Мария Руднева

Мирт. Истина короля

© М. Руднева, 2023

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

* * *

Часть I

Из дневника Габриэля Мирта

Лунденбурх, август, 18** год

…Ежегодная выставка достижений все ближе! А значит, близок и час моего триумфа.

Вчера я привел в действие механизм паровой машины и убедился: все работает. Я добился своего.

Готов поспорить, что ничего подобного не видали еще не только Бриттские острова, но и Континенталь. В конце концов, именно у нас наука развивается со скоростью света и позволяет преодолевать законы Вселенной.

Сколько лет мы жили, повинуясь природе? Настало время взять над ней верх!

Паровая машина – вершина моего технического гения. Сейчас мне сложно представить, что я могу создать хоть что-то подобное ей. Она представляет из себя огромную повозку из железа, бронзы и меди и способна преодолевать невероятные расстояния!

Колес у нее целых шесть, к паровозу – так я назвал повозку – прицеплен пассажирский вагон. И вагонов таких может быть до шести. Таким образом можно перевезти с места на место до тридцати человек. Мы и мечтать не могли раньше о том, чтобы за сутки преодолеть расстояние из одного конца Бриттских островов до другого. И уж точно далеки мы были от мысли, что можно оказаться через двое суток на Континентале!

Двигается эта машина с помощью пара, а значит, приводится в движение при помощи угля. Потому я всей душой за то, чтобы проводить раскопки дальше в поисках новых угольных шахт. Я уверен, что моя паровая машина – лишь первый шаг на пути развития технологий.

Я уверен и в том, что именно мне предстоит стать сердцем выставки. Мне обещали большой выставочный павильон, специально отстроенный рядом с ангаром. Вот как важно мое изобретение! Саму территорию выставки расширили ради него! Сдается мне, без вмешательства сэра Эейсона Уолша не обошлось. Было бы обидно его разочаровать, раз моему изобретению придают такую важность заранее. Это доверие бесценно.

По сути, остался нерешенным всего один вопрос: кому достанется честь сесть за руль паровой машины во время первой ее поездки? Это мне предстоит решить уже сегодня. Светает. Откладываю записки и постараюсь поспать хотя бы несколько часов. Завтра мне потребуется вся моя собранность, чтобы в полной мере оценить репутацию и подготовку кандидатов. Не представляю даже, сколько их будет. Так или иначе, все, что я делаю, я делаю ради великой цели – Просвещения…

Глава 1

Амелия

– Девчонка?!

– Вы посмотрите-ка, и в самом деле девица.

– И что она здесь забыла?

– Не иначе как женихов приехала присматривать!

– Думаете, она из этих? Из самостоятельных?

Толпа разразилась хохотом.

Два десятка мужчин, просто одетых и носящих на макушке заломленные назад кепи, с интересом разглядывали прибывшую.

Мисс Амелия Эконит элегантно вышла из кеба, всем своим видом показывая, что насмешки собравшихся во дворе особняка мужчин ее не задевают. Она гордо вздернула голову и направилась прямо к ним.

– Э, да, смотрите, не иначе угадал? За женихами!

– А как одета! Вы только посмотрите на эту юбку!

– Что под ней? Не иначе штаны!

– А ты, я смотрю, не прочь посмотреть дамочкам под юбки, а, Герберт?

Амелия и это пропустила мимо ушей.

Поправила шляпку, высоко сидевшую на кудрявых золотисто-русых волосах, одернула юбку и пошла к двери.

Мужчины заволновались.

– Это куда это вы собрались, дамочка? – наконец спросил один из них – тот, кого назвали Гербертом.

– Это ведь дом мистера Г. Мирта? – осведомилась мисс Амелия, сверившись с адресом на карточке, которую держала в руках.

– Именно, только вот и не знаю, что бы здесь забыла дамочка, да еще и в такой день!

– Вот именно, – рявкнул другой, сплевывая себе под ноги. – Проваливайте домой, дамочка. Мистер Мирт сейчас очень занят, ему не до свиданий.

– И нам тоже! – выкрикнул кто-то, и толпа поддержала его довольным улюлюканьем.

Мисс Амелию и это не поколебало. Вежливо улыбнувшись, она повторила:

– Это дом мистера Г. Мирта? Здесь проходит отбор водителей паровой машины?

На мгновение воцарилась тишина. И следом за ней – неудержимый хохот. Мужчины тряслись в приступе заливистого смеха, сгибались пополам, кто-то хлопал рукой по капоту автомобиля или стволу дерева – словом, каждый изо всех сил пытался показать, до какой степени забавными находят они слова мисс Амелии.

Мисс Амелия закусила губу. Казалось, ее наконец проняло.

Она уже собиралась что-то сказать, как вдруг отворилась дверь и с крыльца сбежал невысокий человек в сюртуке, на котором явственно отпечатались следы угля и масла. Мисс Амелия внимательно оглядела его: каштановые локоны так и норовили выбиться из черной ленты, но при всем этом мистер Г. Мирт – а человек этот не мог быть никем иным – производил впечатление джентльмена, а не рассеянного ученого, и тем самым сразу расположил мисс Амелию к себе.

Мистер Мирт остановился перед собравшимися и широко улыбнулся:

– Как же я рад, господа, что вы все решились прийти сюда сегодня. Поверьте, мы стоим на пороге великих открытий и невероятных достижений. Мы с вами творим историю, господа! Прошу простить за долгое ожидание. Приглашаю всех в свою гостиную, где мы с вами поговорим о том, что ожидает нас в ближайшее время. И о том, зачем я устроил этот отбор и в чем он будет заключаться. Ничего страшного вас не ждет – мы просто поговорим.

– А она что, тоже пойдет? – ткнул в мисс Амелию пальцем один из мужчин.

Мистер Мирт перевел на мисс Амелию лучезарный взгляд.

– Если мисс приехала для того, чтобы принять участие в отборе, я буду только этому рад.

– Псих какой-то, – громким шепотом поделился кто‐то из толпы.

Мистер Мирт только отмахнулся.

– Идем, господа. Я и так заставил вас задержаться. Ужасно неприлично с моей стороны. Просто кое-что не ладилось в мастерской… Прошу прощения и за это, и за свой внешний вид!

Он помахал рукой, увлекая за собой ожидающую толпу, и мисс Амелии ничего не оставалось, кроме как последовать за ним, продолжая ловить на себе косые взгляды.

* * *

Мистер Мирт торопливо прошел в гостиную, на бегу проведя рукой по каменной голове горгульи, застывшей, словно страж, у распахнутых настежь дверей.

– Возможно, не хватит стульев! – крикнул он и пересчитал собравшихся.

Всего на отбор явились два десятка мужчин и одна молодая особа. Последнему он радовался как ребенок – если она сюда приехала, действительно желая стать водителем паровой машины, то это просто подарок судьбы! Конечно, следовало еще подробно ее опросить, да и остальным предоставить шансы, но мистеру Мирту казалось, что он определился еще до начала отбора. Он одернул себя. Нельзя же полагаться на первое впечатление! Надо быть сдержаннее. Особенно когда речь идет о таком важном вопросе.

Он на мгновение встретился глазами с девушкой. Она улыбнулась и сделала шаг вперед, предлагая помощь.

Мистер Мирт, зажав под мышкой дополнительный стул, покачал головой:

– Даже не думайте, мисс!

– Поверьте, мне случалось носить вещи тяжелее банкетных стульев, – усмехнулась она.

– Я – джентльмен, – ответил мистер Мирт. – Будь даже перетаскивание стульев из комнаты в комнату вашим основным делом жизни, я все равно не позволил бы вам делать это при мне.

Девушка сощурилась.

– Стало быть, вы из тех, кто считает, что удел женщины – сидеть сложа руки в беспомощном ожидании?

Мистер Мирт остолбенел.

– Вовсе нет! – смущенно пробормотал он. – Я не хотел вас обидеть, мисс. Просто…

– Просто считаете женщину… слабым полом? – вкрадчиво спросила девушка, подходя ближе.

Но мистер Мирт уже пришел в себя.

– Да если бы это было так… – весело сказал он. – Разве мы с вами бы разговаривали сейчас? Право, вы ведь претендуете на должность водителя паровой машины. Или я ошибся?

– Нет, все так, – ответила девушка. – И все же позвольте мне отнести для себя стул самой.

Мистер Мирт стул не отдал.

И попросил девушку выбрать в зале любой стул, который придется ей по вкусу, – мол, этот он все равно решил оставить себе.

Кто-то из мужчин, услышав их перепалку, рассмеялся и поднялся с уже пригретого стула:

– Садитесь, мисс, – крикнул он. – Будьте как дома.

Девушка только покачала головой и вышла в коридор. Мистер Мирт проводил ее задумчивым взглядом. Не иначе как отправилась на поиски еще одного стула. И точно: упрямо принесла тяжелый дубовый стул, поставила его у дверей и изящно села.

Мужчины встретили ее действия новой порцией смеха и унялись только после того, как мистер Мирт взмахнул рукой.

– Итак, – прокашлявшись, обратился он к собравшимся. – Вы все пришли, потому что заинтересовались моим объявлением. Я же прав, предполагая, что среди вас нет случайных людей?

По толпе прокатился гул. Определенно, каждый из собравшихся точно знал, зачем явился сюда. Однако мистер Мирт поспешил уточнить:

– Вы имеете представление о том, что такое паровая машина?

– Ни малейшего! – выкрикнул с места тот, кого назвали Гербертом. – Но вряд ли справиться с ней сложнее, чем с норовистой лошадью!

– Здесь вы неправы, – покачал головой Мирт и развернул лицом к собранию деревянный мольберт, который использовал вместо отсутствующей у него в гостиной (по понятным причинам) университетской меловой доски. – Моя паровая машина – совершенное новшество в науке. Ничто ранее изобретенное и близко не стоит рядом с ней. Это изобретение поможет передвигаться на огромные расстояния с невероятной скоростью, которая недоступна даже самой быстрой лошади.

– Э, мистер, сразу видно, не разбираетесь вы в лошадях! – вставил Герберт.

– А вы представьте себе, что вот здесь… – мистер Мирт похлопал по рисунку паровой машины, прицепленному к мольберту острой булавкой. – Вот в этом механическом корпусе заключено более трех тысяч лошадей? Точнее – лошадиных, если так можно выразиться, сил.

Собравшиеся удивленно притихли.

– Поверьте, его скорость не сравнима с лучшими лошадьми, с самыми удобными кебами и самыми быстрыми почтовыми повозками! Что уж говорить об удобстве! Ведь на лошади или в кебе невозможно с комфортом пересечь всего за один день все Бриттские острова…

– Это в принципе невозможно! – возразил кто-то из мужчин.

Мистер Мирт отметил, что на лице мужчин отражалось все больше скепсиса, в то время как единственная мисс слушала его внимательно и, казалось, старалась не пропустить ни единого слова.

– Все возможно – теперь. Поверьте, прогресс не стоит на месте. Когда я говорю, что эта машина может – без помощи магии, передвигаясь лишь по железным рельсам, движимая угольной тягой, – в один день перенести нас из Лунденбурха в Эденесбурх, я не фантазирую. Это реальность. И реальность эта вот-вот увидит свет.

Мистер Мирт сделал паузу, чтобы набрать побольше воздуха. Повисла тишина. Кажется, собравшиеся испытывали все меньше энтузиазма по мере того, как мистер Мирт вел свой рассказ.

– Я-то думал, вы ищете опытного извозчика… – с досадой пробормотал Герберт так, чтобы все его услышали.

– Или кебмена! – подхватил его сосед по имени Джек.

– Я ищу того, кто сможет управлять паровой машиной! – мистер Мирт поднял вверх указательный палец. – Совсем скоро я представлю ее на Ежегодной выставке достижений. Первая круговая дорога, по которой проедет поезд, почти закончена. Мне нужен тот, кто справится с этой первой – важнейшей – поездкой, ведь на паровой машине проедут самые важные гости – особенные гости выставки!

– Не, – Герберт поднялся и надел на голову засаленное кепи. – Это не по мне. Я-то думал, тут какая-то стоящая работенка… Ну их, эти ваши фантазии, мистер Мирт. Вы развлекайтесь, конечно, а у меня время дорого стоит. Пойду к своей небыстрой лошадке, уж не обессудьте, а она мне как-то родней.

Мистер Мирт растерянно проводил его взглядом.

Хлопнула входная дверь.

– Что ж… – пробормотал мистер Мирт. – Все остальные готовы продолжить беседу?

* * *

Мисс Амелия наблюдала за мистером Миртом и все больше проникалась важностью его изобретения. Еще только увидев его объявление на страницах «Вестей Тамессы», она поняла: грядет что-то необычное. Может быть, великое. И уж точно – важное. Как же она могла остаться в стороне?

После ухода Герберта на время воцарилась тишина.

Казалось, что каждый из присутствующих теперь переосмысливал свое решение явиться сюда. То, что сначала было воспринято как интересный жизненный поворот, резко поблекло в их глазах.

– Серьезно, мистер Мирт? – протянул один из них. – Паровая машина, которая перевозит людей? Да кто полезет в такое чудовище!

– Вы такое тут нарисовали нам, – подхватил его товарищ. – А это же даже и не построить никак! Невозможная эта штука!

Мисс Амелия обратила внимание, что рука мистера Мирта словно бы по своей воле потянулась к кудрявой пряди у виска и начала ее накручивать. Было видно, что мистер Мирт нервничает, хотя он и старался это скрыть, что было весьма достойным поведением в его ситуации.

– Точно, никому такую махину не построить, да еще и повозки к ней прицепить! – выкрикнул кто-то из заднего ряда.

– Здесь вы не правы, господа, – торопливо заверил их мистер Мирт. – Дело в том, что паровая машина уже построена. Она находится в специальном ангаре, который в будущем превратится в часть выставочных павильонов. У нас все согласовано с мистером Анатолем Черчем.

– То есть вы никуда машину, значит, тащить не собираетесь?

– Нет, – терпеливо ответил мистер Мирт. – Она уже стоит в ангаре. Но рельсы будут проложены длинным круговым маршрутом. Вот в этих повозках…

Он взял в руки тонкую острую указку, указал на рисунки продолговатых повозок, похожих на кебы, но на колесах и без возниц.

– Вот в этих повозках – вагонах – я провезу особенных гостей выставки. Полотно дороги ляжет между павильонами выставки и дворцом Цикламенов.

– А кто будет ими управлять? – не удержалась мисс Амелия, хотя твердо решила молчать до того момента, пока не придет ее очередь.

– Тот же, кто сядет за руль паровой машины, – пояснил мистер Мирт. – Вагоны будут прицеплены к ней с помощью особых креплений. Таким образом паровая машина будет тягать за собой повозку так, как мул тянет за собой плуг. Ну, или лошадь – телегу.

– Ха! Придумаете тоже! Значится, от нас требуется вот такую махину по рельсам провезти и обратно вернуть, и все? – спросил один из рабочих. – А где подвох, мистер? Вы хоть за это платите?

Мистер Мирт назвал сумму.

Повисла тишина.

– Ну… За такое богатство и поводить можно… – выдавил из себя все тот же рабочий.

Впрочем, уверенности в его облике не прибавилось.

Мистер Мирт оглядел собравшихся и сказал:

– Если вам в целом все ясно… Дальше я хотел бы продолжить беседу индивидуально.

– Это как? – нахально спросил все тот же рабочий.

– Это значит – с глазу на глаз, – любезно пояснил мистер Мирт. – С каждым из вас я поговорю наедине, а в конце нашей встречи сделаю выбор. Вы пока можете прогуляться по территории дома или же подождать за дверью.

Комната наполнилась шумом. Рабочие вставали, громко отодвигая стулья, потягивались, разминая кости, тянулись за табачными самокрутками и фляжками. Первым решился остаться тот самый рабочий – Эдвиг, который задавал вопросы, а все остальные высыпали на улицу. Тема для разговоров осталась у них одна – странная идея не менее странного мистера Мирта.

– Да кто он вообще такой? – спросил один из рабочих, раскуривая папиросу. – Кто-нибудь что-то слышал о нем до сегодняшнего дня?

– Я слышал, Люк, – сказал другой, отхлебывая из горла. – Говорят, он из семьи богача, который разорился пару лет назад. Кучу всего придумал, да даже у тебя дома наверняка что-то из его штук да есть. Изобретатель, что-то вечно чинит, удобно устроился при Парламенте. А теперь вот чё выдумал…

– Да, с такими-то покровителями – что ж не выдумать? Слыхали, сколько платить вздумал?

– Слыхали-то слыхали, а все равно подозрительно это все…

– Эй, а где девчонка? Тоже тут же была?..

Мисс Амелия предпочла не дослушивать и скрылась в доме. Стоять на крыльце в компании подобных мужчин она сочла для себя неприличным – хотя в целом не чуралась мужского общества, как иные из ее подруг.

Обстановка особняка казалась запущенной. Здесь не чувствовалось женской руки – кажется, у мистера Мирта не было ни жены, ни даже приходящей домработницы. Мисс Амелия с интересом рассматривала живописную паутину, художественно раскинувшуюся поверх газового светильника и механических часов.

Внезапно ее отвлек какой-то шум. Она резко обернулась. Серая каменная горгулья, охраняющая двери в зал, сменила позу.

Определенно сменила.

Передние лапы в другом положении, да и чешуйчатые крылья были сложены, а теперь вот-вот норовят раскрыться.

Мисс Амелия побледнела и подумала, что надо выйти на воздух – подышать. В заваленном разным хламом особняке было нестерпимо душно. Видимо, мистер Мирт был не из любителей заниматься частым проветриванием.

Она поторопилась выйти в заросший, не видевший руки садовника сад и встать подальше от расшумевшихся мужчин. Впрочем, рабочим было сейчас не до нее: они ожесточенно спорили, имеет ли безумная, по их мнению, затея мистера Мирта право на жизнь.

– Да не поедет эта штука! – кричал один, комкая в руках клетчатое кепи.

– А может, и поедет, – заметил другой, затягиваясь папироской. – Только мы-то здесь при чем?

Мисс Амелия отвернулась.

Ей не хотелось признаваться даже самой себе, что идея паровой машины захватила ее. А вдруг мистер Мирт остановит свой выбор на ком-то из этой толпы, насмехающейся над ним и его изобретением за спиной?

Все решит судьба. Она – Амелия Эконит – никак не может повлиять на мистера Мирта, кроме тех нескольких минут, в которые будет общаться с ним наедине.

Она вздохнула. Тугой корсет, который она надевала для выходов в свет, больно сдавил ребра.

Хоть бы все получилось, подумала она. Хоть бы я смогла…

* * *

Мистер Мирт проводил очередного кандидата до двери и помедлил перед тем, как звать следующего.

Все они как под копирку шли – одинаковое прошлое, одинаковое настоящее и никаких перспектив в будущем. В первую очередь – никакого огня в глазах, никакого желания создавать себе будущее, ловить дыхание прогресса…

Никто из них не подходил.

Никто не был тем самым.

– Что ж, Поуп, – пробормотал он, поглаживая каменную горгулью по шершавому затылку. – Остался последний кандидат. Эта милая мисс… Возможно ли, что женщина превзойдет десяток мужчин?

Не дожидаясь ответа, мистер Мирт вышел на крыльцо. Мисс Амелия ждала его в стороне.

– Мисс, – негромко позвал он. – Я был бы рад поговорить с вами теперь. Простите, что заставил вас так долго ждать.

– Ничего страшного, мистер Мирт, – улыбнулась она. – У вас чудесный сад.

– Запущенный… – смутился мистер Мирт. – Простите, мисс…

– Ничего, я люблю заросшие сады, – она протяну-ла руку. – Эконит. Мисс Амелия Эконит к вашим услугам.

Мистер Мирт осторожно пожал хрупкую ладонь вместо того, чтобы прикоснуться к ней губами, и по смягчившимся чертам лица понял, что угадал.

– Прошу вас.

Провожая мисс Амелию обратно в залу, он заметил, как она с опаской покосилась на горгулью, проходя мимо, и незаметно показал Поупу кулак.

Памятуя о случившемся споре, он позволил мисс Эконит самой пододвинуть себе кресло и сел напротив, обхватив руками колено.

– Что ж… Буду с вами откровенен, мисс Эконит. Я поговорил с десятью прекрасными работниками и ни один из них не приблизился к моему пониманию идеального водителя паровой машины. Вот почему с вами я буду говорить с особым пристрастием. И в первую очередь спрошу у вас вот что: почему вы пришли?

– Вы спрашиваете об этом, потому что я женщина? – усмехнулась мисс Эконит.

– И поэтому тоже, – не стал кривить душой мистер Мирт. – Вы выделяетесь на фоне прочих женщин – как минимум потому, что ни одной из них не пришло в голову откликнуться на мое объявление. Вы механик?

Он спросил без перехода, быстро, не давая гостье опомниться.

– Дочь механика и изобретателя, – кивнула мисс Эконит. – Я детства вожусь с механизмами.

– Что ж… – мягко улыбнулся мистер Мирт. – Почему-то именно так мне и показалось. Теперь хочу узнать следующее: вы слушали меня очень внимательно. Понимаете ли вы, что за открытие я несу в мир?

– О да! – горячо проговорила мисс Эконит. – Понимаю прекрасно. И если вы вдруг решите остановить свой выбор на мне – я буду счастлива быть первой женщиной, которая не просто поднимется в вагон и проедет по маршруту, но той, кто проведет поезд не только вокруг дворца Цикламенов… но и по всему маршруту до Эденесбурха!

– А в вас есть амбициозность! И мне это нравится.

– Мистер Мирт!

– Прошу, зовите меня Габриэль.

– Хорошо… Габриэль, послушайте, вы сказали, что никто из этих мужчин вас не порадовал. Так зачем вам мужчины? Я так же, как и они, умею водить кеб и управляться с лошадью. Я способна собрать часы или светильник. Мои руки не боятся ни ножей, ни отверток. И уж точно я не испугаюсь вашей паровой машины – потому что с тех пор, как я о ней услышала, я не могу мечтать ни о чем другом, кроме как стать ее водителем.

– А я не вижу причины вам отказать, – мистер Мирт заправил за ухо непослушную прядь волос.

– Правда?

Голос мисс Эконит звучал так неверяще-счастливо, что мистера Мирта захлестнула радость – просто от того, что это его решение вызвало такое выражение на ее прелестном лице. Впрочем, брать он ее собрался совершенно не за лицо.

Эконит.

Конечно.

Гилдерой Эконит, погибший три года назад.

Дочь Гилдероя Эконита – водитель паровой машины Габриэля Мирта. Это определенно достойно того, чтобы открыть новую страницу истории.

– В таком случае я сейчас отпущу остальных кандидатов, и мы с вами обсудим все детали, – быстро проговорил он, словно боялся, что девушка передумает. – Поуп, поухаживай за дамой.

Он быстро вышел за дверь, краем глаза отметив, что, когда каменная горгулья вошла в дверь с чайником в когтистых лапах, мисс Эконит даже не закричала.

Просто тихо осела в кресло, посмотрела на Поупа и проговорила:

– Пожалуйста, с молоком и сахаром. Две ложки с горкой.

Я точно в ней не ошибся, подумал мистер Мирт и счастливо зажмурился.

Определенно, эта девушка сулит ему удачу.

Из дневника Джеймса Блюбелла

Хань, июль, 18** год

…будь я проклят, если не исполню своего предназначения сейчас. Иначе я никогда не достигну цели. Я перестану считать самого себя человеком чести, если хоть что-то заставит меня отступить от задуманного.

Слишком долго я жил, скрываясь.

Мои покойные отец и матушка, несомненно, только обрадовались бы, узнав, что я жив. Но за каждым месяцем жизни в изгнании стоят муки совести. Как могу я, после того как поступили со всеми нами, просто отсиживаться в безопасности? Я должен что-то сделать. Я должен наказать захватчиков.

И вернуть себе трон.

Меня ведет только чувство справедливости. Я стараюсь не для себя. Я хочу, чтобы были наказаны злодеи, сотворившие такое с невинными людьми – с моей семьей, с моими братьями и сестрой, с родителями и всеми нашими родственниками.

Пусть мои родители гордились бы мной и так – я не могу испытывать ничего, кроме стыда, за то, что до сих пор жив и ничего не предпринял, ничего не сделал с этим даром судьбы.

Ведь жизнь дана мне не просто так…

Уже шесть лет, как я скрываюсь в Хань.

За эти шесть лет я прошел через несколько войн, но так и не приблизился к своей главной цели. Я на хорошем счету у императора, но у себя на родине я считаюсь мертвым. Могу ли я смириться с этим? Нет.

Кровь Блюбеллов кипит во мне и взывает о мщении.

Я ведь единственный, кто остался.

Я прошел столько сражений без единого ранения, что у меня не осталось сомнений – это фаэ берегут меня, даже в изгнании фаэ ждут, что я вернусь и возьму свое.

У тех, кто занял мое законное место, нет и капли крови фаэ в жилах, но они считают, что могут диктовать свои условия по праву сильных.

О нет.

Ничего они не могут, и я это докажу.

Завтра утром корабль отправится в Лунден-бурх.

Я ступлю на его палубу, и в этот миг вспыхнут и сгорят до горстки пепла все мосты, которые только остаются за моей спиной. Все распоряжения отданы. Император прикипел ко мне как к сыну и с тяжелым сердцем отпустил, но и он понимает, что власти надо мной не имеет.

Никто не может удержать меня на моем пути мести и крови. Никто.

Я буду осторожен.

Буду действовать с оглядкой, сдерживать свой нрав и делать все аккуратно. Нельзя позволить чувствам взять верх надо мной – мне предстоит обуздать их, чтобы добиться своей цели.

Скоро весь мир услышит обо мне.

Это будет очень, очень громко.

Глава 2

Бей или беги

– Ну кого еще принесло? – ворчливо спросил Джон Ортанс, выбираясь из мастерской.

Выход оказался намертво перегороженным сваленными в кучу листами железа. Ортансу пришлось изогнуться и в два гигантских шага преодолеть препятствие, о котором он успел совершенно позабыть.

Впрочем, стоило ему увидеть гостя, и груда железа вместе с прочими делами отошла на второй план.

– Снова барахлит? – сочувственно спросил он.

Гость кивнул.

Он сидел на диване, скромно сложив руки на груди. Как и все ханьцы, он отличался небольшим ростом и способностью занимать мало места. Ни механическая рука, ни пластина, закрывающая искуственный глаз и половину головы, не могли повлиять на способность казаться незаметным.

Однако Ортанс его замечал. Еще как замечал, ведь именно ему приходилось раз за разом исправлять несовершенства механических протезов.

– Что произошло? – требовательно спросил он, останавливаясь перед ним. – Цзиянь?

– Упал, – кротко ответил Юй Цзиянь, не поднимая глаз.

Ортанс нахмурился. Знал он, как иной раз Цзиянь «падал». Равно как и знал отношение лунденбурхцев к ханьским выходцам.

Широко распространялось мнение, что ханьцам не место на священной земле фаэ. Парламент только разжигал ненависть между народами, никак не пытаясь исправить ситуацию. А все потому, что император Хань пытался предоставить убежище королевской семье.

Теперь ненависть распространялась на всех ханьцев – даже тех, кто давно оставил родную землю.

Впрочем, Ортанс был уверен, что история с королевской семьей – всего лишь оправдание для предрассудков, позволяющих ненавидеть кого-то за другие черты лица или цвет кожи. Или акцент, едва заметный во время разговора.

Много ли людям надо…

Ортанс сжал кулаки.

Хотелось вытрясти из Цзияня все приметы и отправиться потолковать по-мужски, с глазу на глаз, но не расскажет же.

И как его угораздило подружиться именно с таким гордым, закрытым и немногословным человеком, как Юй Цзиянь?

– И насколько сильно вы упали? – охрипшим от ярости голосом спросил он.

Цзиянь повернул голову, показывая покореженную пластину, заменяющую ему часть лба и щеки. Искусственный глаз закатился под металл, делая лицо Цзияня еще более жутким.

– Пойдемте-ка в мою мастерскую, – выдохнул Ортанс, взяв себя в руки. – Попробуем вас починить.

– Там, кажется, сильно сломалось, – виновато проговорил Цзиянь.

– Сильно – не сильно, разберемся, – проворчал Ортанс. – И за что мне такое горе?

В конце концов, подумал Ортанс глядя, как Цзиянь преодолевает препятствия перед дверью, могло быть и хуже. Цзиянь мог остаться со страшным шрамом и без глаза.

Цзиянь мог просто не выжить.

А мелочи вроде погнутых деталей и механизмов, позволяющих ему видеть и существовать, – сущие пустяки. Джон Ортанс справлялся и не с таким.

* * *

Юй Цзиянь уже сотню раз проклял сегодняшнее решение выйти из дома. Он провел все утро за разбором писем и хотел размяться, прогулявшись вниз по Ризен-стрит до Роуз-парка.

Сразу за порогом его подстерегали едва ли не все лунденбурхские приметы, сулившие несчастье. Черная, как ночь, кошка перебежала дорогу и едва не запуталась в ногах – Цзиянь с трудом удержал равновесие. И в следующий момент, не успел он перевести дух, с крыши соседнего дома упал кусок черепицы.

– А еще древняя столица фаэ, – пробормотал Цзиянь, осторожно обходя рассыпавшиеся по булыжной мостовой куски глины.

Теперь он думал, что все это было не случайно.

Суеверные жители Лунденбурха могли перенести встречу или отменить дела только из-за того, что с ними случилась какая-то из примет.

Возможно, вернись он домой и продолжи заниматься делами – ничего страшного с ним не произошло бы. Признаваясь Ортансу в случившемся, он в самом деле слегка приукрасил события – ему не хотелось лишний раз пугать друга. Слишком уж близко к сердцу принимал он все, случающееся с ним.

Цзиянь не прошел и квартала, как из-за поворота показались трое. Судя по виду и потрепанной одежде – рабочие, которых в этом районе города было большинство. В основном они работали на угольных шахтах, а те, кому не хотелось задыхаться в пещерах, считали большой удачей стать водителем кеба или торговой повозки.

Судя по чистым рукам и жилетам – как раз возниц Цзиянь и повстречал. Он хотел проскользнуть мимо них, но трое мужчин шли рядом, перекрывая дорогу, и явно не собирались уступать дорогу не вовремя подвернувшемуся прохожему.

– Нет, вы подумайте! Он просто взял и развернул нас – мол, спасибо за интересную беседу, я свяжусь с вами, если сочту необходимым. Ну каков наглец! – говорил один, сминая в пальцах папиросу.

– Согласен, несусветная наглость! – вторил его товарищ.

– Оторвал от дел честных людей! – восклицал третий, пересыпая речь отборными ругательствами. – Тащились, ждали, а все зачем? Чтобы нас вытурили из-за профурсетки!

– И чем только его взяла…

– Известно чем! Юбками да тем, что девицы под юбками прячут, тьфу, ярость одна берет!

– Так у нее ж там небось штаны!

Троица шла вперед, словно не замечая Цзияня.

Тот, что крутил папиросу, толкнул его в плечо. Цзиянь пошатнулся, но устоял на ногах.

– Простите, мистер… – попытался возмутиться он, и тотчас же твердые пальцы впились ему в плечо.

Цзиянь носил шляпу и длинные волосы, скрывая пластину и искусственный глаз, а механические детали тела прятал под сюртуком и перчатками. Но при такой хватке рабочий не мог не почувствовать металл.

– Хэй, парни! Да он из этих… Из прогрессивных! – крикнул он и захохотал.

– Оставь, Джо! – попытался одернуть его приятель, но тот только отмахнулся.

– Нет, вы гляньте, Рик, Томас! Кто это тут у нас такой металлический! – Он толкнул Цзияня к стене.

Цзиянь ударился об стену – живое плечо пронзило болью. Цилиндр упал в грязь, скопившуюся в щербинах между булыжниками.

– Да вы поглядите! – зло обрадовался Джо. – Ханец!

Джо схватил Цзияня за подбородок, с силой поднял его лицо. Теперь скрыть металлические пластины на месте шрамов не представлялось возможным.

– Ур-род, – сплюнул Джо. – Вот из-за таких уродов, как ты, Бриттские острова скоро пойдут ко дну.

– Джо, послушай, – Рик мягко взял его за локоть, намереваясь отвести в сторону, но Джо грубо оттолкнул его.

– Не желаю ничего слушать! Все из-за таких, как он. И девка тоже – были нормальные девки, а теперь что творится? Где видно, чтобы девки унижали мужчин?

– Он тут при чем?

– Да ты посмотри на него! Уродец цирковой, а расхаживает по нашей – по мужской, по бриттской! – земле фаэ как у себя в уродливой Хань!

– А чё металлический? – вдруг встрял Томас.

Видно было, что и ему не терпелось на ком-то сорвать злость.

Цзиянь не вполне понимал причину такой злобы, но это было и ни к чему. Что бы ни вызвало такого отношения со стороны рабочих, они в любом случае намеревались выплеснуть ее здесь и сейчас – раз подвернулась подходящая жертва.

Память любезно предоставила похожий случай, и голос, уверенно шепчущий на ухо: «Либо бей, либо беги. Третьего не дано».

Бить Цзиянь не умел и не желал учиться – как бы ни требовали обратного обстоятельства. Потому для него никогда не оставалось выбора. Он развернулся и бросился вниз по улице в надежде, что рабочие не сразу сообразят, что случилось. Он недооценил их ловкость.

– Ты это куда? – Томас схватил его за запястье, скривившись, когда голые пальцы коснулись металла. Перчатка задралась, обнажая металлический корсет. – Мы с тобой не договорили!

– Говорю же, вежливости их еще учить и учить! – рявкнул Джо. – Поприезжали тут, желтомордые… Ууу, морда, бесишь!

– Но не так бесишь, как девчонка, – добавил Томас.

Цзиянь бросил испуганный взгляд поверх их плеч – на третьего, не вмешивающегося пока рабочего. Кажется, его звали Рик.

Их взгляды пересеклись. Цзиянь молча умолял о помощи – уйми своих товарищей, ну же, никто не хочет проблем… Рик пожал плечами и отвернулся.

– Девчонка свое получит, – пообещал Джо. – Но сначала разберемся с этим.

Первый удар пришелся по металлической скуле. И сразу за ним второй – по живому. Цзиянь тихо выдохнул, прикусив губу от боли. Он не мог бить в ответ – и дело не только в том, что он был слаб. Мысль о том, чтобы причинить боль живому существу, противоречила его натуре.

«Глупец. А если зверь придет тебя убивать?»

Даже когда звери пришли убивать.

Но Цзиянь сомневался, что рабочие в самом деле убили бы его… нарочно. Вот в случайность верил – об этом говорили их упоенные лица в тот момент, когда они били его, нанося хаотичные, болезненные удары. Удар коленом в живот лишил воздуха, удар локтем по спине вышиб искры из глаз.

Долго так не протянуть – Цзиянь это понимал, как понимал и то, что шанс на побег упущен. Его держали крепко, зажимали у стены, и вырваться не представлялось возможным.

Томас схватил его за волосы и, оттянув голову, с силой ударил лицом об стену. Металлическая накладка лязгнула, но выдержала. Цзияню не хотелось думать о том, что будет, если им придет в голову содрать с него железные детали. Томас протащил его лицом по стене и откинул на руки к Джо, чье колено пришлось ровно на почки.

– Парни! – сипло крикнул Рик.

Цзиянь не видел вмешавшегося – только трость, взмывшую в небо и опустившуся на голову Джо. Цзиянь воспользовался тем, что хватка ослабла и Джо мешком осел на землю, и бросился вниз по переулку, не разбирая дороги. Вылетевший из-за поворота кеб задел его и уронил в грязь, протащив за собой. Лошади поднялись на дыбы, но возница, ничего не заметив, ударил их кнутом. Цзиянь пытался понять, что происходит. А вышло то, что фалда сюртука зацепилась за металлическую подножку кеба, и он едва успел выпутаться из сюртука. Инерция закрутила его, и он упал на пыльную землю.

Сюртук развевался как флаг – подножка держала крепко. Дрожа, Цзиянь встал на колени, отдышался и осторожно поднялся на ноги.

– Вот дела, – усмехнулся он. – Дважды чуть не погиб за какие-то полчаса.

Он обернулся.

Никому не было до него дела.

Незнакомец – спаситель! – исчез, рабочие были заняты тем, что приводили в чувство Джо. Цзиянь, прищурившись, разглядел кровь на бритом виске Томаса. По всему видно, что от трости им неплохо досталось.

Цзиянь пошатнулся и пошел вперед, не дожидаясь, пока о нем вспомнят. Лицо саднило, в пояснице неприятно простреливало, но надо было идти. Некогда ощупывать себя и выяснять, не переломали ли ему кости булыжники Ризен-стрит.

С мечтой о безмятежной прогулке среди цветущих розовых кустов пришлось расстаться. Цзиянь не понимал, насколько сильно повреждено тело, но металлическим деталям пришлось однозначно хуже. А во всем Лунденбурхе был только один человек, которому он мог доверить свои протезы.

Джон Ортанс.

Его мастерская находилась в паре кварталов – около получаса неспешным шагом. Цзиянь подумал было, что неплохо бы поймать кеб, но вспомнил, как, должно быть, красиво выглядит, разукрашенный сначала тремя рабочими, а потом мостовой. Цилиндр он тоже успел потерять в потасовке, и вид имел совершенно неприличный.

Будучи ханьцем, Цзиянь старался соблюдать приличия вдвойне. Это лундербуржцы позволяли себе отход от традиций – особенно после того, как случился Призыв Просвещений. Но, как говорили элладцы, что дозволено Юпитеру, не дозволено быку.

А что дозволено жителям Бриттских островов, с рождения впитывающих силу фаэ и соль земли, то недозволено ханьцам. Особенно таким, как Цзиянь.

Прихрамывая, Цзиянь свернул с Ризен-стрит и направился в сторону мастерской Ортанса.

Только бы он оказался дома.

Только бы не отказался помочь.

* * *

Джон Ортанс очень удивился бы, скажи ему кто-нибудь, что он может отказать Юй Цзияню хоть в чем-то.

Их дружба, хоть и не была проверена годами и невзгодами, все-таки была довольно крепкой. Потому что нет крепче дружбы, чем та, что связана общими интересами. В интересы Джона Ортанса входило обеспечение полной функциональности механизмов Юй Цзияня. В интересы последнего входила жизнь, за которую тот порой цеплялся с упорством утопающего, то ли разучившегося плавать, то ли никогда не умевшего.

Для Ортанса оставалось загадкой, кто, когда и – главное – по какой причине сделал это с Цзиянем. Правая рука, легкое, бедренная кость, ступня и глаз. Набор механических протезов удивительно тонкой работы…

Юй Цзиянь не говорил о прошлом.

Уходил от любых вопросов, переводил тему, резко замолкал – но никогда не отвечал ни на прямые вопросы друга, ни на очень хитрые, заданные исподволь, словно бы просто так.

Все, что Ортанс знал, – это то, что Цзиянь как-то попал в мясорубку, связанную с побегом королевской семьи в Хань. Именно в то время и произошло что-то (Ортанс подозревал взрыв), что искорежило Цзияня, но не убило. И нашлись умельцы, заделавшие прорехи – вот только кто бы они ни были, они остались в Хане.

И не было человека, кроме Джона Ортанса, кто мог бы теперь помочь Цзияню.

Протезы оказались несовершенными.

Кто бы ни был столь талантливым, чтобы создать их, он явно планировал их как временную меру – до появления более совершенных технологий или же совершенного лечения. По причине, Ортансу неизвестной, этим планам не суждено было сбыться. И Цзияню приходится жить с тем, что есть.

– Не хотите рассказать, как именно упали? – спросил он, сдвигая на нос очки с регулируемыми линзами – совершенно необходимый в такой тонкой работе инструмент.

Цзиянь опустился в кресло и положил руку на железные подпорки. Ортант принялся раскручивать болты тонкой отверткой.

– Ничего особенного. Просто… Не вовремя решил погулять.

– В этой фаэ забытой стране сложно понять, когда удачный момент, а когда нет, – пробормотал Ортанс и продолжил работу.

Он знал, как его друг ненавидит жаловаться. Признавать слабину. Быть уязвимым. И оттого сложнее становилось помочь ему хоть с чем-то: Цзиянь словно считал, что должен перед всем миром выстоять один.

Или перед какими-нибудь уродами-расистами, считающими, что на Бриттских островах есть место только для потомков фаэ. Хотя уж как-то раньше здесь уживались и с эллинами, и с франками. Чем ханьцы так не угодили?

– Все было бы хорошо, если бы не кеб, – сказал вдруг Цзиянь.

Ортанс дернулся от неожиданности и едва не поцарапал концом отвертки металлическую пластину протеза. Цзиянь умел так молчать, что словно пропадал из пространства и возникал вновь – неожиданно для собеседника.

– Кеб в самом деле был? – усмехнулся он. – Только кеб?

– Не только, – ответил Цзиянь. – Но если бы не было кеба, я бы остался при сюртуке… И намного более целым.

– Все потому, что эти возницы слишком гоняют, – кивнул Ортанс. – И совсем не сдерживают лошадей. Ничего, рано или поздно кто-нибудь заменит животных машинами. Все к этому идет. Будут ездить паровые кареты, медленно вписываясь в повороты. И никаких несчастных случаев.

– А у карет будут возницы?

– Конечно.

– Тогда несчастные случаи будут, – жестко произнес Цзиянь и снова замолчал.

Ортанс пожал плечами и вернулся к работе.

Протез состоял из нескольких металлических пластин, подвижных и повторяющих форму руки. Часть из них заходила на пальцы, из-за чего Цзияню тяжело было левой рукой писать или брать что-то со стола. Нервные окончания в его пальцах потеряли чувствительность, поэтому благодаря протезу он мог хоть что-то. И все же хорошо, что это была не правая рука.

Одна из пластин оказалась покорежена – так, словно кто-то проехал по ней копытом. Или колесом. Или даже с силой наступил тяжелым ботинком. Ортанс поцокал языком. Одно дело – пересобрать пластины и проверить крепления, и совсем другое – полностью заменить часть чужой технологии. Не то чтобы ему ни разу не приходилось это делать, но каждый раз сопровождалось проблемами.

Он распрямился и подкрутил линзы очков.

– Сидите и не двигайтесь, – велел он.

Цзиянь не пошевелился. Ортанс отвел прядь смоляных волос с его лица, чтобы рассмотреть пластины на лице. И здесь погнуто, вылетело несколько креплений, и из-под разошедшихся кусков металла проступает обожженная кожа.

Без потерь была только шея. Цзиянь ослабил галстук, чтобы Ортансу проще было проводить осмотр, но механик уже убедился – там все крепко.

– Раздевайтесь. Мне нужно посмотреть, что с грудной клеткой. Крепко вас приложило…

– Поверьте, Джон, это еще ерунда, – невесело усмехнулся Цзиянь, вставая с кресла.

Пуговицы жилета и рубашки он расстегивал одной рукой, не решаясь напрягать травмированную. Вскоре Ортанс рассматривал вмятину на широкой пластине, закрывающей треть грудной клетки и буквально впаянной в нее: здесь механика креплений была особенно сложной. И, по мнению Ортанса, жестокой. Какую же боль должен был терпеть человек, что прямое соединение металла и живой кожи кажется ему… допустимым?

Цзиянь никогда ему не рассказывал. И Ортанс сомневался, что когда-нибудь узнает ответ.

* * *

Юй Цзиянь терпеливо ждал, пока Ортанс закончит осмотр.

Ему ничего не оставалось, кроме как надеяться на волшебные руки друга, которым поддавался любой механизм, и на то, что утреннее происшествие не сильно навредило протезам. Он привык ходить с металлом в теле. Привык двигать механической рукой как родной и смотреть одним глазом, и даже привык к тому, что они все время ломаются. Но заменять детали ему еще не доводилось.

– Боюсь, кое-что надо заменить, – с сожалением сказал Ортанс.

Цзиянь похолодел.

– Да все не так страшно… – начал он.

– Цзиянь! – Ортанс поднял руку. – Друг мой, вы сильно пострадали. Сильнее, чем пытаетесь мне показать. Совершенно зря: вы же не будете пускаться в бесполезную браваду перед доктором? Вот и передо мной не стоит. Я ваш механический доктор.

– И какой диагноз мне поставит мистер доктор? – улыбнулся Цзиянь краешком губ.

– Слишком гордый и вспыльчивый нрав. С этого начинаются почти все проблемы, мистер Цзиянь. Или вернее – хоу Цзиянь?

– Я не был хоу.

– А кем же были?

– Военным. – Это был первый раз, когда Цзиянь приоткрыл при нем завесу тайны своего прошлого.

– Так в чем разница?

– Хоу – титул, до которого я не успел дослужиться, вот и все, – пожал плечами Цзиянь. – А теперь ни о каких титулах и званиях и речи не идет, я живу здесь буквально на положении беженца, и вам это известно. Пройдет совсем немного времени, и Парламент решит разорвать все отношения с Хань, лишь бы успокоить народ. Признаться, от этих мыслей я падаю духом.

– А вы не падайте. Мне меньше работы будет, – Ортанс с улыбкой потрепал его по плечу, но глаза оставались серьезными.

– Что, без замены никак? – снова сник Цзиянь.

Ортанс покачал головой.

– Металл, из которого сделаны ваши протезы, не рассчитан на… столкновение с кебами. И на все прочее. Тот, кто вас лечил, не думал, что к вам применимо какое-либо физическое воздействие, так? У вас была неприкосновенность?

– Вроде того. Но выбора, скажем так, тоже не было.

– Я мог бы что-то подправить и сам. Из того, что есть в мастерской. Но это кажется мне ошибкой.

– Что? Почему?

Ортанс убрал руки за спину и принялся шагать взад-вперед по мастерской.

– Слишком тонкая, иностранная работа. Если я примусь восстанавливать вас сейчас, я могу напортачить. А этого я хочу меньше всего на свете.

– Вы можете заказать нужные детали.

– Мог бы. Да не могу. Это займет месяцы. Если не растянется на годы. Вы сами знаете, как обострились отношения с Хань. И раньше поставки были редкими, а сейчас я не уверен, что могу официально выйти на своих поставщиков. По крайней мере, не вызывая лишних вопросов.

Цзиянь сжал в кулаке рубашку.

– И что вы предлагаете?

– Есть только один выход. Мы добудем нужные детали. Но для этого мне придется отправиться в не самые приятные районы нашего города.

Цзиянь побледнел.

– О, нет. Только не контрабандисты.

– О, да, – широко улыбнулся Ортанс. – Если кто и может помочь нам быстро и тихо – только они. Контрабандисты в лунденбурхском порту. Навещу их, пожалуй, сегодня же.

– Я отправлюсь с вами!

– Друг мой… Это плохая идея. Очень плохая.

– Вопрос не обсуждается.

Цзиянь отвернулся и принялся застегивать на себе рубашку. Позволить спасать себя, а самому отсиживаться дома – этого он допустить не мог. В конце концов, он не дама в беде, хоть с ним и происходят порой несчастья, он способен за себя постоять.

Это он и намеревался доказать Джону Ортансу.

Из дневника Габриэля Мирта

Лунденбурх, август, 18** год

…подумать только, мечта, еще пару лет назад казавшаяся несбыточной, вот-вот обретет плоть и кровь. Я стою на пороге открытия, которое перевернет этот мир. Я буду первым, кто сотворит действующую паровую машину.

И тогда мир преобразится. Мы сможем отправляться на дальние дистанции и преодолевать их в считаные часы. Сколько времени освободится для жизни, творчества, поисков, любви!.. Для всего того, что отнимает у человека бесполезная дорога.

Многие говорят, что неплохо бы сотворить такой кеб, чтобы передвигался без лошадей. Или крылья, чтобы летать по небу, подобно Икару. Все эти разговоры отличает их несбыточность. Но оттого ли они несбыточны, что их невозможно воплотить в реальность? Нет! Несбыточны лишь оттого, что, говоря об этом, никто не пытается воссоздать свои фантазии.

Никто, кроме Габриэля Мирта! И, конечно, моего безвременно почившего коллеги Гилдероя Эконита. Признаться, многими его наработками я пользовался во время работы над созданием паровой машины. А его письма с бесценными советами не раз и не два удерживали меня от ошибок.

Гилдероя Эконита за глаза называли «мечтательным безумцем». Что ж, наверняка и мне в скором будущем светит подобное прозвище. Ничего не знаю и знать не хочу! Я творю будущее. В том числе и в честь Гилдероя.

Пусть его смерть будет не зря.

В скором времени я представлю свое технологическое чудо, получу признание, создам себе имя – кто сейчас знает Габриэля Мирта! – а потом начну претворять в жизнь иные свои планы. Грядет новая эпоха!..

Глава 3

Ателье «Стэнфорд»

Корабль из Хань прибыл ранним утром.

Одинокий пассажир стоял на палубе, глядя на тающие в рассветном тумане шпили и крыши Лунденбурха. Так давно он видел его в последний раз.

Минуло долгих шесть лет.

Он зажмурился и вздохнул. Запах тлена, гниения осени, духов и яблок – запах дома… Он напомнил себе, что вернулся не для того, чтобы ностальгировать о прошлом. Его цель – будущее. Будущее… и месть за то, что сотворили с ним и его семьей.

Он откинул назад длинные черные волосы, часть которых собирал на затылке на ханьский манер в свободный пучок, и открыл синие, как осеннее небо, глаза, стараясь впитать образ спокойного, сонного города.

Скоро от покоя останется только воспоминание.

Время пришло.

Корабль с тихим стуком столкнулся с причалом. Плеснула волна, серебристо-серая, соленая, морская, а за ней пришла вторая – из людей.

Пассажиры начали торопливо выстраиваться в очередь у трапа. Он не торопился – не любил суеты. Хватало и шума вокруг: кричащих детей, женщин, ругающих непутевых муженьков, мужчин, требующих пропустить их вне очереди… Он приложил палец к виску. Еще немного, и закружится голова.

Однако портовые служки весьма быстро и умело организовали очередь, и людской поток хлынул по деревянному трапу на бриттскую землю. Он спустился одним из последних. Неспешно передал носильщику номер бирки дорожного сундука, который следовало забрать из багажного отсека, и подошел к распорядителю, ведущему учет людских приливов и отливов.

– Добрый день, сэр, – широко улыбнулся молодой рыжеволосый юноша.

Форму он носил с гордостью и работой своей был по меньшей мере доволен. Приятная неожиданность для того, кто помнил недовольство определяющей чертой лунденбурхца… Впрочем, если судить по акценту, он из каледонцев или вэлласов, а они, будучи в меньшинстве, привыкли оптимистично смотреть на жизнь.

– Добрый день, – сдержанно ответил он и вопросительно посмотрел на юношу: мол, что дальше?

– Мне нужны ваши документы, сэр, – сказал распорядитель. – И вам следует заполнить вот этот бланк. Ничего особенного, сэр. Просто подтвердите, что не везете с собой запрещенного оружия, веществ или чего-то еще запрещенного на территории Бриттских островов. Простая формальность, сэр!

– А если везу? – он хищно сощурился, наслаждаясь проступившей на улыбчивом лице растерянностью.

– Сэр?.. – неуверенно переспросил юноша.

Мальчик же еще! И где они таких набирают.

– Я пошутил, – он улыбнулся одной из самых очаровательных улыбок и, взяв с подставки металлическое перо, начал заполнять формуляр.

Распорядитель тем временем занимался его документами.

– Мистер… Сентер, так?

– Адам Сентер, эсквайр. Находился в Хань с научной экспедицией, а после немного задержался – настолько восхитили местные обычаи, что я буквально влюбился в эту страну.

– Я вижу, сэр, – распорядитель снова широко улыбался. – У вас очень необычный сюртук!

Мистер Сентер бросил быстрый взгляд на свой рукав. Да, теплый чонгсам [1], подбитый мехом, стоит сменить на что-то менее броское. За время, проведенное в Хань, он успел привыкнуть к местной одежде и не горел желанием втискиваться в тесные сюртуки и жилеты. Но в Ромине говори по-ромски, а в Лунденбурхе носи черное, серое, неудобное и не забывай смотреть в пол.

Мистер Сентер закончил с формуляром и передал карточку распорядителю.

– Больше ничего, мистер?..

– Смит! – бойко откликнулся юноша.

– Смит. От меня больше ничего не требуется?

– Нет, сэр. Добро пожаловать в Лунденбурх!

– Где я могу найти повозку?

– А, что?.. Простите? А, вы имеете в виду кеб! Вон там стоянка. Любой из возниц с удовольствием вас подбросит. У вас есть бриттские деньги?

– С деньгами у меня все в порядке, – улыбнулся мистер Сентер и, сделав знак носильщику, отправился в сторону, указанную распорядителем.

Кебменов было много – сбились в стаи, подобно голубям, которых в порту было множество, как и чаек, как и ворон. Мистер Сентер выбрал наугад – того, что больше понравился на лицо. Наименее противный из всех.

– Эй, смотри, иностранец! – донесся до него чей-то голос. – Втридорога ободрать можно!

– Добрый день, господа, – обратился он к возницам на чистейшем бриттском без малейшего акцента. – Приятно, когда на родине так встречают. Мне нужен кеб. Ваш!

Рукой в перчатке он показал на приглянувшегося ему кебмена.

– Э, постойте, мистер, у меня тоже есть кеб – и получше развалюхи старого Уилла!

– А у меня вообще новинка, новейшие галльские рессоры, таких нигде в городе не найдете!

– Лапшу на уши не вешай! Ездишь на чем попало!

– Ну, он же говорит, что у него уникальные рессоры!

– Так и ты говори, может, клиентов прибавится, перестанешь бездельничать наконец!

Мистер Сентер усмехнулся и, сжав рукой плечо кебмена Уилла, отвел его в сторону, не дожидаясь конца перебранки.

– Итак, сэр, куда вас доставить? – с подчеркнутой вежливостью осведомился он, пока носильщик закидывал в кеб дорожный сундук.

– Мне нужен портной. И завтрак.

– О, тогда вы точно обратились по адресу. Я знаю прекрасную мастерскую. Говорят, там когда-то обшивали… – он понизил голос, – королевскую семью! Высокое качество и старинные традиции.

– Звучит неплохо, – усмехнулся мистер Сентер. – Тогда доставь меня туда, а после разберемся с завтраком… И со всем прочим.

И он первый прыгнул на козлы.

Старый Уилл только рот раскрыл, настолько легким получился прыжок. Пассажир буквально взлетел на козлы! Самому кебмену пришлось изрядно попотеть, чтобы взгромоздиться на них.

– Отчего не желаете сесть в карету? – спросил он.

– Это обязательно?

– Нет, просто в основном здесь предпочитают ездить внутри.

– Если не обязательно, то предпочту остаться здесь. Внутри мой багаж, он занимает много места. К тому же меня давно не было. Хочу посмотреть, как изменился город.

– Насколько давно? – спросил Уилл, подстегивая лошадей.

Кеб медленно двинулся по площади, постепенно набирая ход.

– А отчего такой странный выбор – сразу к портному? – осмелился спросить старый Уилл. – Вроде бы обычно пассажиры после такой долгой поездки по морю предпочитают скорее отдохнуть в квартире.

– Квартиру еще надо отыскать, – улыбнулся мистер Сентер. – А я предпочитаю решать дела постепенно. И не думать обо всех проблемах сразу. Вы сказали, что знаете портного – так едем к нему.

– Вы знаете, сэр, – медленно произнес старый Уилл. – Не иначе как вас со мною свела судьба. Мой зять сдает совершенно замечательную квартиру на Ризен-стрит. Видите ли, он женился и, соответственно, переехал вместе с женой – моей дочерью, стало быть, – в чудесный особнячок в Шеффилде. А квартира пустует, нехорошо. Вот он буквально на днях и принял решение, что будет ее сдавать, совершенно недорого. Квартира под самой крышей, сквозняков нет совсем, и цена такая приятная. Может быть, вам ее посмотреть сначала? А потом уже к портному поедем? Я обещаю вас довезти!

– Ну, если вы обещаете, – сощурился мистер Сентер. – Похоже, удача сама идет к вам в руки. Я выбрал удачный кеб. Я с удовольствием посмотрю квартиру вашего зятя. Если она подойдет мне, готов подписать договор на полгода вперед.

– Всем бы таких клиентов! – едва не подпрыгнул от счастья кебмен. – Тогда меняем маршрут! Курс – Ризен-стрит!

* * *

На самом деле Адам Сентер ничего от квартиры не ждал. Сам не знал, зачем пошел на поводу у кебмена, который, видимо, настолько отчаялся, что готов предлагать жилье первому встречному – неужели совсем нет покупателей? Однако жить где-то надо было. Стоило с чего-то да начать.

Квартира приятно его удивила. Действительно чистая, с большой комнатой с камином, скошенной мансардной крышей и небольшой кухней, расположенной через стену. Из окон открывался вид на крыши и серое лунденбурхское небо.

– Если вам по нраву, сэр, можете остаться здесь, а вечером мы с зятьком подоспеем да решим вопрос с бумагами! – сказал старый Уилл.

– С вашей стороны это было бы очень любезно.

Мистер Сентер тяжело дышал, потому как успел сходить за своим дорожным сундуком и поднять его на пятый этаж.

– Прямо здесь и останусь, – усаживаясь сверху, прохрипел он.

Подъем дался ему труднее, чем можно было рассчитывать.

– Ну уж нет! – заявил старый Уилл. – Вам надо к портному, вы сами говорили. Да и завтракать стоит у Молли Монс, вот ни у кого больше вы таких вкусных говяжьих сосисок с фасолью и яйцом в такое время не попробуете, это я вам гарантирую.

– Ладно, – махнул рукой мистер Сентер. – Везите.

– Я уже все продумал. Можем вечера не ждать, заехать за моим зятьком в его контору, да сразу все порешать. Он же у меня юрист! Пока на частную практику не перешел, да в Шеффилд окончательно не перебрался, вот, сидит, протирает брюки в одной конторке.

– Клерк?

– Да нет, практикует, и клиентов валом… Амбиций только нет, эх, бывает и такое. Но доченьке моей всего хватает, а я уж сам перебьюсь с кебами да лошадками, это я все умею, и умею хорошо.

– Вот и славно, – улыбнулся мистер Сентер.

Старый Уилл остановил кеб около небольшого особняка, в витринах которого были выставлены манекены в изящных костюмах.

– Вот. Ателье «Стэнфорд». Старейшее ателье в Лунденбурхе. Уверен, вас здесь обслужат самым лучшим образом! А я подожду вас пока тут.

– Благодарю.

Мистер Сентер спрыгнул с козел и взбежал по лестнице, трижды позвонив в дверной колокольчик.

Дверь отворилась. На пороге стоял высокий, затянутый в шелковый жилет, совершенно седой человек. На вид ему было не больше сорока, а потому седина прибавляла его облику не столько возраст, сколько изысканное благородство.

– Добрый день. Мы только открылись. Рад видеть вас нашим первым клиентом в этот туманный день, – произнес человек и улыбнулся краешком губ.

О. Он был обаятелен. У него этого не отнять.

Мистеру Сентеру нравились такие люди. Они легко располагали к себе, и с ними быстро удавалось находить общий язык.

– Я Ричард Стэнфорд. Прямой наследник того самого фаэ, что когда-то решил шить для людей из украденного шелка фэй.

– Что, в самом деле – первый Стэнфорд был фаэ? – улыбнулся мистер Сентер, проходя следом за мистером Стэнфордом в глубь ателье.

– Совершенно верно. Молодой фаэ Этан влюбился в деву по имени Дженет и ушел в Лунденбурх из Холмов. Старая история. Но, уверяю вас, совершенно реальная. Взял фамилию жены и начал шить такую одежду, что к нему выстраивались очереди… А он обвел всех богатеев вокруг пальца и стал прислуживать лично королю. Это Дженет все устроила, уж это точно. Про эту деву в семье легенды слагают!

– А вы, стало быть, снизошли до обычных людей?

– Обычных… Можно сказать и так.

* * *

Первое, что бросилось в глаза Ричарду Стэнфорду, едва он открыл дверь для первого посетителя, – уникальный ханьский шелк, расшитый тонкими нитями, складывающимися в растительный узор. В такой одежде по Лунденбурху мог разгуливать только иностранец, точнее, ханьский гость. Мистер Стэнфорд, вспоминая ханьское приветствие, поднял взгляд на лицо незнакомца, и приветствие замерло на самом кончике языка – перед ним, совершенно точно, стоял чистокровный бритт.

Кожа у незнакомца была бледная, черты лица такие острые, что о них, казалось, можно было порезаться, тонкие губы приветливо улыбались, а ярко-синие глаза оставались настороженными – но только в первый миг, и засияли в ответ на приветствие. От него исходил едва ощутимый запах сандала и свежего мыла.

Волосы же были длинные, ниже плеч, черные как смоль, заплетенные в одну из традиционных ханьских причесок. Ранний посетитель, несомненно, много времени провел в Хань и успел перенять некоторые из их обычаев.

Но сейчас он здесь, и ему наверняка нужен костюм.

По легенде, Этан Стэнфорд никогда не отказывал королю и бедняку. Все, кто находился между ними – зажиточные торговцы, фермеры и их дочери, и прочие толстосумы, – получали от него отказ, если только заказ не был интересен самому мастеру. Минуло много лет, и вот уже ателье «Стэнфорд» одевает всех желающих, и давно никого, в ком настолько ярко текла бы кровь фаэ, не появлялось на его пороге.

– Вы определенно необычный человек, – сказал Ричард Стэнфорд, направляясь к стойке. – И ваша одежда тому доказательство.

