Максим Толмачев

Урга и Унгерн

© М. Б. Толмачев, 2019

© Оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2019

Издательство АЗБУКА®

От автора

Роман написан на основе данных, собранных из работ биографов и современников барона Унгерна, архивных источников и других документов. Материал книги составлен с учетом стыковок дат, реальных событий, ситуаций и происшествий, биографий главных и второстепенных персонажей. Абсолютно все герои романа – исторические личности, реально существовавшие люди.

Однако роман является все-таки художественным произведением и изобилует неточностями, которые искушенный читатель, надеюсь, заметит. Хочу напомнить, что события происходят в далекой неизведанной Монголии в смутные времена, многие факты попросту еще не известны современникам, все события трактуются очевидцами, а людям, как известно, свойственно ошибаться…

Узники запертого города

Ноябрь 1920 года выдался в Урге бесснежным. Холодный пронизывающий ветер хлестал по лицу мелкой ледяной крошкой, заставляя меня и моих конвоиров прижимать подбородок к груди и щуриться. Бледность моя не была вызвана порывами ветра, разметавшего мерзлую пыль на пустынных улицах древнего города, который отходил ко сну в багровом саване предзакатных сумерек. О скором приближении ночи возвестили трубы монастырей и храмов. Монотонный тревожный гул разносился с ветром по долине, призывая степную тьму поглотить остатки уходящего света…

Меня ведут по Улясутайскому тракту вдоль стен Маймачена, куда-то на запад, вслед за уходящим солнцем. Когда дойдем до старых казарм, то наверняка свернем к реке, а уж там равнодушные конвоиры развяжут мне руки и пустят в расход. Прострелят затылок, поставив лицом к саманной стене, или, примкнув японские штыки к винтовкам, пробьют мою грудь на студеном ветру, чтобы выстрелами не тревожить застывший в сумеречном оцепенении город. Живо представил, как после этого суетливо снимут они с моих ног сапоги, сорвут ладанку и, вытряхнув из нее оловянный крестик, за ненадобностью отбросят его в сторону… Обшарят карманы в поисках ценностей, после чего поспешат в теплые казармы, где получат положенный по уставу рис, а сапоги мои немедленно обменяют на алкоголь или проиграют в маджонг.

На небе проступили первые звезды, и гул монастырских труб затих. Несколько собак увязались за нами, и гамины ускорили шаг. Псы-трупоеды чуяли запах смерти и, предвкушая пир, смиренно семенили позади на безопасном расстоянии. Эти ночные хозяева Урги будут объедать мой труп всю ночь, а к утру монахи, идущие вдоль реки на утреннюю службу в храм, подберут остатки костей с дороги и сбросят их в овраг. Сердце сжалось от жуткой картины, которую я себе нарисовал, и ноги подкосились сами собой. Споткнулся, но удержал равновесие и сразу же получил дежурный удар прикладом в бок. Было очевидно, что мои спутники действительно спешили в тепло и не планировали снижать заданного темпа. Неожиданно вместо поворота налево к реке мы свернули направо, в сторону дороги на Троицкосавск.

В этой части города прежде мне бывать не приходилось. Сердце учащенно заколотилось: возможно, казнить меня сегодня не станут вовсе? Обошли низкие строения с маленькими редкими окнами, в некоторых горел свет и был слышен разноголосый гомон. Я увидел с десяток верблюдов, привязанных к столбам. Верблюды ворочались и хрипели, засыпая. Наверное, какой-то постоялый двор, а может быть, усадьба богатого купца, прибывшего в город со своим караваном. Нужно думать на отвлеченные темы, иначе я рискую скатиться в пучину пугающих сомнений относительно того, пустят ли меня сегодня в расход или нет.

Под ногами зашуршал щебень. Мы все дальше уходим от тракта, двигаясь теперь в сторону темного силуэта единственного строения, рядом с которым горит костер и греется пара китайских солдат. Окон в строении я не заметил. Решаю, что это склад или какая-то хозяйственная постройка. Звук наших шагов слышат у костра. Окликнув по-китайски, хватают винтовки и лязгают затворами. Один из моих конвоиров, противно растягивая слова, гнусавит что-то в ответ, и у костра раздается хохот. Охранники склада наперебой начинают сыпать в ночь фразами, от которых мои спутники приободряются. Доносится запах еды, и слышен стук ложки о котелок. Меня подталкивают в спину, и я ускоряю шаг. Уже через несколько секунд стою лицом к стене рядом с двустворчатой дверью одинокого строения, закрытого снаружи на засов с увесистым амбарным замком.

Охранник, не переставая что-то рассказывать по-китайски, со скрежетом отпирает замок, отодвигает скрипучий засов и, развязав мне руки, толкает в темноту загадочного строения. В помещении, где я неожиданно для себя оказался, слышится негромкий гул, состоящий из человеческой речи, шорохов и стонов, а еще ощущаются холод и сырость. Резкий запах мочи, говна и неведомой гнили особенно неприятен после свежего холодного воздуха, который я вдыхал за секунду до этого.

Делаю шаг в темноте, спотыкаюсь и неудачно падаю на кого-то, лежащего прямо на земляном полу. Этот неведомый громко вскрикнул, и сразу из темноты последовал удар локтем или коленом (понять я не успел) мне в переносицу. Пришлось переползти в сторону, при этом я приложился лбом к чему-то твердому и получил еще несколько затрещин от невидимых обитателей сумрака. Но это не имеет ровно никакого значения. Улыбаюсь как юродивый, обтирая с бороды кровь рукавом грязной шинельки. Я все еще жив!

Разбудили меня не лучи солнца, проникавшие в помещение через маленькие оконца-бойницы под самым потолком, а чей-то сапог, бесцеремонно наступивший каблуком на кисть моей руки, которая еще не успела толком зажить. От неожиданности я попытался вскочить и тут же ударился затылком о нары.

– Што, паря, у казаков обычай таков – где пролез, там и спать ложись?

Сверху на меня взирал, улыбаясь, жилистый бородач – он, должно быть, и наступил мне на руку. Его громкая реплика вызвала гогот нескольких человек, которых снизу мне видно не было. Мужик, крепкий и рослый, свою огромную пятерню погрузил в густую бороду, пытаясь, наверное, почесать подбородок. Видно было, что мне на руку он наступил случайно, проходя куда-то по своей нужде, а теперь стоял, с интересом разглядывая меня.

Я начал выползать из-под нар, что оказалось не самым простым делом. Народу на полу лежало множество, нары тоже были забиты до отказа, стены помещения стали мокрыми от человеческих испарений – непонятно, как в такой сутолоке можно было вообще передвигаться. Встав наконец на ноги, я оказался перед бородачом. Он был кряжистым, но уж точно не высоким, на голову ниже меня. Продолжая улыбаться и накручивая бороду на пальцы левой руки, правой он мимоходом похлопал меня по карманам, в которых, сказать по правде, давненько уже было пусто.

– С такой хабары, как с яиц навару… – Потеряв ко мне интерес, он пошел дальше, перешагивая через спящих, отвешивая шутки и пинки, а я наконец-то мог оглядеться по сторонам.

Картина предстала мрачноватая, но с учетом всех обстоятельств не смертельная. Я оказался недалеко от входной двери. Дверь сколочена из деревянных брусьев, подогнанных друг к другу не очень плотно, барак большой, потолок низкий – если вытянуть руки вверх и привстать на цыпочки, можно коснуться его пальцами. Дверной проем напротив входа вел в соседнее помещение. Судя по беглому взгляду, народу там было не меньше. Пространство между нарами к этому часу стало освобождаться от спящих. Некоторые узники сидели прямо на земляном полу, поджав под себя ноги, другие расселись по нарам, часть народа собиралась у входной двери стайками. Вели разговоры и мочились в цинковый чан. Мне тоже не мешало бы справить малую нужду, а заодно размять затекшие за ночь конечности. Рядом с чаном среди прочих стоял невысокий человек в очках. У него были обширные залысины и пышные усы, он с интересом разглядывал меня в ту минуту, когда я пытался поссать. Неловкий момент, когда так сложно в присутствии посторонних начать столь интимный процесс. Однако мне все же удалось справиться с неловкостью, и я не без удовольствия пустил звонкую струю в заполненную уже до краев емкость. Вонь из этого угла шла неимоверная, но народ почему-то не расходился. Все пространство от входной двери до чана с мочой уже было заполнено людьми. Усач, дождавшись, когда я стряхну последние капли, подошел ко мне и, неловко поправляя очки на носу, произнес:

– Позвольте представиться: Бурдуков Алексей Васильевич. Вас ведь к нам вчера вечером перевели?

– Ивановский Кирилл Иванович, – произнес я, но руку с упавшими на нее каплями мочи собеседнику подавать не стал. – Я тут действительно первый день.

– Сейчас будут чумизу выдавать, как возьмете, сразу же идите за мной, тут, знаете ли, в давке можно легко сгинуть. Через две комнаты «офицерская зала» – в шутку так прозвали, – там можно ноги вытянуть и тифозных больных совсем нет, а тут вы старайтесь не задерживаться. – Все это было сказано доверительным шепотом.

Я кротко кивнул в ответ.

Через некоторое время откуда-то снаружи донеслись шаги, и с входной двери сняли засов. Свет и морозный воздух ворвались вместе с ветром в раскрытую дверь, ослепив и опьянив узников, собравшихся у порога. Началась раздача и давка. Я держался рядом с Бурдуковым. Он довольно ловко пролез к входу и ухватил две оловянные миски, одну из которых сунул мне в руки. Миска была мятая и выглядела немытой, я обтер ее полой гимнастерки и, дождавшись удачного момента, протиснулся к раздаче. Не глядя на меня, пожилой монгол шлепнул черпаком в миску коричневое варево из чумизы, после чего я поспешил уйти в сторону.

– Кирилл Иванович, чего ж вы? Идемте скорее, – звал меня за собой мой новый знакомец господин Бурдуков.

Прикрывая рукой миску, я начал проталкиваться вслед за ним.

«Офицерская зала» была самым дальним помещением от входа. Народу действительно было поменьше, да и вонь казалась вполне терпимой. Кашель и стоны здесь не раздавались вовсе, а нары были расставлены в таком порядке, что образовывали у дальней стены своеобразный амфитеатр, пространство которого было застелено не очень чистыми тряпками. Тут велась оживленная беседа, но все внезапно смолкли, когда Алексей Васильевич ввел меня в помещение.

– Господа, вот Кирилл Иванович. Вчера вечером его к нам перевели. Надеюсь, расскажет нам, что теперь в городе происходит.

Бурдуков устроился на тряпках среди остальных арестантов, миску с едой поставил перед собой. Жестом предложил мне присесть, вытер руку о свое мятое пальтишко и, захватив из миски пальцами чумизы, зашевелил усами, приступив к трапезе.

Я опустился на пол напротив «зрителей», тоже вытер руку о гимнастерку и начал молча есть. Каша была холодная и пресная, в ней попадались камешки и солома, но аппетит у меня проснулся волчий. Покончив с едой, я провел пальцем по краям миски, собирая остатки. Все это время мои зрители сохраняли молчание; одни ели, другие просто наблюдали за моими действиями. У меня оказалось немного времени для того, чтобы собраться с мыслями. В нескольких словах я описал ту ситуацию, которую встретил в Урге на момент своего ареста.

Арестовали меня, как одного из многих, почти сразу после второго неудачного штурма Урги бароном фон Унгерном. Ждал своей очереди на допрос пару недель на гарнизонной гауптвахте китайских казарм. После таких допросов назад никто уже не возвращался. По вечерам слышал выстрелы; сделал вывод, что всех, кого допрашивали, расстреляли. Но сегодня видел кое-кого из арестованных вместе со мной и понял, что ошибался. С обстановкой в городе почти не знаком, попал в Ургу проездом во Владивосток, да вот застрял. Из города не выпускают, в город не впускают, ожидают очередного нападения барона.

Присутствующие арестанты довольно быстро потеряли ко мне интерес, было понятно, что свет на события в городе я не пролью. Однако Бурдуков не сдавался, он отвел меня в дальний угол и там предложил рассказать о себе подробнее. Я описал ему в общих чертах свои мытарства и попытку добраться до Владивостока. Рассказал, как, желая обойти «читинскую пробку», двинулся на восток через Монголию, как в Урге встречался с бывшим консулом Аркадием Александровичем Орловым, как тот отказал мне в выдаче документов, сомневаясь в моей личности. Про штурм города Романом Федоровичем фон Унгерном мне было известно немногое. Я вспомнил ночную стрельбу в разных частях города, суматоху на следующий день, патрули и свой арест.

Бурдуков слушал внимательно, не перебивал, несколько раз задавал уточняющие вопросы, морщился и поправлял очки на носу.

– Да, батенька, попали вы под раздачу, – резюмировал Алексей Васильевич и снял очки. Без очков он беспомощно щурился и забавно шевелил при этом усами. Протерев несвежим платочком стекла, он бережно обернул очки и сложил их в специальный футляр, который спрятал во внутреннем кармане пальто. Посидев в молчании несколько минут, он спросил: – А сколько вам лет?

– Тридцать пять весной исполнилось.

– Мы с вами почти ровесники, мне стукнуло тридцать восемь. И знаете, именно вчера у меня был день ангела. Я не верю в случай, думаю, Провидению было угодно, чтобы мы с вами встретились в этом неуютном месте именно сегодня.

Бурдуков со значением приподнял бровь и слегка наклонил голову, разглядывая меня. Хотелось есть и курить, а еще я бы с удовольствием выпил водки… К черту Бурдукова с его именинами и Провидением, хотя какая ирония в том, что даже в таком поганом месте люди не забывают о праздниках. Я улыбнулся тому, что еще жив, а Бурдуков, вероятно, принял это на свой счет и, в свою очередь, заулыбался, отчего его грязные усищи раздвинулись.

– А как, Кирилл Иванович, вы относитесь к гашишу?

– Господин Бурдуков, это праздное любопытство?

– Отнюдь! – ответил Бурдуков и достал из внутреннего кармана своего пальто мятую папироску и несколько спичек. – К сожалению, угостить вас бухарским чарасом у меня в силу ряда причин не получится, но мне преподнесли в подарок немного гашиша. Хотел приберечь его до лучших времен, но судьба, видимо, распорядилась иначе, послав вас ко мне на именины.

Покурив, мы уселись в уголке с Бурдуковым и стали вести беседы. Настроение в первый раз за многие месяцы было отличным, все тревоги рассеялись, а усталость, голод и смерть казались сейчас далекими и иллюзорными. На некоторое время я потерял счет часам и минутам, а потом заметил, что свет в оконцах потускнел и в город пришел холодный вечер. Бурдуков, напротив, не был расслаблен, он довольно оживленно для своего темперамента рассказывал мне очередную историю, к которой я прислушивался сначала без интереса.

– В конце лета тринадцатого года я планировал выехать из Улясутая по делам своей торговой конторы в Хангельцык. Оттуда до Кобдо рукой подать, и я, как водится, заехал за корреспонденцией в Улясутайское консульство. В те годы консулом был господин Вальтер, он попросил меня задержаться, чтобы собрать письма и посылки коллегам в Кобдо. Пока пили чай, Вальтер объявил мне с улыбкой, что ко мне присоединится попутчик, сотник из Амурского казачьего полка, некто поручик Роман Федорович Унгерн-Штернберг. Да-да, Кирилл Иванович, тот самый барон фон Унгерн, который недавно штурмовал Ургу. Впрочем, тогда он еще не наделал столько шума, слышать о нем никому не приходилось. Вот так я его впервые и увидел. Представлял он собой изумительный образчик… Вбежал в комнату весь пыльный, потрепанный, на лице рыжая растительность, усы неопрятные висят, глаза блеклые, дикие. Оказалось, он только из Урги прискакал, чуть ли не за восемьсот верст, и тут же в Кобдо рвался без передыху, от чая отказался наотрез. Ему бы себя в порядок привести, а то вид разбойничий – брюки протерты, голенища в дырах, военный костюм в грязи, и запах, признаюсь, источал он туземный… Какой там! Забрал у Вальтера командировочное удостоверение с печатью и бегом на конюшни. Ну и я, чтобы не отстать, за ним. Был с ним улачи – проводник по-нашему – до Кобдо, монгол кривоногий, но проворный, все на себе винтовку Романа Федоровича таскал, а кроме винтовки, шашка у него сбоку висела и наган торчал за поясом, да еще пустой мешок брезентовый через плечо перекинут, вот и вся поклажа. Да, был еще ташур бамбуковый, которым монголы лошадей подгоняют. Так вот, Кирилл Иванович, как мы из Улясутая выехали, Унгерн этим ташуром монгола-улачи так угостил, что на следующем уртоне тот куда-то пропал с концами. По-монгольски барон тогда очень слабо понимал, а говорил и того хуже, я в дороге его учил как мог, я ведь при консульстве в Кобдо переводчиком числился, с детства по Монголии с отцом мотался… И такая беда была на каждом уртоне, а в улясутайской долине до Кобдо четырнадцать станций, как известно, – это верст пятьсот. И весь путь он с улачами бился, ташуром орудовал, не скупясь на затрещины, утверждал, что с этим ленивым народом нельзя иначе… Ох и икалось консулу Вальтеру в те трое суток, за которые мы доскакали до Кобдо. Много недобрых слов про него я в сердцах наговорил, подсунул он мне попутчика… К середине пути весь зад в кровавых мозолях был…

Бурдуков достал футляр, водрузил очки на нос и, прищурившись, провел руками по своим пышным усам. Он на какое-то время впал в задумчивость, как раз в тот момент, когда я задумчивость стряхнул и с интересом слушал его рассказ, поймав наконец нить повествования.

– Ну так вот, – продолжил Бурдуков, – первые двое суток скакали молча, барон оказался никудышным собеседником, был угрюм и молчалив. На последней ночевке, правда, удалось разговорить его. Грезил о подвигах, сражениях и великих делах, готовился к службе у Джа-ламы, а как узнал, что я в свое время был учителем монгольского, стал на стоянках усердно записывать слова и выражения и разучивал их в пути. И так барону не терпелось в Кобдо, что уговорил меня от Джаргаланта к озеру Хара-Ус-Нур выехать затемно! Этот сумасшедший в сумерках пытался скакать карьером, а когда с горем пополам добрались до долины близ озера, темень опустилась хоть глаз выколи. Разумеется, улачи потерял тропу, и мы заблудились среди болотистой местности в камышах. Монгол наотрез отказался ехать дальше, боясь сгинуть в болотах, даже ташур Унгерна в этот раз не спас дело. Барон спешился, взял коня за узду и приказал идти за ним следом. В чем в чем, а в чутье Роману Федоровичу не откажешь, по каким-то ему одному понятным приметам он ловко отыскивал среди кочек наиболее удобные места для перехода, и в итоге где-то через час мы, порядком вымотавшись, в грязи, искусанные гнусом, выбрались на твердую поверхность. Но тропы найти так и не смогли. А барон, представьте себе, застыл на месте и, шумно втянув носом воздух, объявил нам, будто чувствует запах дыма, добавив с уверенностью, что станция совсем рядом. Мы двинулись за ним, и что бы вы думали? Действительно, вскоре услышали лай собак и вышли к уртону! Меня тогда очень поразил этот жесткий, упертый тип с каким-то животным, инстинктивным чутьем. Но встречаться с ним еще раз я не хотел. И вам, Кирилл Иванович, рекомендую держаться от таких, как барон, подальше!

– Алексей Васильевич, вы после этого не встречались с бароном?

– Как же, на следующий же день после прибытия он заявился в консульство. Представляться прибыл. При параде, острижен, выбрит, выглажен, только что одеколоном французским не пах. Выправка офицерская, а глаза бешеные, разбойничьи. Оказалось, он по прибытии в Кобдо приятеля своего встретил, хорунжего Резухина, у него квартировался и взял взаймы парадный китель, сапоги и папаху. Так и приехал представляться к консулу. Знаете, светский человек по виду, вел себя обходительно, показался консулу интересным собеседником и в итоге был приглашен на ужин.

Я был несколько сбит с толку, увидев перед собой совсем другого фон Унгерна. В тот же вечер на ужине у консула он отвел меня в сторонку и сообщил, что знает о планируемой мной поездке к Джа-ламе. Я на самом деле должен был на днях выехать с посольством в Дэчинравжалин, монастырь, который Джа-лама начал усиленно восстанавливать в ту пору. Это был дипломатический визит, ведь Джа-лама являлся фактическим правителем Кобдоского хошуна, или, говоря по-русски, Кобдоского уезда. Этот самый уезд вручил ему в управление сам богдо-гэгэн. В ту пору они не враждовали, более того – правитель Халхи за штурм Кобдо в 1912-м и освобождение города от китайцев пожаловал Джа-ламе пост и титул «министр, управляющий многими аймаками Западной области, драгоценно-досточтимый, истинно сильный, совершенный дхармараджа святой князь». Но я подозреваю, Кирилл Иванович, что и про Джа-ламу вам известно совсем немного?

– Признаюсь честно, не известно вовсе, – ответил я смущенно.

– Ну так слушайте, расскажу вам вкратце про эту выдающуюся в своем роде личность. Опишу события жизни с его же слов, ведь других источников, которые могли бы подтвердить или опровергнуть изложенную им самим историю, я практически не имею. Есть, разумеется, эпические рассказы очевидцев, они частью перекликаются с тем, что известно мне, поэтому в своем рассказе я эти сведения тоже, с вашего позволения, буду использовать, так сказать, для придания целостности образу.

Джа-лама

В 1860 году в окрестностях Астрахани в семье калмыка Темурсана Санаева родился мальчик. При рождении его назвали Амуром. Через пять лет семейство Санаевых переехало в Монголию, где мальчика отдали в Долоннорский дацан для обучения грамоте и наукам. Амур Санаев отличился в учебе, превосходя других учеников усердием, проявил себя остроумным, способным и пытливым ребенком, живо интересующимся окружающим миром. По настоянию своих учителей Амур, которому только исполнилось десять лет, был отправлен в Тибет, где до совершеннолетия учился в буддийском университете Гоман-дацан при столичном монастыре Дрепунг. Амур проявил свои способности, освоив многие науки, и выходил несомненным победителем в диспутах на богословские темы. В пылу религиозного спора он задушил одного из студентов-монахов, после чего в спешке покинул Лхасу. Об этом случае ходят легенды – не знаю, насколько они правдивы. Этим или другим каким проступком Амур не только перечеркнул успешную карьеру и лишился монашеского сана, но и стал в Тибете персоной нон грата.

В самом начале девяностых годов в Западной Монголии появился нищенствующий монах Дамбиджалцан. Он выдавал себя за божественное воплощение джунгарского князя Амурсаны, который в прошлом веке поднял восстание за освобождение монголов от власти ненавистной империи Цин. Со слов монаха, он вновь родился в новом воплощении, чтобы раз и навсегда избавить Халху от маньчжуро-китайского ига. Красноречивые проповеди странствующего аскета очень быстро не только привлекли многочисленных адептов, но и обратили на себя внимание китайских властей. В то время как к Дамбиджалцану примкнули два влиятельных перерожденца-тулку, Джалханза-хутухта и Илгусан-хутухта, Пекин отправил официальных представителей в русское консульство в Урге с просьбой арестовать ламу-бунтаря, которым оказался не кто иной, как Амур Санаев.

Дабы не нарушать зыбкого равновесия между Китаем и Россией, запрос решили удовлетворить. Дамбиджалцана арестовали и выслали в Кяхту. Недолго пробыв в бурятской тюрьме, Амур Санаев совершил дерзкий побег и под чужим именем снова появился в Тибете. Ошибкой Амура было появление в Лхасе. Его узнали, но схватить не успели, он таинственно исчез, а в конце 1891 года вновь появился в Халхе и повторно был арестован китайскими властями. После ареста его перевезли в Улясутай для дальнейшего расследования, однако практически сразу по непонятным причинам он был отпущен на волю. Под известным монголам именем Дамбиджалцана Амур приехал в Кобдо, где провел несколько месяцев. Из Кобдо через Улясутай он отправляется в Ургу, там его опять арестовывают российские власти и высылают в Кяхту. Политическая деятельность Амура Санаева несколько следующих лет либо носила конспиративный характер, либо на время была прекращена вовсе.

Ситуация в самые первые годы двадцатого столетия вокруг Монголии и Тибета сложилась весьма сложная. Развернулась крупная кампания за влияние над Тибетом сразу между тремя могущественными державами.

В 1899 году новым вице-королем Индии становится лорд Джордж Натаниэль Керзон, видный политик, путешественник и известный востоковед, тонкий знаток Средней Азии и Ближнего Востока. Он был ярым русофобом и, пожалуй, главным идеологом и исполнителем так называемого наступательного курса Англии в этом неспокойном регионе. Приступив к обязанностям вице-короля, Керзон сразу же занялся укреплением наиболее уязвимой, на его взгляд, северо-западной границы Индии, которую он называл «ахиллесовой пятой» Британской империи. Керзон считал, что Китайский Туркестан и Монголия в самое ближайшее время будут аннексированы Россией, и процесс этот уже необратим. Однако его можно приостановить и на любых условиях не допустить присоединения Тибета к России. Керзон всерьез опасался того, что если Россия достигнет границ Непала, то превратит его во «второй Афганистан» – опасную буферную зону, непосредственно граничащую с Британской империей в Индии. Именно поэтому и была организована военная экспедиция 1903–1904 годов, приведшая к завоеванию англичанами Лхасы. Но совсем не многие знают о том, что исследовательские экспедиции в Тибет как минимум дважды до этого отправляло и русское военное ведомство. В 1903 году с личной санкции российского царя в Лхасу была послана разведывательная экспедиция, состоящая из калмыков-разведчиков во главе с подъесаулом Нараном Улановым. Уланов к 1903 году составил подробный план собственной экспедиции в Тибет – через Среднюю Азию. Он планировал изучить два основных маршрута из России в Тибет. Первый маршрут лежал через Кульджу до Лхасы, второй – от Шигацзе до Яркенда.

Маршрутами суждено было соединить Тибет с Китайским Туркестаном, на который у России имелись свои планы. Второй маршрут – от Шигацзе на юге Тибетского плато в направлении озера Бага-Хамар-Нур через Хотан и Яркенд и дальше на Ташкент – Уланов планировал исследовать на обратном пути. Участниками экспедиции Нарана Уланова должны были стать буддисты-инородцы, буряты и калмыки, а также другие туземные народности. Экспедиция искала хорошего проводника, знающего местность, основные дороги и тропы, источники воды, селения и монастыри. Таким проводником стал Шераб-лама, взявшийся довести экспедицию до самой Лхасы по самому короткому и безопасному пути. Под именем Шераб-ламы в то время скрывался не кто иной, как все тот же Амур Санаев.

С задачей проводника Амур справился отлично, он довел экспедицию до столицы Тибета. Уланов по дороге составлял подробные карты, на которые наносил среди прочего золотые прииски, а в дневнике описывал способы добычи и обработки золота. Прошлое посольство из Тибета в Россию доставило некоторое количество золота, обмененного на монетном дворе в Питере на рубли и признанного там чрезвычайно чистым. Уланов собирал в пути образцы самородков, выменивая их в монастырях и у местного населения, но к моменту прибытия в район Лхасы все образцы исчезли. Пропал бесследно и надежный проводник Шераб-лама. В Лхасу прибывшую экспедицию так и не допустили, и Уланову пришлось вернуться назад в Россию. Амур Санаев оставался в Тибете еще некоторое время.

Он объявился через несколько лет в Китайском Туркестане, в городе Карашар, но теперь уже под именем Джа-ламы. Поселился у местного князя торгутов. За короткий срок сумел собрать в Карашаре войско, включавшее порядка пяти тысяч торгутов, дербетов, монголов и урянхайских сойотов. Этими силами в августе 1912 года он взял штурмом крепость города Кобдо, выбив оттуда китайские войска.

С этого момента у Джа-ламы появились многочисленные союзники и могущественный покровитель в лице самого богдо-гэгэна. Под личное управление был выделен хошун в шестидесяти верстах от Кобдо, к Джа-ламе примкнули новые сторонники, в его распоряжении появились многочисленные табуны лошадей, отары овец и стада крупного рогатого скота. Так никому не известный калмык Амур Санаев стал одним из самых могущественных князей Монголии, подчинив своему влиянию весь запад Халхи.

Джа-лама в своей вотчине ввел железный порядок и жестоко карал любого, кто решался ослушаться его приказов. В ту пору за ним закрепилось прозвище Харгис, что значит «лютый». Кроме обновления монастыря Дэчинравжалин, он основал и свой собственный монастырь в местечке Улаан Дзасагтуханского аймака, произвел реформы в образовании и собрал воедино дербетских лам и хувараков, строил школы, внедрял новые методы ведения сельского хозяйства и заставлял своих людей возводить постоянные жилища, запасая на зиму корма. Грозный правитель аймака обязал своих воинов носить русские сапоги и обучал армию (созданную преимущественно из лам) европейским методам ведения боя. Суровость и жестокость Джа-ламы отразились в новом прозвище Догшин, что значит «суровый». Он действительно являл собой образец дерзкого и беспощадного правителя, подозрительного и недоверчивого не только к врагам, но и к своему ближнему окружению. Всего за год он убил не менее сотни знатных монголов, десятки монахов запорол палками до смерти, ослепил знаменитого художника Цаган-Жамбу, написавшего его портрет, чтобы тот больше не смог писать портретов никому другому. Убийство своих врагов Джа-лама называл великим жертвоприношением буддийскому богу. По монгольским легендам, в Эджен-Хоро, где бережно хранятся реликвии Чингисхана (среди которых и Хара-сульдэ – «Черное знамя»), до этого совершались многочисленные человеческие жертвоприношения. Кровавых ритуалов требовал Чингис-богдо, черный демон, которого, по преданиям, укротил банчен-эрдени, после чего человеческие жертвоприношения заменили на животные.

Раньше знамя-сульдэ окропляли жертвенной кровью перед выходом в поход. Этот темный ритуал пришел из древней истории шаманизма монголов в соответствии с культами их «черной веры», которой теперь был противопоставлен новый канон «желтой веры» гелуг. Монголы не забывали про древний культ сульдэ, которому поклонялся сам Чингисхан. Судьба непобедимого полководца жила в знамени, и само небо – Тенгри – правило миром благодаря сульдэ. Считалось, что до тех пор, пока знамя в сохранности, народ Халхи будет процветать. Если же со знаменем случится несчастье, войску и народу грозят многочисленные беды.

Джа-лама возродил добуддийский ритуал знамени-сульдэ, вернувшись от животных жертв к человеческим. В 1912 году впервые был принесен в жертву китайский солдат, обагривший своей кровью голубую парчу знамени Дамбиджалцана. Неопытный палач с одного удара не смог отрубить голову пленнику, и довершать казнь пришлось более опытному. Присутствующие признали это недоброй приметой, а кое-кто из лам тайно пустил слух о том, что Джа-лама примет вскоре страшную смерть. Разумеется, придворным хватило ума молчать в присутствии своего сурового правителя. Более того, окружение Джа-ламы испытывало перед ним суеверный страх, считая его обладателем магических знаний и мастером колдовства. Возможно, он действительно обладал природным магнетизмом и даром гипнотизера. Как-то преследуемый казаками Амур Санаев был загнан к берегу озера Сур-Нор. Возможности убежать не было. Местные монголы, разбившие кочевье у воды, с любопытством следили за погоней, которая должна была закончиться пленением Джа-ламы. Вдруг они с удивлением заметили, что казаки свернули в разные стороны от того места, где спокойно стоял преследуемый, и понеслись к другому краю озера, крича: «Он там!» При этом все они, вероятно, видели ламу в совершенно разных местах. После утомительной погони на берегу всадники так же неожиданно съехались вместе и напали друг на друга, рассекая шашками насмерть один другого. Каждый из них был уверен, что убивал Джа-ламу.

Бытовали и легенды о том, как за день до штурма Кобдо, чтобы поднять боевой дух своей армии, он внушил воинам видение Монголии, свободной от китайцев, а после этого показал судьбы тех, кому суждено было пасть в бою.

Многочисленные бойцы увидели храм или шатер, наполненный мягким светом. На шелковых подушках вокруг алтаря с тысячами жертвенных свечей восседали монголы, павшие у стен Кобдоской крепости. Перед воинами стояли огромные блюда с дымящимся мясом, кувшины с вином, густой чай, печенье, сушеный сыр, орехи и изюм. Восставшие из мертвых курили золотые трубки и не спеша вели беседу друг с другом.

О характере Джа-ламы и его отношении к культам можно судить по событию, произошедшему осенью 1913 года. На западе Халхи шла постоянная война между монголами и алтайскими казахами, кочевавшими со стороны китайской провинции Шара-Сумэ. Монголы нападали на кочевья казахов, угоняли скот, грабили аулы. Отряды Джа-ламы всегда принимали самое активное участие в подобных набегах. Как-то после очередной битвы казахи, спасаясь от погони, оставили на поле боя несколько умирающих воинов. Один тяжелораненый рослый и крепкий красавец-казах истекал кровью, прислонившись спиной к камню. Он спокойно смотрел на приближающихся к нему врагов. Когда монголы подъехали ближе к раненому, тот разорвал на груди одежду, готовый принять смертоносный удар. Первый из монгольских воинов подъехал к джигиту и пронзил его копьем. Молодой казах не застонал, лишь слегка наклонился вперед. Джа-лама приказал своему воину спешиться и рубануть раненого саблей. И это не вызвало стона у гордого воина. Тогда Джа-лама повелел разрубить казаху грудь, вырвать сердце и поднести к его же глазам. Казахский воин не потерял угасающей воли, лишь отвел глаза в сторону. Не взглянув на собственное сердце, так и не издав ни звука, он тихо сполз на землю и умер. Джа-лама дал задание целиком снять с убитого кожу, засолить ее и высушить для сохранения.

Конечно, его свирепость не подвергается сомнению, но в данном случае она все-таки ни при чем. Даже те, кто ненавидел Джа-ламу, признавали чисто религиозные мотивы такого поступка. Монголы во время ритуальных действ в храмах при монастырях могли не раз наблюдать, как расстилается белое полотно, по форме напоминающее человеческую кожу, – символ злого духа мангыса. В древние времена для подобных обрядов использовали настоящую человеческую кожу. Подобные атрибуты теперь остались только в Лхасе, и даже сам богдо-гэгэн вынужден использовать в ритуальных целях лишь имитацию. Как считали свидетели убийства, безграничная сила духа, проявленная молодым воином-казахом перед лицом жуткой смерти, выдавала в нем великого батора, который наверняка связан с черным демоническим началом мира и является мангысом. А это значит, что его кожа как нельзя лучше подходила для богослужений.

В 1914 году Джа-лама решает объединить все монастыри Кобдоского округа и облагает дербетских князей тяжелыми налогами. Против него открыто выступают триста лам Улангома, одного из самых крупных монастырей Халхи. Чтобы избежать смуты и кровопролития, богдо-гэгэн вызывает Джа-ламу для беседы в Ургу, но тот не повинуется и никуда не едет. Вышедшего из-под контроля бунтаря по просьбе хутухты и по указу императора Николая Второго в феврале того же года берут под арест и отправляют в Томск. В томской тюрьме узник проводит год, после чего его ссылают в Якутию. Разумеется, богдо-гэгэн лишает Джа-ламу всех титулов и конфискует имущество. Из Якутии арестанта вскоре переводят в Астрахань, где он продолжает отбывать наказание до 1918 года. Освободила Амурсана Санаева Октябрьская революция, и он опять объявляется в Монголии. Узнав об этом, богдо-гэгэн незамедлительно выпустил указ о его аресте, что вынудило Джа-ламу со своими сторонниками покинуть Халху и разбить лагерь в самом сердце пустыни Гоби, рядом с оазисом Шар-Хулсны у источника Баян-Булак. Джа-лама возвел там крепость, которую назвал Дамбиджалцаны байшин, то есть «Дом Дамбиджалцана». С этих пор разбойничьи отряды Джа-ламы не оставляют в покое караваны, идущие путями вдоль юго-западных границ Монголии, а китайские войска обходят стороной гибельные пески Гоби, где безраздельно властвует легендарный Догшин…

– Когда русский консул в Кобдо попросил меня посетить с визитом Джа-ламу, я не пришел в восторг. Несмотря на то что в тринадцатом году тот был в зените славы и под защитой богдо-гэгэна, никто не был застрахован от его жестоких причуд, – продолжил Бурдуков. – Представьте же, Кирилл Иванович, мое состояние, когда на ужине у консула мне в попутчики опять объявился Роман Федорович фон Унгерн. Я, разумеется, пожалел о том, что несколькими днями раньше по пути в Кобдо не устоял перед его интересом к Джа-ламе и рассказал ту же историю, что и вам, только значительно более подробно, времени ведь у нас было достаточно.

– Ну вы все же могли отказаться, – ответил я на сомнения Бурдукова.

Однако из его поведения, реплик и поступков я понял, что отказаться он был не способен. Мягкий и опасливый, Бурдуков в своей купеческой жизни наверняка с помощью дипломатии и обширных контактов мог создавать немалые капиталы, но при давлении, напоре извне и в ситуации стресса становился беспомощным и робким.

– Да-да, конечно, я мог отказаться. – Бурдуков в темноте сменил позу, завалившись набок, – наверное, готовился отойти ко сну.

– И что же, ваша поездка к Джа-ламе состоялась? – Мне не терпелось узнать продолжение, под действием гашиша неожиданно появилось ощущение голода, спать мне не хотелось вовсе.

– Поездка состоялась через неделю, – нехотя, как мне показалось, ответил Бурдуков. – Консул предоставил нам лошадей, проводника, снабдил письмами и подарками, а также дал мне важное поручение, о котором я не могу вам рассказать. Еще затемно мы покинули крепостные стены города и двинулись в Дэчинравжалин. Дорога шла на запад, потом южными отрогами гор вдоль озера… мы выехали в долину… и прибыли на место. Обошлось без особых происшествий, кроме, пожалуй, того, что на протяжении всех пяти дней на ночных стоянках ухал филин, я абсолютно уверен в том, что он преследовал нас. Это очень меня пугало.

Дэчинравжалин

Монастырский комплекс раскинулся вдоль поселения Кырен. Прибыв туда поздно ночью, мы выяснили, что Джа-ламы тут нет. Он находился в это время в Мундарге. Новый монастырь только начали строить у подножия священной горы Алтан-Мундарга. Было сообщено, что завтра утром Джа-лама должен прибыть в Дэчинравжалин, и нам с бароном ничего не оставалось, как расседлать коней и устроиться на ночлег в большой юрте, которая в отсутствие хозяина служила по совместительству гостевой. С дороги мы порядком устали и потому, наскоро перекусив вяленой бараниной и густым чаем с молоком, сразу же легли спать. Некоторое время я еще отчетливо слышал уханье филина; глаза мои слипались от усталости. Казалось, что я не заснул, а лишь на миг закрыл глаза. Открыв их, увидел мягкий свет, который не слепил, но был ярким и теплым. Этот свет приподнял меня и стал уносить ввысь со все нарастающей скоростью. Совсем скоро свечение появилось со всех сторон, и было уже решительно непонятно, где верх, а где низ. Ощущалось блаженное спокойствие, и никакой тревоги во мне не было. Постепенно из света стал проявляться лик. Именно лик, а не лицо. Это был прекрасный светлый образ, юное чело с закрытыми глазами и блаженной улыбкой. Лик казался живым, но я понял, что это лишь образ, который колышется в мягком свете. В какой-то миг мне стало ясно, что лик этот изображен на огромном знамени белого цвета. Само знамя было соткано из того же мягкого и уютного света и простиралось во все стороны. А потом все начало драматически меняться. Свет медленно потускнел. На знамени появились бледно-алые пятна, которые все быстрее разрастались, поглощая белый свет и окрашивая окружающее пространство в кровавые тона. Лик на знамени вдруг открыл глаза. Это были глаза страшные, черные и бездонные, жадные глаза хищного зверя. Улыбка из смиренной стала свирепой, рот превратился в зубастую пасть чудовища, и я почувствовал жар пламени, которое охватило все вокруг. Вдруг я понял, что с огромной скоростью лечу вниз, и меня обуял ужас. Сердце сжалось так, что мне стало больно, и я, вскрикнув, зажмурился, ожидая страшной развязки…

Дверь юрты была распахнута, фон Унгерна внутри не оказалось. Снаружи доносились голоса многочисленных людей, шум утренней суеты. Я приходил в себя, понимая, что спал. Сердце еще громко колотилось в груди, но дыхание понемногу выравнивалось. Выйдя из юрты, я увидел множество монахов с мотками разноцветных флагов. Все готовились к Майдари-хуралу, который должен был пройти послезавтра, во время полнолуния пятнадцатого числа второго лунного летнего месяца. Я с трудом натянул обувь, ноги отекли после долгой дороги, и их пришлось впихивать в сапоги с ощущениями неприятными и болезненными. Запахи, которые разносились по воздуху, говорили о том, что где-то рядом варят мясо и чай.

Храм возвышался над монастырским селением; судя по монотонному пению и далеким звукам труб, там проводилось утреннее богослужение.

«Алексей Васильевич, доброе утро!»

Знакомый голос заставил меня вздрогнуть, задумчивость и остатки сна исчезли вмиг. Я повернулся на голос и увидел барона Унгерна в монашеском багровом одеянии, с четками в руках и широкой улыбкой на лице. Думаю, он наслаждался произведенным на меня впечатлением.

«Здравствуйте, Роман Федорович, непривычно видеть вас без формы, да еще не при оружии. Кто это вас так нарядил?»

«Долгая история. Вы вчера изволили заснуть, а мне не спалось, я вообще мало сплю, а в новых местах и подавно. Чтобы с боку на бок всю ночь не ворочаться, решил прогуляться… А вы знаете, что всю неделю в здешнем храме ночные службы?»

«Вы на службе в храме ночь провели?»

«Ну не всю ночь… – Фон Унгерн отвел глаза, и улыбка сошла с его лица. Какое-то время он молча смотрел в пространство перед собой, а потом в свойственной ему манере резко перевел тему разговора в совершенно другое русло: – Пойдемте пить чай!» И, развернувшись, не дожидаясь ответа, двинулся в сторону костра, где уже собрались монголы, очевидно помогавшие в службе монашескому братству.

«Да, конечно, вот только умоюсь», – ответил я вслед барону. Уверен, моих слов он не услышал.

Невдалеке от монастыря через всю долину текла река. Русло ее было довольно широким. Весной река была, пожалуй, многоводной, но в этот летний месяц ее без труда переходили вброд. Вода, чистая и холодная, бодрила, освежала и была настолько вкусна, что ее хотелось пить еще и еще. Солнце поднялось уже высоко, но мелкие камни вдоль русла еще блестели от утренней росы. До меня донесся бой барабанов и гул длинных монастырских труб, оповещавших либо о начале праздника, либо о прибытии влиятельного гостя. Я поспешил к храму.

Рядом с юртой, в которой я спал, стоял зеленый автомобиль – «фиат», хотя могу и ошибаться. Вокруг юрты теперь толпился народ, у входа в нее появилась черная кошма, а перед дверью стояла охрана с винтовками. Все это могло означать, что Джа-лама приехал из Хойморского монастыря сюда в Дэчинравжалин. Насколько мне было известно, после дороги он гостей не принимал, а это означало, что до вечера можно смело заниматься своими делами. А какие тут свои дела? Я пошел к костру, чтобы перекусить и попить чая, и, разумеется, встретил там фон Унгерна.

Барон, используя свой небольшой запас слов и богатый арсенал жестов, весьма энергично пытался объясняться с монголом, в котором я узнал секретаря Джа-ламы, – имя его, к сожалению, уже и не вспомню. Он носил не снимая очки без стекол, считая их символом учености, поэтому я и смог опознать его. Свои очки я оставил вместе с пальто в юрте Джа-ламы, но в дневное время я видел тогда еще очень даже неплохо и не стал тревожить хозяина юрты по таким пустякам.

Секретарь тоже меня узнал по прошлым встречам, он славился изумительной памятью на лица. Вместе с секретарем меня наконец заметил и барон, он радостно замахал свободной рукой, приглашая к костру. В другой руке он умудрялся держать одновременно и чашу с тем напитком, что называется монгольским чаем, и четки, которые появились у него вместе с монашеским одеянием.

«Алексей Васильевич, вас мне бог послал!»

Унгерн широко улыбался, хитро сощурив правый глаз, вид при этом имел заговорщицкий. Усищи и рыжая многодневная щетина несколько старили его, однако резкие движения и энергия, присутствовавшая во всех его действиях, напоминали о том, что он молод и полон сил.

Я поклонился секретарю и поздоровался с ним по монгольскому обычаю. Поинтересовался, как прошла поездка и каково здоровье добродетельного Джа-ламы. После короткой ритуальной части улыбнулся барону, который завороженно смотрел на нас, стараясь, как мне показалось, запомнить слова и жесты, чтобы воспроизвести их при подвернувшемся случае. Учеником он был способным, полученные знания в монгольском использовал охотно и без комплексов.

«Чем же я могу вам помочь, Роман Федорович?»

«По части перевода можете! Я так понял, что этот „сокол без стекол“ – чиновник Джа-ламы или кто-то из его свиты, поскольку в авто сидел рядом с ним. Вот хотел побыстрее на встречу напроситься, а то, боюсь, охотников и без меня предостаточно. Видали, сколько народу у юрты собралось? Может, этому денег дать, чтобы все устроил деликатно?» И Унгерн едва заметно покосился на секретаря.

«Не стоит, поверьте. Вечером нас примут. Сначала я улажу все дипломатические дела, а потом походатайствую за вас. Джа-лама охоч до новых знакомств и непременно с вами пообщается».

«А вы поможете мне с переводом?» Унгерну удалось произнести фразу таким образом, что было непонятно, вопрос это или все же утверждение.

«Я с удовольствием поприсутствую, однако по-русски Джа-лама говорит немногим хуже нас с вами, так что переводчик вам не понадобится».

Секретарь откланялся и покинул нас с бароном, а мы, поев вареной баранины, отправились на небольшую ознакомительную экскурсию по монастырю. Унгерн всем живо интересовался, хватал лам за одежду и требовал от меня перевести то одно, то другое. Я уже начал подумывать о том, как бы поделикатнее отделаться от навязчивого и деятельного барона, но неожиданно прибежал секретарь и попросил нас следовать за ним в юрту Джа-ламы.

Правитель Кобдо восседал среди подушек на главном, дальнем от входа в юрту месте. Позади него стоял дорожный сундук. Хозяин юрты был почтенного возраста, имел квадратное лицо, седые, почти всегда сдвинутые брови, а его массивная нижняя челюсть в моменты задумчивости выдвигалась вперед, что вместе с другими чертами придавало Джа-ламе свирепый вид. Под мышкой был закреплен маузер, с которым он не расставался почти никогда. По правую руку от правителя Кобдо сидел древний старец в диковинной шапке, увешанный сотнями амулетов, в руках он держал четки с бусинами из птичьих черепов. Как я понял, то был личный гадатель Джа-ламы. Больше в юрте никого не было. Секретарь проводил нас лишь до порога, откланялся и, пятясь, исчез. Войдя, я поклонился хозяину юрты и произнес соответствующие приветствия. Барон удивил меня тем, что довольно точно повторил приветствие и тоже низко поклонился, приложив руку к сердцу. Нам было предложено прилечь за импровизированный стол, представлявший собой просторную кошму с большим блюдом мяса посредине. Взяв из центра блюда вареную баранью голову, Джа-лама вынул из нее глаз. Затем приподнялся, обошел нас сбоку и, шагнув к барону, поднес к его рту угощение. Барон все сделал правильно: он открыл рот и позволил правителю вложить туда вареный глаз, после чего, не морщась, прожевал его и проглотил. Джа-лама вдруг неожиданно для всех громко захохотал, похлопал Унгерна по спине влажной от жира рукой и, вернувшись на свое место, начал беседу. Говорил он с характерным степным акцентом, слова подбирал вдумчиво, речь его была неспешна, изобиловала паузами, которые никто из собеседников не смел нарушать.

«Вот я много знаю лам. Скажу, что, пожалуй, не знаю меньше лам, чем знаю. А вот тебя признать не могу». Джа-лама хитро прищурился, глядя на Унгерна, и замолчал.

Было непонятно, ожидает он ответа или готовится продолжить. Барону хватило ума не спешить с репликой. Прошло, наверное, не меньше минуты, прежде чем хозяин юрты продолжил: «Ты не лама. Я это вижу. Вот я лама, который нарядился воином. А ты воин, который нарядился ламой. Это нехорошо. Каждый должен следовать по своему пути. Только время сейчас такое, что монаху приходится брать в руки оружие, а воину порой приходится надевать одежду монаха и брать в руки четки… Покажи мне четки!» Джа-лама властно протянул руку и нахмурил лоб, челюсть его при этом сильно выдвинулась вперед.

Унгерн на вытянутых руках подал четки, голову при этом склонил, как и подобает гостю великого правителя. Джа-лама сгреб четки в свою широкую ладонь, около минуты смотрел на них не отрываясь. Потом поднял на барона глаза и спросил:

«Сколько бусин в этих четках?»

«Я не знаю», – честно ответил Унгерн.

«Бурдуков, ты скажи!» – обратился ко мне Джа-лама.

«Сто восемь. Как известно, сто восемь – это священное число в буддизме, и бусин в четках должно быть сто восемь. Читая молитву, буддист отмеряет ее бусиной, до тех пор пока не дойдет до последней, после этого он переворачивает четки и перебирает их в обратном порядке, повторяя молитву столько раз, сколько ему положено».

«На этих четках сто семь бусин…» Джа-лама опять застыл в задумчивости, а старец в странной шапке вдруг начал раскачиваться из стороны в сторону и нараспев, довольно бегло читать какие-то молитвы. «Бурдуков, выйди из юрты. Приходи вечером. Мне нужно поговорить с этим ряженым с глазу на глаз».

Мне показалось, что маскарад Унгерна сыграл с ним злую шутку. Джа-лама очень серьезно относился к вопросам веры и религиозным атрибутам. Спорить с хозяином было страшно и неразумно. Я бросил беглый взгляд на Романа Федоровича, но тот, похоже, был крайне спокоен и страха не испытывал. Я поклонился и покинул юрту.

Больше я Унгерна не видел. Джа-лама тоже куда-то уехал по делам, хотя и должен был, как сам же обещал, встретиться со мной вечером. Секретарь принес извинения, принял корреспонденцию и попросил остаться еще на день, чтобы отпраздновать Майдари-хурал. Я заподозрил неладное, мне казалось, что с бароном Джа-лама поступил жестоко, может быть, даже задушил его. Ведь не мог же Унгерн просто так, не попрощавшись, ничего не сказав, куда-то уехать? Оставаться на праздник мне совсем не хотелось, но секретарь настоял на моем присутствии и пообещал дать проводников и провизию на обратный путь. Не хотелось также гневить Джа-ламу, и я остался. Ночевал в той же самой юрте. Сундук, мясо и черная кошма исчезли… Появился пулемет системы «Кольт». Он был накрыт моим пальто! Вечер был студеный, поэтому я с некоторыми колебаниями взял пальто и, накинув его на себя, лег спать. Почти сразу погрузился в сон. Спал крепко, в этот раз сновидений у меня не было вовсе.

Проснулся посреди ночи от цокота копыт и людских криков. Выскочил из юрты и увидел, как ярким пламенем горит храм. Все тонуло в дыму, вокруг раздавались вопли, топот, однако всадников нигде не было видно. Пламя охватило дацан со всех сторон, балки его трещали и гудели. Ветер поднимал в небо огромный столб ярчайших искр и белого дыма. Дым был едким, он резал глаза и обжигал лицо, пахло горящим деревом, палеными волосами и горелым мясом. Юрта за моей спиной вспыхнула, я упал на землю, потому что ноги подкосились. Но вместо земли погрузился в теплую липкую и густую кровь, захлебнувшись ею от неожиданности. Сердце мое в ужасе сжалось так сильно, что грудь пронзила боль. Это была не живая, телесная, нервная боль, а какая-то душевная, перемешанная с ужасом и отчаянием. Я проснулся в холодном поту, в налипшей на меня крови из сна, пропитанный дымом и страхом. Но я уже был не там. Я теперь находился в юрте, двери которой были распахнуты навстречу приветливому утреннему солнцу. Старик в странной шапке внимательно смотрел на меня, перебирая четки из птичьих черепов. Он сидел напротив, увешанный многочисленными амулетами. Это был тот самый старец, которого я видел вчера рядом с Джа-ламой. Я зачем-то полез в карман за очками, дрожащими руками пытался водрузить их на переносицу. Дурной сон вроде бы прошел, но сердце все еще страшно колотилось в моей груди. Хотелось поскорее выбежать наружу, к солнцу. Я вскочил на ноги и, спотыкаясь, метнулся прочь из юрты. Вокруг было полно народу: ламы в ярких одеждах и разнообразных головных уборах, ряженые в страшных масках демонов, многочисленные кочевники, приехавшие на праздник. Сутолока была неимоверная, раздался гул огромных труб ухыр-бурэ, оповещающих о начале Майдари-хурала. Толпа увлекла меня за собой по направлению к храму, возле которого толчея постепенно утихала и люди выстраивались в процессию. Время от времени все останавливались и читали молитвы, затем людской поток двигался дальше. Из храма вынесли фигуру Будды, сидящего на троне со спущенными вниз ногами. Потом было бесконечное кружение вокруг храма, символизировавшее «Круговращение Майтреи», который придет в наш мир, чтобы очистить его от скверны.

Считается, что, до тех пор пока Майдари, как его называют в Халхе, находится на небе Тушита, представляющем буддийский аналог рая, в мире не нарушится шаткое равновесие. В соответствии с учением махаяны, Будда Майтрея, паря над миром, проповедует другим богам учение дхарму в ожидании времени, когда наконец сможет спуститься на землю. До него Будда Шакьямуни тоже находился на небесах Тушита и перед тем, как переродиться на Земле, возложил корону на голову Будды Майтреи. В сутрах говорится, что с приходом нового Будды на земле воцарятся радость и безграничное счастье, люди будут жить 84 тысячи лет, править миром станет чакравартин – правитель-буддист, могучий и справедливый. Фигура Будды на троне является объектом поклонения, и все верующие стремятся дотронуться до нее. Поэтому вокруг повозки с троном – множество лам с нагайками и ташурами. Они нещадно бьют легкомысленных зевак, осмеливающихся прикоснуться к божеству. Перепутать этого Будду с другим невозможно, любое изображение или божественная фигура, сидящая на троне со спущенными вниз ногами, – это Майдари. Позже ламы впрягут в повозку фигуру зеленой лошади и приехавшим гостям разрешат приносить к трону свои дары. Вечером казначей дацана честно поделит все подношения между ламами. Празднества и пляски, молитвы и угощения продлятся до глубокой ночи.

Я решил не оставаться в Дэчинравжалине еще на одну ночь, слишком уж много событий, пугающих меня, произошло в этой священной долине, которая по аналогии с раем буддистов носила священное название Тушита. Взяв обещанного проводника, корреспонденцию и провиант, я отбыл в Кобдо…

Бурдуков замолчал. В темноте не было видно его лица, и лишь по частому сопению, переходящему в тихий храп, я понял, что мой новый знакомец заснул.

Рерих

Проснулся я по привычке затемно. Обнаружил, что на нарах рядом с Алексеем Васильевичем сидит человек в черной шинели железнодорожника. На вид был он постарше Бурдукова, лет, наверное, под пятьдесят, борода клинышком. Собеседники о чем-то перешептывались, но, заметив, что я проснулся, разговор прекратили. Бурдуков жестом подозвал меня к своим нарам, я принял приглашение и присел на край. На незнакомце была вовсе не шинель, а черное пальто; торчащий воротник сорочки казался несвежим. Хотя какая уж тут санитария… Воды для гигиенических процедур в этой тюрьме не выдавали совсем, а судя по ощущениям, еще и не топили. Стояла такая стужа, что не возникало и мысли о мытье холодной водой.

– Вот позвольте представить вам, Кирилл Иванович, Владимира Константиновича.

– Рерих, – представился незнакомец, – меня тут все зовут по фамилии, не сочтите за фамильярность, так быстрее и проще. Фамилия стала мне тут и именем, и кличкой.

У незнакомца был приятный голос, кроме того, он постоянно улыбался, что сразу расположило меня к нему.

– Ну и вы можете звать меня по имени – кстати, Алексей Васильевич, к вам это тоже относится, мы ведь с вами ровесники, да и выкурили уже, можно сказать, наш брудершафт.

– Вот как? Выкурили?! – оживился Рерих. – И как вы нашли, Кирилл, выкуренное?

– У меня нет опыта в таких делах, я, знаете ли, курильщик без стажа, но ощущения были самые замечательные, жаль, что нельзя повторить…

– Ну отчего же нельзя, – шире заулыбался Рерих и достал из-за пазухи мятую папиросу.

– Идемте тихонечко в угол, – прошептал, оживая, Бурдуков, и усы его заговорщицки зашевелились.

Курили, жадно втягивая дым, глядя по сторонам. Уже после первой затяжки голова моя закружилась, а в пальцах рук начались покалывания.

– Вы так не задерживайте в себе, – посоветовал Рерих. – Натощак, да еще и с непривычки, вас может очень серьезно накрыть.

– Рерих дело говорит, – подтвердил Бурдуков, однако сам выдыхать не торопился.

Его очки запотели от дыма в студеном помещении, но Алексей Васильевич откинулся назад, опершись на мокрую стену, и протирать их не спешил.

– Моя специальность – агробиолог, – произнес Рерих, выдыхая дым тонкой струйкой, как бы смакуя его на выдохе. – Представьте себе, среди степных эндемиков я обнаружил не открытый доселе вид конопли. Он мал ростом, невзрачен, как все степные растения на первый взгляд… Но очевидно, именно от этого вида произошла известная нам по аюрведическим и тибетским трактатам конопля индийская. А уж она-то хорошо знакома европейцам еще со времен раннего Средневековья. Я добирался сюда с экспедиционным корпусом через Китайский Туркестан. В долине реки Чу киргизы угостили меня удивительным растением, относящимся к виду Cannabis sativa. Я не преминул собрать семян в коллекцию и уже здесь, в Урге, высадил этот чудесный куст для расплода… Однако он не прижился. Позже я пытался высадить и Cannabis indica, пришедший в виде вяленых «шишек» с караваном из Тибета, но и тут меня ждала неудача. Местность Халхи суровая, растения гибли в процессе вегетации… Представьте мою радость, когда я обнаружил этот уникальный вид эндемического Cannabis чуть больше года тому назад.

– Да уж, – произнес я с трудом, меня накрывало очень плотно, но нить разговора я еще не потерял. – Вещь сильнейшая!

– Ох нет, – улыбнулся Рерих, – Cannabis mongolica – так я назвал этот вид – содержит совсем немного алкалоидов, а потому в курении он бесполезен… Однако уникальность его заключается в том, что, в отличие от своих двух собратьев, он обладает свойством автоцветения, ему, видите ли, безразличны климатические условия и прочие факторы, он, как растение-кочевник, цветет независимо от всего этого, причем может плодоносить до нескольких раз в год!

– А какой же смысл в таком цветении? Вы же сами говорите, что курить его бесполезно?

Меня начало немного отпускать, я попытался поменять позу, но, пожалуй, делать этого не стоило – новая волна, нахлынув, накрыла меня с головой.

– Ну, мне, как агробиологу, не составило труда привить Cannabis sativa из Туркестана к Cannabis mongolica. То же самое я проделал с индийской коноплей. Скрестив гибриды во втором поколении, я получил отличный результат. Этому методу меня научил Николай Иванович Вавилов. Вам его фамилия, конечно, ни о чем не говорит, но его теория гомологических рядов в наследственной изменчивости – это откровение! Мне посчастливилось работать с этим талантливым ученым в Саратове, а в нынешнем году он получил должность заведующего отделом прикладной ботаники и селекции Сельхозкомитета в Петрограде. Впрочем, вам, Кирилл, это, наверное, малоинтересно. Суть же сводится к тому, что я сумел вырастить неплохой урожай гибридов, добыл из них смолу и имею теперь достаточный запас готового продукта, который время от времени доставляют мне с воли.

– К нам уже несколько дней ничего не доставляют, – ожил Бурдуков. – Меня это несколько тревожит. На вареной чумизе мы тут долго не протянем.

– Чумиза, или головчатое просо, хоть и является кормовой культурой, предназначенной для скота, при минимальной термической обработке представляет собой не самую плохую пищу. – Рерих улыбался, предмет обсуждения доставлял ему, как знатоку, явное удовольствие. – Это очень питательная культура, ее еще называют «могар», распространена также в Тибете, Сиккиме и Непале, где из нее делают слабоалкогольный напиток тонгбу. Для этого сусло заставляют забродить, а потом заливают кипятком и пьют через трубочку теплую брагу. Изумительно то, что хмелеешь тем сильнее, чем больше разбавляешь напиток кипятком.

– Это полезные сведения, – ухмыльнулся в усы Бурдуков, – но нам они в данных условиях не помогут… Кстати, о чумизе – пора выдвигаться к раздаче, гамины скоро приволокут котел, не сгинуть бы нам в давке.

Пока ожидали чумизу, Рерих не переставая сыпал научными фактами, большая часть из которых, признаюсь, была мне до этого неизвестна. Он рассказал о том, что в сорока верстах от Урги на южном склоне священной горы Богдо-Ула находится огромный монастырский комплекс Манджушри. Дацан распростерся в долине на высоте двух тысяч метров над уровнем моря и насчитывает два десятка строений, в которых живут и трудятся три сотни монахов. По факту это самый крупный университет Внешней Монголии, где не только ведутся исследования религиозного и философского направлений, но и изучаются прикладные врачебные науки. Рерих сообщил мне с улыбкой, что в Манджушри он помогает монахам описывать свойства растений и методы их селекции, взамен получая посильную помощь в выращивании для собственных нужд различных «агрокультур».

– Знаете, Кирилл, в гимназии я учился на тройки, пятерка у меня была только по математической географии. Мой отец, довольно известный в Санкт-Петербурге нотариус, настоял на моем поступлении на естественный разряд физико-математического факультета. С горем пополам я закончил обучение, через шесть лет получил биологическое образование и уехал работать в Тамбовский уезд на сахарный завод графа Орлова-Давыдова в качестве специалиста-биолога.

На Тамбовщине производство сахарной свеклы было поставлено на широкую ногу. Граф оказался человеком практическим, дела свои вел толково и к 1911 году в другом своем имении, уже в Курской губернии, решил развить успешное начинание, командировав меня туда в качестве специалиста по агробиологии. Я в ту пору вел активную переписку с Николаем Ивановичем Вавиловым, с огромным интересом изучал его работы, уже сумевшие наделать шуму в Европе. В 1915 году Николай Иванович сдал магистерские экзамены, а вот диссертацию защищать не стал. Военное время, знаете ли… От службы он, конечно, был освобожден, у него с детства травмирован глазной нерв, однако в качестве консультанта отправился в Персию, где загадочная болезнь приводила солдат русской армии к массовым психозам. Оттуда он написал мне об обнаруженной эндемической форме сахарной свеклы с белыми круглыми корнеплодами. Великий ученый назвал этот сортотип свеклой «дорохшанской» и убедил меня в том, что она представляет огромный интерес для скрещивания с нашими корнеплодами с целью получения сортов округлой формы.

Граф Орлов-Давыдов имел практический интерес в развитии направления. Он выделил средства, и я в 1916 году прибыл в Персию, присоединившись к экспедиции Вавилова. К тому моменту Николаю Ивановичу удалось обнаружить причину таинственного заболевания солдат русской армии. Он заметил, что при производстве муки в жернова попадали семена Lolium temulentum, тех самых библейских плевел, которые завещалось отделять от зерен. Этот завет на персидских мельницах, разумеется, нарушался, и семена плевела опьяняющего попадали в муку. Сами по себе семена безвредны. Опасность представляет живущий с ними в симбиозе гриб Stromatina temulenta. Он и вырабатывает загадочный алкалоид, неожиданно открытый Вавиловым.

В честь гриба алкалоид был назван темулином. Это вещество вызывает краткосрочную эйфорию и возбуждение, затем следуют галлюцинации, а при серьезном отравлении возможен и летальный исход. Проблема была решена путем запрета на употребление в пищу местной выпечки. Муку теперь стали завозить для русской армии прямо из России. Кроме благодарности, военное руководство дало разрешение на проведение Вавиловым экспедиции вглубь Персии, а я с семенным материалом для сахарной фабрики отбыл в Курскую губернию. Разумеется, отпечатки грибных спор я тоже привез с собой для дальнейшего изучения. В Монголии я обнаружил тот же самый плевел, который местные кочевники считали ядовитым злаком и называли «хара убусу». Мне удалось вывести темулин в монастыре Манджушри, за что меня удостоили титула шаби, причислив к Шабинскому ведомству при богдо-гэгэне. Это ведомство состоит из четырех классов лам, которые пользуются различными льготами и освобождены от любых налогов.

К первому классу лам относят дзуренов, или прорицателей. Многолетние духовные практики и специальные упражнения развивают в них к старости проницательность самого высокого уровня. При богдо-гэгэне в их главную обязанность входит защита хутухты от недобрых и злонамеренных людей, предупреждение его об опасностях и предотвращение различных напастей и бед. Именно дзурены принимают главное участие в поисках новорожденного младенца, в тело которого переселяется душа умершего богдо-гэгэна.

Второй класс представляют да-ламы. Это каста тибетских и монгольских лам-целителей, которые всю свою жизнь посвящают изучению медицины. С юных лет они исследуют окружающий мир растений и животных, явления природы, свойства всяческих веществ, способных оказывать на человека исцеляющие либо отравляющие действия. Поэтому часть да-лам становится искусными врачевателями, а другая часть переходит в братство лам-отравителей, с помощью которых богдо-гэгэн устраняет со своего пути всех неугодных. Появление лам-отравителей в той или иной местности приводит в ужас местных князей и даже духовных особ, ведь это означает, что кто-то из них в самом скором времени переселится навеки в мир иной.

К самому многочисленному, третьему, классу относятся обычные ламы. Самых способных и прозорливых из них выдвигают на разные административные должности. Ламы этих трех классов Шабинского ведомства обязаны разорвать все связи с семьями, не иметь привязанностей и вести обособленную жизнь.

Есть еще и четвертый класс – ламы семейного очага. Пока они не повзрослеют, им надлежит изучать заповеди Будды в ближайших от дома монастырях, учиться читать, писать и считать. Во время праздников их привлекают к проведению ритуалов, общим молениям и повседневной монашеской повинности. Все остальное время они живут со своими семьями, выполняют обязанности хранителей очага и мало чем отличаются от других жителей Халхи.

Я человек неженатый, никакими узами не обремененный. С учетом моих обширных познаний в области растениеводства и тех результатов, которые я продемонстрировал настоятелю дацана, меня в статусе шаби зачислили по ведомству как ламу-отравителя. Я получил в распоряжение большой участок для выращивания целебных и ядовитых трав для нужд братства, а также доступ к сакральным знаниям в области производства ядов на основе минералов, органов животных и всевозможных растений, произрастающих в Халхе и близлежащих странах. Семь молодых учеников-помощников были приставлены ко мне – как мне кажется, не столько для помощи, сколько для наблюдения за моими действиями и донесения в администрацию дацана о том, какие эксперименты я произвожу и с какими материалами работаю.

Продолжительное время я изучал яды, способы их хранения, методы отравления, симптоматику и посмертное диагностирование. Кроме этого, я исследовал и противоядия, среди которых выделяются в отдельную группу универсальные препараты широкого спектра действия из плодов аруры, баруры и кьяруры. Среди арур самым ценным является плод аруры «победоносной», пилюли из которой есть лишь у нескольких верховных лиц буддизма, включая и богдо-гэгэна. Даже одна такая пилюля, принятая внутрь, может, по мнению да-лам, обезвредить любой яд и исцелить от многих тяжелых заболеваний. Потому после использования эту пилюлю находят среди каловых масс, отмывают ее и используют повторно бессчетное количество раз. Кроме того, арура «победоносная», запаянная в капсулу из семи металлов, может оберегать своего хозяина, даже просто находясь под одеждой в специальном мешочке, в виде амулета. В тибетской медицине арура зовется царем всех лекарственных растений и ценится чрезвычайно высоко. Именно этот плод держит в руках на многочисленных тханках Будда Медицины – в Халхе его называют Оточ Манла. По описаниям из сакральных трактатов, к которым я получил доступ, могу сделать вывод, что речь идет о редкой разновидности Phyllanthus emblica, известной также как миробалан и амла, – эндемическом растении, произрастающем в Гималайских горах на севере Индии.

Такого рода открытий о растениях, минералах, животных и рыбах я сделал немало. Среди сотен противоречивых описаний, средневековых мифов и невежественных постулатов в монастыре Манджушри встречались порой сведения полезные и действительно необычные. На моих делянках среди множества культур появился опийный мак, имеющий необычную фиолетовую коробочку, его семена я нашел в архивах усыпляющих ядов. Сок этого мака, смешиваемый с моим гашишем, создавал при употреблении мощный галлюцинаторный эффект. Дзурены-прорицатели высоко оценили свойство этой смеси, признав ее достойной, и стали охотно применять в своих ритуалах.

Для синтеза алкалоидов Шабинское ведомство выделило значительные средства. Я выписывал лабораторные принадлежности и учебники из России. Многие ламы знали китайский язык. Это помогло мне ознакомиться с китайскими трактатами, в которых было дано довольно подробное описание целебных трав и их свойств. Так мне удалось опознать в хвойном кустарнике, в изобилии произрастающем вокруг монастыря Манджушри, куст ма хуань. В китайских учебниках по медицине он встречался повсеместно и использовался врачевателями со времен империи Хань задолго до Рождества Христова. Монголы называют это растение кылшей, а в Забайкалье его же зовут травой хвойника или кузьмичевой травой. В работах Альберта Регеля этот вид называется эфедрой горной.

Растение засухоустойчиво и солнцелюбиво, выносливо и неприхотливо, произрастает в таких местах, где другие неминуемо гибнут. Алкалоид, содержащийся в эфедре, – эфедрин. Он способствует лечению легочных заболеваний и астмы, кроме того, имеет возбуждающее и стимулирующее действие, а также был популярен в Китае как противоядие от усыпляющих ядов.

Хотя на священной горе Богдо-Ула со времен Чингисхана запрещены вырубка деревьев и убийство животных, сбор трав большим грехом не считается, тем более если производится учеными ламами. Весной, еще до периода вегетации, я собрал своих монахов-ботаников для заготовки сырья из сей полезной культуры. В медицинских трактатах было подробно описано, как правильно осуществлять заготовку.

Сбор сырья происходит ранней весной, когда веточки отросли лишь частично и только начали восстанавливать свою зеленую массу. Можно собирать листы и осенью, когда молодые побеги уже приобрели достаточную упругость и рост растения прекращается.

Ламы-сборщики надели удобную, не скользящую обувь, чтобы, двигаясь по горным склонам и влажным от росы камням, не переломать себе ноги. Также были специально пошиты из брезента рукавицы и заплечные мешки. Из Урги привезли короткие серпы, ими было удобно срезать веточки, покрытые молодыми листками. После сбора эфедры мы относили мешки в Манджушри на место сушки. Производили сушку по всем правилам, соорудив специальные навесы, защищающие от прямых солнечных лучей. Однако первый же урожай был настолько обилен, что навесов оказалось недостаточно и нам пришлось собирать эфедру в стожки и подкладывать под них каменную кладку, чтобы нижняя часть стожков не отсырела.

Эфедру я запасал впрок. Древнекитайская технология производства оказалась малоэффективна, тем более что в современном Китае в прошлом году запустили производство эфедрина в промышленных масштабах. Насколько я знаю, производственная рецептура была позаимствована у известного японского фармацевта Нагаи Нагаёси, который умудрился произвести удачный синтез эфедрина еще четверть века назад из эфедры китайской. Способ синтеза методом Нагаёси для китайских ученых не остался тайной. В Пекинском союзном медицинском колледже профессор Ко Куэй Чен в прошлом году сумел выделить эфедрин, доказав его эффективность при лечении бронхиальной астмы, а его коллега по факультету американец Карл Шмидт не только способствовал выводу нового лекарства на рынок, но и опубликовал работы на английском, которые я с удовольствием и пользой для себя в том же году прочитал.

Мне удалось повторить экспериментальную часть, выделив небольшое количество эфедрина в моей импровизированной лаборатории в Манджушри. Я сам страдал бронхами и во времена студенчества был вынужден каждое лето проводить в Крыму. За годы жизни болезнь моя перешла в хроническую форму. В Халхе состояние мое ухудшилось. Применяя выделенный эфедрин на себе, я смог убедиться в его эффективности. Первые же приемы препарата вызвали у меня отхаркивающий эффект. Некоторое время сплевывал мутную слизь, дышать при этом с каждым днем становилось все легче, а от постоянных покашливаний избавился вовсе. Кроме того, я наблюдал улучшение в общем тонусе, стал больше двигаться, успевал многое сделать. По своему побочному действию эфедрин был слабым подобием адреналина, но, в отличие от него, не разрушался при приеме внутрь и сохранял продолжительное действие в течение нескольких часов. От моих проблем с бронхами не осталось и следа! Я дышал полной грудью в самом прямом смысле слова, однако несколько пристрастился к новому препарату.

Совсем недавно я узнал, что ученик Нагаи Нагаёси молодой японский химик Акира Огата с помощью красного фосфора и йода сумел при восстановлении эфедрина получить кристаллический метамфетамин. Это произошло в прошлом году. До ареста я успел выписать из Китая и фосфор, и йод в достаточном количестве, а также ознакомился с принципами создания препарата. Полагаю, что по своим мало изученным пока свойствам новое вещество как минимум в десять раз сильнее кокаина, синтез которого невозможен на нашем континенте из-за отсутствия производства и сырья.

Меня схватили после второго неудачного штурма столицы. Я попал сюда за неделю до вас, Кирилл. Второй штурм Урги бароном фон Унгерн-Штернбергом повлек поголовные аресты русских. Я надеюсь, что барон отступится от своих замыслов и вскоре нас выпустят на свободу. К вопросам политики я безразличен, и мне все равно, при какой власти работать, точно так же, как и Бурдукову, и многим другим. Кроме того, мой гашиш с удовольствием берут местные китайские чиновники и офицеры, думаю, что рано или поздно их запасы подойдут к концу, и они вынуждены будут меня отпустить. – Рерих, не переставая улыбаться, достал из пальто вторую папиросину и задумчиво улыбнулся.

Не знаю, чем я привлек внимание своих новых знакомцев. Очевидно, за несколько дней пребывания в гарнизонной тюрьме все темы для разговоров были исчерпаны, и узникам от вынужденного безделья хотелось пообщаться с кем-нибудь еще.

Бурдуков был человеком опасливым, но деятельным. Всех новоприбывших он не обделял вниманием – как мне казалось, по сложившейся за годы купеческой привычке расширять круг влияния. Он держал в голове кучу имен и фактов из чужих жизней, его знакомства простирались далеко за пределы замкнутого тюремного пространства. Было видно, что это делец, который выгоды своей не упустит. Рерих же отличался от него своей отстраненностью и некоторой замкнутостью, тем загадочнее было наше с ним сближение.

Возможно, он находил во мне просто заинтересованного слушателя, который не спешил в ответ рассказать свою историю. В своей закрытости мы с ним были схожи. Он был одержим наукой, при этом довольно легкомысленно и отчужденно относился к происходящему вокруг. Его постоянная улыбка выглядела необъяснимым феноменом в этом мрачном месте. Это была улыбка Будды в мире, наполненном горем и страданиями, она говорила о Рерихе больше, чем его рассказы, она подразумевала безграничную волю к жизни и обладала каким-то успокаивающим действием на окружающих, вселяя в них веру в то, что самое страшное рано или поздно закончится.

В следующие несколько недель пребывания в тюрьме я порядком исхудал и пообтрепался. У меня завелись вши, и я для удобства побрил голову наголо. Занимался на слух изучением монгольского с Бурдуковым и беседовал с Рерихом. Времени было предостаточно, и любое общение немало скрашивало холод, голод и скуку.

В начале января за Рерихом пришли. Когда его уводили, на лице у него была неизменная улыбка, – казалось, он точно знал, что ведут его на свободу. Оставшиеся узники в этом уверены не были. Рерих не вернулся ни в тот же день, ни позже.

Дни и ночи стали настолько холодными, что моча в чане замерзала практически мгновенно. Умерших уже не выносили наружу, кормить нас начали невареной чумизой, а горячую воду прекратили давать вовсе. Узники напоминали теперь грязных, истощенных призраков. Одни сходили с ума и нервно хохотали по ночам, другие стонали от боли и умирали в мучениях.

Бурдуков, еще недавно столь деятельный, уже не стремился к общению с другими заключенными, мне трудно было убедить его продолжать занятия по изучению монгольского языка. Пышные усы Алексея Васильевича кишели гнидами, а очки свои он и вовсе перестал надевать. Казалось, о нашем существовании забыли. Снаружи по утрам и ближе к вечеру проходили какие-то построения и марши, проводились военные приготовления, сопровождающиеся командами на китайском. В такой атмосфере я встретил новый, 1921 год.

Торновский

В начале января наша тюрьма пополнилась заключенными. Кроме нескольких офицеров русской армии, к нам попал знакомец Бурдукова Михаил Георгиевич Торновский. В прошлом кадровый офицер, последний год он проживал в Урге, где удачно вел множество дел и имел солидную репутацию. Бурдуков представил нас друг другу. Новому знакомству я был рад, хотелось услышать вести о происходящем на воле, однако оказалось, что Торновский последние месяцы, как и мы, провел взаперти. Историю своих скитаний он рассказал охотно, начав ее со дня прибытия в столицу Халхи:

– В Ургу я приехал в апреле прошлого года в числе других офицеров генерала Шильникова. Мы направлялись в ставку адмирала Колчака, однако по прибытии в Ургу узнали от консула Орлова, что в самом начале февраля Колчак был расстрелян красными в Иркутске, а остатки армии адмирала ушли в Забайкалье. У офицеров, направлявшихся в ставку, были особые предписания, и со смертью Колчака все командировочные задания, разумеется, потеряли силу. С этого момента мы оказались предоставлены сами себе, и каждый воспользовался своей свободой по собственному усмотрению. Генерал Шильников с несколькими офицерами решил пробираться в Маньчжурию, я же остался в Урге. Семья моя жила в Иркутске. Я надеялся, что жена и трое маленьких детей с моей помощью смогут выбраться ко мне. Правда, кроме одного серебряного доллара да рваной одежонки, за душой у меня ничего не было. Счастливый случай столкнул на ургинском Захадыре с моим бывшим юнкером – поручиком Колей Владимировым. У нас были теплые отношения с его отцом, да и самому поручику я не раз помогал по мелочам и покровительствовал ему в свое время. Владимиров убедил меня остановиться у него, а я и не думал спорить. Жил Коля с семьей небогато, но угол имел и был худо-бедно в жизни устроен. Меня накормили, отмыли, выдали чистую одежду. Так и начал я жизнь на новом месте, полагаясь на гостеприимство, но не злоупотребляя им. Стараясь пристроиться к какому-нибудь делу, я очень скоро перезнакомился почти со всеми русскими колонистами в городе, было их тогда две-три сотни – простой разночинный люд из Сибири и Забайкалья.

Консул Орлов рекомендовал меня на должность старосты православной церкви, настоятелем которой был протоиерей Федор Парняков. С ним у нас сразу отношения не заладились по политическим мотивам. Он был сторонником социалистов и собирал частенько свою большевистскую ячейку на вечерние совещания. Службы Парняков вел абы как, рясы носил мятые и засаленные; в храме царило запустение – полы не подметались, иконы были покрыты пылью. Казалось, что политика занимала протоиерея значительно больше духовности, ради соблюдения которой он и был назначен настоятелем. Мое крайне негативное отношение к большевикам он сразу же себе уяснил и потому чинил мне, где мог, разного рода препятствия, а порой и открыто неприязненно высказывался в мой адрес. У меня руки чесались отделать этого мерзавца, и от расправы его спас не духовный сан, а неожиданная встреча, которая изменила мою жизнь в Урге раз и навсегда.

Через месяц после моего прибытия, в мае, из Иркутска в столицу приехал Иван Александрович Лавров со своей семьей. Он был назначен на должность управляющего конторой сибирского кооператива Центросоюза, имевшего представительства по всей Монголии. Мы в свое время крепко дружили семьями, и я поспешил к нему, надеясь узнать хоть что-то о своих. Жена моя и дети оказались в добром здравии, кроме того, они знали о том, что я нахожусь в Урге. Мы стали встречаться у Лаврова по вечерам за чаем, и однажды Иван посетовал на то, что у него возникают постоянные перебои с транспортом. Перевозка грузов между отделениями в худонах (провинциях) велась из рук вон плохо, а наладить работу было некому. Беда заключалась в том, что русские не желали заниматься таким мелким и при этом хлопотным делом, а монголы были ленивы и легкомысленны, что тоже представляло серьезную проблему и могло повлечь за собой срывы в транспортировке важных грузов.

На следующий день я поделился мыслями с Колей Владимировым. Он ухватился за мою идею и посоветовал мне безотлагательно взяться за это дело, предлагая свою личную помощь и активное участие. Денег на организацию столь грандиозного проекта у нас с Колей, разумеется, не было, но моя дружба с Лавровым и доверие с его стороны, а также Колины обширные связи с монголами дорогого стоили. Как только я предложил Лаврову свои услуги по транспортировке грузов Центросоюза, он сразу же охотно согласился и немедленно заключил со мной контракт. Веря на слово Владимирову, монголы в кредит пригнали в Ургу первый бычий обоз на сто подвод, да еще и выделили десять запасных быков по цене 21 доллар за подводу и еще по 14 долларов за запасных животных. На все сто подвод был погружен чай Центросоюза и отправлен в Улясутай с учетом выплаты по 12 серебряных долларов за подводу. Чтобы не идти порожняком из Улясутая, был заключен также контракт с фирмой Швецовых на вывоз до Урги шерсти по 11 долларов с подводы. Так выходило, что всего за один полный рейс каждая подвода зарабатывала по 23 доллара и полностью себя окупала даже с учетом всех дорожных расходов. Таким манером в первые два месяца со всех подвод нам с Колей удалось заработать их полную стоимость в 2100 долларов. В Улясутай с обозом пошел Владимиров, а я остался в Урге и начал налаживать второй бычий и верблюжий караван по другим срочным делам Центросоюза. Но еще больше усилий я уделял другому важному для меня делу. Заняв где только можно 500 серебряных долларов, с помощью знакомых евреев я перевел деньги в Иркутск. Там жил один мой старинный знакомый, который не без личной выгоды обещал поспособствовать в вызволении моей семьи и перевозки ее в Ургу. Иркутские комиссары были подкуплены, серебряные доллары, как и ожидалось, сделали свое дело, а моя жена получила наконец от ВЧК командировку до границы с Монголией в статусе агента. С трудностями и волнениями добралась она до Троицкосавска и в тот же день перешла у Кяхты границу, оказавшись в доме гостеприимного консула Лавдавского. Он позаботился о том, чтобы большевистские документы, выданные моей жене, были уничтожены, и уже в сентябре я воссоединился со своей семьей в Урге, чему был несказанно рад.

Дела шли очень даже хорошо. Всего за несколько месяцев нам с Колей Владимировым удалось выкупить сотни голов гужевого скота с подводами и периодически отправлять их не только по нуждам Центросоюза, но и по другим частным делам, которые приносили теперь немалые барыши. Все лето 1920 года в Ургу через Джунгарию и Западную Халху со стороны Китайского Туркестана поодиночке и целыми группами прибывали белые русские рядовые и офицеры. Спасаясь от большевиков, они пробивались в Маньчжурию. Многие солдаты и простые переселенцы без документов обращались ко мне за информацией и советом. Всем без исключения я советовал одно и то же – оставаться в Монголии, где есть, на мой взгляд, возможности не только для жизни, но и для заработка, ведь деньги, по сути, лежали тут под ногами, нужно только приложить немного усилий.

В столице остро стоял вопрос отопления. Не хватало дров, на них был огромный спрос, и ценились они очень высоко. Собрав партию в двенадцать человек из числа тех, кто по моему совету решил остаться, я снабдил их пилами, топорами и продовольствием, также выдал пять упряжек с быками и отправил обозы в лес. Ехать пришлось далековато, рубить лес на горе Богдо-Ула строго-настрого запрещалось и считалось страшным грехом. Через месяц партия уплатила мне весь долг и со временем зажила сытой жизнью, не помышляя уже о переезде. Такую же партию, но уже в пятнадцать человек, я отправил в сталактитовые пещеры, что обнаружились в отрогах Хэнтэя. Там были огромные залежи горного хрусталя, очень чистого и чрезвычайно качественного. Руководил партией специалист по горному хрусталю с Урала, волею судеб оказавшийся в ту пору в Урге. Он взахлеб рассказывал о сокровищах, найденных в пещерах, и бредил продажей хрусталя в Китай. Уверен, эти мечты обязательно осуществились бы, если бы в Халхе не появился вдруг барон фон Унгерн…

Было еще много интересных проектов в самых разных областях. Мне, к примеру, удалось собрать партию для заготовки рыбных богатств. Сами монголы, как известно, рыбу и птицу не едят, но сплавить по Орхону в Забайкалье такой груз было вполне возможно, кроме того, и купцы, и покупатели на рыбу сразу нашлись. Я помог со снастями, лодками, солью и бочками для засолки, чтобы за весну и лето рыбаки могли заготовить достаточное количество рыбы на продажу.

Несколько партий по два человека было послано мной по худонам для скупки монгольского коровьего масла. Продавалось масло по 5 долларов за пуд, однако, изготовленное примитивными методами, оно имело отвратительный запах, что, впрочем, не сказывалось на его вкусовых качествах. Я планировал в октябре отправить заготовленное масло в Тяньцзинь, где один мой приятель-химик брался за его очистку от запаха. На рынке такое масло можно было продать не меньше чем по 20 долларов за пуд, в то время как себестоимость его с очисткой в Тяньцзине не превышала 10 долларов за 30 фунтов.

Направлений для работы было множество. Поток прибывающих в столицу Монголии русских нарастал, и с учетом этого поля были засеяны пшеницей, а через Генеральное консульство в Урге удалось заказать и кое-какую технику. Однако у оседавших в столице «белых русских» были и противники. Ячейка большевиков во главе с протоиереем Парняковым крепко засела в Русской торговой палате, секретарем которой был другой член большевистской резидентуры – Чайванов. Генерал-губернатор Чэнь И, хоть и был противником большевиков, этой ячейки совсем не опасался, ведь под его началом имелась немалая армия в десяток тысяч штыков. На дальних заимках и в худонах о большевиках и политике разговоров не шло вовсе. Русские люди жили совершенно спокойно, приумножали капиталы, вели торговлю и строились.

Как и многие другие, я имел самые радужные перспективы на будущее. От Коли Владимирова я переехал в торговую часть города и поселился в доме Щапова, снимая у него меблированные комнаты и слушая по вечерам в кругу семьи граммофон. Все было замечательно до того самого дня, как в пределах Восточной Халхи не появилась вдруг Азиатская конная дивизия. В конце сентября консул Орлов по секрету сообщил мне о том, что дивизия под командованием молодого генерала Унгерна стоит лагерем в низовьях реки Керулен, а в монгольском обществе не прекращаются споры о том, с кем же идти против китайцев – с большевиками или же с Унгерном. Орлов считал, что богдо-гэгэн склоняется в пользу барона.

С появлением Азиатской конной сразу же резко изменилось положение «белых русских» в Халхе. Китайские генералы начали рассматривать их как союзников генерала Унгерна, а значит, как своих прямых врагов. Парняков, глава ургинской большевистской ячейки, подготовил список тех, кого следовало немедленно арестовать как лиц вредных и ненадежных для китайской власти. Первая фамилия в списке Парнякова была, разумеется, моя. Не только чиновник по русским делам господин Ню, но и сам генерал Чэнь И хорошо знали практически всех коренных русскоязычных жителей столицы. Из списка Парнякова никто арестован не был. Несмотря на это, жизнь в столице стала тревожной. Рано утром 1 ноября вместо гула монастырских труб за городом раздались орудийные выстрелы, и несколько трехдюймовых снарядов разорвалось прямо за Маймаченом. Судя по непрекращающейся стрельбе, разгорелся нешуточный бой между китайскими войсками и бойцами Азиатской конной барона Унгерна. Только через пару дней я узнал, что отряды унгерновцев были с огромными потерями отброшены на восток. В Урге ввели военное положение, и власть в городе наконец перешла от Чэнь И в руки китайских генералов, давно мечтавших отстранить от управления мягкотелого дипломата. В военном штабе китайских войск возник Парняков со своими списками неблагонадежных русских. Он был принят генералом Го и тщательно им допрошен. После этого начались аресты. Ночью 6 ноября дом Щапова окружила рота китайских солдат, меня арестовали и привезли в штаб полка, который был размещен на центральной улице. Там меня среди прочих арестованных заперли в дворовом амбаре, где и держали первые пятьдесят дней, пока наконец по непонятным причинам не перевели сюда… Знаете, Кирилл, как я ни мечтал попасть из своего холодного амбара в тюрьму, я все же не ожидал увидеть столь плачевную картину. Не представляю, как можно содержать живых людей в таких вот скотских условиях.

