Джудит Литтл

Сестры Шанель

Judithe Little

THE CHANEL SISTERS

Публикуется с разрешения Harlequin Books S.A

Перевод с английского Марины Манучаровой

Оформление обложки Александра Воробьева

Серия «Голоса времени»

© Judithe Little, 2020

© Манучарова М., перевод, 2021

© ООО «Издательство АСТ», 2022

* * *

Посвящается Лесу

и Антуанетте, чтобы о ней не забыли.

Часть Обазина[1] останется с нами навсегда. Потребность в порядке. Приверженность простоте и чистым запахам. Непреходящее чувство сдержанности. Настойчивое стремление к совершенству, к идеальному исполнению швов. Успокаивающий контраст черного и белого. Ткани, грубые и ворсистые, как одежда крестьян и сирот. Ремешки из цепочек, как у четок, которые монахини носили на талии. Мистические мозаичные узоры школьного коридора в виде звезд и полумесяцев, которые возродятся в bjioux de diamants[2] как ожерелья, браслеты и броши. Повторяющийся орнамент витражей, напоминающий скрещенные буквы «С» и ставший символом роскоши и статуса. Даже сам старый монастырь, такой огромный и пустой, дающий простор воображению, позволяющий парить.

Все эти годы на улице Камбон, а также в Довиле и Биаррице люди считали, что покупают «Шанель», гламур, парижскую изысканность. Но на самом деле они приобретали орнаменты из нашего детства, воспоминания о монахинях, которые нас воспитали, об аббатстве, которое нас приютило.

Иллюзия богатства возникла из лохмотьев нашего прошлого.

Подопечные

Обазин

1897–1900

ОДИН

Много лет спустя я не раз вспоминала тот холодный мартовский день 1897 года в монастырском приюте в Обазине.

Мы, сиротки, сидя кружком, занимались шитьем; тишину мастерской порой нарушала только моя бессмысленная болтовня с соседками. Почувствовав на себе пристальный взгляд сестры Ксавье, я умолкла и, изображая глубокую сосредоточенность, уставилась на свою работу, ожидая от наставницы обычного: «Следите за языком, мадемуазель Шанель». Но вместо этого она двинулась к моему стулу, стоявшему рядом с печью. Складывалось впечатление, что сестра Ксавье плывет; впрочем, так двигались все монахини. Складки ее черной шерстяной юбки источали запах ладана и веков, а накрахмаленный головной убор неестественно вздымался к небу, будто сестру могли вознести в любой момент. Я молилась, чтобы это произошло, представляя, как поток света, пробивающийся сквозь скат крыши, поднимает ее к облакам в сияющем луче святого спасения.

Но такие чудеса случались только на картинах с изображением ангелов и святых. Монахиня остановилась за моей спиной, темная, нависшая, будто грозовая туча над пологими лесами Центрального массива. Она откашлялась и тоном императора Священной Римской империи мрачно произнесла:

– Антуанетта Шанель, ты слишком много болтаешь. Твое шитье выглядит неаккуратно. Ты постоянно грезишь наяву. Если ты не образумишься, то, боюсь, повторишь судьбу своей матери.

Мне показалось, что мой желудок скрутило в узел. Мне пришлось прикусить губу, чтобы удержаться от возражений. Я бросила взгляд на свою сестру Габриэль, сидевшую в другом конце комнаты со старшими девочками, и закатила глаза.

– Не слушай монахинь, Нинетт, – сказала она, как только нас отпустили во двор на перемену.

Мы сидели на скамейке, такие же замерзшие, как окружающие нас голые деревья. И почему листья опадают в то время, когда они нужны больше всего? Рядом наша старшая сестра Джулия-Берта, выуживая хлебные крошки из карманов, кормила стаю ворон. Птицы сражались за добычу и пронзительно кричали.

Пытаясь согреть ладони, я сунула их в рукава.

– И вовсе я не собираюсь быть такой, как наша мать. Я не собираюсь быть такой, какой должна стать по утверждению монашек. Я даже не собираюсь быть такой, какой, по их мнению, я никогда не буду.

Мы грустно рассмеялись. Как временные хранители наших душ, наставницы постоянно думали о том дне, когда нам придется покинуть приют и жить самостоятельно. Что нас ждет? Сможем ли мы приспособиться в большом сложном мире?

Два года пребывания в монастыре научили нас не обращать внимания на их реплики, звучащие постоянно: во время репетиций хора, уроков чистописания или пока мы декламировали французских королей.

«Ундина, с твоим почерком тебе никогда не стать женой торговца».

«Пьеретта, с такими неуклюжими руками ты никогда не сможешь заниматься хозяйством».

«Элен, с таким слабым желудком тебе никогда не стать женой мясника».

«Габриэль, ты должна надеяться, что заработаешь на приличную жизнь, став швеей».

«Джулия-Берта, ты должна молиться о призвании. Девушкам с такой фигурой, как у тебя, лучше оставаться в монастыре».

Мне же было предсказано, что станет большим везением, если я смогу убедить какого-нибудь пахаря жениться на мне.

Я вынула ладони из рукавов, подышала на них и заявила:

– И уж точно я не собираюсь выходить замуж за пахаря!

– А я не собираюсь быть швеей, – заверила Габриэль. – Ненавижу шить!

– Кем же ты тогда будешь? – Джулия-Берта вопросительно смотрела на нас широко раскрытыми глазами.

Люди считали ее недалекой, называли тронутой. Для нее мир был прост, как черное и белое, как туники и вуали послушниц, и раз уж наставницы что-то говорят, значит, так тому и быть.

– Кем-то лучше… меня точно ждет нечто лучшее! – ответила я.

– Что значит лучше? – не поняла она.

– Это… – начала Габриель, но не смогла объяснить.

Она не больше моего сознавала, что такое Кем-то Лучше, но я была уверена, что она чувствует тот же самый внутренний зуд. Беспокойный характер был у нас в крови.

От нас требовали довольствоваться своим положением, поскольку это богоугодно. Но нам не хотелось с этим соглашаться. Мы вышли из длинной вереницы лоточников и мечтателей, путешествующих по извилистым дорогам, уверенных, что впереди их ждет Нечто Лучшее.

ДВА

До того, как нас пристроили в приют, мы практически голодали, ходили в грязных лохмотьях, не говорили по-французски, только на патуа[3]. Мы едва умели читать и писать, потому что долго не посещали школу. Монахини утверждали, что мы были почти дикарками.

Наша мать Жанна работала очень много, чтобы прокормить нас и обеспечить крышей над головой. Она вроде бы была рядом и вместе с тем отсутствовала. Ее взгляд с каждым годом становился все отстраненнее, и порой возникало ощущение, что она смотрит сквозь нас, а ее глаза постоянно ищут Альбера и только Альбера – нашего отца. А он обычно был в разъездах, продавая старые корсеты, ремни или носки. Он не мог долго оставаться на одном месте и, вопреки обещаниям, подолгу не возвращался домой. Тогда наша мать, как влюбленная дурочка, мчалась за ним, волоча нас за собой по проселочным дорогам, невзирая на время года.

Они оставались вместе ровно до тех пор, пока наша мать не беременела снова. Потом Альбер исчезал на несколько месяцев, не оставив денег, предоставив нам самим о себе заботиться. Мама была прачкой, горничной, бралась за любую работу, пока не умерла в тридцать один год от чахотки и переутомления, с разбитым сердцем.

Когда это случилось, никто из родственников не пожелал нас видеть, особенно наш отец. Это не стало сюрпризом. Как он мог путешествовать с места на место – и из постели в постель – с такой обузой? Но разве отцы не должны заботиться о своих детях?

Нас было пятеро: три девочки и два мальчика. Старшая – Джулия-Берта, потом Габриэль, Альфонс, я и, наконец, Люсьен. Альфонсу было всего десять, а Люсьену шесть, от горшка два вершка, когда отец объявил их «детьми богадельни». Он, не раздумывая, отдал мальчиков в крестьянскую семью, как бесплатную рабочую силу, а нас – в монастырский приют. За три года, проведенных там, мы ничего не слышали о наших братьях.

А отец продолжал жить свободно, думая только о себе.

– Я вернусь, – пообещал он с блестящей улыбкой коммивояжера, поглаживая гордую головку Габриэль, простился с нами на пороге монастыря и исчез за горизонтом в своей двуколке.

Джулия-Берта, не любившая перемен, не понимавшая, куда подевалась наша мать, была безутешна.

Габриэль, напротив, была в ярости и не могла плакать.

– Как он мог бросить меня?! – твердила она без умолку снова и снова. – Я же его любимица! – Потом: – Мы могли бы сами о себе позаботиться. Мы делали это много лет. Мы не нуждаемся в том, чтобы эти старухи указывали нам, как поступать! – Потом: – Мы не сироты. Он сказал, что вернется. Значит, так и будет.

А я, тогда восьмилетняя, рыдала, совершенно сбитая с толку, не привыкшая к странным манерам монахинь, шуршанию юбок, стуку четок, облакам ладана, проплывающим мимо, словно призраки, резкому запаху щелока.

Монастырь был полной противоположностью всего, к чему мы привыкли. Нам говорили, когда просыпаться, когда есть, когда молиться. День был разбит на определенные части: учеба, катехизисы, шитье, домашнее хозяйство. В назначенное время раздавался колокольный звон, призывающий к молитвам и божественному служению.

– Праздные руки, – без конца повторяли монахини, – это мастерская дьявола.

Даже дни недели, недели месяца, месяцы года были разделены на то, что они называли сезонами литургии. Вместо 15 января, 21 марта или 19 декабря – двенадцатое воскресенье обыкновенного времени, или понедельник первой недели Великого поста, или среда третьей недели Адвента. Загробная жизнь делилась на Ад, Чистилище и Рай. Еще были двенадцать Плодов Святого Духа, Десять Заповедей, Семь Смертных Грехов, Шесть Святых Дней Долга, Четыре Главные Добродетели.

Мы узнали о Сент-Этьене, горбатом монахе, саркофаг которого, с его изваянием на крышке, находился в храме; силуэты других священнослужителей были высечены на каменном балдахине. Во время мессы я разглядывала узлы и петли на витражах, скрещивающиеся круги, которые выглядели так, словно мы – Шанель – я и мои сестры навсегда переплелись. Мне совсем не хотелось думать об этой могиле, о старых костях, о пустой холщовой робе.

– Здесь водятся привидения! – шептала мне Джулия-Берта, широко распахнув глаза от ужаса.

Казалось, они повсюду: святые духи, нечестивые духи, призраки всех видов, заставляющие плясать пламя поминальных свечей. Они прятались в темных углах и узких проходах, отбрасывали причудливые тени на стены. Призраки нашей матери, нашего отца, нашего прошлого.

Иногда по утрам, когда мы мылись, или по вечерам, когда должны были беззвучно молиться, Джулия-Берта хватала мою ладонь и крепко сжимала.

– По ночам мне снятся страшные вещи, – лепетала она и замолкала.

Мне было интересно, видит ли она то же, что и я: нашу мать в постели без покрывала, с окровавленным носовым платком в руке. Сквозь тонкие стены в комнату просачивается пронизывающий холод. Ее глаза закрыты, худое тело неподвижно.

Я научилась просыпаться посреди этого сна, стряхивала с себя видение и забиралась в постель к Габриэль. Она позволяла мне свернуться рядом калачиком, как в раннем детстве: до Обазина у нас никогда не было отдельных кроватей. Тепло ее тела, ритм ее дыхания действовали успокаивающе, и я снова засыпала.

А потом, ранним-ранним утром, еще до восхода солнца, звонили колокола. Сестра Ксавье врывалась в спальню, хлопала в ладоши и объявляла своим слишком громким голосом:

– Проснись, слава моя! Проснитесь, лира и арфа!

Сразу после этого начинались упреки и нравоучения.

– Быстрее, Ундина, быстрее. Судный день успеет начаться и закончиться прежде, чем ты наденешь свои ботинки!

– Элен, тебе есть о чем помолиться. Поторопись!

– Антуанетта, перестань болтать с Пьереттой и перестели свою постель. Ты сделала это неаккуратно!

Монахини Обазина приютили нас. Кормили. Пытались спасти наши души. Воспитывали. Упорядочили наши дни, наполнили их рутиной. Но они не смогли заполнить пустоту в наших сердцах.

ТРИ

Дни, недели, месяцы, привычный ход событий, непривычный ход событий. Рутина, поначалу успокаивающая, стала утомлять. И вот однажды, после трех лет нашего пребывания в монастыре Конгрегации Сен-Кер-де-Мари, безветренным июльским утром 1898 года все изменилось.

Мы с сестрами мыли посуду на кухне.

– Мадмуазель, – обратилась к нам вошедшая мать-настоятельница. – Вас ждут в комнате для свиданий.

Нас?! Нас никогда туда не приглашали! Если только…

Мое сердце едва не выскочило из груди.

Неужели наш отец наконец пришел за нами?!

Мы последовали за матушкой по коридору. Я пыталась расправить юбку, провела руками по волосам, надеясь, что мои косы выглядят аккуратно. Заметила, что Габриэль тоже пригладила свою прическу. Она единственная твердила все эти годы, что отец вернется, убеждала себя и нас, что он отправился в Америку сколотить состояние, и приедет, как только сделает это.

Когда мы наконец добрались до нужной двери и монахиня открыла ее, я затаила дыхание, ожидая увидеть мужчину с очаровательной улыбкой и грубыми руками – нашего отца. Однако в комнате стояла пожилая женщина с добрым лицом, в резных деревянных башмаках, называемых сабо, грубой серой юбке, пеньковых чулках и выцветшей ситцевой блузке.

Бабушка?!

– Бабуля! – воскликнула Джулия-Берта, бросаясь обнимать старушку, словно та могла исчезнуть так же неожиданно, как появилась.

Я уставилась на нее, удивленная гораздо больше, чем если бы это был Альбер, которого мы так ждали.

– Вы не представляете себе, как спокойны мы были все эти годы, – сказала бабушка настоятельнице, – путешествуя с места на место и зная, что наши дорогие внучки находятся на вашем попечении. Эта нелегкая кочевая жизнь не для детей. Однако теперь мы слишком стары для путешествий. – Она прищелкнула языком, как многие взрослые, и предложила нам лимонные пастилки.

Они с дедушкой приобрели небольшой домик в Клермон-Ферране, деревне, расположенной в нескольких минутах езды на поезде, и нас пригласили туда на пару дней, чтобы отпраздновать le quatorze juillet[4], День взятия Бастилии. Наконец-то мы выбрались из монастыря, пусть и ненадолго.

Я не сказала вслух, о чем думаю, но уверена: у Габриэль были те же мысли. Может быть, наш отец сейчас в Клермон-Ферране. Может быть, он ждет нас там.

Где-то глубоко внутри меня, в пустоте, где должна была жить любовь, я не могла подавить эту слабую, возможно, глупую надежду, что Альбер вернется. Не прежний Альбер, а новый – тот, которому мы нужны.

Мы последовали за бабушкой к вокзалу. В Клермон-Ферране она привела нас к покосившемуся домику с единственной комнатой, загроможденной множеством предметов, предназначенных для продажи на местном рынке: спущенными велосипедными шинами, заплесневелыми коробками, покрытыми толстым слоем копоти кастрюлями. Вдоль стен возле плиты выстроились ряды щербатых разномастных тарелок. Коллекция старых, сломанных зубных протезов, пожелтевших и выглядевших просто ужасно, вызывала омерзение. Похоже, здесь ничего и никогда не выбрасывали.

Очутившись посреди столь чудовищного беспорядка, мы не сразу заметили девушку, стоявшую возле кровати. На вид ей было лет пятнадцать, как Габриэль, или, может быть, шестнадцать, как Джулии-Берте; она направилась к нам, явно волнуясь и улыбаясь с такой теплотой, от которой мы давно отвыкли.

– Габриэль? – неуверенно спросила она. – Джулия-Берта? Вы меня помните? Маленькая Нинетт! Как же это было давно! Кажется, мы познакомились на одной из ярмарок. До чего же вы трое хорошенькие!

У девушки была такая же длинная шея, как у Габриэль, такие же тонкие черты лица и худощавая, немного нескладная фигура. На ней тоже была монастырская одежда, но в отличие от нас она носила ее непринужденно и с достоинством, так что это совсем не походило на обычную форму. Краем глаза я заметила, как Габриэль заправляет распущенные волосы за уши. Должно быть, мы смотрели на девушку слишком уж тупо, потому что наконец заговорила бабушка:

– Вот глупые девчонки! Это Эдриенн – моя младшая дочь. Сестра вашего отца. Одним словом – ваша тетя.

– Тетя? – удивилась Джулия-Берта. – Она слишком молода, чтобы быть нашей тетей.

– Тем не менее она ваша тетя, уж я-то точно знаю, – ответила бабуля. – Я произвела на свет девятнадцать душ. Ваш отец был первым, когда мне было шестнадцать, Эдриенн – последней.

– Грандиозный финал, – прокомментировала девушка, делая очаровательный маленький книксен.

Тетя, одетая, как девочка из монастыря? Тетя почти одного с нами возраста? Мы с Габриэль словно проглотили языки.

– Ах, девочки, не смотрите так растерянно, – снова заговорила бабушка. – Эдриенн ничем от вас не отличается. Она учится в монастырской школе в Мулене. Прежде чем le quatorze juillet закончится, вы станете друг другу как сестры.

Может быть, сказалось смущение от пребывания в новом месте, но на какой-то удивительный момент мне почудилось, что у Эдриенн есть аура, облако золотого света, исходящего от нее, как у святой на молитвенной карточке. Я взглянула на Габриэль. Обычно она насторожено относилась к новым знакомым, но сейчас расслабленно улыбалась. Эдриенн выглядела как девушка, которая многому могла нас научить, и я поймала себя на том, что тоже сияю.

ЧЕТЫРЕ

Благословенная Эдриенн. Ее первым святым поступком было вытащить нас из этого темного, тесного дома.

– Потому что, маман, я их тетя, – авторитетно заявила она, убеждая бабушку, что может отвезти нас в город на прогулку. – А это значит, что я могу сопровождать девочек.

Прежде чем бабуля успела возразить, мы последовали за Эдриенн к двери. Джулия-Берта решила остаться и помочь рассортировать пуговицы.

На мощеных улицах города царило оживление. На зданиях и фонарных столбах радостно развевались трехцветные флаги. Повсюду экипажи, цокот копыт, крики разносчиков, выгружающих мешки с мукой и банки с горчицей. Уличные кафе заполнили старики, желающие выпить чашечку кофе, на рынках суетились женщины, придирчиво осматривая яблоки и дыни. Ближе к центральной площади стучали молотками рабочие, собиравшие сцены и киоски для завтрашнего праздника.

Эдриенн уверенно шла впереди, а я пыталась подражать ей: мои плечи были расправлены, на губах сияла легкая улыбка. В отражении ее света тьма внутри меня исчезла. Я чувствовала, как ветер рассеивает мрак.

При виде движущегося по улице вагона я остолбенела. Спереди не было ни лошадей, ни паровоза. Однако пассажиры как ни в чем не бывало спокойно сидели внутри. Из крыши торчали провода, напоминавшие усики жука, они цеплялись за другие провода, которые шли параллельно улице. Сверху на гигантской табличке причудливыми буквами было написано La Bergère Liqueur[5].

Заметив мое удивление, Эдриенн сказала:

– Le tram électrique[6]. Разве в Обазине нет трамвая? У нас в Мулене – есть.

Габриэль фыркнула.

– Единственное, что есть в Обазине, это козы. Ах, да, еще коровы. Много-много коров. А также свиноводы и пахари, за одного из которых, по мнению монахинь, Нинетт следует выйти замуж. И ничего électrique.

– Обазин такой скучный. Что еще интересного у вас в Мулене? – спросила я.

Глаза Эдриенн загорелись.

– Кавалерия! Офицеры, живущие в казармах. Они просто красавцы! Носят высокие кожаные сапоги, куртки с медными пуговицами и ярко-алые бриджи. Вы бы их видели! Они расхаживают, как петухи в курятнике. Мы восхищаемся ими, но только издалека.

– Жаль, что нам нечем восхищаться, – вздохнула я.

– Но вы можете это сделать, – сказала Эдриенн с озорной улыбкой, – пойдемте, я вам покажу.

Дойдя до конца дороги, девушка обернулась и указала нам на высокую кирпичную арку, которая вела в парк.

– Вуаля! – сказала она.

Мы встали у входа и залюбовались. На изумрудно-зеленых лужайках извивались дорожки из гравия. Пруд мерцал и переливался, а два белых лебедя лениво скользили возле берега. Легкий ветерок шелестел в кронах деревьев. Городская суета исчезла. Мужчины и женщины в шикарных нарядах вальяжно прогуливались по тропинкам. Они выглядели совершенно беззаботными, в отличие от людей, находящихся за пределами парка. Казалось, что единственное их стремление – это оставаться красивыми.

– Они все такие… такие… – Я никак не могла подобрать правильное слово.

Грандиозные? Декоративные? Экзотические?

– Богатые, – подсказала Эдриенн благоговейным тоном. – Они все такие богатые! – Она сделала шаг вперед, но мы с Габриэль заколебались. – Да ладно, – рассмеялась она, – они не кусаются. На самом деле они нас вообще не заметят.

Девушка провела нас к скамейке возле пруда. Устроившись на ней, мы принялись наблюдать за людьми, казавшимися еще более удивительными, чем Le tram électrique. Джентльмены, несмотря на жару, были в изысканных костюмах, в прекрасных пиджаках, брюках со стрелками и в довершение – в соломенных канотье. Держа в руках трости, хотя и не хромали, они с благородной уверенностью шагали рядом с изящными женщинами, закутанными в бесчисленные слои замысловатых белых кружев. Кружевные оборки. Кружевные воротнички. Юбки с кружевной отделкой. Кружевные зонтики. Они носили широкополые шляпы, такие же большие, как головные уборы монахинь, но украшенные огромными цветами, длинными перьями и порой разноцветными фигурками птиц. Несмотря на вес одеяния, они каким-то образом умудрялись ходить грациозно, двигаясь по дорожкам осторожно и плавно.

– Кто они? – спросила я.

– Èlégantes![7] – Голос Эдриенн звучал торжественно. – И их gentilhommes![8]

Я не могла оторваться и просто таращилась на них, но это не стало проблемой. Они даже не взглянули в нашу сторону. Тетя была права. В наших монастырских одеждах мы были заметны им не более, чем трава на лужайке.

Только Габриэль не выказывала ни удивления, ни восхищения. У нее было такое выражение лица, что у меня свело живот.

– Гигантские сливочные слойки, – проговорила Габриэль, качая головой. – Огромные комки пыли.

– Что? – Эдриенн завертела головой. – Где?

Габриэль кивнула в сторону дам на дорожке.

– Вулканическое извержения кружев. Пюи-де-Дом ничто по сравнению с ними, – сказала она, имея в виду потухший вулкан, самый большой из окружавших Обазин.

– Габриэль! – воскликнула Эдриенн, широко раскрыв глаза, одновременно поднося руку ко рту. Я замерла, испугавшись, что сестра обидела ее и тетя больше не захочет иметь с нами ничего общего. Но оказалось, что она с трудом пытается сдержать смех. – Когда-нибудь археологи откопают их для потомков, как тела в Помпеях, – произнесла она притворно серьезным тоном. – Только они будут похоронены не под пеплом, а под кружевом.

И мы рассмеялись. Было приятно подшучивать над теми, кто высокомерно не замечал нашего существования.

– У них, должно быть, болит голова, когда они нагромождают на себя эти конструкции, – сказала Габриэль.

– Наверное, это замечательно, когда тебе нечего делать, кроме как разряженной, словно леденец, гулять по парку без всяких забот, – мечтательно пробормотала я.

– Но, Нинетт, – лицо Эдриенн стало серьезным, – это больше, чем просто прогулки по парку. Неужели ты не понимаешь? Посмотрите, как они двигаются и как смотрят друг на друга. Видите, как мужчины выпячивают грудь, а дамы хлопают ресницами, глядя на них, но при этом не упускают из виду других женщин? Это наука, настоящая наука любви и ухаживания. – Она вздохнула и приложила руку к груди. – Разве это не чудесно?

Я присмотрелась, пытаясь разглядеть трепещущие ресницы и сверкающие взоры. Но мне это не удалось, потому что Эдриенн встала со скамейки и разгладила юбку.

– А теперь, chéries[9], нам пора возвращаться, пока маман не прислала за нами жандармов.

Она взяла нас под руки, но вместо того чтобы проводить прямо к кирпичной арке и обратно в город, направилась к дорожке из гравия, затянув нас в променад, где мы, подавляя смех, картинно покачивались, словно когда-нибудь тоже будем заниматься наукой любви и ухаживания.

ПЯТЬ

На следующий день, четырнадцатого июля, мы бродили по ярмарке, мимо киосков с колесами фортуны и другими азартными играми, мимо сцены, на которой играл оркестр; вокруг нас, насколько хватало глаз, двигались люди: молодые и старые. Здесь были все, кроме элегантных дам.

– Где же они? – спросила я Эдриенн. После вчерашней прогулки по парку мне больше всего хотелось увидеть именно elégantes. Не кукольные спектакли и не мужчин, карабкающихся по смазанным жиром шестам за окороком, который был закреплен наверху.

– В своих замках, – ответила она. – Такие не ходят на деревенские ярмарки. Ярмарки – для простых людей.

Конечно! Именно поэтому мы были здесь.

Но, оказалось, ненадолго. У Эдриенн, как обычно, появилась идея:

– Есть и другие места, где можно увидеть élégantes…

Мы зашли в табачную лавку и на деньги, полученные от деда, чтобы мы могли побаловать себя на ярмарке, купили журналы с красивыми дамами на обложках, по пятьдесят сантимов за каждый: Femina, La Vie Heureuse, L’Illustration. Дома мы поднялись на чердак, где с потолка свисали сухие травы, и устроились среди мешков с зерном. В открытое окно доносились приглушенные звуки оркестров.

– Смотрите, – сказала Эдриенн, протягивая журналы. – Вот наши élégantes. И это все, что нам нужно.

– Нужно? – переспросила Габриэль. – Для чего?

Эдриенн улыбнулась.

– Чтобы стать такими же, конечно.

Мы с Габриэль переглянулись. Мы могли стать élégantes?

Эдриенн полистала страницы – и вот они, мужчины и женщины из высшего общества, того, что она называла la haute[10]. Шестая страница – élégantes прогуливаются под руку по Булонскому лесу, красавцы gentilhommes с щегольскими усами не отрывают от них взгляда. Восьмая страница – élégantes в эксклюзивных салонах Парижа на благотворительных мероприятиях покупают цветы у маленьких девочек в пышных платьях. Страницы одиннадцать, четырнадцать и пятнадцать – élégantes позируют в самых последних модных нарядах знаменитых кутюрье.

– Посмотрите на эту прическу! – Эдриенн ткнула пальцем в глянцевую фотографию. – Разве это не изысканно? Чуть позже мы достанем мои булавки и попробуем ее скопировать. О, и эта шляпа совершенно очаровательна! Моя сестра Джулия покупает простые соломенные канотье и сама их переделывает. Думаю, что она смогла бы сделать и такую.

У нас была пара ножниц. Мы с Эдриенн вырезали свадебные фото, на которых невесты сжимали в руках букеты. Рядом с ними стояли женихи, высокие и гордые, в военной форме, украшенной лентами, кушаками, орденами в виде звезды или солнца. Интересно, каково это – быть столь благословенным и носить на груди эту золотую россыпь.

Джулия-Берта выбрала изображение королевы Румынии с детьми – ухоженными маленькими девочками с мягкими волосами и пресыщенным взглядом избалованных созданий. Чистые, пушистые маленькие собачки сидели у их ног и на коленях, совсем не те дикие и грязные животные, к которым мы привыкли.

В журналах печатали статьи о пьесах, фото актрис в картинных позах, с большими, полными эмоций глазами. Габриэль стала их собирать.

Словно пелена упала с наших глаз. Благодаря журналам élégantes стали не просто мимолетным видением в парке, смутным пятном белых кружев и зонтиков, которые нам больше никогда не встретить. Теперь мы могли выреза́ть, изучать и хранить их изображения, складывая эти сокровища в пустые банки из-под пастилок «Виши», которые Эдриен стащила из бабушкиных запасов и припрятала для нас, потому что «так легче пронести картинки в монастырь». Вместо того чтобы подражать жизни святых, как того требовали монахини, теперь мы могли копировать жизнь élégantes, их стиль, их поведение, их экспрессию – словом, все, что нам было о них известно.

Когда наступил вечер, я попыталась выбросить из головы мысль о том, что уже на следующий день мы уедем. Но неотвратимость этого медленно давила, нависая надо мной, как туча мошек. Только Джулия-Берта, которая беспокоилась, что никто не кормит птиц в монастырском дворе, была рада возвращению.

Эдриенн пообещала, что мы еще увидимся. «На каждый праздник, – заверила она, – вы будете приезжать в Клермон-Ферран!» – и вручила нам сувенир на память. В тот вечер она впервые рассказала о месье Декурселе.

– А кто это? – прошептала я, поскольку Джулия-Берта уже крепко спала.

– Он писатель, – ответила наша тетя. – Вы наверняка слышали о нем.

– Мы слышали только о святых и апостолах, – посетовала Габриэль. – Монахини об этом позаботились.

– Но вы должны знать о месье Декурселе, – сказала Эдриенн. – Жизнь без него была бы слишком печальна. Он написал «Комнату любви», и «Женщину, которая глотает слезы», и «Брюнетку и блондинку», и много всего другого. Он пишет о монастырских девушках, которые выходят замуж за графов, о крестьянках, которые становятся королевами парижского общества. Бедные становятся богатыми, богатые становятся бедными. И вуаля! Невозможно оторваться!

Мы вздрогнули от грохнувшего вдалеке салюта. Начался feu d’artifice[11]. Из крошечного окошка мансарды мы видели, как в небе сверкают разноцветные брызги, напоминающие электрический снегопад.

– Монастырские девушки, которые выходят замуж за графов? – прошептала я, завороженно глядя на вспышки света.

– Это всего-навсего сказка, Нинетт, – усмехнулась Габриэль.

Я ничего не ответила сестре, повернулась к Эдриенн и взяла ее за руку.

– Где мы можем найти эти истории?

Она полезла в сумку и вытащила маленькую книжечку.

– В журналах их печатают частями. Они называются mélos. Мелодрамы. Моя сестра Джулия каждую неделю покупает очередной номер, потом сшивает все вместе и отдает мне. Это «Танцовщица из монастыря». Богатая, красивая балерина Парижской оперы бросает все, чтобы уйти в монастырь и стать монахиней…

Габриэль фыркнула:

– Никто и никогда не сделает подобной глупости…

– Тс-ссс! – зашептала я, досадуя, что рассказ прерван.

– …она завещает все свое состояние красивой крестьянке. Эта простая девушка переезжает в Париж и начинает жить жизнью балерины, полной богатства и великолепных кавалеров, драгоценностей и шелковых платьев. Она становится знаменитой и спасает свою семью от нищеты. Там есть страсть и романтика, там носят изысканные наряды и живут в роскошных виллах.

Я затаила дыхание. За окном снова появились серебряные и золотые сполохи.

– Неужели монахини в Мулене разрешают тебе читать это? – удивилась я.

Эдриенн покачала головой:

– У меня есть тайники. Где-нибудь обязательно отыщется незакрепленная половица. И теперь тебе тоже придется найти такую. Вот. Забирай с собой в Обазин, Нинетт. Эту я уже прочитала. И, может быть, втроем – ты, я и месье Декурсель – мы сумеем убедить Габриэль, что девушка из монастыря действительно может выйти замуж за графа.

В ту ночь мне не снились призраки, не снилась мать, холодная и серая, неподвижно лежащая на койке. Вместо этого я вернулась в парк, завернутая в слои тончайших кружев, словно была чем-то хрупким, о чем нужно заботиться, чем можно дорожить. Шляпа, украшенная миниатюрным садом, царственно сидела на моей голове, пока я, легко покачиваясь, плавно двигалась по тропинке, а рядом со мной красавец gentilhommes нес бесполезную трость. Я была élégante. Я была героиней мелодрамы Декурселя. Я была Кем-то Лучше.

Гораздо легче мечтать, когда точно знаешь, о чем.

ШЕСТЬ

– Что ты творишь? – взвизгнула я и уставилась на Габриэль, сидящую в тусклом свете монастырского чердака среди кружащихся в воздухе пылинок. Следуя совету Эдриенн, мы спрятали «Танцовщицу из монастыря» под половицей, а сейчас моя сестра распарывала швы и выдирала из книги страницы.

– Ш-ш-ш, – сказала она, оглядываясь на дверь. – Тебя слышит весь Центральный массив. Расслабься. Я делаю это для нас. Так мы сможем читать, когда захотим. – Она взяла несколько листочков, сложила и сунула в карман. – Мы возьмем их с собой в класс, во двор, да куда угодно. Мы спрячем их в наших тетрадях для сочинений и в учебниках истории. Наставницы ничего не заподозрят. Понимаешь, Нинетт? – Озорная улыбка заиграла на ее губах. – Мы будем читать целый день!

Мы. Потребовалось не так много времени, чтобы Габриэль поддалась чарам Декурселя.

Итак, мы переложили страницы повествований о преданности и преследованиях в Житии Святых более земными страстями от Декурселя. Он был нашим учителем, а не святые и не монахини. Мы читали на переменах. Мы читали во время отдыха. Мы читали при любом удобном случае, и нас даже ставили в пример другим девочкам.

– Маргарита, перестань пялиться в пространство! – говорила мать-настоятельница. – Посмотри на Габриэль, как сосредоточенно она читает.

Или:

– Пьеретта, проснись! Твоя книга упала тебе на колени! Почему бы тебе не поучиться у Антуанетты?

Мы не рассказали Джулии-Берте о нашей тайне. Она слишком рьяно следовала правилам и, мучимая чувством вины, могла не сдержаться и признаться во всем. Но по ночам, перед сном, я забиралась к ней в постель, и рассказывала истории из жизни монастырской танцовщицы, и молилась, чтобы ей, как и мне, вместо ужасов снились балерины, красивые графы и любовь с первого взгляда.

Как и обещала Эдриенн после quatorze juillet, в августе нас пригласили в Клермон-Ферран на День Успения, в ноябре – на День Всех Святых, в декабре – на Рождество и в феврале – на Сретение. Каждый раз мы покупали новые журналы, следя за последней модой. Мы вырезали еще несколько фотографий и привезли в Обазин три мелодрамы: «Комната любви», «Женщина, которая глотает слезы», «Брюнетка и блондинка». По мере того как росла наша тайная библиотека, расширялись наше воображение и наш мир.

Когда в апреле следующего года мы приехали на Пасху, лил дождь, les vaches qui passent[12], как выразился дедушка, не позволяя нам выйти наружу. Он вручил каждой по монетке и отправился в кафе. Бабушка тоже куда-то уехала, и мы остались в доме одни.

– Мы устроим чаепитие, – сообщила Эдриенн. – Все élégantes пьют чай после обеда. Нам нужно попрактиковаться.

Несмотря на ливень, мы выскочили из дома, чтобы купить чай. Оставшиеся деньги Эдриенн и Габриэль потратили на ленты и лимоны, сок которых, как утверждали, выравнивал цвет лица. Джулия-Берта приобрела консервы из сардин, чтобы покормить совершенно диких кошек, которые рыскали вокруг дома. Свою монетку я решила сохранить.

– Но в Обазине нечего купить, – удивилась Габриэль.

– Это не для Обазина, – возразила я. – Это на потом.

Сестра рассмеялась.

– Потом? Это слишком далеко. Я хочу сладенького сейчас, пока мы не вернулись в монастырь, где нам постоянно твердят, что поедание чего-то менее пресного, чем печенье для причастия, – это чревоугодие. К тому же что тебе дадут несколько сантимов?

Я не обратила внимания на ее слова, наслаждаясь солидной тяжестью монеты, словно держала в кармане кусочек своего будущего.

СЕМЬ

Каждое воскресенье после обеда нас заставляли в сопровождении сестры Ксавье бродить вверх и вниз по холмам Центрального массива «для укрепления здоровья», которое, по словам монахинь, было слабым оттого, что мы с детства жили в бедности. Во время одной из таких зимних прогулок я пыталась представить себе, что сейчас весна, что я нахожусь в Булонском лесу и, подобно élégantes из журналов, неторопливо прогуливаюсь под тенью шелкового зонтика с оборками, как вдруг услышала, что Габриэль говорит Элен:

– Наш отец сейчас в Америке. Он сумел разбогатеть и скоро вернется за нами.

Я чуть не споткнулась о выступающий кусок вулканической породы, но вовремя его заметила и удержалась на ногах. Элен фыркнула:

– Если он сколотил состояние, то почему ты с сестрами здесь?

Габриэль вздернула подбородок.

– Чтобы получить образование. Я написала ему письмо с просьбой привезти мне белое платье из шифона. Он обещал сделать это.

– Ты все врешь! – возмутилась Элен.

– Ты просто завидуешь! – парировала моя сестра.

Элен скрестила руки на груди.

– Ты от нас не отличаешься. Такая же никому не нужная сирота. Перестань воображать, что ты чем-то лучше.

– Да, я лучше! По крайне мере лучше тебя!

– На самом деле ты хуже. Мои родители умерли, но твой-то отец все еще жив. И он не хочет тебя видеть. Вероятно, он этого никогда не хотел.

Я едва сдержалась, чтобы изо всех сил не пнуть Элен. Мне ужасно хотелось толкнуть ее с обрыва и слушать, как она кричит, падая в пропасть.

Но вместо этого я протиснулась между ними и полезла в карман, в котором иногда носила сэкономленные монетки, полученные от дедушки.

– Он вернется за нами! – повторила я. – Между прочим, он посылает нам деньги. Вот, смотри! – Сантимы на моей ладони блеснули на солнце, и я быстро убрала руку обратно.

Лицо Элен сделалось пунцовым.

– Видишь, – усмехнулась Габриэль. – Что я говорила!

– Хм, – только и смогла промычать Элен. Она отошла от нас к Пьеретте, и они резко свернули в другую сторону.

Мы с сестрой шли в неловком молчании, ее слова эхом отдавались у меня в голове. Наш отец вернется? Она написала ему?

Это не могло быть правдой. Это не было правдой! У меня не оставалось никаких сомнений на сей счет. И я почувствовала болезненный укол в сердце. Казалось, что после наших поездок в Клермон-Ферран, долгого общения с Эдриенн и чтения мелодрам Габриэль не так часто думает об Альбере и уже перестала надеяться на его возвращение. Благо Джулия-Берта шла далеко впереди, рядом с сестрой Ксавье, и не могла слышать эту перепалку. Она ведь верит каждому слову!

Я одернула шарф на шее, пытаясь отогнать темные мысли, навязчиво кружащие в голове. Мне снились принцы. Габриэль снился Альбер. Он был ее принцем.

– Может быть, он действительно уехал в Америку, – тихо сказала она наконец. – И уже сколотил состояние. Возможно, он прямо сейчас едет за нами.

Я покачала головой. У меня пересохло во рту и в горле.

– Ты слышала разговоры у бабушки.

Порой, не обращая внимания на наше присутствие, соседи или другие члены семьи называли Альбера le grand séducteur.[13] Кто-то слышал, будто отец в Кемпере продает женскую обувь. Другой говорил, что он в Нанте торгует женским бельем.

– Он не так уж далеко, – пробормотала я, – и все же предпочитает не иметь с нами ничего общего.

Взгляд, который Габриэль бросила на меня тогда, был взглядом взрослого человека, намного старше, чем моя сестра. Взгляд был твердым и непроницаемым, словно панцирь, защищающий ее саднящую душу.

– Тем больше причин представить его тем, кем он не является, – отчеканила Габриэль.

Деревья трещали и кренились, опавшие листья закручивались вверх в безумном вихре, словно пытались вернуться на свое законное место на ветвях. Проникнув в монастырь, сильный порыв выбил щеколду на старых железных воротах, заставив их раскачиваться взад и вперед с громким металлическим лязгом. Я терпеть не могла ветер, который всегда пробирался внутрь, и от его порывов все скрипело и дрожало.

В тот же день я оказалась в лазарете; воскресная прогулка на холоде только ухудшила мое здоровье. Сначала мне было жарко, внутри все горело, а потом так же внезапно стал бить озноб. Я явственно представила, как шепчутся монахини, по обыкновению крестясь, когда речь шла о мертвых: «Болезненная, совсем как ее мать».

Сестра Бернадетта, исполняющая обязанности сиделки, завернула меня в мокрую простыню, чтобы унять жар, растерла мне грудь бальзамом, дала глоток крепкого вина и в качестве дополнительной меры предосторожности окропила мне лоб святой водой. Она уверила, что я буду жить, но лучше перестраховаться, чем потом жалеть.

Габриэль вызвалась дежурить у моей кровати. Благодаря этому она могла избежать катехизисов, рукоделия и читать вволю. Она крепко прижимала к себе Жития Святых, понизив голос настолько, чтобы сестра Бернадетта не услышала вместо испытаний и невзгод святых испытания и невзгоды «Танцовщицы из монастыря» Декурселя.

Выпитое вино и ровный голос Габриэль подействовали успокоительно, и меня стало клонить ко сну. Я не сразу заметила, как мать-настоятельница и сестра Ксавье вошли в комнату. В этот момент Габриэль добралась до той части, где Иветта, крестьянская девушка, которая поменялась местами с балериной, прибывает в Париж.

Габриэль замолчала и быстро захлопнула книгу. Лица монахинь были серьезны. Неужели я все-таки умру? Поэтому они здесь? Аббатиса уставилась на меня, приподняв одну бровь так, что та почти касалась белой полоски, проходившей чуть ниже линии волос.

Моя сестра вскочила. Ее лицо стало таким бесцветным, что я различила полоски голубых вен на ее лбу, напоминавшие завитки плесени на поверхности сыра.

– Что вы делаете?! – воскликнула она. – Это не ваше!

Я приподнялась на локте и увидела в руках настоятельницы свою бело-голубую жестянку, в которую после прогулки положила монеты. Внутри меня все сжалось. А мне-то казалось, что я надежно спрятала ее в темном углу спальни, под кроватью.

Мать-настоятельница принялась цитировать Матфея:

– Не собирайте себе сокровищ на земле, где моль и ржавчина разъедают, где…

– …воры проникают и крадут! – продолжила Габриэль, перебивая ее. Она бросилась к монахиням, выставив вперед руки и выпятив челюсть. Она больше не была танцовщицей из монастыря, чьему облику мы обе стремились подражать. Она была крестьянкой, выросшей на улицах Оверни. – Это деньги Антуанетты, – сказала она. – Вы не имеете права их брать.

Я вздрогнула, испугавшись за свои монеты и за Габриэль.

– Что с тобой происходит, Габриэль? – спросила сестра Ксавье. – Ты хорошо знаешь этот стих. А значит, вы с Антуанеттой должны понимать, что сокровище если и есть, то только на небесах, а не здесь, среди мирского.

Мне хотелось кричать, но я была слишком одурманена, голова раскалывалась от лихорадки. Мои монеты! Мои драгоценные монеты! Они были для будущего. Чтобы случилось Нечто Лучшее.

Настоятельница открыла жестянку.

– А вот это что такое? – возмутилась она, вытаскивая мои вырезки с élégantes, невестами и женихами, принцами и принцессами. – Вы должны собирать молитвенные карточки с изображениями святых, а не ложных идолов.

Снаружи продолжал завывать ветер, в окнах дребезжали стекла. Сломанные ворота лязгали, как старый, изношенный церковный колокол. Я была словно в тумане: ветер, звуки, презрение на лице настоятельницы – все это эхом отдавалось во мне. Я была слишком слаба, чтобы сопротивляться.

Но Габриэль не сдавалась. Она снова обратилась к монахине и на этот раз заговорила более сдержанно:

– Пожалуйста, матушка. В каждый наш приезд дедушка выдает нам по монете, чтобы мы побаловали себя. Я эгоистично трачу все деньги. Но Антуанетта всегда немного откладывает. Она могла бы покупать конфеты, ленты и безделушки, как я, но она этого не делает. Она экономит, чтобы, когда настанет время покинуть монастырь, у нее были средства, которые помогут ей начать новую жизнь.

Я наблюдала за твердокаменным выражением лица настоятельницы, надеясь, что оно смягчится, но этого не случилось. Она вынула маленькую монетку, подержала ее на ладони, а потом сжала ее старыми скрюченными пальцами.

– Мы должны подавать милостыню бедным и нуждающимся, – сказала она, – следуя примеру нашего Спасителя. Священники собирают пожертвования для католической миссии в Китае, чтобы накормить голодающих детей Шанхая. Эти деньги отправятся туда, и тем самым вы проявите благочестие.

Они развернулись и вышли, нижние юбки под их священными одеяниями шуршали по полу, четки, прикрепленные к поясам, болтались по бокам. Они жестом пригласили Габриэль пойти с ними.

Я беззвучно плакала. Где-то в глубине моего воспаленного мозга мелькнула мысль: по крайней мере монахини не упомянули о том, что мы лгали о нашем отце. Слезы все текли по моим щекам, и скоро моя подушка намокла, а я громко хлюпала носом. Я не была «Женщиной, которая глотает слезы».

Я плакала из-за Габриэль, которая все еще тосковала по Альберу, но скрывала это под личиной гордости и лжи, из-за Джулии-Берты, которая видела призраков в каждом углу, из-за братьев, о которых ничего не знала. И я оплакивала потерю моей бело-голубой жестянки, которая была словно дополнительная камера моего сердца, самая священная из всех.

Я пробыла в лазарете неделю, озноб то проходил, то возвращался с новой силой. Джулия-Берта как-то принесла бульон, согревший меня изнутри, как мягкое одеяло. Спустя некоторое время мне стало лучше, но когда монахини входили в комнату, я надрывно кашляла и стонала. У меня не было желания вставать с постели. Я просто хотела спать.

Когда в конце недели вошла сестра Ксавье, я вздрогнула, попыталась зарыться в постель и исчезнуть. Я ждала, что она хлопнет в ладоши, закричит и вытолкнет меня из постели. Проснись, слава моя! Проснитесь, лира и арфа!

Но на этот раз она говорила не слишком громко. Она не называла меня слабой или неряшливой, не попрекала тем, что я закончу свои дни так же, как моя мать. Вместо этого она сообщила, что убедила настоятельницу не отдавать мои сбережения голодающим детям в Китае.

– Это было мудро с твоей стороны – сберечь деньги, – сказала она. – И не быть столь расточительной, как Габриэль. Я сохраню их, Антуанетта, пока для тебя не наступит время уехать отсюда, тогда они тебе действительно понадобятся. А что касается голодающих детей в Китае – бедных и нуждающихся у нас достаточно и во Франции. Когда четыре года назад ты и твои сестры попали к нам, вы были страшно худые и грязные. Говорили только на патуа. Вы даже не знали Апостольского Символа Веры. А теперь декламируете его наизусть.

Она погладила меня по голове, и я с трудом сглотнула слюну. Я так плохо думала о сестре Ксавье, а она оказалась доброй и постаралась мне помочь.

Мне всегда казалось, что монахиням нужно одно – замучить нас. Но передо мной вдруг предстала картина из прошлого, я увидела себя и своих сестер такими, как мы приехали в Обазин, и то, как мы изменились. Они слепили нас, словно реки, вырезавшие Центральный массив. Они дали нам крышу над головой – другого дома у нас не было. Они подготовили нас к миру за стенами монастыря, и это много значило для нас. Даже у Декурселя принцы не женятся на девушках, которые говорят только на патуа.

ВОСЕМЬ

Мы были уверены, что пришло время покинуть Обазин и начать жить самостоятельно. Джулии-Берте было почти восемнадцать, Габриэль – почти семнадцать, а мне – тринадцать. Вылазки с Эдриенн во внешний мир только усиливали наше нетерпение.

Третий год подряд мы праздновали le quatorzejuillet в Клермон-Ферране. Я перестала копить деньги, которые давал нам дедушка. Несмотря на заверения сестры Ксавье, я боялась, что настоятельница передумает и отправит мои сбережения в Китай. Но то была не единственная причина, просто я нашла им другое применение. Пока Джулия-Берта помогала бабушке на рынке, Габриэль, Эдриенн и я посещали цыганку, которая шастала на окраине. Джулия-Берта, строго соблюдающая правила, считала все это богохульством и грехом. Но я руководствовалась стихом из Иеремии: «Ибо только Я знаю намерения, какие имею о вас». Возможно, Бог выгравировал эти планы на наших ладонях. И это казалось мне хорошим способом для Него уследить за всем. Или, быть может, в расстановке карт цыганки проявлялось нечто божественное.

Суеверие досталось нам от отца, который всегда носил в кармане пшеницу. «Для благополучия», – говорил он. Возвращаясь домой после долгого отсутствия, он устраивал драматическую сцену, поочередно кладя руку на голову каждому из нас: Джулии-Берте, Габриэль, Альфонсу, мне и Люсьену, затем пересчитывал нас: «Один, два, три, четыре, пять. Пять. Мое счастливое число». Теперь я знала, что все это пустые разговоры. Он никогда не считал, что ему повезло с нами. Но когда мы были маленькими, Габриэль вслед за ним объявила цифру пять своим номером, начертив ее палкой на земле. В Обазине она вырезала пятиконечные звезды и полумесяцы, повторяя загадочные мозаики на полу коридора, которые мы всегда считали счастливыми и старались наступить на каждую, когда проходили там. Нам казалось, что они питают нас небесной силой.

На цыганке был пурпурно-золотой платок, из-под которого выбивались густые длинные и непослушные волосы, она ловко тасовала и раскладывала колоду Ленорман с загадочными картинками. В колоде были карты с изображением корабля, облаков, дерева, креста и гроба. Их всевозможные комбинации предполагали разные смыслы, которые могли интерпретировать только цыгане. Облака означали беду. Но облака, нависшие над холмами Центрального массива, как мешки с мукой, были обычным делом. Мы к ним привыкли. Деньги, любовь – вот что нас интересовало.

– Однажды ты будешь очень богата, – предсказала цыганка Габриэль.

– Она так говорит, чтобы я потратила на нее все свои деньги, – пробурчала моя сестра себе под нос.

– У тебя случится большая любовь, – сказала она Эдриенн, когда подошла ее очередь.

Эдриенн подалась вперед.

– Но за кого же я выйду замуж?

Чтобы получить больше ответов, обе девушки отправились к хироманту, тем временем цыганка читала мою судьбу.

Кольца на ее пальцах позвякивали, пока она перемешивала карты. Когда она разложила их, открылся гроб и уложенный поверх крест. Я ждала объяснений, но она молча смотрела на меня, словно пыталась изучить мое лицо; ее глаза, темные и бездонные, сверкали из-под низко надвинутого на лоб платка.

– Но ведь гроб может быть и хорошим знамением, – сказала я с надеждой. – Конец чего-то плохого, например. Или смерть чего-то нежелательного.

Она собрала карты, не проронив ни звука.

– Что это было? Что это значит?

– Иногда лучше не знать. – Я поймала ее предостерегающий взгляд.

Внутри меня словно заморозили. Мое сердце, легкие, даже кровь в венах. Неужели случится что-то ужасное?

– Пожалуйста, скажи мне!

Она внимательно посмотрела на меня.

– Ты уверена?

– Да!

Ее голос зазвучал приглушенно:

– Ранняя смерть.

Больше она ничего не сказала. Просто сняла с мизинца кольцо и протянула мне.

– Возьми это.

Широкое золотое кольцо с круглым желтым камнем, красивое, роскошное – что-то подобно в моем представлении могли носить elégante. Я никогда не держала в руках ничего столь великолепного.

– В камне заключена сила солнца, – сказала цыганка. – Он приносит тепло и свет в самые темные места.

Она произнесла что-то еще на незнакомом языке, потом ее глаза стали плоскими, как шторы на окне, и она отвернулась.

Ранняя смерть. Кто-то умрет молодым. Кто-то умрет раньше времени. Вдруг меня осенило, и я облегченно вздохнула. Наша мать. Карты были о Жанне.

Я показала кольцо Габриэль и Эдриенн. Сестра осмотрела его, будто была экспертом по драгоценным камням.

– Оно не настоящее, – заявила она.

– С чего ты взяла? – спросила я.

– С того, что его дала тебе цыганка.

Эдриенн подскочила.

– Наоборот! Это значит, что, вероятнее всего, оно настоящее. Цыгане умеют заполучить что хотят. О, Нинетт, только подумай, ведь когда-то оно могло принадлежать королеве!

Габриэль покачала головой.

– У королев толстые пальцы. Кольцо слишком мало. Оно никогда не подойдет королеве.

– Ну что ж, – возразила я, не позволяя ей все испортить, – зато это как раз подходящий размер для принцессы.

ДЕВЯТЬ

У нас с Габриэль был общий секрет: мелодрамы под половицами, страницы из Декурселя, спрятанные в учебниках и священных книгах. На моей шее на шнурке висело цыганское кольцо, скрытое под рубашкой.

Но когда лето сменилось осенью, Джулия-Берта удивила всех куда более серьезным секретом. Мы с Габриэль, так увлеченные миром Декурселя, упустили его. Никто ничего не замечал. До того дня, когда сестра Женевьева отправилась в садовый сарай за веревкой, чтобы привязать ворота, раздражающие своим лязгом.

Мы с девочками сидели у печи в швейной мастерской и в десятитысячный раз упражнялись в шитье. Элен все рассказывала и рассказывала о мальчике из города, который работал за продуктовым прилавком. Она ездила туда на каникулы со своей двоюродной бабушкой. Его пальцы коснулись ее ладони, когда он протянул ей сливу. И, по словам Элен, это означало, что он влюблен в нее. Она продолжала бубнить, как вдруг откуда-то из глубины монастыря раздался громкий вопль, заставивший всех нас подскочить.

Иголка с ниткой выскользнули у меня из рук и упали на пол. Похоже, то была Джулия-Берта. Однажды она долго оставалась безутешной, когда горный ястреб схватил крольчонка и улетел, зажав бедняжку в острых когтях. Она горько плакала, когда нашла на земле птичье гнездо, а в нем разбитые яйца, кусочки скорлупы, двух невылупившихся птенцов, розовых и сморщенных, у которых никогда не вырастут перья и которые никогда не полетят.

Но сейчас она кричала по-другому.

Я в панике бросилась на звук громких рыданий, Габриэль бежала следом. Мы неслись по коридорам, потом вниз по истертым каменным ступеням широкой лестницы, к комнате настоятельницы, и остановились только перед закрытой дверью. Было слышно тихое бормотание монахинь. Джулия-Берта плакала, повторяя снова и снова:

– Но он говорил, что любит меня.

Он?

Мы с Габриэль ошарашенно переглянулись. Через дверь доносились обрывки слов сестры Бернадетты:

– …это был сын старого кузнеца… тот самый, который должен был починить ворота… неудивительно, что они до сих пор сломаны… если бы я не вошла в садовый сарай в тот момент… на грани плотского познания…

Затем «Иисус, Мария, Иосиф», затем раздался стук четок.

На мгновение я затаила дыхание. Джулия-Берта, строго придерживающаяся правил! Джулия-Берта, которая делила мир на правильный и неправильный, добрый и злой! Джулия-Берта тайком встречалась с мужчиной?!

– Но он сказал, что любит меня, – снова всхлипнула она, обращаясь к монахиням. – Любит и хочет жениться.

Голос настоятельницы будто прорезал воздух.

– Жениться на тебе? Он уже женат! У него совсем недавно родился ребенок, его крестили прямо здесь, в храме.

За дверью стояла глубокая тишина, тяжелая, наполненная болью Джулии-Берты.

– Нет, – сказала она слабым голосом. – Нет. Это не может быть правдой. Он хочет жениться на мне. Зачем ему говорить, что он хочет жениться на мне, если он уже женат?

Я словно окаменела, ее слова эхом отдавались у меня в голове. Женатый мужчина. Мужчина, который лгал. Мужчина, у которого дома – жена и ребенок. А séducteur. Совсем как наш отец.

Здесь, в обители, прямо у нас под носом, Джулия-Берта была обманута мужчиной.

Дверь открылась, мы с Габриэль отпрянули. Джулия-Берта вышла, опустив глаза, лицо ее блестело от слез, с обеих сторон ее поддерживали монахини. Сестра Бернадетта, следующая за ними, твердила, что они должны найти священника, найти немедленно, не теряя времени.

Они исчезли в коридоре, когда еще несколько монахинь выпорхнули из кабинета настоятельницы, слишком потрясенные, чтобы обратить на нас внимание. Потом появилась сестра Ксавье.

– Что вы здесь делаете? – строго проговорила она. – Возвращайтесь в мастерскую.

– С Джулией-Бертой все будет в порядке? – спросила я.

– Что с ней будет? – в свою очередь спросила Габриэль.

Монахиня строго посмотрела на нас.

– Вечный покой ее души в опасности. Ваша сестра совершила тяжкий грех против скромности.

Она перекрестилась и бросилась прочь.

Я взглянула на озадаченное лицо Габриэль. Она только качала головой и что-то бормотала себе под нос.

– Если ты собираешься грешить против скромности, – услышала я, – стоит, по крайней мере, делать это с кем-нибудь богатым.

Мы с раннего детства знали об отношениях между мужчинами и женщинами. Мы жили в маленьких комнатах с тонкими стенами или вообще без стен. Мы видели кошек в переулках, коз в загонах, скот в полях. Мы знали, что дети появляются не из капусты.

Помнила ли Джулия-Берта, что делали отец с матерью, когда он возвращался из своих странствий? Помнила ли она возню по ночам, тени на стенах? Наша мать называла это faire l’amour. Заниматься любовью. Джулия-Берта, понимавшая только простой смысл слов, должно быть, думала, что «заниматься любовью» – это словно вязать свитер, что это нечто осязаемое, что можно будет сохранить.

Сиротки в монастыре говорили о свиданиях Джулии-Берты с сыном старого кузнеца как о большом скандале. Монахини часто повторяли предостережение святого Иеронима: «Ты носишь с собой большую сумму золота, позаботься о том, чтобы не встретить разбойников». Когда они говорили это в прошлом, мне хотелось смеяться. Все прекрасно знали, что у нас нет никакого золота. Но теперь фраза приобрела смысл. Джулия-Берта встретила разбойника с большой дороги, и он почти заполучил ее драгоценность.

Бедная Джулия-Берта! Она была подавлена. Не потому, что согрешила, не потому, что во время мессы ей было запрещено причащаться и она оставалась сидеть, пока другие выстраивались в очередь. Не потому, что во время трапезы и в течение дня ее заставляли поститься и проводить дополнительное время в молитве или богослужении Крестного пути[14].

А потому, что при любой возможности она смотрела в окно, на сломанные ворота, в надежде найти во дворе сына старого кузнеца, но его там не было. Его изгнали, и вход в монастырь отныне был ему заказан.

Джулия-Берта была старше меня, но при этом более мягкой и доверчивой, поэтому однажды утром, уходя с мессы, я прошептала Габриэль:

– Мы должны защитить ее. Ей уже исполнилось восемнадцать. Монахини не позволят ей долго оставаться здесь. Они отправят ее куда-нибудь горничной или прачкой, и некому будет за ней присматривать.

– Посмотри, что случилось, когда мы вроде как присматривали, – сказала Габриэль. – И как мы не догадались, что она ускользает?

Мы, знавшие Джулию-Берту лучше всех, понятия ни о чем не имели. Я предполагала, что она уходит, чтобы покормить птиц хлебными крошками или диких кошек объедками. Я должна была быть внимательнее!

– Не волнуйся, – успокоила меня Габриэль. – Монахини пока не собираются ее отсылать, только не сейчас, когда они могут использовать ее в качестве примера того, что нам не следует делать.

И она оказалась права. Теперь монахини проводили бесконечные часы, катехизируя против грехов плоти. Сестра Женевьева требовала стоя читать в унисон отрывки из Послания к Га-латам: «Дела плоти известны; они суть: прелюбодеяние, блуд, нечистота, непотребство… поступающие так Царствия Божия не наследуют».

Монахини также использовали примеры о мучениках из Жития Святых, навсегда вколачивая мрачные деяния этих святых духов в темных уголки нашего разума.

«Столкнувшись с сильнейшими плотскими искушениями, Святой Бенедикт сбросил свою рясу и бросился в куст терновника и крапиву».

«Святой Бернар из Клерво погрузился в ледяную реку в разгар зимы».

«Святой Франциск Ассизский катался голым по снегу и едва не умер от обморожения».

– Как вы думаете, это сработало? – спросила Джулия-Берта меня и Габриэль однажды днем, во время отдыха через несколько недель после инцидента. Она протянула молитвенную карточку, которую всегда носила в кармане: на ней к святому Франциску слетались птицы. – Думаете, холодный снег очистил его от греховных мыслей?

– Не будь дурочкой, – сказала Габриэль. – Святые не настоящие. Все эти истории церковь придумала, чтобы запугать нас.

– Конечно же, святые существуют! – не согласилась Джулия-Берта. – Они есть в книгах.

Я не знала точно, настоящие они или нет, но беспокоилась о Джулии-Берте. Прошел целый месяц, а она продолжала при первой возможности выглядывать в окно. Ее взор всегда был устремлен в сторону ворот. Но вскоре пришел однорукий старик с длинной седой бородой и починил их. Они больше не лязгали.

ДЕСЯТЬ

Я должна была догадаться обо всем в тот момент, когда небо посерело, воздух словно застыл, тяжелые облака низко опустились над горными вершинами и на землю упали первые хлопья снега. Они становились все гуще и гуще, пока весь внешний мир не облачился в белое, как во время причастия.

В классе было тепло и сухо, и я, не обращая внимания на очередную метель, задумалась над математической задачей, написанной на доске. Пьеретту вызвали ее решать; идя между парт, она посмотрела в окно и вскрикнула. Мы все бросились к окнам, даже сестра Ксавье, которая ахнула и велела нам вернуться на свои места.

– Опустите головы и молитесь! – почти прокричала она, вылетая за дверь; ее головной убор трепетал, словно пара крыльев.

Но мы стояли как завороженные и смотрели на голую Джулию-Берту, катающуюся по сугробам, ее бледная кожа почти сливалась с белым снегом. Монахини выбежали из здания; когда они пытались поднять ее, от заполошного дыхания у их лиц клубился пар, ветер нещадно трепал их юбки.

Мое сердце колотилось в груди, будто в подушечку для булавок втыкали тысячу острых иголок.

– Что она делает? – перешептывались девушки.

Они не видели того, что было известно мне: святой Франциск катается голый по снегу. Она пыталась очиститься от греховного искушения, от своего плотского желания к сыну старого кузнеца.

Наконец сестра Ксавье, накинув на бедняжку черные шерстяные монашеские шали, подхватила ее на руки и понесла к двери. Как долго Джулия-Берта там пробыла?

Я ринулась вниз, в лазарет, но его двери были закрыты. Габриэль уже стояла там, и мы молча обнялись.

– С ней все будет в порядке, – сказала сестра Бернадетта, когда нас наконец впустили. Джулия-Берта спала; я опустилась на колени у кровати и взяла ее за руку, чтобы пощупать пульс; одеяло медленно вздымалось на ее груди.

О, Джулия-Берта! Если бы только раны и печали можно было излечить в свежевыпавшем снегу. Если бы только тоска по любви заглушалась холодом и льдом, я бы каталась там вместе с тобой.

Я не удивилась, когда несколько недель спустя монахини сообщили нам, что наша бабушка едет в монастырь. После пребывания в лазарете Джулии-Берте трижды удалось улизнуть в город. Она бродила в поисках сына кузнеца, пока кто-нибудь не находил ее и не приводил обратно.

Ей нельзя было оставаться в Обазине.

Однажды днем, складывая наволочки, я услышала разговор настоятельницы и сестры Ксавье, стоявших у бельевого шкафа.

– Для Джулии-Берты лучше быть в кругу семьи, – тихо проговорила матушка. – Их бабушка с дедушкой переехали в Мулен, и Джулия-Берта вполне может пожить у них. Что касается Габриэль и Антуанетты, вы уже говорили с матерью аббатисой?

– Да, – быстро ответила сестра Ксавье, словно желая ее успокоить. – Они все время под строгим наблюдением. Она заверила меня, что их добродетель будет в безопасности.

– А двери? – В голосе настоятельницы слышалось сомнение.

– Все время запираются. Им будет разрешено покидать помещение только для мессы и других благочестивых целей.

– Но солдатские казармы… – начала мать-настоятельница.

– На другом конце города. Далеко от пансионата.

Я уронила наволочку.

Казармы.

Пансионат.

Мне не терпелось рассказать об этом Габриэль. Мы поедем в Мулен, в пансион Нотр-Дам! Мы будем рядом с Эдриенн.

Новые силуэты

Мулен

1900–1906

ОДИННАДЦАТЬ

Когда в первый день пребывания в пансионе Нотр-Дам я расположилась на обед в столовой, ко мне подошла Эдриенн и, наклонившись поближе, зашептала:

– Нинетт, ты не на своем месте. Здесь сидят payantes[15].

Payantes, объяснила Эдриен, это богатые девушки, за которых платят их родители. Мы назывались nécessiteuses[16]. И имели возможность находиться здесь за счет благотворителей. Я быстро усвоила, что в пансионе у каждого свои места. Наше оказалось на самом дне.

– Посмотрите, как они едят, – хмурилась Габриэль, глядя на столик богачек в другом конце комнаты. – Точно свиньи у корыта. А вот эта уродина! – продолжала она. – Ее кожа похожа на Центральный массив, а подбородок – словно Пюи-де-Дом. И все же она уверена, что лучше нас. И та, – кивнула она в сторону темноволосой девушки, сидевшей к нам ближе всех. – Если ты богат, это вовсе не означает, что тебе не нужно мыться. Я даже отсюда чувствую, как от нее несет.

У нас были разные столы, разные спальни, разные классы, разная форма. Мы все носили черные блузы и юбки, но если у payantes они были новые и хрустящие, из гладкой и дорогой ткани, то у нас – плохо подогнанные, с чужого плеча, с маслянистым блеском от износа, выцветшие от слишком частых стирок. Мы надевали поверх формы фартуки, потому что, пока payantes наверху упражнялись в игре на пианино или причудливом рукоделии, мы внизу мыли полы или скребли кастрюли. Все ученицы носили на плечах пелерины, маленькие накидки, похожие на цветочные лепестки; у них – из роскошного темно-красного кашемира, у нас – из черной шерсти, грубой и узловатой, будто payantes были розами, а nécessiteuses – сорняками.

В Обазине мы сознавали в полной мере, что бедны, но там были бедны все. Мы не думали об этом постоянно. Здесь же нам напоминали о нашем скромном положении каждую минуту.

Даже на торжественной Мессе у nécessiteuses было свое место.

В соборе богатые девушки первыми проходили в престижную центральную часть нефа вместе с остальной паствой, в то время как мы, олицетворение католической благотворительности, ютились в стороне и кое-как размещались под парящими сводами и стрельчатыми арками, среди скульптур, горгулий и разноцветных витражей, которые Габриэль называла грубыми. Все это так отличалось от строгой простоты Обазина! Канониссы присоединялись к payantes, напоминая богатых старых тетушек; возможно, так оно и было. Только одна пожилая канонисса, сестра Эрментруда, сидела с нами в качестве наставницы; очевидно, при жеребьевке ей досталась короткая палочка.

– Удивительно, что они считают нас достойными Тела Христова, – вздохнула Габриэль однажды. Это было в воскресенье, когда мы только что приняли святое причастие и снова опустились на колени для долгой безмолвной молитвы.

– Тело получают они, – усмехнулась я. – Скорее всего, нам достается рука или нога.

Я не собиралась их смешить, но стоявшая рядом со мной на коленях Эдриенн фыркнула. Краем глаза я заметила, что она пытается сдержать смех. Ее плечи тряслись. Лицо порозовело. Зараза перекинулась на Габриэль, а потом на меня. Чем больше мы старались сохранять серьезный вид, тем смешнее нам становилось. Девушки, стоявшие поблизости, смотрели на нас и хмурились, боясь, что мы можем навлечь на всех неприятности. Смех во время мессы был практически смертным грехом.

Но сестра Эрментруда плохо слышала, а остальные канониссы находились далеко, по другую сторону прохода. Они никак не могли нас видеть и слышать. Они даже не могли дотянуться до нас палкой. Высокие и могучие, защищенные своим высоким и могучим миром, они понятия не имели, чем могут заниматься низшие.

ДВЕНАДЦАТЬ

– Пусть мы не можем позволить себе дорогих тканей, – заявила Габриэль, – зато можем подогнать форму так, чтобы она отлично сидела. Эти овцы ничем не лучше нас.

Когда мы впервые прибыли в пансион полгода назад, нам выдали по два комплекта униформы nécessiteuse. Теперь, в комнате Эдриенн – любимицы канонисс, благодаря чему в ее распоряжении была монашеская келья, – я, не скрывая тревоги, таращилась на вторую униформу Габриэль, распоротую по всем швам: рукава и воротник вместе с частями юбки разложены на кровати, как кусочки головоломки.

– Не волнуйся, – успокоила она меня. – Я соберу все кусочки вместе, да так, что они будут отлично подогнаны. Посмотрите, какие дурацкие рукава. Мы похожи на клоунов. А эти юбки! Как будто мы бегаем в мешках на ярмарке.

Это было правдой. Я весь день ходила, чувствуя себя картошкой с ногами. В то время как Эдриенн казалась гармоничной даже в подобной униформе: ее естественная грация каким-то образом компенсировала плохое качество платья. Наши с Габриэль хрупкие фигурки терялись в ткани, подобно Ионе в чреве кита[17]. Наши несуразные рукава попадали в суп, в чернильницы, в воду для мытья посуды; во время ходьбы мы спотыкались о длинные подолы юбок, потому что цеплялись за них носками ботинок.

Я знала, что канониссы накажут Габриэль за уничтожение чужого имущества, за тщеславие, за множество других грехов, о которых они будут голосить, как Моисей, с громом и молнией, под звуки труб. Но потом я вспомнила, как смотрят на нас богачки – всегда свысока! – и принесла свою запасную форму и распорола на ней швы. Каждый раз, когда я дергала за ниточку, мне казалось, что я дергаю за волосы ухмыляющуюся payantes или смягчаю напряженные выражения лиц монахинь.

В течение двух недель мы работали тайком, при любом удобном случае. Эдриенн помогала когда могла.

– Нинетт, у тебя слишком крупные швы. Сделай потоньше, – наставляла меня Габриэль, и ее густые черные брови сходились на переносице, образуя морщинку.

– Вынь эту нить, Нинетт, и сделай шов еще раз. Он кривой.

– Нет, Нинетт, не слепой стежок. Используй перекрестный, чтобы подшить подол. Тут нужна дополнительная поддержка.

Было время, когда мне хотелось ткнуть ее иголкой. Но это была серьезная работа. Мы не просто подшивали или вышивали крестиком простыни и наволочки для чужой постели, как это было в Обазине. Здесь все было иначе. И моя сестра была так же придирчива к своей работе, как и к моей. Если ее что-то не устраивало, она начинала все сначала и заставляла меня делать то же самое. Теперь, когда она делала это для себя, шитье приобрело для нее привлекательность. Она примеряла свою обновленную форму и внимательно изучала ее в отражении окна, а потом заставляла меня примерять свою, одергивая ее так и эдак.

– Нет, – качала головой Габриэль. – Нет. Все равно неправильно.

Когда она наконец осталась довольна, наступило время для нашего грандиозного выхода.

На восходе, в тусклом утреннем свете, я застегнула свою новую блузку, разгладила юбку, расправила плечи и выпятила грудь. Весь день во время уроков и за едой остальные nécessiteuses бросали на нас любопытные взгляды. Даже кое-кто из payantes, обычно не обращавших на нас внимания, украдкой рассматривал нас.

Дизайн одежды почти не изменился. Наши правки были едва уловимы. Однако теперь форма сидела как влитая, подчеркивала тонкие талии, до этого скрытые под массой ткани, и позволяла нам свободно двигаться. Словом, мы смотрелись вполне достойно.

Нет, мы не казались состоятельными, но выглядели Кем-то Лучше и впервые чувствовали себя именно так.

Наши новые силуэты заметили не только девушки.

В тот же день перед обедом нас с Габриэль позвали в кабинет матери-настоятельницы. Аббатиса преподавала естественные науки, повсюду на стенах висели рамки, где аккуратными рядами были приколоты бабочки, ниже располагались витрины с окаменелостями и костями, все классифицировано и помечено, все на своих местах. Я никак не могла отделаться от ощущения, что в воздухе витает запах мертвечины. Среди этих реликтов, неодобрительно хмурясь, стояли сестры Гертруда и Иммакулата. Мы присели в реверансе, потом сложили руки перед собой и уставились в пол.

