Тори Ру

Город имени меня

1

— С вами все в порядке?.. — Словно сквозь толстый слой ваты доносится назойливый голос, и я отвлекаюсь от нервного разглядывания апрельских пейзажей за пыльным окном. Выцветшие пустые глаза смотрят сквозь меня. На припухших веках расплылся синий косметический карандаш, алая помада растеклась по сетке морщин вокруг поджатых в линию губ. — Мы беспокоимся. Не только я, весь педагогический состав...

— Да, Екатерина Михайловна, — упрямо киваю и отвожу взгляд. Вытягиваю и без того растянутые рукава видавшего виды олимпоса и прячу под ними обгрызенные ногти с облупившимся черным лаком. Я спешу, но эта зануда уже полчаса устраивает допрос с пристрастием.

— Если вас что-то гнетет, просто скажите...

В нетерпении ковыряю заусенец и мотаю головой:

— Нет, все хорошо.

Мне ли не знать: кураторша и директриса переживают не о моей тяжелой судьбе, не о проблемах студентов и атмосфере в их семьях. Престиж учебного заведения превыше всего. Даже если я веду себя примерно в его стенах, все равно остаюсь «обезьяной с гранатой», и они, подспудно ожидая от меня диких выходок, действуют на упреждение.

Такие же душеспасительные беседы проводили со мной учителя в школе — обещали помощь, поддержку и дружеское плечо, но, когда я изъявила желание пойти в десятый, прозрачно намекнули, что этого делать не стоит.

Я никому не нужна. Такова жизнь.

Даже не больно...

— Передайте отцу: учебный год заканчивается, а вы еще не внесли плату за ремонт. — Мотивы ее встревоженности наконец проясняются, и я усмехаюсь. Что и требовалось доказать.

— Передам. Обязательно! Завтра же деньги будут! — заверяю бодро и ерзаю на стуле. — Можно идти?

Кураторша удовлетворенно закрывает ежедневник и елейно улыбается. С грохотом вскакиваю, на ходу натягиваю на башку черную шапочку с отворотом, пятерней заправляю под нее волосы и, цепляя на плечо рюкзак, поспешно линяю из аудитории.

Самое смешное, что я даже не соврала. Доведу до отца пожелания в лучшем виде.

Если застану в адеквате.

Спотыкаюсь о лохмотья грязно-зеленого линолеума, от души матерюсь и перехожу на бег: мне необходимо как можно скорее покинуть воняющий тряпками, сигами и туалетом коридор, пересечь заваленный прошлогодней листвой двор и попасть домой.

Лучше бы эта шарага сгорела к хренам. Ненавижу! Главным образом потому, что здесь, как и в школе, пасут, стучат, не дают быть собой, мешают жить, отнимают время.

То ли дело в универе... Но путь туда мне заказан.

Налегаю всем телом на дверь запасного выхода и, под оглушительный рев пружины, вываливаюсь на заросший кустами сирени пятачок между спортзалом и столовкой. Отсюда видны моя пятиэтажка и родной подъезд, но не окна. Расслабляться рано.

Поправляю рюкзак и продираюсь сквозь голые ветви к отогнутым прутьям кем-то проделанного залаза.

На ржавом ограждении клумбы сидят звезды местного пошиба — размалеванные лошади с огромным самомнением и не менее огромными задницами. Тупые и наглые, но веселые.

— О, Шелби! Хай, привет, здорово! — Завидев меня, они оживляются, жеманно машут руками и посылают воздушные поцелуи. Альфа-самка Геля складывает начесанные брови домиком и капризно выпячивает губу:

— Кирюх, там такой кардиган появился... Кремовый, в единственном экземпляре... Ты в деле, Кирюх?

Я знаю, чего именно она хочет, но тратить драгоценные минуты на болтовню совсем недосуг. До зубовного скрежета бесит, когда мое имя коверкают на мужской манер.

Широко улыбаясь, демонстрирую троице фак и, сгорбившись, ныряю в дыру в заборе.

Оскорбленные девахи еще долго вопят что-то вслед, обещают поймать и урыть, но я не обращаю внимания.

Чего бояться, если я тут — самая страшная?

За периметром шараги раскинулся яркий обновившийся мир, с каждой минутой все явственнее ощущается приближение лета. В небе разлилась приятная глазу лазурь, деревья окутал зеленый туман, из земли полезла молодая трава, желтые одуванчики развернули лица к свету.

Солнце греет худые плечи, ослепляет и вынуждает зажмуриться, на контрасте с ним туча, нависшая над скатной шиферной крышей, кажется неестественно, пугающе черной.

Как всегда по весне, против воли оживают мечты. О любви, необъятной и чистой, о чем-то взаимном — до дрожи прекрасном и теплом, о будущем, которого у меня нет.

Шарю в кармане олимпоса в поисках наличности, выгребаю ее и перебираю на ладони. Пятьдесят. Хватит только на хлеб.

— Вот дерьмо!..

Я обязана успеть. У меня шикарные планы — сгонять в магазин, забить холодильник продуктами, приготовить ужин по пройденному сегодня рецепту и месяц спокойно спать. А иначе...

Сворачиваю за угол, и порыв ледяного ветра едва не сбивает с ног. Пробирается за шиворот — под тонкую кожу и хрупкие кости, — и встает поперек горла.

Синтетический олимпос и подстреленные чиносы не спасают от апрельского холода. А пустой желудок протестующе урчит, требуя пропитания.

* * *

Перепрыгивая через две ступеньки, молнией взбираюсь на пятый этаж.

На лестнице воняет жареной картошкой и гниющим мусором, сквозняк выламывает трухлявые подъездные рамы, где-то орут кошки, дети и разухабистая, усиленная эхом пустых пролетов музыка.

Мучительно прислушиваюсь: как ни приучай себя к спокойствию, за дверями родной квартиры может поджидать разное.

Стираю со лба пот и замедляю шаг. Я уже знаю, что опоздала.

Ничто никогда меня не проймет, не выведет из равновесия и не уложит на лопатки.

Внутри я — монолит. Холодный камень.

Но грудную клетку заливает глухое отчаяние, и усталость вперемешку с досадой давит на темя.

Ворочаю в замке ключом, с ноги открываю обшарпанную деревянную дверь и вваливаюсь в ад темной прихожей.

Если бы пришла на полчаса раньше, наверняка застала бы иную картину: бледного папу в растянутой тельняшке, умудряющегося одной рукой держаться за костыль, а другой — подметать щеткой облупившийся без должного ремонта пол. Рассказала бы ему последние новости, реквизировала банковскую карту, закупилась всем необходимым и месяц не знала проблем...

Но сейчас в квартире угар — раздаются громкие голоса, древний кассетный магнитофон хрипло изрыгает из динамиков «Туман» группы «Сектор газа», сигаретный дым клубится под потолком и режет глаза так, что выступают слезы.

Кухонный стол заставлен консервами и увенчан початой бутылкой водки, папа и пара неизвестных забулдыг листают его дембельский альбом, а рядом, вальяжно откинувшись на сколотый кафель простенка, восседает мужик с расплывшимися по желтой коже наколками и выбитыми передними зубами.

Кубик... Меня пробивает дрожь.

Этот жуткий, вертлявый, как угорь, упырь полжизни просидел на зоне за износ и двойное убийство, но недавно вышел по УДО и поселился в общаге неподалеку.

А папаше все равно, с кем пить, когда горят трубы, а деньги жгут карман.

— Пап, ну как так?.. У меня нет ветровки... Ты же, твою мать, обещал! — ору я, отец оборачивается и виновато бубнит:

— Ну Кир, ну ладно тебе. Мы недолго тут посидим...

Смотрю на будильник советской сборки, притулившийся в углу подоконника, батарею еще не открытых бутылок, запечатанные пачки сигарет и вдохновенные красные рожи. Зависнут минимум до утра...

— Малая, ну что ты светишь своими фарами... — Поигрывая разделочным ножом, похотливо скалится Кубик, а меня начинает тошнить. — Папка всего-то вернул мне долг. Про армию и ранение рассказывает... Культурно отдыхаем. Как всегда.

Я рефлекторно подаюсь назад.

В прошлый раз такой «культурный отдых» закончился тем, что Кубик среди ночи приперся в мою комнату и залез ко мне в кровать. Никогда не забуду то феерическое пробуждение: дрожащую потную руку на заднице и шамкающий рот, воняющий гнилью.

Я заорала во всю мощь пожарной сирены, на крик прибежала соседка и пригрозила вызвать ментов. Престарелый «герой-любовник» ретировался, но на пороге обернулся и «обнадежил»:

— Я же вернусь, малая...

Кубик шарит по мне сальным взглядом, и нутро отравляет парализующий страх. Словно выброшенная на берег рыба, беззвучно ахаю, и, развернувшись, быстро линяю к себе.

...Следующим утром, пока я рассеянно пялилась в одну точку и, стуча зубами, пыталась договориться с собой, папа прикрутил к двери в мою комнату хлипкий шпингалет. Сокрушенно потирая похмельную голову, погладил меня по волосам и поклялся, что больше не займет у этого упыря денег, бросит пить, а карточку отдаст мне.

Прекрасно знаю цену его словам, но, черт возьми, как же хочется иногда верить в лучшее...

И совсем не хочется испытывать на прочность везение и шпингалет.

С матом вытаскиваю из рюкзака учебники, пинком отправляю их под кровать и уныло смотрюсь в старое, испорченное полосками и потеками зеркало трельяжа.

Мне нужна теплая одежда. Пряжа. Еда и возможность где-то перекантоваться эту ночь, но сердобольная соседка уехала на дачу и не оставила ключей.

Выход есть. Вокзал...

На имеющийся полтинник куплю билет на раннюю пригородную электричку и, имея его на руках, на законных основаниях до утра просижу в зале ожидания.

Склоняюсь к своему несуразному, слишком вызывающему бледному отражению, заправляю под шапку черные пряди и, глубоко вдохнув, всматриваюсь в темно-серые, непропорционально огромные глаза.

Остальные проблемы я тоже решу. Я — это я.

Кира Белкина по прозвищу Шелби.

* * *

2

Взбесившийся ветер гоняет по центральным проспектам и улицам скомканные бумажки, бычки, прочий мусор и пыль, но грозовая туча, накрыв город, окончательно растеряла устрашающую мощь и превратилась в безобидный серый кисель.

Меня гонит вперед суперважное дело — нужно наведаться в самый большой секонд-хэнд в округе.

Кутаясь в легкую олимпийку, сломя голову бегу вдоль исписанных граффити заборов, автобусных остановок и кривых узловатых кленов, но, поравнявшись с высокой стеклянной витриной, замедляю шаг.

Стягиваю шапку, трясу черными как смоль волосами и расправляю плечи.

Вообще-то я могу выглядеть благообразно. Когда расчесываю патлы, надеваю что-то из девчачьего гардероба и не нервничаю.

Однако суровая реальность не оставила ни времени, ни возможности для маневра. Придется импровизировать, впрочем, как всегда.

Хлопаю невинными, похожими на глубокие лужи глазами и чинно прохожу через металлическую рамку. Подозрений у персонала не вызываю — в пятничный вечер в секонде много разночинного народа: гламурная чика, надув уточкой губы, брезгливо, двумя пальчиками, вытягивает из стопки какую-то паль, но пристально и долго рассматривает; бомжеватого вида мужик мерит модные кроссы; бабулька в кримпленовом коричневом пальто приценивается к шторам с бахромой.

Состряпав до крайности сосредоточенную рожу, прогуливаюсь вдоль рядов и читаю инфу на ярлыках. Химический запах раздирает горло, легкий мандраж покалывает пальцы.

Воровать плохо. Если попадусь — рискую уехать в приют, схлопотать постановку на учет или даже условку. Но руки не дрожат. Все пройдет четко.

Просто потому, что у меня нет права на ошибку, и нет запасного варианта.

Наконец я вижу его — светлый кардиган из тончайшего кашемира. Тупой корове Геле он явно будет мал, но деньги, которые я за него получу, помогут ослабить бдительность кураторши — сдам их на ремонт с запиской якобы от отца, извинюсь и выдам кроткую улыбочку. Она отцепится и не натравит на нас ментов и соцслужбы, а остальное — частности.

Промышляю подобным не в первый раз.

Снимаю кардиган с вешалки, по-хозяйски перекидываю через локоть и гордо вышагиваю к примерочным, но ветер и тучи в огромном окне вмиг напоминают о более насущных проблемах. На ходу подхватываю теплый свитер с воротом под горло, затрапезную жилетку с разноцветными норвежскими узорами и еще кучу барахла — для отвода глаз.

Поплотнее зашторив тяжеленную портьеру примерочной, устраиваюсь на банкетке, достаю из подвернутого манжета олимпийки верное лезвие и пару секунд любуюсь им. Обожаю его — оно приятно холодит ладонь, отражает голубоватый свет ламп, источает угрозу и одновременно вселяет чувство безопасности. С его помощью я могу позаботиться о себе и отпугиваю посторонних.

Именно из-за этого чудо-лезвия альфа-самки уважительно называют меня "Шелби", не достают и не сомневаются в моей неприкосновенности. Слишком свежи воспоминания, как в первый учебный день во дворе шараги я без раздумий вдарила Геле кулаком в челюсть и располосовала дорогущий шмот.

Подвиги прошлого греют душу, я радостно скалюсь.

Быстро срезаю магнитную бирку и, скатав кардиган в тугой сверток, опускаю на дно рюкзака.

Сбрасываю олимпос, натягиваю на тело колючий свитер, и снова надежно прячу краденое под слоем синтетики, застегнув молнию до самого подбородка.

Повезло — свитер как раз моего размера. А вещи, надетые с утра, висят бесформенным мешком и скроют даже плащ-палатку, если я решусь ее откуда-нибудь свистнуть.

Разноцветный жилет оставлю тоже. Распущу его и... на досуге свяжу пчелку Майю из любимого в детстве мультфильма.

Возвращаю лезвие под манжет и поднимаю голову.

Лампы светят на полную мощь, со всех сторон обступают зеркала...

Не люблю рефлексировать, унывать и реветь, но веки предательски щиплет. Не от химии, а от слез.

Вязать меня научила мама.

Она внушала мне банальные истины — быть хорошей, верить людям, изо всех сил стремиться к мечтам.

А потом сыграла в Анну Каренину.

Эту версию ее гибели я с циничной улыбочкой рассказываю всем сочувствующим и любопытным, и она ничем не отличается от правды. Хотя вспоминать больно.

Больно, потому что я все еще помню, как мама плела паутинки ажурных салфеток, создавала забавных сказочных героев и показывала онемевшей от восторга соплюхе с косичками, как правильно управляться с крючком.

Когда кажется, что тело вот-вот распадется на кусочки, а от мыслей взрывается голова, я тоже вяжу игрушки.

Расставляю их вдоль стены, захламляю обмякшими фигурками комнату, но, сдавшись, собираю в мешок и отношу к мусорным контейнерам у общаги.

Что-то горячее ползет по щеке. Провожу по ней ладонью и внезапно обнаруживаю мокрый след.

— Истеричка. Нашла время... — Матерюсь под нос, накрываю отрезанные бирки резиновым ковриком, отправляю жилет к кардигану и, глубоко вдохнув, выхожу в зал.

Скопировав мимику той самой гламурной чики, брезгливо сваливаю на стол якобы не подошедшие шмотки, и, ангельски улыбаясь, без приключений миную охрану и рамку.

За спиной хлопает дверь, дурной апрельский ветер набрасывается с разбегу, выбивает из легких воздух, игриво дергает за волосы и хлещет ими по лбу.

Выуживаю из кармана шапочку, разворачиваю и нахлобучиваю на голову.

Настроение взлетает к мутным серым небесам. Теперь мне не холодно и не страшно — свитер отлично исполняет свое предназначение, неприятности с шарагой отошли на десятый план. Нужно только поужинать, и как можно плотнее. Потому что возможность позавтракать представится не раньше завтрашнего обеда.

Перепрыгивая трещины сырого асфальта и огибая зеленеющие газоны, спешу к оживленной парковой площади и по косточкам перебираю события долгого дня. Поразительно, как все взаимосвязано.

Если бы не кураторша, по окончании занятий вздумавшая спасти мою душу, я вполне могла бы сейчас валяться на диване и лопать мороженое — дома мир и уют, когда папа трезвый. Однако стоит ему выпить, и в мозгах переключается адский тумблер. Его невозможно ни в чем убедить и, несмотря на увечье, физически одолеть.

Но мне все равно жаль отца, он — единственный, о ком я забочусь.

И никто, кроме него, не заботится обо мне.

* * *

Нынешняя весна выдалась стремительной и теплой, летние веранды кафешек открылись раньше срока и каждый вечер до отказа заполняются людьми.

Сажусь на скамейку в окружении каменных урн и подстриженных прямоугольных кустов, вытягиваю гудящие от напряжения ноги в грязных кедах и, будто невзначай, бросаю взгляды на столики под разноцветными зонтами.

Невзирая на непогоду, посетителей много и сегодня: дети капризно кривятся, выковыривая из сдобы изюм, жирный дядька, двумя руками вцепившись в шаверму, вгрызается в ее сочную мякоть и, причмокивая, самозабвенно жует.

От голода сводит скулы, я давлюсь обильной слюной и едва остаюсь в сознании — впредь не буду воротить нос даже от недосоленных столовских щей.

Не покидаю наблюдательный пункт и смиренно жду — рано или поздно найдется зажравшийся жлоб, который не доест картошку фри, оставит на подносе пару наггетсов, надкусанный пирожок с вишней и недопитый молочный коктейль.

Я не гордая. Мне не в падлу.

Хотя, кого я пытаюсь обмануть? Уязвленное самолюбие горчит на языке, разрастается до ненависти и обжигает нутро почище попавшего на рану змеиного яда.

Вконец хреново еще и оттого, что в нескольких метрах, за плетеной загородкой, расположилась компания молодежи — яркой, разношерстной, беззаботной, веселой.

Невольно залипаю на них: разноцветные патлы, шмотки крутых молодежных брендов, широкие улыбки, громкий, искренний смех. Довольно милый увалень слегка виноватого вида, нервный дерганый тип с зеленым хаером и хрупкий нежный ангелочек. А с краю, расслабленно откинувшись на спинку пластикового стула, сидит бледный брюнет в черной ветровке.

Он тоже вовлечен в общение — внимательно слушает, задает вопросы, подробно и обстоятельно отвечает, но все равно находится будто бы вне беседы и выше всех остальных.

Аристократ. Таких я обычно стараюсь не видеть — все равно ничего не светит.

Парень задумчиво барабанит по столу черными ногтями, элегантно смахивает роскошное каре, и идеально красивое, словно выточенное из мрамора лицо приковывает к себе все мое внимание и мысли. Даже отсюда, с расстояния нескольких метров, я утопаю в зеленых расфокусированных глазах, и сердце замирает — сладко и больно. Что же, вашу мать, происходит с человеком, когда он подходит близко и смотрит в упор?..

Сглатываю очередную порцию слюны, борюсь с легким головокружением, глубоко дышу. И наконец замечаю вульгарно раскрашенную томную телку на стуле справа. Она подается вперед, буквально разложив сиськи на столешнице, подпирает ладонью подбородок и обкуренно улыбается. Отрешившись от всего земного, красавчик плотоядно вглядывается в ее глубокое декольте и изрекает:

— Май дарлинг, кажется, ты опять забыла дома лифчик.

— Специально для тебя, дорогой. Специально для тебя...

Дергаюсь, как от плевка и заливаюсь досадной позорной краской.

Ками, Никодим, Дейзи...

Эти идиоты гораздо старше, но обращаются друг к другу по кличкам. Наверняка учатся в престижных универах, сидят на мамкиных шеях, поэтому до сих пор и бунтуют — чего стоит один их претендующий на оригинальность внешний вид.

Я тоже когда-то хотела поступить в вуз, на дизайнера. Общаться с интересными людьми, поглощать новые знания, творить. Училась в школе почти на отлично, но... после девятого отправилась осваивать профессию повара-кондитера — куда более полезную и практичную.

А период булавок в носу и вовсе прошел стороной — не до протестов, когда полагаешься лишь на удачу и собственные силы.

В конце концов, пришло смирение: я никогда не вознесусь к звездам, моим именем не назовут город. А красавцы с одухотворенными лицами предпочтут красивую богатую стерву, а не меня.

Порыв ветра с хохотом проносится над крышами, застревает в кронах и обреченно затихает, парень с каре как по наитию поворачивается, перехватывает мой взгляд и, прищурив волшебные глаза, надменно усмехается:

— Эй, пацан, что-то интересное написано на моей роже?

* * *

3

Секунды растягиваются в бесконечность, где-то на фоне шумят деревья, урчат моторы машин, раздаются неразборчивые разговоры. Безмятежный взгляд шарит прямо по душе, и я не могу понять, как такое возможно.

Всевидящие зеркала и яркие лампы... они снова окружают меня. Выхватывают из сумрака комплексы, страхи и сомнения, надежно спрятанные в потайных углах и безжалостно вытягивают на поверхность.

"...Кто ты, Кира?.. Дочка алкоголика, голодная и нищая воровка с внешностью куклы из коллекции Монстр хай. Он видит твой уровень..."

Ошалело моргаю и задыхаюсь от невыносимого стыда.

Компания притихла, в недоумении таращится — кто-то продолжает медленно жевать, кто-то застыл с набитым ртом. Томная деваха покровительственно усмехается. А красавчик, высокомерно вздернув подбородок, ждет ответа.

Мне не нравится его взгляд.

Так — с жалостью, омерзением, опаской — смотрят на медведку, огромного паука или иную ползучую мразь. И это, черт возьми... больно?..

"...А чего ты хотела? Неужто любования?"

Смешно, конечно. Но именно его я и хотела.

Ослабевшие пальцы сжимаются в кулаки. Сильнее, чем коверканье моего имени на мужской лад, задевает и бесит, когда меня принимают за мальчишку!

— Мне повторить? — Придурок подается вперед. Только что, сама не ведая как, я пропустила от него болезненный удар, но, к счастью, от ударов под дых отхожу быстро.

Ненавижу высокомерие в любых проявлениях. Ненавижу таких, как он.

Ярость, замешанная на смертельной обиде, окончательно отключает закоротивший разум и пятибалльным цунами вздымается в груди.

— Да, написано! — Изрыгает мой онемевший рот. — Что ты — слепошарый мудак!

Я смачно харкаю под ноги и от всего сердца показываю недоделанному аристократу фак.

— Доволен? А теперь — отвали.

Повисает тишина. Его идеальная физиономия вытягивается, на щеках проступают бордовые пятна, а у разношерстных товарищей случается ступор. Только сисястая — видимо, в силу отсутствия мозга — подмигивает мне и звонко смеется.

Он грохает кулаками по хлипкому столику, резко встает, опрокинув стул, перешагивает низкое ограждение и направляется к моей скамейке. Словно в слоумо.

...Высокий, стройный, с походкой модели...

...Даже ветер, который едва не вырвал мне патлы, развевает его волосы эффектно и красиво, как в рекламе гребного шампуня...

...Кира, у тебя поехала крыша...

Новый порыв ветра вкатывает отрезвляющую оплеуху, и я съеживаюсь. Придурок слишком близко, а намерения у него явно не добрые.

Вскакиваю и, пробуксовав грязными подошвами по комьям земли и шелухе семечек, несусь прочь по площади, но драгоценные секунды потеряны.

Он в два прыжка догоняет меня, хватает за рюкзак и бесцеремонно, рывком, разворачивает:

— Я не понял. Что это было, пацан?

Веки предательски щиплет. Ну какой, блин, я тебе пацан?..

В иных обстоятельствах я бы врезала обидчику в челюсть так, чтоб тот взвыл, но с этим... принцем... отчего-то теряюсь. Виной всему обостренное чувство прекрасного. А он — ни больше ни меньше — похож на эльфа, героя аниме или одного из бледных вампиров сумеречной саги.

"Кра-а-аш..." — с придыханием сказала бы Геля.

Слава богу, я не Геля. И, присев, успешно выворачиваюсь из его цепких клешней.

— Пошел на хер! — получается пискляво и не устрашающе. Замахиваюсь с правой, но он проворно отклоняется в сторону, и мои ободранные костяшки рассекают воздух в миллиметрах от точеной скулы.

Я тут же отшатываюсь. Извинения едва не срываются с языка.

Он... другой. Не из моего мира...

Совет отца бить первой всегда был в кон, но едва ли уместен здесь и сейчас.

К несчастью, красавчик не испытывает подобных сантиментов — мгновенно ловит и фиксирует мои запястья, делает подсечку, заваливает меня на асфальт и садится верхом. В таком положении уже не воспользуешься лезвием и не вдаришь между ног.

В таком положении остается молить о пощаде.

— Извинись! — требует придурок, но я упрямо мотаю головой. Он смотрит на меня, но сквозь меня. От него классно пахнет. А под теплыми пальцами, сковавшими запястья, пробегают разряды тока.

"...Молодец, Кира. Мо-ло-дец!

Незнакомый взрослый парень, оскорбленный в лучших чувствах, сидит на тебе, а его примажоренные друзья, покинувшие кафешку, перекрыли пути к отступлению. Угадай, что они с тобой сделают?.."

Спохватившись, я начинаю орать. Извиваться, вырываться, биться в истерике.

Шапка съезжает на темя, молния на олимпосе с глухим треском расходится надвое.

Придурок растерянно пялится на разметавшиеся по асфальту волосы, на свитер, обтянувший мою грудь, и вдруг ослабляет хватку.

— Твою ж мать...

— Чувак, успокойся... — В поле зрения нарисовываются жуткий парень с красными патлами и Снежная королева с голубыми локонами и пирсингом в носу. — Отпусти ее. Кругом народ.

Принц резко разжимает руки и, смачно сматерившись, встает. Отходит в сторонку, элегантно отряхивает совершенно чистые черные джинсы и нервно заправляет за уши и без того идеальное каре.

Томная порнозвезда участливо снимает соринку с его локтя и приторно ухмыляется.

Такого невыносимого, эпичного, катастрофического позора со мной доселе не случалось... Лежу на асфальте под сенью ветвей, машинально считаю сизых голубей, на манер бусин нанизанных на провода, и страстно желаю умереть. Исчезнуть без следа. Испариться. Никогда не существовать...

Мне всего-то нужно было поесть. Подкрепиться, набрать недостающие калории, не сдохнуть от голода. Я не подписывалась на прилюдное унижение и проигрыш в драке. Пусть эти жлобы поскорее уйдут.

Сейчас я встану, вернусь на скамейку и продолжу наблюдение за жрущими личностями. Плевать на них, речь идет о моем выживании.

Рюкзак камнем упирается в лопатки, по небу пролетает черная птица, к вечеру точно пойдет дождь...

— Эй, ты как? — Снежная королева садится на корточки и участливо прищуривает прозрачные, еще более жуткие, чем у ее красноволосого кавалера, глаза. Она не ушла. Прекращаю себя жалеть, но от неожиданного проявления заботы хочется плакать, и я поспешно отворачиваюсь — фокусируюсь на колесах машин, проезжающих по шоссе, молодой травке у кромки тротуара и раздавленных бычках.

Эти двое — тоже гребаные инопланетяне. Все они чересчур, до неприличия, красивые, загадочные, великодушные, не то что я.

— Вставай, пока менты не нагрянули... — девчонка протягивает руку. Железный довод действует — я принимаю помощь и наконец поднимаюсь. Возвращаю на место шапку, застегиваю потрепанный олимпос. Не отказываюсь и от пачки влажных салфеток: из-за фотогеничного идиота парадно-выходные штаны испачкались в швах.

— Не обращай внимания, у него тяжелые дни. — Она переминается с ноги на ногу и задумчиво наблюдает за моими попытками оттереть грязь. Бросаю бесполезное занятие, комкаю использованную салфетку и метко отправляю в урну.

— Месячные, что ли? Теперь ясно, почему ваш дружок такой нервный.

Красноволосый обнимает девчонку за талию, оба искренне улыбаются. И, пожалуй, располагают к себе.

— У него нервная работа. Забей. Это Элина. Я — Ярик. А ты? — с обезоруживающей простотой спрашивает парень, и я подвисаю. От него можно было ожидать чего угодно, только не дружелюбия.

— Кирилла...

— Говорю же: пацан! — Язвит внезапно обретший дар речи аристократ.

— Говорю же: мудак! — огрызаюсь в ответ.

Он срезает меня ледяным острым взглядом — острее, чем мое лезвие, и я в ужасе затыкаюсь.

То есть, в реальном ужасе.

В нем есть что-то демоническое, то, что подавляет на раз.

Здоровяк, откликающийся на милое прозвище Дейзи, предостерегающе опускает огромную граблю на его плечо, но красавчик резко поводит им и, запрокинув голову, глядит в вечерние небеса. Четко очерченный профиль на фоне зловещих туч завораживает. Жаль, что его обладатель — придурок.

— Возмести девочке моральный вред. Пригласи на ужин, — Ярик явно лезет на рожон, но шестое чувство подсказывает: скандала не будет. Для него не существует табу, красных линий и запретных тем.

— Оул, твою мать! Ты охренел? — взвивается аристократ, и красноволосый, прикусив дернувшуюся губу, одной фразой охлаждает его пыл:

— Помогать не стыдно, чувак.

Остальные тоже оживляются:

— Вернемся, хавчик стынет. Кстати, Юрок, гони бабло. Одно нецензурное выражение — стольник. Не забывай про уговор.

«Юра. Всего лишь Юра... — я фыркаю и смеюсь про себя. — Не Леголас, не Джаспер, не Эрен Йегер...»

Он запускает руку в карман куртки, в сердцах швыряет нежному мальчику по кличке Ками тысячу и, повернувшись к обществу спиной, исступленно матерится в пустоту.

— Он совсем дурной, да? — закономерный вопрос срывается с моего языка.

Спасительница, ледяная красотка Элина, пожимает плечами:

— Пошли поедим. Он платит.

Видит бог: я собиралась отказаться, но Ярик настойчиво подталкивает меня в спину, обгоняет и, поравнявшись с томной сисястой девахой, что-то быстро шепчет ей на ухо.

Возможно, они продадут меня на органы. Но я так хочу есть, что готова к любой участи.

* * *

Откуда-то из воздуха материализуется еще один стул, потеснившись, странные типы рассаживаются по местам и радостно представляются.

...Ками, Дейзи, Никодим, Ярик (он же Оул), Элина и, мать ее, Света.

Виновник переполоха, скрестив на груди руки, демонстративно молчит.

Подошедший официант вручает меню, и я, скорчившись от спазма в желудке, вдохновенно заказываю два салата, целую пиццу, спагетти, картошку, бургер и колу. Этого много, но придурок раскошелится. Он должен извиниться. Хотя бы так.

Мною движет не злорадство, а обида.

На него и, главным образом, на себя.

Как он мог не увидеть во мне девчонку. Как он мог увидеть во мне меня... И почему, черт возьми, я это допустила?

Оперативно приносят заказ, и я, отринув душевные терзания, накидываюсь на салат. В мгновение ока приканчиваю порцию, не разжевывая, глотаю куски пиццы и запиваю холодной колой.

Кровь приливает к голове, одолевает легкая дурнота, клонит в сон.

Сейчас наемся до отвала, двину на вокзал и больше никогда не увижу этих людей. Повезло, что сказать. Однако мысли о закономерном исходе нашего мимолетного знакомства отчего-то вызывают горечь и тревогу.

Ребята оживленно болтают — вворачивают непонятные словечки: «саундчек», «сингл», «мерч», с азартом спорят, сообща находят решения и, обстоятельно выслушивая друг друга, соглашаются или затевают новый спор. Единая команда, почти семья. Гребаный дрим-тим. Странные типы.

«Интересно, чем они занимаются?» — орудуя вилкой, исподтишка наблюдаю за пришельцами, подмечаю мелочи и делаю выводы.

Да, они явно старше — на пару-тройку лет, а может и больше. И, вообще-то, вовсе не жлобы — разве что их дружок-придурок. На них пристально глазеют прохожие, и представлять, что я — часть этой общности, невероятно приятно.

Элина — девочка из льда — офигенна. В ней нет ничего женственного – страшная худоба, резкие движения, высокий рост, завитки татуировки, выползающие из-под рукава... Но ею невозможно не любоваться.

Изъясняется коротко, но четко и по делу. Улыбается искренне, но улыбка не развеивает застывшую на лице печаль. За каких-то полчаса она становится моим кумиром.

Отлично понимаю, что никогда не сравняюсь с ней в крутизне, но тщательно сканирую детали холодного образа и сохраняю на подкорке. Почему бы не сделать такую же пирсу. Почему бы не подвести синим веки...

Рядом с ней верный Ярик — мрачный дерганый парень, наверняка имеющий кучу тайн. Они крепко держатся за руки, заговаривают одновременно и об одном и том же, но чаще просто молчат. Таких называют одно целое.

Никогда не сталкивалась с настоящей любовью в реальности, и находиться в их обществе мне — знатной неудачнице — довольно напряжно.

Красавчику, видимо, тоже.

Он бросает на них быстрый взгляд, убирает со лба шикарные волосы и снова откидывается на пластиковую спинку. Пока сисястая, явно кайфуя, накручивает на палец его темный локон, он нажимает на экран лежащего рядом смартфона, сверяется со временем и вальяжно потягивается:

— Так, камрады, пора. Полчаса в запасе, скоро соберется народ.

Присутствующие как по команде встают, застегивают ветровки, набрасывают капюшоны и ждут отстающих.

Сейчас они отвалят в свое прекрасное далеко, а обо мне даже не вспомнят.

Сердце пронзает острая боль.

Однажды, когда-то давно, мама не забрала меня из детского сада. То гадкое, липкое, кошмарное чувство одиночества и ненужности я пронесла через года.

Впрочем, грех жаловаться. Сегодня со мной и так случилась масса чудес из разряда «никогда».

Допиваю колу и отставляю пустой стакан. Кошусь на изгвазданные штаны, вздыхаю и вешаю на плечо лямку рюкзака.

Впереди ночевка на жестких стульях зала ожидания, возвращение в превращенную в помойку квартиру, шарага, длинные выходные, мир, труд, май...

— Котенок, хочешь с нами? — мурлычет кто-то над ухом, окутывая облаком сладких духов. Изрядно офигев, поднимаю голову, и томная Света, явно довольная произведенным эффектом, утробно и низко продолжает: — Цар-р-рапучий такой, отчаянный котенок, уделавший Юру...

— Ч-чего?

Грязный намек сменяется теплой улыбкой:

— Не поняла? У нас намечается туса. Поехали. Не съедим, не дрейфь.

Она прикалывалась. Вот больная... От накативших слез дрожит подбородок и трудно дышать.

Кто бы еще час назад мог подумать, что я буду ей благодарна. За возможность чуть дольше задержаться в их мире. За счастливую карту, которую, если повезет, я сумею разыграть.

Завтра суббота, занятия со второй пары. На маньяков они не похожи, так... почему бы и нет?

От выгодных предложений не отказываются — так говорит папа.

Однако кислая мина красавчика Юры вызывает изжогу. Отчасти оттого, что он и Света, кажется, все же вместе...

— Твой парень будет против, — бурчу под нос. — Спасибо. Я пас.

— Расслабься. Флэт тоже мой! — заверяет она. — И я там хозяйка.

* * *

4

Меня не нужно просить дважды — вручаю Свете коробку с недоеденной пиццей, и, аккуратно задвинув стул, спешу за ребятами к ближайшей стоянке.

Бешеный ветер стих, заметно похолодало — добытый преступным путем свитер больше не согревает, изо рта вырываются облачка пара, накрапывает мелкий дождь.

Впереди, словно полководец, вышагивает аристократ, он великолепен даже со спины, и я решаю на него не смотреть. Много чести...

Впрочем, на накрепко переплетенные пальцы Элины и Ярика я не смотрю тоже — перевожу внимание на покоцанные носки кедов и мокрый асфальт. Этот вид намного привычнее.

Новые знакомые словно только что сошли с подиума — уверенные в себе, красивые и все как один долговязые (Света — за счет высоченных каблуков, остальные — благодаря природным данным). Я плутаю среди них, как средь деревьев в густом лесу, задираю голову, чтобы быть в теме и чувствую себя приблудным котенком.

Наружу снова прет уязвленная гордость, но я жестоко ее подавляю.

В конце концов, так и есть: я — приблудный котенок. «...Цар-р-рапучий такой, отчаянный...» — вкрадчивый голос Светы шелестит в ушах и нагоняет ужас, однако переночевать в ее квартире всяко лучше, чем на грязном вокзале по соседству неизвестно с кем.

Словно уловив мои сомнения, Ярик оглядывается и хитро подмигивает.

Удивительно, но именно этот устрашающий чувак усмирил мою паранойю, внушил доверие и теперь, с какого ракурса ни посмотри, видится светлым, добрым, милым и до остановки дыхания симпатичным. Или же я попала под гипноз.

Элина, проследив за его взглядом, тоже ободряюще улыбается — слегка, уголками губ, но я окончательно расслабляюсь. Там, на неведомом флэте, меня точно не изнасилуют и не убьют.

В парковочном кармане у остановки тоскуют две тачки: серебристая — новенькая, без единого пятнышка, и красная — поменьше и погрязнее.

Ну конечно же: принц, эффектно поправив волосы, открывает переднюю дверцу именно серебристой и садится за руль, а я сдавленно матерюсь. Дело не в классе и стоимости авто, а в том, что эта машина такая: ухоженная, фанатично отполированная, сияющая чистотой.

Мой бзик. Мой пункт.

Похоже, у нас с этим придурком все же есть что-то общее.

Ками, Дейзи и Никодим едут с ним.

Света нажимает на брелок сигнализации, забрасывает коробку с пиццей в багажник и, картинно отклячившись, под треск швов узкой юбки опускается на водительское сиденье.

Ярик и Элина ныряют назад, а мне достается место справа.

— Домчу с ветерком! — обещает «Мисс большая грудь».

— Помолимся, сестры! — ржет Ярик.

Быстро пристегиваюсь, хватаюсь за ручку и судорожно пытаюсь вспомнить хоть одну молитву. И не зря.

Врубив аварийки, Света рывком сдает назад, едва не влетев под рейсовый автобус, встраивается в левый ряд и давит на газ. Тычет длинным вишневым ногтем в приборную панель, по экрану разбегаются разноцветные огоньки эквалайзера, откуда-то снизу раздается приятная музыка.

Люблю музыку — раскрашиваю ею серые будни, но не слежу за новинками: в жизни много других, куда более важных забот.

И сейчас мне жаль, что все складывается так.

Откидываюсь на подголовник чужой комфортной машины, провожаю взглядом набившие оскомину городские виды и вдруг до удушья остро осознаю, что многого не имею. И, вероятно, уже не смогу заиметь.

Глупо злиться на этого Юру и брезгливое раздражение в его глазах. Глупо конфузливо кряхтеть от проявлений взаимной любви Ярика и Элины, рядом с которыми жарко даже просто находиться в одном авто.

Если применить ко мне небезызвестную пирамиду потребностей, обнаружатся, что я могу позволить себе лишь две ступеньки базиса — набор примитивных скиллов, необходимых для выживания, и никакой надстройки — любви, увлечений, идеалов, идей. При таких раскладах я не стану гениальным ученым, музыкантом, писателем, спасителем вселенной. И, глядя на разносторонних и ярких людей, живущих не одними лишь шкурными интересами, отчетливо вижу разверзшуюся между нами пропасть.

Примазаться к их миру я не сумею даже в мечтах.

За окном пролетают продрогшие деревья и россыпи многоэтажных панельных коробок. Вечереет, дождь размывает картинку.

Под ложечкой сосет тревога за отца, но я налегаю на позитивное мышление: после майских в шараге начнется практика, а сердобольная соседка по площадке трудится зав.столовой и, в качестве руководителя от предприятия, подпишет дневник и отчет просто так. У меня все схвачено.

В запасе три недели свободы. Сон до обеда. Папа под присмотром. Ничто не нарушит моих планов. Это ли не счастье?..

— Кир, а сколько тебе лет? И... что с родителями? — окликает меня Ярик; опять ловлю волну искренней заботы и еще на миллиметр оттаиваю. Непостижимым образом он считал то, что я обычно тщательно скрываю, но соврать ему никакого желания нет.

— Семнадцать... — отвечаю светло-карим глазам в отражении узкого зеркала. — Отец бухает. Мать умерла.

Ярик понимающе кивает, но более не достает, и на заднем сиденье продолжается тихая беседа.

Снова вперяюсь в окно. Дождь разошелся до ливня, поливает стены и крыши угрюмых спальных районов, поблекшие зонты, недавно высаженные клумбы и стаю бродячих собак — товарок по несчастью. Снаружи мерзко, зато в салоне тепло.

Света нашептывает под нос слова песни и противно подвывает в припеве, но наполненный желудок настаивает на благосклонности. Зеваю и вслушиваюсь в разговоры ребят — неплохо бы иметь представление и о собственных ближайших планах.

Они обсуждают какой-то концерт.

Концерт в квартире?..

Одно явно не вяжется с другим, и я перестаю вникать в суть.

Мы едем в историческую часть города — там живут потомки академиков, деятелей культуры и высокопоставленных советских чиновников, хотя многие дома давно выкуплены под офисы и магазины.

К коренным горожанам я не отношусь — мама и отец перебрались сюда из деревни, после свадьбы каким-то чудом получили комнату в общаге и выменяли ее на двушку в рабочем районе, где мы по сей день и живем. Правда, уже меньшим составом.

Нагло подрезав «шестеру» и получив в ответ гневный рев клаксона, Света сворачивает в проулок и тормозит на стоянке у запущенных кустов сирени. Серебристая машина уже там, ее освещает одинокий фонарь, но двор выглядит нежилым. На первом этаже старинного дома находится универмаг с наглухо заваренными окнами, никогда на моей памяти не работавший, но мы огибаем его и, пригнувшись, бежим к подъезду. Света шурует ключом в железной двери, впускает нас внутрь и ведет наверх.

Еще один минус нищенского существования в том, что оно не дает, да и не может дать нужного опыта. Например, я доселе не видела таких лестниц — широких, с закругленными ступенями и шикарными коваными перилами. Как и высоких, украшенных лепниной потолков. Как и квартир настолько огромных размеров...

Мешкаю на пороге, теряю дар речи, но Элина, проходя мимо, быстро шепчет:

— У меня была примерно та же реакция... Здесь все свои. Не разувайся. Будь как дома!

По инерции делаю еще пару шагов, стягиваю шапочку, прячу в карман и глупо верчу головой.

Темное длинное помещение — флэт — занимает весь второй этаж и не имеет межкомнатных перегородок. Желто-серые стены от пола до потолка исписаны граффити, в нишах за несущими колоннами притаились огромные сводчатые окна. На небольшом возвышении впереди я впервые в жизни воочию наблюдаю колонки, ударную установку, микрофоны и гитары, и на миг захватывает дух.

Точно музыканты. Этот вывод напросился гораздо раньше, еще в кафе, но я его как следует не обдумала.

Шарю взглядом по снующим туда-сюда людям, и тут же становится стыдно. Я ищу придурка.

Вот нафига?..

«Чтобы держаться на расстоянии! — растолковываю себе. — Потому что иначе ты вцепишься ему в каре, разве не так, Кира?..»

Да, именно так.

Вокруг суматоха — парни склонились над ноутбуком и пультом и озадаченно чешут репы, несколько незнакомцев в одинаковых черных толстовках ползают по полу на четвереньках и стоят на стремянках, соединяя провода. Придурок тоже при деле — в самой гуще событий. Остервенело водит мышкой по столу, подкручивает что-то на пульте и с жаром убеждает собравшихся:

— Говорю вам: все будет ништяк! И никак иначе! Раньше тут были самые крутые концерты.

Даже я подпадаю под силу его убеждения и целую секунду твердо верю в успех предстоящего мероприятия. Хотя ни черта не секу в происходящем.

Теперь он без куртки — черная футболка с изображением самореза обнажает обвитые венами и татуировками предплечья, часть каре собрана на затылке в веселый хвостик, ничто не скрывает скулы, подбородок и шею и я... залипаю. Глупо моргаю, улыбаюсь, дышу ртом.

...Ах, как же наш красавчик растерялся, когда понял, что я девчонка!..

Для того, чтобы здраво оценивать риски, нужно подмечать малейшие детали, но сейчас от них сладко екает в груди, а в солнечном сплетении теплеет.

Красавчик отрывается от ноута, раздает указания парням и вдруг... идет на меня — все той же походочкой в замедленной перемотке. Втягиваю голову в плечи, в панике задыхаюсь и отступаю с пути, и он, состряпав до крайности надменную рожу, проходит мимо. А слетевшее с катушек сердце все еще грохочет в ушах.

«Вот мудила!» — я сжимаю кулаки.

Никто и никогда не выбешивал меня настолько сильно.

В каждой, даже самой крутой и веселой компании, по недоразумению обязательно обнаруживается такой вот жлоб и портит все впечатление!

Вспоминая все известные матерные слова, осматриваюсь и бегу к двери с табличкой WC. Закрываюсь на защелку и первым делом замываю испачканные грязью штаны — серая вода стекает по пальцам, на ткани расплываются мокрые пятна, но мне становится легче.

Приглаживаю пятерней взлохмаченные патлы и долго смотрю в заляпанное зеркало.

И все же... Что с ним не так?..

Неужто я настолько стремная?

Напряженно вглядываюсь в огромные, как плошки, глаза, обнаруживаю на носу веснушки, широкий рот беспомощно кривится.

Мне больно. Больно от его поведения, и это проблема.

Черт с ним, пусть лопнет от собственной значимости — утром я уйду, и мы больше никогда не увидимся.

Однако эта перспектива отчего-то страшит почище кураторши, ментов и приюта.

Я даже вдарить ему не могу!..

А запястья, которые он крепко сжимал теплыми пальцами, до сих пор приятно покалывает.

На ресницах проступают едкие злые слезы, но я утираю их рукавом.

Надо было идти на вокзал. Впрочем, еще не поздно...

Шмыгаю носом, отряхиваю колени, проверяю сохранность лезвия — оно на месте. И тут снаружи доносится оглушающий грохот.

Вздрогнув, выползаю из укрытия и, робко притулившись у стенки, осматриваюсь.

Под потолком горят софиты, Дейзи, создавая неимоверный шум, проворно машет палочками и отбивает удары по бочке, остальные ребята держат в руках гитары. Света и Элина сидят за барной стойкой, потягивают из стаканов пиво, доедают мою пиццу и мило общаются. Атмосфера причастности к чему-то великому витает в пространстве, поднимается к потолку и прячется в темных углах, инструменты загадочно поблескивают, ритм барабанов сливается с ритмом сердца.

Любопытство разгоняет по венам адреналин, я передумываю уходить.

Вот он — новый опыт. Первый кирпичик в надстройку.

Красавчик как угорелый взлетает на сцену и сорванным голосом орет:

— Нет, нет. Не с нее, вашу мать!

Здоровяк складывает палочки и покорно кивает. Судя по тому, как беспрекословно ребята слушаются этого придурка, он тут... главный?

— «Куклой» будем завершать. Понятно? В начало поставим вот это... Так, посмотрим, что можно выжать из ситуации. Оул, мочи.

Ярик достает из кармана джинсов медиатор, поворачивается спиной к пустому флэту, прикрывает глаза и вдруг выдает нечто настолько мощное, красивое, неправильное, но честное, что мои кеды под воздействием высвободившейся энергии отрываются от пола.

Я не могу прийти в себя, даже когда повисает тишина, а Ярик, сняв с плеча ремень и бережно прислонив гитару к стене, отходит к пульту.

— Скоро этот адок закончится, Кир! Иди к нам! — Элина машет от стойки и кивает на пиво, но я мотаю головой.

Я не имею и сотой доли таланта этих ребят. Их красоты. Их силы. Так какого же...

Бреду к самому дальнему окну, сбрасываю рюкзак и взбираюсь на подоконник. Прислоняюсь щекой к холодному стеклу и заставляю себя вернуться в свой безрадостный мир. Набираю папе, но он не отвечает даже после двадцати монотонных гудков. Возможно, ведет светские беседы с собутыльниками за кухонным столом, возможно, дрыхнет, пуская в подушку слюни. Я тоже смертельно устала и хочу спать.

Да, мой отец пьет. Пьет сильно. Вынес из дома все мало-мальски ценное, часто бывает бит. Его ругают соседи. Участковый грозит протоколами.

Но он — хороший человек. Когда трезвеет — пытается все исправить. Раскаивается и плачет. И обещает измениться.

С детства упрямо верю: папа заколдован злой ведьмой. Но я его вытащу, даже если ради этого придется свернуть горы...

Здесь, в огромном, населенном чужими мечтами флэте, в компании едва знакомых взрослых ребят, меня оглушает, выворачивает наизнанку, растаскивает на кусочки своя собственная чудовищная боль. В такие минуты я...

Вытягиваю из рюкзака нелепую жилетку и, надкусив зубами шерстяную нить, увлеченно ее распускаю. Сматываю разные цвета в отдельные клубки, складываю на коленях, вздыхаю и осматриваюсь.

Вообще-то тут мрачно: запустение, мусор и пыль. Вот бы забраться на стремянку, избавить мутные плафоны от паутин и вычистить стекла.

Нахожу во внешнем кармане вязальный крючок, накидываю на него нитку и создаю первую петлю.

Сегодня это будет грустная Мальвина, вся в черном, и темноволосый одинокий Пьеро.

* * *

Незнакомые чуваки, собрав пассатижи и отвертки, наконец уходят — аристократ закрывает за ними дверь и, пару секунд помолчав, вдруг дергается и повелевает:

— Так, народ. До особого распоряжения поймали тишину! Все!

Звуки мгновенно смолкают.

