Мария Зайцева

Чужой ребенок

Глава 1

«… Не дойду я до дома…»

Хорошая песня. Протяжная такая. И петь ее легко, под нос бурчать. Даже если твой случай не соответствует словам.

Как мой, например.

Потому что я трезвая, я вообще, можно сказать, не пью. Ну, просто так, в смысле. А только по поводу.

Сейчас повода нет, я иду домой, щурюсь на вечерние сумерки и рассеянно почесываю переносицу пальцами. Натертости от медицинской маски – это такое зло, что лишь медики, которые, бывает, по суткам в них находятся, могут в полной мере заценить.

Вечер уже давно плавно перешел в ночь, приятную, практически летнюю, и я топаю со смены, не торопясь, лениво и расслабленно. Песню напеваю вот. Хотя, мне по возрасту ее даже и знать-то не положено.

Это бабушка моя пела, когда прибиралась по дому. Хорошо так у нее выходило, душевно. Особенно, тема «если б только я знала, что так замужем плохо…». Обычно в этот момент она смотрела на деда, спокойно изучавшего газету, а тот весело пыхтел в ответ трубкой.

Вот такое забавное подначивание друг друга людьми, счастливо, душа в душу, прожившими вместе больше пятидесяти лет.

Воспоминания о бабушке и дедушке , как всегда, заставляют улыбнуться, и даже ноги не особо сильно ломит после целого дня без возможности присесть.

Смена была тяжкая, прям очень.

Сначала , еще когда только заступила с утра, привезли бабушку с непроходимостью кишечника. Яиц наелась. Вроде, Пасха прошла уже, обычно после нее к нам такие случаи косяком везли. А сейчас конец мая… Ну, это еще ничего, просто, когда ставила бабке систему, выяснилось, что у нее еще и сердечный приступ, который скоряки проморгали. Валя, дежурный врач, ругался, как сапожник…

Потом умер пациент. Но он был безнадежный, так что нам оставалось лишь зафиксировать и отправить тело в морг. С родственниками Валя разговаривал сам, это его обязанность.

Потом мы сели пить утренний кофе… И понесло-о-ось…

Авария с тремя пострадавшими, потом отравление, потом суицидника до кучи, а вишенкой на торте – вечером уже – парнишку, обварившегося кипятком. В колодец упал, бедолага.

Короче говоря, села я только вечером, когда переобувалась из тапочек в кроссы.

Конечно, Вовчик, санитар, тоже сменявшийся со мной, предложил подвезти до дома, но вечер был настолько теплый, а дышать так хотелось, что я отказалась.

И вот теперь шагаю себе спокойно, наслаждаясь легким шевелением листвы на тополях, гудением проезжающих мимо машин и, самое главное, отсутствием людей вокруг!

Поздно совсем, по нашей пустой и темной улице даже влюбленные не шастают. Изредка собачники встречаются, да и для них уже не время.

Потому-то темную невысокую фигурку я замечаю издалека.

Мальчишка, лет, наверно десяти-двенадцати. Худой такой, вихрастый. Волосы по-модному выбриты с одной стороны, какой-то затейливый рисунок там. Это я уважаю, сама такая же. Еще и татуху набила на шее, и ухо все в пирсинге. Ну а что? На работе не видно под маской и шапочкой, а во внерабочее время – чего хочу, то и ворочу.

Прикольно, что я обращаю внимание на прическу парнишки и вообще не думаю о том, какого хрена он в полпервого ночи один на улице?

Хотя, я вообще ни о чем не думаю. Ну, идет куда-то… Взрослый вполне пацан уже. Может, дела у него…

Я в чужую жизнь не лезу и хату предпочитаю иметь с краю. Так целее для нервов и здоровья.

И, когда парнишка, поравнявшись со мной и отчаянно блеснув в темноте белками глаз, резко движется в мою сторону, я настораживаюсь. Парень практически с меня ростом, потому что я от природы мелкая. Может, хочет ограбить?

Так-то фиг ему, конечно, что обломится, но все равно, зачем мне неприятности?

— Девушка! – неожиданно тихо и как-то ломко обращается он ко мне, — девушка… Помогите мне!

Так, а вот тут возможен уже развод.

Я про такое тоже слышала. Пускают бандиты вперед вот такого парнишку к путникам одиноким, тот просит помощи, ведет за собой в темный уголок, где уже ждут большие серьезные дяди…

Потому я просто торможу, не вынимая рук из карманов. Там у меня есть ключи и газовый баллончик.

Естественно, парня я не буду радовать ни тем, ни другим, но все же так спокойнее.

— Девушка… — он незаметно оглядывается, я не ловлюсь и взгляда с него не перевожу. Настораживаюсь только еще больше. — Можно, я с вами постою тут?

Когда он подходит еще ближе, я понимаю, что мальчишка совсем маленький, не старше десяти лет, просто такой… Длинненький и худенький. И что он очень сильно напуган. Или актер хороший, тут не поймешь. Но трясет его явно не наигранно.

— Что такое? Случилось что-то? — спрашиваю тихо, подмечая, что к нам приближается еще кто-то.

Из темноты боковой дорожки, той, что идет параллельно тротуару и спрятана за кустарником, выруливает мужик. Довольно высокий и крепкий.

Мне это все еще меньше начинает нравиться, но просто уйти я не могу. По всем признакам похоже, что парнишка реально очень сильно напуган. До зубовного стука.

— Я… За мной дядька идет, от арки во дворе, — мальчик не оглядывается больше, только ежится, а я коротко смотрю на мужика. Что характерно, тоже притормозившего и пялящегося на нас. Напрягает как, ух, блин!

— Который? Тот, что за спиной у тебя? — тихо спрашиваю я.

— Да, — парнишка ежится еще сильнее, вижу его бледное лицо и черные зрачки. Расширенные. Испуган? Вдет?

— Ты ничего не употреблял? — на всякий случай спрашиваю и внимательно отслеживаю реакцию.

С наркоманами я встречаюсь чаще, чем бы этого хотелось, признаки ловлю на раз. Но сейчас ночь, темно… И сама ситуация, блин, плохая очень.

— Не-е-е-е! Вообще не! Просто… Поздно шел домой, а он тут вышел и за мной. И идет, не отстаёт. И народу никого, как назло. А у меня возле дома – темень. И глухая стена. Ори – не доорешься…

Парнишка говорит это все тихо и быстро. С таким отчаянием, что мне тоже становится не по себе. Страшно.

Я опять смотрю на темную фигуру в тени кустарника. Стоит. Терпеливо ждет, пока я… Пройду дальше? Оставлю мальчишку одного на улице?

Издалека по мне не поймешь, парень я или девчонка, джинсы, толстовка, капюшон на голове. И возраст не распознать.

Потому, если бы я была маньяком ( ох, блин, упаси, Господь), то я бы точно чуть-чуть подождала, пока потенциальная жертва поговорит… и повела бы ее дальше. Или сразу двух жертв, если первой жертве удастся уговорить знакомого или незнакомого пойти вместе…

— Погоди, а позвонить родителям? — спрашиваю я.

— Не, у меня никто не возьмет, — кривится парнишка.

— Хорошо, — вопрос с родителями оставляем открытым, хотя дико странно. Твой десятилетний сын мотается по улицам ночью, а ты не ждешь звонка, не волнуешься? Ну… такое… У меня, конечно, детей нет, да и не особо хочется, если честно, но при любом варианте тут понятно, что налицо недоработка родителей. — Давай в полицию.

— Я… не могу, — мнется парень, — у меня нет телефона вообще…

Нифига себе. То есть, в наше время у десятилетнего лба нет телефона? Это что за нафиг?

— Ладно, давай я тогда, — решаю я и вынимаю телефон. Есть, конечно, опасения, что мальчишка его сейчас выхватит и смоется, но, во-первых, невелика потеря, а во-вторых, за глупость надо платить.

Парень кивает, в темноте ярко вспыхивает экран телефона, я набираю три цифры, жду, когда проговорит робот, и наблюдаю одним глазом за парнишкой, а вторым – за мужиком. Косоглазие обеспечено. Как работать буду?

— Дежурная часть, — раздается в трубке усталый мужской голос, и я радостно и громко выдаю на всю улицу:

— Полиция? Меня преследует какой-то человек на улице!

Голос мой, звонкий и напряженный, разносится далеко, и мужик торопливо сигает в кусты.

— Где вы находитесь? — спрашивает полицейский.

— Улица Маршала Жукова, дом десять, со стороны пешеходного перехода на четвертый квартал.

— Ваши фамилию, имя, отчество назовите, вас еще преследуют?

— Нет, он в кусты прыгнул, — признаюсь я, — как только услышал, что я вам звоню.

— Вы в опасности сейчас?

— Нет уже… Наверно… — пожимаю плечами, оглядываюсь. Мужика нигде нет, парнишка стоит рядом, вытянувшись, похожий на худенького несчастного суслика-суррикатика, смотрит на меня напряженным, испуганным взглядом.

— Тогда идите домой, и, если опять увидите преследователя, позвоните.

— А если он на меня нападет? — резонно замечаю я, — и я не успею набрать?

— Тогда берите такси и приезжайте в отделение. Примем заявление с подробным описанием преследователя.

— Но ведь… Он может еще кого-нибудь за это время…

— Девушка, вы не уверены, что он за вами шел, — прерывает полицейский, — может, он просто по своим делам шел? Состава преступления нет. Но, если вы настаиваете, опишите нам его, а потом приедете в отделение, примем заявление, составим фоторобот…

— Хорошо…

Я какое-то время еще разговариваю с полицией, громко и внятно, чтоб, опять же, слышала вся улица и близлежащие кусты, описываю мужика, правда, кроме роста и темной одежды, ничего не помню, но все равно стараюсь изо всех сил.

Мальчишка все это время смотрит на меня, терпеливо ждет.

Наконец, я кладу трубку.

— Ну все, сделала, что смогла. Наверняка, он уже до обводной добежал от страха, так что не волнуйся, иди домой.

— Да. Спасибо тебе большое, — кивает он, неуверенно и жалко улыбаясь. Чувствуется, что парень все еще основательно не в себе, испуган и напряжен. — Я чет так перенервничал… Иду, а он за мной… Идет и идет, идет и идет…

— Ну, теперь быстро домой беги, — киваю я.

— Ага, спасибо еще раз!

Он разворачивается, сует руки в карманы и , оглядываясь, торопливо идет в сторону длинного, и в самом деле, глухого дома, возле которого ни одного фонаря не видно.

Я смотрю ему вслед, и сердце начинает щемить от вида беззащитной фигурки, уходящей в темень одиноко и напуганно.

Черт… Аня, это не твое дело. Ну не твое же дело! Ты все, что могла, уже сделала! Ты – помогла! Многие бы на твоем месте и этого…

— Подожди! — кричу я ему в спину и догоняю. Хватаю за рукав обтрепанной толстовки.

Парнишка смотрит на меня огромными глазами, немного удивленно и… с надеждой? Словно я – его защита, нежданная, но желанная. Этот взгляд режет мне по сердцу непрошенным теплом, но я отгоняю неправильное и ненужное мне ощущение.

Я просто помогу, доведу до дома. В конце концов, здесь реально, как у негра в… самом темном его месте.

— Пойдем, я провожу.

— Спасибо.

Он с готовностью цепляется мне за рукав и топает в сторону дома.

Я не сопротивляюсь, позволяя ему указывать дорогу в темноте.

Черт…

Надеюсь, я не пожалею о своем поступке.

Друзья, ОБЯЗАТЕЛЬНО смотрите невероятный БУКТРЕЙЛЕР, он в аннотации, в отдельной вкладке. Его создала талантливая Инна Недохлебова, а мои стихи читает шикарная Ирина Чураченко.

Глава 2

Я живу не в самом благополучном районе нашего города. Самый благополучный – Ново-Речной. Там, как понятно из названия, все новое – дома, улицы, школы, говорят, даже спортивные площадки имеются, вандалами не разбитые. Мой район – Старо-Речной, проще говоря, Старый. И тут все печальней, конечно, но не так, как еще в одном, третьем районе, в простонародье называвшемся Кресты. Я так думаю, по названию известной Питерской тюрьмы, а еще потому, что там рядом в самом деле – тюрьма. И многие из бывших заключенных, выходя из нее, тормозят в Крестах, отдыхая от зоны, а затем так и остаются там же. Понятно, что в Крестах у нас лучше по улицам ночью не ходить, да никто и не ходит.

А вот в Старом – еще все относительно прилично.

Потому я и удивляюсь, рассматривая здоровенное здание бывшей вьетнамской общаги, куда привел меня парнишка со смешным именем Ванька. Ванька-встанька…

Правда, на игрушечного пузатика он совершенно не похож, но вот улыбка, возникающая на бледном лице… ну, есть что-то. И веселый такой. Как только понял, что опасность миновала, шел рядом, чуть ли не подпрыгивал.

Правда, пытался из себя солидного мужчину строить, но все равно периодически срывался на детский подпрыг.

Мне было смешно даже.

Волнение и опасения, что все же ведет меня Ванька в ловушку, испарились, и мы весело провели время в пути, болтая за жизнь.

Ванька рассказал, что живет с мамой, но сейчас она, наверно, на работе. Работает она продавцом в круглосуточном магазине-разливайке, потому, естественно, парня не контролирует.

Сам Ванька ходит в школу, учится хорошо. На мой скептический взгляд последовали обиженно поджатая губа и уверения, что «точно хорошо… ну… иногда плохо».

Припозднился, потому что у приятеля заигрался в видеоигру. И время не заметил.

Вполне логичная история для мальчишки десяти лет.

Болтать с ним легко и не напряжно, хотя я не особенно люблю детей, на самом деле.

Всю жизнь живу одна, с тех пор, как бабушка с дедушкой умерли.

И в последние годы, особенно после детдома, кайфую просто от одиночества.

И не надо мне никого, хорошо так, когда никто в спину не дышит, разговорами не отвлекает.

После шести лет в детдоме – это прям ценно очень.

Работа у меня адская, но я ее люблю. И не представляю, что могла бы, например, выйти замуж, там, детей завести… Не хочу.

А, так как реанимация у нас взрослая, детей везут в детскую сразу, то я и по работе с ними не сталкиваюсь. Опыта мало, короче говоря.

И потому с Ванькой-встанькой разговариваю, как привыкла, по-взрослому, не делая скидок на его возраст и прочее. И он, похоже, это оценил и даже уважением ко мне проникся… Ну, я так думаю.

Подъезд общаги , естественно, не оснащенный лавочками и прочими вещами, удобными для постоянного сидения и воздействия на нервы жителям, выглядит мрачновато.

Фонарь снаружи не горит, внутри, насколько можно видеть по лестнице – тоже света нет.

— Ну, ты иди, — шмыгает Ванька, — тут я сам уже.

Я еще раз смотрю на черные окна подъезда, потом решаю:

— Давай, до квартиры доведу уже. А то телефона у тебя нет, мало ли, какой утырок на лестнице встретится…

— Ага, — резонно возражает Ванька, — а обратно сама пойдешь по темнотище, тоже мало ли кто встретится… у нас тут полно…

— За меня не бойся, — успокаивающе подмигиваю я, — я – везучая.

— Ага… — опять хмыкает Ванька, затем косится на черный подъезд… И кивает.

А я, смиряя неуместную жалость, остро резанувшую по сердцу, первой открываю дверь.

— Какой этаж?

— Пятый… Лифт не пашет уже третий месяц…

— Весело…

Мы идем, болтая довольно громко, чтоб разогнать черноту и прячущихся в ней вурдалаков.

Я подсвечиваю фонариком ступени. Грязища, шприцы использованные, бутылки. Вонь от мусоропровода.

Как они тут живут?

И Ванька каждый день тут ходит?

Не твое дело, Ань. Не твое.

Сколько их тут, таких вот? Всех не пожалеешь… Тебя никто не пожалел.

Мы доходим до пятого, останавливаемся у ветхой двери, обшитой дермантином.

— Ну все, я дальше сам, — поворачивается ко мне Ванька, — спасибо, Ань… Ну, короче…

— Да все путем, — успокаиваю я его, параллельно вызывая в приложении такси. Хватит, нагулялась я чего-то по темноте.

На экране показывается машинка и сообщение, что такси будет у меня через десять минут. И то хорошо, сюда, в жопу мира, особо не любят ездить.

Я киваю, уже, практически, разворачиваясь, когда дверь Ванькиной квартиры распахивается и оттуда вываливается пьяный в дымину мужик. Он смотрит на меня мутными глазами, переводит взгляд на Ваньку.

— Это че такое тут? — ругается он, — а ну, пошли отсюда!

— Сам иди! — неожиданно звонко и четко отвечает Ванька, — нефиг тебе тут делать!

— Че? — удивляется мужик, а потом делает движение, чтоб поймать Ваньку, но путается в ногах и с воплем летит вниз с лестницы.

Ну, может, не сам летит. Может, я ему пинка даю для ускорения…

Внизу пролета мужик вяло матерится, пытаясь встать. Судя по всему, особо он не пострадал. Ну и хорошо.

— Мам! — орет в квартиру Ванька, — мам!

Он смотрит на меня смущенно и стыдливо, понимая, что зрелище вообще неприглядное, и переживая из-за этого, но я тоже кое-чего повидала и как раз в его возрасте, так что таким уж точно меня не удивить.

Улыбаюсь, посматриваю на экран телефона. Мужик внизу перестает материться и теперь мирно храпит.

— Ванька! — раздается из квартиры пьяный женский голос, — сынок… А ты чего так долго? Уроки дополнительные были в школе?

Офигеть, мамаша, конечно. Время уже за второй час ночи перевалило, а она даже и не заметила ничего…

Ванька тоже понимает, что ситуация тупая и стыдная, а потому торопливо идет в квартиру:

— Мам! Все нормально!

В коридоре появляется женщина, высокая и стройная. И когда-то, скорее всего, очень красивая. Бывает такое, что даже за годами беспробудного пьянства видно, какой человек был раньше.

Так вот, мама Ваньки раньше была, судя по всему, нереальной красоткой. Но это было давно.

Теперь передо мной просто рано постаревшая пьяная женщина.

Она переводит бессмысленный взгляд с сына на меня, потом обратно.

— Это кто, Вань? Подружка твоя?

— Ага, типа того, — быстро кивает Ванька, косясь на меня, — иди ляг.

— Ой… А я же поесть еще не приготовила… Там Роберт пиццу принес, будешь?

— Да щас, — рычит уже Ванька, раздосадованный этой сценой, — эту пиццу можно жрать только если хочешь на толчке провести всю ночь!

— Сынок… ну зачем ты так? — голос у нее заплетается, ноги тоже, еле стоит.

— Иди ляг! — отрывисто приказывает Ванька.

— Ой… Командир, — с хвастливой и жалкой пьяной гордостью заявляет его мать и послушно идет вглубь квартиры, — прямо, как его папаша… Ур-р-род…

Я смотрю в экран, делая вид, что сильно занята отслеживанием заблудившейся тачки и не заметила ничего такого.

Но Ванька не собирается прятаться.

— Ты прости, мама… Она… Не всегда такая… — бормочет он, опять стыдливо отводя взгляд.

А мне снова становится его остро жалко.

И не потому, что навевает ненужные ассоциации, с этим у меня проблем нет…

Но просто…

Не должен ребенок приходить домой в два часа ночи.

Не должен ребенок видеть свою мать вот такой.

Не должен открывать пустой холодильник с кусками позавчерашней пиццы и бутылками пива.

Не должно такого быть! Не должно, черт!!!

Не знаю, что мной движет в этот момент, но делаю то, что считаю нужным.

Выгребаю из кошелька все наличные. Там немного, но сегодня выдали аванс на работе, и я сняла деньги по дороге домой в круглосуточном банкомате.

— Вот, — сую стопку купюр Ваньке в руки, — здесь немного, но хватит на еду. И на телефон простенький. Чтоб, если вдруг опять пойдешь ночью… Но лучше не ходи, ладно?

— Да ты чего? — он краснеет, пытается мне вернуть деньги, но я не беру, сую ему обратно, настойчиво смотрю в глаза.

— Это – просто взаймы. Ты же подрабатываешь? Листовки раздаешь, да?

Он кивает.

— Вот заработаешь и отдашь. Ясно?

— А как я тебя найду, чтоб вернуть?

— Номер запиши, телефон купишь и позвонишь, забьешь к себе.

Он кивает, нехотя берет деньги, записывает номер.

— Только с возвратом, поняла? Я заработаю и все отдам.

— Само собой! Ну все, моя машина подъехала, пока! Завтра поесть себе купи в школе. И после школы, домой чего-нибудь купи. А деньги матери не показывай.

— Да не дурак, — солидно кивает он.

Я сбегаю вниз, перепрыгиваю через храпящего мужика, выскакиваю из подъезда. Выдыхаю.

Нестерпимо хочется курить, но я бросила. И начинать не собираюсь.

Машина уже подъехала, я сажусь на заднее сиденье.

Смотрю на мелькающие фонари, на темные придорожные кусты и кое-где горящие окна в домах.

На щеках влага, удивленно провожу ладонью, смотрю на мокрые пальцы.

Слезы.

Глава 3

— Ты чего опаздываешь? Я из-за тебя на автобус не успею, — шипит ночная медсестра Зоя, пока я, спешно скинув кроссы, переодеваюсь в форму и натягиваю пониже шапочку.

Отвечать ей ничего не собираюсь, хотя могла бы.

Во-первых, пришла я вовремя, пусть не болтает, а во-вторых… Не до нее мне. И без того не в свою смену выхожу, толком не выспалась после вчерашнего приключения с Ванькой-встанькой, вертелась всю ночь, переживала чего-то… Вот ведь странность, ситуация-то стандартная, обычная самая… А меня почему-то повело. Удивительно просто.

— Пошли, сдам тебе пациентов, как раз перед планеркой успею, — Зоя, с огорчением поняв, что лаяться я не собираюсь, ощутимо сдувается, и дальше мы начинаем обычный рабочий день.

Сдача пациентов, листы назначения, поступившие, вчерашние, список лекарств для получения, не меняющийся, практически, никогда: физраствор, глюкоза, спирт, вата, пластыри, системы, шприцы, гормоны, магнезия и прочее, прочее, прочее…

За ночь новых пациентов не случилось, слава всем богам, из старых никто не умер, так что особо докладывать Зое на планерке нечего.

Зевающий ночной врач, приходящий реаниматолог Костя, вяло кивает на перечисления Зои и умудряется еще и мне подмигивать. Смотрится это потешно, я улыбаюсь в ответ. Перехватываю взгляд начальства, анестезиолога-реаниматолога Димы, отворачиваюсь. Вот за что не люблю дневные будние смены, так это за его присутствие. Ошибка прошлого, чего уж там. Мне кажется, мало кто из молоденьких, только пришедших после училища медсестер, умудряется избежать служебного романа. Я – вообще не исключение. И пять лет назад не избежала.

Теперь пожинаю плоды по полной программе.

Нет, Дима неплохой мужик и хороший спец, с ним на смене легко, он глупостей не делает, не орет попусту, и подставы от него не ждешь.

Наоборот, прикроет даже.

У меня однажды пациент в делирии от стола отвязался, пнул меня ногой в живот и, пока воздух хватала, да на пол валилась, умудрился на окно залезть и вниз с третьего этажа упасть. Короче, оттуда сразу в морг повезли, а нас комиссии еще полгода донимали. И любой другой врач спокойно свалил бы всю вину на медсестру, которая плохо привязала и вообще почему-то не смогла утихомирить двухметрового мужика, впавшего в белую горячку. Но Дима нас отбодал. И себя, и меня. И вообще, сделал все, чтоб меня поменьше трепали вопросами.

Наш недо-роман к тому времени уже год как закончился, причем, по моей инициативе, потому что с женатыми мужчинами спать не комильфо, и совершенно неважно, насколько одинокими и покинутыми ощущают себя на смене эти женатые мужчины.

Но у Димы, судя по всему, сохранились ко мне теплые эмоции.

Короче говоря, я была ему благодарна. Но вот работать под постоянным внимательным взглядом и периодическими разговорами, которые при правильной подаче легко сошли бы за харрасмент… Ну такое… Так себе.

Но я терпела. Терпела и думала о том, что надо еще чуть-чуть наработать стаж. А потом сваливать в терапию, например. Или гинекологию. Кардиологию, наконец. Место в любом случае будет. Медсестер, с опытом работы в реанимации, с руками отрывали везде.

Я все думала об этом, думала, думала… Да так и не решалась. Не представляла, как можно работать где-то еще… Странным казалось даже такое. Приходить на работу, без нервов и стресса проводить часы… А если в терапии, например, то вообще отдых, особенно после реанимационного треша…

Не представлялось, никак не представлялось.

После планерки привычно занимаюсь работой.

В обед заглядывает Иваныч, наш больничный столяр, слесарь, сантехник, электрик и на все руки мастер.

Мы с ним иногда болтаем, когда время есть у меня, он конфетки приносит. Понятно, что в медицине недостатка в конфетах и спиртном никогда нет, но все равно приятно. Дочкой называет… Меня так… Да никогда не называли.

— Эх, дочка, замуж бы тебе, — вздыхает Иваныч, отпивая крепкий, черный, словно деготь, чай. Чифир прямо, а не чай.

— Пффф… — смеюсь я, — зачем? Чего я там не видела?

— Ты – красивая, молодая, деток тебе…

— Вот уж чего-чего, а детей точно не надо.

Вспоминаю смешливые глаза Ваньки, его черные вихры, задорно торчащие в разные стороны… А ведь, залети я в шестнадцать, у меня вполне мог бы быть такой вот Ванька… Свой.

Черт!

С досадой смотрю на Иваныча. Ну вот надо же, принесло его тут, со своими провокациями!

— У нас стул в палате на ладан дышит, — прерываю его наставления, — и зеркало в сестринской все время криво висит.

— Посмотрим, дочка, все посмотрим… А вот замуж бы тебе. Мужа хорошего… Чтоб не боялась жить…

Отворачиваюсь, иду работать.

Машинально проделывая обычные манипуляции, записывая их, почему-то все время думаю о последних словах Иваныча.

С чего он взял, что я боюсь жить? Нисколько не боюсь. Да черт, я такого навидалась, о какой боязни речь вообще?

Ничего подобного…

Боюсь жить. Как это? Как вообще можно бояться жить?

С досадой замечаю, что допустила ошибку в записях, переделываю.

А все из-за Иваныча! Тоже мне, провидец-сваха!

После привозят тяжелого старика с инсультом, и я забываю про слова Иваныча до самого вечера.

И вообще… забываю.

Потому что они – не про меня совершенно.

— Ань, подвезти?

Дима, уже сменившийся и переодевшийся, ждет возле двери, поигрывая ключами от новой иномарочки.

Так. Значит, все эти взгляды утром на планерке и потом в течение дня были неспроста…

— Нет, спасибо, — вежливо отказываюсь, натягивая капюшон на обесцвеченную макушку.

Дима смотрит на меня с неудовольствием.

— И чего ты все время, как пацан-недоросток одеваешься? Красивая же баба…

— Спасибо, — сдержанно благодарю его, сажусь, чтоб переобуться.

— Ань… — голос Димы меняется, становится бархатным таким, плавным… Знакомо, очень знакомо. Не так давно слышала, как он Марину из терапии именно таким нежным игривым баритоном уговаривал прогуляться… До ординаторской в ночную смену, ага. — Ну чего ты шарахаешься от меня?

— С чего ты взял? — удивленно поднимаю на него взгляд, реально удивленно, потому что не замечала за собой «шарахания». Исключительно деловые отношения!

— Ань… — он поднимает меня за локти, перехватывает за талию.

Да черт!

Торопливо выпутываюсь из его рук.

— Дим, ты чего? Медсестры в больнице закончились, что ли? По второму кругу пошел?

— Ань, ты сейчас меня обижаешь… Зачем? Может, я искренне к тебе…

— Искренне. Конечно, искренне. Верю, Дим. Верю.

Аккуратно обхожу его и бегу в сторону автобусной остановки.

У меня завтра и послезавтра – выходные. Отосплюсь! Буду весь день спать и ни о чем не думать!

Когда меня утром следующего дня будит телефонная вибрация, которую я по недоумию забыла вырубить, то сначала даже не понимаю, что это за «ж-ж-ж», и чем бы его прибить…

А потом еще с полминуты тупо пялюсь на незнакомый номер, прикидывая, отрубить его или все же послушать?

Нажимаю на зеленую трубку в итоге.

— Анна?

— Да…

— Вы Ивана Пересветова знаете?

— Кого?..

Глава 4

— Кража, сопротивление полиции, нанесение мелких телесных… — монотонно перечисляет толстый равнодушный участковый, не глядя на меня даже.

Ну правильно, чего ему глядеть?

Уже все, что требовалось, увидел и впечатление свое составил. Судя по поведению и тону, которым он зачитывает протокол, не особо я ему понравилась.

— Какие еще мелкие телесные? — выразительно осматриваю три подбородка и толстые пальцы-сосиски. — Не вижу ничего.

— Укусил меня ваш племянник, — сухо отвечает участковый, — вцепился, как щенок…

Морщусь непроизвольно, вздыхаю. В голову лезут вполне справедливые мысли о том, что все это – не мое дело.

И Ванька-встанька, в миру носящий очень серьезное и грозное даже имя Иван Пересветов, мне вообще никто.

Совершенно чужой ребенок.

И потому непонятно, какого, собственно, черта, я, вместо того, чтоб десятый сон видеть, стою здесь и выслушиваю этого унылого, обиженного жизнью мужика.

Зачем мне это все?

Но вот стою. Слушаю. Киваю. И даже прикидываю мысленно, каким образом можно будет договориться, чтоб Ваньке все сошло с рук.

Нет, воровать – это плохо, согласна. Полицейского обзывать собакой и кусать до крови – тоже ничего хорошего… Но на это явно есть свои причины.

Мне Ванька не показался отмороженным придурком, способным на безрассудные поступки… К тому же… Я ему деньги дала…

— А что он украл? — перебиваю я унылое перечисление статей, по которым можно определить девятилетнего ребенка в колонию.

— Сотовый телефон, — участковый прерывается и передает мне протокол, — вот, ущерб оценен в двадцать тысяч.

— Понятно… — выдыхаю, собираясь с мыслями, смотрю на мужчину, улыбаюсь как можно более просительно и жалко, — послушайте… Мой… племянник… Это же случайность… Он ошибся, понимаете? Может, можно что-то сделать? За укус он извинится, испугался просто… Ну войдите в положение, это же ребенок…

— Да я-то войду, — участковый откидывается на кресле, складывает пухлые пальцы на животе, — но заявление от владельцев точки имеется… Я ему обязан дать ход…

— А… Как можно повлиять на то, чтоб они забрали заявление? — вкрадчиво интересуюсь я, — вам же тоже лишнее дело не нужно…

— Ну… Учитывая, что тут у нас вполне хорошая доказательная база для фигуранта… — рассуждает участковый, но потом опять вздыхает, смотрит на меня усталым взглядом, — Анна Викторовна, думаете, мне очень сильно хочется ребенка привлекать по статье? Ставить на учет? Но я обязан, понимаете? Есть официальный документ… Естественно, никто его в колонию не посадит, возраст не тот, да и это – первый эпизод, но материальный ущерб придется возместить. Либо договориться с владельцами точки… Пока я могу его выпустить под вашу ответственность…

Я , помедлив, киваю.

Ну а куда деваться?

Ваньку я тут оставить не могу. Просто не могу.

Черт, надо же так глупо влететь?

— И да, я бы советовал переговорить с вашей сестрой о воспитании сына. Я получил информацию от школы о составе семьи, характеристики на нее. Там все не очень благополучно, вы в курсе?

Киваю. «Не очень благополучно» – вообще не те слова, которые в данной ситуации употребимы.

— И сейчас я бы хотел видеть его мать. Я, вообще-то, совершаю должностное преступление, идя вам навстречу и отдавая ребенка не его законному представителю. Я вас на порог не должен пускать, понимаете?

— Да, — торопливо киваю я, — и я вам благодарна очень... Очень… Просто Ваня… Он больше со мной бывает… Привык меня в контактах первой указывать, понимаете?

— Договаривайтесь в владельцами магазина, чтоб они забирали заявление, — сухо прерывает поток моего бреда участковый, — и , на будущее, лучше следите за племянником. Он рано начал нарушать закон.

— Да, обязательно, да, конечно…

Ванька, все это время сидящий в соседней комнате, смотрит на меня взволнованно и напряженно.

Словно ждет, что я сейчас во всеуслышание заявлю, что знать не знаю его.

И оставлю здесь.

Но я улыбаюсь. Подхожу и легко ерошу непослушные длинные волосы на макушке.

— Привет.

— Привет, Аня.

Сопит, ежится от моих прикосновений. Не привык? Неужели, его мама так не гладит?

Смотреть на осунувшееся, серьезное лицо почему-то больно, я торопливо отвожу взгляд и, кивнув на прощание участковому, иду к выходу.

Ванька топает за мной.

На улице щурюсь на солнце, вздыхаю… И достаю пачку сигарет.

— Вредно, — сурово говорит Ванька, — убери.

— Тоже мне, командир, — хмыкаю я, верчу в пальцах уже добытую из пачки сигарету… И засовываю обратно. Выкинуть надо, наконец… Бросила же, зачем таскаю?

Да и не дело это, ребенку плохой пример показывать. У него и без того много чего перед глазами не особенно хорошего…

Спускаюсь вниз по ступенькам, иду в сторону остановки.

Ванька догоняет, пристраивается рядом, стараясь шагать в ногу со мной. Молчит. Сопит.

Прямо ощущается, как его разрывает от желания оправдаться, только повод нужен, толчок.

А мне оно нужно?

Наверно, да.

Зачем-то же я подписалась сейчас на это все…

— Ну рассказывай, — смягчаюсь я, немного сбавляя шаг.

— Я не виноват! — тут же выдает Ванька.

Ожидаемо. Конечно, не виноват.

— Я хотел купить телефон, — продолжает он рассказывать, волнуясь, забегая передо мной, чтоб в лицо смотреть, и размахивая руками, — подошел… Попросил посмотреть, а продавец не дал! Сказал: “Вали отсюда, шваль”! Прикинь?

Киваю.

Да, такое вполне могло быть, Ванька не выглядит платежеспособным покупателем. Но все равно, как-то… Перебор. Рычать на ребенка только за то, что телефон попросил посмотреть…

— Ну, я начал возмущаться, — Ванька подпрыгивает от волнения на месте, вынуждая меня затормозить, — а он как заорет: “Это ты у меня на прошлой неделе спер мобилу! Я тебя узнал!” Ну и, не успел я чухнуть, как охрана приперлась, меня повязали…

— Так мобильного у тебя не нашли ворованного? — уточняю я основной момент.

— Нет, конечно, — фыркает Ванька, — я что, совсем конченный утырок?

— Не надо такие слова говорить, — наставительно говорю я, — маленький еще.

— Какие? — безмерно удивляется Ванька, я смотрю на него пару секунд, прикидывая, стоит продолжать воспитательную работу, или не пытаться даже…

Затем вздыхаю:

— Ладно… Пойдем. Есть хочешь?

— Да, — кивает Ванька, опять подстраиваясь под мой шаг.

Мы идем в сторону моего дома, болтая по пути про все на свете: школу, уроки, успехи Ваньки в школьной футбольной команде и новой компьютерной игре.

Я пару раз ловлю себя на том, что разговариваю с ним на равных, то есть, вообще без напряжения.

Обычно, общение с детьми меня всегда порядком утомляло, словно натужное что-то делала… Но, может, все дело в том, что дети, с которыми мне доводилось общаться раньше, были меньше Ваньки?

У моих немногочисленных приятельниц детишки примерно от грудничков до пяти-шести лет. И я, если вдруг раз в полтора года умудрялась в гости заглянуть, всегда старалась не обращать внимания на ползающего под ногами человечка, считая его кем-то вроде любимого домашнего животного. Типа, надо уделить обязательное время для умиления и усюсюскания, но не более. А то обнаглеет, на шею заберется. И сиди потом, терпи…

Ванька же ведет себя, разговаривает и, по-моему, думает, уже как вполне сформировавшаяся личность. Взрослая.

Болтать с ним весело и интересно.

Мы доходим до моего дома, поднимаемся на этаж.

Ванька с любопытством осматривает квартиру, кивает солидно:

— Ниче так хата.

— Спасибо, — сдержанно улыбаюсь я.

— Твоя?

— Моя. От бабушки с дедушкой досталась.

— Ага…

Больше Ванька никак мою жилплощадь не комментирует, просто ходит, изучает мебель, корешки книг в дедовой библиотеке, вид из окон.

— А чего одна живешь? Без мужика? — поворачивается он ко мне с неожиданным вопросом.

Я пару секунд раскрываю рот немо, пытаясь сформулировать верный ответ, а затем строго говорю:

— А тебе не кажется, что это не твое дело? Невежливо спрашивать у женщины о таком.

— Так ты не женщина, — огорошивает меня Ванька.

— А кто же я?

— Девушка еще, — и, пока я раздумываю, считать это за нахальство или за комплимент моему возрасту и внешности, наглый мальчишка продолжает, как ни в чем не бывало, — но вообще, правильно, что мужика не заводишь. Нафиг они не нужны, кровососы. Без них лучше.

— А не слишком ли ты мал, чтоб вообще о таком рассуждать? — теряюсь я окончательно, не понимая, как это разговор наш в такое русло забрел.

— Нет, — отрезает Ванька, а затем решительно топает в сторону кухни, — пойдем, ты жрать предлагала.

— Не жрать, а есть, — машинально поправляю я его, послушно идя следом и гадая, каким образом я вообще в такой ситуации оказалась.

Бывают же в жизни странности…

Глава 5

— Аня, к тебе там мальчик какой-то пришел, — зовет меня тетя Тома, санитарка.

Я отрываюсь от журнала, иду к выходу, в принципе, прекрасно зная, кого увижу.

И худая длинненькая фигурка на крыльце оправдывает ожидания.

— Ты чего тут забыл? — сурово говорю я вместо “здрасте”.

Ванька весело щерится, показывая небольшую прореху между передними зубами, и смотрится это на редкость мило, озорно и забавно даже, так что я невольно перестаю хмурится и тяну губы в ответной улыбке.

— Да я просто в гости пошел к тебе, а потом вспомнил, что ты на работе… И решил забежать…

Он тараторит, улыбается, шмыгает носом. И прячет взгляд.

Я оглядываюсь на входную дверь, потом маню его зайти.

Сегодня у нас тут не особенно шумно, середина недели, и на смене Дима. Ругаться не будет, хотя и нельзя нам посторонних.

— Сядь, — киваю ему на лавку.

Ванька садится, смотрит на меня.

— Есть хочешь? — мне приходит в голову, что он голодный, наверно, после школы… Если домой не заходил. Или зашел и вышел.

— Немного… Ты не думай, у меня бабло есть…

— Не бабло, а деньги, — машинально поправляю я его, сама внутреннне впадая в ступор от менторского тона и попыток в правильность речи.

Обалдеть, давно ли меня так приложило? Вот что общение с детьми делает!

— Ой… Зануда, — закатывает глаза Ванька, демонстративно фыркая.

— Сиди тут, — командую я, выхожу в сестринскую, забираю нетронутый контейнер с жареной картошкой и котлетой , прихватываю вилку и хлеб.

Выношу это все в коридор.

— Вот, бери и иди на улицу. Здесь нельзя посторонним. У нас на территории есть беседка, там стол и лавки, перекуси, контейнер принесешь, понял?

— Угу, — Ванька, алчно сглотнув на пробивающийся из-под крышки запах еды, все без разговоров подхватывает и уметается на улицу.

А я спохватываюсь, что не спросила у него, что случилось.

Он же явно не просто так пришел…

Учитывая, что мы распрощались позавчера, когда я накормила его обедом, сделала уроки с ним и выпроводила домой до темноты, вряд ли успел соскучиться. Да и вообще… Чего ему скучать?

Я все сделала для того, чтоб Ванька не сильно старался ко мне приходить. Мало кому понравится вместо веселой болтовни, как он, наверно, рассчитывал, сидеть и уроки делать…

Но я ему в подружки не набивалась, да и не стремилась особо к общению, кожей ощущая, что не стоит приваживать чужого ребенка.

И без того чересчур сильно вписалась.

И это я еще в тот магазин с наглым продавцом не ходила!

А ведь планировала, как раз после смены заскочить хотела, сегодня вечером.

Я , скрепя сердце, прикидывала, как буду разговаривать, какие аргументы приводить, и старательно убирала из головы вполне логичные вопросы: на кой это мне все?

Жила же себе, жила… Не планировала ни детей, ни мужей, все устраивало так, как есть…

Нет же, вписалась за незнакомого, чужого…

И вот теперь, отдав Ваньке свой обед, я только вздыхаю.

Не хотела приваживать… А оно само как-то. Пришел, такой натужно веселый, упорно делающий вид, что ничего у него не происходит, что все хорошо…

А у меня что-то даже нехорошо стало в сердце.

С другой стороны, ребенок голодный… Ну и пусть чужой. Убудет от меня, если покормлю разок?

У него дома, наверно, кроме бутылок, и нет ничего в холодильнике…

Пока уговариваю себя, что в происходящем вообще ничего особенного, привозят по скорой гипертоника, и самокопания отступают на десятый план.

Занятая пациентом, я даже забываю про Ваньку на какое-то время, потому что потом надо делать процедуры, потом это все записывать, а затем успокаивать еще одного пациента в делирии.

В итоге, спохватываюсь я уже ближе к концу смены.

Выхожу на крыльцо, вертя , как предлог, сигарету в руках, осматриваюсь, гадая, куда делся парнишка.

Судя по тому, что контейнеров моих нет на лавке в коридоре, явно не заходил сюда. Конечно, мог просто поесть и оставить их в беседке, но… Но что-то подсказывает, что Ванька вряд ли бы так поступил. Не бросил бы мою посуду.

Вокруг пусто и тихо такой особенной больничной тишиной, практически прозрачной и уютной.

Слышу откуда-то сбоку тихий говор, иду на звук.

Вряд ли пациенты из общего корпуса сюда добрались, довольно далековато, а мои пациенты ходить пока не в состоянии. Значит, кто-то из персонала.

Заворачиваю за угол и вижу сидящего на лавке у подсобного помещения больницы Иваныча, как обычно, что-то мастерящего. И рядом с ним — Ванька.

Сидит, слушает внимательно, кивает солидно.

Стою, незамеченная, вслушиваюсь в разговор.

— Вот тут, паря, надо чуть-чуть подзатянуть… — бормочет Иваныч, споро наматывая какую-то проволоку на деревяшку. Как мне кажется, на деревяшку. — А вообще, — продолжает Иваныч, — в твои годы у меня выкидушка была… Хорошая… Отец с войны принес, трофейный.

— А что такое “трофейный”? — спрашивает Ванька.

Иваныч вскидывает на него изумленный взгляд:

— Это… Ну… Это значит, взятый в бою. У немцев… Ты ж знаешь, что война была? С немцами? Великая Отечественная?

— Ну… Да, — не особенно уверенно кивает Ванька. — А что, ваш отец воевал?

— Ну а как же… Конечно, воевал, в шестнадцать лет… Вот тебе сейчас десять? Еще шесть лет — и будет столько же, сколько моему отцу, когда он на фронт сбежал… Добровольцем. Всю войну прошел, вернулся… И вот, ножичек мне подарил…

— А вам сколько лет было, когда война была?

— Ты чего, паря? — удивляется Иваныч, — да я после войны родился, в пятидесятом. А ножичек, выкидушку, мне отец в семь лет подарил…

— А разве так можно? — изумляется Ванька, — это же нож… Холодное оружие… детям…

— Эх… щенки вы бессмысленные… — машет рукой Иваныч, — ничего не понимаете. Нож для парня — первое дело! Это и игра, и руки занять, если есть время… И защита.

Он опять погружается в работу, а Ванька жадно следит за его сухими жилистыми и неожиданно ловкими пальцами.

Я вижу, что рядом с ним на лавке стоит мой контейнер, судя по виду, помытый. Значит, Иваныч пустил его к себе в подсобку.

Ох, не очень это хорошо: посторонний на территории, кто узнает, будет крик.

Но Ванька выглядит на редкость заинтересованным и довольным, а мне приходит в голову, что он, наверно, с нормальными представителями мужского пола и не общался. Только с собутыльниками и сожителями матери, да вот такими участковыми, которых с места только краном подъемным можно сдвинуть.

Но стоять дольше я не могу, скоро должна прийти сменщица, надо сдаваться, а потому выхожу из тени.

Ванька , увидев меня, вскакивает, улыбается:

— Привет, Ань! А мы тут с Иванычем ножик мне делаем!

— Какой еще ножик? — хмурюсь я, разворачиваясь к Иванычу, — с ума сошел?

— Ничего не сошел, — отмахивается от меня Иваныч, споро наматывая на рукоятку, как теперь уже становится понятно, что-то плотное, похожее на брезент, или на металлическую ткань. — Парню надо обязательно.

— Ничего ему не надо, ты совсем уже, — повышаю я голос, прикидывая с легкой оторопью, что будет, если Ванька решит этим ножиком в школе похвастаться. — Ванька, пошли.

— Пока, дядь Семен, — послушно кивает Ванька, встает, подхватывает контейнер и топает к углу больницы.

Я, напоследок выразительно покрутив пальцем у виска, чтоб показать Иванычу, что я думаю о его воспитательных инициативах, иду следом.

Ванька притормаживает на ходу, чтоб попасть в мой шаг, сопит и, похоже, дуется. Но мне до его настроения вообще никакого дела нет, я все правильно сейчас сказала. Не в послевоенное время живем, чтоб ножички с собой таскать. Хотя, у моих сверстников, например, тоже были… Но это же детдом, там нравы другие…

— Ты все, доработала? — спрашивает Ванька, старательно глядя в сторону.

— Да. Только сдамся. Я на маршрутке поеду, тебя до дома проводить?

На улице еще не темно, но я все равно почему-то беспокоюсь, как он пойдет один совсем.

— Не-е-е… — Ванька сопит еще сильнее, и все в сторону смотрит, а потом, когда мы уже подходим к больничному крыльцу, выдает, — можно я у тебя сегодня переночую?

Ого… Не приваживай, значит, да, Ань? Классно у тебя получается, ничего не скажешь…

— А что случилось?

Так и знала, что не просто так он тут у меня появился!

Тяну его ближе, приподнимаю за подбородок, вглядываясь в печальные глаза. И прямо по сердцу режет от их выражения. Тоска такая…

— Ниче… — он пытается отвести взгляд, вырваться, но я не пускаю, уже тверже говорю:

— Ванька! Колись! Что? Обидели тебя? Кто-то… Из взрослых?

— Хрена меня обидишь! — независимо дергает он плечом, выворачиваясь все же, отступает на шаг, — я сам кого хочешь…

— Вань… — прерываю я его попытку в “все нормально, я крутой пацан”, — говори давай, а то мне сдаваться еще.

— Да ничего! — с досадой закатывает он глаза, — просто… Ну… Мать нового ёб… Ну, то есть, мужика нового привела…

Он замолкает, отворачиваясь, и я с дико смешанными эмоциями смотрю на поникшие плечики. Невероятно жалко его становится, до боли в сердце. Мои родители тоже злоупотребляли, и я успела насмотреться, пока дед с бабкой не забрали к себе, но эта сторона взрослой жизни благополучно прошла мимо тогда. А вот его не миновала…

— Слушай, — я шагаю к Ваньке, поворачиваю его к себе, блокируя неуместный порыв обнять поникшего одинокого ребенка, пожалеть. Не надо этого, Ань. Не надо… — Ты понимаешь, что мама будет переживать… Я же тебе никто. Чужая.

— Ты не чужая, — бормочет он, все так же не глядя в глаза, — ты меня в полиции отмазала… И вообще… А мать даже не заметит…

А вот это вполне реально.

Я на мгновение представляю, что именно может сейчас происходить у Ваньки дома, и становится вообще не по себе. Ну вот как быть?

Отпустить его, заведомо зная, что ему там угрожает опасность? И что он до утра не уснет, скорее всего? А забрать? Ну куда? Как? Чужого ребенка… Блин, Аня, не делай этого… Твоя хата с краю всегда была…

— Ладно, — с удивлением слышу я свой голос, словно со стороны, — поедем к тебе, предупредишь маму, что будешь ночевать у меня. Если отпустит, тогда поедешь…

— Да она не заметит даже, — кривится Ванька, но я говорю еще более твердо:

— Надо предупредить, Вань. Мама будет переживать.

Он, помедлив, кивает, заметно веселея. В глазах появляется опять забавное выражение всегда готового к озорству ребенка, от которого светлеет на сердце.

Наверно, правильно я сейчас сделала?

Или нет…

Глава 6

Мы все из детства, мам, ты знаешь…

Мы все — смешливый наивняк.

Внутри себя не поменяешь.

Внутри… Снаружи — только так.

Мы в детстве падали, держала

Земля, как твои руки, мам.

И мы с болезненным оскалом

Неслись лечиться по домам.

А ты с зеленкой дула ранку

И утирала слез ручьи.

Во взрослой жизни дико странно

Не чуять больше рук твоих.

Самим вставать, самим пытаться

Зеленкой мазать, кровь стирать…

Мам, как бы я хотел остаться

Там, где могу тебя обнять,

Где я могу опять заплакать

И знать, что вытрешь слезы ты.

Мам, почему ты не сказала

Как больно падать с высоты?

М. Зайцева. 4.01.2023

_____________________________

— Аньк, к тебе там твой пацан, — говорит санитар Вовчик, входя в сестринскую и кивая на входную дверь.

Я дописываю результаты замеров давления в журнал, встаю и иду к выходу.

Ванька сидит на крыльце, стругает небольшой брусочек, подобранный тут же, на территории больницы.

Кривлюсь мимолетно, думая, что у Иваныча явные зачатки Альцгеймера, раз все же сунул ребенку ножик.

Заметив меня, Ванька торопливо сует нож сначала в ножны, а затем в карман и поднимается.

— Я говорила, чтоб не таскал его с собой? — сурово спрашиваю я, кивая на карман, — не дай бог порежешься или кого-то порежешь!

— Да я че, больной, что ли? — изумляется Ванька, — я же знаю, как обращаться.

— Давно ли? — вздыхаю я, но разговор перевожу в другое русло. Нож в любом случае не отберешь у него теперь, чего зря переводить слова? Это я потом Иванычу еще пару ласковых скажу непременно… — Как дела?

— Нормально, — солидно кивает Ванька, — вот, пятерку получил… По физре. И по пению.

— А по русскому? — уточняю я, не желая очаровываться пятерками по указанным предметам. — У вас же тест был? Итоговый? За год?

— Тройбан… — вздыхает Ванька, — но я не виноват! Просто времени мало было!

— Ах, ты еще и поешь… — вспоминаю я известный анекдот про папашу и его сына двоечника, но больше никак не комментирую.

В конце концов, тройка в финале, учитывая стабильные двойки по всем четвертям, это даже и неплохой результат. А я не его мать, чтоб стыдить. И без того… Слишком уж все.

С того дня, как Ванька, предварительно забежав домой и прямо при мне отпросившись у еле ворочающей языком матери, остался ночевать в моей квартире, прошло три недели.

Учебный год практически завершен, и зачем бы мне нужна эта информация? А вот внезапно опять школа возникла с моей жизни, со своим, практически забытым ритмом…

Ванька за это время стабильно ночует у меня три раза в неделю, и я не могу, да и не хочу, на самом деле, как-то этому препятствовать. С того момента, как увидела проиходящее в квартире его матери, моральных сил просто не стало.

Не должен ребенок жить в таких условиях! Просто не должен видеть и слышать то, что видит и слышит Ванька! Не должен, и все тут!

К сожалению, сделать с этим я ничего не могу.

Конечно, наверно, стоит писать заявление в соответствующие инстанции, чтоб Ваньку забирали оттуда и определяли в детдом, но… Но я сама в детдоме росла и точно знаю, что там ему лучше не будет. Физически, быть может, а вот эмоционально…

Несмотря на это, я все же пыталась. Еще две недели назад пробовала аккуратно поговорить с мальчиком о том, что, может, ему будет лучше не с мамой… Но Ванька, моментально определив, к чему ведет разговор, раскричался, заявив, что никуда он не пойдет, никакие детдомы ему не нужны, а будет жить с мамой, а я с такими разговорами могу идти на… Ну вот прямо туда и послал. А потом сбежал, хлопнув дверью и оставив меня в полностью разобранном состоянии.

Я тогда еще подумала, что за что боролась, на то и напоролась. Дура. Не надо было этого начинать. Не надо было привечать чужого ребенка.

Жила себе спокойно, горя не знала… А теперь вот сердце болит…

Ванька объявился через три дня, придя к крыльцу больницы и дождавшись, когда я завершу.

Я вышла, и, угомонив радостно трепыхнувшееся сердце, которое все эти три дня постоянно давало сбои при воспоминании о Ваньке и всей сложившейся ситуации, посмотрела на него, насупившегося и хмурого.

— Ты это… Извини меня, — пробубнил он, не глядя в глаза, — я просто… Ну… Мама, она хорошая… Она просто болеет… И, если я уеду, кто за ней присмотрит?

Глава 7

У меня все внутри перевернулось в этот момент, горло заклокотало слезами. И даже понять толком своей реакции не смогла тогда, такая жалость затопила, такая ненависть ко всему, к ситуации этой глупой, к его матери, ко всей этой гребанной жизни, в которой такие вот мальчики на полном серьезе говорят такое о своих родителях.

Еле-еле слезы угомонила тогда, клянусь!

Я, казалось, давно уже и прочно забывшая о том, что это такое, слезы, плакавшая последний раз на похоронах деда и бабки, как в сказке, умерших в один день, в тот момент изо всей сил давила в себе эту жалость, эту топкую нежность к чужому ребенку, такому чистому и сильному.

Не помню, что говорила, с трудом сглотнув ком в горле, кажется, что-то нейтральное, деловое даже. И жизнеутверждающее, потому что Ванька, похоже, ожидавший справедливого “от ворот поворота”, расслабился, разулыбался и выдохнул. И я с ним выдохнула, словно рубеж какой-то перешла. Грань невидимую, но ощутимую.

После этого жизнь потекла в прежнем режиме, Ванька повадился приходить ко мне каждую смену практически, ошивался с Иванычем, живо пристроившим его к физическому труду, лопал еду моего приготовления, я теперь специально носила два контейнера на всякий случай, и, в целом, примелькался моим коллегам.

Дима, который в самом начале пару раз приподнимал удивленно бровь, видя меня рядом с Ванькой, после нескольких неудачных попыток разговоров и расспросов, отвял, похоже, решив, что я окончательно двинулась башкой и переехала в категорию старых дев. Только вместо кучи кошек завела себе мальчишку, будущего трудного подростка.

Остальные вообще ровно на это все смотрели. Кому интересна чужая жизнь? Или чужой ребенок?

За эти три недели я еще умудрилась разобраться с Ванькиным приводом в полицию, сгоняв на встречу в владельцем той самой точки, продавец которой обвинил Ваньку в воровстве.

Владелец, молодой парень с красивым именем Родион, оказался вообще душкой и очень позитивным чуваком. Он легко согласился забрать заявление, выслушал мои благодарности и пригласил на кофе.

От кофе я отказалась, но телефон свой дала, и мы вот уже неделю периодически переписывались в ватсапе. Не скажу, что сильно вдохновлялась, но почему бы и нет? После Димы у меня были только одни совсем недолгие отношения, как-то быстро сошедшие на нет из-за моей вечной занятости и усталости. Парню нужно было, чтоб я поддерживала его увлечения ночными клубами и бильярдом, а мне нужно было тупо добраться до постели. И вовсе не в его компании. Так что не сошлись билогическими ритмами, можно сказать.

Здесь, с Родионом, пока еще ничего не выстраивалось, но болтать с ним было прикольно. Правда, Ванька ревниво косил глазом, когда телефон заливался бесконечным треньканьем от входящих сообщений, но пока что благоразумно молчал.

И это правильно.

Без того косяк ходячий, двоечник, так что нечего нарываться.

Вот и сейчас терпеливо сносит мою иронию, впрочем, он вряд ли знает этот анекдот, а потому просто настороженно ведет ухом, но не высказывается.

— Ладно, гуляй, у меня еще два часа смены, — командую я ему, — потом уроки делать будем.

— Да какие уроки! — обиженно вопит он, — каникулы!

— Да? — надо же, точно… Последний учебный день же…

Все на свете забудешь тут с этим ритмом жизни…

— И я , к тому же, на минуту всего, — говорит он мне солидно, — а потом на работу.

— На какую еще работу? Когда успел?

Я, конечно, в курсе, что Ванька периодически подрабатывает. То флаеры раздает, то листовки расклеивает.

Но в последнюю неделю он подналег на учебу и, после настойчивых разговоров, принял решение пока что не работать.

Так что его слова для меня неожиданность.

— А я устроился курьером!

— Куда еще?

— В фирму, — очень важно говорит Ванька.

— Да что еще за фирма-то? Вань! Как они тебя взяли, несовершеннолетнего?

— Нормально взяли… — надувается он, — так и знал, что ты будешь выговаривать…

— Вань… — пытаюсь объяснить я, — это странно очень, ты понимаешь? Они тебя на договор взяли? Ты его подписывал?

— Нет… Сегодня первый пробный день. На три часа всего.

— А что разносить?

— Бумаги только.

Я молчу, обдумывая ситуацию. Странную, конечно. Нет, с одной стороны, такой работник и по зарплате выгодный, но с другой…

— Ань, — появляется на пороге Вовка, — бегом!

И я срываюсь с места, едва успев потрепать Ваньку по вихрастой башке.

Пока мы с сурово сжимающим губы Димкой повторно реанимируем больного, у которого на ивл “стукануло” сердце, проходит время. Затем привозят мужчину со свадьбы с колото-резанным, а за ним приезжает полиция и вязанка болеющих всей душой за него родственников, которых тоже приходится успокаивать и приводить в чувство, короче говоря, мы с Димой впервые за все дежурство садимся только на сдаче смены.

Потом выкатываемся на крыльцо, смотрим друг на друга…

И я молча отказываюсь от предложенной сигареты.

Хотя хочется до ужаса.

— Поехали, до дома довезу, — предлагает Дима.

И у меня нет сил отказываться, ноги реально не держат.

В машине у него приятно пахнет, играет расслабляющая музыка, и я придремываю.

Во сне ощущаю ласковые прикосновения к щеке, шее, это приятно до дрожи. Непроизвольно тянусь за нежностью еще, открываю глаза, когда по шее начинают скользить горячие губы.

Сразу приходит осознание, где я и кто со мной, упираюсь ладонями в плечи Димы, отталкиваю. С трудом, надо сказать.

Дима садится ровнее, смотрит на меня возбужденно:

— Ань… Ну ты чего?

И опять тянется целовать.

— Ничего! Домой, к жене, Дим!

Я торопливо запахиваю расстегнутый ворот толстовки, и когда успел, надо же… И выкатываюсь из машины, не слушая никаких возражений.

Все внутри дрожит, и совсем не от страха. Надо признать, что Дима в этом хорош, лучше у меня не было мужчины. Но это вообще ничего не значит.

О Ваньке я вспоминаю, уже стоя под душем.

Почему-то сердце сбоит от внезапной тревоги.

Он ведь не звонил, я бы увидела пропущенный…

Торопливо вытираюсь, беру трубку, набираю сама. Недоступен. Черт… Да что это?

Хожу по квартире, не находя себе места.

Вот как выяснить, что с ним? Сходить к нему? Да, надо идти! Если дома, то хорошо, успокоюсь. А если нет…

Ох, черт…

Я же даже не знаю, что там за фирма такая, которая несовершеннолетних на работу принимает? И вот сильно сомневаюсь, что Тамара, его мама, в курсе.

Но в любом случае надо выяснить.

Собираюсь, вороша влажные после душа короткие волосы, натягиваю футболку на голое тело, сверху черную косуху, потому что май внезапно не радует теплом, забираю телефон и наличку на всякий случай.

Все это время ощущаю внутри дикий напряг, словно все сжалось и никак разжаться не может. Даже трясти начинает мелко, мелко.

За окнами давно темно, где он может шататься, маленький такой, беззащитный?

Упорно торможу разгулявшееся воображение, потому что слишком хорошо знаю, что может случиться с маленьким ребенком на улицах города…

Этого не будет, конечно же не будет! Только не с ним! Он, наверняка, просто уснул дома, а телефон разрядился… Он старенький, я свой отдала же, зарядку плохо держит…

Звонок застает меня уже в подъезде.

Вижу абонента и сердце радостно подпрыгивает. Ванька!

— Ванька, засранец! — рявкаю я в трубку со злобой и облегчением, — какого черта?

— Ань, — голос у Ваньки странно хриплый, словно кричал долго… Или плакал… — Ань… Я на Дзержинского, где гаражи, напротив общаги. Ань… Забери меня отсюда…

Глава 8

У меня мокрые волосы в этот момент натурально дыбом встают, еле телефон удерживаю в трясущихся руках.

Хочется дико заорать от страха, выплескивая его на источник этого всего — Ваньку, но сдерживаю себя. Потом. Все потом. Сначала помочь.

— Конкретнее адрес, — хриплю я сквозь спазмы в горле, скатываясь с лестницы и выбегая на улицу.

— Не знаю… Тут общага, я напротив первого подъезда примерно, только через дорогу, в гаражах… Ань, только тихо, я посижу, сколько надо… Или вообще, Ань, не ходи! Бл… Черт, Ань, я ступил, не ходи! Я сам!

Ванька срывается на слезы, умоляя меня не ходить, но я уже на улице, бегу в сторону Дзержинки. Самая длинная у нас в районе улица, с одной стороны сплошь застроенная многоэтажными гаражами. На первых этажах этих гаражей — множество самых различных офисов, в основном, строительных фирм, всевозможные кровли, окна, замки, жалюзи и прочее.

Общага, про которую говорит Ванька, прямо на моей остановке, тут повезло, добегу за пять минут.

— Ваня, я полицию сейчас… — на бегу шепчу я, но парнишка вдруг начинает плакать еще громче:

— Не! Аня! Нельзя! Нельзя! Анька! Не ходи, я сам сейчас… До утра пересижу и выберусь… Они и не заметят…

Они?

Боже, да во что ты вляпался, мелкий засранец?

— Не отключайся, — торопливо шепчу в динамик, — я уже рядом…

— Телефон садится…

— Я успею.

Я реально уже рядом с общагой и теперь бегу вдоль нее, высматривая номера подъездов.

Ага, вот первый!

На удивление, на улице, обычно оживленной, народу никого, хотя общага эта — реально криминальная, тут постоянно какие-то драки, крики бесконечные. И народ с нее у меня в реанимации — постоянные клиенты.

Но сейчас темень, единственный фонарь у подъезда не горит. Только у пешеходного перехода тревожно мигает желтый свет, сигнализируя о том, насколько поздно уже.

Хорошо, что волосы у меня мокрые и потому темные, не отсвечивают, и одета я в темное, не сразу заметишь в полумраке.

Перебегаю улицу, останавливаюсь, оглядываюсь.

Тишина и темнота. Пугающие.

— Вань? — шепчу в трубку, — куда идти от остановки?

— Вправо, — хрипит он, — только осторожно… Я за третьим офисом, за баннером с окнами.

Иду, стараясь ступать бесшумно и прятаться в еще большей тени от стен офисов.

И, внезапно услышав мужские голоса, прижимаюсь к стене, укрываясь за высоким крыльцом с вычурными решетками перил.

Мужики идут, подсвечивая себе путь фонариками, не скрываясь, переговариваются:

— Со стороны “Одина”, наверно, сквозанул, щенок.

— Ну и ладно… Все равно найдем. Данные на него подними.

— Да, не денется никуда.

Мне от этой их короткой беседы становится дико не по себе, задерживаю дыхание, успокаивая дрожь во всем теле.

Они ведь Ваньку моего ищут. Точно его. Черт…

Да куда же он влип?

Одно хорошо, судя по разговору, не нашли. Но вот намерения их…

Пережидаю, пока мужики пройдут, тихо скольжу дальше, выискивая указанные Ванькой ориентиры.

Справа мелькает белый прямоугольник баннера в виде здоровенного пластикового окна, иду к нему.

— Ванька, — аккуратно зову в темноту, — ты здесь?

— Анька… — хлюпает мрак, — Ань…

И я несусь на это горестное хлюпанье, забыв обо всем на свете.

Забегаю за здоровенный, сделанный из пластика и железа баннер и вижу Ваньку, скорчившегося прямо на земле.

Он лежит в позе эмбриона, и у меня все внутри обрывается. Ранен? Ударили?

Падаю на колени, аккуратно трогаю, пытаясь понять характер травм, шепчу:

— Ваня… Ванечка… Ваня…

И он тянет ко мне руки, со всхлипом обнимает за шею, сопит жалко и тревожно.

— Вань… Тебя ударили? Покажи, где? — я его придерживаю аккуратно, судорожно соображая, что дальше делать. Его надо в больницу… Явно что-то не то…

Но Ванька садится, не отлипая от моей шеи, выдыхает пару раз, сопит:

— Все нормально… Я просто… Прыгал, а потом бежал сильно… А потом споткнулся, упал… И чего-то не смог встать… А сейчас могу… Анька, пошли отсюда скорее, слышишь?

— Точно, Вань? Давай в больницу. Хочешь, к нам? Там Димка сегодня…

— Вот уж нехер к этому придурку, — бурчит Ванька, отрываясь от меня и ощутимо приходя в себя, — пошли домой.

— Вань…

— Давай скорей, Ань, а то вдруг они вернутся?

Напоминание о непонятных мужиках делает свое дело, я встаю, помогаю подняться Ваньке, и мы тихонько, постоянно останавливаясь и прячась по углам от каждого шороха, идем ко мне домой.

Я с тревогой отмечаю, что Ванька хромает, и сильно, похоже на ушиб. Но все явно не так печально, как мне показалось с первого взгляда.

И не спрашиваю больше ни о чем.

Главное, довести его до дома. А там уже разберемся со всем.

Глава 9

В квартире я сразу засовываю Ваньку в ванную, несмотря на сопротивление и писк, раздеваю до трусов и внимательно осматриваю на предмет повреждений.

К огромному облегчению, ничего, кроме небольших ссадин на руках, наливающегося краснотой синяка под глазом и содранных коленей, не нахожу.

Умываю парня, обрабатываю все ранения, переодеваю в свою футболку и шорты, которые ему практически впору, и, пока натягивает на себя мое шмотье, бурча, что вообще носить бабское западло, иду на кухню, чтоб согреть чай и нарезать бутеров.

Ребенок перепуган, напряжен. Его надо обогреть, накормить, а потом уже и спрашивать.

Явно ведь во что-то вперся, не зря же его эти мужики искали… И говорили про его данные что-то…

Черт…

Замираю прямо с ножом в руке, осознав простую мысль: раз говорили про данные, то , значит, в курсе , кто такой Ванька… И пойдут к нему домой. Что он такое сделал? Утащил что-то? Скорее всего. Иначе, с чего бы им искать?