– Вы скоро привыкнете, – ответил я с безразличным смирением.

– Что вы! Даже и пытаться не буду. В таких условиях мы до весны не протянем. Но я все же надеюсь на господина Хионина, он новый консул в Кобдо. Чиновник Ню за пару дней до моего перевода сюда организовал нам встречу. Это замечательный, душевный человек и изумительный дипломат, он скоро отбывает в Калган, а оттуда в Пекин. Там Хионин будет ходатайствовать о нашем освобождении. Скажите, а горячую воду тут выдают?

– Раньше давали… До трех раз в день… Теперь перестали.

– Ничего, мне жена будет приносить. Тут ведь можно получать передачи за доллар тюремщику?

– Бурдукову приносят еду его домашние, Рериху гашиш доставляли… Про тариф не скажу, мне приносить передачи некому.

– Как, и Рерих тут? – удивился Торновский. – Значит, гашишем мы, по крайней мере, будем обеспечены, не отчаивайтесь, Кирилл, не пропадем!

– Рериха недавно увели. Не знаю, радоваться за него или огорчаться.

– Сам Рерих, каким я его знаю, не огорчался, поэтому и мы будем крепиться, Кирилл. – В интонации Торновского не было большого оптимизма, но я крепился как мог.

Торновский не выглядел отчаявшимся, он охотно беседовал с офицерами, среди которых встретил и своего старого знакомого по Второму военному округу Оренбургского казачьего войска полковника Владимира Николаевича Доможирова. Это был лихой кадровый офицер, окончивший Второй Оренбургский кадетский корпус, а также Николаевское кавалерийское училище. За свою недолгую военную карьеру Доможиров умудрился поучаствовать в Русско-японской и германской войнах, получив кучу наград без единого ранения. Был он тощим, долговязым, длиннолицым и седым не по годам. Доможиров оказался интересным рассказчиком, помогал коротать время, весело и непринужденно описывая многочисленные вылазки своих отрядов в разведке, кровавые стычки с хунхузами при Мурукче и Фанконзе, бои против большевиков в Приморье. Судьба Владимира Николаевича изобиловала авантюрными историями, которым не было конца. Окончив военную службу, он прожил меньше года в китайской эмиграции. Поняв, что штатская жизнь не для него, в лютые морозы 1919 года пересек границу, раздобыл оружие и примкнул к проходящим через Троицк войскам Колчака. О том, как оказался в Урге, он не распространялся, да я и не особенно этим интересовался.

Через неделю Торновского и еще нескольких человек, включая Бурдукова, увели.

Казалось, что январь никогда не кончится. Трупы и замерзшее дерьмо в студеной полутьме помещений тюрьмы уже не тревожили оставшихся узников. Почти никто не двигался, попросту не имея на это сил. Разговоры и стоны тоже прекратились, царившая до этого возня переполненного барака сменилась редкими шорохами и кашлем умирающих. Счет дням я потерял некоторое время назад, за сырой чумизой и холодной водой к раздаче еще ходил, но желания есть и пить уже почти не испытывал. Да и сил жевать твердые зерна у меня не было. Недавно мне попался в чумизе камушек, и я сломал зуб. Ко всем злоключениям у меня вскоре возникла боль в том месте, где зуб откололся, временами я сплевывал кровь, десна неприятно ныла, напоминая мне о том, что я все еще жив.

Особого оживления среди узников не было даже тогда, когда стали слышны пулеметные очереди и залпы орудий. Перестрелка велась где-то вдалеке, но с каждым часом звуки стрельбы становились все громче. Так продолжалось два дня, а потом наступило затишье, которое длилось чуть меньше суток.

Еду и даже воду в день затишья нам не принесли, происходило что-то необычайное. Рано утром стрельба возобновилась, послышался шум – мимо нашего барака бежали китайцы, они кричали и отстреливались, лязгая затворами винтовок. Орудийный снаряд угодил рядом с нашей тюрьмой, с потолка посыпалась глина вперемешку со старой соломой, и в сыром холодном полумраке отчетливо запахло едким дымом жженого пороха.

Потом я услышал конское ржание и топот копыт. Невидимые всадники пронеслись мимо нашей тюрьмы в сторону китайских казарм, треск пулемета раздавался совсем рядом; я переглянулся с полковником Доможировым, который за последние дни чрезвычайно похудел, оброс щетиной и не переставая кашлял. Он нашел в себе силы и, опираясь на нары, привстал. Глядя на меня с дикой улыбкой, почему-то шепотом произнес:

– Система «Кольт»!

Судя по удаляющимся выстрелам, бой перенесся в сторону Маймачена, вокруг тюрьмы все стихло. Я смотрел на застывшего Доможирова, он – на меня.

– Унгерн? – поинтересовался я шепотом.

– Больше некому, – закивал полковник и, собравшись с силами, поплелся, опираясь на нары, поближе к выходу.

Несколько часов с разных сторон доносились крики, стрельба, топот копыт, а потом кто-то сбил прикладом амбарный замок с двери и дал команду выходить наружу. Не многим удалось выйти самостоятельно. Мне помогал явившийся с улицы молодой казак, который морщился от вони и, дико озираясь по сторонам, старался не наступить в дерьмо и не споткнуться о трупы, лежащие в проходах между рядами нар. Снаружи было солнечное утро, чистый морозный воздух непривычно пьянил, даже легкая горечь пороховой гари была приятнее зловония темного барака. Узников выстроили по возможности в ровную шеренгу, вид они имели жалкий и щурились, привыкая к яркому свету, которого были лишены последние месяцы.

– Тубанов, вот этого жида я знаю! – Щуплый казак с рыжей бородкой вывел под локоть из строя грязного человека в рваной обуви.

Тубанов соскочил с коня, подошел к бывшему узнику и достал из-за пояса кривой нож. Резким движением снизу вверх распорол бедолагу от паха до груди. Все произошло очень быстро, фигурка человека дернулась, жертва издала не то стон, не то шумный вдох и, осев на землю, завалилась набок.

Зарезанный некоторое время еще тряс головой, а Тубанов уже шел дальше вдоль шеренги, вглядываясь в лица. Был он коренастым и плотно сбитым. Его разбойничья физиономия с глубоко сидящими волчьими глазами не выражала ни удовольствия, ни озлобления, на ней отпечаталась скука и усталое равнодушие. Толстые негритянские губы делали Тубанова похожим на кровожадного мавра из женских романов, в которых непременно такой типаж играл роль главного злодея. В нем чувствовалась сила, власть и решительность, очевидно, именно Тубанов был командиром тех бойцов, которые освободили нас из неволи.

– Ба-а-альшивики есь? – нараспев произнес он с монгольскими интонациями, хотя, скорее всего, был калмыком или бурятом, а может быть, полукровкой.

Внимательно обвел взглядом шеренгу. Никто не ответил на его вопрос. Некоторые, правда, потупили взор или отвели глаза в сторону. Тубанов это заметил и, указав на тех, кто отреагировал, дал знак вывести их вперед.

Его подручные наверняка знали, что делать в таких случаях. Это были странные люди с плоскими лицами, низкорослые и жилистые. Судя по нарядам, головным уборам и украшениям в ушах, это были тибетцы. Действовали они очень проворно и слаженно. Ловко сбили пленников с ног, перерезали им горло и, выпустив на землю кровь, обезглавили. Головы собрали в брезентовый мешок, который Тубанов приторочил к своему седлу. После этого отряд оседлал лошадей, и всадники, не сказав на прощание ни слова, ускакали прочь. Некоторое время бывшие узники стояли в нерешительности, растерянно переглядываясь и стараясь не смотреть на обезглавленные тела. Потом, как бы опомнившись, стали расходиться в разные стороны. Через несколько минут перед зданием тюрьмы не осталось никого, кроме меня. Мне некуда было спешить, я не знал, куда идти, кроме того, я был так истощен своим долгим заключением и неожиданной кровавой развязкой, что не нашел ничего умнее, чем сесть рядом со входом в тюрьму на лавочку, где раньше коротала время охрана. Солнце светило мне в лицо, я был жив и, судя по всему, улыбался.

Мнимая свобода

К зданию тюрьмы подкатил «фиат» цвета хаки. Оттуда бодро выскочил, хлопнув дверцей, офицер и направился ко мне:

– Ивановский?! Кирилл, ты обрился наголо! – Это был Рерих.

Я улыбался и молчал, он улыбался в ответ.

– Бурдуков тут? – озираясь, спросил Рерих, я отрицательно покачал головой. – Ну-ка давай помогу. – Рерих взял меня под руки и довольно легко поднял со сторожевой скамейки. – Серега! Хитун, ты что, заснул? Подсоби!

С водительского места соскочил боец в очках авиатора и, придерживая дверцу, помог мне забраться на заднее сиденье.

– Давай на Захадыр к дунганам, сейчас устроим Ивановского и потом в штаб!

Хитун кивнул, и автомобиль, выбрасывая из-под колес промерзший щебень, с шумом понесся прочь.

Урга сильно изменилась за эти месяцы. Мы с трудом объехали пару перевернутых телег, на первом же перекрестке заметили несколько трупов китайских гаминов. В воздухе пахло пожаром, ставни домов были закрыты, лавки заперты. Вдоль всей дороги лежало множество стреляных гильз, валялись в беспорядке трупы лошадей и обезглавленные человеческие тела.

– Тубановские тут уже похозяйничали! – кивая на обезглавленные трупы, кричал Хитун с водительского места, стараясь перекрыть шум мотора.

– Держись, Кирилл! – Рерих хлопал меня по плечу и улыбался. – Сейчас у дунган лапши поедим, а после выспишься, придешь в себя, я тебя в курс дел введу.

На Захадыре было пустынно, трупы на земле не валялись, зато на воротах китайской лавки на ветру болталось несколько гаминов, подвешенных за шею. Постоялый двор дунган оказался закрыт. Рерих, однако, так рьяно колотил ногой по воротам и выкрикивал угрозы, что наконец нам открыл двери старенький дунганин и, пропустив внутрь нас с Рерихом, довольно шустро накинул на петли засов. Хитун уехал в штаб, а мы прошли во внутренний двор, через который попали в уютный зал с теплой чугунной печью и множеством столов. Мне впервые за несколько месяцев захотелось заплакать от счастья. Рерих, улыбаясь, снял свою шинель, бросил ее на топчан рядом с печью и помог мне лечь за стол на многочисленные подушки. Прибежавший дунганский мальчик смотрел на меня недоверчиво и выжидательно. Я был грязен и, конечно, дурно пахнул. Рерих со своей постоянной улыбкой на лице распоряжался, активно помогая жестами там, где не хватало слов. Вскоре мне принесли таз и горячую воду. Не без посторонней помощи я обмылся и обтерся сухим чистым полотенцем, при этом воду пришлось менять несколько раз. Рерих распорядился меня побрить, и к тому моменту, как принесли горячую лапшу, лепешки и чай, я чувствовал себя человеком, попавшим неожиданно и незаслуженно в райские кущи.

– С верхней одеждой решим позже, твое тряпье надевать никак нельзя, хотя бы из уважения к хозяевам. – Рерих подозвал мальчика-дунганина, выдал ему несколько монет и что-то доходчиво объяснил.

Мальчик, покивав, пересчитал монеты и убежал прочь, а я набросился на лапшу. Глотал обжигаясь, запивая горячим острым бульоном. Рерих ел не спеша. Я покосился на него и, пожалуй, впервые заметил, что его улыбка исчезла, уступив место задумчивости. Он посмотрел на меня, нахмурившись, потом порылся в карманах, достал из-за пазухи какую-то небольшую склянку и поставил на стол. Улыбка вновь осветила лицо Рериха, и он принялся доедать лапшу. Я глянул на склянку лишь мельком. Лапши в моей тарелке уже не оставалось, лепешкой я насухо вытер ее края, после чего принялся за чай.

В желудке моем впервые за несколько месяцев оказалось что-то горячее и сытное. Я развалился на подушках, наслаждаясь теплом окружающей комнаты. Чугунная печь немного чадила, но это совсем не портило ощущений и даже придавало домашнего уюта, отчего глаза сами собой начали закрываться, и я совсем незаметно погрузился в крепкий беспробудный сон.

Проснулся в сумерках и не сразу смог понять, утро на дворе или вечер. Небольшая комнатка, довольно удобная кровать, таз с водой. На грубо сколоченном стуле – одежда стопкой, на его спинке – аккуратно повешенная новенькая китайская шинель. Я стал умываться холодной водой, делал это с удовольствием довольно долго. В комнате было непривычно тепло. Штаны оказались велики, но с помощью специальных лямок вместо пояса удалось их подогнать под мой рост. Рубаха была китайского образца, безразмерная. Одежда приятно пахла свежестью. Под стулом я обнаружил сапоги своего размера и пару английских шерстяных носков. Шинель тоже пришлась впору. На тумбочке я увидел склянку, которую давеча выложил на стол Рерих, сгреб ее в карман шинели, после чего вышел из комнаты и спустился по узкой лестнице. Мальчик-дунганин отвел меня через двор к отхожему месту, которое было очень кстати. Вернувшись в заведение, я расположился на топчане рядом с печкой. Почти сразу мне принесли чай и лапшу. Денег у меня не было, но хозяева гостеприимно улыбались, и я надеялся, что Рерих позаботился об оплате моего обеда заблаговременно. Состояние мое выправлялось, я изрядно отдохнул, и все было бы просто замечательно, если бы не мой зуб, который ныл и подергивал, да еще десна распухла и доставляла неудобства. По сгущающимся сумеркам стало понятно, что дело идет к ночи. Должно быть, я проспал весь день. Вскоре у дверей за стеной раздался конский топот, послышались лязг засова и шорохи во дворе. Поздним гостем оказался Рерих. Он быстрым шагом вошел в помещение, снял шинель, стряхнув на пол снежинки, и объявил мне, что в Урге идет снег.

– А ты, Кирилл, не дурак поспать. Почти двое суток минуло! – Рерих, улыбаясь, лег на подушки и, взяв пиалу, налил из термоса чай, сначала мне, потом себе.

– Я не заметил даже. Честно говоря, думал, что спал несколько часов.

– Нормально, приходишь в себя! Может, больше так выспаться и не удастся. Я сегодня тоже тут переночую, меня Унгерн отпустил до рассвета в город.

– Унгерн отпустил? – Я удивился этому обстоятельству: выходило, что Рерих сегодня умудрился пообщаться с бароном.

– Да, брат, я служу нынче при генерале интендантом Азиатской конной дивизии! Вот по официальным делам командируюсь в город – для заготовки провизии и фуража, хотя какой тут, к черту, фураж, в городе мародеры, да еще китайцы кое-где засели, постреливают. Это хорошо, что ты спал и на улицу нос не высовывал, без оружия и хороших документов, как говаривал Бурдуков, можно и сгинуть.

Рерих, широко улыбаясь, расстегнул ремень, снял кобуру и сунул наган под одну из подушек, на которых лежал, при этом положение выбрал для себя стратегическое: лицом к двери, чтобы видеть входящих в просторный зал гостиницы.

– Ты не волнуйся, – кивнул на кобуру Рерих, – это я из предосторожности, лишним не будет: сейчас по городу кто только не рыщет.

Я кивнул в ответ – скорее, чтобы поддержать беседу, – и обвел взглядом темное пустое помещение. Мы с Владимиром да чугунная печка были островком жизни, освещенным мигающей керосиновой лампой, что висела на столбе ближе к выходу во двор. Я не ждал опасности извне, а Рерих был к ней готов. Видно, ему пришлось пережить немало, и я надеялся, что он поделится со мной своей историей и расскажет о неожиданной карьере в армии кровавого барона, занявшего с боями Ургу.

– Не спеши, дружок, – как бы читая мои мысли, произнес Рерих, позвал мальчика-дунганина и, попросив еще термос чая, задал мне неожиданный вопрос: – Склянка моя при тебе?

Я порылся в шинели, которая лежала тут же, достал склянку и поставил перед собой на стол. Рерих откупорил пробку и, высыпав на стол кристаллы какого-то вещества, перевел на меня взгляд:

– Лекарство от страха, по рецепту доктора Огаты.

Он извлек из кармана брюк небольшой кожаный футляр, открыл его, выудил складной нож с широким лезвием и небольшую бамбуковую трубочку в четыре дюйма длиной. Взяв из-под чашки для острого соуса фарфоровое блюдце, он кончиком ножа переложил в него кристаллы со стола, после чего прижал большим пальцем лезвие к кристаллам и стал их давить, превращая в порошок. Я следил за всем действом молча.

– Помнишь, наверное, как я рассказывал тебе про свои изыскания в области экстракции кристаллов по методу японских ученых. У тебя появился исторический шанс попробовать первый русский метамфетамин, произведенный в Монголии интендантом Азиатской конной дивизии! – Рерих широко заулыбался, сделал ножом из кристаллической муки прямо на блюдце четыре белые кучки, после чего протянул мне трубочку и хитро подмигнул…

– Ну, теперь можно и поговорить. – Рерих принял удобное положение на подушках и начал свой рассказ: – В тот день, когда меня забрали из тюрьмы гамины и вывели наружу, я готовился к самому худшему. Конечно, лично я не видел причин, по которым меня стоило бы держать в тюрьме или пускать в расход. Как ты понял, человек я от политики далекий, однако разве поймешь логику китайских чиновников, которые оказались заложниками в осажденном городе? При явном численном превосходстве они, как мне казалось, все же не были лишены страха, а напуганный человек способен на нелогичные поступки.

Меня не только не пустили в расход, но даже накормили, дали умыться теплой водой, начисто побрили и, представь себе, выдали свежую сорочку! Я понял, что мне предстоит встреча с каким-то влиятельным лицом, но уж никак не ожидал, что собеседником моим станет генерал-губернатор Северо-Западных провинций Китая, сам Чэнь И. Я не мог себе представить, о чем цзянь-цзюнь хочет вести со мной беседу, но у меня несколько отлегло от сердца, ведь Чэнь И имел репутацию умелого дипломата, был мягким и гуманным правителем, избегающим любого насилия и жестокости. Благодаря этому у меня появлялись довольно неплохие шансы избежать казни, а возможно, и выбраться на свободу.

В помещении, куда меня привели, была довольно скромная обстановка по меркам даже среднего амбаня. Единственным украшением кабинета служила библиотека из сотен томов, занимавшая стенные стеллажи от пола и до самого потолка. Она не имела ничего общего с коллекцией пожилого аристократа, призванной проиллюстрировать разносторонность интересов хозяина. Книги тут не были выставлены в красивые боевые порядки по цвету корешков многотомных сочинений. Более того, сложно было обнаружить какую-то определенную систему в этом пестром букинистическом многообразии, в котором к тому же присутствовало и вавилонское смешение языков, жанров и авторов. Ближе ко мне стоял совсем уж архивный по виду стеллаж с толстыми папками – они могли быть и гербариями, и художественными альбомами, и рукописными мемуарами, и чем угодно еще. Это оказалась библиотека практикующего эрудита, который обращался к книгам не по случаю, но охотно и часто. Стол в кабинете был под стать самой библиотеке – широк и прост, без особых столярных «изяществ», но с двумя рядами выдвижных ящиков, помеченных архивными ярлычками на китайском. Обтянут стол был серым сукном, в углу его стояла большая электрическая лампа, достаточно яркая, чтобы осветить всю поверхность. Порядок на столе царил идеальный. Пресс-папье в виде многорукого индийского божества, чернильница, стопки бумаг, книги – все находилось на строго отведенных для этого местах и имело упорядоченный и логичный вид.

Сам генерал-губернатор в темно-сером полувоенного образца френче без знаков различия сидел за столом в удобном простом кресле и работал с бумагами. При этом он не сутулился, как многие, а держал осанку, отчего в контексте обстановки кабинета не казался обычным библиотечным клерком, а выглядел без натяжки важным государственным чиновником: редкие седые волосы на крупной голове аккуратно зачесаны назад, плечи узкие, а кисти рук можно, пожалуй, назвать миниатюрными.

Сделав короткий доклад, секретарь удалился, отвесив церемонный поклон и бесшумно закрыв за собою дверь. Чэнь И некоторое время разглядывал меня, после чего жестом пригласил сесть на один из стульев. Я подчинился и занял место на стуле, который находился ближе всего к столу чиновника. Чэнь И встал со своего кресла, военным жестом одернул френч, не спеша обогнул стол и двинулся вдоль стен, уставленных книгами, в мою сторону.

«Господин Рерих, хочу приветствовать вас у себя», – объявил Чэнь И по-русски.

Слова произносились правильно, но с характерным акцентом. При этом интонации, темп речи и манера говорить выдавали человека, у которого не имелось обширной практики в языке. Мне пришлось напрягать слух и прилагать неимоверные усилия, чтобы понимать смысл сказанного. Я переспрашивал, задавал наводящие вопросы и всячески помогал чиновнику с формулировками. Посему, опуская незначительные детали в повествовании, передам саму суть диалога, состоявшегося между нами в тот день.

«Здравствуйте, генерал».

С этими словами я встал со стула и, вытянув руки вдоль тела, сделал поклон в лучших традициях китайского этикета. Должно быть, поклон мой тоже не выглядел естественным, отчего Чэнь И впервые улыбнулся и, сделав шаг навстречу, протянул руку для пожатия.

«Мне очень жаль, что вы попали в тюрьму, как и другие ваши соотечественники. Я тоже в некотором роде нахожусь в тюрьме. Эта тюрьма поуютнее и значительно просторнее вашей… – Чэнь И обвел взором стеллажи с книгами и остановил взгляд на входной двери. – Здесь я так же не волен в своих поступках и ограничен в высказываниях своего мнения. Мне бы очень хотелось дать свободу узникам, многих из которых я хорошо и довольно долго знаю, но влияние мое на государственные дела теперь сведено к формальным процедурам. Штурм Урги бароном Унгерном позволил моим давним врагам сместить меня, устранив от управления. По факту власть в городе перешла в руки военных генералов, которые далеки от идеалов гуманности и дипломатии. Эти люди не делают различий между внешними вооруженными врагами и внутренними, к которым по ошибке отнесли и вас. Мне очень неприятно сообщать вам о том, что жизни узников тюрьмы теперь находятся под угрозой. Со дня на день мы ожидаем очередного штурма войсками Унгерна столицы Халхи. Мне стали известны планы генералов Го и Ма по подготовке обороны города. В эти планы входит отравление всех заключенных до единого в случае, если Унгерну удастся войти в город».

Я сохранял молчание, позволив Чэнь И продолжить. Мысли мои были неспокойны, такого варианта событий я предположить никак не мог. Генерал выдержал паузу, дав мне время осознать смысл сказанного.

«Господин Рерих, вы видите, в какое безвыходное положение мы с вами попали. Я не могу противиться решению военных генералов и просто не способен изменить ход событий. Угроза нависла над вами и вашими собратьями по несчастью. Стремясь избежать ненужных человеческих жертв, я пытался предпринять несколько попыток изменить решение военных чиновников, но потерпел поражение. Упорствовать дальше я не нахожу разумным, поэтому стал искать обходные пути спасения если не всех, то хотя бы части пленников. На моем столе список тех, кто, возможно, сумеет избежать суровой участи, и ваше имя там тоже есть».

«Чем же я заслужил ваше расположение?»

«Вы ведь ученый? Занимаетесь исследованием этого края, так написано в вашем деле. Кроме того, и Шабинское ведомство за вас ходатайствует, вы ведь по нему проходите как лама».

«Да, мне была оказана честь, я жил при монастыре Манджушри и там же работал до начала волны арестов».

«Вы буддист?» Чиновник с любопытством посмотрел на меня.

«Разумеется, – подтвердил я. – Все ламы – буддисты, и я не исключение».

«Я тоже буддист и, кроме того, в некотором роде ученый и исследователь. Подойдите-ка сюда». Чэнь И пригласил меня жестом к одному из стеллажей, на котором стояли книги на европейских языках, преимущественно на немецком.

Было тут несколько книг на французском, среди которых я обнаружил полное издание трудов Элизе Реклю, состоящее из двадцати пяти томов. Рядышком располагались книги Толля, Мушкетова и Федченко на немецком, скорее всего, этот раздел стеллажа относился к «Азии». Чуть ниже были собраны работы Роборовского и Обручева, тоже на немецком, и целый ряд книг на китайском и даже японском. Я узнал сборник Арсеньева и оба тома Грумм-Гржимайло, недавно вышедшие в Питере, еще на полках нашли пристанище работы Потанина и Певцова. Книги Певцова были и на русском, они стояли рядом с небольшой и довольно потрепанной брошюрой Козлова. Исследователи Азии и Монголии были представлены довольно широко, в самом низу стеллажа стопками были сложены альбомы, гербарии и карты, которые в любое другое время вызвали бы мой живой интерес.

«Видите, я собрал почти всю известную литературу по этому прекрасному краю, признаюсь, что подавляющее число трудов – это, конечно же, работы русских исследователей, которые проводили многочисленные экспедиции по Халхе с середины прошлого века. Меня всегда поражали их разносторонность, энциклопедичность знаний, широкий кругозор и богатый набор интересов. Китайские исследователи не заходили так далеко, да и описания тех экспедиций носили узкопрактический характер. История и быт населяющих Монголию народностей не получали в таких трудах достаточного освещения. Исключением, пожалуй, являются рукописи нашего собрата по буддизму Фа Сяня и его изумительное сочинение „Фогоцзи“, составленное полторы тысячи лет назад. Но ведь это же не современность! Европейцы дальше Туркестана вообще редко заходили. Со времен братьев Поло и Одорико Матиуша в этих местах произошли значительные изменения, и без последних русских экспедиций на картах Азии, Монголии да и Китая до сих пор в изобилии присутствовали бы белые пятна».

«Готов согласиться с вами как с человеком значительно более сведущим в этом вопросе. Однако мое место в истории края намного скромнее. Трудов опубликованных я не имею, исследования мои почти наверняка не представляют научного интереса».

Чэнь И улыбнулся и закивал, то ли подтверждая мою малую значимость для науки, то ли соглашаясь со своими мыслями, в которых я его лишь утвердил своей репликой.

«Возможно, ваши труды еще не оценены по достоинству и не имеют оформленного вида, но ведь, кроме науки, есть еще и искусство!»

«К искусству я уж совершенно не имею отношения».

«Вы, может быть, и не имеете, а вот ваш брат, несомненно, имеет!»

Чэнь И достал с полки большую папку необычного формата, раскрыл ее передо мной и начал бережно перелистывать репродукции, между которыми были проложены тончайшие листы рисовой бумаги, выполнявшие роль кальки. В этих работах узнавался стиль, некоторые были мне хорошо знакомы. Это были картины Николая, моего старшего брата.

«Это ведь ваш брат написал?»

«Да, это творчество Николая, некоторые из работ я хорошо помню, часть мне незнакома, но готов поклясться, что они тоже его».

«Как же неожиданно устроен этот мир! Я поклонник работ вашего брата, который тоже является буддистом… Мне кажется недопустимым, чтобы этот великий человек лишился своего родного брата по нелепому стечению обстоятельств».

Вернув альбом с репродукциями на место, генерал жестом предложил мне сесть на стул, подошел к своему столу и, взяв с него какие-то бумаги, сообщил:

«Единственный выход в данном случае – это подписать документы о том, что вы примете активное участие в сборе информации, действуя в интересах китайского государства в этой стране. Тем самым вы обещаете докладывать обо всем, что может быть полезным для нас. Сразу после подписания вы отправитесь в свой монастырь и будете там тихонечко сидеть, не высовывая носа в Ургу, до тех пор пока возникшая ситуация с бароном Унгерном не разрешится в ту или иную сторону».

«Вы предлагаете мне шпионить?»

«По документам вы действительно будете проходить как наш агент. Это позволит вам выйти на свободу. По факту от вас я ничего не требую, кроме того, будет благоразумным, если никто не узнает о нашем с вами разговоре. Документы эти останутся в архивах канцелярии и при неблагоприятных условиях будут вывезены в Китай или уничтожены. К сожалению, для меня это единственный способ освободить вас в нынешних обстоятельствах».

«А как же другие заключенные?»

«Надеюсь, что с ними будет все в порядке, но вы, господин Рерих, не способны ничем им помочь, потому позаботьтесь хотя бы о своей безопасности и подпишите бумаги».

Я расписался на всех документах, получил пропуск и покинул город. Следуя совету Чэнь И, отправился в свой монастырь, где старался не высовываться и посвятил дни работе над моими исследованиями.

Рерих прервал рассказ и смотрел на меня с веселым любопытством. Действие вещества началось. Меня уже несколько минут подташнивало, немного кружилась голова, и я безотчетно скрипел зубами.

– Ничего, все нормально, – успокоил меня Рерих, – сейчас все пройдет; если тебя тошнит, то лучше выйди наружу и поблюй, сразу же станет легче.

Я послушался, выскочил во дворик и, прислонившись к дереву, выблевал всю съеденную до этого лапшу. Как ни странно, стало значительно легче. Вокруг меня вертелись снежинки, и в небе очень ярко светила луна. Ветра не было совсем, и холод не ощущался. Как же давно я не видел над головой темной бездны! Это бесконечное небо, которому поклонялись степняки тысячи лет, раскрыло надо мной темно-синее покрывало, звезды казались живыми и интенсивно пульсировали. Неожиданно прямо надо мной начался звездопад. Светила вспыхивали и падали, исчезали, не касаясь земли, я не видел такого еще ни разу в своей жизни. Я держался за дерево, которое представлялось мне живым и очень старым, ствол был изборожден вековыми морщинами, гладкими и твердыми. Проведя рукой по темной коре, я почувствовал слабый ток соков внутри его древнего чрева. Сделал глубокий вдох и ощутил все те тонкие запахи, которые обычно, являясь фоновыми, ускользали от моего внимания. Меня охватил глубокий покой. Все беды и лишения последних месяцев показались далекими и несущественными.

– Ну ты не залипай! – похлопал меня по плечу Рерих.

Поток моих новых ощущений был прерван, и я повернулся к Рериху. На лице его выделялись скулы, а бородка излучала слабый фиолетовый свет. Улыбка, умиротворенная и ласковая, казалось, была ключом к пониманию чего-то таинственного. Я стоял на пороге осознания какого-то важного факта, который способен навсегда изменить мое представление о мире.

– Пойдем в тепло, нам еще многое нужно обсудить. – Рерих буквально втолкнул меня в помещение.

Уходить от дерева и звездной бездны мне категорически не хотелось, но я подчинился этому мудрому человеку, который теперь с ног до головы был окутан легким фиолетовым свечением.

Помещение тоже преобразилось. Неожиданно для себя я разглядел в темном зале алтарь с фигурой грозного бога, увешанного черепами. Идол находился в самом дальнем углу, лучи керосиновой лампы почти не достигали этой части комнаты, но я различал в тусклом свете самые мелкие очертания предметов и детали, на которые раньше я не обратил бы внимания вовсе. Своды потолка, как оказалось, держались на резных деревянных балках с расписными драконами – они казались либо спящими, либо хищно застывшими под потолком в ожидании того момента, когда страшный бог в бусах из черепов даст им знак ожить.

Я посмотрел на Рериха, который сидел передо мной в буддийской позе, выпрямив спину и широко улыбаясь. Уверен, он видит все то же самое, что вижу я, чувствует то, что ощущаю я, являясь одновременно и частицей того, что происходит глубоко внутри меня. Густое фиолетовое свечение лица и кистей рук делало его похожим на какого-то древнего бога, черные зрачки так расширились, что было неясно, какого же цвета его глаза. Внезапно я понял, что слышу гул, который исходит от светящегося собеседника, этот гул Рерих создавал, не открывая рот. Он гудел сначала чуть слышно, но звук все нарастал и стал таким мощным, что воздух в комнате завибрировал, а пламя в керосиновой лампе заплясало. Вдруг на верхнем этаже прямо над нами что-то тяжелое упало на пол, началась какая-то суета, доносились далекие голоса нескольких человек, обсуждавших что-то громким полушепотом.

– Как тебе новые ощущения? – И Рерих сменил позу, приняв более удобное положение полулежа.

Свечение его померкло, гул исчез, теперь Рерих напоминал того человека, которого я знал в прошлом – казалось, давным-давно.

– Весьма необычно. Сводит скулы, но уже не тошнит. Много мыслей, но они все бессвязные, и какой-то важный смысл ускользает от меня. При этом кажется, что в моменты, когда мыслей нет вовсе, смысл возвращается. Он находится где-то в ощущениях, но, пытаясь описать их, я немедленно теряю нить, которая связывала меня с пониманием.

– Знакомство с новым веществом интимнее того, что будет происходить каждую новую встречу. Для меня магия первого момента осталась где-то далеко в прошлом. Я научился применять новое состояние для достижения некоторых практических результатов. Кстати, сегодня перед нами стоит своеобразная задача. Мне понадобится все твое внимание, поэтому с этой минуты постарайся не отвлекаться на внешние раздражители и сосредоточься на том, что я буду тебе рассказывать. За месяцы, которые ты провел в заключении, окружающий тебя мир изменился необратимо. За воротами этого дома – смерть и хаос. Твою жизнь сможет спасти переосмысление происходящего, определение своего места в этом мире и следование по пути, которого ты пока для себя не открыл. Утром ты должен сделать свой выбор. Он будет окончательным. Один шаг в новом направлении – и ты уже не сможешь повернуть назад. Придется пройти этот путь без страха, потому что страх сделает тебя уязвимым и приведет к гибели.

Слова Рериха проникали мне в душу, я внимательно слушал его, был зачарован тихим властным голосом. Улыбка исчезла с его лица, а фиолетовое свечение стало ярче. Казалось, что вместо Рериха его ртом говорит кто-то другой. Даже почудилось на миг, что рот у него не раскрывается вовсе.

Кристаллы Рериха

В монастыре Манджушри, на священных склонах горы Богдо-Ула, я занимался своими исследованиями по экстракции эфедрина с последующим переводом его в форму кристаллического метамфетамина по методу доктора Огаты. Все компоненты, которые выписывались из-за границы, были теперь в наличии, ничто не мешало мне начать синтез в любой день.

Я безотлагательно занялся процессом и уже через неделю после моего чудесного освобождения имел целый ряд образцов кристаллического вещества, годных для проверки на испытуемых. Кристаллы замечательно растворялись в воде, хотя и придавали ей горечь. Собрав монахов, которые помогали мне в работе, я раздавал им вещество в малой концентрации и сам его тоже принимал наравне со всеми. Небольшое количество метамфетамина в разных образцах давало слабый эффект. Наблюдалось некоторое увеличение активности, нарушение сна, подавление аппетита. Отрицательных побочных эффектов, которые привели бы к каким-то серьезным нарушениям, выявлено не было. Был назначен день для новых испытаний. Я рассчитывал провести их с другой группой монахов, значительно увеличив дозировку наперекор всем правилам безопасности. В тот день неожиданно для всех в наш монастырь прибыл сам барон Унгерн. Он прискакал в сумерках, совсем без сопровождения, побеседовал с главным ламой Манджушри и, узнав о том, что в монастыре работает соотечественник, чрезвычайно заинтересовался. Его проводили в мою лабораторию.

– Русский лама-отравитель, мое вам почтение! – В тусклом освещении масляных ламп замаячил смутный силуэт.

Монахи с любопытством смотрели на позднего гостя, а я не сразу смог понять, кто же стоит передо мной.

– И вам здравствовать… – не найдя ничего лучше, произнес я фразу, вполне приличную по отношению к незваному гостю, с которым, впрочем, по законам восточного гостеприимства принято было мириться.

– Извините, если я вам помешал, но уж очень любопытно было посмотреть на ваши эксперименты своими глазами!

Унгерн вышел на свет, приблизился к столу с чашками, в которых были разведены кристаллы для опытов. Он без спроса взял одну из чашек в руки, поднес к носу и с интересом понюхал.

– Я бы вам не советовал проделывать такое в моей лаборатории. Раз уж вы наслышаны о том, что я отравитель, примите к сведению, что целый ряд ядов несет в себе летальные свойства, передающиеся через вдыхание.

– Да?! – Гость приподнял бровь и прищурился в хитрой улыбке. – Нет такого яда, который мог бы убить барона Унгерна!

С этими словами он в один мах осушил содержимое чашки. Я был некоторое время в ступоре. Меня поразил безрассудный поступок нежданного гостя, который к тому же оказался генералом Азиатской конной дивизии. Этот лихой фатализм не укладывался у меня в голове. Барон продолжал вести себя как ни в чем не бывало. Немного поморщившись от горечи, он взял со стола другую чашку и, к моему ужасу, осушил ее точно так же, в один миг.

– Бог любит троицу, – произнес он, почмокав губами, и выпил раствор из третьей чашки в абсолютной тишине.

Я не знал, как реагировать. Вытолкав монахов из помещения, запер двери и стал искать рвотное средство, которое раньше всегда попадалось на глаза, а теперь, как назло, куда-то запропастилось. Нужно было спасать жизнь этому лихому авантюристу.

– Противоядие ищете? – безучастно поинтересовался барон. – Не нужно, смерть ждет меня далеко от этого места. Прекратите бесполезные хлопоты и объясните-ка, что именно я принял?

Я наспех рассказал ему о своих опытах, упомянув о том, что последствия его легкомысленного поступка могут носить трагический характер.

– Судя по вашим словам, вы ведь все равно планировали попробовать сей раствор. Считайте меня теперь подопытной крысой, если у вас, конечно, не хватит смелости присоединиться ко мне, честно испытав действие вашего препарата.

Он протянул мне чашку, я принял ее из рук барона и, чтобы не бороться с нерешительностью, выпил содержимое одним глотком. После этого, слабо отдавая себе отчет в происходящем, я осушил еще две чашки, уравняв наши с Унгерном шансы. В следующий миг меня охватил испуг. Мне стало страшно от того, что я наделал, но запоздалое отчаяние, как я надеялся, не отразилось на моем лице.

– Вы напуганы… – Барон с улыбкой похлопал меня по плечу. – Но вы не трус! Не позволяйте страху проникать к вам в сердце, бесстрашие – лучшее противоядие. Как скоро это вещество начнет действовать?

– Минут двадцать, я полагаю, у нас с вами есть в запасе.

– Замечательно, господин Рерих. Как видите, ваша фамилия мне известна, кое-что я слышал и о ваших трудах в этом монастыре. Вижу, как у вас тут широко поставлено дело, не знаю, какой вы ученый, но хозяйственник вы одаренный.

– Я тоже кое-что слышал о вас, господин Унгерн, от некоторых очевидцев. Не думал, что мы встретимся в столь необычных обстоятельствах.

– Надеюсь, обстоятельствах для нас не трагичных. – Барон, улыбаясь, беззаботно скинул с плеча брезентовый мешок, достал оттуда небольшой китайский термос и, наполнив опустевшие чашки теплым напитком, предложил мне присесть. – У меня в термосе чай. Нам можно выпить по чашечке до того, как ваш препарат начнет свое действие?

– Думаю, нам уже ничего особенно не повредит, – согласился я с собеседником. Присел на подушки и, взяв чашу в руки, сделал глоток.

То, что происходило в следующие часы, описывать не возьмусь. Да и решись я на это, пожалуй, вышло бы что-то бессвязное и гротескное. Грань реальности была размыта настолько, что поток галлюцинаций вперемешку с волнами новых ощущений начисто смыл все контуры разумного, погрузив меня в какой-то круговорот образов, мыслей, мест и времен.

Хронометр показывал, что прошло полтора часа, но по моим представлениям выходило значительно больше. Когда я очнулся, барона рядом не оказалось. Запертая мною дверь была выбита, многие приборы и посуда лежали на полу, одна из масляных ламп опрокинута – чудом не случилось пожара. Еще некоторое время я приходил в себя, прислушиваясь к новым ощущениям. Мир представлялся мне в каком-то необычном ракурсе. Звуки, запахи, пространство и время текли по-иному. Испарина покрывала мое лицо, сердце мощно колотилось о стенки грудной клетки. Я решил найти барона и двинулся по коридорам монастырской пристройки. Бежал в полной темноте, но видел при этом все замечательно. Я интуитивно знал, что барон совсем недавно был тут, угадывалось его присутствие, так собака чувствует свежий остывающий след. Выскочив наружу, я на мгновение замер. Студеный ветер, горные вершины, молодой месяц и звездная пыль показались мне новым чудесным миром, который я видел впервые. Удаляющийся топот копыт в непроглядной чаще леса убедил меня в том, что лошадь уносит барона прочь от монастыря в сторону Урги. Даже при свете дня скакать по каменистым тропам в этих местах чрезвычайно опасно. Щебневые скаты и крутые серпантины заставляли путников не раз спешиваться и в страхе пересекать опасные участки пешком. Лошадь барона храпела и ржала вдали, мчась вместе со всадником к месту неминуемой гибели. А вскоре все звуки стихли. И только филин ухал над лесом тревожно и гулко.

Я решил пройтись по тропе, надеясь, что барон не ускакал слишком далеко. Страха не чувствовал вовсе, было ощущение спокойного счастья, силы и чистоты. Сначала шаг мой ускорился, а затем я неожиданно перешел на бег. Ловко пригибаясь, я несся по тропе в глубокой темноте. Там, где тропа шла под уклон и пересекала ручей, я внезапно свернул в сторону и начал отчаянный подъем к вершине на четвереньках. Удивительным образом минуя острые сучья, отвесные куски скальных пород, я очень быстро двигался вперед и вверх, ощущая бешеный ритм сердцебиения. Где-то надо мной ухал филин, я все отчетливее слышал его и теперь держал ориентир на этот приближающийся звук. Ели с исполинскими стволами и огромными густыми лапами закрывали небосвод. Бежать по мягкой опавшей хвое было легко, она скрадывала шум шагов. Я цеплялся руками и ногами за выступы и ветки до тех пор, пока наконец не остановился в нерешительности.

Филин уже не ухал, а прямо передо мной располагалось небольшое плато с развалинами какого-то древнего строения. Тишина тут была непроницаемая, лишь лесные кроны изредка с протяжным и унылым гулом качались под ветром. Я подался вперед и, преодолев многочисленные выступы, вышел на плоский каменный монолит. Он нависал над пропастью среди древних руин, открывая вид на Ургу, лежащую далеко внизу в россыпи огней: светились окна домов, лавок, храмов… Я заметил также очертания сидящей человеческой фигуры. Наверное, то был просто камень, а может, скульптура, поставленная здесь неизвестными зодчими древности. Однако фигура неожиданно зашевелилась, привстала и замерла на месте. Мне почему-то не было страшно, я смело направился к темному силуэту, который раскинул руки и обратился ко мне с неожиданным восклицанием:

– Рерих! Идем скорее сюда!

Это был, без сомнений, Унгерн. Меня не поразил факт его появления на вершине священной горы, более того, я, казалось, был готов к этому. Он обнял меня и похлопал по спине, затем увлек на самый край монолита, где мы долго сидели в молчании, свесив ноги над чернеющей бездной пропасти. Потом мы, словно по беззвучной команде, поднялись, бросили прощальный взгляд на захватывающий вид города, лежащего у подножия горы, и, пробираясь через руины, стали спускаться по южному склону. Спуск давался не так легко и занял, наверное, около часа. Мы вышли к тропе и направились в сторону монастыря. Заночевали у меня в лаборатории, разговаривали до утра в облаках конопляного дыма. Бодрость духа с приближением утра не покинула нас. Казалось, что тело сохранило достаточно энергии для встречи нового дня. Когда солнце выглянуло из-за гор, торговцы, пришедшие караваном из Урги, привели белую лошадь генерала, которая заблудилась ночью в горах.

– Машка, чертова кобыла! – радовался барон, похлопывая свою любимицу по холке.

Машка недоверчиво глядела на хозяина, но, судя по всему, встрече была рада не меньше.

– Рерих, тебе тут оставаться незачем, так что пойдешь ко мне в дивизию интендантом. Такие люди позарез сейчас нужны. Я скачу к себе в ставку, за тобой отправлю Тубанова с его чахарами. Возьми все, что пригодится, но лишнего барахла, прошу, не бери.

Мнения моего он не спросил, но я в принципе не был против такого поворота событий.

Кровавые будни

По прибытии в расположение Азиатской конной на реке Керулен я был неприятно удивлен или, правильнее сказать, шокирован. Ожидал встретить многотысячную армию с некоторой инфраструктурой, увидеть орудия, полевую кухню, штаб… Да все что угодно, только не то, что предстало моим глазам.

Азиатская конная дивизия являла собой унылое зрелище: пара сотен голодных, оборванных людей, спасающихся от стужи у нескольких костров. Многие бойцы были одеты на манер первобытных людей в шкуры, вид имели дикий. В лагере не нашлось врача, и тяжелораненые лежали в одной юрте. Она отапливалась с помощью буржуйки коровьим кизяком, который оказался плохо высушен и больше тлел, чем горел, при этом безбожно чадя. Еще было множество вырытых в земле нор, перекрытых сверху брусом, так называемых землянок, – в них и жили бойцы Унгерна. Вся эта картина подействовала на меня угнетающе. И этой армии так боялись китайцы! Генералы Поднебесной наверняка не подозревали о том, что против их хорошо укрепленного десятитысячного гарнизона с десятками орудий, пулеметов, бесчисленным количеством патронов и снарядов выступит какой-то безумец, ведущий несколько сотен плохо вооруженных, замерзших и оголодавших оборванцев.

– Рерих, в штаб! – Ход моих горьких размышлений прервал боец, который указал мне на находящуюся в стороне от других юрту и спешно удалился.

В юрте штаба стояла чугунная печь, рядом с ней на ящики из-под снарядов был водружен фанерный щит, служивший столешницей. На нем лежали нарисованные от руки карты и схемы, а также горела керосиновая лампа. Вместо стульев вокруг были расставлены небольшие ящики из-под патронов. Остальное пространство юрты занимали сундуки, кули, брезентовые мешки, по стенам было развешено вяленое мясо, издававшее тухловатый запах, к которому, впрочем, я вскоре привык. Среди тюков и ящиков я с удивлением заметил смиренно сидящего монгольского старца. Он был как бы частью интерьера, причем частью весьма колоритной. Весь увешанный амулетами, в диковинной шапке, с четками из птичьих черепов – скорее всего, шаман или прорицатель.

Унгерн сидел за импровизированным столом и терпеливо ожидал того момента, когда я, ознакомившись с обстановкой «штаба», переведу свое внимание на него.

– Ну что, Рерих, осмотрелся? Что скажешь?

– Роман Федорович, признаюсь честно, ваша дивизия произвела на меня гнетущее впечатление.

– Давай без имен-отчеств, называй меня или Унгерн, или Дедушка, как меня казачки за глаза кличут. Честность и прямоту я ценю, состояние твое понимаю, но вот что скажу теперь… не видел ты мою дивизию месяц назад! Сейчас положение у нас куда лучше, и людей добираем, и провизию монголы поставлять начали, оружием разживаемся худо-бедно. Не гляди на меня сычом, это не все мои люди, завтра с тобой съездим в другой лагерь, к Резухину, там другая половина моих бойцов. Они обложили западные дороги, ведущие в Ургу, так что торговые караваны с Улясутайского тракта теперь попадают к нам в руки. Скоро возьмем под контроль Троицкосавский тракт и получим пополнение состава. Сам ведь знаешь, большевики отжимают остатки русской армии вглубь страны. Много народу без дела по дорогам шляется, и военного, и штатского, а нам сейчас любой сгодится.

– А мне что же прикажете делать? – Энтузиазма в моем голосе было не много.

Унгерн нахмурил брови и некоторое время молчал.

– Слушай сюда, Рерих… Свой выбор ты сделал, отпустить тебя я теперь не могу, так что отбрось все лишние мысли и примени свою смекалку для того, чтобы организовать мне в дивизии интендантскую службу. Провизии, фуража и боеприпасов должно быть у нас с запасом, и медицину наладь заодно. За саботаж я люто наказываю, это ты очень быстро уяснишь. Не советую хитрить со мной и разводить канцелярщину. Давай-ка выпьем, братец, чаю… и кристаллы свои доставай, мне сегодня спать никак нельзя!

Он резко сменил тему, сбив меня с толку. На лице Дедушки была теперь улыбка, он услужливо разливал чай из мятого китайского чайника. Я достал склянку с метамфетамином, и мы приняли небольшую дозу, чтобы взбодриться.

Ранним утром следующего дня мы выехали с генералом Унгерном и его адъютантом Ружанским в полевой лагерь генерала Резухина на Баруне. Двигаясь с северо-запада от Урги, мы вскоре нагнали китайский караван из десятка верблюдов, хорошо охраняемый конными бойцами. Барон, на скаку обогнав караван, дал команду всем остановиться. Нас было всего трое, оружие – винтовка и наган – имелось лишь у барона и его адъютанта, тем не менее караванщик подчинился, а военизированная охрана из всадников остановилась, не оказывая сопротивления. Начальником каравана являлся довольно упитанный господин на маленькой монгольской лошадке. Он сначала о чем-то пытался спорить с бароном, но после нескольких фраз приуныл и только кивал. Потом Унгерн скомандовал бойцам спешиться и сложить оружие. Те нехотя повиновались. Дедушка приказал мне собрать все винтовки, а сам, проходя вдоль шеренги разоруженных солдат, вглядывался в их лица. Среди охраны было и несколько русских. Напротив одного из них Унгерн задержался дольше обычного. Задал какой-то вопрос и, не дождавшись ответа, неожиданно для всех выстрелил охраннику из нагана в голову. Та же участь постигла еще двух китайцев из шеренги, они отличались от других наездников короткой прической вместо длинных кос, что выдавало в них гаминов. После казни барон извлек стреляные гильзы из барабана своего револьвера, заменил их на новые патроны, вложил оружие в кобуру, сел на свою кобылу Машку и поскакал впереди каравана, дав нам с Ружанским знак следовать за ним.

Кавалерийских навыков я приобрести не успел, а ехать с кучей винтовок за спиной было просто мучительно. Матерясь в сердцах, я догнал на своей лошаденке Дедушку. Опережая мои вопросы и даже не поворачиваясь в мою сторону, он объявил:

– Большевиков расстрелял, караван конфисковал для нужд армии.

– А почему никто не сопротивлялся, их же больше?

Унгерн на сей раз удостоил меня взглядом и даже улыбнулся, но на вопрос мой не ответил. Примерно через час мы прибыли в расположение лагеря генерала Резухина.

Борис Петрович Резухин был хозяином гостеприимным. Он радостно обнял Дедушку, припав к его груди, как блудный сын. Подобно барону, он был рыжеусым блондином, вот только ростом значительно ниже, а комплекцией плотнее. Еще он выглядел намного чище и опрятнее Унгерна – тот либо имел собственное представление о гигиене, либо попросту ею пренебрегал. Борис Петрович представлял собой, пожалуй, первого русского в Азиатской конной, которого при беглом взгляде без натяжки можно было назвать офицером, причем наверняка кадровым. Свой пигмейский рост Резухин компенсировал гордой осанкой и статью, держался деликатно, не был лишен манер и обходительности. Он сразу вызвал у меня симпатию и с первых же крепких рукопожатий расположил к себе.

В штабной юрте на чугунной печи кипел кофе. Борис Петрович угостил нас и коньяком, что было еще большей диковиной.

– Ну рассказывай, Резухин, что тут у тебя происходит. – Унгерн большими глотками пил горячий кофе, а от коньяка отказался.

– Из хороших новостей отрапортую о том, что неделю назад прибыли чахары Найден-гуна. Помнишь, наверное, его по Даурии. Как раз когда мы сюда из Даурии прибыли, генерал Левицкий с этими чахарами ходил на усмирение повстанцев. Найден-гун с Левицким что-то не поделили, и еще в прошлом феврале на Гусином озере чахары изрубили и генерала, и всех русских инструкторов-офицеров, после чего свалили в Монголию. Лето и осень они наемниками охраняли хлебные поля на Харе. Когда китайцев с Хары погнали, те спешно ушли в Маймачен, а чахары остались не у дел. Ко мне прибыли на службу сто семьдесят всадников, все при оружии. Народ лютый, бесстрашный, но до денег жадный.

– Ты, Резухин, плати им золотом и ямбовым серебром! Не жадничай, тогда бегать от тебя меньше будут! – Унгерн отставил чашку с кофе и смотрел теперь не на Резухина, а как бы сквозь него. Вид у него мгновенно стал свирепым. – Ты что же меня, выблядок ебучий, песнями про чахар потчевать будешь?

Унгерн встал из-за стола и схватил свой ташур. Это был дурной знак. Дедушкин ташур в дивизии знали все. Бамбуковая трость, которой многие всадники Азиатской конной погоняли лошадей, в руках барона была инструментом возмездия и символом безграничной власти. Орудовал Дедушка ташуром очень умело, мог запросто с нескольких ударов выбить душу или серьезно покалечить. В штабной юрте наступила тишина. Резухин тоже поднялся и взгляда от Унгерна не отвел:

– А от тебя, Роман Федорович, не бегают? Я со своими беглецами способен справиться, сядь, пожалуйста, и выслушай!

Похоже, временное помутнение барона так же резко прекратилось, как и началось. Он отбросил ташур в сторону, попав им в своего адъютанта Ружанского. Тот был бледен и оцепенел от ужаса. Очевидно, он, в отличие от меня, уже не первый раз становился свидетелем вспыльчивости барона, которая, как я узнал позже, частенько приводила к трагическим для его оппонентов последствиям. Унгерн сел на подушки, подлил себе кофе и совершенно спокойным голосом произнес:

– Рассказывай, Резухин. Про беглецов мне расскажи.

– Офицеры Анненковского полка в бега подались. Весь офицерский взвод – сорок человек. Глумова зарубили и ночью, разбившись на две группы, ускакали в степь. Я, как узнал, чахар за ними послал на свежих конях по следу. За каждую голову беглеца посулил по пять долларов серебряных. Догнали! Изрубили, к ебеням, всех подчистую. Головы привезли и лошадей пригнали.

– Сколько голов? – нахмурился Унгерн.

– Тридцать шесть, почти всех, кто дезертировал. Я сам каждую осматривал с офицерами. Чахары ведь за звонкую монету могли и чужие головы привезти, мерзавцы они отчаянные. Но нет, не обманули в этот раз, хорошо сработали и почти без потерь, застигли неожиданно – можно сказать, сильно повезло. Деньги им выплатил в полном объеме, не жаловались.

– Хорошо. – Похоже, отчетом Резухина Унгерн остался доволен. Сделал глоток кофе и просил продолжать.

– Китайские купцы еще посылают караваны из Пекина и Калгана. Значит, вести об осаде города не успели слишком распространиться. Это играет нам на руку. Подъесаул Хоботов на днях прибыл из далекой разведки, которую вел со своими людьми на юго-западе от Баруна. Ему удалось захватить караван из сотни верблюдов и привести его в наш лагерь. Теперь у нас достаточно продовольствия, кофе и табака. Есть еще рис и консервы. Кроме того, появился значительный запас вина, магайло, ханшина и несколько брикетов курительного гашиша.

– Вот это новости, Резухин! – Настроение у барона мгновенно стало замечательным. – Хвалю! Весь алкоголь, один брикет гашиша, кофе, рис и консервы передашь вместе с частью верблюдов моему новому интенданту Рериху. Анненковский полк расформировать! Вместо него сформировать Второй конный полк и передать незамедлительно командование Хоботову! Пусть продолжает в том же духе. Что-то еще?

– К нам прибыла тибетская сотня в составе восьмидесяти сабель. Подарок от далай-ламы. Все всадники на отличных конях, замечательно обмундированы и вооружены. Изумительные стрелки, на скаку из винтовок бьют без промаха, выносливы как черти и такие же страшные на вид.

– Давай сюда коньяк, Резухин! Нарушу пост, ей-богу! – Унгерн заулыбался, вскочил на ноги и обнял приятеля. – Тибетскую сотню и часть чахар передашь моему хорунжему Тубанову, нам отчаянные вояки очень пригодятся.

Наутро, забрав часть верблюдов с грузом, в сопровождении чахар и тибетской сотни мы прибыли в лагерь на Керулене. В течение всего одной недели я стал свидетелем сразу нескольких казней, которые можно было считать показательными. Важным открытием для меня явилось и то, что в Азиатской дивизии действовала сложная система средневековых наказаний и был целый клан карателей и палачей, которых бойцы боялись не меньше, чем Унгерна.

Почти сразу после прибытия с Баруна в лагере на Керулене прошел импровизированный праздник, сопровождавшийся распитием магайло – китайского рисового вина. На мясо зарезали несколько верблюдов, варился рис, бойцам выдали табак. В лагере царило праздничное настроение, и за радостными хлопотами не сразу заметили исчезновение поручика Ружанского, адъютанта генерала Унгерна. Прошло чуть меньше суток, прежде чем сам барон хватился пропажи. Тут уже выяснилось, что Ружанскому по подложным документам удалось получить 15 000 золотых рублей, с которыми он скрылся в неизвестном направлении. Впрочем, несложно было догадаться о первом «пункте назначения» молодого офицера. Его супруга с несколькими другими офицерскими женами была за пару дней до этого отправлена в монастырь Бревен-хийд, где разворачивался госпиталь для многочисленных раненых. Я посчитал неразумным содержать больных в антисанитарных условиях на территории лагеря, получил от барона добро и договорился по своим связям с ламами Бревен-хийда, вверив раненых их заботе и попечению. Кроме того, барышням было намного безопаснее находиться в монастыре, да и Унгерн был чрезвычайно рад избавиться от них, считая женщин едва ли меньшим злом, чем евреи и большевики. Именно в этот монастырский лазарет по Хайларскому тракту, судя по всему, направлялся Ружанский, и перехватить его следовало как можно раньше.

Унгерн был в бешенстве. Он немедленно отправил в погоню Нечаева, дав тому полсотни чахар на свежих конях. Значительная фора по времени не спасла адъютанта. Он почти сразу за лагерем сбился с пути, а увесистая сумка с золотыми рублями была солидной ношей, мешавшей двигаться быстро. Нечаев появился в Бревен-хийде немного раньше Ружанского, сразу же арестовал его жену, которая под пытками созналась в том, что по предварительной договоренности ожидала своего мужа и заранее подготовилась к побегу.

Разумеется, Ружанского схватили и взяли под арест. Золото увезли в лагерь, откуда прибыл один из главных карателей – хорунжий Евгений Бурдуковский, которого в дивизии все звали просто Женей. Этот гуран-полукровка первое время был денщиком барона, теперь же выполнял роль главного экзекутора и с этой ролью справлялся замечательно. Косая сажень в плечах, рябое скуластое лицо, глаза-щели, широкий рот, способный поглотить зараз десяток котлет и четверть водки, хриплый голос и монгольская остроконечная желтая шапка с ушами, грязный монгольский халат и громадный ташур в ручищах – весь его вид говорил о свирепом нраве.

Женя умел применить свой ташур, пользовался им при экзекуциях весьма искусно, с нескольких ударов выбивал дух, а мог, бесконечно долго работая тростью с оттяжкой, доставлять муки своей жертве.

Случай с похищением и побегом являлся экстраординарным и, по мнению барона, требовал такого же подхода в наказании – оно должно было стать показательным и отохотить офицеров и их жен даже от мысли повторить подобное. Женя переломал Ружанскому ноги и руки, а тело подвесил в проеме китайской усадьбы, стоящей вблизи монастыря, который теперь по совместительству был и военным госпиталем.

На глазах у адъютанта его молодую жену насиловали все желающие, а таковых оказалось чрезвычайно много, выискались охотники даже среди раненых. Об этой ужасной казни Женя в красках рассказывал по прибытии в лагерь на Керулене. Он подробно описывал, как сгонял к месту расстрела всех мужчин и женщин, находившихся в тот момент на территории Бревен-хийда, как приводили в чувство жену Ружанского, чтобы она смогла наблюдать казнь мужа, как расстреляли потом и ее.

Рассказ Жени привел меня в ужас. Я был невольным свидетелем расстрелов, в необходимости которых сумел убедить себя. Теперь же стал в своем роде соучастником неописуемой по жестокости расправы, и она, похоже, внушала ужас в лагере не только мне одному. С одной стороны, хотелось немедленно бежать прочь, с другой – было ясно, что этот поступок равносилен самоубийству и приведет к мучительной и неминуемой гибели… Женя справился с задачей, которую поставил перед ним барон. Из лагеря больше никто не пытался сбежать, хотя не исключаю, что мысль о побеге теплилась не только в моей голове.

Я сумел занять себя работой. Местность, где стоял наш лагерь, называлась Гун-Гулутай. По моему приказу начали рубить лес в ближайших окрестностях и доставлять его на верблюдах для строительства бани и других хозяйственных сооружений. Все они выглядели убого и примитивно, но за неимением лучшего годилось и так. Унгерн, чтобы занять бойцов и офицеров, не участвовавших в разведке и боевых вылазках, выпустил приказ проводить ежедневные занятия, упражняясь в монгольском языке. Сам он раз в неделю присутствовал на таких уроках, проверяя уровень знаний учащихся. Вскоре с Буруна перебазировалась и вторая часть войск под командованием генерала Резухина. Пришлось вырыть больше землянок для бойцов и поставить дополнительно с десяток юрт. Ко мне в распоряжение наконец поступил прибывший с Резухиным врач.

Доктор Клингенберг был опытным хирургом с большой практикой, обладал знаниями во многих областях медицины, так что стал ценной находкой для нашей дивизии. Мы наконец построили отдельное здание госпиталя, и я назначил Клингенберга его заведующим. Он с огромной энергией взялся за дело и, невзирая на отсутствие достаточного количества медикаментов и умелых помощников, смог наладить медицинскую службу в лагере на довольно высоком уровне.

К моему интендантскому ведомству был прикреплен и подполковник Дубовик. Кадровых офицеров генерал Унгерн недолюбливал и потому без колебаний передал его мне в подчинение. С прибытием Дубовика дела пошли лучше, человеком он был ответственным, сразу же навел порядок с амуницией и оружием, под его руководством к складам была пристроена небольшая мастерская, где постоянно кипела работа по починке и чистке оружия, отливке пуль и другим важным для интендантства направлениям.

Кроме этого, я получил в пополнение статского советника Голубева. Крупный интендантский чин в прошлом, он оказался чрезвычайно болтлив и слыл огромным охотником давать советы. Немудрено, что у Унгерна он не задержался, да и мне больше мешал, чем помогал. Я ходатайствовал перед бароном о его переводе, тот с пониманием отнесся к моей просьбе и назначил Голубева всадником в одну из сотен 1-го Татарского полка, а его жену отправил в обоз 2-го разряда.

Госпожа Голубева была молода, симпатична и легкомысленна. Вскоре она стала предметом вожделения и объектом пристального внимания многих офицеров. Всем воздыхателям и поклонникам она предпочла красавца и рубаку прапорщика Чернова. Он сумел найти к ее сердцу самый короткий путь и по ночам частенько поябывал ее в укромных уголках лагеря, не гнушаясь мастерскими и складскими пристройками, которыми заведовал я. За этим интимным процессом я как-то застал их на складе и, вместо того чтобы донести о происшествии Унгерну, посоветовал Чернову перенести свои утехи подальше от моих владений. В Азиатской конной было немного тайн, о которых рано или поздно не становилось бы известно барону. Унгерн, несомненно, знал о происходящем, однако, уважая удаль и бесконечную преданность Чернова, готов был терпеть мелкие проступки своего любимца. Впрочем, не стоило злоупотреблять своей удачей. Генерал за месяц до штурма все реже появлялся в лагере, он был в постоянных разъездах по ставкам местных князей, склоняя их к помощи: дивизии требовались бойцы, оружие и провиант. Во время отсутствия барона настрого запрещалось распивать алкоголь на территории зимней стоянки дивизии. Я зорко следил за тем, чтобы склады с хмельными напитками круглосуточно охранялись вооруженными нарядами. Однако во 2-м обозе лихой Чернов умудрялся находить медицинский спирт. Очень неглупый и волевой человек, во хмелю Чернов становился скотиной буйной и жестокой. Однажды ночью, напившись до чертей, за какой-то мелкий проступок он расстрелял двух всадников, после чего ворвался в госпиталь, стал требовать еще спирта, палил по склянкам из нагана и, матерясь, залез на стол, спустил штаны и обоссал лежащие на нем документы. Подоспевший подполковник Дубовик сумел сбить хмельного рубаку с ног, схватил буяна за волосы и с неожиданным умением и силой нанес тому удар коленом в лицо. Чернов сразу отрубился, его связали и поволокли в штаб к генералу Резухину. Тот пришел в ярость, скомандовал: «На лед эту суку!» Чернова поволокли к реке.

В дивизии генерала Унгерна для провинившихся было всего несколько видов экзекуций, к которым прибегали в случаях нарушения дисциплины. В зимнее время осужденных бросали связанными на льду до нескольких суток. В летнее время держали на дереве, причем на приличной высоте, чтобы не было возможности спрыгнуть, не убившись или не покалечившись, в городе также сажали на крыши зданий. Часто подобная кара заканчивалась смертью провинившегося, переломами или обморожениями. Для Чернова, брошенного на лед реки Керулен, это стало лишь промежуточным наказанием, вслед за которым должна была последовать по негласному уставу какая-то жуткая расправа.

Резухин сразу же после происшествия отправил гонца в ставку Толстого Вана, где, по последним сведениям, и находился барон. Назад прибыл Женя с полномочиями: «Прапорщика Чернова пороть и сжечь на костре».

Страшный приказ лично выполнял преданный палач барона. Женя, умело орудуя ташуром, выдал Чернову две сотни ударов. Чернов за время экзекуции не издал ни звука, хотя и искусал свои губы в кровь. Он не потерял сознания и даже нашел в себе силы подняться со скамейки без чьей-либо помощи. После избиения его отвели к одинокому старому кедру, растущему посреди лагеря. К этому древнему исполину привязали наказанного прапорщика саженях в двух от земли, а у подножия сложили большую кучу из хвороста, веток и дров, после чего подожгли. Пламя охватило Чернова, загорелась его одежда. Собравшиеся бойцы молча наблюдали жуткую картину этой средневековой казни. Женя стоял к костру ближе всех, жар огня, казалось, его нимало не тревожил. Из огня на Женю с ненавистью и мукой смотрел Чернов, который нашел в себе силы сгустком слюны вперемешку с кровью плюнуть в сторону своего палача и сказать на прощание несколько страшных слов: «А за тобой я еще приду с того света».

Я был свидетелем этой казни, видел, как Чернов без стонов и крика потерял сознание, как перегорели веревки и обугленное тело свалилось в затухающий костер, как Женя волок труп и сбросил его под откос в реку Керулен. Жуткая участь Чернова произвела на чинов дивизии сильное впечатление. После казни вышел приказ о полном запрете на распитие алкоголя в лагере. Кроме этого, Унгерн вызвал в штаб госпожу Голубеву, а также ее мужа, статского советника Голубева, которому объявил: «Твоя жена вела себя непристойно. Теперь ты должен ее наказать. Выдашь ей полсотни ташуров, а если будешь плохо бить жену, повешу обоих. Идите…» Нужно ли говорить о том, что экзекуцию над женой Голубев произвел с достаточным усердием, и оба избежали повешения.

Голубева довольно мужественно перенесла наказание, без чужой помощи поднялась и ушла в поле. Унгерну доложили об исполнении наказания, и он, кивая, сказал: «Отлично! Теперь пусть Голубева идет на лед и там посидит эту ночь». Женщина пошла на реку Керулен, а ближе к утру барон разрешил развести для нее костер. В тот же день был выпущен приказ о том, что Голубева отправляется в распоряжение доктора Клингенберга в госпиталь, где уходом за ранеными и больными должна искупить свои грехи. Беды для нее на этом не закончились. Женя стал усердно осаждать наказанную, писал ей похабные безграмотные записочки, в которых угрозами принуждал ее к ебле. Одно из таких посланий попалось мне в руки, и с ним я явился к барону, чтобы ходатайствовать о защите сломленной женщины от посягательств этого страшного человека. Женя был вызван к Унгерну. Из юрты барона его вынесли на руках в бессознательном состоянии, в крови, жестоко избитого Дедушкиным ташуром. С дюжим детиной долго возились, приводя его в чувство. После этого инцидента Голубеву наконец оставили в покое.

На Керулен прибывало пополнение. В сформированный недавно 2-й полк под командованием Хоботова были влиты две сотни есаула Архипова, прискакавшие с реки Хара. С Мензы вернулись две сотни Галимова, увеличив численность Азиатской конной еще на 150 штыков. Было налажено снабжение бойцов бараниной, которую монголы начали поставлять по разумной цене, в лагере появилась и мука – прежде ее недостаток остро ощущался. Постоянные занятия с личным составом, частые казни и жестокие репрессии значительно усилили порядок, а с ним и боеспособность всех подразделений. Полным ходом шла подготовка к новому штурму Урги. Офицерам дивизии, включая и меня, было непонятно, на что рассчитывал Унгерн с несколькими сотнями голодных, замерзших и оборванных бойцов, почти без патронов и снарядов против десятитысячного гарнизона китайцев, в хорошо укрепленном городе, на полном довольствии и при практически неограниченном арсенале. Однако сомнения свои все держали при себе.

Похищение хутухты

Поворотным моментом в ходе подготовки к штурму Урги стало похищение богдо-гэгэна из-под ареста. Несомненно, эта операция, проведенная за день до самого штурма, значительно укрепила боевой дух бойцов Азиатской конной и вселила страх в сердца китайских гаминов, нервы которых были и без того на пределе.

Сам штурм я описывать не стану. Он, безусловно, достоин отдельного рассказа, но детали его подготовки и проведения лучше меня сможет раскрыть Резухин, один из главных действующих лиц и очевидцев этого эпического действа. В резухинской версии штурма я нашел много интересного и необычного. Сам же я был свидетелем и участником подготовки к операции по похищению хутухты и его жены из плена, а также доставки обоих в монастырь Манджушри.

Унгерн поручил мне ведение переговоров и переписки между администрацией монастыря, при котором я состоял ламой, и резиденцией богдо-гэгэна. Нужно было заручиться поддержкой хутухты и получить согласие на проведение военной операции по его освобождению, и с этой задачей мне удалось справиться. В Манджушри все подготовились к тому, чтобы принять правителя Халхи и разместить его в стенах дацана, сам хутухта к назначенному сроку тоже оказался готов, о чем сообщил Унгерну тайной запиской, переданной через лам.

План операции разрабатывался в мельчайших деталях. Задача по похищению сначала казалась невыполнимой. Сложный рельеф местности и многочисленная охрана укрепленного здания оставляли мало шансов на незаметное проникновение. Зимнюю резиденцию называли еще Зеленым дворцом, по цвету крыши этого двухэтажного строения, обращенного фасадом на юг в сторону священной горы Богдо-Ула и текущей у ее подножия реки Тола. Сразу за дворцом было безлесное неглубокое ущелье, которое в этих краях называют падью. По этой пади с трудом, но можно было бы вскарабкаться наверх и выбраться на дорогу, ведущую в монастырь Манджушри, однако на фоне припорошенных снегом прогалин любые передвижения не остались бы незамеченными. Приблизиться же к реке под прикрытием деревьев мешала крутизна горных склонов. От самой резиденции открывался прекрасный обзор окружающей местности, включая и замерзшую поверхность реки. Всадники и пешие воины не имели тут никаких шансов для удачного штурма. С противоположной стороны Зеленого дворца простиралась плоская пустынная долина, открытая со всех сторон, без единого кустика, деревца или строения. С этого бока никто не смог бы тайно подобраться ко дворцу. Из Урги резиденция отлично просматривалась как в дневное, так и в ночное время, в силу чего китайские военные чины чувствовали себя вполне спокойно и были готовы отразить любую попытку штурма дворца.

Для осуществления хитроумного плана барона Унгерна понадобились и особые исполнители. Было решено, что операцией будет руководить Тубанов, предводитель тибетской сотни. Тибетцы Тубанова, называемые в дивизии тубутами, как нельзя лучше подходили для этого задания сразу по нескольким причинам. Прежде всего, они были фанатичными ламаистами, присланными самим далай-ламой для восстановления власти богдо-гэгэна. Они готовы были беспрекословно сложить головы за святое дело, не имея корыстных мотивов и не думая о личной безопасности. Кроме этого, тубуты привыкли жить в горах, с изумительной ловкостью передвигались по горным кручам и были способны при этом переносить на себе значительное количество грузов. По комплекции тибетцы казались несколько крупнее монголов, выше ростом, шире в плечах, лицо имели не столь широкоскулое, а нос у них был с непременной горбинкой. Обликом тубут напоминал хищника, которым в своем роде и являлся. Выносливость горцев не знала границ, они были неприхотливы, умелы в ведении как конного, так и пешего боя, отлично стреляли из любого положения, точно поражая даже движущиеся цели. Из черепов своих врагов тубуты выпиливали чаши-габалы, обрамляли их серебром и ели всегда только из них. Эти суровые, аскетичные воины отличались молчаливостью, что также являлось значительным плюсом при разработке тайной операции.

Тубутов экипировали одеяниями лам из монастыря Манджушри. В соответствии с планом, часть тибетцев должна была при свете дня проникнуть в резиденцию богдо-гэгэна под видом делегации паломников. По прибытии тубутам ставилась задача обезвредить охрану и, завладев оружием, организовать оборону и беспрепятственный отход второй группы, отвечающей за доставку хутухты в монастырь у южного подножия Богдо-Улы.

Разведчики тубутов за неделю до старта операции начали исследование склонов горы, тщательно изучили все тропы и участки местности, которые могли бы служить укрытием до момента решительного броска. Тубанов, руководивший своими людьми, пробрался в город, где в общине тибетских ростовщиков с несколькими тубутами скрытно вел рекогносцировку подъездных путей к резиденции и знакомился с распорядком дня охраны и периодичностью смены караулов. Время от времени он выбирался из города к Унгерну, передавал важные сведения и получал новые инструкции.

В мои задачи входило обеспечение тибетской сотни оружием, лошадьми, фуражом и провиантом. Кроме того, за неделю до назначенной даты я передал тибетцам метамфетамин. Для проверки его действия небольшие дозы выдавались бойцам – в качестве стимулятора при изнурительных тренировках. Результат оказался настолько впечатляющим, что Унгерн дал приказ при осуществлении операции увеличить дозу вещества, выдаваемого тубутам, в полтора раза и заранее заготовить препарат в необходимом количестве для всех участников штурма Урги на следующий после похищения богдо-гэгэна день.

По сведениям, собранным Тубановым, китайцы, ожидая штурма столицы, усилили охрану дворца хутухты до 350 солдат и офицеров. По всему периметру стен были выставлены круглосуточные караулы, у ворот установлен пулемет, а к штабу китайской армии проведена для связи телефонная линия.

Начало операции было намечено на четыре часа дня 31 января 1921 года. Именно в это время первая группа тубутов, одетых ламами, распевая тибетские гимны, прошла через главные ворота дворца, минуя пулемет и небольшой гарнизон охраны. Вторая группа тибетцев под предводительством Тубанова еще с ночи заняла позиции в лесу у северного подножия священной горы и ждала теперь того момента, когда из дворца будет дан сигнал к началу наступления.

Проникшие на территорию Зеленого дворца тубуты незаметно рассредоточились по всей территории, а ударная группа двинулась к входу в резиденцию, где была встречена ламами из свиты хутухты. Они своими силами сумели бесшумно обезвредить охрану во внутренних помещениях дворца. В назначенную минуту бойцы гарнизона были перебиты сразу на нескольких участках резиденции… Трофейным оружием тубуты открыли огонь по противнику, который не ожидал нападения. Пулемет был захвачен и дан сигнал к наступлению второй группе. Все произошло настолько стремительно, что перепуганные караульные пытались спастись бегством и практически не оказывали сопротивления. Очень скоро все стратегические точки в резиденции были заняты, телефонная линия к штабу перерезана, а основные силы гарнизона охраны изолированы в многочисленных пристройках пулеметным огнем и точной стрельбой тибетцев со стен по всему их периметру.

Под усиленной охраной тубутов богдо-гэгэн и его жена были выведены из Зеленого дворца и переданы подоспевшей второй группе, которая по команде выстроилась в живую цепь. Передавая хутухту с супругой с рук на руки, группа подняла освобожденных узников по склону горы задолго до того момента, как китайские гамины успели опомниться.

Первая группа переодетых ламами тубутов еще некоторое время держала оборону в Зеленом дворце, после чего практически беспрепятственно покинула его пределы, не забыв прихватить по дороге пулемет и ящик патронов к нему.

Богдо-гэгэн был доставлен в монастырь Манджушри, и весть об этом сразу же облетела лагерь. Боевой дух дивизии на столь благоприятном фоне поднялся до неимоверных высот. В гарнизоне Урги китайские генералы начали усиленно готовиться к отражению штурма. По мнению гаминов, теперь он был неизбежен.

Ну и как видишь, Кирилл, штурм закончился поражением китайских военных, которых оказалось значительно больше предполагавшихся десяти тысяч. Выяснилось, что в столицу успели стянуть еще до пяти тысяч штыков из соседних гарнизонов.

– Да уж, все, что ты рассказал, поражает воображение.

По моим представлениям, с начала нашей беседы с Рерихом прошло несколько часов, при этом я чувствовал бодрость, кристальную трезвость ума и тягу к активной деятельности. Зуб мой перестал болеть, и ощущение какой-то запредельной легкости и эйфории говорило о том, что действие метамфетамина еще не прекратилось.

– После трех дней штурма я вступил в город в составе обозов. Урга представляла собой в это время ужасающее зрелище. Убийства, грабежи и пожары, беспорядочная стрельба, стаи собак-трупоедов, группы чахар и тубутов, под действием метамфетамина вершащих правосудие на свой лад… Унгерн выдал мне один из шести захваченных автомобилей с водителем. Я сразу махнул в тюрьму, практически не надеясь застать кого-нибудь в живых. Был рад и удивлен, встретив там тебя. Бурдукова я пока не отыскал. Дом его разграблен китайцами, которые, судя по обстановке, сделали из жилища временные казармы. Наверное, Бурдуков покинул город вместе со своей семьей, что вполне разумно. Теперь давай обсудим твое положение… Согласись, что без документов и денег тебе лучше не пытаться выбраться из Урги. Барон организовал на выездах посты, по городу ходят патрули, хватают всех мужчин без разбору и ведут к барону. Намечается массовый призыв боеспособного населения, а отказников ждет расплата. Зная Дедушку, могу догадаться, что наказание будет суровым и беспощадным.

– Владимир, я бы не хотел быть призванным и, пожалуй, попытаюсь покинуть столицу. Пока еще не поздно уйти в Маньчжурию, ну а если уж попадусь, тогда деваться некуда, присоединюсь к дивизии Унгерна, хоть я человек и не военный.

– Попадешься, будь уверен! – Рерих, улыбаясь, налил нам в пиалы чая, сделал из своей глоток, поменял позу, вытянув перед собой затекшие ноги. – У меня есть более разумное предложение. Рано утром мы с тобой пойдем к барону, я представлю тебя как толкового и честного человека, который выражает желание добровольно вступить в ряды Азиатской конной и, несомненно, принесет ей огромную пользу. Это даст тебе шанс получить от Дедушки назначение на хорошую должность и быть поближе ко мне. Вместе мы придумаем, как раздобыть деньги и документы, выберем момент и навсегда покинем дивизию. Как тебе такой вариант?

– Слушай, но ведь ты сам рассказал мне о том, как поступает барон с дезертирами. Одно дело – свалить из города частным порядком, и совсем другое – бежать из дивизии в качестве бойца или, хуже того, офицера. Я не горю желанием быть сожженным заживо.

– Видишь ли, Кирилл, шансов удачно покинуть Ургу у тебя практически нет. Готов все же допустить, что тебе удастся, не без моей помощи, это осуществить. Что же будет дальше? Караваны теперь из города не идут. На востоке – отступающие части китайской армии, на западе и севере – большевики, на юге – Тибетские горы, лезть туда в самый пик зимы самоубийственно. У тебя нет денег, документов, провизии и транспортного средства, а значит, нет никаких шансов на спасение. Ты можешь попытаться переждать в городе лихие деньки, но после приказа о призыве будешь вынужден явиться в штаб, чтобы стать рядовым, или понесешь суровое наказание. Кроме того, разговор с бароном по линии призыва у тебя наверняка не сложится. Он тебя отбракует, если и не как еврея, то как большевика или шпиона, после чего последует твой расстрел. Мое заступничество в этом случае может уже и не помочь. Другое дело, если ты прибудешь в штаб вместе со мной еще до приказа и сам – слышишь, Кирилл, сам! – выразишь желание вступить в ряды Азиатской конной. Унгерн ищет начальников штабов, для себя и генерала Резухина. Штаб – место спокойное, далекое от передовой, будет доступ к ресурсам дивизии, которые мы аккуратно используем в личных целях. Обещаю тебе, что, как только мы будем иметь на руках новые документы, достаточное количество денег и транспорт, мы покинем это гиблое место, доберемся до Маньчжурии, а дальше махнем в Харбин. Мой старший брат Николай обещал приехать ко мне и забрать в Америку, он там известный художник и, конечно, поможет нам обустроиться на новом месте.

– Мне нельзя в Америку. У меня дети во Владивостоке. Мне их нужно отыскать.

– Дети? Да ты семейный, выходит. И жена есть?

– Жена повесилась. Давай не будем об этом. До Маньчжурии нам с тобой, пожалуй, по пути. А дальше я в Приморье за детьми.

– Ну вот и славно. Как найдешь детей, махнешь с ними в Харбин, с деньгами это сделать будет несложно. Вместе не пропадем. – Рерих, улыбаясь, высыпал из склянки несколько крупных кристаллов, раздавил их лезвием ножа в порошок, сделал две маленькие горки и достал бамбуковую трубочку. – Не предлагаю! У тебя по первому разу еще на сутки запас ходу.

– Да я и не стал бы… Чувствую себя изумительно. Голова ясная, ощущения исключительно приятные, спать не хочется, есть тоже.

– Побочные эффекты возникнут только при систематическом употреблении. – Рерих повертел головой, разминая шею, несколько раз помял пальцами ноздри и, налив из термоса по очередной порции чая, принялся его пить. – Побочные эффекты я заметил не сразу. Они оказались очень кстати в сложившихся обстоятельствах. Раздражительность и агрессия, часто неконтролируемая, проявились у меня после нескольких дней безостановочного употребления кристаллов. Я теперь стараюсь давать себе передышку, привыкание к таким веществам опасно, очень легко перейти грань и оказаться зависимым от подобной стимуляции организма, ресурсы которого, к сожалению, не безграничны.

– А как же раздражительность и агрессия, особенно неконтролируемая, могут быть кстати?

– Могут, уж поверь! Первые два дня штурм осуществлялся бойцами под воздействием моих кристаллов. Механизм подобен реакции организма на адреналин… Адреналин является природным стимулятором, который выбрасывается в организм в моменты опасности, но очень быстро распадается в нашем теле. Метамфетамин же интенсивнее воздействует на центральную нервную систему и не распадается на протяжении нескольких часов. Все ресурсы организма начинают работать на пределе возможностей. Мозг, обманутый препаратом, считает, что тело в опасности, и переходит в режим получения ресурсной энергии из жировой ткани. Желудок слишком медленно перерабатывает пищу, поэтому в моменты, связанные с риском для жизни, его функционирование прекращается, а лишнее содержимое выводится наружу.

– Да уж, я давно так не блевал…

– Основную энергию организм теперь получает из жировой ткани и воды, которую рекомендую даже при отсутствии жажды, хотя бы в виде чая. – Иллюстрируя свои доводы, Рерих снова наполнил наши пиалы из термоса, и я, последовав его примеру, выпил теплый чай одним глотком. – Так как желудок твой теперь работает в резервном режиме, организм перестает чувствовать голод. Грозящая тебе опасность, по мнению мозга, настолько велика, что и сон несет теперь риск потери контроля над происходящим, поэтому желания спать у тебя тоже не возникает. Зрачки расширяются, и сетчатка принимает значительно большее количество света… Глаза теперь лучше видят в темноте, ведь она, по мнению введенного в заблуждение мозга, способна скрывать неведомую угрозу… Слышать ты, кстати, тоже начал лучше. Боль воспринимается иначе, мелкие раны и неприятные ощущения отныне стали фоновыми, восприятие твое на пике возможностей, физическая выносливость тоже. Однако организм в таком ресурсном состоянии постоянной сильнейшей стимуляции получает огромную нагрузку. Использованные резервы должны быть восстановлены в естественных условиях с помощью сна и пищи. Но если ты несколько дней кряду не даешь организму еды и отдыха, продолжая принудительную синтетическую стимуляцию, ресурсы тела и мозга рано или поздно иссякнут. Физически ты обезвожен, внутренние органы устали от непрерывной работы в необычном для себя режиме, начинаются небольшие сбои, которые и выражаются в побочных эффектах.

Третьего февраля, после двух дней штурма, я по просьбе Дедушки перестал давать бойцам метамфетамин. Мы думали, что уставший организм успеет восстановиться и последнюю фазу штурма войска осуществят, набравшись за сутки отдыха свежих сил. Однако заснули немногие, кроме того, бойцы ели без аппетита выданное им по усиленному рациону мясо, на следующее утро их боеспособность была под большим вопросом. Подавляющая часть дивизии начала засыпать ближе к рассвету, как раз в то время, когда нужно было, собравшись с силами, идти на штурм Урги. Мне приказали выдать ударную дозу кристаллов, что я и сделал. Город был взят. Побочные эффекты наблюдались два следующих дня. С неописуемой жестокостью бойцы Азиатской конной, лишенные синтетической стимуляции, к которой так привык организм, начали истребление не только остатков вражеской армии, большевиков и евреев, но и мирного населения. Поджоги, погромы и расправы в столице повсеместно сопровождались необузданными зверствами, и местные жители в ужасе запирали дома, стараясь уберечься от кровавого террора. Сам барон Унгерн оказался не способен обуздать разбушевавшуюся стихию. Нескольких бойцов гвардии расстреляли, троих совсем озверевших в своем безумстве солдат повесили на Захадыре.

Из-за случая с пьяным Черновым весь алкоголь в лагере попал под строгий запрет. После штурма Урги мои кристаллы также стали препаратом, не рекомендованным к использованию. Барон предпочел выдавать бойцам гашиш, который в конечном счете проблем создавал куда меньше. Так что мы с тобой, Кирилл, сейчас нарушаем приказ нашего генерала.

– Я еще не боец Азиатской конной, так что не обобщай. Ты рассказал мне столько жутких историй, да и сам я успел кое-что увидеть своими глазами. Логика, конечно, в твоем предложении есть, но вот выбора у меня, похоже, на данный момент нет вовсе. Жестокость и бездумное насилие, которые в частях Унгерна стали нормой… все это так далеко от моего представления о морали.

– Ну, братец, я сам буддийский лама. Если ты не в курсе, то открою тебе, что барон Роман Федорович фон Унгерн-Штернберг тоже с недавнего времени буддист. Насилие противно человеческой природе, но сейчас идет война. Ты находишься в самом центре боевых действий и либо станешь источником насилия, либо окажешься его жертвой. Мне удается пока соблюдать баланс, оставаясь лишь свидетелем насилия, но, если судьба поставит меня перед выбором, мне придется переступить черту, и я к этому уже психологически готов.

– Так ты теперь уже не православный христианин? Буддист, значит.

– И христианин, и буддист. Одно другого не исключает.

– Разве можно исповедовать одновременно две религии?

– Христианство – это религия, Кирилл, а буддизм – это философия. Разве ты не видишь разницы между этими двумя понятиями?

– Признаться, я об этом до сих пор не задумывался. Наверняка разница есть, раз ты задаешь этот вопрос, но для меня она не очевидна.

– Тогда тебе полезно будет о ней узнать…

Философия насилия

Пожалуй, самым главным отличием религии от философии является понятие догмы. Догма – это положение веры, утвержденное церковью и объявленное неизменной и обязательной истиной, которая не может быть подвергнута сомнению или, не дай бог, критике. К догмам, например, относятся десять заповедей, которые Моисей получил на горе Синай и принес в наш грешный мир. Среди прочих девяти заповедей возьмем для примера ту, в которой осуждается убийство. Шестая заповедь «не убий» запрещает христианам отнимать чужую жизнь. Однако многие забывают о том, что сам Моисей имеет на руках своих кровь. Он, как известно из писаний, совершил убийство египетского надсмотрщика, после чего вынужден был бежать из Египта. Убийца, несущий заповедь «не убий»… Парадоксальное религиозное явление лишь на первый взгляд. Подобных парадоксов в любой религии, построенной на догматах, можно отыскать множество. Со временем в религиозной среде рано или поздно возникает необходимость в разделении на тех, для кого нарушение догм является допустимым, и всех остальных, кто должен слепо верить и следовать догмам церкви, не подвергая их сомнению. Те, кто не следует догмам, становятся грешниками и попадают после смерти в ад. Таков установленный порядок вещей во всех мировых религиях.

В зависимости от религии грехи и наказание за них в виде ада могут иметь некоторые принципиальные различия. Ад египтян, называемый Аменти, представляет собой пространство подземного мира, разделенное на четырнадцать зон. Умершего судят сорок два судьи, ожидающие каждого после смерти в зале «двойной справедливости». В момент взвешивания души на специальных весах присутствуют боги, которые исполняют в этом действе те или иные роли. Осирис, который восседает на троне с плетью и жезлом в своих руках, обвит погребальными повязками, как мумия, трон его находится в водах жизни, на поверхности которых плавают лотосы. Анубис с головой шакала и Хор с головой ястреба стоят по разным сторонам весов, на чаши которых перекладывается сердце умершего с одной стороны и перо правды – с другой. Бог Тот записывает на свитке приговор, и душа уходит в райские поля бога солнца Ра или же подвергается мучениям, которые, по представлениям египтян, не бывают вечными. Через очищение страданием душа со временем избавляется от грехов и может двигаться дальше по невидимой конвейерной ленте, беспрепятственно минуя подземный мир чудовищ.