Не замечая меня, он встает возле ближайшей колонны, наводит на лицо камеру дорогущего смартфона, глубоко вдыхает и, натянув шикарнейшую из улыбок, беззаботно выдает:

— Привет, человечество. Вы же в курсе современных трендов. Итак... По независящим от нас причинам клуб «Сбитый летчик» пролетел, но мы нашли решение! Наша постоянная точка давненько не принимала гостей, не находите? Мы сыграем для вас два концерта. Вход по ранее купленным в «Летчик» билетам. Спасибо за понимание. Всех люблю! Пока!

Он целует камеру, отключается, хлопает себя по щекам и смачно матерится.

А в его взгляде я вижу боль — настоящую, неприкрытую, ту же, что проживаю сама...

Иголка сочувствия вонзается в сердце. Наблюдаю за ним, в священном трепете поджимая пальцы ног.

Вероятно, что-то в последний момент пошло наперекосяк: "Сбитый летчик" — один из самых крутых клубов города — отказался их принять. Он решает проблему — на пределе нервов и сил, но попутно ведет бой с собственными демонами.

До меня внезапно доходит, что ребята, возможно, знамениты — неспроста на них пялились люди на улице и в кафе.

И Юра, их лидер, на моих глазах сворачивает горы — не мечтает, не строит прожекты, просто берет и делает. А мне хочется ему помочь. Вскочить, обнять и сказать, что он... прекрасен.

Он — просто космос: одинокий, холодный, пугающий, глубокий. И ему по силам абсолютно все.

Ахаю, едва не роняю из ослабевших пальцев крючок и приказываю себе на него не смотреть.

Не тот уровень. Другой мир. Не нужно. Ни к чему.

* * *

5

В последний раз продеваю шерстяную нитку через петлю и разрезаю верным лезвием — Мальвина готова, недоверчиво пялится в потемки узелками светло-серых глаз, голубые волнистые локоны разметались по узким плечам. Усаживаю ее к готическому Пьеро, обмякшему у рюкзака, удовлетворенно прячу клубки и крючок и гляжу за окно.

Снаружи разлилась черная маслянистая ночь, в густых елях у здания администрации зажглась изумрудная подсветка, во двор, обшарив фарами кусты, свернуло одинокое такси.

Ками, Дейзи и Никодим, подтрунивая друг над другом и толкаясь плечами, скрываются за дверью, и с их уходом будто выключается половина солнца.

Совершенно разные внешне и по характерам парни, действующие слаженно, как единый организм. За ними было интересно наблюдать... Увижу ли я их снова?

— Дарлин, стало быть, до утра... — Юра изображает теплую улыбку и, наклонившись к Свете, быстро касается губами ее щеки. Та мурлычет что-то нечленораздельное и кивает.

Их поцелуй никак не откликается в моей душе, и я ощущаю облегчение. Значит, то, что я на пару мгновений к нему испытала, не является симпатией или влюбленностью, и слава богу.

Солидарность. Сопереживание. Желание помочь.

Сколько замечательных оттенков чувств и эмоций можно в себе обнаружить, если отвлечься от вопросов выживания и оглянуться по сторонам...

Ярик покрепче завязывает шнурки на ботинках, желает нам со Светой спокойной ночи и берет Элину за руку. Та уверяет, что ей было приятно познакомиться и прилипает к нему, как монетка к магниту.

Не покидая подоконника, кисло улыбаюсь и киваю. Может, я бы бросилась благодарно обнимать их, как велит растроганное сердце, но у порога стоит бледный уставший Юра и не удостаивает меня даже мимолетным взглядом.

Он уже в наглухо застегнутой куртке, замерев, терпеливо ждет, когда Элина свободной рукой одолеет последнюю пуговицу на френче. А когда это наконец случается, заботливо набрасывает на ее голову капюшон и отходит на шаг назад.

В этом дружеском, с виду безобидном жесте есть что-то... безысходное, исступленно болезненное и трепетное... Из желудка поднимается горечь.

Когда-нибудь я окончательно подорву пищеварение изнуряющим голоданием и нездоровой, хреново прожеванной едой, и точно загнусь.

Хмуро наблюдаю за небожителями и никак не могу взять в толк, что с этими троими не так. Сцепленные руки, горящие глаза, теплые улыбки в уютном свете плафона... и Юра, одиноко стоящий в тени.

— Я вас подвезу! — Объявляет он. — Как раз еду в вашу сторону.

— Пока, мои хорошие! — шипит Света.

Хлопает дверь, эхо шагов и оживленного разговора стихает на лестнице, повисает гулкая гнетущая тишина.

Хозяйка, напоминающая восставшую из мертвых Мэри Пикфорд, гасит лампы в дальней половине флэта и сонно щурится:

— Пошли, котенок. Пора готовиться к стр-р-растным объятиям Морфея.

Слезаю с подоконника и, собрав в охапку рюкзак и безжизненных кукол, на затекших ногах ковыляю следом.

Где-то щелкает выключатель, в проеме возле сцены загорается желтый уютный свет. Сваливаю пожитки на барную стойку, устремляюсь туда и верчу головой — за стеной обнаруживается кухня и просторная, захламленная игрушками, сувенирами, книгами и картинками спальня.

На спинке стула висит кружевной пеньюар, к изголовью широченной кровати прикованы пушистые розовые наручники. Я напрягаюсь, но Света лишь обкуренно усмехается:

— Ан-ту-р-раж-ж-ж... Расслабься. Это тупой подарочек Юры. Я не приемлю насилия.

Стало быть, "Юра плюс Света" все же равняется "любовь"... Против обстоятельств не попрешь, но ее слова вызывают сильнейшую досаду.

Она распахивает зеркальные створки шкафа, выволакивает наружу надувной матрас и подрубает к розетке насос.

Бросает на прорезиненное покрытие плед с леопардовым принтом, шелковую простыню и подушку и, прищурившись, указывает пальчиком за мое плечо:

— За той чудесной дверцей ванная... — в руки опускается аккуратно сложенная черная футболка и полотенце. — Войди в нее, и окажешься в раю...

Ошалело отпрыгиваю на безопасное расстояние — не могу понять, домогается эта сумасшедшая, или пускает в ход специфический юмор.

Однако в ванной не обнаруживается ни плеток, ни цепей — только полочки с разноцветными ароматными флаконами, голубая полупрозрачная шторка и милая желтая резиновая уточка возле мыльницы.

На всякий пожарный закрываюсь на два оборота замка, раздеваюсь и до упора выкручиваю оба крана.

На контрасте со светившей мне ночевкой на вокзале я и правда будто попала в рай.

Забиваю на странные замашки новой знакомой — пока от нее исходило только добро. Щедро намазываюсь тропическим гелем для душа и в красках припоминаю выпавший из параллельной реальности день.

Теперь уже грех хаять кураторшу — если бы она не задержала меня душеспасительной беседой, я бы не подралась с Юрой, не познакомилась с ребятами и не стояла бы сейчас под горячими струями, смывающими с тела благоухающую пену, а из души — растерянность и обиду.

Да, Юра — не озабоченный прыщавый сосед по подъезду и не веселый дебил из параллельной группы, и центром вселенной такого парня мне никогда не стать. Однако никто не может запретить любоваться им на расстоянии и тайком мечтать, ведь так?

Закрываю глаза и засовываю голову под потоки воды. От него классно пахло... Он видит людей насквозь, нужно обязательно раскрыть секрет его магнетического рентгеновского взгляда...

Сегодня я взобралась на новую ступень развития и ощутила потребность в любви. Пусть не взаимной, придуманной, не существующей на самом деле, но это всяко лучше, чем пускать слюни на киношного Томми Шелби или героев аниме.

Красавчик Юра не замечает во мне девчонку, но я с удивлением и легким шоком обнаруживаю ее в себе самой. И это... будоражит.

Насухо вытираюсь, просовываю руки в рукава просторной футболки, и она, плавно опускаясь вниз по талии и бедрам, обволакивает меня уютным теплом. На ней изображен уже знакомый саморез, и по коже пробегают приятные мурашки.

А что если Юра чувствует то же самое, когда надевает свою...

«Кира, ты совсем того?.. — проносится в закружившейся голове. — Ты ни черта не знаешь о нем! Ради всего святого, не усложняй!..»

В квартире этой отмороженной все пропитано развратом, даже я подпала под его тлетворное влияние.

Изгоняю из мыслей непотребства. Тщательно отстирываю штаны и видавший виды олимпос, развешиваю их на сушилке и выбираюсь наружу.

Света сидит за барной стойкой и втыкает в телефон, по огромному сумрачному флэту за ее спиной мечутся сквозняки, на исписанных стенах змеями извиваются очертания ветвей. Она выглядит жутко — макияж, и без того размазанный, к ночи пришел в абсолютную негодность, тени, пролегшие под глазами, окончательно сделали бледное лицо ведьминским.

— Чаю? — предлагает она замогильным голосом, и я киваю:

— Давай.

Послушно карабкаюсь на высокий стул, выхватываю из держателя салфетку и до глянца натираю поверхность стойки. Ненавижу, когда не прибрано. Неуютно, когда кавардак.

Холодная рука Светы настойчиво разжимает мои пальцы и отбирает орудие труда.

— Успокойся. С ромашкой? Улун? Пуэр? Грин?

— Почему ты мне помогаешь? — с тоской проследив за незавидной судьбой салфетки, приземлившейся на дно мусорной корзины, перебиваю я.

— Ангел попросил. Ты напомнила ему его самого несколько лет назад... — не дожидаясь моего решения, она бросает в чашку комок слипшегося пуэра и заливает кипятком из электрочайника.

Не удивлюсь, если эта помешанная разговаривает с настоящими ангелами, но на всякий случай уточняю:

— Какой еще ангел? Юра?

— Ангел — это Ярик, запомни, малыш. Он, как и ты, многое пережил. Кстати, соболезную твоей утрате. Хочешь, погадаю на судьбу?

Я не хочу, но она откуда-то мгновенно достает колоду, оттопырив мизинец с длинным ногтем, причудливо тасует карты и одну за одной раскладывает на стойке.

— Вижу потерю. Удар. Препятствия...

Не верю гаданиям, в моей жизни что ни день — удары и препятствия, но Света встревоженно бросает карты, хватается за висящую на шее цепь, вытягивает из декольте массивный католический крест и, что-то нашептывая, водит перед моей физиономией.

Видимо, чистит распятием карму. Хз, как одно соотносится с другим...

Уныло глотаю чай:

— Надеюсь, это поможет...

Света ободряюще скалится и вдруг резко меняет тему:

— Тебе идет футболка! Ты душка. Удивлена, что Юрочка не разглядел: вообще-то он любит красивых людей... — она подпирает ладонью подбородок и подается вперед, и я вдруг понимаю, что настало время офигительных историй. Ночь, дождь за окнами и горячий чай подталкивают к неприкрытой лести и откровениям о парнях.

Любопытство порождает дурной азарт, и я непроизвольно подбираюсь — внезапно представился шикарный шанс хоть что-то узнать, и его нельзя профукать.

— Не обижайся на Юрочку, он хор-р-роший, — воркует Света. — Просто не может бескровно и вовремя отпускать обстоятельства и людей... Трудно начинать с нуля, когда был на десятке. Но он не ломается. Живет интересами группы. Ничего не приобрел для себя, зато в свои двадцать три для людей сделал столько, что иным не под силу за целую жизнь... Сейчас трудно — в силу разных причин площадки отменяют выступления. За день до презентации сингла нас кинули, но он нашел выход. Все состоится завтра и послезавтра, прямо здесь. Приходи.

— Не думаю, что твой парень обрадуется, — сконфуженно бубню, уткнувшись носом в чашку. Лучше бы я услышала, что Юра — высокомерный самовлюбленный мудак. Может, тогда бы в груди не жгло, и не дрожали руки...

— Не ершись. Он не мой парень, и никогда им не был.

Я едва не давлюсь вонючим пуэром. От внезапной эйфории в глазах взрываются звездочки салюта, а стыд обжигает щеки.

"Если все настолько очевидно, Кира, у меня для тебя плохие новости..."

— Но ты спала с ним, ведь так? — выдает мой вышедший из-под контроля язык.

— Я тут со всеми спала! — как само собой разумеющееся признает Света, и я икаю. — Ну, кроме ангела. И Эли. Нужны подробности именно о Юре?.. Оке-е-ей... Три года назад у него был тяжелый период. Он не любил меня, скорее наслаждался обладанием, а я... я нуждалась в тепле. Как он в деле? Очень хорош. Парни, имеющие большой опыт, не суетятся, уверены в себе и знают, чего хочет девушка...

От ее слов коробит. Ненавижу эту суку!

Отгоняю красочные картинки, услужливо нарисованные буйным воображением, залпом допиваю чай и грохаю фарфоровым донцем о пластик.

Опытный, значит...

На душе гадко — аж подташнивает, но, одновременно, горько и смешно.

— Дорогая, секс — это не грязно. Взрослые мальчики и девочки вправе сами решать, с кем им спать... — растягивая слова, увещевает Света с таким упоротым видом, что мне тут же хочется умыться и прополоскать с мылом рот, но то, что она произносит затем, окончательно лишает дара речи: — Когда я училась в девятом классе, меня похитил маньяк. Три дня удерживал в гараже, требуя у родителей выкуп... Вот что было грязно... Действительно грязно.

Не догоняю, серьезна она или шутит, соболезновать или смеяться.

— Ты прикалываешься? — выдыхаю с надеждой, но она барабанит ногтями по забытым картам и задумчиво смотрит в пустоту:

— Он до сих пор пишет письма из зоны, пробивает адреса... И только Ангел научил меня, как этому противостоять. Оставить урода со всем его дерьмом в прошлом, не искать в посторонних людях утешения и подтверждения своей нормальности. Это путь в ад...

За слоем грима и отстраненного пофигизма проступает усталость, но Света переводит взгляд на кукол, распластавшихся у рюкзака, и оживляется:

— О, Элина и Юра...

— Мальвина и ее Пьеро — поправляю я. — Если их чем-нибудь наполнить, они даже смогут стоять рядом...

— Нет, не смогут, чем ни наполняй... — вишневые губы трогает грустная усмешка. — Подари. Я рассажу их по разным полочкам. Два часа ночи. Пойдем-ка спать.

* * *

Дождь шуршит по стеклам, за сводчатым окном стоят зловещие черные деревья и затесавшийся в их ряд одинокий фонарь. Синий призрачный свет заливает комнату, осторожно ощупывает корешки книг, подсвечники с оплавленными свечами, рамы картин, лица фарфоровых кукол и моих вязаных фигурок.

Странная девушка Света — мутная, пугающая, окутанная ореолом тайны — разметав по подушке светлые волосы, мирно спит и видит сны. Вероятно, история про маньяка — чистая правда, по крайней мере, очень похоже на то...

И я не вижу в ней конкурентку, более сильную соперницу в борьбе за сердце Юры — богатую, красивую, развратную но абсолютно пустую, какой она кажется непосвященным.

Ее усталый беспомощный взгляд не дает покоя, и угол леопардового пледа, зажатый в моей ладони, все сильнее мокнет от слез.

Земля кружится с огромной скоростью, душа пульсирует, исторгая из себя ошметки боли. Я беспокоюсь о ней. Беспокоюсь о бедном папе. И само существование великолепного Юры царапает по живому...

«Уймись, это всего лишь значит, что у него есть прошлое, и в нем наверняка отметилась сотня похожих Свет. Разве шикарный парень на столько лет старше тебя может его не иметь?..»

Гормоны присмирели, фантазии больше не играют и не сбивают с толку. На законное место робко и осторожно возвращается похмельный разум.

Если откровенно, я увязалась за ребятами только из-за Юры, но больше сюда не приду.

Участь жалкой сталкерши не прельщает. Света права: искать в посторонних людях утешение — это путь в ад.

Потому что Юра действительно слишком взрослый: увлеченный, крутой, опытный.

И недосягаемый, как холодная лампочка, освещающая мир с высоты фонарного столба.

* * *

6

Просыпаюсь в семь ноль-ноль — биологические часы работают без сбоев.

Из огромного незашторенного окна льется нестерпимо яркий свет и раскаленной плазмой стекает по золотистым обоям. Спешить некуда — до второй пары еще столько времени, что можно успеть состариться и умереть в окружении правнуков, но стойкое желание по-английски свалить из этого зазеркалья заставляет поскорее вылезти из-под теплого пледа.

Аккуратно сворачиваю постельные принадлежности, кладу на уголок матраса и, чтобы не потревожить сон Светы, тихонько крадусь в ванную.

Я ни за что бы не ушла, если бы Юра проявил дружелюбие. Если бы он был хоть немножко неидеальным. И если бы нас не разделяли шесть гребаных лет и пропасть в сознании...

С сожалением сбрасываю теплую уютную футболку, но еще долго держу в руках. Как нечто, связывающее меня с этим загадочным парнем. Как последнее вещественное доказательство его существования.

Я твердо решила не возвращаться — чтобы не усугублять странную зависимость и не давать волю мечтам.

Натягиваю просохший шмот, сворачиваю футболку, оставляю на краешке ванны и поспешно выхожу, но тут же налетаю на Свету. В лучах утреннего солнца она совсем не похожа на вампа или развратную диву — обычная девчонка: бледная, взлохмаченная, в мятом пеньюаре и, пожалуй, выглядит гораздо младше своего возраста.

— Привет, котенок. Хочешь? — В ее тонких пальцах подрагивает окутанная паром чашка с кофе, но я отказываюсь — вру, что через час надо быть в шараге.

Вешаю на плечо рюкзак, сердечно благодарю хозяйку за вписку и в последний раз оглядываю залитый желтым светом флэт. Теперь он напоминает комнату фэнтезийного замка с древними посланиями на стенах. Инструменты на сцене загадочно поблескивают в ожидании вечера и момента, когда вновь оживут в умелых руках ребят, в углах паутинами вьются провода.

И все же это был интересный волнующий опыт. Даже жаль, что я больше сюда не вернусь...

— Дер-ржи, котенок... — порывшись в висящей на крючке сумочке, хрипит Света и протягивает мне мятый косарь. Ее конек — заставать непосвященных врасплох и наблюдать за реакцией, и я подвисаю.

Мне позарез нужны деньги, хотя папа внушал, что их лучше не брать у малознакомых людей.

«...Кира, они ко многому обяжут и не принесут ничего, кроме бед...» — звучит в ушах похмельное напутствие, но я, словно завороженная, забираю бумажку, комкаю и прячу в карман. Потому что именно по его вине рискую подохнуть от голода.

— Спасибо...

— Благодари не меня... — Удовлетворенная улыбка застывает на бледном лице. — И... Оставь свой номер-рок... Ярик меня на ремни порежет, если отпущу тебя просто так.

На моей короткой памяти никто, кроме этой измученной девчонки и парня, одолеваемого нервным тиком, не стремился продолжить знакомство со мной, узнать, как в действительности обстоят мои скорбные дела или поддержать. Никто... Чтобы не расклеиться от нахлынувшей благодарности, я прячу руки за растянутыми рукавами и огрызаюсь:

— Может, я что-то неправильно понимаю, но... Что-за нездоровое стремление помогать страждущим? Он псих?

Света шарахается от меня, словно от прокаженной, и, с шумом втягивая воздух, возмущенно шипит:

— Ты неправильно понимаешь абсолютно все. Никому из нас и близко неведомо, какую адскую боль он пережил... Ярик увидел тебя. А людям обычно хватает пары минут общения с ним, чтобы увидеть его и не обвинять ни в чем подобном!

Припоминаю искренние улыбки и деликатные расспросы парня, и давлюсь от невыносимого стыда. Загоняю паранойю подальше в сознание и смиренно диктую комбинацию цифр. Света вбивает их в свой телефон, в кармане тут же оживает и разражается жужжанием мой.

— Вот и славненько. Сохрани. Мало ли...

Кисло улыбаюсь, киваю и вываливаюсь за огромную дверь.

— Подожди... — она ловит меня за рукав. — Приходи сегодня на концерт.

— У меня билета нет... — бурчу под нос и смотрю искоса, чтобы скрыть навернувшиеся слезы.

— Моим гостям билета не требуется! — по-кошачьи щурится Света и подмигивает.

Сбегаю по широкой, сияющей бликами лестнице, выхожу во двор и подставляю лицо весеннему ветру. Сегодня тепло, ночной дождь оказался живительным для растений — газоны покрылись изумрудным ковром, в воздухе витают ароматы цветения. А в груди трепещут легкими крыльями бабочки.

Ненавижу это дурацкое состояние выведенных из строя сенсоров... Нахлобучиваю на башку шапочку и ускоряю шаг.

Нужно узнать, что там случилось с Яриком — почему он такой, и что рассмотрел на дне моей черной душонки. И почему... Юра... не может этого разглядеть.

Обида шаркает по сердцу, но холодный мрачный красавец все равно стоит перед глазами, а его простое короткое имя теперь кажется самым прекрасным на свете.

Я трясу головой.

Ныряю в подкативший автобус, сажусь на переднее сиденье и, уложив на колени рюкзак, в поисках ответов лезу в свой старый смартфон.

«Саморезы» — вбиваю в строку Гугла, и тот выдает кучу картинок и статей: «Выступление на фестивале «Небо над крышами», «Сбитый летчик». Презентация второго альбома», «Тур по городам Урала и Сибири», «Конфликт с лейблом», «Расторжение контракта и выплата неустойки», «Сингл получился именно таким, каким должен был быть»...

Растерянно перехожу по ссылкам. На каждом фото — со сцены ли, из студии — я вижу небожителей: ярких, красивых, свободных. Веселую троицу ребят с Яриком в авангарде. На некоторых кадрах рядом с ним улыбается Элина, и ее бездонные глаза лучатся счастьем. Только Юры... нигде нет.

Автобус тормозит, из динамиков раздается название нужной остановки. Прихожу в себя, хватаю рюкзак и с пробуксовкой выскакиваю из загазованного салона.

Рабочий район утопает в благостном покое почти майского утра, мрачные стены шараги с коричневыми оконными рамами окутаны зеленой дымкой тополей и берез. Прошедшие сутки отлетают на задворки памяти, рассеиваются, как несбывшийся сон: вот она — настоящая жизнь. Моя, собственная, персональная реальность — безрадостная, запущенная, грязная. Черные клумбы, обложенные обломками кирпичей, прошлогодняя листва поверх проклюнувшейся травы и ощетинившийся кольями ржавый забор.

Еще слишком рано, заходить внутрь и мозолить глаза вахтерше — весьма вредной и въедливой бабке — никакого желания нет. Зато на погнутом ограждении в гордом одиночестве восседает Геля и, смачно затягиваясь сигаретой, ожидает своих приспешниц. Скрипнув зубами, иду к ней: есть дело.

— О, Шелби, Шелби! — оживляется она и кудахчет как курица.

Для девиц из группы я являюсь кем-то вроде дикой зверюшки — опасной и непредсказуемой, но загнанной в клетку железной дисциплины. В зверюшку можно тыкать палочкой и наблюдать за реакцией, главное — вовремя отдернуть руку и избежать укуса острых клыков.

Ненавижу эту суку, но иногда испытываю солидарность — сродни той, что случается у пассажиров идущего ко дну корабля. В конце концов, всех нас ждет примерно одинаковое дерьмо — квартира в хрущевке, муж-придурок и куча детей...

Когда-нибудь, когда я отброшу понты, смою в толчке лезвие и повзрослею.

— Чем порадуешь? — Геля затягивается и выдыхает дым через ноздри, а я, выдержав театральную паузу, сбрасываю с плеча широкую лямку и достаю на свет божий ворованный кардиган. Ее мутные глаза проясняются, в них вспыхивает хищный огонь. — Вау... Сколько?

— Пять! — отрезаю я.

— Не борзей, Кирюх, четыре! Он легально в секонде восемь стоит...

— Ну тогда иди и покупай за восемь... — комкаю тончайшую шерстяную ткань и запихиваю назад. Геля приходит в ужас, проворно поднимает огромную, обтянутую джинсами пятую точку и, порывшись в кармане, протягивает мне оранжевую бумажку.

Бабло у нее не переводится. Просто потому, что каждое утро она и ее беты трясут дань с перваков и прочих нерешительных личностей.

Перенимаю купюру, покрутив ее в пальцах, удовлетворенно прячу в рюкзак. Передаю многострадальную шмотку и падаю на ржавую загородку — поболтать с ровней, послушать последние сплетни, проветрить мозги и изгнать из них несбыточные мечты.

Однако треп Гели скучен, туп и поистине ужасен — через каких-то десять минут я чувствую удушье, оторопь и страстное желание сбежать. Общаться с ней — все равно что вглядываться в канализационный коллектор, рискуя надышаться ядовитыми испарениями, упасть в него и сдохнуть.

Снова переключаю внимание в телефон. Меня интересует любая инфа о Юре, но интервью охотно раздает Ярик — едва заметно дергаясь, умопомрачительно улыбаясь и провоцируя в моей душе волну тепла.

— О, Кирюх, музлом увлеклась? — мычит Геля, растаптывает резиновой подошвой ни в чем не повинный окурок и, сражая меня мерзким запахом табака, заглядывает в экран. Быстро прикрываю его ладонью, но она, несмотря на отсутствие интеллекта, умудряется уловить суть поискового запроса и озадаченно на меня пялится.

— Ты их знаешь? — отпираться бесполезно, и я решаю воспользоваться моментом.

— Ой, это ж главные звезды города. Не слушаю такое, но в прошлом году ходила с бывшим на их концерт. Вот этот вот мальчик, Оул... — она постукивает обгрызенным ногтем по пластику чехла. — Вообще топ...

Не то чтобы я не ожидала услышать подобное о ребятах — успела пробежаться по многочисленным интервью и увидеть их в деле, — но слова Гели все равно отправляют в легкий нокдаун. Грудная клетка изнутри покрывается инеем — иначе и не скажешь о грусти, сковавшей нутро. Это известие окончательно обрубило все возможности примазаться к ребятам, и я сдуваюсь. Ковыряю заусенцы, разглядываю грязные кеды и, впервые в жизни, задумчиво и спокойно задаю альфа-самке животрепещущий вопрос:

— Почему ты называешь меня Кирюхой? Во мне вовсе ничего от девки нет?

— Просто ты, ну... хикка... — она опасливо сворачивает кардиган и откладывает подальше. — Ты вообще непонятно что. Бесполая. Ни с кем не встречаешься, не дружишь и не тусишь. Вечно на измене, будто ждешь, откуда тебе прилетит. А когда открываешь рот — в общем... я тебя не понимаю... А что, ты влюбилась, Шелби? Да? Да, да, да?

— У тебя бомбер лишний? Или зубы? — огрызаюсь я и, плюнув под ноги, быстро встаю и сваливаю в шарагу. В безотчетном бешенстве от сказанного этой тупой кобылой. И от ее прозорливости, прямолинейности и правоты.

* * *

В аудитории настежь распахнуты рамы, пропитанный запахами весны ветерок, прошелестев тетрадными листами, гладит по щеке и без спроса забирается за шиворот.

Направляюсь прямо к кураторше и торжественно вручаю ей деньги:

— Вот, Екатерина Михайловна. Папа очень извинялся. Это моя вина — забыла вовремя передать...

Кураторша забирает их, отсчитывает сдачу и, поджав губы, рисует в ежедневнике жирный крестик напротив моей фамилии. Отныне ей неинтересны условия моего быта, проблемы и злоключения. Временно мы снова не друзья.

Всю пару нам занудно объясняют правила и требования к оформлению дневника и отчета, но я не вникаю в инструктаж — подсчитываю в уме оставшуюся наличку и строю планы выживания.

Если прибавить к ней тысячу Светы и не шиковать, хватит на хлеб, картошку и крупы. На лапшу и несколько банок тушенки.

За окном, окруженная кронами тополей, виднеется крыша моего дома.

Надеюсь, попойка завершена, Кубик свалил, а папа не пропил все средства вчистую.

Я должна его вытащить. Нужно выгнать из кухни уродов, выгрести из-под стола пустые бутылки, починить дверь, выбить в соцслужбе новые костыли и направление в санаторий для ветеранов.

Хватит мечтать, витать в облаках и строить прожекты. Надо просто брать и делать. Ведь папа еще совсем молодой и, несмотря на проблемы с ногой, запросто сможет вернуться к полноценной жизни.

Кураторша стирает с доски закорючки, елейным голоском желает нам отличной практики, но в тоне явственно звучит предостережение: опозоривших шарагу на итоговом экзамене ждет смерть.

Застегнув под горло молнию, цепляю на плечо рюкзак и, не разбирая дороги, бегу в родной подъезд.

Со скоростью звука взлетаю на пятый этаж и мучительно прислушиваюсь к тишине, повисшей за запертой дверью. Вставляю в замочную скважину ключ, надавливаю на фанеру локтем и вваливаюсь в черное нутро прихожей.

Гости разошлись. Квартира встречает меня натужным гудением холодильника, мерным стуком капель из неплотно завернутого крана, вонью отсыревших бычков из заплеванной пепельницы и густым перегаром. К горлу подкатывает тошнота, на глазах выступают слезы.

Не глядя на последствия пирушки, иду прямиком в гостиную, рывком раздвигаю шторы и впускаю солнечный свет.

Бесформенная куча на диване оживает и, откашлявшись, хрипит:

— Кир, ты? Кира, дочь, дай попить...

Наполняю заляпанный стакан водой из предусмотрительно приготовленной с вечера трехлитровой банки и сую в трясущуюся руку.

— Спасибо... Ты где была, Кир?

— У тети Вали... — Сажусь рядом и стягиваю с головы шапку. Папа прекрасно знает, что та самая соседка, благодетельница Валентина Петровна, не оставляла нам ключей, но стандартная отговорка прокатывает и на сей раз.

— Ты это, Кир... — его опухшие красные глаза бегают. — Сегодня опять у нее переночуй. Только сегодня, а потом все будет нормально, ладно?

— Что случилось, пап? — Паника скручивает внутренности. Пытаюсь заглянуть в помятое виноватое лицо отца, но тот старательно отворачивается.

— Вовка опять придет. К-кубик... — он гладит покалеченную ногу, и я взвиваюсь:

— Отдай мне карточку! Не впускай его, пап!!! — По спине пробегает дрожь.

Он просит прощения и клянется, что скоро завяжет. Даже соглашается, что семейный бюджет лучше передать на хранение мне, правда, признается, что на счету ни черта не осталось:

— Кир, я занял. Занял у... Вовки. Не могу его послать, пока все не отдам...

— Сколько? — сердце ухает в желудок, а в ушах раздается противный писк.

— М-много, Кир. Много...

— Зачем?!!

— Ставки на Лигу Европы делал... Денег хотел поднять, да все к хренам просрал... Но, Кир, я устроюсь дворником. Еще три пенсии — и расплачусь по долгам.

— С твоей- то ногой?! Сиди уже, пап!!!

Я молча глотаю слезы. Хочется стукнуть его — наотмашь, больно. Чтобы он наконец пришел в себя.

Вот они, препятствия, предсказанные Светой. Впрочем, сколько их было за мою короткую жизнь?..

Скрываюсь в своей захламленной фигурками и мечтами комнате, задвигаю шпингалет, охаю и хватаюсь за голову. Матерюсь, беззвучно ору, бью кулаками холодные стены, но чересчур быстро выдыхаюсь. Злость, приправленная отчаянием, сходит на нет, остается только застрявшая в горле жалость к себе и к отцу, смирение и прибивающая к полу досада.

Интересно, если бы мама тогда не ушла, как бы сложилась моя жизнь? Наверное, папа был бы в относительном порядке. А она бы каждое утро пекла свои кружевные оладьи и ставила тарелку на ажурную салфеточку. Совсем как в то утро, когда в последний раз проводила меня в детский сад...

С тех пор я на дух не переношу блины.

Затравленно оглядываю комнату. Я не хочу уходить и бросать папашу в беде, но в то же время мечтаю как можно скорее отсюда сбежать — подальше, в другой мир, где этот урод Кубик не сможет до меня добраться.

Склоняюсь над треснутым испорченным зеркалом и густо подвожу черным бездонные лужи огромных глаз. Старательно расчесываю волосы, и они темной волной ложатся на плечи. Свитер и олимпос заменить решительно нечем, но в мутном отражении растерянно моргает девчонка. Совершенно точно девчонка.

Надо быть идиотом, чтобы меня за нее не принять...

Вечереет, над домами густым сиропом разлился кровавый закат. Папа, двигая стулья и гремя посудой, пытается прибраться на кухне. Под его виноватым взглядом прохожу к двери, грохаю ею и, перескакивая через две ступени, бегу на улицу, и дальше — к остановке.

Жизнь не оставила выбора, но я подспудно рада подвернувшемуся шансу — сегодня я не «хикка», не бесполое существо. У меня в перспективе тусовка.

Загоняю комплексы обратно в темные глубины ада, где им самое место, и, считая удары взбесившегося сердца, влезаю в автобус, следующий до Исторической части города.

* * *

7

Не то чтобы я совсем не общаюсь со сверстниками — тут интуиция Гели дала осечку.

Две недели прошлого лета я довольно плотно дружила с девчонкой — племянницей тети Вали, приехавшей погостить из другого города. Она не заморачивалась из-за моего потрепанного шмота и сомнительного социального статуса. Знакомилась с парнями и тащила меня на групповые свидания.

Все внимание противоположного пола справедливо доставалось ей, а я служила фоном, оттеняющим ее красоту. А еще — телохранителем и пугалом, так как легко могла отшить слишком назойливых, придурковатых или наглых ухажеров.

Вопреки закономерным неудачам, я все равно каждый раз ожидала, что на одной из таких встреч на меня свалится взаимная любовь — липкая, сладкая, присыпанная сахарной пудрой и лепестками роз. И с азартом примеряла вещи той девчонки, наносила на нос дорогой, как чугунный мост, консилер, выливала на голову литры ее духов и становилась абсолютно не похожей на себя восторженной идиоткой.

Но даже то дурацкое волнение ни в какое сравнение не идет с азартом, клокочущим в груди в предвкушении сегодняшнего вечера.

Выпрыгиваю из автобуса и, проехавшись резиновыми подошвами по гравию обочины, со скоростью молнии рассекаю городские сумерки. Оставленные дома проблемы все еще напоминают о себе ноющей застарелой раной, но внутри древней двухэтажки меня ждут новые, непридуманные друзья.

Вдыхаю влажный воздух с привкусом ночи и цветущих черемух и, миновав заваренные окна мертвого универмага, бегу к подъезду.

И тут же упираюсь носом в железную дверь.

Реальный мир, задвинутый было на десятый план, возвращается во всей своей неприглядности. Я не знаю код и не смогу попасть внутрь. А телефон разрядился и сдох еще в автобусе...

Прислоняюсь плечом к оштукатуренной холодной стене и усмехаюсь. Небо, двадцать минут назад залитое алой краской, окончательно превратилось в густую маслянистую черноту, где-то визгливо лает собака. Тут стремно. А в огромных окнах второго этажа скользят темные тени, приглушенный свет перемежается яркими сполохами, слышатся голоса.

Там ребята. И... Юра... наверняка там.

Терпеть не могу суеверия, но все же загадываю: если смогу прорваться внутрь, буду жить долго и счастливо. Если же нет, то...

Словно прочитав мои мысли, провидение посылает во двор двух девах в широких коротких штанах, клетчатых туниках и шляпах. Прошелестев мимо, они легонько толкают дверь, и та поддается. В следующую секунду их разговоры прерывает скрежет металла и негромкий стук, а меня настигает прозрение. Так и есть. Домофон благополучно отключен.

Сглатываю скользкий ком, выросший в горле, и, умирая от волнения и ужаса, проникаю в полутемный подъезд.

Знакомый фонарь, робко заглядывая снаружи, создает на лестнице настоящую магию — рисует на стенах ровные квадраты, перечеркивает их тенями веток, серебрит парящие в воздухе пылинки и глянцевые поверхности перил. Наверху раздается неразборчивое бормотание, многократно усиленное колонками, истерический ор десятков глоток и первые аккорды, и я вдохновенно устремляюсь к полоске желтого света, служащей ориентиром в потемках.

Но в проеме зазывно приоткрытой двери вырастает огромный мордоворот в точно такой же футболке, что будоражила мое воображение накануне, и преграждает путь.

— Билет или флаер? — гудит он, безучастно пялясь за мою макушку. А я с тоской вглядываюсь в теплое нутро флэта, раскинувшееся за ним: ни того ни другого у меня нет.

Но не будь я отмороженной Кирой по кличке Шелби, если не найду выход даже из безвыходной ситуации. И я, вцепившись в твердую волосатую лапищу охранника, несу околесицу:

— Так я ж не на концерт. А к Свете... Мы троюродные сестры по материнской линии... — Пытаюсь проскользнуть под его локтем, но оказываюсь пойманной за шиворот. От решения этого придурка зависит мое будущее, и оно не будет безрадостным!..

— Дай пройти, мудак чертов... Света!!! — исступленно ору я, завидев в толпе светлые букли хозяйки вечера. О, чудо: она меня слышит и, покачиваясь, направляется к месту инцидента.

— Привет, котенок! Р-рада, что пришла... — Наманикюренные пальцы настойчиво отводят мощную граблю. — Все нормально. Это свои.

Укоризненно зыркнув на тупого мордоворота, плетусь следом за Светой и вдруг ловлю себя на странности: я испытываю к ней что-то похожее на любовь ребенка к матери.

В два счета клюю на проявления доброты — в том моя главная уязвимость и беда.

Вокруг беснуется множество ярких, вычурно одетых личностей, творится веселый хаос. Но он управляем: если приглядеться, все — от крика в толпе до улыбки фронтмена между вдохами — работает как единый слаженный механизм.

Именно так: я не сразу отождествляю человека на сцене с милым улыбчивым Яриком — на ней зажигает настоящая, глянцевая, напоминающая голограмму рок-звезда. Остальные ребята тоже едва ли похожи на милых веселых раздолбаев... Я снова вижу их в деле, и житейские проблемы растворятся, как сигаретный дым в открытой форточке.

А что если я... нормальная? И та самая надстройка из грандиозных планов, высоких устремлений и моральных принципов у меня все же есть?..

С благодарностью улыбаюсь Свете, перевожу взгляд за ее плечо, и сердце убегает в пятки.

Слившись с тенью колонны, под сценой стоит Юра и напряженно всматривается в действо. По традиции, он одет в тотальное черное и застегнут на все пуговицы, но на его лице отражаются живые эмоции — волнение, гордость, радость, боль... Он искренне болеет за ребят. Такое не изобразить, если всей душой не прочувствовать.

Мне хочется подойти и взять его за руку, поблагодарить и сказать, что все проходит отлично, но Света не дает притормозить и настойчиво подталкивает в спину до тех пор, пока я не налетаю на Элину.

— Кира! Ну ничего себе! Молодец, что выбралась... — сдержанно, но светло улыбается та, в мерцании стробоскопа ее абсолютно прозрачные глаза становятся то голубыми, то фиолетовыми, то желтыми. Света кивает:

— Вот именно. Молодец!..

Сегодня обе девушки неуловимо напоминают Эмили из мультфильма «Труп невесты» и выглядят просто офигенно.

Живая музыка звучит по-иному, совсем не так, как в наушниках: гладит нервы и тревожит сенсоры, пьянит и воодушевляет. Чистый голос Ярика и плотный ритм ударных заряжает неуемной энергией — она вихрем закручивается в солнечном сплетении, разгоняет пульс, давит на барабанные перепонки. За спиной вырастают крылья, импульсы под кожей приводят в движение мышцы, и я, отбросив сомнения, ныряю в бешеный танец.

Я никогда не была на реальном концерте, не зажигала в толпе.

По лбу течет пот, волосы липнут к разгоряченным щекам.

Задыхаюсь от восторга и позволяю себе стать такой же, как беззаботные счастливые люди вокруг. Не думаю о папе, хотя на самом деле веселюсь за нас двоих. Срываю голос на припеве и подлетаю к темному потолку. Я счастлива. За себя и за него...

— Девчонки... Элина... Света... Спасибо вам! Просто спасибо! — Восторг, переполнивший грудь, вырывается наружу, и я лезу к ним обниматься. Обе поочередно отвечают на жест. Жаль, что Геля не забрела на этот концерт и не видит, насколько была неправа.

Окончательно выдохнувшись, убегаю к бару. Парень за стойкой любезно осведомляется о моих предпочтениях, но я, к его неподдельному удивлению, прошу вишневую колу.

Не такая уж я и правильная — в подростковом возрасте два раза надиралась до поросячьего визга, вражеских вертолетов и мучительной рвоты. Но, чем взрослее становлюсь, тем отчетливее вспоминаю рассказы отца о его бурной юности, а запах алкоголя стойко ассоциируется с лишениями и нервотрепкой.

Забираю у парня газировку и, лавируя между многочисленными гостями вечера, спешу к любимому подоконнику: надеюсь занять его первой.

В двух шагах от меня отдыхает Элина — потягивает из стакана пиво, тяжело дышит и завороженно смотрит на сцену. Оно и понятно: там дает жару ее ненаглядный. А рядом с ней возвышается мрачный Виктор Ван Дорт... Юра.

Расслабленным жестом, к красоте которого невозможно привыкнуть, он смахивает с лица темную прядь, скользит по мне зеленым взглядом, и я скукоживаюсь — становлюсь гораздо ниже своего и без того скромного роста, а проклятая бутылка колы, зажатая в онемевших пальцах, завершает образ жалкой малолетки.

Глубоко вдыхаю и собираюсь поздороваться, как того требуют правила приличия, однако он меня опережает:

— А это недоразумение что тут делает? Эль, передай уже Оулу, что я принимаю в компанию только красивых людей.

Элина жестко матерится, а я растерянно моргаю.

Мне будто плеснули в лицо кипятком.

Кипяток попадает в раззявленный рот. В глаза. В нос. В легкие, сердце и желудок.

Это замешанная на обиде боль невыносима. Ее способен причинить только тот, кто небезразличен. Тот, кто целиком владеет твоим вниманием. Тот, кто является твоим отражением.

Не зря говорят: самые страшные враги — это несостоявшиеся друзья...

Я тоже могла бы его обматерить. Изрезать лезвием черную водолазку и наглухо застегнутый пиджак. Плюнуть в надменную безразличную физиономию. Но вместо этого... разворачиваюсь и просто ухожу.

Заползаю на подоконник и пялюсь на изумрудные ели и трепещущие на ветру флаги.

Красавчик знает, что я слышала его реплику: он прибил меня намеренно. Отомстил за вчерашнее. Один — один.

И разве нет правды в его словах? Пигалица, уродина, малолетка, пустое место... — все это действительно про меня.

Проблема в том, что я увидела, какой он на самом деле. Увидела сквозь филигранно исполненную роль надменного мудака.

Но сейчас даже я сомневаюсь, какая из его двух личин истинная.

Глотаю колючую сладкую жидкость и привожу дыхание в норму. Какой толк в моих загонах, если на выходе все равно будет полный ноль — с ним мне ничегошеньки не светит.

Музыка стихает, флэт оглушают овации и радостный вой. Ярик пускается в философствования, плавно подводя публику к очередному разрывающему в клочья шедевру — тихонько наблюдаю за ним в отражении стекла, но на подоконник опускается чья-то тень, и нотки едва знакомого холодного парфюма тревожат обоняние.

Рядом со мной садится Юра — в руке ополовиненная бутылка вина, в позе — высокомерие и равнодушие. От радости и ужаса темнеет в глазах — бродячему котенку всего-то и нужно, чтобы его поманили и дали надежду. Спотыкаясь и падая, он бежит на зов, и не ведает, ждет его корм, или пинок в живот.

«...Цар-рапучий такой котенок...»

Юра запрокидывает голову и вливает в рот бордовое пойло. Я снова вижу его острые скулы, подбираюсь и забываю дышать. Наваливаются слабость и смирение. Ненавижу себя такой.

Кажется, ему плевать на мое присутствие — занял свободное место, чтобы побухать в одиночестве.

Но в следующее мгновение он поворачивается ко мне и выдает:

— Камон, ну извини. Как тебя там? Кира?.. Не знаю, чем ты их всех зацепила, но со мной это не прокатит. Так что оставь попытки прямо сейчас, сопля...

Блаженное ожидание сменяется досадой. До хруста стискиваю пластиковое горлышко, и химический привкус вишни кажется самым мерзким из всего, что я доселе пробовала. По щекам вниз устремляются слезы, но я быстро стираю их рукавом.

Это полный провал...

"...Интересно, кто ему растрепал про мою симпатию? Ну конечно же эта сумасшедшая, мнящая себя знатоком человеческих душ. Или Элина. Или ее дерганый парень..."

Вся их странная, невозможная дружба теперь представляется суррогатом — я видела немало фильмов, где безродную дурочку втягивали в компанию на спор и ради забавы, а потом жестоко кидали.

— Не обольщайся, я тут не из-за тебя! — В порыве жгучей ненависти выплевываю я и вскакиваю с подоконника. — Мир крутится не только вокруг твоей самодовольной рожи, старый хрен!

Безмятежные расфокусированные глаза красавчика недобро чернеют, а щеки вспыхивают.

Выругавшись, он со звоном отставляет бутылку, подрывается ко мне и, предугадав возможный маневр, мгновенно хватает за руку.

На сей раз он сжимает несильно, но от прикосновения теплой кожи к коже сердце сводит чертова судорога. Закоротивший мозг на миг отключается, пол уезжает из-под ног... Кажется, я умру прямо сейчас.

Однако даже от самой смерти можно отбиться, если яростно сопротивляться.

— Отцепись, придурок! — В отчаянии лягаю его чуть пониже колена, выплескиваю на пиджак вишневую колу и выворачиваюсь. Идеально черные джинсы украшает грязный след, с бархатного лацкана бодро стекает коричневый ручеек.

Он отшатывается, нервно поправляет каре, сокрушенно оглядывает полученные повреждения, но не решается стряхнуть пыль или воспользоваться салфеткой — лишь злобно прищуривается и шипит:

— Вали отсюда. Детишкам давно пора спать. Ребятам не нужны проблемы с ментами.

Бьет по больному — жестоко и без промаха...

Мне просто необходимо достать его. Уколоть, раздосадовать, урыть.

— Ну да, ребята... Элина и Ярик. Небожители... — изрыгает мой поганый, вышедший из-под контроля рот и растягивается в глумливой ухмылке. — А ты, судя по всему, что-то типа их прислуги, да?

Юра дергается, словно от пощечины и бледнеет настолько, что становится похожим на мертвеца. В его глазах больше нет раздражения. Только пустота — ледяная и глубокая как пропасть.

А я внезапно понимаю, что нечаянно пересекла грань, которую ни при каких условиях нельзя было пересекать.

* * *

8

«...Слово не воробей, вылетит — не...» — некстати вспоминается дурацкая поговорка — самое умное из того, что способна выдать моя голова.

Юра больше на меня не смотрит — брезгливо смахивает с лацкана капли, беспомощно вскидывает руки, чертыхается, и острое сожаление встает поперек горла.

Судорожно подыскиваю извинения — уместные и искренние — но мозг заклинило намертво: это не прыщавый сосед, которого можно вывести на позитив примиряющей улыбочкой, и даже не единственный ботан в шараге, провожавший меня долгими взглядами через стекла очков.

«...Твою ж мать...» — всхлипываю и пячусь назад.

Если у нас был хоть один шанс на дружбу, я только что похерила его посредством длинного языка.

Секунду мне даже кажется, что нужные слова нашлись, и я готова их произнести, но невесть откуда взявшаяся Света вырастает между Юрой и мной, загораживает обзор и крепко вцепляется в локоть:

— Р-ребятки, вы чего?..

— Убери ее отсюда... Хватит с меня сирых и убогих! — умоляет Юра и, тряхнув головой, отваливает. В своей манере — легкой модельной походкой в замедленной перемотке.

Барабаны грохочут в желудке, опустевшая бутылка выскальзывает из одеревеневших пальцев, падает на пол и катится под ноги веселящихся гостей. Накрывает истерика — тихая, парализующая, удушающая.

Я сделала ровно пять глотков, но заплатила за колу двести гребаных рублей... И очень жалею об этом. Потому что нищая. И действительно убогая...

Надо было ехать на вокзал. Или рискнуть — проверить на прочность хлипкий шпингалет и заночевать дома: черт с ним, с Кубиком, пусть вламывается. Все равно в будущем мне светит примерно такой же экземпляр...

— Говорила же: он будет против! Отпусти, я домой поеду! — отбиваюсь от назойливой заботы Светы, но с этой сумасшедшей не так-то просто справиться. С силищей и напором танка она тащит меня за сцену и, повернув в невидимом замке ключ, вталкивает в свой королевский будуар.

— Успокойся. Отпущу утром. Поездочка в ночном такси однажды очень хреново для меня закончилась... — Порывшись в прикроватной тумбочке, Света протягивает накрахмаленный носовой платок и пристально рассматривает мою физиономию. Обо мне так не заботилась даже родная мать.

— Что стр-ряслось, котенок?

Сердце затапливает благодарное тепло, но я тут же возвожу надежную дамбу. В этой жизни ничего не дается просто так. За все придется заплатить, даже если оно само пришло в руки. Папа, учивший меня благоразумию и добру, ошибается. Да и что взять с человека, слова которого диаметрально расходятся с делом?..

Перенимаю платок из наманикюренных пальцев, но не сдаюсь. Отчаяние сменяет глухая злоба:

— Ну, и кто из вас наплел ему невесть что о моих якобы чувствах?! Ты? Элина? Или ангел-благодетель?! — Зубы стучат от волнения. Меня вымораживает спокойная, "все понимающая" ухмылка Светы.

Но гораздо сильнее я бешу сама себя.

За то, что старательно наносила макияж в надежде произвести впечатление, да так и не произвела. За то, что вкрашилась в самого неподходящего парня на земле. За то, что обидела его. За то, что веду себя по-идиотски...

— Чего?.. О чем ты? Что он тебе сказал? — Света вперяет в меня размазанные, полные недоумения глаза. За плотно прикрытой дверью вопит разгоряченный народ, барабаны Дейзи создают неимоверный грохот, отчаянно ревет гитара.