Придумав себе логическое обоснование произошедшего, начинаю заочно злиться. Ну вот как так? Я же его только что отмазала от полиции! И тут опять!

Неужели, наврал мне про телефон?

Ну, если наврал…

Ванька появляется из ванной, умытый, невероятно забавный в моей белой футболке и шортах с котятами, купленных по великой синей дыне два года назад в Сочи.

Алчно блестит глазами на колбасу на столе, неловко улыбается.

И я , помимо воли, чувствую, как злость уходит.

Господи, это же ребенок… Ну что он может такого сделать?

— Садись, — киваю ему на стул, перед которым на столе стоит чашка с чаем.

Ванька не заставляет себя долго ждать, садится, хватает бутерброд с колбасой, отхватывает щедрый кусь, жует.

А я сажусь напротив, смотрю на него, увлеченного едой, и чувствую, как только теперь отпускает пружина в сердце, что сжалась, когда услышала по телефону его испуганный слабый голос.

Все хорошо, он в безопасности, вон, аппетит есть… Значит, все завершилось благополучно. Конечно, я ему мозги пропесочу, особенно, если выясню, что он виноват в ситуации, но боже мой, как славно, что все обошлось!

Дожидаюсь, пока Ванька насытится, и приступаю к допросу.

— Да, блин, я сам не понял… — отводит Ванька взгляд, и я убеждаюсь в правильности своей догадки. Что-то стащил!

— Что стащил? — спрашиваю, не давая быстро придумать правдоподобную версию событий.

— Да ты че? — давится Ванька чаем, — да я никогда! И вообще!..

Я торопливо прекращаю попытку в возмущения, перебивая собирающегося разойтись праведным гневом мальчишку:

— Тебя искали двое мужиков, согласись, просто так не стали бы бежать и искать… Вань, рассказывай все, как есть. Давай. Без вранья.

— Да блин… — опять отводит он взгляд, — я вообще ступил, что тебе позвонил… Нахера втягивать? Сам бы все решил… Отлежался бы и свалил…

— Так, — у меня иссякает терпение. Ну вот что за ребенок такой, клещами из него все вытягивать приходится! — Или ты мне сейчас же все рассказываешь, или завтра я иду в полицию. В конце концов, гонять детей ночью по улице у нас карается законом!

— Не-не! Не надо полицию, ты че? — возмущается Ванька, но я смотрю неуступчиво, и он, помявшись и тоскливо повздыхав, наконец, сдается и начинает рассказывать.

— Ну, ты помнишь, что я в фирму устроился курьером?

— Допустим.

— Ну вот… Я три часа бегал по поручениям, и начальник, Василь Митрич, говорил, что молодец. И потом поручил мне сгонять в эту фирму, на Дзержинке… И не просто отнести пакет, а дождаться, когда ответ отдадут, и обратно в офис принести. Ну, я пошел, хотя не радовался нихера, потому что офис фирмы на обводной, блин, и мне назад пилить уже по темени, но все равно, думаю, надо сделать, чтоб пройти испытательный срок… И мне обещали сразу за день платить… Короче, пришел в эту фирму, а мне говорят, сиди жди. Ну, я сижу жду. А потом захотел в туалет… спросил у тетки какой-то, где, она и махнула в сторону коридора. Я пошел… И смотрю, в одном офисе два мужика сидят, разговаривают… А перед ними бабки, много. Стопками прям…

— А что, прямо при открытой двери сидели? — уточняю я, уже предчувствуя что-то на редкость нехорошее.

— Ну, допустим, нет… — говорит Ванька, — я дверь открыл… Они на меня вытаращились, а потом один начал бабки убирать, а второй орать, типа, кто я такой и вообще… Ну, я и рванул…

— И все?

— Нет… — вздыхает Ванька, — я не убежал… Они меня поймали…

Он сопит какое-то время, вводя меня это паузой в шоковый ступор.

— И посадили в комнату, отобрали телефон, спрашивали, кто я такой… Я сказал, что случайно вообще, в туалет захотел, что курьер и уйду, никому ничего не скажу… А они сразу так: “А че ты никому не скажешь?”. Я и говорю: “Ничего не скажу. Не видел ничего… Ни вас, ни бабок…”. А они… Посмотрели друг на друга… И ушли. И дверь закрыли на замок…

— Ох… — вырывается у меня сочувственно, потому что представить только могу, как он испугался, бедный.

Но Ванька удвленно смотрит на меня, потом говорит:

— Да ты че? Все нормально! Я посидел чуток, подергал ручку, поорал… Голос, вот, сорвал немного… А потом мужик дверь открыл, хотел че-то сказать, а я его с разбегу толкнул и выбежал! И по коридору, но не на выход, а в другую сторону. Тот мужик орал лежал, я его… ну… сильно уронил, а я смотрю, телефон мой лежит на столе в одной комнате, я его схватил, в комнате этой дверь закрыл изнутри, думаю, если ломиться будут, позвоню в полицию, хер с ним… А тут окно, я в него и на улицу. Побежал, бежал, бежал, потом упал. Да так, что реально в глазах потемнело… Башкой ударился…

Я тут же, хмурясь, начинаю ощупывать его голову, смотреть зрачки, но никаких признаков сотрясения не нахожу.

— Да нормально все, — вырывается от меня Ванька, — вот и все. Пришел в себя, хотел встать, а не могу! Все кружится… И потом слышу, ходит кто-то, светит фонарем… И голоса. Прям меня ищут… Я испугался так, Ань…

Тут голос его начинает подрагивать, и я, поддавшись внезапному порыву, обнимаю мальчика, прижимаю вихрастую голову к груди.

Он тут же затихает, сопит только и шмыгает носом. Слышу, как часто-часто стучит его сердце, и в груди становится тесно. Он так напугался сегодня… Твари какие! Твари просто! У него синяк под глазом! Явно били его! Просто не говорит!

— Ванька… Не переживай. Их найдут, накажут… Завтра в полицию пойдем…

Ванька тут же начинает барахтаться в моих руках, а , когда отпускаю, злобно вытирает мокрый нос кулаком:

— Сдурела? Никакой полиции!

Глава 10

— Это еще почему? — недоумеваю я, — Вань… Они совершили преступление, я не знаю, как правильно статьи называются, но они не должны были тебя удерживать, гонять, бить. Это они же?

Киваю на синяк под глазом, и Ванька тут же неубедительно начинает врать:

— Не… Это я сам… Об ручку…

— Вань, — теряю я терпение, — все, разговор окончен. Завтра идем в полицию.

— Нет!

Он отворачивается и всем своим видом показывает, что не уступит, а я понять не могу, в чем причина такого поведения, и злюсь.

Ну и, конечно же, совершаю ошибки на этой злобе.

Вспоминаю внезапно, кто тут у нас взрослый, встаю и говорю четко:

— Так, я не собираюсь с тобой спорить, понял? Завтра в полицию пойдем. А пока что — спать!

Ванька поворачивается, смотрит на меня неожиданно взрослым, уставшим взглядом, хочет что-то сказать, но не говорит.

Поворачивается и молча идет в комнату, к дивану, который облюбовал с первого раза своей ночевки у меня.

Я порываюсь что-то сказать еще, но он своим взглядом обрубает все мои попытки.

В итоге, я, закинув его одежду в стиралку с сушкой, просто иду спать.

В конце концов, это просто детские капризы и ничего более.

Я что-то заигралась в демократию, это неправильно… Завтра попробую еще раз поговорить, а, если не получится… ну, значит, просто своей волей все решу.

Это вообще за гранью же: гонять десятилетнего ребенка ночью по улицам города, бить его, пугать… Да что бы он там ни увидел… И вряд ли что-то он такое увидел… Скорее всего, просто хозяин приехал выручку забирать, пересчитывал. Может, черный нал даже. Конечно, такие вещи светить не хочется, но он же мальчик маленький! Зачем было хватать, запирать? Кому бы он что сказал?

Нет, такое надо наказывать, совсем распоясались!

С этим мыслями я засыпаю, а утром обнаруживаю, что Ваньки нет.

Пробегаю по квартире, в легкой панике зовя мелкого засранца, но бесполезно. Его вещей в стиралке и телефона тоже нет.

Начинаю названивать, злобно скалясь и готовясь отругать бессовестного по полной программе, но абонент недоступен.

Черт!

Со злости выбиваю сигарету из пачки, даже прикуриваю, но , опомнившись, выкидываю ко всем чертям.

Нет уж! Столько держалась!

Надо просто успокоиться и выяснить, куда этот свиненок срулил. Наглый какой…

И вот тут бы мне остановиться. Вот прямо тут.

Оставить все, как есть.

Он кто тебе, Аня? Кто? Никто.

Так ведь и знала, что будут проблемы с ним! Знала, что не надо приваживать! Ну какого черта вообще?

У тебя сегодня выходной. Отдохни, блин! Смена вчера была бешеная, а вечером сюрприз в виде гонки по пересеченной местности, служба спасения заплутавших школьников, чтоб ее!

Ну не хочет он в полицию, и ладно! И бог с ним!

Сбежал… Неблагодарный свиненок. Я за ним бегать не буду!

Я злюсь дико, ругаюсь, себя ругаю и Ваньку.

И еду в его школу. Потому что надо же выяснить, что с ним все в порядке? Он вчера говорил про каникулы, возмущался очень насчет уроков, но сегодня двадцать восьмое мая, середина учебной недели… Проверить не помешает.

По пути приходит сообщение от Родиона: милый утренний котенок, приветственно машущий лапкой.

И до того он сейчас не в тему, что только морщусь досадливо, убирая телефон в карман.

В школе, уже наполовину опустевшей из-за того, что начальную школу распустили на каникулы, какое-то время вязну на вахте, потому что посторонних взрослых не пускают без пропуска теперь, а еще бахилы нужны, маска… Черт, а перчатки с шапочкой не нужны, случайно?

Весь этот бред затягивает время, и я попадаю к классному руководителю Ваньки только через пятнадцать минут.

Строгая женщина в очках осматривает меня, от носков ярких кроссов до выбеленной, взлохмаченной макушки, выразительно поджимает губы, зля этим еще больше. Я прекрасно знаю, как выгляжу, знаю, что без медкостюма вообще незначительная и настораживающая фигура в пирсинге, татухах и лихой стрижке, но, в конце-то концов!..

— Пересветов сегодня не пришел, — с неудовольствием говорит она после моего вранья про двоюродную сестру матери, подтверждая опасения насчет самовольно начатых Ванькой каникул, им, оказывается, еще два дня учиться! — Предупреждения от его матери тоже не было никакого, что и неудивительно… — Продолжает учитель и делает долгую, многозначительную паузу, — и вообще, с ним сложная ситуация…

— Да, я знаю, — киваю я, не желая сейчас вступать в разговор про недостатки воспитания Ваньки. Его в школе не было, и это уже плохо. Очень плохо! Хотя, если изначально не собирался два дня дохаживать...

— А если знаете, почему меры не принимаете? — спрашивает меня классный руководитель, — в конце концов, он вам не чужой…

Я торопливо прощаюсь, пообещав принять меры, и выхожу из школы в полном раздрае.

Надо к нему домой. А потом, если его там нет, то в эту фирму… Черт! Почему я вчера не выяснила адрес? Вот как теперь искать?

Ну, Ванька! Поймаю, отпорю! Раз уж не чужой теперь!

Главное, найти… И чтоб ничего не случилось с ним, маленьким засранцем…

Глава 11

— Он в школе, — моргает пьяно Тамара, держась за дверной косяк и бессмысленно таращась в пространство. Она явно меня не узнает, опьянение достигло такой стадии, что только моторные функции работают.

— А где его друг живет, у которого он в игры играет, не знаете?

— А он к кому-то ходит играть? Я же запрещала! Вот засранец…

Я киваю, понимая, что выяснять, приходил ли Ванька домой сегодня, бессмысленно, разворачиваюсь, чтоб спуститься, а Тамара кричит вслед:

— А ты со школы, что ли? Так у нас все хорошо! Чего ходить? Таскаются тут всякие… Работали бы лучше…

Я слышу ее затихающий голос, все быстрее летя по лестнице вниз, перескакивая через ступеньки.

Черт, может, Ваньке реально в детдоме будет лучше? Нас там хотя бы по головам каждый вечер пересчитывали…

Следующим пунктом полиция. Ребенок пропал, должны же они хоть как-то реагировать?

Пытаться искать фирму, которая находится в заднице мира, на обводной, смысла нет.

— А вы ему кто? Мать? — устало спрашивает меня дежурный, не спеша давать бланк заявления о пропаже.

— Сестра матери, — решаю я не отходить от легенды, — двоюродная.

— Заявления принимаются от родственников. Почему родители не пришли?

— Они… Не могут…

Дежурный смотрит на меня, затем вздыхает:

— Ладно, давайте документы.

Протягиваю свои.

— И ребенка.

— Но… У меня нет…

— А вы точно родня? — он поднимает телефонную трубку, изучает мой паспорт и говорит, — Васин, глянь данные на Северову Анну Викторовну, сейчас пришлю тебе ее данные. И степень ее родства с Иваном Пересветовым, ребенком, год рождения две тысячи…

— Не надо, — быстро говорю я, — я передумала пока! Может, сам найдется… Отдайте мне документы!

— Отбой пока, Васин, — дежурный кладет трубку и отдает мне паспорт.

Он явно хочет что-то еще сказать, но я выметаюсь из отделения на полной скорости, злая, как черт, и расстроенная. С полиции станется вместо поиска ребенка просто меня задержать!

Оглядываюсь, пытясь успокоиться.

Что делать сейчас, непонятно. Где искать этого мелкого гаденыша, тоже.

Сажусь в соседнем дворе на лавочку. Надо выдохнуть, Ань. Надо собраться с мыслями. Может… Может, пойти туда, на Дзержинку? Просто посмотреть, что там такое… Но Ванька, опять же, не назвал номер офиса, куда носил документы, это я так бог знает сколько буду ходить. И бог знает, что искать…

Телефон звякает новым сообщением от Родиона: “Пойдем сегодня в кино?”

Едва сдерживаюсь, чтоб не раздолбать старенький ксяоми об асфальт, до того это все не вовремя!

Сигарета в пальцах сама собой возникает, клянусь, даже не понимаю, откуда!

Но после первой затяжки становится легче. В горле першит с непривычки, но в голову дает. Черт… Нихрена у меня не получается. Слабая, никчемная. Ни силы воли, ни терпения. Ни мозгов. Вот какого, спрашивается, наорала на него вчера? Возомнила себя взрослой и умной… Дура!

Опять звякает телефон. Блин, я этого дурака сейчас прокляну!

Но номер незнакомый.

“Зайди сегодня ко мне в подсобку, дочка. Иваныч”

Сигарета летит в урну, вскакиваю, перечитываю сообщение. И облегчение топит жаркой волной по телу.

Иваныч! Ну конечно! Как же я не подумала? К кому еще мог пойти Ванька? Хочу набрать, но торможу, соображая, что Иваныч не просто так сообщением прислал, значит, втайне от Ваньки… Позвоню, спугну.

На работу добираюсь на такси, выбегаю, сразу мимо крыльца реанимации, где стоит и курит Вовчик.

— Эй, Ань, ты чего тут? — кричит он мне, но я только отмахиваюсь досадливо, надеясь, что из каморки Иваныча не слышно голоса санитара.

На подходе чуть торможу, переводя дыхание и приглаживая, казалось бы, навсегда вставшие дыбом волосы.

И старательно прячу от самой себя мысль, что Иваныч меня по какой-то другой причине позвал, и Ваньки у него нет в подсобке. Не хочу даже думать, что делать в таком случае… Реанимировать Тамару и тащить в полицию? Только такой вариант…

— Неправильно кидаешь, — слышу скрипучий голос старика, еще даже не заворачивая за угол, — надо за лезвие и этак снизу… Вот.

— Да я так и кинул… — недовольным тоном отзывается Ванька, а мне приходится придержаться за стену, чтоб перебороть внезапную дрожь ног. Нет, я была практически на сто процентов уверена, что он тут, но вот эти мизерные доли процента, что нет, сейчас по коленям и ударили…

Я стою, держась за стену и восстанавливая дыхание, слушаю, как переругиваются за углом Иваныч и Ванька, и пытаюсь найти в себе силы быть взрослой, разумной. Не вынестись, подобно фурии, к ребенку, не наорать на него от души, вымещая собственный стресс и ужас, оказывается, поглотивший практически с головой и только сейчас чуть-чуть отпускающий.

Боже… Он мне чужой, но переживаний уже столько, что впору пить что-то покрепче валерьянки, причем, на постоянной основе.

Как себя ощущают люди, у которых такое выкидывают их родные дети, даже представлять не хочется. Там либо постоянно на седативных сидят, либо бухают. Других вариантов, чтоб пережить все это дерьмо, не нахожу вообще.

Глава 12

Мое появление Ванька принимает стоически. Опускает уже поднятую для замаха руку с ножом, поворачивается к Иванычу. Выражения его глаз я не вижу, но, подозреваю, что ничего там хорошего нет.

Иваныч кряхтит и говорит слегка виновато:

— Сынок, ты все равно с ней бы встретился… Я только подтолкнул…

Ванька, судя по тяжкому вздоху, много чего хочет ответить, но сдерживается.

Я подхожу ближе, вообще не представляя, что буду говорить, как себя поведу. По-хорошему, его бы поругать, возможно, дать ремня. Но кто я такая, чтоб это делать? Чужая тетка…

Да и спугнуть можно. Один раз уже наругала, хорошо получилось? Вот то-то.

Ванька поднимает подбородок и смотрит мне в глаза, упрямо сжимает губы.

А мне внезапно становится так жаль его, маленького, бесконечно одинокого… И я делаю глупость, очевидную. Обнимаю. Просто обхватываю за плечи и прижимаю к груди. Почему-то это сейчас кажется правильным.

И жду, что меня вот-вот оттолкнут. Все же, мальчишка на редкость самостоятельный и свободолюбивый. Может не понять… Взбрыкнуть.

Но Ванька отбрасывает нож в сторону и неловко обхватывает меня за талию, жмется сильнее, сопит. Ощущается, что ему не особенно привычно вот так стоять, обниматься. И что он ужасно по этому тоскует.

Мне все жальче его, буквально до слез, но я мужественно сдерживаюсь, понимая, что вот только заплакать сейчас для полноты картины и не хватает. Да, эмоции прут, отходняк от бешеного утра, от которого, кажется, вставшие дыбом волосы еще не полностью на макушке улеглись. Легко впасть в это состояние. Но нельзя. Перехватываю неожиданно жесткий взгляд Иваныча, он едва заметно качает головой. И это помогает держаться.

Сглатываю сухой ком в горле и отстраняю от себя Ваньку.

— Ты мне опять наврал, свиненок? — говорю без наезда, грустно, и Ванькина моська морщится сконфуженно, — у вас еще в школе занятия…

— А ты откуда?.. — начинает он, потом просекает, кривится, — да бли-и-и-н…

— Ну, а что ты хочешь? — удивляюсь я, — ты пропал, на звонки не отвечаешь… Я волновалась… Мама твоя не сказала ничего, в полиции тоже не стали…

— Че? Че? — перебивает он меня, — ты в полицию, что ли, ходила еще?

— Ну… Да…

— Ой, ду-у-ура-а-а-а… — он садится на ветхий стул, который Иваныч приспособил себе под место для курения, обхватывает голову руками.

— Почему это дура? — возмущаюсь я, — и вообще… Чего обзываешься? Я волновалась…

— Имя мое сказала? — поднимает Ванька на меня злой взгляд.

И я киваю.

— Б… — он ругается, и прямо по-взрослому так!

Тут же получает затрещину от Иваныча, пока я онемело раскрываю рот. Ничего себе, десятилетний мальчик… Они сейчас все такие, что ли?

На затрещину Ванька не обижается, просто вскакивает и начинает метаться, то в подсобку к Иванычу за телефоном, то обратно, чтоб нож подобрать, тормозит возле меня, режет злым взглядом:

— Я сваливаю.

— Стой! Куда еще? — цепляю его за футболку, чтоб остановить, но он зло дергается, вырываясь.

— Подальше отсюда.

— Да почему? — выхожу я из себя, не понимая ровным счетом ничего.

— Потому что лучше быть в бегах, но живым, — рубит он, отходя на всякий случай подальше, чтоб не схватила.

— Да блин! Объясни мне! Что такое? Полицейский не заинтересовался вообще… И паспорт мой вернул…

— А ты еще и паспорт свой давала? — изумляется Ванька.

И я вообще теряюсь, не понимая причин такого поведения.

Глава 13

— Ду-у-ура-а-а… — потерянно выдыхает Ванька.

— Это что ты себе позволяешь? — уже злюсь я, — я, вообще-то, взрослый человек…

— Да какая ты взрослая? — срывается Ванька на крик, — тебе же сказали, никакой полиции! Какого ты вообще… Они же теперь и тебя найдут!

— Да кто “они”? — равнозначно срывает меня на крик, — те , кто тебя искали вчера? Зачем им вообще это делать? Ты боевиков пересмотрел, что ли? Или в игры переиграл?

Но Ванька меня уже не слышит, садится на все тот же стул, роняет лицо в ладони.

И очень меня этим вышибает. Ощущение потерянности так и фонит, я , забыв про свои обиды, опускаюсь перед ним на колени, аккуратно отнимаю ладони от лица.

С другой стороны садится Иваныч:

— Давай, сынок, говори, что в самом деле случилось. Почему боишься полиции-то? Сейчас не девяностые… Да и тогда за такое бы взыскали…

— Да потому что один из них — полицейский, — несчастно моргает ресницами Ванька.

— Из кого, из них? — уточняю я осторожно, убеждаясь, что мальчишка далеко не все мне рассказал.

— Из тех дядек, что сидели с деньгами вчера, — отвечает Ванька.

Черт… Если я хоть что-то понимаю в законе, то никакой полицейский вчера не мог сидеть над пачками с деньгами… Взятка? Тогда ситуация чуть более понятна.

— А ты откуда знаешь, что это мент? — уточняет Иваныч, — в форме, что ли, сидел?

— Нет… — шмыгает Ванька, — на плакате, напротив школы, видел его…

— А с каких это пор у нас полицейских на плакатах размещают? — удивляюсь я, — может, ты ошибся?

— Не-е-е… — Ванька машет головой, — я хорошо запомнил. У него еще брови такие… большие.

— Все равно странно… Но ладно. И почему ты думаешь, что в полицию нельзя?

— Потому что они все там повязаны, — Ванька смотрит на меня, как на слабоумную, — наверняка уже мое имя знают, потому что я же оставлял данные в той фирме, где курьером устраивался. И адрес давал… Мамка!

Он порывается вскочить, бежать неизвестно, куда, но я силой усаживаю обратно.

— Думаю, вряд ли что-то урожает твоей маме, Вань, — мягко говорю я, — когда я сегодня пришла к ней, она меня не узнала… Они от нее точно ничего не добьются, а вредить ей… Какой смысл?

Ванька, послушав меня, чуть-чуть успокаивается, усаживается обратно, а я принимаюсь его гладить по макушке, пытаясь сама обрести ясность мыслей и не погрязнуть в этом всем.

Вокруг события все больше напоминают непонятный третьесортный экшн, мимоходом сама себе удивляюсь: с каких это пор моя размеренная жизнь стала такой… насыщенной? Продажные полицейские, ночные погони, расследования… Кажется, что я в какой-то глупой компьютерной игре нахожусь и вот-вот сниму очки виртуальной реальности.

— Так… Но тебе , однако же, где-то надо побыть, пока все не разъяснится… — бормочет Иваныч.

— А где? — горько спрашивает Ванька, — если бы был один, то свалил бы куда-нибудь на дачи заброшенные, в Алексеевку, например, и переждал, пока все не уймется. Но она же себя светанула! — кивает он на меня, — ей-то куда?

— А что со мной будет? — удивляюсь я, — я же ничего не видела…

Ванька и Иваныч смотрят на меня с непередаваемым выражением серьезных мужчин, вынужденных терпеть заведомо глупые женские высказывания.

Под напором этих взглядов я слегка пасую.

— Ну… Это как-то глупо уже… — бормочу, — мы же не в кино…

— Вот именно…

— Слышь, сынок, — говорит Иваныч, — а может батьку твоего привлечь?

Ванька кривится, словно Иваныч ерунду сморозил, а я удивленно спрашиваю:

— А ты знаешь, где твой отец?

— Конечно, — снисходительно отвечает Ванька.

Глава 14

И вот на этом месте я знатно ох… удивилась, скажем так. Потому что за все время нашего с Ванькой общения, он ни слова про отца не сказал.

Правда, тут надо признаться, что и я не спрашивала про него. Ну, а чего спрашивать, когда и без того все очевидно? Если бы с отцом Ваньки что-то приключилось, например, умер, или мама рассказала сыну, что он был летчиком, космонавтом и так далее, то ребенок сто процентов бы мне про это давно рассказал. Дети обычно не скрывают подобного, делятся. Тем более, такие общительные, как этот засранец.

А раз молчит, значит, или не знает, или мать про него ничего хорошего, кроме мата, не выдавала.

И сейчас очень сильно удивляюсь новости, что Ванька знает, где его отец, знает, кто он, и, самое главное, Иваныч тоже это знает!

Сквозь бесконечное удивление пробивается горькая нота ревности: ему, значит, рассказал, а мне нет? Это почему? Не доверяет?

Но я свою обиду ловлю в зачатках и давлю. Не место и не время. Потом спрошу, если будет необходимость… И возможность.

А пока что нужно основные моменты пробить:

— И где он? — спокойно спрашиваю я Ваньку, — может, в самом деле, у него пересидеть тебе?

И мне… Хотя, я найду, куда деваться… Если вообще это все не ерундистика, которую ребенок напридумывал…

Мне почему-то все еще не верится в серьезность ситуации. Ну смешно же: ребенок кого-то увидел, узнал ( и это не факт, кстати)... И что? Это не повод искать нас с собаками везде. Глупость…

— Здесь, — спокойно отвечает Ванька, — в городе.

Н-да. Все более странно…

Наверно, что-то с этим мужиком не так, может, пьет или еще чего-то похуже… И не стоит к нему обращаться, потому что вряд ли отец у Ваньки нормальный человек. Нормальный человек, зная, в каких условиях живет его ребенок, явно с этим бы что-то сделал. А раз не делает, значит, ему на сына плевать. Рассчитывать в такой ситуации на его помощь не стоит…

— Ты не хочешь к нему обращаться? — осторожно спрашиваю я, помня Ванькину внезапную вспыльчивость и не зная, каким образом мои вопросы сработают в этот раз.

— Неа, — дергает он плечиком, отворачиваясь.

— А зря, — влезает Иваныч, — он бы как раз и мог чего-то сделать…

То есть, этот старый хрен знает, кто отец Ваньки? Так, ревность опять не вовремя. Потом, все потом спрошу…

— Вань… — я присаживаюсь перед Ванькой на корточки, отвожу в сторону со лба упрямую челку, — если твой папа может тебя приютить…

— Да не будет он! — дергается Ванька, — и я не хочу! Гад он и тварь! Мать изнасиловал и кинул!

Ого! Вот это ого!

Теперь понятно, почему Ванька так реагирует… И, опять же, море вопросов… И основной:

— Он… Сидел в тюрьме?

Ванька опять дергает плечом с досадой. Не знает, наверно. Хотя, если бы делу дали ход, то этот урод точно бы сидел…

— А откуда ты его имя знаешь?

— Мать говорила.

— То есть, он… Избежал наказания?

Опять плечом ведет. Не знает. Смотрю беспомощно на Иваныча, не понимая, что делать дальше. Понятно, что отец Ваньки — нам не помощник… Но почему старик дал этот совет? Ведь явно знает об остоятельствах…

Иваныч вздыхает:

— Вань, иди в каморку мою, перекуси, я там сало с хлебушком принес… А потом решать будем, чего и куда.

Ванька встает и, диковато сверкнув на меня взглядом, идет в подсобку.

Не спорит, кстати, совершенно, видно, разговор ему в тягость.

Иваныч прикуривает и кивает мне на угол здания, подальше от дверей.

Я топаю за ним, не удержавшись, жадно вдыхаю запах дешевого курева. Во рту слюна собирается. Черт, вот так один раз позволишь себе слабость и все усилия насмарку…

— Дело тут такое, дочка, — Иваныч, удостоверившись, что Ванька зашел в камрку и точно не услышит, начинает говорить , — отец его — человек непростой… И насчет изнасилования… Я бы сильно посомневался. Ванька эту историю от матери знает, а ей верить, как я понимаю, нельзя… Нет, я не говорю, что она прямо наврала, — тут же добавляет он, видя мою скептически выгнутую бровь, — но и доверять я бы не спешил. В их кругах история с изнасилованием — это пятно на всю жизнь… А у него сейчас такое положение, что если б были пятна, то…

— Да кто он такой? — не выдерживаю я.

— Про Тагира Хазарова слышала?

Я хмурюсь. Имя знакомо, да. Но я не настолько в теме, чтоб сто процентов быть уверенной, что знаю его. Потому мотаю головой отрицательно.

— Бандит? — логично же, исходя из полученной информации.

— Давно уже нет. И человек он известный. Очень. Ты глянь в своих интернетах.

— Гляну, хорошо. А ты его откуда?..

— Ну… Я ж не всегда тут сантехником работал…

— Тогда сразу вопрос: Ванька уверен, что Хазаров его отец?

— Он-то уверен… Но, сама понимаешь, только со слов матери знает. И ненавидит его. А больше-то нигде никаких упоминаний. Фамилия у него материнская, в свидетельстве, подозреваю, тоже ничего нет. И отчество не Тагирович.

— Неудивительно, учитывая, что он ее…

— И вот тут я бы не торопился, дочка. Насколько я знаю, Хазар не тот человек, чтоб вот так поступать…

— А зачем Тамаре врать?

— А вот этого я не знаю, дочка… Но точно могу сказать, если Ванька вляпался и не преувеличивает, то Хазар может помочь.

Глава 15

— Иваныч, — Ванька выглядывает из двери подсобки, прерывая наш не особо информативный диалог, — я тут яблоко увидел…

— О! — Иваныч взглядом просит меня подождать, идет к Ваньке, — там еще груша где-то валялась, сейчас сынок…

Я, пользуясь моментом, выдыхаю, остро ощущая недостаток никотина в крови. Вот так, стоило только разочек грехопаднуть, и все… пипец котенку.

Вспоминаю, что видела санитара Вовчика на крыльце с сигаретой, и направляюсь туда. Один разочек затянусь, сниму напряг в организме, глядишь, в голове прояснится. А то столько всего, а делать-то неизвестно что…

Заворачиваю за угол к крыльцу и вижу через не особенно плотный больничный кустарник, как Вовчик разговаривает на крыльце с двумя какими-то типами в штатском. Один в кожаной куртке, что по жаре само собой странно, а второй — в ветровке, тоже довольно просторной.

И вот не знаю, почему, но ноги сами тормозят.

Что-то внутри заставляет замереть, прислушаться, приглядеться. Мозг твердит, что я сошла с ума, и что это могут быть вообще посторонние люди: чьи-то родственники, знакомые врачей или самого Вовчика… Да кто угодно, не имеющий никакого отношения ко мне и Ваньке!

А вот задница поет об обратном. И я к ней склонна прислушиваться больше.

Вот и прислушиваюсь.

Слушаю.

Вовчик разговаривает, негромко, особенно ничего не слышно, но, вроде, мирно. Без особенного напряга, как с малознакомыми или вовсе незнакомыми людьми. Может, что-то объясняет, мало ли, какие могут быть вопросы у людей, стоящих на пороге реанимационного отделения. И я решаю, что просто сошла с ума, нельзя же быть такой мнительной. В конце концов, кто меня может искать? Полиция? Бандиты?

Глупо… Если принимать это все всерьез, то и опасения Ваньки с Иванычем тоже надо на чистую веру брать, а я к этому, как бы, не готова пока. Я скорее склоняюсь к мысли, что эти двое, старый и малый, просто коллективно сошли с ума и делают из мухи слона.

На кой мы бандитам? Реально смешно. И полиции тоже.

Да и откуда бы полиция так быстро меня отследила? Невозможно… Они даже не копировали мой паспорт, только данные глянули… Значит, точно не по мою душу… Вот сейчас подойду, и выяснится, что это вообще какие-то левые чуваки. И тогда только останется только удивляться своей восприимчивости к чужим страхам…

А затем Вовчик машет рукой с зажатой между пальцами сигаретой в сторону угла, из-за которого я только что вывернула, и сердце замирает… Особенно, когда оба мужика синхронно разворачиваются и смотрят в этом направлении. Невольно задерживаю дыхание, словно они могут услышать за пятьдесят метров. И увидеть.

Что-то внутри еще не верит, молит, чтоб отвернулись, чтоб просто продолжили разговаривать… Ну мало ли, что он там показал…

Но мужики так же синхронно спускаются с крыльца, и я понимаю, что пролететь не получится. Что они точно по мою душу, и по душу Ваньки.

А еще понимаю, что они не имеют отношения к полиции. По крайней мере, того прямого отношения, на которое я все же подспудно рассчитываю. Опосредованное — очень может быть… Лица уж сильно… характерные.

У меня мгновенно выступает пот, а ноги сами, подрагивая, несут задницу к углу, тихо-тихо, так, чтоб не было заметно за кустами никакого движения.

Заползя таким образом в непросматриваемую пока что зону, тут же включаю пятую скорость и несусь к подсобке.

Слышу, как мирно переговариваются Ванька с Иванычем, распахиваю дверь, выпаливаю, едва переведя дыхание:

— Ванька! Ходу!

У мальчишки мгновенно делаются огромные, словно у лемура, глаза, из которых вылескивается и на секунду топит меня по макушку страх. Ванька вскакивает, роняя порезанное на тарелке яблоко, сует неверными движениями в карман складной нож, делает ко мне шаг, потом обратно…

— Спокойно, сынок, — Иваныч кладет ладонь ему на плечо, тормозя и приводя в чувство и Ваньку и меня заодно, потому что кроме уже сказанных слов, в голове не крутится ничего, вообще никаких мыслей и тем более планов: что делать, куда бежать, как себя вести. — Пришли за тобой? — разворачивается старик ко мне.

Киваю, втягивая с хрипом воздух в сморщившиеся от ужаса легкие и , наверняка, выглядя в этот момент еще хлеще и безумней, чем Ванька.

— Сколько?

— Двое!

— Не менты?

— Нет! Не думаю…

— Так… — он кивает, роется в кармане и кидает мне ключи, — Тимирязевская сорок пять, туда езжайте, дочка. Там, правда, ни условий, ничего, но место тихое.

— Иваныч… — я ловлю ключи одной рукой а второй Ваньку, которого подталкивает ко мне старик, — а ты…

— А я с ними… Поговорю… — Иваныч неожиданно жестко усмехается, и эта усмешка вообще не вяжется с его обычной добродушной стариковской миной, словно из-под маски простого болтливого мужичка проглядывает на мгновение нечто жутковатое, остро-безжалостное… И в голову приходит мысль, что я совсем его не знаю…

Но, несмотря на странные и пугающие метаморфозы, взвалить на себя ответственность еще и за его будущие возможные проблемы из-за помощи нам, не могу, а потому открываю рот, чтоб отказаться, но Иваныч мгновенно просекает мой порыв и успокаивающе кивает:

— Не волнуйся, дочка… Ты, главное, парнишку им не отдавай. А я помогу, задержу чуток. Может, получится не туда отправить… — и, видя, что я еще колеблюсь, опять остреет, — быстро, я сказал!

Я больше ничего не говорю, подталкиваю безмолвно сжимающегося под моими прикосновениями Ваньку к двери, и, проверив окрестности и убедившись, что пока что никто до нас не дошел, направляю мальчишку в сторону второй калитки, соединяющей крыло реанимации и соседнего здания, где прячется психдиспансер. Обычно эта калитка закрыта, но только для посторонних и пациентов.

Я бегу следом за Ванькой, успев только напоследок благодарно кивнуть Иванычу, спокойно занявшему позицию на пороге подсобки, но перед тем, как нырнуть в неприметный проход между кустами, все же оглядываюсь, чтоб успеть заметить, как он мягко проводит по заднему карману древних джинсов, явно что-то туда убирая. Что-то небольшое, похожее на… складной нож.

Сердце екает жестким, нехорошим предчувствием и виной, потому что втянули мы с Ванькой ни в чем не повинного пожилого человека в неприятную историю, но тормозить не могу. Была бы одна, то ни за что не оставила бы Иваныча, не позволила ему вставать между мной и проблемами. Но теперь я не одна, со мной ребенок. Да, чужой, но ребенок. Маленький, одинокий и беззащитный.

Да и в том, что чужой, что-то теперь сомнения берут…

Глава 16

Тимирязевская сорок пять — это в Крестах. В громадном частном секторе, где, кажется, даже почта не в курсе, сколько именно там адресов.

Мы с Ванькой находим нужное место далеко не сразу и какое-то время тупим перед ветхим заборчиком, за которым едва видна из-за зелени многолетних деревьев крыша старого домика.

— Че-то тупо тут, — Ванька, за время дороги вернувший себе привычный вид бывалого опытного парня, презрительно цыкает зубом, и, не обращая внимания на мой неодобрительный взгляд, подходит и мотает штакетину заборчика вперед и назад. Я смотрю, как вся конструкция шатается, вздыхаю. Ничего, главное, чтоб внутри было что попить хотя бы. А то у меня наличных нет, только карточка, а светить ее страшно.

Так быстро если нашли, где работаю, значит, и операции по карте могут отслеживать.

Симку из телефона я уже вытащила и выкинула и из Ванькиного телефона тоже. Будет нужно, купим новые, чуть позже. Когда ситуация хоть немного прояснится.

Сердце не на месте из-за Иваныча. Этот жест его характерный, проверяющий, на месте ли нож, до сих пор перед глазами. Очень надеюсь, что ему ничего не сделают. Старик все же, должно быть в этих скотах хоть что-то человеческое…

Пока я думаю, Ванька легко перемахивает через забор и мягко спрыгивает с той стороны!

Я только рот раскрыть успеваю. Правда, опомнившись, шепотом ору, гневно и напуганно:

— А ну вернись! Вернись!

Он хихикает, затем какое-то время шебуршит травой и , наконец, открывает мне калитку.

Я залетаю во двор, захлопываю калитку сразу на засов и, развернувшись, грозно шепчу:

— С ума сошел? Не делай так! А вдруг тут?..

— Да ладно тебе, Ань, — примирительно шмыгает этот засранец носом, — тут же не высоко…

— А если бы тут грабли? Что-то острое? Собака?

— Ну все-о-о-о… — закатывает он глаза и , развернувшись, топает в сторону ветхого крыльца.

Я какое-то время оторопело смотрю ему в спину, соображая, что делать. Надо же внушение… Беседу, там, воспитательную… Вынос мозга…

Прикидываю мысленно саму процедуру и вздыхаю. Не получится из меня родителя. Даже ответственного взрослого не получается, черт… Он меня ни во что не ставит, воспринимает ровесницей…

Ванька, вообще не замечая моего педагогического катарсиса, доходит до крыльца, вставляет ключ в замок и распахивает дверь.

Мне ничего не остается, кроме как топать за ним. Может, как-нибудь потом проведу беседу…

Хотя, это смешно, учитывая нашу тупую ситуацию. Тут бы в живых остаться, а я про воспитание думаю. Слишком вошла в роль родительницы.

Домик маленький, небольшие холодные сени и одна комната, совмещающая кухню, зал и спальню.

Мы зажигаем свет и садимся за стол, покрытый старой клеенкой.

Ванька смотрит на меня, и отблеск от единственной лампочки под потолком неожиданно такие тени вычерчивает под его глазами, что мне становится понятно: вся эта резвость, вся бравада — напускное. Это ребенок, он вчера дико испугался, а сегодня… Наверно, еще больше испугался. Такие у него глаза были, когда я забежала в подсобку Иваныча и сказала, что нас ищут… Я неожиданно испытываю огромное желание обнять его, прижать к груди сказать, что все будет хорошо. И я даже делаю какое-то неопределенное движение, но Ванька усмехается, становясь привычным засранцем и показывая, что никаких нежностей от меня не потерпит.

Я сжимаю-разжимаю пальцы, достаю сигареты, потом, опомнившись, убираю.

— Да кури, чего уж, — кривится Ванька, но я упрямо мотаю головой. Нет уж. Не при нем.

— Вань, — вздыхаю, — ты ведь что-то не договорил, да? Что там случилось еще?

Он на миг расширяет зрачки, и я понимаю, что угадала. Логично же, неспроста нас так резво ищут…

— Ты… — медлю, подбирая слова, чтоб опять не психанул, — ты взял что-то оттуда?

Он выдыхает, отворачивается.

Точно. Что-то взял.

Черт…

— Что взял?

— Флешку… — еле слышно говорит Ванька, и я с досадой сжимаю пальцы. И да, достаю-таки сигарету. Как тут терпеть? Ну вот как?

— И где она? Как ты вообще умудрился? И почему сразу не сказал? — голос не удается проконтролировать, потому что… Ну, блин! Потому что!

— А че они бросили? — взвивается Ванька, защищаясь, — она там валялась, рядом с телефоном! Я и взял! Случайно!

— Ванька… — выдыхаю я пораженно, — ты — дурак?

— Сама дура!

Так… Понятно, разговор ни к чему не приведет. Надо конструктивно. Надо думать.

— И где она?

— Вот… — он достает из кармана самую обычную флешку, довольно дорогую, это видно, но ничего особенного. О том, что на ней, остается только догадываться, конечно… Но понятно, что ищут в первую очередь ее. И просто отдать — не вариант… Раз так серьезно ищут, то свидетели им не нужны.

Я забираю флешку, верчу ее в пальцах. Надо понять, что на ней, и потом уже танцевать…

Глава 17

У Иваныча мы находим скудный запас еды, воду и старенький мобильный, валяющийся на кухонном столе. Немного подумав, я выбегаю к ближайшему магазину у дома и покупаю на завалявшиеся в кармане двести рублей симку, причем, даже паспорт не требуют, просто так продают. Кресты же, чего удивляться…

Вернувшись и реанимировав телефон, звоню в больницу:

— Добрый день, мне бы Иваныча, сантехника.

— А кто его спрашивает? — голос незнакомый, странно немного, но вполне возможно, что на вахте новый охранник сидит.

— Дочь.

— Он в реанимации…

Я глупо таращу глаза, ощущая, как сердце дает сбои. В реанимации… Черт! Черт-черт-черт!!!

Ванька стоит напротив, прекрасно слыша наш разговор, и медленно бледнеет, сжимает губы и изо всех сил сдерживает слезы. Мне хочется его одновременно прижать к себе, успокоить, и в то же время надо узнать, что с Иванычем.

— Что с ним? — голос рвется, глухой и безэмоциональный, в горле сухо. Из–за меня пострадал… Из-за моей дурости…

— Не знаю, говорят, ударили чем-то тяжелым. Туда звоните. Номер дать?

— Нет, спасибо…

Я кладу трубку и тут же притягиваю к себе бледного Ваньку, держу его, обнимаю, глажу по волосам.

Он сопит мне в шею, весь напряженный, каменный.

— Из-за меня, да? — глухо спрашивает меня.

— Нет, Вань, нет, — торопливо отвечаю я, меньше всего желая, чтоб парня терзало чувство вины, но Ванька внезапно отталкивает меня, рвется к двери:

— Из-за меня! Я виноват! Не полез бы… Дурак! И к нему не надо было!.. Дурак, дурак! Он мне нож… А я ему… Пусти!

Он вырывается из моих рук, жесткий и неожиданно сильный, но я держу, уже не пытаясь остановить слезы, держу, и, в итоге, побеждаю, опять притягиваю его к себе, прижимаю, что-то бормоча успокаивающее. Понятно, что отпускать его в таком состоянии куда-либо нельзя.

— Вань… — тихо, стараясь быть убедительной, говорю я, — надо чуть-чуть подождать… Я сейчас позвоню в реанимацию, но не напрямую, а Вовчику… Он должен знать, он скажет… В конце концов, раз в реанимации, значит, живой…

— Ань, — Ванька, наконец, успокаивается, присаживается на хлипкий табурет, — нельзя звонить… Если они там были, могли бабки за тебя предложить…

— Да ладно, — не верю я, — мы не в триллере же шпионском…

— Ага, — кивает Ванька, — а Иваныч просто споткнулся…

— В любом случае, просто так сидеть нельзя, у меня работа, в конце концов, у тебя учеба и мама… Она волнуется, наверно…

Судя по кривой ухмылке, в последнее Ванька вообще не верит, но молчит. И я замолкаю, ловя себя на том, что жду с надеждой, когда он предложит варианты выхода из ситуации. И, едва понимаю, чего хочу от десятилетнего ребенка, сама от себя офигеваю. Блин, кто тут у нас взрослый, а?

Надо по-взрослому поступать… В полицию все же надо. Не в то отделение, куда я ходила, а в центральное, значит. Или сразу в прокуратуру… Ну не может такого быть, чтоб все везде было куплено! Отдам эту флешку следователю и все. Все тут же прекратится!

Если она такая ценная, пусть за нее органы правопорядка отвечают!

Чего я , в самом деле, с ума-то сошла, бегать принялась? Это все Ванька со своей паникой… И Иваныч… Старый и малый… Если бы их не послушалась, а сразу пригрозила тем страшным мужикам полицией, раскричалась бы, подняла шум… Не в лесу же мы, в общественном месте…

— Надо посмотреть, что на флешке, Ань, — прерывает мои размышления Ванька, — а потом решать, куда ее сдать. И кому.

— А где смотреть? И надо к Иванычу, узнать, что с ним, если уж звонить не хочешь…

— В клуб надо, там глянем, — отвечает Ванька, — а к Иванычу лучше не ходить. Могут сидеть там. Просто звякни Вовчику, но не говори, где мы. И долго не говори, чтоб не отследили.

— Откуда ты этого набрался? — удивляюсь я, а Ванька только снисходительно и очень по-взрослому усмехается, сразу делаясь года на три старше.

— Я ж не в лесу живу…

Мне ужасно хочется спросить, где у нас “не в лесу” десятилетние дети получают такие знания, но вовремя торможу. И без того дура дурой же, совсем от жизни отстала. У нас с Ванькой разница больше десяти лет, понятно, что это громадная пропасть между поколениями. Я в его годы вообще была девочка-одуванчик, домашняя, воспитанная бабушкой и дедушкой… А он, словно молодой хищный зверек, прекрасно знающий законы джунглей, в любой момент готов окрыситься. И в то же время это ребенок, маленький и одинокий… Вот как определить свое к нему отношение? Сейчас у нас явно не тандем взрослый-ребенок. Мы скорее друзья по несчастью, партнеры.

Докатилась, Анька, молодец…

— Ладно, двинули в твой клуб, посмотрим, из-за чего такой кипиш.

Глава 18

Через час, разглядывая фото, записанные на флешке, я понимаю, что вообще ничего не понимаю.

Честно говоря, когда шли еще в компьютерный клуб, в голове всякие мысли крутились, что там может быть. Вплоть до расчлененки и детского порно. Я даже прикидывала, как убрать от экрана Ваньку, если хоть намек на подобное засеку.

Но вот сейчас, оторопело просматривая фото мужиков, спокойно выпивающих за столом, жарящих шашлыки, удящих рыбу, лапающих, но довольно невинно, женщин с вполне определенными лицами и одеждой, я понимаю, что причина нашего преследования никак не может быть в этой флешке. Ну просто тут не за что зацепиться, вот реально!

Примерно половину всех фото занимают непонятные фотки документов. Я честно пытаюсь вчитываться, но ничего не могу разобрать. Наверно, какой-то умелец сможет все почистить, увеличить резкость и так далее, но для меня все сливается. Да и сама суть документов теряется за дикими канцеляритами, которыми перенасыщен тот текст, что еще возможно разобрать.

— И че там? — Ванька, благоразумно удаленный мною в самом начале просмотра, естественно, теряет терпение и лезет под локоть, — о! Тот дядька, которого я ткнул…

И тут же ойкает, замолкая.

А я разворачиваюсь к нему, медленно-медленно, искренне надеясь, что ослышалась. Ну, или что сейчас будет какое-то лайтовое объяснение. Не то, что сходу в голову залетает.

Смотрю на Ваньку, молча, тяжело.

Вокруг нас матерятся школьники, играя в стрелялки и взрывалки, все в наушниках, все заняты собой, а потому нас никто не слышит.

Я смотрю на Ваньку. И понимаю, что надежда моя на то, что ослышалась, тает. Умирает просто.

Он опускает взгляд, пыхтит, кусает губы, а затем, не выдержав зловещей паузы, взрывается:

— Ну а че? Он сам! Встал! И полез! Хватать стал! Я и ткнул!

— Ткнул? — вычленяю я основное.

— Ага… — сопит он расстроенно, — ножом…

— Который Иваныч дал?

— Ага…

У меня нет слов. Верней, слов много, но вот литературных и вменяемых — нет. Конечно, тянет высказаться, да и можно было бы это сделать, тут и не такое заворачивают засранцы, младше Ваньки даже, но я держусь. Проявляю силу воли, иначе чем буду отличаться от всех остальных взрослых, которых этот мелкий пакостник встречал на своем пути?

— Пошли.

Мы выходим из компьютерного клуба, находящегося в полуподвальном помещении ближайшей к дому Иваныча школы, добираемся до замусоренного скверика со следами жизнедеятельности местных выпивох и собаководов, отыскиваем более-менее чистую лавочку.

Я устанавливаю Ваньку перед собой, сама сажусь, предчувствуя, что мне стоит это сделать. И приказываю:

— А теперь с самого начала, подробно. И без утаек, Вань.

— Да уже и нечего говорить… — отводит он взгляд, но я раздраженно цепляю его за подбородок, настойчиво поворачиваю к себе.

— В глаза. И без утайки. Иваныч уже из-за тебя пострадал.

Упоминание Иваныча действует, Ванька поджимает дрогнувшую губу, вздыхает. Я на мгновение испытываю укол совести, потому что не надо так с ребенком, но тут же мыленно шлепаю себя по щеке. Этот засранец заслужил хорошей порки, на самом деле. В первую очередь, за вранье. Пусть почувствует хоть немного того ужаса, который испытываю я. Понятно, что дети не могут в полной мере оценить уровень опасности, хотя с этим-то у Ваньки как раз полный порядок, но, видно, где-то провис в логике и мышлении, раз столько нового узнаю с каждым откровением.

Засранец, посопев и покусав губы, начинает все же говорить:

— Ну… Я реально все рассказал… Я в самом деле чисто случайно увидел дядек с деньгами, и они реально меня закрыли… Я орал-орал, тут один из них, вот этот, на фотке, заходит, говорит : “Че орешь?” и замахивается на меня! Я увернулся, случайно нож в кармане, сложенный… Вытащил , как Иваныч учил, незаметно, и снизу в живот…

— Тоже, как Иваныч учил? — обреченно уточняю я, и Ванька кивает:

— Да… Снизу, и не рукой, а всем телом чтоб удар…

Закрываю глаза на мгновение, офигевая от услышанного и ощущая, как волосы на затылке начинают шевелиться.

— А он захрипел, зацепился за стул и свалился… — продолжает Ванька, уже спокойнее, даже с азартом, словно игрушку рассказывает какую-то, активно жестикулирует, — и башкой грюкнулся об пол! Там звук такой был! Ну, я нож вытащил и отскочил, Иваныч говорил, что кровь может брызнуть на руку, надо отходить…

Иваныч, чтоб тебя… Ох, выскажу, когда увижу… И лучше бы тебе прикинуться без сознания…

Как же я так упустила момент, когда милое общение старика с парнишкой переросло в обучение коммандос? Сама виновата, дура… Надо было нож этот изъять сразу, как увидела… И Иванычу строго запретить забивать голову ребенка всякой опасной ерундой…

— Я отошел, нож убрал, а крови там толком и не было, кстати… Только на лезвии чуть… — продолжает, как ни в чем не бывало, Ванька, — а потом его обыскал, хотел ключи взять, чтоб выйти из офиса, да и услышать могли, он так падал, с грохотом… Надо было быстро… Вот в кармане нашел телефон свой и ключи. И флешку эту…

— Ванька… — прерываю его, — ты точно все мне рассказал? Больше ничего не было? Точно?

— Да-да! — кивает он и глаза делает честные-честные…

Я всматриваюсь какое-то время, пытясь найти признаки вранья, но ничего не вижу. Даже если и обманывает… Черт, ну вот какой из меня воспитатель? Какого фига вообще?..

Но это так, вопросы в пустоту, в космос.

Решить нашу проблему это не поможет. Значит, надо отставить в сторону и потом повыть на луну, жалея себя, дуру, впершуюся по самые помидоры в проблемы чужого ребенка…

А пока найти того, кто поможет решить. Потому что я не вывожу, определенно не вывожу…

— Так, что ты про отца своего знаешь?

— Нефиг! Не хочу про него! — Ванька отворачивается, щерится, словно мелкий хищник, но я не в том настроении, чтоб это все выслушивать и успокаивать его. Довел уже своим враньем и недоговорками! Мне страшно подумать, что тот мужик может быть мертв… Хотя, вряд ли.

Припоминаю слова преследователей Ваньки той ночью. Они не выглядели прямо очень озабоченными, думаю, если б на руках труп имели, то по-другому бегали…

Значит, все не так страшно. Или это я себя так успокаиваю?

В любом случае, пора ребенка сдавать родителям, пусть они с ним занимаются. Попробовать, по крайней мере, стоит.

На мать надежды никакой, это можно сразу мальчишку в полицию вести и вешать на него всех собак.

Отец Ваньки, по отзывам Иваныча, серьезный человек… Может, поможет? Хотя бы сына прикроет от колонии… Во сколько сейчас в колонию сажают? И почему я вообще об этом думаю? Боже… Давно ли моя жизнь была простой и понятной? Предсказуемой?

Я смотрю я на Ваньку строго и прерываю его истерику коротким:

— Рот закрыл. Быстро говори, где можно отца найти. Знаешь?

— Нет! — и глаза вниз.

— Знаешь. Говори.

— Нет! Он все равно не поможет! Он даже не знает про меня!

— Ну вот и пришло время узнать.

Глава 19

— А он точно здесь может быть? — я с сомнением рассматриваю облезлую вывеску спортклуба “Арсенал”, расположившегося на втором этаже старого, еще семидесятых годов постройки здания магазина.

Когда-то это место называлось “Эластиком” и продавало промтовары типа резиновых “мыльниц” и страшных, как вся моя жизнь, пупсов. А после наступления благословенного времени капитализма, тут привычная солянка из “Шестерочек”, “Все по 39”, аптек и прочего. И вот, на втором спортклуб приютился.

С опаской заглядываю внутрь, наблюдаю лестницу, довольно крутую, пропадающую в черном провале неосвещенного коридорчика. Страшно, блин…

Поворачиваюсь к насупленному Ваньке, с независимым и гордым видом пинающему выщербленную тротуарную плитку.

— Здесь, — наконец, соизволяет он ответить, — пацаны говорили, каждый вечер тут…

— Место странное… — высказываю я сомнения, оглядываясь.

На город опускается вечер, уже восемь скоро, еще очень светло, начало лета все-таки, но все равно не по себе.

Мы не в Крестах, а в Новом городе, но место все равно не очень презентабельное. И как-то не сильно похоже, что человек, привыкший проводить тут время, способен чем-то нам помочь… Или Иваныч ошибся в его определении? Может, когда-то давно этот… как его… Хазар и был крутым, но время его, судя по всему, прошло…

— Нормальное место, — оттопыривает губу Ванька, — это его клуб, пацаны говорили…

— Что-то дофига твои пацаны знают, — кошусь я на него, — может, врут?

Это я так завуалированно намекаю на лапшу на ушах Ванькиного авторства, если что. Потому что после всего, что он уже успел сделать и мне не сказать, берут сильные сомнения, и никак я их не выветрю из подсознания.

Очень уж сильно Ванька не хотел мне выдавать адрес отца, прямо сопротивлялся козликом бодливым, уверяя, что вообще не в курсе, что не видел и не знает…

И только когда я пригрозила, что прямо сейчас встану и пойду в полицию и плевать мне на все, упертый засранец сдался.

Выдал адрес.

И молчал всю дорогу, пока мы ехали сюда на троллейбусе, радуясь, что проездные не потеряли ни я, ни он.

И теперь, глядя на затрапезную вывеску спортклуба, который, по Ванькиным уверениям, принадлежит Тагиру Хазарову, поневоле подозреваю обман.

Может, мелкий хитрец предполагал такую мою реакцию и надеялся, что струшу и не пойду туда?

— Не врут, — бурчит Ванька, — все в городе знают, где у Хазара клуб…

— Очень странное место… Я как-то думала, что у него все более… презентабельно…

— А нахера ему? — удивляется Ванька, — он же для себя, а не для бабла.

— Это что еще за “нахера”? — строго поправляю я его, — прекрати сейчас же!

— Ага, а тебе можно, значит?

Так… Налицо педагогический коллапс. И не вовремя сейчас.

Пару секунд размышляю, надо ли еще что-то говорить, потом признаю свое полное поражение. Нечего было и начинать, блин.

— Ладно… Стой здесь, понял? Если через полчаса не выйду…

— Ань… — Ванька неожиданно цепляется за меня, смотрит напряженно, — не ходи. Ну не надо тебе туда… Я дурак… нахера сказал?

— Прекрати ругаться… — на автомате опять делаю замечание, а сама растерянно смотрю в его глаза. На мокром месте, что ли? Это еще что за новости… Боится тут остаться? — Не бойся… — тяну его к себе, отвожу в сторону, к небольшим скамейкам в тени раскидистых кустарников, — я быстро, ну что ты… Просто узнаю, там ли он… И приду за тобой… Ты и не успеешь испугаться…

— Да я не за себя боюсь, дура! — рявкает раздраженно Ванька и вырывает у меня локоть, — нечего тебе там делать! Сам пойду!

— Придумал тоже, — удивляюсь я, пропуская мимо ушей “дуру”, все равно в плане установления границ и воспитания полное фиаско, — ты маленький…

— А ты прям большая! — парирует Ванька, выдыхает, садится рядом со мной на лавку, трет макушку с досадой, — нафига я вообще… Тоже дурак… Нечего тебе там делать… Не хотел же…

— А что за пацаны тебе рассказали? И давно знаешь про… это место? — решаю я не торопиться, все равно десять минут туда, десять сюда погоды не сделают, а так может буду понимать, к чему готовиться, раз уж на Ваньку неожиданная откровенность напала.

— Год знаю, — сухо отвечает он, — случайно тема зашла за Хазара… В школе старшие курили, терли, что надо к нему, сюда, типа, тут реально учат, а не просто танцы… Я имя услышал и спросил…

— Хотел встретиться? — спрашиваю я аккуратно, помня, насколько эта тема непростая для него. И что сейчас может быть взрыв.

Но Ванька меня удивляет в очередной раз.

Он кивает и говорит спокойно:

— Хотел встретиться… И завалить его, тварь.

Ох… Я молчу, только глупо хлопая ресницами и не понимая, как реагировать на это. Переубеждать? Воспитывать? Говорить, что так нельзя? Ага… Воспитательница, блин…

— Вань… — аккуратней, Аня, аккуратней… — а ты не думал, что мама могла… чуть-чуть преувеличить? Или ты не так понял просто…

— Все я так понял! Все понял! — Ванька взрывается, но я ожидаю этого, потому успеваю перехватить худенькое тельце и сжать в объятиях.

— Ладно, ладно… Прости… Давай… Давай сначала поговорим с ним все же?

Он сопит мне в плечо, дышит тяжело, весь напряженный и злой. Я держу, перебарывая сопротивление. И не говорю больше ничего, почему-то безотчетно понимая, что сейчас не слова нужны, а тепло человеческое. Его давно не обнимали. Он совсем один в этом мире, защитник, герой, безумно маленький и безумно отчаянный… Как же меня угораздило? Вот так, сразу и наотмашь?

Вскоре Ванька перестает сопротивляться, чуть обмякает, и я тихо говорю:

— Вань… Надо идти мне.

— Я боюсь, что ты уйдешь… И не придешь больше… — говорит он жалобно, и его чистые детские интонации режут наживую, вспарывают грудь слезами, — что он и с тобой сделает… Что-то… Не поможет он нам, Ань… Он тварь.

— Надо попробовать, Вань, — шепчу я, — и к тому же я умею драться, веришь? Я его сама убью. Или тебе оставлю, договорились?

Понимаю, что поступаю неправильно, что нельзя это поощрять… Но я уже говорила, что нифига не воспитатель? И сейчас просто выдаю то, что чувствую, искренне. И Ванька это понимает. И верит.

Кивает, отрывается от меня, вытирает нос кулаком.

— Я тут посижу. Через полчаса если не выйдешь, буду в ментовку звонить. Пусть меня берут и клуб этот выворачивают наизнанку…

— Договорились, — киваю я.

Встаю и иду ко входу в клуб, стараясь шагать твердо и не показывать, насколько отчаянно трушу.

Черный провал лестницы пугает, но отступать нельзя.

Ванька смотрит.

____________________________

а потом она приходит,

смотрит темным, в дверь стучится.

ты с ней и не вместе вроде

так. горошина, частица.

оттиск прошлого печальный

блик на волнах отсверкнувший

луч потерянный случайный

ветер , на плече уснувший.

и ты смотришь и не веришь

что такой была когда-то

и какой шкалой замеришь

ощущения распада?

ты забыла зачеркнула.

ты другая, ты умнее.

а она пришла, вернула

вздох от приоткрытой двери.

все логично, все в природе,

всем хватает и не мало...

лишь во сне к тебе приходит

та, которой ты не стала.

М. Зайцева 03.05. 2020.

Глава 20

Первый раз меня тормозят буквально на пороге в спортклуб, в самом верху длинной темноватой лестницы.

Парень, ровесник мой примерно, открывает дверь прямо перед моим носом, не глядя, шагает в проем сбивает с ног и чуть не прекращает таким образом едва начавшийся квест.

Чудом умудряюсь зацепиться за перила и не обрадовать задницей жесткую лестницу.

Парень тормозит на полном ходу, удивленно пялится на меня, словно инопланетянку углядел, затем говорит без особого сожаления:

— Прости, не думал, что тут кто-то есть…

— Ничего… — хриплю я, придя в себя и намереваясь обойти препятствие, но парень не пускает:

— А ты не перепутала двери?

— Вроде, тут только одна дверь, — пожимаю я плечами, — не перепутаешь… Это же спортклуб?

— Он самый… — парень отшагивает назад, приглашая таким образом пройти в помещение.

Пользуюсь этой возможностью, захожу, оглядываясь с любопытством.

Никогда не была в таких местах. Я вообще спортклубы не посещала ни разу, как-то не сложилось, но в кино и рекламе видела, конечно же.

Так вот, реальность далека от того, что успеваю себе нафантазировать.

Помещение небольшое, стены выкрашены в синий цвет, такой предбанник со стульями. Дальше одна дверь, сейчас закрытая. И все.

Как-то вообще неприветливо и неинформативно. Ясно, что с улицы тут никого не ждут.

Парень, между тем, вытащив меня на свет, не скрываясь, пялится. Взгляд его настырный, не особо приятный, и потому я решаю не тянуть, а сразу взять быка за рога.

— Мне нужно…

Но парень перебивает меня:

— У нас нет женских групп, и даже раздевалки женской нет. Так что не по адресу, малышка.

Я, пропустив малышку мимо ушей, хотя в другой ситуации показала бы, что я кто угодно, только не малышка, упрямо договариваю:

— Встретиться с хозяином клуба.

Выражение глаз парня меняется, теперь он смотрит с подозрением.

— Зачем?

— По личному вопросу, — спокойно поясняю я, а затем, спохватившись, что Ванька мог неверную информацию предоставить, или что здесь несколько владельцев, уточняю, — мне нужен Тагир Хазаров.

— Зачем?

Заело его, что ли?

— По личному вопросу, — упрямо повторяю я, складывая руки на груди и с вызовом глядя на парня. — Где могу его увидеть?

— Тут вопрос другой, малышка, — скалится парень, — захочет ли он тебя видеть. Ты, если что-то предлагать собираешься, то сразу мимо. Его не заинтересуют… услуги. Любые. И товары. Любые.

Откуда ему знать? И вообще… У меня время поджимает, а я тут его теряю на объяснения с человеком, возможно, вообще не причастным к Хазарову!

— Я не собираюсь ничего предлагать, — холодно отвечаю я, — скажите, где могу его увидеть, и я пойду. А если не можете, то просто так пройду.

— Не пройдешь, малыш, — качает парень головой, — в зал только через раздевалку мужскую.

Пожимаю плечами: он меня испугать, что ли, так хочет? Может, рассказать ему, как ставится мочевой катетер мужчинам? И сколько я их поставила за свою карьеру реанимационной медсестры?

— Ничего страшного, я попробую, Хазаров в зале сейчас? — пытаюсь обойти парня, но он загораживает проход.

— Не торопись. Скажи, как зовут, я у него спрошу.

— Мое имя ему ничего не скажет. Но, если необходимо, скажи, что я хочу встретиться с ним по поводу его сына.

Парень раскрывает рот, осматривает меня еще раз, теперь уделяя особое внимание фигуре. Живот, что ли ищет? Черт… да сколько можно?

— Сама скажу, — решаю я, неожиданно подныривая под его локтем и толкая дверь в раздевалку.

За спиной слышится:

— Куда, блин?

Но я умею быть шустрой.

В раздевалке, кстати, вообще обычной, больше похожей на школьную, с деревянными лавками , вешалками, прибитыми к стене, с висящей на них одеждой, никого нет, только в конце длинного помещения слышится шум воды. Душевая, наверно.

Быстро иду к еще одной двери, в этот момент душевая открывается, являя моему взгляду здоровенного голого мужика, кажущегося одетым из-за обилия шерстяного покрова. Зимой, должно быть, тепло человеку, повезло прямо…

Он застывает в изумлении, разглядывая меня, а затем и забежавшего следом парня:

— Серый, твоя, что ли?

— Не, — досадливо отвечает тот, — Хазара, походу.

Мужик степенно кивает и топает мимо, нисколько не стесняясь. Его впечатляющие верительные грамоты покачиваются при ходьбе, а на шерсти блестит влага.

Блин… Жмурюсь на мгновение. Как это все теперь развидеть?

Краем глаза отслеживаю направляющегося ко мне парня с выражением на лице и дергаю дверь в зал.

По инерции делаю несколько шагов, оглядываюсь, стремясь сразу обнаружить нужный мне объект.

Проблема в том, что я не знаю, как выглядит Тагир Хазаров, даже приблизительно. Ванька темный, наверно, его отец тоже брюнет… Но не факт.