У греков мир мертвых назывался Аидом, у римлян Орком. Древние порой даже строили храмы, посвященные этому мрачному месту. В Аиде было также отведено для грешников отдельное пространство, которое называлось Тартар и представляло собой мрачную бездну, охраняемую сторукими исполинами – детьми Урана и Геи. У скандинавов среди девяти разных миров адом является Хельхейм. В это холодное, темное, укрытое вечным туманом место попадают все умершие, за исключением героев, которые причисляются к эйнхериям и переходят в Валгаллу в том случае, если свою смерть они встретили, сумев удержать в руках оружие. Своеобразное представление о морали и доблести привело скандинавов к созданию догматов, превращающих отважных убийц в героев, для которых в небесном чертоге Асгарде уготовано место рядом с богами-асами.

Зороастрийцы тоже имели свой ад. Он назывался Дузаху. В этом аду было три ступени, соответствовавшие прижизненным порокам людей. К порокам Заратуштра относил дурные мысли, дурные слова и дурные деяния. Сердцем зороастрийского ада был Друджо Дмана, Дом лжи.

В исламе Джаханнам, у иудеев Гееном, многочисленные планеты ада в индуизме, китайский Диюй с его шестнадцатью залами наказаний – все это богатое разнообразие посмертных обителей грешных душ свойственно как для древнейших, так и для относительно молодых религий.

У буддистов отсутствует понятие греха и ада. Если уж ад и существует как наказание, то не в загробной жизни. Не исключая ценностей, проповедуемых всеми религиями, буддизм говорит о том, что мы сами любыми своими действиями создаем себе карму, которая не позволяет нам слиться с единым Абсолютом и приводит к тому, что мы рождаемся на земле в разных телах в бесконечных циклах сансары (что буквально переводится как «блуждания души»). Избежать перерождений можно лишь с помощью осознания иллюзорности этого мира, прекращения любой деятельности и отречения от результатов любых своих усилий. Философия подобных учений строится не на догматах, а на принятии своего уникального пути, каким бы странным он ни казался для окружающих. Этот путь основан на понятии дхармы и представляет собой необъяснимый универсальный закон бытия, стоящий над любыми человеческими законами.

Дхарма перекликается с конфуцианским философским понятием дао (дословно «путь»), которое не может быть выражено словами. Идущие по пути совершают поступки, создавая карму. Самые разумные, понимая иллюзорность бытия, стараются не использовать плоды своих действий и не привязываться к чему бы то ни было. Совершая убийство, буддийский философ делает это осознанно, забирая вместе с жизнью и карму того, кого он этой жизни лишил. В этом ракурсе убийство Моисеем надсмотрщика было с точки зрения религии грехом, а вот с точки зрения философии – поступком, совершенным осмысленно и без личной выгоды для себя, то есть действием «дхармическим». Поэтому Моисея можно смело считать религиозным деятелем, проповедующим ценности буддизма.

Учение буддизма родилось под влиянием индуизма и имеет с ним много общего. Индийское деление общества на касты в целом применимо и в условиях современного нам общества.

В социальной иерархии индусов служители религии – брахманы – находятся на самом верху. За ними идет каста воинов – кшатрии, им дозволено без ущерба для души совершать убийства, защищая религию. Торговцы и ремесленники – вайшьи – вовлечены в обустройство общественной жизни и берут на себя ответственность за обеспечение необходимыми благами цивилизации своего государства. Неприкасаемые – шудры – занимаются неквалифицированным трудом, который необходим в любом социуме. В соответствии с религиозными канонами, представитель одной касты не должен стремиться к выполнению чужой работы. Рождаясь в семье брахмана, ты должен выполнять обязанности брахмана, даже в том случае, если душа твоя лежит к торговле или боевому искусству.

Эта кастовая религиозная структура не раз нарушалась. Брахманы брали в руки оружие, а кшатрии выполняли роль проповедников. Одним из таких нарушителей являлся и принц Гаутама, кшатрия по рождению. Он покинул дворец отца и ушел в мир, неся новое учение, которое было выше любых религиозных канонов. Буддизм, проповедующий ненасилие, был создан воином-кшатрией.

«Кшатрия» в переводе с санскрита, древнейшего из дошедших до нас живых языков, означает «избавляющий от боли». Он имеет право участвовать только в религиозных битвах, отстаивая идеалы веры. При этом считается недостойным пользоваться боевыми трофеями в личных целях. Каждый бой для кшатрии – это акт служения идеалам. До Будды Гаутамы было еще несколько инкарнаций, то есть воплощений божественной сущности, и все эти перевоплощения сопровождались кровопролитными сражениями.

В ведической истории описана битва на Курукшетре, самая кровавая из всех известных человечеству. В схватке полегло около пяти миллионов воинов. Индийский князь Кришна перед этим историческим событием вел разговор с принцем Арджуной. Тот, являясь кшатрией, сомневался в необходимости столь масштабного кровопролития. Кришна сумел убедить Арджуну в том, что не стоит покрывать имя позором и необходимо, смиренно приняв свое предназначение, вступить в битву и убивать врагов, нарушивших принципы морали, чести и посягнувших на постулаты веры.

До этого другой кшатрия, принц Рама, который вел жизнь отшельника и брахмана, встал на путь защитника морали и повел войска на царство демонов Раваны.

Унгерн считает себя кшатрией. Он любит описывать свою родословную, состоящую из славных полководцев разных времен. Большевизм он считает религией Сатаны и, сражаясь с ним, следует установленной дхарме. Стоит признать и то, что личной выгоды для себя он при этом не ищет. Думаю, без натяжки его можно считать в равной мере и буддистом, и кшатрией.

– Расскажи об этом жертвам его казней, думаю, им от его буддизма не станет легче.

– С позиций религии, конечно, не станет, – согласился Рерих, – а с позиций философии от иллюзий этого мира Унгерн многих сумел избавить. Ты знаешь, что монголы считают его теперь на полном серьезе богом войны? Если это и не так, то очень близко к истине. Барон удивительно живуч, и удача ему покровительствует неким мистическим образом. Сам он тоже верит в свою исключительность и сакральную роль в грядущих событиях. У него в юрте постоянно сидит старый шаман, который пророчествует и совершает различные ритуалы. Наш генерал, похоже, не брезгует никакими методами, лишь бы расположить богов к своей персоне. Можно быть уверенным, что если в еврейский Гееном он по каким-то причинам не попадет, то его с радостью примут в скандинавской Валгалле.

– Про еврейский вопрос, раз уж речь зашла… Если с большевиками более или менее все ясно, то с евреями на какой почве барон в контрах? Насколько я успел понять, он истребляет их поголовно и люто ненавидит… Должны же быть какие-то разумные причины?

– Кирилл, причины, конечно, быть должны, но мне о них ничего не известно. Сам барон о сем предмете почти не упоминал в разговорах, и с учетом его вспыльчивости и резких перепадов настроения эту больную тему в беседах с Унгерном затрагивать тебе не советую. Могу лишь отметить, что большевиков и революционеров барон ненавидит больше, чем евреев, – наверное, корень зла стоит поискать тут… Хотя причиной любых революций он считает именно евреев… Такой вот замкнутый круг…

Вдруг Рерих поднялся и исчез в темноте, оставив меня наедине со своими мыслями. Судя по тому, что он захватил с собой опустевший термос, – ушел за чаем. Отсутствовал всего несколько минут и вернулся сразу с двумя термосами, – пожалуй, разговор наш не подходил еще к концу, чему я был несказанно рад. Эти пустые мгновения без собеседника воспринимались в моем теперешнем состоянии почти болезненно, поэтому при приближении Рериха я продолжил тему разговора, который так неожиданно оборвался:

– Владимир, а откуда у тебя такие обширные познания в области религии и философии, если не секрет?

– Уверяю тебя, эти познания весьма ограниченны. Уже больше двадцати лет, как умер мой отец – петербургский нотариус Константин Федорович Рерих. Мне было тогда восемнадцать, младшему брату Борису едва стукнуло пятнадцать, и место отца в семье занял самый старший из нас, Николай, которому в тот момент было почти двадцать шесть лет. Представь себе, он к этому времени успел поступить в два высших учебных заведения одновременно. Отучился в Петербургском университете на юридическом факультете и в Императорской академии художеств, где занимался в студии самого Куинджи.

Вот Николай действительно универсальный эксперт, энциклопедически подкованный сразу в нескольких областях знаний. В свои семнадцать лет, в отличие от меня, троечника и повесы, он серьезно увлекся археологией и даже начал проводить самостоятельные раскопки в Псковской губернии. Неудивительно, что через пару лет он уже стал членом Русского археологического общества.

Академию художеств Николай окончил за несколько лет до смерти нашего отца. Его дипломную работу «Гонец» в свою галерею приобрел сам Петр Третьяков. Об этой картине, кстати, и Лев Толстой хорошо отзывался, высокого оценив мастерство моего брата. Не буду перечислять результатов кипучей деятельности Николая. Могу сказать, что даже после его женитьбы он всегда находил время для нас с Борисом, живо участвовал в нашей жизни, а когда стал подолгу выезжать за границу, вел непременную переписку, из которой мы узнавали о его успехах, мыслях и замечательных знакомствах. В Лондоне он, к примеру, был на короткой ноге с Рабиндранатом Тагором, находился в дружеских отношениях с Гербертом Уэллсом и Джоном Голсуорси. Именно там пару лет назад он налаживает контакты с Теософским обществом и вступает в его английское отделение. Из писем Николая стало известно, что он встретился со своим духовным руководителем загадочным Махатмой Мория, одним из Вознесенных владык. С этого момента брат с головой ушел в изучение всего, что связано с историей Индии, и, конечно, заразил нас своим интересом. Вот от Николая я и узнал многое о философии, религии, истории и искусстве этой загадочной страны.

Сейчас мой старший брат в Соединенных Штатах. Он получил приглашение от Чикагского института искусств на трехлетнее турне по тридцати городам Северной Америки с выставкой своих картин. Мечтает посетить Индию, Тибет и Монголию после окончания своего американского проекта, надеюсь быть ему полезным в таком начинании, но для этого я должен выжить и выбраться из Урги в Маньчжурию и Харбин. Там у Николая появились поклонники и последователи, которые обязательно помогут и не оставят меня в беде.

– Знаешь, а ведь я знаком с творчеством Николая! Его картины выставлялись в Казани, я со своими братьями посещал выставку и получил от нее незабываемые впечатления. Твой брат действительно чертовски талантлив.

– Спасибо, Кирилл, думаю, у вас будет шанс познакомиться поближе, когда ты заберешь своих детей и прибудешь с ними в Харбин. Надеюсь, мне удалось убедить тебя в необходимости примкнуть временно к Азиатской конной? Ты расположил меня к себе, и я открылся в моих планах относительно побега, поэтому мне нужно теперь знать твои намерения наверняка.

– Мне льстит это доверие, и я не вижу другого выхода, кроме как согласиться. А еще у тебя под подушкой наган, и при моем отказе ты наверняка захочешь избавиться от меня как от нежелательного свидетеля твоей опасной откровенности.

Рерих захохотал. Ему, очевидно, доставила удовольствие моя острота с револьвером, которая была шуточной лишь отчасти. Знал я Рериха недолго, – возможно, за этим образованным и остроумным фасадом скрывается другой, неизвестный мне Рерих, провокатор и убийца, и он по неведомым причинам втягивает меня в свою опасную игру. С другой стороны, по моему мнению, я не должен представлять для него лично, равно как и для барона, какой-то опасности.

– Кирилл, ты неглупый человек, не болтлив, что весьма ценно. Кроме того, оказался в ситуации, в которой у тебя практически нет выбора. Во многом мы сейчас похожи, я буду рад помочь тебе теперь и потом, когда мы наконец выберемся из города и окажемся подальше от барона. Для осуществления моих планов нам понадобится множество ресурсов, боюсь, нашими с тобой ограниченными усилиями с этой задачей не справиться. Потому предлагаю держать ухо востро, завязывать новые полезные знакомства в дивизии и составить совместный подробный план – согласно этому плану мы будем двигаться к нашей свободе. Прежде всего, необходимы новые документы и транспорт для выезда в Харбин, кроме того, нужны деньги на первичные расходы, связанные с побегом, и значительные средства, чтобы обустроиться на новом месте. У тебя ведь дети, их нужно безопасно вывезти из Владивостока, а это тоже потребует немалых расходов. Сейчас говорить о деталях плана не будем, тебе нужно еще поступить на службу к Унгерну. Вот первейшая задача, которая при провале может стать трагической не только для тебя, но теперь и для меня.

Сейчас я расскажу о тех, с кем нельзя терять бдительность ни при каких обстоятельствах. Самым опасным человеком после Унгерна для нас является Сипайло, известный в дивизии по кличке Макарка Душегуб. Он теперь официальный комендант Урги, а по совместительству выполняет роль начальника контрразведки и главного палача барона. Посему о нем и его команде тебе, несомненно, нужно узнать подробнее.

Леонид Сипайло примкнул к Азиатской конной в августе 1920 года. До этого он был закреплен за штабом атамана Семенова и очень быстро дослужился до подполковника, а еще раньше, до 1917 года, состоял на службе в почтово-телеграфном ведомстве. Прошлое его темное, из него известно лишь несколько фактов, да и те с его же слов. Он окончил классическую гимназию в Томске, до революции работал судовым механиком, в дивизии поговаривали о его уголовном прошлом… В армии никогда не служил, но в беседах непременно называет себя русским офицером. В штабе Семенова в Чите он заведовал одним из одиннадцати забайкальских «застенков смерти» в особняке Бадмаева. Есть мнение, что Сипайло своими садистскими наклонностями сумел вызвать всеобщую ненависть и атаман Семенов отдал тайный приказ его убить. Кроме своих наклонностей палача и мучителя, он обладал каким-то животным чутьем и чудом спасся от смерти, покинув Семенова и прибившись в Даурии к генералу Унгерну. Маленького роста, худой, подвижный, нервный, физически слабый, кожа бледная, вид нездоровый, глаза постоянно бегают, руки трясутся, речь сопровождается нервными смешками. Падок на женщин, однако на взаимность в силу отталкивающей наружности и садистских наклонностей рассчитывать ему не приходится. Чаще всего силой или угрозами склонял девушек к сожительству, после чего душил их. Удушение является его любимым видом казни, умеет удавливать множеством способов и с использованием различных видов удавок, не брезгует действовать и руками. В дивизии, как я уже говорил, за ним закрепилась кличка Макарка Душегуб. Так называли его между собой и простые бойцы, и офицеры. Хитрый, находчивый и коварный тип.

Сразу же после захвата Урги он был назначен начальником Комендантского управления города, которое разместилось в здании Монголо-китайского банка. Именно там теперь находится весь запас золота, серебра и бумажных денег. Он охраняется Комендантской командой, состоящей из двух десятков человек. Всего же при комендатуре – не меньше сотни бойцов во главе с офицерами Ждановым, Панковым и Новиковым.

Из особо приближенных помощников Сипайло следует выделить капитана Безродного, он, в отличие от своего начальника, коренной унгерновец, воспитанник подполковника Лауренца, под началом которого на станции Даурия прошел школу экзекуций и пыток. По природе своей труслив и чрезвычайно жесток. У Дедушки пользуется доверием. Есть еще при Сипайло есаул Макеев. Мягкосердечный и впечатлительный, нервный и немного неуравновешенный, при этом храбрый офицер, готовый прийти на помощь и способный на добрые дела.

Связующим звеном между Сипайло и Унгерном служит адъютант барона Бурдуковский, известный в дивизии под именем Женя, о нем уже разговор был. Комендантская команда под предводительством Макарки Душегуба отвечает за ведение дел в гарнизоне. Любые перемещения личного состава и транспортных средств производятся в соответствии с утвержденным порядком через Сипайло, тыловые службы также находятся в его ведении. Унгерн предоставил своему главному палачу достаточно автономии и в дела его не лезет. После захвата Урги был выпущен приказ о том, что евреев и большевиков в городе необходимо истребить, одну треть всего их имущества отчуждать в пользу штаба дивизии, а остальные две трети предписывалось оставлять себе. Теперь в городе идет охота на евреев и большевиков, уже третий день кряду в Урге разбои и резня. Руководит экспроприацией и казнями, разумеется, Макарка. Кроме евреев и коммунистов, в опасности теперь все более или менее зажиточные граждане города, включая и иностранцев. Поговаривают, что их методично подвергают пыткам, заставляя давать признания, после чего изымают ценности и пускают в расход.

За рассказами Рериха я перестал замечать время. Однако неожиданный звук храмовых труб где-то вдалеке оповестил нас о наступлении утра. Рерих развел над головой руки, потянулся, как после хорошего сна, разлил остатки чая, одним глотком осушил свою пиалу. Затем пошарил под подушкой, достал наган и, вложив его в кобуру за поясом, сгреб со стола склянку с кристаллами.

– Собирайся, пора выдвигаться в штаб.

– Да мне, собственно, и собирать-то нечего, в целом я готов.

– Ну и славно, – улыбнулся мне Рерих. – Вот еще один совет: во время разговора с бароном наступит момент, когда он начнет вдумчиво заглядывать тебе в глаза. Это обязательный ритуал: он верит, что своим зорким глазом способен увидеть всю подноготную оппонента. В эту минуту не отводи взгляда, старайся быть максимально расслабленным, не дергайся и не суетись. Вот, пожалуй, и все напутствия, надевай шинель – и вперед!

Мы вышли в город. Солнце только начало подниматься, было морозно и свежо. Двигались на запад по тому же тракту, по которому меня вели в тюрьму. Шли пешком, по безлюдной Урге, встречая по пути множество разжиревших собак-трупоедов, бегавших по улицам в одиночку и небольшими стаями. Они совершенно не опасались нас и даже порой рычали, показывая, что раннее утро – это время, по праву принадлежащее им. Мертвых на улицах было немного, но даже мороз не смог уничтожить смрад разложения, – должно быть, источник запаха находился где-то неподалеку. Не сходя с тракта, мы пересекли Консульский поселок и свернули к реке. Здесь трупная вонь ощущалась значительно сильнее. Вскоре мы увидели ужасающую картину, от которой обоим стало не по себе. Сотни тел были сброшены в овраги вдоль речки. Множество собак пировало тут, объедая останки, часть из которых была припорошена тонким слоем снега, а часть, судя по свежим следам, привезена сюда совсем недавно. Были тут трупы в китайской форме, без сапог, встречались гражданские, среди них бросались в глаза тела нескольких женщин и детей разного возраста. Казненные еврейские семьи… Я остановился, не в силах оторвать взгляда от этого завораживающего кладбища под открытым небом, но Рерих отвернулся и подтолкнул меня в спину, безмолвно предлагая двигаться дальше. Мы некоторое время шли вдоль реки, встречая все больше незахороненных останков. Нам попалась по дороге целая гора трупов – их, наверное, пытались сжечь, да не сумели. Черные пятна на снегу, запах затхлой гари, разбросанные куски тел и множество собачьих следов говорили о том, что это, пожалуй, самое раннее из увиденных нами погребений, оно же было, несомненно, и самым многочисленным. Штатских я тут не заметил, разлагающиеся тела принадлежали гаминам, казармы которых оказались неподалеку. Мы свернули от реки в сторону, прошли казармы, пересекли Троицкосавский тракт метров на двести выше моста и очутились в пригородном поселке, по виду совсем заброшенном. Среди одноэтажных строений пестрело несколько юрт, в небо струйками поднимался дым – судя по запаху, топили углем. Рядом с одной из юрт стоял автомобиль, на котором Рерих забирал меня из тюрьмы. Кузов был завален какими-то ящиками и мешками, рядом суетился человек в кожаной куртке, стараясь понадежнее привязать груз веревками. Он отходил в сторону, задумчиво смотрел на дело рук своих, потом, о чем-то рассуждая сам с собою вслух, продолжал свое бесхитростное занятие.

– Хитун, здоро́во! – Рерих неожиданным возгласом заставил человека в куртке вздрогнуть и резко обернуться, на растерянном лице его вдруг появилась хитрая улыбка.

– Привет, Рерих! Достал?

– Ага, позже занесу! Дедушка у себя?

– Уехал к Макарке в гарнизон, вот буквально минут десять назад. Как вы его не встретили по дороге?

– Да мы по речке срезать решили.

– Там сейчас свалка трупов и вонища, как в Вавилоне в Судный день. Если торопишься, я тебя до «Монголора» подкину, только места, сам видишь: на одного с трудом, но найдется, а двоих уже не пристроишь.

– Да нет, спасибо, Серега! Мы пешочком, тут полчаса ходу. – Рерих повернулся ко мне, хлопнул по плечу и обнадеживающе улыбнулся. – Еще прогуляться придется, Ивановский! Пойдем в этот раз по тракту, будет чуть подольше, зато не так мрачно.

– Да уж, давай по тракту, – согласился я, и мы двинулись на восток, озаренный яркими лучами.

Солнце успело уже подняться над дальней грядой заснеженных гор. Я так давно не совершал пеших прогулок и не видел солнца, что был бесконечно рад идти неважно куда. Мороз бодрил не хуже кристаллов метамфетамина, а может быть, дополнял эффект от препарата. Его действие еще ощущалось – я не испытывал ни голода, ни усталости.

В городе чувствовалось некоторое оживление, начали встречаться пешие и всадники, по отдельности и группами. Местные жители наружу еще не выходили, должно быть, опасались расправ, но монахи по улицам передвигались без опаски, наверное, оттого, что к евреям и большевикам причислить их было сложно, да и взять с них нечего… Мимо нас на запад прошла под конвоем колонна из пленных китайцев, скорее всего, их вели в тюрьму, узником которой совсем недавно был и я. Как тут не задуматься об изменчивости мира и о путях Господних – как известно, неисповедимых. Эти потрепанные боями китайские вояки были тут такими же чужаками, как и мы с Рерихом, попали они сюда тоже, судя по всему, не по своей воле, потому злорадства у меня их пленение не вызывало, да и вид у них был усталый, напуганный и жалкий. Бросалось в глаза то, что все пленники с длинными косами, что говорило об их лояльности к монархическому строю, в отличие от короткостриженых китайских революционеров-националистов, которых в народе и прозвали гаминами. По словам Рериха, Унгерн запрещал казнить монархистов, а вот стриженых бойцов и офицеров китайской армии без раздумий пускали в расход. В колонне, идущей по тракту, гаминов точно не было, и я догадывался о том, что с ними случилось после штурма… Сброшенные вповалку тела на реке Тола принадлежали, без сомнения, им.

– Монархисты, – кивнул в сторону конвоируемых Рерих, будто прочитав мои мысли. – После общения с Сипайло их станет втрое меньше, а те, что останутся в живых, будут, скорее всего, приняты в ряды Азиатской конной.

Мы миновали здание «Монголора», возвышавшееся в восточной части Консульского поселка, двинулись дальше по тракту в сторону Маймачена и, пройдя его насквозь, свернули в направлении китайских казарм. За ними находилось здание Монгольско-китайского банка, в нем и размещалась Комендантская команда.

На первом этаже комендатуры что-то шумно обсуждали бойцы в грязной и потрепанной форме. Они больше напоминали разбойников, но настроены были вполне миролюбиво. Один из них, бородатый детина, оказался мне знаком. Именно он наступил в первый же день заключения на мою руку и хлопал по карманам в поисках наживы. Похоже, он меня не узнал. Улыбаясь во весь рот крепкими крупными зубами, бородач обратился к Рериху:

– К кому, паря?

– К Сипайло, – повелительно выговорил Рерих и, глядя мимо вопрошающего, начал подниматься по лестнице на второй этаж; я последовал за ним.

– Макарка в подвале щас душегубствует, ваше благородие, – добродушно кинул вслед бородач и махнул рукой в сторону дальней двери, которая, очевидно, вела вниз.

– А Дедушка тут? – Рерих смотрел мимо бородача на дверь в подвал.

Оттуда в повисшей тишине донеслись неприятные звуки. В подвале явно кого-то мучили.

– Дедушка ускакал минут за десять до вас. Кажись, на Мафуску махнул, там китайцы при отступлении шибко радиостанцию повредили, хотя бес его знает, может, еще куда поехал, мне он не докладывался, вы у Макарки спросите. – Бородач заулыбался во весь рот, подмигнул бойцам, внимательно слушавшим диалог, и они почему-то тоже заулыбались в ответ.

– А кого Сипайло там сейчас пытает? – Рерих нахмурился, ему явно не хотелось спускаться в подвал.

– Не пытает, а исповедует! У отца Парнякова грешков поднакопилось, вот сейчас ответ держит. За неимением бога, причащает попа Макарка!

Остро́та, видно, пришлась по вкусу разбойничьей шайке, многие захохотали. Рерих еще мгновение постоял в нерешительности, потом развернулся и направился к выходу:

– Пойдем на Мафуску, там одна дорога, не разминемся.

– Как скажешь, – согласился я.

Мне тоже не хотелось спускаться в подвал, где Макарка Душегуб производит свои экзекуции. Значительно приятнее прогуляться на свежем воздухе, подальше от сипайловских застенков.

– Тут идти минут двадцать, пожалуй. Вон, гляди, видишь возвышенность? – Рерих вытянул руку в сторону одиноко стоящей горы на севере от нас.

Вопрос скорее риторический, других возвышенностей в той стороне видно не было.

– Гамины при отступлении вредили как могли, радиостанцию попортили, телефонную связь от штаба тоже нарушили, а аппаратов телефонных мы и вовсе не нашли. Типографию тоже разнесли, все лотки с буквами высыпали на пол и перемешали. Мне Унгерн поручил с типографией разобраться, да там работы на неделю, не меньше, это только буквы наборные если сортировать, а станки отладить, краску найти, бумагу… Бумагу сожгли или с собой увезли, кто этих китайцев разберет! Короче, работы на пару недель, да еще и материалы достань! А где я их достану в таком ералаше? Этот выблядок Сипайло в первый же день удавил типографского наборщика Кучеренко, а остальные разбежались, ищи теперь!

Рерих выглядел озабоченным. Таким я его еще не видел. Мы прошли китайские казармы – четыре одноэтажных барака, выстроенные в ряд, – и двинулись вдоль подножия горы по тропинке, которая постепенно уходила вверх. Чем выше мы поднимались, тем более масштабная перспектива на Ургу открывалась перед нами. Под косыми лучами утреннего солнца образовались рельефные тени, город живописно распростерся внизу, вытянувшись вдоль реки. Он представлял собой не повсеместно застроенный массив, а несколько кварталов, находившихся друг от друга на порядочном расстоянии. Центральный храм, стены Маймачена и здание «Монголора» выделялись среди одноэтажных саманных лепнин и китайских фанз с красивыми крышами. Голос проснувшейся Урги разносился по степи с ветром, звуки на лету смешивались с запахом дыма, струящегося из сотен строений, где шла своя, незаметная нам отсюда жизнь. Мы обогнули гору, вышли на ее северный склон и вскоре увидели ряд зданий, над которыми высилась мачта радиостанции. Я немало удивился, заметив среди построек силуэт броневика.

– Это что, броневик? Откуда в Монголии-то?

– А, Лисовский! – неожиданно заулыбался Рерих. – Вот это удачно встретились, сейчас познакомлю!

Фанерный броневик и зиккураты Вавилона

Проходя мимо броневика, я обнаружил, что броня на нем во многих местах повреждена пулями и осколками снарядов. При этом из отверстий торчали деревянные щепки, а кое-где обнажались фанерные фрагменты. Стало понятно, что броневик это бутафорский. Мой озадаченный вид развеселил Рериха и подошедших к нам бойцов, которые скучали до этого у костра.

– Фанерный броневик Лисовского. До усрачки напугал китайцев во время штурма. Управлял им знакомый тебе Серега Хитун.

– Так тут же обшивка не броневая, от пуль и снарядов никакой защиты, – не мог я понять инженерной задумки, которая заставила создать подобное чудо техники. – Да и башня, похоже, бутафорская, она ж не крутится. Как из пулемета стрелять с такой башней?

Бойцы хохотали, от скучающего вида и следа не осталось. Они с интересом слушали нашу беседу, остановившись на некотором расстоянии от нас.

– А он и не должен стрелять, – улыбался Рерих, – да и не смог бы. Мы при штурме только кольты использовали, а максим при этих морозах бесполезен. Замерзает вода, стволы лопаются, вот только на бутафорию и сгодился. Это Лисовского задумка гениальная. За неделю до штурма вот это авто захватили… керосина едва четверть бака наберется, толку от агрегата никакого. Так Лисовский предложил для психологического эффекта, который так обожает Дедушка, сделать из автомобиля «броневик». Место водителя немного укрепили, на двигатель спереди пулеметные щитки поставили, чтобы в ответственный момент машина не встала. Хитун на ней вместе с кавалерией за день до штурма на виду у китайцев покатался, такой переполох организовал, что они из орудий и пулеметов беспорядочно долбать начали, еле ушел. Ну и во время штурма брал огонь на себя, отвлекал врага… Героическая личность! Теперь вот на гору затащили, правда не пойму как, керосин-то, кажись, у него в первый же день штурма закончился.

– На волах заволокли же ж, – радостно вступил в разговор один из бойцов. – Лисунов казав, нехай здеся стоит, не полезут же ж нехристи к станции при таком бронепоезде!

– Ну вот, Ивановский, Лисуновский и тут смекалку применил, музейный экспонат еще приносит пользу! Пошли на станцию, а то упустим Унгерна опять.

– Нету здеся Унгерна.

– Как так нету? – удивился Рерих. – Может, мимо вас проскочил?

– Обижаешь, паря! Тут негде больше проскакивать, путей других нету. Вона станция, вона пост наш, все дороги здеся сходются. А мимо нас и барсук не проскочит, а барсук, поди ж, попроворнее Дедушки будет.

– Да и пожирнее! – подал свою реплику другой боец, отчего все захохотали.

В этот раз хохотал и Рерих, – похоже, известие об отсутствующем Унгерне его совсем не расстроило.

– Пожалуйте к костру, – пригласил нас разговорчивый боец, – познакомим вас с барсуком, чтобы жир даром не стек, мы его с риско́м заварили.

– Как же вы его отловили-то, барсуки ж ночные животные, да и в спячке должны быть еще? – Рерих подошел к костру и с интересом заглянул в чугунный казан, где среди булькающего риса лежало довольно много кусков мяса, порубленного прямо с костями. – Да тут не один барсук вроде как?

– Ага! И ловить не пришлось, – пояснил казак, который был за повара. Он то и дело помешивал палкой с привязанной к ней ложкой варево в казане и подкидывал в огонь куски досок, выломанных, наверное, из ближайших построек. – Вышел я под утро до ветру, сел, значит, посрать, ну, «винт» свой рядом положил, нам строго тут про это дело… Без оружия не ходим даже по нужде. Сижу, это, высираюсь, а тут шорохи, возня за камнями, вот же, думаю, разъебись оно в прабабушки ребро да через семь гробов в сраку, китайцы пришли! Жопа в говне, я на коне! Штаны натянул как сумел, «винт» схватил… тихонько так затвор передвинул, народ-то спит, тишина кругом… ох, думаю, растряси тебя хуеманка, щас всех перережут втихую. На четвереньках так аккуратненько выползаю из-за камня, «винт» в руках… сам, конечно, немного на нервах, гляжу… Манда ж ты иерихонская! Две бобрины ебутся! Тут посрать пойдешь, муди вмиг поморозишь, а эти тварины залупоглазые ебутся себе… Жирнючие такие зверюги, в каждом за пуд живого мяса! Вот, думаю, свезло-то! Заебись ты хуем косматым, против шерсти волосатым, трижды злоебучим проебом вдоль и поперек с присвистом через тридцать семь гробов в самый центр мирового равновесия! Прицелился хорошенько, чтобы одной пулей двоих сразу срезать, а то ведь, если одного тока прострелить, второй в момент съебется, они ж, двужопостворчатые, даром не дадутся… Вот пока еблись-крутились, так их выгодно ко мне развернуло, что я из винта как хуякну! Одного положило, другого аж на три сажени снесло!

В разговор вмешались другие бойцы:

– Мать же ж твою поперек, грушу тебе в пизду, гвоздь в подпиздок, ведьму в жопу, а головню в рот, чтоб пиздел вдумчивей! Три сажени! На пару аршин откинуло, не боле. Пуля-то японская, за шкуру, видать, зацепила, а так навылет должна была пройти…

– Мудозвон из пиздьей лужи, ебал гужи, пиздий лай слыхал, пизды не видал, на муди твои нассать, недоеба, твою мать, голой жопой забор ебал, в пизду глядел, хуя не углядел, пизда твоя аптекарская, хуй блошиный, подъебайка армянская, тебя там вообще не было!

– Я видел… Пожалуй, сажени на полторы точно снесло! – сказал пожилой вояка.

Он явно пользовался некоторым авторитетом и, скорее всего, был свидетелем описываемых событий, потому шумный спор, прервавший было историю повара-матерщинника, затих, а рассказчик смог продолжить:

– На две сажени, не меньше! Короче, шмальнул-то я прицельно, а эти разъебаи уже после на шум сбежались, тоже подумали про китайцев! Все как воинство небесное – без портков, а при оружии. Ну, ясное дело, разобрались, что к чему, сразу шкуры с бобрин содрали, кишки наружу, жир растопили, мясо шашкой порубили – и в казан. Ну, рисом еще для нажористости присыпали. Мы тут не жрамши нормально уже дня два как… В городе бойцы, поди, хари отъели, сто хуев им в рот через задний проход, в двенадцать апостолов и сорок мучеников мутный глаз, а мы тут торчим на горе, с голодухи придыхаем потихоньку.

Рерих улыбался. Рассказ бойца его позабавил. Варево выглядело аппетитно, однако есть мне совсем не хотелось: действие метамфетамина, как и обещал мой знакомец, продолжалось. Мороз не чувствовался, однако у костра стоять было все-таки приятно.

– Пойдем на станцию. – Рерих вывел меня из блаженного забытья. – Пообщаемся с Лисовским.

Здание радиостанции представляло собой довольно просторное помещение, отапливаемое буржуйкой. Вдоль стен стояли металлические шкафы высотой в человеческий рост, с множеством круглых датчиков. Еще был длинный стол с какими-то аппаратами, а над ним небольшое окно, через которое в помещение попадало немного света. Часть аппаратуры повреждена, это было понятно даже неспециалисту. Разбитые датчики, торчащие наружу пучки проводов, развороченные щитки с какими-то радиодеталями – все говорило о том, что кто-то очень постарался вывести агрегаты из строя. Отдельной горой лежали собранные отовсюду детали и схемы на больших бумажных полотнах. Среди этих схем и частей оборудования прямо на полу сидел молодой человек и, крутя что-то в руках, сверялся с бумагами в тусклом освещении керосиновой лампы. При этом он тихонько разговаривал сам с собой, причем был настолько увлечен «беседой», что даже не заметил нашего приближения.

Рерих приложил палец к губам и заговорщицки мне подмигнул. Мы, стараясь не шуметь, подошли поближе, и я смог в желтоватом свете керосиновой лампы разглядеть Лисовского. Он был худ, выбрит, но со следами жидкой щетины на щеках; взъерошенные волосы и довольно крупный нос довершали портрет. Среди этого радиобарахла и при тусклом свете он был похож на средневекового алхимика, который вместо реторты с таинственным содержимым вертел в своих длинных пальцах какую-то не менее таинственную лампу. Его бормотание напоминало магические заклинания над алхимическим сосудом и дополняло образ.

– Добрый день, господин Лисовский! – тихонько произнес Рерих.

Однако господин Лисовский не встрепенулся от неожиданности. Не выпуская из поля зрения свою лампу, он лишь немного отклонил голову в нашу сторону. Было понятно, что он услышал адресованную ему фразу, но не спешил оторваться от своего увлекательного занятия.

– Господин Лисовский! – настойчиво и громко повторил Рерих, приглашая «алхимика» к беседе.

Лисовский нахмурил лоб, проворно повертел лампу в руках, почесал подбородок, покачал головой, то ли не желая отвечать Рериху, то ли не соглашаясь с кем-то невидимым, затем с расстроенным видом отложил в сторону предмет своих исследований и, казалось, был готов уже повернуться к нам… Но что-то в бумажной схеме неожиданно привлекло его внимание, и он, опять схватив лампу, сгорбился над чертежами, произнося шепотом загадочное «так-так-так»…

Рерих взглянул на меня, на лице его была красноречивая улыбка, я тоже улыбался, глядя на этого увлеченного человека, напоминающего ребенка, которого родители зовут обедать в самый ответственный момент важных занятий.

– Лисовский! – рявкнул полусерьезно-полуигриво Рерих.

На сей раз тот вздрогнул и, забыв про чертежи, обернулся к нам, сощурив глаза и пытаясь разглядеть, кто же стоит рядом в сумраке, нарушая ход творческой мысли. Не отрывая от нас взгляда, Лисовский на ощупь сгреб керосиновую лампу и, вытянув перед собой руку, осветил наши лица. Заметив улыбки, он улыбнулся в ответ слегка растерянно, явно все еще поглощенный чем-то далеким и, несомненно, важным для него.

– Добрый день, господин Лисовский! Вы узнаете меня? Это Рерих.

– Да-да, конечно. – Лисовский стал подниматься с пола, стряхивая с себя вместе с невидимой пылью творческое оцепенение; он, несомненно, переместился в наш мир большей частью своего сознания. – А который теперь час, господа?

– Часов одиннадцать, пожалуй, – произнес я, хотя не очень был уверен в точности.

Восприятие мое, скорее всего, было еще искажено действием кристаллов. Впрочем, ответ Лисовского показал, что, по сравнению с его ощущением времени, мое собственное не претерпело значительных изменений.

– А одиннадцать вечера или утра?

– Утра, мой друг! – Рерих по-приятельски похлопал «алхимика» по плечу. – Пойдемте-ка наружу. Вам не помешает глоток свежего воздуха и стаканчик горячего чая.

Лисовский обреченно обернулся к горе приборов и чертежей, горестно вздохнул и смиренно последовал за Рерихом. Солдаты сидели у костра с котелками в руках, посмеивались и с аппетитом уплетали кашу с барсуком. У местных острословов Лисовский был объектом беззлобных шуток, на которые отвечал добродушной улыбкой. Впрочем, бойцы проявляли и заботу о нем – положили ему полный котелок каши, сунули в руки кружку с чаем и даже накинули «алхимику» на плечи шинельку. Каждый по-своему старался удружить, что немало смущало Лисовского. Видно было, что этот скромный труженик сумел заслужить у них доверие и симпатию. Перекусив и попив чая, Лисовский предложил нам снова пойти на станцию – наверняка ему не терпелось продолжить работу. Рерих согласился, захватил с собой мятый китайский чайник и две кружки. Вернувшись в помещение, он поставил чайник на буржуйку, а кружки на стол.

– Как движется работа? – спросил Рерих у Лисовского, который как бы между делом снова начал копошиться в своих деталях и чертежах.

Погрузиться в работу он еще не успел, поэтому на вопросы реагировал и давал короткие ответы по существу.

– Аппарат мощный. «Сименс и Гальске» на «звучащей искре». Антенна на двенадцати медных проводниках… Совсем не повреждена. Индикаторы побили, кое-где проводку подрали. Двигатель Гарднера керосиновый двухцилиндровый повредили основательно… но этот я без труда приведу в порядок. На прием станция уже к вечеру работать будет, у немцев автоматика надежная. Вот с передачей сигнала нужно будет повозиться.

– На прием – уже хорошо! – Рерих разлил чай по кружкам, одну протянул мне, другую принес Лисовскому и поставил рядом с керосиновой лампой.

Мастер даже не взглянул на чай.

– Лисовский, не желаете взбодриться? У меня к вам разговор, хотелось бы на полчасика занять ваше внимание полностью.

– Кристаллы Рериха? – оживился Лисовский.

Побросав в кучу свои игрушки, он схватил лампу, кружку с чаем, поднялся на ноги и поспешил к столу. Рерих, улыбаясь, достал свою склянку с препаратом, бамбуковую трубочку и нож. Размял кристаллы метамфетамина, разбил их на шесть равных кучек и предложил Лисовскому приступить к процедуре. Ученый довольно шустро разобрался с порошком, после чего Рерих жестом пригласил и меня к «причастию».

– Думаете, мне уже стóит? – поинтересовался я.

Лисовский изобразил на лице удивление, а Рерих с улыбкой утвердительно кивнул. Я взял трубочку и аккуратно произвел необходимые действия… Рерих принял оставшиеся две горки и, усевшись за стол, подкрутил в лампе фитиль, сделав освещение в помещении более ярким.

– Кирилл Ивановский, знакомьтесь! – Рерих кивнул в мою сторону.

– Приятно! Всеволод Лисовский.

Мы пожали друг другу руки.

– Как вы знаете, я сейчас начальник интендантской службы при бароне. Сегодня хотел представить ему Ивановского и рекомендовать на должность начальника штаба. В Урге инфраструктура нынче вся практически разрушена, а мне нужно срочно наладить тыловые службы. Хотел вам предложить место у себя в интендантстве. Вас Дедушка уже взял на заметку, так что работать на него при любом раскладе придется, вопрос в том, кому вы будете подчиняться и чьи задачи выполнять. Мне бы хотелось заполучить вас к себе.

– Я польщен, Владимир Константинович. Конечно, у меня были некоторые планы, которые нынешний штурм столицы несколько нарушил. Но раз уж положение безвыходное, я готов потрудиться и на нынешнюю власть. А какие работы вы мне планируете поручить, если не секрет?

– Работы теперь много, и разной. Давайте выясним, что вы предпочитаете делать, в чем разбираетесь лучше всего. Не могли бы вы вкратце рассказать нам с Ивановским свою биографию, включая образование, увлечения в гражданское время, описать обстоятельства, при которых вы оказались в Урге, и род занятий до момента последнего штурма города.

– Ну, рождение мое и детство вас мало заинтересуют. В четырнадцатом году окончил институт по специальности инженер-мелиоратор. Нас в том году выпустилось всего четыре человека, среди них был и мой старый приятель Шумаков. Вот с ним-то я и участвовал во время учебы в различных экспедициях, изучал древние системы орошения в Средней Азии. Бывали с ним и в Европе, где исследовали природу болот, чтобы узнать способы орошения и мелиорации засоленных почв. Случалось посетить Тунис и Египет. На летних каникулах тоже без дела не сидели. Четыре лета кряду проработали, изучая в астраханских степях режимы орошения и техники полива, а получив дипломы, прибыли туда же на работу. Тингутинским опытным участком заведовал тогда Петр Александрович Витте. Я его дочерей готовил к экзаменам в гимназию по математике и физике. Он ко мне очень хорошо относился, хотя загружал не по-отечески. Мы строили тогда сельскохозяйственную школу, он мне поручил также заведовать работами по орошению лиманов. Короче говоря, времени скучать у нас с Шумаковым не было.

В Тингуте мне задержаться не пришлось. В том же 1914 году Петру Александровичу было предложено место сотрудника монгольского правительства по организации государственных имуществ Халхи, по совместительству еще и начальника экспедиции по исследованию скотоводства и пастбищ Монголии. Витте принял приглашение и взял меня с собой, а на Шумакова оставил все свое хозяйство в Тингуте. Потом война германская, революция… вот теперь война с большевиками. Вернуться в Россию способов не представилось, да и работы тут хватало, кто-то ведь должен был ее делать. В эту пору чем я только не занимался. В многочисленных экспедициях Витте по Халхе я был и картографом, и почвоведом, и ботаником… В этом году мы обследовали восточные пределы Монголии и планировали вернуться в Ургу еще до холодов. Но с такими событиями… Мы двигались к столице с большими задержками и едва поспели прибыть сюда к февралю. Про Унгерна мы не знали вовсе, были удивлены, когда нас задержали на подъездах к городу. Отряд Хоботова нас настиг на тракте, развернул экспедицию в свой лагерь на Керулене. Верблюдов и лошадей изъяли, провизии было мало, оружия тоже. Больно было смотреть на Витте, когда из обозов выгружали образцы минералов и почв. Так все там и осталось лежать посреди степи… Богатый гербарий на сотню листов пускали потом на курево и розжиг печурок в лагере. Витте и многих участников экспедиции отпустили. Меня оставили. Я тогда по совместительству был еще и шофером-механиком на автомобиле Петра Александровича, вот меня вместе с автомобилем и приняли в строй. Без работы сидеть я совсем не способен. Где мог быть полезен, старался поучаствовать. Так вышло, что в подготовке штурма Урги я был задействован сразу по нескольким направлениям.

– Броневик ваш мы видели, – улыбнулся я, вспомнив диковинный образец техники.

Лисовский заулыбался в ответ. Зрачки его были чрезвычайно расширены.

– Да, броневик – это своеобразный технический экспромт на заданную тему. Я готовил для ночного штурма орудия. Придумал хитрый способ обтяжки колес кишками волов, смазывал бараньим курдюком подвижные части. Вышло очень недурно, двигались пушки даже по щебню практически бесшумно. Еще я помогал в составлении плана наступления, рисовал для офицеров карты, руководил работами по организации сигнальных костров и еще много чего другого успевал сделать. Барон считал меня удачной находкой. После штурма города поручил дело первостепенной важности. Вот сейчас им и занимаюсь. – Лисовский кивнул в сторону горы чертежей и деталей.

Когда он встал со своего места и пошел за чайником, который шумно булькал на буржуйке, Рерих, улучив момент, подмигнул мне, указывая взглядом на Лисовского. Я сразу догадался, что он планирует применить его знания нам на пользу, возможно, даже предложит ему бежать с нами вместе из Урги. Я кивнул в ответ, давая понять, что идея мне ясна. Лисовский вернулся с чайником к столу и наполнил чаем кружки.

– Замечательно, – резюмировал Рерих. – А броневик ваш на ходу?

– Есть небольшие повреждения, но в целом все работает нормально. – Лисовский рассеянно улыбнулся и сделал глоток чая.

– Хорошо. Сегодня же я попрошу Унгерна о переводе вас ко мне. Вы, несомненно, будете полезны на первых порах с приведением в порядок инфраструктуры, а ближе к весне, надеюсь, займемся и вопросами сельского хозяйства, налаживать его теперь жизненно необходимо. Местность здесь, конечно, пустынная и климат, наверное, неподходящий, но ведь одно из чудес света – небезызвестные висячие сады Семирамиды – тоже возводилось в пустыне.

При упоминании садов Семирамиды Лисовский поморщился, чего не мог не заметить Рерих. Некоторое время оба молчали, но обуреваемый какими-то мыслями Лисовский решил наконец поправить Рериха и внести ясность в вопрос, очевидно изученный им значительно лучше в силу обширных знаний в этой области:

– Не называйте, пожалуйста, вавилонские сады в моем присутствии ни висячими, ни, боже упаси, садами Семирамиды. Ассирийская царица Шаммурамат, именем которой назвали легендарные сады, жила на два столетия раньше создания этого сооружения и была для Вавилона одним из главных врагов. Висячими сады никогда не были, это известная ошибка переводчика. Не зная архитектурного устройства, тот назвал висячими садами зиккурат с нависающими над террасами насаждениями. Если уж и давать название этому архитектурному событию, то стоит, скорее, назвать его садами Амитис.

Воюя с Ассирией, Навуходоносор Второй заключил союз с Мидией, жители которой, по Геродоту, называли себя ариями. Царь арийцев выдал за Навуходоносора свою дочь Амитис, и после свадьбы она поселилась в Вавилоне, находящемся на территории нынешнего королевства Ирак. Город этот был огромный и даже по тем временам древний и великий – напомню, что происходило все две с половиной тысячи лет назад! Разумеется, Вавилон, расположенный в самом центре жаркой пустыни, показался Амитис, привыкшей к зелени садов своей родины, унылым и неуютным. Навуходоносор в эту пору вел строительство стен города и решил пустить часть материалов на возведение сада, где его жена могла бы проводить с удовольствием свое время. Строений из каменной кладки в Вавилоне тогда не было вовсе. Поэтому при недавних раскопках вблизи города Хилла археологу Роберту Кольдевею стало ясно, что если случайно обнаруженная им кладка – это не часть городской стены, то почти наверняка фундамент тех самых садов Амитис. Не исключено, что Диодор Сицилийский, Страбон и великий Геродот имели основания восхищаться этим образчиком древнего ботанического сада, но, на мой вкус, чудесного тут было совсем немного. Строение, представлявшее собой по форме четырехъярусный зиккурат, в основании которого лежал неправильный прямоугольник со сторонами всего в два десятка саженей, сложно было назвать колоссальным. Ширина террас составляла всего около полутора саженей, несложно вычислить общую поверхность садов – не больше пятисот квадратных саженей. Ботанический сад теперешнего богдо-гэгэна, с его деревьями, кустарниками, озером с лебедями, и то по размерам, пожалуй, больше будет. Доставка воды к каждому из ярусов, достигавших в высоту до десяти саженей, осуществлялась по скрытым в колоннах желобам. Никакой тебе автоматизации. Рабы круглые сутки усердно крутили колеса в подвале, точно так же как и на других зиккуратах Месопотамии, включая и известную нам по библейским сказаниям Вавилонскую башню, представлявшую собой озеленяемый зиккурат высотой под полсотни саженей. Ну и если говорить всерьез о ботанических садах на зиккуратах Месопотамии, то уместнее отдать пальму первенства Великому зиккурату в Уре – Этеменнигуру. Служил он святилищем лунного божества Нанна и был построен за много веков до садов Амитис. Этот зиккурат всего год назад обнаружил сэр Чарльз Вулли, и, насколько мне известно, он планирует проводить в следующем году обширные раскопки в окрестностях этого храмового комплекса.

Таким образом, приведенные вами в беседе сады Амитис неуместно называть садами Семирамиды, и относить их к чудесам света уж точно не стоит. Были и более древние, и более масштабные строения подобного типа в этом регионе. Конечно, сады Амитис озарены лучами славы умершего на его нижних террасах Александра Македонского, но это, пожалуй, не делает сооружение чудом света. Если уж вам нужны чудеса, то обратитесь к истории древнего Китая. Там был разбит огромнейший ботанический сад за пять сотен лет до зиккурата Амитис. Этот сад занимал обширные территории и обильно орошался остроумной системой конвейерного полива. Сад богдыхана Чеу, созданный для императора, был разрушен восставшими крестьянами, но восстановлен через сотню лет новым богдыханом Му Уангом. Жесткий и честолюбивый правитель много путешествовал по странам Востока, посетил Персию, Афганистан и Мидию. Из своих путешествий он привозил лучших садовников и богатый семенной фонд. Следом за ним две тысячи лет назад престол занял Цзин Хи Хоанг, который правил полвека и расширил площадь парка с тридцати верст в окружности до ста двадцати! Новый правитель построил в садах столько дворцов, сколько завоевал новых царств и провинций. В этом огромном саду насчитывалось до трех тысяч разных пород деревьев.

Ну и если уж вы интересуетесь действительно колоссальными садами, с террасным орошением, то, обратившись к истории того же Китая, обнаружите за пару сотен лет до нашей эры сады богдыхана У Ти. Его парк имел окружность более двух сотен верст, а в устройстве и обслуживании этого ботанического колосса применялся труд тридцати тысяч рабов. Из каждой провинции Поднебесной периодически доставлялись новые растения для сада. При создании ландшафта в некоторых местах срезались целые горы, в других возводились новые, искусственные. В эпоху У Ти китайцами был сооружен бамбуковый водопровод и созданы первые кяризы – системы сбора подземных вод наклонными водосборными галереями, которые сообщались друг с другом при помощи вертикальных колодцев. Для подъема воды на поверхность использовались огромные бамбуковые колеса, приводимые в движение течением реки. В то время в Поднебесной уже был известен ударно-канатный метод бурения самоизливающейся воды, открытой европейцами лишь через полторы тысячи лет и называемой теперь артезианской. Бамбуковый водопровод мог достигать протяженности в несколько десятков верст. В Хорезме более трех тысяч лет назад была построена колоссальная оросительная система, а также широко использовались автоматизированные водоподъемные механизмы – чигири. Вода поднималась на верхние ярусы силой течения по тому же методу, что и в бамбуковом китайском колесе.

Согласитесь, что в сравнении с этими чудесами зиккурат Амитис, который вы назвали садами Семирамиды, может показаться небольшим палисадником, пристроенным ко дворцу Навуходоносора.

– Обещаю больше никогда не называть садами Семирамиды зиккурат Амитис! – Рерих, широко улыбаясь, поднял вверх ладони, показывая, что он сдается.

Лисовский тоже дружелюбно заулыбался и часто заморгал, оглядываясь по сторонам. Он был немного смущен:

– Ох, извините, меня иногда заносит. Могу часами рассуждать на темы, связанные с древними системами орошения. Да тут еще кристаллы Рериха усугубили эффект. Пожалуй, я сейчас для большей продуктивности лучше займусь ремонтом станции.

– Было приятно познакомиться! – Я пожал Лисовскому руку. – Надеюсь, еще представится случай пообщаться поближе, когда выдастся свободное время.

– Да, нам уже пора, – добавил Рерих, пожал ученому руку и добавил на прощание: – В другой раз мы продолжим с вами беседу о целебных травах Средней Азии. Вы ведь не забыли о своем обещании?

– Помню, как же! – Лисовский усердно закивал и улыбнулся нам на прощание.

Мы вышли наружу. Солнце было уже совсем высоко, глаза успели отвыкнуть от света, он казался ярким и заставлял щуриться. Спускаясь с горы, обсуждали с Рерихом возможность включения в нашу команду нового участника, который мог бы подготовить техническую часть плана побега. Это притом, что плана пока еще не существовало.

Теперь было уже совсем непонятно, как найти неуловимого Унгерна, потому Рерих решил вернуться в штаб, откуда мы и начинали свои поиски. В штабе нам сообщили, что барон еще не возвращался.

– Слушай, Ивановский, у меня от Дедушки поручений тьма, а за невыполнение он карает весьма сурово… Ты в должность не вступил, светиться везде с тобой нам уж точно не стоит, потому иди прямо в штабную юрту и сиди там, жди барона. Вот записка от меня, вручишь ему сразу же по его прибытии и скажешь, что я тебя рекомендовал. Дальше сориентируешься по обстановке, да помни: не отводи глаза, это, пожалуй, самый важный момент, и постарайся не врать, он вранье очень чутко чувствует.

После кратких наставлений Рерих ушел, оставив меня в штабной юрте одного.

Штаб Азиатской конной

В юрте стоял тяжелый запах прелой кошмы, угля, выгорающего в чугунной печке, вяленого мяса, развешенного где попало по боковым решеткам, служившим стенами этому жилищу степняка. Я уже провел около часа, а может, и больше в замкнутом пространстве, которое чем-то напоминало мне тюрьму. Здесь было тепло, не воняло говном, мочой, страдающим человеческим телом, но что-то общее, ускользающее от меня все-таки присутствовало. Мне надоело сидеть без дела, тем более что за пределами юрты уже шла оживленная жизнь. Судя по звукам, приехали какие-то всадники, расседлали коней и вели оживленную беседу. Тишина в юрте теперь резко контрастировала с шумом внешнего мира. Там, за тонкими перегородками из кошмы, кто-то разгружал невидимые ящики, выскребал казан, разводил костер, куда-то шагали и ехали группы людей, лошади пили воду, позвякивала конская сбруя. Доносились негромкие разговоры, и мне стало совсем неуютно, будто я специально спрятался тут и подслушивал. Сначала я ждал, что кто-нибудь наконец заглянет ко мне в юрту, но, как назло, входить никто не спешил. Я решил сам выйти наружу, сделать это непринужденно и по возможности незаметно, не привлекая к себе лишнего внимания.

Осторожно открыв двери, пригнулся и вышел на свежий воздух. Сразу перед штабной юртой на ящике из-под снарядов сидел человек в монгольском халате. Засучив рукава до локтя, он усердно стирал рубаху в большом тазу с вспененной водой. Вода сквозь пену проступала темная от грязи, – похоже, рубаха не видела стирки очень давно, а может быть, в тазу лежали и другие грязные вещи. Голова стирающего тоже была намылена и вспенена. От густо взбитой пены, которая покрывала волосы, бороду и усы, человек с тазом казался похожим на святителя Николая. За спиной у стирающего, невзирая на морозец, стоял голый по пояс монгол с узким вытянутым лицом, в меховой шапке с ушами и с опасной бритвой в руках. Он выбривал с боков голову сидящему и при этом что-то рассказывал тому по-монгольски. Эти двое просто не могли меня не заметить, ведь они производили свои бесхитростные процедуры прямо напротив дверей, которые я только что распахнул. Полуголый монгол прервал рассказ и отвел бритву в сторону, бросив на меня любопытный взгляд. «Святой Николай», сидевший у таза, стирать не перестал, но тоже с интересом посмотрел в мою сторону. Я потупился и, напустив на себя скучающий вид, направился к костру, где суетились несколько бойцов.

– Эй, паря! Водички подлей!

Я оглянулся. «Святой Николай», продолжая стирать, кивнул в сторону стоящего поодаль ведра с чистой водой. Он усердно выжимал рубашку в таз и, судя по всему, готовился ее ополаскивать. Я подошел к ведру, поднял его и вылил в таз. Сделал это неумело, и часть грязной воды выплеснулась на штаны сидевшему. «Святой Николай» посмотрел на свои штаны, перевел взгляд на меня и некоторое время молча глядел мне в глаза. Он был точно не монгол. Глаза его были голубыми, отчего сходство со святым Николаем только усиливалось.

– Что ж ты, архиереева залупа, чистую воду переводишь? – Сказано это было беззлобно, с откровенным непониманием. Со вздохом «святой Николай» перевернул ногой таз, из которого грязная вода вместе с пеной широким потоком устремилась на землю. – Доверь дураку хрустальный хуй! Ну что ты встал, выблядок вавилонский, давай за водой!

Я с ведром побежал искать воду. Не мог нигде найти колодца или цистерны, поэтому зачерпнул ведром в огромном корыте, из которого пили лошади. Расплескивая воду, поспешил назад. «Святой Николай» и монгол с голым торсом заканчивали бритье. Бороды теперь не было вовсе, остались усы да полоска волос на голове, аккуратно выбритой на монгольский вкус по бокам.

– Давай, паря, лей-ка на голову! – приказал обритый и для удобства наклонился.

Я начал лить, смывая грязную пену. Струя воды, стекая по светлым волосам, неожиданно обнажила большой шрам, по форме своей напоминающий рубленую сабельную рану. Очевидно, это и был след от удара саблей. Умывающийся поднял лицо и свободной рукой смахнул остатки воды с рыжих своих усов:

– Хватит. Лей теперь в таз, только не спеша!

Я стал лить воду в таз, а рыжеусый принялся полоскать выстиранную рубаху в струе выливаемой из ведра воды. Делал он это ловко, умудряясь полоскать, простирывать и выжимать с невероятной сноровкой. Прополоскав и отжав рубаху, он бросил ее халхасцу, который тут же на морозе натянул ее на себя, после чего надел поверх халат, застегнул его сбоку, шустро подпоясался кушаком и пошел в сторону костра, напевая себе под нос какую-то монгольскую песенку.

– Тебе чего в штабе нужно было? – Рыжеусый поднялся с ящика и, поправив на поясе кобуру с наганом, провел по мокрым волосам рукой, как бы проверяя прическу на ощупь.

– Я к барону прибыл. У меня к нему дело.

– Дело, говоришь? А ну пойдем. – Рыжеусый взял меня сзади за ворот шинели и буквально втолкнул в юрту. – Садись тут, – указал он мне место, а сам сел напротив, поставив между нами керосиновую лампу. – Жид?

– Нет, не жид.

– Фамилия?

– Ивановский.

– Поляк, что ли?

– Нет, русский.

– Зовут как?

– Кирилл Иванович.

До меня неожиданно дошло, что сидящий передо мной рыжеусый боец в грязном монгольском халате и есть барон Унгерн. Должно быть, озарение это отразилось у меня на лице и стало заметно собеседнику. Он прищурил свои голубые глаза и задал неожиданный вопрос:

– Как зовут отца? Жив ли? Чем занимается?

– Иван Иванович Ивановский, профессор Казанской духовной академии.

– Ого, Иван Иванович, да еще и Ивановский! На ходу придумываешь?

– Нет, так уж дед назвал отца.

– Ну допустим… А что ты, братец, в моей штабной юрте делал? Шпионил, поди?

– Я же говорю, у меня дело к вам. Вы же барон Роман Федорович Унгерн?

– Если уж быть совсем точным, то Роберт Николай Максимилиан Теодорович фон Унгерн-Штернберг. У нас в роду принято было давать детям тройные имена.

– У меня вот к вам записка от Рериха…

Унгерн выхватил из моих рук письмо, поднес его к свету керосинки и, нахмурив лоб, пробежался глазами по строчкам. После этого он отложил бумагу в сторону, поднял с пола лампу и, поднеся к моему лицу, стал пристально глядеть мне в глаза. Я вспомнил наказ Рериха не отводить взгляда и вести себя спокойно. Держался как мог, но во всем происходящем присутствовал какой-то невыразимый словами комизм, и я неожиданно для себя, да и, пожалуй, для барона улыбнулся.

– По глазам вижу – честный, – констатировал барон. – Печатать на машинке умеешь?

– Могу.

– Хорошо, назначаю начальником штаба Азиатской конной дивизии!

– Начальником штаба? Я не военный, рассчитывал на место в штабе, но начальником штаба…

– Станешь военным!

Спорить с Унгерном было бесполезно и небезопасно.

Вынув из темноты химический карандаш и полевую книжку, он положил на нее записку Рериха пустой стороной вверх и, что-то наскоро написав, свернул и передал мне:

– Дуй в Комендантскую команду, становись на учет у Сипайло, потом назад в штаб. Чтобы до четырех поспел!

Взяв письмо, я поспешил покинуть юрту барона. По дороге развернул записку, в которой была всего пара строк: «Ивановский зачисл. нач. штаба. Завести дело, выдать док. и оружие. Отчет по большевикам передашь с ним. Унгерн».

Я повторил путь, проделанный до этого с Рерихом, и без приключений добрался до комендатуры. В просторном холле бывшего банка сидел теперь только один боец. Он было схватил стоящую рядом винтовку, но, судя по всему, узнал меня и, вернув оружие на место, со скукой в голосе спросил:

– К Макарке, што ли? Иди на второй.

Я кивнул и стал подниматься по лестнице. На втором этаже первая же из дверей была распахнута. Заглянул внутрь и увидел просторное светлое помещение с камином. В комнате был бардак, многочисленные коробки с бумагами перевернуты, шкафы раскрыты настежь. Разбросанные повсюду папки с документами устилали пол. Тот же беспорядок был и на столах. Перед горящим камином спиной к входу стоял малорослый человек в шинели и бросал в огонь стопками какие-то бумаги. При каждом броске он дергал головой из стороны в сторону и тихонько хихикал. Это было неприятное хихиканье психически больного человека. Я молча наблюдал за происходящим, не выдавая своего присутствия, но человек у камина неожиданно замер и, повернув голову вбок, стал прислушиваться. Логичнее было бы развернуться и посмотреть в мою сторону, но он этого делать не стал. Всего пару секунд он стоял неподвижно, а затем громко произнес:

– Заходите!

Я зашел. Перешагивая через груды наваленной бумаги, приблизился к камину. Маленький человек обернулся. Вид у него был нездоровый. Жидкие нечесаные волосы, белая кожа на одутловатом лице с темными кругами под глазами. При этом он улыбался, нахмурив брови, зрачки его время от времени метались из стороны в сторону, голова часто дергалась, а руки постоянно совершали бессмысленные манипуляции. Таким типам врачи часто выписывают бром и рекомендуют для успокоения нервов пить настойку опиума.

– Вы Сипайло?

– Сипайлов! – поправил меня коротышка. – Сколько можно повторять, я Сипайлов, Сипайлов, Сипайлов! Запомните уже наконец. Вы кто?

– Ивановский, направлен к вам Унгерном, вот записка. – Я подал бумагу той стороной, текст на которой предназначался для Сипайло.

Он схватил бумагу, внимательно прочел ее, потом перевернул, с интересом прочитал письмо, адресованное Рерихом Унгерну, и, хохотнув, положил бумагу себе в карман:

– Новый начальник штаба. Ивановский.

– Кирилл Иванович, – добавил я зачем-то.

– Вы знакомец Рериха? А у вас есть его кристаллы? Вы ведь недавно нюхали, вижу по вашим зрачкам!

– Да, нюхал, но у меня кристаллов нет.

– Жаль! Садитесь вон туда. – Сипайло указал мне место за столом, заваленным бумагами.

Я сел, а он резким движением сгреб на пол все, что лежало сверху, включая пресс-папье и чернильницу, которая, опрокинувшись, пролилась и заляпала ему руку. Сипайло обтер руку прямо о свою шинель, сел на край стола и замолчал. Взгляд его совершенно остекленел. Так мы сидели не меньше минуты. Неожиданно он ожил:

– У вас есть семья?

– У меня сын и дочка.

– А зовут как?

– Викентием и Натальей.

– А что жена?

– Умерла.

– Болезнь?

– Самоубийство.

– Понятно. А где же дети?

– Во Владивостоке у тетки.

Сипайло спрыгнул со стола на пол и, подойдя вплотную, стал с интересом заглядывать мне в глаза:

– У Колчака служили?

Мне не понравился вопрос. При своей внешней ущербности, Сипайло точно дураком не был. Логично было связать Колчака с приморским городом, который генерал последние годы использовал как штаб для своих операций.

– Нет, я ни у кого не служил. Я человек гражданский.

– Да? Ну хорошо. А каков был род ваших занятий во Владивостоке?

– Я не бывал там.

– А как же ваши дети? Разве не вы их туда привезли?

– Нет, моя жена.

– Имя и фамилия вашей жены в девичестве?

– Юлия. Юлия Верещагина.

– По детям скучаете?

– Скучаю, конечно.

– Хотите, наверное, вырваться отсюда и поскорее их увидеть?

– Разумеется, хочу увидеть.

– Расскажите о своей гражданской специальности. Где работали и кем.

– До прихода красных работал в Казани юрист-адвокатом.

– А после прихода красных?

– Перебрался в Томск. Там открылся Институт исследования Сибири в девятнадцатом году. Устроился туда секретарем.

– Как интересно! Это тот институт, который Колчак открыл?

– Насколько мне известно, институт был создан при его поддержке.

– Выходит, что вы на Колчака все-таки работали?

– Нет, я был секретарем в институте и у Колчака не служил.

– Хорошо. А детей и жену во Владивосток кто-то сопровождал? Время-то неспокойное было.

– Потому и отправил, что время неспокойное. Добирались сами.

– Хорошо. А в Ургу вы как же попали?

– В Урянхайский край организовывалась экспедиция. Нужны были деньги. Я попросился. Меня взяли.

– Кем взяли? Юрист-адвокатом?

– Нет, на подхвате был, выполнял различные поручения.

– Дальше.

– В начале лета двадцатого года экспедиция прибыла в Белоцарск, там меня настигло известие о том, что жена умерла, а Викентий потерял правый глаз.

– Сколько напастей сразу! Как же с Викентием такое случилось?

– Не знаю подробностей, телеграмма пришла из Иркутска, деталей в ней не было.

– И что же произошло дальше?

– Викентию было всего четырнадцать, Наталье одиннадцать лет. Они остались без матери одни в чужом городе. Я отпросился у начальника экспедиции, он вошел в мое положение и отпустил меня.

– И вы поехали во Владивосток из Белоцарска?

– Да, поехал.

– А как же вы при этом оказались в Урге? Это же совсем в другой стороне!

– В то время как раз была «читинская пробка». Колчаковские войска отступали на восток, да еще куча разного народа пыталась выбраться в Приморье по железке. Поезда не ходили, телеграфной связи не было. В Чите царили бардак, грабежи и насилие, я не мог там задерживаться. Отправился во Владивосток единственно свободным окружным путем через Ургу, рассчитывая отсюда на попутном автомобиле или с обозами выбраться через Маньчжурию в Приморье.

– А по каким документам вы въехали в Халху?

– Мои документы были утеряны. Меня не впускали в Монголию, но я сумел пробраться, дав на таможне взятку, так многие тогда делали.

– Какой вы находчивый! Продолжайте.

– Прибыл в Ургу, пошел в консульство просить, чтобы мне сделали документы с китайской визой для выезда в Маньчжурию.

– Выдали вам документы?

– Нет.

– Почему же?

– Консул заподозрил меня в том, что я большевистский агитатор, и отказал. Я был вынужден остаться в городе.

– Как интересно! А на каком основании он вас заподозрил? Может быть, у вас все-таки были документы? Большевистская ВЧК выдавала командировочные удостоверения для проезда в Монголию в огромном количестве. Своим агентам. Вы были агентом ВЧК?

– Нет, не был.

– Ну, может быть, как многие другие, дали взятку для получения документов от ВЧК? Не стоит этого стыдиться, многие так делали. Тут нет ничего предосудительного.

– Нет, я не давал взятку ВЧК.

– Странно, с вашим-то умением… На границе ведь дали, отчего тут не дали?

– Может быть, и дал бы, но для этого нужно было застрять на некоторое время в Иркутске, а тратить время я не хотел.

– Хорошо. Но согласитесь, как-то нелогично выходит. Консул заподозрил в вас большевистского агитатора и вместо того, чтобы выдворить поскорее и подальше, оставил вас в Урге.

– Наверное, в консульстве есть какой-то порядок процедур, который предписывает поступать таким образом, я не знаю.

– Есть такой порядок. И он предписывал ваше выдворение из Монголии в Россию. Отчего же вас не выслали?

– Не только меня. Поток беженцев с севера шел приличный. Думаю, что было просто не до меня, с учетом того, что происходило в те месяцы. Большевики, китайцы, а потом и Унгерн с Азиатской конной нагрянул.

– Нагрянул, да… А вы что в это время делали?

– Сидел в тюрьме.

– Как интересно! И за что?

– Меня после первого неудачного штурма без объяснения причин отправили в тюрьму, как и многих других русских.

– Китайцы тоже считали вас неблагонадежным?

– Наверное.

– Волков, Вольфович, Парняков, Бурдуков… Кого из перечисленных людей вы знаете?

– С Бурдуковым, если вы, конечно, имеете в виду Алексея Васильевича, я сидел в тюрьме. С ним немного знаком. Про Парнякова слышал, остальных не знаю.

– А что вы про Парнякова слышали и от кого? – Сипайло оживился, глаза его забегали, а движения вдруг стали чрезвычайно суетливыми.

– Ну, слышал от господина Торновского, он тоже сидел в тюрьме со мной. Рассказывал, что Парняков вроде как священнослужитель, который симпатизирует большевикам. Вроде как ячейка у них в Урге была.

– Кто входил в ячейку?

– Торновский об этом не говорил, да и разговор вскользь зашел, я не обратил внимания даже.

– Про Чайванова разговоров не было?

– Не помню про такого.

– А где теперь этот Торновский?

– Не знаю, его за пару недель до штурма забрали, после этого о нем ничего не слышал.

– Скажите, а вас Парняков, случаем, не знает?

– Да откуда ему меня знать-то? Мы же с ним не общались.

– Давайте проверим, он у меня сейчас в подвале сидит. Сходим скоренько?

– Если настаиваете, можем, конечно, сходить.

Сипайло, прищурившись, смотрел мне в глаза. Очевидно, о чем-то размышлял.

– Хорошо. С большевиками вы, значит, никаких отношений не имели?

– Нет.

– А с китайским правительством в Урге?

– Тоже не имел.

– Тоже не имели… Ну и у меня вопросов к вам больше не осталось! Тут Дедушка пишет, что вам нужно документы выдать и оружие. С документами все понятно, а вот оружие какое вам выписать? Вы что предпочитаете – наган или, может, систему Маузера?

– Не знаю, я не стрелял никогда. Давайте что попроще.

– Ну тогда револьвер вам больше подойдет, у меня тут есть несколько моделей «83», они без самовзвода, но вы же как работник тылового штаба стрелять все равно будете редко, так что привыкнете.

– Как скажете…

Сипайло утвердительно кивнул и, попросив подождать, вышел из кабинета. Минут пятнадцать его не было. Вернулся он с револьвером и коробкой патронов к нему. Показал, как пользоваться наганом с учетом особенностей модели «83».

– Вы потренируйтесь в стрельбе, чтобы уверенность была в оружии. Если хотите, приходите вечером. У нас тут партия расстрельная готова, вот сможете по живым, так сказать, мишеням потренироваться. – И Сипайло начал хохотать своим неприятным истерическим смехом.

– Да нет, спасибо. Я потом потренируюсь сам.

– Ну, сам так сам. Вот вам бланк представления, моя подпись и печать стоят, должность я вашу не вписывал. Передайте барону, он завизирует и впишет ее. Вроде бы и все. Да, чуть было не забыл. По большевикам Унгерну сообщите, что ближе к ночи я ему лично доклад сделаю! Под наган кобуру себе на складах подберите, а то потеряете.

– А подпись где-то о получении оружия нужно ставить?

– Ивановский, не марайте попусту бумагу! У нас в дивизии все просто, без лишней канцелярщины, Дедушка ее терпеть не может, учтите это!

Закончив все дела с Сипайло, я вернулся в штаб дивизии. Унгерн был еще тут, мне навстречу вылетели какие-то казаки, один из них держался обеими руками за голову. Из юрты доносились проклятия и громкая ругань. Барон был не в духе. Заходить к Дедушке в такой момент совсем не хотелось, но я заставил себя набраться смелости и, решительно отворив двери, вошел внутрь.

Генерал не выглядел озлобленным, более того, он, судя по улыбке, был настроен скорее благодушно. Только вот ташур в руке сжимал с такой силой, что побелели костяшки пальцев. И взор был несколько отстраненный. При моем появлении барон не удостоил меня ни словом, ни взглядом.

– Я прибыл из Комендантской команды. Получил оружие и документ от Сипайло. Он сказал, что вы должны подпись проставить и должность вписать.

– Ивановский? – Дедушка посмотрел наконец на меня, потом с любопытством взглянул на ташур в своей руке и отложил его на импровизированный стол. – Покажи оружие!

Я достал из кармана наган и протянул барону. Тот револьвер в руки брать не стал и только поморщился:

– Старье тебе подсунул. Это ж девять миллиметров, на дымном порохе. Да еще и самовзвод курка отсутствует… Зачем взял?

– Так Сипайло выдал…

– Сипайло ему выдал. А если Сипайло тебе мушкет выдаст, тоже возьмешь?

– Что, и мушкеты есть? – Я решил немного разрядить обстановку нелепым вопросом.

– Это Халха, Ивановский! Есть и мушкеты, и пушки на ядрах, и хуева тьма еще всякого разного. Но если ты ценишь свою жизнь, рекомендую тебе очень вдумчиво подходить к вопросу выбора личного оружия. Стрелять учись! Вот, даст бог, военное училище откроем – всех штабных туда на обучение отправлю. Монгольским владеешь?

– В тюрьме изучал. Мне там Бурдуков преподавал некоторое время.

– Бурдуков? Алексей… по батюшке и не вспомню какойтович?

– Алексей Васильевич.

– И где же он теперь? В городе?

– Его за пару недель до меня освободили, у него тут семья, думаю, что в городе.

– Ну, если встретишь, скажи ему, чтобы ко мне явился сам, есть к нему разговор у меня небольшой. Теперь садись готовить приказ по дивизии. О мобилизации гражданского населения. Чтобы, в соответствии с приказом, все мужчины призывного возраста, особенно бессемейные и бывшие военные, в штаб явились. Всем, кто ослушается, суровое наказание! Составишь на русском, передашь Жамболону на монгольский перевод, он текст для своих нужд сам подправит.

– Хорошо, составлю и отдам вам на утверждение и, если понадобится, на правку.

– Ивановский, делай, пожалуйста, так, чтобы правка не понадобилась! И утверждения всякие мне не подсовывай. Я задачу поставил – ты выполнил, если спрошу – отчитаешься. Понял?

Настроение Унгерна уводило его в опасную красную зону, за которой, как я понял, мог последовать неожиданный взрыв.

– Понял! Сделаю!

– Добро. Теперь о важном… Тут большевики агитацию шибко вели. Сипайло должен был мне с тобой передать, как по ним дело движется.

– Сказал, что вечером сам с докладом прибудет.

– Вечером меня тут уж не будет! Ну да ладно, это потерпит. Так вот, нам тоже агитация не помешает сейчас. Китайцы могут в любой час решение принять о штурме города, нам войско нужно собирать, обучать, и по линии пропаганды и досуга чтобы все было схвачено! Вот тебе поручаю. Придумай, как бойцов занять, чтобы без дела по городу не шатались. Я с тебя спрошу, имей в виду!

– Хорошо, возьму под контроль. А Жамболон, которому приказ на перевод давать, это кто?

– Это тот, который меня сегодня утром брил. Лицо у него вытянутое, не ошибешься, таких лиц у монголов нету, потому как он бурят. Человек он полезный и надежный, даром что в прошлом простой чабан. Стану ему протекцию делать, чтобы в кабинет министров при нынешнем гэгэне его включили, будет наши интересы отстаивать.

– Вы ему рубашку стирали утром…

– Ну да. Вообще-то, монголы и буряты рубашек не носят. Но я ему подарил. Пусть привыкает… Как министром станет, без рубашки ведь нельзя будет обойтись! Только он, скотина такая, ее не снимает совсем, а уж про стирку и говорить не приходится, не видят в ней толку степняки. У меня все! Дуй на склады, получишь там новый наган, амуницию к нему и еще патронов. С патронами сейчас не такая напряженка, как была на Керулене, но ты все равно будь экономнее. Потренируйся в стрельбе с кем-нибудь, чтобы руку набить, я проверю потом! Свой штаб развернешь здесь же, в ямыне. Выбери одно из пустующих зданий недалеко от моей юрты. Приведи в порядок, стол найди, бумагу, машинку печатную, все, что пригодится в работе. Завтра, как прибуду в дивизию, к тебе в гости наведаюсь, проверю, как выполняешь!

– Сделаю!

– Вот и славно, свободен!

Я вышел наружу, на свет, на чистый холодный воздух. Свободен… Какая ирония… Пожалуй, что теперь из закрытой тюрьмы меня перевели на военное поселение тюремного же типа. Работа начальника штаба не подразумевает выездов за пределы города, документов, чтобы покинуть Халху, никаких нет. А за бумажку с моим назначением и большевики, и китайцы с одинаковой радостью поставят меня к обрыву, лицом к реке. Денег нет, и взяться им пока неоткуда. Плюсом можно считать постановку на довольствие. Столоваться и жить теперь вроде есть где. Про столованье вопрос пока не возникал, аппетит после кристаллов Рериха исчез вместе с усталостью, зубной болью и тревожностью. А вот жилье и по совместительству штаб Азиатской конной нужно будет приглядеть как можно скорее.

В округе было несколько китайских одноэтажных зданий. Двускатные крыши из красной черепицы придавали скучным строениям нарядный вид. Часть домов была заперта на замок, другая открыта настежь, в этих зданиях царил бардак, обстановка выглядела пустынно и уныло. Кроме того, на полу валялось множество стреляных гильз, рамы были выбиты, отдельные фрагменты стен изрешечены пулями. В одной фанзе недавно разводились костры и на обогрев шла мебель, об этом говорили обугленные куски стула, обнаруженные среди давно потухших углей импровизированного очага. В центре самой просторной комнаты неведомый зодчий выложил круглый очаг из почерневших от сажи кирпичей. Бамбуковый паркет бесследно исчез в жерле этой самобытной жаровни. Был, очевидно, и огромный казан, который ставили на кирпичи, без него пламя от очага, не встречая на пути препятствий, могло легко перекинуться на деревянные перекрытия потолка. Теперь казана не было, таинственные постояльцы утащили его с собой, оставив истории лишь пепел кострищ да вонь говнищ.

Блуждая по дворикам и переулкам в поисках здания для штаба, я неожиданно наткнулся на компанию хохочущих монголов. Они были при оружии. Значит, наши, унгерновские! Одним из весельчаков оказался Жамболон, тот самый бурят с вытянутым лицом, который брил Унгерна этим утром.

– Жамболон?

– Да, Жамболон-ван! – торжественно ответил кто-то, и все начали громко хохотать.

Сам Жамболон благодушно улыбался.

– Жам Болван! – подхватил другой весельчак, и приступ хохота разразился с новой силой.

Не исключено, что сей юмористический экспромт был повторен уже не меньше сотни раз. Жители Халхи по природе любопытны и смешливы, как дети. Шутка, повторенная множество раз, не сделает ее менее смешной для монгола. Главное, чтобы каждый раз был новый слушатель. И еще слушатель должен быть в контексте, иначе фабула шутки до него попросту не дойдет. Видимо, выражение моего лица говорило о том, что разделить радость юмористического пассажа я не сумею. Хохот потихоньку начал утихать, а вот запах, напротив, стал ощущаться очень явственно. Белки глаз хохотунов были густого розового цвета, что в совокупности с характерным амбре не оставляло сомнений: ребята недавно накурились чарасу.

– Жамболон, можно вас на пару слов? – произнес я с видом значительным и строгим.

В ответ прокатилась новая волна смеха, переходящего в хохот.

Жамболон подал своей шайке знак, махнув рукой вдаль, за спины товарищей, как бы по-дружески посылая их на хуй. Компания, хохоча и что-то шумно обсуждая, двинулась между тем точно в указанную сторону и очень быстро скрылась из виду. Но возгласы глубочайшей радости и выкрики «Жам Болван!» еще некоторое время доносились до наших ушей.

– Шутят, – констатировал Жамболон, преданно глядя на меня своими розовыми глазами.

– А болваном-то за что тебя?

– Мне тогда князя дают, понимаешь? Скоро стану цин-ван! Князь – это у монголов «ван», понимаешь? Красный халат шелк! Красная сапоги, красная поводья лошади, понимаешь? Был Жамболон, тогда Жамболон-ван. Они шутят, говорят «Жам Болван»… Русские так дурачок говорят. Болван, понимаешь? А мне тогда хорошо! У монгол и бурят «болван» – это балуан, понимаешь? Багатор, сильный, значит. Багатор, понимаешь?

– Богатырь? – помог я Жамболону.

– Багатор, да, – закивал в подтверждение Жамболон. – Мне хорошо тогда Жамболон-ван, тогда Жам Болван.

– И так, и так хорошо звучит?

– Да, хорошо звучит! Был чабан, теперь князь… – Жамболон гордо улыбался.

– Жамболон, мне Дедушка приказал помещение для штаба найти. Тут много домов в плохом состоянии, а остальные заперты на замки.

– Да, замки знаю… Покажи, какой дом?

Я провел его в китайский квартал. С южного края ближе к реке высилось красивое строение с китайской крышей. Оно выглядело так, словно его не коснулись снаряды, огонь и вандалы. Жамболон бросил беглый взгляд на постройку, недовольно покачал головой и сделал знак следовать за ним. Мы поднялись на небольшой пригорок, где стояло здание. Двери были заперты на висячий замок. Жамболон покрутил его в руках, достал из-за пазухи связку ключей и, поковыряв в замке, открыл его.

– Красный халат шелк! – многозначительно произнес он, подняв вверх палец, на котором болталась связка ключей. – Вот для штаб дом хороший. И если оборона держать, очень хороший!

Спору нет, место было выбрано с умом. Внутри сохранилась утварь. Видно, здесь был раньше китайский храм. Жамболон помог совершить необходимые перестановки мебели и предметов интерьера. Таинственные иероглифы в рамах были сняты со стен. Каменный алтарь поставили на попа и отволокли в одну из нескольких комнатушек, которую определили под склад. В целом, помещение да и само строение выглядели достойными того живописного вида, что открывался на город, на степь, на священную гору Богдо-Ула.

– Да-а-а, – мечтательно протянул Жамболон, становясь рядом со мной и окинув взглядом бескрайние просторы. – Пулемет бы сюда надо! Огневая точка хороший.

Шутка мне показалась удачной… Пока я копался с наведением образцового порядка во вверенном мне здании нового штаба Азиатской конной дивизии, явился пропавший на время Жамболон. Он волочил за собой тяжелую треногу, а на плече нес не менее массивный пулемет «Кольт». Сгрузил свою увесистую ношу на пол у моих ног, после чего, как факир, не спеша и торжественно, извлек из-за пазухи своего халата длиннющую ленту с патронами.

– Вон тот окно поставим. Охуенчик будет!

Жамболон довольно шустро установил пулемет на треногу, закрепил все подвижные части, подал слева ленту с патронами, переволок всю конструкцию к одному из окон с видом на дорогу. Туда же потащил через весь зал (который я сразу прозвал «тронным») каменный алтарь.

– Стена здесь кирпич два ряда! – вещал Жамболон, параллельно организуя пулеметное гнездо. – Оборона держать очень хорошо можно!

Я помог ему с каменным алтарем, который при пристальном изучении оказался деревянным. Дерево было похоже на камень не только на ощупь, но и на вес. Алтарь, громоздкий и тяжелый, идеально встал у широкого кирпичного подоконника, образуя с ним единую ровную площадку, на которую Жамболон и установил низенькую треногу. После этого он регулировал двумя рычагами положение пулемета в пространстве, крутил пулемет в разные стороны… затем перетаскивал его к другой точке… Заморочился Жамболон с этим пулеметом, а я уже успел везде порядок навести да среди прочего обнаружил большой напольный сейф в комнатушке, заваленной мебелью и молитвенными принадлежностями. Сейф был не заперт. Шумная возня Жамболона с пулеметом в «тронном зале» говорила о том, что у меня есть некоторое время на изучение содержимого. Тяжелая дверца открылась бесшумно, и я заглянул внутрь. Пачки денег, китайских и американских, несколько небольших слитков золота, какие-то документы и еще очки… Обычные очки с круглыми стеклами, – наверное, хозяин чрезвычайно их ценил, раз прятал в сейфе… Вообще, тут попахивало какой-то подставой… Я прикрыл металлическую дверцу в положение «как и было» и тихонечко покинул помещение. Выйдя в «тронный зал» штаба, вдруг заметил, что Жамболон уже не издает никаких звуков и не возится со своим пулеметом. Посреди просторного помещения с высокими, но узкими окнами на месте, где раньше стоял алтарь, теперь был положен крепкий деревянный шкаф, поверх него – шкаф поменьше, и на вершине этого своеобразного зиккурата, в свою очередь, покоился алтарь. Как Жамболон умудрился затащить его туда один? По удивительному стечению обстоятельств алтарь теперь находился на том же самом месте, где и стоял изначально, только был поднят над полом на высоту в сажень, если не больше. Тяжелая тренога, установленная на плите алтаря, была укомплектована пулеметом, и его ствол смотрел прямо на меня. Жамболона за этой хитроумной конструкцией практически не было видно; его присутствие выдавало предательски торчащее из-за пулемета ухо овечьей шапки.

– Айда сюда! – скомандовал Жамболон, и я, не задумываясь, подчинился.

Подошел к самому основанию пирамиды и теперь отчетливо разглядел ствол пулемета, почти упирающийся мне в грудь.

– Целься в грудь! Разброс дает беда… но кого-то попадешь.

С этими словами Жамболон потянулся вперед и, пошарив под стволом, резко потянул вниз какой-то рычаг, тот по инерции совершил дуговое движение, дзинькнул, встретив металлическое препятствие, пулеметная лента дернулась, и где-то в недрах ствольной коробки раздался четкий и явный щелчок, говорящий о том, что теперь пулемет находится на боевом взводе.

– Спереди зводим, низу двигаем…

Я обратил внимание на то, что Жамболон одной рукой держал рукоять со спусковым крючком, а другой крутил внизу один из рычажков, меняя направление пулеметного ствола в ту или другую сторону. После всех манипуляций пулемет снова уставился в мою грудь, и возникло неприятное ощущение близкой смерти. Не страх, а только ощущение. Некоторое время длилось молчание, которое начало меня тревожить. И вдруг неожиданный щелчок ударного механизма, возникающий за доли секунды до первого выстрела. Этот щелчок невозможно услышать, если выстрел уже совершен, ведь скорость пули быстрее скорости звука. Однако выстрелов и узнаваемого монотонного грохота кольта не последовало.

– Лента не засипила! – огорчился Жамболон, повозился с лентой, после чего опять потянулся вперед, резко опустил рычаг вниз, и я отчетливо заметил, как лента передвинулась ровно на одну ячейку вперед. – О! Теперь засипила! – Жамболон расплылся в широкой наивной улыбке, по-детски радуясь тому, что препятствие легко устранено. – Ты помни, что ленту засипить нада. И когда стрельба – гляди, чтобы лента не крутилась! Не глазами гляди, а рукой вот так поправляй.

Я смотрел на Жамболона с интересом, но теперь уже мне было страшно. Если это какая-то игра, то очень тонкая, а может быть, этот бурят безумен, и сейчас в далекой Монголии, в оскверненном китайском храме, я приму смерть, упав, изрешеченный японскими пулями. Теперь, если Жамболон решит нажать на спусковой крючок, осечки уже не будет…

– Да, здорово тут у вас! Отличное место для огневой позиции. – Рерих стоял в дверях и с одобрительной улыбкой кивал, оглядывая помещение.