Эмоции приходят в норму, ко мне медленно, по капле, возвращается способность здраво мыслить.

— Он сказал, ну... Блин. Что никогда не примет меня... в компанию, — хриплю, нервно теребя обшитый кружевом краешек платка. — Потому что малолетка, и вам не нужны проблемы...

Только и всего. Мне не место среди них.

Присаживаюсь на кровать и крепко задумываюсь. Прокручиваю в памяти резкую отповедь Юры, слова и интонации, и стыд с размаху бьет кулаком под дых. В ней не было и намека на мою безответную влюбленность. Зато явно слышалась констатация факта, просьба, предостережение и даже своеобразная... забота?

Красавчик опять не увидел во мне девчонку, общался как робот, нацеленный на результат — изгнать нежелательных посторонних, без инцидентов провести концерт.

Вообще-то, я давно привыкла к несалонному обращению со стороны охранников магазинов и администраторов кафе, и не обижаюсь. И уж точно не грубила никому из них с такой отмороженной яростью.

Осознание окончательно догоняет меня и перемалывает только сейчас.

«...Поздравляю, Кира: ты — дура. Когда же ты умудрилась в нее превратиться?!»

— Твою мать... — Кажется, мат становится моей новой мантрой. Откладываю платок на леопардовый плед, утираю черные слезы кулаком и сокрушенно вздыхаю: — Оставьте меня в покое, а? Ваш придурок во всем прав...

Перед кроватью на колени опускается Элина — за адским, приглушенным стенами грохотом я не услышала, как она вошла в комнату.

— Кир, это я попросила Юру подойти, взять слова назад и уладить конфликт. Уладил, называется... — вполне правдоподобно винится она. — Но он только что от меня огреб. Будь уверена: в содеянном он раскаялся. Что его так триггерит конкретно в тебе — ума не приложу...

— Ох, ну еще бы: "дева в беде..." Ничего не напоминает?.. — мурлычет Света, покачиваясь в такт музыке, и Элина бросает на нее убийственный взгляд.

Оказывается, не так уж эти двое близки. Явно не закадычные подруги.

Не просекаю намека, но на всякий случай бубню:

— Я не в беде.

— Кир, Юра — хороший парень! — Элина заправляет за уши голубые пряди и принимается с жаром убеждать: — Он основал эту группу. Делал все, что в его силах, и даже намного больше, чтобы ребята достигли успеха. Без колебаний пошел на разрыв контракта, потому что видел, как Ярика зажимают и не дают раскрыться... Взял на себя издержки, когда случился конфликт с лейблом и «посыпались» концерты. Ради своих он... вывернется наизнанку. Не думай о нем плохо, Кир, а я еще раз попытаюсь поговорить...

Ее многословие граничит с паникой, а в моей груди вскипает недоумение и иррациональная досада. Я не понимаю, почему она так яростно заступается за него передо мной — едва знакомой приблудной девчонкой.

Неужто пытается исправить какие-то ошибки, закрыть гештальт, убедив меня в том, во что сама вовремя не поверила?..

Трясу головой и сбрасываю наваждение.

— Ясно, Элина. Он всех вас любит. Но я — не вы, — пытаюсь подняться, но не могу пошевелиться под тяжестью жесткой ладони, придавившей плечо.

— Останься! Пожалуйста! — Света непреклонна, а мне вдруг становится стремно. У их дружной опеки нет внятных причин. Разве что где-то в Америке умер доселе неизвестный дядюшка-миллиардер, предварительно отписав мне все наследство...

— Да почему? Неужто опять Ярик? Что такого во мне разглядел ваш Ярик? — слезы больше не текут, я лишь беспомощно моргаю. Прохладная рука накрывает мою руку, Элина прочищает горло и осторожно начинает новый рассказ:

— Ярик три года жил на улице. А еще пятнадцать лет до этого — в аду. При таких раскладах он должен был бесследно сгинуть, но он всегда находил поддержку и помощь. И стал тем, кем является, только благодаря доброте окружающих людей. Мы просто помогаем тебе, потому что можем... Расслабься. Хватит дергаться. Окей?

Прозрачный взгляд вызывает мурашки. Предельная выдержка, хладнокровие, тихий ровный голос прогоняют тревоги — сопротивляться невозможно. Ей точно надо работать заклинателем змей.

— Окей, — смиряюсь я. — Как-нибудь расскажешь его историю поподробней.

— Отлично. Договорились! — Элина проворно поднимается на ноги и указывает на фигурки Мальвины и темного Пьеро. — Что-то новенькое? Откуда это у тебя, Свет?

Света проходит к стеллажу, снимает обмякших кукол и поочередно передает Элине:

— Это котенок связала. Талантливо, да? Подмечены характеры, детали... — Выпад явно рассчитан на Элину, но она лишь согласно кивает и, внимательно изучив, возвращает фигурки Свете. Та снова демонстративно рассаживает их по разным полкам.

Не понимаю значения странного ритуала и взаимных туше и решаю просто забить. В компаниях старых знакомых всегда намешано столько противоречий и недомолвок, что постороннему человеку без ста граммов нипочем не разобраться.

— Поскольку я отвечаю в группе за мерч, у меня к тебе предложение, Кир, — Элина обращает ко мне озаренное энтузиазмом лицо. — Свяжи фигурку каждого из ребят — Ярика, Ками, Никодима, Дейзи. Замутим аукцион. Все средства пойдут тебе. Поднимешь неплохие деньги!

Она улыбается, но в ледяных глазах живет печаль — неизбывная и явная настолько, что мне тоже становится грустно. Да, я слишком сентиментальна — мгновенно считываю чужие эмоции и примеряю их на себя. Так было со Светой. Так происходит и с Элиной — она тоже становится мне понятна и близка.

Уловившая перемены Света удовлетворенно усмехается, подпевает припеву песни и скрывается за дверью, но вскоре появляется снова и, придерживая ее носком туфли, втискивается с подносом в проем.

Сметает с журнального столика ворох бумажек, расставляет на глянцевой поверхности чашки с ароматным чаем и коробку с моими любимыми клубничными пончиками. Рот мгновенно наполняется слюной — в последний раз я ела в столовке в обед.

— Вот. Стащила у Юры. Наш котик опять пр-роштрафился, так что... угощайтесь, девочки!

Просить дважды не надо — сбрасываю кеды, взбираюсь на кровать, сажусь по-турецки, с удовольствием трескаю пончики и глотаю горячий чай. Оттаиваю душой и отпускаю воз нерешенных проблем — пусть катится к чертям, там ему самое место.

Я на равных болтаю со взрослыми, самодостаточными, красивыми девушками, и на это не требуется одобрение красавчика.

Он меня не отшивал.

Будущее предстает в радужном цвете. Замаячили легкие деньги.

Все же хорошо, что я прорвалась сюда...

* * *

Странный дискомфорт, бодрые голоса и шарканье шагов вклиниваются в беспокойный ряд бессвязных картинок. Распахиваю глаза, и солнце тут же бросает в них щедрую горсть песка — не нужно было накануне так безутешно реветь. Зажмуриваюсь и привожу одурманенные сном мысли в порядок.

Все хорошо: я в комнате реальной, настоящей подруги, ее теплое одеяло согревает худое тело, под щекой шуршит и источает аромат лаванды шелковая наволочка.

После концерта девчонки ушли помогать ребятам, а я так и уснула в кровати Светы.

Однако любая сказка имеет свойство заканчиваться. Пора просыпаться и возвращаться домой.

Нужно вынести мусор, прибраться в квартире, до блеска надраить пол, хотя бы до вечера восстановив подобие уюта. Застать папу протрезвевшим, поговорить, убедиться, что он в порядке, пожалеть и дождаться в ответ добрых слов.

Выбираюсь из-под тяжеленного одеяла, натягиваю родной олимпос и кеды, и едва не падаю в обморок — на надувном матрасе под леопардовым пледом спит Юра.

Бархатный пиджак валяется на полу, рукава черной водолазки задраны до локтей, темные волосы разметались по подушке в живописном хаосе, будто кто-то специально уложил их именно так.

Стыд и вина обжигают нутро кипятком.

Тихонько поднимаю пиджак, крадусь в ванную и старательно замываю липкое, воняющее вишней пятно, но безуспешно: здесь поможет только химчистка. У меня нет навыков обращения с этой тканью — дорогой, мягкой, роскошной...

Едва сдерживаюсь, чтобы не поднести лацкан к лицу и вдохнуть едва заметный аромат мороза и мяты, но благоразумие побеждает.

"...На что это будет похоже, Кира?.."

Это уже и так черт знает что.

Поспешно покидаю ванную. Пиджак Юры вдруг становится опаснее гранаты с выдернутой чекой.

Вешаю его на спинку стула, устремляюсь к двери, но останавливаюсь как вкопанная возле спящего красавчика.

Довольно ухмыляюсь удачному каламбуру и завороженно и безнаказанно разглядываю его во все глаза: точеное лицо в лучах утреннего солнца светится изнутри, длиннющие густые ресницы беспокойно подрагивают, ровное тихое дыхание вырывается из приоткрытых губ — таких людей не бывает в реальности. Он прекрасен.

Идеален до кончиков роскошных волос.

Знаю, что с каждой секундой и каждой черточкой его облика влюбляюсь намертво — окончательно и бесповоротно, но не могу заставить себя отвернуться.

До тех пор, пока он, глубоко вдохнув, не прикрывает лицо обвитым татуировкой предплечьем.

Схватив рюкзак и ничего вокруг не видя, вылетаю в зал — несколько чуваков с огромными мусорными мешками собирают с пола бутылки и скомканные алюминиевые банки, растрепанная Света сидит за барной стойкой и старательно вырисовывает на припухших веках черные стрелки.

Завидев меня, дива откладывает зеркальце и прячет подлую медовую улыбку за краем фарфоровой чашки.

— Добренькое... — она смачно глотает кофе. — Пр-рисоединяйся. А я-то думала, что ты его уже вовсю насилуешь...

— Несмешно! — рычу в праведном гневе и взбираюсь на высоченный стул. — Что он вообще там делает? Как давно?

— Народ разошелся на рассвете. Юрочка изрядно накирялся, поэтому не сел за руль... Ты выглядела во сне настолько мило, что он засмотрелся, споткнулся и едва не упал... — Предвосхищая мой резонный вопрос, Света томно изрекает: — Не переживай. Я спала рядом с тобой и сберегла от посягательств твою честь.

И почему все самое интересное происходит, когда я сплю?..

Воображение выходит из-под контроля, в красках являя одно из возможных посягательств, и я краснею как рак. Пожалуй, общение со Светой нужно ограничить.

— Он все равно бы ко мне не полез. Я уродина... — Моя реплика в корне меняет игривый настрой хозяйки. Она облокачивается на стойку и, устроив на ней пышный бюст, доверительно подается вперед:

— Ты не уродина. Он так не думает. Прости ты его, котенок... — Ее зрачки расширяются, как у кошки перед прыжком. Похоже, сейчас я услышу то, что не должна была знать ни при каких условиях. — Это тайна. Но я расскажу. Только тс-с-с...

До хруста костяшек цепляюсь в пластик стойки и перестаю дышать.

Снова время офигительных историй — утро после грандиозной вечеринки, кофе, солнышко, сверкающие в воздухе пылинки, особая атмосфера, настраивающая на разговоры по душам.

Впрочем, кажется, со Светой всегда так.

— Его жестко уделали в прошлом, — шепчет Света. — Воспользовались, втерлись в доверие и вывернули наизнанку. А он поднялся и пошел дальше... Юра — очень хороший друг, только вот... поклялся, что больше никого никогда не возьмет за руку. С тех пор никто не решается его разубедить.

От Светы исходит неприкрытая, приправленная сожалениями боль, и я брякаю:

— Он тебе точно не нравится?

— Бр-рось, котенок, — смеется она. — Мое счастье — не в отношениях. А вот ты... попытайся!

Надежда разрядом тока проходится по позвоночнику и весело покалывает пальцы. Может, я неправильно растолковала намек Светы, но даже не собираюсь выяснять, что на самом деле она имела в виду. Не желаю разочаровываться и портить чудесное утро, а Света лишь загадочно улыбается и рассматривает черное содержимое фарфоровой чашки.

* * *

9

Автобус медленно катится в потоке разноцветных авто, и я, проверяя себя на вменяемость, складываю в уме цифры с их номеров.

К счастью, мне удалось слинять от душного гостеприимства Светы до того, как проснулся Юра — иначе я бы точно не снесла восхищения.

Древний телефон со вчерашнего вечера пребывает в отключке, но и без него можно определить, что уже около полудня — солнышко ослепительно сияет над крышами, ветер стих, почти по-летнему тепло, расслабленный воскресеньем народ прогуливается по центральным улицам. А я задыхаюсь от невозможных, нестерпимых, противоречивых эмоций.

Радость, боль, стыд, вина, сопереживание, обида... Столько всего случилось в последние дни!..

В кои-то веки мне нравится общаться с девчонками, ощущать себя их ровней, слушать поучительные, грязные, смешные и трагические истории, делать выводы и мотать на ус, притворяясь не менее бывалой.

Мне нравится Ярик: повседневный – сдержанный и дружелюбный, и тот, что на сцене — недосягаемый и опасный. Тем удивительнее, что его солидарность со мной — не пустой звук.

А еще... мне до помешательства нравится Юра.

И пусть, в случае с ним, я ломаю все, к чему прикасаюсь, после наших стычек он становится еще более притягательным для меня.

Я узнаю их лучше. Всех.

Улыбаюсь в пустоту, кусаю изнутри щеку, едва не проезжаю нужную остановку — выскакиваю из салона в последний миг, и, не разбирая дороги и наталкиваясь на прохожих, плетусь к дому.

Вечером предстоит второй концерт, я опять приглашена. Точнее, заручилась расположением хозяйки флэта, могу забуриваться туда без приглашения и намерена пользоваться шикарной возможностью.

Бодро перепрыгивая через ступеньку, поднимаюсь на пятый этаж, поборовшись с ненадежной дверью, вхожу в квартиру и мучительно вслушиваюсь в тишину — не шевелясь, стою в потемках и адаптируюсь к поджидающей меня неизвестности.

Гул холодильника, капли из-под крана, въевшаяся в стены вонь сигарет, перегара и безысходности...

— Па! — подаю голос.— Пап, ты тут?

Не разуваясь, шагаю в комнату. Диван пуст.

Дурные предчувствия пеплом взвиваются в груди, но я упрямо стискиваю зубы.

"Уймись. Ему не пятнадцать. Он, черт его дери, сам выбрал такую участь, а вот твоего мнения никто не спрашивал!.."

Распахиваю окна, впускаю в затхлый полумрак опостылевшего жилища потоки воздуха и света и смотрю на сломанные лавочки внизу. Ни отца, ни компании пьянчуг, к которой он периодически примыкает, на детской площадке нет.

Развернув мусорный мешок, сваливаю в него все, что осталось на кухонном столе, драю шваброй полы, избавляю от грязи поверхности и окончательно выбиваюсь из сил.

Все это слишком отличается от сна, из которого я только что выпала.

Раньше убогость моего быта не удручала настолько сильно. Раньше не с чем было сравнивать. И стремиться было не к чему.

Памятуя о просьбе Элины, взбираюсь на свой привычно жесткий диван и, обложившись разноцветными клубками, колдую над образами ребят — Дейзи наиболее узнаваем, а вот с остальными придется помучиться. Я ограничена в средствах выражения — много ли передашь с помощью пряжи и вязального крючка?

Однако если подойти к делу с юмором, ребята и их поклонники точно оценят. А Элина поклялась, что даже при не самом удачном исходе за куклу одного только Ярика я выручу больше двадцатки.

Деньги я уважаю. В деньгах, вопреки высокопарным фразам, тоже много гребаного счастья.

Орудую крючком, вытягивая петли и переплетая нити, но мысли все еще далеко — витают над татуированными руками и приоткрытыми губами Юры, гладят его лоб, прикасаются к блестящим волосам. Я точно не в себе.

Слова Светы подарили огромную, как море, надежду. Пусть Юра хоть трижды опытный и взрослый, но у него никого нет. Значит, не замечает он не только меня — роскошная и богатая девчонка его бы тоже не зацепила. И это осознание отчего-то вызывает дурацкую, ничем не подкрепленную эйфорию.

Если отбросить обиды и непонятки, выходит, что Юра и вправду не так уж и плох... Я не ошиблась, подметив в нем доброту и человечность. И даже представить боюсь, каким сногсшибательным и невыносимо прекрасным он может быть, когда открывает кому-то свое сердце.

...Интересно, кто и за что сделал ему больно — неужто любимая девушка?

Насколько же крутой она была, если смогла на такое решиться?

И насколько была ужасной, раз не ценила его любовь...

Прислушиваюсь к шорохам и шумам за стенкой и крепко задумываюсь над вопросами бытия.

Мы все от рождения в неравных условиях. Почему одни не берегут и не держатся за человека, а для других счастьем и несбыточной мечтой является лишь один его теплый волшебный взгляд?..

Предвкушение вечера сводит с ума, не дает усидеть на месте, побуждает к действиям.

Проходя мимо трельяжа, ловлю в мутном поцарапанном зеркале свое отражение и, замерев, внимательно всматриваюсь в глубокие серые лужи собственных глаз и перекошенный грустной ухмылкой рот.

А потом, сама не зная зачем, стягиваю майку и остаюсь в одном лифчике.

Сквозняк гладит кожу и вызывает мурашки. Пульс учащается, кровь приливает к лицу.

И все же во мне что-то есть. Специфическая симпатичность.

То есть... существуют же извращенцы, которым нравится эстетика фильмов Тима Бертона. Кажется, и Юра один из таких.

Стыдливо прикрываюсь скомканной дешевой тряпкой и признаю поражение: альфа-самка Геля права. Я на себя забила.

А надо всего лишь подчеркнуть достоинства — снять мешковатые шмотки, выпрямить спину, затянуть ремнем талию.

Но и тут я ограничена в средствах. Буквально.

Денег на шмотки у меня нет.

В опустевшей голове лампочкой загорается блестящая идея, как можно легко разжиться желаемым, но я тут же ее прогоняю. На платье, колготки, бюстик пуш ап и вишневую помаду я скоро заработаю... Вот тогда и понаблюдаем, кто мне ровня и кто по зубам.

* * *

Отец возвращается ближе к трем — возвещая о его приближении, по бетону ступеней стучат костыли, в замке орудует ключ, скрипят несмазанные петли. Напрягаюсь и превращаюсь в слух — эта привычка давно стала моей второй натурой.

У счастью, он не грохочет и не падает, не сшибает предметы, не матерится и не икает. Разувается в прихожей и трезвым тихим голосом зовет:

— Кира, Кир! Ты дома?

Поднимаюсь с дивана, прячу клубки в пакет и лечу на зов.

— Как ты, пап? Где был?

— Деньги зарабатывал, Кир! — он гордо демонстрирует коробку с дешевым вафельным тортом, после которого во рту остается привкус машинного масла и жирный налет. — Вот. Завари чай. Посидим, как раньше.

Яростно желаю его побить, наорать, схватить за воротник несвежей рубашки и как следует встряхнуть, но лишь деловито пожимаю плечами и улыбаюсь:

— Договорились... — шлепаю по чистому полу на кухню, доливаю доверху воду в чайник и поджигаю газ.

Только из-за таких проявлений заботы я все еще не могу его ненавидеть.

Иногда мы и впрямь проводили за чаем долгие вечера.

Тогда папа действительно пил чуть меньше и чуть больше обо мне заботился: интересовался оценками, пополнял холодильник, не пропивал купленные для меня вещи и не водил сюда шоблу алкашей.

Идиллия закончилась, когда я перешла в среднюю школу.

Для занятого алко-марафонами отца все это было как вчера. Для меня же прошла половина жизни.

— Прости, Кир. Я никчемный... — приставив костыли к кафельной стене, он опускается на стул и, тяжко выдохнув, сокрушается: — Хотел как лучше, и на тебе. Я ведь расписку ему вчера написал. Вынудил, ну... Там теперь каждый день процент капает. Придется подрабатывать, иначе... сама знаешь... так и будет давить. Боюсь я, Кир. Не за себя...

Ноги подкашиваются, но под задницей вовремя оказывается табуретка, и я неловко плюхаюсь на нее.

— Чем думал, пап? — беспомощно тереблю сырое кухонное полотенце, но кисло улыбаюсь. Стараюсь держаться, хотя интуиция вопит о вплотную приблизившейся катастрофе.

Кубик нас просто прибьет... Вернувшись из тюряги, он выстроил среди местных маргиналов своеобразную иерархию и запугиваниями и силой возглавил ее.

— Не знаю... — папа трет покрасневшие глаза, накрывает лицо ладонями, скорбно мотает головой, часто вздрагивает. А когда вновь смотрит на меня, на впалых щеках остается мокрый след.

— Не за что мне тебя прощать, пап. Я найду деньги. Ты ему все отдашь.

У меня были огромные планы насчет обещанных Элиной бабок. Но покупки — вишневую помаду, колготки в сеточку, платье и духи — на неопределенный срок придется отложить. Они бы все равно не помогли мне превратиться из хикки в девчонку и покорить Юру.

Чайник свистит; бросаю в заварник пакетик — один на двоих, выискиваю нож поострее, но папа протестует:

— Кир, ты торт себе оставь. Потом съешь...

Мы с полчаса глушим подкрашенный кипяток и говорим о пустяках – о том, что в гаражах, где папа собирал металлолом, ощенилась собака, и у щенков колечками хвосты.

Папа улыбается, и его наполненный виной и глухой беспомощностью взгляд раздирает душу. Чертова выпивка превратила моего самого близкого человека в глубокого старца, но я все равно его люблю.

Заинтересованно слушаю, киваю, вворачиваю шутки и хохочу, но ощущение бесполезности попыток удержать в ладонях теплую, убегающую сквозь пальцы воду только крепнет.

Все, что я могу — в мельчайших деталях запоминать такие моменты. Чтобы потом, в минуты отчаяния, переходящего за грань ненависти, помнить о них.

— Пап, а давай зашьемся...— голос подводит, и я запиваю беззвучные рыдания чаем.— Мы же можем нормально жить. Тебе положен протез — только появись перед медкомиссией...

— Давай, Кир. Расплачусь с Кубиком, вышвырну его отсюда поганой метлой, и разберемся. Мне еще и надбавка причитается. Если пересчитают сразу за пару лет — можно будет тебе ноутбук и куртку купить.

— Все будет хорошо. Отдохни, пап...

Кошусь на будильник, натужно кашляющий на подоконнике в ожидании надоевших пьяных гостей, забираю торт и недопитый чай и ухожу в комнату.

Папа настроен на позитив, и я буду бороться. Без всяких сожалений отдам обещанный Элиной заработок этому уроду с воняющим беззубым ртом.

Задумчиво верчу в руках торт в масляных пятнах на упаковке, и она не внушает доверия. Разрываю картон, разворачиваю целлофан и охаю: на зелено-бурой, некогда шоколадной поверхности копошатся белые личинки.

Без паники откладываю несостоявшееся угощение в сторону, нахожу на коробке дату изготовления, и дикая боль обжигает тело — какая-то бессовестная тварь всучила инвалиду без правой стопы просрочку более чем годичной давности!

Ради этого гребаного торта он полдня таскал на себе ржавое железо...

— С-суки! — с досадой шиплю. Ломаю засохший, подернутый паутинами брусок в крошку и быстро вытряхиваю за окно.

— Спасибо, пап. Торт вкусный! — кричу и давлюсь слезами. Досада на ублюдскую жизнь, на сволочь, поступившую так с отцом, на него – безвольного и тупого, на себя – вечно бодрящуюся и изображающую супергероиню, до концентрации кислоты отравляет кровь.

Сводит горло. Пальцы дрожат и путаются во всклокоченных патлах.

Мне всего-то нужно, чтобы кто-то меня пожалел. Утер сопли, соврал, что все будет хорошо. Обнял. Пообещал просвет в конце нескончаемого тоннеля... И этот кто-то непременно должен быть... Юрой.

Как наркомана к дозе, тянет взглянуть на его дьявольскую красоту и накрепко прилипшую к идеальному лицу маску холодной отстраненности. Как он умудряется держать фасон?!

...Интересно, как он?..

Нарисовавшись в компании, я, сама того не желая, настроила против него лучших друзей. Едва ли я должна появляться там снова...

Мечусь по комнате и с тоской взираю на сгущающиеся тени.

Скоро к нам завалится Кубик, так что выбора у меня все равно нет. И прикидываться святошей не имеет смысла.

Отпираю ключом нижний ящик стола, достаю косметичку и снова крашусь — томно, броско и пугающе. Проверяю лезвие в рукаве олимпоса и удовлетворенно скалюсь, обнаружив его на привычном месте.

— Кир, к тете Вале? — справляется похмельный отец, наблюдая, как я натягиваю кеды, застегиваю молнию и цепляю на плечо рюкзак. — Ну и правильно. Умница. Как-нибудь, Кир. Как-нибудь...

* * *

Мое грехопадение произошло не в одночасье.

Сначала я тащила из магазинов чипсы и шоколад — не потому, что была голодна, а потому, что хотелось быть в курсе гастрономических трендов и не отставать от более удачливых сверстников.

Черед шмоток и косметики наступил много позже — когда папа вконец опустился, а меня начали волновать вопросы распределения места под солнцем. Снова не хотелось отставать от окружающих. Но теперь уже — исступленно, яростно, рьяно.

Наматывая на кеды километры асфальта, спешу к секонд-хэнду и стараюсь игнорировать жалкое и нервное существо в отражении витрин. Я ненавижу себя и то, что собираюсь сделать, но загоняю совесть поглубже и напропалую оправдываю нечестивые намерения.

Все слишком ужасно. Достало!.. Больше не вынесу подстав, унижений и этот полный недоумения и легкой паники взгляд.

Отдышавшись после быстрого бега, расправляю плечи и принимаю чопорный ангельский вид. Миную стеклянные двери, металлическую рамку и чинно направляюсь к рядам с платьями: одно из них — иссиня-черное, плотное, офигенное, я заприметила еще в свой прошлый визит.

Оно до сих пор верно дожидается звездного часа, и я спасаю его от одиночества — снимаю с вешалки и перебрасываю через предплечье.

Подхватив пачку колготок, бархатный чокер и ворох бабушкиных кофт, скрываюсь в примерочной, занавешиваюсь от мира толстой шторкой и вынимаю лезвие – оно давно не было в деле, слепит отблеском ламп и обжигает дрожащие пальцы.

Улыбаюсь ему, как лучшему другу, ловко срезаю бирки и прячу под резиновым ковриком.

Олимпос, штаны и майка повисают на крючке. Мягкое уютное платье нагло и вызывающе обтягивает грудь, облегает талию и колокольчиком спадает до середины бедра, чокер удавкой сходится на шее, черные колготки в сетку, в сочетании с грязными кедами, превращают меня в подобие Марлы Сингер.

От открывшейся картины захватывает дух.

Посылаю отражению воздушный поцелуй и ясно вижу за спиной темного мрачного Юру – мы могли бы стать идеальной парой.

Я бы следовала за ним тенью, а он бы жалел меня и вдохновлял...

— Я никогда тебя не предам. Почему ты этого не видишь? — со всей страстью шепчу в залитое голубоватым светом пространство, вкладывая в слова нерастраченную энергию, почти обретшую плоть надежду и острую нужду.

Мама любила повторять, что мечты сбываются, если изо всех сил в них верить...

Как бы там ни было, я просто буду выглядеть так. И при любой возможности попадаться ему на глаза.

Натягиваю штаны, заправляю под пояс подол и, застегнув олимпийку у горла, надежно прикрываю ею все следы преступления.

Сваливаю якобы не пригодившееся шмотье на стол возле примерочных и с безмятежным видом иду к рамке – даже вздыхаю и грустно взираю на кассира: мол, жаль, что ничего для себя не нашла...

Но дальше отчего-то не могу ступить и шагу — заваливаюсь назад, резко разворачиваюсь, натыкаюсь на плотоядную улыбу рябого красномордого охранника, и смертельный ужас пробирает до костей.

"Нет. Нет-нет-нет..."

— Так вот кто постоянно обносит отдел. Ты меня на такие бабки подставила! Быстро в подсобку, будем разбираться! — торжественно объявляет мужик.

Елейно улыбаюсь, делаю вид, что не понимаю, о чем он, хлопаю ресницами, но губа предательски дергается. Привет дорогому Ярику...

Привет неприятностям, которые я на себя навлекла.

Орк хватает меня за шкирку, заталкивает в небольшое, заставленное коробками помещение и командует:

— Рюкзак покажи!

От облегчения поводит. Он ни черта не найдет в рюкзаке.

— Проводить личный досмотр не имеете права! — тявкнув для вида, выворачиваю черное нутро, и на стол выпадают ключи, телефон и прокладка. Но охранника не удовлетворяет такой расклад — он подходит вплотную и, явно лапая, с недоброй ухмылкой расстегивает мой олимпос. А там...

— Так-так-так... Я сейчас ментов вызову. Пусть они и досмотрят...

Дергаюсь, как от удара током, стряхиваю с плеча его граблю, пячусь к стене и глупо лепечу:

— Это впервые. Не надо ментов. Ну не надо... — перспектива загреметь в отдел попахивает разборками с опекой и директрисой, и я принимаюсь умолять: — Дядь, я прошу тебя. Я верну шмотки прямо сейчас. Я все сделаю, только отпусти!..

Зубы отбивают дробь, лопатки упираются в шероховатую прохладную перегородку, и орк, раздувая ноздри, цедит:

— Все сделаешь, говоришь?.. Тогда раздевайся.

Секунду кажется, что эта ересь мне послышалась. Или что он имеет в виду возврат платья и колготок... Но придурок надежно перекрывает пути к отступлению, не скрывая намерений, пялится в декольте и пыхтит, как разогнавшийся автобус. Изрытая оспинами рожа наливается кровью, а дрожащая грабля тянется к ремню.

До меня доходит, куда дует ветер.

Если позволю случиться непоправимому, в этой грязной подсобке, толком не начавшись, закончится моя никчемная жизнь.

Одеревенев от испуга, нащупываю в манжете стальную пластинку и, задержав дыхание и грохот сердца, решаюсь: блеснув голубой молнией, верное лезвие рассекает воздух, засаленный форменный рукав и толстую кожу на волосатом запястье. Орк дергается и матерится, а я опрометью бросаюсь к столу и как дурная ору:

— Хочешь проблем?! Они будут!!! Я малолетка! Я сейчас позвоню, кое-кто приедет и все порешает. А если подойдешь ближе, я сама тебя к хренам порешу!!!

Не узнаю собственный голос и, кажется, выгляжу грозно. Придурок не выкупает, насколько сильно я боюсь и как топорно блефую — умерив гонор, садится на корты возле двери, потирает царапину и хрипит:

— Хрен с тобой, золотая рыбка. Звони. Посмотрим, что твой заступник мне предложит.

Потной ладошкой сжимаю телефон, углубляюсь в захламленный спам-звонками список пропущенных и молюсь, чтобы те не вытеснили так и не сохраненный номер Светы.

Пролистываю неизвестные контакты почти до конца и всхлипываю от радости: он на месте.

...Но Света не отвечает и после двадцать пятой попытки дозвониться.

Чертыхаясь, набираю ей сообщение с адресом злополучного магазина, вкратце обрисовываю ситуацию, нахохлившись, падаю на потертую банкетку в углу и вытягиваю под стол ноги.

Откровенно говоря, я в полнейшем дерьме.

Едва ли Света прочитает мое послание и примчится разруливать проблемы.

Секунды тянутся, слипаются в минуты — вязкие, долгие, неопределенные.

— Жду до без пятнадцати,— наконец оживает орк. — Потом вызываю наряд. Пусть менты с тобой разбираются, ненормальная.

— Договоримся без ментов, окей? — раздается за спиной, и я не сразу врубаюсь, кто почтил нас своим присутствием. А когда врубаюсь — бледнею и давлюсь.

Юра – в черном тренче и идеально начищенных высоких ботинках элегантно проходит в подсобку, вырастает над столом и безмятежно, будто знает сто лет, смотрит на меня:

— Кир, ты в норме?

О чудо, он помнит мое имя...

Киваю и, напрягшись до судорог, жду продолжения. На ресницах проступают слезы облегчения, благодарности, восхищения, преданности и еще бог знает чего.

— Моя сестренка забыла дома бумажник. Сколько она за все это должна? — Юра скользит взглядом по чокеру и неприлично оголенным сиськам, но протеста во мне это не вызывает. Вспыхиваю, опускаю голову и закусываю губу.

— Не получится. Она у тебя слишком борзая!.. По ней зона плачет... — нудит охранник, но, словив расслабленную отмороженную ухмылку красавчика, тут же затыкается.

Интересно, почему все эти старые извращенцы настолько ссыкливы?..

Ладонь Юры плавно опускается на стол, а когда поднимается, под ней обнаруживаются оранжевые банкноты — сумма, явно превышающая стоимость вещей, напяленных на мое жалкое тело.

Побарабанив пальцами с черными ногтями по треснутой столешнице, Юра кладет сверху еще одну бумажку, склоняет голову набок и, вселяя в охранника священный ужас, тихо и настойчиво повторяет:

— Обойдемся без ментов, или ты сядешь первым. А манерам ее я как-нибудь сам научу.

* * *

10

Заправив за уши каре, Юра преспокойно складывает в мой рюкзак связку ключей и прокладку, возвращает его мне и многозначительно кивает. Грозно зыркнув на урода с поцарапанной клешней, вскакиваю с банкетки, перебегаю под защиту Юры и жду дальнейших указаний.

— Пошли, Кир. И чтоб больше ни ногой в этот гадюшник, поняла?..

Он разворачивается и отваливает походкой модели, а я, под ошарашенными взглядами продавцов, в гробовой тишине семеню за ним через весь зал.

Не слишком чистый пол уезжает из-под ослабевших ног.

Юра... даже для своего мира невероятно хорош. Он, словно спустившийся с небес ангел, появился в минуту смертельной опасности и спас меня... от охранника, поймавшего на краже.

Мне тут же становится дурно — до дрожи, до тошноты. Впору вернуться в подсобку и сдаться на милость красномордого орка, только бы не сходить с ума от стыда в присутствии этого невыносимо красивого парня!

Он увидел меня насквозь еще в первую встречу, а теперь получил достоверное подтверждение — я воровка, тупая жалкая малолетка, приносящая кучу проблем... Его опасения насчет моей мутной личности были не напрасны.

За стеклянными створками магазина раскинулась долгожданная свобода — закатное небо пылает над крышами, в домах желтым светом загораются окна, тяжкий день скоро сменится черной ночью.

...День, начавшийся в обществе Юры... А что если он... и закончится так?..

"Мечтай, дурочка, мечтай..."

Этот парень в здравом уме, и теперь уж точно никогда со мной не свяжется.

На парковке Юра останавливается у сияющего авто, убедившись, что я не отстала, достает из кармана ключи и нажимает на брелок. Тачка мгновенно отзывается нежным воркованием и игривым подмигиванием.

Обогнув капот, он открывает переднюю дверцу, и я растекаюсь лужицей — передо мной никогда в жизни не открывали двери, не уступали место, не пропускали вперед... Поднимаю голову, и в свете заходящего солнца вижу божество, темного эльфа, чьи волосы развеваются на теплом ветру и отливают розовым золотом.

Эльф скользит по мне расфокусированным взглядом, присасывается к электронной сигарете и вдруг выдает:

— Серьезно... Ты еще и воруешь. В секондах, блин! У тебя что, клептомания? Надо бы предупредить нашу «мать Терезу» Оула, что ты, при желании, можешь и флэт обнести! — он нервничает и наезжает так, будто имеет на меня какие-то права. — Хоть понимаешь, сопля, что с тобой будет, если реально попадешься ментам, или мозги отсутствуют напрочь???

Слово, еще слово — каждое весомее и точнее предыдущего, и отрезвляет почище болезненной оплеухи. Юра умеет смешивать с дерьмом одним гребаным словом, а мне больно и стыдно настолько, что нечем дышать.

— Тебе-то какая разница?!! — не выдержав, рявкаю в ответ.

Он озадаченно хлопает глазами и вдруг затыкается. Выдыхает и снова затягивается, поводит плечами и, приподняв рукав, смотрит на часы на татуированном запястье.

Ореол романтики развеялся, благодарность, граничащая с поклонением, сменяется злостью.

Если бы не он, я бы обходила секонд десятой дорогой. Все завертелось из-за фантастического высокомерия этого чистоплюя и моего дикого желания произвести на него впечатление! Все из-за него!

— Поеду на автобусе. Чтоб не запачкать ненароком салон твоей тачки! — торжественно объявляю, прячу руки в карманы олимпоса и собираюсь отчалить, но красавец раздраженно закатывает глаза:

— Камо-о-он... Залезай, а? У меня концерт через час, а я тут с тобой торчу!

Набивать себе цену отчего-то не тянет — его паскудное поведение не отменяет глубины моего падения.

Я кругом неправа. Поделом...

Стаскиваю рюкзак, покорно ныряю в авто и набрасываю на плечо широкий ремень. Юра устраивается рядом, задевает локтем мой локоть, и головокружение на мгновение меняет местами землю и небо.

Урчит мотор, по салону гуляет кондиционированный воздух, пахнет кожей и холодным парфюмом. Юра слишком близко — ни спрятаться, ни сбежать. В ожидании второго раунда нотаций отчаянно вжимаюсь в сиденье, мягкое и комфортное настолько, что явь вот-вот обернется сказкой.

Безопасность, покой и доверие, приправленные восхищением, приятно греют грудь. Вот как, оказывается, ощущают себя девочки, сидя рядом с красивыми парнями в дорогих тачках...

Юра расслабленно ведет авто по вечерним улицам, пальцы барабанят по рулю в такт тихой медленной песне.

Исподтишка поглядываю на профиль на фоне розовых городских просторов, пролетающих за окном, и сердце трепыхается, как подстреленный голубь.

Изо рта вырываются тихие вздохи, но я, прямо через синтетику олимпоса и украденного платья, больно щипаю себя за бок.

Идиллия обманчива, мое чудесное спасение не сблизило нас — наоборот, пропасть стала глубже и шире. Я нарисовалась так, что не сотрешь, Юра молчит — благо, после моей резкой отповеди больше не позволяет себе убийственных выпадов.

Затянувшаяся пауза напрягает и ввергает в легкую панику. В надежде на конструктивный разговор я откашливаюсь и еле слышно пищу:

— Как ты там оказался? Я писала не тебе.

— Ехал по делам, Света позвонила и закатила истерику. Типа, кто-то важный для нее встрял по самые гланды и его надо немедленно вытащить, — Юра не отрывает сосредоточенного взгляда от габаритов впереди идущего авто и снова заводится: — Если бы я знал, что это ты... Слушай, а ты, вообще, в курсе, что ничто не дается просто так?.. За все нужно платить. За вещи, например, платят деньгами...

— Я все тебе верну, — клятвенно заверяю, но Юра криво усмехается:

— Чем, интересно? Натурой?

Дурацкая шутка его по-настоящему веселит и делает похожим на дебила.

Плохи дела. Моя натура ему не понадобится, даже если я сама приплачу. И глубокое декольте с броским макияжем не сотворят чуда.

Обещаю себе, что больше не скажу Юре ни слова, упираюсь затылком в подголовник и наблюдаю за кронами деревьев и тусклыми фонарями, задумчиво обступившими дорогу. Я хочу домой — на жесткий тесный диван.

Наша с папой жизнь до пришествия Кубика теперь представляется настоящим раем. Все казалось предельно простым и давно предрешенным. Без надежд и иллюзий. Без новых знакомых. Без Юры.

— Реально не можешь пойти домой? Все настолько хреново? — помолчав, Юра меняет тему, и я удивленно моргаю. Он больше не лыбится, в тоне нет и намека на пренебрежение и насмешку. Оказывается, он способен и на такое...

Сердце замирает, болит и ноет, я почти ведусь — на полном серьезе собираюсь рассказать о своих злоключениях, вывалить проблемы, вывернуться наизнанку и ждать, когда в нем проснется офигенно заботливый парень и замечательный друг, но вовремя осаждаю себя и лишь коротко буркаю:

— Нет, не могу. Не лезь. Не твое дело, понял?

Юра никак не реагирует на грубость — должно быть, я вконец достала. Цыкнув, смачно материт подрезавшего его водилу и, включив поворотник, внезапно сворачивает с главной дороги в сгустившиеся сумерки.

По спине проходится холодок: страшилки о том, что нельзя садиться в машину к малознакомым парням (особенно предварительно доведенным до белого каления), вдруг перестают казаться бреднями для домашних девочек.

— Эй! — я подпрыгиваю, но ремни пресекают попытки вырваться, намертво фиксируют мое худое тело и удерживают в мягком плену. — В самом деле, ты же не будешь меня насиловать?..

— Мне нужно заскочить домой. Чего орешь?! — шипит Юра. Ловлю в отражении узкого зеркала краешек его улыбки и снова умираю от стыда. Ну, хоть рассмешила...

А он умеет улыбаться так волшебно, что любые обиды мгновенно сходят на нет.

Двухполосная дорога, петляя, вползает в поросший кустами сквер, над ними зазывно сияет кричащая вывеска ресторана быстрого питания.

У красавца недурной вкус.

Здесь продают обалденный, до густоты крепкий кофе и нежнейшие хрустящие наггетсы — по огромным праздникам я приезжаю сюда только ради этой пищи богов.

Желудок сжимается от невыносимой тоски: в нем с утра не было ни крошки.

Словно прочитав мысли, Юра подъезжает к подсвеченным мутными лампами стойкам для автолюбителей и диктует заказ — те же блюда, что я с удовольствием трескала в пятницу в уличном кафе, правда, в единственном экземпляре.

"Что ж... — Бодрюсь как могу. — Диета. Зато зад не вырастет до необъятных размеров, и скромный гардероб прослужит дольше. Пусть лопает. Порадуюсь за него от всей души..."

Юра премило скалится, любезно благодарит работника фастфуда и, отъехав от окошка, без слов кладет мне на колени теплый бумажный пакет и вручает стакан с капучино.

Подозрительно смотрю в его лицо и с опозданием осознаю, что заказ — для меня. От запаха кофе и картофеля фри съезжает крыша, легкая тошнота предательски подступает к горлу, слюна заполняет рот, но я упрямо мотаю головой и протягиваю ему только что купленную еду:

— Обойдусь. За все надо платить, ведь так? А у меня денег нет.

Юра игнорирует мой жест — прищуривается, выворачивает руль вправо, встраивается в поток транспорта и теряет ко мне всякий интерес.

За окном проплывают ажурные заборы респектабельных жилых комплексов, разноцветные горки и песочницы детских площадок, широкие пустые парковки, аккуратно подстриженные изумрудные газоны во дворах.

Город погружается во тьму, а я, сжимая вожделенный горячий стакан, задумываюсь над приоткрывшейся истиной.

Кажется, я слишком плохо отношусь к людям — наперед вешаю всех собак, извращаю поступки, переиначиваю намерения. Верю в любую очерняющую, удобоваримую ложь, но не принимаю доброго отношения и мгновенно пускаю в ход колючки.

Все мы родом из детства — именно с той поры я ненавижу оладьи, кружевные салфеточки, ободряющие улыбки и обещания, не значащие ничего. Однако у прекрасных самодостаточных ребят нет таких травм. Юра, Света, Ярик, Элина... они просто любят друг друга, и это правильно. Это со мной, вредным сорняком, что-то не так...

Авто плавно тормозит на стоянке элитного многоэтажного монстра, подпирающего блестящим шпилем фиолетовую тучу — хаты в этом шикарном доме пафосно рекламировали несколько лет кряду, и даже на этапе строительства они стоили запредельно дорого.

Юра отстегивает ремень, явно раздумывая, что со мной делать, склоняет набок голову и устало вздыхает:

— Давай начистоту: Оул мне все про тебя рассказал. Поэтому... просто ешь, ладно? А я метнусь до квартиры. — Он светло улыбается, и мысли разлетаются испуганными воробьями. — Только, ради всего святого, не угоняй мою крошку...

Хлопнув дверцей, он уходит, и я завороженно наблюдаю, как его стройная темная фигура минует ворота и входит в подъезд.

Без него пыльным душным мешком наваливается одиночество. Тишина и темнота.

Посторонний взрослый парень вытащил меня из переделки, вынес мозги за провинность — да так, что я едва ли когда-нибудь снова сверну на кривую дорожку. А еще он не забыл, что мой постоянный спутник — мучительный голод и, несмотря на драку при первом знакомстве, запомнил, что именно я ела тогда.

Это ли не забота?.. Не о ней ли с придыханием говорила Света, не про нее ли в отчаянии рассказывала Элина?..

Глаза жжет, я ожесточенно моргаю. Рыдания давят на переносицу, под ребрами горит огонь.

Пакет подрагивает на коленях, кофе сквозь тонкие картонные стенки согревает ладони. Разворачиваю шуршащую упаковку и накидываюсь на еду — она смешана со слезами, царапает горло, но возвращает к жизни. Ничего вкуснее я доселе не ела. Никого не любила сильнее, чем его...

По мере наполнения живота проясняется и в голове, и новые открытия прилетают в лицо ошметками вины и грязи.

Не надо было выпячивать свою испорченность, огрызаться и переходить красные линии — я ни черта не знаю о его прошлом. Зато жру за его счет, неадекватно реагирую, нарываюсь и оскорбляю. Если бы не мой поганый рот, возможно, мы были бы на одной волне...

Теперь же может помочь разве что покаяние. Да я, черт возьми, готова каяться на коленях, лишь бы хоть немного очистить свое реноме в его прекрасных глазах!..

Юра возвращается, занимает соседнее кресло и с щелчком поворачивает ключ зажигания. По приборной панели рассыпаются разноцветные огоньки, из динамиков раздается тихий сонный трип-хоп.

Выпиваю остатки кофе, поспешно прячу стакан в пакет и, набрав в грудь побольше воздуха, решаюсь:

— Юра. Извини. За каждый раз, когда не уследила за словами. Я не хотела задевать или лезть не в свое дело. Просто... у меня всегда так. Что в уме, то на языке...

— Забей. У меня тоже.

Его дружелюбие подкупает настолько, что я готова броситься ему на шею и скоропостижно скончаться от счастья.

— Спасибо тебе. Спасибо, что выручил! Спасибо за еду! — меня несет, а Юра до хруста костяшек сжимает руль и взвивается:

— Забей уже, а? Не мешай вести машину!

Внимаю его разъяренному воплю, откидываюсь на теплую гладкую спинку, удовлетворенно замолкаю, но не могу сладить с довольной улыбкой — хорошо, что в салоне темно.

Не каждый день удается растопить тысячелетнюю мерзлоту. Не каждый день наступаешь на горло собственной песне ради того, кто тебе важен, и ощущаешь радость.

Историческая часть встречает нас пустыми темными дворами, слепыми, наглухо заваренными оконными проемами заброшенного универмага и одиноким фонарем над припаркованными как попало автомобилями гостей. В веренице огромных окон второго этажа мелькают тени. Мотор смолкает, в наступившей тишине слышатся голоса и монотонный писк сверчка.

У лобового стекла загорается голубоватая лампочка, бледное отражение Юры в нем завораживает и отнимает последние силы.

— Я не доставлю тебе неприятностей! — обещаю со всей искренностью, и Юра нервно кивает:

— Просто не отсвечивай. И, да: увижу с бутылкой — вылетишь без раздумий. Окей? — его волшебный взгляд скользит по моему лицу и шее, задерживается на декольте, а на точеных скулах вдруг проступают розовые пятна.

Черт знает что. Он точно пялится — это как прикосновение, и я чувствую его тепло.

В ответ в груди разливается горячая волна, приятная... до эйфории, до желания закричать во все горло.

— Я догоню. Вали уже! — судорожно запустив в каре длинные пальцы, умоляет Юра, и я, нашарив в темноте ручку, в первобытном ужасе вываливаюсь из салона.

* * *

11

В глазах двоится, сердце колотится у горла, широкая лестница, освещенная неверным светом уличного фонаря, качается и плывет. Я высказала Юре далеко не все, что накопилось и тянуло за душу, но он точно услышал.

Он... услышал, и теперь мы как минимум не враги.

Неловко перепрыгивая ступеньки, на ватных ногах спешу на второй этаж. Огромный детина в футболке с изображением самореза на сей раз без вопросов отступает с дороги, и я оказываюсь в искаженной реальности флэта — в окружении множества красивых и ярко одетых людей, веселых улыбок, громких голосов и музыки, орущей из колонок.

Концерт еще не начался, у барной стойки наблюдается скопление гостей, среди них напропалую звездит хозяйка, и ее блондинистые букли озорно пружинят в такт смеху и развязным движениям. Как по наитию, она оборачивается, замечает меня, и густо подведенные глаза вспыхивают хищным интересом, а черные губы разъезжаются в милой улыбке.

Прищуриваюсь, закусываю изнутри щеку и дивлюсь очевидному, но возмутительному факту: эта сводня специально отправила на помощь именно Юру.

"Вот черт!.."

Она могла преспокойненько прыгнуть в машину и в считанные минуты добраться до секонда, уболтать или подкупить красномордого орка и вытащить меня из передряги. Когда у Светы есть цель, не существует никаких препятствий.

Вместо этого она закатила истерику и сбила с толку самого Юру — холодного темного эльфа, держащего чувства на коротком поводке.

Впрочем... не такой уж он и холодный. По коже до сих пор ползут мурашки, в венах кипит адреналин, набекрень съезжает крыша.

Я ни с кем не готова обсуждать наше обоюдоострое, чересчур нервное общение и, поняв, что Света решительно направляется именно ко мне, усиленно расталкиваю локтями выросших на дороге людей и запираюсь в туалете.