– Я просто долго жил в Хань, – ответил гость. – Мое имя Сентер. Адам Сентер. Я только сегодня утром вернулся в Лунденбурх. Мне кажется, что я чрезмерно выделяюсь на фоне прочих жителей города, поэтому я желал бы приобрести костюм того фасона, который принято носить сейчас.

– Какие предпочитаете ткани?

– Самые лучшие.

– Несомненно.

В том, что у такого человека есть деньги, сомневаться не приходилось. Мистер Стэнфорд подошел к стойке и достал коробку с портновскими принадлежностями. Выложил на стол один за одним: мягкий портновский метр, кусок мыла, игольницу и длинные острые ножницы.

– Мне надо снять с вас мерки.

– Делайте то, что сочтете нужным. Чонгсам будет мешать?

– Если вы можете снять верхний слой одежды, это будет не лишним.

Мистер Сентер быстро прошелся по тканевым застежкам одежды и скинул чонгсам на руки мистеру Стэнфорду. Тот бережно повесил его на вешалку и вернулся к клиенту. Мистер Сентер стоял в тонких черных шелковых штанах, кожаных сапогах и рубашке с короткими рукавами из тончайшего шелка. Руки он сложил на груди, и на плече под рукавом рубашки можно было разглядеть татуировку в виде круга.

Не круга, понял вдруг мистер Стэнфорд.

Яблока.

Абаллахское яблоко с древних времен было символом прямых наследников королевского рода фаэ. Кому пришло бы в голову сделать рисунок на теле с таким значением?

Разве только…

Мистер Стэнфорд медленно перевел взгляд с татуировки на лицо мистера Сентера.

– Не задавайте вопросов, – мягко попросил гость. – Я из Хань. Там многие делают татуировки. Но я знаю, что это не одобряется на Бриттских островах.

– Что вы, сэр, – улыбнулся мистер Стэнфорд. – И в мыслях не было. Я скорее поражаюсь удивительным ханьским нарядам. Ваш чонгсам скрывает практичную одежду, в которой можно быстро бегать и даже, наверное, драться. Но при этом, будучи одетым в него, вы производите впечатление…

– Кого? Статуи? – спросил мистер Сентер. – Не бойтесь говорить, мне правда интересно.

– Да. Статуи. Точнее, статуэтки – фарфоровой, которую и тронуть страшно. Однако вы в прекрасной физической форме и точно дадите любому обидчику отпор.

– Я открою вам один ханьский секрет, – мистер Сентер довольно улыбнулся. – Это можно сделать и в чонгсаме.

– Удивительно!

– Однако сейчас я хотел бы приобрести одежду, подходящую моему статусу, аккуратную, элегантную, но при этом не выделяющую меня из толпы.

– И вы пришли в самое правильное место.

Когда с мерками было покончено, мистер Стэнфорд записал их в большую потрепанную книгу и сказал:

– У меня есть несколько образцов ткани, которая могла бы заинтересовать вас.

– Покажите! Я готов на что угодно, – ответил мистер Сентер. – Я уже понял, что основная палитра нынешнего Лунденбурха – это черный, серый и черно-серый в полоску.

– О, вы не совсем правы, – улыбнулся мистер Стэнфорд и удалился в подсобку.

* * *

На портновскую стойку легло несколько образцов тканей. Мистер Сентер восхищенно распахнул глаза – все было намного лучше, чем он только мог себе представить.

Помимо черного и серого твида мистер Стэнфорд показал ему темно-зеленую тонкую шерсть, темно-синий твид в едва различимую полоску и восхитительную ткань песочного цвета.

– Это тоже твид?

– Да. И вы посмотрите, какого качества эта ткань!

– Я не заметил, чтобы многие ходили в коричневых цветах, – проговорил мистер Сентер, но руки у него нервно подрагивали, пальцы то и дело норовили пройти по краю ткани, настолько она была…

Восхитительна.

И идеально бы ему подошла.

– Видите ли, песочные цвета только входят в моду. Сейчас еще немногие распробовали всю перспективу этих оттенков, но еще немного – и подобные ткани вытеснят с улиц угрюмую серость!

– Ну, это вряд ли, – усмехнулся мистер Сентер. – Жители Лунденбурха консервативны, и больше нет короля, который мог бы задавать тон.

– Что очень печально, – согласился мистер Стэнфорд. – Вам глянулся этот твид?

– О да. Очень.

– Я мог бы скроить из него сюртук в классической манере. И такие же брюки. А вот эта ткань нарасхват идет на жилетки. Сочетание зеленого и коричневого вместе с подкладкой из серого шелка. И вам, конечно, понадобятся рубашки?

– Не меньше дюжины. И жилетов, пожалуй, несколько, и разных. К ним же белье и шейные платки.

– И не забудьте о носовых. Все поголовно носят их в кармашках.

– Все, что посчитаете нужным, – кивнул мистер Сентер.

На портновский стол легли несколько камней, сияющих в свете газовых ламп.

– Что это? – спросил мистер Стэнфорд.

– Аванс, – пояснил мистер Сентер. – Я еще не обзавелся счетом ни в одном из лунденбурхских банков. А драгоценные камни всегда в почете. Если сомневаетесь – отнесите их ювелиру, он подтвердит подлинность и ценность.

Он вновь встретился взглядом с портным.

– Я верю вам, – лицо Ричарда Стэнфорда вновь украсилось улыбкой. – Запишите адрес, куда прислать готовый костюм?

Адам Сентер склонился над портновской книгой и записал аккуратным убористым почерком:

Ризен-стрит

117А

Мансарда

– Уж не старый ли Уилл вас ко мне направил? – прочитав адрес, спросил мистер Стэнфорд.

– Он самый. Я снимаю квартиру у его зятя. Так удачно выбрал кеб, что единым махом решил сразу несколько насущных проблем.

– Поздравляю вас, сэр, – очень серьезно сказал Ричард Стэнфорд и протянул руку, – Рад знакомству с вами, мистер Сентер.

– И я рад, – крепко ответил на рукопожатие мистер Сентер. – Надеюсь, у меня легкая рука и клиенты выстроятся в ряд перед ателье.

– Не приведи Маленький народец! – в притворном ужасе воскликнул портной. – Все, не смею больше задерживать вас!

Мистер Сентер покинул ателье и занял место на козлах.

– Все прошло успешно? – спросил старый Уилл. – Я смотрю, вы при прежней одежде.

– Я не ношу готовые костюмы, – с достоинством ответил мистер Сентер. – Я заказал новый.

– И как думаете, быстро сошьют?

– О, я уверен, что очень быстро.

А еще я уверен, что этот портной, в чьих жилах течет кровь фаэ, понял, кто я такой. И это должно было бы вселить в меня страх… Отчего я чувствую радость?

Из дневника Джеймса Блюбелла

Хань, май, 18** год

…и уверяю, что достаточно пришел в себя после того взрыва, чтобы наконец набраться сил и исполнить свой план.

Это будет непросто.

Впереди у меня много дней, часов, минут, каждая из которых будет посвящена единственной моей цели – мести.

Кровь моей семьи требует отмщения.

Кровь фаэ, впитавшаяся в землю Бриттов во время безумства, прозванного Призывом Просвещения. Само название звучит оскорбительно, издевательски. Кому только пришло в голову назвать Просвещением кровавую бойню? Толпа восставших против веками устоявшегося режима – и несколько беззащитных людей, из которых половина не умела сражаться?

А мой кузен, трус, отсиживается за океаном, отрекшись от престола, и даже не выразил публичного соболезнования. Просто закрыл глаза на произошедшее. Все закрыли.

Королевская семья правила Бриттами с тех самых времен, как Озерная дева дала первому Королю меч и яблоко. То самое авалонское яблоко, надкусив которое, Король-Медведь обратился в человека и стал править вместе с Озерной девой, и потомки их также по праву властвовали над этой землей. Моей землей.

Король-Медведь был первым из династии Блюбеллов. Голубой колокольчик переплетался на его гербе с веткой священного мирта, и так было веками – веками! – пока герб этот не оказался объят огнем и выпачкан в крови фаэ. Мою мать убили у этого герба. Она пыталась его спасти. Спасала честь нашего рода ценой собственной жизни. Что за женщиной она была! Настоящей королевой. Уже только ради нее стоит посвятить остаток жизни только лишь мести.

А мой отец… Сражался как медведь, неистово и страшно, но что один человек может сделать против толпы? Он не хотел бежать. И сестра не хотела. Сестра… Как можно было так поступить с невиновной девочкой… Интересно, они ведь в своем Парламенте заседают в тех же палатах, где насадили ее на пики? Ходят по коридорам, по которым протащили ее тело? Каково им, лишенным совести, жить и править Островами?

Я не хочу знать. Мне это не интересно.

Я выжил не для того, чтобы задавать вопросы. Я выжил, чтобы отомстить…

Глава 4

Дочь своего отца

Мисс Амелия Эконит с удивлением рассматривала каменную горгулью. Никогда еще подобные существа не угощали ее чаем! Не говоря уже о том, что она и помыслить не могла вообще встретить их когда-либо в своей жизни.

– Вы не выглядите пораженной, – полувопросительно заметил мистер Мирт, усаживаясь в кресло напротив.

Горгулья, тяжело переступая каменными лапами по полу, отправилась к дверям – для того чтобы принести еще одну чашку чая и печенье.

– А ваша цель была меня поразить? – лукаво сощурилась мисс Амелия.

– Моя цель… Нет, не была, но… – мистер Мирт смущенно рассмеялся. – Я рассчитывал, что Поуп произведет на вас впечатление.

– Поуп?

– Горгулья. Его так зовут.

– Признаюсь, он выглядит необычно. Ни разу не доводилось встречать свободно разгуливающих каменных великанов.

– Неудивительно, ведь большинство из них оказались похоронены под толщей земли еще во времена Уильяма Блюбелла Третьего. Говорят, все произошло потому, что он рассорился с Королевой Фаэ и решил проучить ее и доказать, что смертные способны совершать подвиги без помощи армии фаэ. И направился войной на каменных великанов. А так как кровь фаэ, текущая в отпрысках королевского рода, давала возможность ими повелевать… Это была не слишком красивая, но зато очень быстрая победа. Король Уильям отдал приказ завалить каменных великанов заживо. Говорят, они до сих пор спят где-то под холмом.

– И только голос истинного короля вернет их к жизни! – подхватила Амелия. – Но он… я хочу сказать, Поуп же не под холмом, а прямо в вашей гостиной?

Мистер Мирт сделал глоток из чашки и откусил кусочек шоколадного печенья, прежде чем ответить:

– Определенно он здесь. Признаться, без него такой рассеянный холостяк, как я, не справился бы со всей этой грудой бытовых проблем, которая предпочитает с каждым днем разбухать, увеличиваясь в размерах, вместо того чтобы незаметно исчезнуть. Что бы я без него делал!

– Обычно люди в таких случаях заводят дворецкого. Или домохозяйку.

– Люди! – воскликнул мистер Мирт. – В святая святых – моей мастерской! Нет уж, туда я готов пустить только Поупа.

Мисс Амелия усмехнулась.

– А откуда он появился? Выкопали из-под холма?

– Что вы! Разве мой голос похож на голос истинного короля? Скорее на голос усталой вороны, – мистер Мирт снова рассмеялся – звонко, по-мальчишески, чем окончательно покорил мисс Амелию. – Поуп жил в доме моего приемного брата. Точнее, это я был приемным братом. Когда я открыл свое дело, то погряз в быту и несколько раз жаловался на тяготы жизни. А он, в свою очередь, уезжая на материк, отдал Поупа мне в помощники. С тех пор мы живем душа в душу. Не представляю без него своей жизни.

– Вы весьма любопытный человек, мистер Мирт… Габриэль, – улыбаясь, сказала мисс Амелия. – И крайне неординарно смотрите на вещи.

– Вы клоните к тому, что я выбрал вас еще до того, как узнал, чья вы дочь?

– А… Это на что-то повлияло? – удивилась мисс Амелия.

Без возможности узнать правду об отце и его смерти, живя среди тишины вокруг его имени, Амелия постепенно смирилась с тем, что его предали забвению. Поэтому слова Габриэля Мирта застали ее врасплох.

– Ну конечно повлияло! – мистер Мирт всплеснул руками так, что чай только чудом не покинул чашку.

Поуп невозмутимо протянул каменную руку и забрал ее – во избежание.

– Вы – не просто сокровище, Амелия, вы чудо! Мог ли я молиться о таком Маленькому Народцу? Даже у них не нашлось бы кого-то более подходящего! Да даже будь вы просто так девушкой, решившей покорить паровую машину, я уже – я сразу! – решил, что вы подойдете. Если не испугаетесь, конечно, узнав все подробности. А то на словах – паровая машина да паровая машина, что это такое? Вы восхититесь. Или ужаснетесь. Никакие схемы и картины не дают представления о моем изобретении. Только воочию увидев… Впрочем, я отвлекся. Ушел в сторону. Мисс Амелия, вы – дочь человека, пред которым я глубоко преклоняюсь. И чью смерть оплакивал так безнадежно, словно потерял собственного родителя.

– Вы… знали моего отца? – растерянно спросила Амелия, сметенная волной его эмоций.

– На мою беду, я почти не был знаком с ним, – сокрушенно признался мистер Мирт. – Лишь по переписке и через его труды. Оттого мне кажется, что я знаю его, как близкого друга. Я изучил все, что только можно найти в доступе. Я вступил в клуб, в котором он состоял, и говорил с его товарищами после его гибели… Увы, столь многое утеряно! Но даже то, что мне удалось собрать…

Он вскочил на ноги и подбежал к запертому книжному шкафу.

Сорвав с груди медный ключ, он отомкнул дверцы и распахнул их. Мисс Амелия пригляделась и ахнула.

Все полки шкафа занимали труды ее отца.

Изданные книги, рукописи, схемы, рисунки… Они были прикреплены к дверцам шкафа изнутри, лежали стопками на полках, придавленных пресс-папье…

– Амелия… – проговорил мистер Мирт, от волнения забыв про должную вежливость. – Здесь – все наследие вашего отца. Я сохранил его, потому что мир не представляет – не может сейчас представить их значимость. И я думал, что я один буду хранить у сердца его секреты до тех пор, как не придет пора выпустить его изобретения на свет, пока они не вылупятся, подобно бабочкам, из тесных коконов теорий… Но вас сюда привела судьба. Я не верю в провидение, не верю во все подобное, но иначе не могу объяснить, что именно вы сегодня пришли на мой отбор и были так хороши, что прошли его сразу. Ваши горящие глаза… Это лучший комплимент всей моей работе. Но вы – и его дочь…

Он вздохнул и прикрыл лицо руками.

– Мисс Эконит, перед нами открывается такое будущее… Вы не пожалеете…

* * *

Габриэль Мирт смотрел, как мисс Амелия, дрожа, подходит в шкафу, медленно снимая перчатки, и ликовал.

Такая удача.

Он не мог и предположить. Когда он собирал по кусочкам свою коллекцию восхищения – преклонения! – перед Гилдероем Эконитом, он понятия не имел, какой алмаз попадет в его руки.

Неограненный. Блистательный.

Амелия осторожно взяла в руки один из дневников и медленно перелистнула страницы.

– Я сохранила некоторые папины дневники. Которые… не забрали, – тихо проговорила она. – Я отдам их вам.

– Позвольте, не стоит…

– Стоит, – резко сказала она. – У вас они точно будут в сохранности. И вы найдете им достойное применение. Вы создали паровую машину, используя чертежи отца.

– Да, это так. И я даже не намерен отрицать это. Я был вдохновлен его идеями – пусть они казались мне безумными поначалу.

– Они всем казались безумными, – грустно заметила Амелия. – Иначе они бы не обвинили папу и не забрали его в бедлам.

– Эти звери… – прошипел мистер Мирт. – Любят ломать все уникальное, прекрасное, что только рождается в мире. Вытаптывают подснежники в весеннем лесу. Убивают оленей. Запирают гениев в сумасшедших домах – только чтобы выкрасить мир в единственный понятный им цвет. В серый.

– Я согласна с вами, – кивнула Амелия, сжимая в руках дневник. – Я так счастлива узнать, что в него верили. Что нашелся кто-то, согласный с его замыслами. Он был бы так рад познакомиться с вами лично.

– Мне не выпало такого шанса. Но со мной случились вы.

– Если вы думаете, что я хоть что-то знаю о его работе, вы ошибаетесь, – понурилась мисс Амелия. – Я проводила дни напролет, слушая его, мастеря вместе с ним, но так ничего и не поняла.

– Амелия, Амелия, – Габриэль Мирт осторожно коснулся ее плеча, заставляя посмотреть на него. – Вспомните, что я обратил на вас внимание сразу, как только вы вошли в эти двери. Умная, смелая женщина, не побоявшаяся осуждения и обсуждения, пришла сюда за тем же, за чем и множество мужчин – и получила это. То, что вы дочь Гилдероя, делает особенно значимым этот момент, но вы важны и сами по себе.

– Но теперь я смогу вернуть обществу веру в отца. И в то, что он делал.

– Да. Сможете. Потому что то, что казалось его безумием, оказалось не так-то сложно воплотить в жизнь. Хоть я и потратил на это несколько лет жизни, но вот увидите: пройдет совсем немного времени, и паровые машины из великого чуда станут обыденностью.

– Но начнем мы все-таки с чуда, – Амелия наконец-то улыбнулась, и мистер Мирт вздохнул с облегчением.

Неожиданный разговор о Гилдерое с его дочерью отнял у него все силы. Он присел на подлокотник кресла и запустил руки в волосы.

К его бесконечной благодарности Амелия ничего не стала говорить. Просто молча вернулась в свое кресло и смотрела на него невероятными вишневыми глазами.

– Понимаете… – мистер Мирт наконец отпустил свои волосы и сцепил пальцы вокруг колена.

От этих телодвижений он стал еще сильнее походить на воробья.

– Паровая машина – это настоящая революция. Истинное просвещение. А вовсе не то, что понимает под этим наш дорогой Парламент. Я не знаю, как вы относитесь к Призыву Просвещения, Амелия, но, учитывая судьбу вашего отца, подозреваю вас в отсутствии всякого переживания.

Взгляд мисс Амелии стал жестче.

– Да. Призыв Просвещения стал началом конца моего отца. Он был близок к королевской семье. Пусть в нем и не текла кровь фаэ – но его тонкий ум был высоко оценен Блюбеллами.

– И все это знали. Парламент очищает пространство от сторонников павшего короля и его семьи. Возможно, это предусмотрительно с их стороны. С моей – отвратительно.

– Я не пыталась оценивать так глубоко, – ответила мисс Амелия. – Но сама мысль об этом пробуждает во мне гнев.

– Как и во мне. Отчасти поэтому я дошел до конца и не сдался, даже когда казалось, что я никогда не создам действующую паровую машину. Меня преследовала череда неудач. Пару раз я даже мог погибнуть. Но я добился своего – и первыми гостями, которых я хочу провести в прицепленном вагоне, как раз будут члены Парламента. В этом году Выставка особенная. Мистер Черч – это устроитель – сказал, что сам господин Чэйсон Уолш покинет стены Парламента и лично осмотрит все экспонаты на Выставке! А так как паровую машину можно оценить только в движении, я задумал проехать по дороге до дворца Цикламенов и вернуться обратно. Вообразите их лица!

Мисс Амелия задумчиво посмотрела на мистера Мирта.

– Из вашей лекции я поняла, что нужны специальные приспособления – сама по себе машина двигаться не может? Как если бы это был кеб без лошадей?

– Не может, – кивнул мистер Мирт. – Наблюдение верное. Специальные рельсы – как у вагонеток в угольных шахтах – позволят ему перемещаться на то расстояние, на которое они положены. А паровое устройство даст ему импульс.

– Так зачем нужен водитель? Если паровая машина способна передвигаться сама?

– Потому что необходим тот, кто возьмет над ней контроль уверенной рукой. Кто сможет отправить ее в путь – и остановить, когда будет надо. Паровая машина огромна. В неумелых руках она может многим навредить.

Мисс Амелия улыбнулась.

– Вы описываете свою паровую машину, точно фермер – норовистую лошадь!

Мистер Мирт усмехнулся краешком рта.

– Может быть, и так… Но… Да что я распинаюсь? Сами все увидите. Хотите посмотреть прямо сейчас?

Он увидел, как глаза Амелии восхищенно расширились.

– Да. Да, конечно хочу!

– Что ж. Тогда едем. Немедленно!

* * *

У Габриэля Мирта была повозка, которой он управлял самостоятельно. Не самая удобная карета для поездки с дамой, однако возможность добраться куда угодно самостоятельно это компенсировала в полном объеме.

– Могу я поехать на козлах? – немедленно спросила мисс Амелия.

– Кто я такой, чтобы вам возражать! – улыбнулся он и помог девушке забраться на козлы. Обошел повозку с другой стороны, похлопав лошадей по носу, и сел рядом.

– Многие не соглашаются возить меня на козлах, – пожаловалась мисс Амелия. – Из-за того, что я девушка.

– Глупости какие, – фыркнул мистер Мирт. – Я собираюсь доверить вам паровую машину. Почему бы вам не ехать в повозке там, где вы сами сочтете нужным?

– Знаете, Габриэль, – вздохнула мисс Амелия. – Если бы все мужчины были такими, как вы… Я, должно быть, уже вышла бы замуж.

Мистер Мирт ответил ей долгим взглядом.

– Я рад, что все мужчины не такие, как я, – тихо ответил он, отвернулся и натянул вожжи.

Ехали достаточно долго – мисс Амелия успела заскучать, глазея по сторонам. Особняк мистера Мирта находился практически в центре города, в то время как павильон, собранный специально для его изобретения, стоял на отшибе.

– Это сделали по моей просьбе, – пояснил мистер Мирт. – Ведь мое изобретение очень важно для всех Бриттских островов. Мистер Черч это прекрасно понимает. Поэтому в этом году Ежегодная выставка достижений пройдет в новых павильонах, возведенных специально к этому событию. И один из павильонов строится вокруг моей паровой машины. Изначально я собирал ее в деревянной постройке, но теперь ее разобрали и расширили павильон. Вам понравится. Вы первая, кто увидит, как будет выглядеть Выставка в этом году!

Мисс Амелия ответила ему солнечной улыбкой человека, целью жизни которого стала Выставка вот прямо сейчас. Она даже не кривила душой – с тех пор как она узнала, что Габриэль Мирт не рядовой изобретатель, а фактически продолжатель дел ее отца, она еще серьезнее стала относиться к предстоящей авантюре.

Одно дело – просто стать первой женщиной-водителем паровой повозки, обойдя всех мужчин. И совсем другое – показывать отцовское наследие.

Мистер Мирт видел, что она вдохновлена, и сердце его наполнялось радостью оттого, что выбранный им водитель не просто проедет за рулем его изобретения по маршруту до дворца Цикламенов и обратно, но еще и поймет всю важность, весь масштаб созданного им чуда.

Наконец впереди появились внушительные стены павильонов. Возведенные на скорую руку, они все равно выглядели монументально. Здесь поработали лучшие руки, которые только находились в подчинении у мистера Анатоля Черча.

– Ого! – невольно вырвалось у мисс Амелии. – А вы сказали – временная выставка…

– Я сказал: построенная специально ради моего изобретения, – улыбнулся мистер Мирт. – Но я не сказал – временная. Мне кажется, мистер Черч всерьез ухватился за возможность сделать Выставку чем-то большим, чем ежегодным праздником, длящимся неделю. К сожалению, внутри выставочных залов Лунденбурха ему давно уже тесно, да и другие салоны и выставки наступают ему на хвост. Остаться на постоянной основе не получается.

– И он решил воспользоваться моментом?

– Именно. Парламент разрешил использовать эту землю так, как он сочтет нужным. Так что павильоны останутся здесь, и многие изобретения тоже – что даст возможность целый год до следующей Выставки любоваться успехами изобретателей и ученых и вдохновляться на что-то новое.

– И вы оставите вашу паровую машину как экспонат? – поразилась мисс Амелия.

Мистер Мирт мотнул головой, отчего темные кудри упали ему на лицо.

– Ну уж нет! Я намерен победить в этом году. А победитель получает неограниченный патент на реализацию своего изобретения на государственной основе. Я мечтаю о том, как рельсы опутают Бриттские острова, и мы сможем добираться всюду в считаные часы!

– Звучит здорово… Хотя пока невероятно.

– Вот увидите. Все реально, – заверил мистер Мирт и натянул вожжи, велев упряжке остановиться.

* * *

Огромные выставочные павильоны занимали почти всю территорию старого пустыря. Как такое место вообще долгое время было пустым? Говорили, что здесь стоял когда-то один из дворцов фаэ. Что его уничтожило, никто толком сказать не мог, но затевать на этом месте строительство не решались на протяжении нескольких веков.

И сейчас не решились бы, не стукни Габриэль Мирт кулаком по столу – фигурально, конечно, ведь он был прекрасно воспитанным джентльменом. И давним знакомым Анатоля Черча – несколько лет подряд изобретения разной степени полезности демонстрировались в выставочных залах. И, надо сказать, имели успех у публики. А сам Габриэль Мирт стал обладателем нескольких патентов.

Только это и позволило Анатолю Черчу не счесть мистера Мирта сумасшедшим, когда тот явился к нему с чертежами паровой машины. А уж когда изобретатель предъявил сопроводительные письма от мистера Чэйсона Уолша, председателя Правления, мистер Черч только рукой махнул – мол, будет тебе персональный выставочный павильон. Для этого мистер Черч потребовал от мистера Мирта взять на себя всю ответственность за возможный гнев фаэ, и возил его с собой на строительство на протяжении нескольких месяцев.

Мистер Мирт был только рад: находясь в центре событий, он мог следить за строительством самого важного павильона и смотреть, чтобы деревянный сарай, в котором стояла паровая машина, демонтировали аккуратно и оставалась возможность для прокладки рельсов.

– А как ты собираешься свою громадину потом на рельсы ставить? – поинтересовался мистер Черч еще на начальном этапе строительства.

– Все просто! – лучезарно улыбнулся мистер Мирт. – Она уже собрана на рельсах. Мне останется собрать дорожное полотно за и перед ней. И проложить… Где-то до дворца Цикламенов и обратно.

– Сам прокладывать будешь? – поддел мистер Черч.

– Нет, найму каменных великанов, – с предельно серьезным выражением на лице ответил мистер Мирт и отправился нанимать рабочих для нелегкого и времязатратного дела.

Рабочие нашлись, рельсы ложились, все шло своим чередом.

Едва повозка затормозила у высокого арочного входа в выставочную зону, как навстречу выбежал мистер Черч.

– Габриэль! – воскликнул он, поправляя круглые очки, то и дело спешащие сбежать с кончика носа. – Вот уж не ожидал, что ты появишься сегодня. Разве у тебя не смотр будущих машинистов?

– Он уже прошел! – мистер Мирт спрыгнул с козел, обошел лошадей и подал руку мисс Амелии.

Она грациозно спрыгнула на землю и протянула руку для рукопожатия мистеру Черчу. Тот неуверенно пожал ее, не зная, стоит ли это делать – или лучше, по традиции, поцеловать. Но мисс Амелия крепко сжала его ладонь.

– Мистер Черч, устроитель выставки… Мисс Эконит, будущий водитель паровой машины! – скороговоркой произнес мистер Мирт, желая поскорее закончить этап знакомства.

А то с мистера Черча стало бы заострять внимание на том, что мисс Амелия – женщина. Мистер Мирт видел, что она и без того расстроена возмутительным поведением рабочих и кебменов сегодня утром.

Мистер Черч, однако, вопреки опасениям мистера Мирта ни о чем таком и не думал.

– Как я рад, что Габриэль нашел водителя по вкусу! Уверен, вы со всем справитесь, мисс Эконит. Несмотря на сложность воплощения, все изобретения Габриэля просты в обращении. Вы видели, наверное, его астрономические часы? Стоят во дворе Парламента. Удивительно точные!

– Я не была в Парламенте, – улыбнулась мисс Эконит. – Когда случился Призыв Просвещения, я была слишком юна. На публичные слушания меня не брали. А потом… Я и сама не захотела. Так что, к сожалению, выдающееся изобретение мистера Мирта я не видела.

– О, позвольте… – вдруг сообразил мистер Черч. – Вы сказали, Эконит?

– Да, Анатоль. Эконит, – положил ему руку на плечо мистер Мирт. – Тот самый, благодаря которому моя паровая машина вообще существует.

– Тот самый Эконит… – повторил мистер Черч и едва не подпрыгнул на месте. – Мисс Эконит, вы будете нашим талисманом!

– В первую очередь она мой водитель, Анатоль! – шутливо погрозил ему пальцем мистер Мирт. – Я собираюсь показать мисс Эконит паровую машину. Проводишь нас?

– С удовольствием. Хотя не представляю, как мы туда пройдем, там все перегородили! Ух, придется прыгать!

Мистер Черч устремился вперед. Мисс Амелия проводила взглядом его круглую фигуру и повернулась к мистеру Мирту.

– Кажется, нам с вами надо поторопиться. Он убегает! – смеясь, произнесла она.

– Так поспешим же! – кивнул мистер Мирт и протянул ей руку.

Мисс Амелия крепко ее сжала.

* * *

Паровая машина выглядела как… чудо.

Мисс Амелия, конечно, сталкивалась с паровыми двигателями, но никогда – с подобными. Он и рядом не стоял с тем, что используют в шахтах для того, чтобы тянуть вперед угольные тележки.

Громада паровой машины вздымалась перед ней, выпятив металлическую раму, похожую на широкую улыбку, и устремив вперед круглый выпуклый фонарь – фару, призванную разгонять любую тьму на пути. Металлические бока хромированно блестели в приглушенном свете выставки – на новаторские паровые лампы мистера Мирта до открытия выставки особо не тратились, а газовые фонари не могли дать нужного освещения. Однако мисс Амелии хватило и этого – живое воображение разом нарисовало ей то, как будет выглядеть паровая машина во всем своем блеске, когда выставочный павильон откроется для зрителей.

Она медленно пошла вокруг металлического гиганта, касаясь рукой в перчатке железных деталей. Огромные колеса вздымались выше ее головы. Ей никогда не доводилось видеть таких колес. Мисс Амелия никогда в жизни не посещала угольные шахты, однако знала по записям и рассказам отца, что местные машины невысоки и компактны – что более чем разумно, учитывая, что они передвигаются по пещерам.

Паровая машина мистера Мирта же раздвигала границы восприятия масштаба. Гигантский корпус был из литого металла, и прямые линии его создавали впечатление гончей, вставшей в охотничью стойку – та же восхитительная безупречность, от которой перехватывало дыхание.

Со своего места мисс Амелия даже не могла в полной мере разглядеть трубу для выхлопа – она уходила куда-то вверх, к потолку.

– Как она будет работать здесь? – тихо спросила мисс Амелия. – Ведь когда мы приведем ее в движение, разве не задымит она все вокруг? Как я себе это представляю…

– Ха, я задал ему тот же вопрос! – хохотнул мистер Черч. – Потому мы и разработали специальную раздвижную крышу. Пока Габриэль здесь работает, крыша защищает паровую машину от дождя и ветра. Но, когда наступить день открытия, я просто потяну за рычаг…

Мистер Черч отошел к стене и потянул за незаметный черный рычаг.

Крыша медленно разъехалась в разные стороны, подставляя паровую машину солнечным лучам.

– Произойдет магия. Видите? – довольно усмехнулся мистер Черч в пышные усы.

Мисс Амелия восторженно разглядывала паровую машину. В свете солнечных лучей механизм, казалось, обрел еще большую торжественность.

– Вам нравится? – тихо спросил Габриэль Мирт.

Он стоял, спрятав руки в карманы сюртука и, казалось, отчетливо нервничал. Мисс Амелия улыбнулась ему как можно ласковей.

– Габриэль, – нежно сказала она. – Мой отец был бы так благодарен вам…

Из дневника Габриэля Мирта

Лунденбурх, август, 18** год

…целые дни мои проходят в ангаре, который превратится позже в один из основных выставочных павильонов. Он прекрасен. Над его конструкцией мы с Анатолем думали так долго, что, казалось, ничего уже не получится.

Но вот же – ангар с раздвижной крышей и стеной, полностью уходящей в боковые створки. Рельсы пойдут от самого центра павильона на север, туда, где расположен дворец Цикламенов. Пока все идет по плану. И это тревожит меня – уж не слишком ли гладко все складывается?

Амелия сравнила мою паровую машину со зверем – совершенным, плавным, напрягшимся в ожидании прыжка. Признаться честно, какие-то подобные сравнения приходят и мне на ум, когда я смотрю на нее. Смотрю – и поражаюсь величию, которое создал. Может ли человек стать творцом – настолько?

Однако все-таки это бездушный механизм, а не скульптура или живописное полотно. Цель существования паровой машины – не удивлять и восхищать, и не заставлять задумываться о бренности всего сущего и восхищаться моментом. У нее есть практическое применение. Я намерен охватить путами железных дорог все Бриттские острова. Пусть создатели маленьких паровых двигателей в угольных шахтах это начали – я же продолжу. Не пишу – закончу, специально, чтобы не сглазить самого себя. Ведь я не устаю напоминать себе, что это всего лишь начало пути.

Но я рад, что сразу показал Амелии свое чудо.

Амелия… Вот уж где настоящие чудеса. Меня самого забавляет вопрос: почему я выбрал ее? Потому что она женщина? О нет, я даже не рассматривал женщин на роль водителя паровой машины. Признаться честно, к своему стыду, мне и в голову не приходило, что женщины также могут быть заинтересованы в тяжелой работе, как и мужчины. Потому что она дочь Эконита? Как я сказал ей прямо, я не знал об этом. Но… Я беседовал с Амелией в самом конце, и она показалась мне такой… настоящей. Единственной, кто пришел, потому что ее увлекла идея, а не деньги. Как она потом призналась, содержание у нее есть.

Меня удивило и то, что она явилась без какого-либо сопровождения. Неужели ей настолько не дорога репутация? Но она растолковала мне, что женщина – не собственность мужчины или няньки, и что она, наследница и глава пусть небольшого, но дома, вправе сама распоряжаться собственной жизнью. Все это я узнал потом, а до того – меня впечатлила ее невозможная смелость и сияние глаз.

Она впечатлила меня, и я не стесняюсь писать об этом, но говорить об этом вслух – не хочу, пусть сокровенное останется у сердца…

Глава 5

Улей контрабандистов

То место рядом с портом, под мостом, где всегда дурно пахнет человеческим телом и разложением, называлось Улей. Отчего? Ортанс никогда не пытался понять. Клички и прозвища прилипают к маргинальным местам так же крепко, как и к их обитателям.

Ботинки скользили по грязи, идти было тяжело, местами – неприятно, потому что грязь эта состояла из навоза и испражнений больше, чем любая другая улица Лунденбурха.

– Что бы ни случилось – не лезьте в драку, – негромко сказал Ортанс. – Помните, что вы ранены. Вы со мной только как наблюдатель.

– Позволю себе не согласиться с вами, – так же тихо отозвался Цзиянь. – Когда я готов и предупрежден, я могу за себя постоять.

– Опять вы за старое, – закатил глаза Ортанс. – Друг мой, никак не хочу больше спорить об этом. Вы пошли со мной? Ваше право. Но позвольте мне диктовать свои условия. Эти места мне знакомы. И эти люди. И, поверьте, я предпочел бы до конца жизни не водить подобных знакомств.

Юй Цзиянь кивнул, соглашаясь.

– Кого мы ищем? – решил он сменить тему.

– Кое-кого по имени Шершень, – ответил Ортанс. – Тот еще пройдоха, зато может и снег летом достать. И у него точно есть выходы на ханьцев, торгующих из-под полы.

– Но почему? В смысле, у Хань налаженные торговые связи. Контрабанду прикрыли еще при моем… Еще когда я был на родине.

– Это вам сказали, что ее прикрыли, – вздохнул Ортанс. – Вы иногда кажетесь не по годам мудрым, а иногда – настолько же наивным. Контрабанда процветает тем больше, чем симльнее монополия на торговлю сжимает свои тиски. Человек всегда ищет где выгоднее. Или где быстрее – как мы с вами. Разве мы не за этим пришли?

– Когда я жил в Хань, я боролся с преступностью, – помолчав, сказал Цзиянь. – А теперь, выходит, сам становлюсь на путь беззакония?

– Ну… – Ортанс почесал бороду. – Выходит, что так! Но вы не волнуйтесь, мой друг. Как я уже сказал, вся плата с меня.

– Я все равно рядом. И мы все делим надвое.

Когда Юй Цзиянь волновался, ханьский акцент в его речи становился заметнее.

– Я бы предпочел…

Он не договорил, оборвал сам себя и осекся, прислушиваясь к чему-то за спиной.

– Мы не одни, – проговорил он.

Ортанс резко развернулся, выкидывая вперед руку с небольшим револьвером. Такие были в ходу у торговцев и моряков: небольшие, легко прятавшиеся в подкладке сюртука или за голенищем сапога. Ортанс давно понял, что простым механиком с его связями и интересами ему не быть.

– Кто здесь?..

Когда спускаешься в маргинальные слои города, стоит быть готовым ко всему. И разговаривать уметь на их языке. Темные закоулки Лунденбурха были подобны Холмам фаэ: тоже легко заблудиться и потеряться, и самого себя забыть на добрую сотню лет.

Меньше всего Ортанс хотел бы угодить в Холмы или расстаться с жизнью в грязных переулках, пропахших тухлым мясом, потом и испражнениями. Особенно когда рядом с ним был неугомонный Юй Цзиянь, свалившийся на него как снег на голову.

* * *

Ортанс вряд ли мог бы сказать, сколько Цзияню лет. Знал только самое основное – он прибыл из Хань (был ли он беженцем или приезд его был обусловлен дипломатическими причинами, он также не знал), уже больше трех лет снимал одну и ту же квартиру на Ризен-стрит и регулярно попадал в неприятности. Выправка и манеры выдавали в нем дипломата – из тех, кто так настойчиво учил лунденбурхский язык, чтобы говорить на нем спокойно и свободно с представителями Бриттских островов в Хань. Между странами соблюдался условный нейтралитет, но душа ханьцев – потемки. Не зря же ходили слухи, что принц Джеймс не погиб во время Призыва Просвещения, а отправился именно в Хань, где успешно скрылся от преследования новых властей.

Как-то Цзиянь обронил, что не желает учиться драться потому, что убежден во вреде насилия.

– Насилие лишь множит насилие, – убежденно говорил он, разливая по маленьким чашкам прозрачный зеленый чай.

– Одной дипломатией не добиться нужного результата, – качал головой Ортанс.

– Посмотрим, посмотрим… – только и улыбался Цзиянь.

Ортанс знал, что Цзиянь должен был активно действовать в то время, когда Блюбеллы пытались превратить Хань в свою колонию – и приложить руку к тому, чтобы идея оказалась совершенно провальной. Сложно представить, каким был бы мир, расширь Бриттские острова свое влияние не только на Инд Сингху, но и на Хань.

Возможно, Цзиянь приложил руку к тому, чтобы этого не произошло. Или к предполагаемому бегству выживших Блюбеллов в Хань. Или же к тому, что после просочившихся слухов и превентивных военных действий между Хань и Бриттскими островами не разверзлась кровопролитная война.

Правды Ортанс не знал.

Цзиянь рассказывал то, что хотел, и тогда, когда хотел. Попытки расспросить его подробнее никогда не увенчивались успехом. Вот ведь невыносимый человек! Ортансу до дрожи в кончиках пальцев хотелось понять, как в одном человеке может сочетаться несочетаемое: упертый пацифизм и военная выправка, мягкость характера и стальная решимость, умение находить неприятности на свою голову и умение заводить друзей, привязывая к себе так крепко, что деться-то уже некуда. В противном случае Ортанс не потащился бы в эту яму среди ночи.

К услугам мастеров Улья он прибегал крайне редко – во‐первых, для его работы хватало в основном официальных поставок, достаточно было своевременно поддерживать подобающие отношения с парой достаточно алчных поставщиков. А во‐вторых, в Улье шутить не любили – нажить здесь проблем на всю жизнь было парой пустяков.

Но Цзияневы протезы держались на честном слове, а без них… Ортанс не был уверен, сможет ли Цзиянь нормально существовать без них – и без постоянной боли, которую должны причинять непроходящие раны.

Ортанс знал, что Юй Цзиянь жил затворником, увлекался ботаникой, разводил в своей небольшой квартирке на Ризен-стрит редкие виды растений, до сих пор не вступил ни в один джентльменский клуб и не проявлял никакого интереса к так называемому наращиванию связей. В каком-то смысле Ортанс, дни напролет проводящий в мастерской, его понимал. Однако не мог не расстраиваться замкнутости и отшельничеству друга: ведь это Лунденбурх, шумная столица, живущая знакомствами и разговорами. Отшельнику здесь сложно. Почему Цзиянь не уехал дальше, вглубь, в принципе, было понятно: в глухих деревнях Каледонии его экзотическая внешность, дополненная протезами, делала бы его еще более приметным. Там бы ему житья не дали.

В большом городе затеряться проще.

Но Ортанс до сих пор не мог понять: хочет Цзиянь затеряться или наоборот – чтобы его нашли.

В любом случае, он радовался дружбе с ним хотя бы потому, что мог разделить одиночество Цзияня, выпить бокал-другой бренди и подлатать его вечные раны. Когда он перестанет искать себе врагов и будет искать друзей? Явно не сегодня и не внутри Улья. Брать его с собой было худшим решением. Однако Ортанс уже не мог ничего переиграть.

* * *

– Так-так-так… – из темноты выступил человек.

Поношенный сюртук его был небрежно распахнут, картуз на голове заломлен назад, а в смуглых пальцах плясал тонкий острый стилет.

– Так-так-так и кто тут у нас? – он широко ухмыльнулся, и кривые зубы блеснули в свете единственного тусклого фонаря, освещающего переулок именно в том месте, где стояли Цзиянь и Ортанс.

– Оставь свои штучки, Бэйкон, – посоветовал Ортанс, шагая вперед, невольно заслоняя плечом Цзияня.

– Оп-па! Кого я вижу! Неужели сам Джон Ортанс пожаловал к нерукопожатным нам! А что случи-илось? Проблемки? А мы поговорили, что будут проблемки-то, рано или поздно, а будут! Как в воду смотрел, ты посмотри! Потому что нельзя-а к друзьям поворачиваться задом! Друзья-то обидеться могут!

– Мы не друзья, Бэйкон. И задом я ни к кому не поворачивался, – как можно невозмутимее ответил Ортанс. – Я здесь по делу, и не к тебе. Не мешай.

– А я, может, свои процентики хочу? Ты раньше здорово тут отоварился, а теперь денежки наши пускаешь по ветру?

– Во-первых, мои деньги. Не наши. Во-вторых, твое ли дело, чем я занимаюсь? Пропусти. Драться я сегодня не в настроении.

– А что так, а-а-а? Трусишь, Ортанс?

– Да нет, – пожал плечами механик. – Просто друга обижать не хочу. Он у меня мирный, крови не любит.

– Друга? Этого дрища, что ли? – сплюнул Бэйкон, подходя ближе.

– Сам дрищ, – нелюбезно ответил Ортанс и шагнул вперед. – Пройти дай. По делу пришел. Не было бы дела – ноги моей бы тут не было.

– Говорю же, зря, зря к друзьям с презрением! Мы-то со всей душой к тебе! А был бы добрее, то я б к тебе со всей душой! Я б тебе сказал, как важно доверять друзьям!

Ортанс на мгновение прикрыл глаза и сосчитал до пяти. Бэйкон начинал его не на шутку раздражать, но начинать драку здесь, в самом начале Улья, было бы верхом недальновидности – при условии, что он хочет еще провернуть хоть какую-то сделку.

– Мне до тебя нет дела, Бэйкон, – наконец сказал он. – До тебя и твоих игр. Мне нужен Шершень. И только.

– О, что ж… Удачи тебе добраться до Шершня! Тут многие на тебя точат зуб, знаешь ли. Тут предателей не любят. У меня-то на тебя обидка маленькая, могу на время и глаза закрыть – чтобы дружок твой не плакал, а? Как тебе доброта моя? А другие не будут такими же добренькими!

– В толк не возьму, что я им сделал! – развел руками Ортанс.

– Да не нравится тут никому, что ты с ханьцами связался и что деньги уходят желтомордым, – честно пояснил Бэйкон. – И чем мы тебе не угодили, а-а-а?

Ортан промолчал.

Любой ответ был бы неправильным.

Бэйкон как будто и не ждал ответа. Обошел вокруг, осмотрел Цзияня с головы до ног и сплюнул:

– Ты что ж, сюда желтомордого притащил? Ханьца калечного? Для ханьцев ничего нет у нас.

– У тебя нет, – подчеркнул Ортанс. – А за весь Улей не говори.

– Нет, ну ты совсем уже наглеешь! – развел руками Бэйкон. – Я к тебе со всей душой, а ты…

– Мне кажется, он хочет, чтобы мы заплатили за вход, – тихо проронил Цзиянь на ухо Ортансу.

– Но ничего не получит, – так же тихо отозвался Ортанс.

Это было одно из правил Улья – вход свободен для любого нуждающегося. С выходом был уже свой вопрос.

Поэтому Ортанс шагнул вперед и коротко, быстро ударил Бэйкона в нос. Тот охнул и упал, хватаясь за лицо.

– Я тебя!!! – гнусаво заорал он. – Да я ж тебя! Эй, ребятки, вы посмотрите, вы посмотрите, кто тут распускает руки!..

– Цзиянь, – коротко скомандовал Ортанс. – К стене!

Цзиянь послушно отошел в тень.

В ту же минуту несколько человек весьма потрепанной наружности с двух сторон налетели на Ортанса.

* * *

Цзиянь смотрел на драку с каким-то восхищенным любопытством: не каждый день классический бриттский бокс встречается с уличными подлыми приемами. И тем не менее Ортанс держался неплохо. Видимо, не впервой ему сталкиваться с бесчестными ублюдками, решившими, что им все можно только потому, что они обзавелись крохами физической силы и огромным количеством ненависти к окружающим – а может, просто потерявшим голову от нищеты и безнаказанности.

– Взять с меня все равно нечего, – прохрипел Ортанс, применяя болевой прием.

Один из нападавших взвыл.

– А дел у меня тут… полно.

Второй нападавший отправился следом за первым.

Ортанс развернулся к третьему, уже занесшему тонкий, похожий на шило, нож над его головой и толкнул ногой в пах. Шило упало на землю. Ортанс склонился над скрючившимся бандитом и сказал:

– Давайте без шуток. Мне нужен Шершень. И только он. У меня к нему дело. Так и передайте. Идемте, Цзиянь.

Цзиянь осторожно обошел распростершихся на земле бандитов и вопросительно посмотрел на друга.

– И здесь каждый раз так?

– Раз на раз не приходится, – пожал плечами Ортанс. – Осторожнее, здесь еще много таких. Улей что-то вроде убежища – безнаказанность развязывает им руки. Полиция не сунется сюда.

– Вы в самом деле не взяли никакого оружия?

– Отчего же? Взял. Но применять не буду и вам не советую: здесь действуют иные правила, чем в законопослушном городе. Если ранить или убить кого-то из Улья – они все как единый организм обернутся против нас. Пока мы что-то от них хотим, надо быть вежливыми.

– Это была вежливость?

Ортанс поднял брови.

– Конечно. Ведь я ничего им даже не сломал. Так, заявил свое право пройти вглубь.

Цзиянь вздохнул, но ничего не сказал. Тогда Ортанс продолжил:

– Представьте, что вы входите в Холмы фаэ.

– Я мало знаю о фаэ. Только то, что мне рассказывал один… давний приятель.

– Но про Холмы вам известно?

– Да, это места их обитания, где работают иные законы и даже время течет своим чередом…

– Вот! – Ортанс поднял палец вверх. – С Ульем так же. Свои законы. Свои обычаи. И при этом весьма маленький шанс остаться в живых. Так что считаю, что нам следует поторопиться.

Вокруг них сгустилась тишина – плотная, влажная, сложно дышащая, похожая на огромный живой организм. Цзияня передернуло при одной мысли о том, что живое существо может быть подобно этому. Он поежился: тишина и холод, холод и тишина, вот что объяло Улей и сулило теперь одни лишь неприятности.

– А я смотрю, здесь вашим внешним видом никого не удивить. – заметил Ортанс.

– Именно потому, что эти люди торгуют в том числе запчастями для протезов, – ответил Цзиянь. – Наверняка свои отсутствующие после многочисленных драк части тела они заменяют именно этим способом. Но если здесь это в порядке вещей… Неудивительно, что в городе на меня смотрят как на прокаженного.

– Вы же не думаете…

– Что мне лучше было бы здесь? О нет, – рассмеялся Цзиянь. – Я стремлюсь к спокойной мирной жизни. Меня можно осудить за это, но…

– Кто бы стал вас осуждать? – хмуро спросил Ортанс. – Не вижу в этом желании ничего плохого.

– Вы хороший человек, Джон. Не привыкли осуждать и обсуждать других. Но, к сожалению, не все такие, как вы. Здесь, в Лунденбурхе, я почти никого не знаю. Но поверьте, узнай в Хань, какой образ жизни я выбрал…

– Вы скрываетесь от них?

– Я бы так не сказал, но… Да, скрываюсь, – еле заметно кивнул Цзиянь.

Черные волосы закрыли металлическую полумаску. Ортанс отвел их с лица и внимательно посмотрел на потрескавшийся протез в свете тусклого фонаря.

– Вы… Верю, однажды наступит момент, когда вы найдете в себе силы поделиться со мной случившимся.

– Зачем вы спрашиваете об этом снова и снова, Джон? – Цзиянь мягко отстранил его руку. – Это ничего вам не даст. Вы не знаете этих людей. Кем бы они ни были, вы не сможете меня защитить: просто потому, что я не нуждаюсь в защите сейчас, как не нуждался тогда. Я исполнял свой долг. Сейчас же мой долг – жить спокойно и ни во что не вмешиваться.

Ортанс промолчал. Слова и вопросы роились в голове, так и норовя сорваться с языка, но он понимал.

– Мы вас починим, – сказал он вместо этого, развернулся и пошел вперед по узкому проулку.

* * *

Проулок между домами привел их к полуразвалившейся каменной лестнице, ведущей к заброшенным докам. С реки несло тухлой рыбой. Тамесса в этом районе широко, мощно разливалась по обоим своим берегам. превращая землю в рыхлую грязь. Здесь, в крепко сбитых деревянных бараках, и обитал Шершень – один из лучших контрабандистов Бриттских островов. Ярд, без сомнения, знал о его существовании – в противном случае можно было смело признавать, что в полицию идут исключительно слепоглухонемые калеки. Однако в Ярде работали профессионалы, молодые, сильные, верные своему делу… Но при этом осознающие границы своей власти и не сующиеся туда, где переставали действовать общепринятые нормы: например, в Улей. Не случайно это место так часто сравнивали с Холмами фаэ – пропасть здесь было быстрее и проще, чем крикнуть «На помощь!».

Чтобы попасть в барак, надо было пройти по зловонной жиже, в которую превращались накатывающие на берег волны. Для сохранности скудного имущества контрабандистов – а ведь новые ботинки во все времена непросто было раздобыть! – кто-то заботливо перекинул несколько гнилых досок и подложил круглые валуны.

Ортанс перешел по ним, оглянулся и подал руку Цзияню. Но тот вопреки его ожиданиям легко преодолел препятствие и спрыгнул по другую сторону доски.

«Ах, да, – напомнил себе Ортанс. – Военный!»

Не отвлекаясь больше, он шагнул вперед и потянул за кольцо, вбитое в рассохшуюся дверь ближайшего барака. Внутри было пусто.

– Шершень? – Ортанс шагнул внутрь. – Ты здесь? Знаю, что ты здесь. Вылезай, кому говорю, это Джон. Дело есть!

Юй Цзиянь осторожно вошел следом за ним, осматриваясь по сторонам, нервно сжимая и разжимая пальцы металлической руки.

Тишина.

– Шершень? – снова окликнул Ортанс. – Нет его, похоже, пошли поищем в других…

Дверь захлопнулась.

– Проклятие! Здесь всегда так? – вскричал Цзиянь.

– Когда как, они бывают и поприветливее, – досадливо крякнул Ортанс, налегая на дверную створку. Она закачалась, но не поддалась.

– Нас тут заперли? – спросил Цзиянь. – Зря я втянул вас в это…

– Не говорите ерунды, втянулся я сам, – ответил Ортанс, отходя от двери. – Шершень! Знаю я эти твои штучки! Выходи! Есть правда серьезное дело!

Дверь в другой стороне барака со скрипом отворилась.

Цзиянь присмотрелся: того, кто стоял на пороге, было бы сложно назвать матерым контрабандистом, способным достать любую вещь.

Мальчишке было на вид лет десять-одиннадцать, он был чумаз, одет в грязную неряшливую одежду, а на лице его играла широкая усмешка.

– Значит, вы, господа хорошие, к Шершню? – растягивая слова, заговорил он. – У меня от него послание. Для вас. Во-первых, вам не стоит его искать.

– Почему же? – не удержался Ортанс.

– У него сейчас… – мальчишка сделал неопределенный жест рукой. – Не лучшие времена. Но тебя, Джон Ортанс, он выделяет. Иначе давно уже приказал бы мальчикам выкинуть тебя вместе с твоим дружком взашей. Но все иначе. Говори, что надо. Я передам ему и скажу условия. Условия не обсуждаются, не обговариваются. Как он скажет, так и будет. Шершень знает, что ты хорош в торговле, но не то время и место.

Ортансу ничего не оставалось, кроме как развести руками.

– Хорошо, хорошо, – сказал он. – По рукам.

– Тогда, – ухмыльнулся мальчишка, – говори, что надо.

– Металл для протезирования. Ханьский, – коротко обозначил Ортанс. – Много.

– Тебе сами протезы или только материал? – заинтересовался мальчишка.

– Материал. Сам не безрукий, да и работа непростая…

– Это с этим, что ли? – мальчишка хмыкнул и оглядел с ног до головы Юй Цзияня. – Да, повозиться придется. Только вот накладка. Поставок из Хани такого рода не было давно. Что-то у них на их стороне не заладилось.

– Значит, нету? – разочарованно вздохнул Ортанс. – Придется все-таки идти через официальные закупки?

– Ты не понял, Джон Ортанс, – растягивая слова, пояснил мальчишка. – У официалов нет тем более! Ханьцы не торгуют больше своим пластичным материалом. Есть остатки. Не здесь, и так просто их не достать. Но для тебя Шершень – возможно – сделает исключение.

– Сколько это будет стоить?

– Узнаю. Жди здесь, и даже не думай пойти следом – останешься ни с чем.

Мальчишка исчез.

Ортанс присел на валяющийся неподалеку деревянный ящик. Цзиянь остался стоять.

– Как думаешь, что-нибудь получится из этой затеи? – спросил он.

Ортанс покачал головой.

– Давай дождемся ответа от Шершня. Что-то разладилось здесь, раз такие предосторожности. Что-то происходит…

– Веришь в народные приметы?

– Народные или нет, но, если низшие слои общества напряглись, наверху могут полететь головы. Вполне возможно, здесь что-то знают. Но ничего и никогда не скажут нам.

Тем временем снаружи раздались торопливые шаги.

Вбежал мальчишка.

– Ну, что? – неторопливо спросил Ортанс, поднимаясь со своего ящика. – Удалось?

– Только ради тебя, Джон Ортанс, и старой дружбы, – раздался низкий, хриплый голос.

Следом за мальчишкой в барак вошел высокий, широкоплечий бородач. В зубах у него была сигара, закатанные рукава рубахи обнажали несколько крупных татуировок.

– Добрый вечер, Шершень.

– И тебе не болеть. Дюк сказал, тут биомеханическая работа неплохая. Я решил взглянуть сам.

Он подошел к Цзияню почти вплотную, и Ортанс подавил в себе желание одернуть его – слишком сейчас было важно хорошее отношение этого человека. Хоть и противно донельзя.

Цзиянь, видимо, с теми же мыслями, стоял не шелохнувшись. Шершень провел мясистым пальцем по металлической заплатке на лице, потом взял руку и без всякого пиетета повертел туда-сюда запястье, рассматривая механизм.

– Неплохо, определенно неплохо. Тонкая работа. Хань? Здесь таких не делают. Даже он не сделает.

– Хань, – ответил Цзиянь, и Ортанс поразился его выдержке – голос звучал спокойно и ровно.

Истинный дипломат.

Правда, после того как Шершень озвучил сумму, все спокойствие схлынуло с лица Цзияня. Он отозвал Ортанса в сторону и зашептал на ухо:

– У меня нет таких денег, Джон!

– Но он сказал, что может достать материалы. Только он. Больше никто!

– Вы ему верите?

Ортанс задумался.

– До сих пор у меня не было причин сомневаться в его порядочности. Честь контрабандиста – тоже честь. В Улье живут по своим законам, но соблюдают их. Шершню нет причины лгать нам: ни насчет возможности получить товар, ни насчет цены. Он берет столько, сколько надо. По крайней мере, так было раньше.

Цзиянь покачал головой.

– У меня нет таких денег. Нам надо идти.

– И оставить вас донашивать разваливающиеся на глазах протезы, чтобы вы в конце концов остались вообще без руки и головы? – нахмурился Ортанс. – Это совсем не по мне.

– Вы что, не слышали, какую сумму он назвал? – в голосе Цзияня вновь прорезался ханьский акцент.

Ортанс понимал его прекрасно: выходцу из Хань, живущему на грани легальности, и без того непросто сводить концы с концами, и порой он задавался вопросом, на что его друг живет, всякий раз одергивая себя: не его дело.

У него самого дела шли неплохо, спрос, легальный и не очень, на услуги механика только возрастал, но суммы, озвученной Шершнем, он не собрал бы и за год работы.

Им с Цзиянем нужно чудо.

А еще – ему нужен этот товар, понял Ортанс, глядя, как Цзиянь в задумчивости ковыряет винт в запястье, окончательно разбалтывая и без того шаткое крепление.

– Мы согласны, – сказал он, резко разворачиваясь к Шершню. – Но дай нам время.

– Месяц, – отрезал Шершень. – Из моей большой любви к тебе, Джонни. И из интереса – что ты сделаешь потом с ними, как подлатаешь это. Работа непростая, но и постарались, чтобы привести механизмы в негодность, тоже очень хорошо. Твой дружок любит неприятности?

Ортанс промолчал, хмурясь.

– Можешь не отвечать, – продолжил Шершень. – Но пусть держится подальше от таких передряг. А через месяцок подходите сюда же, Дюк расскажет, что сделать с деньгами. Но помни: всю сумму сразу, ни центом меньше. Иначе… Согласен?

Ортанс, конечно, был согласен – условия ставил не он, и ничего иного не добился бы при всем желании.

* * *

Назад возвращались молча.

Темнота, в которой чувствовалось желание напасть и сожрать пришельцев, отступила – не иначе как работа Шершневых приспешников. Кому понравится срывать чужие сделки там, где это каралось законом? Перехвати до, убей, обдери до нитки, но как только ударили по рукам – это становилось табу.

– Джон, не следовало… – начал было Цзиянь, но Ортанс остановил его жестом.

– Этой мой выбор, друг мой. Значит, я деньги и найду. Не думайте об этом, и ради всего, постарайтесь больше ничего с собой не сотворить. Один месяц. Вы справитесь?

Цзиянь тихо улыбнулся.

– Возможно, это будет сложнее, чем я могу предположить.

Из дневника Джеймса Блюбелла

корабль «белая птица», Июль, 18** год

…кому только пришло в голову назвать корабль «Байняо» – «Белая птица», – когда это самый что ни на есть тугой, тупоумный мул!

Каждый мой день здесь сопровождается чудовищными страданиями. Эта наверняка проклятая всеми богами – и бриттскими, и ханьскими – посудина взлетает над бушующими волнами так высоко, словно и вправду намеревается взлететь.

Я все больше времени провожу взаперти в каюте. Порой жалею, что отказался от навязанного Люй Шанем сопровождения, порой – и второе происходит намного чаще – несказанно радуюсь этому.

Люй Шань считает, что я безумец. Что мой план, мои идеи и мечты годятся лишь для неоперившихся юнцов. Так и сказал! Неоперившихся. Ха. Я давно не юнец. Я не был им тогда, когда бандиты, называющие себя революционерами, вторглись в мой дом. Не был им, когда бриттские корабли расстреливали порт. Но вот стоило мне решить наконец взять дело в свои руки, и Люй Шань забегал, как наседка.

Мне лестно, что моя кровь столько значит для Хань – больше, чем для любого бритта в эти хмурые дни.

Но я не могу отсиживаться в безопасности, зная, что мой народ живет под правлением угнетателей. Они утопили в крови моей семьи свою доблесть и честь, но я – сохранил. С тем и вернусь к ним, взывая к справедливости.

На корабле больше ханьцев, чем бриттов. А бритты не обращают на меня внимания – наверняка их сбивает с толку мой наряд и прическа. Как легко стать невидимкой. Как быстро забывают портреты правителей. Что ж, мне это на руку.

Люй Шань не отпустил меня без денег, документов и почти отеческих наставлений – и последнее мне дороже всего. Их с моим отцом связывала дружба столь крепкая, что впору было считать их нареченными братьями. И вот теперь, когда я остался совсем один – не считая Андерса, поскольку ни за что на свете не унижусь до того, чтобы просить помощи у предателя! – когда я остался совсем один, приятно сознавать, что для кого-то я член семьи.