Помещение одно и очень большое, судя по всему, выкуплен весь второй этаж бывшего магазина и оставлены только несущие столбы. Все остальные перегородки снесены.

Интерьера никакого нет, все грубо, нарочито функционально, серые бетонные стены, с кое-где проглядывающей кирпичной кладкой, пол, покрытый чем-то темным и практичным. Из-за вечернего, но не ночного времени, здесь довольно оживленно: в центре, на ринге, идет спарринг, слева, на выставленных в два ряда спортивных тренажерах, полно народу, справа, на низких матах, с хеканьем бросают друг друга на спину мужики. В дальнем углу несколько человек лупят по грушам разных размеров и конфигураций.

По стенам — длинные деревянные лавки, на которых сидят спортсмены и валяются какие-то тряпки, похоже, футболки и другая одежда.

Все крайне брутально и аскетично. Это не спортклуб из рекламных плакатов, тут никто не задумывается о клиентоориентированности. Здесь даже слов таких не знают, наверняка.

И ни одной женщины. Вообще.

На меня сразу смотрят несколько человек, и даже тишина наступает в ближайшем пространстве.

Неуютно. Хочется поежиться, закрыться, очень уж атмосфера тут… маскулинная.

Дышать тяжело даже.

Но меня ждет Ванька, а значит времени на привыкание нет. Да и не надо мне этого.

— Мне нужен Тагир Хазаров, — громко говорю я в пространство, ни к кому персонально не обращаясь, — где я могу его найти?

Слышу хлопок двери позади, и взгляды мужиков, как по команде, перемещаются за мою спину.

— Блин, ну я же сказал подождать! — парень, что разговаривал со мной только что, с досадой выдыхает и приказывает, — стой тут.

Я киваю, стараясь не реагировать на внимательные взгляды, которых становится все больше и больше по мере того, как информация о появлении в истинно мужском мире женщины докатывается волнами все дальше.

Очень сильно не по себе. Так смотрят… Они что, женщин никогда не видели?

Парень, легко скользнувший куда-то в сторону татами, выныривает из-за спин спортсменов и машет мне, чтоб подошла.

Я иду, а мужики поворачиваются следом, как флюгеры, рассматривая теперь меня сзади. Зад горит. Да чтоб вас!

Злюсь на дурость и нелепость ситуации, сжимаю губы, выпрямляюсь, впрочем, стараясь особо не вертеть бедрами. Им и без того слишком много внимания.

Следом за парнем, которого шерстяной великан назвал Серым, прохожу через половину зала и торможу перед лавкой у стены.

На ней сидит полуголый татуированный мужик лет сорока примерно, темноволосый, небритый и не особо довольный, судя по выражению лица.

Он занят стягиванием с рук спортивных бинтов, волосы мокрые от пота, грудь и плечи тоже блестят, словно маслом смазанные.

Заметив меня, мужчина вскидывает голову и режет внимательным, напряженным взглядом. Меня на мгновение продирает холодом от ледяного выражения его глаз, впрочем, быстро сменившегося на безразличие.

— Я с ней не спал, — коротко говорит он Серому, стоящему за моей спиной, — проводи девушку на выход.

Серый кладет мне на плечо тяжелую ладонь, но я дергаюсь, сбрасывая руку, выступаю вперед и говорю:

— Я не претендую. Вы ошиблись.

Он бросает бинты на лавку, откидывается на стену, разглядывает меня изучающе:

— Ты говорила про сына.

— Да, — киваю, — про Ивана. Пересветова. Знаете такого?

А сама внимательно всматриваюсь в его лицо, ища хоть какой-то отклик. И не получаю его. Мужик равнодушен, взгляд холодный, каменный.

— Нет. Серый, проводи…

Серый пытается опять сграбастать меня за плечо, но я уже наученная опытом, уворачиваюсь, делаю еще шаг к мужику и настойчиво повторяю:

— Иван Пересветов. Десять лет. Ваш сын. Его мать — Тамара Пересветова, помните такую?

— Нет, — равнодушно роняет он, опять смотрит на Серого.

— Подождите! — я снова пытаюсь увернуться от руки парня, но он тоже учится, а потому второй раз не удается провернуть тот же фокус, — да подождите! Как не знаете? Она говорит, что ее сын от вас! Что вы ее… Черт! Да подожите!

Серый сжимает крепче за плечо, пытясь увести, но я не могу так быстро сдаться! Это наш единственный шанс! Он должен вспомнить! Он должен же… Как же так?

— Послушайте… — быстро начинаю говорить я, настойчиво глядя в непроницаемые темные глаза Хазарова, — хотя бы посмотрите на него… Я была уверена, что вы в курсе… Нам очень нужна ваша помощь, понимаете? Очень!

— Не мои проблемы, — равнодушно говорит он, — если ребенок болеет, то есть фонды и всякие сборы. Необязательно врать.

— Я не вру! Не вру!

— А ну, пустил ее!

Маленький темноволосый сгусток ярости врывается между мной и Серым, да с такой силой, что парень отпускает мое плечо и отступает назад.

А Ванька, который, естественно, даже и не подумал слушаться и ждать оговоренные полчаса на улице, заслоняет меня спиной и злобно смотрит на Хазарова.

Я не успеваю ничего сказать, только рот раскрываю беспомощно, с ужасом наблюдая, как в руке у Ваньки появляется нож!

Да боже мой!

— Ванька! Ты с ума сошел? Дай сюда!

Я пытаюсь забрать у него оружие, но мелкий защитник выворачивается, смотрит злобно на Хазарова и шипит сквозь зубы:

— Не трогать ее! Убью!

И еще говорит кое-что, за что надо непременно по губам надавать. Потом, наедине.

Хазаров, нисколько не напрягаясь от ножа в пальцах десятилетнего ребенка, разглядывает его внимательно.

— Это он, что ли? — переводит взгляд на меня.

— Да, — киваю, старательно пытаясь чуть оттеснить Ваньку. В голове молнией: “Найти и завалить хотел”... Черт! С него станется кинуться сейчас! — Извините… Он перенервничал… Ванька!

— Ничего не перенервичал! — звонко печатает Ванька, — много чести!

— Хороший нож, — кивает Хазаров, — кто делал?

— Хороший человек!

— Вижу… И пользоваться умеешь?

— Да!

— И на человека?

— Да!

Хазаров опять смотрит на меня:

— Насчет помощи понимаю теперь, да. Явно не помешает… Но я тут не при чем.

Мне в этот момент все же удается чуть оттеснить Ваньку и встать перед ним:

— Послушайте… Я понимаю, что вы не вспомнили… Но мама Вани уверена, что вы — его отец…

— Мне плевать. В этом городе сотни баб могут быть уверены, что я — отец их детей, это не имеет никакого отношения ко мне.

— Да ты… — звонко кричит Ванька, пытясь прорваться к Хазарову, но я не пускаю.

Ванька не успокаивается и рассказывает Хазарову, кто он. С выражением и фантазией.

У меня краснеют уши, а Хазарову плевать, похоже.

Он смотрит на Серого, коротко кивает, и тот активизуется, прихватывая меня опять за плечо. Тут же выступает Ванька:

— Руки от нее!

Серый показательно поднимает ладони вверх:

— На выход! — командует.

Я в таком страшном раздрае, что даже не нахожу, что сказать еще. Почему-то именно такого сценария развития ситуации не виделось. Я настолько была уверена, что Хазаров знает про Ваньку или, если не знает, то вспомнит Тамару, все же, имя редкое, что и теперь не знаю даже, что сказать, как убедить его нам помочь.

От этой растерянности теряю время, и Серый уводит нас от хозяина клуба.

Обратно, через толпу молчащих все это время мужиков.

Ванька идет впереди, ножа уже в руках нет, смотрит по сторонам с вызовом, шаг печатает твердо. Защитник мой.

А я не выдерживаю и все же оглядываюсь перед тем, как выйти из зала.

Хазаров внимательно смотрит нам вслед.

И все. Все.

В предбаннике Серый открывает дверь и кивком приказывает покинуть помещение.

Ванька спускается первым, я — за ним.

Никто не говорит ни слова, дверь просто захлопывается за нашими спинами.

Звук хлопка ударят по голове, приводя в чувство.

Я смотрю на худенькую Ванькину спину и кусаю губы от отчаяния.

Что делать-то теперь?

Куда деваться?

Глава 21

На улице Ванька поворачивается ко мне, зло сверкает подозрительно влажными глазами:

— Я тебе говорил! Говорил!

Я не отвечаю, легко привлекаю его к себе, обнимаю.

Он пару мгновений пытается выбраться и что-то еще заявить, но затем затихает и сопит, то ли пережидая мой внезапный приступ обжиманий, то ли благосклонно принимая его.

А я ловлю себя на том, что мне эта тактильность сейчас нужнее, чем ему. Начинает трясти на отходняке. Я, оказывается, здорово напряглась, а, может, и испугалась там, наверху, среди этих тестостероновых мужиков, и, особенно, под взглядом Тагира Хазарова. Б-р-р… Невольно пробирает дрожью. Жуткий тип. Тяжелый такой, сразу понятно, что характер дикий и неприятный…

Может, и хорошо, что он не имеет к Ваньке никакого отношения? Ну какой из него отец? Он больше на серийного убийцу похож или на бандита, чем на человека, который может защитить…

Быть обязанной такому зверю… Нет уж, спасибо. Он в десять раз больше возьмет, чем даст, это прямо читалось во взгляде.

Осознав, что все, наверно, к лучшему, и мы уж как-нибудь без Хазарова, я отпускаю Ваньку, он поднимает на меня грустную мордочку, шмыгает, а я, впомнив кое о чем, сурово щурюсь в ответ и молча протягиваю ладонь.

— Чего? — отступает Ванька, и по лицу его понятно, что все он в курсе, чего, просто дурачка валяет.

— Давай!

Ванька отступает еще дальше, я наблюдаю за ладошкой, инстинктивно скользящей по карману, делаю шаг вперед:

— Давай, я сказала!

— Не дам! — оскаливается Ванька, мгновенно превращаясь из маленького несчастного мальчишку в злобного пацанчика с района. Меня эта метаморфоза ужасает, хотя не должна бы, учитывая его бэкграунд.

Выдыхаю, маню его к тем самым скамейкам, с которых он стартанул мне на помощь недавно, сажусь.

Ванька становится напротив, неуступчиво глядя на меня.

— Вань… — я пытаюсь подобрать правильные, убедительные слова, — ты понимаешь, что это опасно? Все наши беды только из-за этого ножика…

— Нифига! — вздергивает он подбородок, — если б не этот ножик, я бы уже мертвый был, возможно…

— Ну, не преувеличивай… — сомневаюсь я, внутренне холодея.

— Не преувеличиваю, а преуменьшаю, — говорит Ванька, — ты не слышала, чего эти дядьки говорили! А я слышал!

Так… Сжимаю зубы, сдерживая готовую вырваться ругань… Опять новая информация! Да что ж такое? Конец этому безумию будет, или нет?

— Что они говорили, Вань?

— Ничего… — тут же идет он на попятный, сообразив, что снова трепанул лишнего.

— Ванька! — не выдерживаю я, — с меня хватит уже! Ты постоянно врешь! И меня этим подставляешь! Неужели не понял до сих пор, насколько это опасно?

— Я не вру! — повышает он голос, — я не договариваю!!! Это две большие разницы!

— Все, — поднимаю я ладони вверх, — дальше без меня.

Разворачиваюсь и иду к остановке.

И вот нисколько не играю сейчас! Любому терпению приходит конец! И моему тоже!

Почему я должна думать о нем? Кто он мне? И без того вперлась в историю, не знаю, как и выкручиваться буду теперь!

Видно, в моей походке заметно, насколько все серьезно и насколько меня все достало, потому что Ваньку пронимает.

Слышу за спиной топот, потом мелкий засранец забегает вперед и движется задом наперед, просительно заглядывая мне в лицо.

— Ань… Ну, Ань… Ну чего ты? Да там реально нечего было говорить… Да я тупо забыл, и все…

— Как до этого забыл, что человека ножом ударил? — ровно уточняю я, не тормозя, — упадешь.

— Не упаду! Я долго так могу!

Так и тянет закатить глаза от неуместного ребячьего бахвальства. Блин, я постоянно забываю, сколько ему лет, обращаюсь, как со взрослым! А он же…

— Ну, Аа-а-ань… — кошачьи глазки из Шрека очень Ваньке идут, делают симпатичную мордашку еще умильней. — Ну вот честно… Ну, давай сейчас расскажу?

— Что именно?

— Все!

— А потом еще что-то найдется?

— Не-е-е-е…

Вздыхаю, останавливаюсь, оглядываюсь в поисках места, где можно присесть, потому что от лавочек мы уже порядочно так отдалились, и замечаю темный тонированный внедорожник, пугающей громадой тихо надвигающийся на нас…

Черт!

Хватаю Ваньку за руку, толкаю в сторону тротуара, себе за спину, кидаю взгляды по сторонам, прикидывая, куда рвать в первую очередь и у кого просить помощи в случае чего.

Может, это и тупо, каждой непонятной машины опасаться, но я с некоторых пор пуганая до жути.

Внедорожник, водитель которого, судя по всему, понял, что его засекли, ускоряется и тормозит аккуратно возле нас.

Ванька с шипением втягивает в себя воздух, рвется вперед:

— Анька, пусти! Пусти меня!

Но я не собираюсь опять прятаться за спиной десятилетнего мальчишки, это смешным уже становится, а потому просто отталкиваю его подальше за себя.

Убежать никуда не получится, улица по-вечернему пустынна уже и даже темнеть начинает. И рядом никаких закоулочков, новый город, все-таки, не старый, с его бесконечными лабиринтами… Тут куда ни беги, все на виду будешь.

Тонированное стекло с переднего пассажирского сиденья опускается, и я вижу веселую физиономию Серого, того самого парня, что буквально десять минут назад вытолкал нас из спортивного клуба.

— Подвезти? — улыбается он лучезарно.

Я не отвечаю, напряженно вглядываясь в тонированное стекло заднего сиденья. Там точно кто-то сидит…

Глава 22

— Не надо нас подвозить, иди нафиг! — ну кто бы сомневался, что Ванька не воспользуется моим временным ступором и не выступит!

Боже! Как этот ребенок дожил до своего возраста с таким характером???

Я торопливо пихаю его локтем опять за спину и вежливо отвечаю:

— Нет, спасибо, мы как-нибудь сами.

В этот момент опускается стекло на заднем сиденье и — сюрприз, который не сюрприз! — оттуда на нас смотрит Хазаров.

Его темное лицо в полумраке салона смотрится еще темнее, а глаза — чернее. Словно дьявол из преисподней, ей-богу.

— Садись в машину, — коротко командует он.

И, блин, я делаю шаг вперед прежде , чем успеваю осознать происходящее.

Протягиваю руку к дверце, но Ванька в этот момент опять ввинчивается вперед и, отвечая Хазарову таким же жестким и неуступчивым взглядом, коротко режет:

— Нет. Вы нас не стали слушать! Вот и теперь нехер.

Я коротко ругаюсь про себя, прекрасно понимая, что нельзя с такими людьми так говорить, и что никакой скидки на возраст ребенка не будет, если Хазаров сейчас решит обидеться…

Но в этот момент Хазаров неожиданно… улыбается! Его зубы белеют в темноте салона, тоже не особенно украшая темное лицо, наоборот, вводя в еще больший ступор. Оно еще и смеяться умеет???

— А это даже может и быть… — бормочет он, а затем переводит взгляд на водителя.

Серый тут же покидает машину, обходит ее и открывает перед нами заднюю дверь.

— Не пойду! — рычит Ванька, и Серый, коротко глянув на Хазарова и , похоже, получив молчаливое разрешение, легко и на удивление деликатно запихивает Ваньку в машину. Ну и я за ним, конечно же, сажусь, уворачиваясь от протянутой, чтоб помочь, руки.

На заднем сиденье просторно, может поместиться еще три таких, как я, так что мы с Ванькой жмемся к двери, а Хазаров сидит, развалившись и пристально нас разглядывая, словно неведомых и забавных зверушек в зоопарке, у противоположной.

— Анька, пошли, — Ванька, поймав воинственную волну, никак не угомонится, скалит зубы, словно волчонок на матерого зверя, который, пусть и боясь и поджимая хвост, но готов дать отпор из всех своих небольших силенок, но я его коротко урезониваю:

— Подожди. Надо поговорить. Мы же за этим сюда ехали.

— Это ты ехала, — огрызается Ванька, — а я сразу говорил, что не поможет! И кто прав оказался?

— Почему ты думал, что не помогу? — неожиданно задает вопрос Хазаров, и Ванька отвечает быстрее, чем я, наполненная самыми дурными предчувствиями, успеваю ему рот закрыть:

— Да потому что ты урод! Мамку мою мучил!

За рулем коротко изумленно хрюкает Серый, а я, беззвучно охнув, тыкаю Ваньке в бок пальцем. Но он не тормозит, похоже, желая высказать все, что думает по поводу Хазарова:

— Если бы не Анька, я бы не поехал никогда! Потому что твари, которые женщин насилуют, должны в тюрьме сидеть! И помощи от них никакой быть не может!

Серый за рулем издает еще один странный задушенный звук, я вижу в зеркале заднего вида его совершенно офигевшие глаза, и торопливо закрываю Ваньке рот. Уже не думая, как это выглядит со стороны.

— Простите его, — тихо говорю Хазарову, с невозмутимой физиономией выслушивающему обвинения в свой адрес, — это ребенок…

— Но тот, кто ему это все говорил, явно был взрослее… Так? — Хазаров склоняет голову, и что-то в этом жесте невыносимо знакомое чудится, я даже моргаю изумленно, — кто тебе сказал, что я… изнасиловал твою мать?

— Мама… — мычит сквозь мою ладонь Ванька, злобно вращая глазами.

— Отпусти его, пусть говорит, — лениво машет рукой Хазаров, — я хочу знать подробности.

— Не будет никаких подробностей, — рычит осовбожденный мной Ванька, — нефиг.

— Когда кого-то обвиняешь, пацан, — спокойно отвечает Хазаров, — да еще и в таком… То неплохо бы иметь доказательства…

— Моя мать не врет!

— Это мамка сказала тебе, да? Как, говоришь, ее зовут?

— Тамара, — вступаю я, — Тамара Пересветова.

Хазаров молчит, лицо его нейтрально, а по глазам видно, что вспоминает, перебирает в памяти… И, наконец, мотает головой:

— Не помню такой… Серый, поехали. Адрес говори, — обращается он к Ваньке.

— Какой еще адрес?

— Твой. С мамкой твоей хочу поговорить…

— А больше ты ничего не хочешь? — шипит Ванька, — не надо с ней говорить! Она о тебе и слышать не может!

— Однако, сказок про меня тебе наплела…

— Это не сказки! Она не врет!

— Вот и проверим…

— Послушайте, — вступаю я торопливо, — понимаете, у нас сложная ситуация… И у его мамы нас могут… Его могут ждать… Опасные люди…

Хазаров усмехается опять, и его белый ровный оскал похож на звериный:

— Правда? Опасные? Серый, слышал?

— Ага, — ржет за рулем Серый, — памперсы надо не забыть надеть!

Я перевожу взгляд с веселящегося водителя на серьезного Хазарова и выдыхаю…

Ну, ситуация стронулась с тупиковой точки, это уже хорошо…

Наверное…

Глава 23

На подъезде к бывшей въетнамской общаге Ванька начинает заметно нервничать. Он, собственно, и до этого не сильно спокойный сидел, ерзал, дулся, бросал на Хазарова злобные, жутко кровожадные взгляды, заставляя меня буквально обмирать от волнения и дурных предчувствий еще одного скандала. Очень уж Ванька непримиримым засранцем оказался, прямо с места же не сдвинешь… Ляпнет сейчас что-то вообще неприемлемое, и все, выкинут нас из машины на полном ходу… Есть, все же, вещи, которые ни один человек терпеть не будет, даже самый выдержанный. А Хазаров, несмотря на общее впечатление спокойствия и даже какой-то монолитности, на мой взгляд, вообще не выдержанный… Есть в нем что-то, оторопь вызывающее и заставляющее в его присутствии относиться предельно аккуратно к своему поведению и своим словам.

Но это взрослого человека касается, а ребенок же — это вообще другое, тем более такой, как Ванька, уже показавший, какая он бомба с часовым механизмом. Не поймешь, когда рванет и что из всего этого получится…

Хорошо, что Хазаров вообще, казалось, на его взгляды и вызывающее поведение внимания не обращал. Спокойно смотрел в окно, даже задумчивость какая-то появилась в непроницаемом лице.

Не то, чтоб я наблюдала активно, но посматривала. Чуть-чуть.

Очень уж ситуация в машине сложилась напряженная, и Хазаров вообще никаких движений не делал для ее разрешения.

Несмотря на это, половину дороги я всерьез прикидывала, какими словами рассказать ему о нашей с Ванькой беде. Раз уж шанс такой хороший, зачем его упускать?

И даже рот раскрывала… Но затем, взглянув на мрачное лицо Хазарова, отказывалась от этой идеи. Да и не представляла, что именно сказать, с чего начать…

В итоге трусливо отложила разговор на потом. Вот выяснится, что Ванька прав, и сразу повод найдется…

А если выяснится, что Ванька не прав… Тогда другими словами будем пытаться, другим поведением. Давить на жалость, например…

В принципе, я готова была и к этому, потому что так и не придумала, как вывернуться из происходящего своими силами. Ну не прятаться же все время, в самом деле!

Мне на смену завтра, у меня своя жизнь, работа, и никакой готовности, а, главное, желания, это все терять… Непонятно, по какой причине.

А тут… Даже если Хазаров не отец Ваньки, то что помешает ему просто помочь? Ну есть же в нем что-то человеческое, раз решил проверить информацию?

Да и взгляды бросал всю дорогу на Ваньку такие… своеобразные… Если я хоть что-то понимаю, интерес в нем мы смогли разжечь, а это уже много.

Ванька суетливо посматривает то на непроницаемое лицо Хазарова, то в светящиеся окна общаги, прикусывает губу, ерзает, а затем все же не выдерживает:

— Мать со смены с утра пришла сегодня… Спит, наверно…

— Ничего, разбудим, — невозмутимо отвечает Хазаров.

— Она… Крепко спит…

Хазаров никак больше не комментирует, а Ванька краснеет, замолкая и тяжело вздыхая.

И я в этой ситуации ничем ему помочь не могу, к сожалению.

То, что Тамара уже с утра на жоре и вообще саму себя может не вспомнить, а не то, что мужика, с которым десять лет назад что-то у нее было, пусть и, по ее словам, неприятное — очень даже вероятное развитие событий.

Как и то, что Ваньке сейчас уже безумно стыдно и неловко, и не хочется, чтобы кто-то, а тем более Хазаров, видел мать в таком состоянии.

Но мы тут сторона, ничего не решающая, так что просто плывем по течению.

— Лифт сломан, — коротко говорит Ванька в подъезде, Хазаров и на это никак не реагирует, а Серега молча идет вперед и включает фонарик сотового.

Мы поднимаемся в полной тишине, только хруст мусора под ногами раздается.

Если и есть у кого-то из мужчин комментарии по поводу места действия, то они их держат при себе. И правильно делают, потому что, судя по пыхтению Ваньки, ему очень мало нужно, чтоб взлететь в гневе.

Дверь в квартиру приоткрыта, и Серый, глянув на Хазарова, молча шагает первым.

Следом пытается рвануть Ванька, но Хазаров оттесняет его себе за спину и движется следом за своим водителем.

Я замыкаю.

В квартире в нос бьет удушающий запах бедности. Причем, такой, безысходно-грязной, когда живущие даже не собираются жить, а просто существуют, не заботясь ни о чем, кроме сиюминутного удовлетворения потребностей.

Везде валяются грязые вещи, ощущается запах спиртного, застарелый, мерзкий, запах сигарет и еще чего-то неуловимо гадкого, бьющего в нос до рези в глазах.

Я оглядываюсь, стараясь держать лицо и внутренне сатанея от ярости, что в этих условях живет Ванька. Кстати, его уголок сразу видно: аккуратно заправленная раскладушка возле окна, отгороженная шкафом, табуретка с книгами на ней, старый стул со сложенными немногочисленными вещами…

Тамара спит на раскладной тахте, и смотреть на грязное постельное белье и на саму ее неприятно до боли.

Хазаров молча оглядывается и, поняв, что никаких посторонних тут нет, коротко кивает Серому на выход.

Тот понятливо мотает головой, выходит, не глядя ни на кого и никак не комментируя увиденное.

А Ванька в это время, трагически изломив брови, принимается будить мать:

— Мам, мам! Вставай! Ну, мам!

И столько боли в его голосе, что я не выдерживаю и отворачиваюсь к окну. Мерзкая ситуация, жуткая… Может, реально Ваньке лучше бы в детском доме?

Ловлю себя опять на этой мысли, поспешно заталкиваю ее подальше. Не мое дело… Хотя, какое не твое, Анька? Хватит себя обманывать, ты уже по уши, по самую макушку…

— О, сы-ы-ына-а-а… — пьяно тянет Тамара, садясь на кровати, — а что, уроки уже закончились?

Ванька оглядывается на Хазарова, краснеет от злости и стыда:

— Мам, я на каникулах уже! Говорил ведь! Ты чего опять?

— Да я просто сплю, сына, я отдыхаю просто…

Голос у Тамары такой фальшиво-виноватый, приторный, неприятный до жути.

Опять отворачиваюсь, успевая оценить сложное выражение на лице Хазарова.

Он смотрит на неопрятную женщину, сидящую на грязной кровати, и явно пытается понять, каким образом она может быть с ним связана? И не находит точек соприкосновения…

А Тамара, между тем, протерев лицо, со стоном сползает с тахты, выпрямляется со словами:

— Я тебе сейчас покушать приготовлю…

И встречается взглядом с Хазаровым.

И замирает.

И, если на лице Хазарова прослеживается сейчас явная амнезия, то Тамара определенно видит перед собой знакомого человека. Даже очень знакомого…

Глава 24

Я вглядываюсь в одутловатое лицо женщины, пытаясь понять, не обман ли зрения у меня. Она реально знает Хазарова?

Краем глаза отслеживаю внимательно смотрящего на мать Ваньку. Он замирает у дивана встревоженным тушканчиком, лицо вытянуто, бледное, губа нижняя прикушена.

До меня доходит, что все это время, пока ехали, а, может, и раньше, пока искали Хазарова, пробивались к нему, разговаривали, Ванька боялся. Отчаянно боялся… Да, наверно, любого исхода событий. Он же не дурачок, вполне сам мог дойти до мысли, что мать говорит неправду про отца. Отрицать — это одно, а вот обдумывать ситуацию, прикидывать варианты, бояться, наконец… Это другое. И вот теперь момент истины…

Тамара моргает с недоумением, проводит по лицу ладонью, словно остатки сна снимает или проверяет, реальность ли, а затем усмехается пьяно и зло:

— Чего приперся, Хазаров?

Сбоку выдыхает Ванька, и не понять, чего в его выдохе больше: сожаления или облегчения. Ну, а у Хазарова на каменной физиономии ничего не прочесть. Если и удивлен, что Тамара его знает, то вида не подает. Стоит, смотрит на нее, сунув руки в карманы брюк, ждет… Чего-то. На вопрос не реагирует.

Тамара, между тем, оглядывается, замечает меня, останавливается на Сером, удачно косплеящим выражение лица хозяина, избегает сына, стыдливо возвращаясь опять к Хазарову и повторяет с жалкой агрессией:

— Чего надо тебе, спрашиваю? Сына? Не отдам! Пошел ты!

— Как мы с тобой познакомились? — неожиданно задает вопрос Хазаров, и Тамара, замолчав, с недоумением всматривается в его лицо, а затем каркающе хохочет, заваливаясь обратно на грязную простынь:

— Ты меня не помнишь… Не помнишь… Вот умора…

— Ма-а-а-ам… — с мукой в голосе тянется к ней Ванька, и у меня сердце начинает ныть от боли за него. Не должен ребенок видеть маму в таком состоянии, не должен! Никакая правда этого не стоит!

— Сы-ы-ы-на, — поворачивается к нему Тамара, — глянь, папка-то меня и не помнит!

И заходится дурным хихиканьем, больше похожим на бред сумасшедшей.

— Мам, прекрати! — Ванька, тянет к ней руки, и я, не выдержав, кидаюсь к нему, перехватываю, пытаюсь обнять, отвернуть лицо от жуткого зрелища катающейся по кровати в пьяной истерике матери. Ванька трепыхается, стараясь вывернуться, но я не пускаю.

Смотрю поверх его макушки в непроницаемое лицо Хазарова, оказывается, давно уже бросившего разглядывать Тамару и теперь изучающего нас с Ванькой, и, злобно поджимая губы, киваю на диван:

— Прекратите это!

С какой стати командный тон по отношению к Хазарову, непонятно. Так же непонятно, почему он не реагирует так, как должен бы, то есть не посылает меня в пешее эротическое, а, коротко кивнув, переводит взгляд на Серого.

Тот понятливо исчезает на кухне и через полминуты возвращается обратно с кружкой воды, которую с размаху выплескивает на беснующуюся Тамару.

Удивительно, но этого простого действия хватает, чтоб прекратить истерику.

Тамара затихает, затем со стоном садится на диване, вытирет лицо ладонями. Я перестаю держать голову Ваньки, но предусмотрительно не отпускаю его. Придерживаю, поглаживаю ободряюще по худой спине.

— Говорить можешь? — все так же безэмоционально и сухо спрашивает Хазаров.

Тамара кивает, неожиданно принимается икать, и Серый, моментом сгоняв опять на кухню, выдает ей кружку с водой.

Мы ждем, пока Тамара попьет, и в комнате слышны только сиплое дыхание ее, булькание воды в кружке и равнодушное тиканье дешевых настенных часов советской сборки.

— Как мы с тобой познакомились? — опять задает все тот же вопрос Хазаров.

— Я у тебя работала, — отвечает Тамара, усмехаясь, — служебный роман…

— Я тебя не помню, — коротко роняет Хазаров, — совсем.

— Ну… Я чуть-чуть изменилась, да, — отворачивается Тамара, — тогда красивая была… У всех слюни капали…

— Где ты на меня работала? — перебивает ее Хазаров.

— В “Трех топорах”, — Тамара, кряхтя, принимается сползать с дивана, халат бесстыдно задирается, обнажая синюшные бедра, и мне опять хочется отвернуть от этого зрелища Ваньку. А Тамара, даже не замечая своего положения, спускает ноги с кровати, упирает локти в колени, а голову в ладони. Видно, что ей нехорошо, и мозги с трудом соображают.

Хазаров опять смотрит на Серого, и тот притаскивает с кухни початую бутылку пива.

— Ей не надо сейчас спиртное, — вмешиваюсь я, — у нее организм переполнен токсинами, ей необходимо от них избавиться, а не травиться еще сильнее…

— Ты врач? — спрашивает Хазаров без особого интереса, и я неопределенно пожимаю плечами:

— Нет… Медсестра в реанимации…

После этой фразы Хазаров удостаивает меня еще парой секунд своего внимания, а затем опять возвращается к Тамаре. Он все взглядывается и вглядывается в нее, наверно, силясь пробудить в памяти события десятилетней давности, и непонятно, есть результат или нет, по роже-то ничего не видно.

А Тамара, жадно глядя на бутылку, протягивает требовательно руку. И Серый, покосившись сначала на меня, а затем на индиффирентную рожу Хазарова, отдает ей пиво.

Я только взгляд отвожу, едва удерживаясь, чтоб плечами не пожать. Настаивать на своей правоте я не собираюсь, бесполезное это дело, давно уже убедилась.

Хазаров терпеливо дожидается, пока Тамара выпьет пива, и приказывает:

— Говори.

— А чего говорить-то? — матери Ваньки после пива заметно легчает, она усаживается поудобнее, словно невзначай задирая короткий подол халата еще выше, смотрит на Хазарова с усмешкой. — Ты все равно не помнишь…

— Зато ты, похоже, слишком много помнишь… Или сочиняешь… — нейтрально отвечает Хазаров, — например, как я тебя насиловал.

— А че, не так? — с неожиданной агрессией рявкает Тамара, — не так? Напоил и… это самое… А я, между прочим, невинная была-а-а-а…

Она плаксиво кривит губы, Ванька сопит в моих руках, а мне дико хочется прервать этот бред! Ну понятно же, что спектакль дешевый! Всем понятно, включая десятилетнего ребенка! Зачем она так? Ему же стыдно безумно!

Хазаров молча смотрит концерт, затем стреляет взглядом в белое, напряженное лицо Ваньки и холодно обрывает актрису:

— Хватит. По существу. Когда, во сколько и так далее.

— Не помню я, — вяло машет ладонью Тамара, у которой, как я и говорила, выпитое пиво пошло гулять по организму, затормаживая и без того не особенно активные процессы жизнедеятельности, — ты вышел как раз, радостно трахал все, что движется… А что не движется, двигал и трахал…

Ванька сопит все сильнее, становясь каменным в моих руках, я с тревогой думаю, что это явно не та тема и не те слова, которые должен ребенок слышать от матери, но сделать ничего не могу. Не уши же ему зажимать, в самом деле?

— То есть, у нас все было по согласию, я правильно понимаю?

Судя по выражению глаз, Хазаров так и не вспомнил Тамару, но теперь и не стремится, поняв, в какой жизненный момент встретил ее.

Если я правильно разбираю полупьяный бред, он тогда только вышел из тюрьмы и вовсю утешался с женщинами нетяжелого поведения. И Тамара была одной из них. В целом, вполне понятно, почему не вспомнил ее, там, судя по всему, хороводы водились, не до запоминаний…

— Какое по согласию? — продолжает вяло отстаивать свою честь Тамара, — говорю же, девочка-цветочек была… Только пришла работать в твою шашлычку эту… А ты тут как тут, нарисовался, не сотрешь! Как меня увидел, так и потащил…

— Я думаю, можно без подробностей, — торопливо вмешиваюсь я в беседу, и Тамара, неожиданно вспомнив, что у нее тут несовершеннолетний сын, замолкает, виновато глядя на Ваньку.

— Ой… Сы-ы-ына… Ну, прости мамку… Мамка слабая у тебя…

— Дальше, — приказывает Хазаров, не давая скатываться опять в пьяное сипение, — почему не сказала, когда залетела?

— А ты стал бы слушать? — агрессивно скалится Тамара, — я хотела! А в тот день на кухню прихожу, а там Настька плачет! Говорит, беременная от тебя была, а ты ее на аборт отправил! Силой! Твои придурки увезли к врачу и силой почистили! Я тут же развернулась и бежать…

Хазаров никак не комментирует эти откровения, не подтверждает, не опровергает их, а я с оторопью пялюсь на него, прикидывая, правда ли то, что говорит Тамара. Неужели, реально мог силой заставить девочку делать аборт? Это что за зверь-то такой?

Серый с легким удивлением посматривает на босса, но ничего не говорит и виду не подает, что его это сильно заинтересовало.

— А зачем сказала, что насилие было? — продолжает допрашивать Хазаров.

— Потому что было! Я не хотела! А ты…

Тамара принимается плакать, жалко растирая красное опухшее лицо пальцами, сквозь слезы слышны бормотания:

— Сволочь такая… Гад… Я тебя любила-а-а… Думала, замуж… А ты-ы-ы… Даже не искал… Даже не вспомнил…

— Мам! — кидается к ней Ванька, падает на колени, обнимает ее, и Тамара изо всех сил цепляется за его тощую фигурку, причитая все громче:

— Во-о-от… Один ты у меня защитник… Вырос… Сыночка мой… Хороший мой…

— Мам, не плачь! Не плачь!

Я не могу на это смотреть, стремительно разворачиваюсь и выхожу из комнаты, а затем и из квартиры.

Спускаюсь по загаженной лестнице вниз, у подъезда пытаюсь прикурить, но не выходит, зажигалка не срабатывает.

Чертыхаюсь, злобно щелкая колесиком, пока перед носом не появляется смуглая ладонь с зажигалкой…

Прикуриваю, кивком благодарю, затягиваюсь, стремясь успокоиться.

— Подвезти? — спрашивает Хазаров, без особого радушия, просто проявляя вежливость.

— Куда? — удивляюсь я, только теперь осознавая, что он вышел следом, оставив Ваньку и Тамару наверху. Причем, судя по времени, прошедшему с момента нашей последней встречи, поговорить с Тамарой о чем-либо, помимо уже услышанного, он бы вряд ли успел.

Я смотрю, как Серый спокойно идет к машине, садится за руль.

— Ну… Куды там тебе надо? — все так же равнодушно пожимает плечами Хазаров, — домой? На работу?

— Подождите… — не могу я собрать мысли в кучу, сформулировать фразу, — а… Ванька?

— А что Ванька? Он с матерью.

— Но… А как же… Он же… Ваш сын?

— Пока неизвестно, — сухо отвечает Хазаров.

— И что? — я все еще путаюсь в словах, не понимая, как относиться к нему, что дальше говорить, голова пустая, все разом вылетает, — в смысле… Что вы намерены дальше?..

— Ничего, — отвечает Хазаров.

— Как это “ничего”? — не понимаю я, — но… Он же… Сын…

Хазаров никак не комментирует пошедший по кругу разговор, с легким нетерпением смотрит на меня, судя по всему, ожидая ответа на свое предложение.

А я все никак не могу уложить в голове его поведение.

Это что же получается… Ему плевать, что у него сын? А зачем приезжал? Удостовериться? Нет, я понимаю, наверно, еще днк надо и так далее… Но в любом случае… Он что, все так и оставит? Вот так?

— Послушайте, — вспоминаю я основную причину всего затеянного, — у нас проблемы… У Вани проблемы… Его преследуют очень опасные люди…

— Не пори чушь, какие опасные люди? — с холодной досадой отвечает Хазаров, — вы говорили, что тут кто-то может быть, и что-то я никого не пронаблюдал. Нечего выдумывать…

— Но я не выдумываю! — повышаю я голос, — это в самом деле опасно, уже пострадал Иваныч…

Хазаров не задает вопроса, кто такой Иваныч, смотрит на часы, перебивает меня:

— Ну, так тебя подвезти?

— Неужели вы так оставите?..

— Решай.

Я, осекшись, смотрю в его холодные глаза и понимаю, что, пожалуй, верю Тамаре… Этот человек запросто мог силой отвезти женщину на аборт… Он на все способен…

Темный, мрачный, безэмоциональный… Словно мертвец. Ему плевать, что с его сыном, ему плевать, что у него вообще есть сын! Он приезжал удостовериться, что женщина, обвиняющая его в насилии, врет… Наверно, в их среде какие-то свои понятия о чести, и такое за гранью…

Удостоверился и теперь со спокойной совестью уезжает.

И что будет дальше с Ванькой, ему все равно…

— Спасибо, я сама как-нибудь.

Голос мой звучит так же холодно, как и его.

Хазаров, чуть помедлив и скользнув по мне тяжелым взглядом, коротко кивает и спокойно идет к машине.

А я курю, сдерживая подрагивающие пальцы и глядя в его широкую спину, обтянутую кожаной курткой, приветом из двухтысячных. И изо всех сил сжимаю губы, чтоб не крикнуть что-нибудь ему вслед. Что-нибудь едкое, оскорбительное даже.

Потому что не проймет эту глыбу.

Машина отъезжает, а я выдыхаю, пытаясь привести себя в чувство и решить, что делать дальше. Глупая затея с поиском отца Ваньки закончилась не менее глупо, чем началась, результата никакого, кроме растревоженного ребенка и километра моих потраченных нервов.

Надо вернуться обратно, выяснить у Тамары, приходил ли кто к ней, спрашивал ли про Ваньку. Идея тоже так себе, если она в таком состоянии, то вряд ли вспомнит, но мало ли… Хоть буду понимать, насколько глупо сейчас прятаться. Может, уже и не ищет никто, забыли про нас. Хотя, если Ванька реально ничего не утаил больше, то искать должны. Например, органы правопорядка. Пусть не очень активно, но хотя бы опросить обязаны родственников, друзей… И, опять же, надо помнить про тех мужиков, что уложили на больничную койку Иваныча… Если одно с другим связано, конечно, потому что сейчас, по прошествии небольшого времени мне все больше это все начинает казаться бредом, натянутой совой на глобус…

Я отбрасываю сигарету, разворачиваюсь к подъезду, захожу уже, и вижу, как по двору ползет темная машина с тонировкой. Вполне возможно, что она тоже не имеет отношения к нам, но пуганный заяц внутри бьет лапами, заставляя быстро забежать на второй этаж и оттуда из окна подъезда пронаблюдать за выгрузкой двоих мужиков с переднего сиденья машины.

Тех самых мужиков, что приезжали к больнице…

Глава 25

Замираю в шоке буквально на секунду, потому что из головы все к чертям вылетает, слишком уж перепад сильный, но затем прихожу в себя и молча рву наверх, даже не пытаясь по пути придумать, что дальше делать буду. Забаррикадироваться в квартире? Вызвать полицию? Позвонить Хазарову? Последнее особо смешно, потому что телефон мне никто не озаботился оставить, а я слишком гордая и дура, чтоб самой приставать и спрашивать. Вот теперь и расплачиваюсь за это.

Дверь в квартиру открыта, забегаю, натыкаюсь сходу на дико расстроенного Ваньку, моющего чашку в кухне.

— Мама где? — спрашиваю, заглядывая в комнату. Вижу тело на диване и понимаю, что могла бы и не спрашивать. Слабый, измученный токсинами организм, получив небольшую дозу спиртного, ожидаемо впал в прострацию и вырубился.

— Там утренние приятели, — коротко поясняю Ваньке, — дверь есть чем подпереть?

Он бледнеет, роняет чашку, бросает взгляд на мать.

Прикусывает губу.

— В подъезде уже?

— Наверно…

— Валим к Паше.

— Куда???

Вопрос я задаю уже на бегу, следуя за Ванькой на выход. Мы запираем дверь на ключ, тревожно прислушиваясь к шумам в подъезде, и шустро поднимаемся на этаж выше.

Ванька толкает дверь, такую же хлипкую на вид, как и в его квартире, и мы оказываемся в невероятно загаженной прихожей.

Пока я оглядываюсь, Ванька торопливо закрывает дверь и прижимается ухом к полотну. Смотрит на меня огромными в полумраке, тревожными глазами:

— Идут… — шепотом комментирует ситуацию.

Потом отлипает от двери и идет в комнату через завалы мусора.

Я следую за ним, осматриваясь, хотя особо смотреть-то не на что. Еще одно грязное до невозможности социальное жилье. И обстановка практически такая же, как и этажом ниже, в Ванькиной квартире. И даже тело на грязном диване имеется!

Я разглядываю это тело, с легкой опаской, потому что, судя по вони и внешнему виду, оно тут давненько. И не факт, что живое.

Ванька же, бросив короткий взгляд на хозяина квартиры, говорит равнодушно:

— Это Паша.

— Ага… — киваю я заторможенно, — а он живой вообще?

— Живее всех, — усмехается Ванька невыносимо взросло и от того пугающе. Сейчас он меньше всего походит на десятилетнего ребенка, словно опасность и события последних дней вымыли из него этот чистый флер детскости. — Пошли выше, а то могут и сюда прийти.

— Куда выше? — удивляюсь я, и Ванька топает на балкон, не застекленный, с железной лестницей, уходящей на чердак.

— А мы оттуда куда выйдем? — я с сомнением смотрю на лестницу, оценивая ее хлипкость и общий уровень опасности. Зашкаливающий, на мой взгляд. Хотя, с другой стороны, оставаться здесь тоже опасно…

— Выйдем, — кивает Ванька, бесстрашно взбираясь по лестнице, — давай, не тормози.

Делать ничего не остается, реально тормозить нельзя сейчас, потому следую за Ванькой, прямо через окно чердака.

Спрыгиваю на бетонные перекрытия и оглядываюсь, невольно раскрывая рот. Пространство, довольно значительное, все сплошь уставлено кадками с растениями. Зелеными, прекрасно себя чувствующими сейчас, с вполне однозначными, очень даже узнаваемыми листьями…

Причина коматоза Паши становится понятна.

Ванька, привычно закрыв окно, топает к выходу с чердака, тихонько комментируя:

— Тут можно через крышу в любой подъезд пройти, сейчас до крайнего доберемся и все, нас и не увидят. Машину они же у подъезда, наверно, оставили?..

— Ага… — я догоняю Ваньку, спрашиваю, — слушай, а ты в курсе, что это?

Он косится на меня опять невероятно по-взрослому, с усталой снисходительностью. Кивает.

— Но… Ты же понимаешь, что это противозаконно? Его посадят…

— Кто? — усмехается Ванька, — те менты, что за долей приезжают каждый месяц?

Больше вопросов я не имею, просто молча топаю рядом с Ванькой, размышляя, в какой момент мой мир, который я и без того считала довольно сложным, стал еще сложнее?

Ванька же, покосившись на меня опять, считает нужным пояснить:

— Пашка нормальный, вообще-то… И мне помогал баблом пару раз, когда в себе был…

Я это не комментирую, оставляя при себе мнение о “доброте” наркодилера. Это сейчас у него трава, а потом пойдут в ход другие вещества, более дешевые в изготовлении и убойные по составу. Я навидалась “солевых” в своей жизни, знаю, за какой срок человек, использующий их, превращается в биомассу.

И вполне однозначное соседство Ваньки прогнозирует его вполне однозначное будущее…

Злобно сжимаю губы. Нет уж! Обломитесь!

Это, конечно, не мое дело и чужой ребенок, и вообще, всех не спасешь и стоит ли начинать…

Но почему-то именно сейчас, на этом пыльном чердаке, невероятно ясно осознается, что, если я не вмешаюсь, причем, даже не в эту конкретную ситуацию, тут-то без вариантов, по полной программе уже вмешалась, а вот вообще, в жизнь одного конкретного чужого ребенка… Если оставлю все, как есть, продолжу вялотекуще , серединка-наполовинку, что-то делать и не делать… То вот этого Ваньки, веселого, смелого, доброго, такого еще по-детски чистого и в то же время слишком уж взрослого… Его не станет. Год-два — и не станет! Потому что некому помогать, кроме соседа-наркомана, в будущем, наверняка, способного легко подсадить на дозу. Это — самое логичное и, значит, самое реальное развитие событий.

— Все, спускаемся, — командует Ванька, ныряя в проем, я за ним, и через мгновение мы уже бежим по лестнице вниз, притормаживаем у дверей, аккуратно оглядываемся, выскальзываем из подъезда и со всех ног несемся прочь в сторону оживленной улицы.

Заворачиваем в один проулок, второй, потом — через дорогу, в гостеприимно открывший двери троллейбус.

И только там, упав на дермантиновые сиденья, выдыхаем.

Ванька хмурится, провожая взглядом скрывающийся за поворотом дом, а я успокаивающе шепчу:

— Не волнуйся, вряд ли они что-то ей сделают… Она же спит, сейчас не разбудить…

Ванька прикусывает губу, кивает, отворачиваясь от окна. Переживает за мать. Я тоже места себе не нахожу, но, с другой стороны, пришельцы реально вряд ли что-то ей сделают. Там же все видно, что без вариантов разговаривать и никакой информации… А просто так жестить… От этого никто не застрахован, конечно, но им тоже не нужно лишнее внимание. И без того шум подняли на весь город… Если я , конечно, правильно понимаю ситуацию вообще. Оставаться нам в квартире Ваньки смысла никакого не было, они могли запросто, не достучавшись, взломать дверь или засесть в засаду, странно, что до сих пор этого не сделали… Так что чудом мы ускользнули, конечно. А вот что теперь делать? Возвращаться в домик Иваныча? И опять к точке, с которой все началось?

Нет, просто сидеть и прятаться, не зная, что происходит, не вариант. Моя работа, мама Ваньки, да и вообще…В полицию бы… Логичнее всего. Но страшно. Где гарантия, что нас тупо не заберут там и не выдадут тем самым ребятам, что так заморочились поиском?

Черт! Все же, Хазаров был бы неплохим варинтом, если б не был такой отмороженной сволочью, конечно!

Но думать об этом смысла нет, попробовали, не получилось — проехали, значит.

Я смотрю в окно на пролетающие дома, на горящие фонари вдоль дороги, вечер уже, глубокий, спать скоро пора… Может, утро вечера мудренее?

— Поехали к Иванычу, Вань, — вздыхаю я, — поедим, решим, что дальше делать…

Ванька кивает, невольно сглатывая при разговоре о еде, а я, заметив это, опять себя ругаю. Выпустила из виду совершенно, что тут под боком растущий организм, сама-то привыкла по суткам не есть, если в запаре, а ребенку нужно постоянно полноценное питание!

Мы меняем маршрут, доезжаем до домика Иваныча, и там я использую весь свой хозяйский навык, чтоб приготовить хотя бы какую-то еду. В принципе, это не особенно сложно: у Иваныча есть картошка, соленья в погребе под домиком, посуда и вполне работающая плитка, так что через час мы, довольные и сытые, сидим на крыльце домика и смотрим на темный заборчик, окружающий участок. Говорить и думать не хочется, волнения сегодняшнего дня, такого длинного и бестолкового, догнали нас, все же, выдавив все силы.

Ванька приваливается к моему плечу, сопит еле слышно, грызет травинку.

— Как думаешь, они там еще?

Я понимаю, о чем он спрашивает, и ответа нет, потому просто пожимаю плечом неопределенно.

— Я завтра позвоню Мишке…

— Кто это?

— Одноклассник… У которого я в игрушку резался… Пусть сходит посмотрит…

— Не думаю, что вмешивать сюда еще кого-то, хорошая идея… А если они там? Поймают, начнут спрашивать… Или ударят, не дай Бог?

Ванька сопит, признавая мою правоту.

— Нет, давай завтра я наберу Диме. Он поможет. Ну, или хотя бы расскажет, что там на работе…

— Не надо этому уроду…

— Почему уроду? — удивляюсь я, — он не урод совсем… И вообще… Нельзя так про взрослого человека говорить.

— Потому что сам тебя бросил, а сам пялится все время!

Я ловлю нехилый шок сразу по нескольким причинам: Ванька в курсе, что у меня были отношения в Димой, он почему-то считает, что Дима меня бросил, и вообще… Ребенку десять лет! Какая наблюдательность и осведомленность!

— Это откуда ж ты знаешь про нас с Димой?

— Да все знают, — усмехается он, — и сменщица твоя болтала, что Димка тебя кинул, потому что страшная и вся в татухах, а баба должна быть белая и гладкая… А я ей сказал, что белые и гладкие бывают свиньи, а у девушки не в этом красота…

— А-а-а-а…

— А она сказала, что я — дурак и ничего не понимаю, а я сказал, что она сама дура, и Дима этот хряк педальный, дальше носа своего не видит, и потому пусть таких, как она, свиней тр… То есть, обхаживает… А в твою сторону пусть даже не смотрит!

Я все это время сижу с раскрытым в шоке ртом, даже не представляя, как регировать.

А Ванька, сделав паузу для того, чтоб выкинуть изжеванную травинку, торжественно и мрачно договаривает:

— Я вырасту и сам на тебе женюсь.

Все. Концерт окончен. Занавес.

Глава 26

— Ань, я тебя, конечно, прикрою, но это никуда не годится… У меня свои планы, так не делается… — голос сменщины занудно рвется из динамика, заставляя меня морщиться и , в итоге, прервать ее:

— Зой, я тебя хоть раз просила? И сколько я тебя выручала?

Зойка замолкает, видно, все же совесть не до конца убита, потом вздыхает:

— Выручала, да… Я же не отказываюсь… Просто предупреждать надо заранее, а не прям в конце смены! Я тебя всегда предупреждала!

Мне хочется напомнить ей пару случаев, когда не предупреждала, даже не звонила, а просто тупо не являлась на работу, потому что накануне жестко переборщила с отдыхом и даже капельница не сумела бы поднять зомби к работе… Хочется, но молчу.

Начну выговаривать, Зойка закусится, и будет конфликт, а мне этого сейчас вообще не нужно.

— Ну прости, — примирительно бормочу я, поглядывая на выразительно закатившего глаза Ваньку, — так получилось…

— Так получилось у нее… — ворчит Зойка, но затем сменяет гнев на милость и соглашается подменить меня сегодня на работе.

Я, несмотря на выговаривание сейчас и сто процентов в будущем, ей благодарна, потому что вторая смена подряд, особенно, если ты к ней морально не готовилась и планировала отдыхать и отсыпаться, настраивалась на это, дикая тяжесть для организма.

По себе знаю.

Прощаюсь, отключаюсь и, под напряженным Ванькиным взглядом, набираю еще один номер. Хорошо, что в свое время я его наизусть выучила… И до сих пор помню… Зачем-то.

Дима отзывается сразу.

— Дим… Это Аня, привет. Можешь говорить?

Дима что-то бормочет, затем, судя по звуку, выходит из помещения и говорит уже свободно:

— Да, слушаю.

— Дим, давай встретимся сегодня, у меня разговор к тебе есть…

— Хорошо, — после паузы отвечает он, — откуда тебя забрать?

Я радуюсь, быстро говорю адрес и отключаюсь.

Потом смотрю на дующегося Ваньку:

— Вань, он может помочь… У него друзья есть в полиции, он может узнать, кому мы там дорогу перешли…

— Да не поможет он! — срывается Ванька, — потому что дурак и кобель! Это Иваныч говорил! И вообще! Куда ты с ним? А я?

— А ты подождешь меня здесь, еда есть, туалет есть. Не маленький. — Отвечаю я, стараясь быть спокойней и не реагировать на тон и слова. В конце концов, после вчерашнего заявления, сложно ожидать от Ваньки нормального отношения к Диме…

Надо же, оказывается про мою личную жизнь вся больница судачит! Нет, я, конечно, в курсе, что у нас самое любимое занятие кости перемыть кому попало, но как-то не думала, что моя скромная персона не дает покоя коллегам… Причем, настолько, что даже десятилетний пацан, без году неделя в больнице, уже в курсе всех подробностей… Хотя, очень надеюсь, что не всех… Все же, мы с Димой отжигали, когда в отношениях были… И в ординаторской тоже. Конечно, этого никто из его пассий не избежал, и до меня, и после, но в любом случае как-то не очень правильно… И особенно неправильно, что про это знает ребенок. Нет, ну кем надо быть, чтоб такое с ним обсуждать? Я еще этот вопрос Зойке задам…

— Не буду ждать! — своевольно поджимает губу Ванька, — у меня свои дела есть!

— Какие еще дела? — изумляюсь я, — ты уже все, что мог, сделал! Потому и сидим тут!

— Вот сам сделал, сам и исправлю!

Ох…

Я сажусь на крыльцо, какое-то время смотрю на хлипкий забор участка Иваныча, собираясь с мыслями и привлекая на помощь всю свою выдержку и волю. Боже… Как с такими упертыми десятилетками родители справляются? Это же финиш… Не привязывать же его? Хотя…

Окидываю напряженного Ваньку прищуренным взглядом, на долю секунды помечтав, как было бы круто просто его запереть где-нибудь и все… Никаких проблем, никаких волнений… Очень заманчиво. Но совершенно не педагогично… Нет, правильно сделала, что в свое время не поступила на педагогический. Я бы, с моей выдержкой, точно бы мелких поубивала уже…

В итоге, призвав на помощь все свое спокойствие и силы, начинаю ровным тоном, который обычно использую для беседы с начальством, убеждать Ваньку, что я только по делу, только на час и потом вернусь…

Ванька дуется, не веря, но аргументов, кроме “Да он тупарь и дурак, нихрена не поможет, а только к тебе в трусы залезет”, у него нет, и торжество моей педагогической мысли побеждает.

Дима заруливает прямо к воротам домика Иваныча, весь шикарный и ослепительный, удивленно вскидывает бровь на обстановку, но не комментирует, улыбаясь и пытаясь посадить меня в машину.

Я понимаю, что информация о причинах встречи была воспринята им неправильно, и вздыхаю про себя.

Выяснять отношения прямо здесь, на глазах бешено сузившего глаза Ваньки, явно не лучший вариант, а потому позволяю поухаживать, посадить себя в машину, лишь бы быстрее этот цирк завершился.

— Ну что, малыш, пообедаем где-нибудь? — предлагает Дима, — а лучше, ко мне сразу. У меня есть офигенное вино, недавно пациент принес, и рыбка твоя любимая…

Если бы у меня было чуть меньше мозгов и инстинкта самосохранения и чуть больше романтичности, то уже наверняка растеклась бы по сиденью от одной только информации, что Дима помнит, какую рыбку я люблю.

И он, похоже, на мое растечение рассчитывает. Но зря, зря…

— Дим, я поговорить хотела, — рулю я сразу на нужные рельсы, — можно не отъезжать далеко, я не могу надолго…

Дима скучнеет, мгновенно просекая, что я не для веселого секса его вызвонила, но лицо держит.

— Давай хотя бы кофе, не в машине же…

Меня бы и вариант машины устроил, но наглеть тоже не стоит… Я его о помощи просить намереваюсь, надо чуть-чуть прогнуться…

В ближайшей кофейне Дима заказывает кофе и пирожные, откладывает в сторону авиаторы и устраивает на столик локти, чуть наклоняясь ко мне.

— Я так понял, Ань, ты не о нас поговорить хочешь, да?

— Верно, Дим. Ты уж прости, если расстроила, но тут моя позиция неизменна… “Мы” кончились еще несколько лет назад.

— Чего ж ты такая… непримиримая? — усмехается он печально, — нам же было хорошо вместе… Я вспоминаю до сих пор… И ты тоже ведь?

— Ага… — неопределенно отвечаю я, крутя ложкой в чашке и прикидывая, как его с этих рельсов сдвинуть, чтоб не обидеть окончательно. И без того секс обломала, мужик в печали… — но, Дим, давай в другой раз… У меня проблемы… Небольшие… Ты же был на работе?

— Нет, — помедлив, отвечает он, — насчет другого раза я запомню, Ань… Вернемся еще к разговору. А пока выкладывай, что за проблемы. Я уезжал в Питер же, забыла?

Я реально забыла, что он отсутствовал эти дни, какой-то симпозиум молодых врачей был в Питере, его начальство любит и гоняет на такие мероприятия… Ну, тем лучше, пожалуй.

Я начинаю рассказывать все с самого начала, упуская ненужную информацию о лишней кровожадности Ваньки и его отце. Говорю про его захват, флешку, мужиков, нас преследующих, про Иваныча тоже упоминаю.

Димка слушает внимательно, крутит в пальцах ключи от машины.

Когда говорю про Иваныча, кривится, они не в особо хороших отношениях, но Иваныч свой, и то, что он пострадал, явно не нравится…

Заканчиваю говорить, ощущаю, как в горле пересыхает, и отпиваю кофе.

Димка смотрит в окно, откладывает ключи, вскидывает взгляд на меня:

— И чего ты от меня хочешь, малыш?

— У тебя же есть друзья в полиции? Помнишь, ты говорил, одноклассник там работает? Может, узнаешь, ищут нас? И кто? Аккуратненько… И вообще… Что нам делать? Может, имеет смысл пойти в то ведомство, которое над полицией? Ну, я не знаю… Есть же у них какие-то надзирающие органы? А то мы бегаем с Ванькой, как соленые зайцы, по городу, не понимаем, что дальше делать?

— Я вообще не понимаю, чего ты-то бегаешь? — неожиданно переключает разговор на другое Димка, никак не комментируя мою просьбу, — он тебе кто? Никто. Чужой совершенно ребенок. Носишься с ним, словно сама родила. У него есть мать, органы опеки, наконец… Пусть они разбираются!

— Слушай, ну мать его пьет… — отвечаю я, пытаясь в голове сформулировать фразу правильно, чтоб донести до Димки мысль, почему я так впрягаюсь за чужого ребенка, — а органы опеки… Ну что они в данный момент сделают? Говорю же тебе, его ищут какие-то чины из полиции! Меня сразу вычислили, а я только пришла в полицию и попыталась подать заявление о пропаже! Понимаешь? То есть то, что он увидел, и то, что на флешке, имеет какое-то значение! Кто-то опасается, что он расскажет… Не тем людям! И нам срочно нужно встретиться с “не теми” людьми! Может, именно они нас защитят! А мы дадим показания, если будет необходимо… Это же вариант? Ну не могу я бегать же всю жизнь, Дим! И Ванька не может!

— Ань… Просто приведи его в полицию и оставь там, — перебивает меня Димка, делает паузу, а затем начинает говорить, серьезно и убедительно, — это не твое дело. Вообще не твое. В полиции решат, что с ним делать. Ты не можешь решать. Ты вообще никто для него. Как и он для тебя. Какого хрена ты лезешь в это все? Ань, я не узнаю тебя. Ты же всегда в стороне была от… всякого такого…

Я молчу, удивленно таращась на него. Неужели не понял, что я сказала? Неужели не донесла?

— Дим… — начинаю еще раз, медленно и спокойно, — я не могу его отвести в полицию просто… Он там будет в опасности, понимаешь?

— Тебе какое дело? — перебивает он, — с ним пусть органы разбираются. Защищают…

— Да эти самые органы на него и охотятся, пойми! — повышаю я голос, — они его просто вывезут куда-нибудь, и…

Задыхаюсь, не желая даже в мыслях проговаривать, что могут сделать с ребенком те люди, что преследуют нас.

— Значит, судьба его такая, — пожимает плечами Димка, — ты сделала все, что от тебя зависит…

— Дим… — когда я, наконец, полностью осознаю смысл его слов, то у самой слов нет. — Дим… Но это же ребенок…

Звучит невероятно жалко. Да и глупо. И бессмысленно, конечно. Зря вызвонила его.

— Чужой ребенок, Ань, чужой, — говорит Димка, — тебе давно о своих пора думать, а не подтирать зад чужим.

Я встаю, ощущая тошноту в горле, потому что в голову неожиданно приходит мысль, что у меня от него мог бы быть ребенок…

— Прощай, Дим.

— Ань! Ну, Ань! Ну, глупо же!

Он идет за мной, пытается открыть дверь, поухаживать, но мне неприятно находиться с ним рядом, и чтоб прикасался не хочу, а потому отхожу на шаг, разворачиваюсь и топаю к остановке.

— Ань, не дури! — Димка хватает меня за локоть, разворачивает к себе, — я понимаю, что выгляжу скотом на фоне тебя, такой благородной и правильной… Но я врач, Ань, я умею резать по живому, чтоб организм спасти…

— Ты не врач, Дим, — отвечаю я, дергаясь в его хватке, — ты… Ты… Ты просто тварь. Тебя нельзя пускать к живым людям, Дим.

Он бледнеет, сжимает губы и сильно дергает меня на себя так, что невольно впечатываюсь в его грудь подбородком. Смотрит жестко, и этот взгляд до того не похож на привычного мне Димку, словно подменили его. Словно парня, с которым я общалась, которого любила, в конце концов, сожрал монстр, и теперь именно он глядит на меня.

— Хорошие слова, Аня, — говорит он, — правильные… Я их не забуду.

— Я надеюсь, что не забудешь, — отвечаю я, — а теперь пусти, противно.

— Противно? С каких пор я тебе противен? — он внезапно наклоняется и жестко вжимается в мой рот поцелуем. Я замираю на полсекунды от неожиданности, но затем, придя в себя, начинаю бешено отбиваться и, в итоге, вырываюсь.

Вытираю губы, сплевываю на асфальт брезгливо.

Димка смотрит на меня с тяжелой, жутковатой даже усмешкой:

— Знаешь… Мне надоело, Ань. Задрало тебя прикрывать постоянно, выручать… Я все ждал, что перебесишься и вернешься…

— Я не просила!

— Попросишь…

— Перетопчешься!

Во рту невыносимо мерзко, и я, не выдержав, сплевываю еще раз. Разворачиваюсь и иду к подъезжающему на остановку троллейбусу.

Димка кричит вслед:

— Посмотрим!

Посмотрим…

Запрыгиваю в троллейбус и, не удержавшись, показываю провожающему меня взглядом Димке фигуру из трех пальцев в окно.

Это по-детски, но ужасно хочется.

Плюхаюсь на сиденье, вытираю опять губы, стремясь избавиться от привкуса его поцелуя. И старательно не думаю о том, до какой степени была наивной дурой, до какой степени ошибалась. А еще пытаюсь унять холодный пот от мысли, что, если б не эта ситуация, то я бы так и осталась в неведении, какая тварь работает рядом со мной, и , возможно, когда-нибудь, в тяжелую смену, от отчаяния и повелась бы на его слова, руки и взгляды…

Сразу же начинает тошнить от одного только предположения, что такое могло быть, и я спешно перестаю думать и представлять и принимаюсь усиленно пялиться в окно.

Надо придумать другой план.

И, наверно, уже без надежд на помощь и участие в спасательной операции мужчин. Любых.

Как-то не складывается с защитниками у нас…

Ну и ладно. Сами разберемся, не беспомощные.

Глава 27

— Очень вкусно, Вань, — я с удовольствием доедаю суп и, не удержавшись, кладу себе еще черпак, — просто очень!

— Да ладно, — смущается мой маленький хозяйственный мужчина, — делов-то… Картошка, морковь и тушенка… Я завтра еще пожарю вот…

— А я совсем не умела готовить раньше, — вздыхаю я, — пока с бабушкой и дедом жила, все они готовили, а потом в детдоме и не приходилось, вообще отвыкла… Когда одна жить начала, даже чайник на плиту не могла поставить, представь? Не знала, с какой стороны к газовой колонке подходить… Потом только научилась…

— Плохо в детдоме было? — тихо спрашивает Ванька, и я поспешно кусаю себя за язык, досадуя, что разговорилась не по делу.

Но на вопрос надо отвечать, и я отвечаю максимально честно:

— Плохо, Вань. Я же не из неблагополучной семьи туда попала, а от деда с бабкой… Они меня любили… Мне было непросто… Но ничего, потом привыкла…

— А… мама? — его голос не дрожит, но заминка слышна ясно.

— Мама… — я медлю тоже, пытаясь сформулировать в голове то, что уже давно для себя решила. И чем ни с кем никогда не делилась. — Они много пили… Я их с отцом не помню практически… Так что…

Ванька сопит, вяло терзает кусок хлеба пальцами, и я поспешно сворачиваю тему:

— Давай посуду мыть, а потом я буду думать, как к Иванычу попасть…

Ванька с воодушевлением кивает, и мы принимаемся греть воду, чтоб помыть посуду.

Я обдумываю, каким образом попасть на территорию больницы, чтоб не засветиться. В принципе, ничего сложного, Ваньку оставлю или здесь, или возьму с собой… Второй вариант лучше, потому что на глазах будет парень, хоть какой-то контроль. А это важно, потому что шустрый он чрезмерно. Я и без того, пока ехала обратно с неудачной встречи с Димкой, места себе не находила, боясь увидеть по возвращении пустой домик. Ванька же малоуправляемый настолько, что можно ожидать любого развития событий…

Но Ванька, насупленный, словно воробышек в мороз, спокойно дожидался меня на крыльце домика. Оценил буквально в один взгляд мой внешний вид, кивнул каким-то своим мыслям и молча ушел в кухню.