Включаю воду, прислоняюсь к шершавой плитке и пытаюсь дышать.

Итак...

Я страшно опозорилась перед Юрой.

Он вытащил меня из безвыходной ситуации.

В его словах были раздражение, злость, сочувствие — все что угодно, но только не ледяное презрение...

Ума не приложу, что со мной — внутри будто одновременно разладились все системы. Я и рада бы прийти в себя, стать прежней — рассудительной, спокойной и гордой, но не могу. Как и не могу решить, прикрыть слишком глубокое декольте олимпийкой, или снять ее, расправить плечи и вернуться в зал.

Хочу ли я, чтобы Юра ощупал меня пристальным осязаемым взглядом, или больше его не вынесу?..

Легонько, но ощутимо бьюсь затылком о кафель, однако наваждение не проходит. Жизнь — дрянь.

При помощи наглости, здоровой злости и верного лезвия я справлялась со всеми брошенными ею вызовами, но едва ли справляюсь сейчас. Потому что... хочу. Очень хочу, чтобы Юра вечно смотрел на меня так.

Хочу сидеть в темноте, чувствовать парфюм с ароматом морозного утра и сходить с ума. Хочу стать его тенью... До отчаяния, до боли под ребрами, до бессильно сжатых кулаков, до едких слез хочу быть с ним рядом.

Решительно стягиваю познавшие огонь и воду штаны и олимпос и прячу в рюкзак. Выпячиваю грудь и, не обращая внимания на чьи-то тщетные попытки вломиться, долго верчусь перед зеркалом.

Пусть не без потерь для репутации, пройдя через невероятный стыд и ужас я заполучила что хотела — внимание Юры. А сейчас облачена в платье, которое он мне... купил.

Глаза лихорадочно сияют, щеки горят, под бархатным чокером на шее бьется жилка, темные волосы волнами рассыпались по плечам.

Что-то неуловимо изменилось, и я себя не узнаю: девушка в заляпанном отражении слишком взрослая. И слишком красивая, чтобы быть мною...

«...Интересно, Юра что-то незаметно подсыпал в стаканчик с кофе, или его дьявольское обаяние напрочь лишило меня мозга?..»

Стук снаружи становится более требовательным, сквозь шум прорывается низкий голос Светы:

— Кир, ты жива? Котенок, я тебя заждалась... Жажду подробностей.

Вздыхаю, вешаю на плечо рюкзак и распахиваю дверь. Света тут же берет меня в оборот — приобнимает и, лавируя между разгоряченными ожиданием и спиртным фанатами "Саморезов", ведет к дальнему окну.

Верчу головой в надежде увидеть Юру, но по пути ловлю цепкий взгляд Ярика, стоящего на сцене в окружении незнакомых парней и девчонок, и опускаю очи долу. Изрядно запыхавшаяся Элина нагоняет нас, нависает надо мной и нервно заправляет за уши голубые пряди:

— Что случилось, Кир? Реально попалась с украденным? Ты в норме? Надеюсь, тебе ничего не сделали?

— В норме... — Киваю. В очередной раз одолевает приступ невыносимого стыда, и я тереблю подвеску-каплю на дурацком, вызывающем чокере. Если при следующем рождении смогу выбирать родню, в старшие сестры обязательно выберу эту девушку с прозрачными, запредельно грустными глазами... Щеки заливает краска.

Вкратце рассказываю о произошедшем в секонд-хэнде, умолчав лишь о причинах, погнавших меня в тот злосчастный магазин. Тем более, они не являются оправданием. Еще один подобный проступок, и в дно, которого я почти достигла, постучится гребаный ад...

— Кир, мое предложение в силе! Если настолько нуждаешься в деньгах, приходи завтра к нам. Организуем движ. Заодно увидишь, чем мы с Яриком живем... — Элина не наезжает, не выносит мозг — наоборот, протягивает руку помощи, и я рассыпаюсь на клятвы:

— Это было в последний раз. Обещаю. Дернул черт. Так хотелось быть кра... — Но тут же осекаюсь. Жаловаться не в моем характере.

Света сонно улыбается, щурится, будто все идет по какому-то ведомому только ей плану, и вкрадчиво выдает:

— А меня интересует другое...

Быстро извиняюсь перед Элиной, оттаскиваю Свету в сторонку, и та едва удерживается на высоченных каблуках. Я бы и самодовольную рожу этой ненормальной начистила, если бы чуть меньше уважала.

— Что это вообще было?! Зачем ты напрягла Юру? Ты хоть понимаешь, что я теперь ему деньги должна?!

— В новогоднюю ночь мы забились, что он перестанет материться, или придется платить... — В мутных глазах Светы еще ярче полыхает торжествующий огонь. — Но он постоянно нарушает уговор и задолжал нам гор-раздо больше. Считай, что это милое платье — наш подарок в складчину. В нем ты особенно хор-роша... Между вами что-то было? Да или нет?..

Приступ головной боли сверлит висок. Она точно озабоченная.

— Нет конечно!.. — Рычу, и Света, склонившись над мной, доверительно шепчет на ушко:

— Тогда почему Юрочка влетел сюда совершенно дурной и чуть меня не прибил?..

— А не лучше ли спросить у него?! — выстраиваю глухую оборону, но в солнечном сплетении отчего-то теплеет, и горло подпирает крик ликования.

В зале гаснут почти все лампы, над сценой загораются софиты. Раздается радостный вой, свист и аплодисменты публики, Ярик и ребята, похватав инструменты, заступают на свои посты.

Не добившись грязных подробностей, Света поправляет корсет, оглаживает оборки на пышной груди и отваливает, а я отползаю в полутемную нишу за колонной, взбираюсь на ставший родным подоконник и кладу под спину потрепанный рюкзак.

Воспоминания о сегодняшнем дне потоками грязной воды подбираются к сердцу, вытянув шею, я внимательно наблюдаю за музыкантами и тяжко вздыхаю.

Грохот барабанов и рев гитар перекрывают все другие звуки, а потом Ярик, превратившийся в ослепительно красивую, недосягаемую суперзвезду, подходит к стойке и берется за микрофон. В такого Ярика – внешне сдержанного, но генерирующего запредельно мощную энергию — можно влюбиться, сразу и намертво. Поддаюсь искушению и живо представляю, как Ярик-со-сцены ведет меня за руку к свету и счастью... Но надуманная влюбленность тут же сходит на нет под напором его братских флюидов. То, что я вижу — сценический образ, а на самом деле он другой.

Спокойный, как море, надежный, как стены... Он добрый. И если в следующем воплощении мне все же позволят сделать выбор, я уже знаю, кто будет моим старшим братом.

Впервые вслушиваюсь в слова песни Ярика и меня накрывает невыносимое дежавю — в ней многое перекликается с моей никчемной жизнью. Истории, которые он проживает на сцене – ужасающие в своей откровенности, спетые и сыгранные на оголенном нерве — выворачивают наизнанку и обжигают души, но наполняют их любовью, верой и надеждой.

Масштаб его дара не для флэта и узкого круга друзей — он нужен многим людям и реально способен их спасти.

...Папа, личинки на плесени, красная рожа охранника, волшебные глаза Юры... Мне тоже больно и сложно, но, несмотря на испытания, я никогда не сломаюсь. Переверну мир, перекрою его под себя или приму поражение, но счастливой куклой не притворюсь.

Безучастно оглядываю сказочное место, куда меня вынесли превратности судьбы, и сердце пронзает острая иголка.

Слившись с тенью колонны, в двух шагах слева стоит Юра — тренч застегнут под горло, руки скрещены на груди. Как обычно, он держит все под контролем, но, присмотревшись, я замечаю в выражении его красивого лица нечто иное – обреченное, пугающее и фатальное. Он как будто принимает решение, способное его уничтожить, и мне всеми фибрами души хочется его остановить...

Еще в день нашего не слишком удачного знакомства я уловила, что он не вывозит, хотя изо всех сил старается держать марку.

И не справляется даже с глупой наглой девахой вроде меня...

Если его жестоко предали, значит, когда-то он сильно любил. Он умел любить — искренне и самоотверженно. Шальная мысль воодушевляет и одновременно отравляет кровь.

Мне тоже нужна от него взаимность. Позарез нужна его любовь...

Словно в насмешку над моими мечтами, к Юре подваливают две размалеванные пьяные девахи и настойчиво лезут целоваться. Хохочут, извиваются, делают непристойные предложения, от которых возникает желание проблеваться, но Юра, включив улыбочку, игриво обхватывает их за талии и ведет к выходу.

От досады немеет тело. Они явно красивее. Успешнее, взрослее, богаче.

Будет сложно конкурировать с такими. Да мне же вообще ничего не светит...

Юра галантно открывает перед девахами дверь и с легким поклоном выпроваживает на лестницу:

— Ледиз... Пора на воздух! — сменив выражение лица на крайне недовольное и надменное, он что-то быстро говорит здоровенному секьюрити и легкой походкой возвращается к бару.

Перегнувшись через стойку, достает бутылку вина, ловко уводит у бармена штопор и, тряхнув головой, скрывается в толпе.

Всхлипываю от облегчения, проморгавшись, справляюсь с залепившими зрение черными мушками и, на ходу набрасывая олимпос, бегу следом.

Юры уже нигде нет, только в темном закутке у запертой спальни Светы трухлявой рамой хлопает незакрытое окно — утром из любопытства я заглядывала в него и знаю, что внизу, в метре, чернеет заросшая мхом и потрескавшаяся от времени крыша универмага. Не раздумывая, взбираюсь на подоконник и, сгруппировавшись, почти бесшумно приземляюсь на мягкий рубероид.

Холодный влажный воздух сквозь сетку колготок обволакивает ноги и колокольчиком раздувает подол.

Рев концерта стихает, из приглушенного звона проступают звуки ночной улицы — урчание моторов, загадочный шорох листьев в кронах тополей, эхо собачьего лая. Ржавая вывеска "Галантерея" скрипит под порывами ветра, деревья грозят небесам крючковатыми пальцами. Здесь никого нет, но по кирпичной стене вверх убегает хлипкая пожарная лесенка.

Смело хватаюсь за холодные перекладины, перемахиваю через бетонное ограждение, заработав на ребрах пару досадных болезненных синяков, оказываюсь на крыше дома. Отряхиваю ладони, поправляю платье и... отчетливо различаю на фоне темно-синего неба черный стройный силуэт Юры.

Он невыносимо прекрасен, на миг кажется, что он вот-вот раскинет крылья, сделает шаг и улетит к своим собратьям-ангелам. От томления в груди хочется разреветься.

Но под подошвой предательски шуршит камешек, очарование момента рушится, Юра оборачивается и без всякого энтузиазма произносит:

— Что ты тут делаешь?

Глаза постепенно привыкают к темноте, и я обнаруживаю, что на крыше вполне светло — вездесущий фонарь искажает цвета, но четче прорисовывает очертания и светотени.

— Ты так внезапно ушел... Все нормально?

— Конечно... Если это все, не смею задерживать. — Юра пожимает плечами и подносит к губам горлышко бутылки.

Он не в восторге от моего появления — иначе и быть не могло, но я не могу уйти просто так.

— Я еще не за все извинилась! — Импровизирую на ходу и, кажется, вызываю в нем интерес – по крайне мере, он снова поднимает глаза и ждет продолжения. — В общем... Это мы сожрали твои пончики. Мне жаль.

Уложив в голове идиотское признание, Юра меняет гнев на милость, и я слышу то, что никак не ожидала услышать – его тихий смех.

— Невелика беда...

— Любишь крыши? — не унимаюсь я, и, чтобы не прервать хрупкий диалог, возникший между нами, воодушевленно пускаюсь в рассуждения: — Я обожаю сидеть на них. Смотреть на дома, думать о людях внизу, примерять на себя чужие жизни... Наверное, я не наигралась в куклы, поэтому в такие минуты представляю, что кто-то подарил мне целый город... город имени меня... И в нем все мои желания безоговорочно исполняются.

Придерживая подол, опускаюсь на принесенную кем-то из друзей Светы садовую скамейку и смотрю на горизонт — Историческая часть находится на возвышении, так что эта точка пространства соответствует десятому этажу в каком-нибудь спальном районе и открывает удивительный вид на майскую ночь.

Мама, моя навечно молодая мама выдумывала яркие, увлекательные, и оттого невыносимо грустные сказки — одну из них я только что поведала Юре. Правда, у принцессы, владеющей городом в ее бреднях, имелся влюбленный принц, который отводил все невзгоды и беды...

Юра молча пьет, а мне становится мучительно неловко.

Пялюсь на свои дрожащие руки, сцепляю их замком. После двух лет интенсивной носки левый рукав олимпоса окончательно протерся, поползла строчка...

Нащупав в манжете верное лезвие, заношу его над коварной ниткой, но тут же ловлю нехилый удар по плечу, а лезвие, блеснув на прощание голубой звездочкой, с нежным звоном приземляется у носка кеда.

— Ты что творишь? — Рявкает Юра, изрядно меня напугав, и я вскидываюсь:

— Ты охренел, придурок??? Нитку отрезаю!

В его глазах мелькает что-то странное — недоумение, переосмысление и... шок.

— Извини... Я неправильно понял. Зачем оно тебе?

— Нитки отрезать...

Наклоняюсь, поднимаю пострадавшее без вины лезвие, возвращаю на место и вдруг понимаю, что Юра тихонько садится рядом. Близко.

Ближе, чем в машине.

Непозволительно близко для постороннего...

Плечом чувствую его тепло и поджимаю пальцы ног.

— Ты спросила, какая мне разница... — он снова глотает вино и откидывается на обшарпанную спинку. То же проделываю и я, чтобы видеть его профиль. В голове гудит... — Так вот, объясняю. Говорю просто как старший. Если ты чего-то очень хочешь — над этим придется работать. В поте лица пахать. Идти на жертвы. Преодолевать. И тогда обладание покажется раем... Нужны деньги — воспользуйся предложением Эльки. Завязывай с воровством, иначе мечты не исполнятся. Не будет никакого города имени тебя.

Майская ночь, звезды в небе и искренняя забота в исполнении Юры выбивают последний предохранитель. Я задыхаюсь от чистого, огромного, звенящего восторга, и... с губ слетает обжигающее признание:

— Я стащила вещи, потому что хотела тебе понравиться... — Мучительно краснею, столь же мучительно надеюсь, что в искаженной светом фонаря реальности не видно румянца, и быстро шепчу: — Ты сказал, что принимаешь в компанию только красивых людей...

Юра отмирает, качает головой и поудобнее перехватывает вино:

— Камо-о-он, я просто хотел от тебя отделаться, но в итоге чуть не стал врагом народа. Если так нравятся ребята — тусуйся с ними. Вперед...

— Ты. Мне нравишься ты! — Чтобы не потерять сознание от ужаса и стыда, я почти ору; Юра дергается, проводит ладонью по роскошным волосам и тихо матерится.

— Разве можно говорить такое едва знакомому чуваку? Ты меня не знаешь. Не имеешь представления о моей жизни. С подачи Оула мы теперь несем за тебя ответственность. Я несу. Так что... потрудись, чтобы я больше этого не слышал.

Упрямо киваю и умудряюсь улыбнуться. Признание не выбило у него слезу умиления, однако и присущей ему спеси больше не наблюдается. Наверняка он миллионы раз технично отшивал девушек, но со мной говорит по душам. Он поплыл. Гребаные кочерыжки, он только что сболтнул про какую-то ответственность...

— Почему нет? — Меня несет, но я не могу так просто смириться с отказом и наконец захлопнуть рот. — Ты вообще никогда, ни при каких условиях не увидишь во мне девчонку?

— Кир. Слушай, — сокрушенно вздыхает Юра. — Если я увижу в тебе девчонку, меня... посадят.

Вцепившись в край скамейки, судорожно обдумываю его слова. Они могли бы смертельно обидеть, но вселяют осторожный оптимизм — что же еще остается, когда в открытую предлагаешь любовь, а в ответ получаешь поучительную речь о добре и зле.

— Вообще-то... этот недостаток со временем пройдет. Мне скоро исполнится восемнадцать.

Юра прикладывается к бутылке, лезет в карман с явным намерением закурить, но тему, как ни странно, не меняет:

— Окей. И что там дальше, в твоей сказочке?

— В смысле? — кажется, он нажрался своего изысканного пойла и стал тупым. Или же это я неисправимо тупа и не понимаю, что именно он хочет услышать.

Но отступать некуда — или я добьюсь от него хотя бы намека на возможную взаимность и уйду с этой крыши победительницей, или, признав полнейшее поражение, перестану бороться и когда-нибудь точно сопьюсь, как лишившийся всех надежд папаша.

— Я буду помогать и во всем поддерживать. Доверять тебе. Понимать и слышать. Я никогда тебя не брошу. Никогда не предам. А когда ты убедишься, что я — та, кто тебе нужен, мы разделим напополам горе и радости. Навсегда. Создадим семью...

Накатывает истерика, рыдания перекрывают кислород. Как же хочется, чтобы слова, улетевшие в эфир, стали явью! Как же хочется, чтобы он понял...

Юра смотрит сквозь меня, но сканирует душу – я никак не могу разгадать эту сверхспособность. Дышу ртом и вдруг понимаю, что его идеальные губы полураскрыты и хватают воздух в том же ритме... Если когда-нибудь он меня поцелует, останусь ли я живой?..

На его лице проступает растерянность, болезненное сомнение, испуг, и взмах длинных ресниц сводит на нет волшебство момента.

— То есть ты собираешься, забив на здравый смысл, слепо мне доверять и во всем поддерживать? Реально думаешь, что штамп в паспорте обезопасит от подножки? Да тебе еще расти и расти, сопля... — криво усмехается Юра, но я не сдаюсь и твердо стою на своем:

— Откуда такая категоричность? Много грустных книг прочитал? Или городишь чушь, потому что корона вот-вот слетит?

— Да был я женат... — Перебивает он, и все мои складные доводы вдруг рассыпаются в пыль. В первое мгновение кажется, что короткая, бьющая наотмашь фраза всего лишь послышалась, а потом в уши вползает звенящая тишина.

— Целый гребаный год мы были семьей, но в итоге никто не оценил моих жертв. И мне... тоже нахрен не нужны ничьи жертвы. Прости.

Юра глотает вино, затягивается электронной сигаретой, пристально рассматривает дрожащие огоньки далеких спальных районов, и между нами бесшумно и неотвратимо разверзается та самая пропасть, о которой я так опрометчиво поспешила забыть.

Он слишком взрослый, сломанный, уставший. Его проблемы в другой, недосягаемой плоскости. И я никогда не стану для него кем-то нужным и важным...

* * *

12

Такой ужасающей, тупой, закладывающей уши беспомощности прежде я никогда не испытывала. К ней примешивается обжигающий стыд и разочарование — настолько сильное, что я теряю себя.

Лепечу что-то бессмысленное, быстро встаю и на ватных ногах ухожу, а куда — не вижу.

Где-то на городских задворках страшно гудит ТЭЦ, вдалеке воет пожарная сирена и истошно матерится женщина. Идеальный саундтрек моего эпичного провала.

Уверена: откинувшись на дощатую спинку, Юра все так же задумчиво глушит вино и не смотрит в мою сторону. Ему не о чем со мной говорить. Все, что мог, он уже для меня сделал.

Далекие районы перемигиваются россыпями огоньков, даруя ощущение спокойствия и уюта, но это иллюзия — меня там не ждут.

Необходимость вернуться во флэт вызывает лишь досаду — не хочу отвечать на расспросы и ловить на себе жалостливые взгляды девчонок. Я — не Юра, не умею притворяться, что все замечательно, когда из-под подошв пыльных кедов уплывает мягкое, заваленное бутылочными осколками покрытие...

Добравшись до края, хватаюсь за ржавые перекладины, спускаюсь на крышу универмага, нахожу в потемках продолжение лестницы и, прижав к груди рюкзак, спрыгиваю в заросли кустов у подножия одинокого фонаря.

Теперь-то уж точно вокзал. Сколь веревочка не вейся...

Шаркая по гравию, со всех ног бегу к ярко освещенной улице и влетаю в заднюю дверь подошедшего к остановке автобуса — мне жизненно необходимо поскорее оказаться подальше отсюда. Вцепляюсь в поручень и реву как ненормальная — блики фар в витринах преломляются яркой радугой, по щекам течет тушь, нечем дышать.

Кто тянул меня за язык? Зачем?.. Я поторопилась и все испортила.

Он давно там, в сложном мире взрослых, о котором я не имею понятия. А моя самоотверженность вызвала лишь недоумение — словно дохлый воробей, принесенный котенком хозяину.

Нутро раздирает страх, обида и гребаный стыд, превратившиеся в чистейший и самый убойный из ядов.

Юра справедливо и рассудочно внушал неразумной соплячке, что не надо сдаваться, но как, черт возьми, сделать это, когда он сам же и вырвал надежду с корнями...

И его потрясающие дельные советы не распространяются на него самого.

* * *

Пути за железнодорожным вокзалом освещают холодные белые прожекторы, народ, высыпавший на платформу, нервно ожидает прибытия поезда. Воняет мазутом и беляшами, волнение, повисшее в воздухе, передается и мне — здесь, в гуще незнакомых людей и чужих важных событий, голова начинает работать в прежнем режиме.

"А припомни-ка, Кира, когда тебе в последний раз везло?.."

Ума не приложу, по какой причине уверовала, что Юра растает и возьмет меня под надежное крыло. Просто я очень сильно его захотела.

Прохожу через рамку металлоискателя и, под неусыпным вниманием полицейских, покупаю билет на утреннюю электричку — подтверждение легальности моего пребывания в этих стенах. Сбрасываю ношу на металлический стул и плюхаюсь рядом, отбив к чертям зад.

Здесь я хотя бы знаю точно, чего нужно опасаться и что следует предпринять в случае попадоса. Запускаю пальцы под потрепанный манжет, грею в них лезвие и пытаюсь осмыслить странную реакцию Юры на его наличие. Его испугало гребаное лезвие, а он до дрожи испугал меня. Остается только догадываться, что-за боль он прячет за душой и на какой фатальный шаг решается, заливая печаль красным вином.

Поддатые мужики-вахтовики, занявшие места напротив, сально пялятся на мои коленки, и я предусмотрительно одергиваю подол. Перехожу на другой ряд, располагаюсь на стуле в углу и наблюдаю за незнакомцами — уставшими мамочками с орущими детьми, парочкой, спящей в крепких объятиях друг друга, стариками со спортивными сумками. У людей, собравшихся здесь по воле судьбы, есть общая черта — вдали от дома они кажутся потерянными.

Я тоже словно потерялась между мирами, и больше не знаю, где мой дом...

Даже хорошо, что я именно тут, а не пускаю сопли, погружаясь в приторные бесполезные утешения Светы. Я злюсь на нее — она в сто раз хуже беспардонной Гели и ни хрена не разбирается в людях.

Покрепче обнимаю рюкзак, сгорбившись, опускаюсь на него опухшей от слез щекой и закрываю глаза. Гул голосов и бормотание диспетчера, долетающее с улицы, отдаляются и растворяются в тумане. Я падаю в черное вязкое болото тревожного сна.

* * *

Родная убогая квартира встречает меня привычным полумраком, разбросанным по полу мусором, вонью из опрокинутой пепельницы и звенящей замогильной тишиной.

Отца и след простыл — где-то продолжает попойку.

Прохожу в комнату и, бессильно сжав кулаки, замираю посередине — в ней явно похозяйничали папины кореша: дверцы шкафа зазывно распахнуты, ящики стола выдвинуты, их содержимое перевернуто.

В нищете есть единственный плюс — все свое я ношу с собой, поживиться тут нечем. Но ощущение въевшейся в поры грязи вызывает зуд по всему телу.

Через голову стягиваю неуместное в моих реалиях платье и, скомкав, забрасываю в шкаф. Отстегиваю чокер, ожесточенно тру руки и шею.

Внимательно всматриваюсь в бледное отражение в испорченном зеркале, прислушиваюсь к себе, но душа будто умерла — ее населяют только отголоски надежд и сожалений. Болит голова.

Состояние похоже на тяжелое похмелье, по крайней мере, папа тоже жалуется на слабость, головную боль и тоску, когда по утрам его настигают отхода.

Спотыкаясь через бутылки, шагаю в туалет за ведром и шваброй, заваливаюсь на загаженную кухню и, не чувствуя недосыпа и усталости, словно робот возвращаю в эти стены чистоту.

Нос щиплет от запаха хлорки. Хочется орать.

Прикрыв опухшие веки, полчаса отмокаю в ванне и словно наяву вижу наполненные смертельной тоской глаза Юры. Оттого, что он может смотреть совсем по-другому — заинтересованно, внимательно, долго-долго, превращая мозг в кашу, а тело — в податливое желе, становится еще хуже.

Со своей болью я справлюсь. Обязательно.

Разберусь, как выстоять и как больше не упасть на ровном месте. Буду взрослеть, меняться, стремиться наверх, бороться за место под солнцем и помнить Юру до конца своих дней.

Как внезапное наваждение, как первую любовь, долбанувшую кулаком под дых. Как самое первое фиаско.

Натираю мочалкой кожу, смываю несуществующую грязь, намеренно вгоняю мысли в рамки девизов и лозунгов, но душу по капле разъедает кислота.

Когда Света поведала мне о пережитом Юрой предательстве, я приняла его за банальную измену: отношения, в которых неведомая девушка, вильнув хвостом, первой поставила точку. Я и подумать не могла, что он был женат. Что он настолько сильно любил... ее.

А вот я ее ненавижу — за то, что счастливее и сильнее.

За то, что забрала его сердце, и оно никогда уже не будет моим.

Засовываю голову под струю ледяной воды и, стиснув зубы, мычу от тупой злобы и боли. Я прибила бы незнакомку собственными руками, только бы Юра вылез из кокона глухой холодной отстраненности и заново научился улыбаться.

Но даже сейчас, с развороченным сердцем и опухшим носом, мне хочется стать лучше ради него.

* * *

Сегодня первый день производственной практики — договоренности с тетей Валей достигнуты еще в марте, но я твердо решаю не отлынивать. Раз уж эта профессия станет моим будущим, нужно честно ее освоить. А занятость... поможет отвлечься от ноющей, пульсирующей, вызывающей тошноту боли и не вздернуться на ближайшей батарее.

Переодеваюсь в привычный шмот — штаны и толстовку, собираю волосы в хвост, побросав в рюкзак клубки и заготовки кукол, выхожу в подъезд и стучусь в квартиру напротив.

— Кируся! — Валентина Петровна при параде встречает меня в прихожей. — Папа твой всю ночь колобродил. Как схлестнулся с этим Кубанцевым, спасу от них нет. Ты сама-то где была?

— У друзей... — бурчу и едва не разражаюсь ревом в ее участливых объятиях. — Я сдаваться пришла. Возьмите меня в столовую...

До предприятия едем на такси. В просторной светлой кухне, заставленной гигантскими электроплитами, тетя Валя первым делом усаживает меня за стол и кормит от пуза, а потом я в поте лица помогаю ей готовить первые и вторые блюда, шинковать салат из капусты и разливать в стеклянные стаканы два вида компота.

Пашу до изнеможения, так, что к концу смены валюсь с ног, но все равно ощущаю себя сшитым из ошметков кожи монстром Франкенштейна. Я просто должна стряхнуть с себя невидимых химер и вернуться к тому, чем жила до встречи с ребятами. Должна помочь папе избавиться от грязного упыря, очистить свой дом от смрада и отчаяния, въевшегося в стены. Отныне моей мечтой будет только это.

Стаскиваю колпак, халат и фартук, на проходной прощаюсь с Валентиной Петровной, по разбитому асфальту добираюсь до автобусной остановки и наконец включаю телефон — тот разражается визгом и на глазах пухнет от оповещений о пропущенных звонках. Все они от Светы.

В списке нет ни одного незнакомого номера, хотя я была бы рада обмануться и принять любой спам за беспокойство Юры...

Только сообщение Элины с адресом и напоминанием про аукцион я воспринимаю как знак свыше. Вот же он — шанс и способ расплатиться за папины ошибки. Теперь я и сама твердо верю, что только ради этого благого дела провидение столкнуло меня с ребятами.

* * *

Удивительно, но Элина и Ярик живут в простом рабочем районе — почти таком же, где обитаю я, а улица Экскаваторная вообще испокон веков слывет местом темным и стремным.

Бегом пересекаю бульвар с бороздами изрытого корнями асфальта, миную исписанный граффити бетонный забор и унылый двор с разломанными лавками и ржавыми турниками, сверяюсь с номерами квартир, намалеванными на табличке у подъезда и звоню в домофон.

Бодро поднимаюсь по заплеванным ступеням на второй этаж.

В дверях уже ждет Элина — волосы собраны в небрежный хвост, толстовка едва прикрывает худые татуированные бедра. В очередной раз офигеваю, насколько она круто выглядит, и мешкаю на пороге, но Снежная королева проявляет чудеса гостеприимства:

— Привет. Проходи. Будешь есть? Мы тебя вчера обыскались...

Совсем как правильная, хорошо воспитанная девочка, аккуратно ставлю убитые кеды на полочку и тут же увожу тему в другое русло:

— А... Ярик дома?...

— Ярик спит. На диване на кухне... Обычно после концерта он дрыхнет сутки напролет, чтобы прийти в норму. — Она проводит меня в комнату, от которой не приходится ждать никаких сюрпризов, но, попав внутрь, я испытываю настоящее потрясение: прямо на стенах нарисованы жуткие завораживающие картины — половины китов, сломанные куклы, переплетенные в причудливые узоры философские изречения, грустная девушка, в чьих чертах без труда угадывается хозяйка квартиры, ночное небо с россыпями звезд, черно-белый портрет Ярика...

Обычная тесная хрущевка вдруг превращается в жилище художников, креативных личностей, настоящих гениев. Вот бы и мне иметь хоть частичку их дара...

Верчусь на месте, раскрыв от удивления рот; Элина опережает возможные расспросы и быстро поясняет:

— Наше совместное творчество. Мы оба увлекаемся рисованием... У меня линия одежды и мерча, в ней я пытаюсь переосмыслить библейские сюжеты через тексты Ярика. А еще я работаю над образами ребят... Давай обговорим, что именно нам понадобится для розыгрыша. Не уверена, что ты успеешь к сегодняшнему стриму, но через неделю — точно...

Однако деньги мне позарез нужны именно сейчас, и я полагаюсь на дар убеждения, не сработавший накануне:

— Обязательно успею, Элин! Я уже начала... — Вываливаю из рюкзака заготовки — пару завершенных фигурок и множество не сшитых пока деталей. Остальное в задумке, но здесь, в окружении плакатов, граффити и невероятных рисунков, меня охватывает горячечное вдохновение. — Дай мне два часа!

Взбираюсь на заваленный думками диван, расчехляю крючок и, забившись в самый угол, вяжу — когда кажется, что тело вот-вот распадется на кусочки, а голова взорвется от мыслей, вяжу я особенно старательно.

Элина покидает меня, но быстро возвращается — с коробкой пиццы и связкой алюминиевых банок. Сгрузив их на низкий столик, она тихонько подсаживается рядом и ахает:

— Круто. Где ты этому научилась?

Неопределенно пожимаю плечами:

— Мать увлекалась... — голос предательски срывается, и маленький досадный прокол в моем исполнении не остается незамеченным:

— Расскажешь о ней?.. То есть, конечно, если считаешь нужным...

Естественно, я не считаю нужным плакаться и разводить нюни о делах давно минувших дней, но, подняв голову, натыкаюсь на ее потусторонний, все знающий взгляд, и выпаливаю:

— Мама... ну... была странной. Отец очень ее любил, но она словно стремилась поскорее попасть на тот свет — во всем видела мистические знаки, грусть и тлен. Сочиняла сказки, фонтанировала идеями, улетала из реальности, но не доводила прожекты до конца — впадала в апатию и неделями лежала на кровати. Дом зарастал паутинами, я ползала по полу голодной и обгаженной... Папа до последнего отказывался верить, что ей нужна помощь. — Каждое слово застревает в глотке, но Элина гипнотизирует меня спокойным, каким-то просветленным выражением лица и продолжает вытягивает на откровенность. — Говорят, болезнь у мамы проявилась после того, как папа получил ранение. Ну... он поучаствовал в боевых действиях, когда служил в армии. А ухудшилось ее состояние, когда родилась я... Правда, потом на несколько лет наступило затишье — именно поэтому в моей памяти мать осталась совершенно нормальной — доброй, до одурения красивой, светлой, теплой... Однажды, когда мне было пять, она рассказала мне очередную милую сказочку, накормила на завтрак оладьями, отвела в детский сад, а забирать не пришла... Я плакала и ждала. Ее обнаружили в другом конце города: легла на рельсы, и привет. Папа начал бухать. Бухает до сих пор. Так и живем...

— Чувствуешь вину, да? Постоянно возвращаешься к тому дню и придумываешь его заново... — Элина верно считывает все, что многие годы меня мучительно гложет, и я застываю, осмысливая простейшую, но доселе толком не обдуманную истину. Вина...

Да, так и есть. Именно ее я чувствую каждую гребаную секунду.

— Наверное... Ты права. — Вырвавшийся из груди тяжкий вздох прерывается спазмом и всхлипом. — Я виню себя за то, что моей любви не хватило... За то, что вообще родилась...

— Не надо, Кир! Серьезно. Не надо... — Элина нервно поправляет голубые волосы, выбившиеся из резинки и, закусив губу, упорно качает головой. — Что мог сделать пятилетний ребенок с грозной болезнью, когда никто из взрослых не сумел распознать ее и победить? — она замораживает меня прозрачными как лед глазами и еле слышно шепчет: — Мой первый парень тоже... покончил с собой. За эти годы я перебрала миллионы мыслей, вопросов, возможных выходов, но... Мы можем изменить только будущее. А работать над этим надо сейчас, в настоящем. Например, помогать тем, кому еще можно помочь...

Кожаный ремешок, обвивающий ее тонкое предплечье, задирается, я вдруг замечаю под черными завитками тату страшные шрамы — продольные и поперечные борозды разных оттенков, давние и не очень — но ни о чем не спрашиваю. Между нами возникает невидимая, но прочная связь — с Элей круто даже молчать. Бывают люди, рядом с которыми монохромный беспросветный мир по умолчанию обретает краски.

К тому же она только что слово в слово повторила мой план по спасению папы...

Я открываюсь, как шкатулка с потайной кнопкой: Элина ее обнаружила, и теперь невозможно скрыть то, что копилось внутри годами. Впервые в жизни выговариваюсь, и получаю массу дельных советов, слов сочувствия и ободряющих улыбок.

Раздается шарканье шагов, в гостиной нарисовывается заспанный Ярик — зевает, трясет красными взлохмаченными патлами, трет татуированной рукой лицо и, узрев меня, выдает искреннюю радость:

— Привет, малая! — он садится в кресло возле Элины, забирает со столика банку и с щелчком вытягивает колечко. — Говорил я девчонкам, что все с тобой будет окей: ты знаешь, как выживать, и, в случае чего, применишь навыки на практике. Тебя не свалить просто так.

Он поправляет мешковатую толстовку, вливает в рот энергетик и удовлетворенно откидывается на обитую гобеленом спинку.

Незаметно щипаю себя за локоть: живая рок-звезда, запросто повелевающая потоками неизвестной науке энергии, вот так запросто, по-дружески, болтает со мной... Пропускаю петлю и хмыкаю:

— Откуда такая уверенность?

Ребята многозначительно переглядываются, и Ярик, дернув губой, улыбается:

— Сам был таким. В пятнадцать меня чуть не убил отчим. Я сбежал из дома и три года жил вне его стен.

Я впадаю в ступор, но стараюсь не показывать, насколько сильно поражена — киваю и принимаюсь за фигурку Ками, но в душе растет и крепнет стойкое уважение и собачья признательность к обоим моим собеседникам.

Они офигенные. Мудрые и спокойные. Просветленные...

Элина и Ярик увлеченно обсуждают концерт и планы на ближайшее будущее, глушат свой энергетик, разводят демагогию по поводу разбора какой-то песни... Превращаюсь в слух в упрямой надежде поймать хоть крупицу информации о Юре, однако ребята о нем не упоминают — видимо, он не стал обо мне трепаться.

На сердце теплеет, глаза жжет, хотя это поистине глупо.

Завязываю узелок, отрезаю лезвием нитку и невольно наблюдаю за взаимодействием влюбленной парочки: намертво сцепленные руки, покрасневшие щеки, расширенные зрачки — между ними искрит воздух, возникает химия, от которой те буквально пьянеют. Некстати вспоминаются слова Светы про то, что Юра никого не возьмет за руку...

Боль вот-вот настигнет меня и отшвырнет с занятых позиций, и я сконфуженно кряхчу:

— С вами неловко... — Ребята наконец обо мне вспоминают, разжимают пальцы и прячут руки в карманы.

Довожу до ума последние мелкие штрихи, кладу "Ками" рядом с собратьями по группе и провозглашаю:

— Готово!

Элина и Ярик приходят в полный восторг — вертят обмякшие тельца в руках, отпускают понятные только им шуточки и весело хохочут.

А я внезапно обнаруживаю, что ночь наступила слишком уж быстро — в полосе между плотными шторами виднеется непроглядная чернота. Страх и удрученность давят на грудь — я не подумала о месте ночевки, хотя в моей реальности нельзя без запасного плана.

Есть вариант забуриться к тете Вале — та не откажет, примет как родную и постелет на диване. Но вопли, доносящиеся из-за стенки, все равно не дадут уснуть. Да и как уснешь, осознавая, что папа специально — упорно и изощренно — губит себя.

Можно вернуться к стерве Свете, но злость на нее все еще сильна. Это она виновата в моей неуместной решительности и полнейшем провале с Юрой.

— Оставайся у нас! — Элина в миллионный раз улавливает мой настрой и тепло улыбается. — В одиннадцать начнется стрим, разыграем твои работы. Ярик все сделает в лучшем виде. А ты — отдыхай.

Глаза слипаются. Чтобы выбить из головы любовный бред, сегодня я работала за десятерых. Поэтому, в самый последний разок, не стану отказываться от их предложения...

* * *

13

Накануне я почти не спала — на жестких стульях зала ожидания выспаться проблематично, поэтому нынешней ночью, отключив инстинкт самосохранения, стыд, боль, досаду и привычную тревогу за отца, словно умерла, стоило только коснуться ухом подушки.

Обретаю себя лишь по жужжанию будильника — в солнечных лучах сияют пылинки, стены небольшой кухни облеплены разноцветными стикерами с рисунками и глубокомысленными фразами, в которых угадываются цитаты из песен Ярика.

Я все еще в параллельном мире — спокойном и теплом, в гостях у любящих друг друга ребят.

Воспоминания тут же сгущаются черным дымом, но я усилием воли прогоняю их прочь. Юра ничего не сказал о моем позоре, иначе это бы выплыло в разговорах по душам еще вчера. Значит, при Эле и Ярике можно с успехом прикидываться, что все хорошо, не напрягаясь и не опуская оченьки долу.

Но от очередного кошмарного эпизода моей биографии все равно хреново так, что немеют руки.

Беда в том, что никакой тактики, кроме внезапности и обезоруживающей честности, у меня не было. Не сработало...

И несмываемый позор теперь будет со мной вечно.

"Молодец, Кира. Сама себе вырыла яму... Не нужно было слушать чужих подсказок, черт бы побрал эту помешанную советчицу..."

Хлопаю себя ладонью по лбу, шепотом матерюсь, отправляю контакт Светы в черный список и выбираюсь из-под придавившего меня одеяла. Попутно оперативно обдумываю план действий на предстоящий денек — он просто необходим, когда чувствуешь, что вот-вот лишишься разума.

Я не знаю, как прошел стрим, и на что рассчитывать — начинать ли мечтать о спокойных вечерах в стенах родной убогой квартиры вдвоем с трезвым папой, или надежды на мир и лад отодвинутся на неопределенный срок?..

Как бы там ни было, еще очень рано, в столовую успеваю — если что, Валентина Петровна прикроет и милосердно распишется в дневнике. Папе позвоню по дороге...

Тихонько встаю и на цыпочках пускаюсь на поиски ванной.

— Доброе утро! — Элина, одетая в длинную футболку и шорты, выходит в прихожую, поправляет очки и сонно щурится. — Осторожно, там кран барахлит. Ярик сегодня починит...

— Доброе. Спасибо. Я скоро уйду...

— Брось. Без напрягов, ты дома! — Она предусмотрительно включает для меня свет и вручает полотенце, и я, проглотив слезы признательности, прячусь в обложенном кафелем закутке. Несмотря на древность ванной и умывальника, здесь идеальная чистота, и Ярик, имеющий то ли божественный, то ли дьявольский дар и сотни восторженных фанаток, вдруг волне отчетливо представляется с разводным ключом в руке. Нелегкое прошлое вполне могло одарить его самыми неожиданными умениями и навыками — мне ли не знать.

Я тоже могу чинить краны.

Пахнет моющими средствами, побелкой и плесенью — в старых квартирах всегда один и тот же запах, — и я действительно чувствую себя как дома. Аккуратно складываю одежду на краешке ванны, отодвигаю резиновую шторку и встаю под душ — поначалу меня обдает ледяным ливнем, а потом накрывает щедрой порцией бодрящего кипяточка.

Но сквозь пар, исходящий от горячих струй, пробивается еле слышный аромат мяты и мороза — знакомый, острый, как стекло, ранящий и волшебный. Распахиваю глаза, и вода мгновенно заливает картинку.

Юра. Его присутствие мерещится даже здесь.

Впрочем, ничего удивительного — он наверняка часто сюда наведывается по делам и по дружбе. А мне надо поторапливаться и поскорее валить — встретиться с ним после случившегося я желаю в последнюю очередь.

Стыд обжигает почище неисправного душа и заставляет мучительно страдать...

Сколько себя помню, я живу сложно. Научилась справляться с болью, загоняя ее поглубже в сердце так, что она переставала донимать.

От меня миллионы раз ускользала удача.

Я давно и накрепко уяснила, что при рождении не отхватила счастливый билет.

"Почему же, почему, твою мать, ты так быстро забыла об этом, когда увидела Юру?.."

В наказание выдержав еще пару секунд невыносимого жара, вылезаю из ванны, пускаю в ход мягкое полотенце, облачаюсь в свои шмотки и выхожу.

Из гостиной доносится мерное перестукивание клавиш — Ярик с кем-то ожесточенно переписывается, комментируя сообщения вслух и сдабривая их едким сарказмом. На кухонном столе ожидает недоеденная с вечера пицца, и Элина, по-турецки сидящая на диване с чашкой кофе, с энтузиазмом машет мне:

— Присоединяйся. Как спалось?

— Крепко и спокойно! — признаюсь честно. Сажусь на табуретку и ем — когда я голодна как волк, особых приглашений не требуется. Но под ложечкой сосет не от потребности в еде. До дрожи интересует вопрос: вышел ли толк из нашей затеи?.. Спрашивать первой не решаюсь — я и так слишком многим обязана ребятам. Зато Элина, сканируя меня прозрачными глазами через стекла очков, тихо шепчет:

— А вот я ни фига не спала... — она глотает кофе и прочищает горло: — Все прокручивала в голове наш разговор. Знаешь, кто вытащил меня из болота вины? Ярик... Не героическими поступками, как ты бы могла подумать. Он был именно тем, кто нуждался во мне. Его можно было спасти, и я изо всех сил пыталась... Сейчас, когда прошло столько лет, я отчетливо понимаю, что нельзя увязать в собственных переживаниях, иначе... край. Занимайся любимым делом, помогай близким, почаще смотри наверх, Кир. И... звони, когда будет плохо. Ладно? Сразу набирай мне...

В ее бездонных глазах я вижу участие и желание помочь, а не безразличие, которое вечно и так старательно пытались прикрыть заинтересованностью окружающие меня взрослые.

Вчерашний разговор, как сеанс лечебного гипноза, помог — в груди лопнуло что-то давно до предела натянутое, напряжение ушло...

Майское солнышко лезет в окна, отчаяние и безысходность, которыми за глупое упорство наградил меня Юра, сменяются эйфорией и оптимизмом.

Не надо никакой следующей жизни, чтобы признаться вслух:

— Спасибо, Элина. Я рада, что тебя встретила. Ты мне как... сестра.

Она моргает и, демонстрируя трогательную беспомощность, цепляется дрожащими пальцами за дужку очков. Под татуировками проступают шрамы, но я благоразумно не лезу не в свое дело.

Сладко потягиваясь, в проеме возникает Ярик – красные патлы усмирены ободком-пружинкой, на лице сияет беззаботная улыбочка.

— Доброе утро, красавицы! — приветствует он, плюхаясь на табурет напротив. Банальная фраза в его исполнении звучит не как сомнительный комплимент, а как констатация факта. Хочется улыбнуться в ответ.

Ненавижу романтику, но воображение выходит из-под контроля и рисует их возможную историю — потерявшая все Эля и переживший ад Ярик однажды встретились, вытянули друг друга к свету и вместе идут по жизни, уже достигнув недосягаемых для меня вершин. А для них все только начинается. Для них даже небо — не предел...

Глаза цвета некрепкого чая находят мои и прищуриваются.

— Так, Кирилла. А теперь о нашем уговоре... — деловито вздыхает Ярик, и я снова ловлю себя на мысли, что не робею под его взглядом, хотя, в присутствии такого шикарного парня, по всем законам жанра должна была превратиться в тупого истукана.

Ярик засовывает руку в карман худи, вытаскивает толстую пачку банкнот и кладет на стол перед моим носом.

— Что это?.. Это... за мои фигурки? — я давлюсь пиццей и топлю внезапно случившуюся икоту в щедром глотке кофе.

Денег немало. Их... явно больше, чем я могла рассчитывать даже в самых смелых мечтах.

— Ага. Было рубилово. Особенно за "меня"... — он усмехается. — Сейчас снарядим посылки, и полетят твои творения в разные уголки нашей родины... А теперь давай правду. Ты реально утверждаешь, что деньги решат твою главную проблему, и это все, чем мы можем помочь? — его тон меняется на серьезный, а лицо на миг искажает тик.

— Железно, Ярик. Вы спасли меня. Это правда, можете быть спокойны! — трясу головой как китайский болванчик, Ярик молча кивает в ответ. Он знает, что я не вру. А я в себе как никогда уверена.

— Спасибо за помощь... — быстро рассовываю деньги по карманам, вскакиваю, поочередно бросаюсь в раскрытые объятия и чувствую уютное тепло.

Я люблю их. Как родных. Давно знакомых. Вот этих татуированных мрачных ребят с глазами тысячелетних богов.

— Если понадобится помощь — звони. Звони обязательно, поняла? — почти слово в слово цитирует свою "ненаглядную" Ярик, Элина задумчиво улыбается.

Снова киваю, но знаю, что никогда им не позвоню.

Просто потому, что все свои проблемы привыкла решать сама, а к хорошему слишком быстро привыкаешь. Да и поводов... больше нет.

Они и так подарили мне шанс начать жить своей жизнью.

* * *

Прошмыгнув через вертушку проходной, как угорелая бегу к автобусу. Плечо оттягивает рюкзак с картошкой-пюре и котлетами в баночке, карман — несметные богатства, которые я до нынешнего дня ни разу не держала в руках.

Планы выстроены и ясны. Отчаяние и решимость отключили все страхи.

Кубик всегда заваливается к нам после шести, открывая ногой дверь и разбрасывая у порога грязную обувь, но сначала долго ошивается во дворе — собирает алкашей, желающих составить компанию. Моя заветная мечта на сегодня — опередить упыря, выцепить отца вменяемым и обрадовать: он больше ничего не должен этому мразотному типу.

Перепрыгиваю через две ступеньки, дрожащими пальцами вставляю ключ в замок, вваливаюсь в прихожую и... вижу папу — упираясь подмышками в костыли, он пытается подмести облезлым веником пол. Пьян он или трезв я отличаю с одного взгляда: если глаза не налиты кровью и не сияют стеклянным блеском, если движения скованы, а голос тих, значит, с ним еще можно договориться.

Мне опять повезло.

Силы враз покидают, наваливается адская усталость — от облегчения я ловлю легкий обморок и не могу устоять на ногах. Стесав поясницу о шероховатости стены, опускаюсь на корточки, аккуратно откладываю рюкзак, глотаю подкатившие к горлу рыдания и лезу в карман.

— Пап... смотри. Вот...

— Откуда? — папа застывает, его и без того бледные впалые щеки приобретают землистый оттенок. — Кир, ты где это взяла?

— Пойдем. Отдадим их Кубику. Прямо сейчас. При всех. Ладно? Пусть он отвалит!!! — меня скручивает тихая удушающая истерика, слезы текут сплошным потоком, слова застревают в горле: — Давай изменимся... Давай никогда друг друга не бросим. Давай жить нормально, па...

Папа с грохотом роняет костыли, мешком падает рядом со мной, неловко двигается ближе. Ерошит мои волосы, осторожно обнимает за плечо и плачет. Плачет в голос, содрогаясь всем худым телом и прикрывая рукой опухшее лицо.

Этот вой ужасен. Ужасен настолько, что хочется заткнуть уши, оттолкнуть его и подальше сбежать, но я терплю.

Потому что так звучит раскаяние.

Так жалко, противно и мерзко выглядит осознание, что в своих бедах виноват именно ты, а не кто-то другой...

* * *

14

Три месяца я как зеницу ока храню видео, на котором папа трясущимися руками передает Кубику деньги — тот скалится гнилым беззубым ртом, ерзает по лавке лоснящимися синтетическими спортивками, издевается и паясничает, вызывая у меня приступ тошноты и бессильной злобы, но пухлую пачку все же забирает, и даже дает слово пацана, что долг погашен.

Запись залита на «облако», в переписку с самой собой в ВК, а еще она всегда при мне — на случай, если малолетняя гопота и ищущие опохмела алконавты — шакалы Кубика и его верная свита — решат прикопаться или по старой памяти завалиться в квартиру.