– Что вы сделали со своей одеждой? – спросила сестра Иммакулата.

– Мы просто подогнали ее по фигуре, – ответила Габриэль. – Теперь она нам подходит.

– Значит, подходит? – процедила сестра Гертруда. – А чем, позвольте спросить, ваша одежда не устраивала вас раньше? Разве она не прикрывала вашу плоть? Не защищала вас от холода? Не говорила о вашей скромности?

– Все так, сестра, – ответила Габриэль, поднимая глаза. – Но она также мешала.

– Мешала чему? – уточнила мать-настоятельница, и по ее лицу поползли розовые пятна. – Твоей гордыне?

Сестра Иммакулата подошла поближе, надела очки и осмотрела рукав Габриэль, кромку подола и шов на плече.

– Хм, – только и проговорила она.

Затем повернулась ко мне, изучила юбку, боковой шов, пояс.

– Хм, – повторила она.

Сестра Иммакулата заставила нас поднять руки и повернуться. Затем протянула свои очки сестре Гертруде, которая внимательно осмотрела сделанные нами швы; то же самое проделала мать-настоятельница.

– Очень аккуратно, – пробормотала она. – Никаких ненужных украшений. Отличная работа.

– Швы ровные и почти незаметны, – подхватила сестра Гертруда, и сестра Иммакулата кивнула в знак согласия.

Габриэль скрестила руки на груди.

– Одежда payantes хорошо подогнана. Почему нашу нельзя подогнать?

Канониссы напряглись. В комнате словно перестало хватать воздуха. Мне захотелось протянуть руку и дернуть Габриэль за ее идеально сшитый рукав.

Сестра Гертруда шагнула к Габриэль. Палец монахини был так близко к вздернутому подбородку моей сестры, что почти касался его.

– Вы, мадемуазель Шанель, гордая девушка. Именно гордыня превратила Люцифера в сатану. Гордость заставила Еву вкусить запретный плод. Гордость есть начало греха, и тот, кто имеет ее, изольет мерзости…

Мать-настоятельница подняла руку, прерывая этот поток красноречия.

– В часовню, мадемуазель. Вы обе можете носить свою перешитую форму, но прямо сейчас вместо обеда вы встанете на колени и будете молиться за свои души. В Послании к Колоссянам сказано: облекитесь в сердечное сострадание, в великодушие и смирение. Вот что важно.

Всю дорогу до часовни мое лицо горело. Смирение? Payantes не были одеты ни во что, кроме высокомерия. Я опустилась на колени, но, вместо того чтобы молиться о смирении, вознесла благодарность. Монахини всегда говорили о прозрении, и теперь, благодаря гордой Габриэль, оно впервые нашло на меня. Нам не нужно мириться с той участью, которую нам уготовили. С плохо сидящей формой, с чем бы то ни было. Больше – нет! Не теперь, когда у нас есть желание и наши умелые руки.

Это нечто большее, чем просто облегающая юбка или блузка. Это – о будущем, о силе, которую я никогда не чувствовала раньше, и все это из-за кроя ткани и расположения швов.

ТРИНАДЦАТЬ

В Мулене воздух низко гудел днем и ночью, город пульсировал, шумы и запахи la vie[18] просачивались сквозь стены, полы, окна. В мире сменялись времена года, и только в пансионе Нотр-Дам все оставалось неизменно.

Я не был уверена, что хуже: быть так далеко от жизни, гор и лесов или быть так близко, что можно услышать ее по ту сторону запертых дверей, но не иметь возможности дотронуться.

С тех пор как бабушка с дедушкой перебрались в Мулен, поездки в Клермон-Ферран прекратились. Нам позволяли выходить из пансиона только на воскресную мессу. Мы парами шли по узкой мощеной улице к ближайшему собору, искоса поглядывая на училище для мальчиков, чтобы хотя бы мельком увидеть их: в черных рубашках и широких черных галстуках, курящих crapulos[19] во дворе, подальше от глаз учителей. Каждая надеялась поймать на себе их взгляд. Если мы оборачивались, проходя мимо Hôtel de Ville, рассматривая стильных путешественников с кучей чемоданов, шляпных коробок и впечатлений от других мест, канониссы бранили нас.

– Следите за глазами! – шипели они, предупреждая нас, чтобы мы не зевали.

Мы жили в Мулене чуть больше года. В июне мне должно было исполниться шестнадцать, я вытянулась. И теперь носила длинную, доходящую до лодыжек юбку и рубашку, которая застегивалась спереди, а не сзади. У меня начались менструации, и Габриэль показала мне, как пользоваться тканью и марлей. «Англичане высадились на берег», – говорили мы, девушки, когда это происходило (английские солдаты носили красные мундиры). Или это был «момент Луны». В Обазине монахини называли это проклятием, доказательством наших грехов и нечистоты, покаянием за предательство Евы в Эдемском саду.

– Это проклятие, – впервые согласилась с ними Габриэль. – Но это также означает, что здесь нам осталось недолго. Мы сможем уехать и жить, как хотим, стать теми, кем хотим.

Я знала, кем хочу быть, но никогда не думала о том, как именно я этого достигну. Героинь Декурселя обязательно ждал счастливый конец.

Для Эдриенн этот счастливый конец внезапно оказался под угрозой.

У нее появился поклонник, мсье Франсуа Кайо, деревенский нотариус из Варенна, маленького провинциального городка, куда она часто ездила навещать свою сестру Джулию. Он засыпал девушку любовными письмами, и Эдриенн читала их с величайшим огорчением.

– Он стар, а я молода, и если я думаю о нем, мое сердце не парит, мой пульс не учащается, – объяснила она мне и Габриэль однажды днем, когда мы прогуливались в маленьком парке перед пансионом. Подобные прогулки стали доступны нам только потому, что Эдриенн, любимица канонисс, была нашей тетей. В мелодрамах, как правило, герои узнавали, что они влюблены, благодаря парящим сердцам и бешено бьющемуся пульсу. – У меня не кружится голова и не подкашиваются ноги. Я просто чувствую себя подавленной.

Месье Кайо не был кавалерийским офицером в алых бриджах. Он не появлялся на страницах светских газет и журналов. В нем не было ничего от героев Декурселя. Месье Кайо, овдовевший, толстый, почти вдвое старше Эдриенн, просто нуждался в жене, которая готовила бы, убирала и отстирывала чернила с его манжет.

– Поначалу, – призналась Эдриенн, – я не задумывалась над тем, что в каждый мой приезд в Варенн Джулия приглашает его на ужин. Представить не могла, что это намеренно. Даже несмотря на то, что она постоянно твердила, какая это отличная партия, я не обращала на месье Кайо внимания. Но теперь они хотят, чтобы я вышла за него замуж!

Они – тетя Джулия и бабушка – были в восторге от этого брака.

– Говорят, это большая удача для дочери бродячих торговцев, – чуть не плакала Эдриенн. – Они утверждают, что у меня больше никогда не будет такого шанса.

Наша бедная тетя вертела в руках носовой платок. Не о таком будущем она мечтала. Не о таком будущем мечтали мы.

– Но ведь ты не собираешься выйти за него замуж? – спросила я.

– За старого деревенского нотариуса? Конечно, нет! – ответила за нее Габриэль.

Но почему молчит Эдриенн?

Наконец она остановилась и повернулась к нам с выражением чистой муки на лице.

– Я просто не знаю, как сказать об этом Джулии и маме. Они будут так разочарованы!

– Просто скажи им, что ты этого не сделаешь, – взволнованно произнесла я. – Они не могут заставить тебя. Ты никогда не будешь с ним счастлива.

– Скажи им, что Марии-Антуанетте было велено выйти замуж за Людовика Шестнадцатого, и посмотрите, что с ней случилось! – Габриэль издала булькающий звук и провела пальцем по шее, словно разрезая ее.

Эдриенн не рассмеялась и даже не улыбнулась.

– Что, если они правы? – спросила она. – Что, если месье Кайо – лучшая партия, на какую я могу рассчитывать? Я дочь торговцев. С чего мне вообще чудится, будто я достойна большего?

Эти слова огорчили меня.

– Они не правы! – запротестовала я. – Ты достойна лучшего!

Все очень просто. Я подумала, но не произнесла это вслух, потому что ощутила себя пустой, как тростник. «Если уж ты не достойна, что тогда говорить о нас?»

Эдриенн с трудом убедила тетю Джулию пригласить меня и Габриэль в Варенн на праздник Первое мая – lafête du muguet[20]. Мы не носили алых бриджей, но были готовы сражаться с этой тетушкой, которую мы никогда не встречали и которая не сознавала истинной ценности Эдриенн.

Тетя Джулия, та самая, что познакомила нас с мелодрамами. Эдриенн говорила, что у нее дома их целая куча, вместе с журналами и корзинами, полными швейных изделий, из которых она делала всевозможные украшения для одежды, штор и обивки. Ее любимым занятием была отделка шляп.

Она покупала простые шляпки в универмаге в Мулене или в Виши, затем нашивала на них перья, шелковые цветы и ленты, иногда все сразу.

– Джулия – кутюрье, – сообщила Эдриенн. – Она продает одежду и шляпы дамам из Варенна.

– Дамам из Варенна? – переспросила Габриэль. – Сколько их там? Три?

– Три дюжины, – рассмеялась Эдриенн. – Наверное.

Тетя Джулия сама приехала за нами в Мулен, ее небрежно надетая шляпка была украшена лентами и множеством перьев.

Она размахивала в воздухе железнодорожными билетами. Благодаря ее мужу Полу – начальнику станции – всем Шанель был обеспечен бесплатный проезд.

– Пошли скорее, – сказала она. – Иначе мы рискуем опоздать на поезд.

Выйдя из пансиона, мы прошли мимо сверкающих черных ландо, запряженных четверкой лошадей, ожидающих payantes, чтобы отвезти их на праздник. В теплом воздухе витал аромат ландышей, прекрасными букетами которых были заполнены все цветочные лавки. Сирень цвела пурпурными гроздьями, на деревьях мерцали и плясали листья, чувствуя себя свободными, хотя, подобно нам, они были связаны. Тетя Джулия и Эдриенн шли впереди, а мы с Габриэль следовали за ними, делая вид, что мы заядлые путешественницы, а не бедные родственницы с ограниченными возможностями и бесплатными билетами. На улицах было не протолкнуться из-за лошадей, повозок и экипажей, город жил в своем ритме, люди толпились в кафе и магазинах.

На вокзале носильщики тянули за собой тележки, нагруженные чемоданами и сундуками. Здесь я вдруг заметила, что Эдриенн двигается чуть медленнее, слегка покачивая бедрами, и Габриэль тоже. Оглядевшись, поняла, почему. Мы как раз проходили мимо группы офицеров с лихо закрученными усами и в алых бриджах. Они смотрели на Эдриенн и Габриэль с интересом, как кошки на мышей. Странная, но приятная вибрация прошла сквозь меня, когда я поймала их взгляды на себе. Я постаралась идти плавно.

Но когда мы дошли до платформы, тетя Джулия строго посмотрела на Эдриенн и, прежде чем обратиться к кондуктору, произнесла:

– Господа офицеры не женятся на дочерях коробейников.

Ее слова причиняли боль. Габриэль попыталась успокоить Эдриенн, стоявшую с остекленевшим взглядом:

– Сейчас одна тысяча девятьсот второй год. Новый век. Любой офицер предпочел бы тебя payante с плоским лицом.

На вокзале Варенна нас встретил дядя Поль, к счастью, без сопровождения старого толстого джентльмена с чернильными пятнами на манжетах. На нем была шляпа-дот, украшенная золотой тесьмой, и он имел осанку генерала, командующего войсками – правда, железнодорожными. Длинный солидный сюртук доходил ему до колен, манжеты были украшены золотыми галунами, медные пуговицы с надписями «Chemin de Fer» и «Paris Orleans» ослепительно сверкали. На шее у дяди висел свисток. Он так же, как и офицеры, был человеком в форме, но совершенно не походил на них, его манера поведения не отличалась ни дерзостью, ни развязностью. Тетя Джулия шла рядом с ним с нарочито надменным видом. Здесь, в Варенне, ее муж имел какой-то вес, а значит, и она тоже.

Но в отличие от Мулена в Варенне не было публики, которой дядя Поль мог бы руководить. Пока мы шли по тихой Авеню-де-ля-Гар, отдаляясь от центра города, мимо нас время от времени проезжали на телегах фермеры или подмастерья, но ни экипажей, ни ландо не было видно. Дома аккуратно выстроились в один ряд, не так, как в Мулене, где они буквально громоздились друг на друге вдоль узких извилистых дорог. Тут не было никакой суеты, лишь звук наших шагов по старой булыжной мостовой. Варенн был еще одной деревней, похожей на Обазин. Пригоден для стариков и тех, кто нуждается в деревенском воздухе, но это точно не то место, где Эдриенн хотела бы провести остаток своей жизни.

К счастью, дом тети Джулии и дяди Пола со светло-голубыми ставнями и оконным ящиком, увитым пышной красной геранью, выглядел довольно веселым. На первом этаже располагались гостиная и кухня. Наверху, как сказала нам Эдриенн, находились три маленькие спальни. Я в изумлении оглядывалась вокруг. Желтые занавески в разноцветных лентах и цветочках обрамляли окна. Подушки были взбиты и расшиты бисером, скатерти отделаны кисточками и галунами. Казалось, тетя Джулия стремилась украсить все, даже маленьких мальчика и девочку, которые вышли поприветствовать нас. Я и забыла, что у нее тоже есть дети. Они направились прямо к Эдриенн, которая обняла их.

– Это Марта, – сказала тетя Джулия нам с Габриэль, положив руку на плечо девочки в платье с бесчисленными оборками. – А это Альбер.

Я внутренне съежилась. Альбер. Тетя Джулия назвала своего единственного сына в честь нашего отца.

Должно быть, они были близки. Но, очевидно, любовь к брату не распространялась на нас. После смерти матери мы вполне могли жить в этом доме с его дружелюбной геранью и причудливыми занавесками. Места было предостаточно. И тогда бы мы тоже носили платья с кучей оборок.

Я покосилась на Габриэль. В ее холодном взгляде читались мои мысли. Где бы мы ни были, всегда одно и то же. Пребывание рядом с payantes – напоминание о том, что мы nécessiteuses. Быть рядом с семьей – напоминание о том, что мы никому не нужны.

Кроме Эдриенн.

Она помогала нам, когда никто и не пытался. Теперь мы поможем ей.

ЧЕТЫРНАДЦАТЬ

При первой возможности мы принимались по очереди читать вслух истории о сердечных делах. Но тетя Джулия, не обращая на это внимания, хвалила месье Кайо, который был «уважаемым арбитром конфликтов», «умным составителем контрактов» и «доверенным хранителем семейных тайн».

– Джулия, – наконец не выдержала Эдриенн, натянуто улыбаясь и отчаянно пытаясь перевести разговор. – Почему бы тебе не показать Габриэль и Антуанетте, как делать цветочки из ткани?

– Как те, что на занавесках? – подхватила я, пытаясь помочь. – Мне очень хочется узнать, как их сшить. Они такие красивые!

Габриэль сердито покосилась на меня, потому что считала все эти украшения вульгарными.

Мы собрались вокруг кухонного стола, и тетя Джулия достала корзинку с заготовками.

– Эдриенн, – не унималась она. – Ты помнишь, что у месье Кайо один из лучших домов в Варенне?

Я прервала ее, чтобы сменить тему, и затараторила:

– Знаете, в пансионе нас не обучают ничему полезному. А мы не собираемся жить в простой, скучной одежде, когда уедем. Учиться тому, что делаете вы, гораздо практичнее. – Я натянула нитку, прошитую через квадратный лоскут ткани, так туго, как она показала, и квадрат превратился в цветок. – Вуаля!

Но тетя Джулия не слушала. Она продолжала рассказывать о доме месье Кайо, будто это был сам Версаль, описывая, какие у него грандиозные планы касаемо «внутренней сантехники» и «газовых устройств».

Габриэль в сотый раз закатила глаза. Эдриенн нахмурилась, и я снова встряла:

– Хотела бы я знать, как украсить шляпу!

– О да, – подхватила Эдриенн. – Покажи нам, пожалуйста, Джулия.

Тетя достала другую корзинку, почти доверху заполненную перьями, цветами и миниатюрными копиями фруктов. Она говорила об их размещении, о том, как правильно расположить, как прикрепить. И о месье Кайо!

– И это все? – удивилась тетя Джулия, когда Габриэль протянула ей соломенную шляпку, украшенную всего лишь одной лентой. – Не хочешь добавить еще одну-две ленты? Или хотя бы гроздь винограда?

– Нет, – отрезала Габриэль.

– А я бы так и сделала, – попыталась я смягчить ситуацию.

Мне казалось, нам не стоило слишком явно демонстрировать наше отношение к ее стилю.

Тетя Джулия повернулась к Эдриенн и заявила с искренним воодушевлением:

– Когда ты будешь жить здесь, в Варенне, у нас будет свой собственный магазин модных платьев. Разве это не прекрасно? Все захотят покупать наши творения! – Габриэль закашлялась. – Месье Кайо пользуется в городе большим уважением, – сказала тетя Джулия. – Он очень хорошо зарабатывает. Вот что важно.

Эдриенн попыталась не уступать:

– Для меня важно не это.

– Не говори глупостей. Шанель всегда были бедны. С трудом выкручивались. Переезжали с места на место. Но у тебя есть шанс стать такой, как я. Выйти замуж за солидного человека. Иметь собственный дом. Выбиться в люди. Это большая честь, что месье Кайо хочет жениться на тебе.

– И я бы оскорбила его, согласившись выйти за него замуж, когда не испытываю к нему никаких чувств, – проговорила Эдриенн.

– Ты бы научилась любить его.

– Как говорят священники, мы должны научиться любить прокаженных и нечистых, – пробормотала Габриэль.

Я подавила смешок.

Тетя Джулия резко обернулась:

– Что ты сказала?!

Выражение лица Габриэль было воплощением невинности.

– Мои руки. Мне нужно их вымыть. Они запачкались.

Месье Кайо должен был прийти на обед на следующий день, так что тетя Джулия заставила нас с утра до ночи вытирать пыль и полировать все до блеска. На кухне мы зачем-то снова перемыли чистую посуду.

Я не сводила глаз с Эдриенн. С тех пор, как мы приехали, она все больше бледнела. Я всегда считала, что жить без родителей, когда о тебе никто не заботится, – тяжкое бремя. Но теперь поняла, что в этом была определенная свобода. Что бы мы ни делали, терять нам было нечего и некого.

При любой возможности Габриэль пыталась показать Эдриенн, насколько дурно жить в этом городе и во что превратится ее жизнь, если она выйдет замуж за месье Кайо.

– Шляпы тети Джулии вульгарны.

– Марта – смиренная маленькая мышка.

– У Альбера постоянно течет из носа. Это отвратительно!

– Ты слишком хороша для нотариуса, Эдриенн. Пусть подождет несколько лет и женится на Марте.

Короче говоря, мы убеждали, что, отказавшись от этого замужества, та много не потеряет.

Позже той ночью, казалось, Габриэль наконец-то достучалась до нее.

– Тетя Джулия так нервничает, – говорила моя сестра, распуская волосы; темные пряди падали ей на спину, густые и пышные. – Словно приедет сам папа римский, а не сельский нотариус. Он, вероятно, будет использовать свою салфетку в качестве слюнявчика. Ты должна быть стойкой, Эдриенн. Не позволяй тете Джулии запугать тебя. Ты слишком молода, чтобы осесть в этом болоте. У тебя вся жизнь впереди. Правда, Эдриенн?.. Эдриенн?

Мы обе замерли, когда увидели, что девушка не вынимает булавки из шиньона, не расшнуровывает ботинки и не расстегивает пояс. Вместо этого она вытащила что-то из книги, которую читала, и подняла вверх: то был железнодорожный билет.

– Я никогда не видела Парижа, – сказала она. – Поехали в Париж.

Габриэль рассмеялась. Я почти тоже. Это было не похоже на Эдриенн – предлагать что-то столь радикальное, столь рискованное.

– Ты ведь не серьезно? – осторожно спросила Габриэль.

– Я абсолютно серьезно. Сейчас мы можем спокойно уйти. До утра никто не хватится. Я уточнила расписание. Последний поезд отходит через пятнадцать минут.

Мы уставились на нее. Она даже бровью не повела.

– Ты уверена, что хочешь этого? – пролепетала я. – Джулия будет в ярости. Возможно, никогда не простит тебя.

Обычное спокойствие Эдриенн сменилось решимостью.

– Единственное, в чем я уверена: я не могу больше оставаться здесь ни минуты. – Она укладывала одежду в сумку. – Джулия невыносима. Да, я ее разочарую. Да, я разочарую своих родителей. Да, я разочарую бедного месье Кайо. И думаю, что лучше сделать это с размахом.

Я поймала себя на том, что натягиваю ботинки. Рядом Габриэль заново собирала волосы.

– У меня же есть деньги, – вспомнила я. – Монеты, которые сестра Ксавье вернула мне, когда мы уезжали из Обазина. Они у меня с собой. Это немного, но для начала хватит.

– Мы снимем комнату. – Голос Габриэль слегка дрожал. – И мы всегда сможем найти работу белошвеек, пока не определимся, чем будем заниматься по-настоящему. И почему мы не подумали об этом раньше? Прощайте, канониссы! Прощайте, payantes. Прощайте, тетя Джулия и ваш нотариус. Мы едем в Париж!

Дядя Пол и тетя Джулия всегда рано ложились спать. Он просыпался до рассвета, а она еще раньше, чтобы приготовить ему завтрак и смахнуть с мундира навязчивые ворсинки, которые могли скопиться за ночь. Марта и Альбер тоже были в постели, поэтому ускользнуть незаметно не составило труда.

Идя по Авеню-де-ла-Гар, мы оглядывались по сторонам, словно ночные воры. На станции поезд кряхтел и плевался на рельсы паром, и я почувствовала нервную дрожь, когда из трубы повалил черный дым. Хуже того, в воздухе пахло углем, как будто дядя Пол спал не в своей постели, а позади нас, наблюдая за каждым нашим движением, ожидая, когда нас поймают.

Когда мы шли через станцию, у меня было странное ощущение, что мы шагаем в будущее, оставляя прошлое за закрытой дверью.

В Париже мы будем свободны!

На платформе было малолюдно. Мы торопились к вагону второго класса и были уже на полпути, когда Эдриенн ахнула и уставилась на молодого человека в такой же униформе, как у дяди Пола, но без золотых галунов.

– Мадемуазель Шанель, – улыбнулся он, глядя на нее влюбленными глазами и вместе с тем с любопытством.

Я затаила дыхание, мои ботинки внезапно стали свинцовыми. Юноша явно был удивлен. Он вполне мог помешать нам сесть в поезд. И он может рассказать дяде Полу!

Но Эдриенн быстро взяла себя в руки.

– Месье Дюбуа, – проворковала она, очаровательно кивая в знак приветствия.

– Что вы делаете здесь в столь поздний час? Где господин Костье? – спросил юноша, глядя за спину Эдриенн.

Наша тетя вынула носовой платок и изящно промокнула уголки глаз. О, то была самая прекрасная картина страдания, которую я когда-либо видела.

– Мы получили ужасные новости из Парижа.

Я с благоговейным трепетом слушала, как Эдриенн, никогда не лгавшая, объясняла месье Дюбуа, что мы ее племянницы, получившие сегодня телеграмму из Парижа с известием о неожиданной смерти нашего дорогого дяди. Габриэль, нахмурившись, потянулась за носовым платком, я тоже достала свой и даже пару раз шмыгнула носом.

– Похороны завтра, – продолжала Эдриенн. – Я как тетя должна сопровождать девочек, чтобы они могли отдать последний долг. – Она положила руку в перчатке на плечо месье Дюбуа, ее карие глаза впились в его. – Мой шурин предупредил, что вы будете здесь, и он более чем доверяет вам и просит обеспечить нашу безопасность при посадке в вагон. По приезде в Париж нас встретят родственники.

Месье Дюбуа вытянулся в струнку и прочистил горло.

– Месье Костье всегда может на меня рассчитывать.

Он торжественно, словно под похоронный марш, нарочито официально провел нас через вокзал к двери вагона. Я готова была броситься внутрь, но мы сели не торопясь, с достоинством, как подобает настоящим леди, сопровождаемым своей тетушкой. Месье Дюбуа закрыл за нами дверь; мы молчали, только расправляли юбки на коленях и не осмеливались выглянуть в окно, опасаясь увидеть дядю Пола и тетю Джулию, бегущих через станцию, чтобы остановить нас.

– Давай же! – мысленно торопила я поезд. – Трогайся!

Наконец раздался пронзительно громкий свист. Поезд запыхтел, дернулся вперед, потом назад. Вокруг все вибрировало, я чувствовала, как эти волны отдаются во мне, как колеса скрежещут по рельсам. Еще один долгий выдох, за окном заклубился белый пар – и поезд двинулся вперед, прочь от станции.

Мы были в пути.

ПЯТНАДЦАТЬ

Это была идея Габриэль – пробраться в вагон первого класса.

Мы ехали несколько часов. Время было за полночь. Очень хотелось есть. Нас трясло от холода. Уж наверняка там теплее.

– Мы не видели контролера по крайней мере три остановки, – сказала Габриэль, имея в виду человека с суровым лицом, который ходил по проходу после каждой станции: «Дамы, господа, билеты, пожалуйста». Он напоминал мне деревенского крысолова, патрулирующего переулки, выслеживая добычу. – Он крепко спит, как и все на свете в такой час.

Мы чувствовали себя храбрыми. Слишком храбрыми.

Мы сняли с вешалок сумки и прокрались через тамбур. Все было тихо, если не считать лязга поезда и стука колес по рельсам. Войдя в вагон первого класса, мы на мгновение замерли, пораженные его длиной. Замысловатые светильники украшали ярко расписанный потолок. В проходе был расстелен узорчатый ковер. По одной стороне вагона вдоль стен располагались мягкие скамеечки, обитые роскошными тканями коричневого, синего и золотого цветов. По другую сторону висели длинные, до самого пола, бархатные шторы: одни были задернуты, другие собраны, открывая нашим взорам пустые застеленные постели в купе.

Это напомнило мне общежитие payantes в пансионе, где у каждой была большая кровать, стоящая в углу, толстая занавеска для уединения, полка для собственного фарфорового таза, украшенного голубыми цветами.

Была глубокая ночь. Пассажиры спали за занавесками. А здесь, в самом конце, была свободная кровать с большими подушками и мягкими одеялами, манящими нас внутрь…

«Дамы, господа, билеты, пожалуйста…»

К тому моменту, когда мы услышали его, было уже слишком поздно. Я открыла глаза и увидела заглядывающего к нам контролера с лицом крысолова. Заметив нас, он отдернул штору и теперь стоял с самодовольным видом победителя. Всего секунду назад я погрузилась в блаженный сон élégante. Габриэль и Эдриен тоже задремали. И вот мы – крысы. Мы вскочили с кровати, пытаясь собраться с мыслями.

– Это еще что такое? – рявкнул мужчина. – Что вы здесь делаете?

– Место пустовало, – ответила Габриэль. – Мы никому не помешали.

– Но у вас нет билетов в первый класс!

– Месье, – пролепетала Эдриенн. – Пожалуйста. Мы вернемся в свой вагон. Мы совершили ошибку. Пожалуйста, извините нас. – Она захлопала ресницами и очаровательно улыбнулась.

Но это был не помощник начальника станции из маленького городка. Это был контролер железной дороги Париж – Орлеан, которому было поручено обеспечивать законность проезда в золотой город и из него.

– Простить вас? – усмехнулся он. – Нет, до тех пор, пока вы не заплатите за три билета первого класса плюс штраф.

– Но у нас нет денег, – сказала Габриэль.

– Неужели? Мы прибудем в Париж через десять минут. Вы сможете рассказать об этом в префектуре, когда я арестую вас за кражу и незаконное проникновение.

Эдриенн побледнела, лицо Габриэль стало мрачнее тучи. Когда я вытаскивала из сумочки деньги, в моих ушах стоял оглушительный рев, и это был не поезд.

«Крысолов» забрал все до последнего сантима.

В Париже поезд стоял в ожидании высадки и посадки пассажиров. Вернувшись в вагон второго класса, мы, потрясенные, ждали, когда он двинется обратно по тому же маршруту, по которому только что проехал. Но возвращение в Варенн было немыслимо.

Тетя Джулия наверняка в ярости. В маленьких городках сплетни распространяются молниеносно, и скоро все узнают, что Эдриенн сбежала от уважаемого нотариуса. Когда-то милая девушка, будут говорить они, теперь напускает на себя такой вид, будто Варенн и нотариус недостаточно хороши для нее, простой дочери торговцев. Они обвинят нас с Габриэль – паршивых овец, таких же, как наш лживый отец, – в дурном влиянии. И это еще не все. Контролер с дьявольским взглядом может донести на нас! И тогда работа дяди Пола окажется под угрозой. Он может лишиться своего важного сюртука с причудливыми пуговицами и золотыми галунами.

Нам оставалось только ехать в Мулен и вернуться в пансион.

Бедная Эдриенн. Я внимательно смотрела на нее, пытаясь придумать, как бы утешить, хотя сама чувствовала себя очень несчастной.

Но, к моему удивлению, тетя вовсе не казалась расстроенной. Казалось, она… смеется? Мы с Габриэль ошеломленно уставились на нее.

– Мне очень жаль! – Эдриенн замахала носовым платком. – Я просто не могу… ничего с этим поделать… Я просто…

Я забеспокоилась, что переживания от столкновения с контролером довели ее до истерики. Она бросила вызов своей сестре, чего раньше никогда не делала. Все ее существование было перевернуто с ног на голову. Наше, к сожалению, тоже.

– Пожалуйста, не надо так волноваться, – постаралась она взять себя в руки. – Просто я испытываю такое облегчение! Месье Кайо теперь никогда не женится на мне. А Джулия больше никогда не попытается найти для меня партию. Я знаю, вы расстроены, что мы не добрались до Парижа, но я еще никогда не чувствовала себя такой свободной!

Эдриенн улыбалась, румянец снова заиграл на ее щеках, и боль от необходимости вернуться в Мулен поутихла. Может быть, великие перемены происходят не от одного смелого шага. Мы не добрались до Парижа, но попытались. И благодаря этому Эдриенн была все еще свободна. Приключение напомнило мне о том, что случилось, когда мы подогнали нашу форму. Это по сути то же самое, что добраться отсюда туда или как превратиться из живущих за счет благотворительности в elegante. Вы просто не соглашаетесь с тем, что вам навязывают. Вы сами принимаете решение.

ШЕСТНАДЦАТЬ

– Он называется Дом Грампейра, – сообщила сестра Иммакулата Габриэль и Эдриенн.

Это случилось через несколько месяцев после нашего вынужденного возвращения в пансион, где мы снова заняли свои места, словно ничего не произошло. Было несколько недель тревожного ожидания, что канониссы вот-вот позовут нас для беседы с последующим наказанием. Но, похоже, тетя Джулия не сообщила им, что мы пытались сбежать. Она только вернула нераспечатанными письма Эдриенн с извинениями.

– Они специализируются на кружевах и других роскошных украшениях для модных дам, – продолжала монахиня. – Это недалеко от пансиона, на углу Рю-де-л’Орлаг, где стоит высокая часовая башня. Десбутены – добрая, благочестивая пара, предпочитающая нанимать наших воспитанниц. Им известно, что наши девочки умеют шить. Вы вдвоем едете к ним немедленно. Над магазином есть мансарда, где вы будете спать.

Габриэль и Эдриенн обменялись взволнованными взглядами. Они не могли поверить, что им улыбнулась удача. Я тоже.

– А как же я, сестра? – спросила я. – Я хорошая швея.

– Ты? – сестра Иммакулата нахмурилась. – Ты еще мала, чтобы покинуть пансион.

– Но…

Ее строгий взгляд заставил меня замолчать.

Меня охватила смесь страха и тревоги. Я никогда в жизни не расставалась с Габриэль. Неужели сестра Иммакулата не понимает, что мы всегда должны быть рядом?! Вместе пришли в пансион, вместе должны уйти. И я не маленькая! Мне пятнадцать!

Позже, когда они собирались, Эдриенн попыталась успокоить меня:

– Мы устроимся, Нинетт, а потом вернемся за тобой.

– А что, если вы не вернетесь?

Габриэль перестала возиться с вещами и пристально посмотрела на меня.

– Я знаю, каково это, когда тебя бросают, Нинетт. Я бы никогда так с тобой не поступила!

– Это ненадолго, – сочувственно улыбнулась Эдриенн. – Не волнуйся.

Но я волновалась! Я была на четыре года моложе Габриэль. Может пройти очень много времени, прежде чем канониссы сочтут возможным отпустить меня.

Единственным моим утешением были другие малоимущие: рыжая Элиза, которую мы звали poil de carrotte[21], Сильвия, которая грызла мел, потому что слышала, что от этого исчезают веснушки, полненькая Фифина, плоскогрудая Луиза-Матильда… Они не могли в полной мере заменить Габриэль и Эдриенн, но именно благодаря им я не чувствовала себя одинокой.

За стенами пансиона мы устраивали свои маленькие бунты. Так же, как в Обазине, мы то и дело обсуждали мальчиков. Но теперь мы были старше, более нетерпеливы и измучены непонятными желаниями, что порой вынуждало нас совершать странные поступки. Как-то в воскресенье, возвращаясь с мессы, Сильвия подобрала на тротуаре недокуренную сигарету. В тот же день каждая из нас по очереди приложила ее к губам. Закрыв глаза, мы представляли, что прикасаемся к губам лицеистов, за которыми подглядывали из окна пансиона, выходившего во двор. Иногда, заметив нас, они делали грубые жесты, призывая задрать рубашки. У нас было то, что им было нужно, и это волновало.

А еще мы таскали разные штучки у payantes, пока наполняли водой их кувшины или вытряхивали мусорные корзины. Мы забирали себе предметы, которые были выброшены или валялись без дела, замененные более новыми. У нас были свои тайники с серебряными щетками для волос, у которых отсутствовала щетина, черепаховыми гребнями со сломанными зубьями и потертыми бархатными лентами – остатками мира, столь далекого от нашего. Мы походили на археологов, изучающих реликвии другой цивилизации. Мы, не стесняясь, уносили лосьоны, кремы и пудры – те вещи, которые payantes сами прятали и о пропаже которых не могли донести канониссам, поскольку воспитанницам не позволялось их иметь.

Мы развлекались как могли, чтобы скрасить время, и молились не столько о наших душах, сколько о скорейшем освобождении из нашей священной тюрьмы.

Габриэль и Эдриенн приходили навестить меня, и с каждым разом они все меньше и меньше походили на девушек из монастыря. Теперь это были юные леди из общества. Они иначе укладывали волосы, низко надвигали на лоб шляпы «помпадур», носили совсем другую одежду – блузки с высокими накрахмаленными воротничками, подчеркивающими длинные шеи, и прямые строгие юбки. Но прошло еще немного времени, и они стали выглядеть измученными, с воспаленными глазами, а Габриэль часто раздражалась.

– Я думала, что вас обеих увезли красавцы-офицеры, – пошутила я после того, как они отсутствовали почти девять месяцев.

– Офицеры не заходят в наш магазин, – отрезала Габриэль. – Только богатые высокомерные дамы, которые все еще носят турнюр[22] и пудрятся так, что выглядят словно мешки с мукой. Как будто рождение в богатстве – это какое-то достижение! Удача, вот и все. Это единственное различие между нами и ими.

– Удача, громкое имя и родовой замок, помимо всего прочего, – пробормотала Эдриенн, слабо улыбаясь. Я с тревогой заметила, что даже в ее глазах потускнел огонек.

– Но, по крайней мере, вы свободны, – сказала я. – Вы в большом мире. Вы живете.

Габриэль туже затянула шарф вокруг шеи.

– Мы только и делаем, что шьем. Шесть дней в неделю. Иногда семь. У меня устали глаза, болит спина, болят пальцы. Так что свобода – это последнее, что у нас есть.

СЕМНАДЦАТЬ

Канониссы разрешали девочкам, уже закончившим пансион, участвовать в хоре. И, к моему удивлению, Габриэль и Эдриенн, никогда не проявлявшие особого интереса к пению, через год после отъезда стали приходить на вечерние занятия.

– Мне нужно упражняться, – объяснила Габриэль. Она казалась одержимой и воодушевленной, чего за ней давно не замечалось.

– Упражняться?

– Я хочу стать певицей.

Должно быть, она заметила мое замешательство: вообще-то моя сестра не отличалась хорошим голосом.

– Главное – как ты смотришься на сцене, а не как ты поешь, – произнесла она, рисуясь, словно уже была на публике. – Шитье – это только временно. Как только я стану певицей, я больше никогда не прикоснусь к иголке с ниткой.

Ее новое увлечение помогало расслабляться после тяжелого труда в швейной мастерской. Я была уверена, что это всего лишь мимолетный каприз, но девушки появлялись в хоре каждую неделю. И хотя на улице стоял июнь, Габриэль постоянно носила на шее шерстяной шарф, чтобы поберечь голос.

– Тебе тоже это нужно, Нинетт. Закрывай горло, чтобы не заболеть и не повредить голосовые связки, если хочешь когда-нибудь получить шанс.

Неужели она действительно думает, что я могу быть певицей? На всякий случай я стала более серьезно относиться к занятиям в хоре, хотя тоже не обладала вокальными данными.

Летом у Габриэль и Эдриенн появилась еще одна перспектива.

– Представляешь, Нинетт, – сообщила мне сестра после занятий, – по воскресеньям, когда Дом Грампейра закрыт, мы будем подрабатывать в ателье.

Я не понимала, почему они обе выглядели как заговорщицы, пока Эдриенн не добавила:

– Это место, где молодые кавалерийские офицеры переделывают одежду.

И теперь я не могла дождаться, когда они придут на репетицию хора, чтобы расспросить об ателье.

– Мы работаем в задней комнате, – рассказывала Габриэль. – Но иногда хозяин оставляет дверь открытой, и лейтенанты заглядывают внутрь.

– Нам нельзя отрываться от работы, – продолжала Эдриенн. – Но мы стараемся садиться так, чтобы представить себя наилучшим образом. Иногда они в одних рубашках!

Я живо представила себе эту картину и смеялась до тех пор, пока мимо не прошли две payantes, Эжени и Маргрет – отвратительные создания. Они искоса взглянули на Габриэль и Эдриенн и насмешливо прошептали: «швеи».

Эдриенн проигнорировала их, но Габриэль не сдержалась.

– Посмотрим, кто будет смеяться последним, – огрызнулась она. – Мы-то недолго будем швеями.

– Неужели? – ехидно спросила Маргрет. – Кем же вы тогда будете? Прачками? Горничными?

Габриэль вздернула подбородок и заявила высокомерным тоном:

– Поживем – увидим, не так ли?

Обе насмешницы расхохотались.

– Послушай ее, – говорила Эжени, когда они уходили. – Похоже, она действительно в это верит! И действительно думает, что когда-нибудь выбьется в люди. Да, было бы трогательно, если бы не было так смешно.

Я смотрела на Габриэль, едва сдерживающую гнев и не показывающую вида, что их слова задели ее. В тот момент я видела не свою старшую сестру – я видела маленькую девочку, которая мечтала о Чем-то Лучшем. Я ненавидела Эжени и Маргрет. Мне хотелось отомстить им, причинить боль, как они причинили боль Габриэль, но я не знала, как это сделать, пока несколько дней спустя не пришла моя очередь нести воду в их спальню. В тот раз и каждый раз после я обязательно плевала в их кувшины.

ВОСЕМНАДЦАТЬ

– Вот и ты, наконец! – В голосе Габриэль слышались нетерпеливые нотки. – Ты готова?

Был воскресный, очень теплый для осени день, и по неизвестным причинам меня вызвали в гостиную. Я вошла и увидела Габриэль с Эдриенн в таком приподнятом настроении, что не сразу их узнала. На девушках были новые шляпы, туго затянутые пояса подчеркивали тонкие талии, и создавалось впечатление, что они собираются в какое-то важное место.

– Готова? – удивилась я. – К чему? Разве вы не должны сейчас работать в ателье?

– Мы закончили раньше, – ответила Габриэль.

– Мы заберем Нинетт на час или два, – зашептала Эдриенн на ухо сестре Эрментруде. По воскресеньям канониссы и payantes отправлялись в гости к друзьям или родственникам, оставляя сестру Эрментруду весь день дремать в кресле в гостиной. – Немного свежего воздуха… такой чудесный день… мы вернем ее до ужина, сестра.

– Мы едем к бабушке и Джулии-Берте? – поинтересовалась я для проформы, ответ казался мне очевидным. Куда еще мы могли пойти?

Габриэль загадочно улыбнулась.

– Увидишь, – проговорила она, приводя в порядок мои волосы.

Потом поманила меня за собой к двери, и вот так просто я шагнула из одного мира в другой.

По улицам Мулена Габриэль и Эдриенн двигались легкой, плавной походкой élégantes. Они уверенно прошли по проспекту, свернули за угол и наконец замедлили шаг, когда вдали показалось здание с красным навесом. Он затенял уличное кафе со столиками, накрытыми белоснежными скатертями. За одним из них, небрежно откинувшись на спинки стульев и вытянув ноги, сидели офицеры; похоже, они обратили на нас внимание. Я взглянула на Габриэль и Эдриенн, но они смотрели прямо перед собой, их лица словно застыли, шеи вытянулись, губы слегка изогнулись. Девушки будто намеренно выставляли себя напоказ.

– Офицеры Десятого полка легкой кавалерии, – шепнула мне Эдриенн уголком рта. – Лейтенанты из ателье.

Что-то неуловимое шевельнулось у меня в груди и затрепетало.

– Они постоянно приглашают нас на свидание, – продолжала Эдриенн.

– И наконец мы согласились, – подхватила Габриэль, бросив на меня предупреждающий взгляд. – Не болтай слишком много, Нинетт. Следи за языком!

Следи за языком?! О, ей не стоило волноваться! Единственными мужчинами, с которыми я разговаривала, были священники на исповеди. Я понятия не имела, о чем говорить с кавалерийскими офицерами.

Когда мы подошли к столу, лейтенанты встали.

– Три Грации, – произнес один из них с легким поклоном.

– Элегантность, Веселье и Молодость, – сказал другой, указывая по очереди на Эдриенн, Габриэль и меня.

– А вы, – отвечала Эдриенн, – должно быть, наши героические Аргонавты.

Приветствуя нас, офицеры церемонно целовали нам руки. Когда их губы касались верхней части моей перчатки, Эдриенн представляла каждого, произнося невероятно длинные аристократические фамилии. О, это были не долговязые школьники из лицея напротив пансиона! Это были мужчины, настоящие мужчины лет двадцати с широкими плечами, усами и легкой щетиной на щеках. Я очень старалась не сесть в лужу.

Широким жестом они предложили нам располагаться. И хотя бриджи у них были не алые, а коричневые с широкими лампасами, офицеры все равно выглядели лихо: глядели уверенно, двигались непринужденно. Их высокие черные сапоги со шпорами были забрызганы грязью, изысканные кители с высокими воротничками и рядом круглых золотых пуговиц (верхняя – нарочито расстегнута) слегка помяты. Они выглядели так, словно прибыли сюда сразу после соревнований по верховой езде. И, судя по их спорам, это было именно так.

Официант принес нам чай и поднос с печеньем. Пока офицеры пили кофе и курили, я разглядывала их, пытаясь разобраться в жаргоне и обрывочных фразах. Они хвастались высотой взятых препятствий, породистостью своих скакунов, храбростью и отвагой, и каждый старался превзойти другого. Все это сбивало с толку и волновало.

Громче всех кричал невысокий коренастый офицер с детским лицом, которое он пытался замаскировать пышными навощенными усами.

– Не слушайте его, – кудрявый лейтенант подмигнул мне. – Его лягнула в голову лошадь.

Другой лейтенант, носивший экстравагантное золотое кольцо с печаткой, ткнул его локтем:

– Тебе бы тоже не помешал хороший пинок в голову.

Глаза Эдриенн были широко раскрыты.

– Все это так опасно звучит!

– Да, это опасно, – заявил вощеный ус и подался к Эдриенн, – очень опасно.

Он наклонялся к ней до тех пор, пока «перстень с печаткой» не отодвинул его в сторонку.

– По-моему, звучит захватывающе! – воскликнула Габриэль.

– Мне тоже так кажется, – согласилась я, представляя себе грандиозное зрелище: сильных лошадей и бравых солдат.

– В следующий раз вы сможете увидеть все собственными глазами, – объявил вощеный ус. – Считайте, вы приглашены. Победитель известен заранее, – произнес он пафосно, – но вы станете свидетелями того, как остальные ребята бьются за второе место.

Это привело к еще одной бурной дискуссии, однако в споре не было напряжения и агрессии. Офицеры просто вели себя, как мальчишки, хотя выглядели мужчинами. Это были мальчики-мужчины, новый для меня вид, удивительные создания.

Я тоже стала новым видом. Девушка из монастыря исчезла, словно бабочка, вылезшая из кокона. Моя спина выпрямилась, голова игриво наклонилась в сторону. Я легко смеялась. Кокетливо играла с выбившейся прядью волос. Мои ресницы порхали вверх и вниз, как крылья колибри.

И Габриэль! Такая яркая, веселая и стремительная! Я видела, как она хохотала всякий раз, когда лейтенанты говорили что-нибудь забавное на своем странном языке. Когда она уронила перчатку, они сделали вид, что ссорятся из-за того, чтобы поднять ее, устроив такую сцену, что мы все не удержались от смеха. Габриэль получала внимание, которого всегда жаждала, и я почти не узнавала ее.

Внезапно Эдриенн, сияющая и сдержанная, самая элегантная из Граций, встала и объявила, что мне нужно возвращаться, что «дорогие канониссы» уже заждались. Свет, который горел во мне, погас.

На обратном пути я ныла, что сестра Эрментруда никак не ограничила меня во времени. Я была удивлена, что Габриэль, которая так веселилась, молча согласилась уйти.

– Леди никогда не следует задерживаться слишком надолго, – объяснила Эдриенн. – Запомни это, Нинетт. Леди всегда должна заставлять их желать большего. У нее всегда должно быть место, куда ей нужно спешить.

– Так вот почему ты взяла меня с собой? Я – предлог, чтобы уйти?

– Конечно, нет! – возмутилась Эдриенн. – Мы хотели, чтобы ты пошла с нами.

– И нам был нужен сопровождающий, – добавила Габриэль.

– Что? Я слишком молода, чтобы быть сопровождающим.

– В том-то и дело. Ты все еще школьница. Твое присутствие столь же эффективно, как присутствие старой вдовы в черном крепе. При тебе офицеры не могут позволить себе лишнего.

Я хотела возразить, но придержала язык, понимая, что не важно, была ли я оправданием или сопровождением. Они могли бы не брать меня с собой, но они сделали это.

ДЕВЯТНАДЦАТЬ

Нам не удавалось видеться с офицерами каждую неделю. Порой им приходилось оставаться в полку; порой у Габриэль и Эдриенн было слишком много работ. Все это делало мои выходы из пансиона еще более драгоценными.

Габриэль одолжила мне воротник и манжеты, которые она сшила из лоскутков в ателье Грампейра, чтобы я могла прикрепить их к блузке, как только мы выйдем из пансиона. Это слегка оживило мою тусклую униформу. Я наносила пудру и румяна, которые стащила у payantes, закручивала волосы в изящный пучок, надевала золотое цыганское кольцо.

Мы встречались с нашими лихими офицерами конной гвардии за шербетом в «Ля Тентасьон», или на террасе отеля «Данген», или в другом модном заведении. Моим любимым было «Гран Кафе». Мы стали ходить туда, когда совсем похолодало. Почти театральный интерьер был шикарным: длинные столы и банкетки, богато украшенные зеркала, отражающие свет и смех, прекрасные пейзажи на потолке, парящие над струнным оркестром. Мой взгляд блуждал среди этого великолепия, не зная, где остановиться, но все же чаще всего он замирал на Армане – кудрявом лейтенанте, который сказал, что никогда не видел таких блестящих и золотистых волос, как у меня. И еще – что у меня лицо ангела Боттичелли.

Я начала понимать офицерский жаргон или бо́льшую его часть, приспособилась к их остротам, аристократическому диалекту. Главной темой были лошади. Теперь, когда «навощенный ус», которого все называли Ги, говорил о Лизетте: «она хочет угодить, но время от времени нуждается в плетке», я знала, что он говорит о своей кобыле, а не о сцене из будуара. Или, когда Матиас, лейтенант с перстнем-печаткой на мизинце, жаловался, что «Ана бросила еще один башмак», я уже не представляла себе разъяренную даму, швыряющую через бальный зал усыпанную драгоценными камнями туфлю.

Минуту они спорили, потом обнимались и пели припев из сентиментальной боевой песни. Они были полны жизни, бесшабашны и веселы. И ощущение радости от общения с ними оставалось со мной даже после возвращения в пансион, свобода внешнего мира кипела внутри, согревая меня всю зиму.

Я не могла в это поверить! Моя сестра исполнила песню в «Ля Ротонд»! И это в мое отсутствие!

К тому времени мы уже несколько месяцев встречались с нашими лейтенантами, и после того как они убедили ее подняться на сцену, обсуждение эпизода не закончилось.

– Ты была очаровательна. – Эдриенн улыбалась.

– Глоток свежего воздуха! – восхищался Этьен, красивый темноволосый новобранец с редкими усиками, хотя держался он так, словно был старше остальных: скорее мужчина, чем мальчик.

– Это была всего лишь одна маленькая песенка, – скромничала Габриэль.

Но ее глаза горели, лицо раскраснелось. И я понимала, что это было нечто большее.

– Жаль, что я этого не видела, – пожаловалась я, чувствуя себя обделенной.

– Это легко исправить, – заявил Ги. Он сделал знак Габриэль, предлагая ей спеть на бис прямо в «Гран Кафе». Остальные офицеры начали колотить по столу, скандируя что-то странное: ко-ко, ко-ко, ко-ко.

Черные ресницы Габриэль затрепетали. Она огляделась по сторонам, затем встала, двигаясь стремительно, как кошка, рядом с нашим столиком. С игривой улыбкой она уперла руки в бока и начала:

Я потеряла свою бедную Коко́,

Коко́ – мою собаку, которую обожаю,

Рядом с Трокадеро[23].

На этом месте она чуть согнула колени. Повела бедрами.

Признаться, я очень сожалею

О моей жестокой потере,

Чем больше мой мужчина обманывал меня,

Тем более верным был Коко́.

Шаг, Габриэль прижала руку ко лбу и посмотрела налево, еще шаг, поворот головы направо.

Эй, Коко́,

Эй, Коко́,

Кто-нибудь видел Коко́?

Мы все разразились аплодисментами.

– Браво, браво! – кричали офицеры.

Габриэль просияла и церемонно поклонилась. Посетители за соседними столиками с любопытством поглядывали на нас. Официанты, стоявшие вдалеке, хмурились.

– Я говорил с управляющим в «Ля Ротонд», – сообщил Этьен, как только Габриэль села на свое место. – Он хочет предложить тебе постоянную работу.

– Скажи, что ты согласна! – умолял Ги.

– Ты просто обязана! – вторил Арман.

– Я согласна! – радостно ответила Габриэль.

Чтобы отпраздновать это событие, Этьен заказал шампанское. Для офицеров Десятого полка легкой кавалерии Габриэль была открытием. Ее триумф был их триумфом. Это был и мой триумф, хотя мне не суждено было его увидеть. Моя сестра на сцене! Может быть, когда-нибудь я и сама выйду на сцену… Лейтенанты щелкнули пальцами, подошли официанты, чтобы разлить напиток. Пузырьки! Шипение! Я сделала глоток и сразу поняла, почему élégantes пили его ведрами.

Пузырьки заплясали у меня в голове. Чуть согнутые колени. Поворот бедер.

Вскоре Габриэль стала выступать почти каждую неделю, так продолжалось всю весну и лето. Она давала представления для всего гарнизона. Коко! Коко! Коко! Они замолкали, только когда она выходила на сцену и исполняла песню о маленькой потерянной собачке и вторую о петушке, которую добавила в свой репертуар: «Коко́ Рико́».

Ей это нравилось. Они любили ее. Настолько, что теперь вместо «Габриэль» стали называть ее «Коко́».

На обратном пути в пансион Габриэль и Эдриенн все время пели песни из «Ля Ротонд», и я выучила их наизусть. Они больше не приходили на репетиции хора, Габриэль работала над новым репертуаром. В нем появилась песня о Буденах и Бутонах, двух супружеских парах, которые проводили вместе так много времени, что в конце концов у мадам Бутон родился малыш Буден, а у мадам Буден – малыш Бутон.

Была еще одна песня под названием «Фиакр», в которой двое влюбленных обнимались за закрытыми занавесками кареты. Когда женщина пожаловалась, что лорнет мужчины ей мешает, проходивший мимо муж услышал ее голос. Рассердившись, он стал кричать, но поскользнулся, упал и угодил под колеса.

– Какой кошмар! – ужаснулась я.

– Офицерам нравится, – возразила Габриэль. – Говорят, это достойный конец для любого, кто попытается помешать любовной связи.

Если было время, мы навещали Джулию-Берту, которая жила с бабушкой и дедушкой на площади Свободы, недалеко от рыночной площади, где они продавали мужские вещи вместо пуговиц и носков.

– Бабушка не дура, – неодобрительно говорила Габриэль после одного из наших визитов. – Она видит, как мужчины глазеют на Джулию-Берту.

Мою кожу покалывало. Конечно, Джулия-Берта усвоила урок, полученный в Обазине, и теперь так легко не отдаст свое сердце – или что-то еще.

Я старалась не волноваться. Бабушка присмотрит за ней, убеждала я себя. Бабушка проследит, чтобы никто не воспользовался ею.

– Помни, не отдавай свое золото, – предупреждала я ее перед отъездом, после того как мы спели ей песни из кабаре, сопроводив их собственной хореографией. Джулия-Берта смеялась и хлопала в ладоши.

Мои мысли все время были заняты мюзик-холлом. Я представляла себя на сцене в красном атласном платье, отделанном кружевом, с обнаженными руками и плечами, поющей о фиакре, о Бутонах и Буденах. Придумывала свои собственные очаровательные жесты, изящные повороты, поглаживала себя по животу и корчила гримасы, подражая беременной мадам Бутон, поворачивалась в другую сторону, шагая на месте, как мадам Буден, гордо толкая воображаемую коляску.

– Я тоже буду певицей, – прошептала я однажды Арману, сидя в «Гран Кафе».

– Лицо ангела Боттичелли, – сказал он, наклоняясь ко мне, – и голос тоже.

Позже я намеренно уронила перчатку между нашими стульями. Когда мы оба потянулись за ней, его губы коснулись моей щеки. Считается ли это моим первым поцелуем?

В пансионе я была ужасно рассеянна, в голове постоянно звучала музыка, я никак не могла забыть ощущение от прикосновения мягких губ и жестких усов Армана. Поэтому во время шитья мне приходилось переделывать стежки. Я ошибалась при решении большинства задач по математике. Когда нужно было написать сочинение на тему «Важность бережливости в домашнем хозяйстве», я смотрела в окно на простую стену лицея, представляя себя на сцене в Париже. Канониссы сочли мои сочинения нечитабельными и стучали линейкой по столу, чтобы привлечь мое внимание. Они заявили, что навыки ведения домашнего хозяйства у меня отсутствуют.

Я опускала голову, стараясь не улыбаться. Что я могла сделать? Невозможно не отвлекаться, когда мир полон соблазнов.

ДВАДЦАТЬ

В августе Арман и Ги объявили, что в следующее воскресенье они сыграют матч по поло.

– Наши Три Грации должны там присутствовать, – сказал Арман, – на удачу.

Ги выпятил грудь:

– Поло – самая реалистичная имитация боя.

– В следующее воскресенье? – уточнила Габриэль, будто сверялась со своим расписанием.

По словам офицеров, должны были собраться почти все жители Мулена. Команда Армана и Ги собиралась противостоять игрокам, приехавшим из Аргентины: коневодам самых больших скотоводческих хозяйств. Лошади противника назывались криолло, и аргентинцы надеялись продать их французской кавалерии. А матч по поло должен был стать наглядной демонстрацией товара.

– Нашим соперникам повезет, если они забьют хотя бы один гол, – заявил Арман. – Я подарю им такую возможность. Уверен, что мы выиграем 12:1. Кто-нибудь хочет пари?

– Я слышал, что эти криолло обладают необычайной выносливостью, – заметил Этьен, – и идеально подходят для легкой кавалерии.

– Невозможно, – сказал Ги. – Это сельскохозяйственные лошади. Они должны быть впряжены в плуг.

Я перестала слушать и задумалась о том, что бы я надела на матч, будь я богата и будь у меня выбор. Это, конечно, не матч в Шато де Багатель[24] в Париже, но это было начало, способ узнать ритуалы и правила поведения зрителей, которые, судя по тому, что я читала в журналах, должны одеваться как можно более впечатляюще.

В день матча большое пространство у казарм было превращено в поле для игры в поло. Собственно говоря, для этого траву подстригли покороче, а углы и ворота отметили флажками. Деревянные стулья для зрителей расставили вдоль одной стороны, в нескольких ярдах от края игрового поля, однако никакого реального барьера между полем и «трибунами» не соорудили.

Этьен, присоединившийся к нам, был одет в штатское. Габриэль сообщила мне, что два года обязательной военной службы закончились и он уволен в запас. Его родители, владельцы преуспевающей текстильной компании, недавно умерли, оставив солидное наследство. И теперь его траты никто не контролировал, поэтому Этьен искал место, где мог бы посвятить себя разведению лошадей для скачек и поло.

– И Эмильенне д’Алансон, – добавила Габриэль приглушенным голосом.

– Знаменитой куртизанке?!

– Тс-ссс! – прошептала моя сестра. Она взглянула на Этьена, который неподалеку беседовал с группой незнакомцев.

Я знала об Эмильенне. Все знали. Она была прославленной красавицей, известной тем, что разорила королевскую семью и множество богатых мужчин. Король Бельгии Леопольд был одержим ею и подарил столько ожерелий и колец, что стал ей не нужен и она ушла от него. Он был не единственным. Герцогиня д’Юзес отправила своего сына Жака в Африку только для того, чтобы спасти его от Эмильенны, но тот успел подарить куртизанке фамильные драгоценности. В Судане бедный Жак подхватил лихорадку и умер.

И теперь знаменитая соблазнительница была с Этьеном? Нашим Этьеном?

– Это просто развлечение, причем для обоих, – прокомментировала Габриэль. – Офицеры не будут обсуждать это при нас, но, по словам Ги, Этьен отшучивается именно так, когда другие лейтенанты дразнят его. – Она закатила глаза. – Мужчины и их развлечения! Эмильенна уже стара, ей за тридцать, расцвет давно миновал. Но это не имеет значения, потому что она богата. Она собрала столько рубинов, жемчуга и изумрудов, что может делать все что захочет. Ги утверждает, что Этьен тратит деньги только на лошадей, Эмильенна в этом не нуждается.

В ее тоне слышалось некоторое уважение к куртизанке. И я вспомнила, как еще будучи в монастыре, после истории с Джулией-Бертой и сыном кузнеца, Габриэль сказала: «Если ты собираешься согрешить, сделай это, по крайней мере, с кем-нибудь богатым».

Мне хотелось знать подробности, но Этьен снова присоединился к нам, и матч вот-вот должен был начаться. На поле разминались всадники, выписывая круги и восьмерки. Мне следовало бы восхищаться нашими лейтенантами на французских лошадях, ловить взгляды Армана. Перед началом игры я пообещала ему короткий поцелуй, если они победят.

– Когда мы победим, – поправил он меня.

Но увы, я не могла оторваться от аргентинцев в одинаковых рубашках с воротничками-стойками и короткими рукавами, которые демонстрировали сильные загорелые предплечья. На спине каждой рубашки красовался номер, от одного до четырех. Их лошади были меньше французских, не такими изящными, но казались более мощными. Форма наших офицеров была строгой и официальной: хлопчатобумажные рубашки, застегнутые на все пуговицы, с длинными рукавами, отложными воротничками и с жилетами поверх них. Они смотрелись как настоящие денди. Их соперники же выглядели так, словно пришли развлечься.

Габриэль смотрела на аргентинцев, скривив губы и скрестив руки на груди.

– Могли бы одеться и получше. Не говоря уже о том, что их лошади уродливы.

– Габриэль! – упрекнула ее Эдриенн.

Этьен рассмеялся.

– К счастью для них, ни один из этих критериев не влияет на победу.

– А кто они? – спросила я, все еще испытывая благоговейный трепет.

– Они англо-аргентинцы, потомки богатых британских семей, которые много лет назад уехали в Южную Америку строить железные дороги и разводить скот. Теперь они приезжают в Англию получать образование. Они не совсем аргентинцы и не совсем англичане.

Один из аргентинских игроков полностью завладел моим вниманием. Когда он подъехал вплотную к нам и я увидела его мускулистые руки и то, как уверенно он держится в седле, у меня перехватило дыхание. Было кое-что еще. То, как он двигался со своей лошадью. Между ними не было борьбы, не было хозяина, контролирующего своего зверя, а был танец, партнерство, словно они – единое целое.

– Наполовину человек, наполовину лошадь, – проговорила я.

– Кентавр, – кивнул Этьен.

– Кентавр, – завороженно повторила я.

Пока игрок мчался по полю, я чувствовала необъяснимое волнение, мой пульс бешено ускорился.

Я мысленно отругала себя: «Следите за глазами, мадмуазель!»

Протрубил рог, и игра началась. Всадники и лошади метались туда-сюда, две команды гонялись друг за другом, чтобы выиграть мяч, сталкивались, оттесняли, не давая пробить, клюшки со свистом рассекали воздух. Это было одновременно впечатляющее и пугающее зрелище, особенно когда игроки оказывались слишком близко, иногда на расстоянии вытянутой руки. Игра захватила нас настолько, что мы вскочили со своих мест.

Аргентинцы выкрикивали непонятные мне слова с неповторимыми интонациями, отчего казались еще более загадочными.

– На каком языке они говорят? – спросила я Этьена.

– На испанском. А еще на французском и английском.

– Ты много о них знаешь, – удивилась я.

– Мы переписывались. Я предполагаю купить у них лошадей, если они действительно такие, как говорят. Когда дело касается лошадей, я люблю побеждать. Эти криолло точно не для ипподрома. Но они идеально подходят для игры в поло. Только посмотрите на них!

Ему не нужно было это говорить, я и так глядела во все глаза. Наш Кентавр вертелся и крутился вместе со своей лошадью, отбивая мяч на полном скаку так, будто ничто другое не имело значения, резко останавливался, снова переходил в галоп. Он был великолепен. Взмах клюшкой, и счет становится 1:0, затем 5:0, затем 10, 11, 12:0. Это была война. И аргентинцы побеждали.

Толпа притихла. На поле Ги и Арман ругались сквозь зубы, отчаянно колотя по мячу. Габриэль объявила аргентинцев невежливыми за то, что они столько раз забивали. Эдриенн казалась огорченной тем, что все так расстроены. Все, кроме Этьена. И меня.

Когда матч закончился, игроки передали своих лошадей конюхам. Смущенные лейтенанты бросились в казарму. Арман не получил поцелуя, но это было неважно. Я забыла о нем напрочь.

Аргентинцы смешались с остальными зрителями, в основном джентльменами вроде Этьена, которым не терпелось побольше узнать о южноамериканских лошадях. Пока Эдриенн и Габриэль критиковали их манеру одеваться, я последовала за Этьеном к игрокам. При виде красивого аргентинца мое сердце екнуло. Я предположила, что ему лет двадцать пять. У него были завораживающе карие глаза с золотистыми искорками и слегка взъерошенные черные волосы. Гладко выбритое красивое лицо не пряталось за бравыми усами. Во всем его облике было столько достоинства, что я совершенно растерялась.

– Хуан Луис Харрингтон, рад нашей личной встрече, – пожал ему руку Этьен.

– Зовите меня Лучо, – ответил месье Харрингтон.

– Где ты научился так играть, Лучо?

– В пампасах. Мы начинаем играть в поло еще до того, как научимся ходить.

Стоя рядом, я молча слушала разговор мужчин о лошадях. Что означало прозвище Лучо? Что такое пампасы? У меня возникло странное желание узнать о нем все. Потом я заметила на его руке глубокую царапину, из которой сочилась кровь и вот-вот должна была запачкать его белые бриджи.

Я вытащила носовой платок, на котором практиковалась в вышивании своих инициалов, и, не задумываясь, приложила его к ранке.

– У вас кровь, – пролепетала я, чувствуя, как розовеет мое лицо. Я только что прикоснулась к незнакомому мужчине.

Застигнутый врасплох, он взглянул на меня несколько удивленно, его пальцы коснулись моих, когда он взял платок.

– Мерси, – произнес он, поворачивая руку и вытирая кровь.

– Позвольте представить вам мадемуазель Антуанетту Шанель, – весело улыбаясь, вмешался Этьен. – Одну из знаменитых Трех Граций Мулена, вместе с сестрой и тетей.

Лучо пристально взглянул на меня.

– Как она может быть только одной, если воплощает в себе все их качества: Красоту, Радость и Молодость?

Я старалась вести себя естественно, будто красивые мужчины постоянно делали мне подобные комплименты.

– Вы очень добры, – я улыбнулась, – но меня как самую младшую называют Молодость.

– За Молодость! – Лучо изящно поклонился. – Ценное качество, которое мной растрачено. Я должен вам платок, Антониета.

Его глаза задержались на мне еще на мгновение, прежде чем он отошел, чтобы присоединиться к товарищам по команде, все еще прижимая мой носовой платок к своей руке.

Глядя ему вслед, Этьен покачал головой и рассмеялся.

– Хорош, не правда ли? – Он немного помолчал, потом добавил дразнящим тоном: – Антониета.

Я, возможно, парировала бы, но мое сердце трепетало, и я едва могла говорить.

Возвращаясь к нашей группе, я размышляла над словами Лучо Харрингтона, но никак не могла понять их смысл. Я повернулась к Этьену:

– Почему он сказал, что его молодость растрачена впустую? Он все еще выглядит достаточно молодым.

– Подозреваю, что это связано с его женитьбой, – ответил Этьен, и мое сердце упало. – Если это можно назвать браком.

– Что ты имеешь в виду? – пролепетала я.

– По слухам, это было одно из тех соглашений, когда одна могущественная аргентинская семья сливается с другой ради земли. Невеста Лучо настояла на поездке в Англию, а затем отказалась возвращаться в Аргентину. Так что теперь у нее есть дом в Мэйфилде, где она живет абсолютно независимо. Любовники приходят и уходят, по крайней мере так говорят. Семья, конечно, надеется, что появятся дети и все изменится, но Лучо не хочет иметь с ней ничего общего. Однако ситуацию не исправить. Разводу всегда сопутствуют проблемы, но здесь все еще сложнее, поскольку по аргентинским законам он запрещен. Единственный способ разорвать брак, говоря библейским языком, – это смерть одной из сторон.

Вот оно что. Наконец-то я встретила своего декурселевского героя, но он никогда не станет моим. За один день я пережила целую мелодраму.

ДВАДЦАТЬ ОДИН

Через несколько недель после матча, проходя через фойе на кухню и напевая мотив «Фиакра», я с удивлением заметила бабушку и тетю Джулию, на шляпе которой развевался пучок индюшачьих перьев, выкрашенных в синий цвет.

Я замерла. Что они здесь делают?

На лице тети Джулии застыло отвращение. Бабушка вытерла слезы и со слабой улыбкой поприветствовала меня, когда мать-настоятельница провожала их к входной двери.

Прежде чем я успела сбежать, аббатиса схватила меня за руку.

– Пошли, – потребовала она и повела меня в свой кабинет.

Я ждала, скромно уставившись в пол, пока она закрывала за нами дверь. Настоятельница встала надо мной, скрестив руки на груди; повсюду были сосуды с образцами, на стенах бабочки, приколотые в рамках, как миниатюрные распятия.

Снаружи церковные колокола пробили час.

Наконец она заговорила:

– Все, что мы делаем, это пытаемся защитить вас, предупреждая снова, снова и снова. У мужчин есть склонности. Ими движут инстинкты, которые нельзя недооценивать. И все же вы, девочки, выставляете себя напоказ. Соблазняете улыбками, строя глазки, грешите, как Ева в Эдемском саду, вместо того чтобы следовать примеру нашей Святой Девы Марии, ее чистоте и целомудрию.

Тошнотворное чувство поднялось в моем животе. Кто-то, должно быть, видел нас с лейтенантами.

– Наш долг как канонисс – учить бедных быть чистыми и добродетельными. Быть трудолюбивыми. Преодолеть пороки бедности. Все, о чем мы просим, – не позорить наше заведение, как это сделала ваша сестра.

Моя сестра? Дело было не только в воскресеньях в «Гран Кафе». Неужели мать-настоятельница каким-то образом узнала и о том, что Габриэль выступает в «Ля Ротонд»? Я впивалась ногтями в ладонь, а она все говорила и говорила о морали, здравом смысле, о том, что моя сестра – позор, распущенная женщина, ее репутация погублена, ее добродетель запятнана, и так далее, и так далее, пока я не сдержалась.

Посмотрела ей прямо в глаза, мои руки непроизвольно сжались в кулаки.

– Габриэль просто пытается выбиться в люди. А офицеры всегда ведут себя как настоящие джентльмены, когда мы с ними встречаемся. Что касается пения в мюзик-холле, то это всего лишь песня о маленькой потерявшейся собачке.

Глаза матери-настоятельницы округлились.

– Офицеры?! – Казалось, она на грани обморока. – Мюзик-холл?! Ах эти Шанель! Неужели вы никогда не образумитесь? Твои бабушка и тетя приехали умолять нас о помощи. Нужно куда-то пристроить ребенка. Твоя сестра Джулия-Берта беременна.

Я не могла навещать Джулию-Берту. И даже не имела право упоминать ее имя. А в том, как канониссы смотрели на меня, читалась уверенность, что я последую по ее стопам и это лишь вопрос времени.

Мне вообще не дозволялось покидать пансион, видеться со мной разрешалось только Эдриенн.

В ноябре она приехала с известием, что Джулия-Берта родила мальчика, которого назвала Андрэ. В комнате для свиданий, где по обыкновению дремала в кресле сестра Эрментруда, Эдриенн рассказала мне, что бабушка и канониссы заставили Джулию-Берту отдать ребенка священнику в местном приходе и что Габриэль пришла в ярость от этого известия. Мое сердце тоже было разбито. Еще один из Шанель отправлен на воспитание к чужим людям.

– Кто отец? – спросила я. – Он не женится на ней?

Эдриенн покачала головой.

– Она встречалась с мужчиной несколько месяцев. Его фамилия Паласс. Теперь его нигде нет. Он исчез.

Разбойник с большой дороги, подумала я. Вор.

Эдриен взглянула на сестру Эрментруду и, убедившись, что та еще спит, сунула мне в руки что-то маленькое. Пакет.

– Спрячь, – прошептала она. – Чтобы никто не увидел. Это от Этьена.

– От Этьена? И что это? – удивилась я.

– Он сказал, что ты все поймешь, когда откроешь пакет.

Она посмотрела на меня так, словно ждала, что я поведаю ей какую-то восхитительную тайну. Но озадаченное выражение моего лица не оставляло сомнений, что я сама в недоумении.

После ухода Эдриенн я прокралась в часовню. По обыкновению, в воскресенье днем там никого не было. Опустившись на колени, я склонила голову, будто собираюсь помолиться, и вытащила из-под кофты сверток. Папиросная бумага шуршала, когда я разворачивала ее. Внутри обнаружился ослепительно-белый квадрат льняной ткани. В нос ударил аромат лаванды и бергамота. То был мужской носовой платок с вышитыми в углу инициалами латиницей JLH.

В первую секунду я решила, что это ошибка и пакет предназначен кому-то другому. Но потом вспомнила. «Я должен вам платок».

JLH.

Хуан Луис Харрингтон.

Лучо.

Этот носовой платок помог мне пережить следующий год в пансионе, самый длинный из всех. Мне было восемнадцать, а жизнь все еще представляла собой бесконечно запутанный капкан из стен и правил пансиона, из которого так сложно вырваться в общество. Даже воздух вокруг был густой и удушливый.