Я прошла за ним, увидела на плите суп, горячий чайник, чистоту вокруг и все оставшееся время немного наигранно и громко восхищалась Ванькиной хозяйственностью, чуть-чуть подлизываясь к сурово хмурящемуся мальчишке, пока он, наконец, не оттаял.

Про результаты моей встречи вопросов не было задано, и я в очередной раз поразилась его проницательности.

Пока ели, в голове по чуть-чуть сформировался план действий… И вот теперь надо его потихоньку реализовывать.

Я заканчиваю вытирать посуду, когда Ванька, отлучившийся по нужным делам на улицу, забегает обратно с дикими глазами и перекошенным лицом.

— Анька! Там! Там эти!

Я еле удерживаю тарелку в руках, ставлю ее на стол и, внутренне обмирая, выглядываю в окно кухоньки, как раз выходящее на ворота.

И едва сдерживаю дрожь в пальцах, потому что у калитки стоит тот самый черный внедорожник, что преследовал нас у дома Ваньки!

Словно в слоу мо вижу, как открываются двери, синхронно так, красиво, как в фильме про бандитов, и из машины выскакивают два уже знакомых мне мужика…

Сердце замирает, я нелепо оглядываюсь по сторонам, не понимая, что делать дальше: прятаться? Где? Бежать? Куда? Дверь тут одна, окна два… И оба выходят на ворота! Нас будет видно!

— Анька! Ань! Че делать?

Ванькин напуганный голос приводит меня в чувство мгновенно, я бегу к двери, закрываю ее на замок, прекрасно понимая, что хлипкое полотно не задержит двоих здоровенных мужиков.

Но хоть что-то! Хоть минуту…

Хватаю телефон, кидаю Ваньке:

— В полицию звони! И в скорую! И в мчс! В первую очередь в мчс! Скажи, что у нас тут пожар!

Ванька тут же понятливо начинает набирать номер, а я оттаскиваю его в глубь комнаты, пытаясь спрятать за своей спиной и не сводя глаз с двери.

Пока Ванька слушает механический голос робота, я прихватываю со стола нож, которым резала хлеб и чутко прислушиваюсь к происходящему во дворе.

Едва слышный звук еще одной подъехавшей машины, шаги, затем голоса… Мужские! И их больше, чем двое! Значит, не одни приехали… Значит, мы попали с Ванькой… Если с двумя еще был, пусть и очень маленький, но все же шансик справиться, то с тремя, четырьмя…

Голоса становятся громче, я отхожу от Ваньки, он тут же хватает меня за руку, не пуская, тянет обратно в тот угол, куда мы с ним забились от страха.

Звуки разговора, грубые, тона повышенные… Они там ссорятся, что ли? Почему? Хотя, какая разница? Может, поубивают друг друга…

Ванька все никак не дозванивается до мчс, а голоса все громче, затем грохот, мат, удары! Удары? Они дерутся?

Тихонько, ползком практически, двигаюсь в сторону окна. Ванька продолжает цепляться, мельком отмечаю в его руке нож Иваныча, бешено блестящие глаза и жесткий рисунок губ. Черт… Никакого днк не требуется, что установить отцовство… Дурак какой этот Хазаров… Нас убьют тут сейчас, а ему все равно…

Становится невероятно горько и обидно. Не за себя, меня-то явно жалеть некому… А вот за него, этого маленького мальчика, в котором больше мужского, чем в большинстве знакомых мне особей вроде бы мужского пола. Он не заслужил этого всего!

На место страха приходит злоба, и я , крепче сжав ножик и ободряюще подмигнув цепляющемуся за локоть Ваньке, выпрямляюсь и иду к двери.

Мы не крысы, мы не будем в угол забиваться.

Все внутри, тем не менее, дрожит от страха, от неизвестности, но я иду на шум драки, который прекращается за мгновение до того, как распахиваю дверь.

И упираюсь носом в знакомую кожаную куртку, привет из девяностых…

Глава 28

— Что вы здесь?..

Я задираю голову, встречаясь взглядом с темными, жесткими глазами Хазарова, и вопрос замирает в горле.

Он внимательно осматривает меня с ног до головы, затем коротко стреляет взглядом за спину, где стоит Ванька, тоже ощупывает его буквально по сантиметру, усмехается едва заметно углом губ, кивает на выход.

Я оглядываюсь, оцениваю жесткую готовность к борьбе взъерошенного Ваньки и его поставленную Иванычем руку с ножом, вздыхаю.

Поворачиваюсь обратно, замечаю за спиной Хазарова шевеление и слышу тихий стон.

Там Серый поднимается от лежащего на земле тела, что-то прячет себе за пояс джинсов позади, видит меня и улыбается лучезарно и безбашенно.

— Привет, Аня, — здоровается он, — как дела?

— Да как вам сказать… — задумчиво осматриваю я поле боя.

А то, что тут реально был бой, явственно видно: поломанные кусты крыжовника, словно в них кого-то кидали со всего размаха, полянка перед крыльцом перепахана ботинками и кроссовками тяжелых мужиков, а сами эти мужики лежат в неудобных позах неподалеку. И их трое.

— Они живые? — уточняю я на всякий случай, прикидывая, какие реанимационные мероприятия проводить сейчас, и Серый, не прекращая улыбаться, кивает.

— Живее всех живых!

— Надо помочь…

— Не надо, — коротко говорит Хазаров, отступая в сторону и прихватывая меня за локоть, — в машину.

Я открываю рот, чтоб возразить, потому что все резко как-то и непонятно, и люди на земле, судя по внешним признакам, явно нуждаются в помощи, бросить их — возможно, обречь на смерть… Но Хазаров легко передает меня подступившему ближе Серому и перехватывает кинувшегося на помощь Ваньку.

Мгновенно отбирает у него нож, осматривает его, задумчиво хмыкает, сует в ножны и затем себе в карман.

— Отдай! — возмущается Ванька, бесстрашно кидаясь на Хазарова, словно мелкий зубастый щенок на матерого пса.

Я торможу пятками, пытясь вырваться и оказаться рядом с Ванькой, но Серый не пускает, бормочет что-то, что они сейчас сами разберутся, а мне надо успокоиться, и неотвратимо прет меня к машине.

Я не могу сопротивляться, только беспомощно оглядываюсь назад, вижу, как Хазаров просто перехватывает брыкающегося Ваньку поперек талии и тащит следом, тоже к машине.

Ванька пищит и матерится.

Я молча подчиняюсь, позволяю усадить себя в машину, справедливо рассудив, что Хазаров явно лучше тех бандитов, что пришли сегодня за нами.

По какой причине он сам оказался тут, выясню потом, а пока что, в самом деле, лучше убраться подальше.

В машине я прошу Серого позвонить в скорую. Он пожимает плечами и, перехватив взгляд Хазарова, кивает:

— Позвоню, когда до места доедем.

— До какого еще места? — шипит взбудораженным котенком Ванька, которого Хазаров, не церемонясь, кинул ко мне на заднее сиденье, — и нож верни!

— Обойдешься пока, — невозмутимо отвечает Хазаров, кивает Серому, и тот крутит руль, выворачивая машину из тупичка.

— Куда вы нас везете? — спрашиваю я, ловя набычившегося и готового к драке за нож Ваньку за шиворот и силой усаживая его рядом с собой на сиденье.

Хазаров смотрит на меня с переднего пассажирского в зеркало заднего вида, и от его прищуренных серьезных глаз становится не по себе. Тяжелый, все же, мужик какой, жуть берет…

— Ко мне домой, — наконец, отвечает он.

— Домой? — открываю я рот, — но… Вы же…

У меня как-то внезапно кончаются слова, ситуация реально неожиданная. Хазаров совсем не произвел при последней нашей встрече человека, хоть сколько-нибудь заинтересованного в сыне и вообще, в альтруизме.

И то, что он сейчас оказался здесь ( как, кстати?), и то, что помог так жестко и безапелляционно, просто поломав наших преследователей… Это реально неожиданно и странно…

Ванька рядом возится, с вызовом бурча что-то про Хазарова, и я отвлекаюсь на воспитательные моменты, потому что, какая бы ни была ситуация, ругающийся матом десятилетний ребенок — это некоторым образом чересчур…

Пока я тихо, но жестко внушаю Ваньке основы вежливого поведения в присутствии взрослых людей, мы успеваем выехать из города.

Отвлекаясь, с недоумением смотрю в окно.

— А мы… далеко? — и, отвечая на вопросительный взгляд Хазарова, добавляю, — мне на работу завтра надо…

— Возьмешь отпуск, — спокойно отвечает он.

— Я не могу, — пытаюсь я объяснить, — у нас так не принято, чтоб внезапно… Я и без того сегодня подменилась… У нас график, я его сама составляю… И мне надо…

— Сможешь, — перебивает он меня, — пока надо, чтоб вы на глазах были.

— Почему?..

Хазаров не отвечает, только смотрит опять на меня в зеркало заднего вида, коротко и на редкость выразительно: типа, совсем дура, да?

Замолкаю, понимая, что явно сейчас не время. Ничего, вернусь к разговору еще… В конце концов, если Хазаров взялся помогать, то явно ему не составит труда побыстрее все решить… И Ванька с ним будет в безопасности. А я без Ваньки никакого интереса не представляю… И вообще… Может, это реально мои надуманные страхи…

В глубине души понимаю, что это просто успокоительные мысли, а в реальности все сложнее, потому что трое мужиков, которых поломали на участке Иваныча… И огнестрел, который Серый прятал за пояс джинсов… Это все крайне серьезно и явно не закончится в один день…

Значит, работы я точно лишусь. Ну, может, оно и к лучшему? С Димой я работать точно больше не смогу, потому что это он нас сдал, и тут никаких вопросов и иллюзий быть не может. И от осознания этого факта дико неприятно и даже больно. Все же, не ожидала я такого, только не от него… Он же помогал, прикрывал, если требовалось… И вообще, страшно так обманываться в человеке…

Ловлю себя на том, что не страдаю все же так, как должна бы. Видно, мозг занят более важными вещами, отодвигая все эмоции на задний план. Потом, когда все закончится, может, и пострадаю… Или нет.

И вообще… Надо двигаться дальше, давно же хотела, и все чего-то боялась… И вот, волшебный пендель…

Пока размышляю, прижимая к себе опасно затихшего Ваньку, машина въезжает в закрытый коттеджный поселок, который у нас в городе именуют “Царским селом”. Дома тут сплошь богатые, разнообразной архитектуры, говорят, даже дворцы встречаются с золотыми унитазами на каждом этаже и настоящими фонтанами во дворах.

Это все, конечно, слухи, потому что на территорию этого поселка простым смертным не попасть, а уж в сами дворцы с золотыми унитазами и подавно ход закрыт. Вот и работает фантазия пролетариата на полную.

Оглядываюсь, не умея скрыть любопытства, пока машина движется по асфальтированному чистенькому проезду.

Возле высокого забора, полностью скрывающего прячущееся за ним здание, тормозим.

Серый, подождав, пока мы выгрузимся, о чем-то коротко переговаривает с Хазаровым и уезжает.

Я, с некоторой тоской проводив взглядом машину, потому что, несмотря на общую немногословность, улыбчивый парень все же чуть-чуть скрашивал напряжение, разворачиваюсь к молчаливо наблюдающему за моими терзаниями Хазарову.

Комментариев никаких не следует, он просто открывает небольшую калитку сбоку от ворот и пропускает нас с Ванькой на территорию.

Мы держимся за руки, когда заходим, и, не знаю, как Ванька, а я ощущаю себя невероятно странно и неуверенно сейчас.

Глава 29

— Анька, я в басик! — я смотрю, как Ванька, подпрыгнув от избытка чувств чуть ли не на полметра в высоту, исчезает за поворотом на задний двор, и улыбаюсь.

Детство — это все же невероятно счастливое время. Так быстро все плохое забывается, так много значат маленькие радости…

Ловлю задумчивый взгляд Хазарова на угле дома, за которым исчез Ванька, и, уже не сдержавшись, смеюсь.

Хазаров разворачивается на этот смех, смотрит на меня, вскидывает бровь, затем, не дождавшись ответа на свой молчаливый вопрос, отворачивается, лениво подхватывает с подлокотника кресла, в котором, развалившись, наблюдает за закатом, круглобокий бокал с темной жидкостью, отпивает.

Я следую его примеру, тоже пью, только не спиртное, а чай, безумно вкусный, кстати, сбор малины, черной смородины и чего-то еще, мною не опознанного в мешочке, подвешенном к потолку на большой, удивительно домашней кухне.

Я долго нюхала, изучала, но затем, решившись, все же отправила щепотку в заварочный чайник. Хуже не будет, вряд ли на его кухне есть что-то опасное. Тем более, в свободном доступе.

Мы в доме у Хазарова уже полдня, и только сейчас появляется возможность выдохнуть и даже поговорить с хозяином. Хотя бы о чем-нибудь.

До этого мы обустраивались, изучали дом, интересный очень, большой, но одноэтажный, раскинувшийся на пяти сотках земли из пятнадцати, принадлежащих Хазарову.

Это чисто мужское жилье, с огромными панорамными окнами, такими, что в некоторых местах дом просматривается буквально насквозь, минималистичным дизайном, черной трубой современного стильного камина, подвешенного к потолку, отдельным крылом для сауны, бани и крытого бассейна и прочими, истинно мужскими радостями. Золотых унитазов мы не нашли с Ванькой, хотя искали тщательно.

Зато обнаружили второй бассейн, открытый, подогреваемый, без горки, но со специальной доской для прыжков, и Ванька сходу сменил гнев на милость. Даже про нож, реквизированный Хазаровым, кажется, позабыл.

Я же, походив по дому и чуть выдохнув, немного похозяйничала на кухне, единственном месте в доме, где ощущалость небольшое женское присутствие, судя по всему, приходящей домработницы или экономки, приготовила быстрый перекус, предварительно спросив разрешения у Хазарова, естественно.

Сам он куда-то уезжал, потом возвращался, потом опять уезжал, казалось, полностью позабыв о нашем с Ванькой присутствии в своем доме.

И не скажу, что меня это расстраивало.

Все же, Хазаров — не та компания, по которой скучаешь.

У меня, конечно, была масса вопросов по ситуации, да и про флешку стоило бы рассказать, явно Хазаров лучше нас знал, что с ней делать, но пока что разговора не получалось.

Хазаров был занят, я не настаивала, а Ванька, позвонив матери с телефона Хазарова и выяснив, что она на работе, вполне в сознании и ничего с ней не произошло вообще, никаких людей она не видела, никто ни о чем не спрашивал, полностью успокоился и принялся выжимать из ситуации всю возможную пользу.

За полдня оббегал всю территорию, периодически приносясь ко мне делиться восторгами: басик! Баня! Ручей! Вишня! Малина! Яблоки! Газонокосилка!

Конечно, ни ягод, ни фруктов еще не было, не сезон, но сам факт, что тут, кроме чисто утилитарных вещей, имеются еще и какие-то привычные зеленые насаждения, радовал. Значит, не такой уж Хазаров сухарь… Или ему это все от прежних хозяев досталось…

Я, как-то примирившись с ситуацией, хотя на работе обозленная Зойка наорала на меня по телефону, обзвав тварью и предательницей в ответ на просьбу поковыряться в графике и как-то подменить меня на пару с еще одной медсестрой, нашла в доме библиотеку, и уселась в кресло с детективом в обнимку. Прочитала две страницы и неожиданно для себя вырубилась прямо в кресле. Наверно, все же перенапряглась за сегодняшний день. Мозги ушли на перезагрузку.

Пришла в себя от того, что на меня смотрят.

Вскинулась, села в кресле, уронив книгу на пол, и уставилась на молчаливо изучающего меня Хазарова.

Сколько времени он провел в соседнем кресле, внимательно разглядывая меня спящую, даже думать было страшновато.

И вообще… Странный какой-то… Чего смотрел? Почему не разбудил?

На шее отчего-то ощущалось четкое фантомное прикосновение, там, где давно еще, в студенческие годы, набила татушку. Отогнав от себя мысль, что Хазаров мог меня касаться, пока спала, как явно бредовую, поинтересовалась, давно ли он тут, и где Ванька.

Получила ответ, что пацан в бассейне плавает, кивнула и быстренько смылась в комнату, которую Хазаров выделил под личные нужды.

Там долго пялилась на себя в зеркало, особое внимание уделяя именно татухе. Если касался… Бр-р-р… Даже волоски дыбом вставали от этой мысли.

Очень не хотелось выходить из комнаты, но уже вечерело, Ваньку надо было вынимать из бассейна и опять кормить.

Удивительно, как быстро я привыкла к присутствию в своей жизни ребенка, мелкого и вечно голодного… Даже сама мысль что-то ему готовить, ухаживать за ним воспринималась нормально, естественно как-то.

Пока готовила и накрывала на стол, пришел Хазаров, отказался от ужина и уселся на веранде в компании массивной бутылки с темной жидкостью вполне благородного оттенка.

Панорамные двери кухни как раз выходили на эту веранду, и я серьезно обдумывала малодушную идею свалить в свою комнату и таким образом избежать объяснений и разговоров.

Конечно, можно было так сделать, и Хазаров вряд ли стал бы настаивать и ломиться ко мне в комнату, но это как-то… Глупо, что ли… Да и смешно. В конце концов, зачем оттягивать неизбежное? Лучше как можно быстрее все решить и ускорить таким образом момент вовзращения к прежней жизни.

Я же именно этого хочу, да?

Хазаров явно принял решение насчет Ваньки, иначе не стал бы приходить на помощь, альтруизм — не его история, а , значит, скорее всего, судьба Ваньки изменится. И далеко не в худшую сторону. Если Хазаров реально его отец, то Ваньке от этого только выгода…

Я буду спокойна за его судьбу, вернусь к прежней жизни… Привычной, легкой, как теперь оказалось, без особых напрягов и проблем…

Это же хорошо, да? В конце концов, не могу я вечно заботиться о чужом ребенке… Это как-то и неправильно, да?

Понятно, что мой внутренний монолог мог длиться бесконечно, не принося особой пользы. Надо не рефлексировать, а действовать. А для того, чтоб начать действовать, требовалось хотя бы прояснить ситуацию.

И вот сейчас, накормив Ваньку и разрешив ему опять понырять в бассейне, я сижу с чаем в компании молчаливо выпивающего хозяина дома и думаю, как начать разговор. Удобный момент же. Надо. Но как?

Почему-то робко и страшновато, особенно, с учетом предполагаемых прикосновений ко мне в библиотеке…

— Вы… — в горле сухо, отпиваю еще чай, прокашливаюсь под внимательным, немного насмешливым взглядом Хазарова, кажется, прекрасно считывающего мои волнения и потешающегося над ними, — как вы узнали, что мы… там?

— Иваныч сказал, — отвечает Хахаров, и я открываю рот от удивления.

— Вы его знаете?

— Немного…

— Но… Как вы?..

— Ножик приметный у пацана, — поясняет Хазаров, — у нас только один человек такие делает. И клеймо ставит…

Киваю. Ситуация становится чуть яснее. Но вопрос все равно висит…

— Кто были эти люди? Ну… Которые нас искали?

— Это… Не очень хорошие ребята, — обтекаемо отвечает Хазаров, — я так понимаю, они вас все это время искали?

— Да… Получается, что они… И в больницу приезжали… Как там Иваныч? Вы с ним говорили?

Я не успела днем у Зойки спросить про Иваныча, не смогла прорваться через поток мата.

— Да… Нормально. По голове дали, но он крепкий мужик.

Выдыхаю. Хотя бы этот груз с плеч спадает.

Хазаров , между тем, допивает залпом спритное, отставляет стакан и подается вперед, упираясь локтями в колени и переплетая пальцы между собой. Смотрит на меня серьезно настолько, что невольно хочется отшатнуться. Он умеет давить, прямо профессионал. Ничего не говорит, ничего не делает, а бежать хочется…

— Рассказывай, что им надо от Ваньки.

Выпрямляюсь в кресле, невольно сглатывая. Вот сейчас главное, не лукавить. И чтоб поверил. Что-то подсказывает, что утаивать информацию вообще нельзя. Плохо будет потом. Всем. И мне в первую очередь…

Глава 30

Рассказ много времени не занимает, даже удивительно, что все наши приключения последних дней укладываются буквально в пару предложений. Я говорю только самое основное, то, что на мой взгляд, имеет значение: про работу Ваньки, про то, как он попал, как ударил ножом одного из нападавших, как нас искали и нашли.

На всем протяжении моего неловкого спича Хазаров не произносит ни слова, курит, иногда отпивает глоток из бокала. Только смотрит внимательно очень, и мне неуютно под его взглядом. Он словно поймать на вранье пытается. Понимаю, что это бред, но ощущение именно такое.

После рассказа наступает тишина.

Я жду хоть каких-то наводящих вопросов, но их нет. Хазаров откидывается на спинку кресла, переводит взгляд с меня на закат, щурится через сигаретный дым.

И я не знаю, что делать. Надо, наверно, как-то прояснить наше нынешнее положение с Ванькой и дальнейшие планы Хазарова?

Но как спросить?

Честно говоря, я надеялась, что он начнет задавать вопросы, диалог начнется… Но Хазаров полностью в своем репертуаре, каменный и закрытый…

— Фирма, где пацан работал, как называется? — неожиданно задает все же вопрос Хазаров.

Ну конечно. Что еще он мог спросить? Только то, на что ответа не знаю.

— Я… Не помню… Надо у Ваньки… — подрываюсь, чтоб привести мальчишку, тем более, что ему уже пора выныривать из бассейна, но Хазаров тормозит жестом:

— Не надо. Пусть поплавает. Как ты вообще с ним познакомилась?

— Эм-м-м… — я почему-то туплю, подбирая слова, но затем собираюсь, — ночью, примерно три недели назад… Или две? Встретила его на улице, помогла… Как-то так и закрутилось все…

— С приводом в полицию ты помогла? Там какая-то сестра матери фигурировала, — все так же невозмутимо спрашивает Хазаров, — у Тамары нет сестер…

Я молчу, только таращусь на него удивленно, постепенно осознавая, что он все знает про нас! И про меня, и про Ваньку! За эти короткие полсуток выяснил полностью информацию.

И тогда зачем сейчас вопросы задает?

Ловит на вранье? Ищет подвох?

— Да, я помогла, — киваю, не считая нужным скрывать, — он не виноват там… Я потом с хозяином магазина говорила…

— Знакомый твой, да? Давно его знаешь?

Моргаю, не сразу понимая, о ком он, а когда догоняю, опять не знаю, что сказать.

В смысле, знакомый? Да, теперь знакомый… А насчет второй половины вопроса…

— Нет, как раз во время этой истории и познакомились…

— А про то, что пацан — мой сын, когда узнала?

Так… Направление вопросов становится кристально ясным. И воэтоповорот неожиданно обидным.

Такая злость берет, едва сдерживаюсь, чтоб остатки чая в эту невозмутимую рожу не выплеснуть!

То есть, он считает, что я хочу извлечь выгоду из ситуации, что ли? Денег хочу? Потому и вожусь с его сыном? Или, еще круче… Сама все подстроила?

У него вообще с головой беда?

Хазаров смотрит на меня, щурится чуть-чуть, лицо мрачное, темное, словно маска, вырезанная из дерева…

Отставляю стакан с чаем, от греха чтоб подальше, встаю и, не пытаясь больше подбирать слов, отвечаю:

— Значит, так. Я ни за что в жизни не использовала бы факт вашего с Ванькой родства, если б не угрожающая его жизни ситуация. То, что вы его отец — травмирует ребенка, он вас ненавидит и искренне считает, что вы виновны в пьянстве матери, что вы ее изнасиловали. И, кстати, вы пока что ничего не сделали, чтоб переубедить его в этом! Как вы думаете, ему хочется принимать от вас помощь? Да убить вас хочет! К сожалению, пока что, кроме вас, помочь ему некому. И, надеюсь, то, что мы здесь, обозначает, что вы проверили, ваш это сын или нет. Хотя, мне кажется, достаточно на него посмотреть, чтоб убедиться… Но здесь я не советчик. Дальше: я не пытаюсь извлечь выгоду из ситуации, вы мне тоже не нравитесь и общаться с вами я не хотела бы никогда. Думаю, если мы все прояснили, то я могу узнать о ваших планах насчет Ваньки, а затем спокойно вернуться к своей прежней жизни. Мне не нужна ваша благодарность, ваши деньги и вообще… Я просто хотела спасти ребенка. И все. Скажите, он — ваш сын? Вы это выяснили окончательно?

Хазаров, на которого гневная отповедь вообще не производит никакого впечатления, разглядывает меня снизу вверх, холодно и отстраненно, а затем, чуть помедлив, кивает.

— Сядь.

— Нет уж, спасибо, я…

— Сядь.

И, черт, я сажусь.

Сама не понимаю, как это происходит, но сажусь.

В легком недоумении от странной реакции мозга и огранизма на его приказ, смотрю в темные глаза Хазарова.

— А ты горячая, — неожиданно каменное лицо прорезает усмешка, взгляд становится чуть другим… И мне это изменение отчаянно не нравится. Больше того, пугает меня такое. До легкого озноба. Дура какая… Осторожней надо быть со словами, нарвусь же… На что-нибудь. Думать, на что могу нарваться, не хочу, просто сжимаю подлокотники кресла, тормозя себя, мысли и действия. А Хазаров мои реакции словно с чистого листа читает, понимает все. И перестает усмехаться. Правда, смотреть не перестает… — Не обижайся, — продолжает он, — я просто предполагаю… Мой пацан может многих заинтересовать…

— Не меня. И не в таком ракурсе, — сухо отвечаю, отворачиваясь. Не нравится, как смотрит. Совсем не нравится. Все внутри тяжелеет от страха.

— Я понял… Ладно, про полицию понятно. Про флешку давай.

— Вот, — копаюсь в кармане, отдаю ему, — мы там ничего такого не нашли… Не думаю, что дело в ней…

— Пошли, посмотрим еще…

Он встает, идет в дом, и мне не остается ничего другого, только сделовать за ним.

И выдыхать, усмиряя сумасшедшее сердце.

Глава 31

В кабинете Хазаров берет ноутбук со стола, садится на диван и кивает мне, чтоб села рядом.

Сажусь, стараясь все же отстраниться, чтоб не касаться его, смотрю в экран.

И краем глаза отслеживаю выражение на холодном лице.

Появляются фотографии, Хазаров чуть усмехается, быстро пролистывает, потом кликает мышкой, что-то увеличивая.

Он явно знает людей на фото!

И для него тут ничего особенного, судя по всему, тоже нет. Значит, я права была, фотки мимо.

А вот документы…

Документы Хазаров изучает внимательней. И, судя по всему, в отличие от меня, очень даже понимает, что в них.

И прочитанное ему активно не нравится. Я наблюдаю, как сжимаются чуть сильнее твердые губы, сужаются глаза.

Сижу, затаив дыхание, чтоб ничем не мешать.

Хазаров, в итоге, досмотрев все данные до конца, поворачивается ко мне, кивает на экран:

— Читала?

— Да, — не считаю нужным скрывать, — но я не поняла ничего… Совсем.

— А мужиков на фото знаешь?

— Нет, конечно, — и повторяю терпеливо, удивляясь, что Хазаров не запомнил мой рассказ, — мне Ваня сказал, что одного из них он ткнул ножом… Но не сильно, крови было мало…

Хазаров кивает, опять пролистывает фото:

— Которого?

Показываю на полного мужика с немного бессмысленным выражением лица.

— Вы его узнали?

Хазаров, естественно, мой вопрос оставляет без ответа. А я вспоминаю еще кое-что из упущенного:

— Да, Ваня сказал, что узнал одного из мужчин, пересчитывавших деньги в офисе!

— Тут, на фото?

— Нет… На биллборде возле школы…

Хазаров чуть дергает бровями, словно в удивлении:

— Показывал тебе?

— Нет… Я не уверена, что он реально узнал, а не придумал… Он… Честно говоря, он мне не все сразу рассказал, потому я и не понимала какое-то время, насколько все опасно…

— Давай его сюда, — приказывает Хазаров, и я с облегчением иду прочь из кабинета.

Наедине с ним очень неуютно, все же. На редкость тяжелый человек, давящий прямо.

Ванька активно сопротивляется извлечению себя любимого из бассейна, но я настаиваю.

В итоге, в кабинет к Хазарову он заходит хмурый и надутый.

Смотрит на невозмутимого хозяина дома волчонком, разве что только не скалится.

Хазарову, судя по лицу, на реакцию сына плевать с высокой колокольни, он поворачивает ноут к нам, показывая фотку из предвыборной кампании какого-то депутата:

— Этого видел?

Ванька удивленно таращит глаза и кивает.

— Точно? — Хазаров хмурится, пристально смотрит на Ваньку, — может, ошибся? Ты же его долю секунды видел всего?

— Ничего не долю, — обидчиво отвечает Ванька, — я его хорошо запомнил! Он орал еще матом, что какого хера тут шляются всякие…

И сказал, кто именно, шляется.

Я только глаза ладонью прикрываю. Сил бороться с ним нет, тем более, что и вины ребенка тут тоже никакой. Это всякие уроды за словами не следят.

Хазаров не показывает, что ему не нравится, как разговаривает его сын, наверно, ничего особенного не видит?

Кивает, разворачивает к себе экран, захлопывает ноут.

Встает:

— Идите есть, потом спать.

Судя по всему, на этом аудиенцию и разговор можно считать завершенными, но я не согласна.

— Подождите, вы ничего не объяснили же! Кто эти люди? И что им надо от Вани? И сколько это будет продолжаться? И вообще… Может, нам можно возвращаться уже? Тех людей сдали в полицию же? Они все рассказали?

Хазаров смотрит на меня с легким недоумением, а Ванька рядом шипит тихо:

— Вот ты наивняк…

Я хмурюсь, сдерживая желание шлепнуть засранца по затылку, требовательно смотрю на Хазарова.

— Я просто хочу знать, сколько это продлится. У меня работа, я уже говорила… И Ваню надо домой, его мама беспокоится, наверняка.

— Нихера она не беспокоится… — вставляет Ванька, отворачиваясь.

Я тут же принимаюсь убеждать:

— Вань, конечно переживает… Она же спрашивала тебя сегодня, где ты?

— Нет, не спрашивала, — поджимает он губы, — но тут я тоже не буду, поехали домой, раз все нормально уже.

— Вы останетесь тут, — спокойно говорит Хазаров, — пока я все не выясню.

— Но вы же… — я киваю на ноут, — узнали всех? И документы… Я думаю, что мы вообще не интересны уже с Ваней… И нападающие в полиции…

Рядом раздается “пф-ф-ф” от Ваньки, и я, не выдержав, разворачиваюсь к нему:

— Да что ты все фырчишь? Сергей вызвал скорую, они обязаны в полицию сигнализировать… Это преступление, вообще-то! И, кстати, вам тоже может грозить превышение самообороны… — я смотрю на Хазарова, — я думаю, надо в полицию, я готова, если что, главное, чтоб нас там не арестовали с Ваней, но теперь-то явно не сделают такого… Зная, чей он сын, что мы не просто обычные люди… С улицы…

— Иди, ребенка укладывай спать, — все так же спокойно и равнодушно отвечает Хазаров, игнорируя мои слова полностью!

— Не буду тут спать! — Ванька, как всегда, когда кто-то пытается ограничить его, мгновенно приходит в ярость, забывая про то, что совсем недавно ему тут очень даже нравилось, — поехали к тебе!

— Спокойной ночи, — Хазаров кивает на выход, и я, подчиняясь, молча подталкиваю грозного Ваньку к двери, бормоча что-то про утро вечера мудренее и прочий бред.

В коридоре Ванька еще пытается возбухать, но я его, без свидетелей, быстро усмиряю:

— Ванька, хватит! Он твой отец, он лучше знает ситуацию. Если говорит, что нельзя никуда, значит нельзя.

— Да какой он отец!

— Судя по всему, самый настоящий… Он проверил…

— Да разве можно так быстро?

— За деньги все можно…

— И все равно!

— Ваня! — я не выдерживаю, все же, опыта в воспитании у меня нет совсем, потому и терпения не хватает, — все, ужинать и спать! А утром еще в бассейне покупаешься…

Слова про бассейн Ваньку немного смягчают, и он, все еще ворча, идет на кухню, есть творог, а затем ложится спать в комнату, расположенную рядом со моей.

— Ань, ты рядом будешь? — спрашивает он, разморенный после еды и душа, но все же неспокойный.

— Да, конечно, — я присаживаюсь на кровать, глажу влажные лохматые волосы, — я рядом. Ты же знаешь…

— Он тебя не выгонит ночью? Я боюсь, что проснусь, а тебя нет… — его голос подрагивает так остро, что у меня ком в горле появляется.

Сглатываю, чтоб не показать своей неуверенности, отвечаю:

— Нет, конечно, ну что ты… Вань, не делай из него монстра, он пока ничего плохого не сделал же…

— Ага… А мамка…

— Вань… Не думай об этом, утром поговорим, хорошо? Спи, день такой долгий был…

— Ага… Не уходи, Ань, пожалуйста…

Я ложусь рядом на одеяло, обнимаю его, маленького такого, кажущегося еще меньше на огромной кровати, глажу:

— Все будет хорошо… Спи… Баю-баюшки-баю… Не ложися на краю… Придет серенький волчок… И укусит за бочок…

— Это чего еще такое? — сонно спрашивает Ванька.

— Песенка, мне бабушка пела, — отвечаю я, — мама тебе не пела такую?

— Неа… Она не умеет петь… Спой еще? Почему за бочок?

— Чтоб не спал на краю, наверно…

— А чем плохо спать на краю?

— Упасть можно…

— Но ты же с краю лежишь, значит, я не упаду?

— Ни за что… Спи…

Когда я выхожу из комнаты, от мерно сопящего Ваньки, с недоумением ощущаю, как мокро щекам и больно глазам.

Надо срочно в комнату, умыться, но сначала попить.

Иду в сторону кухни и неожиданно натыкаюсь на темного человека в коридоре.

От внезапности и страха отшатываюсь, спотыкаюсь, падаю!

И у самого пола меня ловит крепкая рука, а удивленный мужской голос кажется слишком громким и резким:

— Это еще кто тут?

Глава 32

Меня сначала дикий страх берет, потому что явно никого тут быть не должно, и появление лишнего незнакомого человека — опасность, и от этого страха оторопь, но затем прихожу в себя и принимаюсь отбиваться. Руки у него крепкие, я молча, чтоб не разбудить Ваньку, пытаюсь вывернуться, вырваться, путаюсь в ногах, опять чуть ли не падаю.

— Да погоди ты, кошка, — смеется, легко преодолевая мое сопротивление, мужчина, — ты же на ногах не стоишь!

— Отпустите! — шиплю я, уже понимая, что это кто-то знакомый хозяину, может, гость, слишком уж вольно себя ведет. Враг бы давно убил, а это держит только.

— Да сейчас! У тебя ноги подгибаются, — тихо шутит он, придерживая меня за талию и нагло проводя большими пальцами вверх и вниз, — выдохни и отпущу.

Толкаю его в плечи с размаху и вырываюсь все же.

Отпрыгиваю сразу на полметра, машинально закрывая спиной дверь в комнату Ваньки, смотрю на кажущегося массивным и пугающим в полумраке коридора пришельца.

— Ты кто? — он тоже глаз с меня не сводит, удивляется.

— А вы кто? Что вы здесь делаете?

— В туалет иду… А ты — подружка Хазара?

— Нет!

— Тогда странно…

— Ты, смотрю, забыл, куда шел, Каз? — холодный голос Хазарова заставляет меня чуть подпрыгнуть, а мужчину обернуться.

— Да, практически, — кивает он спокойно, — засмотрелся…

— Глаза побереги, — советует Хазаров, затем переводит взгляд на меня, коротко кивает в сторону комнаты Ваньки, и я тут же убегаю прочь с места событий.

Закрываю дверь, прислоняюсь с той стороны, ощущая, как сердце лупит по ребрам изнутри.

Ничего себе, мина какая на пути попалась. Кто мог подумать, что у Хазарова тут еще люди есть? Полдня же провели с Ванькой, никого не видели…

Наверно, пока я его укладывала, гости приехали.

— Хазар, это кто? — голос мужчины, нахальный и громкий, доносится из коридора.

— Нянька сына.

— Еб… То есть, ничего себе! Откуда у тебя сын?

— Оттуда же, откуда все мы. Из бабы.

— А почему я ничего не знаю?

— Потому что надо сначала разговаривать, а не унитаз с порога осваивать.

— Ну блин, чего не бывает… Слушай, а нянька-то ничего такая… Гладкая…

— Рот закрой.

Голоса удаляются по коридору, а я сухо сглатываю, в горле сушит очень, но из комнаты Ваньки я теперь не скоро выйду, похоже.

Подхожу к кровати, смотрю на мирно спящего Ваньку, который, как и все дети, наверно, невероятно няшный во сне, настолько, что едва сдерживаюсь, чтоб не погладить.

Сажусь в кресло напротив кровати, смотрю на луну, заглядывающую в комнату, пытаюсь успокоиться.

Что-то дерганная я стала, недавняя ситуация в коридоре это подтвердила. Видно, участие в погонях и преследование всяких отморозков не проходят даром.

Взволнованно прислушиваюсь к происходящему в доме, очень остро ощущая то, насколько здесь все чужое, насколько опасно тут, на самом деле.

Жесткий непонятный мужик, на чьей территории мы — бесправные и нежеланные гости, его друзья, такие же, как и он, опасные… Куда ты влезла, Аня? И не вылезешь ведь теперь…

Мысли в голове кружат, кружат, из недр дома слышатся голоса мужчин… Или это с улицы? Или это вообще мои напуганные событиями сегодняшнего дня фантазии?

Тихое сопение Ваньки успокаивает, луна скрывается за облаками, а шум деревьев за окном убаюкивает, и я засыпаю прямо в кресле, понимая, что это неправильно, и надо бы в кровать, и завтра будет ныть все тело, но сопротивляться не могу совсем, голова тяжелеет и отключается. Это странно, учитывая мою способность контролировать себя во сне, просыпаться мгновенно… Наверно, и в самом деле стресс…

Сквозь сон мне опять слышатся приглушенные мужские голоса, они что-то шепчут гулко и осторожно, и я, не выныривая из вязкой дремоты, переживаю, как бы не разбудили Ваньку…

Но проснуться не могу, никак не получается… Может, в том сборе, который я заварила себе вместо чая, было что-то снотворное?

Потому что я, вроде, все слышу и даже понимаю, а вот сделать ничего не получается. Такой эффект был, когда снотворное принимала…

— Прикольный… — бубнит кто-то в стороне, — на тебя похож, Хазар…

— Не знаю, — голос Хазарова такой же холодный. И недовольный будто. Близко от меня, слишком близко.

— Зато я знаю, — это уже другой голос. Их тут трое? — Один в один как в школе… Только у тебя еще и зуб сколотый был передний, помнишь?

— Иди ты со своим “помнишь”, — отвечает Хазаров, — не о том думаешь.

— Ну а чего? Прикольно. Мелкий такой, а лицо твое… А нянька чего спит? Устала?

— Она траву Михалны выпила.

— О-о-о… Ну, это до утра тогда… Так и будет тут спать?

— Надо отнести.

Не надо… Я хочу отказаться, но губ не двигаются… И руки тоже…

— Давай я.

— Я сам.

— Каз, ты это зря…

— Ну а чего? Я просто помочь же…

— Не надо, Каз… Не надо…

Это все чужие голоса, Хазаров, после того, как вызывается меня нести, не отвечает.

А через мгновение ощущаю, что меня подхватывают на руки и несут.

Опять хочу протестовать и даже что-то типа “нет” получается выдать, но добиваюсь этим только очередной шепот:

— А ничего так… Вкусно стонет…

— Каз! — голос другого мужчины полон предупреждения, а руки , несущие меня, на мгновение превращаются в жесткие оковы. Бессильно упираюсь носом в грудь Хазарова, а это именно он, тут без сомнений почему-то, все в тумане сна кажется нереальным.

Наверно, это морок все же, дурман какой-то…

И утром я проснусь в кресле рядом с кроватью Ваньки…

Пожалуйста, пусть так будет…

Глава 33

Тяжелые руки, ощущение беспомощности, такое странное, одновременно пугающее и возбуждающее, запах мужчины, незнакомый, смесь какая-то из мускусного парфюма и свежести. Меня колотит, дрожь по телу идет, и губы сохнут.

Очень хочется пить, но сил проснуться нет. Мне кажется, что все вокруг пропитывается этой жаждой, в голове непонятные, сложно уловимые образы… Голоса, прикосновения, шепот… Взгляд…

Из сна выныриваю резко, словно из-под воды, когда уже с головой в нее ушла, достала дна ногами, смертельно испугавшись, оттолкнулась и вырвалась на поверхность.

Жадно хватаю ртом воздух и кашляю надсадно… Словно и в самом деле тонула только что.

Провожу ладонью по лбу. Мокрому.

Черт… Что это было?

Оглядываюсь, понимая, что не в комнате Ваньки нахожусь… И, значит, все, что видела в полусне — было реальным.

На меня смотрели… Несколько мужчин, включая Хазарова. Меня несли на руках… Хазаров нес. Испуганно ежусь и обхватываю себя ладонями, кажется, до сих пор ощущая фантомные тяжелые прикосновения.

Радует, что я по-прежнему в майке и джинсах, а, значит, ничего лишнего и пугающего не было…

И все, из-за чего сейчас так сильно лупит сердце в ребра, только последствия сна. Тяжелого, мучительного… Это нормально, это бывает…

Наши сны — это ведь всего лишь проекция в бессознательное дневных переживаний… А у меня их много было, вот и… Спроецировались…

Комната, в которой я нахожусь, знакома. Именно ее выделил мне Хазаров. За окнами — мрак, значит, сейчас глубокая ночь…

Пить хочется неимоверно, но, после неожиданной встречи в коридоре с другом хозяина, блуждать по чужому дому откровенно страшно. Да и неправильно, наверно… Мы тут гости, мало ли кого еще встречу. Женщину, например, Хазарова…

Интересно, какая у него женщина?

Вопрос этот возникает в голове как-то само собой, и я, лениво откидываясь обратно на матрас, его почему-то обдумываю. Представляю, кто может находиться рядом с таким мужчиной… Наверно, это должна быть какая-то очень послушная, тихая женщина… Такие, как Хазаров, не терпят рядом с собой стерв или доминирующих самок. Он сам доминант, и еще одну властную особь, способную бороться за лидерство, просто не пустит в свою жизнь.

В доме его нет даже намека на присутствие постоянной женщины, кроме кухни, где явно готовит приходящая прислуга. То есть, здесь если и бывают девушки, то чисто эпизодически… Или у него еще есть квартира в городе, а здесь некий уголок холостяка, где он собирает чисто мужские компании… Карты, бильярд, охота или чем он там увлекается еще…

И то, что он привез нас с Ванькой именно сюда, говорит о многом, на самом деле…

Но пить хочется неимоверно…

Я еще какое-то время лежу, напрасно надеясь уснуть, а потом все же встаю. Я тихонько, мышкой. Теперь, когда знаю, что по дому Хазарова могут бродить разные ходячие мины, буду куда как осторожней…

До кухни добираюсь буквально наощупь, открываю холодильник, достаю сок…

— Не спится?

Черт! Рука так отчетливо дрожит, что едва не расплескиваю сок!

Выдохнув и успокоив бешено бьющееся сердце, разворачиваюсь.

Хазаров, в полумраке кажущийся кем-то потусторонним и пугающим, стоит, привалившись к косяку кухонного проема, и смотрит на меня.

В темноте белки его глаз кажутся светлее, а лицо еще более каменным, чем обычно.

— Пить…Захотелось…

Голос у меня хрипит, словно в горле наждак, ужасно хочется попить и прокашляться опять, но как-то неловко.

— Сок?

Киваю утвердительно.

— Мне тоже налей.

Блин…

Включаю подсветку над кухонной зоной, достаю два стакана, разливаю.

Ставлю на столешницу островка.

Хазаров отлепляется от косяка, выходя на свет, и я невольно замираю: он без майки. И голый торс поблескивает, словно только что после душа. И почему-то сложно взгляд оторвать, тем более, что реально есть на что посмотреть…

Не то, чтоб я его не видела без майки… Видела, в клубе, кстати, но там как-то не было такого шока… Там все мужики вокруг без маек были. А кое-кто и без трусов… Перед глазами опять мелькает зрелище ручного питона здоровяка из раздевалки, заставляя чуть улыбнуться.

И напряжение спадает.

Хазаров подхватывает стакан, садится напротив меня на барный стул, не спеша, отпивает глоток. И смотрит. Очень оценивающе, странно.

И я, чувствовавшая себя дико неловко буквально секунду назад и мечтавшая поскорее убраться отсюда, неожиданно ощущаю злость.

Некстати вспоминаются услышанные сквозь сон слова его приятелей по моему поводу. Оценивающие и, чего уж там, хамские. Я, конечно, в курсе, как и о чем разговаривают между собой мужики, когда среди них нет женщин, и для меня это все не шок и не новость. Но все равно, есть вещи, которые ты готова услышать в определенный момент, а есть… Вот такое.

И то, что он сейчас сидит и, откровенно говоря, кошмарит меня, выводит из себя, кажется унизительным.

Я, с вызовом дернув бровью, отодвигаю стул и тоже сажусь напротив Хазарова, отпиваю сок.

Ну что, так и будем молчать? Я вот не собираюсь начинать диалог, облегчать задачу ему. И не удивлюсь, если Хазаров сейчас встанет и так же молча уйдет. Это вполне в его духе.

— Ванька спит? — неожиданно задает он вопрос, и я пожимаю плечами.

— Спит, конечно, наплавался…

Хазаров отпивает еще сок, смотрит на меня, чуть прищурившись:

— Слушай… Ты мне так и не ответила… Зачем тебе это все?

— Что “все”? — уточняю я, хотя, в принципе, знаю, о чем он.

— Возня с чужим ребенком, — подтверждает он мои ожидания, отставляет стакан, откидывается на спинку барного стула, разглядывает пристально, словно кожу сдирает по слоям, — ты — молодая, свободная… Я бы понял, если б у тебя ребенок был, материнский инстинкт и все такое… Но ты же не из этих?

— Из кого? — я тоже отставляю стакан. Подальше. А то мало ли… Не проконтролирую внезапное желание швырнуть ему его в физиономию. Удивительно, как в этот момент мне перестает быть страшно!

Буквально минуту назад дрожала, тряслась, словно овечка от одного его черного взгляда, а сейчас вообще ничего подобного!

И злость становится все сильнее, новое для меня ощущение, малознакомое, учитывая вечное “хата с краю” и профдеформацию.

— Из тех, кто хочет детей, — поясняет спокойно Хазаров. Он, судя всему, прекрасно считывает мои эмоции, но не считает нужным что-то сглаживать. Конечно, плевать ему на это.

И, хотя он прав, я в самом деле не хочу детей, но в его интонациях эти слова становятся чем-то оскорбительно-уничижительным. Или я так воспринимаю?

— И что? — спрашиваю, чуть подавшись вперед, — это как-то отменяет обычное человеческое участие? Или вам это слово незнакомо? Судя по тому, что вы, совершенно не волнуясь, оставили ребенка с пьяной матерью и ушли, несмотря на мои слова о том, что ему грозит опасность?

Хазаров никак не реагирует на мой выпад, просто разглядывает, молча, спокойно, внимательно. Словно зверюшку в зоопарке.

— Я не помню его мать, — наконец, отвечает он равнодушно, — с чего мне интересоваться чужим ребенком? Сначала надо проверить…

— А если бы Ванька оказался не вашим сыном? Не вернулись бы? Не стали бы выяснять?

Зачем спрашиваю? И без того ответ очевиден…

— Не стал бы, — все так же спокойно кивает он.

Так, все. Пожалуй, на этом разговор можно завершать.

— Знаете, — я встаю со стула, — вы никогда не сможете понять моих мотивов. Слишком мы с вами разные… — пытаюсь подобрать правильное слово, но в итоге выдаю то, что вертится на языке, — существа.

Разворачиваюсь и иду к выходу, и уже в дверях догоняет фраза Хазарова:

— Я хочу оставить сына у себя. Пойдешь работать ко мне?

Глава 34

Бух! Словно лбом бьюсь о стену, даже в глазах темнеет на мгновение, настолько реально это ощущение.

Поворачиваюсь, смотрю на сидящего у кухонного островка Хазарова.

И, хоть слова его прекрасно расслышала, решаю уточнить на всякий случай, чтоб потом недопонимания не было. А то мало ли, человек он своеобразный… Мягко говоря. Очень мягко.

— Как это “оставить”?

— А что тут непонятно? — Хазаров щурится в легком недоумении, — оставить здесь, в доме. Со мной.

Так… Та-а-ак… Спокойно, Ань… Осторожней…

— А… — я все же вынуждена сделать паузу, для более точного подбора фраз, — а вы его спросили? Хотя, о чем это я… Вы его хотите забрать… себе… с его мамой вместе?

— Нет, разумеется, — судя по выражению лица Хазарова, мне удается его удивить своим предположением. Чуть-чуть.

— А… Тогда каким образом вы хотите?..

— Это детали, — обрывает меня Хазаров, — и сейчас не имеет смысла их обсуждать. Я не услышал ответ на свой вопрос.

Вопрос…

Я настолько поражена, что даже не сразу соображаю, что там был за вопрос… Гораздо сильнее волнует сейчас Ванькина судьба, которую этот… этот человек решает буквально одним движением пальца. Просто потому, что захотелось, потому что посчитал нужным сделать именно так.

И именно этот момент сейчас надо прояснить с максимальной четкостью.

Потому я возвращаюсь в кухню, опять сажусь за островок и смотрю на невозмутимого Хазарова в упор.

— Послушайте, вы, может, не понимаете, но Ваня… Он очень любит свою маму…

По лицу Хазарова скользит едва уловимая эмоция, полностью выдающая его отношение к Тамаре и тому, насколько ее можно любить.

— Я понимаю, — боже, терпения мне! пожалуйста! — что она — не идеал… — еще одна тень по мрачному лицу, и я добавляю торопливо, — но она — его мама. И он ее любит, что бы вы на эту тему ни думали… И он не согласится ее оставить, понимаете? Он вас не знает и не любит… Мягко говоря… Каким образом вы планировали его уговаривать жить с вами?

— Я не собираюсь уговаривать, — черт! Так и знала! Подозревала же! — Он просто останется здесь. Тамара получит бабки.

— То есть… Вы просто хотите его выкупить? Как… щенка?

Я реально не верю в происходящее, сюр какой-то… Особенно, учитывая, что говорим мы о ребенке. Не о гипотетическом каком-то, а о настоящем, живом маленьком человеке, со своими эмоциями, планами на жизнь… О человеке мы говорим, не о собаке!

Хазаров не отвечает, усмехается, и эта эмоция на его лице смотрится жутковато.

И до меня доходит простая вещь: он все решил уже! Он сделает так, как задумал! И вряд ли есть люди, способные ему помешать!

— Послушайте… — я должна хотя бы попытаться. Есть же в нем хоть что-то человеческое? — но ведь… Это же человек… Он не захочет к вам… Он будет страдать, если вы его разлучите с матерью…

— Ничего, пострадает и перестанет, — невозмутимо отвечает Хазаров, — а насчет продажи… Все в этом мире продается. И покупается. Просто цена у каждого своя. Вот ты… Сколько ты стоишь?

— Что? — я на мгновение решаю, что ослышалась, настолько переход резкий. А, учитывая, что весь наш разговор где-то уже за гранью, понятно, что среагировать нормально не успеваю.

— Сколько стоит твоя работа, Аня? — он неожиданно подается вперед, укладывает руки на столешницу, и я невольно скольжу взглядом по татуированным предплечьям, увитым выступающими темными венами. Это движение почему-то ощущается угрозой… Словно хищник, внешне расслабленный, вот-вот нападет. Ты этого не видишь, просто чуствуешь той самой атавистической памятью миллиардов предков за плечами… — За сколько ты продаешь свое время? Свою жизнь?

— Это… — облизываю губы, опять предательски сухие, сглатываю, — это другое… Совсем…

— Это — то же самое, — чуть повышает он голос, пристально глядя мне в глаза, держа темнотой взгляда, — ты ходишь на работу… Получаешь деньги за потраченное время своей жизни, за свои умения, навыки… Ты ходишь на свидания, получаешь эмоции за потраченное на мужика время, что-то еще получаешь… Ты ложишься в постель со своим реаниматологом, как его, Дмитрием? Получаешь кайф за то, что отдаешь свое тело… Все продается в итоге. Так я повторяю вопрос: сколько ты хочешь за свое время? Здесь. В моем доме.

Он говорит все это, не отводя от меня взгляда, и я внезапно понимаю, что речь идет далеко не о том времени, которое я потрачу на Ваньку… Если изначально именно такое было ощущение, то сейчас, после его слов про свидания и постель… И, особенно, тона, которым это все произнесено…

От понимания, о чем он ведет речь на самом деле, по коже пробегает холод. Едва сдерживаюсь, чтоб не отшатнуться, не сбежать, позорно и глупо, из этой кухни, от этого жуткого мужчины, только что очень даже определенно обозначившего свои намерения в отношении меня…

А еще становится страшно от того, что, какое бы решение я ни приняла… Если он захочет, то сопротивляться не получится. Таким людям не прекословят. Просто малодушно молятся, чтоб не задержал взгляд дольше секунды, чтоб просто прошел мимо, не обратив внимания… Потому что те, на кого такие, как он, обращают внимание, перестают принадлежать себе.

Хазарову ничего не стоит просто заставить меня сделать все то, на что он только намекает… И ему даже силу не придется применять, на самом деле…

Он этого не делает просто потому, что пока что прощупывает грани дозволенного… И предпочитает обходиться малой кровью. Покупать, например. Ведь все продается, да?

Сквозь дикий, всепоглощающий страх опять проявляется злоба. Отчаянная, жуткая злоба на него, хозяина мира, прекрасно знающего, что я все поняла правильно, и видящего мой страх и беспомощность.

Такие люди упиваются своей властью над другими, получают от этого удовольствие…

Не в моих силах остановить его, отговорить. Но в моих силах не дать ему насладиться этим порочным удовольствием.

Я усмехаюсь, спокойно и даже нагло глядя прямо в черную бездну глаз.

— Знаете, я не буду говорить банальщины о том, что есть вещи, которые не купить ни за какие деньги… Вы не поверите ведь? Так вот: вы можете купить своего сына, и , возможно, он даже согласится и примет вас… Но везде, в любое дело, надо вкладывать чуть души, чтоб получить отдачу. Если вы берете щенка, просто купить его недостаточно. Его надо воспитывать. И вкладывать в него свое время, часть себя. А ребенок — не щенок, что бы вы по этому поводу ни думали. Ваня, он… Он очень умный. И прекрасно чувствует отношение к себе. Может, не умеет пока делать это обдуманно, но у него отличная интуиция, поверьте, он разберется и поймет, кто его любит, а кто… просто покупает. И, если вы не собираетесь искренне узнавать его, уважать его чувства, эмоции, не собираетесь видеть в нем человека прежде всего… То никакие ваши деньги не будут панацеей. Он разберется во всем, поверьте, рано или поздно. И тогда… Как бы вам не пришлось пожалеть о зря потраченных вложениях.

Я сознательно не озвучиваю вторую часть его недвусмысленного предложения насчет меня.

Просто решаю не реагировать, прикинувшись непонятливой.

Ну а что с меня взять, с обычной медсестры?

Понимаю, что это неправильная позиция, и что он это тоже все видит, но надеюсь, что насчет меня — это у него временное помрачение.

Ну, получилось так, чем-то привлекла внимание хищника. Ненамеренно. Если убегать, то хищник кинется догонять, азартно и с удовольствием.

А если прикинуться тупым бревном с глазками… Может, и пронесет?

В конец концов, об этом можно будет подумать потом…

А сейчас Ванька важнее.

Глава 35

— Ты слишком его идеализируешь, — усмехается Хазаров, — это странно, учитывая, что он тебе чужой.

— Давайте мы не будем возвращаться к моим мотивам, вы их все равно не поймете, — огрызаюсь я неожиданно даже для себя, видно, злость ищет выход.

— Вот как? — Хазаров упирается локтями в столешницу, подается еще вперед, и мне стоит огромных усилий не отшатнуться.

Он прямо стремится сократить расстояние между нами, осознанно или нет, не важно. Важно, что своей цели достигает, и все мои инстинкты орут не подпускать хищника так близко.

Я и без того на грани балансирую…

— Ты считаешь, что я не способен понять тебя? Такая сложная? — в голосе холод, в глазах темных тоже холод… А у меня по коже — мурашки! Жуть какая…

— Нет, — лихорадочно стараюсь исправить ситуацию, — просто мы очень разные… Я не понимаю вас, а вы меня…

— Да? А говоришь очень уверенно о моих мотивах, — изгибает он губы в усмешке, — будто понимаешь…

Черт, как у него так получается? На слове ловит, все переворачивает в одно мгновение так, как ему надо!

Я по сравнению с ним — прямолинейная дурочка, сама себя зангавшая в ловушку.

Ладно… Надо еще раз попробовать. В любом случае надо. Иначе утону.

Собираюсь с мыслями, пытаюсь говорить уверенно, но получается слабовато.

— Нет… Вам… Показалось… Я просто хочу, чтоб Ванька был счастлив… И в безопасности…

— Так и будет.

Не будет! Не будет!

— Нет, — настаиваю я, сама удивляясь, откуда берутся силы и необходимый заряд злости, — не будет, если вы его таким образом к себе заберете! Поверьте! Я хотела… Я говорила с ним по поводу детского дома…

— Какой еще, к чертям, детский дом? — перебивает Хазаров и делает это так агрессивно, что весь мой запал окончательно исчезает. Замолкаю, удивленно таращась на него, неожиданно проявившего кучу эмоций… — Мой сын не пойдет в детский дом!

Триггер, что ли?

— Я-а-а… Просто как вариант… Понимаете, он…

— Я понимаю, Аня, — Хазаров успокаивается так же, как и заводится, мгновенно. Вот только что глазами сверкал так, что жуть брала, а уже снова — каменный истукан. — Я не зверь, что бы ты про меня ни слышала…

— Я совсем не…

— И я понимаю, что ребенок может быть привязан к этой… К матери. И точно так же понимаю, что ему там находиться нельзя. Я не позволю. Потому и ищу выход из ситуации. Самый простой: забрать его сюда. Но ты говоришь, что он не пойдет… Сам. Значит, надо искать варианты…

Я замолкаю, с удивлением глядя на Хазарова.

То есть… Он готов к компромиссам? Может, я сделала поспешные выводы насчет его непрошибаемости, и не такой уж он зверюга и монстр?

— С матерью его я разберусь, — продолжает Хазаров, пристально глядя на меня, — он больше туда не вернется…

А нет, выводы верные все же…

Но прогресс есть, он разговаривает. И способен слышать другое мнение. Значит, можно что-то с этим сделать…

— Это неправильно… — опять начинаю я, — надо по-другому…

— Вот ты и подскажешь, как именно надо, — с удовлетворением заключает Хазаров, — раз ты так хорошо его знаешь и хочешь ему счастья. Но потом. Сначала надо с вашими замутами разобраться.

Я открываю рот, чтоб что-то сказать, возразить, возможно… И понимаю, что возражать-то, собственно, нечего…

Получается, что мы сейчас договорились о том, что Ванька остается здесь, пока не исчезнет опасность для него, а я помогаю Хазарову затем решить вопрос с его добровольным переселением к нему в дом…

И вот сейчас внимание, вопрос: как это вообще случилось?

Каким образом я согласилась?

Хазаров тянется опять к бокалу, лицо его по-прежнему невозмутимое, но в углах глаз чудится насмешливый, довольный прищур.

Я уже по-новому, с уважением смотрю на него, окончательно уверяясь, что весь наш разговор, все мои возражения… Все это было просто умелой игрой. И вел ее именно он. И вывел туда, куда в итоге и хотел.

То есть, к нахождению сына на его территории и тому, что я буду оказывать в этом посильную помощь!

И, что самое интересное, не отказаться теперь! Мы же и вопрос про оплату замяли, я даже и оскорбиться теперь не могу! Не на что! Действуем в интересах ребенка, посмотри-ка!

А его намеки на… На мое внимание… Это просто намеки. Может, мне показалось вообще? Голова-то дурная, травок, вон, выпила, каких-то, запросто могла принять желаемое за…

Черт!

Да какое, нафиг, желаемое?

Что за ерунда!

Да я рада до ужаса, что все обошлось, что он совсем не собирается меня преследовать… Что я ему не интересна в этом плане!

Блин, что только что было за помрачение?

Наверно, это просто дикий коктейль из эмоций сработал во вред, показалось всякое…

Надо это все забыть, отпустить и поговороить про то, что нам дальше делать. С Ванькой. И сколько продлится наше сидение тут. Нет, с одной стороны, хорошо, потому что вряд ли найдутся смертники и придут сюда, на территорию Хазарова, забирать его сына.

А с другой…

Моя жизнь, моя работа…

Я хочу спросить про это все, пользуясь предоставленой возможностью, но Хазаров опережает:

— Иди спать.

— Но я…

— Утром все. Иди.

Он опять давит голосом, и я автоматически подчиняюсь.

Сползаю с барного стула, иду к двери…

А Хазаров неожиданно повторяет мой маневр, догоняет в дверях, нависая:

— Провожу.

Ох, нет!

— Не надо, я не заблужусь…

— А я и не думаю, что заблудишься…

— Тогда зачем?..

— Целее будешь…

Я не решаюсь спрашивать более подробно, просто выпрямляюсь и иду к своей комнате, остро ощущая присутствие хищника за спиной. Он пока расслаблен, но взгляд-то жуткий, острый… Нацеленный на охоту.

Пусть мне просто кажется на нерве опять…

Просто кажется…

Глава 36

Темный коридор кажется неожиданно длинным. Просто удивительно, в кухню шла буквально за пару минут, а обратно по ощущениям чуть ли не полчаса…

Наверно, пресловутая Последняя миля в американских тюрьмах такой же длинной видится приговоренным к смерти, идущим по ней…

Ежусь от глупого сравнения, инстинктивно выравниваю спину, чувствуя постоянный внимательный взгляд на открытой шее и затылке. Почему-то припоминается недавнее странное ощущение чужого прикосновения к татушке за ухом, когда заснула в кабинете днем и, проснувшись, увидела Хазарова в кресле напротив…

Сейчас кажется, что он смотрит и туда тоже… Уши начинают гореть, а я — опять злиться. Невольно жестче печатаю шаг, ускоряюсь, прекрасно понимая, что не стоит этого делать, показывать чрезмерную нервозность. Мы, вроде, договорились… И мне никто ничего такого… По крайней мере, я успешно сделала вид, что не понимаю и вообще дура тупая…

Так чего трясет-то всю?

Просто потому, что он за спиной? Что не вижу его лица, не могу контролировать ситуацию?

Проходим боковой коридор, выходящий на веранду, и оттуда, с улицы, слышатся негромкие мужские голоса, смех.

Похоже, гости Хазарова никуда не уехали, продолжают развлекаться на свежем ночном воздухе… Надеюсь, у них хватит ума не привозить сюда женщин… По крайней мере, пока Ванька тут…

Понятно, что даже эти мои мысли — запредельная наглость, потому что мы с Ванькой тут на птичьих правах, особенно я, и хозяин может на своей территории творить все, что ему заблагорассудится, вести себя так, как привык. Но все же…

С улицы опять слышится взрыв смеха, уже громче, судя по всему, гости Хазарова не на сухую сидят…

Главное, чтоб Ваньку не разбудили…

Мы наконец-то подходим к двери в мою комнату, я останавливаюсь, нажимаю на ручку, открывая замок, поворачиваюсь к Хазарову:

— Спасибо…

— Не за что, — кивает он, — дверь запри.

Я и сама хотела это сделать, но сейчас в голову приходит мысль:

— А если Ванька ночью проснется? И в туалет захочет? Или попить? Может, я у него в комнате посплю?

— Не надо, — спокойно отвечает Хазаров, — я прослежу. А ты… Закройся.

— Мне угрожает опасность? — уточняю на всякий случай, чтоб знать, к чему быть готовой.

— Нет, — после паузы говорит Хазаров, — в моем доме тебе ничего не угрожает…

Тогда зачем закрываться?

Но этого вопроса я не задаю, решив, что и без того слишком уж затянулось наше прощание у двери.

Киваю, делая шаг в комнату, и в этот момент в коридоре появляется один из гостей Хазарова, тот самый, что ловил меня в начале вечера, темноволосый мужчина со странным именем Каз.

Он замирает, вглядываясь в нас, затем усмехается и топает в сторону кухни.

Я больше не смотрю на Хазарова, быстро захожу в комнату, закрываю дверь, дисциплинированно щелкая замком.

Оно, конечно, мне ничего не угрожает… Кроме того, о чем подразумевал хозяин дома, приказывая закрыться… И даже не хочу знать, что именно он имел в виду.

После душа залезаю в кровать, думая, что на нерве вообще не усну, так и буду прокручивать в голове разговор с Хазаровым, выискивать в нем тайные смыслы… Но выключаюсь мгновенно, словно тумблер вырубает внутри.

Во сне от кого-то убегаю, кричу даже. И смотрю в черные, невозможно гипнотические глаза Хазарова… Он склоняется надо мной и тихо повторяет: “Сколько стоит твое время? Здесь. В моем доме…”

Вскакиваю уже на рассвете, вся мокрая от пота и совершенно не выспавшаяся. Наверно, это откат от тех странных травок Михайловны, которые я сдуру приняла за чай. Реакция вполне закономерная.

Чутко прислушиваюсь к звукам дома, смотрю на часы.

Шесть утра.

Нормально, организм, несмотря ни на что, режим соблюдает. Мне сегодня, по идее, к семи тридцати на смену…

Старательно отгоняю от себя мысли, какими именно словами меня сейчас проклинает напарница. Ничего, пусть привыкает. Пока новую медсестру не найдут, так и будет впахивать на две ставки.

А новую найти не так просто, работать в реанимации — дураков мало. Да и опыт тут нужен специфический, из терапии или вообще поликлинники не возьмут человека, ее же учить замучаешься. А из других отделений вряд ли кто захочет… По крайней мере, у нас в больнице.

Подставила я, конечно, отделение… И Диму. Так, стоп. Про Диму вообще думать не хочется, слишком осадок неприятный…

В голову тут же приходят вчерашние слова Хазарова о том, что я ложусь с Димой в постель… То есть, выяснил и это про меня, в короткие сроки, причем… Оперативно, что уж… Интересно, почему говорил о нас в настоящем времени, мы же сто лет как расстались?

Эта мысль занимает голову, и, пока делаю все утренние дела, я ее старательно думаю.