Он направился ко мне, посмотрел с интересом прямо в глаза, потом подошел к пулемету со стороны Жамболона, попинал ногой сложенные друг на друга шкафы и, похоже, остался доволен.

– Ивановский, вижу, времени зря не теряешь. А я-то голову ломаю, куда это наш Жамболон-ван потащил со склада пулемет. Слезайте оттуда, светлый князь! Будем чарас курить!

– Чарас?! – Жамболон выскочил из пулеметного гнезда и устремился к столу, на котором Рерих уже успел развернуть промасленную бумагу с каким-то смолянистым темным веществом.

– Ага, у меня в прошлом году мак с фиолетовой коробочкой отцвел, урожай был отличнейший… Семена получил в подарок от Вавилова из его афганской экспедиции. Опия вышло довольно много, только вот курение опиума – не мое, да и китайцы за опиум при старом режиме сразу ставили к стенке. Вот сделал замес опия на гашише, очень своеобразно выходит. А ты, Ивановский, может быть, даже вздремнешь наконец-то, ну или, по крайней мере, погрезишь… Кристаллов тебе на первый раз достаточно, будем тебя выводить наружу…

Утро 5 февраля я встретил в одной из комнаток своего нового штаба. Кто-то бережно постелил шинельку в углу между двумя небольшими алтарями, а под голову мне подложил скатанное в комок шелковое ритуальное знамя. Судя по свету, проникающему в помещение, день только начинался. За стеной в «тронном зале» штаба велась какая-то активная деятельность. Я вышел из комнатки довольно уверенным шагом, похмелья и тяжелых ощущений не испытывал, только не мог вспомнить, что же происходило со мной с того момента, как в штаб заявился Рерих. Курили что-то, а дальше – пустота… Рерих и теперь находился в зале, он руководил выгрузкой документов. Трое молодцев таскали из машины коробки с папками и сгружали все прямо у моего стола. Я выглянул наружу… Изумительный морозный солнечный день! Рядом с авто стоял Хитун и деловито оглядывал живописную панораму, открывающуюся с храмовой возвышенности.

– Вот ведь красота какая! – Хитун был первый, кто заговорил о природных видах в лирических тонах, однако радовалось мое сердце недолго. – Место – картинка просто, и пулемет ты хитро поставил! Сюда бы еще пару горных орудий и человек пять с винтовками. Патронов по тыще на брата, а? Неделю выбить не смогут! А может, и дольше.

– Здоро́во, Хитун! – Я кивнул водителю и улыбнулся. – Только умоляю, Жамболону не говори про орудия, а то ему ума хватит их сюда приволочить.

Я вернулся в помещение и подошел к Рериху:

– Ничего не помню… я вчера заснул?

– Ну, заснул. – Рерих приподнял одну бровь и отвел взгляд в сторону. – Не сразу, конечно, много чего успел сделать.

– Что, например? – закрались самые страшные подозрения, но их было так много, что они мешали друг другу, загораясь в мозгу какими-то рваными образами порока, пьяной суеты, клятв и позорных признаний, безудержного хохота и надрывного плача.

– Да нет, нормально все! – поспешил утешить Рерих и даже улыбнулся. – Ты вчера приказы печатал по мобилизации. Жамболон тебе машинку и бумагу достал на складах типографии, ты совсем ничего не помнишь?

– Как будто и не было ничего, совсем пусто!

– Ну, это даже к лучшему. А то ты Жамболона вчера перепугал до усера.

– Я – Жамболона? – Это меня удивило.

– Да, ты ему какие-то мантры пел на ухо, а потом свой наган достал, к его голове приставил и неожиданно на спуск нажал! Щелчок раздался, Жамболон протрезвел сразу, а ты в барабан нагана заглядываешь и тихонечко повторяешь: «Не засипился… не засипился…» – а потом опять приставляешь револьвер к голове Жамболона, взводишь курок, и щелк! Опять осечка. Когда отобрал у тебя наган, глянул в барабан – все патроны на местах. Или патроны бракованные, или с механизмом что-то, ты уж со склада нормальный наган возьми, этот совсем барахло…

– А дальше что? – Я был в смятении, даже рассказ Рериха не помог мне вспомнить события прошлого вечера и ночи.

– Ну, Жамболон сказал, что совсем отрезвел. Мы заколотили еще одну самокрутку с чарасом. Ты все порывался выкурить с нами, да мы решили, что тебе хватит. Потом ты, как снаряд, влетел в пулеметное гнездо Жамболона и разметал алтарь и шкафы, да и пулемет тоже. Жамболон очень огорчился и ушел в лагерь к Унгерну. Я попросил его помочь документы важные к тебе перевезти с моих складов, там хоть охрана и добрая, но документы все же лучше держать в штабе. Как самочувствие? Пришел уже в себя?

– Да чувствую себя хорошо, может, даже чего-нибудь съел бы. Только что-то зуб у меня болеть начал и припухла щека.

– Да, флюс у тебя… Дело гиблое, в дивизии зубного сейчас нет. Есть в городе зубник Гей, да за ним Сипайло теперь гоняется. Пожалуй, всего два еврея нетронутыми остались, кроме нашего Вольфовича. Зубной врач Гей, тот прячется где-то с женой и детьми, да служанка из еврейской семьи, передушенной Макаркой Душегубом намедни. Служанка приглянулась Сипайло, он поставил ее перед простым выбором: насилие и смерть или сожительство. Еврейская девушка выбрала сожительство и поселилась у Сипайло прямо в здании Комендантской команды.

– Вот же скотина какая! – Мне было искренне жаль девушку. – Страшно подумать, что ее ждет.

– Задушит! Так заканчивают все его жертвы. Не бери в голову, у тебя сейчас и без этого дел будет по самую макушку. Есть еще один зубник в районе Захадыра, кореец, известный в своем ремесле. Загляни к нему, его тронуть не должны были, только не затягивай. Флюс может привести к плохим последствиям: инфекционные процессы в голове протекают весьма быстро.

– Хорошо, загляну в ближайшее время. А что за «наш» еврей? Я впервые слышу о таком.

– Услышать не услышишь… о нем как-то не принято говорить в дивизии, а вот познакомиться с ним ты еще успеешь. Это единственный еврей при бароне. Еврей настоящий, с огромным носом и Торой. Вольфович… Он, в принципе, и на еврея-то не похож, по речи так вообще русский… Только он происхождения еврейского не скрывает…

Выдавать себя за еврея в Азиатской конной мог додуматься только окончательно сошедший с ума. Рерих считал Вольфовича серым кардиналом, состоящим при бароне в статусе финансового директора и распорядителя, кроме того, Вольфович, со слов Рериха, знал в совершенстве несколько языков, включая диалекты Китая, и был просто незаменим как универсальный переводчик.

– Не спеши! Когда Вольфович тобой заинтересуется, он сам к тебе нагрянет. А пока старайся не привлекать его внимания, поверь, нам с тобой это будет только на пользу.

Мне и без Вольфовича хватало дел. Я носился по городу, налаживая новые знакомства и входя по возможности в курс дел. В районе Захадыра неожиданно встретил своего тюремного приятеля Бурдукова. Для него, судя по выражению лица, эта встреча тоже стала полной неожиданностью. Мы перенесли разговор в лапшичную к дунганам, где после сытной трапезы раскурились и теперь за чаем делились новостями. Бурдуков был осведомлен обо всем, что происходило в городе, и наша встреча оказалась для меня чрезвычайно познавательной. Выходило, что совсем недавно он встретил Рериха и общался с ним по поводу Торновского. Сам Бурдуков с семьей поселился на бывшей даче китайского генерала Ма, а Торновский жил с домочадцами по соседству. Рерих приглашал Торновского на службу к барону, и Бурдуков об этом знал.

– Торновский на днях прибудет к Унгерну, – уверил меня Бурдуков.

– Вы ему, пожалуйста, скажите, чтобы он прежде ко мне в штаб заглянул. Я его введу в курс дел, расскажу, как себя лучше всего с Дедушкой вести. Я ведь теперь начальник штаба Азиатской конной.

– Ох, Кирилл, кто бы мог пару месяцев назад подумать, что вы станете большим начальником у Унгерна.

– А вы знаете, что упомянутый вами генерал жаждет с вами увидеться? Мне поручено, если я вас встречу, передать, чтобы вы непременно явились к нему на прием.

– Ну так вы же меня пока еще не встретили? – Бурдуков придал лицу жалостливое выражение.

– Нет, пока еще не встретил, – смиренно кивнул я. – Но вас может встретить кто-нибудь другой, потому лучше вам все же собраться с духом и заявиться к Дедушке самому.

– Заявлюсь, – охотно закивал Бурдуков. – Очень скоро заявлюсь, обещаю вам!

Мы еще некоторое время поговорили на отвлеченные темы и расстались.

Я закончил знакомство со складами и получил новый наган с кобурой и патронами. Старый револьвер, выданный мне Сипайло, я сдавать не стал, решив хранить его на всякий случай в столе своего кабинета.

В штабе Азиатской конной было теперь оживленно. Мне придали пару бойцов для охраны, они днем растапливали круглую стенную печь, обогревавшую все помещения, а по вечерам уходили в казарму. Сегодня они натаскали откуда-то угля с запасом на неделю, и я отпустил их со службы пораньше. До позднего вечера возился с сортировкой документов и ел рисовые пампушки с чаем, готовясь запереть штаб и пойти спать. Планы мои нарушил барон, нежданно появившийся в дверях «тронного зала»:

– Ивановский! Хорошее ты место себе под штаб вырвал, хвалю! Тут сектор обстрела во все стороны изумительный. Только вот пулемет Браунинга поменяй на максим. Тебе тут, в тепле, разницы никакой, а снаружи бойцам при нынешних морозах максим не поможет, у него охлаждение водяное. А у системы «Браунинг» воздушное, будет работать и на такой стуже.

– Добрый вечер, барон! А это разве не система «Кольт»?

– Да все они системы «Кольт»… И максим, и пулемет Браунинга производятся на заводах Кольта, а вот инженеры у систем разные. Пулемет Браунинга у нас «картофелекопалкой» называют, потому что он большой минус перед максимом имеет, нельзя стрелять из положения лежа, взводный газовый поршень землю начинает рыть, с треногой таскаться неудобно, защиты от пуль никакой… Зато на морозе работает! Ну а максим тяжелее в три раза, с водой на четыре пуда потянет, зато безотказный и из положения лежа стреляет без проблем.

– Понятно, заменю на максим как можно скорее.

– А что это у тебя со щекой? Зуб болит? – Не дожидаясь ответа, Унгерн забрался по шкафам на пулеметный «зиккурат», сел за орудие и повел стволом из стороны в сторону. – А говорил, что не военный! Какую точку изумительную выбрал для гнезда!

– Это не я, Жамболон-ван постарался.

– Жамболон теперь настоящий воин! А совсем недавно овец пас. Ничего, он у меня до министра дослужится, умный он, чертяка! Ну давай докладывай о своих успехах!

– Вот штаб обустроил, документы перевезли. На складах был с Рерихом и в мастерских. Там гильз много и пороха, только пули отливать не из чего.

– Много гильз, говоришь? А сколько и под калибр какой? – Унгерн подошел к моему столу и заглянул мне в глаза.

К счастью, Рерих меня предупредил о том, что в отчете Дедушке нужно докладывать точные цифры, когда дело касается количества, а по боеприпасам еще и с калибром не ошибиться. Тут я был готов и отчитался без заминки:

– До трехсот тысяч гильз под калибр 7,62 имеется, еще около полсотни тысяч 6,5 Арисаки и с полсотни тысяч 7,57 под японские карабины. Есть артиллерийские гильзы без снарядов, но их всего пара сотен.

– Вот так новость! – Унгерн оживился. – Давай с Рерихом придумывай, как нам пулями дивизию обеспечить. Слыхал про военную школу? Нам туда не меньше пары сотен тысяч патронов для стрельб нужно в ближайший месяц, передай Рериху, пусть его полковник Дубовик придумает, где металла на пули достать, да в китайских мастерских порядок пусть наведут, может, еще чего полезного отыщут.

Входная дверь отворилась, в помещение штаба вошел Торновский. Увидев меня, он с порога приветливо махнул мне рукой, не обращая внимания на Дедушку:

– Ивановский, привет! Слышал, у вас тут мобилизация начинается, вот прибыл попытать счастья. – Он протянул руку мне, а затем крепко пожал руку Дедушке, который с интересом разглядывал нового гостя. – Унгерн, говорят, лютует, вот к тебе зашел за советом, с какого бока к нему лучше подход осуществить. Я ведь кадровый офицер, а такие у него, как я понял, не в почете.

– Тут всякие в почете, только почет сначала нужно заслужить! – Унгерн вклинился в разговор, не дав мне времени представить собеседников друг другу.

– Заслужу, не сомневайтесь! – Торновский улыбался Унгерну и, хлопая меня по плечу, добавил: – А место тут очень хорошее для обороны. Я бы лучше места для штаба найти и не сумел! Ну давай, братец, вводи меня в курс дел и веди скорее к барону.

– Не мучьте Ивановского, у него флюс! – Унгерн подошел к Торновскому ближе. – Да и в должности он меньше двух суток, еще не все знает. Давайте я введу вас в курс дел, мне это сделать совсем не сложно.

– Михаил! – представился Торновский и, широко улыбаясь, снова протянул барону руку для пожатия.

– Роберт, – пожал руку Дедушка, представившись одним из трех своих имен. – Вы говорите, что кадровый офицер, а где учились?

– В Иркутске окончил военное училище, потом в Петрограде в Главной гимнастической фехтовальной школе, еще в Иркутске на преподавательских курсах военного училища.

– Вы, выходит, и учить бойцов можете?

– Случалось. Приходилось и в боевых условиях учить, на войне с немцами дослужился до полковника, командовал батальоном.

– Похвально, а что же после войны?

– А после войны большевики власть захватили. Я уехал с семьей в Харбин. Год там прожили.

– Не захотели, значит, служить при большевиках?

– Я в Харбине был членом Комитета защиты Родины и Учредительного собрания, слыхали про такую антибольшевистскую организацию? Еще я был начальником снабжения всех подразделений харбинской белой армии. Когда Колчак пришел в Приморье, я вернулся в Иркутск и сначала сформировал, а потом и принял под командование от начштаба Южной армии 1-й Егерский полк в Стерлитамаке.

– Егерский полк? Тот, что участвовал в Бородинском сражении?

– Да нет, тот еще в прошлом веке расформировали. Этот был сначала Егерским батальоном охраны Ставки Верховного главнокомандующего в Омске. Когда я прибыл в Стерлитамак, батальоном командовал подполковник Глудкин. Осенью девятнадцатого года на Тоболе наш только что сформированный полк разбил противника под хутором Рожновским. Соседние части начали отступление, а мы оказались запертыми со всех сторон. Вышли с боями из окружения, не оставив врагу ни одного из сотни раненых. Ну уже после этого нам придали батальон из частей состава Степной группы, а чуть позднее полк развернулся в дивизию, в которую теперь входило два егерских полка, один конноегерский и отдельный артиллерийский батальон.

– У вас, наверное, и знаки различия свои в полку были? Погоны, например?

– Погоны малинового цвета с зеленым кантом и вензелем «Е».

– Правильно, – кивнул Унгерн утвердительно. – Думаю, с вашим опытом вы можете рассчитывать на место в штабе генерала Резухина. Кроме того, формирование военной школы я поручаю вам. Ивановский, сводишь утром полковника к Сипайло, пусть проведет с ним свою беседу и поставит на довольствие. А у меня теперь дела!

Унгерн, не прощаясь, вышел из штаба, оставив нас одних.

– Унгерн? – Торновский смотрел на меня широко раскрытыми глазами. – Это что, был Унгерн?

– Он, – подтвердил я и предложил Торновскому присесть за стол.

Партизан Казагранди

Утром в штаб прибыл Рерих. Вместе с ним мы ввели Торновского в курс дел. Поставили его на довольствие и сопроводили в штаб генерала Резухина. Торновский оказался действительно толковым хозяйственником, с интересом осмотрел склады, госпиталь, придирчиво выбрал себе оружие, отложив из предложенного маузер и японский карабин. Обстоятельно задавал вопросы всем, кому был представлен, хмурил лоб, что-то прикидывая в голове. Рерих посчитал, что Торновский готов сам управляться со своими поручениями, и уехал по неотложным делам. Меня вскоре вызвали в штаб. Явились гонцы из Ван-Хурэ со срочным донесением для барона. Я поспешил с ними встретиться, принял донесение, сообщив, что Дедушки ближайшие пару дней в городе не ожидается. Насколько я знал, он с отрядом Хоботова выехал засветло на запад. Гонцы несколько огорчились, но сообщили, что имеют предписание в отсутствие Унгерна вести переговоры с начальником его штаба, то есть со мной. Они отрапортовали о том, что в Ван-Хурэ, в трех сотнях верст от Урги, теперь командует полковник Казагранди. Узнав об удачном штурме столицы, он пожелал встретиться с представителями Азиатской конной и встать под командование генерала Унгерна.

Весть была неожиданной, я еще не совсем разобрался со своими полномочиями, но догадывался о том, что вопрос необходимо решить как можно раньше. Пообещал, что в ближайшее время мы свяжемся с полковником Казагранди для обсуждения всех деталей. Гонцы уехали, а я начал метаться по городу в поисках Рериха и обнаружил его в китайских оружейных мастерских, где он принимал по описи какие-то деревянные ящики. В двух словах объяснил ему ситуацию с Казагранди, о котором Рерих оказался весьма наслышан. Он настоял на том, чтобы прямо сегодня выехать в Ван-Хурэ и к возвращению барона порадовать его вестями о значительном пополнении Азиатской конной.

В солнечный полдень выдвинулись мы из города по Кобдоскому тракту и три дня провели в пути, совершая вынужденные остановки лишь на ночлег. По дороге Рерих дал довольно подробное описание личности полковника, к которому мы направлялись с визитом.

Казагранди был отпрыском старинного итальянского рода. Еще до Великой войны закончил свое образование в Казанском университете и сразу же записался на фронт. Метрику свою он подделал, добавив себе пару лет. Прошел войну насквозь, получив пару ранений и все мыслимые ордена, включая и орден Святого великомученика и победоносца Георгия 4-й степени. Очень скоро Казагранди дослужился до капитана, а когда армия разваливалась на части, собрал свой первый партизанский отряд и наводил ужас на большевиков по всему Уралу. Войско капитана Казагранди имело пару сотен сабель, обозы и передвижные склады, торговые точки и налаженный автономный быт. Бойцы были сыты, одеты, обуты, вооружены и обучены. Многие являлись ветеранами нескольких войн и составляли костяк отряда. Адмирал Колчак был поражен организацией и боеспособностью партизанской группы под командованием Казагранди. Он предложил переименовать отряд в 16-й Ишимский полк. Предложение было любезно принято. Потом большевики надавили, и надавили крепко! Сибирская армия уходила в Приморье. На тот момент Казагранди уже командовал дивизией.

Отходили на восток спешно, однако в десятке верст от Новониколаевска понесли неожиданные и ощутимые потери от войск 5-й Отдельной армии под командованием Эйхе и при активном содействии членов Реввоенсовета товарищей Смирнова и Позерна. Бежали январскими морозами по тайге в сторону Красноярска. Казагранди сумел и тут применить организаторские навыки, создав из уцелевших ветеранов ядро отряда, который с боями пополнялся новобранцами. С таким трудом пробиравшиеся в Красноярск разрозненные отряды теперь были взяты в кольцо. С северо-запада начдив Нейман двинул на город 35-ю дивизию, с юга шел партизанский отряд Кравченко, а такой же отряд Щетинкина наступал с юго-запада. Главный удар суждено было нанести начдиву Лапину, командовавшему в ту пору 30-й дивизией. Вот на эту ударную мощь и нарвался, выйдя из тайги, Казагранди с его довольно многочисленным отрядом. Капитан дал партизанам команду атаковать, очевидно решив прорваться к железнодорожной ветке и захватить бронепоезд. Ему уже дважды удавалось захватывать бронепоезда, о чем от Урала и до Урги ходили теперь легенды. В этот раз Казагранди был бит. 30-я дивизия Лапина разнесла в лоскуты его отряд, бойцов и командира выручило то, что поблизости была тайга, там они могли спастись… но по факту уцелели немногие. Среди них был Казагранди, собиравший теперь по тайге остатки своего славного воинства, и, пожалуй, еще Каппель с малочисленной группой войск. Шестидесятитысячное воинство адмирала Колчака побросало оружие и сдалось на милость победителя.

Казагранди с горсткой ветеранов уходил на северо-восток. Он планировал выжидать в спокойном месте, собирая новый отряд из ветеранов и добровольцев, опыт и технология у него уже имелись. Беда поджидала под Киренском. Глупо и нелепо попали в засаду с пулеметами. Казагранди взяли в плен и отвезли в иркутскую тюрьму. Здесь суд над врагами велся отлаженно и весьма оперативно. Не дожидаясь расстрела, Казагранди перебил ночную охрану в тюрьме, открыл камеры, вывел всех военных и с их помощью вскрыл склад с оружием и припасами. Оделись в теплые шинели и овечьи тулупы. Многие из совершивших побег решили идти за Казагранди на юг и шли за ним до самой Монголии. Вышли у священного озера Хубсугул и радовались тому, что уж тут погоня их точно не настигнет. Несколько месяцев отряды Казагранди хозяйничали в степи, находясь в постоянном кочевье и совершая набеги на склады Центросоюза, администрация которого была настроена на содействие большевикам. Бойцы полковника Казагранди, как всегда, были хорошо экипированы, сыты и обучены, авторитет командира оставался непоколебимым. Доблестью и умом, бережным отношением к человеческой жизни и неиссякаемым оптимизмом он заслужил любовь не только своих бойцов, но также всех местных старожилов и многочисленных колонистов, с которыми приходилось встречаться в Халхе.

Казагранди пользовался (и довольно часто) популярностью у женщин. Дуэли не любил, но охотно бился на кулаках, используя какую-то диковинную технику нанесения ударов, однако часто был бит, но не отчаивался и оттачивал навыки боя с оружием и стрельбы каждый божий день. Итальянец с немецкой пунктуальностью, в то же время русский командир партизан в Монголии – такой вот необычный космополитизм… Под Хангой разведчики Казагранди обнаружили отряд полковника Корюхова. Полсотни бойцов, оборванных, голодных и практически невооруженных. Зная по старой службе Казагранди, Корюхов со всеми почестями передал командование над бойцами более достойному и опытному партизану, имя которого летало по Халхе от уртона к уртону. Кое-где в городах Монголии российские чиновники стали помогать отрядам Казагранди. Русские колонисты с удовольствием сменили бы китайский режим на свой родной. Помогали Казагранди представители купечества и мастерских русских резидентов. В меру сил, кто чем мог. В отряде катастрофически не хватало оружия и боеприпасов. Кое-что из амуниции предоставили отряду доброжелатели через чиновника Улясутайского Русского императорского консульства, теплую одежду и продовольствие сами отобрали у Центросоюза. К отряду присоединилась иркутская казачья сотня, атаман ее уговорил Казагранди совершить налет на поселок Шишки. Налет был совершен безобразно, в поселке оказался многочисленный отряд Красной армии, который начал преследование Казагранди и не прекратил его почти до Хытхыла. Преследовал старого партизана (причем весьма умело) молодой командир кавалерийского полка 30-й ударной дивизии 5-й армии безусый шляхтич Константин Рокоссовский. Этот молодчик уже имел богатый боевой опыт на германских фронтах и не уступал матерому Казагранди в маневрах и стратегических кознях. Рокоссовский прекратил преследование полковника лишь на границе с Халхой, и Казагранди был этому искренне рад. В Хытхыле можно было разжиться провизией и при некоторой удачливости – патронами. Центросоюз тут имел обширные склады, а члены этой торгово-промышленной организации, как и в других филиалах, были благожелательно настроены к режиму большевиков, однако сами отдали много продовольствия и теплой одежды, признав власть Казагранди и присягнув ему в верности. Этой верности полковник знал цену. Всю весну и лето ездил Казагранди с отрядами по дальним заимкам, собирая себе воинство. На заимке братьев Сухаревых познакомился с обоими. Сотник Сухарев имел под командой больше полусотни забайкальских казаков и изъявил желание присоединиться к войску полковника.

В ту довольно теплую для этих мест раннюю осень 1920 года гамины начали казнить русских в Ван-Хурэ. Русские колонисты посылали гонцов славному полковнику Казагранди с мольбами о помощи. Его приглашали с отрядом в Ван-Хурэ, обещая достойный постой и довольствие. В самом начале января 1921 года, за месяц до штурма Унгерном Урги, Казагранди с отрядом меньше сотни бойцов прибыл в Ван-Хурэ и очень скоро получил пополнение: сотню добровольцев, плохо вооруженных, но поставленных теперь на довольствие местным Центросоюзом. Китайцы в присутствии отрядов Казагранди не смели грабить мирное население и сами стали все чаще подвергаться нападениям со стороны жителей городка. Благородный Казагранди даже отправил в Дзаин-Шаби казачий отряд для предотвращения китайских погромов. Без кровопролития уходили из города гамины и китайские чиновники, множество торговцев Поднебесной покинули город. Во все стороны от Ван-Хурэ выслал Казагранди свои разведотряды. И со всех сторон в Ван-Хурэ стекались теперь добровольцы и вступали в воинство, становясь на довольствие и проходя обучение.

– Сейчас, пожалуй, у него уже сотни три бойцов под ружьем, – предположил Рерих.

– Такой закоренелый партизан не пойдет воевать за Унгерна, – высказал я мнение, основываясь на рассказе Рериха.

– Пойдет, еще и приплясывать на ходу станет, и песенки петь, если скажут. Унгерн теперь живой бог войны и освободитель Халхи от ненавистного китайского ига. У него, между прочим, нынче самые огромные склады оружия в этом краю, и золото, хранящееся в банках города, теперь будет служить нуждам барона. Казагранди до зарезу нужно оружие, а мы охотно его предоставим. Как начальник интендантской службы Азиатской конной дивизии, я уполномочен Дедушкой обеспечить примкнувшим войскам полковника Казагранди необходимые условия для ведения боев с китайцами и большевиками. Ты по линии штаба наладишь с ним переписку и будешь получать и отправлять донесения и прочую корреспонденцию, а если нужно, и гостей из Ван-Хурэ теперь принимать у себя станешь. Кстати, я тебе для представительских целей и помощницу уже подыскал, а то штаб скоро мусорную свалку напоминать начнет…

Рерих хитро улыбался, а я решил не попадаться на крючок любопытства и всякие расспросы прекратил, так и доехали молча до Ван-Хурэ.

В пригороде нас встретил конный патруль, проверили документы, расспросили, к кому направляемся, дали казака в сопровождение, он провел нас через все заставы в штаб Казагранди, размещавшийся в большом административном здании бывшего китайского правительства.

Казагранди, молодцеватый, лет сорока, жилистый и жизнерадостный, тряс нам руки, улыбался, сыпал шутками и поил вином. На предложение Рериха выкурить чарас весело согласился. С первого взгляда он казался порывистым человеком с повадками светского повесы, однако опасно было обманываться броским фасадом – где-то там, внутри, под безупречно выглаженным мундиром билось бесстрастное сердце партизана. В первую же встречу все было оговорено и решено. Казагранди с радостью принял условия, предложенные от лица Унгерна Рерихом. Бойцы подразделений полковника будут теперь в подчинении генерала Резухина и при необходимости брошены в бой под его командованием. Кроме того, в самые ближайшие дни Казагранди получит со складов барона 200 винтовок, 250 комплектов теплого китайского обмундирования и еще полсотни тысяч патронов, чай, табак, соль и немного гашиша.

– Но только для офицерского состава! – Рерих радостно хлопал по плечу полковника Казагранди.

– Ну разумеется, господин Рерих. Только офицерам и ветеранам. Ветеранов у нас почитают и славят.

– Ну а это лично для вас, – произнес Рерих и достал из-за пазухи склянку с кристаллами метамфетамина.

– Наслышан, наслышан! Кристаллы Рериха! – Казагранди двумя руками принял склянку и, совершив низкий поклон, предложил всем присутствующим немедля угоститься…

Мы сидели в местной лапшичной дунган. Больной зуб меня не тревожил, однако флюс надуло теперь немалый. Казагранди травил анекдоты о забавных случаях из боевой и мирной жизни. Про подвиги свои он истории не вплетал и вообще казался довольно скромным офицером, притом что всегда был душой компании. Не кочевряжился и, если требовалось, с подробностями описывал те или иные сражения по просьбе собеседников.

– Николай Николаевич, а это правда, что вы захватили два бронепоезда и затем активно использовали их в бою? – Рерих подмигнул мне как заговорщику, очевидно, своим вопросом хотел добиться от Казагранди откровенного рассказа о его подвигах.

– Господин Рерих, все, что рассказывают обо мне, – правда, порой процентов на двадцать, а то и менее, но все равно правда! В октябре восемнадцатого года я был назначен командиром Боевой колонны правительственных войск, куда входили 16-й Ишимский и 19-й Петропавловский полки и еще множество других подразделений. Вот тогда в ноябре восемнадцатого моя колонна наголову разбила третью бригаду 29-й стрелковой дивизии Красной армии. Пленили больше тысячи большевиков, оружия и припасов добыли множество… ну и два бронепоезда. Правда, один эти сучьи дети успели взорвать. Мы на поезде особо и не колесили, отстреляли боекомплект по большевикам на нескольких станциях, боев не завязывали – те сразу деру давали. Весь север Урала зачистили от красных в итоге. Пермь взяли с наскока, мне подполковника присвоили, а через месяц, аккурат под Рождество, и полковника дали. К бойцам колонны население относилось паскудно. После освобождения Перми в городе начался разгул преступности, спекуляции, проституции и опиомании. В нас не видели избавителей и почти сразу забывали о тяготах жизни при большевиках, вместо того чтобы бросить все силы на обслуживание фронта, жертвуя собой, если нужно. Меня возмущает такая забывчивость! Ведь на сытый желудок и с хорошим оружием можно очень скоро выбить большевистских бесов сначала из Халхи, а уж потом и из настрадавшейся России. На фронте отдают свою жизнь лучшие люди, чтобы в тылу жилось сыто и спокойно!

– Ну, за тыл теперь можете не волноваться! – Рерих потягивал вино, развалившись в удобном кресле. – Тыл теперь не ваша, а моя задача, все, что понадобится в пределах имеющегося в наличии, мы вам обеспечим. Генерал Унгерн прослышал о том, что к вам весьма охотно идут новобранцы со всей страны. Их нужно обучать и тренировать, как вы отнесетесь к формированию в Ван-Хурэ военной школы? Она может стать представительством ургинской военной школы. Разумеется, туда будут доставлены образцы стрелкового и артиллерийского оружия и боеприпасы к ним. Если нужно, мы вышлем для обучения кадровых офицеров из Урги.

– Да, это замечательно! Особенно насчет боеприпасов. Они лишними, конечно же, не будут! – Казагранди был доволен предложением о создании военной школы и предоставлении под эти цели оружия и людей. – Нам бы еще докторов, а то с медициной совсем туго.

– Ну, с этим делом у нас тоже небогато! – Рерих развел руками. – Вот Ивановский со своим флюсом как мучается, зубных врачей во всей Урге теперь не сыщешь. А наш Клингенберг с его госпиталем загружен работой на месяц вперед.

– С флюсом я, пожалуй, смогу помочь, у нас отличный зубной врач имеется, по фамилии Гей.

– Еврей? – насторожился Рерих. – Не тот, случаем, которого по всей Урге наш Сипайло разыскивает?

– Еврей, – кивнул Казагранди. – Замечательный человек, бывший ветеринарный врач, большой умница, он помогал мне мясо заготавливать для моих партизан. Может, его кто и разыскивает в столице, да только у меня его никто не посмеет тронуть!

– Вы его лучше не светите, пусть тихонько в Ван-Хурэ работает, Унгерн к евреям знаете ведь как относится! – Рерих перешел на доверительный тон, а Казагранди нахмурился:

– Я за Гея ручаюсь! И в обиду его самого и его семью не дам! – Полковник растерял весь свой запас радушия, и теперь впервые мы видели его хмурым и задумчивым. – За совет спасибо. Я им, пожалуй, воспользуюсь, пусть Гей сидит себе тихонечко в Ван-Хурэ, а вы, господин Ивановский, перед отъездом к нему на прием загляните, он ваш флюс мигом исправит!

Казагранди объяснил, как найти в Ван-Хурэ доктора Гея. И я его посетил в тот же день. Человек он был тихий, обходительный и улыбчивый, кабинет свой содержал в чистоте, медикаментами и инструментами был хорошо обеспечен. Мой случай занял около трех часов: флюс оказался запущенным, воспалился нерв, да еще зуб у корня раскрошился, пришлось производить небольшую операцию. После возни с моим зубом Гей отказался от денег, ссылаясь на отношения с Казагранди. Скорее всего, доктор пользовал бойцов бесплатно, но я не состоял на службе у полковника и посчитал неправильным оставить труд врача без вознаграждения. Уходя, положил деньги на столик с бумагами, поблагодарил от всей души и, не отвечая на возражения Гея, выскочил из его кабинета.

В целом наша встреча с полковником Казагранди в Ван-Хурэ была весьма плодотворной. Многое успели обсудить. По дороге в столицу Рерих сетовал на то, что армия Унгерна растет, а вот общий уровень обучения бойцов снижается. Для работы военной школы, созданной в Урге, а теперь и в Ван-Хурэ, понадобится множество боеприпасов. Хоть и были захвачены склады с оружием, патроны рано или поздно подойдут к концу. В мастерских полно гильз и пороха, а вот металла на пули практически нет. Нужно будет пообщаться с Лисовским по этому поводу и Дубовика к вопросу подключить, раз уж он заведует теперь мастерскими.

Стеклянные пули

Прискакав в Ургу, мы с Рерихом планировали сразу же отчитаться перед Унгерном об удачно проведенной дипломатической миссии. Дедушки не было в городе, он еще не прибыл с запада, и вестей от него никаких не поступало. В Урге готовились к коронации богдо-гэгэна. Государственный оракул, чойджин-лама, установил благоприятный для этого день, который в соответствии с результатами многочисленных гаданий выпадал на 26 февраля.

Ко мне в штаб прикатил на авто Сипайло, он был чем-то чрезвычайно встревожен.

– Ивановский, где Унгерн? Ты не с ним был эти дни?

– Нет, мы ездили в Ван-Хурэ на встречу с Казагранди и его отрядом.

– Казагранди? Это тот известный в округе партизан, который караваны прямо перед нашим носом к себе заворачивает? – Сипайло задергал головой и начал себя нервно ощупывать. Он что-то забормотал под нос, потом вдруг перестал трястись и на некоторое время безмолвно замер. – Срочно Дедушка нужен! Ко мне от богдо-гэгэна в Комендантскую команду послы приехали. Требуют, чтобы казни гаминов и евреев в городе прекратились, говорят, что мертвых с улиц и реки нужно убрать, а то коронация хутухты не состоится.

– А я тут при чем? – Мне совсем не хотелось заниматься очисткой города от трупов. – Это точно не ко мне!

– Да я на тебя не перекладываю! Думал, что ты про барона в курсе. Уже неделю как уехал, а тут столько всего скопилось. – Сипайло опять задергал головой, и глаза его начали бешено вращаться.

– Думаю, Дедушка не одобрит отмену коронации богдо-гэгэна. Это же прямая угроза зарождению монгольской монархии!

Я решил заставить Макарку Душегуба поволноваться всерьез. Может, этого кровожадного пиздюка удар сейчас хватит, и всем жить станет гораздо легче.

– Блядь, Ивановский, ну разве ж я не понимаю?! – Сипайло теперь нервно хлопал себя по ляжкам и начал раскачиваться всем телом взад-вперед.

– Тогда советую прекратить казни до прибытия Унгерна, а тела по городу собрать и закопать в степи или сжечь.

– Ну ты скажешь тоже, прекратить казни! – Сипайло хохотнул, потом еще, странный его смех был неестественен и просто отвратителен. – Казни прекращать нельзя, особенно сейчас. А вот трупы, наверное, придется убрать хотя бы с улиц. Пока Дедушка не приедет, мы мертвяков соберем и к реке свезем, может, этого окажется достаточно.

После Сипайло ко мне в штаб приехал Рерих. Я рассказал ему о беседе с Макаркой.

– Да, монголы – народ суеверный. Тут вообще казни редкость, а уж проливать кровь в местах, откуда видны субурганы, дворцы богдо-гэгэна, храмы или хотя бы священная гора Богдо-Ула, считается полнейшим святотатством. Вообще, в городе никогда никого не казнили по этой причине. Отвозили осужденных за сопки в долину реки, оттуда не видно монгольских святынь. Зря Сипайло рассчитывает отвертеться, свалив трупы на берегу. Я уже Дедушке сообщил, что доктор Клингенберг всерьез опасается чумной эпидемии, из Толы воду ниже по течению животные с выпасов пьют. Да и вонища уже и здесь ощущается, а ближе к реке трупный запах настолько невыносим, что невозможно находиться рядом. Что я тебе рассказываю, ты и сам видел!

– Унгерна все ищут, не случилось с ним чего, как думаешь?

– Не поверю, он заговоренный, или что-то в этом духе. После штурма двенадцать пуль из седла его выковыряли, халат весь в дырах от картечи, а ему хоть бы что. И Машка ни царапины не получила!

– Имя странное для лошади. Какое-то неблагородное. Бог войны неужели не мог поинтереснее имя дать своему скакуну?

– Да эту кобылу ему атаман Семенов подогнал по случаю. А в ту пору при Семенове баба была. Машкой звали… Развратная, беспутная бестия. Шалава редкостная, так охмурила атамана, что тот чуть не женился на этой курве. Каждый день пьянки, кокаин, музыка и веселье. Наш Дедушка ее презирал. А она, представь, его домогалась… впрочем, не только его. Ее, пожалуй, только барон и не еб, а она, со своей стороны, слух распустила, что он педераст. Семенов об этом Унгерну по пьянке сболтнул, так они после того очень серьезно рассорились. Вот в честь этой семеновской блядищи он свою кобылу Машкой и назвал. Он рассказывал мне, что первое время бил ее ташуром за любые мелкие провинности и в бою не щадил, ожидая, что она не сдюжит. А она его выносила из таких гиблых мест и так ему честно служила, что теперь он и не мыслит себя без нее, и ташуром бойцов бьет значительно охотнее, чем свою любимую кобылу.

– Ну, раз Унгерн такой заговоренный, то откуда же у него шрам сабельный через всю голову? Я сам его видел недавно.

– Старая история… Она барону настроение портит, так что упаси бог тебе с ним об этом шраме разговоры заводить! – Рерих достал из кармана папироску, послюнявил ее и, раскурив от спички, передал мне.

– У тебя запасы бесконечные?

– Пока еще есть, надеюсь, до лета на наши нужды хватит!

– И что за шрам? Унгерна спрашивать нельзя, так ты хотя бы расскажи. – Я несколько раз затянулся от папироски и, задержав в легких дым, выдохнул его густой струей в потолок.

– Я всех деталей не знаю. Унгерн вроде тогда служил в 10-й Уссурийской дивизии, она входила в полк, которым командовал Врангель. Дедушка в то время водку пил ведрами и во хмелю был буйным. Вот в очередной пьянке он какого-то есаула проституткой обозвал. Ну, тот ему шашкой по голове. Мог сильнее, пожалуй, тогда уж барона с нами бы не было. Из-за этого происшествия, а может быть, и не из-за него, Унгерна в Забайкалье перевели. Клингенберг утверждает, что Дедушкины припадки бешенства связаны с частыми головными болями, которые ему доставляет этот старый шрам. С тех пор барон совсем бросил пить и перестал кокаин нюхать. Кристаллы мои он пробовал, но, в отличие от других офицеров, на них не подсел. Чарас и гашиш покуривает время от времени, как всякий, кто может его тут достать. – Рерих хитро улыбнулся и, подмигнув мне лукаво, сделал несколько быстрых затяжек, говоривших о том, что папироса выкурена до конца. – Я к тебе по делу забежал, Ивановский. Тут на складе у меня залежи гильз и пороха, если помнишь, я об этом говорил уже. Лисовского озадачил, так он вроде решение нашел по этому вопросу. Хочу тебя с собой взять в мастерские и аккуратненько прощупать Лисовского на предмет ремонта «броневика». Нам ведь нужно транспортное средство, а тут авто без дела стоит. Думаю, Лисовского надо использовать в своих целях, но говорить ему о нашем побеге пока не будем. Надеюсь, нам хватит ума подготовить все своими силами и убраться отсюда еще до лета.

– Мне казалось, ты Лисовского хотел взять с собой. Думаю, он не будет против присоединиться к побегу и может стать полезным на всех этапах этого рискованного предприятия.

– Ну, спешить тут не стоит, чем позже он узнает о наших планах, тем для всех будет лучше! Запирай свой штаб, поехали в мастерские.

В мастерских, кроме Лисовского, были подполковник Дубовик и только что назначенный на пост начальника военной школы при штабе Резухина полковник Торновский. Они сидели над какой-то документацией при свете керосиновой лампы и шумно спорили. При нашем появлении Торновский вскочил из-за стола, заваленного бумагами, и радостно замахал руками, предлагая нам присоединиться к обсуждению. Лисовский в нескольких словах описал технологию, которую придумал.

– Прежде всего, я посчитал, сколько металла необходимо для отливки четырехсот тысяч пуль под имеющиеся гильзы, – начал Лисовский и, раскопав в ворохе бумаг нужную, стал тыкать в нее пальцем, подтверждая сказанное цифрами. – Примем за вес пули калибра 7,62 три золотника. Таким образом, если округлить в меньшую сторону, то отливка тысячи пуль потребует примерно пуд металла.

– Ну ты лихо округлил, братец! Четверть пуда округлил, не меньше. – Дубовик неодобрительно кивал.

– Я же для удобства счета, чтобы вы смогли за мыслью моей проследить. У меня в расчетах все точно, а это я округляю для наглядности, – объяснил Лисовский. – Вот смотрите, если тысяча пуль – это пуд, то четыреста тысяч – это четыреста пудов металла. Вычтем ту четверть, которую я округлил, выйдет все равно триста пудов!

– Да, немало, – закивал Рерих. – У меня на складах столько металла не будет, как ни ищи. Но ты же вроде как нашел решение?

– Ну да, я подумал о том, что у нас под ногами есть материал, который можно использовать для производства пуль!

– Камушками предлагаешь стрелять? – Дубовик нахмурил лоб, не понимая, куда клонит Лисовский.

– Не камушками, а песком! – Лисовский выждал пару секунд, наблюдая за реакцией собеседников, а затем продолжил: – Мы можем плавить песок и отливать пули из стекла. В песке-то у нас нет недостатка.

– Стеклянные пули? – Торновский задумчиво почесал подбородок. – Что-то мне эта затея не кажется разумной.

– Не спешите с выводами, – замахал руками Лисовский. – У меня технология! Вот и образцы я изготовил под разные калибры.

Ученый достал жестяную коробку из-под конфет и высыпал из нее на стол множество патронов с разноцветными стеклянными пулями. Стекло было мутное, с разводами, тем не менее сомнений в природе материала не возникало. Лисовский предложил осуществить сравнительные стрельбы с использованием стандартных патронов и патронов со стеклянными пулями по фанерным мишеням и деревянным доскам. Торновский, Рерих и Дубовик выразили желание пострелять диковинными пулями, и минут через пятнадцать весь запас из жестяной коробки был выпущен по целям.

– Погрешность значительная, но на малом расстоянии довольно неплохо, – резюмировал Торновский.

– Убойная сила несомненно уступает металлической пуле, тут и обсуждать не стоит. – Дубовик держал в руках кусок деревянной доски с застрявшими там пулями. – Признаюсь, удивлен, что они не взорвались еще в воздухе. Некоторые даже первую доску прошили!

– Это ведь не обычное бутылочное стекло? – Рерих, улыбаясь, глядел на Лисовского.

– Нет, я же говорю, по технологии отливали. Я свинец сюда примешал, из расчета того свинца, который есть на складе. Должно хватить на всю партию пуль. Если трех-четырех мастеров мне дадут в помощь, то за три месяца можно будет снарядить все гильзы.

– А если десять мастеров, то за месяц? – уточнил я, чтобы тоже поучаствовать в обсуждении.

– Нет, за месяц и даже за два не получится. Тут не от людей зависит, а от оборудования. Хоть десять человек, хоть двадцать, меньше чем за три месяца весь объем не укомплектовать.

– Первая партия патронов будет изготовлена для нужд военной школы, – безапелляционно заявил Торновский. – В условиях стрельбища курсантам будет достаточно и таких пуль, отпадает необходимость тратить на тренировку стандартный патрон.

– Думаю, прежде нужно согласовать с Унгерном. – Рерих повертел в руках оставшийся патрон со стеклянной пулей, после чего положил его себе в карман. – Лисовскому выражаю благодарность! Решение нашел необычное и толковое! По снарядам идеи есть? Тоже из стекла отливать будем?

– По снарядам из стекла не получится. – Лисовский отрицательно замотал головой. – Технология не позволяет. Тут металл нужен по-любому. Так что насчет артиллерийских гильз вопрос пока остается открытым. Но на складе мы обнаружили около полутора пудов цианистого калия.

– Да, можно всю Халху отравить при желании, – подтвердил Рерих. – Уж не знаю, зачем гаминам столько яду понадобилось.

– Я вот подумал о том, что можно на основе цианида произвести снаряды с синильной кислотой. Помните, в Великую войну германцы для своих бомбометов фабриковали ручные гранаты отравляющего действия? Если мы разрядим шрапнель и вложим в стакан снаряда цианистый калий и небольшую стеклянную трубку с серной кислотой, то можем получить отравляющий снаряд с усиленным поражающим действием. Перед выстрелом такой снаряд нужно перевернуть. Стеклянная трубка с кислотой будет запаяна цинком, кислота при переворачивании цинк растворит и, соединившись с цианистым калием, образует синильную кислоту.

– Это нерабочая идея! – Дубовик сразу же перешел на повышенные тона, – видимо, именно из-за этого вопроса и разгорелся спор, который мы наблюдали, придя с Рерихом в мастерские.

– Но германцы ведь использовали! – не сдавался Лисовский.

– Да пойми же ты, горемычный, у снаряда обязательное рассеивание осколков при взрыве. Твою кислоту разнесет в пыль. В гранатах кислота выделялась постепенно, заполняя окоп и убивая все живое. Для помещений и окопной войны разумно использовать гранаты, воду заражать взрывом, шинель тоже кислоту надолго впитывает, можно отложенный эффект заражения получить, когда солдаты в отравленных шинелях по теплым блиндажам бегают и травят всех вокруг… Но не в снарядах же! В снарядах французы против немцев кислоту, кстати, пробовали в шестнадцатом году. Успеха испытания не имели. Там концентрация должна быть значительно выше, чтобы вред нанести. У нас же тут степи, да еще ветер!

– А если заряжать в снаряд побольше? – Торновскому идея создания химического оружия, похоже, понравилась.

– Ну, тут есть технические ограничения, – пожаловался Лисовский. – Но попробую создать прототипы. Вот только на ком испытывать будем?

– На пленных гаминах теперь нельзя, монголы к коронации богдо-гэгэна готовятся, нервничают чрезвычайно, – сообщил я собравшимся, считая, что кто-нибудь из присутствующих может предложить именно этот вариант испытаний.

– Можно на овцах опробовать, – предложил Торновский.

– У овец масса тела, отличная от человеческой, тут лучше уж брать животное покрупнее, лошадь например, – ответил Лисовский.

– Хорошо, – подытожил Рерих. – Как Дедушка прибудет в город, порадуем его стеклянными пулями и обсудим создание химического оружия на основе найденного цианида. Лисовский, у меня к тебе еще разговор есть. Ивановский, тоже останься, пожалуйста. Остальных не задерживаю, спасибо за то, что поучаствовали!

– Пули в первую очередь для военной школы, не забывайте, пожалуйста! – напомнил Торновский.

Он вышел из мастерских вместе с Дубовиком и закрыл за собой двери.

– Ну, Лисовский, ты просто умница! – Рерих поставил на стол склянку с кристаллами. – От меня тебе премия за усилия и труды!

Лисовский заулыбался и скромно отвел глаза от склянки с метамфетамином.

– Есть еще к тебе задание! Тот фанерный броневик, что отволокли на радиостанцию, сможешь в строй поставить в ближайшее время?

– Да можно, конечно, – легко согласился Лисовский. – Вы учтите только, что его Вольфович уже по описи принял. Как даст добро, я за недельку починю, если спешки нет.

– Я с Вольфовичем поговорю, мне для моих интендантских задач автомобиль нужен. Можно ли его переделать в грузовой? Чтобы я со склада на склад мог перевозить грузы?

– Думаю, получится, только там придумать конструктивное решение придется. А много ли грузов предполагается перевозить? Какие габариты?

– Малогабаритные грузы, тяжелые, – ящики с патронами, к примеру.

– Хорошо, я подумаю, только вот есть проблемка.

– Что еще? – Рерих приподнял бровь, выражая озабоченность.

– Да по топливу. На складах бензина пара бочек всего, есть еще керосин, но его совсем немного. Вольфович строго-настрого запретил расходовать горючее. Сейчас только Унгерн на авто ездит, да еще Сипайло. Но тот бензин сам где-то достает, а может, и на керосине ездит.

– А что, если попытаться закупить бензина? – размышлял вслух Рерих.

– Попытка не пытка, да кто продаст теперь, не знаю. Город-то в кольце фактически, караваны теперь перестали ходить. Если только у населения поспрашивать, у промышленников и купцов со складами.

– А заменить бензин и керосин чем-то другим можно? – спросил я, не надеясь получить положительный ответ.

– Надо подумать, – сказал Лисовский и исподтишка бросил взгляд на склянку с кристаллами.

– Подумай, братец, – улыбнулся Рерих, заметив, куда смотрит Лисовский. – Хорошенько подумай, за мной не заржавеет!

Дуся

Унгерн прибыл в дивизию неожиданно. Вместе с ним пришло и подкрепление из монголов, которых разместили в китайских казармах на западе Урги. Было их несколько сотен. Дедушка собрал в штабе офицеров и, выслушав доклад каждого об успехах и трудностях, в целом оказался чрезвычайно доволен. Больше всего он оценил успехи в переговорах с Казагранди и с энтузиазмом встретил новость о возможности производства стеклянных пуль. Химическое оружие он повелел испытать на табуне лошадей и сразу же доложить ему о результатах.

– Ивановский, тут бойцы без дела шастают, гляди, если запьют или учинят что, я с тебя голову снимать буду! Обеспечивать досуг – обязанность твоего штаба! Кроме того, изучение монгольского необходимо продолжить. Вот с Торновским на базе школы военной класс создайте, чтобы каждый день все бойцы изучали язык Халхи. Рерих, тут мне Клингенберг сообщил, что венерические заболевания среди бойцов пошли, как такое допустили?

– Проститутки в дивизию зачастили, – услужливо подсказал Сипайло. – Я же говорил, что лучше их всех передушить!

– Займись, Сипайло! Души, вешай, только без шума. В конце месяца коронация богдо-гэгэна, чтобы никакого явного насилия до этого момента в городе не было. Еще тебе же, Сипайло, задание! Чтобы все трупы из города вывез. Все! И те, что у реки, тоже! И собак-трупоедов перестреляй, они уже разжирели, как вепри, по городу смело бегают даже днем, гражданских пугают. Сейчас к нам в столицу народ начнет собираться к праздникам, должны быть чистота и порядок! За мародерство, насилие, грабежи – смерть! Ивановский, приказ выпустишь, Сипайло, проследишь за выполнением! Что еще?

Все молчали, благодушное настроение Дедушки опять резко улетучилось.

– Раз это все, всем разойтись. Рерих, останься.

Мы покинули юрту Унгерна. Я крепко задумался о досуге для бойцов и никак не мог ничего толкового придумать. Литературный салон тут не откроешь, библиотека тоже не будет популярна, театр, пожалуй, можно было бы организовать, да с ним хлопот будет столько, что все остальное к ебеням полетит, да и актеры из бойцов никудышные. Рерих был занят с бароном, потому я решил наведаться в гости к Бурдукову, на дачу генерала Ма.

Бурдуков встретил меня приветливо, пригласил в дом, поставил самовар, принес варенье и дал наказ жене не беспокоить.

– Вы из города, Кирилл?

– Да вот у Унгерна на докладе был. В городе подготовка к праздникам… коронация гэгэна.

– Как же, знаю! Мне тут заказов пришло по этому поводу, кручусь теперь! Склады мои китайцы подчистили, хорошо, часть успел отправить с подводами на Кобдо. Вот жду на днях, должны с товаром прийти.

– А в Кобдо бензин достать можно?

– Да, пожалуй, можно, только дорого выйдет и немного его там. А вам зачем?

– Рерих просил узнать. Ему грузы перевозить нужно, хочет автомобиль под это дело отрядить, а бензина нету.

– Ну, Рерих найдет! Хотя чем ему волы не по вкусу? У Центросоюза транспорта достаточно вроде. Если нужно, я могу разузнать.

– Да нет, на волах долго. Ему для срочных надобностей. Если будет возможность достать керосин или бензин, имейте в виду.

– Конечно, поспрашиваю, – кивнул Бурдуков и, откусив сахару, запил чаем.

– Вы к барону когда планируете наведаться?

Бурдуков скривился, но быстро взял себя в руки:

– Скорее всего, на недельке зайду.

– Торновский теперь военной школой руководит, нам поручено курсы монгольского языка организовать. Я вот ваши рассказы помню, вы вроде как монгольский преподавали и переводчиком работали?

– Да было лет десять назад. Думаю, ближе к вечеру смогу в вашей школе бойцов поучить, только каждый день не обещаю, особенно в этом месяце.

– Что ж, я поищу еще кого-нибудь, чтобы вас не загружать совсем, может, вы кого порекомендуете. Услуга небольшая, но весьма полезная, сами понимаете.

– Как же не понимать! Уж лучше в школе учить, чем в дивизию зачисленным быть. У меня ведь жена больная, дети. Мне к барону на службу нельзя, сгину.

– Я должен в дивизии еще и досуг наладить, да вот не знаю, с чего начать. Вы тут старожил, не подкинете идею?

– Для бойцов досуг? – удивился Бурдуков. – Ну если только песни или вечера музыкальные, это все любят.

– А музыкантов у вас нет на примете?

– Ох, Кирилл, вы меня переоцениваете. В городе никого не знаю, может, в дивизии у вас кто играет на инструментах? Вы вечерком прогуляйтесь перед казармами, там песни бойцы распевают и частушки, похабные, конечно, большей частью, но вы над репертуаром поработайте и еще каких-нибудь виртуозов подыщите, и будет у вас концертная программа.

Мысль о концертной программе мне понравилась. Осталось только найти исполнителей. Дождавшись вечера, я покинул штаб и отправился к казармам. Веселого досуга там я не обнаружил. Бойцы сидели у костров притихшие, понурые. На перекладине для сушки белья болтались повешенные. Проходя мимо них, я остановился и не мог сдвинуться с места. Повешенные были женщинами.

– Макарка девок перевешал, – сообщил казак с винтовкой, стороживший импровизированный погост.

– За что это? – спросил я.

– За гонорею, сказал. Больных шибко много стало.

– Проститутки?

– Да не, то девки гулящие. Тут ить денег у хлопцев нема. Где за еду, где за подарок, а где и по любови еблись. Дались Макарке девки эти. Нешто нельзя было иначе, вона как хлопцы приуныли нонче.

– Песен, значит, не будет, – сказал я в задумчивости.

– Песен тебе? Иди к тубановским, эти кажный вечер песни заводят на костях.

– Это где такое чудо? – поинтересовался я.

– Ну, у западных казарм оне, где ж им еще быть.

Я отправился к западным казармам, размещенным рядом с тюрьмой. Стемнело, но собак на улицах видно не было. Наверное, Сипайло подсуетился, вывез из города трупы и уничтожил всех псов-трупоедов. А может, они сами ушли за город, тут ведь еды стало меньше. Сворачивая с тракта в сторону казарм, я услышал бой барабанов и звуки флейт. Еще было слышно мрачное пение на неизвестном мне языке. Весельем в лагере тубутов и не пахло. Вокруг костра сидело с десяток тибетцев и бурят. Одни пили чай, другие просто глядели на огонь. В руках многих из них были флейты и маленькие круглые барабаны. Завороженный странным пением, я уселся у костра. Сидел так пару часов, не меньше. Нервозность и усталость беспокойного дня ушли бесследно. В этом костре, в горловых напевах и потустороннем отзвуке флейт, в размеренном бое барабанов я растворился без остатка и неожиданно для себя забылся крепким беспробудным сном.

Открыл глаза под утро. От костра остались лишь угли. Было холодно, тибетцы разошлись по своим юртам. Все, кроме троих. Один из них, судя по виду, самый старший, поднялся со своего места и принес мне колючее одеяло из ячьей шерсти, а также протянул чашу с горячим напитком, густым и соленым. Завернувшись в одеяло, я вежливо кивнул тибетцу, благодаря его за заботу. Поднося чашу к губам, я обратил внимание на то, что сделана она из черепной коробки человека. С трудом проглотил горячий напиток из страшного сосуда и отставил его в сторону. Делать второй глоток я не захотел. Стало светать, я заметил музыкальные инструменты, сложенные исполнителями у костра. Это были барабаны из человеческих черепов, флейты из берцовых костей, бубны, обтянутые кожей. Я догадался, что кожа была человеческой.

– Заснул, родимый?

Надо мной стоял Тубанов. Его толстые губы были растянуты в улыбке. Я вспомнил казнь узников во время освобождения из тюрьмы, вспомнил, как равнодушно и с какой сноровкой он зарезал человека, и мне стало не по себе.

– В карты играешь? – поинтересовался Тубанов, протягивая мне свою огромную пятерню, в которой лежала мятая и видавшая виды колода карт.

– Нет, не играю.

– Кого ищешь тут? – нахмурился предводитель тибетской сотни и убрал карты за отворот халата.

– Тебя ищу, ты же Тубанов?

Он кивнул и, не переставая улыбаться, сел прямо на землю рядом со мной. Подогнул ноги, подложив под них край своего халата, взял чашу, оставленную мной, и, разинув огромную пасть, влил в нее оставшийся напиток.

– Табак есть? – спросил Тубанов.

– Нет, я не курю.

– Что от меня надо?

– Я новый начальник штаба дивизии. Мне Дедушка задание дал концерт организовать. Вот музыкантов ищу.

Тубанов скучающе зевнул, издав при этом мощное утробное урчание, и посмотрел на меня с непониманием. Брови его были нахмурены, а взгляд колюч и неприветлив.

– Что от меня надо? – повторил он.

– Музыкантов хотел для концерта взять. Тех, которые ночью играли на барабанах и флейтах.

– Что взамен дашь? – Он приподнял бровь, выражая этим, очевидно, слабое любопытство.

– Приказ дам от Унгерна, пойдет? – бросил я с вызовом, этот гигант начал выводить меня из себя.

– Приказ не надо… табаку принеси и денег. Дам тебе музыкантов, – отрезал Тубанов, встал с земли и пошел прочь, оставив меня в некоторой задумчивости.

Я решил в лагере тубутов не задерживаться и отправился в штаб.

Штаб оказался открыт. Это было странно, я ведь точно закрывал его на замок. Или забыл? Может, Жамболон в гости пожаловал, у него точно есть ключ. Я тихонько вошел в помещение штаба и остановился, чтобы глаза привыкли к полумраку. На столе стоял самовар, и горела керосиновая лампа. Бардак, царивший во вверенном мне штабе, сменился порядком. Было довольно чисто и даже пахло приятно – не то благовониями, не то мылом. В одной из комнат раздавалось негромкое женское пение, передвигалась мебель и производились еще какие-то действия. Я, стараясь не создавать много шума, пересек «тронный зал» и заглянул в комнатку, откуда слышались звуки. Неожиданно прямо в дверях столкнулся с девушкой, которая держала в руках тряпку. Незнакомка казалась растерянной не меньше моего. Личико милое, большие карие глаза, фигурка стройная… подробностей я разглядеть не успел. Она отскочила назад и побледнела, я поспешил ее успокоить:

– Не волнуйтесь так, девушка! Вы кто?

– Дуся… – заморгала глазами незнакомка, и это вышло у нее чертовски мило.

– Я Кирилл Ивановский, начальник штаба Азиатской конной.

Дуся приветливо улыбнулась, открыв ровные белые зубы, и напряжение момента вроде как спало.

– Я знаю! Мне Володя сказал, что вы утром появитесь.

– Володя? Рерих? – Я был немного сбит с толку.

– Да, Рерих. Он разве вам про меня не говорил? Он сказал, что я могу у вас работать. Порядок наводить, еду готовить… Если нужно зашить что-то или оружие почистить… я это тоже умею, – спешила сообщить Дуся о своих полезных навыках и умениях.

Это меня несколько развеселило, и я улыбнулся:

– Это вы самовар разогрели, Дуся?

– Да, чаю хотите? У меня и молоко есть!

– Боже мой, про самовар не спрашиваю уже, а молоко-то вам где удалось раздобыть?

– У меня и сахар есть! – заверила Дуся и, проскочив мимо меня, растворилась во тьме «тронного зала».

Теперь я понял, что приятный запах чистоты исходил не от благовоний и мыла. Так пахла Дуся, уютная и смешливая девушка, в присутствии которой я на миг позабыл о войне, лишениях и тяготах. Спасибо Рериху, удружил.

– Здесь у вас мрачновато. Окна очень узкие, и света мало! – Дуся по-хозяйски обвела помещение взглядом.

Я не чувствовал мрачности до этого момента, но теперь ощутил ее очень отчетливо. Дуся показалась мне лучиком солнца в этом странном темном зале, с пулеметом на постаменте из опрокинутых шкафов. Она о чем-то щебетала, носилась среди ящиков, то наливая чай, то протирая пыль. Теперь уже я рассмотрел все прелести, которыми природа наградила это хрупкое создание. На вид Дусе было не больше двадцати. Маленькая, с аккуратной попкой приятной формы и крупной грудью, возможно казавшейся больше из-за роста. У низкорослых девушек все черты кажутся крупнее. Мне вдруг захотелось ее выебать. Кровь застучала в висках, но я взял себя в руки и, что-то пробурчав про срочные дела, выскочил из штаба наружу, так и не допив свой чай.

Я буквально летел по улицам, не обращая внимания на снежинки, вихрившиеся вокруг. Мне нужно было с кем-то поговорить или чем-то заняться, чтобы отвлечься от наваждения. В мастерских у Лисовского я узнал, что Рерих сейчас на складах. Лисовский что-то оживленно объяснял мне, но я его не слушал.

– Привет, Ивановский! – Рерих встретил меня благодушной улыбкой.

– Здоро́во! У меня в штабе Дуся…

– Хорошая девушка, правда?

– Слишком хорошая, как мне теперь там прикажешь работать?

– Ну она вроде особо не жеманится и не больная. Клингенберг проверял. – Рерих вынул непременную папиросину и, послюнявив, прикурил.

– В смысле «не жеманится»? – Я несколько насторожился, принял от Рериха папиросу и сделал несколько затяжек.

– Ну в том самом. Что ты тут целку-то ломаешь?

– Да я не ломаю… Как-то все это мне не очень понятно. Ты, Володенька, ее ко мне зачем прислал?

– Ха, Володенька! – Рерих начал хохотать. – Если тебе девушка не нравится, я ее у Клингенберга оставлю. Хотя она крови боится, и раненые ее пугают. Думал, у тебя пока перекантуется.

– Да почему у меня-то? – удивился я. – Она кто такая вообще?

– Племянница Семенова. – Рерих указал пальцем в небо и многозначительно поднял вверх глаза.

– Атамана Семенова? – поперхнулся я дымом.

– Ага.

В голове всплывали бессвязные образы, среди которых промелькнуло и миловидное личико Дуси.

– А у вас с ней что-то было, Володенька?

– Да брось ты, Ивановский! Пользуйся благосклонностью судьбы и не задавай нелепых вопросов. Ты ведь не против, чтобы она пока в штабе пожила?

– Да нет, – ответил я неуверенно. – Вообще не против. Пусть живет.

Покурили еще, выпили чая.

– У Тубанова был. Тибетцы у него музыкальные. Мне бы на концерт их заполучить, да он кобенится. Говорит, табаку дай и денег!

– Тубанов плут. Дай ему это. – Рерих протянул небольшой кусочек гашиша, завернутый в промасленную бумагу. – Ну и пообещай, что дашь еще после концерта. Он это дело любит. Хотя деньги любит еще больше.

Я поблагодарил Рериха и, сунув в карман гашиш, спросил:

– С горючим Лисовский не придумал ничего?

– Да есть вариант. Сегодня обсуждали. Но он трудоемкий, если ничего другого не будет, то придется его принимать.

– Керосин?

– Скипидар!

– А что, автомобили на скипидаре работают?

– Да, и довольно неплохо.

– Где нам его достать?

– Только производить. Да ты пока голову не ломай! Надеюсь, что до этого не дойдет. Ну а если дойдет, то мы тут еще на три месяца, не меньше, задержимся. Сбор живицы – это процесс не быстрый. Да еще печь строить придется. Я все же рассчитываю керосина раздобыть, да вот пока не соображу где.

– На радиостанции керосин вроде был. Там же двигатель керосиновый?

– Светлая голова. Смотайся, пожалуйста, на Мафуску, там радисты заступили. Аккуратненько пошарь по сусекам, может, и есть запас керосину бесхозного. А потом сразу сюда! Хитун должен вечерком подъехать, твою барышню заберем и пообедаем у дунган лапшою, а то у меня на сухомятке язва скоро вылезет.

Было неприятно, что Рерих называет Дусю моей барышней. Но вслух я ничего не сказал. Мне вдруг стала противна собственная щетина, вдобавок я несколько дней не мылся. Я смотался на Мафуску, свободного керосину там, конечно, не оказалось.

Вернувшись на склады, я узнал, что Рерих был отослан с какими-то поручениями из города. Ужин с лапшой откладывался на неопределенный срок. На складах я получил свежую гимнастерку, новые брюки, теплую монгольскую шапку из овчины, две пары шерстяных носков, полотенце, а также брезентовый вещевой мешок, куда и сложил обновки. Мне выдали офицерское жалованье, и я был этому рад. В городе нашел цирюльника-китайца. Он позволил помыться у себя в заведении, вскипятив немного воды, а после чисто обрил мне голову и лицо, побрызгал одеколоном. Грязную одежду я выкидывать не стал, сложил в вещевой мешок. Чувствовал себя свежо. Поздно вечером вернулся в штаб. Там было светло и уютно. В центре «тронного зала» над пулеметом была закреплена большая керосиновая лампа, дававшая много света. На столе я обнаружил горячий самовар, варенье и приличный запас восковых свечей. Дуси видно не было, наверное, легла спать в одной из комнаток штаба. Я выпил чая, с удовольствием поел варенья. Неожиданно вспомнил о том, что переданный Рерихом для Тубанова гашиш находится в кармане грязной гимнастерки. Хорошо, что я ее не выкинул. Возник соблазн покурить на сон гашишу, но не было табака и папирос. Я запер штаб изнутри, погасил лампу и, взяв в руки свечу, отправился в свою комнатку, где уже привык ночевать на расстеленной в уголке кошме, накрываясь сверху шинелью. Сегодня в штабе было тепло, натоплено. Дуся молодец. Надо утром дать ей денег из полученного офицерского жалованья на обустройство быта. Снял гимнастерку, брюки снимать не стал. Лег на кошму, накрылся шинелью и сразу же заснул. Сон мне снился эротический, в нем была голая Дуся. Она прижималась ко мне своим горячим телом, и даже во сне я отчетливо ощутил этот жар и почувствовал ее запах: не то запах благовоний, не то мыла. Запустил руку в ее волосы и целовал в губы. В какой-то момент я поймал себя на мысли, что все это не сон. Дуся действительно была рядом, голая и горячая, – скорее всего, проникла в мою комнату, пока я спал, разделась и пролезла под шинель. Хорошо, что я сегодня чист и гладко выбрит.

Ночь была бессонная. Дусе от меня досталось. Уснули ближе к утру. Просыпаться не хотелось, но пришлось. Кто-то нетерпеливо стучал в дверь штаба. Одеваясь, я успел заметить, что Дуси рядом уже нет. А была ли Дуся? Разумеется, была! Совсем недавно она принесла мне чая, вот и стакан. Чай я так и не выпил, вместо этого повалил ее, хохочущую, на шинель и… В дверь штаба колотили уже ногой, слышался недовольный голос утреннего гостя. Я поспешил привести себя в порядок и отпер.

На пороге стоял хмурый Унгерн. Я не успел ничего понять, удар ташуром по голове был неожиданным. Потом еще один удар, и я инстинктивно сделал шаг назад, вытянув перед собой руки.

– Десять утра, а начальник штаба еще спит!

С этими словами Унгерн промаршировал к столу, бросил на него свой ташур, потрогал самовар, огляделся по сторонам и только после этого сел на стул.

Я приходил в себя, потирая ушибленное место. Удары были болезненными и точными, оба пришлись на одно и то же место чуть выше лба, теперь непременно шишка будет.

– Ивановский, вижу, бардак прибрал тут. Шторы развесил, самовар завел. Это ты молодец!

Похоже, благодушие неожиданно вернулось к барону, этим нужно было воспользоваться.

– Хотите чаю? У меня и варенье есть.

Я сбегал в свою комнатку, вылил прямо в угол остывший чай и, вернувшись к Дедушке, наполнил кипятком заварочный чайник и стакан, пододвинул варенье поближе.

– Не суетись, Ивановский! – Унгерн сделал глоток из своего стакана, к варенью не притронулся. – У меня вчера был Рерих. Хоть и тыловик, но мужик толковый. Ну, ты лучше меня это знаешь. Я его отправил в Ван-Хурэ. Чтобы лично Казагранди патронов привез и денег. Рерих просил машину выделить и бензина в дорогу. Я Хитуна ему на моем «фиате» дал и еще конвой конный, чтобы по дороге китайцы не обидели. Так вот, Рерих предложил в порядке эксперимента силами Лисовского переделать наш фанерный броневик в транспортер для грузоперевозок. Пулемет на него поставить, двигатель защитить броневыми пластинами. Как тебе такая его идея?

– Грамотная идея, на таком транспорте можно будет и людей перевозить, и грузы, и с пулеметом мысль изумительная, я хоть человек не военный, но, думаю, Рерих дело предлагает.

– Да вот же! У нас сейчас на складах шестьдесят пулеметов. Если, как он предлагает, на все наши восемь моторов станки приварить, то можно механизированную бригаду создать! В гражданское время пулеметы и на складе постоят, а если в поход пойдем, пулеметы закрепим на авто, бронепластины поставим – и будет мобильная боевая единица. Рерих, конечно, про все машины не говорил, предлагал одну только оборудовать, но мысль уж больно хороша!

– Мысль отличная, тут разговору нет. Только вот горючего хватит ли на складах на весь этот автопарк?

– Ивановский, ты не дурак. В самый корень зришь! Бензина у меня в дивизии катастрофически не хватает. Скажу честно, пара бочек всего осталась. Рерих про керосин еще говорил, да и его ведь немного. Вот по этому поводу я к тебе сейчас и прибыл! Готовь приказ по городу. Всем, у кого есть керосин или бензин, сдать в пользу Азиатской конной по фиксированной цене. Торновский в курсе, он, пока Рериха нет, топливо примет. В приказе напиши: если кто утаит горючее, будет сурово наказан! Приказ отдай Жамболону, пусть переведет на монгольский, а потом передаст Вольфовичу для перевода на китайский. Сразу же после переводов сделай несколько копий и дуй на Захадыр, введи всех в курс дела, развесь приказ на видных местах! Потом проедешься по факториям и там оповестишь всех дополнительно. Я Жамболона еще в администрацию богдо-гэгэна отправлю, может, из своих запасов бензина там дадут, хотя что-то я сомневаюсь в этом. Все понял? Выполняй!

Не дожидаясь ответа, барон схватил со стола ташур и неожиданно ударил меня по голове. Унгерн благодушно улыбался, да и сила удара была теперь поменьше. Соскочив со стула, Дедушка направился к выходу, бросив, не оглядываясь:

– Еще раз застану утром спящим, забью до смерти!

Я стоял, держась за ушибленное место, и пытался собраться с мыслями.

– Больно, Кирюша? – За моей спиной стояла Дуся, участливо нахмурив лобик. Она была одета в серое платье и закутана в коричневый шерстяной платок.

Мне было не столько больно, сколько стыдно перед ней за то, что я, как мальчишка, был бит и не посмел этому противиться, не защитил свою честь. Хотелось отвести глаза от Дуси, но я не отвел. А Дуся вдруг хитро улыбнулась и, расправив на платье несуществующие складки, подошла ко мне вплотную и прошептала на ухо:

– Давай-ка, Кирюша, тебя подлечим.

Скипидар

Унгерн не давал продыху. Все крутилось вокруг с бешеной скоростью. Прибывший из Ван-Хурэ Рерих, узнав про приказ барона о заготовке бензина и керосина, огорчился. Теперь у нас не было шанса незаметно раздобыть для побега горючее.

– Подвела меня моя хитрожопость. А ведь тут и простой хитрости было достаточно! – неодобрительно кивал Рерих.

Он с аппетитом уплетал лапшу в дунганском заведении, которое как-то незаметно стало местом наших постоянных тайных встреч.

– А что, есть разница между хитрожопостью и хитростью? – спросил я его, отпивая чай. Свою лапшу я уже успел съесть.

– Хитрожопость – это когда ты перемудрил с хитростью и в итоге наебал сам себя. В данном конкретном случае нужно было сначала аккуратненько скупить для своих целей бензин и керосин у местного населения, а уже потом предлагать Унгерну переделку цивильных авто в боевой транспорт. Я же не сумел понять, что мое предложение получит у Дедушки такой резонанс. Теперь весь бензин и керосин тоже будут находиться в ведении Вольфовича, который отвечает за автопарк барона. А Вольфовича хитростью не возьмешь. Нам бензин с запасом нужен, понимаешь? До границы с Маньчжурией на автомобиле не меньше недели добираться. Я планировал спрятать бочку где-то в пригороде рядом с трактом, чтобы во время побега загрузиться топливом под завязку. Рассчитывал на то, что если погоня и будет, то только конная. А конная погоня нам на автомобиле не страшна. Теперь же, если автопарк вооружат пулеметами и горючего будет достаточно, за нами в погоню отправят автомобили! Представь, что у нас по дороге спустит колесо или, того хуже, случится неприятная поломка…

– Даже думать об этом не хочу.

– Ладно, посмотрим еще, сколько горючего удастся собрать у населения, торговцев и промышленников. На весь автопарк не меньше десятка сорокаведерных бочек топлива нужно, по моим расчетам, а нам для побега и десятка ведер может хватить, пожалуй. Если соберем всего бочки три, то вопрос с реорганизацией автопарка уйдет сам собой.

– Скажи мне, Рерих, а ты пути побега уже продумал? Тут, наверное, карта нужна хорошая, чтобы не заблудиться.

– Да, с картами пока туго. Местность на востоке малоизученная. Лисовский рассказывал, что был картографом в экспедициях по тем краям, вот с ним рассчитываю пообщаться аккуратненько по этому вопросу. По документам и деньгам вопрос тоже пока остается открытым. Вот об этом у меня сейчас голова болит. Весна на носу, нам до летней жары отсюда уходить нужно. Еще неизвестно, куда Унгерна к лету потянет. Он может и в Тибет отправиться, и на Русь войско двинуть, в Урге он уж точно отсиживаться не станет. Поэтому бежать нужно как можно скорее!

Скупка горючего шла совсем туго. Собрали две полные бочки керосина, а бензина и вовсе несколько ведер. Унгерн созвал офицеров в штаб и сильно шумел по этому поводу:

– Я очень четко поставил задачу перед тобой, Рерих, и тобой, Торновский! – При этих словах он ткнул Торновского в грудь ташуром, отчего тот побледнел. – Мне не нужны оправдания! Мне нужно топливо для автомобилей. Сумели же придумать стеклянные пули, сумейте теперь обеспечить дивизию горючим! На решение вопроса сроку даю три дня! Торновский, спрошу с тебя лично!

Опять собрались в мастерских у Лисовского. Рерих привез кристаллов и гашиша. Торновский заметно нервничал.

– Думаю, у нас остается лишь один вариант со скипидаром. – Лисовский вопросительно посмотрел на Рериха, тот утвердительно кивнул. – Так вот, можно пойти по пути создания скипидара из живицы. Это очень трудоемкий путь, требующий также затрат на строительство дистилляционной установки и печи. Еще нужно будет найти значительные хвойные массивы для сбора смолы, которая и служит сырьем при производстве скипидара.

– За три дня что-то сделать сможем? – угрюмо спросил Торновский.

– Ну, сможем рассчитать материалы и количество человеко-часов на заготовку живицы и последующий выгон из нее скипидара.

– Где взять хвойные массивы? – Рерих затянулся папиросой и на некоторое время задержал в легких дым.

– Самый ближайший хвойный массив расположен прямо в Урге. Гора Богдо-Ула вся покрыта хвойными деревьями. – Лисовский бросил взгляд на Рериха, который задумчиво выпускал в потолок кольца дыма.

– Это священная гора, там запрещено срубать деревья, – отрицательно замотал головой Рерих.

– Ну, рубить их и не придется. Нужно лишь сделать насечки, по которым смола будет стекать в контейнеры. Насечки ведь не повредят дереву. Сбор живицы с одного дерева может осуществляться годами, так что теоретически ничего кощунственного тут нет.

– Теоретически… – Рерих улыбнулся и передал папиросу Торновскому.

Тот взял ее и сделал мощную затяжку, отчего папироса уменьшилась практически вдвое.

– Хорошо, я поеду в Манджушри и поговорю с настоятелем о возможности сбора смолы. – Рерих окинул взглядом присутствующих. – Лисовский, мне почти наверняка откажут, поэтому наметь, пожалуйста, на карте, где еще есть хвойные леса.

– На карте? Ее сначала нужно составить. У нас нет в дивизии карт местности, достаточно достоверных.

Я посмотрел на Рериха и слегка улыбнулся. Он заметил мою улыбку. Похоже, удача наконец повернулась к нам лицом.

– Ну ты же бывал в экспедициях и картографом работал, тебе будет несложно составить карту.

– Я был в восточных районах, кое-что, конечно, смогу нанести, но недурно бы еще проштудировать труды Потанина и Певцова. Без этого карта будет изобиловать слепыми пятнами.

– Штудируй, Лисовский! – Рерих был неумолим. – У тебя есть еще два дня. Потом нам держать ответ перед Унгерном.

– А где я, по-вашему, найду эти книги?

– Я тебе их достану, – пообещал Рерих. – На немецком, правда, но ты ведь расшифруешь?

– На немецком смогу, конечно, – заверил Лисовский.

Я вспомнил наш недавний разговор с Рерихом, когда он описывал богатую библиотеку генерала Чэнь И, теперь было понятно, откуда Рерих планировал позаимствовать книги.

Торновский после раскура стал поспокойнее. Он даже улыбнулся и неожиданно бодренько хлопнул в ладоши:

– Ну, может, и вынесет нас нелегкая! Скипидар… кто бы мог подумать! И много скипидара можно получить из этой смолы?

Лисовский поглядел на Рериха, который, судя по всему, знал о технологии производства скипидара больше, чем он сам.

– Процентов тридцать можно выгнать из сырья, много побочного продукта остается.

– Что за побочный продукт? – уточнил Торновский у Рериха.

– Канифоль. На ведро скипидара пуда три канифоли выйдет.

– Ее можно в дело пустить или продать?

– Если получится продать, то нам будет полегче у Унгерна людей на сбор смолы выпросить, но кому такая прорва канифоли нужна, даже и не знаю.

– С китайцами пообщаюсь на Захадыре, – пообещал Торновский. – Есть у меня там торговые связи, если будет большой объем, наверняка и покупатели найдутся.

– Из канифоли можно делать дымовые шашки! – Мозг Лисовского неутомимо работал в новом направлении. – Для нашей дивизии, думаю, пригодятся. Я попробую кассеты с шашками установить на автомобили сзади. Если, к примеру, будет погоня, дым собьет врага со следа.

Я бросил взгляд на Рериха, тот идею немедленно одобрил:

– Давай, братец, думаю, дымовые шашки лишними тоже не будут, только не увлекайся второстепенными проектами. У тебя стеклянные пули уже в производстве? Я их Казагранди для его военной школы обещал в ближайшее время, вот Торновский тоже ждет их.

– Да, уже дня через два отливку начнем, сейчас песок завозим в мастерскую.

– Что по снарядам с синильной кислотой? Обещал вроде, что испытывать будем.

– Я изготовил несколько штук, можем испытать.

Назначили испытания на следующий день. Торновский пригнал табун лошадей, привезли два орудия разного калибра. Лисовский в сопровождении Рериха и Дубовика принес снаряды. Для каждого из них он соорудил специальный деревянный ящик, объясняя необычную конструкцию тем, что снаряды нельзя переворачивать или трясти. Торновский посчитал это серьезным неудобством и заметил, что в условиях боя никто с такими снарядами возиться не будет.

Табун отогнали на приличное расстояние и, прицелившись, дали залп сразу из обоих орудий. Снаряды упали кучно, кони с диким ржанием разбежались в стороны, один завалился набок и стал дергать ногами, пытаясь подняться. Похоже, особого ущерба разрыв снарядов табуну не нанес. Перезаряжали и били прицельно по отдельным скоплениям лошадей, пока не кончились снаряды. Дубовик стоял, поджав губы, и неодобрительно качал головой. Он же добивал раненых животных, коих оказалось не больше десятка.

– Тут механические повреждения, следов отравления нет, – констатировал Торновский, оглядывая трупы лошадей. – Можно еще понаблюдать за выжившими, может, яд медленно действует.

– Нет, – отвечал Рерих. – Если не подействовал сразу, то ждать бесполезно. Концентрация кислоты недостаточная. Я тоже не очень-то верил в успех, но попробовать, конечно, следовало.

Унгерна весть о проведенном неудачном испытании химического оружия не огорчила. Выслушав доклад о возможности производства скипидара, он одобрил проект, назначив ответственным Торновского. Лисовскому вынес благодарность за идею создания дымовых шашек и дал задание начать установку пулеметных турелей и бронепластин на автомобили.

– До конца мая обеспечьте мне горючее в полном объеме, и чтобы мобильная бригада транспортеров с пулеметами к этому же сроку была готова. Рерих, ты ответственный за это направление. О любых препятствиях в осуществлении проектов докладывать мне незамедлительно! Это вопрос стратегической важности, вам понятно?

Все кивали. Всем было понятно. Нам пришлось еще не раз собираться у Лисовского, чтобы наладить работу по производству скипидара, с которым все оказалось не так просто. Рерих прочитал нам целую лекцию о том, как собирать живицу с деревьев:

– Все начинается с подготовки инструментов для подсочки и сбора живицы. Подсочка – это нанесение диагональных каналов на ствол дерева после снятия с него верхнего слоя коры. Эти каналы называются каррами. Нам понадобится команда из тридцати человек, которая будет осуществлять сбор живицы и каждый день прочищать карры от наплывов загустевшей или засохшей живицы.

– Много этой живицы сможет насобирать отряд из тридцати человек? – Торновский заносил важные сведения в свой полевой блокнот.

– За месяц – до сотни ведер. Это в производстве даст тридцать ведер скипидару. До конца мая можно будет произвести под сотню ведер горючего.

– Нам ведь нужно почти в два раза больше. – Торновский перестал делать пометки и, почесывая подбородок, смотрел на Рериха.

– Поэтому будем применять химическое стимулирование деревьев. Серная кислота, которую Лисовский предлагал использовать в своих химических снарядах, тут очень пригодится. Мы создадим пасту на ее основе. Эту пасту необходимо будет наносить на карры. При такой стимуляции производительность сбора можно будет увеличить на шестьдесят процентов.

– Понятно. – Торновский делал расчеты в блокноте. – Сейчас у нас на отливке стеклянных пуль в мастерских задействовано семь рабочих. На инженерных работах по переделке кузовов и привариванию пулеметных турелей – еще пять человек. Тридцать на добычу живицы? Это притом, что бои в пригородах продолжаются, а прибывающих новобранцев необходимо обучать. Откуда возьмутся эти тридцать человек?

– Я говорил с настоятелем монастыря Манджушри. Как и ожидал, мне отказали в просьбе о сборе живицы на склонах священной горы Богдо-Ула. Но вот выделить монахов на сбор живицы в других местах там готовы. Разумеется, тут у настоятеля и чиновников монастыря имеется свой интерес. Они хотят получить часть добытого скипидара в количестве трех десятков ведер и всю канифоль, которую мы выработаем при перегонке скипидара. Поэтому норму сбора придется увеличить и команду расширить еще на десяток человек, чтобы уложиться в срок.

– Триста пудов канифоли и еще тридцать ведер скипидара! Некисло так они в твоем монастыре махнули. – Торновский закончил подсчеты и обратил взор к Рериху.

– Дедушка нам столько людей все равно не выделит. Других вариантов пока нет.

– Я пообщался с торговцами. На канифоль есть покупатели. Все триста пудов заберет Харбинская типография, они для склейки картона ее используют и готовы дать хорошую цену. Скипидар они не требуют, так что количество народа на сборе можно не увеличивать. Я найду работников в артель из вольнонаемных, заплатим им из денег, вырученных за реализацию канифоли. Только вот подводы нужно будет еще организовать для вывоза, инструментами обеспечить, едой, оружием и патронами, чтобы люди могли охотой прокормиться во время заготовки, ведь все три месяца им в лесу торчать придется. Остается открытым вопрос, где будет осуществляться сбор этой живицы.

– Я составил карты. Есть в нескольких сотнях верст на восток три крупных хвойных массива. Туда нужно отправить экспедицию и взять образцы сырья. – Лисовский достал карту, нарисованную от руки на склеенных вместе тетрадных листах.

– Ого, какая замечательная работа! – похвалил Торновский. – Впервые вижу такую толковую карту Халхи! Сможешь, братец, и для меня нарисовать такую? Я тебе бумагу хорошую достану, если нужно.

– Ну это еще только наброски, – смутился Лисовский. – Мне Рерих книги привез из китайской библиотеки бывшего генерал-губернатора Чэнь И. Там на немецком труды наших путешественников собраны. Времени теперь у меня совсем немного, но думаю, что в течение недели я более подробную карту составлю.

– А бумагу, Торновский, ты привози. – Рерих улыбался, доставая свою непременную папиросу, и, послюнявив ее конец, поднес к ней горящую спичку. – Вот и Ивановскому для штаба карты понадобятся. Так что вези бумагу с запасом!

Торновский нахмурился, внес что-то в свой блокнот, бросил беглый взгляд в мою сторону и произнес:

– Ну, для штаба, разумеется, смогу немного бумаги достать. Но вы губу особо не раскатывайте, у меня возможности ограниченные. Если с реализацией канифоли в Харбин вопрос решим, то из типографии можно будет, пожалуй, бумаги получить авансом в необходимом количестве. Я поговорю с тамошним представителем.

– Поговори, конечно! – Рерих передал Торновскому папиросу, и тот, приняв ее, сделал мощную затяжку. – Поговори, дружок, общее дело ведь делаем. А лучше этого своего человека в штаб к нам на чай пригласи. Унгерн планировал наладить в Урге печать бумажных денег. Типография у нас в убитом состоянии, материалов нет. Вот заодно и по этому вопросу пообщались бы.

Торновский перестал улыбаться. Видно было, что он не горит желанием сводить «своего человека» с Рерихом.

– Даже и не знаю. Китайцы после расстрелов очень пугливые стали. К нам в дивизию их вытянуть вряд ли удастся. Я дела очень осторожно с ними веду, если спугнем, то могут и плюнуть на нашу канифоль. Останемся у разбитого корыта.

– Торговые люди… Если в Урге остались, значит готовы с рисками мириться и выгоду свою не упустят. Можем организовать встречу на нейтральной территории, у дунган, например, лапшу покушать. Я барону доложу о твоем предложении, думаю, он одобрит.

Торновский вздохнул и уткнулся в блокнот. Спорить с Рерихом – это одно, а вот с Унгерном не поспоришь.

Позже мы сидели в лапшичной, обсуждая детали нашего плана. Рерих объяснял мне необходимость наладить связи с китайской типографией:

– Типография была бы нам полезна. Если мы найдем себе паспорта, можно будет изготовить полиграфическим методом выездные визы, и на таможне к нам вопросов не возникнет. Я не знаю, какие там у Торновского связи, но не исключено, что за деньги можно будет решить вопрос с изготовлением для нас этих самых виз. Это будет провернуть проще, если мы закупим у типографии значительный объем продукции. Бумага для новых монгольских долларов действительно нужна, поэтому можно договориться о закупке гербовой бумаги или обмене этой бумаги на канифоль для типографских нужд.

– Не проще ли найти документы с уже готовыми выездными визами?

– Иностранцы с такими визами уже покинули Ургу. А в нынешней ситуации кто будет выдавать визы? На границе уже знают, что столица Халхи захвачена Унгерном. К лету ситуация только ухудшится, к визам, выданным в Урге, будут относиться с подозрением, вероятно, даже не будут считать их действительными. В идеале получить такие визы можно было бы в Кобдо или любом другом, удаленном от Урги городе с иностранным консульством. У меня таких связей нет, поэтому единственный пока путь – это подделка документов и выездных виз. В любом случае нужны документы. А вот где их взять, это пока вопрос открытый.