Но даже его тепло не способно удержать меня от моей цели. Особенно после того, что они сделали с моим единственными близким другом. Особенно после того, что сотворили с моей семьей.

И даже этот треклятый шторм не заставит меня передумать…

Глава 6

Голубые колокольчики

Он был образцом джентльмена: сшитый по фигуре сюртук светло-песочного цвета сидел идеально, ботинки начищены до блеска, длинные черные волосы аккуратно собраны на затылке, шею украшает шелковый платок с булавкой. Цилиндр из темно-коричневого фетра и трость с набалдашником в виде головы дракона дополняли картину. Он словно сошел со страниц модных журналов. Несомненно – принадлежал к высшему обществу. Восхищал прохожих, приковывая взгляды. Словом, достойно влился в лунденбурхское общество, ценящее внешнее сильнее нутра.

Трость мистер Сентер увидел случайно – в витрине антикварной лавки – и немедленно предложил за нее старику-владельцу втрое больше названной им цены. Трость минской династии – сокровище, которым на памяти Адама Сентера никому не удавалось еще завладеть. Работа мастера Цю Шайтао. Редчайшая, одна из предсмертных его тростей, всего их было четыре: с головами тигра, феникса, черепахи и дракона. И вот одна из них по совершенной случайности попала к нему в руки. Мистер Сентер, хоть и не склонен был ждать подарков судьбы, предпочел счесть приобретение добрым знаком.

Он вел себя как хищник, попавший на чужую территорию, – осматривался, принюхивался, обживал квартиру в мансарде на Ризен-стрит. Каждый день прогуливался вверх-вниз по улице, забредая все дальше и дальше: слева Роуз-парк, справа широкая Одиллия-стрит, чьи булыжники день за днем дробили конские копыта. Здесь в любое время суток было шумно, грязно, голуби и вороны дрались за краюху хлеба, брошенную торговцем с лотка, и мистер Сентер с горечью в сердце думал, что королевские вороны тоже теперь остались без присмотра. Что бы сказал на это Птичник фаэ… Впрочем, вряд ли он покинет Холмы теперь, когда некому открыть проход снаружи, используя Право крови.

Парк был огромный, прекрасный и зеленый, весь увитый виноградом. Кусты роз росли повсюду и аромат их заглушал гниющую вонь сточных канав. Дети из богатых семей прогуливались здесь с гувернантками и учителями, дети нищих – побирались у изящных скамеек, собаки с веселым лаем гоняли кошек, а мистер Сентер полюбил проводить здесь время со сборником поэм о фаэ – книгой, с которой он не расставался последние шесть лет.

Так было в то утро. Мистер Сентер подхватил трость, книгу и отправился в парк, намереваясь провести время за чтением. Чтение отвлекало, помогало принять решение и обдумать дальнейшие действия.

В конце концов, он здесь уже третью неделю, а до сих пор ни на шаг не приблизился к заветной цели.

Компания рабочих на другой стороне улицы с первой же секунды привлекла его внимание. Не тем, что в рабочие часы кто-то из рабочего класса может позволить себе прогуливаться по центру города – после Призыва Просвещения стало возможным все, что угодно, кажется, и чем только люди ухитрялись зарабатывать себе на жизнь? – но тем, что они делали. Обступив человека – кажется, мужчину, на юную мисс создание не было похоже, – они собирались начать отвратительную, бесчестную драку. Отвратительную – потому что трое намеревались избить одного. Бесчестную – потому что сдачи их жертва давать не собиралась.

Что-то блеснуло на солнце: протезы!

Мистер Сентер застыл.

Биомеханика не развита здесь. Как и прочие новшества Хань, она старательно отвергалась большинством «просвещенных» умов, заседающих в Парламенте, игнорирующих нужды и потребности собственного народа. Неудивительно, что в сердцах и умах простых людей биомеханика – уродство. Или оскорбление их нежных чувств. Нужное подчеркнуть. Мистер Сентер успел насмотреться на это в Хань – в среде бриттских матросов царствовал снобизм и отсутствие хоть какого-то желания принять и понять если не обычаи чужой страны, временно дававшей им кров и работу, но хотя бы признать ее достижения в науке и технике.

Все эти мысли пронеслись в голове Адама Сентера в один момент – один из рабочих схватил свою жертву за волосы и заставил запрокинуть голову, рассматривая протез на лице. Взгляд мистера Сентера скользнул по ханьским чертам лица, по контуру шрама, который он не сможет забыть до конца своих дней…

– Быть не может! – прошептал он себе под нос.

Может или не может – какая разница? Он обдумает это потом.

Книга исчезла в широком кармане сюртука.

В два шага преодолев разделяющую их улицу, мистер Сентер оказался за спиной рабочих – они ничего не заметили, не отвлеклись ни на единый миг, продолжая насмехаться над жертвой, попавшейся им под горячую руку. Прислушавшись, мистер Сентер сделал вывод, что биомеханический ханец был им незнаком – они просто срывали злость.

Тем лучше.

Мистер Сентер тоже очень, очень зол.

И не против пустить в ход артефактную минскую трость.

Спасибо, мастер Цю, что делали свои диковинки не только изящными, но и возмутительно практичными. Крепкое дерево, тяжелый набалдашник – то, что требуется для того, чтобы преподать урок берега позабывшим возничим. Мистер Сентер разглядел значки у них на лацканах.

Ханец сбежал.

Мистер Сентер оглянулся на шум и стал свидетелем неприятного столкновения дезориентированного мужчины с кебом – благо лошадьми упрявлял мастер своего дела, да и ханец, казалось бы, не сильно испугался, только быстрее захромал куда-то вниз по улице.

Ничего, он его найдет, разыщет: такие встречи не могут быть не чем иным, как приветственным подарком от Королевы фаэ.

Тем временем один из избитых им возничих все-таки нашел в себе силы подняться с земли и напасть сзади с каким-то булыжником. Мистер Сентер перехватил его руку в дюйме от своей головы, вывернул, заламывая за спину, и зашипел, игнорируя стоны боли:

– Что вам сделал этот человек?!

– Н-ничего… Просто… Просто ханец же… Урод желтомордый… Понаехали! – прохрипел кебмен.

– А что, раз ханец, так сразу бить? – мистер Сентер ослабил захват руки, кости которой начинали уже похрустывать, но прижал трость поперек шеи.

– Сами не видели? С протезами! Как не живой! Тьфу, машина! – возмущенно сплюнул другой, и тут же получил по лбу тяжелым концом трости.

Мистер Сентер оттолкнул от себя кебмена и, скривившись, принялся отряхивать руки.

– Этого – забрать, – сказал он, носком ботинка указав на распластавшегося на земле возничего. – На этой улице больше не появляться. Ханьцев не трогать. Fhuair mi e? [2]

– Поняли мы, поняли, поняли, – закивал пострадавший кебмен.

Мистер Сентер усмехнулся.

Не до конца Парламент еще, видимо, всех просветил – память о Высоком наречии еще не выветрилась из слабых умов простолюдинов.

Он смотрел на возничих – и под его взглядом те очень быстро привели в чувство третьего приятеля и поскорее постарались унести ноги. Он смотрел им вслед, пока они не скрылись из виду, и улыбнулся, довольный – по крайней мере, они трижды подумают теперь, чем вновь вернуться на Ризен-стрит. И тем более цепляться к слабому. На любого слабого найдется сильный защитник.

Этот ханец…

Мысли мистера Сентера вновь вернулись к нему. Могло ли быть такое совпадение? Полно, он же сам решил, что могло.

Могло ли ему почудиться узнавание?

И такое тоже могло быть.

Что ж, это еще одна цель, а Лунденбурх хоть и большой город, но встретиться снова легче легкого – особенно если знать, что и как искать.

Для начала – время от времени посматривать в окно и по сторонам. Вдруг незадачливый юноша окажется в конце концов ближайшим соседом? Тогда можно будет пригласить его на чай и расспросить обо всем, либо…

Рука Адама Сентера крепко сжала набалдашник трости. Либо ханец – если это действительно он – не захочет видеть или знать его.

– Цзиянь, – проговорил мистер Сентер, словно пробуя имя на вкус.

Если это действительно Юй Цзиянь – они обязаны будут поговорить.

Во имя всего, что дорого им обоим и во что они верят.

Сегодня же достаточно и того, что он спас Юй Цзияня от крупных неприятностей – ради, может быть, неприятностей намного, намного крупнее.

* * *

Мистер Сентер спустился в Роуз-парк и уселся с книгой в бельведере, стоящем в тени столетних дубов. Место было уединенным, но тем не менее отсюда неплохо просматривались дорожки, а рядом раскинулся тихий, подернутый ряской пруд. В его близи мистер Сентер находил удовлетворение.

Остальные пруды в парке были вычищены, в них установили красивые статуи-фонтаны, и юные девушки с удовольствием разглядывали их во время прогулок с суровыми гувернантками. Все так… гладко, прилизано, как с почтовой открытки.

Только на это место садовники закрывали глаза. И не зря…

Мистер Сентер оставил книгу на мраморной скамейке, одним движением перемахнул через перила бельведера и склонился к воде. Ряска скрывала отражение.

Он протянул руку и провел над водой – так и есть. Младшие фаэ до сих пор здесь. Оберегают этот пруд и не подпускают никого.

– Я вернулся, – ласково шепнул он. – Я все исправлю. Обещаю. Мы не потеряем свою землю. Мы останемся здесь.

– Г-господин! – тихо ойкнули за спиной.

Мистер Сентер резко обернулся.

– Вы?..

– Садовник, господин, просто садовник, – юнец лет тринадцати, с лицом, осыпанным веснушками – поцелуями осенних фаэ, – жался и переминался с ноги на ногу, опустив голову. – Ронни, господин. Я сын Фреда, который тут всеми заправляет. Он меня на хорошие места не ставит, розами да бегониями не дает заниматься, сюда отрядил.

– Вот как? – усмехнулся мистер Сентер.

– Все думают, он меня не любит. Наказывает. А я знаю, господин, я слышу, как оно шепчет. Вот как с вами сейчас.

– Чудесно. Значит, дом фаэ в надежных руках. Я рад.

– Их становится все меньше, господин. Младших фаэ. Их вытесняют из города. Отец часто говорит об этом, когда выпьет. Говорит – и плачет. Говорит, при королевской семье такого бы не случилось. Он раньше при них служил. А мистер Уолш – это главный в Парламенте – всех поразгонял… Отец, правда, много делал, и мистер Уолш его пожалел. Сюда устроил. Отец говорит, младших фаэ надо беречь, а то совсем уйдут от нас, и некому будет их позвать.

– Это ты молодец, Ронни, – мистер Сентер нащупал в кармане пару монет и протянул ему. – Это от меня. В… благодарность.

– Спасибо, господин, – Ронни забрал деньги и, развернувшись, со всех ног куда-то бросился в сумрак парка.

Мистер Сентер только удивленно поднял брови – вот что делают с мальчишками деньги.

Но мальчишка вернулся буквально через пару минут. В руке у него был скромный букетик – голубые колокольчики [3].

Глаза мистера Сентера в изумлении расширились.

– Это для вас. Для вас, – горячо прошептал Ронни, вкладывая в его руку цветы. – Господин, я никому-никому не скажу!

Он убежал быстрее, чем мистер Сентер успел отреагировать.

– Вот как… – пробормотал он, глядя ему вслед, а потом тихо засмеялся.

На смех его отреагировал пруд – весь пошел рябью, словно бы засветился, и тихие колокольчики зазвенели в воздухе.

– Подумать только, а ведь ему не больше тринадцати лет, – продолжая беседу с самим собой, проговорил мистер Сентер. – Он должен был быть совсем ребенком. Сколько верности, сколько бесстрашия. Если такие люди еще остались, что ж – я тем более убежден, что все делаю правильно.

За это стоит бороться.

Мистер Сентер неторопливо вернулся в бельведер и вновь взялся за книгу. Но чтение давалось ему с трудом, не удавалось сосредоточиться на поэмах о фаэ, несмотря на то что многие он знал наизусть.

«Как мне узнать тебя, Тэмлейн,

Как мне тебя узнать,

Когда поедет по земле

Та неземная рать?» [4]

Рыцарь-эльф Тэмлейн, похититель девичьих сердец… В юности он грезил о сходстве с ним. Мечтал, что его самого будут воспринимать так: дитя фаэ и человека, за синевой глаз которого таятся знания сотен и сотен лет… Это было, конечно, юношеской глупостью – но не зря же мечта зовется мечтой.

– И вот я здесь… – пробормотал он себе под нос.

Он в Лунденбурхе, у него есть дом, есть приятели и – возможно, пока лишь возможно, – сторонники. В деле, которое он замыслил, он был один. Сторонники были ни к чему. Но почему не порадоваться, что дела твоего сердца, какими бы они ни были, находят отклик в сердцах других?

Мистер Сентер рассеянно поднял цветы со скамьи и поднес их к носу, вдыхая прохладный легкий запах. Удивительно, как это колокольчики до сих пор не запретили указом Парламента? Или запретили, а юный Ронни со своим верным отцом просто нарушают закон?

Пусть так.

Он вложил цветы в книгу и бережно сомкнул страницы. Теперь они засохнут и будут в сохранности – наполнять его сердце мужеством и решимостью. Если он почувствует, что дает слабину, что теряет уверенность в собственных действиях – один взгляд на эти цветы поможет ему понять, на чьей стороне правда.

Взгляд его рассеянно скользил по убранству бельведера: переплетение мирта и колокольчиков, навеки запечатленные в дереве и камне, никто убирать не стал. Бельведер сохранился с королевских времен. Возможно, поэтому этот участок Розового парка не пользовался популярностью у юных дам и строгих тетушек. Особенно у строгих тетушек, стремящихся рьяно соблюдать законы, какими бы они ни были.

На скамье лежала кем-то забытая газета, уже порядком попорченная туманом и пролившимся накануне дождем. С рассеянным интересом мистер Сентер отложил книгу, взял газету и принялся перелистывать страницы.

Ничего особенного, сплошная рутина лунденбурхской жизни, щедро приправленная сплетнями. Мистер Сентер пробежался по сводкам криминальной хроники, где журналисты смаковали подробности убийства девушек неизвестным маньяком. Он нахмурился. Такие новости не доставляли ему радости – пусть он и не собирался вмешиваться в дела Ярда, но все же мысль о том, что всех этих девушек можно было спасти, будь полиция чуть более осведомленной в делах собственного города, нет-нет да и пыталась отравить его сознание. Мистер Сентер тряхнул длинными черными волосами, отгоняя назойливые мысли, и перелистнул страницу.

Объявления о найме персонала и съеме квартир, заметки о театральной премьере с Ричардом Б. в главной роли и описание последовавшего за ним банкета, некрологи и объявления о помолвках… Мистер Сентер успел было решить, что ничего нового для себя не обнаружит, как вдруг замер, задержав взгляд на развороте с объявлениями.

Ежегодная выставка достижений…

Он успел уже забыть об этой доброй бриттской традиции – показывать все лучшее сразу, выносить для конкурентов на золотом блюдце… Мистер Сентер покачал головой. Может, потому Хань и находилась всегда на шаг впереди: все открытия скрывались, не выносились на всеобщее обсуждение – ханьцы просто работали, внедряли свои достижения, двигали вперед прогресс своей огромной страны. Может быть, еще и потому хорошо, что у Бриттских островов не получилось с идеей захвата ханьских земель. Они бы не удержали всю мощь и величие Хань…

Он углубился в статью.

Журналист Айдан МакКи сообщал, что центром Выставки – в прямом и переносном смысле, поскольку под него был построен новый павильон, – станет паровая машина мистера Габриэля Мирта, изобретателя и джентльмена, который обещает не просто представить новое чудо транспортной мысли на суд зрителей, но и совершить первый пробный маршрут до дворца Цикламенов.

Здесь же уточнялось, что желающий стать водителем паровой машины, имеющий опыт в управлении лошадьми и колесными повозками, не боящийся испытать новый, ни с чем не сравнимый опыт, может явиться в дом к мистеру Мирту в указанные дату и время и испытать себя в аудиенции с ним. Мистер Мирт лично выберет подходящего кандидата, который войдет в историю как первый в мире и на Бриттских островах машинист.

Мистер Сентер взглянул на дату выхода газеты. Газета оказалась недельной давности – стало быть, машиниста мистер Мирт либо уже выбрал, либо находится на пути к исполнению своего поистине грандиозного плана.

Что ж… Ежегодная выставка достижений – это определенно то, что высокопоставленному гостю из Хань, меценату и эксцентричному во всех вопросах человеку (а таковым, несомненно, и являлся мистер Адам Сентер) стоило посетить в первую очередь.

Мистер Сентер достал записную книжку и механическую ручку с пером и тщательно переписал дату и адрес места проведения Выставки. Потом, подумав, записал себе также и адрес Габриэля Мирта. После чего, с легкой душой отложив газету, вернулся к поэмам о фаэ, хоть взгляд его только скользил по страницам книги, а мысли витали далеко.

Из письма Андерса Блюбелла Габриэлю Мирту

Эллада, август, 18** год

…послушай, Габриэль, или ты действительно сошел с ума, или я даже не знаю, что и предположить!

Я всегда знал, что изобретательская жилка не доведет тебя до добра. Надо было тебе слушать матушку и уезжать вместе с нами! Хотя твоя преданность Лунденбурху, безусловно, очень похвальна.

В своем предыдущем письме ты столь рьяно нахваливал свою паровую машину, что я невольно заинтересовался. Поймал ты меня на крючок, братец, поймал! Может быть, и мне однажды удастся прокатиться на этой твоей машине. Ты станешь знаменит, я уверен! И твоя машина, конечно.

Но постой, ты упоминал какую-то Амелию. Вот здесь остановись поподробнее. Кто она, откуда? Какие у нее волосы и глаза? Ты совсем не умеешь говорить о женщинах! Ну что мне с того, что она станет водителем твоего парового чуда? Мне хочется знать, как выглядит и чем занимается девушка, впечатлившая тебя, а не какую роль ты отвел ей в своей немыслимой авантюре.

…но как ты только уговорил старину Черча так ради тебя расстараться? Ты определенно волшебник. Я начинаю сомневаться, действительно ли в твоих жилах не течет кровь фаэ? Хотя брось, я же знаю, что ты не успокоишься, пока не добьешься своего. Всех с ума сведешь, вот же ты неугомонная душа. Как я рад, не передать словами. У тебя будет собственный павильон. И твою машину оценят по достоинству.

Жаль, что я не могу приехать, чтобы поддержать тебя. Но знаешь – это небезопасно. И, ходят слухи, будет только хуже…

Глава 7

Осуждение лорда Дарроу

Габриэль Мирт был джентльменом, а стало быть – как и все джентльмены – регулярно посещал клуб. Его клуб носил название «Клуб изобретателей имени П. Графа» – человека, чьим умелым рукам принадлежало изобретение мехографа и мехофона и который обеспечил возможность для связи на расстоянии многих сотен миль. Несомненно, этот человек был кумиром мистера Мирта. Возможно, не преодолей он расстояние с помощью своих приспособлений, идея паровой машины никогда не обрела бы плоть и не смогла бы воплотиться в реальность.

Чем меньше времени оставалось до Ежегодной выставки достижений, тем сложнее было мистеру Мирту регулярно выкраивать время для посещения клуба. При этом отказаться от посещения клуба он также не мог. Как бы ему ни хотелось проводить дни напролет в ангаре, работая над паровой машиной или же контролируя рабочих, укладывающих рельсы на маршруте ко дворцу Цикламенов, он не мог все свое время посвящать лишь делу. Общение и социальные связи в Лунденбурхе были скорее сродни нудной, требующей много усилий работе, чем отдыхом или приятно и с пользой проведенным временем. И тем не менее избавиться от этой обузы Габриэль Мирт не мог.

Эти люди были ему нужны.

Их объединяла общая страсть – наука. Не все здесь были изобретателями, далеко не каждый в принципе сумел бы собрать даже простенький механизм. Однако любовь к прогрессу, понимание ценности перемены мира – все это захватывало каждого здесь присутствующего, будь то лорд Дарроу или руководитель «Времени Лунденбурха», главного научного журнала столетия, Аберфорт Тренч.

Члены клуба играли в карты, обсуждали достижения науки, тестировали небольшие механизмы и – без этого не обходится ни одно собрание достопочтенных джентльменов – обменивались последними новостями и сплетнями.

Сегодня в клубе царило особенное оживление.

Однако стоило мистеру Мирту перешагнуть порог, как все собравшиеся разом умолкли. Мистер Мирт внутренне напрягся – не к добру такая тишина и такие направленные, изучающие взгляды.

– Добрый день. Джентльмены! – он отсалютовал цилиндром, прежде чем отдать его слуге-гардеробщику.

Убедившись, что и его пальто и кашне в надежных руках, он прошел в глубь широкого зала, отделанного темным деревом. Это был особняк П. Графа, а гостиная клуба располагалась там, где когда-то был его кабинет. Сам П. Граф уже десять лет как не появлялся в Лунденбурхе, предпочитая уединенную жизнь в Каледонии, а свой дом щедро предложил занять клубу. И это было лучшей альтернативой, чем сборы в каком-нибудь пабе, поэтому председатель клуба лорд Дарроу немедленно согласился с предложением и, по слухам, заплатил изрядную сумму компенсации, чтобы здание оставалось за «Клубом изобретателей» следующие десять лет.

Председательствовал лорд Дарроу неплохо, по крайней мере, уже дважды его переизбирали, и оба раза – большинством имеющихся голосов. Он же позаботился о том, чтобы в клубе появилось нужное количество мебели, карточный стол и ханьская курильница с благовониями, исправно поставляемыми личными поставщиками лорда Дарроу вместе с ханьским же шелком и изящными фонтанами с красными рыбками-кои, которые появились уже у каждого члена клуба, и никто из них не смог бы внятно объяснить, каким образом.

У Габриэля Мирта в особняке тоже где-то стоял такой фонтан, но он даже под страхом смертной казни (или личного разговора с лордом Дарроу) не смог бы вспомнить, где конкретно и какова судьба тех рыбок. Ему оставалось только надеяться на удивительные способности Поупа, благодаря которым его дом еще не рухнул, погребя под собой дни и часы бесконечной работы – если он справляется с обязанностями дворецкого и кухарки, то о рыбках наверняка позаботился.

Или съел.

Мистер Мирт никогда не задумывался, чем питается его домашняя горгулья. Вступать же в диалог на эту тему он не собирался, предпочитая факт наличия живой горгульи дома от общества по возможности скрывать.

Объяснялось это просто.

Поуп привлек бы слишком много внимания к самому Габриэлю Мирту. А мистер Мирт не любил внимание к себе. Он предпочел бы, чтобы все возможное внимание окружающих было направлено на его творение.

И вот теперь на него смотрели пристально, словно чего-то ожидая, и от этого ему стало неуютно.

– Мистер Мирт! – произнес лорд Дарроу тоном, не предвещавшим ничего хорошего.

* * *

Лорд Дарроу был из тех консервативных людей, которые, несмотря на подлинный интерес к достижениям науки, с трудом мирился с любыми изменениями в привычном порядке вещей. Он происходил из семьи, родоначальники которой сражались бок о бок с фаэ в каледонских холмах и записывали первые сказания о тех, кто пожелал жить в Лунденбурхе вместе с людьми. С тех пор минуло немало времени: несколько столетий – огромный срок. Перемены нет-нет да и прокрадутся в простую, понятную и размеренную жизнь. Фаэ вернулись в Холмы, Призыв Просвещения перевернул с ног на голову давно устоявшуюся монархическую традицию, в бывшем королевском дворце ныне заседал Парламент и диктовал свои условия…

И со всем этим лорду Эдварду Дарроу приходилось жить.

Его «Клуб изобретателей» был настоящей отдушиной – здесь все подчинялось издревле заведенным порядкам. Даже королевский герб – старинный деревянный щит, увитый искусно выточенными из того же дерева колокольчиками и ветвями священного мирта, – он не стал снимать со стены, и прочие члены клуба своим согласным молчанием выразили полную солидарность с его решением.

Деревянный герб напоминал о том, что фаэ не любят металл, а особенно – серебро и железо. Напыщенные хлыщи из Парламента ходили теперь обвешанные железом, с кучей серебра на шее и на пальцах в надежде, что фаэ не нападут на них вдруг из-под земли.

Это неизменно заставляло лорда Дарроу усмехаться при каждом визите в Парламент. Вот сами они ясно понимают, что их Призыв Просвещения вовсе не великое дело, а обыкновенный политический переворот, иначе не страшились бы так гнева фаэ, разделивших однажды кровь и жизнь с династией Блюбеллов.

Хотя в Парламенте он и не имел возможности высказаться на болезненные для него темы, он с лихвой компенсировал их в клубе, тщательно и рьяно храня традиции, установленные П. Графом. Клуб начинал работать в два часа дня – в это время П. Граф, отличавшийся особым режимом сна, приступал к работе. Весь без исключения клубный досуг шел по специальным образом составленному графику. Таким образом лорд Дарроу надеялся, что джентльмены смогут уделять равное количество времени обсуждению новинок в области паровых технологий и механики и игрой в лантерлу [5].

И никогда – до этой минуты – никому из достопочтенных, уважаемых членов общества «Клуба изобретателей» не приходило в голову нарушить один из основных постулатов, настолько очевидных, что лорд Дарроу никогда не считал нужным даже озвучивать его вслух.

Женщинам не место в науке!

– Мистер Мирт! – произнес он. – Как вы объясните нам случившееся?

– Прошу прощения, Ваша Светлость, я, должно быть, опоздал к какому-то обсуждению? – мистер Мирт встретился с ним взглядом.

В уголках его глаз играли лучики-смешинки.

Он еще вздумает издеваться!

– О, обсуждение, безусловно, было! Это, – лорд Дарроу встряхнул газетой, которую держал в руках, – совершенно недопустимое безобразие!

– И все же я не понимаю… О каком безобразии идет речь? – мистер Мирт огляделся.

Джентльмены молчали.

Кто-то молчал за карточным столом, кто-то стоял с отверткой в руках, иные же попивали шерри у камина, но всех их объединяло одно – они молчали и в упор смотрели на Габриэля Мирта так, словно видели его первый раз.

– Женщина! – не выдержал лорд Дарроу. – Вы в самом деле предложили столь почетную должность водителя вашей уникальной, новаторской паровой машины – женщине?! Я призываю вас к ответу, мистер Габриэль Мирт!

* * *

Мистер Мирт выдохнул.

Ничего из ряда вон выходящего не произошло – просто очередной всплеск женоненавистничества, которым славится просвещенное бриттское общество. Для Габриэля Мирта оставалось загадкой, откуда оно берется – ведь людьми, так же как и фаэ, издревле правили королевы наравне с королями, а о смелости женщин легенды слагали напополам с мужчинами. Но вот же – женщина не может вести паровую машину не потому, что не обладает, допустим, необходимыми навыками, а лишь потому, что по воле природы рождена с определенным набором признаков.

Мистер Мирт покачал головой. Иногда ему казалось, что общество, считающее, что тело важнее духа и, что важнее, разума, невозможно исправить – однако он старался.

И не собирался скрывать, что выбор мисс Эконит на эту роль был своего рода… манифестом. Может, это было и не очень хорошо с его стороны – так использовать девушку, однако девушка и сама, кажется, придерживалась подобных мыслей и точно не боялась борьбы.

А побороться придется…

– Лорд Дарроу, – как можно мягче произнес мистер Мирт, обращаясь к нему. – Что именно вызвало у вас такую бурную реакцию?

– То, что вы, Габриэль Мирт, во всеуслышание заявили, что вашей паровой машиной – гордостью нашего клуба! – на главной выставке страны будет управлять женщина! В юбке!

Мистер Мирт пожал плечами.

– Она, скорее всего, наденет брюки – так удобнее справляться с рычагами в кабине.

Лицо лорда Дарроу приобрело тот оттенок красноты, который наводил на мысль о проблемах с внутричерепным давлением и сложностью восприятия какой-либо точки зрения, отличной от его собственной.

– Кроме того, – не дав ему возразить, продолжил мистер Мирт, – паровая машина – это моя личная гордость. Не клуба. Если уж кто имеет к ней прямое отношение, то это мисс Эконит.

– Почему? – глядя из-под тяжелых кустистых бровей, спросил мистер Томпсон, заядлый курильщик, азартный игрок и изобретатель всевозможных маленьких механизмов, полезных в хозяйстве.

Вот и сейчас он настороженно пыхтел своей паровой трубкой в ожидании ответа.

Мистер Мирт вздохнул.

– Э-ко-нит, – по слогам произнес он и прошел в глубь зала.

Давление со стороны лорда Дарроу начало изрядно ему досаждать.

В клубном зале стояла сдвинутая к стене высокая деревянная кафедра – с нее члены клуба манифестировали свои изобретения, авансировали патенты и просто пользовались возможностью произнести речь перед коллегами. Мистер Мирт сам некоторое время назад стоял здесь, с огнем в глазах рассказывая о паровой машине и о том будущем, которое она несет для всего человечества.

Сейчас же он оперся плечом о деревянный корпус и снова вздохнул, обведя собравшихся усталым взглядом.

Зря он надеялся, что величина его достижений заставит других мужчин отречься от шовинистских взглядов и сосредоточиться на том, что на самом деле имеет важность.

– Эконит, – повторил он. – Неужели вы забыли, господа? О нашей ошибке. О нашей слабости, из-за которой величайший ученый был упечен в бедлам и сгинул там со стигмой безумца?

– Вы о старине Гилдерое? – спросил лорд Дарроу.

– Да, – спокойно ответил мистер Мирт, встретив его суровый взгляд. – Именно о нем. Мисс Амелия Эконит – его дочь.

– И вы так спокойно об этом говорите?

– Позвольте, а как же еще мне об этом говорить? – спросил мистер Мирт. – Разве мистер Гилдерой Эконит не был величайшим ученым нашего времени?

– Он был безумцем, – прогудел мистер Томпсон.

Мистер Мирт посмотрел на него с жалостью.

– Ну, милый мой мистер Томпсон, вы не можете столь наивно полагать, что каждый, кого заключили в бедлам, действительно сошел с ума – в отличие от тех, кто столь рьяно поддерживал это решение!

– Но факт остается фактом, – сказал лорд Дарроу. – Мистер Эконит потерял свое влияние в научном сообществе в тот миг, когда его признали сумасшедшим!

– Что за речи, – поморщился мистер Мирт, терпение которого начало подходить к концу. – Уж вы-то должны понимать, какого уровня исследованиями он занимался! Вам же известно, что в основе чертежей моей паровой машины лежат его наработки. Нельзя просто взять и отменить все достоинства Гилдероя Эконита, да еще и вставая при этом на сторону вечно осуждающей, вечно прожорливой толпы!

– Вы считаете, что я ошибаюсь? – нехорошо сощурившись, спросил лорд Дарроу.

– О да, я так считаю! – пылко ответил мистер Мирт и одним прыжком взлетел на кафедру. – Вы ошибаетесь, признав Гилдероя безумцем, не вступившись за него, – и точно так же ошибаетесь, осуждая мое решение взять его дочь управлять моей машиной. Послушайте же! Я провел множество бесед с кандидатами на эту почетную – и денежную, что скрывать! – должность, ведь мой кандидат не единожды проедет в кабине машиниста, нет. Он будет первым на том участке пути, который покроет расстояние от Лунденбурха до Эденесбурха! Я выслушал их всех, я открыл перед каждым свое сердце, рассказал о будущем моего изобретения – но ни у кого не зажглось и искры понимания в ответ!

– Они и не должны понимать! – возразил молодой голос из толпы.

Виконт Оливер. Как свойственно юности, все принимает на свой счет и считает себя умнее всех собравшихся в клубе сразу. Без протекции своего влиятельного дядюшки, не последнего члена Парламента, он не стал бы членом клуба – и лорд Дарроу не единожды высказывал досаду относительно присутствия этого человека. Но сейчас он, казалось, впервые готов согласиться с ним – просто из принципа.

– О нет, должны! – вцепившись в кафедру побелевшими пальцами, воскликнул мистер Мирт. – В том и был смысл! Да если бы мне нужен был человек, умеющий держать колесо да вертеть шестеренки – нужен ли был мне этот публичный смотр? Нет! Я бы взял первого попавшегося кебмена, который довез бы меня до дому без лишней тряски. Мне был нужен партнер. Союзник. Я искал его – искал понимание в глазах всех этих мужчин. И только в глазах Амелии я увидел его. Еще до того, как узнал, чья она дочь. Но, когда узнал всю правду, я не сомневался ни единой минуты. Амелия Эконит – тот символ, который пройдет вместе с паровой машиной весь свой будущий торжествующий путь: от первой короткой дороги до дворца Цикламенов до сети железных дорог, обвивающей Бриттские острова!

Он замолчал, и в наступившей тишине отчетливо стало слышно, как мистер Томпсон подкручивает колесико на своей паровой трубке.

– Вы плохой игрок, мистер Мирт, – наконец тяжело произнес лорд Дарроу. – Вы сделали не ту ставку.

* * *

Мистер Габриэль Мирт ворвался в дом, хлопнув дверью.

Стоящий у дверей Поуп зашевелился, перевалился на передние лапы, раскинув широкие крылья, и сочувственно спросил:

– Злой?

– Еще как, – ответил мистер Мирт, на ходу стягивая перчатки.

Цилиндр и шейный платок полетели на стол в прихожей следом за ними. Сверху упал сюртук. Мистер Мирт сбросил ботинки и босиком прошел по деревянному полу в свой кабинет.

Только упав в глубокое кресло, он позволил себе выдохнуть.

Поуп, закономерно рассудив, что с брошенными в коридоре вещами ничего не случится за несколько часов, направился следом. Его тяжелые каменные шаги гулко отражались от высоких стен старинного особняка.

– Чаю, пожалуйста! – пробормотал мистер Мирт, глядя в стену перед собой. – С молоком и сахаром.

Поуп кивнул и ушел за дверь.

Мистер Мирт прикрыл глаза и вновь открыл их только тогда, когда услышал шаги возвращающегося каменного великана.

У него был Поуп, и этого было достаточно, чтобы злость покинула сердце, так и не вырвавшись на свободу. Любовь и преданность древнего существа значили для Габриэля Мирта гораздо больше осуждения узколобых и близоруких господ. Понимание Поупа дарило ему ясность в том, что путь он выбрал правильный и должен следовать ему, не оглядываясь ни на что.

– Чай, – пророкотал Поуп и опустил поднос на низкий длинный стол.

Мистер Мирт давно перестал дивиться ловкости и аккуратности каменного великана – древние создания фаэ таили в себе множество тайн и загадок. Он привычным жестом схватил с подноса чашку и обхватил длинными пальцами тонкий фарфор.

Поуп умел заваривать идеальный по меркам мистера Мирта чай – сначала он разводил с двумя ложками сахара молоко и наливал в него тонкой струйкой золотистый ханьский чай, пахнущий горной свежестью и костром. Вкус чая раскрывался в молоке и согревал уставшее от споров и криков горло. Мистер Мирт сделал глоток и закрыл глаза.

– Злые, – сказал Поуп.

Он не двинулся с места не потому, что не мог: мистер Мирт давно освободил его от необходимости в его присутствии полностью коченеть. Ему было приятно, что в огромном пустом доме есть еще одно живое существо кроме него – насколько каменных великанов можно было считать живыми.

Для мистера Мирта ближе друга не было, это он считал однозначно. И делился с Поупом всеми радостями и горестями, которые переживал.

Этот день не стал исключением.

– Они осудили мой выбор, – сказал мистер Мирт, отвечая на незаданный вопрос горгульи. – Амелия. Им не понравилось, что моей паровой машиной будет управлять женщина. Ты только вслушайся, Поуп. Им – кучке надменных, напыщенных хлыщей – не нравится, как я распоряжаюсь своим же изобретением! Я бы понял еще, если бы возражение поступало от мистера Черча. Но он был так любезен с мисс Эконит, а на собрание даже не явился. И зачем только я продолжаю их посещать? Я потерял целый день работы над машиной…

– Зря, – прогудел Поуп.

Мистер Мирт вздохнул.

– Твоя поддержка меня обнадеживает. Что ж, накажу сам себя: пусть завтра и грядет непогода, но я лично проеду по всему маршруту и посмотрю, в каком состоянии рельсы. Все должно быть идеально: машина, дорога, представление… О, какое это будет представление. Жаль, что зрители будут видеть только отбытие и прибытие поезда. Но членам Парламента должно понравиться все.

Поуп молчал.

Мистер Мирт вздохнул еще раз и уже увереннее продолжил:

– Что для меня осуждение таких, как лорд Дарроу? Мне надо добиться благосклонности мистера Уолша и других членов Парламента. И я это сделаю.

Он отставил чашку на поднос и вскочил на ноги.

– Нет времени, Поуп, нет времени! – воскликнул он. – Надо работать!

Из донесения Юй Цзияня Джеймсу Блюбеллу

Хань, январь, 18** года

…три судна с флагами Бриттских островов на горизонте.

Мы все знаем, чего они хотят. Они не смогли повергнуть Хань на колени – они желают поквитаться. Костью в горле стоит у них уже одно то, что наш Император пошел против воли нового Парламента и дал политическое убежище наследному принцу.

Мы не можем предположить, что им надо на самом деле. Послов встретим, как положено встречать посольство. Но об одном прошу вас – не провоцируйте, не появляйтесь в порту. Одному Золотому Дракону известно, что может произойти.

Они знают, что вы здесь. Но это не повод подставлять под удар себя и все наше дело…

Глава 8

Неотвратимое

Юй Цзиянь предпочитал тихий, затворнический образ жизни.

В своем доме на Ризен-стрит он занимался ботаникой, читал книги и время от времени прогуливался по парку. Иногда – попадал в переплет. Иногда – пил бренди с единственным близким другом Джоном Ортан-сом.

В его жизни были часы безмятежности – встреча рассветов на берегу Тамессы, вкусные сконы [6] из пекарни на углу или наблюдения за цветами и птицами. Были и часы ужаса и страха – когда он в очередной раз попадал под горячую руку националистов, лишенный любой защиты, кроме собственных бесполезных ку-лаков.

Но никогда еще его сердце не замирало так тоскливо от предчувствия чего-то необратимого, как в это солнечное утро – когда он вышел из дома, обернулся и встретился глазами со своим соседом, джентльменом в безупречно скроенной одежде песочного цвета, с тростью в руках и пронзительным синим взглядом.

– Вы…

Шесть лет назад

– Лейтенант, вы готовы? – он ожидал, что за ним пошлют слугу, но генерал Люй решил проведать его собственной персоной.

Генерал Люй любил удивлять.

– Готов, генерал Люй, – он последний раз бросил взгляд в зеркало.

Черные волосы коротко подстрижены.

Белая кожа без единого изъяна.

Лейтенантский мундир сидит идеально.

Он привык к традиционной одежде, но торжественность момента требовала быть при полном параде.

– Лейтенант Юй, вам оказана великая честь, – тихо сказал генерал Люй. – Но будьте уверены: не будь я убежден, что эта ноша вам по плечу, я никогда бы не назначил вас на нее.

– Благодарю вас, генерал, за заботу о моей судьбе и веру в меня, – ответил Юй Цзиянь, коротко поклонившись.

Генерал Люй первым вышел за дверь и остановился, пропуская Цзияня вперед.

– Идите. Вы настоящая гордость нашего штаба, лейтенант.

– Надеюсь, что ему это придется по нраву, – чуть усмехнувшись, ответил Цзиянь. – Не каждый день принимаешь с почестями политического беженца.

– И преступника, – ответил понимающей усмешкой генерал Люй. – Что творится на Бриттских островах – страшно представить. Донесения жуткие: одно другого краше. Слава Золотому Дракону, что мы сейчас не там.

– И вряд ли окажемся однажды, – кивнул Юй Цзиянь. – Что ж, наше место здесь.

Он расправил плечи и направился к выходу из штаба. Корабль приближался.

* * *

Принца он узнал сразу, несмотря на то что раньше видел только на парографической карточке королевской семьи – по идеальной осанке и прямому, яростному взгляду. Воинственный огонь превращал его синие глаза в предгрозовое небо. Невозможно было не восхищаться стойкостью юного принца – говорили, что за все время пути от Бриттских островов до Хань он не проронил ни слезинки. Хотя до сих пор оставалось неизвестным, выжил ли хоть кто-нибудь из его семьи.

– Его королевское величество, наследник Короны Бриттских островов, Голос Короля и друг фаэ, Джеймс Чарльз Блюбелл! – торжественное представление звучало в некоторой степени издевательски.

Но господин Шо просто выполнял свою работу.

Как и все здесь.

Не будь тайного соглашения между Бриттскими островами и Хань, юный Джеймс наверняка погиб бы. Некому было бы спасти его из дворца и тайно вывезти в лодке в открытое море, там, где дожидался корабль союзников.

В глазах всего мира Хань была несломленной жертвой агрессии бриттов. Теперь пусть бритты узнают, какого мощного союзника успели приобрести Блюбеллы – и таковой останется с ними до того, как прольется кровь последнего из рода.

Что-то подсказывало Юй Цзияню, что нрав Джеймса Блюбелла сдержать будет непросто, и этот день может настать раньше, чем надеется кто-то из них.

Юный принц был одет в простой черный сюртук без единой регалии – только вышивка по подолу, черным по черному, выдавала происхождение одежды. Королевский мирт и голубой колокольчик, вечные символы торжества королевского рода Блюбеллов – все, что осталось от великолепной пышности процветания их дома.

Принца неотступно сопровождали двое охранников.

– Генерал Люй Шань, – представил господин Шо. – Руководитель операции.

Принц Джеймс посмотрел на генерала Люй прямо и с вызовом. А потом поклонился – со сдержанным достоинством и все-таки словно бы выученно. Наверняка вопросами этикета при дворе занимался кто-то из Хань.

Стоило это выяснить.

Ознакомившись с донесениями, Юй Цзиянь успел выяснить, что вторжение во дворец было слишком хорошо спланировано для народного бунта, коим в глазах окружающих представал Призыв Просвещения. За громогласно высказываемым желанием построить новый просвещенный мир, где демократия и гуманизм станут основными ценностями общества, стоял хорошо продуманный и максимально жестокий план.

Несложно было догадаться, чей – перечень тех, кто теперь решал судьбу Бриттских островов, уже несколько недель лежал на его столе, прижатый тяжелой статуэткой небесной собаки фо. Имена и фамилии Юй Цзиянь успел выучить наизусть, подозревая, что ему, возможно, косвенно придется иметь с ними дело.

Генерал Люй четко обозначил позицию Хань: они дают убежище выжившему наследнику трона, но не скрывают это от мира. Пусть Бриттские острова знают, что победа не полная, что рано или поздно истинный король возьмет реванш.

Юй Цзиянь многое мог бы сказать по этому поводу, но не в его правилах было нарушать субординацию. Не на этой службе, не в этой стране, не в этой жизни.

– Лейтенант Юй Цзиянь. – Собственное имя в тот же миг вернуло его из размышлений в реальность. – Он будет сопровождать вас.

– Это будет честью для меня, – Цзиянь склонился в поклоне.

– Как и для меня, – серьезно ответил принц Джеймс, кланяясь в ответ.

По-ханьски он говорил с сильным акцентом, осторожно подбирая слова, но чище, чем большинство встреченных Цзиянем лаоваев [7].

Это определенно подкупало.

* * *

Когда с официальной частью было покончено, лейтенант Юй получил возможность разглядеть принца-изгнанника получше.

Ему было двадцать лет – солидный возраст для Бриттских островов, но по меркам Империи Хань он считался слишком юным. Среди бриттов царил культ молодости, воспеваемый вечно молодыми фаэ, смешавшими с королевскими отпрысками свою серебряную кровь. В Хань же считалось приличным ценить и уважать старость.

Ничего общего между двумя великими странами. Зато какой огромный потенциал.

Принц Джеймс выглядел так, словно сошел со старинных бриттских гравюр – или со страниц поэтических сборников тех поэтов, про которых шептались, что они были поцелованы фаэ. Гордый профиль, прямой, решительный нос, яркие синие глаза на бледном лице и черные как смоль волосы, густой волной спадающие на плечи.

Принц Джеймс был красив, юн, горд и изгнан из собственной страны.

Такого Юй Цзиянь не мог бы пожелать и злейшему врагу – не говоря уже о невинном мальчишке.

– Лейтенант Юй, мне не нужна нянька, – вот было первое, что он сказал спустя несколько дней после того, как обосновался в левом крыле особняка Синей Горы – одной из неиспользуемых, местами запущенных резиденций императора, который тот щедро пожертвовал во имя союза с Блюбеллами. – И надсмотрщик тоже. Поверьте, я не… не наложу на себя руки и ничего не сотворю безумного. Мне просто нужно побыть одному.

Юй Цзиянь вздохнул. Как будто он имел на это влияние.

– Вам следует обратиться с просьбой к генералу Люй Шаню. Без его распоряжения я не могу вас покидать на людях.

– Мне говорили, что вы поможете мне решать проблемы, а не что будете их создавать!

– Ваше высочество, я уверяю вас: делаю все возможное, чтобы не доставлять вам проблем. Но мы не знаем, насколько сильно обозлен новый Парламент нашим решением. Возможно, и у председателя Уолша найдутся свои люди среди ханьцев. Отношения наших стран сложны и запутанны – и меньше всего каждый из нас хочет, чтобы вы пострадали. После всего, что вынуждены были пережить.

Принц Джеймс замолчал, глядя в окно на аккуратно разбитый сад с каменной статуей в центре.

– Мне сказали, что никто не выжил, – пробормотал он. – Вы… Не могли бы уточнить? Я хочу знать точно.

– Вы боитесь, что вами будут манипулировать, ваше высочество?

– Я знаю, что мной будут манипулировать, лейтенант. Просто этот вопрос я хотел бы для себя прояснить. У меня есть брат, который отрекся после того, как женился на простолюдинке. Он одной со мной крови, пусть и не имеет больше права на престол по законам Бриттской империи – но фаэ всегда было плевать на законы. Главное: чья кровь течет в них.

– Сомневаюсь, что принца Андерса они считают камнем на доске [8]. Для этой политической игры он не помеха. Но я исполню вашу просьбу, ваше высочество.

– Лейтенант, могу я попросить, чтобы это осталось только между нами?

Юй Цзиянь против воли окинул его взглядом – принц сидел на низком диване, сцепив руки в замок на коленях, и упрямо смотрел перед собой, на едва заметное колыхание зеленых ветвей сливы.

В своей решительности он выглядел еще более юным.

И в то же время чувствовался в нем несгибаемый стержень, какой бывает только у тех людей, которые свято верят в свою правду и готовы бороться за нее до конца.

Его тоже сокрушат.

От этой мысли Цзияню стало почти физически больно.

– Да, ваше высочество. Это останется между нами, – тихо сказал он. – Как и любая ваша просьба.

– Благодарю вас, лейтенант, – принц встал и поклонился – уже намного увереннее, чем раньше.

Его язык также становился увереннее день ото дня.

– Я здесь для вас, ваше высочество, – чинно согнул спину Цзиянь и услышал в ответ:

– Зовите меня Джеймс.

Три года назад

За секунду до взрыва наступила полная тишина.

Юй Цзиянь успел увидеть, как побледнело лицо Джеймса, и, прежде чем он сумел шагнуть вперед, сделать что-то или хоть как-нибудь постараться остановить его, принц понесся по пристани вперед, представляя собой живую мишень.

– Ваше высочество!

Он бросился следом за ним.

Всего месяц прошел с тех пор, как разлетелись вести о повторном публичном отречении принца Андерса. Принц подтверждал перед Парламентом, что не имеет больше никаких прав на королевский престол и признает полное право председателя Чэйсона Уолша в управлении страной. Сам он клялся, что останется на родине своей жены, отрекшейся принцессы Миланы Мерн, и никогда не вернется на родину.

Злые языки говорили, что у Чарльза Блюбелла, покойного короля, был бастард, но о его судьбе никому не было известно. Доказательства тоже не находились, и слухи, кипевшие вокруг еще одного возможного претендента на престол, вскоре утихли.

И теперь единственным, кто мог оспорить права Чэйсона Уолша, оставался законный наследник Джеймс Блюбелл. Появись он на Бриттских островах сейчас, заяви свои права – и у Чэйсона Уолша больше не останется возможности держать руки чистыми.

Не он был тем, кто громил Вороний дворец во время Призыва Просвещения. Но настроение толпы меняется молниеносно. Где сегодня был бунт против власти, завтра царит скорбь по молодой принцессе и по старым добрым временам, где все было иначе и, конечно же, намного, намного лучше.

Вернись Джеймс сейчас – и невозможно будет предсказать, какую поддержку он получит и от кого. Юного принца любил народ. В Лунденбурхе его имя произносили исключительно с любовью и уважением.

А сейчас за его спиной – вся мощь империи Хань.

Несмотря на то что Чарльз Блюбелл едва не развязал войну с нынешним императором, неисповедимы пути дипломатии: к концу жизни покойного короля император стал его близким другом. И теперь не мог простить подлого убийства королевской семьи, представленного как благое дело во имя нового прекрасного мира.

Бритты не могли этого не понимать.

О том, что Джеймс Блюбелл жив, знали. Император не стал скрывать, что оказывает поддержку принцу. Лунденбурхские газеты полнились слухами и сплетнями. Где не говорили о Джеймсе, говорили о бастарде, о том, что истинная кровь фаэ свое возьмет, о том, что не может стоять во главе бриттского народа человек, в чьих жилах нет серебряной крови – а ведь Чэйсона Уолша фаэ не признали своим. Что будет делать господин председатель, когда Холмы откроются и фаэ потребуют объяснений? Уже только ради этого разумный человек оставил бы наследного принца в живых.

Не только право происхождения, но и магия были обязательными условиями короля.

Что ждет теперь Лунденбурх? Что ждет Бриттские острова?

Юй Цзиянь не мог дать ответ на этот вопрос. Он только знал, что Парламент не собирался мириться с нынешним положением дел.

Все три года их шпионы пытались выяснить местонахождение принца Джеймса, а послы снова и снова передавали требование выдать политического преступника в руки правительства Бриттских островов.

Вот только император отказывал им снова и снова.

И теперь – корабли в порту.

* * *

За секунду до взрыва стало тихо. Слышно было, как стрекочут цикады – и откуда бы им взяться здесь, в вечно шумном порту, столь далеком от императорских садов?

Однако цикады были.

И Юй Цзиянь услышал их – за миг до того, как ему в грудь врезалась острым краем доска, некогда бывшая частью настила.

– Спасите принца! – было первым, что он смог выговорить, когда первое потрясение прошло.

Вокруг кипела вода. Языки пламени плясали на уцелевших частях настила, кровь текла по груди, пачкая парадный мундир, и все это ощущалось отвратительно неправильным то ли из-за предсказуемости событий, то ли из-за того, что в центре оказался именно Юй Цзиянь.

А должен был принц Джеймс.

Они рассчитывали, что принц Джеймс выйдет встречать корабли.

И никогда не собирались снисходить до мирных переговоров. Это было так просто понять – сейчас, когда время, вязкое и тягучее, словно застыло посреди криков боли, четких военных приказов и треска конструкций.

Принц Джеймс не давал себя увести – и это было тем, что волновало Юй Цзияня больше, чем собственная репутация, будущее или даже жизнь, потому что и жизнь, и репутация, и даже будущее были сейчас неразрывными узами связаны с благополучием упрямого мальчишки.

В последний миг перед новым взрывом Цзиянь оказался перед ним, сделав то, что положено было каждому на его месте.

Положено каждому. А сделал – он один.

Тело взорвалось болью, и последнее, что он успел увидеть, – как генерал Люй силой уводит принца Джеймса с пристани.

А если за дело берется генерал Люй… можно быть уверенным, что бриттам ничего не удастся. Ведь что бы они ни предприняли, атака на порт была самой непростительной из всех ошибок, которые они только могли допустить…

Это было последней мыслью перед тем, как сознание оставило Юй Цзияня.

* * *

Когда он снова пришел в себя, над ним уже трудились лучшие биомеханики императора.

Как потом сказал генерал Люй – это была честь, оказанная ему за подвиг. За то, что закрыл своим телом принца Джеймса, был готов отдать жизнь за единственного наследника Великих Бриттских островов.

Боги, по словам генерала Люя, были довольны его поступком.

Ведь все боги связаны между собой, и ханьские драконы хорошо знакомы с фаэ. Делом чести и благородства для них было спасение последнего сына.

Даже если и найдется еще кто-то, в ком течет кровь фаэ – никого, кроме принца Джеймса, они официально не признают своим королем. По крайней мере, на данный момент.

Драконы допускают становление Парламента – в той же мере, в которой допускают становление принца Джеймса на пути к его истинному величию.

Что до Юй Цзияня, то ему был дарован второй шанс и вторая жизнь. Механические протезы поначалу слушались плохо, но биомеханики обещали, что он очень быстро освоится.

Это шаг в будущее, в конце концов, разве нет, лейтенант?

– Вы покажете нашей армии, что такое настоящий воин, – произнес генерал Люй так, словно вопрос был уже решен.

– Нет, – ответил тогда Юй Цзиянь в ужасе от того, какие слова произносит его собственный рот. – Я прошу отставки.

И сколько бы генерал Люй ни старался – у него не было ни единого средства, чтобы его переубедить.

Той же ночью Юй Цзиянь исчез – в шаге от того, чтобы стать народным героем.

В шаге от того, чтобы истинный король Бриттов признал себя его должником.

Единственное, чего Цзиянь никогда не мог объяснить даже сам себе: почему новую жизнь он решил начать в Лунденбурхе, проклятом городе, уничтожившем своих королей, пролившем драгоценную серебряную кровь, живущем под надвигающимся проклятием.

Наверное, все дело было в том, что воинское чутье Юй Цзияня подсказывало: однажды мир изменится и ему нужно будет быть там, где произойдут судьбоносные события.

Здесь и сейчас

До встречи, способной изменить судьбу, иногда остается несколько шагов.

Джентльмен с синими глазами сделал их так легко, словно каждый день сталкивался с призраками прошлого на переполненных лунденбургских улицах.

– Я, – он улыбнулся, и его улыбка показалась Юй Цзияню острой, как сталь.

Растерянный мальчишка исчез, точно его никогда и не было. Человек перед ним был похож на вышедшего на охоту волка, готового к бою, готового убивать.

А вы, я смотрю, все так же человек, обожающий неприятности. Признаю, эта встреча не случайна. Я поджидал вас. Пытался вычислить, оказались вы тогда здесь случайно или все-таки живете. Поставил на второе. И, как видите, угадал.

– Ваше вы…

– Т-с-с-с, лейтенант Юй, – джентльмен вскинул руку, обтянутую дорогой перчаткой, и прижал палец к губам Цзияня.

Цзиянь скривился.

– Мы оба живем теперь другой жизнью, не правда ли? Ни к чему проливать свет на бесславное прошлое. Будущее ждет нас, разве вы не достаточный образец прекрасного биомеханического искусства теперь?

– Вашими стараниями, – отступив, ответил Юй Цзиянь. – И я живу под своим именем и не вижу смысла скрываться.

– Нет смысла скрываться, когда никто не ищет, это правда, – кивнул джентльмен. – Разрешите представиться, раз на то пошло, – мистер Адам Сентер, эсквайр.

Он протянул руку, и Цзиянь вынужден был ее пожать. Со стороны ситуация наверняка смотрелась как встреча друзей – или незнакомцев – внезапная и случайная. С другой стороны, это и было внезапной и случайной встречей, как Юй Цзияню ни хотелось бы обратного.

– Вот как, мистер Сентер, – отнимая руку, проговорил Цзиянь. – Я так понимаю, что вы спасли мне жизнь несколько дней назад? Примите мою искреннюю благодарность. Полагаю, мы в расчете?

– Уверяю вас, я сделал это не из каких-либо корыстных целей. Я даже не сразу вас узнал.

– В таком случае тем более – примите мою благодарность. Не смею вас больше задерживать. Рад видеть вас в добром здравии… сэр.

* * *

Если бы Юй Цзияню пришлось объяснять, отчего он так позорно сбежал обратно в свою квартиру, наглухо закрыл все двери и окна и, не шевелясь, опустился в кресло, прикрыв глаза, он бы не смог объяснить это ничем иным, как отвратительным, давящим предчувствием чего-то неотвратимого.

Из дневника Амелии Эконит

Лунденбурх, сентябрь, 18**год

…никогда бы не подумала, что в одной кузине Рэйвен может быть столько ненависти и зависти одновременно! В последнее время я получаю много неоднозначных посланий в свою сторону, иногда – что скрывать! – даже угроз, но ни одно письмо из той многочисленной стопки корреспонденции не сравнится с сегодняшним визитом в тетушкин дом!

С тех пор, как стало известно, что именно мне выпала честь представлять новейшее изобретение мистера Мирта на Ежегодной выставке достижений, она мне покоя не дает. Готова поспорить, это юное дитя с трудом может вообразить, что именно представляет из себя паровая машина и для каких целей мистеру Мирту могу пригодиться я. Однако она без ложной скромности заявила, что мистеру Мирту следовало бы обратить внимание на ее кандидатуру, потому что она – помилуйте, короли фаэ! – гораздо лучше меня смотрится в костюме для верховой езды.

Это-то кузина Рейвен, которая в последнюю прогулку едва не упала со спины норовистого красавчика Бонни, убеждена, что справится лучше меня!

К слову, Габриэль намедни снова возил меня в павильоны и пустил в кабину паровой машины. С ума сойти, нынче на всех Бриттских островах лишь он один умеет управлять этим стальным чудовищем, а нынче это знание достанется еще и мне. Впрочем, пока эти знания сугубо теоретические: до открытия Выставки паровая машина с места не сдвинется. Я изучаю, как подавать пар, какими рычагами приводить ее в движение, а Габриэль обещал построить лично для меня модель рубки, чтобы я могла потренироваться в действии. Но ему нужно какое-то время для этого, а ведь он почти не отвлекается от работы.

Если честно, не очень понимаю, когда он успевает спать. Я стараюсь приезжать к нему как можно чаще – чтобы проверить, что он в порядке, хоть и выдаю это за визиты исключительно заинтресованности в паровой машине. Только я да Поуп – его дворецкий – как-то заставляем его отрываться от чертежей или вылезать из мастерской. Знаешь, я не видела более увлеченного человека, чем он. Это подкупает и заставляет сердце биться чаще. Вот бы я сама так увлеклась чем-то! Но я на это не способна. Мне остается лишь радоваться, что я стала частью чего-то великого, неоспоримо меняющего основы нашего мира.

Что обидно: у дома мистера Мирта меня время от времени поджидают озлобленные кебмены – не иначе, как те, у которых я «отобрала» это место, если ты слышал все эти сплетни, очаровав Габриэля своими щиколотками. Они ничего мне не делают, но от их взглядов и изредка долетающих оскорблений мне становится не по себе…

Глава 9

Воскресный завтрак

– Стало быть, Габриэль Мирт, дорогая моя? Не худший выбор для юной девицы на выданье, – старые лучистые глаза мистера Леннормана смеялись.

И делали они это столь заразительно, что мисс Амелии ничего не оставалось кроме как засмеяться в ответ.

– В твоем исполнении это звучит чудовищно пошло, дядюшка. Даже не думала, что ты способен опуститься до такого!

– До чего «такого»? – мистер Леннорман изобразил непонимание. – Каким бы заботливым дядюшкой я был, если бы не интересовался будущим своей племянницы?

– Полно, тебе прекрасно известно, на каких фронтах сражается твоя племянница – и это не войны невест! – Мисс Амелия поднесла ко рту ложечку крем-брюле и с наслаждением прикрыла глаза.

Из всех родственников только дядюшка Джеффри и потакал ее любви к сладкому, неизменно выбирая для завтраков исключительно лучшие кондитерские Лунденбурха. Сегодня к изысканному крем-брюле с сахарной корочкой прилагались воздушные печенья, хрусткие меренги и торт с заварным кремом.

Все было настолько красиво, насколько вкусно – и мисс Амелия с трудом отрывалась от завтрака даже ради перепалок.

Отдавая должное Джеффри Леннорману – он прекрасно это понимал и не торопил племянницу, позволяя насладиться моментом.

– Милая, – мягко сказал он. – Твой дядюшка все понимает, но вот могут ли остальные оценить всю силу твоей борьбы за женские права… Здесь меня терзают сомнения. Как минимум потому, что я вижу твоих родственников куда чаще, чем ты сама.

– Они убеждены, что у женщин уже есть все права. И то, что я делаю, не нужно, – обиженно проговорила мисс Амелия, отрываясь на миг от пирожных.

– Конечно. Их картина мира – суровое и тяжелое полотно классицизма, висящее в центре Лунденбурхского музея истории искусств и символизирующее собой что-то громоздкое и неутолимое. Ты же пытаешься быть одним из этих новомодных художников, подражающих гениям эпохи Возрождения богов, ты легкое дыхание ветра над стоялой водой. Ты пытаешься отнять у них эту картину, которой они привыкли любоваться изо дня в день, из года в год, но взамен предлагаешь легкий набросок на обратной стороне стихотворения мертвой поэтессы.

– Дядюшка, ты все усложняешь своими метафорами, – мисс Амелия откинула со лба локон волос, нахмурившись. – Я всего лишь пытаюсь… жить. Свою жизнь, единственную и короткую, потому что Король фаэ пока не появился из Холмов, чтобы украсть меня в страну радости и танца.

– Порой, дорогая моя, мне кажется, что только Король фаэ и выдержит твой ангельский нрав, – усмехнулся мистер Леннорман, с нежностью глядя на племянницу.