В итоге, прихожу к выводу, что Хазаров или кто там собирал для него сведения, поспрашивали моих коллег, последние слухи подхватили, которых в больнице всегда множество.

И про нас с Димой, значит, судачат вовсю… И то, что мы до сих пор любовники, уверены практически все в больнице. Наверно, потому что в машину к нему села в последний раз, прямо на глазах всех коллег.

Кривлюсь с досадой, вспоминая, что Дима-то у нас тот еще ходок, и про его временные увлечения и протоптанную дорожку в ординаторскую только слепой и глухой не в курсе. И, выходит, меня тоже считают одной из тех, кто ублажает нашего героя-любовника в ночные одинокие смены… Противно как. Хотя, ожидаемо, конечно.

Это я особо ничем не интересуюсь, по больнице больше необходимого не шарюсь, некогда, с другими медсестрами чаи не гоняю, опять же, некогда, да и не люблю… А другие-то уже языки наверно стерли по нашему с Димой поводу…

Как-то я об этой стороне не задумывалась даже никогда. Плевать все время было, если честно. Отделение реанимации находится в отдельном крыле, у нас свой вход, полная автомность при необходимости… Лишний раз к нам не любят ходить, только по великой нужде. А Дима, он же в любом случае, не только у нас дежурит…

Всю больницу радует своим присутствием…

Завидный жених… Пусть и глубоко женатый.

И, хоть мне на репутацию всегда глубоко пофиг было, но все же неприятненько…

От таких размышлений ожидаемо портится настроение и крепнет желание уволиться. Страшно, конечно, столько лет на одном месте…

Но, наверно, это сигнал, что надо что-то менять… Я, как тот ежик, птица гордая… Полетела, только когда пнули…

Выхожу из комнаты, заглядываю к Ваньке, пару секунд любуюсь на темную макушку и розовую пятку, выглядывающие из-под одеяла, прислушиваюсь к мерному сопению.

Закрываю дверь тихонько.

Вчера был крайне тяжелый день, а потом он в бассейне накупался… Пусть спит ребенок.

На кухне тишина, я осваиваю кофеварку, тостер и холодильник, старательно избегая незнакомых продуктов. Мало ли, что у Хазарова тут хранится…

Когда захлопываю дверцу, обнаруживаю за кухонным островком вчерашего друга Хазарова, Каза.

Глава 37

Он щурится довольным котярой, явно радуется, что застал врасплох, внимательно и весело осматривает меня.

Беру себя в руки, злюсь на то, что чуть вздрогнула, когда увидела Каза, и он это заметил.

— Доброе утро, — решаю быть вежливой, но отстраненной.

— Доброе… — он кивает на кофемашину, — сделаешь кофе, нянька?

— Меня зовут Анна, — поправляю его сухо, не включаясь в веселое панибратство.

Каз выглядит опасным, играть с ним себе дороже.

— Каз, — не принимает он моего тона, продолжая беззастенчиво рассматривать, — так что насчет кофе?

— Это имя? — интересуюсь я, — фамилия? Прозвище? Кофеварка в вашем распоряжении.

— Суровая какая нянька, — скалится он, нисколько не обижаясь на мой тон и нежелание делать ему кофе, — а чего с настроением? С Хазаром поругалась? Грустишь?

— А вы утешаете? — нет, однозначно мне надо рот на замок закрывать! Так и тянет нахамить. А нельзя…

— Пока нет, — кивает он и добавляет серьезно, — но могу, если что.

— Спасибо, обойдусь без посторонней помощи.

Ставлю на стол приготовленный для себя кофе, и Каз как-то очень быстро, в одно неуловимое движение забирает его себе!

И, пока я в оторопи смотрю на него, отпивает, щуря на меня веселые кошачьи глаза.

— Вкусно, спасибо, нянька.

— Не за что, — цежу я, решив не скандалить из-за кофе.

Заряжаю еще кофеварку, достаю из тостера подсушенный хлеб, мажу масло. И все это в полной тишине, под неусыпным внимательным взглядом Каза.

— Мне с джемом, — нарушает он молчание, — люблю, знаешь, сладенькое…

— Жопа слипнется, Каз, — слышится сбоку еще один мужской голос, тоже знакомый. Сегодняшней ночью именно этот мужчина урезонивал Каза после его неосторожных слов в мой адрес.

Я поворачиваюсь, смотрю на вновь пришедшего, такого же высокого и крепкого, как Каз и Хазаров, но, в отличие от них, светловолосого, этакого викинга с длинными, зачесанными назад волосами, сейчас слегка влажными после душа, вероятно, и маленькой бородкой, буквально вчера еще бывшей небритостью.

В целом, он очень круто выглядит, наверно, нравится женщинам…

— Меня зовут Ар, — представляется светловолосый, улыбаясь так, что невольно тянет улыбнуться в ответ. Приятный такой, располагающий к себе.

— Это тоже прозвище? — спрашиваю я, подмечая, что невольно смягчаю тон. Вот она, сила улыбки…

— А? — удивленно моргает он, — не-е-е… Это коротко от Артур.

— А Каз? — киваю я на его приятеля, до этого спокойно попивающего кофе, но после моего вопроса настороженно нахмурившего брови.

— Ар, только попробуй… — тихо рычит он, причем, вообще не шутит, я даже напрягаюсь и делаю шаг к холодильнику. В конце концов, надо смириться с тем, что сейчас буду готовить завтрак для голодных гостей Хазарова… А то как-то странно будет, если Каз пьет кофе, приготовленный мной, а Ару я в этом откажу. Объяснять, что меня никто не спрашивал, когда чашку забирал, точно не стоит…

И вообще, надо быстро все сделать и уйти уже отсюда, а то какая-то неправильная ситуация получается… Хазарову, как мне кажется, не понравится, что я разговариваю с его друзьями, он прошлой ночью был недоволен тем, что они говорили про меня.

Между тем, Ар, нисколько не смущаясь серьезного предупреждающего взгляда приятеля, с удовольствием сдает его:

— Каз — это тоже сокращение. — Он делает паузу, словно не слыша тихого злобного рычания Каза, и продолжает, — от Казимир.

А вот это прямо неожиданность.

Не удерживаюсь, смотрю с удивлением на темноволосого, носатого, крайне брутального Каза. Я бы могла понять, если б это было прозвище, например, указывающее на его национальность или внешний вид… Вполне экзотичный. Но вот то, что его Казимир зовут…

— Интересное имя, — киваю вежливо, и Каз раздраженно сверкает взглядом на меня, а затем на своего предателя приятеля. Чувствуется, что имя свое он не любит и избегает называть. — Ваши родители из Польши?

Ну а что? Поддерживаю разговор, пока делаю еще одну чашку кофе.

В этот раз очень рассчитываю, что себе, потому что вторую спокойно заграбастывает довольный, как слон, Ар.

— Не знаю, — сухо отвечает Каз, — я их не видел.

Моргаю удивленно, смотрю на Ара, а тот спокойно поясняет:

— Детский дом. Мы там и познакомились.

Не знаю, что ответить, а потому просто киваю.

Бывает.

Как мы тут собрались-то все, под одной крышей… Даже странно.

Чтоб занять время, делаю еще тосты, на автомате накрываю на стол, достаю из холодильника ветчину, сыр, джем и масло.

И мужчины совершенно спокойно все это принимаются есть, нисколько не стесняясь, с большим аппетитом.

Словно частенько тут вот так сидят и завтракают после ночи возлияний и разговоров…

Хотя, наверно, так оно и есть! Неизвестная мне любительница странных травяных сборов, Михайловна, их и кормит, похоже.

А сегодня ее почему-то нет… Зато есть я, тоже, получается, прислуга. По крайней мере, именно так меня обозначил ночью Хазаров.

Почему-то догадка эта не вызывает отторжения, хотя уж кем-кем, а прислугой я никогда не была и не собираюсь…

Но как-то все так размеренно, логично происходит: утро, завтрак, голодные мужчины… Только хозяина дома не хватает. Где он, кстати?

Но спрашивать я, естественно, не собираюсь, просто молча жду, когда приготовится кофе, планируя взять кружку и побыстрее уйти с кухни.

Позавтракаю потом, черт с ним. Ванька как раз проснется, ему овсянку сделаю… Или яичницу. Сейчас смысла нет, эти проглоты все сожрут, а готовить именно для них я не нанималась.

— Пацан спит еще? — спрашивает Каз, похоже, чуть успокоившийся после устроенного приятелем насильственного каминг-аута, и с аппетитом хрустит приготовленным мной тостом.

— Да, — киваю я.

— Ему в школу же?

— Нет. Каникулы.

— Точно…

Мужчины переглядываются, кивают понимающе друг дуруг, а я делаю вывод, что своих детей-школьников у них пока что нет.

— Чем заниматься планируешь, нянька? — не унимается Каз, а я пожимаю плечами, не зная, что ответить, потому что неизвестно, что именно рассказал про меня Хазаров своим приятелям. Да и вообще… Много вопросов.

— Много вопросов, — раздается сбоку голос Хазарова, я чуть вздрагиваю, торопливо ставлю уже готовую чашку с кофе на стол.

И с легкой обреченностью смотрю, как хозяин дома, судя по влажным волосам, только что принимавший душ или плававший в бассейне, идет к столу, садится… И забирает себе мой кофе, конечно же!

Вздыхаю, поворачиваюсь и загружаю в тостер еще одну порцию хлеба.

Глава 38

— Привет, Хазар, — как ни в чем не бывало, здоровается Каз, словно не его только что жестко осадили, — твоя нянька нас кормит.

— Вижу.

Ох, а чего так злобно-то?

Я не оборачиваюсь, трусливо делая вид, что полностью поглощена готовкой, но взгляд жесткий на себе чувствую, и тон, крайне недовольный, воспринимаю.

Хазарову, похоже, не нравится, что я тут с его друзьями общаюсь. Или думает, что я тут какие-то секреты его выведываю? Потому и злится?

Ну так моей вины в этом никакой! Они сами пришли, сели и жрут мои бутеры и пьют кофе, который я для себя готовила!

— Слышь, Хазар, — вступает Ар, — я тут пробил…

— Потом, — осаживает его Хазаров.

За спиной наступает тягостное , для меня по крайней мере, молчание. Я больше чем уверена, что мужчины переглядываются, решая, что мне лишняя информация ни к чему.

Да и хрен с вами! Не больно-то и хотелось!

Поворачиваюсь, ставлю перед мужчинами еще одну порцию поджаренного хлеба, делаю себе кофе. Еще раз.

— Нянька, а можешь омлет, там, сварганить? — спрашивает Каз, наглея окончательно. Все же, какой-то у него инстинкт самосохранения избирательный… Я бы, например, не стала сейчас стараться подействовать на нервы Хазарову, и без того отчетливо недовольному увиденной картиной. Но эти трое, похоже, привыкли таскать друг друга за усы.

Прежде, чем я успеваю раскрыть рот, чтоб осадить наглого Каза, Хазаров спокойно отвечает ему:

— Она здесь не прислуга, не зарывайся.

— Ну омлет-то она может сделать? — не унимается любящий ходить по краю Каз, а Ар, чуть откинувшись на спинку барного стула, радостно скалится, с удовольствием переводя взгляд с одного на другого и, похоже, получая кайф от привычного зрелища пикировок своих друзей.

— Может. Но не будет. — Отрезает Хазаров, затем вскидывает на меня взгляд и командует, — иди в комнату.

И вот есть в его тоне что-то такое, что я даже не думаю противоречить!

Наоборот, облегчение испытываю, что можно вот так легко отсюда уйти.

Молча подхватываю кофе и спешно выдвигаюсь в указанном направлении.

Чувствую на спине и ниже спины внимательные взгляды мужчин. Ух! До мурашек!

— Пока, нянька, — тянет вслед неугомонный Каз, что-то предупредительно бухтит Ар, и тяжело, каменно молчит Хазаров…

Ускоряюсь, не желая присутствовать при разборках. А в том, что они начнутся, стоит мне пропасть из зоны видимости, никаких сомнений. Слишком уж атмосфера там густая, того и гляди, молнии примутся простреливать…

Можно было бы , кстати, тормознуть и подслушать, но не делаю этого.

Во-первых, могут поймать, вдруг у него тут камеры?

Ну, и во-вторых… Не люблю я этого. Все, что мне надо, лучше сама спрошу.

Иду к себе, предварительно заглянув опять к Ваньке.

Спит ребенок, да сладко так. Умотался, чудище неугомонное.

Захожу в комнату, раздергиваю шторы, окно, выходящее во внутренний дворик, к бассейну, панорамное, отъезжает вбок.

Открываю его, и комнату наполняет свежий утренний воздух.

Стою пару минут, с наслаждением дыша, затем подтаскиваю кресло прямо к проему, забираюсь в него с ногами, ставлю чашку с парящим кофе на подлокотник…

И выдыхаю, прислушиваясь к ощущениям.

Черт, а в этом определенно что-то есть…

Утро, солнце, птицы поют. Бассейн, большой, метров двадцать пять, наверно, в длину, голубой-голубой. Я представляю, каково это: вот так каждое утро встречать, дышать этим воздухом, смотреть на эту зелень, плавиться под этим солнцем… Наверно, Ванька быстро к такому привыкнет… И полюбит. Уж явно здесь ему будет лучше, чем в бывшей вьетнамской общаге, в одной комнате с пьющей и водящей мужиков матерью…

Хазаров, кажется, настроен очень серьезно насчет него, и это хорошо… Ванька очень похож на него, вот только характер другой, конечно.

Хазаров — каменная безэмоциональная глыба, а Ванька — тактическая боеголовка… Разворотит глыбу на раз…

Улыбаюсь, понимая, что думаю об этом всем уже без прежнего негатива. В конце концов, можно же все решить миром… Хазарову не обязательно лишать Ваньку матери, достаточно как-то повлиять на Тамару, отправить на лечение, например… И договориться о совместной опеке. Думаю, в суде Ванька сам примет правильное решение, с кем ему жить… А я, со своей стороны, попробую повлиять на него, сделать этот переход помягче…

В голову приходит мысль, что, если Ванька будет жить тут, с отцом, то нашему общению неминуемо придет конец. Это сейчас он, словно бездомный котенок, ищет ласки у единственного, так уж вышло, неравнодушного человека… А, когда найдет общий язык с отцом, то забудет обо мне, море других задач будет: учеба, к тому же, Хазаров наверняка его примется приобщать к спорту, загрузит всем, чем положено грузить десятилетнего мальчишку…

А я в этом всем — явно лишняя фигура… Ваньке уже не так сильно будет требоваться общение со мной, он не сможет приходить на работу или домой ко мне…

Да и я в реанимацию районной больницы больше не вернусь, а в другом месте кто его знает, какие требования?

Да и вообще… Ему интересно со мной сейчас, а потом…

Сглотнув непрошенный ком в горле, пью кофе, успокаиваясь и думая о том, что все же к лучшему…

В конце концов, он мне чужой, я и не планировала его растить… Не собиралась постоянно в его жизни присутствовать. Я ему никто, так, неравнодушный человек…

Мы , возможно, захочем какое-то время после всего этого общаться, перезваниваться, иногда встречаться. Но с каждым разом тем для разговора будет все меньше. И это нормально. Совершенно. И слезы эти дурацкие вообще не к месту. Я сделала все, что должен на моем месте сделать нормальный , совестливый человек. Я помогла ребенку, спасла его и определила в безопасное место, нашла близких ему людей, которые с удовольствием позаботятся…

А то, что я сейчас чувствую, называется эгоизм.

И это глупо… И все складывается хорошо, как надо, складывается.

Только больно почему-то…

Допиваю кофе и собираюсь вставать, проверять опять Ваньку, переживая , что он проснется один в незнакомом доме и может почувствовать себя одиноко и неуверенно, и в этот момент возле бассейна появляются Хазаров и его гости.

Поспешно прячусь за штору, удивляясь сама себе. Никогда, вроде, излишней стыдливостью не страдала…

Но почему-то не хочется показываться им на глаза.

И это желание еще больше крепнет, когда они начинают стягивать футболки…

Глава 39

Никогда не замечала за собой особого интереса к мужским голым торсам. Вот уж чего насмотрелась в своей жизни, так это голых мужиков… Во всех видах. Особенно анатомичка запомнилась, еще в колледже. После такого как-то по-другому на многие вещи смотришь… Потом, конечно, было много чего похлеще, но та перваю оторопь — на всю жизнь…

И, в сязи с этим, совершенно непонятно, отчего прямо-таки замираю, внимательно разглядывая в деталях не подозревающих о том, что за ними наблюдают, мужчин.

Хотя, конечно, там есть, на что посмотреть!

Невольно сравниваю совсем недавнее зрелище полуголых и совсем голых мужиков в качалке Хазарова ( черт, не вспоминать про питона, не вспоминать… ну вот, опять!).

И понимаю, что там как-то по-другому было… Вроде, и мужчины все с мышцами, и тестостероном на полкилометра от зала прет, но такого эффекта не было…

А тут… Есть эффект.

Каз высокий, смуглый, поджарый, как хорошая гончая, на фоне своих друзей выглядит стройным. И только присмотревшись, понимаешь, что он на самом деле очень крепкий, и с мышцами там полный порядок.

Он стягивает футболку рывком, расстегивает джинсы, легко скидывает их и ныряет в бассейн, входит в воду настолько аккуратно, что даже плеска нет, проплывает под водой чуть ли не до противоположного борта, выныривает, отфыркивается и опять уходит под воду, двигаясь в обратном направлении. Создается полное впечатление, что это не человек, а какой-то опасный морской хищник, даже движения те же.

Ар, светлый, массивный, раздевается неторопливо, усмехается, что-то кричит прыгнувшему в воду приятелю, с удовольствием потягивается, подставляя утреннему солнцу широченные плечи. Я с удивлением рассматриваю идеально проработанную грудь, бицепсы, до этого прятавшиеся под широкой футболкой с длинным рукавом. Он похож на медведя, нарочито медлительный и основательный, в воду не ныряет, а спокойно опускается, кажется, даже пофыркивает, как тот самый медведь на мелководье. Но плывет неожиданно шустро, уже на втором круге догоняя Каза, и они принимаются соревноваться, перебрасываясь незлобными подколами.

Но я это все отмечаю для себя фоном, потому что взгляд невольно приковывается к третьему мужчине. Хазарову.

В нем нет хищной стремительности Каза, нет массивной тяжести Ара… Но, глядя на него, понимаешь, что из этой тройки он — определенно самый опасный.

И не в фигуре дело, я его уже видела полуголым, он хорош, конечно, но тут другого и не ожидалось, и все эти татуировки, выглядящие на смуглой коже невероятно круто, работают на образ, ненавязчиво давая понять, насколько непростой это человек…

Но главное тут в моторике, во взгляде…

Он движется легко и экономно, как хищник, плавный и спокойный, пока что сытый, и потому не рассматривающий тебя, как объект охоты, но в любой момент это состояние может поменяться… И тогда самое лучшее, что ты можешь сделать, это замереть и прикинуться неодушевленным бревном. Чтоб у хищника не возникло желания попробовать тебя… На зуб.

Я знаю, о чем говорю, я буквально сегодня ночью что-то похожее испытала, когда судорожно решала, как лучше отреагировать на его слова, его вполне сформированный намек. Намерение. Пропустить? Ответить? Прикинуться дурочкой? По-моему, так ничего и не получилось, любой вариант был изначально провальным.

И хищник просто отпустил, потому что сам так хотел. Пока что.

Хазаров не раздевается, не спускается в бассейн, просто садится в плетеное кресло, наблюдает за своими друзьями, прикуривает, тянется к бутылке с водой, стоящей на столике неподалеку… И в этом движении, в самой позе, ленивой и расслабленной — грация дикого, невероятно опасного зверя…

Если Каз — морской леопард, а Ар — медведь, то Хазаров — тигр. Спокойный и ленивый, с желтыми пронзительными глазами…

Я не понимаю, почему смотрю на него, затаив дыхание и не замечая, как сердце принимается частить. Почему он для меня сейчас — более интересное зрелище, чем его друзья, действительно красивые мужчины, мощными гребками крепких рук рассекающие воду…

Он всего лишь сидит, курит, пьет воду, задумчиво смотрит перед собой, иногда только отвлекаясь на подначки друзей, а я задыхаюсь, стоя у окна, не в силах оторваться…

Что происходит-то?

Мысли в голове приобретают оттенок паники, потому что такого не было никогда… Да вообще никогда!

Наверно, это просто потому, что он — очень странный и страшный, буду честной с собой. Я такого человека никогда не встречала, вот и тянет… рассмотреть. А когда мы в одном помещении, я этого сделать не могу, инстинкты вопят не пялиться на хищника, не провоцировать его на агрессию… или интерес.

А тут, вроде, анонимность некая. Потому и пользуюсь возможностью…

Я уговариваю себя прекратить смотреть, не подмечать каждое движение, не пытаться угадать, какое выражение у спрятанных под авиаторами глаз…

Хватит уже… Сколько можно? Вот сейчас… Сейчас…

Хазаров резко вскидывает подбородок и смотрит прямо на меня.

Я замираю, пойманная с поличным, дыхание спирает от неожиданности и страха.

В голове — остатки мыслей: он не видит, конечно не видит… Я же за занавеской… И вряд ли с той стороны окна прозрачные, в таких домах их делают тонированными, чтоб из бассейна не видно было, что происходит в спальне… Он просто случайно… Да? Да?

Я боюсь тронуться с места, потому что в этом случае Хазаров уловит движение и точно поймет, что я смотрю. А так… Может, пронесет?

Бессмысленно пялюсь в темное безэмоциональное лицо, в зеркальные авиаторы, молясь про себя, чтоб отвернулся. Чтоб не понял, что смотрю… Так страшно. Так стыдно. Так глупо…

Хазаров чуть заметно усмехается углом губ и… кивает!

И я не выдерживаю, отшатываюсь от окна, чуть ли не бегом несусь к двери, прикусив до боли губу.

Стыдно так, черт!!!

Какого я вообще?

И что он теперь подумает?

Дура такая, подглядывала за купающимися мужиками… А до этого на кухне с ними заигрывала… И хоть я не заигрывала, и вообще не собиралась подглядывать, но объяснять это, конечно, бессмысленно и смешно…

Хочется уйти куда-нибудь и вообще больше не встречаться ни с Хазаровым, ни с его друзьями, вообще никого не видеть!

— Аня! — на пороге возникает веселый Ванька, — ты куда? А поесть есть чего-нибудь?

— Да! — я с невероятным облегчением обнимаю его, и Ванька замирает от неожиданной ласки, послушный и немного напряженный, словно котенок, которого часто лупили, и теперь он не знает, чего ждать от очередных рук: и тепла хочется, ласки, и страх… Вдруг, опять ударят?

Я сильнее обнимаю, перебарывая это неловкое оцепенение в худом жилистом тельце, выдыхаю, зажмуриваясь.

Мой якорь, маленький, но такой сильный.

Я опять в какую-то глупость скатилась, просто от непонимания, необычности ситуации, и сейчас с радостью цепляюсь за константу: ребенок. Его надо кормить. Ура!

— Пойдем, я тебе омлет сделаю, хочешь?

— Да, с колбасой!

— Хорошо…

— А потом — в басик!

— После еды нельзя…

— А я не буду прыгать!

Глава 40

— Ань, как думаешь, надолго мы тут? — Ванька, утолив первый голод, задумчиво пьет сок и смотрит в большое панорамное окно, выходящее на сад, с противоположной стороны от бассейна.

Честно говоря, врасплох вопросом застает, я как-то уже успокоилась, расслабилась даже, тем более, что за компанию с Ванькой позавтракала омлетом и пришла к выводу, что все эти вгляды и прочее — просто бред. Результат непонятного ночного разговора, утренней встряски…

Только-только привела нервы в порядок, короче.

Но дети, оказывается, обладают особым умением ставить в тупик и загонять в угол неожиданными и неуместными вопросами.

Хотя, где тут неуместность?

Вчера Ванька был сильно занят сначала собственным спасением, потом бассейном, понятное дело, что времени не нашлось на прояснение дальнейших планов.

Но наивно было думать, что он так долго будет делать, все же, не пятилетний ребенок, вполне самостоятельный уже человек.

И сейчас этот человек смотрит на меня внимательно и ждет ответа на вопрос.

И вот есть ощущение, что, стоит начать мямлить или говорить неправду… Сразу почувствует.

Да и к чему это все делать?

— Я пока не могу сказать, — честно отвечаю я, — надо с твоим отцом…

— Он нифига не отец, — перебивает меня Ванька, обиженно поджимая губы.

— Понимаешь, Вань… — стараюсь подобрать правильные слова, зная его вспыльчивость, — скорее всего, отец… Он проверил…

— Интересно, как? — фыркает Ванька, — чего-то не помню, чтоб кровь сдавал!

— Вань, не обязательно кровь сдавать… Достаточно волоса, например, или ногтей…

— Да ладно? — удивленно таращит он глаза.

— Да… Скорее всего, он еще у тебя дома, в первый раз, что-то взял… Или его подчиненный… Сергей, помнишь?

— А чего он не сказал тогда?

— А когда, Вань? Да и ты… Не особенно рад был встрече…

— Чему радоваться? Он маму…

Я обхожу стол, сажусь с ним рядом, собираюсь с мыслями… Надо попробовать. В конце концов, Ванька умный парень и сам уже догадался, что его мама, как бы это помягче… Преувеличила…

Конечно, я могу ничего не говорить и не переубеждать, да что там, буквально месяц назад я бы так и сделала! Хата с краю же…

Но сейчас почему-то подобное кажется неправильным.

Ваньке определенно будет лучше с отцом, и как-то надо его к этой мысли подтолкнуть. И начать с развенчивания образа насильника.

— Вань… — вздыхаю, смотрю в темные, тревожно моргающие глаза, — думаю, твоя мама была очень обижена на него… И немного… Преувеличила… Понимаешь? Так иногда бывает, когда человек очень обижен…

— Она не могла… — возражает, но как-то неуверенно.

— Ну вот вспомни их разговор, у вас дома, — говорю я, — она же в итоге сказала, что ничего такого не было…

— Ну…

— Она сказала, что обижена на него, что он виноват… Помнишь?

— Но зачем она тогда?..

— Так бывает, Вань… Люди от обиды делают самые разные вещи… Это не значит, что она плохая, или он плохой… Просто… Так получилось. Я уверена, что твоим родителям нужно еще встретиться и поговорить… Обязательно.

— Так пусть едет и поговорит! — кивает Ванька, — если они просто обижены, то можно же попросить прощения! И помириться!

— Да, конечно…

— И жить вместе!

Эм-м-м…

Перестаралась…

— Думаю, — мягко пытаюсь ограничить я фантазию Ваньки, — что они сами решат… Как дальше будут общаться. В любом случае, они друг с другом связаны навсегда. Тобой.

— Ну да… — кивает Ванька с готовностью. — Я с нею поговорю. Она же просто переживает… Вот и… А, когда перестанет переживать, то и пить не будет!

Ох, черт…

Сильно перестаралась…

— Ладно, Вань, давай пока не будем так далеко забегать вперед. Сначала надо, чтоб за тобой перестали охотиться.

— Да… — Ванька, судя по чуть притухшему блеску в глазах, вспоминает о причине нашего появления здесь, — как думаешь, он скоро все узнает? И вообще… Сможет нас защитить?

— А сам как думаешь?

— Думаю, да. Он вон как круто раскидал этих уродов, которые Иваныча побили!

— Ты же не видел?.. — смеюсь я, радуясь неподдельному восхищению в голосе Ваньки. Конечно, умение отца решать проблемы с помощью силы и оружия, это не то, чем правильно гордиться, но уже нет прямого негатива, это хорошо. Хотя, я думаю, что Ванька так быстро согласился, потому что у самого море сомнений было после услышанного разговора отца с матерью.

Там бы и самый глупый человек понял, что что-то не то. Не получается легенда стройная. А Ванька совсем не глупый…

Иногда мне кажется, что он умнее и дальновиднее меня. Я так привыкла с ним разговаривать, словно с ровесником, что некоторые выводы, которые он делает по итогам наших бесед, приводят в шок.

Как недавно заявление, что вырастет и женится на мне.

Или вот только что: идея, что родители помирятся и сойдутся.

Конечно, из психологии помню, что это вполне логичный вывод для ребенка его возраста, но все равно неожиданно прямо…

Надеюсь, он не будет проводить масштабных мероприятий, чтоб свести мать и отца. Хотя… Прикольно было бы посмотреть.

Усмехаюсь, мысленно представив лицо Хазарова в такой момент… Определенно, на это стоило бы посмотреть.

— Ну… Я же потом видел, как они валялись… Он крутой, вообще-то, у нас в школе его пацаны старшие уважают сильно…

Лорвлю себя на том, что отвлеклась, а Ванька за это время, оказывается, успел расширить свое заявление и обосновать его.

— А они, кстати, говорили, чем он занимается? — спохватываюсь я, ловя момент, — кроме спортзала?

— Не-е-е… — тянет Ванька, допивая сок, — говорили, крутой мужик… И боец неслабый…

Ну да, ну да… Боец… Боями такой дом не заработать…

— Ладно, я в басик тогда! А ты спроси у него, сколько мы тут будем еще. Я маме потом позвоню…

Я не успеваю что-то ответить, Ванька вылетает из-за стола и несется в сторону бассейна. Судя по тому, как безошибочно находит нужные повороты, в доме он уже ориентируется безошибочно.

Выдыхаю, анализируя беседу, и думаю, что, в принципе, все идет нормально. Если Хазаров даст себе труд хотя бы немного пообщаться с сыном, то идея оставить Ваньку тут может оказаться вполне жизнеспособной…

Прибираю на кухне и выхожу следом за Ванькой к бассейну.

Немного волуюсь, припоминая утреннее происшествие, но, с другой стороны, какого черта я должна прятаться?

Заворачиваю за угол, двигаясь на счастливый Ванькин писк и мужской смех и замираю, задумчиво изучая открывшуюся картину.

В бассейне, судя по всему, на мелководье, стоит Ар, а на плечах у него сидит счастливый до безобразия Ванька.

Каз и Хазаров сидят в креслах в теньке и наблюдают.

На моих глазах Ар подхватывает Ваньку и бросает в воду.

Тот только ногами успевает взбрыкнуть.

Выныривает, хохочет и опять лезет на плечи к Ару.

Умилительная картина…

Подхожу ближе, стойко выдерживаю устремившиеся на меня взгляды.

— Садись, нянька, — приглашает Каз, кивая на соседнее кресло, — а то, может, поплаваешь?

— Нет, спасибо, — отказываюсь я, не имея никакого желания раздеваться при троих малознакомых мужиках. Да и купальника нет.

Сажусь в кресло, смотрю, как Ванька опять летит вверх тормашками в воду, невольно улыбаюсь. Довольный такой. И Ар, судя по широченной улыбке, тоже довольный.

Каз внимательно разглядывает вынырнувшего Ваньку, потом усмехается, поворачивается к Хазарову:

— Реально, на тебя похож, мелкого… Одно лицо, Хазар.

Хазаров никак не реагирует на это заявление, глаза спрятаны за авиаторами, лицо безэмоциональное.

Мне хочется спросить, почему Ваньку кидает Ар, а не он, но молчу, конечно же. Да и сложно представить Хазарова, так легко и беззаботно играющего с ребенком. Кажется, это холодное, невозмутимое выражение на лице у него с рождения.

— Удивительно… — кажется, я говорю это вслух, потому что Каз и Хазаров поворачиваются ко мне. Что ж… — Не могу себе представить вас маленьким…

— Вот как? — отвечает Хазаров, — думаешь, я всегда такой был?

— Она уверена, что ты родился с такой скучной рожей, Хазар! — скалится белозубо Каз, — и, вот честно, если б не знал тебя мелким, тоже так подумал бы!

— О, Аня! — радостно кричит Ванька из воды, — иди сюда, чего скажу!

Я встаю и иду. Спокойно, доверчиво… Не ожидая подвоха.

И потому, когда Ванька, внезапно подпрыгнув, тянет меня за руку в бассейн, не удерживаюсь и всем телом плюхаюсь в прохладную с ночи воду!

Глава 41

Я настолько не ожидаю нападения, что просто не успеваю что-либо понять.

От удара о воду вышибает воздух из груди, а, учитывая, что плаваю я, как топор, то, естественно, практически сразу начинаю тонуть.

Глаза открыты, мельтешение и чернота, смазанные, словно растянутые в пространстве звуки и паника, паника, паника!!! И ощущение, что я уже вечность под водой.

Все заканчивается неожиданно, меня выносит на поверхность, судорожно цепляюсь за что-то твердое, надежное настолько, что кажется, будто меня на утес или камень огромный выбросило.

Хотя, бред, откуда тут камни? Тем более, такие горячие…

Жадно хватаю воздух губами, сжимаю до боли пальцы на чем-то обжигающем гладком и твердом, моргаю слепо, ничего не видя и не соображая.

— Аня, Аня… — голос Ваньки, виноватый и напуганный, пробивается сквозь темноту в глазах и шум в ушах, — Ань… Прости, Ань… Аня-а-а-а…

Черт… Он плачет, что ли?

Я уже могу соображать, могу осознавать себя в пространстве.

И осознаю.

И сердце тормозит в легком ужасе.

Потому что камень, за который я судорожно цепляюсь, не камень вовсе, а Хазаров. Он держит меня на руках, крепко так, словно в тисках сжимает, а я хватаюсь за его плечи и шею. И тоже крепко. Потому что, осознав, пытаюсь расцепить скрюченные пальцы, но не могу.

Кажется, если сейчас отпущу его, то опять окажусь под водой. И пойду ко дну неминуемо.

— Стоять можешь? — гудит тихо камень, от которого не в состоянии пока что оторваться.

И я киваю.

Хотя вообще не уверена, что буду стоять. Но дальше висеть в его руках, это за гранью, конечно… Да и Ванька чуть не плачет…

Испугала его, дура…

Крепкие ладони аккуратно перехватывают за талию, ставят на землю. Меня качает тут же, и ладони придерживают… И остаются на теле. Это ощущается сковывающей тяжестью, тисками практически. Инстинктивно хочется отступить, разорвать их, потому что впечатление такое, будто в плену… Будто не отпустит. Боюсь поднять взгляд, посмотреть в его глаза. Боюсь найти там подтверждение своему страху.

— Аня! — в меня врезается худое, мокрое тоже тело, Ванька пытается обнять, вытащить из рук Хазарова, — Аня! Прости, прости, прости! Я не думал… Аня!

— Да все в порядке, — выдыхаю я, поворачиваясь к мальчику и с облегчением осознавая, что Хазаров уже не удерживает. Обнимаю Ваньку, глажу по мокрой макушке, — все хорошо… Я просто плавать не умею, вот и запаниковала…

— Я не знал! Я не хотел, Аня! Я так испугался, что ты… — Ванька обхватывает крепко-крепко, и я думаю, что еще пару лет — и он будет выше меня уже… Почему-то именно в этот момент представляю, каким он будет, когда подрастет. Высоким, красивым. С темными озорными глазами и лихой, подкупающей улыбкой… Он жмется ко мне, как щенок, потерявшийся в этом огромном мире… Глупенький… Напугался…

Внутри что-то такое появляется, растет, чему и названия-то нет. У меня, по крайней мере.

Обнимаю его в ответ, что-то шепчу успокаивающее, что-то о том, что не надо бояться, и куда я могу деться, и отчетливо понимаю, что, в самом деле, никуда не денусь… Как можно куда-то уйти, когда так держат?

— Да отпусти ты уже ее, мелкий, — врывается в наш тандем веселый голос Каза, — она мокрая вся, пусть переоденется сходит…

Ванька, опомнившись, отпускает меня, отступает, и Каз, хмыкнув весело, добавляет:

— Или пусть не переодевается… Пусть так ходит…

Я моргаю удивленно, только теперь осознавая, что мокрая же полностью, а из одежды на мне только футболка свободная, которую нашла в шкафу, в гостевой комнате, и джинсы. Белье постирано и сохнет с ночи… Я как-то не предполагала, что буду плавать…

И сейчас моя невеликая однерочка, которая вполне пристойно смотрелась под плотной хэбешной тканью, очень непристойно выглядит в мокрой футболке. И волосы торчат… И все торчит, мать его!

Торопливо обхватываю себя, скрывая внезапно появившуюся грудь. Вот как так? Всегда считала, что там нечего смотреть совершенно! И белье любила спортивное, просто майки плотные, удобные для длительного ношения под формой…

А тут, в самый неподходящий момент грудь решила напомнить о своем сущестовании! И торчит! Жуть какая…

В полной тишине, наступившей за нахальным замечанием Каза и моей неловкой попыткой прикрыться, по очереди смотрю на всех мужчин.

И невольно краснею.

Потому что слишком внимательный взгляд у Ара, тоже выскочившего из бассейна и сейчас стоящего неподалеку, смешливые и наглые глаза у Каза, рассматривающего меня в упор.

И слишком близко стоит Хазаров. Он, конечно, грудь вряд ли видит, я же спиной к нему повернулась… Но почему-то именно его темное, мрачное присутствие больше всего давит, так, что дрожь по коже идет…

— Аня, ты замерзла вся, — нет, Ваньку надо учить молчать, все же! Эта детская непосредственность… — Мураши по коже!

— Да… — киваю я, сильнее обхватывая себя крест-накрест, — я пойду переоденусь…

Торопливо делаю шаг, и икру продирает острой болью!

Вскрикиваю, поскальзываюсь… И опять попадаю в крепкие руки Хазарова. Машинально хватаюсь за шею, удивляясь тому, что это уже, вроде как, привычно…

— Аня! — пищит взволнованно Ванька, и я, морщась от боли, торопливо успокаиваю:

— Судорога, Вань… Сейчас, надо размять…

— Я помогу!

— Не надо, — неожиданно подает голос Хазаров, — я сам. А вы, — тут он вскидывает взгляд на понимающе скалящихся друзей и напряженно смотрящего на меня Ваньку, — потише тут…

— Нет, я помогу, — упрямится Ванька, но Каз перехватывает его поперек туловища и тащит прочь, приговаривая:

— Да там твоя помощь не требуется, парень… Пошли, постреляем… Тут есть стрельбище, в курсе? С настоящими винтовками…

— Нет! — возражает Ванька, возмущенно дергая ногами и извиваясь в тяжелых лапах Каза, — Ане больно, ей помощь надо…

— Ане помогут, ты все равно ничего не сделаешь…

— Нет!

— Бл… Нянька, скажи ему!

Он разворачивается прямо с висящим под мышкой Ванькой, и я, мучительно улыбаясь, подтверждаю:

— Вань, я правда в порядке… Сейчас сама пойду… Если что, мне помогут. Просто полежать надо… Судорога же…

Ванька хмуро смотрит на меня, переводит предупреждающий взгляд на отца, потом опять на меня и говорит сурово:

— Если что, зови сразу.

— Конечно, Вань…

— Да ничего с твоей нянькой не сделают, — смеется Каз, опять разворачиваясь и топая в сторону кустов, за которыми, судя по всему, еще какая-то площадка, спортивная, может, — массаж только… И все… Чего разволновался? И вообще, ты сегодня уже знатно накосячил, не лезь под горячую руку…

— Я же не знал, что она плавать не умеет! — вопит обиженно Ванька, но уже не брыкается, — а там винтовки настоящие?

— А то!

Ар подхватывает полотенце со стула, кивает Хазарову:

— Помощь не требуется, как я понимаю?

— Нет, — тяжело роняет Хазаров, и я тут же торопливо подтверждаю:

— Да, уже все прошло… Я сама… Отпустите, пожалуйста…

Но Хазаров просто разворачивается и идет в сторону дома.

Я немного дергаюсь, ощущая, что судорога и в самом деле прошла:

— Пожалуйста… Я могу сама идти… И вообще… Вам же неудобно…

Из-за плеча Хазарова ловлю веселый взгляд Ара, медленно вытирающего грудь полотенцем, отворачиваюсь, не желая замечать, сколько в этом взгляде понимания…

Чего они все? Выдумывают?

— Пожалуйста… — опять прошу отпустить, но Хазаров словно не слышит, идет спокойно вперед…

И только когда в третий раз повторяю просьбу, роняет тихо:

— Не дергайся.

Глава 42

— Не дергайся.

Это таким тоном сказано, что тянет подчиниться. Не то, чтоб тянет, просто по-другому не выходит.

Замираю, испуганно таращась на смуглое, каменное лицо. Хазаров держит крепко, и сходу посещает ощущение ловушки. Поймал и отпустит, только если сам захочет…

Боже, какой бред в башке…

Это от недосыпа все и стресса…

Облизываю губы, пробую еще раз:

— Я вполне могу сама…

Вообще никакой реакции. Абсолютно.

Прикидываю, что будет, если начну сейчас всерьез биться в его руках, пытаясь выбраться… И легкая истерика накрывает от водевильности ситуации. Бред, какой бред… Это точно не про меня все…

Потому просто покоряюсь и позволяю мужчине проявлять свою маскулинность. Ну хочет он на руках меня тащить, пусть тащит… Может, для него это обычное дело.

В конце концов, я проявила себя на редкость тупой овечкой, сначала попытавшись самоубиться в мелководном бассейне, а затем картинно упасть в присутствии троих мужиков. Словно напрашиваясь на помощь и защиту.

И попробуй теперь объясни, что вообще ничего подобного, и я не такая… Ага… Только вслух такое бы не ляпнуть, боже…

Хазаров держит путь в выделенную мне комнату, там легко кладет на кровать…

Я планирую спокойно сесть и поблагодарить за помощь, но Хазаров не торопится подниматься. Он упирает кулаки по обе стороны от моей головы, становится коленом на край кровати, нависает лицом к лицу.

И я пугаюсь, наконец-то.

Да так сильно, что дышать не могу!

Тревожно смотрю в его темное скуластое лицо, даже не делая попытки спросить, а что сейчас вообще происходит?

Потому что происходит явно что-то не совсем обычное…

Если бы так сделал Каз или любой другой мужик, я бы точно знала, как действовать. В конце концов, удар коленом по яйцам и пальцем в глаз еще никому не показался приятным…

Но здесь явно что-то другое…

По Хазарову вообще не понять, что именно он планирует сделать. И, несмотря на неоднозначную, опасную позицию, совсем нет уверенности, что продолжение будет… Таким, как придумалось только что в моем воспаленном мозгу.

На пару мгновений пролетают в голове картинки, что Хазаров сейчас наклонится ниже и поцелует… И что мне делать? Что? Бороться? Отвечать? Почему-то оба пути кажутся вполне реальными, хотя буквально сегодня ночью я бы даже не задумалась. И боролась. А сейчас все как-то странно и сложно.

Смотрю в его темные глаза, совершенно непроницаемые, и ощущаю себя… Не добычей даже, нет! Экспонатом. Он изучает меня, неторопливо, внимательно… Холодно.

Словно диковинную зверюшку, от которой непонятно, чего ждать: укусит, приластится? А если сделать вот так, какая реакция будет? А если вот эдак?

Сравнение это обижает и вытаскивает из ступора.

Энтомолог, блин!

Изучает он мои реакции!

— Я бы хотела… — начинаю говорить, твердо глядя в его глаза, — переодеться.

Он смотрит, дергает углом губ едва заметно… Что, не та реакция? А чего ждал, исследователь? Что проявлю активность, брошусь целовать? Или начну жертву строить, типа бери меня, так уж и быть? А, может, бороться? Орать? Что?

Наверно, что-то такое в моих глазах проскальзывает, какое-то выражение он умудряется считать, хотя я и стараюсь не позволить этого, злая и раздраженная, потому что Хазаров поднимает руку и неторопливо ведет тыльной стороной ладони по скуле, чуть задевает губы… Усиливает воздействие? Не так себя веду, как ожидается?

Его ладонь сухая и жесткая даже при таком легком касании, тянет увернуться, показать, что не хочу этих прикосновений. Но, вдруг этого ждет? Почему-то не хочется ему доставлять удовольствия. Да, Аня, попытка в нелепую дурочку провалена полностью… Не умею я.

Потому не уворачиваюсь, смотрю прямо и жестко в холодные внимательные глаза и продолжаю сухо:

— Одна, если это возможно. И спасибо за помощь. Не стоило.

В глазах Хазарова что-то мелькает такое странное… Не разочарование, не злоба, не раздражение… Интерес, пожалуй. Экспонат оказался занимательным… Он еще пару тягучих, мучительных и страшных секунд медлит, словно прикидывает дальнейшие действия… И я успеваю за это время подумать, что если все же решит продолжить, то… Не отобьюсь… Внутри все дрожит, силой заставляю себя не показывать этого, хотя кажется, что все он видит… Трясусь, как овца… Легко взять…

Но Хазаров внезапно легко отжимается от матраса, поднимается, отходит на шаг.

И я, наконец, вспоминаю, что можно дышать. Дышу, стараясь делать это незаметно и не показывать, что голова кружится от стресса и недостатка кислорода.

Тут же сажусь на кровати, провожу ладонями по волосам, убирая их назад. И опять замираю, ловя прямой тяжелый взгляд Хазарова на груди, которую облепила мокрая футболка. Черт! Забыла совершенно про нее!

Сдерживаю порыв опять спрятаться, закрыться, потому что очень уж интенсивно смотрит, не случись только что неоднозначная сцена, решила бы, что все же Хазаров мной заинтересован в постельном плане.

Но его недавние действия говорят об обратном, потому просто выразительно гляжу на него с ожиданием.

Выйди уже, наконец, дай мне дышать нормально!

Хазаров переводит взгляд на мое холодное мокрое лицо, моргает в легком недоумении, словно сам от себя не ожидал такого…

Кивает и идет к двери.

Я провожаю его напряженно, не торопясь подниматься, ожидая, пока хлопнет дверь, чтоб ее закрыть на замок и оказаться, наконец, в одиночестве… И, может, в подушку поорать от стресса…

Но на пороге Хазаров поворачивается и спокойно говорит:

— Сегодня поедем в одно место.

Эм-м-м… Что, блин? Это вопрос? Предложение? Приказ? Судя по тону, последнее…

— Куда? — хотя, наверно, надо бы другой вопрос задать, но уж что в голову приходит…

— На открытие загородного клуба.

— А… Я там каким боком? — вот сейчас реально удивление.

Хазаров разворачивается обратно к двери, судя по всему, не собираясь отвечать на глупые вопросы.

— Подождите, — торопливо торможу его, — но… Мне даже одеть нечего…

И замолкаю, опять удивляясь заданному вопросу. Какого фига, Аня? Реально собираешься подчиняться? Идти куда-то? В этой ситуации? Когда тебе никто ничего не планирует объяснять?

Хазаров поворачивается, опять скользит по мне внимательным взглядом, затем коротко отвечает:

— Тебе принесут.

И выходит за дверь, оставляя меня в шоке и недоумении.

Это что сейчас, усмешка в голосе была, что ли?

Глава 43

— Тебе не идет, — Ванька обходит меня по кругу, напряженно и ревниво оглядывает, поджимает губы, — вообще.

Я смотрю на себя в зеркало и мысленно соглашаюсь: определенно, не идет. Платье это… Кто его выбирал? Не сам же Хазаров?

На мгновение представляю, как мрачный хозяин дома едет в магазин и там изучает женскую одежду… И губы сами собой разъезжаются в усмешке.

Кстати, усмешка эта, больше похожая на гримасу, тоже не красит и без того напряженное, хмурое лицо.

Если Хазаров планирует меня кому-то показать, а другой причины, на кой черт тащить меня на светское мероприятие, не нахожу, то можно и не стараться с образом, да?

Оценивать будут явно не ухоженность и выражение лица?

Приглаживаю подол, в очередной раз пытаясь его сделать хоть чуть-чуть длиннее, но результат так себе: усыпанное по всему периметру блестящими пайетками, больше похожими на рыбью чешую, неприятными на вид и наощупь, платье упруго подпрыгивает вверх, возвращаясь к исходной форме.

Черт, в голове постоянно придется держать, что ни наклоняться, ни садиться нормально я не смогу сегодня…

— И вообще, — Ванька хмуро следит за моими нервными движениями, — зачем тебе туда? Давай, я поеду тоже.

— Вань, — повторяю в очередной раз, — там только для взрослых… Детей туда не пускают…

— А ты тогда там что делать будешь? — дуется он, отворачиваясь к окну и разглядывая голубеющую воду бассейна.

Вижу в отражении оконного стекла его нахмуренную рожицу, вздыхаю.

Вопрос, конечно, интересный…

— Вань… — сажусь на кровать, ощущая, как проклятое платье задирается, и сажусь я, как бы сказать помягче… Прямо голым телом. Это жутко неудобно и нервирует. Как вообще такие платья носят? И спина открыта полностью же, настолько, что ежу понятно: белья не предусматривается в принципе… Нет, вряд ли Хазаров сам… Только если это — не очередная его идиотская проверка…

Тяну к себе Ваньку, сажаю рядом на кровать:

— Понимаешь, чем быстрее это все закончится, тем быстрее мы… Вернемся к нормальной жизни…

— А каким боком тут эта вписка? — резонно спрашивает он.

— Откуда ты такие слова?.. Впрочем, неважно. Вань, это нужно для дела. Твой отец… Он не просто так туда едет, и, если везет меня с собой, значит, на то есть причины…

— То есть, ты сама не в курсе, что там делать будешь? — логично заключает Ванька, и мне остается только вздохнуть.

Устами младенца, блин.

Если бы я могла сама спросить у Хазарова о причинах, по которым мне надо ехать сегодня бог знает куда, я бы это сделала…

И я это даже сделала! И даже пару раз!

И ни одного слова в ответ не получила.

Хазаров только мрачно глянул на меня, кинул пакет с вещами на кровать, приказал быть готовой через два часа и ушел…

Конечно, я могла бы заартачиться, может, даже в позу встать и никуда не поехать… Но какой в этом смысл?

Сама хотела помощи, сама пришла. Глупо будет теперь выделываться…

Так что затолкала гордость и недовольство подальше, развернула пакет, оценила уровень бреда, который сегодня предстоить испытать… Ну и все остальное время морально готовилась к будущему унижению, потому что ничем иным, кроме унижения, то, что происходило, нельзя было назвать.

Дурацкое платье, сидящее на мне, как на корове седло, блестящие босоножки с высоким каблуком, торчащие в разные стороны волосы, ни грамма косметики, естественно, откуда ей взяться в этом доме, а спрашивать я принципиально не стала… И, контрастом всему этому деревенскому гламуру — моя татуха за ухом, которая теперь смотрится просто вызывающе. Звезда, что и говорить…

— Я не думаю, что будет что-то… серьезное, — аккуратно отвечаю я Ваньке, — скорее, просто посмотрю на кого-то… Может, твой отец хочет убедиться, что мы не врем?

— Да пошел он!..

— Ваня!

— Ну а чего он? Мне вообще тут не нравится!

— Да, а мне казалось, что наоборот… И друзья его тебе понравились…

Ванька вздыхает, успокаиваясь.

Этот разговор у нас не первый за вечер, и, если в самом начале Ванька был категоричен и вообще не хотел и слышать о том, чтоб остаться тут, в доме, в компании Серого, то сейчас видно, что уже утомился и исчерпал аргументы. Уверена, что , стоит нам уйти, и мальчишка сразу уснет, так набегался за день, наигрался. Стрелял много, потом опять плавал, потом Ар его учил какому-то виду борьбы…

Короче говоря, день был проведен активно, и мне там места, если быть совсем уж откровенной, не оставалось.

Я тоже не впустую время провела: и походила, и пострадала, и в подушку покричала… А еще приготовила есть, опять на всех присутствующих в доме мужчин, хотя планировалось только на Ваньку, и понаблюдала за занятиями взрослых мальчиков с расстояния.

Не знаю, есть ли у Каза с Аром свои дома, но вели они себя так, словно тут прописаны, очень по-хозяйски. Правда, меня не доставали совершенно. С того момента, как Хазаров на руках унес в дом, будто отрезало. Даже Каз не цеплял своими глупыми полу-шутками, полу-намеками…

Вот и думай после этого, что вообще происходит?

То ли Хазаров им что-то сказал, то ли просто проверки закончились…

Я успела позвонить в больницу, выяснить состояние Иваныча, которого уже перевели из реанимации в терапию, выдохнуть с облегчением, потому что сердце все это время было не на месте.

Ванька опять набрал матери, послушал ее пьяный треп в трубке, поморщился, отключился…

Я никак не стала комментировать, хотя Тамару убить хотелось только за одно осунувшееся, заострившееся лицо Ваньки. Она даже не спросила, где он и почему так долго не приходит домой. Не поинтересовалась, что он ест и чем занимается.

Ванька ей, естественно, ничего бы не сказал правдивого, но спросить-то могла!

Я пронаблюдала, как, после разговора с матерью, Ванька топает к бассейну и с разбегу в него ныряет. Хотела выйти следом, но тут из дома вышли Каз с Аром, оба полуголые, и тоже занырнули в прохладную воду.

Поизучала спины троих пловцов, затеявших состязание по плаванию, и ушла обратно в дом.

Мужская компания и развлечения определенно будут лучшими лекарями, чем мои сочувственные слова. Тем более, что я их и не умею говорить.

Ну, а ближе к вечеру заявился уехавший с обеда Хазаров и принес мне… Вот это.

И остаток дня, до момента отъезда, я пытаюсь успокоить ревнивого и недовольного Ваньку. Получается не особенно удачно, потому что я сама недовольна и напряжена.

Вот и перевожу разговор на дневные развлечения.

— Понравились… — кивает Ванька смущенно, а потом порывисто обнимает меня за шею, шепчет, — почему не Ар мой папа? Он лучше…

— Вань… — я не знаю, что ответить, горло перехватывает, слова в голову не идут правильные, — тут не выбирают…

— Плохо… — вздыхает он, — я бы хотел…

— Ну, может, он не такой плохой? Просто… Не особенно разговорчивый?

— Он вообще не говорит! И меня в упор не видит! Нафига я ему?

— Вань… Это не так… Если бы не переживал о тебе, то не стал бы заступаться, пытаться решить проблемы…

Ванька вздыхает, сопит мне в шею, пуская щекотные мурашки по коже теплым дыханием, и мне хочется его обнять сильнее, вжать в себя и не отпускать вообще. Он кажется таким маленьким, таким одиноким… Беззащитным.

А я уезжаю и вообще не знаю, куда. И зачем. Может, лучше было отказаться?

— Выезжаем, — в приоткрытую дверь комнаты заходит Хазаров, замирает, увидев нас, лицо его, и без того недовольное, становится еще более мрачным.

Ванька отлипает от меня и, не удостоив Хазарова взглядом, раздраженно топает к раздвижной двери, ведущей во внутренний двор, к бассейну.

Я смотрю на Хазарова, провожающего Ваньку глазами, молчу.

Хазаров переводит взгляд на меня, кивает приглашающе и выходит.

Выдыхаю, отметая неуместную мысль, что меня сейчас, словно собачку, позвали, утешаю себя тем, что он, наверное, со всеми такой…

Встаю, смотрю на себя в зеркало, в очередной раз безрезультатно пытясь хоть чуть-чуть оправить подол…

Мрачно усмехаюсь пугалу в отражении.

Ну что же…

Сам виноват.

Глава 44

На улице я на мгновение торможу, потому что на площадке для машин перед домом стоит не привычный уже черный монстр, а что-то длинное, низкое, с хищными очертаниями. И тоже черное. Хоть тут никаких сюрпризов.

А вот трое мужчин, курящих у машины, за категорию сюрпризов вполне сойдут.

Причем, у двоих из них явственно отвисшие челюсти, а еще у одного — хмурое больше обычного выражение лица. И взгляд тяжелый, сканирующий от ног до головы, с последовательной задержкой на длине подола, глубине выреза декольте и вызывающей татухе на шее. И обратно в том же ритме.

Меня словно в грудь бьет этими взглядами, едва сдерживаюсь, чтоб обратно не рвануть, за спасительную толщину двери.

Но это уж совсем глупо…

Оглядываюсь, надеясь, что Ванька выйдет провожать, но он, судя по всему, очень сильно обижен…

Ладно. Вернусь, еще раз поговорю… Может, уже и результаты хоть какие-то будут по нашему походу черти куда и черти зачем.

Смотрю на мужчин, успевших уже поднять челюсти с земли, но не собирающихся, похоже, гасить интенсивность взглядов, сжимаю губы. Спокойно, Аня. Спокойно.

Спускаюсь по ступеням, очень сильно надеясь, что не упаду, а то случился уже в коридоре неприятный момент. Едва за ручку двери удержалась, а то закончился бы мой поход, не начавшись. Хотя, может, оно и к лучшему было бы?

В конце концов, на кой я им нужна? Таким… Брутальным?

Даже вскользь, без приглядок, сложно не заметить, что Хазаров и его товарищи выглядят крайне внушительно и стильно. В строгих костюмах, но все без галстуков. Расстегнутые воротнички у рубашек, свободный крой пиджаков. Такие… Мафиозные боссы, супер-самцы. Уверена, что, стоит им зайти на любое мероприятие, как все присутствующие дамы примутся с разбегу на плечи запрыгивать. Возможно, что и по нескольку сразу. Зачем там я?

Но это, конечно, риторический вопрос, ответ на него я в любом случае не получу.

Потому иду, спокойно и ровно, с трудом вспоминая, что каблуки — это вообще другой центр тяжести активизируется… Вот только у меня что-то никак центра никакого не находится. Позор! Надо в срочном порядке искать!

По мере моего приближения, мужчины отмирают и принимаются реагировать на увиденное.

Каз присвистывает, поворачивается к Хазарову, тяжело разглядывающему меня:

— Хазар, я, конечно, все понимаю, но тебе не кажется, что это слегка… не слегка?

Ар, расплываясь в широченной улыбке, кивает:

— А мне вполне…

— Так и мне вполне, — говорит Каз, — да и кому будет не вполне, тот пусть ко мне не подходит, чтоб без зашквара… Но… Мы же, вроде, не за этим, а, Хазар?

— Пасти закрыли, — сухо командует Хазаров, — и в машину.

— Да мы-то закроем, Хазар, без базара… Но вопрос остается открытым… — ржет Каз, — очень… открытым…

Ар вежливо придерживает дверь машины, протягивает руку, помогая сесть.

И я сажусь, никак не комментируя услышанное.

Во-первых, все равно ничего не поняла, они на своем тарабарском пообщались, явно друг друга прекрасно услышав, а мне переспрашивать значение каждой недоговоренной фразы… Нет уж.

И, во-вторых… А не пошли бы они?

Сажусь на мягкое сиденье, эгоистично радуясь присутствию трусов, пусть и не совсем подходящих под это безобразие, обычных черных слипов, но они есть, и это праздник какой-то. Ну а отсутствие лифчика как-нибудь перетерплю… Главное, чтоб эти тряпочки наверху не сдвигались, потому что цепляться там особо не за что…

Правда, по скользящим, но вполне настойчивым взглядам сидящих рядом и напротив Каза, Ара и Хазарова, и не скажешь, что смотреть не на что. Смотрят же, значит, находят, на что.

Ну и пусть…

И вообще, что это за вопросы такие? За реплики? Сами нарядили и не рады? Особенно мрачная рожа Хазарова показывает, кто тут сильнее всех не рад.

А ему бы, по идее, вообще по барабану должно быть…

— Анечка, вы прекрасны, — Каз решает побыть дамским угодником и делает комплименты. Правда, не касается и вообще показательно отсаживается чуть подальше, благо места на заднем сиденье машины, судя по всему, какой-то разновидности лимузина, полно.

Я сухо киваю, не считая нужным играть. Не этого от меня ждут, так что распыляться не стоит.

— Вам идет это платье… — продолжает Каз, и Хазар прерывает его тихим:

— Хватит.

— А чего я говорю? — нет, Каз — определенно самоубийца. Я бы после такого тона Хазарова забилась в угол и вообще не отсвечивала, а этот вечно нарывается, — красиво же. Идет ей… Платье красивое… Сам выбирал, Хазар?

— Хватит, я сказал, — еще суше и тише отвечает Хазаров, и добавляет с досадой, — один раз не проконтролируешь…

— А, так это Манюня повеселилась? Вот она хулиганка! Я и не знал, что она такие платья любит! — ржет Каз и тут же затыкается, хватая воздух ртом.

Ну, а как по-другому, если жестким локтем, да в солнечное сплетение?

Ар, типа нечаянно двинувший приятелю в живот, заботливо придерживает его за плечо:

— Каз, ты как? Голос пропал, что ли?

— Это ты у меня сейчас пропадешь, урод! — приходит в себя Каз, мгновенно забывая про меня и разворачиваясь полностью к Ару, я готовлюсь получить незабываемый опыт свидетеля драки в ограниченном пространстве машины, но Хазаров это все мгновенно прерывает тихим:

— Заткнулись.

И вот клянусь, голос у него такой, что я реально в угол забиваюсь! Холодом веет арктическим! И жутью потусторонней.

Каз и Ар тут же перестают ругаться и садятся ровнее, как первоклассники, которых наказала учительница.

У них обоих явно ощущается богатый опыт распознавания оттенков голоса Хазарова, потому что даже возражений никаких не следует.

Хазаров переводит взгляд с одного на другого, затем на меня… Ой, не смотри! Не надо! Страх-то какой! Впервые вижу что-то, настолько четко подходящее под высказывание “глаза дьявола”. Хочется зажмуриться и трусливо отвернуться…

Хазаров это все, похоже, легко считывает, потому что еще чуть-чуть давит, затем усмехается едва заметно…

И спокойно отворачивается к окну.

Остаток пути мы едем в гробовой тишине и, не знаю, как бешеные друзья Хазарова, но я бы точно предпочла ей драку. Как-то живее, что ли… А то, словно в морге.

Мы выезжаем за пределы города, на обводную, и я уже, кажется, знаю, куда именно ведет дорога.

К огромному зданию, очень странной формы и цвета, что около года активно строилось в районе промзоны, рядом с бесконечными автосалонами и магазинами стройматериалов.

В городе ходили упорные слухи, что это будет бордель, а, возможно, и подпольное казино, и что владеет всем этим местный авторитет Шишкин с потрясающе оригинальной кличкой Шишок. Правда, это в прошлом он авторитет, а сейчас депутат и член ЗакСобрания… Или чего там еще, не помню.

Главное, что слухи ходили, и самые разные, но вообще не радостные.

И вот сейчас мы, судя по всему, как раз на открытие этого не-пойми-чего и едем… Зачем? Одному богу и Хазарову изывестно. Есть у меня ощущение, что даже его друзья не полностью в курсе.

Огромное здание, напоминающее гибрид летающей тарелки с отчетливо ребристыми боковинами, словно ее в шипастую резину одели, горит миллионом разноцветных огней и видно издалека.

Особенно выделяется название. Читаю его и не могу сдержать улыбки.

“Шишкин бор”.

— Ничего себе, у Шишка мания величия… — бормочет Каз, тоже разглядывая огромное, на редкость несуразное здание.

Хазаров хмуро косится на друзей, потом на меня, ведет плечами, словно ему пиджак тесен, и приказывает, глядя четко мне в глаза:

— Рядом будь.

Я хочу сказать, что не собачка, чтоб так приказывать, да еще и таким тоном, но Хазаров, давя взглядом, добавляет:

— Поняла меня?

И я закрываю рот, решая не возникать. Киваю мелко. Поняла, чего тут не понять? Рядом, так рядом…

— Эх, повеселимся, а, нянька? — смеется Каз, первым выходя из машины.

Ар качает головой, бормоча:

— Бессмертный баран…

И выпрыгивает следом.

За ним машину покидает Хазаров, никак не комментирующий слова своих друзей, разворачивается и подает мне руку, помогая выйти.

Мне ничего не остается, только опереться на крепкую горячую ладонь.

Меня выдергивают из машины, словно репку из грядки, не удерживаюсь на каблуках, заваливаюсь чуть-чуть на Хазарова, но он легко перехватывает за талию, прижимает к себе, бормочет куда-то в висок:

— Не падай…

От его тихого голоса мурашки по коже, дыхание перехватывает.

Я становлюсь ровнее, а Хазаров даже не думает убирать руку с талии, наборот, чуть сжимает пальцы, спуская их немного ниже, к бедру. Это выглядит откровенным заявлением принадлежности, и я с секунду прикидываю, что делать, и… Ничего не делаю.

Позволяю тяжеленной ладони укорениться на бедре, прижать себя ближе к твердому телу и вести по дорожке ко входу в сверкающий огнями зал.

И думаю, что, пожалуй, так я себя чувствую уверенней… Словно Хазаров — моя защита и даже опора в этом мире.

Глупое и обманчивое ощущение, но оно мне сейчас необходимо…

Глава 45

Я никогда не бывала до этого на светских мероприятиях. Конечно, не совсем уж летящая, и прекрасно знаю, что там происходит: все красиво одеваются, ходят по залу, пьют дорогое шампанское, едят мелкие бутерброды или фрукты, общаются. Если это открытие какой-то выставки, то делают вид, что смотрят экспонаты. Если какая-то благотворительная акция, то сдают немного денег на нужды… нуждающихся. В журналах, еще когда я их читала, конечно, это было прямо запротоколировано. Не по часам, конечно, но кто, с кем, куда и так далее, расписывалось. И в местных городских пабликах периодически фотографии встречались. Мне не было любопытно, если честно, как-то круг интересов в другой плоскости проходил.

И сейчас имею прекрасную возможность сравнить и обновить свои впечатления, заценить это все изнутри, так сказать. Хотя, обошлась бы я без этого знания.

Больше волнует, что там Ванька делает. Серый, конечно, веселый парень и, наверно, надежный, раз его Хазаров с сыном оставил, но все равно внутреннее беспокойство не отпускает… Наверно, так у всех родителей бывает, когда вынуждено оказываются далеко от детей.

Аналогия, пришедшая в голову, напрягает, я неосозанно цепляюсь сильнее за локоть Хазарова, он мягко проводит ладонью по бедру, едва заметно для окружающих, но ощутимо для меня, говорит тихо:

— Не переживай и не зажимайся.

— Хорошо, — кротко отвечаю я, не желая объяснять, что переживания мои вообще не по его поводу и совсем уж далеки от окружающей обстановки.

Мы стоим неподалеку от фуршетных столов, на которых отнюдь не бутерброды разложены, а нечто более изысканное, даже сходу и не поймешь, что именно. У меня в руках бокал шампанского, которое я не пью, у Хазарова — вообще вода, похоже.

Ар и Каз как в самом начале вечера растворились среди толпы, так и не вынырнули пока что.

Я оглядываюсь, стараясь делать это незаметно, но их не вижу. Судя по поведению Хазарова, все идет хорошо.

К нему уже успели подойти несколько мужчин, пожать руку, о чем-то коротко и непонятно переговорить. Я все это время простояла тупой, улыбающейся невпопад куклой и, судя по всему, отлично справилась со своей ролью.

Интересно, сколько это все продлится?