Неужели все произошедшее было лишь сном? Конная гвардия, воскресные вечера в кафе, матч по поло? Лучо? Нет, наша мимолетная встреча была реальной. Каждую ночь, когда я ложилась спать, маленький квадратик льняной ткани, спрятанный в наволочку, источающий легкий аромат лаванды, напоминал мне об этом.

ДВАДЦАТЬ ДВА

В мае, когда мне вот-вот должно было исполниться девятнадцать, Эдриенн появилась в пансионе и сообщила, что они с Габриэль уезжают в Виши.

– Уезжаете? – огорчилась я. – Но почему?

– Там грандиозные мюзик-холлы. По утверждению Габриэль, переезд туда станет шагом вперед. Это настоящий город, с настоящим театром. La haute[25] поправляет там здоровье. Она едет на прослушивание.

Я молчала, пытаясь осознать эту новость.

Возбуждение Эдриенн сменилось озабоченностью.

– Не переживай, Нинетт! – Она обняла меня за плечи. – Виши недалеко. Всего в нескольких минутах езды на поезде. Мы будем приезжать в гости.

«Я вернусь», – пообещал однажды наш отец, но так и не вернулся, а эти слова всегда преследовали меня. Однако в горящих глазах Эдриенн было предвкушение новых возможностей, и это захватывало. Я заметила, как изменились ее одежда, ее шляпа, от нее пахло розовой водой.

– Какой на тебе красивый пиджак! – Я провела рукой по гладкой ткани ее рукава. Манжеты и воротник украшал вышитый золотом узор.

– Ткань называется сюра, – объяснила она. – Что-то вроде шелка.

– Выглядит очень дорого.

– Нам помогает Этьен, помогает подняться, так говорят офицеры, болтая между собой. Он сказал, что нужно начать с качественного гардероба. Мы отправились в Дом Грампейра, но на этот раз как покупатели. Видела бы ты, как Габриэль командовала Десбутенами!

Этьен дал им денег?! Я не думала, что Эдриенн способна сделать нечто неподобающее, и она обычно контролировала Габриэль. Но нельзя было не заметить неподдельный интерес в веселом взгляде Этьена, устремленном на мою сестру. И было очевидно, что им очень легко друг с другом. Вспомнив Эмильенну д’Алансон, я не удержалась и, понизив голос, словно эта мысль могла разбудить спящую в углу сестру Эрментруду, спросила:

– Этьен помогает… в обмен на услуги?

– Нет! – воскликнула Эдриенн, настолько потрясенная, что я смутилась своего вопроса. – Он находит Габриэль забавной, вот и все. Говорит, что у нее нет голоса, но зато решимости в избытке и этому нельзя научить. Поэтому готов заплатить за уроки пения. Габриэль настаивает, что это заем, что она вернет ему деньги после того, как сделает себе имя. Он не возражает, но утверждает, что может себе позволить потерять эту сумму.

– Если Этьен считает, что она не умеет петь, зачем он ей помогает?

– Ты же знаешь этих людей. Они любят делать ставки, и он делает ставку на нее. Он говорит, что питает слабость к проигравшим. Лично я думаю, что он питает слабость к Габриэль. В любом случае, – она покрутилась, – у меня новый ансамбль. И вот, – протянула она небольшой пакет, завернутый в декоративную бумагу, которую я не сразу заметила. – Для тебя тоже кое-что есть.

– Для меня?

– Ну да. Для Третьей Грации. От Этьена. Он велел нам выбрать что-нибудь для тебя.

Внутри пакета лежал набор черепаховых гребней.

– Они прекрасны! – Я была тронута.

Этьен был как старший брат, которого у нас никогда не было. Первого Сент-Этьена мы узнали в Обазине. И вот теперь – Сент-Этьен из Мулена.

– А как остальные лейтенанты? – поинтересовалась я, пока Эдриенн помогала мне укладывать волосы с помощью гребней, которые выглядели восхитительно. И я очень надеялась, что, спрятанные в густых прядях, они не привлекут особого внимания канонисс.

– Они разъехались. Их служба закончилась. Без них грустно, но гораздо больше нам не хватает тебя.

За пределами пансиона время маршировало вперед. А внутри собирало пыль, двигаясь удручающе медленно.

– О, и еще, Нинетт, я не рассказала тебе о Мод.

– Мод?

– Мадам Мазель. Я и Габриэль ходили с Ги на скачки, и он познакомил нас. Она salonnière.

– Что… кто она?

– Хозяйка салона. Она такая утонченная, как в стародавние времена. Мы были приглашены на чай на ее виллу в Совиньи, недалеко от Мулена. Видела бы ты, какая там публика! Красивые офицеры и джентльмены с титулами, что длиннее плюмажа на их шляпах! По словам Мод, она приглашает только красивых женщин, женщин с потенциалом. И она считает, что у меня он есть, этот потенциал. – Эдриенн наклонилась ближе. – Она думает, что сможет найти мне мужа. Настоящего аристократа. Как только я помогу Габриэль устроиться в Виши и она найдет там свое амплуа, я перееду в Совиньи и буду жить у Мод.

– Аристократа? Как раз то, чего ты всегда желала, – мечтательно протянула я. – Ох, Эдриенн, только представь, если бы ты послушалась тетю Джулию и вышла замуж за нотариуса!

– Слава богу, вы с Габриэль не позволили мне. Нинетт, скоро тебе исполнится девятнадцать. Ты покинешь пансион, и у тебя будет много возможностей. К тому времени Габриэль станет известной певицей и, если захочешь, поможет тебе найти работу на сцене. Или Мод сосватает тебе достойного кавалера. Она поймет, что у тебя тоже есть потенциал. Это не займет много времени.

ДВАДЦАТЬ ТРИ

15 мая 1906 года, Виши

Милая Нинетт,

Наше приключение началось! Виши – волшебная страна, здесь все богатые и экзотичные. Мы встречали русских принцесс, итальянских послов, ливанских эмиров. Даже колонизаторы приезжают из Африки, чтобы восстановить свое здоровье после жаркого климата.

Мы сняли унылую комнату в старом Виши, но не задержимся здесь надолго. Мы смотрим на роскошные отели и мечтаем… Завтра у Габриэль прослушивание в «Гран Казино». Она просто летает!

Целую,

Эдриенн.

(Габриэль просила передать, что напишет, как только у нее появится время.)

Я не могла удержаться и рассказала о письме подругам. В тот вечер в спальне я читала его Элизе, Сильвии, Фифине и Луизе-Матильде. Мы дружно с печалью вздыхали. Как же чудесно находиться в таком волшебном месте, где просто вода может исцелять от болезней и восстанавливать силы! Нас интересовало все: что носили русские принцессы, как выглядели? Были ли там принцы? Что такое эмир? Благодаря письму Эдриенн мы находились далеко, за пределами пансиона, по крайней мере в эту ночь.

25 мая 1906 года, Виши

Дорогая Нинетт,

В «Гран Казино» Габриэль не допустили на прослушивание! И в «Эдем» тоже. Они заявили, что нанимают артистов только из Парижа, и смотрели на нас, как на деревенщин, еще недавно доивших коров!

В «Альказаре» сказали, что она обаятельна, но у нее нет голоса. Однако пианист уверяет, что Габриэль подает надежды, и за небольшую плату готов давать ей уроки пения и сценического движения. Он думает, что Габриэль может стать gommeuse, певицей на подпевке. Нужно только немного поработать, чтобы подготовиться к прослушиванию. Габриэль в восторге!

Целую,

Эдриенн.

Возбуждение в спальне достигло апогея.

– Какие песни она поет? – спросила пожирательница мела Сильвия, почесывая веснушку.

При свечах, приглушенным голосом, чтобы нас не застукали, я обучала их песням, которые услышала от Габриэль и Эдриенн. «Коко на Трокадеро». «Фиакр». «Бутоны и Будены». И показывала движения: приседание здесь, поворот там.

Мы жили внутри мелодрамы, главной героиней которой была Габриэль. Мы ждали следующего письма Эдриенн, будто это была последняя часть романа, напечатанного в газете.

3 июня 1906 года, Виши

Дорогая Нинетт,

Г-н Дюма, пианист, сказал Габриэль, что для следующего прослушивания ей нужен хороший костюм. Он утверждает, что именно из-за его отсутствия она до сих пор не получила роль. Друг г-на Дюма продает костюмы, очень дорогие, но, по его словам, они того стоят. Завтра Габриэль едет их смотреть.

Только подумай! К тому времени, как ты получишь это письмо, она уже будет gommeuse, выступающей на сцене «Альказара» для международной публики!

Целую,

Эдриенн.

(Габриэль передает привет. Она слишком занята, чтобы писать.)

29 июня 1906 года, Виши

Дорогая Нинетт,

Габриэль все еще не gommeuse!

Еще несколько уроков, уверяет г-н Дюма. Но наши деньги на исходе. Костюмы, которые она берет напрокат, такие дорогие! Короткие платья – почти до колен! – все в блестках, с глубоким декольте. Две недели назад были в моде красные блестки. На прошлой неделе – лиловые. Теперь – черные. Габриэль считает их вульгарными, но что она может сделать?

Мы заработали несколько франков, перешив кое-что для клиентов Десбутенов, отдыхающих здесь на водах, – однако нам приходится пропускать ланч. И мы задолжали последнюю арендную плату.

Помолись, Нинетт. Поставь свечки. Габриэль настроена решительнее, чем когда-либо. Она просто должна стать gommeuse, пока у нас не кончились деньги!

Целую,

Эдриенн.

– Конечно, на следующем прослушивании. – Сильвия покачала головой.

– Возможно, потому что у нее плоская грудь. – Луиза-Матильда кивнула.

– Она может засунуть носовые платки за корсаж, – предложила Элиза. – Все так делают.

– Не все, – возразила Фифина, раздражая нас всех, поскольку ее большая грудь до предела растягивала сорочку. Не помогало и то, что она имела привычку поддерживать ее ладонями, словно крестьянин, взвешивающий дыни на рынке.

Я успокоила подруг. Потому что была уверена: моя сестра не покинет Виши, пока не добьется желаемого. Мы все рассчитывали на Габриэль. Ее успех означал, что и мы можем добиться желаемого. «Молись», – написала Эдриенн, и теперь каждый раз, когда церковные колокола звонили в этот час, я знала, что все неимущие воспитанницы пансиона беззвучно повторяют одни и те же слова: «О святые ангелы, пусть Габриэль станет gommeuse. О святые ангелы…»

В часовне я никогда не видела столько свечей, зажженных на вотивных подставках: они горели за Габриэль, за нас, за наши надежды и мечты.

Но шли недели, а письма от Эдриенн не приходили. Пока сестра Эрментруда раздавала письма в трапезной, я, затаив дыхание, сидела на краешке стула, ожидая, когда она подойдет ко мне. Но для меня ничего не было. Мы с подругами обменивались вопросительными взглядами, а затем опускали глаза и смотрели в тарелку с супом.

Я не знала что и думать. Старалась сохранять оптимизм ради них и ради себя. Хотелось надеяться, что молчание Эдриенн – хороший знак. Габриэль наконец стала gommeuse. Они празднуют, носят новую шикарную одежду, едят в дорогих ресторанах, общаются с высшим светом Виши.

Все, что мне было нужно, – письмо, подтверждающее мои предположения, но вместо этого Эдриенн описала весьма мрачные события.

Дорогая Нинетт,

Мы отчаянно нуждаемся в деньгах. Сейчас я работаю в шляпном магазине. Габриэль раздает воду в «Большой Решетке»[26]. Если бы ты видела! Весь высший свет толпится вокруг киоска. Девушки вроде Габриэль в длинных фартуках наполняют и подают им стаканы с минеральной водой для лечения подагры.

Мсье Дюма все твердит, что следующее прослушивание будет решающим. Габриэль полностью доверяет ему. Но у него на шее каждый раз новый лорнет или галстук. А твоя сестра все еще не gommeuse.

Нинетт, я не знаю, что делать. Мод говорит, что мне пора переехать жить к ней в Совиньи. Но я боюсь сказать об этом Габриэль.

Мод могла бы найти мужа и ей, но она отказывается сдаваться. Остается так мало возможностей, когда занавес нашей жизни начинает опускаться.

Целую,

Эдриенн.

Тишина в спальне после того, как я закончила читать, была удушающей.

– В мелодрамах, – заявила я твердым голосом, – героиня всегда находится на самом низком уровне, прежде чем ее мечта осуществится. Вот как это работает.

По-прежнему никто не произносил ни слова, пока Элиза не нарушила молчание:

– Кто такая Мод?

– Salonnière, – ответила я.

– А что это такое? – спросила Фифина.

– Знатная дама, устраивающая чаепития, на которые все надеются получить приглашение.

– Но что значит: она пригласила Эдриенн жить с ней? – спросила Сильвия.

– Это ничего не значит, – сказала я, выключая свет и делая вид, что засыпаю.

Но мне было не до сна; лежа в постели, я вспоминала слова Эдриенн о том, что она останется в Виши с Габриэль, пока та не получит место, а потом отправится в Совиньи, где Мод познакомит ее с высшим светом и поможет найти мужа из местных дворян. Но становление певицы не должно было так затянуться. Габриэль было уже двадцать четыре.

Я боюсь сказать Габриэль… она отказывается сдаваться.

Неужели Эдриенн больше не верит в Габриэль?

Порой девушки спрашивали, не беспокоит ли меня то, что Габриэль не пишет. Но в этом не было необходимости. Я и так знала, что у нее на сердце, чувствовала ее боль как свою собственную. И я точно знала, почему она не может сдаться.

Я видела, как сияла Габриэль, выступая перед лейтенантами в «Гран Кафе», как впитывала их восхищение, как сухая губка впитывает капли воды. Ее мечта стать певицей была больше, чем просто нежелание заниматься шитьем, как она утверждала. Ей требовалось именно признание.

Когда-то наш отец пообещал вернуться, и, возможно, стань она известной, он сделал бы это. Услышав о ней, о том, как люди любят ее и называют Коко, он бы понял, что совершил ошибку.

«Что ж, папа, – представляла я себе ее мысли, – ты ошибся. Все остальные разглядели то, чего не увидел ты: я та, кого стоит любить».

ДВАДЦАТЬ ЧЕТЫРЕ

Нехорошее предчувствие овладело мной, когда я увидела мать-настоятельницу, с полузакрытыми глазами сидящую за столом, изображающую религиозное созерцание. По одну сторону от нее стояла сестра Иммакулата, сестра Гертруда – по другую. Старенькая Эрментруда сидела тут же в кресле, прижимая к уху трубку. В комнате, как обычно, стоял запах тлена, исходивший от засушенных насекомых. Тошнота подкатила к горлу, но я сделала реверанс и заставила себя принять смиренную позу.

Канониссы посмотрели на меня так, словно рассматривали коллекцию аббатисы.

– Она всегда была заурядной ученицей, – произнесла сестра Иммакулата.

– И в ней нет благочестия! – Сестра Гертруда смотрела на меня поверх очков.

Мать-настоятельница только покачала головой.

– Похоже, она попусту растратила здесь свои годы и не использовала возможности для самосовершенствования.

Сестра Иммакулата кивнула:

– Промотала. Совсем как ее сестры.

Я ждала, что сестра Эрментруда, которая внимательно слушала остальных с помощью слуховой трубки, присоединится к порицаниям и добавит, что я не благоговею во время мессы, что я тщеславна, что я не размышляю, как следовало бы по воскресеньям после обеда.

– Десбутены не станут нанимать еще одну Шанель, – продолжала мать-настоятельница, – после того как узнали, что Габриэль выступает в заведении с дурной репутацией.

– А если к бабушке с дедушкой? – спросила сестра Иммакулата, и я поняла – они пытаются решить, что со мной делать. Мне исполнилось девятнадцать. Время пришло. – Они старые коробейники. Она может торговать с ними на рынке.

Мать-настоятельница громко вздохнула.

– Сестра! Вспомните, что случилось с Джулией-Бертой. – Она снова покачала головой, затем взяла со стола письмо и повертела его в руках, словно размышляя над его содержанием.

Я подалась вперед. Похоже, почерк на конверте принадлежал Эдриенн, но адресовано оно было матери-настоятельнице, а не мне.

– Работа в Виши, – аббатиса нахмурилась, – шляпный магазин…

У меня перехватило дыхание. Для меня нашлось место в шляпном магазине!

Если только канониссы позволят мне занять его.

– Мы не можем допустить, чтобы она запятнала доброе имя нашего учреждения, как это сделали ее сестры, – твердила мать-настоятельница. – Особенно в таком городе, как Виши, на глазах у всего beau monde[27], семей наших платных воспитанниц, тех, кто поддерживает пансион. У нас есть репутация, которую нужно хранить, у нас есть…

– Но, матушка! – перебила я, отчаянно стараясь не упустить представившуюся возможность. – Я никогда не запятнаю имя пансиона и не сделаю ничего, что могло бы повредить его репутации. И я хорошо разбираюсь в математике…

– Следите за языком, мадемуазель! – воскликнула мать-настоятельница, широко раскрыв глаза от негодования.

В этот момент сестра Эрментруда внезапно встала, ее слуховая трубка с грохотом упала на пол, напугав всех. Я приготовилась к новой порции критики. Но вместо этого она нацелила палец на мать-настоятельницу.

– Итак, она не может работать в Доме Грампейра. Ты не хочешь, чтобы она поехала к бабушке с дедушкой. Что в таком случае ты собираешься делать с этой девушкой? Запереть ее в чулане навечно, чтобы не позорить пансион? Смешно! У нее добрый нрав. Она разбирается в математике. В чем проблема, Генриетта?

Я никогда не слышала, чтобы кто-нибудь обращался к аббатисе по имени. До нас доходили слухи, что раньше матерью-настоятельницей была сестра Эрментруда и все канониссы находились под ее присмотром. Но она была так стара, постоянно дремала, плохо слышала, поэтому никто не верил.

Похоже, это все-таки была правда.

– У Антуанетты не такая сила воли, как у Габриэль, – продолжала сестра Эрментруда. – Но если она будет много работать, то сможет найти свое место в жизни. Возможно, ей даже удастся выйти замуж за молодого клерка. А теперь отпусти девушку, Генриетта. Время пришло.

Она говорила так громко, что слова, казалось, отражались от стен.

Отпусти девушку, Генриетта.

Сестра Эрментруда вышла, и на этом все закончилось.

Работница

Виши

1906–1910

ДВАДЦАТЬ ПЯТЬ

В день моего прибытия в Виши Эдриенн уезжала к Мод, но я не расстроилась. Мы обнимались, плакали и смеялись, потому что скоро она будет помолвлена. Скоро она найдет своего gentilhomme и ее мечты сбудутся.

Я заняла ее место в унылой комнате, которую она делила с Габриэль, и в шляпном магазине на Рю-де-Ним, где мыла полы и вытирала пыль с вешалок. Сквозь витрины я наблюдала, как мимо прогуливаются elégants и gentilhommes из других стран, приехавшие на воды. Мир, о котором я всегда мечтала, открывался прямо передо мной, и мне не терпелось окунуться в него. Но в данный момент я была поглощена заботой о Габриэль.

Увидев ее впервые после долгой разлуки, я встревожилась, однако постаралась скрыть свои чувства. Моя сестра была бледна и очень похудела. Но в ней ощущалась все та же неудержимая энергия, она постоянно постукивала ногой в такт припеву, звучавшему у нее в голове. Каждый день она надевала свой длинный фартук и отправлялась на работу, где подавала стаканы с водой, а во время перерывов пыталась попасть на прослушивание. По ночам она засиживалась допоздна, пришивая блестки к взятым напрокат платьям gommeuse. Между бровями у нее пролегала глубокая складка. Я хотела попросить ее показать мне новые песни и движения, которые она, должно быть, выучила, но не осмелилась. Однажды я начала напевать «Фиакр», надеясь, что она присоединится. Вместо этого Габриэль резко приказала мне замолчать.

Она получит место, убеждала я себя, и все будет хорошо. Такие вещи требуют времени. Немало знаменитых певиц появились из ничего и из ниоткуда. Мистингетт[28]. Иветта Гильбер[29]. Если у них получилось, то и Габриэль сможет.

Но в конце сентября, всего через несколько недель после приезда, вернувшись домой с работы, я застала ее сидящей в ночной рубашке. Густые черные волосы были распущенны и спутаны, словно она только что вышла из леса. На фоне беспорядочного вороха ярких платьев, брошенных на кровать, ее глаза казались тусклыми и пустыми. По всему полу валялись блестки.

– Все кончено, – тихо проговорила она.

– Что ты имеешь в виду?

Было заметно, что она плакала: бледное, почти прозрачное лицо, покрасневшие от слез глаза.

– Я прослушивалась везде, где мне разрешали. Никто не дает мне роли. У господина Дюма теперь есть другой ученик, который платит за его лорнеты и галстуки, и это к лучшему, потому что мои деньги закончились. Я больше не собираюсь быть gommeuse.

Габриэль выглядела так, словно ее снова бросили на пороге приюта в Обазине. Мне стало невыносимо больно оттого, что я была не в силах ей помочь. Но я должна был что-то сделать. Я хотела, чтобы моя сестра стала певицей, так же сильно, как и она. Я хотела, чтобы она доказала нашему отцу, что он был неправ, бросая нас. Возможно, он никогда бы и не узнал, но мы бы знали.

– Ты не можешь сдаться, – сказала я. – Вспомни, как в Мулене тебя любили лейтенанты. Да и все офицеры в «Ля Ротонд». Они стучали по столам для тебя. Ты можешь найти нового, лучшего преподавателя. Ты получишь роль в следующем сезоне, я уверена.

– Денег больше нет, Нинетт. Я не могу платить за платья. Я не могу платить за уроки. Мне не хватает даже на еду.

Казалось, она полна решимости зачахнуть в нашей съемной комнате, лежа в темноте, уставившись в потолок, оплакивая смерть своей мечты. Она всегда была очень деятельной. У нее всегда был план. Сейчас она ничего не хотела предпринимать, и это меня пугало. Я лихорадочно соображала, чем ей помочь, как вдруг мои черепаховые гребни, лежавшие на маленьком комоде, навели меня на мысль.

Этьен.

Я попытаюсь его убедить. Если он поддержал ее однажды, возможно, захочет сделать это снова. Если бы он только заплатил еще за несколько уроков вокала!

Габриэль и слышать об этом не хотела.

– Я не хочу, чтобы он знал, что я потерпела неудачу, что у меня кончились деньги. Это унизительно. Он был прав: у меня нет голоса. Нужно было слушать его с самого начала. Теперь я не смогу расплатиться с ним. Он, кажется, совсем забыл обо мне, и сейчас это даже хорошо.

Перед отъездом Эдриенн сообщила мне, что Этьен очень занят и о нем нет почти никаких известий. Они слышали только, что он купил поместье в Компьене для разведения лошадей, назвал его Руайо и приглашает туда мужчин с их любовницами. Ходили слухи, что у него до сих пор роман с Эмильенной д’Алансон.

Но у меня из головы не шло, как Этьен купил шампанское после первого успешного выступления Габриэль, как он всегда смотрел на нее с веселой улыбкой, но вместе с тем с восхищением. Он был одним из первых, кто стал называть ее Коко. Он был добр ко мне, и когда все остальные лейтенанты ушли, Этьен остался. Он дал ей денег, чтобы она попыталась осуществить свою мечту, зная, что, скорее всего, потеряет их.

Я нашла бумагу и конверт и, ничего не сказав Габриэль, отправила письмо г-ну Этьену Бальсану, Руайо, Компьен, Франция, надеясь, молясь, чтобы оно дошло до него.

Однажды вечером в октябре, вернувшись домой из шляпной лавки, я испытала облегчение и радость, застав нарядную Габриэль поправляющей прическу перед маленьким зеркалом. Она даже напевала себе под нос. Сестра все еще казалась хрупкой, как фарфоровая кукла, но, по крайней мере, двигалась.

– Сегодня утром пришло письмо от Этьена, – заговорила она, поправляя заколку в волосах.

Я мысленно перекрестилась. Моя молитва была услышана.

– Что же он пишет?

– Он купил поместье близ Компьена, на месте старого монастыря. Собирается разводить лошадей. – Габриэль на мгновение замолчала. – Я собираюсь там жить вместе с ним.

Я хлопнула в ладоши. Новость превзошла мои ожидания.

– Ты выходишь замуж?!

Она рассмеялась, глядя на меня так, словно я сказала, что она собирается в Китай.

– Нинетт, Этьен уже женат.

Он был женат? Невозможно! О жене никогда не упоминалось.

– Это было необходимо, – продолжала Габриэль. – Есть дочь, зачатая до обета. Это формальный брак.

Медленно пришло осознание. «Собираюсь жить с ним».

– Но… Но ты не можешь просто жить с ним! Ты не можешь…

– Он предложил, и я согласилась. Что еще я могу сделать? У меня нет выбора. Я не стану швеей с рассвета до заката за два франка в день. И не выйду замуж за какого-нибудь свиновода или производителя уксуса только для того, чтобы тратить все свое время на починку его рубашек и стирку нижнего белья. Я не буду неоплачиваемой femme de ménage[30].

Я качала головой, будто это могло помочь мне осмыслить сказанное.

– Но… ты могла бы поехать в Совиньи и жить с Мод и Эдриенн.

– В Совиньи скука смертная, – усмехнулась она. – Чаепития просто ужасны. Дамы только и делают, что позируют и хлопают ресницами, а мужчины обсуждают, кого следует или не следует пускать в жокейский клуб. Я не какая-нибудь галета на полке пекаря, надеющаяся, что меня выберут до того, как я зачерствею.

– Но Мод могла бы найти тебе мужа!

– Мод находит любовников, а не мужей.

Я ощетинилась:

– Эдриенн рассказывала совсем другое.

– Мод убедила ее, что она другая. Она – возможно, но не я. По крайней мере, Этьена я знаю и доверяю ему. Это не любовь. Но мы понимаем друг друга.

– А как насчет Эмильенны д’Алансон? Разве у Этьена уже нет…

Повелительницы ночи. Непорядочной. Содержанки. Любовницы. Я даже не могла произносить вслух эти слова.

Габриэль вздернула подбородок.

– А что с ней не так? Она, наверное, тоже там будет. Мне все равно. Это дом Этьена, он может делать все что захочет.

Это моя вина. Это я написала Этьену. С чего я взяла, что он даст ей денег просто так? Я наивно надеялась, что его связи в Виши помогут Габриэль получить роль, как это произошло в Мулене благодаря лейтенанту. Вот чего я ожидала.

Она потянулась к чемодану на кровати.

– Мне нужно идти. Мой поезд отходит через двадцать минут.

– Ты действительно собираешься это сделать? А как насчет стать Кем-то Лучше? – Мне отчаянно хотелось остановить ее. Карьера на сцене не обязательно делает женщину недобродетельной. Но возможности содержанки были ограничены. – Тебе никогда не будут рады в обществе. У тебя никогда не будет мужа. В газетах никогда не появится объявление о твоей свадьбе. Ты никогда не будешь сидеть на трибуне на скачках. Ты никогда не будешь…

– Нинетт, – спокойным голосом произнесла Габриэль. – Это твое Нечто Лучшее. Не мое. Мне плевать на условности. Они ничего не дают таким людям, как мы. Я устала. Я просто очень устала. В Руайо я могу бездельничать. Я могу спать весь день, если захочу. Мне нужно отдохнуть. Потом решу, что делать дальше.

Она попыталась обнять меня, но я отвернулась. Когда я пожалела об этом и мне захотелось попробовать в последний раз удержать ее, прежде чем все изменится навсегда и она станет личностью полусвета, непорядочной, она уже ушла.

ДВАДЦАТЬ ШЕСТЬ

Снаружи деревья сбросили платья из листвы. Некогда сверкающий город потускнел и теперь только слабо мерцал. La haute отправились в очередное модное место. Они были разбросаны повсюду, как блестки на сценических платьях Габриэль. Мне казалось, я подмела все, но одна из них застряла в щели между половицами и постоянно притягивала мой взгляд, словно посмеивалась надо мной.

Габриэль сообщила, что благополучно прибыла в Руайо. Мне было известно, что она терпеть не может писать письма – это была рутинная работа, напоминающая уроки композиции, чистописания, движения монахинь, – поэтому я оценила этот жест, как бы коротко ни было ее послание. После этого я заставила себя перестать беспокоиться о ней. У сестры теперь была крыша над головой. Рядом находился Этьен, человек, которому я доверяла.

В первый раз в своей жизни я осталась одна, но в то же время в первый раз я могла приходить и уходить когда мне заблагорассудится. Никто не указывал мне, что и когда делать. Меня не удерживали никакие стены. Я предвкушала что-то новое, непонятное. Оно было похоже на поднимающуюся виноградную лозу, которая обвивалась вокруг меня, яростно тянулась к солнцу, не боясь, что монахини или канониссы срежут ее.

В обеденный перерыв или по вечерам, когда я была не нужна в магазине, я изучала город. Теперь, когда фешенебельная публика разъехалась, Виши принадлежал местным жителям и провинциалам, приезжавшим за выгодными покупками на зимние распродажи. Проходя мимо рынка, я вспоминала Джулию-Берту и надеялась, что когда-нибудь смогу убедить ее переехать сюда. Водолечебницы, открытые круглый год, привлекали благородную, хотя и менее эффектную толпу курортников, которые в одиночку или с сопровождающими прогуливались по парку на процедуры и обратно, сжимая в руках хрустальные стаканы с минеральной водой.

А еще мне нужно было выбраться из своей унылой комнаты. И я переселилась в мансарду над магазином, в светлое помещение с забавно изломанным скатным потолком, откуда с высоты птичьего полета открывался вид на оживленную Рю-де-Ним. Я разглядывала крыши особняков, вилл и шале – летних домиков crème de la crème[31]; окна самого роскошного выходили в парк. В свободное время я прогуливалась мимо этих домов, изучая стиль, размеры, формы, словно в один прекрасный день мне предстояло выбрать один из них. Мне очень хотелось жить в большом собственном доме. Стать женщиной, которая удачно вышла замуж, получить признание.

К своему удивлению, я поняла, что похожа на Габриэль больше, чем думала. Наше Нечто Лучшее отличалось, однако в конце концов сводилось к одному: нами должны восхищаться, нас должны узнавать, и мы должны быть в центре внимания. Все то, что с нами никогда не случалось.

Виши был полон чудес, одним из которых являлся «Пигмалион» – магазин, расположенный неподалеку, вниз по нашей улице. Когда, выполняя поручение Жираров, я в первый раз вошла в его двери, меня словно поразило молнией: огромное пространство, которое, казалось, никогда не закончится, было заполнено самыми дразнящими экспонатами – платьями, перчатками, туфлями. Это было место нового типа, то, что люди называли «универмагом». Он делился на отделы – галантерея, обувь, отдел готовой одежды, отдел шелковых тканей, шторы, мебель и так далее, и так далее, и так далее.

Здесь продавали неношеные блузки и юбки и готовые платья, не требовавшие переделки и подгонки, прелестные туфли, не хранившие запаха или отпечатка чьей-то ноги; на полках стояли духи и пудра, пока не открытые payante. Я плыла от отдела к отделу, с этажа на этаж, где суетились продавцы и, улыбаясь, демонстрировали покупателям товары. Повсюду трезвонили кассы, а я про себя прикидывала, что именно куплю, как только накоплю достаточно денег. Блузку с высоким воротником. Пояс из мягкой козлиной кожи с латунной пряжкой. И совершенно непрактичные белые туфли из тюленьей кожи с пуговицами по бокам. Теперь я была работающей девушкой, получающей приличное жалованье и не нуждающейся в благотворительности. А если у тебя достаточно денег, то вполне возможно войти в «Пигмалион» одним человеком и выйти другим. Однако мое преображение, конечно же, могло происходить только постепенно.

Моим любимым местом был отдел приданого, где было все необходимое для обустройства домашнего хозяйства. Ночные рубашки, сорочки, носовые платки. Скатерти, салфетки и кружевные салфеточки. Простыни, наволочки, покрывала. Я незаметно проводила по ним ладонью – мечта, к которой можно прикоснуться. Как только Эдриенн будет помолвлена, говорила я себе, мы купим ей здесь приданое, и я помогу вышить ее инициалы на простынях. А потом в один прекрасный день мы вернемся сюда для меня.

То были мгновения чистого блаженства. Муж, дом, очаг.

ДВАДЦАТЬ СЕМЬ

В Виши все продавцы знали друг друга. Они часто собирались вместе на le pause de midi[32], обедали в парке, где сплетничали о покупателях и других продавцах. В холодные или дождливые дни мы встречались в маленьком кафе за чаем и сваренными вкрутую яйцами.

Вскоре я подружилась с двумя девушками. Дельфина работала в отделе тканей «Пигмалиона» и обладала блестящим опытом обращения с клиентами. В своем шляпном магазине я пыталась подражать ее манере держаться – эффектно, уверенно. Софи из цветочного магазина пахла розами. Их всегда сопровождали молодые люди. Гарсоны, упаковщики и кассиры из «Пигмалиона», официанты и посыльные из отелей.

По вечерам, обычно в среду, мы ходили в пивной ресторанчик с низкими фиксированными ценами. В субботу – в танцевальный зал с бесплатным входом. Девушки обычно танцевали друг с другом, юноши в стороне пили пинар[33].

Время от времени под медленную мелодию они вставали и приглашали нас. А потом снова смотрели, как мы кружимся, смеясь и цепляясь друг за друга.

Чаще всего моим партнером был Ален, сын бакалейщика. И однажды Дельфина и Софи поинтересовались, что я о нем думаю.

– Он славный. – Я улыбнулась. – Такой уверенный в себе!

– Считаешь его красивым? – продолжала Софи.

У Алена были широкие плечи и сильные руки оттого, что он целый день поднимал тяжелые ящики. И мягкие карие глаза, в которых всегда светилась теплая улыбка.

– Наверное, да. – По пристальному взгляду подруг, напряженно ждущих моего ответа, я поняла – они спрашивают не для себя.

Когда в мае открылся сезон, Эдриенн приехала в Виши в компании поклонников с пышными усами и дорогими экипажами. Мод сопровождала их на скачках и в театре, что, на мой взгляд, не вязалось с серьезным подходом к сватовству.

Я навестила Эдриенн в маленьком отеле, где они остановились с Мод, и она продемонстрировала мне свой последний наряд – корсетную юбку, блузку из тонкого расшитого шифона, короткое болеро, подчеркивающее талию и ее естественную грацию, – все в оттенках серого с фиолетовым отливом.

– Как думаешь, Нинетт? – спросила она с беспокойством в голосе, ее обычная безмятежность словно растворилась. – Выгляжу я, как жена gentilhomme?

– Эдриенн! – воскликнула я, искренне восхищаясь ею. – Ты выглядишь лучше, чем жена gentilhomme! В тебе есть свет, которого нет даже в élégantes. За деньги его не купишь. И ни одна портниха не поможет в этом.

Пока она примеряла другие ансамбли, готовясь к выходу в театр, мы говорили о Габриэль. Я хотела навестить ее в Руайо, но Мод сказала, что это может погубить нашу репутацию и все шансы на достойный брак. С тех пор как в октябре сестра уехала, мы получили от нее всего несколько писем.

«Здесь я могу спать, сколько захочу, – писала она. – Какая роскошь! Я уже чувствую себя лучше. Этьен считает забавным, что я лежу в постели до полудня и читаю мелодрамы».

Я попыталась представить ее лежащей весь день. Нам всегда вдалбливали, что это грех, да и сама Габриэль никогда не могла долго усидеть на месте. Валяться без дела? Совсем не похоже на нее!

– Как думаешь, с Габриэль все в порядке? – поделилась я тревогой с Эдриенн.

– Уверена, что ей нравится в замке, – ответила та, всегда и во всем готовая увидеть светлую сторону. – Кому бы такое не понравилось?

У меня в голове не укладывалось, как это возможно – ничего не делать. В шляпном магазине я все время была занята: вытирала пыль, подметала, что-то поправляла, бегала по поручениям.

В следующем письме Габриэль писала об Эмильенне д’Алансон.

«Эмильенна распускает волосы, завивает челку на лоб, чтобы подчеркнуть глаза. Ее одежда вся в розетках и прочей ерунде, которую невозможно как следует постирать. Удивительно, что от нее пахнет чистотой».

По крайней мере теперь Габриэль была похожа на себя. Это, согласились мы с Эдриенн, означало, что она чувствует себя раскованно. И не просто бездельничает, лежа на кровати. Ее редкие письма были короткими, но содержали острые замечания о манерах друзей Этьена, аристократов и их любовниц. Моя сестра была занята тем, что впитывала все увиденное, спокойно решая, чему подражать, а что отмести – так же, как в свое время мы, изучая журналы, пытались соответствовать этому миру.

– Расскажи мне о своих поклонниках, – попросила я Эдриенн. – Они красивы? Заставляют ли они твое сердце парить, а пульс учащаться?

– Пока, – усмехнулась она, – мое сердце парит только от нервов. Я все время боюсь кого-нибудь не так назвать. Граф Кто-то? Маркиз Чего-то? Никак не могу запомнить. Что, если я неосознанно оскорблю свою единственную настоящую любовь, прежде чем у меня появится шанс узнать ее? Слава Богу за то, что есть моя дорогая Мод. Она все держит под контролем.

ДВАДЦАТЬ ВОСЕМЬ

Казалось странным, что мы все ведем такую разную жизнь.

Габриэль скачет на лошадях в Руайо.

«Когда ездишь верхом на чистокровной лошади, – писала она, – чувствуешь, что можешь летать, можешь делать все что угодно».

Этьен обучал ее.

Джулия-Берта работает на рынке в Мулене, разлученная со своим маленьким сыном.

Я тружусь в шляпном магазине или провожу время с друзьями из Виши.

А Эдриенн стоит на пороге высшего света, окруженная поклонниками. Она сузила круг претендентов до трех – графа де Бейнака, маркиза де Жумильяка и барона де Нексона. Это были сыновья из высшего эшелона, сливки общества, представители старой французской титулованной знати. Они были даже на ступеньку выше Этьена, который принадлежал к новой богатой аристократии только благодаря семейному текстильному бизнесу. Самым прекрасным было то, что каждый из них заставлял сердце Эдриенн парить. Иногда они приглашали меня присоединиться к ним в одном из ресторанов или кафе la haute, в мире невообразимо далеком от тех мест, которые я посещала со своими друзьями. Там, по совету Мод, я должна была «смотреть и слушать», и как только Эдриенн выйдет замуж, придет мое время. Эти вылазки напоминали старые времена – наши встречи с кавалерийскими офицерами в Мулене, хотя нынешние собеседники были куда значительнее. Один, пытаясь превзойти остальных, подарил Эдриенн маленького коричнево-белого спаниеля, которого она назвала Бижу. Питомец обычно сидел у нее на коленях или у ног, и вместе они представляли очаровательную картину.

Мне нравилось думать, что и я тоже. Их попытки отличиться перед Эдриенн включали в себя соревнование, кто лучше меня балует, и теперь у меня была новая пара перчаток благодаря графу де Бейнаку, новая шляпа благодаря маркизу де Жюмильяку и жабо из валенсийского кружева благодаря барону де Нексону. Единственная проблема заключалась в том, что я могла носить все это только будучи с ними, никак не в пивную и не на танцы. Что подумают Дельфина и Софи, если я появлюсь в такой роскоши? Они решат, что я оказываю определенные услуги. В Виши множество девушек из рабочего класса занимались этим.

Сезон был в разгаре, а я словно повисла меж двух миров, не будучи по-настоящему частью ни того, ни другого.

В мире Эдриенн, Мод и кавалеров я была наблюдательницей, ожидающей, когда меня примут в высшее общество, без всякой гарантии найти мужа. У Эдриенн были поклонники, но были ли они из тех, кто женится? Даже она при своей царственной внешности все еще беспокоилась об этом днем и ночью.

В мире дешевых пивных, продавщиц и официантов Ален все ближе придвигал свой стул к моему. Он рассказывал об усовершенствовании холодильного оборудования, о планах отца переехать в деревню и оставить магазин ему, как только Ален «остепенится». И в его глазах было столько ожидания и надежды!

Парящие сердца, учащенный пульс. Я не была уверена, что чувствую это к Алену. Однажды вспомнила, как тетя Джулия говорила Эдриенн, что можно «научиться любить» мужа, при том, что нотариус был стар и толст, а Ален молод и красив. Но самое главное, он был синицей в руке, тогда как gentilhomme, которого Мод гипотетически могла найти для меня, все еще был плодом моего воображения.

Ален никогда не пил слишком много, не вел себя как собственник и в отличие от других, танцуя со мной, не пытался хватать меня за разные места. У него действительно были красивые глаза, и он почти всегда приносил мне какой-нибудь подарочек из магазина. Шоколадные конфеты, или баночку конфитюра, или мятные леденцы.

Однажды в кафе, когда молодые люди говорили о боксе, а девушки о новинках в «Пигмалионе», я наблюдала за его небрежно лежащей на столе левой рукой, чтобы увидеть, не дергается ли запястье, не играют ли его пальцы винной пробкой, не хрустнет ли он костяшками пальцев, как это обычно делает Жак.

Но его рука оставалась неподвижной, это сильное предплечье бакалейщика никогда не двигалось, словно демонстрируя свою истинную природу. Твердую. Постоянную.

Полная противоположность моему отцу.

Единственное место, где я чувствовала себя уверенно, был шляпный магазин.

Со временем Жирары стали давать мне более ответственные поручения, обучили, как пришивать украшения и ремонтировать изделия, и это доставляло мне больше удовольствия, чем моя обычная работа и регистрация продаж в бухгалтерской книге.

Если они были слишком заняты или уходили по делам, я помогала с обслуживанием клиентов. Я быстро разобралась, как подобрать цветовую гамму, соответствующую цвету лица, как правильно выбрать размер, учитывая телосложение, вес, рост. Я предлагала шляпу клиенту, улыбалась и ненавязчиво корректировала процесс примерки.

– Безупречно! – восклицала я. Или: – В этой шляпе вы выглядите так, будто должны принимать императрицу Евгению! – Или: – Вы прекрасно разбираетесь в моде, мадам: принцесса де Меттерних носила точно такую же модель, когда в прошлом сезоне приезжала на воды.

– Я вижу, у вас хорошо получается продавать, – сказала однажды мадам Жирар, стоя за конторкой.

На секунду я оторопела. Неужели меня только что похвалили? В монастыре и пансионе я так привыкла к тому, что ни на что не гожусь, что комплименты были для меня неожиданностью. Сестра Гертруда. Сестра Иммакулата. Мать-настоятельница. Что бы они сказали на это? Я не просто не запятнала имя уважаемого пансиона, но у меня еще и хорошо получается продавать! Что-то я все-таки умела.

– Вы нравитесь клиентам, – продолжала мадам Жирар.

И они мне нравились. Было приятно видеть довольные лица под новыми шляпами, идущими им больше прежних. Но главное удовольствие заключалось в том, что я получала жалованье и сама о себе заботилась. Мне даже удавалось понемногу откладывать на блузку с высоким воротником из «Пигмалиона». И недалек был тот день, когда я смогу купить ее.

Я попросила Жираров научить меня делать шляпы с нуля, формировать проволочную рамку или сырую пряжу, собирать все части вместе, как когда-то Габриэль в пансионе сделала это с формой. Они показали мне, насколько размер днища должен быть меньше размера тульи. Как сделать припуски на толщину тесьмы или ткани. Как закрепить нити перед обрезкой. Как делать колотый стежок на тяжелых тканях, скользящий шов, чтобы выровнять край, обметывать петли, чтобы оформить сгибы.

Порой élégantes приносили в наш магазин шляпы, которые требовали ремонта. Это были изделия самых дорогих модисток Парижа. В задней комнате Жирары, распарывая несколько швов, добирались до «скелета», внимательно изучали конструкцию, а затем тщательно зашивали. Теперь я делала то же самое.

В чем-то я была хороша. И намеревалась стать еще лучше.

ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТЬ

Все говорили о браке. Не только Мод и Эдриенн, но и мои новые подруги. Софи выйдет замуж за Дэвида, Дельфина – за Жака, а Антуанетта – за Алена, твердили они, будто все было уже решено. Вполне естественно предположить, что девушка из низшего класса вроде меня должна считать удачей возможность выйти замуж за человека в положении Алена и тем самым выбраться из бедности и проблем. Иногда я позволяла себе расслабиться, думая о нашем с ним будущем, наслаждаясь мыслью, что никогда больше не останусь одна, что меня окружат любовью и заботой.

Мне нравилось болтать с Аленом. Мы обсуждали работу, обменивались историями о требовательных клиентах, о проблемах поддержания запасов на складе, об удовлетворении, которое мы оба испытывали, угождая покупателям.

– Как думаете, что самое лучшее в замужестве? – спросила однажды Софи, когда мы втроем, сидя в парке во время обеденного перерыва, ели яйца.

– Можно бросить работу, – без колебаний ответила Дельфина. – Ноги моей не будет в «Пигмалионе». Все время стоять, притворяться, что люблю клиентов, хотя они мне не нравятся.

– Вот именно, – согласилась Софи. – Мы с Дэвидом создадим семью, а потом, если нам понадобятся дополнительные деньги, я смогу заняться шитьем или стиркой.

Дельфина повернулась ко мне.

– А ты, Антуанетта?

Бросить работу? Мне подобное в голову не приходило. Я подумывала спросить Алена, не найдется ли в бакалейной лавке места для Джулии-Берты, поскольку все еще надеялась вытащить ее в Виши. Но сама точно не хотела бы там работать.

– Мне в шляпном магазине все нравится, – ответила я. – Дамы высшего общества привозят из Парижа модные новинки. Мне нравится смотреть, как они одеты, слушать, как они разговаривают. И я привыкла к тому, что у меня есть собственные деньги, пусть даже их немного.

Дельфина фыркнула:

– Жена бакалейщика не может работать в шляпном магазине. Она должна помогать своему мужу. Кроме того, у тебя есть все качества, которые нужны Алену. Ты трудолюбивая, хорошо разбираешься в математике, умеешь общаться с клиентами.

Софи прижала руки к груди, хлопая ресницами:

– Словно вы созданы друг для друга!

После этого разговора мне стали сниться странные сны: кочан капусты в виде клош[34], спаржа в виде эгреток[35], персики и сливы в виде маленьких круглых шиньонов, я, суетящаяся вокруг покупателей…

– Эта виноградная гроздь, мадам, будет восхитительно выглядеть в ваших волосах! А если вдруг вы проголодаетесь, вуаля, перекусите ею! – Или: – В этом сезоне в Париже в моде редиски. Все аристократки носят их.

Однажды утром, задолго до рассвета, одно из таких видений заставило меня вскочить. До начала рабочего дня было несколько часов, но я оделась, завернулась в шаль и вышла на улицу. Город только начинал шевелиться: повсюду рабочие, телеги молочников, повозки фермеров, нагруженные продуктами. В темноте я миновала несколько кварталов и остановилась у бакалейной лавки.

Оставаясь незамеченной, я подошла достаточно близко, чтобы наблюдать, как Ален выгружает тяжелые на вид ящики. Однако он переносил их из фургона в магазин с такой легкостью, словно они были наполнены воздухом. Я видела мать Алена, которая раскладывала свежие продукты в лотки, стоящие вдоль тротуара; ее фартук был туго завязан вокруг талии; внутри магазина мелькал силуэт отца, все трое двигались синхронно. Они проделывали все это так много раз, что им не было нужды переговариваться. Солнце поднималось, несмело освещая мягкими мазками света яблоки, помидоры, салат, капусту, пока пастельные оттенки розового и зеленого не становились огненно-красными и ярко-изумрудными, а полосатый навес над головой трепетал на ветру. И это происходило день за днем, сезон за сезоном, год за годом!

Жизнь бесконечных повторов. Единственное изменение – ротации в лотках: ревень в апреле, баклажаны в мае, цикорий зимой.

Это была жизнь, от которой я только что сбежала. Упорядоченность. Рутина. Подъем в пять тридцать. «Ангелус»[36] в шесть. Часы, дни и месяцы, разделенные и вместе с тем монолитные, как монастырские стены.

Мне мерещился далекий шепот монахинь и тети Джулии. Тебе, Антуанетта Шанель, повезет, если ты станешь женой бакалейщика. Мне казалось, я слышу Дельфину и Софи, даже когда их нет рядом. Эти карие глаза… настоящий трудяга…

Я наблюдала за Аленом и его семьей, словно призрак из другого мира, мечтатель и исследователь, никогда не задерживающийся на одном месте. Осознание того, что я дитя Альбера Шанель куда больше, чем мне казалось, напугало меня.

Я пропустила ланч. Если я не ужинала с Эдриенн и ее поклонниками в дорогих ресторанах, вдали от пивной и других мест, куда ходили мои друзья из рабочего класса, то работала допоздна. Нужно было сказать Алену, что нам не суждено быть вместе, но я не знала, как. Он будет недоволен мной. Все будут недовольны мной.

В шляпном магазине всегда было чем заняться, много заказов на ремонт поврежденных головных уборов. То были дорогие и сложные конструкции из Дома Альфонсин или мадам Виро из Парижа. Шляпы имели склонность слетать на ветру и попадать под ноги или колеса. Либо становились мишенью белок и птиц, которые преследовали дам в парках, чтобы утащить прекрасный кусок тюля или длинную шелковую ленту для укрепления своего гнезда.

Однажды к нам ворвались светская дама и ее муж в сопровождении мужчины, который оказался кучером. Вся задняя часть шляпки мадам – новинка сезона от Каролины Ребу из Парижа! – выглядела так, словно какое-то огромное существо отхватило от нее кусок! Оказалось, так оно и было! Мадам замешкалась на тротуаре возле кареты, а лошадь, приняв шелковые цветы, в изобилии украшавшие шляпу, за настоящие, не удержалась. Мужчины спорили о том, кто виноват, а дама рыдала.

Мадам Жирар отправила меня в «Пигмалион» посмотреть, есть ли у них такие же цветы. Разумеется, Дельфина заметила меня и, нагнав, спросила, куда я пропала.

– Просто очень много работы, – промямлила я.

– Бедный Ален ощущает себя третьим лишним, – вздохнула она.

– Ты же знаешь, как это бывает в сезон. – Меня охватило чувство вины. – Ничего не поделаешь.

Я старалась обходить продуктовую лавку. Но однажды днем столкнулась с Аленом, переходившим улицу возле шляпного магазина.

– В прошлую пятницу я ждал тебя в танцевальном зале, – произнес он с ноткой обиды в голосе.

«Скажи ему, – прошептал голос в моей голове. – Скажи ему правду сейчас».

Но я не могла. Только не на улице.

– Извини. Просто в последнее время у меня не было времени ни на что, кроме работы. Я действительно нужна Жирарам.

Ален пристально смотрел мне прямо в глаза.

– Я тоже очень занят. Устроился на другую работу, в ночь. Только на сезон. – Он помолчал. – Чтобы заработать дополнительные деньги.

Комок подкатил к горлу:

– Ален, я…

Он прервал меня, прежде чем я успела договорить.

– Знаю, тебе нужно идти. Ты занята. Все в порядке. – Он пошел в сторону своей лавки, но через минуту обернулся ко мне. – Сезон скоро закончится, Антуанетта. Тогда у нас появится время друг для друга.

ТРИДЦАТЬ

– Называется «Риголетто», – рассказывала Эдриенн с серьезным выражением лица, придя на следующий день в шляпный магазин. – Это итальянская опера. У месье де Нексона есть ложа на сегодняшний вечер, и ты тоже приглашена. Ложа на шестерых.

Она сказала это так, словно поход в оперу был обычным делом, и мы некоторое время смотрели друг на друга, прежде чем расхохотаться.

Как же хорошо так смеяться! До этого я весь день переживала за Алена. Было жестоко продолжать избегать его. Чем скорее я отпущу его, тем скорее он найдет другую. Но правильные слова путались у меня в голове. Я была глупой трусишкой и даже не уверена: больше трусишкой, что не решаюсь сказать ему, или глупышкой, что отказываюсь от него. Мне было страшно не оттого, что я не научусь любить его. Я боялась, что однажды начну его ненавидеть.

Завтра, решила я, обязательно поговорю с ним завтра. А сегодня вечером отправлюсь в оперу. В конце концов, у меня может больше никогда не быть такого шанса.

Но что мне надеть?!

После закрытия магазина я поспешила в отель, к Эдриенн. Там Мод терпеливо объяснила нам, как вести себя в опере:

– Опера, дорогие мои, это святилище. Это парад самых изысканных нарядов, плащей и оперных биноклей, направленных чаще на толпу, чем на сцену.

Благодаря Мод у Эдриенн все это было, и даже в избытке. Обширный гардероб подопечной – необходимые расходы, когда занимаешься сводничеством. Предполагалось, что в конечном итоге они будут возмещены тем, кто получит ее руку. Эдриенн выбрала туалет из белого атласа с кружевным верхом, ненавязчиво создавая образ невесты, и добавила к нему широкий пояс из розовой тафты, чтобы подчеркнуть свою тонкую талию. Мне досталось шелковое платье цвета нарциссов, которое гармонировало с цыганским кольцом, красующимся на моем пальце. Для пущего эффекта Эдриенн накинула мне на плечи пелеринку из тюля. У нее был нескончаемый запас накидок, вставок, медальонов и многого другого, так что костюмы и чайные платья[37] можно было носить снова и снова и при этом каждый раз выглядеть по-новому.

Я изучала себя в зеркале и не узнавала свое отражение. Продавщица шляп исчезла. Появилась, женщина, которая способна привлечь внимание окружающих. Или по крайней мере женщина, которую я бы точно заметила.

– Очаровательно! – Эдриенн улыбнулась. – Просто прелесть!

– Помните, – продолжала Мод, – вы всегда должны выглядеть очень серьезными. Вы не разберете ни слова из оперы, но обязаны притвориться, что понимаете.

Она объяснила разницу между криками браво, брава и брави[38]. Она рассказала про типы опер, типы певцов, типы песен, используя диковинные слова: ария, каденция, примадонна, колоратура.

– А о чем «Риголетто»? – поинтересовалась я.

Зная общий смысл, я бы чувствовала себя увереннее, делая вид, что все понимаю. Я не хотела показаться человеком, которому не место в опере.

– О боже! – воскликнула Мод. – Это мрачная история. Проклятие наложено на распутного герцога и его шута, горбуна по имени Риголетто. Герцог соблазняет дочь Риголетто, скромную красавицу Джильду. Риголетто горит желанием отомстить, но бедная Джильда жертвует собой, чтобы спасти герцога. – Потом она рассмеялась. – Но все это не имеет значения. Вся цель похода в оперу не в том, чтобы увидеть оперу, а в том, чтобы быть увиденным в опере.

Сколько раз, стоя на улице Казино, я любовалась издалека оперным театром с великолепным ажурным навесом из стекла и металла над парадным входом! Теперь я словно находилась внутри огромной шкатулки для драгоценностей, коими являлись зрители, мерцающие в летних нарядах цвета рубинов, изумрудов и других камней. Все сияли, даже сам театр, представший роскошным изысканным храмом из золота и слоновой кости.

Месье де Нексон сидел между мной и Эдриенн в первом ряду балкона, который, казалось, был создан для королевской вечеринки и нависал над публикой. Мод вместе с графом и маркизом расположилась позади нас; прижав к глазам бинокль, она внимательно изучала публику.

Началось представление. Итак, Риголетто. Мод была права. Я не поняла ни слова.

Однако я ощутила внутри странную вибрацию, словно были задеты струны моей души. Я слегка подалась вперед, не отрывая глаз от сцены, эмоции захлестнули меня: радость, печаль, удивление. Как можно так петь? Должно быть, в исполнителей вселились ангелы. Я была полностью поглощена действом, когда внезапно музыка умолкла. Опустился занавес. Зажегся свет.

Я снова повернулась к Мод.

– Что, уже закончилось?

– Нет, дорогая. Это всего лишь первый антракт. Пора, – она подмигнула, – выпить шампанского.

Теперь фееричные зрители переместились в вестибюль, заполнили террасу, звезды сверкали в небе, будто они тоже были частью суаре. Дамы в бриллиантах, мужчины во фраках. Курили, громко разговаривали, смеялись, тянулись за шампанским.

Я стояла посреди этого великолепия как в тумане, не в силах сконцентрироваться, все было размыто – образы, звуки. Откуда-то издалека послышался голос месье де Бейнака, подзывающего официанта, затем материализовался поднос: в бокалах шипело и пузырилось золотистое шампанское. Месье де Бейнак поочередно протянул напиток Мод, Эдриенн и мне.

– Мадемуазель, – сказал он, галантно передавая мне изящный хрусталь.

– Мерси, – поблагодарила я, переводя взгляд с него на официанта, стоявшего с подносом, и замерла, увидев среди сияния и блеска знакомое лицо. Это был Ален, его румянец исчез, он был белее мела, губы плотно сжаты, недавно сказанные им слова эхом отдавались в моей голове: «Я устроился на другую работу, в ночь». Его обычно добрые глаза стали жесткими, он долго не отпускал мой взгляд, чтобы я до конца осознала всю силу его презрения. Господин де Бейнак взял себе последний бокал и бросил на пустой поднос несколько монет. Вслед за этим Ален исчез.

Было очевидно, что он себе вообразил, увидев меня, роскошно одетую, в сопровождении мужчины из высшего света. Для Алена это могло означать только одно. Я была «занята», продавая себя.

На следующий день я отправилась к бакалейщику. Хотела объяснить Алену, что Мод просто компаньонка, что Эдриенн скоро будет помолвлена, в глубине души понимая, что он все равно будет чувствовать себя преданным, особенно когда я наконец скажу ему, что не могу стать его женой. Это моя вина, что я так долго не опровергала то, на что он надеялся.

Я прождала почти двадцать минут, стоя возле магазина, пока мне не пришлось вернуться к работе. Каждый день на неделе я приходила снова и снова, но он так и не появился. Дельфина тоже избегала меня, разговаривала с клиентами дольше, чем обычно, не смотрела в мою сторону, уходила в другом направлении, делая вид, что не слышит, как я зову ее. Софи, заметив, что я вошла в цветочный магазин, сразу бросилась в заднюю комнату и не вернулась. На скамейке в парке, где мы обычно обедали, я теперь сидела одна.

Ален, должно быть, рассказал всем, что видел в опере. Вернее, то, что ему там показалось. Я не могла позволить им думать, что это правда. Эти, пусть и ложные, слухи могли поставить под угрозу мое положение у Жираров. И если бы они просто дали мне шанс объяснить, что я не из тех, кто оказывает услуги, мы могли бы снова стать друзьями. Мы могли бы даже вместе посмеяться над этим.

На следующее утро я сказала мадам Жирар, что у нас кончаются нитки, и предложила купить их в «Пигмалионе». Я была полна решимости не позволить Дельфине игнорировать меня.

– Что ты здесь делаешь? – прошипела она, когда я загнала ее в угол в отделе корсетов. – Я не хочу, чтобы люди видели меня с тобой.

– Интересно, почему? Я не сделала ничего плохого. Я была с тетей и компаньонкой.

– Компаньонка? Вы это так называете? Ты имеешь в виду даму, которой платят за то, чтобы она знакомила молодых, готовых на все женщин с мужчинами, ищущими свидания? Ты всегда важничала, – кипела она. – Всегда болтала о шляпах и моде так, словно ты слишком хороша, чтобы быть просто продавщицей или женой бакалейщика. У меня даже возникли подозрения на твой счет. Ну, теперь все знают, кто ты на самом деле. И эта твоя тетя тоже. Непорядочные. Проститутки. Шлюхи.

Так вот оно что. Неделю назад мы были друзьями. А теперь нет, и все потому, что я не следовала тому, что она считала правильным. Я смотрела на ее самодовольное лицо, на ее вздернутый подбородок, на окружающие нас корсеты, китовый ус, галстуки и ремни, рог, дерево и сталь. Одни вещи стояли прямо на полках. Другие были надеты на манекены, которые смотрели в никуда мертвыми глазами.

Бедная Дельфина. Мне было почти жаль ее. Она не понимала. Мы обе жили в клетках, определенных нашим положением в обществе.

Но я хотя бы пыталась выбраться из своей.

ТРИДЦАТЬ ОДИН

Обвинения Дельфины бурлили в моей голове несколько дней. Теперь мне было все равно, что думают она и остальные, меня терзала обида. Они считались моими друзьями, и все же они не слушали меня, не давали шанса что-либо объяснить. Конечно, в глубине души я никого не винила. С их точки зрения это выглядело так, будто я предала своих товарищей и все, к чему они стремились. Но в каком-то смысле я им завидовала. Они были довольны тем, что имели и кем стали.

«Они не такие, как мы». – Габриэль всегда морщила нос, говоря о других сиротах в Обазине и о малоимущих в Мулене. Да, теперь я была согласна: мы разные. Их ноги твердо стоят на земле, в то время как мы витаем в облаках.

Вот почему Габриэль жила в Руайо. В последнем письме она сообщала, что путешествует и вместе с Этьеном и его друзьями из высшего общества посещает различные ипподромы по всей Франции. Они наблюдают, как соревнуются чистокровные лошади Этьена. Ее жизнь если и не была респектабельной, то уж точно интересной, а она всегда к этому стремилась.

А моя жизнь неспешно текла в шляпном магазине, и я была полна решимости добиться успеха на этом поприще. Пусть я осталась без компании, зато могу заработать денег, чтобы купить в «Пигмалионе» блузку с высоким воротником.

Однажды днем в конце сентября Эдриенн с Бижу на руках впорхнула в магазин, и я поняла, что у нее есть новости. Прежде чем мы смогли поговорить, пришлось обслужить двух посетителей и подождать, пока мадам Жирар уйдет в заднюю комнату.

– О, Нинетт! – поделилась Эдриенн со смесью восторга и беспокойства на лице. – Ты не поверишь – я еду в Египет!

– В Египет?

– Мод говорит, что я должна выбрать, кто будет моим мужем. Утверждает, что пора. Но как это сделать? Я всегда думала, что влюблюсь с первого взгляда. Я всегда думала, что сразу узнаю его. А вот и нет.

– Но при чем тут Египет?

Она опустила Бижу на пол.

– Мод утверждает, что ничто так не раскрывает истинный характер человека, как совместное путешествие, особенно в жарком климате. Надеюсь, она права. Эта идея пришла в голову господину де Жюмильяку – он египтолог. И господин де Бейнак тоже за то, чтобы уехать, поскольку он убежден, что маркиз сильно утомит меня своими разговорами об иероглифах, и я упаду прямо в объятия господина де Бейнака.

– А месье Нексон тоже едет?

– О, да. Но графа это совершенно не беспокоит. По его словам, барон слишком молод, чтобы принимать его всерьез. Я не считаю его молодость недостатком, но он такой тихий. Я не знаю, что скрывается за его непроницаемыми глазами. Он как сфинкс! Говорят, я должна выбрать себе мужа к концу путешествия!

– Наверняка у тебя уже есть фаворит?

Она покачала головой, и страусиные перья на шляпе затрепетали.

– Порой я уверена, что это месье де Бейнак. Через час – что это месье де Жумильяк. На следующий день у меня просто голова идет кругом от месье де Нексона. И это повторяется снова и снова. Мод боится, что они потеряют терпение, и я их не виню.

Граф, маркиз и барон. Тур по Египту, место, где можно побывать в зимний сезон. Это был сюжет из мелодрам Декурселя. Я бы лишилась чувств, случись такое со мной.

Эдриен поправила шляпку, пощипала себя за щеки, придавая им румянец.

– А теперь мне нужно поторопиться. Я должна встретиться с Мод у портнихи. Она говорит, что нам нужна дорожная одежда. Костюмы для жаркого климата. Вуали для защиты от пыли и насекомых. Мы поплывем на лодке вниз по Нилу. Я боюсь, что нам понадобится еще одна для нашей одежды и снаряжения!

Мы обнялись, и она упорхнула, а Бижу бросилась за ней. Я смотрела вслед своей тете, чувствуя, как меня переполняет теплое чувство. Интересно, кем она будет, когда вернется?

Эдриенн стояла на пороге своей мечты. В Египте она обязательно влюбится. В великолепных декорациях древней страны, с ее пирамидами и туземцами в экзотических одеждах, ей сделают предложение и заявят о вечной преданности. Она вернется в Виши, и здесь состоится грандиозная романтическая свадьба, о которой напишут заметку в «Фигаро», где будут перечислены все полученные молодоженами шикарные подарки. А фотографии жениха и невесты напечатают в журнале «Фемина».

Доказательство черным по белому, что никто не оказывает услуг.

Получите, Дельфина и Софи! И ты, Ален! Они были прошлым. Эдриенн – будущим. А я где-то посередине училась вести себя, как élégante, чтобы, когда придет мое время, быть готовой. Хорошо, что меня ничто не отвлекало.

На следующий день после отъезда Эдриенн в Египет я подслушала разговор Жираров в задней комнате, они достаточно громко что-то обсуждали, не замечая меня. Я подкралась как можно ближе, прячась за огромным пучком перьев цапли, украшавшим шапку из шиншиллы, надетую на подставку.

– Египет, – услышала я голос мадам Жирар, – …популярен среди богатых или ученых.

– Но Эдриенн… – отвечал месье Жирар, – не богата… не ученая.

– …другие причины, по которым люди едут… – не унималась мадам Жирар, – …любовники… любовные связи. Для джентльменов из высшего света… они везут своих любовниц туда, где нет общественных ограничений.

Над дверью зазвонил колокольчик. Клиент. Я попыталась взять себя в руки, но слова хозяйки пульсировали у меня в голове. Что, если Габриэль права? Любовники, а не мужья. Действительно ли мужчина, завоевавший сердце Эдриенн, женится на ней? Или они отправились в Египет подальше от общественного мнения? Все ее поклонники из семей, которые дружат издавна. Их отцы и деды вместе охотились, скакали на лошадях, играли в азартные игры, как сейчас их сыновья. Они привыкли заключать джентльменские пари, выигрывать и проигрывать друг другу просто ради забавы.

Они так развлекались.

И их готовили к тому, что они могут жениться только на состоятельных светских особах из старинных семей с многочисленными титулами. Они прекрасно понимали, что любая другая женщина никогда не будет принята в их семье.

Я не представляла, как все это согласовывается с происходящим. Единственное, что было несомненно, это то, что Эдриенн была совершенно особенной. Она была красивее и величественнее любой великосветской дамы, входившей в магазин или прогуливающейся с зонтиком по улицам Виши под руку с джентльменом. Кроме того, у нее была самая добрая, самая щедрая душа на свете. Она хотела любви. Их титулы и деньги ее не интересовали. Они должны были это понять. Эдриенн не могла быть просто забавой трех богатых, титулованных холостяков. Конечно же, они собирались жениться!

Внезапно Виши показался мне опустевшим. Я испытывала странную тоску по Обазину, по тем дням, когда мы с сестрами были вместе. Приближались праздники, и на несколько дней все магазины закрывались. Я могла бы отправиться в Мулен, повидаться с Джулией-Бертой, но мне негде было бы остановиться.

Я написала Габриэль, что хотела бы посетить Руайо. Мод предупреждала, чтобы я туда не совалась, поскольку это может создать мне репутацию женщины с распущенной моралью, но теперь даже простое упоминание о моей «репутации» злило меня. Какая разница, если люди все равно будут делать свои выводы, независимо от того, что я делаю? Все высшее общество, Этьен и его друзья, поклонники Эдриенн, ведут себя как им заблагорассудится, безо всяких последствий. Эти люди мне не нужны. Мне необходимо увидеть Габриэль. Прошло два года, я скучала по ней.

Она тут же отправила ответную телеграмму.

«Приезжай».

ТРИДЦАТЬ ДВА

Когда я увидела Габриэль, я испытала такое облегчение, что поначалу не заметила, как она одета. Шофер в красном автомобиле встретил меня на вокзале, и у входа в Руайо я бросилась обнимать сестру. У меня было такое чувство, будто мои легкие раскрылись, а я даже не знала, что они свернуты.

Она прижалась ко мне. Выглядела здоровой и не такой худой, как была, когда уезжала из Виши. Но что за наряд? От нее пахло сеном и маслом для кожи.

– Ты работаешь конюхом? – спросила я полушутя.

Я ожидала увидеть перья и оборки, банты и кружева – типичный костюм содержанки. Или по крайней мере элегантную амазонку. Вместо этого на ней были идеально сидевшие мужские бриджи для верховой езды, накрахмаленная белая блузка и маленький черный галстук.

Она рассмеялась, взяла меня под руку и повела в дом.

– Я же тебе писала, что Этьен научил меня ездить верхом. Теперь я наездница. Или всадница, если угодно.

Интересно, чему еще он ее научил? Ответ повис в воздухе, как плющ, обвивающий стены замка. Faire l’amour[39].

– Ты больше похожа на всадника. – Я разглядывала ее наряд. – Или наездника, если угодно.

Она пожала плечами.

– Мужчинам гораздо проще и веселее. Они могут двигаться вместе с лошадью, не отягощенные тяжелыми юбками и корсетами. Дамское седло выглядит степенно, но это скучно.

Внутри Руайо я старалась сильно не таращиться. Все было богато, роскошно и вместе с тем уютно. Я никогда раньше не видела такой шикарной мебели, хотелось сесть и никогда не вставать. Шторы, длинные и величественные, как бальные платья, спускались складками до пола с шевронным узором, обрамляя каждое окно широкими шлейфами. Огромные картины с изображением лошадей или значительных мужчин висели на обшитых панелями стенах, давая почувствовать себя важной персоной, просто будучи среди них.

– Где Этьен? – поинтересовалась я.

– Там же, где всегда. С лошадьми. И с ним толпа гостей – его друзья по Жокейскому клубу и их любовницы. Они все уехали на хаках[40].

– Что?

– На прогулку верхом. Я вернулась, чтобы встретить тебя. Ты увидишь всех позже.

Все? Я не ожидала, что здесь будут посторонние, за одним исключением.

– И Эмильенну? – не удержалась я.

– Нет, – ответила Габриэль, и я знала, что должна была бы вздохнуть с облегчением, что моя репутация не пострадает из-за пребывания в компании знаменитой куртизанки, но я была разочарована. Мне было любопытно, что в ней такого особенного, что может погубить короля или герцога.

– Она связалась с английским жокеем, – продолжала Габриэль. – Он беден, но красив. И когда я говорю «красив» – можешь себе представить! Она приводила его сюда пару раз. Ей не важно, что он беден. Эмильенна может делать все что хочет. Она больше не зависит от мужчин. Ее свобода красуется на ее шее. Бесчисленные нити жемчуга.

Теперь, самостоятельно зарабатывая на жизнь, я осознавала всю прелесть свободы. Но как бы «свободна» ни была Эмильенна, были места, куда она никогда не смогла бы попасть. Например, в салоны высшего света.

Мы поднялись наверх, в комнату, которая должна была стать моей спальней. Чемодан уже стоял здесь. Кровать была достойна королевы: широкая, мягкая, с простынями из крепдешина, пухлыми подушками и балдахином.

– Помнишь salle de bain[41] Сары Бернар из журнала? – спросила Габриэль. – Здесь ванные комнаты почти такие же роскошные.

Мы устроились на кровати, поджав под себя ноги, и болтали, словно вернулись в спальню Обазина или Мулена. Я поделилась своими опасениями по поводу Эдриенн и ее поклонников.

– А что, если ты права? Что, если Мод находит любовников, а не мужей?

Но Габриэль ничуть не обеспокоилась.

– Не важно, какой нежной Эдриенн кажется снаружи, внутри она все еще Шанель, рожденная с проницательностью рыночного торговца. Она сможет о себе позаботиться.

Я на мгновение заколебалась, но все же спросила:

– А ты? Ты можешь о себе позаботиться?

Она рассмеялась:

– Посмотри вокруг. Думаю, заметно, что я справляюсь.

– Но… на что это похоже?

– Что ты имеешь в виду?

– Этьен и ты, – прошептала я. – Скажи мне. Каково это – заниматься любовью?

Ее губы изогнулись в загадочной улыбке.

– Это то, что ты должна испытать сама. Я не могу объяснить.

– Но откуда ты знаешь, что делать?

– Эмильенна, видя, что я всего лишь простодушная провинциалка, деревенщина в шикарной гостиной, дала мне совет. И он прост. Не думай. Никогда не думай. Просто чувствуй. Это все, что нужно делать. И еще она объяснила, как не вляпаться подобно Джулии-Берте.