По его мнению, такое сочетание острого ума, не менее острого языка и железных принципов способно принести в жизни только горе и несчастье.

– Дядюшка, вы ведь не просто так пригласили меня на завтрак? – прозорливо улыбнулась Амелия краешками губ.

Иногда мистеру Леннорману хотелось, чтобы она была наивной прелестной дурочкой, лишенной способности видеть людей насквозь и того честолюбия, которым прокляли ее при рождении. Но Амелия тогда не была бы Амелией, верно? Он усмехнулся нахлынувшим мыслям и, прокашлявшись, проговорил:

– И даже не скрываю этого, милая. Весь Лунденбурх судачит о том, как ты без сопровождения навещаешь холостого молодого джентльмена и позволяешь втянуть себя в сомнительную авантюру.

– Когда мне было дело до слухов на приемах в гостиных, дядюшка?

– У тебя все еще есть семья, – он постарался смягчить голос, чтобы не задеть ее ранимое сердце. – У тебя есть матушка, которая, в отличие от тебя, считает приемы и гостиные необходимой частью своего существования. Ты могла бы быть… подобрее к ней. Ей и так тяжело приходится, с тех пор как…

– Если бы матушка свое упрямство направляла в правильное русло… – мисс Амелия хотела продолжить, но прикусила язык, явно не желая втягивать его в старый спор.

Он был за это благодарен, но все равно намерен был продолжать – если этот разговор не состоится сейчас, кто знает, какими средствами ему придется защищать племянницу в будущем?

* * *

Дядюшка любил ее, но матушка была его сестрой, его единственной кровной родней и его вечной ношей во благо семейного достояния. Поэтому он никогда не мог сделать сложный выбор между ними.

Мисс Амелия знала это и в глубине души давно смирилась с текущим положением дел, но иногда ее охватывали гнев и разочарование. Так случилось и сейчас.

– Дядюшка Джеффри, – выпалила она. – Я же от тебя ничего не скрыла. Более того – Габриэль не собирается ничего скрывать. Я слышала его споры с мистером Черчем. Он настаивает, чтобы папино имя было выведено рядом с его именем. И в выставочных описаниях, и… он патент тоже хочет оформить на двоих!

– Если все так, как ты говоришь, то твой Габриэль сущий безумец.

Мисс Амелия вздрогнула.

– Он не безумец. И папа не был.

Дядюшка прикрыл глаза и откинулся в кресле.

Стало слышно, как бьются о берег тихие волны Тамессы. Ее резкий запах стал особенно ощутим.

– Милая, когда беднягу Гилдероя обвинили, ты…

– Не надо говорить о том, что я была слишком маленькой! Я уже была достаточно взрослой, чтобы все понимать.

– Ты, как всегда, не дослушиваешь своего старого дядюшку. Я хотел сказать, ты не видела процесс изнутри. Ты не знала, что происходило. Никто не знает точно, но все сводится к тому, что твой отец был слишком… прогрессивен. Слишком хорош в своем деле. Зависть многих сгубила, не зря же фаэ так проклинают лжецов и завистников в своих песнях.

– Но мы-то живем не в песне! И потом, Габриэль точно не даст себя в обиду. Ты бы видел, как он держится. Такой убежденный в своем знании, такой твердый в своей уверенности – но он не замыкается в себе, как делал папа. Он превосходный оратор. Он заронил зерна интереса в тех мужланов, что претендовали на место водителя паровой машины. Поэтому-то они так и завелись. Им теперь кажется, что я украла их право поучаствовать в чем-то великом. Это Габриэль убедил их, что меняет мир!

– А ты?

– Я?

– Ты так думаешь? Что ты меняешь мир?

Мисс Амелия помолчала пару минут, выстукивая ложечкой ритм по фарфоровому блюдцу.

– Когда я увидела паровую машину… – медленно начала она. – В глубине меня поселился страх. Это ведь очень много железа. Очень много. Старый страх перед металлом. Смешно – фаэ давно ушли, и даже короля так давно нет на каменном троне, а страх перед металлом все еще в сердцах. А потом я поднялась в кабину этого монстра и… Я увидела мир совершенно иначе. Я увидела Бриттские острова, не разрозненные непониманием и расстоянием, я увидела нить – железнодорожные рельсы, которые связывают регионы и города. И поняла, что я буду первой швеей, которая проложит шов этой нитью.

– А ты уверена, что в тебе не говорит то, что это проект твоего отца?

– Это проект Габриэля Мирта, – твердо ответила она. – Я говорю так не из умозрительных заключений. Я видела все наработки и бумаги отца, которые Габриэль чудом нашел и сохранил. И видела, во что превратил это сам Габриэль. Если бы ты увидел, ты тоже понял.

– Мне достаточно того, что я вижу в твоих глазах, моя увлеченная леди.

– Папа мечтал о чем-то подобном. Он хотел сделать мир доступнее. Проще. Если бы не… – Мисс Амелия замолчала, кусая губы.

Мистер Леннорман дал ей перевести дух и не торопил с продолжением, поэтому она заговорила сама:

– Если бы не Призыв Просвещения. Король Вильгельм поддерживал папины идеи. Помню, как папа говорил о том, что наш король мечтает сделать Бриттскую империю единой, мечтает о едином союзе с Хань, мечтает закончить войны и все силы мира бросить на развитие прогресса и цивилизации. Король Вильгельм был так погружен во все новшества паровых технологий… Я знаю, ты не поддержишь меня, но я убеждена, что с появлением Парламента мы сделали шаг назад – от того, что могло бы быть.

– Тише, девочка моя, тише… – чуть нахмурился мистер Леннорман. – Я не сказал, что я не поддержу тебя. Но о таких вещах не стоит говорить в публичных местах.

– Я не столь важная персона, чтобы на меня были устремлены сотни глаз и ушей!

– О, милая. Так ты еще не поняла?

– Дядюшка, ты о чем?

– Чем ближе Выставка, тем более важной персоной ты становишься. Даже Габриэль Мирт остается в тени своего изобретения, прячась в сумраке своего поместья. Ты же остаешься на виду. Именно ты поведешь паровую машину по первой в мире железной дороге.

– Ох…

Мисс Амелия вздохнула. Ей еще не приходилось взглянуть на ситуацию в таком ключе. Но по всему выходило, что дядюшка совершенно прав.

* * *

– Пройдемся, милая? – спросил мистер Леннорман, когда кофейник опустел, а на тарелке с пирожным остались лишь меренговые крошки. – Погода прекрасная, грех упустить возможность пройтись бок о бок с такой прекрасной девушкой. Когда еще представится шанс!

– О, дядюшка! – засмеялась Амелия.

Вместе они пошли вдоль набережной. Мистер Леннорман бережно придерживал племянницу под руку.

– Говорят, в ближайшие дни пройдет заседание Парламента. Не иначе как будут подготавливать почву для появления паровой машины. Ведь мало будет ее представить! Надо будет создать условия для того, чтобы сделать ее частью простого, бытового мира. Вряд ли лунденбурхцы сейчас все как один готовы к возможности в считаные часы добраться до Эденесбурха…

– О, им только надо увидеть паровую машину в деле!

– Как ни прискорбно, но не все готовы принимать прогресс сразу и безоговорочно…

– Дядюшка! Мы говорим о тех людях, которые безропотно склонили головы перед Призывом Просвещения и позволили…

– Тссс! Амелия, дитя мое, не стоит столько громко говорить о таких вещах. Особенно прилюдно. И потом, Призыв Просвещения как раз встал на путь столь уважаемого тобой прогресса. Прошло всего шесть лет, а наша жизнь наполнилась техническими изобретениями, которые вряд ли были возможны, учитывая некоторый консерватизм покойной королевской семьи.

Мисс Амелия притихла. Разговор зачах сам собою. Мистер Леннорман задумался о том, сколько на самом деле правды было в его словах – и по всему выходило, что достаточно. Ведь это и была изначальная цель Призыва Просвещения – создание гармоничного, прогрессивного общества. Фаэ давно покинули земли людей, и глупо было дальше слепо продолжать следовать старым законам и традициям. Призыв Просвещения был затеян ради того, чтобы искоренить давний страх перед холодным железом, чтобы вручить людям бразды правления над самими собой.

Мистер Леннорман очень хорошо помнил, как все начиналось. Тогда никто и помыслить не мог, какой кровавый переворот замышляют чистые помыслом проповедники Призыва. И мистер Черч, нынешний глава Парламента, не нес и нескольких капель ответственности за жизни королевской семьи. Это были другие люди – те, кто решил, что может распоряжаться серебряной кровью и проливать ее на бриттскую землю.

Вряд ли кто-то когда-то узнает, кто именно отдал приказ убить королевскую семью. Но вот итог – кровь Блюбеллов в опале, а все его приверженцы так или иначе устранены.

И одним из этих приверженцев был Гилдерой Эконит, а значит, Амелия никогда не прислушается к доводам разума – особенно в тот момент, когда ей в руки дали возможность исправить хоть что-то.

Мистер Леннорман находился к королевскому двору ближе, чем хотелось бы ему самому – в частности, именно из-за стремлений Гилдероя Эконита наладить прогресс. Консервативность Чарльза Блюбелла никогда не казалась ему помехой. Он предлагал свои идеи снова и снова, говорил о них, воодушевлял наследников картинами прекрасного будущего. Все ради того, чтобы наследников почти не осталось, а его идеи были спасены разве что чудом.

Чудом был Габриэль Мирт, и мистер Леннорман недостаточно знал его, чтобы составить собственное суждение, но обладал достаточным количеством информации, чтобы спокойно оставлять Амелию на попечение этому человеку. Габриэль Мирт, как было ему известно, половину жизни провел в одном из поместий под Лунденбурхом, на землях Охотника фаэ, вместе со старшим сыном короля Блюбелла. Принц Андерс в свое время наделал немало шума, против воли отца женившись на эллинке и публично отрекшись от престола. С тех пор утекло немало воды. Принц Андерс и принцесса Милана живут в Элладе и с тех пор ни разу не высказывали желания навестить родину. Мистер Мирт приобрел особняк в городе и превратил его в обиталище сумасшедшего ученого. Да еще и, судя по оговоркам Амелии, приволок туда королевскую горгулью – и откуда только достал, не иначе как наследие принца Андерса – и дурит голову случайным посетителем, выдавая за предмет интерьера.

По словам Амелии, мистер Мирт и Поуп – так звали горгулью – находили это весьма забавным.

Словом, мистер Леннорман был совершенно уверен, что мистер Мирт был едва ли не единственным человеком в Лунденбурхе, кто, пострадав от Призыва Просвещения, едва не возглавил его. Кто способен обелить очерненное имя Гилдероя Эконита и заставить его дочь в прямом смысле направить Бриттские острова к новому будущему. Это одновременно воодушевляло и тревожило.

Репутация мистера Мирта ничем не была запятнана. Кажется, даже о его близости к королевской семье многие не знали, а кто знал, просто воспринимал как должное. Быть может, потому, что мистер Мирт скорбел тихо и скорбь свою направлял в дела. Может быть, потому, что обладал фантастическим талантом заводить друзей и при этом начисто игнорировать само существование недоброжелателей. Так или иначе, Парламент поддержал его начинание, а Амелия горела желанием восстановить справедливость для отца.

Это было похоже на идеальный союз.

Мистер Леннорман позволил себе на мгновение отвлечься и помечтать о том, что Амелия выйдет замуж, начнет носить красивые чепцы и… Водить паровую машину до Эденесбурха и обратно, не иначе. Мистер Леннорман вздохнул – эта девушка совершенно не была готова принять уготованную ей долю.

И, так как у нее уже была мать, поставившая себе целью свести с ума единственную дочь бесконечными требованиями, придирками и скандалами, мистер Леннорман, как любящий дядюшка, просто не мог позволить себе проявить свою заботу как-то иначе, кроме всеобъемлющей поддержки.

– Дорогая, не будет ли чрезмерно наглой просьбой представить старика мистеру Мирту?

– С удовольствием, дядюшка. И вовсе ты не старик! – засмеялась Амелия. – Если тебе не будет сложно сопровождать меня к павильонам, это можно будет устроить прямо завтра. Я буду тренироваться в кабине: мне надо вслепую называть кнопки, рычаги и винты – мистер Мирт хочет убедиться, что я все запоминаю правильно. Это будет очень увлекательно! Уверяю, тебе понравится.

– Не могу отказаться от столь щедрого предложения, дорогая. Заеду за тобой утром.

* * *

Мисс Амелия вместе с дядюшкой спустилась к реке. Здесь запаха Тамессы почти не было слышно, а солнце играло на ярких голубых водах. Вдали вздымался двухярусный мост, под которым неторопливо тащилась баржа с деревом.

Пока мистер Леннорман закуривал трубку, мисс Амелия оперлась на перила, завороженная неторопливым движением громадного корабля.

– Прекрасное зрелище, мисс, не так ли? – спросил высокий джентльмен, вставая рядом с ней. – Медленное, неотвратимое движение. Похоже на тяжелую поступь судьбы.

Мисс Амелия обернулась и замерла, встретившись взглядом с пронзительно-синими глазами. Незнакомец был красив – словно сошел с гравюры, изображающей явление фаэ из Холмов. Черные волосы выбивались из-под цилиндра и были небрежно стянуты в хвост толстым шнурком из ханьского шелка. Песочного цвета костюм подчеркивал крепкую фигуру – быть может, этот человек занимался спортом или борьбой. Тяжелая трость в его руке выглядела оружием, а не подспорьем для ходьбы.

От него еле ощутимо пахло мылом и сандалом.

Мисс Амелия слишком часто встречала на званых ужинах располневших лордов и их изнеженных сыновей, которых матушка постоянно прочила ей в мужья, что красота незнакомца ее поразила.

Осознав, что нарушает все приличия, столь беззастенчиво изучая взглядом постороннего человека, она вспыхнула и отвернулась, вернувшись к успокаивающему зрелищу – плывущей по реке барже. Из-под тяжелого днища расходились веером широкие волны с белыми барашками, блестящими на солнце. Баржа издала тихий, низкий гул, словно приветствуя наблюдателей, и незнакомец приподнял цилиндр в приветственном жесте.

– Мы живем в удивительное время, – доверительно сообщил незнакомец. – Эта баржа сделана из железа, но при этом везет дерево. Удивительный союз, который еще недавно был невозможен. Страх фаэ перед железом передался людям и был силен многие сотни лет. Но вот железо плотно вошло в обиход, и теперь все, все вокруг приобретает железные очертания. А фаэ передали нам сокровенные тайны механизмов, но сами всю жизнь работали только с деревом…

– Фаэ давно покинули нас, – тихо ответила мисс Амелия. – Как и их потомки. Все, что можем мы, – стараться делать свою жизнь проще. Не зависеть ни от кого.

– Независимость – самая иллюзорная мечта, которая только может растравить душу человека. Мы все связаны невидимыми путами друг с другом, с обществом… Нас держит долг и честь.

– Долг и честь как раз и делают нас свободными. Свободными в выборе в первую очередь.

– Странно слышать столь смелые речи от женщины, – по губам незнакомца скользнула улыбка.

Мисс Амелия не удержалась и улыбнулась в ответ.

– Странно слышать, как женщина спорит с мужчиной? Погодите, пройдет совсем мало времени, и каждая женщина Бриттских островов освободит свой голос.

– Да вы революционерка? – усмехнулся он.

– Я суфражистка, – гордо ответила мисс Амелия. – И мой путь хоть и сложен, но важен и единственно правилен.

– Приятно видеть упорство, сравнимое с моим собственным, – в его синих глазах плясали веселые огоньки. – Прошу прощения, юная леди, мне пора идти. Был счастлив встрече с вами.

Прежде чем мисс Амелия спохватилась, он уже подхватил ее руку в кружевной перчатке в свою и бережно поднес к губам, не целуя – лишь намечая поцелуй.

Она смущенно отдернула руку. Незнакомец улыбнулся на прощание, кивнул подходящему мистеру Леннорману и небрежной походкой направился к стоящему неподалеку кебу.

– Кто это был? – спросил мистер Леннорман, плохо скрывая беспокойство за расслабленным тоном.

– Не знаю, он не представился. Просто… Поговорили о том, в какое удивительное время живем. Совсем коротко – он поспешил избавиться от меня, стоило заговорить о правах женщин.

Мистер Леннорман изобразил сокрушенный вздох.

– Таким образом, еще один мужчина, которого ты отпугнула, даже не представившись. О, Амелия, твоя мать будет безутешна.

Мисс Амелия шагнула назад и сделала книксен.

– Такие уж мы, девушки нового времени. Меняется мир – меняемся и мы.

– Остается надеяться, что этот джентльмен не появится в ближайшее время на семейном обеде у твоей матушки, – рассмеялся мистер Леннорман. – Как бы то ни было… О дева, отрицающая любые узы, соблаговоли взять старика под руку – для увядающей старости ты украшение!

– Дядюшка, только не поэзия, умоляю! – мисс Амелия засмеялась в ответ, обхватывая его руку и прижимаясь щекой к твидовому рукаву. – Прогуляемся?

Из дневника отрекшейся принцессы Миланы Мерн Габриэлю Мирту

Эллада, сентябрь, 18**

…мой дорогой, что-то меняется вокруг. В мире. Я чувствую это, хоть я, в отличие от вас с Андерсом, никогда не была связана кровью с малым народцем. Но даже меня тревожит дух перемен.

Я знаю, ты до последнего намерен отрекаться от очевидного, но уже скоро и ты не найдешь в себе силы этому противостоять. Ты снова вступишь со мной в спор. Не надо. Я знаю. Знаю все, что ты скажешь. Но в ответ спрошу – разве Поуп не слушается тебя? Разве он не говорит с тобой так же легко и свободно, как с Андерсом? Сколько я ни пыталась, я не смогла заставить его ни заговорить, ни пошевелиться – мой голос для него что ветер в лесу. Может, он слышит меня, но и только. Я могла говорить с ним, только когда Андерс пробуждал его – или ты. Вот и сейчас ты пробуждаешь его одним своим присутствием. Это ли не доказательство твоего права крови?

Габриэль, ты вправе жить своей обычной жизнью. Никто у тебя не в силах это отнять. Хотя… Когда я читаю лунденбурхские газеты, я не могу не улыбаться, думая – вот что для тебя «обычное». Жду с нетерпением, когда твое изобретение увидит свет.

Но пишу я тебе не ради этого. Пишу предупредить: мои осведомители в Хань говорят, что Джеймс Блюбелл покинул страну на корабле, уходящем в Лунденбурх. Ума не приложу, зачем Джеймс покинул убежище – но если это и в самом деле произошло, ожидать можно чего угодно. Мой человек в дипломатическом корпусе утверждает, что Джеймс больше всего похож на дикого раненого зверя. Он взбешен, он бредит планами мести.

Если встретишься с ним – беги. Это уже не тот человек, которого мы знали и любили.

Мы все уже совсем не те люди…

Глава 10

Право на смерть

Джон Ортанс услышал, как хлопнула дверь мастерской, и поспешил выключить паяльник – не хватало еще случайно задеть край детали из тончайшего листа металла. Пока Шершень не выполнил свою часть уговора – а сам Ортанс не придумал, где добыть денег, чтобы с ним расплатиться, – он пытался создать замену биомеханике Цзияня из подручных средств.

Но раз за разом терпел поражение, убеждаясь снова и снова – ханьские технологии ушли далеко вперед.

Месяц. Всего месяц – который Юй Цзиянь будет страдать, а механические протезы рвать его кожу, вынуждая тело кровоточить.

Сама идея биомеханического сращивания живого человека и металла была не нова и пришла к людям от фаэ. Точнее, от великого целителя фаэ Диана Кехта, который прирастил серебряную руку одному из королей фаэ.

Ортанс не был великим целителем. Он даже ни разу не пробовал проводить такую операцию – в отличие от других механиков. Результаты чужих трудов он бережно собирал в отдельную папочку, и неудачных опытов было гораздо больше, чем удач.

И даже в просвещенном Лунденбурхе на таких, как Цзиянь, косились с отвращением – биомеханические люди вызывали ощущение чего-то странного, чужеродного. Хотя Ортанс предполагал, что виной тому все же ханьское происхождение, а не биомеханика.

Будь у Чэйсона Уолша механическая рука, к нему бы относились все с тем же раболепным уважением.

А тихую, тщательно скрываемую ненависть к ханьцам в сердцах обычных бриттов Парламент взрастил очень умело – никак не мог простить ни укрывание принца Джеймса, ни уничтоженные при штурме бейджинского порта корабли.

Он бросил взгляд на расправленную на столярном столе газету. Идея, пришедшая в голову утром, начинала походить на что-то большее.

Но все потом.

Сейчас к нему пришел гость, и Ортанс не собирался поступаться правилами приличия.

– Добрый день, Цзиянь, – он вышел из мастерской, на ходу вытирая руки перепачканным в пятнах сажи, копоти и чего-то неопределимого полотенцем. – Ох… Да на вас лица нет. Вы как будто призрака встретили.

Цзиянь, не спрашивая разрешения, опустился в кресло. Выглядел он ни больше ни меньше, чем поломанной куклой. Даже когда его избили, он выглядел лучше.

– Может, и встретил, – сказал он, и его ханьский акцент вновь стал слышен. – Призрака. Или наваждение. В любом случае – кое-кого, кого здесь быть не должно.

Ортанс отложил в сторону многострадальное полотенце и сел в кресло напротив Цзияня. Бутылка виски и пара стаканов обнаружились на полке под низким столиком – прошлый вечер Ортанс провел сугубо по-холостяцки, распивая виски сам с собой и размышляя, где механику с его талантами найти способ быстро и просто заработать приличную сумму денег.

Цзиянь молча протянул руку и взял стакан. Выпил тоже молча – словно за покойника. Ортанс молчал, зная, что торопить Цзияня не стоит: все сам расскажет, а если давить, то замкнется еще больше в себе.

– Слышали о решении Парламента? – тихо спросил Цзиянь.

Как это относилось к его состоянию, Ортанс не понимал, равно как и не понимал, что вообще такого мог решить Парламент. О народец, он даже забыл, что сегодня прошло заседание Парламента. На нем наверняка что-то решили. И это что-то затронуло не только жизнь лунденбурхцев, но и сильно огорчило Цзияня.

– Надеюсь, они не решили изгнать всех ханьцев из Лунденбурха? – полушутя предположил Ортанс, делая большой глоток.

Цзиянь покачал головой. У Ортанса отлегло от сердца – ненадолго. Он достал кисет и принялся набивать трубку табаком.

– Это утешает. Значит, лично за вас мне не стоит переживать и прятать вас в подполе мастерской? – спросил он.

Цзиянь вздохнул.

– Видите ли… Парламент только что запретил любому члену королевской семьи возвращаться на родину. Если кто-то, в ком течет кровь Блюбеллов, вернется из изгнания, добровольного или нет, и посмеет ступить на землю Бриттских островов, любой человек будет иметь право стрелять на поражение. Более того – они назвали это обязанностью! Обязанностью любого простого человека застрелить наследника трона, если только он вернется в страну!

Голос Цзияня сорвался на крик. Ортанс вздрогнул – ему еще не приходилось видеть друга таким.

За этими новостями явно стояло что-то… личное.

– Но вы же не наследник Блюбеллов… надеюсь?

– Нет, – криво усмехнулся Цзиянь. – Не наследник. И уж точно не тот, кого обязуют стрелять в человека просто потому, что узурпаторы до сих пор – спустя целых шесть лет! – трясутся над своим местом и понимают, что незаконно занимают чужой трон.

– Цзиянь, – Ортанс перегнулся через стол и взял его за живую руку. – Почему вас это так взволновало? Скажите мне. Я не смогу вам помочь, если вы не будете со мной искренни.

Он встретил беспомощный взгляд Цзияня.

– Я… Проклятые дети Даннан, Джон, вы же ничего не знаете обо мне. Но вы мой друг, и вы… Вы уже столько для меня сделали. Я не хочу вас втаскивать еще и в это.

– Считайте, что уже втащили. Что произошло? Почему вас так напугал этот указ?

– Потому что наследник Блюбеллов… – Цзиянь резко вздохнул и закончил едва слышно: – Здесь.

– Что?..

На мгновение Ортансу показалось, что он ослышался.

– Он здесь. В Лунденбурхе. Я его встретил – не далее как вчера. Я не верю в то, что все это совпадение, Джон, не верю. И я не знаю, что могу сделать.

* * *

Цзиянь знал, что может сделать – подкараулить Джеймса на углу дома, выяснить, где он живет, передать ему наконец проклятое приглашение на ужин.

Как извинение за то, что сбежал.

Как попытку хоть что-то понять в резко пошатнувшемся мире.

Но держать все в себе он не мог. Ноги сами вынесли его из дома после ночи, полной тяжелых кошмаров, запаха гари и свинца. Под веками отпечатался огонь и разлетающийся в щепы причал.

Он пришел к двери Ортанса и замер в нерешительности перед дверью, а потом шагнул внутрь, потому что если и был во всем мире человек, которому он теперь мог доверять – это был Джон, который сам связал их руки вместе безумной сделкой с Шершнем, да и вся их дружба была чистым безумием.

И все-таки Цзиянь был здесь.

– Он. – Голос Ортанса звучал предельно спокойно. – Наследник Блюбеллов. Скажите же, речь об Андерсе? Изгнанном принце?

– Да нет же! – повел рукой Цзиянь, словно отгоняя настойчивые видения. – Джеймс.

– О.

Ортанс сделал слишком большой глоток и закашлялся. После чего, откашлявшись, долго вытирал усы носовым платком, вертел его в руках и не смотрел на Юй Цзияня.

– Знаете, друг мой… – медленно начал он, все так же глядя в сторону. – До этого момента я не считал возможным допрашивать вас о вашей жизни. Ваше прошлое, ваше настоящее и даже ваше будущее, считал я, должно волновать меня ровно настолько, насколько позволяете вы сами. Я считал, что хватит и тех крупиц знаний о вас, которые вы сами мне даете – я, в конце концов, джентльмен и должен с уважением относиться к чужим личным границам. Это замкнутый и нелюдимый ханец с тяжелой судьбой! – думал я и молчал. Но вот вы приходите ко мне и называете изгнанного принца просто Джеймс. Ума не приложу, что мне думать теперь. Не хотите рассказать чуть-чуть, самую капельку больше того ничего, что рассказывали до этого?

– Ох, – Цзиянь был шокирован этой отповедью.

Ведь положа руку на сердце, до этого мгновения он был уверен, что представляет для Джона Ортанса интерес и ценность лишь механическими частями своего тела.

Кажется, обе стороны здесь были недостаточно откровенны друг с другом.

И, кажется, очень зря.

– Я… – Цзиянь сглотнул, начав говорить – словно прыгая в ледяную воду. – В Хань я служил в особом императорском полку. Здесь это назвали бы секретной службой. Незадолго до того, как ваши бунтовщики начали кровавую резню, придумав для нее красивое название и великую миссию, секретная служба короля Чарльза связалась с императором и попросила помощи. Народные волнения ощущались очень сильно. Было ясно, что грядет буря. Я читал отчеты…

Недовольство народа.

Стареющий король.

Фаэ, покинувшие людей и ушедшие в Холмы.

Старые легенды забываются, когда новое поколение перестает их повторять. В то время как Хань чтит своих богов, бритты своих забыли.

– Фаэ давали силу вашему королю так же, как наши боги – нашему императору, – Цзиянь стиснул в пальцах металл неживой руки. – Ваша королевская семья знала, что не все так просто, что фаэ на самом деле не покинули своих подданных, но знал ли об этом простой народ?

– Постой. Вы говорите так, как будто король Чарльз знал о грядущем бунте…

– Знал. По крайней мере, догадывался. У него было много ушей и глаз в городе. Но, как видите, это его не спасло. А мы… опоздали.

Когда ханьский корабль пристал в дальнем порту в устье Тамессы, королевский дворец уже захлебывался от потоков крови. Уилмод, старый дворецкий, организовал вывоз принца Джеймса Блюбелла – единственного, кто выжил в той резне.

– Говорили, мальчик готов был защищать свою жизнь с отцовским мечом. Пришлось уводить его силой. Это единственное, что удалось сделать.

– Ваши люди спасли одну жизнь. Это не так мало.

– Уговор был на все. В том числе с фаэ. Потому они так оскорблены.

– Вы были среди спасателей? – вдруг спросил Ортанс.

– Я?.. – Цзиянь растерялся. – Нет. Я был на принимающей стороне. В мою задачу входила охрана и сопровождение принца. Я его подвел…

– Это… – Ортанс встал с кресла, в два шага преодолевая разделяющее их расстояние, и опустился на одно колено, взяв в руку механическую ладонь. – Кто на самом деле в этом виноват?

Цзиянь встретил его взгляд и тихо ответил:

– Бритты.

Вспоминать произошедшее в порту было больно. Но необходимо. Подробности раскрываются в памяти, подобно лепесткам розы. Окровавленной, брошенной на пепелище, изъеденной огнем, но все-таки розы.

Потому что в его службе были хорошие моменты. Прекрасные. Лейтенант Юй Цзиянь ни на минуту не пожалел, что связал себя с дипломатической службой. И миссия по спасению бриттской королевской семьи казалась ему той самой целью, ради которой он был рожден на свет.

Взрыв лишил его всего: веры в будущее, в возможность мирного союза, лишил его даже его собственного тела. Искалеченным он не считал себя вправе возвращаться на службу. Даже несмотря на усилия лучших врачей Хань, он остался всего лишь половиной от прежнего себя.

– Так я уехал в Лунденбурх.

– Почему сюда? Если бритты сделали это с вами?

– Я не знаю сам. Возможно, хотел что-то для себя понять. Думал, что раз они у меня что-то отняли, они и смогут вернуть? Сейчас я понимаю, насколько глупо это звучит.

– И нисколечко не глупо! – горячо возразил Ортанс. – Окажись я на вашем месте, кто знает, как я бы лечил свои раны? У каждого свой путь и свой бой. Вы ведете свой с завидной честью. Я механик. Не представляю, как бы я пережил потерю руки – пусть даже с биозаменой. Наверное, просто спрыгнул бы с крыши к детям Даннан на радостные поминки…

Цзиянь позволил себе улыбнуться. Невероятный оптимизм, который отличал характер его друга, мог, наверное, заставить и мертвеца поверить в светлое будущее.

– А что Джеймс? – не смог побороть любопытство Ортанс – хоть и понимал, какая опасность стоит за подобным вопросом.

– Джеймс остался в Хань. И, насколько мне известно – хоть я не поддерживал контактов с прежними соратниками и друзьями, – оставался там на протяжении всего этого времени. О нем должны были хорошо позаботиться. Тем страшнее мне видеть, что он вернулся. Я успел узнать его нрав достаточно хорошо, чтобы сейчас подозревать худшее. Он принес с собой перемены. Какие – нам только предстоит узнать.

– И вы считаете, что приказ Парламента как-то связан…

– Не могу исключать подобной возможности. Слишком уж все совпало. Джеймс отнюдь не идиот и не будет себя подставлять под удар, он здесь под чужим именем, да и внешность его сильно изменилась. Но никогда не знаешь, где тебя подстережет прошлое. А может, Парламент, объявляя право на смерть, действительно перестраховывается перед новой веткой реформ – которые, я уверен, многие воспримут в штыки. Чем дальше, чем громче ропочет народ…

– Это из-за фаэ.

– Глупо было бы думать, что Призыв Просвещения откроет путь из Холмов обратно – раз фаэ решили уйти.

– Все из-за изгнанного принца…

– Принято говорить – отрекшегося.

Цзиянь усмехнулся.

– Но вы же понимаете, что принц Андерс был именно что изгнан? Раз это понимаю даже я, иностранец…

– Даже вы, иностранец из разведки союзного государства! – всплеснул руками Ортанс.

Глаза его, несмотря на серьезность разговора, блестели искорками смеха. Цзиянь прикусил губу, чтобы не рассмеяться невольно, разрушая важность момента.

– Допустим. Я это понимаю. Вы это понимаете. И – конечно – это понимает народ. Вот причина, по которой фаэ начали покидать людей. И Призыв Просвещения только убедил их в этом.

Ортанс поднялся с пола и прошелся по комнате, разминая затекшие в неудобной позе ноги.

– Тут вы правы. Если бы Парламент изначально решил бы поддерживать просвещение вразрез с королевской политикой… Не начал бы с того, что избавился от неугодных. Слишком далеко видящих. Слишком преданных.

– Вы имеете в виду?..

– Гилдерой Эконит. Славный был малый. Случалось встретить его пару раз – замечательный был человек, всегда полон идей. Кстати, вот ведь интересно, совсем недавно я снова встретил эту фамилию…

Цзиянь поднял бровь.

– Разве его не предали забвению?

– Ну, семья-то у него наверняка оставалась…

Ортанс зашагал по мастерской, теперь уже прицельно что-то разыскивая. В одной из недавних газет он совершенно точно видел что-то, связанное с фамилией Эконит, но где теперь эти газеты, не пустил ли он их на растопку, и…

Среди кипы подготовленных для торжественного сожжения в горниле камина газет Ортанс через некоторое время сумел обнаружить ту самую. Вернулся в свое кресло, сел напротив Цзияня и зашуршал позавчерашней бумагой.

– Вот! – воскликнул он, и в голосе его сквозило неподдельное изумление. – Вот оно! И… Послушайте, друг мой, давайте отвлечемся от нашего с вами печального диалога – позвольте зачитать вам одну интереснейшую заметку. Поверить не могу, что не обратил на нее внимания сам. Возможно, сейчас нам на руку играет сама судьба.

* * *

– И что вы предлагаете? – тон, которым Юй Цзиянь задал вопрос, не оставлял сомнений, что он все уже понял, но давал возможность Ортансу сделать последний возможный шаг назад.

Который Джон, конечно же, делать не собирался.

– Бросьте, друг мой. Нам с вами нужны деньги, и это прекрасная возможность их заработать. Весьма… благородным способом.

– Вы правда находите это благородной задумкой или всего лишь стремитесь уговорить меня? – поднял бровь Цзиянь. – Как по мне, дело пахнет дешевым эпатажем, а сама идея нереализуема в корне…

– Вы ошибаетесь. – Ортанс потянулся через стол, чтобы обновить виски в стаканах. – Никто не стал бы рисковать своей репутацией и добрым именем ради дешевого эпатажа. Все выглядит донельзя серьезно.

– Подождите… – Цзиянь сощурился. – Вы сказали – мистер Габриэль Мирт?

– Да. Вам знакомо это имя?

– Сейчас начал вспоминать. Этот человек – или же его полный тезка, хотя в совпадения я не верю – вырос и прожил большую часть жизни вместе с опальным принцем Андерсом. Это объяснило бы его связь с Эконитами…

– А что думаете про то, что мисс Амелия Эконит станет первым водителем этой… паровой машины?

– Думаю, что в таком случае она дочь своего отца.

– Безумие.

– Согласен.

– Так каково ваше решение?

Цзиянь сделал большой глоток.

– Если вы настаиваете – повторюсь, если вы настаиваете и если вы уверены, что хуже от этого не станет ни одной стороне, – я предложил бы отправиться на переговоры. Кто знает, какого рода помощь на Выставке на самом деле нужна мистеру Мирту?

– В заметке он разыскивает механиков, рабочих и сопровождающих в самом павильоне. Чего бы он ни искал, а лучший механик в городе у него будет, – без ложной скромности прижал руку к груди Ортанс.

– Нет, я могу понять, зачем ему вы. Как и зачем он вам – бросьте, Ортанс, вы, и не будучи обремененным мной, ухватились бы за эту возможность, я вас знаю. Но я…

– Вы уникум, мой друг. И мистер Мирт определенно не откажется от вашего сопровождения на Выставке. А ваш опыт?

– Сомневаюсь, что чем-то он в самом деле поможет…

Ортанс почесал подбородок. На самом деле помимо денег им двигали любопытство и азарт.

Паровая машина, обещание построить железную дорогу и охватить паутиной дорог все Бриттские острова, дочь Эконита, с триумфом возвращающая доброе имя и память об отце, вдохновленный изобретатель, связанный с королевской семьей…

Все это смотрелось весьма соблазнительно.

Или же Цзиянь прав, и он просто престарелый авантюрист.

– Мы навестим его завтра, я думаю, – кивнул Джон. – А сейчас давайте прикончим уже этот виски – я клянусь, после такого вечера он просто напрашивается.

– Да уж, вечер не из простых, – вздохнул Цзиянь, заново наполняя стаканы и удивляясь тому, как разговор от права на смерть для королевских персон перешел к паровым машинам и безумным перспективам – таким же безумным, как изобретатель.

Который, к счастью, не попадает под объявленный Парламентом призыв – но само его существование дает повод к более близкому знакомству.

Он никогда не был в планах генерала Люя.

О нем никогда не говорили.

Притом что Габриэль Мирт стоял в шаге от короля большую часть жизни.

Это вызывало определенное любопытство, и Цзиянь сам удивился тому, что интерес этот возник в его сердце – как он думал, давно остывшем к любым политическим играм. Не иначе как Джеймс обладал способностью поджигать взглядом все, с чем соприкасался.

Да, решительно кивнул сам себе Цзиянь. Проще всего обвинить во всем Джеймса. С этого он и начнет.

Из дневника Габриэля Мирта

Лунденбурх, Октябрь, 18** год

…подготовка к Ежегодной Выставке достижений идет своим чередом, и, казалось бы, о чем мне волноваться? У меня ведь есть буквально все. В отличие от многих других участников, у меня есть покровители, готовые за меня договариваться обо всех нюансах и даже построить мне ангар.

Слышал, что в этом году чудовищно подняли взносы для участников. И это так они собираются развивать науку?

Что до меня – если бы кто-то поинтересовался моим мнением на этот счет, хоть этого никто не делает, а стоило бы! – наука должна быть доступна всем. И таланты, особенно самобытные самородки, должны иметь возможность попасть на Выставку и представить свое изобретение в любом случае! А не заплатив баснословную сумму…

В целом Выставка вызывает у меня все больше и больше вопросов. Я был ослеплен своим делом и восхищен открывающимися перспективами, и теперь мне стыдно, признаться, за того Габриэля, который вел эти заметки еще пару месяцев назад.

Здесь я должен поблагодарить детей Даннан за судьбоносную встречу с Амелией, которая не только решительна, но и умна, проницательна… И красива, хотя, как она меня просветила, не стоит судить женщину по красоте, ей может быть это неприятно: когда мужчина оценивает уместность шляпок и туфель, в то время как женщина своим умом пытается чего-то достичь. Амелия много рассказывает мне о женщинах, которые творят чудеса в области науки! Но пока это не выходит за пределы узкого круга заинтересованных. Не говоря уже о таких перспективах, как участие в Выставке. Я обещал Амелии, что, как только мы закончим с паровой машиной (не только представим ее, но и должным образом запустим железную дорогу… и не одну, мои амбиции простираются до Эденесбурха и дальше, дальше!..), так вот, когда мы закончим наше общее дело, я обязательно составлю кому-то из ее знакомых протекцию. Так, постепенно, мы сделаем науку доступной для всех. Само присутствие Амелии придает мне сил для свершений. Кажется, я готов сдвинуть мир.

Поуп смеется, когда я читаю ему заметки вслух. Говорит, про Амелию я пишу теперь больше, чем про паровую машину. А я считаю, что, наоборот, недостаточно времени уделяю ей. Думаю, что должен пригласить ее на ужин. Отблагодарить за все, что она делает для меня.

Что до паровой машины: чем ближе Выставка, тем сильнее я ощущаю свою беспомощность. Мне совершенно не хватает рук! А из-за скандала с лордом Дарроу я решительно отказываюсь искать помощи в клубе. Пожалуй, стоит дать объявление в газету. Довольно смелый шаг… Но я люблю рисковать. Возможно, еще несколько судьбоносных встреч не будут лишними…

Итак, решено – пишу объявление. Но как его составить? О, я могу собрать любой двигатель, но, когда дело доходит до взаимодействия с людьми, я чувствую, что у меня немеют руки. К ним нужен особый подход – не такой, как к механизмам. Люди… всегда были непостижимыми для меня. Однако я справлялся и не с такими трудностями. Поуп принес чай. Самое время взяться за работу…

Глава 11

Слово и дело

Адам Сентер – Джеймс Блюбелл, прикрывающийся удачной личиной, – расположился в своем любимом бельведере в розовом парке. Раскинувшись на мраморной скамейке, на которую Ронни предусмотрительно положил бархатные подушки, он не спеша перебирал страницы газеты, выискивая для себя что-то интересное или же полезное.

Рядом с ним лежала целая кипа газет – вместе с утренней прессой он прихватил пару вчерашних газет с целью вырезать из них заинтересовавшие его места. Таких было немного: объявление о помолвке дочери председателя Парламента Чэйсона Уолша, сообщение о восстановлении работы шахт по добыче угля и полный боли и отчаяния призыв о помощи одинокого гения. Послание Габриэля Мирта он осторожно вырезал швейными ножницами и ими же придавил к столу, чтобы особо рьяный порыв ветра не унес листок.

– Что это, сэр? – робко поинтересовался Ронни.

Мальчик принес чай и пару домашних булочек. Это стало молчаливой традицией – Ронни и его семья хотели выразить почтение Джеймсу, и тот не счел возможным отказаться. Тем более в его деле, как бы он ни хотел сделать все один, понадобятся помощники. И Ронни прекрасно подходил на эту роль – исполнительный, честный и верный. Последнее важнее всего – где в раздробленном парламентской машиной реформ Лунденбурхе Джеймс нашел бы еще такое верное сердце.

– Это? Один изобретатель пытается сдвинуть эту неповоротливую страну с места. Признаюсь, с удовольствием посмотрю, как у него это получится.

– А кого он ищет, сэр?

– Кого? Наверное, тех, кого искал бы любой другой изобретатель, метящий повыше: хороших механиков, крепкие руки, горящие энтузиазмом сердца…

Вот ирония, подумал Джеймс, что два человека одновременно жаждут одного и того же. Как жаль, что не все можно отыскать, просто дав объявление в «Вести Тамессы».

– Надеюсь, у него все получится, – искренне сказал Ронни, изучая заметку. – А это правда, что в этой… паровой машине будет женщина? И что она будет управлять ею, как мужчина лошадью?

– Скорее как мужчина кебом, – улыбнулся Джеймс. – Было бы интересно посмотреть на это. А тебе?

– Еще как, сэр! Жаль, что на эту Выставку надо покупать билеты. У меня есть некоторые накопления, но билет очень дорогой, а отец никогда не позволит потратить деньги на такого рода дела. Глупости, скажет, вот и весь разговор.

– Однако… Думаю, тебе не пришлось бы тратить деньги, вздумай ты кого-то сопровождать?

– Вот дела… Кого бы я мог сопроводить, сэр?

– Например, меня? – Джеймс едва не рассмеялся, глядя на растерянное лицо мальчишки. – Возможно, я соберусь туда и как-нибудь возьму тебя с собой.

– О! Это было бы так интересно! А вам туда зачем, сэр?

– Я хочу стать меценатом. Знаешь, что это?

– Знаю, сэр. Отец говорит – когда деньги девать некуда, тогда и… ой!

Джеймс не выдержал и расхохотался в голос.

Он уже объяснял Ронни, что находится здесь инкогнито и не собирается никому раскрывать свою личность – ему пришлось выдержать этот разговор после объявления намедни Парламентом права на смерть. Сначала, правда, он выпил полбутылки бренди в своей мансарде под крышей. Возможно, если бы не бренди, он бы не рискнул настолько довериться тринадцатилетнему сыну садовника.

Однако что-то в этом определенно было.

И определенно так было веселее, чем вершить судьбу мира в одиночку, подобно героям древних баллад.

– У меня в самом деле есть деньги, которые я хотел бы вложить в развитие науки. Видишь же, как мало я могу в моем положении? А я всем сердцем радею за Бриттские острова. Это же мой дом.

– Вы очень щедрый человек, сэр, – сказал Ронни. – Матушка говорит, у вас большое сердце.

– Твоя матушка очень добрая женщина.

– Я скажу ей это! Она будет счастлива, что вы такое сказали!

Джеймс улыбнулся.

Может быть, он и вправду возьмет с собой Ронни – не в сам день открытия, конечно, но потом… Когда все утихнет. Потом.

* * *

Несколькими часами позже Джеймс Блюбелл прогуливался по набережной взад и вперед, время от времени поглядывая на часы. По-хорошему, ему не следовало бы носить эти часы-луковицу, надежно отсчитывающие минуту за минутой, в людных местах. Ему следовало вообще избавиться от них, как от слишком приметной вещи, вещи знакомой, столь часто демонстрируемой ранее.

Но он не мог избежать искушения…

Часы подарил отец на десятилетие, и с тех пор юный Джеймс не расставался с ними ни на миг. Носил в кармашке жилета на всевозможные мероприятия и постоянно пользовался возможностью незаметно, как ему казалось, подсмотреть время. Его завораживало, как черные острые стрелки медленно крутились по белому циферблату с высеченным серебром гербом Блюбеллов на ней. Сама луковица часов выглядела произведением искусства. А главное, часы издавали звуки, они щелкали, тикали и стали, наверное, первой любовью юного принца – любовью, которая после переросла в настоящую страсть к часовым механизмам.

Часы, конечно, были с ним, когда начался бунт.

Единственная вещь, которую он смог забрать из дома, перед тем как его дом рассыпался в прах. Сам Вороний дворец, где они когда-то жили, еще стоял. Как и дворец правления – возвышался, величественный и прекрасный, на противоположном берегу Тамессы. Точно могильный камень, выточенный руками искусного мастера… Воистину искусного: Джеймс точно знал, что фэйри приложили руку к постройке обоих зданий много веков назад.

Но Вороний дворец был всего лишь местом, где королевская семья жила – и погибла от рук негодяев, которые заняли помещение и наслаждались незаслуженным богатством.

Настоящим сердцем Лунденбурха стал Парламент, основанный Чэйсоном Уолшем во дворце правления.

Символ красивой, свободной власти. Люди освобождены от гнета короля-тирана и вольны сами вершить свою судьбу! Давайте созидать, а не разрушать! О, как смешно звучат эти призывы теперь, когда спустя шесть лет все стало гораздо хуже, чем было.

Справедливость и свободу невозможно построить на крови.

Джеймс щелкнул крышкой часов и поднял голову.

– Вы опоздали. Как и всегда. Что за ужасная ханьская привычка.

– Вы позвали меня сюда, чтобы отчитать? – хмуро спросил Юй Цзиянь.

Он стоял перед ним, кутаясь в слишком холодное для этого времени пальто, без шарфа, но в перчатках и шляпе, скрывающих биомеханический протез. Джеймс окинул его беглым взглядом от макушки до пят, прежде чем ответить:

– Нет, я позвал вас отобедать. И не поверите, как сложно выяснить, где именно вы живете. Ваша домохозяйка настоящий цербер.

– Она знает, что я не люблю, если меня беспокоят. Особенно подсовывая записки под дверь.

– Вынужден просить у вас прощения, но вы так стремительно сбежали…

– Я хотел вас найти. Извиниться… за это, – кивнул Цзиянь и снова поежился. – Я повел себя некрасиво.

– Извинения приняты, – Джеймс махнул рукой в перчатке. – Я что, настолько страшен? Время меня изменило, но не настолько же…

– О, сэр. Боюсь, из нас двоих время изменило именно меня, – грустно улыбнулся Цзиянь, невольно касаясь металлической накладки на веке.

– Уверяю вас, я даже не заметил. Итак, обед? Мы пойдем в не самое публичное место, но, надеюсь, вы понимаете, что для вашей же безопасности вам стоит называть меня Адамом?

– Как скажете, сэр.

Джеймс не спеша двинулся вниз по набережной.

– Вы, наверное, удивлены. Все задаетесь вопросом: что он делает здесь? Он сумасшедший? Почему он затаился и не прячется, неужели совсем не хочет жить? И как так совпало, что Право на смерть объявили именно тогда, когда мы столкнулись лицом к лицу?

Его трость равномерно стучала по мостовой. Цзиянь вздрагивал так, словно каждый удар отзывался у него в висках.

– Вы думаете, что подвергаете себя опасности, встречаясь со мной. Или меня самого? Но все равно не можете избежать любопытства. Не можете просто отказать мне – не после того, как судьба уготовила нам встретиться…

– Я встретился с вами, потому что… – Цзиянь осекся.

– Потому что вы все еще чувствуете, что ответственны за меня? – глаза Джеймса смеялись. – Позвольте, это совершенно лишнее.

– Нет! Я так не считаю! – резко вскинул голову Цзиянь.

– Тогда почему же?

В ответ он услышал только тишину.

Джеймс покачал головой и свернул в узкую подворотню, увлекая за собой Цзияня. За время ежедневных прогулок он успел неплохо разведать все секретные повороты и нычки приречного квартала. Вокруг Тамессы всегда было… интересно. Никто не готов был пускать маленького принца в злачные места, и Джеймс не мог отделаться от мысли, разливающейся внутри смешливой щекоткой, что он просто наверстывает упущенное.

– Так скажите мне, Цзиянь. Почему вы пришли? – его голос звучал мягко, обволакивающе.

Цзиянь снова промолчал.

Тогда Джеймс, резко остановившись, вытянул руку и толкнул не ожидавшего нападения Цзияня к стене.

– Вы ведь понимаете, что такое Право на смерть, верно? – ласково прошептал он, легко удерживая Цзияня на месте.

Его черные волосы выбились из-под цилиндра и теперь падали на лицо непослушными завитками, делая его похожим на Неблагих фаэ со старых гравюр.

– Это обязанность каждого лунденбурхца, коренного или нет, – обезопасить самих себя и свою страну от изменников, ввергающих его в кровавый туман междоусобицы и раздора… – прошептал Цзиянь, едва разлепляя губы.

– О да. Именно так. А проще говоря, увидел Блюбелла – убей Блюбелла. И будешь героем. За это даже, кажется, сулят какую-то награду?

– Не знаю. Не вслушивался. Мне нет до этого дела.

– Да как же так, Юй-эр! – притворно возмутился Джеймс. – Вы же встретили Блюбелла. Неужели после всего, что дал вам Лунденбурх, вы просто закроете глаза на такую вопиющую наглость, как вернувшийся во плоти единственный выживший наследник?

Цзиянь посмотрел ему в глаза. Сложно было прочитать выражение в черных озерах, но Джеймс, жадно всматриваясь, увидел и беспокойство, и тень страха, и любопытство. Это любопытство он страстно желал вытащить наружу.

Он хотел встряхнуть бледную тень молодого, полного сил и амбиций лейтенанта, своего единственного друга в отчаянные, тяжелые времена, перемоловшие их всех.

Все еще удерживая Цзияня одной рукой, другой он достал из кармана маленький револьвер и вложил ему в живую ладонь.

– Стреляйте, – приказал он.

– Что-что? – едва шевеля губами, переспросил Цзиянь.

– Стреляйте. Вы должны. Вы увидели Блюбелла – теперь вы должны убить меня и получить награду, как спаситель человечества. Или как минимум мистера Чэйсона Уолша собственной персоной. Стреляйте, Цзиянь, и все будет хорошо. Вы сделаете благое дело. Станете уважаемым человеком. Стреляйте, потому что, если вы этого не сделаете, у вас уже не будет пути назад.

– Я не собираюсь стрелять, – выдохнул Цзиянь сквозь зубы.

– Но вы же понимаете, что, оставляя меня в живых, вы пренебрегаете Правом на смерть? Вы нарушаете закон.

– Мне плевать на закон.

– Какие ужасные слова от эмигранта.

– Я не буду стрелять в вас, – твердо сказал Цзиянь. – Что бы вы ни задумали, я не собираюсь вас убивать.

– У вас не будет другого шанса остановить меня. Не отвергайте мои подарки.

– Чушь. Вы прекрасно знаете, что я не стану этого делать, – Цзиянь резко выбросил вперед руку, отталкивая Джеймса.

Он повернул револьвер в руке и протянул рукоятью вперед.

– Заберите свой револьвер, вы, сумасшедший. И никогда больше не заставляйте меня выслушивать от вас ничего подобного.

– Что ж… – на губах Джеймса играла шальная улыбка, когда он забирал револьвер. – Я давал вам шанс. Помните об этом. А сейчас пойдемте пообедаем. Близость смерти заставляет меня чувствовать себя ужасно голодным.

* * *

Цзиянь мог бы сказать, что ему кусок в горло не лезет после представления, устроенного Джеймсом, но правда была в том, что он отчаянно проголодался. Тесная забегаловка, куда они пришли, изрядно попетляв узкими улочками, не имела ничего общего со сколько-нибудь приличными ресторанами. Несколько столиков теснились под светом единственной паровой лампы, которая больше выдавала в пространство пар, чем давала свет. В углу сидели два мрачного вида человека в черных кепи и черных пальто. От их вида у Цзияня холодок пробежал по спине – после недавнего инцидента он начал невольно сторониться рабочих. Впрочем, посетители только скользнули по нему равнодушным взглядом и отвернулись. И даже Джеймс в его ладно скроенном сюртуке не привлек их внимания.

– Обожаю такие места, – поделился Джеймс, перегибаясь через стол. – Никому ни до кого нет дела. Если бы мир был полон подобными заведениями хотя бы на треть, жить стало бы намного лучше? Никто никуда не сует свой нос, изображая интерес. Вот ведь загвоздка – ключевое слово «изображая», на самом деле никто никому не важен… Согласны?

Цзиянь рассеянно кивнул.

К ним подошла официантка – крепкая блондинка с туго закрученными кудрями, прикрытыми лоснящимся от времени платком. Джеймс бросил быстрый взгляд на Цзияня:

– Не возражаете, если я закажу?

Юй Цзиянь мотнул головой. Джеймс, как бы ни сложно было по нему такое сказать, явно был завсегдатаем этого места. Мрачного, маргинального заведения, где дубовые столы, полные заноз, были затянуты дешевыми скатертями, а пятна неизвестного происхождения на полу вселяли определенную тревогу.

Пока Джеймс делал заказ, Цзиянь успел прийти к выводу, что определенную тревогу у него вызывает не забегаловка, а непосредственно сам принц-под-прикрытием. Возникший из ниоткуда гладко выбритый призрак прошлого в костюме с иголочки, в самом сердце алчущей его смерти страны…

Цзиянь не мог понять их – этих простых горожан, жителей Лунденбурха, живущих здесь многие поколения, под властью Блюбеллов. Не всегда королевская власть была честной, не всегда – справедливой, но почему так легко приняли они кровавую реформу, повлекшую за собой смерть стольких невинных людей? Почему сейчас никто не встает, не возмущается беззаконному разрешению – призыву взяться за оружие – без какой-либо видимой причины? Невидимая, конечно, заключалась в том, что у каждой страны есть шпионы, и если Джеймс и смог добраться на Бриттские острова незамеченным, по поддельным документам, то свое исчезновение из Хань скрыть не смог бы никак.

Все дело в фаэ.

По оговоркам Ортанса, по редким разговорам с хозяйкой квартиры и иными людьми, с которыми так или иначе сталкивался Цзиянь просто потому, что в этом городе жил, и жизнь в совершенной изоляции невозможна, как бы желательна ни была, – он понял, что город скорбит. Весь, от дряхлого старика до новорожденного ребенка, город скорбел об утрате расположения фаэ, которые покинули город, ушли в Холмы и закрыли за собой проходы. Жители Лунденбурха осиротели – и винили в этом Чарльза Блюбелла, винили королевскую кровь, чьи неосмотрительные действия привели к расколу.

Призыв Просвещения должен был исправить это.

Он не исправил ничего.

Он даже…

Ортанс сокрушался много раз – о том, что Призыв Просвещения откинул Бриттские острова назад в прогрессе. Как много было создано при короле Блюбелле! И как многое было утрачено, уничтожено, изгнано – просто потому, что имело отношение к королевской семье.

Цзиянь подумал про Эконита.

Как бы был Лунденбурх сейчас, если бы Эконит не попал под колесо политического переворота? Потом он подумал о Мирте – и о том, что начинается что-то новое. Что-то, что снова повернет флюгер.

– Цзиянь, – тихо позвал Джеймс. – Вы еще со мной?

– О… Да, простите. Со мной бывает: зацеплюсь за какую-то мысль и начинаю думать, а потом ухожу дальше и дальше… Очень мешало работе в свое время. Порой генерал Люй говорил, что я витаю в облаках.

– Выглядит похожим на то, – мягко ответил Джеймс. – О чем вы задумались?

– О фаэ, – честно ответил Цзиянь. – И о том, зачем вы здесь. И о том, каким был бы наш мир без Призыва.

– О. Он был бы удивителен. Или чудовищен. Счастье, что мы никогда не узнаем об этом, – и оно же великое горе. Все, что нам остается, – жить свои маленькие жизни и старательно менять мир вокруг: маленькими шагами и широкими жестами. И единственный выбор, который у нас на самом деле есть, – вот этот. Шаги или жесты? Я за широкие жесты, это заложено в моей природе. А вы?

– Почему… вы мне все это говорите?

– Мне нужен друг, – с царапающей искренностью ответил Джеймс, и синие глаза его на мгновение окрасились грустью. – Признаться, я думал, что в силах справиться с чем угодно в одиночку. Но увидел вас, и что-то дрогнуло. Я не хочу втягивать вас в то, что я задумал. Возможно, для таких целей люди ходят в поля и исповедуются земле. Я не хочу зарывать в землю свое сокровенное. Я не хочу, чтобы фаэ помешали мне.

– Вы вернулись что-то сделать. Что-то, чему фаэ могли бы помешать? И считаете, что я не могу?

– Да, Цзиянь. Я считаю, что вы не сможете мне помешать, и я отчаянно нуждаюсь в вас, и именно поэтому мы здесь. Выслушайте меня. А потом уходите, и я не буду вас держать. Я сознательно иду на этот риск. Это… все обостряет.

– Хорошо. Я вас слушаю, – покорно кивнул Цзиянь.

– Вот и славно! – лицо Джеймса озарила солнечная улыбка.

Блондинка в платке принесла две кружки пива и поставила перед ними, ударив о стол так, что пиво расплескалось по столешнице. Рядом она небрежно поставила две тарелки с картошкой и колбасками – простая, но сытная еда, иной в подобных местах сложно было бы допроситься. Для Цзияня, помнившего Джеймса избалованным мальчишкой, кривящим нос от деликатесов ханьской кухни, очень странно было наблюдать, как этот холеный, изящный в каждом своем движении джентльмен ест жареную картошку. Однако Джеймсу происходящее явно доставляло удовольствие. Цзиянь не исключал, что все это потому, что Джеймсу нравилось его дразнить. Он осторожно пригубил пиво: вполне терпимо. На его взгляд, напиток сам по себе внушал опасение. Цзиянь всему и всегда предпочитал чай, хотя иногда делил с Ортансом виски или херес. Пиво же пил редко и только по особым случаям. Нынешний случай определенно был особый.

Джеймс переплел пальцы между собой и проговорил, уперев в них острый подбородок:

– Вас, наверное, интересует, не сошел ли я с ума? Дорога ли мне жизнь? И ведаю ли я, что творю? На эти вопросы есть ответы: нет, нет и нет. Клянусь вам, мой друг, что все, что я затеял, я затеял, будучи в здравом уме.

– Как вы покинули Хань? – осторожно спросил Цзиянь.

Его терзали сомнения относительно того, что генерал Люй так легко разрешил бы Джеймсу опасную дорогу. Генерал Люй давал клятву хранить его жизнь. А клятв этот человек не нарушал.

– На корабле, как и все, кто так или иначе к этому стремится, – Джеймс чуть заметно пожал плечами. – Под чужим именем и с поддельными документами. Признаться, мне пришлось употребить все мое ораторское искусство, чтобы убедить генерала Люй, что этот шаг необходим.

– Он не хотел вас отпускать.

– Он был категорически против. Но что поделать! Я болтался бессмысленной обузой на шее у Хань столько лет. Я не мог дальше пользоваться добротой моих дорогих друзей, не пытаясь никоим образом исправить ситуацию. Шесть лет назад произошли чудовищные события. Чудовищные тем, что унесли с собой невинные жизни, искалечили судьбы… Вашу в том числе. Вам прочили головокружительную карьеру. Генерал Люй высоко вас ценил… Он был убит горем, узнав, что вы предпочли исчезнуть.

– Тому были причины, – коротко ответил Цзиянь, не желая оправдываться.

– Я знаю, – мягко ответил Джеймс. – И вы должны меня понять как никто другой. У вас были причины. И у меня тоже есть причины поступить так, как я собираюсь.

– Джеймс… Вы ходите вокруг да около. За все время нашего, с позволения сказать, обеда вы произнесли много слов, и лишь несколько из них относились к делу. Я здесь, готов вас выслушать, как вы и просили. Но я так и не могу понять, к чему это все. К чему вы ведете? – с закипающим в глубине души раздражением спросил Цзиянь.

Джеймс тяжело вздохнул.

В глубине его синих глаз колыхнулась усталость – тяжелая, тоскливая, не дающая в полной мере заблестеть отражениями его гениального плана.

Он молчал, и Цзиянь физически чувствовал, как в его животе сворачивается дурное предчувствие. Предзнаменование чего-то ужасного, как тогда, когда он только столкнулся с Джеймсом на улице и еще не понимал, что к чему.