Я хожу по двору расправив плечи, хотя частенько ловлю на себе пристальный волчий взгляд. Кубик восседает за столом для игры в домино, а мои ровесники — приятели детства, резко ставшие кретинами, во всеуслышание комментируют мои округлости.

Пофиг. Я давно поймала дзен.

Главное, что после случившегося папа не пьет — сдал мне на хранение банковскую карточку и пояснил, что так будет надежнее. Две недели назад я вернула ему управление средствами — доверие так доверие. В тот же вечер он принес из магазина нормальный свежий торт, мы опять болтали ни о чем и пили чай — только мой был густым и соленым от накативших рыданий.

Теперь я почти каждое утро глажу отцу одну из двух приличных рубашек и сопровождаю его в поликлинику, МФЦ или собес — мы уже выбили положенные ветеранские выплаты, написали заявление на выдачу путевки в санаторий, встали на очередь на новый протез, освободили от сорняков небольшой участок за городской чертой и посадили на нем картошку, лук и грядку моркови.

Практика успешно пройдена, зачетка закрыта, до сентября и начала последнего курса еще пара недель покоя и благословенной определенности.

Но я все равно боюсь однажды утром проснуться и обнаружить, что все это сон.

Ежеминутно и мучительно борюсь с собственными страхами — подолгу разговариваю с папой, не оставляю его одного, постоянно проверяю, на месте ли карточка, не пропал ли запасной комплект ключей с гвоздика в прихожей, ночами прислушиваюсь к мерному храпу из-за стены и как одержимая вяжу своих кукол.

Возможно, на фоне стресса мамино душевное нездоровье передалось и мне.

Впрочем, сейчас я ей по-настоящему благодарна — в кои-то веки ее напутствия пригодились и помогли в жизни. До чего бы мы с папой докатились, если бы не фигурки из разноцветных ниток...

Я специально не говорю отцу, откуда взяла деньги — пусть рисует в голове самые страшные картины моего падения, переживает, раскаивается и ни на секунду не забывает про стенания и горькие слезы.

Но стыдливо молчу я еще и потому, что прекрасно знаю — дело вовсе не в моем умении вязать всякие безделушки.

Сразу после чудесного избавления от Кубика в мой не шибко сообразительный мозг закралась мыслишка, приведшая к прозрению — в то утро Ярик вручил мне наличку, хотя средства от ночного аукциона поступали на счет. Ребята никуда не отлучались из квартиры, а ближайший к Экскаваторной банкомат находится в торговом центре в трех автобусных остановках от забытого богом района.

Все предельно понятно: Ярик и Элина пожалели меня — просто так, за красивые глаза, снабдили деньгами и буквально спасли. Сделали добро и двинулись дальше, но даже отсюда, из своего ада, я теперь стараюсь им соответствовать — не воровать, не думать о людях плохо, не нервничать и не материться без веского повода. Их поступок перевернул мою картину мира. Наверное, так чувствует себя заблудшая душа, узревшая чудо и решившая измениться.

Я не звоню им, даже когда приходится сложно, а номер вездесущей Светы так и болтается в черном списке. Хватит. Справлюсь своими силами.

Ни за что больше не попрошу помощи, не покажусь жалкой, не опозорюсь.

От простых и единственно правильных слов, сказанных Юрой тем вечером на темной крыше, во мне что-то сломалось. Может, это и есть взросление — когда жизнь больше не имеет ярких красок и острых углов, а каждый день превращается в торг с самим собой.

Его темный мрачный образ постоянно со мной — тревожит, изводит, провоцирует на нелогичные поступки. Больше нет твердости в руках и беззаботности в мыслях. Я стала... осторожной. Научила себя не думать о нем и худо-бедно существовать в выстроенных рамках, но иногда срываюсь и пытаюсь наверстать упущенное — с упорством сталкера ищу по старым форумам и архивным тредам любую информацию о Юре в составе «Саморезов».

К несчастью, сеть помнит все — стримы с его прежней, давно удаленной страницы, расползлись по фан-чатам.

Несколько лет назад Юра был другим — улыбчивым, восторженным, заносчивым, нервным. Его ролики напоминали рассказанные на ночь сказки — вранье, от которого становится лучше тем, кто хочет в него верить.

Потрясающее умение сопереживать, ставить себя на место другого и тонко чувствовать все оттенки чужих эмоций завораживали зрителей и накрепко подсаживали на ожидание новых видео. Если бы наткнулась на его канал тогда — влилась бы в ряды сумасшедших фанаток и накрепко влюбилась на три года раньше.

Наблюдая за ним, ловя улыбки и полутона, вдохи и выдохи, грусть, страх, боль и радость в волшебных зеленых глазах, я окончательно поняла, кем для него являются ребята и вся их группа.

Самым главным проектом. Смыслом жизни. Мечтой.

Тем же, чем давно стало для меня спасение папы.

Ролики со страшными сказками Юры о горе, слабости и преодолении спасали меня почти все скучное взрослое лето, но однажды, в страшную жару, окутавшую город непроглядной пеленой смога, я нашла видео, на неделю ввергнувшее меня в черную злобу и тяжеленную, как камень, депрессию.

На нем Юра в драной тельняшке, со смешной девчачьей заколочкой у лба, со всей искренностью рассказывал, как счастлив с девушкой...

"...Это заменит вам любой допинг. Поможет пережить самый жесткий отходос... Серьезно: просто влюбитесь... Я не говорил вам, но у меня есть любимая. Давно и официально. Когда я увидел ее, она нуждалась в помощи. Мы долго дружили, узнавали друг друга… Уже год мы вместе — осознанно и навсегда. Это бесценно: строить совместные планы, говорить по душам, доверять ей, спать с ней, просыпаться рядом с ней…"

Мне было больно. Чертовски больно видеть его таким — юным, беззаботным и счастливым, и слышать выворачивающую наизнанку исповедь.

От гребаной боли померк свет, а несчастное ослабевшее тело превратилось в пепел.

Почему-то подумалось о лезвии, и о том, как испуганный Юра выбил его из моих рук.

«...Целый год мы были семьей, но в итоге никто не оценил жертв. И мне... тоже нахрен не нужны ничьи жертвы. Прости...»

Юра не будет таким беззаботным, открытым и беззащитным уже никогда.

Никогда... Нет ничего страшнее и безнадежнее этого слова.

И я бы всю оставшуюся жизнь так и лежала на диване тупым гнилым овощем, но страх за папу и мое собственное будущее заставил подняться и выйти из духоты комнаты. Нацепить олимпийку с секретом в манжете, умыться холодной водой и, через досаду и ужас, раздирающий легкие, дышать и идти вперед. Пожалуй, если бы мы столкнулись с Гелей на улице, у нее едва бы повернулся язык назвать меня дерзкой отмороженной Шелби — скорее уж придавленной бытом старушенцией, зомби, бледной тенью...

Я нагружала себя повседневными заботами и домашними делами, самоотверженно посвящая все свое время единственному человеку, который у меня остался — папе. Благо, он с готовностью откликался на любой кипиш.

Зато мои старания с лихвой вознаградились — мы собрали неплохой урожай ягод на заброшенных дачах и заставили вареньями и компотом все полки в кладовке. Переклеили обои в прихожей. Купили в ломбарде подержанный ноутбук.

Существует два мира — мой, привычный и понятный, не дающий мечтать, населенный людьми типа Гели или шестерок Кубика, и мир небожителей. Нереальный, яркий и... усилием воли... почти забытый.

Но в первом я хотя бы ориентируюсь и не ощущаю боли. Стараюсь чаще гулять, не выпуская из поля зрения двери подъезда, вдыхать воздух августа и проветривать голову. Поддерживать уют. Радоваться мелочам...

И гордиться собой и папой.

* * *

В бескрайнем загазованном пространстве над городом кружатся золотые нити паутинок, лето отдает земле последнее тепло, еще совсем недавно свежая листва утратила сочность, поблекла и потемнела. Природа готовится к умиранию, в воздухе витают запахи яблок, сухой травы, сжигаемой ботвы, осени и скорби. Именно в это тоскливое странное время года целых восемнадцать лет назад я пришла в мир.

Сегодня мой день рождения.

Я дожила. Стала взрослой.

И чертова жизнь, как ни старалась, не смогла согнуть меня в бараний рог.

Уткнувшись подбородком в колени, сижу на мягком, сверкающем в предзакатных лучах рубероиде крыши, вслушиваюсь в приглушенные звуки оставленной далеко внизу улицы и безучастно рассматриваю виды, открывшиеся моему взору.

На многие километры на восток раскинулся огромный серый город в зеленой пене парков, скверов и старых дворов.

«Город имени меня...»

Дурацкую традицию тащиться через два микрорайона ради пейзажа, видимого с этой высотки, на мой др когда-то завела мама. По понятным причинам, традиция была надолго прервана, но, как только мне исполнилось тринадцать, я решила ее возродить и снова приперлась сюда. С тех пор и хожу каждый год.

Тереблю подол задравшегося платья, кошусь на безмолвных черных птиц, нанизанных на провода над соседней крышей, мысленно доказываю маме, что в честь таких, как я, прекрасные принцы не называют города, и смеюсь над собой.

Итак, мне восемнадцать.

Опасность оказаться в приюте миновала — теперь можно с чистой совестью скитаться, бухать, спать в любой канаве, и всем, в том числе и бдительной кураторше, будет на меня наплевать.

Наконец отцепятся соцслужбы, я смогу найти нормальную работу, а не подработку на пару часов в день, приобрету полную дееспособность и самостоятельность.

Столько проблем разом схлопнутся, превратятся в пыль, и открывшиеся перспективы пьянят.

Нет, о Юре я больше не думаю. И купленное им платье на мне только потому, что именно в нем я впервые показалась себе и ему красивой...

Вечер неспешно, но неотвратимо подкрадывается ближе, небо темнеет у горизонта, тишина звенит и пощелкивает в ушах. Здесь спокойно, но сердце сжимает еле слышная, навязчивая тревога.

Для нее нет причин, папа дома — шабашит на кухне, пробуя повторить рецепт настоящего узбекского плова. В обед он торжественно вручил мне банковскую карточку, намекнул на ожидающий подарок и благословил на прогулку: «Погуляй, Кир. Купи тот торт — медовый, свой любимый. Посидим, праздник отметим. Ладно?..»

Я бы ни за что не оставила отца одного, но недавно нашла в соцсети переписку с некоей Олей из Кирова. В диалоге он несказанно гордился мной, строил долгоиграющие планы на будущее, зазывал ее на свидание, и... до предела взведенная пружина в моей груди вдруг разжалась.

Он... исправился. Он точно завязал!

Потому меня и гложет безотчетная тоска — миссия по спасению самого близкого человека выполнена, мне больше нечем себя занять, и хандра и собственные нерешенные проблемы лезут наружу.

На далеком рекламном табло у каменной набережной светится время: 20.00. Хэппи бёздэй меня. Пора.

Порывшись в теплом нутре верного рюкзака, достаю смартфон и, беззаботно улыбнувшись, делаю сэлфи. Сохраняю для вечности первые минуты взрослой жизни.

Оцениваю результат — в глубоких болотах глаз девчонки с экрана столько боли, что становится дурно.

Все же это дурацкая идея — отмечать днюху в полном одиночестве на крыше. Любому нормальному человеку нужно, чтобы было веселье, свечи на торте, поздравления и друзья.

Со вздохом встаю, отряхиваю от сора зад и коленки, ныряю в распахнутый люк и по ржавым ступеням спускаюсь к лифту.

Петляя по узким дорожкам, выхожу на главную улицу микрорайона и, завидев белый бок маршрутки, ускоряю шаг.

Небо давит на голову. Предчувствия разрослись и теснятся уже в районе желудка.

Передаю плату за проезд, занимаю мягкое сиденье, расслабленно провожаю взглядом дома, клумбы и удлинившиеся тени, но по пути маршрутка с лязгом ломается, и водитель, матерясь, полчаса ковыряется в ее внутренностях и лишь с десятой попытки запускает двигатель.

В пекарню заскакиваю за несколько минут до закрытия, а потом, оберегая торт, на всех парах несусь домой по темным улицам — папа не берет трубку, и это подстава.

Втискиваюсь в неосвещенный подъезд, под грохот сердца пролетаю пять этажей, налегаю на хлипкую дверь плечом... Она поддается, и я едва не роняю перевязанную ленточкой пластиковую коробку.

В нос ударяет сигаретный дым, вонь спиртного и копченой селедки, во всех комнатах горит свет, из магнитофонных динамиков вопит "Сектор газа", за столом гогочет захмелевшая алкашня.

Вцепившись в торт, как в последнее, что меня еще связывает с нормальной жизнью, вваливаюсь на кухню и молча смотрю на действо. Гости с деланным почтением сторонятся, освобождают путь и с интересом наблюдают за мной — не ко времени заявившейся неведомой зверюшкой. Папа уже вовсю празднует, но, вместо обещанного подарка, я вижу зажатый в его трясущихся пальцах стакан.

— Пап, з-зачем?.. На что??? — из глаз брызжут едкие беспомощные слезы, но он лишь дурашливо улыбается и разводит руками.

— Так получилось, Кир. Извини...

Чтобы выгнать из дома всю чертову шоблу, набираю побольше спертого воздуха в легкие, но натыкаюсь на самодовольную ухмылку Кубика и пячусь назад. Вонь его раззявленного рта навсегда въелась в кожу и память, провоцируя парализующий липкий страх.

Он шарит по мне сальными водянистыми глазками, ухмыляется еще приторнее, и я проклинаю платье с гребаным декольте, выставляющим напоказ сиськи. По телу ползают сотни невидимых пауков, в попытке сбросить их, я рефлекторно повожу плечами.

— Нормалек все, малая. У меня занял! — Кубик встает с табуретки и, вихляясь, идет на меня. Вынуждает прижаться лопатками к жесткому холодному кафелю и опускает на шею потную дрожащую клешню. Папа отводит глаза...

Я умираю от омерзения, ужаса, обиды и ярости. Жаль, что лезвие осталось в рукаве олимпоса. Как же жаль, что мои усилия оказались бесполезными и пошли прахом!..

— Папка твой опять мне должен. Что поделать?.. — сочувственно хрипит Кубик, приблизив рожу и обдавая губы мертвым гнилым дыханием: — Давай пососемся, что ли. Скощу...

Через меня проходит разряд в двести двадцать вольт. Я никогда ни с кем не целовалась, и этот урод точно не станет первым!

— Да пошел ты! — Со всей мочи упираюсь кулаком в его костлявую грудину и отталкиваю — явно поддавшись, Кубик отшатывается и визгливо ржет:

— Не отвертишься, придешь как миленькая. А если увижу, что у Вальки ночуешь, дверь ей подожгу!

Ничего вокруг не видя, по инерции хватаю с вешалки олимпийку и, шурша упаковкой торта, вылетаю в прихожую.

* * *

15

Двор мазутом обмазала темнота, истошно орут коты, пахнет горящей мусоркой, серой и адом. Как только окончательно ушло солнце, стало по-осеннему холодно.

Зубы отбивают дробь, хотя смесь из истерики, ужаса и злости выплеснулась из меня оглушительным воплем еще в подъезде — где-то между четвертым и третьим этажами.

Хватаясь за клочки здравого смысла, глубоко дышу и ускоряю шаг.

Папа слаб, искалечен, брошен мамой, всеми забыт. Потерянный, опустившийся, но добрый. Он так старался преодолеть себя, вылезти из ямы и жить нормально!..

Слава богу, карточка при мне, на ней даже осталось немного денег. Буду приносить ему еду, поддерживать порядок в квартире, тайком контролировать, пока он не возьмется за ум.

Поудобнее перехватываю идиотский торт и кусаю губы.

Меня будто отбросило назад в пасмурный апрель, когда Кубик объявился в общагах и превратил мою и без того нелегкую жизнь в настоящий кошмар.

Раньше упырь никогда не лез в открытую — "за малолетку больше срока дают". Теперь он точно не успокоится, пока не возьмет свое.

Повожу плечами и матерюсь. Сердце обливается кровью, досада горчит на языке, но воспоминание о том, как отец отвел безучастный взгляд, когда Кубик меня лапал, вызывает дикую, выжигающую нутро ярость.

"Чертов предатель!.. Больше не стану ему помогать. Пусть катится!.."

Каждый день с самого детства я демонстрировала папе свою преданность — жалела, выслушивала, оберегала, помогала как могла... Больше нет сил бороться — я барахтаюсь в дерьме, а не в сливках, и под ногами никогда не возникнет масло.

Из глаз текут слезы отчаяния, желание забросить торт в ближайшую урну судорогой сводит пальцы, от ощущения полного провала подташнивает.

Проблема в том, что я размякла — отвыкла от мысли о безысходности, поверила в возможность благополучного будущего, вдохновилась историей ребят, расслабилась и пропустила удар. Я не могу вернуться к той жизни, которую почти победила... и ни за что не пойду на вокзал.

Вытираю кулаком распухшие щеки, прячусь под козырьком остановочного павильона и перевожу дух.

Самым разумным решением было бы заявиться к Эле и Ярику, но я не могу сделать и этого — стыдно признать, что не справилась и пустила их деньги на ветер. И к Валентине Петровне не сунусь — из-за меня не должны страдать хорошие люди.

Есть еще один вариант: темный мрачный флэт, одинокий фонарь за окном, тени ветвей на стенах, согревающий ладони пуэр и разговоры по душам с хозяйкой странного жилища...

Я была к ней несправедлива. Разве она виновата в том, что я патологически невезучая, и заманчивые пророчества не сбылись?..

Сонно мигая желтыми фарами, к остановке подползает автобус и гостеприимно распахивает заляпанные грязью двери. Влетаю в пустой салон, плюхаюсь на сиденье, пристроив рядом торт, дрожащими руками вытаскиваю свой видавший виды смартфон. Вызволяю из черного списка номер Светы и, спустя серию заунывных гудков, слышу в трубке ее расслабленное хриплое:

— Алло?..

На меня тут же обрушиваются вселенская усталость, жалость к себе, болезненная слабость и граничащее с обмороком облегчение.

— Привет! — Я не узнаю свой голос — горло сдавило рыданиями. Всхлипываю, прочищаю его и мычу: — Можно приехать к тебе? Ты говорила, что...

— Где ты? — со спокойствием удава перебивает Света и, узнав, что я на полпути к флэту, вдруг огорошивает: — Сейчас же вылезай. Я в двух минутах. Я тебя подберу.

Раздается ее забористый мат, визг тормозов и вой клаксона, короткие гудки оповещают об окончании разговора, и я, по шутливому совету Ярика, припоминаю единственную известную мне молитву.

В груди что-то оттаивает, тянет, пульсирует и ноет. Должно быть, я выгляжу жалкой — даже кондуктор, смерив сочувственным взглядом, не подходит, чтобы продать билет.

— Спасибо... Вы — настоящий друг... — шепчу ей, поднимаюсь и, оберегая дурацкий торт, выхожу в холодную ночь.

* * *

По стене спящего административного здания скользят два голубоватых луча, из-за поворота вырываются ослепительно яркие фары, потревожив шинами гравий обочины, в метре от меня тормозит маленькое красное авто. Протянув унизанную браслетами руку, Света раскрывает правую дверцу и щурится:

— Бон суар-р, котенок. Сколько лет, сколько зим... Садись!

Занимаю пассажирское кресло, предусмотрительно пристегиваюсь, устраиваю торт на коленках и полной грудью вдыхаю уже знакомый аромат освежителя для салона.

— Привет!

— Починила телефон? Не могла до тебя дозвониться... Какая только чушь не лезла в голову, пока ангел не сказал, что с тобой все окей...

— Да. — Поспешно киваю. Стыдно признаваться в детских обидах, пусть лучше верит в версию Ярика.

Взревев, авто срывается с места и, чудом не задев несущуюся маршрутку, встраивается в крайнюю правую полосу. За бортом мелькают беленые основания столбов, кусты и черные громадины подслеповатых многоэтажек.

— Что с тобой? Почему в слезах? — Света ловко лавирует в потоке, нажимает на газ и резко замедляется, и я бы предпочла, чтобы она смотрела на дорогу, но ее мутные глаза, подсвеченные огнями встречных машин, шарят по мне и выворачивают наизнанку.

Подспудно я ждала этого вопроса хоть от кого-нибудь. Я ждала участия... Однако рассказать о неприятностях и собственной беспомощности не решаюсь.

Ни черта я не Шелби, у меня даже семьи нет. Ничего общего с героями любимого сериала, кроме верного лезвия... И непомерной гордости.

— Все нормально. Собралась к тебе, попить чаю с тортом, но пристал один старый вонючий урод... — Я бодрюсь, Света тормозит у светофора, врубает поворотник и, под мерное тиканье и мелькание стрелки на приборной панели, шепчет:

— Старый вонючий урод?.. Ты же дала ему отпор?

— Конечно! Бежал и спотыкался! — хрипло и торжественно вру, отворачиваюсь и крепко задумываюсь.

Могу ли я вообще сладить с Кубиком и пустить лезвие в ход? Он убивал людей — глумясь, издеваясь, наблюдая за агонией, и пара царапин только раззадорит упыря... А что если в следующий раз не получится обойтись без потерь для репутации, здоровья, а то и жизни?..

Красный кружок сменяется желтым, а потом и зеленым, сзади раздраженно сигналят, но Света, сжав руль, выдает:

— На будущее: не рассчитывай, что урод пожалеет тебя. Не думай, что у него не поднимется рука. Он — не ты. Сопротивляйся. Сопротивляйся насмерть. Ори. Бейся. Если бы мне хоть кто-то сказал это тогда... — Внезапно до меня доходит, о чем она, и язык прирастает к нёбу, но Света поворачивает на неосвещенную улицу и вдруг отмороженно улыбается. — Приехали, котенок.

Авто плавно въезжает на недавно заасфальтированную стоянку и замирает.

Почувствовав неладное, быстро смотрю в окно и узнаю аккуратно подстриженный газон, кованые ворота с вензелями застройщика и роскошный подъезд элитного многоэтажного монстра.

Именно в него Юра заходил тем достопамятным вечером после моего чудесного спасения. Это... его дом!

— Какого черта? — Дергаюсь и нашариваю в темноте дверную ручку. Меньше всего я хочу предстать перед Юрой с потекшей тушью и в мятом платье... — Ты специально, да?!

— А ты, стало быть, тут уже бывала? — Света многозначительно ухмыляется, вешает на плечо дорогущую сумку, и, глядя в зеркальце у лобового стекла, причмокивает черными губами.

Тупой намек выбешивает, но она лишь блаженно мурлычет:

— У него вечеринка по никому не известному поводу. Ребята не приглашены, но народу и без них предостаточно...

Поправив светлые букли, Света выпархивает из машины, но тут же врывается с моей стороны и мертвой хваткой вцепляется в плечо.

— Пошли, котенок. Он тебя даже не заметит. А если заметит... угостишь его сладким тор-ртиком...

Ряды голубоватых и желтых окон зловеще нависают над головой, от ужаса мутит и скручивает живот.

Эта ведьма знает, что на самом деле я очень хочу попасть внутрь... поэтому и плетусь за ней, как дворняга на поводке.

* * *

За двойными стеклянными дверями обнаруживается просторный, освещенный матовыми плафонами холл, надраенный до блеска пол и широкая лестница, покрытая красным ковром. Озадаченно гляжу на свои пыльные кеды, на консьержа за полированной стойкой, и снова на ковер.

У прекрасных принцев даже подъезды похожи на дворцы... Еще одно бесполезное знание в копилку моего опыта.

Консьерж — нестарый благообразный мужик, тепло здоровается со Светой и без вопросов пропускает нас к лифту. В груди шевелится недобитая ревность: они знакомы, наверняка Света частенько наведывается сюда.

Под нажимом твердой ладони вваливаюсь в зеркальную кабину, мешкаю от вида бледного потрепанного пугала в отражении, пропускаю Свету вперед, и металлические створки смыкаются за спиной. На вмонтированной в стенку панели бесшумно загораются кнопки. Судя по голубому неоновому ободку вокруг одной из них, мы едем на последний, двадцать пятый этаж.

Вспомнит ли меня Юра?.. Скажет ли хоть что-то? Посмеется, пошлет или равнодушно отведет волшебные глаза?..

Тихо охнув, лифт доставляет нас прямо в квартиру, и мы оказываемся в эпицентре пьяной вечеринки — смех, разговоры и громкая музыка мгновенно затягивают в водоворот веселья. Вцепившись в атласную ленточку упаковки, семеню за Светой, робею и озираюсь по сторонам.

Шикарные апартаменты: три комнаты, кухня-столовая, сводчатые окна от пола до потолка. Детали интерьера — темная мебель, шторы, жалюзи, светильники, сувениры абстрактной формы — подобраны со вкусом и явно стоят огромных денег, но ничего не говорят о привычках хозяина.

Отделяюсь от взбудораженной приятными встречами Светы, отхожу к темному кухонному проему, и, положив рюкзак на стул, сажусь на соседний.

Этим летом я многое переосмыслила, почти отпустила Юру, смирилась и сделала умные выводы, но сейчас, из своей темноты, вопреки доводам разума пристально всматриваюсь в гостиную в надежде увидеть именно его.

Света виснет на каком-то парне, одинокая девушка, закрыв глаза, извивается в странном танце, под потолком клубится разноцветный дым...

Я... вижу Юру. И моментально получаю под дых от сорвавшихся с цепи эмоций.

Долгие месяцы мечтая о нем, наделяя демонической красотой, изводясь, мучаясь и обнимая подушку, я помнила лишь смазанный, дорисованный воображением образ. А реальный Юра намного... выше, красивее, ярче, круче.

Он общается с гостями — отпускает шуточки в кон, поправляет каре и снисходительно улыбается, сжимает в руке бутылку любимого вина и время от времени присасывается к горлышку. Завороженно наблюдаю за его плавными жестами, мечтаю оказаться на месте бутылки и забываю дышать.

С ним, а не с грязным дрожащим уродом, я бы хотела пережить свой первый поцелуй.

После — хоть в осколки, хоть на свалку. Одно из двух, потому что Юра предельно ясно дал понять, что я ему не нужна.

Медляк сменяется песней Ярика, полсотни разряженных парней и девчонок с воплем восторга устремляются к центру комнаты. Начинается угар.

Самое время под шумок застолбить диван или кушетку: нужно выспаться на несколько ночей впрок.

Но Юра отделяется от толпы, как по наитию идет в мою сторону, встает в метре и, глубоко вздохнув, лезет в карман джинсов.

Подбираюсь и отхожу в тень, наблюдаю за его дрожащими пальцами и вдруг — интуицией, неизвестным науке шестым чувством, душой, сердцем, или еще черт знает чем — замечаю неладное: резкие движения, застывающий в одной точке взгляд, тени на бледном точеном лице.

Юра на взводе, его тревога передается мне, хотя мое участие нужно ему в последнюю очередь. Намеренно призываю мысли о Кубике и его мерзкой желтушной роже, жалею себя, думаю об отце, но холодный комок страха за Юру — только за него — разрастается под ребрами до липкого ужаса.

Пора лечить нервы.

Он достает айфон, подальше отводит руку и, в своей непревзойденной, чуть высокомерной манере, широко улыбается в камеру:

— Привет, человечество. Ну как, разве Оул — не бог?.. Кстати, мне тут неоднократно говорили, что я не умею отпускать. Ну-ну... — он многозначительно замолкает и продолжает, чуть растягивая слова: — Вы же видите: наша банда давно выросла из квартирников и местечковой известности — прошлый год и первомайские концерты на флэте наглядно продемонстрировали как потенциал группы, так и глубину падения. Пора признать: ссорясь с лейблом, я накосячил. Превысил полномочия, был полным придурком. Но я не сидел на заднице ровно, и все это время кое-что предпринимал. И вот, сегодня подъехали грандиозные новости! В общем, "Саморезы" меняют менеджера и подписывают новый контракт. Ими займется... — он называет ничего не говорящее мне имя и подмигивает. — Через два дня Оул сотоварищи отправятся в грандиозный тур. Ждите их в своем городе! Всех люблю. Пока!

По традиции, Юра целует экран, делает несколько кликов, видимо, выкладывая ролик в сеть и, набросив на плечи черный пиджак, скрывается в темноте квартиры.

Винтики в моей тупой башке отказываются работать, крутятся медленно и со скрипом — с трудом осмысливаю услышанное, и ноги подкашиваются.

Юра только что отказался от дела всей жизни. От цели. От мечты. Так буднично и просто. Но... почему?..

Узрев в нише блестящую створку двухметрового холодильника, тяну ее на себя, оставляю многострадальный торт на самой нижней полке и, выставив вперед руки, бегу следом.

* * *

Спальня погружена в бархатистый сумрак, на широкой кровати распластались квадраты тусклого розового света, что-то загадочно поблескивает вдоль стен. По помещению гуляет ледяной пронизывающий сквозняк, приносящий звуки и запахи улицы. За шевелящейся светонепроницаемой шторой обнаруживается сводчатое окно, его рама приоткрыта, и сердце ухает в пятки.

Не ощущая собственного тела, бегу к нему и высовываюсь наружу, но с облегчением понимаю, что внизу не пропасть в двадцать пять этажей, а один из уровней крыши.

Фонари светового ограждения, укрепленные чуть выше, на шпиле, не оставили темноте шансов — на крыше светло, но малиновый свет превратил реальность в искаженный, призрачный, жутковатый волшебный мир.

Перешагнув подоконник, тихонько ступаю на мягкое покрытие и подхожу к самому краю.

Ну, точно: мамина сказка.

Головокружительная высота, не знающий преград ветер, миллионы огней, рассыпанных до самого горизонта, величие спящего города. Города имени...

Мерзну и кутаюсь в бесполезную синтетику олимпоса, вспоминаю, зачем я здесь и, когда глаза окончательно привыкают к освещению, различаю в десятке метров от себя черный силуэт.

Юра затягивается электронной сигаретой, глушит вино и смотрит вдаль — история повторяется, словно давая мне шанс все исправить. И я иду, хотя этот короткий путь может стать последним в моей никчемной жизни.

Но, нарушая эпичность момента, ночную тишину разрывает пиликанье айфона.

Дергаюсь и замираю, Юра включает громкую связь, и над крышей разносится голос Ярика:

— Чувак, ты там совсем охренел? Наше мнение не в счет? Это твоя группа. Мы будем уже не мы, если все так пойдет...

— Прежде чем распинаться о херовых перспективах, прочитай новый контракт! Я три месяца проворачивал сделку, так что заткнись — там такие условия, что это как раз ты охренеешь, май дарлин. Не мне тянуть вас обратно в болото. Пора на покой. Восстановлюсь в универе, приобрету профессию. Оул, честно. Я устал.

Ярик заводится и орет, что это подстава, но Юра огрызается:

— Отвали от меня, мать Тереза. Я на вас неплохо заработал. Дальше плывите сами, камон! — и сбрасывает звонок. Айфон упрямо оживает, Юра отключает его, убирает в карман, сжимает бутылку, снова и снова прикладываясь к ней, а меня обжигает прозрение.

То, на что он решался еще тогда, много дней назад, произошло прямо сейчас, на моих глазах. Юра в раздрае, но никто не должен об этом догадаться.

Сейчас он продышится, отойдет от шока, натянет на себя маску холодного циника и пойдет украшать собой этот гребаный мир. Юра из тех, кому важно сохранить лицо, держать марку, даже когда внутри все разваливается на части.

Я бы забрала себе всю его боль. Если мы разные, почему ведем себя одинаково?!.

— И что теперь? — Выхожу из тени и встаю перед ним. — Ты же только что отрубил себе правую руку, придурок...

Он прищуривается, выдыхает в сторону облачко пара и вдруг улыбается — крышесносно и нереально, совсем как герой манги в красно-черной прорисовке.

— Что, так заметно?..

— Да, заметно! Реально думаешь, что сделал всем лучше? А как же мотивирующая речь, которую ты лил мне в уши? Если сдашься, не видать тебе города своего имени...

Юра сдувает со лба прядь и усмехается, но в его жестах и взгляде нет и намека на былое высокомерие. Он не держит дистанцию, мы на равных, и из-под подошв предательски уезжает пол.

— Иногда человек настолько вязнет в самообмане, что утрачивает способность здраво мыслить. Не видит очевидного. Я пять гребаных лет не за то боролся. Последнее дело — тратить силы и время на то, что давно тебе не принадлежит и в тебе не нуждается...

Оказывается, у проповеди про борьбу и благие цели было и безрадостное продолжение. Но сегодня, по дороге на остановку, я пришла к тем же выводам.

Опустившийся жалкий отец — больше не главный человек в моей жизни.

Я вижу растерянность, отчаяние и усталость Юры — он изрядно надрался и не ожидал присутствия случайных свидетелей, но волна тепла все равно растекается по телу.

Он помнит меня. Он меня видит...

— А ты? Как же ты? — осмысливая ошеломляющее открытие, выдыхаю я. — Они уедут, ты останешься один... А одному очень сложно... выживать.

— Мне не впервой, Кир, — просто признается Юра. Повисает тишина.

На голову давят километры атмосферы и парсеки черного космоса, от присутствия Юры — близкого, осязаемого, острого — кожу покалывает электричество.

— Давно тебя не было! — Юра выныривает из себя первым.

— Да... Думала, ты не обрадуешься моему обществу.

— Хватит, а... — Он морщится. — Ты неправильно думала. И, раз уж извиняться стало традицией, знай: меньше всего я тогда хотел тебя задеть, но...

— ...Когда тебе больно, ты бьешь наотмашь. Забей. Я такая же... — Киваю и улыбаюсь. У Юры имеется поразительная способность — располагать к себе и делать момент комфортным. Мы разговариваем — спокойно и запросто, будто давно знакомы, но я натыкаюсь на его расфокусированный взгляд и больше не слышу ничего, кроме собственного взбесившегося сердца.

Сейчас или никогда.

— Знаю, те тупые признания тебя напрягли, но... помогать тому, кто дорог, все же лучше, чем стоять в стороне. Поэтому я потрачу силы и время, как бы глупо это ни выглядело... Если почувствуешь, что хочется выть и до чертиков нужно выговориться, пожалуйста... пусть это буду я! Я не требую взаимности. Я... вообще ничего от тебя не требую!

Юра неловко перехватывает бутылку, роняет ее и сдавленно матерится — по покрытию растекается бордовая лужица, вынуждая его отступить. Забыв затянуться, он прячет вейп в карман пиджака и пялится на меня — долго и пристально, устало и испуганно — так, что мозги превращаются в кашу.

— Ничего не требуя? Серьезно? — тихо повторяет он, склонив голову набок. — Не боишься, что своим нытьем я тебе мозги вынесу?

— Нет. Мне не впервой жить ради кого-то.

— А мне не нужны жертвы, забыла?..

— Тогда я потребую! — Шагаю вперед, хотя с трудом держусь на ногах. — Ты... можешь меня поцеловать?..

Как только моя просьба срывается с языка, прозрачный кокон, наполненный доверием, пониманием и теплом, с треском лопается, волшебство испаряется, между нами вырастает ледяная стена. Я опять позорюсь, позорюсь по-крупному, но унять поток сознания уже не могу:

— Мне исполнилось восемнадцать. Сегодня. Сделай это в качестве подарка. Или предоплаты: думай как хочешь. Мне нужно, чтобы это был ты! Очень прошу!..

Он молчит. Улавливаю его замешательство и падаю в пропасть — в глазах роятся мушки, от валуна, придавившего сердце, становится нечем дышать.

Обнимаю себя, до ломоты сжимаю острые локти, криво улыбаюсь и пищу:

— Я пошутила. Больше никогда не заикнусь об этом. Прости!

Разворачиваюсь и сбегаю — ныряю в открытый проем, натыкаясь на незнакомых людей, прорываюсь на кухню и мечусь в поисках рюкзака.

Можно стрельнуть у Светы ключи и переночевать в машине. Можно упросить ее вернуться во флэт и выдать мне надувной матрас.

...Сто к одному, что она подмигнет, помашет мне ручкой и ни черта из предложенного не сделает.

Впервые у меня нет ни одного запасного плана. Восемнадцатилетие, вопреки маминым мечтам, стало самым ужасным днем с тех пор, как я себя помню!

Нахожу свой потертый рюкзак, устремляюсь к нему, в последний раз оглядываю загадочный полумрак кухни-столовой, но что-то настойчиво сдавливает талию, и неведомая сила, выбив из легких весь воздух, приподнимает меня над полом, разворачивает и прижимает спиной к прохладной стене.

Твердые ладони перемещаются на мои бедра и надежно удерживают от падения, попутно обрекая на полную зависимость. Мятное дыхание с нотками вишневого вейпа обжигает щеку:

— Тебе есть куда уйти?

Узнаю аромат морозного парфюма и впадаю в оцепенение — мозг никак не может включиться в происходящее, сенсоры сбоят. Ненавижу беспомощность и отсутствие контроля над ситуацией — если Юра уберет руки, я упаду и отобью пятую точку. Ни черта не вижу и не соображаю, словно кошка, цепляюсь за его плечи, прижимаюсь к нему и, проглотив рыдания, признаюсь:

— Разве что в окно...

Что-то горячее накрывает мои губы, и мир разлетается на сотни разноцветных стекляшек.

* * *

16

Мне никогда не приходилось иметь дело с наркозом или забываться при помощи запрещенных веществ, но то, что я чувствую сейчас, похоже на сладкий дурман: оглушенность, беспомощность, помрачение сознания, мурашки и жар — жар настолько нестерпимый, что я задыхаюсь, но не могу сделать вдох. Губы Юры запечатали рот и проделывают такое, от чего я вот-вот отключусь, сгорю, самоликвидируюсь... Но ощущение защищенности, благодарности, радости... светлого сна успокаивает и укутывает теплом.

Душа выпорхнула из тела и мечется по темной просторной столовой, я крепко держусь за Юру, а она улетает все дальше...

Он не забыл обо мне за три долгих месяца. Мы оба только что бесславно лишились всего, ради чего жили, и я как никто понимаю его боль. Будь я проклята, если не попытаюсь облегчить ему страдания и не задвину неблагодарных людей, не достойных его жертв, на десятый план!

Юра, вечно застегнутый на все пуговицы и предельно осторожный, вдруг ослабил вожжи самоконтроля и делится со мной своим черным отчаянием, безграничным одиночеством, а еще — нежностью: она разрядами электричества гуляет по нашим телам, а я окончательно слетаю с катушек и пробую отвечать. Мне не стыдно за неумение, судорожные всхлипы и стоны, за слезы, вновь проступившие на глазах.

Я целуюсь с тем, кого люблю всем сердцем, и мой первый поцелуй никто никогда не отнимет и не отменит.

Но Юра пьян и растерян. И я — не она...

Упираюсь ладонями в его грудь, отстраняюсь и шепчу:

— Почему ты это делаешь?.. Из жалости, да?..

В темноте не видно его лица, тяжелое дыхание прерывается шумным выдохом, но Юра слишком долго не находит ответа. Ну конечно же: им движет жалость. Даже не стоило спрашивать...

—Так-так-так... — Как гром среди ясного неба, раздается торжественный голос Светы, и за шиворот ледяной водой заливается испуг. За секунду до того, как два ряда голубых потолочных ламп освещают помещение, Юра аккуратно ставит меня на ноги, отступает к стене и, изящно поправив каре, подпирает ее плечом.

Отряхиваю подол, приглаживаю волосы, прочищаю горло и улыбаюсь, однако выдать нашу возню за милое невинное общение все равно не удается. Густо подведенные глаза ведьмы вспыхивают, как у кошки, а рот разъезжается в ехидной ухмылке:

— Ну-с, вижу, вы без слов друг друга поняли!

Кошусь на Юру, в надежде на подсказку, но тот остается бесстрастным. Виновато кусаю опухшие губы и отхожу подальше от места преступления. Сердце колотится как сумасшедшее, рискуя выпрыгнуть из груди, я не знаю, что предпринять.

Юре явно не нужны сплетни и слухи, значит, буду все отрицать, пойду в отказ, даже если эта сумасшедшая призовет нечисть из преисподней или станет угрожать порчей.

— Можешь хоть раз оставить измышления при себе, дарлин? — устало отзывается Юра. — Что тебе нужно?

— Не беспокойся, оставлю! — Света крутит на наманикюренном пальце брелок с ключом от машины и выдерживает театральную паузу. — Я всего лишь зашла попрощаться. Уже поздно, мне пора.

Шок постепенно отпускает, туман в голове рассеивается, я впечатываюсь в осознание и подпрыгиваю:

— Я с тобой, Свет!

— Не угадала! — резко отрезает она, подхватывает Юру под локоть и уводит в прихожую, но я, даже сквозь грохот бочки и хохот за стеной, отчетливо слышу ее мурлыканье: — У меня билет на пять двадцать, надо успеть в аэропорт. Котик мой, Юр-рочка. После того, что ты сегодня сотворил, один ты тут взвоешь...

— Ты о чем? — напрягается Юра, но визави — то ли намеренно, то ли по глупости — пропускает его вопрос мимо ушей.

— У девочки проблемы. Впиши ее у себя.

— Ха. Просто отлично... И что же я буду с ней делать? — Юра продолжает сопротивляться, в кои-то веки я полностью солидарна с его позицией, и Света вдруг огрызается:

— Ты совсем тупой?! Делай то, что умеешь лучше всего! — Стыд какой-то иной, доселе незнакомой природы кипятком обваривает нутро, но тут же выясняется, что фраза Светы не имеет похабной подоплеки. — Ты умеешь помогать. Так помоги ей! Девочка в этом нуждается, разве не видишь?

— Блин, да вижу я, Свет, но...

— Когда ты стал таким нерешительным, дорогой? Завязывай, тебе не идет.

Она намеревается оставить меня здесь, в роскошной квартире принца из сказки, непостижимым образом существующего в реальности, но после страстного, невозможного, испепеляющего поцелуя я не продержусь наедине с ним ни минуты!..

Ковыляю в прихожую, увязываюсь за Светой и принимаюсь ныть:

— Я с тобой. Ну серьезно. Ты ведь уезжаешь ненадолго?..

Взглядом и мимикой транслирую, что не вынесу такой подставы, пускаю в ход все свое обаяние и дар убеждения, превращаюсь в кота из мультфильма про Шрека, но ведьма только холодно прищуривается и с садистским удовольствием чеканит каждое слово:

— Кира, я каждый год улетаю туда, где тепло и море, дабы сменить обстановку и помедитировать вдали от серой действительности. Так велит мой психотерапевт. При всем желании не могу определить тебя к себе во флэт: временами там происходят жутчайшие паранормальные явления, и даже мне бывает ох как стр-рашно!.. Очень рекомендую остаться здесь, у Юр-рочки. Он у нас спец по вызволению из беды: позаботится, выслушает, накормит, напоит. Слезки утрет, спать уложит... Может, даже, побудет подушкой. Или грелкой...

Свету несет; Юра сверлит ее полным холодной ярости взглядом, он так убийственно красив, что я отрываюсь от пола и на миг зависаю в воздухе. Бред Светы будит воображение и будоражит, меня потряхивает от открывшихся перспектив и дурного азарта.

Наконец она затыкается, оба таращатся на меня, оценивая мой жалкий вид. Юра ломается первым и вздыхает:

— Черт с тобой, золотая рыбка. Пусть остается.

Стираю со щек черные потеки, заливаюсь краской и с поддельной обреченностью сдаюсь на милость судьбе:

— Окей. Но я пробуду у него только до твоего возвращения.

Света душевно меня обнимает, обволакивает флером загадочных сладких духов, поглаживает по спине, отпрянув, нажимает на металлическую кнопку на стене и неловко заваливается в подъехавший лифт:

— Договорились, Кир-рочка. Живи тут и ни о чем не беспокойся. Пока! До октября, ребят!

Офигевшему Юре достается воздушный поцелуй, мне — похожее на тик подмигивание, серебристые створки смыкаются и скрывают ее торжествующую ухмылку, а я остаюсь наедине с недосягаемой мечтой и впадаю в панику.

Я больше не уверена, что между мной и Юрой хоть что-то изменилось, но ведь поцелуи не случаются просто так!.. Если, конечно, ты не шефский проект повернутого на самопожертвовании придурка.

— Так. Ладно. — Он не знает, куда деть руки и быстро засовывает их в карманы джинсов, опускает глаза, сдувает со лба прядь, случайно пересекается со мной взглядом, и на бледных щеках проступают красные пятна. Кажется, он уже протрезвел и тоже пребывает в шоке — от выходки Светы или от... своего порыва.

Наблюдать за проявлениями человечности у ледяного принца просто бесценно, но чудовищная неловкость становится поперек горла: нужно нарушить повисшую между нами тишину, разрядить обстановку, сказать умные слова... Я получила, что хотела, мне не на что больше рассчитывать. Не хватало еще превратиться в обузу и потерять зарождающуюся дружбу!

К счастью, какая-то девица истошно орет из гостиной, призывая хозяина хаты вернуться, к воплю подключается хор из десятка нестройных пьяных голосов, и мы одновременно оглядываемся.

— Юр... — пищу чересчур бодро, и снова обжигаюсь об его простое, но самое красивое на земле имя. — Иди к гостям. Скажи только, где мне можно лечь? Не парься: утром я уйду. На самом деле, не все так драматично: мне есть, куда податься.

Он глубоко о чем-то задумывается, но быстро приходит в себя и снова становится предельно собранным и отстраненным:

— Давай за мной!

Мы возвращаемся в просторную темную комнату с полосой малинового света, сочащегося между шторами. Загорается тусклый ночник, из сумрака проступают очертания предметов: современной дорогой мебели, полок с виниловыми пластинками, дисками и фигурками героев аниме. С бордовых стен, оклеенных афишами, на меня взирают дерзкие, до нехватки воздуха крутые ребята в сценических образах, но множество знакомых безучастных лиц лишь усиливает ощущение тоски. Это... его комната.

На меня обрушивается усталость, адски клонит в сон. Прикрываю ладонью зудящие губы и подавляю зевоту.

— Спи тут. Простыни я сегодня сменил. — Юра указывает на огромную кровать, покрытую черным шелком и, заметив мое замешательство, взвивается: — Камон, Кира: если я скажу, что только сегодня смирился с неизбежным, вылез из болота депрессии и вызвал клининговую службу, которая вывезла отсюда пять мешков пустых бутылок и навела порядок, это развеет сложившийся в твоей голове миф о моем нетяжелом поведении и объяснит, почему я сделал акцент на чистоте простыней?

Он ждет ответа, но я потрясенно молчу. Эта тирада — ни что иное, как оправдания... Чтоб меня! Он сейчас оправдывается, а я все никак не могу поверить в чудо, что мы реально на новом уровне отношений!..

Одергиваю подол купленного им платья, сжимаю кулаки, до боли вонзаю ногти в ладони и глупо улыбаюсь:

— Мне это не важно. Лягу хоть на пол. Я даже на вокзалах ночевала, так что не впервой!

Беспомощный, чуть расфокусированный взгляд снова застревает на мне, Юра болезненно морщится, раскрывает створку пластикового шкафа и достает из него футболку с белым принтом:

— Хватит нести чушь. Держи. Если что-то понадобится — зови, или... просто бери сама.

С благодарностью перенимаю у него мерч "Саморезов", и пальцы соприкасаются с его пальцами. В голове вмиг пустеет, волоски на руках встают дыбом, сердце и низ живота заполняет теплый тягучий мед.

Шум в ушах заглушает звуки музыки и вопли гостей, доносящиеся извне.

— Юр... — Я перехожу на шепот. — Спасибо. За то, что исполнил просьбу. Я знаю, ты сделал это, потому что я попросила. Потому, что чувствуешь ответственность, потому, что сопереживаешь. Я всегда буду помнить этот вечер: он избавил меня от одного очень большого страха. А ты... пожалуйста... обо всем забудь.

— Пообщаемся на эту тему завтра, окей? — перебивает он, выходит из комнаты и бесшумно закрывает за собой дверь.

* * *

17

Бормотание, пьяные вопли и хохот за стенкой стихают, из прихожей доносятся звуки смачных поцелуев, слова прощания и гул уехавшего лифта, а потом в квартире повисает безмолвие.

Лежу, вытянувшись по струнке, шелк простыней приятно холодит голые ноги, но я боюсь пошевелиться, и по телу проходит легкая судорога.

А что если Юра войдет и завалится рядом? Как я должна буду отреагировать?

Мучительно вслушиваюсь в тишину, и она распадается на шорох ведомой сквозняком шторы и мерное электрическое гудение — кажется, его издают те самые дьявольские лампы на шпиле, похожем на око Саурона.

Но шаги растворяются в глубине квартиры, и я с величайшим облегчением выдыхаю: Юра не станет творить глупости. На сегодня их и так предостаточно.

Осторожно поворачиваюсь на бок и подтягиваю колени к груди.

Несмотря на заверения, что комплект постельного белья заменен, от подушки чуть слышно пахнет Юрой — смесь из ароматов чистоты, мяты, холодного парфюма и вишневого вейпа туманит мозг.

Как же я попала...

И что буду делать, если с утра он проспится, придет в себя и велит уходить?

Мысли снова уносятся домой — в двухкомнатный, вечно воняющий сигаретами, беспросветностью и лекарствами ад. "Сектор газа " орет из динамиков, липкая ладонь Кубика шарит и шарит по коже, а папе окей, он опускает бегающие мутные глаза и с блаженством присасывается к стакану.

— Чертов слабак! — шиплю в подушку. — Чертов предатель!..

Не стану ему звонить, даже если небо упадет на землю. Не поддамся на его уговоры и не ринусь помогать, даже если он, протрезвев, наконец вспомнит обо мне и начнет умолять.