– Странно думать, что у нас есть племянник, а мы ничего о нем не знаем, – сказала я.

Было известно, что он по-прежнему живет с викарием где-то неподалеку от Мулена. Канониссы давали мало информации, и мы ничего не могли с этим поделать, не имея собственных средств.

– Что-нибудь слышно о самой Джулии-Берте? – спросила Габриэль.

– Только от Эдриенн. Они виделись, когда она в последний раз ездила в Мулен навестить дедушку с бабушкой. Джулия-Берта была сильно простужена. Нехорошо, что она все время на улице, на рынке.

Габриэль нахмурилась.

– Да, она не такая выносливая, как бабушка. Особенно после случая в Обазине.

Вспомнился эпизод, когда обнаженная Джулия-Берта каталась по снегу. Именно это, по мнению Габриэль, подорвало здоровье наше сестры. Отношения с сыном кузнеца, подумала я, вот что разрушило ее здоровье.

– Надеюсь, когда-нибудь наша сестра переедет в Виши, – сказала я. – Хотя Эдриенн утверждает, что она счастлива. Рядом с ней на рынке всегда стоит корзинка со щенками или котятами, о которых она заботится.

Мы спустились в гостиную, где Габриэль вела себя, как хозяйка поместья. Она приказала слугам принести чай, выражение ее лица и тон были высокомерными даже для нее.

– Слуги ненавидят меня, – прошептала она, когда горничная ушла. – Они заносчивее, чем старушки в турнюрах, приходившие в Дом Грэмпейра. И считают, что я должна не распоряжаться здесь, а подобно им ходить в фартуке и прислуживать.

Совсем как Дельфина и Софи, подумала я.

Когда горничная вернулась с чайным подносом, я приосанилась. Мы пили чай, и Габриэль рассказывала мне о жизни с Этьеном. По ее словам, когда она впервые приехала в Руайо, ее пугали друзья Этьена, его образ жизни, она понятия не имела, как себя вести. Вот почему поначалу она целыми днями читала, лежа в постели.

– Я боялась кого-нибудь увидеть. Боялась, что они подумают, будто мне здесь не место. Я пряталась, жалея себя, но однажды утром встала с постели, нацепила старую одежду Этьена для конных прогулок, спустилась в конюшню и стала учиться ездить верхом.

У нее хорошо получалось, и вскоре она уже каталась с его друзьями по Жокейскому клубу и их любовницами, которые восхищались ее бесстрашием. В течение сезона скачек, о котором она мне писала, они все вместе ездили смотреть, как лошади Этьена соревнуются в Сен-Клу, Отее, Венсене, Лоншане. Иногда он сам участвовал как жокей-любитель, лихо перелетая через кусты в скачках point-to-point[42]. В остальное время они развлекались в Руайо, устраивая розыгрыши.

– В прошлом месяце, – смеялась Габриэль, – Этьен заставил всех надеть самые изысканные наряды и шляпы и поехать верхом на ослах на местный ипподром, чтобы посмотреть скачки. Дамы сидели в дамских седлах. Видела бы ты, как на нас смотрели. Этьен любит забавляться. Он подшучивает над состоятельными людьми, хотя сам один из них.

Неудивительно, что они с Габриэль спелись. Она всегда стремилась сбить спесь с заносчивых персонажей.

Мы предавались воспоминаниям о Мулене, о наших лейтенантах и, не удержавшись, вскочили и запели «Коко на Трокадеро» для зрителей, взирающих на нас с картин, написанных маслом. Мы исполнили «Фиакр», потом «Будены и Бутоны», играли роли, стоя спиной друг к другу, выпятив животы, изображая беременных женщин, и совершенно увлеклись представлением, как вдруг…

– Браво, браво!

Мы обернулись; в дверях стоял Этьен. В его глазах вспыхивали искорки. С ним были незнакомые мне мужчины в дорогой одежде для тех видов спорта, которые могли позволить себе только богатые. Хотя нет, одного я узнала, и один его вид вызывал трепет. У него была вздернута бровь, гладкое безусое лицо. Наши глаза встретились, и в моей груди что-то дернулось, как ивовый прутик в руках лозоходца.

Хуан Луис Харрингтон.

Лучо.

ТРИДЦАТЬ ТРИ

Поговорить не было никакой возможности. Я поприветствовала Этьена. Потом Габриэль сказала, что нам нужно переодеться к ужину. Я надела платье с оборками и бахромой, подаренное мне Эдриенн, цыганское кольцо и попросила Габриэль уложить мне волосы в стиле, которому она научилась у Эмильенны. Я еще не видела других женщин, таинственных любовниц и дам полусвета. Что, если одна из них с Лучо?

Внизу, в салоне, курили, флиртовали, пили шампанское. Габриэль кивнула на мужчину, который напоминал ящерицу с головой в форме яйца. Он посмотрел на нее и подмигнул.

– Это Леон, – сказала она. – Он граф. Ты приехала с вокзала на его маленьком красном автомобиле. Дальше Анри. Он барон, а его любовница с большими театральными глазами – Сюзанна. А вон там – Хуан Луис Харрингтон. – Она наклонила голову в сторону Лучо, листавшего книгу в кожаном переплете, взятую с полки в другом конце комнаты. Он был такой красивый в вечернем пиджаке! – Это один из тех игроков в поло, которые много лет назад в Мулене обыграли наших офицеров. Ты помнишь? Его семья владеет самой большой эстансией в Аргентине.

Англичанин с повязкой на глазу был берейтором. Француз, от которого пахло ментоловой мазью, – жокеем.

– А вон та, – Габриэль кивнула, – актриса. Она пока не знаменита. Однако если она играет так же плохо, как одевается, ей это не грозит.

Актриса нарисовала на лице родинку, подражая красавице Женевьеве Лантельм[43], и надела такой тугой корсет и платье с таким низким вырезом, что казалось, ее грудь вот-вот выскочит. Наряд завершало нечто странное, напоминающее халатик в китайском стиле, а на голове возвышалась яркая эгретка. Я не могла дать точное определение, то ли она эпатажная, то ли безвкусная, или, может быть, и то и другое. При всем при этом в ней был определенный шарм, происходивший от ее уверенности в своей неотразимости.

– Она здесь с игроком в поло? – осмелилась спросить я, стараясь говорить как можно равнодушнее.

– Нет, она одна.

Почему каждая частичка меня словно ожила? Он ведь все еще женат! Я взяла бокал шампанского у проходившего мимо официанта, чтобы успокоить нервы.

Габриэль прищелкнула языком, в точности как наша бабушка.

– Не слишком много, Нинетт? – спросила она. – Некоторые теряют от этого рассудок. Я считаю, что лучше бы его сохранять.

За ужином принесли еще шампанского, и я его только пригубила. Я слушала, удивляясь этому миру, напоминавшему изнанку la haute. Разговаривали о лошадях и светских сплетнях, так же, как лейтенанты в Мулене, только здесь все заканчивалось непристойными намеками. Габриэль находилась рядом с Этьеном как хозяйка поместья, и я заметила, что между ними все еще существует естественная связь. Лучо сидел на другом конце стола, и мне очень хотелось быть с ним. Украдкой взглянув на него, я заметила, что уголки его рта слегка приподнимаются, даже когда он не улыбается. До меня доходили обрывки разговора:

– Обучение пони поло не завершено, пока он не будет работать среди крупного рогатого скота, – говорил Лучо.

– Лучо знает о разведении лошадей больше, чем кто-либо другой, – объявил Этьен.

А Леон громко спросил:

– Разведение? Ты имеешь в виду, что куда направить? Я не думаю, что тебе нужна помощь в этой области, Этьен.

Стол взорвался, смеялись все, кроме Лучо. Он смотрел в мою сторону, взгляд казался серьезным, возможно, даже любопытным. Я не была уверена. Скорее всего, он меня не помнил.

Но после обеда он подошел ко мне в гостиной и улыбнулся:

– «Молодость». – Мне потребовалось некоторое время, чтобы вспомнить момент нашей встречи в Мулене. – Одна из Трех Граций.

– Этьен купил ваших лошадей? – спросила я и тут же пожалела об этом. Мне следовало быть более скромной, вести себя так, будто я не помню его, хотя на самом деле никак не могла забыть. В Виши я все еще спала с его носовым платком, спрятанным в наволочке. Я не надеялась увидеть Лучо снова, но этот платок означал нечто большее, чем притяжение, возникшее между нами: он был подтверждением того, что Нечто Лучшее действительно впереди.

– Да, и я помогаю ему объезжать их. Я уезжаю домой в конце следующей недели.

– Обратно в пампасы?

Он казался приятно удивленным:

– Вы помните? Да, через Париж. Там осталось незавершенное семейное дело. Потом снова в пампасы. Я не люблю слишком долго находиться вдали от эстансии.

Значит, он не был завсегдатаем Руайо. Какое облегчение!

Нас прервали радостные возгласы и смех. Леон вошел в комнату, переодетый женщиной и с ярко накрашенными губами, и пытался исполнить «Коко на Трокадеро» фальцетом. Я взглянула на Габриэль, непринужденно болтавшую с Сюзанной у камина. Она рассмеялась вместе со всеми, явно обрадованная. Я тоже засмеялась.

Этьен обвил рукой плечи Лучо и потащил его прочь.

Я залпом выпила остатки шампанского и откинулась на спинку дивана, стоявшего посреди комнаты. Пузырьки обожгли мне горло. Сидевший слева от меня берейтор жестом велел слуге принести мне еще один бокал. Справа придвинулся ближе французский жокей. Я флиртовала с ними, как с лейтенантами в Мулене. Они меня совершенно не интересовали, но так безопаснее, думала я, потому что иногда ловила взгляд Лучо с другого конца комнаты, и мне приходилось делать над собой усилие, чтобы отвести глаза.

Виктрола[44] играла бойкую песенку, и мои ноги постукивали в такт. Лились напитки, летали пробки, янтарная жидкость искрилась в хрустальных бокалах, повсюду стояли смех и гомон. Теперь барон Анри засунул под рубашку подушку и стоял под руку с Габриэль, которая исчезла и вернулась, переодевшись мужчиной. У Леона под платьем тоже была подушка, а Сюзанна надвинула на свою красивую головку мужскую шляпу. Моя сестра руководила ими в постановке непристойной версии «Будены и Бутоны».

Все это было так странно. Жокей, наклонившись слишком близко и указывая на мой бокал, прошептал, что он сделан по форме слепка с левой груди Марии-Антуанетты, его откровенный взгляд скользнул вниз по моему собственному декольте. Когда он предложил мне еще шампанского, я заколебалась. Перед глазами уже расплывались кольца света, похожие на ореолы. В позолоченном зеркале над каминной полкой мелькнуло отражение – фальшивая улыбка, ошеломленное выражение. Это было мое лицо, раскрасневшееся, взвинченное, растерянное.

Я взглянула на Лучо, надеясь, что его присутствие поможет мне успокоиться. Он небрежно прислонился к книжному шкафу и беседовал с Этьеном, по-видимому, о лошадях. Если бы его глаза сейчас встретились с моими, я не отвела бы взгляда. Мир перевернулся с ног на голову. Из-за шампанского или из-за Лучо? Мне хотелось только одного – быть с ним. Что я раньше считала важным? Сберечь репутацию. Но важно ли это? А что я не считала важным? Страсть, мгновение. Возможно, как раз это важнее?

У меня закружилась голова.

Мне нужен был воздух.

Я извинилась и, протиснувшись мимо жокея, двинулась по длинному коридору к комнате с французскими дверями, выходившими на террасу. Там я стояла, глядя на широкую лужайку. Свежий и чистый зимний воздух сельской местности успокаивал меня. Я закрыла глаза и вдохнула его.

Я почувствовала его запах еще до того, как увидела: ментол, виски и пот. Французский жокей, должно быть, крался за мной на цыпочках. Несмотря на холод, его лицо было влажным от пота.

– Как умно с твоей стороны прийти сюда, где мы можем побыть наедине, – произнес он заплетающимся языком. – Тебе холодно? Позволь согреть тебя.

Он подошел ближе, и я попыталась вернуться в гостиную, но была загнана в угол и прижата к стене.

– Отойди от меня! – потребовала я, но он сделал еще один шаг вперед, так что мы почти соприкоснулись.

– Ты же на самом деле не хочешь, чтобы я ушел. Иначе ты не приехала бы сюда, в Руайо. – Он попытался поцеловать меня, и я с отвращением отвернулась – как раз вовремя, чтобы увидеть Лучо.

– Убирайся отсюда, идиот! – рявкнул Лучо.

Жокей, казалось, хотел возразить, пошатываясь на неуверенных ногах, но потом передумал и исчез.

– С вами все в порядке? – спросил Лучо. – Я видел, как он пошел за вами.

Меня трясло.

– Не знаю.

Он подвел меня к ближайшей скамейке.

– Вот. – Он снял свой пиджак и накинул мне на плечи.

Лаванда и бергамот – запах его носового платка, теперь я знала, что это запах Лучо, – наполнили воздух.

Он посмотрел в сторону конюшен на ближайшем холме.

– Слышите? – Лучо слегка подался вперед.

Я покачала головой, не совсем понимая, что он имеет в виду.

Он улыбнулся:

– Лошади. Послушайте. В стойлах никогда не бывает тихо. Они суетятся, стучат в стены, ржут, словно переговариваются, замышляют.

– Что замышляют?

– Побег. Хотят выбраться из коробок, в которых они живут, и освободиться.

У меня замерло сердце. Я вспомнила слова Этьена о том, что, женившись, Лучо оказался в ловушке, с которой ничего не мог поделать.

Он откинулся на спинку скамейки и повернулся ко мне.

– Почему вы здесь?

– Просто хотела подышать свежим воздухом…

– Я имею в виду Руайо. Вам здесь не место. Даже Этьен сказал… – Он заколебался.

– Чтобы меня не трогали?

– Да.

– Приехала повидаться с сестрой, вот и все. – Сначала я хотела остановиться на этом, но потом решила, что он должен узнать правду обо мне. Он открыл дверь, и я не хотела, чтобы она закрылась, во всяком случае пока. – Иногда мне кажется, что я потеряю всех, кого люблю. Они исчезнут где-то вдалеке и я больше никогда их не увижу.

Он посмотрел мне прямо в глаза.

– Я думал, что вы, наоборот, притягиваете к себе людей, – проговорил он. – И у них вовсе не возникает желания исчезать вдалеке от вас.

Мне очень хотелось подойти к нему вплотную, откинуть назад непослушную прядь блестящих черных волос, упавшую на его гладкий лоб. Между нами было всего несколько сантиметров – и такое огромное расстояние…

Вместо этого я встала. Мне пришлось это сделать, иначе я действительно откинула бы назад эти волосы.

– Спасибо, – пробормотала я.

– За что?

– За то, что спасли меня.

Он настоятельно предложил проводить меня в мою комнату, чтобы убедиться, что подвыпивший жокей не караулит меня за углом.

– Я попрошу Этьена отослать этого пьяницу и его дружка восвояси. Больше они вас не побеспокоят.

Мы нашли заднюю лестницу, звуки виктролы плыли мимо, на этот раз играла медленная песня. Я остановилась, положив руку на перила. Было непозволительно подниматься наверх с мужчиной.

– Не волнуйтесь, – спокойно произнес он. – Я не позволю себе ничего предосудительного.

У моей двери мы остановились, и я вернула ему пиджак. Читал ли он в моих глазах, что я разрываюсь от противоречивых чувств? Что я хочу, чтобы он сделал нечто предосудительное? И что, если он попросит разрешения войти, я не уверена, что смогу сказать «нет»?

Лучо взял мою руку и поцеловал.

– Антониета… – Его голос внезапно стал хриплым и усталым. – Все, кто находится здесь, пропащие. Разве вы не заметили? Все, кроме вас.

Затем отпустил мою руку и отвернулся.

– Dulces sueños[45], – прошептал он, исчезая в темноте.

ТРИДЦАТЬ ЧЕТЫРЕ

Как вообще можно заснуть после такого? Оставшись одна в своей комнате, я забыла про неприятный инцидент с жокеем. Все мои мысли были о Лучо: о его мягком, открытом лице, его глазах, которые, казалось, проникали в мою душу. Знал ли он, как прекрасно сложен? Как он смотрится, как двигается. Мне хотелось запомнить его походку, интонации, его милый акцент, когда он говорил по-французски. Антониета. Ощущение его губ, скользящих по моей руке. Dulces sueños.

Как легко он справился с жокеем, просто бросив на него устрашающий взгляд.

С Лучо я чувствовала себя в безопасности. Даже в тот момент, когда смотрела вслед ему, уходящему по коридору, и не была уверена, что хочу этого.

На следующее утро я проснулась около одиннадцати. Одиннадцать! Ни разу в жизни я не спала так долго! В монастыре уже прошло бы полдня.

Габриэль, возможно, сама только что проснувшись, вошла в мою комнату и протянула роскошный белый халат, точно такой же, как на ней.

– В Руайо, – сообщила она, – все выходят к завтраку в пижамах. К формальностям здесь относятся с неодобрением. Это все-таки летний замок.

– Но… это неправильно. Я не могу в таком виде спуститься вниз!

Неужели французские дворяне, приезжая в загородные дома на выходные, завтракали в пижамах? Не думаю.

– Нинетт, здесь все по-другому. Никого это не волнует. Внизу только барон, Сюзанна и Леон. Актриса все еще спит. Этьен и Лучо в конюшне. – Она уперла руки в бока. – Не зли меня.

Скрепя сердце я натянула халат на ночную рубашку. Мне это не нравилось, но именно такую жизнь выбрала моя сестра. Я была просто гостем.

– Могу я хотя бы уложить волосы? – попросила я, пытаясь пригладить длинные пряди руками.

– Нет. – Густые локоны Габриэль волнами спадали до талии. – И перестань смотреть на меня неодобрительным взглядом монашки. Мы здесь не всегда спим допоздна. В дни скачек все по-другому. А катаемся верхом мы каждый день, и тогда все встают рано, и не важно, идет дождь или светит солнце. Но сегодня воскресенье, мы отдыхаем.

Воскресенье. Я перекрестилась и последовала за сестрой вниз по лестнице. За столом, заваленном газетами и кофейными чашками, сидел одетый в шелковое кимоно барон, Сюзанна – в халате, ее длинные темные волосы были схвачены белой лентой. Леон – в одних лишь шортах от пижамного комплекта; его ноги были похожи на палочки сельдерея. Я заставила себя не улыбаться, глядя на это зрелище.

Когда я, потуже затянув пояс халата, присоединилась к ним, появилась актриса, неловко споткнулась на ступеньках и, пытаясь удержаться на ногах, размазала мушку на щеке. Она села рядом со мной и театрально уронила голову на стол.

– Слишком много шампанского, дорогая? – спросил Леон, не отрываясь от газеты с итогами скачек.

Она не ответила. Слуга принес ей чашку кофе, женщина подняла голову, схватила напиток и так жадно глотнула, как будто эта жидкость была самой жизнью.

Я уже почти расслабилась, привыкая к столь необычному сборищу, когда послышались шаги и, к моему ужасу, в комнату вошли Этьен и Лучо в костюмах для верховой езды, бодрые и свежие от прогулки на воздухе. Я сразу пожалела, что не настояла на том, чтобы одеться прилично. И старательно избегала взгляда Лучо, желая утонуть в своем кресле или раствориться в обшитых панелями стенах.

В очаге потрескивал огонь. Бесшумно ступавшие слуги наполняли кофейные чашки. Я сосредоточила все свое внимание на круассане, в то время как остальные изучали газеты, обсуждая новые машины, которые летали в воздухе, смерть какого-то старого героя войны, проблемы на Балканах, скачки, la vie sportif[46], обычные споры среди мужчин о том, какая лошадь лучше для поло: чистокровная, криолло или помесь этих двух.

– А как насчет ослов? – сказала Сюзанна. – Они вечно возят поклажу туда-сюда. Делают всю тяжелую работу. Почему они всегда остаются в стороне от развлечений?

– Ослы? – переспросил Леон. – Для поло? Какая насмешка!

– Они держатся уверенно, – заметил Лучо. – Но очень упрямы. Конь для поло должен быть готов на все ради своего всадника. Между ними существует сакральное доверие. Ослики же не доверяют никому, кроме самих себя.

– Умные создания, – проговорила Габриэль, помешивая кофе.

– И все-таки интересно, как именно можно играть на ослах? – спросил барон. – Изменятся ли при этом правила?

– Другие правила… – задумался Этьен. – Думаю, да.

Он замолчал на мгновение, размышляя о чем-то, потом внезапно отодвинул свой стул и с озорной улыбкой на лице встал из-за стола.

– Нам придется придумывать их по ходу дела. Но правило номер один: как всегда, нужно быть одетым соответственно случаю.

– Этьен, не говори глупостей, – усмехнулся Леон.

Тот схватил салфетку и нахлобучил себе на голову.

– Вот именно! Глупость! Абсурд! Спасибо, Леон. Таков дресс-код.

Затем он велел нам всем поторопиться и подготовиться. Сам направился в конюшню и приказал конюхам седлать ослов.

Матч предполагалось начать на заднем газоне через двадцать минут.

Все бросились наверх, и это выглядело как буйное помешательство. Габриэль торопливо рылась в гардеробной Этьена, и вскоре мы обе стояли в мужских бриджах, бархатных пиджаках, шелковых галстуках, повязанных на голову, и булавках для шарфов взамен драгоценностей.

– Чего-то не хватает. – Она окинула меня критическим взглядом, прежде чем снять занавески и обмотать их вокруг талии наподобие саронгов[47].

Очевидно, в Руайо градус серьезности наряда соответствовал градусу серьезности игры.

Обычно тихая лужайка за домом превратилась теперь в цирк людей, ослов и конюхов. Лучо, натянувший шелковое кимоно поверх своей одежды, уже сидел верхом, его длинные ноги почти касались земли. Актриса облачилась в мужскую енотовую шубу, не забыв про свою высокую эгретку. Сюзанна выглядела довольно загадочно в длинном белом плаще с капюшоном – кто-то назвал его бурнусом. Барон обмотал голову женским шарфом так, что были видны только его глаза. И в довершение Леон – в халате поверх пижамных шорт и в старом драгунском шлеме с красным плюмажем.

Этьен в накидке из восточной скатерти с бахромой, сидя на осле, руководил процессом. Он даже размахивал мечом.

– Ты ведь не собираешься играть с этой штукой, Этьен? – спросил Леон, вставляя ногу в стремя и перекидывая другую через верх. – Мне бы очень не хотелось, чтобы ты на него упал.

– Ты прекрасно знаешь, что я недостаточно благороден, чтобы пасть на меч, – ответил Этьен.

Пока мы толпились вокруг условного игрового поля, он разделил нас на команды. Он, Лучо, актриса и Сюзанна назывались «Смешная команда». Габриэль, Леон, барон и я – «Абсурдная команда».

Я?! Я планировала просто наблюдать со стороны. Попыталась возразить, но не успела и глазом моргнуть, как Габриэль, уже сидевшая в седле, подозвала конюха, который поднял меня и посадил в седло белой ослицы по имени Люсиль.

– Не волнуйся, Нинетт. Это не похоже на езду на лошади, – ободрила меня Габриэль и пустилась рысью. – Падать не так высоко и не так больно.

К счастью, подъехал Лучо.

– Вот так. – Он показал, как держать вожжи. – Если почувствуете себя неуверенно, просто хватайтесь за гриву. – Он подмигнул и исчез.

Матч начался. Я вцепилась в гриву Люсиль, когда она неторопливо направилась к месту схватки, вереница ослов неслась по всем направлениям, игроки размахивали крокетными молотками, потому что клюшки для поло оказались слишком длинными. Мой план состоял в том, чтобы держаться подальше от этого безумия, но Люсиль с ним не согласилась и, несмотря на мои усилия, стремилась в центр событий.

Она была полна решимости вступить в бой. Моя маленькая ослица так эффектно преграждала путь соперникам, что все думали, будто я знаю, что делаю, добавляя фарса и без того комичной ситуации. Люсиль питала особую слабость к ослику Этьена: возможно, это была какая-то обида или, наоборот, влюбленность, понять было сложно. Однако несколько раз она загоняла его в угол, позволяя Габриэль подлететь и с торжествующей улыбкой на лице. украсть мяч у своего любовника

После одной из таких блокировок мимо проскакал Лучо.

– Вы самородок! – крикнул он с восхищенным взглядом, от которого у меня закружилась голова.

Даже верхом на осле он выглядел внушительно.

Вскоре моя нервозность перешла в веселость. Шарф барона то и дело распускался и падал ему на глаза, закрывая обзор. Пока он старался вернуть головной убор на место, его осел бесцельно кружил по полю. Этьен уже дважды падал, пытаясь заставить своего «жеребца» резко повернуть к мячу, причем всадник летел в сторону, а ослик преспокойно оставался стоять на месте. Невозможно было не рассмеяться, когда осел Леона, мчавшийся во весь опор, резко остановился, выбив наездника из седла, а Леон быстро вскочил и отсалютовал животному, будто это был сам Наполеон, затем снова вскарабкался на него.

Тем временем актриса устроила обычную для себя сцену. Несмотря на предостережения Этьена, она пнула животное, натянула поводья, выкрикивая бесполезные приказы, пока ослику не надоело. И он, опустив свою большую голову, галопом бросился обратно в конюшню. Актриса завопила и вцепилась в гриву бедного существа, перья ее головного убора метались, напоминая пойманную птицу, которая пытается улететь. Когда Леон вслух предположил, что она, возможно, лучше подходит для комедии, чем для драмы, я почти плакала от смеха.

В конце концов подопечный Лучо решил, что игра окончена. Животное остановилось посреди поля, отказываясь двигаться, не поддаваясь ни на какие уговоры. Остальные ослы, заметив это, тоже замерли, издавая фантастические звуки, видимо, пытаясь объяснить нам, что с них довольно. Лучо рассмеялся, похлопал ослика по шее и сказал ему в огромное ухо:

– Не волнуйся, mi hjio[48], я предпочитаю лошадей.

Мы спешились, оставив животных конюхам, и направились к дому. Я проветрилась, было легко и радостно – приятное чувство, заставшее меня врасплох.

Я ожидала увидеть в Руайо мерзость, Семь Смертных Грехов под одной крышей: гордость, алчность, похоть, гнев, чревоугодие, зависть, лень. Инцидент с жокеем подтвердил мои опасения. Однако теперь стало ясно, что все гораздо сложнее. Создавалось ощущение чего-то почти детского; да, это было место для удовольствий, но с подспудной невинной тоской по простоте и искренности. Руайо был творением Этьена, убежищем от общественного мнения и осуждения, здесь правила не имели значения, а если нужно, ты придумывал их сам. Конечно же, Габриэль была тут как рыба в воде.

Жизнь полусвета, вопреки моим страхам, оказалась не такой трагичной.

Прежде чем скрыться в доме, Этьен взмахнул мечом.

– По традиции здесь, в Руайо, всякий раз после соревнований проигравшие должны станцевать для победителей. «Абсурдные» будут выступать для «Смешных» после обеда.

ТРИДЦАТЬ ПЯТЬ

Именно барон придумал этот танец.

– Главное, – объяснил он, когда мы собрались в гостиной после ужина, – сделать вид, что запускаешь воздушного змея.

– Покажите нам, барон, – попросил Этьен, удобно устроившись на диване со стаканом виски, в то время как мы, танцоры, стояли посреди зала, где для создания импровизированной сцены была сдвинута мебель. Лучо, сидевший рядом с ним, подался вперед, выжидающе глядя на нас. Я почувствовала внутри жар и сильную нервную дрожь.

Барон вытянул руку, словно держал натянутую веревку, и посмотрел вверх.

– Видите ли, должно быть какое-то покачивание: вот змей летит по ветру, потом против ветра, опять по ветру. Это танец, если угодно, с воздушным змеем, пойманным капризами ветра.

Сюзанна с готовностью уселась за пианино, стоявшее в углу, и принялась легко касаться клавиш. Чтобы найти подходящее настроение для нашего танца, барон заставил ее играть первые такты десятка музыкальных пьес, отвергая одну за другой, пока Лучо не предложил свой вариант.

– Что, если Вагнер? «Полет Валькирий»?

Пальцы Сюзанны забарабанили по клавишам в быстром стаккато, прекрасном, словно звук трепетания тысячи крыльев колибри.

Барон просиял.

– Да! Да! Конечно! Музыка полета. Идеально!

– Теперь вы, мои дорогие, – обратился он к нам с Габриэль, театрально взмахнув рукой, – воздушные змеи. Леон, а мы с тобой управляем ими.

Тот покачал головой.

– Нет-нет-нет. Разве я похож на приземленного человека? Я – ястреб, орел, парящий над своим королевством.

– Это правда, – согласился Этьен, улыбаясь. – Мы все видели, как ты сегодня парил. Прямо над головой своего скакуна.

– Отлично, – сказал барон Леону, когда зазвучала музыка. – Тогда летите, все летите! И помните, это борьба, вы должны найти правильный поток воздуха, который поднимет вас вверх и не будет играть с вами, дразнить вас, только чтобы бессердечно низвергнуть на землю, вниз.

Мы не нуждались в наставлениях. Моя сестра была почти профессионалом. Актриса, которая была актрисой до мозга костей, наблюдала действо, явно обеспокоенная тем, что ее не пригласили участвовать в представлении. Мы с Габриэль кружились и кружились, изящные поэтические воздушные змеи. Барон держал свои воображаемые веревочки, выпуская нас и притягивая обратно, пока мы боролись с воздушным течением и пытались избежать столкновения с орлом, который парил и парил между нами.

Конечно, это было глупо. Но так и задумывалось.

Зато музыка! Ох уж эта музыка! Она заполнила меня целиком. Возвышенный звук трепещущих крыльев, полет колибри и бабочек, объединение и побуждение. И посреди этого мелодия, которая представлялась мне галопом невероятных существ, скачущих навстречу эпическому приключению, великой борьбе, которую можно выиграть или проиграть. Это была жизнь и тоска, сладость и трагедия, запечатленные в крещендо. Я никогда раньше не слышала этого произведения, но частичка моей души, казалось, уже знала его.

Я бросила взгляд на Лучо, и он смотрел прямо на меня, его лицо оставалось серьезным.

Напряжение нарастало, битва, стук клавиш, добро против зла. Воздушные змеи трепетали. Орел метался туда-сюда, едва не сбив с каминной полки мраморный бюст.

Затем, наконец, развязка, финал, драма столкновения смягчается до нежной простоты нот. Там, где их только что было много, теперь осталось лишь несколько… Кто победил? Кто проиграл? Представление закончилось.

– Браво! – закричал Этьен, они с Лучо аплодировали стоя, когда Габриэль, Леон и я понеслись к земле, в последний раз встрепенулись и рухнули на пол.

Я подняла голову; рядом оказался Лучо. Он помог мне встать на ноги, его рука еще мгновение придерживала меня, когда я пошатнулась, взволнованная, полная эмоций от музыки и его близости.

– Тебе понравилось произведение? – спросил он. – Одно из моих любимых.

– Это было прекрасно! Оно унесло меня…

В другом конце комнаты из виктролы донеслась бойкая песенка. Рядом танцевала актриса. Теперь настала ее очередь, и вечеринка сменила вектор.

Лучо наклонился ближе:

– Когда я был ребенком, часто представлял себе Валькирий, этих прекрасных богинь, спускающихся с небес на своих летающих конях. Как они носились над полями сражений, указывая своими мечами, кто из солдат должен жить, кто умереть. Как они уносили души избранных сквозь облака в Вальхаллу, в свой небесный дворец. Они выбирали только самых храбрых солдат, самых достойных, и я был уверен, что стану одним из них.

– Решать, кто должен умереть… – задумчиво пробормотала я. – Я не завидую Валькириям. Как можно сделать такой выбор?

– Но это великодушный выбор, прекрасный поступок! – Лучо стоял так близко, что мы почти касались друг друга. – Забрать храброго солдата из несовершенного мира, мира страданий, и перенести его в загробную жизнь – жизнь, полную блаженства. Вот что я думаю об этом сейчас. Хотя в детстве моим представлением о настоящем блаженстве был полет сквозь облака на крылатом коне.

– Подозреваю, именно это до сих пор им и является, – улыбнулась я.

Он тихо рассмеялся.

– Ты видишь меня насквозь. Правда в том, что все мужчины внутри остаются мальчишками. Мечтают о богине, которая признает их храбрость, подхватит и отвезет в Вальхаллу на спине летающего коня.

– Вальхалла – это реально? Счастливый конец возможен?

Я чувствовала его дыхание на своей щеке.

– Да, – прошептал он. – Верю, что возможен.

Я положила руку ему на предплечье. Не могла совладать с собой. Слов было недостаточно. Я почти ничего не знала о Лучо, это был все тот же незнакомый Лучо. И все же я знала его. Я понимала его и была уверена, что он понимает меня.

– Вальхалла? – переспросил Этьен, и я быстро отдернула руку. – Буквально «чертог павших». Напоминает мне Руайо. Оба места для развлечений и игр. В том числе в карты. Пойдем, Лучо, ты нам нужен. Леон и барон распечатали колоду в бильярдной. Мы не можем играть без четвертого.

– Поедем со мной, – предложила я Габриэль следующим утром.

Шофер Леона уже ждал за рулем красного автомобиля, чтобы отвезти меня на станцию.

Солнце только начало подниматься, слабый свет мерцал за серым занавесом. В доме было тихо. Даже лошадей еще не вывели из стойла. Пастбища вокруг Руайо были пусты, напоминая ковры изумрудно-зеленого цвета с серебряной глазурью инея. Габриэль куталась от холода в свой белый халат, ее распущенные волосы взъерошил резкий порыв ветра. Вчера вечером, когда мужчины внизу играли в карты, она призналась мне, что все еще мечтает стать артисткой.

– Ты можешь снова пройти прослушивание, – сказала я.

А почему бы и нет? Она отдохнула. И могла бы брать уроки у другого, куда лучшего учителя. Это была отчаянная мысль, но, покидая Габриэль, я чувствовала, что снова теряю ее. Я боялась разлуки.

– Виши был дурным сном, Нинетт. Кошмаром. Здесь мне все нравится. Это не будет длиться вечно. Но сейчас я счастлива.

Да, счастлива. Я заметила. Это была ее жизнь, а мне пришло время вернуться в Виши, чтобы разобраться с моей. Лучо был женат. Эдриенн собиралась замуж. Я должна была стать следующей протеже Мод. А пока меня ждали Жирары и их клиенты. Появились завсегдатаи, дамы, доверявшие моему мнению, утверждавшие, что никогда не получали больше комплиментов, чем надев шляпку, выбранную мной.

Я поцеловала Габриэль в щеку и села в автомобиль, в глубине души желая вернуться в дом, подняться по лестнице, чтобы попрощаться с Лучо, увидеть его в последний раз. Но мы уже с грохотом тряслись на подъездной дорожке, и я оглядывалась до тех пор, пока Габриэль, Руайо, Лучо и все остальное не превратились в размытое пятно.

ТРИДЦАТЬ ШЕСТЬ

Эдриенн вернулась из поездки уже в новом, 1909 году. Она вошла в шляпный магазин с обычным безмятежным видом, но в ней появилось что-то еще, что-то новое, сияющее и…

– Ты влюблена! – воскликнула я. – Поездка в Египет! Это сработало!

Она кивнула, и ее лицо просветлело.

– Да, так и есть. Это случилось!

Я поспешила к двери и перевернула табличку с ouvrir на fermé[49]. Жираров не было в городе, они уехали на похороны родственника, а мне не хотелось отвлекаться на посетителей, пока все не разузнаю.

– И кто же он? Кого ты выбрала?

Она села на шелковый диван, предназначенный для посетителей-мужчин, скучающих, пока их жены примеряют шляпы.

– Господина де Жюмильяка интересовали только храмы, – начала она, – как можно больше храмов. Месье де Бейнак беспокоился лишь о том, чтобы туземцы обращались с ним, как с принцем. Но Морис – я имею в виду господина де Нексона… – Внезапно ее охватили эмоции, какое-то время она не могла говорить, пока в порыве не выпалила все: – Мы находились среди пирамид, сфинксов, красот Нила и его народа, все это было необычно и великолепно, но он смотрел только на меня!

Мои ноги подкосились, сердце заколотилось. Я опустилась на диван рядом с ней. Декурсель не мог бы написать лучше.

– Господин де Нексон, – продолжала она, – не портил впечатления от романтических панорам Нила бесконечными разговорами о технике мумификации, как это делал господин де Жюмильяк. Он не заявлял в присутствии персонала, что «единственный способ справиться с арабами – это палки», как это делал месье де Бейнак. Когда маленькие дети кричали «бакшиш», он не прогонял их с выражением отвращения на лице.

Нет, ничего подобного!

Господин де Нексон спокойно вытаскивал из кармана монету или кусочек тростникового сахара. Каждый раз. И он не старался заплатить водоносам или мальчишкам погонщикам ослов меньше оговоренной платы, жалуясь на вкус воды или качество ослов.

– В Египте я увидела душу господина де Нексона и думаю, что он увидел мою. – Ее слова поразили меня, словно откровение. Это то, что я почувствовала в Руайо, встретившись с Лучо. – Теперь ему нужно рассказать обо всем родителям, – продолжала Эдриенн. – Он уверен, что они тоже влюбятся в меня. Но что, если этого не случится?

– Конечно, влюбятся, – сказала я. – Иначе и быть не может. Как только они увидят тебя, просто не смогут не полюбить. Как и все, кто с тобой знаком.

Она рассказала подробности своей поездки, а я – о своем визите в Руайо, о том, что Габриэль, как однажды заметила Эдриенн, наслаждается в la vie château, о том, что никогда не видела сестру такой довольной.

– Она счастлива, как и ты, Эдриенн, – добавила я.

Я не стала рассказывать ей о Лучо. Он был моей тайной. Это был единственный способ сохранить ее.

Теперь, когда Эдриенн была официально помолвлена, я решила сообщить Дельфине и Софи, как жестоко они ошибались на наш счет. На следующее утро я зашла в цветочный магазин. Софи была более разумной, и я подумала, что, если удастся достучаться до нее, она, возможно, уладит все с Дельфиной. Я скучала по нашей с ними болтовне. В глубине души я хотела вернуть их дружбу. В Виши у меня больше никого не было. Габриэль не собиралась в ближайшее время покидать Руайо. Неизвестно, куда дальше занесет ее жизнь, но не стоило ждать, что она вернется в Виши. А Эдриенн скоро выйдет замуж, посвятит всю себя господину де Нексону, и у нее не останется времени для меня.

Я поймала Софи на улице как раз в тот момент, когда она возвращалась с доставки.

– Антуанетта? – Она искренне удивилась. – Что ты здесь делаешь?

– Моя тетя помолвлена, – ответила я. – С бароном. Одним из тех, с кем мы были в опере. Теперь тебе понятно, что никто не оказывает интимные услуги? Я вам это и пыталась объяснить.

Потом я призналась, что скучаю по ней и Дельфине.

– А по Алену? – спросила она; мои слова явно не вызвали в ней отклика.

Я колебалась. В ее голосе звучал вызов. Почему она спрашивает?

– Я скучаю по его дружбе.

– А он по твоей – нет. Ты знаешь Камиллу? Высокая девушка, работает в обувном отделе «Пигмалиона»? Он встречается с ней. У нее талант расставлять товары в витринах в выгодном свете. Настоящая трудяга.

– Рада за него. – Я улыбнулась, хотя ее слова больно жалили, намекая, что он интересовался мной только потому, что жена ему была нужна лишь для помощи в магазине, отстирывания пятен с фартуков и привлекательной расстановки лотков с фруктами и овощами.

– Да! – Она произнесла это почти с удовольствием. – Он напрочь забыл о тебе. Мы все забыли.

Повернулась на каблуках и вошла в магазин.

Я остановилась только через квартал от цветочного магазина, у кондитерской, делая вид, что рассматриваю выпечку в витрине, изо всех сил пытаясь удержать готовые политься слезы. Никак нельзя встречать клиентов с покрасневшими глазами.

С чего бы мне плакать? Ее холодность не стала полной неожиданностью. Я уже знала, как быстро эти люди, которых я когда-то называла друзьями, могут отвернуться от тебя из-за того, что ты просто пытаешься измениться, добиться лучшей жизни. Оказалось, что рабочий класс так же полон предубеждений, как и высшее общество.

Я не расстроилась, что у Алена появилась другая девушка. Наоборот, облегченно вздохнула. Брак с Аленом был бы своего рода соглашением, привязанностью, но не страстью. Я не могла согласиться на это, тем более сейчас, после того как снова увидела Лучо.

Вот что было истинным источником моих слез, эмоций, которые я сдерживала с тех пор, как покинула Руайо. Тот самый уик-энд с Лучо.

Может быть, мне довелось испытать чувство, о котором говорила Эдриенн: заглянуть в его душу так же, как он заглянул в мою?

ТРИДЦАТЬ СЕМЬ

В последние несколько недель зимы я, по обыкновению, посвятила себя шляпному магазину, готовясь к новому сезону, пополняя запас шляп и отделок, которые предпочитали élégantes, в отличие от зимних покупателей из провинции. В мае наконец-то наступил высокий сезон, и, к моей радости, приехала Габриэль.

Мы встретились с ней на ипподроме, где в скачках участвовали лошади Этьена. Она стояла на траве за оградой вместе с ним и свитой бонвиванов из Руайо – бароном, Сюзанной, Леоном и другими аристократами из высшего общества и их любовницами. Небо немного потеряло яркость, когда я увидела, что Лучо среди них нет.

Габриэль отошла от спутников, чтобы поприветствовать нас с Эдриенн, потому что нам никак нельзя было быть замеченными на публике рядом с обитателями Руайо. Особенно тете. Прошло несколько месяцев, а приглашения от родителей Мориса, барона и баронессы Огюст де Нексон, так и не поступило.

– Они, возможно, путешествуют, – предположила Мод в начале недели в квартире, которую они с Эдриенн сняли, чтобы спланировать свадьбу. Она с надеждой посмотрела на Мориса из-под очков, сидя за письменным столом, заваленным списками дел. – Или они связаны социальными обязательствами, или…

Эдриенн расплакалась. Лицо Мориса порозовело, когда он признался, что его родители отказываются принять его избранницу. Они ожидали, что он женится на девушке их круга, выберет невесту из какой-нибудь старейшей семьи Юго-запада.

– Как только они поймут, что я не оставлю Эдриенн, – заявил он, притягивая ее к себе, чтобы успокоить, – они согласятся, я уверен.

Теперь, на ипподроме, бедняжка Эдриенн была совершенно растеряна. Она стояла рядом с Мод, наблюдая за толпой, готовая сразу исчезнуть, чтобы избежать неловкой встречи с одним из членов семьи месье де Нексона. Ей не хотелось видеться с ними, но в то же время нужно было привлечь их внимание. Она держалась скромно, одевалась со вкусом, давая понять, что не замышляет ничего дурного, что она респектабельна и достойна быть женой gentilhomme.

Я играла примерно такую же роль, одетая соответственно, сливаясь с огромным морем белых изысканных платьев и шляп с перьями, под зонтиками с кружевной пеной, напоминающими парусники, грациозно колышущиеся на ветру. Габриэль, напротив, была островом посреди океана, настолько простым, что это сразу бросалось в глаза. На ней были темная юбка, облегающая блузка и сшитый на заказ жакет, скроенный, как у жокея. На шее болталась маленькая бабочка, как у мальчиков из лицея.

Она поймала мой взгляд и рассмеялась.

– Ты прекрасно знаешь, Нинетт, что если бы я задушила себя оборками, как дамы из высшего света с их бедрами, грудью и двойным подбородком, то выглядела бы как маленькая булавка, потерявшаяся в огромной подушечке для иголок.

– Ты перешила одежду Этьена? – спросила я.

Она пожала плечами.

– А что я должна была сделать? Компьен – это не что иное, как лошади, поля и снова лошади. Ты же видела. Мне нужно что-то носить. Кроме того, его одежда удобна. И практична. Я в ней свободно двигаюсь.

Она окинула взглядом мой наряд от кончиков изящных маленьких сапожек до блузки, которую я наконец-то смогла купить себе в «Пигмалионе». Ее неодобрительный взгляд надолго задержался на пышных лентах и тюли, украшавших мою шляпу.

– Эта шляпа, – проговорила она, – тебе не идет. Ты перестаралась. Она скрывает твою красоту. И ты так похожа на всех остальных, что тебя просто не видно.

За эти годы я поняла, что отвращение Габриэль к излишествам проистекало из того факта, что в нашей жизни их попросту не хватало. Она ненавидела все это, потому что оно было недоступно.

– Но я и хочу выглядеть, как все! – возразила я. Несмотря на то что мне приходилось экономить в течение нескольких месяцев, покупка блузки в «Пигмалионе» была предметом большой гордости. Работа в шляпном магазине шаг за шагом приближала меня к той лучшей жизни, к которой я стремилась, и мне было важно, чтобы Габриэль это нравилось. – И ты тоже, – добавила я.

– С чего бы мне хотеть быть похожей на них? – Она махнула рукой в сторону дам в белом. – Они напоминают овец. Их же не отличить друг от друга. Это они должны хотеть выглядеть, как я.

– Сюзанна похожа на тебя, – сказала я. – По крайней мере, ее шляпа. Вы купили их в одном магазине?

Они были необычной формы, надвинутые на уши, скорее мужские, чем женские. Я никогда не видела ничего подобного. Ни в шляпном магазине Жираров, ни в журналах.

– Я сама их сделала, – Габриэль улыбнулась и объяснила, что ей стало скучно в Руайо с друзьями Этьена и их любовницами. Ей нужно было чем-то занять себя, и всякий раз, когда по пути на следующие скачки или на матчи по поло они с Этьеном заезжали в Париж, она покупала в универмаге «Галери Лафайет» столько простых шляпок, сколько могла унести. И переделывала их с помощью лент и бантов.

– Шьешь шляпы, как тетя Джулия? – поразилась я.

Она нахмурилась.

– Нет. Совсем не как тетя Джулия!

Она рассказала, что дамы, посещавшие Руайо, находили ее простые костюмы интересными. Им нравилось, что она носила юбки, как школьница, и они любили ради забавы подниматься к ней в комнату и примерять сшитые ею элегантные канотье.

– Они считают их необычными, – повторила Габриэль. – И именно это привлекает внимание, а эти дамы всегда ищут внимания. Месяц назад Эмильенна д’Алансон надела одну из моих шляп на скачки в Лоншане в Булонском лесу. Весь высший свет ее увидел.

– Эмильенна? – Я с трудом могла в это поверить.

Знаменитая куртизанка надела одну из странных маленьких шляпок Габриэль? На люди? Но успех сестры в шитье шляп, очевидно, был не самой большой новостью. Пока Габриэль говорила, ее взгляд то и дело останавливался на мужской фигуре, замершей у перил. Черные волосы, зачесанные назад, открывали напряженное лицо с пронзительными глазами и густыми усами. Полувзгляды, полуулыбки – казалось, они следят друг за другом. В нем было нечто необычное, в том, как он одевался, в его манерах, но я не могла уловить, что именно.

– Он англичанин, – сообщила Габриэль. – Его зовут Артур Кейпел, но все зовут его Бой.

– Бой? В смысле, как гарсон?

– Нет. Совсем не то, что гарсон. – Она произнесла это таким тоном, словно все английское было лучше французского, даже это странное прозвище.

– Он женат? – уточнила я.

– Нет, не женат. Это один из друзей Этьена по Жокейскому клубу. Он красивый, умный, чемпион по поло и дамский угодник, только посмотри на него! Владеет угольными шахтами и судоходными компаниями и при этом работает, хотя в этом нет необходимости. Просто ему так нравится.

Я подалась вперед, понизив голос:

– А Этьен?

Габриэль закатила глаза.

– Больше всего на свете его заботят лошади. Он уезжает на несколько месяцев по делам, связанным с его конным бизнесом. Это идеальное время для меня, чтобы попробовать что-то свое.

И она имела в виду Боя?!

– Я убедила Этьена позволить мне пользоваться его квартирой в Париже, пока он будет в отъезде. Хочу продавать там шляпы, – продолжала Габриэль. – Правда, он считает, что в Париже и так слишком много модисток, и не понимает, зачем мне делать шляпы и продавать их, когда он обо мне заботится. Утверждает, что мне это не нужно. Но Бой помог мне уговорить его. Бой понимает, что человеку важно чем-то заняться, что я не могу весь день сидеть и красить ногти. Так что Этьен разрешил мне воспользоваться своей берлогой, а Бой одолжил денег для старта.

Меня терзала зависть, но не из-за Боя, а из-за квартиры в Париже. Я, а не Габриэль, знала о продаже головных уборов все. Шляпа, которая сейчас была на ней, выглядела необычной, искусно сделанной, но я заметила небольшие недостатки в том, как она была выполнена. Я научилась у Жираров кое-каким приемам. Я проработала три с половиной года в шляпном магазине, но не я, а Габриэль собиралась продавать шляпы в Париже.

– Это не настоящий шляпный магазин, – продолжала Габриэль. – Просто времяпрепровождение, пока я не решу, что в действительности хочу делать. Я подумываю снова заняться пением или танцами. Я рассказывала, что подруга Этьена, актриса Габриэль Дорзиа, утверждает, что у меня талант к перевоплощениям. Она говорит, что я создана для сцены.

ТРИДЦАТЬ ВОСЕМЬ

– В наших сердцах мы повенчаны, – сказала Эдриенн, сообщив мне печальную новость о том, что им с Морисом пришлось снять квартиру в тихом районе Виши. – Его родители пригрозили лишением наследства, если он не отступится от меня. Но он говорит, что его это не волнует и он все равно хочет на мне жениться. Он практически настаивает. Но я отказалась. Я не стану его женой без благословения его родителей. Мы с тобой знаем, каково это – быть бедными, Нинетт, каково это – не иметь ничего за душой. Морис даже не представляет! Он понятия не имеет, что это такое, что это может в конце концов погубить нас. Я стану бояться, что в итоге он обвинит меня, поэтому буду жить в постоянном страхе. Ума не приложу, что делать!

Она смирилась со своим положением, ее сердце было уязвлено, но не разбито. Свет внутри нее слегка потускнел, сменившись чем-то другим. Возможно, принятием. Они сдались.

Мод уже упаковала свои вещи и собиралась вернуться в Совиньи. Она обмолвилась, что я должна буду приехать к ней весной, но при этом не смотрела мне в глаза. Мы все знали правду. Если она не может выдать замуж Эдриенн, у нее нет никаких шансов со мной.

Я всегда думала, что тетя мечтает о замужестве. Но оказалось, для нее важнее любовь.

Что теперь будет со мной?

Мне было уже двадцать два. Я тоже хотела любви, но в законном браке. Если бы я удачно вышла замуж, то, может быть, мы все оказались бы в выигрыше. Это компенсировало бы то, что Габриэль не стала певицей, а родители Мориса не приняли Эдриенн. Мне так казалось. Но в данный момент мне больше всего хотелось убежать из Виши, от Дельфины, Софи и Алена, которые будут злорадствовать, если узнают, как все обернулось. Я прожила здесь четыре года, достаточно долго, чтобы понять: город, который я когда-то считала большим, на самом деле оказался крошечным и я никогда не найду в нем счастье, которое ищу.

Тебе, Антуанетта Шанель, повезет, если ты выйдешь замуж за сына бакалейщика.

И я написала Габриэль.

Хочу тебе помочь. Я знаю все, что нужно знать о продаже головных уборов. Могу переехать в Париж и стать твоим ассистентом.

Я ожидала, что она снова скажет, что это не настоящий магазин, что она проводит большую часть своего времени на прослушиваниях или с человеком по имени Бой Кейпел. Вместо этого в конце декабря пришла телеграмма. Шляпный магазин Габриэль, который не был шляпным магазином, завалили заказами, и она не успевала.

«Приезжай, – телеграфировала она. – Ты мне нужна».

Я попрощалась с Жирарами, обняла и поцеловала Эдриенн и уже на следующий день села в поезд, идущий в Париж.

Élégantes

Париж – Довиль – Биарриц

1910–1919

ТРИДЦАТЬ ДЕВЯТЬ

Париж!

О, это был не город! Это была дама, самая роскошная из всех élégante, мерцающая и сверкающая, одетая в платье, сплетенное из золота. Ровные и величественные проспекты – будто длинные изящные ножки. Деревья с узловатыми ветвями, стоявшие стройными рядами, казались ее благородными стражами. Улицы кипели жизнью, кафе, пивные, экипажи, автомобили, люди – молодые, старые, богатые, бедные…

Не просто люди. Парижане! И теперь я была одной из них.

Я хотела увидеть все, о чем читала в журналах. «Мулен Руж». Булонский лес. «Фоли-Бержер». Елисейские Поля.

Но Габриэль, встретившая меня на вокзале, заявила, что на это нет времени.

– Кто бы мог подумать, что столько народу заинтересуется моими шляпами? Мне нужно выполнить немыслимое количество заказов. Я не успеваю!

Она наняла такси, чтобы доехать до бульвара Малешерб. Это была тихая улица с рядом красивых зданий, на первом этаже одного из которых и размещалась «берлога» Этьена. Место, где он останавливался, бывая в Париже, место для свиданий и удовольствий.

Попав внутрь, я попыталась найти ключ к разгадке мужского разума, изучая слегка пахнущее сигарным дымом логово Этьена – некогда тайное, а нынче превращенное в салон для демонстрации дамских шляпок. Гостиная, обшитая темными панелями, на которых висели написанные маслом картины, сплошь изображающие всадников; коробки из-под сигар; книги в кожаных переплетах… Теперь это «холостяцкое гнездышко» было заставлено украшенными перьями, истинно женственными творениями моей сестры и больше походило на слегка запутавшееся дамское собрание.

Габриэль показала мне остальную часть дома. Здесь все было современным и немного волшебным. Тепло было газовое, освещение электрическое, а еще телефон и водопровод. Я нажала кнопку на унитазе, и вуаля, струи чистой воды хлынули внутрь. Золотые часы, подключенные к пневматической системе Парижа и не требующие завода, стояли на каминной полке.

– Ты будешь спать здесь. – Габриэль похлопала по удобной кровати в задней комнате, предназначенной для прислуги, но выглядевшей лучше, чем любое место, где я когда-либо жила.

– А где спишь ты? – не удержалась я от вопроса. – Полагаю, в комнате Этьена?

Озорная улыбка осветила ее лицо.

– Я ночую у Боя. Он живет чуть дальше по этой же улице.

Ну разумеется.

– А Этьен знает?

– Да, знает. Теперь, когда мной заинтересовался другой мужчина, Этьен, кажется, решил, что любит меня. Забавно, не правда ли? Но мы с Боем созданы друг для друга. Даже Этьен это понимает. Он джентльмен. Он благородно откланялся.

– Но он разрешает тебе пользоваться своей квартирой, зная…

– Она ему не нужна. И помни, мы никогда не давали друг другу никаких обещаний.

– Что, если, пока я здесь, он придет с одной из своих прежних любовниц, которая помогает ему забыть тебя?

– Не придет, не волнуйся. Он в Аргентине, навещает этого… Лучо Харрингтона, изучает все стратегии поло и тысячу способов разведения лошадей…

Этого Лучо Харрингтона.

– Аргентина – представление Этьена о рае. Он не будет думать ни обо мне, ни о бульваре Малешерб.

Эта страна казалась таким далеким и непонятным миром… Укол тоски пронзил меня, но Габриэль вернула меня к реальности, принеся новый гроссбух из гостиной.

– Новый год, – сказала она. – Новый гроссбух. Напиши здесь свое имя.

Она указала на первую строчку и протянула мне авторучку. Я записала «Мадемуазель Шанель, Антуанетта, 1 января 1910 года» красивым почерком девушки из монастыря.

– Vendeuse[50], – сказала она, кивнув на страницу. – Антуанетта Шанель, vendeuse. Будешь работать за комиссионные. Десять процентов от каждой продажи. Чем больше продашь, тем больше денег заработаешь.

Я размашисто приписала «vendeuse» рядом со своим именем. Теперь я не просто помощница в провинциальном магазинчике Жираров. Я – vendeuse!

В Париже!

Она провела меня на кухню, вернее, в помещение, которое раньше так называлось. Здесь, судя по всему, давненько не готовили еду. Создавалось впечатление, что произошел взрыв, разметавший по комнате ножницы, катушки с нитками, булавки, плоскогубцы, бутылки с клеем и шеллаком, нескончаемые рулоны бечевки. Повсюду валялись обрывки пряжи, бархата, муслина и шелка. Перьев было столько, что казалось, будто они просыпались с неба, когда над головой пронеслась огромная стая экзотических птиц.

– Что здесь происходит? – оторопела я.

– В каком смысле?

– Похоже на лабораторию сумасшедшего ученого. Безумного шляпника.

Она, казалось, была задета.

– Я не сумасшедшая. Я учусь. С простыми соломенными шляпами фантазии не разгуляться. Я хочу большего. У меня масса идей. Мне просто нужно придумать, как превратить их в шляпы.

Тут я, безусловно, могла помочь. Указывая на уже готовые изделия и те, что были в работе, я попробовала объяснить, чего им не хватает:

– Вот этот край нуждается в дополнительной прокладке, если ты хочешь, чтобы он сохранил свою форму. Здесь все еще видны швы. Это потому, что использована не та ткань. На этой – кромка не растянута должным образом.

Я думала, сестра оценит мои советы. Но она покраснела и строго спросила:

– Что ты можешь знать об изготовлении шляп?

– Что за вопрос? Ты же знаешь, я работала в шляпном магазине.

– Продавала!

– А еще шила и ремонтировала. Причем образцы от самых известных модисток Парижа.

Она с явным неодобрением указала на шляпу у меня на голове:

– Эту тоже ты сделала?

– Нет, эту я купила.

– Хм… – В ее тоне послышались недобрые нотки. – Ты заплатила за нее деньги?

– Вообще-то ее купила Эдриенн, – ответила я. – В качестве прощального подарка.

Но выбирала я. Это был черный бархат с упругими белыми перьями цапли, искусно уложенными на макушке, и в ней я чувствовала себя шикарной парижанкой, по крайней мере, до этого момента.

– Похоже, что ты врезалась головой в голубятню. – У меня перехватило дыхание. Я пыталась помочь, а она оскорбляет меня. – Нужно снять по крайней мере пять перьев, – продолжала Габриэль. – С одним или двумя она будет смотреться гораздо лучше. Излишество выглядит вульгарно. Самый важный момент в изготовлении шляпы – убедиться, что она не слишком вычурна и не отвлекает внимания от красоты надевшей ее женщины. После того, как ты решила, что закончила отделку, необходимо удалить хотя бы один элемент. В твоем случае – пять.

Я не собиралась выслушивать нотации от Габриэль, которая была явно раздосадована тем, что ее младшая сестра знает о создании головных уборов больше, чем она. Пока она развлекалась в Руайо, я училась искусству модистки.

Я взяла со стола еще одно изделие.

– Потрогай здесь. Чувствуешь? Проволока. Будет колоть кожу потенциального клиента. Нужна дополнительная прокладка. Большая кромка. Много швов. Идеальная шляпа должна выглядеть непринужденно. Самая важная часть работы – это правильная конструкция. – Мы смотрели друг на друга, сверкая глазами, затем ее хмурый взгляд сломался и она рассмеялась. – Что тут смешного? – не поняла я.

– Слышал бы нас кто-нибудь! Мы говорим так, словно думаем, что можем вывести из бизнеса Дом Льюиса и всех остальных великих парижских модисток. Ты права. Я очень сильно нуждаюсь в помощи. Пойдем поедим чего-нибудь. Я умираю с голоду. Потом, когда стемнеет, проедемся по Парижу на такси, чтобы ты увидела, как ночью подсвечены памятники. О, Нинетт, я так рада, что ты здесь! Завтра утром приступим к работе.

СОРОК

– А кто твои клиенты? – спросила я Габриэль пару дней спустя, когда мы расставляли товар в гостиной Этьена, передвигая тонкие палисандровые подставки, чтобы они выглядели как можно эффектнее. Они назывались «шампиньонами», потому что с надетыми на них шляпками напоминали экзотические грибы. – Габриэль промолчала. – Бульвар Малешерб, – продолжала я, – по крайней мере, эта его часть не похожа на торговую улицу. У тебя нет вывески, рекламирующей магазин. Откуда люди знают, что сюда можно прийти?

– Им не нужна вывеска, – ответила Габриэль, разглядывая коричневую фетровую шляпу с широкой муаровой лентой. – Некоторые из клиентов – бывшие подруги Этьена из la haute. Они бывали здесь и раньше, если ты понимаешь, что я имею в виду.

Ее взгляд не оставлял сомнений в том, что она имела в виду. Интриги. Любовные связи. Вот для чего нужна «берлога».

– Некоторые из прежних привязанностей Боя тоже приходят, – усмехнулась Габриэль. – Полагаю, им хочется своими глазами увидеть маленькую деревенщину, которую Этьен ублажал, а Бой у него увел; то ничтожество из ниоткуда, сшившее шляпу, которую Эмильенна д’Алансон надевала на скачки в Лоншане. Я уверена, что они надеются увидеть меня в деревянных башмаках.

Она поменяла местами коричневую фетровую шляпу и темно-синий клош, прикидывая, насколько это усиливает впечатление.

– Но теперь, когда ты здесь, – продолжала она, – я буду оставаться в тени. Я не доставлю им удовольствия пялиться на меня. Кроме того, Эдриенн утверждает, что ты умеешь обращаться с клиентами.

В этот момент прозвенел звонок, напугав нас обеих. Габриэль поспешила на кухню, оставив меня наедине с моими первыми парижскими клиентами. Слегка нервничая, я расправила юбку, оглядела в зеркале прическу. Разве я похожа на деревенщину, на провинциалку?

«Ты отлично знаешь, что делать», – напомнила я себе, открывая дверь двум очень изысканным дамам из la haute. Я выпрямилась, как только могла, поприветствовала их и пригласила войти. Мои глаза скользили по их дорогим нарядам и шляпам, их замшевым перчаткам, их отороченным мехом пальто.

В гостиной они рассеянно смотрели по сторонам. Это казалось странным, пока наконец та, что повыше, не выпалила:

– Вы Коко?

Они уставились на меня, как на зверька в зоопарке. Уродец в балагане. Любопытное зрелище.

– Я ее сестра, – спокойно сказала я и тут же заметила разочарование, промелькнувшее на их красивых лицах. – Коко сейчас нет дома. Но я могу вам помочь. Какую шляпу вы ищете? Может быть, клош? Или с широкими полями?

Они казались взволнованными, словно забыли, где находятся и зачем пришли. Я изобразила улыбку, чувствуя, что защищаю сестру от этих вуайеристок.

– Вы ведь за шляпой пришли, не так ли? – произнесла я самым елейным голосом, но с утвердительной интонацией, четко выговаривая каждый слог.

Из кухни послышалось тихое, едва различимое фырканье.

Габриэль подслушивала через дверь.

Шляпы они все-таки приобрели. Все эти дамы, приходившие на бульвар Малешерб, не уходили без покупки. Я была удивлена, обнаружив, что колокольчик звонит каждый день и число любопытствующих все увеличивается. Я пускала в ход свое обаяние и обычные комплименты. Но в этом не было необходимости. Клиенты, казалось, были действительно захвачены мятежными маленькими шляпками моей сестры, украшенными всего лишь одним ярким пером или идеально уложенной лентой.

Может быть, именно простота делала их дерзкими? Возможно, считалось вызовом надеть головной убор, который сшила содержанка Этьена Бальсана, а ныне любовница лихого английского игрока в поло Боя Кейпела?

Может быть, и то и другое.

Габриэль выходила из своего тайного убежища, когда ее приезжали навещать друзья из Руайо, актрисы и представители полусвета. Она неторопливо направлялась в гостиную, где следовали объятия, приветствия, смех, оживленный обмен сплетнями. Атмосфера в «берлоге» кардинально менялась, и Габриэль без тени смущения давала советы.

Однажды, обращаясь к Габриэль Дорзиа, она посетовала:

– В этой шляпе тебя невозможно разглядеть!

– Но почему? – искренне смутилась та. – Она огромная!

– Вот именно! Смотрится, как Триумфальная арка прямо у тебя на голове. Просто ужасно. О, дорогая, пожалуйста, сними это. Ты слишком красива, слишком восхитительна для нее. Ты ведь хочешь, чтобы тебя заметили? Для этого нужно измениться. Ты должна выделяться, а не исчезать под огромной кучей пуха.

Я потянулась за широкополой темно-синей шляпой. Для отделки Габриэль использовала белое страусиное перо длиной почти восемнадцать дюймов, которое из-за размера называла «Амазонка».

– Вот, примерь эту. – Сестра передала головной убор актрисе. – Цвет, форма – идеально тебе подойдет. Здесь всего достаточно и ничего лишнего.

Я показала ей, как именно следует надевать ее, куда вставлять булавки, поправила прическу, высвободив несколько стратегически важных локонов. Отступив назад, Дорзиа с довольным видом изучала себя в зеркале, вертя головой так и эдак.

– Это великолепно! – воскликнула она.

– Будто сшита специально для вас, – согласилась я.

Сестра кивнула:

– Потрясающе.

– Я в восторге! – произнесла Габриэль Дорзиа, но затем ее улыбка превратилась в печальную гримасу. – Но не уверена, что могу ее себе позволить. За роль, которую я сейчас играю в пьесе, нам не заплатят, пока идут спектакли, то есть еще несколько недель. А деньги на еду и прочее я умею зарабатывать только так.

Конечно. И она, должно быть, уже немало потратила на «Триумфальную арку». Это было забавно. Когда-то я сама надела бы такой головной убор. Но, постепенно привыкая к сдержанному стилю Габриэль, поняла, что излишества могут подавлять истинную красоту. И, возможно, Габриэль ненавидела их не потому, что не могла получить, а потому, что это действительно было вульгарно. Много не значило хорошо. Наличие денег не равнялось наличию вкуса. Хотя дамы из высшего общества думали именно так. И было приятно сознавать, что нам известно нечто им недоступное. Я даже позволила Габриэль одеть меня. К свитерам из шкафа Этьена, разрезанным посередине, она пришила ленточки и пуговицы, а вокруг талии мы обернули кожаные ремни. Корсетов мы не носили, поскольку нам нечего было утягивать и приподнимать.

Бедная Габриэль Дорзиа! Возможно, у нас еще будет такая же модель после того, как ее пьеса закончится. Либо, когда придет время, мы сможем сделать похожую…

– Она твоя, – заявила Габриэль подруге. – Подарок. У тебя непременно должна быть такая шляпа.

Я потрясенно уставилась на сестру.

– Ты уверена? – смутилась актриса.

– Ну конечно! Дорогая, это просто шляпа. Кусок войлока и перышко.

Просто шляпа?! Одно только это перо, как с гордостью сообщила она мне накануне, стоило двадцать четыре франка в магазине «Бон Марше», в отделе Plumes et fleurs![51] И разве Габриэль не помнит, сколько времени заняла работа над ней?! Я показала, как сделать шляпу с нуля, чтобы сестра могла выйти за рамки базовой формы универмага. Как начертить выкройку, вырезать ее, пришить к краям шляпную проволоку, чтобы зафиксировать форму. Как закрыть проволоку муслином. Как собрать все части вместе в одно роскошное целое. От полей до боковой ленты и кончика тульи. И это было только начало. Ее постоянно что-то не устраивало, и нам приходилось все менять! «Нет-нет, Нинетт! Это неправильно!» Она была властной, даже когда толком не знала, что делать. Прежде чем принять окончательное решение, она перепробовала восемь тканей различных цветов и массу комбинаций лент и перьев, чтобы наконец выбрать темно-синий бархат и одну «Амазонку», прилаживая ее так и эдак, пока перо не встало под правильным углом.

Мы потратили на эту шляпу много часов. Дней! Это был настоящий шедевр.

И она так легко его отдает?

Я опустила глаза и занялась другой шляпой, чтобы Габриэль Дорзиа не заметила моего гнева. После того как она вышла за дверь в своей новой шляпе, я повернулась к сестре.

– Нельзя просто так раздавать товар. Это бизнес. Мы не благотворительная организация.

Она рассмеялась, еще больше разозлив меня.

– Если у нее нет денег, это еще не значит, что она не заслуживает красивой шляпы. Кроме того, мы же не на Рю-де-ля-Пэ[52] рядом с мадам Альфонсиной. Я ничего не имею против того, чтобы брать деньги у бывших любовниц Этьена и Боя, но мне неудобно просить своих друзей платить за мои изделия, тем более что это больше хобби, чем бизнес.

– Для меня это не хобби, – возразила я. – Габриэль Дорзиа не единственная, кто хочет есть.

Весь остаток дня я кипела от злости. У нее были Бой и Этьен. Я же надеялась только на себя. Неужели я приняла неверное решение, оставив хорошую работу в Виши, чтобы помочь Габриэль с тем, что могло оказаться не более чем мимолетной прихотью?

Каждое утро Габриэль тащилась на Монмартр и брала уроки странного танца, называемого эвритмией. В один из таких дней, когда я сидела в квартире Этьена и завтракала в одиночестве, меня вдруг осенило. Может быть, она считала шляпы развлечением, потому что думала, что ее будущее – это танец? Должно быть, так оно и было. Ее мечты о сцене все еще жили в ней: аплодисменты и ликующие толпы, которые раз и навсегда докажут нашему отцу, что он не должен был бросать ее.

Вернувшись после занятий, она показывала мне некоторые движения, я молчала. Я не хотела, чтобы она обижалась на меня, да и вряд ли она стала бы меня слушать. Сестре придется убедиться самой, что ей не суждено стать танцовщицей. Особенно учитывая ее страсть к шляпам. Как она могла этого не замечать? Мы работали над ними постоянно, почти без отдыха. Она быстро училась и была полна идей, оживляясь каждый раз, когда у нее появлялась новая.

Может быть, я не могла заставить ее посмотреть правде в глаза, но кое-что поменять в ее небрежном отношении к продажам было в моих силах. Когда в очередной раз дама из la haute захотела купить шляпу, я выпалила цену на двадцать франков больше, чем на самом деле. Сразу запаниковала, что потеряю клиентку, ожидая, что та рассмеется, вернет шляпу и скажет голосом, полным снисхождения:

– Дорогая, здесь не Рю-де-ля-Пэ.

Но она и глазом не моргнула.

Для нее и для всех дам высшего света двадцать франков были мелочью. Но для меня и для Габриэль, признавала она это или нет, они могли означать будущее, само наше выживание.

СОРОК ОДИН

В первые недели после моего приезда в Париж, когда мы с Габриэль работали над шляпами, мы во все горло пели старые песни из Мулена. Femme de ménage, которая убиралась в квартире, в недоумении поднимала глаза от пола, явно считая нас сумасшедшими, что только вызывало в нас желание петь громче. Как часть представления мы часто использовали кухонные горшки или миски, надевая их на голову и таким образом изучая новые формы и стили для шляп. Если Габриэль решала, что ей нравится, я использовала этот предмет кухонной утвари как форму для лепки бакрама[53], смачивала его, а затем туго закрепляла веревкой, пока не высохнет. Производители шляпных форм недавно объявили забастовку. Габриэль повезло, что у нее была я.

А еще сестра любила поболтать о Бое.

– Бой говорит, что безделье тяготит умных женщин, вот почему мне так важно чем-то заниматься, – заявила Габриэль, когда мы в столовой разреза́ли ленты и распушали перья.

Я никогда раньше не слышала, чтобы моя сестра называла себя умной. Обычно умная женщина считалась bas bleu – синим чулком, старомодной, непривлекательной.

– Мне казалось, мужчинам не нравятся умные женщины, – удивилась я.

– Бою нравятся. Самое странное, Нинетт, он слушает меня, будто считает, что мне есть что сказать.

Его считали плейбоем. Управляя своим судоходным бизнесом, он часто путешествовал и, как утверждали, имел любовниц в каждом порту. Но Габриэль, похоже, нравилось решать сложные задачи. Кто бы мне рассказал о женщине, что захотела бы быть с мужчиной, от которого отвернулись другие?

– Когда я впервые увидела его, – продолжала сестра, – сразу все поняла. Я знала, что буду любить его и он будет любить меня. Он не думает обо мне как о домашнем питомце, в отличие от Этьена, которого заботят только лошади. Бой – интеллектуал. Он такой разносторонний! Он изучает математику, искусство и индуизм. Он верит в гуманизм и хочет сделать этот мир лучше. И я ставлю его в неловкое положение, потому что все, что я знаю, это проза Декурселя. Он хочет многое мне показать, многому научить. Дает почитать философов и поэтов – Ницше, Вольтера, Бодлера.

