Николай Кетов

Без слов

Глава 1. Пробуждение

Боль. Боль – это всего лишь напоминание организма о том, что последствия вызваны неправильной последовательностью действий. С помощью боли настоящих секретов не узнать. Это они поняли достаточно быстро, и поэтому физические пытки мне не грозят. Но своих планов узнать о том, что мне неизвестно, они не оставят.

Лёгкий толчок означает, что капсулу со мной отправляют в очередное путешествие.

Жидкая тьма окружает и обволакивает. Никаких звуков и никаких зрительных раздражителей: что глаза открыты, что закрыты. Никакого дуновения ветра. Вся окружающая обстановка, если таковой её можно назвать, равна температуре тела, а потому совершенно не ощущается.

В такой ситуации недолго и до галлюцинаций, как в камере сенсорной депривации. Но только моя камера, мой саркофаг летает с ужасающей скоростью. Точной скорости я не знаю, но думаю, что около 30-40 махов. Обывателю цифры скорости, равные 35-50 тысячам километров в час, кажутся недостижимой фантастикой из каких-нибудь звёздных войн или наследия капитана Шепарда.

Большинство людей уверено, что эта скорость выше способностей человеческого организма. На самом деле это не так. Для человека играет роль не сама скорость, а ускорение.

Представьте себе обычное куриное яйцо, которое вы положили в обычную трёхлитровую банку. Если вы резко тронетесь на машине, то яйцо просто размажет о стенку банки…

Ох, как же я давно не ел простой чертовой яичницы! Проклятый плен сведёт меня с ума.

А вот если же вы наполните ведро с яйцом водой и совершите такой же манёвр, то яйцо уцелеет. Конечно, вы расплещете воду, если не удосужитесь закрыть банку. Вы можете закрытую банку с водой опустить в ёмкость большего объёма, и тогда нагрузка, которой подвергается яйцо, будет еще меньше.

Тут схема примерно такая же. Правда, в рассоле плаваю только я. А вот моя капсула уже плавает не в жидкости. Окружающие её магниты возбуждаются в зависимости от вектора ускорения и гасят этот импульс. Если попробовать поднести два однополярно заряженных магнита друг к другу, то сначала это действие будет простым, но с сокращением расстояния влияние их полей будет всё сильнее, и придётся прилагать всё больше усилий.

Еще один лёгкий толчок означает, что мы вошли обратно в атмосферу Земли. Конечно, можно путешествовать как угодно и где угодно, но гиперзвуковые перемещения рядом с поверхностью, во-первых, вызывают много шума, а во-вторых, стоят просто охрененных денег.

А я хоть и ценная персона, но переплачивать никто не станет.

Резкий свет ослепляет, и надевание маски – цирковой атрибут. Теряя счёт времени, во тьме любой, даже самый тусклый свет, ты воспринимаешь ярким.

Маска, тряпичный мешок намокает, когда заводят в зону дезинфекции. Достаточно унизительная процедура, когда ведут, как машину, по конвейеру и в тебя бьют резкие струи воды, моющего средства и опять воды. Даже сушат тебя тепловой пушкой, не давая полотенца, но хотя бы накидывают халат.

Но даже в таком «душе» есть что-то приятное. Именно эти раздражители, ощущение тёплого и холодного и дают ощущение себя. А находясь в саркофаге, словно растворяешься. Не в буквальном смысле. Психика перестает ощущать себя отдельно от окружающего мира. Всё единой температуры. Никаких острых углов. Никакого света. Только ты и твои мысли.

Сейчас уже через ткань мешка на голове, который не просто влажный, а сырой, можно что-то разглядеть. Обрывки помещения.

Вода стекает с «маски» на халат. Кожа покрывается мурашками.

Как же я скучаю по дождю! Я всегда любил дождь. А уж после того как меня поймали, дождь стал моим маяком и символом надежды. Не знаю, удастся ли мне когда-нибудь вернуться, но больше всего я хочу пройтись под дождём и ощутить на себе его капли. Всё равно: будет это тёплый летний дождь или холодный осенний с запахом преющей листвы; будет он блестеть в свете фонарей или вырываться из туманного утра. Вот бы прогуляться по знакомым местам, встретить друзей.

– Ну, сегодня ты у меня заговоришь! – срывая с меня маску, кричит на ухо какой-то лысый, в синей рубашке с закатанными рукавами и брюках.

Конечно, я не заговорю. От меня этого и не требуется. Усаживая меня на стул и пристегивая руки и ноги наручниками, надевают на голову шлем с электродами для считывания мыслей.

Он ходит кругами. Часто стоит за спиной.

Ничего необычного, я не препираюсь. Просто у меня нет языка. Можно назвать это «производственной травмой». Так что без данного устройства диалог не получится.

Возбуждение определенных отделов мозга при помощи уже изученного алгоритма позволяют нейросети визуализировать образы, которые человек воспроизводит у себя в голове. Если работа с образами достаточно сложная и ресурсоёмкая, то со словами всё проще.

И составить предложение машина может без ошибок. Но и в работе с образами прогресс не стоит на месте, правда, алгоритмы уникальны для каждого человека. Но я уже не в первый раз в таких гостях, так что она меня «неплохо понимает».

Конечно, те, кто ведет мой очередной допрос, и те, кто их курирует, отличаются.

Лысый, от которого пахнет сервелатом, дешёвым кофе и сигаретами, вряд ли понимает, что такое machine learning. А вот те, кто следит по камерам и прослушивает наши диалоги, явно понимают и говорят лысому с наушником в ухе что делать и что мне говорить. Но о том, что я считаю его полным кретином, они ему не скажут, а сами посмеются.

Наблюдать на своём опыте как обучается машина – восхитительно. Наверное, нечто подобное испытывают родители, когда их дети делают первые шаги.

Если бы мне удалось отсюда выбраться, то я бы хотел завести себе настоящих детей…

Почему я говорю настоящих? Потому что эта машина, точнее алгоритм, настроенный под меня, есть по сути моё продолжение. Ведь я её учу понимать меня. Нет, я не имею такой цели и такого желания, но это происходит само собой.