В глубине зала сцена, на ней сейчас играет одинокий саксофонист, что-то джазовое, стильное. До этого был танцевальный дуэт, невероятно красивые молодые люди с контемпом. Периодически появляется ведущий, со странно знакомым лицом, кажется, я его по телевизору видела, то ли комик какой-то, то ли певец. Он разбавляет атмосферу шутками, пытается кого-то из зала даже привлекать для веселого разговора, но здесь ему явно не везет. Народ собрался совершенно не активный. А, может, умудренный опытом ведущий, посмотрев на реакцию и , особенно, на физиономии собравшихся, просто перекроил программу… Так, того и гляди, шансон польется со сцены. И это, я более чем уверена, будет воспринято благосклонней того, что сейчас дают.

Я поглядываю на Хазарова, невозмутимо сканирующего толпу и поглаживающего мой зад, гадаю, сколько это все продлится и могу ли я указать ему, что можно уже руку-то убрать, я , вроде как, не падаю больше…

Ловлю на себе мимолетные, но крайне внимательные взгляды, причем, не только женщины стараются, что вполне естественно, но и мужики, что, на мой взгляд, вообще смешно. Под этими взглядами опять хочется поправить подол, прическу, а еще просто свалить отсюда подальше.

Вместо этого выпрямляюсь, делаю невозмутимое лицо, смотрю на сцену, где ведущий в очередной раз пытается расшевелить зал шуткой. Ох, побьют его, чувствую… Тут у нас не столица, не все шутки одинаково полезны…

Неожиданно Хазаров напрягается. Это совершенно незаметно со стороны, но я чувствую, как его пальцы крепче, чем надо, впиваются в мой бок.

Ловлю тяжелый взгляд, устремленный на кого-то в толпе. И этот кто-то приближается к нам.

Люди перед ним расступаются, словно льдины перед ледоколом.

— Тагир, приятная неожиданность! — мужчина, появившийся перед нами, невысок и массивен, с залысинами и крупными чертами лица. Он улыбается, тянет Хазарову руку, и тот, чуть помедлив, пожимает ее. Эта пауза не остается незамеченной мужчиной, и он начинает улыбаться еще ласковей, — рад тебя видеть, хоть и не ожидал…

— Ты прислал приглашение, — пожимает плечами Хазаров, не улыбаясь, совершенно не выдавая никаких эмоций, словно робот. И только глаза темнеют , да скулы заостряются.

— Прежние ты игнорировал… — мужчина кивает, не прекращая улыбаться, а я замечаю, как вокруг нас рассасывается постепенно народ. Остаются только несколько человек, судя по внешнему виду, охрана, да неподалеку вырисовываются знакомые фигуры Ара и Каза. Впрочем, они тоже спокойны, улыбаются, с кем-то переговариваются и, вроде как, не имеют никакого отношения к происходящему. Но отчего-то их присутствие ощущается поддержкой.

Я не понимаю, почему такое напряжение, но чувствую его и инстинктивно готовлюсь к чему-то нехорошему.

— Не всегда можно игнорировать, ты же понимаешь, Шишок, — лениво отвечает Хазаров, и я только теперь понимаю, кто перед нами. Сам хозяин клуба, один из негласных хозяев города, господин Шишкин, которого уже давным давно никто не зовет Шишком… Никто, кроме тех, кто имеет на это право.

Шишку, судя по мгновенно изменившейся физиономии, не нравится свое прозвище, но он сдерживается, перебарывает себя, продолжая улыбаться, правда улыбка эта больше походит на волчий оскал:

— Ты все такой же, Хазар…

— А с чего мне меняться?

— Так времена не те, все меняется…

— По тебе не скажешь.

— Хочешь мне что-то предъявить?

Ого… Как быстро разговор из светской трепотни перешел в категорию базара по понятиям… У этих двоих явно старые счеты… Я-то чего тут делаю?

— Шишок, если бы я хотел предъявить, ты бы об этом узнал не сейчас.

— Угрожаешь, Хазар?

— Зачем? Разве есть причины?

— Может, поговорим приватно?

— У меня для привата есть женщина, Шишок.

Хозяин клуба переводит на меня взгляд, и я замираю, ощущая себя дико странно: глаза у него пустые, мертвые какие-то, с желтыми вкраплениями, словно в болотной стоячей тине всплывают по одному пузыри, указывая, что там, в глубине, кто-то тонет… Утонул…

Жуть какая.

Едва удерживаюсь, чтоб не передернуть плечами, но ладонь Хазарова, тяжелая, как камень, лежащая на пояснице, не позволяет никаких лишних движений.

— Красивая, — тянет улыбку Шишкин, осматривая меня медленно с ног до головы, словно в вонючей жиже измазывая, — не видел раньше… Местная?

— Да, Аня, познакомься, это Шишок.

— Шишкин Дмитрий Геннадьевич, — недовольно поправляет Шишок, — для таких красивых девушек, просто Дмитрий.

— Очень… Приятно… — хриплю я, не успевая заметить, когда хозяин клуба умудряется ухватить меня за руку и поднести к губам. Правда, поцеловать не получается у него, потому что Хазаров резко тянет меня к себе, обхватывая сильнее за талию и вынуждая Шишка отпустить ладонь.

— Все такой же собственник, — смеется Шишок, ничуть не расстроившись из-за неудавшегося маневра.

— Да, не люблю, когда трогают… Мое.

Сказано это таким тоном, что становится понятно, отнюдь не моя нелепая личность тут делится. И совсем не я имеюсь в виду… А что же? Какой-то давний спор?

Между мужчинами не просто старая история, а крайне неприятная старая история, может, кто-то у кого-то что-то забрал и не вернул? Кто его знает, их темное бандитское прошлое…

— Думаю, у нас тут налицо какие-то непонятки, Хазар…

— Думаешь? А мне по-другому кажется…

— Пойдем в кабинет, обсудим…

Хазаров поворачивается ко мне:

— Подожди здесь.

Наклоняется, чуть касается губами уха, словно целует:

— Ар присмотрит. Если что, за ним сразу и на выход…

Я, надеясь, что улыбка моя не похожа на жалкий оскал, киваю, судорожно сжимаю тонкую ножку бокала.

Хазаров разворачивается к Шишку, с понимающей усмешкой наблюдающему за нами.

— Понимаю тебя, Хазар, такая красивая женщина долго ждать не будет… Сразу найдутся охотники…

— Думаю, сумасшедших здесь нет, — сухо отвечает Хазаров.

— Это точно, — смеется Шишок и кивает Хазарову, указывая направление движения.

Мне остается только беспомощно проводить взглядом удаляющуюся широкоплечую фигуру, отметить, как в параллель идущим двинулся Каз, оставивший на полуслове свою спутницу, и как чуть ближе встал ко мне Ар, поймавший мой взгляд и подмигнувший успокоительно. Все идет по плану, да? Ох, надеюсь…

Глава 46

Я выдыхаю и выпиваю бокал, видимо, от нервов. Разворачиваюсь, смотрю опять на Ара, надеясь, что он , может, подойдет, и мне не надо будет стоять тут, в одиночестве, на глазах у всех, но Ар упорно делает вид, что не замечает моих взглядов, разговаривает с какой-то девушкой, откровенно флиртующей с ним, заигрывающей, и, судя по его заинтересованному лицу, очень даже удачно.

Ладно…

Отворачиваюсь, смотрю на сцену. Подхожу ближе, делая вид, что заинтересована выступлением. Там как раз какой-то фокусник…

Подхватываю со стола еще один бокал шампанского, отпиваю. В голове начинает чуть-чуть шуметь, я вообще мало пью, не умею особенно, как-то во времена бурной студенческой юности случалось несколько раз, но это медицинский, мы даже если пьем, всегда себя в руках держим…

Фокусник вытаскивает на сцену какую-то девушку… Черт, раздевать ее, что ли, будет?

Мне не особенно интересно, я больше переживаю, что там с Хазаровым происходит… Обдумывать их с Шишком странный во всех отношениях диалог нет моральных сил. Очень хочется, чтоб это все завершилось, хочется вернуться обратно к Ваньке, обнять его, посмотреть, как он спит. Только сейчас понимаю, насколько меня это успокаивает. Не зря говорят, что спящие дети — самое милое зрелище на свете.

— Как тебе вечер? — раздается совсем рядом хрипловатый мужской голос.

Поворачиваюсь и вижу ведущего, того самого парня, со знакомым лицом и совершенно незнакомым именем.

Он стоит близко, щурится иронично на сцену, где фокусник уже раздел попискивающую от волнения девушку до талии и, судя по оживлению в зале и некоторым пьяным выкрикам, именно это зрелище больше всего нравится публике… Все ждут продолжения.

— Интересно, — нейтрально отвечаю я.

— Ну да… Интересно… — кивает он, — тебе, я вижу, не особо?

— Я не очень люблю… Такое… — киваю на сцену.

— Да, но заказчик платит… — словно оправдывается он, я не понимаю, к чему вообще этот разговор, оглядываюсь в поисках Ара, но почему-то не нахожу его. Поддался чарам своей спутницы? Ушел?

Становится совсем неуютно и страшно, словно я — игрушка, которую бросили на скамейке под дождем…

— А ты интересная, — продолжает ведущий, становясь еще ближе, — отличаешься от них… Не местная, да? Откуда? Питер?

— Нет… — я теряюсь, реально не понимая, что происходит. Он меня… клеит, что ли? Да глупость…

— Москва? Заметно… Уровень вообще другой… Я тебя, кажется, даже видел где-то в тусовке…

— Это вряд ли…

— Может, хочешь выпить чего-то получше этого лимонада?

— Нет, спасибо… Я не одна…

— Да, я видел… Это твой дядя?

Выражение, которое ведущий вкладывает в это слово, звучит на редкость пошло, и я не отвечаю, просто ставлю бокал на столик неподалеку:

— Извини… Я выйду ненадолго…

— Если надумаешь, только мигни. Я до часу здесь, а потом в отель поеду…

Разворачиваюсь и чуть ли не бегом удаляюсь в сторону замеченных раньше туалетных комнат.

С того момента, как Хазаров бросил меня в одиночестве, проходит меньше получаса, а находиться здесь уже невыносимо…

Туалет прячется в нише, грамотно скрытой непрозрачной портьерой, я захожу туда, но до двери с дамской шляпкой не успеваю дойти, на пути кто-то встает, поднимаю взгляд и обмираю: это один из тех мужчин, что были на фото с украденной Ванькой флешки!

Делаю шаг назад, но мужик подается следом, хватает меня за локоть:

— Узнала, значит… И я не ошибся… Ну пошли, поговорим…

Я дергаюсь, пытаясь вырваться, но мужик неумолимо тащит куда-то в сторону внутренних помещений.

Накрывает паникой от понимания, что попалась и никто меня не спасет! Да, может, и спасать никто не будет, все мои спутники рассосались, кто куда, и не факт, что ен специально!

Мужик усмехается, приговаривая что-то вроде “и без того долго бегала” и “так и знал, что тут без Хазара не обошлось”, дергает меня с такой силой, что голова болтается и зубы клацают.

Ноги на каблуках скользят, разъезжаются, подгибаются…

Кричать бесполезно, снаружи орет музыка и пьяные крики все громче и громче.

Я, понимая, что еще чуть-чуть, и меня просто саданут головой о стену, чтоб прекратить все попытки сопротивления, дергаюсь уже совсем остервенело, а затем, улучив момент, умудряюсь жестко топнуть каблуком прямо по ноге похитителя!

Да так удачно получается!

Шпилька, с острым металлическим навершием, пробивает ботинок, и, кажется, что и ступню насквозь, мужик выпускает меня и орет дурным, громким голосом.

Матерится, но я не собираюсь его слушать, разворачиваюсь и бегу обратно в зал.

Черт, там, наверно, все же что-то слышали, сейчас начнется…

Но , на удивление, ничего не начинается, к музыке подключаются качающие зал басы, на сцене — полноценный стриптиз уже, гости все навеселе, расторможенные, громкие. Никакого пафосного светского раута уже и в поминках нет, только пошлая тусня, грозящая перетечь во что-то вообще непотребное.

Взгляд мой мечется по этим незнакомым пьяным лицам, отмечая детали, почему-то цепляющие сознание: извивающиеся в откровенном танце на сцене девушки и парни, там еще не секс, но уже близко; активно ерзающая на боковом диване парочка, у дамы задрано платье, длинные ноги в чулках телесного цвета с красной резинкой, гадость какая; смеющиеся краснорожие хозяева жизни, с пузиками, выглядывающими из-под несходящихся на животах рубашек; визжащие женщины, облизывающие взглядами торсы стриптизеров … Ведущий, козлом скачущий по сцене…

Мне надо срочно найти Ара! Надо сказать, что тут тот самый мужик! Что он меня узнал!

И бежать надо!

Потому что мужик этот сейчас придет в себя и поймает меня! И никто даже не заметит, что меня куда-то волокут!

Я пробиваюсь к выходу, уходя все дальше от туалета, уворачиваюсь от чьих-то рук, так и норовящих полапать за открытую до самой задницы спину, и, когда очередные руки жестко перехватывают поперек талии, визжу и пытаюсь проделать тот же маневр с ударом каблуком, что и до этого.

Правда, безуспешно…

Глава 47

— Тихо, тихо, Аня… — голос знакомый, руки жестко держат за талию, — спокойно… Ты чего?

Я замираю, узнавая Ара, разворачиваюсь прямо в его лапах и , не удержавшись, бью кулаками в широченную грудь, вымещая свой испуг и ярость:

— Ты где был, мать твою? Где?

— Тебя искал! Говорили, стой на месте… Зачем свалила? — отвечает он, никак не реагируя на удары, вглядывается в мое лицо, спрашивает уже без улыбки, серьезно, — что случилось?

— Тот мужик, — у меня не хватает слов, задыхаюсь, ощущая, будто весь воздух выкачали из груди, — тот, что на фотке… На флешке… Здесь…

— Узнал тебя? — Ар, кажется, не удивлен, что один из тех, кого я видела на фотках, может быть здесь.

— Да! — рявкаю я, — узнал! Хотел увести… А я… Его… Каблуком… Он, наверно, уже в себя пришел…

Ар неожиданно прижимает меня за шею к себе, перехватывает по плечам и смотрит поверх макушки на толпу, словно выискивает кого-то.

Я, едва удерживаясь на дрожащих ногах и ощущая, как отпускает шок после встречи с мужиком, упираюсь ладонями в его грудь, спрашиваю тревожно:

— Он там? Да? Видит меня? Для чего вообще притащили, если знали?

— Для того и притащили… — бормочет Ар, явно не задумывась сейчас надо ответами, а я замираю, внезапно понимая цель своего присутствия здесь: на живца, что ли, ловили? Вот уроды!

— Вот вы уроды! — рычу я, пытаясь выбраться из его лап, потому что весь страх перевоплотился в жуткую злобу.

Чертовы властители мира!

То есть, они прекрасно знали, что тут могут быть те мужики с фото, и специально взяли меня, чтобы спровоцировать? На что? На войну? Или, может, все проще: обменять меня на что-то, им нужное?

А что, отличный вариант! Ванька дома, в безопасности, а нянька его… Ну что ж, погорюет мальчишка и перестанет… Ребенок же.

Твари, господи, одни твари кругом!

— Да тихо ты! — рявкает негромко, но очень жутко, до дрожи по позвоночнику, Ар, — тебе Хазар потом объяснит…

— Не нужны мне его долбанные объяснения, — опять пытаюсь вывернуться я из его рук, — ничего не нужно! Как вы могли? Я чуть от страха опять не умерла! Я думала, он меня убьет! Он бы убил!

— Да никто тебя не тронул бы, ты чего? Мы же здесь…

— Да? Что-то я тебя там не заметила, где меня этот урод тащил вот только что! В засаде сидел? Ждал, пока побольше увечий нанесет?

— Сама виновата! Ушла из просматриваемой зоны! Я только отвернулся, а тебя нет! — выходит из себя Ар, но из рук не выпускает, дерганий истерических не замечает и на меня по-прежнему не смотрит, только вокруг.

— А может, все проще! Отвлекся на быстрый секс, а меня в это время один раз чуть не сняли и потом чуть не убили!

— Так… Уходим…

Ар резко перестает со мной ругаться и подхватывает под локоть, силой тащит к выходу. Я только и успеваю, что ногами шустро перебирать.

Оглядываюсь, вижу, как к нам приближается Хазаров, а следом за ним топает Каз. И лица у обоих ну очень сложные.

Настолько, что даже желания нет выяснять дальше отношения, что-либо спрашивать. Вот прямо чувствуется, что не время, лучше тихо забиться под плинтус и там все страшное пережить.

Вот только плинтусов тут нет…

Хазаров подходит, и, тоже полностью игнорируя меня, смотрит на Ара. Сговорились? Или просто перестала быть нужной, выполнила свою функцию?

— Кроль ее узнал, — коротко рапортует Ар, — тащил выяснять, отбилась.

Хазаров кивает, не уточняя деталей, перехватывает меня за локоть и тащит на выход.

И опять я нифига не понимаю, тупо перебираю ногами, путаюсь в них, потому что каблуки проклятые и завязки еще эти. И, наверно, это все глупо, и надо бы затормозить их, выяснить ситуацию до конца, я же не тряпка, к конце концов, чтоб меня вот так таскать!

Но что-то внутри подсказывает: “Молчи, дура, может, живая останешься!”

Внутренний голос игнорировать нельзя, и потому не сопротивляюсь.

На парковке мужчины притормаживают, оглядываются.

Каз коротко и на редкость грязно ругается, суть его высказываний сводится к тому, что машины на стоянке нет.

Ар поворачивается, щурится на вход в клуб, где явно что-то назревает. Музыка становится громче, ее перекрывают голоса мужчин, Хазаров резко подается в сторону, но мы как на ладони! Место со всех сторон освещенное!

— Хазар! — раздается позади нас на редкость глумливый голос Шишка, — уже уходишь? Твоей даме у меня не понравилось? Так оставь ее, я смогу переубедить! Она еще не все развлечения увидела…

Я задыхаюсь ужасом, потому что на секунду кажется, будто пальцы Хазарова на моем локте ослабевают… Оставит? Да?

Но в следующую секунду происходит сразу несколько событий одновременно:

Хазаров жестко перехватывает поудобнее за локоть, причиняя боль, Каз резко подается в сторону, мгновенно пропадая из вида.

Хазаров переглядывается с Аром, тот кивает, подмигивает мне и идет навстречу приближающемуся Шишку!

А Шишок-то не один! У него там компания! Многочисленная! И Ар двигается им навстречу…

Еще через мгновение перед нами с диким визгом тормозит синяя низкая машина, Хазаров тут же запихивает меня на заднее сиденье, я падаю на колени на сиденье, не обращая внимания на задравшееся чуть ли не до подмышек платье, Хазаров прыгает следом, и машина рвет с места на такой скорости, что я падаю с сиденья на пол, места там нет, потому застреваю задницей вверх, нелепо дергаясь.

Естественно, в такой позе пропускаю все остальные события, только слышу визг шин, приглушенный мат Каза, звуки выстрелов… По нам стреляют? Да? А как же Ар? Он же там!

Когда удается, наконец, выбраться из-под сиденья, машина уже летит по плохо освещенной обводной. Я в панике смотрю в окна, не понимая, где мы едем, куда, в какую сторону.

Каз ведет машину, Хазаров сидит рядом и невозмутимо что-то печатает в телефоне.

Оба мужчины выглядят на редкость спокойными, словно мы только что не из-под пуль выбрались, а просто на загородной прогулке…

— Что это? — я понимаю, что вопросы сейчас не к месту, но притворяться больше бессловесной игрушкой не могу, — что?

— Неудачные переговоры, нянька, — скалится Каз, глядя в зеркало заднего вида. От его бешеной улыбки веет безумием, которое он даже не скрывает. Я пару мгновений смотрю на него вопросительно, но больше меня никакими объяснениями не удостаивают. Каз ведет, резко сворачивая с обводной на пригородную трассу, мы едем явно не в сторону дома.

— Мы куда? — все никак не могу замолчать я, поворачиваюсь к Хазарову, который вообще не реагируюет на мои слова и мое присутствие, продолжая набирать сообщения, опять смотрю на Каза, понимая, что от него добьюсь большего, чем от этой статуи бессловесной, — Каз, куда мы?

— Подальше отсюда, — смеется он, и я понимаю, что он совершенно сумасшедший! Надо же, как хорошо скрывал, прикидываясь просто смешливым дегенератом! Сейчас в его облике реально что-то сатанинское проглядывает, глаза эти черные, безумные, зубы белые, скалит их по-звериному, и фонит от него чем-то жутким, безбашенно-дурным!

Я пугаюсь его, еще больше пугаюсь молчаливого, каменного Хазарова, и думаю, что под сиденьем, в принципе, очень даже хорошо мне было. Может, опять?

— В нас стреляли, да? Да?

Никто не отвечает, и мне бы уже заткнуться, но не могу! Не могу!

— Ар? Что с Аром?

Молчание. Мертвое. Жесткое.

У меня волосы шевелятся от ужаса. Ар остался там, пошел навстречу тем, с пистолетами…

Знал, куда идет и зачем.

И все равно пошел.

Чтоб мы могли уехать.

Осознание этого накрывает с головой, и я не выдерживаю, закрываю лицо ладонями, не в силах больше находиться в этой реальности.

Ара, скорее всего, больше нет… И мы едем, бог знает, куда… А Ванька…

Боже, Ванька!

— Разворачивай! — я подаюсь вперед, к водителю, — разворачивай! Домой! Там Ванька! Ванька!

— С Ванькой все будет хорошо, — неожиданно подает голос Хазаров, и я изумленно разворачиваюсь к нему, вижу, что он открывает окно и выбрасывает мобильный на дорогу!

Моргаю, не в силах отвлечься на новые обстоятельства, потому что телефон выбросить — это, конечно, мощно, но… Ванька!

— Откуда вы можете?.. А если его?..

— Нет, — спокойно говорит Хазаров, — за него не волнуйся.

Я хочу опять задать вопрос, потому что информации явно не хватает, но в этот момент подает голос Каз:

— Хазар, трое за нами. Не уйдем, бензина не хватит.

Хазаров медлит секунду, затем коротко приказывает:

— Оторвись на Васильевке.

Каз кивает, смотрит на меня в зеркало, улыбается клыкасто и безумно:

— Держись, нянька!

И я принимаюсь судорожно цепляться за поручень…

Глава 48

Впереди показывается темные остовы деревенских домов, выглядящих жутко в ночи, с одиноким фонарем у остановки транспорта. Это выглядит инфернально, и в любой другой ситуации я бы умерла от страха. А сейчас просто отмечаю пролетающий пейзаж краем глаза, поглощенная только одним: как можно крепче уцепиться за поручень и не вылететь вперед, к водителю, и дальше, через лобовое. Судя по маневрам и резкости, такой вариант более чем реален.

Хазаров тоже держится одной рукой за поручень и еще умудряется меня придерживать, чтоб не сильно мотало, и по сторонам смотреть, вглядываться в полный мрак за окном.

Что там можно увидеть вообще?

Позади погоня, по словам все того же Каза, хотя я ни одной фары не вижу.

Оторвались? Да?

Каз легко проезжает единственный источник света в деревне, углубляется дальше по трассе, метя на выезд к федеральной.

И неожиданно тормозит у поворота в коттеджный поселок. Я выдыхаю, радуясь, что успела заякориться от души, а Хазаров не теряет времени.

Выскакивает из машины, мгновенно вытаскивает меня, и Каз топит на газ. Секунда — и даже фар не видно!

Стою столбом, оглушенная, не понимающая ничего, и Хазаров тянет меня куда-то в сторону, за крутой склон обочины.

Проклятые шпильки подводят в очередной раз, и я, не удерживашись на ногах, падаю, не сумев сдержать вскрик, качусь куда-то вниз, по траве. В глазах мелькает все, крутится, и больно, так больно! Кажется, что я сделана из острых углов и сейчас эти углы последовательно колотятся о твердую землю!

Когда, наконец, перестаю катиться, утыкаюсь ладонями и коленями в землю, то пару секунд вообще не понимаю, где я. Кажется, что на дне какой-то ямины, что вокруг крутые склоны, и это ловушка, из которой не выбраться!

Паника накрывает с головой, нелепо дергаюсь, пытаясь подняться. В голове только ужас, что одна, что бросили… Надо крикнуть…

И я, наверно, пытаюсь это сделать, но мне не дают.

Жесткая ладонь закрывает рот, дергаюсь в крепкой хватке, не понимая, кто рядом, что ему надо!

— Ти-хо… — голос Хазарова приводит в чувство мгновенно. Таким холодом пробирает одновременно с облегчением, так взбадривает! Его бы в реанимационный чемодан включить в качестве одного из препаратов… Клянусь, использовали бы чаще адреналина…

Перестаю дергаться, замираю, понятливо моргая.

Хазаров, убедившись, что шуметь я не собираюсь, убирает руку от губ, но не отпускает.

Наоборот, держит еще крепче и прижимает к склону, с которого мы только что скатились.

Я затихаю, распластавшись по траве, таращу слепые глаза в темноту наверху. И жду, понимая, что сейчас вообще некстати будут любые вопросы.

Мы почему-то выскочили из машины, почему-то прячемся… Раз прячемся, значит, так надо. Потом спрошу, потом попаникую. Когда буду в безопасности.

Мимо нас проносятся на дикой скорости несколько машин, Хазаров продолжает лежать, напряженно прислушиваясь и придерживая меня, чтоб не дернулась ненароком.

Я упираюсь ладонями в траву на склоне, ощущаю его руки на талии и груди и отстраненно думаю, что хорошо, что здесь откосы не гравием усыпаны… Иначе бы от рук и коленей не осталось ничего. А так всего лишь ссадины. Первый адреналин сходит на нет, и тело дает понять, что ему не понравилось кататься по земле.

Ладони ноют, коленки сбиты и, кажется, легкое растяжение в голеностопе. Это из-за каблуков, чтоб я хоть раз еще их напялила!

Но, в целом, на удивление обошлось без травм, а у Хазарова, судя по прыти, и того меньше. Хотя, он же полностью одет, это меня в развратное платье, вообще ничего не скрывающее и никак не защищающее, нарядили…

Пока я лихорадочно пытаюсь провести поверхностную диагностику организма, Хазаров начинает действовать.

Встает, рывком поднимает меня.

Слушаюсь, наступаю на ногу и тут же со стоном валюсь на Хазарова. Растяжение ощущается остро, простреливает болью.

— Что? — спрашивает он, придерживая меня за талию и ощупывая, очень надеюсь, на предмет повреждений. Конечно, только для этого, не больной же он совсем, чтоб в такой атмосфере просто лапать? Это я больная, что вообще такую мысль в голову допустила.

— Нога, — стискивая от боли зубы, говорю я, — растяжение.

— Идти можешь?

— Нет.

В следующее мгновение меня отработанным движением поднимают на руки.

И нет, я не пытаюсь дергаться и проявлять ненужный героизм. Объективно, нам надо побыстрее убраться от трассы, чтоб жертва Каза не была напрасной.

Я изо всех сил стараюсь не думать, что будет, когда те преследователи его догонят. Так же, как не думаю, что случилось с Аром.

В конце концов, это их выбор. Они взрослые мужики, отдают отчет в том, что делают, что происходит…

Надеюсь, они живы…

Хазаров легко несет меня прочь от трассы, причем, не в сторону коттеджного поселка, что было бы вполне логично, а в темнеющую неподалеку громаду леса.

Я думаю, что он тоже явно знает, что делает, и вопросы задавать, отвлекать его сейчас, глупо и недальновидно. А то попаду под настроение, бросит прямо здесь… Хотя, если до сих пор не бросил…

Короче говоря, я просто делаю то, что могу в данной ситуации. Притворяюсь ветошью и не мешаю себя спасать.

Хазаров несет меня легко, не похоже, что ему тяжело и неудобно, хотя вес совсем не маленький, килограмм пятьдесят точно есть…

Я держусь за его шею, стараясь чуть-чуть облегчить ношу, затихаю, словно мышь в лапах кота. Не придушил, и то хорошо. Значит, есть шансы спастись…

Почему мы идем к лесу, интересно?

Там не будут искать?

Как скоро закончится бензин у Каза?

Как скоро преследователи поймут, что их увели по ложному следу?

Как там Ванька? Заснул? До него не доберутся?

От последнего вопроса ужас накрывает, да такой сильный, что дрожать начинаю. И спрашивать сейчас про сына у Хазарова глупо, но не могу перестать думать, именно это становится чем-то вроде навязчивой идеи.

Он несет меня через поле, засеянное какой-то травой. Не знаю, что тут будет дальше: пшеница, рожь? Лен? Все это производят в нашей области, но сейчас, в начале лета, посевы только-только поднялись и понять, что это конкретно, я не могу… И зачем-то занимаю голову себе перечислениями признаков растений, цепляюсь за шею Хазарова и очень сильно стараюсь изгнать из головы панические мысли, что Ванька сейчас совсем один… Или что его могут обидеть те люди, что едва не поймали нас… Это же логично: если не добрались до нас, значит надо искать уязвимые места… А что может быть более уязвимым, чем ребенок? Они наверняка знают уже, что Ванька — сын Хазарова, такие вещи не могут долго держаться в тайне… И… И поедут туда, к дому Хазарова, и…

Дыхание все больше перехватывает от ужаса, дикого, первобытного. И не могу сдерживаться, молчание и копание в своих мыслях убивает:

— Послушайте… А Ваня… А если его…

Хазаров молчит и не сбивается с ноги. Долго молчит, и я уже начинаю думать, что не ответит, когда он глухо говорит:

— Все нормально с ним будет. Там сейчас мои люди.

— Много? — зачем-то уточняю я, хотя что эта информация даст?

— Все, — коротко говорит Хазаров, а затем мы входим в лес.

Сразу накрывает темнотой, и то, что раньше казалось непроглядным мраком, когда мы шли по полю, теперь воспринимается легкими сумерками… Потому что там я могла видеть хотя бы лицо Хазарова, его нахмуренные брови и сердито сжатые губы.

А сейчас я не вижу ничего.

Сама тьма несет меня. Тьма окружает, падая на голову покрывалом.

В лесу тихо и жутко, настолько, что я инстинктивно жмусь к единственному источнику тепла и безопасности в этом сужающемся до пары метров окружности мире.

— Не бойся, — глухо говорит Хазаров, наверно, понимая по моему дикому напряжению, насколько я испугана. — Скоро уже дойдем.

— Куда? — голос мой звучит глухо и трескуче. И , кажется, отдается по лесу эхом…

— Увидишь.

Глава 49

Каким образом мы оказываемся возле огороженного забором дома, вместо чащи леса, куда, как я уже успеваю увериться и даже смириться с этим, несет меня Хазаров, вообще непонятно.

Кажется, в какой-то момент я просто выключаюсь, от нервов, моря пережитых эмоций и страха, никуда, на самом деле, не пропавшего, просто отступившего на задний план, словно задавленного обстоятельствами.

Удивленно моргаю на темную громаду дома, кажущегося чем-то инфернальным в полном мраке.

— Что это? — задаю глупый вопрос, просто для того, чтоб разбить эту жуткую черноту, давящую, пугающую.

— Дом. — Хазаров, как всегда, лаконичен, — стоять можешь?

— Да, конечно…

Он опускает меня на дорожку, встаю, чуть покачиваясь, словно осинка на ветру. Хазаров хмурится, это даже в темноте заметно, придерживает меня горячими руками за талию.

— Не падай.

— Ага…

— Я сейчас. Держись за забор.

Послушно опираюсь на деревянный забор, тоже кажущийся монолитным и черным, а Хазаров пропадает в мраке.

И на меня мгновенно наваливается жуть окружающего мира, в котором я совсем одна, беззащитная и слабая, как никогда.

Осознаю, что у меня даже сумочки нет с собой, она осталась в машине. И обуви нет нормальной, если вдруг придется бежать, не смогу… И нога, наверно, распухла, плохо ощущаю ее, словно ватой набили, а это не очень хороший признак. Надеюсь, там только растяжение, а не связки порванные…

Ладони ноют, но не сильно, скорее, просто отбила, а не поранила. Колени… Ну, ничего, ничего… Все пройдет.

Занимаюсь самодиагностикой, чтоб отвлечься от глупых, панических мыслей, что Хазаров может и не вернуться…

Знаю, что глупо, с чего бы ему меня тут бросать? Зачем, в таком случае, тащить было через лесок?

Главное, дорогу же откуда-то знает… Бывал тут? Да конечно, бывал… И дом этот… Чей, интересно?

Хазаров появляется из мрака неожиданно до того, что вздрагиваю.

Взволнованно щурюсь в его мрачное лицо и жду хоть каких-то пояснений. Куда ходил? Что проверял? Все нормально? Нет?

Но Хазаров все так же молча подхватывает меня на руки и несет дальше.

Через калитку, открытую, к дому, по ступеням, в дверь, проходит в темную комнату и сажает на что-то мягкое…

Слепо пялюсь в темноту, только по звукам определяя, чем именно занят Хазаров.

Выходит на улицу, наверно, калитку закрыть. Хлопает дверь. Шаги. А он неплохо ориентируется… Его дом? Один из?

Становится передо мной, поднимаю подбородок:

— На одной ноге допрыгаешь до спальни? Я помогу.

— Да, конечно…

Он, больше ничего не спрашивая, подхватывает наощупь под локоть, позволяет опереться на себя, перевалить большую часть веса на плечо, аккуратно ведет в полном мраке.

И в очередной темной комнате сажает опять на мягкое и пружинящее. Матрас, похоже.

— Я сейчас зажгу нижний свет, чтоб с улицы не было видно, — предупреждает он.

И зажигает.

Оглядываюсь. Комната, небольшая, с низкой кроватью, на которой я сейчас и сижу, обстановка скудная, мебель темная. На окнах — светозащитные шторы.

— Это чей дом? — смотрю, как Хазаров проходится по комнате, стягивает с плеч пиджак, поводит шеей, словно затекла.

Наверно, так оно и есть, устал, непросто столько тащить меня…

— Мой, — коротко отвечает он, — давай посмотрю, что с ногой.

— Да растяжение, наверно, — пожимаю я плечами, — надо перетянуть и лед положить… Здесь есть лед?

— Нет. Здесь есть аптечка.

Он исчезает в недрах дома и вскоре появляется с аптечкой и двумя бутылками воды. Одну протягивает мне, вторую открывает и пьет прямо из горла.

Я смотрю, как жадно двигается его кадык, моргаю, ловя себя на этом, переключаюсь на насущное.

Нога.

Ладони.

Платье проклятое снять, заменить на что-то нормальное…

Обувь…

— Здесь есть, во что переодеться? — спрашиваю, когда Хазаров отставляет воду в сторону и расстегивает пару пуговиц на рубашке. И нет, я туда не смотрю.

— Найдется, наверно, — пожимает он плечами.

— Мы скоро уедем отсюда?

— Мы тут до утра.

— А как же Ванька?

— С ним ничего не случится. Серый предупрежден, а людей там сейчас столько, что даже военные действия не помогут.

— А Ар и Каз?

Хазаров морщится едва заметно, тема явно ему не нравится, а потому переключает:

— Давай, что с ногой?

Я уже успела стянуть босоножки, смотрю на свои ноги, удивляясь, что пострадала совсем не сильно.

Кое-где царапины, следы от зеленой травы, но в целом все нормально.

Нога распухла, не без этого, но тоже не особенно. Явно легкое растяжение, повезло.

Разбираю аптечку, достаю хлоргексидин, ватные диски, эластичный бинт, даже мазь охлаждающая, снимающая боль, имеется.

Быстро обрабатываю ноги антисептиком, наклоняюсь, чтоб нанести мазь и перемотать лодыжку и чуть не падаю с кровати, покачнувшись неловко.

Хазаров, все это время молча наблюдающий за моими действиями, подходит и присаживается перед кроватью:

— Давай, помогу.

— Да я сама…

Он больше не отвечает, забирает у меня мазь, приподнимает ногу, легко ставя себе на бедро ступней, чтоб удобно было наносить средство.

Я сижу, не препятствуя, просто смотрю, как темные пальцы вполне себе опытно скользят по коже, аккуратно, без боли практически, втирая мазь в кожу. Он же спортом занимается, наверно, умеет оказывать первую помощь при растяжениях и ушибах. И аптечка потому такая специфическая…

Хазаров наклоняется чуть ниже, упирая колено в пол для устойчивости, и я вижу легкую седину в его волосах. Странно, почему-то раньше, при дневном свете, не замечала… Или просто не вглядывалась? Я вообще в него старалась не вглядываться, благоразумно слушая собственный инстинкт самосохранения. А сейчас он не заметит, что смотрю… А я смотрю.

У Хазарова густые волосы, а загривок мощный, темный… И руки тоже темные… На контрасте с моей неожиданно белой кожей смотрятся странно… Не пугающе даже, а что-то другое…

Он заканчивает наносить мазь, тянется за эластичным бинтом.

— Я-а-а… — что с моим голосом вообще? — Я сама дальше.

Делаю попытку убрать ногу, потому что все это: темнота, маленькая комната, склонившийся к моим коленям, пугающе мрачный мужчина, кажется уже чересчур. Вспоминается дневное происшествие ( Бог мой, это словно в другой реальности было!), когда он наклонился надо мной, придавил к кровати и… И смотрел. Хорошо, что сейчас не смотрит. Мне почему-то кажется, что у него в это мгновение страшный взгляд…

Хватит. И без того ситуация жуткая… Надо подальше от него… И сама справлюсь…

Приподнимаю ступню, но он внезапно перехватывает. И не пускает.

Это пугает.

Время буквально замирает вокруг нас.

Словно в слоу мо, наблюдаю, как он медленно, так медленно заматывает ногу бинтом. Очень профессионально, это отмечается каким-то дальним, еще не до конца напуганным участком мозга, явно опыт в таком, не ошиблась я…

Закрепляет бинт.

И оставляет руку на ноге.

Я смотрю на эти темные пальцы, не могу оторваться, даже дышать забываю. В голове ритмично стучит кровь, кажется, что все вокруг становится горячим: и кровать подо мной, и воздух раскален. И его пальцы обжигают. Прямо через бинт.

С кристальной ясностью понимаю, что сейчас что-то случится. Отчаянно не хочу думать, что. Не хочу представлять!

И не могу.

Как не могу забрать у него ступню, отодвинуться.

Только тихонько молюсь про себя, чтоб не поднял взгляд, не посмотрел в глаза. Он же… Он же все увидит. И поймет. И это будет ужас. Такой ужас… Не надо смотреть. Просто отпусти. Не смотри…

Он резко поднимает голову и смотрит прямо в глаза.

И я забываю даже те неясные мысли, что до этого мгновения блуждали в мозгу.

Его взгляд темный. Такой страшный! Такой… завораживающий. Это словно в дуло пистолета смотреть и понимать, что до щелчка затвора - секунда. И еще секунда до твоей смерти. Не хочу! Не надо! Пойми меня… Не надо…

— Не надо… — шепчу я.

Но Хазаров понимает меня правильно.

Глава 50

Потом я буду вспоминать это все и думать, каким образом случилось то, что случилось?

Что меня так сильно свело с ума?

Опасность? Погоня? Непонятная и страшная ситуация? Темнота и ужас ночи? Полумрак незнакомой комнаты? Чужие опытные руки на коже? Острый, жесткий, жадный взгляд самого неподходящего на всем белом свете мужчины? Желание защиты? Ощущение пограничности и конечности, в котором мы плавились, растворяясь полностью? Все вместе?

Наверно, последнее. Всего по чуть-чуть. То, что по отдельности никогда бы заставило сойти с ума, в комплексе просто снесло голову напрочь.

Ничем другим я не могу объяснить то, что не стала отталкивать его, не стала бороться.

Когда он ведет по ноге темной ладонью, шершавой, словно тот гравий, которого удалось сегодня избежать, я только смотрю. Прикусив губу, жадно, ненасытно разглядываю каждую, самую мелкую деталь. Эти детали откладываются в воспаленном мозгу, чтоб потом остаться навсегда. Словно что-то внутри меня понимает: этого не повторится. Никогда. Запоминай, Аня. Все запоминай.

И грубость горячих пальцев. И жесткость ладоней, легко, без сопротивления раздвинувших безвольные бедра. И властную резкость: как одним движением опрокидывает на спину, как нависает сверху, так знакомо! Он уже делал это! Но тогда была просто демонстрация намерений, теперь я это понимаю. Как нелепый и страшный разговор на кухне был констатацией фактов. Того, что непременно будет, просто я еще этого не знала. Мне сказали практически открыто, но я предпочла спрятаться, закрыться. Подготовиться.

А к такому можно разве подготовиться?

Разве можно предусмотреть невероятную твердость скользящих по коже рук? Поглощающий, собственнический поцелуй-укус, от которого последнее дыхание пропадает, голова кружится то ли от ужаса, то ли от предвкушения?

Разве можно быть готовой к дикому, бескомпромиссному напору сильного тела? Он так легко рвет платье, он его даже не замечает!

И взгляд его, когда, наконец, оказываюсь полностью обнаженной, тоже невозможно предусмотреть. Потому что не было такого никогда в моей жизни. Не было у меня настолько властных, настолько пугающе подчиняющих мужчин, которым и слово в протест не скажешь. Не потому, что боишься, а потому что протеста этого нет в голове, даже мысли нет ему сопротивляться, это кажется кощунственным… Как можно сопротивляться тому, кто ведет себя так, словно имеет на это право?

Он трогает меня, проводит пальцами по коже, вниз и вверх, но это не ласка, это просто осмотр принадлежащего ему. Я осознаю это, безвольно раскинув руки по сторонам, и неотрывно глядя в темные, гипнотические глаза.

Мыслей нет. Совсем нет. Есть только его взгляд, жадный, безумно жадный, довольный. Ему нравится то, что он видит, то, что ощущает…

Мне хочется прикоснуться.

Тянусь к его рубашке, но жесткие ладони перехватывают мои пальцы и припечатывают над головой, растягивая под тяжелым телом.

Ощущаю себя скованной, беспомощной, горячей…

Его губы опять на коже, на шее, кусает, совсем не нежно, но от него не ждешь, да и не хочешь никакой нежности.

И я вскрикиваю от каждого укуса, не могу сдержаться!

Хазаров останавливается, прихватывает меня за подбородок, сжимает губы, рассматривает внимательно и темно. Что у него во взгляде? Что? Не узнаю никогда…

А вот он явно все правильно читает в моих глазах.

Усмехается едва уловимо, а затем я слабо ахаю, когда переворачивает на живот.

Слепо таращусь перед собой на темную штору, бессильно скребу ногтями по покрывалу…

Я знаю, к чему эта пауза, знаю, что будет дальше… И жду этого. Так неправильно… Я пожалею…

Когда это случается, неожиданно почему-то, хотя я ждала, меня выгибает в пояснице до легкой боли, а он перехватывает, не давая упасть обратно на покрывало. Чувствую ладонь на горле, поворачиваюсь, хочу посмотреть на него, но не дает. Возвращает обратно, головой вниз, на покрывало, и все, что мне остается, только скулить от каждого жесткого движения, каждой ласки-не-ласки.

Он что-то шепчет, я не слышу. А так хочу услышать! Почему-то мне это необходимо сейчас…

Но поднять голову сил нет, повернуться тоже. Все внутри умирает и возрождается снова, это такое страшное и чудесное ощущение, я сосредотачиваюсь на нем, чтоб не сойти с ума.

И в итоге он вознаграждает меня, опять переворачивая на спину и накрывая собой.

Я упираюсь взглядом в его глаза, по-прежнему темные и жесткие, в такой ситуации особенно жесткие, но что-то в них не отпускает, заставляя пораженно всматриваться и всматриваться, искать и находить то, чего раньше не было…

Хазаров сжимает меня, до боли, перехватывает так, чтоб затылок уложить на предплечье, чтоб еще ближе, чтоб одно дыхание на двоих. И я позволяю. Я дышу им. И ловлю отголоски своего безумия в всегда холодных глазах.

Сейчас они не холодные. Они обжигают. И я горю. И, когда он ускоряется, не позволяя мне отвернуться, нанизывая взглядом на острый, горячий стержень своего безумия, все-таки умираю.

А как по-другому? Если он приказывает?

Последней мыслью перед тем, как окончательно упасть в темноту, звучит странное: “Не пожалею. Нет”...

Потому что о таком хотят забыть и забывают. Но не жалеют. Никогда.

_____________________________

Я не пожалею, слышишь, нет.

Это странно: слышать "да" в ответ

Это странно: так вот умирать

Не странней, чем дальше выбирать

Не странней, чем думать о простом

Жизнь, работа, бизнес, деньги, дом…

Не страшней холодных простыней

и чужих в тех простынях людей

Может, будут в жизни берега

И похожа на мою тоска

Только свято место не святО

Коль не ты, зачем мне этот кто?

16.04.2023

Глава 51

Утром я с легкой оторопью рассматриваю четыре черных внедорожника, плотно перегородивших проезд перед домом, и ловлю себя на детском желании протереть глаза. Моргаю, жмурюсь, опять смотрю.

Нет, все на месте.

Черные танки перед домом, у одного из них Хазаров , спокойно беседующий с мужиками самого неприятного и опасного вида.

Понятно, что эти люди — явно его друзья или подчиненные, издалека определить сложно уровень общения. А ближе подходить опасаюсь.

Я вообще в серьезном таком раздрае после случившегося. И понимаю, что, наверно, надо поговорить о том, что произошло… Наверно… Но вот как? И когда, главное?

Ночью меня никто не слушал, да и говорить не позволялось, впрочем, не сказать, что я осталась недовольна этим.

А утром Хазарова рядом не оказалось.

Я встала, поймала головокружение, почувствовала легкую боль в растянутой ноге, но уже на полпути в ванную все прошло.

Испуганно вздрогнула, мельком поймав свое отражение в зеркале над умывальником, провела растерянно пальцами по искусанным губам и синим следам на шее. Вот уж в самом деле, словно под танк попала, или бульдозер…

После душа немного поизучала разодранные в хлам трусики и полностью пришедшее в негодность платье, вздохнула и пошла искать замену. Все это время старательно запрещая даже думать, как себя буду вести с Хазаровым дальше и что делать вообще.

Понятно, что ночью случился легкий катаклизм, нас обоих выключило от дикого количества эмоций… Хотя, это меня, скорее, выключило, а вот насчет Хазарова совсем не уверена. Он выглядел на редкость вменяемым… в процессе, так сказать. Четко понимал, чего хочет, и добивался этого. А я, как овца на заклание, только блеяла и не могла ничего сказать против… Да и, если быть честной, не хотела. Стресс требовал выхода… Вот и вышел. Надеюсь, что весь.

Насчет незащищенности нашего секса тоже думать не хотелось. В принципе, вероятность забеременеть минимальная, дни у меня не опасные… Понадеюсь на русский авось. Если вдруг будут последствия… Ну, значит, будут. Пить таблетки экстренной контрацепции я не собиралась, зная, насколько сильно они расшатывают гормональную сферу и дают крайне неприятную побочку, причем не сразу, а отложенным воздействием, иногда даже через много лет одна-единственная необдуманно принятая таблетка сказывается…

В шкафу нашлась футболка, большая, мне чуть ли не до колен, и спортивные штаны, тоже большие, но зато с утягивающим шнурком на талии. Я им обрадовалась, как родным, потому что перспектива ходить без белья и в одной футболке, очень напрягала.

Переодевшись, я выдохнула и отважно двинулась искать хозяина дома. Он явно прятался где-то поблизости, вряд ли уехал, даже не предупредив меня… Хотя, это Хазаров… От него всего ждать можно.

На кухне, очень современной, оснащенной всем необходимым, меня ждала чашка кофе возле кофеварки. Такой ненавязчивый знак внимания.

Подхватила, отпила, умирая от удовольствия, настолько это было нужно сейчас, а затем подошла к панорамному окну, выходящему на ворота, через калитку в которых мы вчера прошли на территорию, а там…

Движуха.

Куча машин, я в оторопи насчитала четыре только в пределах видимости, мужики ходят туда-сюда с самыми серьезными и озабоченными мордами… Сердце упало в пятки, потому что в первое мгновение я решила, что нас выследили.

А затем у одной из машин увидела высокую фигуру Хазарова, мирно беседующего с кем-то. И выдохнула, уже более спокойно разглядывая движ во дворе и за его пределами.

И вот сейчас кофе допит, чашка убрана, и я все больше волнуюсь, потому что удается рассмотреть детали.

Суровые физиономии мужиков. Напряженные, жесткие движения и сканирующие взгляды. Оружие. Огнестрельное оружие, причем, и не просто пистолеты. Один из мужиков зачем-то открывает заднюю дверь внедорожника, и я мельком вижу масляно блеснувшие приклады винтовок… Или автоматов? Короче говоря, чего-то большого, внушительного…

Хазаров резко отмахивается от разговаривающего, даже со спины заметно, насколько он зол. И меня бьет по ногам еще одной , поистине жуткой мыслью: а вдруг что-то с Ванькой? Вдруг, не уследили?

Об этом настолько страшно даже думать, что чувствую дрожь, цепляюсь за откос окна, не отрываясь, смотрю на Хазарова, изо всех сил борясь с диким желанием выбежать и начать его трясти, выяснять, что с ребенком? Понимаю, что это глупо и истерично, но, боже мой, как страшно! Страшно! Страшно! Если с Ванькой что-то случилось, пока я здесь… Развлекалась… Я же не прощу себе.

Довожу себя этими паническими мыслями чуть ли не до приступа, так плохо, что хочется закурить, хоть как-то успокоиться. Оглядываюсь, нахожу пачку сигарет на кухонном столе, не думая ни о чем больше, подкуриваю.

Затягиваюсь, ощущая легкое головокружение, но реально становится чуть легче. Ничего себе, как накрутила… Надо проверяться, наверно, у психотерапевта и невролога. С такими нервами работать не получится. Или это только на Ваньку у меня такая реакция?

Странно, я обычно спокойна, как танк… А здесь…

Наверно, последствия стресса… И ночи бешеной. Хазаров хорошо меня расшатал. Во всех смыслах этого слова. Вот удивительно, внешне невероятно безэмоциональный мужик, а в его присутствии нервы натягиваются струнами.

Уже более спокойно рассматриваю вполне серьезную подготовку к локальной войнушке, а ничем иным я эти действия назвать и не могу, выдыхаю дым, и тут Хазаров резко поворачивается и смотрит прямо на меня.

Я замираю, понимая, что он видит… Интересно, с той стороны окна не экранированы, что ли? Или он просто знает, куда смотреть?

Гляжу на Хазарова, ощущая себя кроликом, замершим перед змеей. Он смотрит, чуть сдвинув брови, и только эта мимика на совершенно холодном, спокойном лице выдает, что он недоволен и напряжен.

Хазаров что-то коротко отвечает спрашивающему у него мужику и идет прямо ко мне. И не сводит с меня взгляда. А я, как дура, стою, моргнуть забываю. В голове только мысли о том, насколько все по-идиотски, и неуместно, и вообще… Сердце-то чего так лупит в грудную клетку?

А затем Хазаров подходит к окну и резко отодвигает его в сторону, потому что это не окно, оказывается, а дверь раздвижная.

Мы впервые после ночи оказываемся лицом к лицу. Задыхаюсь, не в силах рот раскрыть, хоть слово из себя выдавить, настолько неожиданно все происходит.

Хазаров медленно скользит по мне взглядом от ступней босых ног, по серым спортивным штанам, гармошкой собранным на талии, выше, до широкой горловины футболки, по шее, лицу… Глаза у него темные, мрачные, а на дне зрачков что-то острое, вызывающее оторопь… Хазаров словно пришелец, с одной стороны знакомая оболочка, а с другой — что внутри? Какой зверь? Зачем так смотрит? Жалеет, что ночью поддался слабости? Сейчас я явно не соотвествую его критериям… Я ничьим критериям не соотвествую, на самом деле, никогда не пыталась, да и теперь не планирую начинать…

По этому поводу прихожу в себя, чуть поджимаю губы и смотрю в упор, отвечая на пристальный взгляд таким же пристально-изучающим. Может, ночью я и вела себя, как овца, но это единичная акция, стечение обстоятельств…

Хазаров останавливает взгляд на моих пальцах с зажатой в них сигаретой… Хмурится еще сильнее и резко выдергивает ее, гасит, бросает на пол.

Я только рот успеваю раскрыть, обалдев от неожиданности. Это что сейчас происходит, вообще?

— Ты… Вы…

Черт, как к нему обращаться-то? На “вы” после всего случившегося смешно, а на “ты”... Как-то язык не поворачивается…

— Курить бросай, — холодно говорит Хазаров, не обращая внимания на мои потуги в вежливость. Верней, не говорит. Приказывает. Тем же тоном, что и со всеми остальными своими подчиненными разговаривает!

Меня обдает жаром ярости, но указывать обнаглевшему мужчине на его место конкретно сейчас не вижу смысла. В конце концов, какое мне дело до его приказов? Главное, что с Ванькой?

— С Ванькой все в порядке?

Хазаров кивает.

Очень информационно.

— А что тут происходит?

У Хазарова в этот момент вибрирует телефон, и мой вопрос остается без ответа.

Он смотрит на экран, хмурится, поворачивается к замершим и внимательно отслеживающим каждое его движение мужикам:

— Погнали.

Все тут же приходят в движение, принимаются слаженно грузиться в внедорожники, я неловко перетаптываюсь босыми ногами, не понимая, что мне делать? Тоже ехать куда-то? А куда? Тут оставаться? Ну уж нет!

Хазаров отрывается от экрана, смотрит на меня опять, усмехается едва заметно и, пока я, пораженная этой новой эмоцией на его лице, открываю рот, убирает телефон и легко подхватывает меня на руки.

— Ай… Ты что? — я испуганно цепляюсь за его плечи, неловко смотрю на изучающих нас мужиков, — я сама… Сама…

— Сиди спокойно, — только и отвечает Хазаров, неся меня к машине и не обращая внимания на то, какое количество народа и с какими рожами за этим наблюдает… Похоже, ему откровенно плевать на мнение окружающих…

Глава 52

В машине, здоровенном, словно танк, черном джипе, я с огромной радостью узнаю в водителе Каза.

Не могу сдержать облегченного выдоха, улыбаюсь, когда Каз поворачивается с водительского сиденья и отвечает мне лихой, слегка безумной улыбкой:

— Привет, нянька! Живая?

— Местами… — шучу я, понимая, что реально легче дышать становится, — а что с Аром? Он как?

— Да чего ему будет? — пожимает плечами Каз, — наверно, с Ваньком в басике уже плещется…

Ощущаю, как на лице неконтролируемо расплывается широчайшая улыбка. Облегчение настолько сильное, что все мои заморочки из-за ночи, проведенной с Хазаровым, да и вообще всей этой ситуации, отходят на задний план. Оказывается, я в глубине души сильно переживала за судьбу этих двоих безбашенных парней. Удивительно, знаю их всего ничего, а почему-то равнодушия нет…

— Трогай, — прерывает наше общение холодный голос Хазарова. Он сидит рядом, привычно смотрит в экран телефона, что-то набирает с дикой скоростью и вообще кажется полностью погруженным в дела. Отстраняется, становясь привычно недоступным.

Я кошусь на него, удивляясь и уже даже не веря, что сегодня ночью с ним спала… И что он был совсем другим… Нет, он по-прежнему оставался тем самым Хазаровым, мрачным, закрытым и жестким, тут даже в постели изменений не было, да и ждать их было бы глупо. Но в то же время, глядя в его глаза, мерцающие в полумраке комнаты темным и жадным отсветом, я ощущала себя невероятно… желанной. Единственной, если хотите. Очень правильно себя ощущала, короче говоря, так, как должна себя чувствовать женщина рядом с мужчиной. Эта метаморфоза невероятно занимает, и я обдумываю ее, пока едем.

Не спрашиваю , куда, уже по опыту зная, что никто ничего не скажет. В машине, кроме нас с Хазаровым и Казом, еще на переднем сиденье развалился здоровенный мужик, головой упирающийся в крышу. Он практически полностью перекрывает вид на лобовое, и потому я смотрю в боковое окно на пролетающие мимо деревья, пытаясь понять, куда меня везут.

Очень хочется выспросить у Каза, как ему удалось спастись, но понимаю, что сейчас не время. И вообще, в машине чувствуется напряжение, такое густое, что дышать становится тяжело.

Хазаров крайне занят, сидит в телефоне, Каз смотрит перед собой, иногда ловит мой взгляд в зеркале заднего вида и подмигивает. Мужик на соседнем с ним сиденье вообще смотрится каменной статуей, кажется, не моргает даже.

Я неловко поджимаю босые пальцы ног, прикидывая, как вообще теперь передвигаться буду, босоножки остались в доме, да и не смогу я на них ходить с растяжением, не самоубийца же… Надеюсь, мы едем к Ваньке. Там мои кросы родимые, должны уже высохнуть после купания в бассейне… Хоть бы не рассохлись…

На ступнях кое-где ссадины, я поворачиваю чуть-чуть ногу, чтоб лучше разглядеть, и неожиданно боковым зрением замечаю, как Хазаров смотрит тоже…

Осторожно, чтоб не заметил, кошусь, и жар приливает к щекам. Потому что он определенно смотрит на мои голые ступни. И взгляд у него такой… Странный…

Мгновенно припоминается начало этой ночи, его пальцы на моих ступнях, темные, пугающе сильные и жесткие… И как скользил он ими по ноге, все выше и выше… И как потом опрокинул меня на спину, задрал платье…

Жар переливается со щек на шею и ударной волной несется ниже, разбиваясь где-то в самом центре груди, заставляя сердце истерически биться о ребра. Облизываю губы, сжимаясь, не поворачиваясь, чтоб, не дай бог, не увидел, что я заметила его взгляд, не понял, что я…

Когда Хазаров резко вскидывает голову и смотрит на меня в упор, понимаю, что поздно. Что все уже заметил, все понял…

Отвечаю ему прямым, как удар в челюсть, взглядом. И дышать становится совсем невозможно, потому что Хазаров не скрывает ничего: ни голода, зверского, дикого, в глазах, ни дальнейшего своего намерения по отношению ко мне. Он скользит взглядом по моему бледному от напряжения лицу, явно читая весь страх, растерянность, вызов, что сейчас переплетаются внутри груди. И усмехается своей неповторимой, едва заметной, лениво-снисходительной усмешкой, разом давая понять, что думает обо всех моих попытках в сохранение себя… Никакого сохранения, никакой личности. Больше никакой.

Наш безмолвный диалог настолько напряженный, тяжелый, что кажется, будто я смену отстояла, причем, одну из самых тяжелых, когда присесть удается только в самом конце, переобуваясь в кроссы из сменных тапочек.

Я изо всех сил пытаюсь сдержаться и не отвернуться, признавая свое поражение и его бесспорную власть над собой, и Хазаров это тоже понимает. И усмехается.

А потом мы приезжаем.

Как-то резко, неожиданно.

Моргаю, видя знакомый забор, и радостно улыбаюсь. Мы приехали к Ваньке!

Машина заезжает в открытые ворота, Хазаров выходит и подает мне руку, явно намереваясь тоже на руках донести до дома.

Но я, после нашего безмолвного диалога в машине, дико боюсь его касаться, кажется, что ладони обожгут, клеймо оставят, а потому говорю твердо и громко:

— Спасибо. Я сама.

И Хазаров, помедлив и зло сверкнув глазами, отступает, позволяя мне выйти.

Я аккуратно ставлю ногу на прогретые камни двора, ощущая, как опять ноет растянутое сухожилие, но через мгновение забываю про все посторонние ощущения, потому что из двери дома вылетает Ванька.

Он бросается ко мне, вообще не замечая ни стоящего рядом Хазарова, ни короткого рыка вышедшего следом Ара.

— Анька! Аня, блин! — Ванька с размаху обхватывает меня, прижимается так крепко, что невольно подаюсь назад, теряю равновесие. Обнимаю его, с облегчением и радостью выдыхая в лохматую макушку и только теперь понимая, в каком напряжении была все это время, как сильно боялась, переживала.

— Как ты тут? — шепчу, с удивлением слыша, какой хриплый и глухой у меня голос, это так странно, словно в горле что-то мешает…

— Да я-то чего? — сопит мне в плечо Ванька, — я же тут, с Серым… А ты… Какого ты?.. И Ара потом привезли, всего побитого…

— И ничего не побитого, — зубоскалит у дверей Ар, и я удивленно моргаю на его расписанное во все цвета радуги лицо. Одна рука на перевязи, да и стоит он как-то неловко, похоже, перепало ему неплохо сегодня ночью. Но живой. И это уже хорошо…

— Только сейчас встал, — бубнит Ванька, — Лялька вокруг него все прыгала…

— Лялька? — вычленяю я новую информацию.

— Ага… Девчонка его…

Вот как… То есть, у нас тут новые люди…

Глава 53

— Ты теперь с ним будешь спать?

Вот что всегда обезоруживает в детях, так это их прямота. Такая… Прямее некуда. И привычка крайне не вовремя задавать вопросы.

Я, например, сейчас вообще не готова отвечать. Да, черт! Я даже для себя не готова отвечать! А тут надо срочно что-то придумывать, потому что Ванька смотрит в упор, и соврать не получится.

Да и не умею я.

Осторожно ставлю стакан на стол, поворачиваюсь к нему, вздыхаю.

— Вань… С чего такой вопрос? С чего ты вообще решил, что твой отец и я…

— Уехала в платье и туфлях, вернулась в футболке и штанах, не бабских, — спокойно начинает перечислять Ванька, пристально отслеживая мою реакцию, и невероятно, до дрожи, в этот момент напоминает Хазарова. Вот уж точно, кровь не вода… — Смотрит он на тебя постоянно, и не так, как раньше, — я хочу в этот момент возразить, что это субьективно, и даже открываю для этой цели рот, но Ванька сурово хмурится и повышает голос, не давая мне вступить в диалог, — не надо мне рассказывать, что это не так! Я же не дурак. Хотя все почему-то думают иначе.

— Вань…

— Трогал тебя, когда от машины в дом пошли, — продолжает Ванька, а я краснею. Потому что ребенок прав. Хазаров реально трогал. Чуть-чуть, практически незаметно, уже у входа в дом. По талии рукой провел, вроде как направляя и поддерживая, но меня словно током шибануло в этот момент. Дернулась, все силы собирая, чтоб не отшатнуться. И мне казалось, что никто этого не заметил. Ну, кроме Хазарова, которому явно не понравилась моя реакция… А, оказывается, Ванька у нас очень приметливый… — И еще у тебя засос на шее, — торжественно завершает Ванька свою обвинительную речь. — Вон там! И еще один. С другой стороны.

Я торопливо прикрываю ладонью указанное место, понимая, что полностью палюсь. Накатывают злость одновременно с диким смущением. Злюсь я, естественно, на Хазарова, совершенно потерявшего этой ночью контроль, как оказалось. Иначе с чего бы ему меня метить? И вот как теперь перед ребенком объясняться?

— Вань… — выдыхаю, собираясь с силами, — это… Это сложно объяснить…

— Ничего не сложно, — Ванька встает с кровати, на которой до этого валялся с ногами и хмуро изучал меня, в волнении бегающую по периметру комнаты. А как тут не бегать, если ничего толком опять не сказали, посадили здесь, позволив только Ваньке зайти и остаться, а сами куда-то ушли в глубь дома?

Нет, я пыталась сопротивляться и говорить что-то, но ни одного моего слова никто не услышал.

Хазаров просто окинул, как обычно, черным, нечитаемым совершенно взглядом, и спокойно пошел дальше по коридору. За ним умелся скалящийся безумно Каз, которого, похоже, вся эта ситуация с погоней и стрельбой забавляла и заводила, прохромал Ар, подмигнувший мне утешительно, и замыкал это шествие, а вернее, закупоривал, как пробка бутылочное горлышко, тот огромный мужик, что сидел в машине Хазарова на переднем пассажирском.

Я открыла рот, поизучала бессильно мощную, совершенно бесчувственную к моим словам и эмоциям спину неизвестного мне мужчины, поняла, что сопротивление бессмысленно и глупо в такой ситуации, закрыла рот и злобно хлопнула дверью.

Ванька, уже успевший к тому времени развалиться на моей кровати, меланхолично жрал печенье и на мои истерические вопросы, что тут было и как он вообще, отвечал с удивленно вздернутыми бровями: ничего не было, он поиграл с Серым в шахматы, сделал его три раза, потом лег спать… Проснулся, а меня нет… И Серый ничего не говорит. А в доме сидит полно незнакомых дядек с оружием. Они не особо разговаривали, но и не гоняли. А один даже дал посмотреть пистолет. А потом оказалось, что ночью привезли Ара, всего избитого. И девчонка Лялька вокруг него все прыгала, ее тоже привезли с ним вместе. Лялька прикольная, только боится всего. Ванька ей рассказал про меня и про Хазарова, и про маму. А про то, из-за чего мы сюда попали, не рассказывал, что ж он, дурак, что ли, совсем?

Короче говоря, основное я из его потока слов вычленяю, понимаю, что ребенок все это время не был напуган, переживал, конечно, но больше потому, что меня рядом нет. Серый ему сказал, что у Хазарова и меня дела в городе, заночевали там, утром вернемся. И Ванька терпеливо ждал…

И вот теперь, едва я выдохнуть успеваю, спрашивает про Хазарова. Находит момент для удара, засранец. Далеко пойдет, хотя в этом, как раз, никаких сомнений нет, зная его наследственность…

И вот как ему объяснить сейчас то, чего я сама не понимаю?

Ванька ощущает мое вранье, мою попытку удержать информацию, и бесится.

Вскакивает с кровати, встает передо мной, заставляя вспомнить те моменты, когда он выходил из себя при любом разговоре о детдоме или пьющей маме.

— Все вы говорите, что сложно, — продолжает он жестко, — когда хотите соврать и не знаете, что!

— Кто все, Вань? Ты чего? — жалко лепечу я, слыша себя со стороны и понимая, как сильно все не то. Если бы со мной таким тоном говорили, то первая бы в рожу дала за вранье.

— Все! Взрослые! Мамка тоже каждый раз: “Это сложно, сыночек, это непросто объяснить”, — передразнивает он Тамару, — а там нихера сложного: просто вам, бабам, нужен мужик! Вот и все! И вы ради этого готовы что угодно делать! И на все наплевать!

— Ваня!

— Она меня дома одного оставляла, а сама с мужиком уходила, — продолжает он, не слыша моего жалкого негодующего возгласа, — на ночь, на две! На двое суток! А я дома был! Один! И жрать нечего было! И дверь закрыта на замок! Снаружи! Она думает, что я не помню, мелкий был… А я помню! И помню, как домой приводила, а мне говорила тихо сидеть! Я думал, хоть ты не такая…

Он неожиданно отворачивается и дергается к двери, но я успеваю.

Хватаю его за руку, дергаю к себе, обнимаю.

Ванька сопротивляется, сопит злобно, выворачивается из моих рук, он сильный и сейчас вообще не играет, но я, все же, сильнее, терплю его тычки локтями, держу, прижимая к себе за затылок и смаргивая злые слезы.