– Я пришел, чтобы вернуть себе свое по праву, – сказал Джеймс, и Цзиянь подавил в себе желание зажать ладонями уши. – Я хочу вернуть свой престол, свое право наследования, свою страну, свои острова. Через месяц, во время очередного заседания Правительства, я взорву здание Парламента. Уничтожу ничтожный символ прошлого ради будущего, к которому только я могу привести страну. И когда Парламент падет, а народу бриттов нужна будет крепкая рука для того, чтобы вести его дальше, – я протяну ее. И поведу народ туда, куда вела изначальная дорога: по тонкой границе между великим Прогрессом и дивными Холмами фаэ, которые вернутся к нам, как только справедливость будет восстановлена.

– Вы сошли с ума, – едва разлепляя губы, пробормотал Цзиянь. – С чего вы взяли, что я немедленно не сдам вас в полицейский участок?

– Потому что вам никто не поверит, – обворожительно улыбнулся Джеймс. – Не поверят в то, что я вот так легко, сидя в дешевой портовой забегаловке, карта за картой раскрыл вам причины и следствия своего грандиозного плана.

Цзиянь открыл было рот, но Джеймс жестом призвал его замолчать.

– Если же даже и найдется тот, кто посмеет поверить вам, вас первого отведут под арест. Право на смерть объявлено. Вы узнали меня. Но не убили на месте и никому не сообщили. А за это полагается очень серьезное наказание.

– Как же легко я попался в вашу ловушку… – печально проговорил Цзиянь. – Вы хотите совершить чудовищное преступление, окунуть страну в анархию, и оставить меня жить с этим… ради чего?

– О, вы не понимаете? В самом деле? – Джеймс перегнулся через стол и наклонился к Цзияню так, что его губы едва касались его уха. – Я вернулся отомстить.

Из дневника Амелии Эконит

Лунденбурх, октябрь, 18** год

…происходят удивительные события.

Недавно меня пригласил на обед мистер Адам Сентер. Сперва мне неловко было принимать это приглашение, и я даже намерена была отказать, но потом осознала: мной движет страх перед обществом, страх быть отвергнутой и осмеянной за то, что позволяю себе встречаться с мужчиной в людном месте без толпы тетушек и нянюшек. Боюсь осуждения матушки и косых взглядов толпы.

Однако я уже сделала шаг далеко вперед. Обо мне написали в газетах, меня оскорбляют незнакомые мне люди лишь за то, что я делаю то, во что верю, и, наконец, очень скоро я докажу всему Лунденбурху на что способны обычные бриттские барышни. Я уже превратила сама себя в мишень для насмешек тем, что борюсь за то, что считаю правильным. Так что мне не страшно. Я считаю, что каждый человек вправе выбирать себе компанию. И я тоже. Как и любая другая женщина! Поэтому я приняла его приглашение – и не прогадала.

Мы посетили роскошный ресторан недалеко от Дольменного холма. Окна ресторана выходили прямо на менгиры. Я любовалась ими целый вечер. Это такое дивное напоминание, что когда-то фаэ жили среди людей…

Но, безусловно, мистер Сентер заинтересовал меня куда сильнее.

Этот великолепный во всех отношениях человек – блистательно воспитанный, всесторонне образованный и модно одетый – оказался меценатом из тех, что стремятся двигать Просвещение вперед и способствовать научным открытиям и молодым умам. Большую часть жизни он проводит на материке и приезжает в Лунденбурх только по делу: как вот сейчас, когда конечной целью его путешествия стала Ежегодная выставка достижений.

Столь щедрое сердце! Он намерен найти проекты, которые его заинтересуют и в которых он увидит потенциал, и спонсировать весь цикл разработки. Я счастлива узнать, что такие люди существуют. Еще один повод желать, чтобы Выставка случилась как можно скорее.

Он, конечно, интересовался моей персоной. Я постаралась как можно подробнее рассказать ему об идеях Габриэля, о том, что такое паровая машина и как паутина железной дороги изменит всю нашу жизнь! Он оказался таким внимательным слушателем… Я была покорена…

Глава 12

Итак, любезные господа…

Габриэль Мирт склонился над письменным столом, который еще сутки назад загромождали дневники, тетради, листы бумаги с бесконечными рисунками и расчетами и стопки книг в тяжелых кожаных обложках. Теперь же все эти богатства неровными стопками высились на полу, мешая свободному проходу по кабинету – впрочем, мистер Мирт и не собирался ходить. Он бегал, передвигался прыжками и никак не мог заставить себя сделать ни одного спокойного шага.

Всю столешницу, обтянутую зеленым сукном, занимала теперь миниатюрная модель железной дороги.

Любой свидетель сказал бы, что это не что иное, как произведение искусства: тонкие рельсы соединяли шпалы, выточенные из дерева самым аккуратным образом. В роли отправной точки мистер Мирт выбрал ангар, в котором будет проходить Выставка – в будущем его легко можно будет превратить в вокзал, – и сделал грубую модель из дерева. Вторая модель – здание – ознаменовала собой будущий вокзал в Эденесбурхе – первую конечную точку первого железнодорожного маршрута в истории Бриттских островов. С помощью лоскутов зеленой и коричневой замши мистер Мирт обозначил возможные препятствия на маршруте: прямо поверх растянутой на столе топографической карты местности.

– Прекрасно. Это прекрасно! – воскликнул он. – Что ж… Поуп, готов увидеть первый в истории запуск паровой машины?

Каменная горгулья, стоявшая возле двери, тяжело вздохнула. Этот вздох можно было трактовать так: никогда раньше Поуп так не мечтал быть просто предметом интерьера, как сейчас, когда азарт изобретателя окончательно захватил мистера Мирта.

– Смотри, что у меня есть! – мистер Мирт гордо продемонстрировал крошечную паровую машину – точную копию настоящей. – Я собирал ее всю ночь. По моему замыслу, она отлично поедет прямо по рельсам, используя этот маленький паровой котел. Разве не чудесная демонстрация величины моего замысла?

Поуп только кивнул, всем своим видом показывая, что готов наблюдать уникальный эксперимент.

– Готов? Не слышу! – переспросил мистер Мирт и Поуп пророкотал:

– Да.

– Вот и славно. Итак, любезные господа, позвольте представить вам результат многих дней тяжелого труда… Результат человеческого гения, воплощенного в железе и стали… Вершину достижения паровой науки! Это – паровая машина, которая сможет преодолевать расстояние в сотни миль в считаные часы! И сегодня мы отправляем ее в первое настоящее путешествие: в Эденесбурх, в далекий, недосягаемый Эденесбурх, в который так тяжело и неудобно ехать в карете! А здесь, в уютных вагонах, прицепленных к паровозу – ах, не хватило времени сделать еще хотя бы один вагон! – вас ожидают мягкие сиденья, обшитые дорогим бархатом, изящные столики, подходящие для таких достойных занятий, как чтение и рукоделие. И, конечно, еда и напитки, чтобы скрасить время в пути. Всего несколько часов – и наша замечательная паровая машина пересечет Холмы и окажется в Каледонии, где первых пассажиров будут встречать с цветами и овациями!

– Годно, – прорычал Поуп.

– Тогда… поехали! – мистер Мирт опустил модель паровой машины на рельсы у ангара и нажал на крохотный рычажок, приводящий в действие паровой механизм.

Начал тлеть уголек, пошел пар, и постепенно завертелись колеса, и паровая машина сдвинулась с места.

– Ура! – крикнул мистер Мирт, подпрыгивая на месте.

Будь у него в этот момент в руках шляпа, он бы наверняка кинул шляпу в воздух. Но цилиндр его Поуп аккуратно вешал на шляпную вешалку на первом этаже особняка, поэтому мистеру Мирту пришлось довольствоваться руками, вскинутыми вверх.

Модель паровой машины неспешно двигалась мимо тряпочных холмов к деревянному Эденесбурху.

– Она едет! А знаешь, что это значит, дружище? Что я все рассчитал правильно! Правильно! И мое сокровище – моя паровая машина – уже совсем скоро покатится по таким же рельсам ко дворцу Цикламенов!

Паровая машина тем временем доехала до конечной точки и остановилась, осторожно коснувшись выкрашенными черной краской бортами вокзальной стены. Котел опустел – вода закончилась, уголь потух, и прекратилось движение.

– Жаль, она не может двигаться сама… – погладив ее черный борт указательным пальцем, пробормотал мистер Мирт. – С другой стороны, тогда у меня не было бы Амелии. Скоро наступит ее звездный час. Как же я жду этой минуты…

– Стучат, – сообщил Поуп.

Чуткий слух горгульи улавливал любые звуки.

Мистер Мирт встрепенулся.

– Это, наверное, по моему объявлению! Поуп, сделай чай!

Он осторожно снял паровую машину с рельсов и поставил ее на один из зеленых замшевых холмов, вскользь подумав, что неплохо было бы добавить на макет фигурки людей – ведь паровая машина ничто без пассажиров, для которых создана.

И, может быть, пару фаэ в Холмы – для радости.

* * *

У дверей Габриэля Мирта поджидала целая делегация – двое незнакомых мужчин и мисс Амелия. Все складывалось удачно: у мистера Мирта были опасения, что из-за вздорного характера матушки мисс Амелия не сможет приехать к нему на импровизированные «смотрины» с целью расширить количество людей, небезразличных к судьбе паровой машины и будущего всех Бриттских островов.

Поуп открыл дверь и снова притворился всего лишь каменной горгульей, оставив гостей недоуменно озираться в поисках камердинера. Мистер Мирт вышел им навстречу, пытаясь пальцами пригладить буйство каштановых кудрей, приведенных в полный беспорядок за время эксперимента с миниатюрами.

Мистер Мирт быстро оглядел собравшихся. На мисс Амелию он глянул мимолетно – и тут же отвел взгляд в смущении, однако успел отметить ее новое платье цвета ночного неба и изящную прическу. Что отдельно поражало его в этой девушке – так это ее умение выглядеть женственно и нежно и при этом исповедовать принципы равенства и свободы…

Его взгляд переместился на незнакомцев.

Один из них сразу показался ему тем, кого он искал – широкая фигура была затянута в простую рубашку, едва не трескавшуюся в плечах, грубые штаны и тяжелые рабочие ботинки. Рукава, закатанные до локтя, выдавали привычку много и долго работать руками. Но куда больше говорили об этом сами руки: с широкими мозолистыми ладонями, с ожогами и ссадинами, руки рабочего. Мистер Мирт посмотрел ему в лицо: пара ясных голубых глаз на загорелом лице. Усы и борода, немного неряшливые, словно хозяину совершенно недосуг заниматься своим внешним видом, дополняли картину, добавляя в образ последние штрихи. Мистер Мирт решил, что этот человек ему нравится. Если окажется, что дух и помыслы этого человека совпадут с его собственными… Это будет успех.

Его спутник оставил Габриэля в недоуменном удивлении, граничащем с восторгом. Биомеханические детали его тела сразу приковали взгляд. Только после этого мистер Мирт заметил другую особенность, не менее бросающуюся в глаза, – человек был ханьцем. Неожиданно. Интересно, какую цель он преследует, придя сюда? Впрочем, именно за этим и существуют собеседования, неизбежно следующие за подачей любого объявления в газету.

Тем более эти двое были первыми, кто откликнулся, и, как подозревал мистер Мирт, последними. Много найдется зевак, любознательных до того, что он представит на Выставке, но мало кто согласится плыть с ним в одной лодке после скандального выбора в пользу Амелии. Тем более среди работяг. Однако рискнуть, безусловно, стоило.

– Доброго дня, господа, – улыбнулся он. – Я Габриэль Мирт. Проходите в мой кабинет. Могу я предложить вам чаю?

Чай мистер Мирт вновь подавал сам, не желая раньше времени афишировать своего необычного камердинера. Ему достаточно было слухов вокруг его персоны из-за паровой машины и выбора водителя для нее, и обсуждение на широкую публику каменного великана было определенно лишним. Особенно после объявления Права на смерть. Мистер Мирт никак не считал себя членом королевской семьи, хоть и вырос в одном доме с принцем Андерсом, но каменных великанов привыкли ассоциировать с Блюбеллами, и будет сложно объяснить и без того возмущенной толпе, что дело обстоит чуть сложнее, чем принято полагать.

Гости расположились в просторной гостиной мистера Мирта, где хватило бы места, чтобы разместить весь «Клуб изобретателей имени П. Графа».

Широкоплечий механик, представившийся как Джон Ортанс, выбрал глубокое кресло, обшитое бархатом цвета спелой травы, расположенное у окна. Его товарищ-ханец по имени Юй Цзиянь выбрал место в тени. Мисс Амелия привычно уселась на диванчик. Мистер Мирт занял место у доски, предвкушая новый рассказ о достижениях в области паровых технологий и своем изобретении.

– Итак, любезные господа, – начал было мистер Мирт и прикусил язык, едва не со смехом осознав, что с той же фразы начинал свое миниатюрное представление получасом раньше наверху.

Возможно, отныне он будет с этой фразой неразлучен. Для Выставки определенно подойдет.

Он справился с внезапно накатившим нервным смехом и все-таки начал заново:

– Итак, любезные господа, вижу, что мое объявление не оставило вас равнодушными. Прежде чем перейти к конкретике, позвольте представиться еще раз: Габриэль Мирт. Изобретатель. Имею некоторое количество патентов, улучшивших жизнь многих лунденбурхцев на протяжении последних нескольких лет. И только сейчас я готов подступиться к главному делу своей жизни. Изменить сам рисунок Бриттских островов не в мелочах, быть может, и важных для отдельно взятых людей, но все же малозначительных… Но сделав по-настоящему крупную ставку. Вы слышали уже про мою паровую машину или хотите услышать подробности из первых рук?

– Газеты пишут разное, – сказал Джон Ортанс. – Так что вы уж расскажите, что придумали, чтобы мы представляли картину в целом.

– Что ж…

Когда мистер Мирт говорил о паровой машине, лицо его приобретало поистине вдохновляющее выражение. Такая одержимость характерна только для поэтов, художников и изобретателей – словом, людей не от мира сего, дрейфующих на волнах своего воображения и плохо контактирующих с миром реальным. При этом особо успешные ухитрялись как-то воплощать свои фантазии, материализовывать их. Таким образом на свет появлялись великие поэмы, знаменитые живописные полотна и многое другое, что невозможно без этой самой увлеченности, болезненного погружения в собственный внутренний мир.

Кому-то открывают глаза нужды простых людей, кто-то видит во сне перспективу и, проснувшись, ухитряется удержать ее в тесно сжатом кулаке, а кто-то отталкивается от собственных безумных фантазий, грезит наяву, насквозь пропитавшись древней магией и современным желанием перемен.

Джон Ортанс и Юй Цзиянь оказались, в свою очередь, хорошими слушателями: не из тех, которые закатывают глаза и просят поскорее перейти к сути дела. Нет, они молча внимали монологу мистера Мирта и тем самым подбрасывали ветки в огонь его вдохновения.

За последнее время мистер Мирт столько раз сталкивался с непониманием, отторжением его идей и мыслей, столько раз вынужден был защищать саму идею паровой машины, что возможность просто рассказать о том, что он сотворил, зачем и к чему это приведет, повлияла на него целительно. Вместо того чтобы устать к концу повторяющегося в очередной раз монолога, он чувствовал воодушевление и прилив сил.

– Стало быть, благодаря вашему изобретению мы сможем быстро передвигаться через все острова? – дождавшись, пока он закончит, резюмировал Ортанс. – Звучит завлекательно. У меня кузина живет в каледонской глубинке, на границе с Холмами. Не видел ее лет пять – нет возможности совершить такое длительное путешествие.

– Да! Именно так! Представляете, сколько в Лунденбурхе проживает еще людей со схожими проблемами? Не иметь возможность годами навестить родственника или друга – это ведь ужасно.

– Допустим, Эденесбурх. А дальше?

– Дальше я намерен опутать рельсами все Бриттские острова, – мистер Мирт взял мел и широким жестом очертил на доске очертания Бриттских островов.

Он быстро подписал основные пункты: Лунденбурх, Эденесбурх, Вэлас, расставил точки около Старого Абердона и Дубриса и начал соединять их примитивными линиями. Заштриховав быстрыми движениями импровизированные «рельсы», он принялся за пояснения.

– Сначала мы соединим железнодорожными путями ключевые точки Бриттских островов. Эденесбурх и Вэлас сами по себе большие транспортные узлы, оттуда можно добраться до близлежащих городков и деревень. А Старый Абердон и Дубрис выходят к морю. Из порта Дубриса многие корабли уплывают в Элладу и Галлию. А уже потом множество веток от этого дерева расползется по всем островам, давая уникальную возможность быстро и легко добраться туда, куда раньше требовалось потратить немало ресурсов и сил!

* * *

– Это… впечатляет, – склонив голову к плечу, проговорил Ортанс.

– Выглядит безумно. Как и все гениальные идеи, – с улыбкой сказал Юй Цзиянь.

Мистер Мирт обратил внимание, что по-бриттски тот говорил очень хорошо и чисто, и ханьский акцент едва заметно угадывался в его речи. Возможно, если бы он разговаривал с ним по парофону, то он совсем не отличил бы его от коренного лунденбурхца. Это тоже вызывало определенный интерес: как так могло получиться, что ханец так хорошо знает язык другой стороны? Разве что…

Политическая сфера. Дипломаты, шпионы, послы – они в совершенстве владели языками. Но что бы человеку из такой среды делать в его гостиной, да еще по объявлению о найме ручного труда?

Происхождение биомеханических частей тела тоже интриговало, даже сильнее чем социальный статус. Мистеру Мирту еще не доводилось встречаться с полноценными биомехами, да еще ханьской работы – все эксперименты, что ставили биомеханики на территории Лунденбурха, пока были далеки от истинного совершенства. Сам Габриэль никогда даже не пытался смотреть в эту сторону научных трудов: ему легко давалось понимание и изменение любого металла, но с людьми ему всегда было сложнее, чем кому бы то ни было из его окружения.

Мистер Мирт понял, что должен побольше узнать о нем.

– Первый торжественный запуск паровой машины произойдет на Ежегодной выставке достижений. Поезд проедет по проложенной до дворца Цикламенов дороге, а после вернется обратно. Таким образом мы покажем машину в движении и вдохновим инвесторов – и в первую очередь лидеров Парламента – помочь с реализацией плана всебриттской железной дороги.

– А как зрители смогут оценить движение? – поинтересовался Ортанс.

– Часть зрителей будет наблюдать в ангаре. Самые любопытные и недоверчивые смогут заранее подъехать ко дворцу Цикламенов, чтобы увидеть, как поезд прибудет на место. И, конечно, мистер Чэйсон Уолш и несколько наиболее влиятельных и заинтересованных джентльменов прокатятся в вагоне, чтобы лично оценить возможности, которые предоставляет паровая машина. А проведет ее по маршруту, конечно, неповторимая мисс Эконит…

Мисс Амелия улыбнулась и склонила голову.

– Да, это я та самая скандальная особа, которая обошла всех жаждущих эту должность мужчин с опытом управления кебами и лошадями, всего лишь махнув юбками, и именно я рискну первая начать движение. Это тоже настораживает людей, но что поделать – без риска нет прогресса. Мистер Мирт понимает это особенно хорошо.

– Господа, и если вас это смущает… – начал мистер Мирт, но Ортанс прервал его коротким смешком:

– Мистер Мирт, мы с другом читаем газеты – в противном случае были бы лишены удовольствия наткнуться на ваше объявление и, как следствие, оказаться здесь и вести эту беседу. Конечно, о мисс Эконит только глухой, наверное, не слышал: самое обсуждаемое событие последнего времени. И останется таким до самой Выставки, не побоюсь предположить. Отвечая на ваш вопрос – нас совершенно это не смущает. В противном случае ни я, ни господин Юй не решили бы прийти сюда и предложить свои услуги.

Лицо мистера Мирта посветлело.

– Мне очень радостно слышать эти слова, мистер Ортанс. Итак, что ж… Я рассказал все о том, что представляет из себя мое изобретение и моя роль в грядущей Ежегодной выставке достижений. Позвольте сразу очертить границы того, что я жду от помощников и почему в принципе решился дать это объявление – хоть это и выглядит так, словно жизнь ничему меня не учит. Я, конечно, мог обратиться за рекомендациями… Но, видите ли, я оказался в немилости у всего своего клуба. Я состою в «Клубе изобретателей», где резко осудили мой выбор, поэтому справляться мне предстоит своими силами.

– Надеюсь, вы не потребуете от нас строить железную дорогу до дворца Цикламенов? – с улыбкой спросил Цзиянь. – Знаете, такого опыта у меня еще не было. Сомневаюсь, что я достаточно квалифицирован для такой ответственной задачи.

Мистер Мирт рассмеялся.

– О нет, не бойтесь, я уже нанял рабочих, они быстро все сделают, – заверил он.

– И все же, расскажите, что требуется от нас? – спросил Ортанс.

– Как вы видели в объявлении, в первую очередь я ищу людей, разбирающихся в механике. Боюсь, на мне одном лежит слишком много скучных обязанностей, далеких от изобретательства. Мне предстоит и организовать презентацию паровой машины, объяснить посетителям выставки, что это такое и зачем, переговорить со всеми алкающими моего общества людьми и предотвратить все возможные конфликты и неприятные события. И это только краткий перечень того, что я буду делать, вместо того чтобы находиться рядом с мисс Эконит на паровой машине. Возможно, я даже не смогу лично совершить первую поездку. Поэтому мне и нужен механик, хорошо разбирающийся в паровых технологиях и механизмах, который сможет до начала Выставки проверить паровую машину на предмет неисправностей, а также обеспечит поддержку во время всех событий.

– Иными словами, вам нужен человек, который устроит так, что паровая машина действительно поедет и вернется обратно вместе со всеми пассажирами? – усмехнулся Ортанс. – Чтобы ничего не отвалилось или… никто специально не отвалил?

Мистер Мирт окинул взглядом внушительную мускулатуру Джона Ортанса и согласно кивнул.

– Значит, такой человек у вас есть, – заключил Ортанс. – Что по оплате?

– Плачу полную ставку за каждый день до Выставки и двойную – непосредственно в день презентации.

– Более чем достойно.

– Могу ли я тоже быть чем-то полезен вам? – спросил вдруг Юй Цзиянь. – Видите ли, из-за меня мой дорогой друг Джон влез в одно дело, и я не хотел бы, чтобы расплачивался он один. Деньги нужны нам обоим.

– О, я, конечно же, собирался и для вас предложить роль, – быстро сказал мистер Мирт. – И совершенно не было нужды вам оправдываться. Деньги нужны всем и каждому: на том стоит наш человеческий мир. Да и мир фаэ вполне себе живет, выменивая различные блага на золото, серебро и рабский труд. Здесь я с ними не согласен: рабского труда в наше прогрессивное время было бы здорово избежать. Однако перед тем, как я озвучу свое предложение, могу я попросить вас немного рассказать о ваших протезах? Биомеханический человек редкость в наше время, и мне хотелось бы знать, как это удалось? Они же полностью функциональны… Выглядит как техническое чудо, вот что я пытаюсь сказать.

Ортанс попытался было сказать что-то, но Цзиянь махнул искусственной рукой, вынуждая его замолчать.

– В некотором смысле это и есть техническое чудо. Я попал в эпицентр взрыва – был неприятный момент в моей биографии… Это все в прошлом. Ханьские врачи буквально собрали меня по кусочкам, а потом судьба привела меня в Лунденбурх. Не скажу, что тут искусственные глаза и руки вызывают у людей приятные чувства… как и принадлежность к другим национальностям. Так получилось, что в настоящий момент я не полностью функционален. Возможно, без помощи Ортанса дела обстояли бы гораздо хуже, потому что с Хань я давно не поддерживаю контакт.

– О! – просиял мистер Мирт. – Мистер Ортанс, вы способны работать с биомеханикой? Вы же самородок!

– Предпочитаю считать себя просто талантливым механиком…

– Он слишком скромен! – сказал Цзиянь. – Но лучше него вы действительно не найдете человека для своего дела, мистер Мирт. Я ходячее тому подтверждение. А еще я просто вижу этот вопрос в ваших глазах: кто он, этот человек? Откуда он пришел и какую опасность несет? Уверяю вас: никакой. Мое прошлое действительно осталось позади. Сейчас я просто ханьский эмигрант, готовый на любую работу, чтобы оплатить свое лечение.

– Детали… – понял вдруг мистер Мирт. – Да, это наверняка очень сложно и дорого… Конечно, я заплачу вам такую же ставку, как вашему другу. Но попрошу вас не скрывать ваши… механические особенности, а, напротив, выставить их на всеобщее обозрение. Вы будете ходячим манифестом науки. То, что я попрошу у вас, здорово разгрузит мои собственные плечи. Надо будет общаться со зрителями и отвечать им на вопросы, касающиеся паровой машины. Любые вопросы. Я просвещу вас насчет абсолютно любых нюансов. У вас такой чудесный бриттский, что, я уверен, людям будет приятно собраться вокруг вас и послушать.

– Ловить на диковинку, чтобы продать другую диковинку – а вы стратег, мистер Мирт, – сощурился Цзиянь. – Не скажу, что то, что вы предлагаете, дастся мне достаточно легко. Но я приложу все силы, чтобы презентация прошла хорошо.

– Тогда по рукам, – решительно сказал мистер Мирт. – И, раз уж вы теперь тоже члены моей маленькой команды… маленького паровозного общества… Думаю, что я должен посвятить вас в еще один секрет этого дома: в ближайшее время вам придется часто бывать здесь.

Мисс Эконит улыбнулась, поняв, к чему он клонит, и попросила, подойдя к дверям гостиной:

– Поуп, дорогой, не мог бы ты принести пирожных к чаю? Наши коллеги хотели бы познакомиться с тобой!

Часть II

Из дневника Габриэля Мирта

Лунденбурх, декабрь, 18** год

…не могу поверить, что до Ежегодной Выставки достижений осталось несколько дней!

Полгода прошло с тех пор, как Амелия присоединилась к моей затее, год – с того момента, как я впервые решился на реализацию той идеи, которая по сей день кажется мне порой безумной, и много, много дней с момента зарождения Идеи. Мечты.

И я могу сказать, что изменилось многое. Я думал, что двигаюсь вперед исключительно ради Просвещения, ради того, чтобы наполнить истинным смыслом это порядком потасканное в гражданских боях слово. Но теперь, познакомившись с Амелией, проникнувшись до глубины сердца судьбой несчастного Эконита, я понимаю, что гораздо сильнее теперь стремлюсь реабилитировать его честное имя, заставить людей вспомнить о нем, вспомнить о его великих достижениях. Собственное тщеславие отошло на второй план. Чего стоят все мои изобретения, если они не спасают от самого главного – от забвения?

Несмотря на все мои патенты, моя известность и близко не сравнима пока с той, что гремела вокруг имени Гилдероя Эконита во времена его былого расцвета. Так сейчас заговорили обо мне – кто-то как о гении, кто-то как о мечтателе, кто-то как об опасном безумце. И я не могу теперь изгнать из головы мысль о том, что и со мной однажды могут поступить, как с ним. Только вот у меня ни жены, ни дочери, ни сына, только каменная горгулья, способная в случае чего позаботиться о себе, да и та досталась в наследство от изгнанного названого брата. Мне нечего бояться и нечего терять, и потому я рискую.

Чем ближе день, который изменит все – день запуска паровой машины, – тем чаще я задумываюсь о тех шагах, которые я сделал по жизни. О той дороге, что привела меня именно в эту точку. Я вспоминаю того мальчика, которого привели под двери королевского дворца, чтобы навсегда оставить там. Мальчика, которого нарекли Миртом – в честь священного дерева, того самого, которым король фаэ однажды скрепил союз с королем людей. Так и я должен был скрепить союз между людьми и фаэ – но оказался бессилен против его разрушения. А он рассыпался, словно древний каменный мост, незаметным каменным крошевом. Изгнание принца Андерса – моего брата и друга, наследника и любимого сына – навлекло гнев фаэ на всех, и с тех пор… С тех-то пор все и понеслось под откос. И Призыв Просвещения был лишь следствием множества поступков, ошибок и не вовремя сказанных слов.

Но судьба распорядилась так, чтобы я до сего момента оставался жив, здоров и полон сил реализовать самые смелые мечты, на которые человек когда-либо был способен. Если это моя плата за то, что не удержал рушащийся мост, – пусть. Я построю новые мосты…

Глава 13

Женщина!

Мисс Амелия Эконит никогда не любила четверги, считая их до отвращения неудачными днями. Самые ужасные события в ее жизни всегда случались исключительно по четвергам. В самый черный четверг пятилетней давности в дом ворвались люди в полицейской форме, а за ними вошли другие – в черных сюртуках, идеально сидящих шляпах и кожаных перчатках. И с того момента мисс Амелия больше никогда не видела отца, а о его трагической судьбе узнала из крошечной заметки на последней странице «Вестей Тамессы».

По четвергам же она обязана была теперь навещать матушку, выслушивая от нее бесконечные нотации по всем возможным поводам – начиная от ее бесстыдства, из-за того что она смеет жить одна, будучи незамужней юной барышней, и заканчивая выбором деятельности. Эта мысль заставила мисс Амелию усмехнуться: матушка приходила в ужас от ее суфражистской деятельности и поднимала скандал, как только узнавала об очередном собрании или митинге. Но с тех пор, как мисс Амелия решительно откликнулась на сомнительное интервью в газете и нанялась – к мужчине! за деньги! ты подумала, как назовут тебя люди за спиной? – к мистеру Мирту водить паровую машину, матушка порой начинала думать, что прежние занятия дочери в конце концов привели бы ее к менее печальному финалу.

Только дядя Джеффри поддерживал ее во всех начинаниях и старательно интересовался всеми нюансами ее жизни – от тренировок на собранном мистером Мирте тренажере для управления паровой машиной до недавнего свидания с мистером Адамом Сентером. Кандидатуру последнего мистер Леннорман нашел весьма привлекательной для племянницы.

– Приятный молодой человек, дорогая, – как всегда, посмеиваясь одними глазами, напутствовал он. – Такие обычно оказываются самыми опасными. Постарайся не увлечься им.

– Дядюшка! – возмутилась Амелия, поправляя шелковые нарядные перчатки. – Это всего лишь ужин. И он ни к чему меня не обязывает. Потому что любая женщина должна иметь право провести приятный вечер и не оказаться ни у кого в долгу!

Мистер Леннорман только рассмеялся и похлопал племянницу по плечу, обтянутому небесно-голубым шелком.

На ужин с мистером Сентером мисс Амелия надела платье цвета весеннего неба и весь вечер чувствовала себя не в своей тарелке, несмотря на то что вечер выдался потрясающим. Но юбки! Эти тяжелые, непослушные юбки, корсеты, от которых болит все тело… Было ошибкой так вырядиться!

И это тоже произошло в четверг.

Домой мисс Амелия вернулась, весьма довольная очаровательным вечером, но усталая из-за тяжести неудобной одежды. И на следующий же день, приехав в знакомый и ставший уже почти по-домашнему уютный особняк Габриэля Мирта, заявила без всякого предупреждения:

– Я намерена надеть мужской костюм, чтобы представлять на Выставке паровую машину!

Мистер Мирт некоторое время смотрел на нее ошалело – по большей части из-за того, что заявление последовало сразу с порога, они едва успели обменяться приветствиями. Но потом покачал головой и развел руками, словно заранее сдаваясь во власть любой идее мисс Амелии.

– Конечно, моя дорогая. Все, что вы захотите. Я представляю, как неудобно в этих платьях…

– И не говорите! Так что я немедленно, прямо сегодня, отправлюсь в ателье и велю портному изготовить костюм.

У мистера Мирта нашлось только одно возражение, против которого стесненная в средствах мисс Амелия устоять не смогла: он потребовал право оплатить костюм, потому что это тоже часть работы мисс Амелии, часть ее презентации. И, конечно, он счел себя обязанным ей в этом помочь.

Мисс Амелия была склонна считать, что Габриэль Мирт – солнце над вечно хмурым Лунденбурхом.

Единственное, способное озарить ненавистные четверги.

* * *

Особняк мистера Мирта выделялся среди своих собратьев – он стоял на узкой маленькой улочке, темный, заросший плющом и виноградом, в окружении небольших аккуратных домиков, в которых садовники ежедневно ухаживали за садом, а в окнах стояли горшки с живыми цветами. Соседи неодобрительно качали головами и говорили, мол, странный мистер Мирт, не доведет до добра его странное увлечение, рано или поздно он точно взорвет что-нибудь, и целая улица взлетит на воздух вместе с ним.

По мнению соседей, каждый из которых был достойнейшим джентльменом и благовоспитаннейшей дамой, заниматься изобретениями можно было в местах, специально для этого предназначенных – к примеру, в «Клубе изобретателей». Ведь для чего-то он существует! Мистер Мирт только посмеивался и не стремился развеять их убежденность в том, что «Клуб изобретателей имени П. Графа» чем-то отличается от любого другого джентльменского клуба в Лунденбурхе или каком-то ином городе на Бриттских островах.

Несмотря на то что опыты мистера Мирта еще ни разу не закончились сколь-либо плачевно, соседи своих взглядов не меняли. К тому же в дом к мистеру Мирту постоянно приезжали люди весьма сомнительного социального сословия: поставщики деталей и материалов быстро становились его приятелями и частенько оставались на чашку чая.

Пользуясь своими относительными – пусть и шаткими, как старая садовая лестница, – связями в Парламенте, мистер Мирт пользовался услугами только официальных и проверенных поставщиков, хоть и был, несомненно, осведомлен о существовании Улья. Однако сам никогда в жизни там не был и не горел желанием хоть раз в жизни посетить это злачное место: ему хватало собственного джентльменского клуба.

Тем не менее именно эта осведомленность и сыграла свою роль в его искреннем желании помочь Ортансу и Цзияню: после того как мистер Мирт узнал подробности их печальной ситуации, он пообещал, что поможет закрыть долг.

При условии, конечно, что Джон Ортанс – и, что важнее, Юй Цзиянь – позволят ему присутствовать во время ремонта. Биомеханика волновала его до дрожи в кончиках пальцев, и он был бесконечно рад услышать положительный ответ. Но исполнение пришлось в любом случае отложить до окончания Ежегодной выставки достижений.

Помимо вышеозвученного соседей мистера Мирта также раздражали его приятели из различных лунденбурхских мастерских: кто-то служил лишней парой рук и активно помогал при изобретении новых, необходимых обществу вещей, а кто-то воспринимал Габриэля Мирта исключительно как учителя, у которого можно научиться тому, что старики-механики никогда не покажут: одни от того, что не умеют, другие – потому что от природы не дано. Мистер Мирт с удовольствием делился знаниями и навыками, видя в этом истинное предназначение Просвещения: свободное, всем доступное знание. До чего, конечно, еще было очень далеко. И мистер Мирт, как мог, вносил посильный вклад в постепенное изменение общества.

И, наконец, мисс Амелия Эконит. Регулярные визиты незамужней дамы порождали волну слухов вокруг самого мистера Мирта и того, чем он на самом деле занимается со столь свободных нравов и взглядов девушкой. Возмущение соседей усугубляли газетные заметки, выставляющие саму мисс Эконит и ее решение в крайне сомнительном свете.

Мистер Мирт втайне переживал за мисс Амелию, но понимал, что своим беспокойством или жалостью лишь унизит ее. Война, на которой она каждый день сражалась, была бесконечно далека от его понимания, но он уважал ее всем сердцем и готов был сделать все, чтобы хоть немного раздвинуть границы общества и заставить его сделать шаг навстречу, отдавая должное если не смелым идеям мисс Амелии, опережающим свое время, то хотя бы ее храбрости и отваге и ее смелому горячему сердцу, которое покорило мистера Мирта с первой встречи.

Габриэль Мирт знал с ранних лет: чужая душа – всегда место кровопролитной войны, незримой постороннему глазу. Ему выпало счастье жить без этих войн – не случись переворота, он бы так и прожил жизнь в золотой клетке дворца Цикламенов, изобретая безделушки вроде механической клетки или музыкальной шкатулки вроде той, что подарил принцу Андерсу и принцессе Милане при расставании.

Нет… Пожалуй, опрометчиво винить Призыв Просвещения в смуте его собственной жизни, ведь все началось намного раньше. Ни один бунт не случается просто так.

Войной принца Андерса, его друга и брата, с которым они росли вместе с ранних лет, без оглядки на то, что Габриэля в лунную ночь оставили на попечение его матери королевы Элизы, была его любовь к Милане Мерн – простолюдинке из далекой Эллады, девушке с выразительным профилем и взрывным, непростым характером, за которым скрывалось доброе чистое сердце. Милана Мерн не смогла ужиться с королем Чарльзом и королевой Элизой, и принц Андерс оказался перед ультиматумом, разбившим ему сердце. Или он разводится с любимой женой, носящей его первенца, и сохраняет права на трон и титул, либо он отрекается от королевского трона и уезжает – куда угодно, хоть в Элладу, на родину жены. Выбор принца Андерса был очевиден для всех, кроме, вероятно, королевы Элизы. Для всех подданных это выглядело как добровольное отречение, но правду нельзя было скрыть от тех, кто делил свою кровь с королевской семьей на протяжении многих лет.

И фаэ сочли решение короля Чарльза недопустимым.

Королевский дворец покинули послы детей Даннан, а после Лунденбурх незаметно опустел: фаэ покинули сердце Бриттских островов, ушли в Холмы, перестали являться на праздники и оставлять дары простым горожанам. И магия их стала угасать следом за ними. Лишь младшие фаэ не захотели уходить из насиженных мест, но их было мало и о них стали со временем забывать.

И одним лишь фаэ известно, что за война шла на душе Джеймса Блюбелла, в одночасье оставшегося единственным наследником, без брата, без поддержки фаэ и без уверенности в завтрашнем дне.

А потом… Призыв Просвещения уничтожил все, что еще оставалось. Все, кроме Габриэля Мирта, что время от времени заставляло его испытывать мучительный стыд – за свое существование, за то, что он жив и здоров, а Гилдерой Эконит умер в бедламе, как многие и многие из приближенных к королевской семье, и особенно этот стыд усиливался в присутствии мисс Амелии… Но Габриэль брал себя в руки и продолжал делать то, что должен, то, что у него лучше всего получалось – вдыхать жизнь в бездушный металл и дерево, запускать механизмы, создавать двигатели, упрощать быт простых лунденбурхцев, вовсе не виноватых в том, что один король однажды ошибся и все полетело под откос.

Призыв Просвещения был лишь следствием многих факторов. Многих мелких, болезненных камушков, набивающихся в ботинок страннику – и волна государственного переворота началась так же незаметно, прокатилась по Бриттским островам и привела к тому, что в Королевском дворце еще мраморный пол не успели отмыть от крови, как там уже уселся Чэйсон Уолш и прочие члены Парламента.

Чэйсон Уолш сгноил в сумасшедшем доме верного, честного Гилдероя Эконита, который был столь же гениален, сколь и безрассуден, и решился открыто критиковать и Призыв, и действия Парламента, и за это поплатился.

Чэйсон Уолш боялся и пальцем тронуть Габриэля.

Чэйсон Уолш был тем человеком, который сделал реальной мечту Габриэля и дал все возможности для постройки паровой машины.

И от этого становилось особенно важным помочь мисс Амелии в ее войне – таким образом она не только защитит свое имя, но и сможет вернуть отцу его достоинство. Иной бы сказал – «отомстить», – но мистер Мирт был далек от понятия мести.

Созданный созидать, он ненавидел разрушения. И стремился только привнести в жизнь как можно больше – а с тем, чтобы как можно больше отобрать, жизнь прекрасно, по его мнению, справлялась сама.

* * *

Мисс Амелия Эконит остановила кеб в начале улицы и расплатилась с возницей. Непривычно солнечная для Лунденбурха погода манила пройтись хотя бы немного – вдоль аккуратных садиков и кружевных заборов, к мрачной громаде особняка мистера Мирта. Мисс Амелия не часто позволяла себе такие прогулки, но ценила любую возможность полюбоваться готическим изяществом старого дома. Кажется, когда-то весь район был застроен подобными особняками, но время шло, люди менялись, желали чего-то более понятного и простого, и перестраивали наследие прошлого, добавляя ярких цветов и мягкости линий, занавесок на светлые окна и бронзовых петушков-флюгеров на острые черепичные крыши. И только особняк мистера Мирта был верен старым временам – как и сам мистер Мирт.

Мисс Амелия никогда бы не решилась заострять внимание на своих открытиях, но от ее внимания не могли укрыться ни покрытые пылью портреты королевской семьи, спрятанные в дальних комнатах особняка, ни королевские вензеля в виде сплетенных ветвей мирта и голубых колокольчиков, украшавшие мебель в доме – также скрытую от посторонних глаз.

Мисс Амелия не знала, что связывало в прошлом Габриэля Мирта и королевскую семью, но она бережно и с уважением относилась к нему и к его памяти – явно бережно хранимой, потому что иначе только безумец стал бы хранить в доме такие вещи при объявленном Праве на смерть. Хоть мисс Амелия и была одной из немногих, кому вообще был разрешен доступ в сердце дома, большинство посетителей не проходили дальше большой гостиной – в том не было нужды.

Она остановилась, подняв голову – мягкие золотистые завитки волос упали на глаза, и она отбросила их рукой в перчатке. Подолы юбок пачкались от грязи мостовой, и мисс Амелия вновь подумала с надеждой, что, может быть, после Выставки сможет ходить в мужском костюме – хоть иногда – просто по городу.

– Ведь если женщина не попытается – она никогда не узнает пределов своих возможностей, – так она сказала мистеру Мирту, когда они вдвоем стояли в «Стэнфорде», а исполнительный вежливый хозяин по имени Ричард аккуратно снимал мерки и что-то записывал в блокнот с кожаным переплетом.

Совсем скоро ее великолепный костюм будет готов, и хотя бы ненадолго она забудет о тех мучениях и неудобствах, что диктует женщинам навязанная мужчинами мода.

Мисс Амелия поправила шляпку и пошла вперед, к особняку, что напоминал ей наследство покинувших землю фаэ – что-то такое же древнее, красивое и непостижимое. В чем-то мистер Мирт был под стать собственному дому. Мыслящий иначе, свободно и смело, он отличался от всех, кого мисс Амелия когда-либо встречала в своей жизни. И она точно могла сказать – никогда раньше она не дышала так легко, свободная от всех предрассудков, которые ей так старательно навязывали.

Не было и мгновения, когда мистер Мирт был бы груб с нею или вел бы себя неподобающе. И в то же время он заботился о ней с очаровательной неловкостью и поддерживал ее все то время, что она проходила на самом-то деле непростое обучение работе с паровой машиной, и не только как о коллеге, но как о, возможно, младшей сестре.

Были ли у мистера Мирта брат или сестра, мисс Амелия точно не знала, но про себя могла быть уверена: если бы у нее был брат, он был бы таким, как Габриэль.

Надо познакомить Габриэля с дядюшкой, они точно друг другу понравятся…

Мисс Амелия так погрузилась в свои мысли, что не заметила нескольких мужчин, направлявшихся в ее сторону. Несмотря на светлый час, улицы были пустынны – джентльмены находились в своих конторах перед тем, как отправиться в паб или на заседание клуба, а их жены занимались с детьми, читали или вышивали вместе с гувернантками – словом, занимались женской работой. В этом районе не было беспризорных мальчишек и даже нищих, а полицейский дежурил на перекрестке в самом начале улицы и понятия не имел, что происходит за поворотом.

Иными словами, мисс Амелия и трое незнакомцев были на улице совершенно одни, и ей некого было позвать на помощь, когда они подошли совсем близко и один из них схватил ее за руку.

– Эй, мисс, никто не говорил, что опасно гулять в одиночестве? – оскалившись, спросил он.

– Да! – поддакнул другой. – Дело женщины – сопровождать мужчину. А не позорить женский род своими поступками.

– Шляешься к своему любовничку – и шляйся, только под покровом темноты, как положено проституткам, – захохотал третий и охнул, когда мисс Амелия каблуком наступила ему на ботинок.

Опять.

Мисс Амелия даже не удивилась – ее уже освистывали вслед не раз и выкрикивали угрозы, но вот открыто напасть еще не осмеливались. От троих нападающих разило несвежим виски, и ясно было, что солнце в сочетании с алкоголем сделали свое грязное дело и заставили их распустить руки.

– Наша очередь с тобой поразвлечься, милочка! Что-то ты слишком увлеклась игрой в мужика, пора напомнить тебе, для чего ты существуешь!

В глазах у мисс Амелии потемнело от страха.

Один из нападающих заломил ей руки и завел их за спину, а другой попытался пролезть под юбки.

Была бы я в штанах, им бы это не удалось! – пронеслась в голове быстрая мысль.

Мисс Амелия поступила как женщина – закричала. Потому что молчать в такой ситуации – значило обречь себя на самое страшное. Дом мистера Мирта был совсем рядом, и там был Поуп, а слух каменных горгулий был очень тонок – он не мог не услышать, что на улице происходят беспорядки… Одновременно с этим мисс Амелия махнула ногой, целясь насильнику в уязвимое место, но промахнулась и попала всего лишь по колену. Удар получился болезненным, но для самозащиты бесполезным, тем более теперь в крепкой хватке мужчины оказалась щиколотка, обтянутая шелковым чулком – недостаточно скользким, чтобы можно было легко выскользнуть из захвата.

– Малышка сама облегчает нам работу, ты посмотри, Билл! – захихикал один из них и потянул мисс Амелию за ногу на себя.

Больше он ничего сделать не успел.

* * *

Мистер Мирт, как любой благовоспитанный бриттский джентльмен, с детства обучался борьбе.

– Зачем мне это надо? – спрашивал он у старших мальчиков после очередной изматывающей тренировки.

– Потому что так принято, – ответил тогда правильный и послушный принц Джеймс.

– Потому что только так можно защитить любимую девушку от разбойников, – придерживался другого мнения романтичный принц Андерс.

Почему-то эти слова надолго запали в душу Габриэля. Однако несмотря на то, что он дисциплинированно тренировался в свободное от работы время, ему никогда не приходилось использовать навыки на практике. Разве что иногда он ввязывался в шуточную потасовку с принцем Андерсом, из которой последний неизбежно выходил победителем.

А когда принца Андерса вынудили отречься и покинуть Бриттские острова, а самому мистеру Мирту пришлось перебраться в один из особняков, в свое время выкупленных Блюбеллами на крайний случай, ему и вовсе стало не на ком практиковаться. Ни на Поупе же! – во‐первых, каменный великан, наверное, не понял бы, если бы мистер Мирт ни с того ни с сего бросился на него с кулаками, а во‐вторых, если бы он дал сдачи, не поздоровилось бы уже самому Габриэлю.

Поэтому он был склонен считать занятия борьбой самыми бесполезными из всех, что ему когда-либо приходилось практиковать. И тем не менее не бросал тренировки, точно так же как прилежно занимался стрельбой из револьвера и поддерживал себя в должной физической форме.

Никогда не знаешь, в какой момент тебе потребуется оружие и в какой момент единственным твоим оружием окажешься ты сам.

Поуп в самом деле услышал крик мисс Амелии и поспешил предупредить хозяина о том, что творится что-то неприятное. Каменный великан намеревался последовать за мистером Миртом, но тот в последний момент велел ему остаться дома: привлекать внимание к Поупу он не был готов.

В конце концов, он хорошо обученный мужчина, а значит, сможет справиться сам с любой опасностью, которая угрожала мисс Амелии. Тем более что опасностью оказались всего лишь трое не самых трезвых мужчин, ни один из которых не был джентльменом и, соответственно, не ожидал от джентльмена отпора подобной силы.

Принц Андерс был убежден, что безобидный вид и хорошая физическая подготовка – залог победы в любой кабацкой драке. Габриэль Мирт получил возможность убедиться в этом самостоятельно – когда встретил едва ощутимое сопротивление. Это и сопротивлением назвать было нельзя – слишком быстро он уложил всех троих лицом в грязь и теперь возвышался над ними, с отвращением отряхивая руки. Судя по всему, одежду эти господа не меняли уже несколько дней и отчаянно пренебрегали процедурами гигиены.

К концу драки дежурный полицейский наконец сообразил, что на его территории что-то происходит. Задыхаясь и поддерживая на голове норовящий упасть шлем, он подбежал в тот момент, когда мощный хук снизу мистера Мирта заставил последнего из обидчиков мисс Амелии прилечь на брусчатку.

За все время драки мистер Мирт не проронил ни слова.

– Спасибо… О, Габриэль… – пробормотала мисс Амелия, и это заставило его вскинуть голову:

– Вы в порядке, моя дорогая? – ласково спросил он.

Девушка кивнула.

– Да, я в порядке.

– Они не успели ничего вам сделать?

– Нет, вы вовремя подоспели…

– Сэр, леди… Извольте объяснить, что здесь произошло! – потребовал наконец отдышавшийся полицейский.

Мистер Мирт смерил его презрительным взглядом.

– А я считал, что вы нужны для поддержания порядка на этой улице, мистер…

– Скотт, сэр. Сержант Скотт.

– Сержант Скотт. Где вы были, когда эти трое… – мистер Мирт брезгливо ткнул одного из них носком ботинка. – Напали на благородную леди?

– На своем посту! – обиженно проговорил полицейский. – А почему благородная леди ходит пешком и без сопровождения, хотел бы я знать!

– С чего вы взяли, что она была без сопровождения? – запальчиво спросил мистер Мирт, но мисс Амелия придержала его за руку.

– Габриэль, вы в домашней рубашке и брюках, – улыбнулась она. – Здесь и правда есть моя вина: я отпустила кеб и решила пройтись пешком. Я сама их спровоцировала…

Лицо мистера Мирта побелело.

– Запомните одно, Амелия, – горячо произнес он. – Вы никогда, ни при каких обстоятельствах, не должны обвинять себя в том, что кто-то другой повел себя с вами жестоко. Вы не провоцировали их тем, что шли одна. Или тем, что женщина. Или даже тем, кто вы такая. Они просто мерзавцы и понесут заслуженное наказание. Так, сержант Скотт?

– Так, сэр…

– Мирт. Габриэль Мирт. Моя визитка, если потребуется выступить как свидетелю.

– Сэр Мирт. Они определенно понесут наказание. А вы послушайте мой совет – все-таки не отпускайте такую молоденькую и красивую девушку в одиночестве. Небезопасно это, пока такие вот существуют.

– Обязательно прислушаюсь к вашему совету, – равнодушно бросил мистер Мирт и, оставив троих преступников в руках лунденбурхского правосудия, повел мисс Амелию в дом.

Из дневника Джеймса Блюбелла

Лунденбурх, декабрь, 18** год

…приближается дата, которую я всегда отмечал черным в календаре. День самого страшного траура в моей жизни.

Какие увлекательные повороты случаются в нашей судьбе, не правда ли?

Я помню день, когда начался Призыв Просвещения, так ясно, словно это было вчера. Чэйсон Уолш вел за собой толпу – тот самый бунт, который неизменно случается, стоит правителю хоть на миг потерять хватку. Так было в Элладе, в Галлии, в Русе, в Лигурии, и так случилось и на Бриттских островах.

В историю вошло лишь то, что сэр Уолш посчитал нужным сохранить для нее: нежелание моего отца, короля Чарльза Блюбелла VII, идти на переговоры, отрицание важности потребностей простых граждан, избегание ответственности за ссору с народом фаэ, за то, что они ушли… Как легко обставить все так, как нужно тебе, когда некому оспорить твои слова, не правда ли, Чэйсон?

Часто во сне я направляю пистолет ему в лицо и задаю этот вопрос снова и снова.

Только один вопрос…

Потому что горло пересыхает при попытке сформулировать что-то еще – например, как тебе спится после убийства невинного ребенка, маленькой девочки? О да, мистер Уолш, конечно, никого не убивал. Лишь попустительствовал ярости толпы, а потом наугад вытащил нескольких особо буйных, обозначил их виновными в превышении дозволенного и повесил за государственную измену – в назидание всем остальным. Без сомнения, Призыв Просвещения был собран для того, чтобы королевская семья всем составом переселилась в самое дальнее поместье на окраине Каледонии и никогда и носа не показывала в процветающий Лунденбурх. И никакого Права на смерть не понадобилось бы, не правда ли?

Смешно, но в это поверили.

И не было никого, чтобы опровергнуть эти слова.

И никого не осталось, чтобы отомстить. Только я.

Помню, как Юй Цзиянь приносил мне бриттские газеты. Тайком, под мундиром, потому что я жаждал знать, что творится на родине, знать наверняка, а не из тех огрызков, что мне предоставлял генерал Люй, пытаясь беречь меня. От чего меня стоило беречь? Если я выжил – чудом и волей наших могущественных союзников, – то явно не для того, чтобы прятаться до конца их жизни в золотом дворце, ловя сочувственные взгляды и вздохи при каждом появлении на публике. Я яростно вгрызался в каждый клочок газеты, в каждую крупицу информации о том, что натворил Уолш в моей стране, и с каждым днем во мне крепла решимость и желание совершить то, ради чего я вернулся.

Много позже – после покушения на мою жизнь и атаки бриттами ханьского порта, после обострения отношений между нашими двумя империями, после исчезновения Цзияня я понял, как именно должен воплотить свою месть. Жадное стремление уничтожить Чэйсона Уолша уступило место холодному пониманию, что прошлого не вернуть. Ни смертью одного человека, ни смертью многих. Но можно отплатить, вернуть покой моей семье, уничтожив символ Призыва Просвещения – мой родной дом. Я взорву его вместе со всем Парламентом, я унитожу их, я сотру их с лица земли…

Глава 14

То, что я делаю

Кеб остановился перед большими коваными воротами. Пассажир спрыгнул с подножки кеба, сделал несколько шагов, и ворота бесшумно распахнулись перед ним.

– Началось, – прошептал Габриэль Мирт, щурясь на холодное зимнее солнце.

Еще один шаг – и он превратится из чудаковатого затворника-изобретателя в человека, меняющего мир. Таким, какой он был, он уже не останется – паровая машина привнесет за собой сомнения, споры, раскол общества, перемены во всем: от дорожных карт до склада ума людей. Мистер Мирт не был уверен, что он к этому готов.

Знали ли фаэ, оставляя подменыша у дверей королевской резиденции, что получится из того, кто должен был стать мостом, опорой, связью для двух миров? Испокон веков фаэ отдавали своих детей в королевские семьи и через поколение забирали ребенка в Холмы.

И эта традиция погибла во время Призыва Просвещения. Больше не будет детей с голубой кровью, беспечно танцующих среди вересковых холмов. Как не будет и затянутых в строгие сюртуки фаэйских подменышей с яркими глазами, способных на невозможное.

Паровая машина из железа и чугуна – последний подарок фаэ людям. Это звучало беспомощно, заставляло мистера Мирта чувствовать себя несчастным, но он ничего не мог изменить, ничего не мог исправить. Его жизнь напоминала движение паровой машины – по кем-то проложенным заранее рельсам он мог двигаться вперед, останавливаясь в задуманных ранее местах и делая то, что должен был делать. Единственный способ хоть как-то отплатить семье Блюбеллов за всю доброту и любовь – и единственный шанс выполнить свое предназначение. А там хоть в Холмы уходи, уже не будет столь важным, что останется от самого Габриэля Мирта, если он сможет запустить необходимый механизм перемен – и перемен настоящих, не мнимых, подобных Призыву Просвещения, который в конечном итоге не поменял ничего.

Лишь добавил боли и крови в и без этого наполненный до краев жестокостью мир.

* * *

С жесткостью так или иначе была близко знакома вся его разношерстная, странная команда. Люди, отдавшиеся его идеям так легко и с таким погружением, что мистер Мирт не мог представить, что все закончится после Выставки, что он останется вновь один, без их шумных обсуждений, разговоров и предложений. Постоянное присутствие такого количества человек в особняке регулярно утомляло его, но все эти головные боли и даже с трудом сдерживаемое и прорывающееся порой раздражение стоило того, чтобы были – они.

Храбрая, несгибаемая мисс Амелия, которая весело смеялась и назвала нападение троих негодяев «приключением, обязанным случиться с каждой суфражисткой» – и мистеру Мирту только гадать оставалось, откуда в ней столько стойкости и душевной силы. С каждым днем общения с ней мистер Мирт узнавал ее все лучше, а вместе с тем узнавал о ее деятельности, о ее подругах, намного более преданных делу женских свобод и прав, чем она сама, и понимал – родись он девушкой, да еще и человеческой, он бы не выжил в этом сумасшедшем мире. Подменыш Мирт никогда не бывал в Холмах, но все, что он знал о фаэ, говорило о том, что мужчины и женщины во всем ровня, и положение в обществе определяют характер и личные достижения, но никак не юбка или штаны. К слову, штаны смотрелись на мисс Амелии сногсшибательно: при виде напарницы в новом костюме мистер Мирт отбросил всякие сомнения относительно рациональности такого поступка. Это был именно тот костюм и именно та женщина в нем, которые были созданы ради этого момента.

Юй Цзиянь, потрясающее чудо науки, биомеханический человек такой тонкой работы, что ничем не отличался от живого. Мистер Мирт успел свыкнуться с мыслью, что это невозможно – череда неудачных опытов бриттских и континентальных коллег повергла его в тоску. И вот: результат ханьских научных достижений, человек, более чем на треть обращенный в живой механизм, сидел перед ним, пил чай из фарфоровой чашки с голубыми колокольчиками и был совершенно точно создан из плоти и крови. Мистер Мирт даже осторожно трогал его иногда за руку, чтобы убедиться, что это ему не снится, и изо всех сил старался сдерживать свой научный интерес, чтобы не ранить еще больше живое человеческое сердце под механической броней. За время долгих вечерних разговоров за чаем или бренди мистер Мирт многое узнал о Юй Цзияне. Его не столько волновало его прошлое – которое тот старался держать в тени, – сколько мягкий, уживчивый характер этого человека, который никому не может причинить вред, потому что сама его природа против. Тем страшнее выглядела в его устах история с Ульем и контрабандистами. Правда, стоило мистеру Мирту предложить сразу выплатить за Юй Цзияня весь долг, как тот тут же отстранился и замкнулся в себе. Такая щедрость могла быть воспринята как оскорбление – сообразил позже мистер Мирт и решил вместо этого тайно увеличить ежедневную ставку Юй Цзияня и Джона Ортанса: тем более оба друга вполне это заработали. В качестве извинения мистеру Мирту не оставалось ничего, кроме как предложить хотя бы свои руки: Ортанс прекрасный механик, но два гения инженерии лучше, чем один, особенно когда дело касается иностранных технологий. И, слава Королю фаэ, на это Юй Цзиянь был согласен.

Что касается Джона Ортанса, то в его лице мистер Мирт приобрел незабываемого помощника. «Где же вы были раньше!»- возмущенно восклицал он, пока из-под золотых рук Ортанса выходила очередная идеально откалиброванная деталь. Впору было заподозрить в его крови примесь крови фаэ – простым смертным подобные таланты от щедрот судьбы выделялись раз в столетие. Но мистеру Ортансу как раз повезло попасть под эту раздачу, не иначе. Металл слушался его, точно был живой, несговорчивые детали он мог в прямом смысле уговорить. Мистер Мирт находил это восхитительным. В их ежедневной рутине по подготовке паровой машины к Выставке – которая слишком скучна и недостойна упоминания, поскольку навеет скуку на читателя раньше, чем он подберется к самому главному, – Джон Ортанс отвечал также и за поднятие боевого духа. Мистер Мирт и не знал, что бы он делал без его добродушного юмора и доброго слова, всегда находящегося в нужный момент.

И, конечно, Поуп. Верный друг, всегда готовый и выслушать, и поддержать, и заварить свежий чай. Мистер Мирт отчаянно жалел, что нельзя взять его на Выставку. Слишком легко навлечь на себя гнев толпы – мол, что каменный великан делает рядом с рядовым джентльменом? Раскрывать ни свое происхождение, ни свое истинное «я» для широкой публики мистер Габриэль Мирт не собирался ни при каких обстоятельствах – дурным тоном было бы объявить о том, что Парламент предоставил ему возможность жить свою жизнь в обмен на своеобразное отречение от дома Блюбеллов. К тому моменту, как начался Призыв Просвещения, принц Андерс был уже изгнан, а принц Джеймс поддержал решение отца не держать Габриэля на привязи только ради каприза фаэ, раз фаэ уже ушли в Холмы и отвернулись от тех, кому клялись давать покровительство. Габриэль сам желал этого. Мог ли он знать, что мечта о свободе и собственном выборе спасет ему жизнь и выведет в конечном итоге из-под объявленного Права на смерть?

Габриэль усмехнулся. Вздумай кто-то объявить его бастардом Блюбелла, и в него полетит пуля. Не причинит вреда, конечно: подменышу фаэ надо угрожать чем-то посерьезнее, чем рядовой револьвер. Но рисковать Выставкой… Мечтой, к которой двигался много лет, мечтой не только своей, но и всех, кто верил в нее, – покойных Блюбеллов, Гилдероя Эконита, Амелии, наконец! Это было бы чрезмерно эгоистично.

Поэтому Поуп продолжал оставаться тайной для всех, кроме небольшого круга посвященных, в молчании которых он был уверен. И все же каждый раз рисковал, открывая, что живет с настоящим каменным великаном.

«Интересно, а у моего брата-из-Холмов есть дворецкий?»

Мысль неожиданно оказалась веселой – представив, как чопорный дворецкий танцует в Холмах вместе с фаэ, мистер Мирт не смог удержаться от улыбки. Если в жизни есть справедливость, то так и должно было быть.