– А если купить у колонистов? Остались ведь иностранцы в городе. И вообще, чем русские документы хуже?

– С русскими документами возникнут вопросы. С иностранными вопросов не будет точно, возможно, удастся избежать и досмотра. Купить паспорта у иностранцев, конечно, можно было раньше. Они бы просто заявили о пропаже и со временем их восстановили. Нынче, думаю, желающих продать свои документы не найдется. Ситуация в городе взрывоопасная, расстрелы, изъятие собственности в пользу дивизии. Кто захочет остаться без хороших бумаг в такое время? Кроме того, денег на покупку документов у нас тоже нет. Этот вопрос нам еще предстоит решать. Насколько мне известно, весь запас золота, серебра и валюты перевезли в одно место. Этим местом является банк, в котором крепко засел Сипайло с Комендантской командой. Хранилище наверняка расположено в подвальных помещениях, где Макарка пытает узников.

– Дисциплина у Макарки в команде слабая, но бойцов там всегда два-три десятка, не меньше. – Я припомнил свою встречу с этим жутковатым типом. – Вот если бы выждать момент, когда в здании банка народу не будет, и вынести часть золота.

– Я считаю, что двадцать шестого февраля народу там будет совсем немного. А те, что окажутся, наверняка напьются в говнище! – Рерих подмигнул мне и улыбнулся.

– Пьянки в дивизии запрещены, кто же им даст напиться? – удивился я.

– Двадцать шестого февраля состоится коронация богдо-гэгэна! Офицерам дивизии будут жаловать посты и звания, я слышал, что Унгерн в этот день сделает исключение и разрешит бойцам немного расслабиться. Представь себе, что, кроме спирта, в Комендантской команде появится и опиум.

– Опиум из мака с фиолетовой коробочкой? – Мне вспомнились тюремные рассказы Рериха о его чудо-маке, который давал отменный урожай убойного опиума.

– Ага, у меня есть запас этого вещества. Если во время пьянки вся команда примет опиум, то почти наверняка забудется крепким сном или уж, по крайней мере, не сумеет нести охрану.

– Мы ведь не знаем точно, где расположены хранилища, да они еще и заперты, не иначе. Как же мы их откроем?

– Вот этот момент и предстоит выяснить. Тебе нужно сдружиться с Макаркой. Думаю, это сделать несложно… Желающих вызваться ему в друзья нет даже среди совсем уж отъявленных негодяев. Так что постарайся наладить с ним дружеские отношения, наведывайся в комендатуру и аккуратненько вынюхивай, что там и как. Самое главное, какой там режим охраны, где расположены сейфы и как их открыть.

– Мне противен этот тип! А его подручные – это же горстка палачей. И ты хочешь, чтобы я наведывался к ним и наладил дружеские отношения?

– Ивановский, я не заставляю тебя становиться им другом. Но создать некое подобие дружеских отношений ты сможешь. Я выделю тебе свой чарас. Ты потихоньку подсадишь на него команду. Двадцать шестого февраля дам тебе усиленную версию, в ней опиума будет значительно больше. Подумаю, что можно сделать с водкой, уверен, снотворное туда несложно подмешать. Начни наведение мостов прямо сегодня. Только сам чарасом не увлекайся, в прошлый раз тебя серьезно с него срубило. Перед употреблением обязательно принимай противоядие, это позволит сохранить твое сознание незатуманенным.

– Противоядие?

Рерих достал из кармана гимнастерки склянку со своими кристаллами и поставил передо мною на стол:

– Противоядие. После метамфетамина действие чараса ты даже не почувствуешь.

Я взял склянку с кристаллами и спрятал ее в карман шинели. До коронации оставалось еще целых три недели. В плане Рериха присутствовала логика, но было и очевидное слабое место.

– После того как мы вынесем часть золота из подвалов банка, нам нужно будет заметать следы? Пропажу ведь сразу обнаружат, всех начнут трясти. Охранники вспомнят, что я им подогнал чарас, и Макарка очень быстро сообразит, откуда ветер дует. Кроме того, нам придется где-то спрятать золото или, еще лучше, вывезти его из города и закопать.

– Я уже думаю об этом! Ты выполни свою часть плана, а я позабочусь о нашем алиби и о том, где спрятать золото. – Рерих был спокоен и улыбался своей невозмутимой улыбкой.

Конечно, ему ведь не нужно затевать дружбу с палачами Сипайло из Комендантской команды!

– Слушай, Рерих, давно хотел тебе сказать, да все забываю. У меня в штабе есть сейф. Он не заперт и в нем есть деньги. Насколько я понял, довольно много денег.

– Не продолжай, надеюсь, у тебя хватило ума их не трогать? – Рерих перестал улыбаться.

– Только заглянул внутрь. Как-то уж больно подозрительно мне показалось, что сейф с деньгами открытый стоит.

– Вот и не трогай! Это Макарка подлянки расставляет. У меня Клингенберг чуть не залетел с таким вот сейфом. Здание под госпиталь выделили, и там Клингенберг, как и ты, обнаружил хранилище ценностей в несгораемом шкафу, тоже незапертом. Ну, он человек порядочный, мне сразу доложил. Персонал-то у него разношерстный, могли запросто шкаф этот обнаружить. Мы комнату с ценностями заперли, а в тот же день Макарка с помощниками приехал. Сразу к шкафу, а в руках списочек, где все эти ценности перечислены. Достает, считает, сверяется. Слава богу, все на месте было. Так я тебе скажу, у него этих списочков целая пачка была. Слышал, трех офицеров повесили, имели легкомыслие ценности присвоить из таких вот незапертых сейфов.

– Значит, и ко мне наведается в ближайшее время?

– Уж будь уверен. Обязательно наведается. Макарка любит нос во все дела совать. Ты его, кстати, зови Сипайловым, он себе недавно так фамилию исправил. В дивизии он все равно остается Макаркой Душегубом, но офицеры по старинке Сипайло называют, его это бесит почему-то. Так что, если хочешь дружбу с ним наладить, учти этот момент.

Я учел. Первым делом съездил на Захадыр и купил там папирос и недорогой китайский портсигар. Выпотрошив сигареты, я, как умел, накрошил чарас и, смешав с табаком, заколотил все это в них же. Кристаллы Рериха высыпал на блюдце и размял в порошок, чтобы можно было без предварительных манипуляций быстренько его вынюхать в нужный момент. Надо еще завести себе трубочку из бамбука, как у Рериха, – весьма удобный инструмент.

Вечерело, и меня тянуло в штаб, там, наверное, Дуся уже приготовила поесть, поставила самовар. Однако успею заскочить еще к Макарке с визитом дружбы.

В здании банка горел свет. На первом этаже в просторном холле собралось человек десять из Комендантской команды. Сгрудились перед столом, играя в карты, курили табак и шумно обсуждали новости дня. Меня заметили не сразу, а когда заметили, внимания практически не обратили.

– Сипайлов на месте? – поинтересовался я, глядя на спины играющих.

– Иди, иди. Тама он. – Один из казаков указал в направлении второго этажа.

Поднимаясь по лестнице, я споткнулся в темноте. Никто не догадался повесить здесь лампу, на всем этаже освещение тоже отсутствовало, в самом конце коридора из-под двери была видна узкая полоска света, и я двинулся к ней не спеша, ведя рукой по стене, чтобы не споткнуться снова. Шагал я тихо, но, подходя к нужной двери, ступил на скрипнувшую половицу и вслед за этим услышал неприятный, уже знакомый голос Макарки:

– Заходи давай!

Помещение, в которое я вошел, напоминало архив. Множество шкафов с папками было свезено сюда из других мест. Разновеликие шкафы стояли впритык друг к другу, свободного пространства между ними было так мало, что приходилось протискиваться боком. Путь, лежавший среди шкафов, был устроен как лабиринт. Автор этой загадочной инсталляции весьма постарался, я постоянно натыкался на развилки, где приходилось делать выбор, в какую сторону двигаться дальше. Свет керосиновой лампы, висевшей у входа, не проникал сюда, и я пожалел, что не взял ее с собой. Чтобы не плутать среди шкафов вечно, я применил правило левой руки, совершая повороты только в левую сторону, и довольно быстро вышел на «опушку», где располагался огромный стол, обитый зеленым сукном. На нем стояла красивая лампа, огонек тускло мерцал и вот-вот мог погаснуть. Я покрутил винт, давая фитилю возможность разгореться, и на «опушке» леса из шкафов сразу стало светлее. Свет от лампы отражался от множества стеклянных дверец. Вдруг мне померещилось чье-то лицо за стеклом. Я взял лампу, подошел ближе, чтобы разглядеть получше, и чуть не выронил свой светильник. На полках шкафа в стеклянных банках были отрезанные человеческие головы. Их залили каким-то прозрачным раствором и снабдили бумажными наклейками с номерами. Зрелище было настолько жутким, что я невольно сделал несколько шагов назад и, развернувшись на месте, обнаружил, что снова оказался перед витриной с отрезанными головами.

– Большевики и евреи, – раздался за спиной у меня противный голос Макарки.

Я, вздрогнув, отшатнулся и задел локтем шкаф. Тяжелая конструкция не сдвинулась с места, но жидкость в банках чуть всколыхнулась, и головы слегка качнулись.

– Не бойтесь, они нам уже не навредят! – Сипайло был доволен произведенным эффектом. – Не ожидал, Кирилл Иванович, встретить вас у себя в этот поздний час. Сюда вообще мало кто заходит. Не желаете ли чаю?

При этих словах он протянул для приветствия руку, и мне пришлось ее пожать. Ладонь была прохладной, пожатие – вялым.

– Знаете, господин Сипайлов, у меня аппетит теперь не скоро появится. Чаю совсем не хочется.

– Привыкнете! Человек ко всему привыкает, – убежденно ответил Макарка. Он шагнул в сторону, достал из темноты стул, забрал из моих трясущихся рук лампу и водрузил ее на стол. – Вас Дедушка прислал?

– Нет, я по своей инициативе. У меня к вам дело.

– Какое же? – Макарка неожиданно забарабанил своими маленькими ладошками по столу, закатив к потолку глаза. После этого как ни в чем не бывало уставился на меня, ожидая ответа.

– В одной из комнат штаба я обнаружил сейф. Он был не заперт, и я заглянул внутрь. Там деньги, драгоценности и какие-то документы, не исключено, что важные. Я решил, что правильнее будет доложить об этом вам.

– Вы поступили разумно! – Макарка подошел ко мне вплотную, и я почувствовал перегар, перемешанный с запахом чеснока. – В такого рода случаях следует немедленно сообщать мне. Вы ведь только сейчас обнаружили ценности и сразу доложили мне?

– Нет, не сейчас и даже не сегодня. Дел было немало, и как-то вылетело из головы.

– А много ли там денег?

– Не считал.

– Хорошо, завтра утром я приму все по описи лично! У вас все? – Похоже, Макарка потерял ко мне всякий интерес.

– Ну, если вы не желаете выкурить чарасу, то, пожалуй, все…

– Чего?! – Макарка выпучил глаза и нервно затряс головой. – Вы сказали – чарасу?

– Да, я вечером, когда все дела уже окончены, выкуриваю немного. Нервы успокаивает, помогает заснуть.

– Рерих дал? – Макарка взял меня под руку и подвел к столу. – Давайте выкурим, я не против. Хотите водки? У меня и закуска есть.

Сипайло суетливо открыл один из шкафов, раздвинул банки с головами и извлек из мрачных глубин полупустую четверть и стакан. Поставив бутыль и стакан на стол, он снова запустил в чрево шкафа руку, и на столе появился бумажный сверток и еще один стакан. В свертке оказалось немного сала, пара головок чеснока и горсть сухарей.

– А разве можно? Дедушка же настрого запретил?

– Барон сюда не заглядывает! Не любит он казней и особенно пыток. Сразу морщится, как курсистка, и спешит уйти. Мои комендантские тоже сюда не заходят, считают это место жутковатым! – Макарка начал сотрясаться, закинув голову назад. Судя по звукам, которые он при этом издавал, это был хохот.

– Давайте сначала покурим. – Я достал портсигар, вынул папиросу и, послюнявив, прикурил от услужливо поднесенной Макаркой спички.

– Запах изумительный! А где Рерих хранит свои запасы? Вы ведь с ним дружите, он вам говорил?

Я сделал несколько затяжек, больше для виду, надеясь сохранить твердый ум. Кристаллы в этот раз я не принял, планируя ночью, после утех с Дусей, наконец хорошенько выспаться.

– Не знаю, он человек скрытный, да я и не интересовался. – Я протянул папиросу Макарке.

Тот послюнявил мизинец, провел им по папиросной бумаге и медленно стал втягивать дым. Делал он это умело, маленький уголек стал разрастаться и очень скоро дошел почти до середины. Сипайло зажмурился и протянул папиросу мне.

Я сделал несколько мелких затяжек и неожиданно для себя почувствовал их эффект. Голова закружилась, и комната пришла в некоторое движение. Сипайло, глядя на меня, широко улыбался. Я передал Макарке папиросу, тот докурил ее до конца. Некоторое время сидели молча, но молчание меня не утомляло вовсе. Сипайло потихоньку раскачивался из стороны в сторону, продолжая широко улыбаться, в какой-то момент он застыл на месте и стал вращать зрачками, как бы прислушиваясь. Было непонятно, прислушивается он к тому, что происходит снаружи, или ведет какой-то невидимый мне внутренний диалог. Мимика его быстро менялась: брови то хмурились, то удивленно поднимались, глаза, за секунду до этого хаотично метавшиеся, теперь совсем остекленели.

– Выпьем? – вдруг предложил мне мой странный собеседник. – Самогон из чумизы, дрянь, конечно, но градус порядочный держит.

– Ну если совсем немного, мне уже пора в штаб…

Я хотел поскорее убраться отсюда, вдохнуть морозного воздуха, пройтись пустынными улицами до штаба и устало рухнуть в объятия Дуси, которая меня уже, наверное, заждалась.

– Конечно немного, – соглашался Макарка, разливая по стаканам мутную жидкость. – Сало попробуйте, такого сала во всей Халхе не найти!

Я машинально взял стакан и кусочек сала. Чокнулись, выпили, закусили. Сало было вкусным. Мне давно не приходилось есть его. В Урге почти не разводили свиней, а те, что были, больше походили на собак – худые, черные и волосатые. С таких свиней сала не добудешь.

– Кушайте, кушайте! У меня еще есть! – Макарка улыбался, он сейчас не казался монстром и напоминал гостеприимного хозяина.

Я взял еще сала и несколько ржаных сухарей. Сипайло подлил мне самогону. Выпили, закусили. Самогон приятно прогревал изнутри, и меня начало клонить в сон. Макарка о чем-то мне говорил, но я был погружен в какие-то мысли и не мог сконцентрироваться на диалоге.

Потом наступило утро. Я спал на боку, обернувшись шинелью. Макарки рядом не оказалось. Четверть с самогоном, стаканы и сало были спрятаны в жутковатый тайник. Поднимаясь на ноги, я прислушивался к ощущениям. Выпито было, наверное, немало, слегка подташнивало, и хотелось горячего чая. Еще хотелось выйти на свежий воздух. Проверил карманы, открыл портсигар и недосчитался в нем двух папирос с чарасом. Либо мы выкурили вчера, либо Макарка умыкнул их у меня. Ну и пусть. Это даже лучше для дела.

Я вспомнил, что у меня есть порошок метамфетамина. Нужно, пожалуй, немного принять, чтобы прийти в себя. Склянка должна была лежать в кармане гимнастерки. Я отчетливо помнил, как положил ее туда. Но сейчас ее там не было! Ах ты ж крыса, Сипайло! Наверняка он спер, гнусная тварь. Я подошел к шкафу с головами, открыл дверцы, раздвинул банки и пошарил в темноте. Нащупав четверть, я извлек ее на свет. Там еще плескалось немного самогона. Пошарил снова, нащупал стаканы и довольно крупный сверток. Сверток я аккуратно вынул и, положив на стол, стал разворачивать. Бумага была промасленная, изнутри пахло чесноком. Ну конечно, это сало. Можно было не распаковывать дальше, ведь не будет же Сипайло прятать склянку с кристаллами тут! Однако я продолжал разворачивать сверток автоматически, пока передо мной не появился довольно крупный просоленный кусок сала. Здесь мяса было побольше. Я перевернул сало на бумаге и обнаружил, что шкурка очень тонкая и бледная. Что-то ускользало от меня… И когда я понял, что именно, сразу же позабыл о своей склянке. Кристаллы теперь были мне не нужны, я мгновенно протрезвел. Отбросив сало на стол, я метнулся к проходу между шкафами и, протискиваясь между ними, старался оставаться спокойным. Меня рвало, не просто рвало, меня выворачивало наизнанку. Меня рвало до слез, до боли в желудке, я не мог остановиться. Перед глазами стоял этот кусок сала со светлой тонкой шкуркой. Нет, это была не шкурка, это была человеческая кожа, на которой отчетливо виднелась родинка! Рвотный спазм повторился снова, болезненный и ненужный, блевать уже было нечем.

Сбежав вниз по лестнице, я оказался в просторном холле, где вчера шумно играли в карты казаки. Сейчас тут никого не было. Это и к лучшему, я выскочил на улицу и побежал. Бежал не оглядываясь, долго, втягивая морозный воздух всей грудью, от стремительного бега у меня стало колоть в боку, но я не останавливался. А когда остановился, был уже далеко от Комендантской команды, от страшного душегуба Сипайло, от отрезанных голов и человеческого сала.

– Зачем так бегаешь? Хочешь, лошадь приведу? – Передо мной стоял Жамболон и с интересом глядел, как я ловлю ртом воздух, стараясь восстановить дыхание.

– Да нет, я так дойду.

– Хорошо, пойдем тогда!

– К Дедушке?

– Нет, Дедушка уехал тогда. Понимаешь? – Жамболон-ван махнул куда-то вдаль.

– Уехал? А куда идти-то?

– Резухин главный тогда! – Жамболон поднял вверх указательный палец и двинулся в сторону Маймачена.

Я пошел за ним.

Генерал Резухин

Штаб генерала Резухина располагался в районе Маймачена. Здесь размещалась китайская усадьба, называемая в народе импанью. Импань была огорожена забором в три сажени высотой. Посреди квадратного двора возвышалась огромная фанза – здание с красивой скатной крышей, разделенное на жилую и административную часть. В жилой обитал генерал Резухин, в административной находился его штаб.

Жамболон провел меня в штабную часть, где я встретил Торновского. Мы поздоровались, и он предложил мне чая. Похоже, Торновский совсем освоился в штабе Резухина, он отдавал распоряжения и хозяйничал довольно уверенно:

– Сейчас генерал тебя примет! У меня тут срочные дела, Унгерн опять уехал, а мне, знаешь ли, новобранцев готовить. Ты уж извини, старина, я отлучусь.

Торновский спешно покинул штаб, прихватив с собой двух офицеров, я же остался сидеть один, допивая свой чай. Жамболон тоже исчез бесследно, а я и заметить этого не успел. Было непонятно, зачем меня вызвал к себе генерал Резухин, ведь у него теперь был свой начальник штаба Торновский.

Я выпил чай и все ждал, когда меня вызовет к себе генерал. Начал даже волноваться, подумал, что обо мне забыли доложить, а может быть, доложили, да Резухин запамятовал. Я поднялся со стула, прошел через просторный и пустой зал насквозь, постучал в высокую резную дверь.

– Да, входите! – Голос был уверенный и бодрый.

Я вошел.

За красивым столом никого не было, я оглядел комнату и заметил в мягком кресле, стоящем рядом с изящным столиком, рыжеватого господина в идеально выглаженном кителе. Он попивал кофе из фарфоровой чашки и читал какие-то донесения.

На меня генерал не обратил ровным счетом никакого внимания. Он был погружен в чтение бумаг, лишь изредка делая небольшой глоток из чашки с дымящимся напитком, мизинчик при этом артистично отставлял в сторону. Я решил подождать, когда хозяин закончит дела и наконец удостоит меня своим вниманием. На столике я разглядел хрустальный графин не то с коньяком, не то с ликером, на стенах висели четыре китайские картины, изображающие один и тот же пейзаж в разное время года. Центральной частью каждой композиции был прекрасный храм, возвышающийся над обрывом в окружении гибких сосен. В комнате было натоплено, но не жарко, чувствовался запах сигар или дорогого табака.

– Присаживайтесь, пожалуйста. Через пару минут закончу! – Резухин так и не бросил на меня взгляд, он перелистывал бумаги, бегло знакомясь с их содержимым.

Я снял шинель и, заняв место напротив в другом кресле, сложил ее себе на колени.

– Вешалка в углу… Можете налить себе кофе и ликеру, если хотите.

Я заметил вешалку, встал и повесил шинель. Вернулся к столу, налил из чайничка кофе и добавил в него ликер. Кофе и ликер были замечательного качества. Напряженность моя несколько спала.

Резухин закончил читать бумаги, сложил их в папку, поднялся со своего места и направился к столу. Роста генерал был маленького, свои пышные рыжие усы он время от времени подкручивал, придавая им вид лихой и задиристый. Заперев папку в столе, он подошел ко мне и протянул для приветствия руку. Я ощутил крепкое рукопожатие, при этом генерал не спешил отпустить мою ладонь, заглядывая мне в глаза. Я задержал дыхание, боясь, что запах перегара, оставшийся после вчерашней попойки, может меня выдать.

– Вы Ивановский Кирилл Иванович, правильно? – Резухин наклонил голову набок, ожидая моего ответа.

– Все верно. Жамболон меня привел сюда, сказал, что вы хотите со мной побеседовать.

– Присаживайтесь, пейте, пожалуйста, кофе, а то остынет! Как вы находите ликер?

– И кофе, и ликер прекрасны, спасибо. Я уже давно позабыл вкус как первого, так и второго.

– Война… – констатировал генерал и сел на свое место. – Вы ведь теперь начальник штаба у Романа Федоровича, как вам служится?

– Я человек невоенный, непривычно пока.

– Привыкнете. Барон, как вы, наверное, уже заметили, часто отлучается из дивизии, в такие моменты я остаюсь его главным заместителем и становлюсь вашим непосредственным начальником. Уверен, мы с вами сработаемся. Сегодня утром поступили сводки от полковника Хоботова из Второго конного полка. К Урге из Калгана по юго-западным путям движется караван из четырехсот верблюдов. Его сопровождают китайские войска. Я не могу упустить такой случай и завтра же выдвигаюсь с двумя сотнями навстречу. Если все пройдет благополучно, то вернусь с богатой добычей дня через три. Не советую вам расслабляться и желаю, чтобы вы хорошенько поработали до моего прибытия в одной связке с Торновским. Список поручений, которые дал вам барон, мне известен, поэтому я лишь напомню о том, что в наше отсутствие в городе должна сохраняться дисциплина. Вам поручено было организовать досуг личного состава, доложите мне об исполнении.

– Я планировал провести музыкальный концерт силами тибетцев из отряда Тубанова. Кроме того, на горе Мафуска в боевом охранении есть несколько талантливых казаков, которые согласились выступить с частушками.

– Это с радиостанции казаки? Я этих малахольных туда отослал, чтобы на глаза барону не попадались, у них с дисциплиной совсем хреново, и матерятся, как матросы. Прошу вас предварительно по репертуару с ними пройтись. Чтобы без похабщины и политики, упаси боже!

– Да, конечно… Для военной школы, которую курирует Торновский, я нашел учителя монгольского языка. Господин Бурдуков, бывший переводчик при консульстве в Кобдо, выразил согласие вести работу на постоянной основе.

– Бурдуков – это который Алексей Васильевич? Как же, знаю, он и барона нашего учил монгольскому… Добро! Еще хочу вас попросить, Кирилл Иванович, по религиозным вопросам решите все до того, как вам Унгерн поручит. У нас Вавилон буквально… и раньше Азиатскую конную называли Туземной конной. Тут и монголы, и буряты, и русские, и китайцы, и тубуты, и японцы, и татары… всех перечислять и до вечера не управлюсь. Священников в дивизии нет, а это плохо, порядку с религией больше, дисциплина опять же. Подумайте, что можно сделать, чтобы религиозные нужды бойцы могли справлять… Или помещение следует для этого выделить – службы проводить, или, на худой конец, на построении утреннем и вечернем молитвы чтоб читали, у кого какие есть…

– Я подумаю, Борис Петрович.

– Ну вот и славно! Воинство у нас совсем небольшое, тут толковая работа нужна, чтобы порядок был идеальный. Вон китайских гаминов с их хромой дисциплиной как разгромили при штурме в феврале! А ведь их было тысяч пятнадцать, да в обороне, да при оружии и в теплых шинелях.

– Для меня это остается загадкой. Я хоть человек гражданский, но понять такого не могу, как тысяча бойцов умудрилась из укрепленного города пятнадцатитысячное войско выбить.

– Какой там тысяча! Пять сотен если было, и то славно. Да обмороженные, голодные и без патронов почти. Вам любой кадровый офицер скажет, что против одного бойца в обороне должно не меньше трех в наступление идти. Из такого расчета, чтобы китайцев из Урги выбить, нам требовалось не пять сотен, а пятьдесят тысяч штыков! Это соотношение сил один к ста. Даже при Фермопилах против двухсот тысяч персов было выставлено семь тысяч греков. Это один к тридцати. А если учесть, что греки в обороне находились, то и вовсе выйдет один к десяти.

– Так при Фермопилах вроде тоже пять сотен бойцов армию персов сдерживали?

– Вот и видать невоенного… Пять сотен их на третий день стало, когда остальные воины отступили, оставив фиванцев, феспийцев да спартанцев отдуваться за всех. И персы их смяли! А мы за три дня штурма при соотношении сил один к ста сдюжили, выбили китайцев из города! Вот увидите, в учебниках истории об этом еще напишут. – Резухин пришел в некоторое возбуждение, он подлил нам еще кофе с ликером и, поднявшись с кресла, достал из стола коробку с сигарами. – Не курите?

– Табаком не увлекаюсь, – уклончиво ответил я.

– Здоровее будете! – согласился генерал и, прикурив сигару, сел на свое место.

– А как же удалось выбить китайцев при таком значительном перевесе в силах?

– Чудо это и огромнейшая удача. Барон вообще любимец Фортуны. Дьявольски удачлив, это я вам заявляю на полном серьезе. Мы ведь с ним еще в германскую кампанию познакомились. Он из немецкого тыла почти каждый вечер языков приволакивал. Вот и Георгий у него на груди, видели ведь. Барон в немецкую офицерскую форму наряжался и, как стемнеет, за линию фронта уходил. Бывало, и по нескольку дней среди немцев жил.

– Он по-немецки понимает?

– Понимает! – Генерал хохотнул. – Он по-немецки лучше, чем по-русски, шпарит, это ж его родной язык. По-французски отлично говорит, английский чуть хуже, но тоже на достойном уровне. Ну и монгольский теперь освоил вполне да по-китайски чуток насобачился. Полиглот он, наш барон!

– Георгиевский крест он, выходит, за языков получил?

– Да нет, за языков тоже что-то получал, конечно, но носит из всех наград только Георгия четвертой степени. Унгерн над германскими окопами на дереве засел и часов десять кряду орудия наши на вражеские позиции наводил, ох и полегло тогда немца… Как сам уцелел, загадка. Такой уж он удачливый, наш барон. Монголы его богом войны считают, говорят, что это их древний полководец вернулся, чтобы Халху освободить, было такое пророчество известное. Ну он и не оспаривает, нам ведь на руку такое почитание, да и действительно освободил ведь. Вот из Урги выбили, скоро и по всей Монголии китайца погоним. Где это видано, Кирилл Иванович, чтобы у китайцев завоеванные провинции отбивали?

– Ну я в истории не силен, – честно признался я.

– Изучайте! Халха ведь не просто провинция какая-то второстепенная. Внешняя и Внутренняя Монголия – это сфера интересов не только России, но и Англии, и Китая, и Японии. А мы на этом стратегическом участке сумели закрепиться! Да еще и почти без крови.

– Ну как же без крови? Столько народу погибло, сколько казней произведено. О жестокости барона легенды ходят!

– Что вы, милейший Кирилл Иванович! Да на этой жестокости все только и держится! Без нее разве была бы дисциплина? Разве побили бы мы китайца при таком разрыве в расстановке сил? Несколько тысяч погибших в боях да пара сотен во время казней. И это цена освобождения целой страны! Огромной, заметьте, страны, по площади сравнимой с Аляской, которую полсотни лет до этого умудрились просрать. Война, которую мы ведем, – одна из самых некровопролитных в современной истории, если соотносить с площадью территорий и богатством природных ресурсов. Лорд Керзон в своей тибетской кампании в первые же дни уничтожил в разы больше населения и все равно не смог надолго захватить власть в Лхасе. Так что не говорите мне про кровь, пока ее еще не было! Вот если вместо запада Унгерн решит идти на восток, тогда прольются реки крови.

– На восток – это в Приморье? – уточнил я.

– На восток – это в Китай! – поправил Резухин.

– А зачем Дедушке Китай?

– Надеюсь, что незачем. Но ведь для чего-то же он женился на китайской принцессе! Идею воссоединения всего азиатского мира в могучую монархическую державу он вроде как не забросил.

– Китайская принцесса? Барон что, женат?

– Вы не знали? Да, женился на китайской принцессе, однако, если вам любопытно, расспросите о подробностях у него самого! Теперь же вынужден прервать нашу беседу, скопились дела, которые необходимо решать.

– Да, конечно. – Я поспешил откланяться.

Рериха я нашел не сразу. Пришлось помотаться по городу. Он оказался в госпитале у Клингенберга. Выглядел уставшим и нервным.

– Здоро́во, Ивановский! Что у тебя опять стряслось?

– Привет. Да вот разговор к тебе есть недолгий, может, отойдем в сторонку?

Рерих нахмурил лоб, взял меня под руку и отвел во дворик, где больные и выздоравливающие бойцы гуляли, курили или просто сидели на выструганных из цельного бруса скамьях. Рерих выбрал место подальше от всех и приготовился меня слушать. Я вкратце рассказал ему историю о своем визите к Сипайло – про отрезанные головы, украденные кристаллы и человеческое сало, которым Макарка меня угощал. Рерих слушал не перебивая, а когда я закончил, еще некоторое время молчал.

– Кирилл, ты совершил несколько грубых ошибок, и они могли не только стоить тебе жизни, но и поставить под удар меня. Если бы ты послушал моего совета и перед визитом к Макарке принял метамфетамин, то всего этого ералаша не возникло бы. Еще возьми за правило никогда, слышишь, никогда не принимать из рук Сипайло еды! В дивизии хорошо известны случаи, когда он травил людей ядом, предлагая им угощение.

– Я как-то не подумал об этом… – начал я оправдываться, но в этот раз был грубо прерван Рерихом:

– Это не игра в разведчиков, Ивановский! У нас не будет второго шанса. Если что-то пойдет не так, мы погибнем. При этом наша участь как заговорщиков будет самой незавидной. Соберись уже, нам нужно действовать осторожно и слаженно, иначе мысль о побеге можно похоронить. Теперь по поводу кристаллов… Их запас не бесконечен. Гашиша у меня довольно много осталось, есть и опиум, а вот метамфетамина я хоть и успел произвести в значительном количестве, да только много его ушло на штурм Урги. Восполнить запасы можно лишь новым производством, а это процесс хлопотный, потому, когда в следующий раз получишь от меня склянку с веществом, спрячь ее в укромном месте и используй лишь в самом крайнем случае. К Сипайло пока не лезь. Он очень подозрительный, сразу почует неладное.

– Не полезу, уж будь спокоен! Кстати, сегодня утром, когда я выходил из комендатуры, внизу никого из охраны не было. Может быть, это случайность, а может, и нет.

– В какое время ты покинул здание?

– Ну, часов в шесть или семь утра.

– Хорошо, учту этот момент. Теперь иди в штаб, запри его и хорошенько выспись, пока Унгерн не в городе, а то вид у тебя потрепанный. Вечером, часикам к семи, ты мне нужен в мастерских, назначено совещание по вопросу производства скипидара.

– Буду, – кивнул я Рериху и двинулся отсыпаться в штаб.

Дуся встретила меня радостно. Заперла штаб, разогрела воду на появившемся непонятно откуда примусе. Помогла мне помыться и напоила чаем. Она не расспрашивала меня ни о чем, и я это высоко ценил. Укладываясь спать, я попросил ее разбудить меня часиков в шесть, если, конечно, к тому времени сам не проснусь.

В мастерские пришел чуть раньше назначенного срока, однако все уже были в сборе. Пахло гашишем, наверняка уже была выкурена не одна папироса. Кроме Лисовского, Торновского, Дубовика и Рериха, в обсуждении участвовал и Бурдуков. Я не ожидал его встретить тут. Как оказалось, Бурдукова привел Торновский, рекомендуя его как весьма полезного человека в предприятии по производству скипидара. Видимо, у старых знакомых были до этого общие дела, и Торновский Бурдукову доверял.

– Я смогу обеспечить подводы и вывоз сырья, еще выделить работников и инструменты, – утверждал Бурдуков. – Разумеется, это потребует определенных расходов, которые я рассчитываю компенсировать. Китайцы разграбили мой дом и склады в городе, и я понес огромные убытки.

– В обиде не останетесь, – пообещал Рерих. – У вас ведь есть нетронутая фактория в Кобдо и склады?

Бурдуков снял с носа очки, начал их усердно протирать, шевеля своими усищами. Было видно, что он волнуется.

– Нам понадобится больше соляной кислоты для стимуляции деревьев, сумеете достать?

– Да, пожалуй, смогу, на моих складах, конечно, такого экзотического продукта нет, но можно закупить на кожевенном заводе, там наверняка есть запас.

– Хорошо. – Рерих протянул Бурдукову бумажку. – Вот список всего необходимого. Постарайтесь в ближайшие дни собрать информацию о том, что можно достать и по каким ценам.

Бурдуков взял бумагу и, пробежавшись по списку, закивал. Он бережно сложил листок в несколько раз и спрятал во внутреннем кармане пальто.

– Я могу еще быть вам полезен?

– Можете идти. – И Рерих отвернулся от Бурдукова, который, что-то бормоча себе под нос, поспешил покинуть мастерские.

– Будьте уверены, он все достанет! – Торновский улыбался, глядя вслед удаляющемуся Бурдукову. – У меня готовы две команды, могу отправить экспедицию на взятие проб живицы хоть сегодня. Только вопрос теперь: куда мы их пошлем?

– Я закончил с картами, – уверил Лисовский. – Если двигаться на северо-восток по долинам, можно отыскать довольно много хвойного леса, только он почти весь находится на возвышенности. По Тэрэлжинскому тракту на север есть неплохое место, окружено с обеих сторон долины довольно густыми хвойными массивами, рядом несколько монастырей и храмов.

– Мы там заготавливали древесину! – Торновский глянул на развернутую Лисовским карту и ткнул в нее пальцем. – Вот сюда надо отправить одну команду, а вторую – севернее, там от Тэрэлжа на запад долина есть, тоже в окружении хвойных гор. Тут всего пара дней пути; если вывозить живицу отсюда, то даже на волах несложно будет.

– Добро! Торновский, отправляй свои команды завтра же. Пусть постараются за неделю обернуться, каждый день теперь дорог. – Рерих посмотрел на Лисовского. – А что по печи? Сколько времени нужно будет на ее постройку?

– Да это недолго, материалы вроде есть. Только вот перегонные шланги и прочее оборудование понадобится, ну и угля порядочно для растопки.

– Угля тебе добудем, а по шлангам и прочему списочек составь, Торновский Бурдукову передаст, а тот уже достанет.

– Достанет, – улыбался Торновский, – этот достанет.

– Дубовик, как по стеклянным пулям идет дело? Сколько удалось уже отлить? – Рерих вытащил папиросу с гашишем, и Дубовик подошел поближе.

– Ну пару тысяч отлили. Скорость производства чуть ниже запланированной, так ведь производство кустарное, и еще приходится винтовки ремонтировать параллельно – старья много.

– Как первую сотню тысяч закончишь, подели пополам и одну часть передай Торновскому для военной школы в Урге, а вторую Ивановский отвезет в Ван-Хурэ для военной школы Казагранди, там сейчас новобранцев вал пошел, нужны патроны и оружие.

– Лисовский, про автомобили что скажешь? Турели пулеметные когда приваривать начнешь, броневые листы ставить?

– Сначала надо кузов переделывать, я же говорил. Ковки много. Броневые листы, думал, получатся из пулеметных щитков, да там тоже больше барахло, четверть дюйма всего и металл мягкий, разве что внахлест делать. В Ижоре для системы «Кольт» листы в полдюйма толщиной производят и металл что надо, вот такие бы нам сюда, – мечтательно закатил глаза Лисовский.

– Нету горничной – еби дворника! Делай внахлест из того, что есть! – хохотнул Торновский и, приняв от Дубовика папиросину, сделал глубокую затяжку.

Совещались еще около часа. Рерих поставил мне задачу записать все поручения и ответственных, обозначить сроки, собрать смету и подать на утверждение барону, когда тот прибудет в город. После совещания я отправился к себе в штаб. Некоторое время потратил на составление отчетов и теперь планировал пообедать приготовленным Дусей в котелке варевом из чумизы с бараниной. Запах от мясной похлебки распространился по «тронному залу» и пробуждал аппетит, мешая сосредоточиться на работе. Я помыл руки и убрал со стола бумаги, а Дуся с хитрой улыбкой принесла тарелку с варевом, чайник чая и села за стол напротив меня, приосанившись и артистично расправив плечи. Мне показалось, что она ожидает чего-то, я не мог не заметить в ее движениях игривого лукавства. Пригляделся повнимательнее и обнаружил, что волосы у нее аккуратно уложены, а сама она нарядно одета в шелковое синее платье. Теперь она, очевидно, ожидала моего одобрения, и я уже начал подыскивать нужные слова, для того чтобы сделать изящный комплимент, но внезапно раздался шум шагов и трое бойцов из Комендантской команды проследовали к моему столу. Из-за их спин выскочил Сипайло. Он протянул мне свою прохладную вялую руку для пожатия, сам при этом уставился на Дусю. Мне не понравился его взгляд, да и нежданный визит Макарки не сулил ничего хорошего. Я попросил Дусю выйти, и она поспешила скрыться в своей комнатке. Сипайло провожал ее взглядом, нервно дергая своей приплюснутой головой.

– Добрый день, господин Сипайлов!

– Здравствуйте, Кирилл Иванович! Приятного вам аппетита, уж извините, что посреди трапезы. – Макарка был деликатен, но интонации его меня насторожили.

– Я буквально на минутку, насчет заявленных ценностей. Надо бы по описи все принять.

– Да, конечно.

Я встал из-за стола, провел незваных гостей в комнатку, заставленную всяким хламом, и указал на сейф.

Макарка достал список, кивнул одному из бойцов, и тот начал вынимать монеты, бумажные деньги, слитки и документы. Все пересчитывали при мне и сверяли со списком. Процедура заняла около пятнадцати минут.

– В целом все сходится, но только недостает двух сотен североамериканских долларов… – Макарка с интересом заглядывал мне в глаза, ожидая комментариев.

– Вы уверены? – Я начал волноваться. Возможно, это была какая-то хитрая игра, суть которой я понять не умел. – Если помните, я сам заявил вам о своей находке. Какой смысл мне было брать деньги?

– Ну вы ведь не могли знать, что содержимое сейфа было предварительно описано. Мы просто не успели вывезти ценности из здания. Вот список, вот извлеченные из сейфа предметы, можете сами пересчитать и сверить.

Я тупо уставился в список, пытаясь собраться с мыслями. Денег из сейфа я не брал, сами они исчезнуть, конечно, тоже не могли. Может быть, их взял кто-то еще? Но сюда ведь никто не заходит. Вдруг сердце мое похолодело. Я отчетливо вспомнил, как Дуся, напевая свои песенки, протирала тут пыль в первый день нашего знакомства. Мне не хотелось в это верить, но вероятность того, что именно Дуся умыкнула несколько бумажек из открытого сейфа, оставалась. Новое платье, примус, мясо, шторы… На те деньги, что я выделил ей из своего офицерского жалованья, всего этого не купишь! Как же я сразу не сообразил, что надо предупредить ее… Глупая девчонка, она хотела сделать мне приятное, хотела порадовать меня и не нашла ничего умнее, чем украсть из сейфа эти ебаные бумажки…

– Вспомнили? – Макарка прищурился, – казалось, он стремился пролезть в самую душу своим бегающим, но удивительно цепким взглядом.

– Да, теперь припоминаю. Я позаимствовал деньги из сейфа на личные нужды.

– Немало же вы позаимствовали, – закивал Сипайло, и руки его начали непроизвольно дергаться. – Если бы мы с вами не были так дружны, то я бы усомнился в вашей порядочности. Но я не буду пользоваться случаем и доводить это деликатное дело до вашего наказания, хотя и должен это сделать по уставу.

Мне сразу полегчало. Я уже рисовал себе мрачную картину пыток и казни в подвалах гнусного людоеда.

– Верните деньги, и я обещаю забыть об этом инциденте.

Меня прошиб холодный пот. Где я раздобуду столько денег? Необходимо выиграть время, нужно что-то срочно придумать!

– Господин Сипайлов, я занесу их вам ближе к вечеру, обещаю!

– Ивановский, не говорите чепухи! – В голосе Макарки зазвенели властные нотки. В уголках его губ показалась слюна, а в глазах загорелся холодный огонь, как у хищного зверя, учуявшего кровь. – Я вам не верю! Вы, несомненно, честный человек, который не стал бы брать чужое. Кто-то другой взял деньги, ведь так?

Теперь мне стало действительно страшно. Шансы на благополучный исход стремительно сокращались. Мой мозг пытался искать варианты, но их не было.

– Я взяла. – Дуся стояла в дверном проеме; никто не заметил, как она появилась.

– Не слушайте ее! Она несет вздор. Дуся, прошу тебя, иди к себе! – Я устремил на нее выразительный взгляд, мысленно умоляя немедленно уйти, но она потупилась и уходить никуда не собиралась.

– Я взяла! – повторила она и вытянула вперед руку, в которой лежали смятые бумажки. – Тут немного не хватает. Но я все возмещу!

Сипайло плотоядно улыбался, он не был способен контролировать свою мимику, не сумел скрыть радости. Развернувшись ко мне, он часто заморгал и, указывая пальцем на Дусю, приказал своим бойцам:

– Забирайте ее в комендатуру. Смотрите мне, пальцем не трогать – удавлю!

Бойцы переглянулись и, взяв хрупкую Дусю под руки, вывели ее прочь.

– Куда вы ее уводите? Постойте! Зачем все это? – Я старался выглядеть бесстрастно, но не мог справиться с волнением.

– Не суетитесь, Ивановский! С ней ничего плохого не произойдет. Хотя преступление довольно серьезное… Думаю, такой проступок будет нелегко замять. – Сипайло смотрел себе под ноги.

В комнате остались только я и он.

– Послушайте, дорогой мой, не ломайте жизнь этой девочке. Она оступилась, с кем не бывает, я сегодня же занесу вам недостающие деньги. Я даже больше достану!

Мне хотелось ударить Сипайло, повалить на пол и бить кулаком по лицу, чтобы эта нелепая ухмылка застряла в его поганом горле. Но вместо этого я умолял, лебезил, упрашивал и готов был валяться у него в ногах. Похоже, Макарка это понимал.

– Не нужно, Ивановский! Мы ведь с вами приятели! И можем быть полезны друг другу… С вашей Дусей ничего плохого не случится. Приходите сегодня в гости. Будет веселая пирушка, там и поговорим.

Сипайло назвал время, адрес и, попрощавшись, покинул штаб, оставив меня одного. Я машинально прошел к столу и, уставившись в тарелку с остывшей мясной похлебкой, обхватил руками голову.

Кокаинетка

Разумеется, я пришел в назначенное время. Даже раньше. На улице было темно и безлюдно, а в доме, где Макарка устроил пирушку, ярко горел свет и громко играл патефон. Собравшись с духом, я постучал. Никто не спешил открывать, я постучал громче, и меня наконец услышали. Дверь открыл Макарка, от него разило перегаром, был он безудержно весел, и непривычный румянец мелкими пятнами покрывал его бледные щеки.

– Ивановский, заходи скорее! – Сипайло схватил меня за руку и увлек за собой.

За столом шла нешуточная пьянка. Несколько офицеров, пользуясь отсутствием Дедушки и Резухина, решили немного расслабиться. Закуска не отличалась разнообразием: жареная баранина и много вареного риса, несколько банок консервов и мешок сухарей, из выпивки – две четверти самогона, одна из бутылей опустела на треть, другая была непочатой.

В углу комнаты под высохшим фикусом стоял компактный английский патефон, последнее чудо техники с сапфировой иглой. В противовес французским проигрывателям разорившейся пару лет назад фирмы Пате (от которой и произошло название «патефон») английский аналог был устройством, созданным для нужд армии, и отличался большей компактностью и удобством при переноске в специальном кожаном чемодане. Сейчас из невидимого рупора, встроенного в корпус, лились звуки популярного несколько лет назад шлягера Александра Вертинского «Кокаинетка». Слова первого куплета донеслись до меня еще в прихожей. Снимая сапоги, я слушал томный голос неизвестной исполнительницы, несколько искаженный рупором патефона:

Что вы плачете здесь, одинокая глупая деточка,

Кокаином распятая в мокрых бульварах Москвы?

Вашу тонкую шейку едва прикрывает горжеточка,

Облысевшая, мокрая вся и смешная, как вы.

Войдя в комнату, я услышал продолжение песни, которое было достаточно жутковатым, если прислушиваться к тексту:

Вас уже отравила осенняя слякоть бульварная,

И я знаю, что, крикнув, вы можете спрыгнуть с ума.

И когда вы умрете на этой скамейке, кошмарная,

Ваш сиреневый трупик окутает саваном тьма…

Неожиданно музыка стихла, этому предшествовал скрип иглы, резанувший по нервам не хуже кокаина из песни. Рядом с патефоном стоял адъютант Сипайло – есаул Макеев. Он отвел иглу от середины пластинки к самому краю и, покрутив ручку патефона, прислушался к шипящим звукам, после которых комнату постепенно заполнила мелодия какого-то легкого довоенного вальса.

Офицеры за столом одобрительно закивали и начали шумно разливать самогон. Вдруг в дверях комнаты появилась Дуся, она несла медный поднос с солеными огурцами и квашеной капустой. Проходя к столу, она чуть заметно улыбнулась мне, и сердце сжалось от избытка горестных ощущений, я почувствовал себя предателем и сволочью. Незнакомый мне офицер с пьяной развязностью хлопнул Дусю по заду, и я, рефлекторно нащупав кобуру, расстегнул ее и взялся за рукоять нагана. Дуся посмотрела мне в лицо, – наверное, я выглядел безумным в тот момент. Кротко улыбнувшись, она отрицательно покачала головой. Жест этот предназначался мне, я взял себя в руки и, застегнув кобуру, вскочил с места и выбежал в прихожую. Наскоро натянув сапоги, я вышел во двор и быстрым шагом двинулся к туалетной кабинке, которая находилась в самом дальнем углу усадебки. Закрывшись в деревянном домике туалета на засов, я некоторое время стоял, привыкая к вони, исходившей от дыры в полу. Края ее были покрыты смерзшимся говном и наледью из мочи и плевков вперемешку со смятыми папиросными окурками. Я достал из кармана бумажный конвертик с порошком из размятых кристаллов метамфетамина. Принял, вытер нос, смахнув остатки порошка в ладошку, выждал еще минуту, собираясь с мыслями, после чего распахнул дверь и направился к дому.

На пороге, несмотря на мороз, в одной гимнастерке стоял есаул Макеев и нервно курил. Когда я приблизился, он как-то вымученно улыбнулся и предложил мне папиросу. Не знаю зачем, но я ее взял и прикурил.

– Макарка меня с ума сведет, – пожаловался Макеев. – На прошлой неделе он задушил свою жидовку Шейнеман. Красивая девка была. Представляешь, в тот день, как и сегодня, играла песня Вертинского. Ну, та, про кокаинетку, я ее теперь слышать не могу, жутко становится. Зачем он это делает, а?

– Как задушил? – Неприятный холодок пробежал по моей спине.

– С дурацкими своими хохоточками задушил! Я, конечно, не видел, как он это делал, но мы с Веселовским выносили по его приказу тело. Она совсем маленькая была и легкая, как ребенок. А на шее узел затянут из шелкового шарфика. Он, значит, шарфиком ее удавил… Мы вынесли ее во двор, чтобы закопать. – Макеев указал папиросой в сторону деревца, под которым был небольшой пригорок из свежей земли. – А Макарка себе самогону налил, стоит и напевает по памяти последний куплет из этой самой песенки. Представляешь, мы яму копаем, а он опять и опять напевает этот куплет и не трясется, как обычно, а стоит, будто нормальный человек. Жутко все это. Теперь вот Дуся эта появилась, знаете, как она на покойную Шейнеман похожа?… – Макеев часто заморгал, и мне показалось, что этот здоровый мужик вот-вот разревется.

Я бросил недокуренную папиросу и вошел в дом. Нужно было срочно что-то предпринять, спасти Дусю от этого страшного человека! С порога услышал возбужденный голос Макарки:

– Сюрприз, господа! Прошу за мной! Сюрприз!

Не снимая сапог, я поспешил в зал, где был накрыт стол. Офицеры собрались в дальнем конце комнаты перед входом в спальню. Они стояли в оцепенении, не решаясь войти внутрь. Из спальни раздавался жуткий хохоток Макарки и возгласы: «Сюрприз, господа!» Я спешно подошел к собравшимся, некоторые из них со странным выражением на лице уже двинулись прочь. Они казались трезвыми и были при этом бледны. Все отводили глаза в сторону, и я почувствовал, что случилось нечто страшное. Оказавшись в дверях, увидел Макарку, который с блаженной улыбочкой сидел на краю широкой купеческой кровати. На одеялах в неестественной позе лежала Дуся. Руки и ноги ее были раскинуты в стороны, а на шее затянут плетеный толстый шнур от портьеры. Офицеры расходились в молчаливой спешке. За спиной у меня раздался стон Макеева, он стал повторять: «Боже мой! Боже мой!» – схватился за голову и бросился вон из комнаты, задев по дороге замолчавший патефон. Игла скользнула по пластинке, издав неприятный звук, и из невидимого рупора томный и далекий голос вдруг запел:

Так не плачьте ж, не стоит, моя одинокая деточка,

Кокаином распятая в мокрых бульварах Москвы.

Лучше шейку свою затяните потуже горжеточкой

И ступайте туда, где никто вас не спросит, кто вы.

Сипайло все улыбался, глядя на меня. Я стоял и не мог сдвинуться с места. Все гости спешно покинули дом, и мы теперь были тут втроем. Я, Сипайло и Дуся, улыбнувшаяся мне несколько минут назад так ласково и кротко…

– Кирилл Николаевич, что же вы стоите! Входите скорее сюда, – приглашающе махнул мне рукой Сипайло.

– Кирилл Иванович, – механически поправил я его и начал медленно расстегивать кобуру.

– Разве не Николаевич? – нарочито удивленно произнес Макарка, и тут я заметил в его руке наган.

Этот наган был направлен мне в грудь.

– Не спеша отстегните ремень с кобурой и бросьте его сюда! – скомандовал Сипайло.

Я увидел, что зрачки его расширены до предела. Очевидно, он тоже принял кристаллы, которые выкрал у меня при нашей последней встрече.

Я повиновался. Отстегнул ремень. Бросил. Стоял и смотрел, как Сипайло поднялся, отшвырнул ногой под кровать ремень с моей кобурой и, продолжая целиться мне в грудь, дал знак выйти в зал. Я вышел и сел за стол. У меня не было сил стоять. Это притом, что мозг мой под действием метамфетамина уже довольно активно работал. Сипайло вошел следом и, усевшись напротив меня и не выпуская револьвера, свободной рукой налил в стаканы самогон:

– Помянем не чокаясь! Хорошая была девка, ладная! – Макарка резким движением опрокинул в рот содержимое стакана и приказал мне сделать то же самое.

Я выпил. Вкуса и градуса при этом даже не почувствовал.

– Так вот, Кирилл Николаевич. Я знаю про вас кое-что. А точнее, знаю достаточно для того, чтобы по прибытии в Ургу Унгерн приказал вас казнить. И не просто расстрелять, конечно, а со всеми ужасными экзекуциями.

– О чем вы говорите, Сипайло?

– Сипайлов! Называйте меня Сипайлов! – Он начал трястись в нервных конвульсиях. – Я знаю, что вы никакой не Иванович! Вы Николаевич! Кирилл Николаевич Ивановский, известный агент Колчака. И псевдоним ваш я знаю! В архивах из ставки Колчака вы проходите как начальник отдела контрразведки под прозвищем Случайный!

Это было неожиданно, но я оставался спокоен. Наверное, кто-то в дивизии сумел меня опознать. Кислое дело, но шанс выкрутиться, пожалуй, еще есть.

– Да, вы правы, отчество мое Николаевич. Я сменил его на Иванович, чтобы большевики не навредили моему отцу. Но преступного тут ничего нет. Да, я был агентом Колчака, но Колчака расстреляли, и теперь я свободен от своих обязательств перед ним. Не думаю, что барон что-то имеет против колчаковских офицеров, их в дивизии немало, насколько мне известно.

– А то, что брат у вас большевик, тоже хотели от меня скрыть?

Как эта гнида про брата догадалась? Макарка действительно многое знал обо мне.

– Да, есть у меня брат, не знаю, с чего вы взяли, что он большевик. Я его несколько лет уже не видел и писем от него тоже не получаю. Может, он и большевик, конечно, но я ведь не он.

Сипайло начал раскачиваться на стуле, и у меня возникла мысль резко толкнуть на него стол, а когда этот монстр упадет на пол, выбить у него из рук револьвер и задушить.

– Убить меня хотите! – догадался Макарка и хохотнул. – Если так, то проку вам от этого не будет. Я подготовил корреспонденцию для барона и генерала Резухина. После приезда в город они получат ваше досье… Ну и, кроме того, есть ведь еще ваш приятель Рерих!

– А с Рерихом что не так? – удивился я.

– Вы разве не знаете, что он китайский шпион? У меня есть официальный документ, изъятый из архивов генерала Чэнь И, о том, что Рерих агент Поднебесной, и подпись его есть, и дата.

Я вдруг вспомнил рассказ Рериха о том, как он чудесным образом спасся из тюрьмы. Ох крепко же Макарка прижал нас, нечего сказать!

– А еще я знаю, что вы готовите побег, – как бы между делом вставил Сипайло, убрал в сторону револьвер и, потянувшись к подносу, взял соленый огурец, но есть его не стал, просто положил перед собой.

– Что вам от меня нужно? – спросил я Сипайло.

– Я хочу бежать с вами.

– Бежать с нами? Куда?

– В Харбин. Вы ведь в Харбин планируете? – Макарка улыбался, довольный произведенным впечатлением. – Не отнекивайтесь, Кирилл Николаевич. Я не требую от вас немедленного ответа. Поговорите с Рерихом. Я могу быть очень полезным для вас в этом дельце. У меня есть автомобиль. Денег я тоже сумел достаточно насобирать. Ну и прикрою, где потребуется, знаете ведь, как ко мне Дедушка относится.

– Я не могу понять, о чем вы сейчас говорите… Если хотите, я передам Рериху ваши слова… А теперь скажите мне, зачем вы убили Дусю?

– Тут было несколько причин. Первая из них – потому что я могу убивать безнаказанно. Мне нравится душить хорошеньких девушек, это меня заводит, наполняет радостью. Рекомендую вам попробовать! Вы ведь знали, что она родственница атамана Семенова, моего бывшего командира?

– Знал, конечно.

– Это вторая причина. Самого Семенова я задушить не могу, а вот его племянницу – запросто! Я очень надеюсь, атаман узнает о том, что недобитый им Сипайлов сделал с Дусей такое. Узнает и пожалеет. Он, конечно, будет плакать и винить себя во всем, а потом, может, даже пустит пулю себе в лоб. Хотя нет, он для этого слишком труслив!

– Вы больной человек, Сипайлов. Не зря вас прозвали в дивизии Макаркой Душегубом!

– Знаю, Ивановский. Мне это даже льстит. Я душегуб и страшный человек с больной психикой. Все это про себя знаю. А еще я пленник. Мне некуда податься, меня везде хотят убить. Барон это знает, он ценит таких людей, ведь я не могу его покинуть. Меня ищут большевики, и белая гвардия, и китайские гамины, а еще родственники и знакомые моих многочисленных жертв. Хочу скрыться раз и навсегда! Сменить имя, зажить спокойной жизнью, не прислушиваясь к шорохам и не дожидаясь, когда же за мной наконец придут. Я выезжаю сейчас в Комендантскую команду. А вам придется закопать труп Дуси в саду. Лопату найдете в хозяйской пристройке. Дом можете не запирать.

Сипайло поднялся с места, положил наган в карман и покинул дом, напевая под нос последний куплет песенки про несчастную кокаинетку. Я посидел некоторое время за столом, потом зашел в спальню и, стараясь не глядеть на мертвую Дусю, закатал ее в одеяло, закинул на плечо и вынес из дома.

– Неожиданный поворот событий! – Рерих поморщился и, глотнув чая, откинулся на подушках.

Я кивнул, уплетая жареную лапшу цомян. У дунган сегодня было жарко натоплено. Стараясь не думать о Дусе, я весь вечер жег гашиш, а теперь еще и непонятно, откуда возник зверский аппетит. Рерих смотрел на меня с потусторонним любопытством и размышлял о чем-то.

– Убивать Макарку сейчас будет неразумно. Он действительно мог подстраховаться и поручить кому-то из ближнего круга отправить письма с нашим разоблачением после того, как вскроется факт его смерти. Или еще какую-нибудь подлянку выкинуть.

– Что же, нам брать его с собой? – спросил я удивленно.

– Можно взять. А по дороге избавиться от этого чудовища.

– Я не хочу быть ему попутчиком даже на короткое время. Он и сам способен от нас избавиться, его больных мозгов на это хватит.

– Выбора у нас нет. – Рерих покачал головой и отхлебнул чая. – Затягивать с этим вопросом не стоит. Доедай свой цомян и поехали в комендатуру к Сипайло. Обсудим с ним условия сотрудничества. Хотя я не могу понять… У него есть автомобиль, деньги и топливо. Зачем ему попутчики, которые ничего не могут предложить взамен?

– Он говорил что-то о новом имени. Вероятно, он думает, что у нас есть возможность выправить ему поддельные документы. Других причин я пока не вижу.

– Ну что ж, в этом случае нужно убедить его, что такая возможность у нас действительно имеется.

Мы прибыли в комендатуру, когда трубы в монастырях Урги, издав прощальный гул, возвестили о наступлении ночи. Сипайло оказался на месте, об этом заявили охранники в холле, и мы поднялись на второй этаж. Уже через несколько минут мы сидели втроем за столом в окружении шкафов с головами. Макарка предложил нам чая, но Рерих отказался за нас обоих.

– Нам не стоит затягивать с разговорами, – объявил Рерих. – И встречаться вместе нам тоже весьма опасно. Вы хотели о чем-то поговорить?

– Да, – часто заморгал Макарка. – Я хотел прежде всего указать вам на то, что действуете вы весьма неосмотрительно. Если я сумел разгадать ваши замыслы, то их может разгадать и кто-нибудь еще! Я говорю о плане побега. Вы ведь готовите побег?

Мы молчали. Сипайло заулыбался. Он поднялся со своего места и стал прохаживаться мимо шкафов.

– Лисовский рассказал, что вы, Рерих, поручили ему отрисовать карты с указанием дорог в направлении Хайлара и населенных пунктов вдоль горной гряды, отделяющей Внутреннюю Монголию от Маньчжурии. Со слов Лисовского, об этом вас просил сам барон Унгерн. Странно другое: мне об этой его просьбе совсем ничего не известно. Я расспросил Лисовского и узнал о заготовках скипидара и обустройстве автомобилей пулеметными турелями. Кроме того, насколько я понял, сами авто при этом переделываются из пассажирских в транспортные. Отдельно взятые, эти факты могли ничего и не значить, но то, с каким усердием вы, Рерих, взялись за это дело, натолкнуло меня на мысль, что связь тут все-таки есть. Это уж больно напоминает подготовку к масштабному побегу. А недавний подкат вашего протеже Ивановского ко мне говорит о том, что вы тут что-то вынюхиваете. А что можно вынюхивать в Комендантской команде? Сразу и не понял, а когда догадался, у меня возникла мысль. Я про деньги, которые вы собираетесь похитить из подвалов этого здания.

– У вас богатая фантазия, Сипайло… – Рерих улыбался в ответ и на вид был непоколебимо спокоен.

– Ага, и чутье тоже. Меня оно частенько выводило из самых гибельных ситуаций. Так вот, мысль об ограблении банковских сейфов мне пришла еще задолго до вас! Конечно, в таком дельце мне бы понадобились помощники. На своих распиздяев я положиться никак не могу. А вот вы, Рерих, с вашей командой мне можете очень пригодиться.

– С командой? Нас с Ивановским можно назвать заговорщиками, это пожалуй, но командой – с очень большой натяжкой. – Рерих, не переставая улыбаться, достал из-за пазухи папиросину и закурил.

– Не скромничайте! А как же Казагранди, как же Жамболон? Они ведь тоже в деле. Не делайте из меня идиота, Рерих!

Я удивленно посмотрел на Рериха. Может ли быть, что Сипайло прав?

– Ивановский, вы не знали? – Макарка хохотнул и начал хлопать себя ладонями по ляжкам. – Ну, Рерих у нас великий конспиратор! Вам он, наверное, говорил о том, что в побеге участвуете только вы с ним? А вы и не сообразили, зачем тогда переделка стольких автомобилей, заготовка такого количества скипидара и ограбление банка с такими огромными запасами золота… Да еще и стеклянные пули! Ивановский, ведь вам поручено привезти их к Казагранди в Ван-Хурэ?

– Ивановский действительно знает не все. – Рерих перестал улыбаться и смотрел на Сипайло с интересом. – Но вы-то откуда узнали про Казагранди и Жамболона?

– Позвольте мне вам об этом не говорить. Я много чего еще знаю. Например, как можно достать документы для всех участников этого заговора. У вас ведь нет еще новых документов?

– Мы над этим вопросом работаем, – уклончиво ответил Рерих и, бросив беглый взгляд на меня, передал папиросу Сипайло.

– Ага, работаете, – ухмыльнулся Макарка и сделал продолжительную затяжку. – Так вот, я могу предоставить документы для всех участников этого заговора. Хотя что это я, может, и не для всех! Ведь есть кто-то еще? Кто-то могущественный и влиятельный, кого я пока не называл! Может быть, Рерих, вы сами его нам назовете, вот и Ивановскому интересно.

– Нет, Сипайло, вы назвали всех. Я думал, конечно, привлечь еще Торновского, но у него семья, мы не можем подвергать их риску, да и мест в автомобилях не хватит. Соблазном было привлечь Лисовского, но он, скорее всего, отказался бы, он человек ученый, к риску не склонен совсем. Казагранди старый партизан, его отчаянная смелость, боевые навыки и опыт проведения тайных операций, несомненно, пригодятся нам в этом опасном предприятии. Жамболон приближенный Унгерна, его правая рука, он уже сумел раздобыть разрешительные документы на проезд по территории Халхи от самого богдо-гэгэна, а еще у него есть такой же пропуск от далай-ламы на беспрепятственное передвижение по Тибету. Нам не повредит человек, который способен получить любую поддержку от местного населения.

– Ну что же, – резюмировал Сипайло, – вижу, что во многом подозрения мои оказались справедливыми. Как я и говорил, хочу присоединиться к вам и внести посильную лепту в виде автомобиля, денег на оперативные нужды и документов.

– Про автомобиль и деньги более или менее понятно. А где вы возьмете документы, да еще и с выездными китайскими визами? – Рерих достал еще одну папиросу и, не прикуривая, передал ее Сипайло.

Тот папиросу принял с плотоядной ухмылкой, прикурил и с удовольствием сделал долгую затяжку.

– Сами паспорта у меня есть. Через мои руки за последние дни прошло много русских колонистов и промышленников с иностранным гражданством, что-нибудь да подберем! А вот насчет виз вам нужно будет похлопотать. У меня нет никакого представления, где их достать в нынешних условиях. Еще нужны будут фотокарточки всех участников побега и мастер, который их аккуратно вклеит в паспорт и подделает печати. Решение этой задачи также передаю вам. Вопрос разграбления золотых запасов остается открытым. Когда у вас будет план, как это дельце провернуть, я в этом, конечно, помогу.

– Хорошо, Сипайло, считайте, что вы в команде. А теперь мы с Ивановским должны вас покинуть.

Попрощавшись, мы вышли из комендатуры на темную улицу, некоторое время шагали молча, однако я не выдержал и наконец задал мучивший меня вопрос:

– Почему ты мне не рассказал о том, что Казагранди и Жамболон участвуют в подготовке к побегу?

– Без обид, не маленький ведь, сам понять должен! – Рерих остановился и повернул ко мне лицо, освещенное лунным светом. – Чем меньше ты знаешь о деталях подготовки побега, тем лучше для всех. Казагранди, например, тоже не знает о том, что ты участвуешь в приготовлениях. А когда узнает, истерик закатывать уж точно не будет. А вот насчет Сипайло он наверняка взбрыкнет, так что ты ему про Макарку не сообщай вовсе. Да и вообще, ничего никому не говори. Считай, что сегодняшней встречи просто не было. Продолжаем двигаться по плану, ты делаешь свою работу, а я свою.

– А ограбление золотого запаса?

– Не беспокойся, тебе больше не нужно думать об этом. – Рерих двинулся дальше, а я последовал за ним.

Курган Гэсэр-хана

Генерал Резухин вернулся в город с караваном из четырехсот верблюдов. По рассказам бойцов, участвовавших в рейде, перехватили караван верстах в двадцати от Урги. Во время короткого боя часть охраны, состоявшей из гаминов, была перебита, другая часть разбежалась. На интендантские склады Рериха выгрузили ценные трофеи, в их числе пятьсот новехоньких японских винтовок и сто тысяч патронов к ним, что вызвало огромную радость. Еще было два десятка лотков с артиллерийскими снарядами для трехдюймовых орудий, всякая мануфактура и консервы.

Следом за Резухиным в город прибыл и Унгерн. Он как ребенок радовался новости о захваченном караване и с видимым удовольствием выслушал мой доклад о возрастающем потоке новобранцев. Я зачитал барону переведенную на русский корреспонденцию от богдо-гэгэна, в которой тот просил предоставить ему список офицеров, отличившихся доблестью при штурме Урги. Их предлагалось наградить званиями и княжескими титулами. Барон был в замечательном настроении, весь день носился по городу на взмыленной Машке, выслушивал доклады и отдавал распоряжения. К вечеру он навестил меня в штабе. Визит его был неожиданным, как, впрочем, и всегда.

– Эх, Ивановский, какой же у тебя тут срач! А я уж порадовался было, что хоть в штабе у нас идеальный порядок. В пример тебя даже ставил…

В помещениях штаба действительно царило запустение. Я вспомнил о Дусе, которая постоянно наводила чистоту и создавала ощущение уюта. Почувствовал какое-то сиротское одиночество, и глаза мои защипало от подступивших слез. Барон не должен был видеть меня в таком состоянии.

– Да, Дедушка, за делами совсем запустил тут все, – с напускной бодростью отрапортовал я. – Вот готовимся к коронации, сами ведь знаете, сколько всего нужно успеть!

– Не суетись, Ивановский! – Барон улыбнулся, присел на край моего стола, заваленного бумагами, грязной посудой и окурками папирос с гашишем, и потянулся к склянке с метамфетамином, которую я забыл спрятать в ящик. – Кристаллами, вижу, увлекаешься. Рерих дал?

Унгерн говорил беззлобно, с ухмылкой, но я знал, что настроение его обманчиво, и потому попытался оправдаться:

– Со старых времен осталось. Чтобы не заснуть в этой чехарде, решил принять, да и это сделать позабыл…

– Ну так давай, братец, примем теперь! – Унгерн откупорил склянку, насыпал четыре кучки прямо на край стола, оторвал от какой-то официальной бумаги кусочек и свернул его в трубочку. – Давай, Ивановский, угощайся! Сегодня разрешаю…

Я подошел к столу и принял от барона трубочку. Кучки были раза в три больше тех, что насыпа́л мне Рерих. В таком количестве метамфетамин я еще никогда не нюхал. Барон смотрел на меня с улыбкой…

– Остатки я заберу! – Унгерн опустил склянку в карман брюк, взял со стола мятый чайник, открыл его, чтобы посмотреть, что внутри. Увиденное заставило его поморщиться и бросить на меня укоризненный взгляд. – Вылей это и принеси-ка свежей воды! Будем с тобой чай пить.

Я выполнил приказ. Принес воды, разжег примус, сгреб все, что было на столе, прямо на пол, после чего достал из шинели папиросину, послюнявил и предложил барону покурить в ожидании чая.

Унгерн принял предложение. Прикурил от шумного синего пламени примуса, сделал несколько затяжек и, подержав дым в груди, выпустил его в потолок.

– Монгольский язык изучаешь? – задал барон неожиданный вопрос.

– Ну, я пока еще не начал, зато в военной школе теперь Бурдуков преподает. Я его уговорил.

– Да, знаю. Он ко мне заходил. Трусоват этот Бурдуков. Так мужик нормальный, но вот эта гниль страха значительно разрослась со времен нашей первой встречи. Какой-то опасливый стал и все лебезит да заискивает.

– Он о вас мне в тюрьме рассказывал, искренне восхищался вашей безрассудной отвагой… Я с большим интересом слушал о том, как вы ездили сначала в Кобдо, а затем в монастырь, вот не помню, правда, его названия.

– Дэчинравжалин? Сразу-то и не запомнишь. Местные его Тушитой называют. И что же он тебе про эту поездку рассказал интересного? – Унгерн теперь выглядел задумчивым.

– Да немного, признаться. Рассказал, как у вас состоялась встреча с Джа-ламой, про сны свои рассказывал, про празднование Майдари…

– Про сны, говоришь? – удивился Унгерн. – И что же он про сны рассказывал?

– Ну, говорил, что сны ему там яркие снились. В одном сне ему в небесах лик явился, сначала светлый и прекрасный, а потом мрачный и пугающий. А в другом сне он пожар увидел – монастырь горел и люди.

– А про четки не упоминал?

– Что-то рассказывал, да… Вы там в одежды монашеские нарядились и с четками ходили. Джа-лама вроде ими заинтересовался. А что, необычные четки?

– Для нас с тобой, может, и обычные, а вот Джа-лама их сразу узнал. Может быть, без этих четок не было бы и штурма Урги. Хочешь, расскажу, как дело было?

Откровения Унгерна стали для меня неожиданностью. Конечно, мне было интересно послушать рассказ от первого лица, я закивал и, разлив чай по стаканам, сел на стул перед бароном, приготовившись слушать. Действие препарата началось. Накатывало волнами, но в этот раз не подташнивало.

– В Тушите нас устроили на ночлег. Но мне спать совсем не хотелось. – барон в задумчивости отхлебнул чая. – Бурдуков, тот сразу же и срубился. Храпел, как боров, я бы все равно заснуть не сумел. Вышел прогуляться. Как сейчас вижу звездное небо, бездонное и бескрайнее. Жара ушла, ночь была приятной. Насекомые стрекочут, терпкий запах исходит от степных трав… Пошел от монастыря к реке, умылся и сел на берегу, наслаждаясь ее журчанием и уютной прохладой. А за рекой на другом берегу, может, с версту или дальше, огонь горит. Костер кочевников, наверное, – к празднику Майдари много народу приезжало в монастыри. Я от нечего делать сапоги снял и через реку перебираться стал. Думал, мелководье там, какое! Весь вымок до подбородка, только сапоги сухими остались, я их над головой держал.

Перебрался через речку, а ветер такой студеный налетел… Я, мокрый да после реки подмерзший еще, зубами застучал и пожалел уже, что в воду полез, назад-то ведь тоже придется таким же манером перебираться. Но тут уж выбора не было, двинулся к костру. Иду на свет, а он не приближается. Оглянулся – позади и монастырь почти не виден, а костер по-прежнему далеко, разве что чуть ближе стал. Такое бывает в степи, иллюзия создается: кажется, что до огня рукой подать, а там и десять верст, и больше может быть. Вот и тут типа того. Иду, зубами стучу на холодном ветру, а цель моя только что ближе казалась, а теперь будто отдалилась. Ну, час шел, не меньше. За спиной монастырских огней уже почти не видать, зато костер все ярче становится. Слышу, как волки завыли, а «винт» свой я рядом с юртой оставил и нагана не взял, не думал, что так далеко от монастыря зайду. Вой совсем рядом, а до костра еще порядочно идти, я шаг ускорил, сам соображаю, как быть в такой ситуации… Как на беду, кругом ни камня, ни палки. Щебень да кустики только; надо поторопиться. Волки, они в степи по ветру хорошо чуют, а я с наветренной стороны, как назло. Мысли нехорошие в голову лезут, почти бегу уже к костру. Как показалось, шел долго… Увидел человеческий силуэт, обрадовался сначала, руками махал, кричал что-то. А силуэт не движется. Стал вглядываться в темень, а там таких силуэтов, может, полсотни, и все стоят неподвижно, а прямо за ними костер горит на пригорке. Потому он и виден был так далеко. Подошел я к фигуре самой ближней, а она из камня. Баба каменная, и вокруг такие же. От удивления даже позабыл про волков, а они и выть вовсе перестали! Как до каменных фигур дошел, так сразу и умолкли.

Место жутковатое. Волки. Истуканы каменные, пригорок этот… Я на него взобрался. Круг довольно большой на вершине из белых камней выложен. Костер горит в самом центре, и нет никого! Хотел я крикнуть, да не стал. Думаю, если кто костер тут разложил, наверняка назад еще придет. Удивился сильно, сколько шел – ни ветки, ни палки, где топливо для костра раздобыли? Обошел пригорок этот или холм, хрен его знает как назвать-то точнее. А вокруг холма каменных фигур оказалось просто тьма. Со всех сторон фигуры. И филин заухал – меня, что ли, заметил?

Вернулся к костру, сел, жду. А земля подо мной, ощущаю, гудит как будто. Сначала даже и не обратил внимания, а потом явно почувствовал этот гул. Из самых глубин он шел и потихоньку нарастал. Я не из пугливых, повидал в жизни всякое. Человек и зверь меня не страшат; коли суждено пропасть в схватке, так надрываться и молить о пощаде не стану! А тут в меня страх проник. Сам не знаю, чего мне так жутко стало, вроде и нет никого рядом, кроме филина этого, а страшно. И вот от страха этого или оттого, что отогрелся я у костра, меня как-то потихоньку склонило в сон. Ну и не сон даже, просто не пойму, как и описать лучше. Смотрел я на огонь, и все пространство вокруг меня вдруг стало пустым. Исчезли звуки, запахи, холод ветра, жар костра. Только красное пламя осталось перед глазами и растеклось во все стороны, как неспокойный океан. Волны на его багровой поверхности пенились, и я сразу же понял, что это не просто красная вода, это океан крови! И пламя теперь не было пламенем, это была огромная гора в центре кровавого океана. Даже не гора, а пирамида из красного металла, напоминающего медь. Волны крови разбивались об основание этой пирамиды, а от подножия на вершину вела длинная узкая лестница. Мысль моя понеслась по этой лестнице вверх с такой скоростью, что дух захватывало. Теперь я оказался над самой вершиной, на которой была огромная квадратная площадь, застеленная красным ковром. Узор на нем постоянно менялся. В центре ковра распустился цветок огромного лотоса, в середине его горело солнце. Мой взгляд сместился, и я заметил, что узоры на ковре – это многочисленные трупы людей и коней, всплывающих в кровавой жиже и погружающихся в нее же. Создавалось впечатление, что трупы варятся в собственной крови, излишки которой стекали по желобам на гранях пирамиды, наполняя океан крови и питая его. Солнце на лотосе освещало страшные картины, менявшиеся с поразительной быстротой. По всплывающим трупам, очень ловко минуя препятствия и перепрыгивая кровавые воронки и буруны, бежал огромный волк. Пасть его была в пене, а тело покрывали многочисленные шрамы. Он нес на себе ездока, не менее ужасного по виду и с сетью в руках. Были и другие страшные создания, вооруженные мечами и облаченные в кожи мертвецов и шкуры лошадей. Часть этих существ носилась по кровавому ковру, выхватывая в багровой пене мертвых и разрывая их плоть. Другие пировали, восседая на холмах из человеческих и конских тел, отрывая зубами куски печени, сердца и легких, ломали кости, высасывая из них мозг. Теперь я видел самый высокий холм, на котором, попирая трупы, восседал сам дьявол.

Это был исполин с красной кожей. Голову его венчало пять человеческих черепов, рот был полон острых клыков, три глаза вращались в стороны независимо друг от друга, и оттого казалось, что дьявол этот безумен. На левом его плече висел лук со стрелами, когтистыми пальцами левой руки он сжимал огромную охапку человеческих органов – сердец, почек и кишок. Правая рука поднята вверх с мечом, который пламенел и ронял искры, как будто его только что достали из кузнечного горна и еще не успели закалить в студеной воде. В какой-то момент глаз на лбу красного чудовища перестал вращаться, и я понял, что оно заметило меня! Раздался безумный рев, дьявол в короне из черепов рассек мечом небо надвое, и мир погрузился в кромешную тьму. В этой тьме не было звуков и запахов. Была абсолютная пустота, где появилась лишь маленькая мерцающая точка. Она пульсировала и разрасталась, она приближалась ко мне и становилась похожей на пламя костра, что горел на вершине пригорка посреди ночной монгольской степи.

Я вдруг вспомнил о том, где нахожусь. Этот костер, странный гул холма, каменные истуканы казались теперь менее реальными, чем увиденное мной несколькими секундами ранее. Теперь у огня сидел кто-то еще. Старый монах в багровых одеждах пристально глядел на меня и молча перебирал свои четки.

«Ты кто?» – спросил я его, не ожидая, впрочем, получить ответ. Голос мой казался мне чужим.

«Я Агван, – ответил мне монах и непринужденно улыбнулся. – Видел?»

«Видел», – подтвердил я.

«Опиши подробно!»

Я описал. Подробности были настолько ярки и свежи в моей памяти, что сделать это было совсем не сложно.

«Бег-Цзе…» – промолвил монах и, закивав, стал смотреть на костер.

«Что это было?» – спросил я Агвана. Похоже, он что-то знал, но обсуждать это со мной не спешил. Мне захотелось его поколотить, трясти его и бить по зубам, стереть с его лица эту спокойную улыбку.

«Чжамсаран. Тот, который красный с черепами, – это Чжамсаран. Один из Восьми Ужасных. А на волке с сетью – это бурхан Амийн-Эцзен».

«Что за Чжамсаран?»

«Монголы называют его Бег-Цзе, что значит „бог войны“. Это один из восьми докшитов – хранителей веры. Я сам его не видел ни разу, но по описаниям сразу узнал».

«А я почему его видел? Что со мной произошло?»

«Ничего страшного… Ты просто умер», – улыбаясь, произнес Агван, и по спине моей пробежал холод.

«Я умер?!»

Объяснение казалось мне почему-то логичным. Этот странный холм, костер, каменные истуканы, видения, неизвестный монах-собеседник. Мысль о том, что я умер, некоторое время уже присутствовала в моем сознании, просто я ее не выпускал на поверхность. Вот она, смерть. Когда же я умер? Я никак не мог вспомнить этого момента. Одежда моя была мокрой, может быть, я утонул в реке. Или меня загрызли волки. Я умер! Мне теперь не было страшно, просто я пытался вспомнить, как это со мной произошло.

«Ты опять умер, – улыбался старик, перебирая четки. – Но ты этого не помнишь. Никто не помнит. Смерть для того и нужна, чтобы забыть».

«А ты что, тоже умер?»

«Да, я умер давно. Полвека тому назад».

«А почему ты все еще тут?» Я никак не мог понять происходящего и выглядел, наверное, растерянно.

«Я остался, чтобы помочь. Мне еще многое нужно сделать. Поэтому я не ушел из этого мира».

«Я тоже хочу остаться. Мне тоже нужно многое сделать!» Показалось, что этот умудренный годами монах способен вернуть меня назад, вывести из этого загробного мира, в котором я чувствовал себя чудовищно одиноким. Этот мир был мне чужд, он был нелогичен.

«Ты ведь не знаешь, что это за курган?» – поинтересовался Агван все с той же улыбкой.

«Понятия не имею!» – заверил я его.

«Здесь нашел свой покой сам Гэсэр. Он, как и ты, несколько сотен лет назад пришел с севера, скорее всего из Византии, его имя напоминает слово „кесарь“ и почти наверняка является его производным. Чжамсаран переселился в тело этого славного воина в момент его смерти. После этого Гэсэр вернулся в мир живых для того, чтобы очистить его от чудовищ и демонов, которых монголы называют мангысами. Гэсэр являлся живым воплощением Чжамсарана на земле, он преследовал и уничтожал врагов веры, вселял ужас в их сердца. В соответствии с древними культовыми эпосами этот владыка севера совершил множество подвигов, женился на китайской принцессе, очистил священные земли от врагов веры и полчищ демонов. Сакральными символами Гэсэра стали его белая кобылица, меч, хрустальные громовые стрелы, замок и подкова. Говорят, что под этим курганом до сих пор покоится его тело, а дух витает над ним, ожидая с севера нового воина, который сможет принять очередное воплощение Чжамсарана и станет новым богом войны, повторяя судьбу великого Гэсэр-хана».

Агван замолчал и погрузился в свои мысли. Он перебирал четки и отстраненно улыбался, глядя на огонь. У меня начался озноб, зубы стучали, тело сотрясала неприятная дрожь. Одежда была мокрой и тяжелой, огонь костра меня теперь не согревал. Монах вернулся из мира своих мыслей, пошарил рядом с собой в темноте и, достав непонятно откуда монашеское одеяние, помог мне в него облачиться. Сам бы я, конечно, не справился с этой сложной процедурой. Одежда отличалась от той, которую я привык носить, и способ одевания был для меня диковинным. Не спрашивая у меня согласия, Агван бросил мои вещи в костер. Я не успел ничего возразить. Чудесным образом голубое пламя охватило мокрую ткань, и она довольно быстро прогорела в огне, не оставив после себя никакого следа. Теперь мне было сухо и совсем не холодно. Я был благодарен старому монаху за то, что он возится со мной и не покидает в этом странном и неуютном месте.

«А как ты умер?» – задал я неожиданный вопрос, который в любом другом контексте звучал бы просто нелепо.

«Чтобы понять, как я умер, нужно знать о том, как я жил». Старик перебирал четки, и казалось, что сквозь пламя костра он разглядывает далекое прошлое.

«Местом моего рождения был Харашибирский улус Хоринского аймака, это совсем недалеко от Верхнеудинска. Отец мой был уверен, что я так же, как и он, и как его отец, и как его дед, буду скотоводом. А мне с самого детства хотелось другого. Меня тянуло к знаниям, я мечтал учиться и узнавать новое. Мой отец считал, что это пройдет, однако он был добрым и мудрым человеком и потому позволил мне попытать удачу, когда из Ацагатского дацана в наш аймак приехали ламы набирать учеников. Отец сильно расстроился, узнав, что монахи готовы забрать меня в свой дацан, но у меня были братья, и он отпустил меня, даже дал немного денег в дорогу.

Мне нравилось учиться, я много читал, охотно переписывал старые свитки, с большим старанием рисовал, а также учил наизусть большие куски сакральных текстов. Окончив учебу, я вернулся в родной улус, где совсем недолго проработал писарем в Хоринской Степной думе. Это была безрадостная механическая работа, которая наскучила мне довольно быстро. Мне еще не исполнилось двадцати лет, когда я тайком от отца и семьи с караваном ушел в Лхасу. Был уверен в том, что моих знаний теперь достаточно для того, чтобы поступить в знаменитую академию Дрепунг, мечтал отучиться там и получить высшую степень лхарамбы в области буддийского богословия. У нас в Бурятии ученые-ламы пользуются огромным почетом, а уж те, что прошли полный курс цаннидского обучения и стали настоящими философами, и подавно. Мне хотелось показать отцу, что я способен прославить его имя, улыбался, представляя, как тот будет с гордостью рассказывать своим друзьям и дальним родственникам о моих успехах.

Конечно, пришлось выдать себя за монгольского сироту, иначе путь в Лхасу был бы для меня закрыт. Буряты ведь подданные русского царя, а монголы в подданстве у китайского богдыхана, только им и открыт путь в столицу Тибета. Меня пугала возможность того, что обман раскроют, в этом случае смертная казнь была неминуемым наказанием, но и возвратиться назад я уже не мог.

Под именем Лозанг Наванг я поступил в престижный Гоман-дацан, один из многочисленных факультетов Дрепунга, в котором много веков изучался цаннид. Учился очень усердно и вскоре стал одним из лучших студентов на своем курсе. Почти все уступали мне в знании буддийской философии, кроме, пожалуй, одного молодого монаха. Он выдавал себя за монгола, однако казался мне непохожим на него. Как-то во время обеда я тихонько спросил юношу о чем-то по-русски, а он мне ответил. Мы оба тогда очень сильно перепугались. Ведь выходило, что и он, и я являлись самозванцами. Но мы были почти что земляками, а тайна наша теперь стала основой сначала для приятельских, а потом и для глубоких дружеских отношений. Состязаясь в богословских диспутах, мы радовали своих учителей глубокими познаниями. Вместе просиживали в монастырских библиотеках дни напролет, забывая порой о еде и сне. Нам пророчили великое будущее, и не за горами был выпускной экзамен на получение заветной степени лхарамбы.

Однажды в библиотеке мы нашли древний манускрипт. В нем говорилось о том, что великие подвижники прошлого практиковали сакральное учение, в соответствии с которым можно, погружаясь в собственную смерть, возродиться, преобразившись. Преображение это открывало огромные возможности для тех, кто встал на путь истинного знания. Было, однако, непонятно: речь идет о смерти в переносном смысле или о той, что ожидает каждого в конце жизненного пути.

Мой друг утверждал, что это, скорее, метафора, не подразумевающая уход из жизни. Я же считал: мудрецы древности практиковали умирание по-настоящему. В подтверждение своей версии я отыскал несколько источников с описанием чудесных метаморфоз, что ожидали человека, вернувшегося с того света. Оказалось, практика ритуального убийства была довольно популярна в свое время. Учителя топили своих учеников в ледяных водах священных озер, а затем воскрешали их. Не всех, конечно, удавалось спасти, больше было тех, кого вернуть к жизни не сумели. Зато уж те, кто возвратился из царства мертвых, проживали долгую жизнь, получая к тому же некий дар… Необычную способность или диковинное умение… Кроме утопления в озерах, существовали и другие способы убийства с целью духовного совершенствования. Можно было отравить человека, задушить его или пронзить сердце медной иглой. Ритуал такого убийства проводили великие риши, которые являлись хранителями сакральных знаний, только они были способны вернуть человека из мира мертвых.

В древних текстах описывалась подготовка адептов учения к смерти. Распространенный трактат Бардо Тхёдол, называемый Книгой мертвых, был главным руководством для этих отважных путешественников. Странствуя в самом первом бардо, ученик должен был не потерять нить, соединяющую его с миром живых, а вместе с ней и возможность вернуться назад…

Нужно ли говорить о том, что мы загорелись идеей и, позабросив все другие интересы, стали исследовать природу смерти и возможности, которые она открывала. Я считал, что должны быть живые адепты, способные нам объяснить, как действуют древние механизмы путешествия в миры мертвых. Мне совсем не хотелось умирать по-настоящему, и я занялся поиском наставника, который помог бы мне совершить древний ритуал с минимальными рисками.

Один очень старый и мудрый учитель отнесся к моей идее со всей серьезностью. Он сообщил, что в древности ритуал путешествия в миры мертвых действительно существовал. Но люди в ту пору были чище, знания их – глубже, а практика, предшествующая ритуалу, была многолетней. И даже в этом случае к жизни возвращались лишь единицы. Теперь же сакральные знания и практики для человечества потеряны, остались лишь обрывочные описания, и по ним невозможно воссоздать тайное учение. Мне казалось, что старик лукавит. Он так усердно отговаривал меня от исследования этой области знания, что во мне разгорелся нешуточный интерес. Мы с другом стали заниматься медитацией и практикой погружения в состояние длительного оцепенения, которое, по моему мнению, должно было подготовить нас к подобному путешествию. А еще я продолжал штудировать найденные в библиотеках манускрипты и натыкался на новые подтверждения того, что древние получали свои уникальные способности, не иначе как погружаясь в смерть. Нашел даже очень ветхий трактат известного путешественника в миры мертвых. Этот смельчак не раз проходил страшный ритуал, умудряясь побывать за пределами первых двух бардо. Да и само существование Книги мертвых со всеми подробными описаниями говорило о том, что были и те, кто в своих практиках шел значительно дальше.