Моя сестра ни от кого не терпела указаний, и, похоже, Кейпел был единственным человеком, которого она слушала. Бой превращал ее в Кого-то Лучше. Я видела его всего один раз на ипподроме в Виши и очень хотела с ним познакомиться. Когда он зашел к нам, я сразу поняла: Габриэль, которая превыше всего ценила элегантность, нашла в нем воплощение мужского достоинства. Этот ухоженный, превосходно одетый красавец с аристократическими манерами оказался очень добрым человеком. Он производил впечатление важного делового господина, при этом готового вас выслушать.

Я тоже хотела стать Кем-то Лучше. Но когда Габриэль одолжила мне одну из книг Боя под названием «Вольные каменщики», я не смогла прочитать больше половины страницы. Это было так скучно!

К счастью, у меня была Селестина, художница, которую опекала Габриэль Дорзиа и порой привозила на бульвар Малешерб. Они познакомились, когда девушка расписывала декорации для театральных постановок. Селестина была моего возраста, всегда ходила с засохшей на руках и одежде краской, при этом была очаровательна, будто сама сошла с холста сказочной картины. Ее спокойные, широко расставленные карие глаза придавали ей серьезный, умный вид, а темные волосы завивались в задорные спирали. Она была высокой и худой, двигалась, словно жеребенок, который еще некрепко стоит на ногах.

Пока друзья моей сестры по Руайо обсуждали вожделенные роли или просили нас изображать их партнеров во время репетиций, Селестина устраивалась за столом Этьена и рисовала умные скетчи про шляпки на «шампиньонах».

Девушка могла усидеть спокойно, только пока рисовала.

– Антуанетта, – возмутилась она, глядя, как я пришиваю подкладку к шляпе. – Ты чем-нибудь, кроме работы, занимаешься?

– Ну-у… – Мне было неловко признать, что ответ отрицательный. Я была слишком увлечена, помогая Габриэль. После событий в Виши, разрыва с Аленом, проблем Эдриенн и Мориса с его родителями мне нужно было в чем-то раствориться. Кропотливая работа, наложение стежков одного за другим – все это оказывало целебное воздействие, успокаивало; мозг был слишком занят, чтобы думать о чем-то еще.

Селестина носила интересные длинные туники, которые она приобретала на блошиных рынках. Она гордилась тем, что была парижанкой, и решила, что будет моим гидом, поскольку Габриэль все свое свободное время проводила с Боем. В воскресенье мы отправились на каток в Булонский лес, где взяли напрокат коньки за два франка и скользили под струнный оркестр, лавируя между падающих детей и молодых людей, которые с безрассудной беспечностью нарезали круги, резко меняя направление движения. Потом ели теплые жареные каштаны в кинотеатре на Итальянском бульваре, хотя и слышали, что движущиеся картины могут повредить глазам. Мы ходили в цирк на Монмартре, смеялись над клоунами, восхищались акробатами, исполняющими трюки на лошадях, и встречались с ее друзьями в маленьких крытых кафе, где бизнесмены угощали нас напитками, чаще всего вермутом кассис, потому что именно его пили все девушки.

Недостатка в потенциальных любовных увлечениях не было. Серьезные студенты из Германии. Несерьезные бездельники из Испании. Туристы из Америки, искренние и наивные, чей французский заставлял нас истерически хохотать. Художники уговаривали нас стать натурщицами, поначалу мы согласились, но в конце концов я не смогла этого сделать. Какой-то незнакомец смотрел на меня слишком пристально, словно изучая дюйм за дюймом: это был взгляд, уместный, скорее, для мужа или любовника.

Селестина рассмеялась, когда я поделилась с ней своими мыслями.

– Все совсем не так. Художники смотрят на людей так же, как вы смотрите на шляпу. Они видят, как сложить части в единое целое.

– Ты хочешь когда-нибудь выйти замуж? – полюбопытствовала я. – Ты вообще думала об этом?

– Мне не суждено остепениться, – ответила девушка. – Я хочу стать знаменитой художницей. Хочу путешествовать. Хочу увидеть весь мир. А пока наслаждаюсь жизнью – такой, какая она есть. Я креолка, ты же знаешь. Мой прадед был моряком из Западной Африки. Он познакомился с моей прабабушкой в Нормандии. Движение у меня в крови.

Оказалось, и у меня тоже, и это беспокоило. Не хотелось походить на своего отца или бабушку с дедушкой. Я все еще страстно мечтала о муже, собственном доме, месте в обществе, признании, подтверждающем, что я больше, чем сирота, живущая за счет благотворительности, больше, чем нежеланная дочь.

Все это могло случиться, выйди я замуж за Алена. Не высшее общество, конечно, но шаг из семьи бродячих торговцев на ступеньку выше. Однако продуктовый магазин – это путь Алена. А я сейчас в Париже и близка к тому, чтобы найти свой.

СОРОК ДВА

Не прожила я в Париже и месяца, как начались дожди.

– Как корова писает, – подражая дедушке, проворчала Габриэль, входя однажды утром в дом и стряхивая воду с пальто.

Мы надеялись, что из-за погоды клиентов станет меньше и это даст нам время перевести дух, расслабиться, но вышло наоборот.

Парижанки ходили под дождем, порой переходящим в снег, наносили визиты, делали покупки. Как привнести луч солнца в унылый день? Разумеется, надеть новую шляпку. А если ее нет, то вполне можно зайти в «берлогу» Этьена Бальсана, чтобы взглянуть на изделия этой Коко, да и на саму Коко, если она соизволит показаться. Клиенты приходили в промокших нижних юбках, промокших туфлях. И в испорченных шляпах с разводами от дождя и обвисшими полями. Это означало, что их нужно заменить новыми. Порой заказывали по две, а то и по три сразу.

Со временем стало ясно, что это не просто дождь.

В субботу Бой зашел к нам и рассказал о том, как поднялась река у гигантской скульптуры зуава[54], которая стояла под мостом Альма и во время проливных дождей использовалась в качестве неофициального мерила уровня воды в Сене. Мы с Селестиной отправились туда, чтобы увидеть это собственными глазами. На мосту у каменного солдата толпился народ. Когда мы протиснулись к парапету, я посмотрела вниз и увидела, как статуя с суровым лицом поднимается из воды. Обычно спокойная, река билась и бурлила вокруг ее колен.

– В последний раз, когда шел такой сильный дождь, – заметила Селестина, – вода доходила только до ступней зуава. Я никогда не видела, чтобы она поднялась выше.

Тропинки и причалы вдоль Сены затопило. Баржи, лодки-прачечные, рыбаки и грумеры, которые купали и стригли собак на берегу, исчезли, и на их месте в бешеном водном потоке кружил мусор; неслись деревянные бочки и мебель, разбиваясь в щепки об основание моста под крики зевак.

Следующие несколько дней принесли еще больше тревожных новостей: Сена неуклонно поднималась. Клиенты рассказывали нам, что набережные теперь затоплены, вода проникает в дома и магазины, хлещет из сточных труб. Некоторые дамы из нуворишей, несмотря на дождь, посещали утренние представления в своих обычных нарядах. Театры на возвышенностях, как мне сказали, все еще давали представления. Званые обеды шли по плану.

Улицы Сент-Оноре и Рояль были перекрыты после того, как их размыло; повсюду зияли опасные дыры. Модные бутики закрылись, и клиенты повалили к нам валом, возбужденно выкрикивая сообщения, подобно газетчикам. Вода неумолимо поднималась час за часом:

– Сена доходит зуаву до бедер.

– Метро затоплено.

– Отель де Вилль и Гран-Пале тоже затоплены.

– На Елисейских Полях нет освещения.

– В отелях на Рю-де-Риволи нет ни тепла, ни света.

– «Максим» закрыт. Вода залила подвал.

– Мои дорогие, вы слышали? Из зоопарка сбежал медведь. Он просто уплыл.

Mon Dieu.[55] Медведь на свободе!

В среду консьержка уехала за город. Горничная так и не появилась. В церквах проводились особые мессы. Парижане ходили на исповедь на случай, если это конец и грядет Страшный Суд.

У меня не было времени на исповедь. В городе не хватало угля, но благодаря Бою и его угольному бизнесу «берлога» оставалась теплой и сухой. Дамы вопреки здравому смыслу приходили примерять широкополые шляпы, сплетничали о том, кого затопило, кто организует следующий благотворительный базар для пострадавших, рассказывали, как их служанки доставляли еду и одеяла укрывшимся в Пантеоне и в семинарии Святого Сюльписа.

Ночью мне снилось, что идет дождь из лент, булавок, ножниц и фетра. Я была зуавом, и меня завалило шляпами сначала до щиколоток, потом до колен и наконец до бедер.

В четверг Сена дошла до плеч зуава.

В пятницу она была у его шеи, и по всему городу погасли огни.

Город света погрузился во тьму.

В тот день, когда мы услышали, что Лувр затоплен, Селестина пришла в отчаяние.

– Я должна пойти туда, – настаивала она. – Возможно, мне удастся чем-то помочь. Представьте себе, что бесценные картины и статуи утонут! Мону Лизу, Венеру Милосскую и Одалиску унесет течением!

В свободное время Селестина часами бродила по музею, перерисовывая работы великих мастеров. Потом за несколько франков продавала свои наброски туристам.

Мы отправились вместе, шлепая по залитым водой улицам. Дождь все не прекращался, жуткий холод пронизывал до костей. На подходе к реке мы стали свидетелями того, как люди на лодках эвакуируются из окрестных кварталов. Близлежащие улицы превратились в каналы, а предприимчивые горожане, словно гондольеры в Венеции, обеспечивали переправу. Местами прохожие шагали прямо по стульям из кафе, выстроенным в цепочку, или балансировали, как канатоходцы, на высоких импровизированных тротуарах, сколоченных из узких деревянных досок. Все это было очень опасно. Я старалась не смотреть вниз. Один неверный шаг – и можно с головой уйти в ледяную воду.

Мы пересекли Рю-де-Риволи и вышли к величавому дворцу – Лувру. Вдоль набережной его оцепила полиция. Вспотевшие, несмотря на январский холод, мужчины лопатами разгребали песок, спешно заполняя небольшие мешки. Другие складывали их у деформирующихся стен причала или смешивали цемент, чтобы заткнуть щели между ними. Сплав, поднятый из реки, брусчатка с улиц – все использовалось в качестве укреплений. Кто-то сказал, что вода попала в подвалы Лувра и предпринимается все возможное, чтобы не дать ей подняться выше. Тем временем музейщики перемещали произведения искусства на верхние этажи.

Услышав это, Селестина, казалось, повеселела. Лувр был в надежных руках, его сокровища в безопасности.

И мы, наконец, тоже. В субботу, после недели, которая показалась месяцем, солнце пробилось сквозь облака. Мутная вода Сены начала сползать обратно в собственное русло, как змея в свое логово. Снова зажегся свет и заработали часы.

Le crue de la Seine[56]в Париже закончилось.

Невзирая на бедствие, Габриэль каждое утро продолжала посещать занятия по эвритмии: Монмартр, расположенный на холме, не пострадал. Вернувшись, сестра по обыкновению с удовольствием показывала мне движения, которым научилась.

Я отворачивалась и закатывала глаза. Париж затопило! Его почти смыло! Тем не менее дамы шли и шли за ее шляпками. Но и этому Габриэль не придавала особого значения! Она все еще была сосредоточена на танцах.

Когда я высказала идею об открытии настоящего бутика, магазина в деловом районе, на фешенебельной улице, Габриэль фыркнула:

– Бутик? Нинетт, ты такая наивная. Я всего лишь curiosité du jour[57]. Дамы света и полусвета довольно скоро потеряют к нам интерес.

Я сокрушенно покачала головой. Наивной была не я.

СОРОК ТРИ

О, это зловоние! Вокруг сырость и плесень. Гниющие груды вещей на тротуарах, руины человеческих судеб. Сырые матрасы. Вонючие ковры. Заплесневелая одежда, фотографии, книги и бумаги, превращенные в мокрые комки. Река сметала все на своем пути, создавая суп из навоза, грязи, мусора и нечистот. Он плескался над низкими частями города, затопляя, разрушая, оставляя след, прежде чем медленно отступить. Наконец-то Сена вернулась в свои берега, но водный поток сменился потоком запахов, который застрял в моей груди, вызвал кашель, и я слегла на неделю. Габриэль ругала меня за то, что я неосмотрительно вышла с Селестиной под дождь.

Потребовались месяцы уборки, люди сгребали ил, мыли, скребли, посыпа́ли все вокруг негашеной известью, ремонтировали дороги и укрепляли здания. Пришла весна. Дурные запахи поредели и улетучились, когда с наступлением тепла на каштанах вдоль аллей распустились розовые цветы и в парках по определенным дням заиграл оркестр. К маю мы почти забыли о le crue de la Seine, о руинах и зловонии.

Когда однажды днем пришла телеграмма от Эдриенн, мы решили, что родители Мориса наконец одобрили их помолвку. Но пока Габриэль читала, ее голос из взволнованного превращался в расстроенный.

МОИ ДОРОГИЕ, ДЖУЛИЯ-БЕРТА БОЛЬНА. МЫ ВЕЗЕМ ЕЕ В ПАРИЖСКУЮ БОЛЬНИЦУ. MAISON MUNICIPALE DE SANTÉ НА РЮ-ДЮ-ФОБУР В СЕН-ДЕНИ. БУДЕМ ЗАВТРА. МОЛИТЕСЬ.

Ледяной ветер пронзил меня насквозь, и я в оцепенении опустилась в кресло. Мир сузился до одного имени: Джулия-Берта.

– В больницу? – прошептала я. Мы даже не знали, что наша сестра заболела. А теперь ее везут в больницу?! – Туда едут умирать.

– Не будь деревенщиной! – рявкнула Габриэль. – Ты рассуждаешь, как бабушка. Кто из Шанелей лежал в нормальной больнице, где работают нормальные врачи? Maison Municipale de Santé предназначена для людей со средствами. Это совсем другое.

Я всегда представляла Джулию-Берту улыбающейся, с карманами, полными хлебных крошек для птиц, сидящей на рынке с корзинкой щенков. Эдриенн часто ездила в Мулен проведать ее и своих родителей. Должно быть, в последний приезд Эдриенн и узнала, что она больна.

Но наша сестра не любила перемен. Она не приехала бы в Париж, если бы ситуация не была ужасной.

Чуть дальше по улице, где мы жили, находилась церковь Святого Августина с высоким серым куполом. Перед ее фасадом стояла статуя Жанны д’Арк – на коне, с угрожающе поднятым мечом и свирепым взглядом. Мы с Габриэль пронеслись мимо нее, поднялись по ступеням церкви под фризом с изображением Христа и Двенадцати апостолов.

В приделе мы зажгли свечу и опустились на колени. Первое, что я сделала – попросила прощения. Я не была в церкви с тех пор, как покинула Мулен. Я обращалась к ликам на фресках и витражах, к резным изображениям ангелов и святых, мучеников и епископов, ко всем, кто был готов выслушать.

О святые ангелы, пожалуйста, не забирайте сестру!

В ту ночь мне не хотелось оставаться одной. Присутствие Габриэль успокаивало, связывало с Джулией-Бертой, но я видела, что она хочет быть с Боем.

– Ты же понимаешь, правда, Нинетт?

Мы повзрослели и уже не были девочками в пансионе, которые не могут друг без друга. Но все же, останься она со мной, мне было бы легче.

Габриэль дала мне порошок под названием веронал, который иногда использовала от бессонницы.

– Посижу с тобой, пока не заснешь, – сказала она и сидела рядом, пока препарат не подействовал, избавляя от мыслей, увлекая в темноту, где не было страхов и снов о нашей матери, холодной, серой и умирающей. Я просто провалилась в забытье.

Когда на следующий день я увидела в больнице Джулию-Берту, лежащую на кровати на груде подушек, у меня перехватило дыхание. Наша прекрасная, чувственная сестра увяла, ее скулы под желтоватой кожей заострились, черты стали грубее. Сухие губы потрескались, она дышала хрипло и прерывисто. В ее глазах, на мгновение приоткрывшихся, появился странный, безумный блеск. Казалось, она нас не замечает. Я изо всех сил старалась сохранять самообладание, но комок подступал к горлу.

Эдриенн сообщила, что у Джулии-Берты был жар, она то приходила в себя, то теряла сознание. И кашляла кровью.

– Это длится много лет, – сказала Эдриенн. – Она скрывала, не хотела, чтобы кто-нибудь знал. Даже маман. До того случая на рынке несколько недель назад. – Она покачала головой, ее голос дрогнул.

– Что ты имеешь в виду? Что произошло? – взволнованно спросила Габриэль.

– У нее пошла горлом кровь. Кровь была повсюду, хлестала потоком, как сказала маман. После этого они не могли… она не могла больше ходить на рынок. Люди боялись находиться рядом с ней. Они боялись, что заразятся.

– Чем? – напряглась я.

– Чахоткой.

Болезнь, которая убила нашу мать!

Мне показалось, что мои внутренности сделаны из стекла, и в эту секунду они разбивались вдребезги. Бедная, бедная Джулия-Берта…

– Когда я узнала об этом, то сразу же отвезла ее к врачу, – продолжала Эдриенн. – Он порекомендовал санаторий в Швейцарии. Морис любезно предложил оплатить пребывание там. Но Джулия-Берта отказалась. Мне оставалось лишь уговорить ее приехать сюда, в Париж, где врачи лучше, чем в Мулене. Она согласилась только потому, что вы живете здесь.

– Что говорит здешний доктор? – спросила Габриэль. – Они могут ее вылечить?

Эдриенн подавила рыдание.

– Он сказал Морису… он сказал Морису, что уже слишком поздно.

Слишком поздно?! Я посмотрела на Габриэль, в надежде, что она закатит глаза, ухмыльнется и заявит, что этот доктор, должно быть, никуда не годится, что мы должны найти другого. Но она молчала. Ее веки были прикрыты, будто она пыталась осознать услышанное.

– Нет! – Я покачала головой. – Нет! Теперь, когда она здесь, с нами, ей станет лучше. Мы вместе. Вот что важно. – Я вспомнила Жанну д’Арк, стоявшую у входа в собор, ее решительное лицо. Джулия-Берта поправится! Она лежит в настоящей больнице в Париже, у нашей матери не было такой возможности.

Медсестры с каменными лицами попросили нас удалиться. Часы посещений закончились.

Мы решили, что вернемся следующим утром.

– Это не обязательно, – спокойно сказала одна из них. – Она не понимает, что вы здесь.

Морис отвез Эдриенн к своему другу, в квартиру на улице Соссье-Леруа, где они собирались пробыть еще пару дней, а мы с Габриэль вернулись на бульвар Малешерб. Кто-то постучал в дверь, мы не открыли. Просто сидели в столовой и молча работали над шляпами. Теперь они казались ничтожными и ненужными, но по крайней мере с ними можно было что-то сделать, в них можно было что-то исправить.

Думала ли Габриэль о том же, о чем и я? Если случится худшее, что станет с Джулией-Бертой? Монахини сказали бы, что она отправится в ад. Она была блудницей. Грешницей. Что, если они правы? Габриэль и Эдриенн тоже были грешницами. Весь мир катился к черту.

Позже тем же вечером, после того как Габриэль ушла к Бою, я собралась принять веронал, и вдруг слова Джулии-Берты из нашего детства в Обазине зазвенели у меня в голове: «Здесь водятся привидения».

Я, не раздумывая, оделась и вернулась в больницу. Я не могла оставить ее наедине с призраками.

Проникнуть внутрь оказалось легко. Коридоры в это время были пустыми и темными, как и ее тихая палата, если не считать звука затрудненного дыхания. Я на цыпочках подошла к кровати. Глаза сестры были закрыты, и я убрала прядь волос с влажного лба, вытерла кровь в уголках рта. Старалась не смотреть на красные пятна на ее подушке.

Тихонько подтащила стул поближе, отгоняя волну беспомощности и всепоглощающего отчаяния.

– Джулия-Берта, – зашептала я, изо всех сил пытаясь придать голосу беззаботность. – Это я, Нинетт. Я рядом. Не беспокойся. Я не оставлю тебя.

Она не открыла глаз, но издала какой-то звук. Возможно, пыталась заговорить. Может быть, ее подсознание знало о моем присутствии. А может, это был вздох или стон боли. Но мне показалось, что по мере того, как я говорю, ее дыхание успокаивается.

– Тебе не нужно ничего отвечать. Ты же меня знаешь. Я могу болтать бесконечно. Помнишь, как монахини всегда бранили меня: «Следите за языком, мадемуазель Шанель!» Теперь я весь день общаюсь с клиентами Габриэль. Она делает шляпы, Джулия-Берта. Шикарные шляпы, и la haute, élégantes и дамы полусвета покупают их. Ты будешь работать с нами, как только поправишься. Наконец мы все вместе, Джулия-Берта! Я так рада, что ты приехала в Париж!

Я рассказала ей, что шляпы Габриэль продаются быстрее, чем мы успеваем их сшить, что нам нужен бутик с большим количеством комнат и помощников, как у великих парижских модисток, и с рекламой во всех журналах. Когда Джулия-Берта закашлялась, я вытерла кровь полотенцем и продолжила говорить о посетителях, о том, как они одеваются, как ведут себя. Я рассказала ей о Бое Кейпеле, о том, что он делает Габриэль лучше, что он красив, богат и любит ее, и о Лучо Харрингтоне, о том, как он заставил мое сердце выпрыгнуть из груди.

– Я никому не рассказывала о Лучо, – шепнула я. – Ты единственная, кто знает. Это наш секрет.

Когда у меня кончались темы для рассказов о нашей жизни, я перешла к истории о «Танцовщице из монастыря», совсем как тогда, в Обазине, когда я забиралась в постель Джулии-Берты. Я сняла шляпу и туфли и пристроилась рядом с ней на узкой больничной койке. Я закрыла глаза, почувствовала ее жар, влагу ее кожи, ее неглубокое, болезненное дыхание и обняла ее. И продолжала говорить о балеринах, красивых графах и любви с первого взгляда, чтобы утешить ее и утешить себя, пока воспоминания о прошлом вспышками обрушивались на меня.

Ранняя смерть. Это было давнее пророчество цыганки. Я была так уверена, что речь идет о нашей матери! Я чувствовала сейчас ее незримое присутствие, все призраки прошлого, святые и нечестивые, здесь, в больнице, ждали, пока я засну…

И тогда они забрали Джулию-Берту.

– Ее больше нет, – сказала медсестра, а из окна как ни в чем не бывало лился свет.

Я в полубессознательном состоянии подняла голову.

– Нет, она здесь, – возразила я, чувствуя ее рядом.

Но ее кожа была прохладной. Она не дышала и не двигалась. Я закричала, но в тот момент, когда медсестры попытались оторвать меня от нее, я могла поклясться, что услышала ее голос – он так ясно прозвучал в моей голове, свободный и безмятежный:

«Не волнуйся, Нинетт. Все хорошо. Я нашла свое Нечто Лучшее».

Несколько дней спустя Габриэль, Эдриенн и я вместе с Боем и Морисом похоронили Джулию-Берту в Cimetiere de La Chapelle[58] среди весенних цветов – новой жизни, распускающейся среди могил. Мох цвета изумрудов покрывал старые каменные гробницы, словно они были одеты в вечерние платья для какого-то мрачного торжества.

Мы были непреклонны в том, что бабушке и дедушке пока не стоит об этом сообщать. Видеть их не хотелось. Они отчасти были виновны в смерти Джулии-Берты, потому что не присматривали за ней должным образом, использовали ее внешность на рынке, чтобы привлечь клиентов к своему товару. Тяжелые условия, которые они создали ей, в конечном итоге погубили нашу сестру, как когда-то нашу мать.

Когда церемония закончилась, Эдриенн и Морис уехали в Виши. Бой предложил отвезти нас домой, но нам с Габриэль нужно было побыть с сестрой. Мы задержались у могилы, рассыпав на земле хлебные крошки, чтобы привлечь птиц, которых так любила Джулия-Берта. Не хотелось оставлять ее одну.

– Это наша вина, – сказала я. – Мы ее бросили. Надо было почаще навещать. Возможно, мы бы увидели кровь, заметили вовремя, что она заболела, и смогли бы что-то предпринять, может быть…

– Остановись! – сказала Габриэль властным тоном, поразившим меня. Я подняла голову; казалось, ее темные глаза почернели еще больше. Ее ноздри раздувались, как у быка. – Хватит! Это закончилось. Мы больше никогда не будем об этом говорить.

– О Джулии-Берте? – не поверила я.

– Нет. О прошлом. Нашем прошлом. Обазин. Сиротский приют. Мулен. Ничего этого никогда не было – и точка!

– Габриэль, ты устала, расстроена…

Выражение ее лица стало таким суровым, что я испугалась.

– Вся эта тьма, – продолжала она, – разве ты не чувствуешь? Она преследует нас день и ночь. Она хочет утопить нас, задушить, как это случилось с нашей матерью, с Джулией-Бертой. Мы не можем этого допустить. – Она подалась вперед, ее лицо было совсем близко от моего, голос звучал низко. – Джулию-Берту убила не чахотка. Это было проклятие нашего рода. Наше прошлое – это груз. Петля на шее. Оно диктует нам, диктует миру, кем и чем мы должны быть. – Выражение ее глаз одновременно казалось безумным и одухотворенным. – Ты думаешь, я сумасшедшая, – усмехнулась она. – Но это не так. Это единственный способ идти вперед. Это единственный способ остаться свободными. Мы похороним прошлое в этой могиле вместе с Джулией-Бертой. Мы задушим его прежде, чем оно задушит нас.

– Каким образом? Я ничего не понимаю!

– Очень просто: мы сами выберем свое прошлое. Оно не должно управлять нами. Мы будем контролировать его. Например, наша мать умерла, да – но она не была влюбленной дурочкой. Наш отец уехал в Америку. Нас воспитывали тетки в загородном доме. Состоятельные тетки, владеющие землей и лошадьми. Они были строги, но заботились о нас. Мы прекрасно питались деревенской едой. Нам всегда было тепло. Мы носили чистую и удобную одежду.

Ее слова ошеломили меня. Как долго ей это мерещилось? Она снова была похожа на девочку, отчаявшуюся от одиночества, которая придумывала истории, чтобы скрыть правду. Я вспомнила, как еще в Обазине она солгала, что наш отец в Америке.

Гордость помогла ей скрыть правду, но боль Габриэль была настоящей, похороненной глубоко внутри, и единственным способом выжить она считала отрицание. Какое заблуждение!

Мы с ней были разные, тем не менее я ее понимала.

– Обещай мне, Нинетт. Скажи мне, что ты обещаешь. Мы нигде не будем рассказывать о том, откуда мы на самом деле. Никому. Никогда.

Я смотрела на могилу Джулии-Берты, где небольшая стайка птиц уже клевала крошки. Это было предательством, но Джулия-Берта ушла, а Габриэль была здесь, и больше всего на свете я хотела унять ее боль. Я соглашусь с ней, но ничего не забуду. Глядя прямо в глаза Габриэль, я сказала то, что она хотела услышать:

– Я обещаю.

СОРОК ЧЕТЫРЕ

Как бы жестоко это ни звучало, однако мир продолжал существовать без Джулии-Берты. Солнце вставало и садилось как обычно, природа оставалась безмятежной. Полагаю, в этом и заключалась ее роль: растормошить оставшихся, напомнить нам, что мы все еще здесь.

Шляпы снова стали нашим утешением, и мы с головой ушли в работу. Я помогала Габриэль экспериментировать с формой: шляпа должна была напоминать букву «S», поля спереди загнуты вниз, по бокам – вверх, а сзади – снова вниз. Сложный дизайн. Она, как никогда раньше, придирчиво выбирала тип перьев, долго примерялась, как их расположить. На изделии допускался исключительно один вид, варьировалось только количество. В разгар процесса она заставляла меня надевать заготовку, а затем несколько часов кряду изучала меня со всех сторон и создавала каскад из пышных страусиных перьев или тонких и прямых, словно солнечные лучи, перьев цапли.

– Нет. Это слишком, Нинетт. Убери немного.

– Этого недостаточно, Нинетт. Добавь еще.

Она могла раздражать. Сводить с ума. Но все это стоило того, чтобы, закончив работу, устало рухнуть на стул, среди разбросанных повсюду кусков ткани, иголок, перьев и булавок, и гордо взирать на наше сокровище, блистающее на своем троне-«шампиньоне». Готовая шляпа становилась освобождением от всего, что творилось внутри нас, упорядочением внутреннего хаоса.

Для меня видеть наше творение на хорошем клиенте было самой большой наградой. Именно это оживляло изделие: блеск в глазах покупательницы, довольное выражение лица, внезапная легкость походки, полная трансформация настроения и состояния души. То, что это происходило благодаря мне, приносило огромное удовлетворение и ощущение востребованности и силы, которых у меня раньше никогда не было.

Я все еще мечтала о настоящем бутике, с мастерской и складом для хранения материалов. Мое воображение рисовало заманчивые картины. Габриэль будет придумывать шедевры. Мы наймем работниц, которые будут шить и отпаривать – все в строгом соответствии с требованиями Габриэль. А я – стоять перед входом и руководить торговым залом, где все: зеркала, подсветка, удобные мягкие кресла – будет создавать уютную атмосферу. И все это элегантно, богато, роскошно.

В то лето Селестина большую часть времени проводила на Монпарнасе, иногда я ходила с ней в Dôme – кафе, где теперь собирались бедные художники, обитавшие когда-то на Монмартре. Монмартр стал слишком дорогим, слишком туристическим благодаря художникам предыдущего поколения, чьи знаменитые полотна выдавили это новое поколение за пределы их исконного дома.

На Монпарнасе аренда была дешевой, как и рестораны. Это был рабочий район, и в теплые вечера благожелательные хозяева многочисленных уличных кафе позволяли часами сидеть за столиками, ничего не заказывая. То же самое происходило в Closerie des Lilas на бульваре Сен-Мишель («Бульмиш», как называла его Селестина) и в других открытых кафе, где под тенистыми деревьями и в беседках, увитых сиренью, собирались артисты, художники, поэты, натурщицы, музы, бродяги и бездельники.

Здесь всегда было на что посмотреть, всегда было с кем поговорить. Богема – так их называли. Представители разных национальностей. Длинноволосые. В потрепанной и странной одежде, с разлохмаченными бородами, картинно курившие трубки. Я единственная выделялась благодаря обычной блузке и юбке из «Бон Марше». И все же я чувствовала, что принадлежу Монпарнасу. Здесь ощущались скрытая печаль, ностальгия сродни тому чувству тихой тоски, которое переполняло меня из-за потери Джулии-Берты. Я была здесь как дома.

Селестина приходила по другой причине: посмотреть, как работают художники. Они все время делали наброски на салфетках или клочках бумаги. Если они продавали рисунок за несколько франков, то тут же тратили деньги на выпивку. Они жили в кредит в ресторанах и художественных магазинах. Сидя за столиками, они спорили о теории и выразительности, цвете и свете. Для Селестины эти кафе были одним большим учебным классом.

Порой среди художников появлялись хорошо одетые мужчины, которые прогуливались, исподтишка бросая вокруг оценивающие взгляды.

– Кто они? – спросила я Селестину, когда она в первый раз привела меня туда.

– Торговцы произведениями искусства, – прошептала подруга. – Они стараются как можно дешевле скупить все что могут у художников, которые, по их мнению, талантливы. На случай, если те станут знаменитыми.

– А кто-нибудь из здешних прославился?

– Еще нет. Есть один – Пикассо, о котором все говорят. Эти господа всегда вертятся возле него. Он носит с собой пистолет и порой, когда вокруг толпится слишком много народу, стреляет в воздух. Есть еще один – Модильяни. Мы коротко называем его Моди. Говорят, за ним нужно наблюдать, он подает надежды.

Однако все смотрели на Моди, но не в том смысле, какой имела в виду Селестина. Он обычно выставлял себя на посмешище после того, как выпивал слишком много. Он был высок и вызывающе красив, раним и харизматичен, и все это привлекало к нему людей, несмотря на его выходки. Иногда он сидел с нами, и пока мы болтали, яростно рисовал, часами набрасывая то, что стояло на столе: графин, руку, пачку сигарет, цветок в вазе, как будто пытался извлечь из предметов душу.

Он пил стакан за стаканом, если ему удавалось продать свои наброски. Потом засыпал, иногда положив голову на плечо Селестины, иногда на мое, и мы изо всех сил старались не шевелиться, чтобы не разбудить этого большого ребенка-мужчину, который, казалось, нуждался в защите.

Пока он не просыпался и не выпивал еще – слишком много, и тогда хозяева выгоняли его за неподобающее поведение.

Был еще один человек, который присоединился к нам, поэт, который всегда ходил с блокнотом и что-то в нем писал. У него было самое что ни на есть поэтическое имя: Гийом Аполлинер.

– Это не настоящая фамилия, – заявил однажды Моди с итальянским акцентом, когда Гийом ушел, чтобы присоединиться к столику своих друзей-литераторов. – Он ее выдумал.

– Ну, – заметила я, – если бы я придумывала себе псевдоним, он был бы именно таким.

Воинственное имя, имя античного бога, чтобы скрыть под ним хрупкое существо, спрятать его от жестокого и холодного мира.

Габриэль не понимала, для чего мы ездим на Монпарнас. Она боялась, что нас могут принять за проституток.

– Это же трущобы, – сказала она однажды днем.

Я отпаривала поля шляпы, чтобы свернуть их по одному краю – новый стиль, который пробовала Габриэль. Селестина рисовала ее в профиль в широкополой шляпе с эффектным страусиным пером.

– Дряхлые. Убогие, – продолжала Габриэль, и мне пришло в голову, что, возможно, она не любит Монпарнас, потому что он напоминает ей обо всем, что она упорно хочет забыть. – Не могу понять, зачем туда ходить. Особенно тебе, Нинетт. Я думала, ты ищешь приличного мужа, а не бедняка.

– Но там так романтично! – воскликнула Селестина. – Тамошние художники бедны, потому что они сами хотят быть бедными.

Габриэль фыркнула.

– Что за чушь! С какой стати кому-то хотеть быть нищим?

– Потому что это чисто и благородно и позволяет им сосредоточиться только на искусстве, – ответила Селестина, продолжая рисовать. – Они никому не обязаны. У них внутри есть нечто, Коко, и оно рвется наружу. Выражение какой-то глубокой правды. Они не успокоятся, пока не выяснят, что это такое и как показать это миру. Это грандиозная, эпическая битва!

Я рассмеялась:

– Совсем как у тебя, Габриэль, когда ты делаешь шляпу. Грандиозная, эпическая битва! Ты не успокаиваешься и не даешь мне отдохнуть, пока все не становится идеально.

Селестина кивнула:

– Вот видишь? Антуанетта понимает. Знаете, Поль Пуаре начал свою карьеру на Монмартре. А теперь он король моды!

– Король костюмов! – Габриэль закатила глаза. – Причем непрактичных!

– Он по-своему художник, просто его материалы – это ткани, – сказала Селестина.

Кутюрье-художник? Я было рассмеялась, но на самом деле мысль показалась интересной. Оба работали руками. Оба брали сырье и благодаря своему воображению превращали его в нечто прекрасное.

И в этих кафе били энергия и страсть, демоническая и возвышенная одновременно. Вездесущее желание, как пульс, постоянная потребность в самовыражении, которое очень напоминало Габриэль и то, как она бросалась в пение и танцы. Теперь вот шляпки.

Габриэль больше походила на этих людей, чем думала. А я напоминала себе дилера – посредника между художником и миром.

Я взяла одну из готовых шляп и протянула ее Габриэль:

– А почему это не должно быть искусством? Это отражение души мастера. Точно так же, как мазки краски на холсте.

Я ждала, что она рассмеется и скажет, как обычно: «Это всего лишь шляпа!» Однако она этого не сделала. Она оставалась неподвижной – вероятно, ради рисующей Селестины. Но легкая улыбка тронула ее губы.

СОРОК ПЯТЬ

Когда Бой сказал Габриэль, что ей нужен настоящий бутик, чтобы продавать шляпки, я решила, что ослышалась. Бой Кейпел, судоходный магнат, экспортер угля, думал так же, как я, простая продавщица из провинции. Он также заметил в ее изделиях нечто большее, чем просто хобби и curiosité dujour, и оценил их привлекательность.

Я не была наивной. Я была права.

– Думаю, в этом что-то есть, Коко. – Он стоял, небрежно прислонившись к книжному шкафу и изучая гроссбух, его черные как смоль волосы были зачесаны назад настолько безупречно, что можно было увидеть линии от зубьев расчески. – Ты не должна позволить этому пропасть.

На нем были твидовый однобортный блейзер с отложными манжетами, свободные, идеально сшитые, отглаженные брюки, галстук, завязанный изящным узлом. Кончики его густых черных усов были подстрижены четко по линии губ и гармонировали с густыми черными бровями. Бой производил впечатление властного человека, способного войти в любую дверь и добиться своего. Он не был нахалом, просто спокойным и уверенным в себе мужчиной с налетом таинственности (благодаря внимательным зелеными глазам, по которым невозможно было понять, о чем он думает).

Интересно, Габриэль когда-нибудь показывала ему свои танцевальные па? Она по-прежнему фанатично ходила на занятия. Конечно, он понимал, как и я, что на этом поприще у нее нет шансов.

– В тебе есть все качества деловой женщины, – снова обратился он к Габриэль. – Ты в состоянии выжать из этой затеи максимум. Особенно с Нинетт, обладающей обаянием и интуицией прирожденной продавщицы.

Ресницы Габриэль затрепетали. Рядом с Боем моя жесткая сестра становилась мягкой и податливой, ее прямые линии и острые углы становились плавными изгибами.

– Ты просто так это говоришь, – произнесла она. Интересно, она имела в виду то, что касалось ее, меня или нас обеих? Я, например, была счастлива, услышав комплимент. – Хочешь найти мне занятие, – продолжала она, играя прядью волос, выбившейся из прически. – Ты не любишь, когда я скучаю.

Бой подошел к ней, взял ее за подбородок и приподнял его, глядя прямо в глаза.

– Ты прекрасно знаешь, Коко, что я не из тех, кто «просто так говорит».

Габриэль перестала хлопать ресницами и жеманничать. Она посмотрела ему в глаза, и я почувствовала, как между ними пробежал ток. Может быть, он знал ее лучше, чем она сама. Он серьезно относился к ней, к ее интуиции, ее взглядам, ее уму и пытался научить ее делать то же самое.

Несколько недель спустя Габриэль вернулась из танцевального класса в мрачном настроении. Учительница сказала, что у нее недостаточно таланта для сцены.

– Да что она понимает?! – воскликнула я, бессознательно принимая сторону Габриэль, желая защитить ее от той травмы, которую она получила после прослушиваний в Виши. Хотя, конечно, учительница была права.

– Она понимает! – Лицо Габриэль исказилось.

Я надеялась, что после этого она задумается о бутике, наконец осознав, что ее призвание – изготовление шляп. Но она продолжала ходить на уроки, чтобы, по собственному утверждению, «оставаться в форме».

Моя бедная сестра. Как обескураживает способность видеть красоту, чувствовать ее внутри, но не уметь выразить ее каким-либо образом. Вы пытаетесь показать красоту определенными движениями, вот только получается не так грациозно, как вы себе представляете. Вы пытаетесь петь, вот только мелодия выходит не так, как звучит у вас в голове.

Я разделяла ее разочарование. Я все еще цеплялась за свои мечты, какими бы легкомысленными они ни были: объявление о свадьбе в газете, посещение скачек… Все эти годы, прожитые вне монастырских стен, я порой чувствовала себя тенью, а не человеком. Мне нужно было доказательство того, что я – Нечто Большее.

В сентябре Селестина ворвалась к нам с новостями. С хорошими новостями. Дорзиа отнесла ее набросок с Габриэль в популярный театральный журнал Comoedia Illustré и предложила купить для следующего выпуска. Им настолько понравилось, что они предложили Габриэль позировать фотографу.

– Мне?! – искренне удивилась Габриэль.

– Да! – ответила Селестина. – Обычно в качестве моделей выступают актрисы. Но мой рисунок сочли настолько очаровательным, что хотят, чтобы именно ты представила свою шляпу. В следующий понедельник в два часа у них в офисе. Фотограф будет ждать. И еще, возможно, они используют некоторые мои рисунки. Но даже если передумают, аванс мне уже заплатили.

Мы были в восторге. Столько лет коллекционировать журналы, часами восхищаться фотографиями – и вот Габриэль может оказаться в одном из них!

– А что я надену? – встревожилась сестра.

Мы потратили несколько дней, пытаясь выбрать идеальный образ, наряд, которая не затмит шляпу, а дополнит ее. Мы изучали фото актрис в старых журналах, чтобы понять, должна ли Габриэль сидеть лицом к камере или повернуться в профиль? Оставаться серьезной или улыбаться?

В день встречи мы с Селестиной сопроводили взволнованную Габриэль в студию и остались ждать в приемной. Она вернулась восхищенная, но все еще обеспокоенная. Что, если ни одна из фотографий не окажется удачной? Что, если она будет выглядеть глупо? Что, если они выберут не ту, которая покажет ее или шляпу в самом выгодном свете?

Но в конце месяца настала очередь Дорзиа ворваться к нам, размахивая новым октябрьским изданием Comoedia Illustré.

– Коко, Нинетт, смотрите!

Это был сигнальный экземпляр. Мы лихорадочно листали страницы, пока не нашли фото Габриэль в профиль, в шляпе с эффектным белым плюмажем и в блузке с изящным воротником. Ее глаза были слегка опущены, легкая улыбка играла на губах.

– Это прекрасно! – Я задыхалась от восторга. Это был не сон! – Ты выглядишь, как звезда сцены.

Однако как раз звездой сцены она не была. Все это время она пыталась петь, пыталась танцевать. Жаждала признания. И теперь она наконец получила его благодаря сшитой ею шляпе.

– Бой нашел место, – сообщила Габриэль, входя в квартиру бодрым октябрьским утром и снимая пальто. – На улице Камбон.

– Место? Для чего?

– Для бутика.

Мне хотелось обнять ее, или заплакать, или и то и другое вместе, но я сдержалась. Потому что чувствовала: ей трудно говорить об этом. Ведь тем самым она официально отказывалась от сцены. Но чем больше она рассказывала, что помещение находится в самом сердце Парижа, в нескольких шагах от предместья Сент-Оноре и Вандомской площади, что совсем недалеко Рю-де-ля-Пэ с модными заведениями мадам Альфонсины и известных кутюрье Уорта, Пакен и Дусе, – тем больше воодушевлялась.

– Бой обнаружил его, когда после обеда выходил из «Ритца», – продолжала она. – Это как раз напротив.

Я почувствовала огромное облегчение. Мысль о том, что придется вернуться в маленький провинциальный Виши, с которым связаны дурные воспоминания, потому что однажды Габриэль наскучат шляпки, крепко сидела у меня в голове. Но бутик означал нечто постоянное не только для меня, но и для нее. Я крепко обняла сестру. Она засмеялась и обвила меня руками.

– У нас так много дел! – Я резко отстранилась. – Мы должны организовать демонстрационный зал, мастерскую, заказать расходные материалы!

Голова кружилась от радости, возбуждения, страха, паники, но мне было так хорошо!

Следующие несколько недель пронеслись словно вихрь. После покупки большой квартиры в Парке Монсо, модном, но скромном районе Парижа, Эдриенн с Морисом окончательно переехали из Виши. Теперь они могли жить вдвоем, не опасаясь осуждения. Предполагалось, что я поселюсь у них, когда съеду от Этьена.

Габриэль, Эдриенн и я прошлись по всем лучшим модисткам. Мы притворялись клиентками, рассматривая тем временем торговые залы и их устройство, потом решали, что можно сделать так же, а что – по-другому.

– В салоне Редферна невероятная суета. Это напрягает, – сказала Габриэль.

– И стульев у них недостаточно, – подхватила я. – Мы же не хотим, чтобы клиенты уходили, потому что у них устали ноги, а им негде присесть?

– У тебя должны быть свежие цветы каждый день, – предложила Эдриенн. – Как у Альфонсины.

– Им нужны цветы, потому что их продавщицы не моются, – сказала Габриэль. – Я почувствовала их запах еще до того, как мы вошли в дверь.

Мы делали покупки благодаря счету в банке, открытому для нас Боем. В антикварных салонах на Рю-де-Сен и Рю-Бонопарт мебель выставлялась прямо на тротуарах.

– Я хочу, чтобы в нашем бутике не было излишеств, – заявила Габриэль. – И при этом все выглядело дорого.

– Посмотри! – Я указала на пару огромных позолоченных зеркал в углу одного из магазинов.

– А вот еще! – Габриэль выдвигала ящики двух одинаковых комодов с черными мраморными столешницами, идеально подходящими для установки «шампиньонов».

Мы отправились к торговцу коврами на Рю-де-Сент-Пер. Стулья и диваны, а также люстры нашли в аукционном доме «Друо». Бой нанял плотника, чтобы тот изготовил полки и столы для мастерской.

Наконец через месяц на улице Камбон, в доме 21, все сверкало новизной и выглядело шикарно. Габриэль поместила объявление в газетах, и мы наняли работниц, которые должны были шить и отделывать шляпки согласно нашим указаниям. В кои-то веки я наблюдала за процессом, не участвуя в нем непосредственно.

Я была première vendeuse[59].

За день до открытия, когда мы наводили последний лоск, я услышала хлопок и шипение и, обернувшись, увидела смеющуюся Габриэль с бутылкой шампанского, по горлышку которой стекала пена.

– Я хочу тебе кое-что показать, – загадочно произнесла она. Протянула мне бокал и вывела к фасаду здания, где работники все утро стучали молотками.

– Взгляни, что там написано, Нинетт. Chanel Modes. Вот такое название. Ты первая заговорила про бутик. Я не забыла. – Мы чокнулись бокалами. – Chanel Modes. Для меня и для тебя.

Мое горло сжалось от волнения, когда я увидела нашу фамилию на вывеске. То был наш кусочек мира; наконец-то мы заявили о своих правах, и я сделаю все, чтобы удержать это.

СОРОК ШЕСТЬ

Мой бутик. Наш бутик. Имя «Шанель» теперь стало официальным, и оно было далеко от открытых ларьков, продающих старые носки и женское белье. Я подумала о Джулии-Берте, все эти годы работавшей на рынке, о том, что она никогда не увидит этого. Но Chanel Modes была и для нее.

Бутик представлял собой водоворот élégantes в модных нарядах, семенящих в «хромых юбках»[60] – последнее наказание от Пуаре, как любила говорить Габриэль, смеясь над тем, что кучерам приходилось буквально поднимать дам в экипажи, поскольку забраться наверх с настолько стянутыми коленями было невозможно. Довольно скоро мне стали известны все парижские сплетни: кто завел нового любовника или бросил старого, кем пренебрегли и кто это сделал.

По настоянию Боя сразу после открытия Габриэль наняла в помощницы женщину по имени Люсьена. Она была всего на год старше меня, но официально обучалась моде и работала в престижном шляпном магазине Maison Lewis на улице Рояль, где прошла путь от подмастерья до petite première, которая встречала клиентов и наблюдала за их примеркой.

– Ты должна признать, Коко, что не во всем разбираешься, – сказал Бой. – Тебе только кажется, что ты знаешь все.

Я спрятала улыбку. Только Бой мог так с ней разговаривать.

– Ты способная, – продолжал он, – но должна быть готова учиться.

В тот день, когда приехала Люсьена, в бутике изменилась атмосфера. Для нее изготовление шляп было серьезным делом. На ней была хорошо сшитая, но ничем не примечательная одежда, и она заявила, что и мы должны носить такую.

– Нельзя конкурировать с покупателями, – сказала она. – Нужно позволить им сиять.

Я взглянула на Габриэль, догадываясь, что та едва сдерживается. Люди интересовались ее шляпками, потому что видели, как привлекательно в них выглядит она. Если она не будет блистать, с чего бы дамам приходить к ней?

Когда Люсьена спросила о методе управления выставочным залом, заказа расходных материалов, организации процесса в мастерской, мы молча уставились на нее. Методы?

– Трудно поверить, что она всего лишь на год старше тебя, Нинетт, – прошептала Габриэль, чтобы Люсьена не услышала. – Она ведет себя так, будто ей сто пять.

Я знала, что Габриэль чувствует себя ущемленной, но я доверяла Бою, который сказал, что мы можем многому научиться у Люсьены. Поэтому я слушала, как она рассказывала, где взять самые качественные перья, иглы, ткани и ленты – такие, которые не выцветают на солнце и не портятся под дождем.

– Только не в отделе Plumes et fleurs в «Бон Марше». К тому времени, как они доедут туда, лучшие из них будут отобраны оптовиками.

– Те, что я использовала, не выцветают и не портятся! – отрезала Габриэль, скрестив руки на груди.

Я продолжала слушать, как управлять мастерской и расходными материалами для максимальной эффективности.

– Там ей самое место, – прошипела Габриэль. – В мастерской.

Габриэль отказывалась заходить в мастерскую, всегда отправляла туда меня или Люсьену, потому что она напоминала о монастыре: Ты, Габриэль, должна надеяться, что сумеешь достойно зарабатывать на жизнь, работая швеей. Если она войдет в мастерскую, монахини победят.

Однажды, когда Люсьена читала нам лекцию о смешении и сочетании цветов, Габриэль заскучала и просто ушла.

– Хорошая модистка всегда изучает фасоны сезона, – заявила Люсьена в другой раз.

Габриэль рассмеялась:

– Хорошая модистка придумывает фасоны сезона!

Люсьена следовала правилам, Габриэль – своим инстинктам.

Еще одним поводом для разногласий оказалось мнение Люсьены о необходимости строго разграничивать время посещения дам полусвета и la haute.

Габриэль обращалась со своими подругами из Руайо так же, как с дамами из высшего общества, если не лучше, и причина была очевидна. Одни в свое время приняли ее, другие – нет. Однако назначая встречи, я не всегда была уверена, кто есть кто, а сестре было все равно. Ее даже забавляли эти ситуации. Прячась в задней комнате, она наблюдала, как обе посетительницы старательно не замечают друг друга, бросая косые взгляды исподтишка. Это напоминало пансион, payantes и nécessiteuses, живущих в двух параллельных мирах, изо всех сил стараясь не пересекаться. Габриэль даже нравилось сталкивать их.

– Почему твоя сестра не может понять, – однажды в отсутствие Габриэль возмутилась Люсьена, – какая ужасная ошибка – принимать здесь жену и любовницу одного и того же человека в одно и то же время?

Я попыталась объяснить образ мыслей Габриэль.

– Возможно, это ошибка, – сказала я. – Но об этом будет судачить весь город. Люди будут стекаться в Chanel Modes на случай, если подобное случится снова, и они смогут увидеть все собственными глазами. А между делом они будут покупать шляпы.

Люсьена фыркнула.

– Светские львицы перестанут приходить! Они слишком боятся быть униженными. А без них – пуфф! – где окажется Chanel Modes?

– Да, но Эмильенна д’Алансон надевала одну из шляп моей сестры в Лоншане – и вуаля! – все захотели такую же, – возразила я. – Никто не станет копировать безвкусную шляпу светской львицы из провинции. Модницы смотрят на таких, как Эмильенна. Все хотят носить то, что носят актрисы и куртизанки. Вот что движет продажами.

Люсьена покачала головой и отошла, бормоча себе под нос:

– Четыре года в деревенском магазине в Виши, и она думает, что знает все.

Я так вовсе не думала, но с каждым днем становилась увереннее. Я училась. Отдать шляпу Дорзиа, когда она колебалась, не решаясь на покупку, оказалось правильным шагом, и пусть мы сделали это непреднамеренно, без далеко идущих планов, это сработало. Она стала знаменитой, осталась нашим постоянным клиентом и носила только наши шляпы. Теперь я часто раздавала наши изделия начинающим актрисам, у которых, казалось, был потенциал.

И все же я понимала, к чему клонит Люсьена. Нам нужны были деньги для дальнейшего развития.

Для того, чтобы бутик Chanel Modes был успешным, необходимо было привлечь оба типа клиентов, а это означало, что они не должны у нас пересекаться. Это была моя работа, и я пообещала отнестись к ней со всей серьезностью.

Иногда во время обеденного перерыва, желая ненадолго отвлечься от лекций Люсьены, я посещала «Галери Лафайет». Тот же «Пигмалион», но на более высоком уровне, с бессчетным количеством витрин с самыми великолепными туфлями, изысканной одеждой, сладко пахнущей пудрой, кремами и духами. Мне казалось, для того, чтобы быть главной продавщицей в бутике на Рю-де-ля-Пэ, я должна одеваться и пахнуть соответствующе, а это означало, что мне нужно обновить гардероб. Неплохо зарабатывая в Chanel Modes, я могла не беспокоиться о ценах. Габриэль помогала мне выбирать, настаивая на нарядах с четкими линиями, выверенными формами и ненавязчивыми украшениями. Благодаря ей я поняла, как всего лишь одна правильно расположенная оборка может подать лицо и фигуру выгоднее, чем целый каскад таковых.

– Ты такая красивая, Нинетт, – говорила сестра. – Ты же не хочешь, чтобы люди обращали внимание не на тебя, а на волны кружев и флер?

Она сама по-прежнему предпочитала мальчишескую манеру одеваться и использовала вещи Боя как образцы, когда шила себе жакеты. Он даже отвез ее к английскому портному, чтобы тот показал, как это делать правильно.

Порой во время обеденного перерыва мы с Габриэль ходили в магазины предместья Сент-Оноре, где продавались предметы искусства, всевозможные безделушки, антиквариат, гобелены, подушки, электрические лампы – словом, все необходимое для жизни в высшем обществе. Иногда заходили в аукционный дом «Друо» и в соседние мебельные магазины. Они с Боем переехали в квартиру на авеню Габриэль, которую сестра намеревалась обставить на собственный вкус. Я наблюдала за тем, как она выбирает вещи, с оттенком ревности и сожаления, что у меня нет собственного дома, чтобы украсить его. Но все же новость о том, что они живут вместе, взволновала меня. Большинство мужчин не живут со своими любовницами. Возможно, это означало, что Бой навсегда отказался от холостяцких привычек. Возможно, это была прелюдия к предложению руки и сердца. Я была рада за Габриэль. И, как это ни эгоистично, за себя. Их свадьба станет для меня шагом вперед. Передо мной откроются перспективы потенциальных женихов gentilhomme. Если она выйдет замуж, мне это тоже удастся.

Год назад, когда я впервые приехала в Париж и сказала Габриэль, что родители Мориса не одобряют брак с Эдриенн, она была возмущена, но не удивлена.

– Они ждут, что он поступит так, как веками делали его предки, – сказала она. – Возьмет Эдриенн в любовницы, а женится на какой-нибудь уродливой рыбоглазой дурище из провинции, которая растолстеет, как свинья, и будет пахнуть несвежим рисовым порошком. Эта традиция такая же древняя, как Пюи-де-Дом.

Но Бой был другим. Свое состояние он заработал сам и не был обязан своим родителям. У него были современные представления о равенстве и сословиях. Если такой уважаемый человек, как Бой Кейпел, женится на своей любовнице, женщине не из высшего общества, возможно, тем самым он откроет дверь, через которую за ним последуют другие.

Габриэль была поглощена меблировкой их квартиры, выбирая сдержанные, но роскошные материалы и немного хрусталя и позолоты. Не слишком витиевато. Ничего лишнего. В то время как я считала все товары в антикварных магазинах прекрасными – вазы, расписные шкатулки, гобелены! – она умела найти нечто особенное, обычно в коричневых, черных и белых тонах. Она сама за все платила благодаря Chanel Modes.

– Как легко зарабатывать деньги, – смеялась она, наслаждаясь чувством свободы, о котором мечтала со времен Обазина.

Это была ее новая жизнь. Жизнь, которую она создала из ничего. По делам судоходного бизнеса Бой часто бывал в отъезде, но когда возвращался в Париж, водил Габриэль, а иногда и меня, в театр или оперу, в художественные галереи, на выставки и лекции. Но в основном они проводили время в своей квартире, куда Бой привез деревянные коромандельские ширмы[61].

Блестящие панели с таинственными азиатскими узорами стояли вдоль стен. Эффект был волшебный, мир внутри мира, кокон из черного лака и инкрустированных лебедей и фазанов. Она прятала голые стены за фальшивыми, приукрашивая их, как приукрашивала наше прошлое.

Единственное, чего мне не хватало, это gentilhomme.

Когда друзья Боя заходили в бутик, утверждая, что хотят купить шляпку для матери или сестры, было очевидно, что за этим стоит Габриэль. Они разглядывали меня в зеркалах, а не изделия на «шампиньонах». Порой она настаивала, чтобы я ужинала с ней, Боем и его друзьями. Я флиртовала, улыбалась, соглашаясь на эту игру. По словам Габриэль, некоторые мужчины интересовались мной, и я была польщена, но не более того. Никто из них не пытался меня понять. Так, как это делал Лучо. В Руайо между нами возникло притяжение и взаимопонимание.

Но эти мужчины искали другого. Они приглашали заглянуть к ним домой, чтобы они могли показать мне удивительный вид на Эйфелеву башню, или площадь Согласия, или еще более удивительную коллекцию того или другого. Я знала, в чем они «заинтересованы». В любовнице. Точнее, в парижской любовнице, которой можно похвастаться дома, в Лондоне, с кем можно встречаться днем в холостяцкой квартире.

Однако в конце концов и меня стали одолевать сомнения. Чего я жду? Не фантазии ли это? Не сон ли? Селестина теперь проводила все свое время на Монпарнасе, а я перестала ходить туда, потому что Габриэль изводила меня своими упреками. Она была права. Там я никого себе не найду. Я не принадлежала к богеме. Я все еще оплакивала Джулию-Берту, хотя рана уже затягивалась, а на Монпарнасе бедность и отчаяние были слишком близко и угнетали. Многие художники, пытающиеся пробиться, особенно Моди, ходили бледные, апатичные, сдавленно кашляя: это был звук, знакомый мне с детства из-за болезни матери и сестры. И если поначалу Монпарнас успокаивал меня, то теперь он был полон призраков.

Как-то вечером в начале октября Габриэль настояла, чтобы я пошла с ней на ежегодную выставку искусств «Осенний салон». Нас сопровождали Бой и его друг по имени Элджернон.

– У него такой симпатичный твидовый англо-саксонский стиль, – сказала она мне накануне. – Они с Боем вместе учились в колледже. Он богат, имеет квартиру в Париже, еще не женат, а главное – Кейпел за него ручается. В любом случае, если ты не будешь пробовать, никогда никого не найдешь.

В Гран-Пале мы бродили по залам, заполненным картинам, живо обсуждая их. У Элджи, как называл его Бой, были светлая кожа, розовые, словно слегка нарумяненные щеки, бледно-голубые глаза и такие светлые ресницы, что казалось, будто их нет.

Мужчины задержались перед холстом с изображением всадников, а мы с Габриэль прошли вперед, в зал, где были представлены не портреты, не пейзажи и не сцены из античности, а картины с геометрическими фигурами, наслоением кругов и квадратов, похожие на калейдоскоп. Казалось, люди и вещи на них разобраны на части. Я вспомнила Селестину и задумалась о том, что за глубокий смысл заложен в этих произведениях. Вокруг шептались о геометрии и кубической живописи.

– Посмотри на эту, – сказала я Габриэль и указала на непонятное изображение, состоящее из пересекающихся фрагментов прямоугольников, выглядевшее как женщина, или части женщины, или, может быть, вообще не женщина. – Это напоминает мне о том времени, когда ты распорола свою монастырскую форму и разбросала ее по кровати. Только, собирая части, они что-то напутали и поместили все не на свои места.

– Странно, правда? – проговорила она, наклоняясь ближе к холсту, прищуриваясь. – Это что, нос плывет?

Как раз в этот момент к нам присоединились Бой и Элджи, который хмуро уставился на эту картину.

– Боже милостивый, что это? Похоже, ребенок взял в руки ножницы и клей. Подобное не может считаться искусством.

Что-то в его реакции заставило нас с Габриэль рассмеяться. Я была рада услышать, что он смеется вместе с нами.

– Это новая школа французских художников, – сказал Бой. – Я читал о них. Как видите, они экспериментируют с формой. Демонстрируют несколько точек зрения одновременно.

– Мне это нравится, – неожиданно сказала Габриэль, которая впитывала все, что говорил Бой. – Мир слишком долго придерживался единственной точки зрения, вам не кажется? Пора принимать во внимание мнение других.

– Ты имеешь в виду свое? – спросил Бой.

Она улыбнулась:

– Конечно. А почему бы и нет?

– Не могу не согласиться, – засмеялся Бой в ответ.

– Видишь? – Она кокетливо наклонила голову. – Ты хорошо меня учишь.

– Полагаю, вы сочтете меня занудой, – возразил Элджи, – но я предпочитаю хороший натюрморт. – Он посмотрел на меня. – А вы как думаете? Надеюсь, вы согласны? Цветы или фрукты, а лучше и то и другое. Возможно, даже с парочкой фазанов.

Мне понравилось, что он спросил мое мнение. Что назвал себя занудой. Друзья Боя обычно не отличались самокритичностью. К тому же я была согласна с Элджи. В мире и так много уродства. И непонятно, что не устраивает в прекрасном изображении вазы с фруктами, букета цветов или яркой птицы? Однако в компании Боя я все еще чувствовала себя неуверенно. И мне очень хотелось казаться светской дамой, поэтому вслух я сказала:

– Есть художник по имени Пикассо. Я слышала, он пишет великие вещи.

– Пикассо? – переспросил Элджи. – Итальянец? Значит, должен рисовать религиозные сцены. Я не слышал о нем.

Бой взглянул на меня, удивленный тем, что я осведомлена о событиях в мире искусства.

– Он испанец, – поправил он. – Выставляется только в галерее Канвейлера[62]. И это определенно не религиозные сцены.

Позже за ужином Элджи поразил меня, спросив, интересуюсь ли я искусством. Вместо того чтобы, подобно остальным, говорить о себе, он пытался узнать меня.

– Я предпочитаю картины с цветами, – призналась я, чувствуя себя тем вечером немного свободнее. Возможно, меня согрел лишний бокал вина. Или дело было в искусстве, все перемешалось. – И прекрасные сцены с танцорами, купальщицами или классическими фигурами вокруг фонтанов. Мне нравится искусство, которое красиво. Наверное, я тоже зануда.

– Не соглашусь. Я думаю, что очень важно окружать себя прекрасными вещами. Особенно теми, что тебе нравятся. – Его голубые глаза не отрывались от меня. Его застенчивость была очаровательна. На мгновение мне показалось, что я способна почувствовать к нему не просто симпатию. Однако он заговорил снова, и я быстро опомнилась. – Знаете, у меня в квартире на Рю-де-Ренн есть очень красивые натюрморты. Как вы думаете… может быть, вам будет интересно… взглянуть на них… когда-нибудь?

В течение следующих двух недель мы с Габриэль продолжили наши вылазки. Элджи все еще мелькал на сцене, сопровождая меня на ужин или в театр. Мы даже ходили к Канвейлеру посмотреть Пикассо, которого он не одобрял. Из всех друзей Боя он был самым настойчивым, и я боялась, что привыкну к нему. Приятно было иметь спутника. А он тем временем несколько неуклюже давал понять, что предложение «посмотреть натюрморты» в его квартире остается в силе.

– Ты невыносимо упрямая! – пыталась вразумить меня Габриэль. – Чего ты ждешь? Почему бы тебе просто не позволить кому-нибудь позаботиться о тебе? Элджи, например.

– Ты же знаешь, я не хочу, чтобы обо мне просто «заботились», – отвечала я. – Я хочу большего.

Обычно она посмеивалась надо мной, уверяла, что нужно отказаться от мыслей о замужестве, напоминала, что бедные девушки не выходят за богатых мужчин, что наша судьба – быть дамами полусвета или умереть в бедности, всю жизнь работая в мастерской.

Но в последнее время она перестала так говорить.

Возможно, это было связано с Боем, их отношения становились все ближе. Интересно, что она думала теперь о замужестве?

СОРОК СЕМЬ

Однажды холодным декабрьским днем, побегав по делам, я вошла в Chanel Modes и услышала грубые мужские голоса, ощутила отчетливый запах мыла для седла. Трое мужчин в костюмах для верховой езды, расхаживающих туда-сюда, рассматривали шляпы.

Этьен. Леон.

И Лучо.

Прошло три года с тех пор, как я видела его в Руайо, а мое сердце при встрече с ним все еще трепетало, парило и снова трепетало. Что-то в его взгляде дало мне почувствовать, что он тоже рад меня видеть.

Они приветствовали меня, как обычно, поцеловав в щеку.

– Антониета. – Губы Лучо коснулись моей кожи, и у меня подогнулись колени.

Этьен между тем игриво продолжал убеждать Габриэль, а теперь и меня поужинать с ними чуть позже этим вечером.

– Бой уехал по делам, а когда он уезжает, я занимаюсь только работой, – скромно сказала Габриэль. Неужели Этьена не беспокоило упоминание о Кейпеле? Или он не подал виду? Он был, как и говорила Габриэль, джентльменом, умел проигрывать достойно. Каким-то образом им удалось остаться хорошими друзьями.

– Знаешь, Этьен, – продолжала она, – оказывается, в Париже действительно есть место для еще одной модистки. У нас так много клиентов, что мы едва успеваем.

– Но Коко, – сказал Леон, надевая одну из шляпок Габриэль на свою яйцевидную голову, – я не понимаю, что происходит. Раньше с тобой было так весело!

– Молодость есть Молодость. – Этьен подмигнул мне, прежде чем снова повернуться к Габриэль. – А что же случилось с Радостью?

– Радость занята, – ответила она.

– Ну, что ж, Нинетт, ты ведь пойдешь с нами, не так ли? – Этьен повернулся ко мне.

Ужин с Лучо? Мой разум говорил «нет». Душа кричала «да». Однако мне не дали шанса ответить.

– Только через мой труп! Я не оставлю свою младшую сестру наедине с тобой, – заявила Габриэль.

– Тогда все решено, – сказал Этьен. – Вы идете обе. Теперь вопрос – куда? Выбирай сама, Нинетт.

– Я? – Странно было принимать решение за этих светских мужчин.

Габриэль надула губы:

– Почему это Нинетт выбирает?

– Потому что все мы старые и пресыщенные, а она смотрит на вещи свежими глазами. И у меня такое чувство, что ты, Коко, всегда указываешь ей, что делать. Теперь ее очередь. Давай, Нинетт.

Я взглянула на Лучо, пытаясь угадать, куда он хотел бы пойти. В конце концов, это был всего лишь ужин. Мы окажемся в переполненном ресторане. Ничего не произойдет, даже если бы я захотела. Это будет безобидная веселая ночь, еще одна из многих, пока я буду ждать встречи со своим собственным gentilhomme, человеком, за которого я когда-нибудь выйду замуж.

– В «Максим»? – неуверенно предложила я первое, что пришло в голову. Габриэль и Бой ходили туда все время. Он утверждал, что это единственное место во Франции, где можно выпить настоящий английский виски с содовой. Возможно, Лучо это понравится, ведь он англо-аргентинец. И Габриэль сказала, что они всегда встречают там знаменитых актрис, известных личностей, аристократов.

– Молодость вынесла вердикт, – возвестил Этьен. – Едем в «Максим».

Мы встретились в десять часов на улице Рояль, возле многолюдной площади Согласия; вдоль бульвара выстроились прекрасные автомобили и экипажи. Большой зал «Максима» был залит теплым светом, который мягко бликовал на красных бархатных сиденьях и красном ковре. Свет маленьких настольных ламп с розовыми абажурами отражался в зеркалах и темных полированных панелях стен с фресками в стиле модерн, изображавших пасторальные сцены с полуодетыми нимфами. Цветной потолок был сделан из стекла. Высокие напольные светильники с плафонами в виде калл причудливо изгибались вниз и добавляли ресторану изысканности.

Нас встретил Хьюго, знаменитый метрдотель.

– Господин Бальсан, – с улыбкой приветствовал он Этьена.

В зале кружилось ослепительное множество gentilhommes и élégantes. Столы располагались достаточно близко друг к другу, повсюду звучали смех, музыка, громкие разговоры. Граф де Кастеллан явился с белокурой красавицей, которая не была его женой. Я узнала его по страницам светской хроники. Напротив них Андрэ де Фукьер, знаменитый денди и такой же завсегдатай светской хроники, обедал в окружении модников.

Наш столик располагался в центре зала, Лучо сидел рядом со мной. Несмотря на то, что мы давно не виделись, я чувствовала себя комфортно, меня переполняла радость от ощущения его близости.

Мы только расселись, когда ресторан на мгновение замер, все головы разом повернулись, разговоры умолкли – Хьюго сопровождал к столику у окна поразительную даму. На ней была широкополая черная шляпка с пучком страусиных перьев оттенка роскошного серого соболя, на шее сверкали бриллианты. Люди шептались о Лиане де Пужи, известной куртизанке, выступавшей в «Фоли-Бержер» и соблазнившей принца Уэльского. За соседним столиком художник по имени Сем, известный своими портретами, достал карандаш и принялся за работу, переводя взгляд то на Лиану де Пужи, то на салфетку, над которой быстро двигались его пальцы.

Я все еще пыталась прийти в себя, стараясь не смущаться при виде женщин, сверкающих драгоценностями, бархатом, лентами, кружевами, когда Лучо повернулся ко мне.

– Остерегайтесь вон того джентльмена, – кивнул он в сторону ближайшего столика. – Он смотрит на вас постоянно. И тот парень рядом с зеркалом тоже. У вас появились поклонники, Антониета. – Я почувствовала, что краснею. На мне было вышитое вечернее платье Габриэль, черное кружево поверх зеленого шелка, которое, я надеялась, подчеркивало мои глаза. – Не волнуйтесь, – сказал он покровительственно, – я проверил, пьяных жокеев поблизости нет.

– Кажется, это было целую жизнь назад, – заметила я. – Так много всего изменилось.

– Что именно?

– Слава богу, теперь я живу в Париже, а не в Виши.

И Габриэль была с Боем, а не с Этьеном. У нас был бутик. Она шила шляпы, я помогала их продавать. Когда я в последний раз видела Лучо, я думала, что Эдриенн скоро выйдет замуж, а я буду следующей.

– Кое-что случилось, – серьезно сказала я, – а чего-то не произошло.

– Не произошло, – задумчиво повторил он, глядя на пасторальные сцены на стенах. – Да. Так бывает.

Может быть, он думал о своей жене и о клятве: до тех пор, пока смерть не разлучит нас. Я не осмелилась спросить.

Этьен и Леон обсуждали карту вин, спрашивая мнение Лучо. «Шато Латур»? «Мадера»? «Пуйи-Фюиссе»?

– Шампанского, – потребовала Габриэль. – Что может быть лучше шампанского?

Официанты принесли первое блюдо – глазированную дыню с омарами и копченым лососем, а затем второе – тарталетки с пармезаном, но мне ничего не хотелось. Присутствие Лучо рядом со мной слишком сильно отвлекало. Хотя мне нравилось смотреть, как он ест. Он был сильным и крепким мужчиной. Ел с таким аппетитом, словно весь день был голодным. Оказалось, так и было.

– Мы все время занимались лошадьми, – улыбнулся он.

Я потягивала шампанское под пристальным взглядом Габриэль, испытывая искушение выпить его залпом.

– Лошади, – сказала я, – вот почему вы здесь, в Париже?

– Отчасти. Мы сегодня просто дурачились, немного поиграли в поло для развлечения. В основном я здесь потому, что моя семья – «Харрингтон и сыновья», если быть точным, – экспортирует говядину в Европу, и кто-то должен был встретиться с юристами. Обсудить условия контрактов, подписать необходимые документы. Мой отец мечтает, чтобы весь мир узнал – аргентинская говядина самая лучшая. Это его страсть.

То, как он сказал «его», заставило меня задуматься.

– Но не ваша?

– Лошади – моя страсть, – сказал, поедая carpe braise a la chambord[63]. – Хочу, чтобы все в мире знали, что аргентинские лошади самые лучшие, чтобы ими восхищались так же, как я. Они невероятно самоотверженные существа. Сильные, добрые, надежные. Я убедил французскую кавалерию взять несколько сотен. Завтра я возвращаюсь в Аргентину, чтобы проконтролировать, что животные натренированы должным образом.

Завтра. Мое сердце упало, хотя для этого не было причин. Я и так знала, что у Лучо Харрингтона есть жена.