Что до него самого…

Мистер Мирт мог бежать сам от себя, но быстрее паровой машины все равно не стал бы. Кровь Блюбеллов и кровь Эконита ощущались на руках заскорузлыми фантомными потеками. Он знал, что не был виноват и что ни единой возможности помешать осатаневшей толпе у него не было, и гнал от себя чувство вины, норовившее сожрать его изнутри. Все, что он мог сделать, – идти вперед, создавать то, ради чего был рожден, менять Лунденбурх и все Острова к лучшему. Продолжать дело Блюбеллов, продолжать дело Эконита. Помогать мисс Амелии в ее борьбе и Юй Цзияню с Джоном Ортансом в их непростых буднях.

Священный мирт оплетает голубой колокольчик.

Нет больше тех колокольчиков – лишь выкошенное поле и наглухо закрытые Холмы. Все, что мог мистер Мирт, – уподобиться своему тезке-растению и плотно оплетать Бриттские острова, удерживая то, что норовило то и дело рухнуть на месте, скрепляя и исцеляя. Железная дорога станет мостом раздробленного королевства без короля. Это маленькое начало.

Но это было в его силах, и, значит, он не имел права потерпеть поражение.

Глубоко вздохнув, мистер Мирт направился к павильонам – Ежегодная Выставка достижений готова была распахнуть двери навстречу изобретателям и посетителям, инвесторам и зевакам, журналистам и мечтателям, словом, всем, кому только было дело до Прогресса, неумолимо шагающего по миру.

* * *

Ежегодная Выставка достижений 18** года выглядела роскошно. Многочисленные павильоны, выросшие вокруг ангара для паровой машины, были выполнены в стиле прошедшего столетия. Помпезная лепнина и вензеля украшали треугольные крыши, высокие, белоснежные колонны в несколько рядов окружали монументальные строения. Выставка напоминала отдельный город, созданный для демонстрации торжества человеческого разума.

В том была основная задумка мистера Анатоля Черча. Устав от ежегодных ярмарочных шатров, он решил – пользуясь так к месту пришедшимся прошением Габриэля Мирта – создать выставочный город на окраине Лунденбурха и навсегда закрепить за Выставкой причитающееся ей место, подчеркивающее ее важность и положение для научного сообщества Бриттских островов.

Высокие ворота открывали путь на огромную территорию, окруженную белоснежной стеной с искусно выполненной лепниной. По обеим сторонам от входа стояли небольшие павильоны с большой вывеской «Все о Выставке!» – здесь работники Выставки могли рассказать всем желающим о расположении и наполнении павильонов, снабдить картой и объяснить, где найти наиболее интересные места – нужный павильон, ресторан или уборную.

В центре круглой площади высился самый большой павильон – сердце Выставки, где находился один из лучших ресторанов Лунденбурха, ежегодно отряжающих на нужды гостей и изобретателей мастеров поварского дела.

Здесь же располагались кабинеты мистера Анатоля Черча и его незаменимых помощников. Они неустанно трудились на благо Выставки: писали письма, рассылали приглашения, проверяли безопасность павильонов и возможности для проведения опытов. К тому же требовалось постоянно утешать капризных ученых, но люди мистера Черча повидали уже много выставок на своем веку. Мистер Мирт был уверен: упади Солнце на землю, никто из них даже не вздрогнул бы. Профессионалы своего дела! Работать с ними было приятно. Впрочем, мистер Мирт почти и не общался с ними, потому как его делом напрямую занимался сам мистер Черч.

В этом же большом павильоне, похожем на дворец в блюбеллианском стиле, мистер Черч со вчерашнего дня давал интервью бесчисленному потоку писак – к моменту начала Ежегодной выставки достижений оживились даже те периодические издания, которые в течение года находились в процессе непрерывного медленного умирания и держались исключительно благодаря трем старушкам и одному консервативному джентльмену, выписывающим только их. Мистер Мирт порадовался за них, проходя мимо, – каждый зарабатывает свой хлеб как может, и, если это достойная работа, почему нет? А Выставка более чем достойна появиться на страницах абсолютно каждой лунденбурхской газеты – эти статьи потом появятся и в изданиях Каледонии, дойдут до Континенталя и будут переведены на всевозможные языки, а в течение грядущего года поток писем от заинтересованных меценатов и исследователей будет путешествовать морем в надежде достигнуть своих адресатов.

А вот была бы у них железная дорога…

Мистер Мирт остановился и позволил себе помечтать. Паутина железнодорожного полотна, оплетающая весь мир, перекидывающаяся с Бриттских островов на Контитенталь, и сотни разных вагонов, летящих по ней, – вагоны пассажирские для высшего класса, вагоны для бедняков, почтовые вагоны, вагоны для снабжения… И все достигает конечной цели буквально за несколько дней! Можно ли такое вообразить? Мистер Мирт надеялся, что презентация паровой машины будет говорить о ее будущем сама за себя. Он был готов работать денно и нощно, лишь бы скорее запустить необратимое колесо Прогресса.

Он двинулся вперед, мимо аккуратных низеньких домов-павильонов, каждый из которых был предназначен для разных ученых наук. Был и дортуар для химиков, где лучшие умы Бриттских островов намеревались продемонстрировать опыты, поражающие воображение. Павильон физиков, астрономов, механиков… Мистер Мирт ощутил желание бросить все и немедленно отправиться общаться с коллегами, узнавать о новых патентах и невероятных идеях. До прошлого года он так и делал, уделяя своему личному стенду столько времени, сколько было необходимо, и не минутой больше, погруженный в бесконечное движение людей на Выставке, но в этот год все изменилось. Теперь у него есть собственный павильон, где он должен быть неотступно, вдохновляя, объясняя, убеждая – и, наконец, открывая двери в новое будущее…

И вот перед ним – широкие ворота, ведущие в главный павильон Выставки – главный для мистера Мирта. Ангар, в котором стоит на рельсах паровая машина, задней своей стороной выходит в поле – где железная дорога уже пролегла по запущенным, не жилым районам Лунденбурха, завилась по правому берегу Тамессы и утекла через вересковые пустоши к дворцу Цикламенов. Ориентиром стала дорога для повозок, но, чтобы не пугать лошадей и путешественников, рельсы проложили в стороне. И очень скоро паровая машина совершит свой первый маршрут – до дворца Цикламенов, разворот, и обратно, на выставочный ангар. В двух точках уже настраивали свою сложную технику газетные репортеры – подобное событие ни один таблоид не желал пропускать. Репортеры с особой аккредитацией находились с раннего утра во дворце Цикламенов вместе с экспертной группой – они должны были подтвердить, что паровая машина в самом деле без потерь добралась до точки назначения. Там мистеру Мирту предполагалось спуститься с борта паровой машины и дать несколько интервью экспертному совету и газетчикам, а потом вернуться с пассажирами.

Остальные репортеры и простые зрители будут наблюдать за первым запуском из ангара.

* * *

Огромный павильон спал. Никого не было – тишина висела в воздухе, такая плотная, словно можно было коснуться ее, просто подняв руку. Ангар наполнили пустые столы в ожидании фуршета для важных гостей, стулья и стенды, поясняющие весь путь создания паровой машины – от идеи до воплощения. Целый стенд, по настоянию мистера Мирта, отводился научным изысканиями мистера Гилдероя Эконита. На других стендах располагались наброски, чертежи и записи самого Габриэля – вроде тех, какие он демонстрировал на многочисленных собеседованиях своим будущим коллегам. Отдельную площадь занимал стеклянный стол с моделью паровой машины. Мистер Мирт с Ортансом колдовали над ним несколько дней, не поднимая головы, и в результате получился забавный эксперимент для развлечения публики – от нажатия определенных рычажков паровая машина ехала, тормозила и поворачивала, у нее крутились колеса, и из миниатюрной трубы шел дым. «Оживление» игрушечной модели пришло в голову мисс Амелии.

– Ведь это так интересно – рассмотреть в миниатюре, как будет работать вот это огромное механическое чудо! – твердила она так убедительно, что Ортанс сдался первым и к следующему вечеру принес чертежи.

Мистер Анатоль Черч, узнав о задумке, пришел в полный восторг. Ведь это значило, что еще больше зевак удастся заманить в таинственный паровой павильон!

А посреди зала дремала паровая машина – величественная и прекрасная. Мистер Мирт подошел к ней и погладил хромированный блестящий бок.

– Сегодня, – шепнул он, словно паровая машина была живой и могла его услышать. – Мы сделаем это. Сегодня наш день.

И ему показалось, что паровая машина ответила – низкими вибрациями, едва ощутимым гулом. Мистер Мирт не удивился. Для него, подменыша фаэ, все вокруг было наполнено жизнью. Текла бы в нем королевская кровь – и он смог бы, наверное, однажды докричаться до металла, силой голоса пробудить его. Выросший в большом промышленном городе, он не разделял страха фаэ, живших среди предрассудков прошлого, перед железом и металлом. Вопреки суевериям железо никому не могло навредить. Оно, точно земля или камень, становилось частью жизни. Да и сами фаэ пользовались стальными наконечниками для стрел и закаленными мечами, так что страх был надуманным и не подлежал никакой логичной аргументации. С железом вообще было проще договориться, чем даже с камнем.

Или с деревом, которое дети Даннан давно подчинили себе.

По крайней мере, в упрямстве паровая машина явно уступала Поупу.

К хромированному паровозу был уже прицеплен вагон – всего один, хотя для маленькой модели мистер Мирт соорудил сразу несколько крошечных миниатюр. Он хотел сделать и настоящие вагоны, чтобы продемонстрировать истинный масштаб будущих поездов, но мистер Черч отговорил – якобы поражать неготовые умы лунденбурхцев следует постепенно. А для того, чтобы прокатить членов Парламента, хватит и одного удобного вагона, с креслами, обитыми алым бархатом, с удобными столами и медными ручками.

Что ж… Учредителю Выставки с многолетним стажем должно быть виднее, что цепляет посетителей.

А мистеру Мирту достаточно было уже того, что паровая машина двинется в свой первый путь.

То, что я делаю, думал мистер Мирт, сидя на ступеньке паровоза, я делаю во имя Просвещения.

Во имя тех, кто живет обычной жизнью, жизнью плотной и тяжелой, и редко когда может поднять в небо взгляд и увидеть звезды – огромную россыпь серебра над городом. Далекие звезды, изредка срывающиеся с небосклона, чтобы одинокий мальчишка мог загадать желание. Далекие боги, всегда приглядывающие за своими детьми…

Во имя тех, кому трудно изо дня в день вертеться, обеспечивая себя и детей пропитанием и теплой одеждой, кто каждый день месит грязь мостовых, убивает глаза, руки и спину на неблагодарной работе, получая за это горсть монет.

Во имя тех, кто зябнет одиноко, глядя на холодные молчаливые дольмены, тоскуя по магии фаэ, текущей в воздухе. Кто знает и помнит, каким был Лунденбурх при них – и каким пустым, осиротевшим остался теперь.

Во имя тех, кто рад любому шансу облегчить свою жизнь хотя бы на несколько граммов, хотя бы на вес души.

То, что делаю, я делаю ради короля и его семьи, ради растерзанного сердца погибшей империи, ради Гилдероя Эконита и всех тех, кто был, как и он, сгноен в бедламе, изгнан, сослан, уничтожен и позабыт.

Ради тех, кто живет в Лунденбурхе сейчас, кто любит его таким, какой он есть – шумный грязный портовый город, застроенный бесконечной чередой особняков, опирающихся на спины бедняцких лачуг, где богатые стараются не испачкать носков сапог о жизнь бедняков.

Если то, что делаю, сделает хоть чью-то жизнь проще, изменит ее, наполнит новым смыслом, даст дело, работу, цель существования, вдохновит или заставит творить…

Это все уже было не зря.

Мистер Габриэль Мирт оперся затылком на дверь паровой машины и прикрыл глаза. До открытия Выставки оставалось еще несколько часов.

Из дневника Амелии Эконит

Лунденбурх, Декабрь, 18** год

С первого дня у меня нет ни малейшего сомнения в том, что затеял мистер Мирт. Габриэль, безусловно, гений. Но все это я столько раз писала в своих заметках, что ты, наверное, уже устал от моих бесконечных восторгов и восхищений.

Помнишь, как я завела этот дневник? Втайне от матушки прятала под подушками и носила ключик в башмаке, прижимая пяткой, чтобы она не узнала, что я все еще говорю с тобой.

Она считает, я слишком зациклилась на тебе, что это ты меня испортил. Не только своей смертью, но и жизнью, которую она никогда не одобряла. Ведь в голову моей дорогой матушки никак не может улечься мысль, что я сама выбрала свою судьбу и дело, за которое стоит бороться. Если девушка добровольно отказывается от замужества, борется за права женщин или принимает рискованные решения, то из этого следует, что на нее обязательно оказывается чье-то дурное влияние. Девушка ведь никак не может принять решение сама.

Все оттого, что матушка боится, что не сможет больше решать за меня, как мне жить – и боится правильно. Слышал бы ты, какими словами она поминает мистера Мирта! Забавно, что Габриэль был когда-то близок к королевской семье, как и ты. И матушка сочла тебя подходящей партией именно из-за этого. Как хорошо, что матушка ничего об этом не знает, иначе начала бы срочно выдавать меня за Габриэля замуж. Впрочем, по ее мнению, он и так обязан жениться на мне, ведь он опорочил мою честь! (Я встречаюсь с ним без сопровождения.)

И это она еще не знает, что на меня напали! Или что мне сшили костюм со штанами! Впрочем, первое ей знать не следует, а о втором она, несомненно, узнает из газет. Сомневаюсь, что найдется хотя бы один таблоид, который обойдет меня своим пристальным вниманием – скандализированную Амелию Эконит. Мои верные рыцари, мистер Мирт, мистер Юй и мистер Ортанс, обещали охранять меня от толпы – мало ли что ей в голову взбредет. Однако я уже бывала, и не раз, на марше суфражисток, я видела, на что способны озлобленные, не понимающие сути происходящего люди, страшащиеся перемен.

Я всего лишь женщина.

Я не могу поднять новый Призыв Просвещения, чтобы снять шоры с глаз моих соотечественников. Я не могу силой заставить их считаться со мной или с другими женщинами, которые так же, как и я, хотят всего-то навсего сами управлять своей жизнью, сами решать, за кого и когда выходить замуж, когда продолжать род и какой работой зарабатывать на пропитание.

Матушка твердит, чтобы я оставила свое дело – свою миссию – свои «игрушки» – и стала, как порядочная леди из обедневшей семьи, чьей-нибудь гувернанткой. Ты бы сошел с ума, если бы услышал это!

Но что я все время о плохом?

Мистер Мирт… Габриэль… Решил сделать мне подарок. Да такой, о каком я не могла и мечтать. Целый стенд в павильоне он отдаст под твои исследования. Каждый сможет ознакомиться с ними и понять, что ты был за человек, что тебя оклеветали. Он хочет очистить твое доброе имя. И поставить его рядом со своим в патенте.

…если бы ты только мог быть здесь. Если бы ты только мог видеть это, папа…

Глава 15

Протест!

Публика шумела, разглядывая паровую машину, толпилась со всех сторон и то и дело норовила коснуться то решетки, то хромированного бока. Двое работников Выставки в форменных мундирах старательно теснили напирающих на паровую машину людей, уговаривая соблюдать дистанцию и любоваться техническим чудом с допустимого расстояния.

Повсюду слышали возгласы, перешептывания, обсуждения в голос:

– Вы видели эту решетку, дорогуша?

– Куда, интересно, будут подавать пар?

– Как она будет передвигаться?

– Да по рельсам же…

– Как бы хотелось попасть в этот милый вагончик!

Вплетались в эту перекличку и другие голоса, уже не настолько восторженные – скорее, удивленные и местами кажущиеся раздосадованными.

– И при чем здесь старина Гилдерой? Всем известно, он сошел с ума!

– Тссс, тут же его дочка!

– Вся в отца, и тоже голова не на месте – так опозорить семью!

– Вы посмотрите, сколько тут всего про Эконита понаписали. И то он придумал, и это… Тоже мне. Здесь каждый что-нибудь да придумал!

– Как вы думаете, Мирту много заплатили за пятьдесят процентов от патента в пользу Эконитов?

– Да наверняка прижали, не сам же он все это затеял! Малец витает в облаках, но голова у него на плечах имеется…

Мистер Мирт старался не вслушиваться, не вглядываться жадно в лица толпы, не искать малейшего подтверждения своей гениальности или, наоборот, крушения своих надежд. Время для сомнений закончилось, все, что можно было только сделать, он уже сделал, и оставалось собраться и провести презентацию паровой машины так, как она того действительно заслуживала.

– Мистер Мирт, – шепотом доложил Клайв Беннет, личный помощник мистера Черча. – На входе в павильон видели лорда Дарроу, собственной персоной! И другие члены вашего клуба тоже здесь!

– Тем лучше, – кивнул мистер Мирт, прикоснувшись к значку «Клуба изобретателей имени П. Графа» на лацкане сюртука. – Пусть увидят вживую то, о чем я говорил. Они сочли меня безумцем? Пусть видят мой триумф.

– Что меня поражает, сэр, так это то, что на Выставке не представлены труды ни одного из членов «Клуба изобретателей», кроме вас, – Беннет перекатился с пятки на носок и усмехнулся. – Клуб теоретиков, вот как их прозвали. Если вам интересно мое мнение, мистер Мирт, вам с ними не по пути.

– Признаться, и я уже склоняюсь к этой мысли, – кивнул мистер Мирт. – Но что поделать, я джентльмен, а джентльмен и его клуб неразделимы, как чай и молоко. Уверен, разногласия улягутся после демонстрации паровой машины.

– Сомневаюсь, если проблема с мисс Эконит, – покачал головой Беннет.

– А вот это, – жестко ответил мистер Мирт, – им придется принять.

– Воля ваша, мистер Мирт. Может, и правы вы, да и мистер Черч так же считает, – вздохнул Беннет. – Только мне неспокойно…

– Спокойно точно не будет, – безмятежно ответил мистер Мирт. – Мы живем в эпоху перемен, и я намерен встряхнуть мир. Хорошенько встряхнуть.

– Смотрите, как бы совсем все не развалилось, все и так… нестабильно. А, – Беннет махнул рукой, – делайте что хотите, я тут только для того, чтобы у вас все получилось.

Мистер Мирт похлопал его по плечу:

– Спасибо, дружище. Без вас как без рук.

Беннет польщенно улыбнулся. Хотя слова мистера Мирта были чистейшей правдой – Беннет работал на Ежегодной выставке достижений на протяжении многих лет и прекрасно разбирался в малейших нюансах происходящего. Потому его чутье так ясно предсказывало неприятности: Беннет не раз сталкивался с подобными ситуациями, всегда находилось что-то, стремящееся помешать прогрессу. Вот только масштабы в этот раз поражали – и изобретения мистера Мирта, и резонанса в обществе. Недовольные шепотки, переглядки… Все это напрягало Беннета и заставляло сожалеть о том, что не настоял заранее на усилении охраны вокруг павильона.

Натянутые между стойками бархатные канаты с трудом справлялись со своей миссией – сдерживать напирающую на паровую машину толпу. Тем более по ту сторону заграждения находился еще один интересный экспонат. Биомеханический ханец, который, стоя у трибуны с большой книгой технических характеристик, рассказывал всем желающим о том, что такое паровая машина, как она устроена, за счет чего приходит в движение и зачем вообще нужна. Беннет счел, что, с точки зрения мистера Мирта, это был абсолютно верный тактический ход – во‐первых, сам мистер Мирт был избавлен от опасности посадить горло, повторяя целый день одно и то же, а во‐вторых, уникальный образец биомеханики хоть немного отвлекал на себя внимание толпы.

Еще один человек из команды мистера Мирта – механик Джон Ортанс, прекрасно известный едва ли не половине участников Выставки, человек-золотые-руки, на люди особо не показывался, занимался последней отладкой паровой машины перед запуском. На нем был кожанный фартук поверх одежды и очки-гогглы [9], защищающие от искр печи. Беннет слышал краем уха их разговор с мистером Миртом – основную опасность сейчас представляли слишком резкие тормоза, и он до последнего пытался смягчить их.

В этом и была опасность первого публичного запуска паровой машины без каких-либо предварительных тестов. Точнее, тестовые запуски были, но лишь на небольшом участке рельсов, проложенных через павильон, и проверить, как работает машина на длительном пути и тем более на поворотах, не представлялось возможным.

Рельсы, к слову, интересовали почтеннейшую публику ничем не меньше самой паровой машины – посетители Выставки с удовольствием прогуливались по полотну, идущему через павильон, рассматривали крепления и ввязывались в споры о том, действительно ли такие рельсы могут выдержать многотонную нагрузку паровой машины, да еще и на протяжении долгих лет эксплуатации.

Глядя на это, мистер Мирт только довольно улыбался. Беннет только не уставал поражаться его любви к спорам и дискуссиям и к тому, чтобы провоцировать и подстегивать людей обсуждать то, что он делает. Любое мнение хорошо – если оно обеспечивает внимание к изобретению.

Беннет оглядел павильон. Народу набилось предостаточно, яблоку было негде упасть, к фуршетным столам невозможно было пройти из-за пышных дамских юбок, повсюду пестрели сюртуки и цилиндры… Можно было начинать.

* * *

Задние двери павильона медленно пришли в движение. Толпа завороженно ахнула в едином порыве, увидев бескрайние поля, простирающиеся за дверями, и уходящее вдаль полотно рельсов.

– А вдруг ничего не получится? – одними губами спросил мистер Мирт.

Мистер Беннет похлопал его по плечу.

– Время на сомнения у вас закончилось, Мирт. Что ж, прошу. Ваша публика ждет!

И он был, несомненно, в этом прав.

Распрощавшись с мистером Беннетом, мистер Мирт пересек небольшое пространство, все еще отделяющее его от аудитории, и, постучавшись, вошел в крохотную комнатку, где мисс Амелия готовилась произвести впечатление на замерший в ожидании Лунденбурх.

– Как вы, моя дорогая? – мягко спросил мистер Мирт, заходя в комнатку и крепко закрывая за собой дверь.

– Очень волнуюсь, – мисс Амелия и впрямь была необычайно бледна. На столике перед ней лежали баночки с румянами, пудрой и тушью для ресниц, все эти хитрые женские приспособления, с помощью которых она убирала все следы волнения с нежных щек.

Мужской костюм сидел на ней великолепно. В сущности говоря, он не был совершенно мужским – мисс Амелия отдельно в разговоре с Ричардом Стэнфордом настояла, чтобы она не выглядела как переодевшаяся в мужчину барышня, сбежавшая из отчего дома на поиски приключений. Нет, ее целью, напротив, было показать, как подходят женщине мужские бриджи, заправленные в охотничьи сапоги, и как выгодно подчеркивает талию коричневый жилет, надетый поверх рубашки с широкими рукавами и воротником-стойкой.

Волосы мисс Амелия собрала в высокую прическу.

– Вы прекрасно выглядите, – просто сказал мистер Мирт.

Простота его комплимента была вызвана не тем, что он уже не раз видел этот костюм на мисс Амелии, и даже не тем, что он был плох в комплиментах женщине. Просто он уже понял для себя, что мисс Амелия из тех редких женщин, для которых поступки намного важнее слов, и комплименты для нее не имеют никакого значения.

– Благодарю, – она улыбнулась. – Что гораздо важнее, Габриэль, я выгляжу как водитель паровой машины. М… Машинист? Машинистка – это что-то из области печатных машинок правда, а не паровозов, но с чего-то надо начинать?

– Да, – медленно ответил мистер Мирт. – Машинистка – вполне подходящее слово.

Мисс Амелия встала со стула и принялась шнуровать на себе широкий кожаный пояс со множеством карманов и заклепок.

– Я взяла все, что может пригодиться: отвертки, часы, даже аптечку! И все равно кажется, что что-то упустила…

– Не волнуйтесь, моя милая. С вами в кабине будет Ортанс. Все по механической части – в его руках. У вас же главная роль – провести паровую машину по маршруту и обратно. Все как на тренировках, только по-настоящему.

– Я ужасно волнуюсь, – она подошла ближе, и мистер Мирт позволил себе ее обнять.

К его удивлению, мисс Амелия не отстранилась, а обняла его в ответ.

– После Выставки отправимся к моему дядюшке Джеффри это отметить, всей командой, – пообещала она. – А сейчас – вперед. У вас тоже непростая задача. Сопровождать всех этих людей.

– Стараюсь не думать об этом, – рассмеялся мистер Мирт. – Вперед, моя дорогая!

* * *

Появление мисс Амелии вызвало настоящий фурор. Конечно, публика была уже подготовлена многочисленными таблоидами к тому, что за рулем паровой машины окажется женщина, но что эта женщина еще и посмеет надеть штаны!.. К такому почтенные лунденбурхцы не были должным образом приготовлены. Новая волна шепотков пробежала по толпе, пока мисс Амелия Эконит уверенным шагом пересекала пространство между комнатой и подножкой паровоза.

Мистер Мирт вышел на небольшую трибуну и постучал по ней крохотным молоточком, похожим на те, что используют на заседаниях судьи, призывая к тишине. Ему пришлось постучать еще несколько раз, прежде чем волнение в толпе унялось – не без помощи Юй Цзияня и мистера Беннета.

– Дорогие гости! – мистеру Мирту даже не пришлось повышать голос – акустика павильона разносила его слова по всей толпе. – Я рад приветствовать вас на уникальном для нашего прогрессивного общества событии – первом запуске паровой машины. Без ложной скромности готов заявить, что все прочие мои изобретения, несмотря на их востребованность в обществе и теплый прием, который им оказали, всего лишь ерунда и развлечение – потому что на самом деле изобретения эти никоим образом не помогали нашему обществу двигаться вперед. И только сейчас, стоя перед вами рядом с паровой машиной, ощущая ее мощь и размеры и зная, на что она способна, я могу с уверенностью сказать вам: сегодня я, Габриэль Мирт, меняю наш мир, меняю наше общество, веду его вперед за светом науки, как того требует Призыв Просвещения. Я откликнулся на него, и паровая машина – это дар Лунденбурху, дар Парламенту и всем Бриттским островам. Сейчас это только маленькая, демонстрационная ветвь железной дороги – лишь для того, чтобы вы, уважаемые лунденбурхцы, гости Выставки, поклонники научных открытий и прогресса, увидели, что из себя представляет паровая машина в действии, как она двигается и какую скорость способна набрать. Как вы знаете, отбытие и прибытие на вторую точку – дворец Цикламенов – будут освещать блистательные журналисты лучших газет города, а может быть, и страны. А уважаемые члены Парламента – сердце нашего Правительства – будут моими гостями: мистер Чэйсон Уолш и его соратники оказали мне честь присутствовать в кабине паровой машины во время ее первого запуска…

Об этом они тоже говорили – много, сидя с не первой уже порцией виски около камина мистера Мирта. Парламент – острая тема в их разговорах о будущем паровой машины. Все понимали, что без Чэйсона Уолша проект мистера Мирта – а значит, и Габриэля Эконита – никогда не увидел бы свет. Но мисс Эконит придется смотреть в лицо убийцам своего отца. Юй Цзияню – в лицо тем людям, из-за которых он навеки изуродован. И только Джон Ортанс, пожалуй, напрямую не пострадал от них.

Сам мистер Мирт мог сказать на это только одно – Чэйсон Уолш с неприязнью отнесся к решению запатентовать изобретение именем покойного Эконита и тому, что его дочь будет за рулем такого важного объекта в такой важный день. Но ему пришлось пойти на уступки.

И команда мистера Мирта со своей стороны идет на такие же уступки. Не более чем политика – сказал мистер Мирт, на что Поуп возразил, что у этих смертных все вокруг политика.

Ортанс на это ответил, что не встречал никого мудрее каменной горгульи.

И вот сейчас мистер Чэйсон Уолш шел через толпу, чтобы подняться по ступенькам в единственный прицепленный к паровозу вагон.

Мисс Амелия при виде него скрылась в кабине машиниста. Пожалуй, это к лучшему – в идеале им вообще не стоит встречаться один на один, хотя мистер Мирт не мог гарантировать, что мистер Чэйсон Уолш не захочет после выставки встречи тет-а-тет с главными участниками событий.

– Мистер Уолш, сэр. – Мистер Мирт приподнял шляпу, приветствуя главу Парламента. – Честь для меня видеть вас здесь.

– Для меня тоже, Мирт, – протянул Чэйсон Уолш, разглядывая паровоз.

Его дородная фигура была затянута в коричневый кожаный сюртук, под которым угадывались очертания защитного жилета. Мистер Мирт про себя отметил, что честный правитель никогда не стал бы защищаться от народа – по крайней мере он с трудом мог представить, чтобы в таком виде появился перед людьми кто угодно из Блюбеллов. Тем временем мистер Уолш закончил осмотр паровой машины и остался доволен.

– Прошу, сюда, – мистер Мирт подвел его к подножке и раскрыл дверь вагона.

Чэйсон Уолш кивнул и, надсадно вздохнув, полез в вагон. Ближайшие помощники, следовавшие за ним по пятам – мистер Мирт никак не мог научиться различать, кто из них Грейсон, а кто Мейсон, – бросились ему на помощь. Вскоре все трое устроились в пышно убранном красным бархатом салоне на мягких креслах.

Мистер Мирт легко вскочил в вагон следом за ними.

– Как видите, джентльмены, вагон прекрасно предназначен для путешествий на изрядное расстояние – вы можете здесь обедать, играть в карты, изучать почту…

– Кстати, об обеде, – прервал его Чэйсон Уолш. – Он будет?

Мистер Мирт мысленно вознес хвалу Ортансу, который, объединившись с Поупом, настоял, чтобы в вагон поставили чайник, кофейник и некоторое количество легких закусок. Ортанс лично смастерил небольшую плитку и встроил ее в заднюю стенку вагона.

– Кто-то обязательно потребует кофе или сандвич, – объяснил он.

– Еда делает добрее, – прогудел Поуп.

Мистер Мирт и не думал, что кто-то проголодается так скоро. Впрочем, исходя из внешних данных Чэйсона Уолша, ему стоило быть прозорливее на этот счет.

– Ну, что ж… Мы можем отправляться… – начал было мистер Мирт, но тут раздался голос мистера Беннета:

– Что вы творите!!! Остановитесь!!!

* * *

Для того чтобы продемонстрировать паровую машину во всей ее красе и мощи посетителям павильона, она была собрана и развернута носом в диагональ, и для того, чтобы выехать наружу, ей необходимо было обогнуть полукруг, проехав почти до центра зала.

Юй Цзиянь и мистер Беннет уже отвели зевак на безопасное расстояние, пояснив, где лучше не стоять, чтобы случайно не задело вагоном – у паровой машины оказался достаточно ощутимый занос в 4,9 фута [10] – и близстоящих людей могло попросту смести. Мистер Мирт не хотел жертв на выставке, поэтому за безопасностью также следила и охрана. И вот, когда все меры предосторожности были соблюдены и мисс Амелия была готова уже двинуться с места, раздался предупреждающий крик мистера Беннета, а следом за ним столь знакомый мистеру Мирту голос лорда Дарроу:

– Ни за что! Не позволим издеваться над наукой!

Мистер Мирт повернулся к мистеру Уолшу:

– Прошу прощения, сэр. Сейчас разберусь, что происходит. Во время мы укладываемся.

Мистер Чэйсон Уолш слегка раздраженно кивнул – он ненавидел, когда что-то шло не по плану.

Мистер Мирт соскочил со ступеней на землю и оббежал паровоз лишь для того, чтобы увидеть достопочтенных членов «Клуба изобретателей имени П. Графа», ровным рядом улегшихся на рельсах прямо перед решеткой паровой машины!

– Джентльмены, вы с ума сошли? – глаза мистера Мирта удивленно округлились. – Немедленно вставайте. Холодно, вы же можете застудить спину или, не дай Народец, заработаете подагру! А ее очень, очень трудно вылечить…

– Что вы несете, Мирт! – перебил его лорд Дарроу. – Разве вы не видите? Мы выражаем протест!

Раздалось несколько неуверенных щелчков – первые журналисты почуяли неожиданную сенсацию и подрядили парографов снимать происходящее. Какой скандал! Жаль, те, кто выбрал смотреть на прибытие поезда, пропускают самое интересное.

Мистер Беннет и мистер Черч подхватили лорда Дарроу с двух сторон и попытались поднять. Но он на удивление ловко для человека его возраста и комплекции оттолкнул обоих, сохранив за собой право лежать на рельсах.

– Хорошо. Давайте поговорим, – мистер Мирт старался сохранять спокойствие. – Против чего вы протестуете конкретно?

– Вы взяли женщину водителем изобретения, имеющего стратегическую важность для страны! – едва не взвизгнув, выкрикнул лорд Дарроу, и его поддержал нестройный гул голосов остальных членов клуба. – И не просто женщину! Дочка безумного Эконита совсем замутила вам разум! А ведь вы казались мне здравомыслящим человеком, Мирт! Но вы решили, что и этого будет мало, чтобы опозорить все научное сообщество, весь наш клуб! Сколько она заплатила вам за это? За патент с именем сумасшедшего папаши, за стенд с его выдумками?

Мистер Мирт увидел, как побледнела мисс Амелия. Страшно подумать, каких усилий ей стоило сдержаться и не ввязаться в заведомо проигрышный спор. Мистер Мирт поймал ее растерянный взгляд и ободряюще улыбнулся.

Каким-то образом это не укрылось от лорда Дарроу.

– Вот! Лучшие умы превращаются в труху, стоит на горизонте возникнуть женской юбке. Мы были о вас лучшего мнения, Мирт. Мы давали вам возможность выбора! Мы вас предупреждали! Вы все-таки член лучшего научного клуба Лунденбурха, с нашим мнением считаются все научные журналы! Вы можете прикрываться даже Парламентом, Мирт, но без поддержки научного сообщества вы – ничто, вы пыль под ногами. Мы заявляем: сегодня эта паровая машина не поедет! Или она проедет через наши тела!

Мистер Мирт подошел к лорду Дарроу, глядя на него сверху вниз. Затем обвел взглядом собравшихся – зная, что его прямой решительный взгляд, в котором не осталось ни капли растерянности, попадет во все парообъективы. Притихшая публика следила за ним в ожидании – что он сделает после такой отповеди? Лорд Дарроу выдвинул серьезный ультиматум – или мистер Мирт прямо здесь снимает девицу Эконит и хоть сам садится за рычаг, хоть механика своего сажает, лишь бы мужчиной был, либо… Сможет ли он настоять на своем? Казалось, даже дыхание исчезло из павильона – так стало тихо. Взгляд мистера Мирта остановился на настенных часах на противоположной стене павильона.

– Опаздываем на целую минуту, – с досадой пробормотал он себе под нос, а затем обратился к лежащим на рельсах протестантам: – Лорд Дарроу! Господа! Было приятно быть в одном обществе с вами раньше, но сейчас наши пути расходятся. В эту самую минуту.

С этими словами мистер Мирт отстегнул от лацкана значок члена «Клуба изобретателей имени П. Графа» и швырнул его лорду Дарроу в лицо.

Толпа слаженно ахнула.

Для джентльмена лишиться своего значка означало потерять членство в клубе, а значит, и свой престиж…

Но мистер Мирт жестко проговорил:

– Если быть слепым женоненавистником, не видящим дальше своего носа, означает быть лицом прогресса – что ж, избавьте меня от этого. Пусть для меня закроются двери во все научные сообщества, но я создаю свои изобретения не для регалий или наград. Я создаю их для людей. И паровая машина – мой подарок простым людям, обычным жителям, а не вам. Убирайтесь, лорд Дарроу, из моего павильона, от моей паровой машины. Нам с вами больше не по пути. Господа! В путь!

Мистер Черч за это время успел вызвать дополнительную охрану, и общими усилиями лорда Эдварда Дарроу вместе с другими джентльменами подняли с рельсов и со всем уважением препроводили к выходу.

Никто на них не смотрел – все внимание публики поглотила паровая машина. Ведь из трубы вырвалось первое облако пара, колеса прокрутились один раз, другой, и вот все быстрее и быстрее машина набирала обороты, широкая металлическая решетка резала воздух перед собой. Ортанс бодро просигналил в гудок, мистер Мирт запрыгнул на подножку и помахал рукой зрителям.

– В добрый путь! – прокричала мисс Амелия, и паровоз прибавил ходу.

Еще несколько оборотов – и павильон остался позади, а паровая машина неслась по вересковым полям прямо во дворец Цикламенов с допустимым опозданием в три минуты, под восхищенные выкрики толпы.

Из дневника Джеймса Блюбелла

Лунденбурх, Декабрь, 18** год

Признаться, в этом году Выставка превзошла все ожидания – а все благодаря Мирту…

Не думал, что эта его паровая машина произведет на меня такой эффект. И все-таки я поражен. Когда двигатель запустился и первые обороты колес сдвинули хромированную громадину с места, и она с шумом двинулась по дуге, я замер от восхищения. Мне сразу вспомнилось, как в детстве отец отвез нас с Андерсом и Габриэлем на ферму в Эденесбурхе, где вместе с конями для прогулок разводили и рабочих лошадей – шайр. Я стоял как громом пораженный. Никогда прежде мне не доводилось видеть такого величия, как у этих созданий. Они были огромны! Самый старший из них, белый в яблоках с густой черной шерстью на ногах и спускающейся до земли гривой, здоровяк по кличке Таран, был в холке высотой с моего отца. А отец – шесть футов ростом, в семье Блюбеллов всегда были высокие мужчины. Не удивлюсь, если Габриэль вдохновлялся шайр, когда создавал своего железного монстра.

Я хорошо знал Габриэля раньше и почему-то уверен, что сейчас он ничуть не изменился. Я могу только предположить, куда заведут его смелые изыскания дальше. Воображение рисует мне паровые корабли и летающие в небе лодки, и раз это пришло в голову мне, наверняка уже воплощено в его заметках и чертежах. А может быть, он закончит в бедламе, как бедный Эконит.

Хотя нет, если Мирт окажется в бедламе, придется вытащить его оттуда. Второго такого оскорбления фаэ молча не снесут.

Однако пока его, кажется, ни от кого спасать не надо.

Шоу, устроенное кучкой зажравшихся снобов, называющих себя людьми науки, вышло весьма впечатляющим. В прошлом лорд Дарроу казался мне более здравомыслящим человеком. Возможно, дело в том, что в юные годы сильнее веришь в людей.

Между тем от идеи привлечь на свою сторону мисс Эконит придется отказаться – я провел с ней замечательное время и с удовольствием встречусь еще раз, но ее сердце занято. То, с каким лицом она произносит имя Габриэля Мирта, говорит само за себя. Что ж… Я могу ее понять.

В Габриэля сложно не влюбиться.

Вот увидеть рядом с ним Цзияня стало… неприятной неожиданностью. Отчасти от того, что он осведомлен о моих планах. Что мной двигало? Может быть, я и правда безумец? Только безумцы рассказывают о таких вещах направо и налево из-за приступа нелепой сентиментальности. Что их связывает с Миртом, не имею понятия. но решил не показываться ему на глаза.

Сегодня мне было достаточно роли стороннего наблюдателя.

Я увидел все, что хотел. И вдохновлен этим.

Что бы ни случилось после того, как я свершу свою месть, что бы ни стало со мной – у Британии останется Габриэль Мирт.

Если уцелеет…

Глава 16

Фейерверки для Ронни

Появление на Выставке Джеймса Блюбелла не стало неожиданностью для Юй Цзияня. Скорее он встревожился бы, если бы Джеймс решил пропустить историческое событие. Однако его роскошный сюртук и низко надвинутый цилиндр бросились в глаза, едва зал стал наполняться людьми.

Поразительно, но никто не просто не узнал его – даже не пытался заглянуть ему в лицо. Когда люди успели стать такими слепыми? Занятые только собой, не замечают ничего, что творится перед самым их носом.

И вроде бы Джеймс идет на риск, появляясь в столь публичном месте, но в то же время никто не узнает в нем мальчишку, чудом спасенного из дворца.

Юй Цзиянь отвернулся, не желая встречаться с Джеймсом даже случайным взглядом. Тайна, тяжелый груз которой Джеймс против воли навесил ему на сердце, тяготила его. Все больше Цзиянь склонялся к мысли о том, что надо предупредить кого-то, кто действительно мог повлиять на ситуацию. Таким человеком мог бы быть Габриэль Мирт – с его связями в Парламенте и преданностью Бриттским островам и Империи. Но сейчас, когда каждая клеточка тела мистера Мирта была посвящена паровой машине, Цзиянь и помыслить не мог, чтобы отвлечь его. Все потом, все после Выставки – тем более что и Джеймсу явно требовалось время на подготовку.

Цзиянь подозревал также, что Джеймс явился на Выставку не только для любования запуском паровоза – количество представленных здесь новинок и достижений в области науки и техники завораживало. Человек, замысливший что-то подобное тому, что задумал Джеймс, просто не смог бы пройти мимо.

* * *

Цзиянь не подозревал, насколько был близок к правде. Перед тем как явиться в «паровозный павильон», как его успели окрестить в толпе, Джеймс Блюбелл купил несколько вещиц, осчастливив небогатых изобретателей и обеспечив себе прекрасное подспорье в выполнении плана.

Удивительно, насколько даже в Призыв Просвещения сохранялось неравенство между людьми: одни на деньги правительства запускали паровые машины, пока другие радовались сотне фунтов за устройство, позволяющее устраивать многократные салюты в разных концах… например, загородного участка.

– Все ваши фейерверки выстрелят одновременно, сэр! – говорил вихрастый юноша, упаковывая провода в бумагу. – А главное, с установкой справится даже ребенок.

– Даже ребенок? – Джеймс довольно улыбнулся своим мыслям. – Это очень хорошо… Мой сынишка будет в восторге.

– Передавайте поздравления вашему сынишке!

– Безусловно, – очаровательно улыбнулся Джеймс, отходя от прилавка.

Он был более чем убежден в том, что вихрастый изобретатель не вспомнит его лица уже через четверть часа – его прилавок пользовался популярностью. Вот что значит работать на интересы толпы, угождая низменным желаниям. Джеймс усмехнулся – ему такая роскошь была недоступна. Как и бедняге Габриэлю, который, несмотря на огромный послужной список из заключенных патентов и запущенных в производство изобретений, создавал вещи исключительно полезные обществу, словно не понимая, что общество не поймет и не оценит его старания.

Если бы Джеймс доподлинно не знал, что Мирт не смог бы жить по-другому, даже если бы желал этого всей душой, он бы счел его глупцом. Но фаэ, особенно фаэ, выросшего с определенным долгом на плечах, глупцом называть было бы опрометчиво. Если подумать, то долг Мирта рос с каждым днем с момента изгнания Андерса. Последний фаэ на бриттской земле… Фаэ, о серебряной крови которого не догадаться, глядя со стороны, а тех, кто знал правду, уже почти не осталось: Андерс и его элладская принцесса не посмеют явиться на родину из-за Права на смерть, а что до Джеймса…

Джеймс прикрыл глаза.

Дорога, которую он видел перед собой с той первой минуты, когда разъяренная, безумная толпа проломила входные двери дворца, которая снилась ему в далеком ханьском дворце, уходила в тень. Обрывалась – около ступеней Парламента, потому что в тот момент, когда Джеймс подойдет к нему, его путь закончится. Он не думал о том, что будет дальше. Выживет он или погибнет – это не имеет значения. Жажда власти и трона знакома только тем, у кого не было реальных причин отречься в пользу короны. Месть – все, из чего Джеймс теперь состоял, и он не был уверен, что после того, как взрыв сметет Парламент с лица земли, в нем самом еще что-то останется.

Возможно, ему стоит взойти на жертвенный костер и нажать на спусковой механизм детонатора, стоя в королевской мантии и короне в центре самого большого заряда. К сожалению, его план не подразумевал ни мантии, ни короны – да и где они сейчас, что сделали с ними люди, занявшие королевский дом? Его план состоял из переплетения подземных ходов под зданием Парламента, знании о его архитектурно слабых местах и огромного заряда фейерверков. Последний салют в честь Чарльза Блюбелла VII, его жены, дочерей и сыновей.

Поминальный костер, как принято у фаэ, – чтобы отдать должное серебру в собственных венах.

Вот так и выходило, что именно тогда, когда дорога Джеймса подошла к концу, дорога Мирта, состоящая из железных полос и деревянных шпал, только начала свое существование. И пусть Габриэль старается для мира, который уцелеет после того, как Джеймс свершит свою месть, – прежним мир уже не станет.

Он уничтожит уверенность народа в том, что Парламент был прав.

Он утопит лунденбурхцев в крови и нестерпимой вине за содеянное.

И в конечном итоге он уничтожит и Габриэля Мирта, чьи старания некому будет оценить. А когда Бриттские острова погрузятся в пучину анархии… Джеймса Блюбелла уже не будет ничего касаться.

Перед глазами встало зрелище армады ханьских кораблей, входящих в порт Тамессы. В памяти всплыли все те слова, что он говорил Цзияню за обедом, – о желании протянуть руку своему народу и повести его в лучший мир. Иногда он сам верил в эти слова, иногда задумывался, сколько из всего этого будет ему позволено, иногда – в такие моменты, как сейчас, – равнодушно смотрел в лицо тьме.

Если придется вести людей – он поведет.

Наденет корону. Протянет руку ханьскому императору. Примет на своей земле власть древних богов Феникса и Дракона.

Или падет замертво на мостовую. Потому что в конечном итоге это все не будет иметь значения.

Значение имеет только месть.

* * *

Юй Цзиянь неслышно выскользнул из ворот, смешавшись с толпой, и огляделся. В черном плаще и котелке, позаимствованных у Ортанса, металлические детали его лица и тела не так бросались в глаза – особенно на контрасте с тем, что он светил ими с раннего утра, приманивая зевак к паровой машине и объясняя, что к чему.

Мистер Мирт обещал, что после отправления паровой машины он может быть свободен – все равно встречаться и обсуждать итоги Выставки команда планировала не раньше следующего утра. Цзиянь подозревал, что это связано в том числе с мисс Амелией и ее желанием отметить триумф наедине с Габриэлем, и это было закономерно – два героя вечера заслужили этого как никто. Изначально Цзиянь планировал, что все-таки дождется Ортанса и отправится с ним в паб пропустить стакан-другой виски в честь удачного запуска паровой машины, но появление этого человека разрушило его планы на месте.

Этим человеком был Джеймс Блюбелл.

И как бы Юй Цзиянь ни стремился оставить прошлое в прошлом, похоронив его в руинах разрушенной пристани Шэньчэна, все навыки, вбитые в него за годы службы под началом генарала Люй, мгновенно обострились. Блюбелл был здесь, и был явно не просто так. И не стоило тешить себя иллюзиями, что он пришел полюбоваться на изобретение мистера Мирта… Очень хотелось бы поверить в это, но память о последнем разговоре подсказывала другой вывод.

От своего плана Джеймс не отступится.

Сам не зная, что толкнуло его вперед, Цзиянь последовал за удаляющейся от выставки стройной фигурой Джеймса. Костюм мецената Адама Сентера сидел на нем безупречно – вряд ли хоть кто-то, с кем он успел пообщаться, заподозрил подвох. За прошедшие годы Джеймс отточил мастерство производить впечатление до блеска – и очаровательная улыбка была подчас лучшей валютой, чем даже деньги.

Империя не пожалела сил на его обучение…

Цзиянь впервые задумался, чего может добиваться Империя, попустительствуя Джеймсовой мести – вряд ли он добыл поддельные документы и финансирование на путешествие сам, тем более что он упоминал генерала Люй. А где генерал, там и Императрица, которая мастерски действовала через армию, добиваясь своего любой ценой.

Империя Хань, несомненно, продолжала желать объединения с Бриттскими островами – но уже не на условиях тиранов-Блюбеллов, а на своих собственных. И, надо сказать, у них были все шансы: законный наследник престола всем им обязан, армия вышколена и готова к бою, и боги – в отличие от бриттских фаэ – не только не отвернулись от своей земли и народа, но и поддерживают всеми силами. Возможно, ханьским богам тоже тесно на территории Империи. Целый мир – вот бы где хватило пространства для всех четверых…

Пока Цзиянь терзался этими мыслями, он едва не упустил Джеймса из виду. Ему повезло, что Джеймс шел неспешно, помахивая тростью. Создавалось впечатление, что никаких дел на сегодня у него уже нет и он намеревается отправиться домой, но чутье, почти сверхъестественный сигнал тревоги, за который генерал Люй особенно ценил и выделял Цзияня, кричало о том, что Джеймса нельзя оставлять без присмотра сейчас – если Цзиянь хочет воспользоваться тонкой веточкой надежды пресечь его безумные план. По правде говоря, куда легче Цзиянь бы почувствовал себя, если бы мог пойти в Ярд и отдать всю имеющуюся у него информацию в руки профессионалов, но он поступил чудовищно глупо, позволив загнать себя в угол из-за Права на смерть. В этом Джеймс был прав – узнав, что он нарушил Право, Ярд не будет его даже слушать. Его ждет арест, суд и, возможно, казнь – а за это время Джеймс приведет свой чудовищный план в исполнение. И, конечно, он не должен ни на мгновение решить, что Цзиянь хочет выступить против него: иначе уже за свою жизнь он не дал бы ни гроша.

Приступ сентиментальности заставил Джеймса назвать его другом, но Цзиянь не сомневался, что рука Джеймса, держащая револьвер у него груди, не дрогнет, спуская курок.

* * *

Однако Джеймс Блюбелл буквально решил свести Цзияня с ума – то ли в самом деле почуял слежку, то ли просто тщательно создавал имидж слишком богатого мецената, опасаясь, что все-таки привлек слишком большое внимание к себе на Выставке.

Неспешно спустившись пешком от выставочной зоны в район художников, он побродил по галереям и в конце концов остановил свой выбор на картине молодого живописца, которая немедленно отправилась по его адресу с посыльным. Небрежные переговоры с владельцем галереи внушили последнему надежду на появление в скором времени покровителя и денежных вложений, но не сейчас, не сейчас – железный аргумент «сейчас проходит Ежегодная выставка достижений со множеством молодых дарований, вы же слышали о них?» сводил на нет любое продолжение переговоров. Однако галерист остался весьма удовлетворен и теми щедрыми авансами, что уже получил.

Цзиянь, само собой, внутрь за Джеймсом не ходил – к чему привлекать лишнее внимание? На улицах было довольно людно, а смешиваться с толпой ему всегда удавалось особенно хорошо. Генерал Люй мечтал одно время сделать из него шпиона, но передумал – а жаль, теперь Цзиянь об этом начинал сожалеть. Был бы его опыт слежки обширнее, он бы не мерз сейчас так сильно под козырьком почтовой будки, гипнотизируя взглядом дверь кофейни, в которой неспешно полдничал Блюбелл.

Конечно, все с той же неспешной обстоятельностью.

Цзиянь уже начал было думать, что Джеймс действительно решил помелькать перед глазами половины Лунденбурха – благо другая половина, собравшаяся в выставочных павильонах, точно его заприметила. Начинало смеркаться, пошел снег, и Цзиянь пожалел, что под плащом у него только тонкий сюртук, жилет и рубашка. Для слежки по такой погоде пригодилось бы несколько свитеров из шерсти каледонских овец.

Сумерки, однако, ничуть не расстроили Джеймса – он продолжал свой неспешный поход по художественному кварталу, а потом вдруг заторопился и направился в сторону Ризен-стрит. Неужели чутье обмануло Цзияня, и после дня, полного общения с потенциальными объектами своего покровительства, Джеймс отправится домой? Цзиянь замотал головой. Быть того не могло, он не мог так ошибиться, даже после стольких лет.

Не когда дело касалось Джеймса.

Любой, кто когда-либо занимался слежкой, будь то политический шпионаж или выискивание доказательств неверности супруги, знает, насколько это занятие утомительно. У Цзияня болели ноги, пока он шел пешком за Джеймсом на достаточном расстоянии, чтобы не привлекать к себе внимания. К его удивлению, путь привел Джеймса к бельведеру в парке – самому непопулярному месту из всех возможных. Цзиянь остановился у пруда, притворяясь, что ожидает визави, опаздывающего на свидание. Только в нелепых авантюрных романах шпионы прячутся за деревья и мосты. На самом деле нет худшего способа выдать себя преследуемому.

Пока Джеймс не обращал ни на кого внимания – лишь раз обернулся, и Цзияню показалось, что он смотрит прямо на него. Но нет… Мазнув по случайным прохожим взглядом, Джеймс достал часы из жилетного кармана и проверил время. Цзиянь перевел дух. Определенно, сумерки начали играть ему на руку. При свете дня его мог выдать малейший луч солнечного света, но теперь… Он лишь один из десятков мрачных прохожих, в которых утопает Лунденбурх, части из которых и дела нет, что их судьба меняется здесь и сейчас, что паровоз мистера Мирта, наверное, уже вернулся в павильон и что вот-вот появится соучастник Джеймса Блюбелла.

В том, что Джеймс ждет именно соучастника, Цзиянь перестал сомневаться, понаблюдав за тем, как изменилось его поведение. Джеймс стал ощутимо нервничать и действовал более скрытно – даже странно, что не воспользовался случаем зайти домой и сменить одежду. К счастью для Цзияня – на узкой Ризен-стрит ему негде было бы спрятаться.

Однако вот Джеймс оживился, помахал рукой – и к нему подскочил ребенок. Цзияня передернуло. Ребенок! Совсем еще мальчишка, лет одиннадцати или двенадцати. Конечно, это Лунденбурх, здесь к детям относятся как к рабочей силе, которой можно меньше платить, и используют желание таких вот мальчишек заработать лишний пенни, подчас злоупотребляя им. Но чтобы Джеймс использовал мальчика для своих черных дел?

Цзиянь подумал в очередной раз, что на самом деле ничего о нем не знает. О том, что у него на душе, о том, как он смотрит на мир – Дракон его сожги, у него сестре было столько же лет, неужели он не думает?.. Нет, понял вдруг Цзиянь, не думает.

Каждый для него – марионетка. Кроме, может быть, самого Цзияня – минута слабости, которая сделала Джеймса только жестче. И Цзияню пора забыть прошлое, перестать романтизировать Джеймса и видеть на его месте прелестного юношу с горящими глазами и чистой душой, за которого он едва не отдал жизнь.

Джеймс Блюбелл – убийца и маньяк, он собирается убить всех членов Парламента, а кроме того – не важно, сколько пострадает людей во время взрыва, и работников Парламента, и случайных прохожих. Ему – не важно.

И поэтому его надо остановить.

* * *

Джеймс и в самом деле вызвал Ронни к бельведеру, чтобы дать несколько наставлений относительно зарядов для фейерверков и того, как именно надо будет их разложить и подключить.

– Я справлюсь, сэр, – серьезно кивнул Ронни.

Снежинки падали на его веснушчатую мордашку и таяли медленно – видимо, дома его семье нечем было топить печь, отчего они жили в холоде. Лучше бы Мирт популяризировал паровые печи… Впрочем, нельзя укорять Габриэля за то, что он, живя в мире внутри своей головы, нечасто обращает внимание на те аспекты жизни, которые не касаются его лично.

– Возьми, – он передал Ронни кошелек, туго набитый монетами. – Передашь родителям.

– За что, сэр? Я еще ничего не сделал.

– Считай, за то, что мы не встречались и что твои родители ничего не слышали, – Джеймс приложил палец к губам. – Подумай, мы собираемся изрядно припугнуть этих чудовищ, пожирающих кровь собственных младенцев и называющих себя парламентерами. Зачем раньше времени давать кому-то об этом знать. К тому же они объявили Право на смерть, словно что-то почуяв – а может, кто-то из старожилов порта оказался столь же наблюдателен, сколь и ты.

– Мои родители за вас, сэр, как и я. Они никогда вас не выдадут.

– И все же… возьми эти деньги. Я не покупаю ваше молчание, я просто хочу быть благодарным. Хорошо?

Ронни помялся, но деньги взял. Дети из бедных семей с ранних лет знают цену любому заработку.

– Отец сказал, чтобы вы пришли к нам на чай. Вы придете? Мы не сможем принять вас как положено, но…

– Ронни, дорогой, – Джеймс закусил губу. – Я очень благодарен за приглашение, передай матушке и батюшке от меня поклон. Но сейчас я не хочу подвергать вас опасности. Ты поможешь мне, а потом я приду к вам на чай и принесу огромную коробку пирожных из кондитерской мадам Верлен. Той, что на площади Триумфа.

Глаза Ронни восторженно распахнулись.

– Спасибо, сэр! Мы будем ждать.

– В таком случае выполни мою просьбу. Завтра на закате встречусь с тобой в порту, покажу, где начинаются подземные ходы.

– Я сделаю все, что вы скажете, сэр, – серьезно кивнул Ронни. – Мерзавцы будут наказаны. Слава королю Блюбеллу!

– Тише, тише! – Джеймс прижал палец к губам. – Не надо никого славить, так только в книгах делают. Наш небольшой бум мы сделаем молча!

– Хорошо. А потом вы появитесь, да? В сиянии огней? – глаза Ронни горели надеждой. – И скажете всем, что вернулись, и наведете порядок?

Глаза Джеймса печально блеснули.

– Да, малыш. В сиянии огней. Ну, беги!

Проводив Ронни взглядом, Джеймс неспешно направился к кебам, среди которых его ожидал старый Уилл. Весь день его не покидало ощущение тревоги и пристального взгляда, но он списал это на то, что весь день будто собирал взгляды на себя, пропитался ими – жадными, алчными, желающими дотянуться до его кошелька.

И Габриэль, как всегда, вселил в его душу смуту.

Не настолько, чтобы отказаться от плана, но настолько, чтобы думать о нем чуть дольше, чем было положено.

– В Улей, Уилл, – Джеймс легко вскочил в экипаж. – У меня там есть еще одно дело, а потом наконец этот день закончится.

– В Улье так-то опасно, сэр, может, с вами сходить? – спросил старый Уилл, и Джеймс, подумав, кивнул:

– Пожалуй, ты прав. Я не догадался сменить костюм и выгляжу как чистюля, которого надо немедленно ограбить. Подстрахуешь, пока буду беседовать со старым Вэем.

* * *

Цзиянь успел только услышать, что они направляются в Улей, и остался посреди стоянки буквально с носом – судорожно решая, что ему делать. Нанимать кеб до Улья было опасно. Даже сам район вызвал бы вопросы.

Поэтому он, поразмыслив, приблизился к одному из скучающих возниц и спросил:

– Вы не арендуете свою лошадь?

В следующие четверть часа, скача верхом в сторону Улья – нарочно не преследуя кеб и давая ему возможность отдалиться на расстояние, за которым никто не заметит слежки, – Цзиянь опасался, что на этом его удача на сегодня закончилась.

Он деньгах он даже не думал – всего, что он наскреб в карманах, едва хватило, чтобы кебмен счел этого достойным вечерней выручки и выдал лошадь под долговую расписку. Без седла, конечно, с неудобной для всадника уздечкой – Цзиянь сожалел в этот момент, что взрывом ему не оторвало ногу и спину лошади он ощущает отнюдь не металлической частью тела. Зато стало понятно, с какой целью генерал Люй мучил свои войска тренировками на неоседланных лошадях – воистину, всякое случается в мире. О том, что его ограбят в Улье, тоже можно было не волноваться, но ввязаться в драку, привлекающую внимание, он бы не хотел – слишком легко было бы упустить Джеймса из виду.

И Шершень. Хорошо бы не попасться ему на глаза.

Когда Цзиянь подъехал к Улью, Джеймс и его кебмен уже ушли – только одинокий кеб стоял на обочине, и лошадь нервно пряла ушами и перебирала копытами. Цзиянь спешился прыжком и застонал – все тело болело. Лошадь он привязал чуть дальше от места остановки кеба, так, чтобы она не слишком бросалась в глаза. А затем надвинул котелок на лицо и осторожно двинулся в неосвещенные сумерки Улья.

Благо снегопад играл ему на руку – помимо того, что выпавший снег сделал все вокруг светлее, на нем четко отпечатывались следы. Узкие принадлежали оксфордам Джеймса, широкие и чуть скошенные – кебмену.

Цзиянь пошел было следом и вдруг понял, что на обратном пути следы могут быть видны – если прекратится снегопад, например. Поэтому осторожно последовал за ними по обочине.

* * *

Джеймс Блюбелл остановился неподалеку от портовых контейнеров и прислонился к стене под фонарем, так, чтобы его было видно. Достал из нагрудного кармана часы, проверил время и снова убрал обратно. Старый Уилл цокнул языком:

– Вы бы здесь поостереглись, сэр. Здесь лихие люди обитают.

– Знаю, кто здесь обитает. Поверь мне, Уилл, те, к кому мы пришли, и пальцем не дадут меня тронуть – а то неприятностей не оберешься.

– Нихао, Джеймс, – ухмыльнулся старый ханец, появляясь из сумеречного марева. – Не думал, что тебе хватит решимости явиться сюда самому.

– Я все делаю сам, – с достоинством ответил Джеймс и получил в ответ еще одну ухмылку.

– Не ты ли нанял мальчишку, чтобы заложить заряды?

– А ты, стало быть, за мной следил?

– Мне следовало убедиться, что ты планируешь именно то, о чем говоришь. Что ж, ты не разочаровал.

– Сяо Вэй, я плачу тебе не для того, чтобы ты был или не был разочарован. Ты привез товар?

– Да. Вот он, – сяо Вэй кивнул на несколько ящиков, стоящих у деревянного барака. – Сам заберешь или мне куда доставить?