Однажды я обратился к своему другу с просьбой. Он должен был помочь мне остановить дыхание, сделав возможным переход в самое первое бардо. Я посчитал, что тренировок и теоретических изучений вполне достаточно для того, чтобы совершить это жутковатое путешествие в мир мертвых и вернуться с некими обещанными учением дарами. Друг оказался к этому не готов. Он отговаривал меня как умел. Я был настойчив и неумолим. Сказал, что если он не поможет мне, то я все сделаю сам, а в этом случае шансов вернуться будет совсем мало. Ведь в древности у путешественников в смерть были наставники и проводники. Он наконец согласился, и мы назначили день, когда ритуал моего убийства будет произведен.

Я целую неделю постился, читал молитвы и проводил в медитации почти все свое свободное время. С каждым приближающимся к ритуалу днем во мне нарастал страх, несколько раз я был готов бросить эту затею, но как бы я после этого смотрел в глаза своему другу-земляку?

И вот день моей смерти настал. Был выбран вид моего убийства. Я готовился впасть в медитативное оцепенение, а мой друг, определив по известным признакам глубину состояния, должен был начать меня душить. Для этих целей подошли четки, с которыми он никогда не расставался. Я произнес молитвы, принял подобающую позу и постарался войти в состояние, необходимое, на мой взгляд, для последнего перехода. Страх и разные мысли сбивали мой настрой. Я не мог сосредоточиться, и мой друг это чувствовал. Прошло, наверное, несколько часов перед тем, как мне наконец удалось изгнать из головы своей сумятицу и выровнять дыхание. Я еще не погрузился в состояние достаточно глубоко, а мой приятель вдруг накинул мне четки на шею и стал тихонько их затягивать. Сначала я не сопротивлялся и не открывал глаз, потом решил дать знак о том, что он поспешил и я еще недостаточно готов. Попытался освободить горло от затянувшейся петли, но друг так удачно уперся мне коленом в спину, что я не смог ничего сделать. Все происходило в полной темноте, было непонятно, открыты у меня глаза или закрыты, а еще стало очень больно, мне показалось, что четки, впившись в мое горло, перерезали его до кости, и даже почувствовал, как кровь хлещет из надреза мне на грудь. Я уже совершенно точно понимал, что не готов к происходящему, но сделать, увы, ничего не мог».

Старик глядел сквозь костер, перебирая свои четки. Пауза несколько затянулась.

«И что же было дальше?»

«А дальше я умер. – Агван улыбнулся и посмотрел мне в глаза. – Я умер на полу в темной келье. Мой друг зажег масляный светильник, снял с моей шеи свои четки и, отбросив их в сторону, пытался привести меня в чувство. Самое удивительное, что я все это видел. Я видел себя лежащим на полу, видел четки, одна бусина которых лопнула во время этой ритуальной возни, я видел искаженное ужасом бледное лицо моего друга. Все было настолько четким и реальным, что даже позабавило меня. Я находился где-то под потолком и, наблюдая происходящее, понимал, что это и есть момент моей смерти, к которой я столь усердно готовился. Мой друг плакал, безвольно опустив плечи; тело мое лежало на полу без движения; на стенах плясали тени от света масляной лампы. Не так представлял я себе свои первые шаги по загробному миру, теперь я не понимал, что же делать дальше. А делать что-то было необходимо. Трактаты учили не подпускать к себе страх. Считалось, что именно страх способен сбить умирающего с единственной узкой тропы, которая тоньше, чем лезвие меча. Любое дуновение страха должно было опрокинуть меня в бездну, и я с некоторой грустью осознал, что страх этот уже начал вызревать. В моем состоянии он казался естественным и очевидным ответом души, осознавшей свое отделение от тела. Неожиданно мой убийца вскочил на ноги и выбежал из кельи. Я чувствовал, как он мчится по безмолвным темным коридорам дацана; я слышал стук его сердца, когда он споткнулся и чуть не упал, когда он с силой толкнул створки дверей и в свете луны устремился прочь от монастырских стен. Отныне мы были связаны этой смертью, мой убийца и я. Страх не смог прорасти в моей душе, и это меня спасло».

«А что же было потом?» Я не смог удержаться от вопроса, ведь старик снова замолчал, глядя в костер и, очевидно, вспоминая далекое прошлое.

«Я вернулся из своего путешествия в смерть, разве это не ясно? Закончил обучение и получил степень лхарамбы. В познаниях мне не было равных, и меня назначили одним из семи цэншапов юного далай-ламы. Я был его партнером по философским диспутам, и вскоре мы с ним стали неразлучными спутниками и друзьями. Меня возвели в должность сойбуна – „хранителя золотого чайника“. Теперь я был фаворитом и главным советником далай-ламы, поселился в Потале и стал самым влиятельным деятелем при дворе. А еще я много путешествовал. Несколько раз общался с царем Николаем и получил от него в подарок золотые часы с именным вензелем. В Петербурге я построил буддийский храм – первый в Европе, – бывал и в Париже. Много и часто путешествовал по Индии и Китаю».

«А как же твой друг? Что случилось с ним? Что ты увидел за порогом смерти и как вернулся назад?»

Старый монах засмеялся так естественно и простодушно, что я не выдержал и захохотал вместе с ним. Не знаю, что в моих вопросах вызывало у Агвана смех, но не успокаивался он довольно долго. И я вместе с ним. Я смеялся, а слезы катились по щекам, я смеялся, но мне не было радостно.

Неожиданно старик встал со своего места. Он оказался совсем небольшого роста. Подошел ко мне и заглянул в глаза. Некоторое время смотрел, улыбаясь.

«Моего друга звали Лувсан. Теперь он чаще известен под именем Джа-лама. Ты его очень скоро встретишь. Если, конечно, не позволишь своему страху одолеть тебя. На священной земле Халхи ты станешь бессмертным богом войны. Дух Чжамсарана сегодня нашел себе новое вместилище, нам же пора расстаться». С этими словами он зашел мне за спину, с удивительной ловкостью накинул мне на шею четки и, упершись коленом в спину, стал меня душить.

Унгерн неожиданно замолчал. Пауза несколько затянулась.

– А где же теперь эти четки? – Я подлил Унгерну чая.

– Я выменял на них у Джа-ламы старого прорицателя. Видел, наверное, в моей юрте шамана с четками из птичьих черепов? Очень толковый шаман. Это он предупредил меня, что вести штурм третьего февраля не стоит. Резухин рвал и метал, говорил, что нельзя посреди боя взять и просто все прекратить на целые сутки. Военная наука требовала безостановочного закрепления на высотах и в городе. Но я послушал не Резухина, а этого старца. За те сутки большая часть китайских офицеров с войсками успела покинуть Ургу, иначе нам ее было бы не взять.

– Вы действительно верите в то, что какой-то дух вселился в ваше тело и управляет теперь вашими действиями?

– Ну, это не совсем так, Ивановский. Этот дух снисходит на меня лишь во время боя. Я в таких случаях действительно сам себя не помню. Когда мне рассказывают о моей безумной удали во время сражений, я пытаюсь восстановить ход событий, но мне это никогда не удается. Еще я ощущаю голод войны – это как страсть человека, годами курившего опиум и оставшегося вдруг без любимого зелья. Это не голод убийств и крови, как у Макарки Душегуба. Более того, казни мне противны. Я страстно желаю битв! Чем сильнее враг, тем с бо́льшим нетерпением я жду с ним встречи.

– Скажите, а как же Джа-лама отпустил своего шамана-прорицателя? Почему он просто не забрал свои четки у вас?

– Ну, я не задумывался над этим. Возможно, у монголов не принято отнимать вещи у гостей. Он сам предложил обмен. Старик в дурацкой шляпе напророчил ему страшную смерть, но хуже всего то, что после этого пророчества Джа-лама стал часто видеть сон, в котором в стеклянной банке плавает его собственная отрезанная голова, пытаясь ему что-то сообщить. Эта голова беспомощно открывает рот, хлопает омертвевшими глазами, но слов не слышно. Джа-лама описал мне банку, покрытую слоем пыли. Эта банка стоит на полке в полумраке, жидкость в ней от времени стала мутной, а на стекле рядом с запаянной крышкой приклеена бумажка с нумером три тысячи триста девяносто четыре. Джа-ламу не пугает смерть. Его пугает то, что, по словам вещего старика, после смерти еще двести с лишним лет голова эта так и будет плавать в жидкости за стеклом в далекой северной стране. А это значит, что душа не сможет окончательно покинуть тело и будет вынуждена пребывать в ожидании момента своего освобождения. Думаю, что, отдав мне своего шамана, Джа-лама надеялся на то, что дурные сны прекратятся сами собой.

– А что напророчил этот шаман вам?

– Он сообщил, что меня невозможно убить ни одним из способов, известных в этом мире, до тех самых пор, пока я нахожусь на священных землях Халхи. Я ведь теперь бог войны! – Барон улыбнулся, поднялся со своего места, покрутил головой, разминая шею, и внезапно направился к выходу из «тронного зала». – Приберись тут, Ивановский! Нельзя жить и работать в таком свинарнике.

Коронация

Две недели пролетели почти незаметно. Шла активная подготовка к коронации богдо-гэгэна. Рериха в эти дни я видел нечасто. Дедушка ставил передо мной все новые задачи. Теперь я должен был в короткие сроки придумать символику новой униформы для парада, в котором предстояло участвовать офицерам и бойцам Азиатской конной. Я прежде не занимался подобными вопросами и слабо представлял, с чего начать. Времени было совсем мало, в швальнях уже шились халаты, называемые на монгольский манер тарлыками, ими решено было заменить захваченные на складах китайские шинели. Фуражки тоже выкраивались в мастерских с применением китайских лекал, но на новый манер. Донца фуражек, околыши и внутренняя прошивка накладных башлыков производились из разноцветного трофейного шелка – его было более чем достаточно. Татарская сотня имела теперь зеленые околыши и погоны, что символизировало ислам, у тибетцев отличительным цветом, также в соответствии с религией, стал желтый, для штаба был выбран алый цвет. Офицерские тарлыки опушались по рукаву и вороту соболем, бойцам для отделки полагалась овчина. Бо́льшую часть формы пошили из темно-синего материала, которого на складах тоже оказалось в избытке. Сапоги в кожевенных цехах кроились по типу монгольских. На склады к Рериху ежедневно поступали комплекты новой формы, образцы ее пришли и ко мне в штаб.

– В противовес большевистской религии ты, Ивановский, должен отразить в символах и знаках различия духовную мощь Востока. – Унгерн рисовал в своем блокноте символику, которая была мне знакома лишь отчасти. – Символы русской монархии должны быть вплетены в буддистскую канву и получить отражение в кокардах, трафаретах для погон, в боевых знаменах. По цветовой гамме тебе голову ломать уже не придется, а вот об остальном ты должен позаботиться сам. Не затягивай с этим вопросом, в конце недели представишь мне свои наброски; если нужно, исправим и отдадим в мастерские.

Мне хоть и был ясен вектор мысли барона, но о геральдике и военной символике я знал совсем немного, с буддизмом соприкасался мало. Решил обратиться за советом к Бурдукову. Тот после занятий с бойцами наведался ко мне в штаб для беседы за чаем, но больше, как мне кажется, для раскуривания гашиша, которым Рерих меня предусмотрительно обеспечил для «оперативных нужд».

– Не расстраивайся так, Кирилл Иванович. – Бурдуков слюнявил папиросину и усердно шевелил своими кустистыми усами. – Тут все несложно, в принципе. Возьми за основу знак «сувастик», его все буддисты широко применяют в символических целях. И значение санскритское у него достойное: «су» – это доброе и светлое, ну а «асти» – это по-нашему «быть». Быть добру! А рисуется совсем просто! – Бурдуков нарисовал на бумажке крест и от каждого луча под прямым углом провел еще по черточке. – Тут загнуть «сувастик» можно хоть в одну, хоть в другую сторону. В Европе знак принято теперь называть свастикой, а вот древние греки прозвали ее гаммадионом, потому что концы креста на их букву «гамма» похожи.

– А разница есть, в какую сторону будут загнуты концы? – уточнил я на всякий случай.

– Ну есть, конечно, – уверил меня Бурдуков, делая очередную затяжку. – Только я тебе по этому поводу голову забивать не буду. Рисуй, как на душу ляжет, Дедушка одобрит! Есть еще знак «Ом», он из индуизма в буддизм перекочевал, но тоже, пожалуй, сгодится. – Бурдуков на бумажке изобразил замысловатый символ, напоминающий число тридцать. Остался нарисованным не очень доволен, перечеркнул его и попытался изобразить заново. – Я тебе, Кирилл, совет дам. В Маймачене, если не сбежал еще, живет один китайский художник, он раньше монахом был в самой Лхасе. Ты его отыщи и поручи на основе эскизов сделать наброски. Так будет правильнее, я тебе тут адресок черкну и схему, как его найти.

– А ничего, что он китаец?

– Ну не еврей же! И не большевик. – Бурдуков поправил очки на носу и поглядел на знак «Ом». – Ну вот как-то так.

– А этот «Ом», он что значит?

– У Иоанна Богослова в Евангелии помнишь? «В начале было Слово… и Слово было Бог». Вот примерно та же фраза появилась за пару тысяч лет в ведических текстах. Вообще-то, перевод с греческого Мефодий делал, не нашел ничего лучшего, чем Логос перевести как «слово».

– Так ведь «логос» вроде и переводится как «слово»? – Я с сомнением посмотрел на Бурдукова, – похоже, что гашиш его прилично накрыл.

– Ну не только «слово», еще и «мысль», и «смысл», и даже «число». Если сравнивать с восточными учениями, то ближе всего с логосом соотносится термин дао, но ты сейчас себе голову не засирай всем этим. Логос – это логос! Но это точно не слово, сам подумай, как сначала может быть слово? Оно ведь имеет составные части?

– Да, из букв состоит. – Я сделал затяжку и передал Бурдукову папиросу.

– Ага, из букв! Значит, сначала все-таки было не слово, а буква?

– По логике вещей, буква, конечно…

– А буква – это что?

– Буква – это обозначение звука.

– То есть чтобы появилась буква, должен прежде возникнуть звук?

– Разумеется, как буква может быть без звука?!

– А звук?

– Что – звук? – не понял я.

– Ну звук из чего-то возник?

– Я даже не знаю… Наверное, звук тоже из чего-то возник.

– Конечно возник! Это же колебание воздуха – вибрация. Звук возник из вибрации. Об этом не только современные физики твердят, данный факт и древним индусам был известен. Вот это самое первичное колебание, рождение звука и есть сакральный «Ом». Если переложить на язык Евангелий: «Сначала был звук, и звук был „Ом“». Потому у буддистов «Ом» еще называется сакральным звуком, первичной мантрой и словом силы.

– Ну и отлично. Значит, «сувастик» и «Ом» будем на кокардах изображать?

– Как элемент, пожалуй. Но ты не забывай и про монархию. Барон ведь задал вектор еще и на монархию!

– Да-да, монархия… Корону можно изобразить – или не пойдет?

– Корона – хорошо, конечно, но очень уж неопределенно. – Бурдуков взял химический карандаш и стал делать наброски на бумаге. – Корона – это как-то по-европейски, не одобрит Дедушка.

– Тогда орел двуглавый! Орла-то одобрит?

– Орла, безусловно, одобрит, но орел – тоже не то, даже двуглавый. Избито это как-то. В восточной философии вместо орла изображают дракона. Это и мудрость, и сила…

– Двуглавый дракон?

– Почему двуглавый? – Бурдуков с удивлением посмотрел на меня сквозь стекла очков. – Хотя… Почему, собственно, и не двуглавый? Это мысль, Кирилл Иванович! Двуглавый дракон. Он в обе стороны глядеть будет – и на восток, и на запад. Как символ монархии очень даже неплох, ну и к русскому гербу отсылает. Только в лапах – не скипетр и держава, что-то другое поставим. Но чтобы по сути и по форме напоминало царские символы власти.

– Ташур можно. Ташур ведь символ власти!

– Можно, – согласился Бурдуков, хитро улыбнулся и, зашевелив усами, перешел на шепот: – Ташур и череп в лапах. Унгерн оценит!

Мы пили чай, курили. Дело спорилось, в течение всего пары часов набросали множество эскизов с символами и знаками. Уходя, Бурдуков взял все бумаги с собой и пообещал сам отнести их китайскому художнику в Маймачен. Я был ему очень за это признателен. Тяжкий груз спал с моих плеч.

– Толково! – Унгерн смотрел на эскизы, выполненные китайцем по нашим с Бурдуковым наброскам.

Это были композиционно выверенные работы, в которых очень органично отражалось представление о монархии, буддизме и, пожалуй, о чем-то еще, добавленном художником от себя лично.

– Это что же, ташур у дракона в лапах?

– Да, ташур как символ власти и череп как напоминание о бренности жизни человеческой. – Я старался уловить настроение барона. По-моему, он был настроен благодушно.

– Молодец, Ивановский! Сам рисовал?

– Нет, мне Бурдуков с идеей помог, он же нашел и художника.

– Одобряю, видно, мастер руку приложил! Я тут просил мне набросать эскиз новых денег монгольских. Доллары планирую бумажные печатать. Так мне такой примитив принесли, что я чуть ташур из рук не выронил. Знаешь что, подключайся-ка ты к этому вопросу. Бурдукова бери в помощь, художника своего тоже, и всем табором к Вольфовичу в Консульский поселок, Жамболон проводит! Вольфович задачу поставит, что там на этих долларах монгольских нарисовать. Сделай, дружок, в том же духе, что и тут, а эти бумаги оставь, я в мастерские сам передам, нам уже кокарды отливать пора, а то к празднику можем не поспеть.

Я был рад тому, что барон так быстро принял нашу с Бурдуковым работу, однако вспомнил, как Рерих настойчиво советовал мне не показываться на глаза Вольфовичу. Тот, по мнению Рериха, был человеком неглупым и опасным… Жамболона встретил перед выходом из юрты, он удивительным образом появлялся в нужном месте в самый подходящий момент. Я наспех объяснил ситуацию и попросил проводить в Консульский поселок.

– Вольфович шибко хитрый жид, – прищурившись, произнес Жамболон. – Глаза и уши держи открытыми тогда и говори поменьше, так всем будет хорошо.

Рерих скрывал от меня участие Жамболона в плане побега, не исключаю, что и Жамболон не знал о том, что я теперь с ним в одной упряжке. Тем искреннее я ценил его бесхитростную заботу, тем внимательнее я прислушивался к его советам. Прибыв в поселок, мы поднялись по террасам к отдельно стоящей импани, огороженной невысоким забором. Жамболон остался у ворот, махнув рукой в сторону одноэтажного здания с двустворчатой невысокой дверью.

Я пересек двор, постучал в двери и, не дождавшись приглашения, распахнул створки и вошел внутрь. В доме было темно, хотя снаружи еще светило солнце. Стоял церковный запах горящего воска и монастырских благовоний. Я стянул сапоги и прошел по коридору в центральную залу. Старался идти, громко топая, чтобы хозяин услышал мои шаги и не принял бы меня за вора.

– Есть кто живой? – спросил я бесстрастным и нарочито спокойным тоном.

Из центральной залы доносилось бормотание, в коридор проникали мерцающие пятна света. Это был свет от огромной семисвечной меноры, находившейся над импровизированным алтарем. На нем я увидел кубок и плетеный хлеб на продолговатом блюде.

Человек в ермолке стоял ко мне спиной. Он наверняка слышал мои шаги и возглас, но не обратил на меня никакого внимания. Раскачиваясь из стороны в сторону, он распевал свою молитву, и мне стало неловко. Не хотелось нарушать ритуал, но и уйти теперь я не мог. Решил подождать окончания, с любопытством разглядывая немногочисленные предметы культа, скупую обстановку, состоящую из кровати, стола и одного стула, обратил внимание на чистоту и порядок, царившие в сумраке залы.

Хозяин дома отпил из кубка и, бережно поставив его на стол, продолжил свою молитву, прикоснувшись к плетеному хлебу, после чего не спеша преломил его и, пару раз обмакнув в небольшую чашу, положил себе в рот. Некоторое время он молча стоял перед массивным семисвечником, потом слегка повернул голову в мою сторону и произнес:

– Господин Ивановский, прошу вас пройти в соседнюю комнату, я сейчас к вам выйду.

Откуда он знает, кто к нему пришел? Я послушно проследовал по коридору к единственной закрытой двустворчатой двери, отворил ее и оказался в скромном кабинете. Посреди располагался письменный стол, на столе горела керосиновая лампа. В комнате было тепло, оно исходило от встроенной в стену округлой печи. Были еще несколько полок с книгами и вместительный несгораемый шкаф. За столом виднелась высокая резная спинка мягкого кресла, над ним на стене висела украшенная камнями и расшитая золотыми нитями еврейская шестиконечная звезда.

– Маген Давид, что значит «щит Давидов», – пояснил приятный негромкий голос, который заставил меня вздрогнуть от неожиданности. – У индусов этот знак называется Анахатой и обозначает место в самом центре грудной клетки, где, по древним поверьям, обитает джива, то есть душа, или жизнь.

Я повернулся. Передо мной стоял довольно крупный мужчина с большим носом и высоким лбом. Густые кудри его были седыми, хотя по возрасту я не дал бы ему больше пятидесяти. Классический тип еврея, если не принимать во внимание рост и фигуру. Речь его была лишена тех карикатурных оборотов и забавных интонаций, которыми обильно приправляют свои диалоги российские иудеи.

– Само слово «джива» этимологически родственно русскому «жизнь», что совсем не странно, ведь оба термина принадлежат к одной языковой семье, называемой индоевропейской.

– Любопытно, – ответил я уклончиво. – Звучит действительно похоже. Но ведь в данном случае шестиконечная звезда – это символ иудейский?

– Я иудей, если вы об этом… Иудей, который верит в реинкарнацию, как верят в нее индусы. Иудей, который иррационален, как исламский суфий. Иудей, которому равно близки идеалы буддизма и мрачные практики шумерских язычников. А еще, как и местные тюрки, я поклоняюсь богу Тенгри.

– А разве иудеи могут поклоняться языческим богам?

– А разве язычники не могут быть иудеями?

– Не встречал среди кочевников иудеев, – улыбнулся я Вольфовичу.

– Между тем кочевники-иудеи были раньше распространенным явлением. Вы ведь наверняка слышали о Хазарском ханстве? Этот вольный тюркский народ исповедовал иудаизм, что, впрочем, не мешало ему верить и в своих древних божеств.

– Я не очень-то разбираюсь в иудаизме, но разве в нем нет догмата о том, что Бог един?

– В нем много чего есть. Я бы даже сказал, в нем мало чего нет. Большинство рассматривает иудаизм как религию, я же склонен считать его философией, а посему ваш догмат о единстве Бога ничуть не противоречит пониманию того, что единый Бог имеет множество образов и имен. Христиане в Сирии называют Его Аллахом, но от этого не становятся мусульманами. На арамейском Бога зовут Элах. А родственное этим словам иудейское «Элохим» имеет как единственное, так и множественное число и тоже обозначает «Бог». Если Бог действительно един, зачем тогда множественное число?

– Вы меня сбили с толку, – честно признался я.

– Очень этому рад. Вы ведь знаете, что толком раньше называли секты, отошедшие от общепринятого религиозного течения? Об этом можете почитать у господ Брокгауза и Ильи Абрамовича Ефрона в их замечательном энциклопедическом словаре. Раз уж вы сбились с толку, значит встали теперь на верный путь.

Дискутировать с Вольфовичем было бесполезно. Я растерянно пожал плечами, не зная, как лучше приступить к разговору, для которого был послан сюда Дедушкой.

– Пришли ко мне из-за денег? – неожиданно поинтересовался мой всезнающий собеседник.

– В каком-то смысле… Барон Унгерн отдал распоряжение…

– Сейчас шабат, давайте перенесем все эти разговоры на вторник, – перебил меня Вольфович. – Меня, кстати, зовут Лев Самуилович, но, чтобы вас не смущать окончательно, зовите меня, как принято в дивизии, по фамилии.

– Кирилл Иванович, – представился я. – Ивановский, тоже можно по фамилии, я уже привык. Тогда я приду во вторник?

– Приходите во вторник и захватите Бурдукова. Он ведь в вашем деле тоже понадобится.

Я, видимо, имел сконфуженный вид. Вольфович знал действительно много, наверняка больше того, что я могу себе представить. Попрощались, вышел наружу. Вечернее зарево растеклось по небу вдоль линии горизонта. Вид с террас на Ургу был изумительным.

– Быстро ты, Ивановский! – Жамболон напомнил о своем присутствии.

Я ничего не ответил.

За хлопотами пронеслись оставшиеся до коронации дни. Вокруг Урги возникло стихийное поселение из сотен юрт. В столицу стекались князья, торговцы, ламы и пастухи вместе со своими стадами. По вечерам в степи горели многочисленные костры, город теперь был богато украшен разноцветными стягами, лентами и гирляндами молитвенных флажков. Трубы в эти дни гудели на дню по нескольку раз, царило необычное оживление. Захадыр был переполнен людьми торговавшими, покупавшими и праздношатающимися.

Унгерн собрал офицеров в штабе еще затемно. На нем был новенький ярко-желтый тарлык, поверх которого надета почетная курма – легкая шелковая куртка, богато расшитая узорами. На голове красовалась ханская шапочка с красным шаром. Сапоги на бароне тоже были монгольского типа, сшитые из множества лоскутов мягкой кожи. Погоны, шашка на боку и Георгиевский крест на груди придавали этому диковинному наряду вид военный. Дедушка выглядел в нем естественно и вел себя совершенно непринужденно.

В штаб из интендантства привезли костюмы и для офицеров. Мне, как начальнику штаба, достались алый тарлык, башлык того же цвета, фуражка с ярко-красным околышем, новые монгольские сапоги, оказавшиеся очень теплыми и чрезвычайно удобными. Унгерн хотел лично посмотреть на то, как будут выглядеть его офицеры на параде, и всем пришлось переодеться в выданную униформу.

Из-за преобладания алых цветов я был похож на палача. Прикрепив к поясу ремень с револьвером, встал в пестрый строй перед штабом и стал ожидать тех, кто еще не успел нарядиться. Барон, прохаживаясь вдоль шеренги, отдавал распоряжения, в строю не было Рериха и Сипайло, что меня несколько насторожило. У Рериха сейчас наверняка аврал, перед его складами толпились бойцы, получавшие под роспись новое парадное обмундирование, оружие и флаги. Насчет отсутствующего Сипайло я ничего не знал, но Комендантская команда в последние дни тоже была загружена работой, в ее обязанность теперь входила перепись прибывающих в город хошунных князей и прочих почетных гостей, которых частично квартировали в городе. Кроме того, насколько мне было известно, велась активная работа по выявлению шпионов и всякого рода диверсантов, способных сорвать праздник или омрачить его неожиданными актами саботажа.

Беспокойство мое было связано с тем, что именно на день коронации изначально намечалось ограбление золотого запаса. Рерих меня отстранил от приготовлений к этой операции, но я подозревал, что они и без меня шли полным ходом.

Барон отдал мне распоряжение подготовить приказ о награждениях и назначениях на основе представленных списков. Я боялся не успеть распечатать все к рассвету, новенький ундервуд тарахтел, как пулемет, каретка летала слева направо с поразительной скоростью, пальцы болели от постоянного соприкосновения с клавишами, текст изобиловал ошибками и опечатками, но до них ли теперь было!

В соответствии с приказом, высший офицерский состав получал титулы князей первой и второй степени, соответствующие знаки отличия, земельные наделы и особые права. Генерал Резухин был удостоен титула цин-вана – сиятельного князя первой степени с присвоением звания «Одобренный батор, командующий», Жамболон теперь уже официально становился цин-ваном и удостаивался звания «Истинно усердный», самому барону Унгерну, кроме цин-вана, был пожалован наивысший титул хана, который раньше могли носить лишь Чингисиды, а вместе с этим и звание «Возродивший государство великий батор, командующий». Офицеры, особо отличившиеся в боях, также награждались княжескими титулами и земельными наделами. Тубанов и Хоботов были возведены в сан князей пятого класса и назывались теперь улсын-туше-гунами, большинство других офицеров получили звание туслагчи-гунов, что соответствовало младшему, шестому княжескому классу. Некоторым посчастливилось сделаться личными князьями, остальные же офицеры причислялись к тем или иным чинам первых восьми монгольских классов, что было чуть менее почетно. В соответствии с устным распоряжением Дедушки, я отразил в приказе тот факт, что после коронации всем без исключения чинам дивизии будут предоставлены в безвременное пользование земельные наделы по сорока десятин на каждого. Эти наделы не могут облагаться пошлинами и данью, их хозяева теперь имеют полное право заниматься на подаренной территории любым ремеслом на свой вкус. Для организации поселений под участки выделялась пятидесятиверстная полоса, идущая вдоль русской границы.

Перед самым рассветом город гудел, как растревоженный улей. Всюду горели костры, перед ними грелись бойцы, наряженные в парадные тарлыки темно-синего цвета. Офицеры объезжали заставы верхом, отдавали распоряжения, выслушивали доклады и неслись дальше. По главному тракту строем по трое проехала Татарская сотня, в сторону Маймачена на волах тянули несколько артиллерийских орудий. По всей Урге были слышны команды, выкрики, хохот, матерщина и ржание лошадей.

На площади Поклонений активно шла подготовка к параду, который намечено было начать в семь часов утра. Сюда уже стекались зрители, крыши ближайших домов и даже заборы были плотно облеплены зеваками, – скорее всего, места занимали еще со вчерашнего вечера. Вдоль всего пути, идущего от Зеленого дворца на берегу реки Тола до самой площади Поклонений, выстроилась вереница монгольских князей и пеших бойцов Азиатской конной.

Мне указали место, где я должен был стоять во время движения процессии к храму Майдари, – в почетном первом ряду, откуда можно беспрепятственно наблюдать за всем происходящим во время парада и последующей коронации. Удобная позиция, нечего и говорить.

– Доброе утро, Ивановский! Хорошее место я для вас подобрал? – Рядом со мной стоял Вольфович.

Его тарлык был серебристого серого цвета, эффектно опушенный соболем, на голове надета теплая соболья шапка, на рукаве красовалась желтая повязка с вышитым серебром священным знаком «сувастик». Вольфович протянул мне такую же повязку и помог завязать ее на рукаве.

– У вас необычный цвет тарлыка, я еще не видел такого в дивизии, – сказал я.

Вольфович в своем наряде выглядел как богатый купец, погон и кокарды на его униформе не было, кроме того, вопреки приказу барона он не был вооружен.

– День будет ясный, – улыбнулся Вольфович, и все мои вопросы отпали сами собой.

К назначенному сроку парад не начался, церемония по каким-то причинам задерживалась на два-три часа, и бойцам было позволено греться у костров, а для офицеров принесли вместительные двухведерные самовары с чаем. Солнце уже встало, и выпавший за ночь снег искрился в морозном пространстве; редкие снежинки, увлекаемые ветром, мелькали в воздухе. Вокруг площади уже собрались многочисленные толпы зевак. Около девяти часов раздались далекие залпы орудий, я насчитал шесть раз, потом донесся гул далеких труб, и офицеры дали команду бойцам к построению. Самовары унесли прочь, шеренги застыли в ожидании процессии.

Первой на площадь вошла колонна из трубачей. Инструменты их были разнообразны. Впереди шли ламы, которые изо всех сил дули в огромные раковины, следом другие ламы несли на плечах длинные трубы, издававшие знакомый гул. С этим гулом Урга отходила ко сну и встречала рассвет, этот звук был похож на рев слоновьего стада.

– Злых духов разгоняют перед богдо-гэгэном, – пояснил Вольфович и, кивнув в сторону колонны, добавил: – Эти длинные трубы называются башкурами.

Вслед за трубачами шла плотная колонна лам в одеяниях разных цветов, монахов было огромное количество. Замыкала шествие повозка с десятком впряженных в нее белых кобылиц. На повозке возвышалось сооружение из выкрашенных в разные цвета бревен с закрепленной на них высокой мачтой. Венчало мачту парчовое голубое знамя с вытканным золотом сияющим знаком, состоящим из нескольких элементов.

– Знамя со священным знаком «соёмбо», – комментировал Вольфович, кивая в сторону повозки. – Индусы называют его «сваямбу», и то и другое значит «нерукотворный» или «саморожденный». С семнадцатого века это герб монгольского государства. Строго говоря, не весь символ, а верхняя его часть… она наиболее древняя. Видите, в самом верху изображено пламя? Оно означает рассвет и возрождение, а три языка пламени – это прошлое, настоящее и грядущее. Под символом огня – знаки солнца и молодого месяца, тотемы народностей Халхи. В комплексе эти три знака являются пожеланием вечного процветания монгольскому народу. Раньше на всех надгробиях павших воинов высекали эти три символа, и на древке боевых знамен его тоже закрепляли. Треугольники с опущенными вниз углами на гербе «соёмбо» – это наконечники копий и стрел. Означают смерть врагам Халхи. Прямоугольники – прямой путь, честность и справедливость.

– Знак «инь-ян» – это гармония? – решил и я поучаствовать в трактовке символов.

– Ошибаетесь, Ивановский, это не «инь-ян». Это знак рыб, не смыкающих глаз. У монголов – символ бдительности. Ну и боковые прямоугольники – это крепостные стены. Есть у халхасцев такая поговорка: «Двое друзей крепче каменных стен». В сакральном знаке «соёмбо» эти прямоугольники обозначают дружбу и единодушие.

Повозка с флагом проехала мимо нас, и я увидел позолоченную колесницу. В ней важно восседал богдо-гэгэн, облаченный в богатые одежды, на лице его были большие черные очки, что напомнило мне о том, что он слеп. По бокам колесницы и перед ней гарцевали князья в праздничных одеждах, составляя царский кортеж. А сразу за колесницей в гордом одиночестве скакал Дедушка. Он, восседая на своей Машке, ровно держал спину, отчего казался величественнее самого хутухты.

– А что это нашего барона позади кортежа пустили? – обратился я к всезнающему Вольфовичу.

– По монгольским обычаям самым почетным в процессии является место сразу за хутухтой. Так что не волнуйтесь, Дедушку нашего почитают и воздают ему по заслугам.

Колесница богдо-гэгэна приближалась, монгольские князья перед ней становились на одно колено и опускали глаза к земле, а бойцы Азиатской конной почтенно склоняли голову.

– Нельзя смотреть в глаза богдо-гэгэна и прикасаться к нему, – объяснил Вольфович и, слегка подтолкнув меня в бок, указал взглядом в сторону Унгерна. – Вон и Резухин едет со своей гвардией. Он, конечно, не так эффектен, как барон, но в княжеском одеянии тоже весьма колоритен.

Я заметил скачущего следом за Дедушкой генерала Резухина с несколькими нарядными офицерами дивизии. За ними, в таких же, как у меня, алых тарлыках с желтой нарукавной повязкой и знаком «сувастик», двигалась конным порядком гвардия самого хутухты.

Процессии не видно было конца. Мне стало не очень интересно смотреть на многочисленных лам и князей, замыкавших шествие. Я старался разглядеть богдо-гэгэна и барона Унгерна, которые в окружении свиты входили в ворота священного храма Майдари.

– Я что-то пропустил? – Рерих улыбался, глядя на мое удивленное лицо.

Вид он имел необычный, тарлык его был оранжевого цвета и опушен соболем, как и у Вольфовича. Соболья шапка украшена серебристой кокардой с изображением двуглавого дракона, на плечах желтые погоны со знаком «Ом». Портупея, ремень с кобурой, ташур в руках. Рериху шла униформа нового образца.

– Добрый день, Рерих! Все только началось. – Вольфович, прищурившись, переглянулся со мной, обвел скучающим взором шеренги и объявил: – Тут еще несколько часов церемонии будут продолжаться, затем торжественный обед. Там и встретимся!

С этими словами Вольфович откланялся и, проворно орудуя локтями, стал прокладывать себе дорогу между плотно стоящими офицерами. Его шапка еще некоторое время маячила над шеренгами, а потом исчезла из виду.

– Ивановский, сегодня в десять вечера приходи в лапшичную к дунганам, – полушепотом объявил Рерих и, оглядевшись по сторонам, притянул меня ближе.

– Что-то случилось? – встревожился я.

– Сегодня случится. Возможно, понадобится и твоя помощь. Мы запланировали на вечер изъятие ценностей из здания Комендантской команды.

Мне захотелось задать вопросы, но Рерих отрицательно мотнул головой, пресекая мою любознательность. Некоторое время молча стояли в строю. Я удивлялся самообладанию Рериха, он казался невозмутимым, на лице его была неизменная улыбка, лицо, правда, выглядело бледноватым, а зрачки расширенными. Прошел час, может, чуть больше. В храме играли трубы и происходило какое-то действо. Неожиданно над площадью прозвучал артиллерийский залп, и из распахнутых храмовых дверей вышел ведомый ламами под руки барон Унгерн, увенчанный каким-то странным, богато украшенным колпаком. Последовал еще один артиллерийский залп. Барона вели вдоль шеренг. С третьим залпом храм покинул богдо-гэгэн, и толпы людей шумно приветствовали его появление. Прозвучало еще около двадцати залпов, означавших, что церемония коронации подошла к концу. Хутухта усаживался в карету, а барон, вскочив на Машку, обскакал по периметру площадь, держа над головой своей ярко блестевшую на зимнем солнце шашку.

– Все. Теперь богдо-гэгэн провозглашен монархом, а наш Дедушка официально признан богом войны! – произнес я.

Рерих даже не посмотрел в мою сторону. Он, казалось, размышлял о чем-то своем, глядя поверх голов куда-то вдаль.

Налет

Вечером в лапшичной у дунган стоял чрезвычайный шум и гомон. Кабак был забит людьми до предела, обслуга бегала вдоль столов, принимая заказы и разнося тарелки с едой, многочисленные чайники и термосы. Номера все тоже оказались заняты, но, как постоянным клиентам, нам выделили небольшую келью со столом, куда и принесли лапшу и чай.

– Все пошло не так, как мы планировали, – объявил Рерих. Прямо из-за пазухи своего тарлыка он выудил склянку с кристаллами. – Одежда для степняка удобная, но вот карманов нет. Не привык я все за ворот складывать.

Монголы действительно не мучились вопросом, куда девать всякую полезную мелочь. Тарлык плотно подпоясывался кушаком и застегивался на боку. Образовавшаяся в теплом халате полость и служила импровизированным карманом. Кстати, как я заметил, свои тарлыки жители Халхи носили, не снимая, круглый год. Я начал оценивать по достоинству новую форму, особенно сапоги, фуражку оставил в штабе, слишком уж в ней мерзли уши и моя лысая башка. А вот выданную в комплекте папаху из овчины надевал с огромным удовольствием.

– В соответствии с нашим планом все должно было пройти совершенно бескровно. Сипайло ставилась задача во время сегодняшних празднеств сначала опоить охрану Комендантской команды водкой, потом выдать чарасу и под занавес выставить им «особую четверть» – настойку самогона на травах и опиуме. После этого все казачки должны забыться крепким сном. Далее мы с Казагранди, который тайно прибыл в Ургу вчера ночью, в условленное время появляемся в здании, аккуратно перекладываем золото из деревянных ящиков в брезентовые мешки и выносим их наружу. Наша часть работы заключается в том, чтобы загрузить автомобиль Казагранди слитками, оставив все ящики в хранилище с виду нетронутыми. Ревизии золотого запаса, со слов Макарки, ни разу еще не проводились, так что пропажа вряд ли обнаружится в ближайшие месяцы. Утром в девять часов на пост заступает новая команда охраны, старая идет в казармы отсыпаться. Этот сценарий несколько раз проиграли вместе с Сипайло, накладок не должно было случиться!

Рерих высыпал из склянки немного кристаллов, раздавил их ножом, сделал четыре дорожки и, приняв свою часть, положил трубочку передо мной. Мой метамфетамин забрал Унгерн, и уже больше двух недель я не нюхал этого бодрящего порошка. Просить Рериха о новой склянке мне было как-то неловко, ведь он уже давал мне разумный совет прятать кристаллы подальше от чужих глаз.

– Сипайло решил сделать по-своему. Когда мы с Казагранди в роли водителя прибыли на автомобиле к зданию банка, Макарка выскочил к нам возбужденный, размахивал наганом и трясся, как малярийный. Он провел нас в подвал, сбивчиво рассказывая по дороге о том, что произошло. По его словам выходило, что для усиления охраны на время праздников барон выделил людей из бывшей японской сотни майора Судзуки.

– Это тот Судзуки, который с Баруна бежал в Ургу?

– Да, тот, что якобы бежал в Ургу, – кивнул Рерих, интонацией выделив слово «якобы». – Унгерн опасался, что во время праздников, которые будут продолжаться несколько дней, кому-нибудь может прийти шальная мысль совершить ограбление золотого запаса! Много новых людей в городе, повальные пьянки, одобренные на время Дедушкой, – короче, он решил подстраховаться.

Караульные казачки сразу надрались в хламину, а японцы пить вовсе отказались. Ну, Сипайло решил сымпровизировать. По уставу двое бойцов должны нести вахту в подвальном помещении, еще трое – дежурить попеременно в холле комендатуры. С учетом усиления охраны получалось, что в здании банка одновременно находились девять человек. Пятеро казаков пьянствовали в холле, двое японцев оставались тут же на посту, еще двое несли вахту в подвале хранилища. В момент, когда казачки уже срубились, Макарка заколол ножом одного из японцев, а второго начал душить. На шум из подвала выскочил один из бойцов японской команды и, увидев расправу, открыл по Макарке стрельбу из винтовки. Не попал, вернулся в подвал, сообщив напарнику о случившемся. Сипайло попытался спуститься и в ответ получил организованный огневой отпор.

Нам пришлось перестрелку вести, удачей было то, что Казагранди несколько гранат с собой прихватил. Выбили японцев с шумом и дымом, хорошо, дело в подвале происходило, звуков снаружи не слышно. Но Казагранди зацепило в плечо. Два казачка проснулись от шума, пришлось их застрелить в упор, остальных спящих Макарка в суматохе передушил. Провозились в подвале некоторое время. Потом передушенных охранников сверху перетащили вниз, чтобы имитировать перестрелку между казаками и японцами. Это Сипайло придумал. Идея была представить все таким образом, что японцы напали на казаков, перебили их, вынесли золото и скрылись с награбленным.

– Ну, толковая идея, мне кажется.

– Была бы толковой, да только казаки-то задушены, с синими пятнами на шее, и японцы все перебиты, выходит, что и бежать с золотом некому! Из живых комендантских только Сипайло. У меня была мысль его сразу в расход пустить, да Казагранди ранен – а кто понесет мешки с золотом, кто машину поведет? Я ведь не умею. Ну и с трупами нужно было что-то делать. Перетащили с Сипайло мешки к машине, а они хоть и небольшие, а тяжеленные! Пудов по шесть в каждом.

– Много взяли?

– Ну, пять ящиков разгрузили, у авто рессоры чуть не до земли просели, больше брать было просто нереально. Погрузили золото, брезентом накрыли, пошли с трупами разбираться. Макарка хоть и дерганый, но башка у него варит. Предложил пару японцев в машину перенести да по дороге за городом их выкинуть, мол, свои пристрелили, чтоб добычу не делить. А кто свои-то? Ведь больше и не было никого. Вот тут про Судзуки и выяснилось! Его ведь считали бежавшим с Баруна, думали, что в Ургу подался с несколькими офицерами. После штурма его следов в столице не обнаружили, решили, что он на Калган ушел. А он в это время в подвале у Сипайло был. Макарка его вместе с другими японскими офицерами в своих застенках пытал еще неделю! А барону не доложил. Вообще, у Душегуба этого в подземельях страшные вещи творятся. Ну вот, он в итоге всех японцев в расход пустил, а головы поотрезал и в банки со спиртом техническим закатал, ну ты видел его коллекцию.

Даже под действием кристаллов мне стало дурно от одной только мысли о шкафах с головами и человеческом сале. Еще мне вспомнилась Дуся, которую я закопал в саду, хорошо еще ей голову Макарка не отрезал…

– Ну вот, эти головы и решено было пустить в ход. План возник рискованный, но вполне себе годный. В шкафах, кроме Судзуки, еще две японские головы нашлись. Их вместе с трупами солдат погрузили в автомобиль, оставшимися гранатами по совету Казагранди в подвале изуродовали тела казаков, чтобы скрыть следы удушения, заперли вход в комендатуру на ключ, потом выехали на машине подальше от здания. Сипайло двинул с раненым Казагранди по Калганскому тракту в сторону Чойрына. Верстах в двадцати у нас схрон был подготовлен, в него нужно было золото выгрузить и землей присыпать. Мы во время побега этим же путем поедем, доберемся до схрона, возьмем золото и по новым картам Лисовского выйдем на Хайларский тракт. Так что Сипайло с раненым Казагранди за пару часов должны были управиться с золотом и вернуться в Ургу. Ну а я пошел на торжественный ужин в честь коронации, где обязан был присутствовать по приказу барона.

– Как же ты Сипайло с раненым Казагранди отпустил? Да еще и на автомобиле с золотом? Он же задушит Казагранди, а сам немедля направится к границе!

– Да, такая мысль у меня тоже возникла. Но я слил часть топлива из бензобака. До схрона и назад им с запасом хватит, а вот дальше нет. Макарка ведь не дурак, он без документов и топлива на восток не выдвинется, даже груженный золотом. Его же конные чахары за пару дней настигнут в пути, тем более в дивизии теперь автомобили с пулеметами имеются, эти побыстрее всадников будут. Ну и сам Казагранди не юнец безусый – тертый партизан. Он хоть и ранен, но при оружии, Макарке забаловать по дороге не даст.

А по возвращении привезут головы Судзуки и его офицеров, ну и часть золота, расскажут, что остальные японцы с награбленным скрылись. Все очень правдоподобно выйдет. Обставим так, что Казагранди затемно на коронацию в Ургу приехал, решил в комендатуре отметиться, обнаружил там нападение японцев… Вместе с Сипайло отбили их атаку и начали преследование, догнали на Калганском тракте. Кстати, они трупы двух японцев подальше по тракту на Калган выбросить должны, чтобы подтвердить историю. Настигли, мол, перестреляли часть японцев и отбили золото. Казагранди был ранен в перестрелке. Барон, конечно, погоню организует, поищут, порыщут и вернутся ни с чем. А мы, как все затихнет, к схрону смотаемся и золотишко перепрячем, чтобы Сипайло этого не сделал за нас. Унгерн, думаю, подвоха не заподозрит, ведь золото мы вернем, пусть не все, да кто же узнает, сколько именно украли?

– А золота много возвращать придется?

– Ивановский, тут жадничать нельзя. Ящик, не меньше, вернуть нужно.

– И что теперь?

– Будем ждать Макарку. Думаю, утром Дедушка всех высших чинов к себе вызовет. В девять пересменка в Комендантской команде; если за ночь и не обнаружили трупов, то уж засветло двери взломают – и все откроется. В целом вроде план нормальный, сработать должен, только вот Сипайло теперь – слабое звено. Мутный он, хитрый и подлый чрезвычайно. Я подумываю о том, как бы его вообще аккуратненько убрать со сцены.

– Убить? – оживился я. – Эту сволочь грохнуть грехом не будет!

– Сделаешь? – неожиданно спросил Рерих.

– Я? Почему я? Мне никого раньше не приходилось убивать.

– А кто? У тебя же зуб на него за Дусю, да и сволочь он, сам ведь только что сказал.

– Я не смогу.

– Мне предлагаешь сделать? – Рерих недобро улыбался. – Давай так, Ивановский, сейчас на кону множество жизней, и Макаркина из них самая бесполезная. Если встретишь его первым, то аккуратно застрелишь из нагана. В городе всю ночь по поводу праздника салютуют, никто и не подумает на выстрелы бежать. Если я встречу, сделаю все сам. Казагранди я тоже шепнул на прощанье, чтобы он по пути назад Макарку в расход пустил. Пусть думают, что он соучастником у Судзуки был. Казагранди держался молодцом, утверждал, что справится, но крови он потерял немало, боюсь, как бы по дороге не отключился. Значит, если что, на нас с тобой вся надежда.

– Ладно, договорились… – нехотя согласился я, рассчитывая на то, что Сипайло первым не увижу.

И, как оказалось, совершенно напрасно.

Мы разошлись с Рерихом уже далеко за полночь. На темных улицах сегодня было оживленно. Горели костры, бродили пьяные вояки и многочисленные гости столицы, которые тоже были навеселе. До штаба я дошел без происшествий, отпер дверь, зажег лампу. Спать совсем не хотелось – может, из-за кристаллов, может, из-за событий, не исключено, что по обеим причинам сразу.

Я решил курнуть, когда услышал в «тронном зале» шаги. Достал наган и начал вглядываться в темноту, откуда неожиданно для меня появился Макарка Душегуб.

– Привет, Ивановский! Я запер штаб, чтобы сюда никто не ломился. В городе полно пьяной солдатни! – Сипайло без приглашения подсел к столу и, взяв с него папиросину, достал из кармана спички…

В моей руке был револьвер, я должен был немедленно застрелить Макарку, но никак не мог собраться с духом и сделать это.

– Ивановский, это я! Убери наган. – Сипайло нервно моргал.

Теперь я заметил, что его шинель местами в грязных пятнах, напоминающих кровь. Я положил наган в карман, решив узнать, что произошло. Все выясню и тогда уже пущу Душегубу пулю в лоб.

– Что случилось?

– Рерих что, не рассказывал? Отправил меня отдуваться за всех. А ведь я крайним окажусь! – Макарка сделал глубокую затяжку, подержал дым в легких, потом выпустил, задумчиво глядя себе под ноги. Снова затянулся и, немного успокоившись, вдруг спросил: – У тебя кристаллы еще остались?

– Нет.

– Мы золото сгрузили и трупы… Да еще Казагранди ранен… Рерих велел к схрону все перевезти. А это верст пятьдесят туда-обратно! Не сообразил он, наверное, что топлива в баке почти нет. А я поздно понял. Золото выгрузили, конечно, вон, видал, как измазался.

– А как же Казагранди? Что с ним, он ведь ранен!

– Знаешь, Ивановский, обо мне кто подумает? Оставил я Казагранди там. Рядом с уртоном каким-то. Он сам попросил. Говорит: «Не дотяну я до Урги, оставь меня тут, до уртона недалеко, дойду, там мне помощь окажут». Рана навылет, опасности нет для жизни, ему помогут, а я боялся, что керосина до города не хватит, на себе ведь я этого здоровяка не дотащу! Трупы японцев я выкинул рядом с трактом. Головы и часть золота, которое надо вернуть, я закопал в укромном месте. Утром обнаружат убитых в комендатуре, если уже не нашли. Вызовут всех, меня-то точно! Ты, пожалуйста, скажи, что мы с тобой всю ночь водку пили. Тебе ничего не будет! Мне барон, конечно, трепку задаст, но будем надеяться, что этим и кончится. А когда погоню объявят, я напрошусь с чахарами на автомобиле с пулеметом в сопровождение, по дороге сверну к схрону, водителя пристрелю, по машине с разных сторон дырок настреляю, как будто вышли на след японцев да в перестрелку попали. Головы и золото загружу – и в Ургу на доклад. Выйдет, что чахары японцев не обнаружили, а я обезвредил и золото вернул. Ну и головы для подтверждения.

Я достал наган и направил его в грудь Макарке. Подлость его в отношении Казагранди придала мне сил. Теперь я уже совершенно был готов застрелить эту нервную сволочь.

– Стой, стой! – завопил Сипайло и заслонился руками от направленного в его сторону оружия. – Меня нельзя убивать, я золото не в схрон сложил, а в другом месте спрятал! Вы его никогда без меня не найдете!

Я был сбит с толку. Сипайло не прост, ему могло хватить мозгов перепрятать золото. Очевидно, моя неуверенность стала заметна. Сипайло хитро улыбнулся:

– Ты что же, Ивановский, думаешь, я вам поверю? Вы ведь меня хотите использовать, а потом в расход пустить. Такой ведь план был у Рериха?

– Не неси чепухи!

– Ага, чепухи! Знаю я вас. Теперь вы меня беречь должны, я один знаю, где золото спрятано.

– А Казагранди как же?

– Казагранди без сознания был всю дорогу, изредка в себя приходил и бредил. Он точно не сможет показать, где золото спрятано! Да и потом, умер твой Казагранди наверняка. До утра не дотянет, там же мороз дикий.

– Развернись! – скомандовал я.

– Ивановский! Перестань! – В глазах Макарки опять появился испуг.

– Развернись лицом к стене, сука!

– Хорошо, не стреляй! Вот видишь, повернулся.

Я обшарил карманы, нашел Макаркин наган и сунул его себе за голенище.

– Где автомобиль оставил?

– Да тут недалеко.

– Поехали за Казагранди!

– Да ты что, Ивановский? Я же говорю, горючего там в баке почти не осталось. Да и не помню я теперь, где его оставил.

– Ты же сказал, там уртон был?

– Ну должен, конечно, быть, но, может, и нету там уртона. Я же весь на нервах, золото это, трупы… Мог я ошибиться? Конечно мог.

– Пошли! – скомандовал я и ткнул стволом в спину Макарки.

Переулками добрались до автомобиля. Сипайло так нервничал, что сразу не смог завести мотор. Под давлением и угрозами он сообщил мне, где хранит для личных нужд бочку с керосином. Заправили полный бак и выехали за город. Лицо мое почти сразу потеряло чувствительность от морозного ветра, ветровое стекло оказалось ненадежной защитой. Сипайло надел специальные автомобильные очки, они помогали ему не отвлекаться на встречный ветер. Фары выхватывали дорогу впереди и летящие навстречу снежинки, нас порой бросало на ухабах, и мне казалось, что машина сейчас кувырнется с тракта вместе с нами.

– Что там у тебя сзади стучит? – Я указал на брезент, которым были накрыты задние сиденья.

– Лопата там и пара винтовок, – ответил Сипайло, не отвлекаясь от дороги.

Ехали молча около часа. Наконец на едва заметном перекрестке свернули в сторону, теперь трясло значительно сильнее.

– Где-то тут! – крикнул мне сквозь шум ветра Сипайло.

Было непонятно, как он ориентируется в этих пустынных краях, да еще и ночью. Автомобиль резко остановился.

– Вот тут вроде я его оставил. Он отключился. Я его выгрузил.

Я с ненавистью глянул на Сипайло, велел ему выйти из машины. Он показал место, где, по его словам, остался лежать Казагранди. Судя по свежим следам на снегу и пятнам крови, тот действительно находился тут некоторое время назад. Однако теперь его нигде не было видно. Зато нашлись следы, ведущие куда-то за сопку. Пройдя по ним, я обнаружил в пади фигуру сидящего человека. Это был Казагранди. Он обернулся в нашу сторону, махнул рукой и завалился набок.

Мы потащили его к авто, я откинул брезент с задних сидений и увидел там, кроме лопаты и винтовок, брезентовый мешок. Зажег спичку и заглянул внутрь. В мешке лежали отрезанные головы и множество небольших золотых слитков.

– Закопал головы, значит? – Я бросил взгляд на Сипайло.

– Хотел закопать, но спешил в город, решил с собой прихватить. Думаю, пусть спирт выветрится, а головы примерзнут маленько, а то вид у них какой-то несвежий. – И Сипайло подошел ко мне поближе.

– Стой на месте, сука! – рявкнул я и достал наган.

Макарка встал как вкопанный. Я устроил Казагранди поудобнее на заднем сиденье, сам сел рядом и прикрыл нас обоих брезентом от ветра. Сипайло занял водительское место, и мы, развернувшись, направились в Ургу. Въехали в город, и я приказал Сипайло выруливать к госпиталю. Остановив машину, привели в чувство Казагранди. Нужно было согласовать историю, перед тем как передать раненого Клингенбергу для перевязки.

Казагранди хотя и был плох, но старался не терять сознания. Было важно, чтобы они с Сипайло рассказали одну и ту же историю и не случилось расхождения в деталях.

– Сипайло, пока Казагранди будет в госпитале, рассказывать историю предстоит тебе. – Я заметил, как раненый недобро посмотрел на Макарку. – Итак, ты сидел у себя на втором этаже в комендатуре, вел беседу с прибывшим из Ван-Хурэ Казагранди. Вы услышали выстрелы, спустились, заметили, что охрана перебита. Ты хотел броситься за помощью, а Казагранди обнаружил японцев в подвале и стал стрелять, завязалась перестрелка. Казагранди выбежал на улицу к своему авто, чтобы взять гранаты, которые всегда возит с собой на всякий случай. На улице увидел всадников на лошадях, груженных тяжелыми мешками. Всадники открыли по Казагранди пальбу и ускакали прочь. Казагранди вернулся в здание, забросал японцев гранатами, потом вы сели в автомобиль и начали преследование убегавших. Ты был за рулем. На выезде из города на свежем снегу отыскали следы всадников с тяжелой поклажей, ведущие по Калганскому тракту прочь от города. Догнали беглецов верстах в пятнадцати от Урги. Казагранди открыл стрельбу, убил двоих японцев сразу, других настигли через пару верст погони по степи. Налетчики спешились и открыли ответный огонь. Казагранди и ты отчаянно отстреливались, удалось убить еще троих, остальные ускакали степью. Казагранди был ранен. Ты отрезал головы убитых, снял седельные сумки и перегрузил золото в автомобиль. Преследование продолжать не стал, ведь Казагранди истекал кровью, патронов почти не осталось, да и по пересеченной местности автомобиль передвигаться не мог.

– Как-то все это сумбурно, – нахмурился Сипайло. – Чем я головы отрезал покойникам?

– Ножом, наверное, – смутился я.

– Нету у меня ножа!

– Ну, значит, нож был, но ты его там бросил, Казагранди кровью истекал, спешить нужно было.

– Лопатой он головы отрубил. Я лопату с собой вожу, дороги ведь непроходимые, – помог Казагранди.

– А тела? Мне же велят место показать, где все происходило, чтобы оттуда погоню начать! – Сипайло дергал головой, как норовистый конь.

– Ну темно же было! Погоня… Свернули с тракта, поди найди, где это все было. Пусть начинают искать с того места, где ты тела японцев сбросил, – предложил я.

Сипайло заметно нервничал. Видно было, что история эта ему не нравится.

– Чахар следом пустят, они же следопыты! Сразу поймут, что не было никаких груженых всадников, стрельбы и прочего. Не дай бог, еще по автомобильному следу к схрону выйдут, тогда всем нам худо придется, страшно даже подумать, что с нами сделают!

– Сипайло, соображай давай. Что-то придумать нужно срочно.

Я и сам уже понял, что эта история изобилует огрехами. Чахар-следопытов я совершенно не учел.

– Снег следы может замести. Но только на это некоторое время нужно. Нельзя сейчас Казагранди на перевязку отдавать и к барону заявляться, выждать немного надо. К утру ближе народ по трактам двигаться начнет, праздники ведь; и в город, и из города монголы потянутся, следы все, какие были и не были, затопчут, в пригороде снегом все присыплет, авось и до весны концов не найдут.

– Ну я могу потерпеть, вы мне рану только перетяните, – кивнул Казагранди. – И чаю бы мне, а лучше кокаину. Тогда я еще часик-другой точно протяну без медицинского вмешательства.

– Сипайло, давай ко мне в штаб! Дворами, чтобы нас не заметили, тут совсем недалеко. А по дороге к Рериху завернем в интендантство, кристаллы у него еще остались наверняка, кроме того, он нам с историей поможет. Все это нам до пересменки в Комендантской команде нужно успеть.

Поехали переулками к дому Рериха, он не спал. Выскочил из ворот и приказал погасить фары.

– Никаких штабов! Быстренько выгружайте его ко мне. Тут место тихое, соседей у меня немного теперь, заносите скорее! – Рерих огляделся по сторонам и, не заметив ничего подозрительного, повел нас в дом.

Жил он довольно скромно. За все это время я в гостях у него ни разу не был. Небольшой дворик с забором, одноэтажная фанза, широкий коридор, пара комнатушек с низким потолком.

Сняли с Казагранди шинель, а гимнастерку Рерих разорвал. Довольно шустро обработал рану и обмотал плечо бинтами. Налил чая в стакан до половины, наколол сахара и засыпал туда же. Через некоторое время сахар растворился.

– Пей! – приказал Рерих, и Казагранди выпил залпом содержимое стакана.

– Сипайло, ссыпай в чайник остатки сахара и подавай Казагранди, пусть выпьет как можно больше. Он много крови потерял, сахар немного поправит положение.

Сипайло начал колдовать над чайником, а Рерих отвел меня в сторонку. Достав склянку, высыпал кристаллы на стол и начал их крошить ножом в порошок.

– Ты почему Макарку не застрелил? – шепотом поинтересовался Рерих, поглядывая искоса в сторону суетящегося у чайника Сипайло.

– Он золото перепрятал. Не в схрон все сложил, а в другое место, не знаю куда. Казагранди он по дороге бросил умирать, а сам в Ургу вернулся. Я его заставил показать, где он Казагранди оставил. Приехали, забрали, вернулись в город. Сразу к тебе. История у нас не клеится.

Я наскоро пересказал ту легенду, которую планировали представить Унгерну. Рерих неодобрительно качал головой. Было очевидно, что история эта ему совсем не нравится. Метамфетамин был поделен на дорожки. Поднесли сначала Казагранди.

– Кокаин? – удивился он и сам же себе ответил: – Нет, не кокаин… Кристаллы Рериха, как же, узнал!

– Сейчас тебе станет полегче, – улыбнулся Рерих.

– Дайте мне теперь! – Сипайло выхватил у Казагранди трубочку и поинтересовался: – Может, успеем и гашишу выкурить?

Рерих покопался на полках и, достав папиросу, протянул ее Макарке.

– Нынешняя легенда никуда не годится, – неожиданно резюмировал Рерих. – До пересменки в Комендантской команде у нас есть еще около четырех часов. Это при условии, что ночью туда никто не заглядывал. Нужно придумать что-то более правдоподобное и менее запутанное. Теперь про золото. Что это за фокусы с перепрятыванием золота, а, Сипайло?

– Пришлось закопать его в другом месте, – нервно улыбнулся Макарка. – Мне моя жизнь дорога. Получив золото, вы же меня пристрелите, это вам только на руку будет. Меня все ненавидят!

– Что-то я не помню, чтобы он золото закапывал. – Казагранди привстал с кровати, оперся о стену, кое-как уселся. – Мы доехали до схрона, потом я отрубился. Не могу сказать, что надолго, но и обратного утверждать не стану. Этот гад воспользовался ситуацией и выбросил меня из автомобиля. После этого скрылся. Я очнулся через пару часов, меня подобрал Ивановский, который под прицелом нагана заставил Макарку везти нас назад в город.

– Вот я тебя там оставил, а затем нашел новое место, выкопал яму и сложил туда золото. Не все, надо же было немного слитков вернуть вместе с головами. Место для меня приметное, а сами вы его не найдете. – Сипайло затянулся папироской и блаженно зажмурился.

– Я ему не верю, – констатировал Казагранди. – Ивановский, принеси-ка из автомобиля лопату.

Я переглянулся с Рерихом, тот утвердительно кивнул. Ничего не понимая, я отправился к машине, вытащил из-под брезента лопату и принес ее в дом.

– Ну вот, никаких следов земли. – Казагранди, держа лопату здоровой рукой за черенок, вертел ее перед глазами. – Сейчас грунт мерзлый; чтобы выкопать даже небольшую ямку, пришлось бы кайлом землю долбать.

– Это точно, – подтвердил Рерих. – Я с этим схроном намучился. Пару часов убили с Жамболоном на то, чтобы его вырыть. Руки все в кровавых мозолях, до сих пор не зажили. – И для наглядности он показал всем свои ладони.

– Ну-ка, Сипайло, покажи свои ручки! – Казагранди грозно нахмурился и посмотрел на Макарку.

– Да что вы ко мне пристали, – попятился тот.

Я достал из-за голенища револьвер и направил его на Макарку.

– Ивановский, не дури! Вы не будете в меня тут стрелять, вас же услышат!

– Не будем шуметь, – согласился Казагранди, и Сипайло сразу повеселел. – Мы все тихо сделаем! Рерих, скрутите его шустренько и кляп в рот засуньте. Меня этот порошок недурно взбодрил. Сейчас я из этого пиздоутопленника всю правду-матушку добуду. По-нашему, по-партизански!

Мы схватили Сипайло, который извивался как угорь, норовил укусить меня за руку, а Рериха довольно чувствительно пнул в колено. Это не помогло Макарке, силы были неравными. Он совсем присмирел, когда я, взяв его за волосы, с силой стукнул головой о стену.

– Ивановский, да у тебя талант! Пойдешь ко мне в дознаватели? – Казагранди, недобро улыбаясь, встал с кровати, подошел к столу и взял с него нож, которым совсем недавно Рерих давил кристаллы. – Не вижу другого выхода, будем пытать. Нервные и мнительные пусть покинут комнату!

Комнату не покинул никто. По приказу Казагранди мы содрали с Сипайло всю одежду. Он был худ, бледен и жалок. Некоторое время он еще пытался сопротивляться, но Казагранди так удачно дал ему кулаком в бок, что Макарка сразу сник и некоторое время лежал на полу безвольным кулем. Мы стянули ему щиколотки и запястья веревками.

– Кляп пока изо рта не доставайте, а то он раньше времени начнет говорить, будет юлить и выкручиваться, только время потеряем! Я над ним сначала пару процедур произведу, вот тогда мы услышим некоторое подобие правды. Я, конечно, и этому не поверю, и придется этому упырю страдать и доказывать, раскрывать свои гнусные тайны и молить о пощаде. Слышишь, ты, гусоеб? Боишься, поди, боли?

Сипайло стал извиваться на полу и шумно мычать в кляп. Он всем своим ограниченным арсеналом мимики и жестов пытался нам что-то сообщить.

– Боится. – Казагранди переглянулся с нами и подошел поближе к лежащему на полу пленнику. – Держите его крепко. Ивановский, он не хрустальный, садись ему на ноги и не давай дергаться, Рерих, обойди его с головы, хорошенько схвати за уши и не отпускай, пока не скажу.

Мы сделали, как было приказано. Казагранди удобно устроился рядом с распластанным бледным телом и сделал ножом на спине Сипайло длинный неглубокий надрез. Он вел лезвием от головы вниз по спине, Макарка ревел и пытался вырываться. Казагранди не спешил, делал все аккуратно и вдумчиво. В паре дюймов от первого он сделал второй параллельный надрез. Соединил обе линии между собой, получился ровненький прямоугольный лоскут. Этот лоскут он не спеша начал отдирать от тела, и Сипайло вдруг неожиданно обмяк.

– Совсем хлипкий, гад, – резюмировал Казагранди. Завершив процедуру, он бросил лоскут кожи в сторону, встал на ноги и, подойдя к столу, обратился к Рериху: – Соль в доме есть?

Соль в доме нашлась. Казагранди сыпанул соль на спину пленника и приказал держать его крепче. Через несколько секунд Макарка пришел в себя и стал извиваться с такой силой, что Рерих не сумел удержать уши. Окровавленный пленник мотал головой, и я видел его дико выпученные глаза и мокрый от испарины лоб.

– Можете его отпустить пока. Давайте-ка выпьем чайку, – как-то буднично предложил Казагранди и, взяв чайник, стал разливать кипяток по стаканам. – Соль будет жечь все сильнее. Ее, наверное, лучше смыть?

Казагранди обращался к Сипайло, который, услышав благородное предложение своего палача, начал усердно кивать, стукаясь бледным лбом об пол.

– Хорошо, Макарка. Смою, не дергайся так, голову повредишь, а ты нам нужен в здравом уме!

С этими словами Казагранди, взяв со стола чайник, вылил кипяток на кровавую рану своей жертвы. Сипайло выгнулся дугой, страшно завопил и опять обмяк.

– Нет, ну как с таким человеком работать? – Казагранди поставил чайник на стол и в задумчивости потер подбородок. – Душегубы сами обычно плохо переносят боль. Они трусливы и безвольны. Думаю, сейчас Макарка готов к честному разговору. Развязывать пока его не будем. А вот кляп уже можно вытаскивать.

Казагранди перевернул Макарку на спину и стал бить ладонью по щекам, затрещины получались хлесткими и звонкими, пленник быстро пришел в себя. Он дико вращал глазами, трясся и, казалось, не понимал, что происходит вокруг.

– Достать кляп? Кричать не будешь? – Казагранди смотрел на Макарку с ласковой улыбкой.

Тот утвердительно закивал и почему-то зажмурился.

Казагранди нахмурился и стал принюхиваться:

– Обосрался, подлец! А мы ведь только начали. – Он достал кляп изо рта у Сипайло, бросил на пол, прошел к столу, взял здоровой рукой стул и, поставив поближе к лежащему, сел, закинув ногу на ногу. – Хороший у тебя порошок, Рерих. Я вот даже боли почти не ощущаю теперь. А ты, Макарка?

– Больно! Не нужно больше! Я все-все-все расскажу про золото! – скороговоркой выпалил тот и, не дожидаясь наводящих вопросов, поведал в подробностях историю, которая всех нас несколько удивила.

Выходило так, что, когда в степи Казагранди потерял сознание и был оставлен на морозе умирать, Макарка вернулся с золотым грузом в Ургу. Он решил спрятать похищенное золото в городе и нашел для своего тайника довольно необычное место.

– У меня ведь есть ключи от многих зданий, как и у Жамболона, – пояснил он. – Ивановского в это время в штабе не было, и я перетащил золото в его сейф.

– В мой сейф? – не сдержал я удивления. – Это в тот проклятый сейф, из-за которого ты, падла, Дусю у меня забрал? Почему именно туда?

– Ну ты же им не пользовался, а он очень вместительный. Потом, кто додумается украденное золото в штабе искать? Я туда все и сложил, а то, что не поместилось, в мешке оставил с головами. Совсем немного не влезло, пара пудов от силы. Да и сейф там хороший, английский шифровой. Его без специалистов за сотню лет не вскроешь! – Сипайло, морщась, со страхом смотрел на меня.

– И какой же там шифр?

Сипайло вдруг замолчал и затравленно глянул на Казагранди.

– Кляп ему в рот! – скомандовал палач.

Рерих поднял с пола кляп и неожиданно ловко сунул его Макарке в рот. Было видно, что подопытный готов сообщить все, что требуется, он извивался и стонал, изображая всем видом усердие, с которым расскажет все, что нужно. Но Казагранди был неумолим. Он прижал сапогом кисть левой руки Сипайло к полу. Из-под сапога теперь выглядывали лишь кончики пальцев. Сосредоточенно орудуя ножом, экзекутор отогнул попеременно на трех пальцах ногтевые пластины. Я не мог наблюдать эту процедуру и отвернулся. Слышал рев и всхлипывания Макарки, чувствовал его содрогания, крепко держал ноги, навалившись на них всем телом. Минут через пять все закончилось. Макарка действительно обосрался, вонь говна била мне в нос, а на его штанах появились еще и мокрые разводы. Казагранди встал и приказал Рериху вынуть кляп.

– Я все скажу, не надо больше! – умоляла жертва.

– Какой шифр? – холодно спросил Казагранди.

– Там цифры по порядку нужно выстроить. Слева направо: один три пять, шесть семь четыре. Будет щелчок, и дверцу надо потянуть на себя.

– Ивановский, запомнишь? – Казагранди обращался ко мне.

Я собирался с мыслями, слишком уж много было цифр.

– Лучше записать, – произнес Рерих и пошел за бумажкой и карандашом.

– Ивановский, соберись! Сейчас беги в штаб и проверь все. Открой сейф, посмотри, сколько там золота, закрой его и код в то же положение верни, что и был. Бумажку в штабе спрячь и дворами возвращайся сюда. А мы пока с нашим маленьким пленником пообщаемся на другие темы.

Сипайло выпучил глаза и заерзал на полу. Я поспешил покинуть дом Рериха и побежал к штабу.

На центральных улицах еще горели костры, пьяные бойцы орали песни и стреляли в воздух. В переулках народу почти не было, я, стараясь не привлекать внимания, переходил на быстрый шаг, когда встречал редких прохожих. До штаба добрался без происшествий, запер его изнутри, зажег керосиновую лампу и направился к сейфу. Код набрал по бумажке, открыл тяжелую дверцу. На всех полках были сложены слитки золота. Я затворил дверцу и попытался вспомнить порядок цифр, который был до этого, и не сумел. Перемешал цифры на свой лад. Дверца закрылась. Я не был уверен, что сейф снова откроется, потому для проверки еще раз набрал код с бумажки. Дверца была отперта, я успокоился. Снова перемешав цифры, я пошел в «тронный зал». Сел за стол и некоторое время просто сидел, глядя в темноту. Метамфетамин действовал отменно. Я был собран и спокоен. Встал из-за стола, погасил пламя в лампе, запер штаб и быстрым шагом вернулся в дом Рериха.

К моему приходу нос у Сипайло был разбит в кровь, а под левым глазом назревал довольно большой синяк. Очевидно, Макарка пытался скрыть от Казагранди еще что-то за время моего отсутствия.

– Золото на месте! – с порога произнес я.

– Хорошо, – кивнул Казагранди. – Мы тут тоже допрос закончили. Много интересного узнали от этого ничтожества. Думаю, что можно его уже и в расход пускать.

– Нельзя меня в расход! – громким шепотом взмолился Макарка. – Кирилл Иванович, скажите им! Я еще пригожусь, у меня же есть бланки паспортов. Вам ведь нужны документы! Нам всем нужны паспорта, у меня есть для всех. Только фотографии вклеить и печать подрисовать, отличные документы, вам такие не достать без меня!

– Паспорта? – Рерих переглянулся с Казагранди. – И где же они?

– Они у меня на втором этаже в комендатуре. Можете проверить!

– Знаешь ведь, сучара, что не можем! Вдруг там уже двери вскрыли и вовсю по этажам бойцы барона разгуливают… Шанс, конечно, есть, что до пересменки не хватятся, но, думаю, проверять никто не горит желанием, – сказал Казагранди и глянул на Рериха.

Тот о чем-то крепко задумался.

– Думаю, в комендатуру сейчас соваться не стоит. Макарку в расход пускать пока не станем. Его откровений хватит на то, чтобы Унгерн с него остаток шкуры по лоскуткам снял. Все значительно упростилось. – Рерих помолчал, собираясь с мыслями. – Сипайло мы сейчас отпустим. Прямо как есть отпустим – со следами пыток, в обосранных портках. Он немедленно побежит к барону и расскажет, что ночью, сидя у себя на втором этаже, услышал стрельбу и возню внизу. Спустился и получил удар прикладом в голову от бойца-японца. Очнулся в подвале, где его пытали и заставили отпереть хранилище. Потом опять ударили по голове, и он отключился. Макарка, чем меньше деталей будет в твоем рассказе, тем меньше вероятность того, что тебя уличат во лжи. Ты ничего не успел понять, тебя ударили, пытали, опять ударили.

– Японцы пытали? – с надеждой в голосе произнес Макарка.

– Японец. Опиши одного из тех, тела которых ты выбросил на Калганском тракте. Описывай тоже без подробностей, не увлекайся особенно, следы от пыток – это твое лучшее алиби. – Рерих бросил взгляд на Казагранди. – Ты как себя чувствуешь?

– Да отлично, совсем бодрячком, могу хоть на бал, хоть в бордель!

– Я тебе кристаллов еще насыплю, сможешь добраться на автомобиле к себе в Ван-Хурэ?

– Ну если кристаллы твои действие не прекратят по дороге, то наверняка смогу. Тут верст триста, днем уже у себя в штабе буду.

– Тогда бери склянку, часа через три-четыре еще разнюхайся на всякий случай. И таким манером до самого Ван-Хурэ. Там в автомобиле еще золото и головы отрезанные. Сделай, пожалуйста, небольшую петлю по Калганскому тракту, разбросай головы и золотые слитки прямо на дороге. Нескольких слитков, думаю, будет вполне достаточно, остальное сейчас выгрузим ко мне.

– Сделаю, – кивнул Казагранди.

– Ивановский, дуй в штаб и никуда не высовывайся! После того как Сипайло прибежит к Унгерну, в городе начнется аврал, нам с тобой нужно в это время иметь по возможности заспанный вид. Заснуть ты сейчас, конечно, не сумеешь, но по крайней мере разденься до нижнего белья и свет в штабе не зажигай. Когда тебя вызовут к барону, щурься, хмурься и притворяйся, что только что видел девятый сон.

Первым дом Рериха покинул Казагранди. Ему нужна была фора, чтобы успеть разбросать головы и слитки по тракту, перед тем как направиться в Ван-Хурэ. Я ушел от Рериха вторым. Сделал все, как было приказано. Разделся, погасил свет и лег на шинель в ожидании того момента, когда в штаб постучат Дедушкины посланцы.

На Улясутай

До утра никто меня не беспокоил. Я оделся, заварил чай, отпер штаб и занялся текущими делами. Время подходило к обеду, а меня все еще никуда не вызвали. Когда я засобирался в интендантство к Рериху для обсуждения дальнейших действий, меня перехватил Жамболон. Он велел спешно запереть штаб. В сопровождении бурята я отправился к Дедушке. Вот оно! Внутренне я весь напрягся, но старался этого не показывать. У юрты барона столпились офицеры, очевидно ожидая своей очереди на «прием». Жамболон прошел мимо расступившихся чинов и, по-хозяйски распахнув двери, пригласил меня войти.

В юрте Унгерна находились Резухин, Торновский, Рерих и еще пара человек, малознакомых.

– Ивановский, можешь не садиться, у меня к тебе разговор недолгий. – Барон был угрюм. – Сегодня утром из Кобдо прибыл гонец с недобрыми вестями. Китайский гарнизон неделю назад учинил в городе резню и погромы. Русское население почти поголовно вырезано. Обострилась ситуация и в соседнем Улясутае, где наши соотечественники тоже теперь ждут расправы. В то же время вокруг Урги сейчас партизанят китайские отряды, и они, по нашим данным, планируют объединиться и нанести удар по столице с целью отбить город. Ночью было совершено дерзкое нападение на Комендантскую команду, похищено золото, в котором так остро нуждается теперь наша дивизия. Я считаю, что нападение было совершено при поддержке все тех же китайцев. На их отряды сегодня утром нарвались высланные в погоню чахары на Калганском тракте. В завязавшейся перестрелке было убито и ранено несколько наших бойцов. Я не могу разделить свои силы в такой обстановке и отправлять войско для устранения угрозы погромов в Улясутай. Решил откомандировать туда тебя в сопровождении небольшого отряда казаков. Возьмешь автомобиль, получишь на складах у Дубовика патроны и ручные гранаты. Все это отвезешь в Улясутай для русского землячества и заодно организуешь мне связь с Ургой. Будешь отчитываться, отсылая гонцов по мере надобности с докладами, но не реже чем раз в неделю! Дела свои сдашь Торновскому, он назначается в твое отсутствие начальником обоих штабов и переходит из подчинения генерала Резухина ко мне.

Все это было для меня неожиданностью. Вот так, вдруг, ехать чуть ли не за тысячу верст на запад, в занятый китайским гарнизоном город, везти патроны и гранаты, налаживать связь… Мысли мои перемешались, и я с надеждой поглядел на Рериха, который едва заметно кивнул. Значение этого знака я не мог точно истолковать, но вид у Рериха был невозмутимый, и я тоже несколько успокоился.

– Это все, Ивановский. Отбудешь из города до вечера. Да, Бурдукова с собой возьми, у него в Улясутае связи давно налажены, это его вотчина, там пользы от него будет побольше, чем тут, пусть тебе поможет на месте сориентироваться, познакомит с нужными людьми. Как приедешь, сразу же отошлешь мне доклад о том, какая там ситуация. Свободен!

Я вышел из юрты, слегка контуженный. Добрался до штаба, решил ждать Рериха, который, как я надеялся, навестит меня после совещания. Так и произошло.

– Готовишься к отъезду? – бодро поинтересовался Рерих, на лице его сияла улыбка.

– Сам же слышал, отправляют в Улясутай. Ради бога, объясни мне, что происходит!

– Китайцы, братец, возникли на калганском направлении. Сипайло со своей легендой появился у барона как нельзя кстати. Чахар в погоню за золотом немедленно отправили, а они нарвались в районе Мадачана на китайский отряд, довольно многочисленный. Да еще из Чойрына новости пришли, туда китайцы войска стягивают, чтобы удар по Урге нанести. Барону нынче не до золота! Кстати, ограбление он тоже китайцам приписал, так что теперь можешь спать спокойно.

– Я не хочу в Улясутай… И как мне бежать теперь?

– Ну, братец, до побега еще не близко! Скипидар, думаю, только к маю в достаточном количестве добудем, с документами тоже пока непонятно, Сипайло в госпитале у Клингенберга отлеживается со своими «ранениями». Но даже и это не главное. Дедушка через неделю назначил поход на Чойрын, а там, может, и в сторону Калгана войско двинет. Больше тысячи бойцов под ружье ставит, готовит несколько орудий, пулеметы, вьючный обоз на верблюдах, груженный патронами, снарядами и провизией. Я тоже в городе не останусь, приказано выступать со всеми на юг.

– А Сипайло как же? А золото в сейфе?

– Сипайло повезло больше всех, – улыбнулся Рерих, – он в городе остается. По золоту мы без тебя вопрос решим. Перебазируем его тихонечко в другое место, а то Макарка на него непременно лапу наложит еще до нашего возвращения в Ургу. Так что давай прощаться! Месяц-другой не увидимся, пожалуй.

– Ну, прощай, Рерих. – Я растерянно пожал протянутую мне руку.

– Не раскисай, все образуется, вот держи от меня подарочек. – (В моей руке оказалась склянка, доверху заполненная кристаллами.) – Будешь проходить через Ван-Хурэ, отсыпь Казагранди и передавай от меня ему привет. Вы теперь с ним будете по соседству службу нести. Он наш человек, помни об этом! Уходить нам из Урги вместе, мужик он честный, толковый и отчаянный, держись к нему поближе.

Прощание не было долгим. Я разыскал в городе Бурдукова, тот удивился приказу Унгерна выдвигаться вместе со мной на Улясутай, но явно не расстроился. Обещал собраться до вечера. Весь день я готовил к походу свой обоз, получал на складах амуницию, сдавал дела Торновскому. Уже затемно двинулись из Урги по Улясутайскому тракту. Я ехал на заднем сиденье автомобиля, который был уже модернизирован Лисовским под военный транспорт. Пулемет «Кольт» с коробками патронов лежал у меня в ногах, в случае необходимости его можно было довольно быстро установить на приваренную над водительским местом турель. Лисовский научил меня, как это делать. Казаки скакали сзади, замыкая колонну из нескольких верблюдов, груженных патронами и гранатами.

Скорость отряда была невысокой, за сутки мы проходили по сорок-пятьдесят верст, часто останавливались у колодцев, грелись и кормились в юртах кочевников. Дней за шесть добрались до Ван-Хурэ. Казагранди в городе не было, но сообщили, что он приедет со дня на день. Я, как начальник отряда, принял решение дождаться его на месте, а заодно пополнить запас продовольствия. В аймак прибывали новобранцы, активно формировались новые сотни, полным ходом шло обучение в военной школе. Дела были поставлены в Ван-Хурэ чрезвычайно организованно.

Ждать нам пришлось совсем недолго. Казагранди прискакал на следующий день. Сразу же принял меня. Я поделился с ним новостями, рассказал о происходящей в Урге подготовке похода на Чойрын и отсыпал ему по-братски метамфетамину. Он попросил у меня патронов, жалуясь на то, что их катастрофически не хватает. Пришлось отказать, он не обиделся. Прощались в спешке, Казагранди ушел с головой в формирование нового русско-монгольского отряда из прибывших иркутских повстанцев, казаков-забайкальцев, мобилизованных русских бурят и монголов.

До Улясутая шли почти две недели, происшествий в пути не случилось, чему все были рады. По предложению Бурдукова в город обоз вести не стали.

– Пока выясним, что да как. Тут ведь китайцы всем заведуют. Давай, Кирилл, наш небольшой караван отведем в пригород к складам господина Блонского, управляющего крупной американской фирмой «Андерс и Майер». Он человек надежный, и, кроме того, у нас с ним давние дружеские и деловые отношения.

Бурдуков рассказал, как нам добраться до складов и фактории Блонского, который принял нас действительно чрезвычайно радушно. Он же довольно подробно описал сложную ситуацию, что на этот момент сложилась в Улясутае.

Город Улясутай располагался в тысяче верст к западу от Урги. Свое название получил от монгольского слова «улияс», что значит «тополь». Тополями был обсажен не только сам город, но и обочины трактов, которые шли от Улясутая во все концы Халхи. Деревья защищали дороги от заносов зимой, а жарким летом дарили путникам и караванам благодатную тень. Караванов было много. Улясутай в силу своего географического положения являлся одним из крупных центров верблюжьей караванной торговли не только на пути между Кобдо и Ургой. Он также связывал столицу с оазисом Хами, расположенным на юге, с Джунгарией и Кашгарией, находящимися на северо-западе.

Весь Улясутайский район Сайннойонханского аймака с давних пор являлся не только мясной, но и сырьевой базой как для Иркутской губернии, так и для Якутской области. Иркутск находился в три раза ближе, чем Урга, до него была даже проведена телеграфная линия, а по тракту на иркутском направлении имелось несколько газолиновых станций, где можно было пополнить запас бензина и исправить мелкие автомобильные поломки.

В городе располагалось множество русских факторий и иностранных фирм, по большей части американских. Господин Блонский в Улясутае представлял интересы одной из таких компаний, но при этом, как русский колонист, отстаивал интересы и своих земляков. По этой причине он был официальным представителем всех иностранных колоний и пользовался авторитетом у монгольской власти в лице законно избранного местными князьями сайда – мудрого старца Чултун-бэйсэ.

Население Улясутая составляло чуть больше трех тысяч человек, причем две с половиной тысячи из них были китайцами. Китайский гарнизон в городе насчитывал до трех сотен бойцов, имелись казармы и военный склад. Гамины в подобных условиях чувствовали собственную силу и устанавливали в Улясутае свои порядки. Однако в город с юга прибывало все больше русских офицеров и солдат, спасавшихся бегством от большевиков. Бежавшие стекались в аймак из различных воинских частей и сбивались теперь в небольшие группы. Эти группы враждовали между собой и никак не могли определиться с тем, кто же станет единым командующим русских войск в Улясутае.

Старшим по чину и военному стажу был полковник Максим Михайлович Михайлов. Хоть его главенство и оспаривалось другими офицерами, перед общим врагом в лице молодого китайского комиссара Ван Сяоцуна и его помощника Фу Сяна распри на время позабылись. Объединение русских военных сил, местных монголов, а также иностранных колонистов и промышленников являлось угрозой для китайцев, положение которых с каждым днем становилось все более шатким. Ван Сяоцун отстранил от власти сайда Чултун-бэйсэ, выдал часть оружия со складов многочисленным кули – чернорабочим китайских фабрик, расположенных в пригородах. Теперь гарнизон насчитывал уже четыре сотни бойцов, что весьма тревожило некитайское население.

Монголы с негодованием встретили смещение с поста законного сайда, уважаемого всеми старого патриота Халхи Чултун-бэйсэ, мобилизация и вооружение китайских чернорабочих не вызывали восторга и у русских колонистов. Возникла вероятность погромов, атмосфера накалялась, и напряженность к моменту нашего прибытия в город достигла, казалось, своего пика.

По Улясутаю бродили вооруженные китайские патрули, проверяя документы, обыскивая прохожих и забирая у них все ценные вещи. По факту осуществлялся санкционированный китайскими властями грабеж мирного населения. В домах русских колонистов и офицеров частенько производились обыски, начались репрессии, почти во всех районах города выставлялись часовые. Кули, теперь вооруженные и вкусившие власть, открыто собирались по вечерам на митинги, призывая к поджогам, грабежам и погромам.

Резня русского населения, учиненная 21 февраля китайским гарнизоном в Кобдо, заставила улясутайцев крепко задуматься и о своей судьбе. В город поступали сведения о том, что в результате погромов некогда процветавший Кобдо был сожжен до основания, большая часть жителей перебита, те же, кому ночью удалось бежать в горы и укрыться в лесах, оказались без пищи и теплой одежды. Суровые морозы и голод в течение нескольких дней погубили всех женщин и детей, они замерзли под открытым небом в лютую монгольскую зиму. Лавки кобдоских торговцев и их дома подверглись разграблению китайцами, которые, не желая оставаться в опустевшем и сожженном городе, спешно покидали его, прихватив награбленное.

Погромы в Улясутае были теперь лишь вопросом времени. Ван Сяоцун мог в любой момент дать на них добро, однако, как любой молодой и неопытный руководитель, он нуждался в поддержке своих действий из Урги. Как ни странно, в Улясутае еще ничего не знали о том, что столица Халхи была захвачена бароном Унгерном. Ван Сяоцун отсылал туда гонцов, но они по непонятным причинам назад не возвращались.

Дурные вести из Кобдо стали тем фактором, который объединил все враждующие лагеря в Улясутае перед лицом общего врага. Колонисты во главе с Блонским вооружали работников своих факторий имеющимся оружием. Всю подпольную деятельность курировал теперь полковник Михайлов, вокруг него наконец объединились и другие русские офицеры. Во избежание погромов и поджогов на улицы города вышли и русские патрули, которыми руководили теперь кадровые офицеры, согласованно поделившие город на сферы контроля. Иностранные колонисты тоже начали выставлять часовых рядом со своими факториями и вооружали их, как могли. Многие жители подготовили обозы для спешного бегства, зажиточные горожане отправляли свои семьи из города на восток…

Мы прибыли в Улясутай поздно ночью. Бурдуков показывал дорогу к фактории «Андерс и Майер», которая находилась в пригороде у самых стен улясутайской крепости. Наш обоз въехал в просторный двор, огороженный деревянным частоколом сажени в три высотой.