Представьте, что вы просите человека нарисовать какую-нибудь картину, например, дом. А он рисует каракули. И вы начинаете ему поэтапно объяснять, что такое дом, какие дома бывают, а потом говорите о том, какой конкретно вы хотите дом увидеть на изображении, сколько в нём этажей, окон и так далее.

С машиной всё происходит примерно так же. Но только без слов. Я представляю что-то, она это пытается визуализировать, выдавая различные комбинации. Если образ того, что я представляю, соответствует тому, что она выдает на экране, то я получаю удовольствие, расслабляюсь. Нет, это не моя команда, это – естественная реакция организма. По-другому просто не бывает.

Со словами всё так же, но проще в разы. Как если вы знакомитесь с иностранцем, первое, что вы изучаете, – ты – я, хорошо – плохо, дать – взять, а дальше уже идут все остальные надстройки. Это проще, чем кажется. Люди всегда могут найти общий язык.

– Ну ладно. Чего ты так? – обращается к лысому второй, который тихо всё это время стоял за спиной и сейчас вышел вперёд, чтобы я его видел. В черной водолазке, с укладкой на правый бок, лет тридцати-тридцати пяти. На руке кольцо. Хотя всё это может быть бутафорией.

– Он знает, что нам нужны сведения! Нам известно, что он ценный сотрудник предприятия ЗАСЛОН. И он знает, что ему придётся с нами поделиться хотя бы какими-то сведениями. Так ведь? – опять пахнул в лицо своим сигаретно-сервелатным запахом. Только теперь еще уловились какие-то чесночные нотки. Возможно, всё это попытка скрыть вчерашний перегар. Если это продуманная форма психологического насилия, то тут гражданам пять баллов.

– Может, он сначала перекусит, а потом продолжим? – говорит второй, и в помещение вносят омлет и сладкий, дымящийся чай. То, что чай сладкий, можно почувствовать по аромату. Не верите? Попробуйте месяц питаться уколами. Главное, чтобы желудок выдержал.

Первый брезгливо отстегивает правую руку от ручки стула.

На тарелке заботливо красуется таблетка. Очевидно, какой-то пищеварительный фермент. Боятся, что меня будут травить. Не стоит. Слишком моя жизнь дорога. Не знаю, сколько они людей положили, чтобы меня похитить или, как говорят деловые люди, «сколько ресурсов было инвестировано». Да, именно через такую призму они видят мир.

Но, пока у меня есть омлет из трёх яиц, я счастлив. Слюны выделяется столько, что она гасит вкус еды, и только несколько глотков обжигающего сладкого чая приводят организм в порядок.

Не только травить меня, но и давать «сыворотку правды» мне никто не будет. Именно по той причине, что им нужна правда. А под всякими «сыворотками» человек становится не только более разговорчивый, но также и начинает галлюцинировать. Нет, не в плане розовых пони или космодесантников в подвале. Человек превращается в того самого «пьяного друга», которому очень важно поговорить всё равно с кем и всё равно о чём. Его мысли скачут. Да, он говорит правду, но это представляет из себя полный бред.

– Давай ты не будешь тратить наше время, а мы твоё? – постучал лысый по столу пальцами и сел напротив, закинув ногу на ногу.

Второй аккуратно поднял стул (не отодвинул, чтобы не скрипеть ножками о пол) и присел по диагонали.

Эта игра в «плохой-хороший полицейский» такая глупая. Тут видно, что никакие они не полицейские. А вообще про эту игру известно, что полицейский никогда не бывает хорошим. Они никогда не бывают на твоей стороне. И как бы он ни выглядел, как бы ни относился к тебе, цель у него одна и ровно такая же, как и у его напарника.

– Вы думаете, что мы сейчас на Земле? – спрашивает второй.

Ха-ха, всё-таки он мне больше нравится. Ничего не могу с собой поделать.

Их задача – с какой бы они стороны не пытались заходить, провоцировать меня на определенные размышления.

Слова можно не произнести (без языка это чертовски просто, должен вам сказать), а вот не думать мысли не получается.

И, да, я уверен, что мы на Земле. Могу даже пойти чуть дальше: несмотря на то, что данные граждане говорят на чисто русском языке (как и те, кто был до них), понятно, что давно я уже не в России и даже не Европе.

Яичница была великолепная, но желтки… Их размер гораздо меньше того, к которому привыкли мы. Меня не часто угощают какой-то едой, и это можно считать праздником. Но я прекрасно помню, что в некоторых странах (например, в США), чтобы яйца были удобоваримого размера, нужно брать «Extra Large», ведь несмотря на громкое заявление это будет как наши С1. Иначе получите вообще перепелиный размер.

Но для людей это привычный размер, это их не смутило. Меня также не смущает, что русскоговорящие работают на представителей другой страны. Это совершенно обычное явление.

Мы в очередном помещении без окон. У этого может быть два смысла: чтобы я не определил, какое время суток сейчас, и чтобы не понял, в какой части света мы находимся.

Но уже век назад один американский китаец (выгнанный по недоразумению бюрократов из Америки к огромному сожалению Америки), помимо того, что проектировал гиперзвуковые пассажирские самолеты и космические корабли, так же создал очень интересный способ навигации в воздухе.

Цянь Сюэссэнь действительно часто посещал наше предприятие, пока был жив. Всё-таки Китай, в который он был депортирован после американской «охоты на ведьм» (ищущей и находящей коммунизм даже там, где его нет), был весьма близок с СССР, и, как следствие, с Россией. Так что американские крючкотворцы того времени сами своими «капиталистическими лапами» толкнули учёного в сторону «Красного Востока».

Это ни для кого не секрет, но после второй мировой войны, когда все страны-победители начинали быстро развиваться, Китай только вставал на рельсы индустриализации и остро нуждался не только в производственных мощностях, но и в специалистах. А у нас специалистов страна готовила в промышленных масштабах.

Вот так с подачи одного КБ ЗАСЛОН в Китае было образовано предприятие «Красный Восток». Это особенно забавно в контексте шуток про коммунистов. И уж так вышло, что господин Сюэсэнь, будучи гениальным учёным, приезжал к нам в (тогда еще) Ленинград не как специалист и профессор, а как рекрутер. После того, как в НАСА (несмотря на бюрократию) смог организовать лабораторию реактивного движения в 40-ые годы прошлого века, сформировать какой-то новый отдел для своего родного предприятия ему было на раз-два.

