огня – удел всех ведьм.

– Это я-то чёрт? – засмеялся старикашка, и у него что-то забулькало в горле. – На кой же ты к чёрту пришла, ведьма?

– Дело важное. Иначе б ни в жизнь.

– Ну, чего у тебя там? – спросил он, поднимаясь на свои худые кривые ноги и потирая спину.

– Дар я теряю, – отчеканила Аполлинария.

– Сядь. В шар поглядишь, там и разберёмся.

Аполлинария вздохнула и села. Старик погасил керосиновые лампы и положил руки под шар.

Сколько Аполлинария ни глядела, она не видела ничего, кроме увеличенных кривых пальцев старика и собственного носа. Старикашка же так внимательно смотрел, будто видел там целую судьбу, при этом он морщился и двигал обвисшими усами, напоминая кота.

– Ну всё. Усё, так сказать. Нет больше у тебя дара и не будет. Упустила ты его.

Аполлинария молча хлопала глазами.

– Чего зенки выпучила? Нету его. Сгоришь скоро. Девка твоя как научится, так и сгоришь, – добавил он. – Иди, мне тут пепел не нужен, – сказал он и замахал руками.

Аполлинарию будто обухом ударили: она никак не могла сообразить, чего это он говорит? Как же это она – и сгорит? Как можно просто взять и исчезнуть? После стольких-то лет, после стольких-то лишений, вечного одиночества, глупых остережений, когда надо было беречь свой дар во что бы то ни стало – потерять его. Взять и потерять. Упустить. Навсегда.

Она молча встала и вышла на улицу, даже не заметив, что старик утирает скупые мужские слёзы.

Тем временем Мария даже не догадывалась о том, какую суматоху подняла в душе старой гадалки. Она спокойно делала очередной отчёт, убиралась по дому, думала о том, какое платье наденет завтра на работу, и только перед самым сном Мария вспомнит про странный огонёк, который будто говорил с нею.

А на улице началась настоящая метель: снег, как бешеный, носился в разные стороны, хлестал по лицу, ветер свистел и выл панихиду по грешной Аполлинарии и сносил её немощное тело с едва заметной тропы. Всё кружилось, всё мешалось, мысли всё наседали и наседали, и метель уже совсем завладела Аполлинарией, и она свалилась в сугроб и заплакала.

Смерть уж чудилась ей, она почти касалась её своей костлявой холодной рукой, и всё громче свистел ветер.

– Что же ты, Поля, лежишь здесь? – спросил родной голос.

– Матушка? – Аполлинария подняла голову и увидела всё те же тонкие губы, прямой нос и серые глаза. – Матушка! – закричала она и бросилась ей на шею. Поля снова была маленькой девочкой, рядом с которой всегда есть мама.

– Что же ты обычай нарушаешь? Нехорошо это, ай, как нехорошо! – матушка покачала головой и погрозила пальцем.

– Боязно мне, матушка. Умирать не хочу, – со слезами ответила Поля.

– Глупая ты, – ласково сказала мама и погладила её по щеке. – Так ты только хуже сделаешь. Вставай. Иди к ней. Иди, ну же! – матушка подтолкнула Полю. – Чего разлеглась, а? – грубо спросила она.

Аполлинария перевернулась на спину и увидела старикашку.

– Чего тебе?

– Чего разлеглась, говорю. Спасать тебя будем. Потопали, пока не поздно.

Аполлинария кое-как встала на четвереньки, отряхнулась от снега и увидела, что старикашка протягивает ей руку. Она наконец вспомнила его имя: Арни. Дурацкое, но древнее, как и у всех, кто причастен к колдовству.

Две шаткие фигуры, две слабые тени брели по заснеженным тропам, и следы их тут же заметал ветер. Они прокладывали путь, по которому не пройти никому, кроме них, но ни тяжёлая дорога, ни свист ветра, ни метель больше не пугали Аполлинарию. «Матушка поможет», – думала она и радовалась, что Арни нашёл её прежде, чем ветер допел панихиду, а снег похоронил её. Ей хотелось спросить, как же они спасут дар и саму жизнь, но ветер душил все слова, и оставалось лишь молча шагать.

Так добрались они до домика со скрипучей вывеской. Внутри они зажгли свечи, отогрелись, выпили чай с настойкой валерианы и стали думать.

– Предки мои ведь тоже помирали от дара. Он супротив нас оборачивается, и тут уж чего не делай: толку нету. Я вот от этих помру, – сказал он и достал из кармана склянку яда. – Отец-то мой, помню, в поле пошёл, а там ягодка висит. Красивая такая…

– Зачем мне твои ягоды, яды твои? Меня, меня-то как спасти?!