На порог дома, в теплом тулупе и с керосиновой шахтерской лампой в руке, выскочил хозяин – с виду довольно крепкий и бодрый человек лет сорока, с офицерской выправкой. Узнав Бурдукова, он быстрым шагом пересек весь двор и приветливо распахнул свои объятия. Затем громко приветствовал нежданных гостей и крепко пожал каждому руку, приглашая в дом. По пути Блонский раздавал указания своим работникам относительно лошадей и верблюдов, с интересом взглянул на наш автомобиль с пулеметом на турели и, одобрительно качнув головой, произнес:

– Был у нас такой же «фиат» в Мукдене! Только бронированный и на грузовом шасси. Столько японской кавалерии накосил в первых же боях… Генерал Акияма тот «фиат» на всю жизнь запомнил, пожалуй… – Блонский добродушно хохотнул и хлопнул Бурдукова по спине с таким усердным дружелюбием, что тот поперхнулся.

Жена Василия Блонского, Мария Васильевна, суетилась, накрывая на стол. Хозяин дома раздал казакам табаку, разрешив курить прямо в доме. Перед гостями появилось большое блюдо с вареной телятиной, соленые огурцы, пирожки, большой кувшин с квасом и четверть самогона. Мы набросились на еду, а хозяйка просила не налегать на закуски, объявив, что скоро подоспеет и горячее.

– Ты, Маша, готовь свое горячее и здесь не маячь пока… Мы тут самогончиком гостей подогреем, а потом в баньку отправимся. У меня банька такая, какой вы в Урге своей сроду не найдете! Вот Алексей Васильевич не даст мне соврать.

Бурдуков поднял голову от тарелки с мясом, поправил на носу очки и утвердительно кивнул.

– Вы ведь из Урги теперь? Что там, гамины тоже нашего брата давят? – нахмурил брови Блонский.

– Что ты, Василий Васильевич! – Бурдуков удивленно глянул на гостеприимного хозяина. – Выбили гаминов из Урги! Барон Унгерн со своей Азиатской конной дивизией два дня штурмовал, а на третий выбил!

– Вот те ну! – громко удивился Блонский. – А мы тут сидим в неведении. Вот это новость! Что, совсем выбил? Не сунутся теперь или силы собирают, чтобы отбить столицу?

– Куда им! Барон их теперь до Чойрына отогнал, только пыль столбом стояла. Побросали свои пожитки, артиллерию и верблюдов. В плен много попало, часть теперь у Унгерна служит. Вот поговаривают, что с Калгана нынче подкрепление идет, но барон им навстречу выступил, думаю, что и из Чойрына тоже выбьет китайцев в самое ближайшее время. – Бурдуков потянулся к тарелке с пирожками и, взяв сразу два, быстро покосился на четверть с самогоном.

Блонский перехватил его взгляд, широко заулыбался, хлопнул себя ладонями по коленям, схватил бутыль и стал разливать хмельной напиток по стаканам.

– Это новость! Сейчас мы ее отметим. Ох, родные вы мои, нам эта новость теперь как нельзя кстати. Слыхали, что в Кобдо случилось? Нас гамины тут тоже обложили со всех сторон, продохнуть не дают. Ну теперь уже недолго этим недоебанным нахлебникам кровушку нашу пить! Постой-ка, а что же с Чэнь И стало? Успел он из города убраться?

– Да, вместе с генералами на восток ушел, – кивнул Бурдуков, после чего махнул самогона себе под усы и на некоторое время зажмурился.

– Это хорошо, что ушел. Отличный мужик, умница и собеседник изумительный. Уважаю! Сколько мы вечеров за разговорами провели еще до того, как его в Пекин генералы сослали. Это уже после Мукдена, когда я во Владивостоке Восточный институт окончил.

– А вы что же, Василий Васильевич, успели после русско-японской войны еще и отучиться? – спросил я. Этот полный энергии человек вызывал у меня все больше уважения.

– Ну так это второе мое образование. Я ведь до того Алексеевское военное училище окончил. Начинал как секретарь военного комиссара в Мукдене, потом за год до той самой мукденской мясорубки стал переводчиком разведывательного отделения штаба Главнокомандующего Маньчжурскими армиями.

– Вы китайским владеете? – поразился я.

– Японским намного лучше, но и китайским тоже довольно сносно, – отмахнулся огурцом Блонский и, взяв бутыль, наполнил опустевшие стаканы.

– Он скромничает, – пригрозил Бурдуков пальцем хлебосольному хозяину дома. – Василий одинаково хорошо говорит и на китайском, и на японском и по-монгольски не хуже моего может. В учебе ему нет равных, уж дал Бог талант! На выпускных экзаменах всех поразил своим переводом мемуаров какого-то известного японца, так ему за эти переводы даже золотую медаль дали.

– Да, было дело, – поглядев в стакан, промолвил Блонский, – мемуары поручика Сакураи о боях под Порт-Артуром. «Никудан» по-японски назывался сей труд, написано было толково, японцы в деталях очень щепетильны. Меня после этого перевода прикомандировали к Главному управлению Генштаба, а потом уже до октябрьского переворота семнадцатого года был главой мукденской резидентуры, полковника умудрился получить даже.

– А после семнадцатого? – поинтересовался я.

– Потом в отставку вышел, да так и остался в Китае. Вот женился на Маше, сына родил Жоржа. Мы его в Америку отправили учиться, да там тоже не все так гладко, как описывают. Денег дали вроде достаточно, а ему не хватает совсем, пишет, что дорого все, мытьем посуды подрабатывает.

– Если он талантами в отца вышел, то в Америке отучится и место хлебное наверняка найдет! – утешил хозяина Бурдуков.

Мария Васильевна принесла горячее, вместительный чугунок с бурлящей похлебкой. Сверху была порублена зелень и, судя по запаху, чеснок. Аромат от чугунка исходил настолько аппетитный, что на время о разговорах позабыли вовсе и принялись раскладывать угощение по тарелкам, нахваливая мастерство хозяйки.

– А зелень-то у вас откуда среди монгольской лютой зимы? – не удержался я от резонного вопроса.

– Это мы теплицу организовали небольшую, у нас и зелень своя, и перец растет, только меленький, а еще фасоль и чеснок, – пояснила Мария Васильевна, но, поймав на себе насмешливый взгляд мужа, вмиг покрылась пятнами стыдливого румянца и, потупив взор, покинула комнату.

– Ну, доедайте горячее, а потом в баньку! А я пока распоряжусь, чтобы вам кровати приготовили. Казачков в гостевой на полу разместим, пусть там хоть всю ночь табаком своим дымят, четвертушку и квас я тут оставлю, если кто пожелает после баньки.

Когда казаки ушли париться, мы остались с хозяином дома и Бурдуковым наедине. Нужно было обсудить положение в городе и понять, с чего нам начать свою деятельность по установлению нового режима.

– Теперь китайцы сдуются. Завтра же все узнают, что Унгерн взял Ургу, вот увидите, тотчас засобираются к себе в Пекин, – пообещал Блонский.

– Мы патроны привезли для винтовок, пулемет вы тоже видели, есть еще пара ящиков ручных гранат. Надо все это передать нашим военным, чтобы усилить их огневую мощь. – Мне хотелось в глазах кадрового офицера с солидным боевым стажем казаться человеком, понимающим военные нужды.

– Гранаты – это изумительно! А пулемет и того лучше. Патроны тоже как нельзя кстати, китайцы монгольские склады обчистили. Оружия немного у нас есть, да вот стрелять нечем. – Хозяин хитро прищурился, глядя мне в глаза. – Унгерн к нам не планирует приехать в ближайшее время?

– Куда ему, он сейчас на калганское направление все силы бросил. Думаю, если и поедет в ближайшее время на запад, то не дальше Ван-Хурэ.

– Там ведь Казагранди теперь управляется? Толковый командир, о нем легенды аж до Кобдо доходят. Хотел бы познакомиться с ним поближе.

Я невольно зевнул, Блонский ухмыльнулся и приказал мне отправляться в баню.

После сытного ужина, приправленного расспросами да рассказами, после жаркой баньки с хвойными вениками нам наконец предоставили комнаты для ночлега. Предварительно договорились о том, что завтра же утром будет назначена тайная встреча, на которую прибудут полковник Михайлов и некто Оссендовский, поляк, ведущий непрерывную дипломатическую деятельность и непонятно как оказавшийся в этих краях. Фамилия поляка мне показалась знакомой, но тепло, сытная еда, баня и долгие разговоры вконец меня разморили. Я забылся крепким сном.

Новые люди

Проснулся довольно рано, не потому, что не хотелось спать. В Азиатской конной со временем сформировалась привычка просыпаться затемно. Сам барон, как мне кажется, не спал вовсе. Он посвящал ночь важным занятиям и офицеров своих приучил тратить на сон не более нескольких часов в сутки.

Улясутай тоже не спал. Трубы еще не загудели в монастырях, а город уже пришел в движение. По двору хозяйства Блонского бегали работники, за деревянным частоколом время от времени раздавался дробный топот копыт – всадники куда-то спешили.

– Проснулись уже? – Блонский выходил из конюшни. Одет он был в шинель без знаков различия, на голове сидела папаха. Портупея и маузер на боку, начищенные сапоги и кожаные галифе придавали Блонскому вид скорее военного, нежели гражданского лица. – В городе уже все знают о том, что Урга захвачена Унгерном. Китайцы заперлись в казармах, их патрули наконец-то ушли с улиц. Я же говорил, что вы к нам очень кстати прибыли! Можете умыться в баньке и пожалуйте к чаю. Как и обещал, у нас первый ранний гость, господин Оссендовский, уже часа два как гоняет чаи, боюсь, что скоро лопнет.

Я наспех умылся, стряхивая сонливость, после чего прошел в гостиную, где, к моему удивлению, уже шла оживленная беседа между Бурдуковым и каким-то господином с одутловатым лицом и небольшим квадратом усов под выступающим далеко вперед носом. Собеседнику Бурдукова было лет сорок. Одет в дорогой, но довольно поношенный костюм из черного сукна. Я был абсолютно уверен, что уже встречал его, но не мог вспомнить где.

Заметив мое присутствие, ранний гость встал, церемонно поклонился и протянул мне руку. Пожатие было мягким, но не вялым.

– Томский технологический институт, – вкрадчивым негромким голосом произнес он. – Если не ошибаюсь, зима девятнадцатого года. Помните?

– Конечно помню, в этом году при институте был открыт факультет исследования Сибири и готовилась экспедиция в Урянхайский край. Мы знакомы?

– Да, мы встречались в Томском институте, я это хорошо помню. Вы ведь Ивановский? Я отметил тогда еще забавное сочетание в вашей фамилии, пожалуй, самого распространенного русского имени с совершенно польским окончанием. Имя и отчество ваше, уж простите меня, я запамятовал.

– Кирилл Иванович, а вы господин Оссендовский?

– Да, я Фердинанд Оссендовский, – радостно закивал мой новый знакомец. – Кирилл Иванович… Странно, что я не запомнил и вашего отчества! Если переставить в нем ударение на последний слог, то из него получится замечательная сербская фамилия, которая имеет в основе все то же распространенное русское имя, ставшее во многих странах нарицательным. Я вижу, вы все еще никак не вспомнили нашу встречу на вечере, посвященном объявлению о создании первой геологической экспедиции в Урянхайский край. Я тогда был моложе и усиков не носил совсем, работал лаборантом в Томском технологическом. Чрезвычайно интересуюсь геологией и даже стал первым лауреатом премии Буссе за работу по ископаемым углям Дальнего Востока.

– Теперь вспомнил! – Я наконец выудил из памяти наше знакомство и разговор в оранжерее Томского института. – Вы тогда нарядились в какой-то нелепый синий костюм, который, как мне кажется, был вам великоват.

– Да, да! – захохотал Оссендовский. – Мне действительно нечего было надеть на сие интереснейшее мероприятие, и мой приятель одолжил мне этот забавный костюмчик, в котором я выглядел совершенно нелепо. Знаете, я ведь тоже мечтал присоединиться к вашей экспедиции! Только меня в нее не взяли. А сразу после того, как вы отбыли из Томска, в июне двадцатого года Сибревком закрыл сибирский факультет. Чем он помешал большевикам?

Я неопределенно пожал плечами, сел за стол рядом с Бурдуковым, налил себе чая из самовара и взял из вазочки довольно крупный кусок сахара. Оссендовский говорил без умолку. Местами он ставил ударение в словах не там, где это принято, некоторые буквы гротескно выделял на польский манер.

– Я всегда узнаю обо всем раньше других. Сегодня ночью я услышал новость о том, что китайцев наконец-то выбили из Урги! Не смог не посетить господина Блонского, чтобы засвидетельствовать вам свое почтение и узнать подробности из первых рук! Скажите, Кирилл Иванович, барон тоже к нам приедет? Очень хочется познакомиться с этим выдающимся полководцем. Это правда, что монголы называют его богом войны? Говорят, его и пули не берут. Слышал, что он иногда съедает печень своих врагов, как это было принято у древнейших племен Халхи!

– Господин Оссендовский, даже не знаю, с ответа на какой из ваших вопросов мне начать… Барон Унгерн при мне не ел ничьих органов, в дивизии я про такое тоже не слышал, но не исключаю, что и это правда. – Я заметил, как Бурдуков бесшумно хохотнул в усищи, подливая себе чая. – В бою он действительно чрезвычайно удачлив, пули и осколки снарядов не наносят ему вреда, невзирая на то что он во время сражения всегда впереди и стремится оказаться в самом пекле. Хотя не исключаю и того, что пекло образуется именно там, где в бою появляется барон Унгерн.

– Замечательно сказано, – похвалил меня Оссендовский, порылся в карманах, достал блокнот, карандаш и начал что-то бегло записывать.

– Вы конспектируете?

– Не только вас! Это многолетняя привычка, я не доверяю своей памяти, она с возрастом лучше ведь не становится. Видите ли, господин Ивановский, я ко всему прочему еще и писатель, и журналист. Халха сама по себе загадочна, мало изучена, а тут еще и весьма необычные события, и такие колоритные исторические фигуры… Не могу удержаться! Надеюсь, вы не станете возражать, если я буду время от времени вести записи?

– Отчего же, пишите, конечно. Только помните, что в нынешних условиях с этой опасной привычкой вас вполне могут принять за шпиона.

– Да, да! – поднял голову от блокнота Оссендовский. – Постоянно принимают! Я уже с этим смирился. Скажите, а много ли теперь бойцов у барона?

– Вопросы у вас тоже весьма опасные. Давайте лучше побеседуем на отвлеченные темы.

Мне не нравилось нарочитое любопытство поляка, вполне возможно, что он и был шпионом. Удобно скрывать разведывательную деятельность под личиной простоватого писателя и журналиста. С этим типом лучше ухо держать востро.

– Хорошо! – немедленно согласился Оссендовский, спрятал свой блокнот и, залпом выпив чай, взял из корзинки рогалик. – А автомобиль во дворе ваш? Не видал никогда такого. Это ведь не броневик? Впрочем, не отвечайте! Это, наверное, тоже военная тайна. В городе теперь суета! Монголы, как узнали про удачный штурм Урги, сразу на коней и прочь из города, через несколько дней весть до Кобдо долетит, а там и дальше! Про генерала Бакича слыхали? Говорят, в Туркестане войско собирает, чтобы двигаться к нам в Халху. Еще ходят слухи, что атаман Анненков из Семиречья выдвинулся в Синьцзян и теперь стоит с войсками в Урумчи.

– Насколько я знаю, он теперь в Гучене, – уверил Оссендовского Бурдуков. – Мы обозы туда недавно послали за нефритом для Пекина. Анненков обозы конфисковал и деньги изъял для своих нужд. Торговля нынче стала делом убыточным.

– Скажите, Кирилл Иванович, вы ведь теперь с Михайловым будете встречаться? Там, конечно, дела военные обсуждать начнете, я не напрашиваюсь вовсе! А вот на встречу с Чултун-бэйсэ непременно меня возьмите. Меня старик хорошо знает и доверяет мне, буду вам полезен на переговорах. – Оссендовский заерзал на стуле и вопросительно улыбнулся.

Я переглянулся с Бурдуковым, тот утвердительно кивнул.

– Хорошо, господин Оссендовский, после встречи с Михайловым поедем к Чултун-бэйсэ вместе, – сказал я.

Мне не хотелось брать с собой этого плутоватого поляка, но, возможно, он и вправду сослужит добрую службу на первой нашей встрече со старым сайдом Улясутая.

– Вот и славно! Я подготовлю роскошные хадаки для себя и для вас!

– Хадаки? – Я удивленно глянул сначала на Оссендовского, потом на Бурдукова.

– Хадак – это шарф такой ритуальный, его нужно будет поднести сайду в знак уважения. Древняя буддистская традиция, – пояснил Бурдуков.

Еще некоторое время мы общались на самые разные темы, потом Оссендовский откланялся и поспешил по своим делам, предварительно выбив у меня клятвенное обещание взять его на встречу с Чултун-бэйсэ.

– Очень разговорчивый и деятельный тип, – резюмировал Бурдуков после ухода говорливого гостя. – Но вы его с весов не сбрасывайте, он чрезвычайно информирован, частенько бывает полезен, ну и без его участия не происходит практически ни одно событие. Да вы этого болтуна скоро в компании Михайлова увидите! Сейчас наверняка к полковнику прибежал и доложил о том, что вас знает тысячу лет и в переговорах с вами будет ему просто необходим.

– А он не шпион ли?

– Может, и шпион, только мне кажется, что он просто заезжий авантюрист, которых в Халхе теперь развелось немало. Славы, видно, ищет, меня вопросами своими извел уже. Все про историю Монголии, быт и нравы интересовался. Не думаю, что шпион, но и не исключаю такой вероятности.

Михайлов прибыл в резиденцию Блонского через пару часов после Фердинанда Оссендовского. Бурдуков к тому моменту выехал по своим делам куда-то в пригород. Полковник решительно вошел в комнату, где мы за чаем с хозяином дома обсуждали положение русских и иностранных колонистов в городе. На улице начался снег, папаха Михайлова и его шинель были покрыты тонким слоем снежинок. Отряхнувшись у порога, полковник перекрестился на образа, отстегнул ремень с шашкой и, сняв шинель, передал ее подоспевшей Марии Васильевне. Под шинелью оказался выглаженный офицерский китель. Борода у Михайлова была густая и окладистая, росту он оказался небольшого, но кость имел чрезвычайно широкую. Кисть моей руки при рукопожатии исчезла в его огромной пятерне и казалась в сравнении с ней просто детской. В этом кряжистом и мощном офицере чувствовались спокойствие и сила.

– Полковник Максим Михайлович Михайлов, – отрапортовал он и, не дожидаясь приглашения, сел за стол. – За мной Оссендовский увязался, еле отделался от этого слизня.

– Ивановский Кирилл Иванович, – представился я и улыбнулся, вспомнив слова Бурдукова о вездесущем Фердинанде. – Это хорошо, что вы от него отделались, разговор у нас будет серьезный, нежелательно, чтобы о нем узнали в городе.

– Ну я, пожалуй, пойду, а если понадоблюсь, ищите меня во дворе, – заспешил Блонский, очевидно решив, что разговор наш не предназначен для его ушей.

– Василий Васильевич, куда вы засобирались? Очень рассчитываю на ваше участие в нашей беседе, прошу вас остаться! – Я произнес это довольно добродушно, но тон мой не подразумевал возражений.

Блонский широко улыбнулся, без уговоров и жеманства сел на свое место. Мария Васильевна принесла самовар, выставила на стол варенье и удалилась, тихонько прикрыв за собой дверь.

Мои собеседники налили себе чая и переглянулись. Я понял, что слово предоставляется мне.

– Барон Унгерн, вернувший власть в Халхе законному правителю в лице богдо-гэгэна, прислал меня в Улясутай с важным поручением! – Тон мой был официальным, я старался как можно вдумчивее подбирать слова. Никогда прежде мне не выпадало миссии вести столь серьезные переговоры с боевыми полковниками, которые были и старше, и опытнее меня. Кроме того, я не знал, что принято говорить в таких случаях, ведь от барона Унгерна я получил лишь самые общие распоряжения касательно передачи боеприпасов русским войскам в Улясутае и налаживания связи с Ургой. Похоже, теперь от меня ожидали чего-то большего. – Я прибыл в город в сопровождении господина Бурдукова, которого вы хорошо знаете. С собой привез обоз с патронами и ручными гранатами, для усиления огневой мощи пригнал автомобиль с пулеметом.

– А много ли патронов? Какого калибра? Что за гранаты и сколько их? – немедленно осведомился Михайлов.

– Патроны большей частью под винтовку Мосина 7,62, есть некоторое количество под 7,92 Маузера и совсем немного восьмимиллиметровых под Манлихера. В общей сложности больше пятидесяти тысяч штук. Еще в коробках по четырнадцать штук 7,62 для старого образца Нагана, не знаю, пригодятся ли вам, их около сотни коробок всего. Из гранат привезли русских «кугелей» и еще австрийской «кукурузы», всего пару сотен.

Я был рад тому, что при получении боеприпасов на складе Дубовик передал мне все по описи и настоял на том, чтобы я записал количество патронов и гранат в специальный сопроводительный лист. Теперь я мог, как человек военный, блеснуть своими скудными познаниями перед двумя бывалыми вояками.

– А на автомобиле «картофелекопалка» тоже под 7,62? А то я тут и бельгийские встречал несколько раз, они под семь миллиметров Маузера идут. – Михайлов подмигнул Блонскому, и это не осталось для меня незамеченным.

– «Картофелекопалка» стандартная, только патрон под нее идет в необычной комплектации со стеклянными пулями.

– Это что еще за диковина? – удивился Блонский.

– Наш инженер Лисовский изобрел. В бою их уже испытывали, дальность и убойная сила поменьше, чем у стандартной пули, против бронированных целей тоже не годится, а против пехоты и кавалерии вполне подходит.

– И сколько из пятидесяти тысяч патронов со стеклянными пулями? – нахмурил лоб Михайлов.

– Больше половины. В Урге теперь с боеприпасами не очень хорошо, радуйтесь, что это привез!

Мне не понравился вопрос Михайлова, который столь бесцеремонно смотрел в зубы дареному коню. Очевидно, я не сумел скрыть недовольства, поэтому полковник сменил тон на более дружелюбный и морщины на лбу его разгладились.

– Добро! – сказал он. – Будем вооружать ополчение тем, что есть. Нам бы, конечно, и винтовки еще не помешали бы, ну да мы их скоро у китайцев отберем! – Михайлов перелил чай из чашки в блюдце и, шумно отпив, откусил крепкими зубами кусок желтого сахара…

Беседа прошла оживленно. Обсуждали порядок действий. Блонский настаивал на переговорах с китайцами, Михайлов предлагал готовиться к бою. Сошлись на том, что войной на гаминов идти всегда успеется, проливать лишний раз кровь никому не хотелось. Для делегации решено было послать к Ван Сяоцуну представителей от русских в лице Блонского и Михайлова, который взял на себя роль переводчика. От монголов постановили выдвинуть законного сайда Чултун-бэйсэ, предварительно получив от него на то согласие, и еще нужен был представитель от иностранных колонистов.

– Давайте этого выжигу Оссендовского, – ухмыльнулся Михайлов. – Поляк себя чуть ли не за американского гражданина выдает, клянется и божится, что в дипломатии он профессор! Вот пусть расстарается, а мы поглядим.

На том и сошлись. Михайлов, чтобы не стеснять гостеприимного Блонского, предложил мне с казачками расквартироваться на время пребывания в Улясутае прямо в здании бывшего русского консульства. Это был добротный одноэтажный дом с множеством комнат, расположенный в самом центре города, что было весьма удобно. К дому прилегал просторный двор с хозяйственными пристройками, имелись собственная конюшня и колодец. О фураже для верблюдов и коней Михайлов обещал позаботиться.

– Без оружия, Кирилл, не выходите на улицу. Если нужно, я вам охрану выделю, но мой вам совет: пока не высовывайтесь вовсе, гамины теперь на нервах, могут учудить чего-нибудь нелепое и дерзкое. – Михайлов указал толстым коротким пальцем на револьвер в моей кобуре. – Стрелять умеете?

– Умею, – охотно соврал я.

– Добро! Располагайтесь тут, вечером милости прошу ко мне на ужин. Моя жена готовит не хуже Марьи Васильевны, хотя продукты у нас попроще. Если Оссендовский за вами увяжется, как-нибудь деликатно сбросьте его с хвоста. Казачкам вашим я провизию днем привезу, ну и табаку. Пусть всегда при вас будут, бдительность теперь не станет лишней.

Я изучил здание консульства. Многие двери здесь были заперты, но в левом крыле я присмотрел для себя уютный кабинет, куда перетащил железную кровать с чудесным пружинным матрацем неизвестной мне английской фирмы. Подоконник в комнате был очень широким, на нем стояли горшки с увядшими растениями. Такой подоконник, пожалуй, будет хорош и для стрельбы из пулемета, благо сектор обстрела тут просто изумительный. Вид открывался на небольшую площадь, на которой негде было скрыться пешему, а тем более конному.

Оба крыла здания отдельно отапливались из подвала, где находился небольшой склад с углем, дровами для растопки и пачками старой периодики времен Русско-японской войны. Я разжег огонь, подбросил угля и, сидя у печи на маленьком табурете, с интересом листал подшивку пожелтевших от времени газет. Печь, разогревавшая котел левого крыла консульства, была довольно вместительной. Я подбросил несколько ведер угля, затворил кочергой дверцу и поднялся наверх. Теперь в здании ощущалось тепло, стало гораздо уютнее.

Взяв казаков, я прогулялся по городу. Он оказался небольшим. В самом центре нам не встретились не только китайские патрули, но даже и гражданские китайцы. Посты из русских ополченцев попадались несколько раз. Вооруженные винтовками люди грелись у костров рядом с юртами. Юрт на улясутайских улицах было довольно много. Нас не останавливали, вопросов не задавали, однако рассматривали издали с очевидным любопытством. Лавки в городе, преимущественно китайские, были заперты на замок снаружи, витрины запахнуты деревянными ставнями. Открытыми оставались несколько продовольственных магазинов, лавка английской мануфактуры и довольно большой китайский мясной склад с вывешенными тушами овец и говяжьими ляжками. Мы обошли город по периметру и вернулись к консульству. Прямо за ним находились два банковских отделения – китайское и русское – и телеграф.

В здании консульства, в левом крыле, занятом нами, было теперь совсем тепло. Казаки натаскали из колодца воду, приволокли откуда-то красивый латунный самовар с клеймом тульского завода братьев Баташевых и вскипятили чай. Маясь вынужденным бездельем, от которого в Азиатской конной успел отвыкнуть, я незаметно для себя задремал.

Дом у полковника Михайлова был совсем небольшой и стоял на южной окраине города. Скромному строению соответствовал дворик с невысоким забором и невзрачной сараюшкой. Я не знал, застану ли хозяина дома днем, потому решил наведаться к Михайлову попозже. Залаяла собака, встревоженно закудахтали куры, на крыльцо выскочила крупная женщина и, запахнув на груди теплый шерстяной платок, стала вглядываться в темноту, пытаясь опознать позднего гостя.

– Байкал, замолчи! – рявкнула она на псину, и та, послушно закрыв пасть, проволокла за собой тяжелую цепь и улеглась к ногам хозяйки. – Вы Ивановский?

– Да, я Ивановский, Максим Михайлович меня сегодня пригласил на ужин. Он дома?

– Проходите! Байкал вас не тронет. – Женщина отворила калитку, и я прошел к дому, бросив беглый взгляд на огромного пса, который, судя по скучающему взгляду, потерял ко мне всякий интерес. – Максима еще нет, но он должен вот-вот приехать.

– Так, может, я попозже зайду?

– Проходите в дом! – добродушно велела хозяйка, и я повиновался.

В доме было тесновато, но довольно чисто. В углу стояли образа. Я из вежливости перекрестился.

– Сапоги снимать не нужно. Вот о тряпочку ноги вытрите, и к столу! Меня Варварой зовут.

Женщина привыкла командовать. Я представил себе, как крепкий коренастый полковник Михайлов, приходя домой, становится смиренным и покорным домочадцем, исполняющим указания своей фундаментальной супруги.

– А как вас по батюшке? – поинтересовался я.

– Да что вы, просто Варвара. У нас можно без этих церемоний.

– Хорошо, тогда зовите меня Кириллом.

Я хотел присесть с краешку, но Варвара усадила меня во главе стола – должно быть, на любимое место полковника Михайлова. Мне стало неловко. Говорить с хозяйкой вроде бы не о чем, молчать невежливо… Спасало то, что жена Михайлова тараторила без остановки, и мне оставалось только поддакивать, отвечать на вопросы и изредка что-нибудь уточнять. Она бегло рассказывала городские новости, спрашивала про жизнь в Урге и как-то между делом поинтересовалась моим семейным положением.

– Вы, Кирилл, женаты? Дети у вас есть? – Хозяйка неторопливо выставляла на стол тарелки и приборы.

– Дети есть. Взрослые уже, а жена умерла. Я вдовец.

Варвара оставила в покое посуду, задумчиво посмотрела на меня, вытерла руки о передник и, грустно улыбнувшись, задала неожиданный вопрос:

– Водки хотите?

– Хочу, – так же неожиданно соврал я.

Полковничиха поспешила прочь, колыхаясь всем своим тучным телом. Водки мне не хотелось, но она, пожалуй, слегка разрядит обстановку. Где же этот Михайлов? Как я умудрился не уточнить время ужина…

– Водка китайская рисовая, я ее на меду настаивала, чтобы запах вонючий отбить. Максим мою водку нахваливает! – Варвара говорила почти ласково, – очевидно, мое вдовство затронуло в ее сочувствующей душе какие-то неведомые струны. Налила она мне почти полный стакан, дала на закуску большой мятый соленый огурец и приказала: – Пейте!

Я выпил. Пошла довольно мягко. После мороза и пронизывающего студеного ветра это был глоток тепла, которое медленно растекалось внутри. Прислушивался к ощущениям, держа огурец в руке, – ощущения были исключительно приятными. Варвара заулыбалась от умиления. За окном загремела собачья цепь. Скрип дверей, топот ног, сбивающих снег.

– Максим пришел, – засуетилась хозяйка и побежала навстречу мужу, чтобы помочь ему снять шинель.

– Ивановский, извини, что задержался! – На пороге появился Михайлов, перекрестился на образа, звонко шлепнул по заднице охнувшую от неожиданности Варвару и направился к столу.

Я привстал со своего места, решив уступить его законному хозяину. Тот жестом меня остановил, сел напротив, повернулся в сторону убежавшей с шинелью жены и повелительно крикнул ей вдогонку:

– Что, стакана мне тут до Христова пришествия ждать?

– Сейчас, Максимушка! – Заботливая Варвара поспешно подала стакан на подносе и деревянную плошку с солеными грибами. – Вот грибочки наши попробуйте, Кирилл! Сейчас я картошечку донесу.

– Женат? – осведомился хозяин, разливая из бутыли медовую водку.

– Вдовец, – кивнул я, принимая от Михайлова стакан.

– Сватала уже? – улыбнулся полковник.

– Да что ты, Максимушка! – кокетливо отмахнулась Варвара. – мы с Кириллом о новостях разговаривали.

– Знаю я тебя. Глазом не моргнешь, как сосватает. У нее тут подруги в городе, бабье царство! Девок незамужних уйма: у кого дочь, у кого сестра, есть и вдовы, конечно… Что за мания всех женить? Ивановский мужик молодой еще, пусть свое догуляет!

– Ну кто же спорит, – смиренно согласилась жена.

Мое представление о домашнем укладе этого самобытного семейства рушилось на глазах. Полковник и дома командовал, приводя одним своим присутствием супругу в благоговейный трепет. Изменения, произошедшие в ее поведении, были разительны, повелительные интонации исчезли, вальяжная размеренность движений сменилась угодливой суетливостью.

Еда в доме Михайловых была простая и вкусная. Хлеба и пирожков на столе не оказалось, мясо подали, но не в таком количестве, как у Блонского. Тем не менее мне тут нравилось значительно больше. Несмотря на хамоватый тон полковника, чувствовалось, что жену свою он любит и она отвечает ему взаимностью, проявляя тепло и заботу, стараясь угадать его незамысловатые желания и доставить ему радость.

Хмель начинал действовать и на меня, и на Михайлова. Он стал разговорчивым, с его бородатого лица не сходила улыбка. Добродушие начало проявляться и в отношении Варвары, которую он теперь нахваливал, по-купечески перечисляя ее достоинства, хватая своей огромной ручищей за подол и притягивая время от времени к себе. В речи Варвары опять проскальзывали повелительные нотки, посреди разговора она неожиданно треснула мужа, сморозившего какую-то простоватую похабность, полотенцем по голове. Он грустно улыбнулся, но промолчал. Мне показалось, что Михайлов погрузился в какие-то неведомые воспоминания, из которых он вынырнул минуты через две, когда супруга покинула комнату, затворив за собой дверь.

– А ведь я знаю барона Унгерна! – объявил вдруг полковник. – Причем знаю его с той поры, когда он был еще хорунжим. Он тогда на лошади толком-то сидеть не мог, только прибыл в Забайкалье. Я, конечно, моложе был, в звании сотника. Мы с Ромкой крепко дружили. Душа у него была нараспашку, и не жадный был до денег, которых, впрочем, у него не водилось. Женщин он как огня боялся! Над ним все подшучивали беззлобно, а он бледнел и замыкался. Тихий, спокойный был… пока не выпьет!

– А он что, пил разве? – удивился я, вспомнив о резко отрицательном отношении барона к алкоголю.

Только раз я видел, как он выпил немного коньяка. Слышал, конечно, что в свое время Унгерн баловался кокаином и опием.

– Пил ли? Эх, братец! Он нажирался в такую говнищу, что даже бывалым офицерам порой было удивительно и тревожно от того, как Ромка менялся после этого. Он с пьяных глаз то лез в драку, то палил из нагана, то скакал куда-то в ночь, а возвращался лишь под утро. Ну, ясное дело, скучно было в Забайкалье. Мы сходились в офицерском собрании, выпивали, в картишки играли… – Михайлов перешел на доверительный шепот и, оглянувшись на закрытую Варварой дверь, добавил: – Блядей иногда приглашали, конечно; бывало, что и опиум курили. В целом все в рамках офицерской морали, которая хоть и шла вразрез с уставом, но все-таки в ту пору еще присутствовала в военном обществе.

Полковник умолк и начал деревянной ложкой сосредоточенно водить по плошке с соленьями, пока наконец не поймал невидимую мне добычу. Чокнулся со мной стаканом, откинул голову назад, лихо влил себе в бороду водку и отправил вдогонку красивый хрустящий гриб.

– Вот на одной такой пьянке и завертелась у нас с Романом Федоровичем история. Он одурел от водки, разбил бутылку об стол, выхватил револьвер и давай палить поверх голов. С офицеров хмель сразу слетел, а я надрался тогда настолько, что совсем ничего не соображал. Сам-то не помню, а вот свидетели рассказывали, что выхватил я шашку да рубанул Ромку поперек темени. У того кровь хлещет, а он хохочет, как Сатана. Меня связали – и на гауптвахту… в карцер кинули от греха. Командира сотни нашей майора Оглоблина вызвали из города, он прискакал злой как черт, плевался пеной и сквернословил, обещал на головы офицеров кары Господни… – Михайлов икнул, неожиданно повернулся к образам и перекрестился. – Ну, потом суд чести, как это принято. Унгерна куда-то под Благовещенск перевели, а мне этот балаган остопиздел, и я ушел в отставку.

– Так это, значит, вы барону тот знаменитый рубленый шрам на голове оставили!

История казалась мне поразительной.

– Кто же еще, – угрюмо подтвердил Михайлов. – Слышал, с тех пор Ромка с водкой завязал вовсе. У него от алкоголя вроде дикие головные боли начинались из-за этой раны, а может, просто за ум взялся.

– Так вы после этого с ним не встречались?

– Один раз встретились. Я в лазарет к нему пришел, прощения просил. А он лежит бледный, как простыня, губы поджал и в потолок молча смотрит. Знаю же, что слышит меня, а вот даже словечка не сказал. Ладно бы начал меня по матушке крыть или плюнул бы в лицо в сердцах. Мне ведь очень стыдно было, сроду таких финтов за мной не водилось, чтобы своего же да шашкой! Ну, постоял перед ним, поизвинялся, на том и закончилась наша дружба.

– А что потом было?

– Подался я в Приморье к родственникам, а Ромка – в Амурский казачий под Благовещенск. Слыхал о нем байку, что тысячу верст до своей новой части пешком через тайгу прошел посреди зимы. Промышлял по пути охотой и не сгинул. Я не верил тогда, а сейчас очень даже готов принять за правду. Такие вот дела, братец. – Михайлов разлил по стаканам остатки водки, взял огурец и задумчиво заглянул мне в глаза. – Раз он теперь в Урге, значит я тут недолго задержусь. Китайца с места сдвинем, а там и сам в Маньчжурию с Варькой подамся. Пройду южнее, через Калган, чтобы в столицу не заходить, а то предчувствие у меня нехорошее. Вот денег, жаль, скопить не успел, нету жилки купеческой. Блонский – он молодец, выгоду свою во всем видит, этот не пропадет!

Посидели еще немного, пока Михайлова не сморило совсем, да и я на ногах уже не стоял почти. Варвара предложила заночевать у них… Отказался и по темным улицам двинулся по памяти в сторону русского консульства.

Утро оказалось безрадостным, но голова не болела. Казачки не удосужились ночью подбросить уголька, и теперь было зябко. За окном все белело от свежевыпавшего снега, а мне отчаянно хотелось горячего бульона. Спустился в подвал, выгреб золу, разжег огонь, подбросил дров и угля. Бойцы кипятили чай. Увидав меня, с пониманием заулыбались. Один из них поднес самогону, теплого и мутного. Выпил залпом, чуть было не сблевал. Вспомнил, что Варвара передала казачкам котомку с вареными яйцами, да найти ее так и не сумел. Наверняка потерял по дороге. От самогона в голове начало проясняться. Выпил крепкого чая, стало полегче. Была мысль разнюхать метамфетамину, да решил пока не трогать запас, и без того уменьшившийся вдвое после встречи в Ван-Хурэ с полковником Казагранди.

Ближе к обеду этого же дня ко мне в консульство явился Бурдуков в сопровождении неотступного Оссендовского. Я угостил гостей чаем и провел к себе в кабинет.

– Сайд Улясутая Чултун-бэйсэ приглашает нас вечером к себе на официальную встречу, – церемонно сообщил Оссендовский. – Господин Бурдуков выполнит роль переводчика и представит промышленников аймака, я буду участвовать как представитель иностранных колонистов и журналист, имеющий огромное желание освещать нынешние события в зарубежной прессе, ну и, разумеется, вы – как уполномоченный новой властью в этом регионе.

– Польщен тем, что мне выпала эта почетная роль, – с легкой иронией произнес я.

Похоже, моей иронии гости не заметили.

– Не возражаете, если мы поедем на вашем авто? Чтобы иметь солидный вид… Техника, особенно военная, внушает монголам трепет и уважение, – пояснил словоохотливый поляк.

– И пулемет предлагаете установить? – с улыбкой поинтересовался я.

– А как же, техника ведь военная! С пулеметом будет намного эффектнее! – Оссендовский отвечал без улыбки, тоном, близким к официальному. – Я с собой захвачу шелковые хадаки для вас и господина Бурдукова и еще предупреждаю, что буду вести конспект нашей беседы для дальнейшей печати в периодических изданиях. Сейчас за обстановкой в Халхе с интересом следит весь мир!

Я распрощался с моими посетителями до вечера. Выпил чая, подбросил в котельной угля и лег отсыпаться, чтобы иметь к встрече с сайдом более или менее пристойный вид.

Дом Чултун-бэйсэ тоже оказался в центре города, совсем недалеко от русского консульства, – небольшая, но просторная усадебка, огороженная каменным забором. В аккуратном дворике были высажены деревья и даже вырыт маленький пруд. Широкие ворота нам открыли слуги, предложив въехать на автомобиле на территорию двора. У коновязи опасливо зафыркали кони, а из дома и прилегающих хозяйственных построек вышли монголы, с любопытством глядя на наш автомобиль с пулеметом.

– Видите, какой эффект! – возбужденно шептал мне на ухо Оссендовский. – Возьмите хадак и, когда войдем в дом, повторяйте все мои действия, чтобы не обидеть хозяина.

Автомобиль подъехал прямо к крыльцу. Оссендовский вышел первым, манерно отвешивая поклоны и приветствуя всех подряд. Хадак он нес перед собой на вытянутых руках. Бурдуков последовал за ним в дом, не забыв достать и свой хадак из-за пазухи. Я попросил казака-водителя подождать нас в теплой прихожей, вытащил выданный мне хадак, расправил его и вошел в здание вслед за Бурдуковым.

Церемонии, поклоны, слова приветствия, опять церемонии и непременный чай… До серьезного разговора дошло только минут через двадцать. Аудиенция оказалась короткой. Старенький сайд выразил желание лично пообщаться с комиссаром Ван Сяоцуном, предложить тому добровольно покинуть Улясутай и, собрав все свое ценное имущество, выдвинуться с войсками в Китай. Он заверил, что нашей помощи в этом деле не понадобится, кроме того, участие в переговорах военных лиц может напугать молодого китайского администратора и вызовет излишнюю напряженность. Чултун-бэйсэ был уверен в исходе грядущих переговоров и пообещал убедить гаминов в том, что им разрешат спокойно и без кровопролития покинуть город.

Предложение сайда мы признали разумным, засим откланялись. Я вернулся в консульство и стал составлять донесение барону Унгерну о ситуации, сложившейся в Улясутае и Кобдо, дал краткую характеристику лицам, с которыми успел познакомиться в это время. Про полковника Михайлова я тоже написал в докладе – в общих словах, не упомянув его фамилии. Фамилия, конечно, довольно распространенная, не думаю, что барон связал бы ее со своим старым забайкальским знакомым, но вдруг он решит выяснить подробнее, и тогда пропадет Михайлов почти наверняка.

Послание мое носило оптимистический характер, я был уверен, что ситуация с китайцами разрешится в нашу пользу в самое ближайшее время. Вручив письмо одному из своих казаков, я приказал ему скакать до Ван-Хурэ и там передать донесение полковнику Казагранди для дальнейшей эстафеты в Ургу. Гонец отбыл, у меня появилось свободное время, которым я мог распоряжаться по своему усмотрению.

Прошло несколько дней марта, но морозы стояли еще зимние. Оссендовский наведывался в консульство на чай, сообщая обо всех событиях, происходивших в городе. Главной новостью было прибытие в Улясутай из Иркутска большевистских эмиссаров Фреймана, Новака и Салтыкова. Со слов Оссендовского выходило, что остановились они в доме Бурдукова. Я не поверил словам болтливого поляка, тот порой безбожно перевирал истину в каких-то только ему понятных целях. Вечером отправился к Блонскому, от него узнал, что красные эмиссары действительно квартируются у Бурдукова. Блонский объявил мне, что не подозревает того в сочувствии к большевикам, очевидно, свою роль тут играют деньги и известная жадность Бурдукова. Скорее всего, именно ради золота, предложенного прибывшими порученцами, он и свел их с Ван Сяоцуном.

Такого поворота событий я не ожидал. На следующий день Оссендовский прискакал с новыми вестями. Он выложил на стол мятые листовки на монгольском языке, объявив, что большевистская ячейка начала их распространение среди жителей города. В листовках сообщалось о том, что для установления власти советов в Улясутае из Иркутска выдвигается полк солдат, что большевики поддерживают существующую на данный момент китайскую власть и требуют немедленного разоружения русских офицеров и передачи их в руки Красной армии. Поляк шумно пересказывал подробности беседы Фреймана и Бурдукова с комиссаром Ван Сяоцуном и его помощником Фу Сяном. Беседа закончилась тем, что гамины утвердились в мысли, будто получат из Иркутска военную помощь, и намерены теперь возобновить вооруженное противостояние русским войскам в городе. Многочисленные подробности этих переговоров натолкнули меня на мысль о том, что хитрожопый Оссендовский, скорее всего, присутствовал на них лично. Из его рассказа следовало также, что гамины выставили на стенах крепости четыре пулемета, снова раздали весь свой арсенал рабочим китайских фирм и опять вывели на улицы патрули. Гарнизон гаминов, состоящий из восьми десятков хорошо обученных офицеров и солдат, несет теперь круглосуточное дежурство у китайских складов и казарм.

Я немедленно выехал к Михайлову для уточнения информации, предоставленной вездесущим Оссендовским. Михайлов, Блонский и еще несколько офицеров к моменту моего прибытия уже вели оживленную беседу. Никто не ожидал, что начатые Чултун-бэйсэ переговоры, в успехе которых уже не оставалось сомнений, будут сорваны прибывшими в город большевиками. Было совершенно непонятно, стои́т ли за красными эмиссарами армия, или кипучая деятельность явилась результатом их личной инициативы. Напряжение прошлых дней снова вернулось в город. По Улясутаю теперь ходили вооруженные патрули обеих враждующих сторон, что могло спровоцировать кровавые стычки и погромы, Михайлов и его офицеры готовились к массовым арестам.

Чултун-бэйсэ все эти тревожные дни выезжал на переговоры к комиссару Ван Сяоцуну, предостерегая его от кровопролития. Силы двух противоборствующих сторон были теперь примерно равными, с учетом того, что Михайлов с помощью Блонского сумел произвести мобилизацию большей части рабочих русских и иностранных фирм в свои ряды. Кроме того, за Михайловым готовы были пойти и прибывающие в город монголы, которых местные князья посылали на помощь в борьбе с ненавистными китайцами.

Все разрешилось неожиданно. Из Ван-Хурэ вернулся отправленный мною гонец. Вести с собой он привез обнадеживающие. Оказалось, что в монастырском городке Дзаин-Шаби, который расположен недалеко от Ван-Хурэ, китайскими солдатами был убит русский капитан Барский. В городке начались русские погромы. Узнав об этом, Казагранди с отрядом в пару сотен немедленно выдвинулся туда. Он разбил китайцев, освободил Дзаин-Шаби, провозгласил там новую власть и арестовал попутно корейского коммуниста, который ехал из Москвы в Корею и вез с собой золото и пропагандистскую литературу. Мой казак не застал Казагранди в Ван-Хурэ, зато встретился там с бароном Унгерном. Тот неожиданно прибыл из Урги в части Казагранди с проверкой. Получив мое сообщение о том, что Улясутай практически наш, барон был чрезвычайно этим доволен. Он обещал для укрепления власти и наведения порядка в городе выслать своего человека с небольшим военным отрядом.

Я немедленно сообщил Михайлову о том, что из Дзаин-Шаби силами Казагранди были выбиты китайцы и скоро сюда прибудет человек с отрядом от барона Унгерна. Эта новость мигом облетела город… Думается мне, без Оссендовского и тут не обошлось. Комитет большевиков был арестован русскими офицерами. Салтыкову удалось сбежать, а вот Фрейман и примкнувшие к нему Канин и Пузиков были расстреляны. Новаку Михайлов дал возможность убраться из города на запад. Ситуация резко изменилась, власть китайцев в городе была теперь иллюзорной. Возобновились переговоры Ван Сяоцуна с Чултун-бэйсэ, теперь уже при активном участии Михайлова, Блонского, меня и все того же проныры Оссендовского. Шли переговоры долго и закончились лишь 11 апреля. Основным пунктом соглашения с китайскими комиссарами был вопрос о признании Ван Сяоцуном прав сайда Чултун-бэйсэ на управление Сайннойонханским аймаком. Таким образом, вся власть в Улясутае переходила теперь к монголам. Следующим согласованным пунктом договора являлся уход китайского гарнизона вместе с вооружением из города в Китай. Со своей стороны, сайд гарантировал полную безопасность жизни и имущества всем покидавшим Улясутай китайцам, включая купцов и промышленников. Документ был подписан комиссаром Ван Сяоцуном и его советником Фу Сяном, со стороны русских подписи проставили полковник Михайлов, Блонский и я. Свои подтверждения на документе оставили и монгольские князья, после чего Чултун-бэйсэ скрепил соглашение своей именной печатью.

Китайцы начали активно готовиться к уходу из города. Всего за пару дней до отбытия китайских войск выяснилось, что их табуны были похищены прямо с кочевий. Это вселило в гаминов панику. Таинственная пропажа добавила нервозности, а тут еще гонец с востока доставил мне депешу от полковника Доможирова, с которым я познакомился в ургинской тюрьме. Он был рад тому обстоятельству, что со мной все в порядке, и обещал очень скоро прибыть с отрядом и предписанием от барона Унгерна. Руководствуясь этим предписанием, он настрого запретил выпускать китайцев из города. Я немедленно передал послание полковнику Михайлову.

– Очевидно, твой Доможиров не знает еще, что ситуация решилась мирным путем. Отправь назад гонца и сообщи, пожалуйста, о том, что комиссар Ван Сяоцун сдал город. Мы не имеем права нарушать договор, подписанный столькими уважаемыми людьми. Я потороплю китайцев с выступлением и помогу им найти верблюдов взамен похищенных лошадей. Ты уж со своей стороны, Кирилл Иванович, сделай одолжение, не спеши с гонцом и в послании постарайся толково изложить суть дела.

Я пообещал посодействовать в решении вопроса. Гонца с ответом задержал на пару дней, составил письмо с весомыми доводами о том, что ни в коем случае не стоит нарушать достигнутое соглашение. Такое же точно письмо я подготовил и для барона Унгерна.

Рано утром 16 апреля 1921 года в сопровождении монгольского чиновника китайцы выдвинулись из города. В тот же день от Доможирова экстренной эстафетой пришел приказ о немедленном разоружении и аресте китайцев. В выражениях полковник не стеснялся, грозил суровой карой Михайлову и другим офицерам. Судя по скорости, с которой доставили приказ, Доможиров со своими бойцами был уже где-то рядом с городом.

Этого приказа Михайлов ослушаться не посмел. Вдогонку китайцам был послан отряд из двух сотен всадников под командой поручика Стригина. Настигли обозы верстах в шестидесяти на юго-западе от Улясутая. Караван был разгромлен, часть китайцев перебита, другие сумели спастись бегством, остатки были отконвоированы в город. Имущество, отнятое у китайцев во время налета, Стригин разделил между русскими офицерами Улясутая, включая и полковника Михайлова.

Чултун-бэйсэ, узнав о столь вероломном нарушении договора, настоял на встрече с Михайловым. Он требовал немедленно отпустить плененных китайцев и вернуть награбленное имущество и оружие. К сожалению, полковник Михайлов не послушал слов умудренного сединами старца. Он предложил решать все вопросы с Доможировым, который, судя по депешам и с моих слов, был наделен соответствующей властью самим бароном Унгерном. Узнав у гонцов, что Доможиров, объединившись с монгольскими отрядами Хун-Болдона, стоит теперь в монастырском комплексе Нарабанчи, старый сайд немедленно отправился туда, взяв с собой представителей русской и китайской торговых палат да пару вооруженных монгольских офицеров в придачу.

В городе беспорядков не было. Патрули ушли с улиц, над зданием русского консульства я приказал поднять российский флаг. Вестей от Чултун-бэйсэ не поступало уже больше трех дней. Монголы, обеспокоенные его судьбой, готовили вооруженный отряд для отправки в Нарабанчи. Я уговорил Блонского успокоить монголов, пообещав, что сам отправлюсь в монастырь и отыщу улясутайского сайда. Собрал своих казаков, взял местных проводников-улачи и выехал из города, а в пригороде меня неожиданно настиг Оссендовский. Он наотрез отказался возвращаться в Улясутай, и мне пришлось смириться с ним, оставив его при себе. Невзирая на глубокий снег, мы умудрялись преодолевать по сотне верст в день, меняли коней, ночевали в кочевьях и двигались дальше. На третий день затемно мы прибыли наконец в Нарабанчи. Настоятелем монастыря был в ту пору хутухта Джелиб Джамсаран, с которым Оссендовский, по его словам, был знаком и даже дружен. На подъездах к монастырю в направлении к нам двигалось несколько всадников. Заметив наше приближение, они развернулись и галопом поскакали в сторону Нарабанчи.

Хутухта встретил нас весьма тепло. Поднес мне хадак, который я с поклоном принял. Из его рассказов стало ясно, что с самого приезда в Нарабанчи Доможиров не успевал протрезветь. Буйный во хмелю, он со своим отрядом чинил всякие несчастья. Угон скота, конфискация монастырской утвари, расстрелы и грабежи… доможировцы не брезговали ничем. Оказалось, что прибывший несколько дней назад Чултун-бэйсэ с представителями двух торговых палат были арестованы и ожидали своей участи в полевом лагере Доможирова, разбитом у подножия монастыря.

Оставив Оссендовского при хутухте, я без провожатых, не дожидаясь утра, двинулся к бивуаку доможировских войск. Среди нескольких юрт выделялась размерами княжеская. Из нее доносился шум голосов и пахло мясным дымом. Перед юртой сидели у костра охранники-монголы. Я прошел мимо них, не встретив никаких препятствий. В центре княжеской юрты ярко пылал огонь, на почетном, противоположном от входа месте стоял резной деревянный трон, на котором восседал Доможиров. Из одежды на нем были только трусы, сапоги и папаха. По неизменной своей привычке он громко рассказывал какую-то забавную историю про битву с хунхузами у Мурукче. Бойцы валялись вокруг жаровни в живописных позах, было их человек двадцать. В юрте стоял довольно густой запах нестираного белья, перегара, жареного мяса, мочи и сырой кошмы, было довольно душно. На мое появление и тут не обратили никакого внимания. Некоторое время я стоял в дверях, привыкая к новой обстановке, пока наконец Доможиров не вытянул в мою сторону свой длинный худой палец.

– У нас гости? – осведомился он. – Ведите-ка его сюда!

Я не стал дожидаться провожатых, а, переступая через лежащих, подошел к трону Доможирова и остановился у его подножия.

– Ивано́вич! Жив, сукин ты сын! – с пьяной радостью объявил полковник, которого я теперь разглядел во всех подробностях.

С момента нашей последней встречи в ургинской тюрьме он не только не поправился, но стал еще более худ. Его жилистое костлявое тело было обтянуто мертвенно-бледной кожей. Лицо и шея по контрасту были значительно темнее, кисти рук, тоже смуглые, напоминали издали перчатки. Из рваных, грязных трусов набок вывалилась мошонка с яйцами, что никого из присутствующих нисколько не смущало. Доможиров слегка покачивался из стороны в сторону и время от времени резко мотал головой, как конь, отгоняющий в жару назойливых мух.

– Здравствуй, Владимир Николаевич! – поприветствовал я хозяина трона. – Я Ивановский, если запамятовали. Весело тут у вас…

Не почувствовав иронической интонации, полковник оскалился в щербатой улыбке и, дергаясь своим вытянутым лицом из стороны в сторону, хлопнул себя рукой по колену. В другой его руке был кубок, к которому Доможиров довольно часто прикладывался во время беседы.

– Налейте Ивано́вичу магайла! – громко потребовал командир, после чего сполз с трона на многочисленные подушки и пригласил меня присесть рядом.

Перегар он издавал застаревший – наверное, во хмелю провел не одну неделю. Мне нужно было вести с ним серьезный разговор, однако полковник в таком состоянии не был способен на осмысленную речь. Ждать его протрезвления я тоже не мог, поди знай, когда оно наступит.

– Владимир Николаевич, у меня к тебе есть важное дело! – доверительным шепотом вещал я в его красное ухо, торчащее из-под папахи. – Имеется приказ барона Унгерна!

При упоминании Дедушки Доможиров встрепенулся и, дико выкатив глаза, завращал ими с бешеной скоростью, после чего сдвинул брови и, прищурившись, изобразил сложную гримасу, выражавшую одновременно сомнение, подозрительность и страх.

– Унгерн здесь?

– Пока еще нет, но очень скоро он тут будет! – Я развел руками в красноречивом жесте бессилия перед грядущими обстоятельствами.

– Бойцы, пошли все вон! – проорал полковник.

Бойцы прекратили разговоры, уставившись на своего командира. Те, кто спал, проснулись, потревоженные неожиданным криком Доможирова.

– Растряси тебя хуеманка! Мать же вашу поперек жопы, грушу в пизду, гвоздь в подпиздок, ведьму в сраку, головню в рот, а дьявола в запиздье! – Произнося речитативом матерщинные проклятья, Доможиров активно шарил свободной рукой среди подушек в поисках чего-то неведомого.

Бойцы осоловело смотрели на полковника, пытаясь поймать нить его крамольных рассуждений.

– Тройным перебором, да через семь переебов, вавилонской блудницы выблядки!

Полковник вдруг замолчал, поглядел по сторонам, силясь что-то вспомнить, пополз на четвереньках по подушкам вокруг трона. Он громко прошелся по святым угодникам, упомянул в непристойном загибе тринадцатую становую кость Христову, после чего святителя Михаила, Богоматерь и Крестителя объединил в греховном соитии, к которому умело присовокупил апостолов, святых старцев, бессмертную душу и неведомый мне до того «Святых икон блядский дух»…

Неожиданно из-под трона раздался треск выстрелов. Вскочивший на ноги Доможиров, в папахе и мятых трусах, держал в вытянутых руках маузер, пытаясь прицелиться в кого-то из пьяных вояк, вконец одуревших от представления.

– Полпизды вам на сраку, полжопищи на ебаку, шишку вам на хуй и в пердилище ветродуй! Чтоб ваши пизды заросли рубцом, хуй свернулся кольцом, ебите себя в сраку, накурившись маку!

После этого зловещего лирического вступления полковник нажал на спусковой крючок и дал очередью из своего маузера в сторону бойцов.

Кто-то вскрикнул, получив неожиданную рану, началась неимоверная суета и давка, буквально через десяток секунд в юрте, кроме нас с полковником, никого уже не было.

– Видал такое? Это мне модификацию маузера под автоматическую стрельбу один мастер в Урге произвел!

– Не Лисовский, случаем? – осведомился я.

– А ты что же, его знаешь? – удивился Доможиров. – Он самый, спилил там что-то, теперь как пулемет строчит, в руках хуй удержишь! В бою толку мало, но напугать им можно до усрачки. Только патроны сразу кончаются. Лисовский, правда, и тут усовершенствование придумал, сделал отъемный магазин на двадцать и сорок зарядов. В такой комплектации, да с прикладом – это уже форменный пулемет. С двух перезарядок может кавалерийскую сотню перекрошить легко, да габариты неудобные. Потому я десятизарядными магазинами пользуюсь, на пару очередей хватает. Ты что-то про Унгерна начинал, Ивано́вич?

Искра трезвой мысли в глазах Доможирова затухала, он был истощен бессонницей и пьянством, стрельба из маузера придала ему бодрости ненадолго.

– А что, Володька, – начал я фамильярно, – не хочешь ли прочистить мозг кокаином?

– У тебя и кокаин есть? – снова ожил Доможиров.

– Не совсем кокаин! – Я достал из кармана заветную склянку и подмигнул полковнику.

– Кристаллы Рериха! Дружище, брат ты мой названый! Вот так чудеса! – Доможиров вмиг забыл про Унгерна и радостно уставился на меня.

Утром наш отряд выехал из Нарабанчи. Доможиров отпустил Чултун-бэйсэ и обоих торговых делегатов. Оссендовский засыпал меня вопросами, желая непременно знать о том, что произошло ночью в полевом лагере. Он слышал пулеметные очереди и крики бойцов, подумал, что этой ночью меня, скорее всего, расстреляли, и очень беспокоился о собственной судьбе. Его бесила моя скрытность – я не ответил на его многочисленные вопросы, – а еще больше то, что участия его в делах с освобождением сайда Улясутая не потребовалось. Выходило, что недельный путь через ледяную монгольскую пустыню был проделан Оссендовским напрасно. Все это не мешало ему, сидя у теплого очага на уртонах, заносить в блокнот свои впечатления и воспоминания, коих, судя по затрачиваемому на запись времени, было предостаточно.

В Улясутае я узнал от Михайлова, что из города уехал Бурдуков, а откуда-то с запада прибыл новый русский офицер, полковник Петр Николаевич Полетико, в сопровождении братьев Филипповых. Михайлову были предъявлены документы «от Центрального российского комитета по борьбе с большевиками». На основе этих бумаг Полетико требовал от полковника сдачи власти в Улясутае. Во время нашего отсутствия было проведено офицерское собрание, на котором прибывшим учинили длительный допрос. Мнения военных разделились. Сам Михайлов склонен был верить в слова Полетико, другие же считали, что он большевистский шпион и его следует расстрелять. Последнее слово оставалось за Михайловым, и он посчитал правильным передать Полетико власть, назначив того комендантом города.

– Как же так, Максим Михалыч? – удивился я, сидя за столом в доме полковника в день нашего возвращения в Улясутай. – Мне кажутся нелогичными и странными твои действия. Сначала это разграбление китайского каравана. В городе ходят слухи о том, что ты участвовал в дележе награбленного и отказал сайду Чултун-бэйсэ в возврате ценностей, конфискованных у китайцев. Теперь вот эта передача власти какому-то проходимцу с запада, представившему тебе документ от организации, о которой никто раньше и не слышал.

– Кирилл, ты парень молодой, несемейный. У тебя в голове много мусора. Я, конечно, уважаю барона и считаю его дело правильным, но, когда в город прибудут унгерновские комиссары, меня непременно вздернут за шею, не пожалеют и мою Варьку. Унгерн не забывает обид, для него нет срока давности, я не хочу под старость лет встать под удар его легендарного ташура. – Михайлов разлил настойку по стаканам и, не чокаясь, выпил. – На караван с китайцами мы ведь напали по приказу твоего Доможирова. Ты же помнишь, я был против кровопролития. А ценности – да, поделили. Ну так они по праву больше принадлежат нам, чем сайду, которому мы вернули власть с помощью своих штыков! Он и его монголы не проливали крови, никто себе сраку не драл, выгоняя китайцев из города. Начнись тут погромы, монголы сядут на своих скакунов, и только снег завьется следом, а русская кровушка прольется – кто по нам заплачет?

– Но ведь придут войска барона. Доможиров с лагеря снимается и уже через пару дней будет в городе. Он непременно про твои действия напишет Унгерну. Что тогда делать будешь?

– А почему, ты думаешь, я власть свою Полетико передал? Он, может, и прохвост, да только это еще под вопросом. А те полковники, что здесь засели, эти уж точно плуты, каких еще поискать. Уйти хочу из города. Вот потому и принял участие в грабеже. Пока барон приказ о моем аресте не выпустил, уйду тихонечко югами, не заходя в Ургу. С деньгами, думается, мне это сделать будет несложно. Пересижу стужу под Калганом, пока и туда барон не добрался, а как потеплеет, так сразу и двину дальше. А Доможиров твой пусть сам тут бардак разгребает. Надоели мне и монголы, и китайцы, и постоянное это напряжение. Ладно бы война, где есть конкретно взятый враг и есть свои. А здесь какой-то кровавый балаган, так и ждешь каждый день, что придут за тобой и пустят в расход. У меня же еще и жена… Вот Бог детей не дал, Варька мается. А с деньгами дом себе купим, хозяйство заведем, чтобы не скучала, а может, и китайчонка усыновим, говорят, в Харбине православных теперь много.

– Ну тогда тебе прямо сейчас уходить нужно. Не мешкай, Максим Михалыч, – посоветовал я.

Мне были понятны опасения полковника. Ведь и сам я был не без греха. Тоже замышлял побег и строил планы безбедной жизни на чужбине. Конечно, я моложе полковника и смогу устроиться в новых обстоятельствах быстрее, а вот такие старички, как он, вызывали у меня если и не жалость, то понимание и сочувствие.

– Нет, не получится просто взять и все бросить, собрать пожитки и свистануть из города. Только все устаканилось да немного утряслось… Это как-то не по-людски выйдет. Но и долго выжидать не стану, что мне тут оставлять?

С Полетико я решил не встречаться. Отписал Дедушке про ситуацию в городе, рассказал про новую власть, про лихого Доможирова, который все никак не доедет до Улясутая, несколько слов уделил Бурдукову, покинувшему город. О том, что он подозревается в симпатии к большевикам, я писать не стал. Голословные подозрения вполне могли стоить тому головы, брать на себя грех я не хотел. Кроме того, мне кажется, что Бурдуков готов был стать полезным любому, кто предложит побольше денег, и политики никакой в его действиях нет.

Вскоре в Улясутай наконец приехал Доможиров в сопровождении молодого помощника Заплавного. Своих бойцов он разместил на постой в бывших китайских казармах, а сам первым делом наведался ко мне в гости в русское консульство.

– Хоромы ты себе организовал, Ивано́вич! – фамильярно ворвался ко мне в кабинет Доможиров. От него разило коньяком, но на ногах он стоял довольно крепко. – Что у тебя в городе творится? Какой-то Полетико комендантом стал. Ты вроде говорил, что у руля полковник Михайлов – в доску наш человек?

Я уже свыкся с тем, что этот вечно пьяный весельчак коверкает мою фамилию на свой лад.

– Был Михайлов, да вот Полетико теперь прибыл с запада. Я барону уже депешу послал по этому поводу, ответа жду. – Я предложил Доможирову чая, он в ответ поморщился и отрицательно замотал головой.

– У тебя ведь остались еще кристаллы Рериха? – вкрадчиво задал он наводящий вопрос.

– Да какой там, у меня и было-то немного, а теперь уж неделю как нет ничего, – без запинки соврал я.

– Понятно… – разочарованно протянул полковник и сделал заход с другой стороны: – А купить нельзя ли? Может, поспособствуешь, деньги-то у меня есть!

– Помилуй, Владимир Николаевич, где же тут купишь-то? Это ведь не кокаин или гашиш, – ответил я с напускным удивлением.

– А что, кокаин достать можно? – снова ожил Доможиров.

– Не пытай меня, пожалуйста, не знаю. Раньше, наверное, можно было, а нынче, думаю, сложновато с этим в Улясутае… – Я решил перевести разговор на другую тему и спросил: – Ты сам-то когда планируешь из города отбывать?

– Что, так сразу и отбывать? Я ведь только прибыл!

– А ты разве не спешишь? Сам ведь говорил, что барон тебя с заданием на запад отправил, на соединение с генералом Бакичем.

– Да подождет этот Бакич, что ты в самом деле! – отмахнулся мой долговязый гость. – Я в Улясутае сначала помогу порядок навести, ну а там уже и на запад двину. Ты скажи мне, дружище: что, у китайцев бордели имеются? Можешь рекомендацию дать? У меня хуй на китаянок давненько уже чешется. Давай-ка вечерком организуем суаре, я профинансирую все, будь спокоен!

– Уволь! Ты бы уже завязывал с пьянками да блядками. Если Дедушка узнает, сам же понимаешь…

– Да откуда узнает-то?! Если только ты не донесешь? – Доможиров нахмурил брови и с подозрением поглядел на меня. Потом неожиданно широко заулыбался и хлопнул меня по плечу. – Да ты не таков! Ладно, не ссы, Ивано́вич, кривая вывезет…

Доможиров, казалось, позабыл о возложенной на него миссии, он вел разгульную жизнь в Улясутае, иногда по вечерам появлялся с несколькими бойцами в консульстве и пытался занять у меня денег. Потом неожиданно для всех в город прибыл гонец, сообщивший о том, что в сторону Улясутая через Дзаин-Шаби движется отряд под командованием капитана Безродного. В дивизии Унгерна он был известен как главный заместитель Сипайло, осуществлявший по приказанию барона карательные операции и казни. Слава Безродного разнеслась далеко за пределы Урги, даже в этих краях он не нуждался в представлении. Очевидно, это и был обещанный Дедушкой человек, которого отправили для наведения в городе порядка.

Известие об отряде Безродного всколыхнуло весь русский Улясутай. Город второпях стали покидать офицеры и колонисты. С первым же обозом вышло пятнадцать человек, включая Полетико, братьев Филипповых, Михайлова с женой и Фердинанда Оссендовского. Этот исход был неожиданным, город фактически остался бесхозным. Меня поразила спешка, с которой из Улясутая выехали промышленники и купцы. Доможиров принял управление в свои руки, но тоже заметно волновался и подумывал даже уходить на запад, вспомнив вдруг о том, что ему поставили задачу ведения переговоров с Бакичем. Город он покинуть не успел.

Затемно, сопровождаемый лаем собак, в пригород вошел отряд капитана Безродного. Это произошло в двадцатых числах апреля. Первым делом Безродный посетил с визитом русское консульство, передав мне письмо от Унгерна и приказ, в котором Безродному предоставлялись самые широкие полномочия. Он сообщил мне, что на южном фронте барон одержал победу, завладев Чойрыном и выбив оттуда десятитысячное войско китайцев. Поведал он и о том, что в далекой Кяхте появился неизвестный доселе молодой монгольский революционер Сухэ-Батор. Он каким-то чудом умудрился отбить Кяхту у китайцев, после чего немедленно переименовал ее в Алтан-Булак. Подстрекаемый российскими большевиками, этот монгольский комиссар вел активную агитацию и собирал на севере войско.

Безродный привез с собой множество вестей, среди которых была и новость про встреченный им под Дзаин-Шаби отряд из тринадцати человек под предводительством полковника Михайлова. Со слов капитана выходило, что отряд застигли врасплох, был произведен тщательный обыск и последующий допрос. У Михайлова были обнаружены награбленные у китайцев ценности, а у Полетико – какие-то большевистские бумаги. Весь отряд прямо в степи был расстрелян.

– Там ведь были и женщины? Варвара, жена полковника Михайлова, например? – пытался я выяснить детали у Безродного.

– Я расстрелял всех без исключения! И жену, и самого Михайлова, и Полетико, и Филиппова… – безучастно сообщил Безродный.

– И Оссендовского… – продолжил я вслед за капитаном мрачный список убиенных.

– Какого, к черту, Оссендовского? – нахмурился Безродный.

– Фердинанда Оссендовского, поляка, который выехал вместе с отрядом.

– Нет, никакого Оссендовского в отряде не было! – решительно отмахнулся капитан.

Неожиданно оборвались жизни людей, с которыми я был так или иначе связан все свои последние недели пребывания в Улясутае. По городу прошла волна арестов и расстрелов. Старенький сайд Чултун-бэйсэ был задушен Безродным, несколько монгольских князей повешены на площади. Доможиров также был взят под арест и с конвоем отправлен в Ургу. Город оцепенел от страха, ни у кого уже не возникало вопросов о том, кто в Улясутае хозяин. Капитан заявил, что теперь нет необходимости в моем пребывании в городе, мне было приказано выдвигаться в Ван-Хурэ, куда в ближайшее время, по словам Безродного, прибудут генералы Унгерн и Резухин. Я покинул город верхом на монгольской лошадке, в сопровождении трех всадников. Ехали «ургой» – так монголы называют петлю, которой отлавливают из табуна коней. Другое значение слова «урга» – документ, который позволяет беспрепятственно в любом из встреченных табунов брать свежих лошадей на замену уставшим. «Урга» как документ, наделяющий всадника полномочиями, была известна еще со времен Чингисхана, скорее всего, и название столице Халхи было дано не случайно. Город, раскинувшийся в долине вдоль реки, по форме напоминал такую петлю.

С «ургой» передвигаться было надежнее и быстрее. Очень скоро я добрался до Ван-Хурэ, где был тепло встречен полковником Казагранди.

– Рад, что ты жив! – Он крепко пожал мою руку. – Уже знаю о ситуации в Улясутае, про террор Безродного в курсе. Я ведь в Ван-Хурэ тоже недавно, последний месяц провел в Дзаин-Шаби.

– Говорят, что Унгерн прибудет сюда на днях? – уточнил я.

– Да скоро приедет, генерал Резухин тут уже… Я с бароном еще ни разу не встречался лично, хотя в моих владениях он уже бывал дважды! Васильев, которого я тут оставлял за главного, рапортовал, что Дедушка был доволен тем, что увидел в городе. – Казагранди достал из портсигара папиросу и прикурил. Я почувствовал знакомый запах, от которого уже успел отвыкнуть. – Вот Рерих привет прислал, ты там на западе и позабыл, наверное, как жизнь пахнет?

Я делал жадные затяжки, все произошедшее со мной в последние месяцы казалось каким-то далеким и ко мне не относящимся. С непривычки дым подействовал на меня довольно сильно, я откинулся на спинку стула в кабинете Казагранди и, глядя в потолок, пытался собраться с мыслями и определиться с ощущениями.

– А что нового у Рериха?

– Давай о делах поговорим вечером, – предложил Казагранди. – Я приглашен сегодня на ужин семейством доктора Гея, он тебе зуб чинил, помнишь?

– Да, конечно, толковый мужик, сделал все очень быстро и почти безболезненно и денег брать не хотел.

– Ну вот, ты пока отдохни с дороги, я за тобой вечерком забегу, а сейчас у меня дел уйма, нужно к приезду барона подготовиться!

Казагранди оставил на столе еще одну папироску и удалился. В его кабинете было тепло и уютно. Огромная черная муха, проснувшаяся слишком рано, совершала под потолком медленные шумные круги, время от времени она звонко ударялась об оконное стекло, после чего в комнате на некоторое время воцарялась абсолютная тишина. Я сидел с закрытыми глазами и размышлял о чем-то отвлеченном, пока мой пьянящий покой не нарушили шаги и скрип двери. Открыв глаза, я обнаружил гостя, который, судя по выражению лица, был удивлен не меньше меня.

– Кирилл Иванович!

– Оссендовский?!

Поляк долго тряс мне руку, уверяя в том, что безумно рад встретить меня живым и невредимым. Он в подробностях, со множеством красочных деталей описал свой поход с обозом Михайлова и счастливое спасение. Случайность, по которой он не попал в лапы Безродного, сохранила жизнь не только ему, но и одному из братьев Филипповых, который согласился во время похода заглянуть с поляком в местный монастырь. Они планировали догнать Михайлова в пути, но, к счастью для себя, задержались в дацане на весь следующий день и избежали печальной участи.

– Ну теперь у вас будет шанс встретиться наконец с бароном Унгерном! – пообещал я. Хоть мне Оссендовский не особенно нравился, но я был рад тому, что он сумел выжить в бессмысленном кровопролитии под Дзаин-Шаби.

– Немного страшновато! – доверительно признался поляк и, взяв со стола папиросину, стал с нарочитым любопытством ее разглядывать.

– Угощайтесь, Фердинанд, – предложил я, и он немедленно угостился.

Мы курили, я слушал несмолкающую болтовню Оссендовского, муха жужжала под потолком… За окном время от времени раздавался топот копыт, звучали чьи-то голоса и пели птицы в лучах приветливого весеннего солнца.

У доктора Гея была изумительная семья. Тихая и скромная жена, две дочери и сынишка, да еще старенькая теща – все они дружно жили в скромном домике на окраине Ван-Хурэ. В городе Гей был известным человеком, местные монголы его боготворили, он умудрялся совмещать свою врачебную практику с ветеринарной и охотно выручал кочевников, частенько выезжая к ним из города, если случалась какая-то беда. Кроме того, доктор был известным членом Центросоюза – сибирской кооперативной организации, помогал местным князьям решать вопросы с провизией и мануфактурой. Как сообщил мне Казагранди по пути к Гею, тот имел влияние на мнение самого сайда Ван-Хурэ и к его словам всегда прислушивались зажиточные колонисты и промышленники. При всем этом семью Гея нельзя было назвать зажиточной… Казагранди захватил с собой мясо, какие-то продукты, бутылку с коньяком и сладости для детей. Было очевидно, что он бескорыстно помогал доктору в эти нелегкие для всех дни.

Сидя за небольшим столом, я чувствовал себя неловко. Младшая дочь доктора Гея была больна, она тихонько плакала в кроватке, родители часто отвлекались от беседы и подходили к ней, чтобы ее утешить и приласкать.

– У девочки бледный вид, – с сочувствием констатировал Казагранди. – Может быть, отравление?

– Что-то с кишечником, думаю, это инфекционное, – тихим голосом сообщил доктор и виновато улыбнулся.

– Я пришлю к вам нашего доктора Рибо! – пообещал полковник. – Он обязательно поставит вашу дочку на ноги.

– Уж не знаю, как вас и благодарить, – задумчиво закивал Гей.

– О каких благодарностях может идти речь? Ты знаешь, Ивановский, сколько этот человек сделал для меня? После разгрома Сибирской армии мне удалось с боями прорваться в Восточный Урянхай. Уцелело тогда всего человек пять. Мы вышли из тайги обмороженные, голодные и израненные. На южном берегу озера Хубсугул, недалеко от поселка Хытхыл, была заимка доктора Гея. В самом Хытхыле тогда стояли большевики, и этот отважный человек укрыл нас, накормил и подлечил. Я никогда не забуду той заботы, которой он окружил нас в те дни.

– Ну зачем это вспоминать, – скромно отмахнулся Гей. – Всякий нормальный человек поступил бы так же.

– Далеко не всякий!

Разгоряченный коньяком Казагранди своим возгласом потревожил неспокойный сон больной дочери хозяина дома. Ребенок заворочался и заплакал. Полковник немедленно притих и, виновато глянув на хозяйку, продолжил уже шепотом:

– Все мои достижения в Ван-Хурэ были бы невозможны без этого изумительного доктора! Он не только представил меня нужным людям, но и все время обеспечивал наш немногочисленный тогда еще отряд продовольствием, не дав загнуться с голодухи. Это честный и бескорыстный патриот, которым я не перестаю восхищаться! – Казагранди разошелся и незаметно для себя заговорил сперва громким шепотом, а потом снова начал шуметь.

Жена доктора, прикладывая ладонь ко рту, напомнила Казагранди о необходимости говорить тише. Он заметил ее жест, несколько раз театрально шлепнул себя по губам, после чего и вовсе умолк.

После ужина мы покинули дом доктора и, прогуливаясь по темным улицам Ван-Хурэ, курили смолу и вели беседу о ситуации в Халхе. Я задал волнующий меня вопрос о том, насколько удачно идет приготовление к побегу, удалось ли Торновскому заготовить достаточно скипидара, смог ли Лисовский подготовить автопарк?

– Я немногое знаю о подготовке к побегу. Рерих не находит нужным ставить меня в известность о своих делах. Полковник Торновский в южном походе с бароном был ранен в голень и теперь находится на лечении в госпитале. Он также знает кое-что о планах побега и фигурирует в этом деле, но, как и я, не собирается никуда бежать.

– Как, разве вы не бежите с нами? – удивился я. – Так зачем же вы участвовали в ограблении и ставили себя под удар? Ради денег?

– Не только… Если Рерих найдет нужным, он расскажет тебе о моей роли в происходящем. Ты всей картины не видишь, поверь, нынче творятся довольно необычные дела, в которые вовлечено немало офицеров дивизии. Но я об этом с тобой говорить не имею права.

Меня насторожила эта скрытность, окутавшая таинственным покровом деятельность Рериха. Значит, и Торновский причастен к замыслу, в котором побег внезапно оказался не главной целью, а лишь элементом.

– А что же Сипайло? Он все еще жив?

Казагранди поморщился и сплюнул в сторону. Упоминание этой мрачной личности почти у всех нормальных людей, знающих Сипайло, вызывало примерно одинаковую реакцию.

– Он невероятно живуч и изворотлив. Какой-то очередной финт с документами выкинул, боится, что его тихонечко пустят в расход, перестраховывается и ловчит. Все это дела ургинские, тебе Рерих потом расскажет то, что следует знать, а остальное не бери в голову.

Мы прогулялись до дома Казагранди, и он пустил меня на постой до прибытия Дедушки. Я умылся и лег спать, а проснулся, когда в окно уже усердно светило солнце. Зашел в часть к Казагранди, там его не было. Решил явиться в штаб генерала Резухина, чтобы сообщить тому последние сведения относительно дел в Улясутае.

Как и предполагал, здание для временного размещения штаба Резухин выбрал удобное и уютное. Просторная импань какого-то важного начальника была заполнена штабной суетой. Офицеры сновали по помещениям, был слышен стук печатной машинки. Меня попросили подождать, адъютант Резухина доложил обо мне, и в этот раз я был принят практически сразу.

– Входите, Ивановский! – Генерал встретил меня у порога, крепко пожал руку. Он похудел и вид имел не такой цветущий, как при нашей первой встрече. – Присаживайтесь в кресло. Вы ведь прибыли из Улясутая?

– Так точно, – ответил я неожиданно по-военному. Очевидно, на такой лад меня настроил официальный тон генерала. – В городе со вчерашнего вечера, жду прибытия барона, чтобы сделать ему развернутый доклад о происходящих там событиях.

Резухин замер, с любопытством поднял бровь и, немного помедлив, произнес:

– Унгерн уже уехал.

– Как же так? Казагранди вчера говорил, что его визита только ожидают в ближайшие дни.

– Барон появляется и исчезает, когда посчитает нужным. Он прибыл в Ван-Хурэ вчера ночью, и мы имели длительную беседу, в которой полковник Казагранди принял живое участие. – Резухин развернулся на каблуках и прошагал к окну.

Отодвинув в сторону занавеску, он некоторое время смотрел на улицу, по которой в это время шла колонна всадников строем по двое.

– Вы давно знаете Казагранди? – вдруг спросил генерал.

– Недавно познакомился, – уклончиво ответил я, стараясь не угодить в какую-нибудь хитрую ловушку, стоящую за этим необычным вопросом.

– Что вы о нем думаете?

– Он, несомненно, отчаянно смелый офицер, патриот, замечательный хозяйственник. Мне кажется, что порядка у него значительно больше, чем в ургинских частях. Офицеры и солдаты его обожают, слушаются беспрекословно, с местным населением он тоже в нормальных отношениях, насколько мне известно. Большего сказать, пожалуй, не смогу.

Резухин отвернулся от окна, подошел к рабочему столу и, налив из графина рюмку то ли коньяка, то ли ликера, выпил. Затем опустился в кресло, придвинул его ближе к столу, и теперь со своего места я видел лишь голову и плечи генерала – для низкорослого Резухина стол был явно великоват.

– Барон остался недоволен нашим ночным разговором. Впрочем, я тоже не в восторге. Казагранди не желает идти в мое подчинение! Он имел наглость выразить свое недовольство тем, что я потребовал от него перевода в Ургу части его подразделений. Кроме всего прочего, он покрывает большевиков!

По-моему, происходило что-то странное. Не мог ярый патриот и бывалый партизан Казагранди покрывать никаких большевиков!

– Извините, господин генерал, но в это я не могу поверить!

– Ивановский, помолчите! – грубо оборвал меня Резухин. – Барон в ярости! От немедленной расправы Казагранди спасло лишь то, что он находится пока в окружении своих преданных бойцов. Вы знаете, что он угрожал Унгерну наганом? Барон выхватил свой ташур и хотел было стукнуть Казагранди в сердцах, а этот нахал успел выхватить револьвер и, приставив ко лбу Романа Федоровича, рявкнул: «Не сметь!» Такого обращения в дивизии я еще не встречал!

Резухин поднялся с кресла и заходил по кабинету, заложив руки за спину.

Ай да Казагранди! Проделать такое! Он действительно человек бесстрашный и отчаянный.

– Кстати, думаю, именно этот поступок спас ему жизнь в тот момент. Как ни странно, барон уважает тех, кто не боится его ташура и способен дать отпор. Но полковник ступил на очень тонкий лед и не понимает, что у него под ногами разверзлась бескрайняя темная бездна.

Хотелось сказать хоть что-то в защиту смелого полковника, и я произнес:

– Мне кажется, что он давно уже ступил на этот лед и довольно неплохо научился по нему передвигаться.

Резухин бросил взгляд в мою сторону и ухмыльнулся:

– Он и вас, я вижу, успел очаровать. Ивановский, держитесь от него подальше, иначе, когда лед затрещит у полковника под ногами, мрачная участь постигнет и тех, кто в это фатальное мгновение окажется рядом с ним. Вы знаете врача Гея?

Я замешкался лишь на мгновение. Очередной неожиданный вопрос, и тоже задан неспроста.

– Я лечил у него зуб несколько месяцев назад, когда привез в Ван-Хурэ патроны для военной школы.

– Значит, вы близко не знакомы? – хитро прищурился Резухин.

– Близко не знаком.

– Он большевик! И у нас есть тому неопровержимые доказательства. А вот ваш обожаемый Казагранди отказался передать его нам для допроса. Представляете, как расстроился Сипайло, который и раскрыл этого гнусного типа?

– А что, в город приехал Сипайло?

– Он прибыл вместе с бароном. Казагранди Макарке руки не подал и вел себя с ним вызывающе! А ведь Сипайло – официальное лицо, комендант столицы! Участь Гея решена, не в силах полковника помешать нам в установлении справедливого наказания для этого докторишки, который, кроме всего прочего, наверняка еврей.

Мне было неприятно выслушивать эти странные угрозы генерала в адрес доктора, у которого мы вчера ужинали. Гей не казался мне предателем и злодеем, кроме того, его отношение к большевикам было недвусмысленно отрицательным. Этот честный и тихий человек просто не способен навредить Азиатской конной! Передо мной всплыл его смиренный облик, я вспомнил его растерянную улыбку, его жену и больную дочь, которая тихонько плакала в кроватке. Нужно было немедленно предупредить Гея об опасности. Если Казагранди всегда готов защитить себя и с риском для жизни отстоять свою честь, то доктор в той же ситуации был беззащитен.

Резухин некоторое время гневно хмурил лоб, передвигаясь по диагонали из угла в угол. После этого он опять подошел к своему столу, плеснул себе в рюмку из графина коричневой жидкости и, залпом ее выпив, на мгновение замер.

– Скажите, Ивановский, а что за тип Оссендовский? Перед нашей встречей Казагранди представил его барону. Говорят, этот поляк тоже прибыл из Улясутая?

– Да, какой-то заезжий авантюрист… Выдает себя за писателя и журналиста. Всюду сует свой нос, мечтал познакомиться с Дедушкой.

– Познакомился… Барон в его присутствии разоблачил прибывшего с ним Филиппова, который оказался большевистской сволочью. Видели бы вы, какой Оссендовский имел бледный вид, когда барон прострелил Филиппову голову из своего нагана. Поляк чудом не потерял сознания, что-то лепетал про то, что он гражданин Северных Штатов и известный писатель.

– Барон и его казнил?

– Нет, как ни странно, оставил этому слизняку жизнь. – Тон Резухина стал почти добродушным. – Забрал с собой в Ургу. Вам тоже сто́ит выдвигаться вслед за Унгерном. Я велю подготовить документы, на дорогах сейчас полно всякого сброда, возьмите с собой улачи и пару человек охраны.

Я спешил по улицам Ван-Хурэ, пытаясь найти дорогу к дому врача Гея. Очень быстро заблудился. Спрашивал у прохожих, мне указали, как лучше пройти, доктора тут действительно знали многие.

Двери дома были распахнуты, у калитки – множество свежих следов от тяжелых солдатских сапог. Мое сердце сжалось в дурном предчувствии. Я поднялся по ступенькам крыльца и заметил на дверном косяке кровь. В комнатах была повалена мебель, вещи вперемежку с битой посудой валялись на полу. Это были не следы спешных сборов, тут случился арест и обыск. Печь не успела остыть, но в дом уже пробрался холод. Кроватка, где раньше лежала больная хозяйская дочка, теперь была перевернута и изломана. Следы крови виднелись на стенах, над одним из окон вздымалась от сквозняка штора, стекло в раме было разбито, и кусок материи болтался на ветру с неприятным хлопающим звуком. Я вышел на крыльцо, аккуратно прикрыл за собой дверь и побрел переулками в сторону дома Казагранди. На душе было пусто и погано.

Казагранди появился поздно вечером. Он был пьян. Шумно отворил дверь, не глядя на меня, проследовал к столу и, опустившись на стул, сложил перед собой руки. Он был в шинели, но без папахи. Я сел напротив, но Казагранди по-прежнему не смотрел в мою сторону. В комнате стало темно, я зажег свечу, снял с буржуйки чайник и, насыпав в стаканы заварки, залил ее кипятком. Все это происходило в совершенной тишине, нарушать которую я не отваживался.

– Хуево мне, Ивановский! – тихо признался Казагранди.

Я подвинул к нему горячий чай, полковник глянул на меня с непониманием, потом как будто что-то вспомнил, взял стакан и сделал несколько глотков.

– Всех убили, суки. Детей не пожалели. Гея повесили на дереве, а всю его семью, как щенят, передушили. Я поздно приехал, уже холодные все были. Вот закопал их там же.

Я обратил внимание на то, что руки у Казагранди черны от грязи, а на ладонях кровавые мозоли. Нужно было что-то сказать, как-то утешить, но я погрузился в тупое оцепенение, не способный сделать ничего, чтобы облегчить боль этого сильного и бесстрашного мужика, повидавшего за свой век столько насилия и смертей. Вдруг я вспомнил о том, что на дне склянки, выданной мне при отъезде Рерихом, еще оставалось некоторое количество метамфетамина. Я снял с гвоздя свою шинель, порылся в карманах, достал стеклянный пузырек с порошком, высыпал его на блюдце, разделив на несколько кучек, разных по размеру, бамбуковую трубочку положил рядом.