Но его не стало в возрасте девяносто семи лет. Он до последнего приезжал к нам, иногда даже просто без повода. Всегда шутил. И всегда привозил с собой горько-сладкую китайскую водку – байцзю. Хотя, конечно, с научной точки зрения это вовсе не водка, а дистиллят.

К чему эти мысли, эти воспоминания? Господин Сюэсэнь во время визитов очень любил ездить на охоту. При этом он не сколько охотился, сколько бродил по лесу, слушал и смотрел.

При этом, правда, выглядел весьма забавно: пожилой, добродушный, круглолицый, но худощавый китаец, скачущий по кочкам в безразмерных сапогах. Со своими сапогами он, ясное дело, из Китая не летал, а тут у всех размер ноги был больше.

Он и у себя в Шанхае любил природу. Любил её и когда только обучался в Калифорнийском технологическом институте у не менее знаменитого человека в области аэродинамики Теодора фон Кармана, с которым они много гуляли по лесам, которые там почему-то зовутся парками.

Больше всего господина Сюэсэня восхищали птицы. Он их любил и в шутку называл «магнитолётами». Дело в том, что птицы хоть и ориентируются на солнце и звёзды при выборе направления, основой их «навигации» являются невидимые ориентиры. Птицы ощущают магнитное поле земли.

Сначала коллеги предполагали, что у птиц есть какой-то орган для восприятия магнитных полей. Потому как умение птиц ориентироваться по этим полям является научно подтвержденным фактом. Птицы лучше всего чувствуют, реагируют на магнитное поле, величина которого равна магнитному полю Земли, что позволительно назвать 0.5 Эрстед.

В периоды геомагнитных бурь птицы часто сбиваются с маршрута, а в радиусе сильных радиопередатчиков часто летают в беспорядке. Хотя можно и просто к спине птицы привязать ферромагнитную пластинку, и тогда, не имея других ориентиров (типа солнца и звёзд), она собьётся с пути. В то время как если ей привязать такого же веса и размера нейтральную пластинку (например, латунную), то птица без проблем при отсутствии ориентиров найдет свой путь.

Изучение птиц подтолкнуло к изучению магниточувствительных белков, которые и отвечают за магниторецепцию…

– А если поле просто искусственно изменили, чтобы ввести в заблуждение? – смотря в стену, произнёс лысый. Он явно не понимал слов, которые произносит, и просто повторял то, что ему диктовали по наушнику.

– Да, а что если это такой эксперимент над вами? – спросил второй. – Вам создают искусственные условия, вы принимаете их за чистую монету.

– Может ли это быть симуляцИей? – произнёс лысый, поставив ударение, как врачи старой закалки, говорящие манИя. Эта роль умников явно была не для этих двух и уж тем более не для лысого.

Возможно, они перепутали роли.

Это смешно. Потому что я хоть и прикован, но моими словами никто не управляет. И ваша жизнь гораздо больше похожа на кукольный театр и на симуляцию, чем моя.

Щелчок шприца рядом с ухом и болезненный укол в шею. Как будто ущипнули…

Глава 2. Дождь

Начало осознания означает, что скоро новый допрос. А старый завершился как всегда подлым усыплением. Узнали, что хотели, или наоборот не узнали. И всё. А может испугались, что я что-то прознаю?

Может решили меня изучить, не птица ли я? А то вдруг я сейчас на них навлеку беду! Какие-нибудь сигналы в космос начну посылать или что-то еще.

Но самое смешное, что они и вправду в симуляции. И эта пара болванчиков, и те, кто ими управляет. Вернее, говорят, что говорить. Я до сих пор не знаю, почему не могут общаться со мной напрямую. Зачем эти посредники. Могли бы стоять в масках, за спиной или держать в маске меня.

Но теперь ясен один очень важный момент. И его никак не выкинуть из головы.

Ведь им всё равно, как я выгляжу и что у меня с лицом. Они не смотрят на мимику, им не нужно слушать мой голос. Они читают мои мысли. Это мы все знали.

Но теперь я знаю, что они читают мои мысли и без электродов на голове. Даже в капсуле, вот прямо сейчас. Но я ничего не стесняюсь – я ничего противозаконного не думаю. Мои мысли чисты и прямы. Читайте, тратьте своё время. Вы меня за кого-то приняли.

Возможно, вам самим неприятно признавать ошибку. Ведь на меня потрачена куча денег, и когда я окажусь пустышкой, все эти инвестиции будут умножены на ноль.

После того, как я убедился в том, что электроды на голове просто бижутерия, может мне не будут их надевать? Там гель, с которым они лепят, очень чешется, пока не засну. А почесаться, будучи прикованным, нельзя.

Вот сейчас могу к себе спокойно прикоснуться в этой жидкой тьме. Да, она не ощущается как иное. Только слегка сковывает движения. Но самую малость.

Но она не склизкая, как гель или как куриный желток.

Хех, желток. На этом я вас и поймал, признаю. Захотел яичницу – получил яичницу.

Я, возможно, и не планировал такой проверки, но раз событие произошло, то сопоставить его с мыслями и обнаружить возможную связь труда не составляет.

А связь тут может быть только одна. Либо мне что-то вживили, либо меня сканируют чем-то более мощным. Например, всей этой капсулой. Но шрамов я не ощущаю. Повреждений кожного покрова нет.

Хотя могли чипировать как многих военных – через пищевод. Слизистая достаточно быстро заживает, а микрооперация проводится во сне, во время контузии, некоторые даже говорят, что можно во время еды. Сам чип – это миллиметровый шарик, который ничему не мешает и практически нигде не «отсвечивает». Конечно, те, кто знает где искать, его быстро найдут и запеленгуют.

Только вот дело в том, что этот шарик разве что и годится для того, чтобы отслеживать чипированного. Но никак не собирать внутреннюю информацию. Не говоря уже о том, чтобы её обрабатывать. Хотя, обрабатывать, конечно, проще на каком-нибудь облачном сервере.