Сейчас я здесь, в квартире Юры, в его футболке, в его кровати, и сами стены защищают меня от возможных неприятностей. И первый поцелуй — самый лучший подарок на день рождения — случился именно с ним, значит, упырь с гнилыми зубами уже ни при каких раскладах не станет первопроходцем.

* * *

...Мне снится мама. Теплые руки гладят по голове, теплые губы целуют в лоб. Кожа, локоны и белое платье нестерпимо ярко светятся в лучах августовского солнца: сколько ни всматриваюсь, не могу разглядеть за сиянием ее лица.

Вздрагиваю, просыпаюсь, и реальность тут же догоняет и действует мощнее отрезвляющей оплеухи: я в кровати ледяного принца, и теплый солнечный блик, пробившись сквозь полосу не до конца задернутых штор, игриво касается моей щеки.

Приподнимаюсь на локтях, но встать не могу: слишком ошеломительные воспоминания проносятся в голове. Кусаю опухшие губы и заливаюсь краской: Юра со мной не церемонился. Теперь я знаю, какой ураган чувств он скрывает под маской холодной отстраненности, и точно испарюсь от одного взгляда волшебных зеленых глаз.

Лучшее, что я могу предпринять — перешагнуть через стыд и собственную никчемность, написать Элине и снова попросить помощи. Я не дура, уже сопоставила два и два: Ярик и его банда собираются в организованный Юрой тур, им не до меня, но еще можно успеть доехать до старого района, обрисовать ситуацию и стрельнуть у Элины ключи от хаты.

Я ничего не присвою, проявлю деликатность, не влезу в шкаф. Буду содержать жилище в чистоте все время их отсутствия. Я даже могу сидеть без света и мыться холодной водой, только бы над головой была крыша и возможность спокойно спать по ночам.

Вылезаю из уютных объятий шелка кофейного цвета и прогуливаюсь по мягкому ковровому покрытию. Ступни утопают в ворсе, на статуэтках и футлярах коллекционных дисков блестит солнце, Ярик и ребята загадочно улыбаются с плакатов, будто заверяя, что все когда-нибудь будет хорошо.

Раздвигаю плотные шторы, и дневной свет заливает все пространство. За высоким сводчатым окном раскинулся город: утопающие в зелени крыши, серые змеи дорог, паутины проводов. Выше только небо, и я никогда еще не была к нему настолько близко.

Сказочный город моего имени мог бы выглядеть именно так, и я жадно всматриваюсь в каждую деталь невозможного, невыносимо прекрасного пейзажа и навсегда запоминаю редкий момент восторга и ничем не замутненного счастья.

Мой рюкзак сиротливо притулился у прикроватной тумбочки — не помню, чтобы в суматохе брала его с собой. Если нет, значит, пожитки занес мне Юра.

От предположения, что он заглядывал сюда ночью и смотрел на меня спящую, кружится голова...

"Так, Кира. Сказке конец! Вали отсюда, если надеешься застать Элину и Ярика дома!"

Прислушиваюсь к жизни извне и улавливаю шум воды: Юра в душе. Сама судьба дает мне шанс сбежать незамеченной и больше никогда не попадаться ему на глаза.

Но мелодичная трель неизвестного происхождения нарушает идиллию позднего летнего утра, и я вздрагиваю. Вслед за первой раздается вторая и третья трель, но, кажется, Юра их не слышит.

Тихонько выглядываю в прихожую и на цыпочках иду на поиски источника звука. На стене, чуть выше кнопки лифта, замечаю устройство с небольшим экраном — ничего подобного я раньше не видела, но все же могу распознать в пищащей штуковине видеодомофон. Может, ненормальная Света осознала всю мерзость своего поступка и вернулась, чтобы избавить меня от мучений?

Нажимаю на кнопку, и в нем, вместо вчерашнего доброжелательного консьержа, возникает круглолицая смущенная девушка.

— Доброе утро! Э-э... к вам мама. Впустить? — вежливо спрашивает она, и сердце ухает в желудок. От дурного волнения потеют ладони. Объяснить, в качестве кого я здесь обретаюсь, будет ох как сложно, но слово «мама» действует на меня магически. Тем более это мама Юры!..

— Конечно! — Я тоже смущаюсь, ибо никто и никогда не говорил со мной в таком почтительном тоне. Опрометью бегу в комнату, стягиваю уютную футболку и влезаю в любимое платье. Одергиваю подол, приглаживаю пальцами взъерошенные патлы. Непростительно долго туплю, но, определив верное направление, спешу в столовую — она поражает размерами и обилием стекла, пластика и навороченной встроенной техники. Именно здесь... вчера... я и он...

Справляюсь с латунным краном и, плеснув холодной водой в разгоряченное лицо, прихожу в себя.

Нежно звякнув, открывается лифт, и в квартиру входит высокая полноватая женщина. Она довольно молода и хорошо одета, но, вместо того, чтобы продемонстрировать чудеса воспитания и поздороваться, я, раскрыв рот, выискиваю в ее облике черты Юры и таю от накрывшего меня пиетета.

Мама... Его мама. Он не свалился с Луны, он обычный, и передо мной шаг за шагом открываются тайны его прошлого и настоящего.

Дверь ванной распахивается, Юра, одетый в драные джинсы и черную футболку, ожесточенно вытирает мокрые волосы, по предплечьям, обвитым татуировками и рельефом вен, стекают капли воды. Убирает полотенце, комкает его в кулаке и застывает как вкопанный, будто увидел призрака.

Гостья тоже явно переигрывает — смотрит на него с невысказанной болью, отчаянием и мольбой, в покрасневших глазах блестят слезы.

Юра отмирает первым и, состряпав скучающую рожу, надменно кивает:

— Привет. Раз так, проходи. — Его мама принимает приглашение, нерешительно следует в столовую и, быстро оглядевшись, опускается на стул. — Как я понял, там опять новый консьерж? — Юра садится напротив и, скрестив на груди руки, откидывается на металлическую спинку.

— Да. Она пока не знает про твои указания.

— Круто... — вздыхает он. — И? Что дальше?

— Юрочка, давай не будем ругаться. С днем рождения! — Я подвисаю и едва не бормочу слова благодарности, но вовремя понимаю, что поздравление обращено не мне, а женщина, сдерживая рыдания, сдавленно продолжает: — Как летят годы!.. Уже двадцать четыре...

— Мам, камон, зачем пришла? Угостить тебя нечем! — Юра брезгливо морщится, барабанит черными ногтями по столу, но пальцы другой руки нервно подрагивают. Что-то явно не так.

Он отключил телефон, чтобы многочисленные фанаты, приятели и прихлебатели не донимали звонками, но почему он так странно реагирует на собственную мать?

Спохватываюсь и делаю вид, что в курсе его днюхи. Незаметно линяю из столовой, лавирую по закоулкам темной прихожей, нахожу знакомый холодильник и с облегчением обнаруживаю на нижней полке свой торт.

«Вот и настало твое время...» — притворяю ногой дверцу, торжественно вношу прозрачную коробку с бантом и водружаю на стол. Юра косится на меня так, будто я только что явила истинное чудо.

— С днем рождения! — быстро шепчу, и он подбирает отвисшую челюсть. — Погодите, я сейчас!..

Считав мой замысел, Юра щелкает кнопкой на чайнике, а я, замерев, судорожно соображаю, что можно приготовить из имеющегося скудного запаса продуктов. Если бы я достоверно не знала, что хозяин этих хором — человек, была бы уверена, что он вампир: сторонится людей, боится света и питается кровью.

Но мягка теплая ладонь ловит мою руку.

— Не суетись, девочка. Понимаю, вы меня не ждали... Что-за барышня, сынок? Представишь? — устало улыбается мама Юры, и тот буднично отзывается:

— Это моя девушка.

Давлюсь и жутко кашляю, брякаюсь на заботливо отодвинутый им стул, и Юра по-свойски похлопывает меня по спине. Я не могу дышать, моргаю сквозь проступившие слезы, но читаю по губам: «Подыграй».

От воспоминаний, что он делал со мной этими губами, тут же бросает в жар.

Изгоняю наваждение, смущенно поглядываю на гостью, переданным Юрой ножом отрезаю внушительный кусок торта и заботливо укладываю в материализовавшуюся перед ее носом тарелку.

— Вот. Угощайтесь, пожалуйста!

Мама Юры сдержанно благодарит, из вежливости пробует угощение, и темные брови в изумлении взлетают вверх.

— Это ты сама испекла?

— Нет... То есть, да... — Вру, оправдав себя тем, что знаю состав и вполне могу сотворить торт и покруче.

Судя по ее расслабленным плечам и чуть приподнятым уголкам рта, какой-то неведомый экзамен я только что прошла.

— Юра, расскажи о девочке? — она обращается к сыну, но тот включает игнор, изображая, что занят завариванием чая, и пристальное внимание вновь переходит на меня: — Как тебя зовут, детка? Чем занимаешься?

— Кира. Учусь в колледже... Еще год, потом есть мечта поступить в универ.

— Молодец! — я таю от ее улыбки, потому что остро нуждалась в ее одобрении. — А я Маргарита Ивановна.

— Очень приятно! — признаюсь от души. У этой женщины сложный характер: она прямолинейна, зато никогда не станет лукавить и вредить исподтишка. Больно приложит, но искренне пожалеет. И заслужить ее расположения действительно дорогого стоит.

Юра разливает чай и, словно каменное изваяние, зависает над столом.

— Юра, ты изменился. Такой взрослый! — она восхищенно смотрит снизу вверх и перенимает у него чашку. Точно такую же он галантно ставит передо мной, садится и снова откидывается на спинку стула.

— Рад, что ты это поняла. Лучше поздно, чем никогда...

— И Кира мне нравится! — мать не обращает внимания на его язвительную реплику. — Когда она ответила консьержке, я на минуту подумала, что ты сошелся с той ведьмой. Аж плохо стало!

— Мама, умоляю тебя: не надо! — Рявкает Юра. Женщина бросает на меня быстрый взгляд и замолкает, быстрый настороженный взгляд я ловлю и от Юры.

Повисает немая сцена, действующие лица, обжигаясь, пьют мятный чай.

— Юр, а... зачем эти татуировки? — Маргарита Ивановна снова не выдерживает. Он скрипит зубами, но не поднимает глаза, на точеных скулах предательски выступают бордовые пятна.

Ни черта не смыслю в развернувшейся драме, понимаю только, что являюсь тут лишней, и ничего полезного сделать для этих двоих не смогу. Молчу и считаю чаинки, медленно опускающиеся на фарфоровое дно.

Щеки женщины тоже пылают, и она переходит в наступление:

— Ты же не сможешь жить тут долго. Это занятие не будет приносить доход всю жизнь. Когда вернешься домой?

— Никогда, — отрезает он, явно заводясь, но мама перебивает:

— Юра. Ну не считаю я, что ошиблась! Вернись все, я бы и сейчас поступила точно так же. Столько времени прошло! Просто знай: я всегда тебя жду! — у нее трясутся руки, но Юра заправляет за уши густые волосы и как ни в чем не бывало дует на чай:

— Мам, тебе пора.

Она тяжело поднимается и шагает к выходу, и провожать подрываюсь только я.

Мне жаль ее, в груди вскипает злость на этого придурка. Хочется врезать ему, чтобы привести в чувство, наорать или крепко послать.

— Ты хорошая девочка, Кира! — Маргарита Ивановна склоняется надо мной и тихонько шепчет: — Вы давно вместе?

Ненавижу себя за то, что опять приходится врать, но ложь во спасение иногда бывает полезной.

— С мая... — Отделываюсь полуправдой. Ведь именно с мая мысли о Юре, как наваждение, преследуют меня.

— Не бросай его. Он заслуживает лучшего... — просит его мама напоследок, и я смущенно улыбаюсь. Но, как только лифтовая кабина ныряет вниз, сжимаю кулаки и влетаю в столовую:

— Что это было, твою мать?! Ты и правда бездушный конченный мудак?!

— Зачем ты ее вообще впустила?! Я три года ее не видел, и мог бы не видеть еще столько же! — орет Юра, и у меня щиплет глаза. Но, если распущу нюни, так и не узнаю подробностей и ничем ему и не помогу.

— Почему?!! — ору еще громче, и Юра сбавляет обороты.

— Искренне считаю, что она испортила мне жизнь. Все.

— Почему? — наседаю я, и он цедит сквозь сведенные челюсти:

— Если бы не она, ее непреклонность и дерьмовое отношение к людям, все могло бы быть по-другому.

Опускаюсь на осиротевший стул напротив и подпираю подбородок ладонью. Я бы встряхнула его, задушила в объятиях, если бы только он меня к себе подпустил...

— Юр... — зову. — Сослагательных наклонений у жизни не бывает. Осади, если лезу не в свое дело, но вам нужно помириться. Она... нормальная. У меня есть только отец, и он тупо бухает. Бухает беспробудно, и совсем не переживает за меня. А мама была ужасной: жила фантазиями и страстями, продиктованными поехавшей крышей. Ей было на все наплевать. Но, знаешь, Элина малость покопалась в моей голове, и на своем примере объяснила, что нужно ценить и беречь то, что имеешь. И теперь... я бы простила маме все. Если бы она вдруг ожила и оказалась рядом. Сам понимаешь, этого не случится. А твоя мама рядом. Она... всегда поймет и услышит.

Острый взгляд волшебных глаз на миг прожигает насквозь, а потом Юра опускает голову:

— Кир, пожалуйста. Можешь оставить меня?

* * *

С ощущением полнейшей катастрофы падаю на кровать, подползаю к изголовью и притягиваю за лямку рюкзак. Достаю крючок и пакетик с клубками, и, удивляясь, как все еще не провалилась до самого подземного паркинга от лютого стыда, принимаюсь вязать. Но фигурки выходят неуклюжими, откровенно уродливыми, никчемными, как и я сама.

Да, время от времени я воображаю себя знатоком человеческих душ. Но мои пламенные речи не работают: не получилось убедить даже папу, что уж говорить о взрослом парне, о котором я ничего не знаю!

Кажется, я ляпнула лишнего, и он точно меня не простит.

Малиновый закат заглядывает в сводчатые окна, заливая все вокруг тоскливым холодным заревом. За дверью шаркают шаги, после короткого стука Юра врывается в комнату и, на ходу натягивая черное худи, бодро подмигивает:

— Пошли, воздухом подышим? — он проводит ладонью по стене, открывает доселе невидимый бар и достает из его зеркальных недр очередную бутылку. Бросаю вязание, подпрыгиваю и, набросив верный олимпос, спешу в столовую:

— Отличная идея. Я сейчас! — хватаю тарелки с нетронутым тортом и сияющие, явно серебряные вилки, и возвращаюсь. Раскрываю пошире огромную раму и оказываюсь на крыше.

Порывы ветра, гуляющего на высоте, невесть откуда приносят запах далекого моря, ранней осени, вечности и тоски, задирают платье, пронизывают насквозь тонкую ткань одежды.

Под навесом обнаруживаются пластиковый стол, сервированный пустой пепельницей, и пара плетеных дачных кресел — Юра уже занял одно из них и, вцепившись в подлокотники, отрешенно обозревает дали.

Без спроса сажусь на второе, расставляю тарелки, вручаю ему вилку:

— Давай. Несмотря ни на что, торт этого не заслужил.

— Чего: этого? — теперь темный эльф задумчиво рассматривает меня: испытывает на прочность, насылает морок, и я, глупо хихикнув, поясняю нестройный ход мыслей:

— Пропустить сразу два дня рождения и, не выполнив своего главного предназначения, сгинуть в мусорке.

Юра на миг прищуривается, смотрит в глаза и сквозь них проникает в самую душу... А потом его прекрасное лицо озаряет улыбка, от которой даже в лютый мороз расцветают цветы.

— Окей. Давай. Мы сегодня ни черта и не ели! — он поддевает кусочек торта и отправляет в рот — изящно настолько, что щемит сердце. Гребаный аристократ...

Желудок сводит от голода, и я быстро приканчиваю свою порцию. Облизываю зудящие растерзанные губы, под горло застегиваю олимпос, запрокидываю голову и долго-долго вглядываюсь в бездонные розовые небеса с белыми крупинками еле заметных звезд.

Оттуда, с земли, их точно не видно. Их видим только я и он...

— Юра, чтобы ты знал... — глотаю выросший в горле ком и предпринимаю попытку сближения номер сто пятьдесят. — Я не хотела тебя обидеть. Просто невыносимо смотреть на твои мучения. И на тебя! Если ребята не здесь, не с тобой, значит, готовятся к туру. Ярик пошел на это только потому, что ты пообещал начать новую жизнь. Так оставляй все в прошлом и начинай!

Юра откладывает вилку, присасывается к бутылке, отставляет ее на столик и усмехается:

— Они тебе нравится, да?

— Да. Особенно Ярик и Эля. Потому что они открытые, искренние, добрые, отзывчивые. Знают, что такое боль, но смогли ее... подчинить. Живут с ней и чувствуют, но не дают ей определять свою судьбу.

— Согласен, Оул и Элька — уникальные. Гениальные. Чувствительные. Тонкие. Сильные. Обоих не принимал мир, оба пытались наложить на себя руки. А я... слабый, — Юра снова прикладывается к бутылке и, глядя в небеса, признается почти невидимым звездам: — Отец ушел, когда мне было восемь. Живет в том же районе, где мать, ходит на работу теми же путями, но демонстративно не здоровается: мы для него чужие. С матерью давно не общаюсь: веду себя ровно так же, как он, но на то есть причины. Это она рассорила меня с... женой. Поклялась, что вместе мы не будем, и приложила к этому все силы. Три года назад я ее послал, и простить не могу. Постоянно чувствую себя никчемным ничтожеством, бухаю как не в себя, жру антидепрессанты. И я бы хотел со всем покончить, но не имею права подвести тех, кто на мне завязан. Вот так. То ли я слабак, то ли моя боль — не боль...

От закатной тишины и стрекота стрижей, проносящихся далеко внизу, закладывает уши, а в груди зарождается тянущее, уютное, нестерпимое тепло. Ведь то же самое всю жизнь ощущаю и я...

— Неправда. Ты самый сильный из всех! — С жаром заверяю, Юра поправляет волосы и обращает ко мне бледное лицо. — Только благодаря тебе ребята сумели расправить крылья! Только благодаря тебе сбывается их мечта! Ты — причина их счастливой жизни.

Его взгляд стекленеет, и по коже ползет озноб: кажется, я снова влезла на запретную территорию. Спешно меняю тему и тяжко вздыхаю:

— Ненавижу вечер дня рождения. Когда понятно, что ни черта из загаданного не сбылось. Хотя... у меня никогда ни черта и не сбывалось.

Юра глотает вино, сдувает со лба растрепавшуюся от ветра прядь и вдруг выдает:

— Но пока он еще не закончился, и я торжественно дарю тебе... остаток своих желаний. Загадывай все, что хочешь. И... пошли исполнять.

* * *

18

— Что, серьезно? Что на тебя нашло? — я мешкаю, не в силах поверить в его порыв, но ополовиненная бутылка на пластиковой столешнице говорит о многом. — Ты нажрался, поэтому такой добрый?

— Может, я всегда такой? — Юра уязвленно подается назад и скрещивает на груди руки. — Мне все интересно: кем ты меня видишь? Жлобом с раздутым эго, занудным душнилой, бесчувственным мудаком? Угадал?

Он опять без усилий влез в мою голову, притворяться, будто не понимаю, что он имеет в виду, бесполезно, и я признаюсь:

— Да. Поначалу так и было. Я бы прибила тебя, только не поднималась рука.

— Отлично! – в зеленых расфокусированных глазах загораются огоньки закатного солнца. — И почему твое мнение изменилось?

— Присмотрелась повнимательнее, и стало очевидно, что ты таким способом отпугиваешь от себя людей.

— Значит, моя игра не впечатляет? — Юра улыбается — тепло, как другу, и мысли рассыпаются ворохами бесполезного разноцветного конфетти. Поспешно отворачиваюсь: реальность происходящего не укладывается в сознании.

— Впечатляет. Еще как... – обостренное боковое зрение выхватываю его черный силуэт, и горло сводит от невыносимой нежности и острых предчувствий. Над городом парят бездонные темнеющие небеса, сгущаются сумерки, а я не могу надышаться. От осознания, что мы наедине, и в радиусе нескольких километров нет ни вездесущей Светы, ни чутких ребят, готовых прийти на помощь, случается ступор.

— Ну, так что с желаниями? – Юра наконец отставляет бутылку, а я в досаде сжимаю плетеные подлокотники. Мои желания связаны с ним, но они нереальны и несбыточны, и озвучивать их не имеет смысла.

— У меня их нет.

— Камон. Вообще? А кто пространно рассказывал о планах, продуманных до мелочей? Неужели даже в них нет места мечтам?

— Из того, что осталось и что реально — прогуляться по ночному городу с парнем. Только... у меня и его нет.

— Отлично. Значит, погуляешь со мной. — Удовлетворенно кивнув, Юра достает из кармана толстовки айфон, включает и, прищурившись, долго и методично тычет пальцем в экран.

— Что ты делаешь? Удаляешь сообщения от ребят?

— Ага, — безмятежно отзывается он. – Оул сдался, завтра утром они уезжают.

Возникшую было радость за Ярика и его друзей тут же придавливает валун сочувствия к Юре. Должно быть, это известие с кровью вырвало ему сердце, но он спокоен и собран. Он всегда безукоризненно держится, если, конечно, не брать в расчет вино, которое он литрами в себя заливает.

— Во сколько? Пойдешь провожать? — пробую его разговорить, но Юра быстро встает и, подхватив бутылку, обворожительно подмигивает:

— Нет. Зачем? Это больше не мое дело. Через пять минут подъедет такси, собирайся.

— Что, правда исполнишь все, что я попрошу?

— Ага.

* * *

В зеркальной кабинке слишком тесно — чувствую кожей исходящее от Юры тепло, вжимаюсь лопатками в стенку и с пристрастием разглядываю обувь: его черные ботинки на тяжелой подошве и мои пыльные старые кеды.

Колготки-сеточки ни черта не греют, декольте выставляет наружу обширную часть груди, чокер сжимает шею. Мне трудно дышать — от волнения и ощущения собственной никчемности. В таком виде вообще нельзя гулять по ночному городу холодной, почти осенней ночью, но олимпос на фоне дорогих шмоток Юры смотрелся бы слишком нелепо, а красота, как известно, требует жертв.

Стальные створки плавно раздвигаются, как на привязи, ковыляю за темной фигурой Юры через блестящий стеклом и позолотой холл и, спиной ощущая пристальный взгляд новой девчонки за стойкой, выбегаю во двор. На парковке, тарахтя мотором, дожидается вызванное Юрой такси.

Потирая озябшие плечи, спешу к зазывно моргающим фарам, но Юра аккуратно придерживает меня за локоть и вынуждает притормозить:

— Стой, подожди! — Он ставит бутылку на асфальт, снимает с себя черную джинсовую куртку, стаскивает через голову худи и набрасывает джинсовку обратно на плечи, а толстовку протягивает мне: — Вот, надевай.

Повисает немая сцена.

— Кир, хорош тормозить!

Послушно влезаю в теплую просторную вещь — она спадает до самых коленей, укутывает тело теплом и дурманящим загадочным ароматом. Сердце сжимается от сладкой боли, ноги слабеют. Вот она — забота Юры в действии. В сочетании с его обычной холодностью, моей нуждой и волшебством момента работает просто убийственно.

Пока бормочу слова благодарности, Юра уходит, и я вынуждена догонять.

Он снова галантно открывает перед моим носом дверцу — ныряю в теплый салон, здороваюсь с водителем и устраиваюсь поудобнее. Юра называет адрес где-то в отдаленном спальном районе, нисколько не заботясь о моем личном пространстве, приземляется рядом, авто трогается, и я неловко заваливаюсь на него. Пытаюсь подняться, но тяжелая рука опускается на плечо и настойчиво удерживает.

За окном плавно проплывают крыши зданий, кроны деревьев и обрывки мутных облаков в черном небе, в салоне темно, ритм сердца замедляется, одолевает дрема. Я смиряюсь. Пусть это будет сон. Красивый сон... или сказка, рассказанная когда-то на ночь.

Я сама предложила Юре стать заменой друзей, пустившихся в свободное плавание. И ехать в обнимку в такси — это способ спастись от огромного, причиняющего боль мира, раскинувшегося снаружи.

— Как ты познакомился с ребятами? — тихо спрашиваю, и у уха раздается его голос:

— В разное время... С Элькой учился в одной группе, а Оул сам приперся. По объявлению. Когда мы искали нового фронтмена. Приперся и... остался. И так пришелся ко двору, что группа теперь ассоциируется исключительно с ним. Но, признаю: это заслуженно. Он красавчик. Во всем. — Юра надолго замолкает, только радио шелестит в темноте, а на приборной панели мелькают голубые огоньки.

— Даже не представляю, что когда-то Эля и Ярик были не вместе... — шепчу. Горячая рука покоится на плече, а плечо Юры упирается в мой висок. В животе растекается тягучий теплый мед. — Я видела твои старые ролики. Зря ты бросил. Это было очень вдохновляюще...

— Это был лютый кринж, но что ж теперь: было и было... Помогло собрать базовую аудиторию и привело к нам Оула. Все в прошлом, бессмысленно об этом говорить.

Водила сворачивает в глухой проулок, такси останавливается, сказка заканчивается. Юра размыкает объятия, лезет за телефоном, протягивает его к сканеру и рассчитывается. Выбираюсь на воздух и дышу ртом: из него вырываются облачка пара, но мягкое просторное худи и память о прикосновениях его обладателя продолжают изнутри подпитывать теплом.

Юра тенью вырастает рядом, глотает свое вино, и я растерянно озираюсь: нас обступают старые пятиэтажки, далеко в потемки убегает потрескавшаяся асфальтовая дорожка. Несмотря на еще не поздний час, тут безлюдно и тихо: под легким ветром шумят черные деревья, горят фонари и окна квартир, в отдалении лает собака. Юра кажется потерянным и бледным, и я, уловив волну смятения, окончательно убеждаюсь: его нельзя оставлять одного. Сейчас он не столько исполняет мои желания, сколько пользуется предложением, за которое расплатился авансом. Потому что тошно и хочется выть...

— Куда дальше?

— Да все равно... Это район моего детства, недалеко живет мать. Когда вилы, приезжаю сюда — побродить и подумать.

— Ясно, — трогаюсь с места и направляюсь вперед, за круг розоватого мерцающего света. Безмолвие пробирается страхом за шиворот, я спешно выдумываю тему для разговора, но Юра опережает:

— Мне понравилась твоя легенда. Про города и имена...

— Это... мать сочинила. Ее не устраивала жизнь, и она выдумывала другие.

— Я знаю, что у тебя проблемы, а что конкретно произошло? — Юра замедляется, убирает упавшую на лицо прядь и сканирует меня бездонным волшебным взглядом.

Можно съехать с болезненного разговора коронной фразой про Анну Каренину, но не с Юрой, и я выпаливаю:

— Она была зациклена только на себе, на своих траблах, Юр. Этакая первая красавица на селе, которая обязательно вырвется из дыры и всем покажет. Справедливости ради, она хорошо училась, а мой отец — такой же голодранец, живший через два дома — был влюблен в нее как безумный. Оба рано потеряли родителей, поженились сразу после школы и переехали сюда. Обзавелись комнатой в общаге, потом продали дома и расширили жилплощадь, и вроде бы все шло неплохо, но отца по окончании технаря забрали в армию. Оттуда он вернулся через полтора года — инвалидом с изуродованной ногой. Семейная легенда гласит, что из боя папу на себе вытащил сослуживец. В честь спасителя меня и назвали. Прикол, да?.. Так что ты не ошибся, у меня и правда мужское имя.

Мама была со странностями, а мое рождение усугубило болезнь — проявились явные признаки ментального нездоровья. Отец в лепешку расшибался, но ей было на все плевать. Нет, иногда случались и просветления — она пекла блинчики, вязала салфеточки, вывозила из квартиры мусор, стирала и гладила одежду и рассказывала свои сказочки на ночь... А потом опять становилась холодной и загруженной. Однажды она просто ушла и легла под состав. Отец начал пить. А я каждый день доказывала, что он достоин любви. Бесполезно... Ему дороже бутылка. Он продал синьке душу. Только теперь я поняла: никогда не станешь нужным тому, кто любит не тебя... И, если лимит желаний на сегодня еще не исчерпан, прошу тебя, Юр, больше не пей, ладно?

— Да уж. Сочувствую. — Юра грустно усмехается и демонстративно отправляет недопитую бутылку в урну. — На дух эту бодягу не переношу, но она реально становится проблемой. Тем более сейчас.

— Почему мама сказала, что ты скоро съедешь из квартиры?

— Все просто: квартира не моя, — Юра застегивает джинсовку на все пуговицы и поднимает воротник. — Когда шло бабло, я тратил его на продвижение ребят, а на то, что причиталось мне, купил тачку и снял крутую хату. Срок аренды истекает в январе, а дальше, с таким раскладом, я не потяну даже однушку вот здесь. Это ребята копят на будущее, занимаются благотворительностью... А мне не о ком заботиться. Да и будущее, прямо скажем, туманно.

— Что потом? Вернешься к маме?

— Исключено.

— Да брось... — бесшумно шагаю рядом, хотя поспеть за Юрой трудно. — Она же была права насчет твоей бывшей. В чем она ошиблась?.. Ту девушку не за что было любить. Хватит ее любить, Юр! Прислушайся к маме и помирись, между вами больше никто не стоит! Вот мое главное желание, ты должен его исполнить!

— Я подумаю. — Он устало вздыхает. — Давай закругляться с желаниями. Еще одно — и достаточно. Я не фокусник и не господь бог, камон!

Молча идем рядом — руки в карманах, хмурые взгляды устремлены под ноги. Срочно ищем способы отмотать назад: я раскаиваюсь, потому что опять влезла не туда, а Юра — в том, что жестко отбрил. Пространство наполнено странным, гудящим, почти осязаемым напряжением — от него поднимаются волоски на руках, пульс сбивается, и влажный воздух с запахом дождя вот-вот заискрится.

— Кстати, насчет вчерашнего... — Юра прочищает горло, и я подбираюсь, но он все так же расслабленно смотрит вперед. — Ты просила забыть, но я не хочу забывать. Я поцеловал тебя не из жалости.

Облегчение, радость и разом навалившиеся надежды едва не сбивают с ног, голос становится хриплым.

— Да? Тогда почему же?

— Просто потому, что могу. А тебе это было нужно.

Облегчение тут же сменяется разочарованием, досадой и злостью, и я вскидываюсь:

— Хочешь сделать меня своим проектом? Впишешь у себя, будешь поддерживать и всячески охаживать, а потом, когда решишь, что я достаточно окрепла, выпнешь под зад коленкой и примешься изображать жертву?

— Как вариант. Один мой проект уже перерос создателя и отправился дальше, и я искренне надеюсь, что никто из ребят никогда не оглянется.

— Да пошел ты. Ты пьян, придурок, вот что я тебе скажу!

— Да, я сегодня накидался. Но ни разу не напивался так, чтобы отказывали мозги, — отзывается Юра. — Кажется, это просто гребаная отмазка, шикарный повод сотворить то, на что никогда не решишься в трезвом уме, а потом сослаться на невменяемость. Этой фигней можно оправдать все: от убийства до случайного секса.

Без стеснения сказав это при мне, Юра снова признает, что мы теперь на равных, и вопрос, изводивший меня несколько мучительных месяцев, вырывается прежде, чем я успеваю его осознать.

— Что у тебя со Светой?

— Со Светой? Ничего. Трахались пару раз. Очень давно, — отвечает он буднично, и я осаждаю вскипевшую было ревность: раз ему настолько все равно, значит, Света действительно не волнует его.

— То есть, ты легко к этому относишься и не придаешь особого значения постели?

— Я уважаю всех, с кем был и очень им благодарен, но какой толк в бессмысленной возне и короткой разрядке, когда пустота все равно не заполняется, а утром становится еще гаже. Секс — это чисто механические действия для удовлетворения физических потребностей. То, что происходит по любви, сексом я не называю. Это настолько личное, что о нем никогда не станешь трепаться.

— Да ты, оказывается, романтик! — от его искренности мои губы разъезжаются в тупой довольной улыбке, он криво ухмыляется в ответ:

— Разве? Я же вроде как циничный мудак.

— Циник — уставший романтик.

— Циник — тот, кто побывал в некотором дерьме, наелся его и теперь им кидается.

Мы вместе хохочем, и я незаметно стираю потекшую тушь. Юра под мухой и настроен благодушно. В ушах шумит от азарта, сердце изнутри колотит по ребрам: между нами дружба, доверие и понимание с полуслова. Если ступлю на запретную территорию, это не станет большой ошибкой, зато точно расширит границы дозволенного. А у меня в запасе желание, исполнив которое, он изрядно облегчит мое нелегкое существование.

Обгоняю его, разворачиваюсь, пячусь спиной вперед и пристаю:

— Значит, ты все об этой жизни знаешь?

— Знаю, что ничего не знаю! Но, тем не менее, знаю побольше твоего, — Юра многозначительно поднимает вверх указательный палец, но тут же опускает его и примирительно поясняет: — В силу возраста и опыта, а не ума. Я тупой, вообще-то. Так что не принимай на свой счет.

— Тогда, как более старший и опытный, просвети: первый раз — это больно?

Он не удивляется, не стыдит за нездоровое любопытство и не морозится — лишь пожимает плечами и задумчиво изрекает:

— Никогда не имел дел с невинными девчонками, поэтому не поручусь. Но, кажется, в первый раз ты не кончишь.

В тротуаре под подошвой внезапно обнаруживается провал, я заваливаюсь назад, но испугаться не успеваю: Юра молниеносно хватает меня за талию и прижимает к себе. Задыхаюсь, уткнувшись в его твердую грудь, но упрямо пищу:

— А ты?

— Что — я?

— Кончишь?

— Наверное... — пару секунд он тупит, но резко убирает руку и отшатывается: — Кира, *ля!

— А что?! — Мне снова приходится его догонять. — У меня осталось одно желание! Что плохого, если я хочу, чтобы мой первый раз был любовью, а не сексом?!

«...И уж тем более не насилием», — продолжаю про себя, но упоминать про Кубика вслух неуместно и стремно.

Юра мрачнеет, натягивает маску ледяной отстраненности, и она садится как влитая:

— Чтобы я больше этого не слышал, поняла?

Шумно вздыхаю, но мне не стыдно — гребаная обида царапает сердце, от несправедливости хочется заорать.

Из арки выруливают мужики: что-то бурно выясняют и развязно жестикулируют, но, завидев нас, останавливаются как вкопанные и щурятся, словно у всех разом закоротило мозги. Их пятеро, они не старше Юры и пьяные вдрызг. Все коротко стриженные, в спортивных штанах с лампасами, со стесанными кулаками и широкими спинами.

— Эй ты! Ты че, анимешник?.. Или п***р? Че за волосы? — самый мелкий и щуплый наконец формулирует суть претензии и, вихляясь, выдвигается вперед.

На бледном лице Юры играют желваки, в глазах вспыхивает ярость, но я дергаю его за рукав джинсовки и одними губами шепчу:

— Бежим... Пожалуйста, бежим. Вот мое последнее желание! — Он трясет головой, и взгляд проясняется.

Срываемся с места, ныряем в темный двор, в пять шагов пересекаем его, перемахиваем через бетонный забор и еще через один — железный и пониже. В солнечном сплетении щекотно от ужаса и смеха, я спотыкаюсь и едва не падаю, но Юра вовремя хватает за шкирку и удерживает в вертикальном положении. Преследователи давно отстали — может, они и вовсе не бежали за нами, так как едва передвигались и с трудом ворочали языками.

Останавливаемся возле пластиковой детской горки, уперев ладони в колени, переводим дыхание и ржем в голос. Юра выпрямляется, коронным жестом поправляет каре и подходит ближе:

— Давненько я не убегал от гопоты. Ты как? — он осторожно смахивает волосы с моего лба, улыбается и пристально разглядывает, затягивая сознание в непостижимую глубину своих глаз.

— Вроде, жива и даже при памяти... — я смотрю на него снизу вверх, сердце замирает, ускоряется и бьется хаотичными толчками.

Приоткрываю рот, чтобы через сведенное горло протолкнуть свежий воздух в забитые легкие, ощущаю руку Юры в миллиметре от своей и с благодарностью обхватываю, но он отдергивает ее, быстро прячет в карман и отступает в темноту.

"...Юра никогда и никого больше не возьмет за руку..." — на задворках сознания бесстрастно каркает Света, а съеживаюсь. Закусываю губу, сдаюсь и реву как ребенок — по щекам текут обжигающие слезы, наверняка черные, но мне плевать.

Пусть валит. Пусть провалится в ад со своими принципами, ковыряет старые раны и кайфует там от одиночества — потому что это не лечится. Он совсем как мой папаша. Останусь здесь — не оглянется и не вспомнит, что я была рядом...

— Ты чего? — Юра возвращается, в ужасе на меня пялится и ждет объяснений. Их нет, но он сам их находит: указывает на разодранный подол моего платья, обнимает, гладит теплой ладонью по голове и растерянно приговаривает: — Забей. Ну нельзя же так, Кир... ну не из-за этого...

Меня колотит, слезы окончательно перекрывают кислород, я прижимаюсь к нему всем телом, судорожно цепляюсь за джинсовку, а еще — за его простую, тупую и самую подходящую к ситуации версию:

— А из-за чего еще? Послезавтра первое сентября, а мне не в чем идти в шарагу...

19

Язык мой — враг мой: не умею держать его за зубами. Потому что знаю — вторые шансы даются редко, и их нужно использовать по максимуму.

Но сейчас мне стыдно открывать глаза, и во всем теле ощущается разбитость, будто это я вчера напилась. Хотя мне не понадобился допинг для того, чтобы влезть на запретную территорию и открытым текстом попросить Юру со мной переспать.

К счастью, ему хватило выдержки и такта не соскакивать к этой теме: он утер мои слезы, заверил, что все будет хорошо, заставил улыбнуться и подмигнул в ответ. Вызвал к детской площадке такси, галантно распахнул дверцу, усадил меня на заднее сиденье, но сам сел рядом с водителем.

Пока я торчала в его ванной, разглядывала латунные краны, нюхала многочисленные шампуни и гели для душа и уплывала на волнах острых, томительных эмоций, остальная квартира погрузилась во тьму. Только в пустой спальне меня ждал бокс с заказанной из ресторана едой.

Спалось плохо — малиновый свет сочился сквозь прореху между шторами, слишком большое пространство оживляло в душе детские страхи и дурные предчувствия: воистину, одному тут находиться тяжело настолько, что можно сойти с ума. Одолевала тревога за папу, но его пустой взгляд и нулевая реакция на домогательства Кубика выключили мое милосердие. Я ничего не могу для него сделать. Бутылку он любит намного сильнее.

Он сам вынудил меня спасаться бегством, неужели мне нельзя пожить для себя?

Еще слишком рано, темно и тихо, но любопытство рассеивает сны и гонит на разведку: выпутываюсь из плена скользкого шелка и подхожу к окну. Вдали едва брезжит розоватый рассвет, город, окутанный голубой дымкой, погружен в глубокую дрему. Я бы целую вечность стояла здесь, через просвет между шторами любуясь приближением зари, но в сказку вклинивается безрадостная реальность.

Юра в очередной раз дал понять, что никогда не посмотрит на меня как на девушку и не возьмет за руку. Все, что он может – пожалеть, и это никак не изменить.

Однако мне уже восемнадцать, а у совершеннолетия есть один очевидный плюс — теперь меня без проблем примут на работу. Я отсюда свалю — через пару дней, максимум — через неделю: как только Юра примет новую реальность и ему станет чуть лучше. И с Кубиком как-нибудь справлюсь сама. Только вот когда этот мерзкий упырь появляется в поле зрения, от ужаса отказывают все системы.

Сквозняк холодит колени и путается в тяжелых шторах, улыбки ребят, застывшие на стенах, в утренних сумерках выглядят насмешливо и жутко. Становлюсь на цыпочки и аккуратно отковыриваю ногтями скотч с уголков плакатов. Складываю их в стопку и прячу в огромный пустой шкаф.

С глаз долой — из сердца вон. Так Юре будет проще отпустить прошлое.

Одергиваю футболку и, бесшумно открыв дверь, пускаюсь на экскурсию по полутемной квартире.

Ее пространства и интерьеры поражают воображение, но это место не похоже на дом — нет уюта, обжитости, милых мелочей, цветов и сувениров. Одну из комнат занимает студия. Вообще-то, я не знаю, как выглядят профессиональные студии, но, по собранным здесь мониторам, наушникам, микрофонам, пульту с множеством кнопок и мягкому рельефному покрытию на стенах, делаю вывод, что это она. На сером, обитом бархатом диване... безмятежно спит Юра, и я прикрываю рот ладонью. Клетчатый плед сполз, обнажив подтянутые плечи, грудь и пресс, и татуировки, обвивающие руки и ползущие к шее. Недосмотренные сны погружают в слабость, мне до умопомрачения хочется упасть в его тепло, но все желания я истратила еще вчера.

* * *

Просыпаюсь от настойчивого стука в дверь, до самого носа натягиваю шелк пододеяльника, кричу:

— Заходи! — и не верю своим глазам: в комнате появляется Юра с двумя большущими кружками на подносе. Обоняние не подводит — в них горячий, свежесваренный кофе. Юра изменил привычному образу: на нем просторная белая футболка и камуфляжные джоггеры, часть каре собрана на макушке в забавный хвостик, и он ему очень идет — раскрывает красоту с новых ракурсов, и мое сердце сладко замирает.

Удерживая поднос одной рукой, второй Юра ловко раздвигает шторы и раскрывает рамы, и в помещение, вынуждая на миг зажмуриться, врываются потоки свежего воздуха и яркого света.

— Это что за апгрейд? — он удивленно разглядывает голые стены. Приподнимаюсь на локтях и оправдываюсь:

— Не могу спать, когда вокруг столько лиц — даже если это Ярик и ребята. Жуть какая-то, от этого съехать можно. Но, если скажешь, верну все обратно!

— Понял, — он неожиданно просто соглашается. — Вставай. Приглашаю на утренний кофе.

Перешагнув низкий подоконник, он скрывается на крыше, а я нашариваю под подушкой телефон и проверяю время. В этот самый момент "Саморезы", дело всей его жизни, ждут на перроне прибытия поезда. Вокруг Ярика наверняка толпятся и верещат фанатки, и никто не вспоминает о Юре.

Быстро вылезаю из кровати, на ходу приглаживаю патлы и, утопая ступнями в ворсе ковра, спешу к окну. Пробегаю на цыпочках по нагретому рубероиду, плюхаюсь в уже знакомое плетенное кресло, в блаженстве подставляю лицо последним теплым летним лучам и хриплю:

— Вот черт... Как же быстро закончилось лето... Завтра занятия. Ненавижу туда ходить.

— Где ты учишься? — Юра, развалившись на соседнем стуле, как кот щурится на солнышко и неспешно потягивает кофе.

— Учусь на повара-кондитера в тридцать первой шараге. Вообще-то, я могла закончить одиннадцать классов с нормальными баллами и поступить в вуз, но жизнь заставила выбрать более приземленную профессию. Как только дома устаканится, попробую разослать резюме по кафе и столовкам, в крайнем случае, создам себе страницу в соцсети и начну печь тортики на заказ.

Обхватываю обеими руками горячие бока кружки, пью и ловлю чистый кайф: от терпкого глубокого вкуса, от бледно-голубого простора над головой, от позднего теплого утра и сияющего парня, который больше не корчит из себя сноба и стал от этого душераздирающе прекрасным.

— В моих школе и универе тоже было негусто с нормальными чуваками. Я решил объединить их и... возглавить. В итоге случилась наша группа, — Юра усмехается, припоминая что-то из прошлого, но тут же мрачнеет.

— К сожалению, мне некого возглавлять, — вздыхаю, разглядывая босые ноги. — Там нет нормальных людей. Вообще. Есть тупая корова Геля, помешанная на шмотках, и кураторша, повернутая на дисциплине, ну и... так. Серая масса, с которой Геля сшибает дань.

— А скажи-ка мне, дарлин, нафига тебе лезвие на самом деле? — Юра впервые обращается ко мне как близкому другу, по коже ползут приятные мурашки, и я признаюсь:

— Для защиты.

— В шараге?

— Боюсь, в шараге я самая страшная, с этим даже Геля не спорит.

— Тогда для чего же?

Эту тайну я ему ни за что не раскрою, поэтому бессовестно перевожу стрелки:

— Почему оно тебя так напрягает?!

Юра не отвечает, в ярко-зеленых глазах проступает тоска. Отставляю пустую кружку, потягиваюсь и срочно меняю тему:

— Ты умеешь возвращать к жизни. Спасибо!

— Окей. Если ты вернулась к жизни, поехали в ТРЦ.

— Зачем? — недоумеваю, и Юра терпеливо поясняет:

— Платье в хлам, а всяким Гелям нельзя давать повод для глума. Это я тебе как бывший ботан говорю.

Он составляет чашки на поднос, встает и уходит, а я не могу сладить с закружившейся головой. Он... обалденный. Кажется, так хорошо свои потребности не понимаю даже я сама.

* * *

По салону летает прохладный кондиционированный воздух, аромат морозно-мятного парфюма и приглушенные звуки техно, Юра, откинувшись на сиденье, расслабленно ведет свою тачку по залитым солнцем городским улицам. Исподтишка наблюдаю за ним, прикусываю губу и еле дышу — едва ли я когда-нибудь видела что-то более эротичное. Парень с обложки журнала одним пальцем управляет монстром из металла и пластика с прорвой лошадиных сил под капотом.

Юра все в той же свободной футболке, хвостик на затылке задорно подпрыгивает в такт движениям. Всю дорогу беззаботно болтаем о разном, Юра улыбается — он мил настолько, что впору потрепать его за щеку с умопомрачительной ямочкой, и я растекаюсь восторженной лужицей. Но хорошее настроение улетучивается, стоит перевести взгляд на свои шмотки: я вынужденно одета в свой старый топ, кеды и видавшие виды штаны.

В ТРЦ привычные толпы народа и духота, яркие, кричащие вывески сражаются за внимание покупателей. Да, денег у меня нет, но в шарагу идти решительно не в чем. Расплатиться за новое платье и обувь не будет проблемой, если Юра даст мне рассрочку на несколько месяцев.

— Сколько ты можешь потратить? — Спрашиваю, мысленно прикидывая, на какую сумму сейчас влечу, однако он увиливает:

— Неприлично много!

— Только не говори, что смотрел "Красотку"! — Морщусь, и Юра, раскручивая на пальце брелок от машины, возводит очи к потолку и вздыхает:

— Был грех.

Я направляюсь к бюджетному массмаркету, расположенному на цокольном этаже: когда есть пара тысяч, там можно неплохо прибарахлиться, но Юра жестко фиксирует меня за талию, разворачивает и подталкивает к самому дорогому бутику. За шмотки из этого жлобского магазина я не расплачусь с ним лет десять, учитывая, что расчет в натуре он не примет.

— Э-нет! Это дорого! — яростно мотаю головой и вырываюсь. Юра озадаченно прищуривается:

— Я пока не нуждаюсь. Есть сбережения, и студия заказана на четыре месяца вперед. Может, для тебя это космические деньги, но крутой шмот прослужит намного дольше! Камон, это просто практично!

Доводы веские, но на меня не действуют.

— Я не пойду! — продолжаю протестовать, и Юра упрямо вздергивает подбородок:

— Ну а я не уйду отсюда.

— Окей. Значит, подожду, — набычившись, я отхожу на пару шагов, скрещиваю на груди руки и подпираю спиной шершавую стенку.

В зеленых расфокусированных глазах вспыхивает бес.

— Упрямая, да? — уточняет Юра, недобро усмехаясь, и я огрызаюсь:

— Представь себе, да!

— Ну а я отбитый.

И Юра вдруг проделывает то, что никак не вяжется с его вечно отстраненным, холодным имиджем: ложится на пол прямо посреди людного прохода, подкладывает под голову руку, достает телефон и как ни в чем ни бывало листает ленту новостей.

На нас глазеют: кто-то крутит пальцем у виска и предлагает вызвать полицию или скорую, кто-то ищет взглядом скрытую камеру.

Порываюсь исправить ситуацию, хватаю Юру за футболку и тяну, но сдвинуть с места не могу ни на миллиметр.

— Вставай! Ты совсем больной? Я прошу тебя, вставай! — Злюсь, грязно ругаюсь, тяжело дышу и наконец сдаюсь: — Ладно, твоя взяла!

Он как ни в чем не бывало поднимается, отряхивает от пыли зад, идет в огромный, заполненный крутой молодежной одеждой зал и, элегантно лавируя между рядами, укладывает на обвитое татухой предплечье вешалки с вещами. Бегаю за ним, как собачка на привязи, но у примерочных Юра сваливает ношу в мои хрупкие руки и, вдогонку нагрузив коробками с обувью, заталкивает меня в кабинку.

Оказавшись в изолированном от мира закутке, пытаюсь отдышаться и включить благоразумие, но в зеркале отражается девчонка с широкой улыбкой и горящими от восторга глазами, и кончики пальцев покалывает адреналин. На бешеном драйве сбрасываю с себя старье и примеряю многочисленные джинсы, топы, пиджаки и платья — они приятно холодят кожу, садятся как надо, смотрятся круто. Я больше не похожа на куклу из Монстр Хай и нищую дочку алкоголика, меня вполне можно принять за популярную блогершу или успешную модель. Скоро я вернусь домой и сказка закончится, а у меня не останется ничего на память о ней. И, как бы ни надрывался здравый смысл, я не могу отказаться от этих вещей.

Отодвигаю плотную шторку и делаю шаг вперед. Юра сидит на банкетке рядом с уставшим товарищем по несчастью и пялится в телефон.