Арни почесал затылок.

– Может, того?..

– Чего того?

– Ну… её того самого… – он показал взглядом на склянку. – И вернётся, может, дар-то.

– Дурак ты, что ли? Дар же по наследству надо, а то меня… – Аполлинарию передёрнуло от одной только мысли. – Совсем пропаду тогда, вообще исчезну, понимаешь?

– Да знаю, – вздохнул Арни и подошёл на кривых ногах к свечке Аполлинарии.

– Ну чего ты? Ну зачем ты так? – спросил он у огонька, но тот лишь протрещал что-то невнятное. – Эх и тяжёлая у нас участь. Я вот до сих пор помню, как маменька твоя приходила, – сказал Арни и повернулся лицом к Аполлинарии. Его усы, казалось, дрожали. – Эх и плакала она! А я чего? Чего я мог-то? Сердце обливалось, а я руками разводил. Лекарь, лекарь, говорят, помоги нам, говорят, а мне-то легко? Вот и ты тоже просишь, а я разве со зла так? Не можем мы спасать никого, тока помираем от своего же.

Они посидели ещё немного, пока метель не стихла, и к утру надумали идти к той девушке, с которой начались все беды. Так и не сгоревшая свеча привела их к самому её дому. Аполлинария постучала в дверь без номера.

– Кто там?

– Скажи, что она деньги забыла, оставила, то есть, – шепнул Арни.

– Мария, вы вчера у меня кошелёк забыли, оставили, я пришла вернуть.

– Ой! Как же это я? Погодите минутку…

Щёлкнул замок, и в дверном проёме показалась худенькая девушка, чуть ли не подросток.

«Нет ей тридцати», – подумала Аполлинария и хотела было уйти, но Арни втолкнул её в квартиру.

– А где же кошелёк?

– Нет никакого кошелька, – сурово сказал Арни и уселся на табурете в прихожей. – Мы пришли, чтобы всё прояснить, девочка. Это – твоя свеча, пока она у нас, мы можем сделать…

– Тихо ты! – шикнула Аполлинария. – Слушай, дитя моё, мы пришли не для того, чтобы запугивать тебя, – она косо поглядела на Арни, – а чтобы сберечь тебя. На гадании ты вела себя неосторожно и подхватила опаснейшую болезнь, от которой через несколько… – она запнулась на мгновение, но тут же взяла себя в руки, – через несколько дней ты можешь сгореть заживо. Я сама больна ею, но я умею обходиться с заразой и отсрочивать свою гибель, потому как мой род издавна занимался магией, ты же, дитя, не сможешь управлять силой огня и погибнешь, быть может, прямо завтра.

– Или сегодня, – вставил Арни, показывая свечу.

– Вы с ума посходили?

– Мы сильны, мы опасны, девочка, мы можем… мы можем убить тебя одним взглядом! Или если сломаем твою свечу! Ты только представь: в ней вся твоя сила, и она у нас!

Мария выхватила из корявых пальцев свою свечку и поставила на верхнюю полку, рядом с шапками.

– С глазами, надеюсь, разбираться не надо? – сурово спросила она и упёрла руки в боки.

– Дитя! Зачем ты так с нами? Мы старые несчастные люди…

– Что за цирк? Уходите отсюда!

– Но мы же хотим тебе добра, дитя. Мы пришли спасти тебя…

– Да вы же пьяные!

Мария вытолкала за порог Аполлинарию и так посмотрела на Арни, что тот сам встал и вышел. Дверь захлопнулась.

Аполлинария причитала всю дорогу, била кулаками Арни и кляла свою судьбу.

– Дубина, а! Дубина! Она ж ещё сильней станет, со свечой-то! Дубина! Яды-яды, – передразнивала она Арни, – тьфу на твои яды!

– Слушай, может, правда ей яду? А?

– Дубина ты дубиной! Как же я убью её? А если и взаправду она мне дочь? А? – кричала она.

Он почесал затылок через ушанку.

– Извиняй, ведьма, не помог, – он развёл руками и сделал поклон, от которого ушанка упала на снег, а спина захрустела. Ойкая и отряхивая шапку, он поплёлся в свой мир ядов и лекарств.