Может и технологии не стоят на месте, и мне могли бы всадить чип не такого маленького размера, но почему-то я всё равно думаю, что меня просто сканируют определенным образом. А ничего мне не вживляли.

Легкий толчок. Маска на голове. Моющие процедуры, которые на этот раз показались менее унизительными. Халат.

– Добрый день! – мужчина сорока-сорока пяти лет с аккуратной бородкой и в пиджаке без галстука сидит напротив.

В этот раз я сижу мягком кожаном кресле. Это очень приятно – ощущать материал. Кожа нагревается. Можно провести ногтем. И я без наручников.

– Вы абсолютно правы и по поводу кретинов, которые с Вами работали, – говорит мужчина с бородкой. «Психолог», как я его для себя прозвал. Он улыбается, когда я думаю это, – и по поводу сканирования.

– Я вот решил посмотреть на Вас вживую, а не через камеры. Потому что действительно думаю, что угрозы от Вас исходить не может. Не понимаю лицемеров, которые трясутся. Если хочешь пообщаться с человеком – идёшь и общаешься. А нет – так не занимаешь время!

Приятно видеть человека, который может называть вещи своими именами, а не играет роли и не называет вещи теми именами, которые ему диктуют через наушник.

Он сам сидит в таком же кожаном кресле. Они не новые, но протёртостей нет – за материалом ухаживают.

– Чай? Кофе? Меня можете именовать Андреем, – покрутив указательным пальцем у головы, продолжает. – Долго думал, какой глагол употребить: «звать» не совсем подходит, наверное, нужно было «называть», а то какое-то слишком устаревшее, – улыбается он.

Да, пожалуй, кофе был бы неплох. Чёрный, без сахара.

В помещении столько всего, что голова идёт кругом. Обычно встречи проходят там, где стулья и столы. Какие-то люди, куча камер. Какие-то камеры стоят на штативах, а какие-то свисают с потолка.

А тут рядом с ним стол, тумба. Под ногами ковер.

Посмотрев на свои босые ноги, понимаю, что кто-то во время моего «сна» стрижёт мне ногти, иначе они бы отросли в неясно что. Но фактура ковра очень приятная. Нет, ковер при этом самый обычный. Просто мне так непривычно чувствовать что-то кроме холодного пола, по которому меня ведут на «разговоры». И ведут меня только «на». Потому что «с» разговоров меня несут, волокут и не знаю, что еще делают.

Как приятно отвлечься на ощущения. Это так важно и так незабываемо. В мире, где вокруг все чего-то хотят от тебя. Используют или пытаются это сделать, ты теряешь себя.

А сейчас, в этот момент затишья от пыток и допросов, можно чуточку пожить.

Да, пытки не включают физические истязания, но существовать как хомяк, крутящий колесо сансары, совершенно не хочется. Тем более что и колесо сансары чужое.

Говорят, что мы оцениваем себя исходя из оценки окружающих. Помимо этого, мы и ощущаем себя исходя из окружающей среды.

Трогая мягкие ворсинки ковра или деревянный стол, я ощущаю разницу и ощущаю возможности своего тела. Только в сравнении «мягкое – твердое», «холодное – горячее», «тупое – острое» можно проживать момент и чувствовать себя отдельным, индивидуальным, если так можно сказать.

– Вы можете встать и походить. В комнате для Вас запретов нет. За пределы уж нельзя, – улыбается и пожимает плечами Андрей.

Как непривычно вставать самому. Когда тебя не тащат на своих плечах.

Да, мышцы ослабли. Немудрено. Столько времени плавать в этой жиже без физической активности.

Даже слегка пошатывает, как при болезни. Как в детстве, когда лет в 5-6 переболеешь ветрянкой, сидишь дома, разукрашенный зеленкой, а потом впервые спустя пару недель выходишь погулять во двор. И тебя буквально ветром шатает от слабости.

Да, сейчас я не в бутафорском кабинете. И сервант, и какие-то коробки, и пыль в углу под дверью также говорят об этом.

Приятно, приятно увидеть пыль. И смешно от этой мысли.

Шкаф. Книжный шкаф!

Обернувшись на Андрея, вижу, как он разрешающе кивает.

Беру первую попавшуюся книгу с уже пожелтевшей обложкой «Не место для людей» и вдыхаю этот чудесный аромат.

Кто-то любит запах свежих книг и книгопечатной краски, хруст переплёта. А я люблю слегка обветшалые, пожелтевшие, будто бы источенные листы, которые более шершавы на ощупь. Беря такую книгу «в возрасте», относишься к ней с большим уважением – сколько смыслов она смогла передать людям. И, конечно, заранее знаешь, что нужно быть вежливым, чтобы и после тебя она помогла людям.

За спиной щелкнула дверь. Стараясь не смотреть в мою сторону, пряча глаза в пол от мужчины, припавшего носом к книге, прошёл молодой парень, поставил чашку с кофе на стол и оперативно удалился, захлопнув дверь. Никаких щелчков не было. Неужели не заперто?

Струящийся аромат кофе быстро наполнил помещение и заставил отложить книгу.

А почему он меня не спрашивает?

Глупый вопрос. Но понимаю только после того, как задал. Он не сидит в тишине. Я ведь думаю, а он за этим наблюдает.

– Ну уж извините, – рассмеялся Андрей. – Я закурю, – достал он пепельницу и зажигалку.

Никогда не любил запах сигарет, но, когда живешь без запахов, и он приятен для контраста. Вот у меня в руках чашка источает сладковатый мягкий запах, который ласкает что-то внутри, и хочется сделать вдох поглубже.

– Если бы Вы могли читать мысли, разве Вы бы этим не воспользовались? –продолжил он. – Я просто даю Вам побыть собой. Ощутить себя, не вмешиваюсь.

– Те, кто требует, обычно не получают. А уж те, кто приказывает кому-то требовать, не получают тем более. Это я про прошлых… про тех, кто Вас пытался расколоть.

А это разве не Ваши коллеги? – нахмуриваюсь.

– Для меня они такие же коллеги, как и для Вас. И те, кто сидел в зале, и те, кто нанимал их. Вы ведь уже наверняка поняли, что Вас таскают по свету и ищут, к чему бы Вы могли быть причастны. Потому что существует уверенность, что Вы обладаете какими-то чрезвычайными знаниями.