– А у вас? – Он положил вилку и посмотрел мне прямо в глаза так, что у меня по спине пробежала дрожь. – Скажите мне, в чем ваша страсть? Что-то должно быть.

Я никогда раньше об этом не задумывалась. Не рассматривала что-либо в этом ключе. И никто никогда не спрашивал. Но ответ пришел ко мне немедленно:

– Chanel Modes. Наш бутик. Я хочу, чтобы все в мире покупали наши шляпки и восхищались, как вашими лошадьми.

– Ну что ж, – улыбнулся он, – за мировое господство! – Он поднял свой бокал и слегка подался ко мне. – Вы поможете женщинам чувствовать себя красивыми. Я помогу мужчинам почувствовать себя храбрыми.

Наши бокалы соприкоснулись, в шампанском заискрилось отражение свечей. Мы почувствовали себя сообщниками, словно действительно могли это сделать.

– На что похожа Аргентина? – спросила я. Мне хотелось представить его там, в его привычном окружении.

– Некоторые утверждают, что Буэнос-Айрес похож на Париж – здания, архитектура. Я предпочитаю сельскую местность. Пампасы – вот настоящая Аргентина. Лошади и скот, насколько хватает глаз. Столько нетронутой земли… самое спокойное место на земле. – Он рассмеялся. – Единственное, что его портит, – это дом моего отца.

Оказалось, что его отец построил дом, воспроизводя «Замок на болоте»[64], и настаивал, чтобы там говорили только по-английски.

– Слуги – англичане. Дворецкий – англичанин. Еда английская. Мебель английская. Плющ, покрывающий дом, и тот английский. И все это посреди пампасов.

По тону Лучо стало понятно, что он этого не одобряет.

– Мой отец – англичанин, а мать – аргентинка. Во мне больше аргентинской крови. Я должен был бы стать гаучо. Вместо этого я родился Харрингтоном… с обязательствами Харрингтона.

– Гаучо? Что это?

Он сделал большой глоток шампанского, затем посмотрел на меня с грустью, скрытой в глубине его глаз.

– Человек, который свободен.

Его печаль тронула меня, но, не зная, что ответить, я просто уставилась в свою тарелку.

Внезапно в зале зааплодировали. Оркестр, до сих пор игравший тихо, объявил вальс из оперетты «Веселая вдова», популярной здесь потому, что в ней была сцена в ресторане «Максим». Пары толпились на танцполе, среди них Габриэль с Леоном и Этьен с дамой, которая, можно сказать, обвилась вокруг него.

Лучо протянул мне руку. В его глазах снова загорелись искорки.

– Прошу вас.

Я не умела танцевать вальс, но это не имело значения. Он вел меня по танцполу в ритме, в который я легко попадала; я буквально обмирала от его близости. Он двигался плавно, кружа меня в танце, поддерживая рукой мою спину.

– Дыши, – улыбаясь, прошептал он. – Не забывай дышать.

Оркестр заиграл еще один вальс, потом еще, и мы двигались вместе, пока я не запомнила ощущение его плеча, пока его рука на моей спине не стала частью меня. Я позволила своему телу слушать его, пока не стала предугадывать его движения и то, в какую сторону он поведет меня дальше.

Внезапно Лучо прошептал мне на ухо:

– Кажется, я нашел новую страсть.

– Какую?

– Тебя.

В ту давнюю ночь в Руайо он сказал, что не сделает ничего предосудительного. Но если бы он решился тогда, я не смогла бы отказать. А теперь…

Я почувствовала, как кто-то похлопал меня по плечу. Габриэль.

– Нинетт, уже поздно. Почти два часа ночи.

Мои ноги онемели. Я потеряла счет времени. Чары рассеялись.

Лучо слегка поклонился, уступая меня Габриэль, позволяя ей оттащить меня. Мужчины проводили нас до такси, Лучо держал меня за руку, помогая сесть в автомобиль; его ладонь пахла бергамотом и лавандой.

– Dulces sueños, Антониета, – сказал он, прежде чем захлопнуть дверцу.

На следующее утро в бутике мое приподнятое настроение сменилось унылой меланхолией. Я представила себе Лучо на корабле, пересекающем Атлантику, это бесконечное море синевы… Недосягаемого, как мечта.

Когда позже в тот же день доставили небольшой пакет, я едва обратила на него внимание. Вероятно, он предназначался Люсьене. У нее появился новый поклонник, который всегда присылал ей маленькие подарки. Точно не Габриэль – Бой не делал подарков. Он считал их излишними. Однажды, когда она пожаловалась, что он никогда не присылает ей цветы, он в течение двух дней каждые тридцать минут заказывал доставку букетов, чтобы доказать свою привязанность.

– Это для тебя, Нинетт, – произнесла Габриэль с дразнящей мелодичностью в голосе.

Посылка была от фирмы «Э. Флажуло» с улицы Шарло, производителя предметов искусства, как гласила визитка. Внутри обнаружилась изящная шкатулка красного дерева с рисунком на крышке из контрастного дерева: два рога, обвитые струящейся лентой. Я подняла крышку, и в этот момент заиграла музыка.

«Веселая вдова».

Меня захлестнула волна эмоций, боль тоски, желание, чтобы все было по-другому. Но к ним примешивалось некое тихое счастье. Он думал обо мне.

Из упаковки выглядывала маленькая карточка. «Антониете», – гласила надпись от руки, а под ней одно изящное «Л.».

– У тебя есть поклонник, Нинетт, – сказала Габриэль.

– Да. И он женат.

– Я видела, как он смотрел на тебя вчера вечером. И как ты на него смотрела.

– Он живет в Аргентине. Через океан.

– Он вернется. А если нет, то в Париже полно таких, как он.

Не было никого, похожего на него. В тот вечер в Парке Монсо я достала музыкальную шкатулку и завела ее. Я закрыла глаза и закружилась в вальсе, как будто все еще была в объятиях Лучо, как будто я могла вернуться и жить в этом моменте вечно.

СОРОК ВОСЕМЬ

Однажды в январе серым субботним утром, всего через месяц после вечера в «Максиме», я рано приехала в бутик и с удивлением обнаружила заплаканную Габриэль в облаке сигаретного дыма, склонившуюся над гроссбухом.

– Что случилось? – встревожилась я, увидев ее в таком состоянии. Моя сестра плакала редко.

Ее голос был хриплым.

– Бой Кейпел – лжец. – Она подняла голову, ее глаза покраснели. – Он скрывал это от меня. Все это время.

– Что скрывал? – Я тут же вспомнила слухи о том, что у Боя в каждом порту есть любовницы.

– У меня нет денег, – простонала Габриэль. – Все деньги, которые я потратила на меблировку квартиры и на бутик, я считала своими. Я думала, что неплохо заработала на продаже шляп. Но это были его деньги. Не мои! Боя Кейпела!

Я была сбита с толку.

– Но этого не может быть! – Я лично каждый день относила деньги, вырученные от продажи шляп, в банк. Я не проверяла остатки, но всякий раз, когда мы с Габриэль снимали деньги со счета Chanel Modes, банк без проблем выдавал их. – Посмотри, сколько всего ты купила. Все, что мы купили в «Галери Лафайет», в антикварных магазинах.

– Вчера вечером, когда мы ужинали, – начала она, – я рассказывала о том, как хорошо у нас идут дела, сколько денег мы зарабатываем, хвасталась, как дурочка, а он рассмеялся. Он смеялся! Он сказал мне, что Chanel Modes в долгах. В больших долгах! Он сказал, что банк дает мне деньги только потому, что он выступает гарантом. О, Нинетт! Я швырнула в него сумочку и побежала обратно к авеню Габриэль.

Я посмотрела на свои новые туфли, и мне стало дурно.

– Все, что я купила для квартиры… все здесь… – Она обвела рукой комнату с люстрами, позолоченными зеркалами и мраморными комодами. – Я считала, что купила все это на деньги, заработанные на шляпах!

Рука, державшая сигарету, дрожала. Несмотря на суматоху, она выглядела безукоризненно, как сама любила говорить – «презентабельно»: была одета в простую блузку и свитер с поясом, сшитые собственноручно.

– Ты должна пойти за меня в банк, Нинетт, – сказала она. – Бой предложил мне самой это сделать, чтобы во всем разобраться, но я слишком расстроена. А ты всегда дружила с цифрами. Мне и в голову не приходило проверять банковские выписки. Я их просто выбрасывала. Счета оплачены, я купила то, что хотела. Зачем мне на них смотреть? Теперь знаю зачем. Я готова убить Боя! Он обманул меня! Он содержит меня, как Этьен. Нет, еще хуже. По крайней мере, с Этьеном не было никакой двусмысленности. Ты пойдешь, Нинетт? Пожалуйста. У тебя больше опыта в управлении бутиком, чем у меня. Ты знаешь, что делать.

Она и впрямь была не в том состоянии, чтобы идти в банк, поэтому мне пришлось собраться с духом и отправиться туда одной. Банк был торжественным, пугающим, местом для мужчин и богатых людей, никак не для дочери бродячего торговца. Чтобы успокоить нервы, я напомнила себе, что достаточно повидала великосветских дам и смогу общаться, как они. Войдя внутрь, я расправила плечи и не просящим, а приказным тоном велела молодому клерку в очках в роговой оправе, стоящему за стойкой, показать мне счет Chanel Modes. Он помедлил. Хотя мое имя значилось в списке компании, юноша явно не привык иметь дело с женщинами. Я запаниковала и уже подумывала о том, чтобы развернуться и сбежать, но, понимая, как это нужно Габриэль, да и мне, заставила себя улыбнуться и, глядя ему прямо в глаза, произнесла:

– Меня прислал месье Артур Кейпел – человек, финансирующий Chanel Modes.

Это было не совсем ложью.

Месье Артур Кейпел. Волшебные слова. Одно упоминание имени этого человека открывало двери. Клерк жестом пригласил меня сесть и достал книги.

– Вот вклады от Chanel Modes, – указал он на ряд цифр в колонке. – А вот снятие денег.

Я постаралась скрыть свое потрясение, когда увидела, что средств снималось больше, чем вносилось.

– А что это? – ткнула я в колонку, где деньги возвращались на счет.

Во мне все еще теплилась надежда, что Габриэль, возможно, не до конца все поняла.

– Это средства, взятые из кредитной линии, – ответил клерк, поправляя очки на переносице.

– Кредитная линия, – задумчиво повторила я, будто знала, о чем он говорит.

– Да, предоставлена банком, – сказал он. – На случай, если на счете будет перерасход средств. Подкреплено гарантией месье Кейпела.

Он обманул меня, сказала Габриэль. Бой догадывался, что она не поймет, как это работает. Он должен был видеть, как она горда собой. Она думала, что у нее наконец-то появились собственные деньги. Она решила, что свободна. И я тоже. У нас было так много клиентов, мы продали так много шляп, что вполне можно было предположить, будто мы зарабатываем более чем достаточно. Я не уделила достаточного внимания бухгалтерской книге.

Почти уверена, что Бой не хотел причинить ей боль. Но возникло худшее из всех ощущений – ощущение невозможности дышать, ощущение, что мир погрузился в темно-серую дымку, ощущение, что с Габриэль может случиться то же, что произошло с нашей матерью. Мужчины появлялись и уходили без предупреждения. Бой мог дать гарантию сейчас, но это не значит, что он собирался давать ее пожизненно. Он был привлекательным, востребованным мужчиной, достаточно великодушным, чтобы помочь Габриэль начать свой бизнес. Но это не означало, что он останется, что он женится на ней.

Единственный способ выжить – полностью полагаться на себя.

В банке мне многое стало ясно. К тому времени, как я вернулась в Chanel Modes, я была готова внимательно выслушать советы Люсьены о том, как быть более экономными. Мы считали, что она покровительствует нам, относится свысока, что она сноб. Однако именно ее знания Бой имел в виду, когда говорил, что Габриэль нужно учиться у Люсьены, когда говорил о «деловой женщине».

К вечеру Габриэль и Бой помирились. Она все еще была влюблена, но теперь в ее преданности чувствовалась какая-то острота, осознание, которого раньше не было.

– Вчера закончилась моя беспечная молодость. – Это прозвучало как цитата из философских книг Боя.

Она уже не плакала. Моя сестра была полна решимости вернуть Бою долг, сколько бы времени это ни заняло. Она урезала зарплату в Chanel Modes. Она торговалась с поставщиками тканей, пока они не снизили цены. Она перестала приобретать украшения для своей квартиры и бутика.

– Каждый сантим должен быть учтен, – требовала она.

Я больше не покупала туфли и перчатки, как делала это всякий раз, когда заходила в «Галери Лафайет». Я больше туда вообще не ходила. Люсьена знала, где взять материалы для шляпных форм, которые были так же хороши, но менее дороги.

– Думаю, нам следует поднять цены, – объявила я месяц спустя, после того как посетила другие магазины модной одежды, чтобы узнать их расценки. Я изучила бухгалтерские книги. Сокращения расходов было недостаточно, чтобы расплатиться с Боем и освободить нас от долгов.

Габриэль сомневалась. Так или иначе, отчасти она по-прежнему считала изготовление шляп своим увлечением, и в ней все еще было желание просто дарить их.

– Тебе не нужно говорить им, сколько это стоит, – предложила я. – Это будет моя забота. Большинство даже не спрашивают, потому что все они богаты или кто-то богатый платит за них. Кроме того, чем выше цена, тем скорее они решат, что оно того стоит.

Люсьена рассмеялась:

– Но это же не Дом Виро в предместье Сент-Оноре!

– Нет, – ответила я. – Это Chanel Modes. Новое, молодое, не избитое.

– Высокая цена за скромную шляпу и перо? – спросила Люсьена.

– За элегантность, – возразила я. – Именно это они и покупают. – Люсьена покачала головой. – Мы не будем поднимать их слишком резко, – согласилась я на компромисс. – Сначала немного, чтобы посмотреть, как пойдет.

Вопреки мнению Люсьены Габриэль согласилась с моим планом, а поток клиентов не иссяк, несмотря на то что мы повышали цены все больше и больше. В конце концов Люсьена уволилась и перешла в более престижный салон. Нас это вполне устраивало. Мы научились у нее всему, чему только можно. Теперь она стала еще одной статьей расхода, которую мы могли снять с учета.

СОРОК ДЕВЯТЬ

Несмотря на ситуацию, сложившуюся у Эдриенн из-за родителей Мориса, она все еще находила способы сделать жизнь веселее. Очень любила гулять, особенно когда он уезжал в свое родовое поместье в Верхней Вьенне, где они с отцом управляли конным заводом. Она комфортно чувствовала себя в высшем обществе, никогда не сомневаясь в том, что заслуживает права стать его частью.

В обеденный перерыв мы ходили по магазинам и обедали в модных кафе, Эдриенн была с Бижу и новым спаниелем по имени Бабетта – подарком Мориса. И мы всегда красовались в шляпках Габриэль. Порой нас даже останавливали, чтобы спросить, где они куплены; природное обаяние Эдриенн привлекало еще больше клиентов в Chanel Modes.

– Мне почти двадцать пять, – пожаловалась я ей однажды, сидя в кафе рядом с бутиком, – а я до сих пор одна.

Я была так занята, что годы пролетели быстро, как благословение и проклятие.

– Твой Морис где-то ждет тебя, я знаю, – сказала Эдриенн. – Не теряй надежды. Мы найдем его вместе.

Я все еще спала с носовым платком Лучо под подушкой, порой вспоминая, как в Мулене это помогло мне поверить в лучшее будущее, в котором я чего-то стою. Я призналась Эдриенн, что жду кого-то похожего на Харрингтона, но, разумеется, свободного. Она не стала уговаривать меня образумиться и трезво взглянуть на ситуацию. Но она была такая же романтичная, как и я. Поэтому в глубине подсознания сидела беспокойная мысль, что, возможно, Габриэль права. Ночами мой разум словно блуждал среди ужасных событий: мне виделась моя жизнь, в которой нет места романтике, потом я мыслями возвращалась к Лучо, потом к его жене, представляя, что она заболела или с ней случилось несчастье. Воображение работало до тех пор, пока я насильно не отключала его. Это было подло, эгоистично – желать смерти кому бы то ни было, тем более что я знала, что такое потеря. Какой бы ужасной ни была жена Лучо, она была чьей-то сестрой или дочерью.

В те ночи я просыпалась в холодном поту, шатаясь от старых снов о нашей матери – нелюбимой, одинокой. Я вылезала из постели и принимала веронал, чтобы снова заснуть. Иногда я слушала музыкальную шкатулку.

И вот однажды холодным мартовским днем, когда в бутик вошла покупательница в сопровождении няни, которая вела за руку маленького мальчика с черными кудряшками, меня осенило. Временами я все еще мучилась виной, что ничего не сделала, чтобы увезти Джулию-Берту с рынка и присмотреть за Андрэ, ее сынишкой, с которым ее так жестоко разлучили монахини. Неужели она даже поцеловала его на прощание? Не сказала, что любит его? Тогда у нас с Габриэль не было средств помочь ей, мы изо всех сил пытались встать на ноги. Но теперь с Chanel Modes наши дела пошли в гору. Мне даже пришлось нанять больше работников для мастерской. Мы не смогли спасти Джулию-Берту, но могли сделать что-то для Андрэ. Сейчас ему было восемь лет, совсем маленький мальчик.

– Мы должны найти Андрэ, – сказала я Габриэль в задней комнате, где она работала над свитером для подруги, восхищавшейся стилем моей сестры. Она продолжала дарить наряды так же, как шляпы.

Габриэль посмотрела на меня с удивлением, как будто, похоронив свое прошлое, совсем забыла об Андрэ.

– Я знаю, ты не любишь вспоминать о прошлом, но мы его тетки, – продолжала я. – Он должен жить с нами, а не у чужих людей с осознанием, что о нем некому позаботиться.

Мне было больно произносить эти слова. Неужели наш племянник, как и мы когда-то, чувствует себя недостойным любви?

– И что мы можем сделать для него?

– Джулия-Берта умерла, а ее ребенок – жив. Мы можем дать ему будущее.

Она молчала.

– Он совсем маленький, ничего не знает о своей матери и ее семье. Он должен узнать.

– Канониссы никогда не одобрят того, чтобы он жил с нами, – резонно заметила Габриэль. – Они никогда не скажут нам, где он.

– Эдриенн, – предложила я. – Она может поговорить с ними. Ей все расскажут. – Габриэль нахмурилась. – Уверена, они знают о Морисе и что она все эти годы жила во грехе с бароном де Нексоном. Виши находится в двух шагах от Мулена. Слухи, должно быть, дошли и до пансиона.

– А если Бой?

Париж достаточно далеко от Мулена, вряд ли канониссы знают о нем и Габриэль. Он уважаемый, богатый деловой человек. Более того, Бой – католик.

Габриэль медленно кивнула:

– Да. Кейпела они выслушают. Ты знаешь, он получил образование у иезуитов. Он учился в пансионе. У него есть рекомендации. Может быть, Андрэ сможет… Это может быть место и для него… Ладно, сначала мы должны увидеться с ним.

– Так ты поговоришь с Боем?

– Да, сегодня вечером.

Я тут же решила, что мы заберем Андрэ в Париж. Живо представила себе мальчишку с выразительными глазами, темноволосого, как Джулия-Берта и Габриэль. Он мог бы жить в Парке Монсо со мной, Эдриенн и Морисом. Места там было предостаточно.

Вообразила, как он ходит в школу, как я помогаю ему с уроками. По субботам я бы водила его на кукольные спектакли на Марсовом поле и карусели в Люксембургском саду, зимой мы бы катались на коньках в Булонском лесу, и если бы он захотел, мы бы отправились в цирк на Монмартре. Мы с Габриэль могли бы подарить ему детство, которого у нас никогда не было, и, возможно, это помогло бы заполнить пустоту, которая зияла в наших собственных сердцах.

Бой согласился помочь и тут же написал матери-настоятельнице с просьбой сообщить адрес священника.

После чего в течение нескольких месяцев Кейпел и священник пререкались. Священник заявил, что Андрэ не хочет оставлять его. Что мы для него чужие, что ребенок не знал даже своей матери. Священник был для него единственным родным человеком.

Я чувствовала себя виноватой, выдергивая племянника из привычного жизненного уклада, но мне отчаянно хотелось увидеть его, увидеть продолжение Джулии-Берты.

Наконец Бой и священник пришли к соглашению. Андрэ приедет в Париж во время пасхальных каникул, поживет у нас, а потом поступит в колледж Бомонт, иезуитскую школу в Англии, в которой учился Кейпел.

Предложение отправить мальчика в школу-интернат обеспокоило меня.

– Разве мы не поступаем с Андрэ так же, как поступили с нами? – спросила я Габриэль. – Отсылаем его на воспитание к чужим людям.

– Это не просто чужие люди, – возразила Габриэль. – Это проводники в мир элиты, сливки общества. Только подумай, Нинетт. Андрэ не станет, как остальные Шанель, бедным торговцем, продающим на рынке старые туфли и ремни. Он будет настоящим gentilhomme. Познакомится с важными людьми. Может быть, когда-нибудь он будет работать с Боем, продолжит его бизнес.

Я молилась, чтобы Джулия-Берта видела нас с небес и незримо присутствовала рядом. И была счастлива от одной только мысли, что наш племянник вырастет настоящим gentilhomme.

Андрэ приехал в Париж на Пасху, как и планировалось. Поначалу он был застенчив. Но испуг в его глазах быстро прошел. Мы с Габриэль практически завалили его конфетами и вкусностями. Купили новую одежду и игрушки, в том числе парусную лодку, чтобы запускать ее по Большому пруду с утками в Люксембургском саду, как это делали парижские мальчишки. Он попеременно жил у меня и у Габриэль.

Мы держали его за руку, обнимали и искали в его лице черты Джулии-Берты. Мне показалось, что я нашла их в его широко распахнутых глазах.

– Хорошо, что он уезжает в школу-интернат, – сказал Бой, взъерошивая волосы Андрэ. – Вы двое совсем его разбалуете.

Он был прав. Мы бы так и сделали.

Но малыша нужно было перевоспитывать. Он ел руками, вытирал нос рукавом. Мы с Габриэль ужаснулись, когда однажды в соседней чайной, куда мы отвели его поесть мороженого, он громко рыгнул. Он отстал в учебе. И когда пришло время его отъезда в Англию, мы были не сильно опечалены, поскольку осознавали, что поступаем правильно.

Он должен вернуться в Париж на летние каникулы. Тогда мы увидим его снова. Сама мысль о том, что в этом мире все еще есть частичка Джулии-Берты, утешала нас. Она не ушла совсем. Мы видели Андрэ, его чистую душу. Мы видели в нем нашу сестру. Мы видели самих себя.

ПЯТЬДЕСЯТ

Дни становились длиннее и теплее, снова зацвели каштаны, и в один прекрасный день случилось чудо – он вернулся. Лучо. Он вошел в бутик – такой красивый, такой жизнерадостный! Одно его присутствие наполнило меня чувством, что все в этом мире идет своим чередом и все будет хорошо.

Он вернулся в Париж, чтобы заниматься делами компании «Харрингтон и сыновья», экспортирующей говядину, и играть в поло, демонстрируя миру своих криолло. С Морисом он был знаком, поскольку большинство конезаводчиков знали друг друга. Барон представил его Эдриенн.

Лучо остановился в «Ритце», через дорогу от нас.

– Большую часть лета я проведу во Франции, – сообщил он. В Аргентине, на другом конце света, наступила зима. Он посмотрел на меня. – Я следую за солнцем.

Нечто теплое, мерцающее окутало меня. Но, к сожалению, Лучо откланялся, поскольку спешил на деловую встречу.

В тот вечер я отправилась в ресторан на улице Буасси д’Англас с Габриэль, Боем и его друзьями, включая Элджи. Оказалось, что Лучо тоже обедает там, с другой компанией.

Наши взгляды встречались на протяжении всей трапезы, и в конце концов он подошел к нашему столику.

– Антониета, – произнес он так, что я вздрогнула. – Я не помешаю? – Он взглянул на Элджи. Бедный Элджи! Его розовое лицо побледнело и пошло багровыми пятнами.

– Вовсе нет, – ответила я, и Лучо скользнул на банкетку рядом со мной, его рука была совсем близко.

Остаток вечера я беседовала только с ним. Элджи в конце концов отвернулся к своим товарищам, а затем и вовсе исчез. Я расспрашивала Лучо об Аргентине, о том месте, которое он называл пампасами. Я хотела знать, как выглядит край, откуда он родом и который так любит. Он с удовольствием рассказывал, и я представляла золотисто-коричневый пейзаж, бесконечное небо, равнины, простирающиеся за горизонт, плодородную землю, свежую траву, холодные и чистые ручьи, табуны лошадей, живущих свободно, инстинктами, не запертых в конюшнях, в загонах, где их чувства притупляются.

– Ты необыкновенная, – сказал он. – Большинство женщин говорят о своей последней прическе или светском триумфе. Только не ты. Каким-то образом ты заставляешь меня говорить о тех сторонах моей жизни, которыми я обычно не делюсь.

– Ты не против? – смутилась я.

– Мне это нравится!

Он спросил обо мне. Я не могла солгать и поведать ему историю, которую выдумала Габриэль, про старых тетушек в деревне. Только не ему. Я откровенно рассказала о нашей матери, о том, как Альбер бросил нас, об Обазине, о сиротском приюте и монахинях, пансионате в Мулене.

И о Виши.

– Иногда мне кажется, что я не принадлежу ни одному общественному слою. Класс, в среде которого я родилась, меня отталкивает, считает заносчивой, просто потому что я пытаюсь совершенствоваться. А сильные мира сего не хотят меня принять как раз из-за сословия, в котором я родилась. Я – промежуточное звено.

Он на мгновение задумался.

– Я человек, родившийся в пампасах, среди лошадей и бескрайних горизонтов, посланный учиться в Англию, где меня считали южноамериканцем и чужаком. Затем я вернулся обратно в Аргентину, где меня стали считать англичанином и чужаком. На самом деле я не принадлежу ни той, ни другой стране. Видишь ли, Антониета, ты не одна такая. Мы оба где-то посередине.

Существовало еще одно промежуточное звено, которое он не упомянул: брак, скрепленный на бумаге, но не в сердце, своего рода чистилище между раем и адом.

Мы говорили о наших призраках. Мои призраки. Его призраки. Его отец. Его жена. И всегда между нами чувствовалось притяжение, словно невидимая нить связывала нас. В какой-то момент нашего разговора он заправил мне за ухо выбившуюся прядь волос, отчего я потеряла мысль. Когда я рассказала ему о Джулии-Берте, он коротко пожал мне руку.

Ночь закончилась, как обычно, поцелуем в щеку, и я снова ушла в свой мир. Пространство между нами все еще было огромным, а наши чувства заперты на замок.

ПЯТЬДЕСЯТ ОДИН

В следующую субботу я увидела Лучо на игре в поло в Булонском лесу, куда пришла с Габриэль и Эдриенн посмотреть матч и заодно показать шляпки Chanel Modes.

Лучо был в центре внимания, все замирали, когда он направлял своего коня к мячу, стремительно мчась по полю, опережая остальных. После окончания состязания и вручения трофеев игроки смешались с толпой. Лучо намеревался поговорить о своих лошадях, и я видела, как он беседовал с группой мужчин. Но к нему подходили и женщины. Красивые женщины, которые хлопали ресницами, кокетливо наклоняли головки и улыбались. Меня внутри словно скрутило узлом. Конечно, у Лучо были любовницы. Он не святой. И он очень привлекательный мужчина. Я твердила себе, что меня это никоим образом не касается.

И все же облегченно вздохнула, почувствовав наконец его руку на своей и услышав шепот, щекочущий ухо:

– Антониета.

На мгновение он снова стал моим.

Казалось, я вижу его повсюду. В воскресенье днем он был на ипподроме, где Эдриенн, Габриэль и я наблюдали за участвующими в скачках лошадьми Этьена и Мориса. В перерыве между заездами Лучо покинул ложу джентльменов и присоединился к нам, его глаза задержались на мне, прежде чем он поклонился, приветствуя меня.

– Они быстрые, но слабые, – сказал он, когда чистокровные лошади пронеслись мимо; их топот заглушило биение моего сердца. – Криолло не так быстры, но более выносливы. Я думаю, что французская армия оценит их.

– Люди увидят, что аргентинские лошади – лучшие в мире. – Я улыбнулась.

– Они близки к этому. А ваши шляпы?

Я посмотрела на трибуну для дам, предназначенную для жен членов Жокейского клуба – у мужчин была отдельная секция, куда они могли приводить своих дам, – это было похоже на взрыв фруктов и цветов. Но на некоторых самых смелых женщинах были шляпы, выделявшиеся своей строгостью, соломенные канотье с одной лентой, широкополые шляпы с эффектным бантом.

– Здесь есть несколько «Шанелей», – ответила я с гордостью.

Как раз в этот момент мимо прошла дама. В начале недели она посетила бутик и долго болтала со мной о благотворительном чаепитии, который устраивала, чтобы собрать деньги для бедных. Она жаловалась на некую мадам Ф., которая назначила такую же акцию в то же самое время. Я внимательно слушала, а дама говорила и говорила, беспокоясь, что ее приглашенные выберут другое мероприятие: на карту была поставлена ее социальная репутация. Я попыталась успокоить клиентку, заверив, что все покупатели нашего бутика твердо намерены посетить ее, и она, казалось, испытала облегчение и благодарность. Возможно, мне не стоило удивляться, что здесь, на ипподроме, ее глаза смотрели сквозь меня, как будто она понятия не имела, кто я такая.

Лучо заметил, как я нахмурилась.

– В чем дело? – спросил он.

Я осторожно кивнула в сторону женщины:

– На ней шляпка от Chanel Modes, которую я помогла ей выбрать. Она только что прошла мимо, вообще не обратив на меня внимания. Такое случается и с Габриэль. Это дамы из светского общества… Они приходят в бутик, доверяются нам, но никогда не будут иметь с нами ничего общего. Они проходят мимо, будто мы невидимки.

– Невидимки? – переспросил он. – Ты действительно так думаешь?

Мне вдруг стало неловко. Я кивнула:

– Да.

Он указал на трибуну для дам:

– Все эти женщины, включая даму, которая прошла мимо, – они могут вести себя так, как будто не видят вас. Но опровержение – на их головах. Вы указываете, что им носить. Вы имеете на них влияние. Сильное влияние. Они просто не хотят этого признавать, – усмехнулся он. – Считаю, они остались в дураках. – Он наклонился ко мне, теперь его лицо было серьезным, а голос искренним. – Я восхищаюсь тобой, Антониета.

– Восхищаешься? Мной? – удивилась я.

Он сделал еще шаг и взял меня за плечи, его лицо было совсем близко.

– Да, – произнес он так решительно, что я совсем растерялась. – Есть смелость в том, чтобы не позволить миру сказать тебе «нет». Выстоять перед теми, кто склонен тебя отвергнуть. Трудно убедить других ценить нечто близкое вашему сердцу, но чуждое для них. Это требует решимости, настойчивости, энергии.

Как его лошади, подумала я.

Прошло мгновение, он убрал руки, но я чувствовала их до конца дня.

На следующее утро в бутике я отвела Габриэль в сторону.

– Я хочу тебя кое о чем спросить, – неуверенно заговорила я. – Насчет Лучо.

– Да? – Она с интересом приподняла брови.

– Наши звезды продолжают пересекаться. Должна же быть какая-то причина, не так ли?

– Я думаю, ты слишком большое значение придаешь причинам. Ты ждешь кого-то, возможно, даже несуществующего. Лучо здесь. Почему бы не жить сейчас, Нинетт, в настоящем? Никто не знает, что произойдет в будущем. Разве что цыгане.

В обеденный перерыв я уговорила сестру отвести меня к старой гадалке, обитавшей на окраине Марэ. Когда старуха разложила мои карты, все стало ясно. Вот она, карта сердца. Страсть, любовь. И еще корабль.

– Если ты не послушаешься своего сердца, – сказала она, – он пройдет мимо тебя.

– Видишь, Нинетт, – не удержалась Габриэль. – Я же тебе говорила.

Гадалка перевернула еще несколько карт, образовалась комбинация, которую мы видели раньше, означавшая раннюю смерть. Наша мать. Джулия-Берта.

Или… может быть, это означает… возможно, жена Лучо?

– Я когда-нибудь выйду замуж? – спросила я, пытаясь отогнать эти мысли.

Она перетасовала карты и снова разложила их. Я затаила дыхание, и тут она появилась – карта с кольцом. Это могло означать брак, но также обязательство, нарушенное обязательство, деловое партнерство. Гадалка должна была разобрать истинный смысл.

– Да, – ответила она. – Карты говорят, что однажды ты выйдешь замуж.

Я посмотрела на Габриэль широко раскрытыми глазами, и она кивнула.

Это могло означать только одно.

Лучо будет свободен.

И тогда мы наконец поженимся.

ПЯТЬДЕСЯТ ДВА

У Лучо был любимый уголок в пампасах – простой дом, где он чувствовал себя наиболее спокойно.

– Я хочу отвезти тебя туда, Антониета, – сказал он однажды вечером за ужином низким и хрипловатым голосом, который успокаивал и согревал изнутри. – Там все прекрасно, как ты, – продолжал он. – Восход, закат. Запах эвкалипта, мычание скота, пение птиц. И лошади, пасущиеся в полях. Рядом с ними я обо всем забываю. Они живут настоящим моментом. Это все, что имеет значение.

Я тоже хотела так жить. Я была готова, слова Габриэль звучали у меня в голове: Лучо здесь. Почему бы не жить сейчас, Нинетт, в настоящем?

Встречи с Лучо в Руайо и в «Максиме» были словно вспышка, я ощущала сильное, почти первобытное притяжение, но потом он исчезал на месяцы, на годы, и все успокаивалось. Теперь, в Париже, будучи рядом почти ежедневно в течение месяца, я больше не могла притворяться, что между нами ничего не происходит. И не было нужды это делать. Я думала, что если мы будем приняты обществом, пустота, которая образовалась, когда отец бросил нас, заполнится. Но незаметно, постепенно, благодаря Chanel Modes это произошло само по себе. Я менялась и меняла окружение на своих условиях. Лучо показал мне это.

Какая ирония! Наши шляпы проникли в гостиные la haute, и теперь признание этих людей больше не имело для меня значения. С Лучо я всегда чувствовала, что нахожусь на своем месте. Я почти начала забывать, что он женат. А когда вспоминала, мне было все равно. Я не знала, стоит ли верить предсказаниям гадалки. В любом случае это больше не казалось важным.

Важно было быть с ним. Все, что мне нужно было сделать – сказать ему об этом. Я не была уверена в его реакции. «Все здесь пропавшие, – сказал он в Руайо, – все, кроме вас». Возможно, он слишком джентльмен, чтобы принять мое предложение. Я молилась, чтобы это оказалось иначе.

На следующее утро по пути на встречу с банкирами «Харрингтон и сыновья» Лучо заехал в бутик. При виде его загорелого лица, небрежной, но властной манеры держаться я всегда ощущала, как во мне пробегает ток. Я знала его лицо лучше, чем свое собственное, видела его эмоции, то, как плясали искорки его глазах, когда он смотрел на меня.

Теперь у меня был шанс.

К счастью, посетителей не было. Наши встречи обычно назначались на более поздний час.

– Пройдемся? – Я не хотела, чтобы Габриэль или кто-нибудь из швей услышал наш разговор. – Сегодня такое чудесное утро.

Он взглянул на часы, потом снова на меня и улыбнулся.

– Конечно. Я всегда готов заставить банкиров подождать час-другой.

До Тюильри было всего несколько кварталов, и там мы устроились в тени на садовых стульях, подальше от дорожек, посыпанных гравием, от посетителей, которые прогуливались или устраивали пикники в траве.

Я глубоко вздохнула.

– Лучо, – сказала я, – я приняла решение. – У него была манера подаваться вперед, словно он прислушивался всем телом. – Я готова.

– Готова?

– Я не хочу больше терять ни минуты. Я ждала будущего, которое, возможно, никогда не наступит. А ты все это время был здесь, рядом. Я хочу жить настоящим моментом. Я хочу жить в настоящем, с тобой.

Лучо придвинулся ближе, так близко, что, казалось, сейчас он меня поцелует. Но он этого не сделал. Его голос, его глаза стали серьезными.

– Антониета… Ты уверена в том, что говоришь? Я не могу дать тебе то, чего ты хочешь. Я не могу дать тебе респектабельность.

– Все изменилось. Я не забочусь о респектабельности так, как раньше. Мне двадцать пять, и я живу только наполовину. Я не понимала этого, пока ты не вернулся в Париж. Я хочу чувствовать. Я хочу любить. Я хочу, чтобы меня любили. Чтобы ты меня любил. Это все, чего я хочу.

– Я тоже этого хочу, – ответил он. – Но для тебя все изменится. Для незамужней женщины завести любовника – это пятно на всю жизнь.

– Знаю, но мне все равно. Я была среди мужчин, которые взяли бы меня в одно мгновение, если бы я сказала «да». Но я всегда думала о тебе. Мне казалось, что если я и отдам себя… так, то только тебе. Ты был столь деликатен по отношению ко мне… Но мне это больше не нужно. Я не хочу, чтобы ты был деликатным!

Он изучал меня, словно ожидая, что я моргну или вздрогну, выдам себя, свои сомнения.

– Я не хочу, чтобы ты сожалела, – наконец произнес он.

– Я сожалею только о том, что так долго ждала.

Он взял мою ладонь обеими руками, крепко сжал, погрузившись в свои мысли, пока наконец не заговорил:

– Я хотел этого. Я хотел тебя с того момента, как впервые увидел. Но есть одно условие. – Теперь настала его очередь сделать глубокий вдох. – Ты знаешь, что я не свободен. Я не могу быть твоим мужем. Но когда-нибудь, возможно, найдется мужчина, который сможет им стать. Когда ты найдешь этого человека, ты уйдешь от меня. Ты должна пообещать мне.

– Этого не случится…

– Обещай мне!

– Если это произойдет, обещаю.

Вряд ли такое возможно. Я не могла представить, что когда-нибудь встречу мужчину, которого захочу так же сильно, как Лучо.

Мы договорились встретиться в тот же день вечером, в его номере в отеле «Ритц». Лучо решил, что приехать должна я. Таким образом он давал мне еще один шанс передумать.

– Если ты не появишься, – сказал он, – я пойму.

Но я видела в его лице страсть и надежду, что я приду, и трепетала от этого.

В тот вечер в вестибюле царила суматоха. Моя широкополая шляпа была низко надвинута на лоб, так, чтобы скрыть лицо. Мне было неловко – дамы обычно не появляются в «Рице» в одиночестве. Но вскоре стало ясно, что меня никто не замечает. Толпа мужчин и женщин в дорогих вечерних нарядах была занята только собой. Даже лифтер казался слишком равнодушным, хотя его работа заключалась в том, чтобы оставаться незамеченным.

Каждая частичка меня проснулась, мои чувства обострились, предвкушение гудело во мне.

Лучо сказал, что оставит дверь незапертой. Найдя его номер, я легонько постучала. Он словно уже ждал по ту сторону.

– Антониета! – Он притянул меня к себе, моя шляпа упала на пол.

Не думай, сказала Габриэль, но мне хотелось думать. Я хотела думать о нем и о себе, о том, что здесь ничто другое не имеет значения, только мы вдвоем.

– Расскажи мне о пампасах, – попросила я, когда он поцеловал меня в шею и вытащил шпильки из моих волос. – Как это пахнет, как звучит, как ощущается?

Я закрыла глаза, когда он снял с меня пиджак, почувствовала, как его руки расстегивают пуговицы на моем платье.

– Отведи меня туда, – прошептала я ему в плечо; он так и сделал: наши тела слились, закат был оранжевым, розовым и красным; сладкий запах эвкалипта; равнины, которые тянулись бесконечно; небо, темное, как самый роскошный бархат, окутывало меня всполохами звезд, от которых у меня перехватывало дыхание.

– Дыши, – сказал он, обнимая меня и целуя мое лицо. – Не забывай дышать.

ПЯТЬДЕСЯТ ТРИ

Когда Лучо не было рядом, он оставался со мной в моих мыслях; я постоянно думала о нем, вспоминая его прикосновения и все, что мы делали, в таких подробностях, что краснела.

– В тебе что-то изменилось, Нинетт, – сказала однажды утром Габриэль с понимающей улыбкой, и я вспомнила, как она выглядела в Руайо после ночи с Этьеном. В ней появилось какое-то сияние. Неужели я сейчас выгляжу, как она тогда? Я ведь и чувствовала себя похоже.

Порой поздними вечерами невозможно было усидеть в номере отеля, и точно так же, как мы изучали друг друга, мы с Лучо исследовали городские районы, которые я всегда хотела посетить. Париж в эти часы был волшебным.

Однажды мы отправились на Монмартр. Я ожидала изысканности, гламура, а вместо этого обнаружила сочетание грязи и интриг, роскоши и отчаяния, холмы, заполненные богатыми туристами, которым было важно, вернувшись домой, похвастаться, что они здесь были; стоявших на углах улиц проституток, которым больше некуда податься. В «Мулен Руж» и «Фоли Бержер» официантки ходили с обнаженной грудью. На сцене танцовщицы в унисон приподнимали юбки и невероятно высоко задирали ноги, давая возможность разглядеть то, что обычно видеть не полагалось. Шоу быстро переходило от одного акта к другому, от живых картин с египетскими мотивами к комикам, выступающим с пошлыми шутками, к пародиям на похабные темы.

Рядом со мной молча сидел Лучо, время от времени поглядывая на меня, словно оценивая мою реакцию.

Увидев двух женщин, увешанных гирляндами из цветов, гордо выставляющих напоказ грудь и ягодицы, я не удержалась от смеха. Просто представила себе реакцию Габриэль. Она всегда говорила, что с нарядом нельзя перебарщивать, но в то же время нельзя оставлять его незавершенным. Элегантность – где-то посередине.

– Это непристойно или чувственно? – спросила я Лучо. – Я просто не понимаю.

– Я знаю, что такое чувственность, – он многозначительно провел пальцем по моей обнаженной руке, – и это точно не она. Может, пойдем?

Он уже видел все это раньше. А я уже достаточно насмотрелась. Монмартр, как оказалось, был не для нас.

А это значит, подумала я с удивлением, что есть «мы».

В последующие дни, если нам хотелось куда-нибудь пойти, мы отправлялись в «Максим» как раз к моменту исполнения «Веселой вдовы», потому что это было наше место, наш танец. Порой Лучо оставался со мной в Парке Монсо, и тогда мы заходили в тихое кафе неподалеку. На каждом столике стояли свечи в пустых винных бутылках, воск стекал по их стеклянным бокам, как теплое объятие. Там мы просто болтали о всякой ерунде – наших любимых цветах, любимой еде – словно эти откровения могли изменить жизнь.

– Я вернусь, – сказал Лучо однажды вечером, когда мы прогуливались вдоль канала Сен-Мартен. Лето подходило к концу, и мы оба знали, что в конце концов ему придется уехать в Аргентину. – На несколько недель в ноябре. А потом почти на весь март. Потом снова на все лето. Я буду здесь все лето, Антониета!

Я подняла на него глаза. Неужели? Иногда люди уходили и не возвращались. Он притянул меня к себе, и я постаралась запомнить его запах, ощущение тепла, исходившего от него. Я крепко сжала его сильную и умелую, не слишком жесткую, но и совсем не мягкую ладонь.

С тех пор он каждый день дарил мне что-нибудь, напоминающее ему меня.

– Я вижу тебя повсюду, – говорил он.

Сначала это была розовая роза без шипов, потом маленький камешек, который привлек его внимание, сверкнув на солнце. Он принес мне клубнику:

– Попробуй. Она не слишком терпкая. Сладкая, но не приторная.

Букет георгинов абрикосового цвета.

– Какие красивые! – восхищался он. – Яркие, живые. Посмотри на цвет, на то, как маленькие лепестки раскрываются миру.

Лист в форме звезды:

– Мы все кусочки звезд: их обломки, упавшие на землю. Мы с тобой, Антониета, с одной и той же. Я точно знаю.

В юности я считала мелодрамы Декурселя воплощением романтики. Я и понятия не имела, что настоящая жизнь может быть куда романтичнее.

В конце июля Андрэ вернулся из школы, и Лучо повел его на конюшню, чтобы научить ездить верхом.

В августе Бой с Габриэль уехали в Довиль, курортный городок на побережье Нормандии для богатых и титулованных особ, и взяли мальчика с собой. Они выглядели идеальной семьей – супружеская пара и их сын с маленькой собачкой. Мне было любопытно, думали ли прохожие о том же, глядя на нас с Лучо, когда мы возились с Андрэ. Такое сладкое чувство с горьким привкусом…

Любовница. Непристойная. Я очень долго боялась подобных слов. Теперь я в полной мере их осознала: осуждающие ярлыки без учета нюансов. Формально я была одной из них, но не воспринимала себя так. Я просто думала о себе как о женщине, любящей и любимой, и только это имело значение.

Мы старались как можно чаще бывать вдвоем и проводили много времени в номере Лучо. Время летело, приближая неизбежное расставание, и нам хотелось быть рядом, близко-близко, используя каждую свободную минуту, словно мы пытались насытиться друг другом. Прямо из постели он заказывал в номер еду, все, чего мне хотелось, а еще самые разные блюда, о которых я даже не слышала, – просто чтобы я могла их попробовать. Я чувствовала себя королевой.

Когда пришло время уезжать, он взял мое лицо в свои ладони и попросил поехать с ним. В его взгляде смешались сожаление, твердость и печаль.

– Конечно, когда-нибудь, – пообещала я.

Он не стал настаивать. У каждого из нас были обязательства. Лошади – в Аргентине у него. Chanel Modes и Габриэль – в Париже у меня. Лучо знал все о смерти Джулии-Берты, о том, как это потрясло нас с сестрой, о том, что всю нашу жизнь нам не на кого было положиться, только друг на друга. Иногда моя связь с Габриэль казалась почти физической, словно мы делились плотью и кровью. Он все понимал.

– Если ты встретишь кого-то, когда я уеду… – Он отвел взгляд, мышцы на его лице напряглись.

– Не встречу.

Я не смогу.

– Если встретишь – это нормально, – прошептал он. – Я просто хочу сразу об этом узнать, вот и все.

«Тогда, если с твоей женой что-нибудь случится…» – хотела сказать я, но промолчала.

Разумеется, он сообщит. Мне не нужно будет об этом спрашивать. Это я знала наверняка.

В ту ночь нам не спалось. Казалось, если не заснуть, следующий день не наступит и Лучо не придется уезжать. Но как обычно, взошло солнце, и мы вдвоем отправились на вокзал. Он ждал до последнего момента, прежде чем сесть в поезд, и когда состав медленно тронулся, я, оставшись одна на платформе, вдруг вспомнила своего отца, исчезающего вдали, ни разу не обернувшегося. Но Лучо стоял в дверях, высунувшись наружу, и смотрел на меня, пока поезд не набрал слишком большую скорость, увозя его прочь.

ПЯТЬДЕСЯТ ЧЕТЫРЕ

– Дыши, – сказал Лучо, и я пыталась. Но его отъезд выбил меня из колеи, как один из тех холодных ветров Обазина, которые завывали и метались по ущельям. Вокруг стало пусто и тоскливо. В первый день я плакала до тех пор, пока мои глаза не распухли и Габриэль не потребовала прекратить. Никто не станет покупать шляпы у зареванной продавщицы, а сестре нужна моя помощь.

В Chanel Modes не было отбоя от клиентов. Дорзиа стала знаменитой и выходила на сцену в популярной пьесе Bel Ami[65] в творениях Габриэль – широкополой соломенной шляпе, загнутой вверх по одной стороне, и бархатной треуголке. Кроме того, Les Modes недавно опубликовал фотографии актрисы Женевьевы Викс в шляпах от Шанель. Я была права, доказывая Люсьене, что именно актрисы задают моду.

Наши продажи удвоились. Мы расплачивались по аккредитиву.

Я вернулась к рутине – шляпы, шляпы и ничего, кроме шляп; это позволяло забыть об одиночестве. Я занялась наймом девушек для мастерской, Габриэль не любила этого делать. В сентябре пришло письмо от Лучо, в котором он сообщал, что прибыл в Аргентину. Через месяц, в октябре, еще послание, где говорилось, что через несколько недель он возвращается в Париж. Лучо приехал в ноябре, как и обещал, а затем еще раз в марте.

– Я помню это, – шептал он, целуя меня в мочку уха, когда мы остались одни в «Ритце». – И это, – продолжал он, двигаясь вниз по моей шее. – Ах да, и это…

Он подарил мне золотой браслет от Картье, от которого невозможно было оторвать взгляд. У меня никогда не было ничего прекраснее.

– Под цвет твоих волос и крошечных мерцающих искорок в твоих глазах, – улыбнулся он.

У нас были свои интерлюдии, волшебные встречи, болезненное расставание.

– Поедем со мной, – говорил он, когда приходило время возвращаться в Аргентину.

– Оставайся здесь, тебе не обязательно уезжать, – просила я, отлично понимая, что это невозможно.

Это было душераздирающе.

До лета оставалась целая вечность.

Как-то в конце апреля, перед дневной суматохой в бутике, Габриэль приложила палец к верхней губе, словно это были усы, и, подражая Бою, сказала глубоким мужским голосом:

– Мне кажется, Коко, в этом что-то есть. Он хочет, чтобы я открыла бутик в Довиле. – Она продолжала обычным тоном: – Считает, что я должна продавать и одежду.

Городские законы не позволяли ей делать это в Париже. Порой люди останавливали ее на улице, чтобы спросить, где она купила свой наряд, и всегда удивлялись, узнав, что сестра сама их шьет. Однако количество лицензий, выданных в одном городском районе, было ограничено, а поблизости уже работала портниха. Но готов ли Довиль к стилю Габриэль?

Я знала, что, отдыхая там с Боем, она носила одежду, сшитую собственноручно: простые платья без корсета, свободные свитера, юбки до щиколоток, полная противоположность одежде la haute и elégantes, которые с трудом передвигались по набережной в своих огромных шляпах и жестких, тесных платьях. А Габриэль на пляже резвилась от души и плавала в купальном костюме, который придумала сама.

– Видела бы ты этих старушек! – смеялась она. – Когда я выходила из воды, они смотрели на меня сквозь лорнеты так, словно наступил конец света.

В своей одежде, не сковывающей движения, она научилась играть в крокет. Кейпел помог ей освоить теннис.

– Ты даешь женщинам свободу, Коко, – услышала я как-то, когда он зашел в бутик после одной из их совместных поездок. – Как нам остановить тебя?

– Вам это не удастся, – заявила она, и он просиял от гордости.

Теперь сияла она.

– Я собираюсь это сделать, Нинетт. На улице Гонто-Бирон, между отелем «Нормандия», казино и пляжем есть чудное местечко, и это самый центр. Бой уже заплатил за аренду.

– Но мне казалось, ты хочешь вернуть ему то, что уже задолжала? – осторожно поинтересовалась я. Я очень опасалась открывать новый магазин, пока Габриэль зависела от Кейпела. Неужели она не помнит, как расстроилась, когда узнала о кредитной линии под его гарантию? Как почувствовала себя обманутой.

– Да, хочу. Но это мой шанс делать не только шляпы.

Я просматривала банковские выписки каждую неделю. Мы больше не пользовались кредитом, но очень медленно возвращали Бою долг. Однако когда я заговорила об этом, Габриэль изменилась в лице и стала напоминать разъяренного быка, готового броситься в атаку:

– Я уже все решила. Ты никогда не бывала в Довиле и не имеешь представления, что это такое. У тебя нет права голоса.

Теперь рассердилась я:

– Зато представляю, что такое гроссбух. Когда ты в последний раз в него заглядывала?

– Бой утверждает – чтобы быть успешным в бизнесе, нужно рисковать.

– А знаешь, почему это называют риском? – Меня злило ее упрямство. – Потому что ты можешь потерять все.

По правде говоря, я не особо верила в успех сшитых ею нарядов. Я оценила их привлекательность, но другие могут не понять. Что, если бутик прогорит? Я не могла вынести даже мысли об этом. И в первую очередь меня беспокоила реакция Габриэль на неудачу.

Это был наш первый деловой спор. Мы почти не разговаривали друг с другом в течение нескольких дней.

Перед тем как вернуться в Довиль, Габриэль сказала мне, что очень на меня рассчитывает и что теперь я отвечаю за парижский бутик. Однако я все еще сомневалась, считая, что нам обеим необходимо сосредоточиться на Париже. Chanel Modes расширялась. Шляпки Габриэль появились в модных журналах, а нам пришлось открыть еще одну мастерскую и нанять почтенную женщину по имени Анжель в качестве главной швеи, чтобы она контролировала работу остальных.

И вот теперь моя сестра решила, что хочет продавать скучные свитера?

Центром моды был Париж, а не какой-то маленький курортный городок на побережье Нормандии.

ПЯТЬДЕСЯТ ПЯТЬ

Я ошиблась. Насколько можно ошибиться. Как никогда.

Чтобы успокоить меня, Габриэль сразу же написала, что новый бутик пользуется успехом с момента открытия.

Морис с Эдриенн отправились в Довиль помогать, и, вернувшись, тетя рассказала мне подробности:

– Однажды днем мы с Габриэль оделись одинаково, даже туфли были одной модели!

Оказалось, они вдвоем встали у дверей бутика и приглашали прохожих войти. Бой и Морис сидели на скамейке перед зданием, и не успели они опомниться, как вокруг собралась толпа друзей по Жокейскому клубу, услышавших новость про магазин. Это, разумеется, вызвало любопытство других курортников, и они останавливались узнать, что происходит. Среди них были спортсмены и аристократы, которые маялись от безделья.

– Это было похоже на праздник! – восклицала Эдриенн. – Как в Булонском лесу воскресным днем! Проходившие мимо дамы заходили в бутик, рассматривали шляпки и кардиганы, раскупили почти все!

Вскоре я увидела все собственными глазами. Магазин в курортном городке стал еще одним местом на этой земле, которое мы смело могли назвать своим. К тому времени вернулся Лучо, и большую часть времени я проводила в Довиле, оставив Анжель заведовать бутиком на улице Камбон.

Мы поселились в фешенебельном отеле «Нормандия», и по утрам, пока мужчины возились с лошадьми, я вместе с Эдриенн прогуливалась по пирсу в творениях Габриэль – мягких кардиганах с поясом, которые она так любила, в тон мягким же юбкам. Мы шли с гордо поднятыми головами, устремив взгляды вперед, с легкими улыбками на губах. На нас обращали внимание и явно гадали, кто мы такие.

Андрэ приехал к нам на каникулы. Мы с Габриэль купили ему собаку, которую он назвал Бруно, и часто брали его с собой на пикники на пляж. Ему уже исполнилось девять, черты лица стали утонченнее, он вытянулся и удивлял нас, общаясь с Боем на прекрасном английском.

После обеда мы посещали поло-клуб. Казалось, я никогда не устану смотреть, как играет Лучо. Было очевидно, что поло для него не просто спорт. Нечто небесное, слияние душ человека и животного. Когда он был со своими лошадьми, в нем чувствовались удовлетворение, спокойствие, которые, по его словам, он обретал только в пампасах.

По вечерам, переодевшись, встречались за ужином. Иногда устраивались танцы. Танго было настолько модно в Париже, что город стали называть «Танголенд», и Довиль не остался в стороне. Был даже поезд, Tango Special, в котором убирали сиденья, чтобы пассажиры могли танцевать во время поездки из Парижа в Довиль и обратно.

– Это не танго, – сказал однажды вечером Лучо, когда мы наблюдали за парами на танцполе в «Нормандии», и его красивое лицо исказилось. – Это преступление. Оскорбление Аргентины. Кощунство. Посмотри на них, они слишком много думают о своем следующем шаге.

Он повел меня к ним, притянув ближе, чем обычно, крепко прижал к себе так, что я невольно повторяла все его движения.

– El tango está entre paso y paso[66], – шепнул он. – Дело не в шагах, а в том, что происходит между мужчиной и женщиной. Речь идет о тоске и желании, страсти, чувствах, инстинктах.

Внезапно он сделал шаг назад, инерция оттолкнула меня, но он все еще держал мою ладонь, затем резко привлек меня обратно, его руки обняли меня за талию.

– Это должно быть возбуждающе, чувственно, – сказал он, дыша мне в шею. – Позже, когда мы останемся одни, я научу тебя настоящему танго.

Довольно скоро весь Довиль узнал о Габриэль Шанель. Мы с Лучо предпочитали проводить время в отеле наедине, при любой возможности. Как и Морис с Эдриенн. Но Габриэль нравилось внимание. Она хотела, чтобы люди видели ее с лихим Боем Кейпелом, чемпионом Англии по поло, который везде выделялся своей приятной внешностью и куртуазными английскими манерами. Габриэль хотела показать всему миру, как они влюблены и что из всех женщин он выбрал именно ее.

И люди обращали на это внимание. Художник Сем, будучи в Довиле, нарисовал карикатуру на танцующих Габриэль и Боя. Кейпел был изображен кентавром, моя сестра – в образе роковой женщины в его объятиях, в одежде, которую сама придумала. Он опубликовал ее в сборнике под названием Tangoville sur Mer. Страсть, чувство, инстинкт. Он прекрасно это ухватил.

Кое-кто боялся стать объектом внимания Сема. Только не Габриэль.

«Что же, папа, – казалось мне, думает она даже спустя столько лет. – Посмотри на меня. Я достойна любви».

ПЯТЬДЕСЯТ ШЕСТЬ

Мы вернулись в Париж, танго все больше набирало популярность. Парижане стекались на танго-мероприятия, устраиваемые отелями по четыре франка с человека, в буфете предлагали бутерброды и чай. Позже появились танго-вечеринки, благотворительные танго, танго-балы, танго-ужины. La Vie Heureuse опубликовала статью, где обсуждались стили танго. Дамы из высшего света нанимали профессиональных инструкторов. Выпустили туфли для танго, брюки для танго, специальные свободные корсеты для танго. Юбки пришлось укоротить, чтобы не спотыкаться. С «хромающими юбками» наконец было покончено. Изменились даже шляпы: теперь на них красовалась одна эгретка, стоящая спереди по стойке «смирно», вместо извивающегося во все стороны плюмажа, который мог вывести танцовщицу из равновесия.

Кругом танго, танго, танго. Оранжевый цвет больше не был оранжевым. Это был цвет танго.

– Антониета, – услышала я как-то днем в бутике на улице Камбон чей-то голос, который никак не мог принадлежать Лучо. Был сентябрь, а это означало, что он уже вернулся в Аргентину.

Я оторвалась от изучения заказов и увидела стоявшего в дверях молодого человека с ослепительной улыбкой. Его густые черные волосы были зачесаны назад бриллиантином. На нем были белые гетры, яркая одежда, в лацкане – свежая гвоздика, а в руках – большой необычный чемодан.

– Это еще кто? – пробурчала себе под нос Габриэль, сидевшая рядом со мной, когда Эдриенн, примерявшая шляпки перед зеркалом, воскликнула:

– Что за чертовщина?!

– Артуро! – Я встала, чтобы поприветствовать его. – Вы, должно быть, кузен Лучо из Буэнос-Айреса.

Он церемонно поклонился.

– Артуро де Альба де Вальядо де Ирухо де Харрингтон, – произнес он так, словно находился при версальском королевском дворе.

Я спрятала улыбку. Мы никогда не встречались, но Лучо рассказывал, что его брат тот еще персонаж, бонвиван, семейная паршивая овца, потому что предпочитает ночные клубы эстансии. Однако выглядел Артуро очаровательно. Настоящий денди. Он был на пять лет младше Лучо, и родители отказывались его содержать, пока он не станет более серьезным. У него были блестящая улыбка, глубокий взгляд, жизнерадостность в сочетании с латиноамериканским куражом, совершенно неотразимым.

– Он здесь, чтобы давать уроки танго, – объяснила я.

Молодые люди из Аргентины стекались в Париж в качестве инструкторов, пользуясь охвативших всех безумием.

– Прямо тут? – растерянно спросила Габриэль, оглядывая бутик.

– Нет, конечно, – ответила я, – я имела в виду – в Париже.

Эдриенн улыбнулась.

– Ну, раз уж вы здесь, в бутике, сеньор де Харрингтон, покажите нам, на что вы способны, s’il vous plaît[67]. Мы все любим танго.

– Это, – его глаза засверкали, – доставит мне удовольствие. Но сначала…

Он открыл свой чемоданчик и, к нашему удивлению, вытащил портативный граммофон. Заиграла музыка, и он повел меня по бутику, двигаясь интенсивно, меняя направление, внезапно поворачиваясь с непредсказуемыми провалами и вращениями. С Лучо это была страсть. С Артуро – чистое удовольствие.

Увлекшись, мы не сразу заметили трех посетительниц, которым было назначено, застывших у двери, глядящих во все глаза.

– Мадам, – торжественно произнес Артуро, повернувшись к ним.

Я поспешила им навстречу, но они почти отмахнулись от меня. Им нужен был Артуро.

– Вы даете уроки, месье? – спросила одна.

Он достал карточку и протянул ей, очаровывая ее своей улыбкой, своей заразительной жизнерадостностью.

– Артуро де Альба де Вальядо де Ирухо де Харрингтон. К вашим услугам, мадам, – произнес он и протянул ей руку. – Можно?

Кто мог бы отказаться? Все хотели попробовать.

В тот день мы не продали ни одной шляпы. Всех интересовал только Артуро. Клиенты спрашивали, когда он вернется.

– Приходи каждый день, – предложила я ему. – Можешь раздать свои визитки нашим клиентам. Они захотят брать у тебя уроки, и очень скоро ты будешь обучать танго весь Париж.

Он появлялся со своим граммофоном, иногда даже кружил Анжель в пылком танце, вгоняя ее в краску. Список его клиентов рос, как и наш. Все дамы хотели быть рядом с Артуро, но у меня были свои причины. Он напоминал мне, что такой далекий теперь Лучо – это не сон. Очень хотелось спросить его о жене Лучо. Знал ли он ее? Какой она была? Но я не позволила себе этого. Стоило начать думать о ней, и я никак не могла остановиться.

Вскоре Артуро стал самым востребованным учителем танцев в городе. Группа светских дам во главе с принцессой Мюрат сняла роскошный особняк на Елисейских Полях, где он мог вести занятия. Билеты выдавались согласно статусу: синие – для сливок общества, розовые – для дам чуть менее привилегированных.

Шел 1913 год, и мир стал практически неузнаваем. Машин на улицах было больше, чем лошадей. Храбрецы пытались покорить небо на летательных аппаратах или мчались со смертельной скоростью в гонках по пересеченной местности. Земной шар расширился и уменьшился одновременно, и все, чего хотели люди, – это танцевать, цепляться друг за друга и двигаться по паркету в определенном направлении – туда, обратно, снова туда. Это был единственный способ точно знать, где ты окажешься в следующую минуту.

Следующим летом, летом 1914-го, Довиль был еще более ослепителен, чем прежде, словно театральная сцена, декорации которой навсегда останутся в моей памяти. Вернулся Лучо, и мы часто ускользали туда из Парижа.

Вокруг нас все были богаты. Все были прекрасны. Все было просто. Утром бутик заполнялся самыми стильными élégantes, которые покупали шляпы и одежду, будто конфеты. Тем временем мужчины собирались снаружи и обсуждали последние скачки. По вечерам все танцевали. Мы пили шампанское. Мы ели устриц – не потому, что они нам нравились, а потому, что могли себе позволить. Прибыль Chanel Modes выросла после расширения ассортимента от шляп до курортных костюмов. То был принципиально новый вид одежды, в которой женщины могли свободно передвигаться по теннисным кортам и полям для гольфа. Габриэль потеряла интерес к шляпам, и, к собственному изумлению, я тоже. Из войлока и перьев не так уж много всего можно придумать.

После ужина мы с Лучо не задерживались среди толпы. Уходя вдвоем на пирс, смотрели в небо, где мерцали миллионы звезд, и искали нашу, ту, с которой мы упали.

– Может быть, вон та? – спрашивал он, улыбаясь.

– Нет, – не соглашалась я и, найдя саму яркую, указывала на нее: – Вот эта!

Через открытые окна нашего номера вместе с соленым воздухом к нам вплывали звуки оркестра из ресторана. Мы танцевали, томно покачиваясь. Музыка смолкала, но мы продолжали двигаться в ритме прилива, под крещендо разбивающихся о песок волн и их плавное отступление, напоминающее мягкий шелест шелка.

В это время где-то далеко был убит эрцгерцог.

ПЯТЬДЕСЯТ СЕМЬ

Война?

Я стояла в парижском бутике, уставившись на Анжель, пытаясь осознать случившееся. Было уже далеко за полдень. Я отправила ее с поручением, и она только что вернулась с пустыми руками, запыхавшаяся, в сильнейшем волнении. Пот выступил у нее на висках. Было жарко даже для августа.

– Все только об этом и судачат, – тараторила она. – Говорят, что Германия объявила войну России, и Франция следующая. Пока мы здесь болтаем, на дверях всех почтовых отделений вывешиваются мобилизационные приказы.

Мое сердце остановилось. Во Франции каждый мужчина по достижении двадцатилетия следующие несколько лет проводил в армии. После чего считался резервистом. Теперь, по словам Анжель, им было приказано уже назавтра явиться на службу. Нельзя было терять времени. Немцы сосредоточились на границе.

Слава богу, Лучо не француз.

Я выглянула в окно на шум автомобилей, заполнивших предместье Сент-Оноре. Повсюду толпы, спешащие к площади Согласия. Некоторые девушки из мастерской высовывались из окон верхнего этажа, окликая прохожих, чтобы узнать, что происходит.

Я рано закрыла бутик. Сезон в Довиле будет прерван, и Габриэль вернется. Андрэ все еще был с ней, но скоро должен отправиться в Англию, где окажется вдали от войны, в безопасности.

Война?! Что это такое?!

Сидя одна в магазине, я ждала Лучо. Он пришел, как только услышал новости.

– Что же теперь будет? – спросила я, но он не ответил, просто притянул меня к себе.

Казалось, весь Париж вышел на улицы. Мы присоединились к толпам, идущим по бульварам, собирающимся в парках и у памятников, поющим Марсельезу. Vive la France[68], кричали они, Vive l’Armée[69], размахивая флагами или соломенными шляпами. Кто-то протянул мне флаг, и я поймала себя на том, что пою, будто я сама Марианна[70]. Невозможно было не поддаться этому воодушевлению. Немцы не догадываются, что их ждет, говорили люди.

Когда стемнело, уличные фонари не зажглись. Правительство приказало их отключить. Лучо объяснил, что в военное время так обычно поступают, чтобы врагу было сложнее тебя обнаружить. Стало жутковато, но по-прежнему никто не расходился, опасаясь упустить какую-нибудь важную новость. Раздавались крики: За Свободу! Равенство! Братство! Долой кайзера Вильгельма! За бас Гийома!

– Война закончится к декабрю, – заявил стоявший рядом молодой человек.

– Даю на все восемь недель, – откликнулся другой. – Немцы как будто забыли, кто мы.

Упоминали Наполеона, Карла Великого, Вильгельма Завоевателя, рассказывали о былой славе, поражения при этом не брались в расчет. Поползли слухи, что в некоторых частях города грабят немецкие предприятия, а французские уже расклеивают на окнах вывески с надписью «maison française»[71], чтобы не допустить налета.

Террасы кафе на главных бульварах были переполнены, маленькие оркестры исполняли «Марсельезу» снова и снова, бокалы звенели под бесконечные патриотические тосты. Пить шампанское было, без сомнения, актом патриотизма, и мы с Лучо присоединились к нему. Лучо казался рассеянным, сосредоточенно о чем-то думал. Теперь армии действительно понадобятся поставки говядины и лошади для кавалерии. Но это не заберет его у меня.

Мы прижались друг к другу, а над нами лучи прожекторов рассекали небо, мечась из стороны в сторону, в своем собственном танце. Я подумала о танго, о том, как все в мире связано с острыми углами и резкими, внезапными поворотами.

В течение следующих нескольких дней по улицам шагали бесконечные колонны мобилизованных мужчин с рюкзаками за плечами. Их лица были серьезны. С вокзала поезда увозили солдат на восток, на фронт.

Лучо был чрезвычайно занят, организуя доставку лошадей для кавалерии и консервированной говядины для обеспечения питания войск. Его работа не терпела отлагательств.

– Твои криолло помогут нам выиграть эту войну! – Я гордилась им.

– Они сделают свое дело, – отвечал он с достоинством.

Его сильные, храбрые, стойкие лошади! Теперь весь мир увидит, чего они стоят.

Несмотря на отсутствие клиентов, я открыла бутик: просто не знала, чем еще заняться. В Париже никто не думал о шляпах, даже я. Я отпустила домой Анжель и девочек из мастерской. У них были братья, отцы, любимые, им нужно было попрощаться.

Я нервничала, не понимая, что предпринять, пока однажды не появилась Селестина. Она зарабатывала деньги, продавая в журналы эскизы наших шляпок.

– Аполлинер пошел добровольцем в армию, его забрали, – растерянно сообщила подруга. – Моди пытался, но ему отказали. У него слишком слабое здоровье. Сейчас на Монпарнасе ужасно, Антуанетта. Теперь никто не тратит деньги на живопись или эскизы шляп и свитеров. Не представляю, что будет дальше.

Неделю спустя из Довиля приехала взволнованная Габриэль. Вокзал, по ее словам, был забит солдатами. Их матери и жены старались не плакать, мужчины выглядели сурово и решительно.

Практически во всем городе закрылись магазины и рестораны. «По причине мобилизации» – гласили таблички на дверях, означавшие, что все сотрудники ушли на войну. Рю-де-ля-Пэ, когда-то оживленное модное место, обезлюдела. У всех великих портних и модисток были закрыты ставни. Пуаре. Пакен. Редферн. Мы наблюдали, как меняется настроение в Париже, и в нас рос новый страх. Что будет с Chanel Modes, со всем, ради чего мы работали? Нам нужно было платить по счетам. На кредитной линии собирались проценты. Как во время войны продавать шляпы в Париже и курортную одежду в Довиле?

Летом все шло так хорошо! Даже лучше, чем хорошо. В Довиле и Париже у нас было более ста сотрудников. Имя Габриэль становилось узнаваемым и приобретало репутацию. Журнал Women’s Wear Daiyl, называемый «библией моды», опубликовал блестящую статью о ее туниках с поясом. Истинный coup de grace[72] произошел, когда баронесса Китти де Ротшильд – сливки общества, crème-de-la-crème[73], имеющая чутье на моду, – стала одеваться у Габриэль Шанель. Обычно она покупала свои ансамбли у месье Пуаре, но, по слухам, они поссорились. Разумеется, все захотели носить то же, что и баронесса Ротшильд, и теперь нашими покупателями были не только актрисы и смелые светские дамы, но и представители истинной французской аристократии.

Бедный месье Пуаре! Он при всем желании не смог бы открыть свой салон. Его мобилизовали.

Старые ветры Обазина, они снова настигли нас, сдвигая, перестраивая, сметая привычную жизнь.

В конце августа мобилизовали Мориса. Эдриенн была безутешна. Она все время плакала, отказываясь покидать Парк Монсо, намереваясь ждать там его возвращения.

– Он офицер, – пыталась я ее подбодрить. – В отличном полку. Он не будет на передовой.

– Все равно он будет достаточно близко, – всхлипывала она. – Что я буду делать, если с ним что-нибудь случится?

Я держала ее за руку, но не знала, что сказать.

В Англии Боя мобилизовали в качестве связного для высокопоставленного офицера. Габриэль, как всегда, держалась стойко. Она беспокоилась о его безопасности, но привыкла к его отсутствию. За последний год он уезжал неоднократно.

– Он постоянно с этим Клемансо, – жаловалась она еще зимой.

Сестра рассказала, как бывший французский премьер и Кейпел пытались убедить французское правительство, что немцы захотят экономического и политического господства и обязательно развяжут войну, поэтому необходимо готовиться. И частью этой подготовки стало подписание контрактов на поставку кораблей и угля. Бой был талантливым бизнесменом.

– Неужели Бой действительно верит, что будет война? – спросила я тогда, задолго до объявления мобилизации.

– Он говорит, что лучший способ предотвратить ее – быть во всеоружии. Я не волнуюсь. Наступил совершенно новый век. Мы все стали гораздо более искушенными. Конечно же, война пойдет по пути мышьякового мыла, кровопускания и пышных рукавов. Это все просто разговоры.