Аполлинария сидела напротив своей жалкой оплывшей свечки, и от неё полосами расходились свет и тень, и сам огарок был подобен гаснущему солнцу, испускавшему уже не тепло, а тлен и предчувствие скорой кончины, паучьи лапки которой медленно тянулись по столу к Аполлинарии, будто это тянулась сама смерть, перебирая вершок за вершком, шаг за шагом, всё ближе и всё неотступней, и Аполлинария отодвигалась всё дальше и дальше, чтобы лучи смерти не коснулись её, а они всё приближались, и всё мрачнее становилось в комнате, и всё душнее, и свеча уже не потрескивала, а стонала, и пахло гарью, будто Аполлинария уже горела. Она вскрикнула и спряталась в свой тёмный угол с креслом-качалкой, откуда со злобой и страхом глядела на остаток воска и коротенький фитиль.

Она вдруг вспомнила, как давным-давно, когда дар только пришёл, гасила свечи пальцами, и огонь не смел её обжигать… Она тяжело вздохнула и проглотила слёзы. «Всё равно не убегу», – подумала Аполлинария и стала вспоминать, сколько она сделала, чтобы жить подольше.

Когда-то, лет тридцать назад, у неё родилась девочка от одного посетителя. Она не хотела этого ребёнка, но делать было нечего, и она подчинилась древней традиции, запрещавшей гадалкам пресекать свой род. Аполлинария решила, что раз уж дитя родилось, она будет держаться от него как можно дальше и никогда не даст огонь из своих рук. Она уехала, бросив друзей и родной дом. Далеко-далеко, в глухую провинцию, где до сих пор верят в ведьмовство, где ещё остались лекари для гадалок, где её до сих пор побаиваются. Она никогда не принимала женщин тех лет, которых должна была быть её дочь, надеясь провести судьбу. Но судьба сама провела.

Когда Аполлинария зажгла свечу, она отдала часть своего дара, и он медленно, как капающая кровь, вытекал из её жил, и с каждым днём Аполлинария всё больше ссыхалась, кожа её чернела, как обугленная, и она знала, что вскоре вспыхнет.

Долго тянулись её мучения, всё слабей она становилась, но не сгорала.

Отдать жизнь надо добровольно, отдать и уйти в неизвестность, не в рай и не ад, что для простых людей, а в те края, куда отведёт тебя пламя, куда занесёт тот самый огонёк, что всегда был рядом и подчинялся, но вот настанет миг, когда ты подчинишься его воле.

Отдать жизнь добровольно – таков уклад, но расстаться с нею – как можно? Как можно отдать её последнюю, хоть и мучительную каплю? Никак. Это выше её сил.

И дни текли, и капали, и всё множились её страхи, и всё слабее горел огонёк, но горел.

Однажды в дверь постучали. Она давно никого не принимала, да никто и не приходил, кроме Арни, потому Аполлинария не сразу поняла, что это к ней.

– Можно?

– Входи, – едва слышно ответила она.

Яркий свет, подобный солнцу, тёмная фигура и меч. Ангел смерти. Он пришёл, несмотря на пламя, несмотря на все старания.

– Не-ет, прочь! – из последних сил закричала Аполлинария и закрыла лицо руками. – Не подходи! Не-ет!

Она рыдала, слабо отмахивалась от ангела смерти, но он всё сильней хватал её за руку, и всё ближе был конец.

– Да не орите вы! Ей-богу. Я вам свечку пришла вернуть. Свечку! Хлам выбрасывала, нашла.

– Не трожь меня! – стенала Аполлинария.

– О Господи! – воскликнула Мария. – Зачем я, дура, пришла?

Она с жалостью и отвращением глядела на грязную смердящую комнатёнку, на старушку, жавшуюся в кресло, на оплывшую и почти потухшую свечу.

– Вам, может, новую свечку зажечь? Да хоть мою?

Она не стала дожидаться ответа и поднесла свою свечу к умирающему огоньку.

– Не смей! – истошно закричала гадалка, протягивая руки, и Мария вздрогнула.

– Вы чего? А если б я уронила? Пожар тогда! Пойду я отсюда. От греха подальше.

Она поставила свою горящую свечу на стол и быстро вышла.

Аполлинария глядела на пламя. Она видела его танец, его синеватый подол и жёлтую, солнечную шляпу. Пламя танцевало, улыбалось ей и манило куда-то далеко-далеко, где живут предки, где ждёт вечный покой, где будут танцы и любовь. Индия? Или Америка? Или Древняя Русь? Где та страна, где тот сказочный край? Огонёк извивался и простирал руки к Аполлинарии, обещая отвести в неведомые места, о которых можно только мечтать, и Аполлинария протянула ему ладонь.

Content

Регина Хайруллова
Гадалкин дар