И какими такими знаниями я обладаю? Очень интересно.

– То, что знания не общие – это факт. И то, что Вы их умело скрываете, пряча свои мысли, – это тоже факт. Не зря Вы играли важную роль на предприятии ЗАСЛОН. Вы буквально не думаете о том, о чём не нужно. То есть Вы в прямом смысле можете не думать «О розовом слоне». Я поэтому и улыбнулся, когда в начале Вы мысленно обозвали меня психологом.

– И я в этот момент ощутил нечто общее между нами. Нет, предполагал-то я и раньше. А после этого ярлыка в свой адрес стал почти уверен. Большинство, взглянув на меня, сказало бы, что у меня образ «психиатра», а Вы назвали именно «психологом». Такое разделение не свойственно людям за рамками профессии. Поэтому, если Вы поделитесь со мной своими наработками в рамках социальной инженерии или психологии, я буду рад общаться с Вами как коллега. Пусть, возможно, и менее опытный, чем Вы. Но более свободный, – усмехнулся Андрей.

В этом смешке не было надругательства. Это было действительно смешно. Но главное – честно. Он не пытается выставить себя «хорошим» или меня «равным». Он прямо говорит о моем месте.

Странно, но захотелось лимона. Желудок, конечно, будет не рад. Но во рту хочется ощутить эту кислоту.

Что это?! Жалюзи? Окно?

– Да, можете открыть, – туша сигарету, сказал Андрей, сменив ногу.

Сделав еще глоток, который обжёг губы, поставил чашку на стол. Я и хотел ощутить эту боль, от которой потом нужно будет отплевываться, обкусывая кожу.

Каждый шаг дается с трудом. Но не от усталости, а от волнения. Я уже и забыл, что такое окна. А может это всё иллюзия, и там, за жалюзи, ничего нет? Просто стена. Или зеркало гезелла?

Наверное, так чувствуют себя молодые люди, когда готовятся пригласить девушку, которая им нравится на свидание. А я, дурак, боюсь нажать на кнопку и поднять жалюзи. Палец дрожит. Вроде понимаю, что ничего плохого там быть не может (хуже плена точно ничего не будет), а значит там что-то хорошее и прекрасное.

И если раньше приглашение на свидание тоже предполагало слова, то сейчас точно так же беззвучно. Требуется лишь набраться смелости и нажать на кнопку, чтобы отправить сообщение.

Еще потеть не хватало начать!

Кнопка с щелчком поддается, и механизм моментально засасывает жалюзи в короб.

Передо мной настоящее окно. А за тройными звукоизолирующими стеклопакетами на поверхность бесшумно налипают и стекают капли воды. Одни бегут по уже проторенными другими дорожками.

Рука тянется к ручке. Ведь за окном сад, яблони, подпираемые специальными палками, цветы, лестница, трава. Оборачиваюсь.

– Открыть можете, – говорит Андрей.

Иногда, проглотив слюну, ты ощущаешь, что комок в горле никуда не девается, а будто стоит. А я стою как ковбой, ухватившийся за револьвер перед дуэлью.

Вспышка. Дёргаю ручку и тяну окно на себя, которое со звуком разлипающейся резиновой прокладки раскрывается.

Одновременно с потоком свежести и воздуха, полного разнообразных запахов, в помещение залетает звук грома от промелькнувшей пару секунд назад молнии.

Эту дуэль я выиграл, но я сражен.

Несколько капель залетает и падает на руку и на лицо. Это совсем другие капли. Не такие, как в душе. Они живые. Прекрасные и свободные.

Дождь прекрасен. Интересно, мечтает ли дождь стать морем? Быть рядом с миллиардом капель.

Земля по нему тоже соскучилась. И жадно испивает его, не давая лужицам образоваться на поверхности.

Сзади щелкнула дверь.

Запах при дожде особенный. Даже оборачиваться не хочется. На самом деле это не запах травы, как многие ошибочно думают. Это запах почвы. Капли выбивают различные флавоноиды своим падением из листьев и земли. И озон. Чудесный, насыщенный озон.

Это было чудесное приключение.

Не закрывая окна, возвращаюсь на кресло и обсасываю мякоть лимона, нарезанного дольками.

Жалко, что всё это иллюзия. Симуляция. Не в прямом смысле. Я не галлюцинирую. Просто заранее сяду, чтобы не удариться, когда меня решат выключить. То, что я смог походить и потрогать, – это прекрасно.

Прикосновение дождя и запах сада, близость свободы еще долго будут пульсировать в моём сознании.

Жаль, что это всё лишь «триггеры», чтобы спровоцировать меня на определенные размышления, вызывать ассоциативные цепочки, которые мыслями выведут на то, что им интересно.

Как же приятно было всё это время быть обманутым и верить в простое человеческое отношение… Пусть и рабское, но человеческое.

– В чём дело? – удивился Андрей.

Вроде я минуту назад был бодр и весел, восхищен, готов поглощать мир и делиться, а тут раз… Но причина есть.

Ведь после того, как я разгадываю смысла допроса, он завершается, потому что я адаптируюсь и не выдаю совсем никаких нужных реакций.

Поэтому прошлым своим, всё-таки «коллегам», скажите, что однополярные магниты существуют. И пусть они подумают, как их можно применить в аэродинамике.

– Что? Я не понимаю почему Вы так говорите. И зачем мне с кем-то связываться?

Лимон очень хороший. Кислый, прям рот сводит. Как я и хотел. И кофе хороший. Спасибо.

Только Вы вслух ни того, ни другого не заказывали.

Звук двери и щелчок шприца встречаю уже готовым с прикрытыми глазами.

Глава 3. Полёт

Наверное, можно сказать, достаточно приятный опыт в прошлый раз был. Жалко, что все так уверены, что со мной нельзя конструктивно работать. И все они пытаются меня обмануть, а когда допускают ошибку, то решают, что я не имею для них смысла, и выкидывают.