Поскольку Бой часто уезжал, это лето в Довиле выдалось не таким безоблачным, как предыдущее. Я знала, что Габриэль старается не жаловаться, но иногда и она не могла сдержаться.

– Моя дорогая Коко, – сказал однажды Кейпел. – Если бы это зависело от меня, я бы взял тебя с собой. Ты заткнешь за пояс большинство наших генералов. Когда ты чего-то хочешь, обязательно добиваешься.

– Не всегда. – Она обиженно надула губки.

Но правда заключалась в том, что их отношения изменились. Словно с течением времени между ними что-то медленно сдвигалось. Когда Бой собирался на фронт, оставшиеся до разлуки дни он был более страстным, более пылким, чем обычно, но вместе с тем задумчивым. И Габриэль смотрела на него не с нежностью, а как-то настороженно.

Должно быть, это война. Война всех вывела из равновесия.

ПЯТЬДЕСЯТ ВОСЕМЬ

В начале сентября над Парижем послышался гул. Люди на улицах останавливались и вглядывались в небо в поисках его источника – самолета. Это было удивительно! Волнительно! Какое чудо – хотя бы мельком увидеть одного из отважных летчиков, о которых мы читаем в газетах, бросающих вызов законам природы.

Но реальность оказалось ужасающей. Это был немецкий самолет, сбрасывающий на город бомбы. На улицах Реколле и Винагрие образовались огромные воронки. Была убита пожилая женщина.

Когда несколько дней спустя над улицей Камбон пролетел еще один самолет, мы с Габриэль, заслышав звук мотора, выскочили из дверей, как мотыльки на пламя. Анжель и швеи последовали за нами. Из ближайших магазинов тоже выбегали люди, завороженно наблюдая, как самолет повернул к Эйфелевой башне, сделал круг над Тюильри и исчез из виду. Весь остаток дня мы дрожали от страха, совершенно выбитые из колеи. Надо было найти место, где укрыться. Потом мы услышали, что бомбы сброшены на авеню дю Мэн. На этот раз погибла молодая женщина.

Война должна была бы уже закончиться. Прошел целый месяц! Вместо этого немцы деревню за деревней превращали в руины, приближаясь все ближе и ближе к Парижу. Мы слышали, что они всего в тридцати километрах отсюда. В это невозможно было поверить. Но в тихие ночи нам казалось, что мы слышим грохот орудий. Я была благодарна Лучо за то, что он находился рядом.

Жители стали покидать город, повсюду сновали люди с чемоданами и сундуками. Бой с фронта телеграфировал Габриэль: «Отправляйся в Довиль». Лучо согласился, что это необходимо. Эдриенн хотела остаться в Париже на случай, если что-то случится с Морисом, но мы убедили ее, что это небезопасно.

Лучо все еще занимался подготовкой к отправке лошадей на фронт и должен был остаться в Париже.

– Как только я все здесь закончу, – сказал он перед моим отъездом в Довиль, – хочу, чтобы мы вместе уехали в Аргентину. Я хочу, чтобы ты была как можно дальше от этой войны.

Это звучало просто. Мы вдвоем, далеко от ужасов, с которыми уже пришлось столкнуться: раненые, лежащие с отстраненным взглядом, пережившие кошмары, которые мы и представить не могли; беженцы из Бельгии, которым некуда было податься, растерянные и сбитые с толку.

Но сделать это было совсем непросто. Я представила себя в незнакомой стране, каждый день ожидающей возвращения Лучо из конюшни или с деловых встреч, после визитов к семье, которая, разумеется, не примет меня. Эта мысль повергла меня в панику. В Париже у меня была работа в Chanel Modes, дающая мне финансовую независимость. В Аргентине я бы оказалась далеко не только от немцев, но и от Габриэль и Эдриенн. Я не могла их оставить. Не в разгар войны, когда все было так неопределенно.

Я ничего не ответила, он повторил еще раз, настойчиво, не сводя с меня глаз:

– Антониета, обещай, что поедешь со мной. Для меня важно, чтобы ты была в безопасности.

Я уставилась в пол.

– Лучо, я…

Он вздохнул и притянул меня к себе. Он знал мой ответ.

В Довиле уже не было толпы. Все опустело: казино, отель «Нормандия», пляжи. В задней комнате бутика мы шили – Габриэль, я, Эдриенн. Совсем рядом с Парижем бушевала битва, ужасная битва, и мы не могли просто сидеть сложа руки. Поэтому мы шили прямые, простые юбки, приталенные шелковые блузки цвета слоновой кости, без украшений, с матросским воротником. Много-много юбок и блузок. Большие пальцы, исколотые иголками, болели, остальные словно одеревенели. Мы сто лет не шили. Этим занимались девочки из мастерской. Но сейчас мы не могли остановиться. Мы шили так, словно вернулись в пансион в Мулене, во времена, когда переделывали свою форму, во времена, о которых, каким бы это ни казалось странным и неправдоподобным, мы тосковали.

Покупателей не было. Существовала вероятность, что никогда и не будет. Однако мы делали это не для них. Мы шили для своей матери, для Джулии-Берты, для себя. Мы шили для прошлого, шили для будущего, потому что надеялись – оно наступит. Возможно, нам, как большинству французов, следовало быть на мессе и молиться. О святые ангелы, не дайте миру погибнуть. Но нашей религией были иголка и нитка, вышивающие нашу исповедь, наше таинство, наше спасение.

То была идея Боя – не закрывать бутик в Довиле, как это сделали остальные модные магазины.

– Подожди, – сказал он Габриэль. – Давайте посмотрим, что произойдет.

Это казалось нелепым. Но через несколько недель они вернулись. Богатые. Титулованные особы. Те, кто жил в Нормандии или на своих виллах вдоль побережья, на безопасном расстоянии от уродств войны. Они вернулись, однако не было ни поло, ни скачек, ни прогулок на пирсе. Вместо этого отель «Рояль» был превращен в больницу, а светские дамы организовали добровольное общество медсестер.

Но нельзя было бинтовать и черпать суп в чайных платьях, валансьенских кружевах и крепдешине. Раненым нужны были медсестры, а медсестрам – униформа. Я практически слышала, как Габриэль мысленно строит планы.

Врачи настаивали, чтобы медсестры-добровольцы носили белое, и им раздали старую униформу гостиничных горничных – бесформенные, скучные мешки, в которых дамы просто терялись. Конечно, они работали в больнице, но это не значило, что они не должны были выглядеть прилично. Одежда была для них таким же знаком отличия, как кашемировая пелерина у payante и шерстяная у nécessiteuse. Поэтому они принесли свою униформу Габриэль, которая знала, как сделать что-то из ничего, превратить неэлегантное в элегантное с помощью странной алхимии дизайна и подгонки пропорций. Кроме формы, la haute требовалась обычная одежда, не роскошная, но стильная. Им нужны были наряды от Габриэль «Коко» Шанель.

Мы надеялись, что в Париже дела будут обстоять так же. Немцев уже оттеснили от окраин города, фронт стабилизировался, сдвинулся дальше на восток, где, по слухам, бои шли в окопах, вырытых в земле. В настоящий момент в Париже снова стало безопасно. Оставив в Довиле ответственную продавщицу, мы вернулись, чтобы вновь открыть Chanel Modes, прихватив с собой вязаные спортивные свитера, пальто и туники с поясом – изделия, которые не нарушали лицензионных требований: курортная одежда, трансформированная в гораздо более мрачную категорию – военную.

Простота теперь была в порядке вещей. Эпоха декоративности закончилась. А Габриэль «Коко» Шанель оказалась на шаг впереди.

ПЯТЬДЕСЯТ ДЕВЯТЬ

Как и все остальные, Париж снял бальное платье, драгоценности и убрал свои танцевальные туфли.

На Западном фронте армии заняли выжидательную позицию, пока командование готовилось к длительному противостоянию. Ипподром Отей, где когда-то кружили зонтики и цилиндры, превратился в коровье пастбище. На площади Согласия паслись овцы. Многие до сих пор помнили осаду города прусскими войсками в 1870 году, когда парижане были вынуждены питаться крысами, кошками, собаками, а когда и их не стало, животными из зоопарка – тогда слон прокормил целый округ. Правительство надеялось предотвратить такое развитие событий. Теперь, чтобы сэкономить масло, муку и молоко, пекарям разрешили производить только круглый деревенский хлеб. Круассан был объявлен вне закона.

Большинство французских угольных шахт находилось на захваченных немцами территориях, а это означало, что топлива тоже не хватало. Умение сохранить тепло в помещении было сродни подвигу. Однако такая ситуация косвенно повлияла на продажи Chanel Modes. Чайная в отеле «Ритц», вход в которую находился через дорогу, отапливалась, а старые правила приличия, предписывавшие дамам появляться в отеле только в сопровождении кавалеров, исчезли в связи с отсутствием большинства мужчин. Чтобы привлечь внимание покупательниц, направляющихся в чайную и обратно, Селестина рисовала причудливые витрины, похожие на театральные декорации – гостиные с уютными каминами. Это сработало. elégantes всегда заходили посмотреть наши новинки. И никогда не уходили с пустыми руками.

В то время, когда война безжалостно разрушала людские судьбы, успехи Chanel Modes казались почти грехом.

Однако потери коснулись и нас. Газеты печатали нескончаемые списки погибших, среди которых мы находили знакомые имена. Сначала Ги, лейтенант, знакомый по Мулену. Потом поклонник Эдриенн, с которым она встречалась, живя у Мод. Потом друг Боя, приглашавший меня к себе в квартиру посмотреть коллекцию резьбы по слоновой кости. Каждая смерть давила на меня; даже незнакомые имена заставляли меня мучиться, когда я задумывалась над тем, кем они были и кем могли бы стать, о пустоте в жизни тех, кто теперь должен существовать без них. Я вспоминала лица молодых людей во время мобилизации, воодушевленных, готовых на подвиги. Сейчас они появлялись в городе раненные, ковыляющие на костылях, с заколотыми штанинами, с пустыми, бесстрастными взглядами. Они напоминали призраков.

Когда возникла нехватка ткани, Габриэль нашла текстильного фабриканта, который готов был дешево продать имевшиеся у него излишки джерси. Она купила все.

– Джерси? – удивилась я. – Никто не будет носить джерси!

Она велела мне стоять неподвижно, раскинув руки, пока драпировала на мне кусок ткани, снова превращая ничто в искусство. Она шила платья, тонкие и свободные, удобные и вместе с тем изысканные. Их хотели носить все. Абсурдность ситуации смешила меня. Габриэль заставила снобов из высшего общества ходить в нарядах из ткани, которая раньше использовалась для мужского нижнего белья!

– Это великолепно, Коко! – воскликнул Бой, будучи в отпуске в Париже. – Ты гений! Ты делаешь джерси модным.

Она подарила ему улыбку, которая была самой нежностью. Казалось, они снова поладили, и я почувствовала облегчение.

По вечерам я шла через улицу в «Ритц». Отличные криолло Харрингтона скоро должны были помочь спасти Францию, и Лучо был воодушевлен этим.

– Лошади – основа армии. Люди не могут выиграть войну без хороших лошадей, – говорил он. – Они сильные, храбрые животные. Благодаря им многие солдаты вернутся домой.

В его комнате мне нравилось рассматривать разбросанные повсюду вещи. На прикроватном столике смятая газета и россыпь мелочи. На стуле небрежно брошенный пиджак и галстук. Завернутые в салфетку кубики сахара, припасенные для лошадей. Рядом с ним я жила мгновением, наслаждаясь каждой хрупкой секундой, каждой минутой, каждым часом. Невозможно было предугадать, что случится дальше.

Но ситуация с поставкой лошадей вызывала множество вопросов и действовала Лучо на нервы. Просто переправлять их из Аргентины было опасно. Многое могло пойти не по плану. Существовала вероятность нападения немецких подводных лодок. Не имея возможности активно передвигаться на борту, лошади рисковали заболеть морской лихорадкой – разновидностью пневмонии. Они должны были прибыть в Гавр, французский порт на Ла-Манше – огромный пункт снабжения армии. Оказавшись на суше, животные могли неделями восстанавливать силы, прежде чем были готовы к действительной службе, и многие военные понятия не имели, как обращаться с лошадьми или обучать их. Той зимой Лучо обнаружил, что на фронте британцы бреют лошадей, чтобы защитить их от чесотки.

– Идиоты, – в сердцах бросил он. – Лошади могут умереть от холода без своей шерсти.

К приходу судна Лучо отправился в Гавр, чтобы помочь разместить животных. Через несколько недель он вернулся, тихий, задумчивый. Его криолло стали боевыми конями.

Однажды утром я проснулась от яркого солнечного света, проникающего через окно его номера в отеле. Я села, потянулась, откинула волосы назад и, как цветок, подставила лицо свету, желая почувствовать его тепло на своей коже.

Лучо, готовый отправиться на работу, стоял у изножья кровати, поправляя галстук.

– Не двигайся, – велел он.

Я была неодета и вдруг почувствовала себя неловко, смущенно рассмеялась и потянулась за покрывалом, чтобы прикрыть грудь – во мне все еще жила скромная монастырская девушка.

– Нет, – потребовал он. – Оставайся так. – Я замерла, позволяя ему изучать меня, его глаза скользили по мне так, что мою кожу покалывало. – Я хочу запомнить этот момент. Твоя улыбка, искорки в глазах, солнечные блики на волосах и коже. Антониета, ты напоминаешь мне, что в мире все еще есть красота. В последнее время об этом так легко забыть.

Вскоре после этого я отправилась в студию на площади Пигаль, чтобы заказать свой портрет польскому художнику по имени Тадеуш Стика. Как-то услышала в бутике, как клиенты хвалят его. В обеденное время я ускользала, чтобы позировать, обнажая плечи и грудь. Картина должна была стать неожиданностью для Лучо и поднять ему настроение. Однако я не представляла реакцию Габриэль на портрет, поэтому накинула на плечи золотистую шаль, умело расположив ее так, чтобы сестра не была шокирована.

В мастерской шорох кисти художника, работающего над холстом, был единственным звуком – ни кавалерии, ни солдат, марширующих на войну. Мир на какое-то время замирал. Я сидела тихо, насколько могла, повернув голову через плечо к воображаемому окну и золотому солнцу, сияющему в нем, как будто смотрела в будущее, на себя и Лучо и на все, что, несомненно, с нами должно произойти.

ШЕСТЬДЕСЯТ

В конце апреля в Гавр должна была прибыть очередная партия криолло. С каждым днем Лучо волновался все больше и больше. Он прочел «Фигаро» от корки до корки, сложил ее и уставился в пустоту, молча, стиснув зубы. Он знал, что газеты подвергаются цензуре. Правительство сообщало нам только то, что считало нужным, называя происходящее на фронте механической войной, современной войной, где наша армия изо всех сил пытается противостоять новому немецкому оружию. Бронированные танки. Подводные лодки. Аэропланы, смелые молодые летчики, которые до войны летали в поисках приключений, а теперь вынуждены принимать чью-то сторону.

Лучо стал подолгу бродить вдоль Сены, я присоединялась к нему при первой возможности; город вокруг нас был серым и безрадостным, и только река немного успокаивала, если не обращать внимания на бронированные буксиры, пришвартованные вдоль берега, мягко подталкивающие друг друга. До самой темноты мимо проплывали баржи с припасами для фронта, а мы продолжали гулять.

– Они ведут кавалерийские атаки против пулеметов, – сказал он однажды вечером.

– Но это же безумие!

– Да. И… – Я ждала. Он продолжал через силу: – Немцы используют ядовитый газ. Трусы! Убивают людей химикатами.

Убивают людей газом, с ужасом мысленно повторила я. И лошадей. Я подняла на него глаза. Его лицо было напряжено.

– У солдат есть противогазы, они выживут, если успеют их надеть. У лошадей тоже есть противогазы. Но времени всегда не хватает. – Мне стало дурно. – Они не воюют, – произнес он с отвращением в голосе. – Они истребляют.

Встретив вторую партию лошадей в Гавре, Лучо вернулся мрачнее тучи. Он казался потерянным, рассеянным, его мысли витали где-то далеко. Он не спал. Иногда по ночам я просыпалась и обнаруживала его сидящим в кресле, наблюдающим за мной.

– Закрой глаза, Антониета, – говорил он, подходя ко мне и гладя по волосам. – Мне нравится смотреть, как ты спишь. Это меня успокаивает.

Все, что я могла сделать, это находиться рядом.

По вечерам мы возобновляли наши прогулки вдоль Сены. Дни становились длиннее, теплее, и я всерьез гадала, зацветут ли деревья в военное время или каштаны так и останутся голыми. Появятся ли нарциссы в саду Пале-Рояль? Это казалось безжалостным.

Лучо молчал, но я ощущала, как он изменился.

– Я ездил на фронт, – однажды признался он. – Прямо из Гавра. С лошадьми. Хотел увидеть все своими глазами.

Он рассказал мне о солдатах, живущих в грязных траншеях, где повсюду крысы. О ничейной земле, огромном, пустынном пространстве ужаса, которое когда-то было лесом, где разорванные снарядами деревья выглядели, как руки с узловатыми ладонями, поднимающимися из земли, словно умоляя о пощаде. Погибшие солдаты, чьи тела, оставшиеся лежать там, где упали, медленно разлагались, потому что было небезопасно вылезать за ними из окопов. Мертвые лошади, распухшие, подстреленные, проглоченные гигантскими грязными воронками от снарядов.

Даже живые лошади были покрыты грязью, от которой невозможно избавиться, бесконечная мерзкая жижа порождала болезни копыт и шерсти. Им негде было укрыться, они все время мокли и мерзли без еды, давились пустыми мешками из-под сена, грызли друг другу хвосты. Некоторые лошади падали от усталости, пытаясь протащить повозку с ружьями через грязь. Он стал свидетелем, как лошадь с оторванными передними ногами в панике пытается встать, не понимая, почему у нее это не получается. Никто не мог дотянуться до нее, чтобы избавить от страданий.

В его голосе была невыносимая боль. Я думала, из-за того, что он обрек своих лошадей на гибель, и не догадывалась, что была еще одна причина – решение, которое он принял.

На следующее утро Лучо сообщил, что уезжает, возвращается на фронт.

Я отчаянно пыталась остановить его.

– Мы поедем в Аргентину, – бормотала я. – Прямо сейчас. Мы будем жить в пампасах и забудем о войне. – Я бросилась складывать вещи в чемодан. Я была в панике. – Поедем. Только мы вдвоем. Я готова. Я хочу узнать, как пахнет эвкалипт. Я хочу слушать, как мычит скот, как поют птицы. Мы будем жить сегодняшним днем, как лошади в поле. Пожалуйста, Лучо, пожалуйста…

– Антониета… – Мука в его голосе заставила меня замолчать. – Ты не понимаешь. Я никогда не смогу вернуться в пампасы. Они доверяли мне. Мои лошади доверяли мне, а я отправил их на бойню.

Он уехал в тот же день.

На прикроватном столике, где раньше лежали монетки, я обнаружила письмо:

«Я разрушаю все, что люблю больше всего на свете, Антониета. Невинные, чистые создания всегда приносили жертвы ради меня. Но для тебя еще не поздно. Ты все еще можешь найти человека, который воплотит твои мечты в жизнь, ты этого заслуживаешь. Я хочу этого всем сердцем. Это единственная мысль, успокаивающая меня. Когда найдешь его, не раздумывай. Сделай это ради меня».

Моя рука дрожала. Записка упала на пол. Он не собирался возвращаться живым.

ШЕСТЬДЕСЯТ ОДИН

В Парке Монсо я несколько дней не вставала с постели.

Будто меня разрезали надвое и одна половинка исчезла: я ощущала физическую боль от потери.

Я плакала почти все время, голова болела, грудь давило, аппетит пропал. Вскоре поднялась температура, а вместе с ней начался кашель. Я жила на дозах веронала, часами смотрела в пространство, вертя на пальце цыганское кольцо, жалея, что не сунула его в карман Лучо перед его отъездом. Призрачная надежда, что это могло бы спасти его.

Эдриенн принесла рыбий жир, утверждая, что он помогает от кашля, но я отказалась его принимать.

– Морис говорит, что большую часть времени на фронте вообще ничего не происходит. Бойцы ждут, сменяя друг друга в окопах, удерживая позиции.

Они не всегда ждут. Я точно знала это. Иногда они несутся по ничейной земле, люди и лошади против пулеметов. Передо мной всплывало лицо старой гадалки, ее губы шевелились. Ранняя смерть. Что, если она имела в виду Лучо? Я подумывала даже найти старуху, но слишком боялась того, что она может мне открыть. Кроме того, она сказала, что я выйду замуж, и она явно ошиблась на этот счет.

Внезапно мне в голову пришла успокаивающая мысль. Лучо ушел на фронт, чтобы насколько возможно облегчить участь своих лошадей. Если он погибнет, то не сможет им помочь. Он должен был это понимать. Он не станет бесшабашно рисковать своей жизнью. Я попыталась найти в этом хоть какое-то облегчение.

Тем не менее чаще всего волны паники захлестывали меня, давя на грудь, так что мое дыхание становилось прерывистым и слабым. Три недели я жила в тумане страха, потери и веронала, не заботясь ни о чем, даже о Chanel Modes, пока однажды утром Габриэль не ворвалась в мою комнату. Она приходила и раньше, пытаясь утешить добрым словом и теплом. Но на этот раз все было иначе. Она рывком раздвинула занавески и уставилась на меня с выражением тревоги и гнева на лице.

– Антуанетта Шанель! – Сестра стояла, уперев руки в бока. – Знаешь, что я сейчас вижу?

Я подняла руку к лицу, чтобы прикрыть глаза от яркого света, от ее осуждения.

– Я вижу нашу мать. Слабую. Посеревшую. Неподвижно лежащую в постели, убивающую себя горем.

Будь у меня хоть капля энергии, я бы влепила ей пощечину. Как она могла быть такой жестокой? Она знала, что монахини предсказывали мне судьбу моей матери. Она знала, как я это ненавижу!

– Я сочувствую тебе, Нинетт. Ты это знаешь. Но так дальше продолжаться не может. Ты помнишь Обазин? Как, приехав туда, мы все время плакали. Наша мама умерла. Папа нас бросил. Монахини не испытывали к нам жалости. Они заставляли нас вставать чуть свет каждый божий день. И это было к лучшему. Проснись, слава моя! Проснитесь, лира и арфа! Ты помнишь?

– Остановись… – Мне просто хотелось, чтобы она ушла, но она продолжала:

– Они заставляли нас умываться и причесываться. Они организовывали наши занятия, одно за другим, чтобы укротить наши мысли и худшие наклонности. Работа. Постоянная занятость. Вот что спасало нас от отчаяния!

Она присела на край кровати, взяла меня за руку и заставила поднять глаза. Габриэль смотрела так же пронзительно, как в тот день на кладбище, сразу после смерти Джулии-Берты.

– Нинетт, ты – все, что у меня есть. Я не могу потерять и тебя. Ты мне нужна. Особенно сейчас. – Я отвернулась. – Мы едем в Биарриц, Нинетт, – продолжала она, приглаживая мои спутанные волосы. – В Биаррице все гораздо лучше.

Она рассказала о курортном городке на испанской границе, где сливки общества из Европы пережидают войну. Она только что вернулась из короткой поездки с Боем.

– Мы открываем там новый бутик, – сообщила она. – Ты и я. Дом моды, как у месье Уорта[74], но без всякой суеты. Самая дорогая и изысканно сшитая одежда. Что, разумеется, предполагает самую богатую клиентуру.

Бой дал ей денег, чтобы она сняла на улице Гардер дом под названием «Вилла Ларральд», изысканное, романтического вида здание, которое, по ее словам, «даже имеет две башенки». Улица Гардер была оживленной, популярной, как раз напротив казино и на пути к пляжу.

– В Биаррице до сих устраивают званые обеды. Там все еще танцуют. Играют в теннис и гольф, в азартные игры. Там все еще роскошно одеваются. Они до сих пор ходят на ужин в вечерних платьях. Я хочу шить вечерние платья, Нинетт. И хочу, чтобы они носили то, что шью я.

По словам Габриэль, в Биаррице продолжались чаепития и праздничные вечера, даже представления в опере. На террасах играли оркестры. Приезжали состоятельные дамы из Барселоны и Мадрида, где общество не пострадало из-за войны, терзавшей остальную Европу.

– Это как вернуться назад во времени, до начала ужасной войны, туда, где все было прекрасно.

В ее голосе звучала тоска, и сквозь собственную боль я почувствовала, что дело не только в смене обстановки. Неужели в отношениях с Боем опять появилась напряженность?

Но она быстро сменила тон, продолжая настаивать:

– Ты должна встать, Нинетт! Ты мне нужна. Я не справлюсь в Биаррице без твоей помощи. Ты единственная, кому я доверяю. Chanel Modes – наше с тобой детище. Наше будущее, наш ответ тем, кто говорил, что мы никем не станем, в память о Джулии-Берте, ради будущего Андрэ. А теперь, пожалуйста, пожалуйста, ты должна встать.

На следующей неделе, захватив целый чемодан моих вещей из Парка Монсо, мы отправились в Биарриц. В глубине шкафа я оставила музыкальную шкатулку, браслет от Картье, носовой платок с монограммой, от которого все еще слабо пахло бергамотом и лавандой, другие безделушки, напоминающие о Лучо. Каждая – как маленькое обещание, которое было нарушено, и я терзалась при одном взгляде на них.

Прекрасные георгины, которые он подарил мне, когда-то такие свежие и яркие, теперь были зажаты между страницами книг, коричневые, сухие и крошащиеся. Портрет, который я заказала, так и остался в упаковке. Его доставили в Парк Монсо на следующий день после отъезда Лучо.

В теплом климате Биаррица мой затянувшийся кашель прошел. Океан успокаивал меня, заглушая мои безумные мысли. Люди могут продолжать убивать друг друга сотни раз, но нахлынувший прилив рано или поздно неизбежно откатится назад.

Дыши, сказала я себе и Лучо, как будто он мог меня услышать. Не забывай дышать.

Я с головой окунулась в работу по открытию нового бутика. Беседовала со швеями, покупала мебель, зеркала, люстры, договаривалась с поставщиками, встречала клиентов, придирчиво осматривала фурнитуру, вела бухгалтерские книги. Как-то на собеседование пришла рыжеволосая девушка, ее лицо показалось мне знакомым. Оказалось, это Элиза из пансиона, которую мы называли «морковные волосы». Повзрослевшая и, как сказала бы Габриэль, выглядевшая «презентабельно». Она работала в Доме Грампейра в Мулене и еще в Виши. Конечно, я сразу наняла ее. Я доверяла ей почти как сестре.

Бутик в Биаррице имел мгновенный успех. Мы были завалены заказами, работали день и ночь, нанимали швей, пока у нас не оказалось более трехсот сотрудников на три бутика. Все, что делала Габриэль, имело спрос. Вечерние платья для торжественных обедов и балов. Пальто длиной в три четверти из джерси, расшитое металлическими золотыми и серебряными нитями. Русские рубахи со свободными рукавами, перетянутые кожаными ремнями на талии. Она добавила меховую отделку и воротнички. В военное время шиншилла из Южной Америки и соболь из России были в дефиците, поэтому сестра без раздумий стала использовать мех кролика и взимала за эти изделия непомерную цену. Ей всегда удавался этот трюк. Взять обычное и сделать его драгоценным. Подобно тому, что она сделала с нами.

На меня свалилось так много забот, что на раздумья о войне времени не оставалось. Необходимо было контролировать запасы на складе. Выполнять вовремя заказы. Справляться с трудными клиентами, примадоннами, ворчливыми, вечно колеблющимися. И наконец – Габриэль. Перфекционистка, не терпящяя ошибок. К вечеру я падала от усталости и проваливалась в сон.

Впрочем, иногда удавалось посетить казино в сопровождении Артуро, который приехал в Биарриц давать уроки танцев. О Лучо он ничего не слышал. Семья тоже была в неведении. Всякий раз, когда он произносил мое имя – Антониета, меня бросало сначала в жар, потом в холод.

Артуро все еще блистал. Он по-прежнему ходил с важным видом, с гвоздикой в петлице, ослепительно улыбаясь, по-прежнему брал с собой граммофон. Но он тоже страдал. В Париже он влюбился в скрипача «с самыми гибкими руками на свете, Антониета. Если бы ты только слышала, как он играет». Скрипач был мобилизован, как и все остальные, и сейчас находился на фронте.

В казино Биаррица Артуро научил меня играть в азартные игры, в частности в баккара.

– Когда получишь карты, Антониета, ты должна сразу же подуть на них, чтобы отогнать неудачу.

Чтобы отвлечься, мы танцевали, а потом на балконе курили сигареты в длинных белых мундштуках. Я носила модные вечерние платья от Габриэль и выглядела утонченно. Не осталось и следа от наивной деревенщины из провинции.

Но внутри у меня были тоска и опустошенность.

Я усердно работала, занимая каждую минуту, только чтобы не оставаться наедине со своими мыслями. Это был единственный способ не замечать пустоты, не слышать голос Лучо в своей голове. Лошади умирают от голода, проваливаются в грязь, их разрывает снарядами. Я путешествовала от бутика к бутику, наблюдая за всем происходящим, размещая объявления для клиентов в Le Figaro, чтобы они знали, где я нахожусь, и могли назначать встречи. Были те, кто предпочитал иметь дело только со мной.

МАДМУАЗЕЛЬ АНТУАНЕТТА ШАНЕЛЬ В ПАРИЖЕ.

МАДМУАЗЕЛЬ АНТУАНЕТТА ШАНЕЛЬ В ДОВИЛЕ.

МАДМУАЗЕЛЬ АНТУАНЕТТА ШАНЕЛЬ В БИАРРИЦЕ.

Шли месяцы, а дни, проведенные с Лучо, становились далеким воспоминанием, и я наконец-то призналась себе, что эти объявления предназначались ему. Я не могла ему написать. Я не знала, где он. Я не стала гоняться за ним, как моя мать за Альбером.

Все, что я делала, это печатала короткую строчку мелким черным шрифтом на последней странице газеты, надеясь, что один из миллионов экземпляров, разошедшихся по всему земному шару, возможно, попадет ему в руки.

К концу 1915 года Лучо не было уже больше полугода. В первое время после приезда в Биарриц я скучала ужасно, боль от разлуки ранила так глубоко, что почти сгибала меня пополам. Потеря была жестокой. Но боль притупилась, стала ноющей, и я порой сомневалась, реальна ли наша встреча с Лучо или то был просто сон. От этого делалось еще хуже.

ШЕСТЬДЕСЯТ ДВА

Бутик в Биаррице пользовался еще бо́льшим успехом, чем в Довиле. Во время короткой поездки в Париж, вечером, когда магазин на улице Камбон опустел, я вручила Габриэль листок. Это был чек на имя Артура Кейпела.

– Это он? – спросила она, не отрывая взгляда от бумаги, которую держала в руках.

– Это он.

– И с этой минуты я ему ничего не должна?

– Ни единого сантима.

Я ожидала, что ее лицо просветлеет. Я ожидала увидеть улыбку, услышать радостный возглас, призыв к торжеству. Возможно, даже благодарность. Или: Нинетт, я бы не справилась без тебя. Однако она оставалась тихой и задумчивой.

– Ты знаешь, что это значит? – спросила она.

– Что ты свободна?

Мгновение она казалась растерянной, как будто все еще не до конца осознавала происходящее. Затем подняла голову и посмотрела мне прямо в глаза с печалью, которой я не ожидала.

– Это значит, что он мне больше не нужен.

ШЕСТЬДЕСЯТ ТРИ

Бой дал ей крылья. Но она не была готова использовать их.

Когда Бой находился в Париже, она спешила вернуться из Биаррица, оставляя свои вечерние платья и другие модели незаконченными, опасаясь, что будет скучать по нему. Она даже купила «Роллс-Ройс» и наняла шофера:

– Так быстрее добираться из одного места в другое. Мне не придется ждать поезд.

Тем временем повседневные костюмы Габриэль из джерси стали улетать, клиенты покупали их сразу в нескольких цветах, особенно после того как актриса Женевьева Викс была замечена в Hôtel de Paris в синем пальто из джерси. Мы праздновали в мае и еще раз в июле, когда Les Élégances Parisiennes напечатали иллюстрации с ее курортными костюмами из джерси, используя рисунки Селестины. Габриэль стала богатой и независимой. Американский журнал Women’s Wear Daiyl писал, что «Шанель стала модой, а джерси – повальным увлечением», и все же ее счастье зависело от Кейпела. Она чего-то боялась, но скрывала. Я поняла это по тому, как она нервно двигалась, выкуривая сигарету за сигаретой. Была вспыльчива со швеями и несправедлива с манекенщицами, которые жаловались на свою зарплату.

– Они красивые девушки, – восклицала она, раздраженно махнув рукой, – и вполне могут найти человека, который позаботится о них!

Я беспокоилась за Габриэль. Она все принимала близко к сердцу, выглядела бледной и усталой.

Однажды в выходные, приехав из Парижа, Габриэль взяла Андрэ и его маленькую собачку Бруно на пляж, а Эдриенн осталась со мной и поведала обо всем.

– Когда Бой возвращается откуда бы то ни было, мир замирает, – сказала Эдриенн. – Они целыми днями не выходят из квартиры. Потом он снова уходит, и после этого она либо кричит на кого-то, либо едва говорит.

– Да, – согласилась я. – Здесь она такая же. Набросилась на одну из наших лучших швей и довела ту до слез. Мне пришлось улаживать конфликт. Мы не можем позволить себе потерять хорошую швею, тем более что Габриэль не соглашается платить больше.

– Просто Кейпел сейчас в отъезде дольше, чем обычно, – добавила Эдриен. – Почти все время в Англии. Клемансо предложил ему какой-то дипломатический пост, что-то связанное с созданием Альянсов. Ходят слухи, что он проводит много времени в аристократических кругах.

– В Англии почти все аристократы, не так ли?

– Но не Бой, – произнесла она без улыбки.

Внутри меня зазвенел сигнал тревоги.

– Что ты имеешь в виду?

– Я имею в виду, что он хочет им стать, – ответила Эдриен с беспокойством в голосе. – Стать аристократом, понимаешь? Боюсь, Бой думает заключить стратегический брак.

Я недоверчиво прижала руку к груди.

– Это тебе Габриэль сказала?

– Нет, по крайней мере не вслух.

– Но он никогда этого не сделает, – запротестовала я. Только не Бой. Такой открытый, социалист, гуманист, который верил в равенство для всех, который не придавал значения классовым различиям, который относился к Андрэ, как к родному, который поддержал Габриэль, потому что считал, что у женщин тоже должен быть шанс, потому что увидел в ней талант, который нужно взлелеять. Все это время я думала, что в конце концов он женится на Габриэль. Я была уверена, что он не такой, как все.

Нет. Я никак не могла в это поверить. У Боя были интрижки. Габриэль знала о них. Иногда, по ее словам, они даже обсуждали их. При мне она пожимала плечами и вела себя так, словно это ее совершенно не беспокоит:

– Он всегда возвращается ко мне.

Так и было.

– А как ты, Нинетт? Что слышно от нашего дорогого Лучо? – поинтересовалась Эдриенн.

Комок застрял у меня в горле.

– Габриэль надеется, что ты найдешь кого-нибудь здесь. Она говорит, что в Биаррице полно богатых испанцев и изгнанных русских аристократов. Она говорит, что ты сможешь выбрать, если захочешь.

Я покачала головой. На другом конце Франции прекрасные мужчины, такие, как Лучо, отдавали свои жизни, а здешние, одетые во фраки и цилиндры, бездельничали и вместе с женщинами ждали окончания войны. Я по-прежнему хотела только Лучо.

Я не могла усидеть на одном месте, иначе все, о чем я не желала думать, неуклонно обрушивалось на меня. Как ни странно, я даже начала понимать отца, бабушку и дедушку и почти симпатизировала им. Двигаться было приятно. Создавалась иллюзия прогресса. Голова вечно забита текущими вопросами, и мыслям некогда блуждать.

Имя Шанель распространилось на юг Франции, и география моих поездок расширилась. Дамы из высшего общества предпочитали для частных примерок на своих виллах приглашать меня вместо Габриэль, поскольку она без тени смущения говорила некоторым из них, что они слишком толстые для ее одежды и им нужно похудеть, в то время как я старалась, как обычно, хвалить, подчеркивая их лучшие качества.

МАДМУАЗЕЛЬ АНТУАНЕТТА ШАНЕЛЬ В МОНТЕ-КАРЛО.

МАДМУАЗЕЛЬ АНТУАНЕТТА ШАНЕЛЬ В РОЯЛЬ-КАНАДЕЛЬ-СЮР-МЕР.

МАДМУАЗЕЛЬ АНТУАНЕТТА ШАНЕЛЬ В САН-САЛЬВАДОР.

Я путешествовала первым классом. Останавливалась в самых лучших отелях. Мужчины смотрели на меня в вестибюлях и ресторанах, но я не обращала на них внимания. Одна только мысль о том, что я могу быть с другим мужчиной, заставляла меня чувствовать, что я распадаюсь на тысячи микроскопических кусочков.

Я отмечала время коллекциями, разрезами и отделкой, вышивками и поясами, постепенным опусканием талии и поднятием подолов. Я подсчитывала сражения и смерти. Битва при Вердене[75]. Битва на Сомме[76]. Пока продолжалась эта бесконечная дикость, мне исполнилось двадцать девять. Я всегда думала, что к двадцати девяти годам все уроки будут усвоены, будущее обеспечено, борьба закончена, демоны побеждены. Вместо этого все стало еще более неопределенным.

Прошло больше года – и ни слова. Но если бы Лучо был убит, его имя появилось бы в списках, и даже пропусти я его, кто-нибудь увидел бы обязательно. Морис. Кейпел. Артуро. Его семья. Так я себя уговаривала, стараясь выкинуть из головы страшную картину: ничейная земля, усыпанная телами, лежащими там, где они упали.

На западе Франции была ничейная земля, и в моей голове была ничейная земля – место, куда я не могла ступить.

ШЕСТЬДЕСЯТ ЧЕТЫРЕ

В 1917 году не случилось никаких улучшений, хотя в апреле США вступили в войну. Появилась надежда, что скоро все закончится, однако американцы должны были еще добраться сюда. В большинстве своем это были зеленые юнцы. Им требовалась подготовка. Поэтому сначала все стало еще хуже, немцы давили что есть мочи, прежде чем американцы смогли что-то изменить.

Из Биаррица я следила за всем этим в газетах. В России произошла революция. Во Франции на фронте вспыхивали мятежи. В Лондоне и Париже – забастовки. Питание было нормировано, выдавались хлебные и сахарные карточки. Правительство приказало ресторанам ограничить меню двумя блюдами. В Бельгии бушевала битва при Пашендайле, одна из самых кровопролитных. Все были в трауре. В Виши Эдриенн похоронила дедушку с бабушкой, умерших с разницей в несколько месяцев. Мы с Габриэль так и не смогли простить им смерть Джулии-Берты и не поехали на церемонию прощания.

Андрэ приезжал в Биарриц на школьные каникулы, поскольку здесь было безопаснее, чем в Париже. Он жил со мной, и его мальчишеская энергия бодрила меня. Мы ходили на экскурсии к ближайшим развалинам, и он задавал всевозможные вопросы, на которые я не знала ответов. Когда я попросила научить меня английскому, он отнесся к своей миссии очень серьезно, придумывал планы уроков, старался не смеяться над моим неправильным произношением. Ему вот-вот должно было исполниться тринадцать, он так быстро рос.

Сменялись времена года, появлялось все больше новых коллекций. Костюмы из джерси – простые и с вышивкой – все еще были в моде. Накладные карманы. Стройные силуэты. Платья-рубашки с четкими линиями, платья с отложными манжетами, помимо них – блузки с открытым воротом, V-образными вырезами и большими матросскими воротниками. Появились пальто-накидки, отороченные экономичным беличьим или скунсовым мехом – новая версия пелерин payante от Габриэль. Все что угодно, чтобы согреться.

Менялась не только мода. Габриэль по-прежнему приезжала в Биарриц каждые две недели, чтобы поработать над своими модными проектами, и когда она появилась в январе, я ахнула, увидев ее:

– Твои волосы!

Она отрезала их до ушей и была похожа на школьницу.

Она наклонила голову.

– Тебе нравится?

– Но… почему?

– Потому что мне это надоело. Слишком много хлопот. Теперь мне так легко! Словно я могу летать.

Туча, читавшаяся в ее взгляде, не соответствовала беззаботному тону. Такая резкая, существенная перемена. Это было похоже на знак, на утверждение чего-то.

Наконец она призналась:

– Кейпел помолвлен.

ШЕСТЬДЕСЯТ ПЯТЬ

Невестой Боя была англичанка. С Габриэль он встречался восемь лет, а с этой женщиной познакомился всего несколько месяцев назад. Но она была дочерью лорда.

– Ты уверена, что он сделает это? – Мне не хотелось верить. – Наверняка нет!

Ее глаза были влажными, но она не плакала.

– Он планирует. После войны. У него появились политические амбиции. Он уже сколотил состояние на кораблях и угле. Теперь его интересует новая сфера влияния.

Она сказала, что, кроме прочего, он только что закончил книгу под названием «Размышления о победе», в которой предложил теорию о том, как достичь мира во всем мире. А благодаря продолжающейся дружбе с Клемансо его назначают в различные престижные военные комиссии и советы. Он стал активным участником англо-французской дипломатии.

– Ты не можешь быть политиком без жены, – продолжала Габриэль. – Если ты не женат, люди подозревают, что с тобой что-то не так. И, разумеется, нужна жена с родословной, которая не будет компрометировать мужа тем, что является дочерью коробейника и сама продает одежду.

– Но он любит тебя! – возразила я. – Он никогда не сможет никого так сильно любить.

– Любовь тут ни при чем. – Она рассмеялась сухим, горьким смехом. – Даже забавно. Одно из качеств, которое я больше всего любила в Бое, – это его честолюбие.

Габриэль стала Кем-то Лучше, но она все еще была недостаточно хороша.

Она снова превратилась в дерзкую маленькую девочку, злую на весь мир, напряженную от разочарования, все еще неспособную понять, как отец мог предать ее. Теперь это же проделал Бой. Он объявил миру о своей любви к кому-то другому, и неважно, подлинная она или нет.

Даже я чувствовала себя обманутой. Он был мне как брат, а Андрэ – как отец.

Мне было до слез обидно за Габриэль, и вместе с тем во мне зародилось новое чувство – жесткость. Мужчины уходят. Именно так они и поступают. Отцы. Любовники. Мужчины, которым ты доверяешь. Мужчины, которым ты отдаешь все свое сердце. Они говорят тебе, что любят, а потом по той или иной причине уходят. Единственное, что любовь, как и война, гарантирует – это душевную боль.

Я ходила по Биаррицу как в тумане. Порой мое внимание привлекали американские и канадские солдаты. Они группами по двое-трое приезжали в отпуск на побережье и плавали в океане, далеко в больших волнах. Они прыгали с самых высоких скал. В них были открытость, жизнерадостность, наивность, все то, чего мне так не хватало. Они были уверены в себе и бесстрашны.

Спустя несколько дней после того, как Габриэль вернулась в Париж, я взяла наши самые острые ножницы и протянула Элизе.

Я хотела знать, каково это – чувствовать легкость, чувствовать, что могу летать.

Новости из Парижа становились все хуже. Патовая ситуация закончилась не в нашу пользу. Немцы снова все ближе и ближе подбирались к городу. Их самолеты снова наводили ужас, это был 1918 год, и теперь они стали быстрее. Они несли еще больше бомб. Они разрушали с удвоенной силой.

На фронте продолжался кошмар, гибли люди, гибли лошади.

Немцы безжалостно атаковали мирных жителей. Они обстреливали город из дальнобойных орудий, расположенных на расстоянии ста двадцати километров, выпуская не менее двадцати снарядов в день, снарядов, которые, казалось, появлялись из ниоткуда, разрушая здания, дороги и парки, убивая невинных парижан.

Трусы – так давным-давно назвал их Лучо, и он был прав. В марте, в Страстную пятницу, снаряд упал на церковь Сен-Жерве, когда там проходила месса. Более девяноста человек были убиты во время молитвы.

Я телеграфировала Габриэль и Эдриенн, умоляя их покинуть Париж и укрыться в Биаррице, но они отказались. Эдриенн все еще настаивала на том, чтобы быть ближе к фронту на случай, если с Морисом что-нибудь случится. А Габриэль хотела быть рядом к Кейпелом. Он еще не был женат и по-прежнему приезжал к ней в отпуск.

Не обращая внимания на бомбы, сыплющиеся с неба, обстрелы, штурм со всех сторон, Габриэль продолжала работать. К новому сезону она украсила трикотажные пальто узором в тон платью или блузке, которые надевались под него. Ее мысли были сосредоточены на комплектах, одинаковых наборах, и в разгар бури она даже умудрилась извлечь прибыль из обстрелов. Дамы, гостившие в «Ритце», хотели выглядеть презентабельно и в бомбоубежищах. Посреди ночи, когда завывали сирены, не было времени одеваться. Поэтому сестра шила одежду, в которой можно было спать или быстро натянуть на себя, а в качестве материала использовала запас мужских пижам из красного джерси, который ей удалось где-то раздобыть. То были искусно сшитые костюмы свободного покроя. Они были нужны всем. И я представляла, как Бой, одобрительно улыбаясь, говорит:

– Это великолепно, Коко! Ты принесла моду в бомбоубежища.

ШЕСТЬДЕСЯТ ШЕСТЬ

Весна сменилась летом, и голоса мальчишек, выкрикивающих газетные заголовки, зазвучали совсем по-другому. То были звуки победных боев, одного за другим. Белло Вуд. Марна. Битва при Амьене.

Американцы – хорошо обученные бойцы, не истощенные продолжительной войной, – наконец-то прибыли на фронт в полном составе. Вместе с англичанами и французами они смогли оттеснить немцев. Снова забрезжила надежда – сначала это был тихий шепот, потом все громче и громче. Война скоро закончится!

Пора было возвращаться в Париж. Элиза могла сама управлять бутиком в Биаррице, а я хотела быть в городе, когда закончится война. Мне хотелось праздновать победу именно там.

И Лучо. Может быть, он наконец вернется.

Меня не было в Париже целый год, город изменился. Повсюду разбитые или заколоченные досками окна. Те, что уцелели, были заклеены кусочками бумаги, чтобы предотвратить расползание трещин. Эти листочки создавали причудливые узоры и орнаменты.

Вокруг памятников аккуратно, почти с нежностью, были сложены мешки с песком, напоминавшие, как сильно парижане заботятся о своем городе. Кое-где вместо зданий – лишь груды щебня. Но самым шокирующим зрелищем для меня стала огромная воронка от снаряда в Тюильри – в саду, где мы с Лучо так часто гуляли. И прекрасные каштаны… В холодную зиму, когда не хватало угля, их рубили на дрова. Почти святотатство! Хотя по образовавшимся проплешинам было заметно, что деревья пытались сохранить изо всех сил.

Я скучала по Парижу.

И по Габриэль, которая лихорадочно трудилась:

– Война скоро закончится, Нинетт, и людям понадобится новая одежда – спортивная, повседневная и вечерняя. Мы должны быть готовы.

Нам нужно было больше места, и мы, не посоветовавшись с Кейпелом, внесли залог за целый дом под номером 31 по улице Камбон. Теперь это были наши деньги. Из-за войны стало возможным получить лицензию. И Габриэль могла привезти свои модные творения из Биаррица в Париж и продавать здесь не только трикотаж, но и самые дорогие вещи, сшитые вручную, сделанные на заказ для частных клиентов. Сирота, которой говорили, что ей очень повезет, если она станет швеей, стояла у руля дома Высокой моды в столице мировой моды.

– Столько всего надо сделать, – суетилась она, не останавливаясь ни на минуту, словно отгоняя нечто, незримо надвигающееся на нее.

В августе в газете Le Gaulois было опубликовано объявление.

Артур Кейпел женился на достопочтенной Диане Уиндхем.

Габриэль понимала, что этот день однажды наступит, но все равно была потрясена. Бой долго колебался, утверждала она, но в конце концов принял решение. Она переехала из квартиры на авеню Габриэль несколько недель назад. Ее новая подруга, несколько необычная светская львица Мися Серт, женщина, которую Эдриенн считала назойливой, помогла ей найти квартиру с видом на Сену и Трокадеро и с комнатой для Андрэ, где он мог разместиться на каникулах. А также дворецкого и горничную. Чтобы заполнить новое пространство, Габриэль перевезла коромандельские ширмы, хрусталь и талисманы, книги в кожаных переплетах и мягкую бежевую мебель. Но даже среди своих старых вещей она казалась потерянной, словно не находила себе места.

Однажды в воскресенье днем я принесла ей омлет из ее любимого пивного ресторана.

– Тебе надо поесть, – сказала я ей в спину, но она только пожала плечами, даже не обернувшись.

Она сидела на диване в гостиной, глядя в окно на изгибающуюся внизу реку; солнце отражалось от барж, которые тихо скользили мимо. Терьеры Пит и Поппи, которых Бой подарил ей незадолго до расставания, свернулись у ее ног.

– Было время, когда я думала, что действительно стану миссис Артур Кейпел, – призналась она. – Потом я убедила себя, что он вообще ни на ком не женится. Наша любовь была такой необыкновенной! Мы были вместе, потому что хотели быть вместе, и это лучше, чем брак, более священно. – Она повернулась ко мне, слезы текли по ее лицу, тихие слезы. – Нинетт, – прошептала она, – я больше не знаю, кто я.

Ее слова удивили меня. Я точно знала, кто она.

– Посмотри на себя. – Я села рядом, взяв ее руки в свои. – Посмотри вокруг. Разве ты не видишь, что весь мир знает, кто ты! Ты больше не бедная маленькая сиротка.

Скучал ли Бой по юной Габриэль, которая смотрела на него снизу-вверх? Ловила каждое его слово? О которой нужно было заботиться? Сестра рассказала мне о его реакции, когда она отдавала ему последний чек, закрывающий долг: «Я думал, что подарил тебе игрушку. На самом деле я дал тебе свободу. Он был задумчив».

Возможно, именно это в первую очередь разглядел Бой в мисс Уиндхем. Кого-то, связанного традициями и общественными правилами, кого-то, кто не сможет легко упорхнуть на свободу.

Мы, безусловно, могли. Нас ничто не сдерживало. Внезапно мне захотелось встряхнуть сестру, встряхнуть себя. Меня переполняло чувство гордости. Война с Германией все еще продолжалась, но наша война закончилась, та самая, которую мы вели с самого рождения, с того момента, как монахини объявили, что в лучшем случае мой удел – быть женой пахаря, а Габриэль – работать швеей. Мы победили. Мы были так заняты, что не успели ничего заметить. Мы стали теми, кем хотели, вопреки всему, что навязывал нам мир.

Подумай об élégantes, сказала я ей, о светских дамах и сливках общества, об актрисах и дамах полусвета, которые стремятся с тобой познакомиться, носят твои модели и даже стригутся, как ты. Никто не хотел выглядеть, как Поль Пуаре, мадам Вионне или Чарльз Уорт. Все подражали Габриэль. Она сама была своим лучшим творением.

– Мужчины приходят и уходят, Габриэль. Бой может жениться и не раз. Но ты, ты – Коко Шанель, и это неизменно.

К тому времени, как я закончила говорить, она уже не плакала. Ее губы были крепко сжаты.

– Спасибо, – проговорила она. – Не думаю, что когда-либо говорила тебе это. Спасибо, Нинетт. Меня бы здесь никогда не было и ничего этого не случилось бы без тебя.

Мы были сестрами. И мы заботились друг о друге.

ШЕСТЬДЕСЯТ СЕМЬ

В ноябре немцы капитулировали. Кайзер отрекся от престола. Пушки замолчали. Война с Германией закончилась.

В Париже бульвары кишели людьми, как и четыре года назад, когда объявили мобилизацию. Но теперь патриотическая решимость сменилась ликованием. Вокруг солдат толпились французские девушки, обнимая их, осыпая поцелуями. Я наблюдала издалека. В последний раз, когда весь город вышел на улицы, я была с Лучо.

В течение нескольких дней, пока продолжались парады и празднества, я искала его повсюду. Каждый раз, когда видела группу солдат, каждый раз, когда мимо проходил офицер, каждый раз, когда открывалась дверь и входил человек…

Его не было нигде, и он был везде. Когда я выходила из «Ритца», сидела на скамейке в Тюильри, гуляла вдоль Сены. На террасе «Кафе-де-ля-Пэ» он прятал лицо за свежим номером «Фигаро». Только это было не его лицо. Раз за разом – не его лицо. Я попыталась завернуть воспоминание о нем в коричневую бумагу, перевязать бечевкой и спрятать в глубине шкафа в Парке Монсо вместе со всем остальным. Но я не смогла.

В тихой квартире Эдриенн и Морис проводили вместе каждую минуту, наверстывая упущенное. А я каждый вечер куда-нибудь уходила. Уходила, чтобы забыть Лучо. Уходила, чтобы найти Лучо. Может быть, он в кафе «Амбассадор», или в «Максиме», или в «Ля Ротонд» на Монпарнасе. В каждом ресторане, баре и кафе люди пили шампанское, танцевали, заводили любовников. Рэгтайм, который был так популярен до войны, уступил место музыке под названием джаз.

Солдаты заполонили город. Среди них было очень мало французов, целое поколение погибло в окопах, зато жизнерадостные американцы и канадцы повсюду самозабвенно праздновали окончание войны. Очевидно, им больше нечего было делать. Отправить домой всех сразу не представлялось возможным. Не хватало кораблей, и солдаты уезжали по очереди.

Габриэль тоже вышла из своего заточения. У нее были друзья, которые помогали ей справиться, Мися Серт и еще целая свита, включая иллюстратора Поля Ириба и богатого южноамериканца Эдуардо Мартинеса де Хоза.

Однажды вечером на танцах в отеле «Мажестик» на авеню Клебер Габриэль прошептала мне на ухо:

– Здесь останавливаются состоятельные британские офицеры.

Она не сказала этого прямо, но я понимала, о чем она думает. Лучо погиб на войне. Пора двигаться дальше.

Мне не хотелось верить, что Лучо не вернется. Но мне необходимо было в это поверить. Это был единственный способ продолжать жить.

Теперь благодаря Артуро и нашим вечерам в Биаррице я была искусной танцовщицей, танцевала и танцевала с американскими и британскими солдатами. «Ты все еще можешь кого-то найти, – сказал Лучо много лет назад. – Сделай это для меня». И я это сделала. Я заставляла себя танцевать со всеми, кто приглашал. Смотрела в их лица, надеясь, что внутри меня зажжется свет, но пока там тлели угольки.

Однажды я заметила мужчину, наблюдающего за мной издалека, его пристальный взгляд заставил мое сердце затрепетать, ощущение, которое я почти забыла. Красавец – была моя первая мысль, и следующая: жизнерадостный. Толпа чуть расступилась, и я увидел крылья на его мундире. Летчик. Так вот почему дамы вьются вокруг него. А он продолжал смотреть на меня.

Еще один танец, потом еще один, уанстеп[77], фокстрот, быстрый фокстрот. Никто больше не вальсировал. Танго тоже вышло из моды. Я украдкой наблюдала за ним, стараясь рассмотреть получше. Светлые волнистые волосы. Высокий. Широкие плечи. Мои глаза встречали его взгляд всякий раз, когда я поворачивалась в его сторону, и я чувствовала, что краснею так, как не краснела годами.

Внезапно он исчез из поля зрения, и мое сердце упало, а ноги словно налились свинцом.

Затем чья-то рука легла на плечо моего партнера, и в наш танец вмешался летчик. Вблизи он был еще красивее, но моложе, чем я ожидала. Отличный танцор с осанкой принца.

Он улыбнулся.

– Как вас зовут, мадемуазель? – произнес он на очень хорошем французском. Его глаза были мягкими, как бархат.

– Антуанетта.

– Антуанетта, – повторил он, не отрывая от меня взгляда, такого спокойного, такого мягкого и уверенного. И снова улыбнулся. – Я собираюсь жениться на вас, Антуанетта.

ШЕСТЬДЕСЯТ ВОСЕМЬ

Его звали Оскар. Оскар Флеминг. Сильное имя. Славное имя. Слоги легко слетали с моего языка. Он зачем-то извинился за свой танец.

– Годы занятий в загородном клубе, – сказал он.

Я понятия не имела, что это значит, но это казалось важным.

Мы вышли на тихую террасу, где можно было поговорить. Он накинул мне на плечи летную куртку. Я вздрогнула, но не от холода.

В нем была скрытая легкость, уверенность, которая, должно быть, появилась от осознания, что он может погибнуть в любую минуту. Он был таким открытым, таким прямым. И романтичным. Каждый день он посылал в бутик прекрасные букеты. По вечерам он водил меня обедать в самые дорогие рестораны, танцевать в самые красивые отели. Он был летчиком и офицером, поэтому мы всегда сидели за лучшими столиками. Мы задерживались допоздна, часто до рассвета.

– Виндзор, – повторила я, когда он назвал мне город в Канаде, из которого приехал. Это звучало так благородно.

– Как город в Англии, в котором расположен Виндзорский замок[78].

– А в вашем Виндзоре есть замок? – пошутила я.

– Будет. Какие вам нравятся замки, королева Антуанетта? Со рвом или без?

Канада. Я никогда раньше не думала об этой стране. Оскар сказал, что недалеко от Виндзора есть минеральные источники, куда люди ходят за исцелением. А еще пляж на озере и ипподром. Это напоминало Виши, Биарриц и Довиль в одном флаконе, хотя, когда я сказала это вслух, он рассмеялся.

– Так и будет, как только ты там окажешься.

На противоположном берегу реки, всего в нескольких минутах езды на пароме, располагался город Детройт – родина автомобиля.

– Люди называют его Парижем Среднего Запада, – сказал он.

Его отец был адвокатом, уважаемым человеком, бывшим мэром, который руководил Виндзором, когда тот получил от королевы Виктории статус города. Оскар, один из одиннадцати детей, должен был пойти по его стопам. Он учился в Королевском военном колледже в Онтарио, готовился стать пилотом Королевского летного корпуса. Вернувшись в Канаду, собирался отправиться изучать право в Осгуд-Холл[79]. Ясно, что семья Флемингов была одной из самых богатых и привилегированных.

И он хотел жениться на мне.

Когда он спросил о моем прошлом, я заколебалась. Война закончилась. Наступило время для праздника, и совсем ни к чему было вспоминать печальные истории из далекого детства. Я выпалила версию нашей жизни, которую придумала Габриэль, про тетушек и деревню. Я боялась его разочаровать. Я так устала от одиночества во время войны; мне не хотелось, чтобы он ушел. Он мог не понять. Он не страдал, как я. Как Лучо. И именно это привлекло меня к нему. Мы с Лучо видели тени. Оскар видел свет.

Когда он сказал, что ему всего двадцать один год, я чуть не упала в обморок.

Я и понятия не имела, что он так молод. Я была на десять лет старше.

– Не может быть! – воскликнула я. – Ты кажешься таким рассудительным. Таким деликатным.

– Война – лучшее лекарство от молодости и глупости, – заметил он. – Но формально я молод. – Он взял меня за руку. – Дорогая Антуанетта, не суди обо мне по году моего рождения, над которым я не властен. Суди обо мне по обожанию в моих глазах.

Я не смогла удержаться от смеха:

– До тех пор, пока ты не будешь судить обо мне по году моего рождения.

Он сжал мою руку и посмотрел на меня с самым серьезным выражением.

– Я считаю тебя идеальной.

Он часто заходил в бутик. Габриэль считала его бравым, Эдриенн – обходительным.

– Летчик, Нинетт! – восхищалась она. – И такой красивый. Эти глаза!

В Париже брачные церемонии происходили практически каждый час, каждый день, из дверей загсов выходил нескончаемый поток молодоженов.

К марту, всего через месяц после знакомства, мы были помолвлены.

– Но… Канада? – Габриэль сняла ножницы, висевшие на ленте у нее на шее. – Это так далеко.

– Я выхожу замуж за Оскара. А его дом именно там.

Я перевернула табличку на двери, чтобы посетители нам не помешали. Я не хотела этого разговора, но не могла избегать его вечно.

– Это не значит, что он должен туда возвращаться, – упрямо продолжала сестра. – Он может работать в Chanel Modes. Он вполне презентабельный. Я найду для него какое-нибудь занятие.

Я смотрела на нее и видела не такой, какой она стала сейчас, а такой, какой она была давным-давно. Какими были мы. Маленькие девочки в крестьянских лохмотьях, которые долгое время оставались единственной ценностью друг у друга.

Я отогнала от себя все сомнения. Мы давно повзрослели. Расставание было естественным процессом. Сестры уходили с мужьями, любовниками, но связь при этом не прерывалась. Просто все было по-другому. И Chanel Modes утвердился как дом Высокой моды и наконец обосновался на улице Камбон, в доме номер 31 с просторными залами, с шиком и блеском. У Габриэль появились сотрудники, которым она могла доверять: Анжель, Элиза и многие другие. Благодаря Мисе у нее была большая группа друзей. И она все еще встречалась с Боем. Несмотря на женитьбу, он проводил с ней много времени. Он не мог отказаться от нее. Она была Коко Шанель. Знаменитая. Вызывающая восхищение. Востребованная. Она не нуждалась во мне так, как раньше.

– В Канаде он будет учиться на адвоката. – Мне нравилось произносить это слово. Оно звучало благородно. – А я тем временем подумаю о создании нового бутика. Канада кажется мне идеальным местом. Рядом с Виндзором есть минеральные источники. И ипподром. И Детройт, где делают автомобили, так что все богатеи находятся прямо на другом берегу реки. Оскар говорит, что его называют Парижем Среднего Запада. Как только устроюсь, сразу подыщу прекрасное место для нашего первого североамериканского бутика!

Пока я говорила, сомнение на ее лице исчезло, и чем больше мы обсуждали, тем больше ей нравилась моя идея. Ее одежду хвалили крупные американские журналы – Women’s Wear Daiyl и Harper’s Bazaar. Конечно же, это мог быть новый рынок сбыта для Chanel Modes. Американцы всегда копировали французский стиль.

– И Канада не так уж далеко, – продолжала я. – Всего три дня на океанском лайнере. Я буду приезжать в Париж не реже двух раз в год. А вы с Эдриенн станете навещать меня. Вместе съездим в Нью-Йорк. Андрэ сможет побывать у нас во время школьных каникул. Может быть, когда-нибудь он даже поступит в Королевский военный колледж, как Оскар.

– Но, Нинетт, – серьезно сказала Габриэль, – это значительные перемены. Ты уверена, что хочешь именно этого? Ты ведь не так давно знаешь Оскара.

Да, в Канаде меня ждали большие перемены. Но в этом была своя прелесть. Меня не заботил престиж, то, какая семья у Оскара, и то, кем он станет в будущем. Главное заключалось в том, что я люблю его, что война закончилась и пришло время жить.

– Не сомневаюсь, – ответила я. – Я люблю его. И это все, чего я хочу.

Она вздохнула, потом обняла меня так крепко и так надолго, словно не хотела отпускать. Наконец отступила назад и оценивающе оглядела меня.

– Как думаешь, Нинетт? Атлас? Кружево? Мы должны начать прямо сейчас. – Она хлопнула в ладоши и широко улыбнулась, ее глаза загорелись. – Нам нужно сшить свадебное платье!

Кроме платья требовалось приданое, и Габриэль наняла швей, которые занимались только им.

Пришла моя очередь готовиться к замужеству.

ШЕСТЬДЕСЯТ ДЕВЯТЬ

Оскар курсировал между Францией и Англией еще несколько месяцев, официально оставаясь на службе в Королевских ВВС. Скоро я должна была стать миссис Оскар Флеминг, женой будущего адвоката, сына одного из самых известных виндзорских семейств. Оскар рассказывал о чаепитиях, танцах, домашних вечеринках, вечеринках в загородных клубах и яхт-клубах, поездках в Детройт, теннисных турнирах, про игру под названием бридж. У его семьи были яхта и загородный дом. Как странно думать, что все, о чем я мечтала в молодости – место в обществе, – вдруг оказалось передо мной, а мне это было не нужно. Теперь мне был необходим только Оскар, компаньон, любовник, муж.

– Я научу тебя, – сказал Оскар, когда я призналась, что не умею играть в бридж.

– Помимо всего прочего я не умею дуть на карты, чтобы отогнать невезение.

– Невезение? – Он улыбнулся. – С меня довольно невезения! – Он поцеловал меня в щеку. – Теперь нас ждет только удача.

Шел 1919 год, и в Париже все были влюблены. Все словно помешались на любви. Романтика рябью расходилась по поверхности Сены, шелестела листьями каштанов. Лилась из бальных залов и кабаре звуками джаза – новой музыки и нового образа жизни.

Женщины снова были готовы одеваться роскошно, и новая коллекция Габриэль получилась изысканной: платья-туники из лучших материалов, украшенные очаровательными деталями, золотой или черной сеткой, тонкой вышивкой из бисера в виде виноградной лозы, бархатными накидками, отделанными страусиными перьями. Я представляла, как буду носить их в Виндзоре в загородных клубах, хотя до сих пор не очень понимала, что такое загородный клуб. Все, что действительно сейчас имело для меня значение, – это то, что я буду под руку с Оскаром, моим храбрым, красивым летчиком.

Моя сестра снова стала прежней Габриэль, обида и боль из-за женитьбы Кейпела сходили на нет. Она сняла виллу в Сен-Клу, за городом, где они могли быть вместе, не привлекая особого внимания.

– Он женат на ней, – говорила она о Диане Уиндхем, – но любит меня.

То была совсем не идеальная ситуация, но она слишком любила его. Она не могла прогнать его, даже из гордости, которой у нее было в избытке.

– Забавно, порой случается такое, с чем, как тебе чудилось, ты никогда не сможешь смириться, и тем не менее ты живешь с этим, – однажды задумчиво произнесла она.

Я планировала привезти в Виндзор по одной вещи из всех коллекций. Как мне нравилось произносить это слово – Виндзор. Словно я королева Англии! Я даже взяла с собой одну из молодых швей, Жанну, в качестве горничной и помощницы при открытии бутика. Каждый день я практиковалась в английском. Я немного его знала отчасти благодаря Бою и Андрэ, который все еще давал мне уроки, когда приезжал на каникулы. Windsor. Mrs. Oscar Fleming. How doyou do? So pleased to meetyou[80].

Все это было так волнительно, все произошло так быстро!

Но иногда, особенно когда Оскар отправлялся на службу в Англию, сомнения все же закрадывались. Не из-за Оскара, а из-за тех, кого я оставляю: Габриэль, Эдриенн, Андрэ. Париж. Все, что мне дорого и знакомо.

И конечно, где-то в глубине моего сердца все еще оставался Лучо.

Мы с Оскаром никогда не говорили о прошлой любви. Он никогда не спрашивал, почему у меня никого нет. В этом не было ничего необычного. Столько французов погибло за долгие годы войны…

Лучше не ворошить старые воспоминания. Я так решила. К чему говорить о том, что было, если можно думать о будущем. Однажды вечером в «Мажестик», танцуя с Оскаром, я наслаждалась его теплом, ритмичными движениями его тела, ощущением его руки, крепко сжимающей мою, когда он вел меня по танцполу. Это была рука летчика, сильная, натренированная в сложных маневрах, быстрым переключением рычагов. Я позволила себе расслабиться, мои глаза почти не замечали другие пары, скользящие рядом или сидящие за столиками, все вокруг утратило ясность очертаний. Но когда мы проплыли мимо входа, появилось лицо, которое я узнала, которое обрело форму.

Лучо?!

Это длилось долю секунды, но в тот момент я была уверена, что это он.

Я вырвалась и, оставив Оскара посреди бального зала, чувствуя, как колотится сердце и пульсируют виски, стала проталкиваться сквозь толпу к дверям. Я осмотрела все: фойе, ресторан, гостиную. Снаружи мои глаза метались между уличными фонарями, изучали темные места, пытаясь разглядеть фигуру в тени.

– Лучо, – позвала я, но ответа не последовало. Мой голос эхом разнесся по авеню Клебер.

Обессиленная, дрожащая, я села на ступеньки. В голове судорожно мелькали мысли – может быть, это не он, может быть, это мое воображение, может быть, это призрак!

Что я делаю?! Я же люблю Оскара!

Не знаю, как долго я там пробыла, как вдруг теплые руки обняли меня.

– Антуанетта! – встревоженно спросил Оскар. – Что случилось? Я что-то сделал не так?

– Нет, – ответила я; мой разум лихорадочно работал, а в животе возникло тошнотворное чувство. – Нет. Просто… – Я сделала глубокий вдох. – Мне показалось, что я видела свою сестру Джулию-Берту, ту, что умерла. Мать Андрэ. Мне показалось, что я вижу ее лицо в толпе, но… это была не она.

Мне не хотелось лгать. Я никогда не лгала Лучо, ни разу. Но у Оскара было такое невинное лицо… Как я могла сказать ему правду? Он был искренне озабочен, пытался, когда я плакала, утешить, даже не зная, о ком я на самом деле плачу, не зная, что, сидя на ступенях, я была уверена, что ощущаю в воздухе намек на бергамот и лаванду.

На следующий день я рассказала о случившемся Габриэль.

– Это не Лучо. Уверена, – не слишком твердо произнесла я.

– Нинетт, он не вернется. – Она сказала это мягко, но настойчиво.

Война закончилась почти год назад. Он бы уже вернулся. Так много людей пропало без вести. Так много потерявшихся в грязи ничейной земли, тех, кого, возможно, никогда не найдут.

Ранняя смерть, предсказала цыганка. Я выйду замуж. Все сбылось.

– Теперь ты понимаешь, почему я должна уехать в Канаду? – прошептала я.

– Нет, не совсем. Вы оба можете остаться здесь.

Как она могла не понимать? В Канаде я не буду искать Лучо в каждом проходящем мимо мужчине и не буду надеяться, что он сейчас войдет, каждый раз, когда открывается дверь.

Оскар любил меня, я любила его. Лучо остался в прошлом. Оскар – вот мое будущее.

Когда найдешь его, не раздумывай. Сделай это для меня.

Мы поженились 11 ноября 1919 года в загсе восьмого округа, в годовщину окончания войны. В воздухе витало торжество.

Бой Кейпел был свидетелем, Габриэль и Эдриенн – подружками невесты. На мне было платье, сшитое Габриэль: ярко-белый атлас, украшенный прелестнейшим белым кружевом Шантильи, модно заниженная талия, перехваченная атласной лентой в тон. На церемонии присутствовала старшая сестра Оскара, Августа, которую он называл Гасси, очаровательная девушка, только что приехавшая в Париж изучать искусство.

– В Виндзоре тебя полюбят, – сказала она.

Жена-заложница

Виндзор, Онтарио

1919–1920

СЕМЬДЕСЯТ

– Сколько еще до Виндзора? – спросила я, наклоняясь к Оскару, своему мужу, когда поезд остановился. Мы добирались несколько дней, сначала из Биаррица, где провели двухнедельный медовый месяц на вилле «Ларральде», потом из Ливерпуля, где поднялись на борт «Императрицы Франции», пересекли Атлантику, достигли Ньюфаундленда, и я впервые увидела Канаду – холодное, каменистое, ветреное пространство с ветрами посильнее обазинских. Там мы сели в поезд и ехали несколько часов, пока я не увидела в окно скопление домов и коричневых, коротких и квадратных строений.

– Милая, – улыбнулся Оскар, встал и протянул мне руку. – Мы на месте. Это и есть Виндзор.

Дом родителей Оскара был солидным, очень внушительным. Предполагалось, что мы будем жить в нем все вместе. Было трогательно наблюдать, как его встречает семья.

Я стояла чуть в стороне, пока его братья и сестры толпились вокруг.

– Это, – сказал он, притянув меня к себе, – Антуанетта. Моя жена.

Я заметила настороженность в глазах родителей Оскара. Солидная, консервативно одетая пара лет пятидесяти. Как же я не догадалась? Оскар всегда говорил, что его братья и сестры будут обожать меня. Но про родителей – никогда. Он ни разу не упомянул о том, как они относятся к нашей свадьбе.

– Здравствуйте, – официальным тоном сказала мать Оскара, протягивая маленькую руку в перчатке.

– Очень рада познакомиться, – пролепетала я.