Никакой жалости! Никакой! Не нужна она ему!

Просто поддержка, просто участие, просто дать понять, что он не один больше, что он никогда не останется больше один во всем мире…

Наконец, Ванька утихает и только всхлипывает мне в плечо.

А я говорю, вообще не подбирая слов, потому что нельзя сейчас подбирать, нельзя врать.

— Я никогда так не сделаю, Вань. Никогда. Ни один… мужчина не стоит твоих слез. Я тебя не оставлю. А ты тогда меня не оставляй, договорились? Я очень переживала за тебя сегодня…

— А… он? — помедлив, спрашивает Ванька, и я отвечаю так же честно:

— Он прислал сюда всех своих людей. Всех. Как ты сам думаешь, переживал или нет?

Ванька сопит, ничего не отвечает, только обнимает меня все крепче. И я не могу сдержать слез, торопливо моргаю, понимая, что нельзя сейчас, не нужно ему видеть, и продолжаю говорить:

— Ваня, ты прости ее… Она… Так бывает, что человек не может собой управлять…

— Я на нее не обижаюсь, — шепчет он, — она просто болеет… Но я так испугался, что ты сейчас… с ним… а я…

— Не было ничего, — отвечаю я так же тихо, — ничего, о чем стоит говорить и думать. Тебе. Я тебя никогда не брошу.

— Да? — выдыхает Ванька, и столько надежды в его голосе, что сердце сжимается от боли.

— Да, — твердо говорю я. — Да.

Ванька обнимает крепче, веря мне безоговорочно.

И я сделаю все, чтоб не обмануть его веру…

_______________________________

Этот апрель бьет по ресницам

Солнечный луч ярок и чист

Мама, мечтаю, пусть мне приснится

Светлого счастья будущий лист

Ты говорила, что предо мною

столько веселья, и впереди

майское небо сплошь голубое

майское солнце лишь по пути

как-то внезапно солнце в закате

как-то случайно тучи вокруг

мама, мне страшно… может быть хватит

неба и солнца, сомкнутых рук…

ты говорила, что буду счастлив

ты приучала верить словам

небо в апреле хмуро, бесстрастно…

лист перечеркнут… что же ты, мам?

28.04.23

Глава 54

Лялька мелкая, рыжая до того, что даже глаза кажутся оранжевыми, яркими, словно у кошки. И , будто на контрасте, совершенно чистое личико, с белой-белой кожей. Нежные розовые губки, нежный же румянец на щеках, длиннющие черные ресницы… Короче говоря, красотка такая, что глаз не отвести. Конечно, практически все девочки — красотки в свои веселые восемнадцать лет, но Лялька — это какой-то запредельный уровень.

Я смотрю на нее, невольно ощущая себя старой. Так странно, мне еще тридцати нет, но по сравнению с этим солнечным ребенком кажусь взрослой, очень пожившей женщиной…

Она хлопочет на кухне, очень по-хозяйски, кстати, открывает шкафчики, что-то достает, что-то нарезает, что-то варит… И улыбается, постоянно, радостно так, и болтает с Ванькой, довольно лопающим пирожки явно ее приготовления, и ручки ее, тонкие, легкие, в постоянном движении, да таком медитативном, что невольно залипаешь и смотришь, смотришь, смотришь…

Я пью горький кофе, прекрасно, кстати, сваренный, вручную в турке, той же Лялькой, мягко проворачиваю под столом пострадавшую ступню и жду. Чего жду, вообще непонятно. Хотя, нет. Это как раз и понятно.

Того же, чего и все остальные, собравшиеся здесь, в огромной кухне-гостиной дома Хазарова.

Возвращения хозяина и его свиты.

Они уехали еще утром, загрузились в несколько здоровенных черных танков, ни с кем не прощаясь, никому ничего не говоря, просто сели и умотали. Я как раз в это время с Ванькой разговаривала и момент отбытия пропустила.

В доме осталась куча народа, серьезного такого, с оружием и соотвествующим выражением на лицах, но все они очень грамотно и незаметно распределились по территории и не отсвечивали. После небольших поисков еще обнаружились Лялька, весело хозяйничающая на кухне, и серьезно избитый Ар, с удобством расположившийся тут же, в гостиной, на широченном диване.

Он и сейчас сидит, обложенный со всех сторон подушками, которые внимательная Лялька то и дело поправляет, и дико занятой.

Перед Аром лежат два ноута и три телефона, и все внимание там, в экранах. Похоже, у него функционал такого выносного штаба, корректирующего действия войск.

В целом, обстановка сложная, напряженная, мне ужасно хочется подсесть к Ару и вытрясти из него последние крохи здоровья, выясняя ситуацию до конца, настолько бесит уже эта их манера никому ничего не объяснять, а просто делать то, что считают нужным. Нет, с одной стороны это все понятно, кто мы такие, чтоб устраивать допросы, но с другой, мы же тоже люди с Ванькой! И быть в постоянном неведении, в положении перетаскиваемых туда и обратно грузов, бессловесных и бесправных, уже давно надоело.

Возможно, что в итоге я бы именно так и поступила, наплевав на травмы Ара и его не показную занятость, но Лялька, словно почуяв во мне угрозу ее мужчине, торопливо сделала кофе, а потом отвлекла болтовней, что-то спросила, узнав, что я работаю в реанимации, расширила наивные глазки и засыпала вопросами уже по моей работе… И как-то умудрилась переключить, успокоить…

И вот теперь я сижу, чувствуя себя вполне спокойно, щурюсь на Ваньку, с улыбкой от уха до уха и набитыми пирожками щеками. Он такой довольный, что невольно тянет улыбнуться в ответ. А Лялька все скользит по кухне, скользит, скользит, разговорчивая, веселая, немного наивная, красивая, на нее тянет смотреть, словно на солнечный лучик, проглянувший в ворохе черных туч.

Даже Ар отвлекается периодически, ловлю его задумчивый взгляд на Ляльке, и сердце заливает теплом. Всегда приятно и чуть-чуть завидно, когда мужчина так смотрит на свою женщину…

Правда, как мне кажется, Лялька этого и не замечает… Но, возможно, я ошибаюсь.

У Ара звонит телефон:

— Да, — он тапает на гарнитуру в ухе, слушает, коротко смотрит на меня, замершую и не скрывающую того, что отслеживаю внимательно его разговор, — все в порядке. Нет. Нет. Да. Усилю. Понял. По объекту ничего нет. Тихо. Да, мне тоже не нравится… Может, переиграли? Нет. Да, понимаю. Да, сделаю. Ну… — тут Ар коротко смотрит на меня, неожиданно улыбается и подмигивает, — волнуется, а как же… Нет. Да? Уверен? Ну, твое дело… Так, Хазар, пошла движуха. Да!

Ар смотрит в экран ноутбука, принимается что-то быстро набивать на клавиатуре, продолжая наговаривать в гарнитуру:

— Погоны. Да. Не вижу номера… А, вижу! Нет номеров! Нет! Это левые, Хаз! Это херня! Берем? Да! — он одновременно набирает на другом телефоне номер, отрывисто командует в трубку:

— Взять их. Живыми. Не важно, пусть хоть задницами своими машут, корки липовые. В подвал, да. Потом разберемся.

Затем опять переключается на гарнитуру:

— Хаз, все. По второму объекту тихо, сейчас смотрю как раз. Можно говорить, Хаз.

Он отключается, еще какое-то время неистово тарабанит пальцами по клаве, а затем замечает нас, молча напряженно глядящих на него, поднимает, типа в удивлении, брови, скалится, показывая нехилые такие белоснежные клыки:

— Вы чего? Все отлично!

— Вот по этому поводу я и хотела бы поговорить, — тут же хватаю быка за рога я, сползая с барного стула и двигаясь к Ару, но он торопливо прикрывает оба ноута и выставляет перед собой ладони:

— Не-не-не! С Хазаром говори! С Хазаром! Я ничего не знаю!

— Ты все знаешь, — давлю я голосом, вставая прямо напротив него, — знаешь! Объясняй, что происходит! Немедленно! А то сейчас развернусь и уйду отсюда! С Ванькой!

Ар насмешливо закатывает глаза, показывая, насколько серьезными считает мои угрозы, но затем, поняв, что я не собираюсь сдвигаться с места, а за моей спиной нарисовывается Ванька, и тревожно звенит чашкамит с кухни Лялька, вздыхает:

— Ань, я в самом деле не могу тебе ничего сказать, понимаешь? Не могу…

— Почему, Ар? — я сажусь рядом, Ванька, подумав, легко опускается прямо перед диваном на ковер, укладывая ноги в позу лотоса, и тоже смотрит выжидательно, — тебе не кажется, что мы имеем право знать? В конце концов, именно из-за нас с Ванькой это все…

— Да причем тут вы, — с досадой перебивает Ар, — вы вообще, можно сказать, случайные пассажиры…

— Вот как? — тут же хватаюсь я за соломинку, — а что происходит на самом деле? Ар, скажи. Пожалуйста.

Он молчит какое-то время, а затем сухо говорит:

— Война происходит, Ань. И все, больше ничего не скажу, а то с меня Хазар шкуру снимет. Сама у него спрашивай.

Глава 55

— Как ты познакомилась с ним, Ляль?

Мы с Лялькой лежим у бассейна, наблюдаем за ныряющим с бортика Ванькой, пьем холодный чай с мятой, который она как-то очень быстро, словно между делом, приготовила.

Ар оставлен в гостиной в наказание за то, что не хочет делиться информацией. Правда, никакого дискомфорта он по этому поводу не испытал, по крайней мере, видимого, даже наоборот, когда мы выходили в сад, будто бы слышали со стороны дивана отчетливый выдох облегчения.

Лялька раздеваться не захотела, я тоже, так что сидим в теньке, дышим воздухом, успокаиваемся. Мята этому очень , кстати, способствует.

— Он меня спас, — коротко отвечает Лялька, улыбаясь Ваньке, вынырнувшему из воды и с веселым писком кинувшемуся опять к бортику бассейна.

— Вот как? — я удивленно поднимаю брови, поворачиваюсь к ней, ожидая продолжения рассказа, — это как?

— Ох… Долгая история, на самом деле… — Лялька смущается и краснеет, да так завлекательно, нежно-нежно, розовеет щеками, прозрачными мочками ушек, шеей. Чудо какое-то карамельное, а не девочка. Вспоминаю тяжелые, внимательные взгляды Ара на нее и вполне понимаю, отчего его так сильно ведет. Была бы я мужиком, тоже повелась бы.

— Мы не торопимся, — поддерживаю я ее желание говорить, — времени много… Судя по всему…

— Ох, как страшно… — шепчет Ляля, наклоняясь ко мне и тревожно блестя рыжими глазами, — так страшно… Я только-только успокаиваться стала, понимаешь…

— Что-то неприятное было?

— Да как тебе сказать… — вздыхает она, — наверно, для кого-то и нет, но я… Ох, не знаю даже… Я просто не уверена, что можно говорить, понимаешь? Это касается и Артура в том числе… Он может не одобрить…

— Скажи то, что считаешь нужным. Если хочешь, конечно…

— А ты тогда про Хазара… — хитро щурится она в ответ.

— Вот это затруднительно… — честно признаюсь я.

Ляля неожиданно смеется, переливчато и мягко, потом смущается, прикрыв рот ладошкой:

— Прости… Но с Хазаром всегда так, мне кажется… Трудно.

— Не могу не согласиться, — смеюсь я в ответ.

— Лялька, пошли нырять! — зовет из бассейна Ванька, но Ляля торопливо мотает головой.

— Нет, ну что ты! Я без купальника! И вообще… Это неприлично, в чужом доме…

— Да тут же никого нет! Только я! Давай так!

Ванька брызгает в нас водой, хохочет, и я завидую его простому детскому счастью. Так легко он позабыл, запрятал куда-то вглубь головы страшные слова Ара про войну. Вроде, вот только-только переживал, хмурился, но тут бассейн, солнце, вода… И все проблемы улетели прочь.

Хорошо быть маленьким и веселым!

Мы урезониваем расшалившегося Ваньку и продолжаем разговор. Уже про то, что услышали от Ара только что.

— Я не знаю, о чем он, Ань, — признается Ляля, — он же не говорит… Он со мной не особо разговаривает… Считает, что я маленькая для этого. И вообще…

Я хмурюсь, внимательно осматривая Ляльку. Смущенную, потупившуюся, красную.

— Ты хочешь сказать, что вы… Не вместе?

Мне сложно нормально сформулировать вопрос, потому что… Ну, это же ребенок практически. Как у нее такое спрашивать? Даже если Ар с ней спит.

— Я… Не знаю… — шепчет едва слышно Ляля, еще сильнее краснея и отворачиваясь, — я не могу о таком…

— Но… — я беру паузу на построение фразы в голове и обдумывание, надо ли мне вообще это сейчас выяснять. Учитывая ситуацию. Хотя, с другой стороны, Ляля знает Хазарова явно дольше, чем я, и, возможно, владеет информацией по сегодняшней ситуации… Пусть и неполной. Я-то вообще никакой не владею, чемодан без ручки, блин.

— Я… Не могу… — шепчет Ляля торопливо, оглядываясь на плавающего Ваньку, — тут ребенок… И мне… Неловко…

— А с Хазаровым давно знакома? — решаю я отпустить ситуацию. В конце концов, не мое это дело. Ляля совершеннолетняя, Ар, на первый взгляд, вполне адекватный, вряд ли что-то он делает такое, что ей не по нраву. А вот воспользоваться ее растерянностью в своих интересах считаю возможным.

— Нет, — с облегчением охотно отвечает Ляля, и я поздравляю себя с небольшой психологической победой. Сумела отвлечь внимание и разговорить! — Полгода примерно… Он… Ар сказал, что он его давний друг… Он за нами приехал с Казимиром…

— Куда?

— В Кольск…

Я припоминаю, где это, и, видно, муки памяти отражаются на лице, потому что Ляля говорит:

— Это за двести километров отсюда… Неподалеку от Татарстана.

— А что там Ар делал? — удивленно спрашиваю я.

— Работал… — пожимает плечами Ляля.

— Кем?

— Дворником…

— Чего? Каким еще дворником? — я в шоке раскрываю рот, пытаясь представить высоченного, широкоплечего, тяжелого, как медведь, невероятно привлекательного Ара в роли дворника… И не могу. Не совпадает картинка со словами. Да и вообще… Какой дворник? С такими друзьями и таким очевидным бизнес-уклоном? Что-то путает Ляля…

Видно, мое удивление слишком явное и внезапное, потому что Ляля неожиданно настораживается, распахивает шире свои невероятные глаза, складывает розовые губки буквой О:

— Ох… Я разболталась… Ар будет недоволен… Я пойду…

— Подожди! Ляля… Послушай…

Но она уже выбирается из шезлонга, поправляет длинное платье и торопливо бежит в сторону дома.

Я только и могу, что ей вслед смотреть и думать над очередной загадкой, которую задает мне эта несуразная компания.

Хазаров — один из самых тяжелых и опасных людей, да что там, самый опасный человек, которого я когда-либо встречала… Его друзья на этом мрачном фоне, конечно, слегка бледнеют, но я отдаю себе отчет, что по отдельности они очень даже серьезные мужики. Что Каз, с его бешено-безумным нравом и привычкой постоянно проверять границы дозволенного, что Ар, внешне спокойный и тяжеловесный, улыбчивый и кажущийся самым легким по характеру из компании… Но я никогда не забуду, с какой несокрушимой готовностью шел он вчера вечером в сторону превосходящих сил противника, прекрасно зная, что могут убить… Дворник он… Ну как же! Смешно. Наверно, Ляля по своей наивности что-то путает… Или в этом городке, как его там… Кольске? Да, Кольске, он был совсем не дворником… И вообще… Какой дворник, когда у него такие друзья? Я почему-то думала, что они с малых лет вместе, рядом. Каз же говорил, что с детдома вместе… Врал? Или нет?

В следующее мгновение все мои мысли пропадают, потому что Ванька подкарауливает и окатывает меня водой из бассейна.

— Ах, ты, засранец! — смеюсь я и принимаюсь, чуть перегнувшись, брызгать в ответ.

Ванька счастливо визжит и усиливает напор.

В итоге, через десять минут я иду в дом полностью мокрая, прикидывая, во что переодеться, кроме банного халата и тех здоровенных футболки со штанами, в которых приехала сюда сегодня утром.

На часах полдень, время тянется, словно резиновое.

На самой границе гостиной торможу со всего размаху, словно в стекло вписываюсь, потому что натыкаюсь на Ара и Лялю.

Нет, ничего особенного они не делают, вообще. Ар по-прежнему полулежит на диване, а Ляля сидит перед ним и перебинтовывает раненую руку. Я до этого, когда увидела состояние Ара, не стала предлагать свои услуги медика, просто никто не просил, а я не навязывалась, только оценила профессиональную перевязку и поняла, что без квалифицированного медика тут не обошлось. И вот теперь Ляля, судя по всему, делает перевязку.

Она сидит перед низким диваном на коленях, аккуратно перебинтовывает руку, а Ар смотрит. Просто смотрит неотрывно на склоненную перед ним макушку, и глаза у него темные-темные. А затем проводит пальцами здоровой руки по скуле девушки и приподнимает за подбородок… И такое невыразимо собственническое это движение, и лицо Ара, жадно изучающего лицо Ляли настолько жесткое…

Я буквально одним взглядом окидываю открывшуюся картину: чуть наклонившегося вперед Ара, будто намеревающегося поцеловать Лялю, ее позу покорной готовности, изящно изогнутую поясницу, пальцы на остреньком подбородке, тяжелый, жадный взгляд лежащего на диване мужчины…

И таким жаром обдает, что задыхаюсь.

Словно не небольшую и вполне невинную сцену увидела, а за разнузданным сексом их застала!

Резко разворачиваюсь и бегу прочь, в обход дома, чтоб зайти через парадную дверь и не тревожить больше двоих, поглощенных только друг другом.

В голове — бесконечное удивление и легкая оторопь. Потому что не думала, что Ар может быть настолько… темным. А Ляля настолько радостно покорной… Они определенно нашли друг друга, но больше раздумывать на тему их отношений я не собираюсь.

Оказываюсь в комнате, сажусь без сил на кровать, провожу ладонью по мокрым волосам.

Уф… Это было горячо… И стыдновато, словно реально за чужим сексом подсмотрела…

Душ и все-таки банный халат немного скрашивают эмоции, а затем я долго ищу, что бы надеть, вполголоса матеря себя, Хазарова и саму глупую ситуацию, из-за которой у меня даже трусов нет. Те, едиственные, что были на мне, когда Хазаров привез в сюда, пали смертью храбрых сегодня ночью в неизвестном доме… И никакой возможности что-то достать! Дом полностью мужской, ни одной женской вещи тут нет! И, конечно, в свете творящегося безумия, просить кого-либо, чтоб съездили и купили, глупо. У мужиков война, я тут с трусами своими…

Ванька прибегает через полчаса и зовет есть.

Выхожу в халате, наплевав на все и всех.

Обед проходит в молчании.

Не знаю, заметили ли Ар с Лялей то, что я их застала, или нет, но оба не стремятся к общению.

Ар спокойно орудует обоими руками, из чего я делаю вывод, что травма не настолько серьезная, Ляля опасливо поглядывает на меня, словно опасается, что я прямо сейчас начну выспрашивать у Ара про его работу дворником, умотавшийся в бассейне Ванька сметает со стола все, до чего способен дотянуться, и я радуюсь его здоровому аппетиту.

После обеда я пытаюсь опять поговорить с Аром про творящееся вокруг, но он вообще не поддерживает беседу:

— Я тебе уже сказал, все с Хазаром! Ань, я реально не могу… К тому же… Некогда мне. Вообще некогда.

Поняв, что тут картина безнадежная, я провожу остаток дня с Ванькой. Ляля к нам не присоединяется, видно, напуганная своей откровенностью и моими прямыми бестактными вопросами. Она легкой тенью скользит по дому, в основном, на кухне, я вижу, как она кормит по очереди мужчин, находящихся в доме, как прибирается, как просто сидит возле Ара и смотрит, как он работает.

Очень хочется подойти и спросить хотя бы, как дела? Все ли живы?

Но не решаюсь. Утешаю себя тем, что, если б что-то пошло не так, то движения бы в доме было больше… А раз тихо, значит, все идет, как надо.

Незаметно наступает вечер, и наваливается темнота.

Ванька, успевший за день еще и позвонить матери, убедиться, что с ней все в порядке и что ей глубоко плевать, где сейчас ее сын, засыпает рано.

А я сижу возле его кровати и смотрю в спокойное лицо. Чуть насупленные брови, сильнее, чем надо, сжатые губы, но в целом, заснул он быстро.

Все же, детская психика на редкость гибкая.

Я прекрасно осознаю, что все свои переживания запихнула в далекий угол сознания, потому что не в силах сейчас лихорадочно обдумывать свое будущее, работу, отношения-не-отношения с его отцом… И все это бледнеет просто перед мыслью о том, что именно сейчас происходит за пределами нашего спокойного мира. Кажущегося спокойным, но такого хрупкого, такого зависимого от внешних обстоятельств… Ведь, если сейчас с Хазаровым что-то случится… Кто придет сюда? И что этот “кто-то” сделает с нами? Эти мысли довлеют, и на рефлексию не хватает сил… И, наверно, это хорошо?

Я укрываю Ваньку, не удержавшись, провожу пальцами по гладкой коже щеки, удивляясь ее нежности. Маленький совсем… Малыш.

Непонятная эмоциональная уязвимость, когда думаю о нем, тоже тревожит. Что будет дальше? С нами? С ним? Со мной?

Смаргиваю слезы, иду к себе.

В доме тишина, наверно, Ар и Ляля где-то в глубине этого здоровенного, так до конца мною и не исследованного здания, но искать их сейчас не собираюсь. Нет смысла мешать. Охрану тоже не видно, но она есть… И, если будет неудача, если с Хазаровым что-то… То они не пустят никого внутрь… Надеюсь.

Наверно, это должно успокаивать, но не успокаивает.

Хожу по комнате вперед и назад, как никогда ощущая себя в клетке без возможности выйти, изменить что-то…

Успокаиваю себя тем, что, как только приедет Хазаров, я непременно, непременно…

Фар заезжающих на территорию машин я не вижу, просто, кажется, кожей ощущаю присутствие…

Иду к двери, распахиваю и упираюсь носом в широкую грудь стоящего на пороге моей комнаты Хазарова.

Задираю подбородок, умирая от облегчения, что он здесь, что живой и внешне даже здоровый, раскрываю рот, чтоб высказать все, что я пережила, может, обругать…

Но Хазаров резко перехватывает меня за подбородок и жадно целует, не позволяя вообще ни звука проронить.

Я задыхаюсь от неожиданности и непонятного, но совершенно бешеного восторга, цепляюсь в панике за ворот темной рубашки, расстегнутой у горла…

Хазаров подхватывает меня под ягодицы, да так и вносит обратно в комнату, не прерывая бешеного, безумного просто поцелуя…

Глава 56

Меня разматывает в одно мгновение. Еще секунду назад я была полна решимости в первую очередь выяснить ситуацию, а потом уж… А ничего потом! Ничего! Хватит одного раза, одного моего полного отключения головы!

Но Хазарову, как обычно, плевать на любые желания других. Он действует напролом, ни на мгновение на тормозя.

И (опять! опять!) я ничем не управляю, ничего не могу сделать, оглушенная бешеным напором.

Хазаров молчит, не отвечает ни на один мой суматошный, распаленный вопрос, просто делает то, что хочет.

Роняет на кровать, смотрит пару мгновений, и взгляд его непонятен, то ли изучает, то ли ждет чего-то… Ждет? Подаюсь вперед, пытаюсь сесть, но он тут же толчком отправляет обратно на покрывало, не успеваю возмутиться, как уже скользит ко мне, опирается ладонью о матрас рядом с моей головой, другой рукой молча дергает пояс банного халата, да так ловко, что в следующую минуту оказываюсь совершенно обнаженной.

Его и без того чернущие зрачки еще больше расширяются, взгляд неторопливо и жадно скользит по моему телу, и это ощущается прикосновением. Полноценным, властным, таким, которому невозможно противостоять…

У меня дыхание перехватывает от этого, жалко пытаюсь прикрыть грудь почему-то… Хазаров усмехается углом рта, и я только сейчас замечаю, что у него кровь на виске… Его? Чужая?

— У вас… — Боже, мы с ним в постели, а все на “вы”... — кровь… Ранен?

Он не отвечает, и, как мне кажется, даже не слышит моего вопроса.

Просто наклоняется и опять целует. Да так жадно, так жестко, жестоко даже, что я не могу ответить. И, похоже, ему и не требуется мой ответ! Ему вообще мое позволение не требуется! Он просто берет то, что считает нужным, не спрашивая согласия.

Ощущаю себя добычей, наложницей властного тирана, как в какой-нибудь старой книге из тех, что читала бабушка когда-то… “Анжелика и султан”? Или что-то про гарем?

Каким образом этим мыслям находится место в моей совершенно безумной голове, не понимаю и не хочу понимать…

И то, что потом происходит, тоже отпечатывается статично, словно на восточной чеканке: его напряженное лицо, грубые темные руки на моей коже, жесткий захват за подбородок, нажатие, чтоб раскрыла рот, впустила…

Это мало похоже на нашу первую ночь, где я все же немного управляла ситуацией, позволяла делать с собой все, что ему хочется, но именно что позволяла…

А сейчас происходит нечто запредельно жесткое, грубое. Нет, Хазаров не причинает боли, по крайней мере, намеренно, хотя следы от его пальцев обновляются на шее и добавляются на внутренней поверхности бедер.

Просто приходит понимание, что, реши я сопротивляться в этот раз… Меня не услышат. Не поймут. И, возможно, даже не заметят смешных попыток отстоять себя.

Хазаров ведет себя так, словно долго испытывал дикую жажду, невозможную, невероятную, и теперь добрался до источника с водой. И убьет любого, кто попытается его остановить и не позволить напиться.

Я , хоть и растерянно, но все же отвечаю, не замечая, как льются слезы, как судорожно сжимаются на каменных плечах пальцы, как непроизвольно напрягаюсь, в попытке хоть чуть-чуть отстоять себя… И удивленно вскрикиваю, когда по телу проходит судорога болезненного удовольствия, которая пугает больше, чем радует.

Я могу так? Я способна получить от этого кайф? Я вообще, что ли, с ума сошла? Окончательно?

Хазаров притормаживает, внимательно изучает мое изумленное, растерянное лицо, усмехается, а затем закрывает рот широкой ладонью, окончательно подчиняя, и наваливается сильнее…

И я умираю еще раз. И еще.

Ну что тут скажешь?..

Я, определенно, сошла с ума. Определенно… Планово психиатра не пройду на очередном медосмотре.

После долгого, выматывающего нас обоих финала, Хазаров откидывается на подушку, осматривает мою комнату, потом меня. И спрашивает коротко:

— Здесь вода есть?

— Да, — чуть помедлив, отвечаю я, переворачиваюсь на живот и тянусь к тумбочке, на которой стоят графин и стакан. Сажусь, кутаясь в измятое покрывало, почему-то испытывая неловкость из-за того, что голая, наливаю воду, подаю.

Хазаров благодарит кивком, выпивает, возвращает мне стакан.

Видит лежащие на другой тумбочке сигареты, хмурится. Ну да, помню, он же мне запретил… Но кто сказал, что я послушаюсь? Если Хазаров считает, что если мы пару раз переспали, то я должна ему подчиняться… То его ждет сюрприз…

Хазаров вытаскивает сиграету, подкуривает, выдыхает дым, щурится на меня.

Я нервно прижимаю покрывало к груди, но взгляд не отвожу. Есть ощущение, что сейчас что-то будет еще. И это что-то — вообще не секс…

— Давно знаешь Шишка, Ань?

Глава 57

Вопрос удивляет. Да что там! Не просто удивляет, заставляет замереть в недоумении. Это он про что сейчас?

Хазаров смотрит, лицо его непроницаемо, только пальцы на тонкой сигарете сжимаются чуть сильнее, чем необходимо.

— Давно, значит… — по-своему интерпретирует он мое изумленное молчание, — основная задача какая была? Зачем ты залезла в мой дом? В мою постель? К моему сыну?

С каждым вопросом я все больше теряюсь, о чем он вообще? Какая задача? Залезла? В дом? В постель?? К сыну???

Он с ума сошел, что ли?

Я сжимаю губы, пристально вглядываясь в темное его лицо, ищу признаки… не знаю, чего. Того, что шутит? Смешно. Проверяет? Еще смешнее. Не будет он таким заниматься…

Значит… Значит, реально серьезно спрашивает. И вопрос не предполагает ответа, что я не знаю Шишка. Только сроки. Как и остальные вопросы. Которые не вопросы. Он говорит так, словно уверен в собственной правоте, и, по сути, мои слова ему не нужны…

Значит, буду отвечать конкретно.

Стараюсь незаметно выдохнуть, чтоб чуть-чуть сбавить нахлынувшую ярость от самой ситуации, и говорю коротко:

— Шишка я знаю ровно сутки. Ты сам нас познакомил.

Хазаров не меняется в лице, только чуть-чуть откидывается на спинку кровати. И сигарету ломает в кулаке. Эти небольшие, но такие пугающие признаки того, что он едва сдерживает себя, заставляют непроизвольно подрагивать всем телом. Ничего не могу с собой поделать, это как в клетке со зверем оказаться. Кажется, одно неловкое движение, и все, кинется, разорвет… Кстати, уже начал же! То, что происходило только что, на этой кровати, можно назвать как угодно, только не сексом. И уж тем более не любовью. Но я последнего и не предполагала, не до такой же степени наивная…

Просто… Как-то глупо все. И начиналось глупо, и продолжилось. И, вот, завершилось. Закономерной глупостью и гадостью. А чего ты ожидала, Ань? Эмоций по отношению к себе? Тепла? Более… лояльного отношения? Глупость, все глупость. Такие люди, как Хазаров, не способны на теплоту, на эмоции… По крайней мере такие эмоции, которые есть у обычного, нормального человека.

Он дико харизматичен и властен, этого не отнять. И знает это. И пользуется, может, даже неосознанно, как хищник пользуется своими когтями, своим оружием, для того, чтоб побеждать… Я поддалась, дура, чего уж там… Но надо разруливать, Ань. Надо выплывать. Пока можно.

— Насчет всего остального, — продолжаю я, стараясь не обращать внимания на ставшие совершенно жесткими глаза Хазарова, — то я тебе уже все говорила. И не собираюсь повторять.

Он с полминуты смотрит на меня, и это время тянется, напрягается между нами подобно струне. Вот-вот лопнет. И что тогда? Набросится? Опять? Что сделает? Выкинет из дома? Убьет? Все варианты имет полное право на жизнь, и осознание этого поражает.

Еще больше поражает то, что совсем недавно он целовал меня, брал… Не был нежным, нет. Но и боли не причинял… И заставлял ощущать себя практически счастливой… Контраст силен настолько, что больно в груди.

Я смотрю на него, такого холодного, такого черного зверя, и думаю, что ошиблась в своем определении, данном недавно, но, кажется, в другой вселенной, в другой жизни, когда рассматривала их троих, Ара, Каза и Хазарова, сидящих у бассейна.

Тогда я, помнится, сравнивала Хазарова с тигром… Ленивым, вальяжным, полностью уверенным в себе и своей силе. В том, что ему все позволено. В любой момент… Интересно, тогда началась моя болезнь? Наверно…

Он же в тот момент повернулся и посмотрел… И я замерла, как дура… Да, определенно тогда. В хищниках есть очарование. Вот я и очаровалсь. И послушно подчинилась, сама пошла в расставленные лапы, забыв про то, что на них когти…

Сейчас Хазаров меньше всего похож на тигра.

Сейчас он — удав. Холодный, расчетливый, безэмоциональный… И я в его кольцах… Боже, как же я так? Как я вообще умудрилась-то?

— Знаешь, — неожиданно говорит Хазаров, и струна между нами провисает, так и не лопнув, — а ведь я… Я почти… Удачно, ничего не скажешь… — Он тянется опять к сигаретам, закуривает, выдыхает дым, смотрит на меня сквозь него, чуть прищурившись, словно неведомую зверюшку изучает, прикидывая, как она будет смотреться на его каминной полке. В качестве чучела, например, — Шишок — хитрая тварь… Удачно все обставил. О том, что мне интересны карьеры, не знал никто… Как я думал. Но этот момент я еще выясню. Но я был готов. А вот к тому, что он на опережение сыграет… Никогда ему на это ума не хватало. Значит, кто-то за ним? Да? Москва? Тот парнишка, с открытия? Что от тебя надо было? Чтоб ускорилась? Отвлекла? Вероятно… А я голову сломал, гадая, что такое случилось… То прыгала, в глаза не смотрела, шарахалась… А тут сама ноги раздвинула…

Я молчу, изучаю его, удивляясь себе, идиотке. Особо в его монолог не вслушиваюсь, понятно же, что эта великая битва, она же — передел сфер влияния, явно пошла как-то не так. Хазаров победил, да. Это очевидно. Но что ему в итоге наговорил Шишкин? И, самое интересное, почему поверил? Какие-то доказательства? Какие? Это же смешно…

— И появилась вовремя… — продолжает Хазаров, покуривая и внешне выглядя спокойным, расслабленным даже. Вот только взгляд черный не позволяет обмануться… — А я же чувствовал! Ну не может все так вовремя быть! И сын… Давно знали, да? Ждали? И тема с фотками… Чтоб шевелиться начал? Прыгать? Ну, чего молчишь? Хочешь, чтоб по-другому спросил?

Он внезапно резко подается ко мне и дергает за ногу к себе!

Не могу удержать вскрик, падаю на спину, нелепо выставив вперед руки, и оказываюсь под ним.

Застываю, глядя в черные, жестокие глаза. Хазаров тяжелый, словно каменная плита. Могильная. На грудь давит.

Упираюсь в плечи, в бессильной попытке выбраться. Хазаров легко преодолевает мое сопротивление, перехватывает запястья, сжимает до боли и синяков, припечатывает над головой к матрасу. И смотрит. Страшно смотрит, так же каменно, как и держит. И в глазах его приговор.

Молчу, слыша, как бешено, больно стучит сердце в груди. Мое? Его?

Глава 58

— Тварь… — выдыхает Хазаров мне в губы, — какая тварь… Ядовитая. Я же тебя убью сейчас, слышишь? — он встряхивает мои ладони, жмет сильнее, мне больно, но не покажу ни за что! Только губу до крови кусаю внутри, чувствую металлический привкус, стук сердца уже в голове, кажется. Он меня убьет. Просто убьет. Он уверен, что я… И его не переубедить! Любые мои попытки будут казаться смешными и только еще больше спровоцируют. Потому я делаю единственное, что возможно в такой ситуации. То, что мне диктует инстинкт самосохранения. Молчу. И взгляда не отвожу. Хазаров дышит тяжело, глаза становятся совсем безумными, и это страшно. Да, до ужаса, сковывающего сознание. И хочется рваться из его рук, отталкивать, до истерики хочется, так пугает! Но ничего не делаю, потому что… Бессмысленно… Он не отпустит. Просто не отпустит… — Говори… — низкое рычание, полностью парализующее и без того агонизирующее сознание, — говори, дрянь! Признайся… И я… Забуду… Слышишь?

В этот момент он ощутимо толкается в меня бедрами, даже через покрывало давая понять, что имеет в виду. И мне противоестественно горячо. Так бывает, наверно, когда удав сильнее стискивает, но еще не до смерти. Тесно, тяжело и кажется, что если дать слабину, то выпустит… Но это все иллюзия…

— Я тебя оставлю себе, — продолжает Хазаров, — а с ними… Я с ними разберусь. Уже разобрался. Они больше тебя не достанут. Сколько ты стоишь? А? Я дам больше.

Я не успеваю сказать ему ничего, не успеваю возмутиться самой постановкой вопроса и предложения, Хазаров накрывает мои губы своими, не целует, заставляет, принуждает отвечать! Грубо и злобно, показывая свою власть и силу. Бессмысленно дергаться, бесполезно пытаться остановить…

Это так жутко, так унизительно… И то, что он говорил до этого, и то, что делает сейчас… И то, что явно собирается еще сделать.

Закрываю глаза. Это единственное, на что я способна в этой ситуации.

Хазаров жестоко врывается в меня языком, рыча в рот, пытаясь подчинить, добиться ответа. И я не сопротивляюсь. Но и не отвечаю. Ощущаю, как из-под сомкнутых ресниц льются слезы, и это тоже унизительно, но остановить не могу. Я вообще, если подумать, ничего не могу в этой ситуации…

Изначально все было неверно. И мое поведение , в том числе… Не надо было… Не надо…

— Не надо… Не надо… — я сама не понимаю, что уже шепчу эти бессмысленные, бесполезные слова, словно во вселенную посыл делаю, без надежды на ответ и помощь… Но Хазаров, жадно и больно прикусывающий в этот момент шею, попутно сдирая свободной рукой покрывало, разделяющее нас, слышит. И тормозит.

Возвращается обратно к лицу, какое-то время смотрит, жарко выдыхая мне в губы свою ярость и желание, а затем резко отжимается от покрывала и отпускает.

Первые мгновения не могу поверить в то, что свободна, лежу, пытаясь унять больно стучащее сердце.

И только осознав, что Хазаров уже не удерживает, сажусь и торопливо отползаю к самому краю кровати.

На Хазарова, опять усевшегося и подхватившего новую сигарету, стараюсь не смотреть, слишком страшно. Да и сердце болит, давая понять, что перегрузок на сегодня хватит.

— Нет, значит? — спокойно говорит Хазаров, и его тон настолько не вяжется с тем безумием, которое чуть было не случилось сейчас, что становится не по себе. До мурашек. До озноба. Как быстро он успокоился… А заводился ли? Или это просто еще один способ получить нужную информацию?

— Могу я… — боже, какой хриплый, жуткий у меня голос… — могу я… уйти?

Спрашиваю без особой надежды, прекрасно понимая, что не отпустит. Если такие подозрения, то точно не отпустит.

— Иди, — его холодный ответ до того неожиданный, что сначала не верю в услышанное, поднимаю на него взгляд и моглаю изумленно.

Хазаров неторопливо изучает меня, курит и, усмехаясь углом губ, повторяет:

— Передай своим… заказчикам, что если еще раз сунутся, то меня расстояние не удержит… И в следующий раз я не буду таким… милосердным. Скажи, что это моя благодарность за подгон. Я кайфанул.

Хочется спросить, что он имеет в виду, говоря про “подгон” и прочее… Но боюсь. Тупо боюсь услышать правду.

— Могу я… Попрощаться с Ваней?

— Отыгрываешь до последнего? — смеется он, как-то жутко, страшно кривя лицо, — молодец… Даже жаль, что… Можешь. Но утром чтоб тебя здесь не было. В городе, так и быть, живи, если хочешь. Но чтоб рядом с сыном я тебя не видел. Поняла?

— Да. — Я встаю, тщательно драпируясь покрывалом, подхватываю с пола халат, а со стула — те самые футболку и штаны, в которые нарядил меня Хазаров после нашей первой ночи.

И ухожу в ванную. Тщательно закрываю дверь, смотрю на себя в зеркало, совершенно не узнавая в той сумасшедшей, невероятно напряженной женщине, что глядит оттуда, себя прежнюю. Не ее, меня прежней… Кончилась. Сейчас вот, на кровати этой, плитой могильной накрыло.

Переодеваюсь, сдерживая тремор в пальцах.

Сажусь на край ванны, не решаясь выходить из комнаты.

Мало ли… Передумает еще, запрет меня тут… Или где-нибудь внизу, в подвале, чтоб все же выбить информацию. Непонятно, какую, он ведь полностью уверен в том, что я виновата… Но, наверно, хочет это от меня услышать, получить лишние доказательства…

Болит сердце опять. Потираю неосознанно левую сторону груди, считаю пульс на запястье. Так и до приступа недолго…

Умываюсь холодной водой, приказывая себе успокоиться.

Не надо так, не стоит оно…

К тому же, еще и Ваньке утром что-то говорить будет нужно…

И на это потребуются силы. Все мои силы…

Глава 59

— Ты мне обещала.

— Вань…

— Ты обещала.

— Ваня…

— Ты. Обещала.

Выдыхаю, тяну Ваньку к себе за плечи, пытаясь обнять. Но он, словно в маленького деревянного человечка превратился, не поддается.

Резким движением вырывается, складывает руки на груди, смотрит жестко. Так знакомо жестко, что дрожь продирает.

Его отец неподалеку, он стоит, о чем-то переговариваясь с Казом и Аром и совершенно не обращая на нас внимания, но я прекрасно понимаю, что затягивать прощание не стоит. Иначе меня отсюда просто выкинут, как кутенка, прямо на глазах ребенка. А я не хочу, чтоб Ванька обвинял в случившемся отца. И нет, я не пытаюсь как-то обелить Хазарова, мне плевать на его светлый образ. Но прекрасно понимаю, что для Ваньки будет проще прижиться здесь, если не будет негатива на отца.

Пусть уж лучше на меня негативит.

В конце концов, кто я ему? Никто. И он мне чужой.

С какой стати переживать, как он будет обо мне думать? Больше-то мы в любом случае не встретимся, я уверена, что Хазаров об этом позаботится.

И о Ваньке позаботится. Как бы он ко мне ни относился, но то, что для сына он сделает все, что необходимо, очевидно.

Какая бы ни была история появления Ваньки здесь, но Хазаров определенно в выигрыше. У него появился сын, вполне взрослый, чтоб можно было уделять внимание воспитанию именно в таком формате, который нравится большинству папаш: без пеленок, горшков и детских болячек, зато со спортом, школой и прочими достижениями, которыми можно гордиться. И в то же время Ванька еще совсем маленький, им будет легко управлять, легко вложить в его голову те мысли, которые нравятся самому Хазарову. И почему-то я уверена, что Хазаров не оставит сына на попечение нянькам, а будет принимать деятельное участие в его жизни. Насколько посчитает нужным, естественно.

И то, что Ванька выигрывает в этой ситуации, тоже понятно. Он получает защиту, внимание отца, он, в конце концов, выпадает из той среды, которая неминуемо бы на него повлияла! Общага, пьяная мать, череда непонятных и опасных мужиков… Да один сосед-разводчик наркоты чего стоит! Нет уж! Ваньке определенно лучше будет здесь, с отцом. Пусть он пока этого не понимает, но поймет. Главное, подтолкнуть его в правильном направлении.

Выдыхаю, твердо смотрю в острые злые глаза, стараясь не замечать затаившейся на дне горечи и обиды, такой болючей, что это , кажется, мне передается, словно по звуковым волнам. И говорю:

— Слушай, Вань… Я не хотела тебе говорить, но… Ты помнишь Родиона? Ну, мы встречались с ним, я упоминала…

Ванька, чуть помедлив, кивает.

— Так вот… Он предложил съехаться… И я согласилась… Не хотела тебе говорить сначала, а потом как-то времени не было… Все закрутилось… Мы, скорее всего, в Новый переедем… У Родиона там квартира… Так что…

— То есть, ты меня просто бросаешь? — неожиданно спокойно перебивает Ванька. И смотрит.

Боже, дай сил мне, что ли? Хоть чуть-чуть…

— Вань… — мягко, отыгрывая роль до конца, — ты же понимаешь, что я тебе никто…

— И я тебе, да? — ох, не к добру это спокойствие… А Ванька, между тем, продолжает, все так же безэмоционально. И глаза такие становятся у него… Холодные. Как у его отца сегодня ночью. — Да, Ань? Никто?

— Вань… Понимаешь…

— Понимаю, — кивает он, — все бабы — твари. Вам всем нужен мужик. Я думал, ты другая. А ты, как мать моя. А я думал…

— Вань… — я не могу больше! Не могу! Тянусь к нему, так хочу обнять, утешить, нашептать в лохматую макушку, что все это неправда, что я вообще не думаю так, что я его… люблю? Люблю, конечно! И не чужой он! Родной! Мой!

Но Ванька резко отступает назад, не позволяя себя коснуться.

Краем глаза вижу, как Хазаров, отвлекаясь от друзей, разворачивается в нашу сторону и внимательно наблюдает. И Ар с Казом тоже наблюдают. Молча, с совершенно непроницаемыми холодными лицами. Надо же, как в один момент меняется отношение, вроде бы, совсем недавно флиртовали, улыбались, а теперь я для них — предательница, тварь…

Но сейчас мне все равно! Пусть даже вышвырнут потом, с позором, главное, чтоб Ванька не плакал! Главное, не слышать в его голосе этого острого, болезненного надлома, проходящегося по сердцу острием! Напополам же режет! А как я без половины сердца?

— Отвали от меня! — припечатывает Ванька, глядя на меня с ненавистью. И да. Режет. На куски. — Отвали! К своему мужику вали! Поняла?

— Вань…

— Пошла вон! — голос его бьет по сердцу, окончательно превращая его в фарш, и я умираю. Дышать нечем. Больно так, больно…

Я скольжу бессмысленным взглядом по Хазарову, с каменным лицом наблюдающему эту сцену, на серьезных Ара и Каза, краем глаза вижу, как шевелится на панорамном окне штора, наверно, Ляля смотрит тоже, но выйти не решается… И это хорошо…

Хорошо…

— Хорошо. Прощай, Ваня.

Разворачиваюсь и выхожу через маленькую калитку в воротах.

Сразу на улице подламываются колени, но я, упрямо сцепив зубы, иду дальше. Нет, Аня. Ты сейчас не будешь падать. Нет.

Только не здесь.

________________________

У тебя все будет хорошо.

Море, небо, яркие открытки,

солнце, радость, девочек улыбки.

То, что называется душой,

устаканит острые края,

режущие кромкой по-живому.

Не нужны они тебе, такому

светлому. Пуская печаль моя

не коснется, не растратит силы.

Надо их беречь, хороший мой.

Впереди веселый путь домой

у тебя. Как сделать, чтоб забыла,

каково: дышать тобой одним

и смотреть, как спишь, наморщив носик…

Я запомню все твои вопросы.

Ты же помни то, что был любим.

9.05.2023

Глава 60

— Ань, а какого ты сюда пошла, не пойму никак? С твоим опытом…

Моя сменщица курит, щурится на заходящее солнце, какое-то сегодня особенно яркое здесь, на краю города.

Я просто стою рядом, не торопясь домой. А чего торопиться? Будто меня там кто-то ждет… Мысли привычно царапают сердце, но уже без той первоначальной острой боли, от которой загибалась когда-то.

Отгоняю от себя их, вдыхаю с нескрываемым удовольствием табачный дым, хотя вредно это… Но, если вдуматься, то жить вообще вредно, так что…

Красная линия горизонта, словно кровь, разливается перед глазами. Напрягает. И отвечать на вопрос сменщицы неохота.

Я молчу, вдыхаю табачный дым и думаю о своем.

В конец концов, она, устав ждать и, кажется, обидевшись, докуривает, выбрасывает сигарету в урну и идет к остановке.

А я остаюсь стоять.

И смотреть на красное небо.

Иваныч сказал бы, что это не к добру. Кстати, надо будет навестить его. После выписки он не вернулся в ЦРБ и сейчас живет себе спокойно в том самом домике, где мы с Ванькой прятались. Собирает яблоки, у них уже сезон, малину, все это дело настойчиво всовывает мне каждый раз, и я не отказываюсь. Яблоки, кисловатые, вяжущие, настолько в тему, что даже сейчас, при одном воспоминании, выделяется слюна.

Перевожу взгляд на удаляющуюся спину сменщицы. Точно обиделась. Наверно, я все же зря так… Никогда у меня не получалось нормально выстраивать отношения с коллегами. Что на прежней работе, что здесь…

Но, с другой стороны, что говорить-то?

Правду? Что уволилась, потому что вообще не представляла, как зайду туда, на свое привычное место работы, как буду в глаза им всем смотреть, коллегам своим? Сменщице, проклинавшей меня по телефону? Бывшему любовнику, цинично, за бабки, подставившему меня под пули бандитов?

Самое забавное, что, когда пришла за трудовой, примерно через неделю после того, как Хазаров выкинул меня из дома, первым, кого встретила в больнице, был именно Дима.

Я, признаться, всего ждала: что примется просить прощения, может, обвинять, наоборот, потому что лучшая защита — нападение же… Но Дима, как ни в чем не бывало, улыбнулся в своей привычно манящей манере, и, спокойно глядя в глаза, сказал:

— Анюта! Как ты?

Я ошалела настолько, что не сразу поняла, как ответить. Стояла, всматривалась в его черты, искала в глазах… Не знаю, что. Хоть что-то. Хоть намек. Но так и не нашла. Открыла рот, чтоб сказать все, что думаю о нем и его вопросах, но представила, как Дима сейчас удивленно выкатит глаза, пожмет плечами, примирительно заявит, что я все выдумываю, и что он вообще не в курсе. И взгляд его при этом не поменяется.

Я представила себе эту ситуацию во всем ее объеме, да так отчетливо, что затошнило, и просто ответила:

— Все хорошо, Дим. Спасибо.

Он чуть нахмурился, словно не того от меня ожидал, протянул руку, но я, испугавшись, что если прикоснется, то меня точно стошнит, торопливо отступила назад, обогнула его по широкой дуге и пошла дальше, уже не обращая внимания на какие-то вопросы, которые он выкрикивал мне вслед.

Я шла и думала, каким образом я несколько лет назад умудрилась так обмануться? И что бы было, если б я проявила слабину и продолжила с ним спать, как неоднократно предлагалось?

Или просто до сих пор считала бы его человеком?

Наверно, эта ситуация была на пользу, потому что страшно представить, что я могла бы и сейчас думать, что он мой друг. Что он поможет…

Вообще, теперь, месяц спустя, я думаю, что все, что случилось со мной, было правильным. И только на пользу.

В конце концов, мне повезло выбраться из невероятной задницы, причем, практически без потерь. И даже с прибытком.

Если бы не произошедшее, я бы по-прежнему продолжала работать там, в коллективе, с огромной радостью втоптавшем меня в грязь при первой предоставившейся возможности.

Если бы не произошедшее, я бы не узнала, что способна на странные, нелогичные, но правильные и даже отчаянные поступки. Что я , на самом деле, не мышь подзаборная, любого писка пугающаяся, а человек. Как-то я, за годы тихой, пустой жизни, позабыла об этом. Позабыла, какой я была, когда жила с бабушкой и дедом. Как я умела радоваться чему-то совсем незаметному, но такому яркому, такому интересному. Как умела смотреть на небо. Как любила гулять по берегу реки в непогоду, ощущая новизну и остроту жизни.

Детдом меня подкосил, сделал из веселой, смелой девчонки забитое, готовое на всех огрызаться существо, желающее только одного: выжить любой ценой. И чтоб никто не трогал…

Если бы не эта ситуация, я бы не узнала, что могу любить. Что могу вообще испытывать такие сильные чувства: любовь, ненависть, горечь, боль, отчаяние, надежду. Счастье.

Если бы не эта ситуация, я бы не встретила Ваньку…

Честно говоря, единственное, о чем сейчас болит сердце, до сих пор болит, так это о нем.

Я понимаю холодным разумом, логикой, что с ним все хорошо. Наверняка все хорошо. И я поступила правильно. А сердцем не могу до сих пор принять.

И каждое утро думаю о том, как он сейчас. Что делает. Просыпается? Что кушает? Ему вкусно? Он, наверняка, пойдет в новую школу… Хочет ли он? Или переживает? Скучает ли по маме? Скорее всего, Хазаров не позволил ему вернуться, но видеться-то явно разрешил… Я надеюсь… Как он засыпает? Вспоминает ли он, как я ему пела колыбельную? Про волчка?

“ — Но ты же с краю лежишь, значит, я не упаду?

— Ни за что… Спи…”

Мне очень хочется, чтоб он засыпал с улыбкой. До слез в глазах хочется.

— Аня!

Меня вырывает из мыслей голос Василия Ивановича, моего нынешнего начальника, детского реаниматолога, поворачиваюсь, смотрю.

Он выглядывает в дверь, хмурит густые брови, кивает сурово, зовя работать.

Подрываюсь и бегу. Когда у него такой взгляд, значит, надо торопиться.

— Давай, по скорой парнишка едет, — коротко говорит Василий Иванович, — падение с высоты. Перелом руки диагностирован, но подозрение на сотряс. Без сознания.

Киваю, привычно прикидывая порядок действий. В принципе, ничего особенного, да и Василий Иванович, один из лучших детских реаниматологов города. Он, словно надежная скала, с ним не страшно.

Хотя, изначально я не хотела идти сюда, в детскую многопрофильную. Думала, найти что-то из совершенно другой сферы, спокойное… Например, в клинику, делать массажи… Прибыльно и без нервов…

Но Василий Иванович позвонил сам. Он откуда-то узнал про меня, я потом уже выяснила, что Иваныч провел работу, старый партизан.

Я согласилась выйти попробовать. Просто потому, что сил не было сидеть дома уже.

Неделю после того, как вышла из дома Хазарова и доехала до своей квартиры, я просто лежала, смотрела в потолок, ни о чем не думая.

Вставала, ела то, что оставалось в холодильнике, спала. Опять вставала, ела, спала. Наверно, организм таким образом защищался от стресса.

Через неделю я посмотрела на себя в зеркало, не узнавая в страшной, замученной женщине себя прежнюю, уныло оскалилась и плеснула в отражение водой.

А затем собралась с силами…

И начала жить дальше.

Просто потому, что надо. Просто потому, что по-другому никак.

Где-то, за пределами моего мира, шла бандитская война, грандиозная, если судить по редким прорывающимся в мои соцсети постам. Горел новый, только что отстроенный клуб-казино, разворачивались и утихали перестрелки за окраинами города, возле здоровенных карьеров, снабжавших всю страну щебнем и песком, уходили неожиданно в отставку прокуроры города, сдавали мандаты депутаты, известные борцы с коррупцией… И прочее, прочее, прочее…

Город основательно трясло, но мне, замкнувшейся в своем маленьком мире, было на это все откровенно плевать. Как-то потеряла вдруг остроту мысль, что меня могут искать, что могут что-то предъявить, что меня видели с Хазаровым и, судя по его поведению после, сделали какие-то свои выводы…

Я уволилась с работы, даже не попрощавшись с бывшими коллегами, заехала в гости к Иванычу, привезла ему хлеба и молока. Он, правда, ворчал, что мужику привозят водочки и сигарет, но я только улыбалась. А он смотрел на эту улыбку и тихо матерился, думая, что я не замечаю.

А потом мне позвонил Василий Иванович и пригласил в детскую многопрофильную, к себе в отделение детской реанимации.

И я пошла.

Просто посмотреть.

На самом деле, я вообще не думала, что останусь. Думала, что хватит с меня реанимации по самое горло.

Но посмотрела… И осталась.

И работаю.

Тихо, спокойно, насколько можно работать спокойно в таком месте. И в последнее время появляется давно забытое ощущение правильности того, что делаю. Правильности своего нахождения в нужном месте. В нужное время.

Так что все налаживается. Правда. Вот только бы про Ваньку не думать…

Надеюсь, ему кто-то все же поет песню про волчка…

Ему это необходимо. Чтоб не упасть.

Иду за Василием Ивановичем встречать скоряков, они уже предупредили, что подъезжают.

Вижу, как выгружают носилки с пациентом.

Тонкая, смуглая ладошка безжизненно свисает с каталки. Пальцы длинные, музыкальные такие… Знакомые.

Сердце тормозит на полном ходу. Сглатываю, боясь сделать еще шаг. Боясь увидеть…

Каталку везут, Василий Иванович, мой полководец, кричит:

— Аня! Чего стоим?

И я делаю шаг вперед, уже зная, кого увижу на каталке. И вижу.

Ваньку.

Глава 61

Он похудел, осунулся, как-то весь разом, как это могут делать дети: и щеки, и ключицы, и даже пальчики на руках слишком тонкие, и кажется, что просвечивают… А под глазами тени. И ресницы темные на контрасте с бледной до серости кожей.

Я тяну руку, уже в который раз за этот час, хочу его коснуться и в который раз не решаюсь. Но и уйти, оставить его, не могу, сил нет на это.

Василий Иванович, как только понял, что я знаю поступившего пациента, тут же отстранил меня от ассистирования, наорал матерно, когда попыталась настоять на своем, и выгнал из палаты.

На мое место встала моя напарница, Татьяна Максимовна, флегматичная, спокойная, как танк.

Она оставила свой участок мне, и ушла в операционную, к Василию Ивановичу, а я, скрывая тремор пальцев, попыталась убиться работой. И все равно мыслями была только там, рядом с бледным, беспомощным ребенком.

Не было мыслей, каким образом случилось то, что случилось, только рефреном : “Пусть все будет хорошо. У него все будет хорошо. Все будет хорошо”.

Раньше я не понимала, почему родственникам-медикам нежелательно участвовать в процессе лечения напрямую: проводить операции, например, да и диагностику лучше доверить другому, не вовлеченному человеку.

А теперь понимаю.

И не представляю, как могла бы просто смотреть на моего Ваньку, лежащего без сознания… Умерла бы сразу. Руки бы отнялись, и ноги тоже.

Паническим мыслям не давали развиваться дела.

Пообщавшись со скоряками, я выяснила, что ребенка подобрали на улице, рядом с большим недостроем в центре, без документов и телефона. Я продиктовала его имя и фамилию, но на большее не была способна. В конце концов, скоряки передадут данные в полицию, и те уже будут искать родственников Ваньки. Пусть и ищут. Мне все равно. Мне главное, чтоб с ним все хорошо было.

За время осмотра и вынесения диагноза я переделала все дела, сто раз пробежала вперед и назад по отделению и, наконец, прочно окопалась возле дверей в смотровую.

Когда Василий Иванович показался в проеме, меня буквально подкинуло вверх.

— Спокойно, спокойно, — прогудел он, протягивая мне руки в перчатках, чтоб сняла. Я дрожащими пальцами стащила их, отправила в отходы, жадно кося взглядом на Татьяну Максимовну, завершавшую перевязку и накладывание гипса.

Василий Иванович поймал мой взгляд:

— Родственник все же?

— Нет, я же сказала… Знакомый…

— Переживаешь очень, лица нет.

— Как он?

— Подозрение на закрытую чмт, думали, краниэктомия нужна будет. Но внутренней гематомы нет, так что обошлось. Парень крепкий, выберется. Прогноз хороший.

У меня помимо воли полились слезы, да прямо жутко так, ручьями буквально, а я не даже не ощущала, кажется, смотрела и смотрела на Ваньку, на повязку, такую белую на его черных волосах. Носик остренький. И пальчики, безжизненно повисшие…

Перед глазами все стало плыть, и Василий Иванович принялся гладить меня по голове и гудеть успокаивающе:

— Ну что ты… Что ты… Родителям его сообщила?

— Нет, — всхипнула я, — я не знаю номеров… Я скорякам имя и фамилию сказала, сами найдут…

— Ну хорошо… Иди пока. Татьяна сама тут…

— Нет, я…

— Иди. У тебя еще пациенты. А с ним все хорошо будет.

Большие, грубые пальцы по-отечески вытерли слезы со щек, я еще разок посмотрела на Ваньку… И пошла работать. Этого, к сожалению, никто не отменял.

К Ваньке я смогла попасть только через час, когда его уже перевезли из смотровой в палату и отдали под мою отвественность.

И вот теперь сижу, не в силах оторваться от безжизненного лица, хочу коснуться, просто проверить, теплый ли, хотя все жизненные показатели в норме, но мне так надо это просто ощутить. Тактильно. И в то же время боюсь трогать…

Одна рука у него в гипсе, но там простой перелом.

А вот голова…

Как ты оказался на этом недострое, Ванька? Что тебя туда занесло? И где был в это время твой гребанный папаша?

Я опять тяну руку и все же трогаю его, провожу по щеке, а внутри все ликует: теплый! Теплый!

Щека чуть подрагивает под моими пальцами, пугливо убираю их и торопливо встаю, вглядываясь в лицо Ваньки. И, когда он открывает глаза и фокусируется на мне, тихо спрашиваю:

— Ваня… Вань… Как ты себя чувствуешь?

Он моргает, словно не узнавая меня, и, хоть такие последствия, как временная амнезия, могут присутствовать при его диагнозе, все равно внутренне вздрагиваю. Кажется страшным, если он сейчас спросит: “Кто ты?”. Это будет, словно… Словно часть жизни моей куда-то пропала, исчезла. Больно…

Ванька облизывает губы, и я торопливо смачиваю ему губы влажной марлей.

— Просто моргни, если узнаешь меня.

Моргает. И… Улыбается!

Боже, я в этот момент начинаю реально верить в бога, хотя всегда была атеисткой!

— Ваня… Ванечка… — ощущаю, как опять льются слезы, и это сейчас дико не вовремя, но не могу остановить их! Не могу!

— А-ня… — чуть слышно шепчет он, потом хмурится, пытается поднять руку, ту самую, правую, что в гипсе, и потрогать себя за голову, но я спохватываюсь и не позволяю ему этого.

— Не надо… — аккуратно кладу руку обратно на кровать, — пока рано еще шевелиться… Ты упал и ударился головой. И руку чуть-чуть повредил. Но все пройдет, Вань. Все хорошо…

— Аня… — снова шепчет он и улыбается, — я тебя нашел… Нашел…

— Конечно, нашел, конечно… — киваю я, смаргивая слезы, так мешающие сейчас, такие глупые, — а как же? Все будет хорошо…

— Ты не уйдешь больше? Нет?

— Нет, Ваня, нет.

— Ты и в прошлый раз… — он опять хмурится, припоминая, наверно, наше прощание, и я тут же перебиваю его, отвечаю твердо и жестко:

— Теперь нет, Вань. Нет.

— Я хочу с тобой, Ань. С тобой…

— Так и будет, Вань. А сейчас поспи. Пожалуйста…

— А ты тут будешь? Не уйдешь?

— Нет. Я буду рядом. Песенку про волчка спеть?

— Да… — он улыбается, закрывая глаза.

И я, хлюпая носом, дрожащим голосом пою песню про волчка. И глажу по прозрачным, кажущимся такими хрупкими пальчикам, никак не желающим отпустить мою руку…

Смотрю в бледное, спокойное лицо и понимаю, что не оставлю его больше. Не знаю, каким образом собираюсь сдерживать данное ему обещание, но сдержу. Никак по-другому. Просто нельзя.

Знакомое ощущение тяжелого, как бетонная стена, взгляда, появляется не сразу. Наверно, слишком уж я погружена в нашу с Ванькой атмосферу, что не воспринимаю окружающий мир.

Но он есть, этот мир.

И сам о себе напоминает.

Поворачиваю голову от заснувшего Ваньки и вижу темную фигуру Хазарова, молча стоящего у двери в палату.

Щурюсь через припухшие щелки век на него, поднимаюсь навстречу и незаметно выдыхаю.

В этот раз я не позволю себя прогнать.

Глава 62

Больше всего боюсь, что Хазаров сейчас начнет в своей привычной манере приказывать, что делать и куда бежать, или просто зайдет в палату, разбудит Ваньку, не обращая внимания на мое присутствие. Хотя, это логично, он навсегда вычеркнул меня из зоны своего внимания еще месяц назад, ночью.

И потому, пока иду к дверям, под его тяжеленным взглядом, собираюсь, чтоб быть готовой к самому неблагоприятному повороту. К тому, что меня просто не станут слушать.

Но Хазаров удивляет.

Кинув взгляд за мою спину и, судя по всему, осознав, что Ванька спит, он молча подается назад, позволяя мне выйти в коридор и закрыть дверь в палату.

Там мы пару мгновений стоим и смотрим друг на друга.

Я отмечаю, что он как-то тоже осунулся. И черты лица, и без того крайне жесткие, сделались совсем уж рубленными, грубыми, словно маска сдерживаемой ярости под невозмутимостью.

Взгляд же остался прежним. Тяжелый, как камень на могиле, давит на грудь с дикой силой, заставляя инстинктивно пытаться закрыться.

Хочется сложить руки на груди в жесте защиты, но сдерживаюсь. В конце концов, я на своем месте, работаю. А вот какого черта он тут делает? В реанимацию не пускают родственников. Это потом, когда переводят в палату интенсивной терапии, уже можно навещать. Но Хазарову, естественно, плевать на все правила, кроме его личных. И задавать глупые вопрсоы о том, каким образом он тут оказался, нет смысла.

Потому опускаю взгляд, первой иду на пост медсестер, и Хазаров, чуть помедлив, шагает за мной.

Его тяжелая поступь бьет по нервам, заставляя вздрагивать, но я сдерживаюсь. Очень надеюсь, что внешне спокойна. Просто очень.

У поста я поворачиваюсь и опять смотрю ему в глаза. Успеваю заметить, как Хазаров кидает мимолетный взгляд на мою шею, там, где за ухом прячется тату, прикусываю губу изнутри. Ему нравилось целовать там. И кусать. И, наверно, то первое мое ощущение прикосновения, когда заснула в его доме, в кресле, не было сном или фантомом. Наверно, он тогда меня тоже там трогал…

Осознание того, что началось это у него куда раньше, чем я думала, давит испугом и нервяком. Я нарочно же не думала о нем. Не вспоминала детали, просто вычеркнув все случившееся из памяти. Так специально выключают воспоминания люди, пережившие жуткий стресс, насилие, гибель родных…

И вот теперь все опять в голове крутится. И мешает, черт! Так мешает!

И потому я все-таки складываю руки на груди. Закрываюсь.

— У Вани перелом правой руки, закрытая черепно-мозговая. Его уже осмотрели, сейчас он спит.

— Кто осматривал? — голос его тихий, все такой же безэмоциональный. Робот проклятый. — Ты?

— Нет, дежурный реаниматолог.

— Когда его можно будет перевозить?

— Куда?

Этот вопрос вырывается у меня прежде, чем успеваю подумать. Потому что страх накатывает. Куда он хочет Ваньку увозить? Не отдам!

— В нормальную больницу.

— Это — нормальная больница! — невольно повышаю голос, дико злясь на этого каменного гада, — Василий Иванович — ведущий реаниматолог! Его диагнозы всегда подтвержаются! Вместо того, чтоб заниматься ерундой, подумали бы лучше, каким образом ребенок оказался на территории недостроенного здания? Где были ваши многочисленные охранники? Где были вы?

Голос мой звенит, внутри все дрожит, и кулаки сами собой сжимаются.

Неосознанно делаю шаг, становясь совсем близко к Хазарову, задираю подбородок, смотрю в его темные глаза с яростью. И едва сдерживаюсь, чтоб не броситься на него, не ударить изо всех сил по жесткой даже на вид щеке!

Ваньку он забрать решил! Хозяин какой!

Хазаров не двигается с места, смотрит на меня пристально, а затем неожиданно проводит большим пальцем по подбородку, чуть задевая нижнюю губу. В шоке замираю, не веря в то, что сейчас происходит. Он меня… Трогает? Реально? После всего?