— Не знаю, что выбрать, подскажи... Мне все подходит, — робко подаю голос, и Юра поднимает голову:

— Окей. Значит, берем все.

Вылетаю из примерочной, вешаюсь к нему на шею и крепко обнимаю — он едва успевает встать и удержать равновесие, но улыбается и обнимает в ответ.

— Спасибо! — шепчу на ухо. — Я тебе все верну. Я серьезно!

— Конечно вернешь, — отшучивается он. — Только зачем мне оно? Тебе явно идет больше.

* * *

Мы снова пьем кофе — на сей раз в уютном закутке-кофейне на четыре столика. Играет тихая умиротворяющая мелодия, бумажные пакеты с покупками горкой свалены у ног. От распирающей грудь радости хочется кричать, реветь, хохотать и хвастаться обновками всему свету, жаль только, что подруг у меня нет. Хотя, одна девушка, всегда желавшая мне только добра, существует совершенно точно, и ее мнение услышать особенно важно.

Сверяюсь с настенными часами: ребята уже в дороге и вряд ли заняты важным делом. Под предлогом попудрить носик, сбегаю в туалет, с разных ракурсов фотографируюсь перед мутным, чем-то заляпанным зеркалом, нахожу номер Элины и быстро пишу:

«По ходу, вы все-таки были правы. Юра совсем не плох. В общем, мы сейчас в кофейне — в той, что в ТРЦ на Прибрежной. Смотри, какой аттракцион неслыханной щедрости он устроил! Это вообще нормально? Чем я могу его отблагодарить?»

Прикрепляю к сообщению самые удачные кадры моего нового стиля, и, спустя несколько секунд, от Эли прилетает ответ:

«Это нормально. Закажи ему пончики: розовые, с посыпкой. Он за них душу продаст».

Далее следуют веселые смайлики, приветы от Ярика и остальных парней, и я смеюсь — искренне и звонко, а на глазах выступают слезы. Я чувствую дружескую поддержку, причастность к команде, не-одиночество и чистое, ничем не замутненное счастье.

Впервые у меня есть люди, которым я могу верить и доверять. И это открытие никак не желает укладываться в голове.

Оглядывая в отражении витрин лаковые лоферы, кремовые брюки и свободный светло-голубой пиджак, заказываю на стойке десерт, возвращаюсь на место, выкладываю коробку перед Юрой, и он приходит в восторг.

— Откуда ты знаешь, что здесь самые вкусные пончики? Я, если честно, и сам забыл.

— Прочитала твои потаенные мысли. Я тоже их до одури люблю!

Усердно жуем, отпиваем капучино, буднично обсуждаем планы на вечер, и я незаметно теряю нить диалога — просто вслушиваюсь в приятный голос Юры, подвисаю на его манере немного растягивать слова, тону в волшебных глазах, фокусируюсь на губах с налипшей сахарной пудрой. Они вдруг растягиваются в крышесносной широкой улыбке, и сердце жалит иголка ужаса.

Я его люблю...

Ухаю в пропасть осознания и вынужденно хватаюсь за край стола.

Я люблю его! Не как недосягаемую глянцевую картинку, не как трофей, которым во что бы то ни было хотела обладать, а как близкого, теплого, доброго, надежного, чертовски нужного парня...

* * *

20

Едва успеваю переодеться в домашнюю футболку Юры, ставшую родной, оживает домофон, двери лифта распахиваются, и из него вываливаются приметные личности: парни с разноцветными патлами, татуировками и в странной одежде. Они с порога наезжают на Юру, ругают за то, что отпустил Оула, справляются о делах, через слово сыплют непонятными мне терминами и закрываются в студии. Очередные клиенты Юры — музыканты, которым нужно записать свои треки.

Я страшно далека от этих тем, попадаться на глаза гостям неловко и неохота. Как я объясню, что тут делаю и кем прихожусь Юре? Прячусь в комнате, тихонько прикрываю дверь и освобождаю пакеты — любуюсь новыми, наикрутейшими вещами, бережно развешиваю их спинку кровати, отправляю Элине смайлик с поцелуем. Но скука пересиливает: прислушиваюсь к приглушенным голосам за стеной, понимаю, что это надолго и перебираюсь на кухню.

Аккуратно распределяю по полкам холодильника купленные продукты — после кофейни я затащила Юру в продуктовый гипермаркет и, сломив сопротивление, вынудила нагрузить тележку разнообразной едой.

Забиваю кухонные шкафчики коробками с крупами и спагетти, нахожу ножи, разделочные доски, сияющие новизной сковороды и кастрюли – в них ни разу еще не готовили. Вдохновение, помноженное на знания, захлестывает волной: можно забабахать шикарный ужин из блюд, которые я никогда раньше не могла себе позволить.

Вымыв руки, приступаю к делу: разделываю курицу, чищу овощи, нарезаю зелень.

На этой огромной кухне я чувствую себя как в рекламе майонеза или на кулинарном шоу: вода кипит, по воздуху разносятся умопомрачительные запахи специй, полированная стойка, поверхности мебели и техники ослепительно блестят в закатных лучах и заставляют прищуриться. Не разобравшись с посудомоечной машиной, извлекаю из нее залежи грязных тарелок, складирую в раковину и мою вручную.

Странные личности, пообещав скоро вернуться, наконец уходят, лифт, охнув, увозит их вниз, и рядом нарисовывается обалдевший Юра:

— Эй, ты что делаешь? — Он изображает недовольство, но почему-то отводит глаза.

— Решила прибраться и приготовить ужин: ты питаешься нездоровой фигней, а я, вообще-то, почти что повар. И... ты потратился на меня. Сказала же, что отработаю!

— Ох, кого-то ты мне напоминаешь... — Бормочет Юра, меняя гнев на милость, и подозрение режет по живому.

— Бывшую?

Тяжко вздыхаю и понимающе киваю, но Юра улыбается, как придурок:

— Не угадала. Оула.

Шутка мне не дается, а Юра не торопится объяснять, в чем прикол. Снимает с моего плеча полотенце, забирает из рук мокрую тарелку, молча протирает, ставит на полку и ждет следующую.

Мысли туманятся: мы же совсем как чертова семья!.. Но от фатальной обреченности слабеют колени: это самообман, я принимаю хорошее отношение к себе за несуществующую любовь.

А что если... признаться?..

Юра не сможет жить спокойно, но именно по этой причине я никогда не решусь сказать ему, что люблю.

* * *

Ужин съеден, за окнами сгустились сумерки, и мы перебираемся на привычное место для медитаций – за пластиковый дачный столик на крыше. Ощущаю себя суперзвездой — Юра оценил мои старания на десятку и сказал, что феттучини намного лучше того, что подают в его любимом рестике. Однако, как только приземляюсь на прохладный жесткий стул, окружающие просторы напоминают, что на самом деле я — ничтожная пылинка: куда подует свободный ветер, туда и полечу.

Черный силуэт Юры на фоне глубокого, темно-синего неба завораживает, я опять впадаю в состояние гипнотического ступора и качаюсь на его волнах, но над головой загораются малиновые прожекторы, и мир превращается в черно-красную страницу манги.

Меня переполняют эмоции: восторг, доверие и щенячья преданность, хочется бесконечно благодарить этого прекрасного парня за то, что подпустил ближе, отвлек от ужаса моей настоящей реальности, за то, что искренне мне улыбался...

— Мы все говорили о сказке. Вот он, город имени меня. Здесь, пока я рядом с тобой, — скрестив на груди руки, смотрю в перевернутую пропасть неба, и благодарность вырывается сама собой: — Спасибо за этот день — он останется для меня самым светлым. Ты сделал меня счастливой. Может, эта информация хотя бы на шаг приблизит тебя к норме.

— Круто. Я рад. Правда, — помедлив, отзывается Юра. — Но, дарлин, все еще убей не понимаю, что ты во мне нашла.

Сердце трепыхается испуганным воробьем: это шанс, а в моих правилах говорить все, что думаю, но сказать ему о сегодняшнем открытии не решаюсь. Прочищаю горло и пищу:

— Ты красивый. У тебя волшебные глаза. Они поразили меня — есть ощущение, что ты видишь людей насквозь, и от этого захватывает дух.

— Камон. Это называется экзотропия, легкая степень. По-простому — косоглазие. Я две операции в детстве перенес, но недостаток так и не смогли исправить до конца. Уже не так романтично, да? — он невесело усмехается, но только сильнее раззадоривает.

— Знаешь, Юра... Я бы убила твою жену. Эта сука сломала тебя. Но ты все еще умеешь быть счастливым, сегодня я это увидела. Ты — самый лучший парень на свете, не твоя вина, что она не оценила этого и выбрала не тебя.

Выпалив давно накипевшую обиду, я съеживаюсь, безмолвие, смешанное с мерным гудением прожектора, отдается болью в желудке, но Юра вдруг неожиданно тихо отвечает:

— Она не была сукой. Она была очень несчастной девчонкой: пережила страшное, резалась, депрессовала, болела, не могла найти почву под ногами. Я ни черта не мог сделать, бесился от собственного бессилия и тупо усугублял ситуацию — потому что не видел взаимности. Когда понял, что не удержу, начал делать ей больно, старался посильнее задеть. Я виноват. Не надо меня обелять: я мудак, и твое первое впечатление, вообще-то, было правильным.

Ловлю каждое его слово, запрокидываю голову и дышу ртом, чтобы надышаться. Он все еще говорит о ней с нежностью, тоской, печалью и гребаной любовью. Он ничем меня не утешит и не порадует: сердце кровоточит, слабые пальцы сжимаются в кулаки.

— Юра, то есть, если я вскроюсь, ты выберешь меня? — Страшные слова обжигают губы ядом, но я улыбаюсь и невинно хлопаю ресницами.

— Дура! — огрызается он и прожигает злым взглядом, зато больше не смотрит как на пустое место, и я хватаюсь за возможность:

— Знаю. Я точно так же ни черта не могу сделать для тебя, Юра, поэтому умоляю: алло, очнись! Хватит закапываться в прошлое! Что бы там ни случилось, ты изменился, в тебе столько тепла и добра! Люби. Меня. Да просто люби хоть кого-нибудь! Если поначалу не сможешь признаться – не велика беда, твои дела скажут за тебя больше. Ты никому ничего не должен, черт возьми, почему ты не можешь отпустить себя, как сегодня в ТРЦ, и просто жить?

— Могу... наверное... — Я подбираюсь и почти праздную победу, ведь Юра только что подтвердил, что рядом со мной забывается, но окончание фразы натурально бьет под дых: — Да ни черта я не могу, Кир. Ты очень хорошая, но — нет. Я не приму этого, тем более от тебя, поняла?

Он встает и быстро уходит, а я остаюсь одна – ледяной ветер треплет волосы, забивается в нос и мешает вдохнуть.

"Нет" — это больно. Это значит, что моя версия прекрасного будущего никогда не случится. "Никогда" — это кладбище некогда живых, полнокровных надежд. Несбывшиеся надежды — это отрезанные пути к возможному счастью...

Я не хочу плакать, но слезы сплошным потоком сами текут по щекам. Здесь, на пустой крыше, одиночество достигает остроты лезвия, и я малодушно сбегаю в комнату, закрываю раму и задвигаю шторы. Голова вот-вот взорвется от ужаса и порожденной им дурной мигрени, легкие горят огнем. Нашариваю на стене выключатель ночника, в рюкзаке — вязальный крючок и нитки, забиваюсь в дальний угол кровати и сосредотачиваюсь на воздушных петлях.

Все просто — это не мой мир. Юра — не мой человек: эльфы при всем желании не способны любить хоббитов. Он прямым текстом сказал, что я ему не подхожу и, если продолжать надеяться на невозможное и корить себя за несоответствие, жизнь окончательно превратится в ад. Пора домой — взяться за то, что действительно в моих силах: разогнать пьяную шоблу, разобраться с упырем Кубиком, закончить последний курс, найти работу и идти вперед дорогами, которые для меня все еще открыты.

Утром я прекращу себя мучить — надену самые красивые вещи: как подтверждение, что сегодняшний день не был сном, а еще — как компенсацию за моральные страдания, оставлю Юре на долгую память вязаную пигалицу с пуговицами вместо глаз и пойду строить свой собственный город. И в нем не будет ярких, неоновых вывесок с именами тех, кто не принял чью-то любовь.

21

Вываливаюсь в прохладное дымное утро, впервые за несколько дней ощущаю под ногами твердую почву, но привычной уверенности в том, что я со всем справлюсь, больше нет — рядом с Юрой я слишком быстро отвыкла от одиночества и научилась быть слабой. На плечи давят километры атмосферы, исполинские размеры жилого комплекса, нависшего над головой, превращают людей в испуганных бесполезных букашек. Покачиваясь от одуряющего отчаяния и тупого бессилия, выхожу за кованые ворота с вензелями застройщика и, свернув за угол, ускоряю шаг.

Небо неуловимо изменилось — стало ненасыщенным и прозрачным, и, даже не глядя на календарь, можно понять: пришла осень. А с памятного холодного апреля, изменившего мою жизнь, прошло почти полгода.

Я целых полгода мучительно и безответно влюблена, и каждая встреча с Юрой напоминает красивый, болезненный, отлетевший по утру сон.

Теперь точно все. Я — упертая, не гордая, самоотверженная и отчаянная — оказалась бессильна перед призраком его бывшей. Зажмурившись, осторожно, на ощупь, прошла все ступени шаткой лестницы наших странных отношений и уперлась в тупик.

Намеренно культивирую в себе здоровую злость, но она не клеится к темному образу одинокого, вечно отстраненного Юры. Может, когда-нибудь в далеком будущем, я переборю свои комплексы и страхи и превращусь в серьезную деловую женщину, судьба нас снова столкнет, и Юра наконец разглядит во мне равную. Но это всего лишь самообман: он не мыслит такими категориями. Он просто не хочет никого к себе подпускать. Не хочет просыпаться...

А я смогу нормально дышать только тогда, когда часть живого, некогда чуткого сердца, где он поселился, отболит и отомрет.

Ежась от пронзительного ветра, прячусь под пластиковым козырьком остановки, терпеливо дожидаюсь автобуса, запрыгиваю в среднюю дверь и повисаю на поручне. В душе гуляет все тот же ледяной ветер – от него на ресницах наворачиваются слезы, а в сведенном спазмом горле застревает судорожный вдох.

По мере приближения к родному району неприглядная реальность становится все более осязаемой: вот они – кривые столетние ветлы, сломанные лавочки во дворах и кучи мусора возле переполненных урн. Сверяюсь со временем: через пятнадцать минут нас сгонят в актовый зал, и директриса начнет свою нудную торжественную речь. Домой не успеваю — нагряну после занятий. Хотя, если бы действительно хотела туда попасть, сделала бы все, чтобы успеть...

На подкорке всплывает трусоватый, бегающий взгляд отца, и я упираюсь лбом в затекшую руку. Он предал меня, предал все, что мы пытались вместе создавать. А я совершенно разбита и вовсе не уверена, что ради него опять готова сражаться с алкашами и... с Кубиком.

Телефон коротко жужжит в кармане пиджака, и от иррациональной надежды темнеет в глазах. Достаю его и тут же вспоминаю, что Юра не знает мой номер. Сообщение от Элины: она отвечает на вчерашний смайлик, говорит, что новые шмотки – «огонь», что рада за нас, а еще — подробно рассказывает о гостинице, где их поселили, и о теплом ласковом море за окном. Ныть, что ни черта у меня с ее другом не вышло, не собираюсь — не хочу разочаровывать Элю. Вместо этого представляю ее прозрачные, вечно грустные глаза и сдержанную улыбку, и на душе становится чуть лучше. Ярик и Элина сейчас наверняка плещутся в соленых солнечных брызгах, а остальные ребята смеются и подтрунивают над ними. Воображение тут же пририсовывает к идиллической сцене и Юру — он сидит в тени пляжного зонтика, курит и задумчиво смотрит на волны. Место Юры там, рядом с группой, но его там нет... А здесь к вечеру обещают сильный ветер и проливной дождь.

* * *

Подошвы новеньких лоферов шаркают по асфальту, из густых, все еще по-летнему зеленых зарослей выплывают серая кирпичная кладка шараги, и я погружаюсь в черное уныние — еще год в ее стенах кажется вечностью.

У кустов сирени собралась небольшая тусовка: Геля и ее товарки тайком разливают в стаканчики прозрачное пойло, курят, грызут семечки и смачно харкают под ноги. За каникулы местные дивы стали еще здоровее, задницы едва влезли в парадные юбки и брюки.

Спешу к гостеприимно распахнутым дверям, откуда доносится бодрый марш, но Геля замечает меня и гнусит:

— Шелби, ты? Не узнала, богатой будешь. Откуда шмот? Бутик грабанула?

Лезвие осталось в манжете олимпоса, на самом дне под завязку набитого клубками и вещами рюкзака, поэтому решаю не обострять и бубню:

— Расслабься, это паль.

— Ну да, паль... Я серьезно, Кирюх, откуда? — в мутных глазах Гели читается зависть и мольба: ей срочно нужен действенный рецепт, как вылезти из ямы и прийти к такому же успеху. Девки бросают опустевшие стаканчики в загаженную клумбу и увязываются за мной, а их предводительница продолжает наседать: — Любовника завела?

"Ах, если бы это действительно было так..."

— Угу... — Я приторно улыбаюсь. — Шикарного и взрослого. Такой тебе точно не по зубам, Гель.

Не люблю набивать себе цену, но привычка ставить Гелю на место сильнее меня. В конце концов, я же почти не вру. Только вот Юра мне не любовник. И не парень. И никогда им не станет...

Беты Гели посматривают с уважением, но сама альфа-самка вспыхивает и злобно прищуривается:

— Ну смотри, Белкина. Если врешь — за слова придется ответить!

— Отвали, а? — рычу и, оттолкнув тупую корову плечом, быстро иду к заплеванным ступенькам крыльца.

* * *

Речь директрисы ожидаемо не вдохновляет собравшихся в зале учеников, по ее окончании сонная толпа расходится по аудиториям и, гремя стульями, рассаживается на привычные места. Занимаю свое, устраиваю на пустой стул рюкзак и с опаской кошусь на соседнее здание. Мой дом. Отсюда наши окна не видны, но воплей, музыки или звуков драки не слышно, и, случись что-то плохое, тетя Валя бы обязательно позвонила.

Кураторша, брызгая слюной, полчаса распинается о том, как важно быть полноценными членами нашей "дружной группы, почти семьи" и многозначительно на меня смотрит. Подперев ладонью щеку, мрачно пялюсь и изо всех сил надеюсь, что она заметит мое преображение, задержит и спросит, откуда шмот, но она лишь безучастно улыбается, а потом и вовсе отпускает всех по домам. А я не хочу домой — так сильно, что подгибаются коленки.

Медленно вышагиваю через холл к парадному выходу и выбираюсь наружу, по пути размышляя, какие сюрпризы поджидают меня в квартире. Может, там прибрано, нет сомнительных личностей, а папа осознал, каким был придурком и снова решил исправиться. Однако за все эти дни он не удосужился мне даже позвонить, и призрачные надежды на мир и покой оправдаются едва ли.

Над сиренью взлетает стая голубей, странно притихшие девки, побросав недокуренные сигареты, натянуто улыбаются и пятятся к калитке. Перевожу взгляд на ржавое ограждение клумбы, и за шиворот пробирается липкий, холодный, вязкий страх. На ней, спрятав руки в карманы засаленной ветровки, сидит Кубик. Он кивает мне, проворно поднимается и, вихляясь и скалясь, неотвратимо приближается. Рефлекторно отступаю назад, мир вокруг подергивается дымкой и плывет. Я теряю себя...

— Ну че, сладкая, — Кубик вытанцовывает в паре метров, постепенно подходя вплотную, шамкает беззубым ртом перед моим лицом и сражает перегарным смрадом. — Почему дома не появляешься? Батя твой опять вдрызг проигрался, и я его теперь содержу. А проценты-то ка-па-ю-у-ут...

Из груди вырывается стон:

— Сколько?

— Много, милая, много... — приговаривает Кубик, склоняясь к уху, гладит по щеке крючковатым пальцем и сипит: — Вернись, ну... Будем одной семьей, а в семье долги прощаются. Я целок страсть как люблю... А если не дашь мне добровольно, тварь паршивая, землю жрать заставлю — тебя и папашу, но свое все равно возьму.

В висках грохочет молоток, желудок превращается в камень, тошнота изнутри напирает на горло. Едва сдерживаюсь, чтобы не заорать от омерзения, бью по желтой сухой клешне, отталкиваю упыря, и тот, посмеиваясь, поддается — мне некуда бежать и некому помочь.

За воротами проползает крутая блестящая тачка, и ее серебристый капот ослепительно сияет в лучах полуденного солнца.

Она сворачивает к стоянке и тормозит, с водительской стороны раскрывается дверца, из нее выходит Юра и, нервно поправив каре, смотрит сквозь моих одногруппниц. Охнув от облегчения, бегу к нему — спотыкаясь и задыхаясь от нахлынувших слез.

— Привет! — Хриплю чужим голосом, и он наконец замечает: прищуривается, оценивает обстановку, и в волшебном изумрудном взгляде вспыхивает что-то недоброе.

— Подыграй... — умоляю одними губами, и Юра вдруг преображается: на бледном, хмуром лице расцветает шикарная улыбка, которую он демонстрирует только в своих роликах.

В два прыжка преодолеваю оставшееся между нами расстояние, бросаюсь в раскрытые объятия и, за миг до того, как земля окончательно уезжает из-под ног, а в солнечном сплетении случается взрыв, зарываюсь носом в мягкую ткань черной толстовки. Юра крепко обнимает меня, но я дрожу — от пережитого ужаса, а еще — от его близости и обалденного запаха, от ощущения тепла, надежности, безопасности и уюта.

Последнее, что я вижу — дикие глаза Кубика, офигевшие — Гели и ее товарок, и возмущенные — кураторши, вешающей сумку на плечо.

Поднимаюсь на цыпочки и исступленно присасываюсь к губам Юры, а он неожиданно отвечает на поцелуй.

22

Юра галантно захлопывает за мной дверцу, огибает сияющий на солнце капот, садится рядом и терпеливо ждет, когда пристегнусь. Поворачивает ключ зажигания, плавно трогается с места и вдруг грохает кулаком по рулю. Дергаюсь от неожиданности, смотрю на его бледное, перекошенное яростью лицо и вжимаюсь в сиденье.

— Кира, ну и что это было?! И почему я должен все утро черт знает где тебя искать?

Нервное напряжение, при встрече с Кубиком скрутившее все тело, в присутствии Юры отпускает, ужас превращается в невыносимое облегчение и тихую истерику, и я непроизвольно срываюсь на смех:

— То есть ты проснулся, обнаружил, что я ушла, вспомнил номер шараги и приехал сюда? Столько лишних телодвижений ради меня, Юр? Интересно, почему?..

Он в замешательстве хватает ртом воздух, но веского ответа не находит и бубнит:

— Потому что пришла смска от МЧС. Передают ливень и ураганный ветер, а у тебя даже нет зонта.

Хохочу еще громче и не могу сладить с окончательно накрывшей истерикой: в груди горячо, слезы новым потоком струятся по щекам. Его чудесное появление у шараги, бешеный поцелуй, крепкие объятия, простое проявление заботы, ставшее первопричиной всего, и растерянность, проступившая сейчас румянцем на точеных скулах, дорогого стоят. Все дни нашего вынужденного соседства я застигаю этого прекрасного парня врасплох, и он больше не притворяется независимым холодным одиночкой.

Ничего не закончено — своим поступком он подтвердил это.

Юра выруливает на оживленную улицу, встраивается в правый ряд и расслабленно ведет тачку в плотном потоке машин.

— Не вижу ничего смешного, — замечает он между делом. — Что за тип ошивался возле тебя?

В беззаботном незаинтересованном тоне Юры я улавливаю подозрение, волнение и гнев. Прикусываю все еще горящие от поцелуя губы, глубоко вдыхаю и пищу:

— Собутыльник папаши.

— Вон оно как. Что ему нужно?

— Хочет меня изнасиловать.

Юра каменеет, чуть не въезжает в широкий зад желтого автобуса, резко давит на тормоз и цедит сквозь зубы:

— Это была неудачная шутка, да?

— Да. Это неудачная шутка, — соглашаюсь и отворачиваюсь к окну. По салону гуляет кондиционированный ветерок с морозным ароматом обалденного парфюма и рефрен уже ставшего любимым трека, а снаружи пролетают беленые деревья, разбитые бордюры и пыльные витрины. Авто везет меня в никуда — в голове нет ни одного варианта возможного будущего.

— А теперь давай начистоту. — Голос Юры вырывает из раздумий. — Ты бегаешь из дома, потому что отец устраивает тусовки с такими вот уродами?

Меньше всего желаю, чтобы он знал, в какой грязи я на самом деле обитаю, но и врать больше не имеет смысла — Юра и без моего подтверждения все просек.

Ожесточенно ковыряю заусенец и киваю.

— Тебе нельзя домой. Но скитания с одним рюкзаком по впискам — это тоже дно. Живи у меня. Безвозмездно. Хотя бы до января. Хата огромная, и в ней тошно одному. Я ни в чем тебя не ограничиваю и... ничего не прошу.

Юра — профи в убеждении, и я почти соглашаюсь, но вторая часть фразы вызывает обжигающее разочарование — в который уже раз.

— Зачем тебе это, Юр? Потому что Света, Эля и Ярик попросили?

Он косится в зеркало заднего вида, перестраивается влево, но не отвечает.

Что ж, так даже лучше — С Юрой мне постоянно мерещатся шансы, что он вот-вот подпустит меня к себе. Однако за каждым обнадеживающим словом, теплой улыбкой или рыцарским поступком неизменно возникает жесткое "нет". Зато моя неприглядная, настоящая реальность поджидает за углом: стоит выйти — тут же накроет валуном нерешенных проблем. Только Юра мог бы помочь, только с ним я могла бы быть целой, но миражи возможного счастья — то возникающие, то исчезающие, изматывают почище тяжкой изнурительной работы.

Хватит. Нет больше сил...

Чтобы не сорваться на мольбу, я огрызаюсь:

— Знаешь, Юра, быть проектом чертовски унизительно, и теперь уже я никогда не приму твоей помощи, понял? — С важным видом скрещиваю на груди руки, но на самом деле пытаюсь унять вздымающуюся под ребрами боль. — Останови прямо здесь, я смогу дойти до дома пешком. Останови, или я заору!

Юра пропускает угрозу мимо ушей, тяжело вздыхает и тихо признается:

— Да не проект ты!.. Я много лет пытаюсь построить новый дом из обгоревших досок. И только недавно задумался: а надо ли... Может, стоит найти другой материал?

В голове гудит от его слов, от оглушающей надежды и порожденной ею радости, но я наверняка опять неправильно истолковала смысл сказанного. С кровью отрываю многострадальный заусенец, сжимаю пальцы в кулак и уточнять у темного эльфа, что он имел в виду, не рискую.

* * *

Несмотря на опасения Юры, дождя не предвидится: в голубом небе ни облачка, солнце сияет во всю мощь и заливает комнату, с которой я утром навсегда попрощалась, потоками невыносимо яркого света. Смиренно шагаю внутрь, утопаю стопами в мохнатом ворсе ковра и ощущаю все то же блаженство: все, к чему Юра имеет отношение, переносит меня на другой уровень бытия, отвлекает от мрачных мыслей, до трепета нравится... Здороваюсь с вязаной копией себя – она лежит не там, где была оставлена. Юра явно ее рассматривал: вертел в руках, о чем-то думал... Бросаю у кровати рюкзак, переодеваюсь в футболку, и траблы временно перестают волновать.

Юра держит слово и не тревожит — в обед снова приходят музыканты и надолго запираются в студии, час спустя доставщик приносит еду. Прячу контейнеры в холодильник, но, безуспешно поторговавшись с пустым желудком, один забираю себе. Залезаю на кровать, упираюсь спиной в полированное изголовье и принимаюсь за еду: она вкусная, изысканная, необычная: не так-то просто разгадать рецепт. Сосредотачиваюсь на запахе и вкусе, стараюсь определить ингредиенты визуально, ковыряя их вилкой.

Эмоции остывают, мозг работает предельно четко: если бы ни Юра, все могло бы закончиться очень плачевно. Вероятно, я бы бежала, куда глаза глядят, убивая новые лоферы, и Кубик... ну... он бы точно меня догнал...

Воображение отказывается продолжать и отключается, накрывают бессилие и усталость. Отец не одумался, больше того: продал меня этому упырю за бутылку и надуманный долг.

Еда больше не лезет в глотку, и я откладываю контейнер.

Долго смотрю на свое отражение в черной глади спящего экрана, провожу по нему пальцем и зачем-то пишу Элине, что облажалась: проблемы вернулись, и только Юра мог бы помочь их разгрести, но все настолько запутано, тонко и сложно, что я никогда не решусь открыться...

Мне как воздух нужен совет этой странной девчонки: я безоговорочно доверяю ей и всей душой обожаю. Только она может привести в норму парой простых, но веских слов, выслушать и утешить.

«Что мне делать, Элин? Я и так по милости Светы несколько суток живу за его счет! Он не поймет, покрутит пальцем у виска, а я уже и без того стала обузой!»

Спустя мгновение от Эли прилетает ответ:

«Расскажи ему. Что бы там ни было, искренность превыше всего. Он тебя вытащит, вот увидишь».

«А если у меня к нему больше, чем влюбленность? Если он стал моим кислородом, но я наперед знаю, что взаимности не будет? Неужели выгорит?»

Шмыгаю носом, перечитываю диалог, успеваю сто раз раскаяться, что впутала в это Элину, но сообщений от нее больше не приходит.

* * *

Из-за неплотно прикрытой двери доносятся голоса и шум опускающегося лифта, после короткого стука Юра входит в комнату и, прошагав мимо кровати, останавливается у окна.

— Солнце высоко. Погода отличная, — делится он наблюдениями. — Синоптики как всегда всех обманули. Пойдем что ли, воздухом подышим, дарлин.

Поправляю футболку и с готовностью вскакиваю. Перепрыгиваю низкий подоконник, и ранний осенний вечер холодит неприкрытые колени. Юра падает на свой стул, откидывается на спинку и присасывается к электронной сигарете. Он старательно избегает разговора об утреннем инциденте, но долго и обстоятельно рассказывает о первых концертах «Саморезов» в недостроенном коттедже родителей Ками, о знакомстве с Яриком на флете у Светы, побегах от офников и полиции. Он смеется, в зеленых, как у кота, глазах, отражаются отблески солнца, хвостик на темени мило подпрыгивает в такт. Сейчас Юра такой же, как на ранних видео — многословный, остроумный, веселый, а в моей груди вырастает сожаление и ноющая тоска, какая бывает при созерцании дорогой, недосягаемой, но желанной игрушки под стеклом витрины. Потому что счастливым он становится, только погружаясь в прошлое.

Светило медленно остывает, распухает и наливается кровью, заваливается набок и катится к далекому горизонту, выщербленному панельками спальных районов. В этот час мир похож на недосмотренный сон, безмолвие и присутствие Юры туманят мысли, сердце и пальцы ног сладко сжимаются. Рассказать ему обо всем... Попросить... Так страшно! Хотя он сделал для меня все, что мог, и, кажется, даже намного больше.

— Помнишь наш разговор про секс? — Я решаюсь и схожу с ума от ужаса. — Для девочки важно, как это впервые произойдет. Ты единственный друг-парень, который может помочь... — Взгляд Юры темнеет от гнева, но я больше не ощущаю стыда и путей к отступлению — подаюсь вперед, и, подперев подбородок ладонью, ловлю и фиксирую его бездонный взгляд: — Вот я все говорю: мечты, сказки. Да какие сказки, если мое реальное окружение, оно... так себе. Там одни алкаши и этот... К-кубик. Завтра я уйду, и он рано или поздно подберется ко мне. Он с весны меня преследует и возьмет свое. Утешает, что хотя бы первый поцелуй случился не с ним...

Юра ошалело смотрит, но, осмыслив мой прозрачный намек, отводит глаза, а я умираю от тоски, сквозняком пробравшейся под ребра, и мечтаю, чтобы слово было воробьем, которого можно поймать и запихать обратно в пересохшее горло.

Я жалкая. Сколько раз эта мысль посещала меня из-за Юры? Упасть ниже уже нельзя…

Телефонный звонок нарушает тишину, Юра извиняется и слишком быстро покидает крышу — колышется штора, хлопает дверь. Небо, пару минут назад ясное, с его уходом стремительно чернеет. Едва успеваю нырнуть вслед за ним в тепло комнаты и прикрыть раму, за окном сгущаются тучи, порывы ветра двигают закрепленные велосипедными замками стол и стулья, на сером покрытии расплываются первые кляксы капель.

Пространство пронзает ледяная молния, от горизонта до горизонта прокатывается валун грома. Бросаюсь к кровати, укутываюсь в одеяло, вооружаюсь клубком и крючком. Панически боюсь гроз – несмотря на простое объяснение их природы в учебнике физики, они остаются зловещими, пугающими и непостижимыми.

Юра возвращается в комнату, шарит ладонью по стене, и под потолком загорается приглушенный желтый свет.

— Ненавижу грозу, — обезоруживающе просто признается он и плюхается рядом. — Давай кино посмотрим.

Он находит в прикроватной тумбочке пульт, и на стене оживает экран мирно спящего доселе телевизора.

Подбираюсь, изгоняю из головы нечестивые помыслы и хриплю:

— Нельзя, случится замыкание, и телик перегорит!..

— Ну и черт с ним. Главное, отвлечет от светопреставления.

Мощный шквал снаружи выламывает раму, трещит пластик, дребезжит стекло, пелена дождя в метре отсекает видимость.

Юра безучастно пялится в экран, руки накрепко скрещены на груди, и я тоже честно пытаюсь вникнуть в суть какого-то артхаусного фильма. Но из солнечного сплетения стекает теплый мед, скапливается внизу живота и превращается в тяжелый, раскаленный свинец. Напряжение в воздухе и между нами сейчас настолько осязаемое, что у меня натурально стучат зубы.

Я знаю, что Юра прислушался к моим словам. Он все понял и находится здесь не просто так...

Голубая вспышка на миг отключает слух, оглушающий грохот отдается звоном в ушах.

— Юра, есть вещи пострашнее грозы, и я очень боюсь… — накрываю ладонями глаза и, задержав дыхание, выпаливаю: — Черт тебя побери, мне так нужна твоя поддержка! Я не прошу любви. Но я прошу тебя стать моим первым. Мне так будет легче выживать, вот и все!

В висках стучит пульс, мир штормит. Убираю руки и смотрю в его волшебные глаза — они темнеют, и я в панике отползаю назад до тех пор, пока лопатки не упираются в препятствие. Но Юра подается ко мне, кладет горячую ладонь на затылок, вынуждает придвинуться и целует — совсем не так, как в столовой или во дворе шараги. От этого поцелуя отказывают все сенсоры, и сознание сносит волной. Воспринимаю происходящее с опозданием в доли секунды: Юра стаскивает с меня футболку, с себя — рывком — худи, и мы соприкасаемся кожей. Судорожно вдыхаю, легкие наполняются до отказа, кружится голова.

Ко мне никто никогда так не прикасался. Не целовал, не гладил, не доводил до состояния оголенного нерва. Я и не подозревала, что тело умеет откликаться на ласки фейерверком эмоций и ощущений. Закрываю глаза и сосредотачиваюсь на них, но Юра отстраняется, расстегивает джинсы и надкусывает шуршащий пакетик, а меня накрывает животный ужас:

— Будет очень больно, да? — Я понимаю, что не справлюсь, что опозорюсь, что жизнь изменится, как только мы перейдем черту, но Юра тихо шепчет:

— Нет... — бережно целует и наваливается всем телом.

Смотрю в его расширенные зрачки, утопаю в них, всхлипываю, и еле слышная тонкая боль превращается в удовольствие. Первым мужчиной стал именно он, я хотела этого больше всего на свете, и теперь со всей искренностью благодарю:

— Спасибо...

— Вот уж не за что... — Юра прикрывает глаза и приподнимается на локтях с явным намерением меня покинуть, но я, подавив дискомфорт, обвиваю его ногами и упрямо прошу:

— Подожди. Кончи.

Вижу в темных глазах сомнение и задыхаюсь от отчаяния: если он уйдет, значит, его бывшая победила, и я сбегу отсюда — сию секунду прямо в чертов ливень. Но Юра рассматривает меня, словно впервые видит — пристально, с изумлением и неподдельным интересом, и качает головой:

— Тогда тебе точно будет больно.

— Все равно... Знаю, что мной пустота не заполнится, но пусть у тебя будет хотя бы короткая разрядка.

Он снова рывком входит в меня, придавливает к кровати, и мочку уха обжигает шумный выдох:

— Кира, *ля...

23

Гроза закончилась так же внезапно, как началась, тишина и густой маслянистый мрак заполнили комнату, малиновый свет сочится из полоски между неплотно задернутыми шторами и мешает уснуть. Одна рука Юры лежит под моей головой, вторая — придавливает к кровати поверх тонкого одеяла. Он не ушел, он рядом, но я не смею его обнять — лежу, уткнувшись носом в твердую теплую грудь и часто дышу. Татуированная кожа приятно пахнет, под ней спокойно и размеренно бьется сердце, а мое — то замирает, то колотится, как загнанная в угол мышь.

Тело горит, ломит и ноет, но счастье, которое пылает внутри, похоже на яркий солнечный луч.

Умом понимаю, что «бесполезная возня», именуемая сексом, станет окончательной точкой в наших странных отношениях — Юра ни за что не позволит этому продолжиться, но я уже угодила в ловушку, в которую, вероятно, попадают все неопытные восторженные дурочки вроде меня. Ведь он же дошел со мной до высшей точки, причиной его удовлетворенного выдоха стала именно я, и наблюдать за ним в секунды блаженства было непередаваемо... Раньше при мыслях о сексе возникали только неясные желания и смутное, как утренняя дымка, томление в груди, но этой ночью Юра столкнул меня в бездну, в мир, где все ново, предельно честно, опасно, но чертовски увлекательно, где я не затеряюсь, только если Юра будет рядом — снимая боль поцелуями и вводя ими в измененное состояние.

Зажмуриваюсь и едва остаюсь в сознании от накативших восторга и трепета, а вместе с ними и головокружения.

— Юра, я... люблю тебя... — срывается с губ, но он безмятежно спит и моих признаний не слышит.

* * *

Будильник настойчиво жужжит на тумбочке, и я выныриваю из сна в бескровное серое утро. Прикрываю глаза, потягиваюсь, и осознание ударяет кулаком прямо в лоб: мы с Юрой переспали... Кошусь на соседнюю подушку, но Юры рядом не обнаруживаю и с облегчением трясу головой. Я все равно не смогу посмотреть в его глаза и вымолвить даже банальное приветствие и пожелание доброго дня.

С трудом выбираюсь из кровати, шиплю и морщусь: каждое движение вызывает дискомфорт, грандиозность случившегося не укладывается в мозгах, туманит мысли и сбивает с ритма дыхание. Стаскиваю смятую простыню, на цыпочках крадусь в ванную, заталкиваю ее в стиральную машину, но разобраться со светящимся табло не получается. Сбрасываю футболку и надолго зависаю у огромного зеркала, исследуя масштабы перемен: на острых ключицах сияют похожие на синяки засосы, щеки пылают, из взгляда исчезла привычная затравленность, а губы опухли и покраснели — можно не красить. Стыдно и радостно видеть себя такой, и боль отдает удовольствием. Безнадежно опаздываю, но все равно пару долгих минут стою под обжигающими струями и позволяю себе увязнуть в сладких воспоминаниях.

Стараясь не разбудить Юру, тихонько возвращаюсь на место преступления, облачаюсь в новый стильный шмот, забираю рюкзак и выскальзываю в прихожую, но Юра внезапно вырастает в дверях и преграждает пути к отступлению.

— Привет. Готова? Я отвезу.

Судя по безукоризненно вычищенным ботинкам, футболке без единого залома и новенькой джинсовке, он давно готов к вылазке наружу и ждет только меня.

Умирая от неловкости, сжимаю спасительную лямку рюкзака и пячусь назад:

— Не нужно, Юр, доберусь на автобусе...

— Чтобы этот упырь подкараулил и распустил грабли, или чтобы я искал тебя по всему городу? — с сарказмом уточняет Юра и аккуратно подталкивает меня к распахнувшему створки лифту. Вынужденно поднимаю глаза, вижу его пристальный, магнетический взгляд, растворяюсь в нем и вздыхаю:

— Спасибо...

Моментально припоминаю, за что именно благодарила его ночью и заливаюсь позорной краской, но Юра, к счастью, не горит желанием обсуждать произошедшее. Что ж. Это... взросло. Мне до него расти и расти... Теплый тягучий мед снова растекается внизу живота, и эту гребаную проблему нужно будет серьезно обдумать.

* * *

Умытая ливнем улица виляет то влево, то вправо и услужливо стелется под колеса, стекло с моей стороны на половину опущено, в проем влетает прохладный сырой воздух с запахом гари и грибов. На Юру не смотрю: за рулем он неотразим, и мое бедное, взбесившееся сердце точно разорвется от восторга. Молчание — лучшее, что он может мне предложить, а мое заветное желание — влезть в его голову и узнать, о чем он думает на самом деле.

Авто вплывает на парковку у шараги, и Юра неожиданно нарушает молчание:

— Во сколько заканчиваются занятия?

— В четыре.

— Окей. Я приеду.

Коротко киваю, хотя от страха неизвестности мутит и хочется заорать.

Отстегиваюсь, неловко выбираюсь из салона, поправляю одежду и озираюсь вокруг: Кубика в поле зрения нет, и это не может не радовать. К ржавым воротам тянутся толпы сонных студентов, у крыльца стоит Геля в черной, облегающей выдающиеся формы водолазке и голубых джинсах, натянутых по самые подмышки. Она бросает в клумбу недокуренную сигу и пялится на меня тем же тяжелым взглядом, что и вчера.

Серебристая тачка Юры медленно отъезжает и скрывается за поворотом, а я остаюсь один на один с реальными, никуда не исчезнувшими проблемами. Быстро же я от них отвыкла, раз чувствую себя такой одинокой и слабой!..

Напрасно надеюсь, что альфа-самка войдет в шарагу первой — она ждет именно меня.

Принимаю самый отмороженный видок, вразвалочку иду по заплеванному асфальту, бегом поднимаюсь по ступеням, и Геля увязывается следом:

— Это что за мужик, Кирюх? Расскажи, а?..

Резко торможу, чтобы послать тупую корову подальше, но ее любопытство граничит с отчаянием, и я выдаю:

— Это мой парень.

Да, я вру, но доля правды в словах все же присутствует: ночью Юра был только моим, а ей полезно вспомнить, что я все же девчонка.

Геля захлопывает отвисшую челюсть, пыхтит и подобострастно моргает, совсем как в любимой передаче папы про диких животных. Уверена: Геля больше ко мне не сунется. Отныне не придется постоянно ждать подвоха, задабривать ее или отстаивать право на собственное мнение в драке. Теперь самая крутая здесь — именно я, и это заслуга Юры.

В аудитории холодно и сумрачно, одногруппницы зевают и, в ответ на приветствие, поднимают головы и глядят сквозь меня. Шагаю к своей парте, но кураторша ловко ловит за рукав пиджака и вынуждает задержаться у ее стола.

— Белкина, сколько лет вашему кавалеру? — ее взгляд должен транслировать крайнюю степень озабоченности, но в нем читаются лишь злорадство и брезгливость.

— Двадцать четыре, — брякаю, нагло пялясь сверху вниз, и она ерзает от предвкушения грандиозного скандала.

— Я буду вынуждена поставить в известность соответствующие органы... Знает ли об этом ваш отец?

Скрипнув зубами, спокойно парирую:

— Екатерина Михайловна, мне восемнадцать, загляните в личное дело. А вот сможет ли директор объяснить, почему известный в округе рецидивист Кубанцев домогается до студентов прямо на территории колледжа?

По одутловатому лицу кураторши идут пятна, губы сжимаются в линию. Плевать. Она сама только что показала цену нашим «доверительным отношениям».

Объяснение преподов я не слушаю — сидеть на жестком стуле неудобно, но каждая клетка тела ликует, а мысли нестройным потоком уносятся прочь. Даже если Юра передумает, а Кубик вознамерится отыграться за отказ, мне больше не страшно попасть в его лапы. Моим первым упырь не станет, а это в моей гребаной реальности — все равно что сорвать джекпот. Все более чем отлично! Но на сердце давит огромный камень и мешает дышать.

Разглядываю родную серую пятиэтажку, окруженную древними кривыми ветлами и высоченными тополями, тяжко вздыхаю и признаюсь в очевидном: я себя обманываю. После расставания с Юрой прошло несколько часов, а я уже мучительно скучаю. Он больше не недосягаемый темный эльф, он — добрый, смешливый и теплый парень. Он — мой, только мой. Сегодняшняя ночь все усугубила, и под кожу пробирается липкий парализующий страх. Без него я умру. Просто умру, и все.

* * *

Вечереет, снаружи разошелся мелкий противный дождь, дурные предчувствия теснятся в груди. Останавливаюсь в дверях холла, внимательно осматриваюсь, и паранойя медленно отступает: Кубика в зоне видимости нет, зато серебристая тачка послушно мокнет на стоянке. От облегчения на миг темнеет в глазах. Накрывшись пиджаком, бегу к ней, завидев меня, Юра выходит и раскрывает переднюю правую дверцу.

— Привет. Как прошел день? — он смотрит с какой-то особенной, одурманивающей нежностью и улыбается как самому близкому человеку.

— Все хорошо. Не стоило приезжать, но круто, что ты все же здесь... — Плюхаюсь на мягкое сиденье, вытягиваю ноги и ощущаю чистое блаженство: тут безопасно и тепло, и Юра нашел для меня время и сдержал слово.

Он заводит мотор, трогается места и встраивается в поток, но, как только двойная сплошная прерывается на перекрестке, резко разворачивает авто к исторической части города.

— Куда мы едем?

— Надо перекусить. Недалеко есть неплохой рестик, правда, я давненько там не был.

— В этой местности есть только один «неплохой» рестик, и ужин там стоит примерно как пять моих стипендий. Это дорого, Юр!... — протестую, но желудок сжимается от голода и громко урчит.

— Брось. Разве мы не должны кое-что отметить?

— Что отметить? — пищу и, поняв грязный намек, прикусываю язык, а Юра усмехается:

— Начало учебного года, б-блин.

* * *

Интуиция не подвела — мы действительно очутились в ресторане с пафосным кринжовым названием, в который любит ходить вся местная примажоренная молодежь. Внутри он тоже устроен странно: обстановку не назовешь уютной, но каждая деталь интерьера приковывает внимание и создает особую, неповторимую атмосферу. Съеживаюсь и робею, но вовремя вспоминаю, что нормально одета, и великолепный Юра модельной походочкой вышагивает рядом. Расправляю плечи и с переменным успехом лавирую между столиками, однако взять его за руку не пытаюсь.

— У меня корыстный умысел, Кир, — подмигивает Юра. — Изучишь их блюда и приготовишь дома. Ну и... меня научишь. Жизнь изменилась, а привычки изменить не так-то просто.

От того, как он произнес слово «дом», я мешкаю и спотыкаюсь. Юра придерживает меня за локоть, выдвигает стул, помогает сесть, устраивается напротив. Из воздуха материализуется официант с двумя кожаными папками и укладывает их на столешницу.

— Выбирай! — Юра открывает одну и передает мне. Выбитые золотыми буквами названия блюд я много раз слышала, но сейчас даже отдаленно не представляю, что именно будет лежать на тарелке, и от цен, указанных в соседнем столбике, впадаю в легкий ступор.

Официант терпеливо ждет, услужливо наливает воду, а я дергаюсь: открутить пробку с бутылки и наполнить стакан я вполне могу сама...

Юра считывает мою растерянность, называет что-то наугад и возвращает меню официанту, но тот вдруг оживляется:

— Юрок, ты? — В зеленых глазах Юры вспыхивает узнавание, но радости от случайной встречи нет и в помине. — Здорово! Сколько лет, сколько зим! Как жизнь? Как Эля?

— Нормально, — Юра натянуто улыбается к нервно комкает салфетку: — Как сам?

— Как видишь. Фирма обанкротилась, вторую неделю здесь пашу, — парень бросает красноречивый взгляд на камеру под потолком и быстро смывается: персоналу нельзя общаться с клиентами. Настроение падает до нуля, и причину внезапной его перемены я не могу объяснить внятно даже себе.

— Кто это был? — верчу в пальцах стакан с водой, но, припомнив здешние расценки, благоразумно отставляю его подальше.

— Сын маминой подруги. Придурок. В детстве дружили. Мать мне его постоянно в пример ставила, а судьба вот как распорядилась. Иронично, да?..

— Людям свойственно ошибаться. Ты обещал исполнить мое желание и простить маму.

— Она и не ошибалась. Просто его мать рассказала про сыночка только позитивные вещи, а моя на каждом углу орала, что я и все мое окружение — конченые дебилы. — Юра расслабленно откидывается на спинку и продолжает теребить несчастную салфетку. — Это сейчас я понимаю: мать видела, что большую часть времени я увлеченно греб не туда: вытаскивал ребят из разных ситуаций, утирал им сопли, жил интересами группы. Естественно, она не верила, что из этого что-то выйдет. А теперь у ребят успешный тур, а у меня — жизнь с чистого листа и новые перспективы. На днях позвоню ей. Если честно, мне и самому уже надоело быть мудаком.

«Сын маминой подруги» возвращается, проворно расставляет на столе тарелки с салатом и отваливает, и я подаюсь вперед и тихонько прошу:

— Этот парень сейчас сквозь землю от стыда провалится. Хотя бы изобрази радость от встречи! Ну, или контакты его у кого-нибудь спроси...