Будто мне очень бы нужно их обманывать. Не понимаю смысл этих допросов, это что – эксперимент надо мной, что я, как крыса, «смогу ли найти выход из лабиринта?», или наоборот испытание для этих дознавателей, «смогут ли они не совершить ошибки при допросе?».

И при этом никто еще ни разу не пытался выстроить какие-то долгосрочные отношения или завербовать. Каждый раз встреча, вопросы и всё.

К чему такая спешка и суета?

Тем более что, скорее всего, результата у них нет. Если всё-таки целью допроса не является эксперимент надо мной или окружающими.

Разве не разумнее было бы попробовать меня на какой-то продолжительный срок пробудить? Ведь каждая их попытка, в результате которой они меня «бракуют», на самом деле снижает моё доверие к ним и к последующим. Я всегда уже жду подвоха. Если их целью было научить меня сомневаться, не доверять и молчать даже в мыслях, то с этим они справились.

Но я думаю, что они просто профнепригодны. И каждый раз падают лицом в грязь. Разные. По разным причинам. В такую грязь, как эта жидкая тьма, которая меня окружает.

А этот «психолог» был и вправду весьма достоверным поначалу. Подобрал правильные триггеры, чтобы заставить меня ощущать. Точнее «дать возможность ощущать». Заставить или принудить к этому нельзя. И кто знает, куда бы меня это привело, если бы не досадная для него ошибка.

Никаких телефонов, часов и планшетов у него не было. А он делал заказ в точности с моими мыслями. То есть, либо мои мысли кто-то еще кроме него читает. Либо читали его мысли.

Хоть я на такое больше и не поведусь, но нужно признать, что подход его был гораздо эффективнее, чем «расскажи, и дам миллион» или «расскажи, иначе убью» и прочих методов.

Кто знает, что было бы, если бы я еще пару часов просидел в его кабинете, смотря на дождь и с радостью вздрагивая от молнии.

У всех них вне зависимости от их направлений одна цель – заставить меня рассказать о чём-то, поделиться с ними секретами, которыми, по их мнению, я обладаю.

В этом я просто уверен, ведь иначе зачем бы они стали меня держать?

Остановка. Мешок на голову. Душ. Халат. Коридор.

В этот раз действительно долгий. В то время как мои ноги шлепают по твёрдому полу, ботинки окружающих постукивают. Конвоиры идут красиво и чётко, их шаг размерен, будто в голове у каждого из них сидит маленький командир и руководит «Левой!», «Правой!».

А сам же командир вместе с кем-то идет рядом. Их походка даже звучит неопрятно, пошаркивает через несколько раз, что интересно. Одна нога стукает нормально, а другая нога раз в несколько шагов словно скользит по полу.

Скользит, судя по звуку пяткой. И пятка у обуви мягкая, какие-то кроссовки.

Когда нет зрения, вынужден развлекать себя визуализацией звуков. Кеды отличаются относительно твёрдой подошвой. У парадных туфель или ботинок пятка звучит жёстче. Вот у армейской обуви пятка всегда из жесткого материала.

Лифт куда-то везёт нас. Логично предположить, что сверху вниз, но по ощущениям наоборот. Не могу представить ситуацию, в которой это было бы возможно, и не могу представить, чем может быть вызвано искажение восприятия с такими эффектами.

Но если допустить, что это именно нарушение восприятия, то ощущение положения тела в пространстве локализовано где-то в мозжечке. Достаточно древняя, одна из наиболее древних структур мозга. С одной стороны, она наиболее надежна, с другой стороны, повреждения в ней сложнее всего устранить.

Мешок срывают с головы резким движением. Словно фокусник, выдергивающий скатерть из-под стоящих на столе предметов. Одновременно с этим отпускают руки конвоиры и отходят в стороны.

На ногах тяжело оставаться.

Еще тяжелее, потому что привыкающее пусть даже к тусклому свету зрение выцепляет масштабы окружающего.

Всё выглядит как в фантастическом фильме. Мы посреди огромного ангара, погруженного во тьму. Вокруг виднеются силуэты различной военной техники: тут и боевые машины, и танки, и вертолеты, и самолёты.

Отгрохать такой военный центр – задача непростая и недешевая.

Вокруг нас тихо и спокойно, а где-то вдали (чтобы понимать масштабы этого ангара) виднеются огни фонарей, у техники и слышатся голоса людей, которые переговариваются криками-командами, язык не разобрать.

Техника расставлена таким образом, чтобы запутать. Хотя, скорее, нас привели в место, где намешано всё подряд.

Вокруг техника всех стран, чтобы нельзя было понять, где мы находимся. Не сказать, чтобы техника была устаревшей и трофейной, но и не самая передовая.

Где-то вдалеке маленький тягач тянет большой истребитель за собой.

Не знаю, что за размеры этого ангара, но вдали видно, как в открывшиеся створки грузового лифта, озарившего светом пространство напротив, закатили три танка. Если средняя высота танка 3-5 метров, то высота лифта получается метров 9-15.

Из тьмы вышла пара людей и поставила стулья, которые скрипнули железными ножками по полу. Люди тут же удалились.

– Ну что же… – лысеющий мужчина лет пятидесяти в зеленом пиджаке прошёл рядом со мной и сел на стул напротив.

Он повертел кольцо на безымянном пальце правой руки, словно проверяя или настраивая его.

Выглядел он нехорошо. Полноват для своего роста. Лысеет. Плохо следит за своим здоровьем.

– Ну что ж… – опять начал он. – Я думаю, что Вы связаны с оружием. Поэтому вы здесь.

Это весьма неплохая идея с точки зрения триггеров – вокруг меня целый музей техники. И если мысль за что-либо уцепится, то легко будет по ней пройти и понять кто же я. Но, увы, знаю я про технику не так много.

– Но ведь на ЗАСЛОНЕ есть отделы, занимающиеся военными разработками?

Даже не знаю, как на это реагировать. У каждой хоть немного уважающей себя компании есть разные отделы. Есть и бухгалтерия, и отдел производства, и отдел разработок. А если компания серьезная, то отдел разработок занят не чем-то одним, а множеством проектов. Проекты нужны разным заказчикам. Если бы у вас был стекольный завод, то, наверное, окна бы у вас покупали в основном гражданские лица, а вот линзы покупали бы учёные и военные.