– Доставить, – сказал Джеймс, а после шагнул вперед и, понизив голос, произнес: – Отправь своих людей в подземные ходы под зданием Парламента, через вход во дворце. Пусть расставят заряды по точкам, как на карте…

Он достал из-за пазухи сложенный вчетверо лист бумаги, передал его сяо Вэю. Ханец раскрыл его и внимательно изучил, прежде чем дать ответ.

– Пойдет. Понадобится четыре человека. Стало быть, за четырех человек и оплата сверх оговоренного.

– Не проблема, – следом появился увесистый мешочек.

Императрица научила Джеймса, что лучшей валюты, чем золото и драгоценные камни, нет, когда имеешь дело с Империей Хань или с ее представителями. Сяо Вэй не стал даже заглядывать в мешочек, только усмехнулся довольно, взвесив его на ладони. Раз – и мешочек исчез в бесчисленных складках его одежды.

– Все будет сделано к понедельнику, как и договаривались, – сказал он. – В качестве сигнала привяжу красную ткань на дерево, растущее у дворца. Тогда и запускай мальчишку.

Джеймс кивнул.

– Бывай, сяо Вэй. Ты меня не видел и не знаешь.

– Уж это и упоминать не стоило, Джеймс-эр. Тебя тут вообще никто не видел. А если кто увидит… То попрощается с глазками, хе-хе, – сяо Вэй глумливо усмехнулся и исчез в сумраке бараков.

Джеймс повернулся на каблуках и зашагал вверх по дороге, туда, где оставил свой экипаж. Старый Уилл, то и дело нервно оглядываясь, поспешил за ним.

Цзиянь шарахнулся в тень – и вовремя. Джеймс пронесся мимо него, не заметив. Цзияню оставалось только смотреть ему вслед и бессильно кусать губы.

Понедельник?

В понедельник планировалось заседание Парламента, где должны были собраться все без исключения его члены, вся правящая верхушка Лунденбурга и Бриттских островов. Если Парламент взлетит на воздух, то… Цзиянь зажмурился, отгоняя от себя жуткие картины.

Что же ему оставалось делать?

Бежать за Джеймсом, пытаться его остановить, призвать к совести? Не выйдет. Он вспомнил безумный блеск в глазах Джеймса в тот день, за обедом… Джеймс пойдет на все, чтобы совершить свою бессмысленную, кровавую месть. Надо быть безумцем, чтобы верить, что после этого за ним последуют люди, что они обрадуются возвращению короля…

Нет, бежать за ним не имело смысла…

А из-за Права на смерть Цзиянь был лишен возможности предупредить хоть кого-то. Разве что вновь бессильно жаловаться Ортансу…

Мысль пронзила его с головы до ног, заставила покрыться мурашками и едва ли не бегом броситься за лошадью.

Конечно! Был человек, к которому Цзиянь мог отправиться за помощью и который определенно имел влияние на Парламент, они прислушивались к нему, он мог бы их спасти!

Когда Цзиянь выбрался из паутины улиц Улья, экипажа Джеймса уже не было видно.

Цзиянь позволил себе выдохнуть – отчего-то он боялся, что вот-вот кто-то нападет на него со спины, и он не удивился бы, будь это Джеймс собственной персоной. Но все было тихо, начинался снегопад, и, когда Цзиянь вывел лошадь из укрытия и пришпорил, в зоне видимости уже все замело.

Оставалось надеяться, что он сможет добраться до Габриэля Мирта, не сломав себе шею.

Из дневника Габриэля Мирта

Лунденбурх, декабрь, 18** год

Это успех! Невероятный успех!

До сих пор я не в силах прийти в себя. Словно пьяный, шатаюсь по пустующему особняку – но я не брал в рот ни капли. Это все восхищение, энтузиазм, простая радость наконец – от того, что мы прошли этот путь, от того, что добились того, чего желали!

Как нам рукоплескали во дворце Цикламенов! Амелии даже пришлось остановить паровую машину, чтобы ее могли рассмотреть все желающие – те, кому не досталось возможности прийти сегодня в выставочный павильон. Несмотря на то что еще целый месяц у них будет возможность беспрепятственно посещать Выставку – они истово желали все увидеть и потрогать прямо сейчас.

Я своими ушами слышал, как кто-то из газетчиков произнес: «Прикоснуться к легенде».

Только вдумайтесь!

Мой паровоз – живая легенда!

Габриэль Мирт наконец-то создал что-то действительно великое!

Мост для мира людей и фаэ, новые возможности для развития Бриттских островов, то будущее, которое я так отчаянно желаю для своей страны – все сбудется, теперь сбудется, в этом я уверен стократно!

Мистер Уолш пообещал мне, что поднимет вопрос плановой постройки железной дороги на грядущем заседании Парламента. Значит, не успеет начаться следующий год, а работы уже будут вестись, и дорога в Каледонию через вересковые поля перестанет быть мечтой и станет реальностью. Все, как я мечтал.

Все, как мечтали мы – и Амелия, и Цзиянь, и Ортанс, мы все одна команда. И, конечно, старик Гилдерой – как жаль, что никогда ему не узнать, как далеко смогли дойти его идеи и изыскания. Но его имя не будет забыто.

Сегодня я в этом убедился. Я слышал собственными ушами, как говорили люди – Гилдерой Эконит и Габриэль Мирт! Вот именно так, в правильном порядке – сначала имя Эконита и только потом уже мое. Так правильно и справедливо!

И – конечно же, имя героини дня – Амелия Эконит! Как громко оно звучало! Как ей рукоплескали! Никто, никто не осмелился больше сказать ни слова после того, как она завершила нашу триумфальную поездку!

О, Амелия, как я ею горжусь. Без ее энтузиазма и вдохновения я не смог бы дойти до конца и достичь успеха, теперь я знаю это.

Моя прекрасная Амелия, в глазах которой отражались мои собственные восторг и гордость, и оттого сердце замирало в груди.

Жаль, что не вышло прямо сразу отправиться к ее дядюшке и отпраздновать, как мы и хотели, – придется перенести ужин. Ничего не случилось, но мы оба чувствовали себя слишком уставшими после такого дня. Стоило быть готовыми к такому повороту событий. Ничего страшного. Ужин никуда от нас не денется.

А пока – мне требуется отдых. Чашка горячего шоколада, камин, уютное кресло – и на время исчезнуть из мира, пусть он славит нас, а я пока отдохну…

Глава 17

Решительный шаг

В два часа ночи прогремел стук в дверь.

Мистер Мирт успел к тому времени задремать прямо в кресле. Поуп некоторое время понаблюдал за ним, но затем, покачав каменной головой, решил, что ни к чему беспокоить хозяина – кресло было достаточно большим, а худой угловатый Габриэль, завернувшийся в неестественную позу, тем не менее выглядел довольно уютно. Зная за хозяином привычку иногда засыпать вот так после тяжелой работы, Поуп рассудил, что проще дать выспаться, чем трепыхать и будить.

Чашка с недопитым шоколадом так и осталась на столике перед ним – до того вымотался мистер Мирт на Выставке. Ему только и хватило сил что переодеться в мягкую пижаму из тесных брюк и жилета и накинуть сверху халат. Этого должно было хватить для отдыха, потому что наутро мистера Мирта, несомненно, закидают письмами и приглашениями: на ближайшие несколько недель ему суждено стать самым именитым и востребованным человеком Лунденбурха. А уж учитывая скандал с выходом из «Клуба изобретателей» прямо во время запуска паровой машины… Людям долго еще будет о чем посплетничать.

Мистеру Мирту необходимо было отдохнуть, вот почему Поуп не хотел его тревожить. На самом деле у каменных великанов, пробужденных королевскими голосами, были и сердца, и души, и они не чужды были сострадания и любви, а Поуп так и вовсе стал членом семьи. А мистер Мирт был фаэ, и потому находился в более глубокой связи с Поупом, чем кто-либо еще из Блюбеллов за все столетия правления королевской семьи. И, само собой, Поуп обладал достаточным разумом, чтобы исполнять обязанности дворецкого и самостоятельно принимать решения.

Вот почему, услышав торопливый стук в дверь, раздавшийся в неурочное время, Поуп поначалу решил, что не будет открывать. Мало ли кого могло принести в снегопад в ночи! Мистер Мирт спит, дом закрыт для посетителей!

Но стук становился настойчивее. Кажется, ночной гость не собирался уходить, не добившись своего.

Прождав еще четверть часа, Поуп грузной походкой двинулся к двери – еще немного, и непрошеный посетитель разбудит мистера Мирта уже тем, что сотрясает дом. Повозившись с ключами, горгулья отпер дверь и мрачным взглядом окинул посетителя.

– Ночь, – прокряхтел он. – Посещения с утра.

– Поуп, милый, я все понимаю, – взмолился Юй Цзиянь. – Но мне очень срочно надо поговорить с мистером Миртом!

Улица побелела от снегопада – такого количества снега на Лунденбурх не выпадало уже несколько лет. В свете газовых фонарей снег блестел и искрился так, что могли заболеть глаза. Мело с такой силой, что цепочка следов Цзияня от ворот до дверей особняка мистера Мирта медленно исчезала под новыми слоями снега. Утром многие жители озаботятся вопросом, как вообще выйти из дома… Впрочем, их проблемы Поупа не касались.

У него был другой вопрос – что Цзиянь забыл здесь так поздно и почему у него настолько взволнованный вид.

– Пожалуйста, Поуп, разбуди его, это очень важно!

– Касается Амелии? – уточнил Поуп, подумав, что вопрос здоровья и жизни мисс Эконит действительно достоин того, чтобы быть заданным в середине ночи.

Но Цзиянь только покачал головой.

– Хуже, – ответил он. – Всей страны!

Поуп задумался. К стране у него были вопросы – вряд ли она действительно стоила того, чтобы мистер Мирт не выспался. Тем более именно страна была причиной его истощения, и в перспективе все та же страна не давала бы ему спать ближайшие месяца два…

– Поуп, – тихо позвал Цзиянь. – Пожалуйста, я не знаю, к кому еще идти.

Поуп вздохнул – все каменное тело содрогнулось от этого вздоха – и неторопливо посторонился, пропуская заснеженного Цзияня в холл. Цзиянь был сейчас на положении одного из ближайших друзей мистера Мирта, и Поуп просто не мог закрыть перед ним дверь и от понимания этого становился еще ворчливей.

Юй Цзиянь прошел в дом, его тонкое черное пальто было совсем белым от налипшего снега. Поуп помог ему разоблачиться и забрал пальто и шляпу, чтобы почистить – иначе все станет мокрым и потеряет достойный вид. Спорить с горгульей по этому поводу Цзиянь не стал – то ли счел, что бесполезно, то ли просто не придавал сейчас значения таким мелочам.

– Мирт наверху? – торопливо спросил он. – В кабинете или уже в спальне? Можешь его разбудить?

– В гостиной, – каменная рука Поупа медленно поднялась. – Уснул там. Принесу горячий чай.

– Уж скорее виски, – Цзиянь прижал пальцы живой руки к виску. – Мне необходимо. И Мирту понадобится.

– Настолько плохо? – в голосе Поупа появилось сочувствие.

Цзиянь только вздохнул.

Из слов Поупа он сделал вывод, что в гостиную может пройти сам. Он осторожно постучал металлическими костяшками в дверь, но изнутри не раздалось ни звука. Тогда он толкнул дверь и зашел в гостиную.

Камин уже догорел, но лампа на стене продолжала светить. На низком столе перед креслами лежала какая-то книга, словно мистер Мирт планировал немного почитать перед сном и расслабиться, но недооценил собственную усталость.

Сам герой дня свернулся в огромном зеленом бархатном кресле и казался сейчас еще меньше, чем обычно – невысокий рост и хрупкая фигура делали его похожим на ребенка. Мало кто мог видеть мистера Мирта настолько беззащитным. Лицо расслабилось во сне и приняло растерянное, невинное выражение, как у фаэ на фресках, оставшихся на мегалитах. Каштановые локоны разметались по лицу и зеленому бархату, тонкие брови чуть нахмурились… Полосатая пижама и темно-бордовый халат только дополняли образ потерянного подменыша – хоть Юй Цзиянь и не был осведомлен об этой стороне взаимоотношений мира фаэ и смертных, но и он почувствовал в этот момент, как далеко от прочих людей находится Габриэль Мирт.

Цзиянь присел на корточки рядом с креслом и осторожно коснулся живой рукой руки Мирта.

– А? – мистер Мирт встрепенулся, словно только-только задремал. – Что? Я заснул?

– Да, заснули. Прямо в гостиной, – уголки губ Цзияня поднялись против его воли. – Простите, что пришлось разбудить вас посреди ночи. Но у меня есть очень важное дело.

Мистер Мирт отчаянно моргал, пытаясь прогнать остатки сна.

– Дело? Среди ночи? Ради Дивного народа и его Короля, Цзиянь, который час?

– Около двух часов после полуночи. – Цзиянь поднялся с пола и пересел в соседнее кресло. – И вы единственный человек, к которому я могу пойти за помощью. Точнее, есть еще Ортанс, и я могу в любой момент вытащить его из кровати и все рассказать, да что толку. Мне нужны вы, Мирт, чтобы вместе мы могли что-то сделать.

– Я совсем запутался, – честно признался мистер Мирт. – Вы должны рассказать все по порядку.

Двери гостиной вновь открылись, и Поуп вошел с подносом в руках. На подносе теснились бутылка виски, кофейник и несколько стаканов и чашек – кажется, каменный дворецкий рассудил, что будет правильно принести все и сразу. Не хватало только чайника, но при всем желании Поупа чайник никак не удавалось закрепить на хрупкой конструкции, и от идеи принести господам вообще все пришлось отказаться. Тем более мистеру Мирту нужен был кофе.

– Поуп, ты читаешь мои мысли! – мистер Мирт выхватил кофейник буквально у него из рук и наполнил чашку.

Кофе он предпочитал черный, не разбавляя сливками и не добавляя сахар, что, по мнению Цзияня, было напрочь лишено здравого смысла, поскольку кофе был ужасно горьким. Однако мистеру Мирту именно эта горечь, видимо, и помогала пробудиться. Во всяком случае, после первых же нескольких коротких жадных глотков глаза мистера Мирта открылись и стали гораздо более бодро смотреть на жизнь. Юй Цзиянь после всего произошедшего с ним спать не хотел совершенно, поэтому просто щедро плеснул в стакан виски и сделал жадный глоток. Тепло растеклось по его телу, и он наконец-то снова начал чувствовать себя живым.

– А теперь вы все-таки должны мне все рассказать, Цзиянь, – мистер Мирт наполнил чашку кофе заново, плеснул в него виски, предвкушая непростой разговор, и приготовился слушать.

* * *

Цзиянь говорил долго.

Чтобы объяснить мистеру Мирту, что же произошло несколько часов назад, ему пришлось вернуться на шесть лет назад – в Хань, в то время, когда он был лейтенантом на секретной службе ханьского императора.

Мистер Мирт слушал его так, словно ничего особенного не случилось – словно его приятель не превратился в буквально двойного агента у него на глазах. Хотя сам Цзиянь на месте мистера Мирта перестал бы себе доверять в тот же миг, когда первые слова сорвались с губ.

Потребовалось объяснить слишком много, но мистер Мирт слушал терпеливо, изредка кивая в нужных местах и задавая наводящие вопросы, когда Цзиянь начинал путаться в мыслях.

Бутылка виски между ними опустела наполовину к тому моменту, как Цзиянь нашел в себе смелость заговорить о Праве на смерть и том, какую ошибку совершил.

– Это сложно назвать ошибкой, – покачал головой мистер Мирт. – Парламент загнал каждого из нас в ловушку, объявив Право. Вы поступили как человек чести, отказавшись спускать курок.

– Джеймс знал, что я не смогу, – помотал головой Цзиянь. – Он все время злился, что я не в состоянии никому причинить боль. Не понимал, как я смог стать военным и продвинуться по службе с такой позицией. Мысль о том, что на войне ценится разное, была для него дикой. Он был как зверь – стремился мстить и убивать и окружал себя такими же людьми. Всегда ставил себя выше меня, но в чем-то и заботился.

– Как вы думаете, зачем он вам все рассказал?

– Хотел посмотреть, что я сделаю? – Цзиянь закусил губу. – Как видите, я не сделал ничего. А он спокойно провернул свой план у всех на глазах.

– Ну как же ничего. Вы рассказали мне, – мистер Мирт улыбнулся и ободряюще похлопал его по живой руке. – И вы пришли к единственному человеку, который в самом деле сможет вам помочь. Я тоже кое-что хочу вам рассказать. Откровенность за откровенность, друг мой.

– Да?.. – Цзиянь выглядел удивленным.

Мистер Мирт был для него человеком, оторванным от общества, полностью погруженным в собственные исследования. Поэтому то, что он рассказал, стало для Цзияня настоящим откровением.

– Видите ли, Цзиянь… Вы говорили со мной о Джеймсе как о некоем незнакомце, оставившем след в вашей жизни. Для вас он хоть и был всегда изгнанным принцем, которого ваша собственная страна использовала для своей выгоды, но все-таки близким другом. Но вы не единственный, кто знает и любит Джеймса. Я вырос вместе с ним.

Такого Цзиянь точно не мог ожидать.

Мистер Мирт добавил виски в кофе. Теперь это больше походило на пару капель кофе на порцию виски – чем серьезнее становился разговор, тем больше мистер Мирт пил. Видимо, для того чтобы сохранять беззаботность в голосе, требовались недюжинные силы.

– Я – тот, кого бритты называют «подменыш». Одного из королевских сыновей фаэ забирают себе по Праву обмена, а взамен отдают фаэ. Таким образом человек королевской крови попадает в Холмы и остается там навсегда – уж не знаю, какую ему отводят роль. Я же рос как компаньон королевских детей, готовый всегда быть для них мостом между двумя мирами по крови и праву рождения.

– Я и не знал о таком…

– Вам неоткуда было бы. Это тайна королевской семьи, которая тщательно оберегалась. Ваши службы работали хорошо, но не до такой степени, чтобы узнать о подменыше.

– Они даже не знали о вас… О том, что вы тоже росли во дворце.

– Скорее всего знали, просто не приняли в расчет, – махнул рукой мистер Мирт. – Когда принц Андерс встретил принцессу Милану, все начало рушиться. Король Чарльз был в ярости и изгнал Андерса, что привело к разрыву отношений с фаэ – они покинули города и закрыли Холмы. Это была огромная трагедия для смертного мира. А ведь я считаю себя его частью! Но король Чарльз отчего-то решил, что мне будет лучше держаться подальше от Джеймса и принцессы Шарлотты. Я стал жить отдельно гораздо раньше, чем мистер Чэйсон Уолш пришел к идее Призыва Просвещения. Поэтому меня не затронул бунт. Я мог только смотреть на это со стороны. Король Чарльз знал, что может произойти, предвидел бунт и запретил мне вмешиваться… А я не могу – не имею права – противостоять слову истинного короля. Разумеется, по-особенному сказанному, так что, надеюсь, против Джеймса у меня какие-то шансы есть…

Мистер Мирт печально усмехнулся.

– Но как он умен, – он покачал головой и снова наполнил стаканы, теперь уже чистым виски. – Говорите, он был на выставке? Под вымышленными именем? И не прячет лица? А я даже не заметил его, хотя наверняка бы узнал… Он всегда отличался острым умом. Он мог бы стать великим правителем. Жаль, что он выбрал самоубийственный путь.

– Мы… Можем что-то сделать? Если он взорвет Парламент…

– Он не взорвет Парламент, – мистер Мирт остановил его коротким жестом. – Точнее, со зданием он может делать все, что угодно. Это будет печально, но не смертельно. Но до этого, может быть, и не дойдет. Обойдемся без человеческих жертв.

– Что вы задумали?

– Отправлюсь первым делом к мистеру Уолшу и все ему расскажу.

Цзиянь стиснул зубы.

– Позвольте, но Право на смерть…

– Цзиянь, за кого вы меня принимаете? – мистер Мирт округлил голубые глаза. – Я ни словом не намерен обмолвиться о Джеймсе – только о том, что запланирована атака на Парламент. Я покажу заложенные заряды и предложу свою паровую машину в качестве альтернативы для проведения собрания. Откладывать собрание ни в коем случае нельзя, да и мистер Уолш откажется, а вот перенести… Паровая машина сейчас самое безопасное место, к тому же будет постоянно в движении.

– И вы думаете, что сможете убедить Парламент?..

– Целый Парламент вряд ли, но это не требуется – здесь мне нужно лишь слово Чэйсона Уолша. Оно не обладает королевской силой, но и члены Парламента – не каменные великаны. Я смогу их убедить. Значит, сегодня на рассвете они должны заложить заряды? Тем лучше. Я знаю эти подземелья так же хорошо, как Джеймс. Если я найду хотя бы один заряд – это будет свидетельствовать о том, что заминировано все подземелье. Уолш не дурак – иначе не удержался бы на своем месте. Доверьтесь мне, Цзиянь.

– Если вы так говорите…

– Я уверен. У меня все получится. Хвала Маленькому народцу, в Парламенте сидят не такие упрямые лбы, как в некоторых джентльменских клубах, – мистер Мирт залпом допил виски. – Но какой мерзавец, использовать ребенка…

– Меня это тоже расстроило, – признался Цзиянь. – Кажется, нет ничего, что остановило бы Джеймса перед лицом его мести.

– Месть заставляет сердце терять чувствительность, – расстроенно сказал мистер Мирт. – Даже самое чистое из сердец.

– Я бы хотел остановить Джеймса до того, как он сделает ошибку.

– Я бы тоже, друг мой, я бы тоже…

Они молча выпили и наполнили стаканы заново. Виски едва-едва оставался на дне бутылки, а за окном розовой дымкой занимался рассвет. Юй Цзиянь и мистер Мирт проговорили почти целую ночь.

Цзиянь почувствовал, как у него начинают слипаться глаза. Мистер Мирт поднялся из кресла:

– Цзиянь, идите спать. Вам надо отдохнуть хотя бы пару часов.

– А вы?

– Мне надо написать несколько писем. Потом я выеду пораньше, чтобы застать Чэйсона дома. Будет лучше, если мы поговорим вдалеке от стен Парламента. Джеймс наверняка будет наблюдать – не хочу, чтобы он раньше времени понял, что его план провалился. Впрочем, долго я вам поспать не дам, у меня к вам будет поручение…

– Какое? – Цзиянь сонно моргнул, понимая, что голова его клонится к груди и в ближайшее время он вряд ли будет на что-то способен.

– Вам надо будет навестить всех наших друзей – Амелию, Джона и мистера Черча. Паровая машина должна быть в полной готовности к… Во сколько там планируется начало заседания?

– В полдень.

– Стало быть, к полудню все должно быть готово. Я рассчитываю на вас, Цзиянь.

Мистер Мирт пошел к дверям – писать письма намного удобнее из кабинета. Его задержал вопрос Цзияня:

– Так мы спасем членов Парламента… Но что мы сделаем с Джеймсом?

Мистер Мирт обернулся, придержав створку двери, и ответил:

– Зная Джеймса, он не позволит нам так легко сорвать его план. Поэтому прошу вас, Цзиянь – не пренебрегайте оружием хотя бы сегодня. Никто не знает, что случится. Я не знаю. Нам надо быть готовыми ко всему.

Из письма Андерса Блюбелла Габриэлю Мирту

Эллада, декабрь, 18** год

Габриэль, что у вас там происходит?..

Слухи, которые долетают до нас, очень… тревожат. Надеюсь, что кое-кто не сошел с ума, а то последние письма привели меня в ужас. Одно дело – жить в безопасности и наслаждаться безумными идеями мести, и совсем другое – отправиться их воплощать. Я узнал, что он покинул страну. Его же убьют, если он вернется!

Братишка, я знаю, как это глупо звучит, но… Сделай что-то, если у тебя только есть возможность, ты же близок к власть имущим нынче.

У меня руки чешутся самому что-то сделать! Я сижу, сижу на месте… Но если что случится…

Я знаю, что мне нельзя возвращаться в Лунденбурх, но я готов рискнуть, если на то будет необходимость.

Держи меня в курсе.

Волнуюсь.

А.

P. S. Привет от Миланы. Ты скоро станешь дядюшкой, знаешь? Если тебя когда-нибудь выпустят из страны, ты обязан навестить нас в Афинах.

P.P.S. Поздравляю с триумфом! Я читал газеты – ты победил!

Глава 18

Поезд в огне

Мистер Чэйсон Уолш завтракал по обычаю с женой и детьми и утренних визитов не ждал. На столе перед ним стоял омлет из нескольких яиц, блюдо с фасолью, жареные сосиски и маленькая плошка с грибами. Кухарка по имени миссис Пимбли аккуратно вливала в молоко крепко заваренный чай, стараясь сделать его точно такой крепости, которую предпочитал мистер Уолш.

Вот почему визит мистер Мирта застал его врасплох.

Мистер Уолш только собирался пуститься с дочерью в обсуждение деталей грядущей свадьбы, отчего был особенно сварлив.

– Мирт, при всем уважении, вы не вовремя… – проворчал он, провожая мистера Мирта в свой кабинет.

Мистер Чэйсон Уолш был из тех добродетельных джентльменов, что тщательно разделяют работу и частную жизнь, а потому ему и в голову не пришло предложить нежданному визитеру хотя бы чашку чая.

Мистеру Мирту было, однако, не до излишних расшаркиваний – едва за ними закрылась массивная дубовая дверь, как он стремительно перешел к делу.

– Мистер Уолш, сегодня в полдень здание Парламента взорвут вместе со всеми, кто находится внутри.

– Что? Чушь! Парламент – самое безопасное место в Лунденбурхе! Откуда вы взяли такой бред?

– Это не бред, к сожалению, это правда, – терпеливо продолжил мистер Мирт, понимая, что придется непросто. – Я знаю из достоверных источников – кое-кому вы знатно насолили, и он решил таким вот образом вернуть вам должок.

– И кто же это? – в голосе мистера Уолша не слышалось ничего, кроме непробиваемого скепсиса.

– Блюбелл, – коротко ответил Мирт. – Джеймс Блюбелл.

Следующие несколько мгновений мистер Уолш чувствовал себя подобно рыбе, выброшенной из воды – хватал ртом воздух и пытался хоть что-то выдавить из себя в качестве ответа. Мистер Мирт терпеливо ждал.

– Так, стало быть, вы проигнорировали Право на смерть? – наконец определился с репликой мистер Уолш.

Мистер Мирт не сдержал нервного смешка:

– Помилуйте, это все, что вас волнует? Нет, позвольте вас успокоить – я не встречался с ним лично, но я знаю, что он здесь, и знаю, что он сделал.

– И как вы можете это доказать?

– Все просто – вы отправитесь вместе со мной в место, где заложен один из предполагаемых зарядов. В случае если взрывчатка там, вы соглашаетесь с тем, что я говорю правду, и следуете моему плану. Если я ошибаюсь – в чем у меня лично сомнений нет, – вы вправе публично высмеять меня и мою осторожность.

– Послушайте, Мирт, – запыхтел мистер Уолш. – Я не собираюсь вас, как вы говорите, высмеивать. Я уважаю вас и всегда прислушиваюсь, но… Должны же вы понимать, как все это абсурдно звучит! Вы прибегаете ранним утром, еще до завтрака, и говорите, что меня хотят убить!

– Мистер Уолш… Не существует удобного момента для таких новостей!

– Да… В этом вы, пожалуй, правы. Так что вы хотите от меня?

– То, что уже озвучил: я сопровождаю вас в подземный ход под Парламентом к одной из закладок взрывчатки. Если она там есть, то вы, не медля ни минуты, переносите слушание!

– Одумайтесь, Мирт, куда я его перенесу? Если уж нас решили отправить на тот свет прямо из защищенного Парламента, то пристрелить в окно чьей-нибудь гостиной вообще не составит труда.

Мистер Мирт прикрыл глаза. Конечно, он мог пуститься в объяснения о возможных мотивах Джеймса и о том, почему он не станет, скорее всего, стрелять по окнам, но почему-то не хотел этого делать. К тому же в словах мистера Уолша все-таки было рациональное зерно.

– Я все придумал. Вы проведете заседание членов Правления в вагоне моей паровой машины, по дороге во дворец Цикламенов. Там и пообедаете!

– Внутри вашей паровой машины?

– Именно! Сейчас она самый безопасный объект на Бриттских островах. К тому же она будет находиться в движении, и напасть на нее будет сложнее, даже если смена места заседания раскроется раньше времени. Вы ничего не потеряете, Уолш.

– Кроме репутации.

– Вот поэтому мы идем в подземелья. Вызывайте кеб!

* * *

К своему огромному сожалению, мистер Мирт не ошибся. Как не ошибся и Юй Цзиянь, принеся ему эту новость.

Когда кеб, в котором ехали мистер Мирт и мистер Уолш, остановился у одной из калиток в ограде Парламента – с задней стороны, так, чтобы ни один посторонний не углядел их раньше времени, – уже рассвело. Мистер Уолш велел кебмену ждать, а сам, достав связку ключей, отпер замок и пропустил вперед мистера Мирта.

Дальше вел уже мистер Мирт – несмотря на то что мистер Чэйсон Уолш возглавлял Парламент Бриттских островов уже седьмой год, тайны, известные только членам королевской семьи, были от него скрыты – просто потому, что некому было о них рассказать.

– Мирт, вы знали об этом все это время? – возмутился мистер Уолш, глядя, как легко, почти на ощупь нашел рычаг, открывающий потайной люк, мистер Мирт. – Знали и не рассказали?!

Мистер Мирт успел спуститься на несколько ступеней вниз. Услышав вопрос мистера Уолша, он остановился и обернулся. Его светлые голубые глаза блеснули в темноте.

– А сами как думаете, мистер Уолш? Не все секреты подлежат раскрытию…

– И все же вы делаете это сейчас!

– Это крайняя мера. Если бы Джеймс не угрожал спокойствию всех Бриттских островов, вы никогда не узнали бы.

– Нет, я догадывался, что все не так просто, но… – мистер Уолш начал спускаться следом за мистером Миртом.

Полнота мешала ему, он быстро начал задыхаться, потому что спуск оказался крутым и довольно длинным. Мистер Мирт, казалось, нисколько не устал. Кровь фаэ, текущая в его жилах, делала его намного выносливее обычных людей. Особенно таких, как мистер Уолш и ему подобные.

– Вы что-то не договариваете, Мирт, – тяжело дыша, сказал мистер Уолш, оказавшись на твердой земле.

Мистер Мирт только усмехнулся.

– Мистер Уолш, исходя из нашего с вами договора в мою задачу входят вовсе не разговоры с вами, а развитие технического прогресса для Бриттских островов. Это так?

– Так… – растерянно ответил мистер Уолш и хотел что-то добавить, но мистер Мирт жестом велел ему замолчать.

Во-первых, он не хотел и дальше обсуждать с мистером Уолшем тему своей близости к Блюбеллам – мистер Уолш так успешно закрывал на нее глаза последние шесть лет, что заострять сейчас точно не стоило, хотя Мирт и был уверен, что в будущем она наверняка всплывет. А во‐вторых, он опасался, что в подземельях мог остаться кто-то из союзников Джеймса, а под гулкими сводами подземелий каждый звук разносился на огромные расстояния.

Цзиянь не мог и предположить, сколько людей Джеймс вовлек в свои сети… Мистер Мирт предпочитал не рисковать.

– Идите осторожно по правому краю. Слева укрепления почти рассыпались, – мистер Мирт первым шагнул на тяжелые гранитные плиты.

Подземелья строили фаэ – понять это можно было даже ненасмотренным взглядом, настолько величина и мощь подземных гротов и арок, коридоров и стен отличалась от всего, что только может сотворить человек. Такие пути назывались Дорогами Короля и проходили по всей территории Бриттских островов, Эйре и Каледонии, для того чтобы Король фаэ мог перемещаться по своим владениям, никем не замеченный и тогда, когда ему будет угодно.

Постройки под Лунденбурхом создавались для первого короля людей как знак дружбы между фаэ и смертными. Этим жестом Король фаэ словно бы признавал короля людей равным себе.

Союз рухнул… А дороги остались, и мистер Мирт одновременно радовался этому и проклинал, потому что Джеймс тоже знал о них и был готов уничтожить все свое наследие, лишь бы… А лишь бы что?

Мистер Мирт промучился вопросами до утра, но так и не нашел ни одного приемлемого ответа на вопрос, чего добивается Джеймс, кроме одного – в этом замешаны силы Хань. Думать об этом не хотелось.

Иначе мысли сводились к тому, что бриттским правителям совершенно не везло с союзниками.

– Долго еще? – шепотом спросил мистер Уолш, прерываясь, чтобы отдышаться.

Мистер Мирт, столь грубо вырванный из своих размышлений, покачал головой.

– Далеко не пойдем. Если бы я закладывал в подземелья взрывчатку, я бы начал отсюда…

Мистер Уолш прошел вперед и посмотрел туда, куда указывал мистер Мирт. Место, о котором он говорил, было небольшим аккуратным гротом, прекрасно сохранившимся, несмотря на время запустения. Раньше в нем был фонтан, но теперь он пересох, и осталась только каменная чаша, которую подпирали два фавна. По краю чаши шел орнамент из голубых колокольчиков, ветвей мирта и рябиновых ягод.

А в самом центре чаши находилась подготовленная для взрыва взрывчатка с тщательно выправленным фитилем. Очевидно, что тот, кому требовалось поджечь заряды, обладал малым количеством времени и должен был действовать быстро, чтобы не оказаться погребенным под толщей камня.

– Если хотите, можем пройти дальше и поискать еще заряды, – предложил мистер Мирт.

– Нет… Не надо. Этого достаточно. Вы правы, Мирт. Даже одна такая взрывчатка уложит набок все здание, а уж если их больше…

– Мы можем попытаться все забрать.

– Но тогда мы не узнаем, что гребаный Блюбелл собрался делать дальше! Надо выманить его, как лиса из норы!

Мистер Мирт поморщился.

И все же в словах мистера Уолша было рациональное зерно. Джеймса стоило заставить действовать.

– Тогда действуем по моему плану. Переносите заседание в паровую машину. Вы будете в безопасности, а Джеймс себя так или иначе проявит.

– По рукам, Мирт. Надеюсь, вы знаете, что делаете?

– А вы не собираетесь сообщать в Ярд?

– Зачем?..

– Чтобы изъять взрывчатку, – мистер Мирт посмотрел на него, как на ребенка. – Не знаю, как вам, Уолш, но мне дорог Парламент, как и Вороний дворец, который тоже может попасть под удар. Отошлите людей не только к членам Парламента, но и в полицию – пусть аккуратно начнут действовать после того, как мы выведем людей из-под удара.

Мистер Уолш кивнул в ответ, и они пустились в обратный путь к выходу из подземелья.

* * *

Члены Правления отнеслись к затее мистера Мирта весьма скептически – каждый из них уже побывал в паровой машине и не боялся дороги, но предосторожности такие считал излишними. Даже уверения мистера Уолша в том, что он своими глазами видел взрывчатку в подземельях, не сбили с них скептицизм.

Но мистер Уолш настойчиво советовал поскорее сесть в вагон, а спорить с ним ни у кого из членов Правления желания не было: хотя каждый из них занимал свое место с момента Призыва Просвещения, слово мистера Уолша было и оставалось решающим в нужные моменты. Спорить с ним сейчас означало лишиться его поддержки в будущем, а этого мало кто хотел. Потому достопочтенные джентльмены по одному поднимались в вагон и рассаживались на бархатных креслах.

Юй Цзиянь помогал подняться в вагон и ловил на себе заинтересованные взгляды.

Хорошо, что еще никто не заподозрил саботаж со стороны Хань, – рассеянно подумал мистер Мирт, – иначе Цзияню пришлось бы тяжелее.

– Мы готовы, – Ортанс похлопал паровоз по блестящему хромированному боку. – Можно ехать.

– Не можем! Дороги нет! – засмеялась мисс Амелия, высовываясь из окна кабины.

Мистер Мирт подал знак мистеру Черчу – мол, давайте.

На второй раз запуск паровой машины прошел гладко и быстро – огромные двери ангара поднялись, запуская в помещение дневной свет, мисс Амелия дернула за рычаг, и паровая машина медленно начала движение.

Мисс Амелия, несмотря на спонтанный подъем, вновь оделась в мужской костюм, чем вызвала тихие обсуждения между мистером Стэнли и мистером Уиллоу. Джентльмены были уверены, что бриджи на мисс Амелии – лишь маскарад, но нынешним своим появлением девушка укрепила свои позиции и право носить мужские детали одежды, пока находится за рулем паровой машины. Мужчины ее, конечно, осуждали. Мистер Мирт предпочел пропустить мимо ушей эти разговоры. Он стоял на подножке и смотрел, как паровая машина медленно набирает ход.

Ортанс и Цзиянь ушли в паровоз – механик следил за тем, чтобы угля в печке было достаточно, а Цзиянь считал неловким находиться во время обсуждения правительственных вопросов рядом с главой Бриттских островов. С его прошлым и тем, что в деле явно замешаны ханьцы, это было бы небезопасно, поэтому он предпочел просто не привлекать к себе внимания.

Мистер Мирт ехал, держась за поручень, но мыслями был далек от происходящего – даже первый рабочий запуск собственного детища больше не занимал его. Надо заметить, мистер Мирт в силу характера вообще увлекался идеями и задумками только до тех пор, пока не добивался в них успеха, а потом терял интерес – потому что его деятельную голову начинала занимать другая идея. Так было и с паровой машиной – все удалось, и мистер Мирт уже не так болел за нее, как прежде.

Мистер Мирт доверял своей команде и был уверен, что его помощь им не понадобится.

Сейчас его больше волновали даже не идеи – а Джеймс и то, как он себя проявит. Наступил полдень, и мистер Уолш дисциплинированно начал собрание Правительства. Мистер Мирт слышал, как из вагона доносились голоса, шли споры на повышенных тонах, но не пытался прислушиваться – по большей части ему не было дела до тех указов и решений, что принимались там, хотя множество лунденбурхцев отдали бы состояние, чтобы в этот момент оказаться на его месте. Но мистер Мирт был таким, каким был – может, именно поэтому сохранил жизнь и здоровье до этой минуты.

Его чутье – может быть, за счет крови фаэ, а может, за счет выдающегося ума – подсказывало, что, может быть, это ненадолго. Вот почему, выходя утром из дома, он взял с собой пистолет.

– Вот же… Mallachd! [11] – вырвалось у него.

Паровая машина набирала ход и достаточно быстро двигалась по направлению к дворцу Цикламенов… Но за ней с огромной скоростью несся всадник, нещадно впиваясь в бока коню шпорами, загоняя его так быстро, как только могло позволить себе бежать благородное животное.

И в том, как всадник беспощадно гнал лошадь, и в его посадке, и в том, как он держался, было что-то отчаянно знакомое, такое, что у мистера Мирта болезненно сжалось сердце.

Мистер Мирт его узнал.

Это был Джеймс Блюбелл, блистательный наездник, которому покорялись каледонские шайр, он несся вперед, яростно желая совершить свою месть, в слепом гневе за то, что месть эту вырвали у него из рук.

И ярость его готова была обрушиться на виновника – на мистера Габриэля Мирта.

По крайней мере, Мирт отчаянно на это надеялся.

* * *

– Мирт, что происходит? – мистер Уолш выглядел не на шутку встревоженным.

– То, что вы и хотели – лиса выманили из норы, – хмуро ответил мистер Мирт, забираясь в вагон. – Господа, я прошу вас соблюдать спокойствие. Ваши жизни находятся под моей полной ответственностью, я осознаю это и прошу вас понять: я действую в интересах Бриттских островов и Парламента.

– Да? – ехидно осведомился мистер Стэнли.

Он выглядел до крайности напуганным происходящим и счел, что нападение – лучшая из известных ему защит.

Мистер Мирт окинул его удивленным взглядом – в мыслях он был уже очень далеко.

– А может быть, вы на стороне Джеймса Блюбелла и на самом деле помогаете ему в его ужасном деле? – продолжал мистер Стэнли. – Почему мы в конце концов должны доверять вам свои жизни?

– Джонатан, – попытался осторожно осадить его мистер Уолш, но перепуганного мужчину уже понесло:

– Вы выманили нас из самого безопасного здания Лунденбурха – для чего? Почему мы должны быть уверены, что вы сами не подложили взрывчатку, чтобы ввести в заблуждение достопочтенного Чэйсона? Он ведь такой доверчивый человек!

Глаза мистера Мирта постепенно округлялись – мистера Уолша можно было назвать каким угодно, но только не доверчивым. Цепкий и жесткий, он удержал власть после хорошо спланированного бунта и продолжал железной рукой править Бриттскими островами, просчитывая все риски, которые только были возможны. Потому мистер Мирт и решил быть с ним откровенным – знал, что мистер Уолш не из тех, кто согласится на напрасный риск.

– Джонатан, пожалуйста, перестань, – в голосе мистера Уолша появилась сталь. – Мистер Мирт пытается нам помочь. Он самый лояльный подданный Бриттских островов, которого только можно представить.

– Чушь! – стукнул тростью мистер Уиллоу. – Мы не такие дураки, за которых вы нас держите, мы знаем, что он рос с детьми Блюбеллов!

– Мистер Уиллоу! – мистер Уолш начал терять терпение. – Решение по Габриэлю Мирту было принято шесть лет назад, на него не распространяется изгнание и Право на смерть, и он не является прямым потомком Блюбеллов – не важно, на каких условиях и правах он воспитывался вместе с наследниками. Но за все шесть лет существования Парламента у нас ни разу не было причины сомневаться в его верности и лояльности!

– И это ли не странно! – вмешался мистер Стэнли, всегда и во всем поддерживающий мистера Уиллоу. – Многоуважаемый мистер Мирт так легко сменил сторону, словно убийство вырастившей его семьи ничего не значило для него! А вдруг он и в самом деле все это время вынашивал план, как нам всем отомстить!

Услышав это, мистер Мирт ничего не смог с собой поделать – он запрокинул голову и рассмеялся громко, в голос. На него смотрели, как на сумасшедшего, но он не мог остановиться, краем глаза наблюдая, как стремительно сокращается расстояние между паровой машиной и выжимающим все силы из бедного коня Джеймсом.

– Что ж… Господа, я вынужден – вы вынудили меня – раскрыть вам карты! – поперхнувшись воздухом, мистер Мирт прокашлялся и продолжил говорить. – Если вы считаете, что сейчас самое время и место – вы, несомненно, ошибаетесь, но я готов прояснить некоторые моменты, если вы дадите обещание слушаться меня все остальное время!

– Да-да, Мирт, мы обещаем! – поторопился сказать мистер Уолш, увидев, что мистер Стэнли открывает рот.

– В таком случае… – Мирт высунулся в окно и крикнул: – Мисс Эконит, поддайте пару! Так вот…

Паровая машина начала набирать ход.

– Господа, если вам позарез именно сейчас надо получить объяснения моей лояльности и преданности именно Бриттским островам, а не королевской семье Блюбеллов – хотя это никоим образом на самом деле не касается вас, пока я делаю свою работу, – дело вот в чем. Издревле фаэ отдавали своего новорожденного в обмен на члена королевской семьи. Когда был заключен контракт на мою жизнь, ничто не предвещало, что фаэ покинут земли смертных. И сейчас я – единственный фаэ, который всей душой и всем сердцем готов служить этой земле и этому народу. Я считаю себя столько же фаэ, сколько и бриттом, я вырос лунденбурхцем, и цель моей жизни была и остается такой: сохранить связь между двумя нашими мирами. Я покинул королевский дворец в возрасте двадцати четырех лет – вскоре после того, как принц Андерс Блюбелл женился на принцессе Милане Мерн и вынужден был покинуть страну. Я служил и служу только интересам Бриттских островов, и, пока я делаю то, что должен, и честен перед самим собой, мне все равно, кто заседает в Парламенте, пока это не угрожает судьбам простых людей и не отворачивает вконец фаэ от желания вернуться из Холмов к нам!

Мистер Мирт задохнулся и замолчал. Члены Правительства молча, не отрывая глаз, смотрели на него. Мистер Мирт выглядел сейчас дико – мало что осталось в его внешности от джентльмена, когда даже сюртук он снял, а рукава рубашки закатал к локтям. Каштановые кудри буйно вились, светло-голубые глаза горели огнем, и теперь каждый из присутствующих заметил, как мало в чертах его лица на самом деле человеческого. Поняв теперь, что он – фаэ, поняв, частью какой большой игры случайно стали, мистер Стэнли и мистер Уиллоу притихли. Остальные же и раньше не вступали в перепалку, а теперь явно еще меньше желали подавать голос.

Мистер Уолш хмуро окинул их взглядом.

– Господа, я надеюсь, что ответы на свои вопросы вы получили в полном объеме и этим удовлетворены.

Дождавшись робкого кивка от мистера Уиллоу, он обратился к мистеру Мирту:

– Мирт, командуйте.

– В первую очередь, господа, от вас требуется соблюдать спокойствие. Можете обсудить мое ужасное поведение или виды за окном, но ради Короля фаэ, что бы ни случилось, не пытайтесь покинуть паровую машину. Она достаточно укреплена, а моя команда позаботится о вашей защите.

С этими словами он нажал бронзовую ручку на двери, разделяющей вагоны. Такая же дверь в задней части паровоза была уже открыта. Ортанс, также без сюртука и в удобно поддернутой рубашке, стоял на пороге.

– Каковы распоряжения, шеф? – крикнул он.

– Вы с Цзиянем – в вагон! – мистер Мирт одним прыжком преодолел расстояние между вагонами, хотя сцепление было длиной в несколько человеческих шагов. – Прикрывайте Правительство. Что бы ни случилось, они должны выбраться из всего этого живыми!

– Вопросов нет, – кивнул Ортанс и прыгнул на сцепление, чудом удержавшись за распахнутую дверь вагона.

Пробежавшись по металлической конструкции, он прыгнул в вагон.

Мистер Стэнли испуганно вскрикнул – на боку у механика он увидел кобуру.

Юй Цзиянь преодолел расстояние между вагонами так же быстро и легко и стремительно прошел к двери.

– Он уже близко. Я только надеюсь, он не распихал взрывчатку по карманам, чтобы героически взлететь на воздух вместе с нами, – сухо пробормотал он, глядя на скорость, с которой приближался Джеймс Блюбелл.

– И лошадке хана, – невесело ответил Ортанс. – Господа, не бойтесь, мы вас прикроем. Нам с вами еще железную дорогу в Каледонию тянуть.

* * *

Когда Ортанс и Цзиянь перешли в вагон охранять членов Правительства, мистер Мирт и мисс Амелия остались в кабине паровой машины одни.

– Габриэль, – вздохнула девушка. – Я только надеюсь, что вы знаете, что делаете.

– Я тоже, – криво усмехнулся мистер Мирт. – Я только что, возможно, поставил свое будущее под угрозу, и кто знает, чем теперь обернется для меня эта поездка.

– Но разве могли вы поступить иначе? – бросила на него короткий взгляд мисс Амелия.

Она была бледна, но в глазах вместо испуга мистер Мирт видел мрачную решимость идти до конца. Сейчас ему было страшно – от того, во что он втянул мисс Амелию, что сейчас она должна, вместо того, чтобы наслаждаться сладким пирожным на завтрак, следить за напором пара и гнать паровоз вперед в тщетной попытке оторваться от преследования.

– Почему он не отстает? – спросила мисс Амелия, выглянув в окно.

Мистер Мирт нахмурился:

– В детстве нас возили в Каледонию, ко двору фаэ. Джеймс всегда был хорош в выездке, поэтому никто не удивился, что ему покорились даже келпи – это водяные кони, у них ужасный нрав… Но Джеймсу уже тогда сложно было противостоять. И любая лошадь под ним будет делать то, что он требует. Он выжмет ее досуха, но нас догонит, не сомневайтесь. Если ему все равно на самого себя… Странно ждать, что он будет оглядываться на других. Он готов чужими жизнями выстлать себе путь к цели.

Он сбросил сюртук на стул, сел сверху и принялся проверять состояние револьвера.

– Что вы будете делать? – спросила мисс Амелия. – Убьете его?

– Вот еще, – мистер Мирт прицелился в пустоту и сделал вид что стреляет. – Я не позволю себе пустить пулю в сердце последнего наследника королевской крови. Но я должен остановить его. Пока я, правда, не придумал как. Но верьте мне, Амелия, я что-нибудь придумаю.

– Я могу вам помочь?

– Вы уже помогаете, моя дорогая. Ведите паровоз. Не останавливайтесь, что бы ни произошло. Вот единственное, что я хочу от вас.

* * *

Времени у них не осталось.

Джеймс Блюбелл наконец догнал паровоз. Приподнявшись на стременах, он готовился к прыжку. Выглядел он совершенно дико – от быстрой езды волосы, собранные в ханьский узел, растрепались и лезли в глаза, рубашка намокла и прилипла к телу, и кремовый жилет смотрелся совершенно неуместно в сочетании с высокими охотничьими сапогами и узкими ханьскими штанами. Рукоять револьвера, небрежно заправленного за голенище сапога, сверкала на солнце.

На губах коня – роскошного вороного красавца – пузырилась пена. Казалось, что он перебирает ногами из последних сил. Шпоры на сапогах всадника успели окраситься красным. Еще немного – и благородное животное рухнуло бы прямо на рельсы. Это понимал и Джеймс – несмотря на охватившие его гнев и жажду добраться до вырванной из рук добычи, он чутко прислушивался к дыханию лошади и понимал, что долго она не протянет.

Паровая машина набирала ход, но, несмотря на все усилия, Джеймсу удалось догнать ее. Он уже некоторое время ехал, стоя на стременах, и теперь совершал что-то совершенно уже на взгляд стороннего наблюдателя невозможное – наступил ногой на мокрое и скользкое от собственного пота седло коня и резко встал, выдернув из стремян ногу. Так он перестал иметь возможность подгонять коня, но он уже поравнялся с вагоном и готовился к прыжку.

– Он сумасшедший, – пробормотал Цзиянь и медленно взвел курок.

– Стреляйте в него! – крикнул мистер Уиллоу. – Да почему же вы не стреляете!

Ортанс, оглядев вжавшаееся в бархатные сиденья собрание, понял, что все они явились сюда безоружными. Насколько же надо было недооценить опасность, чтобы никак не подготовиться? Только у мистера Уолша была в руках трость. Так себе оружие, если не уметь с ним управляться, но лучше, чем ничего.

– Право на смерть! – не унимался мистер Уиллоу. – Стреляйте, вы, ханец!

– Я бы не советовал оскорблять человека, который, возможно, спасает вам жизнь, – вежливо улыбнулся Ортанс, занимаясь своим оружием. – У каждого из здесь присутствующих есть имя.

Остальные члены Правительства не вмешивались в их разговор – они, замерев от ужаса, прилипли к окнам, наблюдая, как Джеймс Блюбелл на полном скаку делает прыжок со спины коня в узкую дверь вагона – и ему это удается.

Чуть оступившись на скользкой ступеньке, Джеймс вцепился в поручень и втолкнул себя в вагон, используя силу собственных рук. В ту же секунду дуло револьвера Цзияня уперлось ему в лоб.

– Неужели решил изменить своим принципам? – широко ухмыльнулся Джеймс и ударил.

Драться в тесном пространстве, полном людей, было отвратительно неудобно. Цзиянь не бил в ответ и не пытался выстрелить – он уворачивался, вспоминая все уроки, которые генерал Люй и сам Джеймс в свое время привили ему, отводя подальше от политиков.

Мысль о том, что Джеймс в самом деле может подорвать паровоз вместе с собой, привела его в ужас, но после нескольких коротких обменов ударами – если это только можно было назвать обменом – Цзиянь убедился, что при Джеймсе нет ничего, кроме револьвера.

Ортанс вступил в драку со спины. Это было совершенно не по-джентльменски, но механик всегда работал на результат. И сейчас самым главным в его глазах было удержать Джеймса подальше от кабины паровоза и задержать по возможности до того момента, как они окажутся во дворце Цикламенов и смогут вызвать туда полицию.

О том, какая судьба ждет плененного Джеймса, никто из них предпочитал не думать – не сейчас. В конце концов они дали ему шанс – отступить, исчезнуть… Цзиянь не хотел думать, что то, что привело Джеймса сюда, для него важнее и жизни, и чести.

Какой бесславный конец великого некогда королевского дома!

В Джеймса словно вселился бешеный дух – он бился как дикий зверь, несмотря на то что Цзиянь и Ортанс атаковали его с двух сторон. На стороне Цзияня была металлическая рука – пусть и поломанная, она все еще оставалась грозным оружием, которым он, впрочем, впервые в жизни решил воспользоваться.

Ортанс же пожалел, что не захватил из кабины чугунную кочергу – огреть бы ей безумца по голове, да и дело с концом… Одних рук не хватало – даже из его медвежьих захватов худой и натренированный Джеймс ухитрялся вырваться.

Цзиянь сам не понял, что произошло – Джеймс отбросил его к стене и выстрелил. Вспоминая потом этот момент, Цзиянь видел лицо Джеймса – искаженное безумием, и дуло револьвера, наставленное на него в упор. Но почему-то пуля, которая должна была прийтись в лоб или грудь, слегка оцарапала живое плечо – достаточно для того, чтобы Цзиянь потерял способность сражаться, но недостаточно, чтобы убить. Ортанса он просто оттолкнул от себя и рванулся вперед – в кабину машиниста.

Ортанс выругался сквозь зубы и ломанулся к Цзияню – проверять, жив ли.

– Все в порядке, – пробормотал Цзиянь, от шока смешивая бриттский и ханьский. – Джеймса удержи…

– Там Мирт, он разберется, – сурово отрезал Ортанс, склоняясь над ним. – Я твой механик в конце концов. Сейчас остановлю кровь…

– У меня есть платок, – вмешался мистер Уиллоу. – Если это поможет… Такому храброму ханьцу…

Цзиянь слабо улыбнулся.

– Несомненно поможет, сэр…

– Мистер Уолш, вы не могли бы запереть дверь изнутри с помощью своей трости? – спросил Ортанс, пока мистер Уиллоу торопливо доставал шелковый носовой платок. – Чтобы он не смог вернуться?

– Вы так доверяете Мирту? – прямо спросил мистер Уолш, глядя Ортансу в глаза.

– Я доверю ему свою душу. И мастерскую, – пожал плечами Ортанс. – Меня сюда отправили вас охранять, а не сражаться с безумцами. Так что, пожалуйста, выполните мою просьбу, если она не слишком вас затруднит.

Мистер Уолш окинул его долгим взглядом, а потом встал, взял свою трость и послушно запер дверь вагона изнутри.

* * *

Джеймс, как и прежде Ортанс, добрался до кабины одним прыжком. Рванув дверь на себя, он ворвался в кабину и был встречен дулом револьвера, направленным прямо в лоб.

– Дорогой брат, ты и твои друзья удивительно одинаковы в выборе форм приветствия, – Джеймс нашел в себе силы усмехнуться. – Что же не выстрелишь? Почему Цзиянь струсил, мне прекрасно известно, но в твоих способностях я не сомневался никогда… Или новая жизнь заставила тебя размякнуть? Или… Не желаешь показаться жестоким в глазах красивой девушки?

Рука мистера Мирта, держащая револьвер, чуть заметно дрогнула. Джеймс усмехнулся:

– Кажется, я попал в цель. Вот так-так, дорогая Амелия, а я-то недоумевал, по какой причине вы отказали мне.

– Вы знаете его? – резко спросил мистер Мирт, не поворачивая головы.

Мисс Амелия смотрела на них, широко распахнув глаза.

– Я… ужинала с ним однажды, но я понятия не имела, кто он. Мне он представился как Адам Сентер!

– Прекрасное имя, не правда ли? Ни с чем не ассоциируется, – рассмеялся Джеймс. – Так что, Габриэль, собираешься меня убивать? Список моих преступлений перед тобой только множится…

– Не дождешься… – мистер Мирт опустил пистолет и ударил Джеймса ногой в живот.

Джеймс тяжело дышал – он еще после предыдущей драки не успел прийти в себя. Но недаром же говорят, что на сердитых можно возить воду, а на гневливых – строить города. Гнев и ярость придали ему сил, и он сцепился с Миртом, и на этот раз никто не был готов уступить перед другим.

Оба они выросли рядом друг с другом, их тренировали одни и те же учителя, и они знали друг друга так хорошо, как только могут знать братья или близкие друзья.

Паровая машина неслась вперед, и оставалось только благодарить мистера Мирта за изобретение рельс и то, что мисс Амелии не пришлось постоянно следить за тем, что происходит на пути, – она вжалась в стену и могла только с ужасом смотреть на разворачивающееся перед ней сражение.

В драке двух мужчин нет ничего романтического, как бы ни пытались воспевать это писатели и поэты в своих произведениях. Нет также и красивых приемов, которые столь часто можно наблюдать в театре, в постановках пьес великих бриттских драматургов Марло и Шекспира. Все это ровным счетом никакого отношения к реальности не имеет – только отчаянное желание растоптать, уничтожить соперника, остановить его – любой ценой.

Мисс Амелия упустила момент, когда Джеймс, толкнув Габриэля к печи, кинул в него лампу, стоявшую на столе. Дверь печи была открыта – буквально перед тем, как Джеймс ворвался в кабину, мистер Мирт поддавал пару. И вот теперь лампа разбилась, и жидкость полилась в огонь, пролилась на мистера Мирта, на стену и пол паровоза…

– Габриэль! – крикнула мисс Амелия, и этот крик, видимо, его спас – Габриэль отшатнулся от печи, и пламя не успело коснуться его запачканной одежды.

Кабину вмиг охватил огонь.

– Амелия! Надо отцепить вагон! – успел крикнуть мистер Мирт перед тем, как Джеймс снова налетел на него.

Они сцепились.

Теперь вокруг них полыхало пламя, но Джеймс был готов умереть и утянуть Мирта за собой – но не сдаться.

Мисс Амелия бросила на них отчаянный взгляд, но поняла, что ничего не может сделать, чтобы разнять их. И что надо спасать людей – иначе все будет зря.

Она выскочила за дверь и заперла ее, использовав ключи, висевшие на поясе.

– О, Габриэль, прости меня, – отчаянно прошептала она.

Оставалось надеяться, что мистер Мирт сможет добраться до двери кабины или окна. Она шагнула через успевшие нагреться металлические соединения между вагонами и заколотила в дверь.

– Это я! Пустите меня!

Дверь распахнулась почти мгновенно, и на пороге возник Ортанс.

– Где они?!

– Заперты, – мисс Амелия тяжело дышала. – Габриэль сказал… Отцепить вагон…

– Понял.

Ортансу не надо было повторять дважды – замысел мистера Мирта был для него ясен и прост. Паровоз загорелся – надо спасать людей, единственный способ сделать это – отцепить вагон, на нынешней скорости вагон остановится сам.

Что до мистера Мирта… Ортанс твердо решил для себя, что доверяет ему – в словах, что он сказал мистеру Уолшу, не было и капли лжи.

Доверять – значит доверять до конца. Исполнять приказы и верить, что у мистера Мирта достаточно силы и смекалки, чтобы вытащить себя.

Используя трость для того, чтобы отжать сцепление, Ортанс сумел отцепить паровоз от вагона. И, стоя в дверном проеме и глядя, как летит вперед объятый огнем паровоз, увидел, как с двух сторон на крышу выбрались два безумца – Мирт и Блюбелл.

– Они определенно друг друга стоят, – пробормотал он, потирая бородатый подбородок. – Мирт, засранец, я только надеюсь, что ты знаешь, что делаешь.

За его спиной отчаянно закричала мисс Амелия.

Из дневника Габриэля Мирта

Лунденбурх, декабрь, 18** год

…чтоб тебя в Холмы на сто лет забрали, Джеймс.

Глава 19

Священный мирт и голубой колокольчик

Вагон постепенно замедлялся, замедлялся и, наконец, полностью затормозил – теперь он стоял посреди усыпанного снегом поля. Лунденбурх остался далеко позади. А впереди, охваченный огнем, несся разогнавшийся паровоз.

Пассажиры прилипли к окнам, стараясь не упустить ни единой минуты происходящего. Мисс Амелия и Ортанс стояли в дверях, прижимаясь друг к другу плечами. Для надежности Ортанс, отринув всякие приличия, обхватил мисс Амелию поперек живота и крепко прижал к себе спиной, чтобы она не вздумала бросаться под колеса тормозящему вагону и догонять паровоз.

Тем более уже через несколько минут картинка сменилась – с двух сторон из окон кабины вылетели стекла. Мистер Мирт и Джеймс Блюбелл с одинаковой ловкостью карабкались из кабины на крышу, чудом удерживаясь голыми руками за металлические части паро-воза.

– Что они творят? – простонала мисс Амелия, оставив попытки вырваться из железной хватки Ортанса.

Ортанс только плечами пожал. Он уже давно перестал понимать, что происходит, и внятного ответа ни от кого до сих пор не получил – Цзиянь только и успел сообщить ему, что Блюбелл сошел с ума и надо заводить паровую машину, а остальное пришлось достраивать в голове самостоятельно.

Он пообещал себе обязательно вытрясти из Габриэля Мирта потом все подробности, но сейчас… Сейчас он, как и все остальные, был беспомощен в остановившемся вагоне и мог только наблюдать драку, разворачивающуюся на крыше поезда.

Охваченный огнем паровоз мчался вперед.

Мистер Мирт вступил в рукопашную с Джеймсом, прекрасно осознавая все риски, что несло за собой это в высшей степени сомнительное предприятие. Сражаться на скользкой крыше находящегося в движении паровоза, чей котел в любую минуту мог взорваться? Однако Джеймс не собирался отступать. Возможно, мистер Мирт был единственным, кто еще мог достучаться до голоса разума этого человека, но ему не дали этой возможности. Джеймс бил коротко и жестко, и от вкуса собственной крови во рту мистера Мирта затошнило.