Казагранди глянул на порошок и обреченно ухмыльнулся… Сидели молча, довольно долго. А может быть, просто казалось, что долго.

– Пообещай мне, Ивановский, что ты застрелишь Сипайло! Когда-нибудь он будет вам уже не нужен, убей, пожалуйста, эту тварь. – Казагранди говорил спокойным тихим голосом.

– Обещаю…

Я вспоминал Дусю, ее странный неуловимый аромат благовоний и мыла. Черты ее лица, как я ни силился, вспомнить почему-то не мог… Сипайло отнял жизнь у этой легкомысленной, веселой девушки, которую я не сумел защитить. Точно так же, как Казагранди не удалось спасти доктора Гея с его семьей. Сейчас я не сомневался в том, что у меня хватит духу застрелить Макарку Душегуба. Возможно, я даже получу от этого облегчение и испытаю извращенное удовольствие.

Другая Урга

В Ургу пришла весна. Потеплело, снег почти везде растаял, птицы весело щебетали в степи, которая ожила и наполнилась суетливым движением. С момента моего отъезда военных в городе значительно прибавилось. Бойцы в синих халатах, пешие и конные, поодиночке и группами сновали по столице, пробудившейся от зимней спячки вместе со степью.

Здание штаба оказалось открыто, вокруг него толпились солдаты, были привязаны лошади и стояло несколько тяжелогруженых телег, запряженных волами. Я вошел в «тронный зал» и сразу же заметил, как изменилась обстановка. Рабочих столов стало штук шесть, если не больше. Шкафами заставлено пространство вдоль стен. Исчез пулемет, который заботливый Жамболон приволок в первые дни после штурма. Штаб превратился в хорошо освещенное шумное административное здание и растерял всю свою сумрачную загадочность. Теперь уже совершенно не ощущалось того церемонного храмового величия, которое присутствовало здесь раньше.

За моим столом сидел молоденький лейтенант с редкими усиками и опрятно уложенными волосами. Он оторвался от каких-то важных бумаг, глянул на меня и недовольно поморщился. Вид я, конечно, имел непарадный. Весь долгий путь из Улясутая ни разу не мылся целиком, зарос щетиной, шинель моя была покрыта дорожной пылью, кое-где протерта до дыр, знаков различия на мне не было вовсе, сапоги тоже пришли в негодность, да и папаху давно уже нужно было постирать или вовсе выкинуть. Рядом с этим франтоватым юнцом в идеально выглаженном кителе я смотрелся нелепо и гротескно.

– Вы к кому? – не удостоив приветствием, произнес молодой человек, вскинул брови, смерил меня оценивающим взглядом, задержав его лишь на мгновение на грязных сапогах с рваными голенищами, после чего немедленно зарылся в бумаги, продолжая свою кипучую деятельность.

– Мне бы начальника штаба, – обратился я к лейтенанту.

– Начальник штаба еще не прибыл; если у вас депеша, я ее приму и внесу в журнал. Только давайте пошустрее, у меня скоро обед!

Обед! Да тут теперь солидная контора. Я огляделся по сторонам. Народу в помещении было довольно много. На деревянных скамьях сидели бойцы, ожидая своей очереди к военным чиновникам за столами. Офицеры заполняли какие-то формуляры, получали запечатанные пакеты, в помещении стоял вокзальный гул и ощущался характерный канцелярский запах. Среди этой размеренной полугражданской суеты я, несомненно, выделялся своим колоритным видом и запахом, даже солдаты на скамьях поглядывали на меня со скучающим презрением. Масштаб изменений, произошедший всего за пару месяцев моего отсутствия, впечатлял.

– Ивановский! – (Голос этот был мне знаком.) – Вот это да! А мы тебя уже заждались!

Ко мне спешил Рерих. Он выглядел бодрым и подтянутым: синий тарлык, портупея с маузером, вычищенные до блеска сапоги, аккуратно подстриженная бородка. Рерих крепко обнял меня, пожал руку, затем, отстранившись, с широкой улыбкой начал разглядывать мои отрепья. Молодой лейтенант, выскочив из-за стола и приняв положение «смирно», вытянул руки по швам. В его испуганных глазах читалось непонимание, смешанное с подобострастием.

– Что же ты тут застрял! Пошли к тебе в кабинет! – Рерих хлопнул меня по плечу и указал в сторону комнатки, в которой раньше была свалена ритуальная утварь.

– У меня и кабинет теперь есть? – весело поразился я.

– А как же! Начальнику штаба никак нельзя без кабинета! – Рерих бросил взгляд на обезумевшего в мыслительных потугах лейтенанта и скомандовал совсем по-военному: – Тазик теплой воды, мыло, полотенце и горячего чаю начальнику штаба Азиатской конной дивизии! Да пошустрее, время обеда как-никак!

Молоденький офицер метнулся исполнять, а мы прошли к кабинету. Рерих отпер дверь ключом и с улыбкой вручил его мне. Комнатка преобразилась. Теперь тут стоял массивный стол, за ним – удобное кресло. На полу лежал простенький ковер, в углу была устроена вешалка с полкой для головных уборов, рядом висело зеркало. Узкий шкаф со стеклянными дверцами был плотно заставлен картонными папками с разноцветными ярлыками. Было еще несколько стульев, выстроенных в ряд вдоль стены. У стола в углу красовался сейф. Тот самый, в котором Сипайло запер похищенное золото.

– Узнаешь? – Рерих кивнул в сторону сейфа.

– Что там нынче? Важные бумаги? – Я посмотрел на Рериха, который теперь выглядел серьезным.

– Нет, там золото…

– Вы разве его не перевезли? – перешел я на шепот.

– А зачем? Код только поменяли. – Рерих придвинул к столу один из стульев, а мне указал на кресло, которое оказалось чрезвычайно уютным.

– Ты помойся хорошенько и побрейся. Свежее белье, твою форму и новые сапоги скоро принесут, я дам распоряжение. Оружие у тебя есть?

Я достал из кармана шинели наган и положил его на стол перед собой.

– Хорошо. Портупею и кобуру тоже доставят со склада, тут теперь порядок железный. Старайся иметь опрятный вид, а то Дедушка будет недоволен.

– Слушай, здесь все так изменилось за пару месяцев…

– Ага, в город прибывают новобранцы. Сейчас в строю уже несколько тысяч бойцов! Барон готовится к великому походу на Русь… но об этом еще успеется. Я спешу сейчас, не ожидал тебя встретить. Мойся, наряжайся – и ко мне в интендантство, лейтенант проводит. Ты с ним пожестче, это теперь твой заместитель. Слегка надменный, но очень толковый юноша, всю работу тут именно он организовал.

Рерих достал из внутреннего кармана часы на тонкой серебряной цепочке, глянул мельком на циферблат, улыбнулся на прощание и быстрым шагом покинул кабинет.

Сидя в кресле, я размышлял над тем, что успел увидеть в столице. Мои мысли прервал негромкий стук в дверь.

– Входите! – приказал я и приосанился.

– Разрешите?

На пороге стоял тот самый лейтенант, с которым мы беседовали несколько минут назад в «тронном зале». В руках он держал латунный таз, через плечо было перекинуто чистое полотенце. Лейтенант донес таз до моего стола, аккуратно опустил на ковер, переложил полотенце на отодвинутый Рерихом стул и, часто моргая, попятился к двери.

– Сейчас принесу кувшин и мыло.

Кувшин, мыло, синий тарлык, гимнастерку, сапоги, новую папаху с серебряной кокардой, портупею с кобурой, бритву и кисточку для бритья – все это мой заместитель приносил постепенно, в то время как я мылся и обтирался полотенцем. К концу процедур вода стала настолько грязной и мутной, что на краях таза появилась густая темная кайма, полотенце тоже не блистало чистотой, зато я чувствовал себя посвежевшим.

– Давай-ка, дружок, смени воду и принеси мне чистое полотенце! – велел я.

Лейтенант кинулся исполнять поручение с таким усердием, что расплескал часть грязной воды на ковер. Он испуганно посмотрел на меня, ожидая неминуемой кары.

– Доверь дураку хрустальный хуй! – улыбнулся я добродушно, неожиданно вспомнив свою первую встречу с бароном и брошенную им в мой адрес фразу. – Тебя как зовут, лейтенант?

– Войцехович! Леонид Войцехович! – отрапортовал он.

– Еврей, что ли? – с напускным сомнением спросил я для острастки.

– Никак нет! Мать полька, отец наполовину русский, наполовину серб, – без запинки отчитался Войцехович.

Хозяйство Рериха за время моего отсутствия значительно разрослось. К зданию интендантского склада были пристроены деревянные срубы без окон. В мастерских раздавались механические звуки, лязг металла и шум каких-то станков. Пахло углем и мазутом. Новобранцы, выстроившись перед узким окном в длинную очередь, получали обмундирование и оружие. Офицеры стояли в стороне и курили сигареты, время от времени окриком отдавая распоряжения подчиненным. Под высоким навесом я заметил три автомобиля, накрытых брезентовыми чехлами, еще два в разном состоянии готовности стояли в стороне, вокруг них сновали работники с черными от мазута руками. Рядом на брезенте лежали инструменты и различные детали. Человек в долгополой робе обходил один из автомобилей в сопровождении мастера и что-то убежденно ему втолковывал. Это был Лисовский.

– Добрый день, господин Лисовский! – поприветствовал я старого знакомого.

Лисовский остановился, стал вглядываться мне в лицо, очевидно пытаясь выудить из архивов памяти карточку с моими данными.

– Ивановский, начальник штаба, помните?

– Ивановский! – облегченно заулыбался Лисовский. – конечно помню. Вы значительно похудели, а теперь и бородку свою сбрили. Кроме того, я вас еще ни разу не видел в новой форме. Вам идет!

– Это переделанные автомобили? – махнул я в сторону закрытых брезентом машин. – С броневыми листами, усиленными рессорами и пулеметными турелями?

– Да, уже почти весь автопарк переделали. Вот два агрегата всего осталось. Вы, я слышал, на модернизированной модели в Кобдо ездили? Нареканий нет?

– Я в Улясутае был… Автомобиль работал без поломок, водитель был им доволен.

– Рад. В бою еще проверять эту технику не приходилось, но на стрельбище мы уже отрабатывали маневры, Дедушка был в восторге. На вашей модели еще не было кассет с дымовыми канифольными шашками. Они от пиропатрона зажигаются и дают за машиной такой густой дым, что кавалерия не может продолжать преследование. Сейчас я работаю над улучшением состава кассеты. Думаю, к концу месяца сможем переоснастить дымовой механизм отравляющим веществом на основе синильной кислоты.

– Вижу, вам не дает покоя цианистый калий, который не удалось применить в снарядах? Химическое оружие хоть и изобретено совсем недавно, но уже стало настолько популярным, что в ближайшем будущем, наверное, вытеснит морально устаревшее стрелковое.

– Вы всерьез считаете, что химическое оружие было изобретено нашими современниками? – В глазах Лисовского блеснула искра праведного негодования. Он вмиг позабыл о своих агрегатах и хорошо поставленным менторским голосом приступил к изложению своей исторической версии: – Самой древней битвой с использованием химического оружия можно считать сражение за Дура-Европос в Сирии. Это сражение произошло в третьем веке между римским гарнизоном, стоявшим за высокими крепостными стенами, и войском Сасанидов. Персы мечтали уничтожить этот укрепленный городок, имевший стратегическое значение в силу того, что находился в удобном месте на пути между Дамаском и городами Междуречья. Об этой битве известно по дошедшим до нас письменным источникам, кроме того, в прошлом году английский капитан, отражая набеги арабских племен, заставил своих сикхов рыть траншеи вблизи древних развалин и обнаружил стену с фрагментами прекрасно сохранившихся фресок. Вы разве не читали об этом в газетах? Европос ученые назвали сирийскими Помпеями, туда за прошлый год было направлено несколько крупных экспедиций. Фрески, найденные английским офицером, оказались частью сирийской синагоги, которая примыкала к городской стене. Стена эта была довольно высокой, с трех сторон подступы к ней преграждали глубокие рвы, защита велась и с нескольких высоких башен. У персов было мало шансов без осадных орудий взять город приступом, поэтому под градом стрел и дротиков они стали сооружать насыпь, по которой планировали взобраться наверх.

Наверное, начальник латинского гарнизона посмеивался над глупыми и самонадеянными Сасанидами, однако персидские полководцы никогда не считались глупцами. Под прикрытием насыпных работ персы тайно рыли тоннель, с помощью которого задумали неожиданно обрушить кусок крепостной стены и, ринувшись в образовавшийся проем, атаковать римлян. По другой версии, нападавшие решили прорыть тоннель под стеной насквозь и, выбравшись с другой стороны под покровом ночи, перерезать охрану гарнизона, отворить ворота и впустить войска Сасанидов в город.

Римляне заподозрили неладное, когда часть крепостной стены неожиданно просела прямо у них на глазах. Было ясно, что под землей персы ведут свои опасные приготовления. Римский полководец повелел рыть встречный подкоп, чтобы атаковать вражеских копателей до того момента, когда они завершат свои работы. Римский тоннель располагался выше персидского, это сделали для удобства атакующих, которым было значительно проще убивать врагов, пытающихся забраться наверх по осыпающейся под ногами земле. В тот момент, когда два тоннеля сошлись вместе, римляне атаковали персов и без особых усилий перебили всех копателей. Подземный бой в тесноте вести было бесполезно. Фактор неожиданности оказался потерян. Более двадцати римских солдат дежурили теперь на верхнем ярусе тоннелей, без труда отражая выпады персидских солдат.

Вот тогда-то иранцами и было впервые применено химическое оружие, созданное на основе накопленных ими обширных знаний в области химии. Через свой участок тоннеля высотой и шириной в сажень они протащили вместительные медные котлы, в которых разожгли смесь битума и кристаллов серы. Образовавшийся ядовитый дым стал подниматься, заполняя находящийся выше ярус латинской части тоннелей. Благодаря вытяжному эффекту густой едкий дым несся в сторону римского гарнизона. Через несколько минут два десятка римских воинов были мертвы. Кстати, их тела без следов механических повреждений нашла недавно во время раскопок французская экспедиция. Гарнизон пал, город был разрушен персами. И таких примеров история знает множество! – Лисовский закатил глаза и начал припоминать любопытные исторические события, о которых я никогда прежде не слышал: – Почти тысячу лет назад в Китае была впервые применена бомба из картона, которую начинили серой и негашеной известью. Она была создана специально для морского сражения. Взрываясь с ужасным грохотом, она распространяла в эпицентре падения ядовитое облако, это надолго лишало противника боеспособности, позволяя без боя взять вражеские корабли на абордаж.

В шестнадцатом веке на территории Бразилии против войск конкистадоров использовался дым от сжигания огромного количества стручков красного перца. В пятнадцатом веке Белград был спасен от нападения турок с помощью хитроумного метода создания ядовитых облаков. Токсичным порошком обсыпали отловленных специально для этого крыс. Грызунов поджигали и выпускали навстречу осаждавшим город туркам. Семьсот лет назад под Легницей наемные китайские взрывники, воевавшие за татар, окурили войско поляков неизвестным сильнодействующим дымом. После этого шляхтичи уже не могли вести боевых действий и были не способны держать оружие.

– Да, господин Лисовский, общение с вами значительно расширяет мой кругозор! – Я действительно был поражен энциклопедизмом чудо-инженера, который вдруг смутился и стал бормотать о том, что его опять немного занесло. – Не смущайтесь, Лисовский! Как великий ученый, можете быть уверены, что, по крайней мере, на территории Халхи первым, кто использовал против врага синильную кислоту, будете именно вы! – В моих словах не было иронии, я хотел подбодрить этого славного и глубоко симпатичного мне человека.

– Технически это тоже неправда, – улыбнулся польщенный Лисовский. – На территории Внешней Монголии до сих пор ходят рассказы о многочисленных встречах в степи с существом, которое местные жители называют олгой-хорхой, что в переводе значит «кишка-червяк». Судя по многочисленным описаниям очевидцев, этот желтый червь около одного аршина в длину атакует, сворачиваясь в кольцо и выстреливая во врага ядом на расстояние в пару саженей. После такой атаки лошади, овцы и люди падают замертво. Судя по описанию симптомов поражения, так действует именно синильная кислота, для которой сухой и жаркий климат Халхи подходит идеально. Та же кислота используется в меньшей концентрации и некоторыми видами многоножек, широко распространенных по всему миру.

– С Лисовским бесполезно вступать в дискуссии, он раздавит тебя, как обычную многоножку, глыбой фактов, цитат и авторитетных мнений! – Рерих подошел незаметно, очевидно успев услышать обрывок научного монолога инженера-энциклопедиста. – Ивановский, не отвлекай человека, умоляю тебя. Пойдем со мной, нам нужно до вечера многое обсудить.

Я тепло попрощался с Лисовским и последовал за Рерихом в отдельно стоящее здание интендантства. Там никого, кроме нас, не было, Рерих запер изнутри дверь на засов, открыл форточку, чтобы в помещении стало не так жарко, достал из шкафа графин с водой, пару стаканов и несколько папиросин. После того как мы сели за стол, он раскурил папиросу, передал ее мне и начал делиться новостями, наблюдая с улыбкой за тем, как я жадно глотаю густой ароматный дым.

– Тут за пару месяцев, пока ты разбирался с делами в Улясутае, многое успело произойти. Про наш поход на юг ты, наверное, уже знаешь. Битва за Чойрын и победный марш с многочисленными трофеями в Ургу… Постоянный поток новобранцев и опьянение победами… Но дела обстоят не так радужно, как это кажется со стороны. Войско разрослось настолько, что его становится невозможно прокормить, да и содержать весьма накладно. Монголы уже ропщут, каждую неделю они пригоняют все новые и новые отары овец и стада коров, не получая взамен денег. Недавно вот ко мне пригнали чумной скот, представляешь? Триста голов, и абсолютно все больны! С севера давят большевики, на юге теперь открылся новый фронт, туда китайцы стягивают свои войска. После Чойрына они поутихли, но в Калгане что-то назревает.

– Слышал про Сухэ-Батора, который выбил китайцев из Кяхты и переименовал город, – решил я показать свою осведомленность в предмете беседы.

– Этот пацан совсем без боевого опыта, не думаю, что он опасен нам сейчас. А вот то, что большевики по всему северному направлению стягивают свои войска, заставляет меня тревожиться. В сторону Троицкосавска движется 35-й кавалерийский полк под командованием Константина Рокоссовского. Говорят, этот юный совсем командир очень толково ведет наступательные бои. Именно сей молодчик во время атаки на Уральский кавалерийский дивизион под Мангутом изрубил шашкой генерала Воскресенского. В таких условиях нам стоило бы отсидеться в Урге, собирая войско, но монголы уже на пределе, скоро может начаться бунт, и барон это понимает. Он планирует поход на Русь! Это самоубийственное решение, офицеры дивизии не верят в успех этой кампании.

– Но мы ведь не планируем участвовать в походе? Мы же должны бежать до этого. На дворе май, снег растаял. У Лисовского готовы автомобили. Со скипидаром получилось? – Меня значительно больше интересовали детали грядущего побега, чем положение дел на фронтах.

– Да, скипидар удалось произвести в достаточном количестве, даже протестировали его с Лисовским во время недавних маневров. Автомобили на скипидаре идут мягче, хотя мощность двигателя по сравнению с бензином немного ниже. И выхлопные газы еловой хвоей пахнут… Весьма необычно… – Рерих прикурил следующую папиросу и, набрав в легкие дым, некоторое время молчал.

– Ну так надо рвать когти, – предложил я, – пока такая возможность имеется. Золото есть, скипидар есть, автомобили на ходу, чего еще ждать? Или вопрос в документах? Казагранди что-то говорил о проделках Сипайло, за подробностями отослал к тебе.

– Сипайло калач тертый. С документами он не соврал. У него их целая пачка оказалась. Он скрытно пытал иностранных промышленников в своих подвалах, про их тайники дознавался, а потом душил. Я все эти паспорта у него изъял, взял наши фотографии из личных дел в архиве дивизии и отдал тому китайскому художнику, который по вашим с Бурдуковым эскизам гербы рисовал. Золота ему дал авансом и задание поставил: вклеить все фотографии в документы и печати аккуратно подделать. У нас группа участников побега несколько расширилась, поэтому работы для мастера оказалась немало.

– Я слышал, и Торновский теперь с нами?

– Торновский не планирует покидать Халху, но для него мы документы тоже готовили. Тебе лучше не знать, кто еще задействован в этом деле. Поверь, так будет правильнее.

– Хорошо, я не буду допытываться, все понимаю. Так выходит, что и документы теперь готовы?

– Я пришел принимать работу в мастерскую китайца и нашел его задушенным. Разумеется, паспортов наших при нем не было.

– Задушен? Не Сипайло ли подсуетился? – высказал я свое сомнение.

– Он самый. Не скрывал даже, что сам задушил. Пояснил, что ему так спокойнее будет. Справедливо считал, что мы его либо в Урге бросим, либо по дороге в расход пустим.

– А теперь что нам помешает его по дороге в расход пустить и забрать у него новые паспорта?

– Теперь не получится. Он их с кем-то в Хайлар отправил. Утверждает, что они там в тайнике будут нас дожидаться. Так что до Хайлара придется нам терпеть этого неприятного попутчика.

– А в Хайларе, когда получим документы, мы его расстреляем?

– Обязательно расстреляем, Ивановский! – объявил Рерих. – Если этот сучонок еще какой хитрости не придумал, чтобы себя подстраховать. Очень уж он изобретательный.

– Значит, все готово для побега и можно выдвигаться в сторону Хайлара?

– Пока нельзя. Теперь налажена телеграфная связь с Чойрыном, поэтому двигаться на юг будет самоубийством. Когда наше бегство обнаружится, барон свяжется по телеграфу с войсками Кайгородова, и тот тепло встретит нас еще до развилки, по которой можно уйти на восток. Если же сразу выдвигаться на восток по Хайларскому тракту, то мы можем нарваться на войска китайцев под командой генерала Чжан Куня, который выдвинулся из Хайлара для соединения с калганскими подразделениями. Через пару недель он свернет на юг, и путь до восточной границы будет снова открыт.

– Значит, через пару недель мы двинемся в Хайлар? – уточнил я, добивая остатки папиросы.

– Через три недели выдвинемся, чтобы наверняка не встретить гаминов. Мало ли что их может задержать в пути. Сегодня же, без промедления, явись к барону с докладом о делах улясутайских, он будет рад услышать новости о том, что на западе, по крайней мере, все теперь спокойно.

Вечеря

После беседы с Рерихом я дождался вечера и пришел к барону с докладом. Унгерн задумчиво восседал в своей юрте, разложив перед собой карты. Его желтый парадный тарлык уже не выглядел новым, был засален и протерт на локтях, – очевидно, барон носил теперь его как повседневную одежду и снимал крайне редко.

Генерал Азиатской конной без интереса слушал мой доклад, безучастно кивал, не поднимая глаз от карт. Возможно, он был не в духе, по этой причине я не углублялся в детали и старался тезисно излагать самую суть событий. Закончив доклад, я умолк. Барон, казалось, этого не заметил, продолжая работать с картами, и в юрте на некоторое время воцарилась полная тишина, нарушаемая лишь треском горящих в чугунной печке дров. Так прошло несколько долгих минут. Унгерн свернул карты, сложил их в деревянный ящик от патронов и накрыл брезентом. Подойдя ко мне вплотную, он стал пристально глядеть в мои глаза, и этот знакомый мне ритуал продолжался не меньше минуты.

– Про Оссендовского почему не рассказываешь? – спросил барон и кивнул на расстеленную в юрте кошму, предлагая мне сесть.

Очевидно, кроме доклада, у Дедушки был ко мне и какой-то разговор.

– Генерал Резухин в Ван-Хурэ упомянул, что вы Оссендовского забрали с собой в Ургу. Я знаю этого поляка весьма поверхностно, но не составляет труда догадаться, что сам он уже успел рассказать о себе значительно больше, чем о нем смогу рассказать я.

Впервые за время нашей сегодняшней беседы барон улыбнулся. Он подогнул ноги и ловко опустился на кошму, держа руки перед собой и не опираясь на них. Таким виртуозным манером усаживаются кочевники.

– Тип, конечно, болтливый до чрезвычайности, и любопытство у него нездоровое. В другое время я бы, пожалуй, передал его для допроса Сипайло, но теперь он может быть весьма полезен. Оссендовский рассказал мне свою версию событий в Улясутае, она во многом перекликается с твоим докладом. Есть разница в деталях, но тебе, как начальнику собственного штаба, я доверяю больше, чем этому прохвосту.

– Вы меня извините, барон, но я не могу понять, чем это может быть полезен Оссендовский? Он только путается под ногами и разносит сплетни, толку от него в Улясутае было немного.

– Он писатель и журналист. Мечтает стать моим биографом. У меня никогда не было биографа. В своей короткой, но богатой на события жизни я не вижу ничего интересного, однако мне кажется, что потомкам будет полезно узнать о том, что творилось в Халхе и какой ценой она получила свою независимость. Во всем, что теперь происходит, есть доля и моего участия, и я готов брать на себя ответственность за происходящее и хочу поделиться с потомками своим видением истории. Очень скоро в роли генерала Азиатской конной я покину этот мир, оставив после себя лишь лоскутный шлейф мифов и анекдотов. Появятся многочисленные очевидцы моих подвигов и свидетели моих злодеяний, которые опишут в красочных деталях то, что происходило на самом деле, а чаще то, чего не происходило вовсе. Так уж устроена человеческая природа. Оссендовский в роли биографа мне подходит значительно больше других, потому что он существо инородное, не заинтересованное в значительном искажении правды в каких-то личных целях. Он не станет себя выгораживать, наговаривать на других, приврет, конечно, и нагонит мистики, тут уж я бессилен, но потомки отсеют зерна от плевел и сумеют сквозь годы услышать мое послание.

Откровения Дедушки меня удивили до чрезвычайности. Биограф, послание, покинуть мир… Все это было как-то необычно. Я решил не перебивать Унгерна, выслушать этого странного и, как мне показалось, чрезвычайно одинокого человека со столь необычной судьбой.

– Я скоро умру. Умру для этого мира, покину его без сожалений. Мне еще предстоит сделать кое-что, но большая часть пути уже пройдена. Монголия не нуждается больше в боге войны, она стала свободной, а это значит, что я должен уйти. Сегодня будет особенный вечер, наполненный воспоминаниями, вопросами, ответами, удивительными событиями, знамениями и загадками. Ты волен провести его в моей компании не в роли начальника штаба, а как мой гость. Неволить тебя не стану. Если пожелаешь, можешь отказать мне в этой просьбе, что, разумеется, не повлечет за собой никаких последствий. Тебя я считаю человеком честным, хотя и чрезвычайно скрытным, а я ценю в людях честность наравне со смелостью. Полагаю, что оба эти понятия очень тесно связаны, так что независимо от твоего выбора тебе с моей стороны ничто не угрожает.

Все сказанное бароном было полной неожиданностью. Он разжег мое любопытство и польстил своим доверием. Я не мог отказать в странной просьбе стать его гостем на сегодняшний вечер и свидетелем каких-то таинственных событий.

– Я согласен и почту за честь принять приглашение. – Сказано это было официальным тоном, который показался мне наиболее уместным в столь торжественный момент.

– Славно! – Дедушка хлопнул в ладоши, и на пороге юрты неожиданно появился Жамболон. – Веди сюда Оссендовского! – скомандовал Унгерн.

После того как Жамболон скрылся в сумерках, барон достал из снарядного ящика мешочек с чаем, чайник и стаканы, довольно большое блюдце в форме эллипса и миниатюрный саквояж радикально-оранжевого цвета. Расстегнув саквояж, он покопался в нем и извлек на свет небольшую коробочку, размером с ладонь. Раскрыв ее, Унгерн бережно выложил содержимое на блюдце:

– Гляди!

Я встал с кошмы, подошел к барону и с любопытством посмотрел на блюдце. На белом фарфоре лежали сушеные грибы с удлиненной ножкой и острой шляпкой. Эти грибные гербарии напоминали маленькие стрелы.

– Подарок от одного святого из индийского села Ширди. – Барон достал из саквояжа маленький бумажный конвертик и, развернув его, высыпал серый порошок на блюдце рядом с грибами. – А это священный пепел вибхути. Его можно положить на язык и проглотить, но я по привычке его разнюхиваю.

Барон вытащил откуда-то бамбуковую соломинку, ею же он разделил горсточку серого пепла на две части и, вынюхав половину, передал трубочку мне.

– Сильно действует? – поинтересовался я.

– Ага, только не на физическом уровне. Ты ничего такого не почувствуешь, – пообещал Дедушка.

Я втянул через трубочку порошок. Часть его, минуя нос, попала мне в гортань. Чуть сладковатый привкус, запах благовоний, но почти неуловимый.

– А теперь нужно съесть грибы.

Унгерн разделил гербарий на две примерно одинаковые части, собрал пальцами миниатюрный грибной сноп, переложил его в рот и стал усердно пережевывать.

Я последовал его примеру. Никаких неприятных ощущений не было. Обычные сушеные грибы. Прожевал и проглотил.

– Давай теперь попьем чайку, – предложил барон, убрав пустую коробочку в оранжевый саквояж, а саквояж – в деревянный ящик.

– Скажите, барон, а как в Монголии оказался индийский святой, который преподнес вам подарок?

– Да хуй его знает, – пожал плечами Унгерн. – У него есть такая способность – появляться сразу в нескольких местах одновременно. Раньше он часто наведывался, да вот уже года три как перестал. Развоплотился, скорее всего, старенький он был, хотя довольно крепкий.

За юртой послышались шаги, дверь осторожно растворилась, и на пороге возник Оссендовский. На лице его было выражение опасливого любопытства. Заметив меня, он улыбнулся и смело шагнул внутрь, двери за ним закрылись без его участия, – должно быть, невидимый Жамболон все еще находился снаружи.

– Можно? Рад видеть вас в добром здравии, Кирилл Иванович! – Оссендовский кивнул мне приветливо, а барону протянул для пожатия руку.

Я улыбнулся и молча кивнул в ответ. Унгерн жестом предложил поляку сесть. Мы удобно расположились на кошме и взяли стаканы с чаем, который хозяин юрты услужливо всем разлил.

– Доставайте свой блокнот и карандаш, господин Оссендовский. Сегодня я расскажу вам немного о своих предках, память о которых передается в нашей фамилии от поколения к поколению.

Пока Оссендовский копался с блокнотом, Дедушка хитро подмигнул мне, и лукавая улыбка промелькнула на его бледном лице.

– История моего рода восходит к временам Аттилы. В моих жилах течет славная кровь гуннов, германцев и венгров. В конце двенадцатого века древний род Штернберг разветвился на германскую и ливонскую линии. Родоначальником последней, из которой и произошли мои предки, является Иоанн фон Штернберг, служивший в венгерских войсках и из Венгрии прибывший в Ливонию в тысяча двести одиннадцатом году во главе отряда из нескольких сотен гусар. Сам Иоанн фон Штернберг называл себя «Унгам», что значит «венгр», по месту своего происхождения, а потомки его, несколько видоизменив это прозвище, писались вплоть до начала семнадцатого века Унгарнами. Потом некоторое время рыцари Унгарны именовались Унгерн-Штернбергами. Несколькими годами раньше того, как германская ветвь этого рода по воле императора Леопольда Первого получила графский титул, королева шведская Христина в октябре тысяча шестьсот пятьдесят третьего года возвела трех дворян Унгернов в баронское достоинство, приказав именовать их впредь Унгерн фон Штернбергами.

Дальний мой предок сражался вместе Ричардом Львиное Сердце и принял смерть под стенами Иерусалима. Сын основателя династии Иоанна фон Штернберга одиннадцатилетний Ральф Унгерн участвовал в известном Крестовом походе детей и сгинул бесследно в Алжире, так и не дойдя до Святой земли. Барон Гальза Унгерн-Штернберг в рядах ордена меченосцев вел борьбу против язычников – славян, латышей, литовцев и эстов – на восточных рубежах Германии. При Грюнвальдском сражении пали сразу два представителя моего рода. Воинственные рыцари нашего семейства, склонные к аскетизму и мистике, совершили немало ратных подвигов, став героями многочисленных легенд и сказаний. Генрих Унгерн-Штернберг по прозвищу Топор был известным странствующим рыцарем, побеждавшим соперников на многочисленных турнирах в Англии, во Франции, в Германии и Италии. Смерть свою он нашел в Кадиксе, где в поединке противник-испанец ловким ударом разрубил его шлем вместе с головой. Еще один Ральф Унгерн был корсаром и пустил на дно немало кораблей в Балтийском море. Барон Петр Унгерн, другой рыцарь-пират, владел замком на острове Даго и из своего разбойничьего гнезда совершал стремительные атаки на торговый флот в Прибалтике. В восемнадцатом веке в Европе был известен Вильгельм Унгерн, занимавшийся алхимией и получивший за это прозвище Брат Сатаны. Прадед мой также был корсаром, собиравшим дань с английских кораблей в далеком Индийском океане. Англичане долго охотились за ним, а когда наконец схватили, то по договору передали русскому правительству, которое сослало его после суда в Забайкалье.

Как видите, я являюсь продолжателем славного рода рыцарей. Наш девиз с тех давних пор не изменился и звучит так: «Звезда их не знает заката». Родовой герб украшен рыцарскими шлемами, что говорит о доблести; лилии на гербе означают чистоту помыслов; две серебряные розы олицетворяют павших за веру воинов нашего рода; еще на гербе есть три короны и две шестиконечные звезды, орлиные крылья и павлиньи хвосты. – Унгерн перечислял элементы герба по памяти, а Оссендовский скрипел карандашом, записывая за бароном все, что тот находил нужным сообщить о своих предках.

– Позвольте, господин Унгерн… – Поляк поднял голову, обратив растерянный взгляд на Дедушку. – Вы говорите, шестиконечные звезды… Это ведь иудейские символы, если я не ошибаюсь?

Барон нахмурился и потянулся за ташуром. Оссендовский побледнел и выронил карандаш из трясущейся руки.

– Это символ солнца, а совсем не еврейская звезда, – процедил барон сквозь зубы. – Солнце, поднявшееся над землей, как символ очищения и предельной ясности.

Поляк схватил упавший карандаш и принялся строчить в блокноте.

– Но к евреям вы относитесь отрицательно?

– Крайне отрицательно, – прошипел Унгерн, готовый уже взорваться. – Все зло в мире от евреев… ну и еще от большевиков! А теперь, Оссендовский, мы с тобой покончим!

Фраза прозвучала двусмысленно и тревожно. Барон хлопнул себя правой рукой по боку. Хлопок пришелся точно на то место, где обычно на ремне закреплена кобура с наганом. Это было рефлекторное движение, и Дедушка повторял его довольно часто. Он любил, чтобы наган всегда был рядом, но, зная свою вспыльчивую натуру, частенько от греха подальше сдавал его вместе с ташуром Жамболону. Так было и сейчас. Оссендовский спрятал за пазуху блокнот, вскочил с места и, торопливо прощаясь, попятился к выходу. Он так спешил, что, допустив неосторожность, гулко ударился затылком о перекладину, после чего неуклюже развернулся и, споткнувшись о высокий порожек, улетел куда-то во тьму.

Скулы мои сводило, а рот заполнила холодная слюна. Мне казалось, что в воздухе растеклась какая-то неведомая вибрация, огонь в керосиновой лампе пульсировал, меняя освещенность и создавая на решетчатых стенах юрты странные живые тени. Начало подташнивать, и кожа на лице онемела. Я смотрел на барона. На лице его была блаженная улыбка, вокруг его головы и кистей рук я заметил слабое красное свечение. Я наконец осознал, что загадочные грибы начали на меня действовать. А может быть, и не грибы совсем, а тот сладковатый серый пепел, источавший аромат благовоний. Мир становился необычным… Цвета казались ярче, да и было их теперь больше. Я решил потрогать руками лицо и почувствовал пластилиновую податливость, – казалось, я касаюсь чего-то чужого, малознакомого. Стало смешно, и я захохотал. Меня не смешило что-то конкретное, смех был скорее нервного характера. Неожиданно пришло понимание, что Унгерн меня отравил, и, скорее всего, я умираю, а может быть, уже умер. Эта мысль показалась мне настолько естественной, что я в нее немедленно поверил и жуткий страх до боли сжал мое сердце.

– Да, Ивановский, ты действительно умер! – Унгерн начал широко открывать рот, как бы массируя свою нижнюю челюсть… он сейчас походил на крупную рыбу, которая неожиданно подавилась невидимой добычей.

– Но я ведь не по-настоящему умер? – с надеждой в голосе поинтересовался я.

– В этом мире все не по-настоящему, – смиренно констатировал Дедушка и стал раскачиваться из стороны в сторону.

Он начал с почти неуловимой амплитуды, но через некоторое время отчетливо обозначилось поступательное движение.

В юрте стало светло и просторно. Стены широко разошлись в стороны, а купол поднялся, дым от печурки валил к потолку и втягивался в раскрытый круглый проем, за которым чернел кусок холодного и таинственного звездного неба.

– Начали уже? – спросил кто-то тихо, но четко.

В дверях юрты стоял огромный Вольфович и с интересом переводил взгляд с меня на барона и обратно.

– А мы уже заждались! – Унгерн радостно замахал руками, приглашая гостя сесть рядом.

– Дела задержали, – констатировал иудей, снял тарлык, бросил его на кошму, а сам удобно устроился поверх него полулежа. – Что было в коробочке почтенного старца из Ширди сегодня?

– Сегодня нам посланы грибы и немного вибхути! Ивановского вон штырит как. Бледный стал, будто утопленник, то ржет, как конь, то рыдает, как баба.

– Ну это с непривычки. Не каждый ведь день умираешь. – Вольфович снял портупею с револьвером, положил рядом с собой и сверху накрыл папахой.

Отчетливое ощущение наступившей смерти вернулось из темных уголков подсознания, и я удивился тому, что теперь не было страшно. Если смерть именно такая, то ничего пугающего она с собой не несла. Вольфович налил себе чая и, сделав глоток, повернулся к остекленевшему барону и с любопытством стал его разглядывать.

– Видел, как Оссендовский из юрты вылетел, нарушая сразу несколько аксиом из элементарной физики. Казалось, что полчища демонов гнались вслед за ним. Надо полагать, вы, барон, хватались за отсутствующий наган?

– Да я только чтоб припугнуть. Ему теперь явилась суровая муза по имени Смерть, всю ночь будет строчить в блокнотике, а ближе к утру забудется тревожным сном. – Дедушка сидел в индийской позе, выгнув спину и запрокинув лицо. Веки его были сомкнуты. – В мемуарах он красочно опишет тот момент, когда вся жизнь пронеслась перед глазами, обязательно упомянет про холодное дыхание смерти и печальные шорохи саванов. У поляков богатая фантазия.

– О чем говорили?

– Описывал герб Унгернов. А этот сурок обсосанный меня про звезды шестиконечные начал допрашивать, с намеком на то, что уж не еврей ли я… Представляешь, Вольфович, – считать меня евреем!

– А что тут зазорного, меня вот тоже считают евреем. Ничего, живу и не грущу. – Вольфович подмигнул мне.

Я же не мог ни двинуться с места, ни издать малейший звук. Меня заставили оцепенеть невидимые оковы, ощущение тела было потеряно.

– Ну так то ты! Ты же у нас не совсем еврей, правильнее даже сказать, совсем не еврей…

– Ну если по факту, то, конечно, не еврей. Но иудей – это наверное!

– Я против иудеев ничего не имею, я евреев не переношу… – смиренно сообщил барон и раскрыл глаза. – Ты ведь обо всем на свете знаешь, расскажи мне, пожалуйста, почему на моем родовом гербе Унгернов в самом центре на геральдическом щите красуется шестиконечная звезда?

– Тебе нужно толковое объяснение или правда?

Унгерн повернулся к Вольфовичу и нахмурил брови. Над бароном возникло мерцающее кровавое свечение, некоторое время оно неспокойно колыхалось в воздухе, а потом вдруг неожиданно растворилось.

– Это для меня… Я правду хочу знать!

– Тогда слушай правду. Семейство Унгерн попало в Европу с одним из дальних твоих предков. Слово «унгерн» по-немецки означает «венгр». Некогда венгры занимали обширные территории между Монголией и Хазарским ханством. Вся бескрайняя территория до Европы была занята тюркскими языческими племенами, которые поклонялись множеству богов. Превыше прочих возносили племена бога неба. Его называли Тенгри, в венгерском языке это слово звучит точно так же, потому что венгры были тюрками, назывались они среди своих онгорнами, а ближе к Европе – уграми. «Онгорн» означает в переводе «десять стрел». В народности онгорнов действительно было десять колен, и все они отличались воинственностью, потому, входя в состав Хазарского ханства, несли службу, защищая от посягательств западные рубежи кочевого конгломерата. А потом хазарский хан решил объединить многочисленные племена, выбрав веру в единого бога, под благословением которого исчезнут вражда и распри и возникнет самое могущественное государство из когда-либо созданных на земле.

Хан созвал великих мудрецов от каждой из религий и заставил их толково изложить основные постулаты и догматы своей веры. Он задавал вопросы и сталкивал лбами многочисленных жрецов, пока наконец не определился единственный фаворит, который был сведущ, красноречив и мудр. Им оказался один из раввинов иудейской веры. Хан принял решение о том, что в Хазарском ханстве все, кто сделает обрезание и примет новую веру, будут считаться избранным народом, остальным препятствий и гонений оказывать не будут. Наравне с ханом теперь правил и духовный лидер иудеев верховный коэн, или кохэн по-арамейски. Хазары на свой лад называли его каганом. Строй вскоре тоже сменился, и из ханства Хазарская империя превратилась в каганат. Многие племена приняли новую веру и объединились в единый народ, предав бога Тенгри. Но были среди племен и те, что начали тайно вести борьбу за возврат к язычеству. Среди этих немногочисленных племен были и онгорны. Когда стало понятно, что им не победить, они двинулись на запад и осели в Европе. Там их для благозвучия переделали в унгарнов. Унгарны были незаменимы в стремительном бою. Замечательные всадники и стрелки из лука, они прошли наемниками через все европейские войны, и в нескольких государствах появились регулярные боевые подразделения, называвшиеся гусарами. Очевидно, отголоски хазарского прошлого в сознании европейцев связали их с этими бесстрашными степными вояками. В России тоже появились всадники-венгры, которые широко использовались польскими панами в роли передовых гвардейских частей. Их наряжали в тяжелые доспехи и называли «панцерны казаки». Так под именем казаков они и прописались в государстве российском. Известна была стойкая нелюбовь гусар и казаков к еврейскому народу, стали случаться погромы и убийства; большой поток евреев, покинув насиженные места, хлынул в Хазарский каганат. В Европе и России очень мало евреев семитского происхождения, большая часть – это евреи-тюрки, которые со временем перебрались из степи в города.

Ваш дальний предок из рода Унгерн прибыл из Хазарии именно потому, что отказался принять иудейское учение, не желая отступаться от веры своих языческих предков. – Вольфович сделал из кружки глоток и, посмотрев на Дедушку, тепло улыбнулся.

– Именно таковы мы, Унгерны, – подтвердил барон и, кивнув, широко улыбнулся в ответ.

– Таковы Унгерны, – повторил Вольфович, – однако герб, который вы считаете родовым, возник еще до появления ваших славных венгерских предков в Европе. За пять сотен лет до этого уже существовал древний род Штернберг, который имел значительное влияние на судьбы отдельных людей и даже стран. Герб его был похож на современный, но он имел значительно меньше элементов. На основном геральдическом пространстве было изображено семь шестиконечных звезд и три лилии. Семь шестиконечных звезд означают семь дней творения и, несомненно, отсылают нас к символизму Торы. На нынешнем вашем гербе в центре щита изображена гора, над которой сияет Маген Давид, то есть звезда Давида. Фамилия Штернберг состоит из немецких слов «штерн» – «звезда» и «берг» – «гора». Таким образом, на вашем родовом гербе Штернбергов-Унгернов (так, пожалуй, будет правильнее) изображена гора, над которой горит еврейская звезда. В этой же версии герба, только более ранней, такая же звезда была расположена над левым шлемом, обозначая главенство рода Штернберг над родом Унгерн, чей шлем венчал символ двойной спирали. Как только фамилии поменяли местами и название рода стало произноситься как «фон Унгерн-Штернберг», был изменен и герб. Теперь шлем со звездой Давида, как и еврейская фамилия, перекочевали вправо. Однако в центре композиции звезда осталась, напоминая потомкам о том, что славный тюркский род смешался со столь ненавистной Унгернам еврейской кровью. Так или иначе, ваш прибывший в Европу предок женился на еврейской девушке из известного семейства. В ваших жилах по женской линии течет еврейская кровь. Барон, вы еврей!

Дедушка казался безучастным, он не хватался за бок в поисках нагана, не нервничал, не шумел, не сыпал бранными словами. Создавалось впечатление, что он поглощен осознанием открывшейся для него истины.

– Но ведь я не принял иудейской веры, я до сих пор поклоняюсь небу, а из языческих стихий выбрал любимую для себя войну. – Унгерн говорил растерянно, почти оправдываясь.

– Так вы еврей и при этом еще и не иудей! Барон, вы обязаны в соответствии с вашими словами, сказанными прежде, себя люто ненавидеть. Вы действительно ведете религиозную войну с большевиками, считая социализм религией зла, но вы параллельно ведете и другую религиозную войну против своего тюркского рода, принявшего иудаизм, хотя сами являетесь евреем, исповедующим язычество. Это противоречие не дает вам покоя, заставляя стремительно разрушать не только ненавистный вам мир, наполненный мнимыми врагами, но и прежде всего самого себя. Спираль в вашем гербе и есть символ противоречия и внутренней борьбы, которая погнала семь десятков ваших славных предков на вражеские мечи. Это две переплетающиеся змеи, которые кусают друг друга, не задумываясь даже на секунду о том, что являются единым целым, представляя собой двуглавого уробороса. Этот древний символический монстр, пожирающий сам себя, является частью вашего родового проклятия. Спираль символизирует также извечную цикличность и то, что битва с самим собой будет продолжаться вечно, освещаемая пламенем звезды Давида, которая в соответствии с вашим родовым девизом «не знает заката».

– Пиздец! – Барон громко зашевелился.

Он вскочил на ноги и, широко улыбаясь, вскинул лицо к небу, лампа вдруг часто замерцала и погасла, в комнате повис едкий запах тления фитиля. Было совершенно темно. Кроме алой щели чугунной печурки, в которой плясал огонь, в юрте не было теперь других источников света. Вверху в круглом проеме сияла полная луна в окружении крупных ярких звезд, которых было ровно семь штук.

– Звезда Давида! Уроборос! Проклятие… Я сменю герб и девиз!

– Соломоново решение, – сквозь тьму улыбнулся Вольфович, и эта улыбка, казалось, отчетливо прозвучала. – Вы ведь вернулись в свою исконную стихию! Вам нужен новый герб, это уж без сомнений.

Неожиданно в юрте появился свет. Это Вольфович что-то покрутил в лампе, после чего чиркнул спичкой. Огонек неожиданно выхватил из сумрака улыбающееся и бессмысленное лицо барона. Тени снова побежали по стенам, а Дедушка опять сел на кошму и, обратив взор на Вольфовича, спросил:

– Какой же мне герб взять?

– А чем плох вариант Ивановского? – Хазарский иудей протянул Унгерну свою папаху. На ней красовалась серебряная кокарда с двуглавым драконом, который держал в лапах череп и ташур. – Тут по факту тот же змей с одним телом, но он теперь не грызет сам себя, а зорко глядит по сторонам. Вместо иудейской звезды Давида – буддистский знак «Ом», символ древних языческих культов, собранных воедино мудрым и дальновидным правителем, что несет смерть врагам и наказание отступникам. Вы, как хан, можете запросто основать новую династию и убрать из родовой фамилии досадную приставку «Штернберг».

Дедушка в задумчивости рассматривал герб на кокарде. Он теперь снова покачивался из стороны в сторону и источал завораживающее красноватое свечение. Мне вдруг стало тесно в юрте, захотелось бежать отсюда прочь. Резко вскочив на ноги, я бросился к двери… Не встретив никого снаружи, я побрел куда-то темными переулками. По ощущениям, шел довольно долго. По пути встретил стаю собак-трупоедов, которые с недоверием поглядели на меня, но лаять почему-то не стали. Перешел через реку по мосту, потом по тропинке пробрался к подножию священной горы и стал карабкаться по осыпающемуся щебневому склону вверх. Забрался довольно высоко. Сидел на мягкой хвое, глядя на раскинувшийся передо мной город. Я чувствовал полное единение с окружающим меня миром. Бескрайнее небо с густыми россыпями звезд и удивительной луной восхищало меня и смешило одновременно. Лег на спину и долго не менял позы, наблюдая за движением звезд по небу, за их тусклым мерцанием. Неожиданно надо мной заухал филин. Я вдруг вспомнил о том, что где-то внизу – барон вместе со всезнающим Вольфовичем. Поднялся на ноги и начал спускаться по склону. Мне не хотелось идти в город, но я усилием воли заставил себя сделать это. На улочках Урги ничего не изменилось, город спал, и было решительно непонятно, какой же теперь час. Я добежал до юрты барона, осторожно растворил двери и вошел внутрь. Мое появление заметили. Барон встал со своего места и, подойдя ко мне, протянул стакан теплого чая:

– Попей!

Я подчинился. Чай имел необычный вкус, и, хотя пить совсем не хотелось, из любопытства я сделал еще несколько глотков.

– Ну как, немного пришел в себя?

– Немного, – вымолвил я свое первое слово за несколько последних часов.

– Хорошо, приляг на кошму и постарайся не волноваться.

Я последовал совету барона. Причин волноваться я не видел, мне было очень спокойно и удивительно уютно. Барон и Вольфович что-то негромко обсуждали, и мне показалось, что я чувствую характерный запах гашиша. Приподнявшись, я уселся, отчего на меня нахлынула новая волна ощущений. Вольфович кивнул в мою сторону, и Дедушка протянул мне дымящуюся папиросу. Я сделал несколько затяжек, вкус был непривычным…

О том, что близится утро, я понял по светлеющему небу в круглом проеме купола юрты. Вольфовича и барона рядом уже не было. Я не заметил момента, когда они ушли. Поднялся на ноги, выбрался наружу. Бродил по городу, вдоль реки, а потом в монастырях загудели трубы, возвещая городу о наступлении нового дня.

Исход

Шли дни. Я с головой погрузился в штабную работу. Войцехович действительно оказался толковым помощником. Вернее, помощником ощущал себя я, ведь именно мне приходилось каждый день вникать в те многочисленные процессы, которые для молодого офицера давно уже стали рутиной…

После вечера у барона я встретился с Рерихом за дунганской лапшой. Он с любопытством выслушал мой рассказ, ни разу не перебив. Даже когда я закончил, он не спешил с комментариями.

– У меня была с Дедушкой точно такая же встреча за несколько дней до тебя. С коробочкой старца из Ширди и всезнающим Вольфовичем. Тема беседы только была другой.

– О чем же вы говорили? – полюбопытствовал я.

– Речь зашла о военной атрибутике и коснулась погон. Барон спросил, знаю ли я, что означают буквы на его генеральских погонах. Там был, если помнишь, вензель из букв «А» и «С».

– «Атаман Семенов», это же все знают, – ухмыльнулся я.

– Ну да, я тоже так сказал, – кивнул Рерих. – Оказалось, что это не аббревиатура, а слово!

– Какое слово? – не понял я.

– Ас.

– Ас?

– Да. Ас – название клана скандинавских богов, проживающих в небесном городе Асгард. Не помнишь разве наш разговор про загробную жизнь?

– Ага, теперь вспоминаю… Асы, эйнхерии, Валгалла, Хельхейм…

– Я, конечно, в общих чертах имел представление о предмете беседы, но Вольфович заставил меня понять, что познания мои весьма поверхностны. Оказалось, Асгард символизирует небо, что перекликается с тюркскими языческими представлениями о божественной природе. А еще этот небесный город воплощает собой будущее. Но, что самое любопытное, в нашем мире он имеет географическое положение, которое приходится на территорию, простирающуюся от Черного моря до Уральских гор. Живущие в этом краю асы имеют рыжие волосы и голубые глаза, весьма воинственны… Вольфович умело проводил параллели, рассказывал про связь угорцев, скандинавов, хазар и индоиранских племен. Если в твоем рассказе барон оказался потомком евреев, то в моем случае, по Вольфовичу, в одной из своих родовых ветвей Унгерн происходил от скандинавских викингов. Еще весьма интересно было послушать про культ неба у финнов, но запомнить я уже ничего не мог. А в коробочке старца из Ширди были не грибы с пеплом, а глиняный флакончик с густым горьким сиропом и пучок травы куша.

– Что за сироп и какая куша? – уточнил я.

– Сироп барон назвал хаомой, такой напиток божественный у древних персов был. А траву куша я и не знаю даже, меня барон заставил ее курить. Сказал, подействует на духовном уровне. Не знаю, что именно, трава эта или сироп, меня так накрыло, но минут через двадцать я жестко проблевался, ну и Дедушка тоже… Аж посинели от спазмов, так выворачивало. Потом появился Вольфович, некоторое время беседовали, да очень скоро я нить разговора потерял, меня на части разорвало, удивительное состояние…

– Значит, Унгерн не только меня в гости приглашал, – произнес я задумчиво.

– Мне кажется, он многих теперь приглашает. Насколько я понял, он считает, что скоро погибнет, и эти встречи – своеобразный прощальный ритуал. Войска Азиатской конной покидают Ургу. На днях и барон выдвинется в поход на Русь. У меня не очень хорошие предчувствия по этому поводу. Вроде бы я все правильно рассчитал, и все участники предстоящего побега должны остаться в городе, но что-то может пойти не по плану, поэтому будь готов ко всему.

– А кто с нами бежит из города?

– Ты узнаешь это в самый последний момент. Ничему не удивляйся, народу будет довольно много, золотом загрузим четыре автомобиля. До Хайлара отправятся два из них, еще два отделятся в пути и двинутся на юг. Это я говорю на тот случай, если вдруг не смогу сразу присоединиться ко всем. В случае моего отсутствия командовать операцией будет другой человек. Ты ему можешь довериться. Вот это тебе. – Рерих выложил на стол маленький бумажный конвертик, завернутый на аптечный манер. – Тут порошок с темулином.

– Это тот темулин, который содержится в грибах, поражающих библейский плевел? Ты хочешь, чтобы я отравил кого-то?

– Если барон решит взять тебя с собой в поход, назад ты уже не вернешься. Темулин – это твой билет на свободу. Разделишь содержимое на четыре равные кучки и в течение двух дней будешь съедать по одной утром и вечером. Можешь водой запивать, на вкус не противно совсем. У тебя разовьется болезненное состояние, больного тебя в поход не возьмут.

– А если я насмерть траванусь?

– Не ссы, Ивановский, летальных случаев от отравления темулином было не так уж и много, – утешил меня Рерих.

С волнением ожидал я начала июня. По дивизии вышел список офицеров, которые должны идти в поход. Там были практически все, кроме Комендантской команды Сипайло в составе ста пятидесяти бойцов, военного училища под начальством Торновского в количестве пятидесяти рекрутов, интендантства и мастерских во главе с Рерихом числом в сто шестьдесят человек. Жамболон-ван также оставался в монгольском правительстве для связи. Нескольких офицеров штаба, включая юного Войцеховича, Дедушка также оставлял в городе, а вот мне жребий выпал идти в далекий поход!

Приготовление к нему заняло целую неделю. Все это время я не мог найти Рериха. Торновский рассказал, что барон неожиданно отправил его в Ван-Хурэ с каким-то заданием. Я очень нервничал. Точная дата выдвижения войск из города была не определена, и я не знал теперь, когда же мне начинать принимать темулин, чтобы вызвать симптомы тяжелой болезни.

19 мая 1921 года меня срочно вызвали из штаба к барону. В его палатке я никого не обнаружил. Сбитый с толку, вышел на улицу и стал размышлять о том, куда же подевался Дедушка. Трубы уже отгудели, оповещая всех о том, что Урга готовится отойти ко сну. Вокруг не было никого, кто мог бы мне помочь разыскать Унгерна, и я уже начал подумывать о том, чтобы вернуться в штаб. Неожиданно я услышал приближающиеся шаги и негромкий разговор мужчины и женщины. Женский голос был хрипловатым и, похоже, принадлежал особе почтенного возраста. Невидимые собеседники довольно бегло переговаривались на незнакомом мне языке. Я двинулся им навстречу и чуть не столкнулся лбами с Жамболон-ваном. Он совсем не удивился и, судя по широкой улыбке, даже обрадовался. Спутница Жамболона отличалась маленьким ростом и огромным носом на смуглом лице; по длинным волосам, наряду и многочисленным украшениям я заключил, что она цыганка, хотя, возможно, женщина лишь выдавала себя за таковую. Не представляю, откуда и при каких обстоятельствах мог в эти тревожные дни в Ургу прикочевать цыганский табор.

– Ивановский, хорошо, что ты тут! Барон тебя звал тогда. – Жамболон, не останавливаясь, развернул меня за плечи и подтолкнул легонько в спину, он явно спешил.

Цыганка послушно семенила за ним.

– Я думал, барон у себя в юрте… – бормотал я на ходу, не понимая, куда меня ведет Жамболон.

– Нет, он же у меня в юрте гадание проводит, шаманы говорят ему так делать. Барон шаманов слушает.

Я знал, что у Дедушки есть несколько шаманов, которых возглавляет старец с четками из птичьих черепов, и перед любым более или менее важным событием барон обращается за советом к богам. Видимо, сегодня, помимо своих штатных гадальщиков, он решил прибегнуть к услугам этой пожилой цыганки. Других причин ее позднего появления в дивизии, в сопровождении верного адъютанта Унгерна, я не нашел. Шли недолго, дверь распахнул сам Жамболон и пропустил меня вперед. Пригнувшись, я перешагнул порог юрты и зажмурился, пока глаза привыкали к свету. За мной следом вошел Жамболон, поддерживая под локоть загадочную гостью.

В юрте было много света. Вместо чугунной печи выложен круг из камней, в котором горели деревянные поленья. Вокруг этой импровизированной жаровни расположились монголы, наряженные в лоскутные шкуры. Вид они имели настолько колоритный, что опознать в них шаманов можно было без особого труда. Некоторые держали в руках бубны, у одного был посох. Шаманы молча смотрели в огонь и на наш приход внимания не обратили. Перед жаровней сидел и сам Унгерн, а рядом с ним я заметил вездесущего Оссендовского с блокнотом. Увидев меня, поляк растерянно улыбнулся и, махнув рукой, пригласил присесть рядом. Барон вдруг дал указание на монгольском, и шаманы без суеты и давки, довольно организованно покинули юрту.

– Привел? Пусть выберет себе место и начинает. – Дедушка кивнул в сторону цыганки. – Это мой последний день в Урге… Завтра мы выходим в поход, и я хочу знать, что меня в нем ожидает. Пусть твоя цыганка применит все свое искусство наилучшим образом, а я награжу ее по заслугам. Предупреди ее, чтобы не врала, а то примерно накажу! Мне нужна правда, какой бы горькой она ни была.

Оссендовский строчил в блокноте, повернувшись так, чтобы свет от жаровни падал на странички. Жамболон удобно угнездился у входа, закрыл глаза и, как мне показалось, немедленно заснул.

Гадалка подошла к барону вплотную, села перед ним по-турецки. Некоторое время пристально смотрела ему в глаза, драматически нахмурив брови. Через плечо у нее была перекинута сума, из которой она извлекла на свет небольшой мешочек, пучок сухой травы и горсть птичьих костей. Цыганка начала что-то нашептывать себе под нос, время от времени бросая на угли очага траву. Дым с незнакомым пряным запахом заполнил юрту, у меня слегка закружилась голова и учащенно забилось сердце. После того как вся трава прогорела, гадалка выложила на угли птичьи кости и стала их осторожно переворачивать с боку на бок бронзовыми щипцами, взятыми из той же сумы. Вскоре кости почернели и покрылись трещинами. Женщина с огромным интересом разглядывала их, лицо ее при этом проходило сложные мимические эволюции, выражая непонимание, удивление, задумчивость, а потом и страх, который сопровождался театральным вскриком, очевидно означавшим крайнюю степень ужаса. Тело цыганки стали сотрясать конвульсии и судороги, глаза закатились, давая понять присутствующим, что гадалка наконец вошла в экстатическое состояние.

– Вижу… – мрачным голосом сообщила она и сразу же перестала трястись. – Вижу бога войны… Он покидает этот мир… ужасно… Вижу тень… Она черна как ночь… Тень… Осталось сто тридцать шагов… Мрак… Больше ничего не вижу… Бог войны исчез…

Барон несколько раз утвердительно кивнул, после чего в задумчивости опустил голову. Цыганка упала навзничь, довольно аккуратно раскинув в стороны руки, и застыла в глубоком обмороке. Глаза ее были теперь закрыты, но в какой-то момент дернулось веко, и я заметил мгновенный блеск зрачка, направленного в нашу сторону. Жамболон выметнулся из своего гнезда у дверей, взял цыганку под мышки и без особых усилий выволок ее наружу.

Унгерн тоже вскочил на ноги, стал ходить вокруг жаровни, искоса поглядывая на разбросанные у костра птичьи кости. Затем так же неожиданно остановился и заговорил:

– Я умру! Теперь это ясно наверняка… Но уже не важно… Дело начато, и оно не погибнет… Я предвижу, как оно будет продвигаться. Потомки Чингисхана разбужены. Теперь невозможно погасить огонь в сердцах монголов! В Азии возникнет великое государство от берегов Тихого и Индийского океанов до самой Волги. Мудрая религия Будды распространится на северные и западные территории. Дух победит! Родится новый вождь – сильнее и решительнее Чингисхана, умнее и милостивее Бабура… Он будет крепко держать власть в своих могучих руках до того счастливого дня, пока из своей подземной столицы не поднимется царь мира. России нужно смыть с себя грех революции, очиститься кровью и смертью, а все признавшие коммунизм должны быть истреблены, им суждено исчезнуть под обломками империи, которая возродится уже без них.

Оссендовский отчаянно строчил в блокноте, лицо его исказила бессмысленная улыбка, от напряжения он даже высунул кончик языка, отчего вид его стал еще более нелепым. Барон выдержал положенную продолжительную паузу, дав возможность поляку записать все полностью, после чего, скрестив на груди руки и приняв горделивую позу трагического поэта, промолвил:

– Мне пора! Я оставляю Ургу завтра же!

Оссендовский и я поднялись со своих мест. Вдруг барон крепко пожал нам руки и добавил:

– Прощайте навеки! Пусть я умру ужасной смертью, но прежде устрою такую бойню, какой мир еще не видывал, – прольется море крови.

– Барон, а вы обещали, что поможете мне выбраться из столицы. Помните?! Я ведь должен попасть в Пекин… – пролепетал растерянный и перепуганный Оссендовский.

– Жамболон, подготовь отъезд господина Оссендовского. Дай ему денег, проводника и сопровождающих до Калгана, «ургу» для поездки я уже подписал. – Дедушка отвернулся от присутствующих, стараясь усилить драматизм, который чуть было не нарушил своими низменными репликами этот жалкий поляк.

Жамболон без слов вытолкал Оссендовского за двери и больше в юрту не вернулся. Я решил тоже потихоньку покинуть барона, чтобы не нарушать его горестных раздумий, сделал несколько осторожных шагов к выходу и внезапно был остановлен властным голосом генерала:

– А ты куда засобирался, Ивановский? – В голосе Унгерна не было никакого драматизма. Барон развернулся ко мне, неожиданно улыбнулся, предложил присесть и хитро подмигнул. – Как тебе спектакль?

– Несколько наигранно вышло, слишком много пафоса, на мой вкус. – Я старался понять, что происходит, но пока не мог.

– Для Оссендовского сойдет! Он такую театральность с заламыванием рук очень высоко ценит… С шаманами и цыганкой, на мой взгляд, удачно получилось…

– Цыганка меня не убедила совсем, она палку с кривлянием этим перегнула. Думаю, нужно было получше все отрепетировать, если вы хотели произвести на Оссендовского глубокое впечатление…

– Кривлянием? – Дедушка загадочно улыбнулся. – Ивановский, тут не было кривляния вовсе. Она правду сказала, да и шаманы тоже. Я скоро покину этот мир, тут нет совершенно никаких сомнений…

– Вы ей поверили? – Я был удивлен и окончательно сбит с толку.

– Ну разумеется, поверил! Зачем мне было вызывать предсказателей, если бы после их слов я мог на свой вкус выбирать, во что мне верить, а что с негодованием отвергнуть, обозвав враньем. Я остаюсь честен с собой и другими даже на пороге скорой смерти, которая скачет ко мне с далекого севера, стремительно сокращая расстояние… Хочешь гашишу?

Я утвердительно кивнул.

До вывода войск из Урги в поход оставалось всего несколько часов. Я держал в руках развернутый бумажный конвертик с порошком темулина и пытался решить, какое количество принимать в этих условиях. Рерих рекомендовал разделить содержимое на несколько приемов, чтобы добиться выразительной симптоматики и создать видимость прогрессирующего заболевания в течение пары дней… У меня двух дней не было. Не давая себе опомниться, я высыпал весь порошок в рот, запил специально приготовленным для этого чаем, смял пустой конвертик и бросил его в сторону. Некоторое время я прислушивался к своим ощущениям, не замечая никаких видимых изменений.

– Пришел в себя! Позовите Клингенберга скорее! – Женский голос звучал приятно, но испуганно.

Перед глазами плыли разноцветные пятна, и очень сильно хотелось пить. Я чувствовал тяжесть во всем теле, не мог двигаться, и мысль, вялая и беспредметная, вертелась в голове, не позволяя сформироваться во что-то выразительное и внятное. Клингенберг… Что-то далекое и едва знакомое…

Щебетание птиц за окном было таким громким, что вызывало непреодолимое желание встать с лазаретной койки и, сбросив на пол жаркое одеяло, выбежать к солнцу. На краю кровати сидел Войцехович. Поверх его синего тарлыка был накинут белый халат. Он рассказывал мне о том, как я провалялся несколько дней в бреду, поведал в красках, как триумфальным шествием выдвигались из города колонны унгерновских войск, описывал погромы, аресты и казни, которые сразу после отъезда барона учинил в городе Сипайло, упомянул о славном Жамболоне, положившем конец кровопролитию и усмирившем опьяненного вседозволенностью Макарку Душегуба.

– Леня, ты мне все это рассказываешь уже по третьему кругу… – Меня подташнивало, и голова кружилась от резких движений. – Скажи лучше, когда мне разрешат ходить? Мне пора приступить к своим обязанностям!

– Что вы, Кирилл Иванович! Клингенберг запретил вам двигаться, вы чудом избежали смерти, у вас был страшный жар, который не удавалось никак сбить, вы двое суток были на перепутье между смертью и жизнью. Прошу вас, полежите спокойно, хотите, я открою шире окна? Теперь в лазарете все равно никого нет, думаю, доктор меня не накажет…

Войцехович открыл настежь окна, и с улицы в душное, натопленное помещение ворвался свежий ветер, несущий с собой запах степных трав, веселые птичьи трели, ржание лошадей. Ощущение жизни наполнило унылые стены лазарета. Ну что же, если нужно, полежу еще немного. Опьяненный весенним воздухом, я закрыл глаза и незаметно для себя погрузился в состояние дремы, которая сменилась крепким и продолжительным сном.

Перед выпиской меня посетил Торновский. Он рассказал о том, как сам, раненный в голень, лежал на соседней койке около месяца тому назад. С теплотой отозвался о Рерихе, который все это время помогал его семье продуктами и деньгами, часто навещал полковника в госпитале, поддерживая морально. От своего ранения Торновский еще полностью не оправился, сильно прихрамывал на правую ногу и не выпускал из рук трость, на которую опирался при ходьбе. На папахе его была серебряная кокарда с двуглавым драконом, точно такая же, как у Вольфовича во время памятного вечера у Унгерна.

– Какая у тебя необычная кокарда, – заметил я как бы между делом.

– Да, теперь некоторым офицерам выдают именно такие, – ответил он уклончиво и сразу перевел разговор на другую тему.

После того как мое состояние улучшилось, я вернулся в штаб и погрузился в дела, впрочем с уходом Азиатской конной их почти не осталось. В штабе было непривычно пусто, он выглядел заброшенным. Я решил проверить содержимое сейфа, но старый шифр, как я и подозревал, не позволил мне открыть толстую стальную дверцу. Отправился в мастерские, надеясь там по возможности узнать о том, куда пропал Рерих и когда ожидают его возвращения.

В мастерских я встретил Лисовского. Он, как всегда, был погружен в работу над каким-то механическим агрегатом. Своим громким приветствием я вывел инженера из задумчивости, которая, судя по обращенному ко мне бессмысленному взгляду, была весьма глубокой. Некоторое время Лисовский стеклянными глазами смотрел сквозь меня, потом обреченно вздохнул и часто заморгал:

– Господин Ивановский, рад вас видеть!

– Не желаете пообедать со мной? – предложил я, уверенный в том, что Лисовский непременно откажется.

– У дунган? Давайте пообедаем, я тут почти закончил.

Лисовский, оказывается, знал лапшичную, в которой мы с Рерихом обсуждали вопросы, не предназначенные для чужих ушей. Похоже, Рерих сделал заведение чем-то вроде штаб-квартиры, где проводил тайные встречи не только со мной. Выходя из мастерской, Лисовский достал из стола какой-то конверт и положил его за пазуху, после этого надел на голову фуражку с красным околышем, на котором эффектно выделялась ярко сияющая на солнце кокарда с двуглавым драконом.

– Скажите, а откуда у вас такая необычная кокарда? – спросил я.

– А у вас разве такой нету? – удивился Лисовский, потом, видимо что-то вспомнив, умолк, и всю дорогу до лапшичной мы прошли в абсолютном безмолвии.

Заказали лапшу и разлили по стаканам чай. Я спросил своего ученого собеседника о Рерихе. Лисовский ответил, что, перед тем как уехать, тот оставил конверт для меня. Этот конверт был немедленно извлечен из-за пазухи и вручен мне. Я аккуратно разорвал желтую плотную бумагу по короткому краю и вытащил записку в несколько строк, набросанных наскоро почерком Рериха: «Ивановский, вынужден покинуть Ургу. Должно быть, больше не увидимся. С тобой свяжутся и объяснят, что делать. Тех, кому можно верить безоговорочно, опознаешь по кокарде. Немедленно прикрепи ее к папахе и до отъезда из города не снимай с головы! Рерих». Также в конверте находился плоский футляр прямоугольной формы. Открыв его, я обнаружил серебряную кокарду с двуглавым драконом.

– Ну вот, я же говорил, что у вас тоже такая есть! – Лисовский улыбался, заглядывая мне через плечо. – А я уж волноваться стал, думал даже, что вы арестовывать меня пришли…

– Я – вас? С какой стати?

– Вы привинтите уж сразу новую кокарду, таков порядок… – Лисовский передал мне мою папаху и кивнул на футляр, в который я успел сунуть кокарду, чтобы убрать в карман брюк. – Сразу ее прикрепите, чтобы потом не забыть!

Я последовал его настойчивому совету. Лисовский в это время с аппетитом уплетал лапшу, запивая ее густым бульоном, красным от перечной заправки. Ученый вывалил из соусницы в свою чашку щедрую порцию – я и представить не мог, как такое количество перца можно добавлять в пищу. Он кряхтел и швыркал носом, на лбу его проступили крупные капли пота, однако свой острый бульон Лисовский выпил без остатка, после чего неожиданно громко и сытно рыгнул. В воздухе поплыли ароматы пряностей и чеснока.

– Я подготовил все четыре автомобиля, заправил их и укомплектовал каждый пулеметом, ядовитыми дымовыми кассетами и коробками с пулеметными лентами. Вы ведь покинете город в самое ближайшее время?

– Да, но пока еще точно сказать не могу, – произнес я самым будничным тоном, подумав, что Лисовский, вероятно, знает о готовящемся побеге. – А вы разве не поедете с нами?

– Нет, что вы! Я остаюсь в Урге. На мой счет не волнуйтесь, тут мне абсолютно ничто не угрожает при любой власти. Вы будете пампушки?

Получив отрицательный ответ, мой собеседник взял с блюдца рисовые хлебцы и, макая их в острый соус, довольно шустро с ними расправился.

– А нам топлива хватит до границы?

– Конечно! Рерих на пути в Хайлар организовал схрон, где вы пополните запас топлива. Войцехович должен об этом знать.

– Войцехович? – поразился я.

– Ну да, он ведь будет шофером на вашем автомобиле? – Лисовский с сомнением поглядел на меня.

– Пока не знаю, мне Рерих не успел сообщить… А что же Сипайло?

– Ужасный человек! Зря вы его с собой берете. Чует мое сердце, он какую-нибудь подлость по дороге вам подстроит. Но Рериху, конечно, виднее… А хотите, я вас угощу чарасом? – Лисовский заметил мое удивление, хитро улыбнулся и достал из-за пазухи папироску, конец которой был характерным образом закручен. – Индийский гашиш с афганским опием, забавный замес, напоминает мне смешение кровей в индоиранской ветви рода Унгерн.

– Индоиранские ветви? Это у Дедушки?

– А чему вы удивляетесь? В прошлом месяце меня барон пригласил провести у него вечер в гостях… Я этот вечер надолго запомню, столько всего со мной тогда произошло… Так вот, там был некто Вольфович, поразительный человек с обширными знаниями! Он мне столько интересного открыл про искусственное орошение в Афганистане и Индии, что я почувствовал себя неловко. Ирригация – это ведь мой конек. Оказалось, что великий Бабур приходился предком нашему барону!

– Вот как… я что-то слышал про Бабура, он, кажется, был в свое время известным писателем?

– Прежде всего, это основатель Могольского государства! По отцу он был потомком Тимуридов, а по матери Чингисидов. В разные годы правил Самаркандом, Ферганой, Кабулом, позже стал главой империи Тимуридов и получил титул падишаха, до того был правителем Мавераннахра и Кандагара, затем завоевал Индию, став падишахом Хиндустана. Конечно, кроме того, что Бабур был талантливым полководцем и правителем, он являлся также и неутомимым ученым, и поэтом, и юристом, и художником, и архитектором, и много кем еще.

Для меня Бабур – это эталон мудрого просвещенного правителя, который избегал кровопролитий, предпочитая жестоким захватническим войнам дипломатию и мирное решение любых вопросов. Везде, где правил, он разбивал сады. Между прочим, завоевав афганский Кабул и сделав его столицей Великого государства Моголов в начале шестнадцатого века, он разбил в окрестностях города сразу десять огромных садов. В этих садах росли апельсины, гранаты и бананы. Сложнейшая система ирригации была продумана до мелочей, и питалась она из множества созданных по его проекту искусственных водоемов.

Когда же Бабур завоевал Индию и обосновался в жаркой и безводной Агре, то много усилий положил на то, чтобы превратить этот душный, унылый и пыльный равнинный край в цветущий сад, который до сих пор поражает путешественников своим масштабом зеленых насаждений и красотой архитектурных решений. Бабур подавал другим пример, призывая сажать сады везде, где это только возможно. Главным недостатком Индии он считал необходимость создания искусственных водных систем. В его намерения входило всюду, где бы он ни устраивал свою резиденцию, строить арыки, рыть пруды, ставить водяные колеса и разбивать сад регулярной планировки. По прибытии в Агру Бабур проехал вдоль реки Джумна, изучая окрестности, в надежде найти место, подходящее для сада.

Бабур в своих воспоминаниях описывал уродливый пустынный ландшафт окрестностей с чахлой и редкой растительностью… Вернулся в город с горьким чувством разочарования и решил отказаться от намерения создать чудо-сад. Однако он никогда не останавливался перед препятствиями. Так как вблизи Агры не удалось отыскать ничего достойного, Бабур был поставлен перед необходимостью использовать наилучшим образом то, что имелось в наличии. Прежде всего он приступил к постройке большого колодца, который бы снабдил бассейны водой. Следующим шагом стало приведение в порядок участка земли, где теперь растут тамариндовые рощи. На этом же участке высаживались деревца амлы, как называют индусы это растение. Амла дает воистину удивительный плод, обладающий многими целебными свойствами.

– И, кроме того, является символом медицины и признается священным плодом, дарующим исцеление от многих ядов, – процитировал я по памяти ту часть рассказа Рериха о целебных свойствах амлы, какую смог запомнить во время наших бесед в ургинской тюрьме.

Лисовский посмотрел на меня с недоверием, очевидно не ожидая от такого профана столь глубокого знания предмета научной беседы.

– Да, все верно! Именно Бабур переселил амлу из северных горных районов Индии на хараппскую равнину и даже умудрился рассадить ее в Афганистане! Для полива амловых рощ он соорудил восьмиугольный водоем, а затем приступил к строительству большого искусственного озера и его ограждения. Следующим шагом было строительство талара (большого приемного зала для гостей) перед каменным дворцом, – разумеется, водоем был вырыт и тут. Работы велись не очень последовательно, без должного расчета и точного графика, скажем так, на индийский манер, но тем не менее удалось воздвигнуть сооружения и создать цветущие сады, отвечающие в значительной мере требованиям регулярной планировки. В каждом из садов были разбиты симметричные клумбы с тюльпанами и нарциссами. До Бабура Индия не знала роз, да и собственно искусство садоводства создавалось на территории древней Бхараты силами все того же могольского правителя. Многие чиновники, шейхи и визири, получив земли на берегу реки, начали украшать свои владения изысканными садами и водоемами, ставить системы орошения на основе водяных колес. Через некоторое время индийцы, незнакомые до того с подобной планировкой и тщательностью исполнения, стали называть берег Джумны, на котором выросли великолепные кварталы дворцов, Кабулом в честь великой столицы Могольского государства… Любящий красоту природы Бабур писал об успехах в выращивании новых растений и разведении новых сортов фруктовых деревьев с не меньшей гордостью, чем повествовал о своих самых замечательных военных победах. – Лисовский печально вздохнул и, отпив чая, прильнул к папиросе и сделал несколько стремительных затяжек. – Жаль, что наш барон из всей своей генеалогии перенял лишь самые кровожадные черты характера. Представьте себе, Кирилл, в какой дивный сад превратил бы Ургу Бабур, окажись он сейчас на месте своего далекого потомка Унгерна…

Слова Лисовского надолго запали мне в душу. Позже я частенько пытался представить, какой могла бы стать Халха, доведись великому Бабуру править ею в это безумное время революций, войн и смуты. Я утвердился в мысли, что Бабур, командуя несколькими сотнями голодных, израненных воинов, не сумел бы взять штурмом хорошо вооруженный город с многотысячной армией посреди лютой монгольской зимы. На такой подвиг, кроме легендарного барона Унгерна, никто из известных мне полководцев, пожалуй, не отважился бы…

В штабе горела керосиновая лампа. Войцехович ушел спать, оставив меня наедине со своими мыслями. Я сидел в кабинете и пил горячий чай, перед тем как лечь спать. Дверь раскрылась, на пороге стоял Вольфович. Все такой же здоровяк с огромным носом, он загородил собой почти весь дверной проем.

– Нам пора! Собирайся, но вещей много с собой не бери, только самое необходимое. – С этими удивительными словами он прошел мимо меня к сейфу, покрутил колесики с цифрами, растворил тяжелую дверцу и извлек на свет склянку. – Узнаешь кристаллы Рериха? Давай-ка примем на дорожку… Или правильнее будет сказать: по дорожке?

На его папахе был двуглавый дракон. Вольфович знал пароль от сейфа и вел себя очень уверенно. Скорее всего, это и был тот самый человек, которого упоминал в письме Рерих. Вольфович высыпал все содержимое склянки на блюдце, раздавил кристаллы ножом и сделал множество дорожек, предложив мне бамбуковую соломинку и право первенства…

Ценных и памятных вещей у меня не было, поэтому, когда в дверях появился Жамболон с множеством пустых брезентовых мешков в руках, я уже был полностью готов к отъезду.

– Угощайся, Жамболон-ван! – гостеприимно воскликнул Вольфович, передавая бамбуковую соломинку монгольскому князю.

Я посчитал забавным тот факт, что на грязном треухе Жамболона тускло сияла серебряная кокарда с двуглавым драконом. Она казалась неуместной на этом головном уборе. Мы собрали золото и погрузили в мешки. Потом перенесли их в автомобили. Войцехович, стоявший у машин на улице, вызвался помогать и, войдя в кабинет по приглашению Вольфовича, краснея то ли от стыда, то ли от гордости, умело оприходовал оставшийся порошок.

Сгрузив золото и рассевшись по автомобилям, мы выехали из города. Моим водителем был Войцехович. Наша машина шла первой. Я откинулся на заднем сиденье… Под ногами были уложены мешки с золотыми слитками, и в специальном приваренном металлическом футляре сквозь брезент проступали контуры пулемета системы «Кольт». Приглядевшись, я заметил и коробки с пулеметными лентами, и канистры с дополнительным топливом, все было очень толково размещено между задним сиденьем и водительской частью. Лисовский славно потрудился. Машина Вольфовича шла второй. За рулем у него был знакомый мне Серега Хитун, замыкал колонну автомобиль с Жамболоном, его водителя я узнал не сразу. Им оказался повар-матерщинник, сумевший застрелить одной пулей на горе Мафуска двух ебущихся барсуков. Сипайло нигде видно не было, и этот факт меня очень радовал. При выезде из Урги на Калганский тракт нашу колонну остановили. Я остался сидеть в машине, а Вольфович быстрым шагом прошел в пристройку со шлагбаумом и вскоре вернулся, жестом приказав Войцеховичу двигаться дальше. Боец поднял шлагбаум, и мы выехали из Урги в ночную весеннюю степь. Вскоре остановились в районе Верхнего Мадачана. Вольфович попросил меня выйти из автомобиля и приготовить оружие. «Смотри в оба! Всякое может случиться…» А сам пошел прочь, к отдельно стоявшему у дороги зданию, в оконцах которого, несмотря на глубокую ночь, тускло горел свет.

Я достал наган и, держа его в руке, стал смотреть по сторонам, остерегаясь неожиданностей. Из здания навстречу Вольфовичу вышли трое. Между ними состоялся короткий разговор, сопровождаемый жестами. Потом троица разделилась, каждый направился в сторону одного из автомобилей. К моему двигался темный силуэт с мешком за плечами. Мешок был явно тяжелым, потому что человек пригибался и делал мелкие частые шажки. Когда незнакомец приблизился к машине вплотную, я узнал в нем Сипайло.

Он ухмыльнулся, кивнул мне, навалившись всем телом на кузов, подтянул свой мешок и грузно перевалил его на заднее сиденье. В мешке раздался звон металлических плашек, судя по всему, золотых. Задние машины начали движение, поочередно обогнули нас и устремились вперед. Я направил револьвер на Сипайло, и он весь съежился.

– Ты чего, Ивановский? Тебе Вольфович разве не сказал, что я с вами? Убери наган и залазь в машину, нельзя терять время!

– Сдать оружие! – громко скомандовал я, отчего Войцехович обернулся и удивленно поднял брови.

– Да ты не пыли. Нет у меня оружия! Вольфович наган мой забрал и ножик тоже. Вот, гляди. – Сипайло стал вертеться на месте, хлопая себя по бокам и карманам.

Я ему не доверял. Заставил развернуться ко мне спиной и очень дотошно обыскал. Оружия при нем действительно не было. Сели в машину. Ехали молча, я засунул за тарлык правую руку, в ней был наган, направленный в сторону Макарки. Вскоре мы настигли обе впередиидущие машины и пристроились им в хвост. Наша колонна двигалась сквозь ночь, преодолевая мелкие препятствия в виде кочек, грязи и щебневого бездорожья…

А потом наступило утро. Сипайло спал, прислонившись головой к боковой дверце. Войцехович вглядывался в дорогу, я размышлял о своем. Остановку сделали на перекрестке, когда солнце уже было в зените. Вольфович и Жамболон, что-то обсуждая, разминали ноги и руки рядом со второй машиной. Хитун стоял в стороне и курил папироску. Третьего автомобиля не было видно. Наверное, его отдали двум таинственным незнакомцам, которых мы забрали в Мадачане посреди ночи.

– Ивановский, иди сюда, разговор к тебе есть! – Вольфович махнул мне рукой и, развернувшись, зашагал от дороги в степь; я последовал за ним. – Ты как там с Сипайло, ладишь пока? Не закатывает сцен, не лезет душить?

– Нет, пока ведет себя пристойно, – хмуро ответил я. – А почему именно мне этого гада подсадили? Не лучше ли ему с Жамболоном ехать, ну или с вами?

– Привыкай, братец! Мы с Жамболоном двинем дальше на юг в сторону Калгана. А вы на восток свернете, к Хайлару. Там у Сипайло спрятаны документы. Я оружие у него отобрал, но этот змей хитер и опасен. В дороге может всякое случиться. Потому делай как знаешь. Можешь его везти до Хайлара, а можешь по пути высадить в пустынном месте, никто тебя за это не осудит.

– Вот это да! – поразился я. – Мне Рерих сказал, что мы все вместе поедем до Хайлара, а теперь такое…

– Рериха тут нет, Ивановский! Тебе бы уже и повзрослеть пора. Ты жив, вооружен, у тебя есть автомобиль с пулеметом, груженный золотом и патронами. До границы тут несколько дней ходу. Справишься?

– Справлюсь, – кивнул я утвердительно.

Было немного стыдно. Что же я, совсем уже ничего сам сделать не смогу? Конечно справлюсь…

– Ну а теперь давай прощаться. Рад был нашему знакомству. Войцеховича береги! Он знает, где схрон с водой и топливом, у него же подробная карта Лисовского, так что не заблу́дитесь. Золото поделите честно. Я бы на вашем месте основную его часть перед Хайларом зарыл. Потом вернуться можно и забрать целиком все или по частям вывезти. Остановки делайте пореже. Тут по трактам разная сволочь разбойничает, поэтому, как на запад свернете, пулемет на турель поставь и до Хайлара не снимай.

Попрощались. Вольфович с Жамболоном поехали дальше. Войцехович некоторое время смотрел им вслед, а потом поинтересовался:

– На юг двинули? А нам, значит, на восток?

– А нам на восток, – подтвердил я.

– Ивановский, дай мне наган! Может, отстреливаться по дороге придется. – Сипайло сощурился и нервно замотал головой. – И еще воды дайте! Умираю уже, так пить хочется.

– Выйди из машины, – скомандовал я и достал наган.

– Никуда я не выйду! – завизжал Макарка и ухватился за боковую дверцу обеими руками.

Я направил ствол ему в голову и повторил решительно:

– Выходи из машины, иначе пулю сейчас схлопочешь!

– Меня – нельзя! У меня документы в Хайларе для вас! Еще вот золотишко есть, поделим по-честному. Вольфович запретил меня в расход пускать!

Сипайло заплакал, содрогаясь в нервном припадке, но из машины вылез. Войцехович смотрел на происходящее с удивлением и любопытством.

– Сипайло, в Ван-Хурэ я дал обещание полковнику Казагранди о том, что при первом же удобном случае произведу над тобой казнь. Ты повинен в смерти множества незнакомых мне людей. А еще была Дуся, была семья доктора Гея, его жена, теща, маленькие дети…

– Стой, стой! Это не я! Это по приказу… Ивановский! Кирилл Иванович!

Сипайло неожиданно бросился мне в ноги и, обхватив их руками, прижался ко мне и зарыдал. Я попытался освободиться, но он так крепко завязался в узел вокруг моих сапог, что пришлось ударить его наотмашь по темени рукояткой нагана. Макарка ослабил хватку, а затем и вовсе опустил руки, дав мне возможность отойти от него на несколько шагов. Он осел на землю и схватился за рану на голове, из которой начала вытекать вязкая темная кровь. Она просачивалась сквозь пальцы, стекала по лицу и тяжелыми каплями падала на пыльный щебень дороги. Макарка держался за голову, раскачивался из стороны в сторону и тихонько стонал. Слезы ручьем бежали из его глаз, перемешивались с кровью, образуя на лице светло-розовые полосы.

Мне не было его жалко. Я поднял револьвер, хорошенько прицелился и выстрелил Сипайло в живот. Он громко завыл и, упав набок, стал кататься по щебню, который окрасился в красный цвет. Мне вдруг стало противно и стыдно. Убивать безоружного испуганного человека, пусть даже самую последнюю сволочь, было нелегко. Войцехович после выстрела отвернулся и больше не оглядывался. Я поспешил к автомобилю и сел на заднее сиденье.

– Поехали! – скомандовал я, и автомобиль двинулся по тракту, оставляя в клубах пыли где-то далеко позади одинокую фигурку человека, истекающего слезами и кровью.

Урга. Июнь 1921

Content

Максим Толмачев
Урга и Унгерн

От автора

Узники запертого города

Джа-лама

Дэчинравжалин

Рерих

Торновский

Мнимая свобода

Кристаллы Рериха

Кровавые будни

Похищение хутухты

Философия насилия

Фанерный броневик и зиккураты Вавилона

Штаб Азиатской конной

Партизан Казагранди

Стеклянные пули

Дуся

Скипидар

Генерал Резухин

Кокаинетка

Курган Гэсэр-хана

Коронация

Налет

На Улясутай

Новые люди

Другая Урга

Вечеря

Исход