И если бы у вас был отдел, разрабатывающий окна, то он бы ориентировался, в первую очередь, на потребность гражданских.

В технике то же самое. В России сейчас откровенно плохие гражданские (цифровые) процессоры, а вот аналоговые процессоры в России лучшие в мире. Вопрос о задачах. Если в бытовом плане важна скорость выполнения операций, то в военном плане нужна надежность: чтобы ракета, управляемая при помощи вычислений с процессора, имела три-четые-пять степеней проверки.

– Разве гражданский человек будет обладать такими знаниями? – довольно хмыкнул мужчина и перекинул ногу на ногу. Хотя было заметно, что он слегка нервничает.

– Возможно, Ваша ценность как заложника сейчас выросла в разы. А может и упала. Вы как думаете? – спросил он. Кто-то из его окружения (молодых парней в форме) поддерживающе хмыкнул вслед за начальником.

Капля, ударившая по носу, упала на пол. Она проскользила, как пуля, и разбилась. Следом упала еще одна.

Взглянув наверх, ничего увидеть было нельзя. Потолка не было видно во тьме. Тёплые капли периодически падали на головы.

Серьезности разговора это мешало. Окружающие переглядывались. Что им делать? Идти в другое место? Или стоять тут? Вдруг течь, которую дала крыша, готовится прорваться? Умереть придавленным штукатуркой не хотелось никому. Но и действовать невпопад было бы глупо.

Облизнув губы, на которые упала одна из капель, могу утверждать, что известковый вкус присутствует.

Общее молчание прерывает взрыв, от которого я падаю на пол (хорошо, что нет наручников и могу выставить руки), и стрекотание автоматных очередей, сопровождающееся взрывам вокруг.

Крики людей на разных языках. Свист и щелчки пуль.

Некоторые пули находят свою цель и жадно хлюпают. Тот звук, с которым еще живая плоть поражается пулей, не забыть. Если стрелять по мертвой туше, звук будет совсем другим.

Попадая в живое, частички свинца словно с чавкающим хлюпаньем забирают частички жизни из тела. Свинец очень жаден. Если найдет добычу, то постарается не отпустить.

А люди рядом быстро превращаются в тела. Они, конечно, пытаются защищаться, отстреливаться, вызывать подмогу, возможно, кого-то забирают в ответ. Но в итоге становятся кормом для свинца.

От происходящего хочется сжаться, спрятаться, чтобы сражаться речи даже не идёт. В любой момент тебя могут убить не одни, так другие.

Бежать – тоже привлекать к себе лишнее внимание.

Кого-то страх активизирует, а кого-то парализует. Чтобы прятаться, нужно тоже проявить волю. Не вскрикнуть в момент, не шелохнуться, притвориться мертвым.

И в этом сужающемся кольце ужаса есть нечто философское и неотвратимо-прекрасное. Как при взгляде на вырывающийся столб магмы из вулкана: когда стихия может тебя забрать, можно попытаться насладиться последним моментом, прочувствовать его.

Возможно, это твой последний момент, а в буйстве стихии присутствует истинное величие, вызывающее уважение и трепет.

Война во многом такая же стихия. Она учит ценить жизнь и момент. Ты мог дружить с человеком, знать его с детства, а сейчас раз – и его нет. Или еще хуже, если он неотвратимо умирает, истекая кровью.

В моменты, когда спасение невозможно, хочется поверить в загробную жизнь, хочется, чтобы всё не заканчивалось, а только начиналось. Столько несделанных дел, несказанных слов, не пережитых чувств. Так жаль это всё упускать и понимать, что никогда больше этого не будет.

Верховная сновидица Фоа Сян из одной запретной восточной секты говорила, что во снах можно встретить образы многих ушедших. Но что с того? Это ведь лишь фантомы в голове спящего. Ты не можешь продолжить жить после смерти.

Те, кто думает, что, внеся свой вклад в науку, культуру или историю, сделают себя бессмертным, так же заблуждаются. Это сладкий самообман, которым тешат себя люди.

– Ты кто? Это свой! – дергают меня за плечо и отрывают от пола два человека в форме. – Идём скорее!

Повинуясь внутреннему чувство, бегу рядом с ними, пока они отстреливаются от окружающих. Российские шевроны на бронекостюме дают некоторую уверенность.

– Ранен? Говорить можешь? – спрашивает один.

Открываю рот и показываю на отсутствующий язык.

– Вот чёрт! Долго тебя держали? Пытали?

Забегаем в маленький лифт, пока второй отдает команды по рации. На плацу, где еще идёт война, всё в дыму, огнях и телах. Там же тело «лысеющего», в его черепе огромная чёрная дыра.

От взрыва дергает лифт, моргает свет, но он продолжает движение.

На крыше горы, куда он нас вывозит, уже стоит вертолёт. Нас встречают другие военные.

Гул винтов мешает говорить, и все перекрикиваются.

Наш вертолёт взлетает, следом поднимаются еще два сопровождающих.

На удаляющейся внизу площадке остались люди, держащие оборону и ждущие прилёта следующих рейсов.

– Ну что ты, с какого отдела? – сняв шлем, спрашивает здоровяк и протягивает планшет и ручку.

Российские шевроны во время такой операции. Бронекостюм ликвидного типа, не пластинчатый. В него залита неньютоновская жидкость, и её вязкость, по сути прочность, зависит от градиента скорости. Если трогать – мягкая, как тесто, и не сковывает движение. А если попытаться выстрелить, то твёрдая, как камень.

И знание языка тут не поможет. Не могу я притворяться и думать, что всё случайно.

Щелчок снотворного пистолета я слышу даже в вертолете.

Часть 4. Мы

Никакого дождя, никакой просачивающейся крыши ангара. Только жидкая тьма моей капсулы.

А попытка была неплохая. Создать иллюзию моей эвакуации. Того, что меня пришли спасать «наши». Правда, пришли спасать только меня и при этом не знают, кто я и откуда.

С точки зрения психологических триггеров накал ситуации был действительно сильный, масштабный. Но недостаточно продуманный.