Я сразу же почувствовала себя не в своей тарелке, ощутила недоверие и подозрительность. Для них я была немолодая женщина. Француженка. Не представляю, что они думали, глядя на меня, сопровождаемую горничной, с семнадцатью сундуками одежды, коробкой с серебряным чайным сервизом и изысканным русским самоваром, который Габриэль подарила нам на свадьбу. Моя одежда, такая модная в Париже, казалась здесь легкомысленной, вычурной или даже хуже.

Позади родителей мигали маленькие глазки сестер и братьев. Какое любопытство, должно быть, возбудил наш приезд!

Мы разместились в его старой мальчишеской комнате, украшенной теннисными трофеями, школьными вымпелами и прикрепленными к стенам газетными вырезками с самолетами. Я расстелила кружевное покрывало, которое Эдриенн подарила нам на свадьбу, отступила назад, чтобы насладиться эффектом, и мне захотелось плакать. Эдриенн. Габриэль. Они остались за океаном.

Стоявший рядом Оскар протянул руку и приподнял мой подбородок.

– Дорогая, что случилось?

– Я не понравилась твоим родителям, Оскар. Ты видел, как они на меня смотрели?

Он напрягся.

– Антуанетта, дело не в том, что ты им не нравишься. Совсем не так. Дело во мне. Им нужно время, чтобы привыкнуть к тому, что я женился не на девушке из Виндзора. Я уже не тот человек, каким был до войны. Им придется это принять.

– Ты должен был меня предупредить, – твердо сказала я, отворачиваясь; мне не хотелось на него смотреть.

– Я надеялся, что все будет хорошо. Но они будут любить тебя, Антуанетта, я знаю, что будут. Они не смогут устоять. – Эдриенн и Морис были вместе уже десять лет, а его родители все еще не признавали ее. – И помни, – добавил он. – Мы здесь не навсегда.

Осенью планировался переезд в Торонто. Оскар должен был начать изучение права в Осгуд-холле.

Оставалось подождать еще несколько месяцев.

Позже, пытаясь доказать, что в его семье не возражали против нашего брака, и надеясь как-то сгладить ситуацию, Оскар показал мне вырезку из ноябрьского номера местной газеты, когда мы еще были во Франции.

«Мистер Оскар Э. Флеминг только что получил телеграмму от своего сына, лейтенанта. В прошлый вторник Оскар Э. Флеминг-младший объявил о своей женитьбе в Париже, Франция, на мадемуазель Антуанетте Шанель… Они проводят свой медовый месяц в загородном замке Шанель в Биарриц, Франция».

Объявление о моей свадьбе.

Он выглядел таким довольным. Я улыбнулась, сказала ему, что оно прекрасно, и отогнала жуткое ощущение, возникшее у меня во время знакомства.

Чтобы расположить к себе родителей Оскара, я попыталась их очаровать. Пустила в ход комплименты. В конце концов, когда-то я была любимой продавщицей некоторых весьма привередливых женщин. Но мне не хватало знания английского. Говорила ли я то, что собиралась сказать? Или что-то совсем другое? Неловкость сохранялась. Его родители тоже старались изо всех сил, но мать Оскара по-прежнему не смотрела мне в глаза. А отец всегда хмурился, бросая на нас скептические взгляды, когда мы находились в одной комнате или проходили по коридору.

В объявлении о свадьбе упоминался «загородный замок Шанель», что на самом деле означало виллу «Ларральде» в Биаррице, здание, в котором располагался наш бутик. Может быть, его родители намеренно допустили эту неточность, потому что не одобряли того, что я деловая женщина? Интересно, рассказал ли Оскар о моем намерении открыть бутик в Виндзоре? Считают ли они это неуместным для замужней женщины?

Вскоре я поняла причину их беспокойства, особенно после встречи с друзьями Оскара, их женами и подругами во время обещанной Оскаром домашней вечеринки. Меня воспринимали как любопытный экземпляр, диковинку в шкафу матери-настоятельницы, бабочку, приколотую к бархатной доске. Я курила сигареты. Я пила. Мне нравилось танцевать. Я одевалась не так, как они. Я была «вызывающе эффектной», не говоря уже о том, что на десять лет старше.

Было еще кое-что. Виндзор, как объяснил Оскар, начинался как французская колония, пока его не захватили англичане. В городе соперничали две фракции. Англичане – протестанты, как Флеминги, и французы – католики, как я.

Я превращалась в позор семьи.

Но все это ушло на второй план, когда перед самым Рождеством пришла телеграмма из Парижа. От Эдриенн.

ДОРОГАЯ НИНЕТТ. СЛУЧИЛОСЬ СТРАШНОЕ. БОЙ КЕЙПЕЛ ПОГИБ В АВТОМОБИЛЬНОЙ КАТАСТРОФЕ. НАШ ДОРОГОЙ БОЙ УШЕЛ. БЕДНАЯ ГАБРИЭЛЬ. ОНА ОПУСТОШЕНА.

СЕМЬДЕСЯТ ОДИН

– Мы должны вернуться, – заявила я Оскару, когда мы остались одни в нашей комнате. Я была в отчаянии, слишком потрясена, чтобы плакать. – Мне нужно быть с Габриэль.

Он взял меня за руку и усадил на кровать, пытаясь успокоить.

– Ты должна мыслить логически, Антуанетта.

– Логика? Сейчас не время для логики!

– Но это невозможно, – сказал он. – Похороны состоятся раньше, чем мы туда доберемся.

– Это не имеет значения. Габриэль нуждается во мне. Я должна быть рядом.

Он помедлил.

– А что я скажу родителям?

– Что ты имеешь в виду?

Оскар понизил голос:

– Я не могу сказать им, что нам нужно срочно возвращаться в Париж, потому что погиб любовник твоей сестры, женатый мужчина.

Его реакция повергла меня в ужас.

– Оскар! Я должна поехать к ней. Какая разница, что думают твои родители? Бой умер!

Он изменился в лице, когда был вынужден признаться мне кое в чем. Его отец контролировал все. Он был щедр со своими детьми, но при условии полного подчинения. Деньги, которые Оскар неограниченно тратил в Париже, посыпались на него в награду за его военную службу.

У Оскара не было собственных денег.

Он не мог позволить себе оплатить нашу поездку.

Он полностью зависел от отца.

– Ты солгал мне! – воскликнула я, вставая; каждая частичка меня дрожала от гнева.

– Я не знал. Я думал, что заслужил свободу. Пока мы находились в Париже, отец именно так все и представил. Теперь Франция и Англия свободны, а я – нет.

Он был расстроен. Смущен. В глазах отца он не был взрослым мужчиной, он оставался сыном, который должен слушаться во всем. Скоро, пообещал мне Оскар, все будет по-другому. Так не может продолжаться всегда.

Он пытался успокоить меня, но я была слишком зла на него, слишком зла на себя. Я была не просто влюбленной дурочкой. Я была дурой. Обманута мужчиной, шептали голоса в моей голове. Как твоя мать.

В Париже с комиссионными, которые я зарабатывала с того дня, как девять лет назад расписалась в бухгалтерской книге на бульваре Малешерб, я сама могла о себе позаботиться. Я вышла замуж за Оскара не из-за денег, но он заставил меня поверить, что они у него есть. Деньги означали свободу.

Я доверяла Оскару, доверяла ему настолько, что уехала в Канаду, оставив Габриэль, а теперь, когда моя сестра нуждалась во мне больше всего, я была далеко.

Это была агония. Я отправляла телеграммы, пытаясь с их помощью выразить сочувствие, дать понять, как сильно я хочу быть там, чтобы согреть Андрэ своей любовью, бедного Андрэ, который потерял человека, заменившего ему отца, но Габриэль не отвечала. Я писала письма, в которых объясняла положение Оскара, умоляла ее прислать денег на обратный проезд. Я могла бы оставаться с ней столько, сколько ей нужно, а потом вернуться к Оскару. Он должен был понять.

Она по-прежнему не отвечала.

Я обратилась к Эдриенн с просьбой рассказать о состоянии Габриэль.

Она в отчаянии, писала Эдриенн. Бедная Габриэль. Она ни с кем не хочет разговаривать. Кроме этой ужасной Миси Серт. Лучшее, что можно сделать, – это ждать. Ей нужно время, Нинетт.

Я не могла заставить себя попросить денег у Эдриенн. Если у Габриэль есть собственные средства, то Эдриенн пришлось бы взять их у Мориса. Я не могла поставить Оскара в такое неловкое положение, и в каком бы я ни была отчаянии, как бы я ни сердилась на мужа, я не могла так поступить с ним. Другой мужчина, заплативший за меня, не будучи моим родственником, выпотрошил бы остатки его достоинства.

У меня оставался только один вариант. Семнадцать сундуков с платьями.

Пока Оскар работал клерком в адвокатской конторе своего отца, мы с Жанной посещали универмаги и магазины в Виндзоре и Детройте. Мы показывали им вещи из коллекции Габриэль, самые изысканные платья с кружевами и вышивкой, обращая внимание на мелкие детали и ручную работу. Мы показывали им повседневную одежду, спортивную. Магазины могли бы продавать коллекцию, пока я найду место для бутика.

Но реакция везде была одна и та же:

– Здешние женщины никогда не будут носить такие наряды.

Детройт, как выяснилось, совсем не походил на Париж.

Через два месяца после гибели Боя наконец пришло письмо от Габриэль:

«Твой долг быть рядом с Оскаром, Нинетт. Твое возвращение в Париж мне не поможет. Ничто из того, что ты или кто-либо другой можете сделать или сказать, мне уже не поможет. Я потеряла Боя. Я потеряла все».

СЕМЬДЕСЯТ ДВА

Вереница придорожных домиков по виндзорской стороне реки Детройт оживала по ночам. «Айленд ВьюИнн». «Чаппелл Хаус». «Рандеву». «Эджуотер Томас Инн».

То были бары, так называл их Оскар. Места с тайными ходами. Скрытые винные погреба. Наблюдатели, дозорные и сигналы, предупреждающие о приближении полиции. В считаные минуты покрытые зеленым войлоком игорные столы складывали, напитки выливали, бутылки прятали.

В Штатах появился так называемый «сухой закон». В Онтарио – Закон о воздержании. Но в отличие от США канадцам разрешили производить алкоголь, вывозить его, но не пить. В этом не было никакого смысла.

Той весной и летом подпольные бары стали нашим спасением от удушающей атмосферы в родительском доме Оскара, унылого однообразия и возникшей между нами напряженности. Мы танцевали под диксиленд-джаз, пили виски и бурбон, играли в рулетку, блэкджек, покер, мой арсенал азартных игр расширился. Народ в барах был дерзкий, вульгарный и, как ни странно, очаровательный. Из Детройта приезжали автомобильные магнаты, на стоянках было полно родстеров[81] и седанов, которые зимой просто переезжали замерзшую реку. Форд. Фишер. Додж. «Большие шишки» – так их называли. Они были нуворишами, но, несмотря на свое богатство, не умели одеваться, в них не было элегантности и вкуса. Когда стало достаточно тепло, их дорогие лодки и яхты выстроились вдоль причалов. К толпе всегда примешивались сомнительные личности, которых я избегала, – мужчины с револьверами за поясом или владельцы винокурен, сорившие наличными.

Мы с Оскаром гуляли почти до рассвета. Что еще мы могли делать? Сидеть дома и слушать радио с родителями, пока его мать продолжала меня игнорировать, а отец вечно хмурился? Мы были взрослыми людьми. Мой муж воевал в Королевских ВВС. Я привыкла руководить бизнесом, постоянно чем-то заниматься.

Бедный Оскар. Половину дня он посвящал тому, чтобы осчастливить отца, а вторую – чтобы успокоить меня. Он был измучен, его красивое лицо поблекло от напряжения.

– Так будет не всегда, – повторял он, но в его бархатистых глазах читалась тревога.

Каждый день после полудня я спала – еще одна привычка, не способствующая моему сближению с его матерью. Только соблазн пойти в подпольный бар мог вытащить меня из постели.

Мне было все равно. В Париже мир моей сестры рухнул, а меня не было рядом.

На танцполе мы с Оскаром закрывали глаза, и в наших головах не было ничего, кроме музыки. Мы покачивались в объятиях друг друга. И каждый вечер на несколько часов мы возвращались в послевоенный Париж, вспоминая, почему мы полюбили друг друга.

СЕМЬДЕСЯТ ТРИ

В конце августа в воздухе уже чувствовался легкий холодок, предвестник грядущей смены времен года.

Скоро мы с Оскаром переедем в Торонто, думала я. Он начнет изучать право и станет адвокатом. Первое время мы все еще будем жить за счет от его отца, но по крайней мере будем сами по себе, как муж и жена. Возможно, в Торонто заинтересуются коллекцией Габриэль. Может быть, там все образуется.

Но с приближением осени Оскар становился все молчаливее. За неделю до нашего отъезда он огорошил меня признанием.

– Милая, дорогая… о Торонто. – Он сглотнул. – Отец считает, что будет лучше, если я поеду один. Он думает… он думает, что мне будет трудно сосредоточиться на учебе, если ты будешь со мной.

Я почувствовала, как меня буквально встряхнула странная дрожь, словно земля ушла у меня из-под ног.

– Но, Оскар, я – твоя жена!

Он не смотрел мне в глаза.

– Антуанетта…

– Боже мой, Оскар. Ты сражался на войне. Ты герой. Ты не ребенок! – Он молчал. Я покачала головой, пытаясь понять. – И ты действительно бросишь меня здесь?

Он плотно сжал губы, растерянно глядя на меня своими мягкими глазами.

– Я этого не хочу. Это последнее, что я хотел бы сделать. Но он не даст денег, если мы поедем вместе.

Я глубоко вздохнула, чтобы успокоиться. Было ощущение, что воздух царапает мне легкие. Более прохладная погода принесла с собой стужу.

– И я буду жить здесь, без тебя, под одной крышей с человеком, который меня презирает?

– Он тебя не презирает. – Оскар выглядел пораженным. – Он сердится на меня.

Я потянулась к нему и взяла за руки.

– Милый Оскар, ты вообще хочешь стать адвокатом? Или это то, чего он хочет он? – Я не могла не вспомнить о Лучо и его отце, который принудил его жениться ради земли. Но Лучо хотя бы любил лошадей. У него была отдушина…

– Не важно, чего я хочу, – ответил Оскар. – Это единственное, что можно сделать. Отец не даст мне больше денег, пока я не уеду учиться в Торонто.

– Единственное, что нужно сделать, это не бросать жену. Три года, Оскар. Чтобы стать адвокатом, нужно целых три года.

– Он не будет настаивать, чтобы мы вообще не виделись. Все временно, Антуанетта. – Он хотел обнять меня, но я попятилась. – Я буду приезжать в Виндзор при каждом удобном случае. На каникулы, летом. Всего день езды на поезде. Не успеешь оглянуться, как я стану адвокатом. У нас будет собственный дом. Большой дом. Замок, который я тебе обещал. Мы можем жить в Монреале. Тебе бы там понравилось. Все говорят по-французски. Мы будем такими же, какими были сразу после войны. Мы будем ездить в Париж и обратно когда ты захочешь.

Я оцепенело откинулась на спинку кровати.

– Ты действительно оставляешь меня.

Он снова потянулся ко мне, но я отвернулась.

– Я не оставлю тебя, Антуанетта. Я никогда не оставлю тебя. Ты – все, что мне нужно. Я умоляю тебя, пожалуйста, наберись терпения. Я еду в Торонто изучать право и делаю это для нас. Я вернусь.

Я вернусь.

Оскар не боролся за меня. Он не настоял на том, чтобы я поехала с ним.

Мой храбрый, красивый, обаятельный летчик. Он мог бросить вызов гравитации, но не мог бросить вызов отцу.

Мы так много друг другу не сказали той осенью в Париже, когда наступил долгожданный мир и все вокруг сверкало. Мы не хотели говорить о прошлом, вспоминать о котором было достаточно тяжело.

Брак должен был стать выражением любви, но разве можно по-настоящему любить того, кого на самом деле не знаешь, того, кто знает только твою светлую сторону, не догадываясь о наличии темной?

После того как Оскар уехал, я словно выключилась. У меня начались головные боли. Несколько часов я просто не могла пошевелиться. Его братья и сестры ходили в школу. Если я чувствовала себя хорошо, чтобы скоротать время, помогала мальчикам с французским, девочкам с шитьем.

Жанна, моя горничная, уехала несколько месяцев назад. Когда одна из девочек, пытаясь говорить по-французски, нечаянно обозвала ее обезьянкой, Жанна огрызнулась и устроила сцену. На следующий день отец Оскара вручил ей деньги на обратный билет во Францию.

Если бы мне так повезло!

Когда матери Оскара не было поблизости, девочки засыпали меня вопросами. Каково это – курить? Как вы закуриваете сигарету? Вы держите ее именно так? Как заставить мужчин смотреть на тебя? Как вы ходите на каблуках? Я позволила им примерить мои платья и туфли. Я показала им, как держать сигарету, но прикурить не дала. Я учила их таким песням, как «Коко на Трокадеро» и «Фиакр» – присесть здесь, покружиться там.

Через несколько недель после отъезда Оскара одну из его сестер застали курящей в ванной. Мать Оскара обвинила меня.

Я написала Габриэль:

«Они отправили Оскара в Торонто без меня. Я не знаю, что делать. Все это было ужасной ошибкой. Габриэль, я в отчаянии».

В ненастный день я пошла в город, чтобы отправить письмо. Начался проливной дождь, а зонта у меня не было. Вернувшись, я рухнула в постель, дрожа всем телом. В глазах появилась болезненная тяжесть. Я была разгоряченной, уставшей, боль пронзала каждую клеточку. Следующие две недели я провела в кровати, мучимая лихорадкой.

СЕМЬДЕСЯТ ЧЕТЫРЕ

Месяц спустя из Парижа пришло письмо от Габриэль, адресованное отцу Оскара. В Онтарио проездом будет друг семьи. Не будет ли господин Флеминг так любезен принять его на несколько дней? Его зовут Артуро Харрингтон, и он очень хочет побольше узнать о канадской культуре.

– Вы знаете этого Артуро Харрингтона? – спросил отец Оскара, пригласив меня в свой кабинет.

– Да, – ответила я, пытаясь скрыть свое потрясение. Я все еще была слаба после болезни, но мысль об Артуро взбодрила меня. – Я знаю его по Парижу. Он из состоятельной аргентинской семьи. Он очень… презентабельный.

На этом я и остановилась.

Отец Оскара написал ответ. Семья Флемингов будет рада принять у себя мистера Харрингтона.

Возможно, тот факт, что его сын женат на мне, не сыграл никакой роли, просто он не мог отказать просьбе знаменитой Коко Шанель, тем более что Габриэль помогла его дочери Гасси обзавестись в Париже нужными связями.

Я не знала что и думать. Зачем Артуро едет в Виндзор? Канадская культура его однозначно не интересовала. Единственным логичным выводом было то, что Габриэль отправила его, чтобы он сообщил мне лично, что они нашли останки Лучо. Мне было бы слишком тяжело услышать эту новость из письма, находясь в одиночестве. Я заставила себя поесть. Я не хотела, чтобы Артуро видел меня хрупкой и худой: он может пожалеть меня и не сказать всей правды. А мне нужно было услышать ее, как бы трудно это ни оказалось. В противном случае я в глубине души всегда буду верить, что Лучо может вернуться, и никогда не смогу по-настоящему отдаться другому, как бы я ни старалась притвориться.

Через две недели появился Артуро.

– Артуро де Альба де Вальядо де Ирухо де Харрингтон, – сказал он, кланяясь Флемингам, словно они были королевской семьей, а он – принцем.

Он по-прежнему был очарователен, волосы по-прежнему блестели, а в петлице вместо гвоздики красовалась камелия. Он по-прежнему носил граммофон в футляре на боку, хотя, похоже, теперь это была более совершенная модель. Его вид заставил меня улыбнуться, пока я не вспомнила о цели его визита.

– Антониета, – сказал он, подходя ко мне и приветствуя, целуя в обе щеки, как мы делали это во Франции; при этом сестры Оскара захихикали.

Весь дом был в смятении. Артуро включил граммофон и закружил восхищенных сестер Оскара по комнате. Он учил их последним танцам – «медведь гризли» и «краб», а мать Оскара смотрела на него с посеревшим лицом. Отец растерялся, не зная, что делать с этим другом семьи Шанель. Я подумала, не подозревают ли они, что Артуро может быть моим бывшим любовником, что, конечно, было невозможно. Разумеется, они не могли этого не видеть.

В ту холодную ночь мы с Артуро стояли на причале возле бара, река замерзла, вдали мерцал Детройт.

– Они называют его Парижем Среднего Запада, – усмехнулась я.

– Он похож?

– Нет, нисколько. – Я повернулась к нему, теперь мой голос звучал мягко. – Как твой скрипач?

Он покачал головой.

– Погиб.

– О, Артуро! Мне очень жаль.

– Да, мне тоже.

Я весь день ждала, когда он расскажет мне о Лучо. Теперь, когда мы остались одни, я собралась с духом.

– Лучо жив, Антониета. Он в Буэнос-Айресе.

Эти слова пронзили меня насквозь.

Лучо.

Жив.

– Твоя сестра написала мне несколько месяцев назад, – продолжал он. – Она хотела знать, известно ли семье, что с ним стало. Когда я сообщил ей, что Лучо выжил, она сказала, что ты несчастлива в Канаде, что твой брак оказался совсем не таким, как ты ожидала. Она велела мне навестить тебя и рассказать о Лучо.

О, Габриэль! Бой ушел. Но каким-то образом Лучо воскрес из мертвых, и, сама страдая по любимому, она пыталась дать мне шанс, которого у нее никогда не будет. Тяжесть ее потери давила на меня, и в то же время что-то глубоко внутри меня открылось – место, о котором я позабыла, место, где я когда-то хранила радость от того, что Лучо был жив.

– Ты видел его, Артуро? Он… – Мой голос сорвался. – С ним все в порядке?

Артуро на мгновение замолчал.

– Он сам не свой. У него была контузия, и он страдает от этого. По правде говоря, у него не так уж много времени. Он не хотел, чтобы я приезжал сюда. Но я рассказал ему о твоих письмах к Коко, о том, как ты несчастна.

– Не так уж много времени?

– Понимаешь, иногда те, кто вернулся с войны, не имеют физических повреждений, – начал Артуро. – Но внутри они пострадали от взрывов. Их мозг.

– Что ты имеешь в виду?

– Врачи сами не до конца понимают. У Лучо и раньше случались сотрясения мозга, когда он падал с лошади, играя в поло. Но сейчас совсем другое.

– Ты хочешь сказать, что он жив, но… умирает?

– Поедем со мной в Буэнос-Айрес, Антониета. Поедем, я отвезу тебя к нему.

Я смотрела на воду, во мне бурлили эмоции. Джазовая музыка просачивалась из окон придорожной закусочной – хаотичный шквал звуков, нагромождение пяти мелодий сразу, запутанных, как мои мысли.

Лучо был жив.

Но я была замужем.

Артуро взял меня под руку.

– Я знаю, тут есть о чем подумать. Но сейчас у меня более важный вопрос. Выпить ноль два или ноль пять? А после этого, если у нас хватит сил, мы покажем этим янки, как надо танцевать.

Он остался еще на несколько дней. Для приличия расспрашивал Флемингов о Канаде, обществе в Онтарио, Виндзоре. Он давал мне время принять решение.

Когда он наконец попрощался, сестры Оскара были убиты горем. Артуро торжественно поцеловал каждой руку, и он уехал также церемонно, как приехал. Когда он исчез, в доме гулко отозвалась тишина.

Я выждала целый день. Упаковала только самое необходимое, оставив кружевное покрывало от Эдриенн, чайный сервиз и самовар от Габриэль, изысканные платья и наряды. Я хотела, чтобы все досталось сестрам Оскара, чтобы сейчас они развлекались, переодеваясь в мою одежду, а позже, когда подрастут, принимали в ней гостей и подавали чай в моем сервизе. Я улыбнулась своим мыслям. У них все это получится гораздо лучше, чем у меня.

Я незаметно выскользнула из дома. Оставила записку на кровати, в которой сообщила родителям Оскара, что не вернусь. Никто не расстроится, что я уезжаю, кроме Оскара, а он в Торонто.

Я переправилась через реку в Детройт, затем села на поезд до Чикаго, где меня ждал Артуро. Я снова почувствовала себя самой собой. Кашель почти исчез. И головные боли тоже.

Вместе мы доехали на поезде до Нового Орлеана и заказали билеты на корабль до Аргентины. Скоро я буду в Буэнос-Айресе. Лучо, по словам Артуро, отказался возвращаться в пампасы, и я вспомнила, как Лучо говорил в Париже, что никогда не сможет смотреть на пустые луга, особенно после того, что он сделал со своими лошадьми.

Мне было интересно, могут ли люди сказать, что я – женщина, разрушившая свой брак, что я живой, дышащий скандал, что мое имя навсегда запятнано? Поскольку Лучо был жив, я была уверена: лучшее, что можно сделать для Оскара и его родителей, это уехать. «Оскар, дорогой, – написала я ему в письме, которое отправила перед отъездом из Виндзора, – ты свободен. Мы оба знаем, что это к лучшему». Я объяснила, что еду в Буэнос-Айрес. Его семья расскажет ему об Артуро, и все подумают, что я уехала ради него. В конце концов Оскар может получить развод из-за того, что его бросили, а его брак станет эпизодом, в котором они обвинят войну. Он мог бы жениться на хорошей девушке из Виндзора, которая не курит, не пьет и не танцует. Все вздохнут с облегчением. Может быть, даже сам Оскар.

В глубине души я всегда буду любить его. Моего красивого, лихого летчика, Оскара, которого я знала в Париже. Но в Виндзоре у этого человека не было ни единого шанса.

Нечто лучшее

Буэнос-Айрес

1920–1921

СЕМЬДЕСЯТ ПЯТЬ

В Буэнос-Айресе было тепло и душно. За неделю я переместилась из зимы в лето.

Настала моя очередь следовать за солнцем.

Платаны и террасы кафе выстроились вдоль Avenida de Mayo, напоминая о Париже, давая мне надежду и разбивая мне сердце одновременно. Это был большой бульвар с высокими, ненавязчиво украшенными зданиями, стоявшим на углу отелем с коваными балконами, колоннами и выдающейся часовой башней.

Артуро чмокнул меня в щеку, оставив у входа с колоннами.

– Он ждет тебя.

Отель назывался «Мажестик». Название было написано огромными буквами сбоку и сверху, буквы «MH»[82] были выгравированы на матовых стеклянных дверях, точно так же, как в отеле, где Оскар останавливался в Париже. Было ли это совпадением? Уловка судьбы, чтобы я не забыла, как поступила с Оскаром?

Я вошла внутрь, миновала еще несколько колонн, стены, обшитые деревянными панелями, бронзовые скульптуры и поднялась по широкой лестнице наверх, вспоминая парижский «Ритц», Лучо, стоявшего там, за незапертой дверью. Повторится ли здесь то же самое? Мы не виделись пять лет…

Я не знала, чего ожидать. Артуро сказал, что Лучо не в себе.

Я легонько постучала, повернула ручку двери и с облегчением обнаружила, что та не заперта. В комнате царил полумрак, шторы были задернуты, но он сидел в кресле в гостиной: Лучо.

Он встал, когда я бросился к нему.

– Антониета, – прошептал он, заключая меня в объятия.

Мы стояли обнявшись, и внезапно я почувствовала, что это уже не совсем тот Лучо. Он казался слишком худым, почти хрупким. Я отступила, вглядываясь в его лицо: темные глаза, которые всегда загорались радостью при виде меня, губы, уголки которых были слегка приподняты, волнистые черные волосы, которые иногда падали ему на лоб. Я касалась его щек, губ, чтобы убедиться, что он настоящий, что он действительно здесь. Он все еще был тем человеком, от которого у меня перехватило дыхание на поле для поло в Мулене. Но на его лице теперь словно лежала тень. Он выглядел усталым, под глазами залегли темные круги.

Контузия, сказал Артуро, но я не совсем понимала, что это значит.

– Теперь ты замужем, – сказал Лучо.

Слова слетели с моих губ:

– Все кончено. То была ошибка для нас обоих.

Он как никто другой должен был понимать это.

– Уверена?

– Лучо, любовь моя, я здесь.

Он сделал шаг назад, и сначала я смутилась. Может быть, все это было слишком для него.

Но когда я снова подняла глаза, то узнала выражение его лица и расслабилась. Он смотрел на меня так же, как в то давнее утро в «Ритце», его глаза снова скользили по мне, и мою кожу снова покалывало.

– Антониета, – пробормотал он. – Ты напоминаешь мне, что в мире еще есть красота.

Я подалась вперед, чтобы поцеловать его. Я хотела, чтобы он прижался ко мне, чтобы мы вспомнили, как подходим друг другу: ощущение, которого мне так не хватало! Он похудел, да, но все еще держался так, словно был сделан из пружин, и целовал меня в ответ с силой, которая удивила меня, заставила поверить, что Артуро ошибается. Лучо не умирал. Он устал, похудел, но и только.

– Я помню это, – сказал он, целуя меня в мочку уха, повторяя игру, в которую играл в Париже, когда возвращался ко мне из Аргентины. – И вот это. Ах да, и это…

Я вышла замуж за другого, но всегда принадлежала Лучо.

– В Вердене произошел взрыв, – рассказал он чуть позже, когда мы свернулись калачиком в постели. Моя голова покоилась на его груди, я слышала биение его сердца. – Морская артиллерия… – Он помолчал. Глубоко вздохнул. – Одним залпом убило девяносто семь лошадей.

Взрыв, по его словам, подбросил его в воздух. Он приземлился в двадцати метрах. Так говорили ему другие солдаты.

Пока он лежал раненный на поле боя, снаряд, разорвавшийся позже, срикошетил ему в голову. На всем фронте бойня была ужасной, но под Верденом было хуже всего. Мертвые люди, мертвые лошади – повсюду.

– Ты можешь представить, Антониета? Восемь миллионов лошадей погибло за время войны из-за идиотизма людей. Восемь миллионов…

На фронте ему приходилось учить других, как убивать лошадь. Убийство из милосердия. Один выстрел в череп.

– Если удавалось подойти настолько близко. – Он произносил эти слова через силу. – Если лошадь в панике не металась от боли.

Ему приходилось делать такое, о чем он не мог говорить, то, что заставляло его отворачиваться, чтобы я не видела, как искажается его лицо.

Мы не выходили из отеля. Еду заказывали прямо в номер. Не раздвигали шторы на окнах. Не спали всю ночь, разговаривали, прикасались друг к другу, занимались любовью, снова разговаривали, пока оба не засыпали, или мне это казалось. Потому что, открывая глаза, я видела, что Лучо пристально смотрит на меня, совсем как тогда, в Париже.

Поначалу я не догадалась, что он старается не уснуть, пытаясь защитить меня, не дать мне понять, насколько он болен. Он знал, что кошмары выдадут его.

Но в конце концов сон взял вверх, и на третью ночь я подскочила от его стонов и воплей, он кричал: на людей, на лошадей.

В ужасе я разбудила его.

– Лучо, – обнимая его, тихо позвала я; чувствуя, как бешено колотится его сердце, положила ему руку на грудь, словно это могло его успокоить. – Это я, Антуанетта. Я рядом.

Я боялась, что он отшвырнет меня, решив, что я – часть сна. Но постепенно его дыхание замедлилось, тело обмякло. Он расслабился, и я тоже.

– Антониета. – Он шептал мое имя снова и снова, уткнувшись головой мне в шею, пока мы обнимали друг друга и плакали. Не из-за того, что произошло в эту секунду, а потому, что мы каким-то немыслимым образом вновь оказались вместе после всего пережитого.

Я научилась распознавать его головные боли, которые он пытался скрыть. Но по стиснутой челюсти, побледневшему лицу, по тому, как он хватался за край стула, пока костяшки пальцев не начинали белеть, было понятно, насколько ему плохо. Он только делал вид, что ест, возя еду по тарелке и пряча ее под салфеткой.

Притворялся, что читает газету, просто держа ее перед собой и моргая, потому что его глаза были расфокусированы.

– Тебе нужно к врачу, – не выдержала я.

– Я видел врачей. Я видел много врачей.

– Что они говорили?

Он глубоко вздохнул.

– У меня слишком часто случалось сотрясение мозга.

– Что еще они говорили? – Он молчал. – Скажи мне.

– Они утверждают, что нельзя ничего предпринять. И что будет только хуже. Антониета, ты не должна здесь оставаться.

Волна страха накатила на меня при мысли о разлуке с Лучо.

– Никогда не проси меня уйти, – твердо сказала я.

– Ты должна быть в Париже, жить своей жизнью.

– Не надо, Лучо. Это моя жизнь. Неужели ты не понимаешь? Я счастлива. Я счастлива, потому что я с тобой. И мне больше ничего не нужно.

– Головные боли станут еще сильнее. Я могу перестать ходить, говорить. Мой мозг умирает.

– Я не уйду! – ответила я.

Он изучал мое лицо, ища сомнение в моих глазах, затем повернулся и открыл ящик прикроватного столика.

– Ты помнишь это? – мягко спросил он, протягивая мне потрепанный кусочек ткани.

Он был испачкан грязью, или кровью, или и тем и другим. А в углу, почти незаметно, мои инициалы. Я была потрясена. Мой носовой платок. Тот самый, который был у меня с собой на матче по поло в Мулене, когда мы впервые встретились.

Он был с ним на фронте.

– Видишь ли, Антониета, ты была со мной все это время.

СЕМЬДЕСЯТ ШЕСТЬ

Все последующие недели текли однообразно. Я регулярно ходила в ближайшую аптеку и покупала для Лучо лекарства от головной боли и веронал, чтобы помочь ему заснуть. Внимательно отмеряла дозу, потому что аптекарь предупредил, что нельзя принимать слишком много. Я ходила по местным рынкам и ресторанам в поисках чего-нибудь аппетитного, от чего он не сможет отказаться. Положив его голову себе на колени, натирала виски́. Читала газету на ужасном испанском, заставляя его смеяться. В Биаррице я кое-что ухватила, общаясь с отдыхающими испанцами, но совсем чуть-чуть. Если с улицы доносились громкие звуки проезжающих мимо машин, я закрывала окно. Когда свет становился слишком ярким, задергивала шторы.

Он поправится. Я вылечу его.

Я готовила для Лучо горячие ванны, жар и пар расслабляли его.

– Пойдем, Антониета, – говорил он, приглашая меня присоединиться к нему, и я прижималась спиной к его груди, и его тело баюкало мое. Это было сладкое, такое сладкое блаженство, когда мы растворялись друг в друге!

С тех пор как я приехала сюда, я много раз пыталась написать Габриэль, но в итоге просто сидела, уставившись на чистый лист бумаги и неподвижно держа ручку.

МИЛАЯ ГАБРИЕЛЬ, СЕГОДНЯ Я ХОДИЛА В АПТЕКУ…

МИЛАЯ ГАБРИЕЛЬ. СЕГОДНЯ Я УБЕДИЛАСЬ, ЧТО ЛУЧО ЕСТ…

Эти слова описывали мою жизнь как сплошное беспокойство и борьбу с болезнью, однако все было совсем не так.

Мы старались каждую ночь выходить на улицу, в ранние предрассветные часы было тихо, спали даже голуби. Мы шли рука об руку по пустынной Avenida de Mayo, как две тени, а вокруг был только шелест листьев на ветру да глухое уханье совы. В воздухе пахло бугенвиллеей[83] и речной водой. Именно в такие минуты он, казалось, чувствовал себя лучше всего, почти не волновался, пульсирующая боль в голове притуплялась. Мы сидели на любимой скамейке под жакарандой[84] и палисандром и, как в Довиле, смотрели на небо, где мерцали миллионы звезд.

– Вот эта? – говорил он, указывая вверх.

– Нет, – отвечала я. – Вон та.

СЕМЬДЕСЯТ СЕМЬ

– Тебе нужно отдохнуть, – однажды сказал мне Лучо. Я запыхалась, поднимаясь по лестнице отеля после поездки в аптеку, и тяжело дышала. Наступил январь.

Я улыбнулась:

– А я отдыхаю. Когда ты спишь.

Но это была неправда. Я вообще не могла заснуть и тоже стала принимать веронал. Боль в груди, усталость, которую становилось все сложнее превозмочь, тщетные попытки скрыть кашель.

Его глаза впились в мои.

– Что-то не так, – сказал он. – Ты больна.

– Мне было нехорошо, – ответила я, взяв его за руку, – пока я жила в Канаде. Тамошний климат мне явно не подходил. Здесь мне станет гораздо лучше. Обещаю.

Мы больше не гуляли по ночам. Подолгу устраивались на балконе, рука Лучо обнимала меня, его пальцы иногда играли с прядью моих волос. Вместо того чтобы сидеть под деревьями, теперь мы довольствовались тем, что просто смотрели на них, на темный, неподвижный город. Воспоминания окутывали нас, как мягкий муслин: наша судьбоносная встреча в Руайо, музыка, которая взволновала нас обоих, «Полет Валькирий», богини, спускающиеся из Вальхаллы.

Мы вспоминали Париж, «Максим», Монмартр, наши ночи в «Ритце» и Парке Монсо, прогулки при лунном свете по каналу Сен-Мартен и Сене. В Довиле, под звуки оркестра, доносившиеся снизу, мы танцевали танго в номере отеля. Как же прекрасно было в те годы! Порой мы и теперь танцевали прямо на балконе, медленно покачиваясь, прислонившись друг к другу. Я закрывала глаза, ощущая, что сейчас счастлива, несмотря ни на что, счастливее, чем когда-либо. Я так долго мечтала о собственном доме, не понимая, что дом – это не место. Это – человек. Лучо был моим домом.

СЕМЬДЕСЯТ ВОСЕМЬ

ДОРОГАЯ ГАБРИЭЛЬ, АРТУРО БЫЛ ПРАВ. ЛУЧО УМИРАЕТ.

ДОРОГАЯ ГАБРИЭЛЬ, КАК ТЫ ЖИВЕШЬ БЕЗ БОЯ?

ДОРОГАЯ ГАБРИЭЛЬ, РАЗВЕ ЭТО НЕ СТРАННО? ТЕПЕРЬ Я ЗНАЮ, ЧТО ТАКОЕ РАДОСТЬ.

Слова казались абсурдной попыткой связать все воедино в красивую, аккуратную пачку, объяснить необъяснимое. Я скучала по сестре, но мне все еще нечего было ей сказать.

До одного февральского утра, когда я проснулась в панике, не понимая, где нахожусь: звуки и запахи Буэнос-Айреса все еще оставались для меня чужими. Потом увидела Лучо, спящего на кровати рядом, и почувствовала умиротворение. Я не могла отвести от него глаз, изучая каждую черточку, каждую частичку, словно хотела убедиться, что это он: густые черные волосы, широкие плечи, спортивное телосложение.

Теперь я знала, что написать.

«Дорогая Габриэль, – начала я, вспоминая тот день в ее квартире с видом на Сену и Трокадеро, сразу после женитьбы Боя. – Спасибо. Меня бы здесь никогда не было и ничего этого не случилось бы, если бы не ты».

Прежде чем запечатать конверт, я сняла с пальца цыганское кольцо – его камень приносил тепло и свет в самые темные закоулки – и положила его внутрь. Я хотела, чтобы оно было у Габриэль. Я больше не нуждалась в нем, в отличие от нее.

Через несколько недель пришло письмо от Эдриенн. Приехав в Аргентину, я сразу написала ей в Парк Монсо, сообщив, что я в Буэнос-Айресе и в безопасности. Я слышала ее довольный, счастливый голос прямо со страниц и едва не плакала от радости за нее и от тоски по ней. Когда Эдриенн переехала к Морису, я решила, что она сделала неправильный выбор. Но она оказалась права с самого начала. Она знала, что любовь – самое главное.

2 марта 1921 года

Дорогая Нинетт,

прошло чуть больше года с тех пор, как Бой покинул нас. Габриэль больше не плачет. Она уехала с этой гнусной Мисей Серт в Италию, в Венецию, и вернулась совсем другой. У нее новый любовник, Нинетт, – русский, великий князь! Изгнанный, конечно. Красивый. Блондин. Очень ухоженный. Я думаю, Габриэль надеется, что он сформирует армию и вернется в Россию. Тогда она сможет стать императрицей!

Наш дорогой Андрэ вырос. Теперь он молодой джентльмен. Увлекается регби, храбр, добр и оптимистичен.

Ах, Нинетт, чуть не забыла! Габриэль создает духи! Ты же знаешь, как она чувствительна к запахам. Она собирается на юг Франции со своим русским. Он знает одного ученого, который умеет сочетать запахи. Она и сама пробует разные вариации, но говорит, пока все не то. Она очень разборчива, ты же знаешь. Она снова погрузилась в работу, в свою следующую коллекцию.

Мы ужасно по тебе скучаем!

Целую,

Эдриенн.

Андрэ – храбрый, добрый и оптимистичный, совсем как Джулия-Берта. Письмо принесло облегчение. Чувство вины за то, что я не в Париже, исчезло. Все двигались вперед, мир продолжал жить.

СЕМЬДЕСЯТ ДЕВЯТЬ

Ради нас с Лучо мне хотелось замедлить время.

– Антониета, – сказал он однажды апрельским утром. – Ты такая холодная.

Он обнял меня.

В висках стучало. Легкие горели. Горло саднило от кашля. Я положила голову ему на грудь и подумала, что, возможно, никогда больше не смогу ее поднять.

– Ты больна, – проговорил он, крепко прижимая меня к себе, чтобы унять дрожь.

Приближалась лихорадка, я чувствовала это по тому, как боль щипала меня; перед глазами мерцали крохотные искры.

Теперь Лучо присматривал за мной. Он позвонил в аптеку и помог мне принять лекарство от головной боли и веронал для сна. Он заказал еду в номер и попытался заставить меня поесть. Я видела на его лице беспокойство за меня и напряжение, когда он пытался отогнать собственную головную боль. Его красивые черты, которые я знала лучше, чем свои собственные, были искажены му́кой, и я одновременно сочувствовала ему и восхищалась его силой.

Через неделю я смогла сесть в постели.

Через две недели сказала, что мне лучше. Это был всего лишь затяжной кашель.

– Видишь, Лучо, – я повернулась к нему, – мне просто требовался отдых.

Но покой не приходил ни ко мне, ни к нему. В апреле приезжал Артуро, и в его голосе звучала интонация, которой я не понимала, пока не увидела Лучо глазами его брата. Ему не стало лучше. Ему становилось все хуже. К головным болям добавились головокружение, помутнение зрения. Лучо, который когда-то держал равновесие кентавра, ходил теперь шатаясь, держась рукой за стену, чтобы не упасть. Несмотря на протесты Лучо, Артуро настоял на том, чтобы послать за доктором. Потом, спрятавшись за дверью, я подслушала разговор.

– Мы мало что знаем о таких травмах головы, – говорил врач. – Особенно если они получены на поле боя.

Артуро перешел на шепот:

– Сколько времени у него осталось?

– Недели. Месяцы. Трудно сказать.

Я плакала в коридоре, где Лучо не мог меня видеть, а Артуро пытался утешить меня, потом заставил посмотреть ему в глаза.

– Антониета, – сказал он. – Доктор хочет осмотреть и тебя.

– Зачем?

– Ты больна.

– Это просто простуда.

– Возможно, врач сумеет тебе помочь. Как ты будешь ухаживать за Лучо, если сляжешь?

Я позволила доктору послушать мои легкие, но в этом не было необходимости.

Кашель. Я не раз слышала его. Такой же глубокий, сдавленный кашель, как у Джулии-Берты, как у моей матери. И кровь, у меня тоже шла кровь, но я скрывала это от Лучо. Точно так же, как Джулия-Берта скрыла это от нас.

Через несколько дней после визита доктора, поздно встав с постели, мы с Лучо обнаружили в гостиной граммофон Артуро вместе с коллекцией записей. Должно быть, он оставил их, пока мы спали. Вероятно, надеялся, что танго поднимет нам настроение. Но мне представлялось, что подобная музыка может только усугубить головную боль Лучо. А я задохнулась при одной только мысли, что я двигаюсь в таком ритме.

Какое-то время граммофон лежал без дела, дожидаясь Артуро, пока однажды вечером меня не разбудили звуки божественной мелодии.

Я последовала за нотами в гостиную и увидела Лучо с полузакрытыми глазами, с умиротворенной улыбкой на лице, расслабленно сидевшего в кресле рядом с граммофоном. Я не помнила его таким уже несколько недель. Он жестом подозвал меня и мягко притянул к себе на колени.

– Это прекрасно! – восхищенно сказала я. – Что это?

– Бах, Прелюдия номер один.

Он поочередно проигрывал все записи. Ноктюрн Шопена № 2. Концерт Моцарта. Оперу Массне «Таис». «Грезы» Дебюсси. Изысканная музыка. Мелодия ангелов. Я вспомнила о скрипаче, которого любил Артуро, и задалась вопросом, смягчают эти пьесы боль утраты или, наоборот, усиливают ее.

– Эти звуки… они почти заставляют тебя поверить в искупление, – прошептал Лучо, пока мы слушали. – Мне казалось, что ты никогда не простишь меня за то, что я ушел на войну. Я просто надеялся, молился, чтобы ты поняла.

Для моего отца исчезновение всегда было самым легким выходом. Для Оскара уехать в Онтарио одному было проще, чем пойти против родителей. Лучо, который мог избежать жестокой военной бойни, поступил иначе. Он сделал трудный выбор. И как бы ни было больно, я всегда восхищалась его мужеством.

– Именно за это я и люблю тебя, – ответила я, и он еще крепче обнял меня. Я положила голову ему на плечо. Музыка продолжала звучать – мягкая, нежная, неземная. Я не знала, что случится завтра, послезавтра, позже. Но здесь, с Лучо, несмотря на всю эту неопределенность, я чувствовала себя такой бесстрашной, как никогда раньше.

ВОСЕМЬДЕСЯТ

– Я хочу показать тебе пампасы. – Лучо сел в постели. Прошел месяц, он с каждым днем все больше слабел, постоянно бредил бессонными ночами, но в эту минуту выглядел неожиданно бодрым. Угасшая было надежда вновь вспыхнула во мне.

– В пампасах, – рассказывал он, – мы начинаем играть в поло раньше, чем ходить.

Он говорил, что там у него есть дом, простой дом, с загонами для скота и конюшнями, и именно там, среди криолло, он чувствует себя наиболее спокойно.

Ему казалось, что мы находимся в Париже в самом начале войны.

– Я знаю, что ты не хочешь оставлять сестру и ее шляпы, Антониета. Но в пампасах безопаснее. Мы можем переждать войну. Мы можем жить там и быть счастливыми!

– О, Лучо, – прошептала я, словно могла изменить прошлое, изменить все. – Конечно, поедем! Сейчас мы поспим. А завтра поедем.

Возможно, я тоже бредила. Порой мне начинало казаться, что мы действительно поедем в пампасы. Может, это помогло бы все исправить. Я вспомнила, с какой любовью он их описывал: симфония воловьих птиц[85], мычание скота, журчание холодных и чистых ручьев. Воздух благоухал сладким-сладким ароматом эвкалипта. Равнины простирались далеко за горизонт.

Мы уже несколько дней не могли спать: Лучо из-за головных болей, а я из-за вернувшейся лихорадки. Я потянулась к пузырьку с вероналом. Предупреждение аптекаря промелькнуло у меня в голове. Мы уже принимали самые высокие дозы, но наши тела стали невосприимчивы к препарату.

Когда я в последний раз пила его? Я попыталась вспомнить, но в голове все расплывалось. Разве мы только что не купили новую бутылку? Нет, это было несколько дней назад. Или это было вчера?

Пампасы. Это звучало так приятно, так тепло. Был май, а это означало, что в Буэнос-Айресе скоро наступит зима.

Еще чуть-чуть, решила я, беря флакон, отмеряя дополнительную дозу для Лучо и для себя. Мы поспим, а завтра отправимся в пампасы. Я вставила диск в граммофон. Мы перенесли его в спальню несколько дней назад, надеясь, что музыка станет нас убаюкивать. Когда она звучала, казалось, что становится легче дышать.

Я откинулась на кровать под первые ноты «Грез», прижимаясь к Лучо. Его рука нашла мою, наши пальцы сплелись.

– Dulces sueños, Антониета, – прошептал он, приблизив губы к моему уху. Он был теплым, таким теплым, и я наконец почувствовала, что уплываю, что странная, всепоглощающая тьма затягивает меня. Пока вдруг не ощутила, что парю, невесомая и сияющая. Где-то далеко я увидела Габриэль – молодую девушку, которая, склонив голову, упражняется в шитье в монастырской мастерской. Я подошла поближе, прошептала ей что-то, и она подняла голову, будто могла меня услышать.

– Нечто Лучшее случится, – прошептала я. – Ты станешь Кем-то Лучше.

Мне хотелось еще добавить, что она была права и любовь не имеет ничего общего с браком или сословными различиями. Любовь – это когда кто-то знает каждую частичку тебя и крепко держит в своих объятиях.

Но прежде чем я успела это сделать, она растворилась в ярких полосах оранжевого, розового и красного цвета, напоминающих восход и закат. А потом я увидела Лучо, с улыбкой идущего ко мне в потоке света, а за ним восемь миллионов лошадей, пасущихся на золотых пастбищах.

Благодарности

Прежде всего моему потрясающему агенту Кимберли Камерон за вашу веру в меня, умелое руководство и вечный оптимизм.

Моему великолепному редактору Мелани Фрид – за вашу мудрость, вдумчивость, терпение и дальновидность. Благодаря вам эта история приобрела глубину и блеск.

Всем в «Грейдон Хаус» за ваш тяжелый труд и преданность «Сестрам Шанель»: Памеле Ости, Жюстин Ша и выдающейся команде рекламщиков и маркетологов; Кэтлин Удит за великолепную обложку; и всем тем, кто усердно работал за кулисами – занимался продажами, правовыми аспектами, редакционной работой, кто приложил руку к созданию истории об Антуанетте – спасибо от всего сердца.

За лучшую в мире писательскую группу, которая гораздо больше, чем просто писательская группа: Энн Вайсгарбер, Джули Кемпер, Лоис Старк, Рэйчел Джиллетт и Лора Калауэй. Каждый из вас во многом обогатил эту книгу и мою жизнь. Робу Вайсгарберу, Джиму Кемперу и Джорджу Старку – спасибо за неизменный энтузиазм и отличное вино.

Спасибо также Inprint Houston, где все началось, и епископальной церкви Святого Стефана за предоставленное нам место для встреч. Кэти Л. Мерфи, художнице, писательнице и великодушной поборнице грамотности – вы поистине королева. Всем читателям, книжным клубам, книготорговцам и блогерам – за то, что они делают автора узнаваемым. Мы с вами делаем общее дело.

Спасибо Филипу Гроссу и Мэри Лейк Коллинз за то, что обменялись со мной своими мыслями и воспоминаниями и позволили мне поделиться ими со всем миром.

Лесу, моему умному, красивому и, самое главное, остроумному мужу за то, что он стойко отнесся к растущему с годами осознанию, что женился на занудной писательнице; и моим детям, Скотту, Линдси и Оливии, которые каждый день поражают меня своей гениальностью и способностью ориентироваться в этом сумасшедшем мире: вы все мое Нечто Лучшее.

Историческая справка

Несколько лет назад я взяла в руки биографию Коко Шанель, ожидая прочитать, что она родилась в привилегированной и богатой семье. То, что я обнаружила, удивило меня. Семья оказалась бедной, а Коко и ее младшая сестра Антуанетта провели все детство в монастырском приюте в провинции, живя за счет благотворителей.

По моему мнению, эта часть биографии Коко делает ее грандиозный успех еще более ошеломляющим. Но когда я задумалась над романом, поняла, что сама Коко, известная фальсификацией своего прошлого, не может служить для меня источником информации, если я хочу добиться максимальной правдоподобности. Она никогда бы добровольно не поделилась этой частью своей жизни. Антуанетта появилась как возможность правдиво рассказать историю Коко и раскрыть более интимную, честную сторону ее жизни, в которую могла быть посвящена только ее сестра. Только преданная сестра, которая всегда находилась рядом, могла знать, например, что ложь Коко о ее детстве была способом избежать боли от ощущения ненужности.

Конечно, возникали и другие вопросы: каково это – быть сестрой Коко Шанель? Всем известно, кем стала Коко, но мы мало что знаем об Антуанетте. Подробности крайне скудны, и меня беспокоило, что биографы Коко, казалось, отмахивались от ее сестры как от хорошенькой, но не очень умной девушки.

Решив найти больше информации, я углубилась в переписные листы, газеты и журналы, посетила генеалогические сайты. И по мере того как мои исследования продвигались вперед, начала складываться совершенно иная картина – про умную, живую женщину, которая подобно своей великой сестре опередила время, став предпринимателем.

Неоспоримым является факт, что Антуанетта жила вместе с Коко в приюте в Обазине, а также некоторое время в Мулене, скорее всего, в пансионе. Она была частью трио, которое называли Тремя Грациями: Габриэль, Антуанетта и их молодая тетя Эдриенн.

Данные переписи показывают, что в какой-то момент Антуанетта продавала шляпы в Виши, где Коко пыталась сделать карьеру певицы. Мы знаем, что в январе 1910 года Антуанетта помогала Коко в Париже, в квартире Этьена Бальсана на бульваре Малешерб, именно здесь с продажи шляп Коко начала свое победное шествие в моду. 1 января 1910 года Антуанетта подписала бухгалтерскую книгу как продавщица.

Антуанетта продолжала помогать Коко в ее магазине, который был назван Chanel Modes. Пока Коко работала за кулисами над своими изделиями, Антуанетта занималась клиентами: дамами из самых высших слоев общества, делая это с умом и обаянием. Она помогла основать первый бутик на улице Камбон, затем еще один в Довиле и Биаррице, контролировала сотни сотрудников. Заметки в газете «Фигаро» отмечали ее поездки между Парижем, Биаррицем и югом Франции. Должно быть, она была опытной деловой женщиной.

По окончании Первой мировой войны Антуанетта вернулась в Париж. Там она познакомилась с канадским летчиком Оскаром Флемингом, за которого вышла замуж в ноябре 1919 года. Свидетелем бракосочетания был Бой Кейпел. В свидетельстве о браке адрес Антуанетты значится как Парк Монсо, где жили Эдриенн и барон де Нексон. Адресом Оскара указан отель «Мажестик», который теперь называется «Полуостров» и расположен на авеню Клебер.

Канадская газета сообщала, что Антуанетта и Оскар провели короткий медовый месяц в «загородном замке Шанель» в Биаррице. После чего молодожены отправились в Онтарио, Канада, а там все пошло под откос.

Оскара отправили в Торонто изучать право, не разрешив взять с собой Антуанетту. Примерно в то же время неизвестный аргентинский джентльмен с портативным граммофоном посетил дом Флемингов в Виндзоре. Вскоре после этого Антуанетта бежала в Буэнос-Айрес.

Антуанетта Шанель умерла при загадочных обстоятельствах в отеле «Мажестик» на Авенида-де-Майо 2 мая 1921 года. В свидетельстве о смерти она значится как «Антониета Шанель де Флеминг», причиной смерти указана интоксикация. Некоторые биографы Коко склоняются к тому, что это было алкогольное отравление, но на испанском языке этот термин означает любое отравление, не обязательно связанное с алкоголем. Кроме свидетельства о смерти никаких записей о ее пребывании в Буэнос-Айресе не обнаружено.

На момент смерти Антуанетте было тридцать три. Ее мать умерла в тридцать один год.

Хотя Лучо Харрингтон придуманный персонаж, вполне возможно, что у Антуанетты в Буэнос-Айресе был любимый мужчина. В противном случае, если бы она действительно покинула Канаду от отчаяния, то просто вернулась бы в Париж. Учитывая, что ей было тридцать два, когда она вышла за Оскара, более чем вероятно, что до замужества у нее были любовники, и хотя больше ничего о личной жизни Антуанетты неизвестно, круг друзей Коко включал многих игроков в поло, с которыми общалась и ее младшая сестра. Мне нравится думать, что Лучо действительно существовал. В противном случае ее смерть еще большая трагедия.

В 1928 году Оскар Флеминг снова женился, а в 1948 году у него родилась дочь. Он умер в 1956 году, когда дочери исполнилось восемь. Кружевное покрывало и чайный сервиз с русским самоваром до сих пор находятся во владении семьи Флеминг. Никто не знает, что случилось с одеждой из коллекции Габриэль, которую Антуанетта привезла с собой, и с ее свадебным платьем.

Эдриенн Шанель познакомилась с бароном Морисом де Нексоном примерно в 1906 году. Его родители отказались принять ее. В отличие от многих мужчин своего класса он оставался предан ей и никогда не женился. 29 апреля 1930 года, только после смерти отца Мориса, Эдриенн и Морис наконец поженились, и она стала баронессой де Нексон. Она умерла в 1956 году, а Морис – в 1967-м. Детей у них не было. Считается, что портрет Антуанетты работы Адама Стики до сих пор принадлежит семье Нексонов.

Джулия-Берта Шанель умерла в мае 1910 года. Коко рассказывала, что Джулия-Берта покончила с собой, катаясь голышом по снегу. Однако согласно свидетельству о смерти Джулия-Берта умерла в Париже в мае, когда снега быть не могло. Она умерла в больнице для состоятельных людей. В свидетельстве о смерти не указана причина смерти, и неизвестно, почему она была в то время в Париже.

После окончания школы в Англии Андрэ прошел военную службу, затем работал директором текстильной компании Коко «Тиссус Шанель». Он женился, и Коко подарила ему на свадьбу замок Мениль-Гийом в Нормандии (первый из трех замков, которые она ему подарила). У него было две дочери, одну из которых он назвал Габриэль. Он участвовал во Второй мировой войне и попал в плен к немцам. Коко сумела добиться его освобождения. Андрэ заболел туберкулезом и больше не мог работать. Андрэ умер в 1981 году в возрасте семидесяти шести лет.

Селестина и Артуро – вымышленные персонажи. Амедео Модильяни, или Моди, действительно был художником и скульптором. Алкоголик и наркоман, он умер в нищете от туберкулеза в возрасте тридцати пяти лет, отдав все свои картины в обмен на еду, выпивку и наркотики. Его работы стали широко известны после его смерти. Поэт Гийом Аполлинер, несмотря на свое имя или, может быть, благодаря ему, был ранен шрапнелью в 1916 году, его ослабленный организм не справился с испанским гриппом. Он умер в 1918 году в возрасте тридцати восьми лет.

На протяжении всей своей жизни Коко Шанель лгала о своем происхождении и о своей семье. Она никогда не говорила о сиротском приюте в Обазине, о пансионе в Мулене или о своем пребывании в Виши. Она рассказывала, что выросла у богатых тетушек в деревне и там научилась ездить верхом. Она была иллюзионисткой не только в мире моды. Истории, которые она рассказывала о своем прошлом и о своих сестрах, возможно, правдивы, а может и нет.

Коко призналась, что жила с Этьеном Бальсаном в Руайо. На фотографиях из архива Этьена Коко запечатлена верхом на лошади, а на некоторых и в его костюмах. На одном из снимков модная группа позирует в дорогих одеждах, изящных шляпах и с серьезными выражениями лиц, контрастируя с ослами, на которых молодые люди сидят верхом. Этьен всю жизнь оставался верным другом Коко, никогда не выдавая ее секретов. Он погиб в 1954 году в автокатастрофе в Рио-де-Жанейро, унеся с собой в могилу все, что знал о ее ранних годах.

Коко познакомилась с Боем Кейпелом в Руайо, сразу же влюбилась и в конце концов переехала к нему в Париж. Он погиб в декабре 1919 года, когда направлялся в Канны, после одного из своих обычных визитов к Коко. Некоторые предполагают, что он собирался встретиться там со своей женой и попросить развода. Авария случилась предположительно из-за лопнувшей шины. Коко говорила, что 1919 год был «годом, когда я проснулась знаменитой и потеряла все».

На левом мизинце Коко носила таинственное овальное цитриновое кольцо. В последние годы оно висело на цепочке, спрятанной под блузкой. Она утверждала, что кольцо подарено цыганкой, но никто не знает, почему она его носила.

Хотя Коко никогда бы не призналась, что выросла в сиротском приюте, время, проведенное с монахинями в Обазине, повлияло на нее. Знаменитый логотип со скрещенными буквами «С», который она начала использовать в 1925 году, имитировал петли на монастырских витражах. Есть и другое мнение, что это ее инициалы и означают “Коко” и “Шанель”, некоторые предполагают, что это первые буквы фамилии “Шанель” и “Кейпел».” Мне нравится думать, что они означают Коко и Антуанетту, взявшихся за руки. Ее украшения имитировали небесные узоры – звезды и луну – на каменных полах в коридорах монастыря. Эстетика моды Шанель проистекала из строгой красоты самого здания, ее цветовая гамма – из черно-белых одеяний монахинь, использование шерстяных, текстурированных тканей – из грубо скроенной униформы, ее предпочтение простоты и чистых запахов – из разборчивости и требовательности, которой ее учили монахини. Обазин никогда не покидал ее, как бы она ни старалась притвориться, что ничего этого не было.

Коко умерла в январе 1971 года в возрасте восьмидесяти семи лет. Она никогда не была замужем, но имела много любовных связей, некоторые из них вызывали осуждение. Ее последними словами были: «Вот как умирают».

История изображает Коко как одиночку, увитую нитями жемчуга. Но она не всегда была одна. В первые несколько десятилетий ее жизни с ней была Антуанетта, и в эпоху, когда немногие женщины могли стать независимыми, сестры вместе подняли себя.

Хронология

11 сентября 1882 года родилась Джулия-Берта Шанель.

19 августа 1883 года родилась Габриэль Шанель, позже известная как Коко Шанель.

14 июня 1887 года родилась Антуанетта Шанель.

1895 год: три сестры отправлены отцом в монастырский приют в Обазине.

1898 год: во время каникул сестры навещают в Клермон-Ферране своих бабушку и дедушку и знакомятся со своей молодой тетей Эдриенн, и они вместе с Антуанеттой и Коко станут известны как «Три Грации».

1900 год: сестры переезжают в пансион в Мулене вместе с Эдриенн.

1902 год: Коко и Эдриенн покидают пансион и работают швеями в Доме Грампейра.

29 ноября 1904 года у Джулии-Берты родился сын, которого назвали Андрэ. Отец неизвестен, ребенка отдают на воспитание священнику.

1905–1906 годы: Коко пытается стать певицей в Виши. Это один из немногих способов, с помощью которых женщины в то время могли выбраться из нищеты.

1906 год: Антуанетта покидает пансион и присоединяется к Коко и Эдриенн в Виши.

1906 год: Коко уезжает из Виши, в замок Руайо, хозяин которого – Этьен Бальсан. Здесь она начинает экспериментировать с мужской одеждой.

1908 год: Коко знакомится в Руайо с Артуром (Боем) Кейпелом, и они влюбляются друг в друга.

1909–1910 годы: Коко переезжает в Париж.

1910 год: Антуанетта переезжает из Виши в Париж, где вместе с Коко начинает шить и продавать шляпы.

Май 1910 года: в Париже Джулия-Берта умирает от чахотки.

1 октября 1910 года в театральном журнале Comoedia Illustre опубликован портрет Коко, в шляпе собственного изготовления.

Конец 1910 года: сестры открывают свой первый шляпный магазин на улице Камбон, 21 и называют его Chanel Modes. Финансирует предприятие Бой Кейпел.

1912 год: французская актриса Габриэль Дорзиа надевает шляпу Шанель в пьесе «Bel Ami».

Лето 1913 года: сестры Шанель открывают магазин в Довиле на улице Гонто-Бирон.

28 июня 1914 года: убит эрцгерцог Франц Фердинанд Австрийский. Это служит поводом для начала Первой мировой войны.

Сентябрь 1914 года: во время войны практичные вязаные жакеты и прямые юбки Коко становятся востребованными.

15 июля 1915 года: сестры Шанель открывают модный дом в Биаррице. Их прибыль растет.

Начало 1916 года: в трех магазинах Шанель работает 300 сотрудников.

1916 год: Коко выплачивает долг Бою Кейпелу.

Март 1917: Les Élégances Parisiennes публикует фото костюмов из джерси от Шанель.

1917 год: Коко обрезает волосы.

1918: Channel зарегистрирован как couturière, и сестры основывают Дом моды на улице Камбон в Париже, в доме номер 3.

Август 1918 года: Бой Кейпел женится на леди Диане Уиндхем, но продолжает встречаться с Коко.

11 ноября 1918 года: окончание Первой мировой войны.

Ноябрь 1919 года: Антуанетта выходит замуж за канадского летчика Оскара Флеминга, в декабре они переезжают в Виндзор, Канада.

21 декабря 1919 года: Бой Кейпел погибает в автомобильной катастрофе.

2 мая 1921 года: Антуанетта Шанель умирает в Буэнос-Айресе. Ее тело обнаружено в отеле «Мажестик». Причина смерти – интоксикация, или отравление.

ОТКАЗ ОТ ОТВЕТСТВЕННОСТИ. Некоторые даты являются приблизительными или неустановленными и в романе использованы с оговоркой – ориентировочно. Поскольку Коко тщательно скрывала свое прошлое, историки не могут с уверенностью говорить о фактах ее биографии до 1910 года. Записи о монастырском приюте в Обазине были уничтожены или утеряны (по слухам, сама Коко приложила к этому руку), и нет никаких записей из пансиона в Мулене, насколько автору удалось выяснить.

Примечания

1

Обази́н (фр. Aubazines) – коммуна во Франции, находится в регионе Лимузен в 420 км к югу от Парижа.

2

Название первой ювелирной коллекции, созданной Коко Шанель.

3

Местные наречия французского языка (бретонское, овернское, провансальское и др.).

4

Четырнадцатое июля (франц.).

5

Ликер La Bergère (La Bergère – компания, специализирующаяся на международной торговле марочными винами).

6

Электрический трамвай (франц.).

7

Элегантные дамы (франц.).

8

Дворяне. Благовоспитанные, утонченно вежливые люди (франц.).

9

Дорогие, милые (франц.).

10

Высшее общество (франц.).

11

Фейерверк (франц.).

12

Как корова писает (франц.).

13

Великий соблазнитель (франц.).

14

Богослужение Крестного пути или Крестный путь (лат. Via Crucis) – традиционное католическое богослужение, воссоздающее в памяти христиан основные моменты страданий крестного пути Иисуса Христа.

15

Платные, те, кто платят (франц.).

16

Неимущие (франц.).

17

Пророка Иону, по повелению Божию, проглотил кит, и пробыл Иона во чреве кита три дня и три ночи.

18

Жизнь (франц.).

19

Дешевое курево на сленге.

20

1 Мая во Франции – это не только праздник труда, но еще и праздник ландыша.

21

Морковные волосы (франц.).

22

Модное в 1870-1880-х годах приспособление в виде подушечки, которая подкладывалась дамами сзади под платье ниже талии для придания пышности фигуре.

23

Площадь в Париже.

24

Замок в Булонском лесу.

25

Высшее общество (франц.).

26

Теплый источник, обязан своим названием решетке, которая мешала скоту подходить к нему.

27

Бомонд (франц.).

28

Французская певица и клоунесса-конферансье. Настоящее имя Жанна-Флорентин Буржуа, дочь разнорабочего и портнихи.

29

Французская актриса и певица кабаре. Дочь старьевщика и шляпницы.

30

Домработница, горничная (франц.).

31

Лучшие из лучших (франц.).

32

Обеденный перерыв (франц.).

33

Сорт дешевого красного вина.

34

Дамская шляпка в форме колокольчика, модная в 1920-х годах.

35

Ювелирное украшение, похожее на брошь, крепящееся к головному убору или прическе.

36

Название католической молитвы.

37

Легкие, свободные наряды, которые дамы носили дома, в кругу самых близких. В начале XX века чайное платье переквалифицировалось из домашнего в дневную версию городского.

38

Итальянское «bravo» уместно кричать только мужчине, так как это форма мужского рода единственного числа. Для похвалы женщине произносят «brava». Если нужно похвалить группу мужчин или смешанную группу, используют слово «bravi».

39

Заниматься любовью (франц.).

40

Легкая верховая лошадь, широко распространившаяся в XIX в. в Великобритании.

41

Ванная комната (франц.).

42

Вид скачек, относящийся к бегам с препятствиями, в которых могут принимать участие только жокеи-любители.

43

Знаменитейшая парижская актриса и куртизанка.

44

Вид граммофона.

45

Сладких снов (исп.).

46

Спортивная жизнь (франц.).

47

Саро́нг – традиционная одежда ряда народов Юго-Восточной Азии и Океании. Представляет собой полосу цветной хлопчатобумажной ткани, которая обертывается вокруг пояса и прикрывает нижнюю часть тела до щиколоток наподобие длинной юбки.

48

Парень (исп.).

49

С «Открыто» на «Закрыто» (франц.).

50

Продавщица (франц.).

51

Перья и цветы (франц.).

52

Улица в центре Парижа.

53

Бакрам (buckram) – плотная хлопчатобумажная ткань с рыхлым переплетением (как у рогожки). Бакрам используют в качестве основы для обтяжных шляп из ткани, кожи, других материалов, которым нужно придать жесткую форму.

54

Зуавы – название французских частей легкой пехоты, изначально формируемых из выходцев Северной Африки. Скульптура зуава в Париже расположена на постаменте под мостом Альма. Если ноги скульптуры закрыты водой, значит, Сена выходит из берегов, набережные закрываются. Если вода поднимается до колен – запрещают судоходство. Самое сильное наводнение было в 1910 г., тогда зуав ушел под воду по плечи.

55

Боже мой! (франц.).

56

Наводнение (франц.).

57

Диковинка дня (франц.).

58

Кладбище в Сен-Дени.

59

Старшая продавщица (франц.).

60

Длинная и жесткая женская юбка, сужающаяся к низу. Она настолько сильно облегала ноги, что дамам приходилось семенить во время ходьбы.

61

Коромандельскими называют ширмы, созданные в особой технике нанесения на них изображений и лака, которая была изобретена в Китае в конце правления династии Мин в период с 1368 по 1644 год.

62

Французский галерист немецкого происхождения, историк искусства и писатель.

63

Карп по-шамборски (франц.) – блюдо французской кухни.

64

«Замок на болоте» – традиционный для средневековой Англии вид низинных укреплений, использующих природную непроходимость местности в качестве оборонительного преимущества.

65

Милый друг (франц.) по роману Ги де Мопассана.

66

Танго – это то, что существует между двумя шагами. (исп.).

67

Пожалуйста (франц.).

68

Да здравствует Франция! (франц.)

69

Да здравствует армия! (франц.)

70

Мариа́нна (фр. Marianne) – символ Французской республики, а также прозвище Франции с 1792 года (времен Великой Французской революции).

71

Французский дом (франц.).

72

Решающий удар (фр.).

73

Лучшая из лучших (фр.).

74

Чарльз Фредерик Уорт – французский модельер английского происхождения, основатель дома моды House of Worth, один из первых представителей Высокой моды.

75

Верде́нская мясорубка – битва Первой мировой войны на Западном фронте с 21 февраля по 18 декабря 1916 года.

76

Одно из самых кровопролитных сражений в Первой мировой войне. Состоялось с 1 июля по 18 ноября 1916 года на обоих берегах реки Сомма.

77

Уанстеп (англ. one-step, букв. один шаг) – бальный танец, исполнявшийся в быстром, маршеобразном темпе.

78

Ви́ндзорский за́мок (англ. Windsor Castle) – резиденция британских монархов в городе Виндзор, графство Беркшир, Англия.

79

Официально учрежденная в 1889 году юридическая школа, которая в то время была единственной признанной профессиональной юридической школой.

80

Виндзор. Миссис Оскар Флеминг. Как поживаете? Так приятно познакомиться.

81

В настоящее время двухместный автомобиль с мягкой или жесткой съемной крышей.

82

MH – Majestic Hotel.

83

Род вечнозеленых растений семейства никтагиновые. Распространены в Южной Америке.

84

Дерево южной и центральной частей Южной Америки, широко распространенное повсеместно из-за красивых, долго цветущих синих цветов.

85

Североамериканская певчая птица.

Content

Джудит Литтл
Сестры Шанель

Подопечные Обазин 1897–1900

Новые силуэты Мулен 1900–1906

Работница Виши 1906–1910

Élégantes Париж – Довиль – Биарриц 1910–1919

Жена-заложница Виндзор, Онтарио 1919–1920

Нечто лучшее Буэнос-Айрес 1920–1921

Благодарности

Историческая справка

Хронология

Примечания