– Остановись… – он хотел, чтобы голос звучал твердо, но вышел почти стон.

Джеймс одним плавным движением оказался за его спиной. Его захват вышел крепким – предплечье давило на горло мистера Мирта, лишая его возможности не только говорить, но и дышать. Губы Джеймса прижались к его уху, когда он прошептал:

– Ни за что.

Джеймс с силой оттолкнул мистера Мирта, и тот по инерции сделал несколько шагов вперед, едва не сорвавшись с края паровоза. Языки вырывающегося пламени опалили его лодыжку, и он на миг отвлекся, сбивая с брючины огонь. В своих охотничьих сапогах Джеймс и здесь занимал позицию более выгодную – огню сложнее было бы добраться до него.

– Остановись! – снова выдохнул мистер Мирт.

Он поднял руки в примиряющем жесте, но Джеймс, кажется, только и ждал подходящего момента – он кинулся вперед, норовя подсечь мистера Мирта и уложить его навзничь на крышу паровоза. Ему это удалось – он уселся сверху, одной рукой удерживая мистера Мирта на месте, а другую занося для удара.

– Джеймс! Давай поговорим, прошу тебя! – крикнул мистер Мирт.

Джеймс мотнул головой, отчего выбившиеся из узла волосы закрыли его лицо, и ударил. Мистер Мирт мотнул головой, уворачиваясь, и удар пришелся в крышу. Джеймс зашипел – костяшки обожгло, – и этой заминкой успел воспользоваться мистер Мирт, скидывая его с себя и поднимаясь на ноги.

Паровоз мотнуло – потеряв управление, машина неслась вперед, и вот-вот готова была случиться катастрофа. Мистер Мирт знал, что либо взорвется котел, либо машина сойдет с рельс, либо врежется прямо в стену дворца Цикламенов – но катастрофы сложно было избежать в любом случае.

Все, что он мог, – попробовать спасти себя – и Джеймса.

– Хочешь драки? – крикнул он. – Получи!

Джеймс встал на ноги и обернулся на крик, готовый принять удар – но удара не последовало. Вместо этого мистер Мирт налетел на него всем телом и обхватил поперек пояса.

– Голову береги, – шепнул он на ухо Джеймсу, сталкивая обоих вниз.

* * *

Для мисс Амелии их падение происходило так медленно, словно само время перестало течь и все замерло. Все вокруг – кроме двух крошечных фигур, летящих с крыши объятого пламенем паровоза.

– Они же разобьются, – беспомощно прошептала она, хватаясь за единственную опору, которая только была рядом с ней, – за крепкую руку Джона Ортанса.

Ортанс и сам был бледен – знаменитое хладнокровие оставило его.

– Все будет в порядке, – прошептал он, стремясь скорее успокоить мисс Амелию, чем даже убедить самого себя.

Цзиянь с трудом поднялся с пола, на котором сидел, баюкая раненую руку, и спросил:

– Что произошло?

– Они… упали, – прошептала мисс Амелия. – Дрались на крыше и упали…

Мистер Уолш, неотрывно смотревший в окно, крикнул:

– Смотрите, я вижу их! Они живы! Живы!..

* * *

Совершеннейшим чудом ничего не сломав, мистер Мирт встал на колени посреди засыпанного снегом поля. Он пошевелил шеей, убеждаясь, что не травмировал голову, и огляделся. Револьвер он успел засунуть за ремень брюк, и тот чудом не выпал за то время, что он летел с паровоза и катился по земле.

Джеймс с трудом встал на колени в паре футов от него. Он выглядел совсем растрепанным, но тоже, кажется, был в порядке – по крайней мере, не было видимых повреждений.

– Что ж, мы еще живы, – пробормотал мистер Мирт, обращаясь неизвестно к кому.

Объятый огнем паровоз несся вперед и в скором времени исчез из поля зрения. Но теперь никто не пострадает от взрыва – и это внушало мистеру Мирту определенную надежду на хороший исход.

Но главная проблема стояла перед ним – растрепанный, припадающий на одно колено Джеймс шел к нему, сжимая револьвер в руке.

Мистер Мирт огляделся.

Они все еще были посреди неизвестности, окруженные лишь снегом и черными линиями кустов. Слева слышался шум реки, не скованной снегом, – она текла далеко внизу, под обрывом. По другую сторону вздымался крутой холм, больше напоминающий гору. На самой ее вершине стояли дольмены в честь Короля фаэ, нынче совсем заброшенные и заросшие мхом. Мистер Мирт помнил это место другим.

Пейзаж вокруг напоминал традиционные ханьские гравюры – еще ребенком Габриэль любовался такими во дворце. От этого накатывало ощущение, что они с Джеймсом были всего лишь двумя крошечными точками, безвольными фигурками на холсте.

Вся их жизнь, каждый сделанный выбор, каждое сказанное слово – в конечном итоге все это привело сюда, в эту точку безвременья, в это пространство, лишенное ориентиров… Издалека раздавались крики. Пассажиры застрявшего посреди снежной тишины вагона были слишком далеко, чтобы иметь возможность вмешаться.

Джеймс остановился и вскинул револьвер.

– Джеймс… – мистер Мирт ответил тем же. – Давай поговорим. Только ты и я. Никого между нами нет.

– Нам не о чем говорить, братец, – Джеймс подошел ближе.

Рука с револьвером едва заметно дрожала. Видно было, что первый гнев спал, к Джеймсу постепенно возвращался рассудок, и хладнокровно спустить курок в лицо старшему почти-что-брату ему становилось все сложнее. Мистер Мирт чувствовал это, а потому поторопился увлечь его разговором.

– Ты проиграл. Давай признаем это. Ты был почти идеален, но тебе не хватило самой малости, и твой план раскрыли…

– Кто меня сдал? – синие глаза Джеймса сверкали яростью, обещая скорую расправу предателю. – Кто? Уилл? Отец Ронни? Старый Вэй?

– Я никого не знаю из этих людей и не знаю, о чем ты говоришь, – покачал головой мистер Мирт. – Но поверь, человек, который раскрыл твои карты, заинтересован в тебе больше, чем в Бриттском Парламенте. Ты хоть осознаешь, на что едва не обрек всех нас?

– Всех, кто покорно, как ослы на веревке, пошли за Уолшем? О, к кровавым переворотам вам не привыкать!

– Ты хоть сам понимаешь, что случилось бы потом?

Джеймс побледнел.

– Я… Я вернул бы себе престол. Люди бы вспомнили, кто их настоящий король! В ком течет серебряная кровь фаэ, кто действительно достоин вести за собой!

– Чужой кровью уже пролитую не вернешь, – печально произнес мистер Мирт. – На руинах Парламента ты бы стоял, гордо подняв флаг Блюбеллов, и считал бы, что так и должно? Я расстрою тебя: никто бы так не решил.

– Ты нарочно это говоришь, чтобы меня разозлить!

– Напротив. Я пытаюсь успокоить тебя, Джеймс. Ненависть застилает тебе глаза. Ты не понимаешь, что всего лишь пешка на шахматной доске.

Джеймс упрямо вздернул подбородок. С растрепавшимися по плечам черными волосами он выглядел, словно фаэ, только что вернувшийся из Холмов, величественен и прекрасен, и мистер Мирт знал, что вот-вот это хрупкое сердце в его грудной клетке разобьется на тысячу осколков, но продолжил говорить.

Для каждого бывают времена, когда единственный способ проявить милосердие – быть безжалостным.

– Ты был слишком юн, когда влетел в ханьские политические игры и позволил им взрастить в плодородной почве твоего горя именно то зерно, которого они так отчаянно жаждали. И им это удалось, как я вижу!

– Что ты несешь!!!

– Было время, когда Блюбеллы мечтали сделать Хань своей колонией, не так ли? Захват не удался, и был даже – чудом – сохранен нейтралитет. Но вот что удивительно – этот нейтралитет не устроил императора, не так ли? Ханьцы никогда не прощают унижений. А Бриттские острова нанесли им оскорбление, которое можно смыть только кровью. И как удобно – к ним в руки попал наследник королевского престола.

– Габриэль… – выдохнул Джеймс сквозь стиснутые зубы. – Я истинный король!

– Они совсем ничего не теряли, правда? – в голосе мистера Мирта сквозило сочувствие. – Если бы тебе удался твой план, ты бы взорвал Парламент и вернул себе трон, и бритты, одумавшись, присягнули тебе обратно… Ты был бы обязан Хань всем.

– Габриэль!..

– Но если бы тебя растерзали на месте, или ты бы погиб при взрыве… Твоя смерть еще выгоднее. Сколько ханьских кораблей стоят сейчас в море, готовые войти в гавань Тамессы, едва получив сигнал с берега?

– Замолчи!!!

Раздался звук выстрела. Пуля просвистела у виска, заставив мистера Мирта замереть, широко распахнув глаза, а Джеймс уже бросился на него, повалив на землю. Они покатились вниз к обрыву, сцепившись. На этот раз схватка вышла длиннее – оба участника драки не пожалели друг для друга кулаков. Наконец Джеймс прижал Мирта к земле и навис сверху, схватив рукой за горло.

– Я тебя убью, – прохрипел он. – Клянусь, Габриэль, скажешь еще слово, и я убью тебя…

Габриэль извернулся, сбрасывая его с себя, и прижал его руки к влажной от снега земле, черной и плотной.

– Прямо как на нашем гербе, – усмехнулся он. – Священный мирт обвил голубой колокольчик…

– А колокольчик не так прост! – прорычал Джеймс и резко согнул ногу в колене. Габриэль взвыл. Джеймс снова уложил его на лопатки и резко отшатнулся, вставая. А потом протянул руку, помогая встать.

– Уходи, – серьезно сказал мистер Мирт, откидывая с лица каштановую прядь. – Попадешься в руки Парламента – и ты покойник.

– Я отступать не собираюсь…

– Не делай глупостей. Пожалуйста. – Взгляд мистера Мирта был печален.

– Разве ты не должен убить меня? – Джеймс проследил взглядом за револьвером.

Он упал в снег во время драки, и мистер Мирт как раз поднял его и теперь осматривал. Револьвер был заряжен, и, кажется, даже порох не успел отсыреть.

– С какой стати? – поднял брови мистер Мирт. – Должен был бы – убил бы, тебе не следует сомневаться во мне.

– Я никогда в тебе не сомневался, братец, – вздохнул Джеймс. – Но Право на смерть распространяется на тебя как на любого гражданина Лунденбурха, а оно…

– Ах, это? И правда… – мистер Мирт навел на Джеймса револьвер и взвел курок. – Я сделаю один выстрел. А ты беги. Так быстро, как только сможешь. Я чую их, они идут сюда. Все они.

– Почему ты меня отпускаешь?

– Потому что в этом истина. Я рожден для службы Блюбеллам и Бриттским островам. Так я смогу отдать долг моему королю. Пожалуйста, Джеймс. Забудь о своей безумной мести. Забудь о Хань. Укройся далеко отсюда – для тебя Холмы Каледонии будут открыты всегда. Уходи. Я прошу тебя.

Джеймс прикрыл глаза.

Его губы шевельнулись, словно он намерен был что-то сказать, но со стороны железной дороги отчетливо раздались голоса.

– Беги! – скомандовал мистер Мирт. – Сейчас же!

* * *

Мисс Амелия подоспела на место дуэли первой. Она услышала выстрел, и все ее существо пришло в ужас от мысли, что выстрел этот мог предназначаться мистеру Мирту. От осознания, что она может больше не увидеть его, его глаз и улыбки, не услышать его голоса, она впала в отчаяние – и какое же облегчение испытала она, когда увидела, что он стоит, невредимый, устремив покрасневший взгляд в сторону обрыва… Револьвер в его руке еще дымился.

Вдали у обрыва она увидела тонкую фигурку с длинными черными волосами. Задержавшись на миг у края, она исчезла.

– Вот и все… – сказал мистер Мирт, опуская револьвер. – Вот и все.

Мисс Амелия на мгновение сжала его руку в своей, а потом пошла, осторожно наступая в снег, к обрыву.

– Вы застрелили его, когда он стоял на краю обрыва, – проговорила она, не оборачиваясь. – Потому что этого требовало Право на смерть. Он упал, но я видела, как он падал – в это время он уже был мертв.

Мистер Мирт несколько мгновений смотрел на нее, не отводя глаз, а потом стремительно подошел и обнял, прижимая к себе.

Так они и стояли – в тишине, прижимаясь друг к другу, пока голоса не стали совсем громкими и к ним не приблизились все пассажиры чудом спасенного вагона – Ортанс, Цзиянь, и мистер Чэйсон Уолш со всеми членами Парламента за спиной. Все они выглядели растерянно и то и дело оглядывались по сторонам, словно не верили, что все закончилось.

– Вы настоящий герой, Мирт, – прочувствованно сказал мистер Уолш, подходя к нему.

Мистер Мирт спохватился и выпустил мисс Амелию из объятий.

Мистер Уолш похлопал его по плечу.

– Отличная работа, друг мой. Вы сделали то, что должны были. Отправлю Ярд прочесать реку, может, найдут его тело, хотя вряд ли – течение тут быстрое. А вы, милый мой, будете представлены к награде…

– Мистер Уолш… – мистер Мирт взял его под руку и отвел в сторону. – Вы же понимаете, это вовсе не моя заслуга, без своей команды я ничто…

– Не бойтесь, Мирт, – мистер Уолш бросил быстрый взгляд на мисс Амелию через плечо Габриэля и заговорщически подмигнул. – Когда формальности будут улажены, я никого не оставлю без награды. В этом можете быть уверены.

Из дневника Амелии Эконит

Лунденбурх, декабрь, 18** год

…честно признаться, минуло уже несколько дней, а я до сих пор не могу прийти в себя. Я стараюсь жить обычной жизнью, завтракать с матушкой, обедать с дядюшкой и ужинать в кругу суфражисток, читать книги и подолгу гулять в парке.

Однако как бы я ни старалась отвлечься, никто не спешит мне в этом помочь. Разве что дядюшка… Вот на кого я всегда могу положиться! Он, конечно, тоже расспрашивает о Габриэле, но его больше интересует, когда он придет на ужин, чем что-либо еще. Хотя я вижу, что и его расстроило, что такой интересный милый человек, как Адам Сентер, оказался… Тем, кем оказался.

Я хочу навсегда запомнить тот вечер, что провела в его обществе – а не его лицо, когда Габриэль направил на него пистолет и выстрелил. Но не все, чего мы желаем, остается в наших силах.

Я видела, что произошло. Я видела, что Габриэль дал ему скрыться. И я знаю, что между ними есть связь – глубокая, мне неизвестная, но я не стремлюсь знать. Я на стороне Габриэля, и никто не узнает – по крайней мере, от меня, – что Джеймс Блюбелл жив. Это будет наш маленький секрет, сокровенная тайна, и я только надеюсь, чтобы у Джеймса хватило ума поскорее покинуть Бриттские острова, затаиться, исчезнуть… И никогда больше не возвращаться.

Следовало ожидать, что жалеть меня никто не будет. Матушка, подружки, полицейские и газетчики – все они впились в меня, впиявились, выпытывая все подробности произошедшего. И каждый, конечно, мечтает подловить меня на том, что я ошиблась и поставила жизнь членов Парламента под угрозу, позволив взорвать поезд.

Это так расстроило меня – ведь набросились на меня в тот же вечер, не дав толком прийти в себя, – что мистер Уолш был вынужден сделать официальное объявление обо всем произошедшем тотчас же.

Я бы хотела побыть одна.

Мне очень тяжело сейчас.

Но я рада – рада, что оказалась той, кто спас Бриттские острова, кто вел паровую машину и кто постарался сделать все возможное, чтобы никто не пострадал.

Но, я боюсь, пострадала не только паровая машина – пострадало и сердце Габриэля. Чистое, полное мечты и надежды сердце. Подобного ему я не встречала во всем Лунденбурхе. Я смотрю на него – и вижу другими глазами. За воодушевлением ученого я теперь прозреваю бесконечное одиночество, за невероятным трудолюбием – отчаянную усталость. Если бы я только смогла снять хотя бы часть бремени с его плеч…

Глава 20

Из улья

Едва только наступил полдень следующего дня, как мистер Мирт вызвал к себе в кабинет Ортанса и Юй Цзияня. Никто из них не покидал особняк со вчерашнего вечера – полиция отпустила домой только мисс Эконит, вняв доводам рассудка. И то случилось это лишь после того, как мистер Леннорман явился на порог особняка мистера Мирта и, сохраняя доброжелательную улыбку, убедил инспектора Тонкса, что мисс Амелии пора вернуться домой, поскольку ее почтенная матушка, уже начитавшаяся ужасов из лунденбурхских газет, волнуется, пьет сердечные капли и вот-вот сляжет с приступом нервной горячки. Так что мисс Амелия получила возможность наконец-то исчезнуть из-под прицелов парокорреспондентов и пристального внимания полиции, а вот остальной команде мистера Мирта такой возможности никто не предоставил.

Инспектор Тонкс не выглядел довольным, но настаивать на допросе юной девушки не рискнул.

Мистер Мирт любезно предоставил инспектору Тонксу свою гостиную. Так как Поуп был очень занят, притворяясь исключительно декоративной каменной горгульей, он самолично заварил чай и подал его в гостиную, а потом предупредил, что будет в своем кабинете.

Полиция, хорошенько взгретая перед этим мистером Уолшем, взялась за дело основательно. Ортанса она допрашивала насчет всего, что связано с механической оснасткой паровой машины. За годы честной службы Джон Ортанс заработал репутацию честного человека, и сейчас настал тот момент, когда репутация эта наконец-то начала работать как надо, выводя его из-под подозрений. Впрочем, идею злого умысла инспектор Тонкс, как человек рассудительный и неглупый, оставил довольно быстро. Его интересовали больше технические моменты: мог ли кто-то иметь доступ к паровой машине, можно ли было испортить ее заранее и что стало причиной возгорания паровоза, котел которого в конечном итоге взорвался. Ортанс постарался как можно подробнее объяснить, что пожар вызвала лампа, масло из которой попало в печь.

– Вам следует задуматься о безопасности пассажиров на будущее, – сухо сказал инспектор Тонкс, делая пометки в блокноте с кожаной обложкой. – Мы живем в эпоху паровых технологий, но почему-то все еще пользуемся устаревшими масляными лампами.

– Я уже думал об этом, сэр, – ответил Ортанс, почесав затылок. – Есть у меня пара идей, как сделать портативные фонари. Но об этом я буду думать точно не сейчас. Надо прийти в себя. Не каждый день, знаете ли, доводится спасать членов Парламента…

– Это точно, – инспектор Тонкс позволил себе тонкую улыбку, и его сухое лицо сразу стало гораздо симпатичнее. – Позовите мистера Юя.

* * *

Цзияня инспектор Тонкс продержал чуть ли не в два раза дольше – мистер Уолш не упустил из виду ханьскую угрозу, и инспектор Тонкс пустил в ход все свое чутье, чтобы определить, был ли Юй Цзиянь изначально замешан в этом плане.

Цзиянь держался стойко, ни словом не выдав о своей ранней встрече с Джеймсом Блюбеллом – Право на смерть все еще довлело над ним, и – после всего произошедшего – Цзиянь сомневался, что его будут снимать. Мало ли что еще взбредет кому-нибудь в голову…

– Стало быть, вы утверждаете, что это было ваша первая встреча? Опрошенные мной свидетели утверждают, что вы разговаривали как старые знакомые…

– Мы и есть старые знакомые, – кивнул Цзиянь.

Ему пришлось раскрыть тайну своего прошлого. Оказаться причастным к ханьской разведке в день, когда поспособствовал тому, чтобы война так и не началась… Цзияню оставалось надеяться, что одно аннулирует другое.

Инспектор Тонкс хмурился, глядя на него.

– Мистер Юй, вы же понимаете, в каком сложном положении оказались?

Цзиянь грустно улыбнулся.

– Посмотрите на меня, инспектор. Я калека, давно списанный со счетов. Я и оказался втянут в эту авантюру с паровой машиной только стараниями моего дорогого друга Ортанса. Мне нужны были деньги, потому что ханьцу и без того непросто в Лунденбурхе…

– Да, это так… – инспектор Тонкс вздохнул и закрыл блокнот. – Мистер Юй, вы достаточно рисковали, направляясь в Улей, и смогли добыть информацию, которая спасла всех нас. Вы заслуживаете звание героя, тем более что были ранены… Прошу меня простить. Я допрашиваю вас по долгу службы, а не из личной антипатии.

Цзиянь не смог сдержать легкой улыбки.

– Благодарю за теплые слова, мистер Тонкс. Я могу идти?

– Конечно. Только прошу, не покидайте особняк до окончания допроса.

Когда Цзиянь наконец покинул гостиную, он чувствовал себя совершенно выжатым. Вздохнув, он отправился в свою комнату и с удивлением увидел ожидающего там Ортанса.

– Когда все закончится, – сказал Ортанс, – мы отправимся в Улей. Разберемся с этим – и будем свободными от всего.

– И от мистера Мирта? – усмехнулся Цзиянь, прислонившись к дверному косяку.

– О, сомневаюсь, что от этого человека можно по-настоящему освободиться, – по-доброму рассмеялся Ортанс. – Уверен, он скоро придумает что-то еще. Что-то по-настоящему увлекательное!

* * *

Мистера Мирта инспектор Тонкс допрашивал последним.

– Простите, мистер Мирт, это всего лишь формальность, – пояснил инспектор Тонкс, снова раскрывая свой кожаный блокнот, уже порядочно испещренный пометками. – Я уже получил от мистера Чэйсона Уолша все необходимые сведения. Признаться, ваше… в определенной степени родство с королевской семьей стало для меня неожиданностью. Как я понимаю, вы хотели бы, чтобы этот факт вашей биографии никак не всплывал и дальше? Как и…

– Шила в мешке не утаить. Но я бы предпочел уйти в тень, – устало кивнул мистер Мирт.

Он был бледен, под глазами залегли тени, придававшие ему болезненный вид. Он не успел сменить одежду и так и оставался в перепачканных землей рубашке и жилете. Только волосы свернул в узел на затылке и заткнул первым попавшимся карандашом.

– Я понимаю, и все же…

– Инспектор… Поймите, достаточно и того, что членам Парламента стало известно все обо мне. Я не хочу, чтобы в газетах трепали мое имя рядом с именем Блюбелла. По правде сказать, я и имя Джеймса не хотел бы там видеть, но остановить сорочий гомон газетчиков мне не по силам. Никогда не пытался, и, боюсь, попытки были бы неудачными.

– Могу я спросить вас о принце Джеймсе Блюбелле?

– Спрашивайте. Конечно. Вы же здесь именно для этого – чтобы задавать вопросы…

– Я не задержу вас надолго. Просто… – Инспектор Тонкс закрыл блокнот и спросил, понизив голос: – Вы были близки?

Мистер Мирт горько усмехнулся.

– Мы были друг другу ближе братьев. Я старше. Но мы росли вместе – он, я, принц Андерс и принцесса Шарлотта… Я покинул дворец вместе с принцем Андерсом. После его изгнания король Блюбелл решил, что мне пора начинать жить ту жизнь, которая мне предназначена. В прошлом фаэ оставались при дворе до конца жизни, исполняя свой долг, не покидая дворца. Но времена изменились. Техническая революция пришла от фаэ к людям, и дело фаэ теперь – развивать прогресс. Не думаю, что смог бы добиться таких успехов, не проживая постоянно среди простых людей, не дыша одним воздухом с ними.

– Могу вас понять. А как вы пережили Призыв Просвещения?

Мистер Мирт поморщился:

– Инспектор, это очень больная тема. Мои близкие были убиты, а те, кто выжил – как я мог убедиться лично, – тронулись рассудком. Принц Джеймс на грани безумия, и из-за чего… Позвольте мне не обсуждать действия мистера Уолша. Не обсуждать Призыв. Даже если вы сочтете меня трусом – я предпочту остаться в стороне. Я делаю то, что должен и не вмешиваюсь в людские дела.

– Однако же вы вмешались, – пристально посмотрел инспектор Тонкс. – Еще как вмешались – спасли Правительство, спасли людей и устранили самую большую опасность…

– Так… получилось, – мистер Мирт с силой сжал подлокотники кресла. – Инспектор, мне правда тяжело об этом говорить. Если вам нужно подтверждение моей лояльности нынешней власти – вы сами его озвучили. Я вмешался, потому что ничего нельзя исправить, можно только предупредить кровопролитие гораздо большее, чем мы знали раньше.

Слово «война», невысказанное, повисло между ними.

– Да, – помедлив, кивнул инспектор Тонкс. – Простите, я задавал вопросы, на которые не имел права.

– Вы имеете право задать любые вопросы, – улыбнулся мистер Мирт, и это была первая улыбка за вечер. – Но спасибо, что даете право не отвечать.

* * *

Инспектор Тонкс покинул особняк мистера Мирта глубоко за полночь.

Мистер Мирт выпил стакан бренди и едва нашел в себе силы переодеться перед тем, как лечь спать – ни о каких разговорах не могло быть и речи. Во сне он видел летящего с обрыва Джеймса, у которого отрастали в полете черные кожаные крылья. В результате, толком не выспавшись, мистер Мирт проснулся на рассвете и оставшиеся часы до завтрака провел, зарисовывая приснившуюся конструкцию и прикидывая, возможно ли собрать такие крылья для человека или лучше не повторять ошибок древних эллинов, а попробовать на механизме – это хотя бы относительно безопасно.

– Летательный аппарат, – мечтательно произнес он, глядя в окно.

Гибель паровой машины, казалось, совсем его не расстроила – ему предстояло обучить сотню механиков, чтобы они собрали еще десяток таких машин. Это было неважно. Идея ожила и стала материальной, а значит – уже новая идея захватила его деятельный ум.

Если летают птицы, если летают фаэ, отчего не летать человеку?..

– Завтрак! – прогремел Поуп от двери.

Мистер Мирт раздосадованно вздохнул, но накинул халат поверх домашних брюк и рубашки и спустился вниз. Был почти полдень. Мистер Мирт велел Поупу позвать Ортанса и Цзияня к завтраку – в хорошей компании принимать пищу определенно приятнее.

Оба они выглядели сонными и вялыми – вчерашняя встряска никому не пошла на пользу. Тем более Цзиянь отказался от предложения позвать к нему врача и теперь баюкал перевязанную руку и время от времени морщился. Ортанс кидал на него взволнованные взгляды. Металлическая рука тоже изрядно пострадала во время драки. Становилось ясно, что откладывать визит в Улей к Шершню более нельзя.

– Друзья, – подцепив вилкой фасоль, сказал мистер Мирт. – Мы стали одной командой за последние месяцы, однако я помню, что вы пришли ко мне в первую очередь за работой. И, хотя выплаты от Парламента будут еще не скоро – особенно с учетом вчерашних событий, я принял решение расплатиться с вами сразу. Не волнуйтесь, мои финансы абсолютно точно позволяют мне сделать это без ущерба для себя.

Цзиянь, услышав это, вскинул голову:

– Мистер Мирт, я не могу…

– Можете, друг мой, – оборвал его мистер Мирт. – Вы пришли ко мне с конкретной целью. И я был бы счастлив помочь не только материально – как вы могли заметить, я неплохо разбираюсь в разного рода механизмах. И пусть я никогда подобного не видел… Если мистер Ортанс позволит, я бы поассистировал ему в операции.

Ортанс прокашлялся:

– Габриэль, послушайте, я, конечно, ни за что не откажусь от вашей помощи. Признаться честно, даже сам подумывал предложить – все решал, как лучше к этому подступиться. Но…

– Но? – мистер Мирт поднял бровь.

– Но мы пока еще не получили необходимые детали. И даже с деньгами у нас нет гарантии, что наш человек в Улье смог их добыть.

При этих словах Юй Цзиянь заметно посмурнел.

Это не укрылось от внимательного взгляда мистера Мирта.

– В таком случае к чему откладывать неизбежное? Улей – место весьма неприятное, мне доводилось там бывать, а дорогому Цзияню так и вообще удалось совершить невозможное – незаметно зайти и вернуться… И спасти всех нас. Мы у вас в долгу, Цзиянь. Когда мы отправляемся?

– Мы? – Цзиянь, казалось, потерял дар речи.

– Ну конечно, – мистер Мирт широко улыбнулся.

От его вчерашней усталости как будто не осталось и следа. Глаза горели в предвкушении нового приключения – вне зависимости от того, считал ли он таковым Улей или починку биомеханических частей человека.

– Габриэль, но это дело… Оно только наше, в смысле, простого механика и ханьца-изгнанника. Не сделает ли все хуже появление рядом с нами джентльмена? – Ортанс склонил голову к плечу.

Мистер Мирт мотнул головой.

– Уверен, все будет в порядке. Итак, господа, если вы не против моей компании, то отправляемся сразу же, как покончим с завтраком. А вот и Поуп с кофе! Как всегда, вовремя!

– Чтобы нужной температуры, – пробасил Поуп, аккуратно разливая из кофейника по фарфоровым чашкам.

Юй Цзиянь и Джон Ортанс переглянулись. Остановить мистера Мирта на пути причинения добра не могла, пожалуй, даже паровая машина. А Улей – и в самом деле такое место, куда лучше приходить большой компанией и на всякий случай хорошо вооружившись.

* * *

Вот так и вышло, что к трем часам пополудни ко входу в Улей явилась пестрая компания. Невысокий джентльмен в сюртуке практичного черного цвета и в цилиндре на кудрявых каштановых волосах, крепко сбитый мужчина, который с трудом мог бы сойти за представителя высшего общества, если бы даже и попытался – но простая одежда и мозолистые ладони выдавали в нем механика. И ханец, чью металлическую руку скрывали рубашка, сюртук и тонкие шелковые перчатки, а шляпа, низко надвинутая на лицо, не давала рассмотреть вживленную в кожу металлическую пластину. Они привлекали внимание – и чувствовали это, хотя и не могли заметить десятков устремленных на них глаз: точно в самом деле то был пчелиный улей или осиное гнездо. Хотя мистер Мирт вероятнее сравнил бы его с паучьим логовом.

Главное было идти аккуратно и не запутаться в этой паутине…

Впрочем, при свете дня все выглядело не так страшно, как поздно вечером или среди ночи. Полумаргинальные личности, выпрашивающие милостыню или затачивающие ножи в подворотнях, только молча провожали взглядами гостей из другого – светлого, морозного и солнечного – мира.

Юй Цзиянь поежился.

– Все в порядке? – Ортанс положил руку ему на плечо. – Друг мой, мы просто заберем то, что нам надо, и уйдем.

– Да, – кивнул Цзиянь. – Я в порядке, просто… Только недавно был здесь, воспоминания еще свежи. Они… ранят.

– Я понимаю, – тихо сказал мистер Мирт. – Он был вашим другом.

– Возможно, что больше, чем другом, – еле слышно признался Цзиянь. – Что не отменяет того, что его поступки – чудовищны и сам он превратился в монстра.

– Я придерживаюсь мнения, что не бывает только монстров или только хороших людей, – проговорил мистер Мирт. – Окружение, события… Вот что влияет на нас. Наши чувства и поступки лежат на весах, настолько шатких, что перевес постоянно происходит – то в одну, то в другую сторону. Ни один человек не избавлен от зла. Как и от добра в сердце. Мы – тот выбор, который делаем.

– Я понял, что вы оставили его живым, – глухо сказал Цзиянь, и в голосе его ярко зазвучал ханьский акцент. – Поэтому?

– Потому что я его люблю, – просто ответил мистер Мирт. – И потому, что я перед ним виноват – сколь бы ни были разумны причины моего выбора, я все равно виноват перед всей семьей. Я должен был исполнить свой долг и задержать его. Я сделал выбор – может быть, опять неправильный. Время рассудит.

– Я тоже сделал однажды неправильный выбор, – сказал Цзиянь. – И раскаиваюсь теперь. Если бы я остался на своей должности – а мой начальник мне благоволил и наверняка разрешил бы вернуться, – я смог бы быть рядом с ним. Не дать имперской машине затуманить его разум, манипулировать им…

– Знаете что, друзья, – серьезно сказал Ортанс. – Я не такой умный, как вы. И не вращался никогда среди сильных мира сего, я простой механик. Но обоим вам хочу сказать – прекращайте есть себя поедом и думать, что вы могли что-то изменить. Прошлое остается в прошлом. Настоящее утекает с каждой секундой. Мы – в конце концов – можем решить только, каким будет наше будущее.

– Вы правы, Джон, – со вздохом согласился мистер Мирт. – Однако невозможно избавиться от этих мыслей просто волевым усилием. Нам всем требуется время.

– Да и мир уже не будет прежним. – Цзиянь прикрыл глаза. – Сейчас Парламент сделает все, чтобы заострить вопрос ханьской угрозы. О мире между державами, кажется, можно забыть навсегда. Каково будет обычным людям, таким как я, кто не имеет – или отказался иметь – к этому отношение?

– Не знаю, как будет каким-то «им», но вас я в беде не оставлю, – твердо сказал Ортанс.

И осекся, словно хотел еще что-то сказать… Но помешало то, что они уже спустились в доки и вошли в обиталище Шершня.

* * *

– Ба, Ортанс, какие люди! – Шершень широко усмехнулся. – А времечко-то истекает. Слышал, ты устроился на непыльную работенку. Уже грешным делом подумал, а зачем-де тебе старый добрый Шершень? Тебе теперь кое-кто другой все достанет!

Он ткнул узловатым пальцем прямо в грудь мистеру Мирту.

Мистер Мирт, слегка ошалев от такого приветствия, кашлянул в кулак.

– Вас дезинформировали, господин Шершень. Я работаю с теми материалами, что мне поставляют. И, к сожалению, о ваших каналах мне только мечтать и мечтать.

– Должен сказать, у вас получается. Не мечтать, кхм… Работать. Мы оценили. От железной дороги будет толк, это точно.

– А откуда вы меня вообще знаете? – осторожно уточнил мистер Мирт.

Шершень расхохотался, обнажив плохие зубы:

– Кто же вас не знает, гениальный мистер Мирт? Ваши портреты во всех газетах, а мы, знаете ли, их тут почитываем, почитываем… ну и подтираемся, а как без этого? Такова жизнь!

Ортанс, заметив нехороший блеск в глазах мистера Мирта и памятуя о его скрытой воинственной породе, поспешил перевести тему:

– Удалось достать то, что мы просили?

Шершень хмыкнул.

– Удалось. Но каким трудом! Едва успели перед тем, как прижали сяо Вэя с его контрабандой. Кажется мне, теперь и мои каналы прохудились. Кому бы сказать за это спасибо?

Выразительный хмурый взгляд Ортанса подсказал ему, что он касается границ, которых не стоило переступать. Шершень хорошо вел дела – и не собирался вступать в конфликты с постоянным покупателем. А Ортанс оставался таковым, и, насколько мог заметить наметанный глаз контрабандиста – с учетом биомеханики его дружка, помощь Улья понадобится чаще, чем ему бы хотелось. Да и популярность механика после триумфа железной дороги – который мог бы стать и падением, но чудом избежал этого – повысится в обществе.

Людям нужны механизмы и паровые двигатели. Ортанс умеет с ними работать. Да к нему очередь выстроится перед домом и будет ломиться в дверь.

А Шершень сможет, при должной удаче, стать не просто поставщиком редкостей – а единственным, кто работает с ним напрямую.

Но торопить события он не хотел.

Вместо этого свистнул, подзывая пару мальчишек: обхватив с двух сторон грубо сколоченный деревянный ящик, они с трудом поднимались к Шершню со стороны складов. Ноги в прохудившихся ботинках скользили по земле, голые щиколотки покраснели от мороза, но на лицах мальчишек читалось вполне понятное предвкушение – за такую работку Шершень наверняка даст не меньше пяти фунтов. За это можно было и спины погнуть.

Ящик с гулким стуком упал на землю. Внутри что-то отчетливо лязгнуло.

– Это оно? – осторожно спросил Цзиянь.

– Можете вскрыть и проверить, конечно, – усмехнулся Шершень. – Но так уж принято верить на слово добрым друзьям, а, Ортанс?

– Вздумаешь обмануть… – тяжело выдохнул Ортанс, но продолжать не стал.

Деньги перекочевали из кармана Ортанса – который заранее настоял, что вносить плату должен именно он – за засаленный воротник контрабандиста.

У Ортанса не было особых причин сомневаться в честности Шершня в вопросах товара. Они имели за плечами длинную историю и могли, если так можно выразиться, доверять друг другу: пока оставались в рамках собственной выгоды. Потому Ортанс полез в карман и достал еще десятку.

– Эй, вы, – окликнул он мальчишек. – Донесете это до кеба – получите все.

* * *

– А вы умеете обращаться с молодежью, друг мой, – с улыбкой сказал мистер Мирт, пока они возвращались обратно к кебу, следуя за кряхтящими от натуги носильщиками.

Уже начинало смеркаться, и Улей приобретал откровенно жутковатый вид. Цзиянь ежился и посматривал по сторонам, но мистер Мирт и Джон Ортанс уверенно прикрывали его с двух сторон.

– С такой молодежью обращаться проще некуда, – хмыкнул в ответ механик. – А вот научить управляться с отверткой уже сложнее.

– И правда. Хотя, говорят, в этом мире возможно все.

Покинув пределы Улья, все трое, не сговариваясь, вздохнули с облегчением. Мистер Мирт вскочил на козлы.

– Поехали! У нас впереди много дел!

Дождавшись, пока Ортанс и Цзиянь устроятся в кабине, он тронул вожжи, и серая лошадь в яблоках неспешно двинулась по мостовой.

* * *

Мистер Мирт помог дотащить ящик до входа в особняк, попрощался и направился к себе – после всего произошедшего ему срочно требовалось уединение. Никто не мог бы упрекнуть его в этом.

Ортанс и Цзиянь остались одни.

– Ну, посмотрим, как Шершень справился с работенкой. Если что-то не так, я с него три шкуры спущу…

Ортанс втащил ящик в коридор и сел на корточки с гвоздодером в руках. Крышка ящика поддалась легко. Цзиянь с опаской заглянул внутрь.

В ящике ровными рядами лежали пластины из легкого металла искусной работы, тонкие шурупы, какие‐то детали…

– Все в порядке, – довольно выдохнул Ортанс. – Дайте мне пару дней, и я наконец приведу вас в порядок, друг мой.

– Спасибо, – мягко улыбнулся Цзиянь. – Тогда сообщите мне, как решитесь. Я обычно дома, если не гуляю в парке. Ну… раньше было так. Не думаю, что теперь что-то изменится…

Ортанс резко поднялся и в упор посмотрел на Цзияня.

– Зачем? – спросил он.

Цзиянь растерялся и осторожно уточнил.

– Что – зачем?

– Зачем вам возвращаться в вашу квартиру? Вы стеснены в средствах и вынуждены платить за не самую лучшую комнату в слишком дорогом районе.

– А что вы предлагаете?..

– Оставайтесь здесь, – Ортанс обвел рукой свою гостиную. – У меня есть свободная спальня.

– Но я не могу…

– Можете. Знаете, мне как раз нужен был толковый помощник в мастерскую. А прошедший месяц показал, что лучше вас я вряд ли кого-то найду. И… мне кажется, немного растений украсили бы мою гостиную…

Он шагнул вперед и взял живую ладонь в свою, осторожно сжав.

– Вы согласны?

– Вы иногда бываете совершенно невыносимы, Джон, – пожаловался Цзиянь. – Особенно когда предлагаете работу.

Ортанс довольно усмехнулся.

Вряд ли переезд Цзияня отнимет у них много времени. А дальше… Что будет дальше, покажет время, однако в одном Ортанс мог поклясться – количество боли, которую ежедневно испытывал Цзиянь, должно сильно сократиться.

Из дневника Габриэля Мирта

Лунденбурх, Декабрь, 18** год

…вот и все?

Подошел к концу этот непростой год.

Впереди – что-то новое.

Последние полгода выдались совершенно сумасшедшими. Я доводил до совершенства паровую машину – а затем уничтожил ее собственными руками. Я спас и Правительство, и Джеймса, и остановил возможную войну – но как избавиться от чувства вины? Что я живу не ту жизнь, которую хотел бы, а ту, которая предназначена. Кем предназначена?

Я хочу отправиться в Каледонию и попытаться найти ответы на эти вопросы. Найти тех, кто отправил меня сюда. Что они думают? Чего желали на самом деле? Но мечтать легко, а на деле… Сейчас все силы будут брошены на проект железной дороги, и я должен быть здесь. Этот мост я должен достроить сам.

А там, надеюсь, пара-тройка денечков в Эденесбурхе представится. Далеко загадывать не хочу. Слишком долго жил одной мыслью, одной мечтой. Теперь надо сосредоточиться на настоящем.

Мистер Уолш сказал мне недавно, что ханьская угроза становится все реальнее – судя по всему, ставки они делали вовсе не на Джеймса. Я был бы удивлен, если бы это было так. Что ж… И с этим справимся. Всему свое время. И место. Мое место – за рабочим столом, над чертежами и картами. Строительство железной дороги начнется уже следующей весной, и у меня так мало времени…

Но есть еще одно дело, которое занимает все мои мысли и заставляет отвлекаться от работы. Представить не могу, как к нему подступиться! А Поуп, зараза, только посмеивается надо мной. Хорошо ему посмеиваться, он каменный. А вот я, как оказалось, нет. Хотя вот уж нашел чему удивляться! Разве выросший среди людей фаэ перестает быть фаэ? Разве теряем мы способность очаровываться прекрасным с первого взгляда, разве не тянемся к невозможному?

Умом понимая, что не должен этого делать, я все же отправил записку мисс Эконит с приглашением на прогулку. Моя милая Амелия… Я не видел ее несколько дней и уже готов выть на луну от тоски, подобно волколаку. Не должно джентльмену так себя вести! Постараюсь завтра не обнажать перед ней свое волнение. И свою заинтересованность…

Глава 21

Солнце над Лунденбурхом

В канун Йоля над Лунденбурхом светило почти весеннее теплое солнце. Мисс Амелия Эконит, одетая в теплое платье с небольшим турнюром и меховую накидку, вышла из кеба напротив ворот Блумбергского кладбища.

Мистер Мирт ждал ее у ворот.

При взгляде на него мисс Амелия в очередной раз позавидовала внутри себя удобной и практичной мужской моде: в то время как ей было позволено носить брюки, только находясь в кабине паровой машины, а в остальное время – мучиться в многослойных юбках и тугом корсете, джентльмен вроде мистера Мирта мог позволить себе просто надеть более теплое пальто.

Однако это не означало, что она не рада была его присутствию. Совсем наоборот – она одергивала себя каждую минуту, чтобы не выдать, что она слишком радуется встрече после длительной разлуки.

Накануне, перед тем как получить записку с приглашением на прогулку, мисс Амелия как раз изливала душу дядюшке Джеффри – о том, как она привыкла, что мистер Мирт всегда рядом и что она, конечно, может – будучи суфражисткой! – напроситься в гости первой, но вдруг она все неправильно поняла?

И все это – лишь деловые отношения с двух сторон одного паровоза?

Мудрый мистер Леннорман, посмеиваясь, посоветовал любимой племяннице отвлечься на что-нибудь. Способ сработал – стоило только увлечься новым романом подруги Джейн (тоже убежденной суфражистки, пытающейся добиться публикации в издательстве), как пришел посыльный и передал записку.

Наверное, и упоминать не стоит, что мисс Эконит очень мало спала этой ночью – и сама не понимала, откуда взялось волнение. Всего лишь еще одна встреча…

* * *

И тем не менее при виде мистера Мирта, чуть запорошенного снегом, сердце мисс Амелии зашлось от радости.

– Габриэль! – окликнула она, подходя ближе.

– Амелия, моя дорогая! – мистер Мирт деликатно поцеловал ее руку в тонкой перчатке. – Вы прекрасны.

Мисс Эконит зарделась. В кудрявых волосах, в этот раз уложенных в прическу, затейливо прятались цветы примулы. Небольшая шляпка вместо неудобного капора завершала образ. Если бы у мисс Амелии спросили, действительно ли она наряжалась, чтобы произвести впечатление на мистера Мирта, она бы, безусловно, ответила отрицательно – но втайне знала истину. В последние месяцы мистер Мирт видел ее исключительно в простых платьях, с пятнами масла на руках, лице и одежде, с растрепанными волосами… Красоваться она успевала перед другими – перед дядюшкой на воскресных завтраках, перед Джеймсом-будь-он-проклят-Блюбеллом… И сегодня ей хотелось, чтобы мистер Мирт тоже полюбовался ею.

И по его глазам она поняла, что у нее получилось.

Мистер Мирт поправил цилиндр, потом согнул руку в локте и галантно предложил ее мисс Эконит. Мисс Амелия с готовностью приняла предложенную поддержку и под руку с мистером Миртом вошла в ворота кладбища.

* * *

– Я так долго здесь не была, – прошептала мисс Амелия, пока они шли по вымощенной белым гравием дорожке.

Оба прекрасно знали дорогу – им не требовалось высматривать свою цель по указателям и ориентирам, поэтому они могли позволить себе неспешную прогулку.

– Почему? – голос мистера Мирта звучал мягко.

– Матушка… Она так переживает. Ей тяжело смотреть на все это. Вспоминать. Она пытается жить дальше и от меня того же ждет…

– Она сильно злится на вас из-за паровой машины?

– О, вы не представляете… То и дело закатывает либо истерику, либо скандал. По ее мнению, я опозорила ее и лишила всякой надежды на достойное будущее… Ох, Габриэль, давайте поговорим о чем-нибудь другом.

– Конечно, моя дорогая.

И, конечно, они замолчали – так всегда случается между людьми, пережившими слишком многое. Возвращение к светской беседе кажется чем-то странным, непонятным, и нужно время, чтобы принять то, что жизнь возвращается в привычное русло.

Мисс Амелия находила, что молчать с мистером Миртом так же уютно, как и вести долгие беседы. На кладбище было по-морозному свежо, на надгробиях и статуях лежал снег. Зима вступала в свои права – и мисс Амелия радовалась ей, как в детстве.

Когда был жив отец, на Йоль всегда зажигали свечи и дарили подарки. Юная мисс Амелия всегда получала механического зверя или какую-то замысловатую игрушку вроде шкатулки с сюрпризом. В шкатулке всегда находилась сладость или украшение, и от того поиск решения загадки вдохновлял и приносил радость.

Вот уже шесть лет на Йоль не было никаких подарков.

Матушка отказалась праздновать фаэйские праздники и устраивала чинный традиционный ужин без свечей и подарков. Это каждый год заставляло сердце мисс Амелии тоскливо сжиматься. И сегодня она также проснулась в холодном, не украшенном доме.

Если бы не приглашение мистера Мирта, она, возможно, прорыдала бы полдня. Как славно, что в этом мире был мистер Мирт.

Мисс Амелии немедленно захотелось сказать это вслух.

– Вы чудо, Габриэль. Если сегодня светит солнце, то только благодаря вам.

Мистер Мирт неловко рассмеялся:

– Моя дорогая Амелия, вы слишком добры ко мне. Я уверен, солнце над Лунденбурхом светило бы и без меня.

– Но вряд ли такое же теплое, – мисс Амелия легонько ткнула его локтем в бок.

Мистер Мирт рассмеялся.

А затем лицо его вновь приобрело серьезное выражение – они вышли к своей цели, скромному мраморному надгробию под раскидистой сосной.

Это была простая плита из серого мрамора, огороженная низким кованым заборчиком. Могила заросла травой и чертополохом, и видно было, что никто долгое время не появлялся здесь, чтобы проредить землю и привести все в порядок. На мраморе было выбито скромное «Гилдерой Эконит».

Даты жизни.

Возраст.

И цитата из Джона Китса, известного в прошлом поэта-фаэ: В мрак привычный отступаю! [12]

– Отец, – всхлипнула мисс Эконит. – Мне так жаль…

– Вы не должны извиняться, моя дорогая, – мистер Мирт накрыл своей рукой ее ладонь. – Вы сделали для него так много. Вернули его имя в свет. Он больше не во мраке. Видите?

Рядом с надгробным камнем лежал небольшой букет геллеборуса [13].

– Я его сюда не клала, – уверенно сказала мисс Амелия.

– Равно как и я, – улыбнулся мистер Мирт. – Но это значит, что нашелся в Лунденбурхе какой-то человек, который вспомнил. И принес свои извинения таким образом. И я убежден – цветов будет становиться все больше и больше…

– Убеждены? Почему?

– Я намерен опубликовать несколько статей на основе записок вашего отца. Уверен, что научное сообщество весьма заинтересуется его идеями. А если вдруг наше научное общество решит отвергнуть его на основе искаженного мнения… Что ж, уверен, что ханьские ученые своего не упустят.

– Вы в самом деле готовы отдать идеи отца в руки врага накануне войны?

Мисс Амелия вскинула голову и увидела, что глаза мистера Мирта смеялись.

– Конечно нет, моя дорогая. Но пусть они думают, что да. Им полезно.

– Вы очень коварны, Габриэль!

– А вам, душа моя, не рассказывали в детстве о коварстве фаэ? Утащу вас в Холмы, будете знать!

Мистер Мирт открыл калитку и осторожно подошел к могиле. Опустившись на колени, он принялся доставать из карманов заранее припасенные предметы – здесь была йольская свеча, ветки остролиста и рябины и печенья в тканевой салфетке.

– О, Габриэль… – глаза мисс Амелии снова наполнились слезами, когда она поняла, что он делает.

– К сожалению, в выпечке Поуп не преуспел, но иного повара у меня просто нет, – улыбнулся мистер Мирт, расставляя предметы у надгробия.

Свеча загорелась – тихим, ласковым пламенем.

Печенье и растения лежали рядом, создавая мрачный, но йольский уют.

– Никто не должен оставаться без праздника в такой день, – твердо сказал мистер Мирт.

Мисс Амелия кивнула, опускаясь на землю рядом с ним. Многослойные юбки пришлись как нельзя кстати – хотя даже так она чувствовала холод, поднимающийся от земли.

– У нас дома не празднуют, – тихо сказала она.

– В таком случае приглашаю вас к своему очагу, – мягко сказал мистер Мирт. – К плохо пропеченному печенью и горячему бренди.

– Я… Да, – мисс Амелия сама удивилась сомнению в своем голосе. Чопорный ужин с матушкой или компания Габриэля и Поупа? Ответ очевиден! – С огромным удовольствием! Отправлю от вас весточку дядюшке, чтобы не волновался, и я – вся ваша.

– Осторожнее с такими словами, – мягко ответил мистер Мирт. – А вдруг я только этого и хочу?

У мисс Амелии перехватило дыхание.

Мистер Мирт тем временем достал из кармана пальто фляжку.

– Светлого Йоля, Гилдерой! – сказал он и сделал большой глоток.

Фляжка перешла в руки мисс Амелии. Она посмотрела на надгробие, на стих на светлом мраморе и тоже выпила.

– Светлого Йоля, папа!

Мягкий снег ложился на землю, на плечи мистера Мирта и на платье мисс Эконит. Мистер Мирт забрал фляжку.

– Прекрасная сегодня погода, не так ли? – спросил он.

А когда мисс Амелия кивнула, наклонился и поцеловал ее в губы.

* * *

Поуп встречал их у двери.

– Как знал! – обрадовался он. – Мисс! В гости!

– Мисс очень рада прийти в гости, – сказала мисс Амелия, делая реверанс перед дворецким.

Поуп помог ей снять накидку и шляпку и осторожно развесил на вешалке. Мистер Мирт успел избавиться от пальто и цилиндра самостоятельно, явно привычным движением скинул сюртук на комод и, энергично потирая руки, направился в гостиную.

– Сказать по правде, я ужасно замерз!

Огонь в камине ярко горел, в комнате было тепло, а за окнами начинался снегопад – как несколько дней назад. Но сегодня вид падающего снега приносил в душу мистера Мирта радость и покой.

Мисс Амелия зашла следом за ним и села в одно из кресел. Мистер Мирт достал из шкафа бутылку хорошего бренди и два стакана и поставил на столик перед камином.

– Сыграем в карты? – предложил он.

– Никогда не отказываюсь! – тут же ответила мисс Эконит. – И я убеждена, что обыграть меня вы не сможете.

– Посмотрим! Поуп, принеси колоду.

Поуп вошел в комнату через несколько мгновений. В руках у него был поднос с йольским печеньем, кофейником и колодой для игры в бридж.

– Сэр, там посылка, – сообщил он, устанавливая поднос так, чтобы ничего не разлить.

– Посылка? Мне? – брови мистера Мирта взлетели вверх. – Принеси сюда. Кто это решил мне сделать йольский подарок?

– Не знаю. Доставили утром. Сказали лично в руки передать, – пожал плечами Поуп и грузно ушел в коридор.

Мисс Амелия взяла с подноса печенье. Оно в самом деле оказалось слегка непропеченным, зато глазурь была вкусной, да и в целом – когда еще попробуешь печенье, сделанное руками каменного великана?

– Вы несправедливы к Поупу, Габриэль. По-моему, он весьма талантливый пекарь.

– Да? – усмехнулся мистер Мирт. – Придется вам поверить.

Поуп тем временем принес в гостиную объемный сверток и положил на диван. Мистер Мирт и мисс Амелия с интересом склонились над ним.

– Понятия не имею, что там, – задумчиво сказал мистер Мирт, накручивая на палец растрепанный каштановый локон. – И никакой записки, Поуп?

– Только это, – дворецкий протянул мистеру Мирту кусок картона.

Короткая надпись «Габриэлю» не особо проясняла ситуацию – за исключением того момента, что отправитель был весьма фамильярен.

Мистер Мирт развернул сверток.

– Что ж, йольские подарки игнорировать нельзя, поэтому… – он осекся, а потом расхохотался, запрокинув голову. – Проклятие! Чтоб тебя Холмы сожрали, братец!

Мисс Амелия заглянула в сверток.

В свертке были ветви белоснежного мирта и голубые, как весеннее небо, колокольчики, которые никак не могли цвести посреди декабря. А между ними лежали часы, бронзовая луковица на длинной цепочке и записка, в которой было два слова:

«До встречи!»

Эпилог

(Лунденбурх. Полгода спустя)

– Мистер Уотерс! – Главный редактор «Вестей Тамессы», мистер Фэйгрис, был взволнован и то и дело потирал лоб.

Белоснежный платок в его руках постепенно становился серым, но мистеру Фэйгрису было недосуг обращать внимание на подобные мелочи.

Он оперся руками о конторку мистера Уотерса – лучшего своего журналиста – и почти кричал ему в лицо.

– Вы слышали? Вы уже слышали?

– Мистер Фэйгрис, успокойтесь, – хлопотала над ним его помощница мисс Ридженс. Смерть работодателя от сердечного приступа не входила в ее сегодняшние планы: этим вечером она вместе с сестрой планировала посетить оперный театр и весь день создавала себе особенное настроение.

Теперь настроение таяло с каждой минутой вместе с планами на вечер.

Мистер Фэйгрис покраснел и тяжело дышал и все продолжал выкрикивать что-то о том, что мистер Уотерс должен был видеть.

– Уотерс, умоляю вас, скажите ему уже, что видели, пусть он успокоится! – взмолилась она.

– Но я правда не понимаю, о чем говорит мистер Фэйгрис! – защищался мистер Уотерс. – Если бы знал, я бы сказал, мне совсем не сложно, однако…

– Вот! – мистер Фэйгрис достал из-за отворота сюртука газету и с силой впечатал ее в стол.

Мистер Уотерс и мисс Ридженс склонились над ней голова к голове, читая заметку на первой полосе.

Маленькая независимая газета «Вестник Лунденбурха» писала о том, что мистер Габриэль Мирт, гениальный изобретатель и гордость Британии, Каледонии, Эйре и Бриттских островов, создатель паровой машины и инициатор железной дороги, готов представить публике свое новое изобретение – дирижабль!

– Видите теперь? – прокричал Фэйгрис во всю мощь легких. – Отвратительно!

– Согласен, – кивнул мистер Уотерс. – Уволить того, кто так пишет, ведь Бриттские острова это и есть Британия, Каледония и Эйре…

– Да при чем здесь это?! Откуда у них информация? Мы об этом не знали! Надо исправлять! Чтобы к вечеру у меня была вся информация! Идите! Договоритесь! Это должен быть наш эксклюзивный материал! Я не позволю каким-то желторотикам отбирать у меня славу, Мирт должен быть наш! И все его изобретения тоже! Мы – «Вести Тамессы»! Нас все читают! Мы голос Лунденбурха!

– Может, мне с ним еще и на дирижабле полететь? – обиженно спросил задетый за живое мистер Уотерс.

Взгляд, которым наградил его мистер Фэйгрис, совсем ему не понравился.

– Какая замечательная идея! Не случайно вы мой лучший журналист. Так и сделайте. Отправляйтесь в путешествие и фиксируйте все. Удачи, мистер Уолтерс!

И с этими словами мистер Фэйгрис удалился в свой кабинет. Мисс Ридженс, прижимая к груди сердечные капли, бросилась за ним следом.

Мистер Уотерс потрясенно смотрел им вслед. Потом перевел взгляд на газетный разворот на столе перед ним.

С парографии на него смотрело улыбающееся, умное лицо мистера Габриэля Мирта. И что-то в выражении его лица подсказывало мистеру Уотерсу – а может, то была интуиция, которой он так гордился и которой был обязан своей карьерой успешного репортера, – что спокойная жизнь его закончилась навсегда.

Благодарности

Когда мне было восемь лет, я играла в капитана Немо на детской площадке в Лефортовском парке среди золотых осенних листьев.

В юности я до дыр зачитывала «Таинственный остров», восхищаясь смелостью и находчивостью героев Жюль Верна.

Поэтому, когда я задумала историю о мистере Мирте, это была история о человеке, который взял и построил паровоз. И писала я ее со всей любовью к авантюрным приключенческим романам, которую заложил во мне когда-то именно мистер Верн.

И вот, мистер Мирт отправляется в большое путешествие.

И я хочу поблагодарить тех людей, без которых этот паровоз не начал бы свое движение.

В первую очередь мое лисье спасибо Тибальту и Джуд, без постоянной поддержки которых ничего не было бы возможно. Особенно я сама. Luv u.

Рэм и Адри, вы сами все знаете. Без вас нет меня.

Спасибо моим родителям, которые поддерживали на всем этом длинном пути.

Нежное отдельное thank you Егору Дятлову, который в суровые карантинные времена поддерживал меня на писательском пути. Без тебя было бы намного тяжелее.

Я благодарю Вячеслава Бакулина, крестного отца мистера Мирта, за такое внимательное отношение к нему.

Я благодарю Екатерину Панченко, Антонину Самофалову и, наконец, моего редактора Екатерину Дмитриеву – людей, благодаря которым мистер Мирт увидел свет, которые оценили его потенциал и поверили в него. Катя, ты внезапно оказалась за рулем паровоза, возможно, горящего – так пусть мистер Мирт вселяет в тебя уверенность на этом пути.

Спасибо нереальное людям, которые трудятся над оформлением этой книги: Тане Дадочкиной, Полине Граф, Ольге Лялиной. Благодаря вам книга получается совершенно особенной.

Отдельной строкой хочу поблагодарить все Фандомные Битвы и марафоны tiny nano, через которые я прошла в своем пути от автора рассказов и стихов до романиста.

И спасибо каждому моему читателю, который полюбил мои истории. Добро пожаловать в мир Эйкумены.

И, конечно, спасибо вам, мистер Верн, за то, что вы так мечтали и так писали.

Спасибо! Или – на языке фаэ – Mòran taing!

Примечания

1

Чонгсам – традиционный китайский наряд.

2

«Поняли?» (гэлльск.)

3

Bluebell – голубой колокольчик (англ.).

4

Шотландская баллада «Младой Тэмлейн» в переводе М. Ковалевой.

5

Лантерла – азартная карточная игра, популярная в Англии XVII–XIX веков. Игралась колодой из 52 карт, компанией от трех до восьми игроков.

6

Сконы – традиционная выпечка из английской кухни.

7

Лаовай (кит.) – иностранец европейского происхождения, подобное японскому «гайдзин».

8

Имеется в виду настольная игра «вейцы», иначе известная как «го».

9

Гогглы – защитные очки, традиционный элемент стимпанка.

10

Полтора метра.

11

Проклятие! (гэлльск.)

12

Дж. Китс, «Песнь четырех фей», пер. Е. Фельдмана.

13

Геллеборус (иначе – «рождественская роза») – зимний английский цветок.

Content

Мария Руднева
Мирт. Истина короля

Часть I

Глава 1 Амелия

Глава 2 Бей или беги

Глава 3 Ателье «Стэнфорд»

Глава 4 Дочь своего отца

Глава 5 Улей контрабандистов

Глава 6 Голубые колокольчики

Глава 7 Осуждение лорда Дарроу

Глава 8 Неотвратимое

Глава 9 Воскресный завтрак

Глава 10 Право на смерть

Глава 11 Слово и дело

Глава 12 Итак, любезные господа…

Часть II

Глава 13 Женщина!

Глава 14 То, что я делаю

Глава 15 Протест!

Глава 16 Фейерверки для Ронни

Глава 17 Решительный шаг

Глава 18 Поезд в огне

Глава 19 Священный мирт и голубой колокольчик

Глава 20 Из улья

Глава 21 Солнце над Лунденбурхом

Эпилог (Лунденбурх. Полгода спустя)

Благодарности

Примечания