— Похудела, — хрипло говорит Хазаров, медленно скользя по моему лицу взглядом.

Я к этому времени прихожу в себя и жестко бью его по пальцам, отшатываюсь к стойке дежурного:

— Прекрати!

Не знаю, как выгляжу со стороны, но внутри все замирает от ужаса сделанного. Ударила его. Надо же! Он же меня сейчас… Прямо тут пристрелит…

Но Хазаров молчит, пристально рассматривая меня, а затем поворачивается и так же, ни слова не сказав на прощание, идет в сторону выхода.

Мне остается только выдыхать и смотреть в его каменную спину.

Это что сейчас было такое? Это… Что???

Через пятнадцать минут после ухода Хазарова, отделение реанимации наполняется посторонними людьми. Здоровенными мужчинами, среди которых я узнаю того самого огромного мужика, что ехал когда-то со мной и Хазаровым в машине, на переднем пассажирском.

Мы с Татьяной Максимовной ошалело наблюдаем за происходящим, но выдворять пришельцев не представляется возможным. У них специальное разрешение на осуществление охранной деятельности, подписанное новым прокурором города, санитарные меры они соблюдают, ведут себя тихо, стараются не отсвечивать, кучкуются у палаты Ваньки, и, подозреваю, по всей больнице распределились. Да еще и в парке напротив окна палаты тоже сидят. Последних я даже видела, когда выходила на нерве подышать воздухом.

Правда, Василию Ивановичу, вернувшемуся как раз после планерки с начальством, на все спецдопуски глубоко плевать, и он в категоричной манере приказывает незванным гостям убираться.

И, только-только я начинаю наполняться злобной радостью, что сейчас всех людей Хазарова выкинут отсюда, словно щенят, как в начале коридора появляется Ар, кивает издалека мне, улыбается ласково Василию Ивановичу и утягивает его на приватный разговор в кабинет.

Я стою, удивленно таращась на закрытую дверь, ожидая всего, чего угодно, но только не того, что через пять минут она распахнется, и появившийся на пороге кабинета Василий Иванович спокойно пожмет Ару руку, проговаривая:

— Договорились. Но только предупреди, что если будут мешать, то меры приму самые жесткие. Да и вообще… Зря вы. Тут у нас уже есть охрана…

— Лишней не будет, Василь Иванович, — бубнит Ар, почтительно склоняясь с высоты своего роста в коренастому реаниматологу, — парнишки просто посмотрят… А то, сами понимаете, единственный сын… И такое…

— Следить надо за детьми, — наставительно говорит Василий Иванович.

Ар ему что-то отвечает в том же духе, а затем, попрощавшись, и проводив его обратно в кабинет, идет в мою сторону.

Я смотрю в его лицо, уже без следов побоев, все сошло, зажило, как на собаке. И рукой нормально двигает. И вообще не скажешь, что совсем недавно были травмы…

— Привет, Ань, — вполне миролюбиво здоровается он, останавливаясь передо мной.

— А что, тебе разрешили говорить с тварями и предателями? — усмехаюсь я, и Ар неожиданно смущается.

Да надо же!

Удивленно хлопаю ресницами на такое редкое зрелище, даже из-за стойки поста выхожу.

— Ань… — Ар вздыхает, прячет огромные ручищи в карманы джинсов, как-то сразу весь горбится, словно меньше хочет стать, — ты не обижайся… У нас тут… Да и тогда… Ситуация была форс-мажорная. Понимаешь? Да ты поняла уже все… Искали суку, которая вот рядом…

— И ею оказалась я? — перебиваю я, прислушиваясь к себе в поисках гнева, ярости… ну хоть чего-то! И не находя. Только вялый интерес. — А то, что я без году неделя рядом с вашим боссом, ни на какие мысли не навело?

— Бл… То есть, черт… Ань… У Хазара крышу снесло. Все указывало на тебя, пойми. Он же изначально сомневался, а тут еще и Шишок насвистел… И видели тебя рядом с москвичом на приеме, вы душевно болтали… А москвич этот — не простой… Его проверяли же, он в команде ребят, с которыми Шишок хотел наладить бизнес и карьеры отжать… Уже и доки были готовы, говорят… А Хазару через тебя подсунули липу на флешке… Ну, верней, он тогда решил, что липа… А вообще, Ань, ты появилась слишком вовремя. И Ваньку тоже очень к месту привела… Ну как тут было не поверить? А?

— Я ничего не поняла, Ар, — признаюсь я, — кроме того, что мне плевать уже на ваши гребанные игры. Было бы плевать. Пусть бы вас там всех поперестреляли, не жалко. Но из-за вас пострадал ребенок. Его-то за что?

— Это неучтенный фактор…

— Ну да, дети — они всегда не вовремя…

— Ань… Не злись на него. Он сейчас в диком ах… В шоке, короче.

— Не заметила, по-моему, такой же гад, что и обычно.

— Ты не права, Ань… Ох, как ты не права…

Глава 63

— Я, конечно, не особенно много знаю, Ань, — Лялька тянется через стол, подхватывает чайник, разливает душистый чай, который сама же принесла и заварила, потому что у меня никогда ничего подобного не водилось в доме, кроме несчастных, заброшенных в недрах кухонного шкафа пакетиков майского. — Но просто… Так сложилось. Понимаешь, бывает такое, что все один к одному, и кажется, что все правильно понимаешь, а оно… Неправильно…

Я киваю.

Бывает.

Вот только мне это все зачем сейчас знать?

Ляля вздыхает, подталкивает в мою сторону тарелку с пирогом, тоже собственного приготовления.

Она вот так и появилась сегодня на пороге моей квартиры, с чаем и пирогом, трезвонила в дверь до тех пор, пока я, отсыпавшаяся после дежурства, не поднялась и, проклиная все на свете, не потопала открывать.

Увидев, кто пришел в гости, я не смогла ее выставить. Вот кого угодно другого: Ара, Каза, да, черт! даже Иваныча, если б ему пришла в голову такая блажь!

Но Ляля, это солнечное существо, яркое и радостное, словно лучик, промелькнувший между туч, ворвалась в мою сумрачную тихую квартиру и в одно мгновение все тут перевернула.

Пока я немо раскрывала рот, она уже проникла на мою территорию, радостно неся какой-то незначительный бред, и принялась наводить порядок на моей кухне. Да так шустро и в то же время ненавязчиво, что я только головой помотала, пытаясь понять, что вообще происходит, потом, опомнившись, начала бормотать, что мне надо спать и прочее, лишь бы выставить ее за дверь, но вскоре, плюнув на все, покорно села за стол и даже съела кусок вкуснейшего сметанного пирога.

Я, в принципе, прекрасно понимала, зачем она тут, наверно, Ар побоялся приходить после того, как я, не дослушав бессвязный бред про невиноватого Хазарова, просто выставила его из больницы, отказавшись продолжать разговор.

Каза я бы тоже не стала слушать.

Как и любого другого из приспешников Хазарова.

Как и его самого.

А им зачем-то надо, чтоб я выслушала.

И в связи с этим у меня два вопроса: зачем?

И какого черта именно сейчас?

Впрочем, даже не эти вопросы были первостепенными. Основной: какого черта происходит?

Ваньку сегодня перевели в палату интенсивной терапии. Перед тем, как переехать, он жестко взял с меня слово, что из больницы он едет ко мне домой.

И я согласилась.

Не могла не согласиться.

И, отчасти, еще и поэтому не торопилась прогонять Лялю. Надо же было понять, что именно от меня хочет теперь Хазаров. С ним предстояло договариваться, как мне ни было неприятно.

Ванька, правда, обещал, что он сам с ним поговорит, но тут я что-то сомневалась, и сильно. Все же, пока что младший Хазаров был слабоват против старшего. Вот пройдет пара лет…

И да, Ванька был теперь Хазаров. Его официально усыновили, а его мать лишили родительских прав. Это все я узнала из карты пациента, у Ваньки не спрашивала. Так же, как и не спрашивала, где сейчас Тамара. Чувствовалось, что тема эта крайне болезненная, и Хазаров тут отличился особой толстокожестью. В принципе, даже и не сомневалась…

И вот теперь сижу, ем второй кусок пирога и смотрю на Лялю, в очередной раз гадая, каким образом Ару, этому жесткому даже на вид медведю, удалось поймать и удержать возле себя такую нежную девочку… Спросить, что ли? Сбить ей прицел?

— Но ты поверь, что в доме у Хазарова был жуткий… Как это сказал Ар? Кипиш, вот. — Ляля отпивает чай, жмурится рыжеглазым котенком, и я почему-то не хочу ее сейчас нервировать. И выгонять. Пусть говорит, ладно уж… — Я там не была с того самого дня, когда ты… ушла… — Продолжает она, отводя взгляд и вздыхая, — я видела через окно, как ты уходила… И не решилась подойти. Ар сказал, что это не мое дело, и что ты — тварь… Прости…

— Ничего, — усмехаюсь я, — ничего нового не услышала.

— Но они не правы! — Ляля неожиданно повышает голос, и глаза ее рыжие горят возмущением, — они… Дураки какие-то! Вбили себе в голову… Верней, Хазар вбил… А они же с самого детства вместе, понимаешь. Он старший, он их с Казом в детдоме выручал, защищал, мне Ар рассказывал… Давно… Они ему верят, как себе, понимаешь?

— Понимаю, — киваю я, — и думаешь, мне легче от этого понимания?

— Да я не оправдываю… Просто… Они недоверчивые же все. А Хазар особенно… Ар мне говорил, что тебя вдоль и поперек прошерстили, кто такая, откуда, прошлое все выяснили… И все равно Хазар сомневался, потому что ты вовремя появилась.

— Ну уж простите, не подрассчитала…

— Ань… Ну вот сама подумай, — Ляля отставляет кружку и смотрит на меня с совершенно не характерным для ее детского еще личика выражением серьезности, жесткости даже. Знакомой такой жесткости, потому что с кем поведешься… — Завод по добыче и переработке щебня… Ар упоминал, что его специально подвели к банкротству, чтоб выкупить потом. И я так поняла, это все в тайне делалось… Хазар только самых близких напрягал, я от Ара никаких деталей, только краем уха… Он не знает, кстати, что я здесь, не думай… И про то, что я знаю больше положенного, тоже не знает. Иногда полезно быть маленькой девочкой…

А вот теперь я рассматриваю Лялю более внимательно.

А ведь она реально совсем не наивняшка, хотя успешно притворяется… Взгляд умный, серьезный, спокойный… Как все… интересно-то…

— Потом до Хазара доходит информация, что Шишкин заинтересовался тоже карьером, а Ар говорил, что они раньше сильно кусались с Хазаром, вообще друг друга не любят… И тут такая возможность подгадить. Тайны соблюсти не удалось, теперь на этот кусок запросто накинутся все акулы города… Хазар напряг Каза и Ара, дополнительно, чтоб выясняли, кто мог сдать… Потому что явно кто-то из своих сдал… И тут получается, что Каз тоже под подозрением, а мой Ар нет…

— Почему? — удивленно прерываю ее.

— Потому что тема с заводом больше года тянется, а Ар вернулся только полгода назад, в городе особенно никого не знает, ни с кем не общается, всех, кого знал раньше, уже растерял…

— Откуда вернулся?

— Из другого города… Это долгая история, я тебе потом, хорошо? Я просто хочу, чтоб ты поняла, насколько у них все было напряженно, когда ты внезапно свалилась с Ванькой им на головы…

— Хорошо.

— И они же параллельно быстро завершали с заводом… Нарыли, что возможен рейдерский захват, усилили там охрану, напрягли местных полицейских… Ну, я не знаю всех подробностей… И вот тут, когда все на ушах стоят и ищут того, кто мог сдать, появляешься ты с Ванькой! У Ара реально уши шевелились от удивления, когда узнал! И мало того, что Ваньку приводишь, так еще и приносишь информацию, что заводом интересуются еще и со стороны властей… И что один из тех, с кем общается Хазар, выпивает за одним столом с тем, кто тоже имеет планы на завод. И тут у них шарики за ролики и заехали… Они решили сначала, что еще и с этой стороны будет нападение… И принялись тебя проверять. И ничего не нашли.

— И не могли найти, — пожимаю я плечами.

— Не нашли, да… Но решили проверить тебя на знакомство с Шишкиным…

— Интересно, а каким образом я могла бы именно там проколоться, если по их мнению, такая супер-шпионка?

— Не знаю, Ань, — вздыхает Ляля, — у меня вообще впечатление, что они, как это? На коленке все планы составляли… Идеальная картина рухнула, и они немного были не готовы…

— Похоже…

— Ну вот… Там, на приеме, произошел конфликт, после разговора Хазарова с Шишкиным. Не знаю, о чем они говорили, но Ар упоминал, что Шишкин испугался, явно не ожидал увидеть там Хазара, нес бред, просто вел себя по-скотски и был уверен в том, что Хазару скоро конец. И потом они попытались его задержать, я не знаю, зачем… Может, чтоб разом все проблемы решить? Но тут особенность знаешь, в чем? Шишкин бы один на такое не решился… Хазар — не та фигура, которую простят… Потому, я так думаю, они просчитались, его надо было убирать сразу. А они умудрились упустить…

— И твой Ар, кстати, в этом принял деятельное участие, — вворачиваю я, усмехаясь и припоминая, как он шел, спокойно и показательно расслабленно, в сторону бегущих к нам людей Шишка. — Они не ожидали, что мы появимся? И не подготовились?

— Похоже… Потому и упустили…

— А тот урод, что тащил меня в приваты?

— Не знаю, Ань, — вздыхает Ляля, — предполагаю только, что все гораздо сложнее, чем вначале казалось… А тогда… Тогда Хазар тебе поверил.

Я вспоминаю, что последовало за этим “поверил”, и ежусь… Поверил он, как же… Просто захотел. А я под руку подвернулась, вот и все.

— Ну, а потом, когда вы вернулись, и Хазар поехал разбираться с Шишком уже на другом уровне, тот ему в итоге сказал, что он не в ту сторону смотрел…

— И он посмотрел в ту сторону, да?

— Получается… Он решил, что то, что принесла ты, там… Фотки же, да? И документы? Это фальшивка, направленная на то, чтоб отвлечь его от Шишка. Что Хазаров должен был начать разбираться с ними, депутатом и законником, и прохлопать момент захвата завода… Короче, там все сложно, и учти, Ань, это только мои домыслы… Я просто в школе хорошо логику учила… И экономику тоже… И Ар кое-что рассказывал… Вот и сложила картинку.

— Но Хазар же все равно стал разбираться с Шишком?

— Ну да… Не сделал так, как ожидалось…

— А Шишков прямо на меня указал?

— Ар говорил, что нет. Что просто сказал, чтобы рядом смотрел… Хотел побесить. А Хазар свел воедино твое появление, очень рассчитанное, потом ты еще поговорила на приеме с кем-то московским… И про нападение на тебя… Ты сама сказала, никто не видел… Все сложилось в паззл…

— Но ведь я не могла же про завод Шишку расскзаать! Я же вот только-только…

— А этот вопрос тоже сильно беспокоил. Искали. Но решили, что и ты такой отвлекающий элемент, чтоб Хазара занять… И он бесился, что это удалось… Если бы ты знала, как бесился…

Я с трудом себе могу представить бесящегося Хазарова. Да и не желаю. Хватит того, что вживую видела…

Но вообще удивительно.

Он же тогда, ночью, пришел ко мне, совершенно уверенный, что я — тварь. Предательница. И занимался сексом, словно наказывал. И все равно… Целовал, гладил… Как так?

А потом?

Эти его слова: “Признайся… И я… Забуду… Разберусь с ними… Тебя оставлю себе…”

Я закрываю глаза, вспоминая хриплый, мучительный шепот, бешено горящие глаза… И все внутри каменеет от боли. Опять.

То есть, он, зная, что я предательница, все равно не хотел меня отпускать? Это что же за… чувства такие? Ненормальные? Больные?

— Ань, ты чего такая бледная? — голос Ляли пробивается через морок воспоминаний, — давай, чаю вот еще… Успокойся, пожалуйста… Пожалуйста…

— Да я в порядке, — улыбаюсь через силу, выдыхаю.

Дурость какая…

И это его: “Похудела…”

И шершавая ласка пальца по губам…

Черт! Да зачем это мне? Зачем?

— Зачем это мне? — вырывается вопрос, и Ляля его понимает правильно.

Тянется ко мне через стол, накрывает руку своей ладошкой, смотрит жалостливо:

— Не знаю, Ань… Это благо такое или наказание… Мне иногда кажется, что второго больше, чем первого…

— У меня определенно… — я уже прихожу в себя, смаргиваю злые слезы, — ладно… И сейчас ты чего хочешь от меня?

— Поговори с ним, Ань. — Тихо отвечает Ляля, — он с ума сходит.

Глава 64

Вот как, значит? Поговори…

Я с новым интересом смотрю на Лялю. Милую, солнечную, абсолютно располагающую к себе девочку… У Хазара свое понимание о совести, да.

— Что тебе пообещали, если уговоришь?

Голос мой звучит слишком уж язвительно. Не получается сдерживаться. И в людей верить тоже не получается. Теперь уже совсем. Откуда нежной девочке взяться в окружении матерых хищников? Ты думала об этом, Аня? А вот теперь подумай…

— Ничего не пообещали, — Ляля опускает голову и густо краснеет, но теперь мне ее румянец не кажется нежным и красивым. Хотя, если объективно, наверно, он такой и есть, просто я уже не вижу этого… — Никто не знает, что я здесь… Правда. Если узнают…

— Ляля, прекращай спектакль, — морщусь я, внезапно как-то уставая от всего. Тут еще смена была совершенно дикая, потому что после Ваньки привезли трехлетнего ребенка, выпившего жидкость для розжига, а затем парнишку, надышавшегося освежителем воздуха, короче говоря, работы было по самые гланды. И поспать не удалось.

— Аня! — я смотрю в рыжие глаза девчонки, а в них слезы неподдельные. Играет? Возможно… — Ань, я правда сама! Правда! Если мой Бродяга… Ой, то есть Артур… Если он узнает… Не говори ему, пожалуйста… Я, как лучше хотела, правда… Ох…

Ляля внезапно чуть бледнеет, глаза закатываются, и я, распознав признаки грядущего обморока, матерюсь в голос и срываюсь с места, чтоб привести ее в чувство.

— Ты чего? Давай на диван…

Веду ее на диван, укладываю, проверяю пульс, зрачок, короче, провожу полноценный осмотр. Ляля бледная, а физические показатели говорят о том, что не играет. Сыграть можно в голове, но вот тело тебя предаст. Здесь все натурально. Замечаю руку, пугливо прикрывающую живот, и все понимаю.

— Срок какой?

— Ты что? — расширяет она глаза, — не-е-ет…

— Не свисти, свиристелка, — резко обрываю я опять потуги в игру, — насвистела уже. Сколько?

— Два месяца… — шепчет она, краснея еще больше и пряча взгляд. Ладошка на плоском животе смотрится ненадежной, слабой защитой.

— Он Артура?

— Конечно…

Пожимаю плечами в ответ на немного обиженное, удивленное “конечно”. Чего только не бывает в жизни…

— Он в курсе?

— Нет… Пока…

— А чего так?

— Я… Не успеваю… Он все время с Хазаром! — последнее прорывается слезами, и Ляля, согнувшись на диване и по-прежнему прижимая руку к животу, горько плачет.

Да че-е-ерт…

Выпрямляюсь, выдыхаю, топаю на кухню за чаем. В нем ромашка чувствуется, значит, самое то для беременной дурочки.

Пока наливаю, усмехаюсь устало: опять ты, Аня, крайняя. Довела девчонку до стресса. Беременную. Кошмар какой…

После чая Ляля успокаивается, садится на диване, устало запрокинув голову и прикрыв глаза.

— Ты прости меня, — шепчет она, — я сейчас пойду… Это глупо было, да. Наивно так. Я вообще дурочка наивная, вечно попадаю во всякие тупые истории… Просто сейчас… Я подумала, что это был бы неплохой вариант… Ар вчера пришел домой, усталый, злой. Сказал, что Хазар вообще с ума сходит… Раньше, когда считал тебя предательницей, сходил с ума, но как-то направление было на других… От бизнеса Шишкина рожки да ножки остались, ты знаешь?

Мотаю головой. Нет, не знаю. Да и не интересно.

— Всех его… Людей… Кого на зону, а кого… Ладно… Главное, что Ар практически дома не ночевал все это время. Приходил иногда, просто на меня посмотреть… А сейчас, после вчерашнего похищения Вани и гада Серого…

— Погоди… Так это похищение было? — я удивляюсь настолько, что даже голос повышаю, потому что все это время я была уверена, что Ванька сам сбежал… Он же мне говорил, что нашел меня, я решила, что сбежал, каким-то образом попал на стройку, упал там… А сейчас… — И причем тут Серый?

— А тебе не сказали? — удивленно смотрит на меня Ляля, — Серый вчера увез Ваньку в неизвестном направлении… Хазар с ума сошел, когда узнал…

Я хочу уточнить детали, но тут в дверь звонят. Настойчиво, даже нагло. А после звонка сразу тарабанят. И голос, громкий такой, властный, на весь подъезд, наверняка, разносится:

— Аня! Открывай давай! Я знаю, что Ляля тут!

— Бродяга… — Ляля пугается, глаза становятся огромными и безумными, как у лемурчика, ладошка опять ложится на живот, — пожалуйста, Ань… Пожалуйста…

— Я дверь вышибу! — похоже, Ар там основательно злой, а удары кулаков по моей многострадальной двери показывают, что намерения у него самые серьезные.

Вздыхаю и иду открывать.

Ар стоит на пороге, взъерошенный больше обычного, взгляд тяжелый, ищущий.

Но не заходит, хотя ожидала, что ворвется, так стучал. С душой прямо.

— Ляля у тебя. — Он утверждает, не спрашивает.

— Да, проходи, — сторонюсь, и Ар тут же топает в сторону зала, словно по наводке, сходу определяя, где его девочка.

— Чувствуй себя как дома, — бормочу я вслед, — обувь можно не снимать, да…

В зале застаю картину: Ар на коленях перед диваном, на котором сидит Ляля и обнимает его за шею.

Он сграбастал ее своими медвежьими лапами, придвинул к себе так, что оказался между раздвинутых ног, лбом уткнулся в живот и замер.

А Ляля гладит его по склоненной голове, глотает слезы и что-то шепчет.

Сцена похлеще финала “Титаника”, скажу я вам.

Пячусь назад, на кухню.

Смотрю на порезанный пирог, на чай, вздыхаю, достаю еще одну чашку. Говорить будем, однозначно. Пусть и не с Хазаром, но все же… Добилась своего, кошка рыжеглазая.

Глава 65

— Ар, рассказывай все, как есть.

Мы сидим за столом, пьем чай, едим пирог. Ляля выглядит посвежевшей, вполне довольной жизнью. Ар одновременно умиротворенным и тревожным, не знаю, как это может быть, но ощущается именно так.

Он не отнимает рук от своей кошечки, постоянно касается, поглаживает, трогает. Это происходит, как мне кажется, совершенно неосознанно, похоже, Ар даже не задумывается, насколько привязан к Ляле даже на тактильном уровне. Мне с одной стороны приятно видеть такую тягу друг к другу, а с другой стороны дико завидно. У меня такого не было , ведь… И не будет никогда.

— Ань… Если Хазар узнает… — качает головой Ар, вздыхает, смотрит на свою девочку, — маленькая дурочка… Куда полезла? Он же в порошок сотрет… Он терпеть не может, когда в его дела мешаются…

— А я устала… Надоело, что ты… — у Ляли обиженно дрожат губки, — ты мне обещал, что никогда больше… Что вы просто друзья… ты мне обещал!

Ее голос звенит, и Ар тут же, бросив ложку, кидается ее обнимать. Утешать.

— Ляль, ну тут форс-мажор… Ну то мог подумать, что это Серый…

— Вот давай сейчас так, чтоб и мне было понятно, — вмешиваюсь я в их беседу, — или где-нибудь не на моей территории разбирайтесь.

Ар отпускает Лялю, выдыхает.

И смотрит на меня внимательно и жестко.

— Так, давай сначала: что ты знаешь?

— Запутанную историю про завод, Шишка и записи, которые, типа, вранье. И потому я шпионка и тварь.

Ар вздыхает, очень выразительно смотрит на Лялю.

— Ну а что мне было делать? — защищается она.

— Не вмешиваться! Взрослые дяди сами разберутся.

— Ага, я вижу, как вы разобрались! Один дома не бывает, хотя обещал! Обещал! Второй в больнице отдыхает! А к третьему все подходить боятся, потому что пришибет и не заметит! Ребенок травмирован, а Аня вообще жертва! Ни в чем не виноватая, оказывается! Прекрасно разобрались взрослые дяди!

Она вскакивает со стула и выбегает из кухни. Ар молча встает, но я его усаживаю обратно:

— Пусть немного успокоится. Без тебя.

— Нет, я должен…

— Потом решишь, что ты должен ей. Сначала с долгом мне разберись. Он ведь есть, этот долг?

Ар со вздохом садится обратно на стул, правда, бросив перед этим внимательный взгляд в сторону комнаты, в которой скрылась Ляля.

— Вот что вы за люди такие, бабы? И жить без вас не получается, и прибить периодически хочется… Понимаю я Хазара…

— Ну да, он со вторым практически справился…

Ар смотрит на меня неожиданно строго и серьезно:

— Ты не представляешь, Ань, куда вперлась. И из чего удалось выйти. Верней, не так. Тебя дали уйти.

— Сама не верю тому, что скажу сейчас… Но расскажи, просвети. Мне кажется, что я имею право знать.

— Да, — задумчиво кивает Ар, — имеешь…

Он выдыхает, достает сигареты и взглядом спрашивает разрешения покурить. Вежливый, однако… Киваю.

Невольно опять принюхиваюсь к волнующему аромату табака, сглатываю…

— Говори, давай.

— Короче, если по-простому, без подробностей, которые тебе, в принципе, нафиг не нужны, — выдыхает дым Ар, откидываясь на стену и рассматривая меня с прищуром, — есть завод, сама в курсе, лакомый кус. И Тагир на него глаз положил давно, еще до того, как мы с Лялькой приехали… Но просто перекупить не получалось, там… Ну, не важно, свои сложности. В итоге Тагир его банкротит через ребят из руководства, а другие ребята, из правительства, в это все не вмешиваются. Тоже не за просто так… Схема простая, как пять копеек, и вполне безопасная. Но буквально за пару дней до твоего с Ванькой появления, наш человек в команде Шишка сдает, что Шишок заинтересовался тоже заводом. Мы ускорились, заодно начали проверять ближайшее окружение на предмет засланного казачка… Короче, обычная тема… Тебе пока все понятно?

Киваю, усмехаясь. Совсем , похоже, меня за дурочку принимают…

— Ты должна понимать, какой кипиш поднялся… У нас с крысятничеством строго, знаешь наверняка… И вот мы все на ушах, по стойке смирно, разве что на детекторах не проверяемся, и в этот момент появляешься ты с ребенком Тагира наперевес и компроматом на друзей Тагира под мышкой. Тут мало того, что шок из-за Ваньки, его матери и вообще его существования… Тагир, он… Сложный…

— Угу…

— Да ты вообще не понимаешь! — повышает голос Ар, — ты думаешь, что он с тобой жестко поступил? Да ты после даже подозрения в том, в чем тебя обвиняли, не должна была уйти оттуда живой! А ты ушла! И на своих двоих! И не сильно помятая!

— Ну спасибо, что ли…

— Ань, — тут же сбавляет тон Ар, наверно, поняв по моему взгляду короткий путь, которым сейчас отсюда полетит, — это не утешение для тебя, все всё понимают… Но могло быть куда как хуже… То, что тебя отпустили, учитывая, что Тагир был уверен в том, что ты крыса… Это прямо чудо. И сама подумай, почему так случилось.

— Даже не собираюсь… И, как ты понимаешь, в ноги кланяться никому тоже не стану.

Ар тушит сигарету, кивает сам себе:

— Ну да… Потому он на тебе и повернулся…

— Я заметила, как повернулся.

— Ничерта ты не заметила… А вот мы — очень даже. На своей шкуре прочувствовали… Ладно, не будем о грустном. Смотри: расклад с принесенной тобой инфой был странным… И вообще невероятным, потому что тогда выходило, что Шишок спелся с ребятами из правительства, а это вообще трешак. Это значило бы, что обложили со всех сторон и договоренности все пошли по… Ну, одному месту. Тагир охренел, конечно. Тебя проверяли вдоль и поперек, но времени-то было мало… И Тагир решил проверить версию, что ты — подставная от Шишка, а то, что у тебя на флешке — липа, чтоб стравить Хазара с его крышей из правительства. И, пока Хазар будет разбираться с ними, под шумок взять завод… Тебя потащили на мероприятие, Шишок не ожидал увидеть там Тагира, знатно ох… Удивился, короче говоря. И занервничал. Тагир пошел с ним базарить, а мы — смотреть за ситуацией… И в этот момент ты пропадаешь из поля зрения! Потом мы узнаем, что ты болтала с москвичом, а Шишок в этот момент хвалился, что за ним серьезные люди из столицы… Тебя пытаются утащить в приват, по крайней мере, ты так говоришь, причем, один из тех ребят, кого мы видели на фотке… И это, Аня, правая рука Шишка… Понимаешь уровень бреда? В этот момент Шишка срывает в истерику, и мы понимаем, что надо мотать. Про то, что тебя хватали и тащили, мы узнаем только с твоих слов!

— Но ты же его видел! В толпе! И назвал его как-то… Кроль?

— Да… Но как тебя хватали, и хватали ли, никто не видел. И в тот момент нам некогда было про это задумываться. Мы пришли на прием втроем, никто не ожидал, что Шишка сорвет… Пришлось импровизировать.

— Да, — киваю я, — как мушкетеры, блин, отставали по-одному…

— А как по-другому? Ладно, все закончилось хорошо. Когда вы вернулись, и ребята сказали, что Хазар тебя на руках таскал, я решил, что ты сумела его убедить в том, что не при чем…

Я только усмехаюсь криво. Ага, убедила… Всю ночь убеждала…

— Короче, надо было спешно со всем этим делом разбираться, понимаешь? Времени не оставалось. Надо было ловить Шишка, пока он плачет из-за того, что не сумел Хазара замочить, и тыкать носом в дерьмо. И следить, чтоб он не воспользовался неразберихой и не попытался отжать завод… Короче, мы над этим работали. И все шло хорошо. А потом Хазар имел с Шишком серьезный разговор… Про крышу свою в том числе. И засланного казачка. А Шишок ему сказал, чтоб он в ближайшем окружении поискал… И что фотошопом сейчас только дураки не владеют… То есть, он тупо тебя сдал, подставил.

— А зачем ему-то это?

— Ну, в тот момент мы думали, чисто по злобе… Завод он не взял, Хазара разозлил… Подставился, как дурак… Короче, Хазар ему поверил, потому что смысл ему врать? И это нормально ложилось на тебя, понимаешь? Ну очень вовремя ты появилась…

— Ну да… И сын его тоже вовремя…

— Тут Хазар сто раз все перетряс, особенно, после того, как тебя… отпустил… Все не мог понять, откуда они узнали про Ваньку… В итоге, пришел к выводу, что Тамара трепанула кому-то. Ваньке же она сказала имя отца. Могла по пьяни и другому кому рассказать… И парня взяли на заметку. И прикидывали, в какой момент им воспользоваться…

— Хорошо… А сейчас что изменилось? И давно я перестала быть тварью?

— Ань… все понимаю…

— Нихрена ты, Артурчик, не понимаешь, — горько смеюсь я, — вообще нихрена. Потому перестань строить из себя доброго самаритянина и говори уже все, пока я готова тебя слушать.

— А ты жесткая… Не ожидал даже… — усмехается Ар, и в его волчьей улыбке нет ничего от того веселого добряка, каким обычно любит прикидываться. Я смотрю на него и вполне понимаю, что такой человек мог запросто пойти один на толпу преследователей, просто потому, что волки не прячутся в угол. А нападают и грызут. Мне повезло, наверно, что удалось уйти не сильно погрызенной, да?

— Вчера с утра Серый повез Ваньку гулять на набережную, — продолжает Ар, — и по пути потерял… Типа. Ванька пропал, а Серый искал его долго, но не нашел… Позвонил Хазару, тот поднял весь город, но безрезультатно…

Ар немного ежится, вспоминая ситуацию.

— Хазар… Ну, он разволновался очень… И начал у Серого выспрашивать по минутам, чего и как… И Серый прокололся… Случайно тоже… Небольшая нестыковка с тем, что говорил чуть раньше, но Хазар зацепился… Ну, и надавил…

Молчу, изо всех сил не желая представлять, как именно Хазаров мог надавить на веселого, добродушного парня…

Вспоминается открытый взгляд Серого, его улыбка… Неужели, он мог?.. Но зачем?

— За бабки, Ань, — усмехается грустно Ар, — все просто. Бабки. Мы все в прошлом… Не самые обеспеченные парни… Из говна вылезли. И Серый тоже… Оказывается, он давно продался Шишку. И все это время сливал данные по чуть-чуть, чтоб без палева… А тут прокололся. Наложилось одно на другое, понимаешь? Шишок навел контакты с крышей Хазара в правительстве, когда узнал про завод, и предложил большую долю. А те согласились. Хазар же… Ну, не особо управляем… Связи имеет, мнение имеет свое… Его просто так не подвинешь. А вот если прихватить на горячем… Например, на рейдерском захвате… Начали готовить операцию, а тут Хазару наш человек у Шишка слил, что Шишок претендует на завод. И практически одновременно ты принесла флешку, на которой правая рука Шишка, Кроль, в десны целуется с крышей Хазара… Шишок тебя спецом подставил, чтоб до Серого не докопались, что, типа, ты дезу принесла, чтоб отвлечь Хазара от Шишка. А это не деза была… Если б не начали мы шевелиться раньше времени, а затеяли возню с выяснением отношений с ребятами из правительства, то вполне все шансы были у Шишка взять завод и потом спокойно его попилить, как надо. И тут и у Хазара все вопросы только к Шишку были бы, и крышняки получили бы больше куш, и все было бы шито-крыто… Но Хазар не торопился верить дезе, на тебя смотрел слишком пристально… И потом вообще отпустил… И все притихли, ох… Ну, то есть, удивились… И тебя не трогали вообще, переср… Испугались. И, наверно, так и не тронули бы, потому что страшно. И все бы сошло на нет… Но Серый потерял Ваньку и прокололся, что флешка настоящая, и что ты не при чем. Так что ты не тварь, Аня, пока что меньше суток…

Глава 66

— Ань, долго мне тут еще? — Ванька капризно складывает губы, ставит бровки домиком. Ну чисто котик из Шрека, невозможно спокойно смотреть.

Я поправляю одеяло, делаю звук в телевизоре потише.

— Вань, пока надо понаблюдать… Потерпи чуть-чуть…

Он вздыхает, отворачивается, тонкие музыкальные пальцы мнут край одеяла…

— Вань, что?

Опять вздыхает.

— Что?

Повышаю голос, ощущая внутри беспокойство. А, учитывая, что и до этого там не особо радужно все было, то сейчас для полноты картины мне только неприятных известий о здоровье Ваньки не хватает!

С утра, словив неслабо адреналинчика на беседе с Аром и Лялей, я так и не смогла уснуть, пошаталась по квартире, переваривая в голове ситуацию и удивляясь ее глупости. И своей невезучести, конечно. Угораздило же меня именно в это время попасть к Хазарову!

И во всем остальном тоже… Угораздило, конечно…

С пятого на десятое уяснив ситуацию и поняв, что мне сейчас, в принципе, никто уже не угрожает, потому что Хазаров постарался, устроил безвоздушное пространство, да такое, что ни один микроб в живых не задерживается, я настойчиво попросила Ара с его девочкой на выход.

Выслушала его просьбу не говорить ничего Хазарову, язвительно уточнила, что, может, он уже в курсе? Как-то же Ар узнал, что Ляля здесь?

— Вот потому и узнал, — туманно пояснил Ар, — с этим я разгребусь… Тем более, пока Каз в больничке отдыхает. А ты, пожалуйста, не говори Хазару… Он… Расстроится.

Лицо его при этом чуть дернулось, и я подумала, что тяжелая у парня судьба, быть рядом с этим зверем во всякие жизненные моменты… И попадать под горячую руку. В чем-то я даже Лялю понимаю с этими ее загонами в душевные разговоры и попытками залезть в чужую жизнь. Но это ее выбор, быть рядом с таким мужчиной.

А у меня другой выбор.

Вот он, лежит, бледный и печальный, дуется… Или болит что-то, а он молчит, партизан мелкий…

— Если сейчас же не откроешь рот, пойду спрашивать, можно ли тебе вколоть сыворотку правды!

Ванька поворачивается, хитро усмехается одними только глазами:

— Врешь все. Нет такой!

— Есть. Найду! — угрожаю я, — говори, давай!

Сопит. Перебирает край одеяла опять. А потом выдыхает:

— Я боюсь, что он меня заберет!

И я молчу, не уточняя, кто этот “он”. Нам обоим понятно, кто.

— Он маму… — продолжает Ванька тихо и печально, — в больницу… Нет, я понимаю, что надо, что ей там помогут… Но все равно… Разрешения у нее не спросил, конечно же… А я с ним вообще не разговаривал все это время…

— Как это? Совсем?

— Совсем… А он и не заметил, мне кажется… Он ходил злой такой, черный весь. И срывался на всех. Ар с Казом при нем постоянно были, — начинает делиться Ванька, обиженно подхрипывая голосом, — а потом Каз пропал… Ар сказал, что он в больнице, заболел… Ага, заболел… Пулю схватил. Мне Серый говорил… Только он со мной и был… Даже Ляля не приезжала… Ар говорил, что ей нездоровится. Врал. Все врут, Ань. И ты мне врала…

Я молчу, не зная, что говорить. Но в итоге решаю не продолжать этот нескончаемый парад вранья. Ванька не заслужил его.

— Вань, да я наврала про Родиона… Я с ним вообще не виделась после того, как… Уехала…

— А зачем, Ань? — со слезами в голосе спрашивает Ванька, — не хотела оставаться? Со мной? Или он… Он тебе что-то сделал?

Последнее предположение выдается без слез, и голосом таким сухим-сухим. Мертвым. Такого не должно быть у десятилетнего ребенка! И я торопливо отвечаю, осознавая, что опять вру, но тут вообще без вариантов. Правду я ему никогда не скажу. По крайней мере, пока не вырастет.

— Нет, Вань! Он ничего не сделал… Просто… Понимаешь… Ну кто я тебе? Никто. Чужая тетя. Как нам дальше было? Мне оставаться там, в этом доме? В качестве кого? Няньки? Чтоб привязываться к тебе все сильнее, а потом, когда не понадоблюсь, уйти? Я решила, что чем быстрее, тем лучше… И что, если все будет хорошо, то мы стобой чуть позже, когда у твоего отца будет меньше дел, сможем видеться… Ну, как раньше…

Это звучит настолько жалко и плохо, что, слыша себя со стороны, понимаю: Ванька не поверит. Ни за что. И опять обвинит во вранье.

Но и рассказывать, что его отец проявил милосердие, отпустив меня живой из своих лап, не могу. Так же, как не могу рассказывать, какой его отец на самом деле зверь. У Ваньки не осталось никого. Мать в наркологии, лишена родительских прав. Его ей точно не отдадут, Хазаров не допустит. Значит, он может оставаться только с отцом. Или со мной. Но я больше чем уверена, что Хазаров просто так его не отпустит. Значит, буду торговаться, выбивать или себе время посещения, или Хазарову. И будет только хуже, если Ванька начнет еще больше ненавидеть отца…

Но Ванька против обыкновения молчит, смотрит на меня так понимающе, что становится не по себе.

Дети — странные существа. Ты думаешь, что они ничего не видят и не понимают, а в какой-то момент выясняется, что они мудрее большинства взрослых…

Куда это все уходит потом от нас? Почему мы, вырастая, становимся только хуже? Теряем эту бесценную особенность видеть самые потаенные страхи человека и не бояться говорить о них? Интуитивно понимать, где хороший человек, где плохой? Без вот этого, наносного, взрослого? Шелухи этой, которая только прирастает с каждым прожитым годом?

— А что случилось с Серым? — задает он совсем не тот вопрос, которого я от него жду.

Вздрагиваю, поражаясь детской переключаемости, мотаю головой.

— Не знаю… Как ты вообще?.. Понял?

— Да я давно понял, — пожимает плечами Ванька, и меня невероятно удивляет это его показное равнодушие, — он как-то телефон оставил на столе, живот у него прихватило… А я залез… — он делает паузу, словно ждет, что буду ругать за это, но я молчу, естественно, и Ванька продолжает, — я не хотел ничего такого… Просто он так переписывался, что мне стало интересно, с кем… И почитал…

— А как ты пароль подобрал? — удивляюсь я.

— А чего там подбирать-то? — тоже, в свою очередь, удивляется моей наивности Ванька и продолжает, — короче, у него там было много всего, но отдельно смс в вайбере на номер не обозначенный… Что-то типа: “Скоро решу с мелким щенком”. Я как-то сразу понял, что про меня… Там вся переписка была предыдущая стерта, а это не успел…

— А отцу сказать? — резонно замечаю я, ощущая, как мурашки по коже ползут от ужаса.

— Да пошел он! — агрессивно отвечает Ванька, — чего он для меня хорошего сделал? Маму отобрал! Тебя отобрал! Дом, словно кладбище! Только мумии кругом! Нет, я решил, что сам выберусь! Я решил, что свалю от него и тебя пойду искать!

— Ох, Ванька…

— Ну что Ванька? Что Ванька? Вы все думаете, что я ребенок и ничего не понимаю! А я все понимаю! И все вижу! Он тебя обидел! Маму тоже мужики обижали! И били! Он тебя бил? Да?

— Нет, ну что ты! Нет! — порываюсь обнять его, но Ванька выворачивается из моих рук, смотрит сурово и зло:

— Врешь опять! Я сначала, когда ты… Короче, обиделся сильно. А потом подумал, повспоминал… Сравнил… Не ври мне! Опять сейчас соврала! Хочешь, чтоб я о нем хорошо теперь думал? Да пошел он! Пусть только попробует забрать!

— Вань…

— Нет! Я не соглашусь больше! Его все вокруг боятся! Стороной обходят, как смерть!

— А ты?

— А я не боюсь! Я вырасту и убью его! За тебя! За маму!

— Ваня… Ты слишком категоричен сейчас…

— Я нормален! Это вы все вокруг… Врете! И Серый… В глаза улыбался, по голове трепал, играл… А сам в смс “щенком”... Ничего, я ему показал, какой я “щенок”... Он думал, что я ничего не понимаю… “Поехали на набережную”... — передразнивает Серого Ванька.

Смотрит на меня в упор, и я поражаюсь, насколько не детские у него сейчас глаза…

— Я его по башке ударил на светофоре, — усмехается он, — рукояткой ножа. В затылок, как Иваныч учил… А потом выскочил и свалил… Мы в Старый ехали, как раз по обводной… А там недострой. Я и рванул. Мест не знаю, но затихарился. Жаль, без мобилы… Сидел-сидел, а потом решил выше полезть… И сорвался… Дурак…

— Ты не дурак, Ваня! — я опять тянусь обнимать, и в этот раз он поволяет. Похоже, этот выплеск все силы из моего мальчика вытянул, потому что он как-то обмякает, спокойный такой становится, сопит мне в плечо, словно маленький ежик, — ты не дурак! Ты сильный, очень смелый и очень находчивый…

— Да какой я находчивый и смелый? — бормочет он, — меня только и делают, что таскают туда-сюда… А я даже постоять за себя не могу… И за тебя… Он тебя… Обидел… А я его не убил за это…

— Можешь! Можешь постоять, — жарко шепчу я, — а убивать никого не надо… Зачем становиться похожим на… Не надо, Вань…

Ванька успокаивается, укладывается обратно на кровать, и я, чуть подождав, пока он засопит мирно, выхожу из палаты. И только здесь пытаюсь выдохнуть и унять дрожь в пальцах.

Василий Иванович появляется неожиданно из своего кабинета, осматривает меня и кивает, чтоб зашла.

— На вот, махни, — он ставит передо мной стопку коньяка, — совсем доходяга стала… Какого черта приперлась в выходной? Что тут с твоим Ванькой случится?

— Не знаю… Подумала, он проснется, а меня нет рядом… — бормочу я, послушно выпивая. И задыхаюсь, потому что хорошо идет, огнем прям.

И хочется еще. Тянусь за бутылкой, но Василий Иванович отбирает:

— Нет, хватит тебе.

Закусываю лимоном, откидываюсь на спинку стула, прикрываю глаза.

— Что у тебя с Хазаровым?

Боже… Да не надо мне сейчас этого! Только выдыхать начала!

— Ничего… — скриплю безжизненно, и Василий Иванович усмехается:

— Ну да… А спонсорская помощь больнице на сорок миллионов просто по доброте душевной упала сегодня… И просьба тебя не перегружать работой…

Никак не комментирую. Щедрый какой… Грехи замаливает? Ну, пусть… Больнице от этого польза.

— Ты это, Ань… — Василий Иванович мнется, сдвигает в сторону бутылку, рюмки, потом обратно… Нервничает чего-то. — Ты осторожней… Таким, как он… Такие люди просто так не делают широких жестов…

— Это вы к чему, Василий Иванович? — спрашиваю я напрямую, — мне писать заявление?

— Да сдурела? — наливается он краснотой, — я просто не хочу, чтоб ты вдруг поверила…

— Не беспокойтесь, Василий Иванович, — усмехаюсь я, — я давно уже никому не верю… Что там с Ваней?

Мой начальник чуть заметно расслабляется, и мы принимаемся говорить о Ваньке. Потом переключаемся на какие-то рабочие задачи, потом еще про что-то. Рюмка коньяка развязывает мне язык, ощущаю себя легче как-то, спокойней.

Выхожу из кабинета начальства в уже вполне нормальном состоянии…

И вижу, как ко мне по коридору направляется Хазаров.

Причем, сразу понятно, что идет он от палаты Ваньки. Навещал? Они поговорили? О чем? Что с Ваней?

Все эти вопросы тут же возникают в голове и я, кивнув Хазарову, торопливо пытаюсь его обогнуть. Конечно, упускаю шанс поговорить, но сейчас явно не время. Если Ванька все в том же настрое, что был, то мог отцу гадостей наговорить…

Но Хазаров не позволяет мне пройти, молча преграждает путь.

Поднимаю подрободок, смотрю в темные, непроницаемые глаза:

— Добрый день. Я тороплюсь. До свидания.

К сожалению, Хазаров, как обычно, слышит только себя и поступает так, как ему хочется.

Сейчас ему хочется ухватить меня за локоть и молча втолкнуть в пустующую сестринскую…

Глава 67

— Отпустите немедленно, — цежу я сквозь зубы, не пытаясь вырваться. Бесполезно. Тут только словами, да и то не факт…

Слишком уж жутким становится взгляд Хазарова. Опять давит , словно стена бетонная.

Стиснув зубы, выдерживаю. Ну а что мне остается?

— Поговорим.

Это не просьба, от слова “совершенно”.

Меня твердо направляют к кушетке, на которой спят в ночную смену, заставляют сесть, а сам Хазаров берет стул и ставит прямо напротив. Садится на него, расставив ноги и упирает локти в колени.

Не могу сдержаться, чуть отшатываюсь к стене. Слишком близко. Слишком.

— Что вам нужно? — голос слегка изменяет, хрипит, но это от волнения, конечно. Не от страха. Хватит уже бояться его.

— Чтоб ты рассмотрела мое предложение.

— Какое еще?

— Вернуться.

Я молчу, ошарашенная его словами.

Мгновение, два, ошалело прокручивая предложение в голове и пытаясь осознать, что все в реале происходит…

А затем принимаюсь хохотать. Долго, смаргивая слезы, появившиеся на ресницах, до истерики.

Хазаров не реагирует. Не прекращает этого. Просто смотрит. Тяжело. Жадно.

И меня, наконец, с истерики выносит в ярость.

Какого черта он так смотрит? Какое он имеет право, после всего, мне такое предлагать? И так смотреть?

Как он может?

— Слушай, Хазаров… — я решаю больше не миндальничать с “вы”, не разводить церемоний. Тем более, что со мной тоже не особо церемонились. И церемонятся. — Ты , все-таки, феерический урод. Просто феерический. Ты меня обвинил бог знает в чем, чуть не убил, прогнал, запретив видеться с единственным дорогим мне человеком, а сейчас просто приходишь и предлагаешь вернуться? Куда? В твой дом? А, может, еще и в твою постель? А не пошел бы ты, Хазаров?

Говоря это все, я прекрасно осознаю, что могу отхватить. Хазаров не из тех людей, кто терпит. И потом идет по указанному адресу.

Но как же устала я сдерживаться и быть доброй и всепрощающей Аней!

Хватит. Слишком много желающих потоптаться по мне.

— Обвинил… — Хазаров неожиданно, вместо того, чтоб просто уничтожить меня, принимается говорить, — на тот момент были все доказательства… А ты не захотела ничего сказать в свое оправдание.

— А ты бы услышал? И мне надо было оправдываться в том, чего не делала?

— Услышал бы, — спокойно отвечает Хазаров, усмехается, так знакомо, углом губ, и мне становится больно… — Я ждал твоего ответа…

— Ты не ждал, — горько перебиваю его, — ты мне предложил варианты: или я признаюсь, и тогда ты меня прощаешь… непонятно, за что… или не признаюсь, и тогда…

— Я был расстроен… — ого! А вот это признание из Хазарова вырывается с трудом, чуть ли не со скрипом зубовным, так ему не хочется говорить, и выглядеть не хочется слабым, — ты… Ты меня зацепила, Аня… Как никто никогда не цеплял… И представь, насколько мне было непросто понимать, что ты… Тварь засланная… О чем я думал… О том, сколько раз ты уже так делала… Залезала в постель к нужному мужику… Залезала в душу к его ребенку… Я считал тебя тварью продажной, Аня… Хуже девки плечевой… Но все равно…

— О… — я как-то даже теряюсь, не знаю, что сказать.

— Я за тобой смотрел все это время… И ждал… И прикидывал, как тебя выцепить… Перекупить? — Хазаров говорит тихо, глухо, как-то даже надтреснуто, смотрит серьезно, без обычного своего непроницаемого холода, словно открывается передо мной… И от этого внезапного обнажения становится плохо. Физически. Голова кружится, на губах привкус горечи. А Хазаров продолжает, — не вышло тогда… Может, вышло бы позже? Когда выяснил бы, что тебе реально надо?

— Дурак ты, Хазаров, — горечь выливается в слова, усталые и тихие, — дурак… У тебя все покупается и продается, да? Не понимаешь, что есть вещи, которые невозможно купить? Любовь? Преданность? Счастье для своего ребенка? Такой большой, а такой дурак…

— Он мне то же самое сказал, — шепчет Хазаров, и я понимаю, что с Ванькой он уже поговорил… Черт… Парень, наверно, в шоке, надо к нему… Но сначала тут… — а еще сказал, что, если попытаюсь забрать от тебя, то он…

Тут Хазаров отворачивается, не договаривая, позволяя мне самой додумать, чем таким страшным может угрожать Ванька. И нет, я тоже не желаю об этом думать!

— Он ребенок… — почему-то опять пытаюсь примирить я, — он слишком эмоционален.

— Он мой сын, — спокойно говорит Хазаров, — он держит обещания.

Что есть, то есть…

— Потому я предлагаю тебе… Вернуться. Заплачу… — я усмехаюсь, и Хазаров поправляется, — предлагай свои варианты.

— Ваня живет со мной, — ну грех не воспользоваться! — документы о совместной опеке, график ваших встреч… — и, отвечая на удивленный взгляд Хазарова, добавляю, — я не собираюсь вас ссорить… Когда-нибудь он будет готов к разговору… Если тебе будет, что ему сказать…

Хазаров молчит, пальцы, переплетенные под подбородком белеют, выдавая, насколько он напряжен сейчас. И это, да еще, пожалуй, тщательно контролируемое безумие в зрачках, указывают на то, что он в любой момент может сорваться… Разметать все вокруг… От осознания близкой опасности становится горячо, испарина выступает, но не могу сейчас даже отклониться, отвести взгляд от его глаз… Показать слабину.

Молчание наше длится и длится, безмолвный поединок… Кто выиграет? Не знаю. Но биться буду до конца.

— Ты же понимаешь… — наконец, тяжело роняет он, — что я могу… заставить?

— Можешь, — киваю я, ощущая, как холод теперь, в противовес жару, ползет по ногам. Именно в этот момент решается наша с Ванькой судьба. Именно в этот момент Хазаров на полном серьезе прикидывает варианты, из которых самый реальный — просто силой утащить меня и Ваньку к себе в дом, оставить там… И никто ему ничего не скажет! Никто не запретит! У такого человека просто нет границ! И сейчас мне важно подобрать такие слова, чтоб отвернуть его от этой сладкой в своей простоте и вседозволенности идеи, потому, мысленно выдохнув и собрав все силы, продолжаю, — но в этом случае ты получишь вместо сына — врага, который однажды вырастет с этой яростью и… А это твой сын. Ты знаешь, что будет… Сейчас нужно отпустить ситуацию, не давить, дать ему самому выбрать… У тебя в доме он этого сделать не сможет…

— А ты? Ты будешь выбирать?

Я понимаю, о чем он. И удерживаю дрожь теперь уже страха сказать что-то не так… Соврать? Успокоить его для того, чтоб получить желаемое?

— Нет, — не буду я врать, не буду выкручиваться. Мы с Ванькой не должны этого делать. — Я не буду выбирать, Тагир. И больше никогда… Ничего не позволю.

Он смотрит на меня долгие минуты, затем молча встает и выходит из сестринской.

В открытую вдерь тут же залетает моя сменщица, полная эмоций и любопытства, но я не способна ответить ни на один ее вопрос.

Сижу, уставившись в одну точку, и прокручиваю в голове произошедшее: глаза Хазарова, его слова : “Я за тобой смотрел… И ждал…”, “Я считал тебя тварью продажной… И все равно…”, “Ты же понимаешь, что я могу заставить?”...

Боже… Как же выбираться-то из этого всего? Как же?..

На панические полсекунды представляю, что было бы, если б эта ситуация не сложилась так, как она сложилась… И если б я осталась в доме Хазарова… В его жизни…

Вздрагиваю и, отмахнувшись от все не унимающейся напарницы, иду к Ваньке.

— Я ему все сказал, Ань! Все! Что я его прикончу, если он не отпустит! — возбужденно подпрыгивает он на кровати, — и он ничего не сказал! Испугался! Все будет хорошо, Ань!

Я обнимаю его, прижимаю к себе, вдыхая мягкий запах волос, моргаю, чтоб скрыть слезы и бормочу:

— Конечно, все будет хорошо… Обязательно…

И даже немного в это верю. А что мне остается?

Хазаров больше не появляется в больнице, а через пять дней, перед самой Ванькиной выпиской, приезжает Ар и приносит документы на совместную опеку.

Я изучаю их, не веря глазам, не осознавая, что все закончилось.

И думаю о том, что я не права…

И все не закончилось.

Все только начинается.

Эпилог

— Ну вот чего ты копаешься? — Ванька нетерпеливо подпрыгивает у подъезда, дуется на меня, выговаривает, — Иваныч там, наверно, уже все съел…

— Ну конечно, все пять ведер малины подмел, — бормочу я, проверяя ключи от дома, телефон… Мало ли, вдруг чего-то забыла…

— Давай, погнали!

— Ага… — уныло смотрю на черный внедорожник, один из тех монстров, что постоянно теперь присутствуют в нашей с Ванькой жизни. Одно из условий Хазарова, на которые пришлось согласиться…

— Аня! — Ванька вытянулся за этот месяц, стал практически ростом с меня. А волосы стричь не дает, засранец, отрастил уже челку до подбородка… — Ну поехали!

Вздыхаю, иду к машине. За рулем сегодня знакомый здоровяк. До этого был несколько раз Ар. И один раз — Каз. Похоже, Хазарову нравится отрывать своих друзей от семей и важных дел, заставляя гонять по нашим нуждам.

И хорошо, что этих нужд не так много. По сути, за все это время мы только в гости к Иванычу в Кресты и ездили… А так больше пешком передвигаемся. Правда, это не отменяет того, что постоянно в зоне видимости какой-нибудь здоровенный трактор, но все же видимость свободы…

— Ты сегодня же с отцом встречаешься? — спрашиваю я у Ваньки уже в машине.

— Не, завтра, — небрежно роняет он, — говорил, на стрельбище поедем… С тобой, Валек?

— Нет, — басит монстр с нежным и романтичным даже именем Валентин, — Ар подскочит…

— О! Хорошо!

Ванька улыбается, предвкушая завтрашний день, а я смотрю на него и тоже улыбаюсь. Как мало ребенку надо для счастья.

Тишина, спокойствие, надежность… И чтоб с ним говорили.

Смотрю в окно, вспоминая с удивлением недавний май и себя, совершенно другую…

За последний месяц, что мы с Ванькой живем вместе, я как-то перестала себя воспринимать в отвязке от него. Это не значит, что я живу только его проблемами, нет. Просто как-то так получается, что у нас все общее: заботы, вопросы, интересы даже.

Ванька стал спокойней, мягче, перестал воспринимать отца врагом, и я этому искренне рада. Хотя и до теплых отношений далековато, скорее, вооруженный нейтралитет. Но и это несомненный прогресс.

Какие бы ни были у нас с Хазаровым отношения, он все же Ванькина родня… А родной человек — это важно. За этот месяц Ванька еще два раза навещал маму в наркологии, я думаю, что Хазаров был против, но машину регулярно присылал. Это тоже одно из выставленных им условий: ездить только на том транспорте, что предоставляет он. Я не оспаривала ни один из пунктов, на самом деле, до такой степени обрадовалась тому, что Ванька будет со мной.

И сейчас, конечно, напрягает, что Хазаров всегда в курсе наших передвижений, но, с другой стороны… Он в любом случае был бы в курсе… Он всегда в курсе всего.

И это пугает.

Иваныч выглядит бодро. От травм он полностью оправился, и сейчас с удовольствием хозяйничает у себя в доме и в огороде. Пошла малина, и мы с Ванькой объедаемся ею.

Ванька, по-свойски сунув старику руку, тут же исчезает в кустах малины.

А мы идем к дому.

Иваныч угощает смородиновым чаем, садится напротив, смотрит на меня.

Пью, прикусываю печеньем, опять пью. В итоге, не выдерживаю первой:

— Ну что?

— Поправилась малясь…

— В отпуске потому что… Не ношусь, как бешеная…

— А чего это тебя отпустили? Ты ж только месяц с небольшим отработала?

— За свой счет. Пока с Ванькой все не устаканится…

— Устаканилось? В школу его в какую определила?

— Ко мне поближе, гимназия.

— И взяли?

Пожимаю плечами. Конечно, взяли… Даже ковровую дорожку расстелили. Думаю, что нехилый взнос в фонд школы от одного не-анонима очень этому поспособствовал…

Я, опять же, не стала возникать. Ванька не сирота, почему его отец не может помогать ему? Главное, чтоб не показывался на горизонте чаще обозначенного в документах времени… Хотя, если так дальше пойдет, то, может, Ванька будет не против, чтоб и чаще…

Хазаров, неожиданно проявив несвойственную ему гибкость, на встречах с Ванькой не молчит и не строит из себя ледяного великана, а устраивает сыну незабываемые впечатления. Они уже на соревнованиях по боксу были, на спидвей ездили, и Ванька притащил кепку, подписанную каким-то крутым драйвером, и на плавание в загородный клуб с горками водными. И вот теперь на стрельбище. Не знаю, насколько это верный подход, есть ощущение, что Хазаров просто не стремится оставаться с Ванькой один на один… Но, с другой стороны, у мальчика впервые в жизни столько разнообразных впечатлений. Ему надо, ему полезно.

— А с тобой он как?

— Кто? Ванька? Хорошо… Не ссоримся…

— Нет, Тагир как?

— Никак…

Старик испытующе смотрит на меня, потом спрашивает:

— А чего никак? Он знает?

— Прекрати.

— Дочка… Он не тот человек, который так легко все спустит…

— Мне плевать.

— Не надо с ним так…

— Со мной так не надо! — неожиданно завожусь я, — думаешь, мне есть дело до него? Никакого! Если б он не был отцом Ваньки, я бы даже и не заговорила с ним!

— Но теперь-то придется…

— Постараюсь ограничить.

— Дочка… Я понимаю, он виноват… И прощения ему быть не может, мерзавцу такому… Но вы теперь связаны. А скоро еще крепче связь будет…

— Нет.

— Дочка… Не шути с ним… Лучше сама скажи…

— Иваныч, еще слово про него, и я уеду. И больше никогда не приеду.

— Ох, и резкая ты стала…

— Учителя хорошие были.

Больше мы на эту тему не говорим. Я ем малину, пью чай с печеньем, а через два часа мы едем уже обратно. Ванька, объевшийся малиной до легкой осоловелости, лениво разглядывает виды из окна, а я думаю над словами Иваныча.

Он прав, конечно. Я просто прячу голову в песок, эгоистично надеясь, что все обойдется… Ага, рассосется…

Оттягиваю, как могу.

Понимаю, что ни к чему хорошему это не приведет, но прошедший месяц с Ванькой был настолько теплым, настолько спокойным и живым, что не хочется все разрушать… А я непременно разрушу.

Я смотрю на профиль Ваньки, моего чужого ребенка, неожиданно, за совсем короткий срок, ставшего родным, и думаю, что никогда за всю мою жизнь, исключая детство в доме бабушки и дедушки, я не была настолько счастлива.

До встречи с Ванькой я жила и не понимала, насколько бессмысленная у меня жизнь. Насколько слаба и нелепа моя позиция “хата с краю”, насколько пусто вокруг меня…

Так бывает, когда человек с рождения слепой и просто не знает, что есть на свете цвета, и считает себя вполне полноценным и счастливым… А потом ему делают операцию, и он прозревает… И мир вокруг наполняется красками.

Вот и у меня мир наполнен сейчас красками, и мне странно вспоминать себя, ту, майскую усталую замотанную женщину, считавшую, что у нее все хорошо…

Где-то далеко она, потерявшая в борьбе за выживание что-то важное, какую-то еще одну часть себя, ту, что чище, что легче. Ту, что умеет различать краски…

Ванька мне это все открыл одним своим присутствием. Надо же, как бывает…

У меня нет розовых очков, я понимаю, что дальше будут сложности. И сам Ванька не особенно простой парень, и его отец тоже…

Но я справлюсь.

Хотя бы ради сохранения вот этого ощущения покоя и счастья внутри нашего маленького мира.

Мы тормозим у дома, Ванька выскакивает первым, придерживает мне дверь… И вдруг замирает, смотрит поверх моей головы:

— Чего ему от тебя надо?

Я поворачиваюсь и вижу машину Хазарова, ту самую, личную, которую он частенько водит сам.

Стекло со стороны водителя опущено, и Хазаров, в солнечных очках, сидит и смотрит на нас с Ванькой. Но из машины не выходит.

— Не знаю, о чем ты, — отвечаю я растерянно.

— Все ты знаешь. — щурится Ванька зло, — это его машина. Вы все-таки спите опять?

— Ваня!

— Что Ваня? Ты мне обещала.

— Обещала.

— И нарушаешь. Опять.

— Ваня!

— Что Ваня?

— Ты не думаешь… Что он может приезжать к тебе?

— Ко мне он по-другому ездит. Скейт подарил прямо на площадке вчера…

— А ты мне не говорил…

— А чего говорить? Я не взял. Нахер его. В неположенное время приперся. И со скейтом своим…

— Ваня, не надо так. Он твой отец…

— Не важно. Он просто хочет, чтоб все принадлежало ему. И я, и ты.

— Ну, это вряд ли…

— Знаешь же, что не оставит в покое… Захочет забрать к себе… Не зря же так кружит…

— Подойдешь? — спрашиваю я, пытаясь вывести все в позитив.

— Вот еще! — дерагет он плечом, — у нас на завтра стрела.

— Ваня!

— Ну а чего? И вообще… Какого он тут сидит? Пялится? На тебя.

— На тебя, Вань. Я ему зачем?

— На меня он завтра посмотрит, а вот на тебя… Он уже в который раз приезжает так… Мне не нравится. — Ванька ревниво закрывает меня от взгляда Хазарова, — если ты с ним не спишь, то нечего ему тут ездить, пялиться…

— Да я думаю, что он просто соскучился… Хочет с тобой поговорить… — бормочу я примирительно, подталкивая Ваньку к двери подъезда и стараясь не смотреть в сторону Хазарова, действительно в последнее время зачастившего приезжать и стоять у подъезда. Я не говорила Ваньке, что пару раз его машину и по ночам тут видела… Это все отдает трешем и безумием, но идти и выяснять, что происходит, я не собираюсь.

Хочется Хазарову сталкерить за сыном, пусть. Его дело…

Невольно кладу руку на живот и вздыхаю.

Жаль только, что недолго продлится это наше с Ванькой безвременье… И скоро придется что-то решать, разговаривать с Хазаровым. И, желательно, сделать это до того момента, когда живот уже будет заметен…

___________________________

Мама, расскажи мне о любви

Сказку расскажи, не надо правду

Как цветут весенние цветы

И улыбки, и слова, и взгляды

Мама, расскажи, о чем мечтать

так, чтоб задохнуться от восторга

чтоб не думать и не вспоминать

и себя не знать предметом торга

Мама, расскажи, как дальше жить,

чтоб легко, чтоб весело и пьяно…

Чтоб влюбиться и не разлюбить…

И чтоб никогда не плакать, мама!

19.05.2023

_______________________________

Мои хорошие, это финал истории. Кака я и говорила, здесь ХЭ такой, каким вижу его я, а на данном этапе я вижу его именно таким.

История изначально задумывалась не о любви, верней, не о любви мужчины к женщине... И, мне кажется, что у меня все получилось.

Аня и Ванька, пройдя через испытания, разлуку, слезы и боль, все же остались вместе, и это, на мой взгляд, самое главное.

А что будет дальше с героями, оставляю на ваше усмотрение, на вашу фантазию. А те, кто не хочет фантазировать, велкам в следующую книгу цикла "Чужие люди"

ЗА ЕГО СПИНОЙ

Это история Ара и Ляли, она непростая и динамичная, и в ней мы, конечно же, встретим Аню, Ваньку и Хазара.

Спасибо, что вы были со мной, мои хорошие!

И помните, я пишу для вас!

Я люблю вас!

Content

Мария Зайцева
Чужой ребенок

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Глава 55

Глава 56

Глава 57

Глава 58

Глава 59

Глава 60

Глава 61

Глава 62

Глава 63

Глава 64

Глава 65

Глава 66

Глава 67

Эпилог