Даже то, что я сейчас думаю, помогает им совершенствоваться в своих играх. Это не страшно. Мне, по крайней мере, будет веселее. Однообразные допросы надоели, теперь что-то новенькое.

Но когда ты захватываешь огромную военную базу, последнее, что тебя должно интересовать, – это человек в халате на полу.

Я даже думаю, что военных на той базе не понарошку убили. То есть они, сами того не зная, играли роль триггеров. Их жизнь закончилась ради того, чтобы я что-то рассказал. Но им не повезло и умерли они зря.

Интересно, а если человек умер зря, можно ли сказать, что он жил зря?

Наверное, те солдаты, которые меня эвакуировали, уйдут со службы. Потому что понимают и своими глазами (руками и автоматами) убедились, что их могут точно так же пустить на убой.

Просто кому-то другому отдадут приказ. А они будут пытаться прожить лишние минуты.

Но отсутствие военной службы их от этого не спасёт. На гражданке они точно так же могут стать мясом ради чьих -то амбиций.

Лепить российские шевроны во время операции… Еще бы бутылку водки и балалайку взяли.

Но при этом современный польский бронекостюм. В них стреляли тоже по-настоящему. И ради чего? Ради чего они служат? Просто ради денег?

В этот раз после «душа» мне выдали не только халат, но и тапочки. Как сказать «выдали» – вставили ноги в резиновые шлёпки.

Интересно, а те, кто меня ведет, знают о том, что произошло с теми, «кто меня вёл в тот раз»?

Были у тебя коллеги, охранники-конвоиры. Но начальство их решило слить. Как тебе работается после этого? Скучаешь ли по коллегам? Боишься ли за свою жизнь?

Тёплый летний воздух наполнил лёгкие, как только мы вышли на улицу. Могу с уверенностью сказать, что это вечерний воздух. Ароматы затухают к вечеру, пройдя пик своего буйства.

Земля под ногами (пусть и в резиновых тапочках) ощущается совсем по-другому. Даже не то, что травинки щекочут ногу, а то, как поверхность пружинит. Нога не проваливается, как в трясину. Почва лишь слегка проминается.

На предприятии у нас был большой сад, чтобы сотрудники могли провести время и отдохнуть. Для каждого определение «большой сад» имеет своё значение. В нашем случае это парк-заповедник площадью шестнадцать квадратных километров. Тут есть и несколько прудов, крупное озеро, речка. Как в песне «… и лесок, в поле каждый колосок».

Неподалеку с корпусами просто цветочный сад, за которым ухаживают сами сотрудники (это очень полезно как терапия, помогает бороться со стрессом и к тому же улучшает работу мозга). За цветочным садом ряды плодовых деревьев. Потом, в зависимости от направления, либо малый пруд, либо поле. А дальше лес. Лес смешанный – есть и хвойные, и лиственные деревья.

Говорят, идея создать такой «парк» пришла руководству неслучайно. Экспериментальным путём было доказано, что окружение себя природой положительно сказывается на эффективности рабочей деятельности по сравнению с более антропогенной средой.

То есть клерк, живущий в бетонном городе и работающий в стеклобетонной коробке, к которой он едет на подземном железном электрическом змее, выгорает и устает быстрее, чем тот, кто бывает на природе.

Для человека более свойственна естественная среда, а не та, которую он сам творит.

И поэтому сотрудники предприятия могут выйти, полить цветы, найти в лесу какую-нибудь ягоду, искупаться. Да и шашлык поесть на обед, а не котлетку с пюрешкой. И это правило едино для всех: и для инженера, и для уборщицы, и для повара.

Благодаря площади нашего «садика» тысячи сотрудников могут гулять там и не встретить друг друга.

Нетипичный запах муската вырвал из воспоминаний. Мешок сняли с головы и усадили в плетеное кресло.

Девушка в красном платье с неоправданно широким декольте сидела напротив и улыбалась, прикусывая губу.

Обычно сразу начинают диалог. А тут что-то новенькое… Или старое. Забыл!

А она хочет, чтобы я вспомнил. После этой мысли девушка кивает.

Вспомнил-вспомнил-вспомнил. Память… У кратковременной достаточно большой объем, но она не долговечна. В долговременную переходит лишь пятнадцать-двадцать процентов…

Опыты Теодора Бергера! Кстати, очень много везде (и у нас в России) нейрофизиологов с фамилией Бергер. Но тот Бергер кое-что интересное открыл на мышах, потом подтвердил на приматах, а в 2015 году «перестал вести научную деятельность» после приглашения работать в ВВС США.

Открыл свойства гиппокампа, позволяющие обучать необущающегося. Когда один грызун учился выполнять команду и получал вознаграждение, его мозг кодировал эту связь стимула и реакции. Устройство, разработанное Бергером, кодировало эту информацию, и другая часть устройства у другого грызуна (просто сидящего в клетке в другом помещении) декодировала для его гиппокампа. У второго грызуна так же формировались необходимые белки, и происходило научение тому, чему он не учится.

Бергер сказал (и скорее всего доказал), что можно так же обучать людей (например, пилотов). Но, скорее всего, эти свойства научения будут использованы не в благих целях…

– Очень рада это слышать, – сказала девушка. – Ты молодец, быстро восстанавливаешься и скоро сможешь вернуться к работе. А пока ты свободен. Мы всегда с тобой на связи. Хорошо, что от тебя ничего не удалось узнать. Мне запрещено выражать эмпатию, но не переживать её я не могу. Ты чудесен, и мне жаль, что столько всего тебе пришлось пережить, – промокнув глаза платком, девушка поспешно уходит в сопровождении охраны.

На веранде остаюсь я, летний вечер, пустое кресло и аромат её духов.

Рядом стоит стол, под которым здоровенная вещевая сумка. Там и деньги, и документы, и одежда. Всё что нужно, всё, что я себе оставлял.

Может быть счастье, а может новый виток пыток – пытаться жить обычной жизнью без надзора, конвоев и «жидкой тьмы».

Многие искали, какими тайнами я обладаю и чем руковожу на предприятии. Часть из них даже умерло, так и не узнав секретов.

А я сам и есть секрет.

Как и каждый человек.

Которым я мечтаю стать.

Content

Николай Кетов
Без слов