Юра кивает, обещает скоро вернуться и через зал направляется к барной стойке. Что-то быстро говорит бармену, хлопает себя по карману джинсовки и озадаченно вертит головой. Запоздало соображаю, что его айфон остался на столе, и в этот момент тренькает оповещение о входящем смс. Машинально замечаю, что оно от Элины и краем глаза цепляюсь за текст: «Спасибо...»*

Юра возвращается, набивает по памяти номер товарища, читает сообщение и резко бледнеет. К еде не притрагивается, но терпеливо ждет, когда я прикончу последний листок руколы и разочарованно отложу вилку. Простейший салат не стоит таких денег и не лезет в глотку, а мысли гудят, как рой потревоженных пчел. За что Элина может его благодарить?.. Разве не странно присылать сообщения другу своего мужа?

— Кто пишет? — проталкиваю чертов салат огромным глотком воды и изображаю беззаботность.

— А... — Юра спохватывается и прячет телефон в карман: — Ребята только что с оглушительным успехом выступили в крупном клубе. Элька поблагодарила и передала привет.

...К жилищному комплексу Юры едем молча. На город опускается темнота, в сумерках не видно лиц и невозможно разгадать эмоции. Мимо пролетают черные деревья и сонные фонари, между нами снова возник призрак прошлого, и я не нахожу себе места, потому что именно Элина — самая лучшая девчонка на земле — запустила в Юре эту отчужденность.

* * *

Странный день вот-вот закончится, малиновые фонари на шпиле разгораются во всю мощь и заливают крышу и часть просторной пустой комнаты неестественным, призрачным светом. Музыканты, ежедневно навещающие Юру, ушли час назад, но хозяин апартаментов, проводив их, снова вернулся в студию и надолго в ней завис.

Включаю ночник и, вооружившись крючком, вяжу ажурную салфеточку — она идиотская, чуть позже обязательно распущу. Прогоняю прочь безотчетную досаду, но она упрямо возвращается и распухает до злости. Мне не понравился роскошный пафосный ресторан: еда оказалась дерьмовой, да и Юра хорош — замкнулся в себе и забыл о моем существовании, а в лифте предусмотрительно спрятал руки в карманы джинсовки и сделал вид, будто в мире нет ничего интереснее блестящих кнопок с номерами этажей...

А еще я беспрестанно думаю об Элине: что, черт возьми, значит ее спасибо, и почему о ней упомянул даже парень-официант?.. Мерзкое ощущение бессилия, страха и ярости поглощает все остальные чувства — такую же гнилую ревность во мне будили мысли о бывшей Юры. Легонько хлопаю себя по щеке и глубоко дышу: у ребят слишком тесная общность, почти семья, и посторонним в их запутанных отношениях ни за что не разобраться. На самом деле все просто: бывшая Юры тоже была в депрессии и баловалась лезвиями, поэтому он так заботится об Элине. А Эля благодарит Юру за успех Ярика — ведь именно Юра помог ему обрести крылья.

Чтобы окончательно не поплыть, порываюсь прибраться в комнате и пускаюсь на поиски новых простыней: проверяю шкаф, лезу в тумбочку, но в ней сплошной кавардак — упаковки презиков, стопки истрепанных бумаг, книги и тетрадки, но ничего похожего на постельное белье. К тому же простыня обнаруживается на месте: видимо, в мое отсутствие опять приходила клининговая служба, или собственноручно постарался Юра. Уму непостижимо, как за несколько дней изменилась моя жизнь...

Безделье и скука воскрешают фантомную тревогу о папе — надо бы набрать ему и спросить, как дела. Но зачем? Чтобы снова услышать вранье?.. Не хочу возвращаться в свой ад. Там сплошная грязь и боль, надоело в них барахтаться.

Выскальзываю из комнаты, на ощупь пробираюсь в столовую, до упора выкручиваю кран и жадно припадаю губами к холодной струе. Умываюсь, утираю лицо рукавом футболки и прислушиваюсь к ночной тишине — в глубине огромной темной квартиры раздаются щелчки компьютерной мышки и перестук клавиш. Страх жалит пятки — ускоряю шаг, сворачиваю за угол и заглядываю в приоткрытый дверной проем. Юра, с одним наушником в ухе сидит у монитора, на экране мелькают огоньки и линии, похожие одновременно на эквалайзер и кардиограмму. Завороженно наблюдаю за его отточенными движениями, и всепоглощающее, черное одиночество ползет холодными мурашками по коже. Именно так Юра проводит свои вечера. От такого времяпрепровождения можно с катушек съехать!

— Юр... — осторожно зову, и он оборачивается. — Больше не спи тут, ладно? У тебя есть кровать. Я уйду на диван, или, если тебе захочется, ну... побыть со мной, я... В общем, я не против.

Переступаю с ноги на ногу, сжимаю пальцы в кулаки и умираю от стыда — каждое новое слово делает ситуацию еще более непоправимой и невыносимой. Дослушав тираду до конца, Юра отрезает:

— Я пока занят, Кир, — и, как ни в чем не бывало, возвращается к работе.

Молча ухожу, но грудь раздирают обида и гнев. Я не знаю, что у него за душой и боюсь навсегда его потерять. Навязчивый страх превратился в невроз. Я жалкая.

Хватаю с тумбочки телефон, раскрываю раму, перешагиваю подоконник, подхожу к ограждению и задыхаюсь от порыва ледяного ветра в лицо. Огни далеких микрорайонов мерцают на горизонте и подергиваются прозрачной пленкой горьких слез.

Мне не у кого спросить совета — только Эля могла бы помочь, но я отчего-то пишу не ей, а полоумной Свете: в мельчайших подробностях рассказываю о произошедшем и о том, что гложет и утягивает на дно. Знаю, после моей исповеди ведьма привяжется с расспросами, как банный лист к заду, однако та обходится коротким: «Расслабься и получай удовольствие. Он тебя точно любит».

Едва не роняю телефон и ожесточенно строчу:

«Ты там на солнышке перегрелась? Разве не ты затирала трагическую историю о том, что он никогда не возьмет меня за руку?»

«Забей, котенок. Он взял кое-что другое, но ты все еще в его квартире, а он охаживает тебя, как влюбленный школьник. Как это трогательно и мило!.. Мур-р».

Я бы все отдала, чтобы слова Светы вдруг стали правдой, но она всего лишь играет: обнадеживает, наблюдает, проводит только ей ведомый эксперимент. Ей нельзя верить, а я схожу с ума...

Заблудилась, запуталась в себе и не выберусь без руки Юры даже в реале.

— Ты почему здесь? — раздается над ухом встревоженный голос. — Эй, ты чего ревешь? Прости, что не спросил, как ты. Не смог при свете дня. Вот черт...

Разворачиваюсь и обхватываю себя руками — Юра в ужасе, и от его искреннего участия слезы унять уже невозможно. Реву навзрыд, шмыгаю носом и признаюсь:

— Юра, я пообещала, что ничего больше не попрошу, но проблема в том, что мне нужно от тебя гораздо больше. И это что-то — не забота, Юр... — пытаясь перекричать ветер, набираю побольше воздуха в легкие, в висках стучит. — Я решила закопать прошлое и идти вперед. Не зацикливаться на других, не думать о них, не жертвовать собой. Жить, потому что жизнь одна. Давай со мной, или прямо сейчас выстави вон: Кубик и пьянки отца — только моя проблема. Дай мне надежду или отпусти, иначе все зайдет непоправимо далеко: однажды я не вывезу свою второстепенную роль, ты должен это понимать...

Юра шагает ближе, встает вплотную, осторожно стирает мои слезы костяшками пальцев и заглядывает в глаза:

— Кир, хватит. Я бываю резким, бываю настоящим мудаком и не слежу за словами, но дела — это дела, а не отговорка для того, чтобы тебя отшить. Камон, тех, кто мне не нужен, я посылаю, не церемонясь. Забыла?

Он улыбается так, что я верю... Но мне нужен от него простой и четкий ответ.

— Кто я для тебя?

— Ты — это ты. Мне с тобой классно, дарлин.

Целую вечность пытаюсь уложить в закружившейся голове его слова и сконфуженно бубню:

— Если ты меня бросишь, я тебе ноги переломаю. Понял?

— Объяснила предельно доходчиво... — смеется Юра. — Пошли внутрь, погода нелетная. Я к тому, что здесь мы с тобой не полетаем.

Он скрывается в комнате, а я ошалело смотрю в черные бархатные бездонные небеса и не могу надышаться. Спохватившись, бегу вслед за Юрой, прикрываю раму и догоняю его в темноте. Тяну за футболку, разворачиваю к себе и изо всех сил обхватываю тонкими руками. Приподнимаюсь на цыпочки и исступленно припадаю к его губам: я самая крутая девчонка на земле, со мной лучший парень на свете, впереди целая ночь — и сегодня мы точно не будем сдерживаться.

_____________________________

* Бонус к 23 главе. Повествование от лица Элины.

«...Разгоряченная концертом толпа вопит у сцены, требуя выхода на бис.

Переглянувшись, мы хватаемся за руки и вереницами темных коридоров сбегаем в летнюю ночь.

Влажный ветер гладит лоб и щеки, треплет волосы, настойчивоподталкивает в спину, сливаясь в ушах с грохотом сердца.

Огромные южные звезды сияют над головой, земля вращается с бешеной скоростью, и, если бы не наши переплетенные пальцы, я бы точно вспахала носом мокрую гальку, громко шуршащую под подошвами.

На набережной многолюдно, отдыхающие — семьи с детьми, компании друзей, влюбленные пары — покинули уютные рестораны и кафе и завороженно всматриваются в просторы, вымытые недавно прошедшим ливнем.

Затерявшись среди них, мы тоже любуемся серебряными бликами лунного света и далекими огоньками, мерцающими на черной маслянистой поверхности притихшего моря.

Я думаю о людях, оставшихся в прошлом.

Их и наши ошибки, жертвы и самоотверженная любовь навсегда изменили нас и привели в эту точку времени и пространства — в миг, наполненный счастьем, болью и тишиной.

В свете огромной луны Ярик похож на бога. Он красивый, как небо, спокойный, как море, надежный, как стены…

Будь я героиней книги, хэппи-энд наступил бы именно сейчас.

Но впереди нас ждут долгие месяцы напряженного тура, борьба с обстоятельствами и собой, падения и взлеты.

Впереди — целая жизнь, связанная одной судьбой.

И всем, кто в ней был, но не смог разделить с нами этот волшебный момент, я тихо шепчу:

— Спасибо...»

24

Сентябрь выдался теплым — ни ветерка, — природа словно замерла в ожидании грядущих дождей и холодов, каждый день озаряя город яркими солнечными лучами и одаривая почти летней погодой. Это здорово, даже если отбросить поэтические бредни. Не нужно признаваться Юре, что у меня до сих пор так и не появилась куртка, а добытый преступным путем свитер и верная потрепанная ветровка остались дома и наверняка уже перекочевали в гардероб какой-нибудь алкоголички из папиной тусовки.

Дни тянутся медленно, словно вязкий кисель, учеба не увлекает: живу ожиданием окончания занятий, слушаю преподов вполуха и сижу как на иголках. Еще бы: на парковке, оперевшись о серебристый бок тачки, наверняка уже ждет Юра, и великолепная картинка скучающего красавца на фоне кустов и кривого забора неизменно напоминает вырезанный из глянцевого журнала коллаж. По звонку срываюсь с места и бегу к нему со всех ног, спиной ощущаю убийственные взгляды Гели и ее товарок и задыхаюсь от радости. Сейчас Юра галантно откроет дверцу и усадит меня в авто, многообещающе улыбнется, и наш вечер обязательно пройдет по-особенному: будем ли мы до темноты слоняться по улицам, сидеть в уютном кафе или долго и с упоением болтать обо всем на нашей недосягаемой, изолированной от всего мира крыше.

А ночью мы окажемся в постели, и я растворюсь в поцелуях и касаниях Юры. За неполную неделю я тоже кое-чему научилась и рассыпаюсь на осколки звезд, когда вижу, как от удовольствия расширяются его зрачки.

Ему со мной классно...

Откладываю ручку, подпираю кулаком подбородок, безучастно пялюсь на преподавателя и лохматые затылки одногруппниц и живо припоминаю вчерашний разговор с Юрой.

— Тебе же нравится быть со мной, ну... в том самом плане? — Нервно вцепившись в прохладные пластиковые подлокотники садового стула, пропищала я.

Юра кивнул и уставился в упор:

— Определенно. Меня все более чем устраивает. Камон, Кира, что опять стряслось?!

— Кроме разницы в возрасте, у нас и миры разные. Все же нищета очень ограничивает кругозор, Юр. Как приобрести знания и навыки, если билет в музей или картинную галерею стоит нехилых денег? Я многого не знаю и не умею, вот почему не хватаю звезд с неба насчет нас с тобой...

Юра вздохнул, и я натурально ощутила кожей его пристальный взгляд — он напомнил прикосновение бархата.

— Я тоже ни черта не умею, Кир. В детстве пытался заниматься легкой атлетикой и футболом, но был худым и длинным, не дружил с собственным телом и вечно падал на ровном месте. А еще я не был ни в одном музее или картинной галерее и всю жизнь изводился от подозрений, что недостаточно хорош: хоть в музыке, хоть в делах, хоть в дружбе, хоть в отношениях. Постоянно находился кто-нибудь крутой и в два счета меня обставлял. Сейчас есть понимание, что пора наверстывать. Как ты на это посмотришь, родственная душа?

Его слова и широкая светлая улыбка наполнили сердце невыносимой нежностью: с каждым часом рядом с ним, с каждым его признанием я все больше убеждаюсь, что Юра — не холодное отстраненное божество, ему не чужды метания и слабости, он от этого открытия только сильнее, до дрожи в онемевших пальцах, привязываюсь к нему.

— Для меня ты хорош во всем!.. Мне с тобой тоже классно!

...Всю неделю Юра рядом: как лучший друг, как самый близкий человек, как парень, но иногда он словно выпадает из реальности — замолкает и затягивается электронной сигаретой, а меня разрывает на части от горькой досады и острого сочувствия. Сколько бы он ни бодрился, ему все еще плохо — страницу ребят регулярно пополняют сторис Ярика или нечеткие, дергающиеся записи с телефонов фанатов, но по запечатленному на них вайбу и пению в унисон становится понятно, что концерты «Саморезов» проходят на высшем уровне. Без него...

* * *

Пейзаж за окном утопает в золоте и предвечерней мерцающей дымке, в студии Юры засели музыканты и уже несколько часов «пишут» свои треки, а меня снедает беспричинная тоска. Раньше в такие минуты я тормошила отца, садилась рядом и изливала все, что накопилось на душе, хотя едва ли до него доходило — он всегда изображал заинтересованность, но думал наверняка о бутылке.

Верчу в руках телефон и от нечего делать перечитываю сообщения — большинство из них адресовано Элине. Я слишком плохо о ней думала в последнее время, и от этого ненавижу себя.

Шмыгаю носом, набираю ее номер и выпаливаю:

— Привет... Я скучаю. Не помешала?

— Скажешь тоже! — чуть хрипло отвечает Эля, и я слышу, что она улыбается. — Молодец, что позвонила. Представляешь, Ярик загорелся дерьмовой идеей подружить меня со сноубордом, так что после выступления мы попремся на горнолыжный спуск. А пока... стараюсь не путаться у ребят под ногами, сижу в номере и пялюсь в потолок. И тоже скучаю. Адски. Как дела? Как там Юра — надеюсь, ведет себя по-человечески?

— Эля, он такой крутой, что слов не находится. Вы во всем были правы. А еще, ну... я с ним сплю.

— Оу, — она всхлипывает и пару секунд собирается с мыслями. — А знаешь, ты меня очень обрадовала. Ха, ну надо же!.. Услышать о нем такие новости я мечтала несколько лет.

— Что вас связывает? Как вы познакомились? — Как последняя истеричка, устраиваю форменный допрос, но Эля остается спокойной и собранной:

— Он мой лучший друг. Всегда им был... То есть, мы дружим с первого курса, но кажется, будто знакомы всю жизнь.

Звучит правдоподобно и искренне, и я продолжаю наседать:

— Расскажи про его бывшую. Какая она? Понимаю, ты не хочешь ворошить его прошлое, и это правильно. Это вообще не мое дело, просто... Я так его люблю, Эль... Я вижу, что и Юра старается, но... Эта тварь его сломала. Ненавижу ее... Она лучше меня, ведь так?

— Кир, послушай... — Пару долгих секунд на линии раздуются щелчки и прерывистые вздохи, похожие на тихий плач, но Элина отвечает уверенно и твердо: — К сожалению, я очень хорошо ее знаю. Она не заслуживала его любви. Ты намного мудрее, добрее, красивее... Ты лучше ее во всем, Кира. Всегда помни об этом и не смей себя принижать, поняла?

В разговор вклиниваются приглушенные гудки параллельного вызова. Быстро проверяю экран — звонит тетя Валя, — спешно прощаюсь с Элиной и бодро пищу в трубку:

— Здравствуйте!

— Кира, здравствуй, голубушка. А я тебе местечко в столовой выбила. Неполный рабочий день: можешь приезжать рано утром или сразу после занятий — все покажу и расскажу, приступишь с понедельника. Ты сейчас где? Все хорошо?

— Спасибо... — плюхаюсь на кровать и утираю дурацкие горячие слезы. — Все отлично, я у друзей живу. Как там папа?

— Колобродят... — сокрушается тетя Валя. — Но сегодня весь день тишина, и Кубанцева не видать. Не иначе, деньги у бедолаг закончились.

Многословно благодарю Валентину Петровну — работа мне очень нужна, так как сидеть на шее у Юры я не собираюсь, но после ее звонка тревога разрастается до паники и натурально изводит. Выбираюсь на кухню и долго соображаю, какие продукты сгодятся для приготовления ужина, но все летит из рук: стакан приземляется на пол и разбивается вдребезги, у солонки отваливается дно, и ее содержимое белой горкой оказывается в салате. Отказавшись от дурацкой затеи, сметаю осколки в ведро и перебираю в голове события уходящего дня, но ничто не выбивается из привычного хода вещей.

Успокаивает только появление Юры: он объявляет, что заказал доставку, отнимает совок и швабру и уводит меня в комнату. До глубокой ночи мы смотрим черно-белый фильм из золотой эпохи Голливуда, и я засыпаю на родном, уютном, теплом плече.

* * *

По традиции, врываюсь в аудиторию первой, занимаю свое место у окна и провожаю взглядом тачку Юры. Прикрыв ладонью зудящие от поцелуя губы, подавляю зевоту и здороваюсь с вошедшим преподавателем.

Я опять тороплю время: ерзаю на стуле и рисую на полях тетрадки завитки и цветочки, кошусь на часы, вытягиваю шею, чтобы разглядеть край стоянки... Она пуста, а перед самым окончанием занятий от Юры приходит смс: «Кир, Эля попала в больницу. Ярик очень просил сопроводить ее домой. В общем, я уже в самолете, а тебя будет ждать такси. Закажи себе на вечер что-нибудь вкусное. Не скучай. Утром увидимся, доброшу до колледжа».

Причины тревоги наконец становятся очевидными: с Элей стряслась беда. Со звонком вскакиваю и, побросав в рюкзак пожитки, бегу к такси, на ходу сверяясь с маркой машины и цифрами на номерном знаке. Падаю на сиденье и набираю Элине — на удивление, та отвечает после первого гудка:

— Привет, Кир.

— Что с тобой?

— Неудачно прокатилась на сноуборде. Говорю же: дерьмовая была идея. Перелом голеностопа, к частью, без смещения. Уже наложили гипс и выпустили на свободу, но Ярик все еще в трансе и сам не свой. Как ни прискорбно осознавать, мой тур закончен: завтра буду дома. Только вот ума не приложу, как доберусь до аэропорта.

Выругавшись от облегчения, перебиваю:

— Я тоже однажды ломала ногу — так себе удовольствие, крепись. Юра уже в пути, он поможет. И я помогу, как только ты прилетишь.

Не могу сдержать слез, а Эля, заикаясь, тихо шепчет:

— Спасибо...

Отстегиваю ремень безопасности, выбираюсь из такси, справившись с огромной стеклянной дверью, неловко вваливаюсь в сияющий огнями холл жилого комплекса и приветливо киваю консьержу. Лифт увлекает меня вверх, но его серебристые створки вскоре распахиваются, вынуждая шагнуть в безмолвие и полумрак. Избавляюсь от обуви и парадно-выходной одежды, поспешно надеваю домашнюю футболку, и она напоминает о прикосновениях Юры.

Брожу по огромным гулким комнатам, заглядываю в пустую студию, взбираюсь на барный стул в столовой и, борясь с подступающей мигренью, глубоко дышу. Без Юры тоскливо до слез и жутко.

Кажется, теперь я понимаю, почему он выбрал это гребаное чистилище в качестве жилья: нахождение здесь в одиночестве — изощренная пытка. Наказание себя за промахи. Аскеза.

Давлюсь давно остывшим чаем и холодной, оставшейся от завтрака яичницей, споласкиваю чашку и, сверкая пятками, убегаю в спальню. Нашариваю на стене выключатель, зажигаю светильник, плотно прикрываю за собой дверь и задергиваю шторы: снаружи сгустилась непроглядная ночь, в черном глянце стекол отражаюсь только я одна...

Чтобы не свихнуться, по-турецки усаживаюсь на мягкий ковер, мурлычу под нос дурацкую песенку и перебираю содержимое захламленной прикроватной тумбочки: записки и ежедневники деликатно не читаю — складываю в ровную стопку и возвращаю на место. На открытую пачку презиков и вовсе стараюсь не смотреть, но все равно невольно задумываюсь о девушках, побывавших в постели Юры до меня, и от этих мыслей подташнивает.

Засовываю руку в самый дальний угол, и из вороха бумаг выпадают два обмякших шерстяных тельца: готический Пьеро и темная Мальвина, когда-то подаренные мною Свете...

Мое смятение сродни удару под дых, но разум побеждает: скорее всего, именно Света и притащила их Юре.

Навожу на фигурки глазок камеры, фотографирую, отправляю вездесущей ведьме с подписью: "Почему они лежат в вещах Юры?", и от нее очень быстро приходит ответ:

«Для завершения обряда Юра должен был их сжечь. Вот придурок! Прости, котенок, но они никогда мне не нравились...»

«Какого еще обряда?» — набиваю следом, но Света не снисходит до дальнейшего общения.

— Вот стерва!..

Усаживаю кукол на полку рядом с моей уменьшенной копией и долго разглядываю — от подозрений, обид и горечи сосет под ложечкой, если не брошу это тупое занятие — точно взвою от тоски.

Снаружи вспыхивают малиновые огни.

Прячу Пьеро и Мальвину обратно, гашу свет, перебираюсь на кровать и натягиваю одеяло до самого подбородка. Лежу в темноте, ежусь от страха и холода и, прищурившись, смотрю записи старых стримов Юры — те самые, что обнаружила летом на заброшенном фанатском форуме. Девчачья заколка придерживает темную непослушную прядь, на лице сияет дурная широченная улыбка, солнечные квадраты застыли за его спиной на выцветших обоях с причудливо изогнутыми виноградными лозами... Я вдруг прихожу к выводу, что Юра снова стал походить на прежнего себя — чаще смеется, шутит и язвит, и в глазах тлеют мерцающие искры изумрудного огня.

* * *

Просыпаюсь задолго до будильника — в проем между шторами заливается яркий свет, но квартира погружена в звенящую тишину. Надолго зависаю в душе, плотно завтракаю, проверяю расписание занятий, хотя больная голова соображает с трудом. Сегодня мне понадобится учебник — тот, что рассчитан на два курса и лежит в ящике стола (если, конечно, отцовские кореша не пропили). Значит, придется показаться дома — иначе возмущенных воплей кураторши не избежать.

Выхожу на полчаса раньше — собираюсь с силами, торгуюсь с собой, но знакомые пейзажи за пыльным окном автобуса не вселяют оптимизма. Я совсем не уверена, что отец защитит меня от поползновений Кубика: остается надеяться, что у "веселой компании" действительно закончились деньги, и алкаши расползлись по норам. Возможно, папа трезв, хоть и мается с похмелья. Может даже я смогу с ним поговорить и уломаю взяться за ум!

Я опять увлеченно строю прожекты невозможного будущего: подбираю веские доводы для папы, представляю, как достойно он будет выглядеть в новой рубашке, но в кармане пиджака оживает телефон.

— Дарлин, доброе утро! Ты где? — встревоженный голос Юры заглушает рычание мотора.

— Еду домой. Нужно за учебником зайти...

— Понял. Только не ходи туда одна, окей? Подожди на остановке, буду через десять минут!

Юра сбрасывает звонок, не оставив возможности возразить, но мой дом возвышается в каких-то двадцати метрах, а за ним виднеется крыша шараги. Выпрыгиваю из средней двери и уверенно шагаю во двор — там пусто, только одинокий человек в оранжевом жилете остервенело сметает с асфальта желтые листья. Задираю голову — окна нашей квартиры закрыты, свет не горит, вопли и хохот не разносятся по улице.

Через две ступеньки влетаю на пятый этаж, отворяю ключом хлипкую дверь и мучительно прислушиваюсь к тишине: натужно гудит холодильник, из крана заунывно капает вода. Наконец глаза привыкают к потемкам, и я подмечаю идеальный порядок: накануне папа убрался, надраил пол, а теперь мирно спит — с дивана свисает его рука.

— Пап, привет! Просыпайся, я пришла!... — зову с порога, но он не реагирует, а застывшая, отдающая восковой бледностью рука не двигается.

"Он не проснется..." — давно забытый шепот мамы шелестит в ушах, и осознание волной животного ужаса подкатывает к вискам, сбивает с ног и разом отключает мысли. Только чей-то чужой, бессильный крик вырывается из моего рта и эхом разносится по обшарпанному подъезду.

25

Над кухонным столом неярко и уютно светит приглушенная абажуром лампочка, Элина, опираясь о шкафчики, резво скачет от холодильника к плите и обратно — нога ниже колена закована в гипс, но эта девчонка даже в дерьмовых обстоятельствах держит улыбку.

С карандашного портрета на стене загадочно смотрит Ярик, закипающий чайник тихонько урчит: я жива, мыслю и существую, шок на удивление быстро улегся — все благодаря таблеткам Валентины Петровны, первой прибежавшей на мой крик. Слежу за неловкими движениями Эли, запретившей ей помогать, вполуха слушаю рассказ об эпичном спуске с горы, призванный отвлечь от случившегося, но нагромождения хаотичных мыслей не позволяют сосредоточиться на разговоре.

Итак, его больше нет. Усталость и невыносимая тяжесть в груди вдруг сменяются дурной эйфорией, но ужас, жалость, стыд и боль снова валуном придавливают к земле. Меня знобит, чтобы не заорать, концентрируюсь на деталях необычного интерьера и до побелевших костяшек сжимаю кулаки.

— Пей! — Командует Эля, вручая мне чашку с мятным чаем, и, с трудом устроившись в кресле напротив, задумчиво вертит в руках точно такую же. — Как ты?

— Думала, будет хуже. Как бы это объяснить... Сколько себя помню, внутренне я была готова к его смерти. Он делал все, чтобы приблизить свой конец.

Глотаю обжигающий чай, и он комком встает в горле. Руки дрожат. Холодильник натужно гудит, за окнами сгущаются сумерки, мой севший телефон лежит у розетки на привязи зарядника, зато телефон Эли разражается жужжанием. Она отвечает на звонок, из динамика слышится голос Юры, но слов почти не разобрать: "ритуальщики", "судмедэксперт", "причина смерти", "придумай, как сказать Кире"...

— Поняла. Передам. У нас все в порядке. Приедешь переночевать?

Подбираюсь и превращаюсь в слух, но в ответе Юры мерещится странное:

— Реально думаешь, что я буду спать на том диване, где...

Эля быстро отключается, и прозрачные глаза наполняются слезами.

— Юра дождался заключения эксперта. Говорит, это было кровоизлияние в мозг. Не криминал, Кир...

Я молча киваю, голова продолжает работать в автономном режиме. Ничего неожиданного: значит, Кубик не причастен к смерти папы, он сам себя довел. На смену тупому смирению приходит едкая злость, но и она больше не имеет адресата.

— Что ж, может, он встретится с ней на том свете и наконец обретет смысл. Он был так на ней зациклен, что ничего и никого вокруг не замечал. Даже я не смогла его растормошить.

Эля странно на меня смотрит, дует в свою чашку, но отпить забывает.

— Если тебе так легче, верь, что мама и папа теперь действительно вместе, в лучшем из миров. Твой папа не хотел бороться и принимать помощь, и ты ничего не могла сделать. Уложи в голове этот факт и двигайся дальше, Кир.

— Я хочу, чтобы завтра он выглядел достойно. Хотя бы один раз в жизни, выглядел достойно, то есть... — Осознание опять обжигает нутро, и я озираюсь вокруг в поисках рюкзака. — Господи, почему я торчу здесь, когда столько всего еще нужно сделать!

— Юра все организует, — Эля понимает, что не убедила, и ее тихий голос приобретает стальные нотки: — Позволь ему этим заняться. Он искренне за тебя переживает, я вижу. Действие — его способ прийти в норму.

— Я знаю, — киваю и всхлипываю. Это Юра выволок меня из проклятой убогой квартиры, вызвал скорую и копов, он же привез меня к Эле и отправился улаживать формальности. Если бы ни он, я бы до сих пор сидела в растерянности на полу прихожей, пыталась сложить в голове несобираемый пазл и выла от отчаяния.

«Ш-ш-ш, смотри на меня! — шептал он мне на ухо, с усилием прижимая к груди, хотя я пыталась вырваться, всеми правдами и неправдами попасть в гостиную и заставить папу подняться. — Сейчас сюда придут знающие люди и всем займутся. Они позовут, как только твое участие потребуется. Пошли отсюда, окей? Не будем мешать».

Меньше всего на свете я хотела, чтобы Юра увидел, как я живу. Но он увидел...

Телефон Элины снова оживает, но на сей раз она передает трубку мне. В ее присутствии говорить с Юрой отчего-то неловко: ухожу в комнату, встаю и перед темным окном, выходящим на грязный двор, и спокойный собранный Юра коротко сообщает:

— Дарлин, завтра в восемь заеду за тобой. Ни о чем не волнуйся, выпей еще одну таблетку и ложись спать.

— Юра, я не знаю, как тебя благодарить...

— Да брось. Все делают профессионалы.

"...Как папа?" — вопрос едва не слетает с губ, но я одергиваю себя: уже никак. Хватаюсь за стенку и оглушенно мотаю головой.

Под руководством Эли нахожу в шкафу постельное белье, застилаю диван, выключаю ночник. Она уходит, и из кухни еще долго доносится умиротворяющий перестук клавиш ноутбука, а я пялюсь на стены и потолок, освещаемый фонарем и отблесками фар далеких авто.

Отцу больше не стыдно и не больно, а мне больше не придется мучиться и переживать. Последний долг перед ним завтра будет выполнен. Глаза режет, как от горсти попавшего в них песка, но слез нет. Завитки на обоях приходят в движение и сворачиваются в спираль, а я проваливаюсь в глубокую яму вязкого, густого, спровоцированного таблетками сна.

* * *

Утром долго не могу из него вынырнуть, но, едва осознав, почему не могу проснуться, на волне липкого ужаса вскакиваю и бегу куда глаза глядят. В прихожей Эля, облаченная в длинную толстовку, преграждает мне путь и, для пущей убедительности, перекрывает его тростью. Разворачивает и ведет меня на кухню, снова протягивает таблетку и стакан воды, а потом долго обнимает: я даже ощущаю подобие расслабленности и умиротворения. В прихожей раздается щелчок замка, и я перекочевываю в другие объятия — знакомые, надежные, теплые, и размокаю в них, как хлебные крошки, упавшие в лужу.

Юра проводит меня к машине, вручает черную панаму и очки, сам водружает на нос похожие, но я успеваю заметить бледность и покрасневшие глаза — он не спал и измотан. И даже через мутный слой успокоительных к сердцу прорывается благодарность и нежность.

Едем молча — громкость автоматически включившегося трека Юра сразу сбавляет до мини минимума. В груди теснятся сотни вопросов, страх неизвестности и неизбежного. Я боюсь увидеть отца неподвижным и съехать с катушек, впасть в истерику оттого, что он будет выглядеть жалким на единственном мероприятии, посвященном только ему. Я волнуюсь, как перед знакомством с тем, кто будет судить очень строго. И мучительно раскаиваюсь из-за того, что в последние дни его бросила: старалась не думать и культивировала в себе злость.

Юра, не отрываясь, смотрит на дорогу и прерывает молчание:

— Сейчас ты проходишь через самое страшное испытание, Кир, но дальше будет легче. Надо просто пережить эти гребаные часы, перетерпеть. Может, у меня нет морального права тебя учить, но я уверен, что все будет именно так. А пока... Если захочешь кричать — кричи, если захочешь плакать — плачь. Нужно будет побыть в одиночестве — вперед. Только не пытайся делать вид, что все в порядке.

Его слова похожи на заклинание, но я упрямо вздергиваю подбородок:

— Я в полном порядке. Я продержусь.

Из-за серого бетонного здания выплывает черная вывеска ритуального зала с белыми жирными ангелочками по бокам, в висок вонзается тупой саморез и назойливо сверлит, пробираясь все глубже и глубже.

В просторном, тускло освещенном помещении пахнет свечками и ладаном, висит тяжелая густая тишина, в центре, на накрытом бархатом постаменте возвышается гроб — богатый, из полированного дерева, совсем как в американских фильмах. Верхняя часть распахнута, на фоне драпировок из белого шелка виднеется спящий человек в дорогом костюме и галстуке. Это кто угодно, только не мой отец.

— Мы ошиблись, Юр... — порываюсь развернуться и покинуть холодный, продуваемый сквозняками зал, но замечаю тетю Валю, нескольких соседок и отцовских товарищей, мнущихся у двери. Таблетки работают как надо — я не падаю в обморок, и Юра, осторожно, но крепко поддерживая под локоть, подводит меня к гробу.

Заставляю себя посмотреть на отца: он мог бы быть таким — молодым, красивым, представительны, — и при жизни, если бы хотел жить... Но у него больше нет возможности измениться, исправить ошибки и вернуть время, потраченное впустую...

Колени слабеют, на лбу проступает пот, но Юра обнимает меня за талию, и я вдруг ощущаю сбивающее с ног, звенящее, острое счастье. Парень, которого я люблю, здесь. Моя лучшая подруга Эля скорбит вместе со мной и ждет скорой встречи. Ярик и ребята из группы завалили сообщениями и велели крепиться.

Жизнь продолжается, впереди миллионы возможностей и шансов.

* * *

Тучи клочками грязной ваты зависают над головой, мелкая изморось пленкой оседает на лицах и стекла черных очков. Напоследок оглядываюсь на крест, заваленный цветами холм и черную птицу на ветке столетней ели, и пробую свыкнуться с новой реальностью. Отца больше нет. Мысль отдается тупой болью в сердце и гулом в ушах.

— Домой? — спрашивает Юра, и я киваю: мой дом там, где он. Я не выдержу поминальный обед и лживые речи собутыльников папаши о том, каким тот был крутым парнем.

— Кстати, я сменил замки в твоей квартире. Вот. — В мой карман перекочевывает тяжелая металлическая связка. — Но ходить туда без меня не советую. Обещаешь?

Безотчетная тревога проникает за шиворот и мурашками ползет по спине: кожей ощущаю пустой мертвый взгляд упыря Кубика и оборачиваюсь, но его нигде нет. Зато Валентина Петровна считывает мой испуг, отделяется от скорбящих соседок и вырастает рядом.

— Юра, молодец. Золотой ты мой мальчик, дай бог тебе здоровья! Можно с Кирочкой поговорить? — Юра, не терпящий дифирамбов в свой адрес, кивает, тактично сваливает и ныряет в машину, а тетя Валя, подступив вплотную, тараторит: — Повезло тебе с этим парнишкой, даже не думай отпускать. А Кубанцева и не видно — участковый припугнул, что отправит обратно за малейший проступок, так что теперь тот не сунется. Ты, Кира, захаживай в гости. И предложение мое в силе — завтра можешь приступать, наш кондитер ждет не дождется помощников.

Глаза Валентины Петровны излучают заботу и тепло, и я ее обнимаю. Поразительно, как много новых граней людской доброты постигаешь, проходя через горе...

* * *

Город, лежащий за огромным окном, укутан туманом и мелким дождем: открывающийся с высоты пейзаж гармонирует с болью потери, усталостью, безысходностью, тошнотой, переполнившей душу. Переодеваюсь в просторную футболку с изображением самореза, ныряю под одеяло и пробую дышать — глубоко, со стонами, беспомощно хватая воздух ртом. Но с каждой секундой становится легче, как Юра и обещал.

Бесшумно распахивается дверь, Юра приносит чай. Ставит пиалу на прикроватную тумбочку, ложится рядом, и, заботливо подоткнув одеяло, крепко меня обнимает. Я снова едва дышу, присутствие Юры — единственное, что удерживает в сознании и не дает свихнуться.

— Ты молодец, держалась достойно. Теперь отдыхай, — шепчет Юра, целуя меня в висок. — Сейчас придут чуваки, но сегодня я управлюсь за пару часов. Потом сходим куда-нибудь. Или останемся дома — как скажешь.

Он поднимается, ободряюще мне подмигивает, и я снова вижу чудо: искреннюю, широкую улыбку, точно такую же, как на тех старых видео, где он был счастлив. Только фон — однотонные темные стены — другой, нет заколочки и тельняшки, а в следующую минуту на бледном точеном лице Юры проступает привычная усталость.

Пищу слова благодарности, остаюсь одна в комнате, но сон не идет. Перед шторкой опущенных век мелькают бессвязные образы: безжизненная рука, горизонт в отражении черных стекол, холм с цветами, юный Юра, рассказывающий о любимой девушке, обои с причудливыми завитками за его спиной.

Те же самые обои я разглядывала ровно сутки назад, лежа на диване в комнате Эли и Ярика. Даже транки не спасают от удара под дых: Эля — это... она... Она!

Сложный, не поддававшийся сборке конструктор вдруг складывается сам собой: белые шрамы на руках Эли, мои куклы — замкнутая Мальвина и отрешенный Пьеро, прозрачные намеки Светы, молчание Юры, невнятные оправдания, долгие паузы и виноватые взгляды.

— Блин!..

Руки дрожат, переносицу ломит. Нахожу под подушкой телефон и, прищурившись от яркой голубоватой подсветки, пишу Свете:

«Эля и Юра были вместе? Не увиливай, скажи как есть»

Гипнотизирую взглядом экран и вытираю вспотевшие ладони о шелк простыней.

"Да нет же, я ошибаюсь. Пожалуйста, пусть это будет неправдой..."

Но диалог пополняется коротким продолжением: «Ключевое слово «БЫЛИ», котенок», — и у меня темнеет в глазах.

В груди беснуется пламя выжигающего все живое напалма — чтобы его унять, сворачиваюсь в позу эмбриона, подтягиваю колени к подбородку, однако легче не становится.

"Прими это и забей", "Сейчас Юра с тобой" — советует Света, но я в ярости нажимаю на кнопку выключения и хватаюсь за голову.

Итак, бывшая Юры, любовь всей его жизни, ведьма, сломавшая его — это... Элина. Молчаливая, хрупкая, добрая девчонка, до безумия влюбленная в своего Ярика. Та, что всегда утешала и обманула лишь в одном: она намного лучше меня — добрее, рассудительнее, мудрее, красивее.

У Юры есть полное право ее любить. У нее было полное право его бросить — химия между ней и Яриком способна поднять в воздух горы.

Дождь усиливается, барабанит в окно, а я комкаю подушку, заворачиваю в узлы одеяло и беспомощно шмыгаю носом. Мерзкое, мажущее ощущение, от которого не спастись — чувствовать себя дурой.

Эля потеряла любимого парня, страдала и резалась, и Юра самозабвенно бросился ее спасать. Поставил все на кон, но облажался: так и не сумел стать для Эли смыслом жизни или хотя бы стимулом к ней вернуться. А спас ее Ярик — потому что она захотела принять его помощь.

Не получив взаимности, Юра сломал себя сам. И я семимильными шагами иду по его пути.

Я безумно его люблю, он от скуки исполняет желания: развлекает, ублажает, выручает, но не становится от этого счастливее.

Как я могла быть настолько эгоистичной и тупой?!.

Да пошло оно все!..

Выбираюсь из кровати, снимаю футболку, вешаю на спинку стула и прислушиваюсь к звукам извне. Здесь было круто: спокойно, уютно, волшебно. Здесь я исполнила все свои мечты, расширила границы и повзрослела. Здесь я могла мечтать, глядя с невозможной высоты на казавшийся сказочным город, и реально верила, что он принадлежит мне.

«Юра, прости за навязчивость. Я не имела права отнимать твое время», — корябаю обломком карандаша на мятой салфетке, раскрываю шкаф и кончиком пальца трогаю вещи, чуть было не ставшие моими. Надеваю когда-то с боем добытое платье, набрасываю олимпос, проверяю наличие лезвия и с удовольствием обнаруживаю его в рукаве. Вешаю на плечо рюкзак, натягиваю пыльные стоптанные кеды и тихонько отваливаю — серебристые створки смыкаются, и кабина лифта медленно но верно возвращает меня с небес на землю.

* * *

За пределами сияющего, залитого светом жилищного комплекса клубятся сумерки, дождь проникает за шиворот, возвращая привычное, держащее в тонусе ощущение опасности, таящейся за каждым углом. Ныряю в подошедший автобус и устраиваюсь на свободном сиденье — денег нет, но кондукторша, уронив голову на толстые руки, мирно спит на своем троне, и я мысленно благодарю провидение за свалившуюся удачу. Я уже ничего не боюсь: настоящий город моего имени — с облезлыми стенами, загаженными мусорками и стаями бродячих собак — черно-белыми картинками мелькает за окном, в нем я словно рыба в воде.

Выхожу на нужной остановке и еще с полчаса брожу по окрестностям под разошедшимся ливнем. Собрав волю в кулак, поднимаюсь на пятый этаж, сражаюсь с новым замком и открываю хлипкую дверь. В потемках гудит древний холодильник, печально и монотонно капает из крана вода. Из глубин квартиры выползает панический ужас, набрасывается на меня, и я моментально включаю свет.

На правах полноправной хозяйки зашториваю окна, переодеваюсь в видавшую виды пижаму и, засучив рукава, приступаю к ликвидации окружающего меня хаоса: нахожу в ящике с инструментами разводной ключ и успешно ликвидирую протечку крана, разматываю провод устрашающе орущего пылесоса и катаю его за собой. Только теперь до меня доходит, что отцовского дивана в гостиной нет — Юра позаботился о моих чувствах. А еще я с тоской понимаю, что рядом с ним, в его тепле, мне было бы намного легче... Прислушиваюсь к шагам и негромким голосам на лестничной клетке, но Юра не торопится меня вызволять.

Что ж, это к лучшему. Я даже почти не боюсь.

Нет, я боюсь — до онемения в кончиках пальцев, до судорожных всхлипов и озноба на коже, — но нагружаю себя делами: до глубокой ночи машу шваброй, доводя пространство вокруг до состояния стерильности, а потом долго сижу на полу в гостиной — специально, чтобы полнее прочувствовать боль. Папа в лучшем из миров. Завтра станет легче и мне.

Встану чуть свет и прогуляюсь пешком до столовой — мне позарез нужна работа: чтобы жить, чтобы поставить на могиле отца памятник, чтобы когда-нибудь вернуть Юре неоплатные долги.

* * *

...Мне снится папа: сидит на том самом, больше не существующем диване, теребит край клетчатой рубашки, приглаживает волосы и вздыхает:

— Прости, что так вышло, Кир. Я был плохим отцом. Лучшее, что я мог сделать — умереть и избавить от проблем...

Вздрагиваю и обнаруживаю себя в своей тесной убогой комнате, под колючим тонким шерстяным одеялом из маминого приданого. От плача сводит челюсти, болят мышцы, стучат зубы, но за ребрами разлилась прохладная легкость, ком в горле исчез.

Сверяюсь со временем: еще несусветная рань, но именно в это время придется просыпаться, чтобы успевать к началу смены в столовой, а после — бежать на занятия.

Постояв под шипящей лейкой в ржавой ванне, вытираюсь жестким полотенцем и всматриваюсь в бездонные лужи глаз в мутном отражении зеркала: я больше не похожа на отчаянного загнанного подростка. Из-за стекла на меня молча пялится кто-то, похожий одновременно на отца и на мать, на Элю, на Свету, на всех, кто повидал некоторое дерьмо и повзрослел раньше.

Влезаю в любимое платье — все, что осталось от Юры, опускаю на дно рюкзака учебник и пару тетрадей и, набросив на плечи верный, ни черта не греющий олимпос, выхожу в подъездную сырость. Не поднимая головы, сбегаю вниз по бетонным ступеням, но между третьим и вторым этажами от стены отделяется тень и прет на меня.

— Ну, привет, малая. Как же я соскучился... — упырь Кубик со свистом втягивает воздух, играет желваками и хватает за талию. Запах плесени забивается в легкие, и я застываю, как кролик перед удавом. — Ах, горе, какое горе, Кира... Теперь ты совсем одна.

— Чего тебе? — хриплю, глупо хлопая ресницами, и вонючий рот упыря разъезжается в беззубой улыбке:

— Верни папашин долг.

— Вот с него и спрашивай. А у меня нет ни рубля, и в ближайшее время я его не заработаю! — Я отшатываюсь, но места для маневра нет, и лопатки упираются в холодную стену.

— Нет уж. Спрошу с тебя. Не деньгами, и прямо сейчас... И твой богатенький лох не спасет.

Потные ладони сжимают мой зад, знакомая мигрень саморезом вонзается в висок, удушье провоцирует тошноту, и я закрываю глаза. Упырь уже ничего у меня не заберет, но кровь закипает от чувства протеста, сквозь грохот пульса в ушах раздается хриплый голос Светы: «Сопротивляйся. Сопротивляйся насмерть. Ори. Бейся. Если бы мне хоть кто-то сказал это тогда...»

Обхватываю плюгавую жилистую фигуру Кубика и прижимаюсь всем телом. Раскисшие лепешки губ шарят по шее, но я не спешу — мысленно считаю до десяти и выжидаю, когда подвернется единственный шанс на спасение и, превозмогая омерзение, нащупываю в слоях ткани стальной край лезвия.

— Ну так что? Это — да?.. — упырь пытается задрать мой подол, и я томно выдыхаю ему в ухо:

— Уговорил...

Кубик кряхтит и сотрясается в конвульсиях — не то от смеха, не то от внезапно накрывшего экстаза. Впрочем, природу его восторга я выяснять не желаю — стесав спину о трещины в штукатурке, резко приседаю, полоснув упыря по запястью, изо всех сил отталкиваю, несусь по нескончаемым ступеням к спасительному выходу и вываливаюсь в пасмурное осеннее утро.

Во дворе никого, окна спят, позади — совсем близко — грохают тяжелые шаги и жуткий, хрипящий кашель. Голос застрял в глотке, ноги превратились в вату — совсем как в кошмарных снах, и я не могу бежать. Спотыкаюсь, едва не падаю, но кто-то ловит меня за руку и отгораживает от окровавленного разъяренного Кубика широкой спиной. Раздается шипение перцового баллончика, упырь, взвыв, плюхается на задницу, а я с облегчением узнаю черную джинсовку и милый хвостик на темени. Юра.

— Сука, на перо посажу... — в скрюченной грабле упыря поблескивает лезвие ножа, но Юра достает из заднего кармана смартфон и наводит на него камеру.

— Давай, угрожай, гребаная мразь. Еще раз к ней подойдешь — сядешь, — спокойно предупреждает Юра и оборачивается. — Пойдем, Кир. Не хрен с ним разговаривать.

Он ведет меня прочь, к серебристой тачке, и я заикаюсь — от пережитого шока и накрывшей радости:

— Как ты тут оказался в пять утра?

— Я всю ночь тут был. Спал в машине. Уважаю твое решение, но со своей паранойей сладить не смог. Прости. — теплые пальцы крепко сжимают мои, и Юра замедляет шаг. — Я знаю, почему ты ушла: Света просветила. Кстати, классный каламбур, да? Не обижайся, Кир: сначала не считал эту тему важной, а потом всю голову сломал, но так и не придумал, как к ней подступиться.

— Это не обида. Просто до меня наконец дошло, что жизнь намного сложнее, чем кажется. Что насильно не будешь мил. Что прошлое не исчезнет по щелчку...

— Ну да. Прошлое, — горько усмехается Юра. — Оно никуда не денется, сколько ни выжигай. Но, как говаривал один мой хороший друг, каждый из нас хоть раз оставался посреди выжженной пустоты. И спустя время на ней прорастали всходы чего-то нового, другого, лучшего… Знаешь, кто по итогу становится твоей настоящей судьбой, главным человеком в жизни? Тот, кто вопреки всему заставил мертвое поле заново расцвести.

Я внезапно осознаю, что мы держимся за руки, и сердце заходится. В солнечном сплетении взрывается разноцветный фейерверк, но Юра, искренне улыбаясь и глядя волшебными глазами прямо в душу, продолжает непринужденно болтать:

— Лучше поговорим о будущем, ладно? Нам надо сделать ремонт. Прости за наглость, дарлин, но после Нового года я планирую поселиться у тебя и перевезти в пустую комнату студию. Надо навестить мою мать: она уже в край достала расспросами о тебе. Еще, — он пихает меня локтем в бок, — надо научиться танцевать, походить по музеям и театрам, исполнить желания. Камон, нам же надо переплюнуть Оула и Элю и стать счастливей, чем они!..

* * *

конец

май 2022 — май 2023

Content

Тори Ру
Город имени меня

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25